Хёль Сигурд

Моя вина

Сигурд Хёль

и его роман «Моя вина»

Сигурд Хёль — один из крупнейших писателей современной Норвегии. Его творческий путь начался в 1918 году новеллой «Идиот», написанной специально для литературного конкурса. Новелла получила первый приз не только норвежский, но и общескандинавский. Это решило судьбу Сигурда Хёля, которому тогда было 28 лет.

Жизнь Сигурда Хёля бедна внешними событиями. Он родился в семье бедного сельского учителя в Северном Удале. В ранней юности он приехал учиться в Осло. В те годы его одинаково увлекали и литература, и история, и математика, и естествознание. Товарищи по университету были уверены, что со временем Сигурд Хёль станет выдающимся ученым в области естественных наук. Однако судьба заставила его бросить университет и заняться педагогической деятельностью. И здесь он также проявил незаурядные способности. Кроме работы в школе, Сигурд Хёль занимался и журналистикой.

Став писателем, Сигурд Хёль не ограничил свою деятельность только рамками литературного творчества. Благодаря своим разносторонним знаниям и интересам, он вплоть до самой смерти, последовавшей в 1960 году, играл чрезвычайно активную роль в культурной и общественной жизни Норвегии. Он горячо откликался на все происходившие в мире события. С начала тридцатых годов он был бессменным консультантом в различных литературных издательствах и журналах. Он, как миссионер, пролагал путь в литературных дебрях для всех молодых писателей. Он создал знаменитую так называемую «Желтую серию», в которой издавались различные иностранные писатели, и первый познакомил норвежцев с такими писателями, как Фолкнер, Колдуэлл, Кафка. Известный норвежский драматург и критик Хельге Крог писал, что Сигурд Хёль благодаря своей необычайно разносторонней деятельности на поприще культуры был одним из самых полезных людей для Норвегии.

В начале своего творческого пути, в двадцатые годы, Сигурд Хёль стоял на крайне левых позициях. В то время в Норвегии наблюдался большой подъем рабочего движения и вся интеллигенция была настроена весьма радикально. Сигурд Хёль был в те годы одним из редакторов журнала «Мут даг» («Навстречу дню»), который появился в Норвегии в связи с возникновением барбюсовского отделения «Кларте». В редакцию журнала входили представители и левого крыла норвежской рабочей партии, создавшие позже Коммунистическую партию Норвегии.

Однако к концу тридцатых годов радикальные настроения среди интеллигенции сменились чувством страха и безнадежности перед надвигающейся катастрофой. Боевой дух сменился усталостью. Не видел выхода и Сигурд Хёль. Заняв индивидуалистическую позицию скептика, Сигурд Хёль до конца жизни стоял вне политических партий. Но он никогда не переставал бороться против любого проявления реакции и в первую очередь против фашизма. Сигурду Хёлю были чужды политические идеалы крупнейшего норвежского писателя-коммуниста Нурдаля Грига, но это не мешало ему сотрудничать в журнале Грига «Вейен фрем» («Путь вперед»), потому что главная задача этого журнала состояла в разоблачении фашизма. Опираясь на лучшие литературные традиции Норвегии, Сигурд Хёль и в своих художественных произведениях неизменно выступал как гуманист, борющийся за культуру, за просвещение, за всестороннее развитие человеческой личности.

За первой новеллой последовал сборник рассказов. Основной темой этого сборника было лирическое повествование о несчастной любви. С тех пор эта тема прочно вошла в творчество Хёля.

Настоящий большой успех пришел к Сигурду Хёлю в 1927 году с романом «Грешники на летнем солнце». Критика по-разному отнеслась к этому роману, зато церковники дружно осудили его за аморальность.

В таких романах, как «Грешники на летнем солнце», «Созвездие Плеяды», «Один день в октябре» и «Сезам-Сезам», написанных перед второй мировой войной, Сигурд Хёль в сатирических красках изобразил жизнь определенных кругов норвежской буржуазии, разоблачил фальшь и лицемерие буржуазного общества.

В других романах, написанных в то же время, в центре внимания автора судьба и переживания одного человека. В них Сигурд Хёль проявил себя как тонкий и глубокий психолог, способный проникнуть в самые сокровенные тайники человеческой души. Во всех своих произведениях Сигурд Хёль неизменно сохранял верность великим радикальным традициям классической литературы.

Пробовал Сигурд Хёль свои силы и в историческом жанре. В 1941 году вышел в свет его первый исторический роман «Фамильная сталь», а в 1958 году — продолжение этого романа «Заколдованный круг». Норвежская критика назвала этот самый последний роман Сигурда Хёля его лучшим произведением.

В послевоенных романах Хёля сатирическое изображение буржуазной среды тесно переплетается с лирическими мотивами и тонким психологическим анализом. Тут, прежде всего, следует назвать роман «Моя вина», который был начат им в Швеции, куда писателю в 1943 году пришлось бежать из оккупированной гитлеровцами Норвегии, а также романы «Я люблю другую», «Свидание с забытыми годами» и «У подножья Вавилонской башни». Все они были опубликованы с 1951 по 1956 год. Главные герои этих произведений — представители норвежской послевоенной интеллигенции, утратившие большую, настоящую цель в жизни и тоскующие по ней, мятущиеся и не понимающие друг друга. С тонким мастерством раскрывает Хёль характеры своих героев, страдающих от чувства одиночества и разобщенности.

Чем же интересен для нас в настоящее время роман «Моя вина», написанный Сигурдом Хёлем двадцать лет тому назад?

«Моя вина» — это роман о годах оккупации Норвегии гитлеровской Германией, о норвежском движении Сопротивления. Он вышел в 1947 году; это было одно из первых художественных произведений в норвежской литературе, в которых изображалась оккупация. Но самое важное и интересное в этом романе то, что в нем, как ни в одном другом норвежском произведении, посвященном годам оккупации, остро и прямо ставится вопрос: как случилось, что те или иные норвежцы стали предателями и нацистами? В какой степени каждый человек несет за это ответственность? Как глубоко проник в людей фашизм?

Тема предательства для Норвегии носит отнюдь не академический характер. Ведь именно эта, казалось бы, вполне благополучная буржуазно-добродетельная страна выпестовала Квислинга, имя которого уже четверть века стало нарицательным для обозначения предателя.

В апреле 1940 года Норвегия подверглась немецкой оккупации. Некоторым норвежцам удалось бежать за границу, многие уходили в подполье, так или иначе участвуя в Сопротивлении, однако кое-кто принял немцев с распростертыми объятьями. Квислинг в Норвегии оказался далеко не в одиночестве, у него была партия, за ним шла молодежная профашистская организация хирдовцев.

Почему же так получилось? По-видимому, местный нацизм все-таки не оказался привозным продуктом, он возрос на скандинавской почве и в гитлеризме попросту узнал ближайшего родственника.

Где же истоки фашизма? — спрашивает автор. Если нацизм уже однажды дал всходы на этой земле, где гарантия, что он не расцветет и во второй раз?

Со страстной настойчивостью, редкой для буржуазного писателя, Сигурд Хёль ставит эти вопросы и нигде на протяжении всего романа не пытается увильнуть от ответов. Слишком насущный характер носят эти вопросы.

«Проснитесь! Пора! Пора понять! — говорит автор на последней странице книги. — Мы сейчас должны понять, иначе уже никогда не поймем, иначе это случится снова, еще хуже, еще ужаснее!»

«Моя вина» — не просто роман об оккупации. Это в первую очередь роман о предательстве в самом широком смысле этого слова. Герой его — типичный представитель норвежской интеллигенции, юрист, увлекающийся физикой, участник движения Сопротивления. Его прозвище — Безупречный. Под влиянием случайного разговора Безупречный задумывается над тем, что именно привело в ряды нацистской партии некоторых его друзей и знакомых, которых он знал в юности. Ему кажется, что ответ на этот вопрос надо искать в прошлом и что, если он до него докопается, это поможет не только понять настоящее, но и избежать повторения чего-то подобного в будущем.

Роман представляет собой записки главного героя, которые он начинает вести в Норвегии в 1943 году, потом продолжает их в эмиграции в Швеции и, наконец, заканчивает в Норвегии в 1947 году. На первый взгляд эти записки кажутся беспорядочными, лишенными какой бы то ни было логической связи. Воспоминания о прошлом переплетаются с рассказом о настоящем, о борьбе с оккупантами. Но постепенно между прошлым и настоящим определяется четкая связь, возникает некая железная закономерность, и перед читателями открывается широкая перспектива.

Герой вспоминает далекие двадцатые годы, когда он сам и те, кто теперь предал родину, были еще студентами. Он пытается понять, когда и как произошел в них тот поворот, который в конце концов привел их к нацистам. Постепенно он переходит к воспоминаниям о собственной юности, о любви, о девушке, которую он давно потерял из виду, но которую продолжал любить всю жизнь.

Решая проблему предательства, герой приходит к убеждению, что и он, Безупречный, тоже в какой-то степени предатель. А фашизм произрастает и из предательства. Предают в любом возрасте. В молодости это особенно страшно. В юности Безупречный предал любовь, и этот его поступок спустя двадцать лет принес чудовищные плоды.

Оказалось, что и Безупречный не имеет права отрицательно ответить на вопрос, который поставил перед ним один из сопротивленцев, скрывавшийся у него на подпольно квартире:

«Кто из нас так чист, что может объявить во всеуслышанье: я безгрешен. Я не нацист, не явный, не тайный, ни единым помыслом моим, ни единым делом или словом. И я не несу вины за то, что кто-то другой сделался нацистом».

Вопрос о предательстве сливается в романе с вопросом о личной ответственности каждого человека. Каждый ответствен за себя, друга, недруга, за страну и за время. Хёль особенно подчеркивает, что уже в юности, когда судьба человека еще не определилась, он обязан сознательно относиться ко всем своим поступкам и давать им правильную оценку. Сигурд Хёль говорит, что трусость, злоба, зависть, жажда обогащения, пассивность, любой компромисс с собственной совестью — все это играет на руку фашизму и в конце концов может привести людей в его лагерь.

Вспоминая прошлое для того, чтобы объяснить настоящее, герой начинает испытывать страх за будущее. Он видит, что даже после победы над фашизмом еще остались те корни зла, которые в свое время позволили фашизму победно шествовать по Европе. Ему кажется, что люди, склонные забыть войну, как страшный сон, своей беспечной успокоенностью создают возможность для возрождения нацизма.

Сатирическое и психологическое мастерство Сигурда Хёля выражено в этом романе необыкновенно ярко. Рисуя картины жизни норвежского студенчества двадцатых годов, создавая портрет своего юного героя, в котором, как в плавильном котле, кипят и отчаяние бедности, и радость бытия, и пьянящее чувство свободы, и тоска одиночества, изображая его короткую любовь, Сигурд Хёль поднимается на подлинную поэтическую высоту.

Норвежская критика писала, что из всех книг о минувшей войне «Моя вина» в идейном отношении является произведением самым глубоким и самым богатым.

Сигурд Хёль видел выход только в нравственной ответственности каждого человека, но его тревога за судьбу мира, его страстный призыв к борьбе с фашизмом в любом его проявлении звучат так же горячо, так же актуально, как и двадцать лет тому назад.

Л. Горлина

МОЯ ВИНА

Он получил восемь лет.

Два уже отсидел. Шесть остается.

Ему было — погодите-ка — двадцать один в 1943 году. Теперь у нас 1947-й, значит ему двадцать пять. Если ему скостят срок, он может выйти из тюрьмы двадцатидевятилетним. Еще молодым. Но жестким, черствым, озлобленным. Впрочем, кто знает? Им дают читать библию.

Иногда они становятся религиозными.

Отец его утопился поздним вечером 7 мая 1945 года. В карманах у него был свинец. Никто ничего не подозревал, посмертной записки он не оставил.

С нею я не разговаривал с лета 1945 года. На письмо, которое я ей послал, когда узнал о приговоре, онане ответила. Больше я писать ей не стану.

Восемь лет. Если б я вызвался свидетелем и рассказал то, что мне известно, было бы немногим больше.

Все это меня не касается, я знаю. Судьба чужих людей.

Но, пожалуй, мне все же надо попытаться привести в порядок эти записки.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Помечено1947годом

ЖИЛЕЦ

Это началось в середине августа 1943 года.

Его привели вечером, в сумерки. Звонок, связанный с калиткой, прозвонил условленный сигнал, и, когда я вышел, они уже ждали. Впрочем, меня предупредили заранее.

Это были те же двое, что всегда, и с ними — третий. Я отпер решетку и провел их по асфальтовому въезду, через тяжелые ворота, задами, к бывшей кучерской. Я отпер, ввел его и объяснил все, что нужно, как объяснял уже многим за последние полтора года. Показал ему звонок, выключатели, запасной выход и потайную дверь в сад. Те двое, слышавшие это уже много раз, стояли молча.

Он обедал?

Да, спасибо, он поел.

В таком случае в половине девятого ему принесут поужинать.

Он снова поблагодарил.

Я поправил затемнение и проверил, чтоб ни малейшая полоска света не проникала наружу. Это я всегда делал сам. Я уже однажды обжегся на затемнении. Поразительно, до чего небрежны люди в таких вещах — даже когда речь идет о жизни и смерти, — если они не у себя дома. Мы отделались в тот раз испугом и пятьюдесятью кронами штрафа.

Он стоял посреди комнаты и внимательно слушал меня. Несколько раз он кивнул в знак того, что понял. Чемоданчик свой он поставил на пол, рюкзак был все еще у него на спине.

Ему могло быть между сорока и пятьюдесятью. Возможно, ближе к пятидесяти, но тогда такие вещи трудно было определять. Немного выше среднего роста, худой. Одет довольно тщательно, но костюм далеко не новый. Впрочем, все мы тогда так одевались… Лицо узкое, нос прямой, глаза голубые, так, видимо, писали про него в полицейских рапортах. От ноздрей к углам рта шли глубокие складки. Брови густые, темней волос, нависали над глазами. Цвет волос обычный для норвежца — светло-пепельный. Они у него были редкие, на висках седые. Из-за нависших бровей лицо на первый взгляд казалось более сильным. Но, присмотревшись, вы замечали мягкость взгляда и слабый рот. У него была наружность типичного интеллигента. Я вспомнил, что видел уже когда-то это лицо, но где и когда — сказать бы не мог.

Должно быть, это важная птица, раз его привели сюда — этот дом ценят, к нему попусту не прибегают.

Вежливо, внимательно он выслушал мои разъяснения еще раз и, когда я уходил, вновь поблагодарил меня. Но все время — даже когда он на мгновение посмотрел мне в глаза и меня поразили беспомощность и растерянность его взгляда — я чувствовал, что мысли его далеко. Что он стоит и вслушивается во что-то — что-то скорее внутри себя. Что он отчего-то так глубоко задумался, что лишь частью своего существа остается вежливым, воспитанным и внимательным. Нервным он, однако, не казался, просто — да, пожалуй, именно так — он был раздавлен.

Много разных людей перебывало в этой комнате за последние восемь месяцев. Все, что я только что записал, я тогда лишь бегло для себя отметил — это меня не касалось; это касалось меня лишь постольку, поскольку проблематично, в худшем случае и в конечном счете, могло стоить мне жизни,

Те двое прошли за мной в контору. И стояли, пока я не предложил им сесть. Несколько минут посидели, не говоря ни слова. Взяли сигареты, которые я им предложил (это были их же собственные сигареты, я получал их в качестве — ну, как бы это сказать? — квартирной платы). Потом один кашлянул, тот, что всегда вел переговоры и всегда кашлял, прежде чем начать:

— Кхм!

Он кашлянул снова, и я понял, что случай не совсем обычный.

И тут же я вспомнил лицо того, кто остался внизу, вспомнил, где и когда я его видел, и у меня в памяти всплыло имя. Но ведь говорили, что он сотрудничает с немцами. Тот кашлянул в третий раз. Потом сказал:

— Дело в том, что надо укрыть его до времени. Неизвестно, сколько это продлится. Возможно, неделю. Возможно, две.

— Хорошо.

— Продуктами вас, как всегда, обеспечат.

— Хорошо.

Любопытство пересилило. Нарушая правила, я спросил:

— Его переправят?

Он глянул на кончик своей сигареты.

— Возможно. Это еще не решено.

И он прибавил, мне думается, по собственной инициативе:

— Непосредственной опасности ему не угрожает. Но у него была тяжелая работа — и подкачали нервы.

Он хотел было сказать еще что-то, но спохватился. Двое докурили сигареты, поднялись, кивнули и ушли.

ДОМ

Мой дом причиной тому, что я стал заниматься этой работой. Главный персонаж был дом, я же всего лишь статист на выходных ролях.

Почему бы мне не рассказать немножко об этом доме? Должен предупредить, что кое-какие подробности я изменю. Я не хочу, чтоб меня опознали по описанию дома. Я забочусь о своей безопасности, иными словами. Но я забочусь и о сохранности дома — в свое время он сослужил свою службу. Кто знает, не придется ли ему служить еще?

Тут же следует оговориться, что всем людям, о которых я упоминаю, я даю вымышленные имена. Я вообще стараюсь, чтоб их нельзя было узнать: охраняю неприкосновенность чужой частной жизни.

Ну так вот. Представьте себе белую виллу на тихой окраине. Дом прячется в небольшом, но довольно густом саду. Он стоит прямо посреди сада.

Давно, до первой мировой войны, тут было множество таких вилл. Теперь моя — одна из немногих уцелевших. Вилла, что была слева, и вилла сзади снесены, и на каждом пустыре выросло по доходному дому. Считается по-прежнему, что это особняки, но мы-то знаем, как ловкие подрядчики со связями устраивают такое: просто первый этаж в документах называют погребом, а верхний — мезонином. Ну вот. Так или иначе, тут оказались два доходных дома. Прежний владелец моей виллы мог, разумеется, подать в суд. Но он этого не сделал: моей виллой владела та же компания, которая выстроила доходные дома.

Я купил дом весной 1939 года. Дела у меня в ту пору шли хорошо, и мне пришла в голову идея — суетная, конечно, — отпраздновать свое сорокалетие в собственном доме.

Подрядчик, который вел со мной переговоры, был дюжий здоровяк, типа… да, именно подрядческого типа. Бесчисленная уйма подрядческих бифштексов и отбивных, кружек и стопок должна была пройти сквозь эту глотку, чтоб создать то, что он являл. Физиономия у него была вечно ухмыляющаяся, багровая, он хохотал грохочуще, хрипло, а глазки при этом оставались холодными. Он напоминал мне кастрюлю с кипящим бульоном: все время боишься, как бы он не убежал. Он всегда потел, даже в прохладную погоду. Вероятно, страдал повышенным давлением. Можно было предсказать от чего он умрет: от удара. Но за всей этой мясной массой прятался ясный подрядческий мозг. Он прощупал меня, учел, что я должен интересоваться историей, и поведал мне историю дома, уснащенную красочными подробностями, рассчитывая таким путем поднять цену тысячи на две.

Я, со своей стороны, тоже кое-что разведал. У меня в строительной компании были связи, и я точно выяснил, на какой мне следует остановиться цене. Строительство обходилось теперь дорого, цены на него все повышались, и компании куда выгоднее было продать виллу, чем строить на ее месте третий доходный дом.

Стало быть, так.

Он рассказал мне, что в этой части города когда-то, лет пятьдесят-шестьдесят тому назад, селились высшие слои общества. (Я навел справки: не совсем уверен, что можно назвать это высшими слоями. Здесь селились оптовики, адвокаты и врачи с богатой клиентурой.)

Дом был двухэтажный, с мезонином. Широкий въезд вел к главному входу, который, если смотреть с улицы, приходился с правой стены. Тяжелые деревянные ворота скрывали вход и заднюю часть сада от глаз прохожих. Отворив эти створки, вы попадали на усыпанный гравием небольшой двор, окруженный газонами, клумбами и с двух сторон обсаженный деревьями. Дом был с третьей стороны, а с четвертой, направо, как войдешь, стоял длинный низенький деревянный флигель, крашенный темной краской (самый дом был кирпичный).

Первый владелец дома был некий, в свое время весьма известный, врач. Он разъезжал по визитам в ландо, и длинный флигель служил тогда конюшней для двух его лошадей, дровяным сараем, сеновалом, каретной и кучерской. Было это в девяностые годы. «Шикарные времена», — сказал подрядчик и сделал такое движение, будто собирается опрокинуть в честь этих времен стопку.

Потом дом переходил из рук в руки, по мере того как времена менялись и квартал делался менее почтенным — не то чтобы катастрофически, зато верно и бесповоротно. Это было связано с тем, что город разрастался и рядом ширился другой квартал, не делавший соседнему большой чести (последние комментарии уже мои, не подрядчика).

Как-то… Но я вновь уступаю слово подрядчику; когда он рассказал нижеследующее, багровость его лица перешла в полыханье — как-то жила тут несколько лет одна из роскошнейших дам полусвета. Подрядчик, правда, выразился иначе, он сказал: «Такая шикарная шлюха, что ее даже называли по-другому! У ней у самой было ландо, а вечером, бывало, под окнами другое ландо стоит и ждет — ну, это когда дама та кого „принимала“, а так бывало и больше — это если гостей созовет. Да, тут тогда такое делалось — ух, кабы стены говорить умели — ого-го!» — сказал подрядчик: он ударился в лирику.

Впрочем, она укатила за границу. С дипломатом или с кем-то в этом роде — уж, конечно, он был граф! — и дом простоял года два, прежде чем она спохватилась его продать.

Тогда дом достался оптовику. Это он засадил двор с улицы елью и поставил высокий дощатый забор с колючей проволокой с остальных трех сторон; сначала и с улицы был забор, но теперь от него осталась только проволока, висящая на редко торчащих шестах, зато ель разрослась высоко и густо. Да, оптовик немало потрудился над своим садом. Он раздобыл отборнейших яблонь и огородил их от мальчишек, охочих до чужих садов. «Видите, яблони до сих пор сохранились», — сказал подрядчик.

Яблони действительно сохранились. Правда, старые; к тому же многие давно погибли. Впрочем, кое-где остались еще следы прежней отличной окопки.

Тот же оптовик занялся и переустройством флигеля. Кучерскую и часть конюшни он переоборудовал в людскую, соответствующую требованиям времени. Остальное помещение конюшни он отвел под гараж. В каретной теперь складывались инструменты и была столярная; сарай же он сохранил — в каждой комнате стояло по печи, и топили их только березой.

Итак: я купил дом, не набавляя двух тысяч. Мне все подходило. Он был неудобный, и содержание его обходилось дорого, зато цена сходная. По норвежским условиям дом казался чересчур велик, но нас тогда было много, и нам понравились просторные комнаты, они оказались куда уютней, чем можно было предполагать, глядя на старую коробку с улицы.

Я думаю, подрядчик вздохнул с облегчением, когда заключил сделку. Он настоял на том, чтоб мы «это обмыли», притом у него в гостях. Нас угощала его жена, кругленькая и пышная, прекрасная стряпуха — что чуялось за версту, — и мне довелось отведать как подрядческих котлет, так и шампанского. К концу вечера он потребовал, чтоб я называл его просто Мартин. Я усомнился в надежности своих связей и заподозрил, что все же переплатил тысячу-другую. Кажется, за этим-то ужином он и рассказал о роскошной даме полусвета. Вероятно, он не был вполне уверен, что факт её существования повышает ценность дома.

Я не жалел о сделке. Одна из причин, почему я купил дом, — был флигель. Он не использовался под жилье много лет, верно, еще с первой мировой войны. Слуг принято стало селить тут же в доме, и одну из комнат — видимо, прежний будуар госпожи — переделали в людскую, отведенную для двух горничных, которых теперь обычно держали хозяева.

Старая людская пришла в запустенье, там полно было паутины, мышиного помета и всякого скарба, который скопляется с течением времени, — того, что не пожелали увезти с собой сменявшиеся владельцы и что не стоило продавать с молотка. Я, впрочем, нашел среди этой свалки весьма изящный сундучок мореного дуба, окованный железом. После того как его почистили и подправили (что в результате обошлось в кругленькую сумму), он сделался одной из моих любимых вещиц.

Я основательно расчистил старый флигель. Я обнаружил, что стены у него крепкие, толстые и не дрожат, когда рядом по улице проезжает трамвай или машина. Я решил, что устрою тут маленькую лабораторию. Так и вышло. Насчет лаборатории у меня была давнишняя мечта. Я вовсе не физик по профессии; но внушил себе — или просто я тешился этой идеей? — что таково мое призвание. Впрочем, это к делу не относится. Я переоборудовал старую людскую: провел туда электричество, наладил водопровод, канализацию и все остальное, наладил даже электрическое отопление для лаборатории и для жилого дома. Я так хорошо устроился в своем флигельке, что домашние мои даже ворчали, что я провожу там все вечера; они спрашивали, уж не решил ли я на старости лет отличиться на научном поприще.

Потом наступила оккупация.

Поначалу она мало что изменила для нас. Пришли несколько немцев, осмотрели дом, нашли, что он не подходит для их целей, и оставили нас в покое.

Жизнь наша шла приблизительно так же, как и прежде.

На самом-то деле, конечно, все изменилось. Мы сами изменились, совершенно изменились. Мы дышать стали иначе, пульс у нас теперь иначе бился, кожа стала другая. Наверное, каждая клеточка тела с заключенной в ней частицей души ощутила, что страна наша в руках врага.

Потом настали внешние перемены, и были они больше и значительней, чем мне бы хотелось. За мной стали следить, я лишился места, просидел под арестом несколько недель, а затем произошло несчастье, в результате которого я потерял своих близких. Но это мои частные дела, не имеющие никакого отношения к тому, о чем я взялся рассказывать.

Зато, быть может, уместно сообщить тут прозвище, какое дали мне после этого в нашей группе. Меня стали называть Безупречным. Конечно, это они в шутку и даже чтоб меня поддразнить. Но должен сознаться: прозвище мне льстило.

Вероятно, надо еще упомянуть, что оба доходных дома — слева и позади моего участка — заняли немцы. Один они как будто отвели под школу, а назначения второго я точно не знаю. Кажется, у них там были какие-то канцелярии. Кроме того, там жили несколько офицеров и у дверей расхаживали часовые.

Странное это чувство, когда немцы у тебя совсем под боком. Если вечером я выходил в сад, до меня доносились сдавленные рыки и выкрики, мерный стук и топ и еще какие-то звуки, значения которых я не мог понять, — что-то похожее на удары, но и не удары все же. И еще я слышал обрывистый вопль или стон, издаваемый каким-то живым созданием. Был он громкий, сильнее человеческого голоса, но в нем мерещилось слово — только я не мог расслышать какое. Похоже было на «Оль»! Снова и снова я слышал удар, а потом это «Оль»!

Звуки напоминали о пытке — мне представлялось, что они изловили в горах тролля, связали, мучили, терзали, орали на него и били — их было много, а он один, и все они его били: и я слышал удары. А потом тролль стонал коротко: «Оль! Оль!» Уж не жену ли призывал тролль в своих муках?

Тяжело было окружение этих звуков, которых я не мог понять. Словно тебя опутали чем-то потусторонним, нелюдским, звериным — нет, даже еще страшнее и проще. Безумие, беспомощность, глухие жалобы и ругань. И все это равномерно, ритмично.

Потом — уж не помню когда — я понял, что слушаю самое духовную жизнь Гитлера, что отрывистые рыки — были команды, удары — были притоп двадцати-тридцати сапог, а вопли мучимого тролля — выкрик двадцати-тридцати глоток: «Jawohl!»

Смешно. Но мне так не казалось. Мне казалось, что я стою у самого края преисподней, и не могу туда заглянуть, и лишь слухом догадываюсь о пытках обреченных.

Потому что ведь их и правда пытали, но они этого не ведали.

Когда прошло уже около двух лет оккупации, однажды вечером ко мне зашел один человек. Он участвовал в тайной борьбе и занимал в ней не последнее место. Его называли Андреас.

Мы сидели в лаборатории — я еще больше теперь к ней привязался. Отчасти потому, что в моем распоряжении было больше времени, отчасти же — мне стало неуютно в просторном, пустом доме.

Он сразу весьма заинтересовался этой комнатой и вообще флигельком. Мне пришлось объяснить ему все — про двери и выходы, про расположение, про соседство, близлежащие улицы и прочее.

Мы осмотрели весь флигель внутри и снаружи. И понемножку во мне проснулось ощущение, какое всегда бывало у меня в детстве, когда отца вдруг начинали интересовать мои дела. Я думал тогда приблизительно так: нет, не к добру это.

Так оно, в сущности, и получилось.

Мой друг спросил меня, очень ли необходима мне лаборатория. Но она не была мне необходима. В работе, которую я там проделывал, никто не нуждался.

Возможно, это вообще была просто блажь. К тому же я, вероятно, мог вести ее с тем же успехом у себя в кабинете. И кроме всего, Андреас был из тех, кому нелегко отказать. Во-первых, я считал, что он во всех отношениях выше меня. Но было тут и другое. Трудно представить себе более любезного и приятного человека, чем Андреас. Угрозы и резкости были ему бесконечно чужды. Он со всеми почти был дружелюбен. Но иногда вдруг появлялось чувство — довольно неприятное, — что его отношение к тебе не так-то много и значит. Дело — вот что было для него единственно важно.

Относительно же дела мы так полностью сходились, что спорить было решительно не о чем.

Сам он для этого дела жертвовал всем — временем, деньгами, он отдавал ему все силы, все. Хуже было то, что в том, что он делал, он не находил ничего особенного. Риск? Подумаешь! Если немцы приступятся к нему с расспросами, он уж сумеет обвести их вокруг пальца.

И я думаю (и это хуже всего), что он бы и вправду сумел. Он всегда выглядел таким открытым, таким обезоруживающе спокойным.

Впрочем, в людях он не очень разбирался и, случалось, попадал впросак. Но это его ничуть не обескураживало. Если он в них ошибся — тем хуже для них!

По существу же, он был жестокий, беспощадный, собственно, даже несносный субъект. Просто он мне был по душе. Помимо того, что я им восхищался.

Так ли уж необходима мне моя лаборатория? — спросил он. И ответ был тот, какого он ожидал: нет, она не была мне необходима.

Он походил по флигелю, приглядываясь, принюхиваясь. Потом сказал:

— Это именно то, что мы давно ищем.

И объяснил подробнее.

Уже несколько месяцев он и его группа подыскивали место, куда можно направлять людей (по нескольку или поодиночке), нуждающихся в надежном укрытии, но так, чтоб с ними легко было бы связаться. И вот оно, это место! Его сами немцы охраняют, так сказать. Не придет же им в голову, что кто-то прячется прямо у них под носом! Единственно, чего не хватает — запасного выхода, на случай, если все же стрясется беда. Но он еще раз все оглядел, походил вокруг дома с полчаса и вернулся довольный. Все можно уладить. Стоит только пропилить дверцу в заборе позади флигеля, и ты попадаешь в соседний сад. Три шага — и ты на посыпанной гравием дорожке, ведущей к соседнему дому. Еще несколько шагов, и ты позади того дома, на тропке, с двух сторон укрытой оградой в человеческий рост и выходящей на боковую улочку в пятидесяти метрах отсюда. Непосвященному ни за что не догадаться, что это запасной выход.

— Роскошно! — сказал он. — Можно сказать, так хорошо, что почти не верится. — И — он огляделся, — слишком жирно в такие времена держать тут лабораторию!

Неожиданно он задумался.

— Да! Насчет этого твоего дела! — сказал он. — Ты больше ничего не слыхал? Кажется, рассмотрено и прекращено, так, что ли?

Я ответил, что, кажется, так.

— Ну ясно. Все верно. Надо же и им иметь совесть. Впрочем, ее-то им как раз и не хватает. Ну ладно. Значит, ты говоришь, закончено. Отлично. Тебе и так досталось, с тебя хватит!

Я знал, что ему решительно безразлична моя участь. Он думал теперь только о моем флигеле. Его беспокоил общий план, а люди, дома — все это только пешки в игре.

Он был прекрасный юрист. Мы поговаривали даже, что, если бы он стал генералом или министром обороны, все пошло бы иначе (что ж, так многие в те времена думали не об одном из своих ближних). Как-то и ему высказали эту мысль, но она вызвала у него отвращение. Как?.. Заделаться официальным лицом! Выставлять себя напоказ, как мартышка в зоопарке…

Ну нет… А вот стоять за кулисами во время государственного совещания и тянуть за веревочки, чтоб посмотреть, как дергаются министры, — это дело другое, это пожалуйста.

Конечно, он этого не говорил, но я-то знаю, что он так думал. Вообще мне начинало казаться, что я знаю почти все его мысли. Это меня забавляло; возможно, отчасти поэтому он был мне так по душе.

И снова ко мне в дом пришли рабочие; но на сей раз рабочие особого толка. Они долго колдовали над электропроводкой, так что в результате наладилась связь между флигелем и домом. Они понаставили в каждом углу звонков. Они провели внутренний телефон, связавший лабораторию с кабинетом. Они пропилили забор в двух местах сверху донизу, так что образовалась дверца, невидимая для постороннего глаза. К ней приладили петли и щеколду, а потом все покрасили.

Пожалуй, не стоит вдаваться в дальнейшие подробности. Когда работы были закончены, я почувствовал себя в крепости, окруженным видимыми и невидимыми стенами.

И все-таки крепость не была неприступна.

В случае если б немцы что-то заподозрили, в случае если б они решили застать нас врасплох ночью, когда закрыта калитка, они могли б это сделать с помощью приставных лестниц, например. Но в дом или на зады они могли бы попасть только через тяжелые деревянные ворота, а как только они открывались, срабатывал контакт, о котором им было неизвестно, и звонил звонок в лаборатории, снова переоборудованной под жилье. И тогда оставалось только схватить рюкзак, проскользнуть в заднюю дверь, открыть калитку и стоять, затаясь, за забором, пока не удостоверишься, что тревога не ложная.

Для меня оставили местечко в самом доме, где навел порядок один из жильцов, взявший на себя почти все заботы по снабжению и охране. Одну из горничных, сравнительно новую и за которую я не мог полностью поручиться, заменили другой, тщательно проверенной. Моя же роль свелась к роли статиста, как я уже говорил.

Все было вычислено с такой точностью, как в лучшем детективном романе. Но все надо проверять на практике. Дважды буря рвала провода, и жильцы пускались наутек. Пережив это, мы ввели ряд усовершенствований. Но в то время, о котором я повел речь, — в августе сорок третьего года — вся система действовала безотказно. Еще и еще раз изучались инструкции. Чтоб нигде ни малейшей недоделки или неполадки.

И, однако же, они имелись. Однажды все провалилось, и дом вместе с флигелем, со звонками и прочим попал в чужие руки. Но об этом — потом.

Я предложил кое-какие усовершенствования, до которых не додумались рабочие. В заборе, в подходящем месте, я попросил просверлить дыру, и в нее мы засунули небольшой перископ, который легко было принять за водосточный желоб. Устройство очень простое, но с его помощью мы могли, оставаясь по свою сторону забора, следить, не крадется ли кто-нибудь с другой стороны.

Кроме того, я предложил пропилить еще один запасной выход в заборе, примыкающем ко двору немцев. Я рассчитал, что если случится худшее и дом оцепят с двух сторон, никому не придет в голову ставить часовых под носом у немцев.

Между двумя дворами был выход на улицу. И между моим забором и домами немцев шла узкая тропка. В случае худшего можно было проскользнуть через вторую дверцу и, невинно насвистывая, выйти по тропинке на улицу.

Теперь, когда это давно позади, отрадно сознавать, что все было так хорошо продумано.

СРЫВ

Однажды вечером я зашел к новому жильцу — он лежал на животе лицом в подушку. На стук он не ответил, но, услышав мои шаги рядом с постелью, вскочил и вежливо попросил извинения. И вытянулся передо мной, как перед начальником.

Я сказал, что зашел только проверить, все ли в порядке.

— О да, все в порядке, — сказал он и криво усмехнулся.

Я заметил, что обед стоит на столе нетронутый.

Я поправил затемнение и вышел.

Лицо у него было странное, кажется, он плакал.

На меня это не произвело особенного впечатления. Я повидал немало слез и был свидетелем слишком многих бед за эти годы.

Но на другой вечер, за час до того времени, когда я обычно начинал свой визит, раздался телефонный звонок. Звонил он.

Он еще раз очень просит его извинить. Но… не найдется ли у меня нескольких минуточек… собственно, часок для него? Он полагает, что все ни в коем случае не займет больше часа.

Такое со мной тоже случалось прежде. Я ответил, что спущусь к нему тут же.

Однако в час он не уложился. Ему потребовалось два вечера.

Он ходил взад-вперед по комнате, но, когда я вошел, сразу остановился и опять попросил извинения. Кажется, он собирался просить извинения и за то, что существует на свете.

Он не сразу начал. Сел, стал дергать бахрому скатерти, но молчал. И все время он смотрел в пол. Наконец он заговорил, слегка запинаясь.

Не так-то это легко, сказал он, дело такое сложное… Он отлично понимает, что его поместили сюда вовсе не оттого, что ему грозит какая-то особенная опасность. Во всяком случае, он знает многих, находящихся в большей опасности, чем он.

— Ладно, я скажу вам — они боятся, что я сорвусь! — И тут он вдруг взглянул мне прямо в глаза. — Они боятся, что у меня откажут нервы или… что я как-нибудь проговорюсь, наврежу многим… Поэтому, наверное, они решили немного подождать и потом переправить меня через границу. А может быть… Я не знаю… Я хотел объяснить им, я старался объяснить… У меня была такая работа, изнурительная, в сущности, гнусная работа. Я извелся, зачем же подозревать что-то другое… Мне нужно немного отдохнуть, зачем же подозревать что-то другое… Хотя… Не знаю, а может быть, может быть, я чуточку и повредился в уме. Только чуточку! Да, извините!

Вдруг он засмеялся. Он смеялся долго и без малейшего веселья: ха-ха-ха! ха-ха-ха! Надрывно.

Да, нервы у него были в паршивом состоянии.

И он снова заговорил, сначала больше с самим собой, чем со мною.

Он пробовал им объяснить. Но это было нелегко. Им было нелегко понять его. И это естественно. Конечно, он слабый человек, он все больше и больше в этом убеждается. А те — о, они такие сильные, уверенные. Никаких сомнений, беспокойств.

Кстати, я, конечно, знаю Андреаса? И он вдруг снова посмотрел мне в глаза.

Мне стало не по себе. Уж не вздумал ли он меня выспрашивать? Что еще за субъекта прислали на мою голову?

Я холодно ответил, что никакого Андреаса не знаю.

— Понятно, понятно, — кивнул он. Потом снова рассмеялся, но уже с оттенком веселости. — Да, простите меня! Я вовсе не собирался вас экзаменовать! У меня был свой ход мысли. То, что вы предоставили свой дом, и кое-что еще…

Да, так на чем же он остановился… Он разговаривал с одним, с другим. И чувствовал, что они ничего не понимают.

Если он говорил с Андреасом в таком духе, тот, я думаю, вряд ли ему особенно посочувствовал. Это не мудрено. Андреас не из тех, кто проявляет терпимость к слабым.

Но сегодня, сказал он, ему пришло в голову, что, может быть, целесообразно поговорить со мной. Я, вероятно, связан с группой — о, извините! И кроме того, он меня знает — знает, кто я такой (поспешил он поправиться). Но я-то, конечно, его не знаю.

Он ошибся. Я знал его. Наша бедная страна ведь так мала, непостижимо мала. Все всех знают, и, уж во всяком случае, все обо всех слыхали.

Так или иначе, я знал, кто он, и знал его имя. Здесь я буду называть его Индрегор. Он был на несколько лет меня старше и учился на другом факультете; но кто-то мне его показал. Он занимался математикой, его считали способным. Говорили, что ему прочили ученую карьеру.

Но ученого из него не вышло. Кажется, он занялся какой-то практической деятельностью. Что-то я такое слышал. Чуть ли не страхованием. Что же до его теперешнего положения (если, конечно, то, о чем я начинал догадываться, верно), то работа у него и правда была опасная. Да, гнусная работа. И нервы, конечно, пришли в негодность.

Я был доволен, что он думает, будто я его не знаю. Это давало основания для тем большей откровенности. Гарантировалась тайна исповеди и тому подобное.

Он снова помолчал. И потом пошло.

— Дело в том, что я начинаю ненавидеть норвежский народ! — выкрикнул он и стукнул по столу.

Я только взглянул на него: вот как? Ну и ну.

Он смотрел на меня колючими глазами.

Да, он сам знает, это звучит смехотворно. И если мне хочется смеяться — пожалуйста. Он сам так над этим хохотал, что… И он опять засмеялся. Надрывно, безрадостно, неприятным смехом робота. И так же внезапно, как начал хохотать, смолк.

— Видно, я и вправду сумасшедший, — сказал он очень спокойно.

И после этого он стал говорить более связно. Сначала о своей работе. Вероятно, я и не подозревал, что он был страховым агентом. И это привело к тому, что… нет, я ничего не смогу понять, если он не объяснит кое-чего о самом себе и своей работе. Работа гнусная, он еще не настолько сошел с ума, чтоб не отдавать себе в этом отчета. Но все это, видимо, уже не имеет значения; он же по их глазам видит, что решение принято, на него больше не полагаются, его переправят за границу. Как непригодного! С самыми лучшими рекомендациями… на ответственный пост в Лондоне, ха-ха-ха! — Итак, — вдруг он перешел на сухо-деловой тон, — он в свое время порядочно поездил по стране, работая для агентства, и у него сохранилось с тех пор множество связей. Было решено, что целесообразно использовать эти связи. Его сняли с работы в Осло, и он снова принялся ездить. Прежде всего он посещал местных нацистов. Разумеется, он должен был корчить аполитичность, это ясно. Или даже выражать симпатии новому порядку… Как же, этому придавали большое значение. Пропуск? О, это пустяки! Нужно было только явиться к соответствующему лицу, объяснить, что ты страховой агент и прочее, что ты не имеешь ничего общего с политикой и считаешь, что страхование и подобные вещи от политики не зависят.

И они тебя чуть ли не лобызали. Можно подумать, что симпатизирующий обыватель им дороже собрата по партии.

Между прочим, это общее правило — большинство из них не выносит своих собратьев. Это у них, так сказать, единственный ненарушенный инстинкт.

Ну так вот. Он ездил по стране. И занимался страхованием. И собирал сведения. Это и была главная цель.

Удалось ли ему собрать какие-нибудь значительные сведения? Ах, да он и сам не знает. Надо надеяться. К тому же от того, что постепенно открывалось ему, он испытывал все большую растерянность.

Но довольно. Уж не подумал ли я, что он и впрямь сочувствует этим нацистам? Большинство из них народ такого свойства, что если б их удалить с лица земли, она б вздохнула с облегчением.

Грубые, бездушные — большинство, во всяком случае. Свихнувшиеся, опустившиеся до такой степени, что иногда, бывало, спрашиваешь себя: неужели же они когда-то были детьми, играли, и плакали, и кому-то протягивали ручки, гладили собак, и кошек, и барашков, весной смотрели на трясогузку, восхищались ее красотой?.. Неужели ж они когда-то впервые влюблялись, страдали, и плакали, и думали: «Я счастлив! Я хочу обнять весь мир!»?

Но нет. Уж этого-то они наверняка не переживали, во всяком случае, большинство. Слишком они закоснели. Так закоснели, что часто удивляться приходилось: да были ли они хоть когда-то людьми? И он, бывало, спрашивал себя: не больна ли вся нация, раз могла она произвести подобные отродья?

Но они сентиментальны. Стоит им опрокинуть рюмочку-другую — ах, какие они становятся тогда бедненькие, непонятые…

И они очень интересовались страхованием. Многие. Естественно, никогда ведь не знаешь…

Как правило, в каждой семье были один-двое не принадлежавших к партии. Можно им застраховаться? Хорошо бы устроить тайное страхование. Это можно?

И получить деньги после войны. Так, чтоб если победит, кто надо, деньги пошли б к самому господину Н. Н., а если победят другие — деньги бы получила жена? Или сын?

Каких только он не наслушался вопросов, свидетельствующих об определенном нравственном уровне… Ну и вот. Случалось, они разговорятся. Эдак вечерком. Случалось, они похвалялись своими подвигами, так что удивляться приходилось, что эти-то существа именуют себя людьми.

Но вовсе не это его мучило. Это, собственно говоря, было одно удовольствие. Даже полезно — укрепляло веру в людей, конечно, не в этих, так называемых, — в других…

А потом началось… Сидишь, например, в каком-нибудь захолустье, живешь в паршивой гостинице, за несколько дней устроишь одну-две страховки — да, случалось, люди страховались. Только большинство этих страховок со временем окажутся недействительными. Ну и…

Да, так вот, бывало, к нему в гостиницу крадучись, тайком приходили — или подлавливали на улице вечером — люди, не принадлежавшие партии. Отнюдь не принадлежавшие. Порядочные люди, добрые норвежцы… Крестьяне, оплот народа! Ну, иногда и городские… Чем горожанин хуже? Тоже народный оплот.

Оплот, правда, слегка подгнивший, но что поделать! О, конечно же, подгнившие-то к нему и шли…

Приходили, словно Никодим к Иисусу[1] в ночи, и выспрашивали так осторожно, так тонко сворачивали на страхование… Все они, разумеется, были люди зажиточные, даже более того. И бумаги, конечно, в полном порядке. Да, они предоставляли немцам все, что немцам требовалось. Возможно, они прямо или косвенно играли им на руку — лес, доски, продукты и прочее. Но крестьянину ведь тоже жить надо! Нет разве? И норвежцев они тоже снабжали товарами. Ну да, по ценам черного рынка, но ведь времена-то какие! Опять-таки — разве крестьянину самому не надо жить? Столько лет мыкались — неужели ж нельзя немного развернуться, когда есть возможность? А то бы все паршивой немчуре досталось, эти-то своего не упустят.

Нет, чего уж там, говорил такой Никодим — его не собьешь, он знает: никого не обидел, всем по справедливости досталось. И с новым ленсманом[2], которого поставили нацисты (вообще-то он малый неплохой, хоть и отправил каких-то там учителей на север и кое-кто из них поумирал, но ведь он человек подневольный: что начальство велит, то и делает). Но он, Никодим, с этим самым ленсманом никакого дела не имел, кругом чист. Вот только б свои чего не наболтали. Он ведь честный норвежец: когда собирали на жизнь пастору, что объявил забастовку, — и до чего люди не додумаются! — он дал не одну крону. Неужели это опасно? Неужели ж этим, которые собирали, нельзя верить? Неужели, если их схватят и припрут к стенке, они выдадут имена? Ведешь себя как честный норвежец, а потом за это же и расплачиваться? Ну куда это годится? Но ничего, коли так, теперь, заявись к нему только побирушка (побирушка — иначе не назовешь), он погонит его палкой.

Денежки ваши вам выплатятся сполна, говорят, и сторицей выплатятся, как только вернется король. Да ведь это если он вернется. А то — пиши пропало. И так всегда — крестьянин на всем теряет, а кто ему возместит?

Ну, а если, допытывался такой господин Никодим, ну а если победит этот сброд — Гитлер и его банда, — что тогда? И дружки и соседи — все могут наклеветать! На ком-нибудь отыграться-то ведь надо!

Так что вот, вреда от этого никому не будет, никто не будет в обиде, если он подпишет страховочку на жену на случай, если стрясется беда и… словом, если стрясется беда.

Разумеется, никто из них не распространялся столь откровенно, пояснил Индрегор. Слишком они осторожны. Его самого ведь принимали за подмоченного, а один подмоченный на другого не очень-то полагается. Но у него были свои нелегальные связи — другая часть его работы, — и они помогали дополнить картину.

А иногда людишки были такие паршивенькие и скрытные, что все это подлое рассуждение приходилось читать исключительно по их лицам.

Да, он нагляделся на народ. И это было — о! — это было неприятно.

Как они вообще дознавались о его функциях? О, у них имелись свои источники. Они, как уже сказано, были добрые норвежцы, но и с теми, с другими, тоже связи не теряли. Надо было использовать все возможности. Ставить на обеих лошадок. Ну, не то чтобы уж так просто на обеих — кое-какие соображения у них были насчет того, которая придет первой. Однако крестьянин есть крестьянин, ему надо заботиться, чтоб его не провели, а кто его там знает, что каждая партия держит за пазухой. Не успеешь перекреститься, как останешься на бобах, — так что страховочка, как говорится…

— Не могу понять, отчего вы принимаете все это так близко к сердцу. Вы должны бы заранее знать, что скользкие типы имеются повсюду.

Но не в том ли состоит главное ваше заблужденье, что вы от среднего человека требуете слишком большого геройства? В большинстве своем люди не герои. Даже если порядочен хоть один из десяти — ну, то есть способен на смелость, умеет забыть свое, личное, может, наконец, рисковать жизнью, — неужели же этого мало? Остальные идут за вожаками, не особенно разбираясь в том, какая им самим выпала роль. Тут уж ничего не поделаешь…

Процент людей стоящих — я уж и не говорю о героях, — конечно, не больше. Если же он вдруг у какого-то народа в какую-то эпоху и оказывается больше, то лишь оттого, что люди вынуждены к героизму — их подстегивает либо нужда, либо страх, или они во власти массового гипноза. Но такое положение необычно. А мы не располагали подобными средствами побуждения к героизму.

— Гм! — сказал он. — Вы уверены? Да, пожалуй, мне случалось наблюдать многих, мягко — а иногда и не очень — принуждаемых, так сказать, прыгать выше головы. Но довольно об этом. Не это главное.

Нет, главное — для меня во всяком случае — это то, что мне попадались нацисты, которых я никак не могу признать за мерзавцев.

Ну, одураченные, зашедшие в тупик — это да. Упорствующие — это да. Самопоглощенные, узколобые — да. Склочники — да.

Но иной раз — да, бывало, — иду я от такого и думаю: а он ведь, по существу, выше среднего уровня, чуть почестнее, попрямее, понастойчивей. Да, надо признаться — бывало. Грустно, да что поделаешь. Мне случалось это думать, и не так уж редко.

Помню одного. Крестьянин. Дела у него шли не ахти как хорошо. Не то чтоб черная нужда, однако же…

Был у него сосед. Этот сосед был добрый норвежец. Иными словами… Ну ладно, об этом потом…

Так вот, этому человеку, тому, что впоследствии сделался нацистом, — пусть он будет Пер Вестби — принадлежала половина запруды. Они делили ее с тем соседом. Богатство невеликое, там стояла мельница — плохонькая, старая, держалась буквально на честном слове. Договаривались они отстроить запруду и поставить там лесопилку. Только все не получалось. Сосед, тот, который потом оказался добрым норвежцем, — пусть он у нас будет Уле Остби — в это дело не верил и не хотел рисковать денежками. А у Пера Вестби, у одного, денег бы наверняка не хватило. Да к тому ж и права такого у него не было — запруда-то общая. Ну, вот ничего у них и не выходило.

Сами знаете, как распределяется земля у таких соседей. Дележка производится раз и навсегда и часто довольно странная. У Пера Вестби — будущего, значит, нациста — был кусок земли ниже к реке. А повыше и поближе к постройкам Пера земля была соседская, Уле Остби, нисколько не хуже и чуть побольше величиной.

Как-то раз — за десять лет до войны — приходит Уле к Перу и предлагает меняться. Если, мол, Уле отойдет нижний участок, Перу достанется тот, что выше, а к тому же лучше и больше. Предлагает он, мол, это для того, чтоб удобней было, без объездов, да и Перу, мол, сподручней хозяйствовать на земле, что у него под самым боком.

На том и порешили, и Пep считал, что не остался внакладе и что соседушка Уле — молодчина.

Только вскорости Уле начал свозить к реке материалы. Доски, бревна, цемент, камень. И начал ломать старую мельницу.

Пер спустился, спросил, что бы это означало.

Да вот, Уле вздумал поставить тут лесопилку. Вот как? Что ж, дело хорошее. Только надо бы предупредить заранее, чтоб у него, Пера, было время подготовиться.

На это Уле от души расхохотался. Неужели ж Пер не знает, что у него больше нет прав на запруду? Он же променял это право вместе с землею!

Ну вот. Был суд. Пер проиграл. Уле, что называется, заранее изучил вопрос.

Лесопилку построили. У Уле были неплохие доходы. Теперь, с начала войны, они еще округлились — он поставляет лес на немецкие аэродромы и ящики для немецких посылок. Ну и что же? Кто-то ведь должен это делать? Крестьянину тоже жить надо — отчего ж ему отказываться от своего счастья в такие-то времена?

Этот Уле как раз и приходил насчет страховки на имя жены, в случае если победит Гитлер со своей сворой.

Правда, и мысль о том, что победят свои, его тоже не совсем радовала. Неизвестно еще, как король и его люди посмотрят на лес и на ящики, если они когда-нибудь вернутся домой — дай им бог, конечно. Их ведь так долго не было, они и не представляют, что тут творилось. А о крестьянине они, если уж на то пошло, никогда не заботились…

Так что… да!.. страховочка в любом случае не помешает…

Ладно, теперь про этого Пера.

Десять лет каждый божий день он слышал гул и скрежет лесопилки и смотрел, как на его старую землю надают и падают доски. Уле старался вовсю. И Пер понемножку, видимо, свихнулся. Этот Уле разросся в его воображении, стал воплощенным злом, самим сатаной.

Хоть бы господь выказал такую божескую милость и отправил его в преисподнюю! Только разве б это помогло? Лесопилка-то стоит себе и работает, и никогда, никогда не будет уж Перу от нее прибыли и проку…

Когда началась оккупация и стали делить водоемы, Пер тихонько выжидал. Он выжидал и молился, чтобы Уле прогорел. Но из этого ничего не вышло. И тогда Пер понял, что это означало. Правда на стороне нового порядка. Потому что невозможно, немыслимо, чтобы правда была на стороне таких, как Уле.

Как только он это понял, он заделался отъявленным нацистом. И он еще из тех, у кого есть доводы. В его мыслях есть связь. Четкая, явная связь мелких мыслей.

В его рассуждениях, собственно, лишь одна та ошибка, что личная обида приобрела непомерные размеры. У него нет чувства перспективы. Близкое разрослось, дальнее так уменьшилось, что почти пропало.

Это главная ошибка очень многих нацистов.

Индрегор посмотрел мне в глаза. Я увидел: он считает, что нашел отличную формулу.

Я ничего не сказал. Я уважал и уважаю теоретические изыскания. Но это представилось мне несколько натянутым.

Норвежцы, угодничавшие перед немцами, доносившие на земляков, предававшие их мукам и смерти, помогавшие пытать их и казнить, — неужто они все это делали только оттого, что близкое разрослось, а дальнее уменьшилось!

Индрегор заговорил опять об этом своем нацисте, Пере Вестби.

Ему страховка была ни к чему! Он все ставил на карту. И в случае выигрыша имел думку оттягать обратно лесопилку.

Я сказал:

— Такое бывает. Брюзги и сутяги никогда не переведутся, и кончают они почти всегда плохо. Потому что начинается-то почти всегда с того, что их действительно обижают. Однако государство не может строить свои законы с оглядкой на сутяг.

Он замотал головой.

— Разве я об этом? Я хочу сказать только, что чем больше видишь, тем больше убеждаешься, что та беда, до которой норвежские нацисты довели и себя и других, составилась из запутанного хаоса многих личных бед. И ни один случай не похож на другие. Разумеется, есть уйма таких страшных, отупелых, что им ничем не поможешь.

Но есть и такие, как этот Пер. Ну и еще кое-кто. Мне попадались. Не так уж их мало.

Я думал тогда: этим людям надо помочь!

Но закон, изданный лондонским правительством, всех стрижет под одну гребенку. Никому нет снисхождения. И они гибнут. Тысячи таких.

Вот я себя и спрашиваю: можем ли мы это себе позволить? Наш народ — маленький народ. Вправе ли мы делать его еще меньше?

Ладно бы, если б мы действительно вычистили всю гниль.

Но нет, я же вижу: часть дерьма мы вычистим — мы вычистим тех, кто ставил на негодную лошадку. Ну, а те, кто ничуть не лучше, но ставил на ту, которая пришла первой?

Мы не трогаем такое отребье, как Уле Остби. А почему?

Да, я спрашиваю. Почему?

Я думал — может быть, я и преувеличиваю, — неизвестно еще, какое отребье хуже!

Он опять посмотрел на меня.

— Хотите послушать дальше про этого Уле? Как я уже говорил, он все силы вкладывал в лесопилку. А вести хозяйство нанял агронома.

Дом у него был громадный, просто барский. Больше двадцати комнат. Красивый — выстроен в добрые времена, сотню лет назад. И эдак гордо тянулся кверху. Вела к нему с дороги длинная ясеневая аллея. Таких красивых дворов я, пожалуй, больше и не видывал. И хозяйство прекрасное. Ловкий он был, этот Уле…

Ну вот. А внизу, у дороги, в самом начале аллеи, метрах в двухстах от этого роскошного двора стоял домишко — каждая стенка длиной в шесть метров. Вроде привратницкой. Жил там один старик и целые дни напролет работал в этой усадьбе. Женатый, вырастили они в своей конуре восьмерых. Кстати, мальчики все вышли способные, а девочки хорошенькие.

Как-то — с год тому назад — агроном узнал, что назавтра будет ровно пятьдесят лет, как старик начал работать в этой усадьбе. Поговорил с кухаркой, и решили испечь для него пирог. Белая мука у агронома была, а немного молока и сливок раздобыть не трудно. Ну, и там сахару. А вот как быть с яйцами? Яйца были под личным контролем хозяина. Агроном идет к Уле и спрашивает, можно ли купить четыре штуки яиц. Тот — ни в какую. У немцев, мол, на этот счет очень строго.

Тогда агроном рассказал, в чем дело.

Уле говорит: хм! А потом еще раз: хм! А потом он сказал, что должен подумать. Через час он пришел к агроному и заявил, что он выделит яиц, но раз такое дело, он тоже хочет пирога. И к тому же трех яиц вполне достаточно…

И снова Индрегор посмотрел на меня.

— Ну? — сказал я.

— Не то удивительно, — он заговорил запальчиво, будто я с ним спорил, — что у нас оказалось много нацистов, удивительно, что их не оказалось еще больше! Ни старик, ни жена его, ни восемь детей не сделались нацистами.

— Ну ясно, — сказал я. — Вам попался мерзавец. И из-за этого мерзавца вы ненавидите норвежский народ. Вам не кажется, что это слишком?

Он посмотрел на меня непонимающим взглядом.

— Разве я ненавижу норвежский народ?

— Ну да, вы же с этого начали.

— Нет! Нет! — он замахал обеими руками. Я совершенно его не понял. Ненавидит норвежский народ? Он?

Напротив, он наблюдает этот народ с чувством предельного восхищения. Одно то, что не восстали все остальные… Именно не восстали… Потому что, должен же я согласиться, нацизм — это революция, но одичалая, лишенная всякого подобия благородства. Революция шиворот-навыворот, революция, пошедшая но ложному пути, сделавшая ретроградство знаменем мятежа. Но — пусть необузданный, слепой, страшный — это все же протест против сущего.

А это сущее? Это прошлое? Ведь нельзя же сказать, чтобы оно вызывало одно только восхищение? Так что, если кто и протестовал, так… Но что же вышло в решительный-то момент? Народ на время позабыл о своих протестах, поднялся на свою защиту и возмужал, выстоял, не дал себя раздавить. Ох! Он повидал такое, что… порой он сам себе казался ничтожеством, дождевым червем.

Он говорил теперь совсем тихо, невнятно. И сидел, уткнувшись лицом в ладони, раскачиваясь из стороны в сторону.

Потом бормотанье перешло во всхлипывание. Он плакал. Я видел, как сквозь пальцы капают слезы.

Рыдающий мужчина — самое скверное из всего, что мне приходилось видеть.

Я попытался его успокоить.

Оказалось, он плакал над собственным бессилием. Но он плакал и о тех, кто упорствует в своих заблуждениях и отвергает руку помощи. Ему их жаль! О, если б у него достало сил раскрыть глаза людям! Ведь должен же, наконец, прийти день, когда мы поймем, что достойнее тот, кто стал предателем из ложно понятого идеализма, а не тот, кто был на нашей стороне из мелких побуждений!

Я его успокаивал, а сам с трудом сдерживался. Что-то в этих его банальностях бесконечно раздражало. Так приблизительно выглядел бы некто, потчующий людей, занесенных пургой в ледяной январский холод, речами вроде следующей: «Послушайте-ка, ребятни, какая штука мне пришла на ум — ведь настанет же июль, и будет такая жара, что солнечный удар получить можно; стало быть, надо позаботиться о панамах и зонтиках!»

Вперемежку со всхлипами и вздохами, он то и дело просил прощения. У меня было такое чувство, что, если взять и выжать из него всю воду, от него почти ничего не останется…

Понемногу мне удалось его успокоить. Он снова попросил прощения. У него, понимаете ли, просто отказали нервы.

Я сказал, что, по-моему, мы сегодня достаточно наговорились. Если ему угодно продолжать, он может позвонить завтра.

Я ушел, радуясь тому, что хоть на время от него избавился. Но на душе было смутно. Я не понимал, во что все это может вылиться.

У каждого из нас бывали срывы. Но случай Индрегора был, пожалуй, похуже других. Наш добрый Андреас сунул несчастному работу, которая тому не под силу.

А если он и вправду рехнулся, что тогда? Однако не можем же мы сторожить его…

На улице было прохладно и ясно. Я постоял немного. Просто постоял.

Город тонул в темноте. Поодаль, за квартал, пробренчал трамвай, прошел, прочертив синюю полоску света. В глубине улицы различалась какая-то нетвердо шагающая фигура. Кто-то свалился с тротуара и выругался от души.

В это время года улицы по вечерам, бывало, ярко освещались; сияли стекла витрин, заваленных фруктами.

Из здания слева неслись обычные звуки — сдавленные стоны, мерные удары, глухие вопли, крики. В другом доме офицеры устроили выпивку; я слышал гам перебивающих друг друга голосов, хохот, звон бутылок и стаканов, женский визг. Последнее время они вконец разболтались.

Я постоял немного, потом пошел к себе.

На другой вечер он позвонил опять. Уже смеркалось. Не могу ли я пожертвовать ему еще часок?

Я спустился.

Он выглядел еще более замученным и унылым, чем вчера, если это возможно, и сперва избегал моего взгляда.

Началось с обычных церемоний. Я должен его извинить. Он боится, что произвел на меня превратное впечатление. Ведь я мог подумать, что настроение у него пораженческое, безнадежное. Но ничто не может быть дальше от истины. Он всю ночь не спал… Все думал об этом.

Но не только об этом.

Тут он взглянул мне прямо в глаза.

— Мы победим! — сказал он.

— Да, разумеется, мы знаем, что мы победим.

— Думали ли вы о том, насколько это важно? Верить-то мы всегда верили! Тот, кто борется, всегда верит в победу. В самой борьбе — уже победа.

Но мы не знали, что мы победим. Другие — те-то как раз были уверены в победе. А мы — мы каждый день ощущали свою слабость, глотали унижения, оскорбления, терпели вещи нестерпимые. Нам это удалось, потому что… Но я перескакиваю, это потом… Каждый, каждый день мы смотрели на них — если нам удавалось одолеть отвращение — и видели, как они важно расхаживают по нашим улицам и заглушают нечистую совесть заклинаньем: мы победим!

Теперь-то они уже в это не верят.

Теперь-то мы знаем — они ворочаются по ночам с боку на бок, вскидываются от кошмаров, потеют, дрожат, принимают пилюли и микстуры. Я не говорю, что это в них проснулась и заговорила совесть. Дело гораздо проще. Они думают: мы пропали — и что же будет со мной, со мной?

Заметьте: я вовсе их не жалею. Этих — не жалею. Большинство из них — почти всех — я назвал бы сыпью на теле человечества.

Не о них я думаю вовсе. Я думаю о нас. Мы должны по-прежнему терпеть зло и унижения. О, даже большие, чем прежде. Но теперь мы все равно знаем: мы выиграли! А те мучают нас и знают про себя: мы пропали!

И тут уж все почти по-другому.

Почти? Да все, все по-другому.

Изменение сделалось не за один день. Я даже не берусь сказать, когда это сделалось. Не под Сталинградом и не под Эль-Аламейном, хоть и то и другое было важно.

Кажется, я знаю, когда я это впервые заметил. В то утро, когда сообщили, что Кёльн бомбили тысячи самолетов. Весть сразу облетела город. Мы ходили по улицам, приглядывались к немцам, солдатам и офицерам, к предателям из норвежцев. Мы ходили с каменными лицами, мы сдерживали ликование и глядели на их мрачные лица, на их опущенные головы.

Это был счастливый, это был жестокий день.

Потом им приказали скрывать свои настроения. Они напоказ хохотали и острили на улицах. Но мы не попадались на эту удочку. Мы прослышали о вспышках безумия, о самоубийствах. То к тому, то к другому из нас тайком обращались немцы, норвежские нацисты: замолви за меня словцо. На самом деле я не такой, в душе я никогда с ними не был!

Мы замечали, что веселость их надрывная. Мы видели, как часто они стали напиваться до бесчувствия; чаще, чем раньше.

Понемногу мы поняли: теперь это только вопрос времени. Мы выиграли!

И вот тут-то новая беда…

Понимаете, всегда — или часто, нет, почти всегда— есть что-то трогательное в том, кто терпит поражение. И часто бывает что-то… Ну, как бы это сказать… Что-то такое в том, кто побеждает.

Это ведь нелегко — победить достойно.

Достаточно ли мы научены? Достаточно ли пережили, продумали, прочувствовали, поняли, чтоб победить с достоинством? Чтоб нам не утратить — с нашим выигрышем — то благородство, которого мы достигали постепенно, пока были слабыми, угнетенными, пока нас втаптывали в грязь? Вот о чем я думаю.

Я сказал:

— К чему заранее предусматривать все беды, это же невозможно.

— О конечно, конечно, вы правы! — крикнул он. — Вы, безусловно, правы. Но…

Он встал и снова принялся ходить взад-вперед по комнате.

Однако ему кажется, он видит целый ряд примет, свидетельствующих о том, что нам не удастся прийти к победе с достоинством. Он тут же поправился: с желательным достоинством.

Ведь общепризнано — разве нет? — что мы (да и не только мы, все вообще демократии) перед самой войной переживали глубокий упадок. Духовный, политический… Ну да, многое показывает, что мы начинали из него выкарабкиваться. Но кое-что осталось бы. Доказательство — наше лондонское правительство.

Поразительно. Муж, которого господь в превеликой мудрости своей сотворил для управления Хомельвиком[3] — и сколь славного правления! — по трагической нелепости оказался премьер-министром Норвегии в роковые ее дни.

А он еще не самый худший.

Но это… это… это уездное правление заседало на чужбине и додумалось до введения в Норвегии смертной казни. И придало закону обратную силу. Займ у Гитлера. Двойной займ у Гитлера. Его первый подлинный триумф в Норвегии. Лондонское норвежское правительство об этом триумфе позаботилась.

Ох, уж это правительство…

Но мы это понимали, все время понимали. Мы просто думали: правительство — разве это уж так важно?

Однако настал день, когда мы поняли, как это важно.

Но так уж мы устроены — издавна, — что как только ряд постыдных компромиссов довел нас до этого правительства, с членами которого всякому порядочному человеку и раскланяться-то стыдно, мы тут же, в открытую, стали ворчать. Насмешки и издевательства висели в воздухе.

Естественно, что кое-кто из молодых услыхал эти насмешки. Естественно дальше, что их, молодых, захлестнуло распространенное представление о финской войне, как о некоем крестовом походе, не включиться в который добровольно чуть ли не равносильно предательству. Далее, естественно предположить, что какой-то из этих юношей любил отца, а отец вступил в СС. Тем самым семья отрезалась от общества (кроме таких, как Уле Остби), совершенно не получала известий из внешнего мира и питалась лишь своими собственными известиями, укреплявшими в убеждении, что правда на их стороне. То, что они оказались в меньшинстве, их, разумеется, огорчало, однако же не могло выбить из седла; недаром они начитались Ибсена и усвоили его взгляд на общество. Ладно. Был, значит, такой сын. Идти на финскую он был еще молод. Но вот подоспел новый шанс. Он мог пойти добровольцем на Восточный фронт, бороться с тем же врагом, с которым боролись финны и о котором он, еще когда пешком под стол ходил, понаслушался страшных рассказов. Теперь он снова слышал их, только их, а от всех, кто мог бы рассказать ему другое, он был отрезан. Он стал добровольцем. Отправился на Восточный фронт. Увеселительной прогулкой там не пахло. Был холод, были переутомление, вши, тяготы, страх. Возможно, его убили. Но если, если он вернулся — раненый или невредимый, после конца войны он предстанет перед судом и его ждут годы заключения.

Индрегор было сел. Теперь он снова вскочил и начал метаться по комнате.

— Я же не говорю, будто всех, кто был на Восточном фронте, толкали благородные мотивы. Но во многих случаях было так. И я уж лучше сразу скажу. Тут были прекрасные молодые люди. Идеалисты, романтики без задних мыслей, люди, которые послужат новой Норвегии, если только мы обойдемся с ними правильно, объясним им их ошибки, направим их по верному пути… Но нет, мы приговорим их к годам тюрьмы за их идеализм, за их наивность. Слушайте же, это варварство, это погибель правосудия, да тут сплошная ошибка, все, все неверно. Мы наказываем и — спихиваем с себя ответственность. Что мы делаем! Это ужасно. Я видел кое-кого из этих мальчиков, и я знаю, что говорю.

Он снова сел и некоторое время сидел не шевелясь. И молчал. Я подумал: интересно, когда он кончит?

— Впрочем, это еще не самое скверное, — сказал он. Голос у него вдруг сделался усталый, тусклый. — Но вот я оказался в таком положении, что приходится самого себя спросить: а кто из нас не несет ответственности?

Кто из нас так чист, что может объявить во всеуслышанье: я безгрешен. Я не нацист, не явный, не тайный, ни единым помыслом моим, ни единым делом или словом. И я не несу вины за то, что кто-то другой сделался нацистом.

Кто, кто это может?

Не правительство. О нем я уже сказал.

Не политические партии.

Не рабочая партия, не левые, они пренебрегли обороной. А сколько из-за этого перешло к нацистам?

Не правые. В Гитлере они видели защиту против самого страшного пугала — большевизма.

Не крестьянская партия. Они воссылали хвалу господу за Гитлера еще почище, чем лидер оксфордского движения, пресловутый Бухман[4].

Не газеты. Разве успевали они за событиями, разве били тревогу?

Не люди творчества, интеллигенты. Уж эти-то разве били тревогу?

И — когда беда уже стряслась, — не наше радиовещание в Лондоне. Ах, сколько пустой болтовни!.. Представьте: двое идут полмили по тридцатиградусному морозу, чтоб послушать радио, — так было! Сидят в нетопленной избушке, верят, ловят… И что же они слышат. Получасовой отчет о рождественской елке в Кардиффе.

И уж никак, никак не я. Наоборот. Теперь-то я твердо знаю, что лично виновен в том, что другой человек, — какое там! — целая семья обречена на адские муки. Да! Я это называю — адские муки. И виноват — я.

Он сжал голову обеими руками, но тут же спохватился, выпрямился.

— Извините меня! — сказал он.

У него это делалось заклинанием, эти два слова: «извините меня».

Видно было, что ему трудно продолжать. Лоб покрылся испариной, и он все утирал его платком, скомканным в комочек.

Потом он начал снова — с отступления по всей линии.

Кто он такой, в сущности, чтоб критиковать правительство? Или политические партии… Или газеты, людей творческого труда… Что он сам-то сделал? Ничего, совсем ничего и даже меньше чем ничего…

Помолчали.

— Дело касается одного человека… — сказал он. — Человека, который… О! Ему известно, что я с этим человеком тоже знаком.

Он назвал имя. Ханс Берг.

Конечно, я знал его. И знал, полагаю, куда лучше, чем этот несчастный, что сидел сейчас против меня. Года два в пору студенчества Ханс Берг был в числе моих ближайших друзей.

С год назад я узнал, что он «перешел на другую сторону».

Вот я сижу сейчас, в 1947 году, и пишу все это на основании разрозненных заметок и того, что сохранилось у меня в памяти. И думается: удивительное это было время — время оккупации. Уже сейчас, всего через каких-то два года, оно кажется таким далеко отодвинутым, чуждым. Романтическое (но это всего лишь пустое слово, я знаю) — и страшное. Даже и это может быть пустое слово: что оно страшное. Просто оно было удивительно иное

Я знаю, что многое из того, что связано с тем временем, уже позабыто. Люди все забывают. Это их благословение, их проклятье.

Но я-то помню. Мне кажется, что помню. Не цифры, конечно, не статистические данные, — по крайней мере мне самому так представляется, — но вещи куда более существенные. Это мое благословение, мое проклятье.

Я знаю, что это мое свойство обречет меня на одиночество в будущем — в годы безвременья, в годы нового кризиса, быть может, новой оккупации. Обо мне будут говорить: что за странный субъект? Видали такого?

Я пережил одиночество. И я снова его предвижу — еще большее одиночество. Что ж, приготовимся.

Я помню тот день, когда я узнал, что друг моей юности стал изменником. Помню, я вычеркнул его из своей жизни так же легко, как смахивают муху. Трезво, бесчувственно. Просто это был факт, и я его констатировал. Как это с ним случилось, отчего — было совершенно неинтересно. Когда-нибудь потом — кто знает? — можно будет к этому еще вернуться. С того самого мгновения Ханс Берг стал более мертвым для меня, чем если бы пролежал в могиле десятки лет. Все сделалось автоматически, словно разомкнули контакт. Ряд воспоминаний юности покрылся коркой льда. Если б на другой день я узнал, что его убили, я бы и это отметил спокойно, как еще один факт. Я б выслушал известие, как чужой телефонный номер.

Но он, стало быть, сыграл какую-то роль в жизни господина «Извините меня»… Так-так, послушаем.

Я заметил, что он оставляет меня совершенно безразличным. Безразличнее, чем раньше. Теперь, уже сейчас, я понимаю, что просто с того момента сбросил и его со счетов. Все прочее, о чем он толковал, была обычная болтовня. Самокопанье, слабые нервы. Что нам за дело до лондонского правительства? Ну да, мы убедились, что оно не стоит внимания. Но разве о нем те— перь речь? Что нам за дело до переродившегося хозяйчика? Разве речь о нем? А отщепенцы и сутяги о которых он тревожился… Да, конечно, отщепенцев жаль… Но разве это важно! Неужели же он не понимает — тряпка! — что такого, наверное, уже сотни лет не бывало?.. Речь идет о народе, вновь обретающем себя…

Я слушал его, как, верно, врач слушает больного. Жаль его. Совсем надорвался. Грустно; но нынешнее время безжалостно.

Я думал: надо отослать эту развалину в Швецию!

— Вот как, вы знаете Ханса Берга, — сказал я. — Что же у вас с ним произошло?

Я сам заметил, какой вежливый стал у меня голос. А он ничего не заметил. Слишком был погружен в себя.

И он начал свою историю. Он словно брал разбег. Я видел, как у него напряглись все мускулы. Но как только он начал, он стал рассказывать спокойно, буднично, даже почти сухо.

Как я, вероятно, помню, начал он, в Осло, в двадцатых годах была большая нужда в преподавателях. Много лет труд учителей оплачивался очень низко, и это, наконец, сказалось. Государство таквстревожилось, что… Но для студентов из крестьян ситуация сложилась на редкость удачная — они могли, не оставляя занятий, брать себе небольшую нагрузку в школе. Он, в частности, тоже, получил такую работу. Была весна двадцать первого года. В одной из гимназий заболел преподаватель точных наук. А он сам тогда заканчивал курс математики. Они с Хансом Бергом взялись замещать преподавателя вдвоем. Ханс Берг был химик. Ему прочили будущность ученого, да только вышло иначе.

Он вел уроки математики, Ханс Берг вел физику. Они были друзьями, слыли — во всяком случае; однако нельзя сказать, чтоб они очень друг другу нравились.

— Я; по-моему, видел вас вместе. — сказал он. — Так что не мне вам рассказывать, какой тяжелый и замкнутый человек Ханс Берг. На нем словно дощечка была с надписью: вход воспрещен.

В последнем классе гимназии училась одна редкой красоты девочка. И редких способностей к тому же. И вот что удивительно — девочка с ярко выраженной склонностью к точным наукам.

К математике у нее был просто выдающийся талант. Как учитель, как математик, он ею заинтересовался. Он проверял ее задания особенно тщательно и часто писал специально для нее подробные объяснения. Она была ему благодарна, тут нет ничего удивительного. Его часы приходились перед большой переменой. После урока она, бывало, подходила к его столу с вопросами, и они сидели и разговаривали до звонка на следующий урок. Смесь девичьего кокетства и серьезного интереса к математике была в ней прелестна.

Ей было девятнадцать лет, Индрегору — двадцать пять.

И вот по чистой случайности он обнаружил, что Ханс Берг прогуливается с ней по вечерам.

— Как вы, вероятно, помните, — он несколько отвлекся от темы, — Ханс Берг в ту пору выглядел очень эффектно — волосы темные, орлиный нос, глаза синие, но так глубоко посажены, что из-под темных бровей казались почти черными. Я думал даже, нет ли в нем цыганской крови. Ну так вот…

По чистой случайности он увидел их однажды вечером на Согнсвейен. Они шли и разговаривали. Ему даже показалось, что они держались за руки.

Его они не заметили.

Он пошел домой и стал думать о случившемся. Чем больше он думал, тем больше возмущался. Как? Его друг злоупотребляет своим положением учителя, пытаясь совратить юную, невинную девочку?

Он взглянул на меня, несколько смутившись.

— Меня воспитывали в строгости, и я, видимо, был тогда порядочным филистером. Вероятно, я им и остался.

Так вот, — он встал и снова прошелся по комнате. — Я по-прежнему считаю, что он вел себя неподобающим образом. Если уж родители не могут быть спокойны, что их дети… Ну, нет!

Это рассуждение призвано было извинить его дальнейшие действия. После бессонной ночи, после на редкость неприятного дня — у него как раз были уроки в ее классе — он принял решение. Вечером, в тот же час, когда он их встретил — для верности даже чуть пораньше, — он отправился на Согнсвейон и спрятался в кустах.

И они пришли. Они медленно шли мимо засады. Разговаривали, шутили, смеялись. И держались за руки. Ничего другого, худшего меж ними не было, это было ясно.

Но хватало и этого. Он возмутился. Все вместе представилось ему несказанно гнусным. Он весь дрожал. Он поклялся, что этому будет положен предел. Злоупотреблять… Впрочем, он не помнит, в каких именно выражениях формулировалась тогда его мысль.

На другой день — он и эту ночь почти не спал — случилось так, что Ханс Берг и он давали уроки подряд в ее классе. Сначала был урок Ханса Берга, потом его урок, а потом большая перемена.

Он перехватил Ханса Берга, когда тот шел с урока. Он сказал, что ему нужно с ним поговорить. Тот пошел за ним неохотно. Они не очень-то жаловали друг друга — он уже рассказывал.

Он прямо приступил к делу. Скандал, безответственность, злоупотребление естественной привязанностью ученицы к преподавателю главного предмета…

Ханс Берг был от природы бледный. Тут он побелел. От злости, это ясно. Но не только — он испугался к тому же. Школа была строгая, консервативная, ректор — старый педант. А девочка принадлежала к одной из лучших, известнейших семей Осло. Отец ее имел вес в консервативных кругах города. Так что тут могла бы получиться довольно некрасивая история.

— О, вот ты какой! — только и сказал Ханс Берг. Повернулся к нему спиной и ушел.

Индрегор на минуту умолк и взглянул на меня. Я увидел, что он покраснел. Через двадцать лет — он покраснел.

— Мне было неприятно, — сказал он. — Но возмущение мое не прошло. От презрения, с каким он ответил, во мне все клокотало. Ведь в конце концов я ему же хотел добра. Я решил на этом не останавливаться.

Он снова вскочил, прошелся по комнате. Вернулся, снова сел.

— Ну так вот… — сказал он.

После математики — урок был трудный — он попросил девочку на минутку задержаться. С легкой, кокетливой улыбкой она подчинилась. Другие, выходя из класса, тоже улыбались. Ему было это крайне неприятно — и возмущение его сделалось еще больше.

Он опять приступил прямо к делу — сказал, что он их видел, корил за легкомыслие, сказал, что разговаривал с Хансом Бергом.

Она сразу же разразилась слезами. Всхлипывая, рыдая, она сказала, что все время чувствовала, что это нехорошо. Но господин Берг был так мил, и она думала, что тут нет ничего страшного. Она думала, что… И между ними ничего не было, совершенно ничего. И…

Он сказал, что желал только предупредить ее. Если это всплывет, могут получиться неприятности. Разумеется, в первую очередь для господина Берга, а не для нее, однако же… Он полагал, что она вряд ли отдает себе полный отчет о возможных последствиях. Потому-то он и…

Она едва слышно поблагодарила, утерла слезы и выскользнула из класса.

Через несколько минут он увидел, что она вышла из школы. Головная боль…

Ему было неприятно. Очень неприятно. Улыбки, которые он поймал тогда на лицах учеников, мучили ого. Выражение лица Ханса Берга, перед тем как тот повернулся к нему спиной, неотступно его преследовало.

Если б он мог предвидеть, что будет дальше, ему было б еще неприятнее.

Вышел настоящий скандал. Тихий скандал, как это называется. И все именно из-за его предупреждений.

Прошло три-четыре дня, и его вызвали к ректору. Ректор начал ему выговаривать и незаметно перешел к похвалам. Выговаривал он ему за то, что он сразу сам не пошел к ректору. В подобных случаях молодому учителю не следует действовать на свой страх и риск и прочее и прочее. Он, как ректор школы, всегда должен быть в курсе всех дел и тому подобное. С другой стороны, он отлично понимает, что молодому учителю не хотелось бросать тень на друга и коллегу. О, он готов признать, что и сам в аналогичном положении и возрасте вел бы себя в точности так же…

Это был сомнительный комплимент. Все учителя сходились на том, что ректор являл пренеприятнейшую смесь сухаря и сноба.

А всплыло все наружу из-за самой девочки. Мать заметила, что та сама не своя, ходит с красными глазами, и приступилась к ней со всею женской хитростью. Очень скоро дочь ей все рассказала. Выяснилось, что она, к сожалению, гораздо сильнее влюблена в Ханса Берга, чем сама думала. Ну вот. Мать пошла к отцу, отец — к ректору.

Ханса Берга тут же отстранили от преподавания. Все это держалось в строжайшем секрете, так как экзамены были на носу. Однако ректор поставил условие, что господин Берг должен отказаться от всяких попыток найти себе место в пределах Осло. Если он не сделает об этом формального заявления, ректору придется уведомить все школы города о его поведении. Хансу Бергу оставалось только покориться.

Нравственность мелких городов ректора, по-видимому, тревожила меньше.

Девочка же сдала экзамены значительно хуже, чем ожидала она сама и все в школе. Вскоре ее отправили за границу в сопровождении тетки. Подобные истории в известных кругах Осло принимали тогда близко к сердцу.

Индрегор все время смотрел в сторону. Теперь он взглянул мне прямо в глаза — смущенно, но с каким-то унылым вызовом.

— Вы должны мне верить — или уж как там хотите! — крикнул он. — Но честное слово, во все то время мне ни разу не пришло в голову, что сам я отчаянно в нес влюблен. Вы скажете: странно, невероятно. Я могу только ответить: да, невероятно, до какой степени человек может обманывать самого себя.

Я спросил:

— И когда же вы это обнаружили? Он ответил, не раздумывая:

— Через два года. Когда я прочел в газете извещение о ее браке.

Следующий вопрос вырвался у меня против воли. Это было чистое любопытство:

— Вы женаты?

И в ту же секунду мне сделалось неловко.

— Нет, — сказал он и медленно залился краской. И после мучительной паузы прибавил: — Разумеется, это не из-за того маленького происшествия двадцатилетней давности.

Я кивнул: ну конечно… Снова пауза, и нарушил ее я.

— Так вы, значит, занялись страхованием. А разве… по-моему, я как-то слышал, что вам прочили ученую карьеру?

Я проболтался, я выдал, что знаю его. Но он этого не заметил. Он только сказал:

— Да… Я подумывал об этом. Но меня пригласили в страховое агентство — жалованье хорошее, перспектива быстрого повышения, вот я и решил…

Он умолк.

Снова пауза. Я сказал:

— Но я все же не понимаю…

Возможно, я понимал даже больше, чем ему следовало знать. Я помнил ту весну, лето и осень 1921 года. Кое-что, касавшееся Ханса Берга, в чем я тогда не мог разобраться, сделалось ясно и встало на свои места.

— Подождите, — сказал он. И продолжал: — Я не видел Ханса Берга больше двадцати лет. Той же осенью он женился, вы, конечно, знаете… Я… у меня была возможность с ним увидеться. Но я… я не захотел. Так вот, он женился, бросил занятия и стал подыскивать место учителя в каком-нибудь, городке поближе к морю. В одном таком городке он и застрял. И я встретил его — неделю назад я его встретил.

Он снова принялся теребить бахрому на скатерти. Как раз в этом городке начались неприятности, продолжал он. Кто-то выдавал секретные данные. Начались аресты. Один особенно досадный. Все показывало, что до немцев доходит то, что известно только в подпольной норвежской группе. Ситуация складывалась прескверная. Все всех начали подозревать. И вот тут-то, под предлогом страхования, его и направили туда. Надеялись, что свежему человеку легче будет разобраться.

— Я не знал, что Ханс Берг там, — сказал он. — В свое время я об этом слышал, но начисто забыл. Из головы вылетело, как говорится.

— Распутать клубок мне не удалось, — продолжал он. — Кто выдавал — не нашел. Ничего не нашел. Но встретил Ханса Берга.

Это все же не было такой уж неожиданностью. Разговоры о нем он слышал. Обе стороны о нем говорили.

Он не вел здесь никакой работы. Ни на одну из сторон. Норвежцы, естественно, были им недовольны и слегка удивлены. Такого они от него все же не ожидали.

Другие тоже были разочарованы. В партию-то он вступил, а больше ничего не сделал.

Он, в сущности, был неисполненным обетом, сплошным разочарованием. Так и не нашел своего места и осел в противном ему городишке только потому, что у него не было диплома.

Учителем он был скверным, так говорили — и эти и те. Равнодушный, вялый, о его рассеянности ходили анекдоты. Держался от всех в стороне, мрачный, озабоченный, с тем же видом, говорившим: вход воспрещен.

Наши рассказывали, что и в партию он вступил только для того, чтоб получить место ректора, — жена была тщеславна. Однако его обошли. Другой учитель, рьяный карьерист с законченным образованием, мигом вступил в партию и получил место. Этому — другому— поручили и всю культурную пропаганду. А Берг, говорят, только сидел сложа руки.

И вот, значит, они встретились.

Сказавши это, он помолчал немного.

— Пожалуй, я не знаю другого человека, которому бы так мало улыбалось счастье, — сказал он наконец. — Когда мы встретились, мы сначала постояли, не говоря ни слова. Потом Ханс Берг сказал:

— Так… За какой надобностью в наши края? А потом дальше:

— Тебе, наверное, приятно будет заглянуть ко мне? Посмотреть, как устроился предатель.

Я пошел к нему домой. Я… я не мог поступить иначе. Правда, домом это не назовешь. Скорее это просто было место — место, где он жил.

Думаю, он не очень счастлив со своей женой. Это еще мягко выражаясь. Она, правда, к нам не вышла.

Он угостил меня вином.

— У нас, у предателей, водится спиртное, — так он выразился.

А потом размеренно, спокойно он принялся ругать меня так, как никто и никогда еще не ругал меня в жизни.

— Ну, старый математик, — сказал он, — если я скажу, что из-за тебя и только из-за тебя я дошел до того, до чего дошел, принимаешь ли ты эту посылку или нужны еще доказательства?

Я сказал, что такой посылки принять не могу.

И тогда он выложил свои доказательства, хитрые, веские доказательства.

Он считал, что я стакнулся тогда с ректором. Не знаю даже, верил ли он в это сам. Он считал, что я ходил по Осло и распространял о нем слухи. Он считал, что я очернил его перед той девочкой.

— Завистливая, микроскопическая душонка! — вот как он выразился. — Только ничего у тебя не вышло! — так он сказал. — Я получил от нее письмо, но было поздно. Потом я получил от нее еще одно письмо, но тогда уж и вовсе было поздно.

— Не стесняйся! — сказал он. — Чувствуй себя как дома. Это и есть твой дом. Это ты его для меня устроил.

— Я слышал, ты процветаешь! — сказал он. — Естественно. Такие, как ты, должны процветать.

И тут он сказал то самое, из-за чего мне теперь надо прятаться. Он сказал:

— Про тебя говорят, что ты работаешь на немцев. Смешно! Разве такой, как ты, может просчитаться! Открою тебе один секрет: я отлично знаю, зачем ты сюда пожаловал. Но можешь не волноваться — мученика я из тебя делать не стану. А роль доносчика я оставляю тебе — по-прежнему!

Те, кто не знает его, боятся, что он меня выдаст. Но я-то знаю, что за ним моя тайна (какими бы там путями он ее ни заполучил) надежна, как… ну, раньше мы говорили — как золото в норвежском банке. Это его надо мной торжество.

— Так, — сказал я. — Он, стало быть, нашел для себя извинения. Скажите же, а вы такое принимаете?

Он покачал головой.

— Не знаю! — сказал он. — Конечно, я понимаю, что у него всегда был тяжелый характер, он искал ссор, легко портил отношения с людьми и с обществом, так сказать. Нет! Не знаю.

Он немного посидел молча. Потом вдруг сказал:

— Кстати, ее я тоже встретил — ту девочку — на улице, когда возвращался из того городка. Да, она замужем — я говорил, у нее трое детей, ей уж за сорок… да, за сорок. Я не видал ее с мирного времени. Тогда— до войны — мы, бывало, встречаясь, обменивались несколькими словами. Тут я тоже поздоровался. Она глянула на меня — и не ответила. Я подумал…

Ему пришла новая мысль.

— Может, она слыхала, что я работаю на немцев? — сказал он.

Это объяснение, как ни странно, его, кажется, приободрило.

— В конце концов мне даже хочется поскорее в Швецию! — сказал он. — Заиметь чистенькие документы, чистую работу…

Знаете, все время выдавать себя за такого в конце концов изматывает. Я устал…

Впервые он заговорил со спокойным достоинством. И дальше тем же тоном:

— Должен вас поблагодарить, что вы любезно выслушали мою болтовню. Большая часть — ерунда, не стоит внимания. Просто бредни усталого человека. Я раздражал вас, я заметил…

— Извините меня! — сказал я.

ЗАНАВЕС И ПРОЛОГ

Дня через два после нашей беседы явились те двое и увели Индрегора. Его отправили в Швецию.

Я сам немного этому способствовал — доложил о нем и его состоянии. Но все, что я мог сказать, полностью совпадало с тем, что Андреас решил заранее.

— Готов! — только и сказал он. — Слабый малый! Намерения добрые, но… Из всего проблема, угрызения совести. Уверен, что, когда ему надо в сортир, он тоже спрашивает себя, позволит ли ему совесть. Нет, отослать, только отослать!

Перед тем как его увели, мы снова несколько минут поговорили. Он попросил меня о встрече — сказал, что ему надо еще раз поговорить со мной, поговорить наедине.

Было нечто, что опять мучило его. Он спотыкался, запинался, краснел, как школьник, но, наконец, выдавил из себя то, что хотел сказать. Не могу ли я найти какой-нибудь предлог и навестить ту девочку… ну, я понимаю, кого он имеет в виду… Еще немного позапинавшись и поспотыкавшись, он выдавил ее имя.

Это было известное имя. Муж был одним из крупнейших дельцов города — из прекрасной старинной семьи и всякое такое. После своих мытарств в стане интеллектуалов девица, стало быть, вернулась на круги своя.

Он, впрочем, хорошо показал себя в трудные времена — ее муж. Я прежде считал, что такие, как он, смелы от снобизма, неведения и недостатка фантазии. Как? Возможно ль, чтоб кто-то кричал на него! Что этот кто-то может не только кричать на него, но и арестовать его — ему и ему подобным и в голову не приходило.

Но возможно, я очень не прав. Потом, когда его арестовали и бросили в Грини[5], он вел себя, по слухам, от начала до конца исключительно благородно.

Да, так вот что говорил Индрегор.

Не могу ли я ее навестить и сказать, что он уехал в Швецию… Что он не сотрудничал с немцами, иными словами. Совсем не обязательно говорить, что я укрывал его. Можно придумать что-нибудь — ложь во спасение, чтоб не подвергать опасности, меня и это место…

Мы вместе придумали ложь во спасение, и он распрощался со мной такой довольный, каким я его еще не видал.

Через несколько дней я позвонил из автомата, и мне повезло — она сама сняла трубку. Я выражался довольно расплывчато — имени своего не назвал, намекнул только, что у меня есть вести от рыбаков. Я исходил из того, что она знакома с жаргоном. Так оно как будто и оказалось. Она попросила меня тут же зайти. К концу разговора она стала нервничать, я слышал, как она тяжело дышала в трубку.

Насколько удачны были слова «вести от рыбаков», я понял очень скоро.

Я тут же отправился на ее виллу.

Можно было подумать, что она ждала меня под дверью — так быстро она открыла на мой звонок. Я успел только вымолвить, что я тот самый, который звонил; она втолкнула меня в гостиную и, задыхаясь, спросила:

— С ним что-то случилось?

Я ответил, что, насколько мне известно, не случилось ничего, почему бы ей стоило нервничать.

Она бросилась на тахту — слегка аффектированно — и выдохнула:

— Ох! Я так испугалась! Вы знаете, мой мальчик… Он…

Я сказал, что она может мне о нем не рассказывать. Она ведь меня не знает, не знает даже моего имени, и я не собираюсь его сообщать.

Прошло какое-то время, прежде чем она сообразила. Потом — снова это было чуть аффектированно — ее осенило, и она изо всех сил затрясла головой в знак того, что поняла. Окончательно поняла. Она снова заговорила:

— Я просто не сообразила. Понимаете, мой сын… нет-нет. О боже! Но садитесь же! Не хотите ли сигарету? О, пожалуйста, курите. У нас, слава богу, есть кое-какие запасы.

Себе она тоже взяла сигарету и закурила.

— Значит, вы не о моем сыне? Вы не представляете себе, как я перепугалась! Потому что, надо вам сказать… О господи, господи!

Я выложил свое поручение, спасительную ложь и все прочее. Я сказал, что работаю вместе с Индрегором и помогал ему раздобывать кое-какие документы, когда ему пришлось сломя голову бежать в Швецию. И так далее. И он просил меня… Он встретил ее на улице — ну и дальше, что полагалось. Она рассмеялась — звонко, теперь уже совсем облегченно.

— Ох, только и всего! Подумать только — он! — Она ничего больше не сказала, но в глазах ее мелькнуло такое выражение, будто она тешится маленькой, лишь ей одной известной тайной.

Да нет же, вовсе она не слыхала про него, будто он сотрудничал с немцами. А если б и услыхала — не поверила… А не поздоровалась она с ним просто потому, что задумалась о своем сыне и до нее только через несколько секунд дошло, что ей кто-то поклонился. Потом уж она сообразила, кто это такой, и повернулась, но было поздно.

— А он подумал, что я не захотела с ним поздороваться? Бедненький!

Ей его — слабая улыбка — так жаль.

— Мне бы так не хотелось его огорчать! Он такоймилый!

Но тут я уже не мог ее удержать. Она почувствовала ко мне, как она выразилась, такое безграничное доверие. А ее сын — ему восемнадцать лет, и он так ее беспокоит, что… Три недели назад является к ней в спортивном костюме и с рюкзаком и объявляет; «Я еду на рыбалку, мама! Вместе с Петером!»

А раньше он ни слова не говорил ни про какую рыбалку.

И с тех пор она от него ни строчки не имела. Так что, когда я по телефону сказал про рыбаков… Удивительно, правда?

Я сказал, что в летнее время естественно говорить о рыбалке.

— О конечно, но…

Она взглянула на меня испытующе, не держу ли я все же про запас какой-то секрет.

Вообще-то она последнее время замечала, что сына и его друзей что-то занимает. Что ж, она не пыталась выспрашивать. Ей только казалось, что не мешало бы посвятить мать в свои дела. Она и мужу так говорила, но он отвечал только: всему своя пора, мой друг! Доверчивость хороша в мирные времена.

Как будто она сама не знает, что сейчас война, и не сумела бы хранить тайну! Но, может быть, я тоже как ее муж и сын, считаю, что женщинам ничего нельзя рассказывать?

И она кинула на меня вопросительный взгляд; выражение взгляда было сложное — тут были и доверчивость, уверенность, что я на ее стороне, но и мягкая укоризна — в запасе, на случай, если я окажусь таким же, как все мужчины.

Я сказал, что, видимо, ее сына мучили внутренние противоречия. С одной стороны, он, конечно, хотел ей довериться — кто б не хотел на его месте? С другой же стороны — если рыбалка была не просто рыбалка, долг вынуждал его молчать.

О! Она понимает. В конце концов уж она-то не из тех, кто считает нужным охранять мужчин от опасностей в такое время. Если б только не этот риск! И потом — это ведь ее мальчик, ее любимый мальчик!

Она подняла руки и опустила их бессильно. И это бессилие было слегка аффектированно.

Она по-прежнему была очень хороша. Не совсем молода, разумеется, однако же… Изящная. Молодая столичная женщина из высших кругов, ухоженная, следящая за собой, прекрасно сохранившаяся. Летом — немножко в теннис, зимой — немножко на лыжах, немножко массажа круглый год. Нет, по фигуре ни за что не скажешь, что она родила троих.

Но в лице уже не было девической задумчивости и нежности. Хотя и оно прекрасно сохранилось. И все еще было красиво. Немного прозаическое, пожалуй, несмотря на страсть выставлять напоказ свои чувства.

Мне вспомнилась фраза из «Нильса Люне»[6]:

«Она, однако, любила сцены».

Бог знает, откуда они сейчас берут кремы, пудры и помады, вдруг подумал я. Тайный арсенал, именуемый «из-под полы», должно быть, неисчерпаем…

Как странно, что у нее были редкие способности к математике и физике. Если это правда, конечно.

Не один я занимался оценками. Несколько раз я почувствовал на себе трезвый, опытный взгляд. Но к каким она пришла выводам, я сказать не могу. По-видимому, меня засунули в картотеку до более удобного случая, ежели такой представится.

Когда я поднялся уходить, мой взгляд впервые упал на стены. Неожиданно хорошая живопись — и вряд ли ее выбирал муж. Были тут и молодые художники.

— Индрегор, — я снова подумал о нем, проходя прихожую. — Ах, Индрегор!

Уже на улице я в сердцах глубоко вздохнул:

— Ну и ну!

Странно — в ближайшие дни Индрегор не шел у меня из головы. Может быть, следовало оказать ему больше внимания? Не мог ли я чем-нибудь ему помочь?

Кончилось тем, что, слегка раздражаясь, я спросил себя, не заразил ли он меня своими угрызениями и сомнениями. И полностью отверг эту идею. По существу же, я прекрасно знал, отчего все это происходит. Оттого, что он рассказал мне про Ханса Берга. Говоря по правде, я часто думал о нем до войны. Мы были близко знакомы в студенческие годы, даже еще с гимназических времен. Было несколько лет, когда мы дружили. Но всегда в нем было что-то, чего я не мог понять.

Вот так — ходишь, ходишь и думаешь…

Разгадать его загадку — если была загадка — мне так и не удалось. Все что-нибудь да не сходилось.

Да, было время, я много думал о нем.

Он ведь тоже был такой одаренный.

Но вот опять он засел у меня в голове… И это меня раздражало.

Давно уж пришел я к выводу, что никого невозможно познать. Даже своих друзей — нет, какое там! Даже самого себя — самого себя и подавно.

Много лет прошло с тех пор, как меня перестала преследовать мысль о Хансе Берге и его загадке (если была загадка). Он, как уже говорилось, покинул Осло, женился и осел в маленьком городке, где, судя по всему, похоронил все свои таланты.

По-видимому, он совершенно опустился.

Ну и довольно о нем, кончено.

Но выходило так, что я не мог с ним покончить, и это меня раздражало. Не отгонял ли я просто мысль об отступнике, как отгоняют противную муху?

Да, я отмахивался от этой мысли. До сих пор — отмахивался.

Ну вот. У меня не особенно много времени ушло на то, чтобы понять, что занимает меня не исключительное явление под названием Ханс Берг. К чертям Ханса Берга. Но Индрегор своей путаницей взбудоражил мои мысли. Несколько лет молодости так странно ожили для меня. Несколько лет — и люди, которых я знал, с которыми был близок тогда. Позже почти со всеми пути у меня разошлись, я не знаю даже, что с ними сталось. О некоторых знаю немного, знаю, как сложились их судьбы. Всегда не очень благоприятно. Несколько человек совершенно опустились. Об этих я подумывал иногда, спрашивал себя, как всегда спрашивают в таких случаях: и как они до этого дошли? Почему так вышло? Вопросы довольно излишние.

Трое-четверо сделались нацистами. Их я вычеркнул из своей жизни, как уже говорил.

И вот теперь они — и они тоже — снова мучают меня. Я поймал себя на том, что и про них стал раздумывать: как они до этого дошли? Почему так вышло?

В двадцать первом году — в двадцать первом — Индрегор с Хансом Бергом враждовали из-за той девочки. Тот год и для меня был знаменателен. По многим причинам весна, лето и осень того года врезались в мою память.

Впрочем, Ханс Берг, сам того не зная, сыграл известную роль в том, что со мной произошло тогда. И даже я — правда, в качестве статиста — участвовал в том, что с ним случилось.

Я не находил себе места. Мысли все возвращались к тому году, ко всему, что было тогда. И… ну да, и к Хансу Бергу тоже, к его страшной судьбе.

Теперь уже, когда я стараюсь объяснить, отчего не отпускали меня эти раздумья, я все возвращаюсь к главной причине: к ужасающе унылому однообразию, как плотная духота, нависшему над нами в тот период оккупации.

Были у тех лет и иные черты, которые легче запомнить, о которых чаще говорят. Гнет, давивший нас всех. Страх, ходивший за нами — сдавались мы ему или нет, — как вечный соглядатай. Товарищество, росшее день ото дня и бывшее главной причиной, почему эти годы для многих окружены таким романтическим ореолом. Вера, наполнявшая нас, согревавшая нас днем и делавшая сносными наши ночи — мучительные ночи. И во всей ситуации — редкая простота, чувство, что борешься за вещи совершенно естественные, за право дышать, говорить, думать, жить — и это так просто и так много, что сомнениям не остается места. Как будто тонет корабль, но все на борту знают, что спастись можно только дружно и до предела напрягшись.

Да — хоть все это говорят, тем не менее, это правда — то было героическое время, решающее время, время благородное, счастливое. Больше уж такое не повторится — я надеюсь, что не повторится.

Я надеюсь на это по многим причинам; и одна из них та, что я видел, как героическое время утомило и состарило других, и догадываюсь, что сам не избежал общей участи. Год за годом бороться с ураганом в открытом море — прекрасно, когда ожидает счастливый исход. Замечательно, если, в конце концов, тонущий корабль удается спасти. И ослепительно зрелище прекрасных качеств, открывающихся там, где их никто не ожидал. Но все это утомляет и изнашивает.

Впрочем, довольно.

На обратной же стороне медали были гнет, страх и однообразие.

Размеры гнета и страха я впервые ощутил той ночью, когда оказался в шведской гостинице, беженцем. Загудела машина и остановилась прямо подле гостиницы. Я вскочил, все мышцы у меня напряглись, я приготовился натягивать одежду, разыскивать запасной выход, и только потом уже я проснулся и понял — мне ничто не грозит. Гестапо до меня не добраться! С чувством бесконечного облегчения я снова рухнул в подушки. Правда, с тем чтоб уснуть и во сне увидеть себя в когтях гестапо.

Но вот однообразие…

Собственные состояния забываются. Но я помню кое-что из того, что я думал тогда. Я думал так: гнет, под которым мы живем, мучителен; страх безобразен; ожидание погибели для себя и для других изнурительно, мерзко, унижающе, нестерпимо. Но однообразие — худшее из всего. Оно-то и доказывало (если требовались доказательства), что то, против чего мы боремся, само зло. Однообразие — плод последовательной несвободы, внутренней для тех, других, и для нас внешней несвободы. Принуждение пресекает всякую духовную жизнь, серым ноябрьским туманом ложится на дни и ночи, просачивается и замешивается во все, даже в страх, бунт, борьбу и героизм, так что в самый волнующий и решающий для судеб мира день нам сводит рот зевотой. Однообразие — худшее из всего, потому что долгое однообразие есть смерть. Вполне логично. Ибо идет оно от тех, кто с перепугу ополчается против всего вольного, неохватного, бесконтрольного, изменчивого и неподчинимого, что называется жизнью…

И сейчас я тоже думаю — именно это однообразие было причиной, что мысли, о которых я говорил, мучили меня так неотвязно. Способствовало тому, верно, и то обстоятельство, что время было тогда сравнительно тихое. Война шла выверенным ходом, без больших неожиданностей. У меня постоянно кто-нибудь да укрывался, но большей частью персонажи заурядные.

Ну, да ладно, и об этом довольно. Кончилось тем, что я начал писать. Мысли о Хансе Берге преследовали меня, и я написал прежде всего о нем. Но пока я о нем писал, нахлынуло многое другое. Перо так и бежало по бумаге. Ежедневно я выкапывал что-то новое или не знаю уж, как выразиться.

Я заметил, что пишу во власти какого-то неодолимого внутреннего императива. Почему я вдруг начал писать — я не знал. Я не уверен, что и сейчас-то это знаю. Но я прекрасно помню, какое объяснение было у меня тогда.

Ты знал Ханса Берга, говорил, я себе. И не его одного. Ты знал многих, которые сделались нацистами. Это произошло по каким-то причинам. Возможно, есть одна, общая для всех причина. Возможно, ты ее откроешь или подойдешь к ней близко, пока будешь писать. Тогда то, что ты делаешь, — важно. В этом разобраться точно так же важно, как установить природу рака. Тебе не спасти отдельных людей, ставших нацистами и изменниками. Да ты не стал бы это делать, если б и мог; тут ты отличаешься от исследователя рака, который, конечно если б мог, исцелил всех больных. Но чем-то твой труд схож с его работой — ты ищешь и ищешь, докапываешься до причины или до причин. Если тебе удается их найти — есть надежда, что эти страшные вещи больше не повторятся.

Да, вот такие необоснованные, самонадеянные мысли приходили мне в голову. Они не были вполне осознанны, иначе я бы их отгонял. Но они теснились где-то на задворках сознания и понуждали писать, писать.

Только много позже — теперь — я понял, что подлинно движущей меня силой была совсем, совсем иная.

И конечно, ни до каких причин я не докопался. Постепенно стало ясно и то, что не их я ищу. Скоро я заметил, что перо летит по бумаге к своей собственной цели, если позволительно так выразиться.

Наконец я спросил себя несколько озадаченно: какое же это все имеет отношение к делу?

Это все имело отношение к делу, как выяснилось потом. И, наверное, я все время, пока писал, это чувствовал.

Нет, я не нашел того, что собирался найти.

Но что-то я нашел. Не то, что искал. Нет, совсем другое. И не потому нашел, что писал. А потому, что со мной случилось нежданное, ошеломляющее и неестественно мучительное. Но то, что уже было написано, удивительным образом связано с тем, что мне пришлось еще пережить. А то, что я пережил, такое, что… Ладно. К чему описывать заранее? Пусть т о говорит само за себя. В свое время.

Не знаю даже, сделался ли я от всего этого умнее. Нет, не знаю. Но у меня есть надежда, вероятно, нелепая, надежда, что то, в чем я не сумел разобраться сам, поймут другие и станут — сначала они, а следом и мы — более умными, менее самонадеянными, более…

Но довольно отвлекаться. К делу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Записи 1943 года

ХАНС БЕРГ

Ему было года на два больше, чем мне. Мы учились в одной школе, только он классом старше. В один прекрасный день он водворился в тех же захудалых меблирашках, где жили я и еще трое моих однокашников. Он почти к нам не обращался, мы же сами не решались с ним заговаривать. Что ж, иначе и быть не могло: он был классом старше, мы — младше. В иных случаях мы бунтовали и спорили, но перед этой табелью о рангах склонялись безропотно. Задачки, над которыми мы корпели, он перерешал уже год назад и значительно продвинулся на стезе, ведущей к вершинам премудрости. Мы знали, что нам за ним не угнаться. Как ни надсаживайся, как ни спеши — он всегда окажется впереди, за перевалом, на целый год ближе к линии горизонта.

К тому же он был не очень-то обходителен. Молчаливый, замкнутый, настолько поглощенный своей внутренней жизнью, что это просто пугало. Да, именно так — просто пугало. Давно это было. Но и сейчас я не подыщу других слов.

У него была удивительная, редкая наружность. Не очень большой, но худой и сильный. Темный, со сросшимися бровями и глазами, так глубоко сидящими, что они казались черными, мрачными и грозными, будто в их глубине вечно замышлялось что-то темное.

Он был невеселый. Случалось, он смеялся, но чаще всего тогда, когда мы, остальные, не находили никакого повода для веселья. Смех у него был отрывистый, недобрый и начисто лишен радости, будто он считает, что над такой глупостью уместнее бы разрыдаться, только плакать неприлично.

Голос у него был глухой и хриплый. Нет, скорей он казался приглушенным, словно шел из колодца или из погреба, где трудно дышать. Был в этом голосе и какой-то особенный призвук, словно то, что Ханс Берг хотел бы сказать, было настолько трудно, грубо и горько, настолько непроизносимо в хорошем обществе, что он давил неродившиеся слова и вместо них говорил первые попавшиеся, ненастоящие.

Когда однажды он позвал меня пройтись, я воспринял это как нечаянную милость. Собственно, времени у меня совсем не было, и прогулка означала, что мне придется сидеть ночью над уроками. Но мыслимо ли ответить «нет» человеку, который классом тебя старше!

Он мало говорил во время этой прогулки. Прошелся насчет безобразной школы, безобразных учителей. Потом последовал вопрос. Мы ведь были почти из соседних местечек. Так вот, было ли мое местечко такое же безобразное, как и его? На это я отвечал, что не знаю, потому что в тех краях мне не доводилось бывать.

— Логично, ничего не скажешь, — выдавил он с оттенком дружественной шутливости. После чего добавил, что, вероятно, — один черт. Как ни крути, два поганеньких местечка. Препоганейшие на всю страну. Конечно, он не так уж много ездил, наверное, можно найти местечко и еще поганее. Но как люди ухитряются там жить — это выше его понимания. Впрочем, какие же это люди, успокоил он себя.

Вот. Я не собираюсь рассказывать о наших отношениях день за днем, да и ни к чему бы это было. Мы довольно близко сошлись. То есть он принимал факт моего существования. С известным юмором. Иногда он ко мне заходил; да, иногда даже — дальше я об этом расскажу — он просил у меня совета. Но не думаю, чтоб он следовал советам, полученным от меня, как и от всех других, впрочем. Просто ему хотелось поговорить с кем-нибудь, когда он на что-то решался.

Но это все потом, сначала еще кое-какие подробности. Он так же, как и все мы, был из деревни. Он упивался городом и ненавидел его, так же как и мы. Как и мы, он получил христианское воспитание. Но все это у него было несколько сгущеннее, чем у нас. Местечко, из которого он прибыл, было более темным, то же можно сказать о христианстве его отца. Поэтому-то и его двойственное чувство к городу и городской жизни было острее нашего. Думаю, что поэтому. Но кто может знать наверное?

Он ненавидел своего отца. Когда он начинал говорить об отце, пропадали приглушенность и тот особенный призвук голоса. И сыпались резкости и проклятья.

Немало времени прошло — много лет, как мне казалось, прежде чем из отдельных его слов, пророненных раз в неделю, раз в месяц, у меня составилось понятие о том, как тяжко приходилось ему в детстве.

Отец был членом независимой церкви. Одно время он даже миссионерствовал, но в основном занимался хозяйством. Он был не чужд и политики, как я понял, — однажды его выдвинули, в стортинг, но он не прошел — победила рабочая партия. Социалисты — так их тогда называли. Победил дьявол — как выражался он сам.

Ханс Берг подытожил впечатления детства в двух словах: молитвы и зуботычины. Утром — общая молитва и псалмопение, общая молитва и снова псалмы — по вечерам, общая молитва до и после еды. Зуботычины сыпались в промежутках.

Мать — та была тихая и бессильная, добрая, но слабая. Старалась все смягчить, примирить.

Как-то он спросил меня: твоя мать жива?

Тогда моя мать была еще жива.

Услыхав это, он горько задумался и сказал:

— А моя, слава богу, умерла.

Он считал, что так для нее лучше. Слишком она была добрая и слабая для этой жизни.

— Бедненькая дурочка! — сказал он. В его устах такое звучало величайшей нежностью.

В один воскресный день — ему было тогда лет одиннадцать — с ним произошло то, что стало, мне кажется, — как бы это назвать? — стало главным впечатлением его детства. Тут я совершенно уверен, потому что он рассказывал всю историю как бы в шуточку, с веселостью горькой, как сама желчь. И потому, что сначала он не хотел признаваться, что все произошло именно с ним. Сказал, что просто слышал о таком случае.

Как-то весной, перед самыми каникулами, мы освободились на субботу и воскресенье и отправились в лес. Оба мы тогда были студенты.

Нам стало жарко от ходьбы, и, набредя на пруд, мы решили искупаться.

Тут-то я и увидел у него на спине белые полосы — шрамы. Я спросил, откуда они у него.

— Обжегся! — ответил он, пожалуй, даже еще резче и обрывистей обычного.

Уже много погодя — мы успели одеться и снова собрались в путь — он пробурчал:

— Это было в воскресенье.

Когда же мы опять сели отдохнуть, облокотясь на свои рюкзаки, он вдруг сказал:

— Я слыхал про одного мальчишку, с которым как-то в воскресенье произошла удивительная штука. Послушай-ка.

Дальше шла история.

Так вот. Дело было в воскресенье утром. Эдакое прелестное стояло утро, с росистой травою, свежестью и прочим, как нельзя более подходящее для зуботычин и молитв. Тот мальчишка, о котором пойдет речь, беспечный и довольный, наведался на кухню, споткнулся при этом о порог, упал и выругался на чем свет. Отца он не заметил. Но отец, конечно, стоял прямо у него за спиной. Это уж всегда так: господь любит обделывать подобные мелочишки. Что покрупнее — то в компетенции дьявола, в чем каждый может убедиться без труда — недаром же мир идет к чертям во всей своей славе. А вот мелочишки… Нда. Итак, отец был тут как тут, и его рука, словно карающая десница господня, цапнула мальчишку за шиворот, прежде чем тот успел подняться на ноги. Как? Он посмел ругаться? Он — сын благочестивых родителей? В светлое воскресенье? Да я тебя…

И в дело вступила наказующая лоза.

Сначала он не кричал. Потом стал кричать. Потом взвыл. Тогда отец перестал. Дальше мальчик должен был подползти на коленях к изображению Иисуса и просить перед ним прощения. Он отказался.

Тогда отец сам рухнул на колени и произнес долгую молитву, где рефреном повторялось: о господи, не отврати лица твоего от порочного дитяти.

А потом снова началось. На сей раз мальчишка думал, что кожа и мясо так и отдираются у, него от остей. Чистое воображение, конечно. Потому что ничего такого с ним не было — вплоть до следующей порции.

В кухню вошла мать, бедненькая дурочка, стала ломать руки. Больше она ничего не могла сделать. Вообще что она могла сделать? Перечить мужу, хозяину дома, было немыслимо. Особенно когда он занят таким святым делом.

Но на второй раз, когда крики, наконец, превратились в вопль новорожденного, она набралась храбрости — и немалой. Это, наверное, было для нее так же страшно, как среднему человеку войти в клетку бешеной гориллы. Так или иначе, она вошла, и слезы текли по ее сморщенному лицу (оно было сморщенное, как печеное яблочко. Она была худенькая, исчахшая, потом от чахотки и умерла). И она, запинаясь, сказала: «Мы опаздываем в церковь, Юханнес!»

— Понимаешь, — сказал Ханс Берг, — его звали Юханнес, как ученика, которого любил господь. Между прочим, меня ведь тоже крестили Юханнесом. Только когда я пошел в гимназию, я назвался Хансом. Так казалось мне лучше…

«Ах, чтоб тебя…» — сказал Юханнес, которого любил господь. Он сам чуть было не выругался. Потом отшвырнул плетку, но тут же подобрал, повесил на обычное место, на гвоздочке возле зеркала. Затем он расположился под изображением Иисуса и еще раз помолился. Молитва звучала примерно так: «Прости мне, господи, мой необузданный нрав. Ты же знаешь, все во славу твою. Услышь молитву мою, господи! Смягчи окамененное нечувствие этого дитяти!»

Мальчишка лежал животом вниз на скамейке и слышал все сквозь забытье. Но то, что он услышал, навек в нем засело.

Отец сказал:

— Ну, пошли. А ты, — он повернулся к сыну, — останешься и будешь думать о том, что ты сделал, до нашего прихода. А потом мы еще потолкуем.

И они ушли. Он слышал, как повернулся ключ в замке. Тогда он сполз со скамьи, но на ногах не устоял и, как куль, рухнул на пол. Чуть позже до него донесся удаляющийся скрип рессор.

И тогда его охватил святой гнев. Он призвал дьявола, применяя все клятвы и ругань, слышанную от мужичья, чтоб тот обрушился на отца, повалил его повозку, сбросил в реку, чтоб молния ударила в церковь и заживо сожгла там всех, всех, всех, нет, не всех — мать пусть бы спаслась в последнюю минуту. А остальные — пусть горят, пусть, пусть горят, горят, горят! Пусть высоко взлетит огонь, бешеным красным петухом, без звонаря пусть зазвонят колокола, а на пасторе пусть займется ряса и затрепыхается рдяным шаром! А у отца пусть запылает борода, пусть она шипит, как раскаленное железо в ледяной воде, и пусть дым рвется у него из ноздрей, когда огонь будет драть его внутренности. Пусть, пусть огонь дерет его внутренности, и пусть он визжит тогда, как резаный кабан. Дьявол, милый, хороший дьявол, пусть они сгорят, все, все, все до единого сгорят!

К концу проклятья он ощутил некоторое облегченье, громко всхлипнул и уснул.

Когда он проснулся, ему сперва показалось, что его разбудил птичий гомон, — на ветке, под самым окном, сидела пичуга и так хорошо пела! Но потом он сообразил, что разбудил его скрип рессор.

Значит, церковь не сгорела. Отец с матерью целы и невредимы вернулись домой.

С этого места Ханс Берг перестал делать вид, будто речь идет о ком-то другом. Он глянул на меня и сказал:

— Когда до меня дошло, что церковь не сгорела, я понял раз и навсегда, что в мире торжествует зло.

Этот скрип рессор оцепенил его. Он хотел подняться, но не смог. Он лежал на полу и — звук за звуком — узнавал, что делается под дверью. Вот отец распрягает, вот заводит лошадь в стойло, вот вкатывает коляску в каретную, вот вешает на гвоздь праздничную упряжь, вот входит в дом. Сейчас все начнется сначала.

И конца этому не было. Что-то с ним случилось, он сам не знал что. Но он не мог подползти к изображению Иисуса просить прощения. Не мог. Тугой, мертвый узел завязался и не развязывался. И когда он услышал шлепающие отцовские шаги в кухне, узел стал еще туже. Он бы даже хотел подползти к Иисусу, он полз бы до самой церкви, лишь бы прекратился свист плети. Но что-то в нем — что-то чужое, извне — мешало. Под окном, на ветке, сидела пичуга и пела. Сквозь замочную скважину сочился дух жареного мяса. Воскресная трапеза. Они всегда обильно ели по воскресеньям — во славу господню. Но отец подошел к двери и повернул ключ в замке, и узел сделался еще туже, туже. И он думал, что душа у него разорвется на куски.

Это началось не сразу. Сначала надо было вытереть рвоту, умыть лицо, вынести ведро, выжать и повесить тряпку.

Потом выплыл вопрос: что, если встать на колени перед изображением Спасителя и попросить прощенья? Он на этот вопрос не ответил. И тогда это началось.

Снова в кухню вбежала мать. Она была сама не своя и кричала, что нельзя, что так можно убить мальчика. Она была изгнана, изгнана твердо и быстро, и заперта — на ключ — в конторе, где стоял удивительный стульчик — он крутился на витой ножке — и где висели полки, на которых помещалась библия, Юхан Арендт и много таких же книг — книг, наполнявших его ужасом, книг, созданных в том месте, которого он всего больше боялся, — созданных на самих небесах. А на небесах было примерно так же, как у них дома по воскресеньям.

Будни отец проводил обычно в хлопотах, и ему было не до детей. Между ним и детьми была в будни защитная среда — девушки, работники. Они, правда, имели обыкновение в угрозах ссылаться на «самого», но угрозы так и оставались пустыми словами. Потому что они тоже этого «самого» боялись.

По воскресеньям же времени у отца было вдоволь. Тогда он мог заняться детьми. И он ими занимался. Молитвы и псалмопенья затягивались, зуботычины сыпались щедрей.

Он был еще мал и не научился сомневаться в том, что слышит. Он верил в отцовского бога и в отцовские небеса. Но он составил себе об этих вещах собственное мнение. На небесах каждый день было воскресенье. И был там другой отец, еще больше и сильней его отца, и он махал плеткой и раздавал зуботычины. И все всякий день сходились в церковь, и бог не миловал того, кто сидел не на своем месте за столом или забывал сложить руки, когда бог читал молитву. Вечерами же иногда праведникам разрешалось позабавиться, сидя у края преисподней и слушая стоны грешников. И тогда они подталкивали друг дружку в бок и шептались: «А тем-то, видать, еще хуже!»

Ну так вот, мать заперли в комнате с книгами. А он получил третью порцию розог. Он уже не мог кричать, только тоненько сипел. Вот тогда-то на плетке стала выступать кровь. Кровь, которая прошла сквозь рубашку. Он увидел это, когда отец повесил плетку на гвоздь, собираясь обедать. Он повесил наказующую лозу и сказал: подумай-ка хорошенько, пока я обедаю. И ушел. В кухне была мертвая тишина, хотя там хватало народу — две девушки, работник и еще мальчишка-пастух с хутора. И — ни звука. Воскресная тишина была в кухне.

Отец вышел, отпер контору, вывел оттуда мать. Дом был гулкий. Он слышал каждый шаг.

Потом началась молитва. У окна на ветке снова си дела пичуга и пела. Или она и не улетала никуда? Голову ему жгло, шумело в ушах, но два звука вторгались, врезались в мозг — молитва, молитва без конца и птичье пенье, три-четыре ноты, которые врезались, врезались в мозг, врезались — не отпускали. Потом он снова заснул, лежа животом на лавке, и проснулся только тогда, когда отец уже снова стоял над ним с плеткой в руке: «Ну? Что надумал? Жалеешь? Будешь просить прощения?»

И — снова. Кажется, он дважды терял сознание. Он сам не понимал, что с ним творится, но как будто дважды он терял сознание. Когда он в первый раз пришел в себя, узел развязался — его больше не было. Задача решилась — и так просто, он не мог понять, отчего он сразу ее не решил. Господи, она же такая простая. Нужно просить прощения, только знать про себя, что каждое твое слово означает обратное. Прости меня — означает: к черту. Я больше не буду — означает: я плюю на тебя и буду плевать всю свою жизнь. Я знаю, что я великий грешник, — означает: после смерти я хочу попасть в ад, чтоб только быть от тебя подальше, подальше.

Он попросил прощенья. Молитва его звучала так приблизительно: «Ты хуже всего, что мне известно. Ты даже хуже отца, нет, это немыслимо, но ты такой же, как он. И ты вечно ухмыляешься, как отец в самые гадкие минуты. Я б загнал тебя в самый страшный угол ада, но раз это нельзя — я сам хочу туда, чтоб быть подальше, подальше от тебя ныне и присно и вовеки веков, аминь».

Потом он, кажется, снова потерял сознание. Когда он пришел в себя, он лежал лицом в коленях матери. Она смачивала ему спину теплой водой и плакала — и от ее слез ему было больно, слезы капали на спину и жгли, как огонь. Потом она стала мазать его лекарством — она называла лекарство йодом, от него жгло еще больней: будто всю спину засунули в пылающую печь, и он закричал и снова потерял сознание.

Еще позже он сидел за столом и пытался есть, но не мог проглотить ни кусочка. Два раза он пробовал приняться за еду, и его стошнило. Тогда они заплакали. Мать и старая служанка заплакали. Обе они ходили от плиты к столу с красными глазами, но не говорили ни слова, и теперь они оставили его в покое. Он встал и вышел. Он не узнавал своего тела — оно было огромное, оно было крошечное — и парило над землей. Несколько раз он падал, лежал, потом снова вставал и шел. Потом он очутился за стойлами. Там он остановился. И тогда начал ругаться. Он ругался всеми ругательствами, которых понабрался от мужиков в поле, которых понаслушался в людской, которые сыпались на кухне, когда отец уезжал. И под конец состряпал еще своих собственных. Грязных, смердящих. Потом воображение его отказало, и он заковылял дальше.

В доме царил мир. Отец ушел на богослужение.

Несколько дней он не вставал с постели. Когда он поднялся, он заметил, что что-то такое произошло.

Что — он не понял. Ему запомнилось, что он как будто тогда сразу почувствовал себя старым. И это ощущение его уже не покидало. Он почувствовал себя — не думая, впрочем, об этом — старым-старым. Старше всех взрослых вокруг. Старым, как камень. Как замшелый пень. Старым. Он не знал, откуда оно явилось, это чувство. И не особенно над этим раздумывал. Просто знал — он старый. Ох, как это там? Что-то он такое слышал — юность и сумасбродство. Или нет. Юность и беспечность. Нет. Юность и… Светлая юность, да, именно так.

— Со мной в то воскресенье случилось и другое, — так сказал Ханс Берг. — Я заметил, что воля моя завязалась в такой тугой узел, что я уж так и не смог его развязать.

На отцовские небеса мне не хотелось. Все другие стремились туда, насколько я мог понять. Ну, а мне не хотелось туда, куда стремятся все другие.

Потом уже я заметил — и всю жизнь замечал, — как только я вижу, что все другие жаждут чего-то, — я жажду обратного. Что-то поднимается во мне, и я не могу с собой совладать. И сколько бы ни твердил мне рассудок, что на сей раз стадо овец на верном пути, — я ничего не могу с собой поделать.

Эту историю я услыхал от Ханса Берга однажды! в лесу, тихим весенним вечером 1920 года. Через много лет я прочитал очень похожий рассказ у одного американского писателя. И концы у историй похожи. Мальчик из американского рассказа становится убийцей, и потом его самого убивают.

Но такое, наверное, может произойти где угодно.

Круг, к которому принадлежали мы с Хансом Бергом, — я-то, впрочем, вращался во многих кругах понемногу — почти исключительно состоял из студентов, приехавших из глухих уголков. Из самых разных уголков. В большинстве своем — бедные, все почти неотесанные, неуклюжие на первый взгляд. К городу у всех было чувство чужаков, у многих — неприязнь, бессильный восторг, горечь непризнанности и отвращение. Но главное — смутный страх. Город бился за немытыми окнами наших мансард, как море. Мы сидели на подоконниках и смотрели на него. Он вскипал, гудел, урчал. Крики, смех, грохот кораблекрушенья… Прибой ударял в наши стекла. Мы страдали морской болезнью, у нас не было непромокаемых комбинезонов, мы были не закалены. Над нами смеялись на улицах, девчонки воротили от нас носы…

А мы мечтали о неведомых странах, о ласках темнокожих дев, о молочных реках, о кисельных берегах. Будущее принадлежало нам, мы в том не сомневались. Настоящее же было куда менее лучезарно.

Теперь этот круг распался. Судьба разбросала всех кого куда. Одни потерпели крушенье, других прибило к берегу на каком-нибудь заброшенном островке. Некоторые тихо процветают, топча свою скромную стезю и тираня домашних. А наше будущее, наше великое будущее — оно пошло прахом, к чертям. Однако… Однако почти все мы остались в живых. И это не так уж мало…

Ханс Берг был как раз из тех, кто в глубине души больше всего боялся города. Он никогда не подавал виду, но тем не менее…

Как-то раз кое-что у него все же прорвалось. Мы были на жалкой студенческой пьянке. Он и я. Пьянка была совсем жалкая — собирали по три-четыре кроны. Но для нас это тогда составляло большую сумму. Мы не часто могли такое себе позволить. Чаще всего после подобных загулов приходилось дня три обходиться без обеда. Но к этому мы привыкли. Не единым хлебом жив человек, однако же неплохо, когда у тебя есть хлеб…

В тот вечер он рассказал о своей первой встрече с Осло.

Первейшее событие, приключившееся с ним тем осенним днем, когда он прибыл в Осло для поступления в гимназию, была утрата перочинного ножика. Ножик украли.

Ножик был прекрасный, походный нож со множеством лезвий и всяких приспособлений. Его подарили ему к конфирмации. Это была почти самая любимая его вещь. Самой любимой были часы, тоже полученные по случаю конфирмации.

Друг, проживший городской жизнью уже целый год, помог ему устроиться в комнате для прислуги в доходном доме где-то на восточной окраине. Этот друг как раз стоял и договаривался с хозяйкой, когда Ханс Берг вышел на улицу. Ему не терпелось поскорей взглянуть на город.

Ему было шестнадцать лет, но из-за небольшого роста и щуплости он казался младше. Он был в городе впервые.

Он стоял и смотрел вдоль улицы. Улица, мощеная улица. Тротуар, водосточные трубы. В них плескалась грязная вода. Днем шел дождь, потом перестал.

— Эй, послушай, — услыхал он. Обернулся и увидел какого-то взрослого под ручку с женщиной. Они стояли у подъезда рядом. Мужчина держал бутылку.

Вспоминая все это много после, он понял, что парню было не больше двадцати трех — двадцати четырех лет. Но тогда он показался ему чуть ли не пожилым.

— Послушай-ка, у тебя штопора не найдется? — спросил мужчина.

У Ханса в кармане лежал тот самый походный ножик со штопором и множеством иных совершенств. Он протянул его незнакомцу. Тот поднял бутылку, выпустил штопор. Потом поглядел на ножик.

— Ну и нож! — сказал он. И повертел его в руке. — Глотнуть не желаешь?

— Нет, спасибо, — сказал Ханс. — Я крепкого не употребляю.

Интонация его, выговор, самая фраза — все вместе показалось парочке немыслимо смешным. Как они хохотали! Они корчились от смеха.

— Ну надо же! Значит, ты крепкого не употребляешь? Ха-ха-ха!

Они по очереди приложились к бутылке. И пошли себе под ручку, своей дорогой.

— Да, спасибо за ножик, — сказал мужчина.

— Вот каким лицом повернулось ко мне Осло при первом знакомстве, — сказал потом Ханс Берг. — Такое оно, по-моему, и теперь. И знаешь что? — Он был слегка под мухой. — От этого города мне не ждать добра. Вот погоди — увидишь!

Я спрашиваю себя: если человек совершенно уверен в чем-то — ну, что ему на голову свалится кирпич, например, или что все женщины непременно ему изменят, — так ли уж трудно дождаться осуществления этих мрачных пророчеств? Вряд ли обязательно кирпич, но что-нибудь да свалится однажды ему на голову. Большинству из нас рано или поздно что-то да сваливается на голову. Но он непременно скажет: «Ага, а что я говорил! Я же говорил про кирпич». И если какая-то девушка допустит по отношению к нему просто легкое невнимание, он обязательно скажет: «Ага, а что я говорил? Женщины всегда мне изменяют!» Да, город Осло, возможно, и в самом деле встретил его неприветливо. Но он же так нарывался на это" Я спрашивал себя: мыслимо ли было его спасти? И ответ был: возможно. Но спасать его в таком случае следовало бы от него самого. В нем было редкостное стремление к погибели. Если все шло гладко, он тут же начинал мучиться. Ему было не по себе. И он легко добивался того, чтоб все шло немного вкось. Тогда он торжествовал, словно бросая вызов равнодушным небесам: "Ага, а что я говорил!"

И тут же он принимался за то, чтоб эту косину еще увеличить. Немного вкось — этого было ему мало, этого было недостаточно для удовлетворения его удивительного, шиворот-навыворот перевернутого, но непомерного тщеславия.

Он стремился никому не нравиться.

Я уже говорил: наружность у него была редкая. И он был находчив и отнюдь не глуп. В те нечастые минуты, когда он забывался, он делался весел и оживлен. Никуда не денешься — девушки на него засматривались. Но стоило ему заметить, что он кому-то нравится, он непременно скажет что-нибудь обидное и оскорбительное. Нет, нет. Он не нравится никому и всегда может доказать это…

Бывало, мы на него из-за этого напускались. О! Чего он только не говорил тогда! Неужели мы не видим, что тот малый вкрался к нему в доверие только затем, чтоб после распускать о нем сплетни, — это же ясно! Ничего, так ему и надо! А она? Ведь сидела тут и пожирала его глазами, а все для того, чтоб посмеяться над ним, если он попадется на крючок! Ну ничего, и ей тоже так и надо!

Это была его любимая фраза. Всем и вся было — так и надо. Бедным, позволявшим себя обдирать, слабым, позволявшим себя топтать, больным без надежды, смешным неудачникам — всем было так и надо.

Почему же мы терпели его?

Потому, что мы знали, — нет, не знали, но догадывались — и наша догадка получала новые и новые доказательства, — что все это всего-навсего до предела укрепленная оборонительная позиция. Позиция, разумеется, столь сложная, с таким количеством заграждений, одно за другим, что часто он сам запутывался в их колючей проволоке.

Мы достаточно насмотрелись на него и знали: в глубине души он опасно сентиментален; и даже больше, когда речь шла о других, чем когда дело касалось его самого. Но стоило ему поймать себя на этом, и он становился резок, враждебен, просто груб. Ну, что там им взбрендило? Будто его, как девчонку, можно довести до слез? Еще чего! Сами кашу заварили — пусть расхлебывают. Так им и надо!

Он считал, что диалект его родного местечка был чуть не самый отвратительный во всей стране. Ха! Мерзкий язык — под стать самой округе!

Тем не менее, и живя в Осло, он часто изъяснялся на диалекте. Правда, довольно редко с нами, а мы в какой-то мере были его друзья. Хотя — друзья? Нет. У него не было друзей. Он не полагался на друзей. Друзей ни у кого не бывает. На друзей никогда нельзя полагаться, а если кто сделает такую глупость, останется с носом — наверняка останется! Так ему, дураку, и надо! Вот. И однако, обращаясь к нам, он редко пользовался диалектом.

Когда же ему случалось столкнуться с изысканным, лощеным господином из лучшего общества, который (можно было поручиться) и во сне ни разу не употребил простонародного слова, тут-то он вовсю пускал в ход свой диалект. Особенно если ему требовалось чего-то от этого господина добиться. И когда тот его не мог понять, делался высокомерен и заносчив — Ханс Берг торжествовал. Ну вот, стоит заговорить на языке, к которому привык с детства, — и все идет к черту. Ладно, Ханс Берг и без него обойдется. Тем хуже для проклятого хлыща. Так ему и надо!

Когда ему хотелось позлить тех, кто раздражал его, он забывал всякую осторожность. Однажды мы с ним были на лекции известного профессора. Называлась она что-то о единобрачии или, наоборот, о многобрачии, и лектор взял на себя продолжить борьбу Бьернсена за чистоту в жизни и поэзии. Он утверждал, что носитель всех бесчинств — мужская половина человечества. Мужчина — полигамен, женщина же, существо более тонкое, нежное и целомудренное, — моногамна. Мужчины рыскают, словно голодные львы, ища, кого бы им проглотить. Женщины, бедняжки, по-видимому, лишь в том и повинны, что не умеют достаточно быстро бегать. А посему иногда бывают настигнуты и принуждены принять участие в постыдной гнусности. Он нарисовал очень печальную картину мира. Спасение, видимо, оставалось в одном: всем мужчинам поднатужиться и сколько возможно уподобиться женщинам.

После, лекции грянул взрыв аплодисментов. Зал полон был женщин, давно вышедших из опасного возраста. Кроме нас и профессора, почти не было мужчин, и я, кажется, даже замечал на себе негодующие взоры — за какой такой надобностью явились сюда эти двое представителей враждебного пола?

Когда спросили, кто желает выступить, Ханс Берг поднялся и голосом, пожалуй, еще более резким, чем всегда, сказал:

— Неужели профессору никогда не приходило в голову, что, для того чтоб предпринять то, о чем все время думает профессор, как правило, требуются двое, по одному от каждого пола?

Послышались возгласы: "Фи! Вывести его!" Ханс Берг, ликуя, сел.

— Ты спятил! — зашептал я. — Забыл, что через два месяца нам держать у него экзамен? Он же никогда такого не прощает! Все, что осталось от его хорошей головы — безупречная память, так что он никогда не забывает отомстить.

— Еще бы, я все помню, — восхищенно шепнул он мне в ответ. — Но хорошо я его позлил! Теперь не уснет! Знаю я, какой он мстительный. Потому я это и сделал. Если он настолько унизится, чтоб меня срезать, — так ему и надо.

Профессор унизился настолько.

Я представляю себе, что, если кому-нибудь попадутся на глаза эти строчки, может возникнуть недоуменье: ну ладно, предположим, этот человек действительно являл собой загадку. Но загадка еще более странная: как приличные люди могли иметь с ним дело?

И уж по одному тому, что возникнет такое недоумение, мне ясно, что я дал неверный его портрет. Да иначе и не могло получиться — ведь я сгромоздил в одну кучу все странное, все выламывающееся из привычных рамок, все отступающее от принятого, все ложное, неправильное, все кидающееся в глаза… А невозможно оспаривать, что девушки в него влюблялись. И нельзя отрицать, что с ним часто бывало приятно, что многие подпадали под его своеобразное обаяние. Отчасти потому, что у него отлично работала голова. Вздор, ложь, иезуитство, все разновидности пропаганды отскакивали от него либо лопались в соприкосновении с ним, словно мыльные пузыри.

Отчасти секрет крылся в том, что в нем сохранилось так много первозданного, дикарского. Среди природы — неважно какой и в какую погоду — он сразу делался счастлив, ровен и — да! — почти дружелюбен. И никто тогда не мог с ним сравниться в способности создавать вокруг себя атмосферу уюта, радости, покоя.

Я ищу и ищу: что же привело его туда, где он сейчас?

Я ведь так хорошо его знаю — по-моему, я хорошо его знаю, — и я думаю: неподходящее для него там место. Ну, да, да, я понимаю, что еще через двадцать пять лет мы на многое взглянем по-иному. Но живем-то мы сегодня, теперь. И он тоже… Нет. Не могу понять. Но я вспоминаю. Вспоминаю все подряд.

В первые годы студенчества мы были бедны, как церковные крысы. Положение у нас было схожее — у него и у меня. Отцы, как им это ни было трудно, довели нас до окончания школы. А если мы хотим учиться дальше — должны рассчитывать только на себя. И мы рассчитывали на себя. Что до меня, я пошел в ту самую школу, где учился, и справился о частных уроках. Директор был ко мне хорош, он посылал мне учеников. Иногда дела шли прекрасно, потом наступала голодовка. Тогда приходилось затягивать ремень и сидеть у себя в темной каморе, жуя черный сухарь.

Потом, впрочем, мне удалось на два года получить постоянные уроки в школе. Тогда была нужда в учителях.

Ханс Берг мыкался примерно так же, как и я. Только ему, пожалуй, приходилось еще туже. Подводил характер. Думаю, что ремень он затягивал гораздо чаще, чем я. Но он о таких вещах никогда не упоминал.

Потом он завел себе приятельницу. Она была старая. Да, так мне тогда казалось. Теперь-то я понимаю, что ей было, вероятно, лет сорок. Она была пышная блондинка — ее просто распирало от перезрелой женственности. Он познакомился с ней, давая домашние уроки ее великовозрастному сыну.

Несколько раз я заставал ее у него. Она не смущалась. Она хохотала. В том, зачем она приходила к нему, сомнений быть не могло. Она хохотала, показывая белые зубы между красных губ, — старая, наглая дама. Я считал ее бесстыдницей.

Он тогда поменял жилье — снял получше, с отдельным входом.

Та дама приносила ему поесть. Мед, консервы, а раз как-то я даже видел кастрюлю с жарким. Наверное, она приносила снедь в корзине. Вероятно, она готовила у него и вместе с ним ела. Ну и иногда кое-что ему еще оставалось…

Я считал, что это стыд и позор. Просто позор. Я видел в нем сходство с непонятными, мерзкими существами мужского пола, которых я иногда видел в своем переулке, — сутенерами, живущими за счет своих подружек.

Как-то я ему это выложил.

Я хорошо понимал, что это, возможно, будет наш последний разговор. Что ж, пускай последний.

Но он принял все совершенно не так, как я ожидал.

Он сидел молча, с сосредоточенным взглядом, и на него больно было смотреть — так ясно было, что ему скверно. Потом он сказал хриплым, сдавленным, своим задыхающимся голосом и не глядя на меня:

— Тому, кто знает, что он свинья, и вести себя надо по-свински.

Больше мы об этом не говорили. Не знаю, долго ли она еще к нему таскалась.

Я раздумывал над той фразой снова и снова. Годы шли, а она всплывала опять, в разных формах.

Раз я свинья, так и не мешайте мне быть свиньею….

Многим полнились эти годы.

Горячий бред юности. Тело, алчущее своего. И бедность. И одиночество. И убежденье, которое вколачивали, вбивали нам в головы, пели, проповедовали, бубнили: это грязь, это. свинство.

И иногда думалось — что ж, пусть свинство! Но это нужно. А она — да, она дурна собой, груба, разнузданна и общедоступна. И совершалось, то, что в самом деле было свинством.

Я думаю, Хансу Бергу приходилось тяжелей, чем многим из нас. Он был горячее многих, и у него все проявлялось сильней. Протест, борьба — и больнее было падение.

Раз это свинство — что ж, пускай. Но уж пускай настоящее свинство. Грубое, тошное, гадкое. Потому что, если уж идешь на такое, да еще хочешь такого, надо заодно вываляться в этом и стать таким.

— Вот черт! Ну и баба мне попалась! — сказал он однажды.

Потом я понял, что речь шла о той самой немолодой даме, но это было еще до того, как я ее увидел, и он не знал, что я ее увижу.

— Я обругал ее и сказал, что она паршивая потаскуха, а она в слезы. И снова заявляется. "Сделай меня своей потаскухой, — говорит. — Делай со мной все, что делаешь с потаскухами! Умоляю!" О! — И он поднял оба кулака к небу протестующе и бессильно. — О! Жизнь — это свинарник.

Это было ранней весной 1921 года — именно в ту весну он влюбился в одну девушку.

Иногда я думаю:

что, если б мы жили в ином мире, в иной стране, в иное время — в такой стране и в такое время, где то, что естественно, называют естественным, красивое называют красивым, безобразное — безобразным и старшие не стараются изо всех сил забыть, что такое юность.

Мысль невозможная.

Был у Ханса Берга приятель, тоже приезжий, из какого-то горного местечка. Вид у него был такой, словно он только что вышел из горных недр. Город не оставлял на нем отметин. Он словно сложен был из гранита и старой скрюченной горной сосны, обтесанной топором.

Я познакомился с ним, и он пришелся мне по душе. От него веяло свежестью, он был умен, и кроме того, когда я с ним общался, я ощущал себя немыслимо светским.

Однажды в воскресенье, к вечеру, мы встретились в нашем обычном кафе, все трое.

Ханс Берг всегда бывал по воскресеньям особенно угрюм и молчалив. На этот раз его друг тоже был необыкновенно мрачен и раздражителен. Из него просто слова вытянуть не удавалось. В конце концов удивился даже Ханс Берг, как ни был он погружен в свои собственные раздумья. Он сказал:

— Что с тобой, Белый? Скучаешь по горам? Мы прозвали его Белый. Имя его было Троан. И поведал нам Белый:

— Я переезжаю.

— Ну и что?

Пауза. И далее поведал нам Белый:

— Переезжаю из хорошей комнаты.

— Ну? Так что же?

— А въезжаю в плохую.

— Чего ж тогда переезжать?

И мы услышали всю историю. Дело было в прошлое воскресенье. Белому удивительно повезло с последней комнатой. И большая-то она была и уютная, хозяйка тоже была хорошая, проворная и предупредительная. Чистота поддерживалась необыкновенная; с самого начала хозяйка спросила, когда он будет приходить по вечерам, и каждый вечер готовила к его приходу горячий ужин. А иногда — не так уж редко — приносила ему в комнату кофе с булочками, хоть уговора про это не было. Никогда еще не снимал он жилья так удачно и никогда не просиживал он столько времени дома с тех пор, как приехал в город. Бывало, никуда не пойдет, нежится себе и слушает, как хозяйка напевает в соседней комнате.

И вот в прошлое воскресенье он отправился в свое кафе. А потом подумал: "Зачем это мне, раз дома куда уютнее?" И пошел домой.

Когда он пришел, хозяйка готовила, а все вокруг так и блестело. Вошла она к нему и спрашивает, пил ли он кофе. Кофе он пил. И она осталась в дверях, стоит и не знает, что бы еще сказать, и…

— И, — сказал Белый, — я тоже стою и не знаю, что бы такое сказать, ведь она всегда была такая добрая. А что сказать — не знаю. Стою и молчу. А что-то сказать надо. Ну и… я сказал, что переезжаю!

Как хохотал Ханс Берг! Он хохотал от подлинного, настоящего злорадства и оттого, что находил историю типичной и забавной, и опять-таки от злорадства. Он лопался от смеха, он колотил себя по ляжкам и хохотал так, что из глаз катились слезы. Пока вдруг не умолк и злобно, ненавистно глянул на Белого.

Превращение произошло мгновенно, и вдруг стало удивительно ясно, что творится с ним. Мне вспомнился чаплинский фильм — Чаплин сидит и от души хохочет, веселится нещадно, глядя на друга, которого только что хлопнула по голове полицейская дубинка. Он веселится и хохочет, хохочет и веселится, пока сам не получает точно так же дубинкой по голове.

На лице Ханса Берга, на этом лице, которое вдруг сделалось очень серьезным и злобно повернулось к Белому, было написано:

"Точно то же могло случиться со мной".

Он еще раз ненавистно глянул на Белого и кашлянул.

— Ну, хватит! — сказал он.

Как это может быть со всяким, кто занят своими переживаниями, Ханс Берг часто делался очень рассеян. Во время дружеской беседы он иногда так глубоко задумывался, что не слышал ни слова. Иногда пойдешь с ним погулять, и он оживленно болтает. А потом вдруг замолчит, и скоро ты выясняешь, что он не слышал ни одного слова из того, что ты говорил последние десять минут.

Как-то к вечеру он зашел ко мне. Вошел, отложил портфель (была весна 1921 года, и у него были уроки в гимназии), снял пальто, положил вместе со шляпой на спинку стула, а сам сел на стул. Так он сидел и не говорил ни слова.

У меня тоже той весной были уроки в школе, и дома я в этот час был случайно. Я немного удивился — мы не имели обыкновения навещать друг друга в такое время, но я уже его знал и понял, что надо просто подождать — и он сам выговорится. Он сидел, наверное, минут десять. И не говорил ни слова.

Потом вынул часы, взглянул на них и поднялся.

— О черт, мне же надо в школу! Какого дьявола я тут сижу? Чтоб меня… И зачем только ты снял комнату по дороге в мою школу!

И он исчез.

После он никогда об этом эпизоде не упоминал; но теперь, перебирая все, я думаю, что это было именно тогда, когда у него произошел конфликт с Индрегором из-за одной девушки.

Хотел ли он, сам не отдавая себе в этом отчета, поговорить со мной, даже попросить совета, как ни низко расценивал он мои умственные способности? А он расценивал их низко. Но он относился так ко всем. "Ну и глуп же ты! — говорил он мне. — Но все же не настолько, как мои однокурсники".

Ну вот. Не знаю, какая подсознательная мысль пригнала его тогда ко мне. Я знаю только, что несколько месяцев спустя он пришел и попросил моего совета — и советом этим не воспользовался.

Это было осенью того же года, в конце сентября, вечером. В тот вечер он был действительно сам не свой. Я сразу это заметил. Глаза стали еще темнее обычного. Но не из таких он был, чтоб сразу выложить, что его мучит.

— Давай пройдемся! — сказал он.

Отчего бы нет? Мы вышли. Была осень, как уже сказано, и вечер — темно. Дорогу выбирал он, и я заметил, что он выискивает самые темные закоулки. В тот вечер ему хотелось темноты. И он рассказал. От него забеременела одна девушка. Приличная девушка. Милая. Умная к тому же. Из хорошей семьи и всякое такое. И у нее есть деньги. Немного, но есть. Хм!

Иногда он так покашливал.

— Но я ее не люблю! — сказал он. — Совершенно не люблю. У меня к ней ничего такого. Это она сама захотела… ну… Все время — она. Хм!

— Можно от него избавиться, если я захочу, — сказал он. Почти прошептал это. Мы шли как раз в совершенной темноте, где-то возле Акерсельвен.

Так! Вот оно что, помнится, подумал я. Я мог бы и заранее догадаться. Мне самому пришлось немало пережить в ту осень.

— Можно — так и сделай, — сказал я. И еще я что-то говорил — о том, что такое женитьба до окончания курса. Неизвестно, как будет с учебой.

Жениться — так мне казалось, в те времена казалось — это все равно что с завязанными глазами шагнуть за тюремную решетку, в темную камеру, где тебя ждет что-то страшное. И на всю жизнь (так я думал). Только представить — на всю жизнь.

— Раз ты ее не любишь! — говорил я. — Господи, избавься ты от этого. Подумай, ведь на всю жизнь!

Вот как я говорил.

— Хм! — кашлянул он злобно рядом в темноте. Впрочем, не только злобно. Сосредоточенно.

Когда он заговорил, показалось, будто это из далекой дали, словно он переговаривался со мной через долгий ряд комнат — через открытые двери, что ли, или, во всяком случае, через полуоткрытые, — но через ряд комнат. Темных, пустых или заставленных неизвестными мне вещами. Эти комнаты всегда были между ним и нами — темные комнаты, о которых он кое-что знал, но не все, и которых он в глубине души боялся. Он боялся темноты. Он боялся темноты в себе самом. Темный, глухой, далекий призвук в его голосе натолкнул меня на эту картину; и впервые меня поразила мысль, что я понял, отчего он бывал так рассеян, отчего погружался в свои мысли, отчего выключался из общей беседы, отчего он был такой, как был. Конечно, ничего этого я не понял. Ни тогда, ни прежде, ни потом. Я и теперь этого не понимаю. Просто в тот момент мне пришла в голову картина, показавшаяся удачной.

— Мы уже один раз это делали! — сказал он. — Еще год назад. Потом я порвал. Хм! Она говорит, что готова опять это сделать. Но в таком случае между нами все кончено.

Тогда я догадался, кто это.

— Ну хорошо, — предположил я. — Ведь раз ты ее не любишь, так или иначе все должно быть кончено?

— Ты не понимаешь! — выговорил он сдавленным голосом. Это был даже не голос, не речь — скорее рыданье. — Ты не понимаешь! — снова выдохнул он. И затем, еще тише, последовала фраза, уже знакомая мне: — Когда ведешь себя по-свински, надо это расхлебывать.

Как я уже сказал, ход мысли мне был знаком. Он и раньше ее высказывал, и не раз. Ну да, я сам видел, как он поступал грубо, жестоко. А после — и это я тоже видел — он мучился. То были словно сменяющие друг друга приступы. У него оставалось христианское мироощущение, если угодно. Веру он утратил, а чувство вины и греха сохранил. Сильной был личностью его отец.

Идя с ним рядом, я вспомнил тот единственный раз, когда видел его вместе с отцом в Осло. Он уже был тогда старик, его отец, седые волосы и борода седая, но глаза пронзительные, черные. Он сидел в черной шапочке посреди комнаты своего сына. Красивый старик, исполненный достоинства. На ум невольно приходили древние патриархи — Авраам и Исаак. Хотя Исаак же был слепой, а этот — отнюдь нет. Глаза его разом охватили всю комнату, надолго задержались на пустой бутылке, валявшейся на полу, в углу.

Ханс Берг все время выказывал ему молчаливую почтительность. А я думал: где же твое возмущенье?

…Он шагал рядом со мной в темноте и бормотал что-то, чего я не мог разобрать. Да он почти и не рассчитывал, что я его пойму, он разговаривал сам с собой.

— Однажды приходится расплачиваться за все! — пробормотал он чуть внятнее.

Я снова что-то говорил. Некоторое время он слушал. Потом перебил раздраженно:

— Разумеется, ты прав, я сам все это знаю. Но однажды надо пострадать.

Он прошел еще несколько шагов. Потом заговорил опять:

— К тому же раз она гораздо лучше, чем я… Потом он сжался, как еж. Умолк. Я слышал еще время от времени только какое-то отхаркивание и кашель.

Он повернул. Путь наш снова лежал по знакомым улицам. Мы пересекли их в полном молчании. Он проводил меня до дверей.

— И все же я это сделаю! — выдохнул он. Потом повернулся и зашагал прочь. Я тогда не понял, что же он сделает.

Через несколько недель я понял. Он женился. Бросил ученье, уехал из Осло в какое-то местечко на побережье, поступил там преподавателем в школу.

Ученья он так и не кончил. Потом он бывал здесь. И мог бы продолжать занятия. Он сам говорил, что у нее были кое-какие деньги. Его профессор говорил, что у него блестящие способности. Я догадывался о его честолюбии — иногда оно так и кричало о себе.

Он все бросил. Из него, как это называется, ничего не вышло. Но из него действительно ничего не вышло. "Слабый учитель. Не умеет даже поддержать дисциплину в классе", "Сделался провинциальным чудаком", "Над его рассеянностью смеются. Как-то заявился на занятия в пальто, а была середина июня и жара страшная".

Все это и многое другое я случайно услыхал от побывавших в тех местах. Сам же я за последние двадцать лет видел его лишь несколько раз и мельком.

Его отъезд кажется вызовом, упрямством. Попыткой мести.

Но кому? Не самому ли себе? Да, видимо, так оно и было. Ибо одно я знаю: он ненавидел самого себя страшной ненавистью.

Он систематически делал собственную жизнь более бедной, гнусной, тяжкой, чем она была бы без его усилий.

Там, в местечке на берегу, он не был счастлив. Ни единого дня. Просто существовал. По необходимости справлял должность, которую ненавидел. Опустились руки? Быть может, в этом причина? Денежные заботы, домашние заботы терзали его, ребенок (это был сын) развивался плохо, в пятнадцать лет его отослали к морю. Они с отцом не могли ужиться под одной крышей.

Потом, кажется, я припоминаю, пошли еще дети. А потом, с год назад, он вступил в так называемую партию.

Если б я мог понять почему. Я знаю одно: немыслимо логически, теоретически немыслимо, что он поверил в их так называемое евангелие. Он — никогда не принадлежавший никаким партиям и отвечавший на все программы: "От меня подальше! Я не в состоянии глотать такое дерьмо!"

Нет. Не могу понять. Разве что его отвращенье к самому себе и ко всему на свете так разрослось, что он уж на все был готов, лишь бы насолить себе и другим.

Приписка на следующий день:

Все же есть какой-то смысл в том, чтоб по порядку записывать. Вчера, поздно вечером, мне вдруг вспомнился один эпизод. Это было в ту прогулку весной двадцатого года, когда он рассказал о том, как отец его выпорол. Мы расположились отдохнуть, и я развел огонь, чтоб сварить кофе. Было уже поздно, но мы собирались бродить до ночи. Огонек уютно подрагивал среди чернеющих деревьев.

Тут он прибежал с целой охапкой сухих сучьев и все швырнул в огонь. "Эх-ха!" — взвыл он — куда подевался его придушенный голос. И снова он кинулся в лес и вернулся с новой охапкой валежника. "Эх-ха!" — он и ее обрушил в костер. Пламя взвилось. А он опять метнулся в лес. И приволок сучковатый мертвый сосновый ствол. "Эх-ха!" — он раскачал ствол, хотел обрушить в огонь. Но я схватил его за руки.

— Ты спятил! — сказал я.

В моих словах было больше правды, чем я думал. Глаза у него дико блуждали, он был сам не свой. Я был сильнее и вырвал бревно у него из рук.

— Лес поджечь захотел? — сказал я.

Я держал его крепко. Стоя рядом с ним, готовый к драке, я заметил, что с ним что-то случилось. Он пришел в себя. Нет, не то. Как бы это объяснить? Как будто в глазах у него вдруг погас свет, он устал, увял, обессилел. Я помню, как перегорел огонь, как остался только серый пепел. Все сразу, в одну секунду.

— Хорошо, что помешал! — сказал он. — Я иногда, как увижу огонь, сам не свой делаюсь. Поглядим, что с нашим кофейником.

Я думаю.

Он женился, чтоб покрыть грех, — он, язычник, мыслил христианскими категориями. Но он сделал это также и из мести — судьбе, богу, людям, себе. Или надрыв пришел потом: ну вот вам, он сделал то, что нужно было, а теперь пусть жену, детей, общество, отечество, человечество и его самого — пусть дьявол всех их поберет! И пусть он жарит, парит, кастрирует, печет и жрет их со всеми потрохами — так и надо! Я не знаю никого, кто бы ругался так, как он. Как будто приоткрываешь дверь, за которой полыхает белое пламя.

Я, по-моему, представляю себе, как сложилось у него с женой. Она была тоже недовольна. Недовольна всем и вся — людьми, мужем, жалованьем — всем. Но не самой собой — тут была разница. Так и жили они бок о бок год за годом. Он — сумрачный и потерянный, время от времени срывающийся. Она — вечно раздраженная, сварливая, полная желчи и злобы. Так и глядели они друг на друга — ненавистно, скованные друг с другом навеки.

И вот наконец-то возможность… Так решила она. И пошло. Еще хуже, чем раньше. Если ты и эту возможность упустишь, тогда… Если ты и этого не понимаешь… Настоящий бы мужчина, тот бы…

И он это сделал.

Может быть, он сам поверил в возможность. Место ректора, переезд в Осло… Я ведь не знаю.

А ничего не вышло. Потому что другой учитель, карьерист, тоже не замедлил вступить в партию.

И он остался ни с чем.

Продать первородство за чечевичную похлебку и остаться без чечевицы.

О чем он думал?

Ну, об этом мне кое-что рассказывали. Но, разумеется, не все.

Ханс Берг не глуп, он никогда не был глупым, и сейчас он, конечно, понимает, что будущее его темно, как ночь.

Не думаю, чтоб только это печалило его. Думаю, что он позволил жене уломать себя — если, конечно, все так и было — как всегда, из двойственных побуждений. Ежели она права — ладно, прекрасно. Но ежели нет и она просчиталась и толкнула его на эту пакость впустую, что ж — так ей и надо! Он зато сможет сказать: "Ха! Вы спрашиваете, о чем я думал? Да ведь это все она!.."

Но скорее, скорее всего, думается мне, он позволил уговорить себя не из ненависти к ней, не из ненависти к самому себе даже, а из ненависти ко всем другим, к тому пути, который избрали эти другие. Вы стремитесь на небеса — пожалуйста, а вот мне больше нравится преисподняя!

И наконец, сквозь все — толкающее, засасывающее: в огонь, в костер!

Да. В нем, верно, горел огонек безумия, Эх-ха! Ну и горит! Побольше хворосту. Пусть дом сгорит! Пусть лес сгорит! Пусть страна сгорит! Эх-ха!

Но он бездействовал. Не принимал участия в пропаганде, не злоупотреблял своим положением. Снова упустил возможность — могла бы сказать жена.

Верно, в один прекрасный день он проснулся и что-то увидел. Точно я не знаю что. И остался сидеть сложа руки. В который раз. Верно, бродит сейчас сумрачный, угрюмый, потерянный. Иногда, конечно, ругается, так что искры летят. И бормочет про себя: "Так мне и надо!"

СТАРЫЙ АЛЬБОМ

Как я заранее предвидел, так и вышло. Мне не удалось разгадать загадку Ханса Берга. Оказывается, я слишком мало его знал. Во многих пунктах мне приходилось только гадать, и часто для моих выкладок не было никаких оснований, и я пускался наобум и натыкался на стену.

Я не записывал всего, что о нем знаю, я многое пропускал и отбирал только то, что казалось мне важным. Но, возможно, отбирая я старался впустую, блуждал вслепую. Возможно, будь я умнее, я отбирал бы совсем другое. Возможно, ключ к его тайне в каком-то незначительном факте или фразе, которых не приметил. Не знаю.

Все же у меня такое чувство, что записанное мною может послужить к разрешению загадки для кого-то, кто сумеет разобраться в этом лучше, чем я. Возможно. Этого я тоже не знаю.

Но для меня моя попытка, пусть неудачная, важна другим. Я замечаю, что события двадцатилетней давности странным образом ожили во мне.

Из глубин памяти выкарабкиваются забытые существа, проясняются черты. Иных я вижу — и радуюсь, приветствую их, как друзей. Других же… ах, да что тут говорить.

Я думаю, что то время не для одного меня было значительно.

Я замечаю, что воспоминания затягивают меня, и мне хочется докопаться до сути. Я замечаю, что поддаюсь, надежде — сам знаю, нелепой, безумной надежде: роясь, шаря, копаясь в прошлом, лучше понять то, что творится сейчас.

Вчера я снова разбирался в своих ящиках и полках. Я и раньше часто предпринимал такую разборку, в дни, когда мне представлялось, что все рушится и гибнет. Странно, всякий раз я неизменно что-нибудь да нахожу такое, что предпочитаю бросить в огонь. Если стрясется беда, вовсе незачем давать им лишние материалы о себе самом и о других.

На сей раз ничто мне особенно не грозит, я знаю. В общем я сам не понимаю, отчего мне так срочно понадобилось разбирать мои бумаги.

Кое-что я все же нашел. На дне одного из ящиков я нашел старый альбом с фотографиями. Теперь я такого у себя не держу, и этот — старый и пыльный. В нем хранятся фотографии двадцатого, двадцать первого годов. Я сел и полистал его немного, и мысли мои повернулись в определенном направлении.

Не однажды в последние дни я спрашивал себя: что за человек я был, когда мне было двадцать, когда мне было двадцать два года? Что я думал, что чувствовал? Что представлял собою? Какое производил впечатление? Как выглядел? Ну, этот-то вопрос разрешить было нетрудно — в альбоме оказалось много моих снимков. Они мне понадобились для того… ну, обмениваются же люди фотографиями, правда? Смог я и освежить в памяти, как выглядели девушки тех лет — по фотографиям, тоже по фотографиям…

Интересное чувство — вдруг оказаться лицом к лицу с собственным прошлым. С прошлым.

Затянутым в поток забвенья…

Многих я совершенно забыл. Вот эта — кто такая? А та? Где, что и когда?

Странный это поток — поток забвенья. Иногда он выплескивает своих мертвецов, и они ненадолго оживают.

Не делаюсь ли я под старость сентиментален? Не снижаются ли мои требования? Битый час я листал альбом; и былое воскресало, и все — о боже мой! — все девушки были прелестны.

Год двадцатый, год двадцать первый.

Но был ли когда-нибудь такой год, когда девушки не были прелестны? Мне очень хотелось бы знать.

Ну ладно. Это вопрос очень личный, да и к делу отношения не имеет.

А вот одного, особенного, того лица на этих фотографиях нет.

Мои собственные фотографии изображают юнца — о, я прекрасно вижу сходство этого юнца с собою, каков я сейчас. Вероятно, и другие нашли бы это сходство, сказали бы: ну ясно, Н. Н. в молодости…

Я вижу портрет юного, очень юного человека с чертами, так сказать, еще не обработанными жизнью. Линии мягкие, и вовсе нет линий там, где у зрелого человека располагаются углы, складки и морщины. На голове множество лишних волос (тут проглядывает явственная зависть, правда?). И еще, еще — что-то неопределимое в этом лице вызывает во мне противоречивые чувства. Я не могу отогнать от себя ощущения постыдной слабости этих черт. Меня мучит слабость рта, глаз. Слабость — малодушие, но не злобность, не глупость, нет. И — как бы это назвать? Запоздалая детскость. И не одни только светлые ее стороны. До странности еще не определившиеся черты, не устоявшиеся. Что ж, они устоялись позже? Да, если человек ухитряется протащить сквозь молодые годы всю свою детскую открытость, а жизнь потом слишком быстро обламывает его, открытость эта оборачивается своей противоположностью — малодушием, которое прикидывается здравым смыслом, но вовсе на него непохоже, робостью, маскирующейся под сдержанность и хладнокровие, и боязнью новых разочарований, именующей себя знанием людей и выражающейся в недоверии.

От слабости, неуверенности этого неопределившегося лица мне больно. Я понимаю, что, рассматривая этого молокососа, человек более сильный, более решительный, непременно подумает: из такого можно веревки вить!

Отчего же мне больно? Попробуем глядеть правде в глаза, насколько это в наших силах. Отчасти мне больно оттого, что я не могу совершенно от него отвлечься, и оттого, что я знаю, что слабость есть слабость, и она затягивает в положения стыдные, глупые, пошлые — да, она его затягивала в эти положения. Я вижу слабость, вспоминаю все эти положения, и мне делается тошно, горько, и хочется реветь от боли, словно на моих глазах оскандалился мой близкий друг. И ничего нельзя поделать. Слишком поздно, слишком…

Но, конечно, не только это. Я вижу слабость на юном, несложившемся лице, слабость, которую видели, верно, многие-многие, и я говорю себе: ты еще не все видишь. Ты не видишь того, что по-прежнему в тебе сидит. Еще написаны на твоем лице крупными буквами твои слабости и беззащитно открыты взглядам не ведающим их счастливцев. И сейчас еще такой человек глянет на тебя и подумает: из него можно веревки вить!

Да. Конечно же, все приятели юнца это понимали. Ну, а женщины?

Человек более чем зрелый, я в известной мере могу оценивать этого мальчика. Правда, я не совсем беспристрастен, хоть нас и разделяет такое расстояние. Но женским-то глазом мне на него взглянуть не дано. В чем причина его успехов? И неуспехов. Ну, провалы его мне понятны, ничего удивительного. И я их помню. Но вот — как же остальное? Что умный, цепкий женский глаз мог выискать в этом слабом лице? Непонятно.

Я спрашиваю себя: где кончается силовое поле нашей притягательности? Оглядываясь вокруг, видя все то невероятное, что творится на свете, приходится ответить: да нет ему границ.

Но есть ведь тысячи причин, заставляющих женщину ценить общество мужчины, какое там — думать, что он нравится ей, что она его любит и так далее. Имя, деньги, положение…

Но у этого юнца не было ни имени, ни денег, ни положения. И никаких на все это видов, никакой надежды на проторенный путь. Так что если его любили, то — приходится думать — за его собственные качества.

А его любили иногда — и вот тут-то и начинается загадка. Положа руку на сердце, мне кажется, что во мне теперь больше мужской стати, чем в этом бледном юнце. Но он — в своей слабости, своей зеленой незрелости, своей бедности, полной своей бесперспективности — был более любим (и ненавидим), к нему больше тянулись, чем… Ну, да ладно! Загадочно. Неприятно к тому же, но главное — загадочно.

Мне вспоминается небольшой эпизод, имевший место перед самой войной. Однажды, в воскресенье, я гулял по Нордмарку. Шел я быстро, и неспроста. Ничего не поделаешь… Толстеешь, замечаешь это, да поздновато, казнишься, пытаешься сбросить лишний вес, и чего только для этого не предпринимаешь — и несытные завтраки, и никаких ужинов, и долгие прогулки…

Итак, я шел, чтоб сбросить лишний вес. Я шел вверх от Воксенколлен; длинным подъемом в сторону радиомачт. Много народу шло впереди, я обгонял одного за другим. Один шел быстрее прочих, но я и его нагнал. Мы были шапочно знакомы, он был приблизительно одних лет со мною.

— Гуляете? — спросил он, поравнявшись, и пошел рядом.

Я не мог отрицать этого факта.

— Быстро вы ходите, — сказал он.

И этого факта я не мог отрицать.

— Да, так килограмма два можно сбавить, — сказал он.

Этого отрицать я тоже не мог. И оказалось, что он преследует ту же цель. Ну, он принялся философствовать, и мы тем временем взбирались по холму под солнцепеком, обгоняя парочку за парочкой, группу за группой других потных пешеходов, — солнце на холме сильно припекает и пыль там ужасная, если долго не было дождя.

— Странно, — сказал он, — странно, как подумаешь. Ведь раньше и в голову не приходило — специально худеть. А теперь вечно нужно помнить о своем весе, принимать какие-то меры. Раньше ему вот вовсе не хотелось спать после обеда, ну не то чтобы по-настоящему спать, а так… А теперь. Стоит поесть, выкурить папироску или две, и на тебя находит такое непреодолимое желание вздремнуть…

Да разве только это? Например, это удовольствие бродить по улицам, просто так, в надежде, что вдруг что-то произойдет, — часами, ежедневно. И ведь никогда ничего не происходило… почти никогда. Или непонятное ощущение, что всякое напряжение сил — радость; несешься, например, летом за две мили на танцульку, а ведь куда как спокойней и уютней сидеть у себя дома…

Нет, юность — удивительная пора. Но самое удивительное, конечно, как он уже говорил, что, когда проголодаешься, можно было съесть сколько угодно, и все ничего. Совершенно. А теперь! Теперь надо глядеть в оба. Если представляешь себе последствия…

У Трюванета наши пути разошлись.

В самом конце альбома — фотографии моих тогдашних друзей. Разве мы тоже обменивались картонками? Ну да, ну да, вспоминаю. Мы же были столь полны ощущения собственной значительности. Собирались завоевать мир. Потому и дарили друг другу свои фотографии. Чтоб каждый, достигнув сияющих вершин, смог вспомнить остальных, еще карабкающихся у подножья. Возможно, он пошлет за кем-нибудь из них спасательную экспедицию и предложит место в своем секретариате…

Фотографий много. Кое с кем я по-прежнему дружен. Господи, ну неужели же они выглядели так? То и дело я не могу удержаться от улыбки. Иногда я просто хохочу. Порой смех застревает у меня в горле.

Ах, так вот как он выглядел, вот какой он был. Да, да. Помню. Наивный. Подумать только — такой наивный.

Боюсь, что жизнь кое-кого из нас сильно пообломала.

Но лежат в альбоме и другие фотографии. Фотографии тех, кто уже не друзья мне. Ханс Берг…

Ну да. Такой он и был. Я забыл просто. Вернее, тогда я смотрел на него глазами ровесника и не видел того, что замечаю теперь: что во взгляде у него было мальчишеское веселье, хоть он и старался изо всех сил казаться угрюмым и взрослым. И другое я замечаю. Замечаю, что он тогда был — ну да, он был еще чист. Тогда надежда не была еще потеряна. Вовсе не была потеряна.

А вот и еще. Эдвард Скугген — боже ты мой, зачем это он одарил меня своей карточкой? Для чего я мог ему понадобиться?

Но, возможно, в тот период он всех осыпал дарами? Фотография помечена тем годом, когда он выдержал экзамен для вступления в должность. Может быть, он повздыхал дня два и решился порадовать друзей своим изображением.

Ну нет. Не из таковских. Да и друзей у него не было. И однако. Он испытывал после сдачи экзамена законную гордость и был уверен, что далеко пойдет. Возможно, он позаботился о будущем. "Алло! Вас беспокоят из "Дагбладет". Вы, кажется, в свое время встречались со знаменитым Эдвардом Скуггеном? Скажите, пожалуйста, нет ли у вас его старых фотографий?"

На карточке он пробует улыбаться; но этому его в университете не обучали. Получился волчий оскал.

Ничего мальчишеского, ничего наивного в этих колючих глазах нет.

А вот Ивер Теннфьерд. До чего же странно… В полном параде. Фотография обошлась ему, должно быть, никак не меньше кроны.

Но, возможно, он счел это необходимым расходом для рекламы. Юные дамы — и почему бы им не быть при деньгах? — имеют обыкновение листать такие альбомы. А вдруг одна такая спросит: "О, кто этот лейтенант? Ивер Теннфьерд? Он здешний?"

Есть тут и Сверре Харман, красивый, задумчивый, со странным, мечтательным взором и уже с наметкой той тонкой, всезнающей, горькой улыбки, которая потом въелась в его лицо, — улыбки, вовсе не означавшей "Пошли вы все ко всем чертям!", но скорее: "Прости им, господи, ибо не ведают, что творят!"

А вот — ну да! — это же сам Хейденрейх.

Да, надо ведь держаться ближе к делу. Но я и стараюсь не отвлекаться.

Но что значит — к делу, какое это дело? Подведение черты, сведение счетов или как там еще?

Речь идет о группе молодых людей и девушек, которые случайно — или не так уж случайно — повстречались, столкнулись, сошлись, вместе радовались и томились лет двадцать, двадцать пять тому назад, довольно долго, и особенно одним летом и одной осенью, что запомнилась мне лучше, чем другие времена. Всех их жизнь разбросала кого куда, и последние годы для большинства сложились плачевно.

Эту-то группу, к которой принадлежал я сам, я попытаюсь разглядеть попристальнее. Как обошлась с нами жизнь, как швыряла нас и кидала, как заставляла шарить вслепую и брести вслепую, чаще всего по кругу, изредка даря нам минутные озарения. Правда, всегда слишком поздно, да, бесспорно — всегда слишком поздно.

Но прежде всего в этой истории — или как там ее назвать — речь пойдет о том (получится ли это у меня — не знаю), о том, что такое быть молодым. Нет, не знаю, получится ли у меня что-нибудь. Есть ли у меня данные.

Во-первых, для этой задачи надо уже не быть молодым, потому что пока молод, никогда не поймешь, что это такое.

Но и старым тут быть нельзя — по-настоящему старым, таким старым, когда уж покончены все счеты с молодостью…

У меня такое ощущение, что только б объяснить вот это единственное — что значит быть молодым; вслушиваться, внюхиваться, вглатываться в жизнь; мечтать, томиться, жаждать; быть тонким и толстокожим, нежным и небрежным, чутким и бесчувственным, и мучиться неутолимостью жажды — быть прижатым нестерпимым гнетом, грузом, которого не понимаешь, не можешь одолеть, о котором чаще всего даже не догадываешься, потому что живешь под ним, пока себя помнишь, и ничего иного не знаешь — только этот вес, этот гнет, эту преграду, эту стену, и бьешься и бьешься об нее головой, пока не расшибешься в кровь, — только б объяснить все это, а прочее уляжется и уладится само собою.

И даже о предателях, вышедших из нашей среды, все станет понятно, и можно будет сказать: вот когда они получили травму, от которой окосели, окривели и ослепли, после чего их оторвало от берега, понесло, понесло и занесло, наконец, туда, где они теперь…

ГАЛЕРЕЯ ПРОПАЩИХ

Не раз я спрашивал себя:

вышел ли из той среды, где я вращался, больший процент предателей, чем из других кругов? Я попытался было подсчитать, сколько всего людей я знаю; но это же невозможно. Тогда я прикинул число предателей, с которыми в свое время был лично знаком, и мне представляется, что процент выходит очень высокий. Считается, что среди норвежцев один процент — предатели. Но в известных мне кругах он значительно выше. Да, по-моему, значительно выше[7].

Но в одном я совершенно уверен — исключительно высокий процент предателей дал тот сравнительно узкий и замкнутый круг, к которому я принадлежал в студенческие годы.

Со сколькими студентами я общался в тот период, в 1920–1921 годах, я, конечно, не могу сказать. Но ясно, что их не могло быть намного больше ста. Семеро стали предателями. С Хансом Бергом получается восемь.

Видимо, в этом кругу действовали какие-то особые силы. Какие же? Если бы их выяснить…

Было много узких компаний, довольно непохожих. Но что-то было общее. Почти все студенты, с которыми я общался, приехали из провинции — из разных мест. Почти все были бедны. Почти все заброшенны. Многие не имели ни одной близкой души, расстались с атмосферой детства и не обрели никакой другой. Думаю, что, когда по вечерам они сидели в своих паршивеньких каморах, страшным ветром черных пространств гудело в их ушах одиночество.

Иные тосковали по дому, другие думали о нем с отвращением. Но все почти никак не могли прижиться в Осло — неприветливом городе, который не хотел принимать этих нелепых чужаков, топтавших его улицы, просиживавших штаны в его аудиториях и толокшихся в очередях самых гнусных его столовок.

И это наши будущие государственные мужи? Еще чего не хватало! — думал город оптовиков.

"То было в те дни, когда я бродил и голодал в Христиании, в этом удивительном городе, которого никто не покидает, не унося его клейма…"[8]

Эти слова написал в юности человек, который потом стал предателем.

С той поры город изменил имя, но сам не изменился.

Но этим ничего не объяснишь. Многие голодали. Многие мучились одиночеством. Немногие стали предателями.

Надо поднатужиться и призвать на помощь все свои умственные способности. И никаких скидок на то, что война еще не кончилась.

Я знаю: есть тысячи форм предательства, а побуждений к нему — десятки тысяч.

Я знаю: многое станет представляться в ином свете, когда пройдет несколько лет (но и по прошествии двух тысяч лет Иуда — все Иуда).

Я знаю: идеи отчасти заступили место государственных границ. И я знаю, что снова и снова повторяется затверженная истина: все течет, старое миновало, новое не наступило, мы живем среди хаоса.

Отдельные предатели могут, конечно, подвести под свои позиции философскую базу. Под любую позицию можно подвести философскую базу, надо только уметь подобрать соответствующую ложную посылку.

У нас с бандитами оказались общие идеалы, говорят некоторые — в более осторожных выражениях, конечно.

Что привело их к выбору подобных идеалов?

Нас толкала религиозная вера…

Отчего они искали прибежища в религии столь мрачной?

Не думайте, я пользуюсь словом "предательство", отлично сознавая, что оно не объясняет ничего, что оно покрывает слишком многое. Но, так или иначе, слово показывает, что человек сделался чужим для своих близких.

Отчего? Как?

Наверное, нужно попристальнее присмотреться к тем, к семерым, я ведь болтал с ними, вместе с ними сидел в дешевых столовках, вздорил с ними, смеялся над ними. Кое с кем из них мы вместе пили, а с одним вместе бродили по улицам и с екающими сердцами ждали приключений. Трое-четверо из них мне не особенно нравились, но один был по душе. Над двоими принято было подтрунивать, их считали смешными.

И вот они — потерянные, пропащие люди. Такое у меня чувство, и, верно, такое же чувство у них самих. Мы все — ты, господи, видишь — тоже пока не на небесах. Но как подумаю о тех семерых — будто сижу у края земного и заглядываю в преисподнюю. И вижу, как ползает такой, как пресмыкается, лижет плевки хозяина, распластывается перед ним ветошкой или лакеем прислуживает во время пыток и допросов — подает тиски, иглы, раскаленные щипцы.

Какие же они были? Каждый из них?

Ларе Флатен и Ивер Теннфьерд учились в военном училище. Потом они стали офицерами. Оба пошли в услужение врагу — Ивер Теннфьерд сразу, Ларе Флатен полгода спустя. Поговаривают, что Ивер Теннфьерд был шпионом. Я думаю, что это правда. Некто, довольно близко его знавший, однажды сказал о нем (и это было еще, до того, как он сделался предателем):

— И угораздило же его родиться в такой северной стране. Ему бы появиться на свет где-нибудь на юге, где полно туристов. Он мог бы тогда стоять на пороге своего дома и торговать билетиками на право входа в спальню своей матери.

Ларе Флатен был родом из Тотена. Он был высок, здоров, крепок и до чрезвычайности прост. Он не в состоянии был понять ни одной шутки, но часто и много смеялся, иногда до того неуместно, что все вокруг смущенно смолкали. Случалось, он имел успех у девушек — мундир все-таки, что ни говори. Но они тут же шарахались от него, словно ошпаренные. Верно, он наводил на них убийственную скуку.

— Что ты говоришь своим девочкам? — как-то спросил он у меня.

Мне самому нередко казалось, что разговаривать с девушкой комиссия нелегкая, и я не смог дать ему никакого рецепта.

— Ну, заранее не придумаешь, — сказал я.

— Да, — сказал он. — Но что же ты им все-таки говоришь?

Он, верно, собирался услышать целую тираду. Ему довольно легко давалось заучиванье наизусть.

В военном училище над ним потешались. Один раз ему сказали, что имеется такой русский сыр, называется он "Раскольников", и этот сыр "Раскольников" оказывает замечательное действие: съешь его, и успех у любой девушки обеспечен — и без разговоров. Несколько дней подряд он ходил по магазинам и спрашивал сыр "Раскольников".

Когда ему приходилось над чем-то думать, он корчил немыслимые гримасы. Он думал, конечно, что это ему поможет. Увы! Это не помогало.

Однажды он спорил о чем-то с Хансом Бергом. Ханс

Берг вышел, наконец, из себя и спросил достаточно грубо:

— Скажи-ка, а не трудно быть таким идиотом?

Я давным-давно потерял его из виду — никто из моих друзей не поддерживал с ним знакомства. И вот я узнаю, что он перешел к немцам.

Верно, все-таки трудно быть таким идиотом. Все, к кому он льнул, только терпели его.

Я уж думал, может быть, нацисты отнеслись к нему дружелюбно. А против дружелюбия он не смог устоять…

Ивер Теннфьерд был из совершенно другого теста. Вестландец, небольшой, темноволосый, прилежный, молчаливый, школьное светило. Его снедало честолюбие, он метил в генеральный штаб.

Но он был лишен обаяния. Возможно, потому отчасти, что был немыслимо скуп. Просто болезненно скуп. Он был ничуть не бедней всех нас, но, по-моему, дня не проходило без того, чтоб он не ухитрился сэкономить за счет других десять-двадцать эре. На трамвайных билетах, шнурках или когда надо было платить за кофе в одной из наших гнусных столовок. Он забывал деньги дома, или у него бывала слишком крупная купюра, которую не хотелось менять. Он обещал отдать деньги завтра.

Он любил порядок. Я думаю, свои деньги он клал в копилку.

Он отказывал себе в еде и несколько раз из-за этого сваливался больной.

Однажды он не без восторженного чувства рассказал об одной женщине из его родного местечка, которая всю зиму просидела за ткацким станком с голым задом. Жалела денег на юбку. Она простудилась и слегла.

Ивер Теннфьерд сказал: перегнула палку. Печку все же надо было топить.

С девушками он никогда не имел дела. Не то чтоб они не нравились Иверу Теннфьерду. Но дорого — меньше чем пирожным в кондитерской не обойдешься. Да и притом напрасная трата сил.

— Себя надо блюсти! — говорил он.

В то же время он приглядывал выгодную партию.

— Офицеру надо жениться на богатой, — говорил он. — Это его долг перед родиной.

Он ко многим сватался. Он был, впрочем, довольно непритязателен. Ему нельзя было отказать в известной трезвости взгляда, и он отлично понимал, что самые богатые не про него. К тому же он явился из бедного вестландского местечка. Пятьдесят тысяч составляли в его глазах несметное богатство. Несколько девушек, мне потом рассказывали — тайны ведь тут нет, извинялись эти девушки, — что это было не ухаживанье, а деловое предложение с оговоркой: разумеется, я вас буду любить.

Но не нашлось ни одной девушки, которая согласилась бы пожертвовать собою для родины. Он все еще холост, и боюсь, что продолжает блюсти себя по сегодня.

Однажды он заработал сто крон способом несколько необычным. Он направлялся в Вестланд и экономии ради ехал на велосипеде. Он был тогда лейтенантом, и, верно, единственным лейтенантом во всей Норвегии, который ухитрялся откладывать деньги из жидкого жалованья. По дороге он остановился в гостинице и занял самую дешевую комнату. Он разговорился с постояльцами. Один из них был рыбак, торговавший лососем. Они выпили. Понемногу собутыльники раскусили, что такое Ивер Теннфьерд. Наконец рыбак предложил ему сто крон с условием, что тот при них разденется и голый пройдет по коридору в свою комнату. Сто крон деньги немалые. Ивер Теннфьерд согласился.

— Я сделаю вид, будто иду во сне, — сказал он. Он пошел, а они стояли у дверей и подглядывали в замочную скважину. Поначалу все было хорошо; потом в коридоре появился хозяин.

— Я иду во сне! — крикнул Ивер Теннфьерд. Сто крон он получил, но из гостиницы ему пришлось убраться.

Эдвард Скугген был на несколько лет меня старше. Теперь ему под пятьдесят. Он процветает, стал директором школы и крупным нацистским бонзой. Говорят, что когда Квислинг формировал правительство, он всерьез туда метил. Но дело не выгорело, и от досады он заболел.

Не выгорело дело вовсе не оттого (так говорят опять-таки), что он не проявил достаточной расторопности. Просто даже и в тех кругах он никому не нравился. Он никогда не нравился никому, за исключением одного-единственного человека — его самого.

По-моему, из всех, кого я знал, он был наиболее устремленным карьеристом. Как только ему чуялась выгода, глаза у него сужались от страсти. Ему и в голову не приходило, что на него могут обидеться те, кого он спихивает со своего пути. Боже ты мой! Ему же надо продвигаться!

У него была, как говорится, хорошая голова, но мы ведь знаем, как мало это выражение свидетельствует о человеке. Важно, острый ли у дровосека топор, но важно не менее, согласитесь, рубит ли он с его помощью дрова, сечет ли чужие головы или кромсает собственную ногу.

Эдвард Скугген обладал способностью впитывать знания. Он был филолог и всегда отлично сдавал экзамены. Еще будучи студентом, он женился на учительнице, она его содержала. С виду она напоминала грабли. Тощая, как жердь, с огромными, какими-то очень многочисленными зубами. Питала ли она к нему со своей стороны нежные чувства — не знаю. Однако замуж она за него пошла.

Он врезался в науки, как нож врезается в масло. Никогда он не тратил ни часа, ни кроны впустую (это он так выражался): не ходил по театрам, не читал книжек для собственного удовольствия. Удовольствие — да что это, собственно, такое? Его любимая поговорка была: "А что мне это даст?"

Ивер Теннфьерд и Эдвард Скугген вышли из одного вестландского местечка. Иногда они кое-что сообщали друг о друге. Каждый видел на другом отметины родного захолустья. На себе же — никогда.

От Ивера Теннфьерда я немного узнал о детстве Скуггена. Он был сын рыбака (родитель Ивера преподавал в школе). Отец утонул, и мать осталась одна с четырьмя детьми, мал мала меньше. Она сошлась со шкипером, который несколько раз в году заходил во фьорд. Он помогал ей деньгами и всякой всячиной.

Благочестивые соседи не могли с этим примириться. Известно стало, что у шкипера где-то имеется жена. Но вдова не порвала со шкипером. Верно, не могла обойтись без его помощи, а может быть, она любила его. Тогда в местной церкви стали молиться, чтоб господь наставил ее на путь истинный. Пастор у них был из рьяных. Она этого не снесла. Пошла и утопилась. Дети перешли на попечение прихода.

Так что, в складчину послав Эдварда учиться, прихожане, возможно, хотели замазать свою вину, кто знает?

Сам он ни слова не говорил о своем детстве. Никогда.

Однако он, кажется, не питал к землякам никакого зла. Возможно, он полагал, что мать сплоховала, просчиталась. С ним-то этого — он знал — никогда не случится.

Он сделал хорошую карьеру, легко продвигаясь по пути, предоставляемому норвежской школой. Но почему-то ему этого показалось мало. Вдруг он вздумал стать политическим деятелем.

Тут ему встретилось препятствие, какого он никак не ожидал. Он упорствовал, ничего не получалось. Не так-то легко выдвинуться в политике, если решительно всем внушаешь отвращение.

Сначала он заделался "левым" и боролся за лансмол[9]. Потом он вступил в рабочую партию и боролся за лансмол. Потом вступил в крестьянскую партию и боролся за лансмол. В конце концов он боролся за лансмол в качестве коммуниста. Все время он боролся за лансмол. Потом — наступила пора оккупации, и он стал бороться за лансмол, будучи квислинговцем.

Ему хотелось попасть в стортинг. Но он не прошел даже в местное правление.

Теперь он директор школы и облечен рядом почетных должностей. Он уже дает задний ход. Никогда он не сочувствовал этому движению, просто — ради спокойствия школы…

Лишь одна деталь, одна маленькая деталь остается для меня неясной. Почему он, как бы ни швыряло его из стороны в сторону, продолжал отстаивать лансмол? Значит, было все же хоть что-то, во что он верил? Или он посчитал, что норвежскому политическому деятелю бороться за лансмол всегда сподручно?

Летние каникулы он всегда проводил на родине. Он обходил всех, кто давал деньги на его ученье, и оказывал им неизменные знаки внимания.

Чувствовал ли он себя обязанным? Или хотел продемонстрировать землякам, что за фигура из него вышла?

Долг за ученье од весь выплатил, большую часть еще до поступленья на службу.

"Выгоднее не иметь долгов", — говорил он.

Теперь он уже не ездит на родину. В то лето, когда он сделался нацистом, все соседи, как один, перестали с ним разговаривать.

Судьбе угодно было, чтоб он и Ивер Теннфьерд стали единственными нацистами из их местечка.

"Вот, собрали деньги — выучили…" — так говорили бедные рыбаки.

Уле Гундерсен окончил юридический, но не пошел по этой части. Он занялся журналистикой. Произошло это отчасти потому, что он рано женился и ему требовались доходы более солидные, чем могла предоставить должность юриста. Женился же он потому, что был дурен собою и нелеп до невероятия, и, кроме честных намерений, ему нечем было привлечь девушку.

Сам он этого не сознавал. Он считал, что все идет как надо. Девушка, которая ему досталась, не блистала красотой и потому была сварлива и болезненно тщеславна. Он считал опять-таки, что так надо и что такова женская природа. Он любил ее и опрокидывал ее стул и проливал на нее кофе в порывах нежного угождения.

Он был немыслимо нелеп. Будучи сравнительно небольшого роста, — он ухитрялся напоминать горного тролля. Он обладал перекошенной физиономией и не умел управлять своим телом. Он был одним из тех неудачников, что вечно спотыкаются на ровном месте, забывают застегивать ответственные пуговицы, а в гостях заливают скатерть и наступают на хвост хозяйкиной кошке. С ним случались прямо-таки редкостные происшествия — однажды его в кровь искусал кролик.

Жену он раздражал неимоверно. Он потел и хмыкал, когда она пилила и уничижала его в присутствии посторонних. Иногда он вскакивал и исчезал. Бежал от греха подальше. Но через час всегда возвращался; за это время он уяснял себе, что сам был виноват, и пламенно просил прощения. Он его получал. "Он же такой глупый! — снисходительно говорила она. — Разве он тут виноват!"

Он полагал, что так выражаются великие чувства.

Он был центром вселенной. Ну, правда, каждый из нас в том возрасте временами воображал себя центром вселенной. Но Уле Гундерсен был центром вселенной. Солнце, и луна, и звезды кивали ему, словно юному Иосифу. Он замечал их знаки, но редко признавался в этом — только самым близким друзьям. И, поверяя свою тайну, всегда испытывал некоторое смущение. Он смутно догадывался, что такое может произвести комический эффект.

Мне он доверился. На первых курсах я был его другом. Правда, он был тогда милым и трогательным и вовсе не таким уж бездарным.

Мысли о собственном величии, насколько я могу проследить, родились из горечи, причиняемой ему немыслимым его телом. Он доверчиво поведал мне, каким образом открылось ему его подлинное "я", как он выражался.

Мать пекла хлеб на кухне, и рядом стояла. бадья с мукой. Уле решительно нечего было там делать, однако же он ухитрился попасть в муку ногой. Потом, забившись в темный угол на чердаке, Уле понял, что тело его не есть он. Он, настоящий Уле Гундерсен, был другой, совершенно, совершенно другой. Он был гармоничен, красив, изящен, точен во всех движениях, легок и грациозен. Да! У него, собственно, были даже крылья, как у божества…

С течением лет он разработал эту иную свою ипостась во всех деталях. И она стала распространять столь яркий блеск, что исходные данные полностью в нем померкли. Когда я познакомился с Уле Гундерсеном, он уже не считал себя безобразным. Хотя и понимал, что в банальном смысле слова красавцем его назвать нельзя. Однако телесная оболочка скрывала Уле Гундерсена, подлинного Уле, и оттого обретала истинную красоту.

Это было трудновато.

Но вконец невозможным общение с ним делала жена. Ясно, что она была очень несчастлива, но недовольство жизнью приобрело у нее странные формы. Она добивалась, чтобы друзья мужа осаждали ее гнусными предложениями, дабы она могла их отвергать: ведь она была верная жена. Если они так и поступали, она обливала их презрением! Если же нет — она платила им ненавистью.

К счастью своему — или к несчастью, — он ее так и не раскусил.

С годами он потерял таким образом всех своих друзей — одного за другим. Но он терял и должность за должностью.

Жена постепенно разгорелась непомерным честолюбием. Первоначально она сама намеревалась посвятить себя журналистике и отдавала должное своему призванию, выстригая челку и моясь несколько реже, чем принято. Но потом она вышла замуж.

Ясно, что рожденная быть не менее чем Лунде из Хедемарка, она могла примириться с судьбой, имея по крайней мере выдающегося мужа. И она имела выдающегося мужа.

Просто ему не отдавали должного.

Придя к такому выводу, она стала время от времени наведываться в редакцию и ругать редактора. Уле Гундерсен был благородный рыцарь и покрывал ее. Потом редактору это надоедало, и Уле Гундерсен переходил из одной газеты в другую. Наконец ему пришлось заделаться свободным художником. Но Норвегия для процветания свободных профессий приспособлена плохо. Гундерсену приходилось туго. Нередко он надрывался ради ничтожного заработка. Он переводил книги за бесценок, писал статьи туда и сюда за смехотворную плату, и его грандиозные замыслы отодвигались все дальше и дальше к линии горизонта — романы, пьесы, которые он собирался создать, огромная газета, которую он хотел основать, духовное возрождение, к которому он мечтал пробудить нацию…

Да, я ведь забыл упомянуть: он собирался духовно возродить Норвегию. В чем это будет заключаться и как осуществится — он не разработал. "Детали не играют роли, не в программах суть", — говорил он. Просто должно произойти возрождение.

То было в юные, светлые дни. Возрождение отодвигалось все дальше и дальше к линии горизонта. Увы, все больше и больше примет показывало, что дела норвежского народа из рук вон плохи.

Все было сплошное гангстерство, упадок, надувательство и разгул. Похоже было, что существует всю страну объединившая круговая порука против Уле Гундерсена:

Жена разделяла эти опасения. По мере того как их все больше и больше окружало одиночество и хуже и хуже шли дела, ее честолюбие разрасталось.

— Уле Гундерсен, помни о своем призвании! — говорила она. Потом уже она стала повторять эту фразу ежедневно. По столь торжественному поводу она всегда называла Уле по фамилии. Когда же ей приходилось обзывать его ничтожеством, она ограничивалась именем.

Для успокоения возбужденных нервов она стала пить баварское пиво и безобразно раздалась и взбухла. Он находил ее красавицей. Их жизнь была ужасна.

Когда наступила оккупация, он не сразу сделался изменником. Несколько месяцев потребовались ему на раздумья. Многого в программах Гитлера и Квислинга он не мог принять безоглядно. К тому же в поведении известных личностей было нечто…

Он выдержал поистине борьбу Иакова со своим богом, борьбу в нескольких действах. Но вышел из нее победителем. Не в программах суть. Новое время и есть то духовное возрождение, о котором он мечтал, или станет таковым с его помощью. О, одному богу известно, не таится ли сокровеннейший смысл суровой эпохи именно в этом — дать Уле Гундерсену крылья, дать ему платформу, толчок для провозвестия того всемирного возрождения духа, коего пророком он, как никогда, себя ощутил. Ну да! Для него-то весь сыр-бор и загорелся. Жестоко испытывал его господь и долгому обрек ожиданью. Но ныне пришла полнота времени.

И он стал изменником.

Больше, по существу, ничего не произошло. Слишком он долго раздумывал, что ли… Слишком долго боролся против своего бога. Место главного редактора, на которое он твердо рассчитывал, досталось другому, место заместителя — тоже. Место заведующего отделом культуры — тоже.

Почти ничего в его жизни не изменилось. Он писал статьи за ничтожную плату, переводил романы, получая гонорары по самой низкой таксе. Статьи его отвергались почти так же, как прежде. "Идеологически ложно!" — говорили о них. Это были его статьи о духовном возрождении.

Трагедия, если возможно, еще усугубилась. Подумать только. Судьба, законы природы, сам господь бог позаботились привести мир к войне исключительно ради его целей — и он ничего не получил.

Недавно, когда у него уже наступило похмелье, он сказал своему последнему другу;

— Раньше моя судьба напоминала драму Ибсена. Теперь она похожа на трагедию Шекспира.

Сверре Харман сделался предателем оттого, что столь горячо возлюбил свою родину.

Или только родное местечко он возлюбил столь горячо?..

Его я знаю еще со школы. Мы были однолетки, но он учился в параллельном классе.

Наши одежки были сшиты местными портными. Они выглядели так, будто их раскраивали топором и сшивали дратвой. При виде нас девочки подталкивали друг дружку и фыркали: "Ой, ну и деревенщина!.."

Особенное веселье вызывал у них Сверре Харман. Мы-то все не замечали грехов своей одежды, не зная никакой другой. Но его наряд был еще хуже, чем у всех. В их местечке портной шил просто удивительно плохо. Возможно, он же занимался и сапожным делом, потому что башмаки на Сверре Хармане были не менее выдающиеся, чем костюмы. Велики они ему были ужасно — огромные корабли, в них только по болоту ходить.

Позже, через много лет, когда он смог купить в городе недорогую готовую пару, оказалось, что Сверре Харман очень красив и прекрасно сложен.

Манера говорить у него тоже была удивительная. Он был откуда-то из Мере. Он говорил на каком-то особенном диалекте и пользовался им постоянно. Учителя находили этот диалект уморительным. Многие соученики — тоже.

Он делал вид, что ничего не замечает. Слабая улыбка кривила ему губы — только и всего. Постепенно к его речи все привыкли.

Однажды — мы уже были студентами — я случайно встретился с ним на улице, мы стояли и разговаривали. Один его одноклассник кивнул и прошел мимо. Сверре Харман слегка побледнел, и лицо его как-то просияло. Странная улыбка, всегда уловимая на его лице, как рябь на спокойном море, стала чуть заметней. Он проводил одноклассника долгим взором.

Тот не представлял собою ничего особенного.

— Ну и посмотрел же ты на него! — сказал я.

— А, да… Он так потешался над моим диалектом. Наверное, не надо быть злопамятным.

Он по-прежнему говорил на диалекте. Воспроизводить его я не берусь. В ту же встречу он, кстати, задал мне один удивительный вопрос.

— Смог бы ты умереть за идею? — спросил он.

Я был ошеломлен. Верно, мы говорили о чем-то, что могло повести его мысли в этом направлении. Но о чем — я не знаю. И тогда не мог понять. Казалось бы, мы рассуждали что-то относительно латыни, по которой нам обоим предстоял экзамен.

Я сказал слегка растерянно, что, видимо, все зависит от того, какая это идея. И от ситуации. Что касается меня — мне бы хотелось еще пожить.

— Но неужели ж ты не понимаешь, — сказал он, — что умереть за идею, за справедливую идею — это и значит жить! Это же высшее счастье жизни!

Я нашел, что это ужасно тонкая мысль. Для меня даже чересчур тонкая.

— Тот, кто готов умереть за идею, побеждает! — сказал он.

Я догадывался, какую идею он имеет в виду. Он был самым фанатическим заступником лансмола из всех, кого я знал.

Я видел его редко. Он занимался филологией, я — юриспруденцией. Мы были, в сущности, довольно шапочно знакомы. Он находил меня неинтересным, я находил его трудным. И еще эта улыбка. Она уже не сходила у него с лица. Приятной ее нельзя было назвать. Дружеской — тоже. Любезной — в равной мере. Скорее улыбка была сострадательная. Он напоминал одно знакомое мне изображение Святого Себастьяна: он пронзен копьями, и на устах его смутная улыбка.

Иногда я думал: уж не меня ли он находит таким смешным?

Годы шли. Он продолжал учиться, и я слыхал, что он замещал учителей по разным школам. Женился он на девушке из своего местечка. Ее я никогда не видел. Я встретился с ним как-то в театре и спросил про нее.

— Она предпочитает не выходить на улицу в этом городе, — сказал он.

Улыбка стала чуть заметнее, когда он произносил "в этом городе".

Потом уж я узнал, что она окопалась в их квартирке, как в крепости. Даже покупки приходилось делать ему. Она не показывалась одна во вражеском стане, где все смеялись над ее диалектом.

Отчего он не покидал этот город, я тоже узнал потом — оказывается, он продолжал занятия. До меня дошли слухи, что он ездил за границу. Для этого ему, верно, пришлось посидеть на хлебе и воде. Он ездил без стипендии, хлопотал о ней, но не получил. Ездил он на юг. Он самостоятельно учил итальянский и испанский.

Один из его школьных учителей стал к тому времени профессором, как раз по главному его предмету, и был членом комиссии, ведавшей стипендиями. Но он не верил в занятия Сверре Хармана. "Шовинизм, и ничего больше", — кажется, сказал он. Все это я узнал много позже.

Он написал докторскую диссертацию. И она провалилась. Кажется, он пытался доказать, что Христофор Колумб был норвежец. А заодно и Магеллан. И все великие путешественники. Бог знает, не были ли они, все вместе взятые, родом из его местечка в Мере… И уж конечно, он утверждал, что оттуда произошли открыватели Гренландии и Винланда и оттуда были снаряжены величайшие походы викингов, охватившие всю Европу. Кажется, даже все европейские княжеские дома вели начало оттуда.

А тайную связь с Винландом его местечко поддерживало много столетий — через Ирландию и Фарреры, кажется, так. Впрочем, за точность не поручусь. О защите мне мимоходом рассказал один филолог, нашедший ее исключительно забавной. "Провалили начисто", — сказал он. Измышления. Бред сумасшедшего. Что-то в этом духе.

Тогда он решил покинуть Осло. Найти место оказалось не так-то легко. Слух о провале всегда расползается и не служит рекламой. Но он уехал, уехал подальше и затаился в глуши.

В последующие годы можно было встретить его имя в связи с борьбой вокруг языка. Перед самой войной очень много шумели насчет перестройки лансмола ближе к восточнонорвежским говорам. Об отмене форм на "і", распространении форм на "а", приближении к говору крупных районов и прочее в этом духе.

По-моему, кроме религиозных проблем, ничто не способно так остервенить норвежцев друг против друга, как проблемы языка. Если бы у нас действовали законы древней Исландии, многие пали бы в этой борьбе. У защитников лансмола и религиозных фанатиков есть одно общее — они решительно презирают все человечество, которому нет до них дела. Но они люто ненавидят тех, кто почти един с ними, но расходится в одном или двух каких-то пунктах — будь то непорочное зачатие, вечные муки либо окончание существительных на "і" или "а".

Сверре Харман хотел, чтобы существительные оканчивались на "і". Он участвовал в нескольких газетных потасовках по этому поводу. Он отстаивал окончания на "і" с такой страстью, что мне вспомнился его давнишний вопрос, могу ли я умереть за идею.

Его короткие заметки полыхали ненавистью. В них уже не чувствовалось смутной улыбки Святого Себастьяна, какое там! Он вел священную войну за святая святых — окончания родного местечка.

И вот я вновь повстречал его осенью сорокового года.

— О, ты в городе? — сказал я.

Да, он в городе.

Мы обменялись еще несколькими фразами, я их не помню. Потом я спросил, что он думает насчет сообщений из Лондона. Нежная улыбка великомученика стала чуть явственней. Он поглядел мне прямо в глаза, и на этот раз у меня не осталось сомнений, что смеется он надо мною.

— Я не слушаю радио, — сказал он.

Я не понял, что он имеет в виду, но не стал переспрашивать. Что он мог перейти к немцам, представлялось мне совершенно, абсолютно немыслимым.

Но он перешел. Я узнал об этом несколько недель спустя. Когда так называемый министр культуры и пропаганды квислинговского правительства вступил на свой пост, он держал речь, в которой заявил, что с шумихой вокруг лансмола пора покончить. Однако не прошло и двух месяцев, как взгляды его изменились совершенно. Да внедряется лансмол, честь ему и слава. Окончания на "і" тоже достойны всяческой поддержки.

Речь имела единственной своей целью сманить защитников лансмола. В общем это не удалось. Но Сверре Харман стал изменником.

Он продал родину за одну-единственную букву; буква вела его за собой, как стрелка компаса — мореплавателя. Наверное, сидит сейчас где-нибудь в конторе и выводит "і". Много-много этих "і".

Интересно, улыбается он или нет?

Карстен Хауген был сын ленсмана и родом откуда-то из Гудбрансдаля. Он изучал филологию, но бросил занятия, когда в нем открылся талант.

Не мне судить о его таланте. Во всяком случае, перед самой войной он добился кое-какого успеха пьесой о смирении и первородном грехе. После чего получил большую стипендию и съездил в Германию и Италию. Было это в 1937 году.

Вернулся он воодушевленный и написал несколько статей о своих впечатлениях. Он не политик, но там, там происходят большие свершения. Там есть вера, есть стиль, есть юность наконец! Стоит поглядеть на них, когда они маршируют!.. И опять-таки, не углубляясь в политику (это ниже достоинства художника), он все же должен сказать, что тому, кто слыхал речь Муссолини, дуче, с балкона на Пьяца Венециа, нелегко ее забыть. И тот, кто слышал, как Гитлер, бывший маляр, обращался к стотысячной толпе на празднично разукрашенной площади Нюрнберга, пережил настоящее потрясение…

Многих эти статьи возмутили. Мы, знавшие его давно, восприняли их более спокойно. Мы давно догадывались, что у него что-то не в порядке с инстинктами. Это замечалось сразу, стоило ему войти в комнату. Высокая, сутулая фигура, бегающие глаза, одутловатое, бледное лицо, мешки под глазами, липкие руки; они всегда были у него мокрые, будто обмакнуты в застоялую, противную воду.

Вряд ли он был гомосексуалистом. Во всяком случае, время от времени у него бывали любовницы. Но все равно что-то с инстинктами у него было не в порядке. Его всегда так безмерно восхищали богатство и власть. У него слабели коленки при виде военного парада, он млел от восторга, когда громкоговорители и духовой оркестр дружно подхватывали красноречивый удар кулаком по столу. Он восхищался силой во всех ее проявлениях и страстно любил бокс.

Но, возможно, он сам немного стыдился своих наклонностей. Он любил злословить о тех, кем восхищался. Злословье было им доведено до степени искусства. Он предпочитал злословить о тех, кто находился в той же комнате; поношенье облекалось в форму дифирамба, и лишь несколько незаметных словечек полностью меняли смысл. Если же охаиваемый подходил поближе, Карстен Хауген пылко его приветствовал и с готовностью цитировал собственную речь. Без тех нескольких, незаметных словечек она оказывалась непомерной лестью. И он тайком оглядывал слушателей, рассчитывая на двойной успех.

Случалось, он на этой двойной игре попадался. Тогда он мгновенно угасал. Но тут же пускался в такие изъявления преданности, столь вдохновенно выражал свой восторг, что ни один скальд древних норвежских королей не мог бы с ним тягаться.

Эти его свойства привели к тому, что мы стали избегать людей, с которыми он был близок. Из-за тех же свойств мы не очень удивились, прочитав его статьи.

Он был радикал. Политики он чуждался, но он был радикал. Во-первых, норвежская литературная традиция радикально окрашена — Вергеланд и всякое такое, Винье и Фьертофт[10] и всякое такое, ну, словом… А во-вторых, свободный, подлинно свободный человек стихийно склоняется к радикализму, ведь правда? Симпатизирует угнетенным и всякое такое, ну, во всяком случае в принципе. Хотя, конечно, человек высокого духа может произнести вслед за Ибсеном:

Покуда в лайковых перчатках

Я по паркету не пройдусь…

Удивительно, как это захудалому ленсману из Гудбрансдаля удалось произвести на свет такое явление…

Когда он заметил, что статьи его не имеют успеха, он растерянно огляделся. Чего изволите? Что требуется от него? Разве в этой стране уже не царит свобода духа? Но царит она или нет, ему хотелось популярности, и он написал еще несколько статей, где понемножку иронизировал над всеми диктаторскими режимами. Статьи были выдержаны в легком тоне, без всякого перехода превращавшемся в патетический, как только речь заходила об отсутствии свободы духа в этих замечательных, но столь несчастливых землях. О, немые слезы евреев за спущенными гардинами, надрывающие сердце всякого великодушного человека!..

Эти статьи вернули ему часть утраченной популярности. И Карстена Хаугена, очевидно, ждала не стремительная, но обеспеченная карьера с перемежающимися дождичками и ведром, если б не настало 9 апреля 1940 года.

Оккупация оторвала его от многих приятных привычек. Война в Норвегии раздражала его, хоть в принципе он понимал ее необходимость. Разумеется, нам надо защищаться, правда, неизвестно, что из этого выйдет. Ведь столько лет мы думать не думали о вооружении и совершенно его запустили.

Хуже было то, что трудновато стало получать авансы как в издательствах, так и в журналах и газетах. Неужто все забыли о духовной жизни в эти времена?

К тому же зрелище марширующих немецких колонн оказывало на него свое медленное и верное воздействие. Слабея в коленках, осенью 1940 года он шагнул навстречу своему жребию. Карстен Хауген делался одним из придворных поэтов нового порядка.

Он злословил за спинами своих теперешних господ почти с первого же дня. Он заходил на службу к знакомым, о которых знал, что они честные норвежцы, что они саботируют — крадут бумаги, тайно копируют и сжигают то, что могут сжечь. Они должны его понять! И он рассказывал им анекдоты о новых властителях.

Но на газетных полосах он лежал во прахе перед этими властителями. Трудно было читать его статьи, мысленно не дополняя их теми незаметными словечками, которыми он непременно сдобрил бы их в устном пересказе.

(Такого стиля, как в плачевные квислинговские времена, бедная Норвегия не упомнит с тех самых пор, как отложил перо Святой Улаф[11], который к тому же — увы! — никогда не занимался писательством.)

Теперь-то он проливает такие слезы раскаяния, что ими можно полить целый огород. Боже мой, неужели к его маленькому промаху можно относиться так серьезно? Он же поэт… А поэт всегда подвержен настроениям. К тому же, не сделай он этого, все равно нашелся б кто-нибудь другой… Да он же просто из какого-то сочувствия к немоте и безъязыкости нового веяния… Он же думал, что они восприимчивы к культуре… К облагораживающему влиянию… Не так ли? Увы, он ошибся, но он сам первый это понял и первый готов признать. Да, он ошибся действительно. Однако что же делать? Не так легко из всего этого выпутаться, кроме всего прочего, и по чисто экономическим причинам… Но ему просто хотелось бы, чтоб все знали, что он никогда, никогда всерьез не примыкал к этому… к этим… Никогда! Ни на единую минуточку!

Уф!

Ну вот. Остается Карл Хейденрейх.

Сам не знаю, почему я убежден, что он — худший из всех. Да нет, пожалуй, знаю. Все остальные — в каком-то смысле убогие. Это любому ясно. Двое — чудовищно, болезненно жадны. А тут у них перед носом вывесили колбасу, ясно, удержаться не было возможности.

Один потерял человеческий облик из-за навязчивой идеи, у другого с самого начала жизнь пошла вкось, у третьего были патологические инстинкты, четвертый — глуп сверх всякой меры…

И всех мучило одиночество, такое страшное, что не было сил его нести. Можно так истомиться боязнью темноты, что обрадуешься и привидению.

Но у Карла Хейденрейха ни одного из этих извинений — нет. Провинциальный врач — хороший врач, с обширной практикой и прекрасными доходами, как говорил мне один верный человек. Женат — согласно тому же источнику — на красивой, очень приятной женщине, ну и, конечно, имеет детей. Человек с отличным положением, способный. Нормальный, судя по всему. Так что же, что заставило его сорваться с цепи и озвереть?

Я не видел его двадцать лет. И все-таки, по-моему, я это понимаю. Он был равнодушный. Совершенно бесчувственный. Всех остальных он считал болванами (он как-то особенно гнусно произносил это слово на своем сёрланнском диалекте). По глупости многие идут на поводу у собственных чувств. Ну, а он не таковский. Для него жизнь — арифметическая задачка на вычисление выгоды. Он и медицину воспринимал, как необходимое зло — его собственные слова! — как средство зашибать деньгу. Ну, он и зашибал, говорят, деньгу там, в своем городишке. А потом наступила война, оккупация. И то первое, мерзкое время, когда всем благоразумцам ясно стало, что немцы непременно победят. И конечно, там, у себя в городе, он понял это один из первых. А так как он никогда в жизни ни о чем не думал, кроме выгоды — самой что ни на есть грубой практической выгоды, — он и продался. Не слишком радостно — это я охотно допускаю, — но, уж безусловно, нагло, самоуверенно улыбаясь и сожалея о тех отпетых болванах, у которых не хватило ума понять что к чему, — он пошел и продался дьяволу.

Да, именно дьяволу.

Нет, тут все ясно. Теперь, когда до него дошло, что он просчитался и что все дураки оказались умней его, он, конечно, кается. Я, правда, ничего не слышал, но совершенно в этом уверен. Сетует и кается. И раздумывает: как бы взять назад все сказанное, все сделанное? И спрашивает, спрашивает себя: как же мне спасти свою шкуру?

Об одном только он себя не спрашивает:

кто я, если мог на все это пойти?

Нет! С Карлом Хейденрейхом все ясно.

Все ясно?

Но ведь это тоже загадка — как же человек может до такой степени опуститься, чтоб о нем не стоило размышлять?

Если действия человека кажутся тебе простыми и однозначными — остерегись; ибо мы, люди, не так уж просты.

Мой милый Ватсон, бесспорно лишь одно, что вы мало, слишком мало знаете об этих людях.

Что сталось с Ларсом Флатеном? Известно, во всяком случае, что он женился. Видимо, ему удалось вызубрить соответствующую тираду! Или нашлась такая, что взяла инициативу в свои руки?

Не она ли толкнула его на решающий шаг?

Ты ничего не знаешь.

И если Ивер Теннфьерд стал шпионом (а тебе ничего определенно неизвестно на этот счет), кто же его завербовал и кто ему платил?

Ты ничего не знаешь.

Что толкнуло Эдварда Скуггена — такого осмотрительного, такого расчетливого — на поприще политики, самое зыбкое из поприщ?

Тут, правда, можно выдвинуть следующую гипотезу: говорят, он не вынес испытания, состоявшего в том, что он получил возможность питаться не одной только овсянкой и одновременно свести свое ежедневное рабочее время с четырнадцати часов до семи. Словно у глубоководной рыбы, извлеченной на поверхность, у него отказали органы равновесия.

В нем вдруг всколыхнулась запоздалая романтика. Вся его прежняя жизнь представилась чудом. Об этом чуде должны были узнать все. Да обратится на него внимание нации. У него было для норвежского народа важное оповещение — если только все будут такими, как он, каждый норвежец сможет стать преподавателем.

В последние годы он ни о чем, кроме себя, говорить не мог (так рассказывают те, кто его видел).

Ну вот. В какой-то мере он достиг своей цели. На него обратилось внимание нации.

Верна ли эта гипотеза?

Ты ничего не знаешь.

А Карстен Хауген? Почему, отчего он стал таким, каким стал?

Говорят, у него отец был тиран. Стройный красавец и будто бы стрелок, охотник, спортсмен, весельчак, дамский угодник. А для домашних — пасмурный и страшный.

Сильный отец — слабые дети…

Но поговорка эта не всегда справедлива.

Уместна ли она в данном случае?

Ты ничего не знаешь.

И может быть, есть что-то общее, какие-то черты, которые объединяют их всех в одно целое?

По-моему, тут совершенная путаница. Неразбериха.

Одно только мне ясно: от нищего вестландского местечка или захолустья в Ютландии до университета и столичной жизни в Осло — расстояние большое. По дороге можно не однажды сбиться с пути.

Ну вот, ты, оказывается, бродил по кругу, ужасно долго бродил по кругу. И пришел туда, откуда начал, и пора уж сказать самому себе:

раз можно лучше понять настоящее, роясь и копаясь в прошлом, так почему бы тебе не покопаться в человеке, которого ты знаешь лучше всех; должен по крайней мере знать лучше всех, — в самом себе.

Чего ж ты боишься?

Ты ведь у нас безупречный.

ПАУТИНА

Конечно, я боюсь. Боюсь черным по белому нанести на бумагу мои собственные воспоминания о моей собственной юности. Берусь за перо — и бьющимся черным крылом летучей мыши память застилает страх.

Я думаю — во всяком случае, надеюсь, — что это не только оттого, что мои воспоминания, наверное, мало содержат для меня лестного. Я знаю, что это — по крайней мере, отчасти — и из-за другого тоже.

Уж не в первый раз я возвращаюсь мыслью к тем далеким, к тем близким дням. Они не однажды всплывали в памяти — бегло, смутно, иногда немного посвязнее. И я спрашиваю себя: доступна ли вообще словам — четким, грубым словам — эта связь далеких чувств, воспоминаний, тоски и снов? Говорят, что в старых домах, давно заброшенных обитателями, вещи стоят себе, как их оставили. А придет в такой дом после многих и долгих лет запустения человек, и до чего бы ни дотронулся — все рассыпается под его рукою в прах.

Не случится ли такое и с этими воспоминаниями, к которым я приблизился, снова отдалился и вот опять приближаю свое лицо? Воспоминания, которых я стыжусь, которые люблю, которые мне хочется охранить от чужих глаз. Не окажется ли, что слова — ткань слишком грубая в сравнении с тонкой пряжей паутины, которой дни и годы оплели разные незначительные происшествия, оставшиеся в синей, далекой дали? Не знаю. Боюсь. Потому что, признаться, я полюбил эту паутину, которую сам сплел…

МОЛЕНИЕ О ЛЮБВИ

С чего начну, чем кончу? Приоткрыть дверцу памяти — все равно что запустить пеструю киноленту. Сумятица картин, спутанных, перепутанных.

Ситуации самые разнообразные. Счастливые, стыдные, смешные — да нет, не очень смешные, разве что для других… Один, с друзьями, с девушками.

Но больше один. Почти всегда один.

Теперь-то я понимаю. Я был маленький, одинокий и беспомощный, а город был огромный, холодный, злой, коварный, грозный, стерегущий, вражеский…

Это странное ощущение враждебности мира, которое парализует в минуту любви, заставляет таиться от всех и каждого, страхом поражает накануне экзамена, лишает радости и счастья, — это чувство, что все в жизни — борьба, вражда, и побеждает сильнейший, и горе побежденному…

Куда уходит доверчивость? Доверчивость ребенка к матери и матери к нему, ясная безмятежность детства?

О, теперь я понимаю. Я боялся. Сам я этого не знал. Но мне и теперь снятся давешние улицы, и они полны страха.

Эти улицы. Не обязательно засыпать, чтобы их увидеть. Узкие закоулки по большей части. Очень темные по вечерам. Женский хохот. Перебранка — грубый мужской голос и в ответ — женский. Под фонарем двое, пьют из горлышка бутылки, тени их такие огромные, и они похожи на двух троллей, спорящих над добычей.

Поздно вечером, по дороге домой — с ближайшего угла шум драки, мельканье рук и густой, тугой звук — удар кулака по телу — и вопль, ругань, стон. Качающиеся фигуры дальше по улице. В гулком подъезде подвыпившая потаскушка с посинелым носом. Эй, милашка, пошли со мной!

В этих улицах видел я и его — существо самое непонятное и страшное — альфонса, сутенера, подручного бандерш и шлюху одновременно, тирана, и любовника, и продавца любви.

Томленье, томленье — и боязнь подцепить заразу. Страх, чувство вины. Боязнь подцепить заразу, боязнь последствий, страх одиночества, страх попасть в ловушку. Желание, тоска, мучительное томленье — и страх, страх, чувство вины — и страх. Как бы не попасть в беду, не оплошать, не быть смешным… И снова томленье, сны, тоска, гонящая с постели, из дому, по улице, по сонному городу неведомо куда. И молитва в пустоту: дай мне пережить это о пошли мне любовь пусть хоть что-то случится кто там кажется женщина пусть хоть что-то случится не допусти меня вот так вернуться домой я не могу пошли мне любовь любовь о господи в которого я не верую сделай чтоб что-то случилось я не могу больше все так пусто так трудно пусть сейчас что-нибудь будет нет не с этой от этой я боюсь заразиться…

Счастливая пора юности. Страшная пора юности. И теперь, несмотря ни на что, держа в памяти все несчастья, всю неизбежную тоску того времени, я во всеуслышанье говорю — счастливая, счастливая пора юности.

ГУНВОР

Как-то весною 1921 года, кажется, это было в середине апреля, сразу же после пасхи, Ханс Берг ввалился в мою узкую темноватую камору и, как всегда, с места в карьер, сказал:

— Хочешь познакомиться с одной девочкой?

Вопрос излишний.

— Тогда приходи сегодня в девять к Хейденрейху, — сказал Ханс Берг, — он что-то там устраивает. Собирался познакомить меня с какой-то девочкой. Я обещал прийти, да неохота — не выношу этого паршивца и всех его девчонок. Так я пойду скажу, что мне некогда, а ты придешь. Значит, в девять, запомни.

И он ушел.

Тогда-то я не знал того, что теперь знаю, — в то время он был влюблен в девушку, о которой недавно рассказывал Индрегор. Неприязнь к Хейденрейху была только предлогом. Нам всем не нравился Хейденрейх, но мы терпели его — терпели из-за девочек. А Ханс Берг прекрасно умел с ним обходиться, ругая его в глаза.

Хейденрейх был медик, не очень молодой. Нам тогда он казался почти пожилым. Ему было под тридцать. Он уже кончил фармацевтический, вот почему был нас старше. Элегантный, лощеный — этого мы не могли отрицать. Но оттого он нравился нам еще меньше. Особенно завидовали мы его тонким шелковым рубашкам, как он говорил, подаренным американской кузиной. Каждая стоила, верно, не меньше десяти долларов.

Хейденрейха в значительно большей степени, чем кого-нибудь из нас, можно было назвать светским человеком. Он был к тому же достаточно богат, но насколько — мы, впрочем, не знали, так как он был довольно скареден. Во всяком случае, у него доставало средств жить в просторной изящной комнате и так поставить себя с хозяйкой, что она никогда не докучала ему расспросами, если какая-нибудь дама слишком поздно у него задерживалась. О, по части женщин этот Хейденрейх был дока. Не раз провожали мы его долгими взглядами, когда, помахивая тросточкой, он проводил мимо нас очередную девицу, явно слишком роскошную для нас.

Да, Хейденрейх и девочки! Его бесчисленные завоевания немало способствовали тому, что мы рано начали цинично смотреть на женщин. Подумать только — такой старый! И что они в нем находят! О, мы-то все терпеть его не могли — хвастун, враль, и к тому же он лопался от самоуверенности, отнюдь не оправданной, по нашему мнению.

Вдобавок он был из Кристиансанда — или нет, кажется, из Мандаля? — и говорил на диалекте, который мы все находили несносным. Но покоритель сердец он был необыкновенный. И иногда — вот как в тот вечер — что-нибудь перепадало кое-кому из нас. Хейденрейх зашел ко мне тотчас же после того, как ушел Ханс Берг. Он хотел удостовериться, что все будет в порядке. Тактично, как всегда, он предупредил меня, что я приглашаюсь на роль дублера, кто-то там из мужчин не может явиться по уважительной причине, но нельзя послать отказ соответствующей девушке. Все, собственно говоря, устраивается для его особого интереса. Он завязал знакомство с одной девушкой — высший класс, — но она что-то осторожничает, требует общества. Та, которая предназначается для меня, тоже миленькая, даже очень… Была помолвлена, но дело расстроилось, так что теперь у нее никого. Являться, значит, к девяти, в его квартиру.

Уже собравшись уходить, в дверях он сказал:

— Как ты вообще-то, женщинам нравишься, а, детка?

Я ответил — и это была правда, — что что-то не замечал.

Да, сказал он, он, собственно, так и думал, хотя есть одна девушка, и чудная девушка, которая… ну, да ладно… А все-таки^ кто же это? Да нет, это он просто так. Ну все, хватит болтать. Вечером выяснится, на что я способен. Он уж посмотрит, как я покажу себя с этой душечкой, с этой милашкой, которая теперь осталась без дружка…

И он ушел. Мне хотелось крикнуть ему вдогонку: "Пошел ты ко всем чертям!"

Детка! — так он выразился. Я был на полголовы его выше. Я считал его хвастуном, самодовольным, бестактным циником.

Но когда время приблизилось к девяти, я, задыхаясь от волнения, входил в его квартиру.

Я побаивался. Эти хейденрейховские девочки! Я сталкивался кое с кем из них, и они мне не нравились. Мне они казались слишком доступными, пустыми, вздорными, иногда грубоватыми — и чересчур опытными. Я чувствовал себя неуверенно в их обществе. Нет, мне не нравился Хейденрейх, мне не нравились его девочки. И вот я шел к нему. Я нервничал, боялся. Меня туда тянуло.

Теперь-то я многое понимаю. До чего же легко понять все это теперь, спустя столько лет.

Я понимаю, что Хейденрейх старался быть милым со мной — на свой лад, конечно. Я даже думаю, что я ему скорее нравился, и он хотел дать мне несколько полезных уроков. А я — да не мог же я тогда заглянуть в будущее…

Приходится признаться, что он, собственно, тоже нравился мне. Но я его немного боялся. И пугало и привлекало меня в нем то, что он был постарше меня и что у него было побольше денег. И еще то, что он был циник. Он стремился брать от жизни те радости, которые она предлагает. И это были простые радости.

Здесь его интересы и интересы тех юных дам встречались. То были продавщицы, секретарши, порождения низших слоев среднего класса Осло — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Они пооканчивали специальные курсы, кое-кто из них, быть может, сдал экзамены на аттестат зрелости. Весь день напролет они простаивали за прилавком или просиживали за машинкой. Дома они видели мало удовольствий или вовсе никаких. Им было по двадцать, двадцать пять лет. Наверное, — я так думаю — у них была надежда выйти замуж. Но это не получалось. А иногда и надежды не было. Им просто хотелось получить свою порцию радости, и за радость они готовы были платить. В их среде каждый знал, что ничто не дается задаром. Жизнь в магазинах и конторах безжалостно и грубо обучала их этой премудрости. И поскольку случалось так, что им уже не нужно было блюсти невинность, они прикидывали в уме и решали: после двадцати цена на них падает с каждым годом. А через десять лет, когда рассчитывать уже не на что, можно будет выйти за постылого, облезлого сослуживца, если удастся, конечно.

Но нищему, одинокому, робкому и совершенно неискушенному студенту из крестьянской среды эти созданья казались грозно-опасными, опытными и циничными. Их беззащитности ему не дано было разглядеть.

Комната Хейденрейха была на Пилестредет, во втором этаже, окнами на улицу. Большая, как театральный зал, с диванами, креслами, письменным столом, плетеными стульями и бог знает еще с чем.

Когда я вошел, я застал троих молодых людей и четырех девушек. Встречу перенесли на полдевятого, но меня не сумели предупредить.

Мужчины были мне знакомы. Все девушки были новые. Та, которая, как я понял, предназначалась мне, окинула меня быстрым взглядом, мгновенно — с головы до пят. Оценивающим взглядом. У меня по спине пошли мурашки — она была по-своему хороша, со светлыми волнистыми волосами и круглым, живым, не очень запоминающимся лицом. Только глаза были необычные — большие и темные.

Оценила меня и нашла, что я не гожусь, — так я подумал. Как часто я так думал в те времена… Спрятаться в самый темный угол! Лететь на огонь и опалить крылышки! Счастливая, пора юности… Я почувствовал, как у меня потеют ладони в предчувствии моего позора.

Она снова взглянула на меня. Думаю, это длилось секунду, но мне она показалась вечностью. Я заставил себя взглянуть ей в глаза, заставил себя улыбнуться, понял, что я дрожу, понял, что я покраснел до корней волос. Она улыбнулась в ответ. Едва заметной улыбкой.

— Конечно, это вас припасли для меня?.. — Голос у нее был мягкий, и теплый, и мелодичный. Я подумал: еще и это! Я почувствовал бы себя уверенней, если б хоть голос у нее не был так хорош. Так нет же!

Я пробормотал что-то, но голос мне не подчинялся, в горле застрял комок. Как часто это со мной бывало, когда я говорил с женщинами! Я немел и деревенел от трепета. Ведь слишком ясно, чего я хочу. Мне было стыдно этого и того, что по моему лицу и поведению все заметно. Я тогда еще не познал той простой истины, что ни одна женщина не может оскорбиться тем, что мужчина желает ее. И я немел или почти немел. А женщинам всегда нужны слова. Просто удивительно, для чего им нужны слова! Ну, и действия, конечно. Но прежде всего слова, слова прежде всего…

Полагаю, что мужчина, парализованный от шеи и ниже, но сохранивший в отличном состоянии свои голосовые связки, смог бы ублажить великое множество женщин, повторяя им на все лады "Я люблю тебя!" до тех пор, пока голова у них не закружится в сладкой истоме.

А я этого не умел. В случае необходимости я мог, наверное, выдавить из своей крестьянской глотки: "Ты мне нравишься…"

Я глядел на нее и думал: что-то будет!

Вина и закуски заказывал Хейденрейх. Он разбирался в сладостях — скотина! — и стол посреди комнаты ломился от пирожных, круглых и плоских бутылок и бокалов разнообразной величины. Мы запаслись вином и сластями, и Хейденрейх — своим сёрланнским голосом, звучавшим к тому же несколько в нос, скомандовал:

— Разойдись!

Мне с моей дамой досталась кушетка в уголке. Мы ели пирожные и пили сладкий ликер. Ее рюмка пустела немыслимо быстро, и я то и дело должен был бегать к столу за бутылкой.

— Лучше оставим ее тут! — сказала она на третий раз. — Если кому нужно, пусть подходят сюда. Но, кажется, только мы из нее и пьем. Хейденрейх счел, что пора наступила.

— Что-то мне свет режет глаза! — сказал он. И спокойно выключил верхний свет. Потом подошел к окну и поднял шторы. В комнату падал неверный луч уличного фонаря. Хейденрейх выключил и настольные лампы и как ни в чем не бывало вернулся на свое место.

Никто из девушек не издал ни звука протеста. В просторной комнате было тихо. "Низкий подлец!" — думал я, сжимая в руке рюмку.

Потом я почувствовал руки на своей шее, теплое дыханье, рот, прижавшийся к моему рту, грудь — к моей груди, и глаза мои уперлись в два полуприкрытых глаза. Поцелуй, который — нет, не могу объяснить… Сейчас, через двадцать лет я его помню. Не знаю, было ли в комнате по-прежнему тихо — в ушах у меня шумело. Она снова сидела подле меня, спокойно стряхнула пепел с сигареты в свою рюмку, сказала:

— Так, хорошо! — и выпила все до дна. Потом глянула мне в глаза и сказала очень тихо: — Поцелуй меня!

Дальше не буду рассказывать. Мы сидели еще два часа, может быть, больше.

Я был взбудоражен, поглощен, оглушен — и испуган. Мои предки — все до единого пуритане-благоче-стивцы, хаугианцы[12] и бог знает еще кто — осуждающе смотрели на меня со своих холодных небес. Как смотрели на меня те, кто был со мной вместе в комнате, я узнал на другой день от Хейденрейха.

Девушки были глубоко задеты и оскорблены. Мужчины — тоже, потому что девушки только и делали, что глядели на нас. Меня они не очень осуждали, эти девушки, но безгранично возмущались ею, своей подружкой. "Подумать только! Ведь в первый раз его увидала!" — так выразилась одна из них.

Хейденрейх тоже был оскорблен в лучших чувствах. Вечер, который обошелся ему чуть ли не в пятьдесят крон, лично для него оказался совершенно пропащим.

— А пирожные! — ахал он. — Пирожные по семь пятьдесят! — и с преувеличенным отчаянием всплескивал руками.

— А ликер! — причитал он, и тут отчаяние его было неподдельное. — Неужели нельзя вести себя тактичнее, когда тебя приглашают в гости! Но она-то, она-то, бывалая штучка оказалась! Да, тебе досталась прожженная бестия, детка!

Я слышал и не слышал. У меня шумело в голове. Из-за нее. Это сделалось… — о, от этого некуда было деваться! — это сделалось неизбежно. И в тот же вечер.

Наступило удивительное время. Через день, вечером, она обязательно приходила ко мне и оставалась на два часа, иногда на три.

Я молился, чтоб мне послали любовь. Вот я и влюблен — а может, нет? Так или иначе, она заполонила меня, захватила меня — все мои мысли, мои сны были заняты ею.

Но радости не было. А уверенность в себе, неизменное следствие счастливой любви (ведь мне же выпала счастливая любовь? Потому что девушка, которую я любил, принадлежала мне), где же, где была моя уверенность в себе?

Она принадлежала мне. Через день, вечером, она ко мне приходила.

Я немного беспокоился. Не полагался на скромность хозяйки. Но Гунвор сказала:

— Подумаешь! Скажи, что я твоя сестра! Наверное, я выглядел еще более глупо, чем обычно. Она засмеялась.

— А я ведь и правда вполне могла бы сойти за твою сестру. Поди-ка сюда, погляди в зеркало.

Мы расположились рядышком перед потемневшим зеркалом. Сестра! Я подумал о моих настоящих сестрах. На них она ничуть не была похожа. Но когда мы вот так стояли перед зеркалом, я заметил, я заметил что-то… может быть, в глазах? Да, наверное, в глазах. Или рот? Наверное, и рот тоже. Лоб? Тут тоже было что-то общее. А в целом? Она была скорее маленькая, а я длинный; она хрупкая, а у меня кость широкая, у нее волосы были светлые и вились, а у меня черные, гладкие. Но когда она это сказала, я заметил действительно что-то странное, какое-то сходство, хоть мы и были такие разные.

И тут же я заметил, что она и правда похожа на одну из двух моих сестер. Не знаю, обрадовало ли меня это открытие. Мои сестры… Мои сестры — дело другое… За свою жизнь я отвечаю сам. А сестры… Кажется, мысль о них в тот момент не доставила мне удовольствия.

— А ты, кстати, похож на моего брата! — сказала она. — Да и — как странно! — ну, в общем на одного моего знакомого.

Ну вот. Я сказал хозяйке, что это моя сестра, что в городе она проездом. Я немного страшился того, что одна из моих сестер может ненароком заявиться в Осло. Но… волков бояться — в лес не ходить. Так, кажется, говорится? Увы, я не умел пользоваться этим ценным жизненным правилом. Не умел тогда, да и сейчас еще, кажется, не умею…

Я тревожился, но все сошло благополучно. Сестра не явилась. Но она являлась и оставалась у меня по два часа, иногда по три.

Мы мало разговаривали. Я прибегнул к помощи одного приятеля-медика, у которого, в свою очередь, был знакомый фармацевт, и через него раздобыл несколько бутылок ликера (то были времена сухого закона). Она быстро выпивала несколько рюмок. Выкуривала несколько сигарет — тоже быстро. И любила стряхивать пепел в рюмку.

— Ну, иди же ко мне, — шептала она.

Я слушался. И потом провожал ее домой — по весенним улицам, поздно, но всегда — до полуночи. И брел домой один.

Я должен бы быть счастлив, правда? Но я не был счастлив. Что-то такое… Я сам не знал, что мешало мне. Может, то, что она так мало говорила со мной. Или… Не знаю, отчего мне пришло это в голову, но я думал: не тебя ей надо. Она просто хочет забыть что-то другое с твоей помощью. Ей нужно забыть, заглушить…

— Ну, иди же ко мне, — говорила она.

Она почти никогда не смотрела на меня, она смотрела в сторону. А когда она даже смотрела на меня, мне казалось, что взгляд ее устремляется сквозь меня, дальше.

Она не любила говорить о себе. О чем угодно, только не о себе. Я знал, как ее зовут, знал, что она живет с родителями, что она работает в конторе, знал, где эта контора. Это было почти все. Что она такое? Что думает, чего хочет, о чем мечтает? Чего боится? Что радует ее, что печалит?

Родители у нее были набожные, строгих правил — это мне удалось узнать. Потому-то она всегда спешила домой до полуночи. Даже лучше до одиннадцати. А в двенадцать отец встает — он никогда не засыпает до ее прихода — и закрывает дверь на цепочку. И она уже не может попасть домой.

И как же, так бывало? О да, несколько раз.

И как же?

— Ну, пошла к подруге, конечно, — сказала она небрежно, не глядя мне в глаза.

О своей помолвке она ни разу не упомянула. Я узнал это, как уже говорил, от Хейденрейха, а тот слыхал от ее подруги. Разрыв состоялся недели за две до того, как мы с ней познакомились. Она была ужасно влюблена в того парня. Это в какой-то мере оправдывает ее поведение тогда, у Хейденрейха, хотя вообще-то такому оправданий нет: подумать только — с первого раза!

Так говорила подруга.

Сама же она ничего не говорила. Сидела, скользила взглядом по стенам, напевала, листала книгу, смотрела в потолок. Или вдруг просила:

— Расскажи что-нибудь веселое!

Эта фраза всегда действовала на меня, как ушат холодной воды. Что-нибудь веселое? Но что находит она веселым? Я пытался, но все неудачно. Я уже тогда подозревал, а теперь — увы! — слишком понимаю: я не был тем, про кого девушки говорят. "он веселый", у меня для этого недоставало наглости. Тем не менее я пытался, и она из вежливости смеялась. Слушая, она слегка прикладывалась к ликеру. И тогда наступала, наконец, та минута.

Она смотрела на меня долго — обычно впервые за целый вечер по-настоящему смотрела на меня.

— Ну, иди же ко мне!

Но даже и в самой горячей близости — а она была горяча, до того горяча, что пугала меня, — даже тогда у меня оставалось чувство, что она далеко. Она не была моя. Что она была такое?..

Я не догадывался тогда, что она и сама того не знает. Молоденькая, заброшенная девочка, дочь строгих родителей, с которыми у нее не было ничего общего, которые пытались, но тщетно, втянуть ее в круг своих религиозных понятий, за что отыгрывались на строптивице, требуя отчета о каждом шаге, сделанном после конца работы (что привело лишь к тому, что она выучилась виртуозно лгать), которые с подозрительностью смотрели на ее подруг и тем более на друзей и у которых не было для нее ничего, кроме косых взглядов и недовольного голоса. Напрасный труд! Ей все равно приходилось жить дома, потому что жалованье у нее было ничтожное. Но она ожесточилась и уже попросту не замечала постных родительских физиономий и не слыхала ни попреков их, ни разносов.

После — разрыв с женихом; и одиночество, от которого она спасалась как могла, встало под окном и уставилось на нее долгим взглядом. И она встретила меня, и я напомнил ей старшего брата, ушедшего в море, чей портрет она носила в медальоне. Я мог заполнить пустоту, пока она ждала другого. Я был славный мальчик, зла против меня она никакого не имела. И я помог ей скрасить часок-другой, которые без того были бы тоскливыми и пустыми. Возможно, сыграло роль и другое — плотская тяга. Хотелось бы надеяться…

Обо всем этом я только теперь могу догадываться. Тогда я ничего не подозревал. Я чувствовал только, что она не моя, что я не могу завладеть ею, что я ей просто надобен для чего-то — для чего, видимо, не гожусь.

И я не удивился, когда однажды получил по почте записку в две строки:

"Мы должны расстаться. Спасибо тебе за все.

Твоя Гунвор".

Я не пытался ее разыскать. Я думал, то была моя первая мысль и последняя, — она узнала меня и нашла, что я не гожусь.

Был ли я несчастлив? О, еще как! Я тосковал по ней и буквально бился головой об стенку. Но она все равно не приходила. А я — я ничего не делал, чтоб ее вернуть. Она нашла, что я не гожусь. Не гожусь.

Уверенность в себе спустилась до нуля.

ВЗЛЕТЫ, ПАДЕНЬЯ…

Отчего я так легко впадал в состояние угнетенности, подавленности? Отчасти это связано с книгами, которые я тогда читал.

То было удивительное время. Время больших надежд — мне только двадцать два и передо мной неограниченные запасы дней. Мои мечты, устремленья, планы не имели четких форм, как те белые, золотые облака — очень высокие и очень далекие, которые непрерывно меняют очертания. Я не знал даже, кем я намереваюсь стать. Собственно, я мало что знал о своих способностях — или что-то смутно сознавал? Я пробовал себя, примеривался. Я алчно прочитывал все, что попадалось мне под руку. По юриспруденции, конечно, поскольку это была избранная специальность. Но, кроме нее, по математике, физике, химии, по естественным наукам, по истории, философии, литературе. И пришел к твердому убеждению, что разбираюсь во всем как нельзя лучше.

Еще раньше, в школе, я постиг на опыте, что если захочу, могу запомнить все, что угодно. Так конечно, я создан для того, чтоб пойти далеко, широко шагать — самому предопределять свой путь… Не теперь, когда-нибудь, в будущем…

Мало что так укрепляет уверенность в себе — по крайней мере у мечтателя, — как книжки, которые он читает в юности. Это кратчайший путь к золотистым облакам. Ты Гуннар с Лидарэнде, ты Скарпхедин и Коре[13]. А на другой день ты уже герой гамсуновского "Голода", или лейтенант Глан, или Нильс Люне, все его мысли — твои мысли, его обиды — твои обиды, и ты с радостью принимаешь их на себя. И вместе с ним ты умираешь — отчаявшись, но не смирясь. Ты колесишь по дальним странам, с тобой приключаются необыкновенные вещи, тебе грозит погибель, женщины обожают тебя, женщины обижают тебя, и ты все это принимаешь равно изысканно и тонко.

Ты входишь в серые будни натурализма, погружаешься в унылые, грустные дни бесчисленных персонажей, но лишь с тем, чтоб в следующий миг вскочить на своего крылатого коня и мчаться через моря и долы, к высоким высям и далеким далям. И ничто человеческое — о, ты это усвоил — тебе не чуждо…

Одно неоспоримо: тебя наполняет бьющая через край жизненная сила. Ты отделываешься от обязательных каждодневных занятий и — начинается день! Ты во все лопатки гоняешься за переживаниями — иными словами, за женщинами — или проводишь вечера в горячих спорах с ровесниками и единомышленниками; и во всякую свободную минуту ты мчишься по страницам. Ты читаешь. Ты глотаешь книги, ешь их, пьешь, ты впитываешь прочитанное, как губка — воду. Впопыхах, не переваря, взахлеб, ты впихиваешь в себя все на свете. И опять, и опять…

Все без задержки входит в тебя — все стили, жанры, все направленья. Ты еще такой зеленый, что в зачатке в тебе есть всякое, и потому ты всякое воспринимаешь. Да, ничто человеческое тебе не чуждо, но многое для тебя только литература. Пороки, падения, пресыщенность, наркотики, дурман. Ты настолько здоров, что не научился еще воспринимать здоровье через его противоположность, живешь хлебом и кофе (днем в паршивенькой столовой, вечерами в столь же паршивеньком кафе, где не подают спиртного) и — разговорами, кружениями по улицам и снова разговорами без конца. Полночи ты бродишь с приятелем — сначала до его парадного, потом до твоего, потом опять до его парадного, приходишь домой под утро, бросаешься на постель и засыпаешь, как каменный, а на другой день читаешь декадентские стихи с глубочайшим пониманием и восторгом.

Нет, немногое так укрепляет веру в себя в молодые годы… И, именно таким путем заполученная, легче всего она теряется при первом же щелчке по носу, который отвешивает нам жизнь. Потому что это вера, завоеванная в одиночку, играючи, вкушение победы без борьбы, в неведении иных скорбей, кроме эстетических потрясений. Это уверенность в тысяче разученных ролей. А жизнь редко бывает, как вылитая, похожа на то, что ты вычитал в последней книжке, и роли, которые она дает тебе играть, никогда не совпадают с той, что ты только что выучил. Ты участвуешь в коллоквиуме и оказываешься неготовым — вместо того чтоб готовиться, ты читал книжки, — и все идет вкривь и вкось, и у тебя является пренеприятное чувство, что ты невзрачен, непривлекателен и что многие смотрят на тебя не так, как им бы надлежало. Где же, где это написано и что тебе полагается сказать или сделать, чтоб ошеломить этих разинь? Но ты никак не можешь вспомнить.

Ты сидишь, говоришь с девушкой, и тебе хочется произвести на нее впечатление. Но она почему-то не отпускает тех колкостей, которые дали б тебе возможность быть д'Артаньяном, Дон-Жуаном или хотя бы аббатом Куаньяром. Потом ты одиноко бродишь по улицам и напоминаешь самому себе уже не кого-нибудь из этих героев, а поджавшую хвост шелудивую собаку. И слишком поздно, запоздало, принимается за работу твоя голова — вот это надо было сделать, вот так надо было сказать, но про таких, как ты, ничего не написано, ты просто робеющий, тугодумный, одинокий и неопытный студент из крестьян, неуклюжий, косноязычный, спотыкающийся на каждом слове, на каждом шагу… Ты скрипишь зубами от стыда и досады, охаешь и стонешь на ходу и торопливо озираешься, в ужасе, что кто-то мог тебя услышать. Дома, у себя в каморе, ты вцепляешься самому себе в волосы, строишь страшные рожи зеркалу, бросаешься на диван, и одному только богу известно, не пускаешь ли ты слезу, чтоб тут же устыдиться, — ведь все в жизни лишь игра!

Но тебе чуточку труднее, чем обыкновенно, попозже в тот же вечер стать веселым Акселем из "Падения короля" или задумчивым Арвидом Шернблумом из "Серьезной игры"[14].

МОЕ ЖИЛЬЕ

Мне перестала нравиться моя камора с тех пор, как Гунвор бросила меня. Она мне, впрочем, и раньше не нравилась — узкая, окном на север и к тому же на мрачную глухую стену. Теперь же мне стало казаться, что она похожа на могилу. Что-то в ней наводило на мысль о Неизвестном солдате. Но я ведь не был солдат. Разве что неизвестный, во всяком случае — забытый. Еще мне представлялся колодец, пересохший колодец. И на дне его был я.

Но, как ни странно, у меня в кармане тогда кое-что завелось. Дело в том, что во всех школах близились экзамены. И репетиторы соответственно были в цене. Учеников стало хоть отбавляй. Особенно почему-то запомнился мне один — длинный, худосочный малый в жесткой черной шляпе и ярко-горчичных перчатках. Он вошел ко мне в шляпе, обстоятельно расстегнул перчатки, с оскорбительной тщательностью стер пыль с моего комода и положил туда перчатки и шляпу. Затем подтянул на коленях брюки и уселся; обойденное интеллектом лицо без слов сказало: ах, как скучно! — и страждущая душа выразила себя в отчаянном зевке.

Он был сын крупного судовладельца и вот уже в третий раз готовился к экзаменам на аттестат зрелости. Мы с ним были однолетки.

За пять крон в час я пытался впихнуть в него необходимейший минимум, но тщетно. Мозг его, казалось, был огорожен водонепроницаемой переборкой, не пропускавшей ни капли знаний.

Что не помешало ему надуть меня на пятнадцать крон. В конце нашего последнего урока он поднял брови в преувеличенном замешательстве и сказал:

— Кажется, старик недодал мне пятнадцать крон. Я их занесу завтра утром.

Больше он ко мне не приходил.

Как я его ненавидел! Я его и сейчас ненавижу. Слабое утешение, что он так никогда и не сдал экзаменов на аттестат зрелости. Он теперь младший компаньон крупной фирмы и давным-давно миллионер. В настоящее время он торчит в Америке и является членом многих комитетов и объединений. Судьба мира отчасти и в его руках. Он задолжал пятнадцать крон нищему студенту.

Но, тем не менее, у меня зазвенело в кармане. Я стал искать новое жилье и почти сразу же нашел.

Это была лучшая комната из всех, какие мне приходилось снимать. Она находилась… Впрочем, это не имеет значения. Улочка была крутая, узкая; самый нижний, угловой дом выходил на площадь, тоже небольшую.

Квартира была на втором этаже; но в этом месте улица резко шла в гору. Первый этаж выше по улице получался почти в подвале. Там в ряд были три лавчонки. В верхнем конце дома к двери сапожника уже вели вниз три ступеньки. С сапожником мы подружились. Он был маленького роста, с черной щеточкой волос и негнущейся ногой. Он латал мои башмаки и собирался ниспровергнуть существующий порядок.

Дом построили уже после того, как улица выгнулась, и это отразилось на внутренних очертаниях жилья. Квартира была большая, с большим коридором, но таким изогнутым, что, когда войдешь, виделись только его первые три-четыре метра. На самом же деле он был очень длинный. И темный. И уходил глубоко. Думаю, всего в квартире было комнат восемь или десять. Глубоко-глубоко в конце коридора жила сама хозяйка, вдова Миддельтон, с дочерью. Где-то там же помещалась и старая, кислая служанка. Я в этот дальний конец никогда не заглядывал. Я никогда не заходил дальше кухни, которая была по правую руку, уже за изгибом коридора, не в самой глубине его, но довольно далеко.

Эта кухня была темная, как почти все кухни таких квартир. Единственное ее оконце гляделось в узкий, глубокий колодец двора.

Но кухня была просторная. И нередко оттуда неслись соблазнительные запахи какого-то печева и варева. Но я никогда там не останавливался, не глядел по сторонам, а неловко спешил мимо, отворял дверь черного хода, хватал ключ, который вешали там слева от двери, и исчезал. Но краем глаза я иногда успевал заметить в полумраке престарелую служанку. А иногда, кажется, там бывала и хозяйка.

Однако, когда я возвращался, как правило, их там не бывало.

Мне запомнилась эта кухня как большая четырехугольная серая тьма. А коридор — тьмою длинной, узкой, изогнутой, серой, чем дальше, тем все гуще и гуще.

В прихожей на вешалках висели пальто. С обеих сторон стояли вешалки, такие черные, по два крючка снизу и по одному сверху. Впрочем, зачем я это объясняю, таких и сейчас везде сколько угодно.

Я, кажется, отвлекаюсь? Но у меня такое странное чувство, будто все это важно, все важно и помогает объяснить, объяснить… ну, да ладно.

Дверь в мою комнату была сразу же у входа, и я мог выходить и входить, когда мне вздумается, никто не стоял в коридоре, никто не подглядывал за мной: фру Миддельтон была дама широких взглядов, на редкость широких…

У самой двери располагалась еще одна комната, стенка в стенку с моей, и там жила проститутка. Она была ширококостная, темная, с гривой иссиня-черных волос, широким, скуластым лицом, приплюснутым носом и большими черными азиатскими глазами. Про себя я прозвал ее Славой. По большей части она промышляла на площади Карла Юхана, но иногда и по прилегающим улочкам. А случалось — если шел дождь — она простаивала в парадном. Оттуда, из парадного, ода подавала мне знаки, когда я шел домой.

Иной раз бывало, что, когда я запаздывал и задерживался перед дверью, отыскивая в кармане ключ, дверь ее комнаты тихонько отворялась, и оттуда виделось лицо и манящая рука. Но я никогда не принимал этих предложений. Как ни изголодался я по приключениям, как ни томился по женщине — путник в пустыне томится так по воде, — страх перед всем тем, что связано с проституткой, был еще сильнее жажды. Я был несведущ, как дитя, о мерах предосторожности против определенного рода болезней. Правда, я водил знакомство со студентами-медиками, но робость и застенчивость выходца из крестьян брали верх над всем остальным. Я не решался даже спросить их, существуют ли вообще подобные средства, и мне оставалось только догадываться по разговорам более решительных приятелей, что такие существуют.

А проститутка обиделась. Она больше не смотрела в мою сторону. И как-то вечером, когда у меня засиделись друзья, она раздраженно постучала в стенку: мы ей мешаем своими разговорами!

Хозяйка фру Миддельтон… Догадывалась ли она о том, какого рода жильцы снимали у нее комнаты? Я так никогда этого и не смог понять. Фру Миддельтон была вдова торговца, большая, толстая и свежая, хоть и несколько отмеченная испытаниями последних, менее привольных лет. Возможно, она придерживалась старинной мудрости: жить и не мешать жить ближнему? Надо, однако, признаться, что ту комнатку при входе, у самой двери, зимой — невыносимо холодную, вечно наполненную шумом лошадей и телег, беспрерывно для той или иной надобности въезжавших и выезжавших в ворота нашего неуютного двора, не так-то легко было и сдать.

Кроме нас с проституткой, жильцов было еще двое. Один был линялый немолодой человечек, проскакивавший мимо меня в коридоре, словно прося извинения за то, что он существует на свете. На блестевших штанах его, болтавшихся на тощем заду, большими невидимыми буквами было означено: пожизненный конторщик.

Другой, господин Хальворсен, как называла его фру Миддельтон, занимал комнату, смежную с моею.

Этот был жизнерадостный субъект мощного телосложения, с повелительными нотками в голосе и оглушительным хохотом. Он мне нравился, очень нравился, в нем было что-то такое здоровое и свежее.

Хальворсен был невероятно увлечен женщинами, или, вернее, женщиной, потому что к нему ходила всегда одна. Через мою стенку я слышал все, и он ведь знал, что мне все слышно. Но нисколько этим не стеснялся.

У нее голос был красивый, и говорила она тихо; я не мог разобрать, что она говорила, ясно было только, что это ласковые слова. Иногда она нежно стонала.

— Дергай меня за волосы, — шепнула она однажды.

Удивительно, как отчетливо я это слышал, сидя в самом дальнем углу своей комнаты над "Искушениями святого Антония". Всхлипывая, задыхаясь, она время от времени молила: "Убей меня! Задуши…"

Из комнаты Славы через другую стенку мне слышались бормотанье и грудной женский смех. Сквозь открытые окна влетали перемешанные городские шумы: звоночки трамваев, гудки машин, шаги, гул голосов, дальние выкрики. И снова смех.

"Искушение святого Антония" — самая подходящая книга для чтения в подобной обстановке. Мне казалось, что меня посадили в келью на хлеб и воду, обрекли на вынужденное целомудрие, тогда как жизнь кипит и цветет вокруг.

Я бросал "Святого Антония" и хватался за Хагерупа[15]. Однако выхолощенный юрист оказывался немногим лучше святого безумца. Один уводил мои мысли на опасные тропы, от другого зевотой сводило рот.

Я озирался. Комната была большая и великолепная, в два окна, со шкафом у стены и громоздким красного дерева столом посередине. Когда-то этот стол был роскошной мебелью. Теперь он слегка прихрамывал и страдал подагрой, полировка облезла, и однажды кто-то позабыл на нем горячий утюг. Но мне он нравился и такой, он был похож на ручного бурого медведя, который стоит посреди комнаты на четырех толстых ногах.

О да, комната у меня была прекрасная, но, быть может, не слишком приспособленная для мирных занятий науками по вечерам.

Я вскакивал и спускался на улицу. Там на углубыла лавка, табачная лавка. Я заглядывал туда раза два за несколько лет. Теперь я стал ходить туда ежедневно. Там сидел Флейшер, горбун — маленький, с костлявым лицом калеки и длинными, тонкими руками. Он сидел у кассы, как большой паук, и вел счет нашим денежкам. За прилавком стояли две его продавщицы. Они всегда были красивые, но часто сменялись. Всегда красивые, с юной высокой грудью под белыми прозрачными блузками. Говорили, будто этот Флейшер редкий бабник, ненасытный и беспардонный. Он использовал своих девушек, а потом вышвыривал их, как высосанных мух. И набирал новых и новых…

Внутри у меня что-то обрывалось, когда я входил в лавку. У одной девушки глаза были большие, темные и горячий, липкий, какой-то собачий взгляд.

Белые блузы, круглые, крепкие груди… Неужели они позволяют безобразному пауку хватать, мять их, шарить по их телу длинными костлявыми руками?..

Я видел, как сжимаются жадные, противные пальцы. Мне делалось дурно. И меня била ненависть. Ненависть к мерзкому горбу. Ненависть к этим юным девочкам. Ненависть ко всему миру, раз он такой, раз в нем случается такое.

Но этот Флейшер держал отличный табак. И я ходил к нему каждый день.

Площадь тоже засасывала. Таинственно блистали витрины. В них лежали все те прекрасные вещи, которых я не мог купить. А в окнах фасадов, за гардинами, горел и горел свет, высоко до самого тонкого майского неба, где белыми пушинками намечались звезды. Люди двигались по тротуарам, в одиночку и по двое. Иногда такая парочка останавливалась перед витриной, и девушка показывала, что ей нравится. На углу, прямо против Флейшера, была пивная, а чуть подальше — забегаловка. Возле пивной частенько толпился народ, а вечерами по пятницам дела в забегаловке шли бойко.

Попозже, когда почти все окна делались черными и в лавках тоже гасли огни, наша маленькая площадь делалась словно больше.

Белесый ночной свет просачивался сквозь бледную тьму. У пивной все ещё стояли завсегдатаи, нетвердо держась на ногах и перекрикиваясь сиплыми, неверными голосами. Из ближних подъездов слышался шепот и смех припозднившихся пар.

А я стоял тут один. Или пробегал площадь — один — и возвращался домой, в свою одиночку.

Так, день за днем, прошло две недели.

И вот однажды снова был вечер. Я сбежал из дому, но обнаружил, что забыл ключ, и потому вернулся рано. Я позвонил. За дверью послышались легкие шаги, мне открыли и — у меня подкосились ноги. Я стоял лицом к лицу с Гунвор.

Так мы стояли, молча, не шевелясь, и глядели друг на друга. Как долго? Должно быть, секунду.

— Я… тут живу… — сказал я.

— А я пришла в гости, — сказала она очень тихо. — Я… помолвлена. И он живет тут. Я… была помолвлена… еще до того, как встретилась с тобой. А потом все кончилось — на время. Ты ничего не скажешь? Обещаешь?

Она сказала это так тихо, будто только вздохнула. Она посмотрела мне в глаза прямо, испытующе. И исчезла.

Не помню, как я добрался до своей комнаты. Просто через некоторое время я обнаружил, что сижу у себя на стуле.

Так вот, значит, кто — подруга господина Хальвор-сена. И это ее голос я слышу через день, вечерами уже две недели. И я его не узнал.

Сначала я ничего не мог понять. Потом я понял. Он звучал теперь иначе. Ее голос звучал теперь не так, как раньше, когда она говорила со мной. В нем появилась зыбкая, дрожащая теплота, которой в мои времена не было. Мне вспомнилось, что как-то вечером, до столкновения в дверях, я подумал, что звук этого голоса похож на дрожь теплого воздуха над прибрежными скалами в летний зной.

И вот я снова слышу через стенку рокочущий голос господина Хальворсена:

— Что-то ты тихая сегодня, киска! Не в настроении?

Правда! Он ведь всегда называл ее киска и никогда — Гунвор.

Ее ответа я не расслышал. Она говорила еще тише, чем всегда.

Я схватил ключ и бросился вон на улицу.

В последующие дни я изучал господина Хальворсена, когда предоставлялась возможность, с — как бы это сказать? — с обновленным интересом.

Я никак не мог понять, как прежде я мог смотреть на него без неприязни — какое там! — даже с некоторой симпатией.

Он был старый, безусловно, ему было под тридцать. Высокий, немного уже полнеющий. Темные курчавые волосы, ярко-синие глаза, сильное, несколько мясистое лицо и раздвоенный подбородок.

Каждая его черта причиняла мне острое мученье. Таким бы следовало мне быть, если я хочу пользоваться успехом.

Я твердил себе, что лучше я прохожу без женщины до самой смерти, даже если обречен жить целых сто лет, только бы не уподобиться господину Хальворсену.

Она говорила о каком-то знакомом, который напоминает меня — нет, которого я напоминаю, так она говорила.

Во мне все дрожало от отвращения, но я чувствовал: она имела в виду Хальворсена. Я повторял самому себе с ненавистью, словно тайному врагу, что сходства нет никакого, что невозможно, чтобы было сходство. Я подходил к зеркалу и вперялся в свое тощее, развинченное тело, в свое узкое, со впалыми щеками лицо, с темным чубом, всегда спадавшим на лоб.

Ни малейшего сходства.

Может быть, он напоминал бы слегка моего старшего брата, если бы у меня был старший брат. А какой-то голос шептал: таким вот или приблизительно таким ты мог бы стать со временем, если б занялся делами, преуспел, хорошо ел и пил и приобрел бы уверенность в себе, какой сейчас у тебя так мало…

Нет! Я снова бросался к зеркалу. Сходства не было! Слава богу…

Все в нем я находил омерзительным — толстокожее самодовольство, громкий, сытый голос, намечающееся брюшко, и то, как он уверенно, грузно шагал по коридору — все это говорило о тупости, было гнусно, и я не мог понять, в чем же тайна его обаяния.

Но он был похож на нее — тут не могло быть сомнения. Кудрявые волосы, синие глаза, но важнее было другое, то, что нельзя определить и описать. Так, наверное, выглядел ее брат. О котором она говорила с такой нежностью. Тот, что ушел из дому и плавал теперь где-то в далеком море.

Господин Хальворсен выглядел так, будто он служил приказчиком в лавке, но вовсе нет, напротив, он служил в конторе по торговле лесом, и у него там было весьма твердое положение, и через полгода он рассчитывал стать шефом. И тогда он намеревался жениться. На фрекен Арнесен.

Все это и еще многое в том же роде я почерпнул от фру Миддельтон небольшими порциями, когда по утрам она приносила мне кофе.

Теперь мне вдруг стало казаться, что она не говорит ни о чем другом, только о господине Хальворсене и фрекен Арнесен.

Господин Хальворсен снимает две комнаты рядом, с моею — гостиную и спальню. Как же, ему это нужно, ведь к нему часто заходят по делам… Спальня — смежная с моей комнатой.

Я сказал вежливо: "Да, правда?"

Фрекен Арнесен и господин Хальворсен помолвлены уже давно. Весной было все сорвалось, и господин Хальворсен очень переживал. Но теперь все в порядке, и он снова стал такой веселый… Да, фру Миддельтон должна сказать прямо: вот это любовь так любовь.

Господин Хальворсен такой изумительный жилец. Платит всегда вовремя, а иногда даже еще, кроме платы, чем-нибудь одолжит. Ну, у него же такие связи. О, у господина Хальворсена есть будущее, фру Миддельтон в этом уверена…

Гунвор стала говорить еще тише после того, как мы столкнулись в дверях; теперь я редко мог расслышать ее слова. Господин же Хальворсен, которому нечего было скрывать, напротив, выражался весьма отчетливо.

Для полноты моего счастья с другого бока у меня была Слава. Она тоже не простаивала без дела, спрос был велик. Иногда мне начинало казаться, что ощерившийся дьявол вежливо кланяется и спрашивает:

— Простите, милостивый государь, вас как прикажете — сварить или зажарить?

Я счел, что иногда и герой должен спасаться бегством. Когда время подходило к обычному визиту Гунвор, я сидел и ждал, сидел как на иголках. Мне не хотелось с ней встречаться, не хотелось выходить до ее прихода. Как только она входила к нему, я выскакивал из моей прекрасной комнаты.

Но господин Хальворсен был не из тех, кто зря теряет время, и он обладал даром слова. Я не успевал еще достигнуть двери, как он произносил что-нибудь достопамятное.

А вечера были светлые, долгие.

Цвела черемуха.

МОЙ РАЗГОВОР С ОТЦОМ

Помню, отец приехал в город. Вот он сидит в моей прекрасной комнате. Дело близится к вечеру, нам остается еще часа два, и я терзаюсь — о чем с ним говорить? Как убить время?

Он приехал часа два назад. Мы вместе пообедали, и самое главное он мне уже сообщил: что все здоровы, что Дагрос и Литаго отелились, что урожай, кажется, будет хороший, но верно ничего пока сказать нельзя, что цены на лес высокие, что жена одного нашего хусмена[16] сломала ногу.

Вечером ему нужно на собрание, ночь он проведет в гостинице, а рано утром — в дорогу. Он никогда не остается в городе ни часу дольше необходимого.

Я знал, что он усердно читает библию, а там где-то сказано о блуднице вавилонской. Наш город представлялся ему чем-то вроде нее — соблазнительным, звонким, безбожным и опасным. Садясь в обратный поезд, он облегченно вздыхал.

Нам оставалось часа два. Мы не виделись два месяца. О чем нам было говорить?

Я поглядел на него, он тихонько и терпеливо сидел в кресле. Я вдруг понял, что он уже старик. Я вспомнил, что та же мысль поражала меня всякий раз после разлуки. Не то чтобы он каждый раз сильно старел. Но когда я долго его не видел, в память вторгался иной, более ранний его облик. Как комнаты у нас дома… Каждый раз, когда я приезжал на каникулы, они делались меньше, меньше, и неужели же от дома до людской всегда было так близко?.. Это успевали всплыть масштабы детства. Масштабы детства, которые живучей всех других…

Тихо было в моей комнате. После обеда тут всегда бывало тихо. Слава спала, а господин Хальворсен и Гунвор еще не начинали. Я был им за это от души благодарен; я освобождался от неловких расспросов и неубедительных ответов, и ничто не усугубляло тревог моего отца — как это его сын, о котором он ничего не знает, вообще живет в этом городе. Город, город — блудница вавилонская…

Я посмотрел на своего доброго, терпимого отца, и мне вспомнился Ханс Берг и его отец, и я обрадовался, что вырос в более мягком климате.

Еще бы. Гораздо более мягком, что там ни говори. Только вот — блудница вавилонская…

И вдруг я перенесся в другое время. Я был в другом месте. Я был дома, и время повернулось вспять на шесть лет.

Был тот самый вечер, когда отец позвал меня к себе, чтоб поговорить об этом.

Я сдал в ту весну экзамен за среднюю школу и осенью собирался в гимназию. То был вечер накануне моего отъезда. Я запомнил лампу на столе и отцовское лицо влево от лампы.

— Зайди ко мне, мне нужно с тобой поговорить, — сказал он.

Я видел, что ему неловко. Я вошел к нему с дурными предчувствиями: если отец собирался поговорить со мной, это не предвещало добра. И предчувствия меня не обманули.

Отец редко разговаривал с нами. То есть редко разговаривал с нами серьезно. У него просто не оставалось на это времени, не было ни обыкновения, ни опыта таких разговоров. Я вижу его перед собою — взрослый, неприступный человек, от которого мы, дети, старались держаться подальше. Теперь-то я, конечно, понимаю многое. Понимаю, что он был застенчив, скован. Что он был одинок и молчалив и прятался под маской сильного. Можно было назвать его вольнодумцем, насколько позволял его кругозор. С годами он сделался консервативен, но сам-то он этого не замечал. Чувством юмора он не отличался, хотя разве можно сказать точно? Я ведь его совсем не знал. Он был просто мой отец, незнакомец, которого я видел изо дня в день, пока не стал взрослым.

Вот я сижу перед листом бумаги через двадцать лет и вспоминаю тот день в моей комнате и тот вечер, еще на шесть лет раньше. Вспоминаю отца. Его уже нет. Мы никогда не были близки. Мне хочется взвыть от боли; этим не поможешь. Промахи наших отцов обратно не взять. Равно как и наши собственные.

Потом уже я узнал про него многое, о чем не догадывался при его жизни, и, верно, понял кое-что, над чем не задумывался, пока был молод. Молодые многое понимают; возможно, по-своему, они лучше нашего понимают ряд вещей. Возможно? Да нет, что за вздор. Разве можно говорить о том, лучше ли, хуже нашего они понимают жизнь, когда она вертит ими, затягивает, мучит мечтами и целями, морочит, не отпускает, но только осуществляют и принимают они все совершенно не так, как мы, иначе.

Юность понимает, и старость понимает, однако каждая понимает свое. Есть ли меж ними мосток? Не думаю…

Я не понимал своего отца. Ну, а теперь-то понимаю? Возможно. И когда мне кажется, будто я его понимаю, мне делается так его жаль… Но оправдать его я не могу.

Он принадлежал к поколению, которое ничего или почти ничего не знало о том, как пресекать деторождение. Думаю, он молился богу, чтоб это прекратилось. Но это не прекращалось. А он был беден.

Ему приходилось много работать, трудиться с утра до вечера. Он просиживал и ночи, однако очевидно, не напролет. Ибо дети все рождались. Шестеро — кроме двоих, умерших в раннем детстве. А мать… Я помню ее — осунувшуюся, иссохшую, помню ее длинные темные морщины и этот ее живот — большинство женщин тогда ходили с такими животами, словно они завязывали узелок на собственном теле, как бы не забыть что-то важное.

Отец работал на нас в поте лица, и побыть с нами у него не оставалось времени. Тсс! Отец работает! То был припев моего детства. Под этот припев мы выросли, а он состарился. Работа, работа — детей своих он почти не замечал, разве как досадную помеху в работе. Он не разговаривал с детьми. С детьми, которые боялись его и сторонились, и никогда не бывали с ним откровенны, и с которыми он стеснялся быть откровенным. Тут, правда, еще примешивалось это его понятие о достоинстве.

Тосковал ли он по откровенности?

Да, тосковал. Когда уже он состарился, он пытался не раз — беспомощно, нетвердо — наверстать упущенное, потерянное. Слишком поздно, слишком. Дети подросли, как говорится, вышли в люди. У них были свои друзья, подруги, свои радости, которых им не хотелось ему поверять, и свои горести, которыми они боялись обременить его. Он же такой старенький, надо его щадить.

А он, со своей стороны, не предпринимал деятельных попыток. Он был стар; он устал — о, так устал! Он обитал уже на пустынном островке своей старости.

Да. Тут в самом деле взвоешь от боли…

Он выбивался из сил, он вил для нас гнездо. Мы это знали — и рвались, рвались прочь.

Хорошие родители, довольно удачные дети. Ничего плохого нельзя сказать о нашей семье. Помню, я хотел, чтоб они умерли. О, неосознанно, конечно. Я возмутился бы, если б кто-нибудь у меня спросил: хочешь, чтоб они умерли? Но я хотел этого.

Бывало так. Они уезжали на целый день, на долгий-долгий день, брали экипаж и ехали куда-то и говорили, что вернутся поздно. О! Какое блаженство! Лучше, чем воскресенье. Хоть и будни. Праздник — выходной. Ходи себе где хочешь, делай что хочешь, оставаясь в известных границах, даже в довольно узких границах, разумеется, — и все же! Они, далеко. Можно вздохнуть, распрямиться, быть самим собой. Хотелось петь, плясать, прыгать…

Не припомню, чтоб я делал столь рискованные вещи. Мне хватало сознанья, что все это — можно!

Но вот наступал вечер, и пора было начать радоваться их близкому возвращению. И мы радовались. Мы же были славные дети.

Я даже сейчас радуюсь. Удивительно, как все это живо в памяти… Через тридцать лет…

И вот разыгрывалась фантазия. А вдруг лошадь понесла, и экипаж перевернулся… А вдруг они не вернутся — ни сегодня, ни наутро, ни послезавтра, никогда…

Однако я тут же ловил себя на этих мыслях. Я ведь был такой хороший мальчик — ждал их и радовался, что вот скоро они приедут. А мысль уже плыла в другом направлении: погибнуть они не могли, разве что слегка ударились и их отвезли в больницу — так, на недельку-другую…

Недельку-другую мы поживем без них, свободные от них… свободные…

Так вот, я спохватывался, каялся и весьма радовался их скорому возвращению. Если же они запаздывали, не возвращались в обещанный час, я не находил себе места от тревоги, что с ними что-то стряслось. Я чувствовал, что если с ними все-таки что-то случится (но с ними же никогда ничего не случалось, они всегда-всегда возвращались домой!)… если что-то случится, я буду считать себя виноватым, буду считать себя причиной тому…

В страхе я вновь представлял себе все то, что могло стрястись с ними. Там ведь мост через котловину, куда, говорят, являются привиденья, — и лошадь, верно, шарахнулась и понесла, и по тем дорогам шляются цыгане. Иногда от ужаса у меня на лбу выступал холодный пот. Я не мог сидеть дома, я вскакивал, убегал. И лихорадочно, как заклятье, я твердил и твердил: "Папочка! Мамочка! Папочка! Мамочка!"

Да, так о чем я? А, насчет того вечера у меня в комнате. Хотя нет, про другой вечер — шестью годами раньше.

Он сидел возле лампы, сложив руки на столе. Сильные, волосатые руки, но старые — толстые синие жилы взбухли у запястий. В темной бороде — белые нитки. Помнится, я подумал: "Он старый! Какой же он старый!"

Ему было почти пятьдесят лет.

— Мне хочется кой о чем с тобой поговорить! — повторил он.

И дурные предчувствия поднялись во мне. Нельзя сказать, чтоб у меня была нечиста совесть; но и особенно чистой она никогда не бывала. И вот — ему хочется со мной поговорить!

Свет от настольной лампы падал на его лицо. Лицо у него было правильное, красивое — я слыхал об этом, да и сам понимал. Оно было усталое и замученное. Этого я не видел. Я видел только, что вот передо мною мой отец, старый, старый человек, которому скоро стукнет пятьдесят.

Он сидел так, что свет от лампы падал на его лицо, а я оставался в тени (он не читал Шерлока Холмса. А я читал). Я заметил, что ему неловко, и тотчас же мне самому сделалось неловко, хоть дурные предчувствия не оставили меня.

И вот он взял себя в руки — я заметил, что он взял себя в руки, — и повел со мной беседу об этом.

Я уже не ребенок — не совсем ребенок, поправился он. Мне предстоит жизнь в столице, самостоятельность, я буду сам себе хозяин. Он мне доверяет, у него нет оснований мне не доверять. Так он сказал.

Я думал: если б он только знал.

Кичливо и заносчиво, замирая от детского страха и надменности, я так думал.

— Хм! — выговорил он. И потом еще раз, будто подбадривая самого себя: — Хм!

Так вот, значит, так вот… Столица полна соблазнов. Пьянство, ну, однако ему кажется, что тут он может мне доверять?

Я кивнул. Я тоже считал, что тут он может мне доверять. Я никогда не пил больше одного стакана. Я пробормотал что-то, выдавил из себя что-то, означавшее, что тут он может мне доверять. Я заранее знал, к чему он клонит, и мне было неприятно, то есть, верней, мучительно стыдно — за него ли, за себя? Не знаю. Знаю только, что одновременно с облегчением (ведь выяснилось, что речь шла не о моих проступках) я подумал: вот еще раз подтверждается старая истина — если отец хочет поговорить с тобой, добра не жди. Потому что все вместе было безобразно мучительно и стыдно — стыдно и ему и мне, мучительно и ему и мне. Я вспотел от стыда, мне хотелось забиться в самый темный угол, и я видел, что ему бы тоже хотелось забиться в темный угол, и только понятие о достоинстве останавливало его.

Однако он пересилил себя. Это было необходимо. Это был его долг.

Конечно, я слышал — тут он отвел глаза, — что в столице есть женщины легкого поведения. Опасные женщины. Женщины, которые всегда готовы соблазнять и совращать таких, как я.

Я опять выдавил из себя означавший подтверждение звук и чуть не расхохотался громко — главным образом от неловкости, но не только. Я вдруг в мгновение ока понял или нет, не понял — почувствовал, что он по меньшей мере так же несведущ, так же неопытен, так же неискушен, как я. И мне вдруг показалось, что я — взрослый, а он дитя. Впервые мне пришла в голову мысль, что это так, именно так. Я ощущал себя старым, пожившим, многоопытным в сравнении с ним, пока он проповедовал мне мораль, а обучал меня житейской премудрости, и не смел глянуть мне в глаза.

И еще одно мешало мне, пока я стоял и слушал; мысль возвращалась и возвращалась, словно докучная муха, которую невозможно прогнать.

Я думал о том, что нас с ним связывает запретный, знобящий секрет.

В то лето одна удивительная книга попалась мне на глаза. Она не стояла на полке, как полагается стоять приличной книге; она была засунута позади других. "Голод" — называлась эта книга. "Голод" Кнута Гамсуна.

Я заглянул в нее, начал читать. Но почти сразу же я понял, что надо взять ее с собой, и поскорее.

Я читал ее под яблоней в саду, приткнувшись к разлапой сосне на опушке или забившись в угол на чердаке. Она взбудоражила меня необыкновенно. Я забредал далеко в лес, где никто не мог меня видеть и слышать, и шептал березовым стволам: "Илайяли![17]"

Я не знал, что бывают такие книги. Но одно не давало мне покоя: отец купил ведь эту книгу, и он читал ее, и поставил ее за другими книгами, чтобы никто из нас, детей, не смог отыскать ее и прочесть, — это понять было нетрудно. Однако он ее не сжег. Что же, он вытаскивал ее время от времени и читал тайком, вот как сейчас я?

Мой отец! Я был потрясен. Я чувствовал себя так, словно поймал его за бессовестным подглядыванием в наши карты. Помнится, я думал: нельзя ему читать такое!

Такие книги, собственно, следовало бы не давать родителям.

Обо всем этом я думал, слушая его тогда. Однако же я выдавил из себя тот означавший подтверждение звук.

Он не спросил: "Вот как? Откуда ж ты это знаешь? Про опасных женщин? Откуда ты вообще знаешь про такие вещи? Только не от меня!"

Конечно, что правда, то правда. Только не от него. Он впервые говорил со мной про такие вещи.

Но он ничего этого не спросил. Он обрадовался означавшему подтверждение звуку и поспешил дальше. Тут-то он и произнес это слово. Блудница вавилонская…

— Да, бывают и блудницы, проститутки. Но, пожалуй, еще хуже — хотя что может быть хуже! — пожалуй, еще хуже те женщины, как он уже сказал, женщины легкого поведения, недостойные женщины, которые готовы отдаться первому встречному.

Он покачал головой. Верно, столица представлялась ему почти Содомом и Гоморрой, где живут в основном шлюхи и проходимцы. И почти каждый болеет сифилисом.

Он говорил еще о распущенности и нечистоте нравов и о том, что из этого следует — о грехе, горестях и болезнях — отвратительных болезнях, как он выразился. Конечно, он бы прав. И я знал, что он прав, и знал, что знаю это гораздо лучше его: не меня ли мучили постыдные желанья, не я ли ворочался с боку на бок по ночам, терзаемый томленьем и страхом, томленьем и страхом… О, мне было трудно. И мне ни разу ни на мгновение не приходило в голову, что и ему могло быть так же трудно. Как? Ему, моему отцу? Христианину и всякое такое? Немыслимо.

Но он читал "Голод"…

Болезни… Я содрогнулся. И все-таки я думал: "Поскорее бы он кончил, поскорее бы он кончил, кончай же, кончай!"

Он кончил, наконец, и услышал еще один означавший подтверждение звук и облегченно вздохнул — я заметил, как он облегченно вздохнул, — и сделал жест: это все, ступай. И я повернул ему спину и выскользнул из кабинета, и мне по-прежнему было стыдно. За него ли, за себя? Кажется, я сам не знал. Но я знал: тверже, чем прежде, яснее, чем прежде, что когда отец собирается говорить со мной — это не к добру.

Я постоял немного в темной прихожей. Но слишком близко был кабинет. Я вышел во двор. Был темный, мягкий августовский вечер, и звезды большие, яркие. Я вздохнул глубоко, несколько раз. А потом засмеялся. Отчего? Оттого, возможно, что меня все еще мучил стыд. И чтобы от этого стыда избавиться.

Я ощутил облегченье и одновременно чувство вины. Облегченье — потому что неприятное позади. А чувство вины — потому что — ну да, почему же? Верно, из-за собственного облегченья…

И смеяться было неуместно, я слишком понимал это. Так чувствует себя ученик, корчащий гримасы за спиной учителя, и, верно, так чувствовал себя тот лесоруб, с которым я однажды сидел рядом в церкви. Он тихонько ругался, чтоб произвести впечатление на своих приятелей. На меня он, помнится, тоже произвел впечатление. Но я понимал, что он ругается, а сам думает: "Интересно, накажет меня господь или нет?"

Мне же и не перед кем было хорохориться. И, тем не менее, я стоял и хохотал в лицо тихому августовскому вечеру и самому себе казался клоуном, а звездное небо, строго насупясь, глядело на меня.

Мысли, одна другую исключающие, проносились у меня в мозгу так быстро, что я не успевал ухватить их за хвост и удержать.

И вдруг я понял, что я перепуган. Да, мне было страшно. Ведь он — ну да, ведь, наверное, он прав. Он же старый, старый человек, и, конечно, он знает много такого, о чем я не имею понятия, хоть и обыгрываю его в шахматы и лучше разбираюсь в ботанике.

Haдo быть поосторожней.

Опять мне вспомнился лесоруб. Пока я сидел рядом с ним в церкви, я думал, что случись чудо, упади ему на голову балка — или нет, не надо никакого чуда, просто разруби он себе через неделю ненароком ногу, а там — заражение крови и близкая смерть, ведь забудет же все свои ругательства и непременно пошлет за пастором — черт побери, бегите же за пастором, да поскорее, чтоб вам ни дна ни покрышки!

Как все запутанно, сложно! Я попытался еще вздохнуть, и снова мне стало легко и стыдно, и я ощутил свою вину и был рад, как-то особенно рад, что завтра уезжаю.

Не знаю, сколько времени длилось это воспоминание. Верно, несколько секунд. И вот я снова в своей превосходной комнате, и отец тихонько и терпеливо сидит в кресле.

"Как он постарел!" — подумал я.

И тут же я подумал о другом. Слова, которые он говорил мне тогда, не были брошены на ветер. Те слова меня перепугали. Они засели в подсознании дурным предвестием и угрозой. Блудница вавилонская! Женщины легкого поведения! Отвратительные болезни! Горести, болезнь, погибель!

Годы ушли на то, чтоб избавиться от них, от этих слов, и начать жить своим умом.

Теперь-то я от них избавился. Совершенно избавился…

Отец слегка изменил позу. Он подыскивал, о чем бы заговорить.

— Ну, а с занятиями — все в порядке? — спросил он.

Я пробормотал что-то, означавшее, что с занятиями все в порядке. А про себя я подумал — кажется, так отчетливо я это в первый раз тогда подумал:

"Бедный отец!"

ВСТРЕЧА ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

Ах, подумать только, как тесен мир! Позавчера я писал о господине Хальворсене. И вот сегодня встретил его на улице.

Фру Миддельтон оказалась права. Господин Хальворсен добился в жизни больших успехов.

Все эти годы я не терял его из виду. Я знал, что в намеченный срок он сделался директором своей конторы, что он обзавелся квартирой и вступил в брак с фрекен Арнесен. Затем на свет появилось двое наследников. Все это успевала сообщить мне фру Миддельтон, когда мы встречались на улице. Несколько раз за прошедшие годы я натыкался и на него, и по внешности его ясно было, что он преуспевает.

Ее я не встречал ни разу.

И вдруг сегодня я сталкиваюсь с ними обоими у самой станции метро. Он остановился и приподнял шляпу. Мы немного постояли и обменялись любезностями. Мимо группками проходили немецкие солдаты. Рядом по мостовой промаршировала немецкая колонна. Офицер шагал рядом и рявкал:

— Еіn — zwei — drei —?іеr!

На слове "?іеr" солдаты все, как один, радостно встрепенулись и заорали бодрую песенку.

Господин Хальворсен произнес несколько теплых слов по поводу моей стойкости весной сорок первого года — ну да! он был в курсе дела. Кое-какие связи… — так он выразился. Хорошо еще, что я отделался всего несколькими днями — там… Он показал в направлении Виктория Террассе[18]. Но он сожалеет, очень сожалеет, что это повлекло за собою….

Он деликатно не окончил фразы и лишь склонил голову в знак молчаливого соболезнования.

— Да… — сказал он далее, пожалуй, уже не столь деликатно, — у таких, как вы, положение все-таки полегче. Вот у нас-то задача куда более неблагодарная — кому-то надо же поддерживать экономику страны.

Однако, по-видимому, задача эта не такая уж неблагодарная. Выглядит он прекрасно и на редкость элегантно одет. Все на нем новое — костюм, ботинки, шляпа, перчатки, плащ. На ней тоже все с иголочки, новое и изящное. Стало быть, те, кто обвиняет немецких офицеров и их дам в том, что они захватывают все поступающие к нам английские товары, возводят на них напраслину.

Да, задача его не такая уж неблагодарная. Кое-что я об этом слышал.

Он по-прежнему имеет дело с лесом. А для этой отрасли оккупация, когда прошло первое потрясение, открыла блестящие возможности. Не то чтобы господин Хальворсен совершал что-нибудь противозаконное или что-нибудь эдакое, за что впоследствии его могли бы засадить за решетку. Не исключено, что он довольно смело подходит к опасным границам и вступает в довольно тесные сношения с несколько подмоченными личностями, со спекулянтами. Но делать такое, за что можно оказаться за решеткой! Никогда!

— Ну нет, — говорил мой доверенный, имевший своей задачей — уж поистине неблагодарной задачей — следить за подобными вещами, — этот Хальворсен исключительно ловкий малый. Ручаюсь, что против него нет никаких улик. Спекулянтам придется скверно. Правда, кое-что у них понапрятано — гаражи, заставленные живописью, и прочее. А к этому Хальворсену не подкопаешься. А ведь он тоже припрятывает, и мы это знаем.

Но он платит пошлину. Отваливает время от времени по нескольку тысяч на нелегальную работу. И произносит смелые слова. Много смелых слов… Ох, господи, до чего же грязные деньги приходится принимать!

У него свое хозяйство. С лесом и выгоном. Там прячутся саботеры. Да, застраховался он ловко… (Он немного фанатичен, мой доверенный.)

Господин Хальворсен и сегодня сказал несколько смелых слов — предварительно оглядевшись по сторонам, разумеется.

— Да, то времечко у фру Миддельтон было, в сущности, такое счастливое. Беззаботность и — ну да, беззаботность. Как мы были тогда молоды и веселы и ничего не ведали о том, что нам предстоит, ничего. Ни-че-го! — повторил он и очертил в воздухе круг.

Пока мы стояли, я смог разглядеть и его и ее. Он располнел — что можно было предвидеть еще в те времена, больше двадцати лет назад. Но ему это идет. Он крепок, свеж, румян, и, несмотря на его пятьдесят лет, у него ни одного седого волоса. Выхоленный, слегка благоухает одеколоном. Добродушная, здоровая, цветущая физиономия типичного норвежского дельца с хорошими доходами. Его так и распирает спокойная чистая совесть.

О, господин Хальворсен достиг прекрасного положения и пойдет, безусловно, еще дальше.

Неожиданно мне пришло в голову, что он представляет чистый экземпляр той разновидности, которая… ну, которая в общем неизбежна; иные считают даже, что эта разновидность полезна, что она необходима; к ней, этой разновидности, принадлежат люди, наживающиеся на всем. Либо они наживают деньги, либо извлекают для себя другие выгоды; а как правило — и то и это. Они наживаются на народных праздниках и на народных бедах, на хороших и на плохих временах и даже на собственных радостях и печалях.

И ведь нельзя сказать, что их радости и печали — сплошная фальшь, средство для наживы. Нет, когда наступают народные бедствия, они искренно сокрушаются и — извлекают для себя выгоды. А когда вновь наступают счастливые времена, они искренно радуются и — опять-таки извлекают выгоду. Когда близкие или почти близкие им люди попадают в беду, они искренно сочувствуют и — наживаются на этом. А когда их друзьям улыбается удача, они радуются без малейшей зависти и — урывают заслуженный куш.

Похож ли он на меня? Сохранилось ли старое сходство? Я его не замечаю. Мне не хочется его замечать. Я тешусь мыслью, что и тогда, в давние времена, сходство было очень сомнительное. Уже тогда мы шли к разным целям по разным путям.

С известным удовлетворением я подумал о том, что на мне костюм висит, как на вешалке.

Она же — как бы это сказать? Она тоже пополнела. Даже довольно заметно пополнела. Конечно, когда ведешь хозяйство…

Но ей это не идет.

Она хорошо одета: темный, на заказ сшитый уличный костюм, шляпка, безусловно, очень дорогая (даже я это понял), и черные туфли на чуть-чуть, вероятно, слишком высоких каблуках.

Но она потолстела, сделалась пышногрудой и тяжелой. Что сталось с тем ее легким, гибким телом? Его постигла участь всего земного. А то дерзкое, повергающее в робость и затягивающее, что было в глазах ее, бровях и губах? Ничего не осталось, все скрылось под нежной полнотой, и теперь и лицо, и фигура, и весь ее облик свидетельствуют о том, что она — ну, как бы это сказать… В общем вид у нее сытый, спокойный и довольный; будто она достигла всего, к чему стремилась, и — посмотрите, как ей хорошо. Только вот взгляд у нее стал какой-то мертвый.

Я стоял, смотрел на нее и недоуменно думал, что ведь это из-за нее я рыдал и кусал подушку, когда любовный лепет издевкой вторгался ко мне сквозь тонкую стену.

Как будто бы это было в другой, в прежней жизни…

И мне отчего-то стало совестно.

Ну, а я? Как эти двадцать лет отразились на моей особе? Что осталось от молокососа, с которым она когда-то, в далекой юности убивала время в течение нескольких недель?

Думать о нем — все равно что думать о человеке с другой планеты.

Взгляд ее скользнул по моему лицу — совершенно равнодушно. Я увидел со стороны свое постаревшее, опавшее лицо, и мне стало невыносимо тоскливо.

Мы вежливо распрощались и пошли в разные стороны.

КАРИ

Был вечер как раз на Ивана Купалу. Я даже небо помню — тонко-синее, с грядой высоких, рыхлых облаков; облака пропитались солнцем — оно зашло уже — и сияли перламутром. Весна в тот год была запоздалая, недружная, сирень еще не распускалась. Но распустились другие цветы, и над окраинами плыл их густой, перепутанный запах.

Один мой приятель и я вышли на улицу. Я проводил его до дверей, но мы не договорили, и он пошел провожать меня. Было поздно, на улицах — почти никого. Мы брели среди тишины и цветочных запахов. Давно наступила пора расходиться по домам, спать, но спать казалось немыслимо. Так хорош был вечер…

Я смотрел на своего друга и думал: "Счастливчик!"

Как он нравился девушкам! Вечно у него были какие-то приключения, часто по несколько сразу. Он был веселый, легкий; к занятиям относился беспечно; все любили его, особенно девушки. Счастливчик!

Он умер несколько лет спустя — от сердечной болезни, которую от всех скрывал. Он истаял очень быстро. Лежал в постели, шутил и смеялся: "Знаешь, как интересно иметь такое сердце, которое само не понимает, чего ему надо, — тик-так — стоп — бамм! — стоп — тик-так!"

О страхе, который сопутствует такому сердцу, он не говорил ничего. На другой день он умер.

Но не про него я собираюсь рассказывать.

Мы вышли на шоссе Вергелана и пошли вдоль Дворцового парка.

И вдруг до нас донесся женский смех.

Женский смех летом, в Дворцовом парке — тут нет ничего необычного. Но этот был какой-то удивительный смех… Нежный, звонкий, счастливый… Мы оба остановились и поглядели туда, откуда несся звук. Мелькнуло светлое платье, два светлых платья. И — опять водопад смеха. Мы завернули в парк, навстречу светлым платьям и смеху.

Ну вот, начинается самое трудное. Я замечаю это даже и по тому, как дрожит и медлит, как в нерешительности останавливается мое перо.

Мне и так неловко за многое из того, что я уже написал; но то, что сейчас начнется, гораздо труднее.

Я думаю: нужно ли, стоит ли записывать все это черным по белому, хоть пишу я это только для самого себя, только для своей надобности?

Эти записи должны быть совершенно честны. Иначе они вообще не имеют смысла.

Но в то же время я чувствую, как мне все-таки мешает мое собственное понятие о добропорядочности.

Все мы прекрасно знаем, что сколько ни объявляй себя вольнодумцем, сколько ни осуждай предубежденья и ошибки света, сколько ни толкуй, что все суета и соблюдение условностей, но едва ли не последнее, от чего можно отмахнуться, — это известные правила добропорядочности.

Хоть и ясно, что большая часть этих правил основана на соображениях довольно сомнительных.

Никогда не говори о важном. Важное часто неприятно. Потому его называют личным и ставят штемпель — секретно.

Говори о пустяках. О погоде.

Не надо откровенностей, ради бога, не надо откровенностей.

Если дьявол — отец лжи, то добропорядочность — ее пречистая матерь. Ибо, конечно, то было непорочное зачатье.

Ну вот… Если б еще все было так просто. Но неожиданно ты натыкаешься на правило, которое выкристаллизовалось на отстоявшемся опыте многих поколений.

Например, мужчина не должен говорить о том, что он пережил наедине с женщиной. Если это было подлинное переживание, конечно.

Но неужели же нет обстоятельств, которые позволяли бы отбросить это правило?

Одно такое обстоятельство — отдаленность во времени.

Наступает день, как настал он для меня, когда приходится признать — с тоскою, с какой щемящей тоскою, — что юность миновала, что она голубеет вдалеке, словно горный хребет, уже расплывшийся в тумане, — и тогда каждому хочется вернуться к затерявшимся горам, и вновь вообразить себя среди них — хотя бы на мгновенье. Хочется удостовериться — да, то был я. Но само расстояние, сама даль превращают многое из того, что было важно, в неважное. Прошли годы — много лет. То, что тогда было тайной, перестало быть тайной. Мечты и устремленья, в которых и самому-то себе ты стыдился признаться, можно открыть каждому. Секреты, тогда оберегаемые, словно драгоценности, время подвергло инфляции. Зато другое, забытое, незамеченное или небрежно отброшенное в сторону, тоже преображено временем и, глядь-ка, вдруг обрело свою ценность — ценность раритета или другую, еще более неотторжимую. Обычные правила скромности тут недействительны, ведь прошло столько лет. Или можно ими пренебречь ради более важного.

По-моему, это именно так в моем случае.

Я ищу, я должен найти. Я нащупываю, я ищу, где ростки того, что вышло впоследствии из меня самого, из других.

В каждом были такие разные побеги. Отчего же одно проросло, а другое заглохло или увяло?..

Я рассказываю о немногих событиях. Но эти события — это я знаю, чувствую — окружены чем-то… воздухом тех лет. Только бы поточнее припомнить, только бы суметь честно рассказать — и этот воздух окружит те события, как жаркий морок над летней скалой, как мутный светлый шар вокруг фонаря в промозглый вечер. И этот воздух вернет частицу необратимо ушедшего, того, что с такой тоской, с такой непереносимой тоской мы вынуждены оставить позади — лихорадку юности, ее бред и радость.

Удалось бы мне это, и я бы сказал: вот… Такой я был. Таким — или совершенно другим — мог бы я стать. Так сложилась моя судьба. Вот так, так и так — по бесчисленному множеству путей — пошла бы она, если бы…

И, угомонившись, примирясь с тем, что из нас вышло, мы черпаем отраду, утешенье (а может, нас неотступно сторожит холодный страх?) в мыслях обо всем том, что должно бы, что могло бы с нами статься. В ту пору нескончаемых возможностей, которую мы называем юностью.

Ну так вот. Мы свернули в парк, навстречу двум платьям и смеху.

Это оказались две совсем молоденькие девочки. Лет по восемнадцати, по двадцати. Об одной как-то нечего сказать — она была хороша, свежа и — обыкновение.

А другая…

Это она смеялась. Ей в туфлю попал камешек, она ее сняла, стояла на одной ноге и вытряхивала камешек. Это и было так уморительно.

Я помню, какой она была в ту минуту. Если бы я умел рисовать, я мог бы по памяти сделать ее портрет.

У нее были темные волосы. Гладкие темные волосы. Золотистая кожа. Не то чтоб очень загорелая — лето только начиналось; но она, верно, много бывала на солнце, и оттого лицо получило особенный, теплый отсвет. Лицо было — как бы это сказать? — овально-треугольное. Чуточку похоже на кошачью мордочку. Глаза — темно-синие, яркие, и темные брови. Она была скуластенькая, и углы глаз — чуть приподняты к вискам. Несколько монгольский тип, аристократически монгольский. Но больше всего было в ней норвежского. Она была норвежской, как сага.

Она еще смеялась — звонким счастливым смехом. И блестели белые зубы.

Это не были уличные девки; даже я сразу это понял. То были просто две девушки, возвращавшиеся домой через Дворцовый парк.

Мой друг, как говорится, завел беседу. В таких делах он не имел себе равных. Ни одна девушка никогда не оскорблялась, когда он заговаривал с ней на улице. Сколько раз мне приходилось молча стоять в стороне и завидовать этому его искусству. Все у него получалось так непринужденно. Так естественно.

Прошло несколько мгновений, и вот мы уже вели тот разговор, который не передать; легкий, безобидный вздор, и смех, и носок туфельки, чертящий на песке узоры, и быстрый, искоса, взгляд, и беглая улыбка. И задорная фраза — со значением. Все мелочи, совершенные мелочи. Вот наша болтовня разбудила черного жучка, и, возмущенный, он перебирается через дорожку — может, там поспокойнее, и — ах, какой смешной, похож на пастора в рясе, а злится-то, злится-то как, весь блестит от злости…

И воздух наэлектризован. Воздух до предела наэлектризован. И пахнут цветы. И обрывается разговор. И линялая синева висит над темной зеленью. И высоко-высоко мерно машет крыльями поздняя птица — может быть, ворон, а может быть, вылетевший на добычу ночной хищник. И снова безобидный вздор, и снова смех…

Помнится, я думал: в жизни я не видал такой красивой. И тут же, заранее злясь: ну конечно, новая победа Эйнара.

Вторая — та просто была молоденькая, и хорошенькая, и милая девочка.

Мы двинулись в путь. Нам было дано разрешение проводить их домой.

Путь наш шел по шоссе Вергелана, мимо Дворцового парка, по проезду Пилестредет. Потом длинная улица — Терзегате. Мы дошли до шоссе Уллеволсвейен и завернули влево. Много выше по проулку, почти у самой церкви Вестре Окерс, жила та — хорошенькая.

Мы шли и болтали. Останавливались, когда речь шла о чем-то, что нам казалось важным. И шли дальше. Мы словно были знакомы целую вечность.

Легко, как лань, ступала она, та, темная. Походка ее была безупречна. Мне вспомнилась библия: "О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, возлюбленная моя, моя невеста!"

И тут же я снова подумал: ну, конечно, она достанется Эйнару, он пойдет ее провожать!

Мы не распределили ролей. Я не мог отступиться от своей темной саги. А Эйнар тем более; он знал, что самая красивая всегда достается ему. Сердце у меня тяжело ухнуло и оборвалось, когда, наконец, мы остановились у дверей той, хорошенькой. Недолго думая, Эйнар хозяйским жестом взял под руку — ну да! ее — и сказал, как нечто само собой разумеющееся:

— Ладно, пошли!

А нам:

— Ну, спокойной ночи.

Это всегда так бывало.

Но она — темная — отступила на шаг.

— Ну, спокойной ночи, — и протянула Эйнару руку. И повернулась, взяла меня под руку и сказала: — Ладно, пошли!

На долю секунды Эйнар остолбенел и — да, он просто рот раскрыл. Потом он засмеялся. Или нет: улыбнулся, так будет верней. Я до сих пор помню ту улыбку.

— Спокойной ночи, — проговорил он нам вслед.

Сначала мы молчали, довольно долго. У меня шумело в ушах; и сердце стучало, как маятник. Мы пошли обратно, вниз; но она выбрала другую дорогу п? Уллеволсвейен, к саду Святого Ханса.

Тишь, мертвая тишь на улицах. Близилась полночь. Ночь была синяя, но прозрачная, почти как день. Самая короткая ночь в году; прожитый день был — двадцать первое июня.

Улица лежала перед нами серая и тихая, меж красных и желтых домов, светлой зелени газонов и темной зелени крон. Все краски были приглушены полночью, но оставались.

Мы наискось пересекли Колетгате и ступили на полосу тротуара, окружающую сад Святого Ханса. Под высоким деревом, размахнувшим ветки над оградой и затенившим тротуар, она остановилась. Она стояла и смотрела на меня.

Ни души не было видно, не слышно шагов — как будто ночь затаилась и ждала.

Она была бесконечно серьезна. И странным показался мне ее взгляд — вопрошающий, пытливый, чуть тревожный, но доверчивый. Я тоже посмотрел ей в глаза. Я тоже был очень серьезен. Сам не знаю почему, я почувствовал значительность этой минуты.

Так мы стояли довольно долго. Мы не прикасались друг к другу. Я был словно во сне, я словно парил над землею. Помню, в голове у меня пронеслось: неужели это я?

Наконец я сказал:

— Отчего вы так на меня смотрите?

И она ответила:

— Хочу убедиться, такой ли ты, как я думала.

Она говорила мне "ты".

Я сказал:

— И что же ты обо мне думала?

— О… просто всякий раз, как я видела тебя, мне казалось, будто я давным-давно тебя знаю. И прибавила, словно сама с собою:

— Странно… до чего же странно, что именно сегодня я встретила тебя…

И все время она была смертельно серьезна и смотрела будто издалека, словно прислушивалась к дальним звукам или к себе самой.

И вдруг она стала какая-то другая. Просто и обыденно она сказала:

— Что-то не хочется домой. Погуляем немного? И она показала вдоль Колетгате, вдоль ограды, окружающей парк.

Мы медленно побрели вдоль ограды. Мы оба молчали. Я просто не мог говорить, для того, что я хотел бы сказать, у меня не было слов.

Мы дошли до северного угла парка, где Колетгате выходит на шоссе Гьетемюр. Здесь ограда делается несколько ниже и есть калитка. Но она была закрыта.

Я сказал:

— Может, заберемся туда, погуляем немного?

— А можно?

Она говорила тихо, будто боялась, что нас могут услышать, хоть на улицах не было ни души.

Я перескочил через ограду и помог ей перебраться.

Мы затаились, прислушались. По-моему, нам обоим казалось, что мы делаем что-то запретное и опасное. Но никого не было видно, ничего не было слышно, кроме влюбленного воркованья ночной птицы, которая никак не могла уняться. Она сидела на суку прямо над нами и повторяла одно и то же признание — опять и опять.

Густо и терпко пахли цветы. Они росли, верно, где-то рядом; я их не видел.

Мы шли среди стволов. Невольно мы взялись за руки, как двое детей в лесу.

Не обменявшись ни словом, мы сошли с дорожки, где гравий хрустел у нас под ногами, и пошли сбоку, по траве, где шаги наши были бесшумны.

Так мы довольно долго шли в полном молчании и углубились в парк. Деревья здесь стояли плотно, и был густой подлесок. Но вот неподалеку мы услышали шаги по гравию. Мы никого не видели, только слышали шаги, и они приближались. Мы отбежали немного по траве, подальше от дорожки, и спрятались за кустом. Она прижалась ко мне, я обнял ее за плечи. Мне было слышно, как у нее бьется сердце.

Шаги близились. Потом на повороте появился человек. То был сторож; на нем была фуражка с позументом и в руке — связка ключей. Он шел, шаркая по гравию, свесив голову, тяжело задумавшись. Он не заметил нас, прошел мимо, шаркая, свесив голову, погруженный в свои мысли. И скрылся из виду. Не знаю, был ли это ночной сторож или просто один из сторожей, возвращавшийся домой.

Мы еще немного постояли не шевелясь. Потом медленно она повернула ко мне лицо. И мы поцеловались.

Вся беспечность, вся веселость, жившие в ее лице в первые часы сегодняшней встречи, теперь сползли с него. Оно было глубоко серьезно, почти строго. Оно было торжественно, вдохновенно — глядя на эти прикрытые веки, я смутно чувствовал, что когда-то уже видел такое выраженье на женском лице. Но ни на одном из знакомых мне лиц. На картине? В религиозной живописи? Молящаяся? Я не мог вспомнить. Да и не мог долго об этом думать.

Как рассказать об этом? Мне казалось, что я в церкви, что меня засасывает водоворот. Я чувствовал, что никогда еще не целовал женщины. Все на свете распалось, исчезло; я видел только лицо с опущенными веками и знал, что и она сейчас бесконечно далека от всего на свете.

Не знаю, сколько прошло времени. Время исчезло, как исчезло все. Когда я снова пришел в себя, у меня было темно в глазах, шумело в ушах, ноги мои подгибались, и мне пришлось ухватиться за куст, чтоб не упасть. Она прижималась ко мне и прятала лицо у меня на груди, и лоб ее касался моей шеи, и я чувствовал, как бьется мой пульс. Иногда она вздрагивала, как от тока…

Так мы стояли — снова не знаю, сколько времени. Несколько раз она едва слышно сказала:

— Только не уходи!

Проносятся ли в такую минуту в нашем мозгу мысли, чувства ли поднимаются в нас, которые потом кажутся мыслями? Не знаю. Знаю только, что мне запомнилась тогдашняя мысль: "Это мне снится!"

Несколько раз приходила мне эта мысль (или меня пронизывал острый страх?). Помню еще, словно в предостережение самому себе, я думал: "Сейчас ты проснешься! — Я парил где-то — где-то во времени, в пространстве. — Неужели это я, неужели я стою с девушкой, которая два часа назад была мне не знакома?" Я ничего не мог бы сказать… Но скоро — это я твердо знал — мне надо будет проснуться… Ведь скоро утро…

Но просыпаться я не хотел.

Мы были совершенно одни здесь, в парке, под деревьями. Но мы шептались. Несколько раз она шепнула мое имя. Я не говорил ей, как меня зовут, но она знала мое имя. Это меня не удивило. Меня уже ничто не могло удивить.

Потом мы пошли по росе. Опять мы держались за руки. Мы проходили по полянам, мы продирались сквозь густые заросли. Мы немного посидели на скамейке. Мы говорили друг другу короткие фразы, важные вещи:

— Смотри, на востоке уже светлеет.

— Да. А всего только час.

— Какая ночь короткая.

— Ты замерзла?

— Нет, не замерзла, просто дрожу почему-то.

— Как бьется у тебя сердце.

— Правда? Это оно для тебя бьется. А твое — бьется для меня?

— Да, для тебя. Такой ли я, как ты думала?

— Не знаю. Хорошо бы. Наверное. Нет, я знаю. А теперь — слышишь ты мое сердце?

Мы опять бродили и бродили среди деревьев. Мы миновали лебединый пруд и вышли на Уллеволсвейен. Значит, мы пересекли весь парк. Ночь была еще синяя, но ее уже размывала белизна дня.

Мы вышли за ворота. Нас никто не видел. На улицах никого — ни пешехода, ни одной машины. Словно это был завороженный город, всеми покинутый и оставленный в наше распоряжение на одну-единственную ночь.

Мы шли вниз по улице. Наверное, я спросил, где она живет, потому что помню, как она ответила:

— Я живу совсем близко от тебя.

Мы пошли дальше по Уллеволевейен. И здесь мы не встретили ни души. Один-единственный разок город решил быть добрым и оставить нас в покое.

Мы дошли до моего квартала. Завернули за угол. Она остановилась.

Значит, она тут живет? Можно проводить ее до двери?

Но она покачала головой, и я увидел, как она побледнела под загаром.

— Нельзя тебе меня провожать! — сказала она. — Нас могут увидеть… Мне не разрешают, чтоб меня провожали.

Мы постояли немного. Несколько раз она глотнула воздух. Я видел, что ей нужно что-то мне сказать, но всякий раз она одумывалась. И все-таки потом сказала. У нее вырвалось:

— Я не могу идти домой!

Я видел, что она чего-то боится.

— Но как же…

Она потупилась и покраснела.

— Ты не поймешь, ты не можешь понять: все так сложно… Но сегодня мы провожали одного человека на пароход, и я собиралась ночевать у Анни — мне разрешили. Но я встретила тебя… и это до того странно… что именно сегодня. Я видела тебя и знала про тебя, и мне казалось, что мы с тобой уже знакомы, и мне так хотелось с тобой познакомиться… И мне не хотелось сразу с тобой расставаться… и я забыла, я не подумала, что…

— Но…

— А к Анни уже нельзя. Парадное там запирают, а окно у нее выходит во двор… И домой мне нельзя. Я и ключа-то не взяла. А звонить я боюсь… так поздно. Они у меня строгие… И…

Она говорила глухо и тихо. Но она была встревожена. Было тепло, но она дрожала, я чувствовал это по ее руке, все еще лежавшей в моей ладони.

Когда она увидела, какое у меня лицо, она сказала поспешно:

— Но это ничего!

Она тряхнула головой и словно высвободилась от тревоги, от всех страхов. Глаза у нее блеснули и мелькнули в улыбке зубы.

— Я погуляю. Я умею долго ходить, так что… А в шесть можно будет пойти к Анни.

И тогда я предложил это.

Все в эту ночь происходило так стремительно и так нежданно, против всех расчетов и вне всех вероятий.

Вдруг, сразу, она перестала быть женщиной, в которую я влюблен. Все страстные помыслы, все мои желания словно испарились. Она была сестра моя, и она была в затруднении.

Не могу ли я ей помочь?

Я был полон благородных побуждений, к которым, однако, мне следовало бы отнестись с осторожностью. Хотя — следовало ли? Действительно ли было в них нечто настораживающее? Разве не был мой порыв чист от всяких примесей?

С такой легкостью она на него откликнулась, так беспечно тряхнула головой и засмеялась, что мое благородство еще возросло и удвоилась уверенность в бескорыстии своих помыслов.

И я предложил: пойти ко мне. Мы можем пройти потихоньку. И никого не разбудим. Если она устала — может лечь на постель. А я посижу в кресле. У меня такое кресло, изумительное кресло — слыхала она про Фридриха Великого? Его девиз был "Короли умирают стоя". Он умер семидесяти лет, сидя в кресле. Вот и у меня точно такое кресло. И я уже спал на нем однажды — после обеда. Ну, а если она не устала, можно посидеть и поболтать. У меня ведь целых два кресла. Правда, придется говорить шепотом, но… Разве нам не о чем пошептаться?

Говорящий с полной убежденностью — неотразим. Сначала она испугалась, отступила от меня на шаг, сказала: "Нет! Нет!" Потом попыталась возражать, но я отмел все возраженья.

— Представь, будто ты моя сестра!

Наконец она предложила, не настаивая, чтоб я тоже погулял вместе с нею. Но было настолько очевидно, что куда приятней посидеть у меня, в моей чудесной комнате, в этой чудеснейшей из комнат…

Ее рука снова потянулась к моей.

— Ты думаешь, это можно? — сказала она тихо, почти шепотом.

— Конечно, можно. Мы же не мещане какие-нибудь.

Все было так просто. Все было без задних мыслей. Я чувствовал себя старшим братом, призванным заботиться о сестре. Я был спокоен, уверен, я ощущал свою силу.

Она еще колебалась.

— Разве можно? — повторила она. Но ладонь ее была в моей ладони, и она шла за мной.

Когда я отпирал входную дверь, она ухватилась за мой рукав. Она шепнула почти неслышно:

— Но… ты думаешь, это можно? — Потом она уже ничего не говорила, пока шла за мной по скрипучей темной лестнице. Теперь она держалась за мою левую руку. Она не выпускала ее, пока я нашаривал ключ и отпирал дверь. Она ее выпустила только, когда мы уже вошли ко мне.

Она стояла посреди комнаты. Стояла так тихо, не говоря ни слова, только глядела на меня.

Я видел, что она боится. У нее были такие большие глаза. Они сияли, как звезды — другого сравнения мне не подобрать.

Я подошел к ней, чтоб успокоить ее.

"Не бойся, — хотел я сказать. — Думай, что ты моя сестра. Поверь, я не причиню тебе зла!"

Так хотел я сказать. Но когда я подошел к ней, когда я к ней прикоснулся, я уже знал, что она не сестра мне. Мой рот искал ее рта.

— Нет, не надо, — шептала она. Но она не противилась, когда я снимал с нее платье. Она только все крепче жалась ко мне. Мои руки обнимали ее, ее руки обнимали меня. Она слушалась меня, и она шептала: — Нет, нет, не надо! Мы с ума сошли… Нельзя… О! Милый!

Волна подхватила ее, понесла и накрыла. И она сама была волна, которая подхватила, накрыла и несла меня. Одна волна нас несла; это волна были мы.

После, после, в другое время, в другом пространстве нас выбросило штормом на берег. То был берег далекого, пустынного острова в южном море, среди коралловых рифов, среди пальм и теплых ветров.

Мне так живо это все привиделось, что показалось даже, будто я слышу мерный шорох волн и шепоток прибоя, вылизывающего прибрежную гальку. Но это просто вздыхало на скобе раскрытое окно да, вспухая на утреннем ветру, шелестела штора.

Так мы лежали на песке, усталые и блаженные, и улыбались друг другу.

Она спрятала лицо у меня под мышкой и шепнула:

— Не надо было это делать. Но мы это сделали, и я так рада, так рада…

То была ночь на двадцать второе июня, самая короткая ночь в году. Но когда тебе только двадцать два, и за такую ночь можно пережить многое.

Ей было девятнадцать. Это она мне сказала. Но это было почти единственное, что она рассказала о себе. Я не знал даже ее имени.

— Будешь называть меня Кари? — спросила она.

— Значит, тебя зовут Кари?

Но она не ответила.

Обо мне она многое знала. Знала, как меня зовут (я уже упоминал об этом). Откуда я родом, на каком факультете. Она знала по именам и кое-кого из моих друзей; но откуда ей все это известно, она не хотела говорить.

— Тебя знает один мой знакомый, — только и сказала она.

И где она живет, она по-прежнему не говорила. Сказала только, что живет так близко, что часто видит меня из окна.

— Значит, ты видела меня с этим твоим знакомым?

— Может быть, — сказала она.

Чем занималась она сама, родилась ли в Осло или приехала из провинции, с родителями жила или с кем-то еще из близких — ничего этого мне не довелось узнать.

Не из горных ли мест она родом? Я имел в виду ее скулы и приподнятые к вискам углы глаз — все, что мысленно окрестил благородно-монгольским типом, когда задавал этот вопрос. Но она на него не ответила.

— Не могу я тебе все это рассказывать, — только сказала она. — Нельзя! Если узнают, что ты познакомился со мной, может выйти… со мной может случиться…

Что же может с ней случиться, она не сказала. Но я опять увидел, как она побледнела под загаром.

Я спросил ее, отчего она так загорела.

Она загорела во время поездок в Нордмарк.

— Он много ездит по Нордмарку и Вестмарку. Три-четыре мили за воскресенье. Он всегда так ездит, уже сколько лет. И берет меня с собою.

— Он? Кто — он?

Этого она не могла сказать. Но, увидев мое лицо, она поспешно проговорила:

— Вовсе не то, что ты думаешь. Он мой близкий родственник. Он уже старый. Ему пятьдесят лет.

Кто же это? Я хотел знать. Ее отец? Или тот, у кого она живет?

Но она замкнулась в себе, не отвечала, она жалела, что и так сказала слишком много.

— Не могу я тебе сказать! — говорила она. И я видел, что она боится.

Удивительная это была ночь. Никогда еще я не был так счастлив. А она? Несколько раз она принималась плакать, но не объясняла отчего. Сжимала меня в объятиях и плакала. И не хотела ничего объяснять.

— Просто я счастлива, — говорила она.

И я верю, что она была счастлива. Во всяком случае, когда это говорила. Я видел ее лицо, строгое, торжественное, всему на свете чужое, отмеченное тем счастьем, от которого бывает больно. Наконец я вспомнил, какую картину она напоминает мне: Мадонну Эдварда Мунка. Я испытал в ту ночь чудодейственный ритм счастья, какое рождается, когда женщина отрывает мужчину от земли и придает ему крылья, и он мчит ее еще выше, и снова она возносит его, и он ее, пока, несясь все выше, выше, не достигнут они оба высочайшей вершины, откуда им откроются все царства мира и слава их, и опять — выше, выше, пока, наконец, не узрят небо. Я увидел воочию, как душа наполняется счастьем, — так падает в корыто сначала одна дождевая капля, потом вторая, и вот постепенно, постепенно вода уже заполняет его, переливается через край. Я увидел воочию, как взбухает бутон, как лепестки прижимаются друг к другу, стыдливо храня общую тайну, а потом солнце, и дождь, и тепло их вынуждают эту тайну выдать, и вот неуверенно, не скоро они раскрываются больше и больше, и уже бутон превратился в цветок, и ты окунаешься в его прелесть, и тебя заполняет его запах, и ты испытываешь гордость божества (потому что ты, ты сотворил это чудо) и одновременно такое великое смирение перед величайшим из чудес творца, что тебе хочется заплакать и малой росинкой спрятаться в этих лепестках.

Я увидел, как ее робость, скованность тают, как снеговые заплаты весной, я увидел, как рождается, как тянется к свету побег нашего счастья, как растет, наливается и крепнет нежность ее.

В эту самую короткую ночь в году.

Никогда еще я не был так счастлив.

— А камушек в туфле — это я выдумала! — вдруг сказала она. — Я увидела тебя и подумала: теперь или никогда! И придумала камушек.

Я, конечно, достаточно глуп, но обо всем этом я уже примерно догадался.

— Только не думай, что я хотела… этого! — сказала она. — Ты не должен так думать.

Я обещал, что не буду так думать. Она успокоилась.

— Хотя вообще-то, наверное, хотела? — сказала она. — То есть не я, а что-то такое во мне. Правда. Бывает ведь, что сам человек не знает, а что-то в нем знает. А с тобой так бывает?

Разумеется, со мной так бывало. Некоторое время она лежала молча.

— Подумать только! В первый же вечер — какой стыд! — сказала она. — Но разве Норвегия не свободная страна?

И она повторила, будто кто-то с ней спорил: "Норвегия свободная страна, и мы свободные люди".

Она выглянула в окно. Высоко в небе, над крышами, застыл крылатый хищник. Ранние лучи поймали его, и он казался золотым на небесной сини.

— Свободные, как птицы! — Она распростерла руки, будто это крылья.

Да. Солнце взошло. Окна вычертили на полу скошенные светлые квадраты. Мы забыли спустить шторы. Я шепнул:

— Погляди — новый день!

Но в нашем затененном уголке была еще ночь. Мы помолчали. Потом она шепнула:

— Я просто без ума от себя самой, раз ты меня любишь!

Верно, ей показалось, что это требует разъяснения. Потому что она прибавила:

— Когда я одна, что я такое? Ничто. Только когда я с тобой, я чувствую, как я хороша!

Эта мысль, по-видимому, родила новую. Она встала, вышла на середину комнаты и принялась танцевать. Совершенно нагая, она взяла шляпу — кажется, тогда были в моде широкополые соломенные шляпы, — надела ее набекрень и величественно прошлась в танце вокруг моего темного стола, моего ручного бурого медведя. Того самого стола, за которым я вечерами долбил Хагерупа, пока меня не гнало из дому. Теперь мне показалось, что стол этот — я сам, тяжелый неуклюжий, а она танцует вокруг, легкая, словно серна.

Она была хороша. Нежная, стройная, и ноги стройные, длинные. Замечательно хорошо сложена. И я видел, что, танцуя, она сама ощущает, как она хороша. Танец ее был как одаренье, как свершение обряда; он был как объяснение в любви — нам обоим, жизни, себе самой.

Потом она подошла и села на постели рядом со мной.

— Спасибо, — сказала она.

— Это я должен бы тебя благодарить. Но теперь надо потише — слышишь?

В соседней комнате до той минуты мирно храпел господин Хальворсен. Теперь зазвонил его будильник, и мы услыхали, как со стонами и вздохами он заворочался и сел на постели.

Она хотела было что-то сказать.

— Шш! — шепнул я.

Она состроила мне гримасу и зашептала:

— Берегись, не то я петь начну!

Но я вдруг испугался. Будильник господина Хальворсена звонил в половине восьмого. В восемь ко мне заявлялась фру Миддельтон с чашкой кофе.

Все это я высказал ей. Надо одеваться, да поживее! Я должен вывести ее и к восьми уже быть на месте.

— Почему это? — спросила она.

— Ну, а вдруг фру Миддельтон войдет и увидит…

Она сочла, что это было бы очень увлекательно.

В эти последние полчаса я не был завидным любовником. Она потешалась надо мною и веселилась от души.

Последние минуты я простоял в дверях. Постучали. Я сказал:

— Одну минуточку, фру Миддельтон! Понимаете, я… не смотрите… не протянете ли вы мне поднос? — Я высунул за дверь голую руку и ухватил поднос. Дверь открывалась таким образом, что постель была не видна фру Миддельтон.

Я поставил поднос на стол.

— Имей в виду — я тоже буду завтракать! — сказала она.

К счастью, я накануне купил булку. И масло, и козий сыр. Все это я купил не где-нибудь, а у самого Редаля.

Как же мы были голодны!

После завтрака она стала кроткой, послушной и решила, что ей пора идти. Она знала, когда у меня начинались уроки в школе, знала даже мое расписание. Значит, она жила где-то поблизости от моей школы.

Мы оделись, постояли у двери, послушали, уверились, что в прихожей — никого, и выскользнули из комнаты. Я проводил ее до угла.

Она щурилась от яркого раннего света.

— Подумай, вчера в это время… — сказала она. И повернулась ко мне. Глаза стали темные, как вода на дне колодца.

— Дальше не провожай. До свиданья, мой хороший, мой любимый! — Последние слова она сказала шепотом.

Я хотел знать, когда увижу ее снова.

— Очень скоро, — сказала она. — Я надеюсь… — прибавила она едва слышно.

Но ведь я даже не знаю, где она живет… Зато она знает, где живу я.

— И дальше не иди, прощай, — сказала она. И ушла.

Я стоял и смотрел, как она уходит.

Как прекрасно она шла. Как легко и свободно, плывя, торжествуя, словно каждый шаг был радость.

Но вот она дошла до поворота и исчезла.

Я повернулся и пошел домой. Через час мне полагалось быть в школе.

Я чувствовал… но нет, не могу я передать, что я чувствовал. Но наверное — наверное, если б кто меня тогда увидел, он бы сказал, что и я тоже иду легко и свободно.

Прошло несколько дней. Я все время ждал ее, но она не приходила. Я был счастлив, блажен и нетерпелив. Я ходил, распрямив спину, глубже дышал, мне казалось, что весь мир в моей власти, — и я ждал, ждал.

Я читал кое-что по юриспруденции, листал романы, пьесы, стихи и — ждал.

Она не приходила.

Я проходил по улицам не так, как прежде, — крадясь вдоль стен, в страхе показаться смешным. Тротуар, по которому я шел, был в моем распоряжении, небо, в которое я глядел, тоже было в моем распоряжении. Я строил великие планы, предавался великим мечтам, все мог, на все был способен — и ждал ее.

Она не приходила.

Я ждал, пока вся душа у меня не пересохла. Прошло два дня. Три дня.

ИДА

А потом — потом я влюбился.

Знаю, это ни с чем несообразно, чудовищно, может быть, отвратительно. Но так случилось.

Все было немыслимо просто.

Целый день я просидел дома. Я ждал: Никто не приходил. Потом я вышел. Помнится, я подумал: черт побери, надо же и поесть!

Помню, на углу Пилестредет и Университетской я минуту постоял раздумывая. Я мог бы пойти и прямо в столовую. Но я прикинул, не прогуляться ли мне сперва по Карла Юхана, и предпочел последнее. Погода была такая прекрасная, и такая прекрасная была пора — на Ивана Купалу, двадцать пятое июня, и назавтра я уезжал из города на каникулы.

И вот, приблизясь к углу Университетской и Карла Юхана, я увидел троих, которые, по всей вероятности, кого-то ожидали. Двое были мне знакомы. Один — Ханс Берг, а с ним девица, с которой его часто видели в ту зиму. Мало привлекательная девица, на мой взгляд; иными словами, не слишком красивая и не очень веселая. Мне она была не по душе — да, кстати, это та самая, на которой Ханс Берг потом женился. Мне уж зимой не раз казалось, что у них все кончено, и вот поди ж ты — сталкиваюсь с ними на улице. Третья была девушка, которой я никогда прежде не видел.

Они приветствовали меня так, словно я был ангел-спаситель. То есть это Ханс Берг и его подруга. Третья же стояла чуть в сторонке и едва заметно улыбалась — немного смущенно, немного робко, но в то же время так, будто забавлялась про себя.

Ой, я подоспел как нельзя более кстати! Они решили пойти куда-нибудь пообедать. В честь приятного события. Агнете — подруге Ханса Берга — прибавили жалованье. И они условились встретиться еще с одним человеком; но они немного запоздали — выпивали у Блума, праздновали, — совсем немного запоздали, на каких-то несчастных полчаса — и вот этого дурака нету. А они прождали его уже целую вечность. Да — Агнета глянула на часики — целых четверть часа. Нет, конечно, он был и ушел. Невежа! Настолько не считаться с чужим временем! Так что я подоспел, ну, прямо как ангел-спаситель!

Агнета от выпитого стаканчика сделалась несколько болтлива. Впрочем, для этого ей и не обязательно было выпивать.

Но нужно представить меня фрекен!

Она представила меня. Девушку звали… впрочем, не все ли равно, как ее звали. Дальше я буду называть ее Идой.

Как же все-таки ее звали? Я не собираюсь называть ее имя, ни в коем случае не собираюсь. Но я его действительно забыл. До чего же странно, как стали забываться имена. Я непрерывно забываю имена. Даже очень близких людей, друзей, родственников. Атмосферное давление стало другое, что ли? Ее звали… так и вертится на языке. Впрочем, не все ли равно, как ее звали.

Значит, я буду называть ее Идой. Она была юная, стройная, с копной ослепительно светлых волос. Глаза синие-синие, как васильки. Кожа белая — тогда она чуть-чуть загорела, но была странно прозрачна, как фарфор. Такой лучистый фарфор. Бывает, при взгляде на эту хрупкую глину, кажется, будто под тонким слоем бьется, пульсирует кровь. Оттого, что такой фарфор напоминает живую кожу.

Так вот, она тоже казалась непрочной, хрупкой.

Тут, положим, я ошибся.

Ее ладонь почти утонула в моей.

Вся она была тоненькая, но не костлявая, не худая. И ей было восемнадцать лет — это я узнал позже.

Я думал: почему бы не пообедать с ними? Это займет всего два часа… Раз она не пришла до сих пор…

К тому же я располагал средствами. Вывозили частные уроки. Назавтра я отбывал и уже уладил все свои дела. Даже заплатил за лето хозяйке. Обычно я всегда отказывался на лето от комнаты — экономил.

Но мне еще не случалось снимать настолько удачной комнаты (так мне вдруг стало казаться). Меня уже совершенно не смущали свидания господина Хальворсена за стеной.

К тому же она знала этот адрес. И могла прийти только туда.

Решение явилось сегодня утром. Хоть я было уже собирался съезжать, я отправился к фру Миддсльтон и заплатил за шесть недель. Я дешево отделался, половинной платой. Фру Миддельтон была так довольна! Не надо вешать объявления, не будут одолевать всякие типы с улицы. Меня она знает и ценит. Тихий, спокойный, не гоняюсь за юбками — так она охарактеризовала меня.

Мы направились к ресторану.

Я сбоку разглядывал фарфоровую девушку. Я находил ее красивой. Она смотрела в сторону, но видела, что я смотрю на нее, видела, что я нахожу ее красивой, улыбалась и краснела. Не ярко — легкая розовость поднялась от шеи, к лицу, до самых светлых волос, и сделала все лицо теплее, нежней — я находил ее очень, очень красивой.

Обед мне почти не запомнился. Помню только, что мы пили вино, потом ликер. Вино было замечательное, ликер сладкий, превосходный.

Хотя, погодите-ка, кое-что я все же помню.

Я заметил, что у Ханса Берга с Агнетой что-то неладно. Он был потерянный, молчал или напевал сквозь зубы. Агнета же — я не сразу это понял — была взвинчена и оттого особенно много говорила.

Но вот и он раскрыл рот.

— Послушай! — обратился ко мне он. — Ты ведь у нас известный моралист, так вот, что ты скажешь на предложение Агнеты? Она говорит, что раз ей прибавили жалованье, она теперь сможет меня содержать.

Агнета поспешно перебила:

— Не надо дурачиться, Ханс.

— Дурачиться? Ничуть. Она сможет меня содержать, говорит. Пока я не кончу. И тогда не страшно, если я позволю себе лишнее с ученицами старших классов и лишусь места.

— Не надо дурачиться, Ханс.

— Дурачиться? Ничуть. Она сможет меня содержать, говорит. Так что я могу продолжать. Могу по-прежнему позволять себе лишнее. Не беда. Она сможет меня содержать. Продолжай, говорит. То есть позволять себе лишнее. Она это имеет в виду. Или, может быть, я это имею в виду. Потому что она, она сможет содержать…

Он был несколько более под мухой, чем мне показалось сначала. И Агнете приходилось расплачиваться. Он повернулся ко мне.

— Если мужчина живет на содержании у дамы — что ты об этом думаешь, а, пуританин и моралист?

Пришел и мой черед расплачиваться за то, что я говорил ему когда-то о его пожилой любовнице. Он обернулся к Иде.

— Ну, а вы, милая крошка, вы что скажете? Если я немного позволю себе лишнее? Я ведь не требую от девушек аттестата. У вас же нет аттестата, правда? А она, она говорит, что сможет меня содержать…

— Не надо дурачиться, Ханс.

Ей удалось его утихомирить. Мы чокнулись, и обед пошел своим чередом.

На меня все это не произвело особенного впечатления. Мне и прежде случалось видеть его желчным и нетерпимым.

Я смотрел на Иду. Я разговаривал с ней. На ней было светлое платье с треугольным вырезом на груди. Вырез ничуть не был нескромным. Но когда она вздыхала, кожа на груди шевелилась, и я представлял себе, что под вырезом, чуть пониже, начинается ложбинка. Да, я смотрел туда. И я смотрел на нее. Наверное, у меня был очень глупый вид; потому что мне запомнилось, как Агнета глянула на меня и засмеялась. И тогда снова розовость поднялась по ее лицу, до самых ее льняных волос…

Запомнилось мне и другое. Те двое были, кажется, заняты своим. Во всяком случае, мы были предоставлены самим себе. Она что-то сказала. Или это я что-то сказал. И мы взглянули друг на друга. И глаза у нее изменились. Они потемнели, стали темно-темно-синими. Но не только это. В них появилось особенное выражение, что-то глубинное, взгляд замутился, поплыл… нет, не смогу я объяснить. Такой взгляд бывает у животных — теплый, темный, неосознанный.

Будь я опытным покорителем сердец, я бы, конечно, подумал: "Ну, дорогая, ты моя!"

И впал бы, возможно, в плачевную ошибку. Потому что в ту минуту она, возможно, думала про другого.

Но я не был покорителем сердец и ничего такого не подумал. Просто мне запомнилась та минута.

Обед наконец-то кончился. Он занял четыре часа вместо двух. Агнета была — о! — она была так довольна. Она дала нам понять, что теперь наши пути расходятся. Мне остается чинно-благородно проводить свою даму, если, конечно, я не могу ей предложить ничего более интересного.

Ну, а они с Хансом… они еще не окончательно отпраздновали событие… Ведь правда, Ханс?

Мы распрощались. Агнета обернулась к нам и погрозила пальчиком:

— Не забудь, завтра будешь отчитываться!

Они служили в одной конторе, Ида и она.

Оставшись вдвоем, мы с Идой обменялись несколькими словами. К соглашению прийти было нетрудно. Возвращаться домой пока не стоило. Мы решили отправиться на Бюгдэ, на озеро. И мы выбрали самый долгий путь: трамваем до Скойена, а дальше — пешком.

А как же та, другая? Как же Кари?

Она стала для меня такой далекой в те часы. А эта была такая близкая. Такая тоненькая, светлая, такая хрупкая, прозрачная, такая золотистая, синеглазая — и такая близкая. И не только оттого, что она была рядом, под боком, что я мог до нее дотронуться. Но и по иным причинам, которые куда труднее объяснить, мне чудилось, что мы так близки друг другу, так близки.

Что же такое случилось?

Я и сейчас еще не совсем понимаю. Верно, лучше всего было бы ограничиться признанием, что все было так-то и так, попутно стыдясь и раскаиваясь. Но впоследствии я узнал, что не один только я испытал такой резкий поворот в чувствах, вернее, выверт в чувствах, потому что настоящего поворота и не было. Я слышал, что врачи считают это естественным явлением. Они могут порассказать вам — профессия ведь обязывает их сохранять чужую тайну, — какие неимоверные вещи происходят после свадебных путешествий. И после таких, заметьте, когда двое молоды, здоровы и влюблены друг в друга. И вот тут-то и происходят удивительные, необъяснимые выверты. Которые застигают молодую или молодого совершенно врасплох и вызывают горчайшие угрызения вплоть до трагедий. Потому что действующее лицо ничего не в силах понять и склонно считать себя совершенно отпетой особью.

Но объяснение, говорят врачи, заключается в том, что счастливая влюбленность вызывает напряженное состояние. Человек превращается как бы в заряженную батарею. И это-то состояние, создающее некую ауру вокруг счастливо-влюбленного, замечают те, кто тоже в какой-то мере заряжен. И происходит неизбежное. Это естественное явление.

Вот так. Мне приходилось слышать и худшие объяснения. И лучшие.

Верить в эти естественные явления мне трудновато. Боюсь, что тут все же участвуют желание, воля и умысел.

Я был заряжен, и она это заметила. У меня появилась уверенность в себе, и оттого я держался свободно и естественно. И это она заметила. Меня несла волна, рожденная другою, ею. Но я этого не знал.

Не знал? О, еще как знал — во всяком случае, чувствовал. Но я преспокойно предоставил волне нести меня в сторону.

Помнится, несколько раз в тот вечер у меня мелькнула мысль: она ведь не пришла — ни позавчера, ни вчера, ни сегодня. Значит, все было лишь мимолетное приключение.

Но в глубине-то души я знал, и знал твердо, что если она не пришла, то оттого только, что не могла прийти.

Пожалуй, надо сказать, что я несколько испугался.

Мне встретилось человеческое существо, во всей своей зависимости более свободное, во всей своей затравленности более смелое, чем я. И, взбудораженный, ошеломленный, я все-таки оробел.

И вот на вершине счастья и восторга я принялся воздвигать защитные заграждения.

Иногда я думаю:

человек, удивительнейшая из тварей, что сталось бы с тобой, если б ты действительно был свободен? Мы можем мечтать о нем — созданье смелом и гордом, не подверженном власти обстоятельств, живущем вне обстоятельств, подобно лесному зверю, подобно льву и орлу (или подобно гаду, подобно змею, если угодно), исполненном мудрости и смиренья, силы и кротости… венце творенья, воплощении всего лучшего, высшего на земле.

Мы можем о нем мечтать, но как мало мы о нем знаем. Тысячелетия традиций, рабства, проповедей и заповедей отделяют нас от исконного, изначального облика, если он и обитал еще где-то, кроме наших снов. Но я думаю все же, что он не домысел. Потому что иногда, изредка нам случается встретить человека, носящего в себе частицу этого вещества. И, пробиваясь сквозь преграды и стены, эти изначальные свойства поражают нас, пронзают до глуби. Таким человеком может оказаться монгол, негр, скандинав или еврей. Но всем нам, каждому из нас его облик говорит: это ты, каким мог бы и должен был бы стать.

И мы мечемся между радостью и тревогой. Ибо знаем, что, уподобясь ему, мы должны многое оставить.

Случается, мы падаем ниц, и взываем к нему, и, оставя все, следуем за ним. Но кто знает, не рабское ли в нас следует за ним рабски.

Но случается, что тревога побеждает радость, и мы орем:

— Распни, распни его!

Ибо сказано про того, кто свободней других, что его оставят одного.

Но не слишком ли это громкие слова, когда речь идет о таком неважном деле? Не знаю…

Ладно. Попытаюсь выразить это проще.

Заставьте лошадь ходить на приводе — год, два года, пять. Изо дня в день. Потом пустите ее на луг, скажите: гуляй себе где хочешь. И что же будет? Возможно, она начнет скакать, взбрыкивать и разрезвится вовсю. Но как только она примется жевать траву, она будет ходить по кругу.

Ну так вот. Пожалуй, мне не приходилось ходить на приводе. Но я ходил на довольно короткой веревочке. Ходил на веревочке так долго и послушно, что уже не ощутил разницы, когда меня отвязали. Мне по-прежнему оставалось послушное топтанье по кругу, на своей невидимой привязи.

Мне запомнилось:

той ночью, с ней, моей серной, как я называл ее, мне вдруг привиделся в темном углу мой старик отец. И лицо у него в ту минуту было строгое, грозное.

И еще мне запомнилось:

когда я вернулся к себе тогда утром, я был, конечно, счастлив, упоен и восхищен. Но где-то во мне, сочетаясь с томленьем по новой встрече, сидела пуританская, хамская ухмылка:

"Ах, вот ты какая! С первого раза…"

И опасенье: "Надеюсь, ты не заразная?"

Нет, надо женихаться семь долгих лет! Чтобы по истечении семи лет любовь твоя с божьей помощью предстала пред тобой уже не сладостной Рахилью, но рыхлой, незрячей Лией.

О отцы мои, праотцы и пращуры, праведники и моралисты, чью кровь застудили суровый климат и долгие зимы, вы отягчили собственную жизнь и отягчили жизнь своих потомков.

Одним из коих является ваш покорный слуга.

Но к Иде все это, впрочем, никакого отношения не имеет.

Мы забыли, что собирались на озеро. Мы остались в Бюгдэ, в лесу.

Нам необходимо было столько рассказать друг другу.

До того вечера я и не подозревал, что такое множество вещей волновало меня, что я о таком множестве вещей думал, догадывался, что я столько перечувствовал. Словно распахнулись ворота в долину плодородия и засухи, лишений и ликований.

Опасаюсь, что немало мыслей, чувств и опыта, принадлежавших мне в тот вечер в лесу Бюгдэ, было почерпнуто из прочитанных мною книг. Ну так что же? Это произошло неумышленно, неосознанно.

Ну, а она? По-моему, решительно все, чего бы ей хотелось, о чем она мечтала, она поверяла мне.

Другое дело, что помыслы ее, пожалуй, не были так уж примечательны.

Мечты и желанья у нее были такие, какие и полагается иметь молоденькой девушке. Она хотела стать актрисой. Она хотела путешествовать, жить в больших городах, иметь огромнейший успех, хвост поклонников, царить в чертогах любви. Хотела оказаться в Аравии, заблудиться в пустыне, и чтоб спас ее шах. На чем романтический занавес опускался. А прежде всего и больше всего ей хотелось обручиться и выйти замуж, и иметь детей, и жить долго и счастливо.

Мы сделались близкими, близкими друзьями. Такими близкими, что я был на волосок от того, чтоб не стать тут же, на месте, чем-то большим. Впрочем, нет, это преувеличенье! Она оказалась готовой к обороне, когда дошло до дела. И все в целом было довольно невинно. Мы вместе разглядывали звезды — бледные, почти незаметные звезды на Ивана Купалу. Дальние планеты. Но я увидел и ее груди — два маленьких, беззащитных, близких, белых полушария.

— Я их зову мои близнецы, — сказала она застенчиво, но заливаясь счастливой краской оттого, что они мне понравились.

Мы беседовали о жизни и смерти, о вечности, о минувших тысячелетьях, о пирамидах. Но мне было разрешено целовать близнецов, и я чувствовал, как соски твердеют от моих поцелуев.

— Ну вот, теперь другому близнецу обидно, — говорила она.

Но большего мне не разрешалось. Да я, собственно, и не посягал на большее…

Поздно вечером мы пустились в обратный путь. Дошли до Скойена, сели в трамвай.

Мы пересекали Дворцовую площадь. Было за полночь. Но совсем светло — все еще стояли белые ночи.

Площадь была пустынна, но нет, на ней оказался человек. Он топтался на месте, поворачивался в разные стороны, заслонял глаза ладонью, будто от солнца, и озирался вокруг; мы подошли ближе, и я заметил, что он пошатывается. Мы подошли еще ближе, и вдруг я его узнал. Он был мой земляк, один из самых богатых жителей нашего местечка. Маленький, невзрачный, но ловкий и прожженный в делах, он нажил себе состояние на лесе. Сейчас он приехал в связи с Иваном Купалой, не иначе. В это время торговля всегда шла бойко.

Он тоже увидел меня и узнал. Он сделал несколько нетвердых шагов мне навстречу. Страх был написан на его лице, страх — и бесконечное облегчение, что наконец-то нашелся знакомый.

— Потерялся я! — крикнул он.

Я спросил, куда ему нужно. Он назвал гостиницу на Карла Юхана. Она была у него под самым носом, в каких-нибудь двухстах метрах. Я показал на здание: его было видно с того места, где мы стояли.

— Спустись прямо — вон туда, пройди мимо тех домов — видишь? (Это был университет.) И первый дом налево будет твоя гостиница.

Он поблагодарил и пошел. Он был слегка под мухой, но совершенно в здравом уме. Просто перепугался.

Там, у нас, он славился своим уменьем находить дорогу в лесу.

"Заблудиться в лесу? Да разве ж это можно?" — сказал он как-то.

Я проводил Иду до подъезда. Мы поклялись друг другу в вечной любви и верности. Обещали писать.

И я пошел по пустынным улицам обратно, к себе домой.

Ну, а та — вторая, вернее, первая? Моя серна — Кари, что же было с ней?

Это я узнал позже.

Каким-то образом в тот вечер ей удалось освободиться. И она побежала ко мне. Она долго стояла на улице и глядела на мое окно в надежде, что я подойду к нему. Но я не подходил. Тогда, наконец, она поднялась по лестнице, и позвонила, и спросила меня. Но меня не оказалось дома. Она пошла немного пройтись, но снова вернулась на свой наблюдательный пункт под моим окном и простояла там долго. Когда больше так стоять было уже немыслимо, она зашла в подъезд и села на ступеньках. Она просидела там долгие часы, а когда слышала, что кто-то идет с улицы или сверху, вставала и делала вид, будто зашла сюда на минуточку. Время шло. Пробило восемь часов, потом девять. Она опять поднялась и позвонила — ей подумалось, что я мог возвратиться, пока она гуляла. Но нет, меня не было. Она попросила разрешения оставить записку, написала на клочке бумаги: "Привет. Кари", — и оставила на столе. Потом она снова вышла и затаилась на лестнице. Было уже почти десять часов.

И вот она открылась — дверь первая от парадного. Из двери появилась какая-то дама, затворила ее и повернула ключ в замке. И медленно побрела вниз. Дошла до того места, где стояла Кари. Это была уличная девка — теперь Кари разглядела, — девка, отправлявшаяся на ночной промысел. И она вспомнила, как я говорил ей, что со мной рядом живет такая девка.

Дойдя до того места, где стояла Кари, незнакомка повернула к ней лицо и глухо сказала:

— Его не ждите. Он сегодня с другой. — Потом она отвернулась, сошла по ступенькам вниз и вышла на улицу.

Кари была так ошеломлена, что опустилась на ступеньки. И сидела там довольно долго и плакала.

Но вот она распрямилась. Откуда эта дама взяла свои сведения? Она сказала так просто со зла. Я ведь рассказывал, что она на меня в обиде. И Кари убеждала себя, что от такой девки нечего ждать правды.

Наконец она прибодрялась настолько, что нашла в себе силы подняться и уйти. Сразу же после этого подъезд заперли. Она опять немного постояла на улице, немного походила под моим окном. Было одиннадцать, половина двенадцатого, двенадцать. Потом — половина первого. Больше ждать она не могла. И Кари пошла домой.

Через десять минут я вернулся, отпер парадное и вошел к себе. И увидел ее записку.

На другое утро я уехал.

КАНИКУЛЫ

Потом были летние каникулы.

Я работал по хозяйству, как нанятый, с шести утра до восьми вечера.

Как-то Ида прислала мне письмо, где сообщалось, что она едет отдыхать. И подумать только, ее пансионат совершенно рядом со мною.

Ладно… Рядом так рядом. Пансионат был в соседнем приходе, в двенадцати километрах от нашего дома.

Следующие две недели были удивительное время.

Мы часто обсуждали, как это невероятно, что именно этим летом она оказалась тут. Мы соглашались, что здесь есть элемент чуда, и размышляли, не следует ли приписать это судьбе. Ни один из нас не верил в судьбу, и мы были выше всех предрассудков, но все было настолько невероятно, что смахивало на чудо. И подумать только, ведь это место подыскала ее мать!

О да, она была вместе с матерью, и это несколько уменьшало ценность чуда.

Двенадцать километров. Но что такое двенадцать километров для влюбленного? Правда, у меня не было велосипеда: на него так и не хватило денег. У нее-то велосипед был. Но не могла же она крутить педали до самого моего дома! Так что каждый вечер в половине девятого я отправлялся из дому, с тем чтобы в десять быть на условленном месте. Мы нашли превосходное место: старый сеновал на опушке, метрах в двухстах от жилья. Там даже было немножко сена. В этом сарае мы прятались в дождливую погоду, а в ясную гуляли поблизости, в березовой роще. Свидания наши длились обычно от начала одиннадцатого — когда укладывалась ее мать — и чуть попозже полуночи — когда ей самой пора было прокрадываться на ночлег. Иначе было нельзя. Вообще-то у нее была отдельная комната, но все-таки иначе нельзя.

Она постановила, чтоб мы виделись дважды в неделю. Не чаще — чаще нельзя, это может привлечь внимание. Пойдут разговоры. А молодой девушке такие разговоры ни к чему, они могут испортить ее репутацию.

И все же мы виделись почти каждый вечер. Я отдал ей свой гербарий, и она говорила, что занимается сбором растений. Она, между прочим, в те две недели немножко занималась ботаникой.

В пределах, установленных различными ее соображениями, нам было хорошо. Я был влюблен и восхищен, но иногда взбешен и обижен — иначе и не могло быть. Поскольку соображений у нее было множество. Существовал ряд вещей, которых не могла себе позволить молодая девушка. Девушка обязана блюсти себя, не то она пропадет за бесценок. Девушка должна знать себе цену и следить, как бы она не снизилась. Сохранной и невредимой она должна сберечь себя для будущего супруга. Ну, а я, — о, я ей нравлюсь, страшно нравлюсь, но мы ведь оба так молоды, и кто знает, что будет с нами через год, не то что через три, когда я — самое раннее, я же сам говорил — смогу кончить занятия…

Но, с другой стороны, было очевидно, что кое-что я все же могу себе позволить и кое-что она может себе позволить. Мы могли себе позволить целоваться сколько угодно или почти сколько угодно. Мы могли обниматься и быть так близко, так близко — только не т а к близко. И я мог, когда ясно было, что нас никто не увидит, разглядывать ее, трогать ее, целовать и гладить и — о, впрочем, неизвестно, в самом ли деле мне это разрешалось. Но тут она не могла мне отказать, потому что ей самой это было так приятно, и потом — это же не было то самое, что надо беречь, что надо держать нетронутым капиталом для суженого…

О, как ей было приятно показывать мне себя! Не все, конечно. У нее была очаровательная шея, прелестные плечи и безупречная грудь, которой она гордилась. Все это мне дано было увидеть — не просто так, не беспрепятственно, конечно. Но обоим нам бывало ясно, что к концу вечера…

В течение лета я основательно изучил — как бы это назвать? — ее географию. Верхнюю часть ее географии. Я был ей за это благодарен. Я и сейчас ей благодарен. То была восхитительная страна. Я считал ее страной молочных рек и кисельных берегов.

Иногда, правда, я забывался и делался слишком настойчив. Нельзя сказать, чтоб ей это не нравилось. Просто тогда она оборонялась. И в свои восемнадцать лет она была куда искушенней в игре, чем я в мои двадцать два. Она ничего не имела против нашей веселой возни. Напротив, она увлекалась и забывалась. Но не настолько забывалась, чтоб пренебречь своим важнейшим долгом, чтоб отдать мне на произвол свое святая святых, то, что сберегалось только для супруга, только для нареченного.

Она и так не была уверена, что оставляет меня в границах дозволенного. Но, с другой стороны, как она однажды выразилась, она знала, что оттого, что мы делаем, никого не убудет, ведь никто ничего не узнает и не докажет. А вот то… Ну, а поскольку никто ничего не докажет, а нам так хорошо — нам ведь хорошо? Я согласен?

Я был согласен.

Я к ней несправедлив.

Я вижу, что преданное бумаге, черным по белому, в грубых, неповоротливых словах, все это кажется холодным, расчетливым, отталкивающим, быть может. Но так ли это было? Не знаю. Отчасти, вероятно, да. Но это было и непосредственно и искренно тоже.

И верно то, что я считал ее прелестной, теплой, невинной и полной очарованья.

И такой она, я думаю, была.

Самое себя она расценивала как товар. Ее тело, ее любовь были — товар. Это было и осознанно и не осознанно ею. Поскольку она склонялась перед фактом и признавала куплю-продажу не чем-то унизительным, скрыто-безнравственным, но данью хорошему тону, установлением и обычаем, чем-то в порядке вещей и оттого нравственным, ей удавалось выступать в качестве рыночного товара, не понимая, собственно, что она рыночный товар. И в то же время она это понимала. И потому она оберегала свое очарование и одновременно его использовала. Потому она умела быть расчетливой и невинной, циничной и восторженной.

И получалось что-то нежное и трогательное и — очень женское, помимо всех ее расчетов. Что-то глупое и куриное, но неотразимое. Что-то изумительно, блистательно куриное. Когда она пускалась в рассуждения о морали и ее требованиях, я называл ее своей девочкой-наседочкой. И она не обижалась.

Конечно, я возмущался. Почти всякое наше свиданье кончалось тем, что я возмущался. Так вот как проявляется невинность в наше время! Впрочем, не так ли она проявлялась и всегда? Но одновременно я был тронут и очарован. И, кажется, действительно влюблен.

К тому же стояло такое жаркое лето. И такие тихие вечера.

Свою премудрость она черпала от матери.

— Я все рассказываю маме, — сказала мне как-то Ида. — Ну, то есть, — она залилась краской, — не все, что мы делаем, но… мама у меня как сестра.

Я эту маму никогда не видел. И это большое упущенье.

Мне вспоминается сцена, которой я был свидетелем однажды зимой, много лет спустя. Выпал снег, и вся детвора высыпала на улицу с лыжами и санками. Группка девочек с санками стояла по одну сторону улицы, двое мальчиков и девочка — по другую. Мальчики кричали: "Идите к, нам!" Девочкам очень хотелось — мальчики слепили такую огромную, чудесную снежную бабу! Но одна — самая хорошенькая и миленькая, Эрна, — к сожалению, не могла перейти улицу. Она обещала маме, что никогда, никогда не станет переходить через дорогу без взрослых, потому что откуда ни возьмись может налететь машина и тогда… Так что она дала слово маме, и поэтому…

И получалось, что никто из девочек не мог перейти через дорогу к мальчикам и снежной бабе. Не идти же им было без Эрны, самой хорошенькой, миленькой, самой замечательной из них из всех.

И тогда одна девочка нашла выход:

— Мы перевезем Эрну на санках! А потом перевезем ее обратно. Вот ей и не придется переходить дорогу…

Так маленькая Эрна добралась до мальчиков и огромной, чудесной снежной бабы.

Усилилась ли за те две недели наша влюбленность?

Не думаю.

Всякое чувство требует развития, оно хочет идти дальше, хочет новых и новых подкреплений. А мы — мы кружили вокруг да около табу. Она стремилась к дозволенным радостям, я был в напряжении, все большем и большем безысходном напряжении, и меня то и дело кидало от кротости к бунту.

Летней ночью я убегал домой, разгоряченный так, что во мне кричал каждый нерв и все чувства были обнаженно-чутки. Я различал голоса птиц, вникал в многообразную жизнь, кипящую в траве и кустарнике, видел, как цветы замыкаются на ночлег, чтоб снова распахнуться утром, а сам являл собой смятенный вихрь переживаний. Изнеможенный, в мокрых башмаках, валясь с ног, я добирался до дому под утро, бросался в постель, спал три-четыре часа, а в половине шестого меня уже безжалостно поднимали. Чтобы добудиться, приходилось брызгать на меня холодной водой.

Иногда — сначала редко, но по мере того как шел день за днем и я возвращался по ночам не солоно хлебавши все чаще, — мне вспоминалась Кари. Ее лицо, отмеченное болью счастья, — далекое от всего на свете…

Я гнал это лицо. То было прошлое. Теперь я был влюблен в девушку иного толка, воспитанную строго, нет — мягко, и потому вынужденную помнить о своей ответственности.

После двенадцати таких дней я отправился на танцульку. Ее устроили как раз рядом с пансионатом, где жила Ида. Я заявился незваный, захватил самую хорошенькую девушку и к тому же был из другого прихода, что само по себе почти так же скверно, как быть шведом или русским. Вечер кончился потасовкой.

На меня напали двое. Одного я повалил, в другого успел только метнуть грозный взгляд и пустился наутек от народного гнева, ибо остальные уже сплачивали против меня свои ряды. Слава богу, ноги у меня длинные…

Во время следующего свиданья девственность моей возлюбленной висела на волоске. Она вздыхала, она молила. Никогда еще никто не отстаивал так горячо интересов мужчины, который к тому же не был в тот момент ей известен даже по имени. Бог знает отчего мне на ум пришли рассказы о старых, низкооплачиваемых банковских кассирах, готовых принять гангстерскую пулю, защищая банкноты, которые, не достанься они грабителю, пустил бы по ветру жирный, бестолковый шеф, вложив их в нефтяные участки, где никогда не бывало нефти.

На том стоит мир. И поскольку это лучший из миров, то ничего не поделаешь.

В ту ночь было и три часа, и половина четвертого, и лишь пенье петуха спасло Иду в последний миг от вступления на путь, уготованный всему нежному полу. Петух явился стражем добродетели, и я бежал, подобно неверному Петру, которому в последний миг все-таки не дано было предать своего Спасителя.

Потом ее отдых кончился, она уехала, и с глубоким вздохом облегчения и тоски я улегся спать и проспал все длинное, тихое, теплое воскресенье.

ВЕЧЕР И НОЧЬ В АВГУСТЕ

А потом был тот августовский вечер.

Она уже месяц пробыла в городе, я только что приехал.

Мы переписывались, конечно. В ее письмах нежно, ласково и трогательно ни о чем не сообщалось. Тем не менее или именно оттого они беспокоили меня.

Она писала их в конторе. В страшной спешке — как было упомянуто в одном из них.

Я думал: что же она делает в свободное время? Географией, что ли, занимается, хотя нет — ботаникой…

Это мое беспокойство было подтверждено, вернее, было опровергнуто, но усилилось, когда я вновь увидел ее.

О, она думала обо мне дни и ночи! Вообще-то она познакомилась с одним молодым предпринимателем. Он уже младший шеф. Только подумать! Ну да, он ведь работает у своего отца. Он ужасно щедрый и буквально осыпает ее цветами. Но у них ничего такого; он вообще-то немного смешной. Но он такой дерзкий. Подумать только, предложил поехать вместе на Средиземное море. У его отца есть суда, грузовые, но с каютами, так вот — чтобы она с ним поехала на таком пароходе. Подумать только! Вот сумасшедший.

— Представляешь, Средиземное море! — сказала она немного погодя. Мечтательно.

Но она отказалась наотрез. Подумать только — такая дерзость.

Да, действительно.

А еще — она познакомилась с лейтенантом.

Она назвала его имя, но я позабыл. Я буду называть его Челсберг.

Лейтенант Челсберг был кавалерист. Но его она видела всего раза два, и между ними тоже ничего не было.

Вообще-то он собирается уезжать на маневры. Так что она обещала с ним увидеться завтра вечером, но к десяти часам он должен вернуться к себе, потому что в одиннадцать они выходят. И с десяти она будет свободна.

Эта беседа имела место накануне. Я ушел домой успокоенный и растревоженный. И вот я стоял на назначенном месте и ждал ее. Было десять часов.

Это происходило в конце августа. Вечера были темные. Я стоял в тени телефонной будки.

Я глянул на часы. Пять минут одиннадцатого.

Прошло бесконечно много времени, и стало десять минут одиннадцатого. Лейтенант, однако, задерживался.

И вдруг появилась она.

То есть не Ида появилась, а Кари. Она вынырнула из августовского вечера и очутилась рядом со мной.

Мы не видались с того утра, двадцать второго июня.

У нее перехватило дыхание, я это видел.

То же случилось и со мной.

Не знаю, сколько времени, может быть десятая доля секунды, ушло у нее на то, чтобы понять, что я стою и жду другую. Немного больше времени потребовалось ей на то, чтоб овладеть своим голосом.

— Ты кого-то ждешь? — сказала она.

Голос ей плохо подчинялся.

— Да.

Что я жду кого-то, это было мягко сказано. Я безумствовал, я горел и думал о лейтенанте. Я ощущал себя завзятым антимилитаристом, и украдкой я снова глянул на часы. Четверть одиннадцатого.

— А как же я? — сказала Кари.

И с этими словами она без всякого предупреждения, совершенно неожиданно бросилась ко мне на грудь, обхватила меня за шею и разрыдалась.

Как она рыдала! Тихо. То был беззвучный взрыв горя у самой моей грудной клетки.

Ну, а я? Я стоял. Я просто стоял. Впрочем, я кажется, положил ей на плечо неуверенную руку. И вполне возможно, что я говорил: ну, ладно! Ну ладно! Или что-нибудь еще, что должен говорить мужчина девушке, когда она прижимается к нему и рыдает возле телефонной будки.

И вот пришла она. То есть на сей раз Ида.

Она вынырнула из августовского вечера, опоздавши ровно на семнадцать минут. Помнится, я подумал, как ни был взволнован и потрясен: "Может быть, хоть это научит тебя приходить точно!"

Минуту она глядела на нас.

— Ну и ну! — проговорила она. Да, что тут было сказать…

Я молчал. Кари отпустила меня, утерла слезы и медленно повернулась.

Каждая смерила другую взглядом, который… Но ни одна не умерла от этого взгляда.

— Я, кажется, помешала, — сказала Ида.

— Нет, ничуть, — сказал я. Я был очень находчив в тот вечер.

Тут слово взяла Кари.

— Да, помешали! — сказала она.

Она стояла и глядела на Иду. Глаза у нее горели.

— Я о вас слышала, — сказала она. — Но я не хочу, не хочу мириться с тем, что…

Она вдруг снова заплакала и прижалась ко мне.

— Есть границы и тому, с чем я считаю нужным мириться, — сказала Ида.

Тем временем я высвободился. Несколько резко — Кари не хотела меня отпускать. Я был зол. Ситуация сложилась мучительная, это было ясно, ничего не объяснить, ни спасти — это тоже было ясно. И я был зол, другого мне не оставалось. На всякий случай я был зол на них обеих.

— И как ни странно, есть границы и тому, с чем мирюсь я, — сказал я. — Я тут стою…

— И ждешь меня, но одновременно уславливаешься с другой, — сказала Ида.

— Которой я уже сколько месяцев не видел и которая… но я все тебе объясню. Пойдем!

Решительность в это мгновенье словно оставила Кари. Она посмотрела на меня, посмотрела на Иду.

— Я только хотела… — сказала она.

— Я только хотела…

Дальше она ничего не могла сказать. Она заплакала так, что у нее задрожали плечи. Так она стояла, свесив руки, и плакала.

Ида бросила на нее взгляд. Он был не лишен сочувствия.

— Ну пойдем, — сказала она.

Мы пошли.

Мы оба молчали. Нелегко было заговорить. И поскольку я признавал, что у нее есть основания злиться, я злился сам и думал: "Ни слова не скажу!"

И еще я думал: она, конечно, разозлилась. Но ее, конечно, разбирает любопытство. Что ж! Я могу подождать.

Начать должна была она. Это давало мне тактический перевес.

— Ну и ну, я вам скажу! — повторила она. — Я вырываюсь от лейтенанта Челсберга, который в конце концов решил провести со мной весь вечер. Решил отложить отъезд и всякое такое. Решил ехать машиной до Гардермуена и всякое такое. Только чтоб побыть со мной. Но я вырываюсь и ухожу. Только чтоб увидеться с тобой. А ты себе стоишь и милуешься с уличной девкой. Да если б я знала! Я б уж предоставила тебе провести с ней остаток вечера. Лейтенант Челсберг…

Она так и не кончила фразы. Потому что вдруг мне уже не нужно стало изображать злость. Меня вдруг охватила непонятная мне самому слепая, бешеная злоба.

Кажется, я называл ее холодной, расчетливой потаскухой. Милостями которой пользуются десятки поклонников. С которыми она заигрывает, чтоб не поостыли. И позволяет себя щупать, чтоб самой не поостыть. Но все в известных границах, чтоб на нее не снизилась цена, когда дойдет дело до брака. Нетронутая! Надо же такую называть нетронутой! Да она перетрогана, перещупана вся сплошь до пояса мужскими руками. Но — конечно, как же! Она нетронутая! Уличная девка? Так она выразилась? Во-первых, это никакая не уличная девка. Но хотя бы и так! Уличные девки — те хоть занимаются честным промыслом, совершенно честным промыслом. Они берут, но они и дают, и ничего из себя не корчат. А вряд ли так можно сказать о некоторых… О некоторых других… Но та девушка совсем не уличная девка. Наоборот, она в сто, в тысячу раз лучше тех, которые… Да, она отдалась… Отдалась тому, кого полюбила. У нее нет на все этикеток — это можно, а это нельзя, это разрешается, а это не разрешается, это полагается, а это не полагается. И никакого свиданья я ей не назначал, а жаль, что не назначил. Тогда б она могла остаться со своим драгоценным лейтенантом Челсбергом. Потому что та — другая, — она любит меня. В этом я сегодня убедился. А про некоторых я сказать этого не могу. В этом я тоже сегодня убедился.

— Ты совершенно прав, — сказала она кротко. Ей, наверное, показалось, ненадолго показалось, что она немножко любит меня. Но очень скоро она поняла, что ошиблась. Подумать только — любить меня! Она звонко расхохоталась. Но до самого сегодняшнего вечера она все-таки считала меня приличным человеком. Что ж, и в этом она, к сожалению, ошиблась…

Мы оба были очень любезны, как только можно быть любезным, когда в тебе кипит молодость, и когда все идет кувырком, и когда тобой владеют смятение, обида и злость, и с языка слетает то, чего вовсе не думаешь, чего до той секунды не подозревал, но ты слишком заносчив и горд, чтоб взять свои слова назад или хотя бы смягчить их, потому что и так уж с нее и с тебя довольно…

Мы шли по каким-то улицам, я не замечал их. Потом мы пошли по шоссе Вергелана, вдоль Дворцового парка. Начался дождь, но я и его не заметил. Оба мы были без плащей. Вдобавок вдруг поднялся сильный ветер. И как из душа обдало ее голубое платье.

— Ты промокнешь! — сказал я.

— Ничего. Тебя это, во всяком случае, не касается. Но мне, правда, хочется домой. И не вздумай провожать меня, благодарю покорно!

С этими словами она повернулась и зашагала прочь.

— Привет лейтенанту Челсбергу! — крикнул я ей вслед.

Но я это крикнул не особенно громко и не думаю, чтоб она услышала. Мне, пожалуй, не очень хотелось, чтоб она услышала.

Я стоял и глядел, как она идет — легко, стройно, красиво. Она делалась все меньше и меньше, все дальше уходя по шоссе Вергелана. Меньше, меньше, а потом стала расплываться в сетке редкого зыбкого августовского дождичка. Он моросил лениво, недружно.

"Бежать за нею! — думалось мне. — Бежать, догнать!" Но я не побежал. Я стоял — одеревеневший, потерянный и несчастный.

Я был раздавлен. Я думал: она уходит навсегда.

Но если бы я знал, действительно знал, что вот она уходит навсегда, — что тогда? Что бы я стал делать? Побежал бы за нею, догнал и, вытирая коленками мокрый тротуар, стал бы обнимать ее ноги, молить о прощении? Или так и стоял бы, застыв, окаменев, беспомощный и несчастный?

Не знаю.

Знаю только, что я остался на месте.

Смутно я чувствовал, что то, что произошло, сильнее нас. Что мы оба словно двое детей, которые заблудились в лесу, боятся сумерек и ругают друг друга за то, что становится темно. Но совершенно ясно я знал, что вел себя непростительно.

Я ощущал себя последним отребьем. Я наговорил подлостей. Гнусностей. И глупостей. Я наговорил злых, отвратительных слов.

Не знаю, сколько времени я простоял так на шоссе Вергелана. Я стоял и бессмысленно, отчаянно, ничего не видя, глядел прямо перед собой. Меня трясло как в лихорадке.

Я пришел в себя оттого, что мне натекло за ворот. Неизвестно почему, я стоял, держа шляпу в руке. Грянул нешуточный ливень. И я промок до нитки.

Я пошел домой.

Я думал, не написать ли ей письмо. Попросить прощения. Взять все назад — но брать все назад мне не хотелось! Просить ее, чтоб она все забыла? Но кое-что ей полезно бы хорошенько запомнить!

Да и не может она забыть. Такое не забывается, это я по себе знаю. Такое остается. На всю жизнь.

Все испорчено. Навсегда.

Мне виделось мое будущее. Холодная Сахара. Мерзость, запустение, пустота. Одиночество!

Все представлялось мне в черном свете. Ни проблеска, ни просвета.

Я ощущал себя таким одиноким, словно все на земле вымерли и остался один я.

Чем бы это кончилось?

После нескольких часов бессонницы я бы вскочил с постели, написал бы письмо, полное горечи и раскаяния — неподдельной горечи и неподдельного раскаяния, — и послал бы на адрес ее конторы. Через несколько часов — телефонный звонок…

И вот…

— Не стану я больше с тобой видеться…

— Но милая, любимая, ты бы знала, в каком я отчаянии!

— Ты наговорил мне таких страшных вещей! Ты действительно все это думаешь?

— Все это неправда! Все до последнего слова! Просто я ужасно ревновал к лейтенанту Челебергу!

— Ревновал?! Это ты-то ревновал? Ну, а я? Ведь ты же…

— Но я же объяснял тебе, что я едва ее знаю. Я только тебя одну…

И так далее. И все было бы прощено и забыто — до следующей размолвки.

Да, так бы могло все быть. Но ничего этого не было. Потому что, когда я пришел домой и отпирал дверь, из темноты показалось человеческое существо. То была женщина, и она стояла и смотрела на меня, не произнося ни звука. И лицо ее было заплакано.

Эта женщина была Кари.

Я тоже не говорил ни слова.

Так мы стояли и смотрели друг на друга. Потом она — все так же молча — подошла и снова прижалась ко мне.

Я был в удивительном состоянии. Все происходило словно во сне. Происходили страшные, решающие, роковые для меня события. Но все шло как будто в зловещей драме, и я — главный ее герой — стоял, как заговоренный, в стороне, бессильный вмешаться в неотвратимый распорядок действий.

Помнится, я думал:

мы двое отверженных…

И еще я думал: женщинам легко. Они могут плакать…

И сквозь все, через все проходила острая жалость к ней. И еще какое-то чувство нахлынуло на меня, которому я не знал названья. Я стоял и неловко гладил ее по спине.

Так мы стояли довольно долго. Она рыдала и все теснее жалась ко мне. Я думал:

отчего бы нет? Не все ли равно? Все неважно. И случается лишь то, что должно случиться.

Я отпер дверь. И, по-прежнему не произнеся ни слова, мы вошли в парадное.

Мы поднимались по лестнице, и каждая ступенька казалась мне ступенькой в темную пропасть. Мы были двое погибших созданий, обреченных погибели и смерти. Я знал, что буду последним негодяем и мерзавцем, если сделаю то, что — я уверен был — я обязательно сделаю. После этого мне уж не будет спасения. И так тому и быть.

Это была странная, удивительная ночь. Оказалось, что и я могу плакать. Она плакала, и я плакал. Мы плакали и прижимались друг к другу. Мы не разговаривали, только любили друг друга, и нам было горько, и мы плакали.

Мы позабыли, что в комнате тонкие стены. Господин Хальворсен проснулся и хмыкнул несколько раз. Тогда мы затихли, и он опять захрапел, почти тут же. Но потом мы снова забылись. И тогда проснулась Слава. Раздраженно и обиженно она застучала кулачком по стене.

Потом рассвело. Я посмотрел на нее. Мы оба немного успокоились. Черные ее волосы лежали на подушке, как вороново крыле". Она уже не плакала, только всхлипывала тихонько. Лицо у нее было мокрое и опухшее от слез — и вдруг она показалась мне еще красивее, чем тогда, когда я впервые ее увидел. Я целовал следы слез на ее лице, и они были соленые, я зарылся лицом в ее волосы, и они пахли морем и ветром. И ее руки были на моей шее, и мне показалось, что я плыву, что я лечу высоко-высоко в небе. Синева была надо мною, подо мною были облака. Я расправил крылья, я висел в воздухе. Земли не было видно, я летел — свободно, широко, спокойно.

Я плыл в открытом море. Земли не было видно, и было так хорошо — можно плыть без предела. Море было свежее, соленое, глубокое. И волны обнимали и баюкали меня…

Верно, я уже спал.

РЕБЕНОК?

Те, кто заезжает к нам из дальних теплых краев, могут порассказать много удивительного. Например, о погоде. Случается, что ясный воздух вдруг начинает давить свинцовой тяжестью, что вечно синее небо обращается в море огня и все кругом искажается, будто под гнетом проклятья; муравьи зарываются в глубь муравейников, умолкают птицы, неприкаянно мечется скот; туземцы забиваются под кровли, с головой укрывшись циновками, белые женщины бьются в истерике, а мужчины стонут и пьют до того, что глаза у них делаются оловянные. И вот черная туча вспухает над горизонтом, зловещая, с ртутно-блещущими краями, и вся чернота сплошь исколота молниями, как булавочная подушка — булавками. Надвигается, наплывает темная глыба, а гряда редких, неопрятно разодранных облаков предшествует ей, как кавалерия — пехоте; чернота близится, заглатывает солнце, и оно меркнет, и наступает тьма среди бела дня. И — начинается… Так яростно, будто наступил новый потоп, будто пришел конец света. Ухает гром, воет буря, полосы дождя горизонтально пробивают воздух миллиардами копий и пулеметными очередями грохочут по стенам; все демоны, все силы ада лезут на волю и безумствуют…

Проходит время. И вот буря стихает, слабеют раскаты грома, дождь, умилостясь, падает косо, как обычный косой дождь, рассеивается тьма, и вдруг снова сияет солнце, природа улыбается заплаканной улыбкой, мир снова весел и чист, как выкупанный ребенок, муравьи воинственно вылезают на свет божий, птицы щебечут наперебой, туземцы от радости не находят себе места, но любящие обретают друг друга и, награждая себя за только что пережитый смертельный страх, зачинают новые жизни; белые женщины успокаиваются, а мужчины выпивают еще по одному коктейлю, и воцаряются мир, благоволенье, покой…

Наша гроза не была такой бурной и очистительной. Это был всего лишь легкий летний шторм, из тех, что нам, сухопутным крысам, кажутся сильными, а старый шкипер только вытащит из кармана табачок да скажет, что потянуло свежим ветром.

Но когда настало утро, все кругом улыбалось. Не было больше страха, не было крушенья, не разверзались уже темные бездны, грозящие тебя поглотить.

Веселы были птицы, а муравьи, конечно, заняты своими делами.

И любящие обрели друг друга.

Мы повторили опыт совместного завтрака, и он прошел удачно. Мы болтали и смеялись, спохватывались, что это нельзя, и опять переходили на шепот.

Наше первое свиданье было в незапамятном прошлом. Оно было вчера. То, что случилось со мной в промежутке, так потускнело, расплылось — я почти ничего уже не помнил. И оттого что я почти ничего уже не помнил, мне казалось, будто первое свиданье было в незапамятном прошлом.

Несколько раз лицо ее вдруг делалось серьезно, и она спрашивала:

— Как же ты мог?

Но я и сам уже не понимал этого, и потому мне легко было отвечать.

Воротилась прежняя влюбленность, усилясь тоской, которой я сам не сознавал, очистясь моей неверностью, омывшись нашим совместным плачем, в совместном нашем отчаянии обретя новое рожденье. Больше не было ни горечи, ни боли! Ида исчезла, словно статистка, нырнувшая за кулисы, объявив название следующей сцены.

Знаю, это грубо, жестоко. Но разве влюбленность вообще не жестока? Во всяком случае, в юности.

Я забыл Иду так, будто она никогда и не встречалась на моем пути. Кари заполонила меня до краев, и в моем сознании не оставалось места другим женщинам, даже воспоминаниям о них.

Почему-то — мне было неизвестно почему — она теперь больше располагала своим временем. Она заходила ко мне, мы бродили по пригородам Осло или по вечерним улицам, она уже не боялась показываться вместе со мной.

— Теперь это неважно, — сказала она. — Потом опять будет трудно…

Ни потом, ни раньше я не был так счастлив, как в те две недели. Никогда я не был так здоров, так работоспособен, дружелюбен, полон веры, силы, надежды. И все проистекало от моей любви, и все к ней же возвращалось.

Мне не пришлось больше о ней узнать. Ни как звали ее, ни где она жила, чем занималась. Ничего.

И все же мне казалось, что я все решительно о ней знаю. Что никогда и никого я не знал так, как узнал ее. Иногда мне казалось, что я знаю в ней каждую молекулу, каждую ее частицу, каждое темное облачко, набегающее на ее веселье, все-все, до глубочайшей ее глубины, даже то, чего сама она не знала. Мне казалось, что я знаю все ее сокровенное, запрятанное, что мне исследимы ее помыслы до самого ее рожденья и раньше, раньше, до седой предыстории людей. Благодаря ей мне делались внятны и осязаемы далекие времена, когда люди были счастливы, прямы, невинны и радовались, как дети, да, как Адам и Ева в первый день жизни на земле.

Но у нее был тайный уголок. И мне к нему не было доступа. Она меня так просила!

— Не надо меня выспрашивать. Поверь, к нам это отношения не имеет. Поверь, если ты узнаешь, мы только оба будем несчастны. Ты захочешь вмешаться и тогда… нет, нет, не могу, не могу я этого. Потом, когда-нибудь, может быть…

Она не была девственна, когда я ее встретил. Я и про это ее спрашивал — связано ли это с тем, о чем она так упорно молчит. Она не захотела ответить.

— Какое нам дело до прошлого? — только сказала она. — Что-то было. Но теперь кажется, будто и не бывало никогда. Будь же добрым и не выспрашивай. Я ведь тебя не спрашиваю! Раз мы принадлежим друг другу, какое нам дело до прошлого? Я люблю тебя. И ты меня любишь. Разве это не самое важное? Зачем же нам еще что-то узнавать?

И часто мне казалось, что она права.

Она любила меня, любила так, как — я понял это с восторгом — меня еще не любила ни одна женщина. Вместе мы забывали все, прошлое и будущее, заботы и горести, врагов и друзей.

Я переменился. Исчезли все мои мученья, они не существовали больше. Исчезла былая неуверенность, потому что в самом главном я стал теперь уверен. То, что меня занимало и тяготило, — мысли о моем предназначенье, о грехе и стыде, о морали и смысле жизни — все разрешилось само собою просто и вдруг, как распутывается запутанный клубок, если отыскать нужную нитку. Смысл жизни? Но это же и есть смысл жизни — любить, быть любимым, быть любимым, любить…

Но совершенным мое счастье не было.

В райских кущах прятался змий.

Мужчина хочет все знать о женщине, которую он любит. Он хочет к тому же, чтоб она была все новой и неожиданной — и такой она непременно будет, если он ее любит, а она любит его. Но он хочет все о ней знать. Не знаю, созданы ли женщины и в этом иначе, чем мы, мой опыт подсказывает мне, что, пожалуй, они созданы иначе. Женщина хочет быть уверена в чувствах мужчины. И когда она в них уверена, все остальное в его жизни интересует ее меньше. Мужчина хочет знать все.

И вот иногда — да нет, даже часто — мне казалось, что я все про нее знаю (я уже говорил) — все важное, во всяком случае. Но иногда бывало иначе. Случалось, она приходила, и я видел, что у нее что-то произошло. Случалось, я замечал, что она заплакана. Случалось, она так прижималась к моей груди, что я понимал, что она от чего-то спасается, бежит, что ее что-то терзает, что ей хочется довериться мне, но она не смеет.

И меня мучил этот запретный уголок. Как жене Синей Бороды, запертая комната казалась мне самой интересной, самой важной. И тогда я мучил ее.

Пока она не заставляла меня снова все забыть. Пока она не давала мне снова то чувство, что вся она — моя, каждая ее частица, каждый помысел, все ее радости и печали — все, все.

От тех далеких двух недель у меня остался опыт. Я думаю, нет, я знаю, что человек, который по-настоящему любил и был любим женщиной, способен потом снести все горести и напасти. Он может стать одиноким, покинутым. Но никогда не будет ему непоправимо скверно. То есть внутренне, я имею в виду, ему никогда не будет непоправимо скверно, у него всегда останется заветное прибежище, опора, помогающая сохранять равновесие; богатство, которого никому у него не отнять.

Но я заметил, что лишь редко-редко кому выпадает такое на долю.

И длиться такое не может. Да и что сталось бы с миром, когда люди были б так счастливы и счастье могло бы длиться? Даже в необходимейшем и важном отпала бы нужда. Прекратились бы войны, ибо исчезла бы их первопричина — вражда и недоверие — и люди стремились бы любить, не ненавидеть. Церкви бы опустели, законники и моралисты остались бы без дела, потому что у людей появились бы иные заботы и до смысла жизни они б доходили сами. Упразднились бы почти все суды — по тем же причинам. Жизнь бы зашла в тупик, остановилась бы с разлету — ведь разве не зависть и злость движут ее повозку?..

Но опасения эти напрасны. Нам ничто не грозит. Предусмотрено, чтоб ни одно дерево не доросло до неба.

Не доросло до него и наше дерево. Настал день, настал тот несчастный день.

Я не видел ее уже дня два. Это было трудно, но я был предупрежден.

Потом она вдруг пришла. Днем. В такое время она обычно не приходила. Я подумал, что, верно, вечером она будет занята работой. Я шагнул ей навстречу, удивленный, радостный. И тогда я увидел, что что-то случилось. Она была вся белая, несмотря на загар, и видно было, что она с трудом сдерживает слезы.

Я спросил:

— Что с тобой?

Она кинулась ко мне на шею. Она вся тряслась. Она разрыдалась, она вздрагивала и билась в слезах. Потом слезы прекратились — так же неожиданно, как начались. Она больше не вздрагивала, она была совершенно спокойна. И тогда она выговорила — и голос ее был совершенно спокоен:

— Знаешь, я боюсь, что у меня будет ребенок.

С той минуты я знаю, что имеют в виду, когда говорят, что земля уходит из-под ног. Я попытался…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Записи, сделанные в Швеции. 1944год

ПО КРУГУ

В сентябре сорок третьего я приехал в Швецию. Сейчас у нас июль сорок четвертого. Я работаю здесь в одном из бюро по делам беженцев. В настоящий момент у меня отпуск, и я живу в маленьком пансионате на самом берегу Меларен.

Тут спокойно. Кроме немногих шведов, двое-трое норвежцев, но они тоже хотят отдохнуть, о войне мы говорим каких-нибудь три-четыре часа в день.

Впервые с тех пор, как я приехал в Швецию, у меня есть время и возможность продолжить тот скромный труд по расчистке своего прошлого, который я начал прошлым летом в Норвегии, — счастливец, я и не подозревал тогда, что мне вскоре предстоит.

Я только что перечел записи того времени.

Я не забыл про эти записи. Напротив, можно сказать, дня не проходило, чтобы я о них не думал: были на то причины. И я твердо намеревался продолжить их тут — чуть не с первого же дня, как приехал. Но многое мешало.

Во-первых, этот слишком резкий переход от войны к миру. Это самое главное. Хоть мы и считаем, что делаем тут все от нас зависящее, что жертвуем всем для блага Норвегии, как выражаются в торжественных речах и на приемах, но какая все же разница! Мы больше не подвергаемся риску; почти не подвергаемся. Мы лишь маленькие винтики в бюрократической машине: незаметность и безопасность.

Мы отсиживаемся где-то на задворках, такое у нас чувство. Удивительно, как много значит личный риск. Пока наша работа связана была с опасностью, у нас было ощущение, что мы участвуем в чем-то важном, чуть ли не решаем судьбы мира. Пусть даже то, что мы делали, было столь мизерно, что, как говорится, простым глазом не различить, — нам это казалось значительным. Мы ставили на карту не одно, так другое. А иногда — все.

И вдруг — сидишь в какой-то конторе, с девяти до часу и с трех до шести! И толчешь воду в ступе!

— Приготовься к тому, что у нас называют стокгольмской болезнью, — сказали мне друзья, когда я приехал. — Тут все вместе: нейтральная страна. Мирная жизнь. Вдоволь еды. Чувство облегчения, что выбрался из зоны опасности, которое тут же переходит в грустное чувство оттого, что оказался за бортом. И потом — тоска по дому в первое время просто невыносимая. Сидишь, например, с очень милыми людьми за красиво сервированным столом и вдруг чувствуешь, что куска проглотить не можешь, так безумно захочется клеклого, непропеченного хлеба, и прогорклого маргарина, и ячменного кофе. Лучшее средство — загрузить себя работой по горло. Если удастся — через два-три месяца самое страшное, можно считать, позади. Но тут берегись так называемой эмигрантской болезни.

Мудрые слова, на себе пришлось испытать. Я прошел все стадии — с точностью часового механизма.

Не избежал я и эмигрантской болезни, хоть меня и предупредили заранее, и я наблюдал отвратительные ее проявления у других, прежде чем заразился сам. Но такого рода профилактическая осведомленность ни от чего не спасает, потому что первый симптом болезни — когда кажется, что сам-то ты абсолютно здоров, а вот все другие больны. И все эти больные обладают удивительной способностью действовать тебе на нервы. Можно подумать, всем им нечем больше заниматься, как только с утра и до вечера играть у тебя на нервах, дергать тебя за нервы.

Боже, что за отбросы норвежской нации собрались здесь! Карьеристы, бездарности, трусы, хвастуны, интриганы, все только о себе, о своем — все я да я! — и это в то время, когда решаются судьбы мира! А ведь некоторые из них дома, в Норвегии, на людей были похожи, жизнью рисковали, можно сказать, играючи. Но стоило каких-нибудь три месяца пробыть в Швеции и заполучить жалкое канцелярское местечко — и уж трясутся, будто их жизнь на карту поставлена. Уцепились за свои конторки, будто крушение терпят. Видят, совершаются несправедливости, видят, интриганы берут верх, видят, ничтожества лезут к власти, — нет, уцепились за проклятые конторки и будто воды в рот набрали. Забыли, что война идет, что ли? Забыли о своих соотечественниках, о страждущих и путешествующих? О своем собственном прошлом? Смешно. Но, тем не менее, действует на нервы.

А это наше правительство в Лондоне! Бездарности здесь, в Стокгольме, еще куда ни шло, но бездарности там! Черт знает что там у них творится! И откуда, собственно, оно взялось, это правительство? Можно подумать, кто-то специально ходил и днем с огнем выискивал его членов в доме для дефективных! Но поскольку все они сплошные бездарности и сами это прекрасно знают — нет, только подозревают, потому что знать они ничего не знают, ни черта! — то, естественно, они стараются и окружение себе подбирать соответствующее, держа на почтительном расстоянии всех тех, кто уже одним своим присутствием делал бы их смешными. Вот откуда этот наш смехотворный норвежский Лондон — карликовый рай, как окрестил его один умный человек, попавший туда по ошибке.

Без сомнения, это надо рассматривать как великолепное доказательство живучести нации. В разгаре величайшей в мире войны, поселившись в величайшем в мире городе, наши соотечественники умудрились — фокус-покус — устроить себе захолустнейшее из всех норвежских захолустий! Комично, невероятно комично. Но тем не менее действует на нервы.

И потом эти шведы! Уж такие они нейтральные, прямо до мозга костей! И воображают, большинство из них — ну, во всяком случае, многие! — ну, уж во всяком случае, некоторые!! — что если страна нейтральна, то, значит, долг каждого гражданина и мыслить нейтрально, иначе говоря, вообще не мыслить. Воображают, что занимают более высокую моральную позицию только потому, что прочно уселись на своей кочке, в то время как остальное человечество тонет вокруг них в болоте. Смешно, конечно. Но тем не менее действует на нервы.

Я болел эмигрантской болезнью в довольно серьезной форме и довольно долго.

Одна из причин того, что столь многое меня столь долго и не на шутку раздражало, заключалась в том, что все это время я сам себя в достаточной степени раздражал. Я знал, что я должен, что мне обязательно надо, просто необходимо продолжить начатое в Норвегии. Но я все откладывал и откладывал. Все что-нибудь да мешало. Да и попробуй обрести нужный для этого душевный покой, когда каждый день так много поводов для раздражения!

Кульминация и вслед за ней резкая перемена в этом состоянии наступили в один и тот же, совершенно определенный день — 6 июня 1944 года. Так называемый Д-день, день высадки союзников во Франции.

Для нас, норвежцев в Стокгольме, этот день был величайшим праздником. Мы ждали его ежечасно, ежеминутно целых четыре года. Нам казалось, в этот день перевернулась страница мировой истории. Мы ходили окрыленные.

Ближе к вечеру я возвращался трамваем в свое скромное эмигрантское жилье в предместье Стокгольма. Я еще не пришел в себя от пережитого. Я восседал на своей скамейке, словно на облаке, созерцая все царства мира и славу их. Радом судачили какие-то шведские кумушки. Они говорили о некоем великом событии дня.

Мне и в голову не приходило, что речь может идти о чем-то ином, нежели высадка союзников. И то, что они говорили, вначале ничему не противоречило.

— Великолепно! — сказала одна. А другая сказала:

— Незабываемо!

— Обидно только, что дождь пошел! — сказала третья.

Дождь? Разве по радио упоминали о дожде?

Дальше — больше. Оказалось, они видели это незабываемое. Как так — неужели успели сделать фильм, в тот же день переправить его в Швецию и показать? Конечно, современная техника и все-таки…

— Король весь промок! — сказала четвертая.

Итак, речь шла о Дне шведского флага, который отмечался как раз шестого июня, и четверо кумушек присутствовали на торжестве. Это было великолепно и незабываемо, но пошел дождь, и король промок.

Как я злился — и как презирал их! В такой день, великий исторический день, главным событием для этих — этих нейтралов! — оказался какой-то уличный спектакль.

Король, видите ли, промок.

Я презирал и злился и никак не мог успокоиться, пока вдруг в какой-то момент все не предстало мне совсем в другом свете.

Столь далеки были эти милые кумушки от бед мира, столь ординарны и лишены воображения, столь заняты, к счастью, своими собственными маленькими огорчениями и радостями, что, конечно же, именно это событие стало и неизбежно должно было стать для них главным событием дня — ибо это было близко им, и понятно, и свое собственное.

Я подумал вдруг: счастливая Швеция! Счастливые шведы! Вам удалось не сойти с наезженной колеи жизни даже в эти годы. Вы не знали взлетов восторга, зато избежали и пропастей отчаяния. От падения с таких высот кто угодно может очуметь. В физическом мире ощущение это более других знакомо летчикам-испытателям; говорят, при резкой потере высоты что-то случается со средним ухом — органом вестибулярного аппарата.

Думал я так, наверное, еще и потому, что страшился про себя взяться за работу, которую, я знал, нельзя было дольше откладывать.

Мои записи сорок третьего года кончаются следующим:

С той минуты я знаю, что имеют в виду, когда говорят, что земля уходит из-под ног. Я попытался

Я дошел, значит, до этого места. Потом мне было не до записей — события разворачивались одно за другим. И меня настигло, наконец, то самое, к чему я все никак не решаюсь приблизиться вплотную. Тогда мне еще раз довелось на собственном опыте узнать, что означает выражение: земля уходит из-под ног.

Как странно было после всего случившегося перечитывать эти записи.

Мне кажется, я начинал их с самым искренним намерением быть предельно честным, пусть даже беспощадным, даже жестоким.

Но постепенно картина изменилась. Я подпал под власть собственных настроений. Боюсь, в конце концов я стал смаковать свою исповедь, подобно тому как поэт смакует свою несчастную любовь. Что ж! Будем правдивы до конца. Не думаю, чтобы я сознательно лгал или искажал что-нибудь. Но я погружался в пережитое с головой, упивался собственными радостями и бедами. И все тянул и тянул с тем, что где-то в подсознании все время ощущалось как самое важное и неприятное.

В пачке прошлогодних записей мне попался отдельный листок, на котором нет даты и который я не знаю, к чему относится. Вот что на нем написано:

"Трудно быть до конца честным, говоря о себе самом. Может быть, и вообще трудно быть до конца честным. А уж говоря о себе самом! О своей собственной молодости!

Мы забываем. Искажаем. Изменяем и приукрашиваем — и все время фальсифицируем. Переживаемое в данный момент и то уже фальсифицируем — подстригаем, подрезаем, убираем лишнее, чтобы привести в соответствие с тем, что нам хотелось бы думать о себе и других.

А о прошлом и говорить нечего. Ведь тут нас, как правило, некому контролировать, кроме нас же самих.

Ничего себе контроль!

И память служит нам в этом деле неплохую службу, она ведь постепенно изнашивается — от слишком ли частого употребления или же наоборот — и окутывает наше прошлое милосердной дымкой.

У всех у нас есть в жизни свои мрачные эпохи. И больше всего, может быть, в счастливой нашей юности…"

Вот что я писал. Но тогда я еще не знал, как это верно по отношению ко мне самому. Не подозревал ни того, сколько в этом истинного, ни того, сколь это малая крупица беспощадной истины.

Но все это к делу не относится. Банальности, через которые надо пробиться.

Я мучительно боюсь того, во что мне предстоит — я знаю — ринуться вниз головой, и придумываю оттяжки, и, кроме того, я надеюсь, что философствование поможет мне избавиться от страха. Но философствованием от него не избавишься. Он там, в темноте. Это все равно как открыть дверь в темную комнату и знать, что там гадюка, огромная, притаилась и ждет. Хссс! — и она впивается тебе в глотку.

Что толку тогда рассуждать о природе темноты, что темнота — это, мол, в сущности, ничто, отсутствие определенных волн…

Хсссссс!

Ко мне пришло нежданное когда-то в юности. Радостью было, а стало мукой. Я все ласкал это воспоминание потом — вынимал его, как вынимают драгоценности из шкатулки, вертел и так и сяк, и радовался на него, и умилялся, но и грустил. Приходил в отчаяние даже. Да, сколько раз. Обвинял себя… Но в общем-то любил, восторгался им, часами мог сидеть, пылинки с него сдувать и вертеть в руках, оно было мое…

И вот оно вернулось ко мне, много времени спустя. Огромной змеей из темной комнаты. Подняло голову — хсссссс! — и ужалило прямо в лицо.

Ко мне опять пришло нежданное, иными словами. Невероятное, невыносимое. Такое случается только в бреду или ночном кошмаре. А со мной случилось средь бела дня и наяву.

Все мы знаем это выражение: "Я бы и в перчатках до него не дотронулся!"

Сильно, образно сказано.

Но если человек встречает однажды самого себя — не кого-нибудь, а самого себя — и ужасается невольно: "До этого типа я и в перчатках бы не дотронулся!", то это… это уже какая-то чертовщина, не правда ли?

И в то же время я чувствую: это, вот именно это подводит меня вплотную к чему-то невероятно важному, не только для меня важному, но для всех нас, и именно сегодня, но еще больше, может быть, для будущего. Потому что это не что-то случайное, это имеет отношение к тому, за что все мы сражаемся в это священное, это проклятое время.

Да. У меня такое чувство, будто я, благодаря удивительному стечению счастливых и несчастливых обстоятельств, оказался лицом к лицу с какой-то чрезвычайно важной истиной. Вот она передо мной как завязанный узел — стоит только развязать. Но я не могу развязать, собственно, не решаюсь даже приблизиться, все хожу вокруг да около, потому что — опять все то же! — у меня такое странное чувство, что, развяжи я этот узел, попытайся только развязать — и обычная, казалось бы, веревка обернется змеей, которая бросится на меня — хсссссс! — и ужалит в тот самый миг, как я развяжу узел.

Это как сон, как кошмар.

СЕКРЕТНОЕ ЗАДАНИЕ

Вернусь назад, к сорок третьему.

Однажды ко мне явился Андреас, застал меня как раз за моими записями.

К тому времени прошло уже несколько недель, как мы переправили нашего общего друга Индрегора в Швецию. Теперь у меня были новые постояльцы, на этот раз люди все вполне надежные — дело было только за кое-какими документами и за проводником.

— Опять с тем дрянным городишкой ерунда получается! — сказал Андреас. Это был тот самый городок на побережье, куда ездил Индрегор — и безрезультатно — с целью отыскать причины существенной "утечки".

— Ты ведь знаешь, — сказал Андреас, — что Индрегору ничего не удалось обнаружить. Но дело, видимо, серьезное. Опять они накрыли нашу явку, и двое наших людей арестованы, притом из самых надежных. Дальше так продолжаться не может. Если не удастся ничего обнаружить, придется, наверное, прикрыть на время всю работу в этом районе.

Он посмотрел на меня оценивающе.

— Надо тебе ехать! — сказал он. — Ты ведь кое-что знаешь по этому делу — я имею в виду от Индрегора. И, кроме того, знаком с этим самым Хансом Бергом. У нас есть кое-какие подозрения на его счет. Скорее всего ларчик очень просто открывается. На месте им это, может, потому не видно, что лежит, как говорится, под самым носом.

Что ж. Хорошо. Несколько дней спустя я уже сидел в поезде, снабженный неподдельными, законными документами и отличным — не подкопаешься — заданием. Ревизия кое-каких дел местного банка — такова была официальная версия, предъявленная нами так называемым властям.

Дорога была неинтересная. Обычные картинки и впечатления того времени. Немецкие офицеры в специально резервированном для них вагоне второго класса. Немецкие солдаты, которые держались по возможности особняком и вели себя в общем-то вполне пристойно. Немецкие войска — в большем или меньшем количестве — на всех крупных станциях.

С нами ехали какие-то крестьяне. Они говорили о погоде, об урожае и о ценах. И вскоре я уже не сомневался, что, окажись мы в таком вот поезде накануне конца света и притом все бы знали, что завтра конец света, крестьяне точно так же говорили бы о погоде, об урожае и о ценах.

Настроение у меня в дороге было в общем-то неважное. Я все время думал о Хансе Берге. Если я пробуду там несколько дней — а официальная моя миссия, которую мне как-никак надо выполнить, наверняка задержит меня дней по меньшей мере на четыре-пять, — не столкнуться на таком "пятачке" будет мудрено.

Эта перспектива меня отнюдь не радовала. Вдруг он к тому же шпион. Впрочем, в это я не верил. Не может человек за двадцать лет настолько уж измениться. Но видеть его, здороваться с ним, говорить с ним— а по самому характеру моей миссии я не должен был избегать нацистов — уфф!

Я напрасно беспокоился, я не встретил Ханса Берга.

Когда мы подъезжали к городку, я почувствовал что-то похожее на то странное стеснение в груди, которое все еще испытываю каждый раз, когда подъезжаю после долгого отсутствия к Осло. Волнение и страх моего детства перед лицом большого города.

Немецкие солдаты на вокзале. Немецкие солдаты и офицеры на улицах. Дело в том, что немцы по той или иной причине особенно опасались за этот городок в случае высадки союзников.

Я был здесь прежде всего один раз, много лет назад. Но я заранее раздобыл карту и знал, где отель, где банк, а также, где мне искать доктора Хауга. Я должен был действовать через него.

Меня не встречали. Так было условлено. Я взял свой чемодан и направился к отелю, где мне заранее заказали номер. Отель был старый, но перестроенный заново в конце двадцатых годов, когда на деньги не скупились. Вестибюль, читальный зал, гостиная — все было солидное, просторное и немного кричащее. Из подъезда появилась группа немецких офицеров, я столкнулся с ними буквально нос к носу.

Окна моего номера выходили на маленькую, довольно красивую площадь. Прямо напротив отеля помещался банк. Я выехал утренним поездом, банк был еще открыт. Устроившись в номере, я отправился представиться директору банка.

Директор, мужчина примерно моего возраста, с наклонностью к полноте, с преждевременным брюшком, был, видимо, польщен моим визитом. "Так, так, — повторял он все время. — Так, так, отлично. Так, так. Очень приятно видеть перед собой человека из столицы. Делами мы займемся, пожалуй, с завтрашнего дня. Сегодня, кстати, и, времени почти не осталось". Но не окажу ли я ему честь и не отобедаю ли у него дома — он был предупрежден о моем приезде, — мы могли бы спокойно все обсудить, хотя бы в общих чертах. А потом прогулялись бы вместе к доктору Хаугу, он также осведомлен о моем приезде и ждет меня.

Тут директор многозначительно подмигнул мне одним глазом.

Мне это подмигивание как-то не очень понравилось. Это напомнило мне наши детские игры в индейцев, всякие там тайные лиги, а еще старые фильмы, в которых жулик с такими предосторожностями крадется вдоль стен и огибает углы домов, что за километр видно, кто он такой.

Я подумал, что если все они тут столь красноречиво подмигивают друг другу, то не приходится удивляться, почему тайное становится явным.

Впрочем, продемонстрировав мне свою принадлежность к посвященным, директор на этом успокоился. Он оказался в общем-то человеком неглупым и приятным. Интересовался юриспруденцией, финансами, литературой и живописью. Имел отличную библиотеку, коллекцию стоящих картин и винный погреб, способный, по его утверждению, пережить войну.

Кроме того, он увлекался охотой и держал великолепного ирландского сеттера.

Правда, ружья все, как он выразился, приказали долго жить. Но надо полагать, в один прекрасный день они воскреснут.

В общем директор производил впечатление человека, умеющего пожить. Даже в такое время.

Супруга оказалась весьма женственной и миловидной особой. Я завоевал ее расположение с той самой минуты, как выяснилось, что нравлюсь обоим детям. У меня свой испытанный метод в подходе к детям — я считаю, что детям нравятся все взрослые, которые с ними не сюсюкают.

За столом говорили, разумеется, немного о войне, немного о политике. Но только в самых общих чертах. За время войны, как они сказали, Осло очень от них отдалился, и они жаждали свежих новостей. Не о войне, об этом они слышали каждый день, а просто новостей из Осло. У них было такое представление — и они упорно его держались, хоть втайне, видимо, и понимали его нелепость, — что там каждый божий день обязательно случается что-нибудь примечательное.

Один раз я совершил ошибку — довольно непростительную, кстати. Я почему-то считал про себя, что супруга должна быть до известной степени в курсе дела, и начал было фразу, которая, окажись, что я ошибаюсь, неминуемо должна была бы возбудить у нее подозрения. Но директор спас положение, ловко переведя разговор на какую-то забавную охотничью историю и немало удивив жену.

— Послушай, Ивар! — сказала она. — Ты мне никогда об этом не рассказывал!

Мое уважение к нему возросло.

В половине седьмого он встал из-за стола.

— Ну что ж, — сказал он, — наш милый доктор Хауг, наверно, уже ждет нас.

Уходя, он кинул жене бодрое "До скорого!".

Но когда мы очутились на улице, выражение лица у него изменилось — стало строже, озабоченнее, он словно постарел.

— Чертовски неприятная история! — сказал он. — Хауг и остальные все вам расскажут, как придем. Я одно могу сказать: тут, как говорится, пахнет жареным. Четыре дня назад взяли Ландмарка и Эвенсена — вы, наверно, знаете. Боюсь, с ними не будут слишком церемониться. Надеемся только на то, что они выдержат. Их взяли сразу же, как только накрыли последнюю явку. Хорошо еще, они вовремя заметили неладное и повернули домой. Когда явились немцы, они как ни в чем не бывало играли в карты. Но у них нашли кое-что из оружия — нам ведь все подробности известны. Кольбьернсен стоял тут же за углом и все слышал.

У немцев есть доступ к самой сердцевине организации, это бесспорно — можно считать, что бесспорно.

Но, с другой стороны, именно это абсолютно невероятно, невозможно. Нас четверо. Мы знаем друг друга не один год. Я готов поручиться за каждого. И в то же время никакого другого объяснения мы придумать не можем. Они узнают о вещах, известных только нам четверым.

"Утечка" существует, это факт. За последнее время мы дважды меняли код, и никакого толку. Мы у них в руках. Не исключено, например, что в данный момент за нами следят. Правда, на сей раз у нас вполне законное дело к доктору Хаугу: он член правления банка. И вы понимаете, что получается: хотим мы того или нет, но у каждого из нас возникают время от времени всякие невероятные мысли по поводу трех остальных. Что касается меня, то, кажется, мне до сих пор удавалось их отгонять, но вот у других я иногда замечаю что-то такое во взгляде… И осуждать я их не могу. Нет, положение просто невыносимое.

— А кто остальные двое? — спросил я. — Кроме вас и доктора Хауга.

— Один Уле Гармо, в прошлом видный здешний профсоюзник, сейчас он работает на фабрике. А второй — Руар Кольбьернсен, о котором я упоминал, помощник начальника налогового управления. Оба вне всяких подозрений. Впрочем, о ком это сейчас можно сказать? Сам я тоже вовсе не вне подозрений. В глазах других, я имею в виду.

Он улыбнулся немного вымученной улыбкой.

Он упомянул еще, что у них с доктором Хаугом пятнадцатилетний стаж дружбы — охота и карточный клуб. Вместе охотились в Вальдресе, у них там охотничий домик. Третий член их карточного клуба — первоначального, он имеет в виду — с сорок первого года в Англии. Некий капитан. Четвертый, промышленник, сидит в Грини вот уже больше года. И они взяли к себе сначала Гармо, а потом и Кольбьернсена.

— Гармо, между прочим, тоже в свое время побывал в Грини, — сказал он. — Но немцы его выпустили — слишком много у них было хлопот с этой фабрикой. Теперь он там работает. Правда, фабрика от этого не стала поставлять немцам больше продукции, но теперь там поспокойнее. Гармо удивительно умеет ладить с рабочими. Он ведь сам начинал рабочим, и ему не привыкать.

— А Кольбьернсен?

— Сейчас и до него дойдет очередь. Так вот, я хотел сказать, что этих двух, Хауга и Гармо, я, смею утверждать, знаю как свои пять пальцев. Я им доверяю, как никому на свете — безоговорочно. Но если вы поймете это в том смысле, что, следовательно, вся загвоздка в Кольбьернсене, вы сильно ошибетесь. Этого просто-напросто не может быть. У него такой послужной список, что каждый из нас позавидует. Сколько раз он рисковал жизнью — просто чудо, что до сих пор все ему сходило. В последнее время мы заставляем его быть осторожнее ради общего дела. Но ему это не легко. Кольбьернсен из породы фанатиков.

Кстати, сведения стали просачиваться к немцам всего какой-нибудь месяц назад, а Кольбьернсен у нас уже больше года.

И как началось — так и пошло-поехало, конца не видно. Иногда просто такое чувство, будто они с нами играют — не торопятся, откармливают, так сказать, на убой, словно каких-нибудь страсбургских гусей. А придет время — возьмут да и прикончат. Мерзкое ощущение, доложу я вам.

Да, — вздохнул директор. — Загадочка. Отгадаете — век благодарны будем.

Мы были уже довольно далеко от центра и шли теперь по длинной, застроенной коттеджами улице, которая дальше, видимо, переходила в пригородное шоссе. Доктор Хауг жил в большом белом коттедже с обширным садом. Подстриженные лужайки, теннисный корт и фруктовые деревья по бокам. Прямо за воротами гараж. Все ухожено, красиво. Я еще раз убедился: за городом люди почему-то умеют удобно устраиваться.

Доктор встретил нас в прихожей. Он был среднего роста, крепыш, загорелый и свежий. Он больше походил на английского фермера, как мы их себе представляем, чем на норвежского ученого. По ходу разговора выяснилось, что директор и Кольбьернсен побывали в Англии, они там учились. Кольбьернсен, между прочим, жил несколько лет и во Франции и вообще на свою бухгалтерию переквалифицировался только уже здесь, но он был привязан к городку — старинный род, семейные традиции и прочее. Доктор же Хауг завершал свое образование в Германии. Впрочем, задолго до этого свинства, как он выразился.

Пришли остальные двое. Гармо оказался плотным, большим, басистым мужчиной с легкой проседью в волосах, жестких и густых, как тюленья шерсть. Кожа у него задубела от солнца и ветра. Он так сжал мою руку своей лапищей, что пальцы склеились.

Доктор Хауг и Гармо казались примерно того же возраста, что и мы с директором. Кольбьернсен был гораздо моложе — что-нибудь около тридцати. В отличие от всех остальных он производил впечатление человека кабинетного. Директор говорил мне, что он первоклассный спортсмен, но по нему это не было заметно. Он был бледный и худой, с узким изящным лицом и блестящими темными волосами, гладко зачесанными над широким, очень красивым лбом. Глаза сидели глубоко, затененно — брови были темные, и под глазами темные круги, как от бессонницы. В выражении лица, во всем его существе было что-то напряженно-страстное. Директор назвал его фанатиком — в нем действительно что-то такое было.

Вышла жена доктора, поздоровалась, но тут же снова ушла. В отличие от супруги директора, беззаботной, веселой, она показалась мне усталой и нервной.

Мы вытащили для виду ломберный столик, сели и сдали карты. Доктор Хауг достал блокнот с записями какой-то старой партии.

— Вот так. Теперь пусть являются! — сказал он.

И разговор начался. Собственно, нового я услышал очень немного. Главное уже рассказал директор, остальное я знал от Андреаса и Индрегора. Прояснились, правда, кое-какие подробности, но ни одна не содержала и намека на разгадку.

За последний месяц произошло три ареста. Во всех трех случаях речь шла о людях, выполнявших задания именно этой группы. Один из арестованных, насколько им было известно, проговорился, но их это не слишком тревожило, не так уж много он и знал, а директивы получал от человека, которого им удалось переправить в Швецию. Кроме того, немцы накрыли радиопередатчик, когда его переправляли из одного места в другое. Вернее, уже во время установки на новом месте. Те, кто отвечал за операцию, были очень осторожны и тщательно проверяли, нет ли слежки. Следовательно, немцы заранее знали, куда именно его должны переправить. Но, спрашивается, каким образом они могли об этом узнать? Во всяком случае, не от тех, кто переправлял, — все они были арестованы, и обошлись с ними не слишком мягко. Всех их ожидал военный трибунал, и наверняка с печальным исходом.

— Вы сами понимаете, — сказал доктор Хауг, — что от всего этого с ума можно сойти. Все нити ведут обратно к нам. Если только кто-нибудь из нас случайно не проговорился, — а каждый может поклясться, что ни в чем таком не повинен, — то, по логике вещей, все это должно кончиться тем, что мы начнем подозревать друг друга!

Я видел взгляд всех четверых. Доктор Хауг, Гармо и директор смотрели прямо на меня. Кольбьернсен какое-то мгновенье смотрел в пол, потом тоже поднял глаза на меня.

Гармо сказал басом:

— Доктор прав. Так и свихнуться недолго. Мы ведь знаем, что ничего такого быть не может. Это так же невозможно, как укусить самого себя за нос.

Доктор Хауг и директор согласились с ним.

Кольбьернсен, сидевший немного поодаль, промолчал.

Я осторожно спросил, не могло ли случиться, что кто-нибудь у кого-нибудь дома… И что кто-нибудь из домашних — ну, не выдал, конечно, но… просто проявил неосторожность? Печальные прецеденты были.

Директор уверен был, что его жена абсолютно ничего не подозревает. Доктор же сказал, что его супруга, по-видимому, о чем-то догадывается. Ее это, видимо, тревожит. Но определенного она ничего не знает.

Гармо и Кольбьернсен были не женаты.

— Я не хочу сказать, что это снимает с меня все подозрения, — проследил Кольбьернсен с коротким холодным смешком. — Но мне не с кем откровенничать!

Гармо согласился с ним: отвыкаешь делиться!

Доктор Хауг сказал, что, поскольку в большинстве случаев собирались у него, ему как-то пришло в голову, уж не установлена ли в его кабинете какая-нибудь чертовщина — звукоуловитель или что-нибудь в этом роде. Он "прочесал" буквально весь кабинет — стены" пол, потолок. Абсолютно ничего. Он может в этом поклясться. А без соответствующей аппаратуры тут ничего не услышишь, в этом он уверен. Первые годы он вел прием здесь — до того, как получил кабинет в здании банка. И еще тогда позаботился о звукоизоляции.

— Если б мы даже кричали во весь голос, в других комнатах ни звука бы не услышали. Но мы, впрочем, никогда особенно громко и не говорим.

Я подумал, что уж Гармо, во всяком случае, не способен говорить тихо.

Потом им пришло в голову, не подслушивает ли их кто снаружи — с помощью какой-нибудь аппаратуры. Поэтому в последнее время они завели такую практику: когда собирались, кто-нибудь обязательно несколько раз обходил вокруг дома. Но ничего подозрительного они не заметили.

Я спросил, скорее для проформы, нет ли у них оснований подозревать кого-нибудь из местных нацистов. Исполняя своего рода долг вежливости по отношению к Андреасу, я назвал Ханса Берга.

Они только фыркнули. Ханс Берг — оригинал, конечно, и, кроме того, как оказалось, разложившаяся личность, мерзавец. Но шпион? Во-первых, он слишком пассивен — пассивен до того, что совершенно непонятно, как он вообще-то удосужился вступить в партию. А во-вторых, его рассеянность вошла тут в поговорку еще задолго до войны. Разве такой растяпа может быть шпионом? Немыслимо, заявили они в один голос. И Кольбьернсен был того же мнения.

— Нет, — сказал доктор Хауг, — это исключено! Вот если б вы еще назвали доктора Хейденрейха! Он больше подходит. Но только как бы он смог шпионить за нами? Каким образом?

— Ну, а сын? Это сказал Гармо.

Сын, правда, был опасный фанатик, хирдовец[19] и вообще сволочь. Но все упиралось в то же самое: как? Каким образом?

Нет, это тоже исключено.

Разговор продолжался.

Несколько секунд я не мог собраться с мыслями. Значит, доктор Хейденрейх здесь, в городе…

Но я ведь знал!

Должен был знать. Он приехал сюда сразу же, как только получил диплом. И тут и обосновался. Я об этом знал. Правда, мы с ним совсем разошлись после того разговора осенью двадцать первого… того самого разговора… Мы с ним слова не сказали с тех пор. Он, между прочим, женился именно тогда. Чуть не накануне экзаменов — странная идея! — жену его никто из нас не видел — переехал тут же в предместье Осло. Непонятный поступок…

Но хоть мы и разошлись, я, конечно, знал, что потом он поселился именно тут. Слухи всегда доходят. И теперь, в этот момент, я знал, что я знал об этом раньше.

Но я абсолютно об этом забыл.

А примерно год назад я, помню, видел список врачей-нацистов, и его фамилия там была и адрес тоже. Я теперь это вспомнил.

Но об этом я тоже совершенно забыл. Помню, я еще подумал, когда увидел его в списке: что ж, этого следовало ожидать.

Признаться, мне стало не по себе. Такая забывчивость…

Хотя, конечно… Это имя было связано с неприятным воспоминанием. Той осенью…

Я заметил, что мне по-прежнему трудно вспоминать о той осени.

Остальные продолжали говорить о докторе Хейденрейхе.

— Между прочим, это ведь в его доме все происходит! — обратился ко мне доктор Хауг.

— Что происходит?

— Допросы. Пытки.

Вмешался директор.

— Ну, положим. Будем справедливы. Этот дом гестаповцы заняли одним из первых. За Хейденрейхом просто остались комнаты и приемная на втором этаже, а это еще не преступление. В то время он и в партии еще не был.

— Дом они выбрали ради подвалов! — сказал Гармо. — Таких во всем городе не сыщешь, разве что в банке. Кстати, когда-то там и помещался банк. Потом банк переехал, и Хейденрейх купил дом — довольно дешево, кстати.

— Приятное местечко для жилья! — сказал доктор.

— Бедная жена! — сказал директор. А доктор Хауг сказал:

— Подумаешь! Бедная жена! Чем она лучше других?

— Ну, ну! — запротестовал директор. — Ты разве не помнишь, как мы за нее переживали, когда Хейденрейх вступил в партию? Такого мы от него не ожидали. Помню, ты еще сказал тогда: бедная Мария! Тебе ведь она всегда очень нравилась — это ты тоже забыл. Ты всегда питал к ней слабость!

Вмешался Гармо:

— Верно, Хауг. Мы все тогда очень жалели Марию! Доктор Хауг не сдавался:

— Что бы я ни сказал тогда под влиянием момента — роли не играет. Сейчас я, во всяком случае, этого не помню. Мария сделала свой выбор…

— Но она ведь и сейчас не в партии! — сказал Гармо.

— В партии, нет ли, однако по-прежнему с ним! Доктор Хауг хотел, видимо, еще что-то сказать, но сдержался.

— Нет, — произнес он и задумался на минуту, потом продолжал: — Если уж кого и жалко, так это сына. Помните, какой был чудесный парнишка? А сейчас всех их переплюнул!

Никто не возражал. Он таки действительно всех переплюнул.

— Да, — вздохнул директор. — Страшно редко бывает, чтобы мы им завидовали, когда кто-нибудь переходит на их сторону — в одном случае на тысячу. Боже ты мой! Ведь он вырос на наших глазах! Я радовался на него, как на родного сына. Даже не верится, что было такое время.

— И вот ведь проклятие, — сказал доктор Хауг, — я ведь прекрасно понимаю, хоть мы и ведем войну против него и ему подобных, что его туда завлекли скорее всего его достоинства.

— Видите ли, — обратился ко мне директор, — в таком городке, как наш, всякое событие вас, так или иначе, затрагивает. Для многих из нас вся история с Хейденрейхом обернулась чуть ли не личным несчастьем — ну, если не несчастьем, так, во всяком случае, неприятностью. Ведь все мы его близко знали, и знали не один год. И я лично должен признаться, что многое в этом человеке внушало мне уважение. Его цинизм я никогда не принимал всерьез — раньше, я хочу сказать. Да и сейчас, по существу, тоже. Это скорее человек фанатического склада, только вот фанатизм его, к сожалению, обратился против нас.

— Речь идет о Карле Хейденрейхе? — спросил я. Излишний вопрос. Я ведь знал. Но я хотел знать точно.

— Да. Вы с ним знакомы?

Я ответил, что был немного знаком в студенческие годы. Кольбьернсен все это время сидел молча. Только иногда в глазах появлялся какой-то блеск и по лицу пробегало нечто вроде судороги. Ясно было, что остальные трое одновременно и забавляли его и злили — этакие сентиментальные кумушки!

Но те увлеклись и ничего не замечали.

А в общем-то все это лирическое отступление свелось к тому, что жаль там их или не жаль, хорошие они или плохие, а факт остается фактом: ни у одного из членов этого семейства не было и не могло быть даже самой отдаленной возможности узнать, что говорилось или делалось в группе.

А вот немцы узнавали. Каким образом?

И мы все кружили и кружили на одном месте.

Строили самые невероятные догадки — и сами же их отвергали.

Может, Ландмарк и Эвенсен…

Но Ландмарк и Эвенсен были арестованы, и, может быть, в эту самую минуту их пытали…

Назывались другие имена, но тут же отклонялись — эти люди ничего не знали.

И снова четверо избегали встречаться взглядами.

Невеселая картина.

Выход был один, неприятный, но неизбежный: распустить группу, переждать какое-то время, а потом начинать все сначала, с новыми людьми. Никто не говорил этого вслух. Каждый знал про себя.

Наконец доктор Хауг поднялся и заявил, что не мешает выпить. Погребов у него, правда, не имеется, не то что у некоторых присутствующих здесь представителей плутократии, зато есть спирт — spiritus соncentratus — и еще — что вы на это скажете? — натуральный лимонный сок, и сахар, и сельтерская!

А потом будет закуска. Ничего особенного, к сожалению. Но несколько яиц найдется, из собственного курятника. И в погребе еще сохранилась баночка анчоусов. А некий пациент преподнес ему настоящий козий сыр! А некая пациентка — телячий рулет! Он его, кстати, вполне заслужил, ибо изрезал ее вдоль и поперек, немало прелестей ей удалил и сделал ее, можно сказать, другим человеком.

Докторский юмор был какой-то вымученный, зато меню — мечта о потерянном рае!

Молоденькая девушка принесла выпивку, а через некоторое время закуску. Девушка была на редкость хорошенькая. Совсем юная — двадцать, может быть двадцать два. Стройная, волосы светлые, золотистые, а глаза теплые, карие. Глаза эти, между прочим, большей частью были опущены долу, и каждый мог любоваться необычайной длины ресницами. Одета она была тщательно и кокетливо — во все черное, с белой наколкой и маленьким белым фартучком.

Гармо тут же принялся флиртовать с ней.

— Ну как, Инга, новый женишок объявился? Нет еще? Ну, это уж никуда не годится. Что ж ты, так в девах и останешься? Ведь тебе уже за двадцать! Ну, коли совсем плохо придется — знай, что у тебя есть преданный друг по имени Уле Гармо!

Она почти не отвечала, почти не глядела на него, улыбалась застенчиво, опустив глаза. Похожа была на светловолосую мадонну. Постукивала каблучками вокруг стола, делала свое дело. Потом ушла.

Доктор Хауг и директор слушали шуточки Гармо с несколько смущенными лицами. Они смотрели в сторону. Кольбьернсен, казалось, злился еще больше. Он сидел молча, закусив губы, сузив глаза. Два маленьких белых пятнышка выступили у него на скулах.

— Инга у нас, можно сказать, вместо дочери, — объяснил мне доктор. — У нас ведь у самих детей нет, так уж сложилось… Она сирота — родители ее погибли от несчастного случая на море, когда ей было пятнадцать. Мы взяли ее к себе, дали образование, и нам ни разу не пришлось об этом пожалеть. Она, между прочим, очень музыкальна, берет уроки. Умница. И совершенно очаровательная внешность, вы согласны? Гармо вечно при ней дурака валяет — как вы имели случай заметить…

— Хо-хо! — развеселился Гармо. — Скажите лучше, что все мы к ней неравнодушны! Верно, директор?

— Но ты-то больше всех страдаешь! — усмехнулся директор.

Кольбьернсен молчал.

Было уже поздно, и все понимали, что сегодня мы ни к чему больше не придем. Теперь дело было за мной — предстояло основательно поразмыслить. Впрочем, самое существенное мы и так обсудили, и вывод всем нам был одинаково ясен — если, естественно, не случится чего-нибудь непредвиденного.

Мы разошлись около одиннадцати. Было темно от туч — хоть глаз коли. Мы шли посередине улицы, чуть не ощупью находя дорогу. Несколько раз натыкались на встречных. Один раз немецкий патруль осветил нас фонариком, но не остановил.

Первым свернул Гармо. Потом директор. Он задержался на мгновенье.

— Вы не со мной, Кольбьернсен?

Но Кольбьернсен, оказывается, забыл в конторе какие-то бумаги и хотел зайти за ними. Кроме того, не мешало проводить гостя до отеля.

Мы молча пробирались с ним дальше. Лишь изредка он говорил лаконично:

— Нам сюда! — и трогал меня за рукав.

Но когда мы подошли к отелю и я собрался уже прощаться, он вдруг сказал:

— Если вы ничего не имеете против, я хотел бы зайти к вам на минутку. Мне надо с вами поговорить.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Когда мы поднялись в мой номер, Кольбьернсен прежде всего совершил обход — подошел сначала к телефону, накрыл его своим плащом, потом осмотрел внимательно шкафы, ванную комнату, пояснил мимоходом:

— Не мешает проверить…

Он держался бесцеремонно, словно у себя дома. Я подумал: все это хорошо, но не мешало бы поделикатнее…

— Отель вообще-то в надежных руках, — сказал он, закончив осмотр. — Но в этой ситуации становишься болезненно подозрительным. А установить звукоуловитель нетрудно.

Мы сели. Он внимательно посмотрел на меня. У меня возникло ощущение, что его подозрительность распространилась теперь и на мою персону.

Возможно, он заметил мое раздражение и отвел взгляд.

— Я зашел, чтобы сказать вам, что, по моему мнению, это Гармо, — заявил он очень спокойно и снова посмотрел на меня.

Теперь настал мой черед взглянуть на него внимательнее. Весь этот вечер я только и делал, что наблюдал, и я пришел к выводу, что о Гармо и речи быть не может. В нем было что-то такое, что с первой минуты внушало доверие. Простой, сильный, жизнерадостный, немного, видно, буян и заводила. Невозможно представить, что такой способен вести двойную игру. Но ведь и доктор и директор — равно немыслимо. Я не сомневался, что это исключается. Кроме того, они в этой группе уже три года, а неприятности начались только месяц назад. Нет, несмотря на "послужной список" и всякие там подвиги, мысли мои снова и снова возвращались к Кольбьернсену. Он-то, во всяком случае, не прост — и именно он пришел в группу последним. А Гармо — нет-нет…

С другой стороны, я знал, что как раз в такие ловушки обычно и попадают. Именно внушающие доверие люди и подбираются для подобной работы.

И еще одно. Гармо мне нравился. Кольбьернсен не нравился. А такого рода чувства только мешают объективности суждения. Следовало взглянуть на вещи трезво.

— У вас есть доказательства? — спросил я.

Но с доказательствами, как выяснилось, дело обстояло слабовато. Кольбьернсен вынужден был признаться, что все это не более как косвенные улики. Не так уж это много.

Особое значение он придавал тому, что Гармо все эти годы состоял в рабочей партии, включая и период политики "сломанного ружья"[20]. И как раз тогда был особенно активен.

Я спросил: разве ему не известно, что среди лучших борцов Сопротивления очень много представителей рабочей партии?

Это ему известно, сказал он с этакой усмешкой, означавшей: глупый вопрос! Но что касается Гармо…

— Несколько лет назад мы тут организовали стрелковый клуб, — сказал он. — Мы не могли равнодушно смотреть, как у нас обстояло с обороной — ну, и вообще… Так Гармо — и, кстати, не он один — обругал нас фашистами. У многих членов клуба перебили в домах окна и…

Я спросил, не могла ли организация такого клуба быть стимулирована, в частности, предполагаемыми волнениями среди рабочих.

— Возможно, — ответил он таким тоном, словно это не имело никакого отношения к делу.

— Я только одно знаю, — продолжал он, — что из десяти членов клуба, — тут он принялся загибать пальцы, — один погиб в апреле сорокового, двое в настоящий момент в Грини, один в плену в Германии, один погиб, сражаясь в английской авиации, двое — офицеры норвежских вооруженных сил в Англии, один вынужден был эмигрировать в Швецию и двое по-прежнему здесь, участвуют в нелегальной работе. Ни один не изменил нашему делу, а Гармо назвал нас фашистами!

Два белых пятнышка снова выступили у него на скулах — явственно, словно сама кость напряглась, пытаясь прорвать кожу.

"Странно, — подумал я рассеянно, — у большинства людей при волнении выступают на щеках красные пятна, а у него почему-то белые…"

Я сказал — так спокойно, как только мог, — что, конечно, очень печально, когда подобные оскорбительные слова употребляются не к месту, особенно в столь неподходящей ситуации, как та, что сложилась перед войной. Кто, кстати, может утверждать, что никогда этим не грешил? Но ведь не может же он считать это уликой против Гармо в теперешней ситуации.

Он вскочил и уже открыл было рот, собираясь, видимо, ответить что-то резкое, но сдержался, закрыл рот, снова сел и сделался вдруг такой невозмутимый и любезный. Пожалуй, даже чересчур.

Ну, разумеется, я прав, заявил он. Никогда не следует слишком спешить с выводами. (Я не уверен, не было ли в его голосе оттенка насмешки.) В сущности, ему следовало бы извиниться, что он занял мое внимание вещами в общем-то совершенно посторонними, относящимися к прошлому — к доисторическому прошлому, как он выразился.

Но заговорил он об этом потому, что именно оно, это прошлое, для него-то лично сугубо важное, и побудило его предпринять кое-какие расследования, которые, в свою очередь, привели к кое-каким открытиям.

Он встал и некоторое время ходил взад-вперед по комнате. Потом сел. Он опять был взволнован, но на губах у него играла легкая усмешка. Я сказал себе: спокойно! Мне не нравилась эта усмешка. Она слишком напоминала о кошке, играющей с мышью.

У меня вдруг мелькнула мысль, что он что-то знает о Гармо и что прелюдия насчет стрелкового клуба лишь уловка, с помощью которой он меня прощупывает. Я повторил себе: спокойно! Потому что теперь он снова смотрел на меня с этой своей усмешкой. Будто играл со мной.

Когда начались неприятности в группе, сказал он, каждый из них вынужден был внимательно все продумать и вспомнить, не позволил ли он себе когда-нибудь чего-нибудь лишнего, и если нет — то кто из других давал повод так предполагать. Лично он добросовестно все продумал относительно себя и уверен, что никогда не болтал лишнего. На всякий случай он все это время в рот не брал спиртного.

Я обратил внимание, что у доктора он пил сельтерскую.

Ну так вот, очень скоро, однако, им всем стало ясно, что дело тут гораздо серьезнее. Имеет место предательство. Но что касается таких людей, как доктор и директор, то заранее можно сказать, исключается, чтобы эти… эти… были способны на что-либо подобное.

Он не сказал "болваны", но было ясно, что именно это слово вертелось у него на языке.

Тем не менее он на всякий случай проверил и тут.

— Вы, значит, шпионили за ними? — вырвалось у меня. Мой язык произнес это раньше, чем я успел опомниться.

— Разумеется! — ответил он дружелюбным, чуть снисходительным тоном, каким говорят с понятливыми детьми. Да, он это делал, и исходил он из того, что остальные тоже это делали, каждый в отдельности. Двое из них, вернее. Третьему ведь это было ни к чему.

Но оказалось, как он и думал, что доктор и директор — вне всяких подозрений. Тогда он сосредоточил внимание на Гармо, памятуя, в частности, то, что произошло когда-то.

— Вы следили за ним?

Он кивнул. Он следил за Гармо в течение двух недель — вместе с тем самым остававшимся в городе членом их стрелкового клуба, о котором он упоминал. Этому другому он, разумеется, не сказал, в чем дело. Сказал только, что ему нужно знать, где бывает Гармо.

Усмешка проступила теперь явственнее.

— Уже через неделю результат был налицо! — сказал он. — Мы установили, что Гармо имел тайное свидание с фру Хейденрейх. Они встретились вечером, около десяти, на порядочном расстоянии от фабрики. На первый взгляд встреча носила случайный характер. На самом же деле ничего случайного тут не было, оба они пришли одним путем. Сначала пришел он и сел на камень. Потом пришла она. Они говорили три-четыре минуты и потом разошлись в разные стороны. А мы вот действительно застигли их совершенно случайно. К сожалению, только не смогли разобрать, о чем шла речь. Они говорили очень тихо.

Усмешка еще явственнее:

— Даже Гармо говорил тихо.

Казалось бы, я должен радоваться. Должен ликовать. Загадка разгадана, мерзавец найден, дело сделано, все в порядке. К своему собственному удивлению и ужасу, я заметил, что вместо этого я глубоко огорчен. Идиотизм, конечно, но мне почему-то ужасно жаль было Гармо. Странно, просто-напросто глупо, как можно за каких-то два часа до такой степени влюбиться в совершенно незнакомого человека! Лучшее доказательство того, какие ловушки… Я сказал себе: ты не подходишь для подобных вещей.

— Когда это произошло? — спросил я.

— Неделю назад. Вчера была ровно неделя, если говорить точнее.

— И вы до сих пор молчали?!

Белые пятна проступили снова — сразу, как по команде.

— Этот мерзавец нас опередил! — сказал Кольбьернсен. — У нас было собрание на следующий день. Только я приготовился выложить свою новость, а он вдруг сообщает, что нужно, мол, помочь двум товарищам уйти в подполье. Его, мол, предупредили, что их собираются арестовать, но кто именно предупредил — это он обещал сохранить в строгой тайне.

— Ну и дальше?

— На следующий день немцы действительно разыскивали этих двоих. А еще через день мы переправили их в Швецию. Отличные ребята, между прочим…

После этого что мне оставалось делать? Алиби в полном порядке. Удивительно, как эта гора мяса умудряется быть столь изворотливой! Не знаю только, был ли этот фокус с предупреждением состряпан заранее, по принципу: "берешь — давай", или же просто они заметили нас в тот вечер, несмотря на все предосторожности, и быстренько придумали выход, — от этого ничего не меняется. Ведь стоило мне заикнуться о своих подозрениях, и Гармо достаточно было бы ответить: "Хорошо, раз уж вы так настаиваете — фру Хейденрейх приходила, чтобы предупредить меня насчет арестов". И в каком бы я оказался положении? Вы сами видели, сколь трогательное взаимное доверие объединяет этих троих, и сами слышали, сколь все они неравнодушны к этой фру Хейденрейх. Фру Хейденрейх! Фру Хейденрейх! Мария!

Он скорчил презрительную гримасу.

— Вот где уязвимое место наших доморощенных рыцарей! Отсюда и все несчастья — от этих сантиментов. Те, другие, сентиментальностью небось не страдают.

Я размышлял минуту-другую.

— Рассуждая строго логически, так ведь вполне могло быть, — сказал я.

— Что вполне могло быть?

— Что она приходила предупредить его.

Он секунду смотрел на меня, высоко подняв брови. Я понял, что в эту самую секунду меня сровняли с землей. Но он предпочел остаться в рамках вежливости.

— Рассуждая строго логически — разумеется. Но зная, что в группе имеет место предательство…

Он выразительно пожал плечами. Я невольно вспомнил, как директор рассказывал мне, что в свое время Кольбьернсен учился во Франции.

— Мы думали относительно его ликвидации, — сказал он немного погодя очень спокойно.

— Что? Ликв… Вы с ума сошли!

Тут же все его спокойствие как рукой сняло. Передо мной был человек, напоминавший пантеру перед прыжком. И он прыгнул. Какую-то долю секунды мне казалось, что он сейчас прыгнет прямо на меня, и я невольно напряг мускулы. Но он всего лишь спрыгнул со стула и стоял теперь передо мной, подняв руки, сжав кулаки.

— А что прикажете нам делать? — заорал он. — Спокойно смотреть на все это? Уподобиться стаду баранов — бе-е, бе-е, — у нас нет юридических доказательств! Неужели за три с половиной года мы абсолютно ничему не научились? Позволить, чтобы эти… эти… чтобы они и дальше водили нас за нос, пока всех нас не уничтожат? Когда мы поймем, наконец, что у нас война? Через тридцать лет, когда она давно будет выиграна немцами? Вы что, тоже считаете, что победу можно высидеть? Неужели мы никогда не поймем, что всему, что касается ведения войны, — результативности, напористости, дисциплине, самоотверженности, плановости, энтузиазму, храбрости, жестокости — разумной жестокости, — что всему этому мы должны учиться у нашего противника? Всему! А как бы вы сами поступили в подобном случае — может быть, послали курьера в Лондон? И получили ответ через полгода — если б они соизволили ответить! О! Да я бы… я бы…

— Вы бы лучше взяли тоном ниже, — сказал я. — Если в соседнем номере кто-нибудь есть, им сейчас никакого звукоуловителя не требуется.

Он моментально успокоился и сел. Когда он снова заговорил, тон был совершенно нормальный.

— Извините меня! — сказал он. — Я, конечно, немного погорячился…

Извините меня… Помнится, я уже слышал это.

— Ничего, — сказал я. — Должен признаться, что у меня лично очень большие сомнения. Да и вы сами, видимо, не слишком уверены, если не ликвидировали его, хотя у вас была целая неделя.

— Мы просто хотим собрать побольше улик! — сказал он. — Мы продолжаем следить за ним — безрезультатно пока что. А тут как раз сообщили, что вы едете.

Теперь разговор пошел уже чисто деловой. Ему, видимо, просто необходима была разрядка. И когда с этим было покончено, он вспомнил, что я все же некоторым образом начальство, хоть и стар и глуп.

Мы порешили на том, что о ликвидации пока не может быть и речи. Он будет продолжать следить за Гармо. Доктору и директору мы ничего не скажем. "Еще получат, нервное расстройство!" — как выразился Кольбьернсен. Возможно, мне придется отправиться в Осло за инструкциями, но насчет этого стоило еще подумать — следовало иметь в виду, что за мной, возможно, слежка. Вероятнее всего, я еще денек останусь в городе и поработаю в банке — может быть, что-нибудь прояснится. В настоящий момент положение было терпимое. Был прислан и установлен новый радиопередатчик, и на сей раз немцы, по всей видимости, ничего не подозревали. Кольбьернсен обещал держать меня в курсе, если произойдет что-либо важное. Я, со своей стороны, обещал то же.

Под конец у меня возникло впечатление, что мои акции опять немного поднялись.

Кольбьернсен снял свой плащ с телефона и собрался уходить. Он помялся немного.

— Надеюсь, вы извините, что я не сдержался. Но в такой ситуации трудно не нервничать.

Я сказал, что все в порядке. Он посмотрел на меня почти с доверием. Я спросил:

— Эта фру Хейденрейх — что это за особа?

Он снова пожал плечами на свой французский манер.

— Так, ничего особенного.

— Пожилая, молодая?

— Как сказать. Что-нибудь, я думаю, около сорока.

Он ушел, и я остался один.

Хотел я того или нет, но приходилось признать — Кольбьернсен был искренен.

И второе — мне по-прежнему до боли было жаль Гармо.

КЛОЧОК БУМАГИ

Это чистая случайность, что я разгадал загадку.

Я почти не спал в ту ночь. Я лежал, ворочался и все думал о Гармо. Что-то во мне отказывалось верить, что этот простоватый, шумный жизнелюб — предатель. Но я не мог отмахнуться и от улик, которые, к сожалению, говорили не в его пользу. И если это правда — значит, он не так прост, как кажется, вот и все. Жизнелюб-то, конечно, жизнелюб, но где сказано, что жизнелюбы не бывают предателями?

Каким образом мог он докатиться до этого? Прошлое его было без сучка, без задоринки: то, что он зол был на этот стрелковый клуб, не так уж удивительно. Многие из нас тогда считали, что подобные клубы — ростки нарождающегося фашизма.

Фру Хейденрейх. Влюблен во фру Хейденрейх?

Так, ничего особенного. Сорок лет.

Ханс Берг и пожилая дама. Сорокалетняя женщина. Опасный возраст. Сорок лет. Сорок дней. Срок искушения Христа в пустыне. А тут сорок лет в пустыне. Вернее, сорок четыре года минус четырнадцать дней и четырнадцать ночей.

Мне надо осудить его. Мне, безупречному, надо осудить его. Гармо, я осуждаю тебя на смерть за то, что ты влюбился во фру Хейденрейх, ничем не примечательную женщину. Осуждаю тебя на…

Я, кажется, все-таки заснул, потому что вдруг оказался в судебном зале, — и я был судья. Я должен был осудить человека на смерть, он сидел внизу в своем закутке, но я его не видел. У него лицо было чем-то закрыто, носовой платок, или… нет, у него не было никакого лица. Оно растекалось, становилось туманом, что-то у меня, наверно, произошло с глазами… надо бы открыть глаза… но вместо лица туман. Я должен был что-то сказать обвиняемому, но мне ужасно мешало, что я не вижу его лица. Это мне так мешало… Я должен был дать ему слово, но можно ли дать слово человеку без лица? Надо сначала снять, сдернуть это… Чепуха, дам ему слово, зачем ему лицо, ведь все равно я его приговорю к смерти. И я обращаюсь к нему:

"Имеет ли судья сказать что-нибудь в свою защиту?"

Нет, не то, оговорка, надо еще раз.

"Имеет ли судья сказать что-нибудь в свою защиту?"

Нет-нет, опять оговорка. Но — бог троицу любит, итак:

"Имеет ли судья сказать что-нибудь в свою защиту?"

Хватит, больше не буду. И лица публики были в тумане, и лицо обвиняемого было в тумане. Только у обвинителя в шелковой мантии было отчетливое лицо, лицо Кольбьернсена, оно повернулось ко мне с тонкой улыбкой, и два белых пятнышка выскочили на скулах — у ужа два белых пятнышка, нет, желтые, но он не ядовитый, уж не ядовитый…

Я не то что спал — я грезил в полусне, где-то на грани между сном и явью. Я повернулся на другой бок и заснул, наконец, по-настоящему.

Я проснулся серым дождливым утром. В плохом настроении, невыспавшийся и со смутным чувством, что мне надо что-то такое решить, что-то очень неприятное, что решить никак не удается. Глупо, что я обещал Кольбьернсену не говорить ничего ни директору, ни доктору. Надо еще раз все взвесить… Само по себе такое обещание — ерунда, конечно. Надо взвесить…

Я подошел к окну, постоял, поглядел на площадь.

В банке меня провели в комнату, смежную с кабинетом директора. Вскоре вошел и он сам, с папками и бумагами. Да, верно, я ведь приехал работать.

— Ничего нового?

Он посмотрел на меня вопросительно.

Пришлось ответить, что пока ничего.

Он больше к этому не возвращался и некоторое время занимался тем, что вводил меня в джунгли документов. Потом он встал. Прежде чем уйти, он кинул через плечо:

— Я захватил для вас завтрак. Если вы не против, мы можем позавтракать прямо здесь, у вас. Здесь нам никто не помешает.

Он ушел, а я сидел, и листал бумаги, и мучительно думал о Гармо. Все это могло ведь ничего не значить, эта встреча с фру Хейденрейх. Она не в партии, они сами сказали. Кто сказал? Гармо. Откуда Гармо мог знать? Чушь! В таком городишке все обо всех известно. Гармо только напомнил остальным то, что они и сами знали.

Да, эта встреча могла ничего не значить. Не в партии, тайно сочувствует норвежцам, но нет сил порвать. Узнает о готовящемся аресте, звонит…

Да, но предательство? Один из четверых…

Если б хоть за Кольбьернсеном числились какие-нибудь грешки — так нет же, безгрешная личность, вот что печально…

Что-то? Да какой из тебя судья? Заранее пристрастен к обвиняемому…

Да, но эта встреча могла ведь ничего не значить…

Совершенно бесплодное кружение на месте. Около двенадцати вошел директор вместе с доктором Хаугом. Он поспешил объяснить:

— Не подумайте, что мы неосторожны. Доктор Хауг часто завтракает вместе со мной — у него здесь приемная, как вы знаете, а больница всего за квартал отсюда. Тот факт, что он пришел, ни у кого не вызовет подозрений. А что мы оба у вас — об этом никто в банке не знает. Я сказал, что никого не принимаю эти полчаса, и к телефону чтоб не звали. Мы хотели с вами поговорить…

На всякий случай он все-таки проверил, заперты ли обе двери.

И мы принялись пережевывать все сначала. Без всякого толку.

Они, видимо, уже переговорили между собой, прежде чем пришли ко мне. Я это заметил по тому, что, когда возникла короткая пауза, директор откашлялся, переглянулся с доктором и приступил к изложению их, судя по всему, совместной точки зрения.

Оба они отдавали себе отчет в том, что, если мы не сможем обнаружить причины "утечки", группу придется распустить и создать новую, с новыми людьми, и члены теперешней группы не должны даже знать их имен. Иными словами, они лично будут полностью отстранены. Увольнение вчистую. Так ведь?

Он посмотрел на меня.

Я сказал, что нечто подобное, вероятно, предстоит, если только мы не распутаем этот узел в самое ближайшее время.

Так. Но это, в свою очередь, будет означать, что к группе в дальнейшем всегда будут относиться с некоторым недоверием — пятно предательства…

И доктор и он ничуть не сомневаются, что они-то отделаются легче других. Они в группе со дня ее основания, ну и вообще…

Тут директор перебил сам себя:

— Мне искренно жаль Гармо и Кольбьернсена! — сказал он.

И вот что он хотел: он может от имени всей группы заявить, что они согласны на все, буквально на все, что могло бы помочь решению загадки.

Я подумал: очень любезно и вполне естественно.

Только какой от этого прок? Ложные донесения, посылаемые с целью проверить, пойдут ли они дальше, — в других обстоятельствах можно бы применить этот метод. Но в данном случае? Слишком уж все и всем ясно. Предатель, кто бы он ни был, теперь притихнет и будет пережидать. В лучшем случае потребуется время. Но время — в нем-то как раз все дело.

Про себя я знал, что если не справлюсь с задачей в ближайшие несколько дней, то Андреас и те, кто над ним, сочтут, что дольше терпеть такое нельзя, — и создадут новую группу.

Между прочим, они сегодня предприняли кое-что на собственный риск, продолжал директор. Через свою разведку они отправили немцам ложное донесение о местоположении одного из лесных лагерей[21].

Оставалось ждать, прореагируют ли эти господа или же они располагают более надежными сведениями. Кольбьернсен считал, что смысла в этом мало, но все-таки…

Я подумал: святая простота!

Ясно было, что Кольбьернсен прав. Одной ложной тревогой больше — какая разница? Лишняя тренировка.

Наконец директор перешел к главному: как он уже сказал, они, конечно, готовы на все, но в то же время они просят меня поверить им, что необходимо суметь найти иное объяснение… Учитывая то прошлое…

Я воспользовался случаем и спросил, не могут ли они рассказать мне подробнее о прошлом Гармо и Кольбьернсена.

Разумеется; но то, что они рассказали, не облегчило моей задачи.

Гармо немало перенес в заключении. Он пробыл там три месяца и потерял за это время двадцать пять кило; у него до сих пор на теле шрамы от побоев, а одно время он чуть не ослеп на один глаз из-за воспаления в результате удара. "Доктор Хауг только и спас", — сказал директор; на что доктор возразил: "Ерунда! Но зрелище было не из приятных!"

Саботаж на фабрике — ну, тут они не считают себя вправе вдаваться в подробности, но организовано это было мастерски. Немцы так и не смогли докопаться до причин столь мизерных поставок.

Я узнал также кое-что новое и из послужного списка Кольбьернсена — как он однажды спасся только потому, что ходил на лыжах лучше немецкого гаулейтера, который его проследовал. Или как он одним-единственным выстрелом из пистолета спас и себя и всю свою группу — на расстоянии двадцати пяти шагов с первого выстрела уложил немца наповал.

— Стрелковый клуб как-никак пригодился, — сказал доктор. — Даже Гармо нечего было возразить.

Значит, об этом разногласии всем было известно. Само собой разумеется.

Я осторожно спросил насчет Гармо и фру Хейденрейх. Насколько я понял, они довольно близко знакомы? Но ведь они, видимо, принадлежат к разным кругам?

Мне сообщили на это, что Гармо и фру Хейденрейх в каком-то родстве. Оба они родом из одних и тех же мест — Гудбраксдаль или Вальдрес, в общем где-то в горах.

Я подумал:

Вон оно что!

А кроме того, в их городишке не так-то много этих самых "кругов". Кстати, Гармо ведь был — до оккупации, конечно, — одним из руководителей местного профсоюза — несколько тысяч членов, только на фабрике пятьсот, — так что фигура довольно значительная в масштабах города.

— Впрочем, нельзя даже сказать, чтобы они поддерживали такое уж близкое знакомство, — заметил доктор. — Они-то с фру Хейденрейх добрые друзья, это верно. Но Гармо всегда терпеть не мог ее мужа — по политическим мотивам главным образом. Хейденрейх ведь еще более правый, чем директор здешнего банка, можете себе представить! И вообще они очень разные люди — цинизм Хейденрейха…

Здесь директор вставил, что доктор Хауг, как известно, — культур-большевик. Сам он так далеко не заходит; он, в сущности, социалист. Он за такой общественный порядок, при котором каждый имел бы винный погреб или хотя бы охотничий домик в горах.

— Дайте каждому норвежцу охотничий домик в горах — и все социальные проблемы решатся сами собой! — заявил директор.

Я подумал, что не мешало бы прежде удовлетворить кое-какие другие нужды. Но вообще я слушал их разглагольствования вполуха — они еще некоторое время занимались тем, что поддразнивали друг друга. Что меня заинтересовало, так это то, что я узнал о Гармо.

Удивительно — сплошные противоречия.

Доктор Хауг посмотрел на часы и сорвался с места. Мы просидели больше часа.

На предложение директора пообедать у него дома я ответил отказом, и он не настаивал. Он и сам считал, что нам, пожалуй, лучше не показываться вместе.

В кафе отеля сидели какие-то мрачные типы — видимо, завсегдатаи.

Вошли несколько немецких офицеров, взяли что-то выпить. Они взглянули мельком на меня — новое лицо, но тут же уткнулись в свои рюмки и газеты. Внезапно они взволнованно о чем-то заговорили между собой. Особенно один горячился. Он хлопал по столу сложенной газетой и настойчиво повторял что-то, все больше возбуждаясь. Сначала они говорили вполголоса, а потом все громче и громче, и под конец до меня через весь зал донеслись его последние слова:

— Verdammten Italiener!.. noch mehr verdammt als die verdammten Norweger![22]

— Aber hattest du was anders erwartet?[23]

Сосед что-то тихо сказал крикуну, отчего тот сразу прикусил язык. Они допили свои рюмки, еще раз взглянули в мою сторону и вышли.

И им несладко приходится. Приятно. Но мне от этого не легче.

И все-таки это было приятно. К концу обеда даже протухшая рыба показалась мне почти съедобной. Но когда я поднялся к себе наверх, все стало по-прежнему.

Несколько раз я подходил к окну и смотрел на площадь. Сам, собственно, не знал зачем. Надеялся, что ли, увидеть разгуливающую по площади разгадку?

Я думал:

Ты должен стряхнуть с себя отупение. Ведь дело-то пустяковое! Разгадка, несомненно, где-нибудь тут, у тебя под носом, глупец! Просто ты не видишь ее по своей тупости! Выпей рюмку-другую и ложись спать, она тебе приснится!

Я налил себе изрядную порцию из бутылки, которую захватил с собой, выпил, разделся, лег и тут же заснул.

…Вынужденное вдовство и все такое прочее… короче говоря, я, естественно, заметил, что юная Инга в докторской квартире — с ее опущенными ресницами мадонны, с постукиванием каблучков, — вовсе не так невинна, как изображает. Но что она явится ко мне в отель и среди бела дня вполне недвусмысленно будет подстрекать меня согрешить с ней — этого я, признаться, не ожидал. А так оно и произошло — во сне.

Глаза ее и на этот раз были опущены; но она метнула в меня молниеносный взгляд, в значении которого невозможно было ошибиться — выражение было отнюдь не добродетельное. Она приблизилась ко мне, приложив палец к губам. Было ясно, что все дальнейшее должно остаться между нами. И потом уже, сладострастно извиваясь и играя всем телом, она все время хранила на лице это лицемерное выражение мадонны, и губы улыбались фальшивой джокондовской улыбкой, и к губам был приложен палец, словно между нами позорная тайна.

Я проснулся совершенно подавленный. Так вот, значит, какие мысли занимали меня в то время, как я находился при выполнении чрезвычайно важного секретного задания. Я выругался, обтерся холодной водой и решил пойти прогуляться куда-нибудь подальше — может, на лоне природы я набреду на разгадку, которая не пришла ко мне во сне.

Я подошел к окну взглянуть, какая погода. Хмуро, тяжко, плотные темные тучи распластались низко-низко, нагнав на землю преждевременные сумерки. Собирался дождь. Придется надеть плащ; но тут я заметил, что внизу на площади что-то происходит. Вынырнули откуда-то полицейские и заняли места на тротуаре вокруг площади. Посередине, около маленького фонтана, суетились какие-то люди; судя по всему, шли последние приготовления к митингу — возвышалась небольшая, сколоченная из досок эстрада, украшенная цветами и ветками. Нацистская пропаганда. В раскрытое окно донеслись звуки труб, и я увидел выходившую с главной улицы процессию.

Зрелище было не слишком впечатляющим. Музыкантов всего пять-шесть человек — видимо, местный хирдовский оркестр. Они отчаянно дудели что-то, кажется, это был "Хорст Вессель". Я никогда не мог сказать этого с уверенностью, за все эти годы мозг мой, по счастью, так и не усвоил проклятой мелодии, но как бы то ни было, я с радостью заметил, что они сильно фальшивили.

За оркестром двигалась сама процессия — впереди несколько немецких офицеров, за ними с десяток юнцов в хирдовской форме, и в конце — еще с десяток штатских, взрослых и детей вперемежку. Процессия дошла до середины площади и остановилась перед дощатой эстрадой. Оркестр фальшиво хохотнул в последний раз, хирдовцы выстроились вокруг эстрады, за ними разместились штатские, и на дощатый помост поднялись два немецких офицера — один, насколько я мог разглядеть, представитель вермахта, другой — гестапо. Их сопровождал юный хирдовец.

Гестаповец что-то сказал, отрывисто, будто команду отдавал, но я не расслышал, что именно, — налетел порыв ветра, подхватил и понес по площади пыль и солому, громыхнул где-то кровельным железом, упали первые капли дождя. Оркестр, хрипя и фальшивя, заиграл снова — на этот раз хорошо знакомое: "Deutschland, Deutschland uber alles"[24]. Дождь пошел чуть сильнее, тучи еще сгустились, с каждой минутой на площади становилось все сумрачнее.

Полицейские стояли навытяжку. В некоторых окнах, выходящих на площадь, появились люди, постояли, посмотрели, потом один за другим скрылись в глубине комнат. Сам я тоже отступил немного от окна, встал за портьеру — мне не хотелось фигурировать в качестве зрителя, но, с другой стороны, любопытно было досмотреть представление. Двое-трое прохожих, шедших по противоположному тротуару, остановлены были строгим кивком полицейского, приказывавшим стоять смирно, пока играют. Они повиновались, но как только оркестр замолчал, двинулись дальше. Несколько парней, типичные забулдыги, подвыпившие для храбрости, а один для вящей храбрости еще и с бутылкой, торчавшей из заднего кармана брюк, двинулись неверной походкой через площадь, но были отправлены восвояси другим полицейским.

И больше ни одного зрителя, если не считать тех десяти, от силы двенадцати человек, которые участвовали в процессии. Все это никак не заслуживало названия митинга, по крайней мере как мы это привыкли понимать.

Но тут я заметил все же одного зрителя — молодую женщину, которая пряталась в одном из подъездов. Но только — глаза ли мои меня обманывали, или я все еще видел сон, или же — неужели это и правда была та самая девушка, Инга? Я попытался вглядеться внимательней, но сказать определенно было трудно — мешала серая дождевая пелена.

Видимо, она задержалась в городе по какому-то делу — если только зрение меня не обманывало и это действительно была она. А тут как раз митинг, и она решила переждать, не осмелилась перейти площадь. Теперь я был почти уверен, что это она.

А может быть, доктор послал ее ко мне с каким-нибудь поручением? Мы договорились, что я буду у него вечером. Может быть, ее прислали сообщить, что встреча отменяется? Если так, это неосторожно, чертовски неосторожно…

На эстраде в это время слово взял хирдовец. Он что-то возбужденно говорил, что-то восклицал, выбрасывая руки вперед, колотил себя в грудь. Впрочем, я на него почти и не смотрел. Что он там говорил — меня тоже мало интересовало. Но отдельные слова все же долетали: единение, будущее, Норвегия. Обычная болтовня.

Дождь тем временем собрался с силами. Вдруг полило как из ведра. Гестаповец посмотрел на небо, передернул плечами и, выждав, когда оратор сделал паузу, чтобы перевести дух, что-то быстро шепнул ему.

Лицо у того стало злое, он тоже посмотрел на небо — он, видимо, до того увлекся, что не обратил внимания на дождь — и что-то сказал собравшимся, уже гораздо спокойнее. Я разобрал только одно слово: отель.

Все, кажется, только этого и ждали — сразу же, теснясь, двинулись к отелю: впереди офицеры, за ними оркестр, за оркестром хирдовцы во главе с оратором и, наконец, штатские.

На мгновение, пока шла вся эта толчея, я потерял девушку из виду. Потом поискал ее глазами — в подъезде ее не оказалось. Я удивился, шагнул ближе к окну, высунулся наружу — и увидел ее.

Да, это была Инга. И она шла к отелю. Она не спеша шла по тротуару по направлению к отелю — но, боже ты мой, зачем именно сейчас? Ну вот… но нет, она не вошла, прошла мимо, прямо через толпу, ни на кого не взглянув. Что это, демонстрация?

Но я заметил одну вещь, которой никогда бы, наверное, не заметил, не сложись обстоятельства в тот день так, что Инга оказалась в центре моего внимания. Когда она проходила мимо подъезда отеля, оратор-хирдовец как раз подходил к тротуару. У подъезда стояли два высоких мирта в керамических вазах. В одну из этих ваз она опустила свернутый листок бумаги. Не бросила, просто выпустила из руки. Хирдовец не остановился, только чуть наклонился на ходу, взял бумажку — так, словно он это сам потерял, — и вошел в отель. Она была уже довольно далеко. Она на него ни разу не взглянула и, пройдя, не оглянулась.

Я опустился на стул — на секунду. Потом отворил дверь и вышел в коридор.

Мой номер помещался на втором этаже. Отель был построен таким образом, что один ряд номеров выходил прямо на площадь, а второй, под прямым углом к первому, на боковую улочку. Перед комнатами шел коридор — тоже, получается, под прямым углом. Окна коридора выходили в помещение, которое некогда было, возможно, открытым двориком, а позднее здесь устроили нечто вроде зимнего сада. Оно было без перекрытий вплоть до верхнего, третьего этажа, с матовой стеклянной крышей. Там стояло несколько полузасохших пальм в кадках, из мебели — кресла, стулья, маленькие столики и рояль в углу. Помещение это использовалось в целях, в которых обычно и используются подобные помещения, — в качестве салона, курительной и своего рода бара, куда всегда можно было зайти выпить и поболтать. Прямо находилось кафе, а направо от меня — читальный зал и гостиная.

Я рассчитывал, что участники процессии соберутся именно в этом помещении. Так оно и оказалось. Они уже расселись вокруг на стульях. Посередине, на маленькой эстраде, стояли оба офицера и хирдовец. Он-то меня и интересовал. Необходимости в этом особой, может, и не было, но я все же хотел иметь еще и это доказательство — хотел посмотреть, прочтет ли он записку.

Одно из окон, выходивших в зимний сад, было открыто. В коридоре было полутемно, а зал ярко освещен. Под прикрытием темноты я мог спокойно наблюдать происходящее.

Я пришел вовремя. Он вынул записку из кармана, развернул и прочитал. В лице его что-то дрогнуло, он обменялся чуть заметным кивком с гестаповцем.

После этого он возобновил прерванную на площади речь. Я не слышал, что он говорил. Я увидел то, что мне было надо. И даже больше того. Когда он начал говорить, он сделал шаг вперед. Свет большой люстры упал на его лицо и осветил резко, как лампа фотографа. Я мог даже не заглядывать в тот старый альбом.

Я увидел самого себя. Самого себя в молодости.

ПРОГУЛКА В ТЕМНОТЕ

Я шел к доктору Хаугу. То шел, то бежал. Лил дождь; я подумал: плащ, но почему-то плащ был на мне. Я шел и говорил себе: не все сразу! Как заклинание. Не все сразу! Иначе ничего не получится.

Темнело все больше; к счастью, я хорошо ориентируюсь. Главное — не сбиться с дороги, не опоздать, не все сразу.

Я не сбился с дороги.

В окнах было темно — нет дома? Фу ты черт, война ведь, затемнение, не двадцать первый год. Не все сразу.

Мне открыла жена. Я спросил, дома ли доктор, у меня к нему срочное дело. Меня провели в кабинет, я вошел прямо как был, в плаще и шляпе.

У меня, наверное, был странный вид. Доктор вскочил:

— Боже мой, что случилось?…

Я сказал:

— Где Инга?

— Она в городе. У нее урок музыки. Но…

— Это она. Я видел, как она передала сведения молодому Хейденрейху. У нее связь с Кольбьернсеном. Я заметил вчера, как они переглядывались, но не придал значения. Кольбьернсен выдал ей сведения, может быть, сам того не подозревая. Надо начать с Инги. Поставьте ее перед фактом, не говоря, кто ее видел. Созовите группу, сообщите Кольбьернсену. Я еще вернусь, мне сейчас некогда.

Я выбежал, успев ухватить краешком глаза, что доктор Хауг стоит за столом и смотрит мне вслед, открыв рот.

— А как же… — услышал я, но в следующую секунду был уже на улице.

Дело было яснее ясного. Пусть теперь они пошевелятся. А мне некогда.

Мне было некогда — мне необходимо было побыть одному, без людей. Необходимо было какое-то время, чтобы все обдумать.

Второе дело тоже было яснее ясного.

Он был я, и все же не совсем я. Покрасивее, волосы немного темнее, лицо более мужественное. Но в кого это — я тоже знал, узнавал черта за чертой.

В тот самый миг, когда я увидел самого себя стоящим в зимнем саду, я вспомнил, я понял так много, что мне показалось, я сейчас с ума сойду.

Фру Хейденрейх — Мария — Мари — Кари.

Слова Хейденрейха тогда, весной:

"Как ты вообще-то, женщинам нравишься, а, детка? Хотя есть одна девушка, и чудная девушка, которая…"

Ее слова:

"Тебя знает один мой знакомый".

Тот день, когда она пришла и сказала, что все в порядке, тревога была ложная.

Ее лицо тогда — с того раза я ее больше не видел…

Неожиданная женитьба Хейденрейха, и его неожиданный отъезд…

Знал ли он? Это было единственное, чего я никак не мог знать.

Все остальное было ясно, яснее ясного. Стало ясно за какую-то долю секунды.

Сходство мальчика со мной в тот миг было столь разительным, что у меня возникло ощущение — нереальное, но отчетливее всякой реальности, — что это я стою там внизу, что это я предатель, шпион, продажная шкура, потому что он-то ведь предатель, шпион, продажная шкура, этот живой портрет моей молодости там, на сцене. Что это я…

Нет, так с ума можно сойти.

Необходимо было продумать все как следует, по порядку. Пройтись немного, чтобы собраться с мыслями.

— Как будто это поможет!

Словно кто прокричал мне эти слова в самое ухо.

Поможет или не поможет — это уже дело другое.

Дождь лил по-прежнему. Было уже почти совсем темно. Я вышел из калитки и пошел вверх по улице по направлению к городу.

Когда она пришла ко мне в тот день (это было в начале сентября двадцать первого года) — боже мой, то же число, что сегодня, значит ровно двадцать два года назад; поздравляю с юбилеем! — она так была перепутана и в таком отчаянии, что начала было говорить — и не смогла. Я сначала пытался ее успокоить, но ничего не выходило. Наконец ей удалось выдавить из себя, что это… это… не пришло. Уже целая неделя. И… и… всякие другие вещи… изменения — раньше с ней никогда такого не было.

— Я уверена! — сказала она.

Больше она ничего не говорила, только плакала.

Я опять пытался ее успокоить. Я говорил, что уверенности никакой быть не может. Но мы в любом случае как-нибудь это устроим. Срок ведь еще маленький, если вдруг окажется…

У меня все время было какое-то странное нереальное чувство. Будто я смотрю на себя со стороны, а этот второй я все говорит, говорит… Как во сне… "Ну конечно, мне это снится!" — думал я. Но где-то под сердцем будто завязался железный узел. Боль была острая, резкая. И эта скрутившая меня боль словно издевалась надо мной: увы, голубчик, это на самом деле, самая настоящая реальность, и ты это прекрасно знаешь!

Мне удалось ее немного успокоить. Удалось остановить слезы. Удалось даже заставить улыбнуться разок, уж не помню чему. Она улыбнулась сквозь слезы на ресницах — я помню, какая она была красивая в ту минуту, хотя лицо все опухло от слез. Но ее красота не подействовала на меня живительно, как это всегда бывало. Она… да, это так — она меня скорее даже раздражала.

Она уходила, по-моему, повеселевшая и успокоенная. Она мне доверилась, я сказал, что все устроится, она может на меня положиться.

Мы договорились, что она придет на следующий день вечером. Когда она ушла, я сел на стул совершенно прямо. Я не мог пошевелиться. Мне представилось, что ее отчаяние — ее выплаканное здесь отчаяние, — что теперь это легло мне на плечи тяжелым грузом, а мое собственное отчаяние, моя растерянность еще навалились сверху, и все это вместе было так тяжело, что я сидел на стуле, будто нагруженный камнями, я не мог пошевельнуться, не мог вздохнуть — и нельзя было вздохнуть, нельзя было шевельнуться, потому что если бы я шевельнулся, то все эти камни сразу сдвинулись бы с места и задавили бы меня…

Итак, это стряслось со мной — то, чего все мы так боялись, когда не приходилось бояться другого.

Были три вещи, которых мы боялись больше всего на свете.

Я говорю "мы", возможно, мне следовало бы говорить только за себя, но мне кажется, это касалось всех нас.

Три вещи. Три подводные скалы, о которые мы боялись разбиться. Страх этот становился иногда так силен, что не отпускал ни днем, ни ночью, разрешался кошмарами, ужасными, когда просыпаешься с криком, весь в поту.

Эти три скалы назывались: одиночество, зараза, ребенок.

Я проплыл, не наткнувшись, мимо первой — сторонкой, сторонкой. Мне посчастливилось избежать второй. Естественно, что я должен был налететь на третью.

Не помню, сколько я просидел так на стуле. Час, может быть. Наконец я встал и вышел на улицу.

Я вышел без всякой цели. Просто, если только что мне абсолютно необходимо было сидеть совсем неподвижно, то теперь точно так же необходимо было двигаться, идти — идти быстро, идти быстрее.

Я вышел из города; тут я побежал. Я все бежал, бежал, бежал весь в поту, бежал, пока не задохнулся. Когда я отдышался немного, ко мне вернулась способность что-то соображать, и я понял, что все равно мне не убежать от этого. Я повернулся и медленно побрел вниз по Сокневейен обратно к городу.

На следующий день я сидел в приемной у одного из самых известных гинекологов города.

Об этом гинекологе ходили всякие разговоры. Точнее говоря, перешептывания; говорили, точнее, шептали, что практика его в значительной степени заключается в том самом, о чем я его как раз собирался просить. Но, говорили, он дорого берет. По одним сведениям, триста крон, по другим — пятьсот. У меня не было ни того, ни другого, эти суммы были столь же вне пределов моей досягаемости, как солнце и луна. Но я думал: надо — значит, надо. Это устроится, должно устроиться! В то время как другой частью своего существа я думал, нет, знал, что ничего не устроится, ни то, ни это. И в центре всего: ощущение нереальности, все время такое ощущение, будто я нахожусь рядом и вижу все со стороны — себя самого, ее, эту приемную, остальных посетителей.

Приемная была набита битком. Не считая меня, сплошь женщины. Самого разного возраста, положения, наружности. Одни беззаботные, веселые с виду, у других такие лица, будто ждут судебного приговора. Но и те и другие исподтишка с любопытством на меня поглядывали. И я думал, что все они, конечно, догадываются, зачем я сюда пришел, и пот выступал у меня на лбу, а я и это видел, сидя рядом с самим собой.

Наконец подошла моя очередь.

Мое первое впечатление от этого человека можно передать одним словом: благопристойность. Второе, что бросилось мне в глаза, — на редкость красивые руки.

Он был тщательно выбрит, но подбородок все же сизо синел. Он напоминал скорее духовное лицо. Придворный проповедник…

Я кое-как выдавил из себя то, что приготовился сказать. Любовная связь… жениться пока не можем… учеба… строгие родители… несчастье, катастрофа…

Он сидел, молчал, смотрел на меня.

— Как ее зовут? — спросил он.

— Я… я не могу сказать…

Об этой стороне дела я даже не подумал.

— Я не могу без ее ведома, — попытался я исправить положение.

Пауза.

Он откашлялся.

— Если я до сих пор не указал вам на дверь, молодой человек, — сказал он, — то только оттого, что мне хочется высказать вам несколько неприятных истин!

И они были высказаны, эти неприятные истины. В огромном количестве.

Этические принципы. Чувство долга. И то и другое у него, оказывается, имелось, а у меня нет. Ответственность за последствия своих поступков. Это, оказывается, мне полагалось взвалить — то есть, простите, — взять на себя.

Он говорил довольно долго. Минут пять по меньшей мере.

Я не был великим знатоком людей, но даже мне было ясно, что он лицемер. Было в нем что-то такое… Казалось, он упивается своими собственными словами— да, дело было, конечно, в этом. Он их смаковал, прежде чем пустить гулять по свету, и легонько ласкал руками, и бережно прикладывал к груди, как кормилица ребенка, и руки двигались мягко, красиво.

Наконец он кончил и строго сказал:

— Теперь можете идти!

Но тут же спохватился:

— Да, кстати. Вы заняли мое время. Благодарю, с вас десять крон.

Последнее замечание значительно ослабляло моральное воздействие предыдущей сентенции, но ему это было невдомек.

С того дня я терпеть не могу благопристойных людей. Впрочем, нельзя сказать, чтобы я их и до этого особенно любил.

В последующие годы я не раз спрашивал себя: почему он так со мной разговарирал? Довольно скоро я случайно узнал, что он действительно занимался этими вещами, и довольно часто. Брал он пятьсот крон.

Почему он мне отказал? Потому, что не знал меня? Или постеснялся брать пятьсот крон с бедного студента? Или же думал, что я могу проболтаться? Или, может быть, оттого, что я не назвал ее имени?

Я так никогда и не узнал.

Но сказав "нет", он уже не мог, естественно, обойтись без того, чтобы не прочитать мораль. Есть такие люди.

Прошло много лет, но при одном воспоминании об этом человеке меня, случалось, начинало трясти от ненависти.

Я встретил его однажды в гостях. С каким удовольствием я заложил руки за спину, когда он протянул мне свою, красивую, холеную. Моя месть совершенно не удалась. Он секунду смотрел на меня, подняв брови, и констатировал мою невоспитанность. В эту секунду он выглядел благопристойнее, чем когда-либо. Он не узнал меня. У него была обширная клиентура.

Кари пришла ко мне в пять часов вечера. Она приходила ко мне в пять часов каждый день в течение следующих шести дней; я не знаю, как она это устраивала.

Что я мог ей сказать? Не вышло.

Она как-то сразу обмякла, сникла на стуле, словно все кости у нее вдруг сделались из воска.

Боюсь, что слова утешения, которые я говорил ей, на этот раз звучали еще более принужденно, чем накануне. Что-то насчет того, что ерунда, мол, это ведь только первая попытка. И время еще есть. И не нервничай, милая и дорогая, зачем ты так нервничаешь…

Она ушла через полчаса. У нее было лицо как у мертвой — бледное, застывшее, отсутствующее. Мысли ее — если у нее были какие-нибудь мысли — витали где-то далеко. Последующие дни все как-то слились в моей памяти. То я бегал в растерянности по улицам, надеясь, что ли, отыскать что-нибудь — идею, решение. То часами просиживал на стуле — застыв, не шевелясь. К господину Хальворсену приходили. К Славе приходили. Меня это не касалось, все это были существа с другой планеты.

Однажды я набрался мужества — это стоило мне невероятных усилий — и попросил совета у приятеля. Когда я принимал это решение, я думал: "Спрошу первого, кого, встречу".

И этим первым оказался — ну, не смешно ли! — Ларе Флатен. Я взял с него слово молчать, и он клялся и божился весьма торжественно, но я знал, что едва ли он сумеет долго хранить при себе столь интересную новость. Ну и бог с ним, все только решат, что я его разыграл. Хуже, что помощи от него, ждать не приходилось, он только широко открыл глаза, ужасно испугался — за меня, а через секунду еще даже больше — при мысли, что это могло бы случиться и с ним; потом он сказал, что слышал, будто в этих случаях помогает прыгать через веревочку. Или поднимать тяжелые вещи. У нее есть рояль? Мне следовало бы уговорить ее попытаться поднять рояль.

Он беспомощно смотрел на меня своими глупыми глазами.

Расставшись с ним, я пошел к акушерке. Я шел на авось, по случайному адресу, который разыскал в телефонной книге. Но все оказалось правильно. Она была верующая, христианка и смотрела на меня так, словно я юный Вельзевул собственной персоной.

Каждый вечер, в пять часов — одно и то же, снова и снова. Она приходила, бледная, молчаливая, но с искрой надежды во взгляде. Каждый раз те же два слова: не вышло. Каждый раз она снова уходила, оцепенелая, с безжизненным лицом.

Через два-три дня я стал бояться этого свидания хуже смерти.

Раза два она плакала. Это было немного лучше, потому что тогда я становился немного изобретательнее в утешениях.

Один раз я говорил такие глупости, пытаясь ее утешить, что она даже улыбнулась, и тогда на минутку стало гораздо-гораздо легче.

Мы не прикасались друг к другу все это время. Не поцеловались ни единого разу. Оба мы были так испуганы, что это нам и в голову не приходило. Время радостей миновало.

Тысячи мыслей и планов возникали у меня в течение этой недели. Америка — уехать нам обоим в Америку, но въезд был запрещен, разрешения ждали месяцами. Поехать домой и поговорить с отцом, но тут сразу задвигался некий занавес: за занавесом был страх, всевозможных видов страх, все, что копилось во мне с тех времен, когда я был ростом с вершок, и до проклятого моего настоящего. Нет, я не мог поехать поговорить с отцом. Что угодно, только не это…

Но о н разговаривал со мной. Он сидел в темном углу комнаты — случалось даже, средь бела дня, — и смотрел на меня грозно, и шевелил губами; слов я не слышал, я все-таки еще не совсем с ума сошел, но в то же время слышал: "Что я говорил. Что я говорил. Что я говорил".

Нет, это ни к чему не привело бы. В этом я был уверен.

Уверен ли я в этом и поныне? Может, и не привело бы ни к чему. А может, изменило бы все, все…

Подумав об отце, я невольно стал думать о браке.

Но одно это слово внушало мне страх, не уступавший, пожалуй, тому самому страху за занавесом.

Брак — это означало конец молодости, радости, влюбленности, всему. Брак — это означало пожизненную тюрьму, к которой приговаривали в наказание — о, в наказание за то, что ты рожден человеком и позволил себе роскошь быть молодым и любить. Брак — это означало: орущие дети, пеленки, двуспальная кровать с ночным горшком под ней, а в этой кровати, спиной друг к другу, лежат двое и храпят — и, несмотря на это, появляются все новые и новые дети, и денег вечно не хватает, а дети сопливые, и попадают под трамвай, и дерутся на улице, и разбивают в кровь носы, и ревущие являются домой — э-э-э! — а-а-а! — и сам ты злой и раздраженный — опять каша пригорела! И будет ли когда-нибудь покой от этих детей?! Могу я, наконец, поработать спокойно?! Брак — это означало стареть, и опускаться, и становиться карикатурой на самого себя, и даже не замечать этого, потому что подкрадывается это так незаметно, так незаметно; это означало превратиться в обрюзгшего мужчину с брюшком и пузырями на коленях брюк, лоснящихся сзади, и плоскостопием, и ночными туфлями, которые надевают, отправляясь в спальню, где храпят на пару с супругой — своей избранницей на веки вечные. Брак — это означало терять волосы, и зубы, и радость жизни, и быть избранному в ландстинг, и войти в комиссию по охране прав детей и одиноких матерей, и чтобы потом тебя отвезли на кладбище ногами вперед, а сзади черная процессия, и сеет ноябрьский дождь пополам с мокрым снегом, и деревья стоят без единого листика. Брак — это означало быть запертым в стойле, как скотина на зиму, это означало забыть собственную юность и пресытиться постепенно тем, в кого когда-то был влюблен, и сидеть вечерами, и смотреть в огонь, и плевать в потолок, и приговаривать: да, вот так-то. Вот так.

Брак — это означало, короче говоря, нечто прямо противоположное молодости и влюбленности. Молодость и влюбленность — это был райский сад, но в один прекрасный день являлся Великий Сторож и говорил: "Ха-ха! Вот я вас и поймал! Вы думали — о несчастные! — что жизнь — сплошные пляски, да песни, да игры? Так нет же, извольте теперь поучиться кое-чему другому! За удовольствия платить положено, уважаемые дамы и господа! Любишь кататься — люби и саночки возить! Вон отсюда, вон! Туда, где плач и скрежет зубовный!"

Но мало этого — в понятии брака заключалось для нас что-то еще худшее, еще более страшное, и мрачное, и опасное, чего я даже не мог бы объяснить. Вступить в брак — это было все равно что войти в темную пещеру, без выхода на другом конце, а где-то там, глубоко во мраке, притаился дракон и ждет тебя.

Откуда я набрался этих представлений — сам не знаю. Но они жили во мне и теперь вылезли на свет, словно водяные и тролли из сказок, и плясали вокруг, и строили мне рожи, и указывали на меня пальцами.

Что касается нас с Кари — задумывался ли я, в сущности, о нашем будущем в продолжение этих счастливых четырнадцати дней? Нет, все это были скорее чувства, чем мысли, чувства, которые все разбухали и разбухали, грезы о рае, который спустился вдруг на нашу грешную землю. А мысли, если это можно назвать мыслями, сводились, пожалуй, к тому, что так у нас будет всегда, мы никогда не расстанемся, но никогда и не свяжем друг друга, а будем просто приходить друг к другу, свободные, полные доверия. Мы обманем их всех и будем влюбленными, юными и счастливыми, пока не умрем когда-нибудь в глубокой старости, рука в руке.

А тут я начал вдруг понимать, что вместо вечного рая дело, по-видимому, идет к браку. Надо было на что-то жить. Занятия могли подождать. Заниматься, кстати, можно и ночами. На третий день я уже читал объявления в газетах о вакантных должностях, но ничего не отыскал. На пятый день я зашел в школу, где мне перепадали иногда частные уроки, узнать, нет ли у них вакансии на зиму. Ничего не было. Положение становилось серьезным. Как я ни был молод, но уже тогда я постиг закон, что неудачи приходят полосами. Я попал именно в такую полосу. Предстояло быть готовым ко всему.

Как просуществовать? Снять где-нибудь комнатку с кухней? но смогу ли я заработать на двоих?

Я сидел в своей комнате и подсчитывал. Квартплата, хлеб, масло, кофе, табак — нет, табак, пожалуй, вычеркнем…

Она ни разу не произнесла слово "брак" за эти дни.

На шестой день я пошел к Хейденрейху.

Я так нервничал, что сам себе удивлялся. Ведь в общем-то в этом не было ничего особенного. Как-то весной он сам заговорил об этих вещах, лично я об этом никогда не заговаривал, был слишком стеснителен, а кроме того, боялся — лучше не произносить ничего такого вслух, еще накличешь беду.

Я не был суеверен, разумеется. Я просто-напросто не хотел ни о чем таком говорить.

Ну, а он не боялся, говорил. Он сказал, что для хирурга это не проблема. Пустяковое дело, в сущности… Дальше распространяться он не стал.

Я шел к Хейденрейху. И ужасно боялся, сам не внаю чего. И говорил самому себе: ну вот, теперь дошло до точки! Что я под этим подразумевал — неизвестно.

Хейденрейх ограничился коротким "нет". Он этим не занимается. Мне лучше обратиться к другому врачу. К какому другому? Ну, к какому-нибудь другому.

Тогда меня прорвало. Отчаяние всех этих дней обратилось за одну секунду такой яростью, что я готов был его задушить. Вместо этого я разразился ругательствами.

Я назвал его трусливой собакой, предателем, лицемером и ничтожеством. Я сказал, что его ответ даже обрадовал меня, — теперь я, наконец, знаю, чего он стоит. Я это всегда подозревал, а теперь, наконец, точно убедился — скоро и все другие убедятся. Не всегда выгодно следовать только своей собственной выгоде — когда-нибудь он это поймет, к своему собственному ве— личайшему изумлению.

Я кончил чем-то вроде проклятия:

— Пусть у тебя у самого родится когда-нибудь нежеланный ребенок! И пусть у тебя никого не родится, когда ты захочешь! Да не будет тебе счастья на земле!

Когда я уходил, он стоял и смотрел мне вслед бледный, онемевший.

А на следующий день она пришла ко мне и сказала, что все уже в порядке.

Улица, по которой я шел, была уже не улица, а дорога с канавами по обеим сторонам. Я несколько раз оступался.

Вечер был темный, как запертая темная комната. Я не различал, где земля, где небо; с трудом различал собственную руку, когда подносил ее к лицу. Я двигался ощупью, не видя, что впереди.

Иногда я различал полоски света, узкие, как лезвие ножа. Неаккуратное затемнение. Но я не думал о затемнении и всяких таких вещах. Смутно думалось, что вот я иду во мраке, по самому краю ада, а полоски эти — узкие щели в тоненькой стене, которая отделяет меня — отделяет меня от этого.

Дождь уже не лил, как раньше; но это не имело значения; я так промок, будто долго-долго лежал где-нибудь в воде. Шляпа была как мокрая тряпка, вода просачивалась сквозь нее и стекала на шею каплями, равномерно и безостановочно, как песок в песочных часах.

Я думал — чуточку высокопарно, — что вот простирается передо мной дорога во мраке, и вся моя Норвегия во мраке, и весь мир во мраке. Миллионы людей затаились во мраке и ждут; растерянные, отчаявшиеся — ждут с надеждой рассвета, скорого, а может, еще очень далекого. Я не знал, сколько я уже прошел, долго ли иду. Я свернул. Оставалось еще многое…

— Все уже в порядке! — сказала она.

Облегчение было слишком велико, счастье слишком невероятно. У меня это не укладывалось в голове, я думал — я сплю, не верил собственным ушам, боялся слово сказать, несколько секунд сидел молча. Потом переспросил.

Она подтвердила. Все в порядке. Это… это пришло. С запозданием на две недели, правда…

Может, именно в ту минуту я и потерпел свое истинное фиаско.

Я заорал, я захохотал, я вскочил со стула, подбежал к ней, стал ее трясти. Радость оглушила и ослепила меня.

Она не разделяла моего ликования. Она устала, сказала она. Конечно, еще бы, я понимал. Да, она измучилась от этой нервотрепки, такая слабость, и…

Тут до меня дошло, что ведь это, в сущности, ненормально, так не должно быть и какая, собственно, могла быть причина, из-за чего это…

Она мне объяснила. Видимо, просто нервы были слишком возбуждены. А в таких случаях, она слышала, часто бывает, что… запаздывает. От этого тоже начинаешь нервничать, ну и… ну, и в этом все дело…

Немного странно было, что она такая отчужденная. Такая далекая-далекая и… и не радуется почему-то, как должна бы. Не радуется так, как я.

Ну конечно, она рада, возразила она. Но, наверно, ей надо время, чтобы немножко опомниться, и потом — она неважно себя чувствует.

Внезапно спавшее во мне пробудилось вновь. Я так жаждал ее близости, почувствовать ее, ощутить — конечно, все нельзя, я понимаю, но хоть бы…

Она не хотела. Я почувствовал, что это всерьез. Ей, кстати, уже пора, заторопилась она. Она только на минутку удрала из дому, чтобы сообщить мне.

А когда мы теперь увидимся? Пусть она приходит поскорее, как можно скорее!

Конечно, она придет, как только сможет. Сейчас ей трудно сказать, когда именно.

Она говорила это уже в дверях. Она улыбалась так странно, так печально, так грустно — как старый человек улыбается далекому воспоминанию молодости.

Потом я часто вспоминал эту улыбку, почему-то она осталась у меня в памяти, но в тот момент я не придал ей никакого значения.

Больше я не увидел мою Кари.

В первые дни, первые недели я ничего не понимал, не предчувствовал. Я думал: что-то ей помешало. Потом стал думать: она заболела. Я стал бродить по улицам в надежде встретить ее. Бродил каждый день часами, но ее нигде не было видно.

И тогда постепенно стало закрадываться предчувствие. Оно подкралось ко мне неслышно, дохнуло первым холодом грядущей зимы. Холод его становился все ощутимей. Я мог, например, сидеть у себя в комнате и ждать (я все еще ждал) — и вдруг меня пронизывала догадка, такая леденящая, что я вскакивал, чтобы посмотреть, не открыто ли окно прямо в промозглую октябрьскую темень.

Догадка, холодная и неумолимая: она с тобой порвала. Покончила, в ту самую неделю.

Но отчего? Почему?

Прошло довольно много времени — и время это было для меня мучительно, — пока постепенно, шаг за шагом, сопротивляясь, я, наконец, не осознал — ну, если не самое страшное, не то, что произошло на самом деле, то по крайней мере то, что мне казалось самым страшным: молодая девушка, влюбленная в меня и любимая мной, могла столь решительно покончить с этой любовью, что даже ни разу не захотела меня больше увидеть. Сознание это пробивалось ко мне содрогавшими меня толчками и когда подошло вплотную — это было все равно что увидеть внезапно первый холодный снег в раскрытое окно. Нет, хуже — все равно что самому оказаться голым на улице, в леденящей морозной мгле.

Она ушла от меня потому, что считала меня ничтожеством. Таков был факт, с которым мне предстояло примириться, в сознании которого предстояло жить дальше. Я ее больше не видел. Месяц шел за месяцем, год за годом, а с моим чувством к ней происходило что-то странное. Оно не проходило. Скорее, можно сказать, наоборот.

Не то чтобы я о ней беспрестанно думал, вспоминал каждый день. Бывало, не вспоминал неделями. А потом вдруг она снова мной завладевала; и случалось, с такой силой, что я снова — в который раз! — принимался бродить по тем же самым улицам, что много лет назад, в безумной надежде встретить ее.

Я строил всякие дикие планы, как вернуть, перечеркнуть случившееся. Объяснить, исправить…

Господи, если б я осмелился тогда на этот шаг! Сказал бы: "Это судьба! Решено! Поженимся!"

Но, может быть, еще не поздно?

А иногда все было по-другому.

Мысль о ней подкрадывалась и мучила неожиданно, необъяснимо. И если я бывал один, я буквально корчился в своем кресле от стыда, горя и тоски. Пока мне не удавалось, наконец, снова загнать эту мысль во тьму, из которой она явилась.

Только уже много, много времени спустя мне удалось фальсифицировать все настолько, что я мог вспоминать о том времени даже с какой-то светлой печалью.

О том, что Хейденрейх женился, я узнал от знакомых медиков. Их это удивило. И потом, все произошло так быстро. Никто, как говорится, и опомниться не успел. Жену его никто из них не видел.

— Не иначе, какая-нибудь старая карга с тугим кошельком! — так они предполагали.

Дальше я не стал слушать. Хейденрейх меня больше не интересовал.

Женитьба Хейденрейха — мне никогда в голову не приходило связывать это как-то с собой, с тем, что меня касалось.

Вот как? Никогда?

Я ее больше не видел, его тоже. Но однажды, возможно, видел их обоих вместе.

Это было как-то вечером. Я тихонько брел по улице. Брел в надежде встретить ее. На некотором расстоянии впереди меня шли двое, но я видел только неясные силуэты, был темный ноябрьский вечер с дождем и снегом. Пара вошла в ресторан, и в тот самый момент, когда свет из открытой двери упал на них, я подумал: "Это она! Это он!"

Дверь закрылась за ними. И в следующую секунду я отбросил эту мысль как невероятную. Я уже привык, что при виде любой жепской фигуры на расстоянии меня пронизывало: она!

Сама мысль показалась мне настолько абсурдной, что я даже не вошел вслед за ними проверить. Я ведь и не подозревал никогда…

Вот как? Не подозревал?

А почему же в своих записях мне так важно было воскресить всю эту историю с Кари?

И как случилось, что я столь основательно забыл, где на этом свете дом Хейденрейха?

И почему в отеле я все время подходил и смотрел в окно? Кого я надеялся и боялся увидеть там?..

Но тут — стоп. Дальше думать об этом не получалось. То, что случилось, перевернуло мир. И я уже не помнил хорошенько, каким он был до этого, — не помнил, что я знал, чего не знал, о чем догадывался, о чем не догадывался…

Из всего, что произошло со мной той проклятой осенью, только одно принесло мне позже известное удовлетворение. В те годы в среде студентов Осло существовала некая группа радикального направления. Руководителем ее был длинный, тощий, лысый юноша — в своем роде, мне кажется, гений. Он обладал, в частности, одной удивительной способностью: он мог преподнести что-нибудь совершенно неожиданное в такой. логически убедительной форме, что тебе тут же все становилось ясно и через секунду ты уже думал то же самое. Тем самым мысль делалась как бы твоей собственной, и ты был в восторге от своей гениальности.

Группа эта собиралась переделывать мир. Все прогнило, все старики болваны, настало время великого переворота.

Я был их ярым поклонником и приверженцем. Я тоже считал, что мир устроен довольно идиотски и не мешало бы многое переделать. По сути, все ведь было так просто, особенно когда я слушал этого длинного и через секунду уже начинал думать его мыслями.

Но та осень многое для меня изменила. У меня впервые появилось ощущение — и оно все росло, — что многое в этом мире страшно запутанно а сложно. В частности, закралось подозрение, что мое фиаско обусловлено не столько несовершенством окружающего внешнего мира, сколько несостоятельностью моего собственного, внутреннего мира. Я стал смутно догадываться, что между тем и другим существует некая связь, что я не могу изменить внешний мир, пока не укреплю свой собственный, внутренний. Я стал подозревать, что сделан не из того теста, из какого получаются великие бунтари. Постепенно я отдалился, а потом и совсем вышел из кружка; кстати, вряд ли кто-нибудь заметил мое отсутствие: я никогда не был на виду.

Пришедшая ко мне самостоятельность суждений — вот, собственно, единственное, чем мне оставалось утешаться впоследствии. Негативное утешение. Впрочем, я так никогда и не решил свои внутренние проблемы до конца. Да и вообще никогда уже ничто в жизни не стало для меня по-настоящему важно и нужно, как это было в те удивительные четырнадцать дней ранней осенью двадцать первого года. Те четырнадцать дней — то была моя молодость.

Все шло хорошо, все шло отлично. Но какое это имело значение? Мне было, по существу, все равно. Самое ужасное, что только тогда, когда у меня выработалось именно такое отношение к жизни, — только тогда все у меня действительно пошло как по маслу. С этого времени жизнь словно сказала мне: теперь ты мне пригодишься!

Дождь перестал, но было темно, как в колодце. Ни проблеска света. Однако какое-то чувство все время подсказывало мне, где я нахожусь. Я спускался вниз по склону — и знал, что это тот самый склон, по которому я поднимался, когда шел от доктора Хауга. Я ощупью добрался до садовой калитки, пошарил рукой и прочитал на ощупь фамилию доктора.

Надо было бы войти и принять участие в обсуждении. Но, откровенно говоря, мне это казалось таким ненужным. Я свое сделал. Ну хорошо, я согласен был потом вернуться сюда, и участвовать в переговорах, и притворяться, что все это очень важно, но сначала я хотел пойти в отель и стащить с себя всю одежду, стащить с себя всю свою наружную оболочку и влезть в новую, надеясь, что вместе с наружным я освобожусь частично и от внутреннего, от самого себя, — я опротивел себе весь, как противна бывает грязная, вонючая рубашка.

Войдя в вестибюль, я обратил внимание, что там сидят немцы. Один, если я не ошибся, офицер, и двое-трое рядовых, а может, это были унтер-офицеры. Мне показалось, что офицер посмотрел на меня, и смутно подумалось, что он чем-то похож на того гестаповца, которого я видел на площади. Бог с ними! Они меня не интересовали,

В углу я заметил еще две-три темные фигуры — хирдовцы, насколько я мог различить. Иными словами, отель был из тех самых… Что ж. Ничего не попишешь.

Когда я подошел к портье, чтобы взять ключ от своего номера, он стал как-то странно мигать одним глазом. Впечатление было такое, что ему в глаз попала соринка и он делает отчаянные попытки освободиться от нее. Я и на это не обратил внимания, меня, честно говоря, совсем другое занимало: я жаждал переодеться во все сухое. Все другие проблемы могли подождать, они были мне, кстати, глубоко безразличны, они относились либо к прошлому, либо к будущему, а оба эти времени были мне в настоящий момент безразличны, более безразличны, чем что-либо другое в этом безразличном мне мире.

Я поднялся по лестнице и открыл дверь своего номера.

Меня немного удивило, что там горит свет и накурено.

Я распахнул дверь.

В кресле сидел доктор Карл Хейденрейх.

ГЛУБОКО ПОД ЗЕМЛЕЙ

Не помню, как я закрыл за собой дверь.

Немцы внизу, Хейденрейх в моем номере, подмигивающий портье.

И тут все было яснее ясного.

Будь я человеком импульсивным, воинственного склада, я тут же кинулся бы на Хейденрейха. И получил бы пулю в живот — у него в руке, как я потом увидел, был пистолет. Но я не принадлежу к людям этого сорта. Когда я чего-нибудь по-настоящему пугаюсь, как это и было в тот раз, то у меня первым делом словно все опускается внутри. Я прирастаю к месту, цепенею, а когда ко мне возвращается способность двигаться, движения получаются какие-то замедленные; зато мозг начинает лихорадочно работать, ища спасения в ассоциациях, цифрах, логике.

С быстротой молнии мелькнула мысль, что так страшно, как сейчас, мне не было с того самого раза весной сорок первого, когда я сидел и дожидался своей участи на Виктория Террассе. Но в тот раз обошлось, меня даже не били, он только стукнул кулаком по столу. Вышел я оттуда, правда, вдовцом и бездетным. Бездетным, как я тогда думал…

В тот раз, пока я сидел и ждал, я старался успокоиться, считая в уме. Умножал на четыре. Четыре на четыре — шестнадцать, шестнадцать на четыре — шестьдесят четыре, шестьдесят четыре на четыре — двести пятьдесят шесть… Я дошел до миллионов и миллиардов, считал, пока мог. Потом стал умножать на три, а потом попеременно — то на три, то на четыре.

Так я считал и считал, а сам трясся от страха. Но все же это помогало.

Сейчас у меня ни на что такое не было времени. Взглядом я уцепился за пепельницу на столе, это было нечто надежное. Я быстро сосчитал: восемь окурков. Прождал он порядочно.

Как он оказался здесь? Записка. Значит, сын. А я как оказался в этом городе? Опять сын — его деятельность повлекла за собой это задание. А каким образом он сделался… Но это уже моя вина. Поведи я себя как мужчина в ту неделю, в тот день в сентябре двадцать первого, этого бы никогда не случилось, мой сын был бы моим сыном, был бы на нашей стороне, Ландмарка и Эвенсена не арестовали бы, меня не послали бы сюда и, значит, тоже не арестовали бы… это мое собственное прошлое вернулось сейчас ко мне, это я сам себя выследил, и, в сущности, это я сам сидел сейчас на стуле и сторожил себя… Круг замкнулся…

Говорят, за десятую долю секунды можно увидеть довольно длинный сон. Бывает, что и наяву мысль работает с такой же быстротой, но тогда возникает ощущение, будто все происходит во сне.

Когда Хейденрейх заговорил, я подумал, по-прежнему вполне логично: в снах люди не разговаривают, в настоящих снах…

— Приятно тебя видеть! — сказал Хейденрейх.

Я сказал, что очень сожалею, что не могу ответить ему тем же.

— Почему же! — сказал он. — Тебе ведь очень приятно меня видеть. А будет еще приятнее!

Он говорил спокойно, в том же ироническом тоне и так же слегка в нос, как и в старые времена.

— Да, — сказал он. — Я, как видишь, давно уже тут поджидаю. Но недаром говорится: можно и подождать — было бы чего!

Понемножку, мелкими шажками, словно ноги у меня были связаны, я подвигался к окну, на котором была спущена штора затемнения. Всего-навсего второй этаж. Штора защитит меня, немного от осколков, есть шанс…

— Не думаю, чтобы я лично стал пытаться! — сказал Хейденрейх. — Во-первых, у меня имеется вот это! — Он показал мне пистолет. — А во-вторых, внизу на тротуаре люди. Не я один, видишь ли, мечтал об этой приятной — весьма приятной — встрече!

— Ты, значит, пистолет при себе носишь? — сказал я.

Он ответил, что, как правило, нет. Городок мирный. Эту игрушку он берет с собой только в особых случаях, вроде этого.

— Ну, я думаю, нам пора! — сказал он. — Остальные, наверно, уже заждались.

Он поднялся. Один-единственный точный удар… Но он был настороже и только улыбнулся любезно.

Все было сказано. Я повернулся и вышел впереди него в коридор. На какую-то долю секунды я вспомнил драки в детстве и то странное чувство онемения в носу, когда в него попадал кулак противника. Такое точно чувство было у меня сейчас во всем теле.

Мы шли коридором по направлению к лестнице. Я знал, что у него в руке пистолет. Мысль уже не работала логически. Она металась беспорядочно, как вспугнутая птица.

Записка Инги — вовсе не обязательно. Может, мой дом в Осло? Может, взяли кого-нибудь на границе? Рация? Что они знают? Надо предупредить Андреаса, доктора Хауга, директора, Гармо — уже поздно, не могу. Моя лаборатория в Осло — что с ней? Заметка в газете, когда все будет кончено: в возрасте сорока четырех лет…

И в то же время я думал, смятенно, лихорадочно, что вот все кончится — и я буду радоваться жизни, как никогда раньше, буду радоваться каждый час, каждую минуту, радоваться, засыпая и просыпаясь, радоваться каждому дыханию, господи, подумать только — дышать свободно, разговаривать с друзьями, работать, сидеть в лаборатории, измерять, взвешивать, сидеть в кабинете, листать чудесные бумаги, пропахшие пылью, валяться на скале над морем, бродить по лесу, запах смолы и прогретой солнцем хвои, сухие ветки трещат под ногами, идешь и идешь, наконец, загон, коровьи лепешки на тропинке, колокольчики, мычанье — ох, где бы присесть…

В возрасте сорока четырех лет…

Пятеро встали с мест, когда мы вошли в вестибюль — тот самый гестаповский офицер, которого я видел сначала на площади, а потом в зимнем саду, позади него еще два гестаповца и в самом углу — два хирдовца. Один из них — сын Хейденрейха.

Карл Хейденрейх подошел к офицеру и заговорил с ним по-немецки: он спросил, понадобится ли его автомобиль. Тут ведь совсем близко…

Немец ответил коротко:

— Wir gehen![25]

Он сделал знак одному из стоявших за его спиной. Через секунду мое левое запястье оказалось в железном плену.

Мы двинулись. Впереди офицер и Карл Хейденрейх, за ними один из гестаповцев и я. За нами второй гестаповец.

Хирдовцы замыкали шествие.

Я пытался быть храбрым и ироничным. Я думал: "Почти так же торжественно, как сегодняшнее шествие!"

И тут же споткнулся — не рассчитал расстояния от ступеньки до пола.

Двое за конторкой стояли молча, как вкопанные. Но я перехватил взгляд одного из них и понял: кому-нибудь да передадут.

Мы вышли на улицу, в непроглядную тьму. Гестаповец, шедший сзади, зажег яркий карманный фонарик и освещал нам путь. Мы прошли по скользким, неровным булыжникам площади, взяли влево от фонтана и свернули в улочку, опять налево. Десяток-два шагов — и мы были у цели.

Я старался представить себе, как выглядит наша группа сверху — ну, скажем, с самолета. Можно было бы различить оттуда, кто из нас пленник, а кто конвоиры?

Я думал еще: таких, как я, в этот момент тысячи. Это почему-то утешало.

А эта странная слабость в коленях, — смутно думалось мне дальше, и то была не мысль, а лишь тень мысли, — так это, возможно, оттого, что вся моя сила поделилась на три, нет, даже на четыре части. Я был я сам, я был наблюдатель, шедший рядом, я был молодой Хейденрейх, шедший сзади. А какая-то часть меня была Карлом Хейденрейхом, силуэт которого то появлялся, то снова исчезал во тьме впереди меня.

Он ждал этого много лет. Такой триумф. Интересно, что при этом чувствуешь?

Интересно, как это — быть сыном такого человека? Или быть за ним замужем?

Офицер-гестаповец открывал дверь.

Голос из темноты сзади:

— Я тебе еще нужен, отец?

Карл Хейденрейх обменялся несколькими словами с офицерами. Потом сказал не оборачиваясь:

— Спасибо. Ты нам больше не понадобишься.

Что было сразу вслед за этим — я помню очень смутно. Мы шли, кажется, коридором, потом через караульное помещение, где стояли скамьи и стол, потом через приемную, где стояли письменный стол и стулья. Наконец вошли в довольно просторный кабинет.

Нигде не было ни души.

Офицер-гестаповец снова дал знак, и наручники с меня сняли.

Он и Хейденрейх сели рядом за письменный стол.

Позади меня стояли двое гестаповцев.

— Садитесь! — сказал офицер и указал мне на стул. Ко мне он обращался все время на норвежском. На очень неплохом норвежском, должен сказать. С Хейденрейхом же они говорили только по-немецки.

Наконец-то можно было сесть.

Обычный их прием — яркий свет прямо в лицо. Но вопросы пока только предварительные. Год рождения? Занимаемая должность? Местожительство? По какому делу в городе?

Оба улыбнулись, когда я сказал про банк.

— Надо проверить благонадежность тех, от кого это задание исходит! — сказал офицер по-немецки.

Те, от кого это исходило, были вполне благонадежны. На секунду я почувствовал огромное облегчение.

Все, пожалуй, обойдется, они останутся ни с чем. Я повторял про себя, как заклинание:

"Однажды я уже выбрался от них… Однажды я уже выбрался от них…"

Меня обдало горячей волной — я вдруг поверил в спасение. Теперь-то я знаю, что это был тот же языческий оптимизм, что приходит к смертельно больному, стоит врачу вселить в него хоть проблеск надежды.

— А другого задания у вас тут не было?

Нет, другого задания у меня не было.

Оба кивнули, словно ответ их вполне устраивал.

На этом предварительная часть была окончена.

Кивок офицера — и двое стоявших за спиной довольно бесцеремонно подняли меня со стула.

Двери, вниз по лестнице, снова двери, через какое-то помещение, опять двери.

Одного взгляда было достаточно. То самое. Здесь все и должно было произойти.

Когда-то здесь, видимо, помещалась прачечная. Цементный пол с уклоном к центру, посередине — забранный решеткой сток. Около стены — массивная раковина. Длинный красный шланг над краном, на полу кадка. Массивный шкаф у противоположной стены, а между раковиной и шкафом — большой стол. "Инструменты" были разложены в величайшем порядке, с чисто немецкой любовью к аккуратности. Кое-что было мне хорошо знакомо: резиновые дубинки, палки и кнуты разных размеров. Назначение других предметов было мне неизвестно. Много было, например, каких-то блестящих металлических предметов.

В другом конце помещения находились нары, стол и несколько стульев.

И еще — нечто неуловимое, смутный запах, удушающе тяжелый. В этих стенах люди кричали, визжали и плакали, истекали кровью, испражнялись, исходили рвотой, здесь сильные мужчины превращались в жалких младенцев под взглядом чьих-то глаз, равнодушных или горящих.

Громкие слова о тысячелетнем рейхе — вот что было на дне адского котла, в котором они варились.

Теперь это предстояло мне.

Но то же самое произошло уже с миллионами людей и в настоящий момент происходило с тысячами. В колоссальном спектакле я был лишь незаметным статистом, всего-навсего пылинка.

Утешительно было чувствовать себя таким маленьким.

Началось очень просто: гестаповцы сняли с меня плащ и пиджак и связали веревкой руки и ноги. Стянули крепко-накрепко. Потом им, видимо, дали знак, потому что они вдруг исчезли и дверь за ними закрылась. Я остался наедине с Хейденрейхом и гестаповским офицером.

У меня было такое чувство, что я нахожусь где-то очень глубоко под землей.

Теперь я понимаю, отчего это было — из-за выражения их лиц. Ведь на самом-то деле я знал, что мы спустились всего на десять-двенадцать ступенек. А наверху на стене было зарешеченное оконце. В общем, обыкновенный подвал.

Наверно, из-за этого-то оконца они потом и заткнули мне рот диванной подушкой.

Первым заговорил Хейденрейх.

— Я испросил лестного для меня разрешения присутствовать при допросе, — сказал он. — Я считал, что могу быть полезен, поскольку знаю вас с давних пор.

Теперь он обращался ко мне на "вы". Кстати, в продолжение вечера он несколько раз менял обращение.

Он произнес целую речь, предназначенную частью для меня, частью для гестаповца. С самых юных лет я был, оказывается, культур-большевиком, а с первого же дня оккупации — в числе скрытых врагов. Они знают обо мне все. Протоколы допроса 1941 года находятся в данный момент в кабинете этажом выше. В тот раз следствие было прекращено за недостатком улик. И я отделался двухнедельным заключением.

Я подумал: как они ухитрились так быстро заполучить эти протоколы? Поездом, машиной? Сами забрали или же их сюда переслали?

Этот вопрос представлялся мне почему-то чрезвычайно важным.

— На этот раз дело не будет прекращено! — сказал Хейденрейх; им известно, что я обедал у директора банка, что оба мы ходили к доктору Хаугу, что там мы встретились с Гармо и Кольбьернсеном.

Значит, Инга.

Я снова подумал: "Надо их как-то предупредить!"

Потом вспомнил, что сейчас у меня есть более важные заботы.

Они знают о нас буквально все, сказал он. До мельчайших подробностей. Он перечислил кое-что. Вполне достаточно. Они действительно были великолепно осведомлены. Прежде всего именно это меня неприятно поразило. Потом уже до меня дошло — как дуновение ледяного ветра, — что если он рассказывает мне такие веща — а ведь от норвежцев такие вещи всегда держат в секрете, — то это означает, это означает…

В возрасте сорока четырех лет…

Я уже не был един в трех или четырех лицах. Но я изо всех сил старался, чтобы нас все время было двое: невозмутимый наблюдатель, стоящий выше всех этих пустяков, и значительно более ничтожная личность, которой предстояла порка.

Сейчас им нужно только мое формальное признание, сказал Хейденрейх. Если они его получат, они оставят меня до поры до времени в покое.

Итак: с каким заданием меня прислали?

Лицо его переменилось. Я никогда раньше не видел подобного выражения на человеческом лице. У меня мелькнула мысль, что те типы на Виктория Террассе, в сущности, были куда спокойнее и любезнее.

Хоть и с трудом, но я все же выдавил из себя, что мне было дано задание просмотреть кое-какие документы в банке.

Хейденрейх и немец обстоятельно, не торопясь разделись, оставшись в одних брюках и рубашках. Они сделали это, не сговариваясь, и я подумал — вернее, наблюдатель подумал, — что, значит, Хейденрейх и раньше принимал участие в таких делах.

Но эта мысль была какая-то невесомая, бесплотная. Сейчас шла речь обо мне. И другая мысль появилась, беспощадная и злая, но все-таки несущая в себе утешение: у него есть на это основания. Ты платишь свой долг.

Мысль эта то и дело появлялась за последние полчаса и каждый раз укрепляла меня. Конечно, я боялся, я был просто болен от страха, пот тек с меня ручьями, сердце колотилось, колени дрожали. Но я знал, что, не будь этой мысли, мне было бы хуже.

Все, что он тут говорил, напоминание о допросе в сорок первом, вопросы относительно задания, с которым я сюда приехал, — все это казалось мне чем-то посторонним, к делу не относящимся. Суть была другая — наши личные счеты, между Хейденрейхом и мной. И я понимал, что тут мне крыть нечем.

Был и другой голос. Он говорил насмешливо: "Раскаяние и чувство вины! Христианские категории!"

Но этот голос был слабый, он шел откуда-то издалека и не мог пробиться наружу.

Они перегнули меня через спинку стула.

Несколько месяцев назад у меня укрывался один человек, бежавший из немецкого лагеря. У него вся спина была в рубцах и ранах. Так вот он, например, говорил:

— Страх ожидания — вот что самое худшее.

Самое худшее — страх ожидания, теперь это, значит, позади. Теперь…

Немец ударил дубинкой, длинной черной резиновой дубинкой, Хейденрейх — чем-то вроде резинового шланга, обмотанного проводом. Это было особенно больно.

Входить в подробности не имеет смысла. В сущности, все было до ужаса однообразно. Вопрос: с каким заданием вас прислали? Ответ или никакого ответа — и снова удары.

Я, наверно, ужасно кричал. Во всяком случае, они взяли диванную подушку и привязали ее мне к лицу. От подушки шел кислый, удушливый запах рвоты, и у меня мелькнуло смутное воспоминание о каюте под палубой, качке и морской болезни. Мои крики в подушку звучали так странно — будто я брел в густом тумане и звал на помощь.

Несколько раз они отнимали подушку от лица и спрашивали: "С каким заданием вас прислали?"

Подушки им, видимо, показалось недостаточно.

Они еще завели патефон. Он заиграл, истошно и пронзительно, американскую новинку: "I can't give you anything but love, baby!"[26]

Наверно, это был электропатефон, с каким-нибудь новомодным устройством, потому что крутил и крутил пластинку без конца, не останавливаясь.

Подушка меня душила. Наверно, я еще и поэтому несколько раз терял сознание. Я приходил в себя, лежа ничком на полу, лицом в холодной воде, которая текла по наклонному цементному полу к стоку.

Они били главным образом по спине. Но один раз кто-то из них промахнулся и ударил по затылку. После этого я, видимо, долгое время находился без сознания. Когда я очнулся — и на этот раз лицом в холодной воде, — мне было совсем плохо, меня начало рвать, и рвало долго. Потом все началось сначала.

Я не могу связно передать те мысли, которые проносились у меня в голове, пока все это происходило. Да в них, видимо, и не было никакой связи.

Помню только, что подумал несколько раз, когда видел искаженное лицо Хейденрейха: "Что ж, долг есть долг!"

Но я еще думал: "Глупо, что ты требуешь с меня этот долг!"

Позже я подумал в какой-то момент: "Теперь я никому ничего в целом свете не должен — теперь я свободен…"

Я потом удивлялся, почему все мои мысли тогда вертелись вокруг этого: вина и возмездие. Возможно, просто потому, что это были несложные мысли, не стоившие больших усилий.

Очень скоро будто захлопнулась во мне какая-то потайная дверь. С этого момента я знал: пусть делают что хотят, пусть будет что угодно — я в безопасности.

Это было удивительное чувство, близкое к высшему блаженству.

Но перед этим я вспомнил про Ханса Берга, про тот случай, когда его, одиннадцатилетнего мальчишку, порол отец. Я подумал: "Мальчишка-нацист мог это выдержать — и я, значит, должен!"

Почему вдруг "нацист" — понятия не имею.

Силы уходили. Я замечал это по многим признакам. Ощущение боли, мне кажется, притупилось; дыхание стало слабее; крики определенно стали тише. Во мне по-прежнему жили два человека, но наблюдатель начал понемногу расплываться. Некоторое время я поддерживал сам себя тем, что вспоминал про то, что любил когда-то, и про все, что любил до сих пор, к чему собирался вернуться, когда теперешнее останется позади. Я вспомнил, как однажды, еще мальчишкой, гулял в горах. Шел дождь, и под конец я так промок — мокрее не бывает! И я шлепал по ручьям, шагал напролом по лужам и болотам, и в ботинках у меня хлюпало. Я много раз бывал в горах, чаще всего в хорошую погоду, — не знаю, почему я вспомнил именно тот случай. Потом я вспомнил, как однажды в детстве сидел на поленнице дров у нас в сарае, был вечер, и пахло смолой, и стружкой, и древесиной, и я был счастлив. Потом я подумал про свой охотничий домик в долине Естердален. Я представил, как стою на каменном приступке рано-рано утром и смотрю на траву, седую от росы. Внизу — моя лодка, наполовину вытащенная на берег. Надо ехать проверить сети.

Я, в сущности, даже не знаю, мысли ли это были или, может, что-то из этого мне просто пригрезилось, пока я валялся на полу, медленно приходя в себя после очередного обморока. Но ясно помню, что один раз услышал свой собственный крик: Кари! Кари! — в подушку.

Я опять потерял сознание и опять пришел в себя от холодной воды. Но те двое, видимо, решили, что на сегодня хватит. Они одевались. Под конец немец подошел к маленькому зеркалу, висевшему на стене. Пока он там возился, и гримасничал, и приводил в порядок пробор, Хейденрейх стоял неподвижно и смотрел на меня. Я лежал не шевелясь и наблюдал за ним из-под смеженных век. Не знаю, мог ли бы я пошевельнуться. Во всяком случае, не решался. Я никогда не видел такой ненависти на человеческом лице. В ту минуту я возблагодарил господа, что рядом был немец. Он мне чуть ли не нравился, казался мне защитником и другом. Но он все возился и возился перед зеркалом, пробор его не устраивал, и он без конца его переделывал. И все это время Хейденрейх стоял неподвижно и смотрел на меня.

Я заметил, что они ослабили веревки, онемевшие руки и ноги начали понемногу отходить, это причиняло адскую боль, я застонал, и Хейденрейх понял, что я в сознании.

— Это было только начало, — сказал он с ласковостью в голосе. — Маленькая разминочка. Запомни: главное будет завтра. Завтра мы займемся этим со знанием дела. По всем правилам. Ты меня слышишь?

Он наклонился надо мной.

— Завтра ты проклянешь тот день, когда родился, и тот день, когда родились твои родители, и тот день, когда вылез на свет твой первый предок. Завтра я не иду в больницу. Завтра т ы будешь моим пациентом. Ты слышишь? Я тобой займусь. Я тебя подлечу, можешь быть спокоен. Ногти — ты знаешь, что такое нервы под ногтями? Ты это узнаешь! Ты еще узнаешь — мы и до этого дойдем.

Он втянул в себя воздух, глубоко и прерывисто. В эту секунду я понял, что он сумасшедший. Он наклонился еще ближе ко мне.

— Как это ты мне тогда сказал: пусть у тебя у самого родится когда-нибудь нежеланный ребенок? И пусть у тебя никого не родится, когда ты захочешь? Да не будет тебе счастья на земле? Кстати, как тебе самому жилось это время — я слышал, ты потерял жену и маленького сына? Приношу свои искренние соболезнования!

Он выпрямился и поклонился два раза.

— К сожалению, я должен констатировать, что это тебе нет счастья на земле. У меня же — у меня есть с ы н! И я на него не нарадуюсь. Ни у кого нет такого сына, как у меня. Ни у кого! Он…

Я понял тогда еще одно: он и знал и не знал, что мальчик — мой сын.

— Na! Kommen Sie?[27]

Немец кончил, наконец, возиться со своим пробором и теперь смотрел на нас с некоторым раздражением. Он, видимо, находил, что дело принимает слишком уж интимный оборот.

— Einen Augenblick![28]

Хейденрейх выпрямился, подскочил к зеркалу и торопливо привел в порядок галстук и прическу. Он начинал лысеть на затылке и пытался скрыть это, отращивая волосы и зачесывая их на одну сторону.

В тот самый момент, как он подошел к зеркалу, с ним произошло превращение. Гримаса разгладилась, легкая усмешка заиграла на губах — в зеркале отразилось спокойное, чуть надменное лицо светского человека, с цинической улыбкой взирающего на глупцов, которые по недостатку разума руководствуются в своих поступках жалкими чувствами.

— Fertig![29].

По дороге к выходу он только слегка отклонился в сторону, чтобы дать мне пинка в спину — довольно чувствительно, кстати. И они ушли, дверь закрылась.

Свет они оставили гореть.

Они ушли. В это трудно было поверить. Я глубоко вздохнул, осторожно потянулся, застонал, облизнул губы, еще раз глубоко вздохнул. Сердце колотилось, все тело болело, спина горела огнем.

Но меня оставили в покое.

Я был счастлив: я никогда не думал, что смогу еще быть так счастлив в этой жизни.

Не знаю точно — может быть, я заснул на какое-то время. Но не думаю. По-моему, это началось тут же, сразу, без всякого перехода — то удивительное, что я потом сам про себя называл видением.

Исходной точкой был Хейденрейх, который подошел к зеркалу и вдруг превратился совсем в другого человека, чем был только что.

Любопытно наблюдать за людьми, когда они смотрят на себя в зеркало. Они перекраивают свое лицо, делают себе выражение, смотрят на себя любовно, притворяются перед самими собой.

Они не знают, как они выглядят в действительности. Они создали в воображении свой собственный образ и стараются быть на него похожими. Выпрямляются, приосаниваются, рот делают тверже, собраннее — эдакий чуть иронический рот, распрямляют брови или же сдвигают их: что за мужчина, черт возьми!

Неудачник-ефрейтор смотрел на себя в зеркало. Все смотрел и смотрел на себя в зеркало. Пока не увидел себя лейтенантом — капитаном — майором — полковником — генералом — фельдмаршалом — генералиссимусом — народным вождем — властителем мира, попирающим сапогами коленопреклоненные народы.

Все смотрел и смотрел на себя в зеркало. Пока не впал в транс. Пока и других не загипнотизировал, пока другие не увидели его таким, каким он сам себя видел. Не жалким ефрейтором со смешными усиками и весьма неопределенным мнением о собственной персоне, а выдающейся личностью, властителем, сверхчеловеком. Пока они не зашагали в ногу по его повелению и были счастливы, что так здорово шагают— маршируют, и думали: "Мы умеем маршировать! Никто не умеет маршировать, как мы! Мы умеем маршировать в ногу, воевать в ногу, завоевывать в ногу, других топтать в ногу, мир топтать в ногу!"

Да, вот до чего дошло дело.

А на поверку оказалось, что одни только ефрейторские сапоги и жаждут маршировать. И что ефрейторское лицо — оно и есть ефрейторское, а "великий" план — всего-навсего бездарный ефрейторский план, только раздутый до гигантских масштабов, поскольку все ответственные посты вокруг, как оказалось, заняты сплошными ефрейторами.

Но все это было только начало. Продолжение следовало.

Мысль обрела удивительную легкость и свободу, все препятствия, казалось, исчезли для нее, она мчалась вперед, решая проблемы на ходу или же сметая их со своего пути, собирая и систематизируя давние наблюдения, освещая их новым светом, поднимаясь к новым обобщениям, все выше, все выше…

Я постиг самого себя, свою собственную юность и понял, почему я так легко оступился и как нетрудно было бы удержаться. И я понял других, понял, почему они оступились. Я понял Кари и себя, Хейденрейха и себя, своего сына и себя. Но это были только детали спектакля, охватывающего все и вся в настоящем, прошедшем и будущем. Я поднимался выше и видел дальше: классовую борьбу и войны, сумасшедших на тронах и мудрецов в тюрьмах, религии, которые сменялись, старились и умирали, — я не верю в бога! — в качестве новой религии, idee fixe, несущую благоденствие, и благоденствие, превращавшееся в idee fixe, группы людей и целые народы в слепой ярости — и выход, решение, которое где-то существует, спасение, которое существует, свет, который существует, и я прозревал свет, и различал выход, и почти угадывал решение — гнался за ним, оно, было почти у меня в руках, свет разгорался, вот оно — близко, вот-вот!

О каком-то праведнике сказано, что перед ним разверзлось небо. Передо мной небо не разверзалось. Я увидел всего-навсего землю и жизнь человеческую на земле. Но увидел ее в таком мгновенном озарении, что видение это наполнило меня блаженством экстаза.

В сущности, именно это видение и побудило меня продолжить свои записи уже здесь, в Швеции. Но вот теперь, когда я приблизился к этому, подошел вплотную, теперь мне хочется пойти на попятный. Я не решаюсь…

Это не страх. Это своего рода благоговение. То есть и страх, конечно, тоже. Ведь я знаю, что, если попытаюсь передать, что видел, и не сделаю этого как надо, то разрушу, по клочкам растащу нечто драгоценное, загублю навсегда…

Нет, не буду с этим торопиться.

Одно только пока скажу: несколько раз я начинал плакать слезами благодарности.

Я побывал в стране блаженства.

Кари играла важную роль в видении, можно даже сказать, оно некоторым образом началось с нее. Но я почувствовал чуть ли не досаду, когда дверь отворилась и, как напоминание о реальной обыденности, вошла живая Кари.

ТЕНИ ПРОШЛОГО

Один глаз у меня заплыл и не открывался. Возможно, и второй не так уж хорошо видел. Прошло какое-то время, прежде чем я понял, что она настоящая, реальная, и еще какое-то, прежде чем я ее узнал. Она была одета не так, как я ее помнил.

Потом уже я заметил, что, в сущности, она совсем мало изменилась. Конечно, двадцать лет для кого угодно срок, но просто поразительно, как она мало изменилась — фигура, черты, голос, все. Как она теперь улыбается — я не видел.

У нее появились серебряные нити в волосах. Потом я приметил и морщинки у глаз, которые раньше показывались, только когда она смеялась.

Она посмотрела на меня такими странными глазами. Потом она мне говорила, что в первый момент не уверена была, я ли это.

Минуту-другую она стояла неподвижно у двери.

Я еще не совсем вернулся из того мира, где только что был. Какие-то образы, картины еще проходили перед глазами, но блеклые, неясные. Это было как в детстве: стоишь и смотришь на праздничное шествие, все движется и движется мимо тебя, одно прекраснее другого — и ликование вокруг все растет, и близится, и подхватывает тебя, как волна, но вот шествие проходит, удаляется, оно еще тут и уже не тут, ты еще различаешь замыкающих его всадников, ты слышишь ликование толпы где-то вдали, еще дальше, еще, и вот, постепенно, все уходит, все кончается, и ты вздыхаешь глубоко-глубоко…

Я попытался сесть. Боль была невыносимая, и я со стоном повалился, обратно.

Теперь она меня узнала.

— О! — только и сумела она выговорить. И мое имя. А в следующую секунду уже склонилась надо мной.

Она развязала веревки. Она стала растирать мне руки и ноги — будто ножами резала. Несколько раз она вздрагивала, руки у нее тряслись, я видел, как дрожат ее губы, но она не плакала. Она увидела мою спину. На мне была рубашка, но я знал, что на спине у меня кровавые раны, что рубашка промокла насквозь и прилипла к спине.

— О! — глухо вырвалось у нее несколько раз. Кроме этого, ни слова.

Я тоже молчал.

Она помогла мне сесть на нары. Она спросила, есть ли у меня носовой платок, но я не в силах был ей ответить. Тогда она отыскала платок у меня в плаще и еще один — в кармане пиджака. Подошла к раковине, вернулась и вытерла мне лицо.

Раз или два она поворачивалась ко мне спиной, и плечи у нее вздрагивали. Но ненадолго. Она действовала быстро и толково. Потом она спросила, могу ли я встать.

Я попытался — получилось. Немного кружилась голова, но стоять я все же стоял. Следующее было труднее — надеть пиджак. Но с ее помощью я справился и с этим.

— Плащ я возьму на руку! — сказала она быстро. — Дождь уже прошел.

Я чувствовал страшную слабость и раза два чуть не свалился.

На затылке у меня, оказывается, вскочила шишка, она была какая-то неправдоподобно мягкая. Теперь только я почувствовал, что у меня молотом стучит в голове. И тошнило.

Она спросила, как мне кажется, смогу ли я идти.

— Ты не бойся, спешки никакой нет, я тебе потом все объясню. Мне просто кажется, тебе лучше уйти отсюда.

Я сказал, что, думаю, смогу.

Она поддерживала меня, и это оказалось не так трудно, как я думал. Ступенькам конца не было, тем не менее они все-таки кончились.

Она заперла за нами две или три двери. И мы очутились на улице.

Было уже не так темно, как раньше. Пока я стоял, прислонившись к стене, я заметил, что небо местами очистилось. Проглянули кое-где звездочки, и можно было уже различить улицы и стены домов.

Она взяла меня за руку и повела куда-то.

Она подвела меня к машине.

— Придется воспользоваться машиной, — сказала она. — Дорога может оказаться не близкой. Ты не дойдешь.

Она помогла мне устроиться на переднем сиденье, но сама не села, осталась стоять снаружи.

Ей надо на минуточку подняться наверх, сказала она. Это займет буквально две-три минуты. Если будет кто интересоваться — вообще-то это очень мало вероятно, я могу быть спокоен, — но если будет, я должен сказать, что жду доктора Хейденрейха. Я должен буду сказать это по-немецки. Но вообще-то никто не подойдет, это точно. Все они хорошо знают, чья это машина.

И она ушла: Я сидел в темноте, наклонившись вперед и крепко держась за ручку дверцы, чтобы не коснуться спинки сиденья. Время шло. Раза два или три кто-то прошел мимо по тротуару, и я твердил про себя, как скороговорку: "Ich warte auf Dr. Heidenreich. Ich warte…"[30]

Но шаги были штатские, они удалялись, и неясные силуэты растворялись в сумерках.

Потом она пришла. В руках у нее был пакет, она открыла заднюю дверцу и положила пакет на сиденье. Сама села за руль.

— Кто-нибудь подходил?

— Нет.

Она включила фары. Узкий луч, странно тусклый, слабо осветил мостовую впереди. Мы тронулись. Не поворачивая головы, она спросила:

— Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, гораздо лучше.

Я говорил правду. Улица, новые тревоги — это помогло. Тошнота уменьшилась; сердце еще не совсем успокоилось, и в шишке на затылке будто часы тикали, но в остальном я чувствовал себя неплохо.

Она вела машину осторожно и все время поглядывала по сторонам. Она вовсе не была так спокойна, как хотела показать.

Я крепко держался за ручку дверцы. Но все равно чувствовал спиной каждый поворот, малейшую неровность дороги.

Мы заговорили. Вернее, говорила почти все время она одна, мне трудно было много говорить, да и нечего было особенно сказать. Но я не все улавливал, что она говорила, слишком был измучен. Для полноты картины только этого не хватало: встретить ее наконец через двадцать два года — и с трудом ворочать языком и не слышать всего, что она говорит.

Я, помню, спросил:

— Откуда ты узнала про меня?

Она слышала, как муж и сын говорили, что я в городе и что я враг. Потом, сегодня вечером, сын рассказал ей, что я арестован.

— Он ведь не знает, что я с тобой знакома, — сказала она.

А позже, когда муж поднялся наверх, ей стало ясно и все остальное. Хотя он ни слова не сказал…

Между прочим, она не называла его "мой муж". Она называла его "Карл". А сына — "Карстен".

Я, кажется, задал ей довольно глупый вопрос — почему она меня спасла, или что-то в этом роде.

Все значение ее ответа я понял только потом.

— Я не хотела, чтобы он стал убийцей! — сказала она.

Что до технической стороны дела, то это оказалось нетрудно. У немцев было сегодня какое-то сборище, и оба они — и муж и сын — отправились туда. В подвале остались только двое часовых. Она попросила сына отнести им выпить, прежде чем он уйдет.

— Я подсыпала туда снотворного, — сказала она. — В доме врача это нетрудно найти. К тому же я страдаю бессонницей.

Дальше все шло как по маслу. У нее имелись запасные ключи от подвала. Никто об этом не знал. Она выждала некоторое время, потом пошла туда. Те, двое, как она и думала, уже спали. Ну и…

— Настоящий детектив! — сказал я.

Она усмехнулась:

— Вся теперешняя жизнь — сплошной детектив! Мне нечего бояться, что ее разоблачат. Ей, кроме всего, повезло. Часовые только что поужинали, и остатки еды стояли в тарелке. Она подмешала туда изрядную дозу снотворного, а кувшин из-под вина тщательно вымыла. Они, кстати, выпили все до последней капли.

Но на всякий случай — на тот случай, если меня заберут вторично, пояснила она сухо и деловито, — я должен помнить следующее: после того как она меня отвезет, она вернется домой и разобьет стекло в окошке подвала, где я находился. Если меня снова возьмут и будут допрашивать, мне нужно говорить, что мне бросили в окно два ключа, два ключа — запомни — и записку, в которой было написано: "Выбирайся отсюда".

— Они подумают, что это кто-нибудь из ваших, — сказала она. — Снотворное в еде, ключи — словом, они должны решить, что был сделан слепок. Им будет над чем поломать голову.

Видимо, я спросил ее, как получилось, что Хейденрейх стал нацистом. Потому что она, помню, пыталась дать мне какое-то объяснение на этот счет. Но говорила как-то медленно, неуверенно, запинаясь, словно продвигалась по незнакомой местности. Я, кстати, слышал только урывками.

Они не слишком откровенничали друг с другом, сказала она. Особенно в последние годы. На эти темы он разговаривал только с Карстеном.

Помнится, она прежде всего упомянула про то время, когда Хейденрейх учился в Германии. Еще до Гитлера. У него там было много друзей среди медиков. Кстати, и евреи. Одному из них они впоследствии предоставили убежище в своем доме. Уже во времена Гитлера; он дожидался у них визы в Америку.

Кстати, удивительно милый человек был этот еврей, и Карл его очень уважал. Как-то, уже много времени спустя, она спросила Карла, что он думает насчет преследования евреев, — ведь он так любил Абрахама. Он тогда ответил: "Жизнь беспощадна!" Он это часто повторял в последние годы.

Нет, она, ей-богу, не знает, как это случилось.

Какую-то роль сыграл, возможно, тот факт, что он считал себя обойденным, считал, что на родине к нему несправедливы.

Я, наверное, выразил удивление, потому что она вдруг горячо стала доказывать, что да, никто из друзей никогда не понимал Карла. Считали его циником. А на самом деле он очень чувствительный, очень ранимый человек.

— Трудно, конечно, ожидать, чтобы ты в это поверил, — добавила она. — Он всегда был очень честолюбив и мечтал о научной карьере. Но когда он попытался добиться стипендии для продолжения образования, эту стипендию получил вместо него какой-то профессорский сынок.

— Мне кажется, с ним действительно поступилинесправедливо! — сказала она. — Я, конечно, не могу судить, но…

Как бы то ни было, это решило дело. Он бросил науку.

Он принял это очень близко к сердцу. А Карл из тех людей, у кого такие вещи оставляют след надолго. Он может годами таить обиду.

Он был настроен пронемецки, когда началась война. Собственно, даже значительно раньше. Но нацистом он не был. Ведь у него даже были друзья евреи…

Но он часто говорил о коррупции у себя на родине. И он очень часто посылал Карстена на каникулы в Германию. И тот приезжал в таком восторге…

Помню, в этом месте я спросил:

— А ты? Ты ничего не сделала, чтобы помешать…

— Я не считала себя вправе! — ответила она. И повторила тихо, словно про себя:

— Я вообще не считала себя вправе…

Когда началась оккупация, он не вступил в "Нашунал самлинг"[31]. Наоборот, вначале казалось, что он настроен скорее враждебно по отношению к нацизму. И только тогда, когда…

Она запнулась. Потом продолжала:

— Впрочем, почему бы тебе не узнать об этом… Мне кажется, на него повлияла и твоя позиция. Он не хотел быть заодно с тобой. Насчет тебя мы узнали весной сорок первого. Вскоре после этого он вступил в партию.

Она снова помолчала.

— Он ненавидел тебя совершенно особенной ненавистью!

— А он знал…

— Нет!

Это слово прозвучало незнакомым мне металлом в ее голосе. Потом она снова заговорила робко, неуверенно. Я понимал, что она много раз все это передумала наедине с собой и так ни к чему и не пришла.

— Не знаю почему, но мне кажется, что вначале он к тебе совсем по-особому относился. Я хочу сказать — еще тогда, в студенческие годы. Как к младшему брату, что ли. А потом, должно быть, между вами что-то произошло, ты его, должно быть, чем-то страшно обидел. Сам он, правда, никогда и словом об этом не обмолвился. Но я и так поняла. И обида эта со временем все росла. Между прочим, он почти никогда не упоминал твоего имени…

Я рассказал ей, что ходил тогда к нему просить, чтобы он помог нам. Что он отказался и что я назвал его трусливой собакой.

Некоторое время она сидела молча.

— Значит, ты был тогда у Карла?

— Да.

— И ты назвал его…

Она словно что-то взвешивала.

— А почему бы и нет… — Она тряхнула головой, я хорошо помнил этот ее жест.

— В какой-то мере Карл, пожалуй, труслив, — сказала она. — Но трусость он презирает — и в к а к о м — т о смысле он и не трус. Нервы трусливые — не воля. Он скорее умер бы, чем признался, что чего-то боится. Сколько раз он из-за этого рисковал жизнью…

Вдруг она спросила:

— Когда ты ему это сказал? Ты не помнишь, в какой именно день — в какой день той недели — ты у него был?

Я назвал день.

— А в какое время?

Я и это помнил. В два часа.

— Я была у него в двенадцать! — сказала она.

— Ты просила… просила его помочь нам?

— Нет. Я просила его жениться на мне! В голосе ее снова зазвучал металл.

Она помолчала.

— Кажется, теперь мне стало понятнее! — сказала она потом. — Боюсь, что даже слишком понятно!

Больше она об этом не говорила. Наш автомобиль, похожий на диковинного зверя со светящимися глазами, осторожно пробирался вперед. Мне показалось, я узнаю дорогу, и я спросил, куда мы едем.

— Я хочу отвезти тебя к доктору Хаугу. Нужно, чтобы тебя осмотрел врач. Прежде… — Она замялась, потом продолжала: — Прежде он был нашим близким другом. Но теперь… Он, как вы это называете, честный норвежец. Я, между прочим, не уверена, застанем ли мы его.

Она вела машину очень тихо, осторожно. Я мертвой хваткой вцепился в ручку. Рука у меня онемела, и мне казалось, я чувствую спиной каждый булыжник.

Мы миновали кладбищенскую ограду. Вот и калитка доктора.

Она вышла из машины.

— Посмотрю, дома ли он. Это одна секунда. Если что — говори, что ждешь доктора Хейденрейха.

Она опять ушла. Я остался в машине один.

Было темно и тихо, будто все вокруг вымерло. Из дома доктора тоже ни проблеска света.

Сколько было времени? Я поднес руку с часами к здоровому глазу, но увидел, что стекло разбито и стрелок нет.

Ни звука. Нет, кто-то шел… Сзади. Кованые сапоги. И много. Шагали тяжело, мерно.

К тому времени вполне могли обнаружить мое исчезновение. Вдруг кого-нибудь послали с выпивкой к часовым, вдруг Хейденрейх и немец, подвыпив, решили нанести мне ночной визит, вдруг…

Меня снова затошнило. Сердце забарахлило. Железная рука сжала кишки и скрутила их.

Шаги приближались. Шли по другой стороне улицы. Без фонарика. Поравнялись. Прошли мимо! Я сразу обмяк, прислонился к спинке сиденья, застонал от боли и тут заметил, что я весь мокрый от пота.

— Доктора нет дома! — услышал я ее голос. — Мне сказали, что они уехали за город[32]. Признаться, я этого ждала. Теперь попробуем к Гармо. Впрочем, может быть, он тоже уехал…

Она села рядом, осторожно развернулась. Мы тронулись. Сначала проехали немного назад, потом повернули. Много раз поворачивали. Мы ехали очень медленно. И все же я никогда не думал, что этот паршивый городишко может быть таким огромным. И состоял он из сплошных поворотов.

Тогда-то я и спросил ее, не объяснит ли она мне… ну, она знает, что я имею в виду.

Она сначала ничего не ответила. Когда она заговорила, я по голосу понял, что она вконец измучена.

— Все это так давно было…

Она еще помолчала.

— До того, как я встретила тебя, я была с Карлом. Я хочу сказать, именно он и был тем человеком… Я жила с ним. Ты меня понимаешь?

Трудно было не понять.

— А что я не говорила тебе, как меня зовут и вообще… Я не за себя боялась. За маму. Понимаешь, у меня был отчим…

Собственно говоря, я догадывался. Мать ее теперь умерла. Отчим тоже. Отец умер, когда она была ребенком. Она его почти не помнила.

— Могилы, кругом одни могилы, — сказала она. — А мы с тобой еще тут, и знаешь, мне иногда кажется, что я всего-навсего тень, тень чего-то, что некогда жило, дышало. И если я еще бываю иногда немножко несчастна, так это просто потому, что прах мой еще не успокоился окончательно.

Она рассказала мне историю своей юности. Историю, в сущности, весьма банальную, как банальны бывают подоплеки очень многих вещей в нашей жизни. Добрая и слабая мать. Сильный и строгий психопат отчим. Она не хотела говорить о нем плохо, намерения у него наверняка были самые благие. Он был, что называется, человек с характером. Работа, долг, дисциплина, наказание. Последнее распространялось в основном на нее. У него бывали приступы бешенства, и тогда он бил. Основательно, тростью. Это продолжалось до пятнадцати лет. Пока она однажды не укусила его за руку.

— А зубы у меня были острые!

Она не желала больше, чтобы ее так наказывали. Она заметила, что его это странным образом возбуждает.

— Мы, женщины, к таким вещам особенно чувствительны, — сказала она. — Даже в детстве.

С тех пор он ее никогда не бил; теперь за дочь всякий раз доставалось матери. А мать была беззащитна, она любила и боялась его так, как Лютер велел нам любить и бояться бога.

Но пусть я не думаю, будто он был какой-то изверг. Он умел быть и добрым и ласковым. Просто часто выходил из равновесия. Как это со многими бывает. В роду у них, между прочим, были нервные заболевания.

Как к ним попал Хейденрейх?

Он приходился отчиму какой-то родней. Двоюродный племянник. Или что-то в этом роде. Целый год, как раз перед тем, как мы с ней познакомились, он жил у них в доме. Ну и отчим…

Тут она надолго замолчала.

— Он помог это устроить! — решилась она наконец.

— Что устроить?

— Что Карл меня добился. Ну, было что-то вроде помолвки сначала. Мы должны были пожениться, когда он окончит учебу. Но…

Это была трудная тема.

— Отчим был ярый поклонник всего древнескандинавского, — продолжала она. — Считал, что все, что было потом, — сплошное вырождение. Он говорил, что брак, как мы его теперь понимаем, — религиозная чепуха. Раньше ведь как было: мужчина, посватавший женщину, тем самым уже имел на нее все права… Нет, на самом-то деле все обстояло сложнее… Мне кажется…

Снова пауза.

— Он, мой отчим, так любил Карла! Относился к нему, как к сыну, если не лучше. Карл изучал медицину, отчим когда-то сам об этом мечтал, но у него не было возможности. Ну и — да, мне кажется, это так — он видел в Карле как бы второго себя. Он возрождался в нем юношей. Они, кстати, похожи были друг на друга, и родом из одних мест, и…

Ну, и мне кажется — противно это выговорить, и, кроме того, он уже покойник, — но мне кажется, что когда Карл мной обладал… ему казалось, что он как бы сам…

Это длилось целый год. Потом она взбунтовалась.

— Собственно, против самого Карла я ничего не имела! Он был влюблен и очень мил — по отношению ко мне, во всяком случае.

— Но я была слишком молода. Я не любила. Ты понимаешь, что я имею в виду. И мне казалось, в этом есть что-то возмутительное, — то ли меня продали, то ли просто так отдали, то ли… И в один прекрасный день я взбунтовалась.

Кончилось это тем, что Хейденрейх от них уехал. И помолвка, если это можно назвать помолвкой, была расторгнута.

— Вернее, отложена, — поправилась она. — Пришлось пойти на компромисс из-за мамы. Пришлось обещать, что, когда Карл кончит учебу, мы, как говорится, еще вернемся к этому вопросу.

— Бедная мама! — вдруг вырвалось у нее.

Она сама подумывала уйти из дому. Она работала в нотариальной конторе и в случае нужды могла бы себя содержать. Кроме того, у нее было маленькое наследство. Ее опекун предлагал ей переехать к нему. Но она не решалась бросить мать.

— Странная семья! — сказал я.

— Согласна, но ты не находишь, что большинство семей странные — не в том, так в другом?

Все это — то есть уже самый разрыв — произошло примерно за год до нашего с ней знакомства.

— И ты не виделась с Карлом все это время?

— Как же! Каждое воскресенье в двенадцать! Это было, так сказать, одним из пунктов нашего мирного договора.

— Но…

— Он приходил, сидел у нас час-другой и уходил.

Все же лучше, чем ничего. Мужчина, когда он влюблен, со многим мирится. Я же терпела это ради матери.

Это было в тот самый год, как вы с ним познакомились, верно ведь? Он в то время без конца крутил с какими-то девицами, то с одной, то с другой. Я была в курсе. Он мне все это рассказывал, чтобы возбудить во мне ревность.

Снова пауза.

— Бедный Карл! — сказала она. — И ты бедный, что попал в эту историю. И все мы, наверно, бедные…

В тот вечер, когда мы с ней познакомились, она с подругой как раз провожала Карла на бергенский пароход. И вот на обратном пути…

— Это было так удивительно! — сказала она. — Я согласилась пойти его проводить, только чтобы избежать неприятных разговоров дома. И вот встретила тебя. В тот вечер мне было так беспричинно радостно все время, и вот… мне показалось, это сама судьба!

Мы въехали в другую часть города, здесь дома были низкие, стандартные, насколько я мог различить. Около одного из них она остановила машину, вышла и сразу будто растворилась в темноте.

На этот раз прошло больше времени.

Улица лежала темная, тихая, вымершая. Ни души, ни звука. И опять…

Кованые, мерные шаги. Они приближались.

"Ich warte auf Dr. Heidenreich. Ich warte…"

Сердце стучало молотом, и меня вдруг охватила паника. "Warte auf" — это правильно? Ведь это, кажется, значит — прислуживать, ухаживать? Я прислуживаю доктору Хейденрейху! "Erwarte" — вот как! "Ich erwarte Dr. Heidenreich". Чепуха! "Warte auf" и то и то может означать. Разговорный оборот!

"Ich warte…"

Они быстро приближались. Он шли по этой стороне тротуара. Но они шли, не бежали. Если бы разыскивали меня, они бы бежали, и зажгли бы карманные фонарики, и освещали бы все по пути.

Зажегся фонарик.

"Ich warte auf Dr. Heidenreich. Ich erwarte Dr. …"

Они осветили машину. Световой конус прошел через заднее стекло, на ветровом стекле появилась тень моей головы.

Один из них сказал что-то остальным.

Они поравнялись с машиной. Их было четверо.

Все, конец. "Ich warte… Ich erwarte…"

Один повернул голову.

Они не остановились. Прошли мимо.

Я не шевелился, из последних сил вцепившись в ручку дверцы. Рука не гнулась и болела, словно нарывала. Я знал: в третий раз я не выдержу, я закричу, или свалюсь, или…

Подошла она.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, просто патруль прошел. Она села.

— Гармо тоже уехал. Я говорила с экономкой.

Она посидела немного молча.

— Тебя необходимо перевязать. Можно бы поехать назад, сделать это у меня дома. Но только… Или можно бы прямо тут — у меня все с собой, экономка бы помогла. Но мне бы хотелось поскорее доставить тебя на место. Ты выдержишь?

Я сказал, что, кажется, да.

Мы снова поехали, на этот раз прочь из города, ухабистой грунтовой дорогой. Черт с ним, главное — подальше от города.

Дома исчезли. Угадывались деревья по обочинам, изгороди. Время от времени смутно серела узкая полоска проселка. Она по-прежнему вела машину медленно, осторожно. Машина будто кралась, принюхиваясь к дороге. Она смотрела внимательно — то прямо перед собой, то по сторонам. Лицо было напряженное.

Мы подъехали к развилке. Я сразу заметил, что лицо у нее изменилось, стало спокойнее, напряженность исчезла. Она села поудобнее.

Сказала:

— Теперь, я думаю, мы в безопасности. Они, видимо, ничего не обнаружили, иначе ждали бы у этой развилки.

Вот тут-то, пока мы добирались до места моего назначения, она и рассказала мне конец своей истории.

— Тебе, может, и неинтересно? — сказала она. —

Ведь столько воды с тех пор утекло. И главное ты уже знаешь. Все те четырнадцать дней в августе и начале сентября отчим находился в больнице. И всю ту неделю тоже; но его должны были вот-вот выписать. Именно поэтому… поэтому я и пошла тогда к Карлу.

Я сказала ему, что не в силах больше жить с отчимом. Что он превратил мою жизнь в настоящий ад, а из-за меня и мама мучается, и что… и что я только теперь это по-настоящему поняла, когда его три недели не было, и что…

Я сказала ему, что, если он согласен взять меня оттуда — я готова. Но только чтобы мы поженились сразу же. Я сказала: "Делай как хочешь! Я могу и в воду головой, если тебя это больше устраивает!"

Он согласился, чтобы мы тут же поженились. Он ведь ничего другого и не желал. Но я видела, что он ничего не понимает. Я ведь ни слова не сказала про любовь.

— Но как ты могла, ничего мне не сказав…

Она понизила голос, заговорила тише. Но с каким-то ожесточением. Сколько раз она все это уже передумала?

— Ты ни разу не упомянул о браке. Мне кажется, эта возможность даже не приходила тебе в голову. Я бы скорее утопилась, чем заговорила об этом первая. У меня были нужные деньги. Не так много, правда, но на учебу тебе бы хватило. Но не могла же я тебя покупать…

Я ничего не ответил. Может, и мог бы что-нибудь ответить. Но к чему? Я устал, смертельно устал. Тогда она снова заговорила:

— Я видела, как ты испугался. И тогда я тоже испугалась, всерьез, — большего страха, я думаю, человек не может испытать. И я подумала о тебе:

"Я его брошу. А он разве меня уже не бросил?"

И подумала:

"Я обману Карла. А он разве меня не обманул?"

В голосе ее снова зазвучал металл. И она говорила горячо, будто защищала дело, в правоте которого сама не была уверена.

— О! Ты думаешь, мало женщин думают и поступают так же?

Она вдруг расплакалась.

— Я считала, что так будет лучше.

Пауза.

— Во всяком случае, думала, что считаю.

Снова пауза.

— Теперь я уже не знаю, что было бы лучше, что хуже. И не знаю, что я на самом деле считала, чего не считала. Знаю только, что все время чувствовала себя виноватой перед ним, с тех пор, как мы поженились, каждый день, каждый час. И я… я пыталась… все опять наладить. Но становилось только все хуже и хуже.

Я сидел тихо-тихо и крепко держался за ручку. Надо было сидеть совсем тихо, не шевелиться. Тогда было не так больно. Я вспомнил тот день, когда тихо-тихо сидел на стуле у себя в комнате, боялся пошевельнуться, боялся, что меня раздавит — раздавит мой собственный страх.

Теперь не существовало уже этого страха. Он был мертв.

Слишком поздно. Все слишком поздно.

Я поддерживал разговор больше из вежливости.

— А ребенок? — спросил я. — Когда ты думала о будущем ребенке, ты ведь должна была понимать, что он…

Она ответила не сразу. Казалось, она с трудом отыскивает нужные мысли, извлекая их на свет из каких-то темных углов.

— Сначала… не знаю, что я думала сначала. Я ничего тогда не соображала. Ну, а потом, когда мы считались уже женихом и невестой и все вокруг так радовались за нас, тогда я думала: ты должна поговорить с ним об этом! Немедленно! Но я все откладывала и откладывала со дня на день. Я боялась. Боялась его бешенства, в этом он был похож на отчима.

Но могу тебе поклясться, что я не за себя боялась. Собственной жизнью я тогда нисколько не дорожила. Я все думала: хоть бы заболеть. Но ничего со мной не делалось.

Я за тебя боялась. Неизвестно, что он мог бы тогда выкинуть. А я и без того достаточно зла наделала. И потом…

Она запнулась.

— И потом я по-прежнему былавлюблена втебя тогда! — сказала она.

Она по-прежнему была влюблена в меня тогда. И она не хотела, чтобы он стал убийцей сейчас.

Какую безумную надежду лелеял я все эти двадцать два года? Все во мне словно опустилось, странное оцепенение сковало тело, как в тот раз, когда я вошел в свой номер в отеле и очутился вдруг лицом к лицу с Хейденрейхом.

Я слышал ее голос:

— Так я ничего и не сказала. А потом мы поженились, и было уже поздно. И я надеялась и молила — не знаю кого, — чтобы со мной случилось несчастье и ребенок не появился на свет. Но несчастья не случилось. А время шло, и тогда я стала молить, чтобы он родился мертвым.

Она опять замолчала. Потом прошептала:

— Это не может пройти безнаказанно — думать такое, когда ждешь ребенка.

— А потом?

— Потом? О, потом, когда подошло время рожать, я, помню, думала: только бы с н и м ничего не случилось — и я расскажу все, будь что будет! Мне так радостно было, так хорошо!

А потом, когда он родился, когда я держала его в своих объятиях, все сразу переменилось. Для меня существовал теперь только ребенок. До остального мне дела не было. И я — я уже не могла ничего рассказать.

— Ну, а о н! — вырвалось у меня. — А Хейден… А Карл? Ведь ребенок родился раньше срока…

— Врачи умеют обманывать себя и в более серьезных случаях!

— Ну, а когда мальчик подрос, сходство — ведь сходство поразительное…

Она немного подождала. А когда ответила, в голосе на мгновение послышалось что-то от прежней живой иронии.

— Ты в самом деле никогда не замечал, как вы с Карлом похожи?

Я никогда этого не замечал. Я ей не ответил ни слова. Надо было собраться немного с мыслями.

Прежняя живость, промелькнувшая было на мгновение, тут же погасла. Рядом со мной сидела серая тень. Я слышал, как она пробормотала:

— Но он, конечно, что-то подозревал. Все время. Теперь я это понимаю.

— Но разве он… он никогда тебя не спрашивал…

— Нет, никогда, — сказала она. — Никогда ни единого слова. Теперь и это мне понятно. У нас ведь… ведь оказалось… что у нас с ним не может быть детей. Я не знаю, в чем причина.

— А он не пытался установить? Как врач, я хочу сказать?

Пауза.

— Скорее всего, просто не решался. Предпочитал пребывать в неизвестности.

— Теперь я представляю, как все это было: годы шли, а детей все не было, и подозрение, раз уж оно существовало, должно было, естественно, укрепляться. А в то же время он все больше привязывался к мальчику.

Ты понимаешь: все так складывалось, что Карстен все больше становился его сыном, а не моим. И это тоже моя вина. Я нарочно старалась так делать, с самого его рождения. Я, конечно, считала, что тем самым что-то искупаю. О, если бы ты знал, как я устала от всего! Иногда мне кажется, что я всего-навсего призрак нечистой совести!

Наконец-то она кончила говорить об этом проклятом Карле. Теперь она начала рассказывать про Карстена.

А я вдруг почувствовал, что больше не могу, так я сам устал, так измучен. Усталость навалилась на меня, и я уже не соображал, что она говорит. Я был как в тумане, и голос ее расплывался туманом. Лишь отдельные фразы прорывались иногда, как верхушки деревьев сквозь туман.

…Карл его обожал…

…оказалась в стороне. Особенно в последние годы. Но я сама хотела…

…чувствовала себя еще больше виноватой…

…Карл разговаривал с ним как с равным…

…казалось, не имею права вмешиваться. Карстен был его сыном гораздо больше, чем если бы…

Слова шли откуда-то издалека. Голос был как слабое жужжание, сливавшееся с жужжанием мотора. Я пытался взять себя в руки. Я говорил себе: "Слушай же! Это о твоем сыне, о тебе самом. О тебе самом, каким ты мог бы стать, если бы…"

Но это не помогало. Я ущипнул себя за руку. Не помогало. Я думал: "Это на тебя похоже. Спишь в своем собственном Гефсимане[33]".

Но ирония тоже не помогала. Острие ее увязало в туманной мгле, как в вате.

— Ты спишь? — сказала она. — Бедный! Теперь уже скоро.

И вдруг я понял, что не только из вежливости поддерживал этот разговор. Я смертельно боялся расстаться с ней. Иногда, правда, вслушивался в то, что она говорила, и терзался каждым сказанным словом. Но больше всего терзался мыслью, что вот мы скоро приедем, и она уйдет, и я ее больше не увижу.

Она зажгла фонарик и посмотрела на часы.

— Скоро час. В твоем распоряжении еще четыре-пять часов. Если доктор Хауг тебя подвезет, ты будешь в Осло раньше, чем здесь что-нибудь обнаружат…

Она повернулась ко мне — умоляюще:

— Я об одном прошу: не думай, что Карл такое уж чудовище. В сущности, он не злой человек. Впрочем, ты, конечно, не можешь — после всего, что сегодня случилось… Но ведь понимаешь…

Она не договорила.

Я подумал: нет такого живого существа на свете, которое воплощало бы одно зло.

Королевская кобра не злая. Она влюбляется и танцует со своим любимым красивые танцы. И защищает потом своих детенышей. Но для человека она злая, настолько злая и опасная, что голова ее стала для нас символом Зла.

Она снова повернулась ко мне.

— Мы все только обо мне говорим. А тебе ведь тоже немало досталось… Ты, я слышала, потерял жену и маленького сына — кажется, ему было года три? Я слышала — из-за немцев…

Я сказал:

— С точки зрения внешних фактов — конечно, виноваты немцы. Но если взглянуть глубже — боюсь, я сам виноват. Я женился на ней потому, что был одинок, и потому, что она меня любила. Но я не любил ее так, как… ну, словом, так, как она того заслуживала. Я никогда не забывал тебя, и мне кажется, пользовался тобой, как щитом, ограждающим от новой любви. Я замкнулся — наедине с самим собой и воспоминанием о тебе. Конечно, это было своего рода бегством от жизни. Она, конечно, поняла это и взбунтовалась. Наш брак начался фальшивым раем, а закончился преддверием ада. Она любила меня и ненавидела, и мучительно раскаивалась, и становилась все более нервной. Иногда просто заболевала от всего этого. А я все больше уходил в свою скорлупу и думал о тебе, только о тебе. Потом явились немцы и арестовали меня. Ничего серьезного они мне предъявить не могли — только неподчинение их указам. Но она решила, что за этим бог знает что скрывается, и так явно проявила свой страх, что немцы тоже решили, что дело тут нечисто. Когда она узнала, что наделала, она совсем обезумела. Написала письмо в гестапо, а сама утопилась вместе с сыном.

Я с удивлением прислушивался к собственным словам — как будто кто-то другой все это рассказывал.

Я и не подозревал никогда, что так думаю. Я всегда считал, что хоть тут-то совесть у меня чиста.

У меня вдруг возникло чувство, что я давно уже, с незапамятных времен, все иду и иду в гору. Одну гору пройду — другая впереди высится. И сил давно уже нет, но я все иду и иду. Одну пройду — другая высится. А эта последняя оказалась ровно на метр выше, чем я мог одолеть. Я все же взобрался, но тут мне и пришел конец. Больше я не мог, не в силах был. В сущности, я был уже мертв. Я не стал бы мертвее, лежа под землей на глубине шести футов и с камнем в изголовье. В возрасте сорока четырех лет…

Она тихонько коснулась моей руки.

— Друг мой! — сказала она с нежностью.

Я спросил:

— А что ты думаешь дальше делать?

Она ответила не сразу.

— Не знаю… Представить себе не могу, как я буду теперь под одной крышей с Карлом после всего, что узнала… Но… но ведь если я уйду — все станет ясно. И… мне все-таки не кажется, что он этого заслуживает. Впрочем, это не так важно. Главное — Карстен…

Я скорее угадал, чем увидел, что она плачет, беззвучно плачет рядом со мной.

Больше мы не говорили.

Вскоре мы съехали с дороги и завернули на чей-то двор. Она помогла мне вылезти из машины. Это удалось не сразу. Я весь застыл, как бывает, когда сильно промерзнешь. Мы подошли к дверям, и она постучала.

Никто не отозвался. Она постучала снова. Два раза, три раза.

Наконец послышались шаги. И я услышал голос доктора:

— Кто там?

Я назвал себя.

Я почувствовал легкое прикосновение ее руки. Я знал, что оно означало. Прощай.

БЕГСТВО

Доктор Хауг встретил нас обычными, наверно, в таких случаях восклицаниями:

— Господи боже, что у вас за вид! Господи, да как же вам удалось?! За вами гонятся?! А, это ты, Мария! Мы ведь подозревали… Я так перепугался, когда вы постучали. Понимаете…

Но с объяснениями ему пришлось подождать. Комната поплыла у меня перед глазами, и я снова очутился на полу.

Последовали весьма неприятные полчаса, пока доктор стягивал с меня рубашку, обмывал, дезинфицировал, перевязывал.

Несколько раз я терял сознание, а когда приходил в себя, слышал, как доктор ругается — со вкусом, от души.

— Свиньи проклятые! Что? И Хейденрейх тоже? Он за это поплатится! Попадет к чертям на сковородку! Боже, и по голове?.. Выпейте-ка это! Теперь сидите смирно!

Я все-таки умудрился сообщить ему главное. Он перепугался.

— Черт их подери… и это им известно! Значит, придется нам…

Он, в свою очередь, тоже мне кое-что сообщил. Они узнали о моем аресте буквально через каких-нибудь полчаса. И такая началась заваруха… Тут и Инга, и Кольбьернсен, и…

Директор и Гармо сразу скрылись. А он вот только-только выбрался. Все на него свалилось… С Ингой был нервный припадок, пришлось в конце концов сделать ей укол. Она уже часов двенадцать как без сознания… И с женой что-то страшное творится — ведь Инга для нее все равно что дочь. Она ни на шаг не отходит от этой проклятой девчонки.

А Кольбьернсен застрелился.

Доктор, видимо, не уверен был, понял ли я его, и повторил:

— Кольбьернсен застрелился. Для него это был двойной удар. Дело в том, что он частично посвятил Ингу в наши дела — вынужден был, как он выразился, немножко ввести ее в курс дела, раз сам использовал ее как шпиона. За кем же он следил? Пусть я попробую угадать! Да за ним, за доктором Хаугом, и за директором! Как мне это понравится?!

Доктор продолжал, поминутно чертыхаясь:

— Кольбьернсен уверял нас, что, можно сказать, ничего ей и не рассказывал. Только самое-самое необходимое, как он выразился. Ее шпионская деятельность — против нас, значит! — была, видите ли, сама по себе гарантией ее надежности! Так он считал. Что вы на это скажете? Но этот мерзавец по уши был влюблен в девчонку и совсем рехнулся.

Он перевел дыхание.

— А Инга-то! Инга какова…

Разыгрывала любовь с Кольбьернсеном по приказу сыночка Хейденрейха, который втайне был ее любовником! Неплохо, а? Ублюдок проклятый! И его-то он, доктор Хауг, в свое время…

А Инга, значит, распоряжалась у Кольбьернсена, как у себя дома! В свободное от второго любовника время! Кое-что, конечно, она от него самого слышала, кое-какие бумаги попались, естественно, в руки, ну, а остальное сама склеила по кусочкам — умна оказалась, бестия!

Но видели вы когда-нибудь в жизни такого отпетого идиота, как этот Кольбьернсен? Интеллигентный человек называется! О покойниках, конечно, плохо не говорят, но надо же было быть таким кретином…

Так вот, когда это все выяснилось, Кольбьернсен отправился прямым ходом домой — они, естественно, высказали ему все начистоту, в выражениях не стеснялись, — и всадил себе пулю в лоб.

— Я всего час как оттуда! — продолжал доктор. — Жаль беднягу! Представить только, какие минуты он пережил! А тут еще эти сборы проклятые! И от жены никакого проку. Сидит у постели Инги и ревет!

Когда он кончил меня перевязывать, я почувствовал себя словно закованным в рыцарские доспехи. Потом он принес мне чистую рубашку.

— Донашивайте на здоровье! — сказал он. — Последняя ваша рубашечка в Норвегии!

Внезапно мысли его приняли другое направление.

— Фру Хейденрейх! — сказал он и постоял молча. — Бедная, бедная Мария!

Он ссутулился, словно под тяжестью. Потом снова выпрямился.

— Трагедий, трагедий — как грибов после дождя! — сказал он. — И все из-за этого проклятого сопляка, этого щенка поганого! И в кого он такой уродился? В папашу, ясно! Но даже сам Хейденрейх… Не знай я так хорошо Марию, я решил бы, что сам дьявол посеял тут свое проклятое семя…

Он вышел на несколько минут и вернулся с чемоданом.

— Хватит болтовни! — сказал он. — Вот что! Вы в состоянии держаться на ногах? Вам надо в Осло, да побыстрее — придется гнать что есть сил! Сколько сейчас? Ну что ж, должны успеть! Но надо учитывать, что они там сразу же поднимут на ноги гестапо, как только узнают… Представляю, какая заварится каша! Он пощелкал пальцами, что-то соображая.

— Захватим уж заодно и Ингу с женой, отвезем их туда, где сейчас Гармо и директор, — все равно по дороге.

Что было сразу за этим — я помню как-то смутно. Помню, что сидел в машине спереди. Кажется, доктор с супругой выносили из дому Ингу. Супруга сидела сзади, рядом с длинным свертком, который был Ингой. Она не смотрела на меня и ни слова мне не сказала. Уж ей-то благодарить меня было не за что, это я даже тогда сообразил.

Мы мчались как бешеные.

— Если кто задержит, говорите, что в Уллевольскую больницу! Несчастный случай, переливание крови и всякая такая штука! — быстро проговорил доктор.

Помню, как мы останавливались в пути, какие-то тени подходили к машине, я пожимал чьи-то руки — кажется, это были Гармо с директором. Между прочим, уже потом, в Швеции, они меня уверяли, что я тогда вполне разумно и связно с ними разговаривал. Один только раз им показалось, что я не в себе: когда я заговорил о каком-то спасителе по имени Кари.

Потом мы с доктором мчались одни сквозь ночную тьму. Никто не пытался нас задержать. В этом случае, нам, наверное, был бы конец — доктор держал пистолет на коленях, я — в руке.

Когда мы подъезжали к Осло, уже светало.

До сих пор считалось, что мы с Андреасом не знакомы. Думаю, ему даже не было известно, что я знаю, кто он такой. Но в данном случае церемониться не приходилось. Мы подъехали прямо к его дому и стучали до тех пор, пока не появилась сперва испуганная служанка, а потом и он сам. Было половина пятого. Мы еще имели час-другой в своем распоряжении. И вот что важно: Хейденрейх не упоминал имени Андреаса.

Через какую-нибудь минуту Андреас был полностью в курсе дела.

— Так. С домом своим теперь можешь распрощаться! — Это было первое, что он сказал.

А второе вот что:

— Удивительно только, что никто из них до сих пор туда не заглянул. Но, судя по всему, так оно и есть. Проверить разве? Рискнем.

Звонок, несколько невинных фраз — оказалось, все в порядке.

Андреас страшно разозлился, когда узнал, насколько немцы осведомлены. Он в упор посмотрел на меня.

— Надеюсь, ты не бредишь? — спросил он. — После всего, что ты перенес, было бы не мудрено!

Он смотрел на меня сочувственно (сочувственно — он!).

— Ты уверен?

Да, я был уверен. Тут он страшно заторопился и на некоторое время совсем забыл про нас. Мы превратились в посторонние фигуры — досадную помеху на пути. Перестроить всю систему организации в городе — вот что в данный момент его интересовало.

Мои мысли были в другом месте. Я не находил себе покоя. Я жаждал попасть домой — вернее, заглянуть туда хоть на минутку.

Андреас сначала запротестовал, но и он вынужден был сдаться.

Это была какая-то навязчивая идея — я должен был взять с собой свои записи во что бы то ни стало.

Итак, меня снова посадили в машину и повезли. Предварительно вручив мне адрес конспиративной квартиры. Шофер тоже был в курсе дела.

— Жаль, что ты не сможешь воспользоваться своим собственным домом! — сказал Андреас. Он вздохнул: — Такое отличное конспиративное местечко!

Машина остановилась за квартал от дома. Здесь она должна была меня ждать. Было половина шестого. Бомба, видимо, уже взорвалась. Через каких-нибудь полчаса, может, через час…

Я дотащился до дома, вошел, обменялся несколькими словами с постоянным своим жильцом — мы его называли Андерсен. У него были, кстати, вполне законные, хотя и фальшивые, документы на это имя. Доставленный мной приказ гласил: немедленное отступление.

Андерсен уже собрался — весь его багаж состоял из маленького свертка, который он сунул в один карман, и пистолета, который он сунул в другой. Ничего лишнего в пути — было его девизом. Он разбудил наших служанок, обе они были уже одеты. Новенькая пожелала ехать вместе с нами, старая отказалась наотрез.

— Ни за что на свете! — заявила Антония. — Здесь я жила и здесь останусь! Кому-то ведь надо присмотреть за вещами! А если понадобится — будьте спокойны, я сумею притвориться дурочкой. Меня голыми руками не возьмешь!

Других постояльцев у нас в тот момент, как ни странно, не было — везет же иногда.

Собрать бумаги, уложить их вместе с кое-какими мелочами в дорожную сумку — это заняло у меня минут десять. Итак, мы были готовы.

Пока все было спокойно. Звонок молчал. В окно — ничего подозрительного. Главное — не торопясь, как ни в чем не бывало выйти за ворота.

Не знаю, что меня толкнуло подойти к перископу, который мы установили у ограды. Я взглянул — в ту же секунду они появились. Две машины. Остановились недалеко от моего дома. Из первой выскочил юный Хейденрейх. За ним — трое в штатском. И четверо — из другой. Мой дорогой ребенок отдавал распоряжения. Собирались окружать дом.

Странно было наблюдать самого себя в действии.

Мы держали срочный военный совет. И пришли к выводу, что у нас есть один шанс — один-единственный.

В сарае для инструментов висел измазанный краской комбинезон и стояло ведро, оставленное тут в последний раз малярами. Комбинезон я надел на себя, ведро взял в руки. Андерсен взял мою сумку. Я был подмастерье, Андерсен — мастер. Он был моложе меня, но что поделаешь. Час был, правда, малоподходящий, однако ничего не оставалось, как рискнуть. У одной из старых яблонь стояла маленькая стремянка — наступила как раз пора сбора яблок. Я поднял стремянку на плечо. Нашей спутнице — мы звали ее Улава — замаскироваться было нечем. Но мы решили, что она пойдет с нами — так будет непонятнее.

Оставалось только открыть запасную дверь, выходившую в сторону занятых немцами зданий, и спокойно, как ни в чем не бывало выйти на улицу по проходу между участками. На тротуаре стоял, как обычно, часовой, а больше никого не оказалось. Они, конечно, никак не предполагали, что мы сможем уйти этим путем. Часовой скользнул по нас взглядом и тут же отвернулся. Мы спокойно перешли тротуар, задержались на мостовой, оглянулись, якобы обозревая напоследок свою работу. Нет, никого. Тогда мы так же не спеша перешли улицу, завернули за угол и направились к нашей машине.

Антония все же приехала в Швецию. Надоело выполнять обязанности доносчика, как она сказала.

От нее я узнал все дальнейшее. Буквально через несколько минут после нашего ухода раздался звонок. Она пошла открывать. За дверью стояли пятеро мужчин — все в штатском; тем не менее на нее уставились дула пяти револьверов.

— Я даже возгордилась! — сказала Антония.

Ну, они вошли, все осмотрели, а потом начали ее выспрашивать. Спрашивал, между прочим, совсем молодой парень-норвежец. Остальные четверо были, насколько она поняла, немцы. Когда она сказала, что я заезжал сюда недавно, забрал чемодан и отправился "за город", они страшно разозлились и проклинали меня и все на свете. Но больше всех злился этот парень-норвежец. Он аж подпрыгивал с досады и все размахивал руками и орал. А потом — все это происходило в моем так называемом кабинете, в моей лаборатории — этот норвежец схватил первую попавшуюся под руку колбу — и как швырнет ее об пол, только осколки полетели. Но этого ему показалось мало, и он начал бить одну колбу за другой. А потом пошвырял на пол и приборы, что стояли поближе, — пока кто-то из них не сказал: "Genug"[34], или что-то в этом роде.

— Страшно было смотреть! — заключила Антония. — И в то же время как-то чудно!

Дополнение. 1947

МУРАВЕЙНИК

Двенадцатого мая сорок пятого года я вернулся обратно в Осло. Немцы прожили в моем доме около полутора лет. Не стану распространяться, в каком состоянии я его застал. Но помню, что, обходя комнаты, подумал: господи боже мой — настоящее поле боя!

Подрядчик, продавший мне в свое время дом, занимался как раз составлением сметы причиненных убытков в двух соседних домах, сдававшихся внаем. С моим приездом ему прибавилось работы.

Не знай я, что это один и тот же человек, я бы никогда в жизни его не узнал. Исхудал он страшно. Кожа обвисла складками и болталась на нем, как болтается слишком просторный костюм. Из багрово-красной она сделалась какой-то желтовато-серой.

Он стал какой-то пришибленный.

— Да… Да… — повторял он тихо, с большими промежутками.

Едва ли он слышал, что я ему толкую. Мысли его были далеко. Когда он думал, что на него не смотрят, глаза у него делались, как у больного животного.

С тех пор как я видел его в последний раз, он потерял обоих своих сыновей. Один погиб в Норвегии, в сороковом, второй умер в немецком плену. Оба сообщения он получил чуть ли не одновременно.

О том, что сын его окончил свою жизнь в газовой камере лагеря смертников, ему предпочли не сообщать.

Я чувствовал себя неловко перед этим убитым горем человеком, которого шесть лет назад помнил жизнерадостным бодряком. До возвращения сюда я и сам думал, что навсегда потерял способность радоваться. Но одного-единственного дня в Норвегии оказалось достаточно. Когда видишь вокруг себя одних только счастливых людей, которые не ходят, а буквально по воздуху летают, то в конце концов и сам начинаешь чувствовать, как тебя приподнимает над землей.

И попасть с улицы к подрядчику было все равно что после солнечного майского дня войти в пустую, полутемную комнату.

— Да… — повторял он. — Да…

Пятнадцатого мая мне позвонил доктор Хауг. Он тоже вернулся — в дочиста разоренный дом. Телефон — это единственное, что они ему оставили. А, наплевать! Все отлично — все, за исключением Марии. Муж покончил с собой, сын арестован, сама глаз никуда не кажет — не съезжу ли я ее навестить.

Я тут же позвонил ей. Да, она с удовольствием со мной повидается.

Я вызволил свой автомобиль из амбара, где он простоял законсервированным все эти годы. Почти все оказалось в порядке: в амбаре было сухо.

На следующий день я отправился в пресловутый городишко.

Сначала я зашел к доктору и к директору. В Швеции нам приходилось встречаться, и я считал их теперь своими друзьями. Мы пообедали у директора. Дом его избежал общей участи: в свое время здесь обитал немецкий комендант. Зато от потреба, разумеется, мало что осталось — лишь кое-какие хранившиеся в потайном помещении редкие вина, до которых этим свиньям не удалось добраться.

— Кроме того, они забыли в спешке двадцать бутылок коньяка и тридцать кувшинов можжевеловой водки собственного приготовления! — объявил директор. — Учитывая сложившуюся ситуацию, боюсь, что я забуду сообщить о них властям. Ваше здоровье!

Было хорошо, уютно. Но я сидел как на иголках. Мне не терпелось поскорее туда — надо было только сначала побольше разузнать о ней.

Впрочем, они и сами не так уж много знали.

Оба Хейденрейха, и отец и сын, до последнего дня войны были настроены весьма агрессивно. Ее же мало кому приходилось видеть.

Седьмого мая, к вечеру, начали распространяться слухи об освобождении. Вечером на балконах вывесили флаги, дети бегали по улицам с маленькими флажками, заработало молчавшее до сих пор радио, изо всех окон слышался голос диктора, неслась музыка. На площади, на улицах люди жгли шторы затемнения, собирались вокруг костров и пели. Потом начались танцы — на площади, на улицах, на набережной. Появились бойцы Сопротивления в своих непромокаемых куртках. Никакого официального сообщения еще не было, и немцы по-прежнему находились в городе; но они предпочитали отсиживаться по казармам и баракам.

И сквозь всю эту праздничную сутолоку, не обращая ни на кого внимания, медленно шел доктор Хейденрейх. Люди замолкали, когда он подходил, — его ненавидели. Но никто его не тронул, никто не сказал ему ни слова. "У него было такое странное лицо, — рассказывал потом один из очевидцев. — По-моему, он нас даже и не видел".

Он прошел через весь город вниз к набережной и спустился прямо к причалу.

Тут его в первый раз окликнули.

— Эй, ты! — крикнул кто-то. — Капут теперь вашему брату!

Слышал он, нет ли — неизвестно. Как раз в это время он подошел к краю причала. Он прыгнул сразу, не останавливаясь, и тут же ушел под воду. Нашли его только часа через два. В карманах у него оказалось несколько килограммов свинца и разного другого металла — главным образом, пули и прочая мелочь, но, в частности, и большой свинцовый слиток.

Он, видимо, никому ни словом не обмолвился о своем намерении. Судя по всему, даже сыну — тот чуть рассудка не лишился и, когда вытаскивали труп, все кричал: "Почему ты это сделал, отец!"

Он и Марии ничего не сказал, но это как раз понятно. Между ними в последнее время словно черная кошка пробежала, так, во всяком случае, говорили, хотя точно, конечно, никто ничего не знал.

На следующий день арестовали сына. Когда его арестовывали, он стоял молча, прищурив глаза, и только улыбался.

Через два дня Хейденрейха похоронили — тихо, незаметно.

Все это произошло еще до приезда директора и доктора, то есть до тринадцатого — они приехали одни, семьи пока остались в Швеции, и Гармо тоже. Но первое, что они здесь услышали, была эта история. И первое, что они сделали, — стали звонить Марии.

Они думали, что ей, наверно, надо помочь, и считали, что она того заслуживает.

Но она не хотела никакой помощи. Она сказала, что отлично справляется сама. Спасибо, у нее есть все что надо. Очень мило с их стороны, но право же… Она только что не бросила трубку.

— Тогда я отправился к ней сам! — сказал доктор. — И больше не пойду! Нет, нельзя сказать, что она была со мной нелюбезна, напротив. Но она так отчужденно держалась. Я, конечно, понимаю, ей сейчас ни до кого. Но во всем должна быть какая-то мера. Она попросту отсутствовала — ты понимаешь, что я хочу сказать? Она мне напомнила — да, да, она мне напомнила одного религиозного фанатика, которого я видел как-то в гостях, — он вынужден был поддерживать разговор о погоде!

Ну и вот, тогда они, значит, решили позвонить мне. Вот и все.

Вскоре я уже шел к ее дому.

Со странным чувством шел я по этому городу, где провел когда-то два дня своей жизни. Шел словно старой, хорошо знакомой дорогой. Площадь с фонтаном — я вспомнил нацистский митинг тем осенним днем, два мирта у подъезда отеля, я вспомнил Ингу и записку; сейчас она замужем в Швеции; а дальше — старый дом из гранита и красного кирпича, в одном из этих подвалов я провел когда-то несколько часов…

Но эти мысли были лишь жалкой попыткой убежать от себя. Я волновался, словно юноша перед свиданием.

Она сама мне открыла. Она протянула мне руку, но ничего не сказала. Без единого слова повела меня в комнату. В передней было полутемно. И когда мы вступили в ярко освещенную комнату, я невольно отшатнулся. Она так изменилась, что я в первый момент испугался.

У нее прибавилось седины за эти восемь месяцев. Но дело не в этом. Она похудела и была очень бледная, плохо выглядела, но и не в этом было дело. Что-то в ней меня поразило, но я не мог бы сказать, что именно. Я знал только: она стала чужая. Что-то появилось… что-то в глазах, в линии рта… Раньше этого не было.

Она улыбнулась, заметив выражение моего лица. Слабой улыбкой. Но — я не могу этого объяснить — она меня потрясла, эта улыбка, как ни одна другая улыбка в моей жизни. Если бы я мог сказать ей:

"Я сам и все, что я имею, — твое!"

Но в крематории подобных предложений не делают.

Я ничего не сказал. А сама она, заговорив, сказала слова очень простые, и голос у нее был ровный.

— Да, многое произошло с нашей последней встречи. — Вот все, что она сказала.

Потом мы сидели каждый на своем стуле и говорили друг другу всякие разумные вещи.

Нет, в помощи она не нуждается. Материально, насколько она понимает, она обеспечена. Ей, кстати, отошла часть имущества по разделу. У нее с самого начала имелся небольшой собственный капитал, он постепенно увеличивался, да и Карл время от времени клал что-то на ее счет в банке. Дом записан на нее. Что бы ни случилось с имуществом и деньгами Карла, на ней это особенно не отразится.

Нет, она абсолютно ничего не подозревала, он ей ничего не говорил.

— Он ведь почти перестал со мной разговаривать — с того вечера, — сказала она. — Он, правда, ничего тогда не сказал, но, мне кажется, он догадывался…

В сущности, она рада за него, что он так поступил.

— Это, наверно, странно? — сказала она. — Но я почувствовала своего рода облегчение, даже гордость. Он прошел свой путь до конца.

Но для Карстена это было ужасно. И это и все остальное…

Карстен. Вот вокруг кого вертелись все ее мысли.

Нет смысла передавать подробно, что она тогда говорила. Тем более что все это было довольно бессвязно. Она была в растерянности, в отчаянии и все кружила и кружила на одном месте.

— Когда-то я думала, что из него выйдет то, что реже всего встречается в нашей жизни, — счастливый человек! — сказала она. — Но все эти последние дни… Я и не подозревала, что на свете существует такое отчаяние. И ведь все любили его когда-то. А теперь разве я одна да еще две-три знакомые девушки…

В скобках, так сказать, она поведала мне историю Ханса Берга. Дочь его, Эрна, была без ума от Карстена. А отец души в ней не чаял. Он и в партию-то вступил, чтоб только дочке быть поближе к предмету своей любви. Мать была в ужасе…

Мысль ее продолжала работать в том же направлении — не хотела никуда сворачивать.

— Ты понимаешь — девушки буквально с ума по нему сходили. Он был гораздо более опасным мужчиной, чем ты когда-то!

Последняя фраза прозвучала мгновенной вспышкой былого ее задора. Она хотела подразнить меня, но и сыном своим гордилась.

Вспышка тут же погасла.

— Но вот ведь несчастье — женщины его, в сущности, совершенно не интересовали. Единственное, что его по-настоящему волновало, — это, как он выражался, д е л о.

Она напала на новую благодарную тему и тоже долго не могла с ней расстаться. Она сообщила мне, не без гордости, что Карстену удалось организовать в городе довольно широкое молодежное движение.

Я вспомнил тот митинг на площади и не мог не улыбнуться.

Она заметила.

— Относительно широкое, конечно! — сказала она. — Я ведь знаю, что ты видел тот митинг на площади. Но дело в том, что как раз в тот день была объявлена какая-то экстренная облава в лесу — кстати, они напрасно старались…

Впрочем, для Карстена не суть важно было — выступал ли он перед толпой или же перед ним сидел один-единственный человек. Он мог говорить с ним хоть сутки напролет. И он обладал удивительной властью над людьми. Почти гипнотической. Она сама не раз наблюдала.

Я подумал: в нем, значит, заложен этот запал. Пусть ложно направленный, но в нем он все-таки есть. А вот я парализован той трусостью, которая называет себя добропорядочностью, — и в какой-то мере, возможно, добропорядочностью, которую часто называют трусостью.

— Он не мог мне простить, что я не в е р ю! — сказала она. — Я его потеряла из-за этого. О! Почему вы, мужчины, такие одержимые в своей вере! Карстен так верил, что… что мне иногда страшно становилось. Вера делает людей жестокими!

Вдруг она взмолилась — словно пощады у меня просила:

— Но ты ведь не думаешь, что он абсолютно, совершенно был не прав? Не может ведь быть, чтобы он так ошибался?

Я не мог ей ничем помочь. Да она, видимо, и не ждала.

Что-то вдруг подалось в окаменевшем лице, и слезы полились. Она закрыла лицо руками и плакала беззвучно, как плачут женщины, привыкшие плакать. Только плечи ее вздрагивали.

Я сидел рядом и ничем не мог помочь, не мог даже утешить.

Странно было подумать — ведь не так уж невероятно давно был тот вечер, когда я с отвращением и ужасом смотрел на ее сына, парализованный мыслью: и ты мог быть на его месте!

А теперь огромное расстояние нас разделяло — я знал, что, если бы даже захотел, мне не позволили бы принять в этом ни малейшего участия. Да скорее всего я и сам бы не захотел.

Она подняла лицо — опухшее от слез, с выражением фанатичного упрямства.

— Между прочим, плевать мне, кто прав, а кто не прав! Если б я могла вернуть его, я согласилась бы поверить во что угодно! Во что угодно! Ты слышишь? Я пошла бы на убийство, только бы мне вернуть его…

Но я знал:

все напрасно. Ты никогда его не вернешь. Слишком далеко забрел он в каменную пустыню фанатизма.

"Что мне в тебе, жено?"

И слова эти приписываются тому, кого они называют Спасителем! Неужели он правда так сказал?

Скорее Разбойнику подошли бы такие слова.

О ней, сидевшей за метр от меня, но отгороженной от меня стеной, которую мне было не преступить, — о ней знал я, что нет границ тому, на что способна она была бы в святом своем заблуждении. И все было бы напрасно.

— Нет, нет, нет! — воскликнула она вдруг, будто протестуя отчаянно, хоть я не сказал ни слова. — У меня не может быть с тобой ничего общего! Только он! Я не могу предать его еще раз!

Больше, пожалуй, и нечего сказать об этом нашем разговоре. Она повторялась, противоречила самой себе, снова повторялась. В какой-то момент она мучительно напомнила мне куницу, которую я видел как-то в зоопарке. Куница сидела в клетке, но никак не хотела с этим примириться. Стройный, гибкий, непокорный зверек все бегал, бегал без остановки, натыкался на прутья решетки, но бежал все дальше, по кругу, по кругу — должен же где-то быть выход! О чем он думал? О лесе, свободе, возлюбленном, норе с детенышами? Не знаю, но только мучительно было видеть, как металось благородное животное, а за клеткой стояли и глазели на него безучастные люди.

И спасибо, что я пришел, сказала она мне под конец. Легче, когда выговоришься.

Я подумал: надолго ли? На час, может быть. А потом опять все сначала.

Но лучше нам не видеться, сказала она, провожая меня до двери. Если я ей понадоблюсь, она напишет. А вообще она должна сама со всем справиться.

После этого я зашел, как было договорено, к доктору Хаугу.

Он сам мне открыл.

— Надо на время оставить ее в покое. — Вот все, что я мог ему сказать.

Он пригласил меня в комнату.

— До уюта еще, конечно, далеко! — сказал он. — Но я вот одолжил пока стулья, и стол, и вот еще диван…

Мне навстречу поднялась дама.

Как тесен иногда бывает мир! Дама, что встала мне навстречу, оказалась той самой особой, имя которой я забыл и которую называл в этих записях Идой.

Доктор представил нас друг другу:

— Фру Мария Челсберг…

— Супруга майора Челсберга, — пояснил он на всякий случай.

Так. Значит, она вышла замуж за этого лейтенанта.

Ее звали Мария. Ну, конечно, я ведь все время это знал. И ведь я так или иначе знал, что и Кари зовут Мария. В ту же секунду всплыла в памяти маленькая газетная заметка из какого-то далекого-далекого прошлого:

"…сочетались браком Мария Стеен, дочь… и студент медицинского факультета Карл Хейденрейх…"

Круг замкнулся. Знать и не хотеть знать, отгонять от себя, отстранять, погружать в поток забвения…

Если только эта заметка на самом деле существовала. Если я ее не выдумал.

Впрочем, это не имело значения. Никакого.

Она удивительно мало изменилась и выглядела очень молодо для своих лет — я думаю, ей было около сорока. Улыбнувшись, она сообщила доктору, что когда-то была со мной знакома, очень мало, правда, н потом это было так давно, но все-таки.

Мы поговорили немного втроем.

Судя по всему — я отметил это не без облегчения, — она не затаила на меня обиды. Насколько она помнит, сказала она, между нами произошла какая-то ссора. Она, правда, уже не помнит, из-за чего именно. Но она была тогда права — это совершенно точно! — и она улыбнулась чуть кокетливо.

Я кивнул. Совершенно верно!

Я отметил также — достаточно было нескольких ее слов, — что у нее сохранилось лишь очень смутное воспоминание о нашем маленьком, таком далеком теперь романе. Теперь она была замужем и счастлива со своим героем. Все, что было до брака, не существовало для нее.

— Майор Челсберг был одним из первых членов нашего клуба! — сказал доктор.

Этого еще не хватало. Значит, и Кари и она — обе жили в этом городке.

Узнали ли они друг друга? Неизвестно. Ведь та встреча была вечером, и еще тень от телефонной будки…

Я был погружен в свои мысли и не слышал, о чем они говорят.

Очнувшись от задумчивости, услышал, что разговор идет о политике, слово имела фру Челсберг.

Ида говорит о политике!

Необходимо навести, наконец, порядок после всех этих лет беззакония. Нужны новые лозунги…

Народ должен питать доверие к своим руководителям. Народ должен смотреть снизу вверх на своих вождей. Что было бы, если бы в народе пошатнулась вера в авторитеты? Ее муж всегда говорит, что…

Она, оказывается, не только внешне не повзрослела.

Доктор слушал ее, чуть заметно улыбаясь. Было ясно, что он остерегается говорить с ней о серьезном.

Но я не выдержал.

— То же самое и Гитлер считал, — сказал я.

— Гитлер? — Она не поняла, к чему это я. — О, этот ужасный Гитлер! — ничего умнее она не могла придумать.

Вскоре она ушла, и беседа приняла более серьезный оборот.

Доктора в настоящий момент весьма занимали кое-какие документы, случайно попавшие ему в руки, с описанием целого ряда научных экспериментов, проведенных в какой-то большой немецкой тюрьме, — а возможно, речь шла о концлагере, — где среди заключенных находилась большая группа евреев обоего пола, а также поляки, цыгане и представители других неполноценных рас. Эксперименты заключались в следующем:

сообщали, например, молодой еврейке, что ей вынесен приговор. Что ее, например, ожидает расстрел или еще того хуже, как они говорили. И затем наблюдали, какое влияние окажет это сообщение на те или иные биологические функции ее организма, на менструальный цикл, например. Оказывалось, что подобные психические шоки самым непосредственным образом влияют на биологические функции. В одних случаях, например, менструации наступали раньше срока, в других вообще не наступали. И так далее.

Или же: подвергали заключенного различного рода пыткам, кончавшимся смертью. Проведя затем микроскопическое и химико-биологическое исследование его сердца, почек, надпочечных желез и других внутренних органов, обнаруживали, что болевые ощущения, страх и особая в данном случае форма агонии сопровождаются вполне определенными и весьма любопытными изменениями в тех или иных органах… Я спросил доктора:

— Вы думаете, это правда? Он ответил:

— Я не думаю, а знаю, что подобные эксперименты немцами проводились.

Он встал с места.

— Я часто спрашиваю себя, — сказал он, — не стал ли немецкий народ жертвой своего рода духовного рака? Ты пойми, это ведь не обычные нацисты! Это ученые, это… Дьяволы это!..

Еще удивительная встреча.

В гостинице мне достался тот же самый номер.

Здесь я стоял тогда у окна, сюда приходил Кольбьернсен, здесь сидел в кресле Хейденрейх.

Может быть, из-за этого я так долго не мог заснуть.

В сущности, мне было о чем подумать.

Кари — или Мария (надо было привыкать к этому имени). Доктор Хейденрейх. Карстен. И снова Кари. Снова и снова Кари.

Этот последний разговор был прощальным. Судьба ли моя такая была отныне — разлуки, одни разлуки?

Но где-то теплилась надежда. Пока дышу — надеюсь.

Отчаяние, беспросветность, но где-то существует же выход…

Было уже далеко за полночь — и не знаю, как это произошло, но только я вдруг заметил, что, вытесняя все остальное, на первый план выплывает рассказ доктора Хауга.

Отчаявшиеся люди — и хладнокровные господа, изучающие отчаяние.

Возможно, у меня был небольшой жар. Возможно, моя растерянность, моя беспомощность нашли выход в этом бунте.

Рассказ доктора Хауга не давал мне покоя. Всю ночь напролет он меня мучил.

Я думал:

дальше идти некуда. Люди, использующие трагическую ситуацию для своих экспериментов, — нет, я отрекаюсь от всякого родства с ними! Если их называют людьми, считают людьми, то я отныне и навсегда отказываюсь носить это имя! Грубость — ладно. Свинство — ладно. Откровенный, неприкрытый садизм — тоже ладно, все мы знаем, что в том мире, который мы создали и который создал нас, все это существует. Но это! Столь невозмутимое, деловитое хладнокровие перед лицом человеческого страдания — нет, дальше идти некуда! Тогда уж — приди в мои объятия ты, грубый и грязный гестаповский палач! Пусть ты свинья, подонок, вечный позор отца, зачавшего тебя, и матери, родившей тебя, деревни или города, где ты вырос, страны, воспитавшей тебя и взявшей тебя на службу. Но я все же могу признать, что во всей своей мерзости ты как-никак человек. Будь это в моих силах, я растоптал бы тебя, стер бы с лица земли, ибо знаю: никогда уже не выйдет из тебя ничего путного, до конца дней своих ты будешь пресмыкаться перед вышестоящими и издеваться над теми, кого судьба отдала во власть тебе. И что еще хуже — дай только тебе возможность, ты и детей своих воспитаешь по проклятому образу своему и подобию — и не будет тогда конца мерзостям на нашей земле. Ты опухоль, порожденная больным временем, и единственно правильное — выжечь тебя из того тела, что мы называем нашим миром.

Но каков бы ты ни был, смердящий, омерзительный, страшный, я говорю: приди в мои объятия! Ты как-никак человек, и ты не стараешься казаться лучше, чем ты есть. Придите и вы в мои объятия, сутенеры, насильники, убийцы, все на свете преступники — вы то, что вы есть на самом деле. Но в ы, воспитанные, лощеные господа с титулами и знаками отличия, с высшим образованием и в академических шапочках, важно расхаживающие по белым больничным палатам, важно восседающие в красиво обставленных кабинетах, — и вы занимаетесь такими вещами?! Нет! Ни за что на свете! Между нами пропасть! Будь моя воля, мы не топтали бы одновременно землю!

Я, наконец, заснул, но спал недолго. Мне приснился сон, и он-то меня и разбудил.

Мне приснился муравейник. Но это не был обычный бессвязный сон, это был клочок воспоминания.

Я лежал с открытыми глазами, переживая заново то, что случилось однажды в тот извечный и незабываемый двадцать первый год.

Как-то мы с приятелем поехали за город, поблизости от Осло, и зашли к одному нашему общему знакомому. Это было, я помню, в субботу, весной, кажется, в конце апреля. На ветках берез уже повылезали маленькие зеленые листики-ушки. Есть ли на свете что-нибудь чище, непорочнее, невиннее северной березки, когда зеленое набрасывает на нее свой легкий, чуть различимый покров? Было как раз это время года. В воскресенье с утра мы пошли побродить — понюхать первой весны, шли вдоль разбухших мокрых дорог, по шатким мосткам, вдоль полуразвалившихся изгородей, через рощи, по полям. Именно таким я почему-то представляю себе всегда вербное воскресенье, перед пасхой. Но, по-моему, это было немного позже.

Жухлый белокопытник торчал по обочинам канав. По дороге нам попался муравейник. Солнце уже припекало, и муравьи вылезли приветствовать весну. Они торопились, как всегда торопятся муравьи — скучно коричневые, прозаические, добродетельные и глупые муравьи. Они тысячами носились взад-вперед по своему муравейнику, принюхиваясь к сосновым иголкам и к своим собратьям, жизнь кипела ключом. Мы стояли и наблюдали за ними — смотреть на муравьев всегда интересно. Кто-то из нас подержал над муравейником руку, потом понюхал — действительно, пахло кислым. Короче, мы снова были маленькие невинные мальчики, ставившие увлекательные опыты по естествознанию.

Кто-то из нас зажег сигарету и нечаянно бросил спичку на муравейник. Хвоя сверху успела уже подсохнуть, на муравейнике вспыхнул маленький пожар.

Поглядели бы вы, что стало с муравьями! Я никогда не видел столь отважных пожарных! Один, второй, третий, десять, сто бросились в огонь, чтобы погасить его жидкостью из собственных тел. Так, во всяком случае, казалось. Так должны были думать эти маленькие коричневые существа. Если, конечно, они умеют думать, что само по себе весьма сомнительно.

Зрелище было любопытное. И когда огонь на самом деле был потушен, нам захотелось повторить. Мы поглядели вокруг — стоял такой сияющий, такой сверкающий весенний день, — и нам не пришлось долго искать: мы увидели старую пожелтевшую газету, без пользы валявшуюся у изгороди. Теперь она пригодится! Мы оторвали от нее страницу, скрутили жгут, сунули один конец в муравейник и подожгли.

Что тут началось!

Муравьи сотнями, тысячами кинулись к этому месту, лезли на газету, прямо в огонь и, опаленные, падали угольками обратно в муравейник. Но за ними шли новые, все новые и новые. До тех пор, пока бумага не сгорела дотла, оставив на муравейнике маленькое черное пятно.

Но нам все было мало. Новый жгут, на этот раз потолще, снова воткнут в муравейник, снова вынимаются спички — и все повторяется сначала. Вспыхивал огонь, муравьи кидались в него, нам было видно, как воздушной тягой некоторых засасывало и выбрасывало наверх. И все новые полчища лезли в огонь, пожирались им и безногими комочками выплевывались обратно, а на их место лезли другие. И так продолжалось, пока не сгорела последняя страница газеты — посередине муравейника чернела обугленная плешь. Оставшиеся муравьи — сотни, тысячи — суетились теперь еще быстрее прежнего, убирали все, прибирали, разравнивали, утаскивали трупы, приводили муравейник в порядок.

Мы почти не разговаривали между собой, пока шли обратно, вдоль изгородей и полей, через рощи, мимо берез в светлых девственных вуалях, и потом тоже, когда грелись у камина, попивая из стаканов, и сидели за воскресным обедом, наслаждаясь жареной телятиной, сладким пудингом и красным вином.

Из нас четверых один потом попал в Грини. Один оказался в немецком плену. Третий — это я. Четвертый — Карл Хейденрейх.

"Рак", — сказал доктор Хауг. Что я читал о раке?

Рак образуется, когда обычная клетка по той или иной неведомой нам причине начинает неудержимо разрастаться за счет остальных клеток организма!

Утром меня разбудили перезвон колоколов и духовой оркестр. Было семнадцатое мая. Первый день освобождения. После пяти долгих лет.

Через час-другой я уже ехал обратно в Осло.

Лил дождь.

Но ничто не могло погасить радость норвежцев в этот день. По всем тропинкам, всем дорогам шли люди, и очень много было детей с флажками в руках. Промокшие маленькие существа — флажки, масса флажков. И лица — такие счастливые!

В ЧЕТВЕРТЫЙ РАЗ

Не очень-то приятно, закончив ту или иную работу, признаваться себе: я с этим не справился!

А мне, видимо, придется.

Трижды я начинал — и каждый раз терпел неудачу. Первый раз в Норвегии в сорок третьем, второй раз в Швеции, в сорок четвертом, и вот сейчас, в сорок седьмом, уже перечитывая и правя написанное.

В те августовские дни сорок третьего года, когда я начинал свои записи, во мне бродил замысел столь дерзкий и честолюбивый, что я сам себе не решался в нем признаться.

Я знаю, вернее, мне так кажется, что в жизни большинства людей определенные ситуации повторяются. У меня часто возникает искушение поверить в некий закон извечной повторяемости. Если верно, как сказал кто-то, что человеческая судьба похожа на ткань, то просто удивительно, как часто повторяется на ней один и тот же узор. Это касается, само собой, людей, у которых есть судьба. То есть иными словами — людей, у которых есть душа. Пусть несовершенная, с трещинами и изъянами, но так или иначе — душа. У многих ее вообще нет. По причинам, нам неизвестным, но все-гда печальным, душа у таких людей была разбита вдребезги в нежном возрасте и не резонирует больше, не отзывается ни на что и не накапливает, не перерабатывает впечатления, не обогащается. Таких людей, конечно, жаль, но жаль и тех, кто оказывается с ними рядом.

Но в жизни тех, у кого есть душа, всегда можно отыскать такой повторяющийся узор — пусть в замаскированном, искаженном виде, но повторяющийся.

В чем же тут дело?

Сомневаюсь, чтобы мы смогли когда-нибудь дать исчерпывающий ответ на этот вопрос. Но если мы возьмем человека, близко и хорошо нам знакомого, и знакомого очень давно, и проследим ретроспективно его судьбу вплоть до самых истоков, то обнаружим несколько, так сказать, первоначальных нитей — черты характера и впечатления столь ранние, что они теряются во мраке забвения, окружающем первый и самый важный период нашей жизни. Мы можем в отдельных случаях лишь угадывать, что скрывается за этим мраком, но мы никогда не знаем этого наверное. Такова, во всяком случае, моя концепция. И я считаю, что вот эти-то нити и есть первооснова той ткани, которую мы называем нашей судьбой.

Разумеется, я понимаю, что эти нити еще не все. Они лишь основа на ткацком станке нашей судьбы. Затем уже вплетаются нити внешних событий, всего того, что мы называем случаем — вкривь и вкось, хорошо ли, плохо ли, удачно или неудачно.

Но все же не как попало. Ибо эти первоначальные нити — вовсе не обычные нити. Это нити магические, магнетические. В них заключены особые силы, у них своя собственная воля, свои стремления, желания, требования. Они идут в ткани своим путем, часто наперерез, наперекор нашим планам, нашим расчетам и нашей воле. Они обладают свойством отталкивать от себя одни переживания и притягивать другие. Так получается, что мы, почти все, носим в себе свою судьбу. Но, как правило, сами того не подозревая. Есть что-то неприятное в сознании, что мы, таким образом, находимся во власти сил, которых мы никогда не сможем постичь. Но в то же время я верю и в другое, обратное. Я считаю, что, сумей мы достаточно добросовестно и внимательно изучить отдельную человеческую судьбу, сумей мы острым, добрым и беспристрастным глазом проследить ее узор, и мы сумели бы познать данного человека до конца. И тогда мы смогли бы, исходя из нашего знания прошлого и настоящего, заглянуть в его будущее. И смогли бы заглянуть и назад, в те истоки, где заплетаются нити судьбы — на счастье ли человека, на его ли несчастье. Чаще всего — увы, на несчастье. И более того. Нам открылась бы суть жизни данного человека, но одновременно и нечто большее — суть окружающей его жизни. Да, сумей мы до последнего штриха изучить жизнь одного человека, и нам открылась бы суть человеческой жизни вообще — жизни семьи, круга, общества, в с е. И сумей мы записать эту судьбу черным по белому, и тот, кто прочитал бы эту книгу, у кого достало бы разума и сердца понять, что он прочел, — тот постиг бы не только судьбу этого другого человека, но и свою собственную. И это было бы как разрешение от бремени.

Вдумайтесь, что означают эти слова. Женщина носит в себе новую жизнь. Она причина ее мук, но и тайных радостей, сокровенного счастья, которое боль, надежда, страх и блаженство вместе. И через разрешение от бремени, которое боль, мука, страх и счастье вместе, рождает она новую жизнь.

Так же и мы носим в себе зародыш новой жизни, блаженной и мучительной жизни далекого будущего. И когда нам удается разрешиться хотя бы от части нашего бремени, мы ощущаем примирение с собственной душой — и примирение со всем и вся. Вспомните: когда мы были у истоков вещей, мы тогда еще не отделились, не отграничились, не изолировались. Мы еще не залезли в скорлупы и панцири, не окружили себя шипами, а были плотью от общей плоти, жизнью от общей жизни. Взгляните на ребенка, играющего с котенком, или щенком, или даже с какой-нибудь неодушевленной вещью. И вы заметите, что ребенок не ощущает себя чем-то отдельным, обособленным от этого щенка, котенка, куклы или плюшевого мишки.

Он живет в том великом единении с природой, которое нам впоследствии предстоит почти полностью утратить, но к которому мы всегда жаждем вернуться, если только храним воспоминание о нем, и которое нам дано бывает познать заново через великую любовь, великую скорбь или же через то, что некоторые называют возрождением души для лучшей жизни.

Суть вещей, единение со всем и вся, разрешение роковых вопросов, возрождение к новой жизни — вот до чего я доискивался.

Но бог мой, сколь несовершенными орудиями я располагал! Памятью, которая то и дело давала осечку и то и дело сбивалась на ложный путь, ибо не истину отыскивала, а подчинялась моим собственным тайным желаниям и страхам. Разумом, тусклым, подобно затуманенному изморозью стеклу. Душой, в лучшем случае воспринимавшей лишь обрывки и кусочки — обрывки мелодии, кусочки события.

И с помощью столь жалких орудий я копал и разведывал, в тщетной надежде отобразить картину, в существовании которой и сам сомневался; ведь я ничего не видел, пока сам в этом участвовал. Картина, во всяком случае, должна была получиться неполной, смазанной, искаженной. И все же я надеялся — безумная мечта, напрасная надежда! — что мне удастся за случайным отыскать непреходящее, прикоснуться к сущности, угадать решение.

А на самом дне таилась, может быть, несбыточная надежда на обновление, новую жизнь — так приходит дождевая свежесть на пересохшее, пыльное поле. Дождь, слезы и солнце…

Не получилось и не могло получиться. Я не нашел узора своей судьбы, не говоря уже о других судьбах, которые пытался изобразить так, как они складывались в тот короткий отрезок времени. Да и надо было быть совершенным безумцем, чтобы считать себя в состоянии выполнить подобную задачу. Для того чтобы столь тщательно проследить человеческую судьбу, нужно было бы, во-первых, иметь в своем распоряжении годы, а во-вторых, быть сверхчеловеком. Я же был и остаюсь самым обыкновенным человеком, и в моем распоряжении было не так уж много времени.

Но, несмотря ни на что, такое намеренно у меня было — не обдуманный, осознанный замысел, а дерзкая, сумасшедшая мечта. Возможно, я думал достичь цели окольным путем. Но мне следовало бы знать, что в духовном мире окольных путей не существует.

Итак, вмешалась жизнь, оторвала меня от первоначального замысла и бросила к другому — что, правда, в конечном счете дела не меняло. Описывая все происходившее со мной, я шел по пути к тому действительному или воображаемому откровению, которое под конец посетило меня.

Но и тут не получилось — и не могло получиться. То видение — если только это действительно было видение, а не просто лихорадочный бред — было нераздельно связано с моим душевным состоянием в тот момент. А это состояние — было ли то безумие, результат горячки или же своего рода духовное ясновидение, которое, говорят, посещает человека в моменты великих потрясений или же перед смертью, — это состояние нельзя было произвольно вернуть.

Нищий, стоял я перед дверью, которая захлопнулась как раз в ту минуту, когда я надеялся, что она широко распахнется передо мной.

Это было в сорок четвертом.

Сейчас я попытался еще раз. И опять тщетно. Три года прошло, и состояние это — если так это называть — отодвинулось от меня еще на три года.

Мне кажется, я похож на человека, пытающегося вспомнить приснившийся ему сон. Чем дальше, тем больше забывается сон. Тщетно он стал бы говорить себе, что сон этот открыл ему какую-то важную истину. Образы блекнут, покрываются дымкой, исчезают.

Или вот еще: я похож на беглеца, спасшегося из-под обломков разоренного родного жилища и очутившегося на борту корабля, который увозит его к чужой гавани. Напрасно он стал бы думать: надо было вот это захватить, это и э т о… Корабль увозит его все дальше, все дальше отходит берег — и вот уже лишь голубеет полоска вдали.

Не получилось. Надо как можно чаще повторять себе эти горькие слова.

И все же во мне живет еще слабая надежда, самая дерзкая из всех моих надежд.

Я думаю: если мне когда-то пришла идея изобразить человеческую жизнь как постоянно повторяющийся узор, то не оттого ли это, что мне на мгновение показалось, будто я различаю этот узор? И если я пытался потом добраться пером до моего видения, то не оттого ли, что в глубине души я угадывал его смысл?

Я потерял узор — если было что терять. Я не отыскал видения — если было что отыскивать.

Но, думаю я, и это моя четвертая попытка: может быть, другие смогут увидеть то, чего я не смог увидеть? Не существует ли все-таки и узор и некий логический итог — назовите это видением или как угодно — пережитого мной? Не находится ли все это прямо у меня перед глазами, и, может быть, я один этого не вижу, потоку что смотрел так в упор и так пристально, что у меня потемнело в глазах?

Итак, я извлекаю написанное из ящика стола.

Если узор существует — другие его отыщут.

Но одно мне все-таки ясно: для того, чтоб другие увидели то, что увидел тогда я, им потребуется вся моя помощь.

Боюсь, я не смогу помочь как надо.

Я помню, у меня было такое чувство тогда, что мне довелось пережить нечто единственное в своем роде. Слились в одно трусость прежних дней и зло теперешних, нелепость случая и неотвратимость возмездия.

Все вместе составило нечто трудно вообразимое.

И в то же время — не возникло ли нечто всеобъемлющее, выразившее самую сущность вещей?

Я, во всяком случае, так это ощущал в самый момент переживания. Точнее, в момент, когда переживаемое сконцентрировалось, организовалось и стало видением ли, безумием, бредом, высшим ли откровением — теперь я уже и не знаю.

Видение то было, нет ли — оно наполнило меня экстазом, и я подумал: иди и объяви это людям…

Помню, я подумал: я постиг смысл бытия!

Помню, я подумал: дано ли мне было пройти через все это, чтобы постичь?

Помню, я подумал — распростертый на каменном полу, окровавленный и замученный, с лихорадочным пульсом: слава и хвала!

Знаю, что я был в состоянии не совсем нормальном. Возможно, был даже в какой-то мере невменяем. Ситуация была, мягко выражаясь, не совсем обычная.

Но видел ли я что-нибудь?

Способствовала ли необычность ситуации тому, что покровы спали, туман рассеялся и свет упал на все ранее непонятное?

Не знаю. Ведь я не могу пережить это заново. Я помню только куски, а куски картины еще не картина. Ведь именно нечто неуловимое связывает воедино отдельные части — творит видение.

Куски эти напоминают холодную, застывшую окалину того, что некогда было расплавленным, сверкающим металлом.

Но все это лишь обрывки начала. Об остальном — кульминация, итог, завершение — у меня сохранилось лишь самое смутное воспоминание.

Как бы то ни было, вот они, эти обрывки.

Я видел юность, ее жизнь — в мире, в котором царили и правили и который вели к погибели старые люди.

Старые люди поднимают вверх указующие персты и говорят: "Грех и еще раз грех! Все, чего хочет твое тело и твоя душа, — грешно! Помни о том, что ты порочен, и все, чего ты хочешь, — порочно! Поэтому обуздывай себя! Взгляни на меня! Я умею себя сдерживать! Трудно, говоришь ты? Невозможно, говоришь ты? О, нисколько. Попробуй только сдерживать себя двадцать, тридцать лет, пока тебе не станет пятьдесят или шестьдесят, а дальше пойдет уже легче, а потом уже ты сможешь владеть собой в совершенстве, ты приблизишься к совершенству, которого, разумеется, достигнешь лишь в могиле. Цель жизни — смерть".

Старые люди снова поднимают дрожащие персты и говорят:

"Становись в очередь! Сиди за школьной партой, пока не состаришься и не поседеешь, тогда у тебя будет возможность стать, как мы, — увядшим, могущественным и богатым".

И они снова поднимают указующие персты и говорят:

"Мир от природы велик, и обилен, и свободен, и достаточно просторен, чтобы вместить всех. Но в этом-то и несчастье. Ибо эта свобода — низшая форма свободы, и она опасна, и второе имя ей — анархия и распущенность. Не хочешь же ты быть распущенным? Но тогда ты должен ратовать за нашу предусмотренную, организованную, высшую свободу. А чтобы достичь ее, мы должны возвести ограды, и стены, и колючую проволоку, и заборы, и стойла, вне тебя и в тебе — государственные границы, и таможенные барьеры, и классовые преграды, и всяческие объединения с уставами, и законами, и параграфами, и правилами о том, что должно и не должно тебе говорить, и что должно и не должно думать, и должно и не должно чувствовать, и запреты почти на все, и наказания, можно сказать, за все, и страх перед всем. Цель жизни — приличие. Это высшая форма свободы, и заключается она в том, что ты не смеешь пошевельнуться".

Старые люди. Тьма-тьмущая старых людей с поднятыми перстами.

Любовь? Нет, карьера. Радость? Нет, обязанность. Блаженство? Нет, терпение. Новые горизонты? Нет, школьная парта. Бунт? Нет, послушание.

А юность — она охотно учится. И она предает любовь. Это больно, но она предает. Слишком поздно она понимает, что, предавая любовь, предает все. Предавая ее, становишься несчастьем для самого себя и окружающих. И утрачиваешь свою юность — утрачиваешь тем стремительнее, чем судорожнее за нее цепляешься, ибо ведь второе имя юности — любовь.

И колесо завертелось. Ибо третье имя юности — сила. А если сила не находит употребления, ею злоупотребляют. Не найдя выхода в любви, она найдет выход в ненависти, недовольстве, зависти, подозрительности. Преграды, стойла, запреты, страх, война и призывы к войне, злоба, жестокость, месть и мысли о мести…

Второй обрывок.

Я увидел нацизм — наше незаконнорожденное дитя. Зачатое в слепоте и трусости, преданное во чреве матери и брошенное на произвол судьбы.

И я увидел нас, безупречных и самодовольных, смотрящих равнодушно на это существо, плоть от плоти нашей и кровь от крови нашей, и мы отреклись от него, сказав:

"Мы не знаем его!"

И пропел петух.

И я увидел, как у него, нашего сына, исказились черты и как он превратился в разбойника Варраву. И я увидел, как он оскалился в улыбке и сказал:

"Ты отрекся от меня? Ты прав! Будь лжив и труслив! Это самое лучшее!"

Я увидел всех нас еще раз. Увидел наше настоящее и будущее.

За нашими оградами, за нашими стенами, в наших стойлах лежим мы вповалку и спим. Вдруг нас разбудило — нам показалось, что-то ужасное, что-то ужасное произошло. Мы никогда так раньше не просыпались. Но нет, все в порядке, и все прошло, и это был только страшный сон. Но теперь мы, слава богу, проснулись, а это, значит, был только сон. "Ах, так это был только сон!" — думаем мы, поворачиваемся на другой бок и снова засыпаем.

А потом все меняется — и это уже не только мы, а все, все.

Лежим, каждый в своем стойле, каждый за своими стенами. Спим. Ворочаемся с боку на бок.

И кто-то говорит, но его не слышат:

— Проснитесь! Пора! Пора понять! Мы сейчас должны понять, иначе уже никогда не поймем, иначе это случится снова, еще хуже, еще ужаснее! И тогда заспанное человечество проснется в один прекрасный день и, протирая глаза, скажет: "А, что там такое?"

И может быть, это будет день накануне конца света.

Примечания

1

Имеется в виду эпизод из евангелия. Один из иудейских начальников, Никодим, пришел ночью к Иисусу и выспрашивал его об истинной вере и о том, какой властью он творит чудеса.

2

В Норвегии начальник полиции в сельской местности.

3

Имеется в виду Видкун Квислинг (1887–1945) — главарь норвежских фашистов.

4

Бухман, Фрэнк Натан Дэниэл (1878) — американский евангелист. Организатор оксфордского движения, программой которого было возрождение наций через возрождение отдельных личностей.

5

Немецкий концентрационный лагерь под Осло.

6

Произведение датского классика Енса Петера Якобсена.

7

Позднейшее примечание: утверждение относительно одного процента оказалось ложью, разумеется, вынужденной. На самом деле — два процента.

8

Фраза из "Голода" Кнута Гамсуна. Христиания — старое название Осло.

9

В Норвегии существуют две формы литературного языка: риксмол — буквально "государственный язык", образовавшийся на основе датского языка и говора Осло, и лансмол — буквально "язык страны", образовавшийся в результате искусственного синтеза норвежских местных диалектов. Фактически официальной литературной нормой является риксмол.

10

Вергеланд, Хенрик (1808–1845) — норвежский поэт и общественный деятель, боровшийся за просвещение народа.

Винье, Осмун Улафссон (1818–1870) — норвежский поэт и журналист, сторонник Крестьянской оппозиции королю.

Фьертофт, Улаф Юханнес Амундсен (1847–1878) — норвежский журналист и общественный деятель, социал-демократ.

11

Святой Улаф — король и национальный герой норвежцев (995—1030).

12

Хаугианцы — последователи учения Ханса Нильсена Хауга, норвежского религиозного проповедника, не облеченного саном; Хауг считал, что вся человеческая деятельность должна быть проникнута верой и подчинена ей.

13

Скарпхедин и Коре — герои исландских саг.

14

"Падение короля" — роман известного датского писателя Юханнеса Вильхельма Йенсена (1873–1950).

"Серьезная игра" — роман шведского писателя Яльмара X. Сёдерберга (1869–1941).

15

Хагеруп, Георг Франсис (1853–1921) — знаменитый норвежский юрист.

16

Хусмен — мелкий хуторянин; здесь, по-видимому, арендатор.

17

Илайяли — имя, которое герой "Голода" придумывает для своей возлюбленной.

18

Район Осло, где размещался штаб гестапо.

19

Хирдовец — член хирда. X и р д — фашистская организация штурмовиков; входила в партию Квислинга (существовала с 1940 по 1944 год).

20

Пацифистская политика, проводившаяся в двадцатые годы лидером рабочей партии Мартином Транмелем.

21

Лесные лагеря — лагеря, где норвежская молодежь скрывалась от объявленной Квислингом мобилизации на Восточный фронт.

22

…проклятые итальянцы!.. еще хуже этих проклятых норвежцев! (нем.).

23

А ты что, другого ожидал? (нем.).

24

"Германия, Германия превыше всего" (нем.).

25

Дойдем! (нем.).

26

"Я ничего не могу дать тебе, кроме любви, детка!" (англ.).

27

Ну! Скоро вы? (нем.).

28

Сию минуту! (нем.).

29

Готово! (нем.).

30

Я жду доктора Хейденрейха. Я жду… (нем.).

31

"Нашунал самлинг" ("Natjonal Samling")'. — норвежская фашистская партия, созданная Квислингом в 1933 году; распущена в 1945 году.

32

"Уехать за город" означало: уйти в подполье.

33

Имеется в виду эпизод из Евангелия. В Гефсиманском саду Христос, предчувствуя крестную муку, просил учеников не спать и удалился на молитву, а когда вернулся, обнаружил, что они заснули.

34

Хватит! (нем.).

Content

Хёль Сигурд Моя вина

Сигурд Хёль и его роман «Моя вина»

МОЯ ВИНА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Помечено1947годом

ЖИЛЕЦ

ДОМ

СРЫВ

ЗАНАВЕС И ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Записи 1943 года

ХАНС БЕРГ

СТАРЫЙ АЛЬБОМ

ГАЛЕРЕЯ ПРОПАЩИХ

ПАУТИНА

МОЛЕНИЕ О ЛЮБВИ

ГУНВОР

ВЗЛЕТЫ, ПАДЕНЬЯ…

МОЕ ЖИЛЬЕ

МОЙ РАЗГОВОР С ОТЦОМ

ВСТРЕЧА ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

КАРИ

ИДА

КАНИКУЛЫ

ВЕЧЕР И НОЧЬ В АВГУСТЕ

РЕБЕНОК?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Записи, сделанные в Швеции. 1944год

ПО КРУГУ

СЕКРЕТНОЕ ЗАДАНИЕ

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

КЛОЧОК БУМАГИ

ПРОГУЛКА В ТЕМНОТЕ

ГЛУБОКО ПОД ЗЕМЛЕЙ

ТЕНИ ПРОШЛОГО

БЕГСТВО

Дополнение. 1947

МУРАВЕЙНИК

В ЧЕТВЕРТЫЙ РАЗ

Примечания