Всеволод ЕМЕЛИН

СТИХОТВОРЕНИЯ

СМЕРТЬ ВАХХАБИТА

(из цикла "Смерти героев")

Как святой Шариат

Правоверным велит,

Уходил на Джихад

Молодой ваххабит.

В небе клекот орла,

Дальний грома раскат,

Уходил Абдулла

На святой Газават.

От тоски еле жив,

Оставлял он гарем

И садился в свой джип,

Зарядив АКМ.

Обещал: — Я вернусь,

Как придет Рамадан,

Вы для пленных урус

Приготовьте зиндан.

Занимался рассвет,

И старик-аксакал

Ему долго послед

Все папахой махал.

Где у сумрачных скал

Бурный Терек кипит,

Там в засаду попал

Молодой ваххабит.

Налезали гурьбой,

С трех сторон обложив,

Вспыхнул яростный бой,

Поцарапали джип,

Самого Абдуллу,

Отобравши ключи,

Привязали к стволу

Молодой алычи.

Начинали допрос,

Приступил к нему поп.

Он иконы принес,

Поклоняться им чтоб.

"Ваххабит удалой,

Бедна сакля твоя,

Поселковым главой

Мы назначим тебя.

Будешь жить, как султан,

Новый выдадим джип,

Ко святым образам

Ты хоть раз приложись".

Благодать в образах

Отрицал янычар,

Лишь Аллах да Акбар

Он в ответ прорычал.

Хитрый, словно шакал,

Подходил политрук,

Стакан водки давал

Пить из собственных рук.

Говорил замполит:

"Мы скостим тебе срок.

Будешь вольный джигит,

Пригуби хоть глоток".

Но в ответ басурман

Все — "Аллах да Акбар!"

И с размаху в стакан,

Полный водки, плевал.

Не фильтрует базар,

Что с ним делать? Хоть плачь.

Но сказал комиссар:

"Ты достал нас, басмач".

И под небом ночным,

Соблюдая черед,

Надругался над ним

Весь спецназовский взвод.

Как прошло это дело

Знает только луна,

Волосатого тела

Всем досталось сполна.

В позе локте-коленной, —

Так уж создал Господь, —

Любит русский военный

Моджахедскую плоть.

А как по блиндажам

Разошлась солдатня,

Труп остывший лежал

В свете робкого дня.

В первых солнца лучах

Лишь сержант-некрофил

Его, громко крича,

Ещё долго любил…

Слух идет по горам

— Умер юный шахид

За священный ислам

И за веру убит.

Но убитым в бою

Вечной гибели нег,

Среди гурий в раю

Он вкушает шербет.

Как он бился с урус

Не забудут вовек.

По нем плачет Эльбрус,

По нем плачет Казбек.

Плачут горькие ивы,

Наклонившись к земле,

А проходят талибы

— Салют Абдулле!

В небе плачет навзрыд

Караван птичьих стай,

А в гареме лежит

Вся в слезах Гюльчатай. —

И защитников прав

Плач стоит над Москвой,

Тихо плачет в рукав

Константин Боровой.

Плачьте, братцы, дружней,

Плачьте в десять ручьев,

Плачь, Бабицкий Андрей!

Плачь, Сергей Ковалев!

Нет, не зря, околев,

Он лежит на росе,

Ведь за это РФ

Исключат из ПАСЕ.

ЛЕТО ОЛИГАРХА

— Еврей в России больше чем еврей,

И сразу став, как будто, выше ростом,

Он так сказал и вышел из дверей,

Вдали маячил призрак Холокоста.

Но на раввина поднялся раввин,

Разодралась священная завеса.

Он бросил взгляд вниз, по теченью спин,

И хлопнул дверцей мерседеса.

Вослед ему неслося слово — "Вор",

Шуршал священный свиток Торы,

И дело шил швейцарский прокурор,

И наезжали кредиторы.

В Кремле бесчинствовал полковник КГБ,

Тобой посаженный на троне,

Но закрутил он вентиль на трубе

И гласность с демократией хоронит.

Застыла нефть густа, как криминал,

В глухом урочище Сибири,

И тихо гаснет НТВ-канал,

Сказавший правду в скорбном мире.

Все перепуталось: Рублево, Гибралтар,

Чечня, Женева, Дума, Ассамблея,

На телебашне знаковый пожар…

Россия, лето, два еврея!

ПОСЛЕДНИЙ ГУДОК

(Похороны Брежнева)

Светлой памяти СССР

посвящается

Не бил барабан перед смутным полком,

Когда мы вождя хоронили,

И труп с разрывающим душу гудком

Мы в тело земли опустили.

Серели шинели, краснела звезда,

Синели кремлевские ели.

Заводы, машины, суда, поезда

Гудели, гудели, гудели.

Молчала толпа, но хрустела едва

Земля, принимавшая тело.

Больная с похмелья моя голова

Гудела, гудела, гудела.

Каракуль папах, и седин серебро…

Оратор сказал, утешая:

— "Осталось, мол, верное политбюро —

Дружина его удалая".

Народ перенес эту скорбную весть,

Печально и дружно балдея.

По слову апостола, не было здесь

Ни эллина, ни иудея.

Не знала планета подобной страны,

Где надо для жизни так мало,

Где все перед выпивкой были равны

От грузчика до адмирала.

Вся новая общность — советский народ

Гудел от Москвы до окраин.

Гудели евреи, их близок исход

Домой, в государство Израиль.

Кавказ благодатный, веселая пьянь:

Абхазы, армяне, грузины…

Гудел не от взрывов ракет "Алазань" —

Вином Алазанской долины.

Еще наплевав на священный Коран,

Не зная законов Аллаха,

Широко шагающий Азербайджан

Гудел заодно с Карабахом.

Гудела Молдова. Не так уж давно

Он правил в ней долгие годы.

И здесь скоро кровь, а совсем не вино

Окрасит днестровские воды.

Но чувствовал каждый, что близок предел,

Глотая крепленое зелье.

Подбитый КАМАЗ на Саланге гудел

И ветер в афганских ущельях.

Ревели турбины на МИГах и ТУ,

Свистело холодное пламя.

Гудели упершиеся в пустоту

Промерзшие рельсы на БАМе.

Шипели глушилки, молчали АЭС.

Их время приходит взрываться.

Гудели ракеты, им скоро под пресс,

Защита страны СС-20.

Над ним пол-Европы смиренно склонит

Союзников братские флаги,

Но скоро другая толпа загудит

На стогнах Берлина и Праги.

Свой факел успел передать он другим.

Сурово, как два монумента,

Отмечены лица клеймом роковым,

Стояли Андропов с Черненко.

Не зная, что скоро такой же конвой

Проводит к могильному входу

Их, жертвою павших в борьбе роковой,

Любви безответной к народу.

Лишь рвалось, металось, кричало: — "Беда!"

Ослепшее красное знамя

О том, что уходит сейчас навсегда,

Не зная, не зная, не зная.

Пришла пятилетка больших похорон,

Повеяло дымом свободы.

И каркала черная стая ворон

Над площадью полной народа.

Все лица сливались, как будто во сне,

И только невидимый палец

Чертил на кровавой кремлевской стене

Слова — Мене, Текел и Фарес.

С тех пор беспрерывно я плачу и пью,

И вижу венки и медали.

Не Брежнева тело, а юность мою

Вы мокрой землей закидали.

Я вижу огромный, разрушенный дом

И бюст на забытой могиле.

Не бил барабан перед смутным полком,

Когда мы вождя хоронили.

ГОРОДСКОЙ РОМАНС

Стоит напротив лестницы

Коммерческий ларек

В нем до рассвета светится

Призывный огонек.

Там днем и ночью разные

Напитки продают —

Ликеры ананасные

И шведский "Абсолют".

Там виски есть шотландское,

Там есть коньяк "Мартель",

"Текила" мексиканская,

Израильский "Кармель".

Среди заморской сволочи

Почти что не видна

Бутылка русской водочки

Стоит в углу одна.

Стоит скромна, как сосенка,

Средь диких орхидей,

И этикетка косенько

Приклеена на ней.

Стоит, как в бане девочка,

Глазенки опустив,

И стоит в общем мелочи,

Ивановский разлив.

Надежда человечества

Стоит и ждет меня,

Сладка, как дым отечества,

Крепка, словно броня.

Стоит, скрывая силушку,

Являя кроткий нрав.

Вот так и ты, Россиюшка,

Стоишь в пиру держав.

Ославлена, ограблена,

Оставлена врагу.

Душа моя растравлена,

Я больше не могу.

Пойду я ближе к полночи

В коммерческий ларек,

Возьму бутылку водочки

И сникерса брусок.

Я выпью русской водочки

За проданную Русь,

Занюхаю я корочкой

И горько прослезюсь.

Я пью с душевной негою

За память тех деньков,

Когда в России не было

Коммерческих ларьков,

Когда сама история

Успех сулила нам,

Когда колбаска стоила

Два двадцать килограмм.

Давно бы я повесился,

Я сердцем изнемог,

Но есть напротив лестницы

Коммерческий ларек.

* Я жил, как вся Россия, *

Я жил, как вся Россия,

Как травка в поле рос.

И вот — гипертония,

И в печени — цирроз.

Стал организм мой вытерт,

Как старое пальто.

Ни закусить, ни выпить…

А жизнь тогда на что?

Мне дом родной — больница,

Хоть не пенсионер.

Вдруг весь я развалился,

Как мой СССР.

Ах, доктор, доктор, доктор.

Доктор дорогой,

Посмотрите, доктор,

Что у меня с ногой.

Скакала по паркету,

Взлетала к потолку.

Теперь до туалета

Едва доволоку.

Ах, доктор, доктор, доктор,

Доктор дорогой,

Посмотрите, доктор,

Что у меня с рукой.

Как дрались эти руки

И как ласкали грудь.

Теперь простые брюки

Не в силах застегнуть…

ЛИЛИ МАРЛЕН

(Колыбельная бедных — 2)

(с немецкого)

Н. М.

Где под вечер страшно

Выйти без дружков,

Где пятиэтажки

Не сломал Лужков,

Среди слёз и мата,

Сразу за пивной,

У военкомата

Ты стоишь со мной.

Глаза цвета стали,

Юбка до колен.

Нет, не зря прозвали

Тебя Лили Марлен.

У военкомата

Крашеных ворот

Знают все ребята,

Как берёшь ты в рот,

Как, глотая сперму,

Крутишь головой.

Я твой не сто первый

И не сто второй.

Всем у нас в квартале

Ты сосала член.

Нет, не зря прозвали

Тебя Лили Марлен.

Но пришла сюда ты

На рассвете дня

Провожать в солдаты

Всё-таки меня.

Строятся рядами,

Слушают приказ

Парни с рюкзаками

В брюках "Adidas".

Выдадут и каску

И противогаз,

На фронтир кавказский

Отправляют нас.

Эх, мотопехота —

Пташки на броне,

Ждите груз двухсотый

В милой стороне.

Снайпершей-эстонкой

Буду ль я убит,

Глотку ль, как сгущёнку,

Вскроет ваххабит.

Слыша взрыв фугаса,

Заглянув в кювет,

Парни моё мясо

Соберут в пакет.

Вот настанет лето,

Птицы прилетят,

Я вернусь одетый

В цинковый наряд.

Ты мне на вокзале

Не устроишь сцен.

Нет, не зря прозвали

Тебя Лили Марлен.

Смятыми цветами

Жмёшься у перил,

Их твой новый парень

Тебе подарил.

Эх, тычинки, пестик,

Прижимай к груди,

И он грузом двести

Станет, подожди.

Будет тот же финиш —

Цинковый сугроб.

Ты букетик кинешь

На тяжелый гроб.

И прощу тогда я

Тысячу измен.

Нет, не зря прозвали

Тебя Лили Марлен!

20 АПРЕЛЯ 2003 ГОДА

В церкви пенье мерное,

С вздохами, с молитвами,

Воскресенье Вербное.

День рожденья Гитлера.

И менты все нервные,

Как пред Курской битвою,

В воскресенье Вербное,

В день рожденья Гитлера.

Обстановка скверная,

Ждут фашисты бритые

Воскресенья Вербного,

Дня рожденья Гитлера.

Запаслись, наверное,

Бейсбольными битами

К воскресенью Вербному,

К дню рожденья Гитлера.

Я иду за первою

Утренней поллитрою

В воскресенье Вербное,

В день рожденья Гитлера.

Морда характерная,

Во рту привкус клитора,

Воскресенье Вербное,

День рожденья Гитлера

ПЕСНЯ БАРДА

(из цикла "Времена года", Осень)

Интеллигентной молодёжи

70-х посвящается

Братан умрёт от пули,

Панк сдохнет на игле,

Дурак запьёт в июле,

А умный в ноябре.

Роняет листья клёны.

Как пьётся, Боже мой,

Под красные знамёна,

Под выкрики: "Долой"!

На кухне или в спальной,

В тепле бетонных нор,

Под звук дождя стеклянный,

Под умный разговор.

Приятель окосевший

Спросил, взглянув в окно:

"Что, Александр Херцевич,

На улице темно"?

В ответ другой приятель,

Тоже библиофил

Вздохнул, взглянув на слякоть:

"Ноябрь. Достать чернил…"

Стакан об зубы щёлкнул,

Наполнив рот спиртным,

И в полусвете стёкол

Приснилась осень им.

Задремлет гость на стуле,

Хозяин на ковре,

Дурак запьёт в июле,

А умный в ноябре.

Он — парень осторожный,

Ему немало лет,

Об нём "Патруль дорожный"

Не сделает сюжет.

Он не запьёт в июле,

Газ выключит везде,

В постели не закурит,

Как Феникс во гнезде.

Он женщину с вокзала

Не приведёт в свой дом,

Чтоб та его кромсала

Хозяйственным ножом.

И если станет нужно

Он в магазин пойдёт

Пока повсюду лужи,

Но всё-таки не лёд.

Он знает то, как просто

Заснуть, присев в мороз,

Что травматизм раз во сто

Опасней чем цирроз.

Увидев вдруг валькирий

Вдоль комнаты полёт,

О том, что с ним делирий,

Он без врача поймёт.

Он не доставит хлопот.

Он не создаст проблем.

Его богатый опыт

Полезен будет всем.

В развитии процесса

Прошли недели две,

Потом из МЧСа

Бойцы сломали дверь.

Врачи-специалисты

По запаху говна

Нашли довольно быстро

Тело хозяина.

Его словно раздули,

Он вспух и посинел,

Но пах бы он в июле

Значительно сильней.

ОДА НА ВЫХОД Ж.-М. ЛЕ ПЕННА

ВО 2-Й ТУР ПРЕЗИДЕНТСКИХ

ВЫБОРОВ ВО ФРАНЦИИ

(По прочтении журнала

"Неприкосновенный запас" № 2/22)

Я встревожен, вашу мать,

Бьюсь головой об стену,

Боюсь Францию отдать

Жан-Мари Ле Пенну.

Он ведь против нацменьшинств,

Против пидарасов.

Сволочь злобная, фашист,

Ветеран спецназа.

Стонет майская трава

Под солдатской бутcой.

Ну, французский буржуа,

Ты совсем рехнулся.

Лучше б ты бросал свой лист

За Фортейна Пима.

Пусть тот тоже был нацист,

Но хотя бы пидор.

Слышу я «Лили Марлен»,

Слышу я «Хорст Вессель»,

Вижу, как сидит Ле Пенн

В президентском кресле.

Вы попомните меня,

Изберёте гада.

Будет, будет вам Чечня,

Будет вам Руанда.

И поднялся весь Пари,

Разогнул колена,

Чтобы трахнуть Жан Мари

Хренова Ле Пенна.

Против одноглазых рож

За свободу Франции

Встал народ всех цветов кож,

Секс-ориентаций.

Исламист и феминист,

Содомит с шиитом,

Антиглобалист, троцкист…

Все за мир открытый.

Выходи транссексуал

На защиту транса,

Воздымай магрибский галл

Знамя резистанса.

Восклицал: — «Но пасаран!»

Доктор из Сорбонны.

И зачитывал Коран

Шейх в чалме зелёной.

И поклялся всем мулла,

Что врагам бесстыжим

Ни «Хамас», ни «Хезболла»

Не сдадут Парижа.

Смотрят радостно со стен

Неразлучной парой

Вниз Усама бен Ладен

Рядом с Че Геварой.

Новогодние деды,

Близнецы и братья,

И сплелись две бороды

В сладостном объятьи.

Раздаётся в высоте

Через весь квартал:

«Либерте!», «Фратерните!»

И «Аллах Акбар!»

В общем, не прошёл злодей,

Выпал в маргинальность.

Торжество святых идей,

Мультикультуральность.

Тут истории конец,

Прям по Фукуяме,

И вообще — полный п…дец.

Я прощаюсь с вами.

БАЛЛАДА О БОЛЬШОЙ ЛЮБВИ

В центре Москвы историческом

Ветер рыдает навзрыд.

Вуз непрестижный, технический

Там в переулке стоит.

Рядом стоит общежитие,

В окнах негаснущий свет.

И его местные жители

Обходят за километр.

В общем, на горе Америке

И познакомились там

Соня Гольдфинкель из Жмеринки

И иорданец Хасан.

Преодолевши различия

Наций, религий, полов,

Вспыхнула, как электричество,

Сразу меж ними любовь.

Сын бедуинского племени

Был благороден и мил,

Ей на динары последние

Джинсы в "Берёзке" купил.

Каждой ненастною полночью,

Словно Шекспира герой,

Он к своей девушке в форточку

Лез водосточной трубой.

Утром дремали на лекциях,

Белого снега бледней.

Нет такой сильной эрекции

У пьющих русских парней.

Крик не заглушишь подушкою,

Губы и ногти в крови.

Всё общежитие слушало

Музыку ихней любви.

Фрикции, эякуляции

Раз по семнадцать подряд.

Вдруг среди ночи ворвался к ним

В комнату оперотряд.

Если кто не жил при Брежневе,

Тот никогда не поймёт

Время проклятое прежнее,

Полное горя, невзгод.

Как описать их страдания,

Как разбирали, глумясь,

На комсомольском собрании

Их аморальную связь.

Шли выступления, прения,

Всё, как положено встарь.

Подали их к отчислению,

Джинсы унёс секретарь.

Вышел Хасан, как оплёванный,

Горем разлуки убит,

Но он за кайф свой поломанный

Ох, как ещё отомстит.

И когда армия Красная

Двинулась в Афганистан,

"Стингером", пулей, фугасами

Там её встретил Хасан.

Русских валил он немерено

В первой чеченской войне,

Чтобы к возлюбленной в Жмеринку

Въехать на белом коне.

Сколько он глаз перевыколол,

Сколько отрезал голов,

Чтоб сделать яркой и выпуклой

Эту большую любовь.

В поисках Сони по жизни

Перевернул он весь мир,

Бил он неверных в Алжире,

В Косово, в штате Кашмир.

Так и метался по свету бы,

А результатов-то — хрен.

Дело ему посоветовал

Сам Усама бен Ладен.

В царстве безбожья и хаоса,

Где торжествует разврат,

Два призматических фаллоса

В низкое небо стоят.

Там её злобные брокеры

Спрятали, слово в тюрьму,

Но в эти сакли высокие

Хода нема никому.

Ёкнуло сердце Хасаново,

Хитрый придумал он план

И в путь отправился заново,

Взяв с собой только Коран.

Ну, а в далёкой Америке

Тужит лет десять уже

Соня на грани истерики

На сто втором этаже.

Пусть уже больше ста тысяч

Личный доход годовой,

Пальчиком в клавиши тычет

С непреходящей тоской.

Счастье её, на востоке,

Степи, берёзы, простор…

Здесь только жадные брокеры

Пялят глаза в монитор.

Горькая жизнь, невесёлая,

Близится старость и мрак.

Знай, запивай кока-колою

Осточертевший Биг-Мак.

Вдруг задрожало всё здание,

Кинулись к окнам, а там —

Нос самолёта оскаленный,

А за штурвалом — Хасан.

Каждый, готовый на подвиги,

Может поспорить с судьбой.

Вот он влетает на "Боинге"

В офис своей дорогой.

"Здравствуй, любимая!" — В ухо ей

Крикнул он, выбив стекло.

Оба термитника рухнули,

Эхо весь свет потрясло.

Встречу последнюю вымолив,

Мир бессердечный кляня,

За руки взялись любимые,

Бросились в море огня.

Как вас схоронят, любимые?

Нету от тел ни куска.

Только в цепочки незримые

Сплавились их ДНК.

Мы же помянем, как водится,

Сгинувших в этот кошмар.

Господу Богу помолимся…

И да Аллаху Акбар!

СУДЬБА МОЕЙ ЖИЗНИ

(автобиографическая поэма)

Заметает метелью

Пустыри и столбы,

Наступает похмелье

От вчерашней гульбы,

Заметает равнины,

Заметает гробы,

Заметает руины

Моей горькой судьбы.

Жил парнишка фабричный

С затаенной тоской,

Хоть и в школе отличник,

Все равно в доску свой.

Рос не в доме с охраной

На престижной Тверской,

На рабочей окраине

Под гудок заводской.

Под свисток паровоза,

Меж обшарпанных стен

Обонял я не розы,

А пары ГСМ.

И в кустах у калитки

Тешил сердце мое

Не изысканный Шнитке,

А ансамбль соловьев.

В светлой роще весенней

Пил березовый сок,

Как Сережа Есенин

Или Коля Рубцов.

Часто думал о чем-то,

Прятал в сердце печаль

И с соседской девчонкой

Все рассветы встречал.

В детстве был пионером,

Выпивал иногда.

Мог бы стать инженером,

Да случилась беда.

А попались парнишке,

Став дорогою в ад,

Неприметные книжки

Тамиздат, самиздат.

В них на серой бумаге

Мне прочесть довелось

Про тюрьму и про лагерь,

Про еврейский вопрос,

Про поэтов на нарах,

Про убийство царя,

И об крымских татарах,

Что страдают зазря.

Нет, не спрятать цензуре

Вольной мысли огня,

Всего перевернули

Эти книжки меня.

Стал я горд и бесстрашен,

И пошел я на бой

За их, вашу и нашу

За свободу горой.

Материл без оглядки

Я ЦК, КГБ

Мать-старушка украдкой

Хоронилась в избе.

Приколол на жилетку

Я трехцветный флажок,

Слезы лила соседка

В оренбургский платок.

Делал в темном подвале

Ксерокопии я,

А вокруг засновали

Сразу псевдодрузья.

Зазывали в квартиры

Посидеть, поболтать,

Так меня окрутила

Диссидентская рать.

В тех квартирах был, братцы,

Удивительный вид:

То висит инсталляция,

То перформанс стоит.

И, блестящий очками,

Там наук кандидат

О разрушенном храме

Делал длинный доклад,

О невидимой Церкви,

О бессмертьи души.

А чернявые девки

Ох, как там хороши!

Пили тоже не мало,

И из собственных рук

Мне вино подливала

Кандидатша наук.

Подливали мне виски,

Ну, такая херня!

И в засос сионистки

Целовали меня.

Я простых был профессий,

Знал пилу да топор.

А здесь кто-то профессор,

Кто-то член, кто-то корр.

Мои мозги свихнулись,

Разберешься в них хрен —

Клайв Стейплз (чтоб его!) Льюис,

Пьер Тейар де Шарден,

И еще эти, как их,

Позабыл, как на грех,

Гершензон, бля, Булгаков,

В общем авторы "Вех".

Я сидел там уродом,

Не поняв ни шиша,

Человек из народа,

Как лесковский Левша.

Их слова вспоминая,

Перепутать боюсь,

Ах, святая-сякая,

Прикровенная Русь.

Не положишь им палец

В несмолкающий рот.

Ах, великий страдалец,

Иудейский народ.

И с иконы Распятый

Видел полон тоски,

Как народ до заката

Все чесал языки…

Так на этих, на кухнях

Я б глядишь и прожил,

Только взял да и рухнул

Тот кровавый режим.

Все, с кем был я повязан

В этой трудной борьбе,

Вдруг уехали разом

В США, в ФРГ.

Получили гринкарты

Умных слов мастера,

Платит Сорос им гранты,

Ну а мне ни хера.

Средь свободной Россеи

Я стою на снегу,

Никого не имею,

Ничего не могу.

Весь седой, малохольный,

Гложет алкоголизм,

И мучительно больно

За неспетую жизнь…

Но одно только греет —

Есть в Москве уголок,

Где, тягая гантели,

Подрастает сынок.

Его вид даже страшен,

Череп гладко побрит.

Он еще за папашу

Кой-кому отомстит.

ПЕСНЯ ВЕТЕРАНА

ЗАЩИТЫ БЕЛОГО ДОМА

1991 ГОДА

З. В. Емелиной

Налейте мне, граждане, рюмку вина,

Но только не слова о бабах,

Ведь мне изменила гадюка-жена,

Пока я был на баррикадах.

Не пуля Спецназа сразила меня,

Не палка ОМОНовца сбила,

А эта зараза средь белого дня

Взяла, да и мне изменила.

В то хмурое утро, когда этот сброд

Нагнал в Москву танков и страху,

Я понял, что мой наступает черёд,

И чистую вынул рубаху.

Я понял, что участь моя решена,

Сказал я: "Прощай!», своей Зине.

Она же лежала, как лебедь нежна,

На жаркой простёршись перине.

А к Белому дому сходился народ.

Какие там были ребята!

Кто тащит бревно, кто трубу волочёт,

Оружие пролетарьята.

Баррикады росли, и металл скрежетал,

И делали бомбы умельцы.

Взбирался на танк и Указ зачитал

Борис Николаевич Ельцин.

Мы нашу позицию заняли там,

Где надо согласно приказа,

Бесплатно бинты выдавалися нам

И старые противогазы.

Мы все, как один, здесь ребята умрём,

Но так меж собой порешили —

Ни шагу назад! За спиной Белый дом —

Парламент свободной России.

Мы цепи сомкнули, мы встали в заслон,

Мы за руки взяли друг друга.

Давай выводи свой кровавый ОМОН,

Плешивая гадина Пуго.

В дождливой, тревожной московской ночи

Костры до рассвета горели.

Здесь были казаки, и были врачи,

И многие были евреи.

Но встал над толпой и, взмахнувши рукой,

Среди тишины напряженной

Народный герой, авиатор Руцкой

Сказал сообщенье с балкона.

Сказал, что настал переломный момент,

Что нынче живым и здоровым

Из Крыма в Москву привезён президент,

Подлец же Крючков арестован.

Он здесь замолчал, чтобы дух перевесть,

Послышались радости крики.

А кончил словами: — "Россия, мол, есть

И будет навеки великой!"

…

Пока я там жизнью своей рисковал,

Боролся за правое дело,

Супругу мою обнимал-целовал

Её зам. начальник отдела.

Он долго её обнимал-целовал,

Он мял её белое платье,

А на ухо ей обещанья шептал,

Сулил повышенье в зарплате.

Покуда я смерти смотрелся в лицо

Бесстрашно, как узник у стенки,

С таким вот развратником и подлецом

Жена задирала коленки.

…

Я там трое суток стоял, словно лев,

Не спал и почти не обедал,

Домой проходя мимо здания СЭВ,

Я принял стакан за победу.

Победа пришла, вся страна кверху дном,

У власти стоят демократы.

А мне же достался похмельный синдром

Да триста целковых в зарплату.

ПЕЙЗАЖ ПОСЛЕ БИТВЫ

(март 1992 года)

С утра на небо вышло солнце.

А мне с похмелья нелегко.

Но я заначил два червонца

На жигулевское пивко.

Указ о смертном бое с пьянством

Жить нам всем долго приказал.

И я, с завидным постоянством,

С утра за пивом на вокзал.

А там крутые бизнесмены,

Палатки полные всего,

А в них искусственные члены

Гораздо больше моего.

Вибратор, вибростимулятор.

Ах, как кружится голова.

А среди них кооператор

Стоит, как Терминатор-два.

Привет вам, хваткие ребята.

Я просто счастлив видеть вас.

Теперь каюк прлетарьяту —

Вы наш господствующий класс.

Для вас сияют магазины,

И носят девушки чулки.

Для вас веселые грузины

Из кошек жарят шашлыки.

Я поклонюся вам три раза,

Скажу вам русское "мерси".

Пусть большей частью вы с Кавказа,

Но вы — спасители Руси!

Страна воскреснет с новой силой,

Спасет ее капитализм.

Жаль, что меня сведет в могилу

До той поры алкоголизм.

Покуда я совсем не спился,

Сегодня в счастье и борьбе

Пью за систему бирж "Алиса"

И за тебя, РТСБ.

Я пью сегодня горько, сладко

За вас, вершители судеб,

За эту грязную палатку

И за тебя, мой "Менатеп".

Мой эксклюзивный дистрибьютер

(Звучит-то как! Эх, вашу мать!)

Постой, потом продашь компьютер,

Позволь тебя поцеловать.

ПОСЛЕ СУИЦИДА

Зароют, а не похоронят

У перекрестка трех дорог.

И только пьяный грай вороний

Взлетит на запад и восток.

А вслед за ним, за этим граем,

Не огорчаясь, не спеша,

Простясь с землей, не бредя раем,

В ад поплывет моя душа.

Никто главу не сыплет пеплом,

Никто волос в тоске не рвет.

Едва колеблемая ветром

Душа над родиной плывет.

Плывет с улыбкой безобразной

На перекошенном лице,

Бесстрастно, как после оргазма,

Воспоминая о конце.

Как закипала кровь в азарте,

Как с миром разрывалась связь,

Как прочь душа рвалась из плоти,

То матеряся, то молясь.

Как показал последний кукиш,

Как разменял последний грош.

Теперь мне руки не покрутишь,

Ногой под ребра не сшибешь.

Теперь не тело и не атом,

И не объект для рук и губ.

Смотрю на мир, как патанатом

Смотрел на мой разъятый труп.

Земля лежит, поджав колена,

Едва остывший человек.

Ее исколотые вены

Как русла пересохших рек.

Земля лежит в лесах, в асфальте,

Как в морге, где хрустя чуть-чуть,

Такой блестящий, узкий скальпель

Вскрывал уже пустую грудь.

Здесь, над шестою частью суши,

Я не один, плывут вдали

Все нераскаянные души

Из нераскаянной земли.

Вверху озоновые дыры.

Ну а внизу в густом дыму

Мы, хлопнув дверью, вышли с пира

В зубовный скрежет и во тьму.

И эта тьма теперь навеки

Души руины приютит.

А в справке, что подпишут в ЖЭКе,

Причина смерти — суицид.

ИСТОРИЯ С ГЕОГРАФИЕЙ

Великой Родины сыны,

Мы путешествовали редко.

Я географию страны

Учил по винным этикеткам.

Лишь край гранёного стакана

Моих сухих коснётся уст,

От Бреста и до Магадана

Я вспомню Родину на вкус.

Пусть никогда я не был там,

Где берег Балтики туманен.

Зато я рижский пил бальзам

И пил эстонский "Вана Таллинн".

В тревожной Западной Двине

Я не тонул, держа винтовку,

Но так приятно вспомнить мне

Про белорусскую "Зубровку".

И так досадно мне, хоть плачь,

Что отделилась Украина,

А с ней "Горилка", "Спотыкач",

И Крыма всяческие вина.

Цыгане шумною толпою

В Молдове не гадали мне.

Мне помогали с перепою

Портвейн "Молдавский", "Каберне".

И пусть в пустыне Дагестана

Я не лежал недвижим, но

Я видел силуэт барана

На этикетках "Дагвино".

Пускай я не был в той стране,

Пусть я всю жизнь прожил в России,

Не пей, красавица, при мне

Ты вина Грузии сухие.

Сейчас в газетных номерах

Читаю боевые сводки.

А раньше пил я "Карабах"

Для лакировки, после водки.

Хоть там сейчас царит ислам

И чтут Коран благоговейно,

Но лично для меня "Агдам"

Был и останется портвейном.

Да, не бывал я ни хера

В долинах среднеазиатских,

Но я попью вина "Сахра",

И век бы там не появляться.

Я географию державы

Узнал, благодаря вину,

Но в чём-то были мы не правы,

Поскольку пропили страну.

Идёт война, гремят восстанья,

Горят дома, несут гробы.

Вокруг меняются названья,

Границы, флаги и гербы.

Теперь я выпиваю редко,

И цены мне не по плечу,

Зато по винным этикеткам

Сейчас историю учу.

СМЕРТЬ БРИГАДИРА

(из цикла "Смерти героев")

На дальнем московском объекте,

Где краны, забор да сортир,

Средь бела дня, верьте — не верьте,

Однажды пропал бригадир.

Случиться такому ведь надо.

Он был полон сил и здоров.

Угрюмо молчала бригада.

Мелькали фуражки ментов.

Вполголоса шли разговоры.

С утра еще был он живой.

Растерянный доктор со "скорой"

Седою качал головой.

Фундамент огромного зданья,

Железные бабки копров.

Сбирал лейтенант показанья,

На стройке искал фраеров.

Володька, с КАМАЗа водитель,

Сказал: "Здесь концов не найдешь…"

И масляной ветошью вытер

Блестящий бульдозера нож.

Слезами глаза мои пухнут.

Он был как отец нам и брат,

Ходил в лакированных туфлях,

Под мышкой носил дипломат.

Отправил однажды бульдозер

Халтурить, подделав наряд,

Налил всей бригаде по дозе,

А деньги сложил в дипломат.

И вот получил он награду,

Не знаю, как вышло уж так —

Зачем не делился с бригадой?

Почто обижал работяг?

Солдаты для следственной группы

Лопатили тонны земли,

Искали останки от трупа,

Да так ничего не нашли.

Нашли они следственной группе,

Где сваи из грунта торчат,

Один лакированный туфель

Да черный портфель-дипломат.

А Леха, Володькин брательник,

Прошедший Сургут, Самотлор,

Он ватник накинул на тельник,

Сказал, закурив "Беломор":

"Начальник, молчи об народе.

Тебе ль за народ говорить.

Народ, как в семнадцатом годе,

Сумеет себя защитить!"

…На дальнем московском объекте,

Где ямы, бетон да тоска,

На память безвременной смерти

Заделана в цоколь доска.

О ПУШКИНЕ

Застрелил его пидор

В снегу возле Чёрной речки,

А был он вообще-то ниггер,

Охочий до белых женщин.

И многих он их оттрахал

А лучше бы, на мой взгляд,

Бродил наподобье жирафа

На родном своём озере Чад.

Играл бы в Гарлеме блюзы,

Но поэтом стал, афрорусский.

За это по всему Союзу

Ему понаставили бюсты

Из гипса, бронзы и жести

На книжках, значках, плакатах

Он всех нас за эти лет двести

Не хуже, чем баб, затрахал.

Но средь нас не нашлося смелых,

Кроме того пидараса,

Что вступился за честь женщин белых

И величие арийской расы.

ПЕСНЯ О ХОРСТЕ ВЕССЕЛЕ

(из цикла "Смерти героев")

Над Берлином рассветает,

Расступается туман.

Из тумана выплывает

Над рекою ресторан.

Там за столиком Хорст Вессель,

Обнявшись с Лили Марлен.

Не поднять ей полных чресел

С его рыцарских колен.

Он с Марленой озорует,

Аж ремни на нём скрипят,

А вокруг сидит, ревнует

Штурмовой его отряд.

Мрачно смотрят исподлобья

И ерошат волоса

С ним повязанные кровью

Ветераны из СА.

На подбор голубоглазы,

Белокуры, словно снег.

Все на смерть готовы разом,

Их двенадцать человек.

Что, Хорст Вессель, ты не весел?

Что, Хорст Вессель, ты не смел?

Ты не пишешь больше песен,

Ты, как лёд, остекленел.

Как пригрел эту паскуду,

На борьбу не стало сил.

Эта фройляйн явно юде,

Большевик её любил.

Любит вас, поэтов, Лиля,

Был поэт тот большевик,

Настоящая фамилья

Не Марлен у ней, а Брик.

Шляпки модные носила,

Шоколад Рот Фронт жрала,

Раньше с красным всё ходила,

Счас с коричневым пошла.

Дураки вы, Хорст, с ним оба,

То любя, то не любя.

Довела его до гроба,

Доконает и тебя.

Приглядись ты к этим лицам,

Ужаснись еврейских морд,

Пожалей ты свой арийский,

Драгоценный генофонд.

Ишь нашёл себе забаву,

Встретил в жизни идеал,

Променял ты нас на фрау,

Нас на бабу променял!

За спиной такие речи

Слышит грозный командир,

И обняв рукой за плечи,

Он Лили с колен ссадил.

Он берёт её за шею

Осторожно, как букет,

И швыряет прямо в Шпрее

Через низкий парапет.

Шпрее, Шпрее, мать родная,

Шпрее, Шпрее, Дойче Флюс.

Серебром волны играя,

Ты, как Бир, сладка на вкус.

То под мост ныряешь в арку,

То блестишь издалека,

Не видала ль ты подарка

От орла-штурмовика.

Ты река германцев, Шпрее,

Не прощаешь ты измен,

Прими в сёстры Лорелеи

Эту Брик или Марлен.

Шпрее, Шпрее, Муттер Шпрее,

Только пятна на воде.

Одолели нас евреи,

Коммунисты и т. д.

Это кто там крутит палец

Возле правого виска?

Дойчланд, Дойчланд, юбер алес.

Наша психика крепка.

Пусть в меня свой камень бросит

Кто сочтёт, что я не прав.

Вот такой Партайгеноссе

Получается Майн Кампф.

Что ж вы, черти, приуныли?

Мы же немцы, с нами Бог!

Разливай по кружкам или

Запевай Ди фанне хох!

Из-за ратуши на штрассе

Грудь вперёд за рядом ряд

Выступает дружной массой

Хорста Весселя отряд.

Впереди, державным шагом

Выступая вдалеке,

Кто-то машет красным флагом

С чёрной свастикой в кружке,

От добра и зла свободен,

Твёрд и верен, как мотор,

То ли Зигфрид, то ли Один,

То ли Манфред, то ли Тор.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ БЕДНЫХ

Низко нависает

Серый потолок.

Баю — баю — баю,

Засыпай, сынок.

Засыпай, проснешься

В сказочном лесу,

За себя возьмешь ты

Девицу-красу.

Будут твоим домом

Светлы терема,

Мир друзьям-знакомым,

А врагам тюрьма.

Из лесу выходит

Бравый атаман

Девицу уводит

В полночь и туман.

Спит пятиэтажка,

В окнах ни огня,

Будет тебе страшно

В жизни без меня.

Из лесу выходит

Серенький волчок,

На стене выводит

Свастики значок.

Господи, мой Боже!

Весь ты, как на грех,

Вял и заторможен,

В школе хуже всех.

Ростом ты короткий,

Весом ты птенец.

Много дрянной водки

Выпил твой отец.

Спи, сынок, спокойно,

Не стыдись ребят,

Есть на малахольных

Райвоенкомат.

Родине ты нужен,

Родина зовет.

Над горами кружит

Черный вертолет.

Среди рваной стали,

Выжженной травы

Труп без гениталий

И без головы.

Русские солдаты,

Где башка, где член?

Рослый, бородатый

Скалится чечен.

Редкий, русый волос,

Мордочки мышей.

Сколько полегло вас,

Дети алкашей,

Дети безработных,

Конченных совков,

Сколько рот пехотных,

Танковых полков…

Торжество в народе,

Заключают мир,

Из лесу выходит

Пьяный дезертир.

Не ревет тревога,

Не берут менты.

Подожди немного,

Отдохнешь и ты…

Что не спишь упрямо?

Ищешь — кто же прав?

Почитай мне, мама,

Перед сном "Майн Кампф".

Сладким и паленым

Пахнут те листы.

Красные знамена,

Черные кресты.

Твой отец рабочий,

Этот город твой.

Звон хрустальной ночи

Бродит над Москвой.

Кровь на тротуары

Просится давно.

Ну, где ваши бары?

Банки, казино?

Модные повесы,

Частный капитал,

Все, кто в Мерседесах

Грязью обдавал.

Все телегерои,

Баловни Москвы,

Всех вниз головою

В вонючие рвы.

Кто вписался в рынок,

Кто звезда попсы,

Всех примет суглинок

Средней полосы…

Но запомни, милый,

В сон победных дней

Есть на силу сила

И всегда сильней.

И по вам тоскует

Липкая земля,

Повезет — так пуля,

Если нет — петля.

Торжество в народе,

Победил прогресс,

Из леса выходит

Нюрнбергский процесс.

Выбьют табуретку,

Заскрипит консоль.

Как тебе все это?

Вытерпишь ли боль?

Только крикнешь в воздух:

"Что ж ты, командир?

Для кого ты создал

Свой огромный мир?

Грацию оленей,

Джунгли, полюса,

Женские колени,

Мачты, паруса?"

Сомкнутые веки,

Выси, облака.

Воды, броды, реки,

Годы и века.

Где он тот, что вроде

Умер и воскрес,

Из лесу выходит

Или входит в лес.

НА СМЕРТЬ ЛЕДИ

ДИАНЫ СПЕНСЕР

(из цикла "Смерти героев")

Убили Фердинанда-то нашего.

Я. Гашек

Я слова подбирать не стану.

Чтоб до смерти вам кровью сраться.

Я за гибель принцессы Дианы

Проклинаю вас, папарацци!

Что, довольны теперь, уроды?

Натворили делов, ублюдки?

Вы залезли в кровать к народу,

Вы залезли людям под юбки.

Из-за вас, тут и там снующих

И пихающихся локтями,

С ней погиб культурный, непьющий,

Представительный египтянин.

Растрепали вы все, как бабы.

А какого, собственно, черта?

Ну любила она араба

И инструктора конного спорта.

Не стесняясь светского вида,

Проявляла о бедных жалость,

С умирающими от СПИДа,

То есть с пидорами целовалась.

А еще клеймлю я позором,

Не поведших от горя бровью,

Всю семейку этих Виндзоров,

С королевой, бывшей свекровью.

Бывший муж хоть бы раз прослезился,

Хоть бы каплю сронил из глаза.

У меня, когда отчим спился,

Стал похож он на принца Чарльза.

Принц Уэльский нашелся гордый,

Ухмыляется на могиле.

Да в Москве бы с такою мордой

И в метро тебя не пустили!

Повезло же тебе, барану,

Представляю, как ты по пьяни

Эту розу, принцессу Диану,

Осязал своими клешнями.

Нам об этом вашем разврате,

Обо всех вас — козлах безрогих,

Киселев, полит-обозреватель,

Рассказал в программе "Итоги"

Киселев был со скорбных взором,

Он печально усы развесил.

У него поучитесь, Виндзоры,

Как горевать по мертвым принцессам.

Если вы позабыли это,

Мы напомнил вам, недоноскам,

Как Марии Антуанетты

Голова скакала по доскам,

О том, что сделал с Карлом Кромвель,

Об Екатеринбургском подвале

Мы напомним, да так напомним,

Чтобы больше не забывали!

СМЕРТЬ УКРАИНЦА

(из цикла "Смерти героев")

Арбайтер, арбайтер, маляр-штукатур,

Подносчик неструганньх досок

Скажи мне, когда у тебя перекур?

Задам тебе пару вопросов.

Скажи мне арбайтер, сын вольных степей,

Зачем ты собрался в дорогу?

Зачем ты за горстку кацапских рублей

Здесь робишь уси понемногу,

Сантехнику ладишь, мешаешь бетон,

Кладешь разноцветную плитку?

Зачем на рабочий сменял комбиньзон

Расшитую антисемитку?

Скитаешься ты в чужедальних краях,

По северной хлюпаешь грязи.

Ужель затупился в великих боях

Трезубец Владимира князя?

Не здесь же, где щепки, леса, гаражи,

Тараса Шевченко папаха лежит?

Ты предал заветы седой старины,

Не вьются уж по ветру чубы.

Не свитки на вас, даже не жупаны,

Усы не свисают на губы.

О чем под бандуру поют старики?

Почто с москалями на битву

Не строят полки свои сечевики

Под прапором жовто-блакитным?

Где ваши вожди, что, блестя сединой,

Пируют на вольном просторе?

Шуршат шаровары на них шириной

С веселое Черное море.

Щиты прибивают к Царьградским вратам,

Эпистолы пишут султанам?

Хмельницкий Богдан и Бендера Степан,

Другие паны-атаманы?

Где хлопцы из прежних лихих куреней

В заломленных набок папахах,

Гроза кровопийцев жидов-корчмарей,

Гроза янычаров и ляхов?

Ты скажешь, что в этом не ваша вина,

Но ты не уйдешь от ответа.

Скажи, где УНА? Нет УНА ни хрена!

УНСО налицо тоже нету.

Он медлит с ответом, мечтатель-хохол,

Он делает взгляд удивленный,

И вдруг по стене он сползает на пол,

Сырой, непокрытый, бетонный.

— Оставь меня брат, я смертельно устал,

Во рту вкус цветного металла,

Знать, злая горилка завода "Кристалл"

Меня наконец доконала.

Раствора я больше не в силах мешать,

— Успел прошептать он бригаде,

— Лопату в руках мне уж не удержать,

Простите меня, Бога ради.

Последняя судорога резко свела

Его бездыханное тело,

Как птицу ту, что к середине Днепра

Летела, да не долетела.

Не пел панихиду раскормленный поп,

Не тлел росный ладан в кадиле,

Запаянный наглухо цинковый гроб

В товарный вагон погрузили.

В могилу унес он ответ мне. Увы…

Открыли объект к юбилею Москвы.

Все было как надо —

Фуршет, торжество.

Там фирма "Гренада"

Теперь, ТОО.

У входа охрана

Взошла на посты.

Шуршат бизнес-планы,

Блестят прайс-листы.

И принтер жужжит

На зеркальном столе,

Не надо тужить

О несчастном хохле,

Не надо, не надо,

Не надо, друзья.

Гренада, Гренада,

Гренада моя…

…И только ночами,

Когда кабаки

В безбрежной печали

Зажгут маяки,

И сумрак угарный

Висит над Москвой,

Украинки гарны

Встают вдоль Тверской,

Охранник суровый

Отложит свой ствол,

Из тьмы коридором

Выходит хохол.

Суров он и мрачен,

И страшен на вид,

Он — полупрозрачен,

Проводкой искрит.

Он хладен, как лед,

Бледен, как серебрю,

И песню поет

Про широкий Днипро,

И фосфором светит.

И пахнет озон.

Пугает до смерти

Секьюрити он.

БАЛЛАДА О БЕЛЫХ

КОЛГОТКАХ

(из цикла "Смерти героев")

В Чечне, в отдаленном районе,

Где стычкам не видно конца,

Служили в одном батальоне

Два друга, два храбрых бойца.

Один был седой, лысоватый,

Видавший и небо, и ад.

Его уважали ребята,

Он был в батальоне комбат.

Другой, лет на двадцать моложе,

Красив был, как юный Амур,

Любимцем солдат был он тоже,

Певун, озорник, балагур.

Однажды пошли на заданье

Весной, когда горы в цвету,

Отряд получил приказанье —

Соседнюю взять высоту.

Вот пуля врага пролетела,

Послышался стон среди скал,

И рухнуло мертвое тело,

То младший товарищ упал.

Десантники взяли высотку,

Чечены на юг отошли,

И снайпершу в белых колготках

Бойцы на КП привели.

Была она стройной блондинкой,

На спину спускалась коса,

Блестели, как звонкие льдинки,

Ее голубые глаза.

Комбат посмотрел и заплакал,

И нам он в слезах рассказал:

"Когда-то студентом филфака

Я в Юрмале все отдыхал.

Ах, годы мои молодые,

Как много воды утекло.

И девушка с именем Вия

Ночами стучалась в стекло.

Был счастия месяц короткий,

Как сладко о нем вспосминать.

В таких же вот белых колготках

Валил я ее на кровать.

Неловким, влюбленным студентом

Я был с ней застенчив и тих.

Она с прибалтийским акцентом

стонала в объятьях моих.

Ты думала — я не узнаю?

Ты помнишь, что я обещал?

Так здравствуй, моя дорогая,

И сразу, наверно, прощай!

Тебя ожидает могила

Вдали от родимой земли.

Смотри же, что ты натворила!"

… И мертвого ей принесли.

Латышка взглянула украдкой

На свежепредставленный труп,

И дрогнула тонкая складка

Ее ярко-крашеных губ.

Она словно мел побелела,

Осунулась даже с лица.

"Ты сам заварил это дело,

Так правду узнай до конца.

Свершилася наша разлука,

Истек установленный срок,

И, как полагается, в муках

На свет появился сынок.

Его я любила, растила,

Не есть приходилось, не спать.

Потом он уехал в Россию

И бросил родимую мать.

Рассталась с единственным сыном,

Осталась в душе пустота,

И мстила я русским мужчинам,

Стреляя им в низ живота.

И вот, среди множества прочих,

А их уже более ста,

И ты, ненаглядный сыночек,

Застрелен мной в низ живота".

В слезах батальон ее слушал,

Такой был кошмарный момент,

И резал солдатские уши

Гнусавый латвийский акцент.

Но не было слез у комбата,

Лишь мускул ходил на скуле.

Махнул он рукой, и ребята

Распяли ее на столе.

С плеча свой "калашников" скинул,

Склонился над низким столом

И нежные бедра раздвинул

Он ей вороненым стволом.

"За русских парней получай-ка,

За сына, который был мой…"

И девушка вскрикнула чайкой

Над светлой балтийской волной.

И стон оборвался короткий,

И в комнате стало темно.

Расплылось на белых колготках

Кровавого цвета пятно.

А дальше рукою солдата,

Не сдавшись злодейке судьбе,

Нажал он на спуск автомата

И выстрелил в сердце себе.

Лишь эхо откликнулось тупо

Среди седоглавых вершин…

Лежат в камуфляже два трупа

И в белых колготках — один.

И в братской, солдатской могиле

На горной, холодной заре

Мы их поутру схоронили

В российской, кавказской земле.

Тожественно, сосредоточась,

Без лишних, бессмысленных слов

Отдали последнюю почесть

Из вскинутых в небо стволов.

Мне ваших сочувствий не надо.

Я лучше пойду и напьюсь.

Зачем вы порушили, гады,

Великий советский Союз?

К 200-ЛЕТИЮ СО ДНЯ

РОЖДЕНИЯ А. С. ПУШКИНА

Блажен, кто смолоду был молод,

Блажен, кто вовремя созрел.

А.С. Пушкин

Под звонкие народные частушки

Среди церквей, трактиров и палат

Великий Александр Пушкин

В Москве родился двести лет назад.

Когда была война с Наполеоном

Не удержали дома паренька.

По простыням сбежал через балкон он

И сыном стал гусарского полка.

Он был в бою беспечен, как ребенок,

Врубался в гущу вражеских полков.

Об этом рассказал его потомок,

Прославленный Никита Михалков.

Трудны были года послевоенные,

Но Александр взрослел, мужал и креп.

На стройке храма у француза пленного

Он финский ножик выменял на хлеб.

И не пугал тогда ни Бог, ни черт его,

Он за базар всегда держал ответ,

Он во дворах Покровки и Лефортова

У пацанов имел авторитет.

Он был скинхедом, байкером и рэпером,

На финский нож всегда с собой носил,

А по ночам на кухне с Кюхельбекером

Он спорил о спасении Руси.

Запахло над страной XX-м съездом.

Он кудри отпустил, стал бородат,

Пошел служить уборщиком подъезда

И оду "Вольность" отдал в Самиздат.

Он мыл площадки, ползал на коленках,

Отходы пищевые выносил,

А по ночам на кухне с Евтушенко

Он спорил о спасении Руси.

И несмотря на то, что был он гений,

Он был веселый, добрый и простой.

Он водки выпил больше, чем Есенин,

Баб перетрахал больше, чем Толстой.

В судьбе случались разные превратности,

Пришла пора доносов, лагерей.

И он имел на службе неприятности,

Поскольку был по матери еврей.

Он подвергался всяческим гонениям,

Его гоняли в шею и сквозь строй,

И он не принял Нобелевской премии,

Он в эти годы был невыездной.

Враги его ославили развратником,

И император выпустил указ,

Чтоб Александра в армию контрактником

Призвали и послали на Кавказ.

Но Пушкин, когда царь сослал туда его,

Не опозорил званья казака.

Он тут же зарубил Джохар Дудаева,

И у него не дрогнула рука.

И тотчас все враги куда-то юркнули,

Все поняли, что Пушкин-то — герой!

Ему присвоил званье камер-юнкера

Царь-страстотерпец Николай Второй.

И он воспел великую державу,

Клеветником России дал отпор

И в "Яре" слушать стал не Окуджаву,

Краснознаменный Соколовский хор.

Пришел он к церкви в поисках спасения,

Преодолел свой гедонизм и лень.

И в храме у Большого Вознесения

Его крестил сам Александр Мень.

И сразу, словно кто-то подменил его,

Возненавидел светских он повес.

И, как собаку, пристрелил Мартынова

(Чья настоящая фамилия Дантес)

Когда подлец к жене его полез.

По праздникам с известными политиками

Обедни он выстаивал со свечкою,

За что был прозван либеральной критикой

Язвительно — "Колумб Замоскворечья".

Пешком места святые обошел он,

Вериги стал под фраком он носить,

А по ночам на кухне с Макашовым

Он спорил о спасении Руси.

Ведь сказано: "Обрящите, что ищите".

А он искал все дальше, дальше, дальше.

И сжег вторую часть "Луки Мудищева",

Не выдержав написанной там фальши.

Он научил нас говорить по русскому,

Назвал его всяк сущий здесь язык.

Он на Лубянке, то есть, тьфу, на Пушкинской

Нерукотворный памятник воздвиг.

Я перед ним склоню свои колени,

Мне никуда не деться от него.

Он всех живых живей, почище Ленина.

Он — наше все и наше ничего.

Ко мне на грудь садиться черным вороном

И карканьем зовет свою подружку,

Абсурдную Арину Родионовну,

Бессмысленный и беспощадный Пушкин.

ЭКФРАЗА

Октябрьским вечером, тоскуя,

Ропщу на скорбный свой удел

И пью я пятую, шестую

За тех, кто всё-таки сумел

Ответить на исламский вызов —

Семьсот заложников спасти.

И я включаю телевизор,

И глаз не в силах отвести.

Как будто в трауре невесты

В цветенье девичьей поры

Сидят чеченки в красных креслах,

Откинув чёрные чадры.

Стройны, как греческие вазы,

Легки, как птицы в небесах,

И вместо кружевных подвязок,

На них шахидов пояса

Они как будто бы заснули,

Покоем дышит весь их вид,

У каждой в голове по пуле,

На тонких талиях пластид.

Их убаюкивали газом,

Как песней колыбельной мать,

Им, обезвреженным спецназом,

Не удалось себя взорвать.

Над ними Эрос и Танатос

Сплели орлиные крыла,

Их, по решенью депутатов,

Родным не выдадут тела.

Четыре неподвижных тела

В щемящей пустоте рядов

Исчадья лермонтовской Бэлы

И ниндзя виртуальных снов.

Сидят и смотрят, как живые,

Не бросив свой последний пост

Теперь, когда по всей России

Играют мальчики в «Норд-Ост».

ИЗ БЕРАНЖЕ

А. Родионову

Смотрю на вас девчата

И думаю: Ну да!

И я была когда- то

Стройна и молода.

Поверьте старой тете,

Послушайте совет.

Вот я гляжу, вы пьете

Мытищинский абсент.

Вы не боитесь ада.

Вам жизнь — эксперимент.

Но только пить не надо

Мытищинский абсент.

Глаза сольются в щелки.

Уйдет к другой бойфренд.

Не пейте вы девчонки

Мытищинский абсент.

Не верьте грамотеям

И книжке «НЛО»

Что, мол, Зеленой феей

Верлен назвал его.

Рембо, скажи на милость,

Бодлер… Зато потом

Отправит вас омнибус

Всех вместе в Шарантон.

Цирроз сожрет печенку.

Муж станет импотент.

Не пейте вы, девчонки,

Мытищинский абсент.

И если кто вам скажет

Что пил его Ван Гог,

Гоните его сразу же

Как ступит на порог.

Гоните его к черту.

Подумаешь Винсент.

Не пейте вы, девчонки,

Мытищинский абсент.

С таким, вот, провокатором

Не долго до беды.

Не знайтесь вы с ребятами

Из творческой среды.

Расскажет такой парень,

Что он интеллигент

И подливать вам станет

Мытищинский абсент.

Ты, чтобы не вонял он,

Скажи ему в глаза:

Козел твой погоняло,

А мне нужен казак.

Пусть будет он чеченом,

Пусть будет он таджик

Простой, обыкновенный

Трудящийся мужик.

Пусть будет он военный

Сапог и ксенофоб,

Но только не богема,

Не андеграунд чтоб.

Пусть будет он политик

Несет тоскливый бред,

Но только бы не критик,

Не литературовед.

Пусть делать заставляет

По два часа миньет,

Но только б не прозаик,

Но лишь бы не поэт.

Пусть будет он дебилом.

Пусть платит алимент.

Но только бы не пил он

Мытищинский абсент.

-

БОЛЕЗНЬ ГЛАЗ

Сергею Аветисяну,

человеку и гражданину.

То не свет, но ещё не тьма.

То не явь, но уже не сон.

То ли снег засыпал дома,

То ли дым в окно нанесён.

То ли это ты, слепота,

То ли так — туман поутру.

Жизнь течёт слюной изо рта,

Мир ползёт дождём по стеклу.

Из глухих колдовских озёр

Поднимается муть со дна,

Заволакивает мой взор

Грязно-белая пелена

Окружает меня стеной,

В ней звучат голоса невнятно,

Лица тех, кто рядом со мной,

Превращает в мутные пятна.

Заволакивает берега,

Пароходы идут, трубя,

И как ты мне не дорога,

Заволакивает тебя.

Дунул ветер, и всё поплыло

В никуда от причала буден,

Забывая о том, что было,

И не зная того, что будет.

С кем последнюю рюмку пьём?

Неизвестны их имена.

И хрусталь помутнел, и в нём

Непонятен сам цвет вина.

Значит мне на ощупь блуждать,

Забредать в чужое жильё,

И тела других обнимать,

Принимая их за твоё.

Ничего-то я не сберёг,

Разве этого я хотел?

Но плывём мы лоб в лоб, бок в бок

Караваном туманных тел.

И последние краски дня,

И осенний неяркий свет

Заволакивает от меня,

Заволакивает…

БАЛЛАДА О БЕЛОКУРОЙ

ПРЯДИ И АВТОБУСНОМ КРУГЕ

(из цикла "Смерти героев")

За пустынной промзоной,

Где лишь пух в тополях,

Рос парнишка смышлёный

В белокурых кудрях.

Со шпаной на задворках

Не курил он траву,

Получал он пятёрки

У себя в ПТУ.

Он в компании скверной

Горькой водки не пил.

Рядом с девушкой верной

Вечера проводил,

С той, что под тополями

Так любила ласкать,

Забавляясь кудрями,

Белокурую прядь.

Над автобусным кругом

Расцветала весна,

На свидание с другом

Торопилась она.

Ждёт в назначенный час он,

А кудрей-то и нет.

За арийскую расу

Стал парнишка скинхед.

И, предчувствуя беды,

Сердце сжалось в груди —

Если парень в скинхедах,

Значит счастья не жди.

И последние силы

Все собрав изнутри,

Она тихо спросила:

— Где же кудри твои?

И ответил ей парень,

Пряча горькую грусть:

— Да мы тут с пацанами

Поднялися за Русь,

Разогнули колена,

Мы готовы на смерть.

В своём доме нацменов

Сил нет больше терпеть.

Всё купили за взятки.

Посмотри у кого

Все ларьки и палатки,

АЗС, СТО?

Но они пожалеют,

Что обидели нас.

И запомнят евреи,

И узнает Кавказ.

Есть и в русском народе

Кровь и почва, и честь,

Blood and Honour und Boden,

И White Power есть.

И в глазах у подруги

Почернел белый свет.

Стиснув тонкие руки,

Прошептала в ответ:

— Зачем белая сила

Мне такой молодой?

Не хочу за Россию

Оставаться вдовой.

Если я надоела,

Так иди умирай

За арийское дело,

За нордический край.

И парнишка всё понял

И, идя умирать,

Протянул ей в ладони

Белокурую прядь.

А как твёрже металла

Он ступил за порог,

Вслед она прошептала:

— Береги тебя Бог.

А сама позабыла

Своего паренька,

Вышла за Исмаила,

За владельца ларька.

Над автобусным кругом

Ветер плачет по ком?

Вся прощалась округа

С молодым пареньком.

В роковую минуту

Бог его не сберёг.

Сталью в сердце проткнутый

На асфальт он полёг.

В башмаках со шнуровкой

Вот лежит он в гробу

В кельтских татуировках

И с молитвой на лбу.

А тихонько в сторонке,

Словно саван бледна,

Пряча слёзы, девчонка

С ним прощалась одна.

От людей она знала,

Что парнишку убил,

Размахнувшись кинжалом,

Её муж Исмаил.

И глядела в могилу,

Дрожь не в силах унять,

А в руках теребила

Белокурую прядь.

Над автобусным кругом

Собрались облака.

Добралася подруга

До родного ларька.

Голос слышала мужа,

Не спросила: — Открой.

А припёрла снаружи

Дверь стальною трубой.

И минут через десять,

Как соломенный стог,

Запылал зло и весело

Промтоварный ларёк.

Заливать было поздно,

А рассеялся дым —

Исмаил был опознан

По зубам золотым.

Ветер тайн не просвищет,

След собакам не взять,

Но нашли на кострище

Белокурую прядь.

Увозили девчонку,

Все рыдали ей вслед.

На запястьях защёлкнут

Белой стали браслет.

Снятый предохранитель,

Да платочек по лоб.

Никогда не увидеть

Ей родимых хрущоб…

Сколько лет миновало,

Парни водят подруг,

Как ни в чём не бывало,

На автобусный круг.

И смеются ребята,

Им совсем невдомёк,

Что стоял здесь когда-то

Промтоварный ларёк.

GOTTERDAMMERUNG

(из цикла "Смерти героев")

Канонады раскаты,

На передний наш край

Сорок пятый — проклятый

Надвигается май.

Окружили наш бункер,

Сыплют мины на нас…

Что ж, разлейте по рюмкам

Остающийся шнапс.

Выдать фауст-патроны,

Пьём под "Гибель богов"

За витые погоны,

За штандарты полков.

За двойные зиг руны,

За здоровье коллег.

Не грусти, Кальтенбруннер,

Выше нос Шелленберг.

За последний пьём выстрел,

За неведомый страх,

За дубовые листья

На железных крестах,

За Париж и Варшаву,

За оружия звон,

За бессмертную славу

Всех германских племён.

Может, через минуту

Наш окончится бой.

Ах, Германия муттер,

Что же станет с тобой?

Твои нивы измяты,

Твои вдовы в слезах,

Тебя топчет пархатый

Большевистский казак.

И заносит заразу

Твоим девушкам гунн,

И киргиз косоглазый

Гонит в кирху табун.

Смерть стоит на пороге,

И, вошедший в кураж,

Маршал их кривоногий

Тычет пальцем в Ла-Манш.

И, как ужас Европы,

На горящий Рейхстаг

Забрался черножопый

И воткнул красный флаг.

А назавтра под утро,

Хохоча и грубя,

В комиссарскую юрту

Приведут и тебя.

Там заждался лежащий

На кошме замполит,

Пучеглазый, как ящер,

Толстогубый семит.

Он в предчувствии ласки

Ухмыльнётся сквозь сон

И распустит завязки

Своих ватных кальсон…

Для немецкого ж воина

Лучше гибель, чем плен.

На секундочку, фройляйн,

С моих встаньте колен.

Упирается дуло

В поседевший висок,

Сердце сладко кольнуло,

Палец жмёт на курок.

Пусть забрызгал я скатерть,

И пропала еда,

Но меня не достать им

Никогда, никогда.

СКИНХЕДСКИЙ РОМАН

Ф.Балаховской

Из-за тучки месяц

Выглянул в просвет.

Что же ты не весел,

Молодой скинхед?

Съежившись за лифтом,

Точно неживой,

Отчего поник ты

Бритой головой?

Парень ты не робкий,

И на всех местах

Ты в татуировках,

В рунах да в крестах.

Хороши картинки,

Как видеоклип,

Хороши ботинки

Фирмы "Gettа grip".

Фирма без обмана.

В этих башмаках

Вставки из титана

Спрятаны в мысках.

Чтоб не позабыл он,

С гор кавказских гость,

Как с размаху пыром

Бьют в бэрцовый кость.

Почему ты в угол

Вжался, как птенец,

Или чем напуган,

Удалой боец?

На ступеньку сплюнул

Молодой скинхед,

Тяжело вздохнул он

И сказал в ответ:

— Не боюсь я смерти,

Если надо, что ж,

Пусть воткнется в сердце

Цунарефский нож.

И на стадионе

Пусть в любой момент

Мне башку проломит

Своей палкой мент.

Страх зрачки не сузит.

Нас бросала кровь

На шатры арбузников,

На щиты ментов.

Но полковник-сучила

Отдавал приказ,

И ОМОН всей кучею

Налетал на нас.

Возникай содружество

Пламени и льда,

Закаляйся мужество

Кельтского креста.

Чтоб душа горела бы,

Чтобы жгла дотла,

Чтобы сила белая

Землю обняла.

Но бывает хуже

Черных и ментов,

Есть сильнее ужас —

Первая любовь.

Та любовь, короче,

Это полный крах,

Это как заточкой

Арматурной в пах.

Это как ослеп я,

И меня из мглы

Протянули цепью

От бензопилы.

Русская рулетка,

Шанс, как будто, есть.

Ну, а где брюнетка

Из квартиры шесть?

С книжками под мышкой

В институт с утра

Шмыгала, как мышка,

Поперек двора.

С ней, как в пруд подкова,

Я упал на дно,

Не видал такого

И в порнокино.

Тел тягучих глина,

Топкая постель.

Что там Чичоллина,

Что Эммануэль.

Липкие ладони,

Рта бездонный ров.

Вот те и тихоня,

Дочь профессоров.

Называла золотком,

Обещала — съест,

На груди наколотый

Целовала крест.

А потом еврейкой

Оказалась вдруг,

Жизнь, словно копейка,

Выпала из рук.

Любишь ли, не любишь,

Царь ты или вошь,

Если девка юдиш,

Ты с ней пропадешь.

Мне теперь не деться

Больше никуда,

Обжигает сердце

Желтая звезда.

Как один сказали

Мне все пацаны,

Из огня и стали

Грозные скины:

— Ты забыл обиды,

Боль родной земли.

Эти еврепиды[1]Тебя завлекли.

Никогда отныне

Пред тобой братва

Кулаки не вскинет

С возгласом — "Вайт па!"

И тебе, зараза,

Лучше умереть.

Пусть вернут алмазы,

Золото и нефть.

Чтоб твоей у нас тут

Не было ноги,

Шляйся к педерастам

В их "Проект О.Г.И."

И убит презреньем,

Хоть в петлю иди,

Я искал забвенья

На ее груди.

Вдруг вломились разом

К ней отец и мать

И, сорвав оргазм нам,

Начали орать:

Прадеды в могиле!

Горе старикам!

Мы ж тебя учили

Разным языкам!

Жертвы Катастрофы!

Похоронный звон!

А тут без штанов ты

Со штурмовиком!

Чтоб не видел больше

Я здесь этих лиц.

Ты ж бывала в Польше,

Вспомни Аушвиц.

Где не гаснут свечи,

Где который год

Газовые печи

Ждут, разинув рот.

Где столб дыма черный

До безмолвных звезд.

Помни, помни, помни,

Помни Холокост!

И не вздумай делать

Возмущенный вид,

Если твое тело

Мял антисемит.

Плакать бесполезно,

Верь словам отца.

Это в тебя бездна

Вгля-ды-ва-ет-ся.

Не гуляй с фашистом,

Не люби шпанье…

В США учиться

Увезли ее.

И с тех пор один я

Три недели пью.

Страшные картины

Предо мной встают.

Сердце каменеет,

Вижу, например,

Там ее имеет

Двухметровый негр.

Весь он, как Майкл Джордан,

Черен его лик.

Детородный орган

У него велик.

А я не согласен,

Слышите, друзья!

Будь он хоть Майк Тайсон,

Не согласен я!

БЕСКОНЕЧНАЯ ПЕСНЯ

Жми на тормоза

Сразу за кольцевою.

Ах, эти глаза

Накануне запоя.

Здесь ржавый бетон,

Да замки на воротах.

Рабочий район,

Где нету работы.

Здесь вспученный пол,

И облезлые стены,

И сын не пришел

Из чеченского плена.

Ребят призывают

Здесь только в пехоту

В рабочем квартале,

Где нету работы.

Про тундру и нары

Спой друг мой нетрезвый

Под звон стеклотары

В кустах у подъезда.

Воткнул брату Каин

Здесь нож под ребро,

Здесь ворон хозяин,

Здесь зона зеро.

Я сам в этой зоне

Рожден по залету

В рабочем районе,

Где нету работы.

Лишь в кителе Сталин

Желтеет на фото —

Хранитель окраин,

Где нету работы.

Грустит на балконе

Юнец желторотый,

Простерши ладони

К бездушным высотам.

От этих подростков

Печальных и тощих

Еще содрогнется

Манежная площадь

От ихнего скотства

В эфире непозднем

Слюной захлебнется

Корректнейший Познер.

Мол, кто проворонил?

Да, где пулеметы?

Загнать их в районы,

Где нету работы!

Нас всех здесь схоронят

И выпьют до рвоты

В рабочем районе,

Где нету работы.

Мы только мечтаем,

Морлоки и орки,

Как встретим цветами

Здесь тридцатьчетверки.

Вслед бегству Антанты

— "Здорово, ребята!"

Нам субкоманданте

Кивнет бородатый.

Теперь здесь все ваше,

А ну, веселей-ка!

Не бойся, папаша,

Бери трехлинейку.

Ревком приказал,

И занять срочно надо

Мосты и вокзалы

И винные склады.

У власти у красной

Надежная крыша,

Она пидорасам

Не сдаст Кибальчиша.

БАНАЛЬНАЯ ПЕСНЯ

Ах, белые берёзы

Срубили не за грош,

Пошёл мой нетверёзый,

Да, под чеченский нож.

Прощался с ним по старому

Весь бывший наш колхоз

С гармошкой да с гитарою,

Да с песнею до слёз.

Прощай ты, моя лапонька,

Смотри не ссучься тут,

Чечены за контрактника

И выкуп не берут.

За государства целостность,

За нефтяной запас

Спит с горлом перерезанным

Несчастный контрабас.

Стоит с угрюмым вызовом

Несдавшийся Кавказ,

Маячит в телевизоре

Ведущий-пидорас.

Но спит контрактник кротко,

Не видит этих рож.

Теперь с дырявой глоткой

Уж водки не попьёшь.

Не держит горло воздух,

А он в горах хорош…

Ах, белые берёзы

Срубили не за грош.

ПЕСНЯ ОБ 11 СЕНТЯБРЯ

Есть в Нью-Йорке 2 офисных центра,

Что стоят на обрыве крутом

Высотой по 400 метров,

Из них видно далёко кругом.

Но ужасное дело случилось —

В каждый билдинг влетел самолёт.

Они вспыхнули, как две лучины.

Шёл 2001-й год.

Заливало счета керосином,

Как спагетти, сгибался металл.

Программист из далёкой России

У компьютера пост не бросал.

Приближалось багровое пламя,

Персонал, обезумев, ревел.

Он в Малаховку старенькой маме

Посылал этот текст на е-mаil.

Не убит я в сражении пулей,

Не тону я средь бурных морей,

Как пчела в загоревшемся улье,

Жду я смерти в ячейке своей.

Я имел здесь хорошие виды,

Я РR и маркетинг учил.

Отчего ж злой пилот Аль-Каиды

Нас с тобой навсегда разлучил.

Я умел зарабатывать баксы,

Я бы мог даже выйти в мидлл-класс.

Из-за спорной мечети Аль-Акса

Замочили в сортире всех нас.

Через месяц мне б дали грин-карту,

Сразу в гору пошли бы дела.

Сколько сил, сколько нервов насмарку,

Ах, зачем ты меня родила?

Не побрившись, не сосредоточась,

Даже рук вымыть некогда мне,

Ухожу я в неведомый офис,

Где не спросит никто резюме.

Так прощай навсегда, моя прелесть,

Никогда уж не встретиться нам.

Вот уж ноги мои загорелись,

Подбирается пламя к рукам.

Вспоминай своего ты сыночка,

Дорогая, любимая мать…

Не успел тут поставить он точку,

Начал вдруг небоскрёб проседать.

Словно лифт, опустившийся в шахту,

Как в бездонный колодец ведро,

Небоскрёб вдруг сложился и ахнул,

Сверху сделалась зона зеро.

Тучи пыли вставали в эфире,

Репортёры срывались на крик.

А народ ликовал во всём мире,

Что Америке вышел кирдык!

ПЕСЕНКА

ОБ 11-М СЕНТЯБРЯ

Рейсом "Пан Американа"

Взмах рукою из окна

Там за морем-океаном

Есть блаженная страна.

Словно два хрустальных гроба,

Вертикально на попа

Там стоят два небоскрёба,

А вокруг шумит толпа.

Как в водоворот сортира,

Как на лампочку из тьмы,

Со всего большого мира

К ним стекаются умы.

Там достойная работа,

Там возможности расти,

Продавай "Дженерал Моторс",

Покупайте "Ай-Ти-Ти".

И стоять бы башням вечно,

Да подумали враги:

Не Аллаху это свечки,

А шайтану кочерги.

Рейсом "Пан Американа"

Курсом прямо на закат

Два отважных мусульмана

Отправлялись на джихад.

Прозевала их охрана,

Как орлы, поднявшись ввысь,

Вдруг достали ятаганы

И к пилотам ворвались.

И два "Боинга" воткнули,

Отомстив неверным псам,

Как серебряные пули,

Прямо в сердце близнецам.

Всё дымило, всё кровило,

Как в компьютерной игре.

Это было, было, было,

Это было в сентябре.

К верху задранные лица,

Весь Манхэттен запыля,

Две огромных единицы

Превратились в два нуля.

Звон стекла, и скрежет стали,

Вой сирен, пожарных крик…

Мусульмане ликовали,

Что Америке кирдык.

Горы гнутого железа,

Джорджа Буша злой прищур.

Я-то вроде не обрезан,

Отчего ж я не грущу?

У меня друзья евреи,

Мне известен вкус мацы.

Почему ж я не жалею

Эти башни-мертвецы?

Может, лучше бы стояли,

Свет во тьме, где нет ни зги,

И, как в трубы, в них стекали

Наши лучшие мозги.

Там теперь круги развалин,

Вздохи ветра, тишь да гладь.

А нам с этими мозгами

Значит дальше куковать.

НЕДЕЖУРНЫЙ ПО АПРЕЛЮ

(из цикла "Времена года", Весна)

Горькая пена

Стынет на губах.

Капельница в вену,

Моё Дело швах.

Вышла медсестрёнка,

На дворе апрель.

Подо мной клеёнка,

Я мочусь в постель.

Травка зеленеет,

Солнышко блестит.

Медсестра, скорее

Камфару и спирт.

Стало моё рыло

Травки зеленей.

Эх, не надо было

Пить пятнадцать дней.

Клейкие листочки

Тополей и лип.

Отказали почки,

Я серьёзно влип.

Сохнет, стекленеет

Кожи чешуя.

В общем по апрелю

Не дежурный я.

Видно склею ласты,

Съеду на погост.

Что-то не задался

Мне Великий пост.

Здесь я, как бесполый,

Без всего лежу.

Пришёл, типа, голый,

Голый ухожу.

Ждут меня в кладовке,

Там, где пищеблок,

Рваные кроссовки

Фирмы "Риибок",

Куртка со штанами,

Мелочь в них звенит.

Всё меж пацанами

Честно поделить.

Всем, со мною жравшим,

Дайте по рублю,

Передайте Маше —

Я её люблю.

Обо мне когда-то

Вспомнит кто-нибудь?

Где дефибриллятор,

Два контакта в грудь?

Свесившись над краем,

Никто не орёт: —

Мы его теряем,

Ёбанные в рот!

Всем, сыгравшим в ящик,

Путь за облака,

Где отец любящий

Ждёт верного сынка.

Бухнусь на колени,

Я пришёл домой.

Ну, здравствуй, в пыльном шлеме

Зеленоглазый мой.

С высоты Земля-то

Кажется со вшу,

Я с него, ребята,

За нас всех спрошу.

СУДЬБЫ ЛЮДСКИЕ

"Гаврила был".

Н.Ляпис-Трубецкой.

Постойте, господин хороший,

Спросил бездомный инвалид,

Подайте мелочи немножко,

Моя душа полна обид.

Я в жизни претерпел немало,

Мои немотствуют уста,

Отец мой пил, а мать гуляла,

Я из Сибири, сирота.

Я с детства слышал, как кряхтела,

Шипела сладострастно мать,

Под гарнизонным офицером

Скрипела шаткая кровать.

Но как-то ночью пьяный тятя,

Вломившись в избу со двора,

Пресек навеки скрип кровати

Одним ударом топора.

Убив маманю с офицером,

Тела их расчленив с трудом,

Сосватал высшую он меру,

Меня отправили в детдом.

И вот я, маленькая крошка,

В рубашку грубую одет.

Кормили мерзлою картошкой,

Макали носом в туалет.

Там били шваброй и указкой,

Там не топили в холода,

Там я совсем не видел ласки,

А только горестно страдал.

Там лишь в сатиновом халате

К нам в спальню ночью заходил

Заслуженный преподаватель,

Садист и гомопедофил.

Так проходили дни за днями,

Мне стукнуло шестнадцать лет,

Казенную рубаху сняли

И выгнали на Божий свет.

Лишь пацаны мне помогали,

Когда я вышел налегке,

Нашли работу на вокзале,

Пристроили на чердаке.

Но кто-то не платил кому-то,

И, вдруг, ворвавшись на вокзал,

Где я работал проститутом,

Наряд ментов меня забрал.

И врач сказал в военкомате,

Куда привел меня конвой:

— Дистрофик, гепатит, астматик.

И вывод — годен к строевой.

И вот в Чечню нас отправляет

Российский Генеральный штаб.

Дрожи Басаев и Гелаев,

Беги Масхадов и Хаттаб.

Но там в горах за двадцать баксов,

Не вынеся мой скорбный вид,

Меня к чеченам продал в рабство

Герой России, замполит.

Я рыл для пленников зинданы,

Сбирал на склонах черемшу,

Я фасовал марихуану,

Сушил на солнце анашу,

Но что возьмешь с меня, придурка,

Раз обкурившись через край

От непогасшего окурка,

Я им спалил весь урожай.

Ломали об меня приклады,

Ногами били по зубам,

Но в честь приезда лорда Джадда,

Решили обратить в ислам.

В святой мечети приковали

Меня к специальному столу,

Штаны спустили, в морду дали

И стали нервно ждать муллу.

Вошел мулла в своем тюрбане,

Взглянул и выскочил опять,

Крича: — Аллах, отец созданий!

Смотри, да что там обрезать?

Нога чечен пинать устала.

Так и пропала конопля.

Меня прогнали к федералам

Прям через минные поля.

Вокруг меня рвалось, я падал,

Потом уже издалека

По мне ударили из "Града"

Родные русские войска.

А я все полз, все полз сквозь взрывы

И, лишь услышав громкий крик:

"Стой, бля! Стреляю! В землю рылом!"

Я понял, что среди своих.

Неделю мучался со мной

Из контрразведки дознаватель.

Сперва подумали — герой,

Потом решили, что предатель.

Уже вовсю мне шили дело,

Готовил ордер прокурор.

Меня в санчасти пожалела

Простая женщина-майор.

Анализ взяв мочи и кала,

И кровь из пальца и из вен,

Она меня комиссовала

С диагнозом — олигофрен.

Вот полузанесен порошей,

Сижу, бездомный инвалид.

— Подайте, господин хороший,

В моей груди огонь горит.

Но господин в английской шляпе

И кашемировом пальто

Ответил бедному растяпе:

"Ты говоришь щас не про то.

Я — состоятельный мужчина,

А ты сидишь и ноешь тут.

А в чем по твоему причина?

Всему причина — честный труд.

Я тоже видел в детстве горе.

Я не гонял, как все, собак.

Учился я в английской школе,

Чтоб в жизни сделать первый шаг.

И от отца мне доставалось,

Он не миндальничал со мной.

Из-за графы — национальность

Он был тогда невыездной.

Как трудно с пятым пунктом этим,

Пройдя сквозь множество препон,

Мне было в университете

Быть комсомольским вожаком.

И оказаться в моей шкуре

Никто б, уверен, не был рад,

Когда писал в аспирантуре

Я ночью к празднику доклад.

С таким балластом бесполезным

Тебе подобных чудаков

Нам поднимать страну из бездны

Сейчас, ты думаешь легко?

Нам всем и каждому награда

За труд даруется судьбой.

Кончай дурить! Работать надо!

Работать надо над собой!

Служу я в фонде "Трубный голос",

И мне выплачивает грант

Миллиардер известный Сорос,

Когда-то нищий эмигрант.

Не уповал на чью-то милость

И не бросал на ветер слов,

А взял да и придумал "Windows"

Билл Гейтс — владелец "Microsoft".

А разве нет у нас примеров?

Примеры есть, и не один.

Вагит, к примеру, Алекперов,

Да тот же Павел Бородин.

Чем здесь сидеть, словно придурок,

Перебирать гроши в горсти,

Попробуй что-нибудь придумать,

Чего-нибудь изобрести.

От денег толку будет мало,

Но я даю тебе совет,

А так же книгу для начала:

"Как мне освоить Интернет"

Тут господин взглянул на "Ролекс"

И заспешил своим путем,

Чтобы успеть с обеда в офис,

Поправив папку под локтем.

Бродяга подоткнул пальтишко,

Припрятал собранную медь,

Открыл подаренную книжку

И стал "Введение" смотреть.

Так разошлись на перекрестке.

А кто был прав? Поди пойми.

Такие хитрые загвоздки

Жизнь часто ставит пред людьми.

КОМАРИНСКАЯ

(Из цикла "Времена года", Лето)

Не жужжи комар проклятый

Над моею головой,

Руки, ноги, как из ваты,

За окном июльский зной.

Не жужжи ты, не кружи ты

Над моею головой,

Пусть глаза мои закрыты,

Я пока ещё живой.

Кровь мою не пей, не надо,

Ядовитая она,

Вся продуктами распада

Спирта едкого полна.

Вдруг она тебя отравит,

Рухнешь ты, как сбитый "АН",

Ляжем рядом мы две твари,

Как Изольда и Тристан.

Густ, как борщ, горячий воздух,

Мы в нём сваримся, комар,

Сколько полушарий мозга

Разобьёт сейчас удар.

Воздух булькает, клокочет,

Не надышится им рот,

Сколько лопнет этой ночью

Миокардов и аорт.

Задохнувшись в перегаре,

Заглянув за самый край,

Друг единственный, комарик,

Ты-то хоть не умирай.

Чуя крови вкус солёный,

Ты лети, комарик мой,

Над огромной, раскалённой,

Предынфарктною Москвой.

Долг последний заплати мой,

Я ж кормил тебя собой,

Расскажи моей любимой —

Я женился на другой.

Пусть не ждёт меня, Иуду

И не льёт пусть слёзных струй,

Передай, что помнить буду,

И покрепче поцелуй.

В её горнице прохлада,

Скромен девичий альков,

Робко теплится лампада

У бумажных образков.

Она, как ребёнок, дышит,

Разметавшись на шелках,

Чуть гудит её кондишен,

Чётки в сахарных руках.

Её писк твой не разбудит,

Сядешь тихо ты, как тать,

На её лебяжьи груди,

Те, что мне не увидать.

И на миг один короткий

Обвенчает твой живот

Мою кровь, что горше водки,

С её сладкою, как мёд.

*Ампул пустых частокол*

Из цикла “Песни аутсайдера”.

И. С. Киселёвой.

Ампул пустых частокол

Встал между мной и тобой.

Сделай мне, доктор, укол,

Чтобы прошла эта боль.

Я ещё значит живой,

Раз дозвонился к врачу.

Доктор, прерви мой запой,

Я тебе всё оплачу.

Ну о болезни моей

Что я могу рассказать?

Рыжая чёлка у ней

И голубые глаза.

Доктор, лекарств не жалей,

Я трое суток без сна.

Белой горячки белей

Кожи её белизна.

Мой алкогольный психоз,

Яркий, навязчивый бред.

Я среди лилий и роз

Вижу её силуэт.

Доктор, смелей, не дрожи,

Дозу не надо снижать.

Дай мне недельку пожить,

Я б ей успел всё сказать.

Кыш, улетай вороньё.

Я не был счастлив ни дня.

Тонкие руки её

Не обнимали меня.

Ей же за мной не нырнуть

В этот подавленный мир,

В хрипло дышащую грудь,

В ад коммунальных квартир.

ИСХОД

Поцелуи, объятья.

Боли не побороть.

До свидания, братья,

Да хранит вас Господь.

До свиданья, евреи,

До свиданья, друзья.

Ах, насколько беднее

Остаюсь без вас я.

До свиданья, родные,

Я вас очень любил.

До свиданья, Россия, —

Та, в которой я жил.

Сколько окон потухло,

Но остались, увы,

Опустевшие кухни

Одичавшей Москвы.

Вроде Бабьего Яра,

Вроде Крымского рва,

Душу мне разорвало

Шереметьево-два.

Что нас ждёт, я не знаю.

В православной тоске

Я молюсь за Израиль

На своём языке.

Сохрани ты их дело

И врагам не предай,

Богородице Дево

И святой Николай.

Да не дрогнет ограда,

Да ни газ, ни чума,

Ни иракские СКАДы

Их не тронут дома.

Защити эту землю,

Превращённую в сад.

Адонай элохейну.

Адонаи эхаад.

ПИСЬМО ЧИТАТЕЛЯ ГАЗЕТЫ “ДЕНЬ”

В РЕДАКЦИЮ ЖУРНАЛА “ОГОНЁК”

(из цикла “Песни аутсайдера”)

На мне уж волосы седые,

Но всё равно, я не пойму —

Зачем вы продали Россию?

Почём? И, главное, кому?

Но вижу, вы кому-то злому

Продали родину мою.

Вы сняли памятник Свердлову,

Убили царскую семью.

Вы всюду насадили пьянство,

На нашем сидючи горбе.

Вы уничтожили дворянство,

Вы развалили КГБ.

Ни капли не благоговея,

Закрыли вы монастыри.

Да что там! Вы из мавзолея

Чуть Ленина не унесли!

Вы по указке Моссовета

Из храма сделали бассейн.

Чтоб вам сказал на всё на это,

Когда б узнал Саддам Хуссейн?

По всей стране ликует ворог,

В Кремле бесчинствует Хасид.

Бутылка водки аж сто сорок,

Вот геноцид так геноцид.

Народ российский сном окован,

Но он проснётся, враг, дрожи.

Его возглавят Алкснис, Коган

И Умалатова Сажи.

Народ проснётся, он прозреет

И крепко вдарит по ушам

Всем тем чеченцам, тем евреям,

Не сдобровать и латышам.

Мы с нетерпеньем ждём приказов,

И скоро отдадут приказ.

Ведь с нами Язов, и Ниязов

Тоже, наверное, за нас.

Мы встанем против царства рока,

Пылая праведным огнём,

С зелёным знаменем Пророка,

С святым Георгием на нём.

Мы выйдем, всё вокруг сметая,

Врагов погубим навсегда,

Над нами Троица Святая

И Серп, и Молот, и Звезда.

Мы выйдем с Господом Исусом,

И (да продлит Господь их дни)

С самим Фиделем Кастро Русом,

С аятоллою Хомейни.

Не отдадим ни пяди Крыма,

Ни флота и ни корабля,

Ни книжек этого раввина.

— Курилы русская земля!

Под треск огня, под лязг металла

Разгоним этот стыд и срам,

Поддержат нас континенталы,

Пассионарии всех стран.

Национально и соборно

В стране устроим Третий Рим.

Закроем видео и порно.

И ваш журнальчик запретим!

* Я жизнь свою завил в кольцо,*

Я жизнь свою завил в кольцо,

Хоть голову клади на рельсы.

Я так любил одно лицо

Национальности еврейской.

Но всё прошло в конце концов.

В конце концов я тоже гордый.

Я это самое лицо

В лицо назвал жидовской мордой.

* Уж съезд народных депутатов *

Уж съезд народных депутатов

Который день шумит, шумит.

Над ним в президьюме сидит

Руслан Имраныч Хасбулатов.

Напряжено его вниманье,

Он представляет здесь закон,

Он открывает заседанье

И отключает микрофон.

Вот наступил момент опасный,

В смятеньи депутатов рать.

За что голосовать- всем ясно,

Не ясно — как голосовать?

Голосованье — не гулянье,

Меж депутатов спор зашёл.

Одни кричат, что надо тайно,

Другие — поимённо, мол.

Когда достигло напряженье

Предела депутатских сил,

Тут соломоново решенье

Спокойно спикер огласил.

Серьёзно и определённо

Сказал коллегам он своим:

“Проголосуем поимённо,

Но это в тайне сохраним”.

И повторил сакраментально,

Что только глупый не поймёт:

“Проголосуем строго тайно,

Но только поимённо. Вот”.

Тут снова шум поднялся в зале,

И, показав своё лицо,

Все демократы повскакали

И взяли спикера в кольцо.

Известна ихняя порода,

Хоть и одеты в пиджаки,

При всём при этом от народа

Они ужасно далеки.

Они не сеют и не пашут,

Они не курят и не пьют,

Они стоят, руками машут,

Бумажки спикеру суют.

Хоть ростом мал, но нравом буен,

Весьма физически здоров,

Стоит священник Глеб Якунин,

С ним рядом Лев Пономарев. —

Силён напор интеллигенции,

И где взялась такая прыть,

Но только гордого чеченца

Им не заставить отступить.

И вот за полшага от бездны,

Сквозь демократов частокол,

Воззвал Руслан Имраныч к съезду:

“Спасите! Оградите, мол”.

Услышан клич. И депутаты

Свой мирный отложили труд,

Проснулись быстро, как солдаты,

И вот бегут, бегут, бегут.

Бегут избранники народа,

Дрожит от поступи паркет.

Бегут директора заводов,

Земли российской самый цвет.

Домчались! Сшиблись в общей сечи.

Ну посмотрите каковы! —

Сюда картечи бы, картечи.

Они дерутся, словно львы.

Не зная боли и испуга,

Осанистые мужики,

Законодатели друг друга

Колотят, взявши за грудки.

Народ их вовсе не осудит,

Теперь вблизи и вдалеке

Узнали люди, что за люди

Их депутаты в кулаке.

А то какие-то всё справки, —

Статьи и больше ничего,

Горазды принимать поправки,

А по сусалам-то слабо?

Я был готов, не глядя на ночь,

Смотреть на эти чудеса.

— Жаль объявил Руслан Имраныч

Вдруг перерыв на полчаса…

В АЛЬБОМ ИННЕ

(которого у неё нет)

Никогда мне не гулять

С Вами.

Не смогу я Вас назвать

Фанни.

Стол закапала свеча

Воском.

Не попала в Ильича

Ваша тёзка.

Может было б и у нас

Всё иначе.

Не случись у ней в тот раз

Неудача.

Вы войдёте завтра в храм

С сыном.

Все мужчины во след Вам

Рты разинут.

Ведь у Вас на что не глянь

Всё порода.

Ну, а я простая пьянь

Из народа.

Вас найти хочу

Под службы распевы.

Головой кручу

То вправо, то влево.

“Иже-Хор поёт себе

Херувимы…”

А я вижу

Вашу ломкую спину.

Я смотрю издалека

И немею.

Вы стройны, словно бокал,

Что за шея…

Что за руки! Как янтарные

Руки…

А на мне гуманитарные

Брюки.

Не могу купить Вам торт

Или розу.

На леченье всё идёт

От циррозу.

Одним словом — ни хрена,

Ни фига.

— Как вы скажете: “Говна

Пирога”.

Остаются мне лишь сны

И охрана

Церкви св. Козьмы

И св. Дамиана.

В АЛЬБОМ ПТУШКИНОЙ Т. С

В субботу храм открылся рано.

Склонясь к иконам головой,

Навек с Косьмой и Дамианом

Прощался сторож молодой.

На клиросе не слышно пенья,

Умолкли в мастерской станки,

Лишь сторож возносил в смиреньи

Слова печали и тоски.

Прощай Косьма и Дамиане.

Поклон вам низкий до земли.

Мы были грешные христиане,

Как говорится, что могли…

Прощай столярка и сторожка,

Прощай, преображённый храм,

Простите, что нетрезв немножко,

Приняв последние сто грамм.

Прощайте бомжи из притвора,

Простите, что гонял я вас.

Таким, как вы, я стану скоро,

И мне никто уж не подаст.

Мне ничего теперь не жалко,

Найду забвенье я в вине,

И молодая прихожанка

Забудет завтра обо мне.

Настал финал жестокой драмы,

Пришёл неправый скорый суд.

Ах, боже мой, какие дамы

Руководили нами тут.

За чаем проклятых вопросов

Не обсуждать нам горячо,

И не грузить дубовых досок,

Друг друга чувствуя плечо.

Явились в храм лихие люди,

Переписали каждый шаг,

И словно голову на блюде,

Нас вынесли во внешний мрак.

Воздастся каждому по вере.

Где труп, там будут и орлы.

От нас остались только двери

Да византийские полы…

Прощай Косьма и Дамиане.

Уж в окнах алтаря рассвет.

А нам в политкорректном храме

Отныне места больше нет.

Закончил так, боец охраны

Утёр припухшие глаза.

На лик суровый Дамиана

Скупая капнула слеза

МАША И ПРЕЗИДЕНТ

На севере Родины нашей,

За гордым Уральским хребтом,

Хорошая девочка Маша

У мамы жила под крылом.

Цвела, как лазоревый лютик,

Томилась, как сотовый мёд.

Шептали вслед добрые люди:

“Кому-то с женой повезёт.”

Но жизнь — это трудное дело,

В ней много встречается зла.

Вдруг мама у ней заболела,

Как листик осенний слегла.

Лежит она, смеживши веки,

Вот-вот Богу душу отдаст.

А Маша горюет в аптеке,

Там нету ей нужных лекарств.

Сидит, обливаясь слезами,

Склонивши в печали главу.

Да умные люди сказали:

“Езжай-ка ты, Маша, в Москву.

Живёт там глава государства

В тиши теремов и палат,

Поможет достать он лекарство,

Ведь мы его электорат.”

Её провожали всем миром,

Не прятая искренних слёз.

Никто не сидел по квартирам.

Угрюмо ревел тепловоз.

Вслед долго платками махали,

Стоял несмолкаемый стон.

И вот на Казанском вокзале

Выходит она на перрон.

Мужчина идёт к ней навстречу:

“Отдай кошелёк,” — говорит.

А был это Лёва Корейчик,

Известный московский бандит.

Вот так, посредине вокзала

Наехал у всех на виду,

Но Маша ему рассказала

Про горе своё и беду.

Тут слёзы у Лёвы как брызни,

Из глаз потекло, потекло…

Воскликнул он: “Чисто по жизни

Я сделал сейчас западло.

Чтоб спать мне всю жизнь у параши,

Чтоб воли мне век не видать

За то, что у девочки Маши

Я деньги хотел отобрать.

Достанем лекарство для мамы,

Не будь я реальный пацан,

Начальник кремлёвской охраны

Мой старый и верный друган.

Чтоб мне не родиться в Одессе,

Не буду я грабить сирот.”

Довёз он её в мерседесе

До самых кремлёвских ворот.

И впрямь был здесь Лёва свой в доску,

Так жарко его целовал

Начальник охраны кремлёвской,

Высокий седой генерал.

Усы генерала густые,

Упрямая складка у рта,

Под сердцем героя России

Горит золотая звезда.

Поправил он в косах ей ленту,

Смахнул потихоньку слезу,

И вот в кабинет к президенту

Он нашу ведёт егозу.

На стенах святые иконы,

Огромное кресло, как трон,

Стоят на столе телефоны,

И красный стоит телефон.

Притихли у двери министры.

Премьер застыл, как монумент.

А в кресле на вид неказистый

Российский сидит президент.

Взвопил он болотною выпью,

Услышавши Машин рассказ.

“Я больше ни грамма не выпью,

Раз нету в аптеках лекарств.”

Не веря такому поступку,

Министры рыдают навзрыд.

Снимает он красную трубку,

В Америку прямо звонит.

“Не надо кредитов нам ваших,

Не нужно нам мяса, зерна.

Пришлите лекарство для Маши,

Её мама тяжко больна.”

На том конце провода всхлипнул,

Как будто нарушилась связь,

А это всем телом Билл Клинтон

Забился, в рыданьях трясясь.

Курьеры метались все в мыле,

Умри, но лекарство добудь.

И Моника с Хиллари выли,

Припавши друг-другу на грудь.

И вот через горы и реки

Летит к нам в Москву самолёт,

А в нём добрый доктор Дебейки

Лекарство для Маши везёт

.

Да разве могло быть иначе,

Когда такой славный народ.

Кончаю и радостно плачу,

Мне жить это силы даёт.

*Последний шёпот,*

Последний шёпот,

И нет в живых.

Прощай Европа

Сороковых.

Где на панели

У серых стен

Ночами пели

“Лили Марлен”.

Чуть что хватались

За острый нож

И отзывались

Не кличку “Бош”.

Гектары, мили,

Руин не счесть.

Всё разбомбили

В-26

Где наши замки,

Монастыри?

Зачем вы, янки,

Сюда пришли?

С другого света

Достались нам

Лишь сигареты

Да чуингам…

ТОЧКА БИФУРКАЦИИ

А ведь выкинут, сволочи, выкинут!..

Вот и Слиска уже с Матвиенко…

Привезли Ильина с Деникиным,

Ильича же — под зад коленкой.

Сколько лет лежал в формалине,

Никого-то пальцем не трогал.

На асфальт среди скрещенных линий

Его выкинут на дорогу.

Неужели и вправду, товарищи,

По приказу буржуйской власти

Сволокут на Волчье кладбище

Все его составные части?

Сволокут под пьяные крики,

Под церковное сладкое пение.

Нате вам Ильина с Деникиным,

А за это — отдайте Ленина!

Нет, не в курсе мое поколение,

Чего там написал Ильин,

Но все помнят работу Ленина

"Как нам реорганизовать РАБКРИН".

Кто ж на бой ради жизни достойной

Призовет нас с броневика?

Кто простому солдатику в Смольном

Объяснит, где достать кипятка?

Ведь ни Матвиенко, ни Слиска

Написать не сумеют ни в жизнь

Ничего похожего близко

На "Материализм и эмпириокритицизм".

Тело, правившее историей,

Станет пищей червей и тления,

И настанет на нашем просторе

Сразу полное примирение.

Стоит Ленина вслед за Сталиным

Взять и вычистить из мавзолея —

Придет русское национальное

К нам единство, в икре и елее.

Что ж, с почином вас всех великим!

Только с кем теперь примиряться нам?

Лозунг "Все на борьбу с Деникиным!"

Актуален, как в девятнадцатом.

А не точка ли здесь бифуркации

(Термин из теории хаоса)?

Вдруг пойдут такие реакции…

Мало, блин, никому не покажется!

ПАРИЖ

Страх сковал мегаполис,

В воздухе пахнет паленым.

Душит Париж Красный пояс,

Ставший давно зеленым.

Выпей, мусье, в ресторане

Двойную дозу рикара.

Чуешь, сжимает пламя

Окружность Больших бульваров?

Мусульманские банды

Все, что хотят, здесь делают.

Нет у вас больше Роланда,

Нет Орлеанской девы.

Жалко, брат парижанин,

Сожженного "Ситроена"?

Тебя же предупреждали:

Голосуй за Ле Пена!

В выбитые витрины

Тупо глядят бизнесмены.

Мы же вам говорили:

Голосовать за Ле Пена!

Пялят глаза в печали

На обгоревшие стены.

Мы же вас призывали

Голосовать за Ле Пена!

Слушай вдали унылый

Вой полицейской сирены.

Раньше-то надо было

Голосовать за Ле Пена!

Вот и сидите в заднице,

Вшивые либертены.

Будете знать, как кланяются

Нашим родным чеченам.

Вспоминайте парижские ночки,

Смуглых подростков стаи.

Это еще цветочки

Утро псового лая.

Двинут вам всем под ж…

Африканским коленом:

Вы продули Европу,

Не избравши Ле Пена.

Плачьте теперь, парижане,

Глядя на свой позор.

Прав был поэт Полежаев:

"Французы пусты, как вздор".

2005

В нашем государстве, очень странном,

Честь, добавки к пенсии, почет

Все идет советским ветеранам,

А антисоветские не в счет?

Вот иду на вредную работу,

Спрятав шиш в дырявый свой карман,

Обнесенный всяческими льготами,

Я антисоветский ветеран.

Сколько же на ксероксе на стареньком

Я размножил запрещенных книг

Про Россию, Волю, Православие,

Престарелый антибольшевик.

Рисковал я будущим своим

И губил здоровие без меры.

Среди книг был и Иван Ильин,

Говорят, настольный том премьера.

Нам ведь тоже помогать пора,

Нас ведь тоже мучат злые раны.

Только нет поддержки ни хера.

Нам антисоветским ветеранам.

Мы имеем право на подмогу,

Мы не просто сало с хлебом жрали,

Своей грудью торную дорогу

Мы пробили властной вертикали.

Кто же поднимал трехцветный флаг?

Кто боролся за свободный рынок?

Кто печатал по ночам ГУЛАГ?

Нет, отнюдь не только Подрабинек.

Мы свергали власть большевиков,

Нынешний тандем вели ко власти.

Почему ж нам не дают пайков

В праздник примиренья и согласья?

Рвали мы на митингах аорты,

Все крича «Россия, да Россия!»

А за это нас послали к черту,

И никто нам не сказал спасибо.

Магазины джинсами завалены,

И порнуха есть хоть обдрачись.

Это мы ведь вам завоевали

Эту замечательную жизнь.

Мы открыли банки и спецхраны

Дали людям заработать миллионы

А советские родные ветераны

Вместо долларов платили всем талоны.

Рестораны тайские и шведские,

За границу хочешь, так изволь.

В этом ни хуя ведь нет советского,

Согласитесь, господин Митволь.

Знать напрасен был наш скорбный труд,

Посмеялось прошлое над нами.

Нобелевку нам уж не дадут,

Сахарову как или Обаме.

Так легко ль почти что стариком

Вдруг последней радости лишиться?

Хоть антисоветским шашлыком

Во своей шашлычной подавиться.

Примечания

1

Евреев-пидарасов в ФСБ

сокращенно называют "еврепидами".

См. Вяч. Курицын

"Акварель для матадора".

Content

Всеволод ЕМЕЛИН
СТИХОТВОРЕНИЯ

СМЕРТЬ ВАХХАБИТА

ЛЕТО ОЛИГАРХА

ПОСЛЕДНИЙ ГУДОК (Похороны Брежнева)

ГОРОДСКОЙ РОМАНС

* Я жил, как вся Россия, *

ЛИЛИ МАРЛЕН

20 АПРЕЛЯ 2003 ГОДА

ПЕСНЯ БАРДА

ОДА НА ВЫХОД Ж.-М. ЛЕ ПЕННА ВО 2-Й ТУР ПРЕЗИДЕНТСКИХ ВЫБОРОВ ВО ФРАНЦИИ

БАЛЛАДА О БОЛЬШОЙ ЛЮБВИ

СУДЬБА МОЕЙ ЖИЗНИ

Я ЦК, КГБ

ПЕСНЯ ВЕТЕРАНА ЗАЩИТЫ БЕЛОГО ДОМА 1991 ГОДА

ПЕЙЗАЖ ПОСЛЕ БИТВЫ

ПОСЛЕ СУИЦИДА

ИСТОРИЯ С ГЕОГРАФИЕЙ

СМЕРТЬ БРИГАДИРА

О ПУШКИНЕ

ПЕСНЯ О ХОРСТЕ ВЕССЕЛЕ

КОЛЫБЕЛЬНАЯ БЕДНЫХ

НА СМЕРТЬ ЛЕДИ ДИАНЫ СПЕНСЕР

СМЕРТЬ УКРАИНЦА

БАЛЛАДА О БЕЛЫХ КОЛГОТКАХ

К 200-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ А. С. ПУШКИНА

ЭКФРАЗА

ИЗ БЕРАНЖЕ

БОЛЕЗНЬ ГЛАЗ

БАЛЛАДА О БЕЛОКУРОЙ ПРЯДИ И АВТОБУСНОМ КРУГЕ

АЗС, СТО?

GOTTERDAMMERUNG

СКИНХЕДСКИЙ РОМАН

БЕСКОНЕЧНАЯ ПЕСНЯ

БАНАЛЬНАЯ ПЕСНЯ

ПЕСНЯ ОБ 11 СЕНТЯБРЯ

ПЕСЕНКА ОБ 11-М СЕНТЯБРЯ

НЕДЕЖУРНЫЙ ПО АПРЕЛЮ

СУДЬБЫ ЛЮДСКИЕ

КОМАРИНСКАЯ

*Ампул пустых частокол*

ИСХОД

ПИСЬМО ЧИТАТЕЛЯ ГАЗЕТЫ “ДЕНЬ” В РЕДАКЦИЮ ЖУРНАЛА “ОГОНЁК”

* Я жизнь свою завил в кольцо,*

* Уж съезд народных депутатов *

В АЛЬБОМ ИННЕ

В АЛЬБОМ ПТУШКИНОЙ Т. С

МАША И ПРЕЗИДЕНТ

*Последний шёпот,*

В-26

ТОЧКА БИФУРКАЦИИ

ПАРИЖ

2005

Примечания