Букур Нина Горланова, Вячеслав

Нина Горланова в Журнальном зале 2001-2003

Saturday, April 7th, 2012

Нина Горланова в Журнальном зале 2001-2003

Журнальный зал | Новый Мир, 2001 N2 | НИНА ГОРЛАНОВА, ВЯЧЕСЛАВ БУКУР

НИНА ГОРЛАНОВА, ВЯЧЕСЛАВ БУКУР

*

ДАМА, МЭР И ДРУГИЕ

Рассказ

Вобщем, собака была в последние годы ее единственной настоящей любовью. Дочь с мужем уехали в Америку, а сын вырос, его защищать не надо, а любовь требует, чтобы кого-то защищать... можно было! (Примечание авторов: когда мы взяли приемную дочь, то Ирина Владимировна нам говорила: “Накакает она вам, вот увидите — накакает!” Конечно, так и случилось, но потом, через шесть лет, а эти годы счастья стоят того, чтобы рискнуть!.. Собака, безусловно, не предаст, но это облегченный вид любви. С другой стороны, всякая любовь нужна миру!)

В свои семьдесят Ирина Владимировна — темноволосая валькирия, успешно дающая бои своему возрасту, робко наступающему. Красота избрала ее местом своего проживания, поселилась в ней несмотря на то, что лицо ее имело к красоте весьма слабое отношение. Нос был горбатый, цвет кожи очень смуглый, но зато рост, стать, взгляд, блеск ума! И муж звал ее только: “Паничка, паничка!” Он был полуполяк, муж ее. В Перми работал главным инженером главного завода! Но вот оба вышли на пенсию и вслед за сыном перебрались в Москву, не исключая, однако, что столица у них будет проездом (в Америку).

Собака во дворе появилась грязная, но какая-то требовательная, словно говорила своим взглядом: зачем ты с фашистами воевала, если никакого гуманизма не проявляешь и меня не берешь! Много лет ты билась за здоровье, ездила по курортам, а сейчас ты его получишь даром — будешь со мной гулять рано утром по свежему воздуху. Мне много не надо! Мы, собаки, гораздо прочнее человека. Вон лежит знакомый бомж Афанасий, и лужа вокруг его тела расплывается. А я такой не буду, клянусь! Когда я жила у Единственной, еще до того, как ее, холодную, вынесли в ящике, мне разрезали живот и вынули все, откуда получаются щенки. У Единственной был родственник — ветеринар, тоже не из последних. Я звала его Вторым. Собаки ведь умеют считать до десяти. Потом, когда все зашили, я — в отличие от этого бомжа — подползла к двери и уперлась лбом. А Единственная долго уговаривала меня оправиться дома, журчала водой из чайника, но я твердо проскулила: нет! И Единственная сволокла меня со второго этажа (вместе с соседом). Мне и жаль ее было, но все равно ведь нельзя опускаться.

Изложив все это движениями глаз, ушей, хвоста, носа, собака подошла к Ирине Владимировне и уперлась лбом в ногу. “Машка, пошли!” — ответила дама. “Ладно, я была Сильвой, побуду Машкой, если ты будешь хоть на кончик хвоста так же себя вести, как Единственная...”

Через десять лет Ирина Владимировна стояла у окна и смотрела на свежую могилу Машки. За все эти годы Машка трижды подчистую сгрызала угол стены в прихожей (а квартира Ирины Владимировны — ухоженная, вся в драпировках!), но это была единственная неприятность за десять лет. Правда, Ирина Владимировна и не подвергала свою любовь испытаниям, как соседки. Одни (нусоседи) заставляли своего пса смотреть сеансы Кашпировского, и на счете десять он раздулся, раскрыл рот, зевнул и умер. Другие (ососеди) накормили свою Нару сладким, и у нее заболели все зубы сразу. Правда, один раз Ирина Владимировна поссорилась с мужем, когда тот сказал, что она тратит на Машку слишком много денег. Ничего не ответила Ирина Владимировна, но взяла в руки телефонную книгу и стала звонить: в прачечную, в химчистку, в Дом быта. Узнала, сколько стоит помыть окна, постирать, почистить. И тогда заявила: “Вот сколько денег я заработала своими руками!” — “Паничка, паничка! Что ты! Я же молчу...”

И вот смотрит Ирина Владимировна на могилу Машки и видит: комбинезоны, комбинезоны! Гордые молодые люди несут деревянный циркуль, разворачивают чертежи с умудренным видом. Они двигаются и смотрят так, словно без них тут все пропадало. И даже горечь какая-то проскальзывала в матюках: не слышно оваций, ничего не подносят, не ценят. И вдруг они остановились над самой могилой Машки и воткнули в нее длинную ногу циркуля.

— Что? Вы!.. Почему? Что здесь будет?

С каждым вопросом она впрыгивала в глаза всем стоящим, не помня, как выбежала в халате. (Нусоседи потом говорили: “Ты так лупанула — только успевала новые ноги подставлять под старую задницу!”)

Таких вечных красавиц, как Ирина Владимировна, мы (соавторы) видели, включая ее, всего три раза. Это одна известная балетмейстер и одна профессор зарубежной литературы. В лицах всех трех дам была та же горечь, как сейчас у молодых комбинезонов, попирающих могилу Машки. Они словно ждали, что их красота весь мир к ногам положит, а вот жизнь постепенно уходит, не прощаясь, а красота, выходит, предатель и не спасла их даже от болезней...

При взгляде на ее вечную красоту комбинезоны прервали свою плодородную лексику и замерли. Свитки чертежей захотели убежать и порезвиться с ветром, а деревянный циркуль потерял свой треугольный боевой вид и прилег набок.

Это кто: Клара Лучко? А где же шляпа? Они толклись вокруг Ирины Владимировны с растерянным видом:

— Вы, женщина, мадам, сударыня, нимфа, идите прямо в мэрию. А нам приказали, мы... здесь пройдет новая газовая трасса вон к тому объекту!

В прихожей Ирина Владимировна увидела кого-то с очень веселым лицом, вдруг вставленным в рамку вместе с малиновым платьем. Так это же я в зеркале! Она позвонила сыну: “Иду в мэрию отстаивать могилу Машки”. — “Ты с ума сошла, я потом не наскребу тебе на лечение, это же чиновники, мама, тебе не стыдно... своей маниловщины?!” Муж в это время гостил у брата на Клязьме.

— Я ордена надену, понял! Ордена и медали...

Сын долго молчал, потом вздохнул и сказал:

— Тебя не переубедишь! Ну, с Богом!

Нусоседи удивились: “Зачем тебе этот революционный цвет платья?”

— А я ведь никогда не спрашиваю, почему вы такие серые! (В серых костюмах.)

Впервые она засмотрелась на рекламу Мосчтототам-банка: банкир в шлеме, на коне поражает перепончатокрылого конкурента. “Хорошо бы силы появились, хорошо бы, чтоб их кто-то дал!” — пронеслось в голове. Вдруг к ней подошел сумасшедший и стал уверять, что Александр Сергеевич Пушкин, да и Лермонтов тоже... унижают его своим “мы”. Кто это “мы”?

— Они и меня включают, а я так не думаю! Скажите: какое они имели право писать стихи от моего имени! Мы!

— Вы совершенно правы, — ответила она и пошла дальше.

Он догнал ее.

— Так, значит, не имели они права писать “мы”?!

— Они имели право так писать, а вы имеете право их критиковать. Все.

Перед выборами фильтр, отцеживающий посетителей, работал в мэрии не так тщательно. Представьте: идет Ирина Владимировна в малиновом платье, с сумкой цвета металлик и с короной из косы. Конечно, ее приняли бы и не только в предвыборное время (если б не по вопросу собачьей могилы). Правда, и сейчас ее принял не сам Лужков, а один из замов, но мы не скажем — кто (а то вдруг ему попадет!).

Ирина Владимировна сказала себе: “Если не отстою могилу Машки, уедем жить в Америку!”

В кабинете висели картины: Шагал, Моранди и Филонов... Зять у нее был художник, и кое-что она понимала в этом. Ловко составлено! Такое же впечатление производил и чиновник — ловкости и современности.

— Я никогда не отстаивала родные могилы! — начала она издалека. — Мои родители похоронены в Пермской области. Водохранилище затопило кладбище. Я молчала. Моя лучшая подруга убита на улицах Берлина. Меня ни разу туда не пустили за все годы советской власти. А теперь уже не найти... наверное. И сил нет ехать да искать!

Между тем она почувствовала, что силы появились, хотя позади не было такого опыта — отстаивания.

— Я сама стала понимать, для чего нужны родные могилы, потому что вступила в такой возраст, когда начала уже с ними обмениваться заинтересованными взглядами.

Чиновник слушал эту хрупкую женщину с уверенным взглядом и думал: “Этот уверенный взгляд сразу перебивает всю хрупкость!”

— Я прочитала, что в двадцать первом веке плотины будут разрушать, а пока продержимся... на собачьих могилках! — И она принялась излагать суть.

В глазах чиновника появилась влага. “Мне не нужно твое влажное понимание! Мне помощь нужна!” — думала Ирина Владимировна.

Он пообещал, что поможет, и по привычке хотел забыть об этом, но тут его как громом поразили слова мэра: “Каждую минуту помните, что выборы на носу!”

На другой день Ирине Владимировне позвонил и представился кто-то из начальства стройки, но она от волнения забыла его должность и про себя назвала “начальником прокладки”. Они вышли. Он прямо на могиле Машки развернул чертежи, покосившись на даму. Она ничего не сказала, потому что началась работа для Машки. Начальник прокладки увлекательно развернул перед нею всю картину подземных пустот и вод, из чего она поняла, что все еще остается красавицей.

Вывод был счастливый: газовая трасса пройдет на два метра левее места вечного упокоения, а “Газпром” даже и ухом не поведет своим монополистическим.

— Я ведь только хочу, чтоб поменьше над нами разразилось! — ответила Ирина Владимировна. — В Перми все боятся, что прорвет плотину, а эти страхи знаете откуда? От вины за затопление кладбища!

— И что важно! — Начальник прокладки посмотрел на нее золотистым взором кочета. — Не будет излишнего расхода труб, хотя придется снять с другого участка Трушникова, уникального специалиста. Вы Моцарта любите? Так вот Трушников — это Моцарт по плывунам...

Когда газ заструился по новой дороге — на два метра левее могилы Машки, — Ирина Владимировна позвонила сыну:

— Все в порядке, я выстояла.

— Последний раз такая голливудская история с тобой произошла на фронте, — удовлетворенно ответил сын.

На фронте молодая медсестра Ирина увидела, как блеснуло стеклышко снайпера, и всем телом бросилась на хирурга по фамилии Семирас, решив, что хирург важнее и нужнее на войне. Но снайпер промазал!..

Приехавшему мужу Ирина Владимировна заявила:

Отсюда никуда не поедем! Россия — лучшая в мире страна, Лужков — лучший в мире мэр, а Трушников — лучший по плывунам.

Горланова Нина Викторовна и Букур Вячеслав Иванович родились в Пермской области. Закончили Пермский университет. Авторы “Романа воспитания”, повестей “Учитель иврита”, “Тургенев — сын Ахматовой”, “Капсула времени” и др. Печатались в журналах “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь”, “Звезда”. Живут в Перми.

* * *

Журнальный зал | Октябрь, 2001 N3 | Нина ГОРЛАНОВА

ПРОЗА И ПОЭЗИЯ

Нина ГОРЛАНОВА

Принцесса и нищий

РАССКАЗ

В новогоднюю ночь Светлана Ивановна проснулась от страстного объяснения в любви. Мелькнуло и больно укололо подозрение: не муж ли? По шепоту трудно сразу узнать, но вот одна громкая фраза, и она с облегчением вздохнула — всего лишь Жаканов. Кому это он, интересно? Неужели Оленьке? Ну она достаточно практична, чего за нее волноваться. Только сегодня вечером познакомили их: «Жаканов, я тебе представлю...» «Олюся»,— поспешно та назвалась сама — в стиле ретро. «Ужасно,— улыбнулся Жаканов,— звучит, как удар подушкой». «А Жаканов — звучит как... шум наждака»,— не растерялась Ольга. Да она и сейчас вон все его подкалывает. И вдруг... Что такое, куда его понесло?!

— Ты боишься смерти?

Ночь, лютый мороз, да еще гадали по Библии, только кладбищенского духа не хватало. Даже Светлане Ивановне боязно стало: у-у-ух! И тут же донеслось Оленькино трепетное, восемнадцатилетнее:

— Да, боюсь. Да! У меня дедушка осенью умер. Был мне... вместо отца.

Молчание.

Возможно, Ольга вспоминала деда, Светлана Ивановна много слышала о могуществе директора треста ресторанов и кафе, о том, сколько всего он завещал Ольге: и машину, и дачу, и деньги...

Диван хрустнул, когда Светлана Ивановна села и потянулась к выключателю. Сначала деликатно щелкнула несколько раз туда-сюда, словно спросонья, и лишь после этого повернулась к своим гостям. Напрасная предосторожность — они слишком ценили себя, поэтому не спешили изменить положение, не отпрянули друг от друга. Локоны Оленьки безвольно лежали на подушке, а Жаканов выглядел сгустком энергии, сжатой пружиной, готовой вот-вот распрямиться. Он и всегда был плотным, но сейчас в глазах полупроснувшейся, полугрезившей Светланы Ивановны предстал прямо куском свинца, к которому приклеили усы. «Пуля с усами»,— скорее ласково, чем насмешливо, подумала Светлана Ивановна и спросила:

— Бред какой-то! Жаканов! Ты только что развелся и опять рвешься к цепям?

— Светка! Как ты кстати! А то мне не верят насчет развода.

— Имей в виду: ее мать — моя начальница. Раз. Там ищут принца — два.

— Светка, ну ты даешь! Чем я тут помеха?! У меня же ничего нет. Ты знаешь, как иголку ищут? Палец нужно помуслякать и водить им.— Он тут же поплевал на свой палец и начал пародийно искать «иголку» в районе своих бедер, подражая неким магическим пассам.

То ли дар комика внезапно проснулся в нем, то ли Светлана Ивановна была слаба спросонья, но она буквально раскисла от смеха, махнула рукой, выключила свет и сомнамбулически побрела в гостиную — в поисках мужа. Оленька тоненько пискнула:

— Светлана Ивановна, я в джинсах, вы не беспокойтесь.

Принцесса в джинсах. Вечно они заджинсованы, накрашены, ухожены — она и ее подруги. Даже в баню ходят и с медом там парятся, чтобы благоухать. Да, кстати, надо где-то достать хорошего меду, у старшего опять гланды... Но сейчас спать, спать: завтра ехать за детьми, много уборки, благо готовить не нужно — пельмени остались.

Утром Жаканов бесцеремонно растолкал хозяев дома:

— Мы уходим, Светка, имей в виду — девственность Оли в полном порядке.

— Да ну! — возмутился муж Светланы Ивановны, раздраженный тем, что его подняли так рано.— У тебя была целая ночь в распоряжении!

— Так и знал, что ты скажешь гадость! Так и знал...— начал распаляться Жаканов, заталкивая Оленьку в ее сверх-сверхпортугальское пальто, но вдруг благоразумно решил помолчать, рванул дверь и вылетел на улицу, увлекая за собой бессловесную девственницу. Однако через десять секунд влетел назад — забыл перчатки. Спокойным уже голосом спросил:

— Она чудесная, верно?

Светлана Ивановна промолчала — не потому, что была не согласна, а потому, что не хотела вмешиваться. Сам не маленький.

Когда он вышел, муж Светланы Ивановны басом пропел:

— «О, Ольга, отдайся, озолочу!» — обещал отец Онуфрий... Новый год он начал с новой любви, значит...

— Знаешь, чем он ее расположил? В жизни не угадаешь,— скорее восхитилась, чем возмутилась Светлана Ивановна.— Разговором о смерти.

— А я-то думал: чего он весь вечер такие страхи про психиатричку рассказывал? Вот оно что...

Они принялись за уборку, обсуждая прошедший вечер и Жаканова. Мол, для Ольги он слишком стар, все-таки тридцать. Кроме того, он же свободный художник. То есть числится на договоре в газете, но фактически не работает, перебивается редкими гонорарами. Сидит дома и пишет сценарии, которые пока никто не берет. Красив? Еще да. Талантлив? Еще как. Пробьется? Если не устанет так жить, обязательно пробьется. Ему бы выиграть в лотерее. Или жениться на Оленьке. А почему бы и не жениться? Очень красива? Да. Очень глупа? Нет. Вполне возможно, что женится. Не нужно тут осуждать, как-никак Жаканов — друг ранней молодости, и есть еще шесть-семь человек — целая компания, в которой все связаны крепкими узами...

Стоит ему жениться — и проблемы «прокормиться» не будет. Правда, и писать станет некогда: машина, дача, квартира, юная жена — все это потребует времени. Хотя теща и ее друзья могут позволить ему иногда писать, потому что они могут устроить, пристроить, в общем, опубликовать. Они все могут.

— Свет, а помнишь, он написал, что поцелуи в подъездах щелкали, как пощечины? А про руины пищи на свадьбе!

— Мне больше нравится, что нервы натянуты, как линия Пикассо — тронь, порвутся.

— Тьфу, фу! Вечно вам, женщинам, нравится какая-то ерунда... Да-а. Представь: у Жаканова свой кабинет, машинка «Эрика», слева — портрет Пикассо, справа — еще кого-нибудь.— Муж Светланы Ивановны размахивал шваброй налево и направо.

— Завидуешь?

— Нет, но...

В жизни между тем тоже было свое «но». В доме Оленьки переполох: после новогодней ночи она не спит, не ест, все сидит у телефона и ждет, кричит на мать, чтобы та не включала громко воду и все такое прочее. Ищут виноватых и, конечно, находят — Светлану Ивановну: она познакомила. Мол, совсем не для этого пустили в ее дом пастись свою дочь, а для обогащения идеями. Если бы еще Жаканов не был совсем нищий! Но не в этом беда, а в том, что он и не хочет нигде работать. Но и не это самое страшное, писать — пусть пишет, пожалуйста, будут кормить его год и два, но только при условии, чтобы были плоды, результаты, так сказать. Но ведь он не звонит, негодяй, не любит их дочь, подумать только, чего ему еще надо? И библиотека, и вкус, и Олюся хороша, чего ему не хватает-то? Оленькина мать доказывала, что Жаканов не стоит мизинца ее дочери. Она говорила это не только Светлане Ивановне, но и всем своим подчиненным. Информация поступала со всего города по телефону, и в зависимости от новостей мать то и дело сокрушалась:

— Чего доброго, обрюхатит до свадьбы!

— Говорят, он так скуп, так скуп!

— Господи, у нас в Москве такие связи, в том числе в кино.

— Растранжирит все ее деньги! Но пусть не рассчитывает — я книжку заберу себе под контроль.

— Вы слышали, Светлана Ивановна, он же импотент! Поэтому его бросила жена. Зачем вы их познакомили?

— Только б женился, а уж мы все устроим, все устроим.

Светлана Ивановна все выслушивала, успокаивала, но конец терпению ее уже был близок. Тем более что сама Оленька торчала в ее доме вечерами, вздыхала о Жаканове, хваталась за каждую книжку, которую тот якобы хвалил. Однажды, когда он уехал в Москву (очередной сценарий повез) и не звонил, не писал две недели, Оленька истерично расплакалась:

— Я знаю, он... он думает, что я просто сытая девочка. Да-да! Он даже не подозревает, что я жертвенница и что мы можем помочь на Мосфильме. Мама все может... все.

— Оля, что случилось? Ты пожертвовала?..— осеклась Светлана Ивановна, решив, что не ее это дело.

— Ради него я МОГУ пойти на большие жертвы!

Все в порядке, не пожертвовала ничем, а только МОЖЕТ. Светлана Ивановна быстро прокрутила в голове возможные большие жертвы: уйти из дому, отдать свои деньги в фонд ЮНЕСКО? Чем еще она может поразить?

— А на какие именно жертвы? — тупо уточняла Светлана Ивановна.

— Ну я могу, вполне могу... обойтись без всего!

— Совсем без всего или как? — ехидно вставил словечко муж Светланы Ивановны, заглянувший на кухню за ложкой.

Светлана Ивановна быстро спровадила его, хотя Оленька уже начала вежливо отвечать на вопрос:

— Могу без всего жить, к чему привыкла, да-да! Например, по утрам... в общем, буду есть то же, что все. Конечно, не яйца каждый день и не масло, я его вообще не ем. Но колбасу могу.

Она рассчитывала, может быть, что разговор будет передан Жаканову, но Светлана Ивановна щадила девочку, ничего не передавала, не советовала, хотя однажды Жаканов прямо спросил ее: жениться, что ли, ведь Ольга любит так, как его уже никто не полюбит?

— Еще чего — никто! Да если б я кого-то встретила в свои восемнадцать лет, такого тридцатилетнего, как ты, оригинала да еще с этим вот увесистым слитком усов под носом...

— Я серьезно тебя спрашиваю, Светка, а ты!

— Ну скажу я: женись, а ты будешь несчастлив, повесишь дома мой портрет и закидаешь его тухлыми яйцами. Или скажу: не женись, ты останешься одиноким и проклянешь меня: мол, почему она помешала мне быть счастливым? Нет, избавь, решай сам.

Оленька решительно всем казалась милой, а мама ее давно никому не нравилась. Она была ответственным секретарем одной из могущественных газет, когда-то окончила рыбный институт, и, возможно, вследствие этого у нее был сильно развит хватательный рефлекс. Она могла прийти к заведующей книжным магазином и заявить: «Вчера была в доме рангом ниже и видела книги, каких нет у меня. Безобразие! Продайте мне этого Ингри... Ингру». Но заведующая тоже не знала такого художника. Тогда призывалась Светлана Ивановна, которая догадывалась, что речь идет об Энгре. Скоро Светлане Ивановне уже передали, что за ее спиной часто звучит такая фраза: «Я ей могу две премии за журналистскую инициативу устроить, если она женит Жаканова на Ольге! Как она не понимает!»

В компании по этому поводу спорили яростно: одни говорили, что главное — любовь, жить не с матерью, а деньги — дело сугубо временное. Другие были категорически против, упоминали все один и тот же американский рассказ про подобную женитьбу и чем все закончилось в снегах Килиманджаро. Причем противниками свадьбы оказались те, кого раньше Светлана Ивановна считала наиболее озабоченными устройством ПРИЛИЧНОГО дома, гостеприимного тона и так далее. Они не только отличали гарнитур «Европа» от вышедшей из моды «Хельги», но и знали две разновидности «Европы», также предвидя появление третьей, самой современной. Может быть, от того, что они знали толк в вещах, знали и цену им, доходы Оленькиного семейства их смущали. Они подозревали мать Оли во всех смертных грехах. Светлана Ивановна как могла защищала, объясняла кое-что: Оленькин отец — ныне видный геолог, работающий руководителем где-то на приисках, на севере, всегда присылал огромные алименты.

— Ну какие уж такие огромные! — возражали друзья.— Все равно не хватило бы на то, что есть в доме и на девчонке. На ней одной джинсовая тройка, дубленка, соболя на голове, а в запасе еще сколько!

— Восемнадцать пар босоножек. Мы так и зовем ее «Восемнадцать босоножек»,— добавил муж Светланы Ивановны, взявший в этом споре роль беспристрастного наблюдателя, подкидывающего реальные факты как той, так и другой стороне.

Противники женитьбы подхватили эти факты:

— Восемнадцать босоножек. Они же нэпманы!

Сторонники женитьбы пожимали плечами:

— Не нужно кидаться обувью. Речь идет о счастье. Девочка не виновата, что у нее такая семья.

Противники наседали на Светлану Ивановну:

— Поговори с Жакановым — пусть поостережется.

Сторонники наседали на Светлану Ивановну:

— Скажи ему, что любовь перевоспитывает.

В голове у нее все перепуталось: нэпманы, не виновата... Тем более что сама Оленька в один день могла заявить так:

— Между прочим, я считаю: если иметь вкус, можно и с нашими товарами одеваться стильно. Были бы деньги и время.

«Вот то-то и оно, что деньги и время,— думала Светлана Ивановна и заключала: — Нэпманы».

А вечером Оленька приносила отличный мед, великолепное лекарство от ангины, помогала приготовить ужин, читала детям.

«Не виновата»,— перерешала Светлана Ивановна.

Мать Оли уже сходила к гадалке, чтобы выяснить, женится ли Жаканов, но та ответила туманно насчет дальней дороги, через которую Оле будет счастье. Пока Ольга рассказывала это Светлане Ивановне, муж бубнил под нос недвусмысленно: «Где государь? — В своей опочивальне он заперся с каким-то колдуном.— Так вот его любимая беседа: кудесники, гадатели, колдуньи...»

И вот однажды, уже на исходе весны, Ольгина мать прибежала в кабинет Светланы Ивановны и закричала:

— Вы знаете Базиля из «Вечерки»? Он еще за дискотеку отвечает? Который уже полгода как ушел на договор?

— Это мой друг.

— Светочка Ивановна! Можете дать его домашний телефон?

— Зачем? — настороженно спросила Светлана Ивановна, соображая про себя: неужели они еще где-то кому-то... про нэпманов?..

— Значит, есть телефон? Есть? — И мама Оли зарыдала так же темпераментно, как жила. Она одновременно смахивала слезы, сморкалась, прикладывалась за утешением к плечу Светланы Ивановны и тараторила: — Не ночевала! Только что заявилась домой — в одиннадцать утра. Я так и знала, что этим кончится! Муж сказал, что все вы виноваты, ваша богемная компания, до встречи с вами она никогда... Но я не верю, нет, где тут ваша вина. Говорит, после дискотеки засиделась с Жакановым у Базиля, что новая квартира, нет телефона, то есть недавно поставили, не работает... Я хотела прямо ночью ехать к вам. Муж сказал...

Светлана Ивановна ответила прямо: мол, если наша вина и компания не нравится, то Ольге нечего ходить к ним.

— Светланочка Ивановна! Что вы?! Я же ничего, это муж. Помогите мне, посоветуйте: что делать? Выгнать ее из дома? Может, вы поговорите с Жакановым, чтобы оставил ее в покое, зачем ему моя дочь? Пусть не позорит наш дом. В конце концов я работаю на ответственном месте, и репутация мне дороже какой-то беспутной дочери... Я там приготовила вещи для ваших детей, мне принесли для знакомой, а она уже купила костюмчик.

— Оставьте себе, Оля вот родит, ей пригодится.

— Она уже не родит — видите, в гулящую превратилась. Что же делать?

С Жакановым самой если поговорить, а? Или вы сами?

Не на тех напали. Наша богемная компания умывает руки, решила про себя Светлана Ивановна. И вообще надо в самом деле поговорить с Жакановым, чего таскается с девчонкой по ночам, пусть вообще ее бросит, дуру, если даже про телефон она как следует соврать не умеет. Вся эта история надоела. Позвонила Базилю: мол, давайте соберемся и вместе поговорим с Жакановым, пусть бросает все это. Увы, отвечали они, уже поздно, там та стадия влюбленности, когда нужно видеться каждый день, когда вообще сложно расстаться на несколько часов. Если сейчас выступить против, это лишь усилит страсть. Зачем? В подтверждение всего позвонила сама Оленька и пригласила Светлану Ивановну забежать к ней домой в обеденный перерыв: поесть и поболтать. Голос у нее был счастливо-усталый:

— Мне, конечно, вечером еще попадет, но сейчас мама на работе, отчим тоже, приходите!

Светлана Ивановна согласилась, собираясь хотя бы выругать девчонку за то, что не думает о других.

Только она вошла на кухню, два кормильца, два холодильника, два «ЗИЛа», выпятив брюхо, заурчали на нее. Оленька порхала по огромному, залитому солнцем пространству кухни, убирая со стола остатки своего обильного завтрака, а может быть — обеда. Потом открыла один из холодильников и долго искала что-то, повернувшись спиной к Светлане Ивановне и закрыв содержимое, но оно все равно то и дело вываливалось оттуда то в виде яблока, то в форме банки сгущенки. Наконец она достала для гостьи несколько вареных картофелин, уже посиневших от мыканья по холодильникам, и принялась их жарить. Из всего этого Светлана Ивановна неожиданно заключила, что дела Оли действительно хороши, в помощи других она не нуждается. Почему-то подумалось о том, что пора сменить работу.

Следующая неделя была спокойной, начальство не трогало Светлану Ивановну по личным вопросам, да и в компании уже не спорили о будущем Жаканова. Сама Ольга в гости не приходила. Светлана Ивановна обсудила с мужем положение вещей, и было решено поработать еще на прежнем месте. Буквально через несколько минут после этого разговора раздался звонок в дверь, и в квартиру ворвалась Ольга. На ней лица не было, оно походило на какую-то японскую маску: глаза сузились, ноздри застыли в напряжении, рот исчез, ужатый куда-то внутрь. «Нет, уволюсь, уволюсь!» — проплыло в голове Светланы Ивановны почему-то в виде текста заявления об уходе.

— Я сказала ему, что беременна! — трагическим шепотом произнесла Ольга, и Светлана Ивановна повлекла ее на кухню, подальше от детских ушей.

— В самом деле? Уже?

— Не знаю. Может быть. Но я должна знать точно, женится ли он на мне, если это случится. Зачем рисковать так долго? Я хочу знать в конце концов, как он к этому отнесется.

Светлана Ивановна вовремя отвернулась. Ольга не знает, что первая жена ушла от Жаканова именно потому, что не было ребенка. И каково же сейчас Жаканову? Светлана Ивановна хорошо знала своих друзей, поэтому легко представила внутренний монолог Жаканова — вплоть до его ехидных интонаций. Сидит небось и думает: «Если Ольга не беременна, то как это подло с ее стороны — шантажировать. Ну а если все-таки беременна? Черт знает эти дела: у одной женщины не было от меня детей, а у другой вдруг да будут. Но тогда это подло с моей стороны — жениться-то совсем не хочется. Или жениться все-таки?»

— Оля, так он-то что сказал?

— Что в гости придет. С визитом. В дом. Светлана Ивановна, это хорошо или плохо?

— Чего не знаю, того не знаю.

Она прекрасно знала, что для компании это плохо; был Жаканов — и не стало.

Но после похода в дом Жаканов резко порвал с Ольгой всякие отношения. Светлана Ивановна в декабре съездила в отпуск, привезла хорошее вино и на Новый год снова позвала всех к себе. Жаканов пришел с новой знакомой: тридцатилетней географичкой из университета, кандидатом наук. Сначала всем показалось, что та явно подсушена стародевичеством и науками, но первая же фраза сбила их с толку.

— Вы в газете? — обратилась она к Светлане Ивановне.— Знаете, сегодня у нас на столбе я видела такое объявление: «Просьба не срывать — не могу ходить из-за больных ног. Кто хочет поселиться в маленькой уютной комнатке за минимальные услуги по хозяйству двум престарелым супругам (74 года), обращайтесь по адресу...» Нельзя ли через газету что-то сделать для них? Может, дети погибли, и вот люди вынуждены обратиться ко всему белому свету...— Тут она сбилась и умолкла, потом вышла на кухню помогать мужу Светланы Ивановны, готовившему плов. Все сразу напали на Жаканова:

— Она изображает или такая чудесная и есть?

— А что там у Оли случилось?

— Ты к Оле домой-то ходил?

— Ходил,— ответил Жаканов весело.— Пришел, представился, посидел и поговорил о политике.

— Зачем?

— Показал, что я порядочный человек — в их понимании. Но...

Тут в комнату вернулась географичка, и все замолчали. Больше об этом за вечер и ночь ни разу не вспомнили. Только начальница Светланы Ивановны как-то ей сказала:

— Подумайте только: я подала окрошку, жареные грибы, три мясных, не считая закуски, блинчатые пирожки с икрой, конечно, торт... Еще пирог Оля сама испекла. Чего ему не понравилось — ума не приложу. Впрочем, все к лучшему. Неизбежно был бы мезальянс. Вот я за Попова выходила, Олиного отца, тоже был нищий-разнищий. Студент-геолог. И нагло требовал, чтобы я ездила с ним в партии, в поле. Разве это не смешно, скажите?..

•

* * *

Журнальный зал | Уральская новь, 2001 N10 | Нина ГОРЛАНОВА

НИНА ГОРЛАНОВА

Записки из мешка

22.01.01. Вчера была Оля Березина с Алешей. Я о дороговизне лекарств.

Оля: «Я себя один раз вывела из молекулярного полураспада своими остротами! Надо чаще встречаться!»

– Оля, ты так говоришь... я ведь еще не совсем в распаде, я даже помню, что Александр Второй дал волю крестьянам в 1861 году.

Алеша: – 19-го декабря.

Я: – Ну и к тому же в конце концов надо все равно от чего-то и умереть.

Оля: «Торопишься в рай? А там ведь коммуналка... ты из одной коммуналки попадешь в другую. Так что подумай: спешить ли... Конечно, там сортируют». – «Рай сортировочный, станция такая-то...», – добавил Алеша.

Вечно с этими атеистами я в дебри попадаю (логики).

23.01.01. Господи, благодарю тебя! Агния сдала историю на четыре.

Чувствую себя ужасно: идут камни один за другим. Кричу вслух...

Даже вот фиалки и те умирают по-разному! Фиолетовые – в свежем виде – опадают с куста, еще долго лежат свежие. А розовые, японские, те сначала одним средним лепестком закрывают желтое сердечко, а потом вянут. А люди уж подавно все по-разному. Стала завидовать легкой смерти: слышу, что тот упал на улице, тот умер во сне... хорошо бы!

Вчера звонила Марина Абашева: «Давай издадим книгу «Горланова и читающая Россия»?!» – «Я ведь не Солженицын, какая такая книга!» (да и письма сии не сохраняю).

Марина пересказала рецензию Лени Быкова: Горланова – Это Петрушевская, написанная Довлатовым.

23.01.01. У меня вчера началась депрессия... Надо приватизировать наши две комнаты, якобы дом будут сносить, но денег нет, при моем нездоровье – еще и эта проблема! И так: писать не дают. То пьяные соседи всю ночь стучат, то с утра нищета гонит меня занимать деньги. Слава обещал пойти в церковь – там нужен сторож. Будет ночь сторожить синагогу, а следующую – церковь. Рвется из жил, чтоб для семьи заработать, – это так дорого.

Шутки девочек: «Иди скорее – мы теряем его!» (о брикете мороженого).

Вчера я пыталась отвлечься от мрачности писанием картин. Написала 9.

Десять еще подарила вчера актеру, который будет читать «Роман воспитания» по радио. Но все не удавалось... увы. Одна только черная ваза в «Галлюцинации Вернадского» хороша.

Вчера звонил Салынский из «Вопросов литературы»: мол, мой материал передвигается с № 1 на № 3. Мне-то все равно, материал – не проза, а вот что гонорар отодвигается – не очень хорошо, но я знаю, что Господь нас не оставит.

Вчера лежу после обеда без сил. А с крыши сбрасывают снег. Я думаю: людям еще труднее! А я всего лишь без сил. Не надо идти на мороз и в опасности, на высоте, тяжело работать. Этот ломом 10 раз ударил – гимнастика. А сто раз? А двести! И я еще жалуюсь! Да кто тебе обязан что-то дать?! Заткнись вообще!

Вчера по просьбе Марины Абашевой я искала внутренние рецензии. Нашла ту, где в годы застоя Леонтьев из журнала «Москва» советовал мне рукописи сжечь...

Вчера по ТВ видела зимние пейзажи. Оператора жалко: в такой ветренный холодный день снимал, а я сижу в тепле! Нечего ныть...

Прервалась: писали со Славой рассказ «Дева из автобуса». Потом он лег на часок поспать (с ночи он). Звонила я в «Урал» Исхакову: обещали повесть в № 12 или № 1, а нет. «Так мы уже третий номер сдаем без вашей повести». Нет бы позвонить, извиниться или вернуть, и с писателями обращаются, как с мусором. Нечего делать. Только Слава очень расстроился, ходит, вздыхает. Я стала его укорять: не все ведь плохо. Даша сдала «вышку» (высшую математику).

– Если б пессимизм был полностью Богом осужден, не включили бы в «Ветхий Завет» главу «Экклезиаст», где тоже о том, как напрасны все земные хлопоты.

Слава: – Венедикт – в переводе «благословенный», то же, что и Борух.

– Тогда понятно, почему Ерофеев Венедикт успел много написать до смерти (при своем алкоголизме). Благословенный.

24.01.01. Какие все-таки у меня чудесные братья! Отцу на операцию надо 4 тысячи. У меня нет, они знают, дали каждый по тысяче и одну еще – четвертую, мою, вскладчину собрали...

Л. А. Грузберг по телефону: «Они еще кассеты рожают (записывают)». Куда?

Наби вчера звонил, Слава поехал к нему – он дал еще две пары сапог (мне и сватье). Спасибо, милый Наби!!!

25.01.01. Н-да, как говорила Аня Костюкова, когда ей было 6 месяцев. Не могла снять вчера вечером головную боль, и тут позвонила Л.Г. и сказала, что сейчас большая часть лекарств – подделки. Ей это объяснил один высокопоставленный чиновник. Раньше утешала мысль, что жизнь конечна, а теперь... ужасный конец не утешает (без болеутоляющих).

Прервалась: выпила три андипала. Голова болит.

Стали они (мы) жить дальше, я решила посмотреть книгу Арто (дал С.).

Это... надо убить живой язык, театр ужасов, нет ни мамы, ни папы! А последние десять лет провел в психушке. Думаешь: там тебе и место!!!

А сразу же после этой мысли ...приходит из психушки Т. Ему нужны книги. Вся пермская психушка бросилась в чтение, мы ему смогли дать немного...

Т. рассказал сон, который он видел на Крещенье. Якобы в зеркальном зале снимают фильм про буржуев. «Буржуазия там производит свои буржуазные действия: ест, пьет, танцует», – говорит он. И в коридоре кто-то еще снимает фильм про операторов, которые снимают фильм про буржуев. А Т. и я (Нина) во сне еще с лестничной площадки снимаем фильм – итоговый. У нас просто какие-то обломки камеры! Но якобы я Т. говорю: «Наш фильм и будет самым настоящим». Т. взял мою картину и дал сто рублей на краски! В это время, когда Т. уже обувался, вошла Люся Грузберг! Ее зять привез на машине. Она нам привезла песок, замороженную черную смородину и пр. Спасибо, милая Люся!

Но это не всё! Вместе с нею вошла маленькая кошечка. Мы ее накормили, выпустили, и она еще полночи кричала, не давала нам спать...

Я пошла на кухню, написала картину, вторую, третью, наконец посадила такую занозищу! И поняла, что пора спать...

Кстати, Т. вчера учил нас писать: не мелочиться, а сразу романище!.. Глобалку! Мы, мол, уже всё видели: комету видели, на грани тысячелетия жили. Слава: что такое комета – бездушное нечто! О людях надо писать... Т: Зато за роман вы получите деньги, и я бесплатно вам поклею модные потолки! (До потолков ли нам, Боже мой!)

Господи, дай мне силы начать выходить из дома! Приватизировать (на какие деньги?! Вот в чем вопрос!).

26.01.01 Вчера мама звонила: папа уже встал после операции. Я: «Ты каждый день к нему ходишь?» – «Да я им живу!» (мама такая щедрая душой!). Господи, спаси их обоих!

ГИТАРНЫЙ ВЕК (название рассказа про Ларку?)

Слава иронично о том, что мы не сами все решаем (я сказала: «Где-то сверху решают, что нам писать»):

– Ну, мы такие творцы! Всё сверху! Шарах – ведро творчества сверху на нас пролилось, и стоим, все уляпанные в творчестве...

Полные камни почек (моя оговорка по телефону).

У нас не душ, а тренажер для внимания. В любую секунду может закончиться холодная вода, и кипяток ошпаривает тело. Другие люди в душе могут расслабиться, а у нас даже здесь всё, не как у людей (такая подача воды в нашем доме).

Слава, глядя на поющего Киркорова («3айка моя!»): «Филя, Филя, многое тебе простится за твое доброе лицо: взгляд и улыбку!»

Хробак – фамилия.

Вчера звонила В. «Ставь на картинах отпечаток пальца. Твори в безумии своем! Когда на аукционах Сотбиса будут за миллионы долларов продавать твои работы, чтобы не спутали, ты идентифицируй. Твори в безумии своем!» (Кто из нас безумен – по-моему, не я! Какие аукционы, миллионы?!)

27.01.01. Господи, храни нас! Храни нас! Всю ночь у соседей внизу музыка, мат, падают. Совсем не держатся на ногах.

Слава брал носовые платки к зубному. Я дала три. Он: зачем? Я: у меня всегда один платок в сумке, другой – в пиджаке, третий – в куртке.

– В куртке, в сумке, в пиджаке,

и один платок – в носке!

Вчера по ТВ вдруг Ал. Володин стал ругать... церковь. «Что, Бог сказал, какой формы должно быть кадило?!» (Я выключила ТВ... ишь, выше Господа себя ставят).

Слава: – Врач углублялся в мой зуб, как шахтер.

27.01.01. После бессонной ночи опять, чувствую себя плохо. Почему же соседи внизу все время падают? Роняют себя! Представляю примерно так: раз упал, два. «Вот жизнь-то меня роняет! Сейчас кто-нибудь за это ответит!» И в драку. А в драке уже многие падают. Причем девочки 15-ти лет ругаются матом каждую секунду!

Девочки (Даша и Агния) вчера были на свадьбе у подруги. Говорят, что родители невесты, алкоголики, напились и ко всем лезли драться (нигде не слышу, чтоб пьяницы украсили что-то, всегда испортят).

Вчера я написала чудесную большую сирень на черном фоне (в плечистой вазе), хотя белого было – всего две капли...

Грипп пошел на убыль (мой личный).

Прервалась: полежала. Так мне дурно. А что делать? Не знаю. Сейчас девочки уйдут на второй день свадьбы, а я помолюсь в одиночестве. Слава ушел на тренировку.

28.01.01. Вчера все звонили и поздравляли меня с именинами, даже позвонила Е.А. Земская, племянница Булгакова (из Москвы), чем меня очень растрогала. «Вы празднуете именины?» – «У нас денег нет...»

29.01.01. Закончили про «Деву». Пес думает, что сам виноват, а ранее Иван – жена виновата. Это в подтексте всё. Радует, что смешной конец. Первая фраза должна быть такая, чтоб читатель думал: «Читать стоит», а последняя такая, чтоб читатель решил: «Жить стоит».

С утра к соседу Сашке пришли друзья. А его нет. «Ты, кобыла, открой!» – «Его нет». – «Открой, кобыла, мы с ним договорились!» И стучат страшно ногами по двери. Долго угрожали, вот так в своей квартире тебя с утра страшно обзовут, для кого писать – для таких?! Надо ли вообще писать?

Ночью сам пьяный Сашка шарахался по коридору, стучал к нам и кричал: «Нина!» (нет, это другой сосед – пьяный Славка!). Что надо? А надо зло сорвать на всех, что на него золото с неба не сыплется... Даша запретила мне выходить курить в туалете, и я курила (один раз) в комнате.

Но на Дальнем Востоке вообще люди без света и тепла! Я должна все смиренно выносить. Господи, спаси мою бедную Родину! Сделай так, чтоб президент и другие пожалели свою страну, свой народ!

Вчера звонок: «Нину». Я открыла. Входит? «Так сейчас выглядит... (фамилию не запомнила)». Я: мы с вами знакомы? – «Да». Просил взаймы «тыщонку или тушенку». А для меня тысяча – не «тыщонка», а большие деньги, их нет.

«Дай взаймы тыщонку

или тушенку!

Можно сгущенку –

что за душонкой?»

Но у меня ни тыщи,

Ни пищи,

Что взыщешь! («Душонку» подсказал Толя Краев, которому я это рассказывала, он был в гостях).

Толе я подарила две картины.

Слава о мечтательности русского народа: наука зато хорошо развита! Обратная сторона медали. На пустом месте мечтать любят (что кто-то даст тыщу).

На пустом месте и открытия делают... все сложно в менталитете.

В сотый раз читала Пастернака. «Не потрясенья и перевороты для новой жизни открывают путь, а откровенья, бури и щедроты души воспламененной чьей-нибудь» (в нашем рассказе про Деву из автобуса именно это есть откровенья героя перед друзьями, как и было в его жизни, вот почему про этот пустяк нам так захотелось написать).

Говорю гриппующему Славе: а вот возьми эту старую футболку сморкаться – она мягкая, а то на работе сотрешь ноздри о платки, я уж знаю, как стирают... Он задекламировал с надрывом:

– О, как стирают ноздри о платки! (Милый мой! Как я люблю, что ты не поддаешься гриппу и шутишь, а не ноешь.)

31.01.01. Сегодня я собираюсь перебелить рассказ о Морданове. Слава на сутках. Вчера видела по ТВ фильм о Ельцине, как он переродился (деньги). И все же благодаря ему мой «Филамур» напечатали в «Урале» в 81 г. Мне главный говорил, что только благодаря новому секретарю обкома!..

Вчера я стала уже засыпать – грохот. Явился пьяный сосед, стал все ронять. Я выпила 2 андипала и всю ночь писала стихи...

Сегодня обещал прийти в гости Сеня Ваксман, мой дорогой друг! Все не так уж плохо, Нина! Вчера сдали на приватизацию первый круг документов.

1.02.01. Господи, благодарю тебя! Неужели я встала?! Позади тяжелейший денек и еще более страшная ночь... Начну сначала. Вчера отнялась спина. Денег нет на лекарства. Но девочки купили дешевый перцовый пластырь. И тут стало плохо Даше: температура 38. Кашель без перерыва. Вызвать «скорую», но в больницу нужны свои лекарства, а денег нет. Пока начали доксициклин, он был, но она пила его 7 раз! И три часа поминутно меряли температуру – наконец начала снижаться.. Был Сеня, но я уже оказалась едва жива... Голова раскалывалась всю ночь, не могла ничем помочь... Шли стихи, а мне было так плохо, что я сползла с кровати и на полу их записывала... Слава пришел с суток, говорит, что его напарник, придя на смену, сказал: всю ночь из-за перемены погоды мучился. Не я одна...

Вчера я читала (в сотый раз) Чуковскую об Ахматовой. И вдруг подумала: почему я за них всех не молюсь (Марину, Лидию, Анну и под.). За Бориса и Осю! Ведь сколько они мне радости в жизни подарили! Буду молиться дома.

Сеня: какой такой акмеизм, символизм? Лучшие стихи Блока и Ахматовой не отличаются (верно).

Юрийвик (Юрий Викторович) – куда?

2.02.01. Господи, спаси нас! Вчера я снова затемпературила. Пью бисептол, но если он поддельный, т.е. крахмал, то... по грехам нашим, я знаю, Господи, но ты милостив, помоги нам! Воды нет во всем районе – авария, все коммуникации прогнили, а власти о нас совсем не думают...

Слава говорит, что после исповеди о. Александр ...попросил у него почитать нашу повесть «Капсула». Это так удивительно (и радостно)...

Вчера Даша во время уборки нашла конфету, которую наполовину сгрызла мышь. Говорит: не выбрасывай – мама Колбасу отдаст (смеются надо мной, что у милого ВС храню архив).

Хотела я идти к исповеди, но температура держится. Видимо, только такая жизнь и нужна мне, чтоб не потерять чувство МИСТИЧЕСКОГО (возможность и желание писать). Потому что с температурой и больной спиной сижу и с удовольствием пишу, а было б все хорошо, может, бегала бы по магазинам.

Слава вчера читал Набокова и сказал: «Так пишет, словно весь мир ему по плечо» (Да, не дай Бог стать таким высокомерным!).

По ТВ видели, что платье невесты Баскова стоит...тысячу часов ручного вышивания. Даша: вот я бы эти деньги в детдом отдала лучше! (А я думаю: кто-то получил зарплату за вышивание, рабочие места все же... ладно).

Прочла в примечаниях у Чуковской, что Петровых открыла: строфа онегинская – из Радищева. Но все не на пустом месте! Толстой без кавычек вставлял статьи Прудона и гр. Урусева (в «Войну и мир»), с неба роман не упадет, корни есть... На небе просто решают, какие корни взять автору...

Слово летит над нами,

буквально – над головами,

но будто его и нет...

Слово это – свет (тут что-то не так! Я-то знаю, что оно есть, а многие...).

2.02.01. Дали воду, ура! Еще тоненькой струечкой, но уже... Куда? Спор со Славой о стукачах. Я: они, как воры, черпали энергию – из разыгрывания дружбы с нами (воры тоже сценарий продумывают, еще и импровизируют на ходу), псевдоискусство, вот – псевдотеатр такой у них? Слава лучше думает о людях: их заставили, им внутри стыдно...

У Даши вчера опять температура, я хотела через фонендоскоп прослушать, есть ли хрипы, но она решила увеличить дозу антибиотика.

Вчера позвонил Барктейл и сказал, что в последней «Литературке» есть хорошая рецензия Басинского на мою кн. «Дом со всеми неудобствами».

Начало рассказа: «Старина, я – извините – хочу написать о...»

5.01.01. Обратившись с патетической речью к своим китайским ботинкам (чтоб не разваливались), Слава ушел на урок. Я пошла ставить чайник – Слава три банки воды набрал из-под родника, мусор вынес и прополоскал белье из ведра (вчера вскипело). Нина, держись! Все ведь не так уж и плохо! Спина болит ужасно, но почка уже меньше. Подруга Агнии вообще бедствует, подруга Даши – тоже! Им, конечно, мы возим продукты, когда можем, но мало можем.

6.02.01. Господи, благослови! Сегодня хуже, чем вчера. Я начала пить антибиотики, но денег нет, поэтому снова доксициклин (раз так в 20-й!). Подошла к зеркалу, плачу: глаза мертвые, не мои. Агния померяла давление: 115 на 70. Для меня это высоко (норма: 90 на 60 у меня).

Возможно, антибиотики поддельные еще...

Мой конфликт: между максимализмом и смирением...

Вчера звонил Олег Салынский взять мои данные паспорта. Я просила передать благодарность Татьяне Бек за рецензию, и она взяла трубку (они в одной комнате). Мы поговорили, хваля друг друга (но искренне я ее люблю!).

Еще Агния нам подробно рассказала о своем детском ощущении, что все мы — не мама-папа, Даша, а подмененные! Такой эксперимент над нею. Проверить, поверит ли Агния, можно ли ее провести. Она на самом деле — инопланетянка, но от нее это люди скрывают. Она еще думала, что СТУКАЧИ — это те, кто стучат громко на лестнице (я их строго учила: не стучать, не сбегать по ступеням — ведь в это время кто-то в подъезде спит, болеет и пр.). Тут, конечно, отголоски той истории, когда мы боролись с обкомом (против того, чтобы Устинова-алкоголика послали на съезд, хотели митинг собрать), нас преследовали, и все-таки слова иные Агния уже понимала. Но что-то по-своему толковала (ей было года 3-4), что-то фантазия превратила в целую систему. Она и ранее об этом пыталась рассказывать, но я как-то все не верила. Сейчас говорю ей: «Ну, а почему ты у Даши не спросила: кормила ли мама грудью меня?» — «Так Даша тоже не Даша, а подмененная, она скажет неправду» (и тут логика!). Вот как у детей все может исказиться. «Как же ты жила?» — «Думала: как-то жить надо все равно». Мне Настя Саутенко рассказала, что в детстве она думала, что должна послать секретное послание кому-то (и плюнула на пальто впереди сидящей женщины). ...а тут мучилась подозрениями бедная Агния! «Думала, что ночью вы обо мне все говорите: как еще получше обмануть, притвориться. Не спала».

7.02.01. Чуть лучше, но когда я буду выходить из дома, даже не знаю...

Звонила в «Новый мир», что могут анонсировать «Косу с небес», мы ее закончили (еще перебелить надо). Оля сказала, что вышел во втором номере наш рассказ про Даму и мэра. Я спросила, кто победил в конкурсе на лучший рассказ. Клех. Но мы так и знали, что нам не дадут (были в финале). Ладно... Просто не плачено за свет, газ и телефон... Боюсь, что отключат...

Вчера Даша была у Сони. На вопрос обо мне: камень идет. И Миша рассказал, что у них у одного милиционера на посту пошел камень, и он от боли застрелился. (У мужчин этот процесс еще болезненнее.)

Прервалась: выпила два андипала. Никуда не гожусь.

Жили-были мысли. И одна мысль (начало притчи)...

8.02.01. Вчера снова пошел камень. Это называется у меня: «ужас приступил», и «ужас отступил» (когда острая боль заканчивается)...

Вчера слышала дивное чтение Козаковым стихов Пастернака. Купить бы кассету, но нет видика.

Ночью мышь схватила меня за шиворот. Это муж той мыши, наверное, которую я на днях (ночью) выбросила вместе с пакетом на улицу (она забралась и не могла выбраться).

Вчера, когда были кинжальные боли от идущего камня, у меня начался тик по всему лицу. Когда мышь меня схватила, я сначала думала: галлюцинации, тик такой на шее... Но включила свет: мышь! Она убежала, а я три часа не могла спать еще...

В автобиографический роман: искусство – единственный вечный двигатель (энергия не убывает от потребления-чтения-смотрения-слушания), искусство помогает переживать боль в снятом виде (мы не страдаем, а сострадаем герою). А без переживания боли душу не улучшить!

9.02.01. Прочтя молитву оптинских старцев, сажусь за машинку. Все-таки мне получше. Вчера я уже стирала и писала картины. Агния уехала к исповеди, я просила ее заказать сорокоуст за здравие (мое, Сони и моего папы).

Вчера видела фильм про Пикассо. В юности я мечтала выйти за него (когда он в последний раз женился на молодой, я думала – я бы уж на руках носила).

ВЖИК – прозвище друга девочек (куда?)

10.02.01. Собираюсь звонить Люсе Грузберг и занять двести рублей.

11.02.01. Звонила Чернова и брала интервью. «Ваша книга называется ПЕРМЬ ВЕЛИКАЯ?» (так водка называется; путают). Вчера я даже поцеловала бутылек леспефлана за то, что помогает! А я ведь думала: уже все – конец! А он помогает! Спасибо, мой милый дружочек (навек)... Нашлось письмо Славы, возможно, это лето 77 г. Я в Грузии была с малышами (у Тани). «Ниночка, пролились времепады, солнце стало сверхновой, вселенная сколлапсировалась и снова лопнула, и вот я пишу тебе».

12.02.01. Даша снова заболела. Бумажное ее здоровье меня просто убивает!

Говорю: может, сына героини будут звать Харлампий?

– Представляешь, как его в школе бы дразнили? Х-ровая лампа! (Слава)

Назвали Арсик (Арсений).

13.02.01. Стараюсь ожить. Взяла у Лили взаймы витамины. Взяла в библиотеке «Знамя» № 1, там мои мини-мемуары. Оказывается, как много все ездят! Шварц описывает 10 поездок в Европу. Олеся Николаева в том же номере – поездку в несколько стран, Вольтская – в Германию... А мы никогда никуда, но и здоровья все равно нет. Сидим, пишем, и спасибо! А то и это отнимется, если скулить.

14.02.01. Денег нет совсем. И тут меня осенило: снять 25 р. с книжки, на хлеб. Купила тесто, 2 луковицы и муки (для пирога)... На Славиной книжке есть 20 рублей. Тоже снимет. А дальше что? Дальше – придут гонорары, может...

На плавках, что я давно купила Славе в секонд-хэнде, нашлась надпись (лэйбл): «Гамлет». Слава: вопрос быть или не быть переместился в другую плоскость? А я думаю: может, «Октябрь» возьмет повесть? Там герой – Гамлет Эльбрусович. Нашли лэйбл к счастью (справка: повесть не взяли).

Я в десятый раз за день призвала Славу держаться. Он сказал, что это напоминает ему старинный анекдот, где плут сказал царю, что его зовут: «Х-й налево». Царь кричал страже: «Держите х... налево!» – «Держим, держим х... налево, аж з..упа посинела», так мне стало жалко нас, поплакала, покурила и успокоилась... То есть начала читать «Вопросы литературы» № 5, что взяла в библиотеке.

Мои соображения о жанрах. Роман – это суп. Всего много, и это хорошо переварено. Повесть – каша, из однородного вещества, но сытно, рассказ – чай (кофе). Бодрит, но не насыщает. Однако есть великие рассказы, но и чай бывает с маслом и крупой ( в Азии),

Я Даше: «Закончу пить антибиотики, может, еще поживу в новом веке, Толстой говорил, что никогда он так ясно не мыслил, как между 60 и 70». Даша сразу:

– Это он, наверное, в 80 лет написал? Когда уже совсем не мыслил, и ему казалось, что 10 лет назад еще ого-го!..

Куда ни пойду, и тело за мной тащится...

Слава о сломанном будильнике: «Не знаю, что он хочет сказать, показывая вечные десять минут седьмого?!»

Для выступления (мой режиссер хочет, чтоб я сделала вечер, якобы Печенкин даже заплатит – нужно для фильма): не только тоталитаризм убивает писателя, но и демократия (своим равнодушием и призывом на рынок работать!).

Слава о прозе Искандера (в журнале): козы-козы, а смотришь – это притча! Старый конь борозды не испортит.

Пытались писать, но от голода голова не работает. Стали печь пирог. Господи, не оставь нас!!!

16.02.01. Вчера была на дне рождения Н.Б. Очень хорошие дети у всех! За каждым гостем, кроме меня, сыновья заехали на машине... Хозяин дома, когда на кассете Киркоров поет в окружении красоток, шепнул мне: «Как он может любить свою Пугачиху, когда такие куколки рядом! Я бы уж!!!» Но рядом с куколками Пугачева – личность! Но мужикам все куколок подавай! А имеет жену – сокровище! Умницу, красавицу, хозяйку, каких мало! Собирает вечера, работает! А ему все куколок подай! Да куколка тебя в гроб вгонит требованием денег и денег! Не понимают...

Прочла я в книге Белозеровой, что в Перми живут даже меньше, чем в Челябинске и в Екатеринбурге, ну, так давайте хотя бы интересно жить?!

Господи, помоги нам материально!!!

18.02.01. Прочтя молитву ко св. Серафиму, продолжаю работать.

Фамилии: Осипенок, Нагуманов, Матеж.

Вчера читаю у Чуковского: «Тянет к этой книге, как, по слухам, от жены тянет к любовнице». Ангел ты мой! По слухам! За что люблю Чуковского – за верность М. Б.

Встретила М. «Признайся, из-за чего вас печатают?» – «По блату» (а как объяснишь, что двадцать лет если слать в журналы прозу, то привыкают).

Вчера был Толя Краев, потом – Фая Юрлова, затем Ася, подруга Агнии, которая меня чудесно постригла! Толя принес много ДВП для рисования мне. Фая – овощей. Я всем подарила много картин.

Фая: – Свекровь прочла твою книгу и просила передать, что мало природы! В некоторых местах пейзаж так и просится! (Нам еще и рецепты вставлять предлагали – кулинарные, а одна женщина прямо мне сказала: «Вы хоть знаете, что есть книга мудрых мыслей – я вам подарю, вставляйте!»)

На столе лежала у нас одна печеная картошка. Фая вертела: что за фрукт – папайя? (В наше время скорее подумают на экзотику, чем на родное.)

Чудесная статья Аверинцева в № 2 «Нового мира»!

Фая купила рубашку на рынке: дома оказалось, что все перекошено. Вернула. «Чье производство?» – «Совместно с Англией». – «Вы уж от Англии-то отступитесь! Россия уж во всем опозорилась, но Англию-то оставьте в покое!»

19.02.01. Агния заболела, пьет бисептол. Вчера были Антон и Марина Абашева. Я подарила ей картины, а она дала мне 50 р. на краски. Вчера я звонила Лине. Она скоро уедет, тоска меня охватила: как жить без милой подруги?! Вчера звонила Таня из Москвы: купила мне тоже краски. Спасибо, милая!!! В «Новом мире»-2 статья про то, что генетики доказали: все человечество восходит к одной паре (Адаму и Еве), через генетику доказали существование Бога! И как это чудесно, не надо мне тосковать. Да, Господь есть, мало тебе, Нина?! Успокойся, работай, пиши повесть во славу Его! Да, Господи, прости меня! И дай мне силы радостно работать для тебя! Не так... Он и без меня славен. Мне бы хоть себе не навредить, не нагрешить?

Основная идея автобиографического романа: сначала я набирала свободы, все больше и больше! Потом стала христианкой, сознательно стала ограничивать свою свободу (в жизни и в прозе). Назвать: «НЕЛЬЗЯ, МОЖНО, НЕЛЬЗЯ». При советской власти было много чего нельзя... потом наступила эпоха свободы, но я уже сама себе поставила границы... Песочные часы такие, свободу ссыпала назад.

20.02.01. Утром писали в очередной раз «Косу с небес». Все меня раньше не удовлетворяло, в последнее время я потеряла веру в себя! Все мое (наше) мне кажется блеклым...

21.02.01. Сегодня видела во сне, что мы получили огромную квартиру, там окна во всю стену почти, как у Веры Мильчиной. Я хожу по ним и говорю вслух: «Я никогда не привыкну к такой большой квартире!» А у нас якобы гостит Кальпиди с кем-то из незнакомых мне его друзей, а я по привычке иду мыть посуду к соседям, потом вспоминаю, что у меня есть своя кухня... И вдруг выясняется, что на нижнем этаже (квартира двухэтажная) есть выход... в корпус университета! И студенты между лекциями переходят через нашу лестницу.

С утра хорошо рисовала, но красок нет, пришлось использовать половую, но кисть засохла, и я лила прямо на доску, тряпкой размазывала, все густо, запах обильный! Голова не выносит. Отравилась вся, словно... А картины вышли очень хороши, одна хризантема особенно... Господи, благодарю тебя!

Звонил Сеня – у него кнопку вырвали, в трамвае. Кнопку! Из куртки. Не пуговицу, что было бы понятно, а кнопку. В такой давке ездят пермяки!

Вчера звонил Боря Кондаков и просил принять иностранца-слависта. Я не могу ему отказать, потому что Агния учится на филфаке, где Боря – декан.

Звонил Наби: «Какая у тебя национальная идея?» – «Чтоб каждый делал свое».

22.02.01. Вчера Агния пришла с ужасным кашлем! Видимо, антибиотики поддельные. Мы стали пить другую упаковку из другой аптеки (и двойную дозу). Всю ночь я не спала из-за ее кашля, причем заметила, что кашель соседа (Сашки) меня не мучает, хотя слышно так же! Не очень-то я хорошая...

Утром со Славой в десятый раз переписывали повесть. Слава обещал сегодня занять у Лизы 500 р. Из чего будем отдавать, вот в чем вопрос...

Прервалась: написала рыбку для американца. Не очень, увы. И отличную желтую хризантему (та была красная). Буду набело гнать повесть. И не пишите, критики, что мы всё списали из жизни! Один монтаж чего стоит, а выбор? То есть из жизни, но в повести рулишь по-другому! В жизни рулишь, чтобы выжить, а в повести – чтоб понять...

23.02.01. Вчера были Сергей Андрейчиков и Сеня Ваксман. О деньгах. Я: мне бы хватало на еду, а больше ничего не нужно. Сеня: «Я не надолго». – «Да мне самой надо стены в туалете помыть – завтра придет американец». И тут я подумала, что деньги нужны хотя бы для того, чтоб гостям было приятно (я б могла моющимися обоями оклеить стены!). Значит, деньги нужны для многого!

Катанки – валенки (слово в автобиографический роман).

Приглашаю гостей на Славин день рождения так: Шатобриана после инсульта слуги на носилках приносили в салон к мадам Рекамье, а у нас нет слуг, так что, пока сами ходим, давайте навещать друг друга!..

Сеня принес Коваля, там про Симонова, который говорил: «Главное – деньги, остальное – ерунда». Не верится, что поэт мог так говорить! Почему-то не верю. Для меня деньги – далеко-далеко не главное.

По ТВ каждый день магазин на диване: задолбали меня с этими бриллиантами! (Начать рассказ с фразы «Задолбали меня с этими бриллиантами»?) В стране, где уже 80% ниже черты бедности, все продают день и ночь бриллианты с ТВ.

Слава; «Чтение настоящей литературы требует сил». – «Нет, чтение настоящей прозы должно давать силы» (я). (Помню, как после романа Полянской мне хотелось куда-то бежать и кому-то что-то дарить.)

Вчера мы с Дашей вымылись и надели те футболки, в которых нас стригла Ася (обе – выстираны уже, высохли). Но Даша сразу сняла: «Колет, мам, я ее выброшу! Никогда эти волосы не уберутся уже». А я экономлю, да и футболка моя малиновая – подарена Леной Хомутовой из «Знамени». Дорога мне. Думаю: вдруг притерпится. Но колет и колет. А тут пришел Сеня и прочел свой рассказ. И футболка... не колет! Притерпелось! Называется: волшебная сила искусства.

24.02.01. Написала с утра 4 картины, сажусь за машинку.

Вчера были американец Джерри, Боря Кондаков, мой режиссер Алеша Романов, неизвестная мне аспирантка Н., Сережа Андрейчиков (он – с коньяком, американец и Боря – с конфетами и тортом). Я не пила и про свое:

– Мне трудно выносить свое государство: лук уже 10 руб. Инфляция!

– Инфлуэнца? (Сережа).

Слава: – Нина, ты не пьешь и вносишь все время нездоровую струю в наши разговоры: инфляция-инфляция! Чтоб взамен инфляции всегда была инфлюэнца (а по мне, это еще хуже, от инфляции не умирают все-таки).

Сережа: – Как дизайнер я понимаю: низкие потолки придумал тоталитаризм, чтоб снизить самооценку...

Джерри: – И двери, открывающиеся внутрь, тоже тоталитаризм придумал. Чтоб арестовывать легко, во всем мире дверь наружу открывается, ее трудно взломать...

Сестра Джерри подарила ему на Рождество «Доктора Живаго» (первое издание), и уже на всех лекциях по математике он на полях склонял рус. слова.

Джерри: – Здесь, в провинции, центр не только географический, но и центр тяжести. (Верно!)

Я всем подарила много картин. Когда Джерри и Боря ушли, Сережа и Слава пришли к выводу: слависты так любят Россию, что, если она вымрет, они ее возродят из себя (похоже на правду).

Вдова Собчака (по ТВ) о гимне: Президент имел право на компромисс. Если так рассуждать, то компромисс – это 50% воды смешать с 50% грязи, но тогда что – вся вода будет грязной, и все. Я думаю так: есть намоленные иконы, а есть антииконы – в старом гимне столько бесов накоплено, столько зла под его звучание сделано! Как с бесами-то в новую жизнь?! Никак...

26.02.01. Вчера было прощеное воскресенье. Целый день шел к нам народ (Соня и Миша, Антон, Власенко, Лина). Лина принесла водки, шоколад и пирожки.

Клим – имя в рассказ (в детстве: Климка)?

Мы рассказали Лине, что Джерри хочет написать статью «Не дождетесь» (о так называемой смерти русской литературы – ассоциация из анекдота, когда старого еврея спросили о здоровье, а он им – не дождетесь). Лина: почему меня не пригласили на вечер с американцем. Но мы же не знали, что он такой чудесный! Думали: придет и станет учить жить (к Тане приезжал англичанин учил жить: пора-пора русским экономить воду, а то льют немерянно...).

Воду пора экономить, но не так-то просто! Я уже хочу, но... Горячая идет сначала холодной! Я считаю: что природе ущербнее, хуже – если я буду газ тратить, греть, или... подожду, пока пробежит и будет струя горячая? Не могу высчитать, ума не хватает, в итоге – пропускаю струю...

Звонила Таня. Ее отец (герой России) шел в больницу. По правилам. А новый русский хотел без правил свернуть. Так разозлился на отца Тани, старика, что выскочил из машины и напал. Отец показал на орден и сказал:

– Бей героя России! – и тот все равно стал его бить (Господи, накажи этого наглого драчуна, как сочтешь нужным!!!).

Слава с Линой: – Я б Ельцину на юбилей рельс подарил, кусок, чтоб он исполнил обещание (когда шахтеры не получали зарплаты, сказал: ляжет на рельс).

– Сенкьюшечки (неологизм Лины) – куда?

– Ветераны эмоционального фронта (о писателях – не записала, что...). А на самом деле износ идет колоссальный: нервы горят, всех жаль, за всех молюсь, и все болит уже!

– На посошок! – но если много посошков, то получится дубина народной войны?

Слава любит Пермь: – Идешь по городу – столько лиц породистых, кажется, что можно через одного – на обложку журнала «Монд»...

«ЗВЕЗДА» (СПб) вернула два рассказа. Ну и куда все? А Господь лучше знает, что нам послать. Наше дело – смиряться. Я думаю, что главная мудрость жизни – смирение. Ахматова говорила; смирение – все.

Сеня по телефону сказал: как они заблудились (Боря по пути к нам провел Джерри по всем подъездам дома): у вас в подъезде написано «Хорошо», а больше ни у кого такого не написано...

27.02.01. Вчера была Валя Саутенко: принесла витамины и шоколадку. Спасибо, милая Валя!

Прервалась: выпила Люсин нон-аспирин. Спасибо, милая Люся Грузберг!

Даша читает Трифонова («Старик».) Нравится, молодец она все же, ее подруги, увы, вообще мало читают.

28.02.01. Вчера по ТВ слушали Шнитке: руки у Гергиева трепещут, как крылья бабочки. Музыка местами надзвездная, такую бы в повесть – Юле лететь в рай, но... в те годы ее не передавали, и она не могла знать.

Утром я написала три картины: петушки и «Разговор рыб».

Потом позвонила Лиля: «Нина, молитесь за Сережу!» (аппендицит). Господи, помилуй моего друга Сергея! Молю тебя горячо!!!

Глеб – имя героя...

Слава прочел об израильской девушке, когда толпа поймала арабского террориста, который стрелял, начался самосуд. А девушка его собой заслонила! До приезда полиции... Всюду есть святые!

1.03.01. Написала очень хорошего петушка, хочу его в Москву, в «Октябрь» – Алеше или Ире. Почему все лучшее в Москву? Потому что там ценят?

У розы – шипы. У коровы – рога. Впрочем, про шипы я знала плохо, я в детстве их не видела – розы... А корова меня на рога не раз (доишь, она раз – ведро ногой сшибает, а меня на рога) – в автобиографический роман?

Я очень похудела, и бледная. Но пока я думаю, что это от недоедания. Да и Господь лучше знает, что мне нужно...

2.03.01. Сегодня я хотела идти к исповеди, вчера прочла Покаянный канон. Но соседи всю ночь скандалили, не могла утром встать... Господи, дай силы все вынести и помоги нам! Очень мы нуждаемся, изнуждались все!

3.03.01. Сегодня будут гости (Славин день рождения). Господи, дай мне силы! (Чувствую себя неважно, пью аспирин.) И соседи всю ночь ходили туда-сюда (в киоск?). Пьяные, часами дверь открывают... тоска...

Слава на работе исчеркал всю повесть. Опять надо гнать заново, в 15-й раз! Юмора все еще мало, избегаем, видимо, в такой теме...

Вчера написала хризантемы, петушка и пр. Все удавалось.

4.01.01. День рождения прошел чудесно, было 19 человек (без нас, а с нами – 25). Слава для гостей написал чудесные стихи! Про философа Наби особенно хорошо в конце:

...ко мне пришел мой друг Наби,

чей облик строг и экзистентен:

несет он смысл поливалентен –

«Ваще, ту би ор нот ту би?!»

Лина читала о Славе:

«Он на иврите совершенно

мог изъясняться и писал,

он летку-енку танцевал

и хохотал непринужденно...

А я помню, как на моем дне рождения на кухне, куря (я мыла уже посуду), Наби произнес за меня тост: «Ты – маленький разведчик больших тайн»...

6.03.01. Вчера звонил Сеня: он прочел наш рассказ в «Новом мире» № 2. Говорит, что нет «драйва». И треугольником не измеряют... то есть только в деревне...

– Алло, гараж! – когда молодые не слышат друг друга (Вера написала).

Приходила вчера журналистка из «Жизни», и все вопросы о деньгах: а если писать для заграницы, а если для любителей приключений? Но я тогда бы лучше пошла торговать. Честнее... Дались им эти деньги! По мне, в жизни лучше НЕДОБРАТЬ, чем ПЕРЕБРАТЬ. А в золотую средину попасть нелегко, все равно промахнешься, уж лучше недобрать...

Вчера я написала рассказ «Операция Альфа» (по просьбе Беликова для его газеты), сегодня его еще раз перебелю.

Славина фраза по поводу чудесной рубашки, подаренной Сеней (он долго на себя смотрел в зеркало): «Чем плохи хорошие вещи – на них хочется долго смотреть».

Лина, уходя с дня рождения: «Нина, я без тебя ничего не могу, ни в Москве, ни здесь» (трогательно).

Даша: – Так зачиталась твоим рассказом, что пельмени все разварила! (Читала «Операцию А.» – мол, хороший бы фильм получился по этому сюжету).

Вчера я не читала Акафист Богородице, так устала от интервью. Не надо много давать интервью! Голова только разболелась...

Все думаю: на моем дне рождения было 32 гостя! И посуды катастрофически не хватало. Но я бы предпочла, чтоб так... а то не пришел К., а Слава считает его лучшим другом! У нас конфликт с Пермью. Видимо, многие считают, что мы только за себя в Москве хлопочем, но я хлопочу за всех – вожу рукописи из журнала в журнал, не моя вина, что там я не авторитет. Примерно понимаю так: в Москве думают, что я дура, но Бог дал дар, и я вот пишу. На самом деле у меня очень маленький дар, просто умом дохожу (много думаю)... Надо еще сильнее за всех биться – пермяков, тогда и будут приходить на дни рождения. Буду биться за милых земляков!!!

Еще напечатаю один тост Лины (она была в ударе): «Нинин день рождения – 23 ноября – в конце осени. Она, собирая нас, как бы говорит: впереди холодная зима, давайте, как следует, согреемся сейчас! А Славин день рождения – на исходе зимы. Но и весна у нас холодная. Он, собирая нас, как бы говорит: впереди еще много холодных денечков, чтоб прорваться к теплу, к лету, давайте, как следует, сейчас согреемся...»

7.03.01. Сегодня хорошо пописали повесть со Славой! Господи, благодарю тебя! Вчера звонил милый Колбас, цитировал из «Независьки» про мой рассказ: «словно по сюжету Довлатова, но написано по-горлановски». Теперь всё, где юмор, будут приписывать влиянию Довлатова, но не он же юмор-то изобрел, да и до него я писала с юмором...

Слава: – Хотел еще поработать, но с улицы просовывается погода и укладывает в постель (низкое атмосферное давление, вот и слабость у всех).

У меня появилось отвращенье к штопке (перештопала лишнего за свою жизнь!). Лежат Славины брюки уже три месяца, но я не могу себя заставить.

В литературе есть все: музыка, живопись, кино и театр, она выше – все вбирает, но... зато трудно ее перевести на иностранные языки! Стихи Микеланджело (вчера по ТВ) не впечатляют, а картины и скульптура – да! Но без перевода, возможно, и стихи бы впечатляли (на родном языке).

Вчера читала книгу Курицына. Закусывали они белыми розами, макая их в майонез. Розы жаль (не капуста).

Курицын пишет: «Безродному нравится сообщать, что «Мы пахали» – из Дмитриева». («Муха»). Но это еще из Эзопа, ребята! (Муха села на вола).

– Для студня (студенческого – купила Агнии обложку).

9.03.01. Господи, помоги (пресмыкаемся, давление – 720, многих рвет)! Меня тоже подташнивает, но выпила чаю и села работать. Вчера чуть не умерла! Агния померила мое давление: 130! Для меня это ужас... стала пить горстями таблетки...

И все-таки страшно сознавать, что в последний раз набираю номер Лины: 64-22-62. Сегодня она уезжает...

Мой муж добрее меня! Говорит, что Курицын – добр. «Г. был высоконравственной личностью. Кормил нищих и тащил домой песиков. Любил маму и жену. Типичный постмодернист». Я думала: юмор такой у Курицына. А все-таки здесь желание считать постмодернистов добрыми...

Позвонила Даша (она ночевала у Али). Я сказала, что плачу: сегодня Лина уезжает в Москву навсегда. Даша: ничего, мы еще переедем жить туда (оптимистка).

Белла о муже: он – гений пространства (лесничий)...

Вчера я написала невероятно красивую бабочку! Красно-черно-желтую, видела такую в руках у путешественника по ТВ. И бросилась писать.

10.03.01. Линочка моя уже сейчас приехала в Москву!

Вчера был С. Г. Он прочел стихи Тюленева, где канюк со щукой под крылом (машет одним? А как лететь?).

Слава сразу запел: «Под крылом у канюка о чем-то поет зеленое щучье лицо» (на мотив «Под крылом самолета...»).

С. Г. говорит: не Курицын, а Курицын – звучит еще лучше, надо, может, Курицыну об этом сказать, чтоб требовал такого ударения?

Сегодня придут Сонечка и Миша. Надо бы испечь пирог, но так хочется работать! Два дня плохо работала из-за головных болей... Все-таки работать!

11.03.01. Господи, спаси нас! Вчера Даше в автобусе кто-то больно наступил на ногу, она рванулась резко, и подошва отлетела! А я надеялась, что она еще хотя бы месяц проходит в этих сапогах! Увы...

Соня принесла мед. Оказывается, сватья хотела купить у бомжонка олифу (за 3 рубля трехлитровую банку), а там оказался хороший мед... вот так...

Отец Миши (в 70 лет) написал сватье к 8 Марта стихи! Пишет Россия!

Даша раскритиковала мой рассказ в «Знамени» № 2 («Метаморфозы»): мол, последний кусок лишний. Она права: по стилистике другой, но я хотела закончить чем-то оптимистическим...

Сегодня у меня давление. Дурно, нет леспефлана, чтоб почки держать.

Спорили со Славой о грехах. Веня Ерофеев писал, что один донос гаже, чем тысяча порнографических открыток. И Зорин в «Знамени» пишет, что один Дон-Жуан лучше доносчика (идея общая такая). Я говорю: сколько горя Дон-Жуан принес женщинам! Может, в сумме – хуже доносчика? Слава: «Магдалина покаялась, а Иуда – нет, этим он хуже». Да редко доносчики каются, хотя в 91 году, после разгрома путча, ко мне пришел один и покаялся... Слава очень устал (много, очень много работает). Я ему говорю:

– Это твое счастье – быть нужным!

– А что труднее: быть нужным или быть ненужным?!

Весна, тепло, подростки опять всю ночь под окном: «Пора-пора-порадуемся!» Мы не спали практически! Слава: «Да, тепло в чистом виде не бывает».

В газете мелькнуло объявление: «ПОДОНКИ!» Думаю: совсем уж спятили: подонки себя продают. Надела очки. Оказалось, что это ПОДОКОННИКИ!

14.03.01. Господи, благодарю тебя! Сегодня сходила к исповеди и причастилась! Сняла наконец грех перед матерью соседа Славы (назвала ее гадиной, когда ночью он нам спать не давал, а утром – она пришла ругать, что мы милицию вызвали)...

У нашего дома лежат вывалены два ящика селедки! Вот уж какой бессовестный человек это сделал?! Какой запах совсем скоро пойдет?!

Вчера я покупала овощи. Мужчина передо мной пошутил (высокие цены): «И за это мы брали Белый Дом в 91 году! Сколько крови пролили». Раньше шутили: И за это мы брали Зимний!.. А все-таки хочется шутить, и это хорошо.

Даша о повести Зорина в «Знамени»: это тема для рассказа, а он – повесть!..

Прочла в «Знамени», что Даниэль после тюрьмы один день водился с детьми Давида Самойлова (когда тот был после операции глаза, а жена – с ним там). Потом Даниэль признался: «Если честно – во Владимирской тюрьме было легче». А я давно это подозревала. С детьми мне было все время трудно! Но я не жалею сейчас, что всех родила! Только думаю: где брала силы?!

Пишу много маков на черном фоне (и веточки-веточки сухие – от букета в стороны), похоже на корейскую лаковую живопись, но хорошо...

15.03.01. Встала в прекрасном настроении, написала чудесную бабочку.

Вчера по ТВ инспектор Деррик зашивал пиджак, и я выключила ТВ, даже на экране не могу видеть штопку, что-то странное... Перештопала свою норму?

А Слава вот склеил вчера Даше сапоги! Значит, еще не переклеил свою норму?! А куртку Агнии где взять? А ей же осеннюю обувь?! А мне и Славе?

В «Октябре»-3 вышел мой рассказ «Принцесса и нищий», прошло всего 20 с чем-то лет, и рассказ уже вышел, может, если еще пожить, то 4 повести последних выйдут?

Но «Голос жизни» «Октябрь» не берет (я звонила вчера). С горя я написала чудесную картину, и стало легче.

15.03.01. Хорошо мне бы секретаря или компьютер! Ничего не успеваю! И куда ни залезу – всюду рукописи! В одной коробке надеялась найти весеннюю старую обувь, но и там оказались стихи! Их тонны, все валяются в разных местах, завязанные в платки и простыни. Просто позор... Идеи рассказов не знаю, где... Начала рассказов – не нашла (целую коробку). И вот завела новую коробку из-под леспефлана и решила начать рассказы хранить... в ящике со своим (моим) личным бельем, уж там-то найду, может...

Приблуда (имя кошки) – куда?

Статья Алеши в «Аргументах и фактах»: когда друзья уходят в прототипы. Якобы это будет основная проблема фильма, но в моей жизни – не это основная проблема (хотя и эта важна)...

«Тут она на кухонном полу прямо пальцем пишет пятую, десятую, тридцать восьмую картину за вечер». Вот это верно. Я ради картин и начала сниматься в фильме его. Может, хоть так сохранятся, а то раздарю, и не будет...

16.03.01. Слава считает, что повесть не удается, Юля – дырка в тексте. Ладно, буду жить дальше, возможно, мои слезы – проявление нервности в дни, когда денег нет... Уйти в монастырь? Но девочек надо выучить...

Вчера звонила из «Московских новостей» Оля Мартыненко. Я сказала, что у нее красивый голос. Мне на этот период нравятся московские голоса. Слава: «А была бы Пермь столицей, считались бы красивыми окающие уральские голоса». Я говорила в интервью «Московским новостям» как раз о прототипах. Казалось бы: не пиши о близких, не обижай, ибо они тебе помогают, лечат, одевают... Но пишется только о том, что волнует, а волнуют события, что произошли с близкими...

Оля предложила писать для их газеты, буду и с удовольствием!

Вчера был Сережа Андрейчиков. Принес детям шоколад, а нам – книг! Спасибо, милый Сережа! Сережа говорит, что хирурги спасают бомжей и новых русских, герои! Да, это так. Господи, спаси их, наших матушек!

О стихах пермской поэтессы из «Независьки»: «Взрослый снег лежит и смотрит, как вверху резвятся его малыши» – снежинки – не дети снега! А его младшие сестры-братья! С виду хорошо, но по сути – неверно. Слава: нет волшебной логики! «Бывает, что неверно по сути, но есть волшебная логика!»

– Мерабохватательный рефлекс (хватать все книги Мераба) – у нас.

17.03.01. Господи, спаси и сохрани! Проснулась от рвущей боли в сердце. Думаю: вот и все. Но... как-то медленно повернулась, отпустило. Надо почаще говорить себе, что я на Божьей замазке (молюсь все время), все должна выдержать. Вчера договорилась с Л. Г., что займу сегодня денег! Писала картины. Купила газету «Жизнь» с моим интервью: «Пришлите Горлановой, в натуре, гонорар». (это я рассказала им, как давала в «Урал» телеграмму. «Когда в натуре пришлете гонорар, ваще»). Слава: все хотят из людей клоунов сделать (верно). Зачем такой заголовок?! Желтая пресса есть желтая пресса... увы...

Вчера я была у Т. (день рождения). Л., прямо руками (пальцами) изобразившая, какими шагами она приходит домой с работы, рассказывает:

– Мы-то бесплатно их реабилитируем (ребят, пришедших из Чечни), а сами уже – сотравматики. Я вчера шла мимо дома, где пристреливали потолки. Очнулась: лежу на полу, закрыв голову руками. То есть я реагирую так же, как реагировали бы парни!

18.03.01, воскресенье. Господи, благослови! А вот и голуби! Приснился Путин, делающий мне предложение руки и сердца... До этого делали предложение и Ельцин, и Черномырдин (об этом есть рассказ). Маша Арбатова тут права: какие-то травмы в психике у меня! Якобы на встрече с Путиным я говорю, что жить людям все хуже и хуже, пора бы о них подумать... У него скулы ходят с амплитудой в 20 см. ...Вывел меня на улицу: «Смысла нет скрывать, я вам нравлюсь, и вы мне тоже»... Бред!

Даша, которой я в ужасе рассказала сон: «Мама, он приснился любящим, в следующий раз приснится: посоветуй войну в Чечне прекратить!..»

Или это отголоски того, что вчера на дне рождения я слышала от Т. и Л. об их безумной любви к Путину?

Я Даше: – Люди не структурированы, с одной стороны они безумно любят Путина, а с другой – жалеют мальчиков в Чечне.

– Мама, все люди такие – неструктурированные.

– Ну, почему. Вот Б. – структурирован, у него ценности ясны: работа, семья.

— Он не структурирован, он такой родился!

Вчера купила леспефлан (на месяц мне нужно 10 упаковок). Месяц назад он стоил 26, а сейчас уже 46! Цены летят, как на ракете... Значит, 460 р. в месяц на леспефлан, еще 500 на остальные лекарства, а жить на что?!

Вчера звонила Игорю Виноградову. Он берет «Лидию»! Господи, помилуй Игоря Ивановича!!!

Причем не было сил к Грузбергам, а после звонка бегом побежала! И пусть мне после этого не говорят, что писателям нужны одни только беды! Сил стало больше от радости!

19.03.01. С утра хорошо писали повесть. Вчера написала 5 картин. Бурная весна, по тротуарам текут целые реки.

Хочу вставить рассказ о гусях в повесть. Сколько читатель вынесет про гусей? Страницу? Пол? Не знаю. Надо на ком-то проверить...

20.03.01. Вчера получила гонорар из « Нового мира» – 440 р. Я довольна! Спасибо, милый «Новый мир»! Звонил Сеня: «Независька» разыгрывает мою книгу – «В каком городе живет Горланова?» (это такой у них вопрос).

Сюжет пьесы «Подвиг некрофила» (делает добро).

– Мама, купи мне дезик для профика (дезодорант для профилактория).

21.03.01. Господи, дай силы выстоять! Деньги кончаются. Слава о повести: «Наконец-то, после того, как 21 раз переписали, ощущается, что есть безыскусность и простота, как раз то, про что критики будут писать, что все из жизни, натурализм...» (ну, пусть пишут, что сделаешь).

Инфляция галопирует! Фрейд бы просто мои сны объяснил: снятся несбывшиеся мечты! Власти о народе не думают, вот и снится, что любят – думают...

Люся просит в Австралию для кого-то книжку «Вся Пермь», но у меня нет.

Вчера по «Культуре» показывали художника, который заставляет рисовать... ветер. Я: «Души нет, вот и заставляет ветер рисовать!» Агния: «Мама, как ты можешь так говорить! Душа есть у каждого человека!»

Дети умнее меня... порой такое брякну! Стыд...

Вчера по ТВ-6 вышла певица с рожками, потом видела на другом канале шапку с рожками, и у ведущего Муз-ТВ – огромные рога на голове. Бесов призывают. «И сами бесы?» – спросила я. Агния: «Мама, как ты можешь говорить так про людей! Даже самый плохой человек – не бес!»

22.03.01. Позвонили из центра работы с трудными детьми. Они их ловят на рынке и кормят кашей. Так – привлекают к себе. Просят учить их рисовать. Света когда-то видела, как я вела кружок еще в классе Наташи (автопортрет. «Вы – единственный и неповторимый, больше в мире такого нет» и т.д.). Я согласилась. На Москву нужно заработать.

Лена Шубина сказала, что вышла статья Кравченко «Игра в 4 руки», где хорошо о нашей общей прозе. Якобы «Вагриус» быстро сделает нашу общую книгу.

Уехал в Израиль Циприс, гениальный историк, классный руководитель Агнии. Россия никого не бережет! Здесь за гроши он не хотел оставаться работать, а там собирается мыть бассейны. Но быть сытым и не униженным.

И подумала: если б мы были уверены, что где-то сможем прижиться, тоже, может, уехали бы? Нет, я бы не хотела...

Если Слава сегодня займет 500 р., то жить будем. Он вчера склеил всем кроссовки и себе – ботинки. Ангел мой! Все клеит. А я так и не штопаю ему брюки. Как бы нам перейти с китайской обуви, которая разваливается, на что-то приличное?! Вот в чем вопрос.

23.03.01. Вчера была Фая. Она принесла овощей и попросила картины. Я с удовольствием дала, конечно. Картин не жалко. Они нужны кому-то, и то хорошо...

С волнением читаю роман Быкова «Оправдание». Все время болит сердце от возмущения. «Люди презирают все, что выше их понимания». Ну, Троица выше моего понимания, но я преклоняюсь... Напишу открытое письмо (для себя – не смогу писать дальше, если промолчу!).

Вчера я хотела на рынке найти брови двум героям в повесть. Нет визуального ряда местами. У одного человека лет 70 – седая борода, но прекрасные глаза, как у Юзефовича, и брови! Невероятной силы и красоты мужские брови! Я думаю: кому эти брови (тому или этому герою?). И уже меня тянет к этому человеку, я – как загипнотизированная – приближаюсь к нему и, видимо, пожираю глазами! Хорошо, что я не скульптор, не принялась их нагло ощупывать. А он заметил сие, уже крылышки расправил:

– Я вам нравлюсь?!

И от стыда я бегом побежала прочь! Кому объяснишь, что произошло полное профессиональное искажение личности, что мне – в повесть! Надо себя контролировать, а то однажды и побьют...

– Поставил бы памятник тому, кто изобрел компьютерную томографию (П.).

– Он за этими рыбками (для аквариума) ездил в Камбоджу.

– А мы в «Океан» за минтаем не можем съездить, денег нет (Фая).

24.03.01. Вчера была Оля Березина, привезла смородиновое варенье и чудесные маринованные огурцы! Спасибо, милая Оля!

Слава: – Мало сегодня написали, но и столько с неба не падает, то есть именно с неба все и падает, да нужно вовремя руки подставлять...

Вчера у завода был коммунистический митинг. Я шла в магазин и слышала выкрики через микрофон: «Добьемся, чтоб вернулось общество без эксплуатации», как будто при советской власти не было эксплуатации!!!

Я поставила на стол расписанную бутылку: там сделала рисунок по диагонали. Слава: «Она словно сама собою вращается, оставаясь на месте, – то самое вот совмещение движения и покоя, которое так мучило Зенона».

Оля: – Бывает, в форточку до пупа высовываюсь, спасаю кого-то! (А мы тоже так: вечно ночью крики о спасении...)

Я подарила Оле (по ее просьбе) картину с иван-чаем...

Вчера я написала много картин, есть хорошие. Но Даша ругается, что я делаю столы в натюрмортах половой краской (болят наши головы). Но нет белой, что мне делать?

Прочла, что кто-то возмутился: Вознесенский в поэме написал три дабл-ю,ГОСПОДИ. РУ. Но ведь не Сатана.ру – все-таки? Просто хочет по-детски, чтоб Господь был там же, где большинство сидит сейчас, – в Интернете. Я так думаю. Я о нем хорошо думаю. Потому что в 91-м он вышел на съезде СРП с газетой (там был мой рассказ о путче): «У нас ведь еще Горланова не принята в союз!» – и все проголосовали (мне это Беликов рассказал).

25.03.01. Господи, спаси нас, храни нас! Страшная ночь с дракой с соседом, милицией и пр. У меня была мечта посмотреть «Герой дня» со Спиваковым. Я люблю очень его лицо, его дар, скромность, ум! И жену его! И только началась передача: стучит пьяный Славка (чем? Молотком, вроде). Раз так десять. Слава выглянул: тот сразу в драку. Слава его связал. Мы вызвали милицию, но не едут. Рука у Славки посинела... Через три часа увезли его только... Тоска полная, но молилась, курила, писала стихи, к утру заснула...

Слава сегодня опоздал в воскресную школу, так как мы забыли перевести вчера часы. Сеня по телефону: запомни народную мудрость! «Октябрь-батюшка часок подарил, а март-проказник отобрал».

Господи, помоги нам выстоять! Сердце дрожит, как осиновый лист.

26.03.01. Ходили в администрацию района приватизировать комнаты, выстояли огромную очередь, но... забыли Дашин паспорт! Никуда не гожусь.

Прочла вчера в «Вопросах литературы» потрясающую статью Рассадина! Насильное превращение Нехлюдова в хорошего – тоже революционность,

У соседа Саши два мнения о моих картинах: «На любителя» (так часто говорит) и «Картина-красавица» (редко).

Слава о моей картине: «А это что за член, заболевший желтухой?» – «Туда же... это тюбик губной помады, просто желтый, у меня же нет белой».

27.03.01. Вчера была в плохущем состоянии, сегодня встала едва живая. Лев Толстой: «То, что не могут решить дипломаты, еще меньше можно решить порохом и кровью» (уточнить цитату, Слава вчера читал в очереди на приватизацию, но у меня высокое давление, и я записать не могла).

28.03.01. Вчера были в гостях у Андрейчикова. Он – именинник. Но Сашка, видимо, взял мои ключи из двери... и я волновалась. Я несла две досочки строительные. И еще не успела дверь закрыть – их пронесла на кухню. А он следом шел. Потом мне идти к Андрейчиковым – нигде нет ключей. Но я помню, что ими открывала, кому объяснишь, как волнуется сердце от каждой найденной хорошей досочки: «Если вазу сюда, то цветы так, а стол круглый...» буквально, как в юности – при встрече с юношей: «Если он скажет так, то я то-то и то...» Из-за волнения с ключами мы недолго посидели в гостях (Слава пришел туда сразу с работы).

Лиля сделала роскошный стол с севрюгой и пр. Три салата. Горячее! Был французский коньяк, который подарил Виктор. Была дочь А. от первого брака. У нее беспрерывно звонил сотовый телефон.

– Мы взяли сейчас высшую ноту жизни! (Слава о том, что хорошо сидим.)

Умно Сережа о своих заказчиках интерьеров: если хотят красивого, значит, будут здесь жить! Значит, не уедут из страны. Значит, для нее что-то и сделают хорошее (рабочие места и пр.).

Вчера смотрели мы фильм о балете (по 3 каналу). Павлову я впервые видела! В самом деле: одна душа! Нервность и красота! Не в па-де-де тут сила, а в душе.

29.03.01. Стала требовать, чтобы Сашка наконец отдал деньги за свет (я плачу за всю квартиру). Он вынес ключи мои и игриво говорит: «А кто ключи в двери оставляет!» Вот так. А если б не стала денег за свет требовать? Не отдал бы?..

30.03.01. Вчера был Сеня. Но у меня болела голова. Он прочел про Коляду, как тот хитро напечатал в «Урале» матерную повесть, наврав во врезке, что она уже на Западе получила премию! Но по-моему, мат – это язык бесов. Его можно только в крайнем случае оставлять в тексте!

Может, Сеня обиделся, но я уже мат не могу превозносить...

Первый цветок у фиалки! Чуть не до слез трогает он меня!

Вчера Славка-сосед на кухне так на меня орал: «Ты только вид делаешь, что молишься, ты на самом деле такая сука (и далее)...» Он из-за нас якобы работу потерял! У меня сильно заболело сердце, кое-как я прочла Акафист, потом взяла «Иностранку» № 12. Там волшебные хокку:

Как прозрачна она,

Бабочка на моей руке,

Словно чья-то душа! (Еса Бусон).

Но голова у меня так кружилась, что я не могла дальше читать! И не могла смотреть ТВ. Испугалась. Готова была впасть в отчаяние, но помолилась, мысли пошли другие. А Толстой воевал в Севастополе! А Достоевский сидел на каторге. Более того: был и под угрозой смертной казни... Всем Господь посылает горе и беду, а писателям – тем более...

– Господи, накажи соседа, как сам пожелаешь! – подумала я.

И тотчас... он бешено закашлял. Кашлял полчаса, наверное, что-то понял, что ли, пошел на кухню мыть посуду и дверь закрыл, чтоб до нас не сильно доносился шум струй...

...А Цветаева прожила последние годы в такой нищете, что луковицу подняла с тротуара! Когда Сеня писал свое эссе, он ездил в Москву смотреть: откуда могла выкатиться там луковица. Значит, зачем-то это ему было нужно! Слово ничего бы не стоило, если б не было оплачено трудной судьбой...

Иногда я не понимаю русских женщин! Л. едет ночью, по звонку, выручать любовника из запоя, сказав мужу, что на работу! При этом любит и его, и сына, и внуков! То есть что-то понимаю: любовник пишет стихи, но... наплевала бы на него! Ведь когда он выходит из запоя, он ее не зовет, а спит с другими... (я уговорила Л. сходить в церковь и покаяться!)

Рассказ Ю. об отце. Он инвалид войны, получает большую пенсию. А жена – нет. Так он ОТДЕЛЬНО с нею питается! Русские мужики тоже иногда мне совсем непонятны! Ю. даже поссорился из-за этого с отцом...

В «Иностранке» интервью со Стоппардом. «Что важнее: воображение или мастерство?» – «Воображение». А я думаю: важнее передать читателю энергию понимания, почему так все случилось и что хорошего для себя можно извлечь (какие-то уроки, может)...

Слово «ИЛИ» читается одинаково с конца и с начала.

31.03.01. Господи, благослови! Чувствую себя не очень хорошо. Какая-то грандиозная вспышка солнца (на солнце?). Славина пародия на мои стихи (Как улыбка Творца, теплый солнечный день – без конца, без конца я рисую сирень):

Когда в жизни моей все совсем не о’кэй,

без конца, без конца я рисую репей...

Был вчера Краев, взял 5 картин. Разговор с ним пошел сразу в вену рассказа (всегда так – из жизни свежие впечатления просятся сразу в текст!).

Три рецензии (и впервые – все хорошие) на мою книгу «Вагриуса» – надо жить! Теперь терпи все, Нина! Рецензии нужны – это такой литературный воздух! Без них – глухота. Четвертая – Кравченко – вообще очень умная! Спасибо, милая Таня Кравченко!

1.04.01. Сосед всю ночь не давал спать. Видимо, мать ему ни разу в детстве не сказала: «Ты не один в мире, есть другие люди, думай, как не навредить им!»

Прервалась: написала необыкновенного Стефания, заглядывающего в галерею и вопрошающего, когда же отдадут храм верующим. Печально-строгого!

Звонила Регина: видела меня во сне, а потом еще видела во сне, что видела во сне. Я говорю: ну, приходи в воскресенье (все равно Г. и Н. будут).

Первоапрельская шутка Даши: скинула на пейджер Маши (которая с мужем дома) «Маша, давай с тобой встретимся еще раз, как тогда. Мне понравилось. Артур».

2.04.01. Вчера видела трансляцию (повтор) митинга в защиту свободы слова. Плакала! Столько хороших лиц! Свобода так нужна!

Вчера мы послали телеграмму Путину: «Хотим смотреть НТВ». Знаем, что мнение людей власти безразлично, но делаем это для себя (чтоб душа осталась жива).

Тоска. Кальпиди когда-то сказал, что я умру в лагере, и с тех пор вечно это время приближается...

Алеша еще хочет снимать меня у трудных детей, но я уже так устала от съемок! И выгляжу ужасно.

2.04.01. Вчера были Регина и Нина. Принесли фруктов и колбасу.

– Они едут еще туда, в Рябинино... (Говорила Нина – хорошее начало рассказа!)

Вчера я за телефон заплатила 240 р. Это для нас очень много! Но что делать: наши дела решаются в Москве, Кургане и Екатеринбурге. Звоним.

3.04.01. Видела много снов. Опять за мной гнались из КГБ и пр. Вчера я взяла «Октябрь» № 3 с моим рассказом, который поразил меня своей убогостью! Написан 20 лет назад, считался у меня хорошим, ан... надо перечитывать – перед тем, как отдавать в редакции! Но зато вижу, что уже не так плохо пишу сейчас (что-то хорошее есть везде).

4.04.01. Господи, наставь нашего президента на путь истины, совести, любви к народу, ответственности! НТВ – стали членами нашей семьи.

Привыкли мы, любим их, а теперь что – закрывать?!

Как сказал вчера Миша Осокин: сначала не будет свободы, а потом не будет колбасы! Или как говорю я: тогда верните нам колбасу по 2 р. Тогда не было свободы, но все было дешево, а сейчас непомерно дорогая жизнь, так еще и свободы не будет, тогда что?!

Ну да, колбасы почти не было, но другие продукты были дешевы!

Вчера Володя привез вещи от ... (подруги написали, чтоб я нигде не писала их имен) из Москвы. Слава ездил к поезду, уронил сумку и все в грязь высыпал. Но я уже постирала, конечно.

Бешено рисую: возможно, от нехватки впечатлений зрительного ряда...

Сегодня Алеша переснимал Славу на пробежке (якобы те кадры вышли синими). Но скоро это закончится, я думаю. Алеша очень хороший, но сил у нас нет сниматься-пересниматься, увы... С другой стороны, внукам на память останется...

Вчера в «Итогах» говорили, что стыдно будет перед детьми, если не отстоим НТВ. Но я думаю: плохо молимся за Россию! И она не покаялась! Один Познер выступил по ТВ и покаялся (за ту полуправду, которую говорил). Это великий человек! Я его ставлю сразу после Горби! Таких больше нет!!! Господи, спаси нашу бедную Родину от нового витка тоталитаризма!!!

5.01.01. Встала живая, ночь была ужасной...

Сеня был на праздновании дня геолога. Выпили. Один сказал (был разговор о декабристках, последовавших за мужьями в Сибирь):

– Я бы никогда не взял жену с собой на каторгу!

– Почему?

– Она бы мне всю каторгу испортила!

6.04.01. Чувствовала себя плохо... Была Нина Ю., принесла фотографии с моих картин. Она с мужем на «Волге». Я нагрузила им полную машину картин!

Вчера выступала у Агнии в группе (на курсе) – по просьбе Н.Е. Агния написала мне 10 пунктов, которые я должна забыть (не говорить ни о бедности, ни о насекомых и т.д.). Я чувствовала себя скованно и говорила плохо... Но дети-то не знают, что я могу лучше, и были довольны. Я всем принесла и подарила по картине.

7.04.01. Видела во сне, что НТВ борется, но уже под траурным флагом. А одна беременная женщина (не Соня) говорит: мне для ребенка нужны витамины, вы снова желтый цвет на экран – под буквы «НТВ» – выведите! Мне для ребенка это нужно!

Открытый чат на НТВ. «Россию тоже можно за долги продать (да, увы)».

Даша: «Интересно, Норкин женат? Вот бы мне такого мужа!»

Шекспировские страсти: Парфенов ушел с НТВ!

Всех жалко! Ведь их перекупают, им угрожают, какие в душах у них трещины, ссадины. Боже мой!!! Господи, храни Россию, бедную мою!

8.04.01. Вчера на 8 таблетках андипала. Совсем плохо мое дело.

Как сказала Листова: «Мы живем кишками наружу» Всех жаль!).

Нас опять считают быдлом, ни с кем не считаются власти. Мало молимся, не покаялись, сами виноваты, увы...

В автороман: я связала в юности свитера Верховскому, Вите, Химику и Славе. Все-таки за последнего вышла, не зря вязала!

Первая фраза рассказа: «Какие-то дети, дети все, дети...» Купила в сэконде девочкам носки по 3 рубля. А обувь на них там не купишь (размеры 40 и 41)...

9.04.01. Пришло письмо от мамы. О рецензиях, которые я им послала: «Читаем – без слез не бывает, это дочь наша борется с миром, спасибо, наша дорогая». Что тут? С каким миром я борюсь? Что-то чувствует, что борюсь за поиск истины? Не знаю...

Вчера смотрела по 1 каналу Познера. Цитирует: «Тот, кто хочет погубить страну, должен для начала запретить свободу слова».

Кара-Мурза сказал: «Пушкин умер весь в долгах, но он – наша слава».

Вчера я написала много картин (уточки, герани, Богородица) – в Москву надо везти (многим обещала).

Я спросила у иконы Спасителя: «Господи, ты за нас? Ты за НТВ?»

Слава: «Господь за всех. Он и за Сванидзе тоже – Он хотел бы видеть его хорошим (да)».

10.04.01. Чувствовала себя плохо. Даша с утра ушла в церковь. Слава на сутках. Путин встретился с Горбачевым и обещал честное разбирательство по НТВ. Неужели перед приездом Шредера? У политиков всегда многоходовка...

11.04.01. Сбила все пальцы о машинку, болят, печатаю другими, медленно. Ничего не успеваю перед Москвой... Вчера я звонила Славниковой – нет, в «Гранте» моя книга не выйдет (Оля летом еще сама предложила, но).

Вчера я ходила к Андрейчиковым, дверь была открыла, и я так оставила. Вдруг ждут врача или что. Новый русский вышел из джипа и напал на меня: «Надо закрывать дверь». Думала: убьет. Кое-как убежала...

– Мы не для народа пишем, а для людей (когда я говорила, что писать не стоит – народ такой злой, Слава возразил).

12.04.01. Дураков – фамилия. Сегодня ходили в регистрационную палату, но... У Славы уже 5 лет недействителен паспорт, оказывается, нужно было в 45 лет вклеить новую фотографию. А теперь – менять весь... вот так... такие мы.

Бомжиха остановилась перед окном витрины и стала поправлять волосы. Женщина долго остается женщиной!

13.04.01. Вчера был чистый Четверг! Девочки все вымыли: плиту, пол, унитаз, хотя вода идет с перебоями, но они работали без раздражения, мои матушки! Вчера Лужков объединился с «Единством». Будет снова КПСС. Я в тоске легла, а Сеня позвонил и рассмешил стихами Иртеньева (и помяты брюки, до чего же довели коммунисты-суки). Да, опять всё будут на них валить. Но во время разговора с Сеней я видела свою картину: она играет ритмами и так бьется за красоту цветом! И такая свободная! Во время нового застоя я смогу писать картины, вот.

13.04.01. Голова болит. Вчера вечером не могла снять... Но звонил Сеня и утешал, спасибо, милый, за дружбу, за преданность!.. За все!..

14.04.01. Великая Суббота. Будем ждать схождения Благодатного Огня! Вчера легла с головной болью и встала с нею. Видела во сне, что КГБ организовало фирму для спасения людей... от КГБ (подставную). Одни преследуют, вторые якобы спасают (деньги делят?).

Вчера по ТВ видела, как один мужчина говорил: «Да вы представляете, как должен надрываться мужчина, чтоб одеть одну дочку?!» Верно. Мы и надрываемся (у нас три дочери)! А власти о нас не думают вообще...

Вчера я написала много картин. Очень хороши ромашки на синем фоне. (Они, как хризантемы, просто тают в воздухе!)

15.04.01. Христос воскресе! Это праздник победы над смертью! Господи, помоги спастись моим родным, мне, моим друзьям и благодетелям (в том числе – Евгению Примакову, который дал для Сони квартиру!).

Вчера я работала: позвонил Киршин. «У тебя радио есть?» – «Нет» (я думала: мой роман читают, то есть наш со Славой). Но оказалось, что захватили НТВ ночью. Володя: «Снова будем самиздат делать? Здравствуй, молодость» (а я не гожусь никуда, мне только в гроб. Звонили из Кунгура – выступите у нас. Говорю: давление. «Но вы к маю выздоровеете, может». – «Я могу только уже умереть, а выздороветь – никак».).

Когда НТВ захватили, у новой команды не было еще выпуска новостей, и они показывали фильм «Закон джунглей». Фрейд, о, Фрейд! Где ты!?! Какие проговорки и символы.

16.04.01. Вчера были Антон и Соня с Мишей. Даша приготовила гуляш, разговелись. Были крашеные яйца и куличи, Соня сделала пасху! Вчера я первый раз работала у трудных детей. Хотела через 14 минут уйти. Они каждую секунду бросают и убегают: «Все, я больше не буду». – «Ангел мой, куда вы, у вас же способности! Какая бровь!» – «Не хвалите меня, а то зазнаюсь». Но тайна личности – в выборе. Если выбрал себя хорошим, то хоть захвали – не зазнаешься. Если выбрал себя плохим – ... Они внимательно слушают сии рассуждения. Написали гениальные автопортреты. Один, как Церетели, краску выдавливает тоннами на доску. Другая себя под Мари Лорансен, как кисточку... третий – в черном цвете все, как Пиросмани... и т.д. Я в конце была довольна, что не ушла.

17.04.01. Вчера я не могла себя заставить похристосоваться с Сашей! Вынесла ему яйцо крашеное, а он: «Поцелуемся?» Но сам пьян и грязен! Я в себе корежила-корежила что-то, но не смогла. Агния стыдит, ведь крест в церкви целую после любого бомжа и ничего, а тут... Стыд!

Была Таня Гашкова с пирогами. Я ей подарила картины.

Даша понесла яйца в вуз – дарить подругам, молодец.

Оговорка женщины по ТВ: уверенность во вчерашнем дне (Сеня заметил).

По «Эху» слышала Мирзояна: клетки головного мозга растут только навстречу поэтическим структурам! А я давно (мы) к этому пришла (пришли).

У трудных я сказала девочке: «Ты ведь будущая мать». Она как закричит: «Что вы – я не беременна» (ей 13 лет). Я: «Но ты же не какая-то дура, которая вырастет и не будет рожать. И вот твои дети попросят тебя научить рисовать, а ты скажешь – да, я могу, меня сама Нина Горланова учила!» (Чего только ни несу, чтоб их завлечь!).

Прервалась: выпила спазмалгон и написала букетик.

Хакамада: мы, демократы, привели страну к тому, что все снова надо начинать с нуля (ох-ох, бедная Россия).

Начинаю со спазмалгона, догоняю андипалом и полирую цинаризином (шутка Славы о моих горстях таблеток).

Млечин в программе ТВЦ в рамках возможно призвал нас бороться за свободу слова (фильм-кадры о Гавеле). Такой умница, этот Млечин! Столько умных людей в стране, а власти всё равняются на дураков...

В библиотеке одна женщина: «Ненавижу НТВ!» – «А я люблю, надо было бы оставить все как есть: для вас – РТР, а для нас – НТВ». – «Они много получают!» – «Ну и что? Дай Бог и вам много зарабатывать». – «У них долги». – «И у Газпрома долги». – «Они не подчиняются» (Все, я ушла. Ей рабство нужно, чтоб все подчинялись по первому слову).

18.04.01. Дыбский – фамилия. Вчера у трудных рисовали котика. Они норовят все слащаво сделать. Трудно мне с ними... Но уже Ваня принес мне показать свой альбом с фотографиями (он и друг, он и другой друг, он спит в камышах – и все. Ни папы, ни мамы).

Страшно смотреть, как трудные играют ножами у шей воспитательниц! Очень уж трудные.

И все – дожила до весны! Всю зиму так болела, месяц вообще не могла выходить из дома! А сейчас – в Москву собираюсь (на неделю). Бориславович (отчество).

Сеня: – В автобусе два подвыпивших мужика. Один: «На дачу поеду, там птички поют». – «Не то говоришь!» – «А что надо?» – (покачиваясь) «Урал!» (Мол, зачем мужику так много слов про птичек, когда есть одно.) «Урал» – это звучит, как выстрел, а нас к Поволжскому округу президент присоединил, всё против привычного... всё хуже для людей, нет бы – лучше что-то сделал! Боже мой! Храни, Господи, мою бедную Россию!

Смысловский – фамилия.

22.04.01. Сегодня на «Каме» еду в Москву. Плацкарт (на свои деньги). Вчера хотела просить у Наби туфли (мои с дырой на пятке), но на последней цифре положила трубку. Нервы не выносят унижаться, просить. Но он сам позвонил вчера вечером. «Где ты потерялась». Я ему про нервы (ведь уже не поеду к нему ночью). Он: «Скажи номер вагона, я к поезду привезу». Слава: «3а это ты должен жениться на русской, чтоб твои гены перешли к нашей нации».

Был Сеня. Глубоко о Чехове: «Вершинин – вот ведь не случайная фамилия. Значит, для Чехова его мысли – вершина... о том, что счастье через 200 лет возможно».

И. в пресс-службе фирмы. «Служить бы рад – пресс-служиваться тошно».

29.04.01. Приехала из Москвы. Соня родила без меня мальчика. Это огромная радость!!!!!!!!!!!!!!!!

Слава навестил ее в роддоме. Она в это время выглянула как раз в окно регистратуры. Он: «Можно позвать Шардакову». – «Папа – это я». (Комментарий Наби: он не узнал ее такой, какой ее задумал Бог, т.е. Соня родила и стала матерью, такой, какой ее задумал Бог...)

Наби принес мне к поезду туфли и 500 р. Господи, храни моих друзей!!!

Москва вся для меня – цейтнот. В 6 приехала, в 8 утра уже у Тани. Всем позвонила и договорилась. В «Вагриус» к 11, в «Новый мир» к 1 дня. В три я уже в «Московских новостях» (Лошак подарил мне фирменные их часы, чем до слез тронул! Спасибо, милый Виктор!) Вечером я была приглашена на ужин к Виноградовым... И так каждый день: «Знамя», «Октябрь», «СП», «Лимбус», к Вере, к племяннице Булгакова, к Лине... Ужас! Но главное: «Новый мир» повесть не взял... Увы... Со мной стало плохо, Лина меня откачивала. Наутро я встала с рвотой каждые 3 сек. Чуть не умерла. Хорошо, что перед отъездом сходила в храм и попросила благословенье на Москву у о. Александра!

Было много всего. Я картины разделила по сумкам и сдала в камеру хранения. Каждый день брала по сумке и развозила, куда обещала. Во вторник мы с Таней сдуру пошли с утра на выставку. А ноги плоскостопные, я уже чуть не падаю, но надо еще брать огромную сумку и нести в «Октябрь», милым моим издателям! Давно обещала им. В другие журналы и редакции раньше – в прежние поездки – привозила. И вот я кое-как бреду, нет сил, ноги не держат! Зачем я с утра на выставку-то пошла! Ума нет совсем. Знаю же свою слабость – ноги... И вот решила я бросить часть картин. Все равно не донести. Остановилась и присмотрела место, куда бросить. И тут... навстречу идет В.Г. В это время, в этом месте я вижу единственного в Москве человека, который просил год назад мои картины (остальным я сама предлагаю в подарок). Мы познакомились год назад на конференции. И я говорю: «Возьмите у меня половину!» И он с удовольствием взял! А я остальные донесла до «Октября»! В десятимиллионной Москве я встретила единственного – в этот миг нужного – человека! (Даша: «Значит, нужны твои картины, раз Господь не допустил, чтоб ты их выбросила».) Буквально: чудо...

30.04.01. Вчера была у Сони. Внук весь в отца, но подбородок наш, и губы мои (Наташа говорила, что моя верхняя губа походит на крылья ангела, ни с чем не спутаешь).

Т. о Пете: ушел к третьей жене! Девять лет прожил с первой, десять – со второй. Я: «А казалось: он такой структурированный!» – «Ну да, он структурированный – на десять лет, а потом по новой...»

Щ. в Москве дала Славе костюм. Славин весь изношен, я копиркой закрашивала истертый ворот, но от этого пачкается воротник рубашки. В кармане внутри – дырка (в пиджаке), и внизу валяется провалившийся презерватив. Зачем? Большой начальник, подавали как семьянина! (Это костюм друзей Щ.) Дома бы – дома лежали бы презервативы, а на работу – для кого? Я Славе: «Давай напишем рассказ, там – наверное – ребенок родился! Если он не нашел презерватив». Слава: нет, не родился, чиновники себя в узде держат. Не стал он без...

В «Новый мир» я пришла на 15 минут раньше. Пустой коридор. Я в приемной взяла авторские номера с нашим рассказом. И легла подремать на диван. Так уже устала. Слышу шаги – села. Идет Руслан и несет две кипы рукописей (самотек?). Две папки страниц по 700! Руслан: «Вот сколько пишут». – «Значит, жива Россия, пишет... (я).

В «Октябре» звали выступить в Обнинске, якобы там читатели хотят со мною встретиться. Лена Трофимова звала выступать в Тургеневской библиотеке. Даже не верится, что я кому-то нужна. Повести (4 последних) никто не берет... Смиряться надо. Наше дело смиряться.

Даша защитила курсовую на 4. Это счастье! Дело в том, что она и две ее подруги везли написанные работы к кому-то (проверять еще раз). Я сдуру дала им банку варенья. Они все положили в один пакет. И мужик из автобуса выходил с банками тушенки, махнул по банке варенья, и все курсовые были испорчены, а это миллионы точек на миллиметровке (Камское водохранилище, глубина и пр.). Девочки все переделывали...

Расцвела моя розовая фиалка обильно, красавица! Даша сделала мне педикюр, только все еще не могу приладиться, привыкнуть к нашей бедной некрасивой квартире! После Москвы, как всегда, все кажется убогим, нищим. Но постирала, написала три письма и... душа моя снова приладилась к прежней жизни, потом пошел камень из левой почки. Все, как всегда...

1.05.01. Печатаю московские записи (из записной книжки). В поезде в моем купе две старушки. Жалуются на старость. Я: «75 лет – это еще не старость! Вон Михалков в 85 женился». – «Это который гимн написал? А все ведь недовольны, да, все недовольны». Я сначала удивилась: старушки совсем простые, по три класса у обеих! Едут в гости в Кировскую область, в свою деревню. Много о рассаде:

– Привезли в прошлом году такую, что соседи по даче говорили: «Надо уж выбрасывать такую в мусорку!» Но мы посадили, подкормили, и через две недели наши помидоры лучше всех!

– Потому что там има свобода! – комментирует вторая.

«Има» – это древнее двойственное число в творительном падеже! Вот какие старушки, еще употребляют древнее двойственное число, а понимают, что... как! – нужна свобода!

* * *

Журнальный зал | Новый Мир, 2002 N2 | НИНА ГОРЛАНОВА, ВЯЧЕСЛАВ БУКУР

Горланова Нина Викторовна и Букур Вячеслав Иванович родились в Пермской области. Авторы “Романа воспитания”, повестей “Учитель иврита”, “Тургенев — сын Ахматовой”, “Капсула времени” и др. Печатались в журналах “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь”, “Звезда”. Живут в Перми.

ЕЛЕНА ПРЕКРАСНАЯ

Нечего стесняться, что мы любим Пермь. Столько здесь породистых лиц, что каждое второе можно поместить на обложку журнала! А Петелина была вообще из какой-то будущей Перми, где никто не станет копаться в мусорных баках... Впрочем, мы видели ее всего раз, лет так уже двадцать тому назад, когда у нее было прозвище Елена Прекрасная. Елена Климентьевна была сахарно-смуглого вида, и реяли какие-то беспричинные отблески во всей ее фигуре. В общем, казалось, что прозвище — точное. И выглядела в свои пятьдесят она от силы на тридцать! Помнится, что и за один тот раз она успела вбить в нас массу своей биографии: были там дворянские корни, два образования, подлец отец Ромы... С Романом, ее сыном, нам и приходилось много общаться (поначалу он — с джунглями на голове и внутри, а потом — коммерсант, и тут же природа словно спохватилась, что его образ не соответствует новому положению, и запустила свои вездесущие руки к нему в волосы, нечувствительно пропалывая, так что через год он уже зеркалил лысиной).

Первый звонок. 27 апреля 2001 года она нам позвонила:

— Мой Ромочка ведь вам помогал! Помогите и вы мне: ремонт нужен, я не могу в такой обстановке... Семья у вас большая, рабочих рук полно! За неделю управитесь вшестером.

— Елена Климентьевна! У нас внук родился, мы себе ремонт в этом году не планируем, не то что вам...

— Ну и что — внук! Помогите хотя бы достать мои фамильные драгоценности! Ящики в комоде провалились, я не могу справиться, а чужих людей боязно просить — ограбят. Мой Рома вам всегда помогал.

Ну, мы никак не ожидали, что жизнь может так вертеться, как вошь на гребешке! Ее Рома ходил к нам как многолетний стукач и носил, как все соглядатаи, что-то утешительное и смягчающее на уровне курицы, а то и торта. Посудите: сказать ей о том, чем занимался сын — нельзя, но если все одиннадцать мам одиннадцати стукачей, которые паслись в нашем доме, попросят сейчас отслужить... И не нужно думать, что у нас была мания преследования: деньги-то на пригляд отпущены, а в Перми кругом одни самоотверженные коммунисты, ветераны войны, передовые рабочие — кого отслеживать-то? Оставались какие-то хилые писатели да шизанутые художники. Андропов, видите ли, по Венгрии понял, что восстание может начаться с группы молодых писателей, а мы теперь одиннадцати матерям одиннадцати стукачей будем, что ли, ремонт делать?!

Нас так и подмывало со скрипом зубовным, гримасами, в величественной позе сказать Елене: “Да ты знаешь, кто был твой Ромочка! Сикофант, дятел, в общем, по-простому — доносчик”. Но взамен этого мы жалко блеяли в трубку: “Простите, пожалуйста, мы уже стары, больны... Внук... Сапоги девочкам-студенткам”.

— Все так и должно быть, Ниночка... Она нам все может сказать, а мы ей — нет.

— А чего ты закашлялся? Слюной подавился?

— От вожделения. Как представил драгоценности в ее ящиках — слюна и побежала.

Помним: Роману все время были нужны свежие данные. Он заводил разговоры на заданные темы. Например, барственно снимал с полки свежий том Гегеля и произносил:

— Не люблю его за то, что Маркс из него вышел. Хоть Гегель и не виноват в этом.

— Как и Маркс не виноват, что из него Ленин вышел, — конечно, бухал кто-нибудь из нас — сдуру (никогда не умели удержаться).

Сейчас кажется: простенький диалог, что в нем особенного! Ну, в первую очередь то, что он происходил в семь утра, когда мы запаковывали ревущих детей для заброски в садик, перемежая конвульсивно все это хлебками крепкого чая. А посреди ежеутреннего развала был остро воткнут в пол Роман, тянул крутой настой, подергивал беспокойно плечом и регулярно повторял: “Нина, успокойтесь”.

Причем он с полным правом пил этот чай, потому что именно в то утро он сам и принес волшебно благоухающую пачку со слоном. А мы покорно впустили его около семи, потому что боялись, ибо куда денутся дети, если мы попадем в лагерь... Но, впрочем, твердо было решено: говорить все, что думаем, не радовать внутреннего цензора, который есть продолжение тоталитарного государства. Но в то же время мы подчеркивали, что свергать власть не собираемся, да и куда нам! Мы ведь все считали: конечно, умрем при этой вечной советчине.

Бесспорно было чтбо в те семь утра? Что этот день — последний в месяце и отчет Романа должен быть у куратора. Если Роман не соберет у нас каких-нибудь сведений, то наплетет от себя невесть что! Мы были невысокого мнения о его способностях. Так что получилось абсурдное слияние воль в одном направлении — мы помогали ему, тайному работнику державы, в его неоднозначной работе. Уже тогда мы смекнули, что же это такое — державность...

Второй звонок. 11 мая 2001 года Елена снова нам позвонила:

— Я уже поняла, что ремонта от вас не дождешься! Но я прочитала в “Губернском герольде” ваш рассказ... Открою вам тайну: я тоже сочиняю. И все такое интересное, из моей жизни. Я ведь пришла к оккультизму, у меня это пошагово записано. Но как пристроить в печать? Вы мне хотя бы с этим помогите, ведь мой Рома так вам помогал!

Тут надо упомянуть ее интонацию: начинает в наступательных тонах, а заканчивает фразу, как умирающая муха.

— Елена Климентьевна! Вы же такая красавица! С вашей внешностью стоит только заглянуть в пару редакций...

— Во-первых, красавица из меня испарилась. Во-вторых, вы должны все еще перепечатать. Мой Рома вам сильно помогал...

— А телевизор? — закричали мы в параллельные трубки. — Помогал! Он его так отремонтировал, что у бедного остался один путь — на помойку.

Телевизор нам подарили родственники, и он нам очень нравился. Но Рома прибежал: “Ой, какой снег, снег!” Нам-то казалось: какой же это снег, так — отдельные на экране снежинки. Но как вспомнили про Ромины особые функции, так и ослабли, сдались — пусть ремонтирует. И тут он заносился, как шаман: паяльник подайте, удлинитель подвиньте ближе... Сначала мы решили, что он впаяет нам какое-нибудь прослушивающее устройство, но телевизор не выдержал и решил, что лучше смерть, чем бесконечные мучения. Из него пошел густой дым...

— Лучшее — враг хорошего, — плоско пошутили мы, почувствовав при этом облегчение.

О природе доносительства.

— А ты заметил, Слава, что все наши стукачи — именно все — были ненормальными?

— Это значит, что соглашаются на такую карьеру лишь неудачники, прищемленные жизнью?

— Если бы все было так, то с них и спроса нет, и осуждать больных нельзя! Нет, часть здравого смысла они сохранили. Ни один ведь не пришел и не сказал: “Здравствуйте, я из КГБ”.

— Да, ведь что бы стоило хоть одному из них на ушко тебе шепнуть интимно: мол, при мне вообще предохраняйтесь, я на спецзадании... Значит, на все это — на самоконтроль, на разыгрывание дружбы — здравого смысла хватало.

— И все-таки с годами (хорошо, что не с десятилетиями) видно было: здравые силы истощаются! Видимо, все усердие бросали на камуфляж. А в быту что творили: придумать нельзя! Помнишь: один спилил ниппеля у нашего велосипеда? Я его чуть не убила тогда...

— Нина, а помнишь, Моисей послал разведчиков в страну Ханаанскую? В Книге Чисел: и сказал Господь Моисею, говоря... Так эти высматривающие исказили все! Мол, исполины там живут... И еще: мы были в глазах наших пред ними, как саранча.

— Помню! Особенно меня поразило, что там двое несли на шесте одну кисть винограда! Все в сторону преувеличения исказили.

— Нина, с кистью все просто объясняется: дорвались до хорошего вина — после странствия по пустыне... Неужели и мы в их глазах — сексотов — были исполинскими чудовищами? А сами-то они кто для себя — милые пушистики?

— Я думаю, каждый внутри о себе все знает, да еще сны ему подсказывают, кто он есть. Чтобы заслонить это знание, они бешено активны.

— Слава, а ведь в Книге Чисел сказано: Моисей услышал от Господа страшные слова... В общем, наказал их Господь всех за то, что поверили разведчикам, испугались... и по пустыне сорок лет Моисей должен был за это их водить, чтоб вымерли все легковерные.

— Нина, каков же вывод?

— Я думаю, примитивные древние архетипы в мозгу сидят у многих. В первобытном племени чужой узнавался с ходу! По иной раскраске и инакости движений. Я так и представляю: при виде другого у бедного охотника начиналось что-то вроде аллергии — затрудненность дыхания, сердцебиение, жар по всему телу. Убить — это была даже не мысль, а мгновенная автоматическая система мыследействий.

— Значит, для КГБ архетип другого в отношении к инакомыслящим проявлялся? Это враждебные, за ними глаз да глазынек. И вот таращат они свои пронизывающие очи и не ведают, что архетип (программа) подсказывает им искаженную картину, преувеличенную. И от этого крыша едет, и ниппеля спиливаются, и телевизоры горят ярким пламенем. И нам, надзираемым, нервотрепка, и сами с ума сходят.

Третий звонок. 16 мая 2001 года Елена позвонила снова и запела старую арию — про ее рукописи.

— Мы свои-то рукописи не знаем, куда прирастить. Может, вы думаете, что издатели, трясясь от вожделения, хватают наши вкусные рукописи?

— А со стороны это так и выглядит. Да ладно, я звоню не по этому поводу... Сегодня Рома мне приснился: в столбе энергии прилетел ко мне в гости, но опять куда-то спешит, поэтому я в таком раздрае... Вы уж извините, что опять к вам врезаюсь по телефону...

Тут мы утомили и измучили ее своим бесконечным выслушиванием сна, и она в отчаянии положила трубку.

Дело в том, что все стукачи в эпоху рынка вдруг поднялись! Фирмы, магазины, ООО — весь стандарт. (Хотя, разумеется, не все бизнесмены — бывшие информаторы.) Был момент, когда мы чувствовали, что нами никто не интересуется. Нам-то хорошо, но Роман остался без своей тайной работы... и без помощи “конторы” он наделал массу глупостей, разорился. Судорожно веселые кредиторы его с загнутыми пальцами поставили Рому на счетчик. Елена Климентьевна нам в ужасе рассказала:

— Он ведь в последнюю секунду купил себе еврейскую генеалогию и уехал в страну отцов. Праотцев... как правильно?

Четвертый звонок. Мы его уже ждали. Видели по ТВ в новостях, что недавно в Перми раскрыли эту фирму и все данные о лжеевреях передали в МВД Израиля. Мы только не знали, чего на сей раз от нас потребует Елена Климентьевна.

— Ведь какие бывают злые люди! — начала она сразу про разоблачение фирмы, продающей генеалогию. — Зачем было тревожить людей на новой родине?! Неужели Ромочку вышлют? Что его здесь ожидает?! Вы ведь верующие — молитесь за него!

Вот новая для нас задача — молиться за стукача!

— Но, Слава, с другой стороны, Роман — единственный, кто покаялся перед нами... Давай за него молиться хоть изредка.

— Да? Ты так это называешь? В девяносто первом, когда страну кратковременно вспучило, он со страху пришел! Думал, что наши друзья придут к власти и списки доносителей расклеят на каждом заборе.

...16 сентября 1991 года он пришел вечером, и, еще не разоблачившись, достал из кармана на груди сложенный вчетверо лист. Протянул и сказал: “Может, вам пригодится в вашем творчестве?!”

Почему-то мы сразу поняли, что это донос. Но это оказался черновик доноса. Видимо, автор мучительно искал, как уйти от ябедной пластики, чтоб произвести на нас пристойное впечатление. Это было сообщение о семье доцента П. “Вместо того чтобы одуматься и заработать на достойную кооперативную квартиру, они целыми вечерами обсуждают и осуждают советскую власть, якобы ничего не делающую для населения. А ведь при их необыкновенных способностях, каким-то чудом помещенных в их узкие мировоззренческие головы, они могли бы иметь и машину, и дачу, если бы не тратили время на вредные разговоры”. Стояла дата: 1983 год. Мы спросили:

— А нет ли чего посвежее почитать?

— Нет, больше ничего нет, — широко, по-японски, улыбаясь, ответил он. — Даже это я не перевел в беловик и не отправил.

— Почему?

— Да как-то... Противоречило это моей сути.

Для нас это была совсем новая ситуация. Одна из примет перестройки — может быть, хороших. Мы торжественно положили бумажку на диван, и сразу же на нее села Мурка. Она думала: “Опробуем насчет удобств. Жизнь очень, очень трудная, нужно каждую подвернувшуюся секунду отдыхать”. Роман сказал:

— Смотрите, Нина: ваша кошка села на мой доносик.

По ласковому “доносик” сразу стало понятно, что беловик был отправлен (и еще много беловиков). Но другие сексоты вообще и так не признались. Одному мы, неизвестно как набравшись духа, в лицо говорили, что он донес то-то и то-то. Заливаясь слезами, он от нас убежал, ни в чем не признавшись. Потом гордился, наверное, собой. Но никому из знакомых не сказал, что у Горлановой и Букура мания преследования. Зато когда мы рассказывали о нем направо и налево, то получали в ответ удивление:

— Все давно знают, что он со студенческих лет постукивает, одни вы как дураки...

Мы были не дураки, мы не хотели всех подозревать. А после этой истории, году так в 1989-м, кажется, так “поумнели”, что... В общем, к нам в квартиру позвонили. На площадке стоял мальчик лет тринадцати:

— Вам цветочек!

В руках у него был букет роз. А мы не взяли: решили, что КГБ отравленные цветы прислало. Потом оказалось, что это поклонник старшей дочери прислал — хотел романтики. А вышло...

На днях снова позвонила Елена Климентьевна:

— Сквозняк в грозу так опасен: молния может пройти ионизированным шнуром — войдет в форточку, пройдет через комнату и ударит в батарею! У вас окна все закрыты?

Окна закрыли. Спасибо за заботу. Что слышно о Роме?

— Рома женился на еврейке. Теперь он в безопасности. Но вы все равно молитесь за него! Я прошу.

Достоевский говорил, что писатели должны отвечать за все человечество. Он и в тюрьме отсидел... А нам — всего лишь молиться за бывшего стукача предлагают. Но что, если позвонят матери десяти других и попросят, чтоб мы возносили за них молитвы?

ВБ

Какие-то дети, дети все, дети... Евдокия стряхнула сон. Ночной звонок в дверь воспринимается как мировая катастрофа. Такое ощущение: пока ты спала, все начало рассыпаться, а застыло только потому, что успела проснуться. Спокойно, сказала она себе, муж в санатории, кто бы это мог быть? Евдокия, полная, но легкая, всплыла над двуспальным ложем и заперемещалась к двери. Халат ее — совершенно заковыристой расцветки — то в одном месте обнимал округлость, то в другом... И она уже в горле перебирала регистры: каким голосом заговорить с тем, кто стоит на лестнице. Посмотрела в глазок и увидела сосредоточенное лицо Юрия Чухнюка... или он Чухняк?.. Бывший ученик их гимназии, но в его классе она не вела литературу! Евдокия настолько не представляла, что ему здесь и сейчас — в полпервого ночи — нужно, что растерялась, все регистры потерялись, и она спросила никаким голосом:

— Вы к кому?

— Евдокия, извините, Александровна, мне срочно... поговорить с вами, проконсультироваться!

К ней еще никто не являлся за консультациями в такое время. Заинтересованная, она открыла дверь. “Милый мальчик, ты так молод, так светла твоя улыбка...”

— Евдокия... Александровна! Что такое “высота безысходности”?

Спрашивая ее, он как-то быковато-мрачно на нее посмотрел.

— Наверное, от этого зависит ваша жизнь, что вы примчались для консультации в полночь, Юрий?! — Говоря это, Евдокия машинально защитилась халатом: запахнулась им до скрипучей тугости.

— От меня сегодня ушла жена. — Юрий громко задышал, очевидно, прокручивая перед собой происшедшее.

— Это свойство жен. Иногда они уходят, Юрий.

Он хотел сказать, что “иногда” — это не то же самое, что “сейчас”, но посмотрел на халат, распираемый могучим давлением, и ответил так:

— У вас училась Люба Заренко. Она твердила мне два года... Вы их учили, что должна быть высота безысходности! А сегодня она ушла от меня. Так вот... может, вы мне сейчас скажете, что это такое — высота безысходности?

В это время выскочила из детской Кролик — ей было до всего дело в полночный час. Как и самой Евдокии, когда ей было семнадцать лет. При виде томно-мрачного Юрия дочь протерла глаза и строго спросила:

— А жена во сколько ушла от вас?

Ответил им человек, у которого, когда ушла жена, словно половина тела отпала, поэтому он все время проверял, на месте ли оставшиеся части; например, под видом поправки галстука щупал, тут ли шея.

— Люба (вдох) ушла (выдох) в десять часов (вдох) тринадцать минут (выдох) утра!

— Кроличек, иди-ка ты спать! — посоветовала Евдокия.

Но Кролик не ушла. А в коридор вышла еще и кошка.

— Вот и Мусе любопытно, — сказала Кролик.

— Вся кошка состоит из шерсти и любопытства, — зевнула Евдокия.

Кролик поняла, что мать зевает намеренно, и сказала Юрию:

— Жена уже не вернется, у нее теперь другие циклы работают, — туманно, но в то же время по-подростковому жестко объясняла она. — Вы завтра с утра должны искать другую жену! Да когда найдете, в первую очередь спросите, не училась ли она у моей мамы по литературе. Если и вторая училась у маменьки, то бегите от нее изо всех сил...

Напрасно Кролик старалась: мрачный Юрий был в таком горе, в таком... Он, кажется, даже не замечал, какого он пола.

— Так что же это такое — высота безысходности?

Евдокия нервно заколыхалась:

— Язык культуры нужно долго осваивать. Вот если бы вы учились у меня в классе, а потом...

— Спалить бы такую культуру, — по-хамски оборвал незваный гость Евдокию, а про себя добавил: “А тебя взорвать, отравить и повесить”, — повернулся и огромными прыжками улетел вниз по лестнице.

Евдокия покачала большой красивой головой:

— Ужасно тонка у нас в России пленка культуры. Вот-вот прорвется. А ты, Кроличек, иди спать, простудишься. Завтра экзамен! Или тапочки, или в постель.

— Не ты ли, мама, эту пленку истончаешь! Почему ты не говоришь в гимназии просто, что нужны дом, семья, дети? У тебя ведь все это есть!

Евдокия, чтобы не выглядело демонстративно, зевнула не размыкая рта и сказала: мол, папа, бедный, в Ключах там скучает один.

— Папе ты никогда не говорила про высоту безысходности, а все: да, милый, хорошо, милый!

— Есть искусство — и есть жизнь. Какая ты все-таки дремуче-первобытная еще...

— Мама, почему ты визжишь и топаешь ногами!

— Я? Ну а где мы находимся в конце концов?

— Где же?

— В России. У Достоевского вообще сплошь одни скандалы...

— Мам, у Толстого не одни скандалы, а он тоже не во Франции жил.

Евдокия поймала себя на том, что закуривает третью сигарету. Итак, Кролик не против культуры, а против людей, паразитирующих на культуре. Она потом сама не могла понять, как у нее получился такой вывод.

— Мама, ты хотя бы вспоминаешь иногда, как твой первый муж утонул в Байкале?

— Я тут ни при чем. Байкал пьяных не любит.

— Байкал пьяных не любит... А долго ли ты сама пробыла тогда на высоте безысходности? Ты через месяц вышла замуж за папу!

— У тебя, дочка, нет широты мышления, тонкости. Да. Это я упустила. Прости. У папы мне понравился номер машины: 906. Если перевернуть, то получится то же самое число. Ты же знаешь, как я внимательна к числам, как много значения им придаю... Ждать было нельзя!

Евдокия увидела, что в пепельнице полно окурков. А дочь все не унималась:

— Ты мне объясняла сто раз: Икар упал, а люди не заметили его подвига — желания летать! Один пашет землю, все своими делами занимаются, а Икар только ножкой булькнул... Ты очень стремишься быть замеченной. Но разве можно — любой ценой?! Детям морочить головы... А сама ты хоть минуту пробыла на высоте безысходности?

— Еще раз скажешь про высоту — и получишь в умный лоб, Кроличек!

— Все поняла. Теперь сокращу до ВБ. У Икара — ВБ. Но люди имели право заниматься своими делами, я думаю... Но ты не ответила мне про себя — была хоть минуту на?..

Да как Кролику рассказать, что в советское время старые имена казались чем-то жухлым! Сколько раз Евдокию называли Дуськой, столько раз и взгромождали на высоту безысходности! На эту самую подлую высоту... Это сейчас все снова вошло в моду, вон и магазин рядом — роскошный! — называется “Евдокия”! А раньше... что пришлось вынести, Боже мой!

— Понимаешь, сейчас в России... доченька...

На слове “Россия” окно в соседней комнате взорвалось. Евдокия и Кроличек кинулись друг к другу, завизжав и больно обнявшись.

— Неужели это он, Юрий? — вслух думала Евдокия, уже подбирая осколки бутылки и разбитого балконного стекла.

Кроличек бросилась защищать мрачного красавца: мол, там, внизу, целая драка, мильон алкашей.

— Ну он, может, воспользовался этой дракой и отомстил, — по привычке побеждать возразила Евдокия, хотя уже вспомнила, как они с дочерью ловили некоторые фразы пьяной компании под окном.

В пьяной компании словно нет переходов от одного этапа к другому. Кажется, только что был мирный разговор о том, где дешевле можно купить пакетики с опьяняюще-чистящей жидкостью, и вдруг полетели булыжники матюков, а потом и настоящие булыжники. Наконец застонала вдалеке милицейская машина. Она стонала то справа, то слева, пока все не разбежались. И тут-то она появилась во всем блеске: грозный “форд”, гуманитарно подаренный копами, кажется, Чикаго — да, оттуда — далеким уральским коллегам.

Евдокия стояла на балконе, уткнувшись в ночь. Кролик пристроилась рядом.

— Мам, а этот Юрий, как его фамилия, он что, давно женат?

— Чухнюк... или Чухняк. У них не я вела, а Пискунова: типический герой, принципы гуманизма... Слава Богу, она уже год как на пенсии.

Теперь Кролик знала фамилию этого мрачного Аполлона и могла идти спать, но завтра она его найдет (у подруги мама в горсправке работает).

— Мама, давай вместе пойдем к Юре завтра? Ты же разбила эту семью.

— При чем тут я? Это все Люба Заренко... Помню: появился у них в одиннадцатом классе новенький — так я сама видела, как одна ее губа погналась за ним, а другая по-прежнему тянулась в сторону Юрия.

Мать и дочь уже сидели на кухне. Ветер принес в балконную дыру полуночную сумасшедшую муху, которая вскоре зажужжала в теплом воздухе возле уха Кролика. Даже мухе нужно тепло, нужен уют. Евдокия взяла мухобойку и пригласила муху на казнь:

— Ну, садись, я тебя прихлопну.

Но насекомое не послушалось.

— Ладно, оставайся на ВБ, мама!

— Опять ты за свое!

— Хорошо, тогда будем говорить про низины оптимизма...

А Юрий в это время шел по городу, отказавшемуся от света — будто специально для него такой кусок города выпал. Вот на этой скамейке может сидеть его жена, одиноко так! Но не сидит. А если свернуть за магазин “Евдокия”, то и там она может сидеть. И тоже никого. Если бы она ушла к другому, то он бы ее вырвал, но она ушла в высоту безысходности, а это...

Родителям Любы он звонил пять или шесть раз, никто не отвечал. Возможно, на дачу уехали. И Любу взяли? Вдруг он увидел свет в своих окнах. Он никогда так серьезно с женой не ссорился еще, и опыта примирения нет... Юрий остановился покурить у окна на своем этаже. Это окно в подъезде — под возрожденческую арку — сделал новый русский, их сосед. Неизвестно, как пришла ему идея витража в подъезде, но до витража дело не дошло. Его подпольное производство водки было разоблачено, а вместе с ним сгинул и сам сосед куда-то... Четыре стеклышка только и вставлено — лазоревых лепестка. И что они должны были означать? Надежды на... ? Все лицо соседа было измято подлостью или желанием скрыть подлость, а вот поди ж ты — хотелось витражей; причем — не только для себя, а для всех в подъезде!

Хорошо, что не звонил родителям, не потревожил их! Они и так к себе взяли бабушку, чтоб Юрий с женой жили в ее квартире, а теперь бабушка заболела... Впрочем, он знал, что хороших людей много и кто-нибудь да родителям донесет, как Юрий искал Любу, которая то взбегает на высоту безысходности, то сбегает с нее...

Любовь — это ясновидение, это не ослепление. Он знал, что Люба — не Евдокия, но Евдокия хоть своих не трогает, живет в свое удовольствие, а эксперименты ставит на учениках, Люба же искренне верит в любую чепуху... И тем не менее сердце вываливается (от любви). Пора! Он хотел выжечь в себе такие вопросы к жене: “Ну как там, на высоте безысходности, — кислороду хватает? Голова не кружится?” — но, к сожалению, сигареты были слабые, не выжигали ядовитые слова. Тут бы подошла едкая махорка, которая — пусть вместе со здоровьем — разрушила бы и ненужные мысли.

Люба лежала в ванне с томиком Кушнера в руках. Она виновато посмотрела на мужа и сказала:

— Хотя его и зовут Скушнер, но мне понравился.

— Где ты его взяла?

— В одном доме... у Лиды, ты ее помнишь, наверное, на первом курсе она с нами начинала, а потом ушла в академ. И еще там был один сценарист, то есть драматург! В общем, он хочет пьесу написать о высоте безысходности. В восторге: “Какой сюжет, какая жизнь у нас в Перми богатая!”

— Он сам-то не хочет быть героем пьесы? Я из него инвалида сделаю! Это так сценично, украсит пьесу... коляска никелированная. Лицо в синяках.

Юрий прошел на кухню и там смел все, что было в холодильнике. (Он не понимал тех, кто от расстройства не ест.)

Люба неслышно приблизилась сзади и положила голову на плечо.

— Да этот сценарист... его жена бросила! Как он говорит: “единоутробная жена”. А все — с неудавшейся жизнью — хотят, наверное, это и дальше распространить. — Люба давала понять, что она все понимает...

Юрий подрабатывал через ночь в “Эдеме” — ночном баре (вахтером или вышибалой, что одно и то же). Он сказал:

— Завтра у нас зарплата — набросай список, я на Гачу заеду, поверблюдствую опять, все привезу. — Он посмотрел в окно. Странно — где он находил тьму в городе? Ведь в Перми белые ночи в июне. Скорее белобрысые такие, но с каждым мигом все прозрачнее и прозрачнее.

...Евдокия позвонила нам в семь утра! Почему-то многим нашим знакомым кажется, что если у нас много детей, то всегда найдется один, кого можно одолжить для решения тех или иных проблем. А то, что каждый из них — такой же человек, загруженный своими проблемами, это в голову людям не приходит.

— Что случилось-то?

— А помнишь, Букур, ты говорил: “водка” — одного корня с “водой”? Ну а воду надо все время пить. Получается подсознательный приказ: водку тоже пить! У русских так.

— Я вообще думал, что у иных моих пьющих друзей вместо сердца — рюмка, никогда не разобьется. А вот недавно позвонил отец одного: инфаркт у сыночка... Пока не заменят слово “водка” на другое...

— Тут мне Кроличек подсказывает: они сейчас пакетики пьют... со стеклоочистителем.

— Но изначально-то пили водку.

— Эти пьяницы разбили у нас балконное стекло... Надо бы на час-другой покараулить квартиру, дочь сдаст первой экзамен и вернется.

С трудом мы отбились от Евдокии: у наших тоже экзамены (что — правда).

...Все обошлось: никто в квартиру Евдокии не забрался за те два часа, что Кролик сдавала экзамен. Потом она вызвонила мастеров. А в четверть девятого вечера Евдокия вернулась домой:

— Знаешь, ко мне в автобусе пристал один: “Евдокия? Когда долг отдашь?!” — “Какой долг?” — “Ты ведь Евдокия?” — “Да, но...” — “Никаких „но”! Должна — отдавай!” Потом уж мы выяснили, что он имел в виду другую Евдокию... Странно. В нашем поколении Евдокий-то раз-два — и обчелся. И ведь пошли автобусные круги злобности. Знаешь, Кроличек, стоит в транспорте кого-то толкнуть нечаянно, все — кругами пошло. Но потом я пару раз вежливо сказала: “Простите великодушно”, — и обошлось... Я, видимо, кому-то должна... в самом деле! Я готова с тобой поехать к Юрию.

— Мама, я уже там была. У них все в порядке. Люба вернулась. Сидит и готовится к экзамену.

— Значит, зря ты съездила?

— Нет, не зря. Она вся чешется, а я сразу: “У вас случайно не немецкая комбинация? На нее часто бывает аллергия...” Люба сняла — все, перестала чесаться...

— В кого ты у нас такая умная, Кроличек!

В этот вечер Кроличек записала в своем дневнике: “Как хочется любви!”

* * *

Журнальный зал | Октябрь, 2002 N3 | Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР

Как мы ее знаем? А рядом живем. То есть сначала мы знали ее маму — по естественному праву соседства и молодости, а мама знала не только нас, но и африканцев, которых империя щедро зазывала учиться в Москву (уж потом-то они подорвут буржуйский строй в своих нехороших странах, мечтала она, то есть империя). Но один из них не удержался и подорвал для начала девственность нашей соседки, в то время — простой лимитчицы. И вот прилетела она из Москвы, выметала, как икру, афророссиянку, бросила ее на руки своей матери и улетела в Феодосию, где, по слухам, были какие-то лагеря по подготовке революционеров из стран третьего мира, как бы сейчас сказали: менеджеров по продвижению коммунизма. Было это все в году так семьдесят четвертом-пятом, точно не вспомнить.

Мы-то себе объясняли так, почему все звали девочку-мулатку Нюрой: очень уж хотелось родне, чтобы у этой курчавой и шоколадного цвета новорожденной было что-то предельно русское. Неизвестно, как к этому отнесся африканский клан, да и знал ли он, как далеко зашвырнуто их семя — в ужасные ледяные широты. А уральский клан уже тогда начал ее доставать, с пеленок:

— Головешечка ты наша! Ну, ничего, чумазик родной, у Пушкина тоже предки были сплошные негры!

Пушкин жужжал в ее ушах везде: в детсаду, на улице, в санатории, где ее лечили из-за неприспособленных к северу легких.

Когда наша старшая дочь, как всегда, с таинственным видом (“Вот кого я опять на улице выловила!”) привела Нюру к нам в дом, мы добавили свою каплю яда: мол, только что говорили об Александре Сергеиче! Как это получилось, что он рос полным и рыхлым, да еще мать его не любила, но случилось чудо — сделался вечным любимцем нации!

“Только не моим!” — читалось в Нюрином ненавистном взгляде. Было ей тогда лет семь или восемь. Узнав от нас, что Пушкин учился безобразно, она резко усилила успеваемость и закончила школу чуть ли не с серебряной медалью.

Мы как-то смутно знали от дочери, когда у Нюры произошла эта встреча с Кириллом. В общем, она стала классным руководителем (преподавала пение), а он, кажется, пришел за документами, чтобы перевести дочь в элитную школу. При виде Нюры у него все части лица поехали и встали на новые места. А брови! У каждой брови свой замысел был... Но тут дочь что-то не договорила и куда-то помчалась, оставив нам в завершение только две фразы из той встречи.

Кирилл: “Люблю красивых женщин”.

Нюра: “А вы оригинал! Все ведь их не любят...”

Нет, не так. Кажется, она сказала: “Однако вы оригинальны”.

В общем, для кого-то Кирилл был бы подпорченный, потому что женатый, а для Нюры — в самый раз. Ее бабушка родила от женатого.

— А уж про маму и говорить нечего: она меня вообще от троеженца зачала! — говорила она нашим дочерям как-то к слову.

К этому времени Нюра к Пушкину уже была без претензий, но тут-то он ей и подгадил! Самому трахаться было можно сколько угодно, а ей — в день его, Александра Сергеича, двухсотого рождения... не позволил. Кирилл сказал: жена часа на три застрянет возле курчавого памятника со своим классом, разинув рот (она вела кружок художественного чтения). Что там Пушкин писал: “Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем”? Ну ты не дорожи, а нам не мешай. Но все же Кирилл вышел из гаража посмотреть. И чуть не в гневные объятия жены! Он сразу как бы судорожным движением захлопнул дверь гаража и застонал:

— Оля! Мне так плохо... сердце! Как хорошо, что ты... рано освободилась. Наверно, “Скорую”... да-да! Вызови.

— А я хотела картошки набрать,— продолжала играть роль невинной хозяйки Оля (она была артистка ТЮЗа вообще-то).

Какой картошки! Ее дома навалом. Кирилл лично вчера принес два ведра — теща сказала, что даст своей бедной подруге, как будто бы в долг, а на самом деле навсегда, чтобы подруга не смущалась... Но подруга все-таки не взяла ничего.

Спасибо, Нюре пришел на помощь страх: он выдул из нее остатки желания. Она даже не помнила, как по лестнице сверзилась в подпол и захлопнула тщательно обитую ледерином крышку. Овощи, конечно, были не против такого соседства и тут же предложили ей свой основательный, задумчивый запах.

Нюра сначала замерзла, а потом всем слухом переселилась наружу и поняла, что там никого нет. Она вылезла, постояла в темноте перед закрытой дверью гаража и, трясясь, ее ощупала. Она так и не смогла понять, что с замком нужно сделать.

Становилось все холоднее и холоднее. “Ведь июнь,— ужаснулась Нюра,— проклятая негритянская наследственность! Все ей подавай знойный климат, знойных мужиков. Если он меня только утром выпустит и если я до утра доживу, убью его закоченевшими руками! И зачем эти мужики нужны, если разобраться? Что мне эта золотая цепочка, которую Кирилл подарил?”

Она вся устремилась вверх — прямо зыбкий столб над ней стоял, как над печкой, и все картины обещаний шли по этому столбу, сбитые связками слов:

— ...обещаю... никогда больше!.. если выберусь отсюда до ночи!.. Ой, не надо больше, не надо...

И тут обратный поток картин принес ей сцену. На днях Кирилл увидел новый замок в ее квартирной двери и сказал: “Такой же, как у меня в гараже”.

А если такой, то, пожалуйста, изнутри открывается: раз-два.

Через миг она была уже у нас, лицо — сочетание темных и белоснежных драгоценностей:

— Я думала, что здесь, как всегда, набито гостями и кто-нибудь проводит... из мужчин. Мимо одних окон...

Мы развели руками: звиняй, Маугли, бананив сегодня нема...

— Нам как раз нужно бежать на разные уроки. Частные. Пойми!

— А мне никуда бежать не надо,— вздохнула Нюра.— Ко мне жизнь сама пришла как учитель.

От Нюры тянуло мазутом, корнеплодами, на платье были сальные пятна. И понятно, что помочь бы ей надо, но нам в самом деле пора по урокам, а кроме того, проходить мимо каких-то окон, под ручку якобы — слишком это похоже на плохой шпионский фильм.

— Ну тогда я домой только ночью пойду. Я же чувствую, она стоит перед окном, меня грязным взглядом старается мазнуть. И хотя я сама виновата...

Ну что ты, сказали мы, оставайся, Нюра, конечно, до вечера, угощайся чаем и телевизором. Она бегло поиграла на пульте: из всех каналов лез Пушкин, говорящий на голоса то Юрского, то Парфенова, а то и Смоктуновского, покойничка. Даже показали какой-то провинциальный город, где мэр сдернул простыню с чугунной тумбочки, на которой был установлен исхудавший подросток — по грудь. Ну ясно, почему солнце русской поэзии такое худенькое: городская казна разворована, а бронза очень дорогая сейчас. Но почему же глава города с гневом говорил: “Открытие этого памятника — наш ответ на незаконные бомбардировки НАТО в Югославии!”? Этого Нюра уже не смогла вынести.

— Меня,— сказала она тоскливо,— со всех сторон вытесняют.

Потом захохотала низко, показала белейшие зубы, которыми можно перекусить небольшой гвоздик, и ушла.

Бабушка встретила ее, поставив дыбом усики над необыкновенно сохранившимся ртом (словно старость на цыпочках проходила все время мимо него).

— Ну что опять случилось, баба-мама? — Нюре бы сейчас полежать в ванне, смыть с себя гараж весь, а потом тайком выпить бабушкиного снотворного.

Но мало ли какие могут быть мечты!

— Только я не понимаю, на кого адрес искушения: на тебя или на меня? — озабоченно начала бабушка.

Только сволочь мечтает разлечься в ванне, когда баба-мама хочет поговорить. Бывает на эстраде такой фокус: отвернулась-повернулась — и вот уже другое лицо. Нюра подошла к форточке на кухне, закурила и повернулась к бабушке в своем лучшем варианте.

“Только и есть у тебя нашего, уральского, что выставочные зубы, головешечка ты наша, да и те закоптишь!” — подумала бабушка. И вспомнила, как посмеивалась над ней сестра, проживающая в Казахстане. Когда она слышала сюсюканья над Нюрой, все приводила казахскую поговорку: “Ворона вороненку: “Беленький ты мой!””

— Так что там с искушением?

— Нужно позвать отца Николая, чтобы освятил автоответчик. Там бесы лают, кукарекают, пилят что-то... — И тут баба-мама сослалась на высший авторитет — на телевизор: — Я слышала сама по третьей и пятой кнопке — голосом Глузского,— что Льва Толстого они замучили. Это после отлучения... ну это... хрюкали, визжали.

И бабушка добросовестно пересказала весь этот яснополянский скандал недели.

Нюра прослушала автоответчик. Чувствовалось, что жена Кирилла говорила через носовой платок свои повизгивания. Но разве это трудно — узнать голос (у Нюры был абсолютный слух). Баба-мама, удостоверившись, что Нюра просекла ВСЮ ЯСНУЮ ПОЛЯНУ, вышла к подругам на лавочку. Нюра в окно увидела, что, судя по уважительным взглядам других бабусь, они завидуют бабе-маме. Везет ей: и внучка — мулатка, как в сериале, и бесы на автоответчике! Еще со второго этажа Нюре было видно: бабушка подволакивает ноги на каждом шагу. Эта гомеопатия на ее суставы не действует. Хватит покупать “Цель”, надо разориться на “Инолтру”... цепочку продам, чтобы ничего о Кирилле не напоминало.

Цепочки на “Инолтру” не хватило — продала школьному завхозу задешево, пришлось добавить из отпускных. И плотно сели с бабушкой на каши. Только сиамцу своему покупали рыбу — очень уж он был ласковый, даже повадился обниматься. Нельзя его без рыбы оставить такого!

Зато “Инолтра” помогала! Нельзя сказать, что баба-мама расцвела, но одной ногой она вообще бодро стала вышагивать, а другую меньше волочила, чем раньше. И даже пару раз забывала внизу на скамейке свою палочку! А главное: перестала злобно поглядывать в сторону машиностроительного завода, который только авиадвигатели выпускает, а взамен забирает все суставы.

Кирилл же, чтобы спасти свою жизнь (он стал чахнуть вне Нюры), принес коробку конфет величиною со стол, английскую сумку — на застежке милый вензель АВ (Анна Верхнекамцева), сам выгравировал. Да еще в придачу почти ящик консервов “Печень трески”, которые любила Нюра (все бы ели!). А вдобавок себя

дал — такого Кирилла она еще не видела. За те дни, пока его жена и теща прессовали, он стал худой, чуткий, нервный — ну просто французский пианист!

Когда Нюра узнала, что он живет с тещей в одной квартире, она присвистнула даже:

— Теща — это тысячелетний ужас! Я читала: при раскопках находят таблички с записями о злых тещах...

Однако он отвечал, что его теща — вполне ничего. А теперь, видимо, понял, что чего?!

И Нюра (так хотелось сладкого!) все это приняла, сразу же начала есть конфеты, пообещала поехать с ним на курорт в Железноводск.

Но тут с нею сделался этот ужас: боязнь открытого пространства. Не могла никуда выйти, не то что поехать в отпуск с Кириллом! Даже когда она приходила к нам, то три сестры ее провожали до самых дверей квартиры. И между делом заметили, что надо идти покаяться, тогда, может, болезнь пройдет.

Нюра так бурно исповедовалась, рыдая и заходясь словами, что отец Николай даже испугался: не умрет ли здесь она?

— Эпитимью наложить, что ли? — как-то безотносительно к Нюре спросил отец Николай, весело глядя вверх (так, бывает, веселый сын спрашивает веселого отца о чем-нибудь, и Нюра вдруг подумала: да, не все же время Отец строгий, бывает и другой).

— Конечно, батюшка, наложите!

— Ну три дня на хлебе и воде выдержишь? И неделю читай Покаянный канон!

Три дня на хлебе и воде — это она легко выдержала, а с Покаянным каноном один раз осеклась: не рассчитала время (когда еще есть силы, но в голове уже нет кручения забот). Но отец Николай в следующее воскресенье отпустил ей грехи. Нюра причастилась. А поскольку водила ее в храм наша младшая дочь, то она еще подсказала заказать сорокоуст во здравие за рабу Божью Анну. И Нюра снова стала прежней. Теперь любой свой выход из дому она воспринимала как подарок судьбы, как радость.

Однажды у нас она познакомилась с молодым поэтом.

Где-то там, где распределяют поэтов, произошла ошибка, и к нашей семье их приписали очень много: Матвея Заволжского, Фрола Бертеньева, Егора Хомутяна, Максима Лебядыню... Поэтессы почему-то не прививались, отсыхали. Как говорил самодовольно сын: не выдерживали страшной радиации мужского начала.

Всех их Нюра отлично знала. Но вот появился новый: красавец, умница, талант — в общем, подлец! Каша во рту аристократическая, как у известного телеведущего... Нюре он понравился, и очень!

Однако вскоре их подкараулил Кирилл, загородил дорогу и заявил Левандовскому: мол, так и так, парень, ты хотя бы знаешь, что она была со мной за деньги?!

Поэт помолчал и сказал так:

— Мужчины так себя не ведут. Или вы не мужчина?

Тут Кирилл исчез навсегда, а Нюра стала звать Левандовского по имени: Александр. Хотя до этого имя ей не очень... сами понимаете! Но уже через месяц она у нас говорила:

— Ай да Сашка, ай да сукин сын, халявщик такой, межпостельный перелетчик! Каждый вечер ужинает, так это ладно, слопал “треску” Кирилла... Я ее видеть не могу! Но он при этом воркует, что я его ангел, его Муза. Думала: Пушкин — не то, а этот еще хуже Пушкина!

Потом Нюра спохватывалась: он не виноват, его мама из психосоматики не вылазит, у него наследственность. Я ведь не виновата, что такая... горячая. Тоже папенька во мне сидит...

Но вскоре мама поэта вышла из больницы, и им стало негде встречаться. Нюра пошла к отцу Николаю:

— Может, мне в монастырь уйти? Отец Николай?

— Замуж тебе надо!

Нюра шла и думала: замуж... А кто предложит руку и сердце? Кстати, почему просят руку и сердце, хотя имеют в виду совсем другие органы?

И тут... приезжает мамочка Нюры! Из Германии. Оказалось, бабушка родила ее от соликамского немца Майера, и вот, пожалуйста, она уже зовет ехать всех туда, в Ганновер! Нюра взмолилась:

— Зачем?!

— Ты что, всю жизнь в этой грязи хочешь прожить, Нюра?! Посмотри: грязь такая неопрятная, вот-вот заматерится... Грязь тебя здесь держит?

— Ну почему?.. Я здесь все люблю.

— Нюра! Не надо. Кого ты любишь?

— Пушкина...

— Пушкина она любит! Пушкин, он и в Ганновере Пушкин.

— Нюра хоть и афро, но россиянка! — гордо и звонко заявила бабушка.— Чего ты к ней пристаешь? Мы с нею остаемся на пермской это... почве.

— Да-да, еще на улицу Пушкина переехать, а с нее сразу на улицу Революции (там в Перми дурдом).

Мать Нюры еще с неделю покричала, все больше и больше тормозя (потому что между словами мысленно произносила некоторые матерные слова). И уехала назад. Даже денег не оставила. Но зато рядом с домом Нюры (и нашим) открылся магазин комиссионный, там почти все книги по три рубля. Нюра зашла и впервые в жизни купила томик Александра Сергеича.

г. Пермь

* * *

Журнальный зал | Знамя, 2002 N6 | Нина Горланова

Незабудковые, малиновые, желтые… Разноцветные стекла составили гору. Когда-то здесь был завод. Сейчас стекольная гора — наша отрада. Мир сквозь желтое стекло — солнечный, синее — пасмурный. Черное — ночь, красное — война… Раз! Снова солнце. Зеленое стекло словно переносит тебя в лес. Кажется, что мировые ритмы меняются по твоей воле, что стекла могут все:

Солнце.

Ночь.

Пасмурно.

Лес.

Солнце опять! И это за три секунды. А есть еще такой цвет — золотисто-коричневый, сквозь него серые домики становятся сказочными: вот-вот из одного выйдет если не волшебник, то хотя бы помощник волшебника.

— Кукла, ты чего?! — кричит Витька Прибылев.

Кукла — это я. От неожиданного окрика кувырком падаю вниз. Нельзя так сильно задумываться, надо быть как все. Но трудно. Я — новенькая. Наша семья только что приехала в Сарс. Мне шесть лет, но я ростом с четырехлетнего ребенка. Пошла в школу — портфель по земле волочился. Теплым сентябрьским днем после уроков мы зашли на стекольную гору, и вот уже от падения платье — белое с квадратами (сейчас бы я сказала: под Лисицкого) — запачкано землей. Но мама обещала купить форму, если я буду хорошо учиться.

Витька догнал и спросил: “Кукла, что с тобой?”.

Как объяснить ему то щемящее чувство внутри меня, что мир не так прекрасен сам по себе, без цветных стекол! Другие-то находят радости. Значит, зрение не в глазах, а внутри нас — в мозгу! И я должна изнутри научиться смотреть — так, чтобы полюбить Сарс.

Деревня, из которой мы приехали, была небольшая, но такие поля ржи, пшеницы, гречихи, льна простирались вокруг! До горизонта. Лен цвел голубым, гречиха — розовым. А в Сарсу мне приходится добирать разноцветность мира через стекольную гору. Зато какой этот волшебный цвет старого золота!

Я родилась, страшно сказать, в 1947 году. В крестьянской семье. Фамилия отца — Горланов, — возможно, не его, а просто такую дали в детдоме за громкий голос (мама не раз выговаривала ему: “Бригадир, ты как крикнешь, так у кормящих матерей молоко присыхает”, — речь о временах, когда матерям не давали отпуск по уходу за детьми). Отец оказался в детдоме, потому что семью его раскулачили или разорили. Возможно, было поместье. Он помнит озеро, помнит, как мать умерла в одночасье от горя этого. Его сдали в детдом — двухлетнего. Я думаю: хотели спасти от Сибири. Долгие годы папа пытался что-то выяснить, но не удалось практически ничего. Когда ему было двенадцать лет, его усыновили супруги Горшковы, но характер уже к тому времени сложился (суровый). От матери мне достались общительность и любовь ко всему миру, от отца — затаенная нелюбовь к советской несвободе.

Неродные бабушка и дедушка Горшковы так любили меня! Но время-то было послевоенное, голодное, и вот решение: “Минку — в детский сад!” (дедушка Сергей не мог выговорить мое имя). В первый же день я сбежала оттуда в поле ржи, которое до горизонта. Ну что — в колхозе никто не работал до вечера. Искали. Хорошо, что рожь не пришлось скосить раньше времени — бабушка Анна нашла меня (спящей — по струйке пара в холодном воздухе). Мне было три года, и я уже умела читать (в больнице, где я лежала с желтухой, девочки-школьницы научили меня).

Первое воспоминание такое: мы угорели, и бабушка пытается отвлечь меня от дурноты… юмором. Она якобы хлебает ложкой дым, а я сквозь слезы хохочу, понимая, что выхлебать его нельзя. Божий мир так устроен, что мы понимаем юмор прежде, чем научаемся говорить. Тогда мне не было и года. Фрейд бы сказал, что это повлияло на мою личность: у меня часто смех сквозь слезы…

День смерти Сталина был одним из самых невероятных в моем детстве! Проходил какой-то митинг, ничего этого не помню (кроме портретов вождей: Ленин и Сталин в полный рост). Главное: отец взял меня на плечи! Раз в жизни… Без ума от счастья я не знала, за что держаться там, наверху. Сначала старалась руками — за воздух: вот я здесь — на папиных плечах, смотрите все! И чуть не упала. В порядке эксперимента схватилась за лоб отца — ладонями. Но вдруг ему неудобно так? У меня страх все время был — как крикнет!.. Чувствую: счастье ускользает от моих терзаний. Наконец я придумала держаться где-то за ушами его… Чего я раньше завидовала всем? Не такое уж блаженство — кататься на отцовских плечах. Тем не менее запомнила на всю жизнь: я высоко, как все дети. Хотелось быть как все. Так в день смерти Сталина побывала я на отцовских плечах.

Видимо, из-за малого роста меня выбирали на роль “оратора”— от имени пионеров и школьников приветствовать митингующих. Что я понимала в первом классе-то про светлое будущее? Помню лишь: в миг выступления жаркие мечты о счастье протягивались, шарили по головам митингующих и возвращались ко мне с удесятеренной силой. И вот 7 ноября я приветствую, 1 мая тоже, а потом наступает лето, за время которого я резво подрастаю. И все! Меня больше не назначают на сладкую роль… А ведь целый год сарсинцы любили меня: “Это та девочка, которая с трибуны говорит без бумажки!”. Конфетами угощали, улыбались мне. И вмиг как отрезало. Значит, любили не меня, а мою роль? Былые заслуги ничего не значат? Да какие уж такие заслуги! А послужить-то хотелось. Но как?

И я решила изобрести лекарство от всех болезней сразу. Не более, но и не менее.

Дело в том, что мой отец страдал от псориаза. А у псориатиков всегда наготове рассказы о чудесном исцелении: тот по пьянке заночевал в луже с мазутом, и все коросты сошли! Другой с похмелья облился рассолом, и наступило улучшение… Я думала, что можно СЛУЧАЙНО открыть средство, которое спасет всех! Не ела конфеты, перепадавшие мне, крошила их, смешивала с печеньем и ядрышками семечек и все разносила по “клеткам” (сейчас у детей это называется иначе — “штабики”). Потом я узнала, что за спиной надо мной смеялись, но в лицо никто не сказал: “Дура ты!”. Хотя дети ведь довольно жестоки. Но, видимо, слишком серьезными были у меня глаза. Впрочем, может быть, никто не хотел лишиться тех вкусностей, которые разносила Кукла…

У меня три младших брата, надо за ними следить, воду носить (а она никуда ведь не вытекает — сколько ведер принес, столько и вынести придется, уже в виде помоев). Ну и корова, сенокос, дрова… Ни крошки свободного времени. Почитать и то некогда.

Если и случалась высокая минута в моем детстве, то на полянке, где я собирала землянику. Там цветы целуются от ветра, запахи плавно чередуются: то — ягод, то — ели, вдруг — черемуховый ветер. Птица кричит: “Кто ты? Кто ты?”. Дерево скрипнет, а после — листья зашелестят…

Я ходила на свидание с полянкой, как на любовное. Волновалась. А чего бы волноваться, она ведь никуда не убежит. Но там могут раньше меня оказаться другие, и тогда уж не полежишь под кустом волчьих ягод, не полюбуешься на паутину с капельками росы. Я волновалась, потому что любила ее — эту земляничную поляну. Это были уроки любви… Кому-то мысленно писала я письма тогда — за подписью “Я и полянка” или “Я и Сарс”. Со всеми хотелось поделиться своим настроением, но не наяву, нет. Наяву может случиться всякое: придут парни и драгоценную материю счастья растворят в кислоте матюков…

Еще одна высокая минута моей жизни случилась на ледяной горке. Это было в дни после ХХ съезда и разоблачения культа личности. Мы с Витькой Прибылевым катились вниз на одной доске: он спереди, я держусь за него. Качусь и кричу ему в ухо:

— Понимаешь! Человек мог ради комнаты в квартире оговорить соседа. Рассчитывал за это получить его жилплощадь.

Так я понимала “культ личности” — через квартирный вопрос!

Моя маленькая душа вместила тогда лишь эту каплю. Я знала, как трудно получить жилплощадь, но понимала, что донести понапрасну на человека ради комнаты — подлость! И какая большая гордость поселилась внутри меня за свою Родину: все уже позади! Люди поняли — они преодолели сталинизм.

Дело в том, что мои родители, прожив несколько лет в Сарсу в одной комнате с семьей друзей — Штейниковых (святые люди: их самих пятеро, но еще терпели всех нас!), однажды самовольно заняли новую квартиру. Хорошо помню ночной переезд — ужас перед тем, что сделают с нами утром… Ну, выселили, конечно, но не на улицу, а дали государственную комнату в коммуналке. О, квартирный вопрос! Во всех странах есть вечные темы: жизни и смерти, любви и ненависти, одиночества и веры, а у нас в России еще одна вечная тема — квартирный вопрос…

Моя далеко смотрящая вперед любовь к свободе подсказала способ вырывать каждый год две-три недели для книг. Я уверила маму, что болит сердце. На самом деле душа ныла без сладких сказок и стихов, но об этом нельзя было заикнуться в нашей семье. И вот в зимние каникулы меня всегда клали в больницу, обследовали и лечили, а я брала с собой две сумки библиотечных книг и глотала их одну за другой. Меня все звали: книгочей. Я лгала, чтоб вырвать кусочек свободы, но сердце в самом деле тогда болело — от стыда перед родными. Я-то отдыхала, а они мою работу по дому должны взвалить на свои плечи (буквально: воду носить на коромысле).

Между нами, читателями, как относиться к тому, что Занусси поставил памятник книге? Живым ведь не ставят памятников… Неужели книга умерла и остался лишь Интернет? Но телевидение ведь не отменило кино, а кино — театр. И фотография не отменила живопись! Нет, я верю, что книга никогда не умрет.

Лучшие минуты жизни проведены со стихами, романами, рассказами. А философы! Я их сначала получила в экстракте (афоризмы из сборников “В мире мудрых мыслей”), а потом нашла собрание текстов “Материалисты Древней Греции”. И так поехало! Над этой моей страстью открыто посмеивались все. (Сохранилась где-то “философема” Миши Черепанова и Семы Гохберга:

Тарелка летат,

Мыслю навеват —

Мир непознавам!

Еще есть мой дневник года так семидесятого, плюс-минус, там я на полном серьезе писала: “Прочла четыреста страниц Рассела за три часа и начисто изменила представление о мире”, “Игорь Кондаков говорил со мной полчаса и совершенно изменил мое понятие о Витгенштейне”.)

Мамины родители не хотели, чтобы внуки звали их бабушкой и дедушкой. Нужно было говорить: тятя старый и мама стара. Дед Михаил Кондратьевич во время войны дошел до Берлина без единой царапины (бабушка Катя вымолила, я думаю). Уже из Берлина пришла посылка от него. Потом вернулись в деревню все воевавшие вместе с дедом. А его нет как нет!.. Оказалось: уехал с молодой медсестрой далеко в Сибирь… Мама моя написала письмо Ворошилову, и деда вернули под конвоем в родное село. Он — видимо — страдал. Пил и по пьяному делу замерз… Что мы знаем о чувствах наших дедов, которые прошли по Европе, увидели ее красоту (в тех местах, которые не были уничтожены войной)? Вернуться в колхозное рабство! Дед стал пасечником, мы на пасеке мед в сотах ели: сладкое недолгое счастье… Помню его в маске, с плавными движениями (нас он тоже просил не дергаться — пчелы этого не любят). И вот на днях стою я в очереди (платить за телефон), заполняю на ладони квитанцию, а от стоящего впереди человека сильно пахнет рыбой, причем — несвежей. Поднимаю голову и вижу красную мощную шею, рыжие волосы, как у деда. Такая волна любви неожиданно хлынула изнутри — до слез! Запах словно исчез. Господи, упокой души рабов Божьих: Михаила и Екатерины!

Бабушка Катя в самом деле была мамой старой — у нее рос Леша, мой дядя — моложе меня на полгода. Сейчас, в две тысячи первом году, когда я пишу эти строки, его уже год как нет в живых, пил-пил и…

Летом шестидесятого бабушка Катя слегла в больницу, и меня бросили на их хозяйство (корова, теленок, два поросенка, куры, огород, печь, которую нужно закрыть так, чтобы не угореть). А Леша влетит с друзьями в дом прямо с грязного двора — мне опять затирать пол. Ведь он всего на полгода младше! Тогда я думала: где мужчины и где мы…

В седьмом классе я подружилась с одной девочкой. И вот зима, мы идем из школы, наслаждаясь запахом пиленого дерева. В Сарсу был деревообрабатывающий завод, и всегда стоял в воздухе чудесный запах леса. Какой-то детский разговор: у кого получается делать мороженое, у кого нет (в снегу крутили вручную стакан со сливками). И вдруг подруга ставит на снег свою балетку:

— Ты понесешь и свою, и мою! — и она гордо идет дальше — впереди меня.

Вот так да! Взять балетку? Если бы ей стало плохо, я бы — конечно — бросилась на помощь, но так… просто? Ни за что! Стою. Подружка, не оглянувшись, сворачивает к своему дому. Она уверена, что рабыня несет ее балетку.

— Ха-ха-ха, — саркастически громко начинаю я хохотать.

Она то ли не слышит, то ли гордынька не позволяет ей вернуться. А я иду дальше, но иногда оглядываюсь. Балетка сиротливо стоит на снегу.

Так она и пропала. Может, кто-то нашел ее и взял, выкинув тетрадки (это, по тем временам, модная вещь — типа дипломата).

С той девочкой я больше никогда не разговаривала. Почему ей захотелось иметь рабыню? Я не знаю.

А во мне откуда взялась свобода? Из чего она родилась?

Я боялась угореть (смерти), родителей, войны, коровы (не раз наша Милка сажала меня на рога), сильно пугали и головные боли, мучившие с детства, а еще был страшен сумасшедший сосед, что с топором гонялся за детьми. Про многое из этого знала подружка. Ну и решила, что ее я тоже буду бояться?

А я отказалась нести чужую балетку! Почему? Тайна личности — в личном выборе. Но каковы причины именно такого выбора? Гены? Книги так повлияли? Пример бабушек, которые ходили в церковь, хотя власти это запрещали? Не знаю точно, что меня вдохновило. Но — буквально — вдохновило! Вдох, еще вдох… я шла счастливая от своей свободы, хотя тяжело дышала от возмущения. И даже сейчас, когда пишу об этом, мое дыхание сбилось… Как девочка могла подумать, что я подчинюсь ее приказу!

Ведь со мной два раза в неделю занимался Шаевич-Шалевич (увы, точно не помню, как писалась его фамилия). Новый учитель литературы, молодой специалист, так сказать. Я заикалась (несильно), а он решил исправить мою речь. Мы нараспев читали стихи:

— Я памятник себе-е-е воздвиг…

До сих пор помню это дерзкое “бе-е” в культовой строчке Пушкина (с тех лет всегда его как будто слышу — была такая дразнилка: “бе-е!”).

И хотя Шаевич-Шалевич — красавец с вдохновенными глазами, никаким тут лолитизмом не пахло. Во-первых, у него жена — перл создания (математичка), во-вторых, я — некрасивая рыжая девочка с веснушками (а косу прятала под себя, когда садилась за парту, чтоб мальчишки сзади не дергали). Почему же он захотел со мной заниматься? Скорее всего, по доброте душевной. А может, почувствовал во мне какую-то преданность литературе? Это вполне допускаю. По сравнению с уборкой навоза, стихи — это —о! — сладкие звуки.

От заикания я не излечилась, но приобрела нечто большее. Ведь выходило, что мужчины — такие же люди, как мы. Неужели? Но выходило, что такие же… Я до встречи с Шаевичем-Шалевичем не видала доброты от этой половины человечества. От женщин — очень много! Моя первая учительница — Валентина Яковлевна Устинова — умирая от рака (это третья четверть первого класса), завещала… купить мне платье на память о ней! (Об этом мой рассказ “Половичок”). А мужчины? Отец — суров. Оба деда с женами своими были так строги, что бабушка Анна мечтала хоть на год пережить мужа, чтоб пожить “слободно”. И пережила.

Друг мой, Витька Прибылев, уехал с родителями из Сарса и даже ни разу письма не написал.

В общем, в лице Шаевича-Шалевича я приобрела навсегда идеал мужчины: чтобы добрый, умный, смуглый.

Но главное все-таки в том, что Шаевич-Шалевич словно витамины “слободы” милой мне подарил… и я смогла выстоять в истории с балеткой. Да, со мной отдельно занимается учитель литературы! Мы не рабы — рабы не мы. Нет, нет, не мы.

Почему я поехала поступать в автодорожный техникум? Чтобы из дома вырваться, а куда — все равно? Или сидели в нас крепко советские строчки о романтике: “Вьется дорога длинная — здравствуй, земля целинная…”?

Свердловск мне понравился. И все силы я старалась вложить в экзамены. Однако меня не приняли… Некие знаки судьбы, видимо. Но я-то не поняла тогда. И ходила понурая: мол, наше образование в Сарсу никуда не годится, мне и в институт не поступить, раз в техникум не смогла. Что же делать? Думай, Нина, думай! Память хотя бы развивай. И стала я учить наизусть “Евгения Онегина”. Не нравился нашей корове Милке Евгений Онегин. Дою-пою: “Когда же смерть возьмет тебя!”. Она копытом по ведру — раз! А меня опять на рога…

Какой был Шаевич-Шалевич, такой и Ваня Распутин, моя первая любовь. Смуглый, добрый, умный… Но фамилия, видимо, влияла. В общем, мы даже ни разу не поцеловались. Просто очередь до меня не дошла. Зато я начала сочинять “тритатушки”, как точно выразилась бабушка Анна Денисовна.

Весна, Онегин на стене

Да запах нежный-нежный

От первых на моем столе

В весну эту подснежников… (Весна — весну — ну и ну!)

Я тогда и дневник нашего класса — КАПЕЛЛЫ — вела, одна тетрадь чудом сохранилась до сих пор. Там комсомольское собрание называется “хвостомольским”, а слово “Бог”, увы, написано с маленькой буквы (“Дай бог!”). А это же какая юность — оттепельная! Журнал “Юность” появился. Галка Галкина там в меру сил острила: “Мы теперь переписываемся: я пишу — он получает”. И я в меру сил старалась острить в дневнике: “Юрку подкидывали в классе. Три раза подбросили, два раза поймали”. А теперь как думать об этом? Я, что ли, участвовала?! Не помню… Но дрожь пробирает: не юмор, а юморок. Нет, не юморок, а именно юмор, но черный. Меня бы подбросили три раза, а два — поймали… и все. Не писала бы сейчас эти строки… Если б не Онегин на стене, а иконы висели, демонизм так сильно не захватил бы меня тогда, но…

Но в бывшей церкви в селе Мостовая сделали клуб, и мы всей КАПЕЛЛОЙ туда частенько ходили — якобы с выступлением агитбригады. А просто стихи почитать хотелось где-то. Вадик под гитару пел “А у нас во дворе есть девчонка одна”. Телевидения не было, народ с радостью нас слушал. Но почему-то я всегда помнила рассказ бабушки, как разоряли храм комсомольцы и одна девушка пустилась в пляс… с иконой. Так ее убило на месте!

Богородица в нашем доме появилась через год, когда Хрущева сняли. При Брежневе, слава Богу, уже можно было иметь иконы, но негласно считалось, что этот “пережиток прошлого” прощается только пенсионерам.

Разумеется, я была крещена в церкви сразу же после рождения. Но советская школа — советское сознание. Сцены в “Войне и мире”, где Наташа говеет, мы пропускали как устаревшие. И в то же время — вдруг — меня задевало пушкинское: “Ты богоматерь, нет сомненья, Не та, которая красой Пленила только дух святой...”. (Ишь, нашел Богоматерь.)

Рано у меня началась и ангелизация действительности. Анфиса Дмитриевна Малухина — уже ангел мой! Она стала нашей классной дамой в десятом. Вела историю. Аристократка. И в то же время быт-то в Сарсу какой: баня с одним отделением — день мужской, день женский, так что как минимум раз в месяц встречаемся в парилке. Анфиса Дмитриевна дает мне в руки свой веник:

— Нинок, ну-ка быстро перечисляй всех царей!

Перечисляю, конечно, а веником туда-сюда по спине любимой учительницы.

Из бани идем мимо киоска Союзпечати. Там на витрине открытки с натюрмортами (Хруцкого, кажется). “Зачем какие-то натюрморты еще?” — “Ну как же! Это ведь выбор тоже. Изобразил художник дичь — чьи вкусы он отражает? Правильно, знати. А если Петров-Водкин селедку на газете… ты понимаешь?” Я понимала.

Я тонула с открытыми глазами… До сих пор вижу это так ясно, словно пережила все секунду назад.

Пузыри воздуха вылетали из меня виноградными гроздьями: быстро-быстро. Я слышала и звуки — почти матерные: бль-бль-бль… Значит, была в полном сознании, но страх так сковал меня, что ничего, кроме что делать, как спастись, в голове не было.

И билось громко железное сердце воды: бух-бух-бух. Наверное, это мое сердце стучало, но тогда я этого не понимала. И вот последние пузырьки удалились… Но что это? Навстречу мне пошли другие пузырьки! Вскоре я узнала лицо Веры. Она нырнула, чтобы спасти меня. Ангел, ангел! Буквально я видела ее в виде крылатого существа, которое спускается ко мне сверху. Но все-таки я, видимо, была на грани безумия, потому что стала сильно хватать Веру за руки. Мы могли тогда обе остаться на дне. Но она не растерялась и укусила меня изо всех сил. Тут я и отпустила ее руки — за косу она вытащила меня из воды.

— Убийца! — кричала она, отплевываясь. — Зачем ты хватала меня за руки?

— Спасибо, — слабым голосом отвечала я, краем глаза наблюдая, как Вадик выливает воду из своей гитары (даже гитара чуть не утонула).

— Убийца, смотри, какие синяки остались у меня на запястьях!

— Спасибо…

Оказалось: плот перевернулся, и меня ударило бревном по голове. Но Вера спасла. Как мне в тот миг хотелось, чтоб меня звали Верой!

Ведь без нее я лежала б… осталась на дне, со мной утонуло бы все мое будущее: все мои дружбы, любови, семья, дети, книги и картины (это я сейчас так думаю).

Когда КАПЕЛЛА вела меня домой — под руки, я пробормотала что-то про сон — не зря, мол, война приснилась, меня схватили фашисты и пытали.

— Тебе одной, что ли, война снится? — устало спросила Вика. — Я тоже вчера видела ядерный гриб над клубом.

Вадик про карибский кризис начал: мол, после него все такие грибочки видят во сне. Страх войны мы коленом запихивали в подсознание (жить-то надо), но от подсознания до сознания доходили вести. И вот средь ночи люди просыпались и по кусочкам собирали каждый себя — разорванного в приснившемся бою…

Возможно, всему причиной крепкий чай, не знаю. От дурноты он помог, но не дал заснуть, и к утру была готова поэма о войне (приснившейся). На следующий день я побегу с нею к Вере, прочту и услышу:

— Нинка, дура, тебя каждый день будем ударять по голове бревном и в воду! Поэтом станешь. — И она так страстно поцеловала меня в ухо, что я на несколько секунд даже оглохла на него. — Дура, сейчас же отправляй это в “Юность”!

Сказано — сделано (и я мысленно уже видела свою фамилию на страницах журнала).

— Синяки! Мне теперь не обидно вас носить — поэта я спасла, — Вера всем показывала свои запястья — дело было на “Магнитке”, перекрестке, где собирались старшеклассники.

Это у нас называлось “хохмить”.

Как мне было не любить таких друзей! Но все-таки еще больше я любила свободу. И через неделю решила уехать из дома — навсегда. В самостоятельную жизнь. В Крым.

Крым перевернул меня, как лопата переворачивает ком земли. Хорошо помню тот КРЫМСКИЙ УЖАС. Ужас перед пустотой жизни ясно встал перед очами души моей, психеи. Что, значит — ТАК до самого конца? Под палящим солнцем с тяпкой на винограднике… И это все?

Пусть простят меня любители Крыма, но что’ мне эти скалы и розы, если я видела только коричневые комья земли перед глазами! Море? Но я уже тонула, и водобоязнь осталась навсегда.

Косу пришлось отрезать — жара. Пот стекает по всем частям тела, если первые струйки щекочут кожу, то в конце смены последние — уже разъедают. Его запах мешает думать. Нужно или чаще мыться или глубже задумываться. Мыться во время перерыва негде, значит, глубже задумывайся, Нина! Есть свобода брать, а есть свобода давать. Когда же я людям послужу, если после смены обмылась в море, доползла до постели, и все. Даже читать нет сил. В библиотеку-то заходила каждый день, меняла книжки в надежде найти ту, которая сильнее усталости. Неужели нет в мире такой книги? Нет. Не нашлось… А ведь мои товарищи по тяпке — все замужние женщины, значит, успевают готовить, стирать. Какими жизненными молотами выковываются такие характеры? Бригадирша кричит:

— Горланова, опять задумалась — работай!

Все мы смерды тут… Уж и подумать минутку нельзя.

Мне в моем теле стало неудобно жить. То спину заломит, то зуб ночью начнет меня воспитывать. Но главное: беспрерывный кашель начал меня мучить. Ко мне подошла пожилая женщина из нашей бригады:

— Попробуй пить свекольный сок с медом — мы так спасали в Казани блокадных детей из Ленинграда.

Романтизм до первого ревматизма. Я смотрела на обесцвеченный ветром тополь — все листья на нем вывернулись на тыльную сторону — вот и моя жизнь так же обесцветилась.

В воскресный вечер пошла на танцы. Меня пригласил один юноша. Он был странный. Нет, скажем так: странноватый. Как бы в трансе. Но я не могла в танце распустить свое тело, как цветок. Руки от тяпки словно навсегда скрюченные…

Выходит, я рвалась к свободе, а получила пришибленность. Только и согревали меня мысли о поэме, посланной в “Юность”, сладкие мечты. Если напечатают, напишу еще одну. А если не напечатают?

Прощай, сказала я своей тяпке. Нужно вернуться домой! Закончу школу и поступлю в политехнический. Меня же кровно интересовало электричество. Почему электроны бегут по проводнику и не кончаются? К тому же я не раз побеждала на районных олимпиадах по математике, даже ездила на областную — в Пермь, однако там не победила. Но поступить-то смогу, может быть? Буду жить в городе. Город казался таким одухотворенным. Я предполагала, будто его жители утро начинают чтением стихов Блока, а вечером идут в театр на “Три сестры”…

Мою поэму в “Юности”, конечно, не опубликовали. Я получила через полгода письмо из редакции: советовали читать Евтушенко и Вознесенского. Да… Савельева мне не пример, думала я, ее взяли с улицы на роль Наташи Ростовой, потому что она в самом деле — талант, а я — нет. И Золушка тут ни при чем, зря я возмечтала в принцессы литературные попасть! Золушке помогла волшебница (а я Музу назначила на роль такой волшебницы), но она лишь одела замарашку в прекрасный наряд, но та ПО-НАСТОЯЩЕМУ стала хорошей женой принцу. А я не являюсь настоящей поэтессой…

Зато в Крыму я усвоила вот что: свобода зависит от меня! Она не валяется где-то готовая — для меня. Ее нельзя найти или получить в подарок. Свободе нужно учиться. В политехнический, в политехнический! Но там надо чертить! Нет, это не мое… Может, на исторический? Меня кровно волновало, как это — на месте, где жили люди, ведут археологи раскопки, почему оно заросло землей, если люди все еще тут живут. Как под ними оказался слой прошлых веков? Но раскопки — это лопата, земля, а я уже с тяпкой поработала и поняла, что сил у меня маловато… Все-таки на филологический! А пока смиренно копаю картошку. Смирение тем и отличается от терпения, что терпишь вынужденно, а смиряешься — осознанно. Твой личный выбор.

Нас в одиннадцатом классе разделили на два потока: девочек учили на краснодеревщиков, мальчиков — на электриков. Это называлось у нас: гроботесы и столбогрызы. Такое было причудливое тогда образование в школе. Я же никогда не могла сделать простую табуретку: одна нога всегда длиннее. Если подпилю, то она оказывается всех короче. И так выравниваю — выравниваю, пока табуретка не становится карликовой. Но утешало одно — на филфаке не делают никаких табуреток.

Снова солнца луч на свете!

Дома меня уже понимают — впервые мне разрешено читать по вечерам, в детской — при настольной лампе. От нее в дырки проходит свет и ложится на потолке в виде крыльев огромного ангела. Под этими крыльями лица спящих братьев кажутся таинственными, от них идет энергия, которая подзаряжает меня.

Бабушку Анну парализовало, и моя мамочка отогревает ее своим телом! Любит свекровь. Буквально каждую ночь ложится с нею в одну постель. И отогрела! Бабушка еще год ходила, многое делала по хозяйству. Посуду мне мыть вообще не давала в это время: “Иди, учи уроки — ты еще намоешься этой посуды, ох, намоешься”.

Наступает шестьдесят пятый год. Все — атеисты. И вот я — комсомолка — даю обет (тайно от всех): если поступлю в университет, то поставлю в церкви СВЕЧУ!

Почувствовала, что своих силенок не хватит — прибегла к просьбе о помощи СВЫШЕ. И бешено занимаюсь: встаю в пять утра, конспектирую. Что? Все, что под руку попадет. Почему-то — “Письма без адреса” Плеханова… Вечером, после уроков, бегу еще в вечернюю школу. Там появился новый учитель литературы из Москвы:

— Анегин не кАварен, он честно говорит Татьяне, что будет плохим мужем…

Я хватала, глотала любые книги о писателях. Но Сарс, как Марс: нельзя достать ничего из новинок. Вдруг — о, счастье! — завуч наша Евгения Семеновна Сержантова сама предлагает заходить вечерами — на консультации. Она выписывала много журналов, хотела дать представление о новом. И все — совершенно бескорыстно! Низким грудным голосом диктовала:

— Аллен Роб-Грийе — антигуманист…

Мы засиживались допоздна. Я недосыпала. Но главное: поступить, прорваться к свободе!

Однако при всем страстном желании попасть на филфак я все-таки оказалась… ну совсем дитя! Устный экзамен принимал Соломон Юрьевич Адливанкин. Во-первых, он поразил меня тем, что спросил у нас разрешения снять пиджак. Я, конечно, читала, что бывают такие мужчины, но думала, что после революции… мне уже никогда не встретятся. К тому же Соломон Юрьевич внешне неизъяснимой красоты! Он спросил, по каким признакам я определила, что глаголы ШЕЛ и НЕС — прошедшего времени. Отвечают на вопрос ЧТО ДЕЛАЛ, да, а еще почему? Верно, суффикс Л в ШЕЛ, а в НЕС нет этого суффикса…

На этом месте я встала и пошла из аудитории!

— Вы куда?

— Так я ведь не знаю…

— А вы и не должны этого знать. НЕСЛ — удобно произносить? Вот Л и отпала. Я просто хотел сказать, что все эти интересные вещи вы узнаете из моего курса по истории языка. Ставлю “пятерку”.

Радость моя омрачена тем, что подруги не поступили. И я рыдала в два ручья у дяди Тимофея, друга моих родителей:

— Аристотель говорил, что дружба — это одна душа в двух телах, а я теряю сразу четыре пятых души: Веру, Соню, Любу и Вику.

— Да в Перми ты найдешь друзей еще лучше! — усмехнулся дядя Тимофей. — И ты это знаешь, поэтому не в три ручья слезы льешь, а в два…

Я смотрела на него с сожалением: значит, не представляет даже, что такое наша КАПЕЛЛА!

В Перми пошла в церковь — до самых бровей в платок закутана. Вдруг там кто-то снимает всех фотоаппаратом, вмонтированным в пуговицу? И тогда прощай свобода — могут исключить… Зачем, скажут, устремилась ты в самое нутро идеализма… Дверь в храме показалась тяжелой, как во сне. Лики святых строгие. “Не побрезгуйте!” — старушка свечу подала мне с поклоном. Как можно побрезговать, ведь благодаря помощи СВЫШЕ я поступила в университет!

Девчонки из Сарса писали: “Мы весь сентябрь стояли кверху воронкой” (то есть копали картошку). Выходит, я предала их, уехав в город? Но мы ведь тоже месяц были в колхозе — первокурсники.

Маленькая деталь: я надеялась, что через год они поступят, и наша КАПЕЛЛА воссоединится. Не воссоединилась. Вера вышла замуж за Вадика. Подруги поступили на заочное.

Важная деталь: они тоже выиграли! Где родился, там и пригодился. На родине легче сделать карьеру, и все ее сделали (в поселке человек с детства на виду, его деловые качества хорошо известны). Я потом видела, какие погреба у них в гаражах — полные варений-солений и меда! В то время как у меня в холодильнике обычно кастрюля с кашей плюс ключи от квартиры (засунутые туда по рассеянности — видимо, подсознательно хочется, чтоб в холодильнике было всего побольше). Пермь хорошо помнит, какие пустые магазины были в годы застоя!

Но и я выиграла, получив в городе больше свободного времени для чтения-размышления. А мои школьные друзья всегда имели уверенность в завтрашнем дне. Тем и удивительна жизнь, что почти всегда мы в выигрыше.

А дядя Тимофей оказался во многом прав! Новые мои друзья оказались не хуже КАПЕЛЛЫ. И еще свободнее! Леня Юзефович на практическом занятии (введение в литвед) читал Гумилева:

Но трусливых душ не было средь нас,

Мы стреляли в львов, целясь между глаз.

Ну, преподаватель сразу возражать: мол, это проповедь сверхчеловека, ницшеанство — целились между глаз!

— А вы сами — разве отдали бы себя голодному льву?

— Перейдем к следующему вопросу…

В аудитории шептались: Гумилев запрещен. А я ни Гумилева не знала, ни того, что он запрещен, а уж ответить про “голодных львов” и подавно бы не догадалась.

Толя Королев фонтанировал. О, я наслушалась от него таких вещей!

— Люблю Анрри Рруссо! А Пикассо — пррофессионалище. Репродукция имеет больше права на жизнь, потому что она оставляет место для фантазии.

— Толя… ведь без картины не было бы и репродукции, — робко возражаю.

— Это так, да. Но после появления картины они не на равных — рррепродукция важнее.

В общежитии я всем гадаю на картах. Не просто про дальнюю дорогу и разлучницу-злодейку, а с подробностями. “Вы познакомитесь, когда тебя укусит оса, и он убьет ее — осы ведь могут по несколько раз жалить… А поженитесь, когда ты покрасишь волосы хной. В ЗАГСе вы поссоритесь из-за того, что жених наелся чеснока”. Откуда я брала такие детали, зачем? Видимо, это была проба пера. Очереди ко мне выстраивались, но еще большие очереди — к Фае Каиновой, она увлекалась хиромантией. И самые длинные очереди — к Тане Тихоновец, которая рассказывала свои чудесные двухсерийные сны.

Игорь Ивакин ввел меня в свой дом, и мы с его женой Шурой начали издавать “Домашнюю книгу о художниках” (Игорь скептически качал головой: “Книга о художниках. Для домашних хозяек”). Любимая наша с Шурой игра: куда бы мы ни шли, задавали вопросы. “Это облако чье?” — “Пикассо”. — “Елочка откуда?” — “Из Шагала”.

Соседка по комнате научила меня вязать: накид—лицевая, два накида—три лицевых… И так час за часом, а на выходе — кофта с четырьмя квадратами: два красных и два черных. Ни у кого нет такой. Это тоже была борьба за свободу. Нас хотели видеть не одетыми, а прикрытыми (белый верх, темный низ). А вот мы сами свяжем такое, что нас выделит…

Сохранились “Стансы к Н. о губительности перемен” Юзефовича, они читаны на моем дне рождения, может, 1973 года, то есть через много лет, но в них все еще вспоминается та кофта.

Я жил два года средь агоний

любовей прежних.

Пел хвалу

песку,

что на мои погоны

летел с Хингана и Кулу.

Я жил темно и негуманно.

Но,

где б ни шла моя стезя —

Ты —

появлялась из тумана,

чернильным пальчиком грозя.

Всегда,

в квадратах черно-красных,

твой облегала стан легко

та кофта,

вязана прекрасно

твоею собственной рукой…

Кое-что я успевала связать общежитским друзьям тоже, но в основном они брали мой свитер с квадратами, когда шли на свидания. Но однажды Валя Досужая дала мне взамен свитера свой модный строгий портфель. С ним я и отправилась в гости к Теслерам. За мной начал ухаживать один из братьев — Вадик, из СТЭМовской компании (СТЭМ — студтеатр эстрадных миниатюр). А отец семейства был знаменитым адвокатом. КОЛЛЕКТИВ (так полуиронично называли мы свою группу) меня долго готовил к первому походу в ДОМ. “Горланя, учти: скромные нравятся всем мамам!” Я купила серую ткань и поехала к Гале Ненаховой — за ночь мы сшили платье. И вот вхожу — папа-Теслер помогает снять пальто, а Вадик сразу бухает:

— Чей это у тебя такой красивый портфель?

Я хвать свое пальто с вешалки и бежать! Холерик — слишком велика скорость прохождения нервного импульса (поэтому и с экзамена тогда чуть не убежала). Вот пешком несусь в общежитие — метель, переметы снега через всю улицу Ленина, языки сугробов… Это жизнь показывает мне язык! “Не бери никогда чужие вещи! Портфели красивые”. В комнате меня начали стыдить: КОЛЛЕКТИВ готовил операцию, а ты… Иди и позвони Теслерам! Я спускаюсь на вахту, волнуюсь, но делаю вид, что щебечу:

— Вадик, Саша?

— Нет, это бабушка.

— Извините! — кладу трубку (юмор ситуации сбил меня, а то… жила бы сейчас в Америке, где давно милые Теслеры. Но что бы я там делала — в Америке-то?).

К слову я рассказала на другой день про портфель почему-то Юзефовичу. Леня сразу откликнулся:

— Слушай, Нинка, если тебе что-то нужно будет, ты мне скажи, ладно?! Я напишу поэму и куплю тебе все необходимое.

Он уже поместил стихи в пермском альманахе “Молодой человек” — об этом все знали. Но впервые я услышала, что за литературу платят. И с этого дня начинаются мои публикации в гонорарных изданиях, то есть в пермских газетах (эссе о галерее или репортаж о театральной весне).

Как раз во время той студенческой весны и разразился скандал. Раскованность друзей во время подготовки к смотру филфака настолько на меня повлияла, что я была в полном благорастворении. В общем, написала кучу листовок и разбросала их по залу во время нашего концерта — несколько взмахов руками, и над головами зрителей закружились мои невинные лозунги: “Все баллы будут в гости к нам!” или “Глокая куздра победит!”… И тут началось: факультет оштрафовали на сколько-то баллов, победа, помахав моими листовками, уплыла к историкам. Ну а меня затаскали по комитетам и парткомам, комиссиям и прочее.

Прошлое так же непредставимо, как и будущее. Кто не жил в те годы, уже и не вообразит, как это было страшно. Я сейчас-то понимаю: всех испугало само наличие ЛИСТОВОК. Сегодня она их здесь, на концерте, а завтра где разбросает?!. У слова “листовка” — явный ведь политический оттенок. И вот тогда я поняла: свободы нет — есть раскованность, но и только. По диким полям зазеркалья я бродила одна — от меня все отвернулись.

В свою аудиторию я боялась войти: ее распирало плотными индивидуальными энергиями. Столько личностей, все острят, разыгрывают друг друга. Цветение личностей, но для меня места нет. (Когда я мысленно вхожу в ту же аудиторию сегодня, то вижу уже не цветы, а плоды: эти стали писателями, те — издателями, третьи — директорами школ, известными политиками, знаменитыми журналистами.)

В приступах одиночества я садилась в третий трамвай и ехала — обычно до Разгуляя. Плакала, уткнувшись в заднее стекло, чтобы никто не заметил. (И вдруг, в 1988 году, я — в поисках лекарства для Агнии заблудилась в метель в десяти метрах от аптеки — смотрю: место то самое, где я рыдала от одиночества, а сейчас я чуть не плачу от того, что слишком востребована, много нахватала на себя, не справляюсь.)

Даже общежитские косились на меня, и тогда я уходила вечерами в холл вязать новый свитер. Свитер получался дико желтый — в черную полоску, как оса. Стала я хуже за эти дни? Или просто тогда в продаже оказались лишь такие цвета ниток?

— Паучок, привет! — говорила я появившемуся насекомому. — Они же могли весело в стенгазете меня изобразить: мол, если все будут листовки разбрасывать, то мусору-то, мусору-то сколько в зале накопится! А они…

Паучок уполз по своим делам.

Со мной даже перестал здороваться Леонид Владимирович Сахарный, руководитель “Кактуса” — нашего филологического театра сатиры. (За тридцать лет до “Кукол” Шендеровича он ставил “Идиота” и “Обломова”, “Вишневый сад” и “Преступление и наказание”. Конечно, на студенческом материале.) Он брал меня зимой в диалектологическую экспедицию в Акчим. В Красновишерске Леонид Владимирович купил и подарил мне синий том Цветаевой, а вот уже ходит мимо меня с какими-то рогами во взгляде.

Как же все утряслось? А вот… поместила я в стенгазете филфака “Горьковец” (поверьте — тогда такие вещи значили больше, чем официальная пресса!) юмореску. Просто собрала всякие объявления в буфете, в общежитии и т.п. “Б. Сладкая — 15 коп.” (булка сладкая, что бы вы ни подумали). И после лекций иду в общежитие (мы учились во вторую смену), а Вера Климова: “Закатец какой миленький! Горланя, давай прогуляемся немного!”.

Вера была у нас лидером. И снова все стали со мной милы! Сахарный подошел с улыбкой:

— Нина-Нина, ну почему вы не посоветовались со мною насчет листовок?!

— Буду советоваться всегда! — поклялась я.

— Тогда что — едем летом в Акчим?

— Но у нас же фольклорная практика.

— А я договорюсь — вам зачтут.

Кафедра составляла полный словарь одного говора (деревни Акчим). Экспедиции стали моей страстью. Мы записывали все вручную, еще не появились диктофоны.

— Я — БЕЗ УВЕЛИЧЕНИЯ — видная была девка.

Так и нужно — точно — передать в транскрипции: “без увеличения”, хотя ручка сама норовила вывести: “без преувеличения”. В общем, я навсегда научилась СЛУШАТЬ. Печатала в Словарном кабинете статьи — входит Вася Бубнов:

— Салют! Что, науку двигаешь взад-вперед?

— Садись, Василий.

— Ну, как в Акчиме? Все говорят по-акчимски? (Читает статью.) “Воткнуть — поместить острым концом куда-либо с силой…” И вы такое пишете, Нина? Вредная у вас работа.

Юмор юмором, но однажды Акчим спас меня. Разгорелся очередной скандал, хотя я ни в чем не провинилась. Один друг подарил мне икону, так называемую “краснушку”. Богородица смотрела печально, но в то же время улыбалась чуть-чуть, словно говоря: “Все будет хорошо”. Я радовалась, что у меня есть старая икона, но… почему-то поставила ее на полку в комнате общежития. Наивно полагала, что там она в безопасности. А наш комендант ночью вошел и взял Богородицу! Мы проснулись, когда он уже выбегал.

Меня при этом обвинили в религиозной пропаганде. На самом деле икона просто нужна была ректору (мода такая появилась). И чтоб узаконить воровство, раздули скандал. Но уже весь факультет — за меня. Деканом тогда как раз выбрали Соломона Юрьевича Адливанкина. Соломон-мудрый, звали его мы. Он лично продиктовал мне текст объяснительной записки: мол, Богородицу подарили в Акчиме и я хранила ее КАК НАУЧНЫЙ ЭКСПОНАТ ИЗ ИСТОРИИ НАРОДНОГО БЫТА. Во как! И хотя меня снова изрядно потаскали по комиссиям, но из вуза не исключили.

После, когда Сахарный распределял меня к себе на кафедру, то бишь в лабораторию при кафедре, ректор хмыкнул: да-да, помню ваше увлечение историей народного быта. И подписал документы. А как не помнить — икону он видел каждый день! Говорят, Богородица висела у него дома на самом видном месте.

В те годы в столице нашей Родины КГБ разогнал один литературный салон (профессора Белкина), и в Перми оказалась яркая шестидесятница, которая у меня в “Любови в резиновых перчатках” названа Риммой Викторовной. Свое отчество я подарила героине, потому что безмерно-горячо-чисто восхищалась ею в жизни. На факультете появился лидер! Составлялся сборник, где была статья о стиле Солженицына. И тут началось… Коммунистическая кукушка уже по-сталински куковала. На Р.В. покатился вал выговоров. Мы все понимали. Более того — боготворили Р.В. (да простится мне это словоупотребление). Но однажды на третьем курсе плохо приготовились к практическому занятию по русской литературе.

— Третий курс — это еще не поздно… Можно успеть сменить профессию! — горько заметила она, и с тех пор Бахтин и Лотман были выучены нами так, что потом любовь к ним по крови передалась нашим детям.

Сейчас уже трудно представить, как Лотман и Бахтин влияли на наше поколение. Я молилась на народно-смеховую культуру вплоть до тех дней, когда уверовала в Бога, вставляла тоннами ее всюду. Низ — начало рождающее? Значит, будет много низа… Частушки (“Фиолетова рубашка, фиолетовы портки, а в портках такая штука, хоть картошку ей толки”) мною записывались — на засолку. Слова Лотмана о том, что множество прочтений — залог художественности, пошли сразу в вену…

Я каждый год летала в Ленинград — в Эрмитаж и Русский музей, где в первый раз даже расплакалась — перед “Весной” Борисова-Мусатова. Там одуванчики напомнили мое детство, любимую поляну. О, моцартовский воздух полей моего детства (такая фраза в тот миг поплыла почему-то в воздухе). Я подружилась с Калерией Самойловной Крупниковой, блокадницей, поверившей в мое будущее (искусствоведа). Помню, в первый раз прилетела на выставку Пикассо и сразу ринулась в Эрмитаж. Лишь вечером пошла по Невскому искать ночлег. Во дворе сидели женщины — одной из них и была Калерия Самойловна. Я показала свои нехитрые доказательства благонадежности: студенческий, авиабилет из Ленинграда в Пермь, открытку Пикассо, купленную на выставке, и записную книжку.

— Можно, я прочту на том месте, где открою, и все — приму решение? — спросила Калерия Самойловна.

От нее шли волны спасения, и я — конечно — протянула свою записную книжку. “Голубой период Пикассо! Если дома повесить репродукцию, то на мужа никогда не закричишь и ребенка не отшлепаешь”. (Комментарий из 2001 года: опыт показал, что эти сладкие пророчества не сбылись в моем случае, но зато тогда они дали мне пропуск прямо в сердце дорогой Калерии Самойловны.)

С живописью связана еще одна моя большая дружба. На четвертом курсе я узнала, что родители переехали в город Белая Калитва Ростовской области. Псориаз легче переносится, когда человек много загорает. И вот я в первый раз поехала в Калитву — с пересадкой в Москве. В столице первым делом бегу, конечно, в магазин “Дружба” (книги стран социализма). Там я и познакомилась с Таней Кузнецовой. Мы рядом рассматривали альбом югославских примитивистов. Таня — генеральская дочка, и ее мама часто потом говорила гостям (на дне рождения Тани — я ездила порой специально в марте):

— Вы только представьте себе: Танечка с Ниночкой познакомились в книжном магазине! (И так год за годом.)

Таня вышла замуж за Сережу Васильева, и эта семья украшает мои московские дни до сих пор.

Это случилось на четвертом курсе — я полюбила. Когда на часах моей судьбы было без пятнадцати минут ЛЮБОВЬ, мне казалось, что ее уже не будет никогда. Любовь представлялась возможной невозможностью.

Она легла в основу повести “Филологический амур” (“Филамур”), которую в Перми почему-то зовут “Филологический Орфей”. Но в ней — не все. И дело не в том, что во времена застоя я не могла изобразить интимных сцен (ничего такого и не происходило — мы ведь тогда были очень целомудренными)… Просто повесть написана в тридцать лет, а что я в том возрасте понимала-то!

Ну, разумеется, “Скворушка” был добр, умен и смугл, как Шаевич-Шалевич, но дело не в этом. Таких я встречала уже достаточно. Все началось с пустяка — с имени! За месяц до встречи я покупала у ЦУМа пирожки с печенью (они продавались только в этом единственном месте Перми), и цыганка буквально насильно нагадала мне, что скоро-скоро (“Жди, дарагая…”) Виктор посватается ко мне. А я тогда еще подумала: ни одного Виктора нет у меня среди близких знакомых.

Эх, цыганки, хэппиологи, счастьеведы! Счастье наше в том и состоит, что жизнь к вам не прислушивается. Да и чтоб физик на лиричке женился? С чего бы это…

Боже мой, да какое счастье, что не женился! У меня ведь руки дрожали всякий раз, когда я собиралась на свидание. А вдруг он не придет? Всю жизнь бы и ходила с дрожащими руками, в рот бы милому смотрела... Нет, никакой свободой тут не пахло даже, ровно наоборот — я стала б рабой любви. Это была пытка счастьем.

И в тот миг я сформулировала: Витя был моим наваждением. Настолько ослепительными оказались чувства — ослепили так, что я буквы не различала в учебниках, не могла заниматься, и все тут. Наконец — объяснение. Какие-то смешные клятвы… Подсознание, к ноге! Ни слова о клятвах моих! Ведь сейчас-то я знаю, что это было — наваждение.

И вскоре случилась нелепая, детская ссора. Почти из-за ничего, но Витя к ней отнесся так серьезно. Я унижалась, просила простить меня, ничего не срасталось, однако…

Когда я узнала, что он женился, шла полубезумная: жизнь-то кончена! Честно, так казалось.

Без сознания, без сознания,

Я, не зная куда, бреду,

Ноль внимания, ноль внимания

Все вокруг на мою беду…

(Бедная атеисточка — не знала тогда, что можно попросить у Него помощи? А как же не знала, если СВЕЧУ пообещала за поступление в вуз, а за счастье вот с Витей — не догадалась? А это значит, что состояться — поступить — значило для меня больше, чем взаимная любовь. Выходит, так.)

И не понимала, что это — благо для меня. Встречу другого, более мне подходящего мужа…

Через два-три года после того, как Витя женился, я пришла в гости к Смириным. Висит в рамке новый портрет на стене. И это — он! Я задохнулась от удивления:

— Откуда у вас это?

— Ну, вы же прекрасно знаете, откуда — вырезал из “Чукокколы” Осю и увеличил, — ответил Израиль Абрамович.

Значит, портрет — Мандельштама! Но как похож на “Скворушку” моего. Эх, знай я раньше… дети мои походили б на Осю. Но как там у него: “На дикую, чужую мне подменили кровь”? Вот и у меня так было с Витей — наркотическая зависимость. Нет, спасибо, больше не хочу.

Но через день встретила случайно его в городе — возле магазина “Цветы”, сразу первая мысль: “Не то платье. И туфли не те…”. До сих пор отказываюсь сниматься на TV: вдруг он увидит, как я выгляжу. Ужасно, ужасно. Истоптанная, надруганная фраза, но так: “Ужасно, ужасно”. Словно для него хотела бы выглядеть всегда наоборот.

Недавно позвонила подруга: сын “Скворушки” стал писателем — издал книжку. Даша моя, любящая “Филамур”, сразу:

— У тебя, мама, сын физик, а у него — сын писатель. Словно поменялись.

Весь пятый курс у меня депрессия (не могу жить после разрыва с Витей). К тому же мне не дали общежитие, возможно, комендант, укравший икону, не хотел меня видеть (а он — еще и шофер ректора, всемогущ). Я ночую то в Словарном кабинете на столе, то в редакции “Пермского университета” — на кипах старых газет. Моюсь у Шуры, пальто шью у Кати Соколовской.

Катю КОЛЛЕКТИВ звал: Катра. И вот она пускает меня на три дня, ангел мой! И я строчу, приметываю, глажу, снова строчу. Главная выгода от нового пальто та, что старым я могу укрываться, когда ночую в Словарном кабинете. Бедуинский образ жизни. Но молодость тем и хороша, что веришь: все в конце концов обойдется. Я бешено пишу доклады и езжу на конференции: то в Горький, то в Новосибирск. Снова три или даже четыре раза в Акчим. Потому что там всюду есть ночлег: простыни, подушка и одеяло! Научилась ценить простые радости.

Я еще пишу диплом, а уже говорю Вере: “Через два года защищаю кандидатскую, а еще через три — докторскую!”.

— Горланя, зачем тебе докторская?

— Не хочу, чтоб энергия зря пропадала…

Ночлег есть и в Москве — мы на преддипломной практике. Живем в общежитии в Сокольниках. Истерики каждый день — четверть КОЛЛЕКТИВА влюблена в Юзефовича, а он — в кого-то на стороне. (В 1999 году мы с ним встретились в Москве — после пятнадцати лет разлуки. Зашли посидеть в ЦДЛ. Леня все повторял: “Нинка, я тебя сразу узнал!” — “Слушай, я тоже… а что тут такого?”

— Да вот приезжала Люська — я ее не узнал (имя изменено).

— Ты серьезно?

— Но это еще не самое страшное...

— О!

— Самое страшное, что она меня не узнала.

— Не может быть — она так тебя любила! Все пять лет в университете.

У нее в столице сын, внуки, она приезжала к ним, а с Юзефовичем — попутно повидалась.

Здесь уместно привести историю из 2001 года. В апреле я была в Москве, а наша дочь Соня в те дни родила сына. В Перми. Мой муж один пришел в роддом. Соня как раз вышла в вестибюль.

— Вы можете позвать Соню из пятой палаты?

— Папа, это я!

Наш друг-чаадаевед Наби так прокомментировал странное происшествие: “Он не узнал ее такой, какой ее создал Бог”.

Соня родила, стала матерью — такой, какой ее создал Бог.

А Люся, может, в роли бабушки… такая, какой ее создал Бог. Вот Юзефович ее и не узнал. Сам он стал известным писателем — таким, каким его создал Бог, и она не узнала его.

Мне, кстати, все хотелось спросить, помнит ли Леня, как я на него однажды надела лавровый венок… Я и тогда верила в Юзефовича.)

Но вот и выпускной вечер. А в конце его, на фоне плакатов “Не забуду глокую куздру!” и “Не забуду Мишу Бахтина!”, при Сахарном (!) мне Р.В. говорит:

— Нина, если вы верите моему педагогическому чутью, не ходите к Сахарному! Все равно ведь вы станете писательницей.

Я онемела. Ни слова в ответ. В душе кипит протест. Не ходить на кафедру? Как же это так! Мне, девочке из поселочка, предложили такую престижную работу, а я что — кочевряжиться буду? Сахарный лишь на плакаты рукой указал: мол, выбирайте, с кем вы — с лингвистикой или с литературой. С глокой куздрой или?..

Я потом отвела его в сторону и прошептала: “Леонид Владимирович! Вы же знаете — я, конечно, доверяю ее педагогическому чутью, но… ее заносит иногда. Я вся уже на кафедре”.

Важная деталь: распределение тогда в основном было какое — в деревню, в глушь. То есть я должна вернуться на круги своя, а мне повезло — в Перми оставили. Это явно подарок судьбы.

Тем не менее уже через небольшой промежуток времени после этого разговора с Р.В. мы с Катей Соколовской пишем не только диссертации, но и роман (в соавторстве). Эксцентрический. “Коридор”. Кумир-то известно кто — Булгаков. Первую фразу я даже помню: “Горело похоронное бюро”. Оно в самом деле сгорело в тот день, когда умер ректор. Мы носились по городу как угорелые. Наконец из купленных в ЦУМе свадебных букетиков сплели венок от факультета, замаскировав излишнюю бело-розовость траурными лентами. В романе гроб заказали на фабрике деревянной игрушки, а в жизни как было, я уже забыла…

На самом деле ректора все жалели, потому что любили. Да и мне ведь он подписал распределение на кафедру!

В “Коридоре” мы похороны просто сделали завязкой… Главная тема политическая: борьба за свободу против сталинистов, которые травили Р.В. Ими руководил не ректор, а обком!!! Несладко пришлось почти всей кафедре русской литературы. Мне недавно напомнила о тех социотрясениях Рита Соломоновна Спивак.

— Не могу забыть, как Королев у меня защищал диплом по Андрею Белому! Тогда это было очень опасно. Вот Толя закончил говорить, спускается в зал, повисла мертвая тишина, и я — не выдержав напряжения-волнения — встала со своего места и иду ему навстречу — жму руку… мы чувствовали себя в окружении.

Да и мы с Катей, когда писали “Коридор”, все время чувствовали себя в окружении, поэтому якобы нечаянно забывали на виду страницы рукописи о революционной Мотовилихе. “Над Камой вставал багровый восход. Рабочие спешили на маевку…”

В дневнике сохранился диалог о романе “Коридор”:

— Будем писать его до тех пор, пока на свободе!

— А потом будете выстукивать? — смеется Сахарный.

Главный герой в “Коридоре” — Шурик (Баранов). Амбивалентный. Он предпочитает игру на повышение. Нельзя переводить разговор с ним на бытовые темы, сразу услышишь: “Не убожествляй!”. Но когда Шурик напивается…

Так было не только в романе, но и в жизни. Мы с ним любили одно обращение: “ДРУГ МОЙ” (“Друг мой, скажи”), но после стакана вина Баранов начинал всех называть ГНУСНЫМИ и меня тоже.

Я полагала, что “Коридор” сохранился в моих архивах, но пока никак не могу его найти, увы.

Герчикова как звали, не помню. И мне даже стыдно, что забыла это имя, ведь он единственный из мужчин говорил что-то в таком духе: мол, при виде моего лица ему хочется взлететь и парить, потому что я похожа на актрису Лаврову из фильма “Девять дней одного года”. На самом деле куда мне до нее, но комплименты иногда тоже нужны… В Новосибирске вдруг разогнали клуб интеллектуалов “Под интегралом”, и семья Герчиковых оказалась в Перми. Я брала у них американские издания Гумилева, Мандельштама, перепечатывала, переплетала в золотые ткани. И раздаривала. Лина Кертман из Москвы привозила (от друзей) переписанные ею главы из книги Чуковской об Ахматовой. Я, бывая в столице, слушала пересказ Тани романа Солженицына “В круге первом”… Помню, как Александр Абрамович Грузберг перепечатал для меня какой-то запрещенный текст Стругацких. Сколько дружб родилось на этой почве! Несвобода прижимала нас друг к другу, заставляла объединяться в поисках дефицитных книг. Я посылала Танечке сборник Тарковского, она мне — альбомы из магазина “Дружба”. Мой друг Химик (прозвище) хвастался, что напился раз в жизни, и сразу его хулиганы раздели до нитки, но том Хэма под мышкой остался при нем — так он крепко прижимал его к себе.

Книжных продавщиц мы задаривали цветами и шоколадом. Зато приходишь, а тебе сразу шепчут:

— Новеллочки поступили.

— Какие?

— Хакса. Вы спрашивали вчера. (Имелся в виду Хаксли, сладчайшая по тем временам проза. Это сейчас кажется: зачем Хаксли? Ведь совсем не гений! Но ничего нет почитать более интересного-то, вот и брали все редкое. Так жуют штукатурку, когда кальция не хватает в организме.)

У меня тогда было два вида снов: как я смотрю неизвестные альбомы по живописи… или о том, что мою библиотеку растащили, пока я на работе. Еще в девяностых годах, когда магазины уже ломились от книг, я видела “книжный” сон: якобы еду на лошади в глухую деревню — в надежде там купить редкий экземпляр.

Письма (мои и мне) в основном состояли из “книжных” новостей. Я даже родителей просила покупать мне новинки. Мама сообщала: “В центральном дали вот что:

1. Три повести о малыше и Карлсоне.

2. Джордж Гордон Байрон.

3. Выйди из пустыни.

4. Современная фантастика.

В стеклянном дали две книги: серия “Жизнь в искусстве” и альбом “Художник—время—история”, цена 2 рубля 23 коп. Пришли еще список, может, одна из десяти будет. Конечно, они хорошие по себе забирают, тоже запасаются”.

Когда вышла печаль библиофильская “По направлению к Свану”, мне Юзефович выговорил: “Нинка, собирание библиотеки не должно занимать столько места в жизни человека пишущего. Ты слишком горячо этим увлечена”.

Но так я свободу — по крупицам — собирала. У Юзефовича-то была еще дедовская роскошная библиотека, а я с нуля начинала. Все, что не про партию, казалось таким нужным. (Потом мы продали все свои книги и альбомы, когда наступили трудные времена. Выходит, что: свободу мы продали? Нет, все осталось в памяти.)

…Мне и комнатку дали тогда маленькую в… женской умывалке общежития. Двадцать морщин тому назад и двадцать килограмм весу тому назад это казалось удачей! Три квадратных метра. Там поместилась только раскладушка. Под нею — ящики с книгами. Вместо стола — подоконник. Старцева меня подбадривала: “Зато уборки мало”. Пирожников — цитирую дневник — выразился так: “У тебя, как у Раскольникова, только окно великовато!”. Он подарил коллаж: “Венера восстанавливает девственность в кузнице Вулкана” (из двух картин Веласкеса: “Венера перед зеркалом” и “В кузнице Вулкана”). Возможно, он сохранился в архиве, но точно не уверена.

Помню, как я печатала на машинке диплом Игорю Кондакову. Он моложе меня, но гений, а я любила гениев. Кажется, триста страниц. Не знаю — может, все четыреста. Во всяком случае, говорили так: ЧТО Игорю диплом-то написать — сто страниц убрать из курсовой, и готово. Я надеялась, что у нас начнется роман. Не начался. Зато я получила нечто более важное — дружбу его мамы (классного врача, но об этом позже).

У Игоря — диплом с отличием. Но поскольку он защищался у Р.В. в самый пик гонений на свободу, его “сослали” в Кишерть. Просто распределили, но не в аспирантуру, как ожидалось, — поэтому воспринималось так: сослали. Через год он ко мне прислал пять или шесть своих выпускников. Я была в приемной комиссии и взялась подготовить их к вступительным экзаменам. Месяц занималась. Конечно, ради Игоря — бесплатно. Галя Катаева написала в сочинении: “Несчастная ты моя, бесталанная, говорила бабушка. И счастлив Пушкин, про которого Цветаева скажет: мой Пушкин!”. В общем, счастье где — в творчестве. С Галей поступал Слава Букур и влюбился в нее. А она… выбрала моего брата Вову (он уже учился в университете). Тогда Слава сделал совершенно неожиданный ход — пришел ко мне и сказал:

— В ответ я должен жениться на вас, Нина Викторовна!

У меня в гостях сидел Боря Кондаков, брат Игоря. Он вскочил: “Я, пожалуй, пойду”.

— Нет, Боря, не уходи! Смотри: Слава так тяжело дышит. Я вас напою чаем, и вы вместе уйдете (я уже жила в большой комнате, был стол, друзья подарили чайный сервиз).

Слава в том году не поступил, хотя фамилия Букур в переводе с молдавского — “счастливый” (Отсюда Бухарест — из бывшего Букурешти.) Еще можно перевести так: приносящий счастье. Но я тогда не думала, что это счастье — для меня.

Чем дальше, однако, тем больше я чувствовала некую НЕПРЕЛОЖНОСТЬ нашей с ним встречи. И не потому, что вместе два разбитых сердца (мое разбито Витей, а его — Галей). Слава моложе на четыре года, но гораздо глубже понимал многие вещи, чем мои ровесники. Кроме того, он подарен мне как бы самой Р.В.

Игорь оказался в Кишерти, потому что был ее учеником. Он просит меня помочь его выпускникам, в том числе — Гале. Через нее я знакомлюсь со Славой. Так устроена жизнь — дарит неожиданные встречи. Моего отца советская власть загнала в детдом, а Славиного — из захваченной Молдавии — в Пермскую область, где он женился на русской. Позвонки их судеб были надломлены, но жизнь умеет сращивать. Славин отец шел в техникум, когда его схватили. Мой папа имел огромные способности, но пришлось рано пойти работать (семилетку он закончил заочно уже тогда, когда я училась в старших классах, тем не менее — всю жизнь проработал большим начальником). Их стремление к знаниям передалось нам, следующему поколению. Казалось, Слава знал все на свете! Но для меня главным стало то, что поверх знаний летела его стягивающая, мгновенно вспыхивающая неожиданным образом-парадоксом мысль. Помню, как мы с ним в первый раз пошли вместе в оперу. В антракте я встретила П-ову и ей Славу представила, а потом ему говорю:

— Слава, вот моя коллега… (имя-отчество).

Он сказал ей:

— Я тоже ваш коллега. По Вселенной.

Он и в самом деле всем был коллега по Вселенной.

На моем дне рождения кто-то спросил его: “Где работаешь?”.

— Сейчас я работаю в подпространстве шестой координатой (он был грузчик).

Слава не мог съесть дольку чеснока, чтобы не вспомнить древних греков, которые съедали каждый день по головке, но головки те были с кулак, ибо — субтропики…

В дневнике 73-го года есть список тех, с кем бы я хотела жить в одном городе (черная паста), а в конце синей пастой приписка: “Слава” (видимо, позже).

Один раз при нем я выругала себя за то, что сказала не то, не так и себе навредила.

— Но мы уже изначально себе навредили тем, что родились. Так что по сравнению с изначальным… не можем много себе принести вреда.

Как это мне не понравилось! Вдруг я увидела, что такой юмор может разъесть все — сами основы оптимизма моего. Но Слава пообещал впредь причесывать лохмотья своих мыслей…

Тут у меня нашлись стихи Агнии “На дарение прихватки” — наверное, мне на 8 Марта. Дочь была мала, поэтому стихи такие:

Дарю Вам прихватку, мягкую, как ватку!

Может быть,

Она поможет Вам жить.

Увы, называю тебя на “вас”,

А то не получится духовная рифма у нас.

А духовная рифма часто всплывает,

И моменты счастливые тогда наступают.

Но уверена, что наши мечты

Когда-нибудь сбудутся в недрах красоты!

Вот я у младенца и беру эту наивную “духовную рифму” — такая была у нас со Славой. Лучше не скажешь.

Весной 74-го мне уже 26 лет. Куда тянуть — пора-пора замуж! И я согласилась: идем подавать заявление. Отпросилась с работы — ЗАГСы только днем ведь открыты. Все меня поздравляли (коллеги по Вселенной). Но… жених не пришел в ЗАГС. Неужели мне попался Подколесин? Бегу к Кате, она тащит меня в кино, будучи не в силах успокоить своими силами. Ход самый верный — отвлечь. Я еще долго пью у нее чай после сеанса. В общежитие прихожу в полночь. И вдруг крик под окном: “Ни-на-а!”... В первую секунду я подумала, что папа приехал! Такой же силы голос. Но в форточку выглянула — Слава стоит. Я спустилась. Он весь в белых снежинках. Разглядела — капли краски. Оказывается, на заводе случился пожар, быстро все красили, чтоб не оштрафовали за нарушение техники безопасности. Поэтому очки тоже в белых крапинках — попали брызги из пульверизатора… Так. Значит, стихийное бедствие встало на нашем пути!

Но я все-таки решилась и еще раз отпросилась с работы. Коллеги по Вселенной уже смотрели на меня вопросительно. Но заявление мы подали. И вот уже Валя Досужая прислала из Узбекистана мне туфли на платформе, а я съездила в Москву, где с помощью Танечки нашла поплин с выпуклыми цветами — на платье. И тут… позвонил “Скворушка”! На кафедру. Сердце мое бедное так и рванулось ему навстречу. Услышать его голос, вновь обретенное блаженство! Витя просил встретиться в одном дружественном для нас обоих доме. Но у меня на свадьбу приглашено сорок человек! Ребята уже пишут поэмы, тосты, покупают подарки. Сахарный говорил, что готовы куплеты… Нет, нет, Витенька, я выхожу замуж, не могу. Я хотела бы с ним встретиться, но не могла. Мамин характер: верность превыше всего.

(Комментарий Даши: “Он ведь звонил из-за писем Чехова или чьих?”. Она слишком хорошо знает “Филамур”. Да, из-за писем, но я как раз про письма сказала ясно: приноси на кафедру Кате — она ведь литературовед. Но никто никогда ничего не принес. Значит, письма были скорее всего лишь предлогом.)

Если бы не 26 лет! А то ведь я уже и молодилась. Платье сшила с четырьмя рукавами: вроде все строго — два рукава длинных, в обтяжку, а два сверху — крылышки такие. Ля-ля-ля, в общем. Если б мне тогда было 23!.. Хотя тоже не знаю... все-таки у него жена и сын.

А встреча наша случилась все-таки — в конце восьмидесятых. Хорошо помню, что это был последний день Съезда — того, знаменитого. И я вся в речи Сахарова, конечно! Прихожу домой, а мне передают, что Жора, друг Вити, приглашает на вечер встречи (20 лет со дня окончания ими университета). Если вы думаете, что там я с Витей тет-а-тет поговорила, то сильно ошибаетесь. Я опять об Андрее Дмитриевиче! Перестройка же… И вдруг Витенька говорит как будто серьезно: “Его выпустили, чтоб показать, какой он идиот”.

— Кто идиот — Сахаров? И это ты — физик — говоришь! Да он мог двумя руками писать разные формулы на разных досках.

— Раньше — мог, а теперь не может.

Я решила так: ну, он живет с другой, а со мной думал бы, как я. Стоп, стоп, Нина! Забыла, как в рот ему смотрела? Ты бы думала, как он! Вот так-то. (Но скорее всего, он просто меня поддразнивал, я не верю, что на самом деле Витя думал про Сахарова плохо.)

Когда сдавала кандидатский по философии, профессор спросил о теме диссертации и долго обсуждал со мной Витгенштейна, а потом… предложил пойти к нему в аспирантуру. Но я не любила советскую философию. Считала себя объективным идеалистом. Однажды случилась такая история, связанная с Жорой, другом “Скворушки”. У нас, значит, с Витей разрыв, и Жора меня утешает, то есть ходит со мной по Компросу (центральная улица — Комсомольский проспект) вечером. Я не знала, что сзади шла Люба Маракова, которая на следующий день устроила мне — при всей редакции “Горьковца” — буквально сцену.

— Горланова, ты страшный человек! Закат над Камой медовый, липы цветут, птицы поют, а ты свое: “первопричина мира, первопричина мира”!

— Первопричина мира стала законами физики, химии…

— Вот-вот, ты — страшный человек! Вместо того, чтобы под липами посидеть, птичек послушать…

Люба ведь не знала, что для меня город — не закат и не птички, а именно то место, где ведутся разговоры о первопричине мира. В дневнике 73-го года есть запись: “Гохберг говорит, что не может жить не в городе — отсутствие шума машин утомляет его физически”. Нет комментариев, но — видимо — я была полностью согласна с ним в то время.

В общем, я отказалась от аспирантуры по философии. Советские ученые писали словно голыми словами, а я даже в своей комнате привыкла слышать более свободные и одетые в разноцветные тона диалоги (друзья мужа от Кальпиди до Запольских любили задавать ему вопросы типа: “А если б марксизм развивался на основе восточных учений?”.

— Ну, озарение вместо скачка… Говорили бы, что озаряться может только пролетарий. Марксистское самадхи, Гегель-сутра, Фейербах-веда…).

Да, значит, это сентябрь 74-го, и Слава уже поступил на первый курс филфака, а Кальпиди еще не исключили за вольнодумство (ему не дадут сдать даже первую сессию). А мой муж, свободно переводящий марксизм на рельсы восточных учений, никак не мог сдать историю КПСС на втором курсе, говорил, что в него не лезут эти ТВЕРДЫЕ слова учебника. Его тоже исключили, о чем у меня тоже есть вещь “К вопросу о свежести севрюги”. Затем исключили Сашу Баранова. Это, кстати, был единственный человек, который меня всегда удивлял. Декарт писал, что у изумления не бывает “второго раза”. В науке удивления нет, поэтому и “первый раз”Декарту ставят в заслугу. А я вот могу удивляться двадцать раз. К логике Баранова я так и не смогла привыкнуть.

— Я считал, что женщины тупее мужчин, но с тех пор как… (во время паузы я жду, что он продолжит: “с тех пор, как пообщался с умными женщинами”) я пообщался с такими дебильными мужиками, что дальше некуда, больше так не думаю…

Моя диссертация называлась “Психолингвистические функции сравнения в говоре деревни Акчим”. Я сделала доклад на кафедре — работу одобрили в первом чтении. Но настроение на нуле. Новый ректор требует, чтоб семейные пары снимали квартиры. Кто ж нас примет, когда я скоро рожу! Ребенок — это плач и пеленки. Никаких памперсов тогда еще не было.

Однажды я плохо себя почувствовала и поднялась наверх, в свою комнату. Что же вижу: дюжие молодцы выбрасывают наши книги! Репродукция “Розовых любовников” Шагала, вырезанная из “Огонька”, кружится в воздухе. На секунду у меня дух захватило — наверное, один раз одна я (в мире) вижу, как летает Шагал! Да, для Шагала это органично, у него часто любовники плывут по небу на картинах. Ну а нам со Славой вылететь из общежития куда? Но у меня с собой было сильнодействующее средство: дурнота (токсикоз сильнейший). На одного дюжего молодца я тут же сделала “поблевушеньки”, а другому сказала: “Выброшусь из окна и напишу в предсмертной записке, что во всем виноват ректор”.

Мужики ушли, а я обратно стала заносить свои альбомы. Но ребенок не захотел, видимо, рождаться в такой мир. Я попадаю в больницу. А в это время по всесоюзному радио проходит сорокаминутная передача — интервью со мной об Акчиме. И она, кажется, кого-то поразила настолько, что центральное телевидение приехало снимать Акчим. Мой ангел, Мария Александровна Генкель (она тогда была завкафедрой) уверяет, что это может сыграть — ведет меня к ректору:

— Нина тридцать раз была в Акчиме! (на самом деле я ездила туда девятнадцать раз).

Ректор соглашается оставить нас в общежитии, но… к нам подселят студентку. Живем втроем! Ребенок снова раздумал рождаться в такую жизнь. Я опять лежу в больнице. Слава в это время в комнате со студенткой… И мне уже все равно. Будь что будет. Вдруг меня навещает знакомая книжная продавщица: “Нина, поступил альбом Боттичелли”. Она обещает десять экземпляров. Оказывается, мне не так уж все равно, что будет! Радость от свидания с “Весной” Боттичелли придает мне силы — спасибо ей!

Я выписалась из больницы и собрала с друзей деньги на альбомы. Иду на прием к своему врачу в тапочках мужа (сорок шестой размер). Июль, жара. Врач в ужасе от моей отечности:

— В любую секунду могут начаться судороги! Сейчас вызову “скорую”, и вы поедете рожать. Пора.

Как рожать? А у меня собрано по три рубля с десяти человек на Боттичелли! Говорю: нас выгонят из общежития — надо предупредить мужа… Меня отпустили на два часа. Ну, я куда — бегом в магазин, потом с сумкой альбомов в общагу: “Слава, всех обзвони — раздай Боттичелли, а я — рожать!”.

Когда через неделю мы шли из роддома с Антоном, встретили Сахарного, которому и показали сына.

— Горлановская порода! — сказал он, но, увидев Славино огорченное лицо, добавил: — Потом изменится! Они сначала проходят низшую стадию развития, затем переходят к высшей.

И в чем-то оказался прав: с годами сын все более стал походить на отца.

Через день выяснилось, что в роддоме был стафилококк, и у меня — мастит. Всю изрезали. Перевязки такие страшные, что все время хотелось броситься в Каму (это при моей-то водобоязни). Казалось, что там — прохладная вода, а у меня такая высокая температура была…

Медбрат Володя во время перевязок, чтоб отвлечь меня от боли, просит пересказать роман Кафки “Процесс”, о котором столько слышал. Пересказываю! На следующую перевязку приходит полбольницы — слушать пересказ “Превращения”. Чистый Кафка, точнее — Кафка в квадрате (лежу, терплю дикую боль, но при этом еще что-то изображаю в лицах).

Молока, конечно, нет. Света Мишланова сцеживает мне каждый день литр. Ангел мой, спасибо тебе! Сколько друзей мне всю жизнь помогало — боюсь, что всех не уместить в этом повествовании!

Приезжает мамочка. Варит борщ и жарит котлеты. Я поела — мама несет мне Антона. И что же? Из одной груди кормлю — из другой течет! Слава Богу! Я иду с сыном в Ботанический сад — там он хорошо спит. Но навстречу идет ректор, и он сейчас скажет: пора выезжать из общежития (комендант уже срывал пеленки, сушившиеся на кухне, и говорил, что есть приказ на это). Я резко отворачиваюсь от ректора. Не здороваюсь. На следующий день комендант мне приносит ордер в аспирантское общежитие! Виниченко, Бубнов и все-все-все быстро нас перевозят. Своя комната! Первая в жизни. Правда, всего девять метров, и Славе приходится на ночь ставить раскладушку… изголовьем в раскрытый шифоньер. И к тому же под полом течет труба с горячей водой. Пар — в комнату нашу. Антон весь покрылся сыпью. Но рядом живет Ирина Петровна Кондакова! Мама Игоря и Бори. Врач Божьей милостью. Она лечит сына! Куда бы я без нее — днем и ночью помощь поступала! Спасибо, милая Ирина Петровна!

В общежитии был один Антисемит Антисемитыч, который решил, что Букур — фамилия еврейская. Нас так и звали: “семья евреев”. И травили. Я раньше стеснялась писать об этом, но теперь пришло время.

Высохшие в сушилке пеленки Антона тотчас бросали в помойное ведро под тем предлогом, что нужны веревки. Хорошо, веревки нужны, но разве трудно постучать к нам — евреям ли, русским или татарам — рядом же! “Снимите высохшее белье!”. Зачем же его в грязь! А чтоб мы снова стирали. Когда родилась Сонечка, я решила, пусть у нее будет моя фамилия — Горланова.

Да, я испугалась, признаюсь, проявила слабость. И все три дочери на моей фамилии. Хотелось, чтоб им было легче жить. Вот такая никудышная сопротивляемость у меня оказалась… И стыдно, и больно, но файл печальный не стираю.

И все же, вопреки всему этому, я близка к счастью все время после рождения сына и дочери! Появление детей — это как бы с просцениума — на сцену! Изменилась душа моя, психея. Не так уж важно, кто и что обо мне скажет. Важно, что я скажу Антону и Соне, чему их научу. Двое детей, как два крыла, поднимали меня выше...

Вдруг от сильных морозов в общежитии лопнули трубы парового отопления. Все начали обогреваться рефлекторами, но электропроводка не выдержала. Начался пожар. Его потушили, однако холод нас убивал. Антон хотя бы днем в яслях, а Сонечке всего несколько месяцев — у нее температура за сорок! Кашель. Наконец диагноз поставлен: воспаление легких. В комнате минус двадцать! Врач приходит каждый день и говорит только одну фразу:

— Как бы ребеночек не умер!

Мы пытаемся лечь в больницу, но там карантин по скарлатине. Не хочется из огня да в полымя… Бригадир, который руководит ремонтом труб, каждый день показывает мне свой сломанный палец — в гипсе. Он всегда так пьян, что может выговорить только одно слово:

— Сри (смотри).

— У меня беда — воспаление легких… Скорее же сделайте нам тепло! Умоляю!

— Сри (и опять свой палец в гипсе под нос мне сует).

Ну что с него взять? Я запаниковала. И позвонила Пирожникову в “Звезду”, а он мне в ответ:

— Это слишком мелкая тема для областной газеты — лопнули трубы.

— Слушай, если Соня умрет, я всем расскажу, как ты мне отказался помочь!

— Ладно, Нина, сейчас я позвоню ректору и скажу, что пришла делегация с детьми. Но ты потом это подтвердишь?

— Конечно, ангел мой!

Через час приезжают ректор и еще один профессор, фамилия которого забылась. Входят к нам. А я в это время под ватным одеялом меняю дочери пеленки. Высунула голову:

— Видите, что происходит?

— А у вас тепло, — отвечает профессор.

— Да? Сейчас же меняемся — я еду с детьми к вам жить, а вы — сюда переберетесь до окончания ремонта!

Через час паровое отопление заработало…

Слава сказал про этого профессора: “А он далеко пойдет” (и в самом деле — давно работает в министерстве).

Свекровь приехала в гости и уговорила нас самовольно занять двухкомнатный отсек. И вот ночью мы, как некогда мои родители в Сарсу, перетаскиваем вещи (об этом у меня рассказ “Человеку много ль надо”). На следующий же день Валя Яковлева, университетский профорг, привезла мне ключи от двух комнат в коммуналке (где я и пишу сейчас эти строки). Квартирный вопрос — вечный — решился внезапно. Видимо, порой нужно делать резкие движения?

Я от радости подарила Вале свой альбом Босха — самое драгоценное, что было в моей библиотеке.

— Сегодня же вы должны переехать — так приказал ректор.

После все выяснилось. От соседки по коммуналке. Оказалось, что эти две комнаты сдала “под гарантию” (была такая форма улучшения жилья) аспирантка. Не просто, а — любимая аспирантка кого-то из университетских знаменитых профессоров. Но квартира без ванной и к тому же густонаселенная, никто не хотел ехать сюда. Аспирантка не могла получить отдельное жилье, пока эти комнаты не заселены. Мы же с радостью в них перебрались.

Все-таки с ректорами мне везло, если честно! Один оставил в университете, другой дал две комнаты!

Снова Виниченко, Бубнов и все-все-все помогли нам переехать. Книжки сбрасывали на одеяло, переплеты летели, но Бог с ними, с переплетами! Когда Босх подарен Яковлевой, жалеть нечего. Вася заметил книгу Фланнери О’Коннор (я начинала писать, подражая ей). Бога ради, забери ее, Василий! Название “Хорошего человека найти нелегко” уже не близко мне. В эти дни я думаю, что плохого человека найти нелегко.

Мы — дома! Какое это, оказывается, сладкое слово: дом! Правда, верхний этаж, крыша течет, но крыша — не труба под полом. Крыша течет иногда, а труба — всегда…

Тут нужно сказать, что Антон был в больнице, когда мы переезжали. Настолько унизительно и страшно одновременно было все это — захват отсека готовить, книжки перевязывать и пр., что я потеряла бдительность и чем-то не тем его накормила (Соня была еще грудная). Ну и диспепсия, конечно. Ко мне на ночь приехала Катя Соколовская. А обе мы учили ведь медицину в университете (медсестры запаса). Но, видимо, плохо учили, увы. Я вообще все в обмороки падала: в морге и на операциях… В общем, под утро мы все же решили вызвать “скорую”.

— Какая вы жестокая мать! — сказал врач. — Ребенок полностью обезвожен.

С тех пор я всегда сразу вызываю “скорую”! Да и медицину пришлось освоить — на своих болезнях. Но речь об Антоне. Он лежал в больнице, а мы переехали. И я его стала готовить: новая квартира, новая квартира! Он вошел в наши две еще полупустые комнаты, и я жду его реакции. Наконец он воскликнул:

— Вот оно — Миро! (увидел за стеклом книжного шкафа знакомую обложку).

Вдруг он нахмурился. Что случилось?

— Мне крошки в пуп попали.

Лето, да, в майке ел, наверное, в палате… Достаю из пупа крошки.

— А квартира-то тебе нравится?

— Раньше у нас была теснокомнатная квартира, а теперь не теснокомнатная. Но Соня, мама и папа…

Не договорил. Но мы все поняли: где есть папа, мама, Соня, там и хорошо ему. Тоже неплохая философия.

Вскоре я начинаю делать очень много резких движений:

ухожу из университета,

мы берем приемную дочь,

я начинаю КАЖДЫЙ день писать (рассказы).

У розы — шипы, у коровы — рога, а у начальницы моей что? Непредсказуемость. Зав. Словарным кабинетом была одно время моим идеалом. Сохранилась открытка от нее: “Милая Ниночка, моя фея добра и печали!..”. Видимо, после разрыва с Витей я слишком долго ходила печальная…

Нет, нужно начать с того, что она взяла меня в Словарный кабинет, о чем я долго мечтала. (Руководил диссертацией Сахарный, а материал-то — акчимский.) Кроме того, она — генератор идей!.. От нее мне перешли слова “соблаговолите” и “осерчали”, а уж как она школила меня в плане манер! Это происходило ежедневно. Если я в коридоре разговаривала с юношей, который имел наглость прислониться к стене, то получала по полной программе: “Как же надо, Нин, себя не уважать” и пр.

Но и я в ответ отдавала все силы словарю! Года два печатала первый том до вечера — в одиннадцать я у нее дома, а в половине восьмого утра — уже снова там. Беру вычитанные страницы и набело их перегоняю.

А перепечатка словаря — вещь необыкновенно сложная. Одних условных знаков вагон и маленькая тележка. Для всех — разные правила. Иные даем курсивом (то есть текст нужно подчеркнуть волнистой линией), кое-что — пунктиром, еще — в скобках или после запятой… Но вот родился Антон, позади два месяца декрета — я вышла на работу. Слава учился во вторую смену и до обеда был с сыном, а я как кормящая мать имела право уйти пораньше из Словарного кабинета. Однако моя начальница работала до полуночи и от других требовала того же. Как глупо получилось, что я не сразу поняла: меня просто выживают…

Если я приходила в единственном светлом платье, то получала вдруг приказ срочно вымыть окно. А тогда в Перми со стиральным порошком были проблемы. И я начинала переносить мытье на завтра: вот приду в темном платье…

— Нет! В пять мы с Соломоном Юрьевичем будем редактировать — окно к этому времени должно быть чистым.

То есть я вместо того, чтобы заниматься с ребенком, должна потом два часа мылом отстирывать светлое платье. Жизни не стало.

И после рождения Сони я уже взяла годовой отпуск, за время которого хватанула свободы, чувствую — вернуться не могу в университет! Все начали уговаривать: диссертация готова — не нужно уходить. Но свобода уже стала дороже всего.

На самом деле, какое счастье, что меня выживали из университета! Я лишь теперь понимаю: ученый бы из меня никакой. Правда, в дневнике 73-го года есть запись: “Шаумян похвалил меня за умный вопрос” (понимай — САМ Шаумян, приезжавший читать лекции). Но умный вопрос еще не значит, что я бы могла на что-то дать умный ответ… В сущности, мне нравилось только записывать яркую акчимскую речь… А сама я, может, не ушла бы. Зато тут — когда закончился отпуск, подала заявление об уходе. Надо искать работу, а у меня — как назло — температура и горло болит невыразимо. То есть выразимо, но не одним словом.

— Кажется, что внутри огромные пространства, — объясняла я Славе.

— Леса, поля и так далее?

— Во всяком случае еще вон там, у соседнего дома, болит. Хотя я знаю, что снаружи моя голова заканчивается здесь, в нашей комнате. Но внутренним зрением-ощущением я целый мир внутри обнаружила: колет, щиплет, царапает, режет, а в одном месте даже пульсирует.

Слава понимающе кивает: да, это известное явление — фридмон.

— Как?

— Фридмон. От имени ученого, открывшего его… Он был Фридман.

— А что за явление-то?

— Ну, если ты находишься в чем-то, в шаре, допустим, то изнутри он кажется бесконечным. А вышел — снаружи он маленький. Понятно?

Да, но… не хотелось болеть болезнью из физики. Нелегко переносить, что снаружи — голова, а внутри — вселенная боли. Но болезнь в конце концов прошла, а слово ФРИДМОН в нашей семье осталось. Сначала сделалось привычным, а потом и просто необходимым.

…Устроилась в библиотеку вечерней школы:

— Берите “Трое в лодке, не считая собаки”!

— А нет ли “Двое в лодке” и уж без собаки, конечно?

Каждый день рассказываю мужу о своей библиотечной службе, пока не понимаю, что попала в новый фридмон!

Разрезанное яблоко белеет бабочкой. Семечкам внутри тоже казалось, что сочная мякоть — весь мир, а теперь что (надо ложиться в землю, а она такая огромная — что яблоко по сравнению с нею!).

И писательство — тоже фридмон. Да что писательство — каждый рассказ! Ведь там свое пространство, ритм везде разный, время течет то быстрее, то медленнее. И свое небо — и свой низ. Закончил писать — вышел автор из фридмона, сразу занырнул в другой…

Фридмон по имени Наташа появился у нас в 1978 году. С писательским фридмоном у него было кое-что общее — горение. Когда рассказ пошел, все забыто, я очнулась — на кухне черно, а полотенце, которое кипятилось, сгорело в уголь. Вдохновение пахнет горелым полотенцем. С Наташей же горели нервы. В первый день, помню, она 29 раз прибегала со двора с подружкой (поесть, попить, в туалет, за конфетой, переодеться, за куклой и пр.). Я всякий раз вставала из-за машинки и открывала дверь. Считала не я, а сосед дядя Коля — он, оказывается, спичку ломал всякий раз, когда слышал звонок в дверь. У него тоже нервы... На следующий день для Наташи мы сделали отдельные ключи.

Только недавно поняла, чем меня сразу взяла Наташа. На ней были материны золоченые босоножки, как у “Олимпии” Эдуарда Мане! На ребенке это выглядело так нелепо — до слез… Было ей шесть лет (а мне, в сущности, и того меньше, видимо, раз я так безосновательно верила в успех). Сонечке исполнилось только два. И это было столкновение миров! Наташа могла ей небрежно бросить:

— Отойди, а то так дам, что ты улетишь!

— А я вообще летать не умею, — совершенно честно отвечала дочь (летают ведь птицы, так она понимала).

И все-таки поверх всего шло облако огромной любви к нашей приемной дочке.

Первые две недели помню как сплошное вдохновение, даже несколько заполошное. А если учесть, что я и рассказы пишу не словами-образами, а любовью-жалостью, то много оказалось общего между этими двумя фридмонами…

Нас все спрашивали: зачем взяли чужую девочку, и мы отвечали правдиво: мать Наташи посадили. Мы же раньше ее подкармливали, водили по врачам, как бы все получилось автоматически.

— Понятно. Вы — автоматы.

— Нет, мы не автоматы.

— Пулеметы?

Чтобы прервать этот разговор, Слава начал читать свои вирши:

Клавиш биенье в квартирном фридмоне,

Тайнопись трещин на желтом фоне,

Крови кипенье от склянки чефира

Нам заменили сокровища мира…

Ну, чефир здесь явно для рифмы, мы пили просто крепкий чай.

А приемная дочь в самом деле дарила нам много приятных сюрпризов! Порой от нее исходил какой-то свет, как от Наташи Ростовой — не небесный, а земной, но утешающий.

— Теть Нин, когда я прославлюсь, ты будешь только во французских платьях ходить.

Правда, чаще она говорила: “Теть Нин, ты такая простая!” (в смысле — наивная). Я просила: “Называй меня хотя бы ВАШЕ ПРОСТЕЙШЕСТВО”. Сама Наташа могла выдать такое, что никогда не пришло бы мне в голову! Мол, почему в “Цветике-семицветике” девочка не оторвала один лепесток и не загадала: “Пусть у меня будет еще один волшебный цветочек”? Я иногда звала ее так: Цветочек. Чаще — двойным именем:

— Цветочек-деточка, беги погуляй, а я поработаю.

Работа, кстати, двигалась поначалу совсем плохо. Слава с тоской смотрел на мои первые рукописи, вслух читал первую фразу:

— Небо над поселком было серым, — замолкал, а потом добавлял: — Да, небо было серым, как рассказ, лежащий перед вами, читатель.

Он сам стал писать фантастику, где роились такие сгустки образов, что мне пришлось учиться у мужа. Наконец два моих рассказа напечатал “Урал”. А Славу вскоре пригласили на совещание по фантастике. Мне пересказывали такой диалог: “А Нина с ним поедет?” — “Зачем?” — “Так она же за него пишет все!”. Но подруга, которая отвечала, резонно заметила, что все наоборот: Горланова без Букура строчки сочинить не может — он все правит у нее…

Слава говорил, что капля елея убивает рассказ, вычеркивал у меня все уменьшительно-ласкательные суффиксы. Я долго не могла с этим смириться. Распла’чусь — бегу к Лине Кертман, моей лучшей подруге со студенческих лет: “Поругалась с мужем!”.

— И я поругалась. Это нечеховское поведение!

— И у моего — нечеховское.

— Я — серьезно!

— И я…

— Просто дошла до белого каления!

— Я тоже.

— Я прямо две тарелки разбила…

— Твоя взяла: я ни одной тарелки не разбила.

…Жили-были две мысли. Они все время спорили. Одна мысль говорила: “Да пиши как тебе хочется! Литература — это самовыражение”. А другая отвечала: “Нет, литература должна помочь понять ситуацию. Думай о читателе, пиши ясно!”.

Несмотря на такие колебания, оставалось еще много свободы: о ком писать, в каком жанре, сколько времени… Но порой не было свободы на саму свободу: гости с раннего утра и до вечера. Тогда я повесила на двери объявление: “Дорогие друзья! Прошу до 5 вечера не беспокоить нас без крайней необходимости! Мы работаем”.

Я в библиотеку ездила вечерами, муж дежурил в охране “сутки через трое”, и две машинки стучали дуэтом — последние удары во фразе звучат ведь музыкально: ча-ча-ча. Объявление не помогало — гости приходили до пяти, и каждый говорил, что он шел мимо и не мог определить, что есть крайняя необходимость, а что — нет.

— Если не знаешь, значит, не крайняя, — объясняла я.

Но объявление переписала:

“Дорогие друзья! УМОЛЯЮ: не беспокойте нас до 5 вечера!”.

“Не стучите, не звоните и не пинайте двери — все равно не откроем”.

Вдруг в двенадцать ночи пришел пьяный фотограф Ж.

— Что случилось?

— У вас хоть материал-то есть для повести? Я хочу рассказать, как живут сейчас фотографы. Прототипы нужны?

Нужны, но не в полночь. На следующий день я написала новое объявление: “ВРЕМЕННО ПРИЕМ ПРОТОТИПОВ ПРЕКРАЩЕН”

Но однажды подруга пожаловалась: нет времени писать диссертацию — гости идут и идут с самого утра, год аспирантуры псу под хвост! И я ей посоветовала написать такое же объявление, как у нас.

— Ха! Я ведь не такая дура, как ты: не хочу, чтоб весь город говорил, что я сумасшедшая, как Нинка Горланова!

Ну, сумасшедшая, так сумасшедшая. А может, и нет. “Урал” дал мне за “Филамур” хрустальный кубок. Я испекла торт и получила от детей медаль “ЗА СТИРКУ И СТЯПЬЕ!”. Растрогавшись, хватаю всех троих плюс подругу Наташи — едем в Горьковский сад. Наташа радостно рассказывает:

— Настя, у нас с потолка текло три дня, мокрицы завелись — так и забегали!

— Цветочек-деточка, расскажи лучше ей о Шагале.

Настя сама хочет отгадать:

— Шагал — это не город и не язык… (Знает, что есть такой язык — санскрит, видела у нас учебник).

— Это художник, я сегодня скопировала его ангела, потому что во сне видела маму крылатой.

Не надо быть Фрейдом, чтобы расшифровать ее сны: маму помнит! Поэтому я никогда не соглашалась, чтобы она звала меня мамой. Наташа вела дневник — “гневник”. Думала, что так это слово произносится и пишется. Слава говорил: “Нине Викторовне подходит, она все гневается!”. А я парировала: “Нет, тебе больше подходит: теряешь свой ЕЖЕГНЕВНИК и гневаешься”. “Гневник” Наташи сохранился. “Сегодня ходили в театр, тетя Нина купила мне в буфете три пирожных!!! (Восклицательные знаки нарисованы в виде трех сердец). Но половинка одного пирожного отломилась и упала на пол! Вот такие советские пирожные!” Гнев Наташи уже был совсем в нашем семейном духе, как бы антисоветский оттенок имелся.

Тем не менее часто она убегала от нас бродяжничать, и мы сходили с ума. Но потом привыкли. Появилась даже формула: “Вместо картины “Не ждали” — картина “Заждались”. Я стала звать Наташу: “любительница приключений номер один”.

— Умоляю, поймите: я не люблю приключений!

Антон все понимает: она не любит приключений, но приключения любят ее. Соня тоже хочет поучаствовать в разговоре:

— Мама, а ты какое первое слово сказала?

— Слово “воспитание”, — подначивающим голосом за меня отвечает Слава, — в детстве мама убежала в рожь и там взяла на воспитание кузнечика. А выросла — Наташу захотела перевоспитать.

Соня: “А последнее слово будет — ПРОСТИТЕ?”.

— Да, простите за воспитание, — свою линию ведет Слава.

Через минуту родилось название “Роман воспитания”.

(Комментарий из 2001 года. Соня говорит своему пятимесячному сыну: “Ты так любишь бабушку — только смотри, не убегай в рожь, как она!”.)

Главное, звоню Лине из Усть-Качки (это 1981 год), говорим о нечеховском поведении наших мужей, которые не поздравили с 8 Марта.

— Лина, а теперь посмотрим на все с двадцать пятой точки зрения… Знаешь, здесь, в санатории, любой мужчина готов взять под руку любую женщину и вести!

— Вежливые такие, да?

— Гулящие!.. А наши-то… О, они ни-ког-да!

Причем за неделю перед этим Слава сжег свои рукописи, когда мы поссорились — дал обет такой. Когда я ушла, он сидел и думал, что сделать, чтоб меня вернуть. И взял самое дорогое — свои рассказы — пошел с тремя папками во двор и бросил их в костер. Дворники там жгли мусор. Что он при этом шептал, я не знаю, но в то же самое время я почувствовала неодолимое желание вернуться (дети были в санатории “Малыш”). К дому подруливаю: муж сидит у костра и помешивает в огне палкой. “Ты чего?” — спрашиваю.

— Вот… рукописи сжег, чтоб ты вернулась.

И я ведь еще начала из огня выхватывать остатки, потом — склеивать и перепечатывать! Кинематографично, конечно, но… зря все это.

Вероломство потому и называется так, что вера в людей ломается. Ведь перед свадьбой я непременно хотела познакомить Славу с Верой Климовой: мол, если он поймет, что она умнее и лучше, то пусть до ЗАГСа уйдет от меня, а то… И он смеялся над моей суетой, говорил, что ни в кого не влюбится. А я все-таки устроила встречу с Верой — правда, она пришла со своим женихом, так что все обошлось, но Слава еще пару раз припоминал мне это: как наивно думать, что он меня когда-нибудь бросит ради более умной и пр.

Моя бабушка говорила: “Хуже нет, когда муж гулят да зубы болят”. Зубы-то еще можно вылечить…

Предыстория вопроса восходит к Главному Гносеологу. Он не только составлял списки ПЕРВОЙ ДЕСЯТКИ (поэтов, артистов), он же, Князь ресторанов, любил посещать их — очень. Ну, сначала свои гносеологические способности он на мне пытался испытать: мол, как писательница я обязана иметь любовника (то есть его). Но я же в маму, которая считала, что “все мужики — с легкого ума”. Будь передо мной хоть Главный Гносеолог, хоть Главный Педиатр (однажды случился такой), я не реагирую.

В общем, в следующий раз он свои способности решил проверить на муже:

— А слабо тебе сегодня пойти вон с той? — спросил он в ресторане.

— Не слабо!

(Тут вся суть мужского мира советского: слабо — не слабо! Хотя есть исключения, конечно, но в основном так: слабо — не слабо!)

А я как раз была у родителей в Калитве — детей-то нужно на юге оздоровлять, закалять, учить плавать, чтоб не боялись воды, как я. И в тот же день мы как раз получили письмо за подписью “гордый молдавский полукровок Букур”. А вечером он звонит:

— Я тут загулял — полюбил другую, извини (вот такой молдавский полудурок, что значит “извини”, когда у меня трое детей на руках).

Как раз Антон лежал с горчичниками.

— Жжет?

— Терпимо.

— Как икры?

— Не чувствуют…

Вот так и у меня. Жжет? Терпимо. Как душа? Не чувствует… Я в шоке. Но почему-то тут же представляю, как пройдет много-много лет, в старости мне поставят горчичники… Жжет? Терпимо. К счастью, жечь будут опять горчичники, а не предательство мужа.

— Мама, а до того, как я родился, я ведь жил со Снежной Королевой? — вдруг разволновался сын (ему 6 лет). — Ты чего — из-за этого плачешь?

— Теть Нин, а тебе нужна в рассказ фамилия ПЕРЧЕНКО? — с помощью спешит милая Наташа.

И тут еще Соня вся в проблемах правды о Деде Морозе. Приходится что-то отвечать:

— Кто в него верит, тому он подарки и приносит.

— Обойдусь без подарков! (Ради истины готова на все.)

— Когда веришь, Дед Мороз выходит из твоей головы и соединяется с тем человеком, который одет в костюм Деда Мороза.

Антон начинает утешать меня в рифму: “Ты не плачь, моя сестрица, ты не плачь, моя девица, я тебя люблю — в сахарницу посажу. Мама, что сделать, чтоб ты развеселилась?”.

Это знала одна бабушка Катя — она зажгла лампадку и начала молиться…

Пришла осень, деревья заламывали руки, как я. Мы вернулись в Пермь. Боря Гашев, увидев мои глаза, сразу заявил:

— А Батеньков-то!

— Что Батеньков, при чем тут Батеньков?

— Всех декабристов в Сибирь, а его — в одиночку на двадцать лет! Они там хотя бы вместе, к некоторым жены приехали, а Батеньков в одиночке.

Спасибо, Боренька — в самом деле, я не в одиночке. У меня пол-Перми друзей. Надя Гашева при этом уверяла: напишешь рассказ и успокоишься! Какой рассказ! Один раз, правда, раскрыла папку с рукописями, а там целый тараканий детский сад — так и мельтешат. Папку я захлопнула. Рассказ потом в самом деле был написан, но много позже (“Пик разводов”).

А пока, разбившись на все четыре стороны, я смотрела только в одну — вниз с балкона. Разбиться бы раз и навсегда — окончательно! Меня удерживала мысль о Сонечке: такая она будет серьезная, наверно, когда вырастет — посмотреть бы на нее, милую, дожить до тех времен.

Вдруг ко мне посватался И., доцент с обрюзгшими щеками. Но Лина все видела в другом, литературном, свете. Она говорила: “Не старик с обрюзгшими щеками, а на Тютчева похожий…”.

И в это время гордый молдавский полукровок вернулся к нам. Возможно, не нужен стал ТАМ. Не знаю. До сих пор ни разу не выясняла. У него спина тогда отнялась, набок ходил. А без спины мужик кому в радость… Пожалела я его, стала лечить. И простила. А Главного Гносеолога — нет. И в дом не пускала. Со мной даже Юзефович приходил говорить — на эту тему:

— По какой логике Славку ты простила, а его — нет? Кто больше виноват, кто тебе изменил-то! Он переживает знаешь как…

— Логика тут простая. У меня от мужа дети, а без этого… без сволочи этой — обойдусь.

Мне было не до Главного Гносеолога вообще. Я жить не могла со Славой после всего. То есть днем могла, а ночью уходила бродить по городу, словно меня кто выталкивал из дома. За мной гонялись какие-то насильники, я возвращалась исцарапанная. То есть ко мне в три часа ночи подходит мужчина и говорит: “У меня большое горе — умерла жена, помогите мне!”. Вместо того, чтоб сразу бежать, я начинаю на полном серьезе расспрашивать, от чего умерла, когда, сколько ей было лет. А в это время меня уже схватили за руку, и трудно вырваться… Муж уговорил меня родить Дашу. Чтоб срастись. Но Даши было мало. Я снова ночами пропадала на улице, и Слава из последних сил пытался казаться веселым: “У кого сегодня умер любимый жгутиконосик?”. Однажды он сказал:

— Любовь — не только ведь взаимность. В первую очередь это борьба со своими страстями, эгоизмом. Я прошел через это. Давай еще одного родим, Наташу удочерим, и ты с пятью детьми в пятьдесят уйдешь на пенсию — писать.

— Нина, полная изнутри четвертым ребенком, словно помолодела, — сказала Лина.

В самом деле, родив младших детей, я почувствовала себя моложе на десять лет! И вдруг тогда простила Главного Гносеолога. Ведь если б он не провоцировал Славу, я не родила бы Дашу и Агнию, моих ангелов!

К тому же выяснилось, что и до провокации “слабо — не слабо” муж имел любовниц, когда я уезжала с детьми в Калитву. А я не знала. Хотя в письмах тех лет нашлись такие строки: “Видела во сне, что ты мне изменяешь”… Не говорите, что Цветаева не могла не знать о связях Сережи с НКВД — как же о муже-то! А я утверждаю: могла и не знать!.. Я вот много чего не знала. А сны — какие сны снились Марине Ивановне в то время? Об этом история пока умалчивает.

Недавно Надя Гашева обронила: “Понимаю, почему ты родила четверых — так ты боролась с режимом. Уходом в частную жизнь”. Звучит красиво, но не с режимом я боролась, а с брезгливостью… Смотреть на мужа не могла просто. Но… придет Кальпиди, скажет: “Вам бы дачу купить” — Слава сразу: “Счас сбегаю, быстренько ограблю банк — купим дачу!”. И я думаю: хорошо, что он у меня есть — умеет отбиваться от таких советов. “Вам срочно нужно сделать ремонт” — “Завтра в девять утра начнем — не поздно, нет?”

Однако через час прочту на столе запись Славиного сна: “Нужно выбрать для дома кошку, а пришло сразу много. Я их глажу. Каждая прижимается — норовит понравиться”… и я думаю: зря я простила его. (Потом, к счастью, муж будет записывать свои сны на иврите.)

Один раз Тихоновец спросила, доволен ли Слава, что я родила ему красивых детей.

— Что ты, у него совсем другие проблемы — он имена-то запомнить не может. Мне это так странно, ведь не путает же он имена героев “Одиссеи”.

— Дура ты, Нинка! Почему же не дала своим детям имена из Гомера! Он бы сразу их запомнил.

Пролились времяпады. От нас ушла Наташа (к тетке). Я перенесла операцию на почке (камни). Много мы всего со Славой пережили тогда, срослись.

…Недавно позвонила одна подруга: “Встретила в больнице твою соперницу — у нее лицо совершенно спившейся женщины”.

— Я тут ни при чем! Зла ей не желала никогда — наоборот… благодарна, за то, что отдала мне Славу обратно.

С Наташей у нас была идеальная семья: семь “Я”. Она ушла от нас, когда ей было двенадцать, а ее выставка должна была поехать в Париж. Не более, но и не менее… Тетка пообещала ей джинсы, что — по тем временам —было, как сейчас шестисотый “мерседес”. Когда мы только взяли Наташу, известная журналистка Ольга Березина приехала, чтобы сшить девочке пальто. А когда мы потеряли ее, Ольга ходила с нами по судам и помогла отбить комнату (тетка сдала Наташу в детдом — ей нужна была лишь комната, которую мы с трудом выхлопотали для Наташи). Эта комната оказалась в нашей квартире, потому что в Наташину уехала наша соседка по кухне Люба. И вот жить с теткой мы не хотели — как бы чего не вышло… Уж на что циничен был Главный Гносеолог, но даже он про тетку Наташи говорил: “Не верится, что такие люди бывают на свете”.

(Комментарий из 2001 года: к этому времени Главный Гносеолог пережил две реанимации, но это еще ничего, ведь ему оставили жизнь. Впрочем, нам каждый день ее оставляют, надо над этим задуматься и чаще благодарить Бога.)

После ухода Наташи я две недели лежала, отвернувшись к стенке, хотя требовала моей ежесекундной заботы грудная Агния. Груднущая! Мне казалось, что ушло десять детей — так много места приемная дочь заняла в моей душе за эти шесть лет... И сильное заикание у меня всплыло — такого никогда еще не было. Да, потерпели педагогическое поражение! Но поражение внешнее часто приводит к внутренней победе. Мы узнали жизнь, о многом задумались всерьез, стали мудрее. Написали роман, который потом пришлось продолжить, потому что Наташа в шестнадцать лет стала нашей соседкой — вернулась из детдома как хозяйка комнаты.

Потеряв свою художницу милую, я лишилась как бы ежедневного посещения выставки! Обычно каждый раз, возвращаясь домой с работы, из гостей или из магазина, где часами нужно было стоять в очередях, замирала у своего подъезда: представляю, как она закончила картину. В груди плескалось нечто, похожее на большое счастье! (Понимаю, что эту фразу надо в машине времени отправить в “Юность” 60-х годов, но вот такая я была тогда). Помню, первый мой портрет она написала в шесть лет. Сходство схватила, но Лина сказала:

— Это не Нина! Нина не может никогда заговорить металлическим голосом, а женщина с портрета — может.

Последний портрет перед уходом у Наташи был — Тани Тихоновец. Уже внутреннюю жизнь она умела передать: половина головы была прозрачной — сквозь нее просвечивали облака, мечты. В глазах — юмор и мысли об абсурдности советской жизни (примерно формулирую — портрета нет, он остался в Тбилиси, в галерее детского творчества). Бархатное платье — из сна Тани, того, знаменитого, где у людей растут хвосты, в общем, это уже почерк гения, но… после ухода от нас она не написала ни одной картины.

Первые страницы романа о Наташе мы принесли на Новый год к Лине. Глава называлась “Сказание”, а сказки и Новый год как будто рифмуются.

От волнения я обратилась к высшим силам: “Пособите!” (это слово бабушки мне нравилось. Пособи — СОБОЙ помоги то есть). И стала читать. А Лев Ефимович Кертман, отец Лины — профессор, любимец истфака, — потом сказал: он бы карандашом мог подчеркнуть несколько мест.

— Неудачных? — спросила я.

— Наоборот — очень удачных.

И это было словно благословенье на продолжение работы. Спасибо, милые Кертманы, за ваш волшебный дом — он был для нас в Перми сразу и Английским клубом и Президентским клубом, где мы — мальчик и девочка, приехавшие из провинции — впитали атмосферу ВЫСОКОГО веселья, которая окрыляла.

Я всегда удивляюсь: как жизнь не устает создавать таких людей, как Лина, один взгляд которых помогает поверить в силу этой жизни!.. Недавно за обедом Даша спросила: откуда берутся такие, как Пьер Безухов?

— Всегда они есть — Лина Кертман, — ответил Слава.

Когда я стала умирать в 1986 году, вдруг появился в моем доме Сема Кимерлинг: оказывается, именно в этот момент он вдруг затосковал по временам университетской молодости, ездил даже в Курган к Паше Волкову. Паша — еще один артист СТЭМа, про которого сейчас бы сказали, что у него сатирическая ХАРИЗМА. Тогда этого слова мы не знали. В общем, анти-Чаплин такой. Чаплин — маленький и быстрый, а Паша — два метра четыре сантиметра и весь замедленный. Когда он начинал читать пародии, многие в зале вскакивали со своих мест и бежали в туалет.

В общем, посмотрел он, Сема, на меня и сказал: есть у него хороший знакомый — известный нефролог, можно лечь к нему на исследование. Я легла. Оказалось, что камни уже разорвали левую почку. Зав. отделением посоветовал мне искать выход на знаменитого Климова. А это был дядя Веры Климовой.

Сшил мне он почку из кусочков и сказал: “Промедол мешает заживлению — терпите без него…” / Лежу я ночью в корчах, и сил уже нет выносить шквал боли. И тут я обратилась к Богу: “Если Ты есть, помоги!”. В ту же минуту дверь в палату открывается — входит дежурный врач. “Как вы?” — “Хотела в окно выброситься уже…” И он сказал сестре: “Сделайте укол промедола — я распишусь”.

Он есть! И я уверовала раз и навсегда, горячо и глубоко!

Все СРАЗУ изменилось вокруг: фридмоны словно треснули, скорлупки их рассыпались, мир стал един. И всюду Бог! Сколько раз мне казалось, что жизнь — это тайна, упакованная в секрет, и все это сверху припорошено загадками. Теперь многое прояснилось для меня в тот же миг, иное — после. Почему электроны в проводнике не кончаются? Потому что Бог так сделал. Дома не падают — Бог их удерживает. Я уже не удивлялась, почему белье высыхает — известно, КТО этому помогает.

Сколько же времени потеряно, эх! Если бы раньше…

До операции я примерно раз в полгода перечитывала “Идиота”, сама не знала, почему. А тут поняла: не хватало светлого образа Христа — довольствовалась князем Мышкиным…

Прояснело все. Благодать — это расширение духовного зрения. Мы стали ходить к исповеди, причащаться. Раньше я никому не могла помочь, а теперь хотя бы молюсь за всех родных и друзей.

Опора появилась — вот что главное!

Однажды Соня спросила, что я буду делать, если не будет мне писаться.

— А буду поститься до тех пор, пока не запишется опять.

Господи, благодарю Тебя горячо за то, что привел меня к вере! Горячее некуда!

И к Главному Гносеологу я стала относиться вообще нежно — ведь просто через него послали мне испытания СВЫШЕ. Чтобы я родила Дашу и Агнию. То была воля Божья.

“Князь ресторанов” уже не посещал увеселительных заведений, мы все бедствовали. Наступило время пустых прилавков. На рынке, правда, всегда можно было купить мясо-масло, но втридорога.

Я занимала у милого Гносеолога сигареты, говоря:

— Нашла яблоки обрезанные, купила четыре. И деньги кончились.

— А сигарет обрезанных не продают, поэтому ты не купила. — И вдруг он умилился: — Когда ты, Нина, обрезаешь гнилые яблоки, у тебя лицо хирурга, делающего сложную операцию, — ты даже головой качаешь, как бы говоря: “Что же вы, больной, довели себя до такого состояния! Но будете еще жить”.

Однажды он вскинулся: “Да что же это мы! Пора устроить мозговой штурм и решить проблему денег. Не может быть, чтоб мы ее не решили. Соберемся, сядем. Подумаем вместе. Решим!”. Милый, милый Гносеолог! Он уже решал с помощью мозгового штурма только одну проблему — добывания портвейна, стеклоочистительной жидкости и т.п.

О продаже книг первой заикнулась маленькая Агния: “Мама, а давай том “Индийской философии” перепишем и сдадим? Ты говорила: он такой дорогой...”.

— Ну, а альбомы перерисуем и продадим, — хмыкнула я.

Тем не менее уже через день сложила в сумку всю античную серию и увезла в букинистический. Затем пришла очередь собраний сочинений (не тронули лишь русскую классику). Оглянуться не успели — альбомы начали продавать, самые любимые. Выживать-то надо. Слава, правда, говорил: “До свидания, альбомы, мы еще с вами встретимся!”. И вот проели последний альбом!

— Беднотища, — вздохнула я.

— А Лев Толстой стыдился, что жил хорошо, — сразу ответил Слава.

Да я и сама, из Евангелия, получила ответы на вопросы, которые уже казались без ответа НАВЕК. Если ты такой умный, то почему такой бедный? А Христос сказал: “Ибо, кто имеет, тому дано будет и приумножится…”. Кто имеет ум, тому ум и добавится, талантливому — талант, а богатому — деньги.

В молодости сил было больше, я долгие годы — помимо библиотеки — подрабатывала: то вела в Педагогическом институте старославянский, то принимала экзамены в Высшей школе милиции, но в основном — репетиторством. Помню, что даже после рождения Агнии у меня были ученики, то есть в 1985 году. Сажаю дитя на горшок, а сама вещаю: “Грушницкий отличается от Печорина, как мнимый больной отличается от настоящего”… Но после операции я резко сдала, и от учеников пришлось отказаться.

Конечно, иногда приходили гонорары. Семейство беззонтичных, мы тотчас — раз! — всем покупали по зонту! Обувь. Жизнь буквально выхватывала у меня из рук деньги, едва они появлялись. Речь не шла о даче-машине — нам так мало нужно, но я много думала, где это “мало” взять.

— Вчера заняла с отчаяния на килограмм колбасы! — говорила я Славе Запольских.

— Брось, с отчаяния занимают двести тысяч, а это так... — утешал он.

Когда в первый раз за неуплату отключили у нас электричество, я еще бодрилась: ничего — посумерничаем! Бабушкино слово. Раньше ведь в сумерках — бывало — ужинали (в Сарсу), экономили, долго не включали свет. Вот и в Перми будем сумерничать. Лишь в девять вечера зажгли свечи — тени от них огромные на стене. Тоже красиво. Пришел Толя Краев с арбузом. Арбуз при свечах, говорит, где еще сейчас такое увидишь! Следом появились Лина с Мишей. Принесли рыбные консервы и печенье. Свечи сгорели — мы сделали лампаду. Огонь в ней то горел, то гас.

— Мы не можем друг друга видеть, но еще можем слышать и обонять, — ободрял всех Слава.

Когда подключили нас к электричеству, щелк, и загорелся БОЛЬШОЙ ГЛАЗ! Так по-дикарски мы восприняли лампочку.

Когда не требует Кальпиди к священной жертве Аполлон, он нас успокаивает: “Выбор невелик: или за деньгами гоняться, или сидеть за машинкой”.

— Я все не решаюсь написать богатому брату, чтоб помогал мне, — говорю, — рука не поднимается.

— А ты напиши ногой. Получится: “пЫмАги”. Он испугается и поможет.

От того, что крыша нашего дома совсем прохудилась, стены кусками начали выпадать и возле окон образовались прямо дыры на улицу. Ира Полянская написала: “Может, у тебя будет ТАМ семь яблонь за окном — за то, что сейчас семь дыр”. Спасибо, Ира, родная! Всегда ты стараешься меня утешить!

И все же однажды мне дали понять, что я бедная, но не нищая. Шла к храму мимо крестящихся старушек и ничего не могла им предложить, только приговаривала: “Я такая же, как вы, ничего нет, такая же, как вы”.

— Вставайте рядом, вставайте рядом, — ответили мне.

Вот так. Получила? Не встаешь рядом, значит, молчи, нечего сравнивать.

В стихах бедность выглядит весело, потому что там есть ритм. “Я бедствовал, у нас родился сын…”. В прозе все не так. Я опубликовала рассказ “Молитва во время бессонницы” (всех перечислила, кто помогал, помолилась за них). Сразу Курицын в “Октябре”: Горланова пишет о бедности. Я думала: о щедрости моих друзей, а выходит… “Наташа Шолохова, почему ты купила Нине только два килограмма пельменей? Три, что ли, не могла! А ты, Дима Бавильский, почему принес лишь бутылку шампанского? Не мог разве еще и коробку конфет!” (ерничал Курицын).

На “Филамур” в “Литературке” появилась разгромная рецензия, но “Урал” напечатал еще два моих рассказа. И снова плохие отзывы — на этот раз в “Комсомолке” и “Лит. России”. Там в рассказе “Павлиноглазка” я описала копуляцию бабочек-боярышниц, которые вложились друг в друга, как книга в книгу. А тут прилетает соперница и выталкивает самку. Начинается бой в воздухе… Критики решили, что сие — разврат. Слава тогда уже заочно закончил филфак и работал в издательстве. Все к нему подходили: “Дай почитать Нинкин рассказ, где бабочки е..тся!”.

…Вскоре мужа уволили из издательства за то, что он рекомендовал к публикации рукописи Климова, Бердичевского, Маркова и т.п. Главный редактор находил их идейно невыдержанными. Слава говорил, что даже рад распроститься с этой работой — чуть нейроны не вывихнул себе, редактируя идейно выдержанную прозу. Время стояло на месте, хотя советские будильники стучали так громко, словно будили вас каждую секунду.

Мы продолжали слать прозу в московские журналы. Про рассказ “Старики” (о придворном революционере, который покупает у друга часть личных воспоминаний о Ленине, чтобы остаться единственным из двух мемуаристов) мне редактор из “Невы” написал: “Понравилось, но нам даже В ГОЛОВУ НЕ ПРИХОДИТ ПОКАЗАТЬ это начальству”. Потом, во время перестройки, сразу из нескольких мест я получила просьбы прислать именно эту вещь.

Наталья Михайловна Долотова из “Нового мира”, Елена Невзглядова из “Авроры”, Наталья Дмитриева из “Лит. учебы” и другие мои редакторы слали посылки с консервами и вещами для детей (хотя Елена и Наталья меня не знали лично). Жизнь продолжалась. И вдруг — подарок судьбы! “Новый мир” берет роман “Его горький крепкий мед” (пришла чудесная рецензия Владимира Орлова, автора “Альтиста Данилова”)! Но… тут же умер Брежнев, пришел Андропов, который сразу потребовал ПРОИЗВОДСТВЕННУЮ ТЕМУ. Наталья Михайловна вызвала меня на переговоры: “Тем же языком, но о производстве можете?” Я не могла.

Редакторы были разные. Леонтьев из журнала “Москва” написал, чтобы я сожгла рукописи. Таня Тихоновец на моем дне рождения вслух читала его рецензию, слегка шаржируя отеческую интонацию. Таким голосом пасут народы. Гости дрыгали ногами от смеха, а после некоторые сползли под стол и там ползали по-пластунски.

И стали они (мы) жить дальше. Слава устроился грузчиком, приносил с работы много сюжетов. Но силы — силы не те. Приходит он с работы, а в гостях уже сидит Главный Гносеолог, иронично вопрошает: “Ну что — отдохнул?”.

— Умственно — да! — Муж сел ужинать и вдруг воскликнул повеселевшим от супа голосом: — Эх, Лев Николаевич, Лев Николаевич, зачем ты говорил, что после пахания писать легко!

Потом боли в спине заставили Славу уйти из грузчиков. Пришел в гости друг-фантаст: “Над чем работаешь, Букур?”.

— Над своим участком.

— У тебя в фантастике свой участок! Интересно, какой?

— Ничего интересного. Участок у меня возле Пермстроя.

В эпоху рыночной экономики мой муж опять вынужден был пойти в грузчики. Но диалоги сильно изменились:

— Почему столь поздно, Славочка?

— Так в Японии Фудзияма круглосуточно ведь извергает телевизоры, вот мы и разгружаем день и ночь.

Если при советской власти был нормированный рабочий день и писатель мог вечерами сочинять, то частники — ради прибыли — известное дело… Даже маленькая Агния однажды спросила: “Папа, а ГРУЩИК от слова ГРУСТЬ?”.

Как-то Слава вручает мне зарплату, а у меня в кулаке записи использованные — несла их выбросить. Деньги кладу в другую руку. Через минуту Даша закончила подметать и пошла с совком на кухню. “Мама, почему тысяча в мусорном ведре?” Это я вместе с записями выбросила зарплату! Еще хорошо, что соседи не успели увидеть…

Дети чувствовали, что родители часто на пределе. Только Агния научилась читать (в 6 лет), сразу обо мне подумала.

— Мама, я поняла, почему твои рассказы не берут! Ты же в слове ЕЖИК не ставишь две точки над Е! А ты печатай с двумя точками.

Я поняла, что пора отдавать ее в школу. Вечером, после уроков, Агния рассказывала, как умерла рыбка живородящая у них в аквариуме — учительница ложкой выдавила мальков, и они живые — плавают. Она в течение часа — в режиме реального времени — все сообщала. Вот одного малька увидели — все затаили дыхание! Поплыл малек. Второй показался — затаили дыхание… И вдруг: “Ты бы, мама, рассказ об этом написала хоть!”.

— Да, хорошо, — автоматически отвечаю.

— А сколько за рассказ платят?

— Сколько заплатят, столько и ладно.

— Ты мне дашь часть этих денег?

— Обязательно.

На другой день встречаю ее из школы.

— Мама, зайдем в ателье “Дюймовочка” — я в перемену там себе костюмчик присмотрела. Ты мне его купишь с рассказных денег?

Оказывается, у ребенка уже все распланировано. Но рассказ еще не написан. Агния зарыдала. Оказывается, ее не пригласили на день рождения к богатому Рустамке. Других позвали, а ее — нет. “Хотя бы давай копить деньги — вдруг на другой день рождения позовут. Знаешь, как трудно мальчикам выбрать подарок!”

— Агния, да мы сами устроим твой день рождения и позовем мальчиков.

— Не надо. Им у нас не понравится — обоев нет, и вообще…

Пришли домой — запах! Наш кот сделал свои дела под кроватью. Я вышвырнула его на улицу. Агния в истерику: денег нет, так хоть с кошкой-то можно по-хорошему? Я сказала:

— Мальчикам не понравится, что у нас бедно, но еще больше им не понравится, если будет пахнуть от кошачьих какашек.

Задумалась она и успокоилась: да, верно — пусть кот приучается ходить в ванночку свою.

Но вечер-то длинный. Пришла в гости одноклассница Агнии и увидела чебуреки на столе.

— У вас что — праздник?

Для нее чебуреки — уже радость. Дитя алкоголиков! Они на кашах. Агния перед сном ко мне прижалась: “Мы еще не так плохо живем, мама!”.

В то время бессонница уже мучила меня. И вот я чувствую, что в детской кто-то тоже не спит. Вхожу и вижу: Агния сидит в кресле и гладит котенка Муркиного. “Мама, я думаю”. Заплакала я и пошла курить.

Чебуреки ведь у нас тоже не каждый день. А только раз в месяц… По книжке многодетной матери выдавали по килограмму мяса на ребенка, но — почти одни кости. Вот немного мяса срежу, фарш разбавлю рисом и луком… А Достоевский сидел на каторге, а Толстой воевал в Севастополе! Так что заткнись вообще, Нина!

На цыпочках с котенком в руках пришла ко мне Агния. Мурка бежит за нею. Я умоляю: “Отдай котенка матери!” Отдала. Кошка схватила за шиворот своего страдальца и потащила в детскую. Агния сказала:

— Не плачь. Мы всем довольны… Нет, не так. Довольны слуги, а мы любим вас с папой! Очень.

Фиалки умнее меня! Расцвела гигантская фиалка, но стебель не вынес веса цветка и подломился. Тогда куст подумал и… вырастил огромный листок — на него оперся следующий цветок. И месяц стоял так. А белые фиалки в жару сформировали себе из листьев колпачки (буквально — в виде полусфер таких), каждая полусфера прикрыла один цветок от лучей палящего солнца…

А я никогда не умею ничего придумать для своей защиты от прототипов.

— Ладно — я!.. Я всего лишь спрашиваю, зачем ты это написала? А он (Х) прямо сказал: “Мы эту падлу убьем когда-нибудь!” Отвечай: зачем ты это написала? (Имелась в виду “Любовь в резиновых перчатках”).

Стала я мямлить: меня волнуют до сих пор те события, поверь — хотелось разобраться, понять, почему так вышло… (В самом деле! Казалось бы чего проще — не писать о друзьях, ведь они тебе помогают? Но пишется лишь о том, что волнует, а волнует то, что происходит вокруг тебя.)

М. мне потом подсказала: “Нина, ты бы хоть ответила, что лично он тебя волнует до сих пор. ВОЛНУЕШЬ ТЫ МЕНЯ, ДОРОГОЙ!”.

Но я не догадалась…

— Прототипы узнают себя, потому что ты не меняешь суффиксы в фамилиях, — сказала мне У. — Василенко превращаешь в Устименко. А на Украине есть еще суффикс -юк. Гнатюк. Ты старайся, Нин, а то они все желают тебе зла… из-за этого болеешь.

Это только кажется, что имя-фамилию легко замаскировать. Не механический процесс! Любую фамилию не возьмешь, нужно, чтобы она у тебя во время работы все время как бы летела над реальной фамилией, как ангел-хранитель парит над каждым из нас. И фамилия героя так же должна нести высший смысл, как несет его ангел. Мой друг Сеня Ваксман считает, что у Чехова Вершинин — вершина авторских мыслей…

На самом деле, если меня предупредили, что о том-то писать нельзя, я не вставляю такую историю никуда! Описываю то, что все знают, о чем шепчутся. Из газет пермских иногда беру сюжет. О жизни своей семьи часто довольно рассказываю. Кроме того, некоторые люди сами предлагают использовать факты из их биографии. Одна моя университетская преподавательница даже так выразилась: ей легче жить от одного знания того, что я могу правдиво изобразить событие (в Каму попали ядовитые вещества — нервно-паралитического действия, и глотнувшие воды в эти часы… на некоторое время буквально сошли с ума. Я тоже отравилась тогда и в рассказе “Килька и немного нервно-паралитическое” описала эту свою одиссею, то есть ОТРАВЛЕЮ).

Я человек благодарный и не бросаю некоторых совершенно спившихся друзей, хотя кругом все твердят, что с алкоголиками надо порывать вовремя.

— Да, но они в свое время послужили нам прототипами! Не специально я с ними общалась, чтоб потом описать… но раз описала с любящей точки зрения, уже отношусь к ним как к родным…

Мама попросила купить для нее “циклопедию” про домашние растения. У нее фиалки плохо растут. Купила, листаю. Да, в самом деле, сколько есть способов защитить цветы, но негде мне поучиться, как спасаться от прототипов.

Однако прототипы являются не каждый день, а с соседями по кухне надо проживать вместе все двадцать четыре часа. Ближнее зарубежье, как мы сейчас называем соседей, нужно смиренно выносить, потому что ссоры — с зубами (съедают здоровье). Но ведь каждый алкоголик ведет себя, как центр мира. О других вообще не думает!

Самым трудным было время, когда выдали ваучеры, и дядя Коля получил первые дивиденды со своего проданного ваучера — синяки под глаза от сына. Мы не спали по трое суток! То милицию вызываем, то “скорую”. А когда деньги кончились, дядя Коля приходит ко мне, ангелоид такой:

— Нина, ты мне как дочь! Дай супу!

Если не дать, то всю ночь будет стучать — якобы плинтус прибивать или что-нибудь еще. Знаю хорошо все ходы. Один раз я закричала: “Нельзя стучать в пять утра!”.

Нельзя стучать

В пять утра?

Ё-мое! (это я назвала: “хокку алкоголика”).

Уеду в Москву, побегаю там с новой пьесой по театрам — нигде ее не пристрою, а возвращаюсь довольная. От соседей отдохнула. Но сразу же стучит дядя Коля:

— Нина, я без тебя так пять дней и не ходил по-большому!

— Вы же знаете, что я вам даю — тертую свеклу!

— Знаю, но запустил.

— Так трите скорее, дядя Коля!

— А у меня свеклы нет.

— Вы что думаете: свеклу я из Москвы привезла! Апельсины детям.

Апельсины Агния потихоньку вытаскала все во двор. Мы с гостями сидели, а она туда-сюда! Вдруг смотрю: что-то в трусах! Это оказался апельсин. Была жара, дети бегали в трусах…

Даша сказала: “Мама, все богатые жадные, значит, мы должны сделать какой вывод?” — “Какой?” — “Стать пожаднее”. Но куда уж нам! Поздно. Я думала, что апельсинов хватит на три дня, а их уже нет…

Дядя Коля вышел на пенсию и дома ходил в таком рубище (в прошлом это был, может, женский сарафан). Не знаю, расчет ли точный с его стороны или просто комфортно казалось ему, но психологически на меня рубище действовало безотказно. Только выходит на кухню — сразу наливаю ему тарелку супа. Уходит с ним в свою комнату. Но оттуда начинает доноситься странное шипенье. Этот загадочный звук меня интриговал много лет. Однажды я налила ему борщ и только после поняла, что забыла посолить. Открыла дверь в комнату дяди Коли, а они с сыном уже пшикают в тарелку дихлофосом (токсикоманят)…

Когда дядя Коля заболел, сын исчез. Неделю его нет, месяц, делать нечего, пришлось нам прямо в рубище завернуть дядю Колю в одеяло и повезти на саночках на рентген. Диагноз — рак желудка. Антон колол ему промедол, а я осматривала лимфоузлы. Наша участковая не заходила к больному, а все спрашивала у меня, почему не увеличиваются лимфоузлы… Однажды дядя Коля вышел в коридор, и у него прямо фонтан крови забил изо рта. Вызвали мы “скорую”. Оказалось — просто язва желудка. Он прожил еще девять лет. С тех пор я всем говорю: тщательнее с диагнозами!

Только дядя Коля выписался из больницы, тут сразу и сын его объявился. Начались снова оргии. И белые горячки… Однажды сын слишком рьяно требовал у отца пенсию — ударил по голове. Дядя Коля и затих навсегда.

Сын его стал работать, вел себя смирно, только получить с него деньги за свет — большая проблема. Я плачу за всю квартиру, а потом собираю с соседей согласно показаниям счетчиков. Вчера с утра сказала ему, чтобы отдал четырнадцать рублей, а сегодня он принес мне облезлые ромашки, трясет ими: “Нина, возьми”. Думал, что они заменят мне деньги. Обижен, что не беру. “А говорили, что красота спасет мир”, — читаю в его взгляде…

Он все время просит у нас что-то почитать, но только не классику. А что еще я могу предложить? У нас мерабохватательный рефлекс — все книги Мамардашвили покупаем. Ну, собрание Бродского появилось плюс три книги о нем. Небогато.

— Нина, дай хотя бы сказки!

— Сказки все внукам отданы.

— Ну, страшила! Иди ты на залупу!

Вот обычное окончание разговора. Поэтому один из любимых тостов Славы звучит так: “Давайте выпьем за то, чтоб соседи были, но не так близко!”.

Когда я привезла дарить первую книгу Р.В., был еще февраль 1987 года. В то утро наш сломанный будильник вдруг сам пошел. Я остановилась возле него, пальцами надавливая на лоб. Муж: “Что — голова опять заболела?” — “Нет”. — “А чего ты давишь на лоб?” — “Мысль ищу”. — “Понял: ты так мысль выдавливаешь изо лба!”

Что же мне этот будильник напоминает? А, вот! Время стояло и вдруг пошло. Началась перестройка… Поэтому с Р.В. я сразу заговорила о Солженицыне: мол, скоро он вернется на Родину. Но она не поверила. И тогда я на своей книжке “Радуга каждый день” написала: “Сегодня загадано…” Три точки! Только мы с ней знали, о чем загадано. Конспирация — на всякий случай.

Р.В. сказала, что в докторской она много места уделила Залыгину, они переписываются.

— Так что, Ниночка, несите рукописи, я отправлю их ему в “Новый мир”.

Не будучи сторонницей “блата” в литературе, я тем не менее послушно принесла папку с рассказами. Сработала связка “учитель—ученик”. Она обещала быстро прочесть и прислать открытку. Но вот прошло четыре месяца — тихо все. Однажды в магазине встречаю ее красавицу-дочку:

— Как там мои рукописи — прочитаны?

— Об этом я ничего не знаю, но мама вам приготовила мешок вещей — приходите!

— Передай, что мы зайдем в воскресенье после обедни. (Р.В. жила рядом с храмом. В рассоветское время я сказала бы, что зайдем после обеда.)

Сердце-вещун подсказывало мне, что впереди испытание, но я не знала, от чего там зреют кристаллы гнева… Даже писать об этом трудно. Но нужно.

— Эх, Нина, Нина, что же вы делаете! — начала Р.В. — Зачем такая лихость в ЛЕНИНСКОЙ теме? До редактора просто не должны доходить такие тексты.

Ничего себе! А кто нас учил свободе-то?

— Но вы же сами нас учили жить по Солженицыну.

— Дело не в этом… В вас, Нина, нет этичности!

— Что?

— Да-да. Зачем писать про измену мужа. Надо в себе такие вещи держать. Чехов бы не написал.

— А Герцен написал.

Р.В. с гневом вручила нам мешок вещей:

— Слава, с Ниной говорить бесполезно, но вы-то хоть понимаете, почему не нужен лихой тон в ЛЕНИНСКОЙ теме?

— Зачем нужен один тон — Бахтин не зря написал о разноголосице, — Слава пустился в рассусоливания о границах художественности: — Есть низшая граница, а есть высшая. Конечно, Достоевский с его полифонией — на самом верху, на вылете прямо, далее — философия и теология. Всем до него трудно дотянуться…

— Спасибо за лекцию! — оборвала его Р.В. — Мы тоже почитывали Бахтина, знаете ли. У вас обоих, значит, нет этического слуха. Вы что — считаете себя непогрешимыми?

— Напрасно вы стараетесь нас обидеть. Я сама вам говорила в прошлый раз, что до Искандера и Маканина никогда не дорасти мне…

— Опять не поняли? Хорошо, я сформулирую иначе. Нина, вы НЕНАДЕЖНЫ.

Господи, взмолилась я мысленно, что она имеет в виду — подозревает в стукачестве? И я принялась подробно перечислять (без фамилий) стукачей, которых сама выгнала из дома.

— Да, за вашим салоном присматривали, я в курсе, — отмахнулась от этой темы Р.В. — Но вы не слышите меня. Совершенно. Так ослеплены собственной непогрешимостью, да?

Ослеплена? Зачем такие слова! Учитель — ученику.

— Мне бы… какой-то конкретный пример, я бы поняла тогда, может.

— Нина, вот такой пример: говорят, что диссертацию вы списали у кого-то.

— У кого я могла списать диссертацию об акчимских сравнениях-то! Да кто же это говорит?

— Не важно.

Слава стал спорить: важно, иначе мы не будем разговаривать — в таком тоне. Р.В. помолчала полминуты и сменила тему:

— Приведу другой аргумент: дети не должны голодать, а вы пишете непроходимые вещи! Поехали бы на БАМ, написали бы нужную повесть…

— Дети не голодают — это просто так говорят.

— Нина, опять вы свое: все плохие, говорят неправду, а вы одна хорошая. Вы снова непогрешимы.

Тут я уже не выдержала и взорвалась: “Да вы знаете, сколько мне про вас говорят плохого! Но я же не верю!!!”. Этот крик моей души был услышан: да, люди часто несут вздор… но…

— Но вы отправите в журнал рассказ про лениновспоминателя, а нас потом опять всех затаскают!

Наконец-то мне все стало ясно: Р.В. хочет ГАРАНТИЙ, ЧТО ЕЕ НЕ ЗАТАСКАЮТ… или — поссориться, чтоб себя обезопасить. Я отвернулась к вешалке, чтобы спрятать слезы, долго шарила по карманам в поисках платка. Непростая эта связка: “учитель—ученик”. Учитель настрадался, досталось! Неужели еще за учеников претерпевать — где же брать силы? И я ведь все это понимаю. И принимаю ее поведение. Но можно было по-человечески объяснить. Вдруг тон Р.В. сменился:

— Берите вещи, но знайте: вы еще будете богатыми!

— Да вряд ли.

— Не верите? Как сбылось мое пророчество, что вы станете писательницей, так и это сбудется.

Не о богатстве мечтает писатель — на жизнь бы хватало, и спасибо. Мы шли с мешком, меня сотрясали рыдания. Слава утешал: такова цена вещей — за все нужно платить. Но я не могла носить прекрасные костюмы Р.В. после всего услышанного от нее. Правда, из одной кофточки вырезала спинку и обила старый стул — сидя на нем, печатаю эти горькие строки. Вот так: от первой учительницы мне досталось платье в елочку, а от последней — стул в елочку (такая у меня жизнь — в елочку тоже. То вверх, то вниз…).

Зато когда я запричитаю: “Еще и сумка-то порвалась — где взять денег на новую!”, муж сразу: “Тебе же сказали, что будешь богатой!” — “Но прошло пятнадцать лет, а только хуже и хуже с каждым днем”. — “Просто Р.В. издалека очень почувствовала запах денег”.

Надя Гашева все время говорит мне: пора написать роман о шестидесятниках. Только я отношу себя к другому поколению. Они были людьми компромисса, а нам свобода дороже всего. Р.В. как говорила: “Я ведь тоже в диссертации кое-что вынуждена убрать, чтоб пропустили”. А я ничего не могу убрать. Ничего!

Через шесть лет я выиграла международный конкурс на лучший женский рассказ и получила от Р.В. письмо: “Приходите! Есть что-то неестественное в том, что мы с вами не видимся”. Мы со Славой пришли в назначенный день. Снова было застолье с коньяком и мясом в горшочках, словно все прошлое забыто. А однажды я не смогла прийти в назначенный день — подруга Наташи обварила меня кипятком (специально). Я попросила Агнию позвонить Р.В. и все объяснить. Через два дня получаю от нее письмо: “Вы у нас прямо как Достоевский!”. Так меня испугало сие, что я порвала листок на мелкие кусочки. Не готова столько перенести, сколько Достоевский смог… Слаба. Увы. Пришло время признать, что силы на исходе…

Она заболела после расстрела Белого дома в 1993 году (не могла пережить, что русские стреляли в русских). Но после операции еще работала, говорила мне: “Печень болит, на улице грязь, но подхожу к университету — навстречу мне идут студенты, ЛУЧШИЕ ЛИЦА В ГОРОДЕ! И настроение сразу меняется”. На ее похудевшем лице остались одни глаза, полные… трепещущего света словно. “В нашем корпусе все рушится, стены в трещинах, но единственное, что мы можем, — это НЕ СНИЖАТЬ ДУХОВНУЮ ПЛАНКУ!”

Мы навещали ее, а выйдя из дорогой для сердца квартиры, бросались в первую попавшуюся подворотню или арку и там безутешно рыдали своими — уже не лучшими в городе — лицами. Мы сами ответственны теперь за свои лица! Она отдала нам все, что могла.

После поминок я вышла из университетской столовой и… заблудилась! В этом было что-то мистическое, ведь я столько лет проработала в альма-матер, знала каждый уголок. Но уткнулась в какие-то строительные леса и трубы, трубы. Слезы так застилали глаза, что я заблудилась? Или это был ужас потери УЧИТЕЛЯ?

Мой друг Смирин все искал такую КНИГУ, в которой — истина в последней инстанции, Рита Соломоновна говорила мне, что она ездила по конференциям и надеялась на одной из них услышать ДОКЛАД, который объяснит ВСЕ, а я долгие годы думала, что встречу ЧЕЛОВЕКА, знающего ответы на главные вопросы. Р.В. приближалась к этому идеалу… И вот ее уже нет.

В ее последние дни мы говорили о судьбе, о любви, о вере. Р.В. спрашивала, много ли молодежи в храме — все ведь решает молодежь.

— Массы не всегда решают все, — отвечал Слава.

— Да, массы сейчас молятся на доллар, — горько кивала Р.В.

Еще одна из щедрот жизни — внуки. Слава так устал от наших пятерых детей, что про внуков говорил: “Буду на них смотреть только в глазок своего кабинета”. Однако кабинета-то никакого нет, а внука уже принесли (Антон женился в 18 лет по большой любви).

С утра в этот день девочки просили Славу помочь придумать название для газеты, посвященной русскому языку. Слава предложил: “ВИЛИКИЙ И МАГУЧИЙ”. И тут заплакал внук (его мама ушла учиться). Девочки тарабанили младенцу Ахматову и Пригова, Пушкина и стихи на немецком языке — ничего не помогало. Тогда Даша начала читать ему стихотворение Тургенева в прозе: “Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей Родины, ты один мне надежда и опора…”. И внук замолк, выслушал до конца, а потом говорит: “Ы!” (еще). Ему месяц, он по-другому сказать не умеет. И так Даша раз шесть прочла стихотворение о русском языке, и всякий раз он просил: “Ы!” А потом заснул. И я сразу полюбила милого Сашу — наш человек! Русский язык ему дорог, нужен…

Однажды внук понял, что я не только с ним говорю ласковым голосом, но и с гостями (на дне рождения). Как он обиделся! Смотрел на меня искоса, как бы говоря: “Эх ты — изменщица!”.

Когда сын развелся и Сашу навсегда увезли, у меня началась депрессия.

Отлежала два месяца в психосоматике — снова туда тянет. А надо растить девочек. Кроме того, прочла международно признанные признаки этой болезни — у меня все есть, кроме ОДНОГО (я не потеряла интерес к работе). Все не так уж плохо — надо держаться.

— Когда жена в пятый раз за день говорит, что надо держаться, значит, дела плохи, — вслух размышляет Слава.

— Да ничего, это просто печень…

— Мы говорим “печень” — подразумеваем “депрессия”, говорим “депрессия” — подразумеваем “печень”!

Ну да, белки тревоги ведь печень вырабатывает, а у меня после желтухи она какая… Помогает оливковое масло (недаром древние греки имели такой здоровый дух, говорит Слава, они же употребляли в пищу только оливковое масло), но оно дорогое. И снова мир не един — распался на фридмоны. Выйду из фридмона по имени “депрессия” — занырну во фридмон по имени “работа”. Потом — обратно. Значит, это от темных сил мне послано испытание, надо молиться больше. Собороваться… После соборования два дня прошли без депрессии, но потом опять она меня победила…

Позвонила Лина, Слава сразу ей жалуется: “Нина все время пишет завещания, где какие рукописи… и еще сердится на нас, что мы не помогаем ей!”.

— Поняла. Что принести? Арбуз, торт?

— И пару бланков для завещания!

Вдруг подруга сказала, что вычитала: тоска охватывает тех, кто не употребляет жиров. Да, у меня почки разрушают витамины А и Е, надо больше есть сливочного масла, а оно так дорого. Кроме того, я уже и сама многое прочла по этой проблеме. Вяч. Иванов считает, что ПРАВОПОЛУШАРНЫЕ склонны к физиологическому отчаянию. А я, конечно, правополушарная.

Пошла на кухню, чтобы приготовить ужин, а сосед моет в раковине грязную сумку, ошметки земли летят на мои продукты прямо. Такая тут теснота. Схватила я сковородку, унесла в комнату и кинулась писать очередную прощальную записку: “Больше не могу жить…”. Слава обнял меня: “От холода люди придумали жилища. А от соседей — тело Бог дал. Внутри-то нет соседей — в душе!”.

— Там на кухне… плавки развесила новая любовница соседа, прямо над плитой. Молодая, наглая.

— Здравствуй, племя младое, незнакомое! — наигранно бодро восклицает Слава.

Лина пришла с Гусевым, другом своей молодости. Да была ли она — юность? Мечты и надежды… Словно стерли ее, как пыль.

— Мама, как можно не хотеть жить, когда на свете есть арбузы! — укоряет Даша.

— Ты права. Нужно жить.

— А повесь на стену плакат, что существуют арбузы!

На другой день пошла в библиотеку, библиотекарша дала мне журнал, в котором опубликованы мои новые рассказы. Я так расцвела — даже расцеловала ее. Пришла домой с журналом.

— Сияешь? Вот так-то лучше, — говорит Агния. — Надо еще уши натирать. Так японцы лечат депрессию.

Натираю уши. День-два помогает, а после снова как накатит!

— Когда мы грустим — это тоже жизнь, — говорит по телефону Катя Соколовская.

Я киваю: да-да, однако ночью сажусь на корточки у кровати и катаюсь по ней головой, чтоб не завыть в голос.

Надо купить “юмористический чай” — предлагает Агния. Она пила у подружки чай с бергамотом, так весело становится от него почему-то. И покупается “юмористический чай”, но он на меня совершенно не действует.

— Почему несчастье вечно, а наслажденье быстротечно? — муж иронично смотрит на меня.

В самом деле, у всех полно проблем, сколько можно носиться с собой! Все понимаю. Но когда мечтаешь лежать, зажатой плоскими досками, то… что? А вот надо твердить: “Сотри случайные черты, и ты увидишь — мир прекрасен”. Я же умею стирать случайные черты, когда сижу за работой. Чего еще нужно-то!

Стыдно.

Трагическое сомнение в смысле бытия — оно именно тем и страшно, что не видишь возможности жить дальше. Все кажется бессмысленным. Умом знаешь: нужно растить детей, но тело говорит, что сил на это нет. И ведь понимаю: СПРАВЕДЛИВО, что бывают периоды отчаяния — тем острее ценишь радости потом…

Друзья сочувствуют. Света все лето “прогуливает” меня. Каждый вечер! Но осенью я снова рвусь в психосоматику. Осенью у меня осенняя депрессия. А весной — весенняя. Летом — летняя. Зимой — зимняя.

Один раз чуть не попала под джип. Взмолилась: “Спаси, Господи!”. Он спас. И я поняла, что хочу жить, иначе бы что… иначе бы благодарила: “Джип, спасибо тебе, что сейчас меня раздавишь!”. Сразу вся депрессия прошла. Я написала рассказ “История одной депрессии”. Но через полгода эта змея снова тут как тут. Бегу в психосоматику и договариваюсь (как только освободится место, меня возьмут). И в это время звонит Елена Андреевна, ангел мой!

Здесь нужно сделать пояснение. Как интересно все нити сходятся к концу жизни. Мой отец в молодости был похож на Михаила Афанасьевича Булгакова. Ну очень! А потом я подружилась с племянницей Булгакова, профессором из Москвы — Еленой Андреевной Земской. Она написала мне, когда прочла “Всю Пермь”. Мы подружились. О, судьба мне посылала и посылает таких друзей! Благодарю Тебя, Господи!!! Елена Андреевна писала: “Нина, мой дружочек! Держитесь! Я в Америке рассказала своей подруге-славистке Ольге Йокояма о вас, и она передала деньги — на них можно поставить телефон!” (И поставили! А потом милая Ольга помогла нам сделать душ.) Поскольку Елена Андреевна много старше меня, я нахожусь под сильным ее влиянием. И вот она звонит:

— Мы посоветовались с Люсей и Марком… Нина, не нужно ложиться в больницу! Писать не сможете потом… Ольга прислала денег — пусть кто-нибудь заберет, когда будет в Москве. Купите овестин, раз вам он помогает. Только не в психосоматику!

Начала я пить овестин. И не легла в больницу. И с тех пор никогда не стремлюсь туда. Если накатит тоска, я печень чищу, сосуды укрепляю, гормоны пью. И держусь. Чего и всем желаю! Чтобы никаких мыслей о петле… Кого она украсит, петля-то?!

“Ниночка, дружочек, как мы рады, что вы из депрессии выкарабкались!” — написала Елена Андреевна. А как я-то рада! Спасибо, мой ангел!

Ооооо! Проба машинки. У. отремонтировал мне букву “О”. Без нее писала, по-московски акая: “Увы, слАмалась буква круглая”. Или выбирала слова без О. А теперь снова — свобода! Ура!

Гость поднимает глаза к люстре, на которой висит плакат: “Ищу спонсора. Люстра”. Так все здесь ищет спонсора, мимоходом бросает Даша. Верно. Недавно приходили друзья. Восьмилетняя их дочка долго осматривала наши две комнаты, наконец глубоко вздохнула и изрекла:

— Да-а… красивых вещей здесь нет.

Устами младенца… Кровать нам дали Соколовские, когда купили себе мягкую мебель. Книжные стеллажи дали Грузберги, когда купили себе застекленные полки. А о люстре еще двадцать лет назад Виниченко сказал так:

— Из пяти рожков горит один. И это, Нинка, символ всей твоей жизни.

Я поняла, что мало света даю друзьям, пора меняться. И люстру сменить тоже. Но годы шли, денег не было. Наконец единственный рожок тоже стал сбоить: то горит, то нет. Рожок-экзистенциалист — свобода выбора появилась у него.

У. говорит: еще ведь недавно висел другой плакат: “52+Х=104” (это дети так пожелали мне прожить до 104 лет).

— Ну что ты — давно, год миновал, мне уже 53 исполнилось.

— С люстрой постараюсь помочь! — Обещает гость. — А я тут издал книжку — можно у вас провести презентацию?

Я всегда стараюсь плыть по течению: надо вам вечер — вот вам вечер. Если повезет, будет чудесный междусобойчик, а если не повезет — напишем рассказ об этом. Всегда мы в выигрыше… так выходит.

— У нас все можно провести, но В СКЛАДЧИНУ! (И проводили: презентацию книг Власенко и Лины, вечер Флоренского, юбилей Милоша… приезд московских литераторов — с большим удовольствием и часто). — А я вот что предлагаю: отметим выход и твоей книжки, и моей — в “Вагриусе”. Идет?

Замечаю, что с годами все труднее мне убирать дом к приходу гостей, ведь папок с рукописями все больше — их нужно так растолкать по углам, чтобы утром суметь найти. Нелегко уже вымыть лестничную площадку с доместосом, чтобы запах бомжа исчез. Да и стихи шуточные… ночью сочиню, а утром не могу вспомнить.

— Вот сейчас лягу в ту же позу… Стихотворение, приходи!

— И друга приводи, — добавляет муж, которому лень написать свое. (Ходит, стонет, вдруг вскинется: “О! Как вспомнил, что мы пригласили лишь тех друзей, которые не учат жить — сразу захотелось рифмовать”.)

— Мама, убери картину “Черные мысли черного стола!”.

Да, надо ее спрятать — она написана во время депрессии. Начинаю чистить картошку для гостей и бормочу, что ее мало, а денег нет.

— Зато континуум бесплатно отпускается все еще, — успокаивает муж.

Первый гость приносит букетик левкоев, второй — арбуз. Мы ставим его под струю холодной воды.

— Обычно арбуз опускают в колодец, — говорит гость.

— Сейчас, сбегаю — вырою колодец, а вы подождите! — предлагает Слава.

Я замерла на секунду — может, хозяин не должен был так отвечать? В это время входит моя подруга с прямой спиной. На ее лице написано: “Умру, но спину не согну!”. Слава помогает ей снять плащ — тема колодца, слава Богу, забыта. Гость, промелькнувший уже здесь с букетиком левкоев, разделывает арбуз, как барашка: быстро стучит по корке каждого ломтика — семечки выскакивают. Звонит телефон: “Нина, ассамблея состоится?” — “Да, все уже идут, ждем тебя!”

— Нина, а где ваш кот, красивый, как Байрон?

Объясняю, что Кузю съели бомжи, только голова осталась лежать возле скамейки… Входит только что звонивший друг.

— Быстро ты! На чем летел?

— На крыльях ангела.

— Нина, у тебя что — все еще советская раковина, которая брызгает на живот! — спрашивает новая гостья. (Она же некогда говорила: “Что за стол без рыбного блюда!”. А я прекрасно представляю застолье без рыбного блюда. Без юмора — нет. А без рыбы — да.)

— Мама, у нас на курсе нет ни одной стервы! — шепчет мне в детской Агния (там я пью андипал, напевая “Мой андипал со мной” — на мотив “И мой сурок со мной”. Сразу начинает влом болеть голова — от любого замечания гостя. Главный конфликт у меня — между максимализмом и смирением. Мир сей грешен, идеалов нет, надо все терпеть, Ниночка!).

— Предлагаю первый тост: за сбор фрагментов мира! — произносит Слава. — Народ все-таки собрался. Часть народа мы нарожали…

— А за миллениум мы сегодня будем пить?

— Прислушаемся к слову “миллениум” — мили времени! И какая-то нежность в этих МИ-ЛИ, милое что-то…

— Нина опять говорит тост, переходящий в повесть!

Замкну уста свои. Хлеба подрежу пойду.

— Нина Викторовна, опять вы на кухне! — милый Колбас пришел за мной.

Я возвращаюсь к гостям, тем более что Сережа Гнядек написал музыку на мои стихи Славе:

Я письмо тебе писала,

Только то была не я,

А какая-то другая

Женщина красивая…

Без гитары тоже не представляю застолья. Без рыбы — да.

— Что-то от привкуса меда появилось вдруг в вине — оно дышит, ведь бутылка открыта.

— Нет, оно воздействует на мозг, и тот меняет вкус вина.

— Слава, почитай Нинины записи!

Он обычно заполошным голосом выкрикивает все мои жалобы на судьбу — друзья любят это фирменное блюдо, как мы любим свое фирменное блюдо — в каждую повесть вставлять вечеринку. Но пока муж “полетел”, манипулируя отворотами на штопоре, похожими на крылья.

Входит Наби Османович (Пророк Империевич). Как восточнианин он приносит много роскошных вещей. Вещей! Кроссовки девочкам, розы мне, жареных кур и “Мартини” — всем.

Ко мне пришел мой друг Наби,

Чей облик строг и экзистентен,

Несет он смысл поливалентен:

“Ваще, ту би о нот ту би?” — читает Слава.

Посуды катастрофически не хватает. Курицу я разрезала и подаю на салфетках.

— Опять мне крылья — у меня свои есть.

— О, уже привкус шоколада в вине!

Я не могу выпить ни капли — почки… Но мне тоже весело: ощущение выхода из кризиса (всегда очередная проблема в голове).

— Изюм во рту поселился! Крымские вина, агрессивно-удовлетворяющие. (Значит, это был третий тост — у одного друга после третьего бокала привычка кричать: “Выпьем за погибель!”. Я быстро увожу его на кухню — якобы показать новую картину.)

Лина всегда опаздывает — она дописывает стихи в последние минуты. Сегодня пришла с загадками:

Он на иврите совершенно

Мог изъясняться и писал,

Он летку-енку танцевал

И хохотал непринужденно. — Кто это?

Слава хохочет — да, непринужденно очень. Н. называет всех поэтами:

— Линка, ты как поэт, должна выпить за любовь! У нас в Мотовилихе за любовь пьют стоя и до дна. Люблю тебя за то, что ты — поэт.

— А у всех поэтов любовь в прошлом… Я иногда разложу фотографии — затоскую о прошлом (не записано, чьи слова).

— Ты разложила фотографии, потому что ты поэт!

Я называю всех гениями: Лина — гений дружбы, Киршин написал гениальный рассказ “Рассольники”!

— Знакомьтесь: мой новый друг Семен Ваксман. Он подсчитал, сколько раз в “Трех сестрах” говорят “все равно”. Сеня — гений!

— Потому что он — поэт.

Звонит телефон, отвечаю: да, по старому принципу — если выпиваете, то приносите вино, если только чай — к чаю что-то. Слава добавляет: “А если дышите — воздух несите!”.

— Зачем к нам приводить англичанина! — возмущаюсь я, но потом соглашаюсь: — Ладно, я ему свои стихи почитаю.

— Нина, признайся, скольких иностранцев ты уже уморила своими стихами? — спросил муж.

— У нее не стихи, а херня, — бросает Н.

— Есть такое понятие: хорошие плохие стихи — для застолий…

— Говно это, а не стихи!

Я взяла в руки записную книжку. Гости перекинулись взглядами: ага, хищник вышел на охоту! И тотчас ручка перестает писать. “Слава, дай вон ту ручку — моя не пишет”. — “Просто ты строчишь быстрее, чем паста поступает”.

Пришел Толя. Для него нужен бар в углу — он любит, чтобы бар.

— Но все коктейли уже сочинил Веня Ерофеев!

— Так уж и все! А чеснок с шампанским? (слова Антона?)

— А ты почему опоздала, дорогая!

— Ниночка, дело в том, что мама никого не узнает… пока нашла, с кем ее оставить.

— Давайте выпьем за то, что мы еще узнаем друг друга!

Я начинаю пересказывать слова Веры Мильчиной: Шатобриана после инсульта слуги на носилках приносили в салон к мадам Рекамье. Призываю чаще встречаться — пока ходим (слуг-то у нас нет).

— Да, будем собираться с табличками на груди: “Слава”, “Нина”.

Я уже очень устала, поникла на кухне. Слабая совсем стала, говорю мужу.

— Все слабые, но — слава Богу — НЕ ОДНОВРЕМЕННО. Я помогу тебе разносить чай.

В детской дочери репетируют с У. сценку — для презентации его книжки. Меня поражает, как легко они из ничего делают костюмы. Обшили с помощью степлера одноразовую тарелку материалом — веер получился. Какие-то банты соорудили на голове из того же материала… После спектакля Слава им говорит: “Помогите убрать со стола, видите: мама, как изношенный ангел, мечется!”. Но Саша Плотников просит их повторить спектакль — он нашел другой ракурс. Саша все снимает на видео — кино-Гомер такой.

Наконец вечер окончен. В прихожей доругиваются два поэта или два гения:

— Мир искусства — это как накрытый стол...

— Да, чаши налиты — некому пить.

Слава оказывает родовспоможение (оптимистической мысли): мол, люди все равно мудреют, хотя и каждый по отдельности…

Я курю на балконе. Курить на балконе у меня называется: “Мой позор в тумане светит”. Пора бросать. Давно знаки мне подаются: то сигарета выстрелит чуть не в глаз мне, как сейчас. То спичка расщепилась и норовит занозу в палец воткнуть, а у меня заноз и без этого полно — от досок, на которых пишу картины.

— У тебя после курения такое трагическое лицо, хоть сейчас на антиникотиновый плакат, — говорит муж.

— Хлеб весь съели, завтра как будем? Что-то я стала много ворчать… Хуже стала!

— Если б думала, что стала лучше, ты бы вообще здесь не курила, а кричала: “Дочка, подай стило и открой мне веки, кстати!”.

— Нина, — говорит Наби (оказывается, он не ушел, а курил с Людой на площадке), — ты маленький разведчик больших тайн!

— Разведчики — не нищие.

— Богатые — те, кто довольны жизнью, — парирует Наби.

— Значит, таких нет на свете? — спрашивает Слава.

— Во тьме их тоже нет, — Наби протягивает мне деньги.

...После вечеринки, однако, ничего не найдешь.

Теперь проблема: утюг — совершенно не помню, куда его засунула. Но зато хорошо отметили выход моей книжки!

(Я еще не знала, что Лина — после прочтения оной — порвет со мной, посчитав, что я не так изобразила ее в одном рассказе, как нужно бы… Не могу процитировать Линино письмо, потому что она запретила его публиковать. Конечно, непросто мне было пережить такое! Я заболела — температура поднялась).

Стала в архиве искать что-то, зачем-то… Тут-то и нашелся утюг — он лежал на одной из полок. В одной папке сверху оказался листок с записями (день рождения Лины 98-го года). Там пели: “Так нам нужна одна лишь Лина — одна на всех, мы за ценой не постоим!”. (Она забыла, что нужна мне?)

— За ее испуганные брови десять пар непуганных дают! (И я тоже — десять бы…)

— Ты глубока, мать, как Волга прямо! (Как же я без тебя буду?)

— Я себя под Линкою чищу… (Ну я тоже ведь!)

— Киндеры, читайте стихи! (Далее цитирую себя ту, 98-го года: “И до двух ночи читали стихи… чудесно, чудесно, сердце просто обвально любило всех-всех. Чудо какое-то от стихов произошло — облако любви нас окутало”.)

И все это я потеряла!.. Уже написала Лине два письма с извинениями — увы, нет ответа.

Однажды пришел Щ. и с брезгливым выраженьем на лице заявил: “Базарили по радио, что в финал премии Букера вы прошли”. Я от радости положила ему окорочок, потом — второй. Быстро вынула из морозильника все оставшиеся и поставила в духовку: пусть дети и гости поедят! Наконец, заканчивая поедать третий окорочок, Щ. начал разносить наш “Роман воспитания”:

— Не хочу, чтоб вам дали за него премию! Там много индивидуализма, очень много…

Мы же не просим хвалить. Более того, мы даже не просим нас читать! Самые близкие друзья говорят, что не могут читать наши вещи… ну и что! Мы же любим их как друзей, а не как читателей. Но чтобы приходить в гости и ругать! “Ест наши окорочки и ругает”, — на кухне шепчу я Даше. Со всей своей холеричностью она сочувствует матери: подняв брови и качая головой.

Не знала я в тот миг, что многие друзья вообще перестанут к нам приходить из-за Букера! Бросили, и все. Тогда-то Щ. показался мне чуть ли не родным — ругает, но ходит. А иные забыли нас, словно мы исчезли из их жизни. Тогда Слава сказал так: “Значит, не такие уж мы и хорошие, раз они нас бросили? Если бы мы были по-настоящему хорошими, никто бы не бросил. Вывод каков — надо стать еще лучше! Больше любить, настойчивее приглашать”. И я стала всем звонить… В общем, друзья вернулись. И сладкими казались все их шутки. Принесу с улицы стул, чтоб расписать. Говорят: “Нина, ты вышла в финал Букера, а все еще с улицы приносишь стулья”.

— Я люблю ангелов писать на сиденьях. Денег нет на доски. И на парикмахерскую. Так подорожала стрижка, что я уже никогда, наверное, не смогу сходить в салон.

— Почему же не сможешь? Вот получишь премию и подстрижешься!

Позвонил Юра: “Хочу дать такой заголовок в газете: МЕНЯЮ БУКУРА НА БУКЕРА”.

— Ты шутишь? Я никого не меняю. Если дашь такой заголовок, не буду здороваться!

Заголовки пошли другие: “Букер Букуру карман не потянет”, “Между Букером и Букуром”… Слово это поселилось в нашем кругу. “Он сегодня не получит постельного Букера”. (Не записано, про кого). Стали и мы умнее после этой истории. На какую-то премию выдвинут, в финал попадем — ни слова никому! Молчок. Ведь даже на одну единицу уменьшить количество связей с миром — не приведи, Господи!

Агния была в пятом классе, кажется. Шила собачку для урока труда. Чудесная получилась игрушка, и я похвалила. “Мама, а Букера только за литературу дают?”. Она надеялась, что за собачку тоже можно получить…

— У Бога есть для всех премия — спасение души, — сказал Слава.

А в это время в папке, в темноте, лежал полный вариант “Романа воспитания” и излучал примерно такие мысли: “Эх вы, соавторы, родители называются… все только о себе думаете! И ни капли — о моей судьбе! Вырвали для публикации кусочки из меня, и рады. А мне больно, больно”.

И только сама Наташа, героиня романа, ничего не думала обо всем этом. Она забыла нас. Но Бог не забыл! Он дал мне желание рисовать — о, это так много!

Картин пишу столько, что они сохнут всюду: на шкафах, за кроватью, на стене кухни, в туалете, на балконе — в том числе и прибитыми на стену дома со стороны улицы. У газа — домиком. Даша входит:

— Опять у вас Ашхабад! Сколько раз пожар начинался, может, хватит?

Я выключаю газ.

— Только на потолок еще не приколачиваешь! Иди давай печатай, мама.

Почему же меня сносит от машинки? Страницу напишу, говорю: “Для отдыха намажу картину”. Но остановиться трудно. Намажу вторую, третью.

— Нина, это автопортрет? Крепко же ты себя ненавидишь! Интересно, за что, — удивляется Оля Березина. — Почему рыбы на лыжах, откуда?

— Да это ветер, блики…

— А здесь что за член, заболевший желтухой? — спрашивает Слава.

— Тюбик помады (в натюрморте)… Ладно вам! Я ведь серьезно к своим картинам не отношусь, так себе.

Боря Гашев спросил после очередной такой моей реплики:

— Твоя выставка будет называться “КАРТИНЫ ТАК СЕБЕ”? И кто же пойдет на такую выставку, интересно…

Возможно, мне просто не хватает зрительного ряда. Я рассказ написала — внутри словно дыры какие-то, пустота. Раньше спасалась тем, что минут пятнадцать в магазине впитывала цвета платьев, зонтов. А нынче ведь только входишь, к тебе сразу бросается продавец: “Что вам угодно?”.

“Человек человеку — ангел” — одна из первых моих картин. А потом появились цветы и фрукты, пейзажи (моя полянка), Ахматова, Белла Ахмадулина в гостях у Набокова в виде бабочки… Затем пришло время зверей и птиц. Кот-философ, гуси, петухи. Про “Петуха и солнце” один молодой человек в “Каме” сказал:

— Это похоже на название таверны!

Прервалась: написала рыбку. У нее печальные глаза, как у мудрых стариков Шагала.

Господи, дай силы закончить роман — меня опять сносит рисовать!

— Ну, ты и наглая! — говорит Власенко. — Что хочешь, то и делаешь. Оранжевые маки на фиолетовом фоне — до чего обнаглела!

А я просто ЛИШНЮЮ СВОБОДУ сбрасываю в картины. Чтоб в прозе не мешала. Но и живопись теперь не всякую люблю. Много демонизма вижу у тех художников, которых раньше высоко ставила. Написала даже такую картину — “Мой ответ Пикассо” (в углу висит его натюрморт с черепом, а на столе цветут мои фиалки, которые светятся). Купила икону святого Андрея Рублева и молюсь, прежде чем взяться за краски. Особенно усердно — перед тем, как писать Ксению Петербургскую (так называемую “наивную икону”).

На кухне лежит книга соседа “Глаз урагана”. Говорю: смогу я нарисовать его — глаз урагана?

— У тебя и так главный герой всех картин — вихрь, — отвечает муж, — можно так и называть их: вихрь желтый, золотистый, розовый, белый.

Смотрю: вода лучами — все в одну сторону, там бешеное движение ветра, тут фон как большой нервный срыв… Но есть же яичница, семейный портрет, мак с глазом (“Взгляд Мандельштама”), портрет мужа, букет в виде совы — более-менее тихие вещи. Правда, дети говорят, что ничего своего у меня нет. Что бы я ни написала, сразу слышу: “Мама, это под Ван Гога (Гогена, Пиросмани). Дарю Шуре Богородицу, а она сразу: “Так, складки — под Павла Кузнецова”. Я предлагаю натюрморт, Шура задумалась, но уже через минуту сказала: “Под Филонова!” Расписываю бутылку или тарелку, дети тотчас определяют: под Кандинского, под лубок и т.п. А что же под меня? Есть немного: орхидеи, каллы, лилии в закручивающемся пространстве, шиповник имени Лихачева (“Литературка” напечатала его фотографию на фоне цветущего шиповника, и я сразу бросилась писать светящиеся цветы), уточки, люпин, натюрморт цвета вина, бессонница, церкви в снегу. А еще — “Галлюцинация Вернадского”, где рыбки летают по воздуху. Я прочла его дневник. Поразило, что он спокойно описывает свои галлюцинации — в одном ряду с реальными событиями. Сделал доклад такой-то, а рядом: “Из стены вылетел маленький человек в одежде семнадцатого века и скрылся в противоположной стене”. Сама я тоже слышу голоса: словно кто-то зовет меня (то “МАМА”, то “НИНА”). А еще — несуществующие звонки: то по телефону, то в дверь. И хочется оставаться спокойной, как Вернадский…

Милый Колбас решил отобрать кое-что на выставку.

— Пожалуйста. Начните с туалета.

— Никогда я еще не начинал осмотр экспозиции с туалета!

— Ну и как?

— С вазами, Нина Викторовна, надо что-то делать… (у нас в доме всего одна лже-древнегреческая ваза, вот ее я пишу).

После выставки посыпались заказы: ветку елочную с игрушками или матрешку! Но ветка — слащава, а матрешка — не цветок, ее по диагонали не расположишь, где же взять энергию, напряжение? Недавно позвонили из местного отделения “Единства”:

— Нарисуйте нам медведя, наш символ… можете в зоопарке с Тимки списать! Ему вчера исполнилось тридцать лет, мы ходили его поздравлять — от нашей партии.

Так в годы застоя редакторы просили написать о комсомольском лидере, который может повести за собой массы…

Шли годы, смеркалось, как острили в моей молодости. То есть белила все дорожали и дорожали. Прочие краски — тоже, но белил нужно больше всего. И вот наступил момент, когда в семье прозвучало: картины пора продавать! Но у меня нет специального образования. А что есть? Только игра цветом, формой (если груши, то над ними — в рифму — лампочка). Поэтому каждый раз волнуюсь, и от волнения картина оживает. Проще говоря, я все время уповаю на чудо. А разве чудо можно продавать?

Что делать, даже картинами умудряюсь наживать себе врагов! Наша галерея захотела устроить мою выставку. Пришли два искусствоведа и увидели “Стефания Пермского, вопрошающего, когда же храм вернут верующим” (в нем — галерея). Все, больше они никогда о выставке не заикались. Только тараканы-искусствоведы выбирают лучшие картины и устраивают за ними свои семейные гнезда. Но с ними борюсь борической борьбой (семейное клише).

Если меня убедили выпить глоток вина, то я в любой компании начинаю зазывать всех: “Едем к нам — каждому подарю по две картины!” Сны тоже изменились. В последнем мои петухи воевали с фашистами — такие боевитые, красавцы! Но главное: город снова МОЙ! А то таким был чужим в последние годы… Иду по улицам: киоски-киоски — я же ничего не покупаю, т.к. денег нет. Но зато теперь все могу нарисовать! Яблоки не по карману, но их запомню, напишу на белом фоне, цветы очень дорогие, но вот эту большую хризантему, словно танцующую лезгинку (листьями так машет), вполне могу изобразить сама на доске.

С одной стороны, написала несколько картин по мотивам своих стихов (“Ангел несет самолет”), с другой стороны, картины проникли в стихи:

Как улыбка Творца,

Теплый солнечный день —

Без конца, без конца

Я рисую сирень!

(Муж пародию сразу написал:

Когда в жизни моей все совсем не о’кей,

Без конца, без конца я рисую репей).

Но вскоре и Слава начал дарить мои картины всюду. “А в каком стиле эти работы?” — “В стиле моей жены”. Но опять новая проблема! Стали раздаваться голоса: “Ты убиваешь себя количеством. Есть что-то нехорошее в том, что ты так много рисуешь”. Юмором спасаюсь:

— Да ладно, бери “Иван-чай” — потом продашь, купишь себе виллу в Ницце (в КОЛЛЕКТИВЕ был когда-то моден такой шуточный тост: “За то, чтоб у нас были виллы в Ницце”).

Только вот пьяные гости соседей мажут какашками мои картины в туалете — приходится их выбрасывать. Это у нас называется: “Народ не принял”. Но есть еще другой народ — на почте, в булочной, в домоуправлении — им тоже ношу картины, потом вижу — висят. Правда, недавно на почте делали ремонт — все выбросили. Я стала их носить домой — порциями. Спросила у мужа: “Будет у меня когда-нибудь своя галерея — нет?” — “Обязательно. Тебя туда на коляске станут привозить”.

Но вот Даша написала абстрактную картину, где планеты — не планеты, а странные фигуры напирают друг на друга, борясь и играя, и сразу ее работа, прибитая на стену среди моих, затмила все! Дети талантливы, но никто из них не выбрал судьбу художника.

Недавно (перед 8 Марта) известная журналистка спросила, кого из детей я любила больше.

— Раньше казалось, что Наташу, а теперь-то я понимаю: просто она своими локоточками отпихивала моих детей от меня. В общем, я любила всех одинаково.

— Значит, ты плохая мать, если не заметила, кого больше любила.

— Знаешь, Оля, я такими тоннами их любила, что кого-то на миллиграмм больше-меньше — просто не заметить!

Но если честно, то я на самом деле не была хорошей матерью, потому что не умела спокойно переносить выходки Наташи. Она ведь ссорила людей — умела выигрывать, интригуя. Скажет соседке Любе про нас плохое и получит в подарок что-нибудь из косметики, а Люба потом “не замечает” меня на кухне. Однажды даже соседи снизу перестали здороваться! Мы подумали: купили машину и боятся, что будем по дружбе просить подвезти. Потом я стала грешить на телефон — часто звонят из московских редакций, но ведь они сами нам это предложили (давать их номер)… В конце концов выяснилось, что Наташа сказала им: “Теть Нина говорит, что вы тупые!”. А я относилась к ним как к родным!

И вот, после очередной выходки Наташи, свои дети кажутся немилыми, я теряю чувство юмора. Хорошо, что Слава его никогда не терял! Он вообще очень много занимался с детьми. Антону рано начал объяснять законы мироздания. “Папа, почему светит солнце?” — “А это секрет, но я тебе его расскажу, только ты — никому больше!” Ну, раз секрет, то формула солнца врезается в память ребенку навсегда. Мне рассказывала Фая Юрлова, что она, гуляя с коляской (там — дочка), старалась пристроиться за Славой и Антоном — слушала сказки про звезды, которые мой муж сочинял на ходу.

Антон с трех лет читал — даже все мелкие шрифты, которые ему встречались в самых неожиданных местах, например, на баночке с витаминами.

— Мама, гендевит — для беременных! Вот ты бы дала Наташе, а она бы забеременела!

Сыну передалась отцовская склонность к игре, шутке. Он так придумал выпроваживать нелюбимых гостей: положит на край тарелки искусственную муху и ждет реакции.

— У тебя муха!

— Да, — достает из кармана лупу, — это муха, по-латински “муска-доместика”. Я люблю их (начинает обсасывать).

— Ах! Что ты делаешь! (Когда все выясняется, гость возмущается: “Так вы нас на муху позвали!”. А никто не звал вообще-то, сам пришел).

Один раз журнал “Согласие” написал, что берет семь моих рассказов. Мне стало плохо. Напилась валерьянки и лежу. Антон возмущается:

— Разве можно маме так писать! Она десять лет получала отказы. Нужно было: “Возможно, опубликуем один рассказ”, а через неделю — про другой… (Я, конечно, наплакала за свою жизнь ванну слез, но треть из них, к счастью, слезы от смеха).

В сочинении по Лермонтову сын сравнил Печорина с… Сахаровым! Мол, Печорин перестал грести по течению, а Сахаров греб против (а раз Печорин перестал грести, то его сносило вниз). Слава на меня покосился: мол, из-за тебя все дети так политизированы! А однажды и я на мужа покосилась, когда Антон сказал: “Ма, я напишу заявление, чтоб мне дали общежитие в университете. Обоснование: отец доводит меня концепцией плоской земли”.

— Зачем ты его доводишь концепцией плоской земли?

— А очень красивая концепция, — Слава тут же нарисовал картинку, иллюстрирующую эту теорию.

Я выглянула в окно: “Что-то не вижу горизонта, лишь издалека высовывается что-то плоское — видимо, хобот одного из слонов”. И тут Антон и Слава стали мне подыгрывать:

— По Брему, элефантус африканинзис!

— А по ночам слышится чавканье кормящейся черепахи!

Больше об этом разговоров не было. Вот что значит исчерпать тему до конца.

Когда я родила Сонечку, сыну был год и три месяца. Он ревновал, звал ее: “ЭТА”.

— Антон, скажи: “Соня”!

— Соня.

— Кто у нас родился?

— Эта.

Я пошла на кухню ставить чайник, вернулась — он стоит на голове новорожденной сестры и показывает буквы на азбуке (на стене): “Мама, смотри! А и Б!”. Я в ужасе схватила его — сколько в нем кило? И что будет с Соней? (Потом я стала заранее внушать детям, что родится ребенок, которого Антон, Соня и Наташа будут так любить, так любить! И подарки из роддома приносила — якобы от новорожденного).

Но уже через два года Антон жить не мог без сестры. Однажды я его забирала из больницы, где он лежал с отитом.

— Ты почему без Сони?

— Так сейчас вы дома увидитесь.

— А сюда-то почему ее не привезла!

— Но через час вы встретитесь, Антоша!

— Мама, я не могу ждать целый час!

Соня похожа на меня. Только я конфеты по “клеткам” в детстве разносила, а она их под елку — Даше и Агнии (якобы Дед Мороз ночью приходил и положил). Рано стала мне помогать по хозяйству. Откроет холодильник, прикажет тесту: “Не беги!” и скорее на кухню — мыть посуду. “А ты, мама, печатай!” Она ушла на заочное с третьего курса, чтобы зарабатывать деньги. Однажды резала печень на морозе (торговала на улице) и упала в обморок — так замерзла рука, до адской боли. После этого ушла работать в детский сад. Всю мебель в нашем доме Соня расписала сама — меандром (узор из древнегреческой живописи). Она сочиняет смешные сценарии на дни рождения, иногда вывешивает под люстрой плакат, например: “Все советы уже получены! Спасибо”. И на время гости перестают нас мучить идеями, как переставить мебель, сделать ремонт и т.п.

Даша с трех лет всегда несла из садика комочек снега, прижимая его к груди и приговаривая: “Малюсенький! Замерз!”.

Надя Гашева мне недавно напомнила: “Ты носила ее, когда Слава к вам вернулся, и говорила: небытие хуже бытия”. Да, чем броситься с балкона, лучше родить ребенка, думала я. Видимо, поэтому у Даши такая нелюбовь к некрофилии. Мы вместо файлов используем порой коробки из-под конфет (туда кладем заготовки на рассказы). Но Даша не может видеть две-три запасенные впрок коробки, называет их некрофильскими — сразу в пакет и в мусорку. Если Наташу мы уговаривали вынести ведро, Слава даже сочинил “арию мусора на слова отброса”, то Даша сама наводит такую идеальную чистоту, что я спрашиваю: “Зачем одной некрофилией ударять по другой?” Полная чистота — тоже некрофилия…

Даше трудно давались патриотические стихи в детсаду, но однажды ночью, когда я в голос завыла от полившей с потолка воды, дочка вдруг начала чистым голоском декламировать:

— Малыши встречают

Праздник Октября!

Она думала, что порадует маму — выучила! А мама только добавила каплю сырости к общей чрезмерной влажности.

Однажды, когда Даше было шесть лет, я спросила, почему она час стоит перед зеркалом.

— Мама, вот так он улыбнулся — печально и жутко (оказалось, примеряла мужскую улыбку из стихотворения Ахматовой “Сжала руки под темной вуалью”).

Летом 1991 года ей было восемь, но она смотрела все передачи по TV про победу над ГКЧП и однажды перед сном сказала мне: “Мама, знаешь, я бы тоже пошла защищать Белый дом!”. (И сердце мое как ударит в левую руку! Я вспомнила, что еще в трехлетнем возрасте, наслушавшись разговоров про Сталина, Даша спросила: “И зачем тогда такого родили — плохого?!”)

Мне на 19 августа 1991 года дали бесплатную (!) путевку в Усть-Качку, но именно перед отъездом, в ночь на 19-е, приснилось, что тут замешан КГБ. Рассказала про свои интуиции мужу, а он ответил: “Всем такие сны снятся, спокойно поезжай”. И кому-то очень было нужно, чтоб утром 19-го я выехала из города, нельзя опоздать ни на один день, говорили мне. Еще не понимая, почему так торопят с курортной картой, я для верности взяла на анализ некоторые Дашины ингредиенты. Анализ оказался хуже некуда (белок и т.п.). Так мы узнали про ее болезнь — горбатую почку. Жизнь настолько многослойна, что даже от путча ненароком мы получили что-то ценное — диагноз!

— Я представляю болезнь, как все пыльное внутри, — говорила Даша, — печень, почки — все покрыто слоем грязи, а таблетки выпила — вся пыль облаком выходит.

От лекарств дочка стала полнеть и запретила мне печь пироги, которые шли у нас под девизом “Прощай, талия!”. Когда я купила икону “Прибавление ума”, Даша застенчиво спросила:

— А нет такой иконы — “Убавление жира”?

Тогда я написала расписку, что скоро она будет стройной. И в самом деле, так и случилось!

Всей душой припала она к героям Достоевского. Каждые пять минут выходила из детской и сообщала последние новости:

— Убил! — закрыла лицо руками, мнет его. — Так подло! Скажите: Дуня и Разумихин останутся вместе?

— Лучше для них, чтобы вместе, а то им от Даши достанется, — как бы в сторону произносит Слава.

Одно время она мечтала, когда вырастет, открыть в Перми такой гинекологический центр, где с женщинами будут хорошо обращаться. Наслушалась, видимо, как я ее рожала. Врач и медсестра уснули, и Дашина большая голова — в кого ей быть маленькой! — родилась без всяких помогающих указаний “тужьтесь — не тужьтесь”. До года у нее дрожал подбородок и тряслись руки. А может, это случилось из-за того, что в Перми не было мяса, и гемоглобин у меня в период беременности оказался 48! Когда я сдала кровь, заведующая женской консультацией на “скорой” приехала. Она кричала: “Где Нина Викторовна? У вас тут что — блокадный Ленинград? Мяса нет совсем, что ли!”. А Нина Викторовна в это время кое-как доползла до кинотеатра — на “Осеннюю сонату” Бергмана (держась за мужа). Мы вернулись, Наташа все рассказала, я сразу пошла в больницу. А советские медики как жили — каждый на трех работах (чтобы хоть как-то прилично существовать)… вот и уснул мой врач. Я простила давно. Только жаль, что сейчас они получают еще меньше, и россиянкам милым еще труднее.

Когда бы я ни оглянулась вокруг себя, душа моя страданиями женскими уязвлена. Мужик убежит от проблем в бутылку или к любовнице, он не структурирован, хотя исключения есть. У нашего друга Б. на первом месте работа и семья — ценности определены. Правда, Даша моя говорит:

— Мама, он не структурирован — он таким родился!

Зато если я встречаю у мужчины доброе слово о женщине, сразу говорю: гений! Герасимов — гений, он на вопрос “Как вы отличаете женский череп от мужского?” отвечал: “Женский всегда красивее”…

В ночь на 1 января 2000 года Соня родила первенца, который прожил несколько часов. Узнав о смерти ребенка, Соня забыла все номера телефонов! А в роддомах у нас, конечно, нет даже психотерапевта, чтоб помочь. Как мы пережили это горе, известно: Бог помог! Даша с Агнией поехали в монастырь к матушке Марии, и она послала Соне молитву и фрукты. Я читала каждый день Акафист Божьей Матери, и через некоторое время Соня родила снова сына. Даша стала его крестной матерью. Теперь Соня надеется, что ее сын откроет в Перми роддом, где будут хорошо обращаться с женщинами…

Агнию с детства звали “мисс Англия” (наши друзья). Она сейчас на втором курсе филфака, потому что с ранних лет любила играть со мной в “интервью”. А может, потому, что за время беременности я написала аж девять рассказов (когда носила Дашу — только семь).

Вопросы в наших “интервью” были простые:

— Агния, какая у тебя мечта?

— Чтоб все люди были свободными и здоровыми!

Я подумала тогда: свобода на первом месте — как она все понимает верно! Но дочь тут же спрашивает: “Когда Наташа уронила Соню с качелей и Соне сделали искусственное дыхание… она до сих пор дышит искусственным дыханием?” Н-да…

Соня кричала, что ей дурно, но Наташа была расторможенная, не остановилась. Соня упала и не дышала. И случилось чудо: мимо шел на обед тренер! Он сделал ей искусственное дыхание “рот в рот”. Это все было в Белой Калитве, я ничего не знала — печатала рассказ, который потом выбросила (просто не могла его видеть). А надо было о другом думать, не о рассказе! Тренера бы отблагодарить! Когда я лет через десять поняла это, было уже поздно — он погиб в автокатастрофе. Господи, упокой его душу! Такую добрую!!!

Агния рано начала любить заумные слова. Метет в три года пол и напевает: “Фундаментальность маленького детства-а… фундаментальность…”

— Что это значит? — спрашиваю.

— Ничего. Просто так. Мама, а зачем только Ной взял в ковчег тараканов! Так жалко их мести, давить.

Ангел мой! Мне тоже их жалко…

Она пошла в немецкую школу. То есть двенадцатая школа во время перестройки стала вдруг немецкой. Агния сделала карточки, подражая папе, приколола всю пачку булавкой к… подолу формы. Сверху. Я уговаривала ее убрать карточки в портфель — не помогло. Тогда я заплакала, и дочь послушалась. Слава сказал: “Зато никаких сомнений, что это — моя дочь”.

Чувство языка у нее — феминистское. “Почему начальная форма прилагательного в мужском роде, а не в женском? Чем хуже женский род!”

Если я печатала и остановилась в поисках слова, Агния говорит что-нибудь в таком роде: “Опять у тебя лицо, как у Наташи Ростовой, когда она хочет танцевать”. И слово нужное тут как тут!

— Мама, нужна такая история в рассказ? У нас в классе одна девочка сказала маме: “Ты скоро бабушкой станешь”. И мама в обморок упала. А это была первоапрельская шутка.

Агния не только рассказывает больше историй, она чаще ездит заказывать сорокауст за здравие (родных и друзей). Получит стипендию — сразу в храм…

Сколько раз слышала я поговорку: “Маленькие детки — маленькие бедки”! Но всегда думала, что это неправда. Однако когда дети начали взрослеть, я попала в круг таких сложных проблем! Даже представить не могла, во что они выльются...

Квартирный вопрос! Один мой знакомый, когда положительно решился его квартирный вопрос, вышел с заседания месткома и упал на улице без сознания. Настолько переволновался. А у меня было так. Когда семья наша разрослась, двух комнат оказалось мало — я просто не могла работать. Что же делать? Слава произнес:

— Есть два выхода: реалистический и фантастический. Реалистический — это если прилетят инопланетяне и построят нам второй этаж. Фантастический — власти помогут…

Я начала хлопотать, и мне пообещали на расширение однокомнатную квартиру умершей писательницы. Каждый день в течение месяца хожу в мэрию, и там говорят: “Придите завтра!”. Наконец сказали: “А эта квартира давно занята — где вы были раньше!”. Я шла по расшатанным паркетинам к двери, но казалось — иду по черепам (всех, кого здесь так же убили словом)… В домоуправление за справкой и то хожу со страхом! Вся обложусь иконами, крещусь, шепчу молитвы, приду — у них перерыв (от страха забываю на часы посмотреть). Для меня любая встреча с чиновниками губительна — это только они моей энергии напьются, а я потом лежу. Маленькая Агния говорила: “У мамы голова болит, потому что она ходила в государство”. А тут с высоким давлением каждый день в мэрию! И меня спрашивают, где была раньше… В общем, я себя обнаружила на автобусной остановке. Темно, жую шоколадку. Вообще-то я к сладкому равнодушна, но тут от стресса извлекла из кармана какую-то мелочь и купила. “Быть этому городу пусту, если мне не дадут квартиру!” Вот на этой мысли я пришла в себя. И похолодела. Пермь-то тут при чем? Чиновники обманули, а я на весь город окрысилась!

Правда, Сеня Ваксман мне сказал:

— Твое проклятие не сбудется. Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что не в рифму. Как проклят Петербург: “Быть сему месту пусту”…

И не в рифму, и батюшка отпустил мне этот грех, и квартиру на расширение в конце концов дали (помог ангел мой Роберт Белов). Семья сына переехала от нас. Но всякий раз, как загляну внутрь себя — жжет! Так что имею ли право, как раньше, стремиться понять всю глубину человеческой души — бездны ее? Я теперь о себе невысокого мнения. Да, мир сей грешен, идеалов нет, но и так сильно падать тоже нельзя. Квартирный вопрос для меня оказался точкой пересечения добра и зла, там шла битва ангела-хранителя и черта. Бес на одну секунду победил, но я его погнала из души. Господи, прости меня!

Снится мне вещий сон. Картина в ярких красках: город. На переднем плане дома высокие, они уменьшаются по мере того, как улица уходит вдаль. То есть прямая перспектива. Вдруг — раз! — линии перспективы пересекаются в одной точке, как в песочных часах! И начинается обратная перспектива! Дома стали увеличиваться, и у самого горизонта — опять высокие. Как на иконах! При обратной перспективе все линии сходятся на зрителе. Это называется: “Бог смотрит на нас”.

Сон явно дан мне для поумнения. Святая Нина, помоги мне понять, что делать! Почему две перспективы на одной картине? Сначала прямая… дошла до точки. Дошла до точки! И тут меня осенило! Пора сменить перспективу? Да.

ПРОЩАЙ, СВОБОДА!

Буду писать по-новому! Если раньше я работала с прямой перспективой — свой взгляд на вещи отражала, то теперь пришла пора обратной перспективы. Когда Бог смотрит на нас! Каждую строчку Он видит, и я должна проверять — нет ли демонизма. Надо себя ограничивать. Какая уж тут свобода! Выбор сделан. Ответственность важнее свободы. Все круто переменилось. Так же пишу о том, что знаю, вижу, слышу, но все время помню, что я — христианка. Бог дал зрение, слух — не нужно засорять. Открыла старый роман свой — там герой ругается: “Черт!”. Отныне этого не будет. Хотелось бы стать Божьей дудкой, но — может — это гордыня? Хотя бы знаю точно, что я сама выбрала несвободу. Нельзя без крайней необходимости давать эротические детали, нельзя впадать в уныние. Нельзя не слушаться семейной цензуры! Я ведь не Лев Толстой — не собираюсь уходить из дома, поэтому должна учитывать пожелания близких. Новые “НЕЛЬЗЯ”? Да, но не надо думать, что эти ограничения требуют от меня принуждения. Добровольно принятые, они идут из сердца. Выбранная несвобода — радостная. Чего бесов-то тешить, надо рваться от них, отрезая им все пути на мои страницы.

В годы застоя, когда просили приукрашивать советскую жизнь, может, и нужно было писать чернуху, чтобы пробиться к истине, а сейчас важнее к любви устремиться. Анализ пора мне сменить на синтез…

Искусство — это победа (по-беда, то есть — после беды). Мой долг — утешить читателя, ведь всегда есть чему научиться у беды! Я раньше мечтала написать рассказ: жил-жил человек и вдруг увидел, что все вокруг — пошлость. А теперь не хочу. Какая пошлость, где она? Всюду Промысел Божий, неизреченная красота мира, стремление к добру. Не глубины человеческой души, не бездны теперь волнуют меня, а — наоборот — прорывы к мерцаниям радости. Преображение души любого человека возможно, и дело писателя увидеть это.

Чтоб не транжирить сюжетные запасы свои и чтоб пример оказался понятен всем, упомяну историю из жизни Алексея Николаевича Толстого. Известно, каким трудным человеком он был. Но вот читаю у Раневской, как она встретила его незадолго до смерти. Он мог говорить только об одном: фашистов надо поместить на остров, где бы их ели термиты и т.п. Раневская пишет: не нужно было ему идти в комиссию по расследованию зверств нацизма, но Сталин приказал, и вот Алексей Николаевич заболел. Лично ему фашисты ничего плохого не сделали, но он увидел тысячи метров кинопленки… Был так потрясен, что мог говорить только об этом! Душа не вынесла — заболел и умер! Умер прекрасным человеком, полным боли и сострадания…

Мужу-соавтору теперь сложнее — он привык в разные стороны выращивать соцветия образов, а я останавливаю его на полпути, стараюсь отсекать всякий демонизм. Слава говорит, что расцветка мебели такая, словно ее нарисовал обкуренный Матисс. Но Матисс не был наркоманом, зачем же зло привносить в мир! Муж отвечает: “СЛОВНО!”. А я стою на своем: зачем в тонком плане бросить тень на великого художника!

Трижды Марина Абашева перезаказывала оформление моей книги “Вся Пермь”, потому что я просила: “Не нужно на обложке ни бутылок, ни пьяных лиц!”. Господь спросит, где тот лес, который пошел на издание твоей книги. И надо будет ответить. А если оформление демоническое, что я скажу!..

Когда мы отмечали выход этой книги, друзья принесли много подарков. Вручают белую модную табуретку, а на ней наклейка “Вся Пермь”: мол, вся Пермь может по очереди на ней посидеть. Ну, допустим, а почему на банке консервов тоже наклейка “Вся Пермь”? Как ее есть-то — такую родную! Стала я открывать банку, но не смогла. Говорю: “Рука на ВСЮ ПЕРМЬ не поднялась”.

— Нина, так вы ее уже переварили — описали!

Однако не только мы переварили Пермь, но и Пермь переварила нас. Держала всех в черном теле (без моющих средств) да в голоде… Я уж не говорю о нашей экологии! Пермяки живут меньше, чем екатеринбуржцы и челябинцы. Говорю: давайте тогда хотя бы жить веселее!.. Разве бы мы так рано состарились, если бы жили в другом городе. Весь вопрос в том, чтобы писатель работал на опережение: успел описать раньше, чем его переварят…

Когда я в годы застоя покупала в Москве сыну батарейки, Сережа Васильев спрашивал: “Что, в Перми нет батареек! А советская власть у вас есть? Повези ее отсюда — в карман насыпь хоть немного”. Чего-чего, а советской власти у нас навалом, больше, чем где-либо, отвечала я, ведь город Пермь закрыт для иностранцев. Пермяки даже предпочитали одежду из клетчатых тканей. Возможно, образ клетки материализовался — вылез из подсознания. Жили-то как в клетке. Что такое закрытый город? Это значит, что на здравоохранение, благоустройство и прочее давали меньше денег, чем открытым городам. Иностранцы ведь не увидят, а для своих можно не стараться. Недавно я разговаривала об этом с Н.: почему в Екатеринбурге такой расцвет культуры, а у нас одно издательство осталось и то лежит на боку. Я про исторические корни стала говорить:

— В Екатеринбурге были иностранцы…

— А в Перми засранцы?

Выходит, так. За людей нас не считали. Каких только опытов над нами не производили, начиная от ядерных взрывов и кончая атомной тревогой. Пермь хорошо помнит, как в одно весеннее утро радио с шести часов начало передавать только одну фразу: “Граждане, воздушная тревога!”. Я написала об этом рассказ: “Что-то хорошее”. Сколько в тот день случилось дополнительных инфарктов и инсультов! Но одна моя подруга сказала мужу: “Давай с тобой в последний раз?”. В результате родился ребенок… (Пермистика до сих пор умалчивает, почему случилась эта тревога? Ну, на то она и пермистика, слово “мистика” находится внутри).

И все же мы с мужем — пермофилы! Но гордиться тут нечем. Я приехала из маленького поселочка, Слава — из села. Мы выиграли, обосновавшись в Перми. А есть люди, которые приехали из Новосибирска, Екатеринбурга — им здесь и небо кажется низким, и пермские интонации — грубоватыми. Пермофобы называют город иронично: Пермя. Уехавший в другой город поэт публикует такие стихи: “О, Пермь слепая!”.

А нам в Перми хорошо работается и всех жалко. В пермской воде нет йода, у горожан щитовидка сбоит, кругом гипертимы. Сюжетов навалом. Шаг ступил — сюжет, за угол повернул — другой! Герой Достоевского говорил: широк человек, сузить бы... А пермяки, словно наперекор, еще шире, хотя не они в этом виноваты, а среда обитания. Пермская пенсионерка завещала вдруг квартиру… Раисе Максимовне Горбачевой. Ну, как об этом не написать рассказ! И я написала. Еще в соавторстве мы в разных повестях отразили историю города: не было бы счастья, да несчастье помогло (Пермь сердечно приняла “космополитов”, и они обогатили ее новыми кафедрами, идеями, нас выучили!). Ректор университета Букирев брал на работу сосланных в наш край ученых! Да, с ректорами университету везло всегда.

Ранним утром туман над Камой стоит горой, а в город проникает такими ручейками, которые втискиваются между домами. Вода в реке — из-за своего большого количества — иногда кажется разумной. Для пермофобов Кама — помойка Урала, а для нас — Кама-матушка. Не Кама-мама, как у Берггольц, а матушка. Матушка больше, чем мама. Это народное, исконное, историческое, вечное. Да, мы боимся, что плотину прорвет, что там все непрочно — она может обернуться в одночасье мачехой, но многое зависит и от нас, от наших молитв.

Когда-то одной из дочерей задали написать сочинение о Перми. Стала я его проверять: “В городе грязь, дороги плохие, транспорт того хуже. У С. в троллейбусе вырвали кнопку из куртки — не пуговицу, а кнопку, которая так прочно сидела!”.

— Доченька, это ведь родина! Твоя колыбель здесь стояла. Напиши что-то хорошее. Пермь, как любой другой город, живой организм, и если ты в нем живешь, то в его энергетику включен, переезд в другой город — все равно что переливание крови из организма в организм, только кровь эта — мы. Сколько раз нас приглашали переехать в Москву, но пока мы так и не решились на это.

На днях позвонил Б.: “Знаешь, кто ты? Мы тебя будем отныне звать СУБСТИТУТКА!”. Оказалось, что Марина Абашева назвала меня в интервью так: субститут Перми. А мне почему-то иногда кажется, что в старости я все-таки буду жить в Москве.

— Все может быть, — отвечает на это Слава, — как написано в Библии: “В молодости ты идешь куда хочешь, а в старости — куда тебя ведут”.

Со Славой мы обвенчались в 1996 году. Я изменилась к этому времени, все простила. Пришла любовь — так поздно, но и за это спасибо! Слава тоже научился претерпевать мои особенности, а во многом изменился сам. Дорого стоит то, что с его умом и способностями он столько лет для нас проработал грузчиком, а потом — перекантовщиком информации (журналистом), при этом лишь пару раз в неделю уходя вечерами на любимую работу — преподавание иврита! Он считает, что учитель иврита — тоже перекантовщик (языка)… Работа грузчика изнурила его суставы до такой степени, что сейчас Главный по суставам говорит о необходимости операции.

Я пишу эти строки в день, когда у меня идет камень из левой почки, поэтому — возможно — все выходит немного экзальтированно. Такие моменты с камнями у меня называются: “Ужас приступил” (а их окончание — “ужас отступил”). Вот перебить боли признанием в любви мужу — не самое плохое лекарство, может быть…

Когда мы приехали в этот дом в 1977 году, Слава был с бородой, и соседи долгое время звали его “старик”, считали, что он — мой отец. А теперь он сбрил бороду. Дочери говорят, что так лучше — с усами. Да, ему идут усы, отвечаю, но он почему-то их сбрил. Мама, папа сейчас с усами, твердят девочки. Ну, я, наверное, лучше знаю, с усами или нет — в данный момент он без усов! Вечером приходит домой муж — с усами… и с веточкой мимозы в петлице, которая при ближайшем рассмотрении оказалась метелкой, сорванной по дороге, но похожа на мимозу очень. Однако внутри он тоже не мальчик, страдает бессонницами, недавно попросил сшить подушку с мятой и эвкалиптом, чтобы легче засыпать. Сшила. В библиотеке муж вздыхает: для нашего возраста могли бы сделать лежачие места! И я киваю. Мы срослись за эти годы, хотя по-прежнему думаем часто — противоположное.

— Не собираемся с ним (не помню, с кем) жить…

— В одной коммуналке (я).

— В одном замке (Слава).

Услышали с телеэкрана песню о Высоцком: “А он поет перед Всевышним, и Тот не сводит с него глаз”. Я говорю: “Ну, это уж чересчур”. Слава: “Он с каждого не сводит глаз”.

Один новый знакомый сказал о моем муже: “А я думал, что нынче таких уже не делают”. В высокую минуту нашей семейной жизни я привела эту фразу и получила по полной программе: не оскорбляй речевым штампом, как можно до такой степени не чувствовать пошлость!

Отец Славы любил дома произносить целые речи на мирообъемлющие темы: на свете всего три великих человека — Карл Маркс, Владимир Ильич Ленин и Иван Васильевич Букур, поэтому женщины никогда не возьмут верх и т.п. Слава тоже любит получасовые монологи:

— Перчатки прохудились — энтропия сделала свое черное дело. А носок опять один. О, эта имманентная загадочность носка! Пардон, вспомнил, вы ведь вырвали из меня великую антиносковую клятву. Все, молчу, ни слова про носки, только непонятно, почему первый носок полон сил, словно он только вступает в жизнь, а второй уже печально смотрит на меня своей дыркой. Извините, Александр Сергеевич! (Нечаянно сдвинул маску Пушкина и водрузил ее на место.)

Он встает на пробежку раньше меня и, нажимая на кнопку будильника, каждый раз громко благодарит: “Спасибо!” и этим будит меня. Но я молчу, потому что… может, Слава — единственный человек в мире, который говорит будильнику спасибо.

Даша пришла из школы и спросила: “Папа, ты один?”  — “Почти”, — ответил он. Я долго думала над этим “почти” — верно, он всегда не один. То с Паламой, то с Флоренским в мыслях! Иногда его экспромты даже имеют практическую ценность. Отправлял мою заказную бандероль, а там попросили написать отчество адресата (я забыла). Слава не знал его и ляпнул: “Вы разве не в курсе, что у некоторых народностей России нет отчества!”. На почте поверили и отправили бандероль.

— Как меланхолику выжить рядом с холериком? Если мы за единицу существования возьмем ЭКЗИСТОН, то увидим, что жена слишком существует в моей жизни, пусть бы ее было на два экзистона меньше. Что, ты сказала мне: “Не спеши”? Этот день отмечу в календаре и буду праздновать каждый год — Нина произнесла раз в жизни заветное слово “не спеши”. Нет, я не оладиевый гений, а оладиево-блинный! Девочки, хотите — научу вас разводить тесто с припеком? Кабачок тертый добавим, зеленый лук. Сейчас — оладьи и иврит, потом арабскому научу, вы у меня к жизни-то подготовленные выйдете из семьи! Все думаю об устрицах — как бездонен океан, а они его весь через себя пропускают… Что? Денег нет, а я об устрицах. Понимаю: нет-нет, да в этом родном муже откроется щель, и оттуда выглянет прежний Букур. И все об устрицах! Представляю, какие мысли сейчас жена через себя пропустила…

Не так давно Ксения Гашева пригласила его в прямой эфир — на телепередачу “Место встречи”. На вопрос “Сколько детей в данный момент живет с вами?” Слава отшутился: мол, сейчас, загляну в записную книжку и отвечу. Но я уверена, что он в самом деле не знает, сколько сейчас с нами… Таким же образом он умеет уйти от всяких оскорбительных вопросов. Пришел в Союз писателей за справкой. Там недоброжелатели спросили:

— Как Нина съездила на конгресс пенис-клуба? (Так они назвали ПЕН-Клуб.) И вообще, почему вы попали в масоны? (Которые, понимай, нас по блату печатают в столице).

— Некогда мне вам про это рассказывать, — ответил Слава, — надо бежать пересчитывать свои миллионы! Масоны ведь много платят. Неспокойно на сердце, когда я здесь — с вами, а миллионы дома. Побегу скорее.

В Москве Леня Костюков мне передал, что Слава, уезжая от них, сказал: “Как это ни странно звучит, будете в Перми — заходите!”.

Иногда Славины угрюмые странности меня убивают: мол, сладкого знания не бывает — только горькое.

— Вот видите, какой он мрачный, и как я только с ним живу!

— Нина, это звучит, как стихи:

Вот видите, какой он мрачный,

И как я только с ним живу!

Гости добавили: порой он темный, порой прозрачный, то ли во сне, то ль наяву… (О, как это верно!)

Недавно рядом началась стройка. Вырыли котлован, и меня затрясло. Я боялась, что при забивании первой же сваи наш древний полубарак рухнет. Дело даже не в том, что он построен в 1934 году, а в том, что рядом с нами авиамоторный завод, который ночами все испытывает железные сердца самолетов (и наши тоже). В эти часы дрожат стекла в окнах и пол, то есть кровати. У дома тахикардия, как у меня. Однажды выпала целая стена на первом этаже — я сама видела, как оттуда посыпались мыши. Но главное, стало понятно, какие внутри трухлявые стены, изъеденные временем и грызунами. И вот Слава кричит с кухни:

— Нина, иди сюда, смотри — экскаватор уже крутится на своих развратных бедрах!

Я так хохотала, что пуговица от джинсов отлетела! Страх немного отступил. И вскоре выяснилось, что дом крепко держится.

Лина однажды предложила тост:

— Слава, я пью за то, чтоб ты для жены оставался вечно праздничной загадкой, перед которой бы вечно останавливался ее ум!

Но загадка вскоре была разгадана.

Короткая предыстория. Меня попросили учить рисовать “трудных” детей — тех, которых ищут по рынкам, кормят кашей прямо там и “заманивают” для воспитания. Я согласилась с легким сердцем, но уже через пять минут хотела без памяти убежать. Это как сразу пятнадцать моих Наташ! Начали мы с автопортрета. Я им сказала и про то, что каждый — единственный среди миллиардов, неповторимый, больше такого-такой нет на свете, и что нужно “ласкать” картину, как беличья кисточка ласкает кожу (каждому провела по щеке новой нежной кистью). А они убегают каждую первую секунду! “Все, я больше не хочу рисовать!” — “Да у тебя дети будут, ты их сможешь научить”. — “Я не беременна!” (она с ужасом это произносит — ей 13 лет). “Но ты вырастешь, выйдешь замуж и родишь детей, а они попросят научить их рисовать…” И все же я не пожалела, что осталась. К концу второго часа автопортреты были готовы. Все разные: Юра краску выдавливает тоннами — как Церетели, Лена, как Мари Лорансен, кисочку такую в себе увидела. Костя, как Пиросмани, использует только черную краску. Вася из Белоруссии знает имя Дали, синяк свой под глазом любовно изобразил, но говорит: “Не хвалите меня, а то я зазнаюсь”.

— Не зазнаешься. Тайна личности — в выборе. Если ты выбрал себя порядочным человеком, то хоть хвали, хоть ругай тебя, ты не изменишься. А выбрал другое — тоже хоть хвали, хоть ругай…

Они слушают внимательно все, что я им говорю. Почему у ангела не может быть злое лицо, но может быть — гневное. Почему рыба — символ Христа. Через три месяца из портретов, ангелов, рыб, сиреней, груш можно было уже устраивать выставку. И я начала понимать, как арт-терапия много может сделать. В это время ко мне домой позвонила бездомная девочка и попросила что-нибудь “покушать”.

— Вот тебе огурец и хлеб, больше нет ничего, я еще не ходила в магазин. А мама твоя где?

— Пьет.

— Тут рядом есть такой дом, где кормят детей, одевают, учат, я сама там работаю, — дала адрес и осталась в полной уверенности, что девочка туда отправится.

Через несколько дней меня вызвала на скамейку старушка из соседнего дома. Она услышала, что я писала Примакову, и нам дали квартиру на расширение (да, было это невероятное событие — семью Сони мы смогли туда поселить).

— Нина, слова мне подскажи — тоже хочу обратиться куда-то насчет жилья!

— Так Евгения Максимовича уже сняли, ангела моего!

Подошли три девочки лет 12—13 и стали поджигать зажигалками распушенные одуванчики. В темноте огоньки вспыхивали и гасли — кинематографично. Думаю: куда бы эту сцену вставить.

— Матушки! — сказала соседка.

— Да, матушки — брошены родителями, — отвечаю я.

— Я — про одуванчики, — уточняет соседка.

Вдруг вижу, что одна девочка — та самая, которая была у нас. “Ты ходила по тому адресу?” — “Нет, там, наверное, запрещают курить”. — “Все курят — сама видела”. — “А можно сейчас туда пойти?” Но я сказала: кто же в полночь ждет кого. Поняв, что девочки голодные, повела их домой и дала по бутерброду. Когда они ушли, Даша вышла из детской спросить, что за голоса раздавались. Я про девочек ей рассказала. Дочка снова ушла в детскую. Мы с мужем начали укладываться — звонок. Это снова та бездомная девочка! “Мама меня сейчас выгнала из дома, вы не знаете, где можно переночевать?” — “А где ты живешь?” Она назвала адрес. Это очень далеко — никак не успела бы она сбегать домой и снова оказаться здесь. Но уже по Наташе я знала, что уличать во лжи — бесполезно. Впрочем, девочка сама себя тут выдала еще раз. Снова показалась Даша, и девочка спросила: “Так это ваша дочь нам по прянику в форточку сейчас сбросила?”. Все стало понятно. Даша им по прянику сбросила, а девочка решила, что здесь горы пряников ее ждут. По иронии судьбы, на ней были такие же взрослые золоченые босоножки, как у “Олимпии” Мане, то есть — как у Наташи некогда.

— Хорошо. Я тебя отведу в тот дом, где работаю!

Муж решил идти с нами — ночь ведь. Пришли мы — там нас выслушали, но… принять без документов они не имели права. И пошли мы обратно. Я утешаю девочку: “Сейчас иди домой, умоляй маму пустить тебя на ночь, а завтра приди к нам, позавтракаешь и поедешь на Дзержинского, 3, — записываться”. — “А можно, я у вас заночую?”

— Негде! Если даже на кухне тебе постелить, то у нас такой страшный сосед — он с тобой что-то сделает, а нам отвечать придется.

— Тогда я просижу ночь у вас в подъезде.

— Слушай, а не безопаснее ли в своем подъезде провести ночь? Дам теплую куртку. Там тебя все знают и не обидят.

— Нет, я в вашем подъезде хочу!

И тут замечаю, что Слава так тяжело дышит, как он дышал лишь в тот вечер, когда сделал мне предложение. Ну, думаю, переживает — дома все выскажет (вечно втаскиваю его в такие истории, “шило шестидесятых” и т.д.). Но он вдруг говорит совершенно другое:

— Нина, у нас же свободен диван.

— Ты забыл, что Лина вечером пролила на него целый бокал газировки? Так хохотала, что все выплеснула (это было до нашей ссоры).

— Я думаю: мы все-таки должны взять девочку на ночь! — твердо сказал Слава.

— Нет, — не менее твердо ответила я.

Он добрее меня! Вот в чем разгадка. А я уже боюсь, что эта девочка поселится у нас навеки, а потом… как Наташа… У меня нет сил еще раз подобное пережить. Да и Слава все знает, но снова всей душой рвется помочь, он сердечнее меня.

И все-таки жизнь — более странное место, чем я думала.

Было так. Вдруг мой муж орет во всю мощь букуровского голоса: “Я убью его!”... Сосед тогда убежал в свою комнату, а я своим телом прижала кухонную дверь и на полминуты замерла — соседи, бывало, вели себя и похуже. А тут всего лишь три ночи не давали нам спать, а когда я выговорила нашему Вампир Вампирычу, он мне всего-то и сказал: “Ты больная, что ли!”. Так ли он меня раньше обзывал! Но почему-то именно это явилось последней каплей. А Слава у меня такой большой! Метр девяносто почти. Только один раз в жизни он показался мне маленьким — между Костырко и Бутовым.

— Я сказал — убью!

Крестообразно раскинув руки, я бросилась наперерез мужу и завизжала:

— Слава, мы — христиане! Подумай, что будет, если ты убьешь его?

— Изменение жизни.

— Тебя посадят, а мы как?!

— Как Бог даст…

— Он даст за убийство такое, что мало не покажется.

Именно в эту секунду на кухню приходит Даша и сообщает последние теленовости: у Вяхирева столько-то миллиардов долларов, а у Черномырдина чуть поменьше. Да, газ, который Бог создал для всех, присвоили единицы, а у остальных нет возможности жить в отдельных квартирах…

В дверь позвонили — пришла Лена, аспирантка Володи Абашева, она принесла мой рассказ (Леня Быков прислал) и сказала, что прочла “Метаморфозы” — понравились. После ее ухода я Славе начала говорить: мы же писатели, ты забыл, просто Бог посылает нам трудности, чтоб не исчезало чувство мистического… в раненой душе ему есть место, а в спокойной — не знаю, не живала спокойной жизнью-то. Людям нравятся наши вещи, надо хотя бы за это ухватиться и смиряться.

Снова звонок — пришла в гости О.Б. Я ей все рассказала и в ответ услышала:

— Человечество делится на людей и соседей по кухне.

— Но надо терпеть, — сказала я.

— Зачем? Я бы на вашем месте уже полсрока отсидела и вышла по так называемой золотой амнистии!

И тут позвонил мой дорогой друг — Сеня Ваксман. Я ему про соседа и мужа, а он сразу спрашивает:

— Нервы горят, может, из-за безденежья?

— Этот фон всегда присутствует.

— Деньги я сейчас привезу.

Сеня привез деньги, круг копченой колбасы (он всегда его привозит — я называю это так: “спасательный круг, брошенный в очередной раз Сеней”) и груши “конференция”. Ряд волшебных выживаний опять! “Конференция” — интересно, специально выбрал груши с этим названием? Мы ведь каждый день конференции проводим с ним по телефону: о пермском периоде (он кандидат геологических наук), о Чехове, о том, что тело — уходящая натура… Когда Лина бросила меня, я жаловалась дочерям: “Обмелела жизнь!”. А они хором:

— Нет, мама! Сеня есть!

Да, Господь заполнил освободившееся пространство жизни новой дружбой. Правда, я иногда забываю, что на проводе он, а не Лина.

— Поняла? — спрашиваю.

— Поняла, — смеется Сеня.

Говорю: своего героя я вижу сразу всего, как в анекдоте про Василия Ивановича (“Вот череп Василия Ивановича с дыркой от пули” — “А это рядом что за череп?” — “Это череп Чапаева в двенадцатилетнем возрасте”). Так и я представляю героя сразу и в двенадцатилетнем возрасте, и в двадцатилетнем и далее. Сравнение с Чапаевым мне дорого, потому что в раннем детстве я случайно услышала разговор родителей об этом фильме. Папа сказал: “Мужики уверяют, что вчера сеанс был полнее — Чапаев спасся, выплыл!”. Я знаю, что Сеня до сих пор разыскивает однополчан отца, погибшего под Москвой. Он меня поймет… Только в отношении к вере мы порой расходимся. “Чего ж Он нас не защищает тогда?” — “Защищает, Сеня, что ты! То ли было бы, если б не защищал”.

Счастья не может быть по определению, разве что смирение сродни счастью. Но есть нечто большее, чем счастье — чудеса! Через час после ухода Сени я нахожу в кошельке двести рублей! В первую секунду восклицаю: “Господи, почему Ты мне триста-то не подложил?”. Потом спохватываюсь: “Прости меня! Спасибо и за двести!”. Девочки говорят, что деньги положил Сеня, но зачем он будет их подкладывать, если он в руки мне дал… Дружба — отдельно, чудеса — отдельно.

30 июля 2001 года врач мне сказал: “Время работает против вас! Состояние предынсультное. Бегом в аптеку, купите винпоцетин, а завтра сделайте томографию мозга”. А писатель привык, что время всегда работает на него: чем дальше в жизнь, тем лучше понимаешь, что к чему и почему, с помощью какого суффикса можно передать то или это. Никакую томографию я не сделала (денег нет), а стала бешено писать этот роман, бросилась с ручкой наперевес против времени! Куски старости начали понемногу отваливаться от меня… Сумка с автобиографическими записями и дневниками у меня была: весом семнадцать килограммов. Недавно приезжали брать интервью юноши из “Московских новостей”, подняли эту сумку, прикинули вес и сказали: “О, это на три года работы”. И я кивала: да, года на три-четыре. А тут вдруг за август разобрала половину! Сначала по сто граммов в день разбирала, потом — по триста… Вторая часть пусть полежит, когда-нибудь пригодится. Гости удивлялись: я выходила к ним вся в записях — мелкие бумажки, как котята, прилепились зазубринами к кофте мохеровой, висят на мне (сама их не замечаю). “Что с тобой, Нина?” — “А, это — я работала”. Думают, наверное, что я в маразме, но я еще не в маразме. Винпоцетин помог: сначала каменная половина головы стала, как резина, потом — как тесто, а сейчас остались лишь редкие всполохи глухоты, которым я говорю: “Милые всполохи, с вами можно жить!”. Муж призывает оскаливаться, чтоб проверять, нет ли предынсультного состояния (симметрично ли ложатся мышцы). Но что-то не хочется мне оскаливаться…

Конечно, мечтала написать главу о том, как была недавно в Сарсу, встретилась с КАПЕЛЛОЙ, но эти записи не встретились мне. Только одна! Моя учительница Анфиса Дмитриевна меня держала за руку и не хотела никуда отпускать в первый вечер. Вера позвонила:

— Нинка, убийца! Я арбуз купила — приходи немедленно.

И я пошла. Вадик подхватил свою челюсть чуть ли не у пола. “В чем дело?”

— Дело в том, что лицо Горлани до замужества и после — это лицо герцогини и ее служанки.

А я и не хочу иметь лицо герцогини! Особенно мама рано стала с этим бороться: “Отцовская порода! Куда ты задрала подбородок?”. То, что открылось мне в детстве — желание послужить — дороже прямой спины… На этом (лицо герцогини и ее служанки) построен один рассказ Ирины Полянской обо мне: якобы через двадцать лет на вечере встречи любимый физик не узнает меня — открыл дверь и спрашивает, кто я. Но Ирина тоже на моей стороне…

11 сентября террористы взорвали в Нью-Йорке Всемирный торговый центр. Весь мир застыл в ужасе. И хотя известно: не мир спасется, но человек, мир тоже дорог — очень! В нашей семье исчез юмор — на глубине ведь юмора нет. Там, где решаются вопросы жизни и смерти, не до смеха. Ко мне пришла журналистка К. — брать интервью для “Общей газеты”. Ее интересовал один вопрос — о взаимоотношениях бедных и богатых. Наконец-то! А то ведь до чего дошло… СМИ — против своего народа! В “Огоньке” (№ 33, август 2001 года) напечатано “Обращение к простому российскому миллионеру” — там безумные слова: “Как только российские капиталисты (был один такой — Савва Морозов) начинают жертвовать театрам, помогать писателям, спонсировать художников, буддистов, адвентистов, бауманов и прочих маргиналов-радикалов, — тут же случается революция. Стоит ли рисковать?”.

Огоньковцы, ну зачем же делать из Москвы город желтого дьявола и писать нам желтым по черному такие вещи! Недавно в поезде (я езжу в плацкартном вагоне), когда за окном показалась столица, попутчик зло произнес: “У, Москва — чернокаменная!”. А для меня она — белокаменная, там столько друзей, издателей, критиков и благодетелей! Так не делайте ее чернокаменной, прошу вас! Не надо отговаривать миллионеров помогать нуждающимся! Не надо идти против Христа, который сказал: легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в рай! Пусть они тоже стремятся туда — становясь щедрыми.

Я все понимаю: слово “сокровище” — от СОКРЫТЬ, СКРЫТЬ. Архетип! Мол, силу дают только сокрытые богатства. И пушкинский скупой рыцарь — носитель сего архетипа, и Плюшкин — его крайнее выражение, а не сумасшедший. И наши новые русские вывозят свои миллионы не столько из-за плохой налоговой системы, сколько из-за того, что в голове у каждого сидит древний архетип “сокровища”. Так у нас же есть СМИ. Телевидение может разъяснить, как бороться с архетипами, но если и газеты-журналы всерьез и надолго этим займутся, все может наладиться! Я так хочу, чтоб наладилось! Чтоб нищета не выгнала людей на демонстрации (в этом слове есть “демон”).

Между нами, бедными россиянами, как относиться к обращению “господа”? Я все еще вздрагиваю, когда по телефону спрашивают: “Госпожа Горланова?”. Недавно Сеня Ваксман ехал в переполненной электричке с дачи. Машинист объявил: “Господа на ступеньках! Прошу вас сойти и ждать следующей электрички!”. Вот такие мы господа — на ступеньках. А хочется, чтобы достоинство на самом деле нарастало…

Надо заканчивать пасти народы, а то пенсию не дадут. Недавно зашла в магазин купить за три рубля Мандельштама (у нас в соседнем доме такой букинистический, где все поэтические сборники по цене проезда в трамвае). Два старичка выбирали книги, и один взял в руки Платонова, полистал и сказал:

— Я его так и не смог полюбить, как и Набокова.

— Значит, правильно ему пенсию не дали, — ответил второй старичок.

— Набоков — эмигрант, — говорю. — Какая пенсия?

— Платонов тоже эмигрант, — ответил первый.

— Платонов не эмигрант, — говорю. — Но я что-то слышала по телевидению про персональную пенсию Астафьева — может быть, вы это имели в виду?

Агния сказала: “Мама, не забывай о своем принципе! Первая фраза должна быть такой, чтоб читатель решил: читать стоит, а последняя — такой, чтоб читатель решил: жить стоит”.

Но в мире так тревожно сейчас — сибирская язва… Гул прозы, что всегда у меня в голове, тоже стал печальным: мальчик кашляет, героиня плачет, биомузыка моего тела в этот гул входит, но и она не радостная — сердцебиение слишком частое, дыхание сбилось, в ушах шум.

— Мама, я не призываю воспевать “приход поющего завтра”. Но вот сказала Надя Гашева, что Лина пишет тебе хорошее письмо. Друзья не только уходят, но и возвращаются!

Когда не так давно позвонил Наби и спросил, какая у меня национальная идея, я ответила: чтоб каждый делал свое дело. Пора мне успокоиться и приняться за него, помолясь: напечатать записи. Разве это не чудо, что на белой странице вчерашний день встает, как живой, без прикрас, но и без лишнего нытья! Может, только эти записи и останутся от меня! Так я сказала, будучи писательницей на восходе XXI века.

Пермь

Журнальный зал | Новый Мир, 2002 N9 | НИНА ГОРЛАНОВА

ЗАКАЖИТЕ МОЛЕБЕН ПРОСИТЕЛЬНЫЙ

Закажите молебен просительный.

— Это стихи? — спросила Вера Михайловна.

— Это совет, как выйти замуж, — ответила Елена. — Нужно заказать молебен просительный о создании семьи. Вы ведь крещеная? Я сама четыре года назад заказывала...

— И что? А, да, у вас уже дети.

— Которые шляпу не дают носить.

— Почему?

— А как вы думаете? Они же маленькие, все время нужно наклоняться...

Шляпа падает в грязь.

Белая зависть мелькнула в глазах Веры Михайловны. О, как бы она отказалась от шляпы — с радостью! И наклонялась бы, наклонялась: то нос вытереть ребенку, то просто чмокнуть...

— Пожалуйста, расскажите, как это все вы сделали, Леночка!

Рассказ Елены занял вторую половину обеденного перерыва. Первая половина ушла на монолог Веры Михайловны (дело было в большом универмаге, где Елена торговала в церковном киоске).

Берем пригоршню жалости, четыре-шесть слезинок, быстро испарившихся, а любви как можно больше! И кратко даем историю старой девы Веры Михайловны, заведующей отделом нот.

Отпраздновать свое тридцатилетие она пригласила коллег на пикник.

— Там все парами: кто был с мужем, кто — с женихом, а я — с Гарри.

— Это иностранец? Вы здесь, в универмаге, с ним познакомились? — уточнила Елена.

— Гарри — пес моей тети, я у нее живу. Все парами, а я танцевала с Гарри, он положил мне лапы на плечи... Там была семиствольная черемуха еще! Даже дереву словно скучно одному, семь стволов из одного корня! Я думаю: может, пора в монастырь уйти? Стыдно быть одной. Не касаться, а жить по-настоящему, вот чего я хочу... Или быть камнем! Нет, лучше в монастырь.

— Успокойтесь! В монастырь никогда не поздно. Вы хотите иметь семью?

— Да, но... у меня никого нет, Леночка. В девятом классе нравился один — он и не замечал нас, весь в волейболе своем.

— Сначала закажите молебен, Вера Михайловна. Если не поможет... Но надо верить! У меня тоже никого не было. Заказала молебен просительный о создании семьи. Как раз тогда я начала у вас здесь работать в церковном киоске. Ну и мечтала, что муж мой будет — священник, что меня все будут звать матушкой... А ко мне стал часто приходить и об иконах разговаривать мой Леша, но я еще долго не понимала, что его мне и послали по молебну. А когда он сделал предложение... Это так быстро произошло! В роддоме нянечка всех младенцев звала “хорек” или “жених”. Про моего сына даже сказала: “У него будет сорок шестой размер обуви”. И похоже, что будет, как у Леши. Но это не беда, а вот я боюсь, что у Катеньки моей тоже ножки вырастут ого-го, я ей говорю: “Дочик, где же мы будем брать тебе обувь!”

Тут еще раз мечтательная зависть мелькнула в глазах Веры Михайловны: нашла бы она обувь, пусть только будет семья, будет дочь!

— Вы, Леночка, подскажите мне, как это делают — заказывают молебен?

— В церкви закажите молебен просительный о создании семьи Иисусу Христу, Божией Матери, святому Николаю Чудотворцу, святым Кириллу и Марии — это родители Сергия Радонежского Чудотворца... Затем — святым Петру и Февронии. Ну, вашей святой и Ангелу Хранителю.

— Записала. И это все?

— Нет. Мама крещеная у вас? Она будет с вами просить помощи?

— Мама в деревне, я не знаю.

— Хорошо. Сделайте так: позвоните и спросите! Если да, то имя ее святой впишите тоже. Или не беспокойте маму. Как хотите.

Вера Михайловна заказала молебен. А в это самое время вечерами свекровь Елены стала спрашивать:

— Нет ли у тебя хорошей девушки знакомой? Такой у нас в отделе славный Вася! Ему тридцать лет, до сих пор не женат. Он рано полысел и стесняется, что ли... Правда, у него немного деревенская речь.

— Например?

— Например, он говорит: “Ды ладно”. Или спросишь, как дела, Вася отвечает: “Всяконько”. Девушек в отделе зовет “кумушками”, им это не нравится. А что тут такого! Умница, весь в конверсии! У него папки с бегемотиками, с черепашками, которые гребут, — детские игрушки разрабатывает, хотя и авиаконструктор неплохой.

Наконец до Елены стало доходить, что в этой ситуации есть промысел! И пора уже включаться. Когда в очередной раз свекровь стала спрашивать про знакомых девушек, Елена рассказала о Вере Михайловне:

— Милая, скромная. Я ее завтра с утра предупрежу. А вы отпустите Васю с работы на час-два.

— Леночка, настрой ее быть разговорчивее, а то наш Вася такой стеснительный, но он славный, она увидит! Ну подумаешь, говорит “ды ладно”...

— Значит, так: пусть он вызовет заведующую отделом нот — Веру! Отчества пока, я думаю, не нужно.

На следующий день Вася пришел в универмаг, но от волнения спутал отдел нот с отделом музыкальных инструментов. К несчастью, заведующую там тоже звали Верой! И она была не замужем.

— А я к вам! — сказал Вася. — Начнем, Верочка, знакомиться! Меня Васей зовут.

— Вася, откуда вы вдруг взялись?

— Откуда... Вы о работе моей, кумушка? Мы сейчас конверсией занимаемся. Давайте с вами встретимся завтра вечером в кафе где-нибудь, хорошо?! Подробно все расскажу и о себе, и о работе.

— Но, кажется, я вам не очень подхожу. Мне тридцать шесть уже. У меня вот тут — сбоку — седина...

— Это чудесно! Как изморозь — к ней хочется припасть в жаркий день.

— А вам сколько лет, Вася?

— Тридцать, но разве в этом дело! Знаете, кому Пушкин посвятил “Я помню чудное мгновенье”? Мне сейчас тоже не вспомнить... Ну так вот: она была старше мужа на двадцать лет. И счастливо прожили до смерти.

— Но у меня дочке пять лет! Я — мать-одиночка.

— Ды ладно! Дочку как зовут?

— Соня.

— Я удочерю Сонечку!

— Какой-то вы удивительный, Вася...

— Нет, это вы — удивительная, Верочка! Давайте завтра встретимся?

— Ну хорошо...

А что такое женский коллектив?! В обеденный перерыв об этом разговоре стало известно многим, в том числе — Вере Михайловне. Она подбежала к Елене и зашептала:

— Все пропало — он перепутал отделы! Ее тоже зовут Вера. Ну, ложноножка!

— Вечные Добчинский и Бобчинский! Помоги, Господи! — Елена перекрестилась. — Отдел нот и отдел музыкальных инструментов... Но простим Васю — он от волнения все перепутал.

— Я сама виновата: сегодня села в автобус с номером... сумма цифр там была тринадцать! Так и знала, что не повезет. Ведь хотела пропустить этот номер, но побоялась опоздать.

— Верочка Михайловна, зачем вы грешите — считаете цифры! Я вас прошу: никогда не считайте. Сейчас же позвоню свекрови — не та Вера, — спокойно отвечала Елена, перевязывая платочек (на время обеда она делала узел за ушами).

— Так вы же говорили: он стеснительный... не пойдет во второй раз, наверное? — От стресса Вера Михайловна крутила свой нос, словно хотела его свернуть набок.

— Поймите же: мир сей грешен. Ничего не бывает совершенно идеального, тем более в таких делах... Я тоже о священнике мечтала, а мне прислали Лешу! И я сейчас очень рада, что так вышло. Завтра оденьтесь, как белый человек! Мне помнится, у вас есть получше блузки, чем эта черная.

— Она делает меня стройнее... я думала.

— Но и старше!

— Хорошо, я оденусь, как синий человек, — есть синяя блузка.

— Будьте готовы ко всему! У вас другой, может, появится жених, если Вася не пойдет во второй раз знакомиться.

Но Вася пришел! Елена видела, как он вызвал сначала Веру из отдела музыкальных инструментов и извинился за ошибку. В это время к церковному киоску подошли два алкоголика. Один другому говорил: “У меня по математике одни пятерки были!” Вполне может быть, подумала Елена, такие часто спиваются — хвастунчики, только о своих успехах думающие... Вино ведь каждую минуту говорит хозяину: ты самый лучший, самый умный!.. Прости, Господи, нельзя осуждать, я знаю, еще могут бросить пить эти мужчины! Елене не хотелось слушать про чужие успехи, а хотелось поскорее узнать, как прошло знакомство. И вот наконец Вера Михайловна подошла к ней. По ее глазам Елена поняла, что все не так, как хотелось бы.

— Что-то не понравилось? — спросила Елена.

— Вы говорили: стеснительный, а он как раз слишком разговорчивый!

— Господи, да что же такого он наговорил вам?

— Ну, ничего особенного, про свой аквариум: чем больше аквариум, тем меньше с ним возни — мы же в реке уборку не делаем, а лужа — она быстро зацветает и так далее. Слишком разговорчивый!

Елена подумала: может, внешность Васи не понравилась, а придирается Вера Михайловна к другому (человек воспитанный).

— А как вам его лицо, рост?

— Очень понравилось все! Но так много говорит...

Елена поняла, что у Васи нашли недостаток, которого нет. Она стала объяснять про волнение, про молебен — Ангел Хранитель помог ему стать разговорчивым, чтобы уговорить на свидание, да и намолчался человек за тридцать лет! В общем, Вера Михайловна успокоилась: Вася не неврастеник, не болтун.

Через месяц Веру Михайловну было не узнать! Сначала казалось — какая-то особая косметика, но потом все поняли, что это — косметическая работа любви... или, точнее, так: лучшая косметика — влюбиться.

Елена узнала, что Вася и Вера копят деньги на квартиру. У них были сбережения, но немного не хватало. Когда они почти накопили нужную сумму, грянул экономический кризис 1998 года. Тогда-то и решили, что оттягивать свадьбу больше не будут. Квартиру и снимать можно.

Елена навестила молодоженов, когда их ребенку было около года. Она переезжала с мужем в другой город и зашла проститься.

— Как дела? — спросила она, будучи уверена, что Вася ответит: “Всяконько”. Но он сказал:

— Мы надеемся.

— На что?

— Что родится второй.

— А может, вы все-таки надеетесь, что просто задержка и пронесет? Вы же на квартиру хотите накопить!

— Мне обещают на работе малосемейку.

— Она для троих...

— Чего еще нужно? И так живем как цари, лучше царей, как говорил один мой друг-геолог. Горячая вода из крана течет, электричество... Цари так не жили!

Тут вышла из ванной Вера Михайловна (она уже выкупала сына).

— Лена, посудите сами, — сказала она, — мне уже тридцать три! Ну сколько я смогу успеть родить — от силы еще двух-трех детей!

Я ЕХАЛА ДОМОЙ

В плацкартном вагоне гуляли дембеля.

Моими соседями оказались фехтовальщики в одинаковых синих свитерах. Именно их тренер — похожий на Есенина экземпляр, находящийся в великолепной физической форме, — громко учил солдат, как устроиться на гражданке. Поэтому дискуссионный клуб шумел прямо возле моего уха.

— Поезжайте в район! — Тренер взмахивал рукой, демонстрируя перстень (такой я видела у Макаревича на экране телевизора). — Сейчас в глубинке бухают, а вы не пейте! Поступайте на заочное в техникум. Года через два все заметят: никогда вас не видали под забором. И выдвинут! Конечно, жополизы быстро продвигаются, но честные люди еще дальше могут пойти. Это я вам точно говорю. Только поступить на заочное и не пить!

При этом он набирался все больше и больше, но упорно повторял: “Не пить!” Порой уже мог выговорить только “ить”, однако снова собирался с силами и произносил ясно: на заочное, не пить.

— Был такой случай. Командир подходит: “Найдите дневального!” А где его найдешь? Он пять раз подходит: мол, не найдете, я вас сгною. Жара в Таджикистане такая, что мы уже едва стоим на посту, а он еще ходит и пугает, — вываливали в ответ дембеля, перебивая друг друга.

— Тогда предлагаю тост... как говорится: “Выпьем за нас с вами и за хрен с ними!” — Тренер уже поднес стакан к губам, но вдруг провозгласил следующее: — Хочу, чтоб все были хорошими людьми, весь народ наш!

— Да чтоб тебя бабай завалил, думаем мы, — продолжали дембеля. — Чтоб таких офицеров побольше в мирное время, как наши командиры! Но не дай Бог с такими воевать! Был такой случай...

Хорошее название для небольшой газеты: “Был такой случай”, думала я.

— В район! Там все бухают, а ты не пей. Танечка, угощайтесь орешками! — Это он проводнице, идущей мимо (и она угостилась: не в руку взяла орешки, а сразу губами).

Я ехала домой. Из Москвы. Не заключив ни одного договора! Разве только у этого тренера слова расходились с делами! Призывал не пить, а сам набрался! Мне тоже звонили из двух издательств и просили привезти рукописи. Как можно больше! Но льготы книгоиздателям вдруг отменили, и вот еду без копейки.

А цены так подскочили! Ценники в магазинах невидимыми нитями связаны с моими нервами и дергают, как током. Лежу на полке — дерг! Это цены опять подскочили.

Мне пятьдесят пять скоро, и сколько живу в родной стране, только в школе пару месяцев верила в коммунизм, а так — всегда ждешь худшего, изо дня в день. Но раньше мы были моложе, и муж мог работать грузчиком. Однажды однокурсница Славы увидела его в магазине с ящиком. “Ты что тут делаешь?” — “Так, прогуливаюсь с тяжелым ящиком, чтобы здоровье укреплять...”

Уже год живу без переднего зуба. Нет денег, чтоб вставить. Может, поэтому со мной не заключают договоры? Второй раз съездила в Москву без зуба — и второй раз возвращаюсь без копейки. Без гонорара не вставить зуб, а без зуба нет гонораров. Круг замкнулся.

— В рай... в рай-он! Поезжайте!

— Говорю: товарищ лейтенант, Сиротенко опять наблевал прямо на гаубицу! А он: ну и хрен с ним... Но не дай Бог с ними воевать, дай Бог им в военное время успеть быстро погоны снять!

Мимо прошла проводница, смеясь каким-то русалочьим смехом.

— Заметили? Она вертит задом, как лисица хвостом! — Тренер то совсем терял дикцию, то вдруг начинал говорить почти внятно. — У меня двести тридцать фотографий — коллекционирую женские попочки.

— Хорошо, что не мужские, — ответил один солдатик, засыпая на полужеве, с куском курицы во рту.

— Он зверски прав, — тихо прокомментировали ребята-фехтовальщики, лежащие на верхних полках.

Тренер продолжал: попы так же прекрасны, как бабочки. Даже можно гадать — по отпечатку сырой попы на песке.

— У меня все нормально, есть жена, у нее пятки как яблоки! Но есть любовь-линия и любовь-точка. В семье линия, а стало нужно, чтоб были и точки... А вас в район, не пить и на заочное! — Вспомнил, что нужно нести идеи в массы, но своими поступками опровергал их тут же (видимо, эти идеи он сочинил для других, а себя считал исключением).

В это время проводница прошла обратно, и тренер сделал ей комплимент. В ответ она задумчиво сказала:

— Еще бы кто-то мне стиральную машину отремонтировал.

— И тут, как назло, билетов нет! Мы к проводнице: возьмите дембелей!

— Надо было не к молодой, а к пожилой проводнице, она скорее пожалеет. У нее самой сыновья, — советовал им тренер.

— Кое-как купили билеты на этот поезд...

— И хорошо, со мной встретились, вас надо понужать! Я научу, как дальше быть: в район, не пить и на заочное! — Он хотел, чтоб все прогрессивное человечество усвоило его советы.

Ребята-фехтовальщики (на вид им было по двадцать лет, а потом из разговора стало понятно, что одному шестнадцать, а двум — по семнадцать) пытались отвлечь тренера от стакана, на каждой большой остановке предлагая: “Стоим двадцать минут — выйдем пофехтуем!” (Может, это такая шутка, а может, нет. Длинные сумки с инструментами у них были с собой.)

Дембеля к вечеру заснули почти все. Тренер пошел к проводнице, сообщив последнему солдатику, остававшемуся рядом:

— Жена — фотографиня, талантливая, но... такой пылесос! Пока с ней живу, денег никогда не будет! Есть любовь-линия, но совсем другое — любовь-точка...

— Он зверски не прав, — сказал лежащий на верхней полке фехтовальщик.

— Молчи, щукин сын! — ответил другой.

Тот послушно умолк. Возможно, такая у него фамилия: Щукин.

В самом деле, думала я, зачем тренер пошел к проводнице?! Это тоже — расхождение слов с делами. В загсе ведь клялся, что будет с женой и в горе, и в радости. К тому же молодым какой пример подает...

Ребята перебрасывались редкими репликами.

— Я у него вел-вел, а потом проиграл двенадцать — десять! Он все жертва-жертва, и вдруг...

— А я не держу дистанцию, раз — и в атаку! Четыре — два я вел, а он бросился, я подсел и снова...

— Этот, из Москвы, проиграл пятнадцать — два и заревел! Снимает маску: глаза такие...

— Артемьев выигрывал кубок России, ну и что — сейчас пивом торгует.

— Из Казахстана, беспонтово, в первый тур не прошел. Юниоры проиграли.

— Они тормоза такие, не двигаются, не маневрируют.

Один фехтовальщик был побрит налысо, рана на голове его заклеена пластырем.

— Что матери скажешь про пластырь?

— Что-нибудь...

— Пойду я попью, — сказал тот, кто все время предлагал выйти и пофехтовать.

В этот миг свет выключился. Наступила тишина. Только днище вагона стучало, как сердце ночи. Хорошо бы поспать, размечталась я. Но тут вернулся юноша с последними новостями о тренере:

— А мы там целуемся!

— С проводницей?

— С Танечкой.

— Он — говно, — рявкнул раненый.

— Кто?

— Градус.

— Молчи!

— Не буду я молчать!

— А ты сам-то! Пришел на дискотеку со своей девушкой и каждые тридцать секунд с ней целуешься! Кто так делает?

— А что тут такого? Это моя девушка.

— Молчи!

Было ясно, что им не хотелось плохо говорить о тренере. Но его поступки натекают на их поведение, вот и бросились на раненого товарища. Реки желчи потекли. Конца этому не предвиделось.

— Каждые тридцать секунд ты с ней целовался!

— А что тебе-то!

— Все должно быть в меру...

— В меру, да? А у тебя три итальянских наконечника, ты с нами не поделился! Если в меру, зачем три наконечника...

Крики понеслись по всему вагону: кто есть кто... В их голосах уже мелькали невидимые шпаги. У меня подскочило давление, пришлось выпить две таблетки андипала. В окне елки, как лешие, мелькали.

— Ребята, — сказала я. — Давайте спать! Ночь ведь.

— Кому-то хочется спать, а нам не хочется! — бросились они в скандал со мной, обрадовались, что нашли жертву: все-таки хорошо, что можно сорвать зло на постороннем.

— Мама никогда вам не говорила, что вы не одни на белом свете? Что надо уважать и других людей!

— Не трогайте мою маму, мы ведь вашу не трогаем!

— Так я вам не мешаю спать.

— А мы не хотим спать.

— Хорошо. Не спите. Но молча. Можно лежать и думать, для чего голова-то дана.

— Не указывайте.

— Послушайте: Бог не для одних вас создал этот мир, этот вагон.

— Он вообще не создавал ничего!

— Зачем вы говорите такие слова? Молчите лучше, а то отвечать потом придется.

— Не придется. Вы знаете, что Гитлер — в раю?

— Боже мой, да что же это за языки у вас, остановитесь же!

— А вы что — философ? Можете с нами поспорить на эту тему?

— Нет, я — писательница, спорить не хочу, я спать буду.

— Вот и напишите рассказ, как мы не давали вам спать.

— Кому это интересно? Рассказ должен ситуацию просветлять, а не затемнять. Тем более, что вы — люди неплохие, а вырастете — будете вообще хорошими, просто разнервничались... это бывает. Сейчас давайте все замолчим.

Ребята пошептались, куда-то вышли (может, покурить, но точно не знаю), потом вернулись и тихо улеглись. Больше я не слышала от них ни слова. Почему? Сие тайна великая есть. Честно, не знаю, в чем дело. В Перми я вышла, а поезд пошел дальше, в Сибирь.

Меня встречали дочери и муж. В глазах у них стояли вопросительные знаки: везу ли я договоры, авансы. Сразу сказала, что нет. Повисло молчание. На привокзалке младшая дочь заметила:

— Зато мама вышла с выражением рассказа на лице!

Слишком хорошо они меня знают. Да, если б заключила договор, ехала б в купе, этой встречи с фехтовальщиками не было б... А так я поняла причину многих российских невзгод: слово расходится с делом. Всегда в чем-то проигрываешь, а в чем-то выигрываешь. Только так и бывает. О жизнь, ты прекрасна, прекрасна!

* * *

Журнальный зал | Континент, 2002 N114 | Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР

“Мы живы в такой степени,

в какой оживляем других”

Мераб Мамардашвили

1. Детство

1

Когда Лиде исполнилось шесть лет, она не знала невзгод и даже не подозревала, что они ей полагаются. Но уже через месяц по дороге из Киева в Пермь она мечтала о волшебной палочке — чтобы папу из еврея сделать украинцем или русским, тогда бы их не обозвали космополитами и не выгнали бы с Украины! Почему-то так и представлялось, что на палочке крупно написано: “волшебная”. Лида уже умела читать и писать.

— А ведь были предзнаменования, были, — бормотала мама, когда уже в вагоне они с папой выпили немного “Спотыкача”.

Их белая кошка Дина в очередной раз родила котят — это было три месяца назад. Всегда рожала белых, а тут впервые родила серых. Кошка не признала их своими, не кормила, и все котята умерли! Это Украина не признала Лиду и ее семью: “От поганы москали и жиды понаихалы!” У Лиды мама была русская — Анна Лукьяновна, а папа — Лев Аронович Шахецкий, поэтому сейчас, чтобы не умереть, как те котята, семья Шахецких ехала на далекий север. Из Киева...

Лида всю дорогу считала зеленые двери, которые только изредка можно было увидеть из окна вагона: “Девять... пятнадцать... восемнадцать зеленых дверей”. И родители понимали, что дочь хочет как-то для себя упорядочить это огромное пространство. Сначала от Киева до Москвы, а после еще от Москвы до Перми. Всего за дорогу она насчитала двадцать восемь зеленых дверей. Теперь в Перми всегда можно мысленно отсчитать обратно двадцать восемь зеленых дверей и оказаться в Киеве — в любом его месте, в любом его дне! Например, в двухлетнем возрасте, когда маленькая Лидочка точно знала, что мама и Украина — одно и то же. Мама теплая, и Украина теплая. Мама громадная — уходит под небо-потолок, и Украина громадная.

Когда подъезжали к Перми, за окнами вагона лежал снег, и мама сказала Лиде, что, наверное, в этой местности нет даже светлячков, которыми папа, Лев Ароныч, украшал волосы мамы, когда влюбился в нее в Киеве, и они допоздна гуляли. Лида заплакала по будущим отсутствующим светлячкам, но папа остановил это:

— Держись! Ты же дочь Льва!

…Потом, когда в исполнении Эдиты Пьехи появится песня про город, “в котором тепло — наше далекое детство там прошло”, Лида решит, что это песня про тех, кого выгнали из теплых родных мест, выслали на далекий север...

Они привезли с собой одежду, обувь и посуду, книги и лекарства. Но была одна вещь, которую они не могли взять с собой — сам Киев. Когда Лида жила в этом городе, она думала, что все так счастливо устроено у всех, как у нее. Ведь Лида — Ида! То есть внутри ее имени есть имя ее дедсадовской воспитательницы, которую Лида любила почти, как маму. Если же взять имя “Лидочка”, то в нем есть слово “дочка”! Лида очень любила, когда папа называл ее дочка. А в Перми он сразу стал звать ее Лидией, стал суровый и хотел, чтобы дочь скорее поняла, что жизнь пошла другая, трудная, нужно быстрее приспособиться к ней.

Лида хорошо помнила, как подбирали имя ее брату, который родился тоже в Киеве. Мама писала диссертацию по Чехову и хотела назвать сына Антоном.

— У тебя есть соображение?! — кричал папа. — Ты хотя бы представляешь, как его будут дразнить в школе! Антон-гандон! — но тут папа осекся и виновато посмотрел на дочь.

— А что такое гандон? — стонала-допытывалась Лида, но отец махнул рукой и стал говорить, что Антошка-картошка — тоже не очень красиво звучит.

Назвали брата Аркадием. Дразнили потом: Аркашка-промокашка, но это уже в Перми. А в Киеве его до трех лет носили на руках, и Лида это прощала, ведь так тетешкали детей по всей Украине: “Вонэ такэ малэнько”. Мама до трех лет кормила Аркашу с ложки, поворачивая перед раскормленным младенцем чайную банку с четырьмя разноцветными китайцами и приговаривая: “А теперь за красного китайца ложечку, а за синего еще...”

Потом Лиду стало обижать то, что брата продолжали носить на невидимых руках и в десять, и в пятнадцать, и в двадцать лет. Лида так оправдывала родителей: они добрые, но, врастая в суровую пермскую землю, мама и папа хворают корнями души, им нужен помощник в укоренении. Понятно, что помощником выбрали старшую — Лидию. А как же сладость детская? На эту должность назначили Аркашу.

Еще в поезде родители потребовали, чтобы Лида говорила только по-русски. Но когда подъезжали к заснеженному городу, она вдруг затянула: “Дывлюсь я на нэбо та и думку гадаю — чому я ни сокил, чому нэ литаю...”. Родители закричали хором: не пой! Она думала, что они лишний раз не хотят рвать себе сердце, и стала петь про себя, внутри себя. Она пела дальше, мысленно прощаясь с Киевом, который далеко, за двадцатью восемью зелеными дверями, а от одной до другой... ехать и ехать... Но родители объяснили: теперь надо петь русские песни. И по-русски говорить!

И все-таки она допела до конца — не вслух, без слов. Ведь сокил — сокол — мог бы быстро слетать на Украину, поглядеть, что сейчас делают бабушка с дедушкой, папин брат дядя Миша, что поделывает в садике воспитательница Ида. А сядет сокол на любимое Лидино дерево с грибом...

Лиде было жаль расставаться с этим деревом во дворе их дома. Очень! Дерево с брошью-грибом. Гриб вырос красивый, полукруглый. Папа говорил, что на самом деле грибница разрушает древесину, у дерева, может, онемение какое-то внутри, неудобство. У гриба нет фотосинтеза, говорил умный Лев Ароныч Шахецкий, люди думают, что дерево с брошью — это красиво, но красота не гарантирует отсутствие проблем. Лида запомнила эти слова на всю жизнь.

Папа ее был очень красив, хотя и получил на войне ранение в челюсть, навсегда остался шрам... Геройски воевал с фашистами, но смирился с тем, что самого с семьей выдворяют из Киева. Разве герои не должны бороться за свое счастье? — спрашивала себя Лида, но вслух этого почему-то не говорила. Вот дядя Миша не поехал из Киева никуда, он сказал так:

— Если на одну чашу весов положить Киев, а на другую все остальное пространство земного шара, то Киев перевесит для меня все.

Дядя Миша ушел из института, то есть его попросили уйти, но из Киева не уехал. Был молодым научным сотрудником, а стал простым рабочим на заводе. Но Лидины папа и мама были уже кандидатами наук и не захотели оставить научную карьеру...

Папа говорил еще про гриб: совсем недавно он плыл в виде споры по воле ветра и не знал, угодит эта спора куда-нибудь или погибнет, как иногда бывает. Если он сядет низко на дереве и прорастет, то его палкой могут сбить мальчишки — не на зло, а тренируя собственную ловкость, ведь у них зрительный анализатор требует своего развития и шлифовки. Но этот гриб везунчик поселился высоко и выжил, даже кошки его обходят стороной — для них он ненадежная опора. Любой гриб, который мы видим, — уникальный везунчик, говорил папа таким тоном, словно думал: надо лететь по воле ветра, как спора, и неизвестно еще, как все сложится на новом месте.

— Папа, а почему нас в Пермь несет по воле ветра? — спросила Лида — Пермь для евреев, что ли, родина?

Лев Ароныч посмотрел куда-то вдаль и ответил скороговоркой: мол, в Перми живут русские, коми, татары и другие, но они живут там недавно — пришли и вытеснили местное население, зырян и прочих... Завоевали, в общем. Шахецкие едут туда, потому что списались заранее.

Когда в Перми Шахецкие подошли к общежитию университета, где им предстояло поселиться, Лида в первую же секунду стала приглядываться к деревьям вокруг: может, есть с грибом. И увидела, что на одном высоком стволе в ветвях застрял игрушечный медведь без одной лапы. Но может быть, она просто припорошена снегом?.. Радость шевельнулась в груди Лидии — впервые с тех пор, как выехали из Киева.

— Ведмедь! — закричала она. — Папа, мама, ведмедь!

— Говори по-русски, — резко одернула ее мать, но потом мягко добавила: — Ведмедь и медведь — одно слово: ведает он, где есть мед...

— Папа, достань мне вед...медведа!

Отец осмотрелся, поднял сломанную лыжу и сбил медведя, мокрого и тяжелого. Мама сразу: заплесневеет, да и одного глаза нет. Но Лида прижала мишку к груди и не хотела отдавать. Она высушила его, пришила вместо глаза пуговицу, однако мама не похвалила ее за это, наоборот, заворчала: пора уже кончать в игрушки играть, надо к школе готовиться, больше читать, учить наизусть стихи.

2

Вот так судьба играет человеком: вчера Лида была ребенком, а сегодня требуют, чтобы стала взрослой.

В Перми мама часто болела, и Лида смотрела за Аркашей, который в темноте боялся лисьего воротника. Ему казалось, что в сумерках воротник маминого пальто начинает шевелиться и хочет отомстить за то, что лису убили. Лидия придумала укладывать Аркашу на сон с фонариком, который брала на ночь у новой подружки Юли, дочери космополитов из Москвы. Но родителям фонарик мешал. Тогда Лидия стала укладывать рядом с Аркашей мишку: мол, медведь победит лисицу, если она оживет и нападет... И когда благодаря мишке Аркаша совсем перестал бояться воротника, Лидия вдруг — впервые в Перми — подумала, что все будет хорошо, они здесь приживутся.

— Мама, не хвылюйся — выживем мы!

— Лида, говори по-русски!

— Хорошо, мама. Не волнуйся...

Пройдет много-много лет, прежде чем Лидия увидит по телевизору, что в гербе Перми есть медведь, очень похожий на того, игрушечного, которого она сама отремонтировала, словно каким-то сто тридцать пятым нервным окончанием поняла, что медведь коренным образом связан с сутью этого города...

Не всегда, однако, родители ложились рано. По выходным к ним сходилось почти все общежитие и гости вспоминали родные города: Одессу, Харьков, Москву, Алма-Ату, Куйбышев... Шахецкие — Киев. Все впервые оказались здесь, почти под самым Полярным кругом, где так холодно. И даже летнее тепло — совсем не то. Северное…

В те часы, когда из соседних комнат набегали научные работники, шестилетняя Лида отогревалась за своей занавеской, ей снова становилось тепло и надежно, как в Киеве. Глядя друг на друга, слегка топчась, гости находили предлог, почему сегодня нужно всем собраться, накручивали патефон и продолжали топтаться уже под “Рио-Риту”. Лида лежала за занавеской, иногда отодвигала край ее чуть-чуть и смотрела на гостей, но чаще просто слушала звуки вечеринки и думала: зачем они стесняются и прямо не говорят друг другу, что им хочется погреться. Внутренним каким-то... таким теплом, которое не идет от чугунной батареи. Нет, они делали вид, что пришли обменяться мыслями, а чаще — воспоминаниями о войне.

Папа рассказывал про рукопашный бой. Там непонятно, где наши, где немцы, потому что все грязные страшно, одежда в грязи, лица вообще дикие, как у первобытных воинов, полностью замазанные грязью. И только папа захотел с кем-то схватиться, как уже очнулся в госпитале...

— А у меня не так, — говорил Грач (его все так и звали — по фамилии, а Лида звала “дядя Саша”), — только я собрался с кем-то схватиться, как все вдруг рассосалось и вокруг лежат мертвые...

Между прочим, этот “дядя Саша”, Александр Юрьевич Грач, был такой красавец, что Юлина мама, когда его впервые увидела, села безмолвно в угол дивана, так что бусы ее качнулись и легли вбок. Так она и просидела — не шелохнувшись — весь вечер, и бусы ее так и лежали весь вечер вбок...

Еще он был необыкновенный умница, пушкинист, этот дядя Саша Грач.

— Пир во время чумы — это не просто так. Это значит, что всякий пир идет во время чумы! Кругом всегда много горя, и нельзя запироваться, нельзя заиграться, пуститься в разгул...

Лидию только смущало, что сам дядя Грач как раз заигрывался, появляясь у Шахецких то с одной, то с другой дамой сердца...

Так вот, друзья по общежитию прибегали вечерами в выходные в комнату Шахецких, смущаясь своего желания тепла, начинали хвататься за бутылки, тарелки, вразнобой топали ногами под патефон и никто не терзался, не смущался, что детям за занавеской в это время положено спать. Просто гости чуяли, что неосязаемое их тепло согревает всех, что оно всех оправдывает — тепло, которое создается вместе, всеми... которое заменяет роскошь покинутой южной природы.

Лидия быстро поняла, что для восполнения тепла в мире нужно всю себя бросать в окружающее пространство. Но сначала окружающим пространством был только брат Аркаша, с которым Лидия проводила почти все время, потому что родители бешено много работали. Лев Ароныч писал докторскую, пробивал в университете новую кафедру истории культуры, был членом Ученого совета и прочее, и прочее. Чтобы крепко корнями врасти в пермскую гостеприимную землю, все вновь прибывшие старались: открывали новые кафедры и даже целые институты, читали огромное количество лекций, печатали монографии.

Лиде хотелось, чтобы на свете вообще не было такого города “Пермь”. Тогда бы их не выслали из Киева, некуда выслать! Был бы на свете один только город — Киев...

Лида готова была даже полюбить Пермь, но боялась — полюбишь, а тебя вдруг да оторвут от уже любимой Перми и, не спросив, увезут еще дальше на север... Так же она боялась полюбить свою первую учительницу, но в конце концов полюбила. Не просто все это было. Когда Лидии начинал кто-то нравиться, она неосознанно помещала этого кого-то в окружение киевской зелени. И чем больше ей нравился человек, тем больше вокруг него росло как бы деревьев. Появились новые друзья из школы — и целая рощица зазеленела внутри Лидии. Труднее было с самим городом. Когда к лету зелень обнимала городские строения, Лида любила все вокруг, но приходила зима, и чувство любви гасло. За лето не успевала в ней разгореться такая сильная любовь к Перми, которая не остыла бы за зиму...

Лидия никому не говорила, что перед тем, как полюбить человека, она испытывала внутри боли, спазмы, желание ужаться, стать меньше, незаметнее, исчезнуть, чтобы не услали куда-нибудь подальше от желаемого друга, чтобы не заметили вообще. Но она сквозь эти спазмы и тошноту впускала в себя любовь, если видела человека в зеленом окружении, на фоне дерева, куста или даже просто цветка...

Любой незнакомец словно находится в каменной пустыне, но часто кто-то незнакомый давал зеленый отблеск, как если б на раскаленном камне проросло пятнышко травы. Потом зелень таинственно увеличивалась в объеме, сгущалась, цвет становился все интенсивнее, травы вокруг больше, но она не массивом, а резная, прихотливая. Уже знакомство длится, и деревья окружают нового друга — там, в сознании Лидии. И наконец она отводит друга в рощу дружбы, там сочная зелень, там тень, тепло и острые глаза росы...

3

В семь с лишним лет, даже почти в восемь, когда Шахецкие уже жили в отдельной квартире на улице имени газеты “Правда”, Лидию отправили на почту: послать телеграмму дяде Мише в Киев. Текст сочиняли все вместе: “Миша, как хорошо, что ты родился, Миша, как хорошо на свете жить, Миша, ты, может быть, уже женился, спасибо, Миша, что ты умеешь нас любить”. Надо было не пропустить ни одной запятой! Лидия радостно шла на почту: ей просто велели правильно переписать адрес и слова на бланк, а сколько будет сдачи, родители уже подсчитали — рубль двадцать.

Лидия радовалась, что с помощью телеграммы может дотянуться до любимого Киева. На улице летел тополиный пух. А до какого этажа он долетает, интересно? А до Киева долетит? А что — ветры-то — они ведь дуют и дуют... можно бы вообще к пушинке тополиной привязать бумажку с текстом, и пусть бы она летела до Киева... А деньги сэкономленные можно бы отложить на день рождения, уже ведь совсем скоро, а родители обещали, что в это лето будут справлять и позовут ее друзей-одноклассников! И от всего этого: что ее пустили участвовать в общем деле сочинения телеграммы, от пушинок тополя, от мыслей про Киев, от мечтаний о дне рождения — Лида, видимо, выпустила несколько знаков препинания, и сдача получилась не рубль двадцать, а втрое больше!

Она сразу поняла, что выпустила что-то. И сильно перепугалась. Она верила, что дядя Миша и без запятых поймет, что его все любят, но родители не поймут, что Лидия мечтала, что у нее было хорошее настроение. Опять они будут учить ее и пугать, что если она не будет деловая, всю семью переселят еще дальше на север...

Лидия хотела выбросить лишнюю сдачу в открытый канализационный люк. Но как можно выбросить заработанные родителями деньги?! Надо их, конечно, выбросить, но... уважительно. То есть потратить!

Девочка купила у фонтана мороженое, потом выпила стакан газировки. Снова съела мороженое, опять выпила воды. И в конце уже пух тополей, летящий так противно в глаза, был липкий, как мороженка, а облака пузырились, как газировка. Лидия поплелась домой. Ей было нехорошо. Быстро отдав родителям сдачу — рубль двадцать, как они ждали — и квитанцию, со спокойной совестью она прошла в свою комнату. Хотелось полежать и пережить бурлящую дурноту от газировки и мороженого. Она не знала, что в квитанции написано, сколько именно денег взято за отправку телеграммы...

— Где же остальная сдача? — кричал отец и смотрел на дочь такими глазами, словно его сейчас только выгнали из Киева.

От страха у Лидии прошла дурнота. Девочку поразило, что от ее поступка на лице отца написался такой ужас — словно его сейчас снова куда-то выгоняют! Сейчас он заведется на эту тему — сейчас-сейчас...

— Лидия, ты помнишь, как мы должны были уехать из Киева?! На новом месте можно выжить только в том случае, если нам будут доверять. А когда тебе доверяют?

— Когда, папа?

— Когда ты точен, честен, неутомим… Запомни: в первую очередь честен и точен!

Она физически ощущала, как удушливое кольцо, состоящее из точности, неутомимости, труда, здоровья и честности, сдавило ее вокруг пояса.

— Я еще мог бы понять, что ты по своей вечной, дурацкой рассеянности и мечтательности выпустила слова... но деньги! Где деньги?

Лидия что-то бормотала про сдачу, газировку и мороженое.

— А мы это сейчас проверим! Столько денег потратить за один миг — это не-воз-мож-но!

Отец оделся, как на выход. Лидия заметила, что пока она была дома, погода резко переменилась, все стало уж чересчур строгим. Ветер подметал тротуар, облака выстроились в шеренгу — все приготовилось к перевоспитанию Лидии Шахецкой.

Все продавщицы, как оказалось, хорошо запомнили странную девочку, которая выпивала газировку и потом долго разговаривала с ними о жизни: сколько они получают, какая у них семья и квартира, разрешают ли им сесть и передохнуть... Лидия говорила отцу, что еще пух ей попал в глаз и она плохо видела, когда писала текст, поэтому и выпустила знаки препинания. Но эта ложь не помогла: ее наказали лишением дня рождения.

После этой истории у Лидии резко ухудшилось зрение. Было идеальное, а стало минус четыре. Папа говорил: сама виновата, любишь смотреть подолгу на яркое солнце. Но Лидия не понимала, почему это могло ей вредить, если от солнца все для нее на много часов становилось свежее. Мама (забывая, что сама читала в любую свободную минуту) ругала: читает круглые сутки напролет, какое зрение может все это выдержать! Лидия же думала, что просто после истории с телеграммой она окончательно разуверилась в возможности вернуться в родной Киев... Поняла вдруг, что никогда этого не будет. И от нежелания видеть грязные пермские улицы зрение начало падать.

— При чем тут грязные улицы? — удивлялся Лев Ароныч. — Иди в поликлинику и проверь еще раз зрение!

— Часик отдохну после школы и схожу.

— Да ты в школе отдыхаешь от дома, а дома — от школы, у тебя и так сплошной отдых.

— Папа, но у тебя то же самое! В универе ты отдыхаешь от дома, а дома — от студентов!

— Ну, ты философ, — сказала мама.

Лидия поняла, что отвоеван час для чтения, и завалилась на софу, спросив: “Озеро Виктория, интересно, соленое или пресное?”

— Решай сама свои проблемы (у Лидии было впечатление, что они сказали это хором).

Но она не отступила:

— Да, вот еще у меня какой вопрос: сколько сосков у собаки — шесть или восемь? Это очень нужно... для рукодельного кружка, мы собачку шьем.

На самом деле ей было важно общаться с родителями.

— У меня на носу партсобрание, отчет по кафедре, горит статья, в научный сборник, — ледяным голосом перечислял Лев Ароныч. — Сама решай свои проблемы! Тебе хоть миллион раз говори...ты...ты не...

Но Лидия не отступала — ей хоть кол на голове теши. Невозмутимым тоном задала она очередной вопрос:

— Кстати, почему “миллион” и “тысяча” — не числительные, а существительные?

Ей хотелось с помощью вопросов и ответов соткать какую-то плотность между собой и родителями. Но это опять не удалось. А когда она поняла, наконец, что все ее попытки безуспешны, ее зрение упало еще раз — до минус шести. Но после, словно достигнув какой-то смысловой отметки, никогда больше не повышалось и не понижалось.

Часто родители уходили в гости, и Лидия начинала рассказывать Аркаше сказку:

— Посадил дед репку.

— А как он ее посадил?

Если не объяснять, а говорить по-писаному, брату будет так же больно, как ей, Лидии, когда родители не отвечают на ее вопросы. И она отвечала на все вопросы брата, иногда предвидя их заранее, потому что ей и самой не хватало в сказке некоторых подробностей.

— Ну, взял семя репное, посадил его в землю...

— А земля ведь твердая, как он его посадил, Лида?

— Взрыхлил.

— Лопатой?

— Наверное, чем-то таким... типа лопаты, да. И пальцем маленькую ямку сделал. В нее посадил семя. Сверху землей припорошил. Выросла репка...

Прошло два часа. Родители Лидии вернулись домой. Из детской доносился голос дочери:

— ...Старуха задумалась: деда обижать нельзя! Старуха с ним по жизни прошла мирно, ни разу он ее не обидел.

— Университет с ним закончила, — добавил Аркаша.

Чета научных работников стояла за дверью детской комнаты и слушала Лидину сказку

— Не уходи! — потребовал Аркаша, когда история про репку была исчерпана. — Если не скажешь рифму к слову “потолок”, я не буду засыпать!

— Потолок? Молоток!

— А, нет... рифма: каталог! — торжествовал брат.

Родители вошли: мол, зачем ты, Лидия, так долго и сложно рассказываешь простую и короткую сказку! Аркаша теперь долго не заснет.

— Я уже сплю, сплю — только от Лидиных сказок у меня крепкий сон.

2. Школа

1

Как-то, когда еще жили в общежитии, мама Юли заявила:

— Представляете, самые сложные отношения в мире складываются не между мужчиной и женщиной, а между родителями и детьми! Юля вон моя ни за что не хочет идти в школу в Перми. Сейчас она в Москве у бабушки и пишет, что к первому сентября не приедет! Заказали переговоры, так она нас же еще упрекает, почему родину бросили...

С тех пор Юлия месяцами жила у бабушки и дедушки в столице, пропускала таким образом занятия в школе. А в пятьдесят шестом, когда девочки были уже в седьмом классе, вся семья вообще решила возвратиться в Москву. И когда Юлина мама пошла узнать в московском ЖЭКе, что можно сделать, тамошняя паспортистка, совершенно незнакомая женщина, сказала: “А я вас и не выписывала!”. Оказывается, все эти годы она сохраняла их московскую прописку. Так Юля вернулась в столицу. От Лидии и других пермских друзей она отрывалась с рыданиями, но Лидии от этого не было легче. Она твердо знала, что в Киеве не было паспортистки, которая бы сохранила прописку Шахецких. И значит, надо дальше жить в грязной Перми. Конечно, здесь много друзей, но Юлечка...

Первое письмо Юле Лидия написала на шестнадцати страницах, и заканчивалось оно словами: “...я по тебе, Юлечка, так скучаю, я так соскучилась, что у меня сердце на метр отпрыгивает, когда пишу тебе эти строки!

...Представляешь, Алла получила письмо от неизвестного: там написано: “Как поживаешь, подруга дней моих суровых? Почему не гуляешь по коридору с нами, вернее, со мной? Почему не гуляешь по коридору вместе с нами, вернее, со мной? С уважением в любом случае — Н.” И там три буквы в слове “любом” подчеркнуты, понимаешь? Мы гадали-гадали, кто это, но не могли догадаться. А ты как думаешь?

Вадик тоже где-то узнал новый розыгрыш, нет, я спутала, это Галька узнала его, а разыграли мы Вадика. Даем ему спичку и говорим: “держи!” Он держит. Нет, дают ему три спички и говорят: вот три девочки... Я начну с начала. Старые строки не читай. Вот всё как: берут три спички. Говорим Вадику: вот три девочки: Лидия, Алла и Галька. Галька захотела погулять и пошла в лес. Дают одну спичку Вадику. Он держит. Это же Галька. Алла стала искать Гальку, пошла в лес. В это время мы вторую спичку даем Вадику, он держит. Тут Лидия (я) стала якобы звать девочек: “Алла, Галька, где вы?” — “Да тут какой-то дурак нас держит”. В общем, описать это трудно, потому что это все-таки театр...

Мне нравится Миша из 8 “б”, помнишь: он еще Пушкина играл на Пушкинском вечере в прошлом году? Но когда я его вижу, то меня сразу тошнит, и я бегом убегаю в туалет. Значит, в самом деле это уже любовь, я думаю. А что делать, не знаю. Ты мне посоветуй!

...Юля, шифр ты помнишь? (Шифр был такой: над некоторыми буквами письма стояли точки). Прочти его!!!

...На прощанье, в заключенье — прогноз погоды. Ветер слабый до умеренного, влажность воздуха сто процентов. Прогноз погоды передала Лидия Шахецкая. Жму руку (нарисована рука). Передавай приветы тете Сарре и дяде Изе!”

“Здравствуй, Лидия! Получила два твоих письма! Как смешно, что написала первое письмо и спрятала под подушку, чтобы никто не увидел, а потом забыла, написала второе, а после нашла первое... Я прочитала твой шифр. Значит, у тебя уже идет... Видела во сне, что мы с тобой с какими-то красивыми мальчиками спасались от мотоцикла. А потом нас тоже посадили на мотоцикл с коляской, чтобы быстрее спасти. Ты сидела в коляске, а я на заднем сидении, вот такие сны. А мне нарочно попадает навстречу, когда я иду из школы, один соседский парень. Его зовут Роберт. У него есть пес. Зовут Индус. Один раз Роберт догонял меня с Индусом. А я не хотела и побежала, они побежали за мной. Роберт около меня пробежал с одной стороны, а Индус — с другой: подхватили меня на поводок, я упала на Индуса, а Роберт на меня!!!

...Передавай приветы тете Анечке и дяде Левочке! Обнимаю (нарисован удав). Твоя Юлия”.

Однажды родители купили путевки на выходные в Курью, но путевок было только три. Лидию они оставили одну, но разрешили позвать ночевать Аллу и Гальку, угостить их чаем с тортом. На самом деле Лидия пригласила восемь девочек и одну кошку. Кошку принесла Алла. Сначала на кошку надели пионерский галстук, и она всех смешила. Лидия хохотала, падая со стула — буквально, трогая рукой пол. И еще долго смеялись над тем, как смеется Лидия. Она пылко вся себя извергала в окружающее пространство. Потом ели торт и тренировались рисовать с закрытыми глазами. Пикассо был бы в восторге от этих рисунков, где носы вылезали за овал щеки наружу, вываливались просто, глаза же моргали на разной высоте — со стороны крутой модернизм, а вообще-то просто “тренировка мозга”, сказала Лидия. Очки она бросила в кресло, и они покорно там сложили свои дужки, как ручки. Без этих безобразных очков Лидия была похожа на красавицу-индианку, если добавить пятнышко между бровей.

— А давайте: будто компот — это вино, а мы выпьем и будем шататься, — предложила Галька. — И запоем.

Все собрание девочек подозрительно, но не без интереса посмотрело на нее: какая у них страстная жизнь там, в бараке. Вся надежда была на то, что хозяйка — Лидия — согласится на волнующее действо. Все-таки собрались в кои-то веки без родителей, одни!.. Уже многие представляли, как “выпьют”, морщась, солидно. А потом можно зашататься и заговорить запретными взрослыми словами!

Нельзя сказать, что Лидия с презрением относилась к выпивкам взрослых — изгои из всех городов, приходящие в гости к Шахецким, чем же занимались?!

— И все-таки... давайте лучше... сказки друг другу рассказывать, — предложила она.

Галька сразу кивнула: сказки — это тоже интересно. Кроме того в кармане ее платья лежит конфета в желтой обертке, и Галька часто ее с волнением касается. Галька давно опасается, что вот-вот ее попросят идти обратно в барак, потому что всем здесь не хватит места. И тут она достанет конфету, и вечер продолжится. Хитрая она, Галька, умная!

— Жил-был один школьник. И сильно хотел вырасти, — задушевно начала Лидия.

Гости радостно захихикали, прихлебывая компот и одновременно думая, что этот один школьник — на самом деле Миша из 8 “б”.

— Вот что, — сказала вдруг Алла, — я слышала ужасную вещь! Просто ужасную!

Все замерли. В хождении Аллы за Лидией был какой-то лунатизм, и ясно, что она — флегма — тянется к быстрой Лидии, а тут вдруг с таким горячим напором что-то хочет сообщить.

— Алла, что? — Лидия широко раскрыла глаза и руки в волосы спрятала.

— Говорят у нас во дворе, что Миша... да, он самый... с одним еще взрослым парнем... на Каме, на пляже... подходили к девочкам, снимали верх купальника, смотрели и обратно надевали!

Алла сама пожалела, что сказала это. Лидия была... словно бы море или озеро, которое спокойно, но в то же время всем своим цельным зеркалом колышется в своем ложе из берегов, из стороны в сторону, из стороны в сторону.

Галька смотрела на Лидию на предмет сильнее подружиться, отбить ее от этой Аллы-тихони. Например, на следующий год в классе! Помечтала она, перебирая пальцем по конфете в кармане платья. Как хорошо у Шахецких! Какие красивые мебельные штуки! Стол, как паук, круглый, черный, с гнутыми ножками...

Галька в последний раз сжала конфету в кулаке, сделав из нее сущее бесформие, и рывком протянула Лидии:

— Разделим на всех?

“Здравствуй, милая Юлечка! Получила твое письмо, сразу отвечаю. Папа на днях сказал одну очень умную вещь: “Ну, если Бог есть, чего уж он не покажется, чтобы не спорили много, — трудно, что ли, ему показаться!” А у вас в Москве что по этому поводу говорят?..

Мой день рождения прошел чудесно! Было двенадцать девочек... Самый лучший подарок мне сделала Галька: она начистила руками стакан семечек. Говорит, что запомнила мои слова: “Если б я была принцесса, то попросила бы подданных начистить по двадцать семечек, а вместе получилось бы очень много”. Я этих слов совершенно не помню!

За Галькой бегает Вадик! Представляешь?! Недавно Галька рассказала, что еще весной она поскользнулась и упала, а двое парней ее подняли и стали отряхивать. И все это увидел Вадик! Так он наклеил ей на ботинки что-то такое, что никогда она уже не падает и не скользит. Представляешь?! Он ее приревновал, как...

...Прогноз погоды: температура плюс двадцать, ночью по области до ноля, возможны заморозки...”

“Милая Лидия! Получила сегодня твое письмо, вчера тоже получила от тебя письмо. Сразу отвечаю на главный вопрос твой: да, Роберт пытался меня обнять, но я сказала, что не люблю обнимончики. А на самом деле мне уже нравится другой. Его зовут Гера. Он очень умный, рассказал мне, что Мессинга в Германии спросили о будущем рейха, и он сказал правду. А здесь его не спрашивают о будущем СССР, потому что не сомневаются, что оно великое...”

В каждом письме к Юле Лидия писала, что тоскует по Киеву, но постепенно названия пермских улиц — Советская, Ленина, Коммунистическая, Орджоникидзе — становились все роднее и роднее. Она даже полюбила вечных ежей из грязных брызг на стеклах пермских трамваев. Вместе с родителями Лидия врастала в этот город, в свою эпоху. В пятьдесят шестом радовалась развенчанию культа личности Сталина, в шестьдесят первом — программе строительства коммунизма. Как же близко счастье: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме! Радовалась, как все.

О, нет, совершенно не так!

Никто не знал, что она после первой минуты радости вдруг на час-два заболевала. Спазмы и боли внутри подсказывали ей ужаться, стать меньше, незаметнее, чтобы опять без спроса не отобрали хорошее — как некогда отобрали родной Киев. Но спазмы рано или поздно отступали, необыкновенный аппетит возвращался, радость занимала насиженное место в душе, и уже будущий коммунистический трамвай весело катил среди зеленых древесных куп, а в этом бесплатном трамвае сидела Лидия со своими многочисленными друзьями, родственниками и просто знакомыми и незнакомыми пермяками.

Никто не подозревал, что ее мучают спазмы, сковывают боли. Наоборот, всем казалось, что Лидия — самая раскованная среди всех, что она с полнейшей непринужденностью и при этом без всякой развязности разговаривает с ровесниками и старшими. Но однажды мать закричала:

— Люди говорят: невозможно смотреть, как ты идешь из школы! Вслух разговариваешь с собой, жестикулируешь, что-то такое разыгрываешь, трясешь портфелем... Ты нас позоришь на весь город! Просто городская сумасшедшая! Ходи, как все — чинно и тихо! Ты давно уже не ребенок...

Лидия смутно вспомнила, о чем она вчера думала, идя домой из школы. Она читала в эти дни “Войну и мир”, роман потрясал ее на каждой странице. Она шептала: “Князь Анатоль... Грудь не определена...” Ее собственная грудь — увы — была слишком уже определена. Ну и что, она ведь никого не толкнула, не сбила с ног, честное слово, ну что они такое говорят, городская сумасшедшая, городская сумасшедшая!

И садилась писать шестнадцатистраничное письмо Юле...

Алла — наоборот — любила, когда Лидия вела себя непосредственно. У Лидии просто движения быстрые, а у нее, Аллы, медленные.

В отличие от Шахецких семью Аллы Рибарбар никто никуда не ссылал, их предок после многолетней службы в царской армии сам выбрал Пермь — он был из евреев-кантонистов. От него ли передалось по родовой ветви это чувство раздерганности дней? Но только Алла плавными движениями будто хотела заколдовать время, которое рвет себя на цветные грязные клочки и беспорядочно кидает на нее и мимо нее. Или рядом с Лидией она забывала о материальных проблемах, которые навалились на них с мамой и братом после смерти отца? Лидия так общается, словно всё захватывает в вихре своих слов. Сначала Алла даже секунду сопротивляется, а потом отдается потоку, летит куда-то вместе с подругой... Когда Лидия говорит, такое ощущение, что каждое слово, как буравчик, в тебя вверчивается, но от этого приятно, как будто щекотка. Порой, слушая речи Лидии, хотелось все бросить и бежать куда-то, что-то кому-то дарить... И при этом Лидия очень умна, столько всего знает от родителей! А у Аллы мама совсем простая: медсестра.

Однажды Лидия рассказала подружке, как ее тошнит от мысли о мальчиках, а если кто-то конкретно появляется на горизонте, то прямо рвет перед свиданием... На Аллу этот рассказ произвел сильное впечатление: значит, и у Лидии есть проблемы! Оказывается, горе — не только в рваных ботинках...

2

В десятом классе вдруг появился новенький. Егор Крутывус. Он медленно ронял фразы, держал тяжелые мхатовские паузы. Лицо его, словно выстланное розовыми лепестками, говорило больше, чем слова:

— ...Сильнее всего. Меня поразило. У Канта: времени и пространства не существует! — веско поражал он Лидию.

Она почувствовала: поскольку он такой хрупкий, то свою мужественность выражает паузами — и раскладами безжалостного по выводам интеллекта. Помимо этого Лидия еще уловила две простые мелодии:

1. Вот я какой умный, и вы меня сразу признаете!

2. Возразите мне, пожалуйста! А то неуютно и страшно жить без времени и пространства.

Чтобы он успокоился, Лидия в самом деле возразила.

— Ну да! — хохотнула она. — Вот наш класс. А вчера тебя в нем не было. Ты сегодня появился. Значит, существуют и место, и час.

— Да, — сказал Егор, потом выдержал паузу (которой по Канту не существует). — Время и пространство — это лишь формы. Нашего восприятия. А ведь собаки видят мир без цвета и объема. У муравьев. Есть. Чувство. Запахоформы.

Запахоформы? Что-то у меня от муравьев есть, думала Лидия: в первые минуты, как только она увидела Егора, он уже предстал ей в окружении зеленых деревьев, и при этом вокруг ощущались медовые запахи лета... Лидия сразу поняла, что уже давно его знает, только не помнит, с каких пор, — как не помнит своего рождения.

На уроке Алла написала ей записку: “Крутывус — украинская фамилия?”. “Да”, — ответила Лидия и на перемене подошла спросить, давно ли он с Украины, но взамен выяснила лишь, как нужно — по Канту — воспринимать этот мир. Однако после алгебры она уже знала, что отец Егора был в оккупации, из-за чего не мог нигде устроиться на приличную работу. На физкультуру они оба не пошли, и Лидия выяснила, что семья Крутывусов переезжала с места на место и вот остановилась здесь, так как отцу дали квартиру.

Для того чтобы он вспомнил, как незапамятно они знакомы, она завела разговор о Киеве. Егор почувствовал доверие к Лидии и, рискуя показаться странным, неожиданно признался, что из-за частых переездов у него вообще не выросло чувство привязанности к одному городу:

— Я так. Предполагаю. Не хватило времени привязаться...

И тут судороги, спазмы от желания ужаться и стать меньше, незаметнее — чтобы не разлучили с Егором — настолько сильной болью отозвались внутри, что Лидию сразу затошнило, у нее заболела голова. Такой силы приступа не было никогда.

— Что с тобой? — спросил Егор.

— Голова... Я пойду.

Дома Лидия забилась в свою комнату и долго отлеживалась. Чувство к этому новенькому было похоже на... словно это еще одна дверь в мир, через нее можно выйти в неизвестность и по-новому разглядеть все, но... потом это все отберут, как отобрали Киев? А поскольку человек еще больше, чем город, то Егор ей уже показался больше всего Киева, всей Украины, и если его отберут...

— Всю форму помяла! — процедила мать таким голосом, который страшнее всякого крика. — Школьную форму! И даже не заметила, что помяла.

Слишком много чести этим вещам, если все время их замечать, думала Лидия, но молчала. Как ни странно, но замечание матери исцелило ее от спазмов и тошноты. Глубина в бассейне, в Егоре, в море, а душа мамы — как пересохший бассейн. Прыгни ночью — разобьешься... Совсем другое было в Киеве, когда мама и Украина были одно и то же. Но и пригодилась мамина сухость, а то Лидия бы могла утонуть в этом глубоком море по имени Егор...

— Менделеев-то! Наивно хотел опровергнуть спиритизм. Комиссию создал, — говорил Егор после урока химии, а полкласса внимало ему. — Конечно, большинство духовидцев оказались — дурь в крапинку, но... несколько случаев в шок бросили старого прагматика...

Здорово он! Лидия в химии плохо разбиралась, но Алла помогала ей заучивать основные положения при помощи нехитрых смешных словечек: “Если мы соль булькнем в кислоту, то... а если булькнем в щелочь, то...”

И все только крякнули, когда, сами того не хотя, согласились участвовать в натуральном сеансе по вызову духов. И Лидия тоже. И Алла. Про тех, кто не пошел, Егор говорил снисходительно: испугались КГБ.

— Родина не похвалит за идеализм, — повторял он раз пять. — Но... не исключено, что в ходе эксперимента... мы придем к выводу: духов никаких и нету.

Договорились: все будет происходить на строго научной основе. Аллу посадили за протокол.

— Полное бесстрастие и не пропускать ни слова, поняла? — суховато наставлял Егор.

Там еще были: Галька со своим Вадиком, Володя из девятого “а” — здоровяк и телохранитель Егора, Наташа Пермякова и братья Черепановы, которых Егор звал “братья Ч.”.

— Прежде всего, — командовал он. — Надо снять кресты — иначе может ничего не получиться. Непонятная связь тут, но... Мы с вами наберем фактов и все проанализируем. У кого есть кресты?

Его стрекозиные глаза не глянулись Гальке. Она недавно нашла на полу в бане крестик и решила, что поносит его, раз нашла. Она была вообще-то даже некрещеная, Галька. Но интересно же: крестик. А тут что делать — надо покорно снимать его, крестик, к которому уже так привыкла.

Погасили свет и зажгли свечу. Лидия почувствовала, что у нее внутри вот такой трепет, как у огня свечи. “Да уж не боюсь ли я!” — натужно посмеялась она над собой.

Егор проследил, чтобы блюдечко равномерно нагрели, чтобы круг на бумаге был очень круглым (духи иначе могут обидеться), чтобы все буквы и цифры оказались строго по кругу.

Кто-то спросил: букву Ё писать?

— “Ё” введено недавно, — важно сказал Егор, — Карамзиным. А духи — тонкие сущности и с трудом воспринимают все новое. Сами посудите, они же тысячи лет живут.

В воздухе носилось тайное смятение. Конечно, все тут были такие смелые — бросили вызов опостылевшему материализму, который на каждом шагу вбивают в школе. Но в то же время всем хотелось надежности и уверенности. Они еще не понимали, что чудо составляет одно целое с надеждой, а не с надежностью. Да и кто способен понять это в юности?!

Только расслабили пальцы и дотронулись до перевернутого блюдечка, оно заскользило, как будто обрадовалось прикосновению. И побежало от буквы к букве. Лидия почувствовала мгновенный ожог изнутри. Втайне она надеялась, что все это шутки.

— Неосознанные акты идеомоторики, — бормотал Боря Черепанов, отчаянно скрывая нотки беспомощности в голосе, — Подсознательные... психические... процессы.

Не обращая внимания на эти научные заклинания, блюдечко еще быстрее заскользило по алфавиту, делая короткие остановки.

— Это все можно объяснить материалистически, — продолжал Боря.

— Тише, — цыкнул Егор. — Оно обидится.

Всех охватило состояние колючей нервности.

Наконец, блюдечко выдохлось и замерло. Лидия прочла: “Уберите этого здоровилу”.

Здоровилой был только один Володя, телохранитель Егора. Но он начал возмущаться: сижу, никому не мешаю, добросовестно участвую в этой... цепи индукторов.

— Вол, быстро в другую комнату или на кухню! — запаниковал Егор. — Духи, они обидчивые и гордые.

Точно: четверть часа блюдечко не двигалось, хотя Володя ушел на кухню.

Потом замелькали: Б – Л – Я. Получалось что-то неприличное. Ничего, успокаивал Егор, они иногда ругаются.

— Пора спрашивать, как его зовут, — скомандовал Егор.

Оказалось: Айосья.

— Алла, пиши! Ему четыре тысячи лет. Нет, четыре тысячи и триста лет! Молодой, — тут Егор огорчение выразил на своем лепестковом лице. — Но выжмем из него все нужные сведения.

— А не вызвать ли нам Пушкина? — спросила Лидия.

— Нет, лучше Сталина! — предложил Боря.

— Сколько мне осталось жить? — вдруг громко спросил Егор.

Все замолчали, защищаясь от смысла вопроса. На секунду как бы всех убило. Очнувшись через мгновение, они замахали на Егора свободными от блюдечка руками. Посыпались какие-то вялые, желто-серые слова:

— Ну, ты даешь...

— Куда хватанул...

Егор успокоился, расслабившись лицом, когда Айосья выдал: “Погибнешь в сорок пять, а умрешь в пятьдесят”. От щедрой бездны времени даже голова закружилась. А у Лидии появилось чувство, что предсказанный срок высвечивается какой-то грязной убогостью. Куцым обрывком ликующего блаженства бессмертия...

— Но сорок пять лет — это же мало, это почти завтра, — выкрикнула Лидия, трясясь всем своим плотным ярким телом.

…Но все уже задавали Айосье свои вопросы.

Егор обещал тщательно перепечатать протокол сеанса и каждому подарить экземпляр. Свое обещание он выполнил уже на следующий день. Видимо, не спал всю ночь.

...С годами, как бы шутя, он все чаще заводил разговор об этом спиритическом сеансе. Небрежно, в придаточном предложении, чтобы не заподозрили ничего, ронял: “Осталось двадцать девять лет... двадцать шесть... двадцать лет...” И постепенно в его голосе нарастал оттенок напряжения.

На другой день после спиритического сеанса Лидия сидела в своей комнате и смотрела в окно. Если б на одну чашу весов положить весь мир, а на другую Егора, то он перетянет все, с мрачным счастьем думала она.

3

Слухи о том, что на комсомольском собрании будут разбирать духовидцев во главе с Крутывусом, никого не удивили: “Протоколы” этого опыта в четырех машинописных экземплярах вращались во всех параллельных десятых и даже в девятых. Автоматически Егору присвоили статус зачинщика.

— Комсомольцы верят в духов! — завуч Валентина Мартемьяновна гневно тыкала пальцем в гонористую подпись “Крутывус”. — Не скрывается даже!

Вообще-то учителя и сами с огромным интересом прочли протокол спиритического сеанса. Видать, материализм уже достал всех и хотелось чудесного. Но страх перед компетентными органами толкал создать образ врага. Эта роль и отводилась Егору.

...Класс замер, вдыхая чугунный воздух собрания. Директор, завучи и парторг по-разному держали в руках замусоленные “Протоколы”. Кто-то — как важную улику, кто-то — брезгливо, как будто бумага заражена особо опасными микробами. И только классная руководительница Татьяна Николаевна взяла протокол и повертела в руках, как простую бумажку. Татьяна Николаевна передала улику посланнику райкома ВЛКСМ, тихонько и умненько сидевшему во втором ряду. Классная и райкомовец обменялись взглядами однокурсников. Оба вспомнили вдруг, как однажды в общежитии он — тогда просто Толя — показал Тане девять способов самоубийства с помощью батареи отопления.

Перебрав листки, комсомолист встал и сказал со вздохом:

— Никогда этого не пойму! У нас что мало возможностей сделать жизнь интереснее без мрака?!

“А зачем ты мне показывал девять способов расстаться с жизнью?” — про себя уличила оратора Татьяна Николаевна. И в этот момент Лидия вдруг почувствовала, что все обойдется.

Егор сидел гордо, но без наглости, а примерно как ученый, на которого ополчилась вся инквизиция. Этот достойно-умный вид Лидию нисколько не обманул: поредевшая зелень на его фоне выдавала, что парень сильно боится. Ей хотелось перебросить ему надежное чувство, что в будущем они все равно будут вместе. Она даже была довольна, что все идет таким чередом: высокомерие-то у Егора облезет и он станет уделять ей больше внимания или времени. Или всё время — она бы не против, — которого не существует по Канту...

Лидия видела, что единственные, кто здесь не тяготился и не скучал, были Галька с Вадиком: они сидели рядом и прямо срослись плечами. Лидия не к месту вспомнила жалобы Гальки: Вадик целуется, как будто уже опытный. А он — Вадик — сидел безмятежный, не подозревая ни о своей опытности, ни о том, что вносит ею столько смятения в немудреный мир девичьих откровений.

— Как может в наше просвещенное время произойти такая дикая история? — как артист-любитель протяжно воззвала завуч Валентина Мартемьяновна. — Идеи социализма, а не эта дурная мистика должны влиять на нашу жизнь!

— А как же быть с основным вопросом философии? — въедливо спросил Егор.

— Это с каким еще основным вопросом? — испугалась Мартемьяниха.

Все засмеялись. Стало легко. Лидия предложила взять Егора на поруки.

Комсомолист заиграл ей навстречу светлыми глазами:

— Тут вот девушка с оттенками топленого молока в голосе предлагает на поруки... Нет! Выговор и строгий — но без занесения в личное дело!..

Строгач без занесения! Все были за. Егор потом, пьяный от радости, неуклюже сжал тугую Лидину руку выше локтя:

— Какой он сказал у тебя голос? С оттенками топленого молока?

И еще раз сжал руку. В будущем, много раз возвращаясь в это сейчас, которое отстоялось в памяти грустной радостью, Лидия поняла — в общем, не хотела она этого понимать, но куда деться?.. Это когтистое пожатие Егора получилось где-то близким к дружескому. Без глубокого тепла. А она сама?.. Топленое молоко… Материнство какое-то, фу, глупости.

4

— Не беспокойся, — говорил отец, — у кого-то уже есть поклонники, у кого-то тоже нет. У Аллы нет... За тобою будут еще ухаживать вовсю! И оттенки топленого молока в голосе не помешают. Вот увидишь!

А Лидия продолжала после уроков ходить с Аллой, а иногда с Галькой и непременным ее приложением Вадиком по улице Героев Хасана, где жил Егор. По всему было видно, что ни с кем из девушек он не встречается. Но уж лучше бы встречался, что ли, думала Лидия. Тогда... отбросить его вместе с надеждой!..

Однажды на перемене Галька позвала Аллу в коридор и по секрету сообщила: Вадик вчера на свиданку лупу приносил — ее, Гальку, рассматривал в лупу, кожу на лице, на руках. Улыбку с ямочками хотел рассмотреть. Секрет искал — откуда ямочки.

Галька почему-то волновалась, и ясно было, что Аллу она выбрала на пробу: как та отнесется. Если нормально, то можно будет рассказать и Лидии.

— Он говорит, что я другая, не как все, но хотел это научно понять, что ли...

Алла смутно понимала, что Вадик относится к Гальке, как к существу уникальному, единственному в своем роде, и от этого — еще более ценному. Но все равно лупа — это уж вообще непонятно... Рассказ Гальки поразил Аллу так, что она минуту не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни языком — так была углублена в новое переживание. Так вот оно как бывает: мальчик приносит лупу и...

— Ну что ты молчишь? — спросила Галька.

— Ну что сказать — ты молодец, — сказала Алла, хотя понимала, что никакой заслуги Галькиной нет.

Алла ловила себя на том, что ей тоже хочется что-то такое в ответ рассказать, чтобы кто-то считал, что кожа на кистях рук Аллы особенно нежная. Сквозь лупу, не сквозь лупу — но нежная, но особенно. Но у Аллы ничего не было в жизни — плоскость, скучная пустыня там, где у Гальки вовсю шумел и развивался разноцветный пейзаж. Так Алла и стояла, закованная восхищением и хорошей, дружеской, но завистью. Она чувствовала, что отстает от Гальки. И даже от умной Лидии, у которой что-то с Егором — хоть и одностороннее. А у Аллы никакой стороны нет. Ну, тут надо покопаться. Как это так: у Лидии есть, а у нее нет? Наверное, что-то тоже есть. Она прислушалась к себе: есть. Точно есть!

Позвали Лидию, и она сказала:

— Лупа, конечно... А вот мой папа моей маме вообще на свиданиях светлячками волосы украшал, честно!

И всё. Лупа померкла. Раз и навсегда. Светлячками волосы! Здорово.

Алла долго набиралась уверенности и однажды по секрету сказала Гальке:

— Я сейчас знаешь что хочу... про Егора! Он ведь, негодяй, на два фронта сразу работает. То на Лидию посмотрит, то на меня.

Она выигрывала и проигрывала сразу. Выигрывала в интересе. Но проигрывала в порядочности, обвиняя Егора понапрасну. Егор был весь в другом. Его интересовали толстые журналы, он брал их у Шахецких, но сама Лидия Шахецкая как бы не очень его волновала.

— Скажу Лидии, что я решила пожертвовать Егором. Ради дружбы (и тут ей стало хорошо на душе).

Лидия совершенно не удивилась, что Алле вдруг тоже стал нравиться Егор Крутывус. Он ведь замечательный. Лидию удивило, что Алла сказала однажды:

— А давай вместе поставим по свечке! На снегу, чтобы снег охолодил огонь... Надо смотреть на огонь свечи, представлять, что это сгорает твоя любовь. И нужно повторять: “Свеча догорает — любовь улетает”. И когда огонь коснется снега, погаснет, надо представить, что все внутри уже наполнилось тоже холодом. И все навсегда уйдет! Мне мама сказала.

— И чего это она тебе сказала? Зачем? — удивилась Лидия. — Мужчин впереди много, а мы с тобой единственные. Давай не будем ссориться из-за Егора. Давай подождем до Нового года, если он нас пригласит... Ну, а если пригласит, то сам выберет среди нас с тобой...если тебя, я мешать не буду! Ни за что!!! Дружба — это для меня все!..

Они высоко о себе думали в этих бесконечных разговорах о Егоре, словно у них нет и тени сомнения, подозрения, что Егор может выбрать третью.

Но он их не пригласил.

“Дорогая Юлечка! Пишу тебе в новогоднюю ночь!

Мы с Аллой были разные. Каждая — несгибаема в своем решении. Я — бесконечно мучиться своей драгоценной любовью к Егору. Алла — сжечь ее и заледенить. Она выбрала свечу потолще, чтобы магической силы в ней было побольше. Я стояла в отдалении, отсчитав восемь шагов, хотя сама не знаю, почему — восемь... Так я была уверена, что непонятная сила не заденет меня. А в окне Крутывусов глухо задернуты шторы, и я даже подумала, что в мире будет меньше тепла после того, как свеча Аллы сгорит...

Видимо, в это время Егор получил приказ мамы вынести мусор (оказывается, у них никто не собрался, потому что умер дед Егора).

— Свеча горела на снегу, свеча горела! Привет! А вы чего тут делаете?

Алла молчит, а я спросила:

— Что ты будешь делать сегодня ночью?

— Предки уснут, а я собираюсь провести опыт. Исследование необычных состояний психики. Выпью вина, включу самонаблюдение. И все буду записывать. Потом напечатаю “Протокол опьянения” на машинке. В четырех экземплярах. Но вы никому ...ни слова!

Так мы долго еще бы стояли, но в форточку высунулась мама Егора:

— Егор-маленький! Где ты так долго?

Оказывается, папу Егора тоже зовут Егором! Он Егор Егорович! И мама зовет его “Егор-маленький”. Это в семнадцать-то лет!.. Но я тут вот от чего, Юлечка, огорчилась. Моя мама тоже, если я на минуту опаздываю с прогулки, кричит в форточку: “Немедленно домой!” Но не потому, что опасается за меня, маленькую, а потому что я должна быть взрослой и точной, как взрослые!..”

3. Университет

1

Первого сентября университет показался Лидии пустыней, где стоит посреди песков памятник — Ленин, денно и нощно объясняющий Горькому основы материализма.

Прошедшее лето — одна вспышка прошлого и больше ничего. Как сдавала экзамены, что делали родители... Впрочем, про родителей вот что запомнила: перед мамой стоял на коленях сам Александр Юрьевич Грач! В коридоре филфака. Мама вычитала его докторскую диссертацию и сделала более тысячи поправок, а он за это на колени, при всех... Эффектно, ничего не скажешь... Вдруг Лидия из-за постамента услышала знакомый едкий голос:

— А когда Кант сказал, что времени и пространства не существует, то все мистики — во главе с Вивеканандой — встали и зааплодировали.

Лидия увидела, что памятник вообще-то утопает в зелени: купы деревьев тут и там украшали пустыню где-то внутри сознания Лидии. Она была рада, что может подойти, увидеть Егора, ощутить, что жизнь едина, что нет полного разрыва между школьной жизнью и новой, университетской.

Лидия вспомнила, что вчера Алла говорила: Егор помог поступить и Фае Фуфаевой, написал за нее сочинение. Конечно, с сочинением помочь можно — нужно лишь рядом сесть. Но как же Фая сдала устный экзамен? Она ведь все читала по диагонали и искренне полагала, что Печорин убил Ленского...

Юноша, стоявший рядом с Егором, блистал крахмальной красотой. Лицо Егора казалось благополучным и очень здоровым рядом с лицом его собеседника. Лидия уже не видела лепестковости в чертах Егора-маленького — то ли он взрослеет, то ли она уже может замечать у него всякие недостатки. Чувство освобождения такое. Она подошла к беседующим:

— Привет! А Фая где? Я — Лидия Шахецкая, а вы кто?

— Привет-привет, сказал Егор. — Фая сейчас должна подойти.

— А я Евгений Бояршинов. Просто — Эжен. Так что Кант?..

— Здесь не кантовать, — попросила Лидия.

— У! Твоя фраза — как волшебное северное сияние над бескрайней бедной тундрой, где карликовые деревца жалко жмутся к земле, — восхитился вдруг Эжен.

Егор сделал оскорбленное лицо: это он тундра?!. Или Кант? Эжен смотрел на кипение Егора и думал: ага, теперь я буду знать, на какую кнопку нажать, чтобы воздействовать на тебя, эта кнопка — интеллект. Похвалю за ум — одно, не похвалю — другое.

Чтобы как-то выйти из тупика молчания, Лидия сказала:

— Может, наоборот: Егор — северное сияние, а мои слова — тундра?

— Может быть, и так, — легко согласился Эжен. Он давно понял в своей почти бесконечной семнадцатилетней жизни, что, провоцируя собеседника, легко раскрыть в нем интересные глубины.

В колхоз, на уборку картошки ехали в одной машине . Егор решил сесть рядом с Эженом. А Лидию движения студенческих тел притиснули почти вплотную к Эжену с другой стороны. Справа от Лидии сидела ярко накрашенная девушка, которая сходу предложила следующим летом вместе поехать на целину или в стройотряд. “Надя”, — представилась она после этого. Вдруг под парусными выстрелами тента Лидия увидела, что кузов окружен зелеными купами деревьев, и сама не заметила, как призналась Наде:

— Я поклялась неизвестно кому, что если поступлю в университет, поеду по распределению, куда Родина пошлет — хоть в самую глушь!

При этом она так и думала: “РОДИНА”. Ведь речь шла о судьбе, а судьба примерно такой же величины, как и Родина.

Похожий на молодого хозяйственного мужичка Витька Шиманов, сидевший напротив Нади, спросил у нее:

— Ты веришь в алые паруса?

Половина кузова подумала, что этот Витька Шиманов безнадежный дурак, другая половина одобрила его за тонкий юмор.

Егор смотрел на Шиманова: парень, конечно, пошире костями, чем остальные, но не такой здоровяк, чтобы над ним брать шефство — интеллектуальное. Они, здоровяки, обычно придавлены своими мясами, они нуждаются... Жаль, Володя Пилипенко все еще болтается в десятом классе. Ладно, хорошо, что родители дали на всякий случай много денег. Егор чувствовал, что этот “всякий случай” сведется к определенному случаю и он купит себе и окружающим много вина для знакомства. Он тут же громко процитировал Омара Хайяма в том смысле, что вино помогает извлекать квинтэссенцию смыслов из жизни.

Вечером они извлекли квинтэссенцию, но этот момент для всех слишком быстро промелькнул — не успели они осознать его, как уже их тела лежали в различных сочетаниях внутри сухого крепкого сарая, в котором их поселил бригадир Семиколенных. Засыпая, Егор думал, что запах сена такой вкусный, как будто лежишь в салате и им можно закусить...

Лидия и Бояршинов почти не пили. Лидия — потому что у нее и так была врожденная эйфория, а потом — наоборот — затошнило от грозящей прогулки с Бояршиновым. Никуда не денешься, если здесь, в колхозе, он ей начал нравиться. Бояршинов выпил немножко, чтобы совсем-то уж не выпадать из этой толпы, но решил вернуть себе нормальное состояние.

— Лидия, хотите...хочешь...прогуляться до церкви, я тут ее заметил, когда мы въезжали в село. Красивая — на крыше, вместо разрушенного купола венцом растут деревца, — он говорил с надсадой, словно боялся, что его здесь не оценят, и заранее страдал, что не поймут его во всем блеске — или тонкости.

— Женя, подождите минутку, — сказала она, чувствуя, что в животе все тяжело заворочалось в предчувствии тонких отношений. — Подожди меня.

Возле конторы стоял раскрашенный под бронзу бюстик Ильича. В трещине ушной раковины жутковато белело гипсовое мясо.

— Гениально! — пылко вскричал Бояршинов. — Настоящий поп-арт! В жизни тоже у него все сосуды были заизвесткованы. Это теперь все знают — он выработался до конца.

Лидия ждала, что сейчас Бояршинов заговорит о сифилисе Ленина, ведь тогда много слухов носилось про сифилис: у Есенина якобы был сифилис, у Маяковского, у Блока, у Инессы Арманд и так далее. Отец Лидии обронил однажды, что сифилис в материалистическом сознании — замена всемирного греха. Грех пронизывает весь мир, но — в виде сифилиса.

— Я тебе, Женя, по секрету скажу, папа тоже где-то по секрету слышал: Ленин в конце жизни буквы не узнавал и не выговаривал. Когда ему принесли конверт с буквами, он ни одной не узнал, но радостно улыбался и весь конверт положил себе в карман.

— Три-то буквы Ленин все-таки выучил перед смертью, — неприятно скривился Женя, но вдруг увлекся. — Буквы — это только знаки, а не сущности. Хотя как сказать! Наверное, они развились из сакральных значков, которые и были одновременно сущностями. А — Алеф — альфа — на иврите это понятие “тысяча”. То есть первая буква как бы открывает бесконечность сущностей...

Лидия и Женя миновали перелесок.

— Хочешь, я преподнесу тебе самое красивое, что здесь есть?

Ветер обвис в воздухе в ожидании удивительного подарка. Лидия приятно испугалась и по-украински вытаращилась. Подстегнутый ее распахнутым взглядом, Бояршинов побежал по краю капустного поля и вывинтил из земли кочан.

— Видишь, это самая большая роза на свете!

В самом деле, кочан был похож на гигантский бутон — растрепанные лепестки с сине-зелеными сосудами. Осторожно косясь на Женю: не издевается ли, Лидия положила капусту в придорожный бурьян. Выходка Бояршинова была слишком рассудочной, а ей хотелось чего-то другого.

— Лидия, давай залезем на эту церковь, если только внутри не кишат крысы...

Лидия не испугалась возможных крыс: очень ей хотелось почти братского (но не совсем братского) тепла. Они вошли внутрь, в полумрак. Посреди церкви стояла телега. По стенам мерцали какие-то нарисованные глаза. Бояршинову захотелось перекрыть призыв к тишине, который словно стоял внутри церкви. Он с телеги подтянулся и влез на колокольню.

— Мать рассказывала, что у них в деревне колокол сбросили, так он ушел в землю, как в воду, скрылся целиком. А ведь земля там убитая ногами... Давай руку!

И вот тут Лидия почувствовала, что рука— то у него в самом деле теплая, но какая-то извивающаяся, как будто она пружинила и удлинялась.

— Пусть хоть все оборвется, — не разожму, — подумал Женя, и у него захрустело в спине.

Лидия первая отцепилась, разжав свои пальцы — длинные и смуглые, как у древнееврейской принцессы.

Тут они заметили, что уже темно. Повсюду начала просачиваться какая-то лишняя ненужная темнота, уже неприятная. В городе такого не бывает.

— А ты не боишься? — спросил Женя. — Тех, кто бродит...

— Нет. У меня два ангела за спиной.

— Я, пожалуй, тоже буду так думать.

Лидия не знала, у всех ли должны быть ангелы и одного ли они вида: может, у евреев одни, а у прочих другие. Но вслух она сказала:

— Киевская бабушка рассказала про ребе Шая: он про себя так выражался: “Ничего не боюсь, потому что у меня все время за плечам два ангела”.

Тогда Бояршинов заговорил о смерти — скороговоркой, стараясь и близость этим купить, и в то же время не желая длить в темноте неприятную тему:

— Мне было пять лет, когда я спросил на ночь у матери: “А мы все умрем?” — “Спи давай!” — заорал отчим. И я понял, что все.

В темноте вдруг оказалось множество кочек и камней, которые как будто выползли из леса на дорогу. Такое у Лидии и Жени было ощущение, что их при свете не было.

Под высокой лампочкой стояли Надя Бахметьева и Витька Шиманов, они курили, причем Витька выпускал дым боковиной рта, стараясь не попасть на собеседницу. Надька говорила, окутываясь дешевым болгарским дымом:

— Мы здесь стоим, а где-то в это время есть такая любовь, перед которой все наши чувства — просто пыль...

Ей хотелось, чтобы ей возразили: нет, не пыль; хоть бы кто-то возразил: у нас тоже что-то есть-будет необыкновенное.

Они зашли в свой жилой сарай, нашли “полбанки”, и тут Бояршинов произнес:

— Выпьем за виллы в Ницце, которые у нас еще будут!

Лидия поддержала:

— Да что там виллы, я верю, что у нас будет целый квартал свой в Ницце!

Обида винтом прошла вдоль всего тела Жени: вон оно что — Лидия поняла, что для меня это серьезно, и решила вышутить. Это за то, что я не смог поднять ее с телеги на колокольню... Теперь так будет все время... Неужели им вокруг не ясно, что он, Евгений Бояршинов — единственный, и — конечно — у него есть недостатки, но о них могут судить только люди того же разряда? А таких еще поискать.

А Лидия поняла вдруг, что Ницца — не шутка. Цели-то у него все — мимо нее. Но желание выше понимания, и она с новой жадностью слушала Женю. Он говорил:

— Жизнь-это болото, и мы идем по кочкам. Трясине доверять нельзя и кочкам доверять нельзя.

Шиманов поинтересовался: как же каждую кочку можно допросить на предмет надежности?

— Я к человеку отношусь так: жду плохого, пока он не докажет обратное...

— Как кочка докажет, если ты не наступишь на нее?.. Так и человек: сначала поверим друг другу, — Шиманов не сдавался, — что мы друг другу опора. На пять лет хотя бы, университетских.

Бояршинов уже второй раз за этот вечер с хрустом вывернул разговор:

— Смотрите, а в Шиманове что-то есть такое помидорно-здоровое. Ха-ха-ха (красивым баритоном). Но помидор ведь тонкокожий овощ. Тонкокожее здоровье такое. Но помидор ведь может лопнуть, вот и все.

Все время мигало электричество. И в этом вибрирующем свете Лидии показалось, что смоляные кудри Жени вьются, как реденькие облачка в жаркий день. Но шевелюра не виновата, что она похожа на крученые мысли и поступки хозяина. Не виновата, а отвечать придется все равно: через двадцать лет она вся уже сойдет. Но Лидии не важны волосы, ей хочется с ним быть...и через двадцать лет.

— Зло, в котором я подозреваю человека, оно ведь и во мне, — усложнил картину мира Женя.

— Ты, как следователь НКВД, — те тоже говорили, что можно каждого посадить в лагерь, — громко заявила Надька.

Лидия растерялась: начался не спор, а какая-то свара. Она стала лихорадочно думать: что бы тут Пушкин сделал? Или Чехов? Что бы сейчас сделал Хемингуэй? Ремарк бы, ясное дело, сейчас бы как плеснул всем кальвадоса.

А Бояршинов сказал задумчиво и по-отечески Шиманову:

— Старик, ты еще поймешь, что человек — загадка с несколькими отгадками...сложный узор красивее простого, понял? — и хитрая пьянца играла в его глазах.

...Засыпая, Надька решила: надо завтра посмотреть, какие тут местные механизаторы водятся.

Лидия всю жизнь засыпала поздно, поэтому в час ночи она поставила перед собой зеркало, которое они купили в складчину в сельмаге. Оно было в грубой пластмассовой оправе под цвет красного дерева — с грубыми выпуклостями, под резьбу. Не выпуклости, а гребни. Эти гребни навевали Лидии мысли о червяках, змеях, драконах. И в этом обрамлении показались ее лицо... “Себе-то я нравлюсь. И почему я больше никому не нужна? Жить дальше так невозможно! Надо, чтоб срочно кто-то это понял, но не будешь же объяснять направо и налево, тут как раз понимание и закончится.”

Мышь в богатой почти черной шубке вывела бесшумно трех еще не сильно одетых розовых мышат. В углу валялись брошенные Бояршиновым медовые краски. Они были вымазаны почти до конца, зато кругом висели шаржи на однокурсников. Егор был чем-то вроде робота, вырезанного из дерева, а Лидия — со здоровыми, туго набитыми щеками и непривлекательными глубоководными глазами. Лидия возмущенно сказала в зеркало: “Ну и сколько у него ума, у этого Бояршинова! Откуда он взял эти щеки?” Мышь тоже заинтересовалась работой Жени: она волочила по полу желтый брусок. Получался такой грохот, что мышь иногда останавливалась в изумлении: неужели на этот момент жизнь удалась и никто не отберет медовые краски?!

Лидия взяла химический карандаш, который на влажных местах бумаги давал фиолетовый рефлекс: “Аллочка, дорогая, сколько времени прошло, с тех пор, как я уехала в колхоз! Если б я жила в Киеве, он бы назывался “коллективнэ господарство”. Все так накапливается у меня: в Киев я не съездила, родители не понимают меня совсем и никто здесь не обращает на меня внимания. На самом деле тут столько всего, что я только по пунктам намечу, о чем говорить нам с тобой.

1. Про Фаю Фуфаеву знаешь? Она и здесь ходит во всем розовом! Бледно-розовые сапоги, брюки, кофта, алая косынка, плащ серый, но подкладка в розовых прожилках.

2. Егор-маленький вчера был пьян, кричал: “Мой отец приедет — вас всех деньгами забросает!” Еще Егор носил ведро с картошкой, в первый же день вечером оказалось: вывихнул кисть руки! Я спросила: “Как рука?”. “А мне это не интересно”, — сухо, гордо ответил. А ночью меня будит: “Слушай, совершенно не могу спать от боли”.

3. Егор — умник. Он нас называет условными обозначениями: точки А, Б, С — то есть я, Фая, Надька. Ясно, насколько мы ему все интересны. Сухарь — о, как я могла это все время не замечать! У него же черный юмор!

4. Второй — Женя Бояршинов. Ты его не знаешь. Он говорит, что вырос в бараке. Но знает не меньше нас, даже где-то и больше. Рисует хорошо. Чуть ли не прямо говорит, что он гений. Я впервые встретила такого человека. Алла, я ему очень верю! В животе все вращается, как я на него посмотрю. И подкатывает... Ты меня поняла?

5. Есть еще добрый, но скучноватый Витька Шиманов. Самая высокая точка его юмора: “Я ж тебе говорил: больше ведра не пей!” (Это он Егору, который мается с похмелья). Алла, что-то я тебе уже, как старая дева, пишу злобно, а на самом деле буду рассказывать (когда встретимся), ты увидишь, как много у нас хорошего.

Очень интересно, виделась ли ты с Вадиком? Когда его заберут в армию? Он — случайно — не уговорил Гальку выйти замуж до армии? У нас тут есть Надька, она из области, будет жить в общежитии. Очень похожа на Гальку, но гораздо начитаннее. А похожа прямотой.

Как они меня — вся эта троица парней — раздражают своей однобокостью! Как они не понимают, что ум только должен быть виден на каком-то фоне. Хорошо, если ум добрый. И талант Бояршинова мог бы быть подобрее. Хотелось, чтобы добро Витьки тоже казалось поумнее. Вот так и мучаюсь с утра до вечера! Родителям об этом написать нельзя: ясно, что мама скажет — на сто лет вперед уже ясно — “Ты, как Агафья Тихоновна: “Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча...”

Ключевое слово напомни: Ницца!

Да и совсем последнее, клянусь, Аллочка! Женя считает, что у меня в голосе есть некий фермент, который сбраживает общение в веселье. Так он сказал мне. Знаешь, хоть я и из профессорской семьи, Женя настолько выше меня, что нужно для компенсации мне еще где-то дачу собственную иметь — в Крыму или на Рижском взморье, что ли. Я прямо представляю, что ты смеешься, читая письмо. На лице у него какая-то недоданность написана, и мне хочется ему все возместить. Но пора и кончать! Я скоро приеду и все тебе расскажу. А ты все, что у тебя накопилось, мне! Оставайся здоровой, попадай во всякие веселые истории и побеждай. Неизменно твоя Лидия Шахецкая.

P.S. Алла, оказывается: все пишут стихи, даже Егор-маленький. Только они у него, как у электронно-вычислительной машины, одни заумные термины (тезаурус, антиномия). Вчера он пьяный читал их:

И звуки аонид звенят,

и вопли резкие цикад...

Ho что я об этом подумала, расскажу при встрече. Ну все, а теперь конец письма на самом деле! Твоя Л.”

Лидия рассеянно взглянула на пол и увидела, что красок медовых уже нет и семейство мышей исчезло.

2

Октябрь был весь в легких морозных намеках — вот среди них она и летала. Лидия выучила длинные списки древнегреческих и древнеримских богов, записалась на факультет общественных профессий, чая мимоходом посвятить себя журналистике, ворвалась в редколлегию стенгазеты “Горьковец”, написала юмористический рифмованный отчет о колхозных трудобуднях в многотиражку “Пермский университет”, втиснулась в творческий кружок “Струны” — пришлось, потому что туда записались Женя и Егор-маленький. Не говоря уже о том, что их всех подрядили ходить по графику вечерами в народную дружину (ДНД).

В один из вечеров, где-то в самом конце октября шли пешком, разнежено плелись, точнее плыли, вычитая всякие ощущения длительности и расстояния. Были Надька, Егор, Женя, Витька Шиманов и Лидия. Неожиданно возле магазина Лидия сказала:

— Зайдем на минутку к Гальке. Я спрошу, когда она Вадика в армию провожает.

Магазин был — ничего особенного. Зато бюст у Гальки был очень особенный. Неведомая сила держала его на плаву. Сверхнаитием парни почувствовали, что этот эффект — навсегда! Через силу отводя глаза, Женя спросил:

— У вас продают жеваную рыбу?

— Ну, если ты любитель, — тебе пожуют и взвесят пару килограммчиков, — Надька собралась, так что ее груди вообще чуть не взвились к потолку, и вот выдала почти гениально. Она не понимала, что никакой юмор здесь не поможет, что по сравнению с Галькиными — все остальные присутствующие пары грудей — это просто плоскогорья.

Лидия почувствовала, что Гальке хочется их всех быстрее спровадить: у нее очередь. Но главное даже не в этом. Лидия еще может пять лет вести рассеянно-творческую жизнь, а ей, Гальке, нужно стоять за прилавком, каждый вечер долго смывать с себя запах рыбы, а потом еще делать контрольные. Пусть техникум, пусть торговый, но она закончит к приходу Вадика из армии. Мимо прошла завотделом в золотых сережках и с золотым кулоном в виде трилистника. “У меня это все будет, будет!” Перед Галькой встал образ кабинета с панелями под морской дуб, промелькнула цепочка событий, которая приводит к этому кабинету (продавец — завотделом — товаровед — директор магазина). И Лидия будет в кабинет к Гальке приходить — на равных. Галька всегда поможет с продуктами!

Лидия в это время увидела, что вместо рыбных консервов за спиной Гальки зеленеет рощица из свежей весенне-чистой зелени.

— Приходите послезавтра в шесть! — сказала Галька. — Сколько вам хека?

— Третий раз уже говорю: два килограмма! — почти кричал покупатель.

— Ладно, пошли! — миролюбиво всех сгреб Витька Шиманов.

Надька сразу закурила и с вызовом, на “вы”, обратилась к Бояршинову:

— Женя, а почему вы спросили именно жеваную рыбу? Уж лучше было спросить про красную рыбу! Получился бы абсурдный юмор, но не унижающий!

Женя вдруг протянул ей три рубля:

— Это тебе! На развитие юмора.

Надька сделала вид, что хочет потушить сигарету об эту зеленую купюру, Женя отдернул руку с трешкой. Он, впрочем, и не рассчитывал, что Надька возьмет деньги.

— Мне хочется кинуть в тебя целой скамейкой, — Женя махнул рукой на скамейку, мимо которой они прошли. — Ты что думаешь: если надела брюки и взяла в рот эту соску (он кивнул на сигарету), то все?! Можешь всех судить?!

Надька только улыбнулась, и Лидия заметила, что видит ее то в зеленом окружении, то в желтом, словно пустыня наступала время от времени за ее спиной...

Витька Шиманов думал: сколько в Надьке такта! Не превратила в ссору этот опасный спор. Дело не в том, что Бояршинов подавляет собеседников, а в том, что он хочет подавлять. И не им его переделать!

3

На проводах Вадика Лидия читала собственную поэму “Рыцарь веселого образа”. Голос ее был полон лицейско-дружественных интонаций.

— Зае..ли совсем своими стихами, — пьяно комментировал дядя Вадика.-Давайте лучше выпьем за корочки — шоферские — Вадика! Шофер в армии — это король! Калыму некуда будет складывать — я тебе обещаю...

Вадику вдруг стало очень хорошо. Искосившись, он наблюдал быстрые и растерянно-прозрачные движения Лидии. Поэма его растрогала, он толкнул в бок Гальку, та — Аллу Рибарбар. Толчок привел Аллу в действие, и она быстро и чинно предложила тост за родителей.

Дядя Вадика начал было свой универсальный афоризм: “Зае..ли со своими родителями...”, но его никто не слушал.

Лидия подняла свой бокал:

— За любовь Вадика и Галины!

Дядя Вадика очень обрадовался: “зае...ли совсем со своей любовью”, и с торжеством обвел всех красными глазами.

Лидия резко выбрасывала вперед бокал, так что всем было страшновато за хрусталь, но она же все-таки была одаренная и в движениях — всегда тормозила, когда нужно. Так что слышался только тихий стеклянный щелчок. “Значит, это не настоящий хрусталь, а чешский”, — думала Галька про бокалы. А вот Лидия такая настоящая, даже жутко. Этим и всех парней отпугивает.

— Ты печалишься? — спросила Лидия.

— С чего? В армии все вырастают, — в голосе Гальки сквозила святая убежденность, что ее Вадик подрастет и через три года приедет уже готовым мужем.

— А как тебе Женя Бояршинов? — спросила Лидия.

— Кислогубый он какой-то у тебя, — с простого народного сердца ответила Галька.

— Люди творческие — они вообще странные, — с облегчением сказала Лидия, потому что Галька сказала не самое худшее, что от нее ожидалось.

Между тем Егор крепко ударил по выпивке. Он уплыл сначала куда-то к мужской части компании, потерявшись среди винегрета и дымных волокон. А потом подсел к Лидии и гаркнул ей в ухо:

— Из этого можно — нет извлечь каплю истины?.. Ты сочинила поэму, а они... — он в указательном жесте сбил со стола стакан с морсом. — Я разочаро-о-ван в русском народе!

Тут самогон дошел до его голосовых связок и отключил их. Егор замолк, выразительно глядя на всех.

— Это загадочная русская душа смотрит из него, — сказала вдруг Фая Фуфаева.

Алла подержала Егора за запястье, никакого пульса не нащупала, но все же всем своим видом показала, что опасности для существования нет. Ровным голосом она произнесла диагноз:

— Он успевает создать максимум проблем вокруг собственной особы на минимальном отрезке времени.

— Я увезу его на тачке, — надежно завершила ситуацию Фая. — Он буквально за меня написал вступительное сочинение, а я что — брошу его, что ли...

Егор охотно подчинялся приказам Фаи: поднялся, просунул руки в рукава пальто, бормоча: “Какая женщина...о-пер-деленно — одна на полконтинента”. Уже нельзя было понять: юмор у него такой с “о-пер-деленно”, или от выпитого подводит артикуляция...

Фая с Егором ушли, и в наступившей на какое-то время тишине все услышали благозвучный храп. Дядя Вадика лежал, хорошо утвердившись на хозяйской кровати, и на лице его как бы глубоким резцом было высечено: “Зае..ли вы меня со всем вашим миром!”

На следующий день Лидия проснулась, когда из репродуктора со слабоумным оптимизмом неслось: “Руки за голову, ноги на ширине плеч...”. Лидия лежала в постели и хотела заплакать: никогда не будет по радио такой трансляции, нет таких движений, чтоб она, Лидия, стала заметной для Жени Бояршинова. Не будет и не может быть. Репродуктор заголосил: “Переходим к водным процедурам”. Сколько раз говорила брату Аркаше: не включай рано репродуктор или выключай хотя бы, когда уйдешь в школу. Он учится с утра, а Лидия — во вторую смену. Она встала и выключила радио. Наступившая тишина походила на удар об стенку. Лидия с шумом обрушилась в ванну, зашептав: “У Гальки Вадик, у Егора — Фая, за Надькой бродит Шиманов”. Включенная вода подстраховывала ее от всякого подслушивания: “Только мы с Аллой, как два саксаула... или аксакала...”.

Вчера Женя сказал с огромной искренностью: “Того, кто меня ругал, для меня больше не существует”. Как это бывает: никто не понял, все стали резки с ним. А ведь он хотел... хотел сказать... что внутри-то он гораздо лучше, у него только... выражения хромают. Надо с ним еще плотнее общаться, обхватнее. Хотелось отношений тесных, плечом к плечу.

Лидия закончила мыть голову и протянула, как сеть, волосы поверх грудей: так красиво, а куда все это, кому? Одиночество настолько изглодало Лидию изнутри, что она все бы отдала, чтоб стать как все. В юности ведь мечешься между двумя ужасными мыслями: “А вдруг я — не как все?” и “А вдруг я — как все?”

Лидия смотрела на свое отражение в зеркале ванной и с горечью думала: вот-вот старость наступит, а ничего не меняется, никто меня не полюбит, не поцелует! Никогда! Морщины уже скоро появятся вот в этом месте. Тут она со страхом отошла от зеркала, чтобы не указать случайно, конкретно, где этим морщинам появиться. Какие глупые эти...мужской пол! Почему Женя не ходит в библиотеку, где мог бы со мной увидеться! Но сегодня мы все будем на творческом кружке! А скоро у Аллы день рождения, там можно познакомиться с медиком и даже выйти за него замуж, за постылого. Лидия сушила волосы полотенцем и жалела себя. Потом она вспомнила, что еще никакого медика и в округе нет, можно идти на кухню и спокойно завтракать. Родители уже заканчивали пить чай. Заметив красные глаза дочери, Анна Лукьяновна сразу начала:

— И у Аллы никого нет! А у Аллы есть кто-нибудь? Видишь, и у Аллы нет пары. Первый же курс только...

— Зато у Гальки и Вадика что-то невозможное, сказочное, — жуя, бормотала Лидия.

— А сказки нужны, чтоб люди не пали духом, — заметил Лев Ароныч.

4

“Дорогая Юля, сейчас два часа ночи — только что меня проводил Женя Бояршинов. У меня к нему такое чувство, только не смейся, словно мы уже двадцать лет женаты, и у нас восемь детей! Правда, Галька сказала, что Женя — “кислогубый”! А он как раз болеет за народ, но я все по порядку начну. Да, Юля, я надеюсь, что ты тоже испытываешь такие полновесные переживания (знаю из письма) и поймешь! Может, тебе покажется смешно на твой столичный пошиб, но у нас есть творческий кружок “Струны” — туда все ходят избавиться от своих творческих напряжений. Его ведет Солодкевич. Леонид Григорьевич. Он такую привычку имеет — плавно дирижировать руками. Впрочем, у него тик. И он так — дирижируя — рваные движения превращает в плавные. Солодкевич на себе тянет весь юмор университета, а иногда кажется, что и весь город спасается его умным весельем, Есть еще такой театр студенческих миниатюр, им тоже Солодкевич руководит. “Шип”. “Што изволите показать” — так Леонид Григорьевич расшифровывает “ШИП”. Мы сейчас переделываем для студенческой самодеятельности пьесу Горького “На дне”. В разоблачительном духе. Еще “Мертвые души”.

Но это впереди. А сегодня второй частью повестки был разбор рассказа Жени Бояршинова “На рыбалке”. Taкое название, да, словно простой рабочий парень написал. Надька-змея слушала-слушала, а потом сказала: “Что-то я не дождалась коровы, которую кто-то рядом доит”. А рассказ вот о чем: там мужик на рыбалке намазывает дождевых червей на кусок хлеба и ест такой бутерброд. Конечно, углубленно описаны все переживания героя. Этот герой — не сам автор. Женя не стал бы есть червей, конечно, что ты! Этот рассказ — протест против того, что в Перми нет мяса. Сочувствие к маленькому человеку, понимаешь? Вообще, Женя — мастер, играет всеми средствами. Солодкевич Женю не понял и еще во время чтения мне два раза подмигнул, и я не смогла слушать рассказ, как нужно бы! Но я думаю: может, эти подмигивания у Солодкевича — продолжение тика? Опросить бы всех девушек, подмигивает ли он им!

Ну, там, конечно, был наш Егор Крутывус. Как я могла его раньше ценить, сама не понимаю. По сравнению с Женей это как Азовское и Черное моря! Глубина, она у Жени, конечно, хотя Егор тоже не дурак, он много знает. Мол, черви не заменяют мяса: в них нет гемоглобина, один белок! Гемоглобин лишь в хордовых. “А мы все тут хордовые”, — радостно заметил Солодкевич и снова мне подмигнул: “Правда, Шахецкая?”. А я вижу: все к Жене несправедливо настроены. И тут меня осенило: в “Евгении Онегине” — во вступлении, к Плетневу, что читаем? “Хотел бы я тебе представить” то-то и то-то, а вышло “собранье пестрых глав... небрежный плод моих забав”. В общем, что вышло, то и осталось. Мало ли чего художник хочет создать — образец поэзии , “живой и ясной”, но “так и быть рукой пристрастной прими”. Даже у Пушкина! И читатель должен это понимать. И критик. А Солодкевич ходит, дирижирует и посмеивается: “Молодец, Шахецкая, хорошо выступила”.

Сам Женя тоже выступал: дескать — эстетика безобразного — она всюду, у Толстого “Смерть Ивана Ильича”... Знаешь, Юля, что это с мужским полом творится? То Егор спрашивал у духов, когда умрет, то Женя о смерти рассуждает, словно они боятся, что смерть мимо пройдет. Такие хлопоты, что ты! Но если снисходительно на все смотреть, то можно протерпеть их всю жизнь, правда? То есть — одного Женю. Солодкевич слушал, усмехаясь, нашу ползунковую критику и на прощанье промолвил:

Пошел Гаврила на рыбалку,

Он хлеб с червями уминал...

Такой смех на нас почему-то напал тут, но мы его отразили. Хохотала только я одна, еще Женя хохотнул, чтоб показать, что не обижен. Но всем хотелось посмеяться — по завистливым взглядам я это поняла.

Дорогой мы шли сначала впятером: я, Женя, Егор с Фаей и еще одно студенческое существо, такой женственный мальчик Миша, он со второго курса. Егор завлекал, конечно, Фаю, своим умом “ее стращая”: “Червь — кишечно-полостное, в нем гемоглобина нет”. И тут Женя ответил ему на языке врага: “A ты, Егор, напиши крупными буквами “ГЕМОГЛОБИН” и оклей всю свою комнату вместо обоев, и у тебя будет, на что равняться в жизни”. Он вообще говорил что-то не то. Даже когда мы остались вдвоем на пустой улице Ленина. Ты помнишь улицу Ленина? Идет от университета к Центру. И Женя говорил не то, и погода была не та какая-то. С неба мерзкий студень посыпался. Женя все: троп, синекдоха. А тут шел какой-то дежурный полуночный пьяница и говорит: “3а эту синекдоху тебя надо отмудохать!” (Извини за точность цитирования!) Конечно, мне дорога любая мелочь: все, что относится к Жене, становится нашей общей биографией? Так ведь? Прости, ради тропа!.. Через двадцать лет, когда мы с Женей будем праздновать юбилей знакомства, этого мужика грубого, может быть, будем вспоминать, как ангела с небес. Мы еще долго с Женей хохотали над его словами. И тут Женя даже взял меня под руку и перевел через полузамерзшую лужу. Мы еще долго говорили в подъезде и возле лифта, потом — возле нашей двери, а потом он повернулся и ушел. А пока мы говорили, мы часто приближались лицами друг к другу, потом снова откидывались. У меня началась антиперистальтика. Это уж как водится. Рифма: антиперистальтика — перестаньте-ка! Надо бы написать на эту тему. Но не могла же я первая его поцеловать? Какие у вас в столице веяния в этой области? Напиши! Просто голова не на месте. Он повернулся и ушел. Но все-таки он бродил со мною три часа, правда? Не зря же? А Солодкевич, кстати, разводится с женой, поэтому ему сейчас подмигивать как бы разрешено, что ему после развода — монашествовать что ли? Он — молодой кандидат, ему всего тридцать лет...”

На следующий день Женя и Егор не пошли на лекцию по истории партии. Они разговаривали как ни в чем ни бывало:

— Егор, ты что — уже выпил сегодня?

— Нет. Я просто... недоспал.

Казалось: будущее прекрасно в любом случае — пьешь ты или нет. Будущее казалось уже забронированным. Поэтому Женя сегодня разговаривал с Егором, хотя вчера они перебросились парой обижающих реплик. Да и не обижающих: все были так близки друг другу, что могли говорить все, что угодно. И вообще в свете нависающего прекрасного будущего невозможно было сердиться друг на друга. Тем более, что в настоящем многое не нравилось...

— Эта история КПСС никому ведь не интересна, правда, Егор!

— Почему... Если б всю правду о Троцком. О Сталине. О лагерях. Это было, было бы всем интересно!

— Ну, кто ж тебе ее даст — всю правду! Они о себе никогда этого не расскажут... А Шахецкая-то! Помнишь, как вчера встала на защиту моего рассказа? Так трогательно-неудачно — как из детсада...

Егор сразу:

— Так из нее вообще выйдет хорошая жена, кроткая.

В глазах Жени добродушие сменилось агрессией, как будто свет в светофоре переключили.

— Ты что! Мне не нужна кроткая жена! Я не хочу потерять форму!

Егор пошел еще раз навстречу: значит, Надька подойдет, она резкая.

Но Женя и тут возмутился: как можно — он, Бояршинов, никогда не женится на общежитской!

“Пижон”, — подумал Егор. Но в чем-то Бояршинов и прав. Лидия, она, как сестра... на всю жизнь.

Женя открыл папку и достал свой новый коллаж. Одна из купальщиц Дейнеки вырезана и любовно приклеена к ватманскому листу. А на причинном месте у девушки точно приклеена дверца с никелированной ручкой. Судя по суховатой графике — дверца вырезана из какого-то руководства по механизмам.

— Дашь перефоткать? — спросил Егор.

Бояршинов сказал резко: дескать, хитрый — хочешь разбогатеть на мне, ведь через двадцать лет это сколько будет стоить — такой коллаж, роскошь! Здесь цветение форм просто, монтаж выявляет скрытые сущности, как от столкновения двух элементарных частиц рождаются миры-при огромных скоростях.

Сказал и огорчился: Егор подумает, что я жадный, а ведь это все во имя прекрасного будущего, чтоб оно было еще прекраснее, не распыляясь в настоящем.

На самом деле Егор совсем не обиделся. Его-то будущее было еще прекраснее — даже без всяких коллажей.

5

На фольклорную практику их повез Солодкевич. Из вагона в Соликамске пересели в автобус и запели: “В первые минуты Бог создал институты, и Адам студентом первым был”... Они хотели сильнее обозначить свое присутствие здесь, в этом месте, и вообще — в эпохе. Казалось, что от слов песни, от выкриков Надьки и дирижирования Леонида Григорьевича они становятся еще студентистее. Потом пересели в тракторный прицеп, уже подверженный колхозной коррозии, и замолчали. Только хватались друг за друга во время резких бросков прицепа, скачущего по рытвинам. Лидии показалось, что Леонид Григорьевич слишком сильно прижался к ней, но тут их бросило в другую сторону, и она сама ударилась о Женю. Но в этом возрасте юноши не возражают, когда на них сваливаются фигуристые девушки.

На колхозной конторе висела цветная потрескавшаяся фанера: хохочущая женщина откинула голову под натиском чугунно прорисованных букв: “ЗДЕСЬ ШЬЮТ ИЗ КОЖИ”. Ее немой смех словно означал: какое там шьют, но если уж шьют, то бегите отсюда ради всего святого! Мимо шел мужчина, слегка обглоданный местной жизнью: на закорках он нес старушку, глаза ее были закрыты. Лидия сразу спросила у проходящей мимо женщины: “Что-плохо ей?” — “Нет, хорошо, — откликнулась собеседница. — Сын со свадьбы несет... гуляли два дня. Петровна вам потом попоет знаете как — вы ей только выпить поднесите”.

Побросав рюкзаки и сумки в клубе, в комнате для кружковой работы, они бросились к речке. Вода в Вишере бежала так быстро, что это казалось неестественным. Бояршинов подумал, что, как в коллаже, река методом наложения втиснута в общий простодушный пейзаж. В воздухе чувствовалась вибрация силы и угроза от движения водяных мускулов.

К берегу неподалеку причалил плот, какие-то люди стали выгружать с него рюкзаки и походное снаряжение.

— До самого Ледовитого океана уже поселений нет, — сказал Солодкевич. — Откуда же эти приплыли, если в верховьях нет никого.

— Пойду выясню, — отозвался Егор.

Видимо, выяснение было настолько захватывающим, что он погрузился вместе с туристами на плот и исчез.

Ночевать отправились в клуб, а Солодкевич, отвечавший за жизнь и здоровье студентов, пошел на поиски Егора. Все уже улеглись вповалку на постеленное на полу сено, а комары вылетели на еженощный промысел, когда с берега Вишеры вернулся Леонид Григорьевич. Он был один и — судя по дыханию — опечален. Но печаль не могла до конца вытеснить его живость. Он чуть ли не с размаху упал рядом с Лидией, то есть с самого краю. И сначала затих. Только она начала всплывать к какой-то сияющей поверхности — привалился! И как-то всё молча, как бы нечаянно. Лидия очумела от перепада реальностей и тоже как бы нечаянно выставила локоть: “Надька, ну что ты — душно!” Солодкевич, несмотря на локоть, прижался еще плотнее. Тогда Лидия увесистой ручкой резко отмахнулась.

Утром Солодкевич встал свежий, первозданный. Губа, правда, у него была сильно разбита и распухла. Но он весело объяснял всем: Шахецкая как-то беспокойно очень спит, зовет Надьку, вот на губе и отразилась ее бурная внутренняя жизнь.

Егор появился как ни в чем ни бывало, но с огромной щетиной. Фая Фуфаева как-то даже величественно смотрела на подбредающего Егора. Она спала прекрасно. В свете обязательного сияющего будущего Егор напрасно что-то там такое исчезал, появлялся, выпивал, словно пытался уклониться от гарантированного счастья.

Солодкевич был человек мудрый. А мудрость всегда ведь выглядит просто: пять-шесть движений и семь-восемь слов. Он послал Егора в магазин — дал три рубля на вдохновляющую влагу. Остальным сказал:

— Работать будете вместе: Егор — для затравки фольклорной ситуации выпивать с бабушками, а вы все в это время не зевайте-записывайте.

Витька Шиманов от Аграфены Петровны с трепетом записывал: “Полный колос клонится к земле, а пустой свою голову к небу топорщит”. Ему казалось, что перед ним раскидывается вечная мудрость, залог всего самого лучшего на земле. Вот оно добро народное!

Лидия карябала своими клиновидными рунами: “на розову траву, ой да на розову траву”. И этот формализм ее мучил и опустошал. Розовая трава — какая-то инопланетная, откуда это залетело, раздраженно думала Лидия. Народ... Он сплошь окружен всякой зеленью — хвоей, листвой, травой... Куда его тянет на декаданс?!

Фая величаво запечатлевала: “Девки молоденьки — глаза-смородинки”, убеждаясь: сама-то она полностью соответствует этому определению. Гарантия светлого будущего крепла в ней с каждым записанным словом.

Надька у пожилых сестер Отеевых услышала:

Девки, пойте, девки, пойте,

Я старуха, да пою.

Девки, дайте по платочку,

Я старуха, да даю.

Пропев, бабки смущенно потупились.

— А вы не стесняйтесь, — подбодрила их Надька, ощущая, как от спорящейся работы по всему телу разливается уют.

— А вы нам плесните, — с безучастным видом сказала старшая сестра, словно это взбрело ей в голову только что, а так-то ничего, вроде, и не хочется.

— Егорушка! — крикнула в окно Надька. — Иди сюда!

Егор прибежал со скляницей от Аграфены Петровны — разделил остатки всем, включая себя. Ожившие сестры дружно запели:

Девки, дайте, девки, дайте —

я старуха, да даю!

А Женя Бояршинов в это время лежал на солнечной полянке и сочинял по поручению Солодкевича программу отвального концерта. В знак благодарности нужно было подарить колхозникам прозрачное веселье, показать, что ученые люди тоже могут веселиться. Однако муравьи залезли Жене в нежные складки тела, а оводы пытались отсосать его кровь. Насекомые были на стороне фольклора. Не вынеся этой пытки, Женя бросился бежать. Налетел на Солодкевича и неожиданно заметил, что тот похож на шмеля или другое опыляющее насекомое: полосатый свитер и рыжие кудри просто жужжат в глаза.

Возле калитки Анны Герасимовны стоял слегка подвяленный фольклором Шиманов, покуривая с довольным видом: много поработал.

— Ты будешь что-нибудь свое читать на отвальной? — отеческим тоном спросил Женя.

Шиманов сразу оживился и начал:

— Ну, бей меня, народ мой, бей,

Но справку при себе, что ты народ, имей!

— Ну хватит, — сказал Солодкевич, — Хорошо. А может, лучше ваше это... про акулу?

— Как там у тебя, — подхватил Бояршинов, — “За мною акула плывет и хочет мною поужинать, вот. Но я эту тра-та-рам акулу— ударю в скулу”?

— В шершавую скулу, — довольный, поправил Шиманов Женю. — Нет, не поймут селяне. А вот Егор тоже может пригодиться, — сказал добрый Шиманов .— Он всего Ильфа-Петрова наизусть знает.

Солодкевич разбудил Лидию в шесть часов:

— Шахецкая, сегодня вы услаждаете наши желудки. Не забыли?

Она пошла умываться к медному рукомойнику, который задумчиво, по-мойдодырски растопырился возле крыльца. И вдруг Лидия поняла: вот почему “на розову траву”! На кошенину падал свет зари и окрашивал ее в бледно-кисельные тона. Умывальник же уверенно вносил в это высокое звучание свою густую зеленовато-окисленную ноту.

Лидия добросовестно разварила в мелкую труху рыбные консервы, добавив неизвестное количество соли. При этом ее укусила какая-то муха: глаз заплыл и упрямо отказывался смотреть. Женя попробовал варево и сказал:

— Лао-цзы бы после первой ложки с осла упал.

— Ну, во-первых, с мула, а во-вторых, как даос он испытал бы озарение, — серьезно сказал Солодкевич.

Из клуба выбежала Надька и закричала:

— Приближается ураган! Приближается ураган!.. Кстати, Лидия, что с глазом?

Весь день небо что-то угрожало, обещало, но только к вечеру исполнилось предсказание радиоточки: деревья падали с зубным хрустом, в одном месте обрушился электрический столб, не стало света. Студенты во мраке укладывались на ночлег. Солодкевич, как позапрошлою ночью, втиснулся рядом с Лидией, посмеиваясь:

— Вы ведь теперь у нас соль земли!

А Лидия ничего не отвечала, опустошенная кулинарными неудачами, оплывшим глазом и разрушающейся жизнью. Никто не смотрит в ее сторону, вернее смотрят, но каким-то аннулирующим взглядом.

В это время рванул с новой силой ветер, с жалобным кряком полетело очередное дерево за окном, по крыше хлестнул ливень. И тут три местных голубчика пропели бодро, упирая на свое родное “О”:

— И ДОрОгая не узнает, какОв танкиста был кОнец...

Надька и Фая заспорили, кому завтра дежурить по кухне. Когда в их голосах возникли кликушеские тона, Егор взмолился:

— Прошу: не надо крови! Я так ее боюсь.

Лидия улыбнулась его миротворческим усилиям и тут же засопела. Солодкевич выждал, когда по всем телам пойдет гулять обобщенно-ровное дыхание и срежиссировал случайное прижатие к Лидии. Он был гораздо осторожнее, чем в своем предыдущем опыте. Лидия опять очнулась и лежала, раздуваемая сомнениями. С одной стороны, надо бы и начать какие-то объятия испытывать, почему бы и не Леонид Григорьевич... Он ей вполне нравился, если бы... зачем он не погуляет с нею вечером по берегу? Ну, сегодня была гроза, а вчера!.. “Ну, как я это представляю: сначала бы поговорили, а потом бы обнял. Я что — грелка ему?” Она забормотала что-то невнятное, легко лягнула коленом. Бедный преподаватель закряхтел и опять отполз в дальний угол, делая вид, что ну невыносимо прямо комарья налетело.

6

Скачком наступила осень.

— Фая Фуфаева беременна! — Надька, шепнувшая эту громокипящую новость Лидии, сама выглядела как воплощенное отрицание плодоносящей функции: постриженная под мальчика, в болтающихся на длинных ногах брюках, да и дохнула едким табаком прямо в щеку.

— Откуда ты знаешь?

— Каждую перемену ест яблоки... А меня Витька уже дважды просил замуж выйти. Я боюсь! Всю жизнь мать мне твердила: “Больно ты бойка, бойка — ой, в подоле принесешь! Вострая ты, Надька, смотри, родишь раньше времени!” Нагнала на меня страху...

Вчера Лидия столкнулась нос к носу с Солодкевичем. Все лето они не виделись. Как провели?.. А у вас как?.. Я с женой измучился. Tак вы же давно развелись? До сих пор сужусь (победный смешок). А вы, Лидия?.. А я к подруге в Москву...

Он пригласил ее в кино.

Лидия сколько раз плакалась Юлии в Москве: почему я такая несдержанная, испинала бедного Леонида Григорьевича, а Юля добавляла: “Лёнчика бедного”.

Лидия вернулась из Москвы, подбодренная мыслью, что надо брать мужика голыми руками. Юлия не только словами подбодрила подругу, но и наглядно: полтора месяца перед Лидией разворачивался роман подруги с проректором МГУ. Юлия относилась к этому, как к сложному, утонченному аттракциону: захватывает дух, небо и земля меняются местами, а потом еще наступает мгновение понимания и преданности, которое от настоящих не отличишь!

— Когда в кино-то идете? В какое? — тормошила ее Надька.

— Слушай, ты, наверное, будешь смеяться, но я забыла, какое кино. Что-то очень известное. Сегодня в семь тридцать, в Доме железнодорожника.

— Ты что-то колеблешься, Лидия? Все равно иди — там все пройдет, — Надька рассуждала, как гениальный полководец (ввязаться в битву, а там посмотрим). — Лидия, ты сейчас вся такая габаритная, красивая, я даже завидую... (Большие батальоны всегда правы).

— Ради Бога, Надька, я от родителей узнала, но ты больше никому... Леонид Григорьевич судился с женой... раздел имущества. Там столько мне непонятного: срезанная люстра, какие-то детские шапочки, которые вязала его мама. Это же для его детей? А он хочет отобрать! Одного ребенка он от жены отбирает себе. Папа сказал, что в мелочных мужчинах есть что-то смешное.

Надька пожала плечами: какая ерунда!

— Иди и ни о чем не волнуйся: Солодкевич скоро защитит докторскую — денег вам будет навалом.

В Дом железнодорожника Лидия пришла, кажется, слишком рано. А потом она вдруг поняла, что до сеанса осталось пять минут — кругом забурлили струи входящей толпы. Солодкевича не было. Вдруг из человеческих струй оформился Александр Юрьевич Грач, рядом с ним, ну очень тесно, стояло какое-то эффектное создание в супер-модном болониевом плаще.

— Выручите меня, умоляю — на билет! Я тут случайно совсем шла мимо...

— Дорогая Лидия, разумеется!-жестом миллионера Грач протянул ей три рубля.-И упаси Бог вас возвращать! Кланяйтесь от меня Анне Лукьяновне и Льву Аронычу!

Начался ликующий мажорный киножурнал: там сеяли, плавили сталь, запускали самолеты, испытывали машины, ткачихи ткали десятки километров ситца, в общем, всеми силами старались развеселить Лидию. Но у них ничего не получилось, пока не раскрылась дверь и в призрачном трепещущем конусе лучей появился Солодкевич. Но появился он с большим добавлением: курсовички и дипломницы мерцающей стайкой потянулись за ним.

Лидия поняла вдруг, что папа прав: Солодкевич смешной человек. Какой-то малолетка, если он это вот все специально сочинил... Фильма она не запомнила. Он закончился, и Лидия первая выскочила из зала. Она направилась в общежитие к Надьке.

В комнате Надьки не было, и Лидия побрела на общую кухню. Там вся в распущенных волосах стояла Инна Разлапова и что-то быстро мешала в кастрюльке, пыхающей зеленым паром.

— Фитиль вывариваю — от примуса, — деловито пояснила она, — знаешь, какой пояс красивый будет.

Лидия заглянула в кастрюлю: там в пузырчатых слоях вилось нечто вроде плоской зеленой змеи.

Лидия хотела спросить, но тут же сама вспомнила, что Надька должна была делать стенгазету.

— А ты, Инна, почему не делаешь “Горьковец”?

— Я еще из себя-то не все сделала, — и Инна озабоченно подлила в варево что-то из уксусной бутылочки и подсыпала краски из пакета. Долго все перемешивала.

Пар побежал вверх с фиолетовыми прожилками, отбрасывая на лицо Инны размытые рефлексы.

Пылая Солодкевичем, Лидия с топотом обрушилась с пятого этажа на первый.

— Что с тобой? — искренне испугался Женя. — Бледная...

Но он тут же спохватился и добавил, набирая привычный тон:

— Словно ты попала под первый трамвай, как Гауди в Барселоне!

Лидии показалось: сердце вскочило на коня. Она замерла, надеясь, что Женя еще произнесет какое-то количество звучных красивых слов. Надька с сигаретой наготове, как мужик, переминалась с ноги на ногу: “Пойдем поговорим!”.

Лидия обрушила на Надьку бурные жалобы, а та пристрастно выслушала, потом напоследок затянулась от плюгавого окурка и сказала:

— Ты, девка, не поняла! Здесь все... вообще-то ты должна чуть ли не ликовать. Солодкевич испугался, вот и набрал для уверенности этот цветник ходячий...

Вдруг Лидия резко устала: давай, Надька, ни слова больше о нем.

— Ладно. Вот тебе новость: Фая выходит замуж за Егора. Она сказала, что уже на третьем месяце.

Усталость как будто смыло этим известием.

Лидия встрепенулась: надо бежать в тихое место, домой, зализать раны, а после ванны, впечатляющего ужина и дремоты с книжкой на диване — можно посочинять поздравительные оды на свадьбу Егора и Фаи. Скорее, скорее!

Надька ворвалась в помещение, где камлали над стенгазетой, и метнулась к Бояршинову. Женя в это время стоял возле доски и вещал:

— Несчастные! Вы даже не представляете, как можно нарисовать траву! Вот так рисует Жан Эффель (заскрипел мелом по доске), это три запятых. А вот так изобразил бы Ван Гог — три змейки. На иконах, — он вознес перст, — какая-то первозданность.

Надька остановилась. Послушала немного, но на Дюрере (пантеизм, в каждой травинке Бог) безжалостно прервала:

— Слушай, философ, догнал бы ты Лидию, проводил… вы вообще очень дополняете друг друга.

— Что? Лидию? — захохотал Женя. — Эту городскую дурочку, мутирующую в городскую сумасшедшую!..

Все, кто присутствовал, растерялись. Женя и раньше говорил оригинальные гадости, но про окружающий, про отдаленный мир. Своих, которые сердцевина мира, он не трогал. И это мило всех сплачивало, делало своими в огромной мере. По неопытности они не знали, что его нужно было остановить сразу. Теперь все вдруг спохватились... Чтобы отвлечься от тяжелого перекатывания внутри — последствия слов Бояршинова, — они продолжили работу над “Горьковцем”. И все они думали: как отомстить за Лидию.

Егор бормотал:

— Конечно, можно обозвать каждый атом, но...

— Но станет ли от этого мир лучше? — закончил Витька Шиманов.

4. Рюмка мести

1

— Но Лидия ничего не должна знать, а то запоет опять: “Да Женя не такой, внутри он гораздо лучше”. Есть в ней это пустое интеллигентствование.

— Девочка из профессорской семьи, что вы хотите...

— На нашей с Фаиной. Свадьбе. Мы осуществим! Возмездие. Это будет операция “рюмка мести”!-Егор, конечно, был уверен, что прекрасное будущее обеспечено: мы будем работать, развиваться, и в результате... Свадьбу Егор допускал как приятный довесок к твердому сценарию грядущего. — Спирт подкрасим соком, а Женя пить не умеет... вот и будет месть.

— А где спирт взять?

— У Аллы Рибарбар, она же медик.

— У, кислогубый, — лихо подхватила Галька идею мести, когда после лекций Надька зашла к ней в магазин. — Сказать, что Лидия — сумасшедшая!

Теперь уже Галька после работы зашла к Алле Рибарбар.

— Как Вадик? — спросила подруга.

— Пишет, что соскучился, а ты как — завела кого-нибудь?

— Венера любит досуг, — степенно ответила Алла. — А где у меня досуг? Знаешь, сколько медикам задают учить... А на свадьбе Егора кто-то будет из мужчин свободный?

На свадьбе из мужчин был еще Володя Пилипенко — Вол, бывший телохранитель Егора в школе. Его взбодренное холодом лицо постепенно в квартире нагрелось и начало струиться невиданным здоровьем. А Володю поразило, как блестят гладко зачесанные волосы Лидии:

— В твою голову можно смотреться, как в зеркало!

— Слушай, меня тоже все спрашивают, что я с волосами делаю, чем их смазываю, а я ничего... Мы, Володя, с тобой поговорим после, ладно? Я должна еще поэму досочинить... Ты ведь в этом году школу закончил: куда-то поступил?

— Поступал в универ на физику, не прошел.

— Жалко, потом это обсудим, хорошо?

— Прошлое — ничто, будущее — всё! — холодно-хрустальным голосом заявил Бояршинов. — Один звонок может изменить всю жизнь, судьбу.

Он собирался звонить в редакцию журнала “Юность”, куда месяц назад послал свой рассказ.

— Да ну, не может быть. Один звонок не может изменить жизнь, — возразил Вол.

Бояршинов не удостоил его ответом. Он уже со смехом показывал жениху щепотку фиолетовых лепестков, туго спеленутых ниткой: мол, купил невесте мерзкий кусочек цветов — ничего другого не нашел.

Невеста, то есть Фая, удачно скрывавшая свой токсикоз жеванием яблока, призывала всех рассаживаться. И тут Лидия заметила, что Галька с Аллой как-то странно-подозрительно хихикают вокруг Жени, накладывая ему салат в тарелку и что-то переставляя в приборе.

— Вы чего?

— Да ты, Лидия, посмотри на блюдце под лимонами. Узнаешь? Это его мы вертели здесь на спиритическом сеансе!

Мстители учли все, кроме того, что рассеянная Лидия сядет рядом с Женей. Мама Егора быстро сказала первый тост за молодых, Лидия подняла рюмку и хватанула чего-то расплавленного, но, видя, что все пьют и не морщатся, подавила кашель. Володя, сидевший справа, еще потянулся к ней чокнуться, и она еще раз глотнула спирт, закрашенный соком. Это была “рюмка мести”!

Крепясь на стуле, Лидия ощутила жажду и яростно выпила остатки.

Теперь если взять большие ножницы и нарезать на мелкие разноцветные куски все, что было, а потом кое-что потерять, остальное же склеить в произвольном порядке, получится то, что стала воспринимать Лидия после выпитого спирта.

Лидия искала в себе центр тяжести, чтобы встать и уйти домой, а там, в тиши, расставить по местам все куски сегодняшнего дня. Фая сразу же поняла, что Лидия выпила “коктейль мести”. Пошептавшись с Надькой, она снарядила Володю проводить Лидию. Пришлось рассказать ему про “городскую дуру” и про план мести. И про рассеянность Лидии...

Лидия властно приказала шубе надеться на плечи, и та послушно прошелестела и легла на плечи, а шапка села на голову. На самом деле Володя в это время долго мучился, пытаясь втиснуть ее крупное тело в одежду. Калейдоскоп кусков нарезанной действительности крутился в голове Лидии. Она слышала, как Женя, захлебываясь от восхищения собой, произносит длинный тост:

— ...Я смотрю на часы-они остановились. Пусть жизнь никогда не остановит нас, как эти часы! Я вижу арбуз: он разрезан. Пусть жизнь никогда не разрежет нашу компанию на отдельные куски...

Только тут до Егора дошло, что “рюмка мести” попала не по адресу, и он восхитился непредсказуемой драматургией жизни. Но тут же слетел с высот суперменства, схватил бутерброд с ветчиной и стал совать его в рот Лидии: “3акуси!” Она лишь вяло помяла челюстями. “Вспотеет, мы пойдем”, — сказал Володя и вывел Лидию.

На улице Володе пришлось в прагматических целях обнять ее. Она, конечно, статная от природы, но и он как никто силен физически! Первый снег обильно наметал пышные сугробы, и Лидия уселась в один из них:

— Ты, Володя, иди! Не задерживайся. Я уже свой дом вижу... А мне нужно многое продумать. Да и родители не должны увидеть... в таком виде. Я немного очнусь пока. Ты Жене не говори, что я купалась в сугробах тут...

Володю поразило, что она еще думала о Жене, но, впрочем, ей не известно ведь, как он о ней отозвался. Ему хотели отомстить, но Лидия же и подорвалась на этом спирте. И хорошо ведь, думал Володя, хватая ее чуть ли не в охапку и волоча к дому. Сначала Лидия чувствовала, что это как бы отцовские объятия. Вдруг откуда-то — обжигающе-бешеные прикосновения снега к шее: это Володя растирал ей шею и лицо, чтобы привести в сознание. И как бы по необходимости — целомудренно-обнимая Лидию, он старался сильнее прижать ее к себе. Но вот они уже возле самого ее подъезда, а Лидия снова села в сугроб:

— Всё! Сама... Спасибо, Володя! Иди. Я сама тут... Подожди! Не говори ничего никому... Жене ни слова.

Он ее тащит, весь в поту уже, а она села в сугроб и говорит только о Жене!..

— Лидия, лежать в сугробе — это бывает, но для профессорской дочки не очень хорошо. Вот кто-то мимо пойдет и увидит.

Он поднял ее и начал втискивать в подъезд, приговаривая: все будет нормально, не надо бояться родителей. Все вообще будет прекрасно: вот что означал его полубратский поцелуй. Все произошло так внезапно, что Лидию не успело даже затошнить от присутствия... от такого присутствия (потом Алла скажет: Володя — единственный мужчина, от которого Лидию не тошнит!). Это был первый поцелуй в ее жизни. Просто он ее, как спящую красавицу, разбудил! И она ответила тоже поцелуем! Тут-то она и протрезвела: ого, вот какие силы, оказывается, таятся в очень простом, нежном... нежном... хорошее средство протрезветь, надо бы сразу так. И напрасно она боялась родителей: супруги Шахетские были в восторге, когда увидели Володю, который, плотно обнимая их дочь, вошел в дверь. Они поверили, что эти подсобные объятия несут в себе много искреннего.

Лев Ароныч, как купец, потирал руки до полуночи, а Анна Лукьяновна без конца бормотала:

— Какой могучий молодой человек, с умным красивым лицом!

2

Через неделю Володя ушел в армию.

Но всю эту неделю — семь дней — каждый день встречая Лидию, он чувствовал, что его куда-то вот-вот унесет, но не про армию думал, а куда? Каждый день он твердил Лидии, что не он ее спас от мерзлого сугроба и звенящего ледяного тела, а она его — от плутаний в пустоте...

Она же видела Володю в каком-то светящемся живом изумруде.

Квартира вела себя очень деликатно, всем своим нутром подчеркивая, что дома они вдвоем: “Не бойтесь, ребята, во мне сейчас никого, кроме вас, нет!”. Это выражалось дружелюбным журчанием в санузле, пением счетчика и еще какими-то неизвестными, но не пугающими звуками. Лидия в это время мучительно боролась с яичницей на кухне (с одного края она колыхалась жидко, а с другого уже подгорала). В кабинете профессора Шахецкого Володя рассматривал побитые и склеенные горшки научно-обшарпанного вида. Но как молодой растущий организм он с интересом прислушивался к скворчащим звукам из кухни. По направлению к кабинету потянулась струйка чада, за ней ворвалась Лидия с криком: “Садись за папин стол!”.

— А чем эти сосуды склеены?

— Бери ручку! — еще свирепее закричала Лидия.

Он безропотно и даже с веселым ожиданием сел в кресло (пронзительный писк моды шестидесятых: оно крутилось вокруг своей оси).

— Теперь пиши! — приказала Лидия.

— А что?

— Научный труд!

— Но я должен поднять соответствующую, очень соответствующую литературу, — и он поднял Лидию на руки.

На миг ей даже показалось, что она взлетела сама, а он только для порядка ее в двух местах поддержал.

В это время входная дверь открылась и степенно вошел Аркадий. На самом деле не замечая Лидию и Володю, хотя в это трудно поверить, он расстегнул пальто и прошел к книжным полкам. Затем метнул в сестру обличающую молнию взгляда:

— Где истории Византии? Я поспорил с Демой о монофизитах. Если ты роешься здесь, то зачем?!

Лидия увесисто-упруго спрыгнула с рук Володи, и они бежали на кухню от дальнейших обличений. Володя послушно поглощал обугленную яичницу.

— Лидия! Теперь давай поедем ко мне, — внезапно сказал он, и фраза прозвучала утонченно-развратно, как цитата из Мопассана.

Лидия задрожала и подумала: а, будь, что будет. Сегодня три пapы, их побоку. И они прогромыхали через весь город к коммуналке Володи.

На подходе к дому Володя сказал: в этой коммуналке они в восьмом классе встречали новый год в ванной, в самой ванне, все дети одного возраста собрались и инсценировали книгу “Трое в лодке”, там была темнота, и один лаял. А девочкам сказали, что...

Лидия не слушала. Она думала, что все должно произойти на кровати. Все, а что все?

Оно все там и произошло. Володя разложил на покрывале с нездешними жар-цветами какие-то тусклые, поломанные фотографии и документы. В общем, весь семейный архив. Хотя думали о будущем, но и прошлое по какому-то здоровому инстинкту не отбрасывали. Володя показал свое свидетельство о рождении:

— Вот видишь: отец… А вместо отца… вернули в виде справки о реабилитации. Даже лагерной пыли не осталось. Мать всегда ласковая, а я бы в детстве все отдал, чтобы иметь такого сурового, с огромными недостатками… как у тебя или у Егора.

— Ты куда? — спросила Лидия.

— Там мама оставила поесть, мы сейчас… вдвоем, я принесу. Много оставила, ты мне поможешь.

Он принес жареной картошки и суп:

— Приду из армии, закончу институт — ты у меня никогда пол мыть не будешь! А знаешь, как я хорошо умею готовить (хотя он ни разу за это не брался, но был уверен, что за три года армии да пять лет института он уже всему научится, так что это была уже и правда).

— Ну а я буду стирать, — решила не уступать Лидия. Вот что такое счастье, подумала она: когда всю жизнь Володя варит суп, я за стенкой белье полощу и мы разговариваем… о чем? Обо всем на свете! А свет большой, хватит разговоров на всю бесконечную жизнь.

Они вышли на общую кухню, чтобы трепетные коммунальные старушки не подумали чего — из жалости к этим старушкам, чтобы те не мучились своими подозрениями. Володя мыл посуду и говорил:

— Как я Егору завидую: он уже всем обеспечен, женой, ждут ребенка, когда я вернусь из армии, он уже будет четвертый курс заканчивать. А я написал “интузиаст” в сочинении, думал, что от слова “интуиция”… И вот будущее — нормальная жизнь — откладывается на три года. Егору хорошо.

— А я Фае не завидую, — сказала Лидия и с фольклорным выговором добавила: “Егорушка-то водочку понужат”.

Одна из старушек радостно резонировала на последние слова:

— И твой еще будет понужать, Володька-то, — в лице ее собралась вся ее бедная, по мелочам хищная жизнь. Чувствовалось: она хотела добросовестно объяснить всем людям с улыбками, что они не правы. Бескорыстно она пыталась подготовить к злобной гармонии жизни. А то чего это: у всех хорошо, а у меня плохо! Пусть же и у всех будет нормально, как у меня.

В эту секунду Лидия думала: не для того какой-то высший дирижер сдирижировал “рюмку мести”, чтобы жизнь Володи утонула в ней, в рюмке.

Другая старушка с паутинами морщинок и вся какая-то хрустящая от худобы поправила платок на голове, зорко вгляделась в просеиваемую муку (не упал ли волос):

— Куда ветер, туда и снег, — с жалостью посмотрела она на громадного Володю.

Даже Володя, который сталкивался с нею на кухне всю жизнь, ничего не понял, а уж Лидия тем более.

А старушка вслух, не замечая этого, выпустила мысли: “Отец в восемнадцать лет привел невесту, а через пять лет уже в зоне сгинул. И сын до армии туда же!” Она понимала, с одной стороны, ее жизнь пропала: муж без вести на войне, а сын допивает где-то свои явно последние литры, но горячо пекло в груди от желания, чтобы жизнь ее была светочем для всех, кто встретится у нее на пути.

Неужели так в жизни все время — из одной тяжести в другую прыгать, думала Лидия: из-под пресса родителей под какие-то вообще непонятные занозы. Она сказала тихо: Володя, пошли в комнату, мол. А старуха почувствовала горькое торжество: никому правда о жизни не нравится. Горькое такое, щемящее чувство.

— Ну я вам, баба Люся, патрон-то послезавтра поменяю, — как ни в чем ни бывало сказал ей Володя.

Так вот почему она злобная: Володя из-за меня не успел патрон ей поменять. Как хорошо! Лидия с возвратившейся легкостью снова распахнулась к миру .

— Как я тебе не оттянула все руки, как у тебя силы-то хватило нести! — в комнате продолжила невнятный лепет, не заботясь ни о каком уме.

— Каждое утро я эту гирю бросаю с чувством долга, а тебя-то я с другим чувством нес.

— С каким? — допытывалась Лидия.

— Сейчас, я должен вспомнить, — и он схватил ее снова и носил взад-вперед по комнате, приговаривая: “Что-то не вспоминается, не вспоминается… Вот сейчас вспомнится! Сейчас, сейчас”.

И долго он так вспоминал, но не вспомнил, хотя Лидия ему помогала, трогая губами то одну щеку, то другую. Потом, когда им это надоело, он свалил ее прямо поверх разложенного семейного архива на китайское одеяло и возгласил:

— Ты мне напишешь расписку сейчас, что выйдешь за меня замуж после армии.

— О-о-ой, — с задумчиво-испуганным лицом Лидия протянула довольно. — А где же мы печать возьмем, чтобы заверить? Отпечатки пальцев поставим?

— Да ты что: в тюрьме, что ли? Это для тюремной картотеки... — неприятным голосом протянул он.

Она вспомнила, что отец Володи погиб в лагере. На несколько секунд ей показалось, что комната стала камерой, а голоса соседок в коридоре и на кухне — перекличкой. Отгоняя видение, Лидия тряхнула головой и весело сказала:

— Ну я пока напишу, набросаю, дай мне пять минут, только не вижу тут соответствующей литературы — в помощь начинающей невесте.

“Милый Володя! Пишу тебе сию расписку (слово “расписка” она подчеркнула). Клянусь небезызвестным тебе сугробом возле моего дома, а также “рюмкой мести”, толкнувшей нас в объятия друг друга, что выйду за тебя замуж после армии. Температура воздуха минус восемь. Лидия Шахецкая”.

— Число поставь, — сварливым голосом сказал Володя. — А то знаю вас, вертихвосток. И вышел на кухню, бросив: “Я за киселем”.

Он принес кисель, который своей ядовитой малиновостью вызывал ассоциации с текстильным производством . Они омочили губы и приложились к расписке. “Расписку принял”, — коряво приписал Володя .

Тут оба поняли, что здесь драматургия их иссякла.

— А сейчас идем в кино, — этими словами Володя завершил эпизод.

3

На полигоне Володе нужно было по штатному расписанию проверять емкости с окислителем для ракет. Ингибиторные примеси быстро распадались, и фтор в топливе мог взорваться. Обычно, как и все в обслуживающей команде, проверку окислителя Володя делал небрежно, на бегу. А тут что-то на него нашло: надел химкостюм, натянул маску. Конечно, упарился в казахстанской жаре да еще и заслужил насмешки и упреки в суетливости: “ишь какой, хочет, чтоб начальство заметило!”.

Но когда Володя влез на многослойную стенку да нагнулся над клапаном, ему в лицо ударила струя. Первый случай на полигоне. Специальная резина на маске сначала отшелушивалась чешуйками, потом начала отпадать струпьями и лентами. Автоматически сработал химдатчик, заныла сирена, так что бегали два часа, ища, где ее выключить (секретность) и старшина Лянтс развешивал в воздухе словесные загибы с приятным таким прибалтийским акцентом.

...Иногда под видом усердного несения службы они забивали на эту службу. Например, фургон, набитый аппаратурой, уезжал якобы на заранее выбранную координатную точку в степь. Для проверки связи с орбитой. Фургон обязаны были сопровождать офицеры, но чаще они забивали на все с еще более могучей силою. Так что удалившись “на точку”, все во главе с Лянтсом отправлялись на озеро, оставив салагу-первогодка и строго наказав держать сигнал.

Один раз во время таких шараханий по степи наткнулись на курган. Володя первый заметил, что подножье его окаймлено идеальным кругом из повалившихся камней. Если бы они не были повалены тысячелетними силами, то выглядели бы как метровый забор. Кто его знает почему, но солдаты резво кинулись на верхушку кургана. На вершине лежал камень, оказавшийся смутно выглядывающим лицом с поджатыми под ним руками и ногами. Глубоко в кремнистое тело было врезано подобие кинжала.

— Этот идол, — сказал несостоявшийся студент Лянтс, — защитный дух захоронения. Или сам похороненный.

И что вдруг случилось со здоровыми, не совсем тупыми парнями? С громким пустым смехом они бросились выковыривать из земли каменного воина. Мечтали привезти его на полигон и свалить рядом с пусковым ракетным столом: будет контраст, как на газетном снимке под названием “Прошлое и будущее”. И возились несколько часов, и надорвались, выбивая идола из земли. И решили проблему (грамотные парни!) погрузки, упаковки, разгрузки. И договорились с охранной частью… По жаре работали, не снижая темпа. Двигались, как под наркозом. И чувствовали при этом, что кого-то хитро обманывают, что-то весело и быстро тырят. А небо в степи совсем не то, что в Перми. Это какая-то сплошная дыра из голубизны, если нет облаков. И Володя, волоча вместе со всеми холодное и упрямое тело духа-хранителя, заметил это небо, а также то, что оно стало высасывать мозги из-под крышки.

Их, материалистов-атеистов-добровольцев, нисколько не ввело в ум, что первогодка Ширяев, радостно сунувшийся из двери кунга помогать, тут же стесал себе два ногтя, а через сутки проеденный клапан пропустил смертельную струю в лицо Володи. Если бы он не надел раз в жизни эту маску… Ширяев, суеверный, как все атеисты, сказал: мол, зачем мы ворочали эту… потревожили себе на голову!

Да, у этого древнего половца или гунна, оказывается, были свои приемы борьбы за собственное достоинство.

4

Лидия исписывала целые вороха листов, так что у самой в глазах рябило от характерных ломаных росчерков влево: “Володя, дорогой, уже почти год, как ты служишь, а я тебя по-прежнему люблю. Нет, еще больше! В твоем последнем письме, в его тоне, мне показалось: было что-то гнетущее. “Многое надоело”, пишешь ты. Часто пишешь: “Но я держусь, и все держатся, молодцы”. И вообще: “вдруг появились тюльпаны по всей степи”. Никогда ты раньше про цветы не говорил. Может, у тебя что-то случилось? Каждую минуту я тебя здесь поддерживаю.

У Витьки Шиманова нос стал еще более луковицей, и лицо от этого еще добрее. Я опишу его подробно, чтоб тебя развлечь. Жаль, что это не кино, чтоб все показать, как на экране. Витькино сходство с луковицей увеличивается длинными волосками на верхней губе. Глазки маленькие, в них сконцентрировано желание что-то отремонтировать. Они так и рыщут по сторонам: где бы тут найти сломанный утюг или стул. И вообще вся его фигура кургузая в виде кирпича устроена так, чтобы куда-то втиснуться и что-то исправить. В руке у него всегда портфель, а в портфеле все время что-то звякает — приспособления для всякого ремонта. А стихи он никогда не записывает, а сочиняет и закрепляет в голове. Все к нему относятся как к надежному и умелому домашнему существу. А он часто этим огорчается, особенно — в отношении Надьки. Ну, я тебе рассказывала, Витка был в нее влюблен.

Ну, теперь добрались до Надьки. Ты, может, думаешь, что она всё такая же тощая, вся из костей? Ничего подобного, хотя и тогда была в ней привлекательность Мэри Пикфорд. Она сейчас поняла, что нужно сильной половине, и вот сделала над собой усилие и расцвела… Даже волосы перекрасила и завила. Представляешь?

Ты не знаешь, наверно, но Грач пробирается через частокол девушек всю жизнь!!! Тут меня берет отчаяние, потому что можно же было ожидать: когда-нибудь время на него подействует. Но он переживает многочисленные мужские расцветы! И вот, по несчастью, следующее его возрождение совпало с расцветом Надьки (может быть, у нее — единственным, какая это несправедливость!). При этом Грач — друг моих родителей. А сейчас я заранее должна, что ли, думать, что он — негодяй? Он все равно Надьку бросит. Я и Надьке ничего не могу сказать: как же опоганить ее первую влюбленность? Не буду больше об этом писать; такая злоба накатила на дядю Сашу, хоть теперь все время его в кавычках мне писать… И вот на диалектологической практике, в деревне, представляешь, погода была отличная, Надька и Грач вдвоем все время ходят и записывают образцы местных речений. А Витька совсем потух. И на его лице написано: “Конечно, кто я — и кто Грач, доцент”... А у нас есть Инна Разлапова. Она все время занимается собой и озабочена, чтобы беспрерывно цвести. Она процессом немного через меру увлечена. Каждую свободную секунду делает или массаж, или завивку, или мимические упражнения, или обтирается холодной водой, единственная из всех моих знакомых красит ногти на ногах. Инна даже при ярком деревенском свете — словно в тени. Иногда она говорит: не пойду сегодня записывать говор — слишком влажно для моих кудрей, они разовьются. В общем, один раз Инна и Витька вместе дежурили на кухне. Это тебе, наверное, хорошо понятно: ты пишешь, что часто наряжают на кухню. Оказывается, в нашем возрасте, когда душа разорвется на кусочки, она быстро срастается. Инна на Витьку взглянула, как на продолжение самой себя. Она на него положила глаз, как на удобный орган для бытовых работ, как на кудри, которые никогда не разовьются . И вот они дежурят и жарят огромную сковородку с грибами. А собака, которая дружит со всеми филологами, Бодуэн, подошла и фамильярно выела всю середину. В это время Инна и Витька были заняты друг другом. Они очнулись: что делать? Заровняли середину жарева, и мы все съели, бедные, без всяких подозрений. А потом, в последний день, все стали признаваться в своих кухонных проступках. У одних мышь пробежала по хлебу, у других таракан утонул в супе. Ну тут Инна и Витька про Бодуэна рассказали под общее настроение. А пес тут же махал крючковатым хвостом и улыбался. Собаки, ведь они умеют, научились от нас. А Егор всю практику пьянствовал, и это отец ребенка! Ты, конечно же, не такой! И никогда не был и не будешь. А зачем я и сравниваю тебя с ним, еще обидишься. Просто строчки так легли. Они никакого отношения к тебе не имеют. Навечно твоя Лидия”.

5. Первые разломы

1

Ранним утром Надя шла по улице, стеснительная и туманная. И в то же время избыточно здоровая. Несколько минут назад она прощалась с Грачом и всеми своими поцелуями и всеми прикосновениями старалась избытки здоровья втиснуть в него, чтобы он не стеснялся, что он намного старше ее. И чтобы им вдвоем можно бы приблизительно бесконечно пробыть вместе.

На днях в общежитии один физик злодейски поразил ее своим умом: “В коллапсирующих массах время внутри течет быстрее и имеет конец. А снаружи коллапсар кажется бесконечно существующим объектом”… Надька поняла основное: хорошо бы им с Сашенькой (нет, он велел звать его Александром Юрьевичем), хорошо бы с Александром Юрьевичем прожить жизнь наоборот! Уединиться где-то внутри и бесконечно, а все, что снаружи, прошло бы, как быстрый темный сон…

Но она не знала, что у доцента Грача был свой избыток здоровья, и это преогромное здоровье заставляло его сейчас нацелиться на второкурсницу Ию Неждан. Ну что поделаешь, если она так мощно притянула к себе в университетской аллее.

— Какая у вас кофточка, — сказал он, вообще ничего не имея в виду, вот поверьте, чисто автоматически.

— Ужас — этот мохер, — чуть не со слезами откликнулась Ия. — В приличном месте раздеться нельзя — все нижнее белье в шерсти.

И это его так поразило и втоптало — в самые огнедышащие глубины! Он успокаивал себя: да в больнице она раздевается, в больнице, на медосмотре, но так и не мог несколько дней отвязаться от ярких объемных сцен. Тем более, что Надька… В общем, все сошлось против него: наглая в своем вызове Ия, яркое воображение, цепенеющая вблизи него Надежда. Нет бы Наде быть поактивнее и удержать его возле себя, а она смотрит на него, как на гения, а не как на мужчину.

И так у него происходит каждый раз. Ужасный мир!

Надька решила, покурив, избавиться от избытка здоровья. Пошарила в сумочке в поисках сигарет, но тут запах цветущей черемухи горьковато защекотал гортань. Какая я сейчас другая, поразилась Надька. Чтобы запомнить это состояние себя другой, она спрятала сигареты. Оглянулась: не видит ли ее кто в таком слюнтяйском положении, постояла возле черемухи, глубоко дыша. Дерево было уже подобрано студентами, которые, несмотря на занятия высокими суровостями курсовых и дипломных, нуждались хотя бы в таком скудном пайке красоты как ободранный на ходу, быстро погибающий жалкий пучок белых соцветий. Но все-таки примерно в полуметре над Надькиной головой многое уцелело, и она — напрягая очень зоркие свои глаза — разглядела перламутровую внутренность каждого цветка, которая образовалась от лучей, отброшенных небом.

“Лягу спать на пару часиков, а если не встану на лекцию, так и ладно”, — подумала она, взбегая на свой пятый этаж.

— Надя, тебя разыскивает Грач, твой научный руководитель, — уже минут пять повторяла Любовь Климентьевна, стуча в филенку сухой ручкой. — Иди к нему с главой курсовой работы! Он сказал, что ты пропала и не появляешься.

Надька нежно потянулась и томно простонала:

— Сашенька?.. Да я же только от него!..

Вдруг она открыла глаза и проснулась.

Как бывает: из-за внезапного прыжка после сна в жизнь все предметы вокруг нее еще не сложились в удобочитаемую картинку. Инна, которая была представлена в ассортименте: бигуди, выглаженный до блеска шелковый халат, такое же выглаженное лицо, — говорила, постепенно срастаясь своими частями в одну гармонию:

— Спасибо, Любовь Климентьевна! До свидания, Любовь Климентьевна!

Когда каблуки секретарши раскатисто отстучали вдали, Инна в ужасе зашептала:

— Что ты наделала?! Секретарь факультета — это для нас почти выше ректора!

— А что такое? — не поняла Надька.

— Ты ей сказала, что только что из постели своего научного руководителя… А он старается алиби создать, ум проявил: секретаря к тебе шлет. Я бы на твоем месте сразу все просекла.

Надька была в недоумении: чего он не предупредил-то!

Откуда ей было знать, что этим прекрасным умытым утром Грач шел на работу и встретил парткомовского дядьку, который, мучительно искривившись, процедил:

— Какой ты неаккуратный со своими студентками! Опять на тебя телега лежит…

Продолжая раскрашивать красивый железобетон лица, Инна задумалась: а не сменить ли тему... Ведь чего доброго, оказавшись в безвоздушном пространстве, Надька опять начнет притягивать к себе Шиманова. А притяжение у нее сейчас очень мощное. Даже Инна это чувствовала. И она резко повернула разговор в безопасную и весьма увлекательную для обеих сторону:

— Знаешь, я изобрела, как отбеливать веки… такая получается экспрессия взгляда. Намажешь сначала кремом “Вереск”, потом…

Не зря ты, не зря делишься секретом. Надька слушала с очень внимательно-озабоченным видом. А Инна даже не знала (и хорошо, что не знала), что она всегда насквозь видна со своими орудиями красоты…

2

“…Спасибо за приглашение, Юля, я обязательно буду в Москве, но только 1 августа. У нас после третьего курса целый месяц пионерская практика. К тому же у вас я смогу познакомиться (через тетю Дину) с Анастасией Цветаевой!.. Побегаю по театрам. Тут, конечно, у нас Егор каждый день театр устраивает. Были недавно на дне рождения у Фаи, и он, подогретый изнутри, спрашивал жену родную: что такое “индрик”. А Фая вдруг приняла свой обычный спокойно-величественный вид, словно у нее защищена кандидатская, есть дача, запланировано лето в Коктебеле, и холодно спрашивает: “Егор, а где стипендия? Мы же собирались купить дочке шубу к зиме”. Мама Егора сразу закрыла-заслонила сына: мол, она купит. Вообще она сейчас говорит, что во всем виновата Фая: не может остановить мужа. Фае очень тяжело, очень. Вчера утром я только собралась в библиотеку, Егор звонит. “Лидия, сейчас утро или вечер?” — “Утро”. — “А какого дня: субботы или воскресенья?” А была среда.

Я Володе за три года написала около двухсот писем. А Вадик скоро уже придет из армии, Галька готовится к свадьбе. Забавная деталь! Вадик пишет из Грузии, что все местные знают Пермь. Только скажешь, что из Перми, сразу: “Знаю. Я там сидел”.

Алла Рибарбар с третьего раза сдала научный коммунизм. Лектор им заявил, что без правильного мировоззрения не овладеешь профессией медика. Алла сказала соседке: “Без марксизма зуб не запломбировать”. А преподаватель услышал, и Алла чуть не вылетела из института. На нее совсем не похоже, она ведь, помнишь, такая спокойная. Папа говорит: это синдром оттепели — все слегка распрямились. Теперь отвечаю: почему не писала про Женю Бояршинова. Стало не о чем упомянуть. Он сейчас руководит всей самодеятельностью филфака (после отъезда Солодкевича в Ленинград). Почему-то ополчился на невинные выпивоны, которые мы иногда устраиваем после репетиций. При этом, Юль, поверь: мы выпиваем не больше ста граммов сухого!.. Ну, конечно, научились проводить Женю: приходим пораньше, выпивку для конспирации называем “Станиславским”. “Станиславский меня хорошо вдохновил перед репетицией”, “Где Егор? — Ушел за Станиславским”… А первого апреля Женя меня вообще поразил! Мы праздновали этот день в общежитии. Так вот Женя тут тоже немного выпил и произнес целую речь о себе: “Я стал хуже, а дела мои идут лучше! Я стал скупее, жестче, а денег у меня стало больше, пишется здорово, и уже обещают напечатать!..” И так далее.

Наконец о Достоевском. Я с тобой, Юля, не могу согласиться! Кое-что для себя лично я взяла у него! Вот из “Идиота” я поняла, что никогда не буду встречаться с соперницей и разбираться, разговаривать даже не буду! Сама видишь, что вышло из встречи Аглаи и Настасьи Филипповны! Но подробно обсудим, когда я приеду”.

3

Во время весенней сессии (третий курс кончается — значит, Володе остался год службы!) Лидия шла в магазин “Мелодия”, она искала подарок брату на день рождения. Еще издали она узнала ритмически подергивающуюся походку Солодкевича. Уже больше года он жил в Ленинграде, удачно защитил докторскую, удачно женился. Лидия все отлично знала, как знала и о том, что Леонид Григорьевич приехал в Пермь, чтобы быть председателем ГЭКа в университете. Вот он уже зашевелил бровями, показывая, что видит Лидию и рад встрече. Она тоже поневоле засияла ему навстречу: на миг исчезло все время разлуки, и Лидия как бы услышала внутри тот буйный хохляцкий хохот, которым в университете приветствовала любую примочку Солодкевича.

Они кинулись друг к другу с приветствиями, и Солодкевич радостно зарапортовал:

— А я на ГЭК приехал! По-гэк-ивать на Пермь, значит. А как тут без меня Пермь поживала? — Солодкевич кинул вопрос на затравку, после чего Лидии ничего не оставалось, как хаотично изложить новости о самодеятельности: она играла Настену в “На дне”, сама сочинила пародию на пермских поэтов (“По-над-вдоль-за-перед ней…”).

— А вы как в Питере, Леонид Григорьевич?

— Преподаю русский язык курдам… ну, это тоже наши братья по индоевропейщине! — говорил Солодкевич. — Без сына мне трудно там. Дочь-то со мной поехала. Но и сына я заберу, когда он сможет решать сам… с кем жить!

Перед Лидией полосой пронеслись вдруг все эти детские шапочки и шарфы, которыми он тряс перед судьей во время развода и раздела имущества.

— Но значит… Зоя останется совсем одна, — низким голосом полуспросила Лидия, она даже как-то осела на своих крепких ногах, уперлась, приготовилась к защите всех матерей.

Солодкевич с вниманием посмотрел на Лидию: она начинала пугать его. Но он не сдавался: мол, чему Зоя может здесь, в Перми, научить его сына! Если б Лидочка только знала всю степень Зоиной недалекости!..

“Сейчас я покажу свою недалекость, о, такую недалекость”, — думала Лидия, резко останавливаясь около разверстого канализационного люка. Солодкевич остановился тоже, и оба вдруг почувствовали исходящую из дыры черную теплоту.

— Да если б меня бросил муж, сманил дочь, а потом пытался выманить последнего, второго ребенка!.. Я бы… его собственными руками в этот колодец столкнула! — И Лидия показала внутрь люка.

В этот миг Солодкевич повернулся и побежал. Поговорили! Он бежал удивительно легко, и крепкое пузцо совсем не проглядывало со спины. Он ловко уходил с линии движения прохожих. Лидия хотела догнать и извиниться, сама не ангел и не Бог, чтобы судить, но она не могла догнать: услышав ее “Леонид Григорьевич, да подождите же!”, он так припустил, что скрылся из виду.

Сразу скажем, забегая вперед, что Леонид Григорьевич не успеет забрать сына: незадолго до решающего разговора с Зоей неожиданно от разрыва сердца умрет новая жена Солодкевича. А вскоре и он сам упадет прямо на скользкий лед Невского Проспекта, который как площадка для предсмертных судорог ничем не лучше, чем какая-нибудь дикая уральская улочка. В больнице он придет в сознание и расскажет, что уже знает: у него опухоль мозга. После смерти отца дочь Леонида Григорьевича уедет в Израиль. В Перми весть о его смерти будет перекатываться из дома в дом и наконец дойдет до Лидии. Она достанет из чемодана ворох старых газет “Пермский университет” и вдруг увидит себя в роли Коробочки в “шиповской” постановке “Мертвых душ”, а дальше — знакомые все фамилии. Вот Женя Бояршинов пишет о концерте биологов: “Ни на одном факультете ленинская тема не была решена с такой душевной теплотой…”

В университете долго еще будут жалеть: нет больше такого умного председателя ГЭКа... “Успокойся, Лидия, — будет говорить Лев Ароныч, — у Лени все прекрасно получалось: брак, первая диссертация, спектакли “Шипа”, и он думал, что так же легко дадутся второй брак, докторская, устройство в Питере. Леня не хотел ничем расплачиваться за устройство новой жизни. Но что говорить, он заплатил по всем счетам”.

4

Весь август Надька у родителей варила варенье, закатывала в банки огурцы, помидоры, солила грузди, которые предварительно с бесконечным упорством выискивала в ельнике, шепча: “Вот еще одно письмо от Саши, а вот еще одно — большое”. Грузди приподнимали опавшую хвою, иногда выпячиваясь светлым вещим краешком. А из темноты почтового ящика ничто не белело навстречу Надьке. Он обещал сразу же написать из Ялты, но, может, фронтовые раны открылись. Она вспомнила одну багровую многолучевую печать войны на бедре Грача и втянутый шрам на плече от пули навылет. Когда она представляла, что эти куски железа и свинца прошли сквозь тело двадцатилетнего пацана, хотя и командира целого стада пушек, она прощала ему отсутствие писем.

А мать, видимо, простила Надьке “уды” в летней сессии:

— Ничего, если не выучишься — лопат-то на всех хватит! — Но тут же добавляла: — То ли дело выучился. Вон наш начальник цеха — ходит руки в брюки, хрен в карман.

Последние слова она говорила уже не Надьке, а переведя взгляд в перспективу и обращаясь к невидимому, более достойному собеседнику, который поймет лучше, чем родная дочь. А отец сидел, покуривая, и медленно просчитывал: если не будет у Надежды стипендии, достаточно ли будет продать кабанчика.

Четырнадцатилетняя Вера, накручивая выпрошенные у Надьки бигуди, так и сяк примеряла судьбу старшей сестры на себя: удастся ли совместить самое главное — любовь — с другим самым главным — учебой. Причем она говорила про себя “любовь”, и откликалось теплом в груди, говорила “учеба”, и откликалось сильно только в голове...

А Надька, выбираясь по утрам из-под обломков мучительных сновидений, тяжело вздыхала: только бы полчаса поговорить с Лидией, только полчасика! Но та в Москве, и делать нечего.

Насилу дожила Надька до двадцать восьмого августа, до трех часов дня. Вот она сидит в комнате у Лидии и никак не может вникнуть, зачем та захотела познакомиться с Анастасией Цветаевой и почему услышала от нее: “Будьте мужественны!” Надька молитвенно сжимала ладони и пыталась найти лазейку между стремительными фразами Лидии, чтобы закричать: “Он не написал мне ничего за лето!” От одной мысли, что может сегодня его не увидеть, ее начинала бить дрожь. Эта наркотическая зависимость ее пугала. Надька это так чувствовала, как если бы она хотела курева, но только в тысячу раз сильнее. Лидия увидела вдруг, что Надька слегка позеленела.

— Лидия, — сквозь стыд сказала Надька, — принеси телефон, я ему позвоню…

Вошла Анна Лукьяновна и деликатно преподнесла грубую новость:

— У вас вся жизнь впереди, Надюша, это у нас на войне половину женихов поубивало. А что касается Грача, то у Александра Юрьевича уже новая пассия. Надюш, вы еще найдете в своем поколении…

Надька смотрела на кофточку Анны Лукьяновны: по кремовому полю бежали группы гончих псов. И они разбежались по материи так, что сначала кажется: просто красивые путаные линии, а уж потом, при еще более внимательном вглядывании, они складываются в силуэты, а силуэты — в стаи. И поясок есть. На нем собаки то головой высовываются отрубленной, то ногой. Вот именно на пояске Надька увидела собачью голову, а потом искала на кофточке. Талия у Анны Лукьяновны еще тонкая.

…ах та ли я?

Сто сантиметров талия.

Грач любит такие языковые заковырки. У Надьки в руках появился телефон, и она начала умолять в трубку: “Только на минутку зайду!” Лидия вызвалась сопровождать, но Надька заявила:

— Я должна все сама.

— Надь, Ахматову бросали, Цветаеву бросали... — твердила Лидия. — Я только умоюсь с поезда, подожди!

— Не надо… Я к Витьке зайду.

— Зачем? Ты же его оставила! Нет, так нельзя: Инна и Витька подали заявление в ЗАГС.

Разумным тоном, как ребенку, Надька говорила:

— Лидия, спокойно, не волнуйся, я просто с ним подышу, возле него, поняла? Я собираюсь… Не собираюсь менять в его личной жизни. Ты меня за кого держишь, зачем мне это? Душно, я на Каму с ним, с Витькой, схожу, клянусь, прогуляться, подышать.

Лидия поразилась: душно? Какая в Перми может быть духота или жара?! Вот в Киеве…

Надька взбесилась оттого, что Лидия затянула: Цветаеву, мол, бросали, Ахматову бросали. Как ты запоешь, если тебя Володька бросит! Подумаешь, Витька и Инна на грани брака, а где-то уже и за гранью. Не дворянские, чай, все мы детки, великосветский скандал не грянет.

5

Грач сказал с порога, что может поговорить с ней, пока собирается в театр. Он зашел в ванную, не закрыв дверь, и стал мыть ноги… Из прихожей была видна стена с иконами — Грач был известный в городе собиратель и любитель старины. Надька слышала, что иконы могут помочь, и она хотела сейчас взять от них помощи: втиснулась взглядом в изображения двух Богородиц, висящих рядом. Но ничего не увидела, кроме золотых и коричневых пятен. Повернула взгляд внутрь себя: там плавилось уныние пополам с духотой.

— Зачем ты сказала Любови Климентьевне, что только что из моей постели? — слезливо выговаривал Грач, надевая носки. — Ты же меня подставила!

Надька вспомнила: после всего она любила лежать на большом голом теле Грача и воображать, что все опасности навсегда закончились. Сначала он огорчался, что для нее главное — не “миг последних содроганий”, а вот это замершее лежание. А потом привык и иногда использовал для примирения после редких ссор: “Ну, ладно, иди сюда, полежи, замри на мне…”

Она с минуту поплакала и пошла жить.

Надька шла быстро и даже ни разу не покурила. Два квартала расплывающихся зданий пронеслись мимо. Такое впечатление, что она стояла на месте, слегка перебирая ногами, и только притормозила, чтобы Витькин дом оказался напротив. За это время только два раза поверх бесчувствия прошло по ней тихое удивление: какая-то знакомая фигура в коричневом мелькнула по другую сторону улицы. Да нет, Лидия сейчас должна принимать ванну, она же насквозь пыльная после поезда. Не будет же она юрко прятаться за киоск “Союзпечати” — это для ее большого искреннего тела просто смешно!

Надьке открыла Витькина мать Евдокия Павловна: черты лица ее еще больше отвердели, но, впрочем, она сказала:

— Витька сейчас кончит причепуриваться к свиданке, чаю с ним попьете. Где каникулы провела, Надежда?

За столом маленькие глазки Витьки вообще спрятались внутрь черепа, бульба носа залоснилась, рука дрогнула, и Евдокия Павловна закричала:

— Куда песок-то сыплешь мимо! Я ведь не на Каме его собираю, — показывая тоном: убиралась бы ты, Надежда, побыстрее добрым путем.

Как плоскогубцы чувствовали себя в руках у Витьки, так и он сам чувствовал сейчас себя в руках у Надьки — простым инструментом.

— Вить, пойдем, я тебе должна что-то сказать. Не здесь, — тщательно произнося звуки и наполняя их силой, сказала Надька.

Они прошли оставшееся до Камы небольшое городское пространство. Надька шла по мглистому, отдающему серым светом, холодцу земли. Пасмурная тяжесть легла на дома, и они начали превращаться в желатин, расползаясь по поверхности.

Лидия увесисто скользила за ними, укрываясь между прохожими и деревьями, которых хватало на улице газеты “Звезда”. Ее название пермяки, впрочем, уже сжали до просто Звезды, и получалось что-то романтически-волшебное. Серьезный идейный смысл развеялся в сияющем воздухе. Пасмурность была, но в то же время сквозь облака по всему небу светило солнце. Надькина фигура чуть ли не пропадала в висящем над городом жемчужном сиянии. Так, то подпрятываясь за ствол дерева, то глядя в сторону, чтобы не тревожить Надьку и Витьку своим горячим взглядом, Лидия подобралась достаточно близко, но все равно ничего не слышала. Но она чувствовала дрожь Витьки и какое-то его чуть ли не предсмертное томление: прежняя жизнь кончается, вот сейчас решится все.

— Если ты на мне не женишься сейчас же, я брошусь в Каму и утоплюсь. Но не бойся, никаких мучений не будет…

Он отчаянно старался лицо сохранить свое, чтобы что-то было от его собственной воли, а не от инструмента. Он сейчас думал о себе, как о мужчине.

— Я женюсь. Я всегда тебя продолжал любить… я о тебе много думал в это лето. Я понимаю, что, наверно, у тебя с Грачом все… Но ты не думай, что я тут запасной вариант, я до него любил тебя…

В этот миг Надька и Витька отчетливо разглядели Лидию, даже очень ярко — в коричневом муслиновом платье, еще слегка запыленном с дороги, лихорадочно грызущую полусухую жухлую ветку с тополя. Но они распределили свои силы так, что на Лидию внимания не хватало. И забыли про Лидию, прошли мимо нее.

— Надо резко менять свою судьбу, — Надька говорила с чувством тягучей собственной значимости. Это чувство втекло в нее сейчас и осталось с нею на всю жизнь.

Теперь она могла проявить роскошь милосердия:

— Конечно, во мне уйма недостатков. Я виновата, я металась. Ну и что я выиграла? А ты устойчив, как якорь, в этой жизни… Егор уже пропил свой хер, Фая жалуется! А Бояршинов — для него все лишь средство для каких-то стихов…

Лидия видела, что Надька что-то говорила с нежно-растерянным лицом, а такие лица, как известно, бывают у людей очень цепких. Лидия успокоилась, что конфликт перевалил через гору, а теперь идет мирный и долгий спуск — в какую там уж долину, спокойную и цветущую или опустошенную, выжженную, это уже сейчас не понять. Надо в самом деле идти домой, отмокать в ванне, пыли и грязи столько нацеплялось.

6

Уходя с набережной, Лидия услышала, что ее кто-то окликает.

— Лидия! — это был Бояршинов. — Привет! Сегодня покупал камбалу у твоей Гальки. Стоит за прилавком вся цветущая. Вадим-то пришел из армии, наверно, ее дерет. Не смотрит на весы, что там взвешивает, я говорю: “А покрупнее нельзя?” Она и выворотила мне за хвост такого дракончика. Принес домой — ни в одну сковородку не лезет.

И он замолк с понурым видом, но вдруг просиял от возникшего вывода:

— И к чему эта Галькина доброта привела?! Я чуть не остался голодным. Что это я все о себе? Когда приехала? Что так часто в Москву ездишь? — И взглядом добавил: “Может, тебя там кто-то дерет?”

Они вырулили на Компрос, и, увлекаемый упругой волной разговора, Женя, расслабившись, катился рядом еще несколько кварталов.

— …а еще я три раза за этот месяц встречалась с Анастасией Цветаевой. Она мне столько про лагерь и про ссылку рассказала…

— И ты им всем веришь? — вскрикнул Бояршинов, затряс кудрями. — Где доказательства, что они в лагерях вели себя достойно? Она про себя сказала?

— Да ты что, Женя? Презумпция невиновности, она в самом деле существует, — Лидия вся кипела, но говорила отрезвляюще, чтобы помочь ему выйти из непонятного опьянения.

— Ты меня не поразила, — дразнил он ее…

— Меня вообще не влечет общение с позиции супермена: сегодня я тебя поражу, а завтра ты меня обязан поразить, — сказала Лидия.

7

Такие сентябри словно специально выделывают для свадеб, и хорошо, что не надо ждать три месяца — родители Лидии замкнули где-то где надо контакты с бывшими учениками, и свежие штампы солидно утвердились в паспортах Надьки и Витьки. Витькина мать смиренно шуршала вдоль стола вместе с какими-то родственниками, но про себя все время тоскливо повторяла одну и ту же фразу: “Ой, не надо было разогревать старую похлебку, нет, не надо было! Инна-то получше, ой, получше”.

Лидия думала: этот промежуток времени нужно пережить и для этого сидеть тихо, чтобы своими действиями его не увеличить. А вдруг эта свадьба все-таки положит начало новому счастью.

Все чувствовали, что здесь что-то не то. И никто даже не спрашивал, почему Лидия не извергает тосты, стихи и поздравления. А Лидия раздумывала всего один миг, и уже в следующий миг готовность вмешаться и помочь засверкала сквозь волокнистые испарения раздумий. Она устремила к Надьке взгляд, полный сочувствия.

— Выйди со мной, — попросила невеста.

Никто не удивился, что невеста попросила ближайшую подругу выйти с нею подышать. Надька и Лидия спустились по деревянной лестнице, постанывающей под их ногами. Надька пошла к дровянику, возле которого была сложена поленица дров, не вошедших в сарай. Невеста подумала: все здесь может запылать от одной искры.

Она отвернулась от кричащих и пылающих окон свадьбы, словно заслоняясь от нескромных взглядов, закурила. Становилось легче, когда она едким палевым дымком окуривала окружающий студенистый мир. После этой процедуры мир можно было принимать, правда, дробными дозами, стараясь не вспоминать про Грача. Мир, пришибленный мочевым пузырем небосвода.

Вот хорошо, со вкусом мечтала Лидия, пошел бы дождь, тогда бы все заорали за окнами: к счастью, к счастью… А комары — молодцы: летают такими компаниями дружными, приятно перегруппировывая свои клубы из квадратов в овалы, как в театре. А белое платье Надьки, как фонарь, освещает чуть ли не весь квартал. Этого не может быть, водка какая-то крепкая.

Надька выкурила половину сигареты и бросила ее. А окурок еще долго в сырой траве стрелял и шипел, из всех небольших своих творческих сил хотел поставить свою запятую в общем тексте.

Надька и Лидия ушли, а две их картины мира недоуменно всматривались в друг друга и не могли до конца решить, какая из них настоящая.

— Надюша, — сказал Витька, — хорошо, что ты быстро вернулась, а то папин шурин хочет поднять тост.

А про себя он думал: зачем такое цепляние за родство, позвали тридцать человек со стороны отца, почти столько же со стороны матери. Это все-таки всё пережитки… Я, конечно, люблю родителей, но и любых других бы полюбил… если б столько за мной ходили! И Надьку тоже полюблю! Да, полюблю, несмотря на все! На то и человек, чтобы преодолевать препятствия… Он мотнул головой, чтобы изгнать мягкий водочный шум. Вихри в голове (возникшие после поцелуя в ответ на крики “горько”) начали выветриваться из висков и лба. Перед ним взбычилось пространство стола с нецеломудренными улыбками селедочниц. Гости разнообразно располагали мышцы лица и свои челюсти, чтобы показать, что все очень вкусно. Голосов было так много, что они иногда спрессовывались в тишину. Потом один гость не мог втиснуть свои слова в головоломку голосов, и они выкатились перед носом Витьки:

— Свадьба — это торжественный пуск в эксплуатацию…

Поперек этих слов шевелились руки Надьки — они отодвигали от жениха, необратимо делаемого мужем, бутылки и стаканы. И все вокруг беспечно подходили и что-то вещали. Егор снова про Канта. Надька не выдержала и врезала ему: “Кант-Кант, а Егор-то Крутывус, ты то есть, что именно сказал — сам-то?!”

— Надя, развертка сознания… э, развертка сознания.., — пьяно мямлил Егор.

А Фая слушала все это с таким видом, словно говорила: “Что ж ты, развертка, такая свернутая? Разведусь я с тобой”.

Вдруг снова все вокруг закатились в тяжелый шар диаметром с кулак, транслирующий: “Горько, горько!”

После поцелуя, закончившегося на счете четырнадцать, слышались комментарии: “В такую жару, что вы хотите!” — “Это смотря с кем целоваться — кое с кем и в жару хорошо” — “А ты, Инна, покажи пример” — “А вот придете на мою свадьбу — будете считать, пока ваше знание цифр не кончится”.

Все очень просто на самом деле! Такая Витькина мысль начала действовать. Все слипается со всем. И сознание его, чтобы выжить, срастило Надьку с Инной. Хотя как оно могло их срастить, когда Надькино лицо было в светлых и темных осколках от низко светящей люстры, а лицо Инны мягко светилось, отвернувшись от света. Витька впечатал Инну в дно своих глаз и снова перенес взгляд на Надьку. Думал: трудная, кропотливая работа. Но недаром он всегда был рукастым умельцем. Луковичный его нос, шишковатые скулы изображали хитрую улыбку. Мать Витьки смотрела на сына и шептала свое: про похлебку, притом старую, которую не надо было разогревать.

Покачнувшись, с платком в руке, всем видом показывая, что надо выйти и разобраться в этом слиянии воедино Инны и Надьки, Витька подмигнул своей невесте: мол, давно надо было ей признаться, что она и Инна — одно! Теперь Надька-Инна осталась отдохнуть во главе стола, а Инну-Надьку он на руках понес по грубой скрипучей лестнице. В этих двухэтажных домишках лестница часто идет снаружи, и дожди делают ее древесину серебристо-серой. А сегодня дождь собрался, но раздумал идти, и сейчас зеленоватое небо изрядно светилось. А когда Витька внес Инну-Надьку в дровяник, где поленицы показывали мощный избыток березовых дров, от белизны коры стало еще светлее. Витька прижал Инну-Надьку к поленице и стал целовать, продолжая радоваться, что все так удачно получилось. Ему ничего не надо выбирать. Ее глаза сливались в один, подсвеченный изнутри глаз, и вдруг этот глаз от ужаса расширился.

— А он ее где-то дерет! — послышался звонкий голос Бояршинова.

Витька с Инной-Надькой посильнее уперлись в поленицу, и она начала разъезжаться. И по этому грохоту их нашли, а то бы не нашли вовсе, и непонятно, к чему бы привели эти поцелуи. Витька хотел сказать Инне-Надьке, что это все не важно, что он-то ничего не хочет видеть и слышать, но увесистый шмяк поленом поперек жениховского хребта… Еще с полминуты смутно воспринимались скачки Инны поперек двора, Надькины родители, гвоздящие его справа и слева… Погибло… все погибло! Витька из последних сил срастил внутри себя Инну с Надькой, но от каждого полученного удара Инна-Надька потрескивала, трепыхалась, раздваивалась и наконец окончательно разъехалась в стороны, превратившись в обычных Инну и Надьку. Гости тоже словно почувствовали это раздвоение и остановились:

— Давай его обмоем, усадим, да продолжим… Хватит с него, он все понял. Ты понял? — кричал один смутно припоминаемый родственник со стороны невесты.

— Понял он, — ответил за Витьку Бояршинов, боясь отрицательного ответа и продолжения боевого воспитания.— А где эта бля..га, которая нашего жениха чуть не?.. — Он даже не закончил, намекая на то, что процесс, который мог произойти, настолько чудовищен, что лучше сейчас не конкретизировать, чтобы не распалось бережно пестуемое в разных концах двора веселье (вскрикивали со смехом женщины, звенели разные склянки).

А Егор в это время возле дровеника выпивал, возле крыльца экал и бэкал перед Лидией с умными интонациями, говорил:

— А вас не существует, так о чем нам разговаривать, — и в то же время длил и длил разговор: — Напился — нет времени, отключился — нет пространства. Это очень просто (в его голосе возникли утешающие интонации). Время и пространство — моменты личной биографии… захочу: есть, хочу — нет их.

Забегая вперед, скажем, что Егор так усердно отключал от себя время и пространство, что однажды проснулся и понял на миг, что у него нет никакой биографии…

— Это я виновата, — по-деловому говорила невеста жениху. — Надо было пасти тебя весь вечер, чтобы ты, милый козлик, не забредал в чужой огород…

Вот после этих слов Витька и перестал верить, что он живой. Странно, что они обращаются со мной, как с живым еще, думал он. А там, внутри меня, уже никого ведь нет.

Если к вам придет близкий друг и скажет, что он утопится (зарежется, повесится), если вы не сделаете ему то-то и то-то, никогда не соглашайтесь и не пугайтесь. Иначе импульс разрушения, которое он в себе накопил, коснется вас! И вы заскользите к обрыву…

Вот так же Надька толкнула Шиманова, как шар толкает шар, с бездушным костяным стуком. Она без всяких мыслей это сделала, лишь бы самой остановиться. А то, что он покатился к обрыву, так это уж его дело. Почему бы ему не затормозиться еще об кого-нибудь? Ума — что ли — не хватило!

...А Витька Шиманов покончил с собой. Он бросился под электричку. На похоронах, казалось, еще никто не понимал, что случилось безвозвратное. Все были заняты печальной обрядовой суетой и вообще об этом не думали.

Лидия подошла к Инне:

— Князь Мышкин тоже боялся кого-либо обидеть, огорчить, не знал, на ком жениться: то ли на Аглае, то ли на Настасье Филипповне. Лучше б он кого-то сознательно обидел, но сделал решительный шаг. А то... Витька тоже — побоялся обидеть Надьку…

— Ох, некстати ты долбанула своим идиотом-князем, — оборвала Лидию Инна. — Нашла время для изасканий!

8

Но с Надькой, к счастью, после смерти мужа ничего плохого не случилось.

Инна же поспорила на кафедре (на вечеринке по поводу 8 марта), что профессор С. — не такой уж убежденный семьянин, как все думают. На бутылку коньяка. На самом деле спор был только поводом, чтобы резко изменить, переломить свою жизнь. О цене этой ломки она не думала.

Так вот Инна разделась донага и села к профессору С. на колени, чтобы добыть наркотик власти над ним. Это напоминало разом всю западную литературу, где героиня без признаков одежды неизбежно и регулярно, как дождь, падает на колени герою. Но западный писатель встал бы в тупик от такого понимания свободы, какое было у Инны.

Когда Лидия узнала о выходке Инны, в памяти всплыл эпизод со столяром, который ремонтировал балконную дверь. Проходя через комнату, где Лидия как раз поила чаем Егора Крутывуса, столяр с одобрением сказал:

— Книг-то у вас много. У меня тоже дома есть книги — одна полка, за ними можно только одну чекушку спрятать, — он замолчал и еще раз влажным взглядом посмотрел на книги Льва Ароныча. — А в ваших шкафах сколько бутылок можно запрятать!

Когда работа приближалась к концу, Лидия понесла столяру водочки. А Егор, видя, как бутылка уплывает мимо, вскричал:

— Сейчас он выпьет, а ты ему скажи, чтобы он разломал дверь. И снова пообещай водки за ремонт. Думаешь что — не разломает, что ли?!

— Ты о чем, Егор?

— О том. Скажи столяру, чтобы все разломал, снова сделал — тогда снова ты ему стакан водки поднесешь. И он сделает! Да как миленький…

О чем он, не поняла Лидия. Неужели в самом деле Егор имеет в виду поставить эксперимент над живым человеком?

— Бога ради, Егор! Больше никогда ничего мне такого не говори! Ты что, задумал приобщить меня к чувству власти над людьми?!

— Ну, прости меня, дурака! Лидия, не сердись. Я просто сегодня сон такой видел, что снова женат…

Егора давно оставила Фая, и он жил с родителями. И вот во сне снова женат. Полнота жизни поразила его так сильно, что он поплелся в гости к Лидии. Хотелось обсудить:

— Главное, новая жена не красавица, а обыкновенная женщина. Но мы с ней все время смеемся: купили какой-то ерундовый шкаф и счастливы. Еще чего-то купили, снова смех… Я проснулся, стал вспоминать ее лицо. Ты? Нет, не ты? Да и вообще никто из знакомых… Простая женщина, понимаешь, но я был совершенно полон ею! Что за сон, к чему, а, Лидия?

…Сейчас, вспоминая эту сцену и сравнивая ее с поступком Инны, решившей доказать, что все мужики — скоты, Лидия думала: власть над мужиком имеет ли отношение к эросу? Или к политике?

Что касается Егора, его несчастий в семейной жизни, то тут была своя история. По распределению он работал в Узбекистане. Как-то вместо диктанта читал ученикам Пастернака. Потом, не стесняясь и даже хвастая, рассказывал Лидии: эти “чурки”, мол, столько ошибок наделали смешных! “А ты в Навои бы ошибок не наделал, конечно”, — удрученно ответила Лидия. Именно тогда Фая что-то поняла окончательно, подхватила дочь и уехала к родителям. Через некоторое время она вышла замуж за одного из братьев Черепановых.

...А Инна потом полюбила профессора С. Ну и хорошо ведь! Хорошо, да не очень, потому что у профессора была семья — та самая, из-за которой его и считали идеальным семьянином...

Грач толкнул Надьку, Надька — Витьку, Витька — Инну, она — жену профессора С. Каким образом? А они оба бросились на колени и умоляли отпустить его. Великая любовь, говорили. Но жена профессора каменно встала на их пути. Она сказала простые слова, которые тогда многим показались глупыми: “У нас долг — дети в переходном возрасте, без отца они могут вырасти подлецами”.

Если б жена профессора С. послушно сказала: “Иди, дорогой, к своей великой любви”, мы бы имели больше несчастных людей, или нет? Дети, теперь это доказано статистически, из разведенных семей живут меньше, чем дети из полных. Как сказал отец Лидии, ученые наконец-то думали-думали и додумались до необычайного открытия: папа и мама нужны ребенку для счастья (как будто человечество не знало об этом тысячу лет назад)...

Семья профессора С. не разрушилась. Страшный удар, нанесенный Инной, сотряс ее так, что прозрачный ее монолит покрылся трещинами, помутнел, но вынес. Однако трещины никогда не заросли.

6. Обыкновенные будни застоя

1

Перед распределением все боялись и за свою судьбу, и за судьбу студенческой дружбы — сохранится ли она. И только Егор ляпнул про Лидию:

— А что с тобой будет? По распределению не поедешь — папа спасет. В аспирантуру поступишь. Кооператив построишь… Детей нарожаешь кучу, у тебя бедра для этого подходящие.

Лидия тогда даже обиделась. К тому же угадал Егор только кооперативную квартиру — она и в самом деле строилась. А в остальном... По распределению Лидия поехала, как миленькая. С аспирантурой ничего не получалось: сын родился больной, не рос — Володя, как оказалось, облучился в армии... Дописывать диссертацию Лидия отказалась — малыш болел, нужно было возить его по клиникам, профессорам, бабкам, тут не до науки. Один раз — последний — ездила говорить с Риммой Васильевной Коминой, своим научным руководителем. Тяжелый получился разговор. Римма Васильевна пыталась как-то исхитриться и выкроить в жизни Лидии промежуток для поездки на предзащиту, совместив ее с обследованием мальчика. Она не видела Алешу и не понимала, что его нужно носить на руках в буквальном смысле слова. Когда Лидия уходила из дома, она укладывала сына на диван — возле телефонного аппарата, “возле нашего голубчикиного телефона”, как говорил Алеша. И он ждал, когда мама позвонит.

От Риммы Васильевны она возвращалась в грозу. Ливень был такой силы, что по улицам текли настоящие реки. Транспорт встал. Лидия попыталась поймать машину: Алеша так боится грозы, лежит там у телефона и плачет, наверное: “Мама, я не умру, я дождусь тебя. Я ведь матушка”. Все его выражения Лидия знала наперед. Она голосовала уже полчаса, но никто не брал ее в машину, никто даже не притормаживал. В такие минуты ей всегда вспоминались слова Анастасии Цветаевой: “Будьте мужественны!” Так много они пережили, лагерники, что даже в случайных репликах была энергия пророчества. А мужество Лидии понадобилось очень скоро…

Наконец остановилась “Волга” цвета “белая ночь” — целый квартиромобиль, показалось Лидии. Два молодых человека взяли ее в машину, и она сразу буквально вцепилась в спинку сиденья.

— В Америке, я читала, в грозу, так же вот один человек голосовал, его никто-никто не брал шесть часов, и он пошел повесился! — вместо благодарности выпалила Лидия.

— А вы сколько ждали?

— Да, наверное, полчаса!

— Вот видите, у нас не Америка: у нас все не так! Вы голосовали, мы вас взяли, и вот вы едете. У советских людей все по-другому, — говорил один из спасителей.

Лидия еще не знала, что эти два молодых человека, Боря и Веня, отныне каждый год в этот вечер будут приходить к ней домой, чтобы в память о счастливом знакомстве подарить цветы и бутылку шампанского. Лидия станет украшением их жизни.

Веня Борисов и Боря Ихлинский. Они уже на следующий день рождения подарят Лидии десять пар тапочек самых разных размеров — для гостей, понимая, что хотя сама Лидия покупает тапочки часто, в большом количестве и обязательно кожаные, но из-за постоянного употребления кожа быстро превращается в замшу с ошметками из порванных кусочков.

2

Молотя в голове формулы улучшения настроения (“божественный настрой, божественный!”), Галька ехала в трамвае и ловила на себе усталые взгляды, в которых вдруг вспыхивал поиск. А я ничего еще, хорошо, что перешла в книготорговлю, столько успела прочесть для улучшения… чего? Себя? И себя тоже. Галька была вся в золоте: три кольца, две цепочки (одна с кулоном), сережки. И не хуже других, и вообще некую защищенность от жизни чувствуешь, когда все это на себя наденешь.

Правда, директриса магазина — старая дева, всех часами изводит. И покупательница сегодня устроила скандал. Но стоит только все дома Вадику пересказать… — откуда что берется. Галька потрогала сумочку, в которой лежал новый том детективов из зарубежной серии: для мужа. Вадик два дня не пьет хотя бы — читает!.. У него уже полная обувная коробка удостоверений: он может управлять всем, что движется — краном, экскаватором, катком, локомотивом. Да беда его в золотых руках: кому бы что ни отремонтировал, расплачиваются бутылкой. Дошло до того, что он стал коротко стричь волосы, чтобы Галька не ухватила! Только она скажет: “Вадюша!”, он уже с испугом ждет обличения…

Сокращая дорогу к дому, Галька смело двинулась через гаражи, обросшие вокруг ивняком. Мелькая в оранжевом фонарном свете своей роскошной фигурой (грудь стала еще больше, а талия еще уже), краем глаза видела на гаражах свою легкую тень и надпись: “Убрать до 20 января 1971 года!” (давно он прошел, этот семьдесят первый!). Вдруг перед Галькой встал здоровяк. Галька всегда была неравнодушна к здоровякам, Вадик-то у нее — о! Она сделала несколько ритуальных отряхиваний, и тут мужик махнул рукой. От удара она вросла в стенку гаража, голова словно исчезла, а во рту будто захрустел разбитый аптечный пузырек. Галька услышала голос: “Я должен сегодня кого-то убить, должен!”

… Она вдруг отчетливо увидела сцену из глубокого детства: игрушечный мишка упал из рук. А в комнате никого, и она горько хнычет. Между первым и вторым ударом Галька успела вырасти, пойти в школу, подружиться с Лидией… Следующий удар был таков, что выпали зубы. Но Лидия! Так вот зачем она всплыла в памяти! Галька отчетливо услышала ее голос: “Я бы и в лагере стала со всеми разговаривать, как Анастасия Цветаева, даже с уголовниками — не может быть, чтобы не договориться до какой-то человечности!” Галька отбитым языком прошептала “Лида” и в это время расстегнула обе сережки.

— Господи, — прошептала она, выплевывая зуб и щепотью снимая кольца с правой руки. — Все тебе золото, все, вот!

Она еще что-то пыталась вспомнить из слов Лидии про лагерь, но не могла, потому что все корни мыслей у нее были вышиблены. А ведь читала про какие-то контрудары при нападении. Вдруг вспомнила, как родила Миньку, Минтая: пошла утром в туалет, потужилась, и сын родился, стукнувшись головой об унитаз. Ни болей, ничего. Здоровая очень она была, Галька. А маленькая гематома на голове у Миньки быстро рассосалась. “Лида”, — снова прошептала Галька. Через имя “Лида” какая-то сила протянулась к ней, Гальке, и она закричала:

— Ты будешь в аду гореть! А зачем тебе это, скажи? Ты меня отпустишь, Бог тебя простит, Бог-то все сейчас сверху видит!

Она дрожащими руками расстегивала цепочки, а мужик механически повторял: “Я должен, должен, должен, должен убить тебя сегодня! Я должен убить…”

— О душе своей подумай, — плача, Галька совала ему цепочки.

Наконец от ее слов что-то заело в его механизме, и в эту техническую остановку Галька достала из сумки бумажник и тыкала им в грудь мужика: “Все, все бери! Разве мало я тебе дала?!”

Ей казалось, что она очень много говорила и убедительно, а потом могла вспомнить лишь несколько фраз:

— Господи, ты видишь все это? Помоги, Господи!

И тут пришла другая сила, похожая на Лидину, но уже не тонкой ниткой, а как бы из огромной двери. Такое ощущение, что, несомая этой силой, Галька не только может вырваться и убежать, но и что не может остановиться! Дом-то был в пятидесяти метрах! Эта сила, которая ее вырвала из рук мужика, обожгла его, и он закричал: “Ой, чё, мать твою так…!” А больше Галька про него никогда ничего не чувствовала.

Неожиданно она вспомнила самый счастливый день в их с Вадиком семейной жизни. В то время муж работал шофером на пятнадцатом автобусном маршруте. Галька пошла на обед в “Пирожковую”, а Вадик стоит, колесо — запаску — меняет. Она побежала в пельменную, купила три порции, соус прямо в стакане утащила и вилку. Вадик работает, а она макает пельмени в соус и в рот ему вилкой… А по выходным горячие пирожки со сковородки таскала на остановку — под мышкой, чтоб не остыли. Вадик любил все мясное и горячее.

И Галька влетела домой — счастливая — без зубов, с лопнувшей губой и быстро отекающим лицом, а еще — с жужжанием где-то в затылке. Но совсем высоко над всем этим летало ликование. А ведь всего несколько минут назад она была счастлива, что вся в золоте, но сейчас была еще счастливее! Все отпало, как шелуха.

— Удача, редкая удача! — из-за выбитых зубов и распухших губ крик ее получился неразборчивым.

— Какая дача? — спросил из своей комнаты сын.

— Надо “скорую” вызвать? — кинулся к ней Вадик.

Он был трезвый! Галька настолько ошалела, что даже сказала: нет, не надо “скорую”.

— А с тобой-то что, Вадик?

Муж рассказал: на работе был сегодня медосмотр — нашли какую-то болезнь печени, чуть ли не цирроз. Сказали: будешь пить — через три года умрешь, а не будешь — всю жизнь проживешь.

— Ну а ты?

— Я им говорю: у меня жена вот с такими титьками — не хочу, чтобы она кому-то еще досталась! Завяжу я.

И за те секунды, пока они проговаривали все насчет печени, им передалось успокоение — неизвестно чье — вне слов.

А еще перед краешком ее внимания вдруг явилась вся ее семейная жизнь сразу в виде холмистой местности. Слева был луг, и одновременно это был Вадик, разглядывающий в лупу ее гладкую кожу на колене; ивняк, кивающий пушистыми колобками по сторонам многолетней реки, — это проводы Вадика в армию и свадьба одновременно; и тут сразу потянулся пустырь дней без него; рядом, справа, весь дерн жизни перекопан и пахнет водкой и блевотиной.

...Лицо ее быстро уподоблялось пузырю. Вадик достал из морозильника полиэтиленовый пакет с пельменями и стал прикладывать к ее щекам.

Все случилось по-простому: Галька чувствовала благодарность и хотела ее как-то Кому-то выразить. Она окрестилась через неделю. Чтобы не смеялись, она ходила в Слудскую церковь к заутрене по воскресеньям, совсем затемно.

3

К лету восьмидесятого Алла перестала быть Рибарбар, и в качестве Аллы Розен вместе с мужем что-то на кухне у Лидии нарезала, шинковала, солила, перчила. И тихой сапой свершалось чудо возникновения праздничного стола. Лидия и Володя предупреждали прибывающие толпы:

— Об олимпиаде ни слова! Бьем штрафом в один рубль.

— Три штрафа — вот уже и бутылка хереса, — потирал руки Веня Борисов.

Лев Ароныч говорил с нервной веселостью:

— Да разве это толпы! О князе Куракине писали, что он приглашал на бал по пятисот человек.

— Ну, тогда у нас почти пусто, — ответил Володя, окинув взглядом пятидесятиголовую ораву.

Вошел Боря Ихлинский и сразу закричал:

— Алла Рибарбар вместо того, чтобы полюбить меня, вышла за своего Розена! Розен, почему ты бил меня в третьем классе каждый день? — плаксиво вопрошал он, нависая над сухоньким Розеном всей своей спортивной громадой.

— А чтобы Аллу отбить, — безмятежно говорил Юра Розен. — Я ведь знал, чем все может кончиться.

Но гостям Лидии веселье казалось ползущим вполсилы, пока не появлялся Алеша. К тринадцати годам он резко вырос и ходил немного искосясь, так и не приспособившись к удлинившемуся костяку.

— Милые гости! Оказывается, у собаки четыре ноги. Мы ведь взяли собаку Дженни у милого Александра Ивановича, папиного начальника. Лаборатории. Он же лег в больницу.

Егор Крутывус, надежно опередивший всех по части застолья, бесконтрольно ляпнул:

— Брунов-то? Да какое там в больнице, он же умер.

Алеша с жалостью посмотрел на Егора, как на человека, который не все понимает:

— Не умер, нет, не умер, милый Егор Егорович.

Егор побурел и убежал на площадку курить. А Алеша сказал:

— Но мы-то, милая мамочка, вместе с голубчикиным папочкой никогда не умрем!

— Да ты не обращай на Егора внимания, Леш, — загорячился Бояршинов. — Егор ведь немного глухой к языку.

— Не глухой, нет, нисколько не глухой, что вы, дорогой Евгений Бояршинов.

Алеша назвал Женю так торжественно, потому что, медленно обчитывая пермские газеты, он часто встречал подпись “Евгений Бояршинов”. Женя писал о выставках, книжках местных авторов и прочих культурных происшествиях.

Забегая вперед, скажем, что во время перестройки он стал подписываться по-свойски: “Женя Бояршинов”.

Вбрела почтенная Дженни, овчарка со спиной широкой, как стол.

— Дженнястик, — окликнул ее Алеша, — почему ты сегодня не такая… Ты куда подушку понесла с дивана? Она для милых гостей. И эту не бери, на которую облокачивается наша царственная Галина Васильевна. Ты ведь еще не знаешь, что много лет наша Галина Васильевна дает нам милые книжки. Из магазина.

Тут Веня обиделся, что Алеша давно на него не обращает внимания, и сказал:

— У меня, Алеша, знаешь ли, есть дог, зовут его Приск. Ох, он не любит, когда на улице наметет снега по яйца ему.

— Не по яйца, нет, не по яйца, дорогой Вениамин Георгиевич, — испуганно и громко возразил Алеша, желая, чтобы все было чинно.

Надька пьяно и растроганно посмотрела на Алешу и обратилась ко всем: мол, господа, помните, как Алеша сказал, когда его возили к экстрасенсу: “Мамочка, дай милому экстрасенсу денег!”

— Нет, не так, — сказал Алеша. — Я говорил: “Мамочка, милый экстрасенс хочет денег, дай ему, чтобы нас отпустил!”

Аркадий подходил к дому, расстроенный тем, что без него прошел кусок дня рождения, который уже ничем не возвратить. И все из-за поезда, который опоздал! На площадке ему кивнул куривший Егор. По всей кубатуре квартиры висел мельчайший пух. А в углу прихожей возле вешалки стоял Алеша, повторяя остатки своей последней реплики из беседы с Бояршиновым:

— Нет, не улитка вечности. Не вечности, нет.

Тут Алеша увидел гостя, но для себя он не расставался с ним, и не было никакого зазора между прошлогодним походом в зоопарк и этой встречей:

— Дядя Аркадий, пойдем кормить верблюда! Верблюд ведь матушка?

И тогда на Аркадия обрушилась вся родственная масса: Лидия, Володя, Анна Лукьяновна, Лев Ароныч, Евгения Яковлевна — мама Володи. Отгоняя руками пух, они обнимали, целовали и мяли его. А он только все спрашивал: чего это у вас в воздухе поразвешено? Да это Котя у нас рожает, кошка, втолковывали ему, не отменять же праздник и веселье. Дженнястик разорвала две подушки, гнездо помогает вить подружке своей.

— С каждым годом ты все больше красавец, — сказала Анна Лукьяновна.

— Седею, — отвечал Аркадий, самодовольно глянув в зеркало. — Укатали сивку крутые горки.

— Не укатали, не сивку, не крутые, не горки! — поспешно спас жизнь от распада Алеша. (Все слова были для него с большой буквы и имели свойство все удерживать. А вот такие, которые сказал дядя Аркадий, и на них похожие, сухие-больные — “смерть”, “вечность”, “укатали” — останавливают жизнь).

С самого рождения Алеша страдал аллергией, и у него было некрасивое красноватое лицо, слегка опухший нос. Но все, не сговариваясь, были уверены, что все это пройдет, как случайная царапина или синяк под глазом.

Забегая вперед, скажем, что во время перестройки, когда предыдущее время уже называли застоем, Алеша всегда говорил: “Не застой, нет, не застой!”.

Веселье было настолько полное, что было невозможно вытерпеть его во всем объеме. Коньяк “Наполеон”, привезенный Аркадием, включил какие-то резервные подъемные механизмы души, и вся обстановка начала покачиваться и возноситься навстречу спускающемуся пуху. Внутри этого подъемно-вращательного юза росли кристаллы табачного дыма.

— Там я наткнулся на стопку рефератов… — гудело среди дымных столбов.

— Лучше б ты наткнулся на стопку как таковую.

— Достоевский говорил, — поднялся Аркадий, — что… Позвольте мне тост!.. Что для счастья нужно столько же несчастья…

— А это мы пожалуйста, — блаженно сказала Лидия.

Дженни что-то с грохотом проволокла по коридору, и это было как бы сигналом, по которому веселье, переполненное самим собой, разветвилось на несколько компаний.

Егору было досадно, что все женщины друг на друга не похожи и надо каждый раз их расшифровывать, а еще — придумывать заново, о чем бы поговорить. Почему же только здесь, у Лидии в квартире, они все объявились такими красавицами? — встал в тупик Егор. — Все эти солувии… сослуживы… сослувижи… сослуживые? “Сослуживицы!” — выговорил наконец. Ну, предположим, что вот эта — самая красивая, дай-ка я ее чем-нибудь удивлю.

— У меня мама такая странная, говорит: я ей всю жизнь заел, я жизнь ее укорачиваю! А ведь жизнь не такая уж ценность, чтобы о ней заботиться, беречь! — и сквозь слой водочного наркоза удивился, что она с легкой гримасой, слегка замаскированной светскостью, отошла от него, Егора, и стала говорить с этой гнидой Бояршиновым.

Егор попытался ту же тему развить с другой, третьей, но они все реагировали не оригинально. В самом деле они из себя представляют один и тот же женский проект. Прав был Шопенгауэр со своей ненавистью к ним… Егор уже начинал понимать к этому времени, что — вместо того, чтобы набираться от него ума, все хотят его побыстрее спровадить. Хотя он и был прогрессистом, в последнее время готов был поверить, что мир постепенно ухудшается. Девушки, которые недавно ему улыбались и чуть ли не смотрели в рот, теперь глядели кисло, а в глазах их едва ли не читалось: “Пошел прочь, старый козел”.

Бояршинов шел рядом с Галькой и Вадимом, наблюдая, как алкогольный лак тонко покрывает все окружающие предметы. Уже вспыхнули фонари, и вот если бы Галькину грудь аэростатную можно было воспринимать отдельно от нее самой и от ее шоферюги-мужа, то…

— На конечке пятнадцатого подождал старушку: видел в зеркало — бежит, — говорил Вадик. — А потом на Перми-второй вышла она, руки в боки и стоит, будто меня фотографирует!.. Или я дверью ее прижал? Или опоздала она на электричку и сейчас все мне выскажет. Ну, я высунулся, спрашиваю: “Что?” — “Запоминаю тебя, сын! Первые пионы пойдут у меня на даче — букет принесу!” И гляжу: через неделю в самом деле принесла охапку целую. Я с ними целый день ездил: положил на колени и ездил. Пассажиры в этот день как-то по-особенному взбесились. А с меня все, как с гуся…

— А моя мама хорошо поет, — сказал Бояршинов (он чувствовал, что переход к истине надо проводить на мягкой ноте, чтобы эта истина впиталась собеседником безболезненно). — А твоя бабка с пионами… наверно, всю родню свою разогнала и теперь ездит по всем автобусам — кому попало пионы дарит. С чужими мы всегда можем хорошими быть. А вот смотрите кругом: какая благодать разлита — каждая травинка уважает другую. И нет у них скучных поисков какого-то добра особого, да!..

Для Вадика в рассуждениях Жени были такие повороты и зигзаги, что — была бы такая картина местности — даже у такого, как он, шофера, машина бы не вписалась.

Галька неуверенно подумала: женился бы ты, Женя, а потом спохватилась: так он бы каждый день такие слова на плечи жены нагружал. Бог с тобой, живи, как можешь.

4

— Лидия, это Егор Антоныч Крутывус вам звонит. Вы когда в последний раз видели Егора-маленького?

Лидия схватилась за голову: покойная мамаша звала сына “Егор-маленький”, теперь отец внушает седому мужику, что тот еще маленький ребенок!..

— На прошлой неделе заходил. Трезвый, — сказала Лидия.

— А вы почему говорите: трезвый? Я же не спрашивал, в каком состоянии он был… Вы что, выгораживаете его?

— Ну что вы, нам просто было приятно видеть Егора трезвым. — Он же у вас умница...

Егор Антоныч властно перебил Лидию: “умница” — а знает ли она, что семьдесят — нет, девяносто процентов того, что говорит Егор, взято из общения с отцом?!

— Да, конечно, — Лидия начала уставать от этого бессмысленного разговора. Тем более, что Алеша в этот миг лег на край гладильной доски (он считал себя все еще маленьким, хотя весил семьдесят килограммов). Доска треснула

— Алеша, ты сломал доску! — сказал Володя. — Неси эпоксидку, я сразу склею.

— Не сломал, нет, милый папочка, я не сломал, я не хотел, она сама.

— Лидия! — говорил тем временем Егор Антоныч. — Вам легко советовать! А Егор два часа назад звонил мне из вытрезвителя. Но его не было двое суток, и я заглянул в его дневник. Наверное, вам будет любопытно…

Володя, который уже держал возле уха параллельную трубку, шепнул Лидии: “Говори, что очень любопытно, пусть скорее выговорится”.

— Да-да, конечно, очень любопытно.

Тут Алеша решил на замерзшем окне написать несколько раз свое имя, заклиная таким образом смерть и холод. Иногда он впадал в отчаяние: слишком сильно время все портит и разрушает, никаких слов не хватает, чтобы его остановить. Вот состарился дедушка Лева, стал болеть, нет, нет, не болеть, нет, лежать просто…

— Вот читаю, — Егор Антоныч на том краю провода что-то листал, — “целый день был занят с больным отцом”. Якобы и в аптеку сходил, и на прием к врачу меня записал. А сам на диване неделю пьяный валялся! Нет, Лидия, вы поняли?! Он наврал все! Подчищает свой образ в дневнике. В глазах потомков! А как закончил писать в дневник о себе, золотом, украл у меня денег… не скажу, сколько… и исчез. До сего момента…

— Мама, — жалобно позвал Алеша, — отойди от нашего голубчикиного телефона, посиди со мной! Сегодня холодно, как парашют.

— Алеша не позволяет больше говорить, — не удержавшись, ляпнул в трубку Володя.

— Это, наверно, Володя, да? Здравствуйте, Володя. Вот вы как человек с сильной волей уж могли бы повлиять на Егора, но не хотите, а предпочитаете смотреть, как он гибнет. Гибнет!!! И при этом вы считаете себя хорошим человеком, да?

Алеша не любил, когда родители накалялись от раздражения, а по их лицам он уже видел, что дело плохо.

— Голубчикин телефон устал, — мягко заявил Алеша. — Хватит.

Но Егор Антоныч на том конце провода быстро стал бросать в телефон такие слова: “Я. Начинаю. Вам. Завидовать. Что. У вас! Такой Алеша. Никогда не сопьется”.

— Все, Егор Антоныч, пирог подгорел, я вешаю трубку, извините!

5

Конечно, в доме Лидии водилась и запрещенная литература. Сама хозяйка привозила из Москвы то от брата, то от Юли и слепые машинописные “Воспоминания” Надежды Мандельштам, и поэму Самойлова “Крылатый Струфиан”, которую она переписала в тетрадку. Несколько раз Лидию спрашивали, знает ли она, кто у нее в компании стукач. Не хочу знать, отвечала Лидия. И доброжелатель смотрел на нее с сожалением: прячется от реального мира. Даже сама Римма Васильевна Комина сказала ей однажды:

— Возможно, Лидочка, ваш салон санкционирован КГБ! Им же удобно, когда не нужно гоняться за каждым мыслящим.

С работниками этой конторы Лидия общалась всего один раз. Как-то она была дома. В дверь позвонили.

— Наверно, царственная Галина Васильевна принесла хорошую сказку “Аленький цветочек”! И тебе, мамочка, тоже — свои книжки, — нараспев сказал Алеша, прикидывая, где будет прятать свою книжку от Коти.

Он еще продолжал говорить Коте: “не дам тебе рвать эту книжку на гнездо для милых котят…”, и вдруг вошли движущиеся теплые вещи. Алеша застыл: он раньше понимал, что есть люди и есть предметы, от которых не дождешься, чтобы они заговорили. Он с ними много раз пытался общаться — говорил — говорил, нет, не отвечают. “Милая струбцина, научи меня делать цепочку, как у соседа Генки”. В общем, предметы все ему разрешали, но молча. И он их легко понимал. А здесь зашли двое… нечто среднее, похожее на людей, и даже начали говорить. Алеша не знал, как обращаться с гостями.

А они, следуя своим представлениям о деликатности, как бы невзначай показали свои красные твердые книжечки.

— Вчера вы тут, Лидия Львовна, читали нескольким друзьям Солженицына…

— Да-а, а вы что — не знаете — его на Ленинскую премию в свое время выдвигали!

Они скучными усталыми глазами посмотрели на нее:

— Но потом-то Солженицын изменился, он написал антисоветское произведение “Архипелаг Гулаг”!

— Да что вы, ребята! Дайте почитать! У вас ведь есть! Я думаю: наверняка у вас есть!

Леше не понравилось, что мама делает вид, будто она веселая, а на самом деле ей очень грустно. И он закричал загробным голосом:

— Все болит! Дай лекарство, дай, дай, дай!

— Ну, Лидия Львовна, вы очень заняты, мы вас предупредили, до свидания!

— А при чем тут предупредили! Дайте “Архипелаг”-то почитать — на ночь. Я никому не покажу! Ребята!

Гости поспешно заскользили вниз по лестнице. Их предупреждали, что эта дама не средне-статистически реагирует. Так вот как это выглядит! Хорошо, что таких мало: пока одна попалась такая. Надорвешься тут с ними, до пенсии не дотянешь!..

Через несколько дней Лидия увидела недавних визитеров в оперном театре. Оба беседовали с известной балериной. Лидия бросилась к ним с радостным криком:

— Ну что вы — не забыли о моей просьбе? Вижу не помните (они уже бежали) …я просила в библиотеке КГБ выписать мне Солженицына…

Любители балета на миг застыли вокруг. Лидия еще рвалась догонять, упрашивать, но двое в штатском буквально растворились среди блестящего паркета, не оставив даже запаха сероводорода. Может, они воспользовались подземным ходом, который, по преданию, шел от буфета к банку?

6

Однажды встретились Надька, Грач и Фая, которая стала работать в “Вечорке”. Грач подошел к Надьке и по-старому мягко и нежно взял ее под руку: “Надюш, — сказал он глубоким голосом, — я давно тебе хотел предложить — хочешь под моим руководством написать кандидатскую?” Надька почувствовала, что все кости ее превратились в теплое ничто, но грубо ответила: “Не только руководством, но и членоводством”. — “Ну, не будем торопить события”, — браво ответил ее уже научный руководитель.

Грач помог написать диссертации всем своим бывшим пассиям, при этом каждая требовала возврата отношений в полном объеме. Может быть, именно это ускорило его кончину. Он умер в конце 1997-го, и на его похоронах громче всех плакала сестра из реабилитационного центра, Лиля. Лежа на спине после инфаркта, он успел ее обольстить словами — такими, которых вообще быть не может. Все плакали по Грачу — но не так горько, как Лиля: ведь им всё удалось с ним в огромном объеме. А она разговаривала с Сашей несколько дней, а потом... И теперь уже не прижаться к нему, не слиться и придется делать это с другими.

7. Свобода

1

Рулевой кафедры марксизма-ленинизма профессор Кречетов вдруг неслыханно прославился. По всему городу он читал лекции о паранормальных способностях человека. И что поражало: компетентные органы никак не реагировали! Коммунист, материалист... Раньше он исчез бы еще до первого звука первой лекции, а сейчас собирал полные залы. И всем было интересно. И люди-то всё шли особенные. Вдруг неизвестно откуда соткалось светское общество — дамы в мехах, мужчины в свежих несгибаемых костюмах, стоически переносившие каменную духоту от набившейся по углам черни.

Даже Егор как-то уговорил Лидию зайти на лекцию Кречетова. Слушал с наливающимся интересом, что-то черкнул в одной из своих многочисленных записных книжек (единственное, что он держал в полной аккуратности). Но Лидии сказал с привычно-гордым видом:

— Ничего нового! Кречетов, по существу, занимается все тем же. Сам марксизм — вид магии. И символы все из магии взяты: пятиконечная звезда, красный цвет. А хоронят шаманов как? Поверх земли, как нашего Ильича...

“Согласно некоторым исследованиям, биополе человека имеет форму яйца”, — с наработанной простотой и значительностью излагал тем временем профессор. А из зала ему присылали интересные вопросы: “Правда, что Магомаев сделал пластическую операцию?”. Жизнь кипела.

2

— Мамочка, вот тебе веер, когда тебе в милом Воронеже станет жарко, ты им обмахивайся, — Алеша не знал, что такое Воронеж, и не понимал, что бумажный веер не вытащишь на научной конференции, зато он чувствовал, что Лидии веер будет нужен как часть самого Алеши.

Засидевшаяся у подруги Надька собралась уходить. Алеша встал на колени и стал помогать Надьке застегивать сапоги. Он застегнул обе молнии, потом расстегнул, снова застегнул. Надька понимала, что он уже большой мужик, и ему нужно что-то другое, и думала: “Пусть посмотрит на мои ноги”. А на самом деле Алеша любовался ногами, как красивым китайским кувшином, который стоял в дедушкиной квартире.

Чтобы показать Алеше, который сейчас ждет ее в Перми, что веер пригодился, Лидия достала его и начала тихонько обмахиваться. В это время сосед слева подсунул ей лист, на котором сверху старательно было выведено: “Есть желающие поехать к домику Мандельштама? Экскурсия в три часа. Сбор возле главного входа”. Подписей стояло уже более тридцати. Лидия тоже накарябала свою фамилию клиновидным почерком.

К трем часам солнце осталось на небе, только слегка перевалилось на другую сторону бездонного купола. Ветер достиг такой силы, что вымораживал всю кожу на лице. Из тридцати желающих к главному входу подошли только три красавицы со всей России: блондинка-профессор из Новосибирска, похожая на фотомодель, кандидат наук из Алма-Аты и наша Лидия. Замусоленный, но очень отважный экскурсовод-энтузиаст при виде этой тройной роскоши воспылал еще большим энтузиазмом:

— Мужики, они такие — залегли с бутылками — непогоду пережидать. Мандельштама, поди, всего вдоль и поперек обсудили. А мы сейчас сядем в трамвай и поедем к чертогам вдохновения!

Экскурсоводишка вел их по Воронежу, под степным солнцем, вцепившимся в сухую синь всеми своими лучами. И привел на край земли. Дальше не было ничего.

— Отсюда начинается улица, на которой жил Осип Эмильевич, — веско сказал энтузиаст.

Они растерянно смотрели: пустота, конец света! Обрыв вот есть. Никто из трех женщин не обладал спортивными качествами: они то и дело скользили — гололед! Несмотря на свою внешнюю мощь и крепость, они были сейчас абсолютно беспомощны. Это потом вывелись породы струнных несгибаемых шейпингисток, а тогда… Но гид вдруг упруго-сильно скользнул вниз. Отдувая усы шалашом, он кричал:

— Падайте в крайнем случае прямо на мою грудь! Не бойтесь — я сильный! — и он выпячивал вперед нечто ямистое. — Тут лестница вся заледенела.

Это, конечно, можно было назвать лестницей, потому что пара перекладин на ней была. У спутниц Лидии реакция на предложение “падать на грудь” была никакая. “Некому на грудь, что ли, падать”, подумала Лидия, ковыряясь ногами вниз по склону, а скрюченными пальцами отчаянно царапая забор и обламывая маникюр.

— Падайте на меня! Я мужик сильный — удержу! — соблазнял снизу поводырь.

“Да лучше я зубами за забор, потихоньку... Вот и ладненько, медленно”… Но тут обломился последний выступ штакетины, зубец забора… и Лидия полетела в неизбежные костлявые объятия. Она удивилась, что вблизи экскурсовод пах какими-то цветами, чем-то напоминающим детский запах Аркаши. В мужичонке тем временем что-то хрустнуло, а по лицу разлилось наслаждение. Он перешел с речитатива на крик: “Ого, удержал!” Остальные женщины тоже решились броситься в объятия железного спутника. Мужик два раза крякнул, два раза спружинил, — с лица его не сходила улыбка, задирающая усы совсем уж на нос. Чувствовалась многолетняя практика. Быстро отдышавшись, он кивнул вдоль изношенной деревенской улочки: мол, здесь близко-близко. Лидия взглянула на свои изодранные перчатки: выбросить и только. Но ведь Мандельштам!

Временное пристанище великого поэта было почти не видно за забором. Дом — да помещался ли в нем Мандельштам во весь рост? — врос в землю. Пришедшие напряженно искали, что же от энергетических оболочек великого поэта зацепилось за углы этого сарая и вьется на наждачном ветру? Морозостойкие воронежские свиньи со смолянистыми красивыми пятнами, похожие по своей раскраске на лошадей, разнежено ходили среди рассыпчатого небесного сияния. Покормить их вышел благодушный мужик с сыном лет пятнадцати. Вдруг лицо свиновладельца переключилось в положение “ненависть”, и он закричал на пришедших:

— Сколько вы будете тут ходить — нас мучить! Жизни нет! Всю лестницу проломили! Если вы любите своего Ёсю, — починили бы!..

— Он обещал меня зарезать, — грустно сказал экскурсовод. — За что он меня ненавидит?

— А наверно во время Мандельштама лестница целая была, — после длительного молчания сказала красавица из Алма-Аты. — Экскурсий-то не водили.

— А в лагерном бараке и эта развалюха вспоминалась ему, как золотой дворец.

Лидия подумала: Мандельштама-то мы уже все пожалели, и чем дальше, тем больше теперь будем жалеть, так что вся страна будет охвачена этим порывом, а на этих-то людей, живущих …живут уже, может быть, третье поколение в этой хибаре, и никто их не жалеет...

В Перми Лидия горячо пересказывала друзьям эту смесь из Мандельштама, неореалистических декораций со свиньями и озлобленных полугорожан, живущих …так нельзя жить. Осипа все жалеют, а их никто!

— Распятого Спасителя все замечают, а разбойников по бокам — тоже мало кто, — тихо сказала Галька.

— Молодец ты, не зря работаешь в книжном магазине, — сблагодушничал Бояршинов. — Лидия, давай сочиняй письмо в защиту простого человека. У него же должны быть свои радости. Я первый подпишу.

3

Лидия встретила Володю совершенно расстроенная:

— Звонила Алла !

— Да, милая Алла Романовна позвонила по нашему голубчикиному телефону, — комментировал Алеша.

— Представляешь: в Израиль уезжает!

— Не уезжает, — мягко осадил мать Алеша. — Не уезжает, нет.

Полным укоризны взглядом он показывал: сколько можно себя так глупо вести — уезжать, болеть, умирать!

— Мы без нее осиротеем, — вскинулся Володя, — возраст-то для лечения зубов подошел кардинальный!

— Не кардинальный, не кардинальный!

Володя схватил телефон: “Слушай, Романовна, мы тебе в Израиль будем присылать фотографии своих беззубых улыбок, поняла?!”

— Можете приезжать ко мне в гости, я вам буду восстанавливать ваш жевательный аппарат.

4

“КТО ВЫ, БОРИС ИХЛИНСКИЙ?” — визжали черные жирные буквы в газетном подвале. Володя ушибся глазами об этот заголовок. Он остановился у застекленной витрины типографии “Звезда” и стал читать. Статья с первой же фразы была удивительно мерзкая: “Помню, сидели мы с Борисом Ихлинским за столом у некогда известной Лидии Шахецкой”... Володя посмотрел на подпись: “Женя Бояршинов”! И хотя можно было ожидать, что автором окажется именно он, чувство гадливости только усилилось.

Володя как человек физически крепкий сразу захотел сделать Бояршинову очень больно. Но было раннее утро, а у него в десять лекция в политехе, и потом еще надо в лабораторию гидродинамики.

Он понял, почему все это напечатано. Боря Ихлинский во время перестройки стал очень активен. Компетентные органы хотели его скомпрометировать. Любым путем. А кого из журналистов тут нужно? Да, известное, незамаранное имя. Вероятно, Бояршинов получил солидное вознаграждение. Но эта статья поссорит его с большинством думающих пермяков.

Как он к нам теперь придет? — думал Володя, не зная, что Бояршинов уже никогда не придет: купля-продажа-то состоялась: всю жизнь Женя мечтал вырваться в столицу и теперь эта мечта становилась явью. — Лидия расстроится. Он умер для нас. Хотя я, пожалуй, должен благодарить его за то, что двадцать пять лет назад его стакан водки попал к Лидии. Коктейль мести… Впрочем, он тут ни при чем.

А Женя тем временем мчался к вокзалу, сжимая единственно верный чемодан, и внутренне прослеживал, как по всей Перми разворачивались листы газеты “Звезда”. И множество разноцветных глаз бежало по строкам его статьи, и все больше и больше становилось в этом городе врагов. Но раз так, прочь из этого осажденного города!

Статья Бояршинова сыграла свою роль: все в тот же вечер сбежались к Лидии — чтоб не бояться. Казалось, перестройка вот-вот отступит; вот оно — начало конца, потеря темпа, одышка общества. По тому, как горячо все кинулись защищать Борю Ихлинского, тот понял, какая он важная фигура — фетиш свободы. Боря стоял, хлопал глазами и дозревал: все это так пугающе и интересно.

— Ну, если вы все всерьез, то и я тоже буду играть по-серьезному, — наконец, заговорил он. — Даже не скажу, что Инна в четвертый раз выходит замуж и опять — не за меня.

Галька совершенно не удивилась, что “кислогубый” вдруг такое отмочил.

— Грехи, как соленая вода: чем больше пьешь, тем больше пить хочется, — туманно сказала она.

Весь вечер авторитет Бориса Ихлинского рос и разбухал почти неправдоподобно. Лидия же стала еще радостнее. Она безумолку говорила направо-налево:

— Мы должны сказать спасибо Бояршинову за его писанину — такой необыкновенно удачный вечер сложился.

“Оказывается, я не такой уж сильный, если Бояршинов вдруг черноту нагнал”, подумал Володя, отогнал неприятные мысли рюмкой водки и двинулся на кухню делать тосты.

— Да, повезло Лидочке с мужем, — вздохнула одинокая Надька.

Веня Борисов в последний год очень изменился: пузо запузырилось через ремень, под челюстью отвис лоснящийся мешок — в общем капитализм ему даром не дался. Быть во главе первого в городе кооператива — это значит заключать много сделок, при этом выпивая и поедая много чего. Видно было, что душа его к этому не лежит, но ведь надо пробивать новые тропинки в экономике.

— Сейчас выпью и всю правду скажу, — трагически провозгласил Веня.

— Правду или истину? — возник со своим вечным вопросом Егор.

— Человеку в семье одному нельзя быть счастливым, если счастливы, то оба, — начал читать из воздуха Веня. — Не одной Лидии повезло, а им обоим.

— Ничего, подходящая истина, — похвалил Егор, и выпил, как выпал с высоты.

Володя с горой дымящихся тостов зашел в гостиную:

— В организме всегда присутствует полпроцента алкоголя!

— Что-то маловато, — ответила Лидия.

— Нет, не маловато, не маловато, — немедленно откликнулся Алеша.

— Давайте выпьем за то, что Лидия для нас — половина Перми! — предложил кто-то.

— Вот это сказано! Я так ни в жизнь... — восхитилась быстро окосевшая Инна.

Егор презрительно скривился: мне бы вот время выбрать, собраться с мыслями и эмоциональной сферой, я бы такой тост...

Боря сходил к соседям за гитарой, загладил струны и запел:

Нынче день какой-то желторотый,

Не могу его понять...

Голос у Бори оказался таким красивым, что все опешили. Голос этот как бы жаловался, что попал не по адресу — не в ту грудь, не в то горло, но если уж очутился, то придется жить здесь до конца.

Вадик думал: как это Боря столько стихов выучил? А я две строчки запомнить не могу!

Володя думал: Боре надо было, как родился, взять гитару и сразу петь, а он вместо этого книги читал. Думает, что книги — главное. А ведь есть кривая насыщения чтением, адиабатическая кривая: чем больше читаешь, тем меньше мыслишь.

Вдруг Боря резко прижал струны, задавив звук, и сказал:

— Этот сиреневый бант на гитаре уместен... Мы привыкли считать это пошлостью. Но пошлость — это самодовольство... А этот бант еще напоминает школьные годы, но уже говорит, что вот такие искусственные цветы будут на наших могилах.

Веня пухлым кулаком колотил Володю по груди и кричал:

— Ты скажи мне: выдержит СССР перестройку, выдержит ломку, выдержит?..

Лидия думала с опаской: страна-то выдержит, а вот грудь моего мужа... Стучал бы ты в свою грудь, а не в Володину.

5

После смерти отца Лидия съехалась с матерью. Алеше сказали, что дедушка лег в больницу. А Лидия поймала себя на том, что избегает звуковых сочетаний с МР: смерч, смердеть, мрак, даже “морда” и “море” и те казались ей словами горестными, имеющими отношение к смерти. На уроках ей трудно стало искренне воспевать трепет жизни. Она заметила вдруг, что на прежде любимую тему — “Слово о полку Игореве” — говорит механически, без искренности.

Однажды Лидия остро позавидовала коллеге, у которой сын — дворник! Та жаловалась: февралик, плохо учился. А Лидия думала: счастливая: сын у нее дворником работает! Зря я с Бояршиновым смеялась тогда над безумием Ленина — после инсульта, когда он буквы забыл… Над болезнью нельзя смеяться. Алеша вон каким родился. Если б он мог учиться в школе — хотя бы и плохо, если бы мог работать!..

С другой стороны, есть слепые на свете, им, может, труднее, чем Алеше. В секонд-хэнде вчера она наблюдала, с какой ловкостью покупал одежду слепой. Он брал в руки вещь, затем ходил пальцами по всем ее закоулкам: проверял карманы, не порваны ли, обшлага — не замахрились ли. Когда вещь оправдывала себя на ощупь, он задавал вопрос в сторону ближайшего дыхания: “Цвета какого это?” — “Темно-зеленый, очень хороший”, — отвечала Лидия. Но слепого темно-зеленый не удовлетворил, он бросил куртку обратно, взял другую...

Лидию снова потянуло в секонд-хэнд, кстати, он находился в Доме культуры слепых. Сам дом был весь облеплен сверкающей крошкой, и она своим отраженным от неба сиянием словно олицетворяла идею лишенности зрения. Сбоку аккуратно висела фанерка, трафаретными буквами извещающая: “Одежда из Европы и Америки! Цены ниже всякой разумности”.

В бывшем гимнастическом зале пыль искрилась, как снаружи облицовка. Люди ходили от стола к столу. У них лица грибников, внезапно поняла Лидия. Вот эту куртку хорошо бы Градусову, — Лидия с десятиклассниками ставила спектакль “Суд над Бродским”. Есть фотография, где Иосиф в такой же куртке...

Около Лидии примостилась женщина с пропечатавшимся пенсионным выражением во всем облике. Она достала из сумочки маникюрные ножницы и стала быстро, ловко срезать бисеринки с рваной кофты. Крупное тело Лидии, как щит прикрывало ее от взглядов двух торговцев, которые неутомимо вспахивали своим вниманием каждую линию зала. Один из продавцов держал в руке карманный англо-русский словарь. Лидия вспомнила, как в прошлом году плыли с Володей на пароходе, где-то остановились рядом с пароходом американских туристов. С нею заговорил один американец с фотоаппаратом, и она — благодаря своей раскованности — тоже по-английски отвечала: муж (хазбент) спит в каюте (слип). Американец понял, что она хочет его в мужья, забегал по палубе, замахал: согласен, да, увезет ее в Америку! Тут вышел Володя, зевнул, обнял Лидию — американец стушевался, быстро сделал вид, что просто хотел сфотографировать...

— Внучка у меня фенички делает, — шептала женщина, протягиваясь к уху Лидии. — Набор искусственного жемчуга — три тысячи, — как буханка хлеба. Государство обворовало нас, а мне нельзя? Пенсии не хватает на прожитье.

Сияющие ножницы, совсем вросшие в пальцы, не вдавались в лишние размышления, они работали, не давая бисеру ни одного шанса укрыться.

Лидия вдруг подумала: “Я вчера купила Алеше куртку — без одной пуговицы. Завтра этот секонд-хэнд последний день торгует. Значит, эти двести курток они уже не продадут. Я возьму вот эту пуговицу”. Двумя скрюченными пальцами она схватилась за пуговицу, и вдруг словно обезумела. Как бы со стороны Лидия увидела собственные руки, когтящие тисненый кругляш: к куртке злосчастная пуговица была намертво прикручена стальной проволокой. Пальцы крутили и дергали добычу, действовали совершенно самостоятельно... Лидии казалось, что ее глаза превратились в телекамеры и снимают эпизод, к которому она сама не имеет ни малейшего отношения...

Внезапная боль вернула Лидии чувство самое себя. Проволока в последнем отчаянии выставила раскрутившиеся от дерганий твердые усы — вцепилась, как верный пес собственности, вонзилась глубоко в тело, до самой кости! Лидия вернулась в себя еще раз, потерялась, снова нашлась. Гневно отшвырнув пуговицу, она принялась зажимать пульсирующий красный фонтанчик. Наконец, ей удалось соорудить на иссеченных пальцах корявый узел из носового платка и, забыв про куртку для Градусова-Бродского, Лидия двинулась к выходу. В голове стучало: “ Как это я могла?! Я, человек, ставящий спектакль по суду над Бродским?!” Казалось, чернота, поселившаяся в душе, останется теперь в ней навсегда.

В первую очередь о случившемся она рассказала сыну.

— Нет, не украла, мамочка, и палец не разрезала, и кровь не полилась. Мамочка, нет! — Алеша хотел сделать все бывшее не бывшим и испуганно уговаривал ее успокоиться.

Друзьям Лидин рассказ пришлось слушать снова и снова. Володя, которому Лидия каялась чаще других, в конце концов назвал эту историю “похищением века”. А Егор примерно на восьмой раз посоветовал:

— Ну, украла пуговицу, и ладно. Больше месяца переживать не стоит!

Володя сорвал уже три листовки русских неофашистов с броскими заголовками: “Россия ждет твою волю!” Он бормотал: “Уже дождались — вот она, моя воля”. Они ходили с Лидией по магазинам и то и дело натыкались на эту пакость. Одна листовка была приклеена очень прочно, как-то не по-русски, хотя звала русских быть еще более русскими. Даже изображенный на ней молодой сердитый красавец с мечом был какого-то эсэсовско-нордического типа.

— Если б они поразмыслили хоть на атом, — сказала Лидия, — то нарисовали бы что-то более курносое, конопатое.

Листовка никак не отрывалась. Лидия достала из сумочки ключи и стала часто-часто зачеркивать острой бородкой.

— Помнишь, я писала в одной статье: “Вы против охаивания истории? Опровергните хоть один факт из “Архипелага”!”

— А молодежь выражается гораздо сильнее! — сказал Володя. — Просто пишут поверх листовок: “Пидоры спирохетные”.

Они проходили мимо Дома культуры слепых. И Володя объявил приготовленную приятную весть:

— Ты больше не будешь бегать по секонд-хэндам. Мне предложили читать гидродинамику в Париже. На полгода!

Лидия почувствовала, что сердце ее затопило радостью. И в этот самый миг палец, который давно зажил, вдруг задергало, будто кто-то потянул за вросшую в него невидимую нитку. Но Лидия не обратила на это никакого внимания.

6

В первом письме из Парижа Володя зачем-то много написал про отсутствие красивых женщин: мол, любую пермскую работницу одень по-европейски — и она засияет на пол-Парижа. Лидия только на секунду встала в тупик от такой озабоченности, потом вспомнила, что и сама в командировках, не видя мужа какое-то время, начинала внимательно смотреть на красивых мужиков, опять-таки напоминающих ее мужа.

Веня, обыкновенно любивший и умевший истощать себя работой, пришел необычно рано — в пять вечера. Он только что купил “вольво”, но знал, что Лидии об этом лучше не говорить, а то увязнешь в объяснениях, чем нехороша была “ауди”.

— Поедем в какой-нибудь бар, посидим! — предложил он.

— Представляешь, — собираясь, рассказывала Лидия, — Володя пишет, что во Франции нет красивых женщин, зато одних литературных премий больше тысячи!..

Она могла говорить что угодно, у Вени все равно было ощущение, что невидимый кондиционер очищает воздух.

Некоторое время ехали молча. Лидии показалось странным, что Веня рулит рассеянно, словно вот-вот бросит руль. Наконец, как бы между прочим он спросил:

— Помнишь Наташу Пермякову? Ты должна ее знать.

Лидия вспомнила: бегущее вдоль ряда цифр и букв блюдечко, тьма, Галька, снимающая крестик, пламя свечки, сухонькие прямые пальчики — точеные такие... Это и была она, Ната.

Лидия вдруг испугалась спросить, почему Веня вдруг заговорил о Наташе. Они промолчали весь остаток пути. Лидия смотрела за окно и вспоминала, как Володя говорил ей: “В детском саду я был влюблен в одну девочку, которая писалась в постель и все над ней смеялись”. А Наташа Пермякова еще в школе страдала почками. Ну и что?

В ресторане Веня заказал коньяк “хенесси”, салат из креветок, жюльен и по европейской котлете. Он не спрашивал у спутницы, что именно она хочет, потому что видел: Лидии не до этого, она уже набирает обороты...

Она выпила, совсем даже не соблюдая рекомендаций: погреть коньяк в руках, подержать во рту. Она его хлобыстнула прямо в рот и жадно, без тонкостей, набросилась на закуску, чтобы хоть на секунду оттянуть предстоящий разговор.

Вене хотелось вдеть в уши Лидии — смуглые и отливающие изнутри атласом — сережки с бриллиантами, которые лежали в коробочке. Эту коробочку он терзал в кармане, не решаясь достать. Так и не смог решиться.

— Надо же, нищие ездят за границу, а мне некогда выбраться! — неожиданно ляпнул Веня.

Но Лидия никогда не считала себя и Володю нищими... Она ждала начала настоящего разговора. И дождалась.

— По Интернету сообщили, — осторожно проговорил Веня, — что видели твоего Володю в Париже.

Лидия молчала, и он поспешил пройти самое тяжелое место разговора:

— Странно, что для встречи с Пермяковой ему надо было уехать во Францию.

Внутри у Лидии росло ощущение, что она Володю никогда в жизни не видела — не было его ни в кругу друзей на фоне зеленой рощицы, ни в пустынном пейзаже зимней улицы, ни все эти долгие годы. А Веня говорил, говорил: Наташа приехала работать гувернанткой... “О пэр” — вот как это называется... Можно бы отправить Алешу в Европу... Там уже разработаны компьютеризированные способы лечения... Исправляют катастрофы интеллекта... Веня делал рассчитанные паузы для ответных реплик. Но Лидия молчала.

Она не заметила, как оказалась дома. Ей хотелось замереть, ничего не испытывать, не чувствовать. Ощущение жизни больно обдирало изнутри.

Она набрала номер переговорной станции и заказала Израиль.

— Ты размахнулась, Лида, — сказала испуганно Анна Лукьяновна. — Володя оставил нам не так много денег.

— Сейчас, мама, ты все узнаешь, о своем Володе!

— Может быть, все-таки он наш, — пыталась образумить ее Анна Лукьяновна.

— Был наш! — скандально закричала Лидия.

Лидия обрушила на Аллу: спиритический сеанс, Париж, Володя, Наташа Пермякова, ночное недержание (Алеша и Анна Лукьяновна терпеливо слушали все это), Веня Борисов, Интернет...

— Нет, мамочка, — строго откорректировал Алеша. — Не интер-нет, а интер-да.

И тут он очень испугался, потому что мама жестом руки от него отмахнулась. Такого в его жизни не было никогда. Он встал в угол между книжным шкафом и тумбочкой и завыл, призывая на помощь покойную овчарку Дженни.

— Не помню я никакой Наташи, — сердито говорила Алла. — Кто такая?

— Да какая разница! Вене по сетям сообщили, что в Париже она гувернантка.

Анна Лукьяновна заметила нервно: эти мужики так любят прогресс — Интернет, виртуал! Не видят дураки, что от прогресса мир стал, как большая деревня, — не спрячешься: не успели Ванька с Манькой загулять на том конце села, а здесь уже знают...

Из Израиля прозвучало:

— Лидия, ты же сама говорила: Цветаеву бросали, Ахматову... А мы-то чем лучше?

— Оставить меня одну с Алешей! — кричала Лидия. — А от кого я родила?! Из-за сына я не защитилась, работаю на полставки, денег нет... Даже Веня сказал, что мы нищие!

— Какой негодяй, — воскликнула Анна Лукьяновна. — А еще старый друг!

— Ну, Лидочка, давай сосредоточимся на хорошем: приезжай ко мне в гости, в Иерусалим, я тут тебя сосватаю — есть несколько кандидатур.

— Так они у тебя все в кипах, наверное, — попробовала пошутить Лидия, — мне придется гиюр принимать. Я же не могу считаться еврейкой: у меня мама русская!

Тут русская мама вмешалась не хуже экономной еврейской:

— Лидия! Время! Мы так до Володиного приезда не дотянем ...

— Завтра я тебе сама позвоню, — стала прощаться Алла, — а там уже не беспокойся! Знаешь, сколько здесь стоматологи получают!

Мир с Интернетом, конечно, стал, как одна деревня, но рядом-то с нею, деревней, течет речка, ледоход идет, и грязные тяжелые льдины разъезжаются под ногами у Лидии. И впервые за всю жизнь — никакой опоры.

Тут своим умом, невозможным, не встречающимся нигде больше, всем своим телом Алеша понял, что поступление сил от мамы прекратилось. И что ей же хуже, а она какая-то сейчас глупая, не понимает: теперь он ослабеет, сляжет и ей еще больше придется отдавать, отрывать от себя. Но есть еще милые лекарства, может, они помогут.

— Мама, дай мне аспаркам, комплевит, циннаризин и гефефитин! А главное: пантогам, — он произносил эти слова, выпрямившись на время, торжественным голосом, словно считал, что без этой звучности названий лекарства сами по себе не много стоят.

— Подойди к бабушке, мне нужно написать письмо Юле, — сказала Лидия.

— Нашей дорогой Юле из столицы Москвы, — понимающе кивнул Алеша.

Анна Лукьяновна дала внуку все его лекарства, а дочери предложила обычное лекарство для взрослых: стопку водки.

— Ладно, найдем денег, поезжай в Израиль, развейся, раз так... А мы... Ничего, моя пенсия есть да Лешина... проживем!

8. Предварительные итоги

1

Пермь осиротела без Лидии.

Конечно, она уезжала и раньше. Но, уезжая, всё равно краешком себя захватывала Пермь. Лидия как бы присутствовала тут вместе со своими мыслями, смехом и телеграммами. Телеграммы были всякие: поздравительные, юмористические, просто дружеские. Во время перестройки они приобрели общественно-трибунный характер — во “Взгляд”, в поддержку Бакланова на XIX партконференции, в защиту Сахарова и Ельцина, в поддержку Горбачева после распада СССР (Лидия считала, что Михалсергеичу сейчас плохо и надо, чтобы они с Раисмаксимной не ожесточились). На стихи к юбилею Окуджавы телеграфистка вообще смотрела как на безнадежную патологию: все сейчас деньги зарабатывают, а эта тратит неизвестно на что...

Но теперь, уехав на полтора месяца в Израиль, Лидия словно оказалась на другой планете.

— Ну все, для нас она пропала в своей Палестине, — с отчаянием говорил Боря Ихлинский.

Если Лидия выйдет там замуж, думала Галька, мы все здесь погибнем.

В общем, все без Лидии ослабели и начали как-то осыпаться...

Егор, прогуливаясь ночью в приятном водочном подъеме и размышляя в очередной раз об антиномиях Канта, был избит и попал в реанимацию. Он временно потерял речь и говорил только три слова: “да”, “спасибо” и “простите”.

Веня, выбегая из городской Думы, упал и получил закрытый перелом голени.

У Надьки произошел микроинсульт, и она все глаголы стала употреблять строго в инфинитиве: “Я идти на лекцию. Студенты совсем обнаглеть”.

В тот самый момент, когда Надька выписывалась из больницы на Грачевке, Лидия в последний раз загорала на побережье возле Хайфы и из Средиземного моря возле нее вынырнул необыкновенно застенчивый американец. Ей сразу бросилась в глаза обширная лысина, как у Розенбаума. Он заговорил с ней сначала на корявом иврите: “Эйфо коним по мэй-газ?” (где здесь покупают газированную воду?) По англосаксонским громыхающим шумам его голоса она поняла, что можно говорить по-английски.

— Ай донт спик джюиш.

Полчаса они выясняли, из какой части мировой деревни они происходят и на каких завалинках сидели их предки, — все это под пылающим пристальным взглядом солнца. Но американец так и не пошел за газировкой.

Джекоб (так его звали) пророкотал два раза полупонятную фразу, и Лидия предположила, что ее смысл таков: “У вас прекрасное плачущее лицо”.

После таких слов ей захотелось поместить Джекоба в зеленую рощицу внутри себя, но там ветвились, как погибшие кораллы, только пересохшие бодучие сучья. На миг у Лидии появилась вера, что все это вновь зазеленеет. А вера не имеет ни цвета, ни запаха, ни образа, она только чувствуется. Дело в том, что за прошедшие полтора месяца в Израиле вся пермская колония, разбросанная по кибуцам и машавам, пыталась знакомить Лидию с одинокими евреями от тридцати до семидесяти лет (последние были чуть ли не бойчее первых), но все внутри Лидии оставалось в оцепенелой неподвижности. Только однажды, у Стены Плача, когда Лидия положила между двумя камнями записку и еще долго стояла, что-то возникло, промерцало над всеми мыслями и воспоминаниями далеко вверху. Но это кончилось раньше, чем она успела осознать (так бывает, когда блеснет в грозу молния, а ты хочешь рассмотреть ее красоту, — и вот нет ее, а лишь на том месте плавает комок темноты). Но она твердо была уверена, что все будет так, как она попросила: Алеше будет лучше. Ну и за себя она попросила, чтобы у нее тоже все было нормально. Личного счастья она не просила, но чтобы нормально-то было, ведь если она совсем развалится, то что же будет дальше с сыном...

Лия Фельд, троюродная сестра Аллы, кропотливо посвящала Лидию в тайны эротики:

— Купи в Ришон-ле-Ционе гипюровые черные шорты — у мертвого встанет. А упавшая как бы нечаянно бретелька комбинации действует безукоризненно, я сама проверяла — и не только на муже.

Что касается Джекоба, то если б не завтрашний отлет на Родину... Никакого “если” и никакого “то”! Все можно решить за пять минут, если бы было такое знание, что этот человек тебе нужен. На самом деле все было очень просто: пока ей не нужен никто.

Лидия уже решила, что Джекоб ей не нужен, но поскольку она явно была нужна ему, она решила некоторое время еще потерпеть, присоединив его голос к шуму хайфского прибоя и оставив на лице внимание. “Ну, выслушаю его еще пять минут... нет, пятнадцать, ведь после того, как он вынырнул из моря, во мне появилась уверенность...”

А ведь князь Лев Николаевич Мышкин тоже колебался, утонченная натура... Аглаю не хотел обидеть, и Настасье Филипповне авансы слал. Лучше бы обидел кого-нибудь своим выбором сразу. Чего бы и своему мужу пожелала.

Для того, чтобы не думать о Володе, она думала о литературе, и в конце концов получалось, что Лев Николаевич Мышкин — это Володя, а Стива Облонский — тем более Володя, ну и литература русская... Ну, а что милый Джекоб? Ты не понял, что ли, хворостиной тебя гнать? Полезай снова, ныряй, бросайся в свое Средиземное море!

2

— Здравствуй, Алеша, как тут тебе? Ты уж извини: я зашел тут в забегаловку, выпил.

— Зашел, но не выпил, дорогой Егор Егорыч!

— Завтра снова к тебе зайду.

— Нет, не завтра, а сейчас — еще раз зайдите.

— Сегодня вечером твоя мама приедет.

Алеша твердо знал, как выразить, чтобы мама сразу появилась:

— Скажите маме: мне нужны теплые носки для ног.

Он чувствовал, что его мучает не телесный холод.

Выйдя из больницы, Егор понял, что надо еще отдохнуть. Но отдохнуть было не на что. Он вдруг сообразил, что Лидия вот-вот вернется...

Дома Лидию ожидали известие о болезни Алеши и письмо от мужа. Володя страшно тревожился, что уже три месяца не получает никаких писем. “Может быть, Лидия, до тебя дошли какие-то слухи, так кругом полно кишит завистников, ведь мне предложили продлить контракт”. Это был какой-то чужой язык, к тому же Володя никаких завистников раньше не замечал.

Лидия открыла дверь Егору и поспешно сказала:

— Извини, не приглашаю. Я только с поезда и сразу собираюсь в больницу.

В это время ожил телефон. Анна Лукьяновна послушала, выронила трубку, побежала по всем комнатам искать ручку. Лидия подхватила трубку, и врач повторил ей список необходимых лекарств, потому что Алеша только что доставлен в реанимацию.

— Генерализванная нейроинфекция...

— Как же так?! — воскликнул Егор. — Я ведь только что от Алеши. Он, правда, жаловался на головную боль, так у меня ведь тоже часто голова болит.

Он хотел продолжать любимую тему, но Лидия заорала “Перестань!” и топнула ногой. “Как она сдала, — с сожалением подумал Егор. — Что осталось от фундаментальной фаюмской красоты? Хлопотливая, дрожащая, растерянная...” Тем временем Лидия обзванивала аптеки в поисках лекарств, которые могли спасти сына. Везде было пусто. Она набрала московский номер брата.

Егор уже понял, что сегодня она не собирается ни общаться, ни кормить его.

— Лидия, — сказал он, — давай пятьдесят тысяч, и я достану тебе хотя бы одно лекарство, у маня сосед дилер Пермфармации.

Из скомканного вороха оставшихся мелких купюр Лидия дрожащими руками вытянула пять десяток.

— Да успокойся ты, сейчас все побежим-сделаем… — властно и тяжело проговорил Егор.

На минуту ей стало легче. Она только неуверенно бормотала: “Может, этого мало? Может, надо еще?” Егор сейчас был в образе благородного человека, который диктует свои — благородные — условия поведения: в случае чего он сам добавит денег, да и сосед может подождать, у него миллионы из кармана в карман пересыпаются.

— Это у него, помнишь, я рассказывал: захожу — на полу валяются доллары вперемешку с крупой.

— Записать названия лекарств?

— Да ты что! Если у меня что и есть, так это тренированная память!

Еще на минуту Лидии стало легче. Хотя деньги угрожающе стремились к нулю, она бормотала:

— Возьми еще хоть двадцать...

Егор круто развернулся и сказал оскорбленно:

— Я же обещал: в случае чего добавлю! Мы с соседом...

И вот Егор уже стоит во дворе, где живут братья Ч., а во рту приятно переливается и горит недопроглоченная водка. С тех пор, как Фая вышла замуж за одного из братьев Черепановых, Егор часто заходил сюда повидать дочь. И хотя дочь уже несколько лет назад вышла замуж и уехала в Челябинск, он заходил уже без повода. У него с братьями сложились взаимно-покровительственные отношения. Он считал себя их духовным гуру, а они часто помогали ему сохраниться как физически целому (давали поесть). Егор поднимался по лестнице, все время чуя аромат коронного Фаиного блюда: чахохбили. Вот она — бездуховность, горько улыбался Егор, они все время играют на понижение: вкусно едят, опустились, не читают ничего. Но зато Егор у них возьмет кое-что для сохранения своих высших потребностей, потому что оставшиеся тысячи долго в его кармане не продержатся. Егор горько вздохнул уже не по поводу денег, а по адресу братьев Ч. Что с ними стало?! Раньше могли в любую авантюру пуститься, а теперь трясутся над детьми да внуками. И сейчас его встретил какой-то таинственный внук:

— Дядя Егор пришел, — сказал он. — Крутывус! Но вы будете на кухне, мы здесь видак крутим.

Братья Ч. выбрели на кухню, щедро расточая флюиды недовольства. Но Егору после выпитого особенно легко было объяснить этим братьям, в каком трудном мире мы все живем.

— Я собственно от Лидии. У нее Алеша в реанимации. Глупо было бы к вам не зайти по пути. Глупо ведь?

— Зато милосердно, — огрызнулись грубые братья. — Мы вчера после шабашки заехали сюда, поздравить маму с днем рождения. Объясняем тебе в сто двадцатый раз: мы здесь давно не живем.

Егор аристократически перебил:

— Право, это неважно. У вас после вчерашнего осталось?

— Если бы осталось, мы бы к этому времени уже встали, а то... легли в три часа, все допили.

Вышла Фая и удивленно посмотрела на мужа и деверя: сколько лет не могут отвадить ее бывшего!

Егор в ответ хрустнул вкусно рассыпающейся во рту куриной косточкой:

— У Лидии сын лежит в реанимации. На грани жизни и смерти. Она меня ждала: дверь за полчаса до прихода открыла. Я взял пятьдесят тысяч на лекарства.

— Так ты скажи уж: за два часа, — для Фаи было ясно, что сейчас Егор хочет завалить взятые у Лидии и уже пропитые деньги горами собственного благородства.

Егор и точно чувствовал: они, эти горы, лежат внутри него, невостребованные и неразработанные. Ему в самом деле не нужны были машины, дачи, бабы. Не мечтал он об этом никогда. А мечтал вот о чем: однажды с тяжелого похмелья услышит: кто-то диктует что-то — а он, Егор, мужественно, через тошноту, фиксирует каждое слово... И сразу бы грянуло: журналисты, микрофоны, телекамеры, бабы эти ненужные, черный фрак, “Белый аист” — и цветы, цветы. Простаки эти, братья Ч., трепетно спросят: “Как же ты, Егорыч, поднялся так быстро?” Я им, конечно, не скажу из жалости, что нужно поменьше внуков разводить. А смогу я для них сделать — скину им парочку своих ненужный баб. Вот тогда Фаина поймет, от кого она ушла. И к кому пришла!

3

Аркадий позвонил на другой день: лекарства он послал с “Камой”, вагон пятый, проводницу зовут Катя. И уже через день Алеша был в сознании. Поскольку в реанимацию Лидию не пускали, она села писать статью о Набокове. Лидия считала, что от книг Набокова стало меньше тепла в мире, словно он забирает его, в результате — холоднее становится. Лидия хотела это показать, обобщив опыт спецкурса...

Когда она писала свои статьи, ей казалось, что она присоединяется к могучей силе, напоминавшей ей отца. В гимназии говорили: Шахецкая хочет пробиться, быть на виду, зачем ей это в такие-то годы. А на самом деле Лидия любила побыть с силой отца, спокойно посидеть, подумать. Она писала для отдыха, и ее статьи охотно брали столичные журналы “Вопросы литературы”, “Литературное обозрение” и “НЛО” (“Новое литературное обозрение”).

Но Лидия не могла надолго удерживать рядом эту могучую отцовскую силу. Статья, бывает, еще не кончена, а сила уже удалилась. Все равно как дорогого гостя не удержишь навсегда: рано или поздно он встает и прощается. Так и у Лидии: многие статьи были начаты, но не закончены. Она не умела копать в одну сторону, добиваясь успеха. Она копала во все стороны сразу: и повесть писала (про киевское детство), и рецензии на спектакли и книги, и научные литературоведческие статьи, и сугубо педагогические разработки, методические советы. Она копала во все стороны, еще и в небо, вверх, и круг ее интересов все расширялся.

Надька позвонила вечером:

— Привет! Ну как там Израиль? Ты почему нас не зовешь к себе? Рассказала бы все, а... Я понимаю, что Володька дурак и все такое, но мы-то тут при чем? Кстати, поздравляю тебя!

— С чем?

— Как с чем?! Ты же выиграла грант Сороса! Они там опрашивали всех пермских студиозусов: кто из школьных учителей повлиял на них, так первое место заняла Шахецкая! Тебя назвали и физики, и политехники, ну и филологи, конечно, историки...

— Ничего я этого не знала, поверь! У нас Алеша в реанимации. Только сегодня в сознание пришел.

— Вот как... я тоже с микроинсультом отлежала тут... Все расскажу! Давай завтра сходим на вечер Бояршинова!

— Кого?!

— Женьки Бояршинова, он приезжает по приглашению фонда “Татищев”.

Фонд “Татищев” организовал бывший аспирант Анны Лукьяновны. Вторым браком он был женат на москвичке и, угождая жене, приглашал в Пермь лучших московских поэтов и прозаиков. Бояршинов к лучшим не относился. Правда, он усердно мелькал на страницах модных московских журналов, уверяя, каждый раз по-новому, что “зло имеет творческий характер” и все такое прочее. Раньше Лидия не пошла бы его слушать, но сейчас, когда Володя обнимается с другой, нужно как-то отвлекаться.

— Хорошо, Надь, пойдем. Спросим, есть ли у него уже вилла в Ницце...

— Жень, привет! — Надька первая подошла к Бояршинову. — Ну что: виллу-то в Ницце купил уже, нет?

— А как же! Рядом с твоей стоит — не заметила, что ли?!

Лидию прежде всего ударило, что Женю облекал громадный пиджак оттенка свернувшейся крови — как бы он тоже “новый русский”, Бояршинов, но регистром покультурнее. Она не видела Женю десять лет и тотчас поняла, что он прочно ушел из области зеленого звона и теперь вокруг него какой-то пустырь заброшенный, не пустыня, нет, — пустырь. Живет в Москве, женат, говорят, на юной студентке МГУ, и все-таки на нем словно написано крупными буквами “не додано!”.

— Жень, ну как, Пермь изменилась за эти годы? — спросила она.

— Как вы вообще можете жить в городе, где нет конной статуи! — воскликнул он гневно, в конце переходя к интонации сочувствия.

— А как ты можешь жить в городе, где покойник на поверхности в центре города лежит? — сходу парировала Надька.

Она молодец, а Лидия ответила позже:

— Ну что такое конная статуя, Женя?! Это памятник тому, кто убивает людей... в конце-то концов...

Тема лекции Бояршинова была “Мотылькизм”, и Лидия сразу прикинула: ну, начнет, конечно, с древних греков, у которых бабочка — символ души... А в это время Сережа, юродивый, похожий чем-то на Алешу (походка такая же вбок и взгляд детский), сел рядом с Лидией. Oн и в прошлый раз, когда Вознесенский приезжал в Пермь, рядом сидел.

Бояршинов начал говорить, сжимая и разжимая кулак, словно некий новый Калигула, мечтающий об одной шее для человечества. Он сравнивал стадии жизни человека с таковыми у бабочки (гусеница, куколка, мотылек).

Сережа смотрел на Бояршинова с таким видом, с каким Алеша обычно говорил: “Не, мамочка, не”... И Лидия представила, как сейчас бы Алеша ей сказал: “Нет, мамочка, не мотылькизм. Зачем он говорит, что мотылькизм?”

В этот миг Сережа, видимо, решил, что нужна встряска ситуации, переключение на более интересный канал. У него засвербело в носу, и он чихнул.

— И вот я к вам приехал, не погнушался, в провинцию, хочу открыть глаза на... — говорил Бояршинов.

Сережа чихнул еще раз, и Бояршинов прервался, вставив фразу: “Я — значит — правильно говорю!”. А Лидия думала: почему это правильно, нет, не так все... в стадии куколки другой раз такое сообразишь, что... она вот в шесть лет поняла, что красоту надо спасать и лишь потом красота мир спасет! В это время Сережа, чувствуя себя обязанным вымешивать общественное тесто, чихнул снова, ибо тело послушно выполняло его заказ. “Я опять верно говорю”, — откликнулся Бояршинов. Но тут Сережа начал чихать все громче и чаще. Бояршинов еще пару раз произнес: “Вот еще правду сказал”, а потом — уж чего там правду — он ничего вообще не мог сказать, ни правду, ни неправду. Апчхи-апчхи, все ждали: продемонстрирует ли выступающий мотыльково-легкое отношение. Но Бояршинов посерел, посуровел, показал пример обратного превращения бабочки в куколку. Закуклился в суровости и молчании. Прошло две минуты беспрерывного чихания, и вот Сережа бессильно откинулся головой на спинку стула. Между тем Бояршинов решил повторить все: в детстве — гусеница, ползает ребенок, потом он — куколка, стеснительный отрок, наконец — мотылек, настоящий гедонист, комплексы отпали, и он наслаждается жизнью, красотой! В это время в зале появился Егор Крутывус и сходу размахнулся интеллектом:

— Какое сходство может быть, если насекомое элементарно не чувствует боли, можно разрезать осу пополам, а она как пила нектар с цветка, так и продолжает пить. А у человека боли ого сколько!

Лидия предвкушала, как сейчас трудно будет отшутиться Жене, но он даже не пытался отшучиваться. “Я над этим подумаю”, — сказал он.

— Еще вопрос! — не унимался Егор.

— Э, нет! Что же это: мы с тобой — что ли — будем разговаривать! Тут есть и другие люди!

— А почему бы не разговаривать нам? Ведь ты приехал для...

— Можно мне спросить? — Лидия хотела прийти на помощь Жене и сгладить шероховатость его общения с залом. — Вот как объяснить, что иногда, наоборот, к зрелости люди закукливаются в быт, хотя в юности порхали среди высоких материй? Почему они сворачиваются вдруг во что-то невыразимо серое?

Бояршинов тут захотел, чтобы Сережа снова начал чихать, а он бы за это время нашел ответ. Он уже забыл, что сам напросился на это выступление (чтобы “Татищев” оплатил приезд к матери, в Пермь), теперь ему казалось, что его заманили. Зачем он звонил, дурак, договаривался?! Ну, ничего, он приедет в столицу и всем расскажет, как его хорошо принимали! От этой мысли ему стало легче, он порозовел и даже похорошел. И тут-то в центр его красоты и розовости угодил следующий вопрос:

— Бояршинов, скажите, почему вы написали статью “С кем вы, Борис Ихлинский?” — по заданию коммунистов или КГБ?

— Ну, нет, это вас неправильно информировали, я сам тогда пострадал и вынужден был уехать из Перми...

— Нет, вы подробно расскажите, как это вы пострадали тогда?!

Лидия подумала, ведь человек этот прав: зачем Бояршинов приехал в Пермь после того, как нагадил тогда... и как ни в чем ни бывало — о мотыльках! Тот, кто спрашивал, видимо, знал правду про тот поступок Бояршинова. Он только не знал, что правда без любви — ложь. Как и любовь без правды...

— Так как же вы пострадали, Бояршинов? И кто устроил вам прописку в столице нашей родины?! Не КГБ ли?

Жена директора фонда “Татищев” тем временем успела присесть ко многим и попросить: “Человек издалека ехал — задавайте вопросы в письменном виде, чтоб он сам выбирал, на что ответить”.

Но в первой же записке, которую получил Бояршинов, было просто крупно написано: “жопа”. Женя, глазом не моргнув, громко прочел слово вслух, заметив:

— Странные у вас в Перми обычаи: автор подписался, но ничего не спросил!

Реакция зала была разнообразная, но в целом одобрительная: зашумели, захихикали, захлопали.

Чтобы хоть как-то благопристойно завершить вечер, Лидия решила задать нейтральный вопрос:

— Как ты, Женя, относишься к Пелевину? — спросила она с места.

— Всегда я рад заметить разность между Пелевиным и мной...

Егор, услышав голос Лидии, рассердился: сын в реанимации, а она прибежала на модного автора, нет, сто раз прав Шопенгауэр! Сейчас еще увидит меня и спросит про пятьдесят тысяч. Обложили! И он поспешил из зала.

После того как директор “Татищева” с облегчением объявил о завершении вечера (никогда такого скандала не было), к Лидии подошел Бояршинов.

— Егор-то смылся. Должен мне деньги, — растерянно сообщила Лидия.

— У-у, деньги — это вам не всеобщий Марксов эквивалент труда, деньги — это энигма! Мистика! Я вот тоже приехал на деньги этого фонда, чтобы сэкономить на подарок маме.

Да, думала Лидия, он уже не изменится. А вот о маме заботится. Словно капля чего-то прозрачного на этой страшноватой глыбе. И ведь глыба эта все равно, несмотря на свою прочность, отпадет, осыпется. И сколько труда было потрачено на наращивание темного себя, а останется только одна эта почти неразличимая вечная капля...

До остановки они шли втроем: Лидия, Женя и Надька. Вдруг с той стороны улицы, едва не погибая под колесами автомобилей, к ним бросился какой-то дылда, который оказался просто здоровенным одиннадцатиклассником:

— Лидия Львовна! Я вас увидел с той стороны! — хвастаясь своей зоркостью, трещал он без умолку. — Вы куда?

Надька и Женя уже забыли, какая бывает радость в юности: она наполняет тебя всего, и чувствуешь, что уже захлебываешься, а она все прибывает и прибывает, толкая на опасные приключения и тут же спасая.

— Мне по пути с вами, — радостно сказал юноша.

— Да нет, вот мы уже здесь садимся, — ответила Лидия.

Юноша разочарованно отстал, радость мгновенно сменилась выражением “Весь мир меня не понимает”.

— Это кто такой? — спросила Надька.

— Да просто из моего класса.

— Здорово любят они тебя, не то что мои неандертальцы.

— Да он, этот Носков, со мной всегда спорит — измучил меня спорами на каждом уроке, — взорвалась Лидия. — Задала сочинение “Мой Пушкин”, а он написал знаешь что? — “Ваш Пушкин”.

Женя сказал:

— Если этот твой Носков одаренный, то ты с ним все равно скоро расстанешься. Они все, одаренные, уедут в Москву и бросят тебя здесь.

... В это время Алеша вышел прогуляться, он захотел на воздух — трудно дышать в милой реанимации. Навстречу ему выбежала Дженни, и стало вдруг больше слов в голове. Да и где эта голова?

4

Когда все робко вошли во двор психиатрической больницы и побрели к моргу, подошел горбатенький высохший подросток, попросил у Егора закурить, выдохнул две дымные струи и сказал горестно:

— Жалко Алешу, это был настоящий друг.

— Послали Володе телеграмму? — спросил кто-то у Лидии.

Она рассеянно ответила:

— Да не имеет значения, — и грузно отошла, ведомая под руки Анной Лукьяновной и Борей Ихлинским.

Рядом прихрамывал Веня Борисов. Он стыдился своей тросточки как знака циничной силы жизни: Алешу хоронят, а тут с каждым днем легче ходить — нога отлично срослась.

Лидия думала: ну, меня ведь не могут обмануть! Начнем с того, что обмануть не могут. Подала записку в Стену Плача, чтобы Алеше было лучше. Значит, стало ему лучше. Начнем с того, что меня не обманули. Все время казалось: Алеша не умер. И Лидия гнала мысль о смерти, боясь, что разум совсем помутится: “Его же вскрыли, видела я — швы на черепе и на груди… Нет, живой!”

В реанимации Алеша очень похудел, выступили мощные отцовские кости и красивые плиты лица. Все-таки от Володи никуда не уйти, с отупением думала Лидия, мысли были как будто отсиженные .

Егор, как раненый нетопырь, дергался среди толпы, не зная, что делать с принесенными деньгами. Наконец он косо подлетел к Надьке, сунул смятые пятьдесят тысяч и попросил, чуть ли не слезно, чтобы она передала Лидии. Потом, на поминках, он внутренне резко повеселел, но внешне сохранял благопристойную угрюмость. Зато когда Егор стал звонить Надьке и узнавать, во сколько собираются на девять дней, он услышал:

— Лидия просила, чтобы ты хоть месяц не заходил. Ты вообще не понимаешь... ты хоть что-нибудь понимаешь?!

Егор обиделся: он все понимал.

Через два месяца, когда Лидия уже лежала в психосоматике, Егор написал ей письмо.

“Здравствуй, Лидия! Как у тебя дела, как у тебя все? У меня неважно: теща умерла, давление прыгает — двести десять на сто пятьдесят! Ссориться с тобой, конечно, не входило в мои планы. Возможно, в этом странном происшествии сказываются какие-то твои комплексы. Я уж знаю, чем я всем надоел и даю отчет перед собой, но перед Алешей я абсолютно чист. Деньги лежали у соседа, он все обещал достать лекарство, а я надеялся. Я Алешу навещал, даже сумел его развлечь, как раз перед его уходом! Я был последним знакомым лицом, которое он увидел в своей жизни...”

Жизнь продувала ее даже сквозь эти надежные стены психосоматики. Лидия очень удивилась, что захворал Боря Ихлинский. Ей почему-то казалось, что Боря только тогда слегка занеможет, если его уронить с большой высоты. А вот вернулся из Англии со съезда социал-демократов и не выдержал перепадов климата. Плеврит! Он лежал в этой же, кстати, больнице, на Героев Хасана, этажом ниже. От шумного дыхания у Бори катался живот — прибывший, налившийся солидностью в последнее время.

— Лидия, выходи за меня замуж! — слезливо-энергично говорил он. — У меня такое ощущение, что тогда все проблемы кончатся.

— Боря, ну ты, конечно, демократ, — начала Лидия трудную задачу разминирования ситуации. — Сколько ты сделал для Перми во время перестройки...

— Не надо! Я все понял, — грустно оборвал ее Боря, еще тяжелее задышав, показывая, что вот-вот умрет от судьбоносного плеврита (впрочем, через три дня он выписался абсолютно здоровым).

Как только Володя вошел в больницу, в глаза ему бросилось произведение живописи — какой-то винегрет из красок. Картина висела в холле на стене. Сначала даже не понять: пейзаж или натюрморт. Художник тщательно разламывал формы, выгибал их, раскрашивал. При мысленном складывании Володя в итоге с трудом получил две бутылки и одно яблоко. Значит, это натюрморт. Володя подумал: был бы врачом, ни за что такую картину в психосоматике не повесил бы...

Володю охватило странное чувство. На улице впечатление прибавлялось к впечатлению — голоса людей, цвет неба. Здесь же, в больнице, вдруг появилось труднообъяснимое ощущение какого-то тотального вычитания — всего из всего, даже воздух словно бы вычитался из пространства. Мысли, забыв многолетнюю дисциплину, забегали в беспорядке. В памяти отчетливо всплыла плас дю Руай, где он встретил Наташу. Да, это было затмение... Но оно показалось озарением... Склеивать ничего нельзя, если только само не склеится...

Володя шагнул в палату.

Первое, что сказала Лидия, донеслось до него как будто сквозь паутину:

— Если бы я была такая уж хорошая, то ты бы не сблядовал.

Она говорила каким-то кукольным голосом (он не знал, что так все говорят после нейролептиков), и от этого голоса Володя вдруг пришел в себя и ему захотелось скорее забрать ее отсюда, пока она сама себя не измучила окончательно. На тумбочке Лидии лежало письмо, написанное полумужским-полудетским почерком.

— Так вот что Егор-то пишет: оказывается, мы все в комплексах! — изумился Володя. — Представляешь: мы лежим уже в старческом расслаблении, а Егор — бодро заспиртованный — бродит по нашей квартире, все фамильные драгоценности сгребает в торбу...

— В какую торбу? — спросила Лидия.

— В любую сумку. И уговаривает нас: “Да будьте вы поспокойнее, не комплексуйте вы так!”

— Ой, ой! — захохотала Лидия, искосившись с кровати и загребая рукой по полу. — Иди ты!

Тут она подумала: он же может принять это как примирение! Надо было опять отступить в угрюмую скорлупу, но было уже поздно. Володя уже понимал: они примирились, но начерно — под влиянием тех гадостей, которых она здесь наглоталась. Надо готовиться к беловому сценарию, а это гораздо серьезнее.

Эпилог

Новые друзья не воспринимаются как новые — они словно сразу вделываются в твою биографию на много лет назад.

Андрей Шубин, директор фонда “Татищев”, пришел к Лидии со своей Леной и уже на правах древнего друга привел писателя О.П., очередного гостя из Москвы. Ввалившись в обширную прихожую и заполнив ее своим тоже обширным телом, О.П. загудел:

— А в бане-то сейчас — даже никто друг друга не просит спину потереть! То ли дело раньше... — но тут Шубин его прервал и стал знакомить, как это бывает у нас, беспорядочно, со всеми. От рукопожатий сделалось жарко, и О.П. стал шаркать толстыми мускулистыми ногами, гудеть в разные стороны комплименты — всем дамам подряд без зазрения.

Тут вошел Боря Ихлинский и по-приятельски сообщил новому гостю:

— Ленка Шубина вместо того, чтобы выйти замуж за меня, ты представляешь! Вышла за своего Андрея! — это он говорил с запанибратски-скучающим видом, как будто их отношения с О.П. уже поистерлись за протекшее десятилетие.

Женщины радостно закричали: “Знаем, знаем, все мы дуры — пропустили такого жениха!”. Боря сиял и раскланивался, окруженный всеобщей любовью.

— Кексик, — позвала его нежно студенческой кличкой Надька, — пойдем на кухню, помоги мне разрезать торты! Аллы нет, придется эту часть работы делать нам с тобой!

Надька единственная из женщин рискнула в этом возрасте прийти в полупрозрачной индийской юбке, но на самом деле никакого риска здесь не было, потому что ноги у нее оставались очень красивые. Солнце пронизывало роскошную профессорскую квартиру, и Надька несколько раз грациозно пробегала с сигаретой в разных направлениях — солнечная материя наполняла юбку изнутри, и Надькины ноги светились. В общем, это напоминало последний решительный бой, прорыв из окружения.

А Боря завладел гитарой и замурлыкал:

Под зубом золотым

Есть корень весь гнилой...

— потом решительно притиснул струны своим фирменным вкрадчивым жестом и сказал: — Так и пропадут наши зубы без материнского присмотра Аллочки Рибарбар!

У Надьки слегка сбилось дыхание, когда она представила, что он так же может притиснуть кого-нибудь, но по своей дурости навряд ли это делает.

— А у нас в роду и Цветковы есть, в восемнадцатом веке породнились Цветковы и Бахметьевы... Я списалась со своим родственником из Швейцарии — все забыли о своем происхождении, — довольно сказала Надька.

Все знали о ее подвихнутости в последнее время — она восстанавливала свою дворянскую родословную. Поэтому Боря сказал:

— Очень тебя поздравляю! И ноги у тебя тоже красивые. А у меня двое сыновей растут в Екатеринбурге...

Володя вспомнил: вчера по телефону Боря упоминал только об одном ребенке.

Аркадий пришел с тихим солидным сыном, которому еще предстояло дорасти до мысли, что иногда нужно быть ребенком. Он дергал отца за брючный ремень и повторял с расстановкой: “Папа, расскажи про поезд, папа, расскажи про поезд!”

— Заказ принят, — сказал Аркадий. — Так вот, мы ехали в купе, а соседи все с золотой грустью вспоминали время застоя. Не мог же я им сказать, что у них действует мифологема золотого века, который всегда в прошлом.

— Ну а коммунисты помещали золотой век в будущем...

Принесли телеграмму от киевского дяди Миши: “Твой день рожденья я с восторгом вспоминаю, и вот пишу, как я тебе кохаю. Кто участи хлебнул космополита, не скажет уж, что дольче очень вита”.

— Удивительно, что еще на Украине терпят само слово “украина” — это же ведь значит “окраина”. Назвали бы “центровина”, они ведь пуп земли, или “сэрэдина”!

— Да, окраина, но какая окраина! — воскликнула Лидия. — Все садимся. Веня, ты рядом с Галькой, Вадик справа...

Надька сказала:

— Недавно на кафедре я по дурости ляпнула: “Лидия — наш нравственный идеал”. “Да? — удивились некоторые кафедралы, — теперь будем за ней следить!”

— На что ты меня обрекла?! — крикнула Лидия. — Меня КГБ не трогало, а теперь вот будут следить, и не погляди пристально на кого-нибудь красивого, лишнюю рюмку не опрокинь!

Все зашумели: ну, здесь мы тебе позволяем все, мы никому не скажем! Смотри на нас, мы красивые!

Тут явился незваный Егор. Он пришел выпить, но чтобы никто об этом не догадался, выстроил тщательный сценарий — сыграть роль всеобщей больной совести:

— Отец меня не прописывает, — пожаловался он Вадику. — И вообще все катится куда-то...

А Вадик, глотнув газировки, вежливо подхватил тему:

— Вчера в пять утра выезжаем на линию, а по разметочной полосе навстречу идет совсем голая баба, только срам прикрывает рукой, прикрывает, значит, не до бессознательности пьяная. И почему церковь не борется с пьянством?!

— Если бы вино было совсем не нужно, — сказала Галька, — тогда Христос превратил бы вино обратно в воду. А это было первое Его чудо, — и Галька под столом рукой погладила колено мужа, показывая: “доберемся до дома, я тебе вдвое возмещу отказ от водки”.

Прошло несколько стопок времени. Боря вскрикнул:

— Общаться, общаться и еще раз общаться, товарищи!

Он вызвал этим бурю восторгов. Вино лилось, как время, как вино. И разница божественно терялась.

Боря встал чинно, на себя не похожий, очевидно, примерял на себя какую-то неведомую роль:

— Я хочу начать свою речь с небольшого сюрприза: меня утвердили на должность директора музея политических репрессий!.. Он организуется на базе небезызвестной зоны, где сидели всеми сейчас уважаемые Буковский, Щаранский, Ковалев...

Веня перебил его:

— Будем надеяться, что наши имена в этот достойный список не войдут!

— Там же погиб гениальный украинский поэт Стус, — невозмутимо продолжал Боря.

— Боря, мы к этому относимся, как к святыне, — пробовала остановить его Лидия, — но здесь же сейчас гости, мы все выпили...

Но Боре это только добавило азарту:

— Скажу несколько слов об организации охраны зоны: там использовались новейшие электронные средства, в частности, емкостные индикаторы... Было четыре рубежа охраны, контролеры проходили тщательный инструктаж!

— Как ни расхваливай, не пойдем все равно, — сказала Надька.

— За время существования лагеря не было ни одного побега! — в слегка рассеянном после выпивки сознании Бори путались тяжесть и ужас лагерной организации с тяжкой важностью его нового демократического поприща. Кое-кому подумалось: если завтра все перевернется, Боря из директора музея безболезненно превратился в образцового начальника лагеря.

— Приглашаю всех посетить наш музей, автобусы отходят каждый день от здания областной администрации в пятнадцать ноль-ноль, для вас я это сделаю бесплатно!

— Как для Щаранского?

Конечно, выпили тут больше, чем обычно, чтобы угрюмость ушла, и даже Вадик с трудом удержался — вернее, Галька удержала его с трудом.

Московский писатель О.П., чтобы перебить впечатление, начал свой рассказ, забасил:

— Приехали японцы ко мне как лауреату премии Акутагавы с телекамерой миниатюрной, чуть ли не в моем кулаке помещается, — тут все посмотрели на его кулак, в таком и наша, русская, камера почти поместится. — Купили они водки и, что меня удивило: повели на улицу! Говорят: вы же про бомжей пишете, идите со своими героями выпейте, а мы заснимем... Японцы любят показывать, как плохо все другие живут...

— Ну, а ты что?

— Отказался я — не пошел! СПИД там можно из стакана подхватить. Это они, самураи, любят опасности...

— А я бы пошел! — сказал вдруг Веня. — Да вот я прямо сейчас пойду, пол-ларька скуплю и на вокзал, там бомжей всегда много! Куплю им всем билеты...

— Пиджак от Версаче снимут, — продолжил Егор. — Печатку вместе с пальцем утащат, дадут по голове. В общем, ты хорошо им пригодишься!

Веню сейчас ничего не страшило: Лидия за него не идет...

О.П. изумился: сказано, что широк человек, выходит, что пермяки-то еще шире.

— Хочу с наследником престола встретиться, — озабоченно говорила Надька. — В Москву к вам поеду скоро. Это ведь будет уже новая династия! Князь Владимир Кириллович был женат на княгине из рода Багратидов, а это неравноправный брак...

Надька говорила все это Боре Ихлинскому, и он наконец-то понял: она, как бешеный штурмующий бомбардировщик, делает очередной заход, чтобы обстрелять эротическими ракетами именно его. И поступил традиционно, по-русски: бежал на кухню покурить.

— Мы же еще за родителей не поднимали, — озаботилась вдруг Галька. — Ваше здоровье, Анна Лукьяновна!

— Ну, пока еще ваш тост за мое здоровье не подействовал, я буду говорить сидя, — попросила Анна Лукьяновна. — Теперь вы можете наполнить бокалы!.. Есть люди, которые работают в обществе компенсаторами. У Лидочки, в частности, такая должность. К ней все приходят со своими обидами, проблемами.

— Ура, за нашу драгоценную! За Лидию!

— Вот мы здесь веселимся в честь моего рождения, — развела руками Лидия. — А где-то Вайль и Генис мучаются друг без друга, сглупили-поссорились, а теперь, наверно, гордость не позволяет сбежаться! А давайте их помирим!

— Это разве в наших силах? Как мы их помирим!

— Телеграмму им пошлем: “Российский читатель просит русского автора Вайля и Гениса вернуться в русскую литературу!”

— По факсу я отправлю. Только куда? — спросил Веня.

— В редакцию “Иностранки”, они там печатаются.

— Папа, папа, — тормошил Аркадия важный сын, — А ты когда о тете Лиде будешь говорить?

— Пожалуйста... Господа, предлагаю выпить, если есть, а если нет, то просто обсудить тезис: Лидия склеивает собой реальность, соединяет мир вокруг себя.

— Во дает! А в прошлом году, Аркадий, ты говорил, что распадающийся мир склеивает искусство!

— Ну да, Лидия с прошлого года намного уже вытеснила искусство с его места. Искусство моргает своими сонными шарами: “Ну, ни фига себе! Сколько времени я все здесь склеивало, собирало — обидно!”

— Что такое, уже полчаса удобства закрыты, кто там засел?

— Это дядя Егор закрылся, — трезво оценил обстановку племянник Лидии.

— Нам пора, — в который раз повторял Андрей Шубин.

— Ну еще пять минут, — умолял О.П.

— Хорошо. Други! “Татищев” проводит опрос: что есть Пермь для вас?

Тут посыпалось со всех сторон: место рождения, город на всю жизнь, место ссылки — это последнее сказала Лидия.

— Да? Ну, ничего, — принялась утешать Лидию вся компания. — Мы тебе скрасим ссылку-то! Побольше бы таких ссыльных было!

— Егор, выходи, тут очередь.

— Тихо, тихо! — сказал Аркашин отпрыск. — Я знаю, как нужно вызвать. — И властным тоном психоаналитика он сказал в дверь: “Дядя Егор, слушайте внимательно: правую, именно правую руку протяните к задвижке, тяните вправо...

На диво всем дверь вдруг легко распахнулась, и появился Егор, медленно наводящий порядок в одежде.

— А для меня Пермь — это хронотоп, — меланхолично сказал он.

Вдруг он осел, и глаза его повело, как у осьминога, в разные стороны:

— Сегодня... — задумчиво промолвил он.

— Что сегодня — Егор, что?

— Мы...

— Егор, кто мы?

— Все! Сделали...

— Что сделали? Ошибку, открытие, вывод, заключение?

— Один маленький шажок...

— Куда шажок? В вечность? В пропасть? К вершине?

— Один маленький шажок к большой правде о Перми.

Все слова на этот вечер закончились, остались только сигналы: “Тебе куда?” — “Егора я на такси...” — “Никак не темнеет”.

Сноски:

* Журнальный вариант

Нина ГОРЛАНОВА, Вячеслав БУКУР — родились в Пермской области. Закончили филологический факультет Пермского государственного университета. Авторы “Романа воспитания”, в 1995 г. признанного лучшей публикацией “Нового мира”, повестей “Учитель иврита”, “Тургенев — сын Ахматовой”, “Капсула времени” и др. Печатались в журналах “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь”, “Звезда”. В 1996 г. вошли в shortlist претендентов на букеровскую премию. Живут в Перми.

* * *

Журнальный зал | Урал, 2003 N2 | Нина Горланова, Вячеслав Букур

Нина Горланова — живет и работает в Перми. Публиковалась в журналах “Новый мир”, “Знамя” и многих других. Автор четырех книг прозы. Постоянный автор журнала “Урал”. С недавнего времени пишет также в соавторстве с писателем Вячеславом Букуром.

Голос жизни

Повесть

В свои сорок шесть лет он вставал по утрам совсем не так, как бывало в тридцать шесть... Недавно ему поставили фруктовый диагноз: синдром грушевидной мышцы, и как Фрукт, он падал. Представляете: встал — на швабре повисел и упал.

— При этом я издал звук подстреленного гуся!

— Оленя! — поправила жена.

Да что там оленя — гуся... Потом, конечно, врачи сильно постарались, но ходит Гамлет Эльбрусович (“Казбекович”)... да не ходит он, а словно говорит языком вазовой живописи. Стал более адажио, в общем.

Рассвет не успел еще продрать свой единственный глаз, а собака уже начала шумно облизываться. “Вита, СПАТЬ!” — послал он ей копье-мысль. Вита громко вздохнула, словно говоря: “И за что мне хозяева такие достались”. Наконец кровать с чмоканьем отпустила Гамлета — сетка сожалеюще распрямилась. Ладно, говорила она, ты все равно ко мне вернешься, ибо отныне я — твоя пожизненная любовь. Улыбаясь, Вита застучала когтями навстречу хозяину.

— Подожди, сначала я разбужу девочек. Вставайте, поднимайтесь, еще раз тыщу скажу, а потом в гневе буду страшен!

Через час, намотав шесть километров пробежки, он вытирался после душа, любуясь на свой шмелиный загар и напевая:

— Косые мышцы живота! Косые мышцы живот-а-а...

Вита тут же суетилась, намекая: пора чем-то существенным наполнить ее миску.

— Сейчас, счас, в первую очередь я замочу футболку, отдающую аммиаком. Косые мышцы живота-а...

Жена пришла на кухню: нахмуренный взгляд, сверхмать такая. Ее до сих пор удивляет, что мужики, как дети, радуются мышцам каким-то своим. Она дала Вите поесть и только после этого тихо сказала: “Салют!” Тоже студенческое приветствие. Они прожили вместе почти двадцать пять лет и, кажется, до конца не повзрослели.

И тут вышел какой-то здоровенный мужик в шортах. Один шрам на лице, а другой — на животе. Эльбрусович начал оглядываться вокруг себя с полным непониманием, вот уже два месяца, как он время от времени начинает вдруг озираться, как же это случилось, что он в средине жизни оказался в таком... за что?!

Но вообще-то чего притворяться — это мой сын. Игнат. И я все отлично понимаю. Он приехал из Белоруссии и показал свои шрамы как весомые аргументы в борьбе с мафией.

— А как же твое наследство — бабушкина квартира в Ярцево?

— Вы разве не знаете такую птицу — обломинго?

...Наехала мафия, и он подписал генеральную доверенность... а сам к другу в Белоруссию.

Дело все в том, что за ночь Эльбрусович намертво забывал об этом. У него был сон, крепкий, как яблоко. Так что утром всегда было неожиданностью, что сын живет вместе с ними и ест за четверых. Когда Игнат приехал, запястье у него было с горлышко бутылки, а сейчас!.. Но из-за шрама на щеке сын все еще выглядел, как бомж. “Как из-под лодки”, — говорила жена (она выросла на берегу Камы, там под лодками иногда ночевали алкоголики — летом, конечно).

Днем, во время работы, о сыне Гамлету тоже удавалось забыть, могучая психика вытесняла все мысли про Игната. А вот у жены такой способности нет. Она каждую секунду переживает свою беду. Отчасти потому, что на работу не ходит (отработав двадцать пять лет учительницей литературы, Ольгуша стала мучиться головными болями и села на “выслугу”).

Сын скрылся в ванной. Жена завелась: не спала до пяти утра — пила цинаризин, пирацетам, клофелин, но-шпу, нозепам, две андипала. Наконец помог анитриптилин.

— Ольгуш, тебе ведь первая горсть таблеток никогда не помогает... а со второй ты уже чего-то... добиваешься.

— За что нам такое? Я так переживаю, так глубоко... умру, наверное.

— Не-ет, ты не умрешь. Потому что кто глубоко переживает, тот глубоко и отдыхает.

Жена взбодрилась и, как выстреленная, стала готовить завтрак. К несчастью, взгляд ее попал в зеркало, и оно опять подхлестнуло ее к причитанию: “Вечером стакан воды выпила — утром два на лице! А мешки под глазами больше самих глаз! “ — и она наклонилась до полу, зарыдав, пряча лицо в коленях.

— Ты чего! Клинтон так хохочет... помнишь? Ельцин что-то сморозил, а Билл до земли наклонился: “ха-ха-ха” (главное: отвлечь жену, а потом убежать по делам). Ольгуш, давай выпьем за то, чтобы мы относились к людям лучше, чем они к нам!

Иногда в нем просыпался дед-тамада, и реплики-тосты сыпались уже с утра. Лицо жены, секунду назад выглядевшее так, словно было сделано из сине-зеленых водорослей, стало на глазах оживать.

— Хорошо... просто так разволновалась, что не могу сапог застегнуть. Руки дрожат. Надо за хлебом сбегать.

Он помог с сапогами. Вита зацокала когтями, намекая, что хорошо бы и ей прогуляться с хозяйкой — ведь там, на улице, сотни запахов, в том числе — Лорда, которого уже прогуляли, наверное, к этому моменту. Игнат вышел из ванной и запнулся за Виту.

— Эта собака! Она меня бесит уже.

Присоски губ его скрылись за дверцей холодильника. “Гной слов потек”, — подумал Эльбрусович, но смолчал. А жена, конечно, не смолчала:

— Бесит тебя? А этот глагол от слова “бес” — ты беса-то прогони, не тешь его.

“Дорогая, дорогая, идея вечномужественности слетела с тебя навсегда, — бормотал Гамлет. — Где же бритва, бритва-то где?”

— Мы ею кофты брили, — отвечали дочери, — катышки хорошо сбриваются. — Сын захохотал. Гамлет прочел в глазах девочек: “Этот экземпляр нас доведет!” Они звали брата “экземпляр”... А в первом классе сын спросил: “Какое слово имеет две буквы Ю?” —“Осеннюю”, — ответила ему мама. “Плюю” — отец. “А я хотел услышать слово ЛЮБЛЮ”, — сказал Игнат.

Глядя на сына, Гамлет испытывал чувства недоумения, любви и агрессивности. Он видел себя со стороны, как стоит на кухне и то сгармошит губы, то разгармошит. Хотелось сказать что-то такое, после чего Игнат бросит весь этот распад. Но сказал привычное:

— Сегодня иди работу-то искать.

— У меня надеть нечего...

Сын вернулся весь в лохмотьях — надо заработать ему на одежду, но где и как? До кризиса 17 августа 98-го Эльбрусович служил в медицинской газете и был доволен заработком, но после кризиса газета закралась. У Гамлета был буквально столбняк: у каждого столба останавливался и читал объявления. Об этом нужно рассказать Игнату. Но опять сказал другое: чай на всех завари, пожалуйста. У музыкантов это называется “петь по соседям”, когда вместо нужной ноты берется соседняя.

“Дайте мне другой земной шар, который бы соответствовал моим качествам!” Это жена вернулась из булочной с таким видом. Гамлет ответил ей языком вазовой живописи (в переводе это означало вот что: “Я с тебя снимаю пальто и сапоги, я с тобой, мы на одной вазе, давай будем этим довольствоваться!”). На него вообще умиротворяюще действовал запах чая, в котором чувствовалось что-то разговорное, атмосфера общения,

— У вас волосы словно утюгом выглажены, — сказал он дочерям — Из-за вечной рекламы шампуней волосы нынче так и бросаются в глаза.

Тут он открыл ножом маргарин и понял: пришла помощь еще и со стороны ВЕЧНОЙ КРАСОТЫ. “Улечу на планету отпуска”. На самом деле в ближайшее время не предвиделось никакого отдыха, но помечтать-то можно — под покровом тайны...

— Мандарины повышенной лохматости — не покупайте больше такие! — визгливо заявил сын.

Каждое его слово — толчок в сердце! Конечно, белые лохмы в самом деле торчали из очищенных фруктов, но... Жена словно заскрипела глазами, а внутри у Гамлета какая-то хвостатая тварь вышла из психологических хвощей и тяжко зашевелилась, сотрясая все. Ира, младшая дочь, быстро нажала на пульт, и из маленького телевизора полился какой-то фильм, в котором сразу играли Дуров, Козаков, Табаков и Гурченко. “Вот это останется в двадцать первом веке, — сказала жена, — а не ракеты. От России”.

— Дуров так играет, словно через его лицо можно выйти в иные миры, — заметил Эльбрусович, находя во взгляде жены полное понимание (и ей хочется в другие миры, очень!). — Но сейчас я должен бежать в дворянское собрание.

— Ты — в дворянское собрание? — удивился Игнат. — Но ведь это мой дед — твой отец — гордился, что он образованнее жены, у которой три класса... У него было четыре?

— Не приставай, да! — отвечал Гамлет с нарочитым горским акцентом

— Ты в самом деле идешь в дворянское собрание? — спросила жена.

— Слушай, женщина, чем я тебе не князь! — сказал он, пуча очи.

— Но... сам мне рассказывал, что дед твой пас скот, когда их сослали с Кавказа.

— С клиентом я встречаюсь, неужели непонятно! Он хочет, чтобы я съездил в Саратов... Там, в детстве еще, его отец приводил часто к одному особняку, в советское время, и говорил: “Запомни: это мое самое любимое место”. Теперь мой клиент подозревает, что родовой был особнячок-то... графский.

Год назад Эльбрусович дал объявление: “Помогу написать историю вашего рода, фирмы, коллекции, туристических походов и т.д.” С тех пор он с утра до вечера бегает по городу и, как положено, в поте лица своего зарабатывает на прокорм семьи.

Зазвонил телефон. “Нет, это не аварийка, — ответила жена. — Я с ума сойду скоро; каждый день спрашивают аварийку”.

Снова зазвонил телефон. Лицо жены поразило Гамлета американской улыбкой, не гармонировавшей с морщинами, приобретенными за годы советской жизни. “Казбекович, тебя!” — сказала она. “А кто?” — удивился он.

— Голос жизни.

— Твой голос, Вита, — он погладил догиню, на самом деле не на шутку испугавшись; неужели жена в самом деле сошла с ума от черной жизни (как сошла ее подруга Любочка)? Или... она стала так образно выражаться? Каждый звонок, конечно, есть голос жизни. И вдруг его осенило: Казбековичем жена называет его, когда звонят женщины, а его две однокурсницы работают в газете “Голос жизни”.

— О, это Елизавета с ее невидимым венком на голове? — Эльбрусович медленно выбирался из кресла — после болезни все трудно; ручка кресла — не ручка, а словно гора, которую надо преодолеть.

— С венком чего? — ревниво спросила жена.

— С венком цветов... душистого горошка. Да! Я слушаю, Елизавета. Выборы на носу — кто же этого не знает, и стала доверенным лицом Степняка — поздравляю, подзаработаешь! Ну, куда я — со своими обносками мыслей в вашу известную газету?

Ольгуша толкала его в бок: проси аванс — Игнату нужно одежду покупать!

— Если сегодня вы дадите мне аванс, тогда я... Обещаете? Хорошо. Ну, не зови меня Гамлетом, я ведь окрестился — Гурий. А никто не может привыкнуть. Можно просто Эльбрусовичем.

Жена забрасывала внутрь себя таблетку кетерола. От волнения у нее начинает влом болеть голова. А сын разлегся уже на диване — его любимая поза. Да и не поза уже, а позиция. Тело Игната разрасталось в квартире, а ведь казалось, только вчера подбежал (ниже стола): “Папа, папа, а что такое Декарт?” — “Не что, а кто...” Ничего не ценит, столько в него вложено! Стоп, стоп... Самое важное в жизни не ценится — Бога распяли, а нам-то чего ждать? Целуя жену перед уходом, он так сильно стукнулся очками об ее очки, что искры полетели.

— Ольгуша, прости, — он боялся, что глаза у нее на затылке бантиком завязались. — Ну, с Богом оставайтесь!

— До вечера. С Богом!

Он пошел, процеживая мир сквозь сети нейронов и улавливая крупицы красоты. Розовые кисели пара от теплоцентрали, колыхаясь, шествовали под выбитыми в синеве ветками. Но вдруг посреди рассвета появился бомжевидный Игнат. Что за странность такая: посреди рассвета — Игнат, а посреди Игната рассвета ни разу не увидел... “Давайте выпьем за то, чтобы как можно меньше было бомжей среди людей, животных и растений”, — мысленно провозгласил он тост. Стало полегче. И шрамы на Игнате — все развеялось, прошло. Старушка на перекрестке обличающе бормотала:

— Машины, гады, летят, как настеганые.

А он любил уральских старух! Поэтому, когда в автобусе их стал оскорблять пьяный мужик (“Все-все, снимайте трусы, я буду вас сейчас иметь!”), Гамлет почувствовал, что какие-то огненные прутья заходили внутри. “Животное, прекрати!” Мужик стал пробиваться ближе — они словно плыли навстречу друг другу в густой жидкости. И тут автобус лазгнул, распахнул двери. Эльбрусович схватил мужика за волосы и выбросил вон. Но в это время сзади нажали, и он сам тоже выпал, вытянутой рукой влетев мужику в рот. А тот с готовностью укусил! Эльбрусович успел вырвать руку и запрыгнуть обратно в салон. Палец пульсировал. Мысль о СПИДе появилась сразу: вдруг мужик болен? Чтоб он так жил, как пульсирует укушенный палец, пожелал мужику Гамлет. Он почувствовал такое огромное одиночество, словно для него не хватало всей души, словно вот-вот через край перельется. По счастью, тут подъехали к его остановке. Он бегом добежал до редакции и сразу кинулся в туалет: мыть руку. Мыл-мыл, СПИД не СПИД?..

Нужно было подняться по мраморной лестнице. Навстречу крепкие ребята тащили сейф, безжалостно распахивая ступени. А могли бы войлок подстелить. Гамлет любил это хозяйственное чувство, в нем возникавшее. Он повеселел, когда начал рассекать вкусные запахи из ресторана “Санчо” (Елизавета обещала, что его тоже будут кормить). В конце коридора нашел табличку: “Голос жизни”. Вошел. Елизавета поправила свой невидимый миру венок на волосах: проходи — Людовик сейчас, мол, освободится.

— Людовик — это прозвище Степняка?

— Нет, ты что! Степняк — это хозяин, а Людовик — Люда, моя одноклассница. Главный редактор, — и тут на него пролилась трогательная песнь о дружбе Гриши, Лизы и Люды с первого класса (как жизнь их разводила и сталкивала, а вот сейчас прижала друг у другу с необыкновенной силой в редакции газеты).

— А кто мне аванс выдаст?

— Гриша прикажет, насчет этого не волнуйся. Деньги у Григория Степанова есть. Он ведь еще в школе стал комсомольским деятелем, так что сам понимаешь... все мы родом из детства.

— Все мы уроды из детства, — бухнул Гамлет, но поймал останавливающий взгляд Елизаветы: мол, понимаю, ты про комплексы — у всех они из детства (тут в ее взгляде словно проплыла целая картина симпатичных большеголовых и большеглазых уродцев с разными комплексами), но если ты меньше будешь ляпать здесь такого, больше сможешь заработать для своей семьи. “А ты все такая же: золотой характер, бесконечный парламентер”, — подумал он. А услышал следующее:

— Тем более что Степняку “рыба” нужна! По гороскопу. Вот мы про тебя и вспомнили. Есть прогноз, что вы хорошо сработаетесь.

В этот миг в кабинет с видом вождессы вбежала Люда-Людовик, сияя гиацинтовыми кудрями. Эльбрусович вскочил. Она облекла себя креслом, как дополнительной одеждой, подчеркивающей ее царственность. И указала длинным ногтем на стул:

— Вы нас так не запугивайте своей воспитанностью! А он все еще стоял, пораженный: с таким списком красоты Люду хоть сейчас на конкурс мисс-не-знаю-че! Но уже через пять секунд трезво подумал: волосы, может, крашеные, а зубы — чистый композит. В это время в кабинете образовался молодой человек, который одновременно целовал Людовика глазами и рылся в куче журналов.

— Валерик, мы у Степняка на девятом этаже! — сказала Люда, уводя нового сотрудника к хозяину.

В приемной не было никого, а из кабинета Степняка доносились крики, которые не хотелось слышать: “Вон отсюда! Скотина! Как можно так нагадить!” Наклонив свою кудрявую голову, Людовик вслушивалась с выражением некомфортности на лице. Ради сына я должен это выносить, думал Гамлет (внутри: слипшийся ком времени и закатанный в него Игнат).

— От конкурента, может, кто-то пришел, — предположила Люда-Людовик.

— Вон, вот ты еще не понимаешь, да?!

— Точно! От Похлебкина кто-то там... — уверяла Людовик. — Похлебкин — главный соперник — хочет уступок... чтобы Степняк снял себя с выборов!

— Сволочь, ну ты и сволочь!

Гамлет в очередной раз приготовился убежать — распахнулась дверь, и выбежал плотный лысый бородач, вытирая пот с пылающего лица.

— Вить, ты че позволяешь на себя орать? — спросила Людовик.

— Это на воробья он — Похлебкин этого воробья, наверное, подослал. И этот воробей наделал прямо на рекламный договор. Все-таки мы выгнали эту засланную пичугу.

Зубы у Вити были во рту расположены, словно они разбились на фракции и каждая выбрала себе вожака, к которому остальные склонились.

Людовик ввела Гамлета в кабинет. У хозяина зазвонил мобильник. На голове Степняка волосы были зачесаны на лысину. В народе это называется: “внутренний заем”. Тут же буйная шевелюра у Гамлета словно загорелась невидимым огнем от взгляда Степняка. О, какое это несчастье — попасть в столь лысокишащее место! Зачем мне столько недоброжелателей!

Степняк, улыбаясь, беседовал с трубкой:

— Для сбыта есть еще и постсоветское пространство... — его взгляд, не повинуясь светским канонам, все время притягивался к густой поросли на голове новичка, и тогда улыбка его делалась, как постсоветское пространство, — раздробленной. Вдруг он собрался, пятипалую жесткую лопату сунул Гамлету:

— Рад познакомиться. Григорий. Как вы относитесь к информации? Только откровенно — скажите всю правду.

Гамлет задумался: какую из правд сказать Степняку. По внутреннеему времени прошло, точнее, протянулось, полчаса. Во время перестройки это счастье от правды, нахлынувшей со всех сторон... но видел он недавно листовку Степняка... железные желваки, подчеркнутые компьютером... и вместо предвыборной программы — прямо обвинение Похлебкина в том, что он агент НАТО. Но нужно ведь сыну покупать одежду, обещали аванс. Снаружи в мире прошла секунда. Он сказал:

— В двадцать первом веке информация займет главное место. А может, даже валюта будет такая: один информ... что-то вроде этого.

Степняк оживился:

— Я холдинг информационный хочу создать. Для Гамлета “холдинг” прозвучал, как “холодильник”, а так хотелось теплоты в жизни!

Людовик смотрела с высоты на ипподром, где шло мелкое копошение конских тел.

— Мой Федька на Инциденте! — тоном королевы-матери сказала она.

Эльбрусович всегда был к лошадям равнодушен. Они бегали-бегали, а их поймали в степи и приспособили. Другое дело — собаки, предки которых смекнули сами острым умом, что хорошо здесь возле человека, догрызать кости на первобытных мусорках...

Степняк сказал: мол, давайте теперь поработаем (он сделал полукруглое движение к двери: вы — там, я — здесь).

Людовик повела Гамлета сразу в ресторан. Зал небольшой, но весь работающий на вкусноту. Промытые бокалы словно говорили: это не сон, это на самом деле ресторан! За столом сидели: Елизавета, Витя с растерянной улыбкой, Валерик, который то ли целовал Люду глазами, то ли бежал от нее во всю мочь, и сокурсница Кирюта. Она перенеслась сюда через бездну в десять лет, по пути утратив часть свежести и приобретя горькость во всем лице. И даже косы у нее раньше были благородной короной, а теперь — как наушники по бокам головы. После неизбежных восклицаний и вздохов, провожающих отходящие составы жизни, Елизавета сказала:

— А помните, когда нам в колхозе, на картошке, становилось тоскливо, кто-нибудь говорил: “Гамлет, дай Кирюте померить свои очки!” Ты мерила, и все со смехом падали прямо в борозды!

Гамлет совершенно этого не помнил, но поспешил заверить кивками: да-да (не потому, что захотелось ему прогнуться — просто он боялся, что будут еще что-нибудь вспоминать и уж точно разоблачат, что он не слишком сохранил трогательное прошлое в себе).

Первым делом официант подал бутылку “Муската”. В это время за соседним столом встала молодая женщина, на лице которой было написано: “Я свободна”.

— Я всех прошу выпить за мой день рождения! Конечно, в прошлом году я угощала вас лучше, но после кризиса уже не могу, — она выпускала лезвия голоса, которые так и мелькали вокруг.

Несмотря на это, Гамлет был даже благодарен этой перекормленной красавице за вино: он уже два месяца хотел выпить!

— Это Галина Некрариевна из косметической фирмы “Вьюги” — часто у нас рекламу размещает, — сказала Елизавета. — А ты, Гамлет, давай-ка нам скажи тост!

— Когда-то я мечтал, чтобы время и пространство были устроены по-другому: сделал шаг — ты в Москве, прошла минута, и ты снова в позавчера, когда было здорово... Но шли годы!

— И все в одном направлении? — Людовик рассмеялась восходящим электронным смехом, словно рассчитанным по гамме.

— Да, я понял: не будет по-моему. И тогда я приспособился окрашивать временно-простраственный неуют — с помощью друзей. Ну, за всех нас!

В это время появился сын Людовика: Федя. Он сказал, распространяя запах кентавра: “Я пойду душ приму — не убирайте мою порцию”. Как он вошел в длинном пальто с одной пуговицей блюдечком, как стройно встал, как мимоходом отказался от вина... Игнат мог вырасти таким же, а получается такое... такое из него выгнило! Гамлет вдруг вспомнил, как лет десять назад сын хотел отменить в физике “омы”:

— Папа, пусть был бы просто “он”!

— А как “два ома”?

— Два его... двадцать их.

Мускат оказался настоящим, крымским. В чем признак отличия настоящего от поддельного? В настоящем всегда есть тайна. В судьбе Игната тоже была тайна, хотя бы тайна выбора. Он выбрал себя таким... Но, может быть, состоятся перевыборы когда-нибудь?

— Ты о чем задумался? — спросила Елизавета.

Оказывается, ресторан уже опустел. Все быстро поели и свалили строить капитализм. Гамлет встал, поклонился в сторону кухни и сказал “спасибо”.

— Кому ты говоришь, — удивилась Елизавета, — здесь никого нет.

— Ничего. Слово имеет такое устройство, что подействует в любой обстановке.

Елизавета остро метнула взгляд в своего однокурсника: эх, гороскопы гороскопами, хоть они и сладко сулят, что “рыба”, то есть Гамлет, сработается неизбежно, а может и мгновенно, с коллективом... но сильно он как-то все время в прорехи реальности выпадает, не прикреплен, не умеет скрывать это. В этом есть какой-то эгоизм, наверно, не хочет скрывать. Но все-таки он друг юности. Какой у него был юмор! Но впрочем, — трезво подумала она, — юмор в молодости был нужен, чтобы каждую минуту подтверждать свою состоятельность. А теперь юмором не обойдешься — нужно состояние.

После обеда Гамлету сунули вычитать полосу объявлений. “Требуются сотрудники, сотрапезники, собутыльники”.

— И эта чушь написана буквами! — изумился Гамлет.

— Это не юмор, а сильный рекламный ход: таким образом привлекутся люди, согласные на мизерную оплату... скорей всего, на сетевой маркетинг, — сказала Елизавета.

Кирюта в это время быстро разложила пачку школьных тетрадей и начала проверять, ворча:

— Ну, Перетрутов, ты меня уже достал! Я убью тебя, Перетрутов!

Кто был секундомером на дуэли Ленского и Онегина? Все-таки, наверное, секундантом, — поставив жирную двойку, она успокоились.

— На полставки в вечерней школе... после развода приходится одной поднимать дочерей!

— А как же ты их поднимаешь? — спросил Гамлет с содроганием. — Мы вот с женой вдвоем — уже совсем не можем, край пришел.

— Дача у меня, сама компост закладываю. Когда раскрываю его, там вот такие черви ползают, генералы просто! Я им говорю: идите, работайте на грядке. Вишни было прошлым летом — можно ведро набрать с закрытыми глазами. Сыро было, правда, репа пасть раскрыла под дождем.

В кабинет впрыгнул Витя, показывая в улыбке свои разбегающиеся зубы:

— Звонила одна старушка...

— Наверно, это Григорьевна, — Кирюта подкрашивала губы, так как собралась в курилку: там бывает один из турфирмы, дурачок, сторонник системы Митлайдера, о которой она резко высказалась — в надежде, что в следующий раз он приложит много сил, чтобы ее переубедить.

Витя передал замечание хлопотливой Григорьевны, их вечного опекуна: в кроссворде ошибка (Осирис — древнеегипетский бог, а не из Древней Греции).

— У нас теперь Гамлет есть, — отвечала Кирюта, терзая пачку “Родопи”, когтя ее и шепотом проклиная теневую экономику, которая не дает нормальный поясок-ободок. — Он — специалист по богам и всему остальному.

Солнечный зайчик от этого аванса словесного пробежал по душе. И вновь деловые сумерки пали. Вошла Людовик.

— Витя! — сказала она с таинственным покачиванием головы куда-то вбок (как будто бы там, за углом, постель ждала). — Витя! Ты ведь не хочешь, чтобы босс бил меня опять мордой об стол. Поезжай на праздник города. Его финансирует знаешь кто? Похлебкин. Только попробуй написать что-нибудь хорошее!

Зубы! Гамлет сразу подумал: никогда не допустить, чтобы так растерянно выглядела улыбка, как у Вити. И зачем я только произнес этот глупый тост за дружбу!.. Он оглянулся на Кирюту: она с таким вниманием слушала подругу, что костяшки ее пальцев оказались в помаде.

— Хорошего не писать? А то, что погода отличная стоит... это отразить можно? Грицько не рассердится на метеорологию?

Витя все-таки молодец — не хочет быть убитым в информационной войне. А Гамлет видел таких убитых, которые не подозревали о том, что их уже нет на свете (шутили, курили, рассказывали анекдоты и писали о плохом правительстве и о своем хорошем хозяине из Думы или мэрии).

Сколько-то я смогу поработать, остаться в живых. Сыну одежду куплю, отмоем, отсморкаем, на работу его устроим, а потом уйду я отсюда, решил Гамлет.

— Гамлет! — позвала его Людовик таким же тоном, как Витю.

Он попытался толстую шею втянуть между плеч, но в его возрасте это уже не получалось. “Сейчас прикажет: ничего хорошего не писать... о чем?”

— Скажи свое мнение: вот два стихотворения — под Ахматову, но в русофильском духе...

— Я на правую ногу надела лапоть с левой ноги? — он взял листки. — Ну, впервые вижу такую оригинальную рифму: “любовь — Интернет”, — и он посмотрел на нее невинным взглядом. И вдруг она заявила:

— Все, последняя капля! Я давно уже говорю: не надо печатать стихи в солидной газете.

— Что ты! Люда, стихи нужно печатать.

— Потому что поэт в России больше, чем поэт?

Гамлет пустился в пространное плавание рассуждений: вчера поэт был больше, чем поэт, а сегодня — меньше, завтра опять больше будет, в России все промахиваются мимо золотой середины... но дело не в этом!

Он завершил так:

— Печатать стихи нужно... они промывают человека. Поэзия дает энергию! Искусство — единственный вечный двигатель, причем энергия не убывает, сколько ее ни потребляй...

Людовик странно на него посмотрела и ушла как бы размышлять, — Федя принес Гамлету статью про убийство вымогателя двумя братьями-близнецами. Кирюта, покурив, вернулась в виде свинцового мертвеца, выдыхая столб чего-то потустороннего. Гамлет понимал, что ее буквально сжигает беспокойство о дочерях, но не понимал, что у нее после курения обида на весь мир, который не подтвердил ее светлые ожидания, который манит, но не исполняет...

— Ну какая может быть система Митлайдера на нашем Урале!..

И тут Гамлет понял, что после курения у Кирюты наступает ненадолго вселенская бодрость, то есть ожидание изменения ее судьбы.

И тут в третий раз Гамлет пошел напомнить об авансе, и в третий раз Людовик искренне удавилась, что забыла выдать:

— Счас я распоряжусь, — и она уже хотела встать, но тут с полосой газеты к ней прибежал Федя...

Измочаленный, но с авансом в кармане, Гамлет пробивался вечером домой сквозь всемирную побелку. Снег прибывал. Вот едва волочит ноги дед, опирающийся на детскую лыжную палку. И зачем жена выбросила лыжные палки девочек — они могли бы пригодиться! Долго ли, коротко ли он проработает в такой атмосфере... предвыборной! Где получить поддержку?.. В автобусе матерились подростки — человек так шесть.

Он прикинул: их пятеро-шестеро, но выкинуть я их смогу. Но на фиг мне такое утверждение, если они куртку порвут, а куртка кожаная, да еще сыну нужно одежду покупать. Тут укушенный палец тоже спохватился и напомнил о себе токаньем: “Ну, ты кончай, с тобой никогда не заживешь!”

— Настала ночь, закрылись тыщи оч, — прошептал он стихи Игната, написанные в пятилетнем возрасте.

И небольшой атом детства помог вспомнить себя давным-давно. ...Он приехал к бабушке в Верхотурье, купола храма отражались в Туре, и он заплывал вместе с другими в золотые отраженные купола и замирал среди вечности.

Жена и сын смотрели сериал про гражданскую войну в Америке и очень раздражили этим Эльбрусовича.

— Они могли бы сначала про нашу гражданскую сериал показать, — рявкнул он.

— Про нашу еще не сняли, — спокойно возразила жена.

— Тогда и про Америку не надо, а то люди будут думать, что Америка — самая главная в мире!

Жена начала его срочно кормить:

— Плов сделала... Любочку навестила. Но она сбежала вчера! Представляешь: там в мужском отделении целых два Якубовича. Они вырезают буквы и составляют из них свои слова: “еступ” — колбаса.

Эльбрусович протянул ей шесть незабудковых полсотенок. Жена вспыхнула, обрадовалась, как будто бы он Бог весть какие цветы преподнес.

— Купи Игнату все... в сэконде.

— Интересно, — задумчиво сказал сын, — а если бы осьминоги основали цивилизацию, как бы у них назывался сэконд — девятая рука?

Гамлет хотел успокоиться размеренным приемом пищи, но не совсем это получалось, И он сказал жене:

— Слушай, там странные наказы дают корреспонденту перед заданием: “попробуй только написать что-то хорошее” ...Имеется в виду — о сопернике Степняка.

Информация — это нынче товар, — вяло комментировал сын, бодро наворачивал плов.

— Товар? — взорвался Эльбрусович. — Товар должен быть качественным! У хорошего купца подделка не водится.

Ольга заходила по комнате с букетом незабудок-полсотенок. Она к деньгам относилась, как земледелец к проклевывающимся всходам. Вот-вот заколосятся... — Вот-вот незабудки-полсотенки прорастут в куртку, брюки, Игнат пойдет на работу!

— Исторический процесс идет, — успокаивала она мужиков. — При советах были рабы партии... все газеты! А сейчас у нас феодализм — каждый служит своему хозяину. Предвыборная челядь.

— Ну о чем вы говорите! — прекратил работать, как веслом, ложкой Гамлет. — Вранье — это что: хорошо, что ли?

Жена бросила на диван денежные бумажки, чтобы они не мешали ей разговаривать:

— Но и газета — не совесть нации! Совесть нации — это святые... В конце концов, наши люди еще не разучились читать между строк. Взяли газету Степняка, он убавляет у Похлебкина там... ум — да? А читатель прибавляет. Ты там немножко поработай, дай нам чуть-чуть вздохнуть, — умоляла она его еще и глазами.

Девочки заявились с прогулки с Витой, и она немедленно прошлась, как манекенщица, виляя задом. На нее заорали: ты чего — лапы! Лапы! Тут самовлюбленный вид догессы сменился на дурацкий: “А чо, я ничо...” Дочери склонились над ней стремительно, чтобы вытереть лапы, и с треском боднулись лбами. Гамлет увидел, как жена его в это время бросилась к таблеткам, чтобы сначала подкрепиться пригоршней-другой, а потом уже смотреть, какие там в черепах трещины и прочие ужасы. В дверь позвонили, и Вита на всякий случай пару раз бухнула басом.

Это оказалась Любочка с паралелльным мышлением. В одной руке она держала детскую лопатку, а в другой почти совсем свежий цветок гвоздики в фиолетовых брызгах, выведенный передовыми усилиями цветоводов. Гамлета всегда поражало, что какая-то часть здешнего мышления в Любочке все же присутствует, потому что она соображала, что вечером можно купить уцененный цветок.

— Он еще вас неделю порадует... своей припорошенностью временем! -тревожно-гибким голосом сказала Любочка.

— Ты же знаешь, что у нас не может быть слитков золота, — сказала Ольга поспешно. — А я к тебе сегодня в больницу ездила...

— Я не сбежала, а просто хочу на всякий случай проверить. Вы не бойтесь! Если я выкопаю золото, мы поделимся. — А в глазах ее читалось: “Поделимся — не поделимся, там видно будет, но сейчас нужно так говорить, чтоб разрешили”.

— Ах, эти черные глаза!.. В общем, я против, и все! Не надо копать — расковыривать наш пол, — Гамлет знал, что силы у нее появляются в пору напряженных поисков сверхчеловеческие (в прошлый раз она незаметно за разговором провертела в полу огромную дыру шариковой ручкой).

Любочка решила использовать собаку: как бы играя, можно удалиться в угол и там копнуть результативно. Сами-то, небось, весь пол уже перебрали. Вита оглянулась грустно на хозяйку: это ведь к тебе играть-то пришли! Зачем ты на меня сваливаешь эту... из другой стаи.

Не получив ответной поддержки взглядом, Вита — уже походкой не манекенщицы, а труженицы, укладчицы шпал — заклацала когтями в угол с Любочкой. И тут Гамлет спас свою догиню: под видом плановой стрижки когтей увел ее на кухню. Там дочери с подвыванием прикладывали ко лбам ледяные пельмени, и ему так жалко их стало, дур, что он заорал:

— Когда это все закончится!

— А мама говорила, что сам ты утром с нею очками... это у нас фа-мильное, вместо серебра!

Он порадовался их угрюмому достоинству. Тем более что дочери уже доставали кусачки, показывая собаке кусок фарша, который ждет ее после долготерпения — стрижки когтей.

Любочка же, уходя, заглянула на кухню и хвать пятипалую лопату Эльбрусовича:

— Я еще будущее не открыла тебе!

— Не надо будущего! — закричал Гамлет. — Умоляю!

* * *

Геморрой не за горой! Помня эту народную премудрость, Гамлет никогда не садился в транспорте. Вот и сегодня он вошел в салон одиннадцатого автобуса и привычно выключился из реальности. Он включился лишь в вестибюле этого дворца для новых русских, где снимал комнаты “Голос жизни”. Охранник с такой челюстью, будто в предках его были бульдозеры, вдруг нарочито свирепо выпрыгнул навстречу. Гамлет узнал его смутно — по челюсти, но сделал вид, что помнил каждую минуту все эти годы, и в шутку взял его локоть на болевой рычаг. И в этот миг вспомнил, что они вместе когда-то охраняли склад электротоваров. Охраняли не охраняли, а вид-то делали. Опять же на тренировках шутили до хруста, как вот сейчас.

— Человек может вынести все! Помнишь эти слова нашего начальника охраны, бывшего кэгэбиста?

— Человек — да, может вынести все со склада, — охотно откликнулся охранник Тимофей.

— Попытка торговли, попытка менеджмента, рекламное агентство, потом — “Медицинская газета”, — Гамлет вкратце коснулся всех основных узлов жизни со времени расставания о могучим Тимофеем, который любил шутить над собой: “Так, а это что за бедро, торчащее из плеча? А это мышца бицепс”. — Год я составлял родословные, а сейчас работаю здесь — в “Голосе жизни”.

Радостно кивая, лучась воспоминаниями еще, Тимофей облек все в привычную форму приказа:

— Так! А теперь: резко поднялся и позвонил мне оттуда, сообщил! Что там в кроссворде восемь по вертикали?

— А ты мне в ответ резко поведал, как в гараж ночью пройти, не потревожив сигнализации!

В ответ Тимофей сделал сложные движения глазами и умной челюстью, которые в сочетании, в связке такой гармоничной, походили на танец двух партнеров (взгляда и челюстей). Сие означало: ну, ты, типа, загнул, сравнил машину и твой листок с буквами!

Все сейчас разгадывают кроссворды, а раньше только пенсионеры заполняли вертикали и пускались в путешествие по горизонталям. А теперь все по духу пенсионеры, потому что не верят, что смогут в этой отпущенной жизни чего-то добиться реально... Поэтому так много вдруг в России оказалось людей, верящих в переселение душ (в этой жизни не удалось, но еще один-то шанс мне вручат, такому россиянину золотому, как мама говорила, если б был не такой, то мама бы не любила). Думал Гамлет одно, а говорил совсем другое:

— Да, конечно, позвоню! А если забуду, что вряд ли, то на обед спущусь и выдам тайну!

Вдруг Тимофей трагически посуровел, загреб челюстью атмосферу и сообщил: “Санчо” сегодня не будет кормить — нет воды, перекрыли.

Гамлет поднимался по лестнице, а наверху стояла Людовик, наклонившись и положив груди на перила, как бы говоря: “Сегодня одним удовольствием меньше, но есть еще и другие радости”.

— Слышал — кормить не будут!

— А ничего, я переключусь на режим воздушного питания. Азот-то мы из воздуха, как известно, усваиваем...

— Да ладно, азот! Сухим пайком получим. Зря, что ли, мы рекламируем “Санчо” в каждом номере!

Эльбрусович нырнул внутрь верстки и там плавал между столбцами.

— Коллега — может быть женского рода? — спросил он у Кирюты. А она в это время лихорадочно листала справочник, бормоча: “Ни свет, ни заря” или “ни свет ни заря”? Они перебрасывались вот такими репликами, как будто играли модернистскую пьесу. И снова Гамлет без всплеска входил в следующий абзац. Через два часа в голове шумело от обрывков фраз, так что самого его уже вытеснило оттуда. Неужели так всегда будет? — ворвался в середину головного пространства и разогнал кодлу наглых печатных знаков. В качестве профилактики каждые полчаса буду по минуте думать о чем-то интересном.

Гении дают энергию для будущих времен, для хода жизни. Достоевский разбудил Эйнштейна, а тот еще растолкал кого-то... может, Маркеса? Мы думаем, что время само по себе идет, а его только гении подталкивают. Вот еще подумаю минуту! Без гениев время может в колечко свиться, как оно это раньше привыкло делать... Господь гениев создает для... минута прошла! Что там дальше? Про вред курения для женщин — просят придумать заголовок. “Дымись, дымись, очарованье”, — написал он крупно, пририсовав изогнутую вожжу.

— Кто со мной идет курить? — заглянула Людовик.

А Гамлет: “Только не мы — мужики-слабаки!” Кирюта прижала пальцем

строку и попросила: “Зайди за мной через десять минут”

“Ну, Кирюта, если тебя Гамлет будет насиловать, кричи громче!” Но через десять минут Людовик не зашла за Кирютой. Начались топанья, беганья, повеяло нашатыркой. Все зашумели. Гамлет узнал, что у Людовик истерика, она бьется и кричит. Для всех эта ситуация прочиталась так: все-таки в ресторан позвали избранных — Степняка и главу рекламного отдела, молодую и яркую Элеонору с броской печатью фригидности. На ее лице было выписано: “Мне вас не надо”. И тут же сожаление: “Почему же я такая одинокая?” Иногда был еще комментарий под глазами (мелким шрифтом морщин) — подробное изложение причин, почему не надо... Впрочем, Гамлет, увидев Элеонору пару раз, в мелкий шрифт не вчитался.

Пошел получать сухой паек, сказал охраннику Тимофею “восемь по вертикали” (фига) и увидел Людовик — всю в слезах. У нее плыл волевой подбородок, струился макияж. Эта вечно бодрая и никогда не устающая пружина... обвисли нос и перси, а правая нога шаркала, как после паралича. На лице читалось: “Все прахом! Я думала, что уже приобщилась к сияющему слою настоящих людей... но нет! Элеонору он взял в ресторан, эх, Грицько, Грицько... Ну, пробросаешься! Как-то эти политики не понимают, что мелочей нет перед выборами”.

Глаза ее — как две горстки золы, думал Гамлет, не из-за еды она зарыдала — могла бы вкуснее пообедать в ресторане “Приют флибустьера”. Она ведь была уверена, что на равной ноге со Степняком, социальным мастером, который лепит из глины общества свое крепкое будущее.

Умный чайник заморгал красным огоньком. Сдвинули столы, лихо вспороли консервы, Гамлет замечал, что при этом Елизавета с Кирютой поглядывали с надеждой на Валерика, от их взглядов его лицо делалось еще более тонко-резным розовым деревом. Наверно, все поняли его тайную мысль: “Пора отделяться пуповиной члена!” Он бодро вскрикнул “Держись!” и убежал в компьютерную.

Людовик секунду смотрела ему в спину, а потом взгляд снова поплыл, начал пьяно выписывать восьмерки, и очи закатились под очки. Кишащее золотое руно ослабело и потемнело, как бы от пота. Неужели это та самая Людовик, которая час назад камлала Кирюте: “Если Гамлет будет тебя насиловать, кричи громче”! Сквозь слезы и сморки Людовик говорила подругам:

— Не зря я сегодня видела во сне пожар! Пожар — к потопу,

— А потоп — к пожару, — сказала успокоительно Елизавета, предлагая всем уже с веселой стороны посмотреть на ситуацию.

“А флюктуация к инсинуации”, — завершил гонку созвучий Гамлет. Он хотел нырнуть опять в размышления, но тут Елизавета его под столом увесисто двинула, что в переводе со старостуденческого означало: “Скажи что-то срочно жизнеотвлекающее!”

— Люда, слушай... вчера жена ходила в психобольницу. Так там два Якубовича сидят в одной палате! Нет, она не за помощью обратилась — подругу навещала. Уже там один Путин есть. Парочка Милошовичей, Ельциных полно, перепроизводство... Но нет ни одного редактора газеты. Не такая уж это должность, чтоб с ума сходить.

— Эльбрусович, Эльбрусович! — просохнув глазами, сказала Людовик. — Можно, я буду звать тебя “Эль”?

— Нет, нельзя — в семитских языках это “Бог”, а мне... а здесь нужно быть аккуратнее.

Людовик уж совсем снисходительно на него посмотрела. Разве он понимает, что в случае успеха Степняка на выборах Грицько мог бы ее высоко поднять! Информационный холдинг это что! Она могла бы стать телезвездой. Тогда и в психушке появились бы две-три Люды Клюевых.

Тут пришел Витя со своей статьей — зубасто-бородатый. “Мерзлые пляски” — так назвал он свой репортаж о дне города. Гамлет покорно вздохнул и начал читать. “Вот и ноябрь обрушился на город. Снег вкусно захрустел под ногами...” Кирюта спросила, когда Витя ушел на чаепитие:

— Опять он начал “наступила зима — листья захрустели под жопой”? Вычеркивай все, Людовик разрешает.

Гамлет коротко простонал в нос: на празднике была давка, все бросились за пивом, оказалось много обмороженных, какая-то ходынка уральская! Гамлет понимал, что придумывать Витя не имеет права — на газету в суд подадут. Но он освещает только одну сторону... но хотя бы борется за свою широкость: букет из слов он распустит в начале статьи (погода, запахи — пьянящие-трезвящие...). Этот букет вырвут безжалостно тупые руки корректоров, но он-то знает, что будет и дальше так же бороться за себя, выступая из шершавых твердых рамок газеты. Он подписывал все статьи псевдонимом “Варфоломей Пиритов”. Пирит — спутник алмаза.

Тут снова — сразу из открывшейся двери махнула на середину комнаты Людовик, в воздушных ударных струях за нею отчаянно барахталась старушка, не теряя, однако, бойкого и острого выражения лица.

— Елизавета, — сказала Людовик значительным голосом. — Вот Григорьевна хочет внести предложения, чтобы “Голос” был еще лучше.

И, отступив за спину старушки, она помаячила им разнообразно: мол, почтительно выслушайте и очень нежно вытолкните.

Ну, Григорьевна, конечно, приняла все естественно — так и надо обращаться с САМИМ подписчиком газеты! Она шустро заняла кресло и посмотрела боком на всех. Гамлету показалось, что, если бы у нее был клюв, она бы немножко почистилась.

— А в названии какого европейского города есть колокольный звон?

— Бонн, — сказал потерянно Гамлет.

— Лиссабон, — вторила ему Кирюта.

Разминка прошла успешно. Григорьевна завозилась, как на насесте:

— Мне ваша газета очень нравится, только кроссвордиста вам сменить бы...

— Спасибо, до свидания, — сказала Елизавета, и невидимый венок из цветов фиолетового горошка вдруг отвердел и только для Гамлета заметно превратился в боевой титановый шлем омоновца.

Пока шел этот весь разговор со старушкой, Людовик мягко, крадучись, просочилась в дверь, а теперь снова грохнуло — Людовик возникла посреди кабинета, и с нее посыпались листки статей, устилая столы Кирюты и Гамлета.

“Здесь сократить, ребята”, “Здесь название придумать и картинки подыскать”, “И прошу на листках не трахаться!” Вея запахом турецкого мыла и собственных секретов, Людовик ушла. Психика бесконечно резиновая.

Быстро же она собралась, думал Гамлет. Он посмотрел на часы: оказывается, уже за окном страшная темнота, тоже такая резиновая. Он решил позвонить домой. Жена, счастливая, частила:

— Купили в ломбарде Игнату куртку, брюки, свитер, все очень дешево, представляешь: итальянские брюки, новые, всего за тридцать рублей!.. Уже я Чупракову звонила: завтра поведу Игната на работу устраиваться.

— А может, он сам добредет? Поверни его в сторону Чупракова, легким толчком придай нужное ускорение.

— Так он же потом вернется, наврет: Чупраков косо посмотрел, а компьютер не так мигнул...

Навсегда, это уже навсегда, думал Гамлет. А жена почувствовала, в какую сторону он начал мыслить, и поспешно добавила:

— А тебе я купила две бутылки пива. Хотела было килограмм гречки, а она подорожала на четыре рубля. Мне на гречу не хватило.

— Так от пива гречка-то уже не подешевеет, — хозяйственно буркнул он, но — положив трубку — повеселел: “Если б гречка не подорожала, я бы вообще этого пива не увидел”.

— Вот эту информульку переделай и иди, — разрешила Елизавета.

“Вблизи Урала нашли древнегреческую статую”, — начал он читать.

— И сердце биться перестало, — кисло сказал Гамлет. — Эта инфор-мулька надолго. “Как ни странно, но иногда археологи находят на территории нашего региона следы древнегреческой культуры...” — перевел он. И тут вдруг снова улетел в страну вечного, плавно загибающего на небо. “А ведь в растерянности-то быть очень выгодно! Я растерян, растерян, и ничего не буду делать! А ты выбери себя не растерянным — если сил не хватает, попроси свыше”. Тут слышит Гамлет, что кто-то его тихонько окликает. Оказывается, он уже на улице, а его окликает человек без рук. “А у меня ничего нет”, — подумал он виновато. А инвалид попросил, дохнув перегаром: “Вот эти деньги из коробки, пожалуйста, ссыпьте мне в карман”. Ему, Гамлету, хорошо стало, что нищий выбрал его, а не кого-то. Он задумался и вдруг опять оказался дома. Вита сунула брыластую голову ему в руку: сколько тебя ждать — давай теперь гладь, а об Игнате не думай, а то я его так тяпну!

— Ну, хорошо, уговорила, не буду думать, тогда неси пиво, хочу загулять!

А она глядела на него, виновато повесив хвост: “Рада бы, да рук нету”.

Дело в том, что пиво — один из тех немногих случаев, когда отца семейства не трогают на кухне и он защищен от всего такой шипящей белоснежной броней пены. Он любил поболтать напитком в стакане, чтобы такие узоры хокусаевские на стенках нависли. Но спираль жизни больно цепляет. В три часа ночи позвонил друг Штыков и закричал:

— Гамлет, Гамлет, как вообще стало ужасно!

Со Штыковым Гамлет дружил лет тридцать. Тот очень любил словами мять и комкать образ мира. Вот так он мир, как бумагу, с удовольствием комкал, а потом оглянулся и заметил, что стало неуютно жить. Он попытался морщины мира разгладить, но силы-то уже ушли на предыдущие наслаждения. Летом он ходил в геологические партии, зимой пил и писал стихи, на этом основании он считал себя вторым Бродским.

— Я тебе, Штыков, скажу очень простую вещь: надо в церковь сходить.

— Ой, как ты глуп, Эльбрусович! В церковь!

— Да, конечно, я тут глупо спал, и в три часа ночи прозвучал твой умный звонок...

— В самом деле, ты добрый, добрый, трубку не бросил... Но все как-то бессмысленно. Я говорю вообще!

— Штыков, слушай, ты сегодня, наверное, пил в большой смеси все? Не сбивай меня. Да, я был на презентации... и вдруг почувствовал вызов. Агрессивный вызов пустоты! В это время я плясал с тремя корреспондентками.

Гамлет все понял:

— А твой друго-враг позвонил жене? И красивая дубовая скалка отскочила от черепа!

Штыков заныл: он уже сто раз жене доносил, этот друго-враг!

— Да, он доносил, — монотонно возражал ему Гамлет. — А плохое повторяется. Сериями идет. Это хорошее не повторяется — каждый раз приходит заново. Каждый раз впервые. Плохое — банальное, поэтому повторяется. Кстати, ты мне тоже уже раз сороковой по ночам звонишь!

— Ты дружбу мою... мою! Включил в число банального, — он бросил трубку, Штыков, бедный.

Этого и надо было Эльбрусовичу. Он почувствовал, что жена проснулась. А она почувствовала, что в его рельефе произошли изменения.

— Что, опять! — пыталась сопротивляться она.

— Вознесся выше он главою непокорной, — виновато бормотал Гамлет.

— Да я ничего не хочу из-за этого Игната, я жить-то не хочу, — все тише и тише говорила Ольгуша.

— Ничего! Он завтра пойдет на работу, — демагогически бубнил Гамлет.

* * *

— Потрошки, потрошки! — зашумели вокруг.

Оказывается, Гамлет уже сидел в ресторане “Санчо” на обеде. Он очнулся: надо же делать вид, что я все время с ними.

— Кирюта, какие у тебя руки красивые! — сказал он, воодушевляя себя на общение.

— Донашиваю, — коротко и грубо срезала его Кирюта. Тут у них конфликт, что ли? Да, потрошки-потрошками (их дали в горшочках, запечены в сметане, крышечка из румяного теста), а Кирюту Валерик отчитал: по телефону разговаривала с подругой, которая в родстве с женой Похлебкина.

— Но мы же не Монтекки и Капулетти, — удивился Гамлет, подняв свои страшные кавказские брови.

— Нет, именно Монтекки и Капулетти!— твердо повторял Валерик. Тут динамики “Долби” мягко заиграли “Мельницу”, и потрошки понеслись, нисколько не толкаясь, они не враждовали со сметанной подливкой, никаких веронских страстей!..

А теперь представим себе прогулку по лесу со множеством разных деревьев, а какая-то птица вас уже почуяла и предлагает издалека: “Шли бы вы! Шли-бы-вы!” Метит территорию звуками, чтобы никто не посягнул на всех ее козявок и жучков.

Похлебкин был на фоне деревьев: две ветлы на правом берегу Камы — их все знали с детства, потому что ходили купаться через мост. Почему все политики здесь снимаются? Пробуждают счастливое детское подсознание электората?

Гамлет удивился: зачем им Похлебкин-то на экране компьютера? Лицо Похлебкина раздули, потом смяли. Руки Феди мягко бегали по клавишам...

Людовик приказала сыну:

— Федя, еще рожки!

— Счас мы сделаем рожки...

Это было такое Мы! Когда все смотрят и поощряют, получается такое ощущение единства, слитности в борьбе своего клана против чужого, вредоносного.

— А теперь зажгу красный свет в глазах!

И вот нормальный человек Похлебкин превратился... в чучело врага. Его создатели начали скакать перед экраном и хохотать. Тут не хватает только копий, которыми поражают изображение противника... или иголок, которыми старуха с костяной ногой тычет в портрет супостата, мотая башкой о тридцати трех сальных косичках. Гамлет вдруг почувствовал, что это напоминает ему, как он в детстве угорел и золотые видения звали его в бесконечно удаленную точку — слиться с ними. “Угорел ты, что ли”, — сказал он сам себе и очнулся, вернувшись к себе. Он посмотрел на их смакующие лица и подумал: “Ничем они не хуже меня. Недавно вот тоже я смаковал, как мужика, который палец укусил мой, изобьют в милиции!” Гамлет жил в совке, много прочел про лагеря... а оказывается, всегда есть люди, готовые поизмываться над другими. Всегда?

Злые силы в самом деле есть, только они вот здесь, во мне, их нечего искать! Они будут всегда, только успевай их стряхивать. И он как в спасение нырнул в статью “Где звон, а где ОМОН”.

Он пропалывал ряды букв и в то же время представлял, как будет с женой разговаривать:

— Знаешь, они там будто порчу иголками наводили, как ведьмы делают. К счастью, Похлебкин не подозревает, что с ним тут делают.

— Все, уходи от них! — скажет Ольгуша.

— А куда?

И на этом слабосильном вскрике картина обрывается, и Гамлет продолжает ворошить буквы. Он сократил статью наполовину, но как-то она так была написана, что ужасов не убавилось, поскольку в каждой строчке смачно описывались удары, омоновцы наносили их направо-налево, и все по невиновным. “Если б я был губернатором, то у мена ОМОН бы так себя не вел” — подспудно читалось, в виде фона... за всей этой черной смачностью! Если Григорий Степняк пройдет во власть, то все волшебным образом изменится. ОМОН может быть плохим или очень плохим, но он нужен”, — думал Гамлет. Потому что безмятежный расцвет преступности еще хуже. Не придумано другого способа сдерживать преступность. Она боится такого ОМОНа. Но разве не нужно писать о том, как избили невинных? Нужно. Но все-таки на самом деле — добрые люди есть, несмотря на то, что утеряно умение о них писать. Все заливают липкой сладостью, а если б рядом со статьей об ОМОНе... не рядом, а пусть — на другой странице... про чудачку, которая кукол собирает. Есть множество людей, которые не мечтают кого-то избить или залезть наверх и парочку банков положить себе в карман. Но как сказала Людовик: “Газета должна приносить прибыль — раскупаться! А для этого она должна быть с изрядной желтизной”. Гамлет заскрипел зубами — все к одному и тому же возвращается мысль, убийственная карусель получается. Если бы каждый вечер выпивать по две бутылки пива, то я бы все это смог выносить. Но разве это решение? Мне будет легче, а людским душам опять будут отрубать головы. Пиво — это детская игра в прятки, и все. Водка там... сериалы. Я посмотрел десять серий недавно, и меня стало все меньше и меньше! От напряженных поисков себя аж в животе стало пусто.

— А теперь, Гамлет, вычитай гороскоп и после мотай домой, — сказала Людовик. — С Кирютой подмышкой.

Гороскоп был посвящен приближающимся выборам. Блин (Гамлет на языке бесов не говорил, но тут даже вырвалось — протопопу Аввакуму можно, а мне один раз нельзя!), астролог Гагарова написала: звезды сами по себе, своей волей, вывели имя самого нужного для России человека. Оказывается: Сатурн, покровитель богатства, грубо поимел созвездие Весов, но это ужасное действие осложнено выскочившим из закоулков эклиптики Скорпионом, под знаком которого и родился наш горячо ожидаемый кандидат. СПАСИТЕЛЬ РОССИИ! Каждой звезде присваивался номер, как зэку, номера сложили, и сумма оказалась равна цифровому значению фамилии СТЕПНЯК. Звезды диктовали: голосуйте только за него! Это даже хрустальные сферы коловращения поняли, а вы что — хуже! Гамлет оторвался от этого чуда:

— Сколько заплатили этой (он посмотрел на подпись) Гагаровой?

— Сколько нужно, столько и заплатили, — отвечала Людовик, и в каждом глазу у нее было наготове по милиционеру.

— Это кампания против Степняка — на деньги Степняка же, — уговаривал Гамлет всю редакцию. — Нас засмеют! Это же антиреклама такая — очень мощная!

— У нас все рассчитано — целый предвыборный штаб над этой идеей думал...

— Уж до того, бедные, в гороскопы верят, что, срать идучи, в гороскоп смотрят: добро ли высерется, — сказал сокрушенно Гамлет.

Елизавета и Кирюта хором защищали Людовика: мол, Протопоп Авваккум-то жил до выборов, задолго, непросвещенное было время. Кирюта закончила:

— Ой, че это мы здесь заболтались, все ведь уже! — и она высоко взметнула ногу в балетном па, потом сделала “комплимент” широко разведенными руками и убежала. Мелкими кукольными шажками. Ну, Гамлет тоже решил сегодня напоследок внести свой блеск: искосившись, наподобие подбитого самолета, он совершил несколько корявых рывков сразу в разные стороны, со свистом махая ручищами перед испуганной Елизаветой. “Оревуар”, — и он сделал такой книксен, оттопыривая свитер, словно сам себя убеждал: ну, это все пройдет, все гороскопы-хреноскопы, выборы-шмыборы... или я уйду отсюда.

* * *

Ольгуша часто говорила, что каждой русской женщине она бы поставила памятник! Гамлет пару раз пытался ее образумить:

— Памятник! Ты представляешь, какая это тяжесть — значит, опять мужики должны этим заниматься… значит, они свою работу бросят, конечно, на женщин. И тем еще будет труднее. Ты хоть обдумывай — секунду перед этим! Она нужна нам — твоя постаментизация России? Иди монументизация.

При подходе к редакции Гамлет встретил еще одну женщину, которую надо бы воспеть в бронзе. Это была Григорьевна. За пять минут она ему рассказала всю свою жизнь — пробежала через фронт, институт, замужество, бесплодие от фронтового ранения осколком, две операции и вдруг везение на пенсии — муж стал проектировать катера для новых русских! За первый проект получил десять тысяч: жили бы на эти деньги! Но убили его нечаянно — во время перестрелки двух крыш...

— Теперь две клумбы разбила во дворе и приглядываю за вашей газетой. Пою еще в хоре ветеранов... — и она измученно-счастливо посмотрела на Гамлета.

Он подумал: Григорьевна относится к “Голосу жизни” как к третьей клумбе — видимо, число три всегда будет теребить человека, взывая к воплощению.

Когда вошли в вестибюль, Григорьевна вступила в разговор с охранником Тимофеем. А он был не против, чтобы у него еще одна мать появилась, поэтому оживился, засветился, привычно стал жаловаться на кроссворд:

— Сдурели совсем! Вот позиция семь по горизонтали: “удочковый злак”...

Он стоял, как палеолитический идол, опираясь на груду коробок.

Григорьевна с укором посмотрела на Гамлета; когда вы смените составителя кроссвордов, который подписывается “Полюсов”!

— Бамбук-то видели? — Гамлет пытался здравость какую-то внести в разговор, расчистить русло беседы, чтобы не прыгать по выступающим камням. Он тон взял такой, разумно-плавный: — Бамбук — злаковый, ствол — как у пшеницы, с узлами. Это и есть злак для удочек.

Тимофей попытался свести все к шутке, т.е. схватил кисть Гамлета и стал закручивать за спину. Началась возня, одна коробка с грохотом упала под “ой-ой” Григорьевны, Тимофей сказал, вытирая пот испуга с каменистой челюсти:

— Значит, так: резво схватил эти коробки и понес в редакцию. Я не обязан их охранять. Ваш Грицько забогател, что ли, новую оргтехнику нарыл.

“Без разминки не останешься”, — нашел еще что-то хорошее в этом часе Гамлет, бегая по лестницам с коробками. “Холестерин со страшной силой уходит в никуда”. Впрочем, вместе с ним вскоре забегали все редакционные мужики: Витя, Федор и Валерик. Но только у Гамлета Людовик спросила:

— Очень устал?

— Нет, — молодецки округлил он свирепую грудь и подпустил в голос воинственности.

— Тогда поноси мена на ручках, — жалобно воззвала Людовик.

— Вдруг... я тебя от счастья уроню или чересчур прижму горячо — что-нибудь хрустнет, а ты, конечно, застрахована, где же я возьму расплатиться, — заспотыкался он.

Стал тут думать обо всем сразу: так и должно быть, что его все любят, а жена даже не хочет по утрам физкультуру делать, я вон еще какой, надо от Игната отвлечься, носки бы купить, трусы, у Кремля все уходит на войну в Чечне, уровень жизни падает, но кое-что еще поднимается...

Люда, порожденье бури, образ твой, как свет в окне, твои кудри прорастают в сердце мне... Пора, пора постричься. В последние два года стригся он у старшей дочери Инны. Она была уже год замужем за капитаном милиции, второй раз уже бросившим пить. Тяжело носила, два раза лежала на сохранении... Удобно ли ее сейчас дергать?

Через месяц ей рожать. Муж ее, Алексей, круглые сутки на работе — операция идет, как ее, — “Вихрь-антитеррор”. Он весь в этом вихре. Эти доводы остановили разбегание мыслей по радиусам во все стороны...

Пока думал, глаза вылущивали ошибки, а руки тщательно перечеркивали ненужное. Влетел лощеный, красивый, но уже с налетом звероватости Федя:

— Слово “ошуюю” с двумя ю! Этому в начальной школе учат, — тут выбритая челюсть вынеслась у него в сторону на пять сантиметров.

Когда он вышел, Кирюта, вспыхнув какой-то юностью, сказала:

— Ты понимаешь, в чем дело? Почему он не может нигде работать — только у своей мамы — под крылом!..

Гамлет деревянно произнес: мол, да, такие академики тут собрались. Вдруг Кирюта, как какой-то народный фигурант, завелась, причитает:

— Целый год я с ним возилась, ой! Вместе с Людою-Людовиком... Из наркоты его вытаскивали... да на дачу-то вываживали. Вывозили, в общем, -сказала она вдруг в конце голосом нормального учителя. — А на даче-то он больше вытаптывал, чем выпалывал.

Гете советовал для успокоения десять раз провести внутри рта языком — по кругу. Леви ему резонно возражал: лучше представить бескрайнее синее море. А Гамлет Эльбрусович всегда произносил про себя тосты в таких случаях. “У нас часто не хватает терпения ждать, когда мозаика жизни сложится во что-то осмысленное. Я-то думал: почему сильный и умный Федя, атлет, — тут он представил себя перед шумящим застольем, все кричат “дальше, дальше!” — ...атлет душой и телом, и вдруг он бывает каким-то подмененным, рисунок движений у него... почеркушки какие-то, а не рисунок, когда он в такой состоянии — потрескивающем. Так выпьем же за то, чтоб мы поспевали к точке сборки мозаики!” И тут, конечно, восторженные крики, перезвон сотен бокалов. И Гамлет, как после глубокого сна, плотного и влажного, как хороший сыр, очнулся на словах Кирюты:

— ...но иногда же бывает, что Федя вроде извиняется в виде слов: “Какой тяжелый день был! Из-за этих дураков столько я наговорил! Много их валилось сегодня: и по телефону, и по электронке, и так”.

После обеда пришел фотограф Рауф. Утром его посылали на пожар. Фотографии-то он принес, а рассказ о событии словно рассыпал по пути, а потом — донес до редакции и вывалил. Он так рассказывал: “Ну вот здесь... огон... прошел сквозь потолок (жест рукой), чудесным образом пробегал до стены и прогрыз ее напротив постели... откуда и начался он сначала от сигареты”. Было видно, что каждое слово для него — это фото, и так целую кипу картинок все увидели. Но даже сама Людовик его не понимает! И так он с трагичным выражением стрекозиных очков ушел в угол и застыл. Но Людовик знала, как с этим бороться:

— Хорошие фографии! Мы тебе премию выпишем. А ты, Гамлет, перескажи это своими словами — всю огненную историю.

Тут Гамлет, конечно, миниатюру выточил, начинающуюся с медленного завитка об уникальности человеческой жизни и соскользнувшую в мощный аккорд против курения в пьяном виде в постели. Подумал и размашисто надписал заголовок сверху: “Дело табак”. Людовик прочла, сняла очки и пропела:

— Ну-ка я посмотрю на того, кто это написал! Можно, я вслух прочту.

— Лучше пропой, — сказал расслабленный Гамлет.

— Наймем композитора, оранжируем, — добавила Елизавета. Людовик без очков видела вместо Гамлета большой бурый блин, навроде коровьего, но изо всех сил показывала свои глаза-планеты. “Это какие-то великолепные астрономические явления, а не глаза”, — думал Гамлет. Он сел так, чтобы лучи из ее глаз совсем-то уж не разили в его мужское средоточие. Ну а Ольгуше вечером об этом ни слова, а только про то, как Людовик сняла очки; мол, посмотрю я на этого гения.

— Да-да, — жена Гамлета закивала головой. — Скоро будет говорить, что ты выше Платонова, выше Шекспира! Завтра так и скажет. А потом что?

Еще минуту назад Ольгуша ходила грузно, через силу, а теперь вдруг залетала, что было само по себе нехорошим признаком. Ладно бы запорхала, с помощью незримых ангельских крыл, — нет, сейчас она явно заносилась на метле. Схватила лак, стала красить ногти на ногах. Гамлет и дочери в очередь завозмущались:

— К кому ты собралась на ночь глядя?

— Мама, лак такой дорогой, кто твои ноги увидит в ноябре!

Она ответила, куртуазно гоня воздушную волну тетрадкой на блиставшие ногти:

— К Галине Дорофевне, завучу нашему! У нее муж в больнице, она боится ночевать одна. А сын в Америке, в аспирантуре.

— А твои крашеные ногти Галину Дорофеевну, конечно, взбодрят! — загрохотал Гамлет, у которого брови стали разрастаться, а один глаз выпучился, как небольшой глобус, а другой ушел в глубь черепа и стал сиять, как злобный бисер. Только чувство вкуса удерживало его, чтобы не крикнуть: “3арежу!” Дочери перешептывались: “Весь Кавказ затрясся! Такие счас камнепады там ревут”, — и они уселись поудобнее на диване, чтобы наблюдать геологические подвижки в семье.

— Да что вы напали на меня! — ворковала Ольгуша. — Я крашу для себя. Ногти на ногах должны быть в форме маленьких черепашек.

— Для себя?

— Да.

— Для себя !!!

Тут на свое горе пришел Игнат. С достоинством человека, начинающего новую жизнь, он сказал... то есть открыл рот, но отец обездвижил его рыком:

— Ты вообще молчи! Ничего не говори, я знаю все, что ты хочешь сказать о злобных и безжалостных работодателях.

А бедной собаке не понравилось то, что сейчас происходило в ее стае. Вита забегала, полегоньку хватая всех за ноги, говоря этим: “Ребята, если будете продолжать, мне придется вас искусать”. Все стали ее успокаивать, жалея ее и свои ноги, налили ей “суп ужасов” (варили его из страшных когтистых лап куриных).

Когда Ольгуша ушла, Гамлет еще долго бормотал, вычесывая догиню:

— Социальная альпинистка нашлась! Мало ей головных болей и сына алкоголика... Мало! Ну она еще получит от Галины Дорофеевны за все свои жалобы.

Он отлично зазубрил весь этот сценарий. Ольгуша была в самом деле гиперсоциал с талантом сватьи или сводни, сконструировала много супружеских пар, и те во время семейных зачисток ей звонил. И вот тогда она узнавала о себе все: никакие у нее не головные боли, а лень!.. Да еще: “как ты хитро действуешь: пугаешь будущим одиночеством, а потом подсовываешь чуть ли не в постель!” Еще больше жалили ее те, кого она сватала, но не преуспела: “Ты ему сказала не то, не так, не теми словами, не тем тоном, не с тем видом (трагизмом)...”

Гамлет закончил вычесывать Виту и вознаградил за терпение, предложил ей погрызть щетку, именуемую в семье “злодейкой”. Собака посмотрела на хозяина с обидой: мне как-никак не два годика, а три, я солидная зрелая особа, плесни-ка лучше еще супу ужасов! Обиды таких существ, как Вита, наполовину укорачивают твои обиды, поэтому ты их видишь со стороны, такими же вот почти забавными.

Полууспокоенный Гамлет решил не звонить жене, не проверять, там ли его странная жена, не искать, да. Твердо решил! И тут же позвонил:

— Это фирма “Овца Долли”? Я хочу склонировать свою жену, потому что она часто уходит ночевать куда-то с крашеными ногтями ног зимой.

— Эльбрусович, я тебя сразу узнала, — торжествовала Галина Дорофеевна прокуренным басом. — Здесь твоя курочка: сидит, жалуется, что затаптываешь в усмерть.

— У тебя же старообрядческое отчество — “Дорофеевна”, а ты...

— А я содержу тут дом свиданий, как солидная бандерша, не могу твою жену сразу позвать!

— Я хотел спросить только: где новый ошейник.

— На твою толстую шею Людовик купит десять ошейников, — сказала Ольгуша, видимо, с параллельного аппарата.

Трубка задрожала в его увесистом кулаке — так хочется грохнуть эту подлую пластмассу с голосом внутри, а вместо этого приходится говорить ровным, внушающим голосом:

— Какую кашу сварить завтра утром?

— Ты и так уже заварил кашу... спасибо!

Гамлет лелеял кровавые мечты; позвонить бы в милицию, сообщить доверительно-доброжелательно про то, что в подъезд Дорофеевны подложено взрывное устройство... их сейчас бы всех на мороз, и жена как миленькая — домой!

Гамлет двадцать раз погрузил в свои ушные раковины свои толстые пальцы, с резким хлопком доставая их — для улучшения изношенного слуха. Из лежащей трубки он ловил голос жены: “Нарушили девятую заповедь…”

— Это какую конкретно? — он прикинулся не собой, чтобы сбить накал страстей.

— Ваша газета все время врет — лжесвидетельствует! А ты там редакторшу чуть ли не на столы заваливаешь! — волна высоких чувств гуляла по проводам

— Это подлость не только по отношению ко мне, но и к городу...

Гамлет издал задумчивый носовой звук, но мембрана была там, видимо, чуткая — голос жены взвился до седьмого неба:

— Наши мученики зря, выходит, страдали! Солженицин и Сахаров? Бились за свободу слова, а вы... там! Молчать, Дорофеевна! Он мне о Кирюте каждый день рассказывает — все о ней знает, вплоть до последнего червя на ее даче. С Елизаветой... в молодости целовался у газовой плиты, выгорело полспины — не заметил! Почему-почему... Новый год, все под елкой, а они на кухне, там газ горел, холодно было.

— А они прямо на плите? — уточнила Галина Дорофевна.

— Это Ирисов с нею целовался, ты что, Оль, не я!

Тут вдруг Галина Дорофеевна вывернула весь сустав общения, так что он затрещал и чуть не вылетел:

— Ольга Александровна! Я к вам обращаюсь как к женщине и как особи — смотрите на экран, этот тип может выносить электрические заряды. Гамлет крикнул в трубку:

— Намек понял — пойду, пропущу парочку зарядиков!

Они его знали таким: за словом своим может пойти далеко, и уйдет — вплоть до воплощения слова. Закричали хором: “Не надо зарядов!” Гамлет тут отдалил трубку от себя на расстояние вытянутой руки — несколько раз болезненно вскрикнул и крякнул:

— А ничего пошло! Настоялись зарядики.

Из трубки неслось: “Не надо! Не смей” Гамлет нажал кнопку на пульте (ведущий с экрана повторил: “Не надо! Не смейте повторять эти опыты!”).

— А будет такая эпитафия, — говорил в трубку Гамлет, — “Он повторил опыт их передачи “Сам себе режиссер” из рубрики “Слабо”.

Ольгуша тотчас развила идею мужа: нет, не эпитафия, а целое кладбище такое: “Сам себе режиссер”. У нас есть северное кладбище, а это будет “Самсебреж”... и уж там по разделам: здесь лежат те, кто повторил подвиг с зарядом, тут — залезшие на сосну в девяносто лет, а во-он там, — сделавшие мостик к своему столетию.

— Прославимся, — размечтался Гамлет.

Он думал: напрасно пишут множество книжек о том, как можно примирить поссорившихся супругов... всегда получается это каким-то непредвиденным способом наподобие жизнеутверждающего маразма с кладбищем.

* * *

Ольгуша стояла в церкви вся в Игнате, вчера напившемся, он облевался, упал на диван и всю ночь колотил в пол сползающей ногой. Мимо промчался регент, обдав ее перегаром, который, как след реактивного самолета, расходился за ним. Этот выхлоп ее совершенно не смущал. Она думала: это потому, что он служит Богу. Но после подумала: регент ей не сын, не муж и не отец, а то бы ох как припекло. Игнат вчера, Игнат сегодня, Игнат всегда!..

Пока служба не началась, а муж пошел ставить свечку за упокой родителей, Ольгуша начала подробно рассказывать святому Серафиму об Игнате, как будто бы он этого не знал:

— Святый отче! Если уж я оказалась сейчас возле тебя, то выну все самое больное, что у меня есть! — И она стала просить Серафима помочь ее сыну исцелиться от пьянства, а если сил у него, Саровского, не хватает, то чтобы... других святых позови! Святого Пантелеймона, Моисея Мурина...

Потом она начла рассказывать подробно, как стирала рубашку и брюки, потому что они были единственными, если сразу не отстирать, уже никогда... у него все в единственном экземпляре!.. Она поцеловала край иконы Серафима, и ее понесло к Андрею Рублеву.

— Святой Андрей! Богомаз прекрасный! Святопрекрасный... Я после фильма Андрея Тарковского о тебе молчала целую неделю ради тебя... Помоги мне рада нашего Христа. — Тут она хитренько посмотрела и решила задобрить искренностью: — “Люблю я “Троицу” твою! Это же символ единения всех людей (и она добросовестно пересказала несколько абзацев из Аверинцева). Исцели моего сына! Он дизайнер на компьютере, пусть воскипит у него такой талант, что он обо всякой водке забыл бы...

В этот миг она почувствовала: какой-то коршун на нее пикирует. А это отец Никодим, настоятель храма, подбежал, толчком отбросил ее от иконы. И возгремел:

— Говорим вам, говорим! — с мучительной раскачкой голоса закричал он. — Мы их только-только вызолотили, эти иконы. Вы все слизали! Вы же ведь не бабушка какая-нибудь, все понимаете, интеллигентная женщина -прихожанка! Вон туда идите припадайте, к аналою! В Москве это уже все знают, а вы какая-то провинция (чувствовалось, что из гортани поднималось слово “деревня”, но он его по пути перехватил и заменил). Все-все слизали!

И сам гладил жадно раму золотую, подсигивая на коротких ногах. Библейский гнев его заставил женщину, стоявшую в церковной лавке, быстро-быстро пересчитывать деньги. Подрагивающей рукой отец Никодим гладил оклад иконы, утешая: “Ну, это еще ничего, вызолотим снова!”

Ольга ничего не понимала, а только по-куриному поклевывая головой в поклонах, бормотала: “Простите меня! Простите же меня!” Слезы перпендикулярно лицу пронзали воздух. Наконец она побежала из храма. Гамлет догнал ее.

— Я не выстою — плохо с сердцем!

— Ольгуша, ты чего — ты посиди, может быть, еще ничего...

— Золота они пожалели для меня! — она побежала бойчее. Выбежав и почувствовав себя на своей территории, заголосила: — Я владыке Афанасию пожалуюсь, в газету напишу... пусть они!.. (и тут она задумалась: а что пусть? Все же происходит не зря, недаром молитва ее принялась непонятным ей образом, наверно... надо думать, понять, напрячься, терпеть, но тело упорно роняло слезы и склонялось к земле).

Гамлет остался в храме, его бросало из пота в сухость. Если бы отец Никодим был не священнослужитель... тут Гамлет эту мысль бросил. Весь внутри он как-то рассыпался в бесструктурные элементы, мысли кишели вперемешку с чувствами, выворачивая гладкие брюшка и скрипя многими ногами. От полной растерянности он обратился к женщине в церковной лавке, которая продолжала перезвякивать деньгами:

— Ну что мне делать, скажите! Да вот и жена убежала в смущении, а я много внутри себя... разворошил!

Тут снова появился отец Никодим и забегал туда — сюда. Чувствовалось что ему не по себе. Сделав несколько кругов, он расширил свои крылья и снова налетел:

— Ну, простите меня! — со свистом отлетев, он снова стремительно приблизился. — Простите, но ведь в самом деле... что мне говорить, если люди не понимают? Они думают, что показывают так свою набожность, а это неуважение к храму Божьему. И язычество...

А Ольгуша брела в это время, шепча: “Вот, я уже отверженная, за грехи мои!.. В этот момент, когда молилась об этом пьяном сопляке с его соплями, меня отбросили от источника!” Она поняла, что шепот не выражает ее горя, и снова перешла на голос. Она ну просто взвыла, и конечно, на такой сигнал мужик начал слетаться.

— Да разве можно мимо нас ходить в слезах с такими ресницами до неба! — сказал один породистый экземпляр (он слегка косил, поэтому казалось, что у него два взгляда: один умный, а другой еще умнее).

Она ничего не ответила, а только ускорила шаги. Тут у нас есть возможность дать образ Ольги, внимательно разглядывая ее глазами элитного самца. В длинной, заполосканной ветром юбке, выглядывающей из-под черного полупальто, то обхватывающей скульптурно ее ноги, то отпрядывающей под порывами беспокойного зимнего воздуха. В черной шали, края которой тот же самый вышеназванный ветер элегантно забрасывал на спину. Ну и губы, взбодренные морозом, отступили в границы молодости, когда они звали всех подряд, а хозяйка их уже делала окончательный выбор средь кандидатов. Вот и он подумал, что попадет в их число. Он еще раз с упорством догнал ее и сказал:

— А мне, думаете, легче? Я — беженец из Сухуми, дом наш разбомбили, меня контузило (чувствовалось, что от многих повторений ему легко это говорить). И жена бросила (а вот это было ему нелегко сообщить). Пока был здоровый, тыщи домой приносил — золотым называла. Теперь не нужен...

И он начал перечислять, что было в доме и в саду, роскошном, субтропическом, чтобы она почувствовала, что дом был единственный, другого такого не будет. Если бы у него было все время на свете и все люди приготовились его выслушать, оторвавшись от компьютеров, то это все мало — мало! Ольгуша могла выслушивать за пятерых-шестерых, но за все человечество она не могла, надорвалась бы! Видно, женщины-то у него были, он вон какой Аполлон, похож на мужа, только в белобрысом и слегка подсохшем варианте, как сухофрукт он — из духовки жизни. Но каждой из женщин он месяца так полтора порассказывает, какой у него был дом, как хурма от бомбежки падала. Возможно, женщины ему пытались сигналить разными способами: хватит сожалеть, надо посадить новые деревья в уральском дачном пространстве, потом они истаивали, и это еще больше его укрепляло в мысли, что надо искать женщину, совсем не похожую на его жену. Надо не красивую, а такую, которая работящая и совсем не похожа... Вот эту, которая ходит здесь, под куполами, плачет, как фонтан какой-то.

На лице его читалось: я все силы отдал — самые необыкновенные -первые — той жене, но еще есть силы, сортностью пониже выйдут, Ольга поняла так: как Яков отдал Лии вместо Рахили! “Только, женщина, выслушаете меня раз так миллион, полтора миллиона, я больше ведь не прошу!” Ольга это считывала с его иконического лица и забывала про свое. Она глубоко зачерпнула его сути, но она тяжелая была, эта суть, как ртуть, все суставы выворачивала и обрушилась обратно. Неподъемно, подумала Ольга. А он таким разумным страусом токовал вокруг нее, помахивая носоклювом: “Давайте с вами поближе познакомимся”.

— Да я замужем! Меня просто отец Никодим выгнал из храма... обидел. Но за грехи мои.

Он поцокал по-пулеметному и зачастил: его мать свечу, мол, поставила в церкви, а уж кто-то хвать эту свечу и на переплавку ее! Ладно бы, огрызок, огарок, а то почти что целую свечу на переплавку тащат! Бог-то ведь не поймет, за что свеча была...

— Да что вы такое выдумали! — закричала Ольга.

Он испугался, что потеряет собеседника, и срочно закивал согласно:

— У меня крестик есть, я ношу! (показал)

— Вам сколько лет? — спросила Ольга, прикидывая возможные кандидатуры.

— Мне шестьдесят, в этом возрасте переехать из одного города в другой — все равно что переехать на Луну.

— Вот что, — сказала Ольгуша. — Я вас сосватаю! У меня есть подруга...

— На вас похожа?

Ольга задумалась: похожа или нет? Катя беспрерывно хохочет, но и Ольга внутри часто веселая, вот только из-за Игната она стала таким... философом.

— Катя тоже беженка из-под Сухуми. Она жила в Очамчири.

Ну тут наш сухой Аполлон оживился: мол, была у них такая прибаутка: “Лучше уж на шею чирей, чем поехать в Очамчири”.

У хорошего портного не бывает обрезков. Оказывается, Бог использовал гневливость отца Никодима, чтобы загнать Ольгушу на почту, где у Самсоновых был абонентский ящик. Так бы она еще дней пять не зашла, а тут мимо топала как раз. И там ее ждало письмо от Кати! Завтра свадьба — в Екатеринбурге. “За ночь доеду”, — все поняла Ольгуша.

— Знаете! — сказала она уже весело своему знакомцу-незнакомцу. — Я ведь Катю уже сватала — с троюродным братом в Екатеринбурге. Она туда к матери поехала, а я передала якобы подарок и все такое... И вот завтра — венчаются они! Представляете?

— Да мне зачем она — Катя? Я бы с вами вот провел остаток жизни... Хамить Ольгуша не хотела. Хамство — это черновики жизни. Люди говорят первые попавшиеся слова и делают первые попавшиеся поступки. Бездарность проживания. Как же выйти из положения, как твердо что-то ему выразить? Она сказала еще более спокойным голосом:

— На этом месте мы с вами расстанемся, хорошо? Вы меня поймите, я — вас (а понимание в русском языке — это взятие, имание, поэтому он поднял руки?).

Вчера она видела по “Культуре”, как Спиваков, подобно орлу, парил над оркестром. Так вот сейчас ее Апполон воспарил над нею, руки воздел, думала, унесет с собой неведомо куда. Но он вдруг повернулся и побежал от нее. Неужели Катя выйдет замуж? Какое счастье. Кого любит Настя? Что это за слова в голове такие? А это на заборе была надпись черной краской.

“Кого любит Настя?” Последние вопросы стоят перед какой-то группой юношей, живущих в этом дворе. Кого она, Настя, любит?..

Вот на этой волне мы оставим на время Ольгу, тем более что она быстро соберется и вечером уедет в Екатеринбург на целую неделю.

* * *

То, что Гамлет считал жизнью (внутренняя жизнь), пошло наперекосяк с того мгновения, как Ольгуша выбежала из храма. Когда запели “Символ веры”, то само это волнение закрыло обиду и тревоги. Потом помогло, что засмотрелся на регента, который хотел, чтобы голосами певчих возводилась внутри храма еще одна, звуковая церковь, но получались увесистые кирпичи, которые били его по барабанной перепонке, и все же он всех жалел, регент.

Они от старости не могли откликаться на высшие созвучия, но ведь старались. Были три старушки, которые в самом деле старались до Бога голосом дотянуться, а рядом стояла молодая и стреляла глазами во все стороны на мужиков и тут же спохватывалась, крестилась. Был еще один бас — тот глаза завел самозабвенно, и чем выше женские голоса улетали, тем он ниже опускался по каким-то отшлифованным серым камням.

В этот миг он с удивлением заметил, что в него льется какая-то фиолетовая тревога. Ни фига себе, я-то думал, что эти фиолетовые тревоги давно остались в символизме.

Дома он еще нашел силы выслушать Ольгушу, потому что он любил этот домашний театр. Как жена вырастала, светлея даже мастью головы, рассказывая про грузинского русского! Он не понял, когда Ольгуша исчезла в Екатеринбург и почему над ним стал нависать кто-то с грузинский акцентом и требованием: “Отдай жену! Всем не хватает”. Он хотел позвать дочерей и выяснить, зачем они впустили чужого, а также послать их в аптеку. Однако вспомнил: они ушли на день рождения к подруге. Какой подруге? Лиде. Какой Лиде? Лида — “Семь диагнозов”... У него появилась надежда на Виту: догиня лаяла то на дверь, то на телефон, твердо веря, что помощь к вожаку откуда-нибудь придет. Не переводя духу, Гамлет начал писать статью. Ему казалось, что он печатает, перебирая пальцами по простыне: “...а говорят, что собаки совсем не любят своих хозяев, а подчиняются им из стадного чувства... С этой унылой точки зрения Вита не должна спасать хозяина, ей выгодно освободить место для своей карьеры в стае”.

Игнат услышал собачий вой аж на улице, и такой, что враз протрезвел. Вита причитала над Гамлетом, как баба: “Ойуууу!” Сын сходил в аптеку и, видимо, еще куда-то, потому что, дав отцу две капсулы доксициклина гидрохлорида, мгновенно свалился и захрапел.

Благословенный гидрохлорид подействовал быстро: жар спал, сознание самоотрегулировалось. И он услышал храп сына:

— Всем! Всем! Всем!

А что: “всем-всем”? Душа сигналила: пропадаю! Вита подошла к хозяину и сказала коричневыми усталыми глазами, ткнув носом в щеку: “Ты его понимаешь? Я лично ничего не понимаю”.

— Вита, наша хозяйка уехала к Кате, ты Катю помнишь? Ну, которой ты кость свою подарила. Она тебя гладила, трепала, а ты сделала ревизию своих закопушек к ногам Кати — эту кость: мол, вот, я вполне платежеспособна...

Вита облегченно заулыбалась и пошла спать — надо срочно отдохнуть, пока эти дураки снова не заболели. Гамлет тоже забылся сном, но скоро его оттуда со стремительной быстротой выдернули дочери: “Папа, папа, что с тобой, ты так кричишь”!” Они трясли его смуглыми жилистыми руками.

— Ты заболел? Аспирин, парацетамол, пиронал, амидопирин, анальгин, капли Береша?

— Ну вы даете! Мама в себя горстями бросает таблетки, а вы в меня что, хотите лопатой! — он взял первый попавшийся тюбик из принесенной

дочерьми семейной лекарственницы и прочитал, что это средство улучшает структуру всего на свете.

— Пойду — прогуляю Виту. — Гамлет солидно качнулся в сторону прихожей.

— Папа, да ты же последние силы потратишь!

Последние силы всегда оказываются предпоследними. Они вырулили с Витой на Компрос — навстречу шел злой мужик с оборванной телефонной трубкой в руке. Не дозвонился и вырвал? Достоевский говорил: широк человек (он бы сузил), а пермяки словно еще шире! Доказательством тому над улицей полоскалось широкое полотно, где большими буквами было начертано: “Я люблю тебя, Юля”. Вся Пермь завидует этой Юле, наверное. Каких денег это все стоит?

— Милый Гамлет! — бросилась навстречу Лариса Ребенкина со своей боксершей Нормой.

А Норма — навстречу Вите, мотая грустными брылами: “Что я тебе счас расскажу — я вся поседела!” Гамлет подумал: это как две бабы, только собачьего вида, встретились. Он заметил, что когда жены нет, все женщины в округе становятся похожими все больше и больше на жену. Вот и Лариса, одинокая переводчица с английского... Он ждал, что Лариса сейчас начнет рассказывать о своих иностранцах, как всегда: то у одного самая большая радость — “встреча со зрителью”, то другой, напившись на банкете, упал под стол, обмочившись, совсем как пригородный русский. “А он и стремился обрусеть, — добавил Гамлет, — только начал не с того конца” (при слове “конец” апельсиновый налет пал на лицо Ларисы).

— А меня обокрали! — она привычно заслонялась застенчивой улыбкой, но Гамлет-то видел, что ей предельно плохо.

— Но собака же!

— А для собак — против собак — есть специальные баллончики у воров, Норма потом очнулась и поседела за одну ночь — переживала, что не могла защитить.

— Да, наверное, это чувство долга! У меня Вита тоже на телефон лаяла сегодня — “скорую” вызывала...

— Гамлет! — с домашней интонацией, почти совсем супружеской, протянула Лариса. — Ты заболел! Тебе дали больничный?!

— Больничный! Да Степняк не разбежится, — он помолчал и добавил с торжественной горечью: — Ни больничного! Ни страхового — не оформлены, значит, стажа нет. И за свой счет невозможно взять — сразу уровень денежного давления в семейных баках падает до нуля.

— Мужчина должен зарабатывать, — железный голос Ларисы вонзился ему в слабое от болезни темя (он про себя сказал: “Да, конечно, все добытчики к твоим ногам устремились — что-то я не вижу, чтобы на тебя кто-то уже зарабатывал”. И послал ее в эротическое путесшествие).

— Ларчик! Гамлет! Вот вы где! — к ним спешил Барабошкин, прозванный “Полтергейстов”. — Ши-ши, как ежи. Больше двух — говори вслух! Я вас ищу — Гамлет уже приватизировал Ларису — Чубайс дружбы нашелся.

— Милый Алексей… — начала Лариса.

— Сколько из-за щенячьего слова “милый” случается... этого, всякого! Сейчас я вступлю на тропу любви, — перебил ее Барабошкин-Полтергейстов.

— Он вступил на непривычную тропу любви, — комментировал Гамлет.

— Змей!

Лариса могла говорить только о своей беде: обокрали. Нора поседела Но у Барабошкина на уме была своя беда — в последнее время он только о том и говорил, что его — известного журналиста областной газеты — выдворили на пенсию. “Спроси меня, как магний получается из калийной соли!.. Я знаю все подноготную уральской экономики. А как этот нервопляс (так он звал перестройку) начался... в каком платье была дива — звезда шоу-бизнеса, сколько она выпила бокалов шампанского!” Гамлета он звал “поклонником епископа Гиппонского”.

— А для поклонника епископа Гиппонского есть новостишка: только что передали по новостям — покушение на вашего Степняка. Да не креститесь вы — закрестились!

— А ты не греши — зачем грех на душу берешь — запрещаешь! — закричал Гамлет.

— Ты мне со своей верой в ноздри не лезь — не лезь в ноздри! Я знаю: инсценировка, чтобы больше голосов собрать на выборах. Зятю позвонил — у меня зять в том отделении милиции как раз... Они сразу поняли, что Степняк лежит и прикидывается, будто без сознания. Они же опытные. Якобы в яму провалился — кто-то вырыл. Сам и вырыл, конечно.

Нужно сказать, что Барабошкин был словно копией своего боксера. Но он же не виноват, что у него такое лицо выросло, думал Гамлет... Да, верно пишут, что наличие собаки увеличивает ваше общение в сто раз. Подошли другие “собачники” с бассет-хаундами, какими-то навек задумавшимися. Спросили, как дела.

— Влачимся, — привычно начал Барабошкин. — Раньше я всю подноготную уральской экономики знал, все эти синхро-мыхро-фазатроны...

— А вот вы где! — появилась полковничиха Марина, у которой основная интонация — интонация удивления. — Подумать только, сегодня мне исполнилось сорок девять, муж улетел в Турцию за обувью. Зачем он в это время улетел? Может быть, затем, чтобы я вас угостила... Вот конфеты — берите. “Любимые” называются.

— Какое самомнение — так называться, — подыграл Гамлет интонации Марины, маскируя тем самым стремление съесть всю коробку. Дико захотелось сладкого. Стресс сильный пережил, когда услышал о покушении на Хозяина, вот что.

— Берите больше конфет! Денег у нас сейчас хватает. С тех пор, как мой полковник стал торговать обувью, у него новый смысл жизни в глазах появился. — все с той же интонацией удивления говорила Марина. — Соколы! Что вы делаете! (Это уже матерящимся подросткам.) Гамлет, почему вы не приобщаетесь?

Благодаря “Любимым” он почувствовал, что в самом деле приобщился, и хотел произнести тост за свою приобщительницу.

— Хорошие конфеты в хороший вечер напоминают хорошую жизнь среди хороших людей, — начал он,но был прорван Барабошкиным.

— Не говори, что эта жизнь хорошая! — с искаженным лицом крикнул он (Гамлет подумал: зачем же ты так себя исквазимодил?).

Тостиада не прошла. На горизонте появилась Венера (“Фанера”, как звала ее свекровь, не выговаривая имя) с Лордом. Если Виту сейчас не увести, то потом будет еще труднее. Возле своего дома он увидел, как ветки деревьев поджимаются — расстояние от стены стало больше. Значит, завтра ударит сильный мороз.

* * *

Гамлет пил гидрохлорид доксицилин и ходил на работу. Несколько дней там говорили чуть ли не шепотом, проклинали Похлебкина, который, наверное, устроил покушение на Степняка. Гамлет, честно, не знал, что думать. И вдруг в один рабочий вторник все засуетились, взвились, разбежались, снова слиплись в разноцветный ком, одновременно хрустя деньгами. Умчались в магазин, примчались из магазина, выгнали Гамлета в коридор, потом позвали — зритель-то нужен. На Кирюте возник брючный костюм, словно весь из зыблющегося теплого воздуха. Гамлет понял, что ждут его реакции, и ужасно, со страстью, замычал. Кирюта повернулась на одной балетной ножке вокруг своей оси:

— Почти классическая модель: девяносто-шестьдесят-девяносто два. Еще на два сантиметра похудеть и...

— Поедешь искать приключений на свои нижние девяносто? — спросил Гамлет, начиная черкаться в очередном интервью (ответа он уже не слышал, потому что выполнил свой долг).

В этот день он впервые увидел Хозяина после происшествия. Степняк, блестя элегантно лысиной, склонился к уху Людовик и что-то тихо ей говорил. Причем каждое его слово все деловитее и деловитее заостряло ее лицо. Все это было в коридоре. Гамлет быстро прошел мимо, чтобы не подслушивать, но успел поймать мучительный взгляд хозяина. Опять волосы! Почему же Степняку не нравится свой аэродинамический красивый череп? Потому что Самсон, когда лишился волос... Врожденные предпонимания таинственно вложены в каждого. Волосы — сила. Сравни: волшебник, волхв — множественное число — “волсви”. Это предпонимание толкает Григория на обиду: лишился таинственной силы. Но на самом деле все мы ее лишились, когда Адам и Ева вкусили от плода...

— Есть два вида рейтинга: популярности и влияния, — громко произнесла Людовик.

Но Гамлет уже вошел в свой кабинет и не слышал, что там было дальше. Оы поправил один репортаж, вставляя упаковочные слова “в общем” и “наконец”, чтобы текст очеловечился, а то был он как кусок какого-то камня, а нужно ведь, чтоб сообщение жило, пульсировало и булькало вакуолями, хотя бы как одноклеточный организм. И вдруг ворвался комариный голос Элеоноры (сладкий, но чувствовалось, что она заговорит вас до смерти). Она была дочерью главного нарколога (Гамлет уже теперь все знал), который вылечил Гришу. Принесла вычитать рекламную полосу, которую он так не любил. Реклама близка к бесовщине — ограбить, ухватить души (себе). Бес — тоже ведь грабитель, астральный паразит, в переводе с иврита — взломщик. Элеонора каждый месяц требует себе прибавления зарплаты и уже собирает живопись, правда, пока еще говорит “натюрморды”. Кирюта уверяла, что Элеонора почти ничего не делает на работе и ничего не стесняется. Ей нечем нас стесняться, думал Гамлет: “Мне скучно, бес” — с этими словами можно обратиться только к дьяволу. Не скажешь же: “мне скучно, Боже”. Он ответит: “Сам виноват”... А может, реклама — это заговоры? “Всегда желать большего!” В заговоре: “Чтоб не елось, чтоб не пелось, не пилось и не спалось”. Мысли скачут. Я еще не совсем здоров. А кто здоров? Охранник Тимофей только что вернулся после операции — язву у него нашли. “Ударило, как кинжалом, — тут я понял, что мушкетеры испытывали, когда их гвардейцы пропарывали”, — рассказал он Гамлету.

Подошла Людовик и спросила: есть идея, с какой рекламой Степняку выступить по ти-ви? Конечно, есть, ответил он: показать обыкновенного кандидата, а потом — Григория, чтобы голос за кадром вещал: Почувствуйте разницу!” (Они думают, что у него должны быть идеи кандидата — у кого есть такие идеи, тот сам идет в кандидаты.) Еще более спокойным голос Людовик сказала: надо рекламу записать — иди в кабинет к Степняку!

И он пошел, а внутри его дробило и топорщило чувство недоумения. Даже не спросили, хочет ли он рекламировать Степняка. Стоп! Потому и не спросили, что им на хрен ты не нужен! Откажешься — найдут другого. На двери висело объявление: “Ксерокс сломан”. Он вошел, увидел звукорежиссера и сказал:

— Здравствуйте, Ксерокс Сломан!

— Конечно, за Степняка!.. Разумеется, за Григория Степняка!.. А я уже решил: только за нашего Степняка, — так раз пятьдесят он повторил в ответ на вопрос “Так за кого вы будете голосовать?”.

Причем сначала он говорил с разными интонациями и темпами: то медленно-раздумчиво, то быстро-уверенно. Но после это надоело, и еще пятьдесят раз он развлекал себя, придумывая и озвучивая образы простого рабочего, изношенного старца, гермафродита, осложненного высшим образованием.

От всего этого язык и горло словно наждаком продрало. Он пошел смягчить себя чаем. Внутренний адвокат приосанился: мол, деньги для семьи все равно где-то нужно зарабатывать. Гамлет сразу всунул ему кляп — а то ведь тот завернет такую речь о невиновности хозяина, что внутренне присяжные закричат: “Молодец, невиновен!”

Вскоре к Гамлету на кухне присоединились тоже уже записанные Кирюта и Елизавета.

— Правда ведь, было смешно? — с жалкой улыбкой спросила Елизавета. Значит, она тоже все то же чувствуют, что и они, но если спросить прямо: “Лиза, ведь они нас поимели?” — она по всем пунктам докажет, что Степняк — это надежда России и человечества, храбрый боец за счастье всех, на коне против змея Похлебкина. На самом-то деле, если я мужик, мне нужно не слюни вырабатывать, а бросить все и уйти в другую фирму, а там придется подчиняться другому Степняку.

— Демократия — это множество мелких тоталитаризмов, — задумчиво озвучил он.

Все замерли на полглотке чая. На последних словах вошла Людовик и с ходу открыла рот. Гамлет ожидал, что сейчас она скажет: “Свою фирму открой, посмотрим, каким ты будешь хозяином”. Но она вдруг предложила сестрински:

— Не стесняйся, загребай этого печенья побольше. Ты же здоровый мужик!

На другой день Гамлет вычитывал статью о покушении на хозяина. Она так и называлась: “Подкоп”. Заманили Степняка якобы туда, где яма...

Это постановка мифа об умирающем и воскресающем Боге, думал Гамлет. Ловко. Но для этого ли нас родили?

“…Прости, мама, что я ушел в такое трудное дело — в политику! — писал Степняк (или за него Валерик? Людовик?). — И если до покушения я сомневался: все ли писать о мерзостях противников, ведь они тоже люди, то теперь все сомнения отпали. Пусть сами расхлебывают ту обжигающую похлебку, которую заварили”.

Вошла Людовик и протянула Гамлету пластиковый пакет, полный чего-то.

— Эверестович, извини... я тут… Мужу стала дубленка мала, а у тебя ведь только демисезонное пальто! Не обидишься, если я предложу тебе?

Чего там обижаться — он натянул дубленку на свои суковатые плечи и подошел к зеркалу: голубые глаза подвыцвели, вьющиеся волосы подскатались, страшные брови повисли. Поношенная дубленка только все подчеркнула. Или это на фоне диковинного пиджака Людовика? “Паршивый пиджачишко”, называла она эту роскошь.

Она словами хотела сбить наглость одеяния, чтобы не завидовали. Хочется быть яркой, чтобы любовались. Но чтоб не завидовали, нужны жертвы. Жертвы, сплошные жертвы, а как она устала от жертв! Мужу — доктору наук, сыну обкуренному — сколько она жертвовала, поэтому сейчас завалим на алтари несколько слабо повизгивающих слов, и хватит.

— Гамлет, в этой дубленке ты почему-то похож на татарина, а не на лицо кавказской национальности, — сказала Кирюта.

— Нет, — возразила Елизавета и поправила свой невидимый венок на волосах. — Если Гамлета поскоблить, то выглянет не татарин, а дурашливый скиф. Жилистый такой.

Гамлет заметил, что скиф — от славянского “скит”, то есть скиталец, бродяга. А Гамлет в самом деле любил ходить через дворы, бродить извилистыми путями, а не по широкому тротуару улицы.

И тут позвонил друг Штыков:

— Гамлет, а ты какую партию представляешь вообще? Предал, что ли, “Союз правых сил”?

— В газете я представляю только партию русского языка. Корректор, — осторожно отвечал он.

— Ну конечно! Слышал я по радио, как ты рекламируешь Степняка: за кого вы собираетесь голосовать? Разумеется, за Степняка! Твой голос я не спутаю ни с чьим другим, мхатовские интонации — словно каждое слово выстрадано.

— Штыков, ты преувеличиваешь!

— Гамлет, может, лучше, как я, в партии летом зарабатывать? Пошли с нами — мы собираемся нынче на Уральскую депрессию. Или Степняк отвалил море баксов? Надолго хватит?

— Нет. Вообще не заплатил. Эту рекламу с нас содрали так.

— Да уж, Гамлет, не обижай меня — не ври! Моя дочь с Похлебкиным делала клип...

— Это там, где он Уральский хребет на ладони держит?

— ... дал ей полтыщи зеленых. Но Похлебкин — это эс-пэ-ес, а ты кого рекламируешь!

Гамлет положил трубку. Утром сегодня он на пробежке завернул в зубную поликлинику, чтобы взять талончик младшей дочери. Старушка тем одна стояла радом и бормотала: “Думала: умру этой осенью, но не умерла — надо вставлять зубы, раз такое дело”. Надо жить дальше, раз не умер со стыда... А ведь будут звонить и другие. И стыдить! Домой он пришел не помнил как. Возле двери постоял, перебирая ключи. Это был не Гамлет, а тело, которое приходит и обвисает. Войду, а там еще, поди, сын пьяный валяется, или еще другой какой-нибудь крючок событий высунется из ткани бытия и зацепит.

— Мама приехала! — радостно крикнула ему из комнаты средняя дочь.

— Ольгуша! — закричал он и увидал, как слово, зыбко поворачиваясь, поплыло из коридора в комнату, ища ту, к которой послано (толкач в груди как замолотит!).

А ведь сегодня он видел во сне два серебряных слова, которые сладко повторять. Эти слова были: “Жена приехала”.

— А я видела во сне, — печально вздохнула Ольгуша, — будто бы говорю сыну: “Ты кто? Узкое сердце — вот ты кто! Выпить только любишь, а больше ничего, узкое сердце”...

Они долго рассказывали друг другу сны, которые поднакопились за неделю.

— Ладно, — вдруг приободрилась Ольгуша. — Такое венчанье было хорошее у Кати с Юрой! Я икону там купила — “Целительницу” (достает). Она нам поможет.

— Поможет! — повторил Гамлет.

И вновь он увидел, как слово полетело — прозрачный красивый организм, похожий на чешское стекло, переливчатое. В его живой ряби отражалось окно с закатным светом и качающимся топольком, в ней также отражались то внимательные глаза дочерей, то Вита, говорящая всей мордой: “Ну, распаковывай, что ты мне из Екатеринбурга привезла!” А солнце добавляло смысла слову по пути! Слово — парадный пузырь, но не пустой — он был наполнен соком смысла... Оно трепетало — это воздушное тельце, вытягиваясь по направлению к уху Ольгуши и пытаясь укорениться в ее душе. Слова — они и есть самое главное, зародыш смыслов и дел...

— Что-то ухо у меня болит — продуло где-то, — Ольгуша читала рекламацию к доксициклину. — Почему он у вас на столе? Кто покупал? Осталось пять таблеток — хватит ли мне?

— Для меня покупал Игнат...

— Сейчас придет этот дурак, — сказала младшая дочь.

Злое “дурак” полетело по воздуху, как цепень, и начало свои яйца метать. Жена закричала на девочек: почему пол не мыт. Средняя дочь закричала на свои грязные брюки: “Не узнаю вас в гриме” (идет стирать).

— Ира, Люда, — вдруг Ольгуша сменила тон, — сходите кто-нибудь, купите отцу пива (достает кошелек). Хорошо иметь много родни. Кузен денег дал, он стал риэлтером... тетя Варя послала нам варенья земляничного.

— О, земляника с ее запахом просторов! — Гамлет совсем уж приободрился. — Пива! Да, я хочу пива! Это такой жидкий фильтр, который пропускает внутрь только одни приятные моменты. Купите мне скорей жидкий фильтр!

“Ну, что там на работе”, — спрашивала жена. А все то же: врут, вроде бы под Степняка был подкоп, покушение. А отец лжи известно кто...

Но тут принесли пиво, и Гамлет уже после первой кружки заструился оптимизмом: ну, не повезло с работой, но не все же должно везти! Если бы всем везло, то не было бы на свете ни Пушкина, ни Достоевского (вторая кружка шла, третья).

В это время и пришел не очень пьяный Игнат — вручил Люде книгу “Ваш партнер на Урале”. Сам верстал от первой до последней буквы! И Чупраков доволен: ни одной ошибки.

— Да ты у нас ангел русского языка... был бы, если б не выпивал, — бормотал Гамлет, срочно убирая пивной натюрморт со стола.

Люда сразу захотела подарить эту книгу своему приятелю: “Подпиши”

— А как?

— “С любовью”. Дурак!

Игнат подписал: “С любовью. Дурак”.

Ира тоже обратилась к брату с просьбой: набрать на компьютере ее доклад. Игнат ответил:

— Слезла с дерева — и садись за компьютер! Ясно?

— У нас его нет, а у тебя на работе бывает же свободное время.

— Слезла с дерева — и за машинку! Машинка в шкафу вон...

Машинку подарила подруга Ольгуши, уехавшая жить в Израиль.

— Ага, мы два спектакля готовим к серебренной свадьбе, а ты, Игнат — ничего!

— Я зарплату принес. С премией.

Зарплату! Любочке звонить! Ольгуша побежала к телефону: сейчас узнает, сколько стоит укол “флайта”. Любочка говорила, что зять ее бросил пить после “флайта”. Десять дней, Игнат, ни капли, потом укол — и здравствуй, новая жизнь!

Простыми русскими звуками Игнат выразился так:

— Мама, не звони. Я решил. Ставить “флайт” не буду.

— Что?!

— Я так решил: укол делать не хочу.

Тут Ольгуша оказалась внутри мига: в этом миге было все — девять месяцев беременности, полусмертельные роды, из дома его уходы, и чем скорее он погибнет от алкогольного яда, тем скорее в семье начнется почти прежняя жизнь. Она примерила на стене фотографию сына в траурной рамке — где ему семь лет и у него такая славная улыбка, а потом свалилась на диван и хрипло сказала:

— Сука! Ты еще ничего не понял, сука... мы жить не хотим с отцом!

Игнат сначала испугался: в первый раз так к нему мать обратилась. А потом он трезво подумал: просто у нее нет способа успокоиться, а вот если бы она могла к нему присоединиться и принять то, что осталось, родное, в кармане пальто, снятого в прихожей. Он поднял руки вверх и не сыновним, а братским голосом сказал:

— Ладно. Понял, — тут он даже поднял руки еще выше. — На вашей серебряной свадьбе выпью, а потом десять дней ни капли — и “флайт”.

Ольгуша, выслушав его, еще немного полежала с синим лицом. Потом запричитала:

— Боль от уха отдает словно и в глаз, и в мозг!

Гамлет дал ей две таблетки доксициклина, стакан воды. Сел на краешек дивана возле нее. Жена сочла, что пришли последние времена, а как бывает при последних временах — завещания пишутся.

— Если я умру — не жди, когда пройдет год. Женись на Кирюте. Жизнь ведь нынче такая тяжелая, ты на Кирюте женись.

“Это что же такое — и перерыва никакого не будет, что ли”, — пронеслась в голове Гамлета ужасная мысль,

— Чтобы пристроить замуж Кирюту, ты готова умереть? — спросил он и включил телевизор, чтобы отвлечь жену.

На экране невеста в свадебном платье. Жених ее ждет — смотрит на часы. А невеста откусила кусочек печенья и упала, катается в судорогах по дивану, руками машет. Про жениха забыла!

— Это что же получается — человек меньше печенья! — он выключил телевизор.

А сейчас представьте себе, что дело происходит возле костра в лесу и наши первобытные предки важно рассказывают истории:” И сказала она отцу сына своего… и ответил он... и решила женщина решением крепким…”

Вот с таким оттенком рассказов у костра в кругу Гамлета циркулировало несколько историй. Одна была про Елизавету. Обязательное слово, прикипевшее за тысячелетия к началу историй — однажды (жды — почти “жди”, жди притчи).

Однажды Елизавета испугалась частых болей в желудке. К тому же она сильно похудела и потеряла аппетит. А жили они тогда все вместе: родители мужа и даже родители родителей. Чтоб никого не волновать, она вызвала мужа якобы погулять.

— Васечка, наверное, я скоро умру. Видимо, у меня рак. Я тебя очень прошу: женись только на хорошей женщине! Ведь наши дети такие ранимые.

Заплакал Васечка и сказал решением крепким:

— Нет, Лиза, я ни на ком не женюсь! Я не смогу. Я буду верен всегда твоей памяти. На всю жизнь.

Тут-то Елизавета поняла, что обречена. Она ждала возражений: этого не может быть, мы тебя вылечим, завтра же вместе пойдем в больницу. Видно, она и в самом деле исчахла — всем это заметно. Со стороны… Ну, конечно, всю ночь она не спала. А утром оказалось, что у нее простой гастрит. Но долго не могла Елизавета простить мужу его самоотверженность, эту страшную бессонную ночь…

История эта то ли муссировалась, то ли мусолилась так часто в их кругу, что сейчас Гамлет не знал, что сказать. Если он, как Васечка, решит решением крепким быть монахом всю оставшуюся жизнь, то Ольгуша подумает, что скорбный исход близок. Если он пообещает жениться, то, едва выздоровев, заест его: обрадовался, старый козел, заскакал, фиг тебе, а не моя смерть! Поэтому он не стал ждать, когда жена задремлет, а позорно сбежал на улицу, прогулять Виту. Бормоча в сторону жены: “Вита — ты единственная пуповина, которая связывает нас с природой, без тебя мы бы вообще могли забыть, что такое матушка-природа...”

Вита думала: запахи на улице! Для меня это все равно что для вас телевизор — образы лепятся из запахов.

Мимо них пробежали две дворняги. Гамлет удивился: словно среди них тоже появились новые русские собаки… спешат с таким видом, как если бы боялись опоздать на стрелку, словно пейджер только что прозвонил. Вдруг он увидел знакомую борзую: двухмерную, словно после очередной диеты. А у Виты своеобразное чувство юмора — любит перепрыгивать через эту борзую. Той, конечно, это не нравится, и она потом долго за Витой гоняется. На счастье, из форточки донесся голос жены: “Гамлет, Гамлет!” Что еще там приключилось? Но хорошо и вернуться, пока за Витой не начали гоняться.

— Ольгуша, что еще тут у вас?

— Эти тайны мне надоели, знаешь!

— У меня нет никаких тайн, — неубедительно пробормотал он.

— Зачем ты скрываешь от меня, что тебе предстоит операция? Гамлет, скажи, я ведь тебе все говорю.

— Я вообще ничего не понимаю.

— Ого, он не понимает! Ты прекрасно все понимаешь. Звонил незнакомый мужской голос и просил передать, что операция откладывается на четверг. Какая операция?

— Это операция по покупке коньяка за тридцать рублей! Поллитра. Литр — за шестьдесят и так далее.

Ольга перекрестилась: нервы и без того горят, а тут еще такое пережить. Коньяк, конечно, нужен к серебряной свадьбе, но откуда такая смешная цена? Нервы, нервы горят!

— Горят-горят — никак не догорят. Загадка: что это? Отгадка: мамины нервы, — сказал Игнат, радуясь предстоящему коньяку.

— У тебя уже двадцать пять лет горят и еще не сгорели, крепкие, значит, нервы, — Гамлет приступил к подробностям: в редакции он познакомился с одним поэтом, который сейчас самый гениальный… но это все пустяки, друг поэта как-то выносит этот коньяк с завода.

Тут разговор приобрел оттенок беседы о священном напитке. В магазине он стоит триста рублей, ты не думай, что мы ворованное покупаем — только один раз, на пробу, литра полтора. Лицо мужа взволнованно горело. Ольгуша подумала: “Ну и дураки же мы бываем”.

— Какой поэт? Известный хотя бы?

— Ерофей Кипреев. Мальчишка, но пишет так, словно он на ты с небом. Правда.

— Ну хорошо, пригласи его на свадьбу — может, девочкам понравится. Он свободен? Кстати, я Костю пригласила. Какого, какого — Костю шилозадого. Встретила его на привокзалке, — она говорила с улыбкой, как говорят о чудаке, причуды которого тебя еще не затронули. — Бросился на меня: “Оля, Оля!” А сам весь красный. Говорит: милиция избила два часа назад. Возле дома его ждали, пытались задержать, он оказал сопротивление, его увезли и избили…

— Он сейчас в пермской странице “Московского комсомольца” ведь… Всех разоблачает, кажется, — сказал Гамлет.

— Да, я сразу: “Что же это делается, Костя!” А он радостно стаскивает шапку, голову наклонил, а там у него шишка, гребень, рубец. “Оля, разве ты не знаешь, что я самый скандальный журналист в городе и области!”

Жена воспроизвела шилозадого Костю полностью: покрякала его заедливым голосом и прошлась якобы раскованной походкой, подогнув и приволакивая ноги. Гамлет понял, что она слегка очнулась от боли за своего двадцатичетырехлетнего сынишку.

— Вот так-то лучше! А то: женись на Кирюте, женись на Кирюте! Ты ведь душевнобольная, а не душевно…

Еще полгода назад Костя работал в суперумном издательстве “Афина”, но его хозяин умер, а молодая жена хозяина (шестая) погрузила в свою машину все компьютеры и увезла в качестве наследства. Но опыт и знания сотрудников она не могла погрузить и увезти. Костя нашел другую работу.

А где были они все, с шилом в заднице, в годы застоя? Баб меняли, дрались с ними, их мужьями, другими любовниками уступчивых прелестниц, с дружинниками. Причем махались не так, чтобы кого-то покалечить и сразу в лагерь попасть — нет, какой-то ограничитель был в них словно изначально встроен.

— А будет на свадьбе Сан Саныч — три рубля за ночь? — спросила Ира. — Я люблю, когда он приходит. Давно не приходил...

— Он разбогател. Вряд ли придет к нам. Но ты не вздумай так его назвать! Чупраков Александр Александрович, и только так.

— Это не я, это же народное...

— Он теперь начальник Игната!

— А помню, как всегда спрашивал у меня: “Ирочка, где улыбка номер восемнадцать?

Всем хочется играть со словом, не просто “улыбка”, а “номер восемнадцать”. Всем нужна... литература. Или почти литература. Нет, искусство слова всегда будет нужно, думал Гамлет.

* * *

Жена то угрожающе стонала во сне, словно к ней явилась толпа сыновей, разом сосущих из многогорлой бутылки, то вдруг увещевательно мычала, видимо, обращаясь к уху: перестань, сколько можно трещать и пронзать! Гамлета понесло закрыть форточку. На этом пути его боднул рог телеантенны. Понятно, чьи это рога — ночь кроме всего прочего время разоблачений...

Его устремило на кухню: заклеить рассохшийся стул и тапок Ольгуши. Он час возился с “эпоксидкой”, бросил на половине работы. Написано, что нельзя работать с этим клеем больше часа. И так, словно волосы на руках стали расти с бешеной скоростью — такое вот ощущение. Сын отнес стул в прихожую, чтобы отдохнуть от запаха. Когда включал свет там, серым шнуром мелькнула мышь. Как-то надо уговорить Ольгушу купить мышеловку, а то ей все жаль этих серых зверьков.

Гамлет закрыл дверь из прихожей в кухню и взял вкусно эталонную кулинарную тетрадку дочерей. Кроме всего прочего, значит, начались бессонницы! Он под рецептом кулича стал составлять все возможные слова из слова “кроме”: ем, ор, мое, корм, ром, море, мор... Ему казалось, что он вот-вот напряжется и все поймет!

Уволюсь из газеты! Костя режет правду-матку, его избивают, а я... вычитываю это вранье, не могу больше!

Стоп, стоп! Если Костю избивает милиция по просьбе тех или иных разоблаченным им начальников, то... то и покушение на Степняка исключить нельзя. Кому-то он перешел дорогу, мало ли что... Конечно, не Похлебкин это сделал, но врагов у хозяина немало вообще-то и кроме Похлебкина. Да и вряд ли Похлебкин считает Степняка своим врагом...

Почему же я сразу Барабошкину-Полтергейстову поверил? “Сам Степняк подкопал”. Каким-то огненным пылесосом внутри кто-то прошел... “Не понял?” — откликнулась по-новорусски незатронутая часть. А что тут понимать, ответил Гамлет, этот огонь сосущий — стыд.

Где я опять оказался? В детстве мечтал спасти всех людей — переселить на другие планеты, пока солнце не погасло. А сейчас что? Полный паралич воли.

Под толпой составленных слов он стал писать самому себе. Бумага ухватилась за перо, ручка намотала на себя пальцы, а они — пальцы — вытягивали из мозга закрытое за семью дверями на девять замков (и опечатанное двенадцатью печатями). Когда он поставил точку, огненный пылесос внутри перешел на пониженные скорости, давая время для передышки.

Наше счастье в том, что мы несчастны в своей стране, подумал вдруг Гамлет. Буду печатать в газете все о путях... дорогах... спасения, что ли. Я должен! Сколько можно мучиться — пора что-то делать.

“Трихины возвращаются в Россию”.

В мире разрастается эпидемия: одни несчастные убивают других в надежде, что потом все будет хорошо. Впервые террор стал терроризмом-учением в России. Нечаев с рвением поклонялся одному идолу — насилию. Терроризм заменил многим мораль и веру и распространился по миру, как лишай. Потом у нас преподавали теорию террора неустанно! Вы помните: “Насилие — повивальная бабка истории”?.. Сколько нагадили наши предки коммунизмом, пустили вирус терроризма в мир, а мы думаем отгородиться от этого простым ходом: за дела отцов не отвечаем!..

Раскольникова мучил кошмар, в котором люди заражались особыми “трихинами”, заставляющими их ссориться и убивать друг друга. Что же это за “трихины”? Мне думается, что все беды оттого, что мы не покаялись! Обратимся к нашей истории. В Смутное время казалось, что Россия погибла, но из Троицкого монастыря прозвучал голос архимандрита Дионисия: надо подняться на спасение родины, а сперва — покаяться в своих грехах. Народ откликнулся на призыв — люди признавались перед исповедником в самых ужасных грехах. Только после этого стало возможно восстановление порядка...

Я начинаю с себя: был пионером, комсомольцем, коммунистом. И везде я подчеркивал своим молчанием государственный террор, я виновен в этом. Я молю Бога о прощении грехов моих и наших предков, которые безбожно лили кровь во имя “великих идей”...

* * *

Когда статья вышла, по электронке пришло письмо: “Гамлет, помнишь ли нашу работу в методкабинете? Откликнись! Мне очень близки твои мысли, Вениамин”. Гамлет позвонил по указанному телефону и пригласил старого друга на серебряную свадьбу.

Он уже знал, что бывает дружба, похожая на бесконечную линию, бывает — пунктиром, а иногда — как многоточие. С Вениамином — последний случай, к тому же его грела тайная надежда, что хотя Вениамин и стал замдиректора научно-исследовательского института, но текущий кран отремонтирует и Ольгушу этим осчастливит, как бывало (не на самой серебряной свадьбе, конечно, а потом, потом, про таких, как Веня, в народе говорят: “Он с паяльником родился”).

Гамлет долго спорил с женой — не хотел видеть Любочку на вечере. Боялся, что она будет искать золотые слитки, как только пригубит два глотка.. Но Любочка была свидетельницей на их свадьбе! Как и Катя.

— Ладно, — кивнул Гамлет. — К тому же если в собрании людей есть хоть один сумасшедший, значит, это настоящее собрание. Как печать: “Подлинность заверяю”!

Катя из Екатеринбурга прислала письмо:

“Оставлю я в больных копанье

и прилечу на зов компании,

ведь даже Достоевский Федор

на пьянках был остер и бодр!”

(она — детский хирург).

— А мы Лиду позвали! Какую-какую — Лиду, семь диагнозов! Она с нами в сценках будет играть, — между прочим сообщили дочери.

Итого с Чупраковым набирается человек пятнадцать. Если, конечно, Чупраковы придут. Гамлет еще не знал, как предприниматели к дружбе относятся (дружбу в банк не заложишь — процентов не будет).

* * *

Раньше мы собирались на вечеринки, чтобы противостоять тупой реальности! А нынче мы собираемая, чтобы почувствовать, что мы существуем, что есть, будем еще! Прошлые наши сборы, почти партийные — наша партия против той, тотальной. А теперь все затопляет благодарность! Пять человек собрались на день рождения — как хорошо, что вы пришли! Я есть, я существую!

Чупраковы не только пришли на серебряную свадьбу — они появились первыми. Сан Саныч вручил Гамлету огромную керамическую вазу с грудями. С выставки — коллекционный экземпляр. Дорогая, наверное?

— У нас с наличностью сейчас свободно, — смущенно пробормотала Юлия Чупракова.

— Ну не так — свобода начинается с миллиона долларов, — Сан Саныч произносил “швобода”.

Обаятельному человеку недостатки только увеличивают обаяние, думал Гамлет. Кровь начала веселее бежать у него — в любящем притягательном поле.

— Юля, какое у тебя мелирование! Стильно так! — Ольгуша видела, что лицо у гостьи запавшего птичьего вида, казалось: если б Юле вздумалось, она бы свободно могла посидеть, зацепившись когтями, на плече мужа.

Все знали, что Чупракова один раз позвали на разборки, и в этот день Юля пережила инсульт. Сан Саныч вытащил ее и с тех пор таскал везде за собой, не надеясь на сотовый телефон.

— Мелирование! Каторжное дело! Сначала она мне все седые красит в черный, а потом уж мелирует — три часа в кресле. Старость.

— Штарость города берет, — парировал Чупраков и обратился к Игнату: — Ты сегодня заведующий штопором? Помочь? Я и штопор новый захватил для вас.

Тут пришла старшая дочь Инна с красивым восьмимесячным животом (муж ее опять на дежурстве). И три сестры начали носить на стол салаты.

— Гамлет, ты знаешь, что в Перми объявлен конкурс на памятник трем сестрам? Чеховским. — Сан Саныч открывал бутылки, одновременно коленом гладил Виту, улыбался Ольгуше. — Вот бы твои дочери могли позировать, да?

— В саду, в ротонде, среди колонн, и руки в Москву, в Москву? — Гамлет, не докончив, бросился раздевать приехавшую из Екатеринбурга Катю (вместе с нею вошел фотограф Рауф, который сам предложил снять свадьбу на видеокамеру).

И вот уже Рауф снимает первые фразы друга Штыкова: “Гамлет, ты молодец, не пьешь — не куришь, у тебя крепкие нервы — тебе можно правду сказать! Статьи твои — непрофессиональные... нравственность толкает в диафрагму”.

— Это мы вырежем, правда? — сказала Ольгуша Рауфу со взглядом, бурлящим цензурой. — Больше не снимай его!

Сопротивление среды тоже нужно, думал Гамлет, невесомость опасна, а венное притяжение оживляет.

Пришла Любочка и с ходу предложила сказать Сан Санычу, кем он был в прошлом перевоплощении. Тот отказался — Чупраков прожил несколько жизней: был юным бандитом, пронырливым солдатом, студентом мехмата и нежным другом Гамлета в общежитии, потом работал инженером, стал воинственным рекламным бароном... чего еще-тo!

Гамлет повел Сан Саныча курить на кухню. Там Вита раздумывала: можно-нет, в смысле уполовинить торт, который стоял на табуретке. Не на столе ведь! Хозяин выгнал ее вон.

— У нас еще с собой три бутылки Хванчкары. Настоящая! Мне привезли. — Сан Саныч постарался, на дело вечеринки положил большие силы, весь светился от этого, словно в организме, состоящем из фирмы, дачи, счета и пр., не хватало каких-то гомеопатических добавок, которые бодрят его большое тело. Вошла его жена: тоже покурить.

— Когда же я брошу курить!

— Юля, бросишь — все ведь бросили. Все до одного, — серьезным тоном пообещал Гамлет, уходя встречать гостей, звонивших в дверь.

Это пришла подруга дочек, Лида. Ольгуша мимоходом сообщила ей заговорщицки: мол, придет один молодой поэт, может, он тебе понравится!

— Ну кому может понравится поэт! — удивился Гамлет. — Кроме тех, кто изначально готов ради него гибнуть...

— А у меня кольцо из сердолика: как сердолик заиграет, так, значит, он. Встретила свою судьбу! — Лида показала красноватое колечко. Рауф кинулся снимать колечко, и хорошо, что не на кухню, где... но об этом позднее. Тут и Галина Дорофеевна подставила под глаз видеокамеры свой подарок: блюдо с десятью куриными жареными ножками: “Вот такая курица мне попалась — с десятью ногами!”

— Мечта эротомана: у женщины во все стороны красивые ноги торчат. Куда ни глянь — ноги! Длинные притом, — заметил Шишов.

Блюдо с куриными ногами пронесли на стол — медуза запаха проплыла по воздуху. В это время появился поэт Ерофей. “Что было бы, если б у нас не было Пушкина? — обратился он к Штыкову. — Был бы какой-нибудь другой негр”.

— Рауф, не снимай! — попросила в шутку Ольгуша. — Сними лучше моих девочек!

— Снимай, снимай — такой разговор у геологов называется “дикая кошка”, когда бурят скважины наугад, а лишь потом...

— Штыков, вы меня помните? Я — Вениамин.

У Вени был ошалелый вид, словно он ожидал музыку барокко в роскошном зале, где пол выложен паркетом из редких пород дерева, а встретил его все тот же магнитофон с пением Пермяковой, барда их юности. У него незаправленный ремень фаллически болтался спереди. Это (ремень) Гамлета не поразило, а тронуло. Он вывел друга в коридор:

— Вень, ты только не волнуйся! Ремень у тебя немножко...

Тут же подскочила Любочка:

— Вениамин, а вы женаты во второй раз, да?

— Как вы догадались?

— Я сразу вижу вторые разы...

— А третьи?

— Не вижу, — честно отвечала Любочка.

— У меня не будет третьего брака?

— Я вообще третьи не вижу. Никогда...

Ольгуша удивилась: голос у Вени стал — бас, а был другой.

— Я съездил в Тольятти, и у меня появился бас, — признался Веня.

Штыков тут как тут:

— А вы помните, как я разбил вас при Аустерлице?!

Сразу уж и разбил, думал Гамлет, почему бы мне не вспоминть что-то радостное! И это Штыков еще не выпил, а как выпьет, так начнет то хозяину, то шкафу давать…

Ольгуша поманила Рауфа снять на видео знакомство поэта с Лидой, семь диагнозов.

— Познакомьтесь: Ерофей.

— Лида! — а сама на сердолик смотрит.

— Не путать с Ерофеевыми, — добавил поэт.

Увы, сердолик не заиграл. Отползая, Ольга читала в глазах Лиды оценку Ерофея: толстоват, лысоват, глуповат, странноват. Суффиксы эти Ольгуша сама применяла в юности. Значит, вся тончайшая, ажурная ее матримония рухнула!

Шилозадый Костя принес букет огромных роз — победительный такой! Не знали, куда его поставить.

— Квартирка-то у вас тесна по-прежнему, а друзей все больше! Как мы рассядемся, каторжное дело!

— Юля, не волнуйся! Теснее круг друзей! — Ольгуша пригласила всех к столу.

— А мы нынче новую квартиру купили...

Ну, что ж, пусть Юля хвастается, — думал Гамлет, прижимая локоть жены, чтоб молчала. Богатство — это тоже способ быть значительными.

В это время еще ввалилась толпа гостей: Елизавета с мужем, Витя с растерянной улыбкой и охранник Тимофей с бутылкой “Мартини”. “Ко мне пришли. Я существую!” Гамлет оглядел всю компанию, которая образовалась, чтобы помочь друг другу почувствовать, что они есть! И дать другим кусочки сил почувствовать это же самое.

Агрессивно-помогающая Любочка на пол смахнула торт, стоящий на табуретке в кухне, и предложила Тимофею место рядом с собой. “Любить саморастворяюще”, — пронеслось в голове Гамлета.

Катя взяла слово для первого тоста, когда она успела так ярко накрасить губы, думал Гамлет, кажется: они сейчас улетят. Это мешало слушать, но пару строк про себя он уловил.

“...и долго будет тем любезен он народу,

что улучшал уральскую природу…”

— Такое вино надо по молекуле цедить, — воскликнул Гамлет. — Жаль, что горло у нас слишком широкое!

Ольгуша поведала гостям: сегодня брала кастрюлю из холодильника — оттуда выпало сердечко из картона, на нем надпись: “С серебряной свадьбой!” Доченьки написали.

— Ты нам зубы не заговаривай! — агрессивно погрозила вилкой Любочка. — Горько!

“Неужели нам будет горько, — думал Гамлет. — Один глаз у Любонки опять горит лаской, а второй — тоской”. Он припал губами к губам жены.

“...раскупоривать дни... с тобой... всегда!” — в голове у Ольгуши писалось то, что не может видеть видеокамера Рауфа.

— Вино такое мягкое, словно изнутри деликатно постучалось и спросило: “Можно ли вступить с вами во взаимодействие?” — тихо сказала Инна.

— Тебе можно только три глоточка, дочка!

— Мама, я знаю... Галина Дорофеевна, салат берите!

Частицы салата, сбежавшиеся в глубокой зеленой посудине, властно намекали шумящим вокруг гостям брать с них пример: показывать из себя самое наспевшее, сокровенное.

Ольгуша призвала выпить за то, что все вместе “мы были лучше, чем по отдельности, как эти овощи в салате!”.

— Умом Ольгушу не понять, аршином общим не измерить!..

“Расслабились — пошлость полезла”, — читалось на лице поэта Ерофея.

— Товарищ зав. штопором, откройте и эту бутылку!

— Я осязаю бутылку двумя руками уже, когда наливаю, — бормотал Игнат. — Мама, не беспокойся, шутка. Вон грачи прилетели!

Это из коридора маячила Кирюта в новомодной шапочке с бантиком-хвостиком сзади и околышком-клювом спереди. Такие шапочки назывались “Грачи прилетели”. Кирюту посадили на тумбочку, убрав телефон.

— Игнат, ты помнишь, как ты шнурки зубами развязал — в детсаду у девочки любимой?

— Кирюта, ты хоть знаешь, сколько таких шнурков ждет его впереди? — Гамлет чокнулся с нею. — Пребудем!

— Пребудем с вами!

— Тост! Гамлет, ждем от тебя... настоящий тост где?

— За то, чтоб мы давали людям больше, чем брали!

— Хорошо! А спектакль?

— Спектакль! Спектакль! — зашумели неконтролируемые гости, привыкшие к сценкам, которые сочиняли и разыгрывали три сестры, три дочери Гамлета (не путать с королем Лиром!).

Появилась Лида, семь диагнозов, переодетая в Станиславского.

— Не верю! Не верю, что вы прожили четверть века вместе! Не верю, что вырастили четверых детей! Это не ваши дети — понятно: с улицы их затащили. Плохо они играют ваших детей. Признавайтесь, чьи вы дети!

Один поэт Ерофей не смотрел спектакль, а работал вилкой в стиле русского экскаватора. Хуже Штыкова, думал Гамлет, тот хоть раз в жизни что-то приятное соизволил сказать.

— Не верю, что это ваши дети! Сколько вы заплатили статистам? Не верю, что у Ольгуши нет седых волос!..

— Ой, я вам сейчас жаркое принесу! — всполошилась Ольгуша.

— Назревает страшный конфликт хорошего с лучшим — будет еще жаркое!

— Давайте выпьем за то, чтоб все конфликты были только такие!

Тосты то и дело показывали свои юркие головки, желая оплодотворить застолье. Кто-то неизбежно цитировал Бродского: “Подруга милая, кабак все тот же...” Захмелевшая Ольгуша вдруг громко пообещала:

— Ой, я вам сейчас яйцо Бродского покажу!

— Почему одно, а не два?

— Правое или левое?

— Да с выставки… мне каталог прислала московская кузина! Там все гении в виде яиц: Модильяни, Пикассо… Бродский!

Она рылась в тумбочке, но ничего не находила.

Вдруг поэт Ерофей подошел к Гамлету и, показывая на пейзаж в рамке, сказал:

— Убери тетеньку!

Гамлет не успел это как следует понять, потому что подошел друг Штыков и стал бурить скважину своего разговора. Правый глаз у него — Аверинцев, левый — Гаспаров.

— Ты, Гамлет, помнишь, что с женой Лота было?

— Как сейчас вижу...

Поэт заорал благим матом:

— Всем стоять раз и навсегда! Всем! — внутри лица Ерофеея двигалось и шевелилось еще одно лицо. — Стоять, я сказал!

— Держите меня четверо, как говорят в народе, — расправил плечи охранник Тимофей.

Белая, как стая гусей, Ольгуша хотела увести поэта в другую комнату.

— Стоять! — крикнул он.

— А ты скажи это своему члену, — бормотал Сан Саныч. — У нас тут ни у кого нет такой надобности.

— Молчатъ!

Хамство — это черновики жизни. Берутся первые попавшиеся слова, делаются первые попавшиеся поступки, думал Гамлет (в который раз).

Ерофей достал записную книжку и стал читать свои стихи: “Вагина километровой глубины...”

— Ты парашютом-то запасаешься? — спросил Костя. — Все-таки километр!..

— Каторжное дело, — вздохнула Юля (первый раз к месту).

— Мы вам сладкое несем, сладкое! — восклицали три сестры. — Сейчас у вас начнется сладкая жизнь.

— …километровой глубины… — повторил поэт, хватая Инну за беременный живот.

Ожесточась, Гамлет заорал в лицо Ерофею: “Что ты делаешь — у нее есть муж!” — “Где? Покажите”.

— Какой торт оригинальный — полумесяцем! — восхитилась Елизавета, ангел. — Эта убывающая лужа — годы наши убывающие... Кто придумал?

Вита за полтора часа до этого уполовинила на кухне торт! Хорошо, что видеокамера Рауфа в это время была далеко... Инна срезала следы великолепных собачьих зубов и оформила все в виде полумесяца.

Вита излучала: “Я не на столе взяла, нет”.

— Молчать! — закричал Ерофей, сияя глазами и зубами — белокурые его волосы разметались, он был прекрасен и орал: “Идите на…”

В это время зазвонил телефон:

— Это аварийка?

— Нет, вы ошиблись, — Гамлет одной рукой схватил кричащего, a другой хотел положить трубку.

— У вас там тоже что-то прорвало? — спросили из трубки.

— Да, прорвало тут одного.

Ерофей сзади набросился на Иру и чуть не сбил ее на пол, пытаясь дотянуться до груди. Ира, правда, устояла, но чай из ее чашки вылился прямо на платье Галины Дорофеевны. Все забегали: соль, халат, не ожог ли? Галина Дорофеевна отмахивалась: ничего страшного, отстирается.

И снова зазвонил телефон. Опять, наверное, аварийку вызывают. Гамлет взял трубку.

— Гамлет Эльбрусович? Я вам звоню по поручению Бориса Николаевича Ельцина.

— А ваша фамилия не Путин случайно?

Все замолчали.

— Я вас поздравляю с серебряной свадьбой! — сказал Валерик (наконец-то Гамлет узнал его голос).

Н-нда… трогательно. Наверное, его Людовик вдохновила… спасибо!

Но Ерофей! Надо его редактировать... Да, ждали стихов, а словно беззаконное светило взрывается! Бомбу вонючую подкладывает под вечер...

Бомба взорвалась через несколько секунд: полетели на пол розы, бокалы, но полетел и сам Ерофей, отброшенный Тимофеем на пол. Поэт минуту сидел на корточках, и по его телу пробегали судороги: оно вздыбливалось, чувствуя опасность, и снова припадало к полу. А в окно лился закат с такими прямыми библейскими лучами, которые били из-за тучи, закрывшей солнце. С ветхозаветным гневом Гамлет сжал кулаки. До какого предела это все терпеть? А до какого терпели Пушкина и Лермонтова окружающие? Свои — до бесконечности, а чужие — нисколько.

— Вон! — закричал Гамлет. — Иди домой! Я думал: ты поэт — на ты с небом, а получилось...

— Измазали меня здесь с головы до ног, — Ерофей встал. — Я вас всех прикажу выпороть!

Вита от волнения как-то не по-русски залаяла на него.

Костя схватил Ерофея за шиворот и потащил в коридор. Началась махаловка. “Крови не надо, умоляю — без крови!” — Ольгуша защищала гостя. Но чтобы надеть на Ерофея куртку, руки его пришлось отпустить, и он тотчас с огромной силой ударил по видеокамере Рауфа. Payф смотрел на всех секунду диким взглядом: он не мог понять, как это гость не хочет быть гостем!

Гамлет снова стиснул руки Ерофея. Любочка на все смотрела ликующе: они здесь все собрались, чтобы отнять мое золото! Но я-то знала, что ваши планы рухнут — вас слишком много! Вот и драка... эх, люди-люди, до чего вас жадность-то доводит.

Лида от изумления легла на гладильную доску и секунду свисала, как платье, но доска хряснула и обломилась (слишком тяжела Лида — где в ее огромном теле помещаются семь диагнозов, мимоходом подумав Гамлет).

— Отдайте мне кулек с подарком! Мой кулек с подарком! — вдруг потребовал Ерофей. — Убью всех!

Ольгуша схватила альбом “Рисунки русских писателей”, подаренный Ерофеем и подписанный.

— Подавись! — она открыла дверь и швырнула альбом на площадку, уводя прочь Тимофея (все-таки крови не надо, думала Ольгуша, как потом запомнится серебряная свадьба — все в крови, что ли!..).

— Е… — у Тимофея была матерная отмашка рукой (начинал слово, а вместо продолжения махал правой рукой вдоль туловища).

Вениамин и Штыков наконец натянули на скандалиста куртку, и драка вывались на площадку. Выбежала угодливо соседка Марта Спридоновна: “Милицию вызвать?” Только этого не хватало! Гамлет нажал своим ногтем, похожим на пятку, на сонную артерию Ерофея. И тот вмиг обмяк, резиново сползая вдоль стенки, Гамлет поднял на руки обмякшее тело и унес на площадку первого этажа. Там поправил ему сползшие штаны и со страхом вернулся домой. Но там он увидел, что драка не смутила гостей, так как они собрались здесь себя почувствовать и во время драки себя еще больше почувствовали!

Через минуту позвонили мальчики — однокурсники Люды:

— Идем по лестнице — альбом валяется. Вам подписан! — растеряно протянули они “Рисунки русских писателей”.

— А больше там никто не валяется? — спросила Ольгуша.

— Нет... У вас гости? Но мы на минyтoчкy...

Ольгуша бросилась к Галине Дорофеевне: подруга, спрячь в свою сумку этот альбом, видеть не могу, сдой в школьную библиотеку.

— Спектакль! Второй спектакль! Обещали... обманули.

— Вон как хорошо поют на кухне мальчики Люды, которые на минутку зашли.

Спектакль оказался на тему дня. Иpa надела очки и стала читать: “В эфире новости! С сегодняшнего дня начинается предвыборная кампания в семейную Думу... Мы предоставили бесплатное время для рекламных роликов…”

Гамлет упал в кресло. Как удачно Люду под меня загримировали, думал он, усы точно мои нарисовали...

— Гамлет Эльбрусович — ваш кандидат! Человек, который глобально смотрит на все ваш проблемы.

Проблемы... лемы... беременая Инна почему в халате? А, она играет Ольгушу… Гамлет повернул голову в сторону, чтобы не смотреть, как сын наливает энную рюмку водки — а потом уронил подбородок на грудь и захрапел. Очнулся, когда все хлопали. Жена несла ему стакан крепчайшего чая. Дочери на блюдце предлагали конфеты, печенье. Он сел на краешек кресла, чтобы больше не заснуть (научился этому способу на работе), и сказал ни к селу, ни к городу, как это у него бывало:

— Хочется вернуться в детство, когда все бескорыстно мной восхищались.

— А мы и сейчас тобой бескорыстно восхищаемся — корыстно, что ли? — прыснула Елизавета.

— А вы знаете: в Перми объявлен памятник Трем сестрам? — отвлекающим голосом закричал Гамлет.

— Знаем, знаем, мы уже десять памятников набросали, — Ольгуша, не поверишь, изобразила двумя поварешками трех сестер: — Это хризантемы, три, головы повесили! На перроне, где “Кама” уходит. И вот оркестр заиграл “Прощание славянки”, ручки-листья затрепетали в стороны Москвы: “В Москву! В Москву!”

— Как они бронзовые-то затрепещут?

Это Гамлет еще запомнил... А еще: как грачи улетели (Кирюта)...

* * *

Утром прибежала Алефтина Васильевна, тетя Лефа с первого этажа, и сказала тихим голосом, каким говорят в сериалах: “Наша фазенда продана проклятому Педро”:

— Марта Спиридоновна уже всех соседей в подъезде обежала — говорит, что у вас драка всю ночь!. Мол, строят из себя интеллигенцию много лет, но вот вчера все выяснилось, все-таки сдержать они свою натуру не могут. — Вы уж не говорите никому, что я была! Не выдайте.

Ольгуша сразу расстроилась. Пути-то расстройства накатанные, в отличие от путей радости, поэтому она вдоль них просто засвистела — с большой скоростью. Но тут позвонил Рауф:

— Материал просмотрел! Финал отличный получился! Особенно Ерофей. Надеюсь, он сегодня повесился?

— Ну что ты говоришь! Рауф! Хоть мы и в тоске... из-за этой драки.

— Напрасно! Что за свадьба без драки?

Ольгуша взбодрилась и стала собирать бутылки, чтобы вынести. Она про себя что-то бормотала.

— Ты боишься, что все соседи уже там стоят? — Гамлет выглянул в окно. — Да, они стоят. Давай я вынесу мусор.

— Нет, я сама, мнe нужен моцион.

— Если глубоко посмотреть на это, — Гамлет по-доброму улыбнулся, — то в этих соседских пересудах... не одно костомойничество! А и желание понять людей тоже. Начало творчества.

Ольгуша со смиреномудрием посмотрела на мужа и с гордостью на Катю, которая только что проснулась и вышла к хозяевам: мол, каков он у меня!

Возле подъезда собралось уже все отработанное поколение: Лефа, Марта Спиридоновна, Валентин Романыч с палочкой и дворничиха, окидывающая облака шалым взглядом: “Мне бы сейчас метлу до неба — я бы размела эти тряпки летающие!”

— Что, Оля, говорят: драка у вас вчера была на серебряной-то свадебке? — спросила она чистеньким, невинным голосом.

— А как же свадьба и без драки! Что это за свадьба? — уже научено ответила Ольгуша.

Женский космос умолк, переваривая довод. Валентин Романович заговорил первым: вообще-то да... маловато еще! Без милиции даже.

И только дома еще несколько раз вспомнили про Ерофея:

— Вагина глубиною... ждал пять лет... я, как атлет. Дурак какой!

* * *

— Гамлет, — кокетливо заявила Людовик за обедом. — Все гриппуют. Нас осталось мало. Как делать газету? Мы с Елизаветой решили повеситься.

— Люблю хорошеньких удавленниц! — бухнул он (сколько они так будут шутить по-некрофильски?).

Елизавета сделала несколько судорожных глотков, подключив к этому даже плечи.

— Вот, из-за тебя могла подавиться.

— А зачем ты вообще ешь? — вдохновенно обратился к ней Гамлет. — Тебе же все равно прекращать свою жизнь. Отдай мне свою порцию.

— Хитренький, — не помня себя, закричала Елизавета.

Гамлету дали вычитать материал про убийство. В желтой прессе всякое разоблачение — это воспевание себя: “Только у нас вы узнаете все жуткое!” Чтобы своя жизнь после этого чтения показалась тихой и удавшейся. Да, пятнадцатилетние подростки сбиваются в стаи. Власти в самом деле виноваты, что не занимают юношество ничем. Но ведь убивает человек сам — вот этими пятипалыми руками. А у других людей просто нет навыков духовной битвы. Вдруг да они подумают: “Он убил, и я смогу так же разрешить свои проблемы”. Соблазнять малых сих под видом критики властей — тут одно только многоточие.

Он думал: до каких пор Людовик и Елизавета будут выполнят указания хозяина? Статьи еще пожелтее? Собачьи бои на первую страницу? Но что-то не пускало Гамлета представлять дальше… Он был убежден, что по почве жизни подруги процарапали отчетливую черту, и за нее не переступить. Он за многое уважал Людовика: за трудолюбие, за то, что сына вытащила из наркоты… а сам я ничего-то не могу…

То есть не так! Игнат поставил “флайт”, не пьет, снимает комнату в соседнем доме... Я смог ради него тут продержаться, в желтизне. Взрывы, подкопы, людоеды, мафия! Хоть бы раз поместили статью “Как выхаживать младенца больного!”

— Гамлет, к телефону!

Звонила Ольгуша: ночью у Ниночки родился сын! Вот как... рано ведь? Но все в порядке — назвали Илья.

— Ну, слава Богу! А то я боялся тебе рассказывать: сегодня мне сон приснился... странный! (Он с трудом подыскивал слова, ведь на самом деле во сне не странность была, а тягучесть такая — жуть тянется.) Чебурашка как бы не пришел, а сразу оказался у нас, сон с середины начался. Литой Чебурашка: и дышит, и мох на нем шевелится, нос мокрый, как у собаки. Черный нос... Говорит со слезами: “У меня не будет детей” А я ему даю яйцо: мол, возьми и высиживай! Обрадовался Чебурашка, сел на яйцо...

Ольгуш заадреналиниласъ :

— Все хорошо! Господь милостив! Целую!

— Гамлет, что, внук — внучка? — спросила Людовик.

— Внук. Илья.

— За это поноси меня на ручках!

— Как ты хорошо выглядишь, — панически вскрикнул Гамлет и убежал вычитывать материал про ипотеку.

Игнат бросил пить, Инна родила Илью! Еще поработаю здесь немного — внуку столько всего нужно! О чем Кирюта? Да-а, в школе один вместо “Прощание с Матерой” сказал “Прощание с монтером”... Не читают совсем ученики... Золотым дружеским взглядом посмотрел он на Кирюту и золотым же голосом сказал:

— Мы своего внука читать ... я его сам к чтению... приучу!

— Гамлет, тебя к телефону.

Снова Ольгуша:

— Только что звонила сватья... оказывается, мальчик... он прожил всего шесть часов и умер. Наш Илюша!

— Как умер? Почему умер?

— Легкие не раскрылись, не мог дышать... реанимацию вызвали, но он все равно... через шесть часов. Бабочки дольше живут.

— Бба-боч-ки...

— Ты что — плачешь? Ты не плачь, — просила Ольгуша. — Я сейчас пойду в церковь или к матушке в монастырь. Посоветуюсь — можно ли отпеть. Он ведь не нагрешил, ангел наш… Ты не плачь!

Он положил трубку и тупо уставился перед собой.

— Что случилось? проблемы?

— Дда, — протянул он сквозь зубы, — кое-что…

— Серьезное?

— Да, — повторил он, гоняя красные потные острова по лицу.

Вот если кружиться потихоньку вокруг боли, не сразу к ней приближаясь, то все еще… ничего. Бабочки меньше живут! У горя есть много внутренней работы — оно стремиться порвать мускулистый орган кровогнанья. Но я не спросил, как сама Инна! Он бросился к телефону и набрал домашний номер. Но там занято.

“В последнее время к нам приходят письма… бандиты, переодетые в камуфляж ОМОНа…” А тут без всякого камуфляжа бандит явился… о чем это я? Он снова набрал домашний номер. Ольгуша сняла трубку:

— Слушая, я не спросил, как сама Инночка?

— Я только что дозвонилась. Она в шоке, пять раз повторила одну фразу: “Мамочка, мне страшно”. И больше ничего…

— Найдем психолога, невропатолога! Разберемся! Займем денег. Я сейчас на работе займу…

— Хорошо, но пока не надо. Я сегодня ведь получила свои гроши. Я поехала в церковь и к матушке. Ты там держись, дорогой. Нам надо сейчас держаться. Похоронить по-хорошему… Все, целую!

Почему это случилось? Загрязнение среды? Конечно… дети рождаются и сразу умирают. “В последнее время к нам приходят письма с угрозами в адрес кандидата Григория Степняка. Мы, в свою очередь, никому не угрожаем, но кто-то будет расхлебывать эту наваристую политпохлебку…” А младенец не пробился из утробы матери в утробу этой жизни, а попал… попал куда?.. Бока и шею Гамлета расперло от злобы: вместо того, чтобы спасать воду, воздух, зеленые листья, они будут рубить друг друга за место на вершине вонькой кучи власти!

Прощай, маленький человек, — тебе не удалось пробиться к этой жизни! Прощай, незнакомый внук... мы, большие люди, все сделали, чтобы ты не жил: загрязнили атмосферу, построив атомные реакторы, ядовитые заводы... Если правда, что вы превращаетесь в ангелов — верю, что это так! — душа твоя слышит меня сейчас. Будь нашим ангелом-хранителем! Перешли нам сил, чтобы сделать больше добрых дел и еще... чтобы мы смогли сделать эту землю здоровой для возможных детей... Хрен ее с такими политиками оздоровишь!

— Гамлет, что-то с дочерью? — спросила Елизавета.

Оказывается, он вслух говорил: “Инна, Инна...”

— Умер внук… Через шесть часов после рождения. Бабочки дольше живут.

Елизавета убежала, вернулась с Людовиком. Потом они совали ему по сотенной купюре:

— Поезжай в роддом! Может, лекарства нужны какие-то. Вот, возьми.

— Как же вы — все ведь гриппуют...

— Так Кирюта пришла — ты что, не заметил? Она списана с больничного. Давай срочно поезжай!

Он не знал, куда ехать, и вернулся. Позвонил домой — занято. Потом набрал номер сватьи: где роддом? Сватья глупо кудахтала: мол, Инна даже не успела покормить Илью грудью — так и умер голодным ребеночек…

* * *

Время — это и есть та мельница Господа, которая мелет медленно, но все поремалывает. Игнат с премии принес родителям два кило сыру и палку копченой колбасы. Инна после похорон сына взяла щенка и стала за ним усиленно ухаживать. Только чаще приходила и рассказывала сны. То ей снилось, что есть веер будущего: в одном из параллельных миров Илья умер, в другом, в третьем, а потом — жив! И она во сне думает: как хорошо, что существуют параллельные миры! Или: врач якобы ей говорит: “Нужно пять тысяч, чтобы поставить укол, от которого легкие разовьются”. Инна летит домой — все продает и платит деньги. Врач поставил возле нее “УЗИ”, Илье делают укол… и на экране Инна видит, как сначала высунулись веточки, которые на глазах росли, сливались, и вот уже легкие выросли! Дочь рассказывала все это, с такой улыбкой: “Я знаю, что это какая-то дурная фантастика, но ничего мне не говорите такого…”

Мельница Господа перемолола тоску, и Гамлет работал почти так же добросовестно, только вздрагивал, когда заставляли делать… разное. Не хотелось ничего грязного… но как быть?

— Завтра принеси паспорт! — строго приказала Людовик. — Для отчетности.

— Не пугайся ты так! — Кирюта улыбнулась сестрински. — Степняк деньги дает. Для него же сдать в банк.

Каждому вручили по яркому бумажному кубику, перетянутому резинками. Шофёр, который их повез в банк, по-доброму говорил: “Не бойтесь! Я вчера уже сдал. Гладко прошло”. При входе в банк их остановил охранник. Сейчас попросит показать портфель, спросит справку, откуда у меня такие суммы! Гамлет не знал: можно ли отказаться открыть портфель. У честного человека в таких случаях больше боязни... Но горбоносый блондин (не нос, а целое крыло напряженное) пропустил...

Кирюта и Елизавета сразу прижали сумки к барьеру на уровне бедер. Спиной к залу! Словно остались голые после купания и прикрывались. На уровне подсознания — стеснялись делать неправедное...

Если бы в нашей жизни было только много тяжелого! Но в ней еще столько грязного!..

Но тут кассирша закричала:

— Кто от кандидатов?

У Гамлета отлегло от сердца. Значит, все почти легально? “ОТ” кандидатов. Знает, что деньги самих кандидатов? Иначе спросила бы: “Кто — для кандидатов?”

Гамлет после этого стал каким-то вялым, еще более задумчивым, чем обычно. И только прогулки с Витой его по-прежнему радовали. Корявый кусок жизни — в заусенцах — 1999 год — подходил к концу. 19 декабря прошли выборы. Они с Ольгушей голосовали за Похлебкина, конечно. И Похлебкин победил. А Степняк — соответственно — нет.

О том, что штаб Степняка работал всю ночь, сказал Гамлету охранник Тимофей. Наверх подниматься не хотелось. Но надо. “Голос жизни” на замке. Гамлет пошел в штаб — там томность послевыборная, везде отпечаток похмельности. Валяются окурки, листовки. И в это время вошла сияющая старушка Григорьевна:

— А где все? Я письмо принесла — Степняку! Все ошибки проанализировала! На следующих выборах победит. Мы верим в него.

Зыбкость какая-то охватывала Гамлета при взгляде на эту сияющую старушку. Григорьевна вручила ему свое письмо, но не уходила.

— А где они все?

Гамлет пожал плечами и сказал:

— Тогда считать мы стали раны… Они не спали ведь всю ночь. — Тут его осенило наконец. — Какая у вас шуба! Новая?

— Новье, — Григорьевна стояла неустойчиво, как обычно стоят старушки. Им уже не нужно тренироваться в попирании земли — они вот-вот пустятся в другой, очень долгий путь. — Я ведь из семьи раскулаченных, родом из Воронежской области. Правда, окно комнаты выходит на такую липу! Каждый листок, как сердце. Так это все летом. Детей у меня не было. Мужа убили, но в пятницу позвонили из соцзащиты! Спросили мой размер — возможно, дадут шубу. Я не спала с пятницы на субботу, с субботы на воскресенье, только на понедельник немного подремала…

— Дали, значит, — вставил словечко Гамлет, надеясь на скорый уход Григорьевны.

Золотинка добра перевесила все. В этот миг старушка забыла, как целых два государства тому назад у ее семьи отобрали все добро и увезли на подводе. Там сверху лежал полушубок романовский — лучше этой полимерной шубы. Но ей казалось, что она сейчас получила столько добра, что не выживет с непривычки. И тут сработал предохранительный клапан, и излишки полились из глаз.

— Не ожидала, — говорила она свежим, промытым голосом. — Не ожидала.

Гамлет понял, что она выстояла. А могла бы и умереть от страшного натиска везения. Тут Григорьевна приступила к основательному рассказу: хочется дочиста ведь выцедить радость.

— Сначала принесли: велика. Я думала — унесут и с концами. Не отдаю… Тут выносят эту вот… А она еще лучше, темнее. Как настоящая норка, и размер мой. Я расписалась не там, где нужно, потом еще. И бежать! Теплая! — и она, как от невыразимой сладости закрыла глаза.

Тут откуда-то обнаружились все “голосовцы”: Гамлет, идем в ресторан. И они ввалились в благоуханное вкусное пространство, тесное, темное, такое, в общем, обжитое. Над светом работают — прямо режиссеры! То все сияет, а теперь, как храм: чуть теплятся электрические жуки под искуственным виноградом. А в багряном углу стоял, как жрец, официант-геркулес.

— Гамлет, смолоду вещий, как ты думаешь, за что мы будем пить? — спросила Кирюта.

— Не знаю, вижу только, что придется вести тяжелые внутренние бои с бляшками холестерина, — он так отвечал, потому что подали блюдо “Андалузский огонь” — куски мяса обливали коньяком и на глазах у клиентов поджигали, а потом огонь сам потух, а…

— Людовик угощает! — пояснила Елизавета, поправляя на голове особый, нарядныый красно-желтый венок.

Благодарность Гамлета родилась и тут же скончалась, прожив три секунды.

— Купила я машину, — пояснила Людовик, — конечно, предвыборная кампания была тяжелая, нервы все по волокнам, по волокнам вытянула… Но и заработали!

Видно было, что ей есть чем взметнуть.

— При такой дешевизне презервативов, — вдруг добавила Людовик, — чего жена тебе столько нарожала! Машину купить при такой семьище… трудновато.

Недавно Гамлет прочел, как ученые определили настоящий цвет хамелеона — в зеркальную шкатулку его посадили. Оказался зеленым. А как определить настоящий цвет человека? С него требовали тост, он пытался вытолкнуть из себя радость, но не выходило… Пошел мыть руки и подумал: “Смогу же наконец заработать на машину когда-нибудь” И вдруг кипятком обожгло. А всегда из этого крана шла холодная вода! Он постоял в священном ступоре и все понял.

С этого дня Гамлет стал записывать в белую тетрадь разные мысли — не потому, что ему хотелось это делать, а потому, что без этого он уже не мог! Когда хотелось, тогда и расхотелось бы... а здесь было что-то другое, как если бы рождался ребенок, и ему нельзя застрять — надо родиться до конца.

* * *

Например, перед Новым годом он писал: “Бросаю все в алхимическую печь своего сердца, чтобы свинец жизни превратился в золото души” (3ачеркнул, слишком красиво).

Снова писал: “Звонил сегодня Костя (шило в заднице).

— Поздравляю! Желаю!..

— Костя, ты чего — посмотри на календарь — послезавтра надо поздравлять.

— А я купил ящик водки и ящик пива, в дни праздников ничего ведь не происходит. Надо как-то пережить эти скучные дни. Отключаю телефон, не звоните.

Представляю, какой для него ужас — промежуток времени, когда ничего не происходит, не случается никаких скандалов... Он же самый скандальный журналист! Вот и отключается на это время, чтобы всплыть из алкогольной пучины впритык к происшествию”.

* * *

“Ищут национальную идею. А она лежит на поверхности. Российские люди могут делать что-то уникальное: блоху подковать, самый большой в мире дирижабль и т.п., и надо, чтобы они делали это — уникальное, а поточное производство — это весь мир умеет...”

* * *

“Маленькими людьми становятся потом, а в детстве их нет. Значит, надо что-то менять в школьной программе, чтобы не вырастал маленький человек...”

“По новой орфографии будет писаться слитно: “полапельсина”. Это хорошо! Радуют все попытки, подвижки к соединению, может, и Россия не распадется”.

* * *

“Вчера Похлебкин обвинил Степняка в смерти отца своего: якобы старик переживал, когда читал клеветнические статьи в нашей газете... видел ответ Григория в гранках — поражен! Он написал: “Я просто набью Вам морду!” Правка Елизаветы: “Прошу бороться цивилизованными методами”... А сами-то — нецивилизованными. Как это случилось, что журналисты нашего времени употребили свободу слова на слив компромата? Ведь если б все отказались — черные предвыборные технологии не прошли бы?..”

* * *

“Людовик послала меня в областную Думу — брать интервью у С. Там почему-то сидел сын, мальчик лет девяти, и вот он смотрел на меня таким недетским странным взглядом: “Что бы мне с тобой сделать? убить тебя, что ли?” Я такие презрительные взгляды встречаю, когда стою на перекрестке и машины стоят (горит левый поворот). Новые русские брезгливо смотрят на пешеходов. Ну и что? Всех ждет еще Божий суд”.

* * *

“Выбрали Путина президентом, мы с Ольгушей голосовали за Явлинского. Но народ можно понять: это реакция на фамилию (“путь”, “путный”). Надо молиться за свою родину, а я не молюсь!” Сбоку — “Буду”.

* * *

“Охранник Тимофей любит слово “эксцесс” (“только без эксцессов!”). Говорит: “ это сочетание звуков — словно шелковое на языке”.

* * *

“Главная тема XX века — тема боли, сейчас снова больно от лжи, потому что на ней ничего построить нельзя. Ложь — песок...”

* * *

“Перечитывал Гоголя. Раньше я считал, что загадка русской души — это наша затратная экономика. А сейчас так думаю: российский менталитет — это шинель Акакия Акакиевича (отобрали, и все! На Западе можно новую сшить, а у нас уже нет денег, не осталось сил и т.д.). Власти России много веков угнетали народ, а сейчас потребовали, чтобы люди стали предприимчивыми. Нет, нужно, чтоб государство первым что-то дало людям! И тогда они начнут оживать...”

* * *

“Рауф смотрел фотографии в журнале — там было несколько обнаженок. Людовик взяла и спросила сына: “Какая тебе больше нравится?” — “Но я ведь женат!” — ответил он. (А я и не знал, что Федор женился).”

* * *

“О зле нельзя много говорить — оно активно и соблазнительно (проявление личного начала — демонического), сначала говорят о зле, а потом — оно само... через нас”.

* * *

“Юноша (пьяный?) кричит вечером на весь Комсомольский проспект: “Убейте меня — я девственник!” Вита его облаяла как следует”.

* * *

“Элеоноре на работу позвонил сын восьми лет. А я и не знал, что у нее есть сын.

— Мама, я продам нашу кошку и куплю лизун!

— Нет! Продай свои игрушки, свою одежду, а кошку — не смей!

Молодец!.. Еще узнал случайно, что Валерик заплатил десять тысяч за операцию (матери нужно было что-то удалить). А я думал, что Валерик... Неважно. Тайна личности — в личном выборе человека”.

* * *

“Вчера приезжал Веня, отремонтировал кран... Он вступает в “ЕДИНСТВО”. Говорит так:

— Что значит вступаю — заставляют! Иначе с руководящей должности придется уйти. Жена — директор школы, ее тоже заставили.

Неужели СССР возвращается и будет тоталитаризм?”

* * *

У Гамлета под окном разлилась символическая лужа, по которой он привык измерять количество демократии в стране, как только все хорошо — лужу засыпают, сухо. Но с убыванием демократии лужа снова разливается, недавно, например, вроде все успокоилось с НТВ (Гусинского выпустили), но лужа не убывала! Потом раз!.. Всплыл документ: акции взамен на свободу! Закрыть или отнять частные телеканалы хотят. Лужа не ошиблась. Костя устраивает митинг... а мне пора уходить из “Голоса”... Давайте устроим акцию захоронения берестяных табличек — для будущих веков. Тимофея позовем, чтобы от скинхедов нас охранял.

* * *

Гамлет бормотал: даже у электрона есть свобода воли, господа! А вы нас хотите лишить свободы слова... Поздно! Время тоталитарных режимов прошло. А как же в семнадцатом? Кто думал, что после серебряного века в России будет сталинизм! Но многие поэты серебряного века сами призывали дьявола — вот он и пришел!

Но свобода слова проникла в массы глубже, чем думает власть. Раньше опрос на улице: наши мекают-бекают, боятся слово сказать. А посмотришь опрос на улицах Запада — они разливаются соловьем, теперь же и у нас, на пермских тротуарах, люди говорят без оглядки, все, что думают, искренне, иногда — зло! Весь вопрос: надолго ли это? Испугаются первых арестов и замолкнут снова? Или не испугаются?

Московские телевизионщики упрямо твердят нынче, что демократия делается в Москве, но у Белого дома во время путча были трое пермяков, переехавших в столицу! Да еще Костя специально улетел туда, чтобы в ряды защитников влиться. А если поспрашивать, то много бывших провинциалов, наверное, было...

Почему в Перми все так посконно-серьезно? Нет, например, газеты “Утренний пельмень”? Потому что навек мы по-провинциальному ущемлены? И думаем: если вдруг сглупим, то за кого нас будут считать.

Он начал писать: “Любое нормальное слово — оно вообще любящее! А те метки, призраки слов, которые в газетах сейчас — это просто инструмент для обтачивания мозгов, душ, стружка так и вьется из-под умирающей души... из-под газетного резца”.

Нет, все стало меняться после гибели подлодки “Курск” — журналисты были снова с народом, его горем. Даже Степняк, празднуя свой день рождения в редакции, сначала предложил выпить за упокой душ моряков, погибших в Баренцевом море...

* * *

В понедельник Ольгуша проснулась от странных звуков.

— Что это звякает?

— Тут я… — подал голос Гамлет, — отжимаюсь. Крестик о пол ударяет (передвигает крестик на спину).

— В последний раз я слышала такие звуки перед... синдромом грушевидной мышцы. Значит, ты выздоравливаешь.

— Значит.

— Но Виту я выгуляю — мне нужен моцион.

— Хорошо.

Гамлет вышел на пробежку. Навстречу шел Игнат с двумя ведрами мусора (он снимал комнату в соседнем доме). Лицо сына сияло желтыми кругами возле глаз, весело-злобных.

— Избили, когда шел домой — отмечали вступление Чупракова в “Единство”, — сын разматывал часть своей биографии вне родительского дома.

“Пожелтели уже синяки, значит, не каждый день бьют”, — мощным рывком, так что захрустели все суставы души, Гамлет заставил себя повернуть на хорошую дорогу размышлений.

Слегка поныривая вперед, он сделал вокруг сына два оборота, затем хлопнул по плечу: “Молодец, еще работаешь! Сколько продержишься — все твое!” Ну и солнце, выглянувшее из-за насморочной тучи, тоже потрепало Игната своей длинной янтарной рукой…

С тяжелыми мыслями Гамлет бежал первый круг. Как обычно, вороны брезгливо отходили со школьной дорожки: “Опять этот дурак побежал. Не дают постоять спокойно, в тишине утра. Ну, надеемся, что на второй круг его не хватит!” Когда он пошел на второй круг, вороны уже сидели на заборе с таким видом: “Бегают тут разные... Но на третий-то круг тебя не хватит? Мы взываем к твоему благоразумию!” Когда Гамлет в третий раз появился возле птиц, они уже улетали, оглядываясь и словно говоря: “Ну, у этого полудурка теперь это надолго”. — “А все-таки жизнь-то ничего?” — “Не очень”. Так, переговариваясь, они летели, набирая высоту.

Ольгуша шла навстречу с Витой, при виде улыбки жены словно какая-то пробка вылетела у Гамлета из груди, и она, грудь, начала широко дышать.

— Раздался телефонный звонок...

— И это снова “аварийку”?

— Нет. Спросили ателье “Луч”!

— Вот видишь... уже “Луч”!

* * *

Журнальный зал | Арион, 2003 N4 | Нина Горланова

Бедность, конечно, не сахар,

но зато как легко

размораживать холодильник!

В детстве я спала с бабушкой,

потом - с мужем,

теперь - с котом.

В мастерской по ремонту

одинокие туфли

еще не потеряли надежды…

Птицы в четыре утра

Говорят шепотом:

"Тише, пусть бескрылые поспят".

Ангел несет самолет.

Думают люди: мотор.

Ангел машину ведет,

Кажется только: шофер.

Ангельский абрис крыла

Я различаю повсюду.

Мама меня родила -

Ангелы мыли посуду.

* * *

Журнальный зал | Знамя, 2003 N9 | Нина ГОРЛАНОВА

Варе было шестнадцать лет, когда ей поставили длинный, сложный диагноз. Она там ничего не поняла, кроме последних слов: “средней степени, сложной этиологии”.

— В переводе на русский это значит: мы сами ни фига не понимаем, — соседка по палате прикнопливала фотографию артиста Крючкова с лицом непьющего отца (она была Надежда во всех смыслах, потому что говорила: “Ничего! Все выздоровеем, еще и в Кишинев съездим. Говорят, что Кишинев — это маленький Париж”).

Варю навестила Мариэтка:

— Здесь конди, а вот вишневое варенье.

Варя угостила Надежду, которая все время или говорила или напевала. Молчать она не умела. Про Мариэтку сразу заметила: “Вся кружевная и дочь генерала. Не встает с постели, пока ей в рот не положат кусочек шоколада”. Мариэтка — не дочь генерала! Но и генерала — от промышленности. Ее отец — замдиректора кондитерской фабрики. И шоколад там всегда есть.

В столовой Варя угощала вареньем соседей, а сама выкладывала на столе сердце из вишневых косточек. Когда последняя косточка легла на свое место в “сердце”, к ним посадили больного с лицом веселого филина. (Через тридцать с лишним лет, в девяностых, такое лицо Варя увидит у Ельцина, счастливо перенесшего операцию на сердце — покажут по телевидению, как родные прогуливают Бориса Николаевича. Эта веселость — веселость после пережитой опасной боли, вот что она означала на самом деле).

А пока Варя с удивлением глядела на новенького. И кстати, когда же будет пробегающе-убегающая девушка в спортивном костюме? И вот она тут: схватила солонку, извинилась, посмотрела на веселого больного, унеслась куда-то, принеслась, поставила солонку на место, посмотрела на Варино сердце из вишневых косточек: “У вас три линии идут от безымянного пальца?”. Снова исчезла. Странная завитушка жизни, есть такие люди — орнамент.

В это время “филин” встретился с Варей взглядом, и она поняла, что веселье слоеное. Там есть вопрос: “Стоит ли жить на свете?”. И есть ответ: “Не стоит”. Однако веселая птичья гримаса надежно заслоняла...

Но почему-то вдруг показалось, что воздуха стало больше! Легко задышалось. Он микро-микро... проявил, а от его внимания уже весь стол расцвел мальво-розами. Это Варя собрала у всех вишневые косточки и пустила куститься и цвести крупные бутоны.

Ночью Варе приснилось, что она танцует в комнате, вдруг ей не стало хватать воздуха, и сверху опустилась огромная рука, которая дает ей этот воздух. Тут Варя захотела поиграть, и рука дала ей плюшевого мишку. Она покачала игрушку и захотела любить руку: стала ласкать ее, гладить, прижимать к щеке, но рука вырвалась. Варя подпрыгнула и поцеловала руку, но та в ответ начала бить ее, и пребольно! Варя молитвенно умоляет руку не бить и просыпается...

Через пять минут она от Надежды узнала кое-что про нового соседа по столу: у него некрасивая фамилия — Дыкин, год назад похоронил жену, умершую родами, на руках два сына-близнеца, ему под тридцать, офицер. Попал сюда с сердечным приступом... Богатые родственники приезжают к нему на машине.

Узнавать что-то об окружающих было ее, Надежды, слабостью. Она так и приговаривала:

— Маленькие слабости большой женщины.

Вскоре, придя из сестринской, она рассказала про Дыкина еще вот что: он зашел к медсестрам с таблетками на ладони и спросил: “Я забыл, как их принимать: под язык, на язык или запить?”.

Варя по привычке пораньше пришла к завтраку и встала у окна с открытой форточкой. Она знала: когда появятся все, форточку закроют. Ну и что... сегодня это уже не важно: дышалось полной грудью и казалось, что так будет всегда. Словно в воздухе счастье переплескивалось. К ней подошел Дыкин и сказал:

— Странная нынче весна: без ручейков... снег в один день ушел в землю.

Издалека высвистывала какая-то птица, подавая сигналы, похожие на дудку спортивного арбитра: фу-фу, фу-фу! Звуки ударялись о стекло, а Дыкин рядом стоит, и все это плюсуется, плюсуется, и на волне стеклянных звуков Варю сносит в сторону, на некую поляну, и словно уже лето... Вдруг появилась пробегающая-убегающая девушка, закрыла форточку.

— А я думала: целуются. Хочется увидеть, как целуются, не в кино, а на самом деле! У вас этрусский профиль, вы знаете? Нос и лоб на одной линии, — она встала на цыпочки, взяла затылок Дыкина в руки и повернула его голову так, чтоб Варе был виден профиль, и улетела.

Варя вопросительно посмотрела на этот профиль, и он ответил:

— Меня зовут Сергей. Я еще вчера заметил, какие у вас длинные зеленые глаза.

Варя сняла очки:

— Без очков глаза не такие длинные. Меня зовут Варя.

— Слушайте, сутки назад я думал, что умираю... а сегодня легче.

— И мне. Чтобы силы появились, начнем завтракать!

Варя поняла, что такое любовь — это мгновенное взросление! Она легко представляла себя женщиной лет сорока с кипой сушеного укропа, похожего на огромный веник, призванный дать аромат целому миллиону семейных борщей.

— А в котлеты не булку добавляю, а галеты, замоченные в молоке, — повествуя нараспев, учила Надежда-во-всех-смыслах (с таким видом, с каким читают монолог Гамлета “Быть или не быть”).

Варя внимала, оторвавшись от Пастернака (“И воздух синь, как узелок в руке, у выписавшегося из больницы” — это Мариэтка переписала, они вместе готовились поступать).

— Я визуально зависима, — продолжала Надежда, — поэтому в борщ зелень не режу, а кладу укроп веточкой — в тарелку прямо...

Работала Надежда машинисткой в каком-то научно-исследовательском институте и, видимо, там почерпнула разные выражения, вроде этого — “визуально зависима”. В то же время слово “любовь” она произносила по-пермски: ЛЮБОФ (твердо в конце).

— Какая такая любоФ, где она? — риторически вопрошала соседка по палате. — То есть ты-то еще можешь полюбить, а вот чтобы тебя!..

Варя сама не знала, откуда у нее берутся взрослые выражения, но она их произносила, их было немало в эти дни. Были не только слова, но и поступки. Например, она заметила, что тапочки у него порвались в одном месте — взяла и зашила. Это было объяснением известно в чем. И стало хорошо. Для нее время стало надвременным, превратилось в покой, несмотря на эту пробегающе-убегающую девушку, всегда некстати появляющуюся возле них.

Через день Надежда предложила Варе тушь для ресниц, и Дыкин спросил: “Ты накрасилась? Зачем?”.

— Ну... должна же я быть готова к тому, чтобы нравиться кому-то, если ты меня бросишь!

— Я тебя не бросишь, я тебя любишь, — ответил он и вдруг поцеловал Варю.

Они стояли за шторой в столовой. У поцелуя был вкус черешни и детства. Тут что-то не так, думала Варя, ведь я вступила во взрослую жизнь. И вдруг ее осенило: это понарошке, может, он поцеловал ее, как ребенка! Или это шутка, как неправильное согласование: “Я тебя любишь”... Но! Ведь воздуха еще больше стало, значит, не шутка?

Как быстро потом все для всех раскрылось. Сначала с нею строго поговорил отец:

— Представь: у тебя будет фамилия — Дыкина!

— При чем тут фамилия-то?

— Ну, Варя, тебе ведь учиться надо, ты же хотела в педагогический... и как ты в 16 лет будешь растить двух детей-то!

— Ах-ах, ужасы царизма, — так шутить Варя научилась у Мариэтки.

И тогда отец пообещал купить... золотые сережки, если Варя одумается. Это обещание много сказало ей, ведь мама была на инвалидности, из-за этого и перебрались в Пермь из деревни, чтоб чаще она могла обследоваться... Бабушка с трудом привыкала к городу, каждый день спрашивала: “А помните: наши поросята ходили в стаде с коровами? Ничьи не ходили, а наши ходили!”. Бабушка недавно умерла, перед смертью (ей было за семьдесят) в ночнушке пошла на мороз: корову доить. С трудом уговорили вернуться. “Корова не доена!” — “Корову продали, мы в Перми!” — “Зачем продали?!”

И вдруг — золотые сережки! Но Сережа дороже всех сережек на свете.

— Что с тобой? — спрашивала в третий раз Надежда Ивановна. — Бедой надо делиться, таким образом изживать ее. У вас что: уже были отношения — особенно в некоторых моментах?

— Лишь в некоторых...

За обедом пожилой сосед-татарин к слову рассказал историю о том, как однажды он тонул и взмолился: “Русский Бог Колька, помоги!”. И Николай Угодник помог: сразу силы появились, выплыл.

Варя мысленно тотчас взмолилась: Николай Угодник, помоги мне выплыть... нам!

А все стекалось в одни уши — Надеждины. Она, оказывается, слышала, как мать говорила Дыкину: “Зачем тебе эта больная, сердечница! В холодную погоду как синявка будет! Страшно посмотреть”. И голос у матери шел, как из проржавевшей трубы, добавила Надежда.

И воздух синь, как узелок в руке... Воздуху хорошо, про него не скажут: как синявка. И с тех пор Варя всегда приглядывалась к цвету своей кожи в зеркале, особенно отвергая красное (в красном я зеленая, говорила в магазине, выбирая одежду).

В тот же день Дыкин сказал, что его сегодня переводят в другую больницу.

— Что ты молчишь, Варя? Пятнадцать минут молчишь!

— Прошло 15 минут? А там у меня прошла целая вечность.

— Где ТАМ?

— Не знаю. Там...

Он стал похож на печального филина, сунул ей бумажку с номером своего телефона. Что у нее нет телефона, Сережа знал. Дать адрес Варя не могла — не смела ослушаться, отца она боялась. Когда за Сережей приехали, пожилая нянечка ему пожелала:

— Здоровья кулек вам!

Он улыбнулся, не разжимая губ.

А потом Варя в окно смотрела на машину, которая увозит воздух...

Когда ее выписали, Варя на улице снимала очки, чтоб нечаянно его не увидеть. Ходила и смотрела на расплывчатый мир. “Если б ему икалось, когда я о нем думаю, он бы давно умер от икоты”.

...однажды она мылась в ванне, и одну золотую сережку унесло струей воды. Варя испугалась: ой, попадет от отца. Мариэтка в день стипендии повела ее в ломбард: купить похожие. Выбирали, Варя надевала, примеряла... нет, не то, нет. Она стояла перед зеркалом и по диагонали скользила глазами вверх: да, она — вечный гадкий утенок! Расцветала на время в больнице, а как Сережу отобрали, снова завяла. Вот! Одни сережки похожи, но стоят так дорого, нет-нет, не надо. Отправились в ювелирный и там...

...были схвачены милиционерами. Оказывается, их уже ждали: Варя не заметила под волосами одну сережку — ушла из ломбарда с нею. Как-то они страшно кричали, милиционеры: “Держите воровку!”.

— Ну, подумаешь, ужасы царизма, — успокаивала ее потом Мариэтка.

Однако Варя именно в этот вечер не выдержала — подошла к его, Дыкина, дому, вычислила балкон: шкура медведя проветривается. Значит, жизнь продолжается... Не умер, даже шкуру проветривает.

Так, тут пора сказать о Рыхлове, неудавшемся японисте. Он учился в Москве, что-то не пошло, перевелся в Пермский пединститут на русское отделение. Но главное: похож на Дыкина! В группе он произвел такой переворот, что стали говорить: это было до Рыхлова, а это было после приезда Рыхлова! В компании Рыхлова одним из развлечений было — любование струей воды, бегущей из крана (то ли подражание японцам, часами любующимся горой Фудзи, то ли прикол, не понять). Мариэтка говорила:

— Он всем в морду сует свою тонкость и хочет унизить за то, что все не такие тонкие, как он. И этим он отменяет свою тонкость! А однажды я зашла случайно на кухню Рыхловых, где курила чисто мужская компания, и услышала кусок разговора о поллюциях: кто-то такой сон видел, что сперма до потолка летела, мол...

Но что делать, если Варя расцветает, слушая перлы из коллекции Рыхлова. Он собирал графоманские строки про лошадей. “И хотя у князя тело и стонало и болело, но вскочило на коня”. Или: “Конь как другой” (тема для курсовой). Наконец самое последнее приобретение: “Третьим в конной скульптуре была лошадь” (это Варина уже находка — из газет). Она продолжала думать о Дыкине, но одно уже не мешало любить Колю Рыхлова: это просто было как бы на разных полочках.

Самое большое удовольствие для Рыхлова: играть в дегустаторов. Брали обыкновенный портвейн и тщательно исследовали: “Цитрусовая компонента, кажется” — “Извините, я сегодня не в носе, коллега” — “Нет, мне показалось, что цитрусовая, на самом деле эта горьковатость — можжевеловая сущность...” И: “Жалею, что у меня нет полуметрового горла со вкусовыми сосочками”.

В свадебное путешествие Рыхлов и Варя отправились в Москву. И муж там так напился, что пришлось откачивать. Еще разбил банку со сливовым компотом на эскалаторе, всех забрызгал, оштрафовали... Почему была с ними эта банка, уже не хотелось вспоминать, напрягаться. Вскоре на рыбалке он бросал в реку прикорм и так сильно взмахнул рукой, что слетело обручальное кольцо — нырял, но не нашел.

Рыхлов уже скоро мог подбросить себя под дверь их квартиры, когда напьется. Открываешь дверь, а с той стороны что-то мешает. Это “что-то” — муж. Но похож на Дыкина, и Варя терпела, тем более что была беременна. Хотелось, чтоб родился сын, похожий на Сережу. Но родилась дочь. Назвали: Маша.

— Коля, ты бы убавил — печень испортишь...

— Какая печень! У меня никаких снов с фекалиями.

— Да-да, твоя печень — лебединый стан!

На работе он держался, умел льстить под видом критики: “Какой у нас шеф — никуда не годный — того и гляди: залетит в какую-нибудь историю, для него и для нас опасную! Решил издавать хрестоматию по Серебряному веку! Мечта, но... как бы за такую смелость он не пострадал”. Слушая мужа, думала: “Медаль бы Хлестакова выпустить и вручать таким... с другой стороны — Чичиков”. Каждую копейку прятал себе на выпивку. Дома он ничего не мог сделать, про таких Надежда говорила когда-то: “Обе руки левые”. Часто Варя вспоминала свою соседку по палате — жалела, что не сохранила связи.

Потом работы мужа стали меняться чуть ли не каждые два месяца. Последнее запомнилось: Рыхлов — секретарем в суде. Хвастался, что каждый день ставит в коридоре букет цветов (с клумбы), чтоб люди перед уходом в зону видели живые цветы... Все же он внутри хороший, подумала Варя и развелась с ним. Она знала, что на самом деле эта “хорошесть”, как томный налет на сливе: быстро стирается (после третьей рюмки).

Варя старалась в выходные меньше видеть бывшего мужа: все время ныряла в финансовых океанах (репетировала по русскому языку), изредка вынося в зубах на семейный берег трепещущую добычу. Учеников было много. Интеллигентный человек — это тот, кто слово “интеллигентный” пишет без ошибок. Было престижно быть интеллигентным.

Однокомнатную квартиру разменять не удавалось. Рыхлов делал мелкие гадости: то покрасит полкухни, то включит с утра магнитофон с музыкой из пощечин: буквально — шлепки минуты четыре, вынести трудно. Но при этом не у Вари, а у Рыхлова появилась фраза: “Я человек выдержанный, но скоро не выдержу и...”. Она не стала дожидаться, что же за “и” ожидается... Для начала уехала в санаторий, оставив Машу с родителями.

Не важно, как она в Москве познакомилась с англичанином. Потом сама вытеснила это из памяти, хотя подаренная им футболка европейского цвета (кирпичный-не кирпичный) кое-что порой напоминала. Например, что он с акцентом произносил слово “любовь” и получалось тоже твердо на конце: “ЛЮБОФ”... Горби вон вообще говорил с украинским акцентом? “ЛЮБОУ”, и всем это нравилось. Когда гуляли с англичанином, Варя сорвала ветку с цветущего неизвестного куста. Англичанин так посмотрел на нее, что стало понятно: все, у них там никто веток не срывает... Еще, правда, долго помнила его слова: два друга говорят: “Мы отчасти в раю живем, у нас русские жены”.

Потом, во время рыночной эпохи, когда поездки стали возможны, она копила именно на Англию. Но на шнурке от ботинка, как говорят англичане, не поедешь (деньги сгорели во время дефолта). А Мариэтка дважды уже побывала в Англии. Говорила, что там ей особенно хорошо, словно в каком-то из прошлых рождений она была англичанкой. Работала она редактором милицейских диссертаций и сводок, ее на руках носили, задаривали французскими духами. Вот что значит простое знание русского языка, но в милиции. Иногда подруга звонила Варе и спрашивала, как писать: двухячеЕчный или двухячеЯчный.

— А это о чем?

— Даю объявление: туалет куплю на дачу...

Семья Мариэтки сильно разрослась: сыновья женились рано, два внука. Старшая невестка писала стихи, в доме появлялись питерские митьки. Один рассказывал:

— На Невском сидит мужик с ящиком, вытаращив глаза: “Исцеляю, б..., возвращаю на х... здоровье! А на ящике какие-то пузырьки с жидкостью.

Митьку было за сорок, и он вызвался проводить Варю. Она отказалась. Шла домой, и вдруг в голове появилась такая фраза: “Вы мне отснились, Дыкин!” В самом деле, давно уже он не снился.

В это время Варя репетировала дочку директора цирка. Занимались в его кабинете. Извинившись, вошел ветеринар и стал звонить по телефону. На руке у него не было пальцев, как у Ельцина. Куда-то наскоро сообщив, что выезжает, он неторопливо стал рассказывать:

— Питона тигрового лечил, они его, бедного, замучили донельзя. Мое мнение такое: не можешь животному обеспечить человеческие условия, не бери!

— А питон не сдавливает артиста во время выступления? — спросила Варя.

— Ему это на фиг не нужно, ему бы куда-нибудь убежать, в уголке полежать. Он сбегает, а они перехватывают и притворяются, что борются с ним.

От мужчины отделилось облако и укутало Варю. Подумала: от усталости, немного сознание сбоит, Рыхлов в последнее время совсем не дает спать, ходун на него находит ночью: в кисок, из киоска, снова в киоск...

— А почему питон здесь такой неагрессивный? — спросила Варя.

— Пятая кладка в неволе.

Так вот почему я потеряла аппетит — в неволе... Варя никак не могла разменять квартиру с бывшим мужем. И вдруг почувствовала, что хочет есть! Спасибо, Всева! Так звали ветеринара (Всеволод). Хотя он тоже произносил “ЛЮБОФ”, но Варя уже по ТВ смотрела интервью с Барбарой Брыльской, которая с польским акцентом так вкусно тянула “любофф”. Всева был холост и называл себя принципиальным холостяком, при этом приглашал Варю то в цирк (с дочкой), то в ресторан. Тогда зачем он твердит, что принципиальный холостяк? Мариэтка ответила так:

— Ты ловишь его на противоречиях и думаешь: что же может быть между мужчиной и женщиной, которая ловит его на противоречиях?

Через неделю Варя с Машей переехали к Всеве в его двухкомнатную квартиру, где он сразу же затеял смену ванны:

— Чугун держит тепло, а в железо набрал воды — быстро остыла.

— Но почему ты для себя не менял железо на чугун?

— Для себя не обязательно, а для Маши нужно. Как и лампу новую купить. Старая настольная — с маленьким цоколем, поэтому перегорает быстро.

Варя почувствовала такую свежесть всего, словно мир только в прошлую среду создан для тебя и для твоей дочки. В зимние каникулы поехала наконец на Белую Гору. Учителям дали бесплатный автобус. Когда подъезжали, экскурсоводша вдруг сказала:

— Знаете, есть такая примета: если у сидящих в автобусе много грехов, то гора не видна.

— Да откуда грехи у учителей, какие у нас грехи! — загалдели вокруг.

Но автобус начал медленно подниматься, а гора не видна! Туман ее враз покрыл... Все бросились исповедываться, как только приехали, но Варя не решилась. Только купила икону Богородицы “Умиление”.

Но скоро начались проблемы с Машей, Махой, как звали ее друзья, у них нынче все Махи и Дахи, а Варе это не очень нравилось, потому что для нее Маха — это “Обнаженная Маха” у Гойи. Но если бы только это! Нет, уже с первых дней университета у дочери появилась на устах формула: “Учись учиться не учась”. Варя не спорила, вон и Гаспаров пишет, что “умение студента, не читая, рассказать о художественном произведении, тоже входит в профессиональные качества”. Это им на курсах повышения квалификации цитировали... В летнюю сессию Маша провалила два экзамена, но говорила, что это ничего, ведь по основнухе она сдает!

И вдруг — ушла в секту “День и ночь”! Рано вернулась с фольклорной практики: якобы старушки отказываются петь, потому что пост. Пожилые люди уже уверовали, а начальство в вузе этого не учитывает — отправляют студентов по старым советским срокам в деревню... Все это звучало убедительно. Но вечером Маша не пришла ночевать. Потом позвонила, что она у Матери-Смерти...

Утром Варя поехала туда, плакала, совала дочери икону Богородицы, но Маша выбросила икону в форточку.

— У них в секте копилка в виде... гроба. Гроб-копилка! — рассказывала Варя в милиции. — Прорезь срерху. Отец-день, мать-смерть... И в самом деле — смерть! Они ведь требуют, чтоб дети отсудили свою часть квартиры, передали в секту.

В милиции отвечали: нынче свобода, все совершеннолетние, собираются по своему желанию, порядок не нарушают, сделать ничего нельзя.

— К Богу надо сделать три шага над пропастью, — проговорила внятно Мариэтка.

Ей в школе книги подписывали: “Мариэтте-Рахметову”, считали железной, а уверовала раньше всех.

И Варя, попостившись три дня, отправилась к первой исповеди. Особая светопись в церкви — от витражей, золотой фон на иконах, символизирующий собою беспредельное пространство и покой, все это напомнило ей то состояние, какое было в больнице, с Дыкиным. Нет, не так, а лучше! После причастия три дня не болело сердце, а потом снова как накатит: тоска, жить не хочется, Маша вернулась домой, но чужая и все требует-требует: дубленку такую и именно такую, дорогую... Раньше Варя с бедными, но способными учениками занималась бесплатно, а теперь столько денег нужно! Всева раздражает своим “кого”. (“Без десяти девять”. — “Кого без десяти! Без пяти!” — “Давай спать!” — “Кого спать! Посмотрим кино”)...

В осенние каникулы собиралась обследовать сердце, но директриса их гимназии заставила четыре дня сидеть на психотренинге. Учили в рамочку из незабудок поместить то, что не нравится, и тогда это будет нравиться. ЧТО бы вы поместили сейчас в рамочку? — Четырехдневный психотренинг, — не удержалась Варя. (Она понимала: это все пригодится, но если бы однодневный психотренинг, учителям так нужен перерыв-передых).

Мариэтка считала, что тоска — от климакса. Варя подумала: если бы писать пьесу о своей жизни, то в этом месте по сцене должна пройти Ахматова, мимоходом бросив: “Климакс — это вопрос интеллекта”...

Огромный кондуктор в автобусе двигался осторожно, как ледокол, оставляя вкруг себя завихрения пассажиров. И вдруг из завихрения кто-то тронул Варю за плечо: сначала она не поняла, кто эта седая смутно знакомая женщина, но та сразу напомнила: “Я — Надежда. Про Дыкина знаешь что-нибудь?” — “Нет, а вы как вообще?” — “Петь не могу, только возьму высокую ноту — сразу давление поднимается”.

Зашли в кафе, взяли по бокалу вина. Варя произнесла нечто вроде тоста:

— Нас здесь двое, и одна — Надежда. Предлагаю выпить за то, чтобы надежды всегда было не менее 50 процентов!

— Недавно хотела санитаркой устроиться в нашу больницу, помнишь ее? Сразу дали тесты заполнить — на 6 страницах. Сколько знаете иностранных языков, назовите три отрицательных качества человека... И все это надо на компьютере!

— Санитарке на компьютере? Зачем?

— Глобализация, что ли... Погубит она нас?

— Нет, муж говорит, что спасет. У физиков идея: зонтик из фольги на орбите. Это ослабит солнечное излучение. Но для этого нужно глобально объединиться.

После второго бокала они рассказали друг другу вкратце свои жизни. Вокруг верещали пейджеры, звонили сотовые. В кафе трудно разговаривать. Вдруг Варя увидела на соседнем сидении сотовый. Кто-то забыл.

— Нашла сотовый. Батюшка говорил: мало делаю добрых дел, поэтому тоска. Отдам вот, позвонит ведь хозяин.

И тут же раздался ожидаемый звонок: сколько вы хотите за это? Варя сначала не поняла, а потом сказала, что ничего не хочет, так отдаст — совершенно бесплатно.

— Вас, как подснежник фиолетовый в Закамске, в Красную книгу надо занести! — сказал молодой человек. — Ну, хорэ, не берете деньги — вот вам моя визитка, вдруг понадобится машина, кого-то куда-то.. я раз-другой — пригожусь вам.

— Да, будет нужна, муж затеял ремонт, надо кое-что подвезти...

Ремонт хотели делать вдвоем, но Варя — холерик, а Всева — меланхолик, он все делает медленно, хотя и обстоятельно. Мы разведемся во время этого ремонта, сказал он. Давай лучше наймем. И вот Варя смотрит в предложенную визитку: “Дыкин Виталий Сергеевич”. А телефон Сергея Дыкина вы знаете?

Она позвонила в тот же вечер — от Мариэтки. Тут нужно сказать, что Мариэтку в это время бросил муж: по Интернету его отыскала первая любовь, и он ушел к ней. Но Мариэтка верила, что муж вернется: по Интернету переписываться — это вам не обеды готовить, не белье гладить, а как увидит, какова реальность, так захочется ему привычного быта (заранее заявляем, что она оказалась права: муж вскоре вернулся).

— Слушай, ты — вечный гадкий утенок! — говорила Мариэтка, пока муж еще не вернулся, готовая уступить свою квартиру на два часа подруге с Дыкиным. — Опять расцвела на моих глазах! А ведь еще вчера говорила: “что-то вроде лета” — не въезжала во времена года из-за своей депрессии.

— Просто, понимаешь: уже казалось, что я гребу против течения. Трудно было все: встать с постели, выйти из дому. А вдруг жизнь снова изменилась, и я опять плыву по течению, то есть легко стало.

Только один момент омрачил это: Всева читал газету, задумался, долго держал очки в руках, и вдруг газета задымилась, пришлось тушить водой. У Вари внутри что-то защемило: завтра встреча с Дыкиным, а что будет с мужем?

Дыкин два раза сказал по телефону, что он — Рыба по гороскопу. Если бы Варя задумала написать пьесу про их любовь, однажды герой вошел бы в облике рыбы.

Он вошел и сразу протянул букет: семь кремовых роз.

— Сережа, спасибо! Это ведь очень дорого?

— Думал, как тебе угодить...

— С этого места поподробнее, пожалуйста!

— Черные дерут, конечно, но для тебя не жалею! — пукающий звук губ у него раздражил ее менее, чем слова про черных.

— Ты что: расист?

— Первый тост: за шагающие экскаваторы!

Она подумала, что от волнения Дыкин не в себе просто, да и от трех глотков вина стало тепло в груди. Сказала ответный тост:

— Чтоб жизнь была похожа на этот золотой корень, — и ни слова о том, что муж настойку делал. — Принимаешь в малом количестве, а эффект какой! А то жизнь мы принимаем в огромных количествах, а где эффект...

А у Мариэтки сухие розы лежат в вазах по всей квартире. Дыкин берет горсть и рассыпает по дивану, вторую горсть проливает на Варю. Она думала, что за этим последует как минимум поцелуй. Но Дыкин вдруг начал считать свой пульс, красиво подняв руку, а потом налил полные бокалы:

— Третий тост: за шагающие экскаваторы!

Она уже окончательно ничего не понимала! При чем тут шагающие экскаваторы? Посмотрела на часы, изобразила смятение, закричала: “Ой, опоздаю, попадет”, — и быстро начала обуваться.

Дома сидели туркмены. Сафар-Мурад приехал лечить жену от бесплодия и привез инструменты, чтоб ремонтом зарабатывать на лекарства. Где их нашел Всева, Варя не стала уточнять. Молодая туркменская пара уже приготовила плов, от которого не то чтобы кружилась голова, но уже и кружилась немного.

— В фирма дали тлефон... дом, там одни только джип много во двор!

— Да уж, кто в таком доме будет комнаты сдавать! Варя, а пусть они пока живут у нас — ремонт делают? — спросил Всева.

— Конечно!

На другой день она гуляла с собакой, Дыкин подошел. Как он ее нашел?

— Варя, я поговорил с Мариэттой! Мы завтра можем еще встретиться там! Ой, какая смешная, — и он пальцем показал на собаку, захохотал. — Фиолетовый язык!

А чау-чау не выносит, когда над нею смеются. И Фудзи сразу окаменела — ну ни с места. Пришлось на руках нести ее домой. Но и дома она весь вечер капризничала, не ела, залезла под кровать, не вылазит. Даже с руки не брала ничего.

Всева что-то вдруг словно почувствовал и начал подозрительно коситься на жену. Варя срочно включила телевизор:

— Люблю такую музыку, как разговор: то один инструмент вступит, то другой... Но если хочешь, я переключу. Смотри-ка: даже Индия обогнала нас по уровню жизни!

— Индия нам поможет, — ответил муж.

— Ладно, пойду проверять сочинения.

Один девятиклассник написал: “У Онегина была разочарованность в книгах, в свете, в любви. Это бывает — такая усталость от любви (за собой я что-то такого не замечал)”. И я, подумала Варя и поставила пятерку. Главное, она чувствовала, что Дыкин — никто и ничто по сравнению с ее Всевой! Но без этой встречи не понимала ничего. А теперь? А что теперь? А то, что вчера увидела, как старушка приклеивает объявление к столбу: “Потерялся дедушка, 82 года. Особые приметы: с палочкой, хромой. Просьба сообщить по адресу...”, и Варя представила, что будет — обязательно — писать такие объявления, если Всева в старости потеряется.

Вместо того чтобы искать родственную душу, надо ее формировать, а то ведь обыщешься, если искать...

* * *

Журнальный зал | Урал, 2003 N10 | Нина Горланова, Вячеслав Букур

Нина Горланова — живет и работает в Перми. Публиковалась в журналах “Новый мир”, “Знамя” и многих других. Автор четырех книг прозы. Постоянный автор журнала “Урал”. С недавнего времени пишет также в соавторстве с писателем Вячеславом Букуром.

Сладкая жизнь

Даже очень сладкая: у нас в кондитерском цехе шоколад льется рекой… плывешь по проходу среди разноцветных запахов эссенций. Женщины все в белых халатах, и под ними все сладко так ходуном ходит, представляете? Знаете, почему они такие упругие? Орехами питаются: грецкими, фундуком, миндалем, прямо как в каком-то гареме. Проходят мимо — хвать горсточку-другую, потом — зубы грызут, блестят, губы… ух, я бы впился в эти губы!

В Пермь-граде наступили белые ночи, и я размечтался…

Мужские мечты в тридцать лет известно какие, потому что идут от гормонов (поручик, о чем вы думаете, глядя на заходящее солнце?). Половая проблема — моей жизни эмблема, как любит повторять Толик. Тогда, в 1980 году, соседи мои по коммуналке уехали в отпуск, и, ложась спать, я представлял: звонок в дверь, открываю, стоит она, вокруг коленей вьется нечто легкое, что для нас не преграда!

Двадцать восьмого июня лежу, чуть ли не бормочу: звонок, колени… И уже в шалаше, как говорят у нас в цехе мужики (простыня натянулась). Эрекция… В самом деле — звонок! Так всегда: начнешь мечтать — Панфиловна приходит, с первого этажа. Ревнует своего мужа, ищет по соседям. Но она же знает, что Гильмутдиновы мои уехали в отпуск да и вольности никакой со стороны Раи быть не может, что вы! Она мужу шнурки по утрам завязывает.

Открываю дверь, и… вместо высматривающей Панфиловны — такое сияние!

Полуобнаженка! Она стояла в комбинации, синей, которая так облепила все... Ко мне это не может иметь никакого отношения! Наверное, другой сосед, Октавий Иваныч из двадцать девятой квартиры, жену отправил на дачу, а сам эту комбинашку привел. Ну и тут его жена, как спецназ, нагрянула!

— Так, милая, любишь кататься, люби и саночки … — сказал я.

— Что? — спросила она (ведь услышала нечто вроде: “Юбишь касаться — юби…”).

Это у меня от покойницы мамы. Когда она говорила, что ее зовут Аиса, никто не мог понять: Лариса или Раиса.

Три фактора мне нравились в ночной женщине: красивая, полудоступная и какой-то дымок мечты. Это дымились, поднимаясь из тайных ложбин, духи. Нет, четыре фактора!

Четвертый: Октавию Ивановичу ТАКИЕ могут только сниться. К нему приходят другие. Я не могу о женщинах плохо говорить. Другие, и все. Нет, не выгнанная это любовница соседа, потому что… они, прелестницы, когда испуганы, перестают дымиться и излучать, а только направлены внутрь себя. Да и прекратил временно Октавий прием. Теперь прибегает каждый день со стоном: “Алсу, Алсу! Из-за тебя мне… из-за тебя я…” А не нужно чужую жену на глазах у мужа на стол почти валить. Прямо в цехе! Выпивали перед праздником, Алсу рядом с Октавием сидела, он и разошелся… Витя, муж Алсу, сказал: “Ты что делаешь! В цехе у нас столько тяжелых предметов, или шоколад горячий может внезапно пролиться…” Октавий вот уже два месяца трепыхается, оглядывается вокруг! А еще мастер! Говорят же: рыба благоухает с головы…

И вдруг лампочка на площадке стала темным светом гореть. Я понял, что внизу у этой курвы (хоть и не могу о женщинах плохо, но если она курва) есть странные товарищи. Ждут какого-нибудь вопля: “Насилуют!” или “Помогите!”

Так вот оно что! Ну, на девяносто процентов я вас уже переиграл: догадался, а вы не догадались, что я догадался… На что они рассчитывают, почему? Потому что у них раньше так получалось.

— Старая рубашка у вас найдется? — спросила полуобнаженка. — Мне тут нужно кое-что прикрыть, — (И она показала поглаживанием по всем местам, что ей нужно прикрыть). — Рубашку я верну, обязательно!

А теперь внимание: вот она тут стоит напротив, одной рукой трогает себя в разные места, а другой дверь уже крепко держит.

— Да для вас — что угодно! — закричал я пылающим шепотом и быстро начал водить глазами, как будто со смыслом. — У меня тут сестра в гости приехала. — (А на самом деле только чемоданы начинает собирать, какой я был дурак недовольный, что она написала: приеду, брат, погостить, соскучилась). — Сейчас на цыпочках рубашечку вынесу. Самую новую! А когда сестра уедет, вы рубашку мне вернете, и тогда мы встретимся, ох и встретимся!

Я сначала как бы нежно отцеплял от двери ее красивую лапку, но она не давалась, и уже просто сбил ее. Резко захлопнул дверь. Теперь закричись: “Насилуют!” Кто тебе и в чем сейчас поверит. Я сразу кинулся отмывать дверь, чтобы не было отпечатков пальцев, если милиция приедет. Они же могут назло: не удалось тебя обчистить, так ментов на тебя напустим! Но нет… я же сказал, что у меня сестра, не поняли, что ли.

Ну, сеструха, спасибо, что ты есть на свете. Когда мы росли, у нас была семейная дедовщина: она как старшая все заставляла за нее делать по дому (сестровщина, точнее сказать). Однако пригодилась мне сейчас, ох как пригодилась!

Побежал к шторе, смотрю в щель. Со второго этажа в белую ночь все можно разглядеть. Вот они выходят, раз, два…четыре, пятая она! И уже в халате. Но от волнения вижу все их лица как блины, смазано как-то все. Однако! Движения не такие чтобы сказать злые, значит, не расстроились, что сорвалось. Даже похожи на моих мужиков в бригаде, у которых что-то не заладилось с конвейером, но сейчас придет мастер и подтолкнет их и конфеты на конвейере в нужном направлении…

Как я размагничен этой ночью: сравнил воровство и производство!

Только начал себя хвалить (ох и умен же ты и быстр, Евгений Тарасов! Тарасову — семнадцать Героев Советского Союза!), как пришлось увидеть под шторой на стене паука. Он залез внутрь таракана — поедал его, и так его растопырил изнутри, что таракан стал как бабочка. Вы что, у мира людей так научились? Мир этот хитрый, но и я ведь не промах, хитрющий, умнющий, здоровущий.

Перекошенная гроза пронеслась, ливень с присвистом… Ведь только что была хорошая погода!

А у Толи вообще нечего было взять, но унесли все: ковер (память о родителях), цветной телевизор и семьсот рублей, спрятанные в романе Пикуля “Крейсера”. Толя — интеллигент, в кроссворде все слова знает, потому что грузчиком в книжном магазине работает. Работал тогда. Я сказал:

— Зачем тебе такое многокнижие? Оно тебе все равно не помогло.

А у Толи есть такой жест: как расстроится, сразу покупает “огнетушитель” портвейна и слоновьими глотками его... Сквозь портвейн он мне разумно говорит:

— Хорошо, что книги все нельзя унести.

Раньше Толя наливал себе и мне с горкой и произносил: “Чтоб жизнь всего нам давала с горкой!” А не надо было говорить всего. Вот и получили мешок приключений…

И вдруг он как закашлял, разбрызгивая все самое хорошее из того, что можно было тогда купить и выпить:

— Тут чужие руки везде рылись… прямо в кишки залезли… Захожу домой, а на полу Юнг растоптанный, надруганный… Грязный след ботинка на сто двенадцатой странице! Не везет Юнгу, выпуск собрания сочинений начали с последнего тома. Что говорит о чем? Об анальном характере составителя.

— Толя, говори проще: все у нас делают через жопу!

А те, которые полуобнаженку эту, как таран, хотели использовать… откуда узнали, что я премию получил, отпускные, зарплату и сверхурочные?!. Навечно, да, навечно все мечты о шарообразных бедрах, грудях, плечах, ногах… навеки, я вам говорю, эти мечты для меня замазаны чем-то черным!

…ишь, одежда-то ее облипает. Будто она управляет ей с какого-то пульта в мозгу.

И тут я с удовольствием увидел весь ее дальнейший конвейер жизни. Я увидел, как ее лицо треснуло от грубой земли лет, и это случилось раньше, чем нужно ей было по плану, да прямо сказать, всего за одну пятилетку. Жизнь у нее будет какая: квасить, квасить каждую ночь! Денег много — фантазии мало, как говорит мой друг Толя. Такое впечатление, что пока он грузит их, эти книжки, из них все в него переходит.

— Да нет, — отвечает Толя, — не только из книжек все беру. У меня знаешь какие клиенты — писатели да художники и еще один доцент. Я им самый дефицит достаю. А они со мной обсуждают все новинки, да.

Но я думаю, что секрет Толиного ума — в том, что он читает за едой! Говорит: “Крузо — это холодец, потому что я его читал и ел холодец”…

Словно все невидимым навозом она измазала в жизни моей и вокруг! Эта полуобнаженка! У Толи отвращение было: кто-то шарил в его квартире… а у меня к женщинам. С бабами и раньше не везло, но я хотя бы думал, что им не нравится моя речь, полудетская: “сево-сево” — вместо “чего”. А теперь они мне не нравились.

Да и просто не везло! Один раз не мог с одной красоткой разойтись зимой на тропинке. Узкая дорожка. Я взял ее за талию и обошел. А она остановилась! Во мне надежды пуды сразу набрякли! “Ой, как хорошо!” — сказала она голосом, похожим на голос полуобнаженки. И сразу мне захотелось… ее пнуть!

Уже совсем недавно стал я встречаться с одной Тамарой… Повез в парк Горького, на выставку ледяных скульптур, так ведь что: забыл ей билет купить в автобусе! Она мне прямо и говорит:

— Я, конечно, феминистка, но не до такой же степени!

Но вернемся к полуобнаженке. Когда началась перестройка, она фирму ведь открыла. “Василиса”. Как мы все это пережили? Ожидание антихриста, второе пришествие капитализма, говорил Толя и добавлял: есть еще порох в пороховницах и сперма в спермицах! Хоть что-то от этих баб я сдеру, думалось. Денег немножко! И даже сны такие видел: овладеваю этой “Василисой”, которая во сне до горизонта… и после снов этих я на работе просто летал! И не думайте, что я там шоколадных конфет переедал. Мы на эти сладости давно смотрим как на полезные ископаемые…

У них, в “Василисе”, стоял бильярд в холле, и она сама на нем часто играла там. Скинет шубу норковую и берет в руки кий… А мех лежит-блестит, словно мелкие бриллианты по нему рассыпаны. Один из василисков тут же шубу забирает и уносит. Боже мой, ведь были живые зверюшки, жалко их! А если бы ты, Тарасов, ей эту шубу купил и тут же рядом стояла наготове кровать? Так что, уже не жалко теплых, кротких, живых норок? Тарасов, ты кто — живодер, Тарасов?

Другой василиск в то незапамятное время натаскивал ее выигрывать на бильярде. Видно, что талант у нее был: ловко скребла кием по сукну бильярда и одновременно переругивалась со своим тренером:

— …миллион лет назад одна обезьяна сказала другой: мои бананы! Понимаешь, Василий — мои! Мгновенно тогда появились цифры, чтобы свое считать. А ты требуешь, чтобы я тебе без счету платила.

Я в это время, сдав деньги в углу, в кассе, прикидывал: через месяц или два они разродятся обильным приплодом. И какая свобода вокруг вдруг открылась: то ли на эти деньги я в отпуск съезжу к богатому морю, то ли снова введу увесистую сумму в “Василису”.

Женщина так устроена, что словно не смотрит на того, на кого положила глаз. Играет на бильярде, от меня отвернулась, то есть виском ко мне! А флюиды-то идут. Колют так, будоражат. Она меня не узнала, но я с нее сдеру за свои страхи в коммуналке десять лет назад. На этот раз деньгами!

Музыка такая успокаивающая вокруг бильярда этого играла, наверное, из магнитофона лилась. И все это уже походило на счастье.

Но! В дураках я опять оказался тогда. Тамара, глава “Василисы”, так устроена, что всегда первая с тебя все сдерет. Пришел я через месяц — а там секонд-хенд. Толя советовал мне плакат написать: “Василиса! Найдется на тебя серый волк!” Но я заболел — в первый раз в жизни. Каждые пять минут бледнею, и вены проступают, как карта рек, по всему лицу. Да что там — ниже, везде. Толя сказал, что такой болезнью страдали только испанские короли. Спасибо, ты настоящий друг, Толя.

Но больше денег жаль себя! Да, пропали мои тысячи, обманула меня, бедного, опять она! Но почему я понадеялся-то? Знаю, что из воздуха деньги не делаются. А, хотел быстро снять проценты… но…

Фирма “Василиса”, чтобы путали с “Властилиной”, чтобы доверие было такое же. Когда разорили вкладчиков, говорили: Василиса со своими василисками. Потом слышал я, что ее убили, наверное, со своими василисками не поделила последнее награбленное. Фамилия ее — Васютина, а звали ее просто Машка.

Ну а теперь опять июнь. Иду знаете куда? Обои покупать. Магазинов в городе кишит, в которых все для ремонта. Тут один в бывшей бане открылся, намек понял: меньше по баням шастайте, больше домом занимайтесь. Иду проверять насчет цен! И даже мусорка переполненная не испортит настрой! И даже баба жеваная, которая там копается! Только шляпундра у нее новая на голове почему-то.

Она со знанием дела, как инженер какой, бодро вырывает из выброшенного телевизора все самое дорогое. Взглядом, как вопросительной молнией: ты не отнимешь у меня, такой здоровый? Да что ты, бабулька, я не мог у примерно такой же, как ты, вырвать из таких же тощих ручонок свои денежки, хотя она была такая же ростом, как ты, и смотрела жрущими глазами, как ты, и волосы у тебя, конечно, погрязнее, но в такой же разлет… Да не ты ли она и есть? Или просто одна из тех баб, которые мне всю жизнь досаждали.

Она! Такие же движения корпуса, как во время игры на бильярде, я вспомнил! И взгляд прицельный этот! Его не спутать ни с каким другим… Ну, грудь уже не стоит волшебным куполом, конечно. Она будет стоять, только если сама хозяйка встанет на четыре кости… Как же так? Во время “Василисы” ты ананасами какала, и вот уже возле мусорки? И был же слух, что ее убили в околоденежных разборках? А, наверное, сама она пустила этот слух — оборвала след.

Домой я без обоев пришел, Толя! И пишу тебе это письмо. Спасибо, что меня не забываешь. А сегодня дело было так: включил телевизор, чтоб отвлечься от полуобнаженки, то есть Василисы, нет, от бабы на мусорке… А показывают передачу про пирамиды! Проанализировали их музыку-то! Оказывается, на встречах с вкладчиками включали ОСОБУЮ музыку, внутри которой заложено слово “спать”. Это нас усыпляли! Чтоб обман мы не сразу поняли. Но мы-то, дураки, все равно выстояли, а она-то уже роется по помойкам! Вот так, Толя. Бог, Он все видит.

Я сразу побежал после мусорки и, не заходя в магазин за обоями к Тамаре, в оправдание вместо не купленного когда-то абонемента купил, знаешь, что я купил? по дороге букет. Но и без букета я был хорош, Тамарка до сих пор не может опомниться, вот с трудом вырвался тебе письмо написать.

Ответь мне, как ты там, в Греции? Много денег заработал? А то ты ничего конкретного не написал, все только о дедушке Гомере. Скучаю я без тебя. Октавия Ивановича разбил инсульт, жена его выхаживает и говорит: “К зуботехнику надо, мост сломался, хоть бы какая-нибудь из твоих потаскушек пришла, меня в поликлинику отпустила”. Я теперь тут играю в “Русское лото”, очень понемногу. На прошлой неделе выиграл девяносто рублей, поднимаюсь тут к церкви, что на Слудке, а меня обгоняет мужик и роняет на землю деньги в прозрачном пластике. Я их поднимаю, а тут подскакивает какой-то дистрофик: “Я тоже видел, как упали, давай пополам”. Не успели мы их поделить, и тут тот мужик возвращается: где мои кровные? Отдавай! Где остальные? Тут выходят два громилы из магазинчика в цоколе, где мы в последний раз перед Грецией портвейн покупали для отвальной.

Короче, тут произошел развод лоха, то есть меня. Толик, Толик! Эти падлы девяносто рублей выигрыша забрали, и еще сто десять моих было. У вас там в Греции как? Развито кидалово? Напиши, без друга плохо.

И Толя ответил:

“Эллада! Страна олимпийских богов… Никаких богов я здесь не обнаружил. Нас, русских, здесь побили, потому что мы сбиваем цену рабочей силе. Сначала я работал на стекольном заводе (это там, где была драка под немолчный звон гомеровских цикад). Побили причем, несмотря на наше общее с ними православие! Сколько им ни кричи “Кирие элейсон”, знай себе лупят… Теперь богатые русские наняли меня и еще Натэллу из Грузии ухаживать за бабушкой-инвалидом. Я переношу ее из кресла и в кресло, сопровождаю на прогулке. Помимо ног инвалидность ее в том, что она смотрит в окно и говорит дочери дворянским голосом: “Вот бы, Лизочек, тебя за этого молодого грека замуж отдать!” — “Мама, я уже тридцать лет замужем” — “Да? Приятная новость”. Через два часа то же самое. Представляешь, сколько раз я уже все это выслушал! К тому же она каждый день со мною знакомится и так далее.

У нас в Греции тоже тут есть русская мафия. Мне приходится отдавать ей налог. Свои заработанные драхмы, представляешь?

Натэлла не согласна ехать ко мне на Урал, но я приеду на родину в гости. Вот что я хочу тебе сказать, Женя:

С людьми мы люди.

С детьми — дети.

С кошками — кошки.

А с ангелами?”

Испанская ночь

Неважно, кто был первый муж Аллы, а важно, что в середине сентября 2001 года она со вторым мужем сидела в Барселоне на автовокзале. Ровно в полночь! Они опоздали на свой автобус. Рядом расположился испанский бомж, а может, не испанский: его улыбчивое молчание не давало возможности что-то определить. Арабы какими-то знойными выкриками поселяли в воздухе тонкие образы своих изначальных пустынь. Вдруг они заспорили, побежали, ликуя…

— Опять, что ли, где-то террористы врезались на самолете в небоскреб?! — спросила Алла то ли у мужа, то ли у судьбы.

Но в ту же секунду арабы вернулись, заглядывая в рот какому-то… похожему на вождя — скорее всего, родственнику. Он поведет их к процветанию — не одним гяурам ведь пользоваться мобильниками и кондиционерами. Сыны аравийские нелегально кочуют. Ликовали, видимо, в предвкушении процветания.

Аллу предупредили, что евреям после 11 сентября нежелательно находиться рядом с арабами. Но так случилось, что в Толедо она затемпературила и стала тихая, как родник, и горячая, как вулканический источник. Когда муж положил ей на язык ложку йогурта, тот зашипел и запенился! И не было денег доехать до гостиницы.

Но это не история о бедных российских профессорах. Ни в коем случае! Надоели всем истории про бедных российских профессоров. Да они в прошлом уже, слава Богу! Деньги были, но в крупных купюрах (последнюю мелочь потратили в аптеке на аспирин). А сколько они слышали рассказов про испанских таксистов-полубандитов: им только покажи стодолларовую бумажку — скрутят и поставят карманы на ноль.

Автовокзал от переполненности арабами такого шоколадного цвета, что Алле казалось, будто шоколаду переела. А араб, наверно, думает про европейцев: так много белой кожи, словно сыру переел… Вскоре появился один негр, похожий на русского мужика в негативном изображении. В общем, самым родным казался бомж, кактусовидный мужчина — почти без шеи. Лицом он походил на хорошенького бегемотика.

Вся надежда была вот на что: арабы могут не понять, что Алла — еврейка, а примут за испанку, ведь во время путешествия часто так случалось. Некогда в Испании жило много евреев, и образовался усредненный донкихотский тип лица: тонкие черты, ахматовский нос, смуглая кожа… Муж Аллы — по матери эстонец — внешность имел почти арийскую.

В общем, все равно нужно дотянуть как-то до утреннего автобуса. Алла сняла туфли и переобулась в тапочки. “Европа нам дом родной”, — пошутил муж. И это была единственная шутка. Дальше стало совсем уж невесело.

Вдруг народ стал исчезать! К нашим профессорам подошли двое полицейских: помещение закрывается на дезинфекцию до пяти утра, и все должны покинуть его. Алла пыталась нащупать донкихотские струны у стражей: я больна (и даже показала свои зеленые тапочки). Но думать, что любой испанский полицейский — идальго — это то же самое, что искать в России сейчас доброго Ивана-дурака. Он, конечно, встречается, но не в лаптях и не на печи.

Когда иссяк общий испанско-английский тезаурус, полицейские знаками показали, что дезинфекция их здесь задушит. Они выпучивали глаза, задерживали до багровости лиц дыхание и высовывали по очереди языки. Алла видела когда-то сериал про испанских полицейских: там они такие же, как бы так сказать помягче, артистичные, но в то же время свеженькие, будто бы их выпускали на специальной фабрике. А эти оба сжамканные, с мешками на лицах, видимо, беспрерывно пьют кофе и курят.

И вот стеклянные расходящиеся двери захлопнулись за спиной.

Огромная испанская ночь… почему-то с сильным запахом маринованных огурцов, словно великан ростом до неба только что съел огурец величиной с улицу. Луна, переплавленная из дважды очищенного серебра, сияла над всеми.

Пели цикады, но их сразу не стало слышно, как только арабы закричали, побежали куда-то, опять ликуя. У Аллы от их криков дрожали барабанные перепонки: казалось, что в ушах много перепонок. Зачем мы сюда поехали, чего нам не сиделось дома! Господи. Господи. Но разве мы могли знать, что 11 сентября террористы будут на самолетах врезаться в американские небоскребы?

Арабы вернулись откуда-то с картонными коробками. Значит, на этот раз они ликовали, потому что кто-то из своих разведчиков удобств сказал им про картон… Все стали укладываться на ночлег, аккуратно сплющивая коробки.

Муж Аллы подошел и по-профессорски робко потянул одну коробку к себе, и они вдвоем сели на нее — пятки на мостовой… А бомж устроил себе буквально комнату у самой стены автовокзала. Оказывается, у него такая сумка, которая чудесным образом превращается в постель!

Испанский клошар оставался единственным центром спокойствия. Когда он начал клянчить сигарету у мужа Аллы, их это даже отвлекло от переживаний. Золотым жестом гранда “хорошенький бегемотик” стал показывать: хочу курить. Получив две сигареты, одну спрятал и как будто решил, что слишком много нагружать людей не стоит. Прикурить пошел к арабам. Молодой араб, бурля одной рукой по поводу предстоящей радости ночлега, а свою пушкинскую верхнюю губу вскидывая чуть ли не на лоб, другой рукой сунул бомжу газовую зажигалку и выбил бы ему зуб, если б тот ловко не отшатнулся…

На минуту снова стали слышны цикады с их азбукой Морзе, потом они перешли на пиление, словно пилили саму ночь. Муж Аллы зачерпнул из прошлого устойчивости в жизни, начав вспоминать, как поступал на журфак МГУ и его спросили, какого рода в русском языке “шимпанзе”. Предполагали, что безродный космополит ни за что не ответит. А Соломон и вправду не ответил. Зато в Перми поступить удалось без большого труда. Конечно, к русскому языку у него сильно любовь-то подрезали, поэтому пошел на географический.

Несмотря на долгую Соломонову притчу, ночь не сильно укоротилась. Поэтому Алла в ответ начала вспоминать, как однажды ночью, перед экзаменом, вдруг все общежитие дико захотело есть. Рядом был вокзал Пермь-вторая, там буфет работал круглые сутки. Когда Алла поставила стакан с кофе на столик, к ней подошел мужик и сказал: “Пойдем!”

— Куда?

— Как куда? Ты что тут делаешь?

— Учусь.

— Дура! Учатся на Комсомольском проспекте, а здесь работают.

Принял ее за ночную бабочку… Больше она никогда не ходила ночью в вокзальный буфет.

Полдесятка такси стояло в ожидании пассажиров, все шоферы собрались у первой машины и играли в карты. Иногда они тоже ужасно кричали, но как-то более предсказуемо. А вот арабы вдруг завопили, тыча пальцами в сторону Аллы, ну совершенно ни с того ни с сего! Потом крепкий молодчик вскочил и целеустремленно куда-то побежал. Запнулся, упал, попинал ногой испанскую мостовую, которая так себя ведет, и исчез в зыбкой серебристой тьме.

Алла с мужем срослись руками, не зная, что еще сделать в такой ситуации. Если бы холод, который их охватил, овеществился, то вокруг все бы арабы, и оливы, и цикады покрылись изморозью.

— Куда он! Почему?

В таких случаях люди каменеют, потеют, этого стыдятся, в животах что-то начинает булькать… У Аллы в голове стояла колом фольклорная формула: “аки тать в нощи”. Потом она начала через силу вспоминать примеры бесстрашия. Вот у Пушкина в “Выстреле” дуэлянт граф спокойно ест черешни под дулом пистолета… но это как раз говорит о трясении плоти грешной, хотя и незаметном. Иначе косточки бы не долетали до Сильвио, как там написано. Ведь секунданты отмерили им двенадцать шагов. Кто ж в спокойном состоянии может выплюнуть косточку черешни на такое расстояние! Здесь скорее воля, а не бесстрашие.

Первый муж звал ее “Алчонок”, тогда она не замечала, что в этих звуках слышится “алчность”. Любила, вот и не замечала. Ну и ладно, захотел он хорошей жизни, уехал с молодой женой в Израиль, а там все время взрывы, стрельба, а мы-то поехали тоже, разогнались смотреть толедскую мостовую, отполированную пятками поколений ладинос — испанских евреев. И вообще, где полицейские? Если они не будут защищать туристов — это уже подрыв испанской экономики. Оба остались дрыхнуть на вокзале и не испугались никакой дезинфекции. Потому и не испугались, что она мифическая. Просто сами боялись арабов после разваливающихся небоскребов.

Куда и зачем убежал тот молодчик? Почему они все показывали пальцами именно на Аллу? И кто может раздвинуть дымную завесу, прикрывающую ближайшее будущее?

Вдруг мостовая содрогнулась, словно недалеко прошла тяжелая техника — с той лишь разницей, что никакого технического шума не слышно. Может, прах мусульманских завоевателей Испании ворочался навстречу родным выкрикам арабов? Но это было небольшое землетрясение, балла так полтора, на Пиренейском полуострове часто такое случается.

В это время молодой араб, хромая, вернулся с двумя картонными коробками в руках: он протянул их Алле. Она вытерла ледяной пот. В общем, они с мужем улеглись, причем благодетель лег рядом с ними со стороны Аллы. Вскоре она проснулась, потому что запахи лимона и мирта стали разбавлены чем-то ужасно крепким и живым: ботинки араба стояли возле ее носа. Она подумала: просто он не учел расстояние. И отодвинула их. Снова задремала и снова проснулась от могучего запаха пота. Ботинки опять были возле ее тонко вырезанных ноздрей. Этот молодой услужливый араб ей очень доверял и верил, что его обувь рядом с нею лучше сохранятся. Но Алла снова их отодвинула… И процесс повторялся. Как утром сказал Соломон: “Циклическая самоподдерживающаяся реакция”.

В пять часов открылись двери автовокзала, и вся толпа, аппетитно галдя, ввалилась внутрь. До отправления автобуса было еще минут двадцать. Арабы разбирали кофе, Алла с мужем взяли по чашке чая, а бомж — вина, которое в Испании дешевле чая. Выпив, он стал мелодично икать, но успокаивающе махал всем рукой: ничего, сейчас у меня это пройдет.

В России бы сказали, что все улыбались друг другу тепло. А в знойной Испании у этого движения губ другой эффект. Если чистосердечно тебе улыбнутся, то погружаешься в какую-то приятную прохладу.

…Шнапс бережно открывали, совали благоухающее горлышко в мохнатые уральские ноздри. На стол поставили керамические стопки, похожие на ступки: так и хотелось к каждой примыслить маленькую бабушку-ягушку. Когда напиток разлили, вся Германия работящая с ее яблочными садами сюда просунулась, и космы запаха закучерявили трехкомнатную квартиру.

— Словно шнапс состоит из одного запаха яблок! Это что — последний хит нашей ликерки? — спросил кто-то из гостей.

— Нет, мы привезли из Испании: в гостинице соседи — у нас был общий балкон — и вот мы им водку подарили, а немецкая пара — нам шнапс. Они сказали, что сами гонят, но у них есть лицензия. И номер назвали.

Приобщились к шнапсу, и всех как прорвало:

— Ну, рассказывайте!

— Вы обещали про испанскую ночь!

— Нет, сначала поешьте.

Мясо было с черносливом, а от картошки, посыпанной укропом, возносился метеорологический пар.

Шумно и правдиво — так они рассказали нам эту историю, шумно и правдиво. А закончили словами:

— Представьте себе: до прихода первого автобуса мы были как единая человеческая семья. Только не надо так писать!

А как же еще?

Кристина

Они едут еще туда, в Судак. Кристина обратила внимание на то, что балка не выходит у нее из головы…

Декоративная балка упала в три часа ночи — на кухне. Муж закричал: “Стой! Кто там?” Прислушались пару минут — тихо. Значит, воры не лезут. Борис прихватил гантель и пошел, а она за ним. И увидели это безобразие: множество японских плиток кафеля повреждено — поверх нарисованных трещин, изображающих мрамор, пролегли настоящие грубые расщелины. Хокусая мать! Зачем было такую тяжесть поднимать над головой — а если бы днем упало все на мозги!

— Как ты принимал работу! — закричала Кристина.

— А как ты додумалась, чтобы кухня была решена в мужественном охотничьем стиле! — Он закурил и посмотрел на другую балку, но она не шелохнулась, потому что в ее планах было упасть гораздо позднее.

— Ну, я же не думала, что все будет по-настоящему тяжелое, можно было что-то декоративно-пластмассовое…

— Еще не хватало пластмассы — ты за кич, что ли!

— Я за такую эстетику, которая опасности не несет.

Вышел сын. Кристина спросила, слышал ли он, как упала балка.

— Я слышал напряженную эстетическую дискуссию в три часа ночи.

— Твой ядреный, то есть ядрено-аммиачный юмор подростковый, здесь неуместен, — отрезала Кристина

— В кого же он у нас такой? — раздумчиво и с демонстративной безразличностью спросил Борис.

Муж намекал. Дело в том, что до Бориса Кристина была замужем за детским врачом. Весь период до свадьбы он смеялся ее колючкам в адрес других, а поженились — как стала жена протыкать языком его лично, так где-то на десятой сквозной ране он убежал к юной медсестре, очень молчаливой.

Тогда Кристина нашла Бориса. Он был кактусист, она была кактусистка. Так и познакомились — на почве обмена кактусами (а потом — поцелуями и тэ пэ). Борис был из теневыносливых, как сам говорил. Есть такие растения: хорошо в тени цветут. Но и Кристина уже сдерживалась, не лезла с колкостями. Она ведь работала психологом, умела себя заткнуть иногда. А когда не получалось, Борис молчал, только волной поджимал губы. И она сразу прекращала.

— Сколько тысяч рублей мы заплатили, Бен?

— Мама, ты же знаешь, что задачи с долларами в школе решают быстрее, чем с рублями.

— Но ты сама говорила, что у мужчины всего пять чувств, а у женщины — сорок.

Борис вышел из тени и ляпнул: мол, он видит у женщины лишь два дополнительных чувства — ораторское и дрессировочное!

— Слушайте: у нас еще материнское чувство… да ну вас! — Кристина отослала мужиков спать, а сама до утра убирала осколки японские.

“Если бы у меня в самом деле было сорок органов чувств, я бы не порезалась ни разу, а так — пару раз всего, но как сильно!.. Ничего себе отпуск начался — надо собираться в Крым, а ночь практически без сна”.

И в этот же день позвонила мать Кристины.

То есть сначала были соседи снизу, которые требовали вернуть им нарушенный сон. А сами-то через ночь не дают выспаться всему дому — роняют себя. От выпитого. Примерно их ночную жизнь Кристина представляла так: упал, второй раз упал. “Вот жизнь-то меня роняет! Бросает, кидает… Ну, сейчас кто-то за это ответит!” И началась драка, с вольным разливом мата.

Наконец от соседей удалось откупиться бутылкой “Нострадамуса”. Им бы хотелось пару-тройку пакетов “Родничка”, но пришлось взять то, что дают. И ушли, подпирая друг друга (это были муж и жена).

Затем Борис и Бен выносили балку, а вернувшись, бурно мыли руки, завозились, заборолись. И наконец сели пить чай.

— Балка легче бомжихи, — рассуждал сын. — Мы с Настей ее переносили — заснула прямо на заборе, пополам зависла… Мы ее в тень. А потом в луже мыли-мыли руки, Настиным платком вытерли, платок выбросили. Едем в трамвае, Настю от меня отнесло, и я смотрю: она ест орешки из своего кармана. Я знаки делаю — она не замечает. Пришлось на весь трамвай кричать: “Алло, гараж! Не ешь такими руками! Мы могли подхватить там бытовой сифилис! А уж яйца глистов — точно!” И тут все стали от нас дико шарахаться, даже один панк.

Борис подавился печеньем и закашлялся. Кристина не смолчала:

— Завтрак застрял в горле аристократа? — Только что она с теплым пятном в груди прислушивалась к возне мужа и сына, и вот уже на месте теплого пятна — еж колючий. — Я бы тоже шарахнулась. Как тебе не стыдно, сын, девушек в такие авантюры затаскивать, бомжих переносить?

— Мам, это сама Настя предложила.

— Но ты же мужчина, тебе скоро пятнадцать. Подумай!

Много чего здесь подумал Бен, но лишь схватил со стола весь семейный кусок халвы и наделся на него, как живой чулок.

Вот тут-то и раздался телефонный звонок. Мать Кристины звонила из Кунгура. Она недавно выписалась из больницы — получила в бане сильные ожоги. Кристина как раз послала ей телеграфом три тысячи, значит, мать захотела поблагодарить?

— Доченька, у тебя отпуск — приезжай ко мне, побудь здесь… неделю.

— Мама, люди ведь не зря отпуск придумали! Я знаешь как измоталась. У нас с Беном билеты в Крым.

— Да тошно мне!

— Это от токсинов, мама! Ты же знаешь, что обожженная кожа много токсинов в кровь выделяет. Деньги получила? Хватит на гемодиализ?

— Ожоги-то уже зажили, рубцы только… но все тошнее и тошнее мне. Ты бы приехала, мне ничего не надо, я сама все делаю дома, ты только побудь со мною, Кристя!

(Так!)

— Если я не отдохну, у меня тоже депрессия начнется… Я и так с психами работаю по шесть дней в час, мама.

После этого телефонная трубка ударила воплем:

— Ну, конечно, доченька, я все понимаю!

Потом, задним числом, Кристина проанализировала, какой после этого случился денек. Борис три раза разбивал посуду: чашку, тарелку и цветочный горшок за 55 рублей. Она в конце концов мягко укорила: разве можно быть таким невнимательным!

— А в детстве я мечтал переловить всех шпионов, которые мешают нашей стране. И решил воспитывать в себе внимание, а потом ужаснулся.

— Чему же ты ужаснулся? — Бен достал жвачку изо рта и прилепил ее за ухом (что-то африканское).

— Внимание получается какое-то нечестное. Под видом наблюдения можно разрешить себе все что угодно. Ну, прошарил я один раз родительские карманы, ничего — разумеется — не взял… Но внутри после этого грязно было.

А уже Кристина чай разлила (обед заканчивали). И Бен поставил свою чашку с чаем на дольку чеснока, чуть не обварился. Потом он же телефонный аппарат оставил на ручке кресла (после звонка Насте). Кристина вовремя его спасла на тумбочку.

А Борис всю ночь думал, жилисто собравшись: уж та ли жена у него? Ведь если он и Кристина — одно, может ли быть, что и он с матерью своей так же бы поступил? От вопросов все жилы еще сильнее накрутились на невидимый ворот, и во всем туловище стало накапливаться нечто тяжелое, горячее. И вот, пожалуйста, утром он обнаружил у себя то, что в народе называлось почечуй. Когда Кристина вошла в ванную, муж продекламировал ей сквозь зубную пасту:

О сверхужасный геморроид,

Ты поразил меня во сне!

И, как из бездны астероид,

Пронзил внезапно недра мне!

— Осипенок! Композитор! — покачала головой Кристина.

Фамилия мужа такая — Осипенок. И он был композитор, но не из тех, кто звуки в кудри заплетает, а просто закончил факультет “Механика композиционных материалов”.

— Отец Берлаги! Это все ваш физик-теоретик — его влияние…

Да, в институте можно было пятерку получить и за отличное знание Ильфа-Петрова, такие советские шуточки. Бориса спросили: “Кто был отец бухгалтера Берлаги?” — “Фома” — “Идите, отлично”.

Но заметив, как осторожно двигается муж — походка в виде циркуля, — она послала сына в аптеку за геморройными свечами, ибо мужу завтра тоже нужно уезжать — в командировку на Байконур. После краткой инструкции (“Вводить на ночь!”) Кристина кинулась к межеумочному завтраку и чемоданам. Что же это, думала она, если у Бориса зуб заноет или там среднее ухо, он меня вообще поэмою задавит.

А Борис понял, что ему не перенести тяжелого разговора о матерях — дело не ограничится распухшими узлами в неудобосказуемом месте. Он прочно замолчал, лишь изредка волной поднимая губы, чтобы сбросить напряжение. Кристину встряхивало каждый раз, когда она замечала эти волны губ! Но надо вычеркивать из списка собранные и утоптанные в чемодан вещи. Время по кусочкам от дня отрезается, а он волнуется из-за своих венозных шишек. В четыре уже поезд!

Поскольку бутылку вина отдали соседям, Борис достал бальзам “Мономах”. Кристина грохнула в прихожей два невыносимо тяжелых чемодана и достала маленькие — на несколько капель — мельхиоровые рюмочки, которые убрала сразу после скудного орошения горл.

— А еще? — робко осведомился Борис. — Еще на посох?

— Иди к Мономаху! — отрезала Кристина. — Если много посошков, то получится дубина народной войны. Про ОМОН помнишь?

О, лучше бы она не напоминала. Лет пять назад, изрядно выпив, Борис позвонил в дверь бакинститута и попросился переночевать. А сторож нажал ногой какую-то кнопку, и явился омоновец с дубинкой…

И поэтому Борис сейчас ответил неартикулированно, в смысле “хм-м”. Он боялся, что если прояснит позицию свою, то последует со стороны жены тост за сохранение мемориального сугроба, в котором Борис чуть не замерз. Острословие жены — как царская водка. Она может растворить золотую статуэтку, а обратно уж… вот то-то и оно.

А недавно по такому же поводу была у них семейная сцена:

— Кристина, ты бьешься над творческой задачей, как в минимальное время сказать большое количество гадостей!

И жена заплакала:

— Ты не замечаешь, как я меняюсь! Знаешь, какой невинный розыгрыш придумала вам с Беном на первое апреля? Из яиц выдула содержимое, пластилином дырки залепила, шприцем воду накачала, в тень от хлеба поставила и говорю: “На завтрак по яйцу вам!” А сама, давясь от смеха, убежала в ванную. Вы же привыкли, что я с вами сижу, яйца сама чищу… вообще не прикоснулись к ним. И я ничего. Выбросила, да и все.

Мужики выслушали ее, поужасались ее моральной эволюции и потянулись в разные места: Бен с матерью на вокзал, а Борис в Байконур. В пути Бен все дулся на мать, что не позволила подарить Насте китайское сердечко (чтоб помнила его в этот месяц). Там огонек мигает! Но мать свое: пошлость! Пошлость! Зачем тебя все детство по галереям-выставкам таскали… Еще, мол, голубков придумают — они будут ворковать компьютерными голосами, того и гляди.

Кристина не в первый раз приехала в Крым и с нетерпением ждала скалы, каждая из которых о себе много мнит, но всем, ровно всем этим глыбам, как домашним животным, нужен зритель, чтобы оценить их усердное величие. Так же тепло забавлял ее ряд лукоморий, уходящих в горизонтальную вечность: словно каждое из них терпеливо ждало своего курчавого поэта.

На сей раз, наверное, из-за нервности Бена Кристине во всем виделось какое-то ехидство, и ухмылки трещин в скалах отсылали ее взгляды от себя чуть ли не матом. Еще новый русский на пляже уставился на нее картофелинами глаз. Раньше Кристина легким движением ума вычитала всех окружающих из Крыма. Теперь же он как ни в чем не бывало остался на месте, упершись в нее глядельными шариками и говоря:

— Что сегодня в небе творится, заметили?

Между тем он еще двигал глазами туда-сюда: нет ли у этой долгоногой козы пары мускулистых сопровождающих, которые “при теле” (телохранители никогда не произносят “охранять”, а только: “Я был при теле”).

Кристина, конечно, посмотрела на небо: оно было подлинное, прежнее, как и раньше — втягивало взгляд в себя.

— А вы подождите, — поощрял ее картофелеглазый.

Только примостившись лопатками и всеми остальными телесными красотами на коврике, она увидела, как все перевернулось: море оказалось далеко внизу, а она прижата спиной к песочному громадному потолку, который был пляжем еще секунду назад. Кристина вся проросла ледяными иглами: ведь если прижимающая сила выключится — она полетит в это море без дна. И сын вместе с нею!

— Это мираж? — Голос Бена был безрадостно-познающим: а вот еще одно явление природы, но оно не отменит отрезок жизни, где мать не позволила подарить мигающее сердечко Насте.

Морю было скучно с самим собою миллионы лет, и оно иногда сооружало себе зеркало из воздушных слоев, чтобы прихорошиться. Этот вид (отражение) длился-то три вздоха. И тут на весь пляж упал ковер голосов: подождите, сейчас еще будет, где здесь кнопка на другую программу!

— Я запомню на всю жизнь это необыкновенное явление! — закричал новый русский с таким видом, словно его решение запомнить — редкая честь для природы.

Бен говорит, что у него закружилась голова.

Кристина мчится к киоску за водой.

Ее сбивает автобус.

Очнувшись, она сразу поняла, что на каталке — тут же отчаянная рука сына. Они — в приемном покое больницы. А где-то там, за головой, громоздилась туша нового русского.

— Вы-то чего приперлись? — удивилась Кристина.

Врач, холодно посмотрев на нее и что-то подкручивая и подшивая в ее ноге, заметил укоризненно:

— Он же домчал вас за две минуты!

И Кристина стремительно влюбилась в холодного красавца-врача, как в брата, а может быть, еще сильней. Поколебавшись, она краешком любви накрыла всю нелепую громаду нового русского.

…вдруг она очнулась в каком-то суживающемся пространстве и подумала: “Здравствуйте! А говорили, что еще одну операцию будут делать”. Между тем пространство набирало силу, кругом прорезались мозаики, как в детской головоломке. И ей настойчиво предлагалось улечься в виде одной из пластинок — рогообразных — этой мозаики. Возмутительно, думала Кристина. А женский голос отвечал: “У всех так. Так и надо”

— Так и надо, Петр Мефодьич! Вы правы: брыжейка надорвалась.

Потом в палате Кристина наблюдала лучи, работающие в поле зрения — это был солнечный поток света, но не просто. Он нес много смыслов. Вдруг родились строкомысли:

— Кто-то в голове ходит ходуном,

Кто-то в животе скачет скакуном,

Кто-то по ноге ползает ползком.

Мамочка моя!

Ключевым словом у мамы было КОНЕЧНО. “Можно, я твою кофточку надену?” — “Конечно, Кристиночка!” “Мам, а стоит поздравлять отца с мужским праздником?” — “Конечно, доченька, он тебе родной” (это было в год их развода). И в последнем разговоре по телефону последнее слово матери было то же “Конечно”.

Хозяйка квартиры, у которой они всегда останавливались, согласилась ухаживать за Кристиной — за дополнительную плату. Ее звали по паспорту Антенна. Но еще давно она предложила:

— На выбор: зовите Аней или Тоней.

Выбрали Аню. Аня как откроет рот — там блеск смертельного булата. И выражалась она емко. Сначала Кристина думала наивно, что в больнице есть газоотводные трубки. Но Антенна ее просветила:

— Да что ты, милая, кто же солдату п…ду припас.

— Аня, мамочка, сбегай, купи в дежурной аптеке!

— Скоро утро, вот придет твой будущий кормилец-поилец, в-рыло-давалец, он тебе и купит, а лучше — чернослив…

А вдруг Бен ко мне, как я к матери… — думала Кристина. От этого в предсердии жгло. И, задремав, она увидела, что это не она, а ее мать лежит в больнице, только не с ожогами, а с раной в животе и сломанной ногой, и вот — должна звонить дочь, но не звонит. И каждое утро встречу с сыном Кристина начинала словами:

— Знаешь, я быстро поправлюсь, я на тебе не повисну, скоро встану, да, я немытая, надоела, да?

Бен убегал, не оттого, что она надоела, а что слова ее надоели. Но возвращался и снова угадывал, как мать изображала черными губами:

— На меня тебе страшно смотреть, да? Лицо затекло от удара, вот… Я — как Квазимодо, да?

— Лучше быть Квазимодой снаружи, чем внутри, — спокойно уверила ее Антенна, неслышными как воздух руками убирая памперсы. — Петр Мефодьич разрешил сегодня тебе встать. Но потихоньку!

…Через день после приезда Кристины и Бена в Пермь они ждали Бориса. Он позвонил рано утром и сказал, что вылетает. Наконец по заикающемуся звонку в дверь стало понятно, что это он. Ощущая, что живот непрочный и в любой момент может развалиться, Кристина поспешила к двери. Волосы ее как бы отсоединились от головы — мурашки такие, что ли. Ведь могли бы никогда не встретиться!

— Не мог ключом в замок попасть — трясучка, — оправдывался муж, а Кристина понимала, что алкоголь тут ни при чем.

Борис осторожно обнял ее, она почувствовала, что должна еще куда-то подняться и как-то отработать… все.

Бен думал: когда же эти предки тормозные заметят, что он вырос, уже обогнал Настю, а что еще будет! Они насилу догадались — счастья-то привалило! — отец сказал: “Ну, теперь уже не будешь на цыпочки вставать, когда с Настей фотографироваться… Я предлагаю за это выпить!”

— За детей не пьют, — утомленно сказала Кристина (ее взгляд мягко плавал).

Борис привез “Совиньон”:

— С возвращением!

— С возвращеньицем из Жмургорода, как говорила Антенна, — вежливо пригубила Кристина.

А Борис пригублял-пригублял, покуда все не выгубил.

— Чем хорошее вино, — пустился он после этого в громогласную медитацию, — отличается от поддельного? Тем, что вкус его не притупляется по мере потребления, а там — вкус у синтезаторов, как у жижки сладенькой, резко падает.

Тут она ему, уже очень хорошему, сунула листы со своими хромающими ломаными строками.

— Что ты ищешь, дорогой?

— Ищу вазу, чтобы в нее поставить букет из твоих стихов.

И в самом деле — поставил в вазу три салфеткообразно скрученных бумажных конуса: “В следующий раз — для эстетики — пиши на разноцветных листах”.

Вечером пришла подруга Аля с мужем Не-выговоришь-швили, как она сама его представляла, в то же время мгновенно взглядом пожирая его. Кособоко затащив Алю на кухню, Кристина выпалила ей: как нехорошо внутри, повыше брыжейки где-то, надорванной. Аля же, сама тоже психолог, понимала: раз подруга что-то обсуждает, значит, не хочет ничего делать — менять что-то с мамой, поэтому она перевела разговор:

— А хочешь отвлечься и на дачу к нам съездить?

Кристина с печалью поняла, что эта подруга не дает ей точку опоры: не поддакивает и не возражает (если бы хоть спорила, так правота бы Кристинина росла и росла, пока она сама бы ее не выключила).

Поздно вечером она позвонила второй подруге — Злате. И говорила о том, что мир какой-то беспокойный вокруг, волнами ходит, ни на чем фундаментальном не может остановиться.

— Ну конечно, — въедливо, а точнее, наигранно-цинично, как всегда, Злата ответила. — Мир — ведь это такой маленький привесок, болтается где-то, мешает только, не удовлетворяет, ты давай к себе переходи — к более глобальной теме!

— Ну, после того, как я сбила автобус… что-то мне метафизически нехорошо.

— Знаем, знаем! Это “хлеб стыда”.

Кристину оглоушило это ясное звяканье слов, которые в вечном священном браке. Она как бы снова пережила соединение этих слов, супружность их в звуке:

— Хлеб стыда! А чьи это слова?

— Курс я тут прослушала: “Обзор мистических учений”. Когда человеку вдруг открывается, что все блага он всегда получает незаслуженно, говорят: “Это хлеб стыда”.

Причем Злата говорила, как всегда, монотонно: паузы она делала, лишь когда кончался воздух в легких и нужно было вздохнуть. А на Кристину словно был направлен луч, и она увидела в себе, внутри… темные куски чего-то иссохшего, ненужного.

Она стала говорить Злате, что отработает в монастыре три дня… понятно за что, она понимает, она все понимает.

Потом и нам она сказала о монастыре. Но мы разве инспектора какие-то, чтобы проверять, отработала ли она? А сама Кристина теперь молчит, а мы ее спросить духу не находим и, думается, никогда не спросим. Может, это неправильно, надо бы проявить рвение, метать молнии, но… аккумуляторы веры заряжены только худо-бедно для себя.

А если совсем предельно честно, то… мы боимся лишний раз встретиться с Борисом и Кристиной: они беспрерывно пишут друг другу стихи и читают их всем, кто попадется под их тяжелую поэтическую руку.

Новая русская душа

— Все смешалось в метагалактике номер икс триста девятнадцать дробь пятнадцать, — сказал Алексей, входя.

А Полинька делала генеральную уборку.

Она хохочет, несколько рассекая перед собой пространство шотландским подбородком. Ее смущал собственный подбородок до тех пор, пока подруга не сказала: нормальный шотландский подбородок. Папа у Полиньки был чуваш, но шотландский подбородок, и нормально. Такое было время тогда: нравилось все иностранное. Никто, правда, не мучился мыслью: как же выглядит подбородок у человека, живущего в Шотландии? За границу ездили единицы, поэтому уличить трудно, челюсть с таким же успехом могла быть испанской, ирландской. Нормандской.

Сразу скажем, что вошедшего за солью Алексея Чубика Полинька не воспринимала как поклонника. Просто многолетний сосед, еще со школы, без пяти минут брат.

А ведь было время, когда вокруг нее веяли чуть ли не восемь женихов, сплошь студенты университета. Мы сами видели четырех — ну первый сорт! Два геолога, физик и юрист. Но она отказала им. Первый говорил “ложить” и “шОфер”, второй жадно чавкал, у третьего были узкие плечи. Понимаете: плечи! Видим, что ужас до вас не доходит.

Широкие плечи были у четвертого, но фамилия подкачала. Кривицкий!

— Мне все фамилии на “ий” нравятся, даже Взмыльский, но только не Кривицкий, — говорила нам Полинька.

Сейчас Кривицкий давно мэр одного большого города на востоке родины. Вообще все бывшие женихи оказались деловыми! Тот, у которого “ложить” и “шОфер”, стал директором института машинных систем, у него теперь свой “шОфер”. Чавкает ли третий в кресле зав. кафедрой — история умалчивает. Узкоплечий женился на подруге Полиньки. У него пятеро узкоплечих детей…

Полинька никак не могла найти идеального человека. Ведь настоящий, без подделки, идеальный человек не показывает, что у него внутри есть что-то лучшее, чем у других.

Ну-ну, скажите, наши родные читательницы, говорите, мы уже слышим: а какие они, наши российские мужики-то?! Без собственности, пропитанные никотином и водкой, только могут податься в донжуаны на время, мнимая перемена жизни дает им силы, а потом смотрят: опять ничего не шевелится в нужном месте и в нужное время...

Так все же дело в постоянно повышающихся требованиях. Для наших страдалиц западный мужик — выше всякого мыслимого идеала, а с точки зрения радикальной феминистки, он никто, дырка на бытии.

Ну, хватит, а то, как сказал бы Алексей Чубик, хитрая бороденка великого непротивленца тут высунулась.

Полинька была красавица и не могла об этом забыть (а кто может?). Она словно боялась, что этот прекрасный мрамор лица может вот-вот треснуть, пойти мелкими щелями: страх на ее лице был прозрачно наложен. Потрескается красота, ой! Потрескается, вот-вот осыплется. И с годами, думая об исчезающей красе… ее зеленые огромные глаза ни в цвете, ни в форме, ни в размере за все эти годы не изменились, но… но словно стали вставлены от змеи.

Алеша Чубик все время восхищенно-иронично твердил, что она идет своей легкой походкой и годы бросаются ей под ноги. Скучно всю жизнь не было. Соседки тоже превратили ее квартиру в филиал свой: часто подкидывали детей на выходные, во время размолвок с мужьями — ночевали, но зато потом и помогали, когда родители Полиньки перед своим уходом тяжело болели один за другим. Хотя она вела биологию в школе, но не думала, что слабые экземпляры должны пропадать в борьбе за существование, поэтому провожала каждый вечер до дому коллегу, которая страдала боязнью открытого пространства.

Вжимаясь в Полиньку под давлением окружающих пространств, Валентина бормотала:

— Тебе хорошо, ты хоть себе ребенка родила.

А свою Наташу Полинька родила не от того, к кому уже почти успела прирасти за десять лет. Он вдруг легко от нее отпал и женился на другой, а ведь Полинька ни разу ему не говорила о его легкой косине на левый глаз, только пару раз назвала — “мой адмирал Нельсон”. От отчаянья она бросилась в разгул чуть ли не с малолеткой, на двадцать лет моложе. Полиньке стукнуло сорок, а ему было двадцать. Он после педучилища работал в их школе физруком. Когда она повела свой класс в поход, он добросовестно ей помогал во всем: в восхождении на гору Ермак, а потом — в Перми — нагрузив на себя рюкзаки картошки, с дачи урожай перевозил. И так устал, что остался на ночь. На другую, на третью. Затем он сказал, что хочет купить музыкальный центр, и она с радостью дала ему две зарплаты взаймы. Через неделю оказалось, что он уже в армии. И больше она никогда не видела отца своей дочери Наташи.

— Дядя Леша, — спросила Наташа у Чубика. — А при передаче по интернету изображение может цвет менять? Мне Хельмут пишет: “Ты сообщала раньше, что у тебя карие глаза, а на фотографии — голубые”.

Чубик повернул к ней свое добродушное лицо, всё в динозаврьих складках. Среди них там и сям были разбросаны черты человечности.

— А может, ты его неправильно поняла — немецкий-то хорошо знаешь? — рассеянно спросил Алексей. — Падловна моя (повернулся он к Полиньке) семь миллионов забрала и укатила в Турцию, дома шаром покати, дай сто — выпить не на что! Через два дня верну.

Уже многие годы Чубик звал жену Падловной вместо Павловны, Полинька понимала, что тут нет никакого сведения семейных счетов, а лишь одно желание славянского красного словца. Нелепое часто, конечно, желание. Ничего не поделаешь: назвался словянином — полезай в балабольство!

Алексей оглядел квартиру: стулья разбежались и устроились на диване и на кровати, угрюмо наблюдая за еженедельным переворотом во имя чистоты. Стульчик, который остался после Наташиного младенчества, вообще стоял на пианино. В воздухе реяла мокрая преобразовательная пыль.

— Тебе до банка, что ли, лень сбегать, — спросила Полинька. — Ты же за год третий раз машину сменил. Чем последняя — “Ауди” — была плоха?

— На какой машине приедешь, так и дела решишь! Последний раз я уж стеснялся: машину за квартал от районной администрации оставлял…

— У меня только восемьдесят осталось, — растерянная, уже готовая выскрести все остатки, сказала Полинька. — Я бисептол купила, пью.

Алексей приосанился:

— Зачем ты его пьешь! Потом он в почках осядет, как его выкорчевать оттуда — бисептол?

— Он же там есть-пить не просит, пусть лежит, чего его тревожить. Не тревожь его!

— На заре бисептол не буди,

На заре пусть он в почке поспит, — задребезжал Алексей.

Наташа приостановила муравьиные движения шваброй и замерла, расползаясь вся в улыбке. Ей было десять лет, и за это время Чубик через день буквально заходил, был надежной деталью ее мира.

С размаху, почти не целясь, Чубик попал кепкой на лысину, освобождая руки для пересчета денег. Наташа с трепетом сказала:

— Дядь Леш, как вы можете такой козырек терпеть! Я вот не могу кепку носить — неба не видно!

— Работай давай, шевели шваброй-то! Когда вы только всю эту рухлядь выбросите! Этот весь интерьер нищенский вам не надоел?

Стульям его слова показались ужасными, и они еще больше одеревенели в своих поваленных позах.

— Что ж ты у меня, у нищей, занимаешь? — закономерно вылетело у Полиньки.

Она сделала крупный шаг и почувствовала пережженный выхлоп из губастого рта соседа. “Все равно ты нашу уборку не сорвешь! — твердо решила Полинька. — Пьяница несчастный, только в детстве я помню тебя трезвым”.

Перебирая десятки, Алексей продолжал токовать:

— Сужусь с налоговой полицией! Но не потому, что мне жалко отдать им триста кусков. Мне как раз нужен громкий скандал!

— Скандал? Это еще зачем?

— Нужно, понимаешь, чтобы журналисты налетели, стервятники. Я ведь хочу стать президентом России!

И окинул комнату таким взглядом: при мне — президенте — в стране не будет такого бардака.

— Ну что ты, Полинька, взгляд у тебя то потухнет, то погаснет, замораживает меня до самой глубины простаты! — сладко сказал Алексей.

И тут стало понятно, чем змеиные глаза отличаются от наших. Как только Чубик ушел, Полинька сняла с пианино маленький стульчик, села на него, и из огромных ее глаз засеялся бисер слез. А змеи никогда не плачут.

— Президентом… дядя Леша! — Наташа почувствовала, что жизнь зашаталась, как ее мама, и вот-вот повалится, она кинулась изо всех сил, надрываясь, ее поддерживать. — Пьяница проклятый! У него жилы на носу как шнурки уже лежат, скоро будут болтаться… По телевизору, что ли, такую морду мы каждый день будем должны видеть?

Что хорошо: у них была в запасе другая жизнь. Они по безмолвному согласию бросили уборку и включили телевизор. Квартира одобрила это решение: ладно уж, потерплю в грязи и ничтожестве, потому что вся моя надежда только на вас. С экрана Андрей Миронов победоносно говорил: “Я с Пушкиным на короткой ноге!”

Полинька не понимала, чем же этот, с экрана, напоминает ей Чубика. Этот с волосами, а Чубик в жизни лысый, Хлестаков высокий и вертлявый, а Чубик приземистый и важный. Полинька отдалась целебному мерцанию экрана.

Потом все же закончили уборку, попили чай, и Наташа сказала:

— Все равно как-то скучно после этого дядьки Леши. Пойдем в гости к дяде Славе и к тете Нине, капусты им отнесем.

С осени столько капусты Полинька заготовила, что по весне, когда балкон растаял и поплыл, холодильник уже запротестовал, не в силах вместить все балконные запасы.

Мы обрадовались капусте, а на историю об Алексее Чубике сказали:

— Да, эти новые русские все такие!

— Как Хлестаков? — уточнила Полинька.

— Самозванцы. Коммунисты потому и к власти легко пришли, что самозванство в крови было…

— Значит… выходит, это старая русская душа? — удивилась Полинька, а Наташа блаженно слушала маму, медленно водя ложкой в чае.

Полинька была довольна, что ей все объяснили. На ее лице было написано: “Но мы-то с вами не такие ведь!”

В прихожей, как всегда, задержались на час, расставаясь, наговорили кучу пушистых слов. Но чего-то не хватало для гармонии. И Полинька завершила беседу:

— Все-таки как это можно жить среди этих облупленных стен! Когда же вы сделаете ремонт?

И удивилась такой реакции на правду: хозяева затряслись и побелели и чуть ли не выбросили ее. Ничего, подумала она, это им западет в душу, сделают ремонт, когда я еще пару раз намекну.

* * *

Журнальный зал | Уральская новь, 2003 N17 | Нина ГОРЛАНОВА

ПИСЬМО ПУТИНУ

Муж вскочил, бросил письмо и вскричал:

– Впопыхах! Куда ты спешишь? Девять восклицательных знаков – скажут, что писали ненормальные.

– А нормальные вообще не пишут Президенту: они выживать должны. Все цены опять подскочили! Особенно – на лекарства: аевит стоил восемь рублей, а сейчас – десять семьдесят!

– Мама, ты уверена, что до Владимира Владимировича доходят такие письма? – спросила младшая дочь.

– Я уверена, что нужно их слать! Если молчать, то душа будет отсыхать и кусками отваливаться... Так рабами и умирать, что ли? Вон прочла: только русские за границей склоняются к таксисту, а иностранцы стоят прямо – ждут, когда таксист высунется и спросит, куда им нужно.

– Я вчера во сне видела Путина, – сказала средняя дочь. – Будто бы мы идем с девчонками из университета, мороженое едим, а Владимир Владимирович с охраной навстречу: пожал нам руки и спросил, как жизнь. Так доброжелательно! Пиши, мама, ничего не бойся.

Муж издал громкий короткий молитвенный вздох и подписал письмо.

Предыстория такова: перед Новым годом осудили журналиста Григория Пасько (дали четыре года строгого режима). Во второй раз! А я плакала над книгой, написанной им в тюрьме, видела его на конгрессе Пен-клуба два года назад. В глазах – если внимательно приглядеться – горечь, но и свет. Нашли кого объявить шпионом!

Ну ведь только в нашей стране ребенка называют “арестант” (ласково!). “Так, арестант, как тебя зовут?”. Арестовать невинного человека и посадить – это у нас просто делается.

Но все-таки – Господи! – начинается 2002 год! Давно в прошлом советская власть. А Пасько снова в камере. Как нам быть? Саша Ткаченко по ТВ призвал всех: “Ребята, нужно что-то предпринять срочно! У нас есть сведения, что в тюрьме с Григорием может случиться нечто... ”

Решила я пойти в церковь и заказать сорокоуст за здравие Григория. Денег нет на куртку мужу, а на сорокоуст есть? Но Христос не говорил, чтоб ходили в хороших куртках, а призывал возлюбить ближнего.

Однако надо узнать, крещен ли Григорий. Звоню по межгороду в Пен-центр, но тридцать первое декабря – предновогодний вечер же! Там автоответчик. Все, наверное, ушли пораньше, чтоб приготовить салаты.

Мы тоже делаем салаты, накрываем на стол. Вот и поздравление Президента! Почему он среди заснеженных елок стоит? Ладно бы – среди украшенных по-новогоднему, а то... так и кажется, что тут намек на лесоповал, который всегда ждет граждан России.

И первого января напечатала я такое письмо:

“Уважаемый Владимир Владимирович!

Мы всем сердцем всегда с Вами! Ваш приход принес надежды на спасение России! Нам близка Ваша внешняя политика после 11 сентября 2001 г. Надо всем миром противостоять злу терроризма. Мы поверили вашим словам об уважении к личности Сахарова А.Д. Но помогите Григорию Пасько: всем ведь видно, что он такой же, как знаменитый правозащитник, о котором Вы отозвались так высоко!!!

Оставайтесь Богом хранимы!!!

Вячеслав Букур и Нина Горланова, писатели”.

Заклеила я конверт и понесла его приложить к иконе, купленной у чудотворной Почаевской Божьей Матери (привозили в Пермь на несколько недель). В этот миг упала папка с моими рукописями! Почему она упала в тот миг, когда я молилась за Григория? Страхи меня обуяли... разные. Господи, что сие значит – падение папки? Но ведь знаю: Ты не намеками говоришь, а только “да-да” или “нет-нет”. Это бесы просто насылают боязнь... Не надо поддаваться.

Но вскоре начались странные телефонные звонки: днем и вечером незнакомые и малознакомые люди приглашали меня на самые разные мероприятия: “Расскажите о романе воспитания”, “Выступите на открытии выставки детского творчества” (просьбы были другие, но в этом духе – я заменила здесь реальные фразы, чтобы никого не обидеть подозрениями).

Даже один раз пришли к нам домой: попросили меня выйти и... помочь попасть к соседям! Там, мол, у любовницы, скрывается отец трех детей и дед одного внука. Но я просто не открыла вторую свою дверь (говорила сквозь дырку – глазок у нас украли, поэтому есть отверстие).

Лет пятнадцать назад такое было (мы боролись за перестройку, это казалось крамолой пермским властям). И вот опять простая статистика подсказывала: тут что-то не так. Меня, конечно, приглашают туда-сюда, но так раз в неделю. А чтобы по семь-девять звонков в день!.. Такого никогда не случалось, честно.

Если ФСБ письмо перехватила, то что ей нужно от меня? А хоть и под машину... чтоб заткнулась, не писала никогда ничего Президенту.

Допустим, не убьют, а к чему-нибудь придерутся и посадят, так ведь здоровья нет совсем! Я уже не та, что пятнадцать лет назад... Без витаминов АЕ дня прожить не могу. Без андипала, леспефлана, гастрофарма и прочее. Впервые в жизни собрала аптечку – на всякий случай. Положила на видное место. Если будут арестовывать меня из дома, то не забыть ее!

Не зря Бродский приснился – сон в руку. Нет, не в руку, не в руку! Бродского сослали в село, а нынче уже не ссылают, сразу в тюрьму...

В булочную и то сбегала бегом – оглядываясь. Снежинки мягкие, но как царапают лицо, когда их гонит ветер! Ветер спецслужб опять сделал жесткими судей и всех... страна на грани тоталитаризма? Комиссию по помилованию при Президенте вдруг расформировали! Двести человек якобы зря помиловали. А то, что миллионы зря уничтожены во время сталинизма, ничему не научило? Опять лишь бы пугать и в тюрьмы, в тюрьмы?

– Если все звонили, мама, по поручению ФСБ, то это какие же силы и деньги брошены на тебя?! Не может такого быть, – пару раз сказали дочери.

Но я-то знаю, что абсурдные траты никогда никого не смущали в нашей стране! Ведь тогда, пятнадцать лет назад, наш дом... отремонтировали! Чтоб ходить через балкон и кухню (якобы люлька застряла у строителей в этом месте). А сейчас зима, ремонтировать глупо, вот и звонят... приглашают.

Всем отказываю: мол, чувствую себя скверно, как никогда, лежу. И это правда. Голова болит так, что даже кожа не дает прикоснуться, словно волосы стали расти не в ту сторону! Давление! Один раз даже по телефону смогла сказать только два слова: “Агния, мне плохо!” (Муж был на работе). Дочь с экзамена помчалась бегом, на ходу вспоминая все способы искусственного дыхания. Влетает:

– Жива! Ой, мама, я так испугалась.

Она измерила мое давление, еще раз ойкнула и стала совать мне спазмалгон, андипал, цинаризин, пирацетам, одновременно записывая для себя телефон московского Пен-центра:

– Если что, я буду знать, где просить помощи! Так что сейчас успокойся. Дай еще телефон газеты “Московские новости”... Вот я все к себе кладу, смотри, мама. Страхи тебе мешают выздороветь. Успокойся сейчас.

И вдруг - неожиданный поворот событий! 7 января по ТВ сообщают, что в предыдущие дни была невероятной силы вспышка на солнце! А я очень метеозависима, очень. Меня сразу осенило: тревожность была от высокого давления, а оно – от солнечной активности. ФСБ тут ни при чем! И активность звонивших – она тоже от солнечной активности, вот что! Как закончилась вспышка на солнце – прекратились и звонки с приглашениями...

Сами-то страхи, конечно, были объективны. Корни их – в общественной атмосфере... что-то уже в воздухе носится. Пасько посадили, значит, грядет новый виток жесткости. Но страхи нужно загонять далеко внутрь и жить дальше. Жили же мы при советской власти, боясь всего! Если в данную секунду мне ничего конкретно не грозит, надо сесть и работать. Аптечку я убрала с видного места на столе в шкаф. Слава Богу, пока в ней нет нужды!

Только стыдно, что нагрешила перед Рождеством! Вместо того, чтобы радоваться и хорошо думать обо всех, я – наоборот – стольких людей чуть ли не провокаторами в мыслях называла... Прости, Господи!

– Представляете, что такое Рождество в Париже? – спросил телеведущий.

– Не представляем, мы никогда не были в Париже, – я выключила телевизор и сняла телефонную трубку.

Звонили друзья поздравить с праздником. Затем еще другие друзья – опять поздравить. Тут наконец кошмар прошедшей недели отступил, я почувствовала необходимость даже рифм:

С Рождеством Твоим поздравляя,

Все желали мне Благодати!

Спасибо, что слышу – живая,

Хотя лежу без сил на кровати.

Зато время есть любоваться

Твоим светом, в окно шагнувшим –

Невозможно ведь оторваться

От вещей простых, самых лучших:

Желтой ложки в стакане чая

В подстаканнике – дар подруги...

И звезда опять голубая

На вершине елки упругой!

При коммунистах всё красные звезды были, а нынче – как до революции! Голубые. О, цвет звезды сменить так просто, но как сложно сменить в душе страх на уверенность ... хотя бы в том, что суд будет справедливым у нас в стране!

Однако! Рано я обрадовалась... Девятого января – новый поворот событий в этой истории! СНОВА звонок за звонком! И я поняла: на праздники Рождества сделан перерыв, а теперь все пошло по-прежнему! Люди там вышли на работу и за свое принялись. ВСПЫШКА НА СОЛНЦЕ как раз ни при чем, друзья мои! Она закончилась, а я кого-то продолжаю слишком интересовать. Семь-восемь звонков в день, и все меня хотят из дома вытащить...

– Удивительно, сколько у меня сегодня было РАЗНЫХ гостей, – сказала я мужу вечером. – Мало того, что звонят, еще и прямо в дом приходят: зовут и зовут в самые неожиданные места. Один старый знакомый, который не был у нас лет семь, предложил... просто прогуляться по воздуху!

Я уж не стала говорить домашним, что этот человек нечаянно задел рукой свой карман куртки, и оттуда... раздался голос: “Как дела?”.

– У тебя там что: рация или подслушивающее устройство? – спросила я обреченно.

– Ну, Нина, не шути так! Это игрушка – купил в киоске по пути для племянника (он достал и мельком показал сотовый – то ли рация, то ли в самом деле игрушка, надо спросить в магазинах, есть ли такие, а лишь потом рассказать родным все).

Страхи снова зароились внутри: курю в туалете и такую нежность испытываю к своему жилищу – бедному, коммунальному! Как мне хорошо жилось тут: писалось и думалось, мечталось и жалелось (всех жалко ведь).

С тоской смотрю на фиалки! Лев Толстой говорил перед смертью: только музыки жаль. Все остальное он уже готов был оставить. А я цветы жалею вот... И еще – картины. Сколько бы я могла еще их написать! Кстати, в голове все время такой натюрморт: в темноте внизу маленький, как свечка, цветок, от него лучи, тоже крошечные. А в левом верхнем углу маленький ангел. Слишком много тьмы! Никогда не писала я таких картин, а тут вдруг – не картина, а сплошная чернота.

Самое печальное, что подключились и некоторые друзья! Звонят и приглашают на странные мероприятия... Одно дело, когда чекисты охотятся на человека, у них приказ, но совсем другое, когда друзья мои им помогают. Внутри у меня такая пустота сразу образовалась: голые стены, словно сердца там нет!..

Правый бок еще заболел: желчный от страха сжимается, застой желчи, все понятно. Сестра моя грелка, спасибо, что ты пока со мной! Неизвестно, что будет дальше...

Думаю: давали же не так давно телеграмму Путину (когда закрывали НТВ): “Мы хотим смотреть НТВ”. Не было страхов таких. Почему? Потому что демонстрации шли в Москве и Санкт-Петербурге, поддержка людей... А теперь за Пасько только Пен хлопочет. Или страхи не исчезали? Просто были то меньше, то больше.

Ночью проснулась от шагов. Кто это – крыса такая огромная? Шаги внушительные: словно шагает человек, но на цыпочках. Топ-топ. Я встаю в холодном поту и включаю свет.

И что же?! Это всего лишь шарик по полу катается с топающими звуками! Он был надут легким газом, но слегка уже опал и вот катается ... Ничего особенного. И все-таки как-то не по себе. Словно мир стал широк мне в плечах, плечи я сжала от страха, видимо...

Вдруг по ТВ, будто для меня, так кстати, процитировали Евангелие. Христос сказал: “Я есть дверь, кто войдет, тот спасется!” Нечего паниковать, я же молюсь. Но аптечка снова вынута из шкафа и мозолит глаза на столе – на случай беды. Несколько раз в день зажигаю свечу, привезенную от Гроба Господня (подарили мне ее – белую, как бы светящуюся), молюсь. Потом еще пишу каждое утро на бумаге молитву и кладу поближе к сердцу – на грудь.

Нина, не паникуй, успокаиваю себя, но уже смотрю на горсточку арахиса, и сердце в корчах. Дочери пожарили орехи, которые – остывая – щелкают и словно шепчутся: “Плохи наши дела, скоро нас съедят”. Плохи мои дела, скоро и меня съедят?

И вдруг все изменилось в один день! Спасение пришло с неожиданной стороны! В отношении Григория Пасько – ситуация хотя бы перестала затемняться и даже медленно начала просветляться. Новый глава Совета Федерации – Миронов – выступил в защиту узника: мол, он готов дать поручительство свое, чтобы ... изменили меру пресечения, кажется. От радости я даже не точно запомнила формулировку.

И что? Тотчас прекратились телефонные звонки! Опять я перестала интересовать всех в Перми, кроме близких друзей. Какое это счастье!

Новый виток событий снова заставил меня корчиться! Но уже от стыда, а не от страха. Дело в том, что в Перми много каналов местного ТВ, и в выходные некоторые из них делают передачи по итогам недели. Боже мой! Увидела я некоторые мероприятия, на которые меня по телефону приглашали. То есть это не сочиненные предлоги были, чтоб меня из дому выманить, а в самом деле – реальные открытия выставок и прочее! Репортажи убедительно показали, что и без меня все прошло хорошо.

Тогда я зашла на часок в библиотеку и заглянула в пермские газеты. Оказалось, что другие мероприятия тоже были! Почему же такие культурные события сгустились именно в это время? А потому, догадалась я, что каникулы у школьников.

Что касается той просьбы – помочь попасть к соседке, чьей-то любовнице – так у нас все бывает ведь! Вон к моей подруге вообще позвонили в дверь студенты-биологи и попросили... голову рыбную, если есть ненужная (им велели сварить ее и разобрать по косточкам – для контрольной работы). И с радостью взяли голову судака.

Но я-то хороша!!! Чего только не думала, кого только не подозревала! Стыд какой... Права бабушка, любившая говорить: “Сам украл – один раз согрешил, у тебя украли – сто раз согрешишь, подозреваешь ведь многих”. Не нужно никогда никого подозревать, вот что.

Игрушечные сотовые, оказывается, в самом деле продаются в Перми! Я даже купила внуку Саше такой же. Нажимаешь любую кнопку, и раздаются слова: “Как дела?” А с двадцать пятой стороны, если ФСБ нужно замаскировать рацию под игрушку, то тоже ведь смогли бы.

Дочери сказали, что я сильно похудела за эти две недели.

– От страха не могла есть, вот и похудела.

– Но тебе идет, мама!

– Хоть что-то взять от этой беды, как говорил Мамардашвили (шутка, Мераб имел в виду нечто высокое: мудрость, смирение).

– Еще и игрушку Саше, мама! Уже много взяли, а не “хоть что-то”...

29-го января пришло нам известие из Москвы. ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЕ (так на конверте). Шапка такая: “Администрация Президента Российской Федерации”.

“Ваше письмо получено и принято к сведению. Консультант отдела писем – Кузнецов Г.П.” И подпись – невероятной красоты и сложности! Скажем так: словно сердце, переходящее в птицу, летящую вверх. Сильно меня она поразила, эта подпись!

Человек подписался, и весь перед нами: со своими мечтами, комплексами, желанием плыть по течению или умением лавировать в подковерной борьбе, стремлением к простоте или сложности и так далее (каждый выбирает сам). Но случайного в подписи ничего не может быть. Одним словом, меня радует, что в ней присутствует изображенное сердце – оно в самом деле говорит о сердечности как составляющей характера...

Так хочется верить, что Григория Пасько освободят! Тогда, может, страхи наши отступят...

7 февраля 2002 года по ОРТ показали передачу “Человек и закон”, где снова доказывали, что Пасько – шпион. Но меня не убедили. История продолжается... Одно утешает: ВРЕМЯ – честный человек и все рассудит правильно.

А про то, что за это время закрыли канал ТВ-6, не пишу. Все и так знают. Теперь у нас нет независимого телевидения, все кнопки – государственные...

(16 февраля 2002 г.)

Постскриптум: Пасько освободили досрочно. Слава Богу!!! Пора этот мой опус где-то опубликовать.

16 марта 2003 года.

* * *

Журнальный зал | Континент, 2003 N117 | Нина ГОРЛАНОВА

Нина ГОРЛАНОВА — родилась в Пермской области. Закончила филологический факультет Пермского государственного университета. Автор (в соавторстве с Вячеславом Букуром) “Романа воспитания”, повестей “Учитель иврита”, “Тургенев — сын Ахматовой”, “Лидия и другие” и т.д. Печаталась в журналах “Новый мир”, “Знамя”, “Октябрь”, “Звезда”. В 1996 г. вошла в shortlist претендентов на Букеровскую премию. Живет в Перми.

Волшебный вечер, не правда ли?

Выслушайте меня-Вселенную!

— Же сколько лет, Нина, мы не виделись — десять? Одиннадцать! Помнишь: отмечали выход поэмы моего мужа “Нижнее озеро”…

Я сразу вспомнила Лизу — по рукам. Они у нее несколько лилейной формы — пальцы слегка отогнуты, как лепестки лилий, когда она что-то рассказывает.

— Волшебный вечер, не правда ли? А ты, Лиза, все такая же красавица!

— Да ну, Нин, я уже седая.

— А вы, красавицы, до ста лет бываете хороши!

— До ста лет? Представляю: графиня-призрак.

— Не призрак, нет, Лиза, что ты! А волосы можно покрасить.

— Зачем? Чтоб выглядеть на рубль дороже, что ли?.. Нин, выслушай меня! — она произносила “меня” таким тоном: выслушайте меня-Вселенную (но ведь все так говорят, и всех и нужно выслушивать).

150 любовных писем

— Тебе, Нина, хочу рассказать свою историю, как я написала за полгода 150 любовных писем! Муж сидел в тюрьме… Ты понимаешь, что я не про “Нижнее озеро”? Другой муж — Бугайчук Юрий Васильевич, владелец заводов, газет, пароходов — вон он, в сером пиджаке, в углу зала… Да, башмачищи у него шикарные, ты права.

— В самом деле — владелец заводов?

— Ну, владелец много чего, одной газеты в том числе. Залевская мне сказала, что именно он спонсировал эту презентацию. С кем чокается? Такая Светланчик, я дала ей прозвище “Пермская крепость”. Но эту крепость скоро возьмут. Верно, в свитере, накинутом, как на колхозных полях… А я вытащила его из тюрьмы своими письмами!

— Как же именно письмами?

— Понимаешь: прежде чем передать письмо, следователь обязан его прочитать. И в конце уже следователь нам сам помогал… Столько я вложила в слова веры в освобождение, веры в невиновность, главное — любви. Собирала себя всю, как на кончике иглы, во время сочинения письма.

Ну, сначала я жила во Владивостоке и была замужем. Знаешь, во Владивостоке так много мужчин в военной форме, на улице только и слышишь: зражела да зражела!

— Заржавело, что ли?

— Же какая ты, Нин, — сразу видно: мало общалась с военными. Зражела — это здравия желаю. В общем, там столько военных, что каждый в гражданской одежде кажется каким-то неполноценным… А мой муж был медик, про военных говорил: офицеришки. Хотя сам имел вполне воинственную фамилию: Бердышев.

— А где ты с ним познакомилась?

— А как ты думаешь, Нина, где можно познакомиться с зубным врачом? Но это другая история. Я приехала в Пермь, потому что бабушка здесь умерла и оставила мне кооперативную квартиру. Пока то да се, я вышла замуж за “Нижнее озеро”. Я так сначала звала своего Шестерова. Что ты, я не спорю, Шестеров — гений, я знаю, он всех обогнал.

— Гений никого не обгоняет, потому что идет в том направлении, в котором еще никто не догадался идти, поэтому он приходит первым.

— Нина, просто я его сильно любила.

Я — видимо — с удивлением посмотрела на Лизу (знала, что из-за развода с нею Шестеров отравился снотворным, его спасли, и он возненавидел Пермь, уехал).

— Да-да, любила. “Но ближе и ближе небесные гроздья снега”. Всё предвидел.

— Как ты с ним познакомилась?

— Слушай, какие у тебя странные вопросы!

— Нормальные вопросы.

— Познакомились… он сказал, что все Шестеровы рожают по шесть детей, такая у них традиция в роду. Это очень оригинально, правда? Ты поражала тем, что рожала… Он подарил мне котенка, я назвала его Лев. Да, в честь Шестерова. И потом я ложилась спать с двумя Левами сразу!

— И сколько детей ты успела ему родить, Лиза?

— Одну дочку. А потом у меня появились другие детки.

— Как? От кого?

Кредо Лизы

— Другие детки — это речки, ручейки… ну, знаешь, как бывает в жизни? Мать умывает ребенка, кормит с ложечки, мать, и вдруг — в конце — как малое дитя, и уже дочка умывает ее, кормит с ложечки. Так и природа — мать, мать, а проходит время, и мы должны за ней уже ухаживать, умывать…

Девять звонков из десяти

— Вот мы стали ссориться с Левой, когда началась перестройка и в Перми набрало силу движение зеленых. Тогда из десяти звонков по телефону, которые раздавались в нашем доме, девять были мне. А Шестеров страшно занервничал из-за этого, привык быть первым, главным в семье. Поэт все-таки. Да, конечно, он вошел в эту энциклопедию “Современная Россия: имена”, и я надеялась, что Залевская пригласит Леву на презентацию, но они не смогли найти его адрес! О нем в энциклопедии даже больше, чем обо мне, — строк 25. Когда я только познакомилась с Шестеровым, он пришел в гости, поставила в духовку пирог, и раз — из плиты выбежал таракан, потом — второй. Я их ловлю и выбрасываю в форточку — не давить же их при поэте. Еще в стихи попаду так — с тараканами… А он засмеялся: что ты мечешься, тараканы говорят о том, что у тебя все в порядке, что ты — добрая, что у тебя связь с космосом есть. А когда стало так, что 9 звонков из 10 ко мне, и пробежал по столу один таракан, он страшно закричал: ты плохая хозяйка, плохая мать, какой пример дочери! Он до вздрога возненавидел телефонный аппарат, я думала: однажды бросит его в меня. Раньше Левка краснел, как Пушкин. А в это время стал даже багроветь весь.

— А я и не знала, что Пушкин краснел. То есть знала когда-то, но забыла.

— В общем мы с Левой ссорились, ссорились, у меня начались головные боли, я взяла путевку. Скажем так: в санаторий, где бывают зимние грозы. Я почему так говорю: ты ведь сейчас спросишь, как мы познакомились с Бугайчуком!

— Спрошу.

— Познакомились во время зимней грозы, он еще не стал владельцем газет-пароходов, это потом все при мне случилось… Какие подробности? А, была у меня соседка по комнате, тогда я еще не могла купить путевку в одноместный номер, конечно… И вот эта Валентина — очень одинокая — предложила погадать.

— На новом месте приснись жених невесте?

— Не так. Надели мы на ночь носки и проговорили: “Суженый-ряженый, приди меня раздевать”. Кто приснится, тот и суженый. И приснился мне Летов, я его днем заметила возле телефона. А познакомились возле дятла в красных штанах. Я сказала: “Смотрите: дятел-то в красных штанах”.

— В красных тонах?

— Ниночка, не в красных тонах, а в красных штанах! Сам черно-белый, строгий, а штаны — красные. Юра был разведен, давно. И конечно, я не седая была, как сейчас. Но вот тебе как на духу, честно: сначала я не думала, что… Стой, меня Залевская просит сказать тост.

Тост Лизы

— Пермь была черная после пожара 1842 года, была красная, была белая, давайте выпьем за Пермь зеленую!

Две синички

— Мы с ним гуляли и попали в зимнюю грозу! Казалось, что молнии бьют в одно место — в нас. Рядом синички две прижались друг к другу. “Это мы”, — сказал Юра, и прижал меня к себе. С тех пор звал меня синичкой. “Моя синичка купила мне новый галстук”. Я потом купила двух синичек, и они жили у нас, но когда Юру посадили, я их выпустила. На волю…

Письмо Лизы

— Одно письмо Бугайчук мне сегодня довозвратил, я звонила — спрашивала. Вот оно — возьми, Нина.

“Юрочка, пишу тебе в Такой День! На земле Рождество, Правда, в Вифлееме стреляют… Его Рождество — над всем торжество, а наши рождения — за бедой хождения…

Я уже выздоровела от гриппа и причастилась. Представляешь, когда вынесли чашу с Причастием, вдруг в храме запахло озоном! Честное слово!

И чтобы накопить силы, чтобы спасать тебя, я поставила елку, искусственную, ту, что ты подарил в первый год нашей совместной жизни, помнишь? И Левка-кот залез на нее — представляешь! Как он цепляется за пластмассу, я не понимаю… Дочь мне призналась, как она в детстве молилась: “Боженька, ну пусть я где-нибудь на задворках — у забора в лопухах посижу возле Тебя!”. Если б не твои деньги, мы бы так счастливо прожили — пусть на задворках, в лопухах…

Еще вот что: мне надо было сжечь православный календарь, батюшка сказал, что нельзя просто выбросить. И вот я начала жечь, а он никак не сгорает. Смочила водой остатки — в таз положила, чтоб тление никуда не перешло. Но нервность напала такая, что не могла оставить на ночь — вдруг пожар начнется, когда я засну. Оделась и пошла выбрасывать в мусорные баки на улицу…

Деньги на хорошего адвоката я накоплю. Я еще не успела в прошлом письме тебе сообщить, что начала подрабатывать через ночь в казино (крупье). Ничего, всё выдержу, хотя и непросто все. Если клиент много выиграл, меня подозревают в сговоре и грозят уволить. Если клиент много проиграл, он на мне это срывает — поносит буквально матом! А чаевые дают фишками, и они все — увы — потом идут в фонд казино…

Но к лету ты будешь дома — в это я верю!

Так давно, так давно тебя не видела, слышишь, сил нет, но и есть. Все мы вынесем. Спасу тебя от этой несправедливой судьбы!

Сегодня посмотрела в окно: выпал снег — такой белый, словно ждал моих глаз — полез в душу: “Ну, давай думай-думай, для чего я лег тут, такой белый!” И я поняла: скоро обелю тебя, Юрочка, и ты выйдешь на свободу. Целую тебя, ангел мой, в каждое крылышко! Я даже, подходя к нашей двери, уже представляю, как поцелую ее, когда ты вернешься и своим ключом откроешь ее.

Вчера ехала в лифте, а лифтерша там тоже была — смывала неприличные надписи. И мне захотелось, чтоб скорее все случилось так: ты дома, а тюрьма стерлась в памяти. Из памяти. Сейчас опять испеку лепешки на огуречном рассоле и отнесу нищим.

Иногда внутри тела у меня словно кто-то кулаками стучит от гнева: за что это все, почему с нами? Ведь ты в этом деле совершенно не был замешан! Но знаю, что это бесы стучат, и молюсь… Для чего-то Господь послал нам испытание, Он лучше знает, что послать. Давай вместе думать, как нам быть, что предпринять.

Да, знаешь, сегодня Изя зашел ко мне: отец умер (приду ли я проводить), у него рубашка на груди разорвана — у евреев так принято показывать траур, чтоб вокруг все понимали, как с этим человеком в это время надо тепло обращаться. И мне так захотелось рвануть воротник блузки, чтобы знали…

Помнишь, у Булгакова: “Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца, и поразила”?! Нет, любовь — не убийца, она никого не убивает, а раньше я восхищалась “Мастером и Маргаритой”…

Я верю, что скоро тебя выпустят! Когда в школе у Лермонтова читала, что есть высший суд (наперсники разврата), то думала, что это все символически… а теперь мы все ведь знаем, что есть Высший Судия в самом деле, и он точно не подвластен звону злата…

Говорят, что Москва бьет с носка — это значит, бьет лежачего. Но Пермь нынче берет пример с Москвы?

Твоя синичка”.

Хамелеон

— А как только он вышел, так сразу ушел от меня — к Светланчику! Говорит: “Я понял, что такое свобода! Это когда я с той, которая мне нравится, а мне молодые нравятся”…

— Квадратное чудовище! — невольно вырвалось у меня.

— Нет, он не чудовище, он объяснял так: как хамелеон не может имитировать раскраску шахматной доски, слишком сложно для него, так и он не может имитировать любовь ко мне. Хотел бы, но невозможно, оказывается…

— Вот тебе и сюжет, Нина.

— Нет, это бы если лет 10 назад… Раньше мои рассказы были: “Господи, помоги!” А сейчас я пишу не так. А примерно так: “Господи, благодарю Тебя за то, что всем помогаешь!”

— А я жду помощи! В главном. Через тебя как-то можно найти адрес Шестерова? Он, наверно, бедствует. Поэзию сейчас практически не издают ведь… Да и не читают.

Рядом выпивали и закусывали. Одна журналистка сказала другой:

— А я хорошо с книжкой засыпаю.

— Да, ты говорила — хорошо с книжкой…

— Вот видишь, Нина, книги уже как снотворное стали, — заметила Лиза.

— Но тоже нужна литература — пусть как снотворное… Я и сама с Евгением Онегиным засыпаю: в детстве выучила, и вот — пригодилось. Каждую ночь читаю не по разу. Значит, ты хочешь к Шестерову вернуться?

— Же я говорю всем: заведу котенка опять и назову его Лев — старый кот умер не так давно. И снова буду спать сразу с двумя Левами.

— Так, Лизочка, я помню, что после того, как Лева отравился и его спасли, он жил в Чернушке и написал письмо: мол, поэт в Чернушке меньше, чем поэт. Но кому? Давно ведь это все произошло. Может, я от Кальпиди узнаю его новый адрес? А если помиришься с Юрой, то опять купишь двух синичек?

— Нет-нет! Об этом не может быть и речи. Я никогда с Бугайчуком вместе не буду (бьет себя по рукам). Только хочу быть с Левой.

Бывает же иногда такое: мощный бросок в лицо всего внутреннего мира — у Лизы это случилось вдруг (там было все с большой буквы: Вера, Надежда, Любовь и даже мать их Софья, то бишь мудрость).

В это время к нам подошли, чтобы чокнуться, два известных пермских геолога.

— Нина! Желаем счастья в твор… в твор… (честве — не могли выговорить, много выпили).

— И вам — в геологоразведке! Это слухи или вы в самом деле нашли два триллионника? В стране газовая пауза, а вы открыли… Волшебный вечер, не правда ли!

Только юноша какой-то заснул возле двери — чей-то сын или просто студент пробрался сюда, чтобы поесть? Из сумки учебники вывалились… наверно, сразу с экзамена, всю ночь занимался. Я подумала: вот приду домой и сразу вывалю все, что говорено на этом вечере. Волшебном.

Странные люди

Позвонила незнакомая Алена (имя изменено). Голос молодой:

— Нина Викторовна, я была на вашем вечере… не хотите взять ребенка на воспитание?

От неожиданности я села на свои очки и раздавила их:

— Господи! Какой ребенок — мне уже 55 лет. А пенсия полторы тысячи — на лекарства никак не хватает.

— Это такой необыкновенный мальчик!

— Алена, милая, мы уже брали необыкновенную девочку: если вы были на моем вечере, то знаете…

— Я была на вечере, — перебила меня Алена, — и вы мне показались такой отзывчивой!

— Послушайте, у меня сын в реанимации, мне сейчас вообще не до этого!

В трубке долго молчали. Молчала и я, решив, что напирать на сына не надо. Да, он в реанимации после аварии, но в сознании, а там многие в коме. И вдруг меня осенило: “Алена, почему вы сами не возьмете этого мальчика?”

— Я хотела, но у меня квартирные условия не позволяют.

— А у меня позволяют? Две комнаты в коммуналке, соседи по кухне — пьющие… Они всю ночь сморкаются под краном — не на зло, а просто у них сохнет все внутри. У нас такая слышимость! Я совершенно не высыпаюсь.

— Ничего, Нина Викторовна, я верю: справитесь! Вы что — не русская женщина разве!

И тут я решила резко сменить тему: может ей — Алене — мои картины нужны, так я дам, в большом количестве! (На вечере не всем хватило). Да, оказалось, что нужны.

— Заходите.

— Сейчас забегу. Я здесь, рядом с вами работаю.

А в это самое время пришла моя подруга Марина (имя изменено), у которой сын попал в психобольницу (когда его жена ушла к другому, у него развилась боязнь открытого пространства). И мы обменивались советами: сорокоуст за здравие, молебен святому Пантелеймону-целителю, ектенья в монастыре у Матушки.

— А еще мне дали адрес, и я в Санкт-Петербург послала перевод на 20 рублей с просьбой отслужить молебен святой Ксении!.. — Марина протянула мне адрес.

И тут пришли рабочие с крыши — я забегала. Они каждый вечер приходили умываться — воды у нас почти не бывает, поэтому я заранее запасаю для них ведро, а затем полотенце, которым они вытираются, кипячу. Когда сын в реанимации, то ты готова много чего сделать, конечно, но взять ребенка… нет, все равно не могу. Поэтому, когда Алена вошла, я была вся в мыле — не в переносном смысле, а в прямом (в проблеме мыла, которое закончилось). Говорю:

— Один родственник материл нас, кричал: нищеёбы! А наш нравственный компьютер не хочет печатать это слово — предлагает “нищее бы”! То есть надо еще нищее жить… У нас долг в две с половиной тыщи!

— Мы завтра принесем свое мыло, — пообещали рабочие.

Алена словно ничего не слышала (она оказалась двадцатилетней девушкой — вся в белом). Взяв в руки сумку картин, она спокойно начала свое:

— Так вот про мальчика: Нина Викторовна, он совершенно необыкновенный!

Очки — из-за Алены — раздавлены, это ладно. Но как можно с русским размахом расплескать человека всмятку — у меня началось удушье… Я застонала: “Идите же с Богом, прошу вас!”

Вскоре пришел Вася (имя изменено). Он вошел вместе с моим мужем: видимо, где-то встретились. Я всегда Васю кормлю, однако в этот раз за ужином он был настроен так мрачно, что я стала метать ему в сумку срочно книжки, чтоб поскорее отправить. Но Вася любит о книгах поговорить:

— О любви я читать просто не могу!

— Извини, о ненависти у нас ничего нет, — ответил ему Слава.

— Разве вы не о ненависти пишете все время?!

О какой ненависти, где?! Я так нервничаю из-за аварии сына, что вымарываю целые куски из новой пьесы. Голову собаки вот выбросила. Это возле нашего дома стояла чистая прислоненная к стене досочка — как раз Богородицу на ней хорошо бы написать. Я подошла взять, а из-под земли вдруг высунулась голова собаки! Оказывается, там — внизу — коммуникации, и у собаки — щенки. И вот я испугалась, что описываю это в пьесе: для головы собаки на сцене откроют люк, а в него нечаянно упадет какая-нибудь артистка! Нет, лучше без люка, без риска…

Да, я почти привыкла, что Вася всегда мрачен. Еще когда мы были так молоды, что называли друг друга “стариками”, он уже был таким (см. ниже — в последних строках). Но сегодня — сил моих нет это выносить. И тут меня опять осенило: может картины нужны?

— Да, очень нужны. Один врач для твоего ангела собирается целую комнату отдать…

Стала я метать картины ему в сумку, приговаривая: “Тяжело, как ты это унесешь!”.

— Нина, а ему ведь только до мусорки до ближайшей донести, так что очень-то не беспокойся, — намекнул мне муж, чтоб много не метала.

Вася много лет уже живет в психобольнице с манией преследования: якобы мафия хочет отнять у него квартиру. А если это не болезнь? Сейчас мафия всесильна ведь. Но Васе-то от этого не легче. Конечно, он — может — все эти годы мои картины доносит только для ближайшей мусорки, но зато быстро уйдет, и я продолжала метать ему в сумку рыбок и петухов…

— Вася, я за тебя помолюсь, — сказала я.

— Не надо! — запретил он.

Когда гость наконец ушел, я заметила:

— Бедный, он становится все злее. И откуда только такие берутся?

— Тебе показать, откуда? — вопросом на вопрос ответил муж.

Затем приходит приятельница Лялька (имя изменено). Если Алена хотя бы позвонила, а Васю привел муж, то Лялька является без звонка. И сразу вскипает. На этот раз: “Неужели опять причастились, когда кругом атипичная пневмония! Таких дураков, как вы, на свете мало!”

— Слушай, ты чего? Успокойся.

— Не могу успокоиться, когда ты ссышь неправильно, — два раза повторила она.

А я подобные слова плохо выношу. Помню: еще в школе мне не нравилось, что один учитель говорил с похмелья “сраница” вместо “страница”.

— Лялечка, милая, ты видишь: жизнь очень сложная. Наш Антон так трудно выкарабкивается из травм. Но никто нас в беде не бросил: сослуживцы сына сдали кровь, друзья мои дали денег — я еще лучше стала думать о людях!.. Только вот я сама ни разу подругу не навестила в больнице! Но все ей расскажу потом. Представляешь: Ася (имя изменено) отравилась во время приступа депрессии, ее спасли, теперь лежит в психобольнице…

Тут вдруг Лялька побледнела:

— Мы вместе там лежали. Ты все равно узнаешь от нее…

Оказывается, дети вызвали бригаду и сдали Лялю! Был у нее приступ агрессии.

“Даже с санитарами дралась, и меня к койке привязывали”.

После ее ухода я хотела отвлечься от печальных мыслей и решила немного почитать. “Глюки, монсеньер, перед глазами так и мельтешат”. И здесь про больную психику? Пригляделась: “гадюки”, а не “глюки”! Обчитка моя. Но показательная обчитка — в ту еще сторону обчитка… А мне сейчас — как никогда! — нужно быть в своем уме! Помоги, Господи!!!

И что же это в Перми делается, думала я, откуда же столько срывов?! Решила написать об этом, все время меня тянет к родным буквам, даже в полночь. И вот открываю китайскую клетчатую сумку, чтоб найти несколько Васиных мрачных фраз из юности (сравнить). Но ничего я не нашла, потому что сразу мне в руки попало кое-что более нужное:

“Катя (имя изменено) прислала новый столичный журнал, где ее напечатали. А еще оттуда же я узнала, как два передовых критика напились, встали на четвереньки и ВЫЛИ НА ЛУНУ. Прочитала это вслух Славе. Он сразу:

— А Катя что пишет — она тоже выла на луну?

— Нет, конечно.

— Отсталая какая-то! Другие уже так прогрессивно встали на четвереньки.

Ну, подумала я, все нормально с Пермью. До Москвы нам, как всегда, далеко…

Sat, Apr 7th, 2012, via SendToReader

Content

Букур Нина Горланова, Вячеслав Нина Горланова в Журнальном зале 2001-2003