Наталья Солнцева

Танец семи вуалей

От автора

Книга рождается в тот момент, когда Вы ее открываете. Это и есть акт творения, моего и Вашего.

Жизнь – это тайнопись, которую так интересно разгадывать. Любое событие в ней предопределено. Каждое обстоятельство имеет скрытую причину.

Быть может, на этих страницах Вы узнаете себя. И переживете приключение, после которого Вы не останетесь прежним…

С любовью, ваша

Наталья Солнцева

Все события и персонажи вымышлены автором. Все совпадения случайны и непреднамеренны.

Глава 1

Я не могу себе представить красоты, не связанной с несчастьем.

(Шарль Бодлер)

Поздним вечером старые улицы и переулки Москвы погружаются в таинственную мглу. Офисы закрываются, одинокие прохожие торопятся домой, все затихает, замирает в преддверии ночи…

Ночь – время любви и смерти. Время воспоминаний и молитв. Время призраков…

Тук-тук, тук-тук – стучат каблучки женских сапожек по асфальту. В воздухе пахнет весенней сыростью и лопнувшими почками. По пустынному тротуару, облитая лунным светом, шагает молодая девушка – стройная, длинноногая, длинноволосая. Разглядывает темные особнячки, кованые заборы, черные деревья. Дышит…

Она любит гулять по этим улицам и переулкам именно в полнолуние. Когда желтый глаз ночного светила не дремлет и на его магический свет выходят из зазеркалья тени прошлого. Может, ей повезет, и она увидит тень Мастера и его Маргариты… или мимо бесшумно скользнет «воронок» Берии…

Она читала, что Берия был большой сластолюбец, поэтому молодой и красивой девушке лучше не попадаться ему на глаза. Иначе ее схватят, посадят в машину и… поминай как звали…

Тук-тук… тук… тук…

Девушка остановилась. Через дорогу ей наперерез перебежал черный кот. Не сверкни два зеленых глаза, она бы кота не заметила. Плохая примета? Или наоборот… начинаются чудеса?

Тук… тук… тук… – Девушка робко двинулась дальше. Одинокий фонарь… длинный деревянный забор… за ним – дом с пустыми окнами. Возле дома застыли строительные леса. Слышно, как позванивает водосточная труба, шумит ветер в подворотне.

Девушка замедляет шаг. Навстречу ей кто-то идет. Беззвучно ступает по мостовой. Это женщина… совсем молодая, в длинной юбке и мягких башмаках. Вот почему не слышно ее шагов. Она в чепце, из-под которого свисают по плечам длинные пряди. Полная луна гладит ее по волосам, расстилает перед ней голубую дорожку…

Незнакомка поравнялась с девушкой и протянула к ней белые, как снег, руки. Ее глаза закрыты… на шее… что же у нее на шее?

Девушка невольно вглядывается. Вокруг шеи незнакомки обмотана… веревка? Миг – и незнакомка с веревкой на шее исчезла.

– Показалось… – прошептала девушка. – Привиделось…

Она постояла, успокаиваясь и переводя дух. Страх сковал ее тело, заставил сердце бешено стучать. Что это там… впереди? Неужели опять жуткий призрак?

Белая юбка мелькнула и скрылась за углом. Девушка все еще стояла в нерешительности. Идти или не идти? Стоять тоже страшно…

Она повернулась и торопливо зашагала в другую сторону. Прочь от гиблого места. Тук-тук-тук-тук… Ее собственный топот пугал ее, эхом отражаясь от каменных стен. Тук-тук-тук… Казалось, сзади кто-то крадется, преследует, настигает…

Девушка боялась оглянуться, она почти бежала. Каблук попал в ямку, нога подвернулась. Кто-то протянул ей руку… белую, как снег, с синеватыми ногтями…

Девушка хотела закричать, но голос пропал. Незнакомка с веревкой на шее была совсем рядом… от нее веяло могильным холодом. Мертвые уста слиплись, оборку чепца шевелил ветер…

Девушка с криком отпрянула и побежала. Каблук сломался, и она не могла бежать быстро. Сзади раздавались чьи-то шаги. Все громче, ближе… Неужели за ней гонится призрак?

– А-а-аааа-аааа-а!..

Ее вопль прервался, горло свело, она пыталась вдохнуть и не могла. Тело отяжелело, колени подогнулись. Гортань хрустнула, в глазах вспыхнули тысячи искр и погасли…

Москва. Два года спустя

Роман Лавров, начальник охраны компании «Зебрович и партнеры», был на ножах с новым боссом. Колбин докучал ему мелкими придирками и загружал разного рода поручениями, порой бесполезными. Открытой конфронтации босс предпочитал закулисные интриги, прикрывая свое недовольство сладкой улыбочкой и приторной вежливостью.

Иногда Колбин не выдерживал, срывался и показывал истинное отношение к начальнику охраны. Конфликт касался вдовы погибшего компаньона Колбина, Анатолия Зебровича. Раньше компанией управлял Зебрович, а Колбин был при нем рабочей лошадкой. Безынициативный по сути, зато прекрасный исполнитель, он отлично играл вторую скрипку. Теперь, когда бразды правления волею судьбы достались ему, роль идейного вдохновителя взяла на себя вдова патрона – Глория.

Именно эта странная женщина и стала яблоком раздора между Колбиным и Лавровым. Каждый имел на нее виды и каждый по-своему пытался добиться ее расположения. Лавров, как более молодой и привлекательный мужчина, ужасно раздражал Колбина. Обстоятельства сложились так, что начальник охраны сумел войти в доверие к вдове, и та взяла его под свое покровительство. У них возникли какие-то общие интересы, и Лавров вовсю использовал это преимущество. Тогда как ухаживания Колбина выглядели нарочитыми, неуклюжими и почти всегда приводили к какому-нибудь конфузу.

Тот факт, что вдова получила в наследство от покойного мужа половину акций компании, делало ее достаточно независимой и вынуждало Колбина считаться с ее мнением. Уволить начальника охраны без согласия вдовы он не мог и только точил на Лаврова зубы, мечтая о поводе избавиться от соперника. Но повод никак не подворачивался.

Лавров, в свою очередь, недолюбливал нового босса. Колбин вставлял ему палки в колеса и не упускал случая сделать замечание или выговор. Сильно притеснять начальника охраны он не осмеливался, так как Лавров имел на него компромат весьма щекотливого свойства. Однажды он застал Колбина за отправлением обряда каббалы[1], и с тех пор они заключили договор: Лавров молчит в обмен на лояльность босса. Колбин дорожил своей репутацией и побаивался начальника охраны, делая тому пакости исподтишка. Лавров терпел. Его терпение было обусловлено нежными чувствами к вдове, которая приблизила его к себе настолько, что он надеялся стать ее любовником.

Колбин это понимал и предпринимал попытки если не поссорить парочку, то хотя бы внести охлаждение в их слишком, на его взгляд, тесные взаимоотношения. Он терялся в догадках, на какой почве Глория сошлась с Лавровым, и приходил к тривиальному выводу: дама осталась без мужчины и соскучилась по сексу.

Такой вариант являлся для него нежелательным. И он из кожи вон лез, чтобы обратить внимание вдовы на себя. Благо Глория вдруг решила уехать из Москвы – бросила городскую квартиру и купила дом в Подмосковье, в ужасной дыре с названием Черный Лог. Туда надо было пилить добрых два часа, причем часть пути приходилась на проселочные дороги в ухабах и рытвинах. Деревушка затерялась в лесу, там даже не брала мобильная связь. А Глория наотрез отказалась от спутникового телефона, хотя средства позволяли, и Колбин не раз предлагал ей установить телефон за свой счет.

Зато теперь Лавров не имел возможности любезничать с Глорией по сотовому и навещать ее когда заблагорассудится. Правда, Колбин тоже вырывался в Черный Лог от случая к случаю, но такое положение вещей было ему на руку. Соперничать с Лавровым в Москве представлялось ему куда более затруднительным, нежели в Черном Логе. Там, на отшибе, в деревенской глуши, Глория угомонится, страсти поутихнут, и восторжествует рассудок. Она поймет наконец, что время романтических вздохов и любовных приключений прошло, – пора остепениться и выбрать достойного претендента на руку и сердце. Плейбой хорош в постели, но не годится для размеренной семейной жизни. Он станет транжирить деньги жены, пить и ухлестывать за молоденькими телками. А Глории, как ни крути, уже далеко не семнадцать.

Колбин здраво оценивал свои шансы. В свои тридцать с хвостиком он выглядел на десять лет старше, а узкие плечи, отвисший живот и лысина на макушке составляли разительный контраст с подтянутым, спортивным Лавровым. Однако Глория уже была замужем за красавчиком, и это не сделало ее счастливой. Колбин надеялся, что она не повторит ошибки.

Женившись на вдове, он станет вдвое богаче, а она приобретет спокойного, предсказуемого спутника жизни, который будет о ней заботиться. По крайней мере из-за Колбина она не попадет в неприятности, как из-за бывшего мужа. Ее не похитят озверевшие молодчики, которые что-то не поделили с покойным Зебровичем, и ее жизнь не будет подвергаться опасности[2].

После того похищения Глорию будто подменили. Наверное, пережитый ужас заставил ее покинуть столицу и искать убежища в медвежьем углу. Ее можно понять. Страх делает людей замкнутыми и чудаковатыми. Они уединяются и чувствуют себя защищенными только вдали от всего, что напоминает им о случившемся.

Колбин предлагал Глории поселиться в коттеджном поселке с охраной и мало-мальски развитым обслуживанием. Но та уперлась. Только Черный Лог! В единственном на всю деревню приличном доме умер хозяин, и Глория решила приобрести эти сомнительные хоромы. Странный это оказался дом. Когда Колбин впервые его увидел, ему стало не по себе. Вроде бы обычный двухэтажный коттедж из красного кирпича, но отчего-то Колбина пробрала жуть, когда он вошел внутрь. На миг ему показалось, что массивная дверная ручка в виде головы льва оскалилась, пытаясь укусить его. Глупо, конечно. Однако в следующий раз он попросил слугу открыть ему дверь. Великан удивленно покосился на гостя, но повиновался.

Дом стоял на отшибе, окруженный брошенными заколоченными халупами. Что случись – никого не дозовешься, ни до кого не докричишься. В доме, по слухам, жил деревенский колдун – жуткий урод. Местные крестьяне боялись его как огня и обходили дом сороковой дорогой. Как Глория рискнула купить это мрачное логово уму непостижимо…

Мало того, она оставила при себе слугу умершего хозяина – подозрительного типа, настоящего громилу, который, вероятно, гвозди забивает кулаками и гнет подковы, как Илья Муромец. От одного взгляда этого слуги у Колбина мурашки начинали бегать по коже. И не страшно Глории жить с ним под одной крышей? Все-таки она с придурью…

Седой великан по имени Санта наводил на Колбина суеверный ужас. Однако тот явно терпеть не мог Лаврова, что в какой-то степени примирило Колбина со слугой. Они оба были против начальника охраны. Это их объединяло.

Седой как лунь Санта, тем не менее, выглядел моложавым и крепким. Интересно, у него есть женщина? Или он как-то обходится без секса? Не может же у него с Глорией завязаться интрижка? Колбин гнал от себя крамольные мысли, которые нет-нет и посещали его в свободное от бизнеса время. Спутаться с собственным слугой… это дурной тон. Но Глория способна на что угодно. Чего стоит только ее переселение в Черный Лог! Так почему бы ей не воспылать страстью к великану Санте? Это хотя бы забавно. А чем забавляться в забытой богом деревушке?..

Колбин, отставив бумаги в сторону, подошел к окну. Из его кабинета открывался вид на реку, покрытую рыхлым серым льдом. Пора бы уж льду тронуться, освободить черную воду от надоевшего зимнего панциря. Весна в нынешнем году запоздала. Хотелось тепла, а с неба сыпался мокрый снег.

– К вам пришли, Петр Ильич, – сообщила по телефону секретарша. – Вы примете?

– Я готов, – со вздохом согласился Колбин.

Начинался обычный рабочий день…

Глава 2

Может, пойти за ней? Уподобиться ревнивому мужу или неуверенному в себе любовнику? Нарушить установленные им же самим правила? Презреть приличия?

Оленин вскочил, нервно потирая ладони, бросил взгляд на часы и выглянул в приемную. Его молоденькая ассистентка Сима поспешно спрятала зеркальце.

«Опять красится на рабочем месте, – сердито подумал он. – Забыла, что у нас тут не ночная дискотека!»

– Кто следующий по записи?

– Госпожа Правкина, – заливаясь краской смущения, ответила девушка. – Но ее не будет…

– Почему?

– У нее грипп. Она звонила и просила передать вам, что…

– Хорошо.

Оленин закрыл дверь и вернулся в свое кресло. Никуда он не пойдет! Не хватало превратиться в филера и шпионить за собственными пациентами. Что может быть отвратительнее и позорнее?

С этими мыслями он встал, вышел в приемную, молча прошагал мимо застывшей Симы, которая успела накрасить только один глаз и теперь докрашивала второй. От неожиданности ассистентка выронила зеркальце, оно упало на пол и, судя по звуку, разбилось.

– Ой…

– Впредь будьте любезны наносить макияж дома, – не оборачиваясь, процедил Оленин, срывая с вешалки куртку.

– И-извините, Юрий Павлович…

Он так хлопнул дверью, что Симу обдало ветром. Она застыла, как пришитая, потом опомнилась, опустилась на корточки и стала собирать под столом осколки зеркальца.

– Ай!..

Она порезалась – на пальце выступила алая капелька крови. Девушка машинально сунула палец в рот. Кровь была соленой на вкус, как и ее обида.

Симе хотелось плакать от досады, но она сдерживалась, чтобы не испортить результат своих трудов. Если краска потечет, придется все начинать сначала. Юрий Павлович, не ровен час, опять застанет ее за «нанесением макияжа» и будет ругаться. Чем она его так раздражает? Подумаешь, реснички подмазала… Никого же нет. Никто не видит…

В аптечке закончилась перекись. Сима в свободное время – то бишь пока у Оленина длился сеанс – имела привычку заниматься маникюром. От рассеянности или по неосторожности она могла порезаться и часто пользовалась перекисью, чтобы остановить кровь. Незаметно она израсходовала всю бутылочку.

Сима была влюблена в своего шефа и не скрывала этого. Только он почему-то не поддавался ее чарам. Напротив, подмечал любую оплошность ассистентки и не упускал случая сделать ей замечание. Девушка из сил выбивалась, надеясь угодить доктору. Собственно, красилась-то она именно ради него, а он…

Вместо перекиси Сима обработала ранку йодом и заклеила пластырем. Выметая из-под стола остатки зеркальца, она злилась на свою неловкость. Разбитое зеркало – не к добру. Теперь Юрий Павлович точно ее уволит. Она уже четвертая ассистентка, которая продержалась дольше всех. Если доктор ее выгонит, придется искать новую работу. А куда возьмут молодую барышню после медучилища? В обыкновенную городскую больницу? Делать уколы и возиться с хворыми? Юрий Павлович хоть и ругается, зато платит по-человечески. Не жмотится. И напрягаться особо не заставляет. Отвечать по телефону, записывать пациентов на прием, вести журнал посещений… разве это трудно? Просто лафа…

Сима, вздыхая от жалости к себе, решила навести порядок в приемной. Полить цветы, вытереть пыль, почистить табличку на двери доктора. Авось тот смягчится и передумает ее выгонять. Кстати, куда это он побежал сломя голову? Ничего не сказал, не предупредил, когда вернется… На него не похоже. Он всегда такой пунктуальный…

Тем временем господин Оленин торопливо шагал по улице, вглядываясь в спины идущих впереди людей. Не мелькнет ли среди них красное пальто и пестрая шаль? Пациентка неоднократно говорила, что любит ходить пешком. Это ее успокаивает. Наблюдая за ней из окна приемной, он ни разу не заметил, чтобы она садилась в машину. Общественный транспорт тоже не для нее. Она жаловалась на приступы удушья в метро и маршрутках. По-видимому, дама живет где-то неподалеку, если добирается на сеансы своим ходом. Жаль, он не знает ее адреса.

Впрочем, он сам позаботился о полной анонимности и конфиденциальности для своих пациентов. Преимущественно к нему обращались состоятельные женщины, – так уж повелось. Им импонировала непринужденная, располагающая к отдыху атмосфера его офиса и то, что он не требовал никаких документов, не обязывал называть фамилию, адрес и место работы. Плату за сеансы Оленин установил довольно высокую и поднимал ее ежегодно. Он не боялся остаться без практики. Постепенно его клиентура уменьшилась, зато значительно выросла цена на его услуги. Одно уравновешивало другое. Оленин не любил много работать – он предпочитал качество количеству. Предлагая новые методы лечения без применения лекарств, он приобрел репутацию «доктора для богатых» и снискал популярность в кругах толстосумов. Лечиться у Оленина стало модным. К нему зачастую обращались не столько по необходимости, сколько из интереса и подражания. Чтобы потом посплетничать на скучных тусовках и обменяться впечатлениями в женских клубах. Нервные истеричные дамочки, развращенные роскошью и ленью жены нуворишей, избалованные любовницы бизнесменов, измученные конкуренцией жертвы шоу-бизнеса составляли его контингент.

Впереди мелькнуло красное пальто, и Оленин устремился вперед. Прохожие опасливо оглядывались.

– Осторожнее, мужчина… – недовольно протянула ему вслед увядшая красавица на высоченных каблуках.

Кажется, он ее толкнул. Она чудом удержалась на ногах. Еще бы! Из нее уже песок сыплется, а она шпильки надевает.

– Простите… – на ходу бросил Оленин.

Красное пальто свернуло в проулок, и доктор приотстал. Чтобы не выдать себя, он вынужден был пропустить вперед несколько человек. Выждав пару минут, он ринулся в проулок. Сюда едва проникал бледный свет, серые стены домов отсырели, повсюду лежал твердый грязный снег. Уныло. Веет безысходностью.

Где же красное пальто? Доктор растерянно оглядывался. Никого похожего на даму, которую он ищет…

Оленин покружил по окрестным дворам, махнул рукой и вышел на соседнюю улицу. Снежная пыль летела ему в лицо. Второпях он забыл надеть головной убор, и его волосы намокли.

– О, черт…

Выругавшись, доктор зашагал в обратную сторону. По дороге к офису он предавался тревожным мыслям. Невольно вспомнилось, как дама в красном пальто первый раз явилась к нему на сеанс. Без предварительной записи, без консультации. Просто ворвалась в приемную, упала в кресло и потребовала кофе по-венски со сливками и сахаром.

У Симы дрожали руки, когда она подавала посетительнице маленькую керамическую чашечку с дымящимся напитком.

«Сливок у нас нет…» – промямлила ассистентка.

«Безобразие!» – то ли шутя, то ли всерьез возмутилась дама.

У Оленина как раз образовалось «окно». Постоянная пациентка укатила в Европу на воды, и он развлекался тем, что перелистывал Фрейда. Никогда не помешает освежить в памяти рекомендации такого светила, как основатель психоанализа.

Разумеется, он отложил Фрейда ради Айгюль, как назвалась незнакомка. Практика не менее важна, чем теория.

Это была красивая женщина с выраженными восточными чертами – жгучая брюнетка, длинноволосая и черноглазая, с нежным румянцем и яркими губами цвета зерен граната. Ее желтое платье тесно облегало фигуру, подчеркивая тонкую талию и высокую грудь. На шее блестело широкое ожерелье из яшмы. Она будто сошла с персидских миниатюр и волшебным образом перенеслась в хмурую холодную Москву.

У Оленина перехватило дыхание, когда он увидел этакое чудо. Но он быстро преодолел оцепенение и произнес, прочистив горло:

– Прошу, располагайтесь… Кресло или кушетка? Что для вас удобнее?

Она, поколебавшись, выбрала кушетку и грациозным движением опустилась на нее.

– Вы знаете мои расценки? – осведомился он, ощущая сухость во рту.

Странно, что в тот момент ничего другого не пришло ему на ум.

– Конечно, знаю, – улыбнулась она. – У меня есть деньги.

На вид ей можно было дать не больше двадцати пяти. Она потупилась, разглядывая пушистый ковер на полу. У Оленина вылетели из головы все обычные фразы, заготовленные для первого посещения. В кабинете повисло молчание. Обычно девушки, которым за двадцать, казались ему неинтересными. Он обожал юность, дыхание и краски весны. Рассвет, а не полдень, вдохновляли его. Бутон, а не распустившаяся роза будили его кровь. Так проще было отбросить неумолимость времени и забыть о мимолетности жизни. Оленин любил весну во всех ее проявлениях.

– Как вас зовут? – спросил он незнакомку, которую мысленно окрестил пери[3].

Правда, у нее за спиной не было крыльев. Но доктор и не видел в ней падшего ангела – скорее дивную прелестницу. Не существует безгрешных женщин, в этом он убедился на опыте. За тонкой оболочкой личности, представляемой человеком в социуме, – будь то мужчина, дама или невинная девица, – клокочет бездна, полная гурий и чудовищ. И если первые охотно показываются на свет, то последние обитают на самом дне. Однако и те, и другие существуют.

Невинности не бывает даже в мыслях. А образ, который показывает нам сия бездна, – всего лишь один из бесчисленных ее ликов, приемлемых для данного случая.

Возможно, профессия сыграла злую шутку с Олениным. В каждой юной девушке, потенциальной возлюбленной, он видел ее «темную сторону», которая отпугивала его. Он легко раскладывал по полочкам будущую жизнь с прекрасной феей – не сомневаясь, что за этой маской неизменно скрывается сварливая ведьма, – и не строил иллюзий по поводу брака.

Не удивительно, что он не был женат и не собирался обременять себя семейными узами в будущем. Совместное проживание со своей избранницей в любви и согласии казалось ему утопией. Его связи длились не более полугода, и это уже считалось долгим сроком.

Едва сблизившись с какой-нибудь смазливой девицей, он тут же начинал подвергать ее внутренний мир придирчивому анализу, который не оставлял камня на камне от усердно создаваемого образа, которым юная леди пыталась заманить доктора в свои сети.

Порой ему самому становилось тошно от своей проницательности, однако куда же от этого денешься?

– Айгюль… – вымолвила черноволосая пери, напомнив доктору о его обязанностях.

Оленин, задумавшись, забыл, о чем ее спрашивал. Не подвергает ли она его скрытому гипнозу? Он спохватился и вежливо кивнул.

– Меня зовут Айгюль, – повторила она, заметив замешательство доктора. – А вас?

– Юрий Павлович…

– Очень приятно.

Почему-то он сразу ощутил исходящую от нее угрозу. Но не подал виду. Хорош врач, который боится своих пациентов! До сих пор Оленину не приходилось испытывать страха. Айгюль… вряд ли это ее настоящее имя.

«По глазам видно – авантюристка, – подумал он. – Что ей нужно? Готов поклясться, отнюдь не сеанс психоанализа…»

– Вы мне поможете? – спросила она.

– Это моя задача: помочь вам уладить вашу проблему. Ведь у вас есть проблема, не так ли?

Айгюль, поразмыслив, кивнула.

– В чем же она заключается?

– У меня что-то не в порядке с нервами, – ответила она. – Это и привело меня к вам. О вас отзываются как о лучшем специалисте в области… психиатрии.

– Психиатрия – не мой профиль. Я помогаю людям справиться с некоторыми навязчивыми состояниями, различными неврозами и…

– Значит, я обратилась не по адресу? – вздохнула она, старательно изображая огорчение.

Оленин был достаточно опытен, чтобы отличить притворство от истинных эмоций, присущих данному типу личности. Впрочем, он пока что не определил, к какому именно типу можно отнести Айгюль. Его проницательность натыкалась на плотный занавес, которым она отгородилась от доктора. Ну, не беда. На то он и профессионал, чтобы уметь открывать занавесы.

Оленин исподволь, незаметно изучал молодую женщину, – как та реагирует на его реплики, жестикулирует, куда смотрит, от чего краснеет или бледнеет. Она была напряжена и сосредоточена.

– Сначала я должен услышать, что вас беспокоит… – небрежно обронил он.

С такими, как эта Айгюль, нельзя сюсюкать и проявлять благодушие. Вмиг перехватят инициативу… и пиши пропало. Не врач будет контролировать ситуацию, а пациент. Такие «сеансы» – коту под хвост.

– Меня преследуют странные мысли, – сказала она, поправляя смоляной локон.

Ее волосы, перехваченные сзади заколкой, свободно вились на лбу и висках, пышно обрамляя лицо; грудь взволнованно вздымалась. Если отбросить современную одежду, посетительница напоминала Оленину принцессу из арабских сказок.

– Какие мысли?

– Самые причудливые…

– Например? – с мягкой настойчивостью спросил он.

– Вы требуете подробностей?

– Я должен уяснить природу явления, которое вас беспокоит.

– Ах, да… да! Избавьте меня от этого наваждения! – с неожиданной горячностью вымолвила она.

– Сначала обрисуйте проблему.

– Что ж… извольте. В общих чертах… это похоже на эротические фантазии… весьма щекотливого свойства…

Оленин, который привык выслушивать любые исповеди и признания, ощутил, как кровь бросилась ему в голову. Неужели он смущен?

Пациентка опустила длинные ресницы, довольная произведенным эффектом. В ее словах, во всем ее облике и поведении сквозила едва уловимая фальшь. Соблазнять она его явилась, что ли? В его практике всякое случалось, и такое тоже. Пожалуй, впервые Оленин почувствовал себя неуверенно. Он тщетно силился понять, чем эта Айгюль задевает его?

При ее несомненной красоте и выраженной сексуальности она не отвечала вкусам доктора. Во-первых, он предпочитал девушек не старше двадцати. Во-вторых, он терпеть не мог брюнеток, тем более жгуче-черных. В-третьих, ему нравились хрупкие угловатые формы, худоба, а не вульгарные округлости грудей и бедер.

У себя в спальне он повесил заказную копию «Иды Рубинштейн», скандального позднего полотна Серова[4]. Эта картина отражала его эстетический идеал женщины.

– Вы заставите меня рассказывать? – залилась краской дама.

Оленин словно проваливался в беспамятство, не отслеживая, на сколько времени он выпадал из разговора. Очнувшись, он вынужден был улыбаться и делать вид, что все в порядке. Просто он отвлекся на секунду.

Ничего подобного раньше с ним не случалось…

– Простите… но это необходимость, а не моя прихоть, – рассеянно пробормотал доктор. – Необходимость… обусловленная лечебным процессом…

– Необходимость! – с затаенным сарказмом повторила пациентка. – Вы правы, Юрий Павлович. Тогда слушайте. Вы готовы?

– Разумеется…

Он избегал ее взгляда, надев на себя личину невозмутимого аналитика.

– Я расскажу вам о Зобеиде…

– О ком?

– Зобеида! Страстная и вечно неудовлетворенная жена восточного владыки…

«Все-таки Восток…» – успел подумать Оленин, погружаясь в пучину мрачных эротических грез, навеваемых словами пациентки…

Глава 3

Черный Лог

Глория целые дни проводила в мастерской в цокольном этаже – так Агафон, покойный хозяин дома, называл свой кабинет: место, где занимался то ли опытами, то ли колдовскими ритуалами, то ли каббалой. Она оставила попытки разобраться в его записях или хотя бы упорядочить его бумаги. Карлик зашифровал рукописные тексты и стер информацию с винчестера. Компьютер достался новой обладательнице готовым к использованию, но девственно чистым.

Выходит, Агафон знал время своей смерти и подготовился к ней[5]. Вырвав Глорию из рук похитителей, он фактически спас ее… дабы ввергнуть в очередное испытание. Теперь она ежедневно, ежечасно сдает экзамен, – неплохо бы сообразить, кому и по каким предметам. Колдовство? Ясновидение? Чернокнижие? Заклинание духов?

Книг Агафон собрал великое множество – редкие раритетные издания соседствовали в его библиотеке с обычными фолиантами, тонкими потрепанными брошюрками и написанными от руки трактатами на чужеземных языках. Глория учила в школе английский, как все, и в медицинском институте увлекалась латынью. Но для чтения рукописей этого не хватало. Она брала только книги на русском, однако одолела малую толику.

От скуки Глория бродила из комнаты в комнату, пытаясь понять карлика посредством окружающих его при жизни вещей. Любое жилище, любой предмет обихода несет на себе отпечаток владельца, говорит о нем языком символов, источает его флюиды.

В мастерской бывший хозяин держал разные предметы непонятного назначения. Глория не осмеливалась ни убрать какую-нибудь наводившую жуть штуковину вроде бронзового адского пса Цербера, ни добавить что-то по своему вкусу. Ей досталось наследство, которому она не могла найти применения.

В завещании карлик отписал дом со всем его содержимым своему слуге Санте, однако предвидел, что приобретет его не кто иной, как Глория. Он оставил ей письмо, в котором объяснялся в любви…

Глория спрятала это «послание с того света» и запретила себе прикасаться к нему и вспоминать о нем. Однако запрет почему-то действовал с точностью до наоборот. Ее мысли возвращались к письму Агафона чаще и чаще. Должно быть, она искала там ответы на свои невысказанные вопросы. Искала разгадку собственной души…

Здесь, в мастерской, уродливый человечек с безобразным туловищем и лицом греческого бога испустил дух, держа за руку Глорию… и с последним дыханием передал ей свой непостижимый и ужасный дар.

Она до сих пор сомневалась, произошло это на самом деле или она попала в ловушку воображения… поддалась магнетизму умирающего, который не только не ослабевал с течением времени, но, напротив, крепчал и усиливался. Глория оказалась в зоне притяжения карлика и не могла вырваться. А главное – уже не хотела.

Однажды она сбежала отсюда, чтобы вернуться. И теперь этот странный дом, наполненный удивительными вещами, привнес в смысл ее существования острые и пряные ноты, без которых она не представляла себя.

Карлик как будто присутствовал рядом, опекал ее, оберегал от просчетов и ошибок, наставлял и развлекал. То, что он умер, перестало пугать Глорию. Постепенно она привыкала к мысли, что унаследовала не только его слугу и жилище, но и род его занятий. Шаг за шагом она открывала в себе новые качества, необъяснимые с точки зрения логики, но близкие ей по духу.

Ее посещали смутные видения, которые она не всегда умела правильно истолковать.

Ее сны стали более осмысленными. То есть во сне Глория понимала, что это сон, который не менее реален, чем бодрствование.

Она поймала себя на том, что беседует с пустотой. И неуловимая суть этих бесед составляла некий безмолвный источник информации, о котором она раньше не подозревала.

На столе в мастерской стояла картина «Встреча Соломона и царицы Савской». В склоненной даме со лбом мадонны Глория пыталась разгадать собственную тайну. Агафон ни разу не обмолвился, какой скрытый смысл вкладывал он в образы царя Соломона и царицы Савской. Он любил поговорить о них, но все как-то вскользь, вокруг да около…

Картина свалилась со стены в момент смерти карлика, рама разбилась… и Глория не стала возвращать полотно на место. В этом она усматривала намек… словно с уходом Агафона что-то закончилось и никогда уже не будет прежним.

Семь медных кувшинов на постаментах в виде колонн посреди мастерской будоражили ее воображение. Должно быть, карлик пошутил, что заключил туда джиннов. Любопытство боролось в Глории со страхом. А вдруг она «выпустит джинна из бутылки» и потеряет контроль над ним? Что тогда делать? Мало ли что может натворить своенравное бесплотное существо, созданное из огня? Как потом загнать его обратно?

Подобные размышления казались Глории безумными, и она с ужасом прислушивалась к себе… не зреет ли в ее мозгу коварная болезнь? Симптомы, которые она помнила из курса психиатрии, приходили на ум один за другим, и почти каждый она находила у себя.

«Безумие заразно, – повторял на своих лекциях старичок-профессор. – Общаясь изо дня в день с безумцами, вы рискуете подхватить от них вирус душевного недуга…»

Будучи студенткой, Глория вместе с остальными посмеивалась над профессором. Однако сейчас его слова обрели иное звучание и перестали казаться проявлением старческого маразма.

– С кем поведешься, от того и наберешься… – бормотала она. – Неужели я заразилась от Агафона его безумием? Меня преследуют зрительные и слуховые галлюцинации, которые я принимаю за… некое новое состояние?

Она ходила вокруг кувшинов, как кот вокруг сметаны. Очень хотелось знать, что там, внутри. На каждом кувшине красовалась эмалевая вставка. Узкие горлышки были закрыты крышками и залиты сургучом. На сургуче кто-то оттиснул печать. Глории не удавалось разобрать, что изображено на печати. Какие-то закорючки…

Она перерыла все ящики в столе Агафона в надежде обнаружить «инструкцию» по обращению с кувшинами. Увы, карлик не оставил ей подробных указаний. Подразумевалось, что он передал ей свою колдовскую силу вкупе со всеми необходимыми знаниями.

– Бред… – вымолвила Глория. – Я понятия не имею, как вести себя с ними…

Она говорила о джиннах как о людях, и это рассмешило ее.

– Он издевается надо мной, – сказала она, думая о карлике. – А я поддаюсь на его уловки.

В дверь мастерской постучали, и на пороге появился Санта в неизменном спортивном костюме.

– Обед подавать? – лаконично осведомился он.

– Агафон когда-нибудь пользовался этими кувшинами? – спросила Глория.

– Не знаю…

– Откуда они появились?

– Они уже были здесь, когда хозяин взял меня в дом, – объяснил великан. – А что?

– Ничего, иди…

– Уже полдень, – заявил Санта. – Пора обедать.

Слуга свято соблюдал традиции, заведенные Агафоном. Глория не стала спорить. За обедом она продолжала размышлять о кувшинах.

«Это же Сулейманова печать!» – осенило ее.

– Санта, принеси мне из библиотеки сказки «Тысяча и одна ночь».

Великан послушно отправился на второй этаж. Прошло несколько минут, пока он искал книгу на полках. Вернулся Санта довольный, неся в руках старое издание сказок.

Глория схватила толстенную растрепанную книгу и принялась листать. Ага, вот… бедный рыбак из Аравии… много раз вытягивал сети пустыми…

Это была история о том, как рыбак выловил медный кувшин, запечатанный свинцом. На свинце «великий волшебник, царь Сулейман ибн Дауд, вырезал тайное и страшное девяносто девятое имя Аллаха… которое давало ему власть над птицами, ветрами и злыми духами – джиннами…»

– Дело тут не в пробке… – пробормотала она, лихорадочно пытаясь поймать ускользающую мысль. – Не в пробке… Сулейман ибн Дауд… это же… Соломон, сын Давида!..

Москва

Последняя пациентка покинула кабинет Оленина в девять вечера.

Закончив прием, он устало потянулся и позвал Симу.

– Тебя подвезти?

– Если вас не затруднит… – робко кивнула она, помня о разбитом зеркальце.

Интересно, существует ли способ обезвреживания плохих примет?

– Сегодня тебе пришлось задержаться допоздна, – сказал доктор. – Я за тебя отвечаю. Не люблю эти длинные подземные переходы после часа пик. Там болтается всякая шпана.

Она поблагодарила, пряча радостную улыбку, и пошла собираться.

В машине Юрий Павлович молчал. Он будто забыл дневной инцидент с макияжем и не прочитал Симе обычную нотацию. Она сама понимала, что краситься нужно дома, а не на работе. Но времени катастрофически не хватало. Она хотела поступать в медицинский, по вечерам готовилась к экзаменам, а утром не могла себя заставить встать. А ведь когда-то же и погулять нужно, и отдохнуть. Поэтому Сима наверстывала упущенное в приемной господина Оленина. Выкручивалась как могла.

По утрам доктор приходил тютелька в тютельку – видно, сам был не прочь поспать. Естественно, он торопился и не обращал на ассистентку внимания. Зато пока длился первый сеанс, Сима успевала привести себя в порядок и представала перед шефом во всеоружии своей красоты.

Раньше ей это сходило с рук. Но в последнее время Оленин будто с цепи сорвался. Стал раздражительным, нервным и придирчивым. Ему самому не помешал бы сеанс психоанализа.

– Что притихла? – сердито спросил он, будто читая ее мысли. – Дуешься?

И поскольку девушка не нашлась что ответить, назидательно произнес:

– Обижаться вредно, дорогуша.

– Я не обижаюсь… – соврала Сима.

С утра сыпал мелкий, как белая пыль, снег. Дорога была скользкой, и Оленин сбавил скорость. Сегодня у него выдался напряженный день. Особенно изматывали его сеансы с Айгюль. После ее ухода хотелось выпить. Он не держал в офисе спиртного и не мог дождаться, когда доберется домой и позволит себе расслабиться.

Интересно, куда она исчезает, повернув в чертов проулок? Прячется в одном из подъездов? Или живет в тех домах? Некоторые улицы Москвы, где еще сохранился дух старины, обладали собственной неповторимой аурой и существовали как бы в нескольких измерениях. Там тени прошлого обретали видимость и плотность, а время текло по особым законам. Оленину всегда казалось, что не только психика людей пронизана сетью темных лабиринтов, но и большие города с многовековой историей живут двойной жизнью. И, скользнув в какую-нибудь сумрачную подворотню, можно очутиться в другой Москве…

Он увлекся и проехал на красный.

– Ой! – испугалась Сима.

Она не знала правил дорожного движения, но сообразила, что доктор их нарушил, по сигналам других водителей.

Оленин выругался, оглядываясь, нет ли поблизости вездесущих гаишников. Если попал в обзор видеокамеры, штрафа не избежать. Проклятие!

– Все в порядке, – успокоил он ассистентку, которая приготовилась к худшему. – Мы почти приехали.

Он высадил Симу у ее дома на Маросейке со словами:

– Позвони, чтобы тебя встретили…

– Зачем?

– На всякий случай. Темно уже, поздно.

– У нас во дворе фонари…

Оленину сегодня все не нравилось – собственная рассеянность, наивное бесстрашие Симы, угрюмые ночные улицы, твердые пласты снега вместо весенней зеленой травки. Какой же это апрель, если до сих пор приходится надевать теплую куртку?

Он старался быть внимательным и следить за светофорами. Это Айгюль выбивает его из колеи. Может, отказаться от сеансов и вернуть ей деньги?

Насмешливое смуглое лицо Айгюль с раскосыми очами предстало перед ним так явственно, что он зазевался и пропустил зеленый. Ему опять сигналили возмущенные водители. Он застопорил движение на полосе и затылком ощущал гневные взгляды и несущуюся в его адрес отборную брань.

Оленин жил на Красносельской. У него не было гаража, и приходилось оставлять машину во дворе под окнами, так, чтобы видеть ее из кухни. Этим вечером привычное место оказалось занятым.

– Что ж за день такой…

Ворча, доктор припарковался впритык к ржавому «Жигулю», который давно пора было сдать на металлолом, и красной иномарке. Не хватало только поцарапать чужой автомобиль…

У подъезда к Оленину подошли двое парней в одинаковых черных шапочках, надвинутых на глаза, и попросили закурить. Доктор мгновенно представил, что сейчас начнется: его свалят на землю и будут бить ногами, пока он не отключится… а потом обчистят карманы и убегут.

– Я не курю, ребята, – вежливо ответил он, оглядываясь по сторонам.

Как назло, во дворе не было ни души. Никто не выгуливал собачек, ни одна парочка не целовалась на грязных после зимы скамейках. Черт…

– Здоровье бережешь? – усмехнулся один из парней, дохнул пивом и смачно сплюнул. – Ну, береги, береги…

Они повернулись и, вопреки ожиданиям доктора, вразвалку зашагали прочь.

Оленин с облегчением приложил брелок к кодовому замку. Железная дверь подъезда открылась, и он нырнул в темноту. «Опять лампочка перегорела», – подумал доктор, и тут на его голову обрушился удар. Не слишком сильный… он даже не потерял сознание. Лежа на холодном полу, он пытался рассмотреть напавшего. В темноте было слышно громкое сопение.

– Ты че творишь, сучий сын? – выкрикнул мужской голос. – Че творишь?! Думаешь, тебе все позволено?

– Вы… кто? – выдавил Оленин и получил в ответ град ударов в бока и спину.

Он скорчился, закрывая руками голову. Мысль о том, что ему отобьют почки и сделают инвалидом, привела доктора в отчаяние.

– Х… в пальто! – грубо прохрипел голос. – Я по твою поганую душу!

– Что вам… надо? Денег? Возьмите портмоне… в кармане…

– Пошел ты со своими деньгами…

Несколько новых ударов отбили у Оленина охоту говорить. Зато агрессор, наоборот, осыпал доктора ругательствами и оскорблениями. Он не намеревался грабить свою жертву.

– Я тебя убью, падла… – хрипел голос. – Убью! Но не сразу! Хочу, чтобы ты помучился… Зверюга! Есть же такие ублюдки…

– Вы… меня… с кем-то путаете…

Невидимый враг раскатисто захохотал, наградив Оленина сильным пинком в поясницу.

– Ты сдохнешь, тварь! – злобно процедил он. – Сдохнешь, как собака! Клянусь…

Оленин не сомневался, что неизвестный способен выполнить свое обещание. Он не убивал доктора только потому, что решил растянуть удовольствие.

– Побежишь в ментовку – тебе кранты! – предупредил его из темноты голос. – А так, может… протянешь еще месяц-другой…

Он издевался над Олениным, чувствуя свое превосходство и полную власть над поверженным противником. В заключение невидимка нанес ботинком удар доктору в лицо, и хотя тот успел закрыться руками, рассек ему бровь. Теплая кровь потекла по затоптанным плиткам парадного.

– Я не прощаюсь… – зловеще бросил голос. – Жди меня, сука! Жди и бойся…

До Оленина донесся лязг двери, и он провалился в беспамятство. Придя в себя, доктор со стоном приподнялся. Ничего, кажется, не сломано… и голова цела. Пульсирующая боль пронизывала мозг, все тело ныло. Однако могло быть и хуже…

Оленин с трудом сел, отдышался и прикинул, есть ли у него шансы самостоятельно добраться на третий этаж. Дом будто вымер. Так что помощи ждать не от кого. Он вспомнил о мобильнике и, преодолевая боль, полез в карман. Телефон оказался разбитым.

«Куда ты собираешься звонить? – спросил он себя. – Кому? Друзей, которые бы могли постоять за тебя, ты давно растерял… а новых не приобрел. Заявлять в полицию бессмысленно… Ты же ничего не видел, понятия не имеешь – ни кто тебя избил, ни за какие грехи ты наказан…»

Оленин, несмотря на свою известность, был, по сути, довольно одинок. Поглощенный работой, врачебной карьерой, он перестал поддерживать связь со всеми, кто раньше окружал его. Женой не обзавелся. Родители жили на другом конце города, видеться с ними удавалось редко. Они сами нуждались в его помощи.

Менее удачливые однокурсники завидовали ученым званиям Оленина, заграничным дипломам и успешной частной практике. Мало кто устроился, подобно ему, – можно сказать, никто.

Пожалуй, впервые Оленин посетовал на одиночество. До сих пор он наслаждался своей свободой от всех и всяческих обязательств, в том числе и дружеских.

С трудом поднявшись на ноги, он, хромая, нажал кнопку вызова лифта.

«Побежишь в ментовку – тебе кранты!» – вспыхнуло в его уме. Почему-то не вызывало сомнений, что невидимка не шутил.

«Что я ему сделал? – размышлял доктор. – Чего ему от меня надо? Если не денег, то…»

Лифт остановился на третьем этаже, и Оленин, шатаясь, добрел до двери своей квартиры. Зеркало в прихожей отразило его изуродованное ссадинами, вымазанное кровью лицо. Бровь вспухла, кровоточила. Глаза заплыли.

– Господи… – ужаснулся доктор. – Ну и отделал же он меня…

Глава 4

Черный Лог

Утром пустился дождь со снегом. В низинах лежал молочный туман. Лавров ехал по проселку на служебном джипе, проклиная погоду и каприз Глории, который загнал ее в этакую Тьмутаракань.

Хмурый Санта открыл ему ворота и впустил во двор. Все было голо, серо и мрачно. С крыши дома, монотонно журча, бежала грязная вода. Из трубы клубился дым.

– С тоски помрешь… – буркнул начальник охраны, вытирая ноги о постланный слугой половичок у входа.

Глория сидела в зале, грелась у растопленного камина. Она становилась все краше с каждым разом, все желаннее и… все холоднее. Увидев Лаврова, она даже не улыбнулась.

– Не ждала?

– Нет, – покачала она головой. – Что-то случилось?

– Просто захотелось тебя увидеть.

– А…

Она была одета в длинное пестрое платье, скрывающее фигуру. В ее серых с прозеленью глазах отражались языки пламени. Темные волосы Глория по-домашнему собрала в пучок на затылке.

– Колбин дал мне отгул, – похвастался Лавров.

Она молча кивнула, продолжая смотреть на огонь.

– Ты не в духе? – упавшим голосом спросил он. – Или я некстати приехал?

– Как там в Москве? Мокро? Скользко?

Когда не о чем говорить, начинают обсуждать погоду. Лаврова передернуло. Неужели ей не скучно жить здесь одной, на краю леса, среди заброшенных деревенских изб? Неужели не страшно? Чертов карлик, бывший хозяин дома, приворожил ее, околдовал.

– Может, прислать тебе охранника? – предложил он.

– Зачем? – неподдельно удивилась она. – Санты вполне хватает. Давай сыграем партию?

Она кликнула слугу, и тот принес столик, доску и коробку с шахматами. Фигуры, выточенные из кости, были сделаны в виде людей и животных. Король, похожий на султана, и ферзь-султанша, всадники в чалмах, боевые слоны.

– Раньше я у тебя таких не видел…

– Это шахматы Агафона.

«Когда я была его пленницей, мы частенько развлекались игрой в шахматы, – чуть не сболтнула Глория и подумала: – Должно быть, он до сих пор удерживает меня в своем плену…»

Лавров плохо играл, но не посмел отказаться. То, что шахматы принадлежали карлику, неприятно поразило его. Впрочем, это же его жилище… наполненное его вещами. Ничего удивительного.

– Я выбираю черные, – сказала Глория.

Каждая ее фраза, казалось, несла зловещий подтекст. Или Лавров слишком болезненно реагировал на происходящие в ней перемены.

Он кивнул и принялся расставлять фигуры на доске.

Великан, умевший при своем росте и габаритах двигаться бесшумно, скользнул в каминный зал с подносом, на котором стояли кофейник, две чашечки и сахарница.

Партия не задалась с самого начала. Глория играла рассеянно, но это не спасло гостя от мата на десятом ходу.

– Ты поддаешься! – засмеялась она.

– Нет, клянусь…

– Что с тобой происходит?

– Со мной? Скорее с тобой не все ладно, – возразил Лавров. – Ты уединилась, ведешь жизнь отшельника…

– Отшельницы, – охотно подтвердила она. – И страшно довольна. В уединении есть своя прелесть.

Начальник охраны демонстративно обвел глазами каминный зал. Вишневые шторы, бархатная мебель, розовый хрусталь люстр, гобелены на стенах.

– Хотя… вряд ли ты здесь одна…

– Имеешь в виду Санту?

– Нет, конечно. Слуги не считаются.

– Санта не слуга… он мой друг. Ему нравится помогать мне.

– Но ведь ты платишь ему?

– Я даю ему деньги на хозяйство и на личные расходы, – сказала Глория. – Он неприхотлив.

Лавров злился, сам не понимая, что его так бесит. В этом доме за ним как будто наблюдали из каждого угла, пристально следили за каждым его шагом. Подслушивали каждое слово.

– Он мужчина, – заметил начальник охраны. – Еще не старый… просто седой. Вы живете под одной крышей…

– Санта ночует во флигеле.

– Да знаю я, знаю…

– На что ты намекаешь? – удивилась Глория. – Думаешь, я и Санта?..

Она захохотала, откидывая голову и блестя зубами. Лавров обиженно уставился на доску с застывшим на белых и черных клеточках отпечатком своего поражения. Ему поставили мат… не только в шахматной партии, но и в жизни. Ревновать к Санте глупо… Если быть до конца честным, он ревновал Глорию не к седовласому увальню, а к тени покойного Агафона. Санта казался ему продолжением карлика, его наместником. Как будто колдун наделил слугу некими тайными полномочиями, которые тот неукоснительно исполняет. Глория – наивная дурочка! Попалась в расставленные сети, заглотнула наживку, и теперь Агафон и Санта дергают за ниточки, а она пляшет под их дудку…

Он бы зашел в своих рассуждениях еще дальше, если бы Санта не объявил об обеде. Подражая вышколенному английскому дворецкому, слуга замер на пороге зала, выпятил грудь и зычно произнес: «Кушать подано!»

– Фу ты… испугал, – всплеснула руками Глория. – Что у тебя там подано? Огласи, пожалуйста, меню.

– Бульон… пирожки с грибами, отбивные и картошка. На десерт – фрукты и сыр.

Вчера Санта делал вылазку в ближайший районный центр и пополнил запас продуктов. Мясо, молоко и овощи он покупал у местных жителей, а все остальное привозил из магазинов. Особенно великан налегал на фрукты. Так было заведено у них с Агафоном.

Лавров отдал должное стряпне Санты. Готовил тот превосходно.

– Ему бы поваром работать, – пробурчал гость, уписывая румяные пирожки.

– Я ему предлагала. Он и слышать не хочет, – довольно улыбалась Глория. – Ему нравится для меня стряпать.

За десертом Лавров спросил:

– Значит, по ночам ты остаешься в доме одна? Не страшно?

– Чего мне бояться? Грабители сюда не сунутся. Глухомань…

– А как же призраки? Неужто бывший хозяин тебя не навещает?

Она молча жевала дольку апельсина. Было слышно, как потрескивают поленья в камине, заботливо подброшенные Сантой.

– Спроси еще, не приходит ли ко мне покойный муж?

Лавров пожалел, что заговорил о призраках. Глории это пришлось не по вкусу. Меньше всего он стремился огорчить ее.

– Ладно, прости… – покаялся он. – Я не хотел. Вырвалось.

– Ты умеешь толковать сны?

– Попробую…

Он готов был любым способом загладить вину. Черт его за язык дернул!

– Мне с детства снится одно и то же, – заговорила она. – Дворец, длинная анфилада комнат, тысячи горящих свечей… распахнутые окна в сад… и странные люди, кто в рубище, кто в богатых одеждах… странные существа с крыльями… звери и всадники… рыцари, прекрасные дамы. Они гуляют по саду… танцуют или беседуют… Нищий может пригласить на танец царицу, а священник – прогуливаться с обнаженной красавицей…

Лавров поперхнулся и отложил в сторону недоеденное яблоко.

– Священник и голая женщина? Интересно…

– Что это значит, по-твоему?

Когда-то Глория поведала свои повторяющиеся сны Агафону, и тот сказал, что со временем ей откроется смысл ночных видений. Время это пока не наступило. И она испытывала потребность поделиться содержанием снов еще с кем-то. Ближе Лаврова у нее никого не было.

– Скоро год, как ты овдовела, – поразмыслив, заявил он. – Вероятно, тебе нужен мужчина. Чтобы он согрел твою постель и твое сердце. Эти сны – твои эротические фантазии…

– Если ты обратил внимание, сны приходят ко мне с детства! – напомнила Глория.

– А что, детям не снится эротика?

Она вздохнула и потянулась к кофейнику. Глоток холодного кофе с лимоном привел ее в чувство. Не то Лавров услышал бы в свой адрес много нелестного.

– Расскажи подробнее, – попросил он. – Я читал, что образы в снах навеяны подсознанием. Тебе не хватает элементарного!

– Уж не секса ли? – усмехнулась она. – Хочешь предложить себя в любовники?

– Зачем же так прямолинейно, в лоб? – поморщился Лавров.

– А чего вилять?

У него пересохло в горле. Предложить себя в любовники? Почему бы нет?.. С одной стороны – он только об этом и мечтал. С другой – выходит, он сам напросился. Каково это – быть любовником Глории? От сладких мыслей закружилась голова…

Лавров завидовал ее мужу, когда тот был жив, и перестал завидовать, когда тот погиб, разбился на своем крутом «мерсе». Каждому – свое. Так сложилось, что вдова осталась на его попечении. В бизнесе он мало смыслил и не лез туда. Но безопасность Глории обеспечивал он. Правда, в последнее время она как будто перестала нуждаться в его услугах. Кто мог угрожать ей в лесной глухомани? Разве что перебравшие самогону деревенские мужики вздумают заглянуть на огонек… и то вряд ли. Дом колдуна пользовался дурной славой, и даже деревенские буяны обходили его за версту.

– Ты слушаешь? – донеслось до него.

– А? Да… слушаю. Ты говори…

– Так вот… снится мне пригожий молодой человек… – продолжала Глория.

Начало Лавров пропустил и теперь старался уловить нить ее повествования.

– Стоит он в окружении двух красавиц… одна совершенно нагая, с цветами в распущенных волосах; вторая – с головы до пят укутанная в платье. Бедный парень никак не может выбрать между ними…

– Видишь, я угадал. Это эротика! – ввернул начальник охраны.

– У тебя одно на уме, – прищурилась Глория. – А я серьезно спрашиваю. Ты бы какую выбрал?

Вопрос поставил Лаврова в тупик. Скажи он, что выбрал бы голую женщину… Глория сочтет его сексуально озабоченным. Предпочти он одетую – бог знает, как она это расценит.

Он молчал, потирая затылок.

– Сверху над сей замечательной троицей парит Архангел, – добавила она.

– Архангел? – растерянно повторил Лавров.

– Вижу, ты в затруднении! – хихикнула Глория…

Москва

Сима сидела в приемной доктора Оленина и обзванивала пациентов.

– Юрий Павлович срочно улетел на симпозиум, – важно заявляла она. – Его не будет до конца недели. На какое число перенести ваш сеанс?

Она свято верила, что говорит правду. Именно это сообщил ей Оленин рано утром по телефону. Его голос показался Симе каким-то больным.

«Вы здоровы?» – бестактно брякнула девушка.

«Я плохо спал перед перелетом, – недовольно отозвался доктор. – Голова тяжелая».

«А… куда вы летите?»

Она проклинала себя за любопытство, но ничего не могла с этим поделать. Оленин стал ее кумиром, звездой первой величины на ее небосклоне. Ее увлечение стремительно перерастало в обожание и поклонение. Страсть смешивалась с благоговением и почитанием, которые подогревали ее безрассудную влюбленность в доктора.

«В Европу…» – неохотно ответил тот. Хотя мог бы не отвечать. Он не обязан давать отчет ассистентке.

«Значит, я ему не безразлична! – с замиранием сердца ликовала Сима. – Возьмите меня с собой! Я вам пригожусь! – этот невысказанный крик души она подавила и промямлила: – Счастливого пути…»

«Поработай до обеда, предупреди пациентов… и можешь идти домой», – распорядился доктор.

Оставшись одна на телефонах, она могла краситься в свое удовольствие, делать маникюр и пить чай. Но без Оленина макияж, лак для ногтей и новое модное платье в обтяжку показались ей неуместными.

Ах, каким счастьем, каким наслаждением было бы сидеть рядом с доктором в салоне авиалайнера и, потягивая холодный сок, наблюдать в иллюминаторе облака!..

К полудню Сима устала, проголодалась и засобиралась домой. Она всех обзвонила и с чувством выполненного долга выпорхнула на улицу. Весны не ощущалось. Серое небо, грязный снег на газонах, скользкие тротуары. Сима чуть не упала на своих шпильках. Высокие каблуки она надевала для Оленина, хотя тот, казалось, не замечал стараний девушки.

Симу посещали ревнивые мысли. «Может, он влюблен в какую-нибудь пациентку? – гадала она. – К нему на прием ходят такие красивые и состоятельные дамы, что не каждый мужчина устоит…»

Она почти доковыляла до остановки, когда услышала настойчивые сигналы клаксона. Сигналили ей.

Сима повернулась и увидела черную иномарку. Опустив стекло, водитель высунулся и помахал ей рукой.

– Олег, ты? – обрадовалась девушка. – Куда едешь?

– Садись, подвезу, – предложил парень. – Только быстрее, здесь нельзя парковаться.

Сима не любила метро, и толкаться в троллейбусе ей тоже не нравилось. Она с удовольствием воспользовалась предложением приятеля.

– Ты все хорошеешь, – искренне восхитился Олег, с которым они когда-то жили в одном дворе.

Сима порозовела от удовольствия. Вот если бы Оленин делал ей такие же комплименты!

– Ты машину купил?

– Пока что подержанную. Нравится?

– Угу…

– Скоро на новую заработаю, – похвастался он.

В детстве Сима была «гадким утенком», но к совершеннолетию расцвела, округлилась, длинные тонкие ноги-спички обрели соблазнительную форму, белобрысые кудряшки превратились в пшеничные локоны до плеч. Если бы не веснушки, она считала бы себя неотразимой. Каких только средств она не перепробовала, чтобы вывести ненавистные коричневые пятнышки. Напрасно! Впрочем, парни и без того не обделяли ее своим вниманием. Только Оленин оказался неподдающимся…

Взять хоть бы Олега Карташина. Они жили по соседству, и все детство Сима страдала от его подтруниваний. Олег был постарше, водился с уличной шпаной и не упускал случая подразнить тощую голенастую девчушку. Она вздохнула с облегчением, когда Олег с родителями переехал в другой район.

Они как будто вновь познакомились в молодежном клубе, где подруга Симы отмечала день рождения.

«Сима-серафима, ты ли это? – изумленно воскликнул Олег, пристально вглядываясь в ее лицо. – Глазам не верю!»

Олег не отходил от нее весь вечер, приглашал танцевать, угощал дорогими коктейлями, осыпал комплиментами. Потом вызвал такси и подвез девушку до дома. Оказалось, Олег – совладелец клуба «Пони», популярного среди студентов заведения.

«У тебя уже свой бизнес? – польстила ему Сима. – Молодец. А я думала, ты хулиган!»

«Я был хулиганом, – засмеялся Карташин. – Немного баловался рэкетом, чуть не попал в банду, но это в прошлом. Теперь я законопослушный предприниматель. Делаю бабки. Не хочу прозябать, как мои родаки. Мать болеет, папаша спился…»

Он много рассказывал о себе – о своих сомнительных похождениях, о ссорах с матерью, о том, как решил начать собственное дело. Сима слушала рассеянно, от выпитого с непривычки кружилась голова, подташнивало.

«Хочешь, возьму тебя официанткой в бар? – напоследок предложил он. – Будешь зарабатывать себе на шмотки и на карманные расходы. Чтобы у мамаши не клянчить. У тебя мамаша кто? Училка? Небось живете от зарплаты до зарплаты?»

Олег был прав. Мать Симы неудачно вышла замуж и пожинала плоды своего выбора. Супруг-музыкант оказался бездарным и ленивым, перебивался случайными заработками, любил пофилософствовать и норовил залезть в кошелек жены. Будучи ребенком, Сима этого не замечала, а по мере взросления все сильнее стеснялась отца и не раз советовала матери развестись. Но та терпела, чтобы на старости лет не оставаться одной. Она так и говорила Симе: «Ты выпорхнешь из родительского гнезда и забудешь о матери, а мне что, с ума сходить в четырех стенах?»

На самом деле скорее можно было сойти с ума с таким мужем. Однако Сима не настаивала. Она понимала, что мать имеет право сама решать, как и с кем ей жить.

«Ну что, пойдешь ко мне в бар? – напомнил о себе Олег. – Деньгами не обижу. И вообще… возьму под свое крыло».

«Нет, спасибо, – отказалась Сима. – Я на врача учиться хочу. Буду в университет поступать. Учиться дорого, но я сначала поработаю по своей профессии. Вдруг разочаруюсь в медицине? Надо попробовать!»

С тех пор Олег начал ей звонить, предложил встречаться. Сима не говорила ни да, ни нет. Они изредка танцевали в клубе, потом поклонник провожал ее домой, преподносил скромные презенты – духи, сумочку, бижутерию. Набивался в гости, но Сима не приглашала. Было неловко за убогую квартиру, старую мебель, неряшливого, брюзгливого отца, вечно замотанную мать.

– Ты чего грустная? – спросил Олег, выруливая на перекресток. – Случилось что-нибудь?

– Нет…

– Может, деньги нужны? Ты говори, не бойся. Я одолжу, сколько требуется.

– Мне зарплаты хватает, – вздохнула Сима.

– Поступать готовишься?

– Не-а…

– Почему? Ты же хотела.

Он нетерпеливо поглядывал на светофор. Видимо, торопился куда-то.

– Платить за учебу много, – сказала Сима, подавляя вспыхнувшее раздражение. – Маме в этом году часы в школе сократили, а отец дома сидит, баклуши бьет.

– Слушай, надо твою проблему решать. Коренным образом.

– Это как, интересно?

– А выходи за меня! – не глядя на девушку, выпалил Олег. – Я сам неуч, зато жена будет образованная. Бабло на университет я обеспечу. Заживешь по-человечески, Сима-серафима, ангелица ты моя шестикрылая! Согласна?

– Нету такого слова – ангелица…

– Как это – нету? Должно быть. Как же тогда называть ангела женского пола?

Сима насупилась и замолчала. О замужестве она не думала. Вот если бы Оленин ее замуж позвал, тогда…

Карташин добиваться от нее немедленного ответа не стал, сделал вид, что ничего не было.

– Вот ты у знаменитого доктора работаешь, – не выдавая своей обиды, сказал он. – Видишь, какие он деньги гребет. Почесал языком час-другой и в шоколаде. Ходят слухи, бабы от него просто сатанеют. Правда, что ль?

– Юрий Павлович – светило психотерапии. Он… гений. Ты Фрейда читал?

– Это мужик, который все к сексу сводит? Любые проблемы? Слыхал!.. Типа девочка подсознательно жаждет совокупиться с отцом, а мальчик – с матерью. Гнусная теория, не находишь?

– Ты просто не понимаешь. Психоанализ… это неисчерпаемый метод. Юрий Павлович открыл совершенно новый аспект, он защитил диссертацию…

Олег сбавил скорость и перестроился в крайний ряд. Кажется, они угодили в пробку. Он со злобной ухмылкой повернулся к Симе.

– По-моему, твой Оленин – обыкновенный жулик, который дурачит пациентов и пудрит им мозги. Рубит капусту! Хорошо устроился. Работенка непыльная, а зелень течет рекой. И все в карманы доктора. Тебе небось крохи перепадают?

– Я только ассистентка…

– Которая по счету? – съязвил Олег. И поскольку девушка молчала, сам ответил: – Четвертая! Угадал?

– Ну и что? Юрий Павлович – профессионал высочайшей квалификации, – горячо вступилась за него Сима. – Естественно, он предъявляет особые требования к сотрудникам. С ним нелегко… зато престижно.

– Престижно! – хмыкнул Карташин. – Он каждую пациентку укладывает к себе в постель? Или через одну? Тебя уже пробовал завалить на кушетку?

– Не мели чепухи. Существует же врачебная этика…

Олег неожиданно захохотал. Сима покраснела и не знала куда себя деть. Не признаваться же, что она бы рада, да Оленин в ее сторону не глядит.

– Ты, часом, не втюрилась в своего врачишку?

– Прекрати…

Сима чуть не плакала. Тогда как в Карташина словно бес вселился.

– Ты хотя бы поинтересуйся, что делает Оленин со своими ассистентками! Никогда не задумывалась? Куда они деваются?

– Как это… деваются? – похолодела Сима. – Ты на что намекаешь?

– Я не намекаю… я боюсь за тебя. Знаешь, какие слухи ходят о твоем докторе?

– Никакой он не мой…

Девушка потребовала остановить машину, но Олег не слушал ее. Он говорил, и от его слов волосы шевелились на голове Симы…

Глава 5

Оленин, разумеется, не улетел на симпозиум. Он затворился в своей большой квартире и зализывал раны. Его снедал страх. В гулких комнатах, которые он не успел полностью обставить, пахло белилами и паркетной доской. Доктор только-только закончил ремонт. После избиения в собственном парадном у него пропало желание ездить по магазинам, выбирать мебель и предметы домашнего обихода. Теперь это потеряло актуальность.

Доктор днем и ночью ломал голову, кто мог затаить на него злобу и воспылать жаждой мести. Голос человека, который угрожал ему расправой, до сих пор стоял у Оленина в ушах. Он не помнил этого голоса. Значит, злоумышленник – не из числа бывших или нынешних пациентов доктора. К тому же мужчины редко обращались за психологической помощью. В основном контингент Оленина составляли дамы.

«Тогда кто он? – гадал пострадавший. – Муж, любовник, брат или воздыхатель какой-нибудь пациентки? И за что возненавидел меня? Что он предпримет дальше? Новое избиение? Или на сей раз прикончит без лишних церемоний?»

Судя по голосу и силе ударов, нападавший был молод, крепок и не собирался сразу убивать доктора. Не то бы Оленин умер на месте. Неизвестный враг умел избивать так, чтобы не нанести серьезных увечий, зато вывести на время из строя. Какую цель он преследовал? Чего добивался? Хотел испугать доктора? Заставить уехать из города? Скрыться? Отказаться от практики? А может, психоаналитик стал жертвой какого-нибудь завистника или сумасшедшего?

Оленину хватило ума не заявлять в полицию. Его профессия требовала тишины и конфиденциальности. Шумиха вокруг его имени отпугнет пациентов. Кому захочется фигурировать в уголовном расследовании? А полицейские, как водится, начнут именно с окружения доктора, с его друзей, знакомых и клиентуры. Последнее являлось совершенно неприемлемым.

Доктор представил первый же вопрос, который задаст ему следователь: «Кого вы подозреваете в нападении на себя?»

Он никого не подозревал. Никого… и каждого. Любой мог желать ему зла и выместить на нем накопленную обиду. В своей врачебной практике Оленин не раз сталкивался с неудержимым стремлением наказать кого-то за свою неудавшуюся любовь, карьеру, за отсутствие денег, наконец. Человек склонен искать причины провалов не в себе, а в других.

«Выходит, ты сам виноват в том, что тебя избили! – посмеивался над ним внутренний критик. – Все горазды учить, но попробуй-ка сам применить к себе свою теорию!»

Оленин лежал, прикладывал к местам ушибов лед и примочки, пил обезболивающее и мучительно размышлял. Чем он навлек на себя чужой гнев? Мысли скакали с одного на другое… и неизменно возвращались к Айгюль.

Доктор любил использовать в сеансах так называемый «ассоциативный ряд». Он предлагал пациенту поискать связь между проблемой и, казалось бы, посторонними вещами, которые приходят на ум.

Что вам это напоминает?

Избиение в подъезде напоминало Оленину красавицу-пери, которая увлекала его в мир странных, порой жестоких эротических грез…

Неужели его неприятности связаны с Айгюль? Похоже на то. Ум может заблудиться в коридорах ложных заключений. Подсознание не ошибается.

Он вспомнил, как Айгюль рассказывала про Зобеиду… любимую жену шаха, которая в его отсутствие устраивала оргии и удовлетворяла свою неистовую страсть с мужчиной-рабом. Пациентка выкладывала такие подробности, что у доктора, привыкшего ко всему, уши горели.

В какой-то момент он начал ощущать себя как бы в середине описываемых событий, чуть ли не воочию наблюдая вакханалию, устроенную Зобеидой и ее распутными служанками. В разгар оргии, предупрежденный верным сановником, вернулся обманутый муж и застал…

Нетрудно догадаться, что он застал. Восточные правители умеют мстить. Всех участников вакханалии постигла изощренная смерть. Только на молодую жену не поднялась у шаха рука. Он не мог казнить ее… и медлил, глядя в ее подернутые любовной истомой глаза…

Обагренные кровью роскошные покои сераля, агонизирующие тела, которые недавно трепетали от наслаждения, еще сильнее возбуждали Зобеиду. Ее грудь волновалась, ее ноздри вдыхали запах гибели… Эрос и Танатос[6] сплелись в невыразимом вожделении, невыносимом для слабой человеческой плоти…

«Давай же! Сделай это… – наступала на мужа Зобеида. – Убей меня! Вонзи в меня свой кинжал!»

Ее слова звучали жарко и двусмысленно. Шах попятился… Зобеида показалась ему прекрасной, словно птица, залетевшая в его дворец из райского сада. Он будто впервые увидел ее, постиг ее неутолимую женскую сущность, которая никогда не насытится. Казалось, если она коснется его, то обожжет…

«Не можешь? – захохотала Зобеида и приблизилась к мужу, показывая на убитого любовника. – Не можешь… А он смог бы! Он был лучше тебя! Теперь на его губах стынет поцелуй смерти… и я хочу испытать то же. Уста смерти слаще человеческих губ…»

На ее шее билась под тонкой кожей синеватая жилка, рот приоткрылся, волосы шелком струились по обнаженным плечам…

Все помутилось в голове владыки, пальцы дрогнули, кинжал выпал из них… и тут же, на лету, был подхвачен Зобеидой.

«Смотри! – простонала она, ударяя себя лезвием в грудь. – Теперь ты надо мной не властен…»

С этой фразой Айгюль полезла в сумочку, достала самый настоящий кинжал, молнией блеснувший в свете ламп, и…

Оленин оказался быстрее. Он бросился к ней, схватил за руку. Она смеялась, нарочито сопротивляясь и норовя прильнуть к нему всем своим разгоряченным телом. От нее пахло крепкими сладкими духами… ее волосы щекотали доктору лицо.

Кинжал был таким острым, что Айгюль порезалась. Она слизнула выступившую на ладони капельку крови и подняла на Оленина томный взор блудницы.

– Испугался?..

Они не переходили на «ты». Доктор считал это недопустимой фамильярностью. Однако он смолчал, едва переводя дух. Ему удалось отобрать у нее опасное орудие. Оленин с трудом успокоился.

– Впредь попрошу на мои сеансы приходить без колющих и режущих предметов, – твердо заявил он.

– Станете обыскивать мою сумочку? И меня?

Айгюль забавлялась его смятением и ничуть не стыдилась своей выходки.

– Хотите оставить кинжал себе? – В уголках ее губ пряталась язвительная усмешка.

– Нет, конечно…

Он с некоторой дрожью вернул ей оружие, стараясь сохранять спокойствие. Не хватало, чтобы она заметила его страх.

Тогда ему впервые пришла в голову мысль проследить за ней. Узнать о ней побольше. Может, она догадалась об этом? И решила наказать не в меру любопытного лекаря?

Оленин со вздохом посмотрел в зеркало. Отек вокруг глаз не сошел, ссадины не зажили. О том, чтобы в таком виде идти на работу, не могло быть и речи. Как минимум еще неделю ему придется побыть «на симпозиуме».

А потом? Как ему жить дальше? Уехать из Москвы? Нанять телохранителя?

Черный Лог

После завтрака Глория спустилась в мастерскую, посидела за столом, бездумно глядя на песочные часы, в которых пересыпался мелкий, как тысячелетняя пыль, песок. Казалось, она слышит шорох песчинок, напевающих заунывную песню вечности…

Карлик не зря пользовался только песочными часами: он вкладывал во все особый, понятный ему одному смысл. Хорошо бы и ей понять, почему он выбрал ее своей преемницей.

Пузатые кувшины, запечатанные «Сулеймановой печатью», возбуждали у Глории неуемное любопытство. Неужели там, внутри, таится неведомая опасная сила, укрощенная и заключенная в медные сосуды? Что будет, если выпустить эту силу наружу? Сможет ли она обуздать ее и загнать обратно?

Кувшин с эмалевой вставкой в виде птицы казался Глории самым безобидным. Хотя и к нему она боялась прикасаться. Сулейман, «волею Всевышнего», получил власть над джиннами… а ей такой власти никто не давал. Она даже не знает, как вызвать обитателя кувшина, не говоря уже обо всем прочем.

На ум Глории приходил один и тот же кадр из старого детского фильма «Волшебная лампа Аладдина»: красивый юноша в чалме трет лампу, оттуда вырывается столб дыма… обретает форму человека и вопрошает, чего угодно обладателю лампы. Выслушав пожелание хозяина, джинн отвечает: «Слушаю и повинуюсь…» Дальше начинаются чудеса. Но ведь то сказка! А тут явь…

Должно быть, семь кувшинов на постаментах – остроумная шутка бывшего хозяина дома, которому было не чуждо чувство юмора.

Глория только вознамерилась углубиться в чтение «Тысячи и одной ночи», как в дверь поскребся Санта.

– К вам гости, – зычно сообщил он. – Пускать?

– Кто?

– Пока неизвестно. Машина стоит за воротами, сигналит. Вам-то сюда не слышно.

Цокольное помещение, где карлик устроил мастерскую, было без окон, глухое и темное. Если потушить свет, оказываешься отрезанным от мира.

– Какая машина?

– Джип… сюда на другой не доберешься. Грунтовка раскисла. Разве что грузовик пройдет.

– Это не Лавров, часом?

Слуга сделал отрицательный жест:

– Чужой внедорожник. Похоже, «Туарег».

Санта, в отличие от хозяйки, хорошо разбирался в марках автомобилей.

– Гостей привечать надобно, – добавил он. – Если человек в распутицу сюда приехал, видать, у него важное дело.

– Тогда открывай ворота, – вздохнула Глория.

Она поднялась наверх, быстро переоделась в темный джемпер и шаровары, пригладила волосы и отправилась в каминный зал, где по заведенной Агафоном традиции принимали гостей.

В кресле сидела совсем молодая девушка, длинноволосая и длинноногая, в брюках-дудочках и ярко-зеленом гольфике. Она робко поздоровалась, комкая в руках ремешок сумочки.

– Мне нужен Агафон, – растерянно вымолвила она. – А вы кто?

– Агафон умер…

– Как умер? Дедушка дал мне его адрес. Деревня Черный Лог, крайний дом у леса… из красного кирпича…

– Все правильно, – подтвердила Глория, усаживаясь напротив. – Дом вы нашли, только хозяин скончался почти год назад.

Из глаз посетительницы, едва тронутых краской, полились слезы.

– Как же так? Дедушка мне сказал… он меня обнадежил…

– Может, я смогу заменить Агафона? – с улыбкой предложила Глория.

– А разве вы…

Девушка смешалась, вцепившись в ремешок сумки, словно утопающий, хватающийся за соломинку.

– А разве вы… – повторила она, лихорадочно подыскивая подходящее слово, которое не оскорбило бы хозяйку и в то же время выразило суть дела.

– Я занимаюсь тем же, что и Агафон, – пришла ей на выручку Глория.

– Да?..

В глазах гостьи мелькнули недоверие и страх. Она заехала черт знает куда… дом стоит на отшибе, вокруг ни души… только лес, слежавшийся снег и топкая грязь.

– Здесь вам нечего бояться, – мягко сказала Глория. – Никто не причинит вам вреда.

– Я не боюсь…

– Вы ведь не одна приехали?

– С водителем, – кивнула гостья. – Я не умею ездить за рулем. И могу заблудиться. Он сам еле дорогу отыскал.

– Видите, у вас есть защитник.

– Он остался в машине и ждет меня. Это водитель деда.

– Как вас зовут?

– Серафима… можно просто Сима… – нервно выпалила девушка.

Обстановка зала наводила на нее ужас – преобладание красных тонов напоминало ей свежую и запекшуюся кровь. Зев камина пугал беззубым черным оскалом. Чадящие ароматические палочки, зажженные Сантой, вызывали тошноту. Сима была слишком напряжена, слишком озабочена предстоящим разговором. То, что Агафон умер, показалось ей дурной приметой.

– Вы… такая же, как и он? – дрожащим голосом спросила гостья. – Я имею в виду… простите…

Девушка достала из сумочки бумажный платок и вытерла мокрое от слез лицо. Плакать ей расхотелось. Сейчас она думала о том, как выпутаться из щекотливого положения.

– Мой дед когда-то обращался к Агафону, и тот помог ему, – сказала она уже спокойнее. – Я тоже надеялась… Дед дал мне машину и сказал, чтобы я ехала в Черный Лог. У меня проблема…

– Необычного свойства? – подсказала Глория.

– Да… довольно необычного…

– Ваш дед неглупый человек.

– Что вы? Он очень умный. И богатый.

– Он не дал бы вам плохого совета.

– Он любит меня, – вздохнула Сима. – Я его единственная внучка. С мамой у них полный разлад.

– Из-за вашего отца?

Девушка подняла на Глорию удивленные глаза.

– Да. Как вы догадались?

– Я такая же, как Агафон, – вырвалось у нее.

Порой Глория поражалась, откуда берутся фразы, которые она произносит. Не успела подумать, а ответ готов. Но так происходило не всегда.

Сима по-другому посмотрела вокруг. Каминный зал теперь показался ей куда гостеприимнее. Вишневые шторы и мебель красного бархата придавали просторной комнате уют, а запах индийский курений оказался приятным. Чего она так нервничала? Хозяйка дома – вежливая улыбчивая особа, совершенно не похожая на колдунью. Дед предупреждал ее, что Агафон имеет ужасную внешность, проще говоря, он урод. А эта дама выглядит красивой…

Сима осмелела и успокоилась. Она ничего не потеряет, если расскажет даме о своих проблемах. Деньги у нее есть, чтобы заплатить за услуги: дед снабдил. Сумма приличная, но счастье внучки того стоило. У матери Сима даже не просила. Той негде взять такие бабки. С дедом они давно горшки побили, еще до рождения Симы. Мама к нему ни ногой, и тот держит характер, не общается с дочерью. Пусть живет со своим музыкантом, раз вышла за него без отцовского благословения.

– Не понимаю, как мама могла выйти за такого недотепу и лентяя?

– Вы недолюбливаете своего отца? – спросила Глория.

– Я его с трудом терплю. Ради мамы. Ей несладко приходится. Дед отлучил ее от себя, ни рубля не дает. Из-за нее и я страдаю.

– Вам тоже не перепадает?

– Дедушка не жадный, – смутилась Сима. – Он принципиальный. Меня не балует, потому что деньги портят детей. Так он считает. Он хочет, чтобы я сама встала на ноги и научилась зарабатывать себе на жизнь. Но когда нужно, он не отказывает.

– Что вы решили, Сима? Доверитесь мне… или не рискнете?

– Пожалуй, рискну…

Глава 6

Москва

Оленин не мог уснуть без снотворного. По ночам его мучили кошмары. Днем болела голова, глаза слезились от яркого света. Он не подходил к домашнему телефону, отключил сотовый. Ощущал себя моллюском в раковине, которого поджидает голодный хищник. Только высунешь нос, и тебе конец.

Как врач он отдавал себе отчет, что страдает от последствий стресса. Типичные симптомы нервного расстройства, которые можно снять таблетками. Но Юрий Павлович был ярым противником транквилизаторов. Он отказывался выписывать их пациентам. Принимать их самому казалось кощунством по отношению к собственным убеждениям и профессиональной этике.

Оленин по опыту знал, что симптомы рано или поздно пройдут, «осядут», и к нему вернется прежнее расположение духа. Но только до поры до времени… Гулкая темнота подъезда; мужской голос, похожий на голос его врага; незнакомый человек в переулке, – любая мелочь может вновь всколыхнуть пережитое, вызвать боль, страх и депрессию. И что? Опять транквилизаторы? Подсесть на них проще простого, а вот как избавиться от навязчивого состояния, вызванного стрессом?

«Ты же не раз помогал пациентам справиться с подобной проблемой, – посмеивался над ним внутренний критик. – Что же теперь? Испробуй свой метод на себе, доктор. Исцели себя!»

Оленин принялся копаться в себе, ища истоки своего страха, корни душевного кризиса. Не только в нападении дело…

– В крайнем случае найму охранника, – пробормотал он. – Или плюну на все, закрою практику. Займусь преподаванием. Меня давно зовут.

Можно было заявить-таки в прокуратуру, уехать на время, махнуть за кордон… засесть за книгу, которая почти созрела. Он перебрал много вариантов, и ни один не удовлетворял его полностью.

Никто не станет всерьез искать преступника, который еще ничего непоправимого не совершил. Он даже не нанес Оленину тяжелых травм. Так, поколотил для острастки. Угрожал? А кому не угрожают? Пьяный муж через день грозится убить сварливую супругу. Ревнивый любовник клянется застрелить соперника. Истеричный подросток обещает покончить с собой… Из тысяч, миллионов угроз осуществляется ничтожно малая толика. И слава Богу!

Оленин не считал себя трусом. Но стычка в парадном выбила его из колеи, погрузила в прострацию. Он чувствовал: за этим кроется не просто желание припугнуть, а нечто более значительное и зловещее.

«Вряд ли это можно назвать стычкой! – не преминул съязвить критик. – Ты свалился на пол, как мешок, и позволил бить себя ногами. Где же твоя хваленая выучка? Зачем ты посещал секцию бокса, если не сумел дать отпор, когда на тебя напали?»

«Неожиданный удар по голове вывел меня из строя, – пытался оправдываться Оленин. – И потом, я давно забросил тренировки. Выходит, зря. Надо было продолжать».

«Лопухнулся ты, дружище! – Его второе „Я“ потешалось над ним, хихикало и злорадствовало. – Надеяться на кулаки глупо. Еще глупее делать ставку на бегство. Куда бежать? От кого? Как спрятаться от неизвестности?»

Оленин тяжело вздыхал, ворочаясь на своей широкой кровати из натурального дерева. Он привык к комфорту, изнежил свое тело, забыл, что он мужчина.

Бокс, к сожалению, остался в прошлом, как и вообще спорт. Однажды Оленин пришел к выводу, что «против лома нет приема». Существуют разные способы вывести человека из игры. Пуля, например, гораздо эффективнее кулака.

Безопасности не существует. Гарантии отсутствуют. Это не более чем иллюзия, которой тешит себя современное общество. Безопасности никогда не существовало. Даже во времена динозавров.

Цивилизованность – хрупкая скорлупка, которая дает трещину от серьезного потрясения. И из этой трещины вылезает Чикатило или Джек-потрошитель…

Оленин слышал тиканье часов, назойливые звуки болезненно отдавались в его мозгу. Сойти с ума проще, чем многие думают. От здравомыслия до безумия всего один шаг…

В общем, профессия сделала Оленина циником и скептиком. Он подцепил микроб меланхолии и порой ловил себя на бредовых идеях. Впрочем, та же профессия помогала ему быстро восстанавливаться и возвращать себе душевное равновесие.

В спальне стоял желтоватый полумрак. Сквозь лимонные шторы пробивалось солнце. Город ждал весны, а та заблудилась где-то на подходе.

Весной душевные недуги обычно обостряются. Неужели в лице Айгюль Оленин имеет дело с тяжелым случаем безумия? Почему его подсознание упорно связывает избиение в подъезде с этой восточной пери? Неисповедимы пути ассоциативного мышления… но они ведут к истине, как бы глубоко та ни была запрятана.

Айгюль богата… по крайней мере у нее достаточно средств, чтобы нанять исполнителя для своих садистских фантазий. Она решила проверить доктора на прочность? Пощекотать ему нервишки? А заодно и себе?

Скорее всего, она такая же Айгюль, как он – китайский император. Однако он не вправе требовать от нее назвать свое настоящее имя или предъявить документы. Да и что они дадут? Фамилия, паспорт… по ним диагноз не поставишь.

Оленин бесцельно скользил взглядом по кремовым стенам и остановился на заказном полотне. Знакомый художник попросил немалую сумму за копию с портрета Иды Рубинштейн. Но Оленин не жалел, что заплатил. Обнаженная Ида была изумительна, великолепна… Копиист использовал матовую темперу[7], как и Серов, посчитавший пошлым блеск масляных красок для изображения такой модели, как Ида. Несколько мазков маслом он добавил только в перстни, украшающие пальцы на ее руках и ногах. Изящные удлиненные кисти, узкие ступни, бездонный взгляд иудейской принцессы, кровавый рот. Чудовищная спина Иды была совершенна и напоминала вечные линии древнеегипетских росписей…

Оленин ощутил смутное томление. Что еще напоминала ему Ида Рубинштейн? Начало двадцатого века, Дягилевские сезоны в Париже… Русский балет… «Шехерезада», где Рубинштейн танцевала Зобеиду, распутную жену шаха…

«Шехерезада» стала гвоздем сезона! Чего Дягилев не ожидал. Столица Франции упала к ногам Иды, как роскошный букет цветов, которыми щедро осыпали ее поклонники… Чувственная нега Востока, утонченная эротика, неприкрытая, не облагороженная этикетом страсть хлынула со сцены и затопила сердца холодноватых европейцев. Всему виной была Ида Рубинштейн с ее нечеловеческой красотой и невероятной пластикой, словно заимствованной из прадавних мистерий…

Доктор замер, забыв о головной боли и раздражающем тиканье часов. Ида исполняла партию Зобеиды… Зобеида! Которую не смог убить обманутый муж и которая сама зарезалась на его глазах…

Оленин был образованным человеком, не чуждым искусства. Изысканная эпоха модерна, предваряющая великий перелом – Первую мировую войну и Октябрьскую революцию, – являлась его любимым временем, когда стиль и эстетика выражали прежде всего пышное увядание, надлом и упадок, закат. Так осенняя природа напоследок дарит глазам и сердцу ослепительную и тревожную палитру красок, где золото и багрянец уже чувствуют ледяное дыхание зимы…

– Зобеида… – прошептал доктор. – Она рассказывала мне о Зобеиде! О том, как страсть порождает смерть… и наоборот…

Она – это Айгюль. Женщина не его мечты. Она пришла, чтобы…

Кажется, он что-то нащупал. Айгюль – Зобеида – страсть – смерть – Ида Рубинштейн – Шехерезада…

По свидетельствам очевидцев, в парижском особняке Иды гостиную «украшали» пыточные инструменты из Сенегала, самурайские мечи…

– Боже… – выдохнул Оленин. – Боже мой!..

Черный Лог

Сима приободрилась. «Колдунья» оказалась совсем не страшной, а даже любезной и гостеприимной. Ее громадный слуга с белоснежной, как у Санта-Клауса, шевелюрой накрыл стол к чаю. Его так и звали – Санта!

Сима обожала домашние пирожки, а Санта принес целую тарелку ее любимых пирожков с повидлом.

– Угощайтесь, барышня, – добродушно потчевал он гостью. – Я сам их испек. К вашему приезду.

Вопрос, откуда слуга узнал о ее приезде, застрял у Симы на языке. Этим людям положено все знать наперед, они ведь имеют дело с нечистой силой… Но и пресловутая «нечистая сила» перестала вызывать у нее суеверный ужас. Вишневые шторы уже казались стильным дополнением к интерьеру, камин перестал пугать, и Сима разглядывала окружающую обстановку не со страхом, а с интересом. «Назвался груздем – полезай в кузов!» – так напутствовал ее дед, провожая к машине. Раз уж она отважилась приехать сюда, нечего строить из себя праведницу.

Сима оттаяла, отчасти освоилась в новой для себя обстановке, прониклась симпатией и доверием к хозяйке дома, которую звали Глория.

– У меня серьезная проблема, – призналась Сима. – Не знаю, сумеете ли вы с ней справиться.

– Я попробую…

– Понимаете, я влюбилась, первый раз в жизни. Жутко влюбилась!

– А он не отвечает вам взаимностью, – высказала Глория то, что стеснялась вымолвить гостья.

– Да…

– Он старше вас.

– Да, – кивнула девушка, откладывая в сторону недоеденный пирожок. – Откуда вы знаете?

«Нетрудно догадаться, – подумала про себя Глория. – Трагедия неразделенной любви обычно написана на лице страдалицы огненными знаками. Предмет безответной страсти наверняка кажется недосягаемым и занимает более высокое положение. Скорее всего, это начальник…»

Карлик, который незримо присутствовал при разговоре, беззвучно похлопал ей в ладоши. Дескать, молодец, преемница! Пока все идет хорошо. Давай дерзай… люди не только научились горшки обжигать, но и прочее божественное им не чуждо. Стоит настроиться на правильную волну, и сведения потекут рекой – успевай только толковать.

Глория с трудом оторвала взгляд от того места, где он «сидел». Она устала от своих сомнений и просто воспринимала фантом бывшего хозяина дома как нечто само собой разумеющееся. Она устала гадать, существует ли он на самом деле или является игрой ее воображения. Во всяком случае, Глория его «видела» и «слышала», в отличие от всех остальных. Порой он давал дельные советы, которыми она пользовалась.

– Вы можете… приворожить мужчину? – сделав над собой усилие, спросила Сима.

Глория улыбнулась, вспоминая свою первую любовь.

– Вы красивая девушка, – сказала она. – И без всяких приворотов привлекаете внимание мужчин.

– Только не его! Он… даже не смотрит на меня. Вернее, смотрит, конечно… но по работе. Когда дает мне указания или отчитывает.

«Она находится у него в подчинении, – похвалила себя Глория за догадливость. – Он ее босс!»

– Он не такой, как все… – пробормотала Сима. – К нему ходит много молодых богатых женщин… и каждая не прочь переспать с ним!

С этими словами она залилась краской, так что ее веснушки утонули в горячем румянце.

– Вы влюблены в человека, у которого работаете? Он врач?

Глория действовала методом «тыка» и часто попадала в цель. Она чуть не ляпнула: «Гинеколог?» Вовремя спохватилась. Никогда нельзя спешить. Спешка – признак дилетанта. Профессионал не торопится… он исполнен достоинства, взвешивает каждую фразу и каждый жест.

– Он психоаналитик, – кивнула Сима, еще больше уверовав в ясновидение собеседницы. – Занимается частной практикой. Известный в городе специалист. Юрий Оленин. Может, слышали?

Глория покачала головой. Модное нынче увлечение психоанализом, навеянное американскими фильмами, ее не коснулось.

– Ну да… вам это ни к чему, – пробормотала девушка.

Она действительно была хороша – Глория не кривила душой, делая ей комплимент. Стройная, гибкая, длинноногая, с высокой грудью, в самом расцвете молодости; милое личико обрамляет копна пшеничных волос. Еще не утратила стеснительность и говорит на нормальном языке, без примеси жаргона. Одета по современному, но не вызывающе.

– Я работаю у Оленина ассистенткой, – объяснила Сима. – Веду журнал посещений, отвечаю на телефонные звонки. У меня мало обязанностей, а зарплата большая. Мне повезло, что он взял меня к себе.

– Оленин холостяк… – задумчиво произнесла Глория.

– Вы как в воду смотрите! – обрадовалась гостья.

– С его профессией нелегко выбрать спутницу жизни.

– Наверное… Он видит людей насквозь.

«Насквозь никто не видит, – мысленно возразила ей Глория. – Даже Агафон, пожалуй, видел многое, но не все…»

– В чем же заключается ваша просьба? – спросила она девушку.

– Я хочу… существуют любовные заговоры… Я читала об этом. Я даже сама пробовала… но у меня ничего не получилось.

– Вы пришли за приворотным зельем? – усмехнулась Глория.

Сима мучительно, до слез, покраснела.

– Это ведь большой грех – прибегать к колдовству? – выдавила она. – Но потом… я надеюсь, что отмолю! Схожу в церковь, покаюсь, и…

– Вы можете заплатить за это не только деньгами. Пользоваться приворотом опасно.

– Я знаю! Я жутко боюсь! Но… как же мне быть? Если нельзя приворожить его, то хотя бы сделайте так, чтобы он стал мне противен.

«Бедная глупышка, – думала Глория, глядя на девушку. – Ей дали денег, чтобы она купила любовь… пусть даже ценой душевных терзаний. Она не сможет забыть, что принудила мужчину к ответному чувству. Хотя… какое это чувство? Наваждение, которое он будет стремиться сбросить с себя, как липкую паутину. Она достойна лучшего. У нее наверняка есть поклонники помоложе…»

– У вас есть парень. Почему бы вам не переключиться на него?

– Олег, что ли? – взмахнула ресницами Сима. – Скажете тоже! Мне с ним скучно… Он говорит только о своем бизнесе. У него доля в ночном клубе для молодежи. Он сутками торчит там. У него на уме одни танцы, выпивка и девочки. И вообще… он бывший бандит.

– А доктор – интеллигентный человек, увлекается искусством, с ним можно побеседовать на любую тему… он тонко чувствует и улавливает нюансы женского настроения.

– Да…

«Еще бы, – мысленно продолжила Глория. – Именно женщины составляют его практику, и он давно выработал индивидуальный подход к каждой пациентке. Прежде всего он их очаровывает, а потом уже лечит. Если это можно назвать лечением. Не мудрено, что он очаровал и свою неопытную ассистентку! Он еще не стар, но уже вошел в пору зрелости…»

– Сколько Оленину лет? Тридцать пять… тридцать шесть…

– Тридцать четыре, – поправила ее Сима. – Вы почти угадали.

«Это проще, чем кажется», – чуть не вырвалось у Глории.

– Вы еще молоды… – сказала она вслух. – У вас все впереди. Вы еще встретите человека, который сделает вас счастливой.

– Мне нужен Юрий Павлович, – проявила упрямство гостья. – Я люблю его! А с Олегом мы вместе росли… он был старше и дразнил меня «конопатой жирафой». Я боялась выйти во двор из-за этого паразита! Теперь он вздумал жениться на мне. Соблазняет деньгами. Придумывает всякие небылицы про доктора. Шиш!

– Вы ему не верите?

– Кому? Олегу? Да он все врет! Кто он против Юрия Павловича? Ноль без палочки. И клуб этот его на бандитские деньги создан. Олег совсем сбрендил! Такое несет, аж уши вянут…

Сима разошлась. Глории пришлось выслушать много критики в адрес Олега и восторженные дифирамбы в адрес доктора.

– Значит, ваше решение окончательное? Приворотное зелье? – дождавшись паузы, спросила она.

Сима вдруг притихла и оробела.

– А… что с ним делать, с зельем? В еду подсыпать? Так мы… вместе не едим. Может, в чай подлить? Юрий Павлович не отравится?

– Хуже! – жестко отчеканила Глория. – Он потеряет свою волю, попадет под чужое влияние. Вам его не жаль? Принудительная любовь – штука горькая.

– Принудительная? – совершенно растерялась девушка.

Она машинально теребила бумажный платок, пока не изорвала его на мелкие клочки и не рассыпала по ковру.

– Ой… извините. Я такая недотепа… недавно зеркальце разбила. Это жутко плохая примета, да? С Юрием Павловичем ведь ничего не случится? Он полетел на симпозиум… а самолеты иногда падают…

Перед Глорией внезапно, без всякого повода, возникла картина – полутемная комната, лежащий на кровати человек… мужчина… он прикладывает к лицу компресс…

– А ваш доктор, часом, не заболел?

– Не-е-ет! – удивленно изогнула подкрашенные бровки Сима. – Я же говорю, он на симпозиуме…

– Сдается мне, он дома. Здесь, в Москве.

– Да вы что? Он сеансы отменил… я сама пациенткам перезванивала. Не всем, правда. У нас гарантируется полная анонимность лечения. Некоторые даже телефона не дают. Так что я объявление на дверях повесила, что Юрия Павловича до конца недели не будет.

Глория промолчала. Симе виднее, где ее работодатель – на симпозиуме или в своей московской квартире.

Однако ее предположение заронило в голову Симы зерна сомнения. Звонок Оленина по сотовому смахивал на местный – она вспомнила, что на дисплее не высветился код другой страны. Хотя, возможно, доктор звонил ей из аэропорта, перед рейсом…

Девушка тоже молчала, обдумывая услышанное. Принудительная любовь покоробила ее, заставила посмотреть на ситуацию под иным углом.

– Вы можете сделать так, чтобы Оленин… чтобы я перестала любить его? Если существует приворот, должен быть и «отворот».

– Нельзя купить любовь, нельзя и откупиться от любви! – отрезала Глория.

Гостья, казалось, не поняла ее.

– Я вам заплачу. Дедушка дал мне много денег. Он так и сказал: «Посоветуйся с Агафоном, внучка. Он растолкует, что в книге судеб про тебя написано… И средство даст для исцеления души». А где эта книга судеб? Вы по ней читать умеете?

– Нет такой книги.

– Вы же обещали помочь… – расстроилась Сима.

– Я не отказываюсь от своих слов. Расскажите мне все, тогда и решим, как быть.

Карлик застыл в своем углу, словно изваяние. Он не делал никаких знаков, не гримасничал, не подсказывал. Наблюдал, как Глория будет выпутываться.

Она размышляла о «книге судеб». Неужели ничего нельзя изменить? В таком случае лучше туда не заглядывать. Особенно молодым девушкам.

Ее посетило кошмарное видение: синее лицо… размазанная губная помада… веревка на шее… Неужели ни одной страницы из книги судеб не вырвать, не переписать заново?..

– Я все рассказала, – заявила между тем ассистентка доктора Оленина.

– А что у вас в сумочке?

– Косметика, кошелек… ключи от офиса…

«Она устраивает мне экзамен, – догадалась Глория. – Прикидывается простушкой. На самом деле наша с ней предыдущая беседа – всего лишь прелюдия к главному…»

– Я полагаю, вы мне кое-что принесли показать, – сказала она, руководствуясь внутренним импульсом. – Не так ли?

– Вы в самом деле… колдунья…

– Я бы не употребляла этого слова. Называйте меня Глория.

– Да, конечно, – смутилась девушка. – Я хотела проверить…

– Ну и как? Гожусь я на ту роль, которую должен был сыграть Агафон?

Сима отвела глаза и кивнула, испытывая неловкость.

– Я действительно принесла вам показать одну вещь… – Она полезла в сумочку и достала оттуда компьютерный диск в коробочке. – Это оставила для Оленина одна пациентка. Просила передать.

– Но поскольку доктор на симпозиуме… вы не удержались и…

Девушка держала коробочку в руке, не решаясь отдать ее Глории. Она обвела взглядом каминный зал в поисках приспособления для просмотра диска.

– Я поступила отвратительно, – призналась она. – Юрий Павлович доверяет мне, а я… Мне не следовало любопытничать. Если он узнает, то уволит меня.

– Вы просмотрели диск?

Она опустила голову в знак согласия.

– Я не должна была этого делать. Но та женщина, Айгюль, мне кажется, открыто соблазняет доктора. Она задалась целью стать его любовницей. Я, оказывается, жутко ревнивая! Я ломала голову, что может быть записано на диске. Неужто стриптиз какой-нибудь? Танец живота с раздеванием? У этой Айгюль ни стыда, ни совести…

– Вы подслушиваете во время сеансов?

– Нет! Хотя… что греха таить… я пыталась. Дверь плотно пригнана, и звукоизоляция в кабинете Юрия Павловича такая, что ничего не услышишь. Но… посмотрели бы вы на Айгюль! Тут и подслушивать не надо. Она же… – Сима махнула рукой и протянула Глории коробочку с диском. – Сами можете убедиться. Я ничего не выдумываю! Она нарочно принесла диск… а доктора не оказалось.

– Вы ее не предупредили об отмене сеанса?

– Я не могла. Айгюль не давала своего телефона. Она шифруется. Имеет право. Юрий Павлович сам завел такой порядок.

– Вы предложили ей оставить диск в приемной?

– Не совсем… Я только сообщила, что доктор на симпозиуме. Она покрутилась… потом достала диск и спрашивает: «Можете передать это Оленину, когда он вернется?» Я согласилась. Она добавила, что уезжает отдыхать, поэтому на сеансы пока ходить не будет. Я записала все в журнал, как положено. Айгюль положила диск мне на стол, попрощалась и ушла…

– Больше вы ее не видели?

– С того дня нет.

– Что на диске?

– Давайте вместе посмотрим, – предложила Сима. – У вас есть компьютер?

– Ноутбук, – кивнула Глория.

– Вы меня осуждаете? – спросила девушка, не глядя на собеседницу. – Я не должна была открывать этот диск, но… меня просто подмывало узнать, что принесла Айгюль. Я не удержалась! Обстоятельства как будто сами подталкивали меня к этому. Доктор уехал, диск лежал в ящике моего стола… я постоянно думала, что на нем записано…

– Мы, женщины, унаследовали любопытство от нашей прародительницы, – улыбнулась Глория. – От Евы. Оно сидит у нас в генах. Зачем сопротивляться собственной сути? Я бы на вашем месте поступила так же.

– Да?

Сима с явным облегчением вздохнула и перестала кусать губы, складка на ее лбу разгладилась.

Глория попросила Санту принести ноутбук и вставила диск в дисковод…

Глава 7

Конец XIX века, Харьков

Банкирский дом «Роман Рубинштейн и сыновья» давал кредиты под залог недвижимости и драгоценностей. К его услугам прибегали как представители аристократических фамилий, так и купцы, заводчики и фабриканты.

После смерти основателя, сколотившего капитал на торговле ценными бумагами, его сыновья – Лев и Адольф – значительно приумножили отцовское состояние. Они занялись оптовыми закупками сахара. Братьям принадлежали уже несколько банков, сахарные и пивоваренные заводы. В делах они по-прежнему придерживались правил, установленных Романом Рубинштейном, благодаря чему их коммерция процветала, а капиталы росли как на дрожжах.

Рубинштейны стали баснословно богаты. Они тратили большие суммы на благотворительность и не скупились, когда речь шла об искусстве. Блестяще образованные Лев и Адольф знали толк в живописи и музыке, любили поэзию и театр. Нередко в их домах устраивались вечеринки с импровизированными концертами, в которых принимали участие известные музыканты и артисты.

Вот и сегодня они собрались послушать молодого, подающего надежды пианиста. Адольф предложил выделить деньги на его обучение в Петербургской консерватории.

– Я не против, – согласился Лев. – Папа, думаю, тоже не стал бы возражать.

Основатель банкирского дома Рубинштейнов сурово взирал на своих отпрысков с портрета, висевшего в его бывшем кабинете. Сыновья оставили здесь почти все, как было при отце. Только обновили обивку мебели и заменили несколько деревянных панелей, источенных жучком.

– Как твоя жена? Поправляется? – спросил Адольф.

– Медленно, – вздохнул брат. – Доктора пугают нас, советуют ехать за границу на лечение. Но Эрнестина слышать об этом не хочет. Она обожает наш дом и сад – ей здесь легко дышится.

После рождения дочери жена Льва совсем расхворалась. Жаловалась на боли в груди, меланхолию и несварение желудка. Она исхудала, перестала делать визиты и принимала у себя только самых близких.

– Ида растет, а Эрнестина тает, – с горечью посетовал Лев. – Просто не знаю, как быть. Пригласил светило медицины из Москвы, погостить и заодно обследовать жену. Жду, надеюсь. Выслал ему аванс в счет консультации и неудобств, связанных с переездом.

– Крепись. Наша мать тоже не отличалась железным здоровьем. Помнишь ее вечные недомогания и запах камфары в спальне?

Брат кивнул.

– Я боюсь потерять Эрнестину… – признался он. – Меня гложет постоянная тревога. Не дай бог с ней что-нибудь случится.

– Может, отменим вечеринку?

– Нет, что ты! Жена хоть немного отвлечется… она так любит домашние концерты.

– Ты прав. Ей будет приятно…

Лев молчал, постукивая пальцами по мраморной столешнице.

– Тебя еще что-то тревожит?

– Понимаешь, тут такое дело… – Он нахмурился и поднял глаза на Адольфа. – Один заемщик заявил о своем банкротстве. Он не сможет вернуть кредит.

– Кто?

Лев назвал фамилию, которая ни о чем не говорила брату.

– Мелкий торговец, который взял деньги на строительство лесопилки.

– Всего-то?

– Урон невелик…

Лев чего-то не договаривал. Он встал и полез в сейф, встроенный внутри шкафа с тяжелыми деревянными дверками. Звякнул ключ. Банкир повернулся и водрузил на стол темную, ничем не примечательную шкатулку. В таких пожилые дамы обычно хранят наперстки, нитки и булавки.

Адольф с недоумением уставился на шкатулку.

– Ну, что здесь? Фамильные бриллианты лесопильщика?

Лев остался серьезным.

– Не совсем… Эту вещицу заемщик предложил мне в обмен на долг. Я беру шкатулку, и наш банк считает кредит возмещенным.

– Ты шутишь? – улыбнулся Адольф. – Шкатулка копеечная. Еще и видавшая виды. Где сей несостоятельный господин хранил ее? На чердаке? Или в дровяном сарае? Она вся в царапинах, потрескалась.

– Ценность заключается не в самой шкатулке, а в ее содержимом.

Адольф потянулся к шкатулке, но Лев накрыл ее ладонью, опередив брата.

– Я хочу взглянуть, что там внутри…

– Не торопись. Сначала выслушай.

Из двух братьев Лев слыл более увлекающейся и романтической натурой. Он был подвержен приступам неуемной щедрости, которые сменялись неоправданной скупостью. Словно стремился компенсировать собственную расточительность бережливостью. Похоже, он поддался на мольбы несчастного банкрота и сжалился над ним. А теперь пытается убедить Адольфа в своей правоте.

– Раз ты решил простить клиенту долг, так тому и быть, – сказал тот. – Рубинштейны от этого не обеднеют.

– Ты не понял… – вздохнул Лев. – В этой шкатулке – величайшая ценность!

– Какая?

– Помнишь блюдо, которое ты купил на аукционе во Франкфурте?

– Я приобрел там много посуды…

– Декоративное блюдо, резное и позолоченное, со сценой пира, – объяснил Лев. – Ты еще подарил его Эрнестине.

– А! Твоя жена пришла в восторг от блюда, – кивнул брат. – Разумеется, я тут же преподнес ей понравившуюся вещь. На блюде изображен пир у царя Ирода.

– Жена поставила блюдо на видное место в зале. Один из наших гостей, знаток религиозных сюжетов, рассказал Эрнестине историю сего рокового сборища… Девушка, которая кружится в танце, развлекая пирующих, – это Саломея. Падчерица тетрарха[8] Галилеи. Либо его внучка. Родственные связи древних невероятно запутаны.

– Ты не знал? – удивился Адольф. – Разумеется, на пиру танцует Саломея.

– Скажи, чем художников так привлекает ее образ? Многие изображали Саломею на своих полотнах, на фресках и даже на барельефах. Донателло, Верроккьо, Боттичелли, Караваджо, Рубенс, Рембрандт… Великие имена! Признанные гении. Что они пытались выразить?

– Вероятно… в Саломее соединились красота и жестокость. Порок, заключенный в чудесную оболочку. Великолепное, роскошное зло. Саломея – демон-искуситель в женском обличье…

Лев Рубинштейн продолжал держать ладонь на крышке шкатулки, Адольф же терялся в догадках, что там, внутри.

– Она потребовала в награду за свой танец голову пророка Иоханаана, – добавил Лев. – Иначе говоря, Иоанна Крестителя.

– Ну да… так написано в Евангелии. Ты сомневаешься?

– Кто я такой, чтобы подвергать сомнению Священное Писание?

Терпение Адольфа иссякло:

– Открой же шкатулку. Ты меня заинтриговал. Раз ты заговорил о Саломее…Что там может быть внутри? Волосы пророка? Кусочек рубища с засохшей кровью? Боюсь, тебя обвели вокруг пальца, Лева. Мошенник выдал за святыню обычную подделку.

– Разве ты не чувствуешь?

– Что? Что я должен чувствовать, скажи на милость?

Лев, не отпуская крышки шкатулки, повел свободной рукой в воздухе.

– Ее дыхания… запаха благовоний, которыми она натерла свое тело перед выступлением…

– Кого?

Адольф невольно потянул носом. Ему в самом деле показалось, что он ощущает слабый аромат мускуса и амбры…

– Ты, право, слишком увлекся. И меня увлек! – рассердился он на брата. – Хватит загадок. Покажи мне свое приобретение. Если это клочок волос, будь уверен, что хитрый лесопильщик обманул тебя. Он выстриг собственную прядь. Или запачкал обрывок рогожи бычьей кровью.

– Это не волосы, брат. И не кровь. Это… Не представляю, как он мог расстаться с реликвией…

– Да что там, в конце концов?

Адольф встал и наклонился над шкатулкой. Запах амбры и мускуса усилился. Брат убрал ладонь, и шкатулка осталась стоять – темная и древняя, как Ковчег Завета.

– Ковчег был золотым, если мне не изменяет память, – растерянно пробормотал Адольф, не решаясь прикоснуться к шкатулке. – Лева, открой ее…

– Изволь…

Черный Лог. Наше время

То, что появилось на экране ноутбука, поразило Глорию своеобразной пластикой, страстью и мрачной изысканностью. Она переживала то же, что переживала Сима, впервые просматривая запись, – возбужденное восхищение.

Перед зрителем открывалась древняя библейская ночь, полная желтого света луны и жажды наслаждений. В этой ночи вдруг ослепительно вспыхнула звезда – феерическим вращением развевающихся покрывал, блесток и прозрачных вуалей. Звездой оказалась… женщина, с ног до головы укутанная в яркие ослепительные материи. Каждый поворот ее головы, каждые поза и жест были выверены с графической точностью. В них сквозили чувственная нега Востока, затаенная порочность и роковая неудержимость, влекущая к гибели…

Танцовщица сбрасывала с себя покров за покровом. Все ее разноцветные накидки оставались лежать на полу, словно крылья тропических бабочек. Когда последнее покрывало соскользнуло вниз под томительно-протяжный вздох струнных… на женщине сверкали только длинные нити кроваво-красных бус…

Она медленно повернулась спиной и замерла. В изгибе ее шеи, в повороте головы, в каждой линии ее совершенного тела угадывалась сладостная истома неутоленного желания…

Глория не сразу заметила, что бархатная ночь и золотая луна – всего лишь умело подсвеченные электрическими лампами декорации.

– Это она… Айгюль… – шепотом сообщила Сима. – Я узнала ее со второго раза. Лицо сильно накрашено. Белое, как сметана. Глаза угольные, а губы – словно в крови.

– Почему вы шепчете?

– Не знаю… Она вызывает у меня страх. А у вас?

Глория пожала плечами. Танец произвел на нее тягостное впечатление. Он дышал смертью…

– Как вы думаете, зачем она принесла доктору этот диск? – уже громче спросила девушка. – Решила соблазнить его? Приехала из какого-нибудь Глуходонска в поисках мужа-москвича?

Глория была уверена в одном – танец очевидно и неоспоримо имеет подтекст. Но какой?

– Вы что-нибудь понимаете? – вздохнула Сима.

– Мне нужно время. Могу я скопировать этот диск?

Посетительница замялась.

– Наверное, это неправильно… Я нарушаю врачебную тайну.

– Положим, тайну вы уже нарушили.

– Оленин меня уволит, если узнает.

– Не узнает!

Глория предоставила девушке решать, верить ее словам или нет. Та колебалась, не хотела рисковать. Однако не зря же она тащилась в такую даль? Какой-то результат должен быть.

– Ладно… но только…

– Дайте мне пару дней, и я постараюсь разгадать смысл этого танца.

– Хорошо, – кивнула Сима, чувствуя себя предательницей. Не по отношению к Айгюль, а по отношению к доктору, которого она боготворила.

Глория защелкала по клавиатуре, перебрасывая содержание диска на винчестер.

– Готово…

– Видите, как все сложно, – пожаловалась девушка. – У Оленина столько поклонниц. Куда мне с ними тягаться? Танцевать я не умею, и внешность у меня… обыкновенная. Такими, как я, Москва кишмя кишит.

– Вы себя недооцениваете, Сима. Нельзя сдаваться еще до поединка.

– Карташин меня донимает. Замуж зовет… золотые горы сулит. Жених выискался! Он такую чушь придумал про Юрия Павловича… вы себе не представляете!

Безжизненное девичье тело с веревкой на шее опять возникло в сознании Глории…

– Что приписывает доктору ваш жених? – спросила она. – Уж не убийства ли?

Сима вздрогнула, в ее глазах мелькнул ужас.

– Откуда вы?.. ах, да… Значит, это…

– Ничего это пока не значит, – успокоила ее Глория. – Кроме наличия богатого воображения у вашего жениха. Итак, что он говорил вам про Оленина?

Сима потянулась за остывшим чаем. Аппетит у нее пропал, и вид сладких пирожков вызвал приступ тошноты. Она схватилась за горло.

Этот жест сказал Глории о многом. Предчувствие смерти – еще не смерть, но уже ее приближение. Она где-то рядом… реет в сумеречной тени, пряча свой лик до роковой минуты. Можно ли предотвратить ее? Ускользнуть от ее всевидящего ока? Сима так молода…

– Он… он… – Голос девушки охрип и срывался от охватившего ее волнения. – Это не может быть правдой!

– Позвольте мне судить, где правда, а где ложь.

– Олег нарочно наговаривает на Юрия Павловича. Чтобы испугать меня!

– Он чувствует в докторе соперника?

– Думаю, да… иначе зачем ему нести всю эту ахинею? Он принимает меня за дурочку, которую легко обмануть. Считает, что у женщин – куриные мозги.

– Вы когда-нибудь говорили ему, что неравнодушны к доктору?

– Нет, конечно. Я не полная идиотка, чтобы одному мужчине говорить о другом. Олег сам заподозрил… Он бывает довольно проницательным. У него интуиция развита, как у собаки. Он нюхом чует!

– Нельзя вести бизнес без интуиции и проницательности, – сказала Глория. – Любая коммерция требует «нюха». Это скорее достоинство, чем недостаток.

– Я понимаю… но есть же предел…

Сима выдохлась и замолчала, глотая холодный чай. Стрелки часов приближались к полудню.

– Все-таки что говорил ваш приятель об Оленине?

– Я ему не верю…

– Речь шла о вашей жизни?

– Не совсем. Хотя вы правы… Олег считает, что я должна немедленно уволиться, потому что доктор… якобы убивает своих ассистенток, – выдавила девушка. – Это же абсурд! Юрий Павлович на такое не способен. Он же врач! Давал клятву Гиппократа… и вообще… он хороший человек. Называть его убийцей без всяких доказательств, без оснований… можно только из зависти.

– Олег ему завидует?

– Он ненавидит Юрия Павловича, потому что тот… умнее его, выше, благороднее…

– И еще потому, что вы отдаете доктору предпочтение.

– Сердцу не прикажешь… – с вызовом произнесла Сима. – Я не виновата, что Юрий Павлович мне нравится. Олег все врет! От злости.

– Как вы нашли эту работу?

– У Оленина? Очень просто… по объявлению. У нас в медучилище висела доска с предложением вакансий. Знаете, люди сиделок ищут для больных или престарелых родственников, и нянек с медицинским образованием к детишкам берут охотно. Некоторые студентки учатся и подрабатывают. А многие после окончания не собираются идти в больницы на мизерную зарплату, ищут место получше. Сиделка получает неплохо, но ухаживать за лежачим больным или капризным стариком не каждый согласится. Поэтому я обрадовалась, когда прочитала, что психоаналитик ищет помощницу в офис.

– Были еще желающие, кроме вас?

– Я увидела, что заявление свежее, и оборвала его, – призналась девушка. – Чтобы никто не составил мне конкуренции. Позвонила. Оказалось, работать надо целый день, с утра до вечера. Тому, кто учится на стационаре, такой распорядок не подходит.

– А вам подошел?

– Я уже закончила учебу, приходила специально поглядеть на доску объявлений. Искала работу. Мне повезло. Оленин пригласил меня на собеседование… он сразу произвел на меня впечатление – красивый, уверенный в себе мужчина. Не то что наши мальчишки-фельдшеры. Другой уровень. Я жутко переживала, что он мне откажет. Но он взял меня на испытательный срок. Я просто на крыльях летела домой, сказала маме… она тоже обрадовалась.

– У доктора были ассистентки до вас?

– Конечно, были, – кивнула Сима. – Он их уволил за нерадивость. Поэтому я стараюсь работать хорошо. Он очень требовательный! Придирается к каждой мелочи, постоянно делает замечания. Но я терплю.

– Ваш испытательный срок уже прошел?

– Давно…

– Значит, вы официально приняты ассистенткой Оленина?

– Ну да…

– А с теми, которые работали у него до вас, приходилось общаться?

– Нет. Последнюю я не застала. Она уже не работала, когда я пришла на собеседование. Я даже фамилий их не знаю. Зачем мне? Неужели вы допускаете, что доктор мог кого-то убить? Он не преступник… а женщины ему и без того на шею вешаются…

Глория слушала рассеянно, думая о своем. Картина мертвого девичьего тела с веревкой на шее не шла у нее из головы.

– Он не мог! – восклицала Сима. – Юрий Павлович не убийца! Правда же?

– Я скажу только одно. Вам угрожает опасность, барышня. Не следует пренебрегать знаками, которые дает вам судьба.

– Что это за знаки?

– Хотя бы предупреждение вашего приятеля Олега.

– Вы полагаете…

– Советую вам прислушаться к его словам, – перебила Глория. – Ваш кумир доктор Оленин не совсем тот, кем вы его сделали в своем воображении. Он… не из тех, кто мечтает о семейном очаге.

– Я соответствую его вкусу? – с жадным интересом спросила Сима.

Глория не могла остановиться. Мысли зарождались в ее уме как бы сами собой, складывались в слова и фразы, а ей оставалось только донести их до посетительницы. Неужели это и есть… ясновидение?

– Ему нравятся худышки… рослые и плоские.

– Я похудею! – убежденно произнесла Сима. – Сяду на диету, начну бегать по утрам…

Она спохватилась, вспомнила, что и без утренних пробежек едва успевает вовремя приходить на работу. Из-за страха опоздать ей приходится краситься уже в приемной… что вызывает справедливый гнев доктора.

Глория с сожалением вздохнула.

– Вы и так не страдаете полнотой, – заметила она. – Хотите анорексию[9] заработать?

– Значит, у меня нет шансов?

– Вам лучше подыскать себе другое место работы…

Глория чудом успела прикусить язык и не ляпнуть: «Хотя вас это вряд ли спасет!» Почему у нее возникло ощущение назревающей трагедии? Правильно ли будет с ее стороны умолчать об этом? Но ведь она пока понятия не имеет, откуда надвигается опасность…

Сима поникла и совсем расклеилась. Мысль о том, чтобы уйти от Оленина, ужасно огорчила ее.

– А как же приворотное зелье? Вы мне не дадите его?

– «Зелья» точно не дам.

– Тогда сделайте, чтобы я разлюбила доктора! – взмолилась девушка. – Выходит, мне нельзя оставаться с ним… и жить я без него не могу.

Она всплакнула. Но ее слезы не растрогали Глорию.

– Но он же не убийца? – всхлипывала Сима. – Скажите, что это не он! Олег врет… он добился своего! Я боюсь… Как мне теперь быть?

Глория промолчала. От нее требовали невозможного. Обвинять кого-либо в страшном преступлении, равно как и оправдывать, она не решалась. Ее видения были недостаточно четкими и однозначными, чтобы без колебаний руководствоваться ими. Тем более давать советы на их основе. Ее удел – предостерегать, а не вершить суд или ломать чужую жизнь. Таких полномочий ей никто не давал.

«Верно, – кивал карлик, сидя в уголке дивана и болтая короткими ножками. Его безупречное, прекрасное лицо принца не омрачили слезы одной барышни и мучительные раздумья другой. – Не вмешивайся в ход событий, пока не пришло время. Всему свой черед…»

– Когда мы встретимся еще раз? – спросила Сима, кладя на стол конверт с деньгами. – Вы обещали разгадать смысл записи на диске.

– Да-да… давайте телефон, я пришлю к вам помощника…

Глава 8

Глория не нуждалась в оплате своих услуг – компания мужа приносила достаточный для безбедной жизни доход. Вдова как владелица половины акций получала приличные дивиденды. Однако она не решалась нарушить порядок, заведенный Агафоном. На том же настаивал и Санта.

«Не мы эти правила установили, не нам их и отменять, – глубокомысленно заявил слуга. – Хозяин будет недоволен!»

Недовольство покойного хозяина дома показалось Глории веским аргументом. В конце концов, не она назначала цену – люди сами определяли, сколько стоит ее совет или мнение. Называть свои высказывания предвидением она считала преждевременным. Сначала следовало на опыте убедиться, что ее «озарения» имеют под собой реальную почву и хотя бы частично оправдываются.

Карлик, покинув этот мир, каким-то непостижимым образом продолжал находиться рядом, в неком виртуальном виде, и давать Глории подсказки – когда ему заблагорассудится. Порой он посмеивался над ней, порой дразнил или сохранял мрачную невозмутимость. Но она постоянно ощущала его присутствие, даже не видя и не слыша. Сначала это ее пугало, потом она привыкла, и ей стало не хватать Агафона – или его призрака, – это уж как кому угодно понимать.

После ухода Серафимы она долго стояла у окна, провожая взглядом отъезжающий автомобиль. Водитель, который привез девушку, не рискнул выйти во двор и целый час просидел в машине, ожидая свою пассажирку. Глория догадалась, что ему не понравилось место, сам дом и тем более его обитатели.

Окраина деревни в самом деле выглядела угрюмо. Над черным лесом плыли тучи, по обочинам лежал грязный снег… дорога петляла между заколоченных изб и одичавших голых садов. Над заброшенными огородами кружило воронье.

Унылый пейзаж, как ни странно, не наводил на Глорию тоску. Это была печальная российская глушь, воспетая на полотнах Саврасова и Левитана…

Именно в таких забытых богом уголках и положено обитать троллям[10] и ведуньям. Стало быть, теперь и она попала в их число.

– Санта! – позвала она великана. – Ты предлагал водителю девушки пройти в дом?

– Конечно, – важно кивнул тот. – Мне известны законы гостеприимства. Я его пирожками хотел угостить, звал чаю выпить. Но парень наотрез отказался. Струхнул малость! Косился на меня, будто я лешак или оборотень какой.

– Может, ты и вправду оборотень?

– Скажете тоже, Глория Артуровна… – расплылся в довольной улыбке Санта.

Видно было, что подозрения незнакомого водителя ничуть не обидели его, скорее польстили…

– Надо бы Лаврова вызвать из города, – сказала Глория за обедом. – Сотовая связь есть?

– Никак нет, – по-военному ответил слуга. – Вышка больно далеко. Я думал, когда поставят вышку в районе, я себе новый мобильник куплю. Не берет у нас.

Глория отказалась от спутникового телефона и не жалела об этом. Будут трезвонить, покоя не дадут. А Лаврова она и без телефона вызовет. Телепатически…

Эта мысль развеселила ее. Она неоднократно пыталась проверить, обладает ли способностью общаться с другим человеком на расстоянии без помощи технических средств связи. Но пока делать выводы было рано.

Так или иначе, Глория взялась за дело. Представила себе Лаврова и попробовала внушить ему, чтобы он приехал в Черный Лог… сегодня или завтра.

– Сегодня или завтра… – повторила она вслух.

– Что? – не понял великан.

– Не обращай внимания, – отмахнулась она. – Ты в музыке разбираешься?

– Я рок люблю…

Его признание удивило Глорию. Она полагала, что Санта увлекается народными песнями. До ясновидящей ей пока далеко.

– Хотите послушать, Глория Артуровна? У меня полно кассет.

– Нет уж, уволь…

Она перебила себе аппетит пирожками и с трудом съела пару ложек супа. Второе блюдо Санта унес в кухню нетронутым.

– Хозяин тоже периодически голодал, – заметил слуга. – Он говорил, что без еды у него очищается сознание.

Глория оставила его реплику без комментариев. Пирожки, блинчики, кулебяки и прочие кулинарные изыски Санты уже сказались на ее фигуре. Брюки она едва застегивала. Если так пойдет и дальше, придется обновлять гардероб.

После обеда Глория спустилась в мастерскую. Грозный бронзовый Цербер о трех головах встретил ее злобным взглядом красных камешков-глаз. Страж подземного царства явно был не в духе.

Глория показала ему язык и уселась за компьютер. Здесь, внизу, стояла отличная машина с большим монитором, снабженная всевозможными программами. Соседство медных кувшинов, песочных часов и прочих атрибутов древности с современными предметами делало мастерскую похожей на кабинет собирателя антиквариата.

Глория запустила диск, спиной ощущая, что за ней наблюдают. Находясь в мастерской, она практически всегда чувствовала себя скованно. Диван, на котором умер Агафон, перестал быть местом отдыха и превратился в какой-то музейный экспонат. Глядя на него, Глория вспоминала страшные и горькие минуты, которые ей пришлось пережить…

Танец восточной красавицы дышал неприкрытой эротикой и «ядовитым очарованием». Если это любительская хореография, то довольно талантливая. В любом случае Айгюль, как называла танцовщицу ассистентка доктора, без сомнения, обучалась танцам. Без подготовки так не подвигаешься.

При повторном просмотре Глория обратила внимание на детали. Женщина снимала свои покрывала, постепенно обнажаясь перед зрителем… Покрывал было семь. Финальная поза танцовщицы поражала эффектом скульптуры, изяществом статуэтки.

В этом танце сквозила смертельная угроза, жажда мстительного наслаждения… чудовищный замысел, выраженный посредством красоты… гибельный экстаз, увлекающий за пределы возможного…

Это не было стриптизом в том понимании, к которому все привыкли. Это было нечто другое, на несколько порядков выше и ужаснее. Здесь возводилось в культ удовольствие на грани жизни и смерти, когда стирается различие между оргазмом и переходом в небытие…

Стихли последние звуки музыкального сопровождения, а Глория все еще не могла стряхнуть зловещий гипнотизм танца.

Должно быть, Сима права: пациентка, одержимая страстью к своему психоаналитику, решила таким способом соблазнить его. В принципе она все верно рассчитала. Танцевать прямо на сеансе – тем более раздеваться – ей никто бы не позволил, а запись на диске Оленин просмотрел бы в любом случае. Сначала из врачебного долга, потом… из невозможности оторваться от потрясающего зрелища. Он же мужчина, со всеми мужскими достоинствами и слабостями.

А там, глядишь, дрогнет сердце закаленного специальными тренингами доктора, западет в душу образ смертоносной красавицы…

– Почему смертоносной? – вырвалось у Глории.

Она частенько не могла объяснить природу собственных мыслей и догадок. А карлик не торопился с подсказками. Он как будто вел ее за собой вброд по реке… и в месте, где бурлил водоворот, вдруг бросал на произвол судьбы…

Москва

В полутемном зале ночного клуба гремела музыка. Карташин подошел к бармену и сказал на ухо:

– Этому больше не наливать…

Бармен не расслышал. Назойливый ритм, под который дергались танцующие, отдавался в голове бухающими ударами. Зеркальные огни мигали, мельтешили по потолку и стенам.

– Чувак пьян в стельку! – повысил голос Олег. – Сам будешь с ним возиться!

Бармен кивнул. Он сообразил, о чем просит его начальник. Не наливать больше парню, который уже лыка не вяжет. А то потом свалится на стойку, таскай его на себе… машину вызывай, отправляй домой за счет заведения. Карташин печется о репутации клуба, не хочет неприятностей с полицией и родителями «золотой молодежи». Правда, «Пони» пока не дотягивает до «высшей лиги», но у босса большие амбиции.

Бармен отрицательно покачал головой в ответ на мычание парня, которое означало «налей мне еще!».

– Ну ты че… – разозлился тот. – Не борзей… Я п-плачу!

Бармен вернул ему обратно смятую купюру и отвернулся к своим бутылкам. Две девушки заказали коктейль «Звезда прерий». Он должен их обслужить…

Карташин тем временем вернулся за служебный столик, где его ждал приятель. Официант принес им коньяк, нарезанный ломтиками лимон и бутерброды.

– Ни черта сами не смыслят, – выругался Карташин, разливая коньяк. – Каждому подойди, скажи… Где толковый персонал набрать? Не подскажешь, Моха?

Приятель криво усмехался, пил не закусывая. Он без огонька косился на девчонок, модно одетых, тонких, как бамбуковая поросль. В темноте и бегающих бликах света они все казались хорошенькими.

– А моей Мариши нет, – с горечью выдохнул Моха. – И не будет. Никогда не будет! Ты понял? Ни-ког-да…

– Давай за нее, – предложил Карташин. – Чтоб земля пухом…

Они выпили.

– Должен я отомстить или не должен? – с надрывом вопрошал Моха. – Ты скажи, братан…

– Сима, дуреха, меня не слушает, – пожаловался ему Карташин. – Молится на этого врачишку, блин, как на Бога! А меня побоку.

– Почему она? Почему Мариша?

Они говорили не друг с другом, а каждый о своем, наболевшем.

– Может, нам его приговорить? – предложил Моха. – Вывезти в лес и… того? Замочить? Без суда и следствия…

– Чтобы потом на нарах париться? Я только бизнес налаживаю, Моха. В люди выбиваться начал. Тачку новую купить хочу. Жениться.

– На Симке, что ли?

– На ней.

– Я тоже на Марише жениться хотел… а вышло по-другому. Убийца на свободе гуляет, а она в земле… спит вечным сном… И никаких концов, братан! Спецы руками разводят. Я им денег давал… а они одно твердят: нет улик, нет доказательств. Нельзя, мол, уважаемого человека огульно обвинять! Это он – уважаемый человек? А мы с Маришей кто? Быдло?

Владимир Мохов, которого друзья и знакомые прозвали Мохой, взревел и стукнул кулаком по столу.

– Тише ты, успокойся, – сказал Карташин. – Посуду бить не надо. Маришу твою не вернуть… А ты уверен, что это он ее?

– Он! Больше некому… Та девчонка, что до Мариши у него работала… тоже… пропала без вести…

– Пропала – еще не значит, что убита. Тела-то не нашли…

– Думаешь, ее искали? Потыкались, помыкались и списали в архив. Нет тела – нет дела.

– Знаешь, сколько людей каждый год пропадает только по Москве? Мой одноклассник в спецотделе служит, такие страсти рассказывает…

– Я себе верю! – Моха постучал кулаком в грудь. – Я чую, что он это! Кто с психами общается, сам в психа превращается… слыхал поговорку?

Он плеснул в бокал изрядную порцию коньяка и выпил двумя глотками.

– Надо же, блин… чтобы Серафима к нему попала! – с сердцем вымолвил Карташин. – Вот повезло так повезло.

– Забирай ее оттуда, иначе…

Приятель запрокинул голову и провел краем ладони по горлу.

– Как забрать? Она меня, блин, слушать не хочет.

– Видел, какие бабы к этому врачишке шастают? – закатил глаза Моха. – Как пчелы на мед слетаются. И че они в нем находят? Мужик и мужик… Морда наглая, весь из себя… А мы че, хуже?

Мохов стремительно пьянел. Коньяк, которого он напился на голодный желудок, давал о себе знать. Хмель ударил в голову, помутил рассудок.

– Мочить его надо… по-другому никак…

– Хватит тебе, – уговаривал приятеля Олег. – Заладил, мочить да мочить… Тут по-умному надо!

Моха его не слушал. Он совсем осоловел и клевал носом, забыв и о Марише, и о своих угрозах. Карташин подозвал официанта.

– Развезло? – спросил тот, убирая со стола. – Охрану позвать?

– Я сам его отвезу. Поможешь до машины дотащить?

– Сей момент…

Через пару минут официант вернулся, они вдвоем с боссом подхватили пьяного под руки и вывели во двор, на парковку.

– Давай его сюда… на заднее сиденье… – скомандовал Олег. – Все, спасибо… Свободен.

В свете круглых фонарей было видно, как паренек, съежившись от холода, бежит назад, к черному ходу.

К ночи похолодало. Дул ветер, косо летел мелкий ледяной дождь. Бродячая собака свернулась клубочком на люке, от которого шел пар. Олег чертыхнулся и завел двигатель, оглядываясь на спящего Моху. Сильно тот запал на Маринку, души в ней не чаял… на похоронах плакал, не стыдясь, клялся уложить в землю того, кто убил его девушку. Потом квасил беспробудно неделю…

Тогда Олегу и в голову не могло прийти, что он попадет в похожую ситуацию. Вернее, что его Сима будет работать у того же Оленина. Собственно, он тогда про Симу не вспоминал. Голенастая конопатая дылда, которую он дразнил в детстве «жирафой», была не в его вкусе. Кто же ожидал, что из нее вырастет такая принцесса? Олег глазам не поверил, увидев ее в клубе. Подумал – обознался. Подошел, заговорил, – ей-богу, она! Будто переродилась: расцвела, похорошела. Только веснушки те же. Но теперь даже они Симе к лицу.

Олег не сразу сообразил, что влюбился. Когда начал слишком часто ловить себя на мыслях о ней, предложил встречаться. Сима не отказала, но и не ответила согласием. Они продолжали изредка проводить вечера вместе – гуляли, танцевали, Карташин угощал девушку выпивкой, дарил разные мелочи. Он ломал голову, почему Сима «тормозит».

«У тебя есть парень?» – напрямик спросил он.

Ответ Симы его обнадежил. Она сказала, что пока не готова к серьезным отношениям. В ее словах и выражении лица сквозило лукавство. Она кокетничала. В ее возрасте девушки уже охотно выскакивают замуж, а Сима как будто не стремится к этому. Собирается учиться на врача, хочет поступать. Олег ничего не имел против. Пусть учится – он поможет. С детьми можно не торопиться, зарабатывает он достаточно: хватит и на жизнь, и на учебу.

Карташин не был красавцем, но и уродом себя не считал. Хоть без диплома, зато при деньгах. Не алкаш, травку не покуривает, с криминалом завязал. Чем он Симе не подходит? Задаваясь этим вопросом, он невольно начал наводить справки… наблюдать за ней. Как живет, чем дышит…

Оказалось – весь прикол в докторе, у которого она работала ассистенткой. Чутье подсказало Карташину, что Сима попала под влияние более зрелого мужчины, к тому же босса. Он предложил девушке перейти в его клуб официанткой. Он взял бы ее под свое крыло, дал хорошую зарплату. Сима решительно отказалась. Ей, видите ли, необходимо трудиться по специальности. Она же не зря оканчивала медучилище?

Карташин проглотил отказ. Соперничать с доктором казалось оскорбительным. Он поделился проблемой с давним приятелем, Вовкой Моховым. Тот просветил его насчет Оленина: порассказал такое!..

Задумавшись, Олег чуть не проехал поворот к автомастерской Мохова. Тот разругался с матерью и переселился в свой рабочий кабинет. Окна мастерской светились. Ребята пахали круглосуточно. Брали за срочность приличную надбавку, но заказов не убывало.

Карташин позвонил автомеханику, тот вышел, взвалил на себя Моху и потащил. Стрелки часов приближались к полуночи. Карташин сидел в машине, глядя на зыбкую пелену дождя, и думал о Марише. Он мало знал погибшую девушку. Моха подозревал доктора в убийстве Мариши, однако его мнение осталось при нем…

Мохов не был близким другом Олега – так, встречались от случая к случаю. На похороны Мариши Карташин пошел из чувства солидарности. Он помнил проклятия и угрозы, расточаемые на кладбище несостоявшимся женихом, жалел Моху… выражал соболезнования. Но ему и в страшном сне не могло присниться, что это каким-то образом коснется его самого…

Глава 9

Телепатию Глория, видимо, в должной степени не освоила. Вызвать Лаврова в Черный Лог не удалось. Поэтому ей пришлось самой ехать в Москву.

Санта был счастлив, что появился повод развеяться и покататься на «Аутландере». Он обожал ездить за рулем. «Тойоту» Глории оставили в гараже, решили воспользоваться внедорожником.

«Застрянем же на проселке, – убеждал ее великан. – В распутицу на „Тойоте“ дальше ста метров не проедем. За околицей такие колдобины…»

Уговорил. Глория давно не садилась за руль, соскучилась. Однако слуга прав, лучше не рисковать. По дороге она пыталась дозвониться матери. Связи не было. Из-под колес «Аутландера» летела жидкая грязь. Наконец добрались до шоссейки, и на дисплее сотового высветилась антенна.

– Мам! – обрадовалась Глория. – Привет! Я заеду… Что? Спите еще? Ничего себе… Выходной? Ой, прости…

В деревне дни были похожи один на другой, а в календарь Глория без нужды не заглядывала. Ей что будни, что выходные – все одно.

– Сегодня суббота, – обернулся Санта. – Я забыл сказать.

Родители Глории работали инженерами и ни за что не соглашались уйти из проектного института. «Если твой бизнес лопнет, на что мы будем жить? – твердил отец. – Нам на пенсию скоро. Мы на чужой шее сидеть не привыкли».

– Мам, я разбудила? – огорчилась Глория.

– Ты правда заедешь? – встрепенулась та. – Мы соскучились.

С тех пор как Глория вышла замуж, она редко общалась с родителями. У них были разные интересы, разные взгляды на жизнь. А после гибели Анатолия она совершенно отдалилась от отца и матери. Те перестали ее понимать… Она не то чтобы обиделась, просто не хотела раздражать их своими «выходками». Ее переезд в Черный Лог родители восприняли как причуду богатой эгоистки, которой наплевать на окружающих.

«Нас совсем бросаешь?» – с упреком сказал отец.

«Нет. Только на время, – оправдывалась Глория. – Не могу оставаться в квартире, где мы жили с Толиком».

«Не тронь ее, Артур, – вступилась мама. – Пусть поступает, как душа велит. Она всегда была непокорной!»

– Буду у вас через пару часов, позавтракаем вместе, – пообещала она матери. – Сначала заскочу к себе на Шаболовку, проверю квартиру. Отдам консьержке все вазоны. Пусть забирает. Ей, наверное, надоело их поливать.

– Значит, ты не собираешься возвращаться в Москву?

– Пока нет… Мам, ты давно видела Потехина? Он так и преподает танцы?

– У него своя школа, – с гордостью сообщила мама. – Наконец Саша осуществил свою мечту. Открыл собственную хореографическую студию. Он забегал к нам на Рождество, похвастался успехами. Кстати, спрашивал о тебе. Визитку оставил. А что?

– Хочу с ним поговорить. Может, займусь танцами.

– Ты? – удивилась мама.

– Я имею в виду, не помочь ли ему деньгами, – спохватилась Глория. – Ладно, приеду – обсудим…

Александр Потехин был старинным другом их семьи. Он руководил то одним танцевальным коллективом, то другим и всегда давал Глории пригласительные на свои концерты. Теперь она надеялась получить у него консультацию…

Семейный обед прошел чинно, с традиционными мамиными пельменями и неспешной беседой. Глория отвечала невпопад, думая о своем. Отец вышел из-за стола первым, отправился на субботнюю прогулку в парк. Этой привычке он не изменял, сколько Глория себя помнила. Когда она была ребенком, он часто брал ее с собой. Мама предпочитала проводить выходной за книгами.

– У тебя там есть библиотека? – поинтересовалась она. Там – значит, в деревне, где дочь решила затвориться от мира. Родители были горожанами до мозга костей, интеллигентами и материалистами. Глория даже вообразить не могла, что бы они сказали, побывав хоть раз в ее новом доме. А признайся она, чем занимается, ей пришлось бы вызывать отцу и матери «скорую».

Так что необъявленный бойкот родителей ее загородному жилищу вполне Глорию устраивал. Она к себе не приглашала, а они не напрашивались. Все сложилось к обоюдному согласию.

– У меня полно книг, – не кривя душой, ответила Глория. – Несколько шкафов набиты битком.

– Все-таки мы сумели привить тебе любовь к литературе, – удовлетворенно вздохнула мать. – Что ты сейчас читаешь?

И снова Глория сказала чистую правду:

– «Тысячу и одну ночь»…

– Сказки?

Мама, при всей ее деликатности, не смогла скрыть разочарования. Они еще немного поболтали об общих знакомых.

На прощание Глория попросила визитку Потехина.

– Ах, да! Чуть не забыла… – всполошилась мама. – Саша будет рад любой помощи. Он живет этим своим проектом. Ты бы его видела! Помолодел лет на пять, глаза горят. Ну, давай…

Она обняла дочь и ткнулась ей в щеку сухими губами. Надо отметить, родители ни слова не проронили про Анатолия, не допекали дочь своим сочувствием и не досаждали намеками на новое замужество. Она была им безмерно благодарна за это.

На улицах пахло весной. Солнце высушило тротуары, на черных деревьях сидели галки. В стоках журчала талая вода.

Глория уселась в машину и назвала Санте адрес хореографической студии «Арабеск». Название не оригинальное, зато ее основатель – крепкий профессионал.

– Ты знаешь, где это?

– Найдем…

* * *

Потехин не ожидал визита, но искренне обрадовался.

– У меня теперь два зала, – расхваливал он студию. – Большой и малый, для детишек. И раздевалка, и душевая, и…

Не переставая говорить, он проводил Глорию в комнату отдыха, которая одновременно служила ему кабинетом. Помещение разделяла перегородка из пластика, все было завалено коробками и разобранной мебелью.

– Мы тут ремонт затеяли… А ты какими судьбами здесь? – наконец спросил он.

– Да вот… хочу поучаствовать в благом начинании. Оказать спонсорскую помощь.

– Не откажусь, – без смущения заявил Александр Иванович. – У меня каждый рубль на счету.

Глория улыбнулась и протянула ему чек. Потехин увидел сумму, рассыпался в благодарностях.

– Бизнес к тебе перешел… после смерти мужа?

– Половина, – кивнула она.

– Справляешься?

– Потихоньку. Компанией руководит партнер Толика. А я так, сбоку припека.

– Ты извини, может, я зря про твоего мужа ляпнул…

– Все нормально. Уже перегорело и остыло. Я к вам по делу, Александр Иванович.

Потехин внимательно посмотрел на нее и угомонился, опустился на стул, перевел дух.

– Хочешь кого-нибудь устроить ко мне в студию?

– Нет… совсем по другому вопросу. У вас компьютер есть?

– Еще не распаковали. – Он сделал неопределенный жест в сторону коробок. – Там где-то. Теперь без компьютера как без рук.

– Ясно… Вы сможете уделить мне полчаса?

– Тебе? Сколько угодно. Чай, кофе не предлагаю, – все в пыли, чашки тоже где-то в коробках.

– Меня мама накормила своими пельменями, – сказала Глория.

– Тогда перейдем к делу?

Она позвонила Санте и попросила принести из машины ноутбук.

– Это кто же такой? – изумился Потехин, когда великан удалился. – Ну и типаж! Настоящий Дед Мороз…

– Мой водитель.

– А зачем компьютер? Я же сказал, у меня есть.

– Хочу вам один танец показать, – объяснила Глория. – Прямо сейчас.

– В записи, что ли?

Потехин освободил на столе место для ноутбука, и Глория запустила диск. Александр Иванович молча смотрел на экран. Мама была права, он превосходно выглядел, несмотря на хлопоты. Седины мало, фигура жилистая, подтянутая, над верхней губой тонкая полоска усов. Одет как щеголь: пестрый пуловер, шейный платок.

Глория с любопытством наблюдала за реакцией Потехина на «танец с раздеванием». Тот весь напрягся, брови то подскакивали вверх, то сходились на переносице, губы подергивались.

– Фантастика! – воскликнул он, когда смолк последний звук. – Только танцовщица полновата. Не в стиле этой знаменитой вещи. Исполнение хорошее… но не блестящее. Повторить что-то великое невероятно трудно.

– Великое? Вы знаете, что это за танец?

– Конечно, деточка. Это «Танец семи вуалей», более известный как «Танец семи покрывал». Исполнительница снимала их одно за другим. Заметила?

– Да…

– Откуда у тебя эта запись?

– Знакомая принесла. Я думала, это какой-то особый вид стриптиза.

– Художественный стриптиз! – рассмеялся Потехин. – В общем, ты не далека от истины. В данном случае мы имеем дело с довольно древней его разновидностью. Стриптиз, который принято показывать в кабаре и варьете, зародился в Париже, в конце девятнадцатого века. Но то, что ты принесла, имеет более глубокие корни. Можно сказать, глубочайшие…

Александр Иванович, который посвятил жизнь хореографии, умел и любил говорить о танцах. Помня об этом, Глория пришла за консультацией именно к нему.

– Это, да простит меня Господь, библейский стриптиз. В далеком прошлом не гнушались эротики и делали это с присущей эпохе роскошью и вкусом. Саломея! Приходилось слышать?

Глория призналась, что слышала… но не может сказать, в связи с чем.

– От этого танца веет смертью, – добавила она.

– Совершенно верно! – радостно подтвердил Потехин. – Именно смертью! Саломея была иудейской принцессой, падчерицей царя Ирода. По легенде, на одном из придворных праздников она исполнила эротический танец. Саломея превзошла самое себя – каждое ее движение зажигало огонь в крови, вызывало сладостную дрожь. Под томительно-протяжные звуки музыки она снимала прозрачные, расшитые золотыми и серебряными нитями разноцветные покровы, – один медленно и осторожно, словно тончайшую паутинку… другой резко, с неукротимой страстью… третий плавно и нежно… пока не застыла посреди пиршественного зала в совершенной и ослепительной наготе. Завороженный ее юной сияющей красотой и пылкой чувственностью, царь пообещал Саломее любую награду. Она потребовала голову пророка.

– Какого пророка?

– Иоанна Крестителя… Да, да. Красота и эрос бывают чудовищны! А вожделение не знает преград. Саломея якобы воспылала любовью к пророку и поклялась поцеловать его в уста во что бы то ни стало. Ирод не хотел убивать Иоанна – боялся народных волнений. Однако, возбужденный танцем, не смог отказать падчерице. По его приказу палач отсек голову Иоанна Крестителя, принес на блюде Саломее… и та запечатлела на мертвых губах обещанный поцелуй…

– Ужас! – вырвалось у Глории.

– Согласен с тобой, – кивнул Потехин. – Но такова история танца. За подлинность не ручаюсь, при дворе Ирода Антипы бывать не приходилось.

– В этом что-то есть… – пробормотала она.

– Адская смесь красоты, страсти и жестокости, – добавил Потехин. – Зло творится во имя роковой любви… то ли Саломеи к пророку, то ли царя к падчерице. Все дозволено и все доступно. Пресыщение доходит до того рубежа, за которым разверзается бездна…

* * *

Лавров с ревнивым недовольством наблюдал из окна, как Глория беседует с Колбиным. Они обсуждали какой-то финансовый проект. Прохаживались по внутреннему дворику между чахлых кустов самшита и что-то доказывали друг другу. На Глории была легкая светлая куртка и узкие брюки, волосы собраны в пышный пучок. Тощий лысоватый Колбин в коричневом костюме выглядел на ее фоне неказисто. Он хмурился и кивал головой.

Лаврову стало жарко. Солнце било в стекла, но начальник охраны не закрывал жалюзи, чтобы смотреть на Глорию. Зайдет она к нему или не зайдет? Уедет, не повидавшись и, следовательно, не попрощавшись?

Почему он не разбирается в бизнесе? Почему выбрал сначала силовые структуры, потом охранную деятельность? Потому что мужчина-воин привлекательнее торговца? Спорный вопрос…

Глядя, как увлеченно Глория разговаривает с главой компании, Лавров не выдержал, приоткрыл оконную створку и помахал ей рукой. Она улыбнулась. Колбин тут же взял ее за локоть и увлек в сторону…

Прошло полчаса, прежде чем она освободилась и заглянула к начальнику охраны.

– Ты ничего не чувствовал?

– Что я должен был чувствовать? – скрывая радостное волнение, спросил он.

– Мои флюиды…

– Я всегда во власти твоих флюидов.

– А вот и не всегда. Иначе посетил бы мою лесную обитель.

– Я бы с удовольствием. Боюсь показаться назойливым.

Она расположилась в его кабинете, как у себя дома: бросила сумочку, развалилась в кресле, расстегнулась, заложила ногу на ногу.

– Жарко тут у тебя…

– Мне тоже жарко…

Он первый отвел глаза, не выдержал ее прямого насмешливого и вопросительного взгляда.

– Я по делу, – сказала Глория, продолжая улыбаться. – Как ты относишься к психоанализу?

– Никак.

– Обращался когда-нибудь к психоаналитику?

– Я не псих! – с обидой произнес Лавров.

– Придется записаться на несколько сеансов. Услуга дорогая, так что вот деньги… – Она положила на стол конверт. – Не стоит тянуть с этим. Завтра же и запишись.

– Зачем? – опешил начальник охраны.

– Ты отказываешься?

– Нет, но…

– Это в интересах дела, – заявила Глория. – Ко мне приезжала девушка, ассистентка доктора Оленина. Слыхал о таком?

– Нет…

– Значит, наведи справки. Узнай о нем все, что сможешь. Кое-кто подозревает доктора в убийстве молодых женщин. Это только подозрение! – предупредила она поток вопросов и возражений, готовый хлынуть из уст Лаврова. – Ты обещал помогать мне.

– Я не отказываюсь…

– Девушка, которая работает у Оленина, может оказаться следующей жертвой.

– С чего ты взяла?

Глория не стала утруждать себя объяснениями и уговорами.

– Ты пойдешь к доктору на сеанс? – спросила она.

– Ладно, – кивнул начальник охраны. – Пойду. Давай его телефон. Сегодня же запишусь.

– Ассистентку зовут Сима. Серафима Петровская. Пока доктор в отъезде, на симпозиуме, она записывает пациентов на неделю вперед.

– Так он на симпозиуме?

– По крайней мере на работе его нет. Ассистентке Оленин сообщил, что срочно улетел на научный форум. Но я в этом сильно сомневаюсь. Узнай его адрес и все проверь.

– Хорошо.

Лавров с облегчением вздохнул. Сеанс психоанализа откладывался. Это не могло не радовать.

– Посмотри, какой у него офис, какая там атмосфера… поболтай с Серафимой…

– В общем, надо произвести разведку? – усмехнулся он. – Заметано.

Глория поморщилась. С некоторых пор жаргонные словечки начали ее коробить. Раньше она сама ими грешила.

– Тебе нравятся женщины, которые прилюдно раздеваются? – спросила она.

Лавров не ожидал такого поворота и смешался.

– Ну… если женщина красивая, то…

– Я так и думала. Вот, посмотри эротический танец. Тебе будет интересно.

Она протянула ему диск и кивнула в сторону компьютера…

Глава 10

Посещение «колдуньи» в Черном Логе не успокоило Симу, как та надеялась, а, наоборот, встревожило. Ей было отказано в обряде приворота, равно как и в обратном действии. Зато она получила частичное подтверждение слов Карташина об опасности, которая ей угрожает. Однако исходит ли эта опасность от Оленина или от кого-то другого, осталось пока неясным. Совет поискать себе новое место работы Сима выслушала, но не собиралась слепо подчиняться чужим наставлениям. У нее своя голова на плечах есть.

Она обдумала ситуацию, и у нее закрались подозрения насчет деда. Уж не подкупил ли он Глорию, чтобы та отвадила внучку от доктора?

Дед, которому Сима излила душу, не одобрил ее выбора.

«Во-первых, этот Оленин намного старше тебя, – недовольно заявил он. – Во-вторых, не нравится он мне! Он тебя не стоит».

«Ты же его не видел ни разу», – возразила она.

«Мне и не надо видеть, – парировал дед. – Я жизнь прожил, со всякими людьми дело имел. Мне твоего рассказа достаточно. И вообще, психиатры – скользкие, как угри. Начнут извиваться – не ухватишь!»

«Оленин – не психиатр. Он психоаналитик. Это разные вещи», – обиделась за доктора Сима.

«По мне так один черт! – отрезал дед. – Попала ты, внучка. Сердцу не прикажешь, это понятно. Любовь – будто отрава, поедом съест, ежели с ней не сладить. Однако на всякий яд существует противоядие. Поезжай-ка ты к одному человеку, он тебе даст верное средство от сердечной болезни…»

«Я больная, по-твоему? Да?»

«А то! – не растерялся дед. – Ты в зеркало давно глядела? Исхудала вон, извелась вся. Жалко мне тебя. Мать твоя жизнь себе изломала через эту самую любовь, и ты туда же? Не допущу! Я тебе сам подходящего жениха выберу».

Сима промолчала, но осталась при своем мнении. Кто ей подходит, а кто – нет, решать ей. При всех прочих особенностях характера она была еще дьявольски упряма.

Все будто сговорились против нее: дед, Карташин, та женщина из Черного Лога. Странный у нее дом, и слуга странный… и сама она не от мира сего.

На обратном пути из деревни в Москву водитель долго молчал, будто воды в рот набрал. Когда свернули на Кольцевую, его прорвало.

«Ну и местечко! – выпалил он. – Едва перед нами ворота открылись, у меня душа в пятки! Пока тебя ждал, все поджилки тряслись. Ты сама-то небось тоже страху набралась?»

«Угу…» – не пускаясь в объяснения, кивнула Сима.

Водитель опять замолчал и больше ни слова не проронил до самого дома, где жила Сима с родителями. Она была этому даже рада. Делиться впечатлениями, говорить о том, что она видела и чувствовала, не хотелось.

На следующий день Сима, как обычно, отправилась на работу. По субботам Оленин вел прием только до обеда. Поскольку он все еще отсутствовал, ассистентка должна была отвечать на звонки, записывать желающих в журнал посещений и встречать тех, кто заходил лично. К тому же по субботам приходила уборщица, и Сима не имела права оставлять приемную и кабинет без присмотра. Хотя документы, карточки пациентов и все записи были заперты в несгораемом шкафу, уборка производилась только при Симе.

«Я гарантирую людям полную конфиденциальность, – любил повторять Оленин. – И обязан это обеспечить».

Сима подошла к двери офиса, огляделась по сторонам и ощутила, как по спине побежал неприятный холодок. Что это? За ней наблюдают? Она поскорее юркнула внутрь, разделась, поставила чайник… и поймала себя на жгучем желании запереться на ключ.

– Вот еще… – рассердилась она, сделала себе кофе и уселась штудировать учебник по фармакологии.

Зазвонил телефон. Сима вздрогнула и выронила чашку. Коричневая жижа потекла по столу.

– Тьфу ты…

Одной рукой она схватила тряпку, другой потянулась к трубке.

– Могу я записаться на прием? – раздался мужской басок.

– Только на вторник… – преодолевая дрожь в голосе, ответила девушка.

– А на сегодня нельзя?

– Доктора еще нет. Он на симпозиуме…

– На симпозиуме? – ехидно усмехнулся басок. – Как бы не так! Тебе не говорили, что обманывать нехорошо, крошка?

– Вы кто? – испугалась Сима.

– Я твой ангел-хранитель! Или твоя смерть… выбирай, что тебе больше по вкусу…

Сима продолжала судорожно прижимать трубку к уху, хотя абонент на том конце связи давно отключился.

– Господи… – выдохнула она. – Мама… мамочка…

Она осторожно положила трубку на рычаг и увидела, что влезла локтями в лужу разлитого кофе. Белая блузка была безнадежно испорчена. Сима вскочила и побежала в санузел застирывать пятна на рукавах. Потом, опомнившись, бросила блузку в раковину и метнулась к входной двери, – как была, в одном бюстгальтере, – закрылась на все замки.

– Мамочка…

Телефон снова зазвонил. Сима подпрыгнула и ойкнула от страха. Брать трубку или не брать? А если это пациент желает записаться на прием? А вдруг это сам доктор… проверяет, на месте она или нет? А если…

Сима, приученная к дисциплине, сняла трубку, не успев додумать последнюю мысль.

– Серафима? – строго вымолвил Оленин. – Спишь, что ли?

– Юрий Павлович… – Девушка облегченно вздохнула и опустилась на стул. – Это вы? Вы приехали?

– Почти. Еду на такси из аэропорта, – соврал доктор.

Сима не знала, что он лжет. Она поверила. Она откликнулась на его голос всеми фибрами своей души, всем своим неискушенным в любовных ухищрениях сердцем.

– Вы будете принимать во вторник?

– Постараюсь… Я неважно себя чувствую. Простудился. Резкая смена климата. Да еще в аварию попал. Автобус, на котором ехала наша научная делегация, врезался в легковушку. Слава богу, никто серьезно не пострадал. Отделались ушибами и царапинами.

Его лицо не зажило как следует, и Оленин нашел этому оправдание.

– В аварию? – похолодела Сима, вспоминая разбитое зеркальце.

– Пустяки, – бодро ответил доктор. – Я в порядке. Пара синяков и ссадин не в счет.

– Что мне говорить пациентам? Записывать?

– Конечно…

Сима сидела с трубкой в руке, пока не продрогла. Без блузки в приемной было зябко. Может, у нее нервный озноб? Она побрела застирывать пятна. Кофе основательно въелся в белую ткань, и девушка выбилась из сил, пока справилась с пятнами. Выполоскав и выжав блузку, она повесила ее на спинку стула. Что же накинуть на себя?

Она заглянула в пахнущий лавандовой отдушкой шкаф. Здесь висели забытый плащ доктора, халат уборщицы и шерстяная кофта Симы, в которую она куталась зимой. Поколебавшись, девушка надела кофту.

Она пыталась уговаривать себя, что ей нечего бояться. Что Карташин специально наплел на Юрия Павловича – из ревности. А женщину из Черного Лога подкупил дед, чтобы та напугала Симу посильнее. И телефонный звонок «ангела-хранителя» – не более чем дурацкая шутка того же Карташина, который решил доконать ее своими «страшилками». На той неделе придет Юрий Павлович, пожурит ассистентку за какие-нибудь недочеты в работе, начнет вести прием… и все ее опасения рассеются.

Никому не удастся поссорить ее с доктором, вынудить отказаться от него, предать.

– Ну уж нет… – ежась от холода, прошептала Сима. – Шиш вам!..

Ее пробирала дрожь, несмотря на теплую кофту. Зубы стучали, строчки учебника по фармакологии расплывались перед глазами. В голову лезли всякие глупости.

Стук в дверь со страху показался Симе оглушительным грохотом. Открывать или не открывать? Оленин не удосужился снабдить входную дверь в офис глазком. Не было надобности. Теперь глазок пригодился бы.

Ассистентка бросила взгляд на часы – для уборщицы рановато. Дисциплина и чувство долга взяли верх над растерянностью.

– Кто там? – робко спросила Сима, выйдя в переднюю.

– Я к доктору, – послышался из-за двери мужской голос. – Вы меня впустите?

– Да, конечно…

Сима в замешательстве забыла, в каком она виде, и открыла. С улицы дохнуло холодом. На пороге стоял молодой человек приятной наружности – рослый, спортивный брюнет, с улыбкой на красивых губах. Совершенно не похожий на убийцу.

– Ой… извините, я… – Она посторонилась, пропуская его. – Сюда, пожалуйста…

Смутившись чуть ли не до слез, Сима предложила посетителю сесть в удобное кожаное кресло.

– Слушаю вас…

– Моя фамилия Лавров, – представился мужчина. – Я бы хотел проконсультироваться с господином Олениным по поводу… в общем, могу я записаться на прием?

– Да…

Сима, потупившись, открыла журнал посещений.

– На сегодня можно? Мне срочно! – нетерпеливо произнес посетитель, поглядывая на дверь в кабинет доктора.

– Юрий Павлович будет во вторник. Он на симпозиуме.

– Да ну? А раньше нельзя?

– К сожалению, запись только на вторник…

Сима записала Лаврова на вторник, на вечер.

Он вышел из офиса довольный и несколько удивленный странным видом и поведением ассистентки. Чего вдруг та напялила на себя шерстяную кофту, когда в приемной теплынь? Вдобавок девушка была скованна и явно чем-то встревожена.

Неподалеку от входа Лавров заметил припаркованный черный «бумер» – не новый, но в хорошем состоянии. И на всякий случай запомнил номера…

Харьков, 1892 год

Сусанна, домоправительница Рубинштейнов, отчитывала горничную. У нее было скверно на душе, и она не давала спуску никому – от поварихи до кучера.

– Смотри, какая здесь пыль… и здесь! И тут! О чем ты думаешь, юная ветреница? О женихах? Если так будет продолжаться, я вычту у тебя из жалованья!

Горничная, красная, как вареный рак, теребила оборку фартука, не смея поднять глаза на грозную начальницу.

– К вам посыльный от господина Адольфа… – донеслось из передней.

Известие о смерти хозяина застало Сусанну врасплох. Она махнула горничной рукой, и та, на радостях бросив тряпку, убежала.

– Боже… – простонала Сусанна. – Боже! Бедная девочка… совсем осиротела…

Эрнестина Исааковна, супруга банкира, приказала долго жить, когда дочка была совсем маленькая. А теперь Ида лишилась еще и отца.

Служа у Рубинштейнов, Сусанна убедилась: богачи – такие же люди, как и все прочие. Да, они живут в красивых домах, купаются в роскоши, носят бриллианты и ездят в золоченых каретах. Но так же страдают, болеют, умирают, – и никакие деньги не в силах им помочь. Бедняжка Ида! Каково ей расти без любящей матери, без ласкового отца?.. Лев Романович души в дочери не чаял, потакал всем ее прихотям.

В письме от Адольфа Рубинштейна – брата покойного – сообщалось, что Лев скончался во Франкфурте-на-Майне…

Слезы струились по щекам Сусанны, когда она читала сии печальные строки. Маленькая Ида – ужасная худышка и нескладеха – была болезненно впечатлительна. Ее характер пугал отца то приступами экзальтации, то полной отрешенностью от окружающего мира. Девочка сомнамбулой бродила по комнатам, ничего вокруг не замечая, словно витая в сумеречных грезах.

После смерти жены банкир дрожал над дочерью, боясь, что та угаснет, как ее мать. Он приглашал к ней лучших докторов. По ночам он подходил к ее кроватке и прислушивался к дыханию спящей Иды. В детской постоянно должна была присутствовать няня.

«Почему она такая бледная? – спрашивал он у маститых лекарей. – Почему такая худая? Кожа да кости! Ведь у нее на столе – любые лакомства, все, что душа пожелает!»

Доктора потчевали отца медицинскими сентенциями и глубокомысленными рассуждениями, которые не рассеивали его тревог и опасений.

Лев Романович пылинки сдувал с девочки, балуя ее безо всяких пределов. Словно маленькая принцесса, Ида ни в чем не знала отказа.

Только однажды отец запретил ей хозяйничать в железном шкафу, где он держал ценные бумаги и вещи. Рыться в ларце с украшениями покойной Эрнестины банкир дочери тоже не позволил.

«Это память о моей жене… и твоей матери, – строго сказал он. – Придет время, и ларец станет твоим. Но пока его место здесь, под замком».

«Дай мне вон ту коробочку! – капризно потребовала Ида, показывая на невзрачный ящичек в самом углу полки. – Я хочу ее!»

«Нельзя, – мягко, но непреклонно заявил Рубинштейн. – У тебя полно игрушек, дорогая. А это – не игрушки!»

«Там тоже мамины драгоценности?»

«Нет. Тебе не следует даже заглядывать туда… во избежание неприятностей. Иди, играй… а мне нужно немного поработать».

Ида такого не ожидала и закатила истерику. Она забыла о ларце Эрнестины и думала только о маленькой коробочке, которую отец прятал от нее в железном шкафу. Но банкир остался непреклонен.

Лев Рубинштейн целиком отдавался работе и воспитанию дочери. У Иды было все, о чем только может мечтать девочка. Она наряжалась в красивые платья и часами застывала перед зеркалом, принимая разные эффектные позы. Увы, то, что отражали зеркала, вызывало у окружающих смущение. Ида выглядела безобразной. Голенастая и тощая, словно жердь, она тянулась вверх, вместо того чтобы полнеть и округляться. Ее лицо портил большой рот, глаза казались непомерно огромными, лоб чрезмерно высоким. Зато сама девочка не сомневалась в своей неотразимости. На праздниках она вела себя дерзко и заносчиво. Взрослые украдкой посмеивались, сверстники сторонились Иды. Зато в кругу близких она царила безраздельно.

Обычные развлечения быстро надоедали ей. Ее манило неизведанное. Подспудно ей хотелось острых ощущений, ярких переживаний, но она словно пребывала в спячке.

Судьба дала ей сразу много и постепенно отбирала свои дары. Сначала Ида лишилась матери, а теперь отца. Что-то девочка должна была бы получить взамен…

Эти мысли вихрем пронеслись в голове Сусанны, пока она читала скорбное послание.

– Что случилось, Сусанна?

Ида, легкая на помине, вошла в столовую и замерла. Длинная, неуклюжая, с неприбранными волосами и следами пудры на лице. Опять небось прихорашивалась перед зеркалом, пыталась взбивать непослушные локоны, пудрить и без того бледные щеки. В платье до пят она была похожа на Пьеро, вечно грустного, меланхоличного персонажа уличной комедии.

Хотя на сей раз у нее есть повод для грусти.

Необычайно чувствительная, Ида почуяла неладное и бросилась к домоправительнице.

– Твой отец… – дрожащими губами вымолвила Сусанна. – Господин Рубинштейн…

– Что с ним?

– Упокоился с миром…

С этими словами Сусанна прижала к себе Иду, которая заплакала, не понимая до конца причину своих слез. Так надо было. Они представляли собой почти скульптурное изображение горя и утешения.

«Ей еще нет и десяти, а она унаследует несметные богатства: сахарную империю отца и его банки, – думала Сусанна, поглаживая девочку по костлявой спине. – Дядя Адольф, разумеется, будет вести все дела. Потом Иду выдадут замуж за такого же изнеженного богача, как она сама… Собственно, мне нечего жалеть ее! У Иды впереди – беспечная праздная жизнь, в отличие от сотен несчастных сирот, которые остаются без средств к существованию…»

Но она жалела Иду и разделяла ее горе. Лев Романович был любящим отцом, хорошим человеком и щедрым хозяином. Он не скупился на добрые дела, помогал талантливым людям, и многие артисты, художники и музыканты обязаны ему своим благополучием и карьерой. Должно быть, поэтому Господь призвал его к себе…

Через год после смерти банкира родственники решили, что Иду заберет к себе ее тетка, мадам Горовиц.

– Ты будешь жить в Петербурге, – уговаривала девочку Сусанна. – В шикарном особняке на Английской набережной. Твоя тетя – настоящая светская дама! И ты станешь такой же. Увидишь столицу, станешь танцевать на балах. Ты богатая невеста. Там и жениха тебе выберут…

– Я не хочу замуж! – испугалась Ида.

– До этого еще далеко…

Перед самым отъездом в Петербург Ида словно очнулась. Она ходила по комнатам, прощаясь с родительским домом. В кабинете отца ее привлек железный шкаф.

– Я теперь здесь хозяйка? – спросила она Сусанну. – Конечно ты, дорогая…

– Дай мне ключи.

– От шкафа? Но…

– Дай мне ключи! – тоном, не терпящим возражений, потребовала Ида…

Глава 11

Москва. Наше время

С места работы доктора Оленина Лавров отправился прямо к нему домой. Выяснить адрес было пустяком. Бывший сослуживец, к которому он обратился за справкой, обещал проверить по базе данных, не был ли доктор замешан в каких-нибудь сомнительных делишках. И оказалось…

Лавров пешком поднялся на третий этаж. Бронированная дверь квартиры Оленина производила внушительное впечатление. За ней царила тишина. Звонить он не стал, потоптался на площадке и спустился этажом ниже. Поговорить с жильцами о соседе? Вызовет нездоровое любопытство. Доктор прознает, поднимет шум…

У таких, как Оленин, всегда найдутся влиятельные защитники. Такие нанимают лучших адвокатов, не скупятся на гонорары и пускаются во все тяжкие, дабы никому не позволить бросить тень на их доброе имя.

С другой стороны, Оленина можно понять. Не сладко быть подозреваемым в деле об убийстве. То ли доктору не везло на ассистенток, то ли у него в самом деле рыльце в пушку… словом, он попал под подозрение. Однако в отношении него ничего накопать не удалось. Сколько следствие ни старалось, доктор вышел сухим из воды. Мало того – настрочил жалоб во все инстанции и воспользовался заступничеством влиятельного лица.

Бывший сослуживец свел Лаврова с оперативником, который занимался тем делом. Парень шепнул Лаврову по секрету, что дочка «влиятельного лица» успешно прошла у Оленина курс психотерапии, и тот встал за доктора горой. А поскольку улик и доказательств вины следствие предъявить не смогло, эскулапа оставили в покое. До выяснения новых обстоятельств. Но таковых пока не появлялось. Сыщики зашли в тупик, все ниточки оказались оборванными. И убийство некой Марины Стешко осталось нераскрытым. Зависло.

До Марины у доктора работала ассистенткой Лариса Серкова, которая пропала без вести. Тела не нашли, поиски девушки ничего не дали. А после Марины…

Наверху хлопнула дверь, и Лавров поспешно достал сигарету и отвернулся к окну, сделав вид, что курит. По лестнице шаркающей походкой спускалась женщина. Лаврова обдало волной приторных дешевых духов, когда она прошла мимо.

– Накурят, хоть топор вешай, – проворчала ему в спину пожилая дама. – Бычков набросают… Убирай потом…

Он никак не отреагировал на справедливый упрек. На подоконнике и на полу, где он стоял, в самом деле валялись окурки.

Грузная жиличка не воспользовалась лифтом – очевидно, заботилась о своем здоровье. Пыхтя и отдуваясь, она добралась до первого этажа и хлопнула дверью парадного.

Лавров лениво дымил, наблюдая, как она шагает по двору, переваливаясь с ноги на ногу. Он редко курил и не испытывал от этого удовольствия. Мысль догнать женщину и расспросить ее о докторе показалась ему неудачной.

Отчего-то Лаврова не покидала уверенность, что Глория не ошиблась: Оленин находится дома, в своей квартире за бронированной дверью. Но если позвонить, он не откроет.

Итак… после убитой Марины Стешко ассистенткой у доктора работала Настя Яроцкая…

«Все девчонки хорошенькие, молоденькие, длинноногие, как на подбор, – сообщил Лаврову оперативник. – Оленин нарочно себе таких выискивал. Чтобы сочетать приятное с полезным…»

«Он с ними спал?»

«Черт его знает. Говорил, что нет. А их уже не спросишь. Правда, Марину Стешко перед смертью не насиловали. Он ее просто задушил! Синтетической веревкой… подкрался сзади, накинул веревку на шею и…»

«Где это произошло?»

«Неподалеку от дома, где жила погибшая. Днем в том скверике гуляют мамаши с колясками. Но по вечерам там пусто. Фонарей мало, местами тьма кромешная. Девушка поздно возвращалась с вечеринки…»

«Ее никто не провожал?»

«У нее был парень, на вечеринке они повздорили, и Марина ушла одна… Парень перебрал водки с горя, уснул прямо в гостях, на диване. С трудом растолкали…»

«Значит, у парня – алиби?»

«Ага, – кивнул оперативник. – В отличие от доктора. Тот утверждает, что пришел после работы домой, уставший, и лег спать. Естественно, свидетелей этому нет. Оленин живет один. Кстати, не женат. В его возрасте это ненормально…»

«Я тоже не женат, – усмехнулся Лавров. – И что с того? Запишешь меня в убийцы?»

Кто-то вошел в подъезд, вызвал лифт. Лавров слышал, как лифт поехал вверх, где-то на пятом или шестом этаже лязгнули раздвижные двери. Так можно простоять тут до темноты. А доктор и не подумает выходить. Небось лежит себе на диване у телевизора, потягивает вино… плохо ли?

«Чего я здесь торчу без толку? – рассердился начальник охраны. – В выходной день, между прочим. С утра Колбин вызвал, потом Глория нагрянула с неотложным поручением…»

Лавров затушил окурок и бросил на пол, к тем, что уже валялись. Не уносить же с собой? Хоть бы курцы урну какую-нибудь для бычков поставили или банку консервную.

«Насте Яроцкой повезло, – вспомнил он слова оперативника. – Когда Оленин ее уволил, ей подвернулась заграничная вакансия. Знакомая устроила Настю сиделкой к лежачему старику в какую-то итальянскую деревню. И та срочно уехала».

«Значит, она жива?»

«Жива, жива, – кивнул оперативник. – До сих пор сидит в Италии. Ухаживает за больным стариком. Мы связывались с ней по телефону. Она отрицает сексуальные отношения с Олениным. Наверняка лжет. Не хочет признаваться. Не понимает, дурища, что чудом избежала смерти. Оленин просто не успел ее убить. Упорхнула пташка!»

«За что он увольнял своих ассистенток?»

«Якобы за нерадивость. Не верю я ему! Изворотливый тип. Видать, подбивал к девчонкам клинья, а если те упрямились – увольнял, потом убивал. Или надоедали они ему…»

«Так упрямились или надоедали?»

«Не знаю! – насупился оперативник. – К нему в башку же не залезешь. По какой-то причине он увольнял девушек… скорее всего, перестраховывался. Ну, чтобы перевести стрелки. Мол, барышня уволилась, и он за нее больше не в ответе…»

«Пока в деле только один труп? Марины Стешко?»

«Да… Серкова числится пропавшей. Но она тоже мертва, я уверен! А Яроцкая просто вовремя укатила за границу. Иначе он бы и ее прикончил».

– Домыслы… – пробормотал Лавров, меряя шагами площадку между лестницами. – Ничего, кроме домыслов…

Гулкое эхо подхватило его слова. Хлопнула дверь парадного, в шахте лифта что-то скрипнуло, двинулось, и кабинка поехала. Было слышно, как переговариваются внизу женщина и ребенок.

«Домыслы, – повторил про себя Лавров. – Выходит, Оленин будто нарочно привлекает внимание к своей персоне, убивая бывших ассистенток. Бывших, потому что перед тем, как задушить, он их увольняет. Хотя почему „их“? Пока убита только Стешко, это неоспоримо. Остальное – из области предположений. Что же получается? Милая девушка Сима, которая любезно согласилась записать меня на прием, – следующая жертва? Как только Оленин ее уволит…

Чушь! Он же не полный идиот, соображает, чем это для него закончится. Рано или поздно он сядет. Или уверовал в свою безнаказанность? А может, просто свихнулся? При его занятии это раз плюнуть… Каждый день, из месяца в месяц, из года в год, к нему приходят люди в пограничном состоянии, как принято говорить. Каждый день он смотрит в кривое зеркало… погружается в иную реальность… все глубже и глубже…»

Лавров пришел к выводу, что Сима жива до тех пор, пока работает у Оленина. Значит, ей не стоит увольняться ни под каким видом.

Он не догадывался, что его вывод идет вразрез с тем советом, который дала девушке Глория.

Быть ассистенткой Оленина смертельно опасно. Но увольнение несет в себе еще большую опасность. Разве что Симе сразу же уехать куда-нибудь, скрыться?

«Не станет она тебя слушать, Рома, – ухмыльнулся его внутренний критик. – Куда ехать? Где прятаться? И, главное, сколько?»

На вопрос Лаврова, какова судьба прежних ассистенток доктора, которых тот нанимал до исчезнувшей Ларисы Серковой, оперативник ответил, что раньше Оленин обходился без ассистенток. Работал один. Когда практика расширилась, он-де решил экономить время. Да и средства стали позволять достойно оплачивать труд помощницы. Врачи обычно работают в паре с медсестрами. На то и существует средний персонал.

Получается, первая ассистентка доктора пропала, вторая убита… третья в Италии, а четвертая – Сима Петровская – находится между жизнью и смертью. Интересно, она понимает свое положение? Или пребывает в счастливом неведении?

«Глория опять ввязалась в какую-то авантюру, – подумал Лавров. – И меня втягивает. А я и рад стараться. Я при ней – мальчик на побегушках. Причем даже обидеться на нее не могу. Готов служить верой и правдой. Добывать для нее информацию, рисковать, нарываться на неприятности. С другой стороны, кто станет делать всю эту черную работу, которая сильно смахивает на сыск? Кроме меня, бывшего опера, ей рассчитывать не на кого. Я сам вызвался исполнять ее прихоти. Я ее раб… она понукает мной…»

Начальник охраны перестал ходить и оперся о подоконник, глядя в окно. За пыльным стеклом был виден двор с черными после зимы газонами и голыми деревьями. По двору шагал молодой человек в джинсах и куртке, в шапочке, надвинутой на лоб. Он повернул к подъезду, где стоял Лавров. Жилец? Гость?

Внизу хлопнула входная дверь. Кабина лифта поехала вверх. Лавров полез в карман за сигаретами. Опять надо прикидываться курильщиком. Он щелкнул зажигалкой…

Лифт остановился на третьем этаже. Лавров выпустил изо рта облачко дыма и поднял голову, прислушиваясь.

Молодой человек топтался на площадке. Ищет ключи? Ждет, когда ему откроют? Не было похоже, чтобы он звонил в одну из квартир. Что же он там делает?

Лифт поехал вниз. Лавров проследил, как парень вышел во двор и, размахивая руками, двинулся по дороге направо… минута, и он скрылся за поворотом.

Начальник охраны постоял минуту в размышлении, затушил сигарету, потом медленно поднялся вверх, на третий этаж. Его взгляд сразу упал на дверь квартиры Оленина. В дверной щели торчал свернутый вдвое листок бумаги.

Лавров замер, ожидая, не откроется ли дверь. Ничего не происходило. Он осторожно потянул за краешек листка, достал, развернул… Бумагу пересекала жирная надпись печатными буквами, сделанная красным маркером: «Сдохни!»

– Ого…

Он вернул записку на место и поспешил вниз. По дороге подобрал свои окурки – на всякий случай, – и вышел на улицу. Парня, оставившего такую сердитую записку, было уже не догнать.

Лавров уселся в свой «Опель», припаркованный в соседнем дворе, и, насвистывая мотивчик «Тореадор, смелее в бой…» – вырулил на проспект…

* * *

Во вторник Оленин рискнул-таки выйти на работу. Сколько можно сидеть дома, никому не открывать и не отвечать на телефонные звонки? Пациенты ждут, продукты в холодильнике закончились… да и глоток свежего воздуха не помешает. Изоляция – не выход из положения. Скорее тупик.

Юрий Павлович на протяжении недели задавался вопросом: что бы доктор Оленин посоветовал в такой ситуации пациенту Оленину? Повернуться к опасности лицом, попробовать хотя бы выяснить, откуда она исходит. Откуда…

Из «Тысячи и одной ночи», из такой древности, что волосы начинают шевелиться на голове…

Можно ли заразиться безумием от других? Или безумие – это не болезнь, а особое состояние сознания, при котором смещаются привычные ориентиры и лента времени скручивается в петлю… Петля! Она затягивается… перебивает дыхание и ломает шейные позвонки…

Некстати вспомнилось лицо Марины, его бывшей ассистентки. Следователь тыкал пальцем в фотографию убитой девушки и спрашивал Оленина: «Это вы сделали?»

Разве существует только один ответ? Судьба играет людьми… сводит их на шахматной доске под названием «жизнь», где короли и пешки двигаются по полю из белых и черных клеточек. Сегодня ты король, а завтра…

Оленин включил холодный душ и, заранее содрогнувшись, встал под струю. Кожу обожгло холодом. Вот именно – обожгло. В крайних точках понятия сходятся.

О, как он устал от бесконечного потока мыслей! Где же благословенная нирвана?.. Безмятежность и отдохновение от суеты сует?..

Сесть и заняться медитацией, что ли? Время поджимает. Он наскоро вытерся, глядя в зеркало на следы побоев. Вот они, отметины конфликта, столкновения интересов. Синим по белому…

Если бы его хотели убить, убили бы – этим заключением доктор утешал себя. Его запугивают. Кто-то заинтересован в том, чтобы унизить его, внушить страх и заставить паниковать. Этот кто-то сделал ход…

Теперь очередь Оленина. От того, как он поведет себя, зависит следующий ход противника. А от чего зависит исход партии?

– Прекрати философствовать! – сказал он своему отражению.

На лице тоже остались отметины. Оленин пожалел, что выбросил тональный крем бывшей любовницы. Сейчас бы пригодился. Сколько крем простоял на полочке в ванной? Около полугода…

– Примерно столько у тебя не было женщины, – сказал Оленин отражению. – С тех пор, как появилась Айгюль… и ты заслушался ее эротическими сказками… Шехерезада, блин!

С появлением «пери» Оленина перестали возбуждать молоденькие субтильные красотки с синеватой кожей и выступающими ребрами. Может, у него гормональный спад? Или ему наскучили пресные ласки неопытных девчонок? У них на уме – одно и то же, даже в постели: меркантильные расчеты и желание обрести статус законной супруги. Будь он без гроша, вряд ли хоть одна из юных хищниц согласилась бы скрасить его досуг.

Профессия Оленина выхолостила само понятие любви как таковой. Те исповеди, которые он выслушивал, утвердили его во мнении, что любовь – клубок извращений, замешанный на плотской страсти и болезненных фантазиях индивидуума. От содержания последних зависит выражение этой самой любви, от фанатичного поклонения до лютой ненависти. Браки, основанные на общем интересе, крепче и долговечнее «любовных» союзов. Любовь, словно Саломея на пиру у Ирода – завораживает, обольщает и требует жертвы. Она совершенна в своей одержимости к самоуничтожению, где оба основных инстинкта сливаются в общем оргазме…

С этими мыслями Оленин вызвал такси, оделся, положил в карман газовый баллончик и вышел из квартиры. На резиновом коврике у двери валялся сложенный листок. Записка? Но от кого?

Он оглянулся, – не наблюдает ли кто-нибудь за его действиями, – и с опаской поддел записку ногой. Листок как листок… Решившись, он поднял записку и развернул. В голову ударила кровь, по спине прокатился озноб. Красные, жирно выведенные буквы, словно плевок в физиономию: «Сдохни!»

– О, черт…

Наверняка соседи полюбопытствовали, что за записка торчит в его дверях. Прочитали и бросили… или сама выпала, когда он открывал. «Сдохни!» Грубо, зато без обиняков.

– Вот вам! – Оленин скрутил кукиш и показал неведомому врагу. – Сдохни! Ишь чего захотели…

Кипя от негодования, он вызвал лифт и, стараясь успокоиться, поехал вниз. В парадном пахло табачным дымом и пылью. Давно пора оборудовать проходную и нанять консьержа. Кто угодно, любой хулиган или воришка может зайти с улицы и напакостить. Намусорить, набросать бутылок… оставить оскорбительную записку. Хорошо, на двери не написали несмываемой краской. Пришлось бы менять…

Кодовый замок хулиганью не помеха. Нужен консьерж, как в приличных домах. Оленин не раз предлагал жильцам принять необходимые меры, но те слушали, кивали и отмалчивались. Соседка напротив возмутилась дороговизной проекта. Она-де живет на пенсию, ей не до излишеств. Оленин пообещал, что внесет за нее деньги. Но не может же он платить за всех пенсионеров?

С тяжелым сердцем он вышел во двор. Желтое такси уже ожидало его. Только усевшись рядом с водителем, доктор заметил, что продолжает сжимать в руке злополучный листок…

* * *

Сима не узнала Юрия Павловича. Осунулся, щеки запали, под глазами синяки. Еще бы… попасть в катастрофу – не сахар.

– Вы в больницу обращались? – не удержалась она. – Рентген делали? У вас голова разбита…

– Пустяки. Уже заживает.

Оленин ни слова не проронил о заграничном симпозиуме, о проблемах психиатрии, которые там обсуждались. Спросил только, нет ли для него сообщений. Небрежно так, вскользь…

Он подумал, что злоумышленник мог оставить записку не только в его дверях, но и в офисе. Это было бы совсем неприятно.

Сима вспыхнула, залилась краской до корней волос. – Есть…

– Что? – вскинулся Оленин. – Давай сюда!

– Пациентка вам кое-что передала…

Сима достала из выдвижного ящика диск со «стриптизом» и протянула доктору. Тот занервничал, покрылся испариной.

– Что это?

– Не знаю… – соврала девушка, чувствуя угрызения совести.

– Кто принес?

– Айгюль.

– Ладно, давай…

Он продолжал стоять, не понимая, как быть со штуковиной, которую дала ему ассистентка.

– Это диск, – пояснила она. – Компьютерный.

Синяки и ссадины на лице Оленина выступили ярче.

– Надо за пудрой сбегать, – вырвалось у Симы. – И за тональным кремом. До первого сеанса еще полчаса… я успею.

– За пудрой?..

– Н-ну да, – смутилась девушка. – Я вам с-синяки загримирую… А то мало ли что подумают.

От волнения она начала заикаться.

Оленин, ощущая, как диск жжет ему руку, поспешил скрыться в своем кабинете.

– Хорошо, Сима! – крикнул он оттуда. – Идите за кремом!

Он хотел просмотреть диск в одиночестве. Чтобы ассистентка не заглянула ненароком. Ему даже не пришло в голову, что она могла открыть запись в его отсутствие. Она бы не посмела.

Он включил машину, вставил диск в дисковод…

Глава 12

Черный Лог

Глория спустилась в мастерскую и ходила вокруг кувшинов. Каким образом великий Сулейман ибн Дауд заключил туда джиннов? Как заставил повиноваться себе? Бывший хозяин кувшинов, доставшихся ей вместе с домом, чтил Сулеймана… вернее, царя Соломона. Но сам отнюдь не являлся пророком, наделенным сверхъестественной властью над подобными существами.

Глория коснулась пальцами кувшина с изображением птицы на вставке и вздрогнула. Тихий клекот отозвался на ее прикосновение, или ей почудилось?

Интересно, царица Савская тоже обладала властью над джиннами? Скорее нет, чем да…

Карлик невозмутимо наблюдал за Глорией, примостившись в кресле. Его маленькие ножки не доставали до пола, жуткое туловище скрывала широкая бархатная блуза в складку. Лицо своими классическими чертами повторяло мраморный бюст Нарцисса, который стоял в мастерской наряду с бюстами богов и философов. Глория только сейчас заметила это поразительное сходство. Безобразный красавчик подмигнул ей глазом безукоризненной античной формы.

– Развлекаешься? – вспылила она. И подумала: «Увидел бы Лавров, как я разговариваю с виртуальным человеком! Он бы испугался за мой рассудок…»

– Твой рассудок в самом деле дал маху! – захихикал карлик. – Ты посоветовала девчонке сделать то, что приведет ее к гибели.

– Какой девчонке? Симе?

– Она приехала к тебе за тридевять земель, надеясь решить проблему. Не позволяй логике довлеть над собой. Так ты все провалишь.

– Что «все»?

Карлик перестал улыбаться, взмахнул руками и… растаял.

– Эй, ты где? – растерялась Глория. – Ты еще не сказал…

Она осеклась, когда до нее дошел смысл сказанного незримым собеседником. Незримым для всех, кроме нее.

– О, черт! Тьфу, тьфу, тьфу, – тут же пробормотала она, похлопывая по своим губам. – Не поминай нечистого всуе…

Бронзовый Цербер одобрительно взирал на нее красными камешками очей.

– Я ошиблась! – пожаловалась ему Глория. – Надо срочно исправлять положение. Девушка может погибнуть из-за моей тупости. Ей ни в коем случае нельзя уходить от доктора Оленина…

Ей нечем было подкрепить этот вывод, кроме смехотворной уверенности. Смехотворной – потому что безосновательной. Лавров будет прав, если скажет, что она совсем сбрендила.

– Как же мне быть? – вздыхала она, наматывая круги возле медных кувшинов.

Кто их запечатал сургучом? Явно не Сулейман. Тот применял свинец – по крайней мере так сказано в книге «Тысячи ночей»…

Значит, на сургуче в принципе не может оказаться девяносто девятого имени Аллаха. Слава ему и величие! Агафон просто не мог знать ни одного из имен Аллаха. Он залил горлышки кувшинов обычным сургучом, чтобы наложить свою собственную печать…

Раз так… не будет большой беды, если она…

Ход ее мыслей прервал Санта. Он сначала постучал в дверь лаборатории, но поскольку ответа не получил, позволил себе заглянуть и зычным голосом оповестить о приезде Лаврова.

– Ваш телохранитель явился.

Глория не удивилась. Она взглянула на то место, где сидел карлик. Тот исчез. Ему пришлось не по вкусу общество «телохранителя».

– Веди гостя в каминный зал, – приказала она слуге. – Я скоро поднимусь.

В коридоре она заглянула в зеркало, проходя мимо. Домашнее платье яркой, как у птицы-колибри, расцветки очень шло к ее темным волосам.

– Сегодня какая-то птичья тема…

Лавров сидел в глубокой задумчивости, что немало изумило Глорию. Он скользнул по ее наряду равнодушным взглядом и сразу перешел к делу:

– Я привез отчет. О добытых сведениях и потраченных на это средствах. Свой заработок я присовокупил… отдельной строкой. Прочитаешь на досуге.

– Хорошо, – кивнула она.

– Одно дельце не терпит отлагательства.

– Какое же?

– Девушка, которая работает у Оленина ассистенткой, Сима Петровская… она рискует быть убитой.

– Значит, ее ухажер не лгал…

– У нее есть ухажер?

– По ее словам, да. Некто Карташин.

– Олег Карташин? Что ж ты раньше молчала?

Глория, как она зачастую поступала, проигнорировала его упрек. Не сочла нужным оправдываться.

«Не она приехала ко мне с отчетом, а я к ней, – усмирил себя Лавров. – Ее право спрашивать, моя обязанность отвечать. Кроме всего прочего, она платит мне деньги».

– Каким образом Карташин попал в твое поле зрения? – осведомилась она.

– Я заметил его иномарку неподалеку от офиса Оленина, – объяснил он, сдерживая негодование. – Черный «БМВ», подержанный, семилетней давности. Запомнил номера, пробил по базе. Карташин с партнером держит ночной клуб «Пони». Заведение не ахти, но приносит прибыль. Это все есть в отчете…

– Я поняла. Думаешь, он имеет зуб на Оленина?

– А ты бы не имела? Судя по всему, парень влюблен… наверняка ревнует Петровскую к доктору, который горазд бегать за юбками. У того репутация отъявленного ловеласа. Предпочитает молоденьких девушек.

– Имеется список его любовниц?

– Я еще не успел собрать на него досье, – разозлился Лавров. – Доктор проходил подозреваемым в деле об убийстве Марины Стешко, его бывшей ассистентки.

– Ну и как?

– Отмазался. В общем, гнилой мужик. Ей-богу! Я нюхом чую! А Симе увольняться нельзя. Или ей тогда сразу надо сваливать из Москвы куда-нибудь подальше. В Сибирь… или на Мальдивы. В зависимости от платежеспособности. Я полагаю, она не бедная, эта Сима, раз ты ей помогаешь… Ведь это она – твоя клиентка?

– Догадался?

– Я бывший опер, между прочим. Судя по той сумме, которую я получил на расходы, девица из обеспеченной семьи.

– Ее дед – богатый человек.

– Почему у меня нет богатого дедушки? – усмехнулся Лавров. – Что за невезуха?

– Может, наоборот.

– Ты права. Богатые родственники любят диктовать условия…

Пока начальник охраны рассуждал о причудах богачей, Глория отметила про себя, что по поводу Симы они пришли к одному и тому же выводу разными путями. Роман, очевидно, опирался на факты, которые он изложил в отчете. А она – на подсказку карлика и внутренний голос. Поразительная штука этот внутренний голос. Собственно, его и голосом-то назвать нельзя. Вдруг приходит мысль и понимаешь, что она правильная. Без всяких обоснований…

– Я думала, мне придется тебя убеждать, – сказала Глория.

Лавров споткнулся на полуслове, пытаясь соотнести ее реплику со своим монологом.

– В чем?

– В том, что Симе не стоит увольняться.

– Нельзя ни в коем случае, – энергично замотал он головой. – Стешко убили после того, как она ушла от доктора. Еще одна бывшая ассистентка пропала без вести. Оперативник из убойного отдела уверен, что она тоже мертва. Просто тело не обнаружено. А без тела сама понимаешь…

– Есть еще трупы?

– А ты кровожадная, – улыбнулся Лавров. – Слава богу, одной девчушке удалось избежать страшной участи. После того как Оленин ее уволил, она тут же уехала за кордон. В Италию. Сима Петровская – следующая.

Каминный зал раздражал Лаврова обилием красного. И часы с амурами, которые перекочевали сюда из квартиры Глории на Шаболовке, совершенно не вписываются в интерьер. Слащавые младенцы с пухлыми щечками сгодились бы в мещанской гостиной, но только не здесь.

Бронзовые амуры платили Лаврову той же монетой – они ехидно посмеивались над его попытками ухаживания. Часы назойливо тикали, будто напоминая: «Время идет, парень, а ты топчешься на месте. Глядишь, Колбин тебя обскачет. Ему есть что предложить такой красивой и умной женщине, как Глория. Он управляет крупной компанией. А у тебя ветер гуляет в карманах… Попробуй докажи, что ты – лучше!»

– Ты узнал адрес Оленина?

– Конечно. И побывал у него под дверью. Похоже, доктор не ездил на симпозиум, а сидел безвылазно в своей квартире. Его кто-то здорово отделал! Разукрасил физиономию как положено. Вот он и прятался от всех, пока фейс не заживет. Явиться на работу в таком виде Оленин не мог и придумал причину, оправдывающую свое отсутствие. Не исключено, что у них с Карташиным была драка. Карташин вымещает зло таким образом… либо запугивает соперника.

Глория подозревала, что Оленин лжет насчет симпозиума, но про драку она не подумала.

– Ты ничего не путаешь?

– У меня отличное зрение, – заявил Лавров. – Я разглядел следы побоев под слоем грима и пудры. Это была драка, поверь мне.

– Где ты видел Оленина?

– Ты же сама послала меня на сеанс!

– Доктор ведет прием?

– Куда же ему деваться? Но в полицию про избиение он не заявлял. Я проверил. Значит, чует за собой вину. Досталось ему не зря. Сима, конечно, ни сном ни духом о драке. Он ей наплел про автомобильную катастрофу. Дескать, травмы получил в результате аварии… Его сказки годятся для наивных девиц, но меня-то не проведешь.

– Вы с девушкой успели поговорить? Надеюсь, доктор ничего не заметил?

– Обижаешь… Мы перебросились буквально парой слов. А Оленин в это время уже беседовал с другой пациенткой. Дородная дама лет сорока, вся в перстнях, в серьгах и в одежде от кутюр. Одна ее сумочка потянет на мою годовую зарплату.

– Не прибедняйся…

– Кстати, этот доктор – мастер наживать врагов. Какой-то молодой человек оставил ему записку в дверях. Я ее прочитал, разумеется, и вернул на место. Там было пожелание сдохнуть. Всего одно слово, но предельно выразительное.

– Что за молодой человек? Ты его видел?

– Узнать не смогу, если ты об этом. Одежда стандартная, рост средний, на голове шапочка, походка обыкновенная. Таких сотни снуют по улицам.

– Мог это быть Карташин?

– Почему нет? Я, кстати, собираюсь с ним познакомиться. Тогда и прикину, похож ли.

Глория вздохнула и кокетливо поправила волосы.

– Как тебе сеанс психоанализа? На что ты жаловался?

– На плохой сон и отсутствие либидо, – усмехнулся Лавров. – Чувствовал себя идиотом. Отвечал на кучу дурацких вопросов. Этот эскулап меня раздел…

– Зачем?

– Не в прямом смысле. Лез в душу! Копался в тайниках подсознания. Не подглядывал ли я в замочную скважину за мамой и папой, когда они занимались сексом? Не видел ли, как мама купается? Не склоняли ли меня к интимным ласкам взрослые женщины? Каким был мой первый сексуальный опыт? Ну и работенка у Оленина, я тебе скажу… У меня уши горели! Приходилось выдумывать всякую белиберду. Не мог же я молчать? Надеюсь, доктор не усомнился в моей искренности. – А правда, каким был твой первый сексуальный опыт? – спросила Глория, блестя глазами.

– Каким-каким… обыкновенным, как у большинства мальчишек…

– С одноклассницей, что ли?

– С соседкой, – смущенно буркнул Лавров. – Ее родители уехали на дачу, а я пришел в гости… принес бутылку вина. Мы выпили…

– И как? Тебе понравилось?

– Не очень. Она жутко стеснялась, я ее долго упрашивал…

– Сколько тебе было лет?

– Семнадцать… а соседке на год больше… Она ничего не умела, да еще оказалась девственницей. В придачу! Если бы я знал, что она…

– Ты ее любил?

Лавров так откровенно изумился, что Глория расхохоталась.

– Мне хотелось попробовать… – признался он.

– Но ты говорил ей о любви?

– Пришлось. Иначе она не соглашалась.

– Значит, ты ей врал? Нарочно?

– Врал… а что было делать?

– Ну и сволочь же ты!

Глория развлекалась, Лавров краснел и оправдывался.

– Она сдуру решила, что после этого мы должны пожениться. Представляешь?

– Что посоветовал тебе Оленин?

Начальник охраны убрал с лица улыбку и деловито сообщил:

– До следующего сеанса я должен выписать все свои мысли о сексе и все, что мне говорили об этом другие люди.

– Тебе предстоит много работы! – рассмеялась Глория. – Ты попал!

– Не хочешь ли ты сказать, что будут еще сеансы?

– Я на это рассчитываю…

– Какого дьявола мне выворачиваться наизнанку перед каким-то хлыщом?

– Никто не заставляет тебя этого делать. Просто изучай Оленина, прощупывай его… отыскивай его слабое место.

– Уже отыскал. Молоденькие телки… пардон, девушки. Оленин – маньяк! Его профессия испортила. И не мудрено. Послушаешь такое изо дня в день – осатанеешь. Пациентки Оленина в основном дамы. Они ведут с доктором интимные разговоры. Это разжигает кровь. Не удивительно, что женщины кидаются на него. Он рискует. Ведь одна из этих дамочек может оказаться по-настоящему сумасшедшей. А что варится в больных мозгах, никому не ведомо. Короче, все они «с приветом»! И пациентки, и сам эскулап.

– Женщины так его достали, что он их убивает? – предположила Глория.

– Наказывает за какие-то грехи. Или выпускает пар. Пока что установлен только факт гибели Марины Стешко, – признал Лавров. – Остальное можно отнести к домыслам.

– Почему он ополчился на ассистенток?

– Если бы погибали пациентки, доктор быстро остался бы без практики. А он далеко не дурак. По-моему, деньги он любит не меньше, чем юную плоть. Хитер, как лис…

– …и дал себя избить? Причем даже не заявил в полицию?

– Знает, что виноват.

Глория на это промолчала. Как она ни старалась, в ее видениях не прослеживалось конкретики. Жертва с веревкой на шее… эротический танец, навеянный записью на диске… но танец совершенно иной – древний и страшный в своей исступленной жажде наслаждения любой ценой, лишенный стыда и нравственных табу, где танцовщица обнажает не столько тело, сколько развращенную душу, не знающую пощады…

– Кстати, если тебе интересно… у Оленина в кабинете полно портретов и фотографий в рамках. В основном мужчины с усами и бородой, некоторые в очках. И еще у него за стеклом в шкафу – приличная коллекция трубок.

– Он курит трубку?

– Вряд ли. Запаха табака я не уловил.

– У тебя правда проблемы с либидо? – спросила Глория.

– Как ты могла подумать? – возмутился Лавров. – Я горяч, словно молодой мустанг.

Она старательно прятала улыбку за серьезным выражением лица. Но не выдержала, прыснула.

– Хочешь проверить?

Он осторожно коснулся ее руки. Там, где дотронулись его пальцы, кожу обожгло. Глория чуть посторонилась и убрала руку. Не то чтобы она продолжала оплакивать мужа… что-то другое не позволяло ей допускать вольности.

Лавров напрягся, но не подал виду. Как ни в чем не бывало заговорил о диске:

– Зачем ты дала мне его? Я не любитель стриптиза. Ночных клубов, как тебе известно, не посещаю, на порносайты не заглядываю.

– Это не стриптиз, – возразила Глория. – Это «Танец семи вуалей». За него Саломея потребовала у царя Ирода голову пророка Иоханаана…

– Чего? – не понял начальник охраны.

– Темный ты, Рома, необразованный. Займись-ка на досуге повышением своего интеллектуального уровня. Мустанг…

Она смеялась над ним. Он же, непонятно отчего, растерялся.

– На диске – пациентка Оленина, некая Айгюль, – с улыбкой добавила Глория. – Тебя завел ее танец?

– Меня? Нисколько…

Лавров лукавил, самую малость. Движения танцовщицы не возбудили его, а скорее поразили необычной страстностью – не напускной, как у стриптизерш, а внутренней, идущей от сокровенной сути женщины, которая обольщает и губит, низвергая мужчину в адское пекло…

Глава 13

Петербург, 1908 год

Молодой граф Оленин повздорил с женой. Эмма вывела его из себя. Зачем он женился? Признаться себе, что к браку его вынудили безденежье и долги, граф не мог. Он старательно убеждал себя в любви к Эмме, которая с первой же минуты знакомства поразила его милыми чертами, соблазнительными округлостями фигуры и почти детской наивностью.

Эмма была из семьи фабриканта, который выделил дочери значительное приданое. Этой суммы едва хватило на покрытие долгов и выкуп заложенного и перезаложенного имения Оленина под Торжком.

Отец Эммы откровенно недолюбливал зятя, но не вмешивался в жизнь молодых. У него оставались еще три дочери на выданье, а после народных волнений фабрики потерпели урон. Рабочие устраивали забастовки, ломали купленные за границей станки и даже решились на поджог. Склады с сырьем удалось спасти от огня, благодаря чему тесть не только избежал разорения, но и добился прибылей.

«Необразованные выскочки», нарождающиеся буржуа, коими считал новых родственников гордый Оленин, на деле ни в чем не уступали дворянскому сословию, а во многом превосходили его. Их неутомимому трудолюбию, предприимчивости и напору можно было позавидовать. Они могли позволить себе благотворительность и покровительство искусствам, тогда как обедневшие аристократы едва сводили концы с концами и проживали последнее.

Эмме нанимали лучших учителей, но это не сделало ее умнее. Она говорила на трех языках те же глупости, что и на русском. Ее роскошные наряды напоминали Оленину о его собственной несостоятельности и неуемной расточительности тестя, который ничего не жалел для дочери. Однако после ее замужества резко ограничил денежную помощь. Передав приданое в руки зятя, он счел свою миссию исчерпанной. Его советы по экономии средств и получению доходов от имения граф высокомерно отверг. А от должности приказчика на одной из фабрик тестя с презрением отказался.

Простушка Эмма поддерживала его во всем и рассорилась с родными, которые пытались открыть ей глаза на праздного и легкомысленного мужа. Кроме титула и сомнительных принципов Оленин, по их мнению, ничего в семью не привнес. Он давно оставил службу, промотал скромное наследство и погряз в карточной игре. Эмма надеялась, что любовь излечит его от нездорового азарта, но обманулась.

– Дай мне денег, – однажды попросила она и получила отказ.

– Какие деньги? На что? – взвился Оленин.

– Я хочу купить платье. Нас пригласили на вечеринку к мадам Горовиц. Я не могу идти в старом наряде.

– В старом? Ты его надевала всего пару раз!

– Все придут в новом, – твердила супруга. – Там будет Ида, бывшая жена Владимира Горовица. Они развелись, но остались друзьями. Ида Рубинштейн – законодательница мод. Я не хочу выглядеть хуже всех.

Оленин с ненавистью смотрел в круглое, белое лицо Эммы с фарфоровым румянцем, которое раньше так ему нравилось. Он сдерживался, чтобы не ударить ее по пухлой, как у херувима, щеке. Ее взбитые кудряшки теперь казались ему не прелестными, а безобразными и безвкусными. Как он не видел этой ее пошлой манеры одеваться? Как не разгадал в ней тусклой мещанской приземленности? Купчиха и есть купчиха, в какие шелка ее ни ряди!

– Отчего ты так переменился ко мне? – спросила жена, и из ее блестящих обидой глаз выкатились две слезинки. – Чем я тебе не угодила?

Оленин с отвращением поморщился. Слова Эммы, равно как и ее слезы, и весь ее несчастный вид не вызвали в нем сочувствия, только пуще взбесили.

– Боже! Ты бываешь невыносима! – завопил он и кинулся прочь из гостиной. – Вы все помешаны на деньгах! Твой папаша за копейку удавится! И ты туда же! Вы мне противны, противны…

– Александр… Саша… – неслось ему вслед. – Ну, прости меня! Я не думала, что обычная просьба оскорбит тебя… Прости!..

Эмма уронила руки, которые протягивала к мужу, и бессильно опустилась на диван. Граф охладел к ней… она не оправдала его ожиданий, не сумела найти доступа к его тонкой ранимой душе. Она сидела и плакала, не понимая, за что страдает. Муж рассердился на нее, нового платья не будет, а без этого о вечеринке у Горовицев нечего и мечтать. В их доме на Английской набережной собираются сливки общества, – тон задает сама хозяйка и ее бывшая невестка Ида Рубинштейн. Стыдно перед ними ударить в грязь лицом… Может, попросить денег на платье у отца? Он наверняка сжалится и даст…

Не успела Эмма успокоиться и вытереть слезы, как в гостиную ввалился красный от благородного негодования Оленин и бросил ей на колени несколько мятых купюр.

– Изволь, дорогая, возьми на свои тряпки… Вот чем измеряется любовь дочери заводчика! Я думал, нас соединило чувство возвышенное и бескорыстное…

– Саша…

– И не забудь надеть бриллианты, подаренные тебе отцом на День ангела! – мстительно добавил Оленин. – Может, сумеешь затмить люстру своим сиянием!

Оленин не хотел идти к Горовицам, в их великолепный особняк, набитый дорогими вещами и произведениями искусства, где каждая мелочь кричала о неприличном богатстве, о миллионах, нажитых на горбу голодных и угнетенных рабочих. Казалось, все здесь укоряло графа в том, что он стеснен в средствах. Каждый разодетый господин и сверкающая украшениями дама унижали его одним своим видом, напоминая о пустых карманах и необходимости экономить, тогда как они купаются в золоте и могут себе позволить все что угодно.

Будь Оленин хоть чуточку борцом, он пополнил бы ряды революционеров. Но в его жилах текла ленивая, изнеженная кровь аристократов. На самом деле он обожал роскошь и ненавидел бедность, стыдился ее, словно позорного клейма. Карточная игра манила его прежде всего возможностью получить много и сразу, без усилий. Он находил удовольствие и азарт в этом состязании с судьбой, которой ничего не стоило щедро одарить его. Разве он не заслуживает счастья больше, чем эти напыщенные жадные ростовщики и торгаши?..

«Зачем только я уступил мольбам жены и явился сюда? – сокрушался граф, тем не менее любезно кивая головой и отвечая на приветствия. – Мне здесь не место, так же, как и Эмме, которая обязана разделять с мужем его участь…»

Он с негодованием покосился на ее платье, стоившее кучу денег, на ее безвкусное сверкающее колье и прическу из рыжих кудряшек. Последние крохи от ее приданого приходится тратить на наряды и дурацкие шляпки. Бедняжка даже не подозревает, что осталась нищей. Выкупленное имение приносит убытки и скоро пойдет с молотка. Взятый по совету тестя кредит отдавать нечем. А Эмма желает соперничать с женами банкиров и коммерсантов. Оленин с отвращением вспомнил, как называл ее в постели «пухленьким ангелочком», и содрогнулся.

– Саша, взгляни вон туда… – прошептала Эмма по-французски, надавливая на его локоть. – Это Ида! Наследница сахарных миллионов…

Оленин с холодной улыбкой повернулся к входу в бальную залу, куда невольно устремились взгляды всех присутствующих. По надушенной, шелестящей шелками толпе прокатился вздох восхищения. Гости невольно расступились, пропуская высокую худую женщину в пене бирюзового атласа и кружев. За ней волочился по паркету длиннющий шлейф. В волосах колыхалось страусово перо. На груди, в ушах и на запястьях переливались синие камни.

«Неужто сапфиры?» – подумал Оленин, примериваясь, какую баснословную цену можно выручить за такое ожерелье, браслеты и серьги.

Необычная внешность дамы опрокидывала все его представления о женской красоте. Уже не цена камней, а сам облик Иды Рубинштейн приковал к себе его внимание. Ее угловатые движения были исполнены какой-то дикой грации. Острые плечи, выпирающие ключицы, гордо посаженная голова и повадки царицы, ослепительной в своем величии.

Все светские красавицы вмиг безнадежно померкли перед Идой. Она затмила собой праздник, как наползающая тень затмевает солнце. Ее белое мраморное лицо источало высокомерие, а большой красный рот словно алкал крови. Она была безобразна и… нечеловечески прекрасна, дивно хороша в своей гордыне, непомерной худобе и мраморной бледности. Вычурное одеяние подчеркивало ее удлиненные, словно вытянутые формы, тонкую талию и сухие бедра.

Ида помахала тетке рукой, унизанной перстнями, – совершенно особенным жестом, – и присоединилась к ее компании.

Прошло некоторое время, прежде чем наваждение, вызванное ее появлением, схлынуло и присутствующие смогли опомниться и вернуться к сплетням и пересудам.

– Она только-только приехала из Парижа… – перешептывались в толпе. – Говорят, там она изучала актерское мастерство…

– Что вы? Я слышал другое…

– Она лежала в клинике для душевнобольных…

– Профессор Левинсон, дальний родственник Рубинштейнов…

– Как? Знаменитый психиатр?..

– Он-то и упек Иду в лечебницу…

– Еще бы! Миллионерша на сценических подмостках…

– Не может быть…

– Это скандал!

– Позор для ортодоксальной еврейской семьи…

– Мадам Горовиц не выдержала такого надругательства над любимой племянницей…

– Иду выпустили из психушки по ходатайству петербургской родни…

Девушки в кружевных наколках разносили гостям шампанское. Эмма едва пригубила, зато ее муж осушил несколько бокалов. Его сердце билось тревожными толчками, в груди разлился жар. Он напряженно прислушивался, о чем говорят окружающие, ловил каждое слово, касающееся Иды.

Тепло от натопленных печей и разгоряченной публики мешалось с запахом хризантем, которые повсюду стояли в вазах. Воздух загустел, от него кружилась голова.

– Мне душно, – пожаловалась Оленину жена. – Давай выйдем…

– Куда?

– На балкон.

– На балконе холодно. Тебе не стоит так затягивать корсет, дорогая…

Он оставил Эмму на попечение двух молоденьких горничных и отправился в курительную. Там разговор продолжал крутиться около Иды Рубинштейн.

– Выйдя из психушки, она не нашла ничего лучшего, как выйти замуж за сына тетушки…

– Правильно сделала. Владимир Горовиц – отличная партия. Главное – у родственников не было повода возражать…

– Свекровь имела виды на капиталы невестки?

– Ни в коем случае. У нее своих девать некуда…

– Говорят, молодые не прожили вместе и месяца…

– Это была сделка. Фиктивный брак…

– Владимир, вероятно, получил отступного…

– Полагаю, он по-дружески помог Иде освободиться от опеки семьи…

– После развода они сохранили теплые отношения…

– Так или иначе, теперь Ида богата и независима!..

– Она может жить в свое удовольствие…

– Ида умеет себя подать… она обворожила самого Станиславского…

– Говорят, он пригласил ее в труппу Художественного театра…

– Зачем Иде карьера актрисы при ее-то деньжищах?..

– Вообразите, она отказала Станиславскому…

Кто-то похлопал Оленина по плечу, и тот вздрогнул от неожиданности.

– Приветствую, Александр, дружище! Какими судьбами?

Это был приятель Оленина, боевой офицер Самойлович, с которым они сыграли не одну партию в карты и опустошили не одну бутылку вина.

Самойлович воевал, был ранен под Мукденом[11], долго лечился и вышел в отставку. Друзья давно не виделись.

– Где ты пропадал?

– Ездил на воды, – ответил Самойлович, выпуская колечко дыма. – Поправлял здоровье. Рана в плече дает о себе знать. Боли страшные, спать не могу. А ты женился, братец, поздравляю! Жена твоя прелестна. Сущий ангел. Ты счастлив с нею?

– Прекрати, – разозлился Оленин. – Сам-то не торопишься надеть семейный хомут на шею.

– Это не для меня, – криво улыбнулся Самойлович. – Я рубака, бретер и фат. Жена сбежит от меня на следующий же день. Я погублю ее. Зачем брать лишний грех на душу? Признаюсь честно, что содержать семью мне не по карману. Маменька все наши средства промотала, а на офицерскую пенсию не разгуляешься.

– Чем же ты живешь?

– Мне везет в игре, Оленин. Ты мог в этом убедиться.

Граф печально кивнул. С Самойловичем по крупному ставить нельзя – облапошит. Плутует, но ловко. Не подкопаешься.

Приятель выкурил сигару и отправился взять другую. Оленин заметил, как плохо тот владеет правой рукой. Хорошо, что Самойлович левша.

– Как тебе Ида? – спросил отставной офицер, вернувшись. – Вы знакомы?

– Нет… лично не имел чести. Некому меня представить.

– Изволь, дружище, я вас познакомлю. Если желаешь…

– Потом, может быть… – смутился Оленин.

– А я от нее без ума! Богачка, но выходит на сцену и играет не хуже наших прославленных актрис. Теперь еще и танцевать будет. Сам Фокин согласился учить ее…

– Фокин? Кто это?

– Балетмейстер Мариинки, новатор…

Оленин был далек от балета и театра вообще. Самойлович, впрочем, тоже.

– С каких пор ты заделался отъявленным театралом?

– С тех пор, как увидел Иду, – признался приятель. – Я встретил ее в театре Веры Комиссаржевской. Один актер задолжал мне выигрыш. Пришлось зайти, напомнить. Стою я, братец, в коридоре… и вдруг – она! Богиня! Королева! Вся в шелках, в перьях, в облаке духов… Волосы цвета ночи, брови, как черные стрелы, глаза – два туманных омута. Не идет – шествует. Я обомлел. Забыл, зачем явился…

– Так ты влюблен в нее?

– Влюблен? Нет! – хохотнул Самойлович. – Она обворожила меня, заколдовала. В театре Комиссаржевской Иде предложили главную роль в пьесе Уайльда «Саломея». При ее иудейской внешности она идеально подходит. Уже начали репетировать… но Священный Синод запретил ставить.

– Священный Синод?

– Ты читал пьесу?

– Нет…

Оленин не читал Уайльда, он в последнее время, к своему стыду, перестал читать. Удивительно, что Самойлович вдруг интересуется подобными вещами.

– Я тоже не читал, – захохотал бывший офицер. – У меня от чтения голова болит и в сон клонит. Мне рассказывали… Тот самый актер, что денег должен. Я ему простил проигрыш. Веришь? Заслушался. Пикантная пьеска, дружище. Про распутницу, которая распалила властителя Галилеи и ввергла в страшное преступление. Ты Священное Писание знаешь?

– Как все, постольку-поскольку…

– Но уж картину где-нибудь в гостиной непременно видел. Саломея с головой Иоанна Крестителя! Да хоть здесь, дружище, в этом купеческом особняке. Тут подлинников немало. С размахом живут господа Горовицы.

– Отчего же не жить, если на них деньги сыплются, будто манна небесная? – пробормотал Оленин.

– Ты прав, братец, прав… А ведь чертовски весело жить на широкую ногу, ни в чем не знать отказу! – продолжал посмеиваться приятель. – Ида именно из таких женщин. Ей все подавай немедленно. И самое лучшее! В этом она похожа на Саломею…

Он начал пересказывать Оленину содержание скандальной пьесы, где надменная красавица загорелась страстью к пророку и не простила ему отказа…

– Иде достаточно пальцем пошевелить, а мужчины уж готовы сами принести ей на блюде свои пустые головы. Вот истинная Саломея, поверь мне! Люди тонкие, творческие давно уловили, что красота греховна, ядовита, и сей яд слаще меда. Художники обожают писать Саломею. Увековечивать зло! Красота, несущая гибель, будоражит воображение. Невероятно возбуждает…

С каждым словом изо рта и ноздрей Самойловича вылетал табачный дым, и в какой-то момент Оленину показалось, что он беседует с самим дьяволом. И дым этот вовсе не от сигары, а из преисподней… потому и попахивает серой…

Самойлович слыл неуемным сластолюбцем. О дамах он отзывался порой самым скабрезным образом. Но это не мешало ему пользоваться у них успехом. И девицы, и замужние женщины одинаково поддавались его напору и падали его жертвами.

«Похоже, он мечтает склонить Иду к любовной связи, – подумал Оленин. – Она в самом деле великолепна! Потрясающе красива…»

– Ида Рубинштейн не отступит, – донеслось до него сквозь сизую дымку, которая висела в курительной. – Она добьется своего! Она с Фокиным едет в Швейцарию брать уроки танца… А когда вернется, то покажет нам нечто невообразимое, грандиозное и… развратное. Слыхал? Она собирается обнажаться на публике…

Глава 14

Москва. Наше время

Лавров нашел Карташина в подсобном помещении клуба. Тот проводил инвентаризацию. Он сидел на стуле, а перед ним на табуретке лежала толстая тетрадь учета.

– Где вторая кофеварка? – сурово допытывал он хрупкую девчушку в короткой юбке и белом переднике. – Почему не работает?

– Сломалась…

– Почему мастера не вызвали?

Лавров громко кашлянул, обращая на себя внимание грозного начальника.

– Вы ко мне? – обернулся тот.

– К вам. По поводу Симы…

Карташин оказался мускулистым молодым человеком среднего роста с крепкой шеей, модной прической торчком и нагловатыми глазами. Такой вполне мог отмутузить доктора.

– Иди в бар, потом поговорим, – бросил он девчушке, и та бочком прошмыгнула мимо гостя.

Карташин без тени замешательства уставился на начальника охраны.

– Ну, ты кто? Чего надо?

– Я веду расследование…

– А при чем тут Сима?

– Она работает ассистенткой у доктора Оленина…

Карташин взглянул на дверь – плотно ли закрыта, – и указал гостю на стул между стеллажами, занятыми картонными коробками и кухонной утварью.

– Садись, коль пришел… Ты мент?

– Нет.

– Значит, частый сыщик. Кто тебя нанял?

– Я не разглашаю имена клиентов.

– Ну и черт с тобой, – кивнул Карташин. – Сюда зачем явился?

– Заметил вашу машину рядом с офисом господина Оленина. Вы за ним следите? Или за Симой Петровской?

Карташин заложил ногу на ногу и молчал, покачивая носком лакированной туфли.

– Давай без церемоний, – наконец вымолвил он. – Можешь мне не «выкать». Я парень простой, не графских кровей.

– Ладно. Можно без церемоний, – согласился Лавров. – Оленина ты избил?

Хозяин клуба с трудом сохранял невозмутимую мину.

– Оленина? Неужели его избили? Чертовски приятно слышать. И сильно?

– Нормально.

– Я не имею к этому отношения, – с сожалением сказал Карташин. – С какой стати мне руки марать? У офиса бываю, не стану отрицать… а бить не бил. Сима Петровская моя девушка, я за ней приглядываю. Иногда домой отвожу. Боюсь за нее. Ясно? Доктор твой – мразь, каких поискать. Тебя зачем наняли? Чтобы ты вывел его на чистую воду? Или прикрыл ему задницу? В этом случае я тебе не помощник.

– Значит, не ты наставил Оленину синяков?

– Сколько можно повторять…

– И записку с угрозами не ты писал?

– Какую еще записку? – удивился Карташин. – Я вообще записок не пишу. Если надо – звоню по телефону. Со школы ненавижу писанину. В любом виде.

Он чувствовал, что «сыщик» ему не верит, и злился:

– Слушай, я тебе не шестерка, чтобы отчитываться! Говорю, не трогал Оленина… значит, не трогал. А стоило бы.

Лавров гнул свое:

– Избиение, угрозы… за это можно нажить неприятности. Случись что с доктором, тебе не сдобровать.

– Ты меня не пугай. Я пуганый…

– Ну, как знаешь. Меня другое интересует. Что происходит с ассистентками Оленина? Вот ты сказал, боишься за Симу. А в чем дело?

– Хватит прикидываться! – вспылил хозяин клуба. – Будто ты не слышал, что доктор девчонок убивает. Только за руку его не поймали. Потому и гуляет на свободе. Следующую жертву обхаживает…

– Думаешь, это будет Сима?

Карташин побагровел. Ручка, которой он делал пометки в тетради учета, хрустнула в его пальцах и переломилась.

– Ты не каркай, сыщик… или как там тебя… Не дай бог накаркаешь. Дура-девка отказалась ко мне официанткой идти. Прилипла к своему доктору, словно болячка. Ничего слушать не хочет… Как ее уберечь? А? Подскажи, сыщик…

– Не знаю, – покачал головой Лавров.

Он действительно не знал. Оленин не вызывал у него симпатии, но и Карташин производил не лучшее впечатление. Самоуверенный, наглый, напористый. Заметно, что прошел бандитскую школу. Если это он избил доктора – не признается. Решится убить – сам за грязное дело не возьмется. Научился деньги зарабатывать, ощутил вкус какой-никакой власти над людьми… сытую жизнь на нары не променяет. Наймет исполнителя, и концы в воду. Впрочем, за что ему убивать Оленина? Зазря себя под удар подставлять? С Петровской пока, слава богу, волоска не упало.

– Ты думаешь, это доктор девушек убивает?

– Кто же еще?

– До Симы у него работала Яроцкая, она жива и здравствует.

– Потому что вовремя смотала удочки!

– Откуда информация?

– Не в лесу живем, сыщик. Ты за лохов нас не держи. У нас свои каналы.

«Мы», «у нас» – отметил про себя Лавров. Кого, интересно, имеет в виду сей господин, не успевший обрести манеры барина, но претендующий на эту роль?

– Как ни крути, а труп только один…

– Искать надо лучше!

– Может, подскажешь где?

Карташин нервно пожал плечами. Разговор начал его тяготить. У него появилась какая-то мысль, которая занимала его внимание.

– У тебя все, сыщик?

– Ладно… бывай, господин хороший. О моем визите никому не докладывай.

– Понял, не дурак.

Лавров вышел на улицу, залитую по-весеннему ярким солнцем. Кажется, апрель вступает в свои права. Воздух наполнился запахами оттаявшей земли и прошлогодних листьев. Начальник охраны шагал по подсохшему тротуару, и ему хотелось петь. Не от беседы с хозяином клуба «Пони», а от предвкушения чего-то прекрасного и волнующего. Это прекрасное и волнующее было связано с образом Глории и неумолимо надвигающейся весной, с ее цветами, белой кипенью садов, теплыми соловьиными ночами и тем особым обещанием счастья, которое не обязательно исполняется… но всегда пронзает душу восторгом…

Лавров перешел дорогу, сел в свой синий «Опель» и настроился ждать. Чутье бывшего опера не подвело. Спустя четверть часа на парковке показался Карташин, прыгнул в «БМВ» и покатил в сторону перекрестка. Он ничего не опасался и не заметил преследователя.

За то время, пока Лавров хвостом мотался за «бумером», ему дважды звонил начальник и требовал немедленно явиться на совещание. На что Роман отделывался заготовленными заранее выдумками. Ему было вдвойне приятно досадить Колбину и выполнять поручение Глории. Должно быть, в нем проснулась ностальгия по розыску. Куда интереснее распутывать чужие замыслы, чем обеспечивать безопасность средненькой компании. Платили бы ему так же, как клиенты Глории, он бы открыл частное сыскное агентство. Впрочем, он уже почти частный детектив.

«Бумер» свернул в захудалый переулок и остановился у автомастерской. На залитой бетоном площадке ждали ремонта несколько подержанных иномарок. Лавров притормозил, спрятавшись за серым бусом.

Карташин выскочил из машины и скрылся в дверях мастерской. Он пробыл там около получаса. Потом уехал.

Лавров решил остаться на месте и выяснить, к кому он приходил.

На сбитой из досок лавочке сидел и курил худощавый паренек в грязной спецовке.

– Мне бы с хозяином поговорить, – сказал ему Роман. – Насчет тормозных колодок. Как быстро сможете поменять?

Парень лениво стряхнул пепел и поднял голову.

– Если запасные есть, то быстро… а если надо заказывать… – Он неопределенно махнул рукой. – Надо поглядеть, что за тачка…

Лавров, сопровождаемый его взглядом, шагнул к дверям. В полутемноте мастерской пахло машинным маслом и резиной. Двое механиков возились около старого «Фольксвагена», в глубине за столом сидел молодой мужчина в чистой одежде и потягивал чай из большой кружки. Первое, что бросилось Лаврову в глаза, были несколько маркеров в подставке от письменного прибора…

* * *

Оленин не находил себе места. Просмотрев диск с танцем Айгюль, он страшно разволновался. Причина этого волнения ускользала от его понимания, как ускользала вся ситуация, связанная с появлением в его приемной этой восточной «пери». На сеансах с ней он не мог отделаться от мысли, что не столько он беседует с пациенткой, сколько та беседует с ним. Рассказывает ему небылицы, словно уводит от настоящего в некий ирреальный мир грез, полный эротики и смутных воспоминаний… Как будто они углублялись в прошлое, давно истлевшее, но непостижимым образом продолжающее существовать. Где? Когда? В какой незримой, призрачной плоскости? Однако призраки этого якобы исчезнувшего прошлого продолжали преследовать Оленина. Он чувствовал их присутствие, их неотступное ожидание… Ожидание чего?

Айгюль, казалось, вовлекла его в свою орбиту, и теперь он против воли вращался вместе с ней вокруг жуткой тайны, которую она скрывала. Он даже делал попытки проследить за ней… но она уводила его в глубину старых улиц и переулков, где растворялась, оставляя доктора в мучительном недоумении.

Она никогда не оглядывалась. Хотя Оленин с его опытом мог бы поклясться, что Айгюль знает, кто крадется за ней. Она будто заманивала его в тенистый сумрак подворотен, чтобы оставить наедине с его собственным кошмаром. Быть может, она пришла именно оттуда… из его ночных бдений, пропитанных ужасом и пугающими догадками? Но тогда ее видел и слышал бы только он, Оленин. А «пери», вопреки своей бесплотной сущности, выглядела вполне по-земному. Малышка Серафима, похоже, начала ревновать его к этой странной пациентке…

Теперь еще танец на диске. Что Айгюль хочет этим сказать? Оленин догадывался и гнал от себя мрачные мысли. Она показала ему то, что не сумела… или не посмела выразить словами. Либо сочла танец более убедительным. И оказалась права…

Он не был уверен, воображаемые ли истории она ему рассказывает. Словно Шехерезада, она то ласкала его слух, то пугала жестокими картинами насилия и смерти.

Она говорила ему о Зобеиде – похотливой жене шаха, которая зарезалась, когда ее уличили в измене. Почему его преследовал ассоциативный ряд: Зобеида… страсть… смерть… Ида Рубинштейн? Почему Айгюль говорила ему о Дягилевских сезонах в Париже? О русском балете и несравненной танцовщице с бездонными глазами?..

Ида – неуклюжая и невзрачная девочка-подросток – не была создана для танцев. Но она превозмогла природу и самое себя. Взялась учиться хореографии в том возрасте, когда балерины уже достигают расцвета. Сам Фокин ставил для нее «Танец семи вуалей». Запрещенная Саломея вышла-таки на сцену и… произвела фурор. Своей непостижимой пластикой и жаждой покорять, своей демонической томной грацией и бурей флюидов, обрушенных в зрительный зал…

Публика неистовствовала и рукоплескала стоя. Оглушительные овации заставили Иду повторить часть танца. Это было только начало ее славы, ее недосягаемого успеха…

Впереди Иду ждал триумф в Париже, где она танцевала в спектаклях легендарных «Русских сезонов».

Сергей Дягилев взял в свою труппу непрофессиональную танцовщицу. Не будучи балериной, Ида выходила на сцену вместе с признанными звездами – Анной Павловой, Михаилом Фокиным, Вацлавом Нижинским и Тамарой Карсавиной. И не потерялась на их фоне – напротив, засияла еще ярче. Это ли не колдовство? Это ли не чудо?

Она на глазах у публики впадала в любовный экстаз – зрители замирали, боялись дышать, а потом зал вдруг взрывался неудержимым восторгом. Ее окружали поклонники, но она вела почти монашескую жизнь. Никаких романов, никаких любовников. Свою сексуальную энергию Ида щедро выплескивала на сцене. От нее летели искры, воспламеняющие самые холодные сердца. Ее лицо смотрело на парижан отовсюду – с афишных тумб, с газет, с конфетных коробок. Ее имя было у всех на устах.

О ней говорили: «Тот, кто не видел Иды Рубинштейн, не знает, что такое красота…»

Блистательная и жестокая, непревзойденная Ида несла с собой гибель. Ее взгляд возбуждал греховные мысли и пророчил адские муки. Она сводила с ума, гипнотизировала не только публику, но и каждого, кто осмеливался приближаться к ней. Предложения руки и сердца градом сыпались на Иду, но она их отвергала. Один бог знает, сколько незримых трагедий разыгралось из-за этой потрясающей, неповторимой женщины…

Париж, который несколько лет назад упрятал ее в лечебницу для душевнобольных, теперь лежал у ее ног. В ней таилось нечто необъяснимое, изумляющее и таинственное до холода в груди, до нервного озноба. Это была не слащавая одалиска, а «жадная до наслаждений Астарта[12], страшная в своей ненасытности».

Оленин прочитал об Иде все, что смог отыскать. Он собрал все ее портреты и фотографии и время от времени разглядывал их с каким-то болезненным любопытством. Он не решался признаться себе, как истолковал бы его безответную страсть к Иде тот же Фрейд или Юнг. Он не занимался самоанализом, боясь заглянуть в недра своего подсознания…

Оленин не зря повесил в спальне копию портрета Иды Рубинштейн, написанного Серовым. Глядя на Иду, трогательную в своей наготе, он погружался в странное блаженство… уносился мыслями в гулкую монастырскую церковь Сен-Шапель на Монмартре…

Солнце, преломленное готическими витражами, падало на каменные плиты, обливая тело женщины зеленоватым золотом.

Мастер, облаченный в грубую черную робу, священнодействовал, накладывая на холст свои магические краски. Поговаривали, что Серов нарочно усмирял плоть, боясь поддаться чарам натурщицы.

То, что он писал в храме обнаженную натуру, не смущало художника. Нагота сама по себе чиста и невинна, ибо таковым человек приходит в сей мир…

Серов впервые увидел Иду на балетной репетиции, и ее красота превзошла ожидания художника. Он потребовал, чтобы Ида позировала ему без одежды – та согласилась без колебаний.

Это была богиня, лишенная внешнего лоска, украшений и драгоценных тканей… бесстрашно явившая чужим взглядам свое тонкое худое тело, длинное, как у кузнечика, и лицо, хранящее печать древних эпох и канувших в лету цивилизаций…

Оленин ощутил, как росой выступает на челе пот. Нельзя так глубоко опускаться в колодец подсознания – с каждым нырком остается все меньше воздуха и шансов выбраться на поверхность. А подстраховать некому. Без страховки подобные трюки могут плохо закончиться.

Для пациента на сеансе такой страховкой является врач. Но кто поможет врачу?

Оленин отдышался и вернулся мыслями к Айгюль.

«Выходит, кто-то знает меня лучше, чем я сам. Иначе Айгюль не передала бы мне танец. Это намек… Но откуда ей стало известно то, чего не знаю до конца я сам?»

Он ломал голову над тем, кто подкараулил его в подъезде и избил? Неужели муж Айгюль? Или любовник? У такой женщины непременно должен быть поклонник. Возможно, этот мужчина ревнив.

Почему-то нападение связывалось теперь в уме доктора с танцем и его исполнительницей. Айгюль далеко до Иды – совершенно другой типаж. Смуглая, соблазнительно округлая, она была не во вкусе Оленина, но, тем не менее, вызвала в нем всплеск желания, которое быстро угасло. Зато доктора поглотила иная страсть: стремление разоблачить инкогнито пациентки и понять, чего она добивается. Он не отдавал себе отчета, чего боится – нового нападения, смерти, неведомого врага… или себя…

Записка с угрозой, как ни парадоксально, не испугала его, а успокоила. Тот, кто пишет «Сдохни!» – отдает право наказывать в руки судьбы. Убийца не стал бы ничего писать. Зачем предупреждать жертву об опасности? Та, пожалуй, примет меры и существенно усложнит палачу задачу.

Профессиональное чутье позволило Оленину расслабиться. Убивать его пока что не собираются. А газовый баллончик в кармане придавал ему уверенности. В перспективе он собрался обзавестись электрошокером и уже сделал заказ нужному человеку.

Куда сильнее чужих кулаков и угроз его пугала неизвестность…

Между тем жизнь потекла своим чередом. Днем Оленин проводил сеансы, на работу и с работы ездил на такси, вечерами сидел дома. Заходить одному в подъезд было страшновато, но он нашел выход из положения – каждый раз брал с собой большую сумку и просил таксиста поднести до двери, ссылаясь на травмы. Следы синяков и ссадин служили тому подтверждением.

Таксисты охотно соглашались за щедрую плату помочь клиенту, и к обоюдному удовольствию доставляли груз до квартиры доктора. К слову, сумка весила всего пару килограммов: Оленин бросил туда книги по психоанализу.

Эта сумка не давала покоя его ассистентке Симе. Девушка изнывала от любопытства, но не имела возможности удовлетворить его. Оленин неизменно забирал сумку в кабинет. У него появилась еще одна неприятная привычка – запирать кабинет на ключ. Раньше за ним такого не водилось. Сима терялась в догадках и страдала от равнодушия шефа.

«А вдруг он носит в сумке принадлежности маньяка? – с замиранием сердца думала она. – Веревку или нож? Хотя для веревки и в кармане места достаточно…»

После звонка «ангела-хранителя» она поругалась с Карташиным.

«Ты нарочно пугаешь меня! – заявила рассерженная девушка. – Этот дешевый трюк прибереги для своих официанток. Как тебе не стыдно! Я чуть не умерла от страха!»

Ухажер неуклюже оправдывался, что только укрепило подозрения Симы.

«Ты просто садист! – заявила она, вспоминая о пережитом ужасе. – Думаешь, я полная дура? Блондинка, да? Мне можно любую лапшу на уши навешать?»

«Я тут ни при чем, клянусь! Ты голос запомнила?»

«Голос легко изменить…»

«Мне такого и в голову бы не пришло. Ты мне нравишься… очень. Я боюсь за тебя! Поэтому предостерегаю. Хочешь, я буду забирать тебя каждый день с работы и отвозить домой?»

«Нет уж, спасибо! – огрызнулась Сима, воображая, как это расценит Юрий Павлович. Пожалуй, решит, что она обзавелась женихом и собирается замуж. – Вот к чему ты это затеял? Чтобы я шагу сама ступить не могла? Чтобы везде ходить под конвоем?»

«Оленин – страшный человек. Он убил Маришу… девушку моего приятеля. Я был на ее похоронах!»

«У бандитов принято запугивать людей, – не унималась Сима. – Ты у них научился?»

«Послушай… я не наговариваю на твоего доктора. Хочешь, сведу тебя с Мохой? Не веришь мне – у него спроси…»

«Моха – такой же бандит, как и ты. Вы сговорились! Юрий Павлович никого не убивал… он хороший человек. Ты ему завидуешь, признайся!»

Последняя реплика переполнила чашу терпения Карташина, и он взвился. Сима услышала много «комплиментов» в свой адрес и проклятий в адрес Оленина. Она замахнулась, хотела ударить поклонника, но тот перехватил ее руку и крепко, до боли сжал.

«Ай, пусти… чокнутый! Придурок! Чуть кость мне не сломал!»

Карташин понял, что допустил перебор – тут же ослабил пальцы и рассыпался в извинениях. Сима вдруг вспомнила, что колдунья тоже предупреждала ее об опасности и советовала сменить место работы. Но потом позвонила и попросила не торопиться. Сима и так не собиралась уходить от Юрия Павловича. Еще чего! Никто не заставит ее так поступить…

«За Оленина скоро возьмутся как следует, – мстительно вымолвил молодой человек, отпуская руку девушки. – Ему крышка! Главное, чтобы ты осталась жива!»«Все! С меня довольно! Выпусти меня…»

Сима, чуть не плача, подергала дверцу.

Они сидели в машине Карташина, припаркованной на площадке возле его клуба. Над Москвой плыла холодная весенняя ночь, безлунная и сырая.

«Ладно, прости… я был не прав, – скрепя сердце признал Карташин. – С тобой ничего не случится. Я об этом позабочусь…»

Глава 15

Почему совладелец клуба «Пони» сразу после посещения Лаврова бросился в автомастерскую, удивило последнего. Он навел справки и выяснил, что Мохов, хозяин сервиса, и есть тот самый молодой человек, который встречался с погибшей Мариной Стешко.

Начальник охраны похвалил себя за то, что не поддался соблазну с ходу задавать вопросы, а сделал вид, будто хочет отремонтировать машину. Тем более тормозные колодки его «Опеля» действительно нуждались в замене. Теперь у него появился законный повод еще раз прийти в мастерскую.

Мохов оказался угрюмым и неразговорчивым типом. Он избегал смотреть клиенту в глаза и отправлял того к механикам. Однако отделаться от Лаврова было трудно. Когда возник спор об оплате услуги, Мохову пришлось самому вмешаться.

– Мы можем поговорить наедине? – осведомился клиент.

Хозяин мастерской не нашел причины отказать и пригласил придирчивого автолюбителя за свой стол.

– Чаю не предлагаю… – буркнул он. – У нас не кафетерий.

– Я заметил.

– Вы считаете, с вас запросили слишком много?

Лавров пристально уставился на подставку с маркерами.

– Среди них есть красный?

– Что? – опешил Мохов.

– Разрешите взглянуть?

Не дожидаясь согласия, гость потянулся к подставке и убедился, что его подозрения не беспочвенны. Разумеется, наличие у человека красного маркера еще не доказательство, что именно им была написана угрожающая записка.

Лавров успел связаться с бывшим сослуживцем и взять у него адреса свидетелей по делу об убийстве Марины Стешко. Поговорив с ее отцом и с некоторыми участниками той роковой вечеринки, он выяснил: у Мохова далеко не железное алиби.

После ссоры с девушкой Мохов напился… но никто не следил, сколько рюмок он опорожнил. Незадачливый жених вполне мог прикинуться пьяным и «уснуть» на диване в соседней комнате. На него перестали обращать внимание… Дверь комнаты, в которой он спал, выходила в коридор. И в разгар вечеринки ему ничего не стоило выскользнуть из квартиры, поймать такси и догнать Марину. Он прекрасно знал ее маршрут и то, что она имела привычку ходить через сквер пешком. Хотя родители столько раз просили ее не делать этого! Но обычно девушку провожал Мохов, а в тот раз они поссорились.

Лавров прикинул, что от дома, где веселилась молодая компания, до сквера, где убили Марину, на такси всего-то пять минут езды. Расстроенная девушка могла отправиться домой пешком, чтобы по дороге развеяться и успокоиться. Мохов тем временем якобы «напился и уснул». Никому просто не пришло в голову усомниться в этом. А молодой человек мог догнать Марину, убить и успеть вернуться.

Участники вечеринки путались в показаниях… Никто не вспомнил с точностью, сколько часов минуло, прежде чем хозяин квартиры заглянул в комнату, где спал Мохов, и принялся его будить. Учитывая степень алкогольного опьянения, словам свидетелей вообще нельзя было доверять.

Марина проживала примерно в часе ходьбы от дома, где была вечеринка, – Лавров проверил. Если она шла медленно, то дорога могла занять и более часа. В любом случае ухажер имел возможность догнать ее и прикончить. В Мохове все еще кипела обида… он не совладал с собой. Должно быть, девушка сильно разозлила его, по-настоящему взбесила. Он захватил с собой веревку и…

Стоп. Веревки не валяются где попало. Мохов либо запасся веревкой заранее, либо раздобыл орудие убийства где-то по дороге. Где? На мусорке, к примеру…

«Тебя заносит, Рома, – осадил его внутренний критик. – Ты фантазируешь, потому что у тебя нет фактов. Мохов мог убить Марину из ревности или по другим мотивам. Но зачем ему было убивать Серкову?»

По опыту Лавров знал, как довлеет порой чужая версия. Кажется, он принял за основу предположения оперативника, который пошел по самому легкому пути. Хотя кто сказал, что путь непременно должен быть сложным?

– Оставьте в покое маркеры, – донеслось до него. – Дайте сюда.

– Красный! – воскликнул Лавров, поднимая вверх выбранный маркер. – Им очень удобно писать угрожающие записки. Как будто кровью… Не так ли?

Хозяин мастерской исподлобья уставился на него.

– Вы кто такой?

– У меня машина сломалась…

Мохов демонстративно сплюнул на немытый пол, откинулся на стуле и сложил руки на груди со словами:

– Что вы здесь вынюхиваете? Я велю выбросить вас вон…

Однако он не торопился звать своих ребят, ждал реакции гостя.

Лавров решил рискнуть. Огульные обвинения порой срабатывают. Если же выйдет осечка – не беда. Он извинится и откланяется.

– Я видел, как вы сунули листок с угрозой в дверь господина Оленина…

– О чем вы?

– Помните мужчину, который курил на лестничной площадке?

На лице Мохова отразилась усердная работа мысли.

– Проклятая ищейка! – не сдержался он. – Убирайся!

– Только после того, как мы поговорим. Оленина избили. Он хочет отыграться.

– Кишка тонка…

– Послушайте, Мохов. У вас есть причина ненавидеть доктора. Ваша девушка работала у него ассистенткой и погибла. Вы ревновали ее к Оленину?

На скулах молодого человека заходили желваки, но он не проронил ни звука.

– Конечно, ревновали, – спокойно произнес Лавров. – В тот вечер, когда Марину убили, вы с ней поссорились.

– Кто вы? – злобно повторил хозяин мастерской. – Вас нанял этот ублюдок?

– Я веду частное расследование… Мой клиент – не Оленин. Это все, что я могу сказать.

Лавров не стал увиливать. Он подумал, что Карташин приезжал сюда затем, чтобы предупредить Мохова. Ведь они как-никак товарищи по несчастью.

– Детектив, значит? Ну-ну… Я Оленина не бил. И не угрожал ему. Я буду все отрицать. А на лестнице вы обознались. Ха-ха!

– Я бы на вашем месте не смеялся, Мохов. Кое-кто подозревает вас в убийстве Марины. Ваше алиби весьма шаткое. Никто не сможет поручиться, что вы на самом деле спали в закрытой комнате. Вы там находились один. Никто не проверял, сколько вы выпили. При такой комплекции пара рюмок не свалила бы вас. Вы могли притвориться. Потом, когда все вернулись за стол, выскользнуть из квартиры и…

– Я любил Марину. Хотел жениться на ней.

– Любовь бывает разная, – покачал головой Лавров. – Порой она захлестывает человека, ослепляет, лишает рассудка.

– Это он ее убил. Он! Оленин! Девчонка, которая работала у него до Марины, пропала. Исчезла. Думаете, ее нашли? Как бы не так! До сих пор ищут…

– Из-за чего вы поссорились с Мариной на вечеринке?

– Я уже рассказывал следователю.

– Расскажите теперь мне.

– Какого черта?

– Разве вы не заинтересованы наказать убийцу? Если это не вы сами…

– Не я! – перебил Мохов.

– Тогда помогите найти преступника.

– Его искал целый отдел… а он никуда и не прятался.

– Возможно, мне удастся доказать его вину.

Хозяин мастерской язвительно рассмеялся.

– А вдруг? – не отступал Лавров. – Дайте мне шанс…

– Марина хотела домой, ей не понравилась компания. Было уже поздно. Я просил ее остаться, она заупрямилась… Я вспылил, наговорил ей колкостей. Мы кричали друг на друга, я чуть не ударил ее…

– Вы поднимали на нее руку?

– Никогда… и в тот раз я только замахнулся. Но она все равно обиделась и ушла.

Вспоминая свою девушку, Мохов смягчился, его лицо разгладилось и выражало горестное недоумение. Как они могли поссориться из-за сущей ерунды? Случилось непоправимое, и ошибку уже нельзя исправить.

– Понимаете, мы плохо расстались… – признался он. – Не прощу себе этого. Она ушла с болью в душе…

– Почему вы не проводили Марину?

– Разозлился. Решил проучить ее. Я не думал, что она пойдет пешком через сквер. У нее были деньги на такси. Я давал ей небольшие суммы на расходы. Теперь я ужасно раскаиваюсь, что не пошел тогда с ней…

– Да, жаль.

– Выходит, я виноват в ее смерти?

«Прямо или косвенно, – подумал Лавров. – Вот в чем вопрос».

– Откуда Оленин мог знать, что Марина будет возвращаться с той вечеринки одна?

– Она часто ходила пешком через сквер…

– Хотите сказать, что он следил за ней?

– Почему нет? Маньяки обычно терпеливо выслеживают жертву. Вам должно быть это известно. А доктор – настоящий маньяк! Сначала он убил одну ассистентку и тщательно запрятал ее тело, потом – другую.

– Но тело Марины он не спрятал.

– Наверное, не успел. Может, его спугнули.

– Кто?

– Это дело полиции выяснять обстоятельства, искать свидетелей. А они спустили все на тормозах.

– Вы ждали результатов следствия и, не дождавшись, взяли на себя роль мстителя?

Мохов насупился и отвел глаза.

– Вы бы как поступили на моем месте? – наконец выдавил он.

– Значит, все-таки вы избили Оленина?

– Я вам этого не говорил.

– И пожелание сдохнуть вы ему оставили?

Хозяин мастерской неопределенно повел могучими плечами.

– Он заслуживает этого. Где гарантия, что доктор не наметил следующую жертву? Глупые бабы! Что они в нем находят? Он их будто гипнотизирует…

– Кого вы имеете в виду?

– Да хоть Серафиму…

– Петровскую? Вы с ней знакомы?

– Заочно. Через Карташина. Она ему нравится. Вы ведь и к нему приходили со своими расспросами?

– Это он вам сказал?

– Сам догадался! – не выдал приятеля Мохов.

– Мой вам совет – остановитесь. Вы только путаете карты, играете на руку убийце.

Молодой человек согласно кивал, но это ничего не означало.

«Пусть думает, что я ему поверил, – рассудил про себя Лавров. – Они с Карташиным оба вызывают подозрения. Не мешало бы еще проследить за доктором».

– Как разорваться между всеми тремя? – пробормотал он, выходя из мастерской.

Механики переглянулись, когда он сел в «Опель» и помахал им рукой. Мобильный телефон Лавров перевел на беззвучный режим. На дисплее высветились три вызова Колбина.

– Черт! – выругался начальник охраны. – Опять выволочку устроит…

Петербург, 1908 год

Оленин заболел Идой Рубинштейн. Он не ожидал от себя такой одержимости, такой темной и мучительной страсти. Ему всегда казалось, что он не способен на любовные безумства. Теперь же граф дошел до мысли, что, только убив Иду, он сможет вырваться из ее плена, из ее бесплотных безжалостных объятий.

Никакой надежды на взаимность не было. Нечего и мечтать хотя бы приблизиться к ней. Ее окружали художники, музыканты, богатые бездельники и светские львы. Она и не подозревала о существовании какого-то там Оленина. Самойлович, как обещал, познакомил их. Но что это получилось за знакомство! Вскользь, впопыхах…

Ида выходила из своей роскошной кареты – она торопилась на важную встречу. Ее уже ждали. Она снисходительно кивнула Самойловичу и приостановилась на ходу, повернувшись в сторону графа. Ее царственную фигуру плотно охватывало в талии платье с горностаевой отделкой, голову венчала фантастическая шляпа с полями и белоснежными перьями. Великолепная, холодная, надменная… она на миг задержала взгляд на Оленине и улыбнулась уголком алого рта. Граф оцепенел, словно его окатили ледяной водой, потом задрожал и смешался. Кто он и кто она? Ее взгляд проник в его сердце подобно лезвию и убил в нем все, кроме сего умопомрачительного образа…

«Вы сможете застрелиться из-за меня? – как будто спрашивали ее влажные, с поволокой, глаза. – Ну, так стреляйтесь же!»

В ее смоляных зрачках кипела адская бездна. И Оленин тонул в ней…

– Пойдем, дружище, – потянул его за руку Самойлович. – Хватит стоять истуканом. Что, обомлел? Не мудрено…

Граф сообразил, что уподобился столбу с газовым фонарем, очнулся и позволил приятелю увести себя в ближайший трактир. Там они заказали водки, осетрину и соленые закуски.

Расторопный половой со стуком поставил на стол полный графинчик, тарелки с едой и рюмки. За низкими оконцами моросил дождь, который собирался с самого утра и теперь будто оплакивал жалкую участь Оленина.

– Пропал ты, братец, – ухмылялся Самойлович. – Совсем пропал. Знаешь, кто она? Геенна огненная! Сожжет тебя… и меня сожжет. И несть нам числа…

Оленин пил, не ощущая вкуса; он не пьянел, в отличие от Самойловича. Тот уже где-то раздобыл сигару и попыхивал дымком, вприщур наблюдая за графом. Хмель бродил в нем, подмывая на какую-нибудь выходку.

– А не перекинуться ли нам в картишки? – предложил он наконец. – Здесь наверху есть сносные номера. Уединимся?

– Не могу… – выдавил Оленин. – Куражу нет…

– У тебя его никогда нет, дружище. Ты даже не куришь, только трубки собираешь.

Граф в самом деле коллекционировал трубки, но к табаку так и не пристрастился.

– Врешь! Я просто дым не люблю…

– Осторожничаешь! – шутовски скалился Самойлович. – Потому-то ты и в убытке, граф. Без куражу в игру соваться нельзя. Ни в карточную, ни в любовную…

Он то ли издевался над Олениным, то ли раззадоривал его. По знаку Самойловича половой принес еще водки.

– Ты бес! – прохрипел Оленин, глядя в искаженное странной гримасой лицо собеседника. – Искушаешь мя…

– Верно подметил, дружище… Кстати, что твоя женка? Чем не хороша?

– А… – вяло махнул кистью граф. – Ни слова об Эмме…

– Она у тебя падкая на сладости?

В трактире горели свечи, отражаясь в лаковых китайских картинах и медных боках самоваров. По залу ловко сновали половые, пахло мясными щами и свежим, только из печи, хлебом. Оленина затошнило. Что он делает в этой забегаловке? Почему слушает Самойловича, который говорит непристойности о его жене?

– Спорим, я у тебя уведу ее?

– Кого? Иду?

Самойлович громко, раскатисто захохотал.

– Ну ты хватил, братец! Ида Рубинштейн не про тебя. Забудь… не то плохо кончишь…

Оленин с досады поманил полового и заказал водки. Он потерял счет выпитым рюмкам.

– Скажи, Самойлович, ведь ты убивал людей? Каково это – выстрелить в человека?

– Коли из пушки, то совсем легко. На войне про это не думаешь. Стреляешь, чтобы самого не убили. Вот ежели штыком или ножом кого зарезать – то жуть пробирает. Но только с непривычки. Неприятель тоже за тобой охотится, норовит убить. А ты его бьешь первым, в том и геройство!

– То неприятель, – едва ворочая языком, возразил граф. – А будь это твой сосед или товарищ…

– У тебя, дружище, ни разу дуэли не было?

– Дуэль – это ритуал, понимаешь? Там оба знают, на что идут… и оба в равных условиях.

Брови Самойловича изумленно взметнулись вверх.

– Ты кого убивать собрался, Оленин? Уж не жену ли?

– Бог с тобой…

Граф замолчал, наливая себе водки. Он думал об Иде, о ее длинных ресницах, из-под которых полыхал темный огонь, обо всем ее дьявольском облике… Неужто она разденется при всех? Этакая недоступная, роскошная женщина предстанет перед сотнями посторонних людей, мужчин – без одежды? И безо всякой корысти? Безо всякого высшего смысла?

Небось перед ним, Олениным, она даже перчатки не снимет. Как ни умоляй он об этом, как ни валяйся в ногах, чего ни сули взамен. Она у него ни денег не возьмет, ни душу… Впрочем, душу как раз и возьмет! Уже взяла. Увидеть ее раздетой и не сметь прикоснуться к ней… не сметь поцеловать… Она распаляет кровь, доводит до крайности, возбуждает каждый нерв, каждую жилку и… отказывает. Разве это не адская пытка? Разве не убить ее за подобные муки? Чтобы разом прекратить свои страдания…

– Страшно ли убивать? – спросил он Самойловича.

Тот подкрутил ус и наклонился вперед, ближе к собеседнику.

– Страшно… а как быть-то? Ежели очень надо? Ежели хочется?

Он резко отпрянул назад и поглядывал на графа сквозь клубы дыма. Оленин подумал, что последняя фраза ему послышалась.

– Мог бы ты убить… женщину? – вырвалось у него.

– Женщины не воюют, – без улыбки ответил Самойлович.

Он перестал пить и смотрел, как граф опрокидывает рюмку за рюмкой. Удивительно, что тот еще держится и даже говорит.

– Что ты заладил – война да война! – разозлился Оленин. – Я про жизнь твержу! Про любовь… Мог бы ты женщину убить из-за любви?

– Любви нет, братец. Есть похоть…

– Ты не любил, что ли, никогда?

– А ты?

Оленин, покачнувшись, проглотил очередную порцию водки. Любовь, похоть, смерть… все смешалось в его воспаленном сознании. Он часто моргал, перед глазами плыла сизая пелена. Черты Самойловича расплывались в табачном дыму. Другие посетители тоже курили, и дышать стало решительно нечем.

– Выйдем… – попросил приятеля Оленин. – Мне дурно…

Ноги его отказывались слушаться, в голове шумело.

– Эк тебя развезло, братец, – ворчал Самойлович, увлекая его к выходу. – Не умеешь пить, так не садись! У меня плечо болит тащить тебя…

Как он оказался в клубе, где шла игра, граф впоследствии вспомнить не мог, сколько ни пытался. Вероятно, Самойлович взял извозчика и привез его туда с собой, бесчувственного и сонного. Пока завсегдатаи клуба метали банк, Оленин проспался на бархатном диване в углу и пришел в себя.

Тень Иды не отпускала его. Он с ужасом осознал, что скоро наступит роковой час: она сбросит покровы целомудрия, один за другим, и не оставит ему выбора. Тогда судьба его будет решена…

Самойлович подошел к нему с довольной ухмылкой, рассовывая выигранные деньги по карманам.

– Мне нынче везет, – похвастался он. – Ты как? Протрезвел, дружище?

– Почти…

– Ну, так поехали кутить! Я сегодня богат.

При мысли о спиртном желудок Оленина свела судорога. Он скривился и замахал руками.

– Я домой…

Трясясь в пролетке по булыжной мостовой, приятели молчали. Стемнело. По кожаному верху экипажа постукивал дождь. Пахло жжеными листьями и солью с Финского залива. Когда извозчик остановил у названного дома, Оленин медлил, словно не досказал Самойловичу самого важного. Дом с синеватыми в свете газовых фонарей колоннами казался декорацией к трагической пьесе…

– Я должен разгадать ее тайну! – зачарованно прошептал граф. – Иначе она меня не отпустит…

Глава 16

Черный Лог. Наше время

Глории опять приснилась анфилада комнат, отделанных мрамором, лепниной и сусальным золотом. За окнами шумел мокрый после дождя сад. В саду прекрасный юноша никак не мог сделать выбор между обнаженной красавицей и скромной девицей в закрытом наглухо платье…

В ротонде, освещенной факелами, давали представление «Тысячи и одной ночи». Шехерезада развлекала шаха своими сказками… а он мечтал затянуть удавку на ее шее… У нее была гладкая, нежная шея… как у голубки. И когда она говорила, жилка под тонкой кожей билась волнующими толчками, отсчитывая мгновения жизни…

Глория проснулась и долго лежала, пытаясь истолковать увиденное.

За завтраком она сказала Санте, что к ним приедут гости и следует приготовить обед на четверых.

– Снова ваш телохранитель явится? – хмуро осведомился слуга. – А второй кто? Господин Колбин?

– Пока не знаю…

Глория брякнула про гостей наобум и сама дивилась своим словам.

– Принеси мне чай в мастерскую, – распорядилась она. – Хочу посидеть за книгами.

Раскрытый том арабских сказок ждал ее на столе рядом с хрустальным шаром, которым, вероятно, пользовался бывший хозяин. Глория много раз пыталась увидеть что-либо внутри отшлифованного горного хрусталя, но напрасно. У нее слезились глаза, тем и заканчивалось.

– Девяносто девятое имя Аллаха… – шептала она, думая о кувшинах. – Как же выпустить джинна на волю? Взломать печать? И что потом?

Она встала и подошла к облюбованному ею кувшину с изображением птицы. Все гениальное должно быть просто…

Любопытство сделалось нестерпимым. Карлик хихикал над ней, потирая длинные обезьяньи руки с пальцами аристократа.

– Не заморачивайся, – будто бы говорил он. – Действуй смелее. Наверняка тебе кое-что известно о джиннах.

«Аладдин!» – осенило Глорию.

Подчиняясь внутреннему импульсу, она дотронулась до кувшина – его бок показался теплым и мягким на ощупь, словно птичьи перья. Изнутри раздался тихий клекот…

Глория решительно потерла кувшин со словами:

– Ты здесь?

Клекот прекратился.

– Я схожу с ума… – вымолвила она вслух. И снова обратилась к кувшину, вернее, к тому, кто мог там находиться: – Выходи.

Она замерла от страха и напряженного ожидания. Ничего не изменилось.

– Выходи! – повторила Глория, сверля взглядом кувшин.

Невольно ей представилось, как из горлышка вырывается столб дыма, принимает форму человеческого существа и, покорно сложив руки, вещает: «Слушаю и повинуюсь…»

Подобного не произошло. Кувшин остался стоять на месте, никакого дыма из него не повалило. Он даже не шелохнулся. «Раб кувшина» не объявился и не выразил готовности исполнять желания новой хозяйки.

Глория огорчилась чуть ли не до слез. Джинны ее не слушаются и не собираются подчиняться ей. Скорее всего их там вообще нет. Кувшины – мистификация, придуманная карликом для пущей важности. Или для смеха. И первое и второе одинаково обидно.

Бывший хозяин дома покатывался от хохота, глядя на обескураженную Глорию.

Послышались шаги по лестнице. Вместо джинна явился Санта, заглянул в дверь и громогласно доложил:

– К вам гость!

– Кто? Лавров?

– Не похоже…

– Веди его в каминный зал.

Санта прокашлялся и неторопливо добавил:

– Кажется, я его уже видел. Он приходил к хозяину.

– К Агафону?

– Ну да…

– Это клиент?

– Нет.

– Друг?

– Не могу знать, – по-военному ответил великан.

– Хорошо, иди…

Глория отчего-то разволновалась. Она поспешила в свою комнату – переодеться и привести себя в порядок. Ей еще не приходилось принимать у себя знакомых покойного Агафона.

Она выбрала темно-вишневое платье, гладко причесалась и подкрасила глаза и губы – ярко, по-восточному.

Гость удивил ее своей необычной внешностью и пестрым нарядом. Высокий, с мелкими чертами лица и большим носом с горбинкой, он чем-то напоминал попугая. Волосы его были светлые, приподнятые на макушке модным хохолком. Красный пиджак, желтая рубашка и зеленые брюки дополнял шейный платок с блестками и лакированные ботинки с загнутыми носами. Ни дать ни взять – участник гламурного шоу. В довершение к эпатажной одежде поверх платка висели длинные бусы в несколько рядов. Глория не сразу поняла, что там нанизано.

Гостю можно было дать от тридцати до пятидесяти лет. Лицо не молодое, но почти без морщин. Брови и ресницы белесые, редкие. Ногти длинные, как у женщины, похоже, накладные. Странный тип. Вполне под стать карлику.

– Иннокентий Павлинов, – представился он, кивая головой. – Давний знакомый господина Таленникова.

– К сожалению, он умер…

– Вздор!

– Мне тоже не верится, – призналась Глория.

Павлинов не выказал никакого горя по поводу смерти Агафона. Казалось, он не воспринял это всерьез.

– Давненько я здесь не бывал, – приосанился он, косясь на хозяйку глазами-бусинками. – А вот эти часики откуда взялись? – показал он на часы с амурами.

– Это мои…

– Твои? М-да… хотя понятно, ты же теперь тут обитаешь.

Глория не решилась расспрашивать, кто он, чем занимается и что привело его в Черный Лог. Желание увидеться с Агафоном? Но ведь того нет в живых. Она надеялась, что гость это понял.

– Здесь по-прежнему вкусно кормят? – осведомился он. – Я жутко проголодался. Последний раз мне довелось поесть года два назад.

Глория с трудом скрыла удивление. Странной оказалась не только манера одеваться господина Павлинова, но и его поведение, высказывания и, пожалуй, мысли.

– Скоро обед, – сообщила она, пряча замешательство за любезной улыбкой.

– Санта отлично стряпает, – кивнул гость, бросая выразительный взгляд на часы и потягивая носом. – О-о! Нас будут потчевать жареной телятиной под белым соусом. Чудесно! А на десерт у нас ореховый торт.

Он радостно захлопал в ладоши, как маленький мальчик.

Глория тоже принюхалась, но не почувствовала ничего, кроме запаха жареного мяса. Определить телятину под белым соусом – это высший пилотаж. Не говоря уже о торте.

– Идемте в столовую, – пригласила она Павлинова.

Только сейчас ей удалось разглядеть, из чего состоят его бусы. Она пришла в ужас. Сказки «Тысячи ночей» оживали, вовлекая ее в свое пышное и веселое безумие.

– Тебе нравится мое ожерелье? – добродушно отозвался гость. – Признаться, я тоже в восторге. Приятные воспоминания…

У него на шее болталось бесчисленное количество всевозможных драгоценных перстней, нанизанных на крепкую основу. Иначе та порвалась бы под их тяжестью.

– Здорово придумано, – похвалился он.

Глория замешкалась с ответом, приглашая его следовать за собой к накрытому столу.

– Тут четыре прибора, – заметил Павлинов, усаживаясь. – Мы еще кого-то ждем?

– Должен приехать мой… телохранитель, – выпалила она.

– Он задерживается, а я хочу есть!

– Санта, подавай бульон…

– Я голоден, – бесцеремонно твердил Павлинов, помахивая в воздухе ложкой. – Голоден! Я давно не ел.

Великан внес супницу с бульоном, разлил по тарелкам. Гость с жадностью набросился на еду, поглощая блюда с поразительной быстротой и требуя добавки. Насытившись, он успокоился, разомлел и начал дремать в ожидании десерта.

Глория не знала, о чем говорить с ним. Он тоже не заикался о цели своего визита. Помогая Санте носить из кухни чашки, она украдкой выглянула в окно. Интересно, на какой машине приехал знакомый бывшего хозяина?

– Ничего себе!

Во дворе стоял черный, как вороново крыло, «Ниссан-Армада». Судя по авто, господин Павлинов не испытывает недостатка в средствах.

– В прошлый раз он приезжал на «Лексусе», – шепнул Глории слуга. – Любит хорошие машины и езду с ветерком… Ой, а вот и телохранитель!

Он побежал открывать ворота. Глория увидела, как из служебного джипа выходит чем-то озабоченный Лавров. Показывает на «Ниссан» и спрашивает у великана, кто приехал. Санта объясняет…

Она вернулась в столовую и нашла Павлинова дремлющим. Он сидел на стуле, словно птица на жердочке – чуткий и готовый вскочить в любую секунду. Запах ванильного крема и тертых орехов ласкал его ноздри.

– Торт… – с наслаждением вымолвил он, открывая глаза. – Какая прелесть…

– Вы черный чай предпочитаете или зеленый?

– У тебя, конечно же, нет шербета… – вздохнул гость. – Что делать, давай черный чай, и покрепче.

В столовую вошел начальник охраны, неся с собою пучок зеленых веток. Он знал, что Глория любит первую зелень, веточки вербы, подснежники.

– Где ваза? – спросил он. – Давай я поставлю.

– Санта принесет… Знакомьтесь.

Глория, следуя этикету, представила вошедшего Павлинову. Тот молча кивнул, не называя ни своего имени, ни фамилии. Это пришлось сделать хозяйке.

– Очень приятно, – изумленно произнес Лавров, бросив на нее вопросительный взгляд. Что, дескать, за чудо-юдо у тебя за столом?

Он ожидал увидеть крутого бизнесмена, а не шута горохового, пугало.

Павлинов с поразительным чутьем уловил его настроение и гордо приосанился. Мол, и я не лыком шит. Поглядим еще, кто кого.

Он встал и протянул Лаврову руку с длинными ногтями. Однако пожатие его оказалось сильным, а ногти скорее походили на когти и оцарапали кожу на ладони начальника охраны. Тот непроизвольно тряхнул в воздухе кистью, рассмешив этим жестом Павлинова.

– Так вот для кого четвертый прибор, – удовлетворенно произнес он, отсмеявшись.

Блюда еще не успели остыть, и Санта принялся кормить обедом опоздавшего. Лавров ел, стараясь не разглядывать гостя, но это давалось ему с большим трудом. Особенно поразило начальника охраны ожерелье из перстней, украшающее грудь Павлинова.

– Знатная штуковина, – хвастливо заявил тот, поглаживая свои бусы. – Завидуешь?

Лавров поперхнулся и стал прокашливаться, не зная, что сказать.

– Конечно, завидует, – ответила за него Глория.

Начальник охраны предпочел не возражать и занялся куском нежнейшей телятины под соусом.

– Я убил их всех, – продолжал между тем гость. – И отобрал у нее ожерелье.

– У кого?

– У моей жены. Она изменяла мне каждый раз, когда я засыпал, прямо в моем присутствии. У джиннов очень крепкий сон.

Лавров предусмотрительно прожевал мясо перед тем, как спросить:

– А вы – джинн?

Павлинов с недоумением повернулся к Глории:

– Он не знает? Ты ему не сказала?

Та молча покачала головой. У нее было такое выражение лица, словно она проглотила скорпиона.

«Меня разводят! – догадался Лавров. – Господа решили подурачиться. Ну а нам, холопам, остается только подыгрывать!»

Он покраснел от негодования и отодвинул тарелку. У него пропал аппетит. Зато Павлинов, к удовольствию Санты, уписывал третий кусок торта.

– Страшная история, – заявил он с полным ртом и опять повернулся к Глории: – Рассказывать?

Она так же молча кивнула.

– В общем, у меня лопнуло терпение. Я начал мочить их одного за другим. Любовников моей жены! Их было ровно столько, сколько перстней на этом шнурке. Пятьсот семьдесят!

– Не может быть, – вырвалось у Лаврова.

– Желаете сосчитать?

– Нет-нет, – спохватилась Глория. – Мы вам верим…

– Каждый из этих негодяев дарил моей жене перстень с драгоценным камнем, за доставленное наслаждение. Я мог бы нанизать на шнурок все их глупые головы!

– Это было бы… неэстетично, – заметил Лавров.

Он взял себя в руки и исполнял отведенную ему роль «дурака», над которым хотят посмеяться.

– И негигиенично, – поддержал его Павлинов. – Запах и все такое… Моя жена носила это ожерелье из перстней в доказательство своей неотразимости. А я ношу его в назидание другим желающим позабавиться с ней!

– А… где она?

– Я запер ее в башне на вершине неприступного утеса, – глубокомысленно изрек Павлинов. – Туда даже горный орел не долетит. Пусть посидит, подумает о своем поведении.

– Вы пощадили ее? – встрепенулась Глория.

«Врача из нее не получилось, и актриса она неважная, – подумал Лавров. – Ее реплики наигранны и фальшивы».

– Я люблю свою жену, – объяснил Павлинов. – Мы вместе уже…

Он начал загибать пальцы, потом махнул рукой и потянулся за тортом.

Санта, который будто воды в рот набрал, услужливо подал ему большой кусок. Глория, поджав губы, наблюдала за всеми троими. Одного Санту, казалось, не смущал Павлинов. Лавров, явно шокированный, сидел истуканом и моргал.

Пестро одетый господин разговорился. Очевидно, он не только проголодался, но и соскучился по хорошей компании.

– Вероятно, вы слышали о царе Шахрияре и его распутной жене Зобеиде, – продолжал он. – Она устраивала оргии в серале![13] После того как царь застал ее на ложе с рабом, он хотел убить ее. Но не смог! Любовь… Сердце его дрогнуло, и Зобеида назло мужу сама зарезалась. Прямо у него на глазах. Бедный Шахрияр чуть не потерял рассудок. Он поделился горем со своим братом. Но у того жена оказалась сущей бестией, еще более похотливой и развратной, чем Зобеида. Приди братья ко мне, я бы показал им это ожерелье…

– И они бы утешились? – усмехнулся Лавров.

– Всегда приятно видеть, что кому-то еще хуже, чем тебе…

Начальник охраны задумался над сей философской сентенцией.

– Царю и его брату не повезло, – вздохнул Павлинов. – С тех пор Шахрияр каждую ночь брал себе новую жену-девственницу, а на рассвете следующего дня казнил. Он приказывал удушить ее, чтобы та не успела ему изменить. Если бы не Шехерезада, в стране истребили бы всех красивых девственниц. Для правителя выбирали лучших. Шехерезада была дочерью визиря – юная и прелестная, она сама вызвалась стать очередной женой и рискнуть жизнью ради спасения остальных девушек. Дочь визиря рассказывала мужу забавные истории, останавливаясь перед рассветом на самом интересном месте… и царь откладывал ее казнь со дня на день, желая услышать продолжение. Пока не одумался.

– Об этом написано в сказках…

– Тысяча и одна ночь прошла, прежде чем к Шахрияру вернулось здравомыслие, – подтвердил Павлинов.

«Дешевый приемчик, – отметил про себя Лавров. – Пересказывать сказки. За кого меня принимают?»

– Пока существуют луна и звезды, одни люди будут рассказывать, а другие – слушать, – заключил Павлинов. – Хотите, я поведаю вам, как…

– Чуть позже! – взмолился Лавров. – У меня дело к хозяйке дома.

– Простите, Иннокентий, – вмешалась Глория. – Я оставлю вас на полчасика? Нам нужно обсудить кое-что…

* * *

– Я привез отчет, – сообщил начальник охраны, едва они уединились в восточной комнате.

– Хорошо, давай…

– Я следил за Олениным, правда, совсем немного. Колбин просто достал! Трезвонит каждый час, вызывает меня в офис.

– А ты что?

– Не беру трубку. Вчера он грозился выгнать меня. Даже подготовил приказ о моем увольнении. Но потом передумал. Я ему заявил, что при таком исходе ты обещала взять меня личным охранником в дом. Он сразу перестал ругаться и спрятал приказ в ящик стола. Сказал, что дает мне шанс исправиться. Если он тебя спросит…

– Я поняла. Буду тебе поддакивать, – улыбнулась Глория.

– Так вот… Оленин ведет себя по меньшей мере странно. Хотя думаю, он напуган, этим и обусловлено его поведение. Он ездит на работу в такси и таскает с собой большую дорожную сумку.

– Каждый раз?

– Я видел его с сумкой два раза, утром и вечером. У меня нет возможности следовать за ним повсюду. И так чудом время выкраиваю. Ценой нервов.

– У него есть машина?

– Конечно есть. Стоит в гараже. Доктор ее не берет. Наверное, с таксистом ему спокойнее.

– Сумка тяжелая?

Лавров хмыкнул и пожал плечами.

– Черт его знает. Наверное. Потому что оба раза ее нес водитель. Похоже, Оленин просит его подниматься в квартиру. Боится нападения.

– Ты выяснил, кто его избил?

– Кажется, да. Прочитаешь в отчете… Насчет Карташина с Моховым тоже.

– Кто такой Мохов?

– Приятель Карташина. Оказывается, он встречался с убитой Мариной Стешко, бывшей ассистенткой доктора. Там не все чисто. Мохов мог сам убить девушку, а теперь мстит Оленину за то, что Марина была в него влюблена… или между ними что-то намечалось.

– Тогда бы Оленин ее не увольнял.

– Скорее наоборот. Уволил, чтобы не грешить на работе. А Мохов не простил. В общем, старо как мир. Ревность, обида, зависть и прочий джентльменский набор.

– Запоздалая месть…

– В чужую душу не влезешь. Мохов парень ушлый, решил выждать, пока стихнет шумиха с расследованием, опера снимут наблюдение. Он не дурак за решетку попадать. Убил сначала изменницу, потом наказал ее хахаля. Одно меня смущает. К пропавшей Серковой он не имеет отношения. Так же, как и Карташин.

– Ты с ним познакомился?

– Да. Теперь они с Моховым – товарищи по несчастью. У Карташина возникла похожая ситуация. Он следит то ли за своей Симой, то ли за доктором – толком не поймешь. Но если пойдет по стопам Мохова, то отмаз у него уже готов. Маньяк убивает очередную жертву, а друзья-приятели как бы ни при чем. Стрелки переведут на Оленина – тем более он уже был под подозрением.

Глория пыталась собрать воедино все, что касалось Оленина и Симы, но натыкалась на «Танец семи вуалей». Он не вписывался в общую картину. Выбивался из логического ряда. Следовательно, именно в нем кроется разгадка.

– Сказка ложь, да в ней намек… – вспомнила она пушкинскую строчку.

– Ты о чем? О Шехерезаде, что ли? – по-своему понял ее Лавров. – Дескать, обманутый повелитель убивает девственниц после первой ночи? И кто это? Оленин? Извини, но он на царя никак не тянет.

– Почему же? В своей области Юрий Павлович занимает высокую ступень.

– Но не царский трон!

– Согласна…

– Может, поговорить с ним начистоту?

– Рано…

– Кабы поздно не оказалось.

– Ты проследи за ним. Тщательно.

– А Колбин? Он же меня поедом ест.

– С ним я разберусь. В крайнем случае пойдешь ко мне личным охранником, – засмеялась Глория. – Хуже тебе не будет.

– Спасибо. Хочешь, чтобы Санта добавил мне в супчик какой-нибудь отравы?

– Боишься его?

– Это провокация…

Глория опустила глаза, стала серьезной.

– Предупреди Симу, чтобы была осторожней. Танец на диске несет в себе смерть.

– Смерть? Чью? Только не говори, что пророка. Оленин – шарлатан, а не мессия.

– Не спеши клеить ему ярлык шарлатана. Он хороший психоаналитик.

– Ему самому лечиться пора.

Глория чувствовала, что между убийствами и танцем существует связь. Нити, которыми вытканы узоры судьбы, порой тянутся издалека. Туда не просто заглянуть.

– Сима считает тебя пациентом? – спросила она.

– Конечно.

– Значит, пришло время раскрыть себя. Ассистентке, а не доктору! Поговори с ней… может, всплывет что-нибудь интересное.

– Вряд ли девушка согласится молчать. Едва за мной закроется дверь, она тут же все доложит «душке» Оленину.

– Скажи, что конфиденциальность в ее интересах… Ты же у нас неотразимый красавец и дамский угодник.

– Она втрескалась в этого эскулапа по уши! – с досадой произнес начальник охраны.

– Придумай убедительный довод.

Лавров скорчил скептическую гримасу. Влюбленная барышня – это ходячая катастрофа.

– А влюбленный мужчина?

Глория каким-то образом поймала его мысль. И заставила покраснеть. Вероятно, он глупо выглядит. Именно это она имеет в виду. Черт…

– Ты подозреваешь Айгюль? – спросил он, чтобы сгладить неловкость.

– Не мешало бы ее найти…

– Как? Без настоящего имени, без адреса, даже без телефона?

– Возможно, она придет на сеанс.

– Ты говорила, что Айгюль уехала на отдых…

– Говорила. Но жизнь не стоит на месте. Не навек же она уехала? Я вообще сомневаюсь, что Айгюль покинула город. Она в Москве.

– Откуда такая уверенность?

– Чувствую.

«По поводу Оленина она не ошиблась, – подумал Лавров. – Не ошибается и сейчас. Айгюль неспроста оставила диск в приемной. У нее есть план, и она следует этому плану. Каким будет ее следующий шаг?»

– Она должна появиться, – сказала Глория, словно отвечая ему.

Свет лампы падал на ее лицо, как на картинах старых мастеров, делая каждую подробность, каждую линию будто очерченной огненной кистью. Лавров залюбовался. Глория могла бы послужить моделью для самого Рембрандта…

«Что мы все о других да о других? – чуть не вырвалось у него. – Разве у нас нет более важной темы для беседы?»

– Тебе идет красный цвет, – заметил он. – Это для гостя? Кстати, что за чудак к тебе прикатил? Он назвал себя джинном, или я ослышался?

– Это знакомый Агафона, – шепотом ответила она. – Я сама первый раз его вижу.

– Вы меня разводите… – недоверчиво ухмыльнулся Лавров.

– Зачем?

– От скуки.

Она промолчала, не считая нужным оправдываться.

– Судя по его тачке, он крутой перец, – не унимался начальник охраны. – Оригинал! Вырядился попугаем! В таком прикиде на цирковой арене показаться не стыдно. О хлебе насущном ему думать не приходится. Как и тебе. Вот вы другим мозги и парите.

– Не люблю жаргона…

– Уши режет? С каких пор?

– С недавних. В моей жизни кое-что изменилось, если ты заметил.

– Еще бы не заметить! – все сильнее распалялся Лавров.

Он не понимал, что его больше взбесило – глупый розыгрыш богатых бездельников или собственная зависимость от этой женщины, которая использует его самым беззастенчивым образом. Позволяет себе потешаться над ним.

– Тише, – прошептала она, указывая на дверь. – У него тонкий слух…

Глава 17

Москва

– Еще двойной виски, – сказал Мохов официантке, уже плохо ворочая языком.

– Может, хватит? – рассердился Карташин. – У меня клуб, а не забегаловка. Напьешься, дебоширить начнешь. Иди отсюда! – прикрикнул он на официантку. – Вытаращилась!

Девушка послушно исчезла.

– Дрессируешь ты их, что ли? Как зверей, – осклабился Мохов.

– Не твое дело…

– Угораздило тебя засветиться, Олежек. Если бы не ты, сыскарь бы на нас нипочем не вышел.

– Ты тоже хорош! Отметелил доктора, и молчок. Почему мне не сказал?

– Зачем? Меньше знаешь – крепче спишь, братуха.

– Он мою машину засек у офиса Оленина. Не поленился, пробил номера.

– Ищейка! – отозвался Мохов. – У них нюх, как у борзых на дичь. Небось ты его ко мне и привел на хвосте.

– Я в разведшколе не обучался.

– А жаль… Интересно, кто его нанял?

– Ну не я же!

– Ясно, что не ты. Кому понадобилось пускать его по нашему следу?

– Почему именно по нашему? – напрягся Карташин.

– Может, ему доктор платит, чтобы он его охранял?

– Не похоже…

– Сима твоя не могла в ментовку стукануть?

– О чем? Она ничего не знает.

– А ей и знать не надо. Напугал ты ее, перестарался! Бабы – они трусихи…

– Сам же советовал нагнать страху.

– Ну, советовал… – мрачно признал Мохов. – Потому что дурак, блин.

Он покусывал губу, глядя на пустой бокал из-под виски. Музыканты играли блюз, и Мохов вспомнил, как они танцевали с Маринкой на дискотеке, как он прижимал к себе ее теплое тело… и ощущал стук ее сердца…

– Кто-то звонил Симе с угрозами, – сказал Карташин. – Она решила, что это я, набросилась на меня… чуть по морде не заехала.

– Кто? – очнулся Мохов.

– Сима! Ты не понял?

– Я не звонил…

– Ой, Моха, не выпендривайся. Мы оба лоханулись.

– Да не звонил я, мамой клянусь… Слушай, давай выпьем, а?

– Нет, Моха. Нам трезвые головы нужны.

– Вот ты не пил, а бредишь, – зло вымолвил тот. – Не звонил я твоей Симе! Доктору надавал по шее, не отрицаю. Захочу – еще раз надаю! Мариша в земле гниет, а он, собака, ходит, дышит, бабло зашибает, телок тискает… Я когда о нем думаю, зубы в порошок стираю. Он сдохнуть должен! Понимаешь? Я ему так и пожелал: «Сдохни!» Пусть каждый день просыпается и засыпает с этой мыслью.

– А ты расслабься… забей. Марину все равно не вернешь, а сам сядешь.

– Че ты меня лечишь, братуха?

– Как был ты дворовой шпаной, так и остался… – с досадой процедил Карташин.

– Ой-ей-ей! Барин нашелся! Забыл, откуда вышел?

Девушки у барной стойки оглядывались на них, хихикали. Громкая музыка заглушала слова, но Карташину казалось, что смеются именно над ним. Хозяин клуба, а позволяет какому-то алкашу оскорблять себя.

– Хватит, Моха. Я тебя раз предупредил, больше не стану. Вляпался на свою голову. Только под колпак попал сыскарю. Он теперь не слезет. Такая у них порода: вцепятся намертво, не оторвешь.

– Гляди, Олежка, не прогадай. Доктор твою Серафиму окрутит, пикнуть не успеешь. Она тебе еще до свадьбы рога наставит! Будешь рогатым женихом… гы-гы-гы-гы! – ехидно захохотал Мохов.

– Предлагаешь мне убить его?

– Я сказал, ты услышал.

– Ладно, разберусь… Ты не звони ей больше, не пугай. Она и без того вся на нервах. Издергалась. И меня издергала.

Они с Моховым словно состязались, доставая друг друга.

– Ты че… баран? – вызверился приятель. – Говорю же, не звонил!

– Сима врать не будет. Она не такая.

– А какая? Какая? Все они, бабы, одинаковые… Оленин их гипнотизирует, зуб даю! Они как зомби… сами к нему в постельку прыгают и ноги раздвигают. У него там в кабинете кушеточка мягкая, интимный полумрак, музычка. Может, твоя Сима уже…

Карташин ударил кулаком по столу, зазвенели блюдца, бокал подпрыгнул и завалился набок, но не разбился. Посуду для клуба закупали качественную, из крепкого стекла.

– Ты спроси ее, братуха, спала она с ним? Может, тогда сам захочешь придушить ее?

– Хватит! Заткнись, Моха! Добром прошу.

– А ты не проси! Я не подаю…

С этими словами Мохов тяжело поднялся со стула, выругался и, покачиваясь, зашагал к выходу…

* * *

Оленин на собственном опыте убедился, что великий человеческий ум – всего лишь «раб подсознательных импульсов». Гениальный Фрейд не ошибался.

Раз за разом просматривая танец на диске, Юрий Павлович ощущал себя загнанным в ловушку. Ему необходимо было встретиться с Айгюль, поговорить… добиться от нее правды любым способом. Да, доктор готов был и на это. Она вынудила его.

Внутренний жар, непреодолимое возбуждение изматывали его настолько, что даже страх перед нападением притупился. Казалось, он больше не боялся оказаться лицом к лицу с неведомым врагом. Нечто гораздо более страшное уготовила ему судьба.

Как показывала практика, значимую проблему побеждает еще более значимая. Если сломал руку, забываешь о занозе под ногтем. По крайней мере на время.

Так произошло и с Олениным.

– Дай мне тетрадь посещений… – потребовал он у Симы.

Пробежавшись по записям, он поднял глаза на ассистентку, которая сидела ни жива ни мертва.

– Ну, когда Айгюль записалась на следующий сеанс? Я не нашел.

– Она не записывалась…

– Как?

Сима незаметно отодвинула зеркальце и накрыла листом бумаги. Попадись оно сейчас доктору под горячую руку – уволит. Вон, побелел весь, пальцы дрожат. Он сам нуждается в релаксационной терапии.

– Айгюль сообщила, что уезжает на отдых, просила передать вам диск… и все.

– Она не уведомила, когда вернется?

– Нет…

– Ты обязана была ее спросить! У меня запись на полгода вперед! – бушевал Оленин. – Я должен легу… регулировать посещения… Я должен быть в курсе…

От досады он с трудом выговаривал слова и еще больше злился. При этом доктор пытался сохранять присущую образу психоаналитика невозмутимость. Двойное усилие истощило его. Он рухнул на стул и тяжело задышал.

– Дай воды…

Сима вскочила, метнулась к графину и подала ему стакан с водой. Он сделал глоток, закашлялся.

– Убери это…

Она поспешно убрала стакан, с тревогой вглядываясь в его лицо, искаженное гримасой мученика.

– Вам плохо?

– Цыц! Девчонка! – глухо рявкнул Оленин. – Распустилась совсем! Сидит, прихорашивается… ногти красит… Почему не ведешь записи, как положено?

– Я веду…

– Ведет она!

У Оленина заныло сердце. Он сцепил зубы, ожидая, пока отпустит спазм. Не хватало свалиться с сердечным приступом.

Сима испуганно наблюдала за ним. Их аптечка была укомплектована полным набором средств, необходимых для оказания первой помощи.

– Может, вам капель выпить? – робко предложила девушка. – Я накапаю?

– Молчи…

Она обиженно поджала губы и села напротив, готовая в любой момент броситься на выручку. Лицо доктора медленно обретало прежние краски, складки разглаживались.

– Фу-ууу… – выдохнул он, ощущая облегчение.

Последние два года дались ему тяжело. Неприятности с законом, адвокаты, которые опустошили его кошелек, сложные случаи на работе, постоянная нервотрепка, теперь еще избиение и фокусы Айгюль… одно к одному. Так и до больничной койки недалеко.

Он медленно дышал, прислушиваясь к боли в груди. Проходит…

– Кто у нас следующий?

– Госпожа Правкина. Но она не придет. У нее осложнения после гриппа.

Очень кстати образовалось «окно» между сеансами. Он сможет отдохнуть, прилечь на кушетку, забыться.

– Хорошо. – Оленин подумал и удовлетворенно повторил, уже с новым смыслом: – Хорошо.

Он помассировал область сердца, поднялся и осторожно сделал пару шагов.

– Хорошо…

С этим словом он скрылся в кабинете. Сима замерла, прислушиваясь. За дверью царила тишина. Только сейчас девушка заметила, что не успевший подсохнуть лак на ногтях смазался. Откуда Юрий Павлович узнал?.. Запах! Он почувствовал запах растворителя и…

Слезы досады навернулись на глаза ассистентки. Опять прокололась. На сей раз пронесло, но Оленин жутко злопамятный. Он оклемается и припомнит ей очередную оплошность.

«Сама виновата, – корила себя девушка. – Надо дома краситься. Или вообще обходиться без маникюра…»

Самокритику сменили ревнивые мысли. Ишь как он переживает из-за Айгюль. Аж за сердце схватился! Ждет не дождется, когда она придет на сеанс. Небось из-за Правкиной так не расстроился. Даже обрадовался, что ее не будет.

Сима плеснула воды из графина теперь уже себе, продолжая прислушиваться к тишине в кабинете.

Вдруг дверь распахнулась, из кабинета вихрем вылетел Оленин, как будто не держался десять минут назад за сердце, – сорвал с вешалки куртку и был таков.

Сима прилипла к окну, пытаясь разглядеть, что происходит на улице. Между домов лежала мгла, туман каплями оседал на стекле. Прохожие казались тенями, скользящими в белесой мути.

У девушки разболелась голова. От волнения, от огорчения за доктора и за себя. Куда он побежал, зачем? Она достала таблетку аспирина и проглотила, запивая тепловатой водой. На краю стакана остался след от помады. Сима сразу побежала мыть – если доктор увидит помаду, сделает выговор. Тут она сообразила, что Оленин не вызвал такси, как он обычно делал, покидая офис, и не взял с собой сумки.

Симу одолело любопытство. Она подергала дверь в кабинет.

– Закрыто, блин! Ой…

Юрий Павлович терпеть не мог подобных словечек. Она хлопнула себя по губам и вдруг услышала, как звонит колокольчик у входной двери. Неужели доктор вернулся? Отчего-то Симу обуял страх…

Глава 18

Петербург, декабрь 1908 года

Саломея сбрасывала с себя покров за покровом – они падали к ее длинным белым ногам, словно лепестки тропического цветка. Публика в зале затаила дыхание, предвкушая последнее откровение этой изнеженной, изысканной танцовщицы…

Волны амбры и мускуса плыли по залу, завороженному небывалым зрелищем.

– И слепой прозрел бы, чтобы увидеть ее… – возбужденно шептал Самойлович на ухо Оленину. – Девичья, почти детская грудь… длинные руки, тонкие ляжки! А волосы… ты когда-нибудь целовал женщину с золотыми волосами?

– Это блестящая пудра… – донеслось до графа.

Он взмок от жгучего любопытства и страстной истомы. Каждый его нерв резонировал в такт движениям Иды-Саломеи. Горячий шепот приятеля обжигал его кожу. В крови разливался болезненный жар.

С последним аккордом Ида замерла совершенно нагая… в кроваво-красных бусах, в ореоле сияющих волос, в невероятной изломанной позе. Пауза… тишина… наполненная обертонами смолкших виолончелей…

И взрыв. Неудержимый восторг. Неистовство. От грома оваций, казалось, рухнут с потолка тяжелые люстры.

Оленин аплодировал вместе с публикой, до боли в ладонях, до полного их онемения. Кричал до хрипоты: «Браво! Браво! Бис!» Это был всеобщий экстаз, всеобщее безумие. Глаза застилали слезы, губы хватали воздух, чтобы разразиться исступленными криками… сотни голосов сливались в рев и гул…

Пошатываясь, словно пьяный, Оленин начал пробираться к выходу. Он понимал – еще немного, и сердце не выдержит, нервы сдадут. Самойлович двигался рядом, шумно дыша. Они вышли в безветренную ледяную ночь. Тихо падал снег, вдоль улицы в ожидании пассажиров стояли пролетки, извозчики дремали, на их спинах и шапках образовались белые пятна снега.

Граф боролся со зверем внутри. Тот в бешенстве и необузданности алкал крови – все равно чьей, – лишь бы утолить жажду мести. Кому? За что? – об этом не думалось. Во всех своих бедах Оленин винил женщин: беззаботную охотницу за удовольствиями жену, ворвавшуюся в его жизнь Иду. Они обе навалились на него, зажали в тиски…

Так было всегда, еще до начала времен. Ева погубила Адама. Своим проклятым любопытством, своей распущенностью.

– Из-за нее мы потеряли рай! – воскликнул он в горячке.

– Ты о ком?

Оленин, не отвечая, шагал вперед, не замечая холода. Его шуба была распахнута, голова непокрыта.

– Эк тебя корежит, дружище, – ухмыльнулся Самойлович. – Задело за живое?

– Саломея погубила не только пророка… она погубила всех… Ирода… свою мать Иродиаду… себя…

– Поедем? – дернул его за рукав Самойлович.

– Оставь меня… я пройдусь…

Его лоб пылал, сердце колотилось, мысли путались.

– Помилуй, граф, простынешь, а мне потом отвечай перед твоей Эммой…

Оленин не помнил, как оказался дома. Лицо жены казалось кривым, расплывшимся и лоснистым. Она не ожидала гостей и смутилась, представ перед Самойловичем в домашнем платье, без прически. После изумительной, тонкой красоты Иды Рубинштейн смотреть на нее было противно. Оленина чуть не стошнило.

Зато гость вовсю любезничал с растерянной и оттого неловкой хозяйкой.

– Ты плут, Оленин! Скрывать от меня такую прелесть! Такую милую, очаровательную графинюшку! Ты преступник, мой друг!

Кажется, он открыто флиртовал с Эммой, но Оленину было плевать. Он думал только об Иде… Толстушка-жена с ее пошлыми кудряшками и купеческим румянцем выводила его из себя.

Однако Самойловича ничуть не коробили ужимки Эммы. Он слушал ее глупый лепет, жеманное хихиканье… и рассыпался в комплиментах.

– Подай водки! – приказал граф сонному лакею.

Он упился вусмерть, в одиночку опустошая рюмку за рюмкой. Самойлович отказался от угощения, развлекаясь обществом Эммы. Что нашептывал он в ее розовые, пахнущие лавандовой водой ушки? Бог весть…

В пьяном бреду приятель казался Оленину монстром. Из его ноздрей как будто шел дым, черные кудри клубились на голове, скрывая острые рожки, из-под усов выглядывал зловещий оскал.

«Это посланец Иды! – дошло наконец до графа. – Ее слуга! Он явился искушать меня…»

В чем заключалось это искушение, Оленин не знал. Он страшно, нечеловечески устал. Зверь внутри него захмелел, свернулся и уснул. Веки графа смежились, голова склонилась…

– Ему плохо! – испугалась жена.

– Ему хорошо… – посмеивался Самойлович.

Отставного офицера терзала невыносимая скука в чопорном аристократическом Петербурге. Сырые туманы наводили на него тоску, по ночам болела рана. Почему бы не позабавиться, когда подвернулся случай? Почему бы не пощекотать самолюбие напыщенного графа? Выгодно женился и почивает на лаврах…

Самойлович как бы невзначай скользнул ласкающим жестом по открытому плечику Эммы. Ее глаза подернулись влагой. Она отстранилась, залившись краской. В вырезе ее платья соблазнительно вздымались полукружья грудей.

Небось Оленин не балует жену нежностью и давно не испытывает к ней страсти. Супружеский долг убивает любовь, как стальная игла – трепетную бабочку. Та уже не взлетит…

– Он вас не стоит, Эмма, – заговорил Самойлович, касаясь губами ее уха. – Вы дивная роза, а граф – ленивый садовник…

Его рука потянулась к колену молодой женщины. Какое же оно теплое, гладкое и круглое… не то что у Иды…

Ида угловата, остроконечна, подобна неумолимому клинку. Ее не вырвешь из сердца. Такие, как она, не греют – сжигают дотла. Однако отставной офицер не собирался превращаться в угли. Он заглянул в лицо смерти и постиг мимолетную прелесть бытия, где каждое мгновение сулит пиршество если не для духа, то для тела. И упускать сии дары – безмерная глупость.

Эмма задрожала. Она должна была бы встать и положить конец этакой непозволительной вольности. Но ее что-то останавливало. Медленная истома просыпалась в ее венах вместе с тайным желанием наказать Оленина за его холодность и пренебрежение. За его скупость, в конце концов…

Пальцы Самойловича проникли под ее юбку и наслаждались шелковистой мягкостью бедер. То, что при этом присутствовал муж, только подогревало его. Он ощутил неудержимое вожделение.

Эмма вскрикнула – он отступил, понимая, что в любую минуту может войти лакей или горничная. Его страсть вскипела, взбурлила и ударила в голову.

– Оленин изменяет вам… тебе… – шептал он Эмме, сильнее прижимаясь к ней. – Он влюблен в скандальную танцовщицу, Иду Рубинштейн. Без ума от нее. Она ужасная женщина, жестокая и ненасытная. Она высасывает кровь из мужчин… питается их силой… лишает рассудка…

Эмма задыхалась в его объятиях, молча пытаясь вырваться. Она смотрела на графа и понимала, что тот спит, пьяный и безразличный к ней. Закричи она сейчас, разбуди его… сама же и окажется виноватой. Мол, допустила позор и прелюбодеяние на глазах у мужа. Поди доказывай, что ничего не было…

– Оленин дошел до того, что спит с горничными, – нашептывал ей змей-искуситель. – Он заставляет их одеваться в восточные шаровары, украшать волосы перьями… Он воображает, что ласкает Иду, совокупляется с Саломеей…

Эмма ощутила, как сползает с плеч лиф ее платья, и потеряла волю к сопротивлению. Рука гостя скользнула по ее груди, рванула дорогие кружева… крепкая мужская ладонь легла на ее рот. Оказавшись притиснутой к спинке дивана, графиня более не отбивалась. Она покорилась своей участи…

Москва. Наше время

– Так вы не пациент? – удивленно протянула Сима, глядя на Лаврова.

– И пациент тоже…

– Значит, вы помогаете… – она хотела сказать «колдунье», но прикусила язык.

– Я помощник, – кивнул начальник охраны.

Столь обтекаемое объяснение, тем не менее, удовлетворило девушку.

Лавров успел узнать, что доктор куда-то вышел, и посвятил Симу в сокровенный смысл «Танца семи вуалей» – то бишь рассказал ей историю Саломеи, царя Ирода и пророка. Она слушала, бледнея и краснея.

– Жуть какая… – вымолвила она, нервно поправляя воротник блузки.

Непонятно, относилось это к юной иудейской принцессе, коварной Айгюль или к самому посетителю.

– Ваша Айгюль не так проста, – добавил начальник охраны. – У нее извращенное воображение. Трудно представить, на что она способна.

– Сюда простые не ходят, – прошептала Сима. – Я ее боюсь! Юрий Павлович сам не свой из-за нее. Как услышал, что она на сеансы не записалась, у него с сердцем плохо стало.

– С сердцем? Это уже серьезно…

– Вы тоже так считаете?

Девушка поглядывала на входную дверь. Она опасалась, что доктор неожиданно вернется и застанет ее за болтовней с посторонним мужчиной. Впрочем, этот молодой человек – не совсем посторонний, он пациент.

– И еще мне кто-то звонил, – тем же взволнованным шепотом сообщила она. – Голос был незнакомый…

– Мужской или женский?

– Мужской… искаженный. Он сказал: «Я твой ангел-хранитель… или твоя смерть. Выбирай…» У меня от страха челюсти свело! Но потом я сообразила, что это проделки Карташина, моего ухажера.

– Он признался?

– Нет, что вы! Раскричался… все отрицал.

– Вы ему поверили?

– Не совсем… Он ревнует меня к Юрию Павловичу и придумывает всякую чушь, лишь бы я испугалась и уволилась. Тогда он возьмет меня официанткой в свой клуб и будет командовать. А я уверена: доктор не убийца. Он… добрый человек. Строгий, но добрый…

– Вы действительно уверены?

Девушка смутилась и отвела глаза.

– После симпозиума Юрия Павловича будто подменили. Он стал раздражительным, начал запирать кабинет и… носить с собой большую сумку.

– Это кажется вам подозрительным?

– Раньше такого не было…

В приемной горел свет, хотя стрелки часов показывали обеденное время. На улице сгустились тучи, потемнело, как вечером. В стекла ударили первые капли дождя.

– Доктор ушел обедать? – спросил Лавров.

– Не знаю. Не похоже… Обычно он приносит еду с собой и разогревает в микроволновке. Какое-нибудь мясо, бутерброды, чай. У нас плотный график… а поход в кафе занимает много времени. К тому же Юрий Павлович любит домашнюю еду.

– Кто ему готовит?

– Сам. Он все умеет…

«Старый холостяк, – подумал начальник охраны. – Почти как я. Я тоже все делаю сам».

– Должен поставить вас в известность, Сима, что Оленин не отлучался из Москвы. Про симпозиум он солгал. Хотел скрыть факт избиения.

Девушка отшатнулась и ойкнула с обескураженным видом:

– Его… избили? Кто? Надеюсь, не Олег? Боже! Если это он… как он посмел? Скотина! Я ему покажу! Идиот! Боже, какой идиот! Придурок… Что мне с ним делать?

– Полагаю, Карташин не имеет к этому отношения.

У Симы отлегло от сердца. Но она все еще сомневалась в словах Лаврова.

– Откуда вы узнали, что…

– Это моя работа.

– Да-да…

Было видно, как в прелестной головке Симы идет мыслительный процесс. Ее лоб наморщился, губы подрагивали.

– Избили… какой ужас! Его могли убить… – пробормотала она и без всякого перехода спросила: – Зачем Айгюль записала этот ужасный танец? Она хочет… смерти доктора?

– Не думаю.

Лавров покривил душой. Именно так он и думал. Танец Саломеи – плод больного сознания, который содержит угрозу. Кто-то должен поплатиться головой.

– Она хочет заполучить его голову! – выпалила Сима. – Дудки! Юрий Павлович не дурак…

– Айгюль замужем? У нее есть мужчина? Любовник? – Понятия не имею… Должно быть, есть. Она красивая. Вы видели танец? Конечно, видели. – Девушка сама ответила на свой вопрос. – Это нарушение врачебной тайны. Я не должна была показывать диск никому.

– Когда речь идет о жизни и смерти, тайны неуместны.

– Вы правы. Но вы же не расскажете доктору, что я…

– Обещаю вам, Сима, он ничего не узнает, – заверил ее Лавров. – Со своей стороны вы тоже не должны говорить ему о нашей беседе. Хорошо?

Она подавленно кивнула. Собственная вина выросла в ее представлении до ужасающих размеров. А доктор казался жертвой ее ревности и неразделенной любви.

– Любовь ужасное чувство, – едва слышно вымолвила Сима. – Оно толкает человека на преступление…

– Вы любите Оленина?

– Иногда мне кажется, что да…

– А иногда?

– Я его ненавижу и хочу убить!

– Тогда вы можете понять других женщин…

– Айгюль? Вы ее имеете в виду? Она больна! Иначе нельзя объяснить ее выходку… Устроить шоу с раздеванием, да еще записать на диск и принести сюда…

– У каждого свой способ выражения чувств. Айгюль занимается танцами? Ее движения довольно профессиональны.

Сима пожала плечами. Ее пшеничная копна растрепалась, что делало ассистентку еще привлекательнее. Лавров вдруг представил ее мертвую запрокинутую голову, тусклые пряди волос, синюю борозду на шее…

– Вы тоже заметили? Она танцует как богиня. А я не умею… В детстве меня водили в балетный кружок, но я бросила. Мне казалось скучным бесконечно повторять одно и то же па… а потом по ночам жутко болят кости.

Лавров слушал вполуха, прикидывая, сколько времени понадобится, чтобы обойти танцевальные коллективы Москвы, театры, учебные заведения…

Глория не выразила энтузиазма по сему поводу. «Это бесполезно, – сказала она. – Напрасный труд. Мне кажется, Айгюль если и выступала на сцене, то давно оставила. „Танец семи вуалей“ она подготовила специально для доктора».

«Может, скажешь зачем?»

«Пока не скажу…»

– Давайте вернемся к тому телефонному звонку, Сима, – спохватился он. – Звонили вам на мобильный? – На рабочий.

Бесполезно было спрашивать, кто знал номер приемной психоаналитика. Прорва людей. Пациенты, их родственники, знакомые, коллеги… кто угодно.

– Номер определился?

– Кажется, да… но я не помню…

– Вероятно, он записался?

– По идее, да. Он сохраняется какое-то время, потом автоматически удаляется. Думаю, тот человек звонил из уличного таксофона.

Лавров кивнул. Сима казалась здравомыслящей. В ее рассуждениях присутствовала логика, которой не хватало Глории. Та игнорировала факты и опиралась на собственные суждения.

– Звонить могла и женщина, – сказал он, глядя на ассистентку. – Нынешняя техника позволяет любые превращения. У вас есть враги?

Он понимал, что задает глупый вопрос. Любой пациент мог затаить на Симу зло. Та же Айгюль. К Оленину обращаются люди с расшатанной психикой. Смешно ждать от них адекватного поведения.

– Я совсем запуталась…

Сима, чуть не плача, теребила воланы своей блузки. Лак на ее ногтях был смазан.

– Вам угрожает опасность, – выразительно произнес Лавров.

– Что же мне делать?

– Есть два варианта. Уволиться и немедленно уехать из Москвы. Куда-нибудь в провинцию, к родне.

– У нас нет родни в провинции. И я не хочу уезжать. Я не могу бросить Юрия Павловича!

Ее голос сорвался, и она заплакала.

– Послушайте, вы засиживаетесь здесь допоздна, добираетесь одна домой… вам не страшно?

– За мной может приезжать Олег… он предлагал…

– Карташин?

– Да… только я не хочу, чтобы доктор подумал… будто между нами… что он…

«Она боится, как бы Оленин не приревновал ее к поклоннику, – сообразил Лавров и улыбнулся. – Дуреха. Рискует жизнью из-за такой безделицы. Правда, маньяк до сих пор не трогал работающих ассистенток – только после их увольнения. Но что ему стоит поменять тактику?»

– Вы довольно капризны, Сима. Не хотите то, не хотите это… а между тем за вами, возможно, охотится убийца.

Она пыталась собрать волю в кулак и казаться храброй. Но мелкая дрожь в пальцах выдавала ее страх.

– Ерунда. Юрий Павлович выделил мне деньги на такси. Сначала уезжает сам, потом я заканчиваю все дела в офисе, включаю сигнализацию, закрываю и еду домой.

– Так было и раньше?

– Нет… Иногда он сам подвозил меня до дома, на своей машине. Чаще я добиралась на троллейбусе. У нас тут остановка рядом.

– Когда этот порядок изменился?

– После симпозиума… хотя если вы говорите, что… Я думала, Юрий Павлович попал в аварию, поэтому не решается садиться за руль. Но если его избили…

Она бросала напряженные взгляды на часы на стене напротив ее стола.

– Значит, вы не хотите уезжать из города?

– Мне некуда ехать…

Девушка была права. Куда ехать и насколько? Навсегда?

– Тогда соблюдайте крайнюю осторожность.

– От смерти не убежишь…

Лавров говорил банальности, за которые испытывал неловкость. А что еще он мог посоветовать Симе? Искушать судьбу опасно, но и поддаваться панике не стоит.

– Я остаюсь с Юрием Павловичем, – заявила она, словно оставалась на тонущем корабле вместе с капитаном. – Что будет, то и будет.

– Запретить я вам не могу, – вздохнул Лавров. – Настаивать на чем-либо не имею права. Если вы согласитесь держать меня в курсе…

– Стучать на доктора? Ну уж нет!

– Почему сразу «стучать»? Возможно, вам или ему срочно понадобится помощь.

– Ему? – Сима покраснела от волнения. Этот аргумент возымел действие. – Ладно… Что мне придется делать?

– Вот моя визитка, – сказал Лавров, кладя на стол перед ней карточку с телефонным номером. – Позвоните в случае необходимости.

– Тут только номер…

– Правильно. Вы меня знаете, а другим знать не обязательно.

Девушка согласно кивала. Лавров сумел расположить ее к себе и вызвать доверие. По крайней мере, ей будет к кому обратиться в экстренной ситуации.

– Вам пора уходить, – заявила она. – Скоро придет пациентка на сеанс, и доктор вернется.

– Лучше, чтобы он меня здесь не видел.

Лавров поднялся и вежливо откланялся. Из офиса психоаналитика он отправился по адресу Ларисы Серковой…

Глава 19

Родители пропавшей девушки отчаялись отыскать свою дочь. Они жили в маленькой квартирке с проходными комнатами и старой мебелью. Все здесь выглядело обветшалым, как и сами хозяева. У Ларисы был еще старший брат, который женился и ушел к жене. Он не присутствовал при разговоре.

Лавров представился журналистом, ведущим собственное расследование об исчезновениях людей.

– Ларочка всегда была послушной, открытой. Она не могла сбежать с каким-нибудь парнем или уехать на заработки, не сказав нам ни слова, – заявил ее отец.

Он страдал одышкой, то и дело поправлял очки и болезненно морщился.

– У него суставы болят, – сообщила мать Ларисы, совершенно седая костлявая женщина с пергаментной кожей. – Никакие мази не помогают. А таблетки ему пить нельзя. У него язва.

Лавров чувствовал себя мучителем, который пришел бередить рану этих двух убитых горем супругов.

– Уже два года прошло, а от Ларочки ни слуху ни духу, – добавила Серкова. – Мы даже похоронить ее не можем, чтобы приходить на могилку…

Она не плакала. Видно, все слезы вылились, а сердце иссохло.

– Следователь нам сказал, что таких случаев много. Уходят люди из дому и не возвращаются. Мы уж и к экстрасенсам обращались, и к гадалкам разным. Никто нас не обнадежил. Выходит, нет нашей дочери в живых.

– В тот вечер Ларочка просто отправилась прогуляться, – пояснил отец. – Она любила вечерние прогулки. Ходила пешком, чтобы поддерживать себя в форме. Знаете, сейчас девушки помешаны на худобе. Вот и Ларочка постоянно сидела на диетах, худела. Думала, это поможет ей устроиться на хорошую работу. Может, ее похитили эти… торговцы живым товаром? Мы же смотрим телевизор, видим, что творится. Девушек вывозят за границу, продают в притоны и публичные дома…

– Петя! – перебила его жена. – Хватит терзать себя!

– Мы не для того ее растили, чтобы… чтобы…

Он начал задыхаться. Жена вскочила и побежала за лекарством, бросив укоризненный взгляд на Лаврова. Зачем, мол, вы пришли? Нам и без того несладко.

Тот виновато опустил глаза.

– Простите…

Серков принял таблетку, отдышался и махнул рукой – не обращайте внимания.

– Больно говорить об этом… а что делать? Если нашей дочери помочь нельзя, может, хоть другим польза будет.

– Какая польза? – горестно вздохнула Серкова. – Думаешь, кого-нибудь найдут?

Лавров хотел бы утешить их, но все слова казались ему пустыми и никчемными по сравнению с тем, что переживают эти люди.

– Лариса была ассистенткой у доктора Оленина, – напомнил он. – Почему он ее уволил?

– Он слишком много требовал от нее. Ларочка жаловалась на постоянные придирки, язвительные замечания, выговоры. Когда доктор объявил ей об увольнении, она сначала расстроилась… а потом даже обрадовалась. Уйти самой у нее духу бы не хватило, а так…

– Вы не связываете ее… исчезновение с Олениным?

– С ним? Нет…

– Он же известный человек, врач, не проходимец какой-нибудь, – поддакивал жене Серков. – Весь на виду. Зачем ему похищать Ларочку?

– Дочь не жаловалась вам на сексуальные домогательства со стороны доктора?

– Сексуальные домогательства? Нет…

– Мне кажется, Лара была чуточку влюблена в Оленина, – сказала Серкова. – Молодым девушкам свойственно увлекаться более старшими мужчинами. А он изводил ее упреками и в конце концов уволил.

– Ей вдвойне было обидно, – согласно кивал отец. – Она старалась как могла. Все равно не угодила. Оленин хорошо платил, но не это главное. Ларочке он нравился, жена права. Однако между ними ничего не было…

– Дочка всегда делилась со мной сердечными тайнами, – добавила Серкова. – Я знала обо всех ее влюбленностях. В том числе и про доктора. Я говорила, что Оленин ей не пара, что увлечение пройдет. Если бы Ларочка решилась на близость, она бы мне призналась.

– Значит, Оленин не делал попыток склонить ее к сексу?

– Думаю, нет. Наоборот… он выказывал полное равнодушие. Дочка не раз плакала из-за этого. Но потом смирилась. Поняла, что доктор не разделяет ее чувства. Это нормально. В молодости я тоже сохла по своему начальнику…

Серков не проявил интереса к признанию жены. Он давно перестал ее ревновать.

– После увольнения Оленин ни разу не звонил Ларисе? – спросил Лавров.

Серковы одинаково покачали головами.

– Если и так, дочка нам ни словом не обмолвилась…

– В ходе расследования была проведена проверка звонков на ее сотовый?

– Наверное… Уходя из дому, Лариса обычно брала телефон с собой. Так было и в тот раз. Телефон исчез вместе с ней. Мы звонили всю ночь и весь день… но она не отвечала.

«Проверка звонков, вероятно, ничего не дала», – подумал Лавров.

– Вы лично знакомы с Олениным?

– Его в чем-то подозревают? – удивился Серков. – К нам приходили по поводу убитой девушки… не помню, как ее звали…

– Марина Стешко?

– Да, кажется… Марина. Она тоже работала ассистенткой у доктора. Нам задавали разные вопросы… Из этого следует, что наша дочь… убита? Но тело Марины обнаружили…

– У нас еще есть надежда. Не отнимайте ее! – взмолилась мать Ларисы.

– Вы правы, вашу дочь никто не видел мертвой, – признал Лавров. – Скажите, у Ларисы был парень?

– За ней ухаживали молодые люди. Она очень красивая, – с гордостью произнес отец.

Гость сам имел возможность убедиться в этом. На полированном серванте с пыльными стеклами стоял портрет девушки – длинные светлые волосы, ясные, широко распахнутые глаза, летящая челка, белозубая улыбка.

– Я имею в виду, встречалась ли она с кем-то?

– Ей нравился Оленин…

– Женщинам часто нравится один, а встречаются они с другим… – вмешалась Серкова.

«Пример Симы – тому подтверждение, – отметил про себя Лавров. – Любовные игры можно вести одновременно с несколькими партнерами. Если не выгорит с одним, то хотя бы другой останется. Современные дамы порой умудряются строить любовные многоугольники. Практический подход берет верх над романтическими чувствами».

– …но Ларочка была однолюбкой, – закончила фразу мать девушки.

Серковы говорили о дочери в прошедшем времени, хотя продолжали надеяться.

Через унылые полосатые шторы в комнату проникал дневной свет. Чем ярче светило солнце, тем откровеннее проступало изо всех углов запустение. Красивой девушке наверняка хотелось вырваться из этих серых стен. Желание хорошо пожить вполне могло толкнуть Ларису в объятия Оленина…

«И что это тебе дает, Рома? – спросил себя начальник охраны. – Спали ассистентки с доктором или не спали – не принципиально. Важно, что с ними случалось потом. Ты ходишь по кругу».

– Вам знаком этот человек? – спросил он, показывая сделанное украдкой с мобильного телефона фото Карташина.

– Нет, – в один голос заявили Серковы.

– А этот?

Мохова несчастные родители тоже не признали.

– Можно мне осмотреть комнату Ларисы?

– Да, пожалуйста… – кивнул ее отец, поправляя очки. – Раньше они жили тут вместе с братом, а когда тот женился, спальня досталась дочери. В ее вещах уже копались криминалисты… ничего не нашли.

– Что они искали?

– Откуда нам знать? Что-нибудь… они сказали, так положено…

Беглый осмотр комнаты оказался столь же бессмысленным, как и беседа с Серковыми. Ни одной зацепки.

– У Ларисы был компьютер? – осведомился Лавров, выдвигая и задвигая ящики, пролистывая книги. Много литературы о вампирах, кулинарные рецепты, стопки глянцевых журналов, любовные романы.

– Был. Мы отдали его сыну.

– Понятно. Где ваша дочь любила прогуливаться?

Две книжки на полке стояли особняком: «Забытые истории московских улиц» и «Город призраков».

– Она бродила по улицам… разглядывала дома, витрины, прохожих. Ее привлекали старые уголки Москвы, где можно было помечтать, представить прошлую жизнь… бывших обитателей домов и квартир. Это было для нее чем-то вроде хобби. Ларочка и работу себе нашла на одной из таких улиц. Чтобы ходить пешком.

– Вы имеете в виду офис Оленина? – осенило начальника охраны.

– Ну да… Он открыл кабинет в одном из старых домов. Ларочка была в восторге, когда он согласился взять ее. Собственно, дочку привлекло сначала место, а потом уже доктор. Знаете, старые здания хранят чувства и мысли тех, кто там жил. Камни и стены тоже имеют память.

Лавров вспомнил тихие переулки, окружающие офис психоаналитика. Куда ни пойдешь, всюду веет прошлым. На ум приходят булгаковские герои…

Он недавно прочитал в какой-то газете, что в Москве существуют «параллельные улицы». Точь-в-точь похожие на нынешние, только в другом измерении. Отличить их можно по правой и левой стороне. Если дом, который должен стоять справа, оказывается слева – значит, вы попали в зазеркалье. Чушь, конечно же, но интересно…

Он, очевидно, слишком глубоко задумался.

– Что-то прояснили? – донеслись до него слова Серкова.

– Да, спасибо…

– Что же, если не секрет?

Лавров замялся.

– Можно, я возьму эту книгу? – попросил он вместо ответа. – «Город призраков». Хочу почитать.

Отец пропавшей девушки с недоумением уставился на него поверх очков.

– Берите…

Выйдя от Серковых, начальник охраны почему-то задумался не о призраках, а о Павлинове. Зачем тот приезжал в Черный Лог?

«С какой стати они с Глорией разыграли передо мной дурацкую сцену? – гадал Лавров. – Принимают меня за полного идиота?»

Начальник охраны не сомневался: Павлинов занимается темными делишками. Насквозь фальшивый и подозрительный тип. Чего стоит его ожерелье из золотых перстней!

«Не зря я решил проверить его номера!» – похвалил себя Лавров.

Товарищ из ГИБДД сообщил ему, что «Ниссан-Армада» Павлинова принадлежит директору коммерческого банка и числится в угоне…

Петербург, 1908 год

Пока Оленин где только возможно подкарауливал Иду в надежде поймать ее обволакивающий взгляд или томное мановение руки, Самойлович наносил тайные визиты его жене.

Эмма совершенно потеряла голову. Измученная презрительной холодностью и невниманием мужа, она окунулась в пучину преступной страсти. Продолжая любить графа, она, тем не менее, с мстительным удовольствием изменяла ему с другим, находя наслаждение в запретных ласках и разнузданном бесстыдстве любовника. Грешить так грешить! Раз муж не оценил по достоинству ее девичью непорочность, а затем супружеское целомудрие, пусть теперь пожинает плоды.

«Я досталась ему чистой и нетронутой, а он волочится за жалкими горничными и пошлыми плясуньями, которые раздеваются перед публикой», – думала она, лежа в пустой постели и прислушиваясь, не звякнет ли дверной колокольчик.

Она забыла, что сама же возвела Иду Рубинштейн на пьедестал, сделала кумиром. Теперь Эмма ненавидела ее и нашла в ней источник своих страданий. Законодательница мод, светская львица, эротическая танцовщица стала ее соперницей. А разве можно соперничать с Идой?

Частые отлучки Оленина, поздние возвращения «из клуба» или с «дружеских пирушек» подтверждали слова любовника. Граф поклоняется скандальной, стильной и элегантной даме, которая сорит деньгами и блистает в обществе. Блистает благодаря неслыханным непристойностям, вытворяемым ею на сцене.

Эмма, пораженная в самое сердце низкими предпочтениями графа, начала следить за ним и молоденькой Фросей, которая прислуживала ей. Если Самойлович не лгал насчет Рубинштейн, то не солгал и про горничных.

Упиваясь собственной обидой, уязвленная женщина находила горькую отраду в любовной связи с товарищем мужа. Понимая, что губит себя безвозвратно, Эмма все глубже и глубже погружалась в трясину порока.

Самойлович исподволь развивал в ней задатки уличной женщины, которые, как он считал, самой природой были заложены в каждой представительнице прекрасного пола. Он заставлял ее делать то, чего ни при каких обстоятельствах не посмел бы потребовать от Эммы супруг, и наслаждался ее унижением.

Графиня перестала ходить в церковь, ибо ей казалось, что священник, церковные служки, певчие, прихожане и даже нищие на паперти видят ее насквозь, что ее грех проступает на ней подобно несмываемой грязи, которой она запятнала себя. Святые угодники с золоченых образов будто укоряли ее за измену человеку, с которым она стояла под венцом и которому клялась перед Богом. Устрашающие картины ада разверзались перед ней, но при всем том она не могла отказаться от встреч с Самойловичем, который совершенно сломил и развратил ее. Более всего пугали Эмму ужасные мысли, от коих она не могла избавиться ни наяву, ни во сне, ни в храме…

Она перестала исповедоваться… боясь признаться в том, что решилась на блуд вопреки нравственной чистоте, которую прививали ей воспитатели. Ее душа разделилась надвое: одна Эмма отдавалась неприличной похоти, другая стенала и молила о пощаде. К кому обращалась она и желала ли на самом деле того, о чем просила?

Неверная жена обвиняла в своем падении извращенную мораль, Иду Рубинштейн, сластолюбивого мужа, безжалостного любовника, распущенную горничную – кого угодно, кроме себя. Они все ополчились против Эммы, жаждали ее позора, ее гибели…

Графиня не смела поднять глаза на «обожаемого Сашеньку», тогда как тот принимал ее поведение за ревность и недовольство. Избегая объяснений, граф отмалчивался, запирался у себя в кабинете, куда перебрался из супружеской спальни, пил и проваливался в горячечный хмельной сон. Самойлович принес ему расшитые бисером шаровары и розовый тюрбан с пером, заверив, что выкрал их у Иды ради друга.

– От нее не убудет, – заявил он Оленину. – У нее шкафы ломятся от одежды и театральных костюмов. Ей шьют по эскизам самого Бакста[14]. Он не отходит от Иды. Но между ними ничего нет…

– Совсем ничего?

– Платоническая любовь, мой друг…

Оленин не верил в платоническую любовь:

– Ты украл ее вещи, Самойлович? Ты вор!

Отставной офицер самодовольно улыбался без тени протеста. Он гордился своей ловкостью. Шаровары из тончайшего шелка лежали на стуле, словно пестрое облако. Тюрбан казался гигантским цветком розы, в котором торчало перо. Восхитительный запах пудры и парижских духов исходил от этих волшебных вещей. Оставшись один, Оленин зарылся в них лицом и отдался эротическим грезам…

– Ты перестал спать с женой? – на следующий день осведомился Самойлович. – Это зря, дружище. Поверь мне, женщины – коварные существа. Она быстро найдет тебе замену!

– Кто? Эмма?

Оленин расхохотался, не допуская и мысли об измене жены. Эмма не способна завести любовника. Она слишком робка и скована в постели, снять с нее ночную рубашку – целая процедура. А чтобы оставить горящую свечу в спальне – и речи быть не может. Подобную стыдливость может терпеть только законный супруг.

– Ну-ну… – задорно подмигнул ему приятель и подкрутил ус. – А не приударить ли тебе за Фросей, братец? По-моему, отменно хороша… и горазда строить глазки…

– Фрося? – удивился граф. – Вот уж об ком не думал. Она еще девица, кажется.

– Вот именно, что кажется! – снова подмигнул отставной офицер. – Попроси ее примерить шаровары и тюрбан. У нее не такие длинные ноги, как у Иды, зато грудь маленькая и талия хоть куда…

Самойлович подал идею, которая сама никогда бы не пришла в голову Оленину. Заставить служанку одеться одалиской! Представить, что на ее месте – потрясающая, неповторимая Ида…

– Она не согласится, – огорченно вымолвил граф. – Стеснительна больно…

– Так ты денег посули, не скупись, – подначивал Самойлович, предвкушая, какая пойдет потеха. – Фрося за деньги что хочешь сделает!

– Брось… – отмахнулся Оленин. – Я просить не стану.

Но идея поселилась в его уме, засверкала разными гранями. Фрося и правда высокая, стройная девушка, черноволосая, тонкая в талии – не в пример Эмме, которая раздобрела на пирогах и блинах со сметаной.

«Отчего бы не попробовать? – против воли подумал граф, увлекаясь воображаемыми картинами. – Фросю придется уламывать… ну да справлюсь как-нибудь. Ей деньги нужны. Она за приличную сумму не только шаровары – конскую упряжь наденет…»

Какие смешные мелочи порой решают судьбу человека! Эмма страдала, Оленин мучился, Самойлович развлекался… а кто-то должен был заплатить жизнью за эти страдания, мучения и забавы. Комедия грозила перейти в драму…

Глава 20

Москва. Наше время

Подружка Насти Яроцкой не сообщила Лаврову ничего нового. Они с Настей обе родом из поселка под Саратовом, в Москву их вызвала общая знакомая, обещала помочь с устройством на работу.

– Настя окончила медучилище, а я повар. Она одна ехать в большой город боялась, уговорила меня. И квартиру вдвоем снимать дешевле.

Начальник охраны кивал головой, глядя на испачканные мукой руки девушки. В зале пиццерии, где они разговаривали, пахло острым перцем и сыром.

– К Оленину ваша подруга устроилась сама?

– К психиатру, что ли?

– К психоаналитику…

– Ну да. Ей попалось на глаза объявление. Она прошла собеседование, и ее взяли на испытательный срок. Здесь везде так. Я ей завидовала, – призналась девушка. – Настьке всегда везло. Приехала и почти сразу нашла работу по профессии. А меня знакомая едва пристроила посудомойкой в привокзальной кафешке. Потом я попросилась в официантки. А теперь вот помощник повара в пиццерии. Платят немного, зато можно поесть и с собой дают кое-какие продукты.

– А Настя сколько получала?

– Побольше меня. Она красивая… блондинка, ноги от подмышек. Красивых охотнее берут. Хоть официантками, хоть секретаршами.

– Почему же она уволилась с такого выгодного места? – Ей босс попался вредный. Изгалялся, как только мог. То Настя одета не так, то прическа не годится, то говорит неправильно. Придира страшный! Настя плакала от него, но терпела. Жалко было терять работу. А потом он сам ее выгнал.

– За что?

Девушка пожала худыми плечиками.

– Из вредности. Паршивый человек оказался. Но Настька везучая! Не успела моргнуть, как ей место в Италии подвернулось. Та же знакомая, что нас сюда вызвала, решила за границу махнуть на заработки. Позвонила оттуда, мол, требуется сиделка к больному старику. А Настя все же медик… Теперь я одна осталась, едва концы с концами свожу. Жду, может, и мне местечко найдется в Италии.

– Настя не говорила, Оленин не пытался за ней приударить?

– Не-а…

– А как она сама к нему относилась?

– Вы из полиции? – насторожилась девушка.

– Я веду частное расследование, – сказал Лавров. – Одна из ассистенток доктора пропала без вести, другую убили. Я пытаюсь выяснить, кто причастен к этим случаям.

– Настя жива, слава богу… она мне звонила на прошлой неделе. Мы с детства дружим. Росли вместе. Я по ней ужасно соскучилась…

Мимо них сновали официантки, разносили заказы. Почти все столики в зале были заняты.

– Вы извините, мне идти надо, – смутилась подруга Насти. – Надолго отлучаться нельзя. Повариха одна не управляется.

– Значит, между Олениным и Настей ничего не было?

– Пожалуй, он ей нравился, – поглядывая на дверь в кухню, сказала девушка. – Это понятно. Видный мужчина и при деньгах. К тому же врач. Настя просто помешана на медицине…

– Вы его видели?

– Оленина? Нет. Настя делилась… Она пыталась заигрывать с ним, но ничего не вышло.

– Почему?

– Может, он это… гей… – предположила девушка.

– Бывает и такое.

– Ой, я побегу! – встрепенулась она. – А то мне попадет…

Из пиццерии Лавров поехал к офису Оленина. Припарковался чуть в стороне и позвонил Симе по сотовому.

– Доктор у себя?

Она обрадовалась, услышав его голос:

– У него сеанс. Но потом будет «окно». Пациентка, которая должна прийти следующей, болеет. У нее воспаление легких.

Сима старалась говорить тихо, прикрывая рот ладошкой. Хоть Оленин и позаботился о звукоизоляции, осторожность не помешает. Не хватало, чтобы доктор уличил ее в наушничестве. Впрочем, она не сплетничает, а выполняет свой долг.

– Мне кажется, я видела Айгюль… – понизив голос, сообщила девушка. – Сегодня… когда выходила перекусить.

– Где вы ее видели?

– На улице… она стояла на остановке, как будто ждала кого-то.

– Вы не ошиблись?

– Вряд ли. Я узнала ее по красному пальто и пестрому платку на голове… это даже не платок, а огромная шаль. И фигура похожа.

– А лицо?

– Она не поворачивалась в мою сторону.

– Спасибо, Сима.

– Юрий Павлович, вероятно, опять уйдет, – поколебавшись, говорить или не говорить, добавила ассистентка. – Как только образовывается «окно», он отправляется на улицу. Раньше он редко выходил во время перерывов – отдыхал у себя в кабинете. Теперь он сам не свой, мечется, нервничает, ходит куда-то.

– Вы не знаете куда?

– Понятия не имею. Я боюсь за него. Айгюль неспроста объявилась…

– Думаете, она подкарауливает доктора?

– Что же еще ей здесь делать?

– Может, она живет поблизости…

Сима не разделила его скепсиса. В ее голосе звучал неподдельный страх.

«Уж если за кого и стоит переживать, так это за Айгюль», – чуть не ляпнул Лавров.

– Вы обещали помочь, – напомнила девушка.

– Я и не отказываюсь…

– Тогда присмотрите за доктором. Как бы с ним чего не случилось.

Ее просьба совпадала с намерением начальника охраны проследить за Олениным.

– Я попробую…

Лавров занял удобную наблюдательную позицию и достал коробку с бутербродами и термос. Колбин одолевал его звонками, пришлось поставить сотовый на беззвучный режим. Ох, и бесится же, наверное, глава компании, призывая на непокорного сотрудника громы небесные!..

На еду времени не хватало, приходилось перекусывать где удастся и чем бог пошлет. Лавров жевал, не спуская глаз с дверей, откуда мог выйти Оленин. Утолив голод, он почувствовал, как слипаются веки. Только бы не уснуть…

На город опускались прохладные сумерки.

Борясь с дремотой, Лавров старался обращать внимание на окружающие мелочи – и заметил много нового, привнесенного в уличный пейзаж весной. Снег растаял даже там, куда падала тень, черные деревья окутала зеленая дымка, лужи подсохли. Под арками проходных дворов лежал сиреневый сумрак.

Лавров вспомнил о книгах на полке пропавшей Ларисы Серковой. Наверное, она любила бродить по таким улочкам и переулкам, как эти. Выходила с работы и отправлялась гулять вдоль выкрашенных в бледные тона домов с белой лепниной над окнами, сворачивать в тихие переулки, вдыхать запахи большого города, полного романтических историй и тайн…

Он чуть не прозевал Оленина – тот выскочил из дверей, на ходу поправляя куртку. Респектабельный господин, который растерял свой лоск, попытался застегнуть замок, не получилось, оставил полы распахнутыми и устремился вперед, влившись в редкий поток прохожих.

Лаврову почудилось, или среди идущих по улице людей в самом деле мелькнуло красное пальто?

Он посидел еще немного, давая доктору форы, потом вышел из машины и неторопливо зашагал следом. Спина Оленина коричневым пятном маячила среди женских плащей и мужских курток. Доктор нырнул под облупленную после зимы арку, Лавров за ним.

Во дворах сквозь мокрую землю пробивалась трава и первые цветы. В разгар рабочего дня здесь было пусто. Пара припаркованных машин покрылась падающей с веток пыльцой. Одинокая мамаша с бледным лицом и красными от бессонных ночей глазами толкала впереди себя коляску. Ребенок хныкал, она наклонялась и что-то говорила ему уставшим голосом.

Лавров огляделся. Ни доктора, ни женщины в красном пальто он не увидел. Кружа между домами, он проклинал себя за нерасторопность. Наконец он решил присесть на скамейку и подумать. Было слышно, как шаркает метлой дворник. Из открытого окна первого этажа раздавались звуки фортепиано – кто-то разучивал гаммы.

Лавров подошел к дворнику и спросил, не видел ли тот женщины в красном пальто.

– Третьего дня видел… – неохотно сообщил тот. – И сегодня тоже… Красивая дамочка, но как будто не в себе.

– Она живет в этих домах?

Дворник перестал мести, запустил пятерню в курчавую бороду и покачал головой.

– Почем я знаю? Каждого жильца не упомнишь…

– А мужчина здесь не проходил? Приличного вида, в куртке из коричневой кожи?

– Какие-то проходили… А ты кто будешь? – спросил он Лаврова. – Частный сыщик?

– Вроде того.

– Ты вот тоже в куртке, – заметил дворник. – Курево есть?

Лавров на такой случай всегда имел в запасе пачку сигарет.

– Угощайся…

– Я возьму две папироски? – обрадовался дворник.

– Бери, бери…

– Мужик, о котором ты спрашиваешь, два раза тут пробегал… будто чумной. То ли ищет кого, то ли следит за кем…

– Сегодня пробегал?

– И сегодня тоже… прямо перед тобой, – сказал дворник, прикуривая от зажигалки Лаврова. – Туда свернул…

Он показал в тень между домами и с наслаждением затянулся.

– Сначала дамочка, потом он… Тебя наняли следить за ней?

Лавров кивнул, чтобы не придумывать других объяснений.

– Место тут нехорошее, – вдруг заявил дворник, пуская дым носом. – Худое место.

– Что значит «худое»?

– В эти дворы как-то ученые явились с приборами, измеряли что-то… с рамками ходили по подъездам. Говорят, в полнолуние сюда лучше не соваться. Нечисть тут водится.

– Какая нечисть?

– Ну, призраки… или как их там… Если зазеваешься, схватят и под землю уволокут! – весело доложил дворник. – С концами! Здесь человеку пропасть – раз плюнуть!

– И что, пропадали уже?

– Еще бы не пропадать! Тут дома старые, с дурной репутацией. Вон там, где окна с решетками, в прошлом веке купец жил с семьей – однажды их всех нашли повешенными. Мне бабка рассказывала, она пять лет как преставилась. Почитай, до девяноста дотянула. Я здешний, коренной. Жена выгнала, а коммунальщики мне комнату дали. Живу не тужу. Физический труд полезен для здоровья.

Дворник, несмотря на курение, правда выглядел здоровяком – рослый, румяный, с задорно блестящими глазами. Метла в его руках казалась игрушечной.

– Махай себе метлой, мозги не парь, и до ста годков доживешь, – сказал он Лаврову. – Главное, в полнолуние из дому ни ногой. Сиди и молись!

– Интересное местечко…

– А то! В другом доме, где сейчас ремонт, раньше бабенка одна зарезалась… не насмерть, а так… покончить с собой хотела. Муж у нее был благородных кровей, граф или князь… она ему изменяла с кутилой, гусаром… Граф их застал. И не стерпел, побил изменщицу. Она и зарезалась ему назло…

– Не насмерть же?

– Не насмерть, – подтвердил дворник. – Потом залетный хахаль девицу придушил, горничную ихнюю… Графа чуть не засудили. Чудом избежал каторги. Бросил все и уехал за границу… в Париж… Только и там ему житья не было…

Петербург, зима 1909 года

Подброшенная Самойловичем идея крепко засела в голове Оленина. Он украдкой наблюдал за горничной. Фрося все больше казалась ему похожей на Иду. Если одеть ее подобающим образом… причесать, накрасить, облить духами…

«Я схожу с ума, – ужасался граф, однако не в силах был освободиться от власти каких-то злых чар, навеянных приятелем. – Я дошел до опасной грани. Я могу незаметно перейти ее, и тогда…»

Что произойдет «за гранью» думать было страшно, и Оленин гнал от себя дурные мысли. По ночам он забывался беспокойным сном, где Саломея показывала на него пальцем и требовала у Верховного Владыки его голову…

Двое дюжих стражников с кожей цвета эбенового[15] дерева волокли его к плахе. Там ожидал палач с огромным топором. Острое лезвие молнией вспыхивало в лучах луны, и… граф просыпался, весь в испарине, дрожащий от ужаса.

Он звал горничную, пил принесенную ею воду большими глотками, закашливался и ощущал знакомое возбуждение – горячее, бурное, какового ни разу не испытывал, глядя на жену или прикасаясь к ней. Он совершенно остыл к Эмме… и загорелся страстью к другой женщине. Это была даже не Ида Рубинштейн. Это была Саломея – порочная и соблазнительная, воплощение неземного наслаждения и смертного греха…

Она брала в руки его отрубленную голову и прижималась к мертвым устам своими пылающими губами… нежными, как лепестки розы, и солеными, как кровь…

Оленин хватался за свой рот, вскрикивал и падал на подушки.

Сон и явь смешались в его сознании, помутненном болезненным вожделением. Его состояние походило на нервную лихорадку, которая истощала не столько тело, сколько душу.

Должно быть, Фрося – ниспосланное ему свыше спасение, думал он, проводя дни в полубреду. Вечерами его навещал Самойлович и делился новостями и городскими сплетнями.

– Говорят, Иду пригласил в свою балетную труппу сам Дягилев, – доверительно сообщил он Оленину. – Ей дали роль Зобеиды. Они ставят «Шехерезаду», чтобы повезти спектакль во Францию. Я слышал, во время репетиций Ида так вдохновляет участников, что мнимая оргия вот-вот разрешится настоящей. Одалиски и рабы чуть ли не совокупляются, подстегиваемые эротическими флюидами мадам Рубинштейн. Эта женщина – прожорлива, как языческая богиня Любви. Смотришь – и чувствуешь, как она заглатывает тебя с потрохами… а ты счастлив быть жертвой и содрогаешься в любовной агонии на ее дьявольском алтаре…

Самойлович хохотал, довольный произведенным впечатлением. Оленин же задыхался, молча кусал губы и отводил глаза. Боялся выдать свое отчаяние. Неужели Ида уедет в Париж? Бросит Петербург, светское общество, которое рукоплескало ей и охотно перемывало кости… будет блистать на парижской сцене…

«Я поеду за ней, – решился граф. – Поеду, чего бы мне это ни стоило! Черт с ними, с деньгами. Раздобуду где-нибудь. Опять заложу имение. Или сяду играть. Самойлович же выигрывает. Почему бы и мне не попытать счастья?»

В тот же вечер он застал Фросю в бельевой. Та усердно гладила платья хозяйки, когда в дверь заглянул Оленин. В каморке пахло углями и распаренной тканью.

– Ой, напугали, ваше сиятельство… – зарделась служанка.

– У меня к тебе дело. Нужно примерить пару вещей…

– Каких?

– Иди за мной, Ефросинья, – строго распорядился граф.

Горничная отставила в сторону утюг и послушно последовала за ним. Оленин привел ее в кабинет и указал на шаровары и тюрбан с пером.

– Вот наряд для домашнего спектакля. Мне нужно проверить, как сидит. По размеру ли сшили? Примерь-ка…

– Дак это ж… бесовская одежа! – всплеснула руками девушка. – Не буду я…

Она заупрямилась, граф принялся ее уламывать:

– Ты с хозяином не спорь, не то уволю и другую найму. Нынче прислугу многие рассчитывают. Вместо тебя любая согласится за такое жалованье пустяк какой-нибудь услужить. Разве я что-то особенное прошу? Просто примерить театральный костюм…

Фрося сдалась не сразу. Граф сунул ей в кармашек фартука две ассигнации, после чего она выдавила:

– Ладно, барин… только вы отвернитесь… или выйдите…

– Вот еще! Ты меня из собственного кабинета гонишь? Зайди за ширмы… Оденешься – скажешь.

Горничная юркнула за ширмы. Графу была видна ее голова и руки, когда она поднимала их, снимая платье и нижнюю сорочку. Он представил себе, какая она без одежды – тонкая, с нежной девичьей грудью и длинными белыми ногами… и его сердце быстро забилось. Если распустить ей косы и посыпать лицо густым слоем пудры… получится почти Ида. Хотя Фрося ростом не вышла и лоску никакого. Пахнет потом и щелоком, кожа на руках шершавая, рот обветренный. Никаких манер, шику. Девка и девка, прислуга…

– Барин! – крикнула она из-за ширмы. – Штаны насквозь светятся… и грудь прикрыть нечем. Я свой лиф оставлю…

– Так и быть, – согласился Оленин. – Готово, что ль? Выходи…

* * *

Между тем графиня Оленина сидела за столом в светлой, жарко натопленной гостиной родителей. Ужинали по-домашнему, своей семьей. Пили чай из самовара.

– Я велела кухарке твои любимые пирожки испечь, – улыбалась мать. – С вишневым вареньем.

У Эммы не было аппетита. Она волновалась. Любовник обещался поджидать ее в экипаже за углом, у булочной.

«Поедем ко мне, – шептал он, обдавая ее ароматом дорогих сигар. – Поглядишь, как я живу. У меня бояться некого! Камердинер туговат на ухо и спит так, что из пушки не разбудишь…»

«Боязно, – отнекивалась она. – А ну как маменька с папенькой хватятся?»

«Чего им хвататься? Скажешь, что домой тебе пора».

«А муж?»

«Он подумает, что ты у родителей загостилась…»

– Что-то ты бледная, дочка, – заметил отец. – И не ешь ничего. Здорова ли?

Эмма потупилась и не ответила. Горло перехватил спазм, подташнивало.

– Может, она в интересном положении? – захихикали сестры.

Графиня вспомнила, что давно не испытывала обычного женского недомогания, и залилась краской до корней волос. Сестрицы хитро переглядывались, толкая друг дружку локтями.

– Мне нездоровится… – выдавила она, отодвигая чашку. – Я, пожалуй, домой поеду…

Рука ее дрогнула, и чашка опрокинулась. По белоснежной скатерти расползалось желтое пятно. Эмма едва сдержала рвотный позыв и торопливо выскочила из-за стола, прижимая ладонь ко рту. Мать встала, чтобы помочь ей.

– Тебе нужно лечь.

– Не сейчас! Дома… – отказалась графиня и попросила проводить ее до передней.

Там она через силу оделась и стала прощаться.

– Может, останешься?

– Мне уже легче, – сцепив зубы, вымолвила Эмма.

На улице мело. Снег косо летел в темноте ночи, позолоченный желтыми отсветами из окон домов. Графиня отпустила извозчика и торопливо зашагала к булочной. Вздох облегчения вырвался у нее при виде Самойловича, который спешил навстречу.

– Эмма… я уже заждался!

– Мне дурно… тошнит и голова кружится, – пожаловалась она.

– Тогда все отменяется. Я отвезу тебя домой. Кстати, есть повод убедиться, что я не лгал тебе.

– Ты о чем?

– О твоем муже.

Эмма, подавленная своим нездоровьем, все еще не понимала его.

– Перед тем как ехать сюда, я мельком заглянул к Оленину, – сообщил Самойлович. – Он заперся вдвоем с горничной, как там бишь ее…

– Фрося, – подсказала графиня, глубоко дыша.

Она прислушивалась к спазму, который подступал к горлу. Не хватало, чтобы ее вырвало при любовнике. Холодный воздух подействовал благотворно, и Эмма успокоилась. Теперь до нее дошел смысл того, что говорил Самойлович.

– Граф непременно воспользуется твоим отсутствием для амурных делишек. Он тебе изменяет, и я докажу это! Не сегодня, так завтра.

– Я ни разу не заставала его вдвоем с прислугой…

– Он же не дурак, милая. При тебе он ведет себя паинькой, а стоит законной супруге уехать с визитами, как…

– Не верю! – вскричала Эмма, хотя семена подозрений, посеянные любовником, уже дали всходы.

– И не надо. Я практический человек, дорогая. Я привык полагаться на опыт, а не на теорию. Едем к вам, и бьюсь об заклад – мы застигнем голубков воркующими в постельке… Твой дражайший муженек ни в чем себе не отказывает, тогда как тебя терзают угрызения совести. Ты изводишь себя раскаянием, а он волочится за горничными. Граф женился по расчету. Ему нужны были деньги твоего отца, а вовсе не ты!

– Нет… – простонала Эмма, сгибаясь в приступе рвоты.

Кровь прихлынула к ее лицу, желудок свела судорога. Содержимое ужина рванулось наружу, прямо на снег, укатанный колесами экипажей.

Темнота и метель скрыли ее от глаз случайных прохожих. Но не от пристального взора любовника. Он достал платок и с брезгливой гримасой подал Эмме.

– Когда Оленин в последний раз наведывался в супружескую спальню? – спросил Самойлович, не щадя ее чувств.

Бедная женщина пошатнулась и схватилась за его руку.

– Давненько… – ответил за нее отставной офицер. – Как ты объяснишь ему свою «болезнь»?

Мысль о беременности, которая до сих пор не приходила Эмме в голову, вдруг молнией пронзила ее. Боже… только не это! Муж не станет слушать ее оправданий…

– Обвини его в измене, – подсказал Самойлович. – Первая! Уличи его в прелюбодеянии и потребуй…

Он чуть не вымолвил «сатисфакции», но вовремя вспомнил, что дуэль – чисто мужская прерогатива.

– Потребуй извинений… пригрози разъездом.

– Разъездом? Но…

– Поехали! Нельзя терять ни минуты!..

Глава 21

Москва. Наше время

Выслушав басни дворника про полнолуние и нечистую силу, Лавров двинулся дальше, все еще не теряя надежды догнать Оленина и проследить за ним. Доктор явно неспроста выскочил на улицу как ошпаренный, неспроста свернул в переулок…

Дворник сказал, что не раз видел его здесь. И даму в красном пальто. Они что-то затевают – она или он. Пациентка и ее психоаналитик.

Марина Стешко была убита больше года назад, Настя Яроцкая неожиданно уехала за границу – прошло время, и душегуб наверняка наметил новую жертву.

Размышляя на ходу, Лавров внимательно поглядывал по сторонам. Не покажется ли знакомая коричневая куртка, не мелькнет ли красный цвет?

– Как же я его упустил?

«Черт попутал, – съязвил внутренний критик. – Уж не полнолуние ли сегодня? Хотя до ночи еще далеко, но призраки уже озоруют вовсю. Заправски отвели тебе глаза!»

– Сегодня не мой день, – буркнул себе под нос начальник охраны. – С утра попался на зубы Колбину. Потом этот Павлинов…

«А что Павлинов? Чужую машину угнал? Всего-то делов?»

– Хорошо, если он только аферист и жулик, – возразил на это Лавров. – А вдруг он худое задумал? Против Глории? Она его кормит, поит, привечает. Небось и на ночлег оставила. Ей невдомек, что у гостя – камень за пазухой. Я не могу даже позвонить и предупредить ее! Связи нет.

«Там Санта. Он разберется, – захихикал внутренний критик. – У тебя была возможность отличиться, а ты ее проморгал. Так и прелестную вдовушку проморгаешь. Растяпа!»

Лавров шагал дворами и разговаривал сам с собой. Увидь его сейчас дворник, еще больше укрепился бы во мнении, что в аномальном месте с людьми странное творится. И всему виной – «темные силы». Они человека морочат, водят кругами, заставляют видеть невидимое и слышать несуществующее.

В какой-то момент начальник охраны сообразил, что его обступила полная тишина. Никаких звуков – ни шума машин, ни людских голосов, ни шарканья метлы. Дивный акустический эффект. Кусты и деревья застыли, словно очарованные колдовским заклинанием – не шелохнутся.

Лавров поднял голову – старые стены уходили вверх, над крышами плыли рваные облака… окна, пустые, словно мертвые глазницы, зияли чернотой. Не об этом ли доме говорил дворник? Вдоль здания тянулся деревянный строительный забор. Такие заборы ставят подрядчики вокруг объекта.

Что ж… не растерял Лавров интуицию опера: ноги сами принесли его куда надо. Чем не идеальное место для убийства? Вероятно, у заказчика либо конфликт с властями вышел, либо возникли проблемы с финансированием, вот и остановилось все до лучших времен. Судя по облупившейся краске, забор уже как минимум дважды перезимовал…

Лавров опомнился, когда заметил метнувшуюся слева тень. Это была женщина. Или мужчина? Он прижался спиной к доскам и замер. Судя по шагам, за забором кто-то крался, громко дыша.

«Никакой мистики, Рома! – потешался над ним критик. – У тебя просто уши заложило от злости. Потерять доктора в этих тихих дворах мог только профан. А ты претендуешь на профессионала. Теперь звук включился, можешь и ты включаться в преследование. Покажи, на что ты способен!»

Лавров выждал минуту, потом медленно двинулся к дырке в заборе. Выломанные снизу доски подались легко. Впереди по деревянному настилу в коридоре между стеной дома и забором бочком шагал… доктор Оленин. Он не оглядывался, не опасаясь слежки. Его привлекало нечто другое – и это был не Лавров. Доктор то вытягивал шею, то пригибался… словно пытался увидеть кого-то в пустоте за окнами, сам не желая быть замеченным.

«Где-то здесь прячется Айгюль! – осенило Лаврова. – Он ищет ее, чтобы убить…»

Оленин тем временем свернул за угол. Боясь снова потерять его, начальник охраны скользнул следом. Доктор не обратил на преследователя никакого внимания – он отрывал доску, чтобы проникнуть в подвальное помещение. Доска, видимо, держалась на одном гвозде, потому как Оленин от чрезмерного усилия чуть не свалился с ног. Но устоял… потоптался и сунул голову в образовавшуюся дыру.

Лавров представил себе затхлую сырую темноту заброшенного подвала. Под старыми домами часто находятся подземелья, полные мусора или залитые водой. Что он там надеется рассмотреть, этот безумный эскулап? Забившуюся в угол жертву, дрожащую от ужаса? Неужели он загнал бедную женщину в подвал и теперь…

Думать было некогда.

«Пока ты растекаешься мыслью по древу, он убьет ее, – гундосил критик. – Чтобы накинуть на шею человека удавку и затянуть, достаточно минуты!»

«А если я спугну его? – оправдывался Лавров. – Он насторожится и даст деру. Поймать его второй раз на горячем не удастся…»

Грохот в подвале и сдавленный возглас подстегнули Лаврова к действию. Он нырнул в ту же дыру, что и доктор. Тот каким-то образом потревожил кучу набросанного хлама, который посыпался. Свет косо падал вниз через оконный проем. В воздухе пахло гнилью, ржавчиной и тленом. Сладковатый душок разложения ни с чем не спутаешь.

Оленин попятился и вскрикнул, наткнувшись на своего преследователя.

– Вы?

В этом коротком слове прозвучало столько изумления, что Лавров замешкался. Валить злодея на грязный пол, крутить и вязать ему руки он не решился.

– Я… – сказал он, преграждая доктору путь к бегству.

– Что вы… как вы здесь… о-оказались?

Оленин выглядел обескураженным. Он машинально отряхивался и дергал головой. В его волосах застряла паутина.

– А вы?

– По… послушайте… вы… следили за мной?

Доктор смешался, понимая, что встреча произошла не случайно. Лавров, готовый к нападению, выразительно потянул носом.

– Чувствуете?

– Что? – Оленин сделал вид, что принюхивается, и судорожно кивнул. – Запах отвратительный…

– Падалью пахнет.

– Кошка, вероятно, сдохла… или собака…

Доктор пытался держаться, но это давалось ему с огромным трудом.

– Вы… видели ее? – робко спросил он, нарушая молчание.

– Кого? Дохлую кошку?

– Женщину…

– Мертвую?

– М-мою пациентку… – дрожащими губами вымолвил Оленин. – Она должна быть где-то тут… вот… взгляните…

Прерывисто дыша, он зачем-то показал Лаврову клочок шелкового платка.

– Это ее шаль… она зацепилась за гвоздь, и кусок оторвался…

– Кто зацепился? Какая шаль?

Начальник охраны прикидывался, и доктор это понял.

– Вы больны, – заявил он Лаврову. – У вас больное сознание. Оно и привело вас сюда.

– Я абсолютно здоров! – усмехнулся тот, делая маленький шаг вперед. – Дайте мне клочок ее шали… ну же! Где она?

– Я… вы… н-напрасно ревнуете… ее ко мне…

– Кого?

Лавров сделал еще шажок. Доктор оцепенел, он будто прирос к месту. Ему нестерпимо хотелось убежать, скрыться, но он не мог. Между ним и спасительным подвальным окном находился человек – пациент, который появился здесь неспроста.

«Он считает меня психом, – догадался начальник охраны. – Все верно. Кто-то из нас двоих – псих. Он думает, что это я…»

– Кто она вам?

– Айгюль? – рискнул назвать имя Лавров. – Никто.

– Ну… что же вы… в таком случае…

– Что я здесь делаю? Охочусь за убийцей. Я почти поймал его.

Оленин дернул ворот пуловера, как будто ему стало душно, в его глазах мелькнула паника.

– Она… будто сквозь землю провалилась… – выдавил он.

– Полнолуние! – Лавров поднял указательный палец к сводчатому потолку, откуда свисал пустой патрон от лампочки. – Излюбленный час призраков!

– При… призраков?

Оленин попятился, но уперся в штабель прогнивших ящиков и чуть не упал. Его лицо исказила болезненная гримаса.

– Они появляются из-под земли… и туда же исчезают. Лариса Серкова тоже стала призраком. Может, она где-то здесь? Прячется под грудой мусора…

– Что вы… несете? Какое пол… полнолуние? Еще светло…

– Айгюль! – громко крикнул Лавров. – Вы живы? Отзовитесь!

Его голос подхватило подвальное эхо. Кроме шумного дыхания Оленина и капающей с потолка воды, не раздалось ни звука.

– М-между нами ничего не было, – нервно произнес доктор. – Ничего! Она пациентка… я врач. Она страдает навязчивыми фантазиями! Что она наговорила в-вам?

– Айгюль! – еще раз крикнул Лавров, не удостаивая его ответом. – Вы здесь?

Запах тлена раздражал его обоняние. С одной стороны, если доктор успел убить женщину, разложение начнется намного позже. С другой…

– Кажется, я понял. Убийца имеет привычку возвращаться на место преступления, – заявил он Оленину. – Пагубная привычка, господин эскулап!

– О чем вы?

– О Ларисе Серковой… помните такую? Красивая девочка, длинноногая, с пшеничными волосами…

– П-помню… но…

– Вы убили ее? Здесь? Впрочем, вряд ли. Она любила гулять по этим старым улицам, полным теней прошлого… вы подкрались сзади, задушили ее… и снесли тело в подвал… в этот подвал. Я прав?

– Вы… безумец! Сумасшедший…

Петербург, зима 1909 года

– Не надо, чтобы он меня видел, – прошептал любовник, отворяя перед Эммой дверь в апартаменты, снимаемые Олениными. – Вы уж сами разбирайтесь, по-семейному…

Она, не слушая, кивнула и быстро прошла вперед, не раздеваясь, даже не снимая перчаток. В глубине комнат раздавались крики и всхлипы.

Графиня застыла как вкопанная, когда из кабинета мужа выскочила растрепанная, заплаканная Фрося – полуголая, в ярких шароварах с блестками, волоча по полу страусово перо, которое зацепилось за ее волосы.

– Ах ты… мерзавка… – выдохнула Эмма, оседая в кресло.

Придя в себя, она ринулась не к мужу, а в каморку горничной, где застала Фросю в слезах. Девушка рыдала, повалившись на свой топчан и прижимая руки к горлу. Завидев барыню, она взвыла, как иерихонская труба.

– Мерзавка! – повторила Эмма, наклоняясь над ней. – Дрянь! Вот как ты платишь за мою доброту!

– Я не хотела… он сам…

– Что за тряпки на тебе? Где взяла?

– Он… он дал… его сиятельство… граф…

– Будь ты проклята! – зарыдала хозяйка. – Будьте вы оба прокляты!

Она билась в истерике, выкрикивая проклятия в адрес неверного мужа и распутной девки, обвиняя их во всех грехах. Тогда как собственный грех жег ее огнем, заставляя корчиться в муках – нравственных и физических.

«Это они! – пульсировала в ее мозгу спасительная мысль. – Они виноваты в моем падении, в моем позоре! Это из-за нее Саша охладел ко мне и толкнул в объятия Самойловича. Они вываляли меня в грязи… ввергли в блуд… и теперь насмехаются надо мной…»

Слепая ярость застилала ей глаза. Вид растерзанной, опухшей от слез горничной больно ранил ее, напоминая об измене мужа. Пренебрегая супружеской постелью, тот не гнушался заигрывать с прислугой!

«На кого он меня променял?»

Эмма, не помня себя, кинулась к бесстыжей девке и принялась хлестать ее первым, что подвернулось под руку – поясом от халата.

– Я прибью тебя! Дрянь! Прибью!..

Фрося истошно завопила, закрываясь руками. На ее шее открылись багровые следы. Барыню взяла оторопь при их виде.

– Что с тобой?

– Я не хотела, – рыдала горничная, спрыгнув с топчана и ползая перед Эммой на коленях. – Это он… Он только попросил одежу примерить… штаны бесовские и тюрбан… Я не знала! Не знала…

– Чего ты не знала? – уже спокойнее спросила графиня, ощущая тяжесть внизу живота.

– Не знала, что он… набросится на меня… начнет рвать кофту и рычать… аки зверь…

– Рычать? – засомневалась Эмма.

Нарастающая боль в животе заставила ее со стоном опуститься на тот самый топчан, с которого вскочила Фрося. Ее маленькие темные соски на почти детской груди маячили прямо перед лицом хозяйки. Пятна на тонкой шее походили на следы от пальцев.

– Он… называл меня Иудой… – в голос ревела глупая девка. – Иуда, Иудушка! Он… будто с ума сошел… потребовал косу расплести…

– Ида? – догадалась графиня. – Не Иуда… Ида!

В ее уме всплыли слова любовника, который намекал на страсть Оленина к ненавистной Иде Рубинштейн. Ида! Ну, разумеется! Саша заставил служанку переодеться в маскарадные тряпки, чтобы та стала хоть чуточку похожа на развратную миллионершу, которая распалила его своими непристойными танцами… своим длинным и плоским голым телом…

Мысли Эммы помутились от приступа боли в животе. Она закусила губу и терпела, чувствуя, как взмокли подмышки и на лице выступила испарина.

– …а потом давай меня душить, – сквозь боль доносились до нее жалобы горничной. – Схватил за шею… и давит, давит… еле я вырвалась…

«Он услышал мои шаги, испугался и отпустил ее, – холодно, как о ком-то постороннем, подумала Эмма. – Он помешался на этой Рубинштейн. Ишь, красавица выискалась! Тощая, будто доска, глазищи угольные, нос горбатый, рот до ушей. Увешается бриллиантами и мнит, что ей все позволено. Бедный Саша! Надо спасать его, спасать себя…»

– Ой, мамочки родные… – причитала Фрося, прикрывая свою наготу распущенными волосами. – Простите, барыня… Христа ради… Простите!

Она истово крестилась, словно перед воображаемыми образами, пунцовая от стыда и сознания своей вины. Соблазнил ее барин деньгами, заохотил, она и покусилась. Вверг ее в грех, супостат. Теперь ни денег, ни работы не будет. Выгонит ее барыня, да еще ославит на весь город. Ни в один приличный дом не возьмут.

Горничная подползла к Эмме и обхватила ее колени, прикрытые полами мокрого от снега пальто и атласной юбкой. Тело графини сотрясал озноб.

– Простите… Христа ради… – как заведенная повторяла девушка, не поднимая глаз. – Ради Христа…

– Было между вами… что-нибудь? – задыхаясь, спросила Эмма.

– Не было! Богом клянусь! Не было! Не успел он… вдруг перекосило его, душить меня начал…

– А-ааа-ааа! – закричала графиня, не в силах более сдерживаться, и повалилась на спину на застеленный лоскутным одеялом топчан. – А-а-а-аааа! А-аа-а…

Что-то мокрое и горячее потекло по ее ногам… и она лишилась чувств.

– Доктора надо… – пробормотала Фрося, отпрянув и судорожно крестясь. – Ой, мамочки… беда. Доктора…

Появился Оленин, бледный и решительный, оттолкнул служанку, наклонился над женой. Она дышала, но оставалась бесчувственной и не отвечала ему.

Началась обычная в таких случаях суета. Растолкали лакея, послали за доктором. Эмму с осторожностью перенесли в спальню. Раздели, уложили…

– Кровь… – испуганно сказала Фрося, оглядываясь на барина. – Столько крови-то откуда?

Она уже натянула свое обычное платье, фартук, заколола волосы на затылке.

– Иди в кухню, воды нагрей, – отрывисто приказал граф. – Да шевелись ты!

Как будто не зазывал он ее в кабинет, не сулил денег, не целовал, не шептал дурных слов… не душил… Зазря она пострадала, что ли?

– Чуть не придушили меня, барин… – прошептала она, зыркая на него исподлобья. – Вон, синяки оставили…

– Молчи, девка! – вызверился тот. – Не то хуже будет!

Однако несколько мятых ассигнаций перекочевали из кармана графа в кармашек ее накрахмаленного фартука.

Приехал доктор, расспрашивая на ходу удрученного мужа, проследовал к графине.

– Даст Бог, обойдется, – успокаивал он Оленина. – Воду нагрели? Вот и славно. Вам самому выпить не помешает… Прикажите водки подать… и чаю…

Дверь в спальню закрылась.

Доктор вышел через полчаса, довольный, и объявил, что у Эммы выкидыш, осложненный нервной горячкой, но кровотечение прекратилось, и к утру он надеется на улучшение.

Сели пить чай. Измученный граф не задумывался ни о выкидыше, ни о сроках беременности жены. Не до того было.

– Не горюйте вы так, – добродушно усмехался доктор. – Будут у вас еще детки! Супруга ваша вполне здорова… Ну, выкинула. С кем не бывает?

Глава 22

На следующий день Эмма, еще слабая и бледная, призвала к себе мужа и объявила, что застала их с Фросей… и что нет ему прощения. Оленин не отпирался. Глупо было бы отрицать очевидное.

– Ты хотел убить ее? – вскользь осведомилась графиня.

– Что за вздор? Нет, разумеется…

– Откуда у нее пятна на шее?

– Скажи лучше, откуда твоя беременность?

– Фрося должна держать язык за зубами. Я не хочу, чтобы по городу поползли слухи.

– Хорошо, я дам ей денег за молчание…

На том порешили замять скандал. Условием примирения Эмма поставила немедленный переезд в Москву. Подальше от Иды Рцбинштейн и прочих соблазнов Северной столицы. Оленин вынужден был согласиться. Тем более, что вскорости труппа Дягилева отправлялась во Францию. Значит, Ида тоже уедет…

Приступили к сборам. Тесть выделил солидную сумму на обустройство на новом месте. Эмма мечтала начать праведную жизнь, а для этого необходимо обновить все: мебель, посуду, выезд[16] и гардероб.

Оленин поделился горем с приятелем. Самойлович крутил ус, хохоча и подтрунивая над незадачливым повесой:

– Не повезло тебе, дружище… попался! Кто же изменяет жене в собственном доме с ее же служанкой? – Это ты меня подбил. Притащил вещи Иды… обрисовал перспективу…

– А ты и рад стараться, – ничуть не смутился отставной офицер. – Я шутил! Ты, брат, шуток не понимаешь. Может, стреляться со мной вздумал? Так давай… я не прочь.

Сверхъестественная меткость Самойловича, равно как и его наглое бесстрашие, были известны Оленину. Он не собирался испытывать судьбу.

– У тебя правая рука болит, – с напускной заботой возразил граф.

– Я левой не хуже стреляю. Ну, вызываешь меня?

– Нет. Я с друзьями не стреляюсь…

– Порядочный ты человек, Оленин! Ей-богу! Одного не пойму… чего ты на горничную набросился, удушить хотел? Боялся, она женке проболтается?

– Не трави душу, Самойлович… Сам не знаю, как это получилось. Вдруг увидел в ней, в девке той, Иду… загорелся, кровь в голову ударила…

– И не только в голову! – заливался смехом приятель.

– Ты прав… Я себя не помнил тогда. Опрокинул ее на спину, прямо в кабинете, будто сама Саломея передо мной, – начал одежду рвать… Дикость, брат! Наваждение! Целовал ее, руки заламывал, чтобы не сопротивлялась… и вдруг, – бах! – в один миг пелена с моих глаз упала. Вижу, подо мной Фрося, наша прислуга, а вовсе не Ида… тем более не Саломея. Обман! Подлог! Такая ярость меня обуяла – не поверишь, готов был зубами ее загрызть, подлюку этакую!

– Ты ж сам уговорил ее переодеться.

– В том-то и штука, – понурился граф. – Сам уговорил, а потом взглянул на нее в шароварах, с распущенными волосами… и проснулось во мне что-то темное, звериное. Всколыхнулось и поперло. Смотрю на Фросю, а вижу… Потом прозрел – нутро горит! Мочи нет терпеть! Мозги отказали, пальцы сами сомкнулись на горле плутовки. Слава Богу, жена внезапно вернулась, спасла меня от душегубства! Я ее шаги услышал, опомнился… Фрося вырвалась и убежала…

– Небось досталось тебе, дружище, от женки-то?

– А-а… – отмахнулся Оленин. – Открою тебе секрет: у нее выкидыш случился… от нервов. За доктором посылали. Много крови потеряла. Едва оклемалась… Но Фросю мне не простила. Требует переезда в Москву.

– Ты повинись перед нею, граф…

– Да уж повинился! Только вот, думаю, откуда ребеночку взяться?

Самойлович сделал вид, что усиленно размышляет.

– Вы с Эммой в разных спальных почиваете? – как будто вспомнил он. – Твоя правда, дружище…

– Я и так прикидывал, и этак… не получается.

– Не получается! – задорно подтвердил отставной офицер. – Твоей чести нанесен урон, брат. Надобно стреляться!

– Знать бы, с кем…

На самом деле Оленин меньше всего хотел дуэли из-за Эммы. Стрелок он был посредственный, страстных чувств к жене не питал и к вопросам чести относился не столь трепетно. Гораздо сильнее его волновало другое.

– Послушай, Самойлович… – придвинулся он к приятелю. – Ты мне расскажи, какая она, Ида? Ты же всюду вхож: и за кулисы, и к ней в будуар… Какая она без краски, без прически, без этих фантастических одежд?

– Такая же королева, как и на сцене. Царица грез! Искусительница. Горда, неприступна, обольстительна… ядовита. Вся в шелках, в бриллиантах, с томными иудейскими очами. Истинная Саломея! Окружена свитой поклонников… за нею хвостом – Лева Бакст. Она шьет платья по его эскизам: каждое – в единственном экземпляре…

– Я поеду за ней в Париж! – вырвалось у Оленина. – Или застрелюсь!

– Это всего лишь поза, мой друг! Жена тебе изменяет, а ты опять об Иде… Время романтических героев прошло. В окна наших особняков летят булыжники пролетариата. Проснись, граф! На нас надвигается чума. Надо успеть урвать у жизни все возможные удовольствия. Мы стоим на пороге гибели.

– Я уже погиб…

– Поезжай в Москву, остынь, успокойся. Помирись с женой. Она у тебя сладкая, как бисквит с винной пропиткой.

Оленин пропустил мимо ушей намек Самойловича.

– Я, пожалуй, тоже наведаюсь в Первопрестольную, – добавил тот, видя равнодушие графа. – Давно не бывал. Тамошние игроки не скупятся на большие ставки. Авось разбогатею. Что Фрося? Эмма ее прогнала?

– Прогонит непременно…

Каково же было удивление Оленина, когда жена заявила, что берет Фросю с собой.

– Зачем? – поразился граф. – Неужто в Москве нельзя прислугу нанять?

– Я привыкла к ней, – уперлась Эмма. – Ты виноват передо мной и перед этой несчастной дурочкой! Но я простила. По-христиански, совсем.

– Ладно… как хочешь…

Графу было невдомек, что взять с собой провинившуюся горничную Эмму надоумил Самойлович.

«Твой муженек к ней уже притронуться не посмеет, – нашептывал он обескураженной женщине. – Фрося напугана и сама даст отпор. Кто знает, как поведет себя другая? Нынче девицы сраму не боятся, Бога забыли, стыд растеряли…»

С этими словами он тянулся губами к теплому плечику Эммы, которая поеживалась и нервно хихикала.

«Ах, оставьте меня, – жеманно поводила она кудрявой головкой. – Я решилась отречься от любви!»

«Во имя чего?» – изумился Самойлович.

«Во имя супружеской верности… Я виновата перед мужем. Мы оба нагрешили. Пришла пора искупить вину!»

Любовник с притворным восхищением перебирал ее кудри. Эмма вяло сопротивлялась, думая о том, что эти локоны завивала горячими щипцами молчаливая Фрося, и вряд ли кто-то другой умеет завивать лучше.

Фрося приспособилась к требованиям хозяйки, многому научилась и справлялась с кучей обязанностей. Неразумно отказываться от такой вышколенной прислуги, когда недостает средств нанимать большой штат. Муж оказался мелочно-скаредным, вопреки титулу и светскому воспитанию. Эмме приходилось привыкать к экономии. Раньше она и слова-то такого не знала. Однако замужество открылось перед ней с неожиданной стороны…

Несмотря на страсть к любовнику, она обожала Оленина, и его измена только подстегнула ее чувственность. Так же, как граф представлял на месте Фроси роскошную и недоступную Иду, Эмма представляла на месте Самойловича собственного мужа – холодного к ней и от того еще более желанного.

Нелюбимая жена вопреки всему открыла в себе бурную и необузданную сексуальность, незамеченную супругом. То, чего она стыдилась, теперь возбуждало ее… и прежние целомудренные ласки перестали ее удовлетворять.

Первая близость с мужем после скандала разочаровала обоих. Оленин старался быть нежным, но едва сумел довести дело до конца. Эмма, скрывая слезы, притворилась спящей… Через некоторое время она услышала мерный мужской храп и дала волю своему отчаянию. Ее брак дал трещину, и вряд ли удастся его склеить.

Кому она могла пожаловаться, кроме любовника? Самойлович выслушал ее со странной ухмылкой и снова предложил свои услуги.

«Разве тебе плохо было со мной? Будем осторожны, и никто ничего не узнает».

«Мы уезжаем в Москву, – возразила она. – По моему настоянию!»

«Отлично. Я тоже поеду!»

Эмма пыталась держать оборону. Она хотела новой жизни и новых впечатлений. Молодость бурлила в ней, подобно весеннему ручью, питаемому талыми водами. Ей было жаль утекающих мгновений, которые не вернутся…

Оленин оставался принужденно ласков, но холоден. Самойлович раздувал в ней опасный огонь. Она боялась мужа, боялась себя, боялась любовника, который пригрозил ей разоблачением в случае отказа. Он пристрастился к этой игре, балансируя над пропастью. Кто первый из них троих сорвется вниз?..

Москва. Наше время

Лавров и Оленин стояли друг напротив друга, словно дуэлянты перед поединком.

– Вы сумасшедший, – повторил доктор.

– Я так не считаю! Это вы больны. Вам самому нужен врач. Тюремный психиатр.

– Опять вы за свое… Меня уже грозили засадить за решетку. Но ничего не смогли доказать. Я никого не убивал.

– Вы чувствуете? Пахнет тленом…

Лавров уставился на гору хлама, наполовину обрушившуюся вниз, словно угадывал под ним мертвое тело.

– Лариса пропала без вести. Исчезла, – заявил Оленин, переминаясь с ноги на ногу. – Ее искали, но не нашли. Вероятно, она сбежала от чрезмерно строгих родителей. Молодые девушки бывают подвержены истерии и не выдерживают подавления. Они совершают необъяснимые поступки. Необъяснимые с точки зрения дилетанта. Человеческая психика – хрупкая и потаенная сфера…

– Хватит! – грубо перебил его Лавров. – Здесь труп! Вы привели меня к нему. Я чувствую его запах. Показывайте, где вы спрятали тело?

– У вас бред…

Вместо ответа Лавров бросился вперед, подсек не ожидающего нападения доктора, повалил его, заломил руки и защелкнул на его запястьях наручники.

– Я не зря ношу их в кармане, – пробормотал начальник охраны, поднимаясь и отряхиваясь. – Пригодились.

Он наклонился и быстро обыскал поверженного Оленина. Тот злобно сверкал глазами. В кармане его куртки Лавров обнаружил газовый баллончик и презрительно сплюнул.

– Это вы для следующей жертвы приготовили? Для Айгюль?

– Не говорите ерунды… я ношу баллончик как средство защиты. Если бы я вовремя о нем вспомнил, то вы бы лежали сейчас на грязном полу.

– Значит, средство защиты, – хмыкнул начальник охраны. – От кого вы собрались защищаться?

– Меня избили… недавно. Напали в подъезде моего дома. Случайно не ваших рук дело?

– Вы не видели, кто вас бил?

– Было темно…

– Вы надеялись заманить пациентку сюда, чтобы прикончить без помех? Сначала брызнуть ей в лицо газом, а потом придушить?

– Я просто хотел догнать ее и спросить, чего она добивается.

– В каком смысле?

– Она перестала посещать сеансы… но время от времени появляется возле офиса, бродит под окнами. У нее серьезные проблемы. Она может причинить вред себе или другим.

– Поэтому вы решили расправиться с ней?

– Я врач, а не убийца.

Лавров умышленно не заикался о «Танце семи вуалей», не желая выдавать Симу. Молчал об этом и доктор.

– Вы признаете, что преследовали Айгюль?

– Нет! – воскликнул Оленин. – То есть да… Она не отдает отчета в своих поступках. У нее навязчивые галлюцинации. От нее можно ожидать чего угодно! Вы понимаете?

– На сей раз ей удалось сбежать от вас.

– К сожалению. Она то пряталась, то снова показывалась… как будто манила меня за собой. Потом юркнула в подвальное окно, а клочок ее шали зацепился за гвоздь. Иначе я бы прошел мимо. Что мне оставалось делать, по-вашему? Я полез следом за ней. Для меня дырка оказалась узковата, пришлось отрывать вторую доску.

– Где же Айгюль?

– Скрылась. Вероятно, тут есть выход… я не успел проверить. Вы мне помешали.

– Зачем вы рылись в куче мусора?

– Думал, она там прячется, под старым хламом. Потянул за край брезента, все и посыпалось…

– Врете, Оленин! Врете!

На протяжении этого напряженного отрывистого диалога Лавров не переставал шарить глазами по углам – откуда несет сладковатым душком разложения? Вот будет хохма, если доктор прав и запах издает дохлая кошка или дворняга.

– Вы не случайно пришли сюда, – твердил он, несмотря на закравшиеся сомнения. – Она где-то рядом…

– Кто? Айгюль? Ее и след простыл, уверяю.

– Допустим. Но мертвые не умеют бегать. Лариса Серкова здесь, не так ли?

– Вы больны. Вам нужна помощь…

– И вы готовы мне ее оказать? Скажите еще, чтобы я снял наручники и отпустил вас.

– Отпустите меня, – взмолился доктор. – Я ни в чем не виноват перед вами! Я закричу! Меня услышат, и вам придется отвечать…

– Боюсь, к ответу призовут вас, господин Оленин. На сей раз вам не выкрутиться. Я мог бы заткнуть вам рот, но не стану. Давайте зовите полицию! Они обыщут подвал, обнаружат труп, и вам крышка.

Наверное, его слова испугали доктора, потому что тот замолчал и привалился спиной к штабелю ящиков.

– Что вы делаете? – осведомился он, когда Лавров принялся разбирать мусор в углу.

– Ищу пропавшую девушку… вернее, то, что от нее осталось спустя два года. Будь строители попроворнее, тело нашли бы гораздо раньше. Кого интересует этот заброшенный подвал? Он пользуется дурной славой. Даже бомжи не заглядывают сюда. Говорят, здесь водятся призраки… неприкаянные души убиенных…

Доктор не возражал и не оправдывался. Он сжал губы и угрюмо наблюдал за действиями своего врага. Он не пытался бежать, хотя его ноги не были связаны. Вероятно, понимал, что выбраться из подвала в наручниках будет не просто. Или сдался, решил положиться на судьбу.

Лавров с отвращением отбрасывал в сторону грязные тряпки, куски картона и трухлявые доски, проклиная собственную инициативу. Он был слишком ответственным для оперативника, поэтому ему пришлось уволиться с государственной службы. А вдруг никакого трупа в подвале не окажется? Как тогда быть с пленником? Извиниться и отпустить?

Запах тления усиливался, заставляя Лаврова брезгливо морщиться. Доктор, похоже, почуял недоброе и беспокойно спросил:

– Нашли что-нибудь?

– Вот она…

– Кто?

Из-под мусора показалась рука… вернее, кости с остатками темной кожи. Лавров не поверил глазам. До этого момента происходящее казалось ему игрой – зловещей, но все же фантазией. Плодом коллективного воображения, где домыслы отдельных лиц – Симы, Глории, Карташина, Мохова и самого Лаврова – сложились в причудливую мрачную картину. Теперь же эта картина оживала, словно ночной кошмар.

Лавров уставился на мертвую руку, не зная, радоваться ему или огорчаться. Это не обязательно труп Ларисы Серковой – однако судя по размерам, кисть принадлежала женщине. На пальце блеснуло золотое колечко, рядом торчал ремешок женской сумочки. Если там находятся документы, все прояснится в считаные минуты.

Лавров быстрее принялся расчищать мусор и совсем скоро наткнулся на череп с прилипшими волосами, запавшими глазницами и двумя рядами молодых зубов. Ниже располагались ребра и кости позвоночника, прикрытые полуистлевшей блузкой.

Доктор, так и не получивший ответа на свой вопрос, вытягивал шею, пытаясь разглядеть погруженную во мрак находку Лаврова.

– Это Лариса, – поражаясь своей уверенности, заявил тот. – Ваша пропавшая ассистентка. Вернее, ее скелет и лохмотья одежды.

– Чушь…

– Тут ее сумочка! – Лавров обернулся к пленнику с торжествующим видом. – Вы попались, господин маньяк! Я сразу понял, что вас неспроста потянуло сюда.

Оленин молчал, тяжело дыша.

Замок сумочки не поддавался, зато нитки перегнили, и швы легко разошлись, явив взгляду содержимое. Кошелек, косметичка, ключи… мобильный телефон, паспорт…

– Документы хорошо сохранились, – доложил доктору Лавров. – Ну-ка…

Глава 23

Москва, лето 1909 года

Самойлович продолжал на новом месте старые забавы. Ему стоило некоторого труда возобновить связь с графиней Олениной. Однако он никогда не жалел усилий для собственного развлечения. Эмма опять отдалась ему – с прежним пылом, с жаждой досадить мужу, демонстрирующему холодность и равнодушие.

Самойлович наслаждался этой партией. Карты не доставляли ему всей полноты ощущений. Играть людьми куда увлекательнее.

– Как у тебя с Эммой? – спрашивал он графа при встрече. – Заслужил прощение?

– Я думаю только об Иде, – признавался Оленин. – Хочу к ней, в Париж. Не видеть ее – настоящая пытка!

– За чем же дело стало?

– За деньгами, брат… за деньгами. Тесть на поездку не даст, а имение закладывать боязно. Во второй раз я его не выкуплю.

Как-то они сидели в ресторане, где отставной офицер обмывал крупный карточный выигрыш. В ведерке со льдом охлаждалось шампанское, официант принес целое блюдо устриц и лимоны.

– Везучий ты, – качал головой Оленин, раскрывая раковину с моллюском.

– Кому любовь не дается, тому масть идет, – посмеивался Самойлович.

– Возьми меня с собой играть!

– Тебе нельзя. Без гроша останешься.

– А вдруг наоборот? Выиграю и махну в Париж… к Иде! – мечтательно произнес Оленин.

– С женой?

– К черту жену! Угораздило же меня связаться с этакой жабой! – посетовал граф. – Как я раньше не разглядел в ней сего сходства? Усядется напротив, вылупит пустые глаза и вздыхает, раздувая свои пышные телеса, точно лягушка. Любовь слепа, брат.

– Разве ты любил Эмму?

– Самую чуточку… но любил. Она даже казалась мне прехорошенькой. А нынче взгляну – с души воротит. Зато она так и льнет ко мне, так и ластится. – Ластится, – кивнул Самойлович. – Льнет. Да только к тебе ли, дружище? Про ребеночка-то не запамятовал?

– Бог с ним, с ребеночком…

– Ежели ты женку с любовником застанешь, тебе карты в руки. Козыри! Сможешь веревки из нее вить. Она для тебя и денег выпросит у отца.

– Думаешь, выпросит? – оживился Оленин.

– Непременно. Надо же ей заглаживать провинность?

– Вздор! Эмма согрешила по глупости, случайно. Более не посмеет…

– Экий ты доверчивый, граф. Женщины – создания ветреные, легкомысленные и падкие на удовольствия. Они все порочны от рождения.

Самойлович со свойственным ему азартом предложил графу план.

– Скажешь Эмме, что едешь в Английский клуб на всю ночь, а сам нагрянешь через часика два-три, в разгар любовной потехи – и застанешь изменщицу врасплох.

Оленин выслушал его со скептической гримасой, но согласился. Откуда ему было знать, что Самойлович собирается сыграть в сем водевиле главную роль и повеселиться от души?..

* * *

Окна супружеской спальни Олениных выходили во двор. У самого дома росла цветущая липа, ее аромат лился в комнаты через распахнутые окна, кружил головы и будил плотские желания.

Эмма, не подозревая подвоха, впустила Самойловича, который не преминул воспользоваться ее слабостью и склонить ко всякого рода любовным «изыскам», порой совершенно неприличным. Натешившись вдоволь, он будто невзначай глянул в окно, крикнул: «Граф едет! Надобно прыгать!» – сиганул вниз со второго этажа, упал на колено, поднялся и, хромая, кинулся прочь.

Вся еще разгоряченная его ласками, Эмма свесилась в окно, вне себя от стыда и страха, и попалась на глаза мужу, который стоял у подножия липы. Он все прочитал на ее лице…

Та же волна, которая заставила его сомкнуть пальцы на горле служанки, захлестнула графа. Он одним махом взлетел по ступенькам и ворвался в спальню. Эмма оцепенела, резко попятилась, споткнулась о ковер и опрокинулась навзничь. Оленин навис над ней, потрясая кулаками.

Она закричала. Он ударил ее, попал во что-то мягкое и теплое, выругался, ударил еще раз – наотмашь, по лицу, схватил за распущенные волосы… застонал, разжал пальцы и выпрямился. Эмма лежала у его ног, испуганная и дрожащая, в слезах, в одной нижней юбке.

– Кто он? – взревел обманутый супруг, бросая дикие взгляды на смятую постель и разбросанные по комнате предметы женского туалета. – Говори, или я убью тебя!

Это новое предательство оскорбило его. Да, он разлюбил Эмму и открыто поклонялся другой женщине. Но его измена не простиралась дальше мыслей и эротических грез. Ежели бы Ида была к нему благосклонна! Однако та не замечала Оленина и тем самым уберегла его от греха. Он даже Фросю, в сущности, не тронул: вовремя опомнился, очнулся от наваждения. Чуть не придушил, правда… но ведь та осталась жива и невредима, поехала с ними в Москву, продолжает получать жалованье как ни в чем не бывало. Ходит, потупившись и краснея, мимо графа, а он ничего не чувствует… никакого вожделения не испытывает, ни капельки. Шаровары и тюрбан Иды жена приказала сжечь на заднем дворе, и он не противился. Принял как должное.

Нет, он решительно не виноват перед Эммой. Ладно, пусть все-таки виноват… самую малость. Но она перешла черту дозволенного, презрела всякую мораль, всякий семейный долг! Беззастенчиво предается разврату и пороку прямо перед носом у мужа!

– Убей, убей же меня! Или я сама это сделаю! – истерически выкрикивала Эмма, валяясь на ковре в непотребном виде. Ее полные груди казались безобразными и мясистыми в сравнении с едва выступающими холмиками Иды и девичьими формами Фроси.

– Ты мне противна, – вырвалось у Оленина. – Убирайся к своему любовнику! Вон из моего дома…

– Это не твой дом. Здесь все оплачено моим отцом! Таких слов он от Эммы не ожидал. Лучше бы она ударила его, обозвала как-нибудь, призналась в любви к другому.

– По крайней мере я не сплю с лакеем! – мстительно выкрикнула жена, глядя на него снизу вверх. – Не обнимаюсь с извозчиком!

Это уже была не та кроткая и робкая Эмма, которая ловила каждый его взгляд, готовая угождать и подчиняться. Это была разъяренная фурия, загнанная в угол кобра, показывающая ядовитые зубы.

Она упрекала Оленина в связи с горничной. Но на самом деле связи-то никакой и не было. Была минута затмения, вспышка безумия… ослепление. Тогда как Эмма хладнокровно и обдуманно, едва закрыв дверь за мужем, принимала у себя любовника.

– Ты отказываешься назвать его имя?

– Отказываюсь, – рыдала она, корчась на полу, словно внутри нее ворочался и шипел клубок змей.

«Да в нее бес вселился!» – с омерзением подумал граф.

Слезы сменялись у нее приступами смеха. Она не позаботилась прикрыть свою наготу. Вскочила, растрепанная и полуодетая бросилась в кухню, схватила нож и подбежала к мужу, размахивая острым лезвием. В ней не осталось ничего человеческого…

Сцена семейной драмы развивалась по всем законам жанра. Ни Оленин, ни Эмма не успокоились. Он не сумел скрыть вспыхнувшую ненависть, она зашла слишком далеко, угрожая убить себя.

Оленин попытался отобрать у нее нож. Она вывернулась, скользкая и неожиданно сильная, толкнула его и метнулась к выходу.

На улице было темно и тихо, где-то в отдалении раздавался стук колес по булыжной мостовой. Сладко пахло липой. От истерических воплей Эммы проснулись другие жильцы. В доме зажигались окна…

Когда Оленин догнал жену, она ударила себя ножом и, обливаясь кровью, упала ему на руки…

Москва. Наше время

– Так я и знал! – воскликнул Лавров, с торжествующим видом повернувшись к доктору. – Вы привели меня к ней…

Казалось, они с Олениным попали в виртуальный мир, где догадки быстро становятся явью, а воображаемые картины стремительно воплощаются.

– Не городите чепухи! – занервничал пленник.

– Под кучей мусора лежит труп вашей ассистентки, Ларисы Серковой. Я наполовину откопал его. Что и требовалось доказать. Вам кранты, господин эскулап! Желаете убедиться?

Он поднес к лицу доктора развернутый паспорт, извлеченный из сумочки, – так, чтобы тот мог увидеть фото и прочесть имя, отчество и фамилию погибшей девушки.

Оленин выглядел совершенно сбитым с толку. Он уставился в пожелтелый документ, потом поднял взор на своего врага.

– Не может быть… откуда ей здесь взяться?..

– Вы убили ее, затащили в подвал и забросали мусором, – охотно объяснил Лавров, чувствуя себя на коне. – Вы все правильно рассчитали. Стройку приостановили… кто сюда сунется? Лежать бы телу спокойненько, да вот незадача. Вас потянуло на место преступления! Вы же профессиональный психолог, Оленин, должны бы осознавать эту особенность внутренних побуждений убийцы. Что, тяга оказалась сильнее здравого смысла?

– Я понятия не имел… даже представить себе не мог…

– Что вас, неуловимого и неуязвимого, выследят и застукают? Маньякам присуще раздутое самомнение!

– Я не маньяк…

– Вы опасный психопат, Оленин. И я с удовольствием сдам вас в руки правосудия. За решеткой вам не поздоровится, обещаю. Знаете, что ждет на зоне таких, как вы?

Лаврову давно пора было звонить в полицию… или хотя бы сообщить о своей находке оперативнику, который расследовал убийство Марины Стешко. Но он почему-то медлил. В рамки его версии не укладывалась Айгюль. Он еще не все выудил у доктора. Вернее, ничего не выудил. Глория его не похвалит.

– Кстати, почему же вы документик не уничтожили? – обратился он к пленнику. – Колечко с трупа не сняли, прочие атрибуты, по которым родственники смогут опознать тело?

– Я не убивал…

– Все так говорят. Поначалу. А потом признаются в содеянном. Облегчите душу, Оленин! На вашей совести – две загубленных молодых жизни. Молчите? Ладно… тогда я звоню в убойный отдел…

Лавров достал из кармана телефон и сделал вид, что набирает номер.

– По…постойте!..

– Надумали сделать признание? Мудро.

– Мне не в чем признаваться, – выдавил доктор. – Клянусь вам, я не знаю, как здесь оказался труп… Я не лгал вам! Я следил за своей пациенткой, только и всего. Нарушил врачебную этику и собственные правила. Даже такое невинное нарушение влечет за собой расплату. Если вы сдадите меня полицейским, я не смогу оправдаться.

– Да уж… вашему адвокату придется попотеть…

Оленин был подавлен и напуган. Такого оборота он не ожидал.

– Расскажите мне все, – предложил ему Лавров. – Поверьте, из меня получится неплохой исповедник. Выкладывайте, зачем вы убивали этих несчастных девушек… и я подумаю, как облегчить вашу участь.

– Это длинная история… – сдался пленник.

– У меня хватит терпения.

Лавров поставил рядом деревянный ящик и уселся на него, приготовившись слушать.

Оленин колебался, будто решаясь, признаваться ему или продолжать все отрицать.

– Серкова была моей первой помощницей… – медленно начал он. – До нее я обходился без ассистенток. Она так и не усвоила моих требований. Мне пришлось с ней расстаться…

– Вы ее уволили?

– Я попросил ее уйти. Она поплакала и согласилась.

– Что же еще ей оставалось делать? – хмыкнул Лавров. – Ну, дальше?

– Собственно, больше я ее не видел. Потом ко мне пришел следователь, задавал вопросы. Оказывается, она пропала. Ушла из дома и не вернулась. Но я не причастен ни к ее исчезновению, ни к ее смерти.

– Кто же ее убил?

– Ума не приложу…

– У вас был секс с ней?

– Разумеется, нет! Я нарочно подбирал девушек с определенной внешностью… – вырвалось у Оленина.

Он сообразил, что сболтнул лишнее, и прикусил губу.

– С определенной внешностью! – выразительно повторил Лавров. – Ну-ну, продолжайте… поделитесь со мной своими сексуальными предпочтениями.

– Мне нравятся худые высокие брюнетки.

– Но все ваши помощницы – светловолосые…

– Я же говорю, нарочно таких подбирал. Чтобы не соблазняться. Я мужчина… могу увлечься. Только блондинки меня не заводят. И это хорошо! На работе надо заниматься работой, а не крутить романы.

– Значит, вы противник служебных романов?

– Абсолютный противник, – подтвердил доктор. – Я психоаналитик, моя профессия обязывает к некоторым ограничениям. Не скрою, девушки мне симпатизировали… но я вел себя безупречно.

– А они жаловались на вашу грубость.

– Я не имею в виду вежливость. Я об интиме. Ничего подобного я себе не позволяю на рабочем месте.

– Вы не из тех, кто заваливает секретарш прямо на столе? – усмехнулся Лавров.

– Нет…

Оленин отвел глаза. Ему не верилось, что все это происходит с ним. Он сидит на грязном полу в подвале, где гниет мусор и стоит трупный смрад… и вынужден выворачивать душу наизнанку. Его руки болели, в желудке образовался тугой ком. Потревоженное мертвое тело, до того укрытое тряпками и картоном, издавало ужасный запах.

– Почему бы вам не нанимать толстушек, чтобы уж совсем притупить инстинкты? – осведомился Лавров.

– Толстушки вызывают у меня неприятие, – признался Оленин. – Рядом с ними я не могу чувствовать себя комфортно. Вы же не повесите у себя в доме картину, которая вам неприятна?

– А какая картина висит у вас?

Эта по сути случайная фраза произвела неожиданный эффект. Оленин дернулся, и возникла пауза.

– Портрет Иды Рубинштейн…

Почему он не смог солгать? Придумать что-нибудь иное? Ляпнуть про «Девочку с персиками», например, или про «Венеру, выходящую из вод»…

Его ум спасовал перед мощным импульсом подсознания, которое выдало его с головой. Впрочем, этому мужлану наверняка невдомек, что за Ида Рубинштейн.

– О-о! – в изумлении воскликнул его мучитель. – Несравненная Ида! Как же, как же… наслышан.

Лавров лихорадочно вызывал в памяти все, что говорила Глория об этой необычной танцовщице. Кажется, доктор дал ему ниточку. Теперь главное – суметь потянуть за нее.

– Вы… знаете?

– Кто же не знает Иды Рубинштейн? – расплылся в улыбке Лавров. – Вот, значит, каков ваш идеал женской красоты: худущая чернявая дылда, которая танцует стриптиз.

– Эротика имеет мало общего со стриптизом. Это подлинное искусство, а стриптиз – фальшивка…

– Что у вас общего с Идой Рубинштейн, которая давно умерла?

– Мне нравится такой тип женщин…

– Опять врете!

– Это правда. В данном случае мой вкус совпадает с общественным мнением. Разве внешность Иды не соответствует образу современной модели?

– Поэтому вы повесили на стене ее портрет?

– Я образованный человек, – с достоинством произнес Оленин. – Не украшать же мне свое жилище фотографиями голых барышень из «Плейбоя»? Это дурной тон. – Можно с вами поспорить, но… вернемся к Ларисе Серковой.

– Мне больше нечего добавить.

– Тогда расскажите, как вы убили Марину Стешко…

Глава 24

Оленин тяжело вздохнул, исподлобья глядя на мнимого пациента. Уже ясно, что тот явился на сеанс не с целью разобраться в своих комплексах, а ради тесного общения. Вблизи многое становится понятным.

– Я устал повторять, что никого не убивал…

– За что вы уволили Марину?

– За нерадивость. Она была неряшлива и забывчива. Не умела толком вести журнал посещений. Я терпел, надеялся приучить ее к порядку. Увы! Девочка оказалась непригодной к нормальной работе.

– Она тоже была влюблена в вас?

– Полагаю, да…

– И вы не воспользовались ее чувствами, чтобы склонить к сексу?

– У вас пунктик с сексом! – вскипел доктор. – Вам следовало бы продолжать лечение.

– Врачу, исцелися сам! – парировал Лавров.

Оленин насупился и промолчал.

– Снимите с меня наручники, – попросил он через минуту. – Я не убегу, обещаю.

– Простите, нет.

– Идиотизм какой-то… – пробормотал доктор, шевеля затекшими кистями. – Полнейший абсурд!

– А чем вам не угодила Настя Яроцкая?

– Тем же, что и две ее предшественницы. Нерадивостью.

– Вам трудно угодить.

– У меня сложный характер, – признал Оленин. – И повышенная требовательность. Я предупреждал об этом каждую из девушек, но они захотели попробовать. Свои придирки я компенсировал хорошей зарплатой. Надеюсь, они не в обиде…

Он осекся, осознав цинизм своих слов.

– Вы пощадили Яроцкую или просто не успели с ней расправиться? Убийство требует подготовки. Вам не хватило времени?

– Слава богу, хоть Настя жива! Это говорит в мою пользу.

– Ошибаетесь, – возразил Лавров. – Настя уехала в другую страну и стала недосягаемой для вас.

– Вы не там ищете…

– Что вас привело в этот подвал?

– Меня не тянуло на место преступления, если вы об этом, – раздраженно ответил пленник. – Повторяю, я искал Айгюль… чтобы поговорить. Я следил за ней…

– Зачем?

– Я уже говорил: в какой-то момент мне пришло в голову выяснить, где она живет. Я отправился следом… она долго петляла, пока я не потерял ее. Так повторялось пару раз…

– Айгюль ходила пешком? Не пользовалась такси или собственной машиной? – удивился Лавров. – Она ведь довольно состоятельна, если ей по карману ваши сеансы.

– Пациенты порой ведут себя неадекватно… у них особая логика, продиктованная бредовыми внутренними установками. В общем, мои попытки раздобыть ее адрес провалились. Потом меня избили… Айгюль перестала посещать сеансы, но крутится рядом с моим офисом… Вот я и решил поговорить с ней.

– Ну да… если гора не идет к Магомету… Насколько мне известно, вы гарантируете инкогнито вашим посетителям. По их желанию. Нет?

– Профессиональная необходимость вынуждает, – заявил Оленин. – Люди часто отказываются от помощи психоаналитика из-за страха, что их объявят сумасшедшими. Это может отразиться на их репутации, карьере, семейных отношениях. Они до последнего скрывают свои проблемы. В таких случаях болезнь может зайти слишком далеко… и стать необратимой.

– В самом деле? Вы сами-то обращались за помощью?

Доктор отвернулся и направил свой взгляд в темный угол, где лежал труп. Ужасный запах усиливал трагикомизм ситуации. Не верилось, что все это всерьез – скелет, наручники, допрос. Чем может закончиться подобная сцена? Арестом? Смертью? Безумием? Пробуждением в собственной постели или на больничной койке?

– Что вы собираетесь сделать со мной? – угрюмо спросил он.

– Пока не решил, – честно признался Лавров. – Ваша участь зависит от вас более, чем от меня. Будьте откровенны, и я это учту.

– Вы загнали меня в угол…

– Боюсь, вы сами постарались.

Оленин вяло выругался. Он устал, у него болела спина от неудобной позы. Желудок свело от мерзкого зловония. Еще час в этом жутком подвале он не выдержит.

– Что вы хотите услышать? Признание в убийстве? Извольте…

Почему-то долгожданное предложение не обрадовало Лаврова.

– С какой стати вам пришло в голову следить за пациенткой? Вы и раньше так поступали?

– Нет… Айгюль – особый случай. Исключение.

– В чем же ее исключительность?

– В том, что… – Он смешался, подбирая слова. – В общем, она рассказывала о своих галлюцинациях… Их содержание задело меня.

– Задело вас? Каким образом?

– Сначала она болтала обычную чепуху… про женские истерики, сексуальную неудовлетворенность… но постепенно ее истории обретали некий сюжетный стержень. Как в романе. Постепенно я втянулся в эту странную игру. Каждый раз пациентка обрывала рассказ на самом интересном месте. Я даже мысленно прозвал ее Шехерезадой! Я ловил себя на том, что погружаюсь в мир чужих фантазий… больных фантазий, заметьте. Я не мог дождаться ее следующего прихода… как будто мне, а не ей, стали необходимы сеансы. Кто из нас двоих был психоаналитиком? Она будто бы открывала мне мои же тайны… приподнимала завесу, за которую я не смел заглянуть… Она называла себя Зобеидой. Распутной женой шаха из арабских сказок. Хотя подразумевала совсем другое…

– Что же?

– Она объявила себя… моей женой. Самое поразительное, что наступил миг, когда я ей поверил!..

Париж, 1910 год

– Самойлович, ты ли это? – воскликнул граф, выскакивая из-за стола. – Садись же, рассказывай! Как ты здесь? Какими судьбами?

– Рад видеть тебя, Оленин. Где Эмма?

– Осталась дома… ей нездоровится.

– Тебя можно поздравить?

– С чем?

– Эмма беременна?

Граф сделал отрицательный жест и подозвал официанта.

– Нам еще бутылку шампанского, любезный, – сказал он по-французски.

– Ты просто сияешь, – отметил Самойлович. – Скоро станешь отцом? А потом опять и опять? Будешь коротать дни в окружении кудрявых малюток…

– Вряд ли. После того выкидыша… ты помнишь, – доктора сомневаются, что Эмма сможет зачать. Она постоянно хворает. Угнетена, взрывается по любому поводу… плачет. Смеется без причины.

В открытом кафе было шумно. С улицы доносились крики мальчишек, продающих газеты. Пахло жареными каштанами и шоколадом.

– Эмма наблюдается у профессора Левинсона, – добавил Оленин. – Тот полон оптимизма. Поглядим, насколько действенны его хваленые порошки и процедуры. Лечение, к слову, выливается в большие суммы.

– Левинсон? Погоди-ка… но ведь он психиатр?

– Верно. Тесть потребовал, чтобы мы обратились именно к нему. Он оплачивает счета, присылаемые доктором, и помогает деньгами. Эмма ни в чем не должна нуждаться.

Самойлович вольготно развалился на стуле и заложил ногу на ногу, с удовольствием поглядывая по сторонам.

– Хороши француженки, дружище? – подмигнул он графу. – Но Ида затмила их всех! Сборы бешеные. Ее популярность недосягаема. Она повсюду! Куда ни пойдешь – ее лицо. Газеты пестрят ее фотографиями. Она все так же неотразима. Само величие. Все та же царственность, та же бездонность в очах… те же снежные щеки и пунцовые губы. Видел ее в «Шехерезаде»?

Оленин восхищенно кивнул.

– А в «Клеопатре»?

Граф снова кивнул и сказал:

– Париж носит Иду на руках… Она покорила французов и покорит всю Европу. Она – настоящее явление! Ее ноги и руки – как разящие мечи. Взмах – и гром оваций. Гениально умеет подать себя. Когда ее выносят в саркофаге на сцену, публика немеет… Она просто стоит и смотрит в зал, укутанная в блестящие пелены, словно мумия… а зрители млеют от восторга.

Самойлович подмигнул ему со словами:

– Ты посоветовал тестю проконсультироваться у Левинсона?

– После того, что мы с Эммой пережили… ей нужно было уехать за границу, отвлечься. Я не мог смотреть, как она чахнет.

– Досталось тебе, брат… Правду говорят, что Эмма хотела зарезаться?

– Она ранила себя в припадке безумия, – деликатно пояснил граф. – Ее спасли. Рана была не опасна, однако жена потеряла много крови. Ты-то куда исчез из Москвы? Я со своими печальными хлопотами совсем забыл о тебе. Потом спохватился… а тебя уж след простыл.

– Кости разболелись. Решил в деревне здоровье поправлять. Взял да и поехал экспромтом. Чистый воздух, свежая пища… рыбалка по вечерам. Посидишь с удочкой, послушаешь, как шумит камыш… и все невзгоды побоку. Отдохнул, набрался сил, и вот я во Франции.

– Не ожидал встретить тебя здесь. Рад.

Лицо Оленина, вопреки его словам, омрачила легкая тень.

– Фрося погибла, – сообщил он, понизив голос и подавшись вперед. – Ее убили. Слышал? Еще в Москве. Ее нашли мертвой в коридоре у черного хода. Эмма долго билась в припадке, когда узнала.

– Фрося? Кто это? Прислуга?

– Горничная моей жены… Ты, вероятно, запамятовал…

– Ах, да! – Самойлович потягивал ледяное шампанское, наблюдая, как бегают пузырьки воздуха в бокале. – Кто же ее убил? Не ты ли, граф?

Оленин отшатнулся и побледнел.

– Бог с тобой, – пробормотал он. – Я порядочный человек и не поднял бы руки на женщину.

– Разве не ты чуть не придушил служанку в порыве похоти?

Самойлович, который только что изображал забывчивость, вдруг продемонстрировал крепкую память.

Оленин отвел глаза и скривился, будто раскусил что-то кислое.

– Сам не пойму, что на меня нашло тогда. Зверь какой-то проснулся внутри…

– Так, может, он во второй раз проснулся? И прикончил Фросю теперь уже окончательно?

– Хватит, прошу тебя! – взмолился граф. – Мне хватило того, что полиция взялась обвинять меня в убийстве. Если бы не вмешательство тестя, который нанял лучшего адвоката… сидеть бы мне в каталажке. Улик против меня не нашлось… кроме свидетельства кухарки. Фрося, незадолго до смерти, наплела ей разных небылиц. Мол, она боится за свою жизнь… потому что барин уже раз хотел придушить ее, да барыня помешала. И она, мол, предчувствует недоброе. Нельзя было ей ехать в Москву с хозяевами, – да жадность подвела. Барыня посулила жалованье прибавить. Она и соблазнилась.

– Мне ты можешь признаться, – заговорщически хихикал отставной офицер. – Я буду нем как могила. Клянусь!

– Сам посуди, зачем мне было убивать Фросю? Она ходила за моей женой, знала все ее привычки и прихоти, умела ей угодить. А я совершенно остыл к ней… даже изумлялся, как в тот момент угораздило меня спутать ее с Идой. Истинно бес надо мной покуражился! Ты тоже хорош, дал мне совет и умыл руки, – упрекнул он приятеля.

– Я тебе не советовал душить горничную. Это ты сам придумал. Невинное развлечение едва не превратил в смертоубийство!

Самойлович прятал ухмылку в усах, а Оленин разозлился.

– Вот именно, что едва… Не убил же я ее? Я и без Эммы остановился бы.

– Это как сказать…

– Ты тоже считаешь меня убийцей? – возмутился граф. – Ты, мой друг?

– Но не зря же тебя заподозрили?

– Хуже всего, что Фросю задушили, – понуро сообщил Оленин. – Бельевой веревкой. Ее тело нашел истопник, который нес дрова. Поднял переполох… Соседи вызвали полицию. Мы снимали апартаменты на втором этаже, ежели ты помнишь, а первый этаж занимало семейство торговца зерном. Они потребовали немедленно арестовать злодея, потому как им, видите ли, страшно находиться под одной крышей с душегубом. Вообрази! Они только что пальцем на меня не показывали! Кухарка – глупая баба – растрезвонила по всей улице, как я душил Фросю. Не убить ее после этого?

– Ты настоящий христианин, Оленин, – потешался над ним Самойлович. – Умеешь прощать.

– Издеваешься? А мне не до смеха было. Жена от меня чуть ли не пряталась, вопила от ужаса, как полоумная. У нее нервы разыгрались. Соседи за спиной шептались: «Убивец…» Прислуга разбежалась. Отчасти из-за этого и пришлось съехать. Сначала из дому, потом из Москвы-матушки…

– Как же ты оправдался?

– Адвокат откопал весомые факты в мою защиту. Оказывается, у Фроси ухажер объявился. Революционер. Бомбист! Она его во время облавы у себя в каморке прятала, так и завязались отношения. Истопник показал, что видел их, голубков, вместе. Похоже, бомбист наговорил ей лишнего, а потом испугался, что барышня его выдаст… и придушил ее.

– Бомбиста поймали?

– Нет… он скрылся. Зато у Фроси в каморке обнаружили его вещи. Прокламации и книжонку какую-то запрещенную – на дне ее сундучка. Это меня и спасло. Истопник слышал, как революционер грозился убить Фросю, если та хотя бы пикнет. Он сам был напуган и тоже молчал.

– Врал небось на бомбиста, – ухмыльнулся Самойлович. – Себя выгораживал. Потянули бы его к ответу: почему не доложил о подозрительной личности куда следует. Заодно и тебе подсобил. Ты ему должен, граф.

– Может, истопник пособничал революционерам? – осенило Оленина. – У нас в доме было осиное гнездо преступников! Рассадник заразы!

– Еще какой заразы, дружище! Это пострашнее войны будет, попомнишь мои слова…

Напившись шампанского и закусив бифштексами, приятели повеселели. В благополучном Париже, полном огней, удовольствий и красивых женщин, хотелось думать и говорить о приятном.

– Бьюсь об заклад, Ида больше не вернется в Россию, – заявил Самойлович, раскуривая сигару. – Ей там нечего делать. Пролетариям не нужны Саломеи и Клеопатры. У них другие идолы… аскетичные и кровожадные: враги роскоши, апологеты террора. Наступает новая эра, мой друг…

За деревьями набережной плескалась Сена. Хорошо было философствовать, сидя в нарядном ресторанчике и вдыхая аромат ранней осени, речной воды и отличного табака.

– Подари ей букет орхидей, – предложил отставной офицер, глядя на собеседника сквозь облачко дыма.

– Кому, Иде?

– Эмме, твоей жене. Орхидеи не пахнут, зато они изысканны. Женщины любят все изысканное и прихотливое, как они сами.

– Она не радуется цветам… Боюсь, придется поместить ее в клинику.

– Ты не сделаешь этого! – с напускным жаром воскликнул Самойлович. – Эмма не вынесет изоляции. Позволь, я навещу ее. Я сумею пробудить ее к жизни, вот увидишь!..

Глава 25

Москва. Наше время

– Вы женаты?

– Нет, – ответил доктор, пытаясь изменить положение и сесть поудобнее. – И не был. Я слишком хорошо знаю женщин, чтобы связать себя с одной из них узами брака.

– Вы же сами сказали, что Айгюль…

– Она называет меня своим мужем. Во всяком случае, в ее больных фантазиях я являюсь таковым.

– Это всего лишь фантазии? – уточнил Лавров.

– Думаете, я мог забыть о собственной женитьбе?

– Всякое бывает…

– Но не со мной! Я принципиально не собираюсь жениться.

– Однако вы признались, что поверили ей.

– Она каким-то образом воздействовала на меня… Полагаю, применялся гипноз. Это внушение.

– Получается, пациентка гипнотизировала вас?

– Не совсем… то есть да… наверное…

– И заставила вас поверить, что вы ее муж?

Оленин угрюмо качнул головой, расписываясь в своем поражении.

– Но вы же специалист! У вас что, нет способов защиты от подобных атак?

– Есть, разумеется… но в этом случае они не сработали. По-видимому, Айгюль обучалась гипнозу у искусного суггестора. Когда она уходила, я… не мог собраться с мыслями. Все еще находясь под ее влиянием, я начинал следующий сеанс… едва понимая, что происходит.

– Зачем ей делать вам внушения?

Если бы на Оленине не было железных «браслетов», он бы развел руками.

– Понятия не имею… Эта женщина очень опасна. При ее психической возбудимости еще и способность к суггестии! Поэтому я решил проследить за ней. Узнать, где она живет, чем занимается. Побеседовать с ее близкими, наконец.

– Только потому, что она опасна?

– Да…

– Для окружающих или для вас?

– У нее навязчивые видения, которые она умудрилась внедрить в мое сознание…

– Внедрить?

– А как еще это назвать? Я попал под влияние ее галлюцинаций и потерял свое Я. У меня возникло как бы раздвоение личности…

– Ого! Так серьезно?

В углу подвала раздалась возня. Две мыши, не обращая внимания на присутствие людей, прошмыгнули мимо доктора, и он брезгливо подогнул ноги. Его туфли были куплены в фирменном магазине и стоили уйму бабок. Лавров заметил, что подошвы почти новые, не изношенные. В тюрьме Оленину придется забыть об обновках и комфорте.

– Мыши…

– Они обычно обитают в таких местах, – подтвердил Лавров. – Вы продолжайте, не отвлекайтесь. Что еще говорила вам Айгюль?

– Она твердила, что я ее муж… что я женился на ней по расчету, из-за денег ее отца. Что я никогда не любил ее и своей черствостью и холодностью погубил ее душу. Я заставил ее страдать, толкнул на измену… переспал с ее горничной… в общем, полный бред.

– Вы действительно переспали с ее горничной? – заинтересовался Лавров.

– Представьте, нет… вернее, у меня возник протест по сему поводу. В той реальности, которую навязала мне Айгюль, я волочился за ее горничной, но…

Он замолчал, дергая подбородком. У него начался нервный тик.

– Но… что?

– Поймите, это ведь всего лишь внушение…

Лавров не позволил ему сбить себя с толку. Он привстал с ящика и грозно навис над пленником.

– Вы волочились за горничной… и что? – повторил он свой вопрос.

– Я… она… я принял ее за другую…

– Кого? Горничную?

– Д-да…

Лавров чувствовал, как у него самого натурально «едет крыша». Он тряхнул головой и глубоко вдохнул.

– За кого вы ее приняли?

– За… Иду Рубинштейн. Я страстно любил ее… до сих пор люблю. Это умопомрачение, затмение рассудка! Горничная вдруг показалась мне Идой – чем-то она неуловимо походила на нее… фигурой, маленькой грудью, худобой. Мне показалось, что я ощущаю ее запах… аромат амбры и мускуса… Моя кровь вскипела, я себя не помнил! Внезапно во мне как молния вспыхнула: это не Ида!.. другая!.. я жестоко обманут!..

На лбу доктора выступили капельки пота, вены на висках вздулись.

– Я чуть не задушил ее… – выдавил он, в ужасе от своих слов. – Я схватил ее за шею и принялся сжимать пальцы… я ощущал, как что-то хрустнуло у нее в горле… потом услышал шаги жены…

Они поменялись ролями. Здесь, в этом зловонном подвале, мнимый пациент проводил сеанс психоанализа доктору. Тот выговаривался впервые за несколько кошмарных месяцев.

– Я отпустил ее! – с облегчением произнес Оленин. – Горничная осталась жива… Видимо, я не успел нанести ей серьезного увечья. Она поехала с нами в Москву…

Он говорил о каком-то воображаемом человеке, как о себе, и не замечал этого. Было похоже, что он не лжет о «раздвоении личности».

– Но переезд только усугубил нашу семейную драму, – обреченно продолжал он. – Жена продолжала ревновать меня к служанке и одновременно изменять мне. Однажды я застал ее с любовником! Тот выпрыгнул из окна и был таков… Я не стал догонять его. Зачем? Чтобы избить? Вызвать на поединок? Я не отношусь к буйным ревнивцам, которые способны убить соперника или неверную подругу. Но такая откровенная наглость взбесила меня! Я впервые поднял руку на жену, ударил ее…

«Он просто струсил, – подумал Лавров. – Не рискнул драться с мужиком. Куда легче устроить расправу над женщиной…»

– Разыгралась позорная, дикая сцена… Жена схватила нож, грозила зарезаться… и выполнила свою угрозу. К счастью, она не задела жизненно важные органы… только нанесла себе резаную рану в грудь и упала на меня, истекая кровью…

– Она выжила?

– Ее удалось спасти… Но с тех пор она немного тронулась умом. Помешалась. Возможно, она и раньше была слегка не в себе, а постоянный стресс доконал ее.

– Какой стресс?

– Видите ли… она вбила себе в голову, что я спал с ее служанкой. Та имела глупость пожаловаться барыне, что я хотел задушить ее. Жена стала бояться меня… у нее развивался параноидальный синдром. Это такая форма безумия, когда формально у человека сохраняется правильное мышление, но на самом деле происходит бредовая переработка жизненных впечатлений и болезненное истолкование их.

– То есть внешне он как бы нормален… а на самом деле псих? – спросил Лавров.

– Можно и так сказать…

Казалось, в уме Оленина наступило некое просветление. Он даже перешел на профессиональный язык, но это длилось всего минуту. Пленник тут же вернулся к своим гипнотическим фантазиям.

– Нам пришлось обратиться к известному московскому психиатру, – сообщил он. – Тот обследовал жену и посоветовал полностью сменить обстановку. Мы решили уехать за границу, в Париж. Начали собираться…

– Почему именно в Париж?

– Там практиковал профессор Левинсон, большой авторитет в области душевных болезней. И кроме того… там блистала Ида! Я должен был хоть изредка видеть ее. Она овладела моим воображением, моим сердцем и душой. Она значила для меня слишком много, чтобы я мог существовать вдали от нее! – с воодушевлением воскликнул доктор. – Но наш отъезд едва не сорвался. В доме произошло убийство…

– Убийство, – мрачно повторил начальник охраны. – Кого же вы укокошили там, любезнейший?

– Прекратите… это не смешно. Убили нашу горничную…

– Ту самую?

Оленин подавленно кивнул. Он отдавал себе отчет, как могут быть истолкованы его признания, но уже не в силах был остановиться.

– Ту, с которой я… которую я пытался…

Он запутался, покраснел и замолчал. Он понимал, что свидетельствует против себя. Хотя речь шла о событиях вековой давности.

– Позвольте-ка, – оживился Лавров. – Правильно ли я понял? Вы все-таки довершили начатое? Убили бедняжку?

– Я ее не убивал…

– Что же с ней случилось?

– Ее нашли в коридоре у черного хода… мертвую…

– Задушенную?

– Да…

Лавров изумленно присвистнул, тут же устыдившись подобного проявления в присутствии трупа.

– И вас не отправили на каторгу? Как вы избежали наказания? Заплатили полицейским? Судье? Как это делалось тогда?

– Меня подозревали… но ничего нельзя было доказать. Вскоре выяснилось, что горничная связалась с каким-то революционером… он ее и прикончил, вероятно.

– Значит, точно неизвестно, кто убийца?

– Революционер скрылся…

– А вы с женой укатили в Париж?

– Да, – с сарказмом вымолвил Оленин. – Мы, как вы изволили выразиться, укатили.

– Что было дальше?

– Там болезнь жены обострилась… Когда она увидела повсюду афиши с изображением Иды Рубинштейн, у нее случился истерический припадок. Профессор Левинсон сделал неутешительный прогноз… и я с ним согласился.

– Вы сдали жену в психушку?

– Мне пришлось…

– Она буйствовала, пыталась покончить с собой?

– Ее болезнь протекала рывками. Обострения сменялись периодами ремиссии.

– Чем, простите?

– Ремиссия – это ослабление симптомов, – пояснил доктор. – Временное, как вы понимаете. Дело кончилось тем, что у нее произошел срыв.

– По какой причине?

– Убили нашу новую горничную, француженку…

– Опять?

– Ее нашли в бельевой…

– Задушенную?

– Нетрудно догадаться, – хмуро усмехнулся Оленин. – Девушку задушили веревкой, на которой сушились простыни. Жена указала на меня, но ее свидетельство не приняли во внимание из-за болезни. Ее признали невменяемой и поместили в клинику.

– А вы опять вышли сухим из воды?

– Против меня не было улик… Французское правосудие, слава богу, руководствовалось не догадками и домыслами, а фактами.

– Но ведь это вы убивали несчастных девушек?

– Я не знаю, кто их убивал! – выкрикнул доктор, злобно сверкая глазами. – Понятия не имею!

– Предположим, вы просто не помните… у вас образовались провалы в памяти. Вы же сами намекали на раздвоение личности. Когда орудует маньяк, второй господин ни сном ни духом. И наоборот. Я прав?

– Только теоретически…

– Кто же убийца?

– Я бы сам хотел знать. Теперь, с высоты своего профессионального опыта, я могу предположить, что убивала моя жена…

– Проще простого свалить вину на больного человека.

– Она не отвечала за свои поступки, – возразил Оленин. – И вполне могла перенести ненависть ко мне на женщин, к которым ревновала. Таким образом жена вымещала свою обиду и наказывала за причиненное ей зло.

– Почему бы ей не убить вас?

– Она любила меня…

– И при этом изменяла вам?

– То же наказание… своеобразная месть…

– Странное наказание.

– Больной рассудок следует собственной логике. Там все навыворот… спутано и перекручено. Ни одной прямой линии – сплошные зигзаги, петли и узлы.

Выговорившись, доктор постепенно приходил в себя. Он как будто собрался с духом.

– Знаете, в любом, даже незначительном конфликте обычно присутствует незримый подстрекатель, – сказал он после короткой паузы. – Заявляю вам это как профессионал. Работая с людьми, я почти всегда нахожу этого подстрекателя и указываю пациенту на него. Обычно это кто-то из близкого окружения.

«Опомнился и начал выкручиваться, – сообразил Лавров. – Пытается свалить с больной головы на здоровую. Сейчас найдет кучу подстрекателей, которые вынудили его убивать собственных ассистенток. Не выйдет!»

– Вы о чем? – спросил он, глядя в лицо Оленина.

– О своей жене… глупо звучит, да? Полагаю, если это она убивала… то не совсем по своей воле. Кто-то поселил в ее сознании страшную мысль, и она совершила непоправимое…

– Кто же это был, по-вашему? Черт, дьявол?

Доктор тяжело вздохнул и поморщился. Смрад в подвале усиливался, а разговору не было видно конца.

– Не знаю… – дернул он подбородком.

– Значит, в эту историю вас втянула Айгюль? Она якобы навязала вам свою бредовую реальность? Крепко же вы в ней засели, по самую макушку. Просто сжились с образом мужа полоумной дамочки, убивающей своих горничных. Да так, что рассказываете подробности от первого лица.

– Именно это меня и пугает…

– Сжились до такой степени, что пошли по ее стопам, – не унимался Лавров. – Начали убивать ассистенток.

– Что вы несете?

– Ах, да! Простите, милейший. Это не вы! Это ваше второе Я, которое вам навязала Айгюль. Или внедрила? Я путаюсь в терминах. Впрочем, все правильно: муж и жена – одна сатана. Вот мы и нашли подстрекателя! Дьявол, с которого взятки гладки. Неподсуден, потому что существует исключительно в нашем воображении. Удобная персона, мальчик для битья…

Лавров споткнулся на полуслове и замер. Он вспомнил слова дворника, явственно, как будто тот нашептывал ему в ухо: «В доме, где сейчас ремонт, раньше бабенка одна зарезалась… покончить с собой хотела. Муж у нее был благородных кровей, граф или князь… она ему изменяла с кутилой, гусаром… Граф их застал. И не стерпел, побил изменщицу. Она и зарезалась ему назло… Не насмерть. Потом залетный хахаль девицу придушил, горничную ихнюю… Графа чуть не засудили. Чудом избежал каторги. Бросил все и уехал за границу…»

«Не тот ли это дом, где все случилось? – подумал он, покрываясь испариной. – Доктор не зря привел меня сюда… Но как он может помнить то, чего не было? Вернее, было, но не с ним… Тьфу! Он совсем меня запутал! В конце концов, если дворник откуда-то почерпнул сведения, то где-то они сохранились… и могли попасться на глаза как эскулапу, так и его пациентке…»

– Давайте разберемся, Оленин, – сказал он пленнику. – С какой стати Айгюль рассказывала вам свои байки? В чем она хотела вас убедить? Ведь этой истории как минимум век. Она не может быть вашей женой, потому что…

Лавров понимал всю нелепость происходящего, однако продолжал расспросы. Как иначе прояснить ситуацию?

– В процессе сеансов Айгюль сказала, что явилась с того света поквитаться со мной, – ответил доктор. – Она якобы нуждалась в помощи психоаналитика, ей порекомендовали обратиться ко мне. Узнав мою фамилию, она прозрела. Она так и заявила: «Я прозрела! Сама судьба позаботилась о нашей встрече. Вы, Оленин, погубили мою душу… пришла пора расплачиваться. Вы обязаны помочь мне!» Я, собственно, не отказывался… но наш поединок зашел слишком далеко. Я втянулся… Безумие заразно! Теперь я лично удостоверился в этом. Айгюль убаюкала меня своими сказками, я поздно опомнился…

– Значит, в той истории с убийством горничных тоже фигурировала фамилия Оленин?

– Выходит, так…

– Неужели вы не искали исторического подтверждения… либо опровержения ее слов?

– Искал.

Теперь каждую фразу приходилось тащить из него клещами.

– И что же вы обнаружили?

– В начале прошлого века некий граф Оленин действительно проходил подозреваемым по делу об убийстве служанки. Но часть полицейских архивов не сохранилась, так что подлинных документов того времени мне раздобыть не удалось. Айгюль могла пользоваться другими источниками – частной перепиской, например; слухами, которые ходили по Москве, свидетельствами очевидцев. Подобных историй пруд пруди. Любой старожил поведает вам пару-тройку леденящих кровь историй. Прошлый век в этом смысле не многим отличался от нашего…

– Зачем Айгюль это понадобилось?

– Я пытался выяснить. Когда речь зашла об убийствах горничных… я вспомнил о Марине Стешко. Ассоциативный ряд. Понимаете?

Лавров кивнул. Он чувствовал себя первопроходцем в густых джунглях чужого вымысла, который вынужден пробираться сквозь них, буквально прорубая себе дорогу. Но где-то за этими непролазными дебрями брезжила истина. И он шел к ней – на ощупь, наобум, надеясь на свой внутренний компас, не позволяющий ему заблудиться окончательно.

«Ловкач! – подумал он о докторе. – Изящно подвел меня к мысли, что убийца – не он, а пациентка. Раз та взяла себе образ сумасшедшей жены графа Оленина… выходит, она воспринимала его ассистенток как соперниц и расправлялась с ними из ревности. Старая драма, наложенная на новые обстоятельства. Судя по его словам, в этот подвал его тоже заманила Айгюль…»

– Тогда я решился проследить за ней… – донеслось до Лаврова. – Вдруг она могла…

– Хотите сказать, Марину убила ваша пациентка?

– Такая мысль приходила мне в голову…

– И теперь она привела вас к первому трупу!

– Выходит, да… Но я не предполагал, что здесь лежит мертвое тело. Вы мне не верите?

– А должен?

Оленин пожал плечами. У него все ныло – спина, ноги и руки, в затылке пульсировала боль, желудок сводили спазмы от непереносимого запаха. Он словно очутился в камере пыток. Однако и его мучитель вынужден был частично разделять его страдания.

– Зачем тогда задавать вопросы? Если вы априори считаете мои ответы лживыми?

Лавров пропустил мимо ушей его упрек.

– Возможно, тот граф Оленин – ваш родственник?

– Я не изучал генеалогического древа Олениных, – с вызовом произнес пленник. – Мне это ни к чему. Допустим, мы состоим в отдаленном родстве. И что? Намекаете на гены?

– Шизофрения передается по наследству?

– Наследственный фактор учитывается. Но граф был психически здоров. Я не нашел упоминаний…

Он осекся и сердито насупился. Все-таки он более тщательно штудировал реальную подоплеку «сказок Шехерезады», чем хотел показать.

– Мало ли на свете однофамильцев? – буркнул он, не глядя на Лаврова.

– В любом случае вы не можете быть тем самым Олениным…

– Премного благодарен. Я надеялся на ваш здравый смысл.

– Вы считаете, Айгюль убила этих девушек?

– Это только догадки…

– Кто, кроме убийцы, может знать о местонахождении трупа?

Оленин промолчал, шевеля затекшими запястьями.

– В ваших рассуждениях есть логика, – неопределенно выразился он.

– Похоже, это подвал того дома, где когда-то проживали Оленины и была убита их горничная, – заявил Лавров.

– Вы знаете? – удивился доктор.

– Додумался…

– Московские дома умеют хранить свои тайны. В отличие от людей…

– Выходит, труп Ларисы Серковой оказался здесь не случайно.

– Надо полагать…

– Кто-то довольно последователен в своих действиях!

– Вы меня имеете в виду?

– Ну, никого, кроме вас, я тут не вижу.

– Здесь была Айгюль. Разве клочок ее шали – не доказательство?

– Вы могли завлечь ее сюда… и прикончить, забросав хламом. Я просто еще не искал как следует.

Оленин криво усмехнулся.

– Кто же вам мешает?

– Айгюль! – позвал в темноту подвала Лавров. – Где вы? Отзовитесь… Вам нечего бояться!

Мрачные недра дома вернули его слова, отраженные от кирпичных стен. Где-то хлюпнула вода… что-то скрипнуло.

Он поискал вокруг глазами, увидел обрывок проволоки, наклонился и связал пленнику ноги.

– Это еще зачем? – возмутился тот.

– Для собственного успокоения. А то пока я буду искать Айгюль…

– Я не убегу!

– Теперь точно нет. Жаль, фонарик остался в машине.

Как назло, его сотовый телефон разрядился, и использовать его вместо фонарика было нельзя.

Лавров выругался и двинулся вперед, осторожно ступая. В глубине помещения царила тьма. Остальные окошки были крепко забиты, лишь в узкие щели между досками мог проникать свет. Но на улице смеркалось.

Лавров не нашел Айгюль – ни живую, ни мертвую. Он освещал углы и закоулки подвала язычком пламени, щелкая зажигалкой, пока не закончился газ. Ржавые железные бочки, строительный мусор, трубы…

Очевидно, подвальное помещение разделялось на несколько отсеков. Лавров уперся в стену, посреди которой заметил дверь. Толстые доски, ржавые крепления, железная ручка… Он дернул за ручку, и дверь легко поддалась.

Петли явно кто-то смазал… совсем недавно. Вряд ли призраков волнует состояние дверных петель…

Если доктор говорит правду и Айгюль заманила его в подвал, то скрыться она могла через эту дверцу.

Лавров заглянул на вторую половину подземелья – пришлось щелкать зажигалкой несколько раз, прежде чем удалось высечь пламя, которое быстро потухло. Мелькнувший свет выхватил из темноты груду мусора, тускло блеснула вода, какие-то мелкие твари кинулись врассыпную. Мыши, наверное. В большой луже плавала пластиковая канистра…

– Айгюль! – для очистки совести позвал он.

Темнота поглотила его голос. Здесь даже эхо вело себя по-другому.

– Айгюль! Вы здесь? Выходите! Вам никто не причинит вреда!

Бродить во мраке без фонарика было бесполезно и даже опасно. Если женщина мертва, он уже ей не поможет. А если жива, то сама выберется. Или уже выбралась…

– Нашли ее? – спросил доктор, когда Лавров вернулся.

– К сожалению, нет. Темно, а я забыл прихватить с собой фонарик. В той части подвала местами стоит вода. Не хочется промочить ноги.

Оленин никак не прокомментировал его доводы.

– Вы меня отпустите?

– Я подумаю, что с вами делать…

– Я же все рассказал!

– Не все…

– У вас-то какой интерес в этом деле?

– Глубоко личный.

Доктор помолчал, пытаясь понять, что замышляет его мучитель.

– Вас что-то связывает с Айгюль?

– Угу…

– Может, вы и есть подстрекатель?

– Я? – оторопел Лавров…

Глава 26

Черный Лог

– Кто там, Санта? – спросила Глория, допивая кофе.

– Ваш телохранитель… – ответил слуга. – Господин Лавров. Почти успел к ужину.

Великан ходил в лес за хворостом для растопки камина – целая охапка толстых сучьев была свалена в углу кухни для просушки. Хворост издавал запах сырой березовой коры.

– Хорошо, что я жаркое приготовил, – добавил Санта. – Как чувствовал. Гости на ночь глядя – хозяевам беспокойство! Один уехал, другой приехал, а мне топчись у плиты, мой посуду…

Он ворчал, накрывая стол для «телохранителя». У того был отменный аппетит в любое время суток. Казалось, разбуди Лаврова среди ночи, и он потребует отбивную с картошкой.

– Привет честной компании… – с этими словами гость обвел глазами кухню. – Ужинаем? Почему не в столовой? А где Павлинов?

– Уехали, – недовольно буркнул великан. – Скучно такому видному господину в нашей глуши. Тоска заела. Кушать будете?

– Жаркое из дичи?

– Из кролика. У соседа купил по случаю. Присаживайтесь…

Лавров шумно плюхнулся на стул напротив Глории. Его переполняли впечатления и желание поделиться новостями.

Хозяйка дома была неподражаема – в малиновых шароварах и блузке с пышными рукавами. Так не одеваются, никого не ожидая. В волосах – гребень со стразами, в ушах – серьги до плеч. На руках – браслеты с камнями.

– Влияние Павлинова? – осведомился он, бросив выразительный взгляд на Глорию. – Или еще кого ждем-с?

– Тебя, дорогой…

– Кстати, где он? Залез обратно в бутылку? Тоже мне, джинн!

– Кто?

– Господин в ожерелье из перстней. Разве непонятно? Скажи еще, что его здесь не было.

– Новости привез? – невозмутимо спросила хозяйка.

– Ты хотя бы поинтересовалась, что он за фрукт, прежде чем в дом пускать, – кипятился Лавров. – Документы смотрела?

Глория рассмеялась, закидывая красивую голову. Свет лампы падал на стразы, и казалось, что в ее волосах вспыхивает малиновый огонь. Вульгарный наряд, который больше подошел бы какой-нибудь цыганке, не портил ее, а, вопреки полному отсутствию вкуса, украшал.

– Крылья, когти, хвост – вот его документы! – хохотала она.

– Все шутишь? Напрасно… Этот Павлинов – обыкновенный проходимец, жулик. Или того хуже – вор! У тебя ничего не пропало?

– Оставь его в покое, Рома, – примирительно сказала Глория, промокая выступившие от смеха слезы. – Он нам еще пригодится. Совсем скоро ты начнешь отзываться о нем по-другому и оценишь его услуги.

– Не вздумай обращаться к нему! Покойный Агафон Таленников был жутко подозрительным типом, раз у него такие приятели. О мертвых плохо не говорят, но…

– Тс-ссс… – Она приложила палец к губам с видом заговорщицы. – У джиннов потрясающий слух, если ты помнишь. Павлинов очень любит Агафона… тебе не стоит портить с ним отношения.

– У меня не может быть «отношений» с аферистом и бандитом! – рассвирепел Лавров. – Знаешь, на какой машине он сюда приезжал? На краденой. Она числится в угоне!

Накал страстей разрядил Санта.

– Угощайтесь… – торжественно провозгласил он, расставляя перед гостем блюда. – Салат, жаркое… десерт. Вина подать?

– Неси, – кивнул Лавров.

– Ты же за рулем, – улыбалась Глория.

– Я остаюсь до утра. Надеюсь, ты меня не выгонишь?

– Гостевая комната в твоем распоряжении…

– Спасибо. Уважила.

– Ты не один? – вскользь бросила она, косясь в окно, в непроглядную черноту ночи.

Лавров перестал жевать и уставился на нее, исполненный негодования.

– За мной шпионят? Мою машину обшарили? Но она закрыта.

– Успокойся…

– Откуда же ты… А, ясно! Пока ты мне зубы заговаривала, Санта заглянул в салон? Полюбопытствовал? В служебном внедорожнике, на котором примчался в деревню Лавров, стекла были затемнены. Но если посветить внутрь…

– Ищейка! – с вызовом произнес начальник охраны, снова набрасываясь на жаркое.

– Санта ни при чем.

– Выгораживаешь его?

– Кого ты привез?

Глория сообразила, что в машине находится пассажир, но не могла понять, кто это. Лавров же не торопился докладывать.

– Сейчас, поем… и все разложу по полочкам. У меня за день маковой росинки во рту не было.

– А по ходу нельзя?

– Вредно для пищеварения…

Она набралась терпения. Смотрела, как он ест, и вспоминала свой нынешний сон. Опять тот же сон. Она прогуливается в саду… и видит немую сцену: молодой человек в глубоком раздумье стоит между двумя женщинами… обнаженной красавицей и скромной барышней в закрытом платье. А сверху за ними наблюдает ангел с молниями в руках…

Что бы это значило?

Санта удалился, оставив хозяйку наедине с гостем. Он всегда так поступал, если не получал иных указаний. На стене над плитой поблескивала начищенная им посуда – сковороды, медные блюда и ковшики. В застекленном шкафу теснились всевозможные расписные тарелки и чашки. Бывший владелец дома окружал себя старинными предметами обихода наряду с самой современной техникой. Это выглядело довольно мило.

Утолив голод, Лавров приступил к рассказу.

– Отчет написать не успел… извини. Сделаю. Но позже…

Он подробно доложил Глории о своем расследовании. Она внимательно слушала, до того момента, как был обнаружен труп пропавшей Ларисы Серковой.

– Ты уверен, что ее убил Оленин?

– Больше некому…

– Но ведь прошло два года. Почему именно теперь он решил наведаться в подвал?

– Потому что задумал прикончить новую жертву… там же.

– Айгюль? Зачем?

– Спроси волка, зачем он ягненка задрал!

– Оленин – не волк.

– Маньяк испытывает потребность в убийстве. Ему хочется убить! Он без этого не может. Понимаешь? Руки чешутся, кровь играет…

– Ты нашел тело Айгюль?

– Нет… – признал Лавров. – И следственная бригада, которую я вызвал, тоже. Ну и что? Оленин просто не успел. Я ему помешал! Благодаря моему появлению Айгюль убежала. Пусть теперь криминалисты разбираются, что к чему.

– Ты им объяснил, как обнаружил тело Серковой?

– С какой стати? Я вообще не назвался. Позвонил из автомата, сказал, что залез в подвал из любопытства. Кладоискатель, мол, обследую старые дома. Случайно наткнулся на труп. Все…

– Думаю, убийца перестарался с первым трупом, – предположила Глория. – Слишком хорошо запрятал. Надеялся, что следствие копнет глубже, а они ограничились обычными мероприятиями по розыску пропавшей девушки. Которые не дали ожидаемого результата.

– По-твоему, маньяк хотел, чтобы тело Серковой нашли?

– Это была часть его плана. Поскольку замысел не сработал, во второй раз он оставил тело убитой девушки прямо в сквере, где подкараулил ее.

– Тем более что Марина Стешко не любила прогуливаться по тихим улочкам вокруг офиса… она была другого склада.

Лавров рассказал о книгах, которые стояли на полке Ларисы Серковой. Та увлекалась мистической историей Москвы, но смерть нашла ее не в виде призрака, а в образе человека из плоти и крови.

– В том доме, где лежал труп, раньше уже произошло убийство, – добавил он. – Примерно век назад неизвестный задушил горничную господ Олениных…

И Лавров, как сумел, повторил историю доктора и пациентки, которая умудрилась «внедрить» в его сознание чудовищную комбинацию прошлого и настоящего, переплетенных самым невообразимым образом. Ей удалось внушить Оленину, что он когда-то был ее мужем… и сотворил все то, что она расписала в красках…

– Ты ему поверил? – спросила Глория, когда Лавров закончил.

– Слышала бы ты, как он чесал все это от первого лица – сама бы поверила. Не мог он на ходу сочинить такую складную байку. Кроме того, его рассказ сходится со словами дворника. А уж они вряд ли являются сообщниками.

– Кто же убийца, по-твоему? Оленин?

Начальник охраны не был так категоричен, как раньше.

– Черт его разберет… По его мнению, в семейной драме вековой давности убийцей была жена графа. Она-де свихнулась на почве неразделенной любви и пустилась во все тяжкие. Сама изменяла мужу напропалую… а когда он ее застукал с любовником, решила зарезаться. Не получилось. То ли рука дрогнула, то ли она попугать хотела супруга… В общем, потом дама окончательно сбрендила и принялась душить горничных. Из ревности! А всю вину пыталась свалить на графа…

– Чтобы отомстить ему за поруганное чувство?

– Вроде того. Если провести параллель, он переводит стрелки на Айгюль…

– Понятно, – кивнула Глория. – Ведь в нынешней истории она называет себя его женой. Следовательно, она и убивает его ассистенток. Мотив в принципе тот же – ревность.

– Не спеши. Два года тому назад, когда погибла Лариса Серкова, Айгюль еще знать не знала Оленина и не ходила к нему на сеансы.

– Это означает, что все началось еще до того, как Айгюль обратилась за помощью к психоаналитику.

– У нее уже тогда были проблемы, – согласился Лавров. – И бредовые мысли. Вот будет хохма, если они с доктором заодно! Два психа спелись и воплощают в жизнь прошлые преступления.

– Почему именно прошлые?

– Начитались всякого… наслушались сплетен, возомнили себя мужем и женой и давай людей убивать. Больной ум нельзя понять с позиции здорового. Это мне доктор доходчиво объяснил.

– Ты забыл о танце. Танец семи вуалей! Не зря же Айгюль передала доктору диск с записью. Что она хотела этим сказать? Или напомнить?

– Если принимать во внимание прошлое, то… вероятно, хотела доказать, что она танцует не хуже Иды Рубинштейн, в которую был влюблен ее муж. Ида была первой исполнительницей этого танца, ведь так?

«Первой была Саломея», – мысленно поправила его Глория.

Несмотря на дефицит времени, Лавров успел залезть в Интернет и поинтересоваться Идой Рубинштейн, которую упоминал в своих признаниях Оленин.

– Кстати, у доктора в квартире висит ее портрет, – добавил он и пошутил: – Вкусы у него не изменились спустя сто лет.

Глория задумалась.

– Интересно, кто порекомендовал Айгюль обратиться к Оленину? В городе полно центров психологической помощи. Правда, Оленин пользуется известностью…

– Он знаменит, – перебил Лавров. – Многие любят обращаться к знаменитостям. Будь то врач, педагог или стилист.

– Какое впечатление он произвел на тебя в экстремальной ситуации? Одно дело общаться с человеком в его кабинете, и совсем другое – в обстоятельствах жестокого стресса.

– Ну… жестокостями, которые я позволил себе применить, были только наручники и трупный запах. Причем второе мне пришлось разделить с Олениным сполна. Он испугался, что я сдам его в полицию… Хлипкий мужик. Быстро сломался и заговорил. По мере его исповеди у меня голова пошла кругом, – признался Лавров. – Я потерял нить реальности. Кто кому муж, жена, любовник? Кто кому изменял? Кто кого придушил? Кто зарезался? Кто кому мстил? Но постепенно изо всей этой мешанины выкристаллизовалась некая последовательность, канва, по которой можно проследить узор. Я уловил сходство с нашим нынешним случаем… Получается, драма разыгрывается вновь, но уже с новыми фигурантами, которые примеряют на себя старые роли. Оленин – все тот же безжалостный сердцеед, питающий безнадежную страсть к давно почившей Иде Рубинштейн. Айгюль – его жена, отвергнутая, обманутая и опозоренная, вследствие чего двинулась умом. Убитые девушки когда-то были горничными графини Олениной, а ныне именуются ассистентками доктора. Возникли кое-какие перестановки, однако в целом действие развивается по тому же сценарию.

– Да, похоже…

– Кстати, доктор высказал занятную идею, что в этой чехарде принимает участие закулисный игрок. Интриган… или интриганка, подстрекатель. Сперва мне показалось, что Оленин отводит от себя подозрения… но по дороге сюда у меня было время подумать.

– И ты пришел к выводу, что он прав?

– Возможно.

– То есть в раскладе присутствует кто-то третий?

– Который ловко скрывается…

– За семью вуалями? – усмехнулась Глория. – Покровы призваны прятать истину. Однако их можно снять. В танце Саломеи заключается куда более сложный смысл, чем принято считать.

Лавров вспомнил о десерте и положил себе на тарелку сладкий блинчик. Подумал и положил еще два.

– Неужели можно так запудрить человеку мозги, что он перепутает себя с другим персонажем? Обретет иную личность, которую не в состоянии контролировать?

– Полагаю, все намного проще, – заявила Глория.

Оба замолчали. Лавров жевал блинчики. Глория прислушивалась, как гудит в дымоходе ветер.

– Кому-то нужна голова Оленина, – заявил Лавров, доедая десерт. – И Саломея должна принести ее. Такова идея танца?

– Уже теплее…

– Выходит, доктор не убивал? Его подставляют. Кто же сей невидимый враг?

Мысль о хозяине автомастерской заставила его чертыхнуться и хлопнуть себя по лбу.

– Мохов! Он люто ненавидит Оленина и вполне мог… Тьфу-ты! Два года назад, когда убили Серкову… у него еще не было мотива. Это парень, который избил доктора, – пояснил Лавров. – Он встречался со второй жертвой, Мариной Стешко, и…

Последний кусок блинчика встал у него поперек горла. Лавров закашлялся.

– Надо искать ухажера Ларисы, – выдавил он. – А где? Как? Время упущено. Ни ее родители, ни подруга не знают, был ли у нее постоянный поклонник. Ларисе нравился Оленин… Они все были от него без ума! И Сима тоже втрескалась в доктора. Что они в нем находят?

– Завидуешь?

– Оленину? Только не ему! Черт… Я уже ни в чем не уверен. Кто к кому ревнует? Кто за кого мстит? Откуда взялась эта Айгюль? Нюхом чую, доктор сказал не все…

Он потянулся за чаем.

– Забыла спросить, – невинно произнесла Глория. – Оленин сидит у тебя в машине? Собираешься держать его там до утра? А потом?

Лавров уставился на нее, медленно покрываясь пятнами.

– Может, ты уже вычислила убийцу? – выдохнул он. – И готова сдать его полиции?

– Остынь, Рома. И говори по существу.

Начальник охраны залпом выпил холодный чай, со стуком поставил чашку на блюдце.

– Я не знал, что с ним делать… Все равно против Оленина прямых улик нет. То, что я застал его в подвале, где лежал труп, еще не доказательство. Хороший адвокат камня на камне не оставит от обвинений. Я хотел… хочу, чтобы ты сама поговорила с ним. Ты умеешь задавать правильные вопросы.

– Зачем ты привез его сюда?

– А куда мне было его везти? К себе домой?

– Ты сжалился над ним…

– Догадливая! – разозлился Лавров. – Видишь насквозь! Почему тогда я бегаю по городу в поисках убийцы? Если тебе уже все известно! Может, поделишься?

– Рано.

– Для двух девушек уже поздно. Как бы снова не опоздать.

– Не опоздаем. Главное, не пороть горячку.

Начальник охраны отдышался и придумал для себя оправдание:

– Сдать Оленина полиции – дело не хитрое. А вдруг он не убивал? Тогда настоящий преступник останется на свободе…

Глория откинулась на спинку стула и с сочувствием смотрела на него. Осунулся, нервничает… боится ошибиться. Не выспался, глаза красные. Хоть аппетит не пострадал, и то хорошо.

– Веди своего пленника в дом, – мягко сказала она. – Только так, чтобы соседи не видели…

– Какие соседи? – обрадовался Лавров. – Тут забор! А местные и без того твой коттедж за километр обходят…

Глава 27

Париж, осень 1944 года

Граф Оленин бродил по пепелищу некогда роскошного дома Иды, изобилующего всяческими диковинками. Встроенные в стены зеркала создавали иллюзию бесконечности, в глубине ниши застыла статуя оракула из Древних Афин… всюду парчовые драпировки и золотые кисти, японские божки, ритуальные мечи и сосуды из египетских гробниц. Но главной диковинкой этого особняка всегда была хозяйка.

Она принимала гостей, полулежа среди шелковых подушек. Унизанная драгоценностями, укутанная соболями. Яркая, как тропический цветок. Ядовитая. Обворожительная. Загадочная. С лицом библейской принцессы. Или блудницы. Воплощение роковой страсти, изысканного порока и предзакатной прелести умирающей эпохи…

Великий Серов увидел ее в разгаре славы, недосягаемого триумфа. И был покорен.

«Увидеть Иду Рубинштейн – это этап жизни, ибо по этой женщине дается нам особая возможность судить о том, что такое вообще лицо человека…» – заявил он. И попросил Бакста: «Познакомь нас».

Ида согласилась позировать ему обнаженной, как «венецианские патрицианки позировали Тициану». С ней приходила камеристка, которая помогала ей раздеваться…

И вот в гулком, просвеченном солнцем храме художник оставался наедине с натурщицей. Свершалось таинство творчества… восторг гения, остановившего время. Ида на полотне Серова еще прекраснее… и безобразнее, чем в жизни.

Должно быть, художник влюбился в свою модель. Не мог не влюбиться. В скрещенных ногах Иды он отобразил непостижимое слияние древности и модерна, вечности и упадка, красоты и уродства…

«Это настоящая красавица!» – во всеуслышание объявил Серов.

«Гальванизированный труп! – трубили критики. – Грязный скелет!.. Зеленая лягушка!.. Полное безобразие!»

Одна знатная и близкая к искусству дама выразилась зло и по-женски беспощадно: «И было б что показывать, а она всего лишь драная кошка!»

Изнеженная, капризная Ида безропотно и неутомимо сносила длинные сеансы в холодной пустоте монастырской церкви. В молчании и немом восхищении. Каждый удар кисти, каждый вздох художника и натурщицы оглушительно резонировали под средневековыми сводами. На холсте оживало непомерно узкое, тонкое и нервное женское тело – пленительное в своей беззащитной наготе. Серов выложился, превзошел самое себя в этом портрете… словно предчувствовал близкую кончину.

Было нечто кощунственное в том, что художник писал голую женщину – грешное, по церковным канонам, естество, – в стенах католического храма. Сквозь пыльные витражи на кожу Иды падали синие, багровые и желтые отсветы. Вспыхивали драгоценные перстни на ее пальцах, едва заметно вздымалась грудь, томно мерцали зрачки из-под черных ресниц. Этим бездонным взглядом Ида бросала вызов всем и вся…

Портрет наделал не меньше шума, чем «Танец семи вуалей». Серов подвергся ожесточенной травле. Ида уехала в Африку охотиться на львов. Она презирала банальности и жаждала острых ощущений. Жизнь ее была подобна калейдоскопу, когда постоянная смена декораций являлась такой же необходимостью, как глоток воздуха.

Кружась в созданном ею причудливом вихре, Ида вряд ли замечала мелькание неумолимых лет.

Все когда-нибудь кончается… Все тленно… кроме вдохновения и любви.

Граф наклонился, подобрал с земли кусочек мозаики, очистил от сажи и поднес к глазам. Из-под черноты и копоти блеснула небесная голубизна.

Вокруг дома Иды был разбит сад – столь же вычурный, как и сама хозяйка. Здесь журчали фонтаны. Там прятались между деревьев увитые зеленью беседки. Тут радовали глаз гиацинты, азалии, благоухающие лилии. Бакст придумал специальные лотки для клумб, которые переносились с места на место, меняя ландшафт. Между цветущих кустов разгуливали павлины. Тропинки были выложены голубой мозаикой…

Кусочек этой мозаики, словно осколок прежнего великолепия, сиротливо лежал на ладони графа.

Самойлович не обманул. Ида в самом деле не вернулась в Россию. Она бросилась в омут сцены, танца, театра, в пестрый, лукавый мир богемы. Но в этом водовороте ей понадобился роскошный оазис, устроенный в ее вкусе – собственный особняк в Париже.

Шли годы. Умер верный Бакст. Через несколько лет в Венеции скончался Дягилев…

Ида продолжала выступать. Она создала свою балетную труппу и ставила то, что хотела, к чему лежала ее мятежная душа.

Оленин перестал помышлять о возвращении на родину, как только понял, что Ида Рубинштейн не собирается покидать Францию. Тем более и предлог нашелся – болезнь жены.

После убийства горничной-француженки Эмма так и не оправилась. Ее поместили в клинику, лечение требовало денег и постоянного присутствия кого-то из близких. Средства на праздное, безбедное существование в Париже высылал тесть. Граф регулярно навещал жену… а все свободное время проводил в кабаре и игорных заведениях.

Этот город стал для него родным. Ведь здесь жила Ида. Сюда она приезжала с гастролей, возвращалась из дальних путешествий. Оленин чувствовал себя французом, потому что Ида полюбила Париж. Ради нее он охотно превратился бы в англичанина, итальянца или эскимоса. В кого угодно… лишь бы быть рядом.

Он видел ее урывками и находил в этом невыразимое счастье. Даже французская тюрьма, в которую его чуть не упекли по обвинению в убийстве служанки, казалась менее страшной, чем разлука с Идой. Хвала Всевышнему, улик против графа оказалось недостаточно, и его оправдали. Зато Эмма окончательно расхворалась. В припадке безумия она бросилась на Самойловича с ножом, желая убить его. И это после того, как отставной офицер принимал живейшее участие в ее судьбе! Сопровождал графиню на прогулки в Люксембургский сад, развлекал дружескими беседами… и даже пробовал писать ее любительский портрет.

Сеансы проходили в будуаре Эммы, где та в кружевном платье и муслиновом тюрбане возлежала на оттоманке с горой подушек. Разумеется, она подражала Иде. В Париже тех золотых дней только самая ленивая женщина не подражала мадам Рубинштейн. Однако Эмма наотрез отказалась позировать обнаженной, когда Самойлович в шутку предложил ей раздеться. Он со смехом рассказывал об этом Оленину за ужином, а графиня, пунцовая от смущения, вскочила из-за стола и убежала к себе в комнату.

Убийство горничной положило конец беззаботной жизни Оленина в городе грез.

«Какой-то злой рок преследует меня, – жаловался он приятелю. – Фрося в Москве, теперь Жоржета здесь, во Франции! Кто убивает этих несчастных? Говорят, у бедняжки был страшно ревнивый жених: мастеровой из предместья… любитель абсента и потасовок в бистро. Как раз накануне он приезжал навестить Жоржету, привез подарки. Они повздорили, и парень пообещал прибить ее. Приревновал к сыну лавочника, у которого та покупала продукты. Вероятно, он и задушил ее в порыве ревности. А мне отдувайся…»

Самойлович понимающе кивал, сочувствовал. Ревность – враг здравомыслия, она ослепляет, превращает человека в раба и заставляет подчиняться инстинкту.

«Хорошо, что Эмма не ревнива… – обронил Оленин, чем вызвал гомерический хохот Самойловича. – Но у нее нервы ни к черту! – добавил граф. – С тех пор как она выкинула, ее будто подменили… Я боюсь за нее. В клинике, под присмотром врачей, ей будет лучше, чем дома. Я не могу следить за каждым ее шагом. Она могла зарезать тебя! А ведь ты был так добр к ней!..»

«Я на Эмму не в обиде. Должно быть, она приняла меня за кого-то другого. Жаль ее… – чуть не прослезился Самойлович. – Я становлюсь сентиментальным, дружище. Не могу видеть, как она страдает. Да и тебе не сладко. Но признайся, если бы не капитал ее отца, тебе бы не жить в Париже на широкую ногу…»

Приятель ненароком задевал самую больную струну в душе графа. Он тратит деньги тестя, потому что не в состоянии заработать свои. По той же причине он вынужден возиться с Эммой… хотя давно разлюбил ее. А мечты об Иде рассыпались в прах…

«Любовь – это вечная мука! – вырвалось у него. – Разве мои встречи с Идой можно назвать свиданиями? Всегда вскользь, второпях, в толпе… или в зрительном зале. Она пару раз приглашала меня на свои приемы…но не удостоила даже взглядом! Мы не перемолвились с нею и десятком слов…»

«Все к лучшему, Оленин, – глубокомысленно изрек отставной офицер. – Поверь, Ида не по тебе. Она одинока, как птица, опередившая стаю… За ней не угнаться. Оставь ее! Люби свою жену…»

«У меня с Эммой кончено. Знаешь ли, Самойлович, она всегда была немного с вывихом. Ее испортили богатство и праздность!»

«По сути, это ты погубил ее, граф…»

«Неправда! – горячо возразил Оленин, отчего-то опуская взор долу. – Она изменяла мне! А я простил. Совершенно простил, по-христиански. Я не держу зла на Эмму, клянусь!»

«И поскольку не смеешь поднять руку на жену, убиваешь ее горничных…»

Граф задохнулся от возмущения. Но Самойлович, хохоча, уже показывал крепкий ряд желтоватых от табака зубов.

«Шучу я, брат! Шучу!»

Как давно это было… в той, другой, довоенной жизни. Еще до того, как немцы вошли в Париж.

С первых же дней оккупации Самойлович исчез. Поговаривали, что он скрывается в таинственных городских подземельях. Кто-то будто бы слышал, как Самойлович собирался эвакуироваться в Англию. Оленин не верил в бегство старого вояки. Он повсюду искал приятеля, чтобы они вместе спасли Иду. Наконец ему представится случай проявить себя…

Однако Оленину фатально не везло. Ида Рубинштейн успела покинуть Париж без его участия.

Вторжение во Францию войск Третьего рейха напомнило ей о том, что она – еврейка. Ей пришлось в спешке искать способ переправиться через Ла-Манш.

В Лондоне она сыграла свою последнюю роль – сестры милосердия, – и справилась с ней блестяще. Со сценическими подмостками пришлось проститься. Капризная миллионерша, актриса и танцовщица самоотверженно ухаживала за ранеными. Прямая и надменная, она шествовала по коридорам госпиталя, словно королева по тронному залу. Ее руки двумя легкими птицами порхали в бинтах, и солдаты забывали о боли…

Об этом Оленин узнает позже, от общих знакомых.

А пока он бродит по обугленным развалинам парижского особняка Иды в поисках хоть какой-нибудь мелочи, которую сможет хранить как память о своей немилосердной любви. Вдруг среди головешек блеснет золотое украшение или серебряная ложка, которой пользовалась его Богиня? Зобеида, Клеопатра… Саломея…

– Привет, дружище, – окликнул его хрипловатый баритон.

– Ты жив, курилка! – просиял граф. – И в отличной форме.

– Я не могу умереть… – ухмыльнулся Самойлович. – Я неистребим, брат…

– Тебя не узнать.

Самойлович был одет как боец армии Сопротивления. Он коротко остриг кудри, сбрил бакенбарды. В его щетине и усах проступала седина, но глаза горели тем же хищным огнем.

Оленин тоже поседел, его мучила подагра. Он, прихрамывая, бросился обнимать приятеля. Самойлович холодновато похлопал его по плечу здоровой рукой. Правая висела на перевязи.

– Тебя ранило?

– Так, ерунда. Задело… Опять то же плечо, что и под Мукденом.

– Ты воевал?

– Старый конь борозды не портит, – уклончиво ответил Самойлович. – Я знал, что найду тебя здесь… Ба! Да ты весь вымазался в саже…

– Дом Иды сгорел. Она ужасно расстроится…

Приятель не разделил его искреннего горя.

– Отыскал что-нибудь?

– Что тут найдешь? Одни угли и пепел…

– Видел, как танки генерала Леклерка гнали фрицев? – развеселился Самойлович.

– Нет. Мы с соседями прятались в подвале…

– Похоже на тебя, Оленин, – захохотал приятель. – Страшно было?

– А то!

– Ты плохо выглядишь. Бледный, худой. Будто с креста снятый. Эмма-то жива?

– Умерла. В сорок первом… Немцы не жаловали больных. Все пациенты психиатрической клиники внезапно угасли. Один за другим…

– Надо было вывезти ее в Англию.

– Никто не ожидал от немцев такого варварства! – оправдывался граф.

Впрочем, его титул, как и все его прошлое, теперь утратили всякое значение.

– Бедная Ида… – вздохнул он, тут же забыв о жене. – Каково ей-то стареть?

– Да, брат, тяжело… – кивнул Самойлович. – Занавес закрылся. Овации смолкли… Ладно, ты-то хоть не падай духом. У меня для тебя сюрприз!

– Какой? – равнодушно спросил граф.

– Одна штуковина…

– Как думаешь, Ида вернется?

– Полагаю, да. Здесь во Франции она была счастлива…

Самойлович движением фокусника выхватил из-за пазухи мешочек наподобие кисета.

– Держи.

– Я не курю… – покачал головой Оленин.

– Фу-ты! Держи, говорю! – рассердился приятель. – Стал бы я тебе табак предлагать!

– А что это?

– Память об Иде…

– Ты видел ее перед отъездом?

– Не успел. Она в спешке покидала свой дом. Почти все оставила… Я нашел это случайно. В ее спальне. Ида обожает тайники!

Самойлович поведал графу печальную историю. Француз, который проектировал внутреннюю отделку особняка мадам Рубинштейн, проиграл ему в карты баснословные деньги. Умолял об отсрочке, чуть ли не на коленях ползал.

– И ты потребовал, чтобы взамен долга он раскрыл тебе тайники Иды? – догадался Оленин. – Ты чудовище! Как ты мог? Это подлость! Злодейство! – Не большее, чем убивать беззащитных служанок… – захихикал Самойлович.

– Довольно! – рассвирепел граф. – Я сыт по горло твоими намеками. Ты нарочно дразнишь меня?

– Вот таким ты мне больше нравишься. А то распустил слюни…

– Ты обокрал Иду! Воспользовался случаем!

– Особняк все равно сгорел. То, что не разграбили оккупанты, погибло бы в огне, – без тени смущения возразил Самойлович. – Раз ты такой порядочный… твоя воля. Я оставлю талисман себе. Прощай, граф! Не поминай лихом…

– Постой! Да погоди же… Ну, прости меня. Я погорячился.

– Стало быть, берешь?

Оленин робко протянул руку с изуродованными подагрой пальцами. Они мелко дрожали.

– Я передумал, – заявил Самойлович, пряча мешочек. – Ты недостоин такого подарка. К тому же вещица ворованная, как ты изволил выразиться…

Оленин оторопело уставился на него.

– Хочешь и меня принудить ползать на коленях?

– Экий ты нескладный, братец! То ругаешься, то чуть не плачешь. Ладно уж, – сжалился отставной офицер. – Бери! Помни мою доброту. Авось встретимся! Ты мне должен будешь.

И он положил кисет из малинового бархата на испачканную ладонь графа…

Глава 28

Москва. Наше время

Не дождавшись возвращения доктора, Сима пришла в полное смятение. Телефон Лаврова не отвечал. Каждый раз женский голос вежливо сообщал, что «связь с абонентом отсутствует». Мобильник Оленина мелодично откликался из его запертого кабинета. Юрий Павлович попросту забыл о нем впопыхах.

Сима извинялась перед пациентками, придумывая оправдания.

– Его срочно вызвали в министерство, – сообщала она рассерженным дамам. – Нельзя было отказать. Там какое-то важное совещание.

К вечеру, когда рабочее время истекло, а доктор так и не появился, она не выдержала и позвонила Карташину. К кому еще она могла обратиться? Молодой человек охотно согласился приехать.

Сима поставила офис на сигнализацию, закрыла и вышла на улицу. Было уже темно. Дул ветер, пахнущий сыростью и выхлопными газами. Машина Карташина притормозила у тротуара, дверца распахнулась.

– Садись. Что случилось? – испугался он, увидев ее заплаканное лицо.

– Юрий Павлович…

– Он тебя уволил?

Она мотнула головой и всхлипнула.

– Он… пропал.

– Как это? – опешил Олег. – Куда пропал?

– Ушел… и не вернулся. У него возникло «окно»… свободный сеанс. Пациентка заболела, и он решил пройтись. Или отлучиться по делам.

– Ну?

– Прошли положенных два часа, потом еще час… еще… а его все нет и нет. Сотовый он оставил в кабинете. Я не могу с ним связаться. Что делать?

– А по какому поводу паника? Твой доктор – не маленький ребенок, который заблудился на незнакомых улицах.

– Вдруг с ним что-то произошло? Что-то страшное? Сима не знала, имеет ли она право говорить о «помощнике колдуньи», поэтому умолчала о Лаврове. Он обещал присмотреть за Олениным, а сам не выходит на связь. Неужели тоже исчез?

– У доктора есть родственники? Друзья? – озадаченно спросил Карташин.

– Откуда мне знать?

– Значит, надо звонить в больницы и морги.

– В морги? – ужаснулась Сима.

– Или в полицию. Впрочем, туда бесполезно. Там тебе скажут то же, что и я. Подумаешь, ушел мужик с работы и загулял. Может, у него баба… о, пардон, женщина есть! Или выпил лишнего! Сколько таких случаев! Если через три дня не объявится, тогда начнут искать.

Успокаивая Симу, Карташин сам встревожился. Ситуация ему не понравилась.

– Ты ничего подозрительно не заметила?

– Чего? – не поняла она.

– Может, следил за ним кто? На улице околачивался?

У Симы вертелась на языке Айгюль, но она сдержалась.

– Вроде бы нет…

– Слушай, черт с ним, с доктором! – разозлился Карташин. – Кто он тебе? Ни сват, ни брат…

– Мы же работаем вместе, – возразила девушка. – Человек пропал, а я никуда не сообщила. Что мне, сидеть сложа руки?

– Да появится он… куда ему деваться-то? Ты не обязана его опекать. Он взрослый дяденька. Может, завалился в ресторан… пьет, закусывает, блин, а ты места себе не находишь. Или дома давным-давно. Знаешь его адрес? Поехали, проверим.

– Неудобно как-то…

– А переживать без толку – удобно? Нервничать? Погляди на себя… бледная, глаза опухли. Брось ты, ейбогу, эту дурную работу! Иди ко мне в клуб. Деньгами не обижу, и спокойнее будет.

– Нет, – решительно отказалась Сима. – Я медицину люблю. Врачом хочу стать, а не официанткой. Может, даже психиатрией займусь, как Юрий Павлович.

– Эти психиатры – сами психи! Погляди на своего Оленина… как есть псих. Маньяк! Может, он на охоту отправился… за новой жертвой? А ты, дуреха, извелась вся. Искать его собралась.

– Где искать? Дома его нет… иначе он бы позвонил. Юрий Павлович очень ответственный. Он бы предупредил, что не вернется. С ним что-то не так…

– Хорошо. Что ты предлагаешь?

Сима снова расплакалась. Она понятия не имела, как следует поступать в подобных случаях. Карташин злился, ревнуя ее к доктору. Пожалуй, от него помощи не дождешься. Но взять и уехать домой, просто лечь спать… девушка была не в силах.

– Хватит хлюпать. У меня, между прочим, сердце не каменное. Что мне сделать? Нашел бы этого проходимца – убил бы!

– Вот-вот… не один ты имеешь зуб на Юрия Павловича. У него много врагов…

– Да кому он нужен? Кто он такой? Обычный докторишка!

– Ты ему завидуешь. Потому и кричишь.

– Пусть ему тамбовский волк завидует, – сердито буркнул Карташин.

Девчонка задела-таки его за живое. Сумела дернуть за брыжейку.

– Куда, говоришь, он подался? На прогулку?

– Угу… – кивнула Сима, шмыгая носом. – Подышать… заодно и перекусить… наверное.

– Точно тебе неизвестно?

– Он передо мной не отчитывается.

– А зря. Это упростило бы нашу задачу, – пробормотал молодой человек. – Ладно, есть у меня одна идея. Кончай сырость разводить, поехали…

Он решительно вырулил на проспект, и они покатили, влившись в облитый огнями поток машин.

– Куда ты меня везешь? – тревожно спросила Сима.

– В злачное место…

Карташин долго петлял по запруженным транспортом улицам, пытаясь избежать пробок, пока не притормозил у мастерской Мохова.

– Может, Моха в курсе, где твой доктор обитает?

Приятель вышел к ним угрюмый и недовольный. Клиентов полно, продыху не дают. Срочные ремонты горят, механики матерятся… поставщики запчасти задерживают. Как тут не психовать?

На вопрос об Оленине хозяин автосервиса вызверился:

– Больше ничего не придумал? Типа мне делать нечего, только за этим придурком таскаться! Руки об него пачкать! Не видел… и не жалею. Он и без меня сдохнет! В камере сгниет… посадят же его рано или поздно? Прикончит еще какую-нибудь кралю и проколется. Самые хитрые и те прокалываются…

Сима слышала их разговор, сидя в машине. От слов Мохова у нее мороз побежал по коже. Такому ничего не стоит человека убить: дать по голове или пырнуть ножом. Наверняка он с собой финку носит или кастет. Вот какие у Олега дружки… а клялся, что завязал с бандитами.

От страха за себя и за доктора у нее сильно, быстро забилось сердце. В висках стучала кровь. Она вспомнила угрозу по телефону и напряглась, вслушиваясь в интонации Мохова. Не он ли звонил?..

Сима вдруг подумала, что ее очень легко убить здесь, среди гаражей и темных закоулков. Накинуть удавку на шею и…

От этих мыслей свело горло, стало нечем дышать.

– Олег! – сдавленно крикнула она, приоткрыв дверцу.

– Сейчас иду…

Через минуту он подошел и наклонился, заглядывая в салон.

– Чего ты?

– Мне… страшно! Кто этот Мохов? Бандит?

– Его девушку твой Оленин убил. Я подумал, может, он опять его…

– Опять? – похолодела Сима. – Так это твой дружок Юрия Павловича избил? Он же преступник! Или ты его нанял? Вы с ним заодно!

– Тише ты… – цыкнул Карташин. – Раскричалась. Твой Оленин – маньяк. А маньяков знаешь как долго ловят? Годами. Моха ждал, ждал, пока его осудят… не выдержал и сорвался. Любой бы на его месте захотел отомстить. Оленин еще легко отделался. Моха мог его покалечить.

– Боже, с кем я связалась, – захныкала Сима. – С уголовниками! Как были уличной шпаной, так и остались…

– Э-э! Э! Поосторожнее!

– А то что будет? Побьешь меня? Да? Давай, зови своего дружка… я ему в глаза плюну…

Симу понесло. Она плохо соображала и сквозь слезы осыпала Карташина ругательствами и оскорблениями. Пока тот не ударил ее по щеке.

– Все! Все! Успокойся! Все. У тебя истерика…

Она замерла, судорожно дыша, несколько раз икнула и полезла в сумочку за бумажными платками.

– Прости… я вынужден был тебя ударить, – оправдывался молодой человек. – Я не со зла… Хочешь воды?

Он сбегал в мастерскую и принес ей маленькую бутылку колы. Пара глотков, и лицо девушки порозовело. На щеке ярко выделялся след от удара.

«Я перестарался, – корил себя Олег. – Не рассчитал. Придется заглаживать…»

Пока Сима приводила себя в порядок, к ней вернулась способность мыслить здраво. Она же сегодня видела неподалеку от офиса Айгюль… Та явно ненормальная. Вот кто мог совершить нападение на доктора. Это Айгюль! Сумасшедшая. Ее нужно найти…

Черный Лог

«Примерно таким я себе его и представляла, – с удовлетворением отметила Глория, разглядывая Оленина. – Рослый, поджарый, ухоженный, с благообразными чертами лица. Мягкотелый интеллигент, трусоват… однако носит маску крутого профи. Этакий вальяжный господин, барин до мозга костей, знаток человеческих душ! Любимец женщин, баловень судьбы… которая вдруг взбрыкнула и выбросила его из седла. Он почти сломлен, но продолжает держать марку».

– Вы кто? – резко, отрывисто спросил он. – Пособница этого человека? Он меня похитил. Это преступление, между прочим…

– Вы предпочитаете оказаться в полиции? – холодно улыбнулся Лавров. – Нет проблем. Одно слово, и вы в КПЗ. Они жаждут вашей крови.

– Сними с него наручники, – попросила Глория. – Отсюда ему не убежать.

– Пусть только попробует…

Начальник охраны неохотно подчинился и освободил запястья пленника. Тот со стоном принялся растирать затекшие руки.

– Ну-с, чем обязан? – исподлобья бросил он взгляд на красивую даму в ярком наряде. – Зачем ваш сообщник притащил меня сюда? Что это за дом?

– Колдовское логово.

– Что?

Черты доктора дрогнули и поплыли. Прежнее выражение напускного безразличия сменило тревожное ожидание. Куда еще он попал?

– Знакомьтесь, – ухмыльнулся Лавров. – Вас, Оленин, представлять нет необходимости… а дама сама решит, как ей себя назвать.

«Они все тут чокнутые, – догадался Оленин. – Возомнили себя черт знает кем… Я полностью в их власти. Даже понятия не имею, куда меня привезли. Этот негодяй завязал мне глаза. Ехали ужасно долго… видимо, куда-то за город. Если меня здесь убьют и закопают где-нибудь в лесу, то никто не найдет. Нельзя с ними спорить и злить их…»

– Очень приятно… – выдавил он. – Милая дама, что вы собираетесь со мной сделать?

– Поджарить на вертеле! – захохотал Лавров. – И съесть на ужин.

– Для ужина поздновато…

Пленник изо всех сил старался сохранять спокойствие, но это ему плохо удавалось.

– Мы любим ночные трапезы, – улыбнулась Глория. – При полной луне. Когда в чаще воют волки…

– …которым мы бросаем обглоданные кости! – подхватил начальник охраны. – Давно я не пробовал мяса серийного убийцы. Ради такого лакомства я сам готов освежевать его тушу!

– Погоди немного, – подняла руку дама. – Сначала я поговорю с ним.

– Он чертовски упрям. Из него слова не вытянешь.

– Жаль. Тогда…

– Нет-нет! – подскочил Оленин. – Не слушайте его! Я уже все рассказал! Всю душу вывернул наизнанку! Чего вам еще надо?

Ему казалось, что осуществляется наяву одно из тех бредовых видений, о которых он столько раз слышал от своих пациентов. Неужели вирус безумия проник в его мозг? Так или иначе, но быть съеденным не хочется… даже если это произойдет в больном воображении. Ведь чувства он испытывает те же самые – страх, боль, растерянность, отчаяние.

– Бедные девушки тоже хотели жить и умоляли его о пощаде, – обращаясь к даме, вымолвил его мучитель. – Но их мольбы не были услышаны.

– Я никого не убивал… – без всякой надежды на снисхождение твердил Оленин. – Не убивал…

– Ну да, складную байку он придумал! – не глядя на пленника, заявил Лавров. – Что интересно, век назад он тоже был ни при чем! По его версии, горничных графини Олениной убивала она сама. Душила бельевыми веревками, потому что ревновала мужа к молодым девушкам…

– Загадки человеческой психики поставили вас на грань жизни и смерти, – важно изрекла Глория. – Вы терялись в догадках, ломали голову. Вас окружали странные женщины: взбалмошная Ида Рубинштейн… непредсказуемая супруга… служанки, которых обнаруживали убитыми…

Доктор сидел молча, осмысливая ее слова. По крайней мере пока они разговаривают, его не поджарят на ужин.

– Боже мой! – наконец вырвалось у него. – Вы правы! Я стремился понять… Должно быть, это стремление заставило меня стать психоаналитиком. Чтобы разобрать человеческую душу на составляющие, выявить законы взаимодействия этих составляющих… и научиться исправлять поломки. Увы, сие невозможно…

– Вы были женаты, и ваш брак оказался несчастливым, – продолжала Глория. – Он принес вам страдания вместо блаженства. Поэтому вы дали себе зарок: никакой женитьбы. Никогда. Ни за что.

– Я не был женат! Вернее, граф Оленин женился на Эмме… Теперь мне пытаются внушить, что граф и я – один и тот же человек. Но… я не могу быть им! Ведь он… умер. Давно.

– Разве вы ни разу не ощущали себя графом? А ваша любовь к Иде? Откуда она?

– Ида воплощает мой идеал женщины, умной, тонкой, чувственной… где все – нерв, от макушки до кончиков ногтей. Где все – изысканность и шарм. Ни грамма пошлой обыденности… – В его глазах полыхнула и погасла молния, он вяло махнул рукой. – Вам не понять!..

– Граф Оленин обожал Иду настолько, что убивал других женщин за их непохожесть на нее, – вставил Лавров.

В ответ доктор вздохнул и отвернулся. Ему не верят… и в этом нет ничего странного. Он бы сам счел подобные объяснения ложью.

– Вы передергиваете, – вымолвил он после паузы. – Я обожаю Иду, но… это не значит… не значит, что я… убийца. Порой во мне просыпается зверь. Однако я усмиряю его! Не позволяю ему вырваться на свободу. Человеческая сексуальность – темная, неизученная сфера, где ангелы и демоны на одно лицо…

– Вы занялись психиатрией, повинуясь подсознательному импульсу? – спросила Глория. – Вами двигало желание разрешить загадку прошлого?

Оленин поднял на нее удивленные глаза.

– Оно непостижимым образом засело во мне…

– Зачем копаться в прошлом, если вся история – продукт чужого внушения? – не преминул напомнить доктору Лавров.

Тот, казалось, находился в полном замешательстве.

– В любом случае зерна упали на благодатную почву, – добавил начальник охраны.

Глория бросила на него укоризненный взгляд, и он замолчал.

– Вы не женитесь, потому что у вас уже был трагический опыт? – обратилась она к пленнику.

– Да, но… я не могу быть тем графом Олениным! Ведь он… умер. Давно…

– Когда именно?

– В шестьдесят первом году… во Франции. Он пережил Иду всего на несколько месяцев…

– Вы интересовались его биографией?

– Я был вынужден. Я искал причину своего наваждения…

– Зачем же искать причину, которая известна? – язвительно произнес Лавров. – Вы водите нас за нос, любезный. Разве не вы утверждали, что подверглись внушению? Что ваша пациентка воздействовала на вас гипнозом…

– Я должен был как-то объяснить происходящее, – промямлил доктор. – Она рассказывала будто бы о своих галлюцинациях… а сама внушала, что все это происходило со мной… потом уже прямым текстом заговорила. Что нашла меня… и что я ей должен…

– Должны?

– Она твердила, что я виноват перед ней…

– Допустим. Исходя из ваших же слов, вам внедрили идею о графе Оленине и прочем…

Пленник подавленно кивнул. Вся обстановка зала, выдержанная в вишневых тонах, действовала на него удручающе. В ряду ассоциаций, возникших в сознании доктора, красный свет связывался с кровью… и танцем Саломеи. По мере того как танец достигал апогея… красный цвет сгущался, предвещая казнь пророка и его пролитую кровь…

– Вот только с какой целью?

– Что? – вскинулся Оленин. Вопрос не дошел до него.

– С какой целью Айгюль внушала вам всякие бредни?

– Она… хотела погубить меня…

– В отместку за то, что вы когда-то погубили ее?

– Д-да… вероятно…

– Подобно Саломее, она снимала перед вами покровы со своей души…

При слове «Саломея» пленника будто током пронзило.

– По… почему вы назвали это имя? Черт возьми… Саломея! – с жаром воскликнул Оленин. – Это был первый танец Иды, который произвел фурор… Знаете, Айгюль передала мне диск с записью танца Саломеи. Я прозрел! Наши сеансы… они чем-то походили на «Танец семи вуалей»…

– Айгюль снимала покровы с тайны, пока не обнажилась, правда? – продолжила Глория. – Она сбрасывала слой за слоем… вуаль за вуалью…

– Вы полагаете? Да-да… так и было… Как вам пришла в голову эта идея?

– Естественным путем.

– Да… да… – бормотал доктор. – Естественным… Я полный профан! Танец семи вуалей…

– Она открыла вам то, что вы боялись и желали увидеть? Оленин вздрогнул и побледнел.

– Нет…

– Вы убийца, господин эскулап, – заявил Лавров. – Я не отдал вас в руки полиции только затем, чтобы вы в очередной раз не ускользнули от наказания.

Доктор медленно приходил в себя, этот процесс напоминал отрезвление пьяного в доску субъекта.

– Собираетесь устроить самосуд? – глухо вымолвил он. – Кто вам та девочка… Лариса Серкова? Родственница? Любовница?

– Какая разница, Оленин? Важно то, что вы привели меня к ее трупу.

– Я невиновен! Клянусь… Меня заманили в подвал…

– Кто? Айгюль?

– Вы же видели следы ее пребывания! Обрывок шали… это улика. Она была там!

– Вы преследовали ее в надежде насладиться очередным убийством. Айгюль разбудила вашего зверя… и тот возжаждал жертвы.

– Я сам – жертва! Айгюль добилась своего, загнала меня в угол. Одного не пойму – зачем ей моя голова?

– Мы ходим по кругу, – возмутилась Глория. – И отдаляемся от истины.

– Господи… за что мне все это? – воздел руки к потолку Оленин.

Лавров высоко оценил его актерские способности. Доктор сумел его разжалобить.

– Следуя вашей логике, девушек убила Айгюль? – сдался он. – А потом привела вас к трупу? Зачем?

– Вероятно, она знала о слежке за мной… и рассчитывала, что меня застанут на месте убийства… пусть и давнего. На самом деле именно она знала, где запрятан труп.

– Хм…

– Жена графа… тоже пыталась переложить на него вину за содеянное. Пациентка взяла себе ее образ…

– С какого времени Айгюль начала посещать ваши сеансы? – спросил Лавров.

– Гораздо позже, чем я уволил Ларису и та пропала, – признал доктор.

– Когда погибла Марина Стешко…

– …Айгюль еще не обращалась ко мне. Но это ничего не доказывает. Она страдает скрытой формой безумия… и легко внушаема. Кто-то мог заранее поселить в ее больном уме ненависть ко мне! И воспользоваться ею как орудием мести…

– Сама внушаема и сумела обставить психоаналитика? Подвергнуть его гипнозу? Запутать в собственные сети? Сомнительно. И слишком сложно. Либо вы лжете, Оленин, либо…

– Вы не представляете, как сложен и многомерен внутренний мир больного! – возразил доктор. – Это жуткий лабиринт, полный ловушек и монстров.

– Кому вы могли дать повод возненавидеть вас?

– Кому угодно… конкурентам по профессии… бывшим пациентам…

– Легче искать иголку в стоге сена!

– Значит, надо искать Айгюль, – оживился Оленин. – Только она может вывести нас на сообщника.

– Если вы не придумали этого сообщника, чтобы отвести подозрения от себя.

– Между ним и Айгюль есть кто-то третий, – задумчиво вымолвила Глория. – Я вижу серую тень…

Лавров счел эту реплику опрометчивой и поспешной. Оленин – мастер мутить воду. Он чего-то недоговаривает.

– Может, ревнивая женщина? Брошенная любовница? – недовольно процедил начальник охраны. – У вас ведь были любовницы, доктор?

– Были… Я не монах.

– Бьюсь об заклад, они все смахивали на Иду Рубинштейн, – вставила Глория. – Такие же рослые, сухопарые, черноволосые…

– …с глазами навыкат и горбатым носом, – дополнил Лавров.

– Нос у Иды отличался изящной горбинкой, тонкой благородной костью, – возразил ему Оленин.

– И вы их бросали, как только убеждались, что ни одна не может заменить вам Иду?

– Я не думал об этом в таком ключе… хотя вы, пожалуй, угадали. Именно так. В каждой их них я искал Иду… но не находил. Она неповторима…

– Эксклюзив! – съязвил Лавров.

Пленник промолчал с видом оскорбленного достоинства.

– Кто еще может заиметь на вас зуб, доктор?

– Я, право, теряюсь… кто угодно… Люди не любят, когда их опережают в гонке за жизненным успехом. А я довольно удачлив… был. Теперь все изменилось.

– Представьте своего врага, мысленно, – предложила ему Глория. – Что первое пришло вам в голову?

– Он… левша… – неуверенно произнес доктор. – Впрочем, это полная чушь…

Начальник охраны подумал, что одного врага господина Оленина он знает – это Мохов, жених погибшей Марины Стешко. Уж тот выразился предельно точно, оставив доктору записку в дверях.

– Как насчет бывших любовниц? – спросил он. – Отвергнутая женщина способна на жестокую месть.

– Да, – без колебаний согласился Оленин. – Причислите их к сонму моих потенциальных недругов.

– Жизни не хватит перебирать ваших конкурентов, соседей, пациенток, бывших возлюбленных и иже с ними… – проворчал начальник охраны. – Вы это отлично понимаете.

Глория сидела с таким видом, будто потеряла интерес к разговору. Лавров злился.

– Остается вам уволить Симу и посмотреть, сколько она проживет после этого, – предложил он.

– Господи! – простонал доктор, проводя рукой по лицу. – У меня же совершенно вылетело из головы… Пациенты! Сима! Она в панике по поводу моего исчезновения. Что она объясняла людям, которые пришли на сеанс? Дайте мне телефон! Я должен предупредить ее…

– Здесь нет связи, – просто сказала Глория.

– Который час? – Оленин обвел глазами каминный зал и наткнулся на часы с бронзовыми амурами. – Как поздно! Уже одиннадцать…

– Вот именно. А вы все еще морочите нас, любезный, – рассердился Лавров. – Нам давно пора разводить костер. Готовить вертел!

Пленник истерически захохотал. Шутки дурного тона того и гляди обернутся жуткой реальностью. Бредовый кошмар продолжается. Он боялся тюрьмы, а вместо этого может угодить в огонь. Они поджарят его… С них станется.

– Вам больше нечего добавить? – гневно спросил Лавров.

– Пощадите…

– Санта! – громко позвала слугу Глория. – Санта! Проводи нашего гостя в чулан и запри покуда. Гляди, чтобы не убежал.

– От меня не убежит…

– Нужно было дожимать его, – проворчал начальник охраны, когда слуга увел Оленина. – Он вот-вот расколется.

– Оставь полицейский жаргон, Рома. Мы узнали почти все, что могли. Мне надо подумать…

Глава 29

Глория молча сидела в своем любимом кресле с высокой спинкой, похожем на трон. Лавров попросил великана принести чего-нибудь перекусить и в ожидании еды прохаживался по залу.

– Что нам делать с этим господином? – не выдержал он. – Отпускать? Он так и не признался. Улик против него, в сущности, никаких. Айгюль где-то прячется. Не женщина, а неуловимая тень. Что у нас есть? Обрывок шали? Адвокат Оленина заявит, что его клиент по чистой случайности оказался в том подвале. А мне придется объясняться, почему я связал невинного человека и издевался над ним. Еще похищение пришьют…

– Помолчи, – отозвалась Глория. – Мешаешь думать.

– Можно узнать, о чем?

– Нет…

– Ну, где уж нам, недотепам, до вас, великих! – разозлился он. – Вы в высших сферах обращаетесь, а мы, червяки ничтожные, по земле ползаем.

Словом «вы» он словно объединял Глорию с кем-то невидимым и могущественным, подсознательно подразумевая карлика.

Глория оставила без внимания его выпад, что еще больше разозлило начальника охраны. Она продолжала «медитировать», а он – наматывать круги по залу.

– Доктор не убивал, – наконец изрекла она.

– Это тебе там подсказали? – насмешливо показал он на потолок.

– И граф Оленин не убивал…

– Ясно. Ты попала под гипнотическое влияние этого проходимца. Он внушил тебе, что…

– Граф душил горничную руками, собственными пальцами. Вот так, – для вящей убедительности Глория сделала характерный жест. – А обе служанки, насколько я поняла, были задушены веревкой. То же касается и убитых ассистенток Оленина.

Лавров остановился в позе мыслителя, скрестив руки на груди.

– Марину Стешко задушили веревкой, – подтвердил он. – Насчет Ларисы Серковой я не уверен. Экспертиза покажет.

– Вряд ли синтетическая веревка истлела. Готова поспорить, ее уже обнаружили рядом с трупом.

Лавров не усомнился в ее правоте. Он сам до конца не верил в виновность Оленина. Но так как других подозреваемых не было… он поддался соблазну свалить вину на доктора.

– Граф… вернее, доктор мог солгать насчет горничной… На самом деле никому не известно, как именно он ее душил – веревкой или руками?

– Граф – руками, – безапелляционным тоном завила Глория. – А убийца – веревкой.

– Откуда ты знаешь?

– Я видела…

– Мне бы твои острые глаза! – усмехнулся Лавров.

– Это внутреннее зрение…

– Может, ты и убийцу видела?

– Я видела только отдельные фрагменты. Почему так – не могу объяснить…

Глория заметила, что ее видения носят отрывочный характер, их еще надо сложить в целостную картину.

Санта принес холодное мясо, чай и печенье.

– От напряженных раздумий я теряю энергию, – пробормотал начальник охраны, принимаясь за еду. – Нужно ее пополнить.

Он ел с завидным аппетитом, как будто и не ужинал пару часов назад. Глория с улыбкой наблюдала за ним. Ей бы сейчас кусок в горло не полез. А Лаврову хоть бы что – уписывает за двоих.

– Скоро Павлинов приедет, – обронила она, взглянув на часы. – С минуты на минуту.

– П-павлинов? – поперхнулся он. – Откуда? Зачем? – Из Галилеи… я просила его выяснить кое-что.

– Он бандит! Вор! Ты не поняла? Он промышляет угоном машин!

Лаврова охватило такое возмущение, что он пропустил мимо ушей слово «Галилея».

– Ты забыла об осторожности! Забыла, что здесь хранится…

Он хотел напомнить ей о золотом диске, но вовремя спохватился и сжал губы. Глория все поняла.

– Павлинову нет дела до этого, – уверенно заявила она. – Он просто маскируется. Навешал тебе лапши… а ты и уши развесила.

В минуты эмоционального всплеска Лавров пренебрегал субординацией и вежливостью.

– Это знакомый Агафона, – сказала Глория, как будто подобной рекомендации было достаточно.

– Проклятый колдун! – вырвалось у начальника охраны. – Даже мертвый, он продолжает влиять на тебя…

Его тираду прервал оглушительный грохот. От неожиданности Лавров подскочил, не сразу сообразив, что упали с подставки кованые принадлежности для камина – щипцы и совок. Звук падения многократно усилила акустика зала.

– Ему не понравились твои слова, – усмехнулась Глория.

– Скажи Санте, пусть получше вешает эти штуки на подставку. Не то плитка побьется. Убыток!

В запальчивости молодой человек не обратил внимания на холодок страха, ползущий к сердцу. Он не верил в призраков, но, как большинство людей, боялся их.

– Агафон – не колдун, – возразила Глория. – Он знает больше других… и умеет видеть сквозь время. Он пытается постичь жизнь до самой сути.

– Знал! Умел! Пытался! – злобно поправил ее Лавров. – И то не факт. Он был обыкновенным фокусником. Мастером иллюзий! Как ему удалось втянуть тебя в свои игры?

Вопреки его ожиданиям Глория рассмеялась. Удар не достиг цели. Она не пошла в атаку, а увернулась. У нее появилась мудрость, которой не было раньше.

– К вам гость пожаловал! – с порога возвестил Санта, наслаждаясь ролью дворецкого. – Господин Павлинов! Просить?

– Проси…

Лавров не поленился подскочить к окну и раздвинуть шторы. Во дворе, в свете лампочки над гаражом, виднелись очертания большого авто.

– На чем же дорогой гость пожаловал? – обернулся он к Санте.

– На том, что и в прошлый раз…

Слуга удалился, а начальник охраны подошел к Глории, наклонился и зашептал, поглядывая на дверь:

– «Ниссан-Армада» Павлинова в розыске… ты понимаешь, чем это пахнет?

– Агафон – не колдун, – повторила она. – А Павлинов – не вор.

– Кто же он тогда, если разъезжает на угнанной машине?

– Джинн…

– Ну, с меня хватит! – вспыхнул Лавров. – Не надоело дурака валять?

Глория не успела ответить, потому что дверь распахнулась, и в зал важной поступью вошел «угонщик». От его разноцветного наряда пестрило в глазах, а каждый шаг сопровождался позвякиванием ожерелья из сотен перстней.

«Чучело!» – с неприязнью подумал начальник охраны, вежливо кивая гостю.

Что еще ему оставалось делать? Дом не его, гость тоже. Глория заварила кашу, ей и расхлебывать.

– Привет честной компании, – развязно произнес Павлинов, усаживаясь за стол и потягивая длинным, как птичий клюв, носом. – Я голоден! В этом доме всех кормят мясом?

Не дожидаясь приглашения, он придвинул к себе тарелку с нарезанными ломтями буженины, недоеденной Лавровым, и принялся жевать. Буженина в мгновение ока исчезла, за ней последовало печенье.

– Иннокентий, – обратилась к нему хозяйка, – вам еще чего-нибудь подать?

– Можно просто Кеша…

– Хорошо, Кеша. Вы наелись?

– Заморил червячка…

Лавров с растущим раздражением наблюдал за этой дешевой сценой. У него на языке крутился вопрос о машине Павлинова.

– Я узнал все, что ты просила, – сообщил тот Глории. – Ты была права насчет Саломеи. Она кое-что потеряла во время танца! И даже не подумала искать…

– Простите, а где вы побывали? – вмешался Лавров. Ему не терпелось вывести жулика на чистую воду. Павлинов повернулся к хозяйке дома.

– Ты ему не сказала?

– Сказала, но…

– Ты чего, парень? – Гость вперился в Лаврова маленькими блестящими глазками. – Белены объелся?

Хохолок на его макушке вздыбился торчком, рот скривился в недоумении.

– Я, видимо, не понял… – пробормотал начальник охраны. От пронзительного взгляда Павлинова ему стало не по себе.

– В Галилее все по-прежнему, – смягчился гость. – Там правит Ирод. Я застал его за пиршественным столом, в окружении слуг и сановников. Рядом сидела его развратная жена, Иродиада, раскрашенная, как деревянная кукла, в золоте с головы до пят. Ты это хотел спросить?

– Д-да…

– Зачем тебе? Тоже сохнешь по Саломее? Брось, парень… найди девушку попроще. Такая красавица, как Саломея, погубит любого мужчину. У нее вместо языка – змеиное жало. А вместо сердца – камень алмаз.

– Почему алмаз? – опешил Лавров.

– Светит, но не греет. Ха-ха-ха-ха! Красота, брат, страшная сила. Страшная! – повторил Павлинов.

Начальник охраны вдруг растерялся. Он не знал, что говорить, как вести себя. Под взглядом Павлинова ему стало неловко за свое недоверие и грубые слова в его адрес. Взял и огульно назвал человека вором. Может, тот не угонял вовсе злосчастный «Ниссан»… может, ему дали покататься.

– Когда Саломея танцевала, меня самого мороз пробрал, – признался Павлинов. – А потом в жар бросило. Когда она начала раздеваться… все, кто там был, оцепенели. Любовь, брат, «сильнее, чем тайны смерти». Не помнишь, кто сказал?

– Нет…

– Я тоже забыл. В общем, снимала она покрывало за покрывалом и разбрасывала по полу… а скреплялись они особыми застежками… из золота со знаком лилии. Лилия, брат, – символ власти. Короли властвуют над подданными, а женщины – над сердцами мужчин.

Павлинов обращался к Лаврову как к закадычному другу, подмигивая ему левым глазом.

– Знаешь, что такое любовный экстаз? А экстаз души – покруче будет… Похоть в теле разжечь – тоже искусство. Но им любой овладеть годен. Вот чем душу-то взять, не каждый разумеет. Тайна из тайн, брат!..

Павлинов замолчал, ища глазами, что бы выпить. От произнесенных слов он разгорячился, раскраснелся. Грудь его раздувалась со свистом, как кузнечный мех.

Глория налила ему остывшего чаю в стакан для воды. Напившись, гость воодушевленно продолжил свой рассказ:

– Застежка, скрепляющая последнее, седьмое покрывало Саломеи, от резкого движения оторвалась и упала. Охваченная греховным вожделением соблазнительница сего не заметила… Зато блеснувшую золотом лилию увидел раб, который прислуживал на пиру. Негодник осмелился посягнуть на вещицу самой принцессы! Он ведь тоже мужчина, – ухмыльнулся Павлинов. – И тоже загорелся преступной страстью.

– Отчего же преступной? – удивился Лавров.

– Непозволительно рабу желать госпожу свою! – назидательно произнес Павлинов.

Начальнику охраны послышался в его интонации оскорбительный намек. Как будто плутоватый гость догадался о его видах на Глорию.

Лавров вспыхнул. Павлинов, довольный произведенным эффектом, вернулся к занимательному повествованию:

– Раб с черным цветом кожи и такими же черными помыслами незаконно присвоил драгоценную застежку. Он кинулся собирать разбросанные вуали и тайком спрятал находку в складках набедренной повязки. Никто не заподозрил его в краже… Пропажу застежки обнаружили не скоро. Все были потрясены требованием Саломеи казнить пророка и принести ей отрубленную голову… Сам Ирод дрогнул и просил ее отказаться от подобной жестокости. Ни к чему, мол, будоражить народ. Может подняться восстание, которое пошатнет его царство. Но девица осталась неумолима. Она жаждала крови…

– Только крови? – осведомилась Глория.

– Зришь в корень, – одобрительно взглянул на нее Павлинов. – Никто и не сомневался, что Агафон сумеет подобрать себе достойную преемницу.

«Преемницу? – испугался Лавров. – Ну и заявочка! Что он имеет в виду?»

– Так вот… Саломею охватил сладострастный трепет, когда ее чудовищное требование было удовлетворено. Быть может, в ней затеплилась искра раскаяния. Бездна ее души разверзлась и поглотила присутствующих… Все онемели, погружаясь в ее экстаз. Быть может, Саломея испытала предчувствие настоящей любви…

– Ничего себе любовь…

– Луна побледнела на небосклоне, – замогильным голосом продолжал Павлинов. – Звезды посыпались вниз, в притихший дворцовый сад, словно огненный фейерверк. Ветер с запахом ночных цветов ласкал горячую кожу красавицы… Ирод задыхался. Иродиада лишилась чувств. С нее свалился тяжелый от жемчуга и драгоценных камней парик. Раб, спрятавший золотую лилию, корчился от мучительной боли. В том месте, где застежка касалась его тела, образовался ожог в виде трилистника. Тавро!

Павлинов вдруг замолчал. В тишине был слышен шорох песчинок. Словно не часы тикали, а столетия пересыпались в торжественной немоте мгновения.

– С тех пор лилии украшали королевские мантии и штандарты… – выдавил Лавров, стараясь сохранить самообладание. Голова его закружилась, сознание мутилось. – А также этим знаком клеймили проституток! – добавил он, борясь с наплывающим туманом.

– В этом мире все двойственно, – заключила Глория.

– Даже любовь? – продираясь сквозь сумерки, спросил Лавров.

– В бездну лучше не заглядывать…

– Она права! – обрадовался Павлинов и повернулся к начальнику охраны. – Ты слушай ее, парень. Не пожалеешь.

– Куда же подевалась застежка? – донеслось до Лаврова.

Он клевал носом и ничего не мог с собой поделать. Тогда как Глория и ее гость казались бодрыми и оживленными.

– Ее след теряется в веках, – изрек Павлинов. – Важно, что в конце концов лилия попала к Иде Рубинштейн. Какой-то заемщик оставил ее в уплату долга банкирскому дому «Роман Рубинштейн и сыновья». Не думаю, что случайно. Подобные реликвии сами выбирают себе хозяев…

Они о чем-то беседовали, что-то обсуждали. Лавров провалился в дрему, очнулся… опять провалился. Он потерял счет времени, забыл, где находится…

– Эй! – кто-то потрепал его по плечу. – Просыпайся, парень. Ты пропустил все самое интересное.

Это был голос Павлинова. Начальник охраны приподнял веки. Физиономия гостя сильно смахивала на птичью. Нос-клюв, глаза-бусинки… хохолок.

– Мне надо поспать… – буркнул Лавров, отмахиваясь от нависшего над ним клюва. – Прочь! Сгинь…

– Потом проспишься, – недовольно ворчал Павлинов. – Ишь, соня! Что это с тобой?

– Он устал, – объяснила Глория. – Оставьте его, Кеша.

«Кеша? – фамильярное обращение вмиг пробудило начальника охраны. – Кеша! Быстро же они спелись!»

Он с трудом разлепил веки и уставился на умильную парочку. Они явно нашли общий язык и излучали довольство друг другом.

От этой картины Лавров окончательно пришел в себя. Вроде бы не пил, а опьянел. Впору опохмеляться. Может, Санта добавил какой-то хрени в чай?

Он поднялся, покачиваясь, выбрался из-за стола и отправился умываться. Холодная вода привела его в чувство.

– Ф-фу-у-ухх…

Из зеркала над умывальником на Лаврова смотрело измученное серое лицо. Глаза красные, будто он несколько суток просидел в засаде или гонялся за преступником. Кстати! Павлинов – угонщик… а Глория любезничает с ним. Она совершенно потеряла бдительность.

– А я ей потакаю… – вздохнул начальник охраны, вытираясь. – Мы оба – олухи.

Он вернулся в каминный зал посвежевшим и твердо стоящим на ногах. И сразу обрушил на гостя вопрос:

– Господин Павлинов, вы знаете, что ваша машина числится в угоне?

Тот ничуть не растерялся:

– Она вовсе не моя.

– Вам дали ее покататься?

– Я сам взял, – наивно улыбался гость. – Она стояла такая одинокая… брошенная. А я обожаю большие авто. Вот я ее и позаимствовал. На время. Тебя это беспокоит?

– Как это «сам взял»?

– Надо как-то передвигаться. Не летать же мне по воздуху?

– Почему бы нет? Прихватили бы бесхозный самолет, раз вы такой прыткий.

– С самолетом много возни…

Павлинов не понимал, чего от него хотят, и с недоумением оглядывался на Глорию. Между тем Лавров пытался вспомнить, о чем шла речь до того, как он задремал. О поразительных вещах! Павлинов что-то болтал о пире у царя Ирода…

– Послушайте, Иннокентий… вы в самом деле видели, как танцевала настоящая Саломея? Своими глазами?

– Ну не твоими же! – запыхтел гость. – Чего ты ко мне пристал? То с машиной, то с танцем!

– А… как вы туда попали, в древнюю Галилею?

Лаврову казалось, что он нашел толковый аргумент, который позволит уличить во лжи и посрамить этого напыщенного индюка. Однако его расчет не оправдался.

– Так же, как и сюда, парень, – не моргнув глазом заявил Павлинов. – По Мосту Троллей.

– Не понял…

– Тупой, что ли? – гость обратился за поддержкой к Глории. – Не знает, что по Мосту Троллей можно попасть в любое место и стать очевидцем любого события? – Не знает, – подтвердила она.

– Пф-ффф! – фыркнул Павлинов, покачивая хохолком, и повернулся к Лаврову. – Ты живешь в городе, где порталов больше, чем где-либо еще, и не умеешь ими пользоваться? Твои проблемы, парень.

– Где же этот… Мост Троллей? – обиженно спросил Лавров.

Его опять разыгрывают, принимают за дурака, готового поверить в нелепую выдумку.

– В Царицыне, – охотно ответил Павлинов. – Там несколько мостов, один из которых… Впрочем, зачем тебе? Мост Троллей выглядит заброшенным… чтобы не привлекать любопытных. Никому и в голову не придет, что…

У него вдруг появилась неприятная манера обрывать фразы, недоговаривая.

– В Царицыне? – поразился Лавров.

– Тебя это удивляет, парень?..

Глава 30

Москва

Айгюль привыкла к новому имени, как привыкла к своей новой ипостаси. У нее словно выросла новая кожа, появилось новое лицо и новые мысли. Она стала видеть мир по-другому. В ее судьбе произошел перелом. И все это благодаря одному человеку…

Она искала спасения от навязчивых состояний. Ей казалось, что жизнь кончена. Зачем ей молодость, талант и красота, если в мозгу гнездится «червь» с тысячей названий: бред, страх, неуверенность в себе, кошмары во сне и наяву. Из-за этого «червя», да еще, пожалуй, из-за лишних килограммов она с трудом окончила балетное училище, с трудом подыскала место в театре танца. Ей редко доставались сольные партии. Приходилось участвовать в массовке… «стоять у фонтана» в качестве живой декорации. Ее мечта стать звездой оставалась нереализованной. Она уже не стремилась к сольной карьере – каждый год отнимал у нее шансы на успех, ничего не давая взамен. Даже серьезного сценического опыта.

Век балерины короток. Век обычной танцовщицы не многим длиннее.

С детства она боролась с двумя врагами – с «червем» и полнотой. Из-за лишнего веса путь на балетную сцену был ей заказан. Отчаяние заставило ее кидаться из крайности в крайность. Чего она только не перепробовала. Йога, китайская гимнастика, голодание, кодирование. Последнее далось ей особенно тяжко. «Червь» взбунтовался. Установки гипнотизера взбудоражили его, и он принялся грызть свою хозяйку, словно плодожорка – наливное яблочко. Он глотал ее память кусками, и некоторые отрезки жизни просто выпадали, проваливались в никуда.

Спасение пришло в виде приглашения на гастроли в Индию. Айгюль, не раздумывая, согласилась. Когда срок пребывания в чужой стране подошел к концу, она решила остаться. Ее уже ничего не пугало, кроме перспективы оказаться в психушке. Она поселилась в бедном ашраме и зарабатывала на пропитание танцами. «Червь» притих. Шум океанского прибоя, пение мантр, физические нагрузки и вегетарианская пища убаюкали его. И он постепенно уснул.

Айгюль – тогда она еще носила другое имя – вернулась в Москву. Исцеленная, как ей казалось.

Блаженство длилось недолго. Шум и суета большого города разбудили «червя». Не сразу. Тот просыпался исподволь, напоминая о себе всплесками раздражения и приступами страха. Она снова стала бояться кухонных ножей и веревок. Во сне блестящие лезвия вспарывали ей грудь, а веревки обвивались вокруг шеи. Она задыхалась, просыпаясь в холодном поту. Резкая боль разрывала легкие, сердце прыгало, тело била крупная дрожь.

Обратиться с подобной проблемой к психиатру означало подписать себе приговор. Айгюль боялась этого приговора больше, чем «червя». Она скорее готова была покончить с собой, нежели очутиться на больничной койке. Она почти примирилась с таким исходом. Даже испытала облегчение. В крайнем случае она уйдет – тем более, что оплакивать ее некому. Родители умерли, коллеги быстро забудут о ней… а друзьями и подругами она не обзавелась.

Все же она не торопилась перейти роковую грань. Быть может, еще есть способ усмирить «червя», принудить его оставить ее в покое. Быть может, еще не все потеряно…

Она начала искать спасения. Снова пустилась по кругу. Йога, китайская гимнастика… ворожеи, знахари, новомодные психологические практики. Деньги пришлось зарабатывать стриптизом. Пригодились обретенные в Индии навыки и ее восточная красота. Танец живота с примесью ритуальной экзотики приносил немалые барыши.

«Червь» засыпал и просыпался. Айгюль избавилась от кухонных ножей и пыталась готовить пищу без них. Было нелегко. Но избавиться от веревок оказалось куда труднее. Они преследовали ее повсюду. Люди сушили на них белье… перевязывали ими коробки и прочие грузы. А куда деваться от шнурков, электрических проводов и проволоки? Провода – не веревки, но весьма на них похожи. Провод тоже можно накинуть на шею и…

«А-а-ааа-аа! – внутренне вопила она, погружаясь в пучину собственного кошмара. Казалось, однажды она не сможет вынырнуть и темная жижа засосет ее. – Аааа-аааа!»

Но вопли не помогали. Равно как и все остальное.

Дойдя до полного отчаяния, она решила разом покончить со своими мучениями: напиться снотворного и умереть. В последнюю, как считала Айгюль, ее ночь в стриптиз-клубе… она и встретила своего спасителя. Тот заказал танец и щедро заплатил исполнительнице, пригласил за свой столик, угостил самым дорогим коньяком. Они разговорились. Он, в отличие от прочих, понимал ее с полуслова. Они нашли точки соприкосновения…

Ее неожиданный собеседник назвался Визирем.

«Почему Визирь?» – удивилась она.

«Потому что я сановник одного высокопоставленного господина. Очень влиятельного!»

«Кого же?»

«Не могу сказать, – покачал головой он. – Запрещено!»

Молодая женщина не настаивала. Визирь сказал, что она похожа на Саломею… и так же чудесно танцует. Он увлек ее библейской историей и поведал о «Танце семи вуалей».

«Стриптиз известен людям с давних времен, – улыбался он. – Он так же стар, как этот мир».

Айгюль была польщена, очарована… растрогана. Никто еще так проникновенно не говорил с ней, никто не относился к ней так уважительно.

Визирь спросил, сумеет ли она повторить танец Саломеи. Айгюль засомневалась. Он подбодрил ее. Пообещал, что достанет видеозапись исполнения. Она не стала отказываться. Ему удалось заинтриговать ее… и подчинить своей воле. Временами он казался ей сильнее «червя», и она безоглядно доверилась этому загадочному человеку.

Между ними завязался роман – странный и жутковатый. Встречи происходили редко – смутные и страстные, сумрачные. Это Визирь придумал ей новое имя – Айгюль, цветок луны – и она с покорностью приняла его.

«У тебя еще не было мужчины?» – безмерно удивился он в первую ночь.

«Я боялась секса… – отвечала она. – Ужасно боялась. Почему-то мне казалось это опасным…»

«Значит, я у тебя первый?»

«Первый… и единственный».

«Мы не такие, как все, – нашептывал ей любовник. – Мы – иные. Мы несем в себе проклятие прошлого…»

«Какое проклятие?» – пугалась она, каждой клеточкой ощущая его правоту.

«У каждого оно свое…»

«Как от него избавиться?»

«В сущности, нет ничего невозможного…»

Он подарил ей второе дыхание, пробудил надежду. Она призналась, что боится ножей и веревок. Он объяснил почему.

«Ты уже пыталась убить себя… и теперь несешь в душе этот грех. Лезвие ножа скользнуло по ребрам, благодаря чему ты осталась жива. У тебя не побаливает вот здесь?»

Он прикоснулся пальцами к ее груди, и она вскрикнула от боли.

«А веревки?» – спросила она, отдышавшись.

«Вероятно, веревки когда-то сыграли в твоей жизни трагическую роль», – предположил он.

«Намекаешь, что я хотела повеситься?»

Он задумчиво кивнул и добавил:

«Или задушить кого-то… кто перешел тебе дорогу. Посягнул на то, что должно было принадлежать тебе».

Он казался ей воплощением мудрости и спокойствия. Но однажды из-под этой благополучной личины выглянул монстр.

Она еще спала, когда Визирь наклонился над ней с веревкой в руках. Айгюль моментально проснулась и в ужасе оцепенела. Ее всю сковало смертельным холодом, она не могла пошевелить и пальцем.

«Не бойся… я не собираюсь убивать тебя, – усмехнулся он. – Просто хочу напомнить…»

«Что? Что напомнить?»

«Как ты это делала… Ведь ты делала это?»

«Только в своих кошмарах… в своем бреду», – сухими губами пролепетала она.

«Значит, сможешь убить и наяву! Тебе придется… Ты же хочешь избавиться от „червя“? Так выпусти его на свободу… иначе он сожрет тебя изнутри. Источит и выплюнет, как отработанный материал. Ты впадешь в забытье и очнешься в палате с решетками на окнах…»

«Нет!»

«Ты выкарабкаешься, – обнадежил ее Визирь. – Я знаю способ!»

Ее уже лечили, но так и не вылечили. Она во всем разуверилась.

«Поделись со мной своим бредом, – вдруг попросил он. – Мне интересно!»

И она решилась. Ее откровения потекли неудержимым потоком…

Он слушал – долго и терпеливо, не перебивал и не задавал вопросов. А потом изрек:

«Я не ошибся. Ты-то и была мне нужна. Я знал, где искать тебя…»

О, какой музыкой прозвучали его слова! Какой сладостной песнью…

«Ты искал меня? – Она чуть не заплакала от умиления и благодарности. – Зачем?»

«Чтобы спасти, – кивнул он. – Я знаю лекарство от твоей хвори. Будешь делать все, что я скажу. Согласна?» Она бы согласилась на что угодно, лишь бы получить шанс на спасение. Легко судить тому, кто не вкусил страданий. Но кто испил сию чашу, не осудит…

Айгюль стала игрушкой в его руках. Она исполняла его приказы, потакала любому его желанию. А он не баловал ее своим вниманием. Являлся без предупреждения, исчезал, не прощаясь, не обещая следующего свидания.

Она продолжала выступать в стриптиз-клубе, зарабатывая себе на жизнь. Визирь туда больше не приходил. Она не знала о нем ничего, кроме того, что он сам сказал.

Однажды он положил рядом с ней нож и веревку и сказал: «Привыкай! Не бойся… я буду рядом».

Он приучил ее к беспрекословному послушанию. Она чувствовала: их связывает нечто более серьезное и глубокое, чем случайное знакомство. Шаг за шагом она бродила в своих темных лабиринтах, отыскивая там Визиря… пока не столкнулась с ним нос к носу.

«Так вот кто ты!» – догадалась она.

Он сделал вид, что не понимает, о чем речь. Он смеялся, называя ее глупой выдумщицей.

«Это ты заставил меня убивать…»

«Ты сама этого хотела», – возразил он.

«Мы оба прокляты! По твоей милости!»

«Я не отвечаю за чужие грехи, – веселился он. – Ты хотела наказать кого-нибудь за свои страдания. Разве тебе не стало легче?»

«Только на миг… а потом мои мучения удвоились. Те бедные девушки, они ни в чем не виноваты!»

«Им не стоило заигрывать с мужчиной, который…»

«Хватит! Умоляю… у меня жутко болит голова! И горло. Мне нечем дышать…»

Она захрипела и потеряла сознание… а когда очнулась, над ней склонилось лицо Визиря.

«Что это было?» – робко спросила она.

«Обморок, – коротко ответил он. – Уже все хорошо?»

Он ушел, а она осталась лежать на кровати, не в силах совладать с роем мыслей. Они жалили ее, словно разъяренные осы.

События последующих дней смешались в ее сознании с запахом восточных курений и сырых подворотен. Она не могла отчетливо вспомнить, как ночами танцевала у шеста, как они с Визирем гуляли по старым московским улочкам…

«Вот здесь ты жила когда-то, – говорил он, показывая ей дом с пустыми окнами. – И убивала…»

«Это была не я…»

«Не лги себе. Разве ты не чувствуешь, как сладко затягивать веревку на чужой шее?..»

Всю ночь они занимались любовью… а наутро Визирь сказал, что нашел ее возле трупа, на той самой улочке, у дома с пустыми окнами.

«Просыпаюсь… вижу – тебя нет. Бросился искать… Ноги сами принесли к тому месту, где все случилось…»

«Я ничего не помню! – в ужасе твердила она. – Ничего не помню! Со мной такое бывает… Что теперь делать? Меня посадят?»

«Я все прибрал, – доверительно сообщил он. – Спрятал тело в подвал. Там его вряд ли найдут. Хочешь, покажу где?»

Она замотала головой:

«Нет! Не хочу!»

«Ты сидела на тротуаре, безучастная, с отрешенным лицом. Не узнала меня. Я чуть ли не силой увел тебя оттуда…»

«Не помню, – всхлипывала она. – Ты меня не выдашь?»

«Конечно нет… успокойся».

Потом это случилось еще раз, спустя восемь месяцев. Поздним вечером. Они с Визирем немного выпили. Он принес с собой коньяк и шампанское, приготовил коктейль. Айгюль попробовала… чуть-чуть, чтобы расслабиться. После спиртного любовные ласки становились особенно страстными, пылкими. Она уснула…

Лучше ей было не просыпаться. Она куда-то брела сквозь сон… ступала по траве… натыкалась на деревья…

Она не могла вспомнить, как оказалась дома, в своей квартире. Ее снова привел любовник. Все повторилось. Он проснулся, ее не оказалось рядом…

«Я не смог догнать тебя, – объяснял Визирь. – Ты вышла, словно лунатик… поймала такси. Пока я ловил машину, такси, в котором ты ехала, куда-то свернуло. Мне пришлось вернуться и бродить вокруг твоего дома. Я знал, что лунатики умеют находить дорогу домой… я дождался. Увидел, как ты идешь, покачиваясь, будто пьяная, взял тебя за руку…»

«Я не лунатик!»

«Ты помнишь, где была? Что делала?»

Она не помнила. После любовных объятий – черная бездна, провал. Она призрак, а призраки приходят из небытия… и туда же возвращаются. Они заблудились среди людей. Ей здесь не место…

«Надеюсь, я никому не причинила вреда?» – жалобно спросила Айгюль.

Визирь отводил лукавые глаза, отмалчивался. Он не верил, что она просто гуляла по ночным улицам.

Вечером в клубе она увидела по телевизору криминальный репортаж. Показывали труп молодой девушки, обнаруженный в сквере. Девушка была задушена…

Айгюль охватила паника, ее трясло. Она не могла связаться с любовником… так как не знала ни его телефона, ни где его искать. На сей раз он не прибрал следы ее преступления, потому что не успел догнать. Она сбежала от него, чтобы утолить свою жажду убийства…

«М-мм-мммм! – кричала она, зажав себе рот и закрывшись в крохотной гримерке, где готовилась к выступлению. – Мммм-мммм-м!»

В дверь постучали.

«Все в порядке?» – громко спросил охранник.

«Да…» – выдавила она.

«Пора выходить!»

«Уже иду…»

Она двигалась сквозь туман, сквозь пелену дурноты. Хорошо, что ее танец был отработан до автоматизма. Никто, кажется, ничего не заметил. Она даже получила обычную долю восхищения и благодарности за доставленное удовольствие.

Вернувшись в свою комнатушку, Айгюль наглоталась коньяка и принялась смывать грим: жирную подводку для глаз, блестящую помаду, красную и золотую пудру. У нее в гримерной была устроена кабинка, где она могла принять горячий душ. Потеки краски казались ей кровью, струящейся по стенкам и поддону. Кровь эта воронкой стекала в сливное отверстие. Айгюль затошнило. Тело свела тяжелая судорога. Она едва успела согнуться над раковиной…

Как она ни старалась вызвать в памяти лицо погибшей девушки и сам момент убийства, на ум приходили только веревка и мертвое тело в темноте.

– Визирь… – дрожащими губами шептала Айгюль. – Приди и спаси меня от этого кошмара! Скажи, что это был сон… только страшный сон… Ты ведь все можешь, Визирь!..

Глава 31

Черный Лог

Павлинов зевал. Его разморило после еды, он хотел спать.

– Мне надоело болтать… – лениво вымолвил он.

– Санта готовит вам спальню, – сказала Глория.

– Вот это дело! Так я пошел?

– Еще пару минут…

Павлинов, уже привстав из-за стола, сердито плюхнулся обратно в кресло со словами:

– Слушаю и повинуюсь, моя госпожа…

Лавров хмыкнул, обескураженный происходящим. Эти двое продолжают его разыгрывать, тогда как ему сейчас не до шуток. В чулане сидит запертый доктор Оленин, которого, вероятно, ищут оперативники. Арестовывать его не за что, а вот допросить не помешает. Теперь им придется открывать новое дело в связи с обнаружением трупа Ларисы Серковой. Девушка числилась пропавшей, однако все поменялось.

Впрочем, уже ночь. Вряд ли полицейские станут усердствовать.

Глория вопросительно уставилась на Павлинова.

– Нам нужно найти одну женщину, – заявила она. – Это срочно, Кеша.

– Женщину? Опять женщину… везде и всюду женщины… – недовольно забормотал тот. – Ищите женщину и не ошибетесь! Разве вам мало Саломеи, други мои? – нахохлился он. – По-моему, с ней одной хлопот не оберешься… Когда дело было? А до сих пор аукается! Красота хуже воровства, уж поверьте…

Глория включила ноутбук и запустила «Танец семи вуалей». Павлинов, тихо ворча, воззрился на экран.

– Что ж ты сразу-то не сказала? – взмахнул он руками с длиннющими, будто когти, ногтями. – Видел я ее… буквально вчера!

– Где? – в один голос воскликнули Лавров и Глория.

Она особо не верила в успех, но мысль показать Павлинову «танец» самопроизвольно возникла в ее уме.

– Это далеко не Саломея! Даже не ее бледная тень! Жалкое подобие… – разошелся тот. – Подражателей во все века хватало. Я бы установил авторское право на шедевры. А то копируют все кому не лень. Причем бездарно копируют!

– Где вы видели эту женщину, уважаемый? – не утерпел Лавров.

– Чего он меня перебивает? – возмутился гость, обращаясь к хозяйке дома. – Кто его воспитывал?

– Он из простолюдинов, – объяснила она. – Не обижайтесь, Кеша.

Глумление переходило всякие границы, и начальник охраны еле сдержался, чтобы не вспылить и не указать аферисту его место. Глория тоже хороша. Какого черта оправдываться перед этим прохвостом? «Он из простолюдинов!» Можно подумать, она царского роду…

«Она – Голицына, – вспомнил он. – Как-никак голубая кровь!»

Он стерпел оскорбление, уговаривая себя, что слово «простолюдин» не является ругательством и никоим образом не ущемляет его человеческое достоинство.

– Господа… я бы все-таки хотел знать…

Он не успел договорить, потому что Павлинов, напыжившись и раздувая щеки, заявил следующее:

– Она услаждает публику в кабаре «Сераль»…

– Черт! – хлопнул себя по лбу Лавров. – Стриптиз-клуб «Сераль»! Я сам мог бы догадаться!

– Не тревожь шайтана попусту, парень, – проворчал Павлинов. – Не буди лихо, пока оно тихо.

– Вы отлично подкованы в народном фольклоре, уважаемый.

– Стараюсь…

– Вы увлекаетесь стриптизом, Кеша? – прыснула Глория.

– Кое-что человеческое мне не чуждо. Пока моя жена заперта в башне, я могу себе позволить развлечься на стороне. Она это заслужила…

И Павлинов встряхнул свое ожерелье из перстней.

– Я же изучал район, где расположен офис Оленина, – посыпал голову пеплом начальник охраны. – Я видел этот стриптиз-клуб… и ничего не екнуло. Я баран! Тупой баран!

– Для барана ты жилист больно, – облизался Павлинов. – Я жирного барашка люблю.

– Скажи ему, чтобы угомонился, – повернулся к Глории Лавров. – Иначе я за себя не ручаюсь!

– Кеша, идите отдыхать, – почти ласково произнесла Глория. – Санта уже постелил вам…

Павлинов откровенно обрадовался. Беседа утомила его. Его глаза слипались, а тело отяжелело и плохо слушалось. Он что-то бросил в ответ и поплелся спать.

– Он просто невыносим, – процедил сквозь зубы Лавров.

– Он джинн… с ним нужно уметь обращаться.

– Хватит нести чушь! – разозлился начальник охраны. – Уже не смешно.

– Ладно, не злись. Лучше объясни, как ты проморгал стриптиз-клуб «Сераль»?

– Сам не пойму… затмение какое-то.

– Вот-вот. Затмение.

– Что ты имеешь в виду?

– Кто-то ловко отводит нам глаза…

– Надо ехать и брать эту Айгюль! – нетерпеливо заерзал Лавров.

– С поличным? – засмеялась Глория.

– Она убийца! Это ясно. Она не только работает поблизости от офиса Оленина, но и живет где-то в том же районе. Я уверен! Ей ничего не стоит проследить за самим Олениным и за его девицами. Я имею в виду за ассистентками. Небось Айгюль работает в клубе не первый год! Лариса Серкова стала ее первой жертвой… потом она убила Марину Стешко… У нее идея-фикс, что доктор – ее муж, который изменяет ей с горничными… – оговорился он. – Тьфу… то есть с ассистентками. Вот она их и мочит! Оленин сказал правду: это она привела его к трупу…

– Зачем?

– Хочет свалить вину на него… будто убийца явился на место преступления. В принципе так и есть. Саму Айгюль и тянуло в тот подвал. Она следила за доктором, обнаружила, что за ним наблюдают. И привела наблюдателя к мертвому телу…

– Двухгодичной давности?

– Ей надоело ждать, пока тело найдут… и она решила ускорить процесс. Раз Оленину удалось выкрутиться с Мариной Стешко, то со вторым трупом ему будет сложнее. Она больна! Понимаешь? У нее извращенное мышление.

– Как ты собираешься доказывать ее вину?

– Я не прокурор…

– Видишь, а ты не верил доктору, – улыбалась Глория. – Своим поступком ты спутал Айгюль все карты. Она рассчитывала, что ты обнаружишь мертвое тело, скрутишь Оленина, вызовешь полицию… и тому придется давать объяснения. А ты увез пленника неизвестно куда и спрятал. Как доказать, что он был в подвале с трупом?

– Никак.

Улыбка Глории настораживала Лаврова, сбивала с толку.

– В той истории, что рассказал доктор, было два убийства горничных…

– Два, – подтвердил начальник охраны. – Одно в Москве… другое в Париже, если мы все правильно поняли.

– Но ведь тогда граф Оленин избежал наказания? – напомнила она.

– Ну…

– Что же теперь? Опять неудача?

– Не понимаю, к чему ты клонишь…

– А к тому, что может быть третья жертва.

– Сима? Ага! – оживился Лавров. – Айгюль, разъяренная очередным провалом, сорвется… и не станет ждать, пока доктор уволит ассистентку или та сама уйдет. Слишком долго. А у нее все кипит, горит внутри! У нее внутри пожар. Она в недоумении, в растерянности… в бешенстве. Наверняка она уже выяснила, что ее план не осуществился в должной мере. Как пить дать Айгюль решится убить Симу. Прямо в офисе! Чтобы теперь уж наверняка подставить Оленина. Чтобы тот не отвертелся! Ей мешает только отсутствие доктора… Пока тот не объявится на рабочем месте, смысла нет дергаться. Надо его отпускать?

– У тебя есть другие предложения?

– Уф-ффф-ф…

Лаврова аж пот прошиб. Внезапно он вспомнил о «подстрекателе», на которого намекал Оленин. Этот неуловимый третий не давал ему покоя. Кто он? Как выглядит? Сколько ему лет? Или этого невидимку доктор нарочно подсунул им в качестве ложной приманки?

– У Айгюль есть сообщник, – выпалил начальник охраны. – По какой-то неизвестной нам причине он подталкивает психически больную женщину к убийствам.

– Он просто развлекается…

– Что?

– Он развлекается, – повторила Глория. – Ему претит обычная повседневность. Он питается злом… Ему необходимо сталкивать людей лбами, чтобы развеять скуку. Если вокруг него не происходит ничего ужасного, он чахнет. Ему интересно разбудить в человеке демона и наблюдать за его проявлениями.

– Надо установить слежку за Айгюль, и сообщник, если он существует, непременно попадет в поле зрения.

– А доктор Оленин до тех пор будет сидеть у нас в чулане? Под замком?

– Я бы с удовольствием подержал его взаперти недельку, – сказал Лавров. – Жаль, не получится. Его будут искать. Боюсь, если он завтра… вернее, уже сегодня не появится на работе, Сима поднимет всех на ноги. Полицию, прессу…

Он говорил, а сам думал о дедушке ассистентки. Уж не он ли – тот самый третий? Кандидатура вполне подходящая. Богатый самодур, который пресытился земными радостями и решил на закате жизни пощекотать нервишки себе и другим. Такому ничего не стоит принести в жертву собственную внучку. Тем более что и дочь, и внучка не оправдали его надежд. Обманули его ожидания. Первая вышла замуж за никчемного музыкантишку, вторая сохнет по доктору, которого дед выбрал объектом своего развлечения. И грозит испортить всю игру.

– Я знаю, кто он! – заявил Лавров. – Это дед Симы Петровской! Точно…

Он вздрогнул и замолчал. По всему дому пронесся глухой раскат грома.

– Это храп, – успокоила его Глория. – Павлинов храпит, когда крепко засыпает.

– Ничего себе храп!

Он понимал, как глупо ревновать ее к Колбину и тем более к Павлинову, однако ничего не мог с собой поделать. Проклятый карлик подливал масла в огонь, продолжая и с того света заявлять свои права на Глорию. От его бывших знакомых и клиентов никакого продыху!

– Злость – плохой советчик, – усмехнулась она.

– Если ты такая проницательная, то назови имя «подстрекателя»! – не остался в долгу начальник охраны.

– Ты уже назвал его…

Глория прятала смешинки под ресницами, а Лавров терялся в догадках, издевается она над ним или оценила наконец его оперативный опыт.

– У тебя есть план действий?

– Пожалуй, – кивнула она. – Оленина надо отпускать. Тебе придется отвезти его обратно в Москву и доставить домой, на Красносельскую. Чтобы он смог привести себя в порядок, отдохнуть, позвонить Симе и хотя бы во второй половине дня выйти на работу.

– Айгюль наверняка будет следить за его офисом, – подхватил Лавров. – Она ведь в курсе, что ее затея с подвалом провалилась. Теперь ей нужно реабилитироваться. Она увидит Оленина и свяжется со своим сообщником…

Глория не возражала, и он принимал ее молчание за согласие.

– Тот прикажет ей не терять времени даром и прикончить Симу, пока доктор снова не исчез. Или еще какого фокуса не выкинул. Верно? Хотя… вряд ли они связываются по телефону, – засомневался он. – Такой хитрый тип не станет подставляться. Вероятно, он сам решит с ней встретиться…

– И тут ты схватишь его за руку! – с напускной серьезностью заключила Глория. – А смысл?

– Ты права. Встреча мужчины и женщины не является преступлением… Как же быть?

– Веди сюда Оленина. Я поговорю с ним.

Доктор с его ассистентками, пациентками, врагами и любовницами вызывал у Лаврова смешанное чувство негодования и жалости. Что за мужик? Тряпка. Позволил у себя под носом свить змеиное гнездо. Психоаналитик, называется! Где же его хваленое понимание чужих душ?

– Ему бы в себе разобраться, – сказала Глория.

– А я все-таки настаиваю на слежке за Айгюль!

– Не вздумай отправиться в стриптиз-клуб.

Лавров почему-то принял на веру заявление Павлинова, что тот видел Айгюль в «Серале». Глория, видимо, тоже.

– Я не дилетант, – обиделся он. – Не бойся, не спугну ее.

– Если убийца затаится, мы долго за ним гоняться будем. Сами увязнем, и девочку не спасем.

– Да понял я, понял…

Москва

Сима позвонила Карташину ни свет ни заря. Лавров все еще находился вне зоны доступа, и она извелась.

– Олег, я еду на работу…

– Так рано? Возьми такси. Деньги я тебе сунул в карман куртки…

Было слышно, как он зевает. Не выспался, бедняга. Вчера они просидели в «Пони» допоздна. Карташин заглаживал вину. На щеке Симы остался след от его пощечины. Он не рассчитал силу… или вложил в удар свою ревность и недовольство.

«Прости! – умолял он девушку. – Просто я увидел, как ты убиваешься из-за этого Оленина… и сорвался. Я не хотел! Ничего с ним не случилось, вот увидишь. Загулял чувак, забил на эти ваши сеансы… а ты вон сама не своя!»

«Ты его не знаешь. Он бы обязательно предупредил…»

«Хватит о нем. Давай поговорим о нас с тобой. Ты подумала?»

«О чем?»

«Выйдешь за меня?»

Это был не самый удачный момент для предложения, но Карташин решил рискнуть. Неужели Сима не понимает, что доктор не дышит в ее сторону? Неужели не чувствует, что они не пара?

Щека горела, и Сима сочла за лучшее не провоцировать ухажера.

«Не торопи меня, ладно?» – осторожно сказала она. «Ладно…» – скрепя сердце согласился он.

Симу снедало беспокойство. Она слишком много выпила. Карташин отвез ее домой, доставил до квартиры, подождал, пока она откроет дверь своим ключом.

Если бы не опьянение, Сима бы глаз не сомкнула. Коктейли свалили ее, вырубили. Но едва действие алкоголя схлынуло, напряженные нервы дали о себе знать. Она проснулась и первым делом набрала номер Лаврова.

Где же он? Обещал помогать, а сам…

Зато Олег сразу отозвался. Он всегда рядом, всегда готов подставить плечо. Может, ей и вправду выйти за него?

«Оленин бегает за Айгюль… а на меня ему плевать, – думала девушка, сидя в такси. В кармане куртки она нашла несколько купюр, заботливо оставленных Карташиным. – Надо бы познакомить Олега с дедом. Они наверняка друг другу понравятся…»

Таксист довез ее непривычно быстро. Сима даже не успела обдумать свои дальнейшие действия. Как быть, если доктор и сегодня не явится?

– Нехорошие у вас тут переулки, – сказал водитель, отсчитывая ей сдачу. – Темные, пустынные. Мой брат здесь таксует. Говорит, вчера вечером на стройке труп нашли. Ментов понаехало… то есть полицейских… И телевидение откуда-то пронюхало. У них свои осведомители.

– Какой труп? – похолодела Сима.

– Давний… почти скелет…

– А где нашли?

– Брат говорит, дом тут один есть, его на капитальный ремонт поставили… там и нашли, в подвале. Похоже, года два пролежал. Эй, девушка… вы куда? А сдачу?

– Не надо…

Сима торопливо зашагала прочь, стуча каблучками по асфальту. Прохожих было мало. Дворник собирал с газонов мусор в пластиковый мешок.

В офисе царила тишина. Впервые обстановка приемной показалась Симе мрачной и неприветливой. Она посмотрела на часы – времени до начала первого сеанса хоть отбавляй. Можно и накраситься, и маникюр сделать. Но «чистить перышки» не хотелось.

Сима никак не могла согреться. Чаю попить, что ли? Она включила чайник и натянула на себя шерстяную кофту. Зубы стучали. В голову лезли ужасные мысли. Вдруг и ее тело когда-нибудь обнаружат мертвым в подвале? Дед не зря отправил ее к ясновидящей…

Сима напилась чаю, вытерла пыль и полила цветы. Она понемногу успокаивалась.

За четверть часа до начала первого сеанса зазвонил ее мобильный. На дисплее высветился незнакомый номер. Сима испуганно прижала трубку к уху.

– Юрий Павлович! – с облегчением вздохнула она. – Это вы! Я уже не знала, что и думать…

– Видишь ли, я забыл сотовый в кабинете. Звоню тебе с другого телефона.

– Куда же вы вчера пропали? – вырвалось у нее. – Я всем говорила, что вас вызвали в министерство…

Доктор сухо извинился и, сославшись на непредвиденные обстоятельства, попросил ее отменить утренние сеансы.

– Скажи, что у меня зуб болит и я у стоматолога.

– Хорошо. У вас в самом деле…

– Да, да! – раздраженно перебил Оленин. – У меня вчера зверски разболелся зуб! Лечение не помогло… и сегодня решили удалять. Понятно?

– Угу-у, – обиженно протянула Сима.

– Не вздумай куда-нибудь уйти. Если меня нет, это не значит, что приемная должна быть закрыта.

– Конечно. А после обеда вы будете?

– Надеюсь, буду…

Он отключился, а Сима застыла с трубкой в руке, не понимая, что происходит. Может, доктора опять избили… выбили зуб? Все-таки это лучше, чем неизвестность. Главное, он жив. А зубы легко вставить, были бы деньги.

Обрадовавшись, она забыла о трупе, который упомянул таксист. Принялась обзванивать пациенток, потом прихорашиваться. До обеда было назначено два сеанса, и обе дамы, к счастью, оставили телефонные номера для контакта.

После разговора с доктором Сима повеселела. Чтобы как-то занять время, она включила телевизор. Обычно пациентки приходили по записи, но иногда сеанс затягивался, им приходилось ждать, и на такой случай в приемной повесили на стену большую плазму.

Шел утренний обзор происшествий. Когда корреспондент заговорил о трупе, обнаруженном в подвале старого дома, Сима сделала погромче.

– Полицейские отказались от комментариев, но нам удалось выяснить, что тело пролежало под грудой мусора около двух лет, – бойко тараторил парень. – Личность погибшей установлена, так как рядом с трупом была обнаружена сумочка с документами. Погибшая исчезла два года назад и числилась в розыске…

Сима ощутила дурноту. Неужели вчерашняя находка как-то связана с отсутствием Оленина? Вроде бы никакой связи не должно быть, но…

Симе опять стало страшно. Захотелось запереть входную дверь изнутри. Но ведь она обязана принимать посетителей, если те появятся.

Затренькал сотовый, и Сима обрадовалась. Звонил Карташин.

– Ты уже на работе? – обеспокоенно спросил он.

– Да… все хорошо.

– Доктор объявился?

– Он звонил. Сказал, что после обеда будет вести прием.

– Вот видишь? А ты нервничала! Говорил же я тебе, ничего с ним не случится. Дерьмо не тонет…

Сима не рассердилась на него за грубость. Наоборот, прониклась благодарностью. Олег – единственный, на кого она может рассчитывать в любое время и в любых обстоятельствах.

– Ладно, я на связи. Звони, если что…

– Олег! – Ей не хотелось, чтобы он отключался. – Ты смотрел новости?

– Нет… а что?

– Неподалеку от нас есть старые проулки… там нашли труп женщины… или девушки, я толком не поняла. Ты не мог бы узнать подробнее?

– Ну, могу. У меня есть знакомый в органах. Тебе-то зачем? С каких пор ты стала интересоваться?..

– Я боюсь! – не дослушала Сима. – Вдруг это как-то связано…

У нее язык не поворачивался вымолвить «с Олениным», и она запнулась.

– Точно! Как я сразу… Доктор опять кого-то замочил! – воскликнул Карташин. – Вот где он пропадал вчера!

Сима растерялась, не посмела вступиться за Юрия Павловича. В чем-то Олег прав: тот ведет себя подозрительно.

– Не выдумывай, – вяло возразила она. – Труп давний… он пролежал в подвале два года. Так передали в новостях.

– Давний? – разочарованно хмыкнул Карташин. – Знаешь, все равно, давай-ка я тебя заберу. Прямо сейчас. Посидишь у меня в клубе… позавтракаешь. Небось утром даже чаю не выпила?

– Я перекусила, – солгала Сима.

– Тем лучше. Собирайся, я через полчаса буду.

– Нет, Олег. Я обязана встречать людей, которые… в общем, я приемную не брошу.

– Но это же глупо!

– Глупо, – согласилась она. – Только я по-другому не могу. Он на меня надеется…

– Кто?

– Юрий Павлович…

Карташин разразился потоком брани.

– Дура ты, Сима! – заключил он, когда возмущение иссякло. – Жалко мне тебя, да, видно, ничего не поделаешь. Черт с тобой! Сиди в своей приемной! Только закройся на все замки и никого не впускай. Слышишь? Никого!

От злости он нес сущую ахинею. Как же никого не впускать, если ассистентка обязана общаться с посетителями? Возражения застряли у Симы в горле. Она зашмыгала носом. Обида, страх и жалость к себе смешались и потекли слезами по ее щекам.

– После работы я за тобой заеду, – добавил Карташин. – Не вздумай садиться в машину со своим доктором! Я ему башку проломлю!

Он еще сыпал угрозами, но Сима не слушала. Олег напугал ее. Она не могла уйти, но и оставаться боялась.

После Карташина ей позвонил дед. Он крайне редко баловал внучку звонками. Обычно инициативу проявляла она.

– У тебя все в порядке, Серафима? – строго спросил он. – Как съездила?

Дед имел в виду визит в Черный Лог. Сима так закрутилась, что совершенно забыла сообщить ему о результатах поездки. Напрочь вылетело из головы.

– Дедуля, я потом все расскажу… – взмолилась она. – Много работы.

– Ну-ну… Как доктор? Все еще игнорирует твои чувства?

В голосе деда проскальзывали непривычные нотки беспокойства.

– Наверное, я ему не подхожу…

– Я сегодня думал взглянуть на него. Познакомишь?

– Да… то есть нет! У него не получается… – напропалую лгала Сима. – Его с утра не будет! У него зубы болят…

– Зубы? – удивился дед. – Что ж он, совсем не придет? Я ведь не стану называться твоим родственником. Явлюсь как обычный пациент. Мы побеседуем. Я на него погляжу, разберусь, что он за фрукт.

– Только после обеда, – сдалась Сима.

Она знала, с дедом спорить бесполезно. Он от своего не отступит. И условия себе диктовать не позволит.

– Договорились. Я сам выберу время. Когда у вас обед?

Это было в духе деда. Самому все решать. Никого не спрашивать, просто ставить в известность.

Стрелка часов перевалила за начало первого сеанса. Симу охватывала паника. Казалось, за офисом кто-то наблюдает… ждет удобного момента, чтобы войти и придушить ее. Неужели Оленин – убийца?

Когда хлопнула входная дверь, она обомлела и тихо вскрикнула:

– Ой, мамочка…

Глава 32

Красивая дама в элегантном кремовом плаще села, заложив ногу на ногу. У Симы отлегло от сердца. Белые сапожки посетительницы, купленные в дорогом обувном бутике, были точно такие, о которых она мечтала.

– Чем я могу вам помочь? – улыбнулась девушка. – Юрий Павлович отсутствует… но я отвечу на все ваши вопросы.

– Вы меня не узнаете?

Дама сняла темные очки, и Сима удивленно всплеснула руками.

– Глория?

– Она самая. Не ждали?

– Честно говоря, нет…

Девушка не знала, радоваться ей или огорчаться. Если сюда явилась Глория, значит, ситуация складывается не лучшим образом. Зато теперь она не одна. Вдвоем не так страшно.

Сима сразу доложила гостье и про труп в подвале, и про собственные мысли, и про Оленина.

– Может, его опять избили?

– Айгюль не приходила? – вместо ответа спросила Глория.

– Нет…

– Я так и думала. Будем ждать.

– Кого? Ее?

– Убийцу…

У Симы мороз пошел по коже.

– А… вы знаете, когда он появится?

– К обеду.

– Но… в это время придет… Юрий Павлович.

– Вот именно! – многозначительно произнесла Глория и с любопытством огляделась. – Пока можно расслабиться. До обеда еще далеко.

Приемная Оленина произвела на нее приятное впечатление. Пастельные тона стен, большой портрет Фрейда, мягкая мебель, много цветов, большой телевизор. Через приспущенные жалюзи полосами падает апрельское солнце.

– Значит, это он? – с дрожью в голосе предположила Сима.

Глория пристально уставилась на нее.

– Что с вашей правой щекой? Вас кто-то ударил?

Девушка машинально коснулась лица и залилась краской.

– Это так… случайно.

– Вы плакали, Сима? У вас глаза красные.

– Я совсем запуталась! Всего боюсь! И всех…

– Вас что-то настораживает?

– С утра звонил дед. Он связывается со мной очень редко… только по важным поводам.

– Выходит, у него есть повод.

– Думаете, он тоже… подозревает Юрия Павловича? У деда свои каналы, он может навести справки о ком угодно. Вряд ли ему понравилась история с ассистентками, которые работали здесь до меня…

Она сама ответила на свой вопрос, что вполне устраивало Глорию.

– Ваш дедушка очень богат?

– Да… но нам с мамой нечего рассчитывать на его деньги. Мы не достойны стать его наследницами.

– Почему же?

Сима пожала плечами. Ее белая блузка с воланами была плохо выглажена. Волосы висели тусклыми прядями. Видимо, девушка провела нелегкую ночь, и теперь ей предстоял тяжелый день. Глория хотела разговором отвлечь ее от переживаний и тоскливых мыслей.

– Он не признает родную кровь, – с горечью сказала Сима. – Говорит, что только родство духа имеет значение.

– Он умный человек.

– Да, наверное… Но у нас с ним разные взгляды на жизнь.

– Возможно, это не совсем так?

– Если я выйду замуж за Олега Карташина, дед одобрит мой выбор. Такие, как Олег, в его вкусе. Самостоятельные, прочно стоящие на ногах… предприимчивые. Олег сумеет обеспечить семью.

С этими словами Сима снова коснулась едва заметной припухлости на щеке.

– Это Карташин вас ударил?

– У меня была истерика…

Ей не терпелось спросить, как Глория собирается разоблачить убийцу. Но она не решалась. В присутствии этой женщины на Симу напала непреодолимая робость.

– Давайте откроем кабинет доктора, – предложила вдруг та.

– Он забрал ключи с собой…

– Придется воспользоваться моими. – Глория, словно фокусник, раскрыла сумочку и достала оттуда ключ от кабинета Оленина с нефритовым брелком. – Оп-ля!

Глаза Симы округлились, рот приоткрылся.

– Да не пугайтесь вы так! Ваш доктор цел и невредим. Он любезно согласился предоставить мне ключ от своего кабинета, – объяснила гостья.

– В-вам?

– Не сидеть же мне сиднем рядом с вами, дорогуша? Там у него кушетка… Я, пожалуй, прилягу, послушаю лечебную музыку. Надо сочетать приятное с полезным.

Сима чувствовала себя как с похмелья. Голова раскалывалась, все происходящее казалось дурным сном.

– Или вот что… – передумала Глория. – Идите-ка вы в кабинет, прилягте… вздремните часок-другой. А то на вас смотреть больно. Я тут подежурю, не волнуйтесь. К приходу доктора я вас разбужу.

Сима ощутила, как ее тело налилось усталостью, веки начали смыкаться…

* * *

Ей снился цветущий зеленый луг, по которому она гуляла. Вдруг появилась черная тень, метнулась к ней и…

– Сима, просыпайтесь… пора! – произнес мелодичный женский голос.

Девушка вздрогнула и открыла глаза. Колдунья! Откуда она здесь?

– Где я?

– В кабинете Оленина. Поднимайтесь и приведите себя в порядок. Он вот-вот придет.

– Я что, спала? – удивилась Сима.

– Вы отдыхали, но теперь надо вернуться на рабочее место, в приемную.

Глория говорила с ней как с маленькой девочкой, которая плохо соображает спросонья.

Сима живо вспомнила последние события и вскочила, на ходу приглаживая волосы. Как она могла уснуть? А если бы доктор пришел чуть раньше и застал ее спящей?

Она поспешила умыться, причесаться и поправить одежду. Блузка и юбка безнадежно измялись. Сима винила во всем Глорию. Та нарочно усыпила ее, чтобы она предстала перед Олениным в самом плачевном виде. Они с дедом сговорились…

Наконец ассистентка, сердитая и взволнованная, уселась за свой стол, а Глория осталась в кабинете.

– Доктор мне разрешил подождать его здесь, – успокоила она Симу. – К вам претензий не будет. Кто бы ни пришел… обо мне ни слова.

– Даже Юрию Павловичу?

– Даже ему.

– Ну да… он же в курсе, – неуверенно буркнула девушка.

Она не могла найти себе места, то и дело поглядывая на закрытую дверь кабинета и прислушиваясь. Она забыла, что надо быть начеку. Ведь Глория упоминала об убийце… Однако сон своей легкой ладонью как будто смахнул все ее страхи. В конце концов, она не одна – рядом, в кабинете, женщина, которая придет ей на помощь в случае чего.

Мысль, что кто-то собирается ее убить прямо в приемной, когда с минуты на минуту явится Оленин, показалась Симе абсурдной.

Приободрившись, она принялась прихорашиваться. Достала пудреницу, коробочку с румянами, тушь для ресниц. Хоть бы успеть к приходу Юрия Павловича…

Любовь – сильнее подозрений. Разве может человек, которого она боготворит, оказаться злодеем? Нонсенс. Любящее сердце – вещун, оно не ошибается.

Хлопнула входная дверь, и Сима торопливо побросала косметику в ящик стола. Может, это еще не доктор…

Это действительно был не Оленин.

– Ты? – изумленно воскликнула девушка.

– Доктор у себя?

Посетитель говорил шепотом, и она невольно последовала его примеру.

– Пока нет…

– Вот и отлично!

– Он скоро придет…

– Я подожду, – посетитель уселся в кресло напротив Симы и с интересом огляделся по сторонам. – Мило тут у вас…

– Послушай… ты собираешься выяснять с ним отношения?

– Хочу лично познакомиться.

Девушка ощущала растерянность и тревогу. Не хватало, чтобы здесь разразился скандал.

– Угости меня кофе… или чаем. Я гость или не гость?

Сима встала, обошла стол и неловко задела локтем край стеллажа с книгами и безделушками. Было больно, но она не подала виду. Чайник оказался пустым.

– Тебе помочь?

Она покачала головой и повернулась к гостю спиной, чтобы набрать очищенной воды из бутыли. Вдруг что-то перехватило ее шею, в глазах потемнело… она выронила чайник, и тот с грохотом упал на пол…

Сима схватилась за горло, хотела крикнуть, позвать на помощь, но захрипела и обмякла…

Она не слышала, как раздался топот, как из кабинета Оленина выскочила Глория, гневно бросила кому-то: «Ты проспал, Рома!» Как завязалась короткая жестокая борьба, в результате которой посетитель оказался на полу с заломленными руками. Как в приемную ворвался оперативник – тот самый, что занимался делом об убийстве Марины Стешко, а теперь уже и Ларисы Серковой… как он защелкнул на запястьях поверженного убийцы наручники. Как все трое кинулись к лежащей на полу девушке…

– Жива? – вне себя от злости, крикнул Лавров.

– Жива, жива…

– «Скорую», быстро!

– Сейчас сами приведем ее в чувство…

Дедушка Симы приехал в разгар этой суматохи. При виде бездыханной внучки он схватился за сердце. Пришлось оказывать помощь и ему…

Когда полицейские увезли преступника, а карета «скорой» забрала пострадавшую, в приемной остались только Лавров и Глория.

– Звони Оленину, пусть приезжает… – устало произнесла она.

– Как ты догадалась, что это Карташин? Не могу понять.

– Я же тебя просила! Как только он войдет в офис, сразу за ним… и жди развязки.

– Мне не верилось, что это он. Я боялся все испортить. Думал, настоящий убийца заметит суету вокруг офиса и скроется. Отложит свое черное дело до лучших времен.

– Карташин левша, – сказала Глория.

– Что?

– Левша! – повторила она. – Я отправила Симу в кабинет доктора, отдыхать, и сразу позвонила тебе. Чтобы ты его не проворонил.

– Как ты узнала, что он левша? Я с ним говорил… и ничего такого не заметил.

– Он ударил Симу по щеке… по правой щеке. Так бьет левша. Помнишь, Оленин обмолвился, что его враг – левша?

– Подстрекатель – еще не убийца.

– Позволь не согласиться с тобой, – возразила Глория. – Именно подстрекатель и есть главный злоумышленник. Своего рода «заказчик» убийства.

– О, черт… но откуда ты узнала, что он сам возьмется за дело?

– Я поняла это в тот момент, когда вошла в приемную и увидела след от удара на щеке Симы. Оленин назвал своего врага левшой. Щелк! И для меня все прояснилось. Не спрашивай, каким образом. Я не смогу ответить.

– Но ведь Айгюль считала себя женой Оленина. А в той старой истории… именно жена графа убивала горничных.

– Это Оленин так думает. Он рассуждает с точки зрения психоаналитика. Но бывают случаи, когда психоанализ бессилен объяснить мотивацию человека. Нужно смотреть глубже.

– Куда уж глубже? – буркнул Лавров, тем не менее осознавая ее правоту. Порой людьми движет нечто непостижимое.

– На самом деле неизвестно, кто убивал бедняжек горничных, – добавила Глория.

С этим нельзя было не согласиться.

– Интересно, что связывает Айгюль и Карташина?

– Боюсь, заурядный секс…

– Зачем он тогда прикидывался ухажером Симы?

– Почему прикидывался? Я не исключаю каких-то чувств с его стороны. Возможно, он в самом деле собирался жениться на ней.

– А та заглядывалась на Оленина! Чем и определила свою судьбу.

– Все так… и не совсем так…

– У Карташина конкретный зуб на доктора.

– Полагаю, давно, – кивнула Глория.

– Он не слишком молод для подлеца? Хотя о чем я? Подлость – не возрастная категория.

Лавров не испытывал ожидаемой удовлетворенности. Как будто расследование еще не окончено.

– Послушай… а мы не промахнулись? Будет сложно доказать, что именно Карташин убил Стешко и Серкову. Во время задержания он не проронил ни слова. Как будто онемел. Он не собирается сознаваться! А прямых улик против него нет.

– Наверняка есть. Сдается мне, он брал с места убийства маленький сувенир…

У нее в голове крутились слова Павлинова про раба, который спрятал в складках набедренной повязки застежку Саломеи. Ассоциативный ряд, как выразился бы Оленин, непроизвольно выстроился в ее сознании. В этом ряду должны быть… еще застежки.

– Что-то неприметное, – предположила Глория. – Вещица, не бросающаяся в глаза.

– Надо поговорить с Айгюль, – заключил Лавров. – Поехали в стриптиз-клуб?

– Теперь можно…

Глава 33

Менеджер «Сераля», взглянув на сделанные с диска снимки танцовщицы, сразу узнал ее. В клубе она была известна под настоящим именем: Таисия Халилова.

– Где вы взяли фото? – поинтересовался он. – У нас в зале запрещено фотографировать.

Посетители промолчали.

– Впрочем, любой запрет провоцирует нарушение, – философски рассудил менеджер. – Вероятно, в этом и состоит его скрытый смысл. Вы из полиции?

– Мы ведем собственное расследование, – ответила Глория, осматриваясь.

При дневном свете роскошный интерьер клуба казался поблекшим. Ночные заведения призваны блистать в темноте. На то и рассчитано их пышное убранство. В пустом зале пахло сандаловым деревом и розовым маслом. Гудел пылесос: уборщица чистила ковры.

– Журналисты, значит… – кивнул менеджер.

Высокий, с прилизанными волосами, он был одет в белоснежную рубашку, заправленную в черные брюки. На его бейджике Лавров прочитал: Эдуард Каретников.

– Эдик, – по-свойски обратился он к парню, – ты ведь не хочешь неприятностей? С прессой лучше не ссориться.

– Мы не ссоримся, – заученно улыбнулся тот. – Мы прессу уважаем. Чем могу быть полезен, господа?

– Так-то лучше… Ответь нам на парочку вопросов, и разойдемся к обоюдному удовольствию.

– Вы по поводу Халиловой? Она в чем-то замешана?

– Где она? Как ее найти?

– Вам нужен ее адрес?

– Мы хотим поговорить с ней.

– Она здесь, в своей гримерке. Сегодня пришла очень рано… и заперлась там. Отдыхает перед выступлением.

– У нее отдельная гримерная?

– Халилова работает у нас три года, – осторожно ответил менеджер. – И мы не жалуемся. Она не пьет, не скандалит… ничего не употребляет.

– Культурная барышня. Чиста, как стеклышко! – саркастически воскликнул Лавров. – Ты имеешь в виду наркотики, Эдик?

– За Халиловой ничего такого не водится. Она отличная стиптизерша. Завсегдатаи приходят именно на нее. Ее псевдоним – Шехерезада. Она обучалась танцам на Востоке… в Индии. В качестве привилегии мы выделили ей отдельную гримерку.

– По ее просьбе? – спросила Глория.

– Да… Она любит уединение.

– Что еще вы можете о ней сказать?

– Ничего. Она необщительна. Приходит, исполняет свою работу… и все.

– Ваши девушки…

– У нас не бордель! – опередил вопрос Эдик. – Только стриптиз. Если кому-нибудь из посетителей клуба захочется познакомиться с девушкой поближе, она сама решает, соглашаться ей или нет. Это наше правило. Мы гарантируем танцовщицам защиту в случае посягательств любого рода.

– У Халиловой есть личный поклонник?

Парень озадаченно потирал пальцем подбородок.

– Вы знаете… я не замечал. По крайней мере не среди наших клиентов. Она как-то умеет отшивать их… Танец – это одно, а интим – другое. Оказывать интимные услуги не входит в ее обязанности. Этот пункт забит в контракте.

– Даже так?

– У нас приличное заведение, – с гордостью заявил менеджер. – Люди платят деньги за яркое шоу и безукоризненный сервис. Девочки по вызову – не наш профиль. А в чем, собственно, дело?

Лавров показал ему фото Карташина, сделанное после задержания.

– Этот мужчина бывал в вашем клубе?

– Н-не могу сказать… – пожал накачанными плечами Эдик. – Я его не запомнил. Если и бывал, то редко… или давно.

– Ладно… проведи нас к Халиловой.

Дверь в гримерку Шехерезады, обитая парчовой тканью, сливалась со стеной. Пока они шагали следом за Эдиком по темному коридору, Лавров насчитал несколько таких же неприметных дверок.

Менеджер постучал по парче костяшками пальцев. Звук получился глухой. Но Халилова почти сразу откликнулась:

– Кто?

– Это я, Эдик… Можно войти?

Дверь щелкнула, отворилась, и оттуда пахнуло густой смесью пудры, индийских палочек и сладких духов. Стены крохотной комнатушки были сплошь увешаны разноцветными нарядами.

– К тебе гости, – торопливо сообщил парень и удалился, считая свою миссию исчерпанной.

Обитательница, облаченная в пестрый шелковый халат, отступила вглубь. Ее черные локоны рассыпались по плечам, на шее кровавилось ожерелье из гранатов.

На миг Глории почудилось, что перед ними – сама Саломея в ореоле своей жгучей тайны. Через мгновение чары схлынули, и перед посетителями предстала измученная, испуганная женщина. Красивая и несчастная. Она стиснула руки и побледнела до желтизны, как бледнеют женщины с персиковым отливом кожи.

– Вы… за мной? – обреченно выдохнула Шехерезада.

Наверное, так могла бы вести себя жена шаха, явись за ней палач с удавкой. Это означало бы, что ее сказки рассказаны… а судьба предрешена. Ее хитрость не удалась, и теперь красавицу ждет смерть. Как и всех ее предшественниц.

– За вами, Айгюль, – сурово отчеканил Лавров.

– Вам… все известно…

– Да, – без колебаний подтвердил он. – Садитесь. Поговорим для начала.

Она без сил опустилась на краешек узкого дивана, тогда как гости остались стоять.

– Я знала… что рано или поздно… все закончится. Я… не хотела, – простонала танцовщица. – Не хотела их убивать…

Лавров с трудом скрыл удивление. Он ожидал чего угодно – истерики, буйства, обморока, – но только не признания в убийстве.

– Как вы это делали?

– Не помню… я ничего не помню…

– Вам придется вспомнить, – с нажимом произнес он. – Рассказать все подробности.

Глаза Шехерезады горели отчаянием и безысходностью.

– Он обещал помочь мне…

– Кто? Оленин?

– Нет… Визирь. Он называл себя Визирем. Я вдруг увидела в нем своего отца…

Ее речь становилась отрывистой и путаной, язык заплетался. В ее больном рассудке все сместилось, полетели все предохранители.

– Отца? – переспросил Лавров. – Позвольте, но…

– Возраст не имеет значения! Шехерезада была дочерью визиря, понимаете?

– Вы спали с собственным отцом?

Лаврову вспомнился портрет Фрейда в приемной Оленина. Основатель психоанализа был прав насчет дочери, которая подсознательно мечтает о сексе с родителем? Черт…

– Когда он назвал себя Визирем, я решилась безоговорочно подчиниться ему, – призналась Халилова. – Это произошло само собой. Наши отношения быстро развивались, и мы стали любовниками.

Лавров протянул ей тот же снимок Карташина, который до этого показывал менеджеру.

– Это он?

Стриптизерша задрожала и поникла. Неужели он предал ее? Кумир и покровитель, хозяин и возлюбленный в одном лице.

«Карташин нашел ее слабое место, – подумала Глория, слушая этот сбивчивый, причудливый диалог Шехерезады и Лаврова. – Он не промах, этот Визирь. Высший сановник при дворе восточного владыки. Кто же его господин?»

– Вы от него узнали, где меня искать? – спросила Халилова, не отрывая глаз от фотографии.

Лавров на всякий случай кивнул.

– Но почему? Почему он отрекся от меня? – стенала она. – Из-за моей вчерашней неудачи? Он попросил меня кое-что сделать, а я… все испортила. Но я бы объяснила ему… я бы…

Ей было трудно дышать, губы дрожали. Глория заметила на гримерном столике бутылку с водой, налила в чашку и подала Халиловой.

– Выпейте… и не волнуйтесь так. Мы вам не враги… Вы с Карташиным познакомились здесь, в «Серале»?

– С Карташиным? Вот, значит, его настоящая фамилия… Да, мы встретились в клубе. Он говорил, что искал именно меня… Я… у меня проблемы. Я впервые смогла поделиться с другим человеком своей бедой. Я страдаю галлюцинациями и временной потерей памяти. Вдруг проваливаюсь куда-то и… ничего не помню. Понимаете? Совсем ничего…

– Это часто бывает?

– Нет… иногда. Без всякой причины. Вдруг – раз! – и целый кусок времени выпал… Я очень боюсь таких провалов. Ведь я не имею понятия, где нахожусь, что делаю. Я не отвечаю за свои поступки…

– Как давно вы с ним познакомились?

– С Визирем? – она задумалась. – Больше двух лет назад. С тех пор он – моя единственная надежда…

– Надежда на что?

– На выздоровление… жизнь, счастье…

– Он пообещал вам выздоровление?

– Да… если я во всем буду его слушаться. И поначалу мне действительно полегчало. Он сказал, что нельзя сдерживать внутреннего демона… что его необходимо выпустить на свободу…

– И вы – выпустили?

– Я дала себе волю… позволила той второй женщине существовать…

– Графине Олениной?

– Вам и это известно…

Она рассказывала о жене графа, о ее любовнике, о том, как та пыталась покончить с собой… а потом попала в клинику для душевнобольных. И все из-за мужа, который изменял ей с горничными и поклонялся эротической танцовщице…

– И вы убивали этих горничных? – вмешался Лавров. – Я не помню… – прошептала Халилова. – Я не помнила тогда… и не помню сейчас…

Образ сумасшедшей графини слился в ее сознании с собственным образом – исполнительницей стриптиза Шехерезадой. А Таисия Халилова совершенно потерялась.

– Первый раз это случилось… два года назад… – призналась она.

– Вы убили Ларису Серкову? Ассистентку Оленина?

– Я не понимаю, как я смогла…

Лавров решил оживить ее память.

– Лариса любила гулять по тем самым улицам, где когда-то прогуливалась графиня… – начал он. – Вы подкараулили ее, подкрались сзади, накинули веревку…

– Я не помню! Не помню…

– Вероятно, вы приняли ее за горничную, за которой волочился ваш муж… – не унимался начальник охраны. – Задушили и спрятали тело в подвале… а вчера вам захотелось поглядеть на труп. Убийцу зачастую тянет на место преступления.

– Я ничего не могла вспомнить…

– Как же вы нашли подвал?

– Мне Визирь показал… он велел… привести туда Оленина…

– Зачем?

– Чтобы… чтобы он ответил наконец за смерть несчастной девушки… Это ведь из-за него погибла Лариса! Я не хотела… просто он не оставил мне выбора… Я должна была наказать ее! Наказать…

Дико звучали эти слова в маленькой комнатке, полной ярких блестящих нарядов восточной танцовщицы, запахов грима и духов.

– Если вы ничего не помните, как вы вообще узнали об убийстве Серковой? – спросила Глория.

– Мне Визирь сказал… он нашел меня возле трупа… и сам спрятал тело…

– Вы ему поверили? У вас не возникло ни малейших сомнений?

– Зачем ему обманывать? Он сделал это ради меня…

Халилова пыталась осмыслить события двухлетней давности, посмотреть на них под другим углом. Слова Глории встревожили ее.

– Вы думаете, он мог… Не-е-ет! Я же сама убедилась! Я нашла в кармане застежку…

– Какую застежку?

– От блузки той девушки… она была покрыта дешевой позолотой и обсыпана мелкими камешками. Стекляшками. Очевидно, мне захотелось взять ее себе…

«Карташину ничего не стоило оторвать застежку и сунуть в карман глупышки Халиловой как безусловное доказательство ее вины», – подумал Лавров.

Они с Глорией переглянулись. На сей раз их мнения сошлись.

– А что вы взяли на память о второй жертве? Тоже застежку?

– Да… – удивленно вымолвила Шехерезада. – От рукава… довольно невзрачную.

– И вы опять обнаружили ее в своем кармане?

– Да…

– Карташин принимал в этом участие?

– Он сам посоветовал мне проверить карманы… Увидев застежку, я пришла в ужас.

– Карташин сказал вам, что это застежка от рукава пальто убитой Марины Стешко?

Халилова, закусив губу, кивнула.

– Куда вы дели эти застежки? – спросил Лавров. – Выбросили?

– Карташин посоветовал ей спрятать их подальше, – ответила за стриптизершу Глория. – Верно?

– Он вам все рассказал… – простонала та. – Он не простил мне последней оплошности… Что теперь со мной будет? Меня посадят?

– Вряд ли, – успокоил ее Лавров. – Вы больны. Вам нужно лечиться.

– Я не хочу в клинику!

– Куда вы спрятали застежки?

– Они здесь… – Халилова тяжело поднялась, подошла к шкафу с костюмами и достала атласный тюрбан. – Я зашила их под подкладкой.

– Позвольте…

Лавров взял у нее тюрбан, оторвал подкладку и вытащил на свет целлофановый пакетик с «главными уликами». Внутри пакетика виднелись те самые предметы, о которых говорила молодая женщина.

– Вы мне не верите? – криво улыбнулась она. – Мне больше нечего скрывать. Раз он предал меня… мне ничего не остается, кроме смерти.

– Умереть вы всегда успеете! Это Карташин посоветовал вам обратиться к Оленину?

– Да… после второго убийства у меня началась депрессия. Он сказал, что во всех моих бедах виноват Оленин и что он обязан вытащить меня из дерьма, куда я вляпалась по его милости.

В ее речи начали проскакивать грубости и агрессивные нотки. Карташину каким-то образом удалось убедить ее в том, что доктор – причина всех ее несчастий. Интересно каким?

– Он сказал вам, что в прошлом Оленин был вашим мужем? – спросила Глория. – И совпадение фамилий тому подтверждение? Он водил вас на улицу, где вы якобы жили в прошлом веке? Показывал тот самый дом? Халилова кивнула, накручивая на палец кончик пояса от халата.

– Он говорил, что прошлое догоняет нас… и что мы несем в себе проклятие.

– Почему вы ему поверили?

– Его слова во многом совпадали с моими мыслями… – призналась стриптизерша. – Он показался мне провидцем. И потом… в кабинете Оленина я увидела маленькое фото в рамочке… Это была Ида! Я узнала ее!

Лавров и Глория снова переглянулись. В стеклянном шкафу, где доктор хранил книги и папки с научными разработками, действительно стоял снимок в рамочке. Вернее, репродукция с довольно известной фотографии Иды Рубинштейн.

Когда Лавров, прикидываясь пациентом, осматривался в кабинете психоаналитика, то заметил этот снимок, но принял его за изображение какой-то медицинской дамы. В кабинете Оленина было много портретов, больших и маленьких. Светила психиатрии, писатели, среди которых он узнал лишь Достоевского.

– Карташин посоветовал вам рассказать доктору о своих бредовых видениях? – донесся до него вопрос Глории, обращенный к Халиловой.

– Да… и по мере того, как я это делала… я читала на его лице…

У нее перехватило дыхание, и она потянулась за стаканом с водой. Несколько глотков привели ее в чувство.

– Я читала на его лице те же переживания! – выпалила стриптизерша. – Мы как будто варились в одном котле… Он слушал меня не как врач…

– А как истинный участник событий? – подсказала Глория.

– Вы правильно поняли… Сеансы превратились в откровения, где мы оба заново окунались в прошлое. Чужое прошлое! Понимаете?

– Чужое ли?.. – едва слышно обронила Глория.

– Что?

– Это я так, обмолвилась. Вы продолжайте, Таисия.

Собственное имя не произвело ровно никакого впечатления на Халилову, будто относилось не к ней, а к кому-то другому. Она потупилась и молча крутила поясок от халата.

Разорванный тюрбан валялся на полу, но хозяйка не поднимала его. Ее перестали занимать и застежки, которые Лавров предусмотрительно спрятал в карман. Изъятые без положенной в таких случаях процедуры, они потеряли значение для официального следствия. Но еще могли сыграть свою роль в этой неоконченной драме.

Глория настаивала на том, что история имеет продолжение, и Лавров вынужден был признать ее правоту.

– Айгюль, что вы должны были сделать вчера в подвале? – обратился он к стриптизерше. – Убить Оленина?

– Нет! Нет… что вы! Визирь приказал мне заманить его на то место, где было спрятано тело… Он сам показал мне, куда идти, – прошептала та, чувствуя себя отступницей. – Я ужасно боялась… но не посмела ему перечить…

Лавров вспомнил смазанные петли на двери во вторую половину подвала. Женщина вряд ли способна позаботиться о технической стороне дела. Тут явно прослеживается рука мужчины.

Либо Халилова говорит правду, либо они с Карташиным – сообщники. В какой-то мере верно и первое, и второе…

– Потом… я должна была наброситься на него, как будто хочу ударить. Тогда бы он оказал сопротивление… схватил бы меня, я бы подняла крик… и заявила, что доктор пытался меня убить.

– Кто услышал бы ваши вопли в заброшенном подвале? – удивился Лавров.

– Визирь сказал мне, что Оленин уже попал под подозрение и за ним следят… Он дал мне веревку, которую я должна была сунуть доктору в карман во время борьбы… чтобы все выглядело правдоподобно.

– Ловко придумано.

– А когда на крики прибежит человек, который следит за Олениным, мне нужно было рассказать ему о попытке доктора убить меня… и о трупе…

– Якобы Оленин решил пополнить коллекцию мертвых тел? – усмехнулся Лавров. – И грозился уложить вас рядом?

– Звучит цинично… но смысл вы уловили.

– Вероятно, Юрий Павлович очень виноват перед вами, – покачала головой Глория. – Раз вы отважились на такую изощренную месть. Почему же блестящий план сорвался?

Халилова покрылась красными пятнами, отчетливо проступившими даже в тусклом освещении гримерной.

– Я… не смогла… – выдавила она. – Он виноват… но это было давно… А сейчас… он снова вызвал у меня симпатию. Я… мне стало жаль его… Вместо того чтобы наброситься на Оленина, я… убежала через дверцу, которую показал мне Визирь. Он сказал, что это путь к отступлению… на непредвиденный случай. Вдруг в подвале окажутся посторонние или что-то пойдет не так…

– Что же пробудило вашу жалость?

– Когда я репетировала «Танец семи вуалей», меня поразила гибель пророка. Ведь он стал жертвой любви! По крайней мере такова история, изложенная в «Саломее» Уайльда. Любовь, страсть оказались злом, привели к гибели человека…

– Танец вы записали тоже по заказу Карташина?

– Самой бы мне не пришло это в голову… Он объяснил, что я должна занять место Иды в его душе… а потом погубить. Я вложила в этот танец всю свою неутоленную страсть… и в какой-то мере прониклась роковой жестокостью Саломеи. Любовь не прощает отказа! Наверное, я не любила со всей силой… потому что простила Оленина. Он вдруг показался мне таким жалким… напуганным… взъерошенным…

– И вы не выполнили приказ Визиря?

– В подвале стоял чуть слышный запах тлена… Меня обуял такой ужас, такое отвращение к себе… что я забыла обо всех его наставлениях.

На ее лице отражались растерянность и недоумение по поводу случившегося. Как это могло произойти с ней? И что теперь ее ждет? Арест? Суд? Тюрьма? Принудительное лечение?

– Мы, пожалуй, пойдем, – обыденно произнесла Глория. – А вы отдыхайте, Таисия. Вы больше не Айгюль! Не Шехерезада! Не дочь визиря. Не жена графа. Вашим кошмарам пришел конец. Вы простили и тем самым освободились от проклятия. Вам удалось поспать сегодня перед рассветом?

– Совсем немного…

– И вам ничего не снилось. Вас не мучили удушье и боль в груди. Правда?

– Да! – удивленно подтвердила стриптизерша. – Это настолько непривычно, что я не могла оставаться в квартире одна… и решила пойти в клуб. Я волновалась… ожидая встречи с Визирем и придумывая себе оправдания…

– Он больше не придет, – с непоколебимой уверенностью заявил Лавров.

Вместо горя Халилова испытала необъяснимое облегчение. Словно с ее плеч свалилась гнетущая тяжесть.

– Нам действительно пора, – добавил он, желая поскорее покинуть эту тесную полутемную комнатушку, где стены были пропитаны страхом и безысходностью.

– Разве вы… разве вы не заберете меня с собой? – оторопело пробормотала стриптизерша.

– Зачем? Вы ведь никого не убивали, – сказала Глория. – Карташин вам лгал, пользуясь вашей болезнью. Это он расправлялся с ассистентками доктора. Его поймали, когда он пытался убить Симу Петровскую. К счастью, полиция подоспела вовремя.

– Не может быть…

– Еще как может!

Халилова судорожно вздохнула и заплакала. Слезы хлынули из ее глаз, смывая не только краску, но и душевные страдания. Она чувствовала, как внутри нее что-то умирает и рождается, как будто она выходит из мрака на свет, освобождается от пут…

Лавров и Глория ушли, тихо прикрыв за собой дверь гримерной.

Менеджер с прилизанными волосами проводил их к выходу и вручил приглашение на ночное шоу.

– Мы прессу уважаем, – повторил он. – Может, напишете о нашем клубе? Пиар лишним не бывает…

Глава 34

На улице Лавров дозвонился до знакомого оперативника, и тот подтвердил предположение Глории: при осмотре трупа Ларисы Серковой на ее истлевшей блузке не хватало застежки. Таких застежек должно было быть три, а нашли только две.

На вопрос о рукавах пальто Марины Стешко полицейский пообещал уточнить. Через полчаса он с удивлением сообщил, что на погибшей было пальто с широкими рукавами на застежках. Во время осмотра правая застежка отсутствовала: она была оторвана. Это зафиксировано в протоколе. Деталь неприметная, и на ее пропажу не обратили внимания. Поискали вокруг… не нашли. Пришли к выводу, что застежка могла оторваться раньше.

– На правом рукаве! – подчеркнула Глория. – Потому что Карташин – левша. Ему удобнее оторвать застежку с правой стороны.

– Убедила, – согласился Лавров. – Теперь осталось только подсунуть улики следствию. Тщательно протереть застежки… и подбросить в клуб «Пони». Якобы маньяк держал у себя вещи убитых девушек в качестве сувениров на память. Вряд ли там успели сделать обыск.

– Сумеешь?

– Пара пустяков, – усмехнулся начальник охраны. – Правда, прием запрещенный.

– Карташин тоже пользовался запрещенными приемами.

– Думаешь, он приберегал застежки как запасной вариант? Чтобы в крайнем случае свалить вину на Халилову?

– Или заставить ее подбросить улики Оленину. Ведь та посещала его сеансы, имела доступ в его кабинет. Чего ей стоило незаметно сунуть куда-нибудь пакетик с опасными «сувенирами»? Карташин, судя по всему, любит плести запутанные интриги. Это его конек, способ развлекаться. Ему нравилось держать доктора и Халилову в напряжении. Допускаю, что он сам не знал заранее, как повернет свой сюжет…

Они прогуливались по старинным переулкам, любуясь флигельками и двухэтажными постройками в духе XIX века. Огромные деревья уже покрывались робкой зеленью. Под ними всюду, куда доставало солнце, желтели цветы мать-и-мачехи.

– Раньше здесь располагались мелкие дворы, окруженные садами, – сообщил Лавров. – Я прочитал об этом в книге «Город призраков». Кстати, там кратко упоминается о доходном доме, в котором снимали апартаменты богатые купцы и заводчики, и среди них – граф Оленин с супругой. После убийства их горничной на улице видели призрак девушки с веревкой на шее…

– Что ж ты до сих пор молчал?

– Я только утром дошел до этой главы, когда сидел у Оленина, ждал, пока тот побреется, примет душ и позвонит Симе. Не оставлять же его одного? Ты сама просила проконтролировать. Я вожу книгу с собой, читаю урывками…

– Ну и как? Интересно?

– Не очень… Не верю я в призраков. Кстати, кто угрожал Симе по телефону? – вдруг спросил Лавров. – Тоже Карташин?

– Полагаю, да. Он получал удовольствие, ухаживая за девушкой, которую собирался убить. Он упивался своим всесилием и ролью вершителя судеб. Его разговоры о женитьбе – не совсем притворство. Не исключено, что он по-своему любил Симу и даже старался спасти ее.

– От самого себя?

– Ты находишь это странным?

– Если бы Сима согласилась выйти замуж за Карташина, она осталась бы жива?

– Не знаю, – развела руками Глория. – Но шанс на спасение у нее был бы.

– Я так и не понял… зачем Карташину понадобился «Танец семи вуалей»?

– Надеюсь, Оленин поможет нам ответить на этот вопрос…

* * *

В кабинете психоаналитика пахло кофе, в окна врывалась весенняя свежесть и городской шум.

– Это Ида Рубинштейн? – спросил Лавров, показывая на снимок в рамочке.

Узкий овал лица, впалые щеки, огромные черные глаза, копна кудрей…

– Да, – кивнул доктор. – Моя любимая фотография.

– Как закончилась ее жизнь?

– Она умерла в маленьком городке на юге Франции. Всеми забытая… Вероятно, ее старость протекала в тоске и воспоминаниях. Ида пожелала, чтобы о ее похоронах никого не извещали, а на могильной плите выбили всего две буквы – I R. Она ушла, не прощаясь…

Глория молча сидела в кресле, разглядывая портреты на стенах. Она узнала только Шарко, Юнга и Достоевского.

– Я должен быть вам благодарен, – выдавил Оленин, разливая кофе по маленьким чашечкам. – Если бы не вы…

Сима взяла отпуск на две недели, и он вынужден был обходиться без ее помощи.

– В худшем случае сидеть бы вам в тюрьме, – сказал за него Лавров. – А в лучшем вы бы просто лишились практики. На вашу репутацию легло бы несмываемое пятно.

– Я понимаю…

– Чем вы так насолили Карташину?

– Затрудняюсь ответить…

С этими словами Оленин достал из несгораемого шкафа папку с подшитой историей болезни своего заклятого врага.

– Карташин обратился ко мне… минуточку… ага, вот! Больше двух лет назад. С тех пор он совершенно не изменился. Я сразу узнал его. Он назвался Визирем…

– Вас это не удивило?

– Большинство пациентов предпочитают анонимность. Они берут себе вымышленные имена. Все зависит от фантазии. Итак… Визирь жаловался на невыносимую скуку… и постоянный зуд внутри. Его-де одолевал бес. Имеется в виду не физическое проявление, а чисто нервное. Этот «бес» вынуждал его искать приключений. Причем злых приключений. Пациент постоянно боролся с желанием причинить кому-нибудь вред… Я выслушал его и, честно говоря, не нашел недуг серьезным. В поведении пациента сквозило лукавство. Он как будто проверял меня: «Ну-ка, покажи, на что ты способен!»

– Вы помогли ему справиться с этим состоянием?

– Я пытался… но Визирь неожиданно отказался от сеансов. Сказал, что слишком дорого платит за пустую говорильню. Он остался недоволен моими методами лечения. Собственно, я не лечу… я помогаю человеку найти причину его проблемы. Лекарства способны облегчить симптомы, но против источника душевных страданий они бессильны.

– Карташин нашел причину?

– У него не хватило терпения… или денег пожалел.

Оленин пробегал глазами по строчкам в истории болезни, освежая в памяти давние события.

– Да, вот… на последнем сеансе пациент заявил, что все про меня знает… и что я еще пожалею…

– О чем пожалеете? – спросила Глория.

Доктор пожал плечами:

– Я не придал тогда этому значения…

– А зря!

– Вероятно, он имел в виду месть, – вставил Лавров. – Вы ведь не помогли ему, а деньги взяли. Он раскопал вашу подноготную и сочинил дьявольскую историю, вложив ее в уста Шехерезады.

– Безумие порой граничит с гениальностью… – пробормотал доктор. – Сумасшедший становится провидцем… и угадывает сокровенное.

– Вы сами виноваты, Оленин. Не сумели подобрать к пациенту ключик.

– Я делал свою работу. Человек – сложная конструкция, в которой сразу не разберешься. Тем более, когда речь идет о психике. Не к каждому ларчику существует ключик. Демонов запечатывают Сулеймановой печатью. Я не мастер ее взламывать.

Глория бросила на него удивленный взгляд.

– Вы опять не договариваете, Юрий Павлович, – сказала она. – Зачем Карташин велел передать вам диск с «Танцем семи вуалей»?

– Знаете, у каждого есть свой скелет в шкафу. Позвольте мне…

– Я требую, чтобы вы открыли шкаф! – недослушал Лавров. – Мы хотим взглянуть на скелет. Разве мы не заслужили?

Оленин отложил в сторону папку, встал и начал прохаживаться по кабинету. Он вспотел, вытер мокрые ладони бумажной салфеткой.

– Это связано с Саломеей? – спросила Глория.

Доктор вздрогнул, как будто его ударили.

– Я не могу исцелить себя от безответной любви к Иде… Иногда мне кажется, что если бы ее не было, я смог бы стать счастливым, жить обычной жизнью, как все. Она выпила мою кровь по капле, а в вены впрыснула яд, отравляющий душу… Я бы хотел убить ее! Но она уже мертва… Сила наваждения так велика, что Карташин с его пособницей чуть не заставили меня поверить… поверить… В общем, я подозревал в убийстве ассистенток…

– Себя?

Оленин кивнул с видом обреченного.

– На меня нашло затмение… вероятно, очень давно… Я все еще во власти Иды! Знаете, что я понял? Любовь нельзя препарировать… вскрыть и разложить по полочкам. Для нее не существует законов. Она ослепляет… и убивает. Человеческая сексуальность имеет двойственную природу, и с этим ничего не поделаешь. Людей возбуждает насилие. Иначе откуда берется сексуальный садизм? – Он помолчал, тяжело дыша. – С одной стороны, это не связано с любовью; с другой – неотделимо от любви. Не понимаю, как Карташину удалось догадаться… Он почти достиг своей цели. Осталось чуть-чуть, и я бы взял на себя чужую вину… Я запер своего демона в клетке, но тот мог умудриться сбежать…

Лавров уставился на психоаналитика с нескрываемой растерянностью. Что за чертовщина? Уже второй участник драмы готов сознаться в том, чего не совершал. Воистину этот Визирь служит влиятельному господину. Не самому ли Люциферу?

– Какого демона вы имеете в виду?

– Он гнездится в каждом из нас, – мрачно произнес доктор. – Его орудием может стать не только плотская страсть, но и несравненная красота… и великая гениальность. Темная муза не так уж редко посещает мэтров искусства. Возможно, поэтому они увековечили Саломею, дочь разврата…

Лаврову было лень вступать в спор, и он промолчал. Да и что, в сущности, он мог возразить?

– Юрий Павлович, вы заметили, что Карташин – левша? – спросила Глория.

Брови доктора изумленно поползли вверх, рот приоткрылся.

– Левша? – в ужасе повторил он. – Левша… Так это же… Самойлович! – вырвалось у него. – Не может быть… Нет, я не заметил… для меня это новость…

На его лбу выступила испарина, руки дрожали.

– Кто, простите? Самойлович? – не понял Лавров. – Это еще что за перец?

– Не обращайте внимания… я ляпнул, не подумав… обмолвился…

Глория молчала, погруженная в свои мысли. Суть происходящего была ей ясна, в отличие от начальника охраны. Но объяснять все Лаврову не имело смысла.

– Вернемся к танцу, – обратилась она к Оленину.

– Мне дали понять… что я разоблачен… что все покровы упали…

– И что на кону – ваша голова?

Лавров переводил взгляд с Глории на доктора и обратно. Он не мог взять в толк, о чем они говорят. О «Танце семи вуалей»? Или о какой-то тайне, известной только им двоим.

«Айгюль должна была принести своему любовнику голову эскулапа, – подумал начальник охраны. – Карташин просчитался, забыл, что Халилова – не Саломея. У нее не хватило духу!»

– Вы вспомнили все, что он говорил вам, будучи пациентом?

– Большую часть я записал…

– Карташин мог угрожать, выражать недовольство уже после того, как вы окончили сеанс и перестали записывать.

– Теперь я сомневаюсь, приходил он за помощью… или с другой целью… – смешался Оленин.

– Вы знали, что Карташин встречается с Симой Петровской?

– Бог мой! Нет! Я ни разу его не видел с тех пор, как мы расстались. Я вообще забыл о нем. У меня столько пациентов, что я не в состоянии всех помнить.

– Текучка, – обронил Лавров.

– А? Да… вы правы…

– Очевидно, он следил за вашими ассистентками. Выбирал удобный момент и убивал.

– Тем же способом, что и горничных… – машинально подтвердила Глория.

Доктор воздел руки к потолку и воскликнул:

– Разве не дикость – воспоминания о прошлом, которого не было? Просто не могло быть!

«Карташин не догадывался, где работает Сима, – подумала Глория. – А когда узнал, обрадовался или огорчился? Скорее, его охватило смешанное чувство…»

– Он не говорил ни о какой вещи? – обратилась она к Оленину.

Узнав о том, что Карташин – левша, доктор начал терять нить разговора. Он сосредоточился на своих внутренних ощущениях и слушал рассеянно.

– Левша… – невольно прошептал он. – Дикость!.. Простите… что вы сказали? Вещь? Поразительно…

Оленин не мог понять, откуда у Глории берутся эти точные, невозможные вопросы.

– Карташин был страшно зол на меня и потребовал вернуть кисет… – признался он. – Я не брал у него никакого кисета, поэтому…

– Вы ему отказали?

– Я решил, что он заговаривается. Гнев провоцирует обострение болезни, и человек перестает быть адекватным. Я даже не удивился.

– Вы в самом деле не брали у него кисета?

– Какой кисет? О чем вы? Кто сейчас держит табак в мешочках?

– Тот, кто курит трубку, – заявил Лавров.

Он подошел к шкафу и многозначительно постучал по стеклу, за которым красовался десяток старинных трубок.

– Я не курю, – поморщился Оленин. – Эти трубки достались мне по чистой случайности. В наследство от родственника из Франции. Мне переслал их по почте адвокат покойного.

– Вот как? У вас родня во Франции? Уж не по линии ли графа Оленина?

– Ну, допустим… – неохотно признался доктор. – И что с того? Честно говоря, я пытался найти его потомков, но тщетно. Старик умер бездетным и практически нищим. Эти трубки нельзя назвать ценностью. Адвокат написал в письме, что долго не мог определиться, кому их передать, пока не прочитал в газете заметку о конференции психологов и не наткнулся на мою фамилию. Не знаю, почему он решил переслать трубки именно мне…

– Но факт остается фактом! – воскликнул Лавров.

– Вы были на конференции в Париже? – заинтересовалась Глория.

– И в Мюнхене, и в Осло…

– Вы темните, Юрий Павлович. Может, вместе с трубками вам переслали и кисет?

Доктора бросило в жар, на лице выступили красные пятна.

– В чем вы пытаетесь меня уличить? Во лжи? Посылку с трубками я получил не от Карташина…

– …следовательно, тот не имел никаких прав на кисет! – подхватила Глория.

– Я вообще не понял, какой кисет он имел в виду. И почти сразу забыл и его самого, и его странное требование. От пациентов еще не такое услышишь.

– Где же кисет? Вы покажете его, наконец?

Оленин почувствовал, что не может противиться ее настойчивости. Ему пришлось достать из несгораемого шкафа железную коробку, вынуть оттуда потертый мешочек малинового бархата и показать гостям. На бархате золотыми нитками были вышиты две буквы – I R.

– Ида Рубинштейн… – восхищенно прошептала Глория, рассматривая мешочек.

– Здесь не табак, смею заметить, – подал голос Оленин. – Следовательно, это не кисет.

Мешочек источал слабый запах амбры и мускуса, который кружил голову. Глория потянула за шнурок и заглянула внутрь. В малиновом сумраке блеснула золотая лилия…

– Застежка Саломеи! – выдохнула она.

– Этого не может быть, – возразил доктор.

– Скорее вы согласились бы расстаться с жизнью, чем с этой вещицей…

– Она принадлежала Иде, – против воли вырвалось у Оленина. – Само золото стоит безделицу.

Тень Саломеи промелькнула и растаяла в солнечной дымке кабинета, оставив после себя то ли отзвук легких шагов, то ли звон золотых монист…

Заключение

Дедушка Симы Петровской лично посетил Черный Лог и вручил Глории чек на большую сумму.

– Позвольте выразить вам благодарность, – сказал пожилой господин. – Когда-то Агафон спас меня… а теперь вы спасли мою внучку. В то утро я проснулся от дурного предчувствия и решил познакомиться наконец с доктором Олениным. Почему я не приехал на полчаса раньше?! Когда я увидел в приемной лежащую на полу Симу, у меня сердце оборвалось. К счастью, она серьезно не пострадала – больше испугалась.

– Вы все-таки познакомились с Олениным?

– Разумеется. Я привык выполнять намеченное.

– Что вы о нем скажете?

– Доктор не вызывает у меня доверия, однако я не в праве вмешиваться в личную жизнь Симы. Пожалуй, я был слишком суров с ней и с ее матерью. Судьба хотела наказать меня, но вы отвели ее карающую руку…

– Я не состязаюсь с судьбой, – улыбнулась Глория. – У вас с ней свои счеты. Видимо, вы вовремя раскаялись.

– Пусть так… все равно я вам благодарен. Надеюсь, этот негодяй получит по заслугам.

Он имел в виду Карташина.

Лавров не разделял его оптимизма. Адвокаты убийцы пообещали доказать, что их подопечный психически болен и его нужно лечить, а не судить.

Карташин с момента задержания рта не раскрыл. Никто не смог добиться от него ни слова. Следователь ждал психиатрической экспертизы.

Таисия Халилова уволилась из стриптиз-клуба «Сераль» и собиралась в Индию. В ее жилах текла южная кровь, которая влекла на берег океана, в страну, где всегда тепло. Халилова не просила свидания с Карташиным и словно забыла о нем.

Лаврову, несмотря на окончание расследования, не давали покоя мысли о Павлинове. Он не поленился и сам отправился в Царицыно. Изучил схему усадьбы, долго бродил в поисках Моста Троллей. Не обнаружив ничего похожего, он обратился за помощью к работнику парка. Тот его разочаровал. Оказывается, в Царицыне всего пять мостов – все они указаны на схеме и носят другие названия.

– Ни о каком Мосте Троллей я не слышала, – заявила и сотрудница экскурсионного бюро. – Кто вам это сказал?

И поскольку Лавров мялся, придумывая, что бы ответить, она продолжила:

– Вообще о Царицыне чего только не услышишь! И про масонов, которые здесь клад спрятали и оставили специальную систему знаков, и про призраков, и про черных монахов…

– Значит, призраки здесь встречаются? – с глупой улыбкой спросил начальник охраны.

– Встречаются, встречаются! – рассмеялась дама. – Особенно в полнолуние. Приходите ночью в парк, не пожалеете!

Лавров сделал еще пару кругов по усадьбе и лесными дорожками вышел к метро «Орехово». Каково же было его удивление, когда он заметил припаркованный между других машин… «Ниссан-Армаду» Павлинова – вернее, угнанный им внедорожник. Номера были те же, и Лавров позвонил приятелю из ГИБДД.

– Где, говоришь, тачка стоит? – не поверил тот. – У метро?

Выходит, Павлинов говорил правду: он взял машину во временное пользование, а потом оставил. И не где-нибудь, а поблизости от Царицынского парка…

В глубокой задумчивости Лавров сел в свой «Опель» и покатил на работу. Там его ждала еще одна новость.

– Привет, Рома… – на ходу бросил ему Колбин, с которым они столкнулись в коридоре компании.

Он не набросился на начальника охраны с упреками, не спросил, где тот пропадает в рабочее время, не засыпал его бестолковыми поручениями. Просто прошел мимо с блуждающей на устах улыбкой, благоухая туалетной водой «Живанши».

Лавров с недоумением посмотрел ему вслед. Новый светлый костюм… нарядная рубашка… что это с ним?

Колбин скрылся в своем кабинете, Лавров поспешил за ним. Вошел без стука. Хозяин кабинета стоял у зеркала, поправляя галстук. Он обернулся к подчиненному со снисходительным выражением лица вместо обычного в таких случаях раздражения.

– Потом, Рома… сейчас я занят. Тороплюсь. Еду в Черный Лог!

– Куда?

На подоконнике стоял букет белых роз… При взгляде на них Лавров обо всем догадался.

– Решил сделать Глории Артуровне официальное предложение, – гордо заявил Колбин, понимая, что скрыть визит к вдове от вездесущего начальника охраны не удастся. Пусть лучше от него узнает, чем от самой Глории. – Как думаешь? Примет?

Лавров потерял дар речи… а когда к нему вернулась способность говорить, Колбина в кабинете уже не было. За ним лишь тянулся шлейф парфюмерно-розовых запахов. С улицы через распахнутое окно доносились его команды водителю:

– Кончай курить! Поехали! Осторожнее, цветы…

Лавров, не чуя под собой ног, кинулся во двор, но успел увидеть лишь хвост служебного джипа.

– Черт… Вот черт!

В полном замешательстве он вернулся в офис. Мысли рассыпались, из рук все валилось. Он отвечал невпопад, глаза застилала пелена. Вдруг Глория согласится выйти за Колбина? Правда, она всегда отрицала такую возможность. Но можно ли ей верить? Каждая женщина – Шехерезада. Она рассказывает мужчине сказки, чтобы усыпить в нем зверя. Усыпить… и погубить.

Запершись у себя, Лавров включил телевизор. Хотелось отвлечься от назойливого желания мчаться в Черный Лог, опередить Колбина… умолять Глорию… о чем?

– Она уже замужем! – сквозь зубы процедил он. – За карликом!..

Корреспондент криминальных новостей, стоя под мелким весенним дождем, сообщал зрителям об очередной сенсации:

– Сегодня… около полудня… при выходе из здания судебно-медицинской экспертизы выстрелом в голову был убит Олег Карташин, подозреваемый в убийстве двух девушек… По предварительной версии, стрелял снайпер…

Начальник охраны, забыв о Колбине, уставился на экран. Капли дождя попадали на объектив камеры. Оператор показал уже размытое пятно крови на асфальте и носилки с телом погибшего, накрытые простыней.

«Кто же это постарался? – терялся в догадках Лавров. – Мохов?.. Оленин?.. Дед Симы Петровской?..»

Однозначного ответа не было. Любой мог нанять киллера и поставить точку в этой невероятной истории…

Впрочем, Визирю опять не удалось довести дело до конца. Остановит ли его пуля из снайперской винтовки?..

Лавров вдруг совершенно, казалось бы, некстати вспомнил сон, рассказанный Глорией: пригожий юноша стоит между обнаженной красавицей и скромной барышней в закрытом платье, а сверху над ними – парит Архангел.

– Так это же вечная проблема выбора! – пробормотал он. – Между страстями и мудростью…

А что тогда есть любовь?..

Отрывок из следующего романа

«В храме Солнца деревья золотые»

Серия «Золото»

Памир

В горах потеплело. И Вересов решил осуществить со своей группой первый штурм невысокой вершины. Период акклиматизации прошел нормально, и новички рвались в бой.

– Мы что, загорать сюда приехали? – ворчали они, подставляя лица яркому весеннему солнцу.

– Спешка хороша при ловле блох, – серьезно объяснял Илья. – А горы спешки не любят. С ними нельзя шутить. Тем более, если не знаешь их. Горы требуют к себе уважения. Каждый скалолаз должен воспитать в себе предельную собранность, осторожность, техническую грамотность и полное соблюдение мер безопасности. Особенно на больших высотах и в сложных погодных условиях.

Молодые ребята слушали, но в глубине души не соглашались.

– Мы и так здесь две недели просидели без толку, – возмущался Кострома. – Илья Григорьевич сам все гребни облазил, а нас не пускает.

– Правильно делает, – возразил Потапенко. – Без предварительной разведки маршрута в горы лезть нельзя.

– Зачем рюкзаки так набивать? – вторил Костроме Гоша Марков.

Потапенко посмотрел на него, как на несмышленого младенца.

– И тебе что-то не нравится? – возмутился он. – Илья, в отличие от вас, сосунков, знает, чем грозит остаться на высоте без необходимого запаса продуктов. А вдруг непогода? Он же о вас беспокоится, дурья твоя башка!

– Что за базар? – осведомился Аксельрод, который закончил проверять снаряжение и укладывать палатки.

– Да вот, молодежь бунтует, – усмехнулся Толик. – Рюкзаки, видите ли, слишком тяжелые.

– Так зачем они сюда пришли? Надо было дома сидеть, у мамочки под юбкой.

Гоша с Костромой обиженно замолчали.

– Вы губы-то не дуйте, – не унимался Аксельрод. – Илья вас хочет доставить домой живыми и здоровыми. Вы просто гор по-настоящему не нюхали! Я год назад видел австрийцев на Тянь-Шане. Они тоже решили, что отправляются на приятную прогулку. На восхождение вышли без рации, без разведки, без продуктов. А при спуске с вершины случилось то, что и должно было случиться при таком отношении к делу. Шли, кто как хотел, без страховки, растянувшись по всему гребню. Один умник отстал, плелся вдалеке от группы, пока под ним карниз не обрушился. Потом пришлось всем этого идиота искать…

– Нашли?

– Черта с два! Мы поднялись к ним, доставили продукты, осмотрели все – нигде ни следа. Ледовый склон, с которого австриец свалился, был таким крутым, что задержаться на нем практически невозможно. Так и погиб мужик. Остальные заблудились, до наступления темноты не смогли выйти к палаткам. Ночевали в снегу, отморозили себе ноги, руки… В общем, было с ними мороки! Если бы на них не наткнулись москвичи, неизвестно, чем кончилось бы.

– Ладно, хватит тебе ребят стращать, – улыбнулся Потапенко. – Погода прекрасная. Правда, в горах она может за пару минут измениться, но будем надеяться, что нам повезет. Пошли.

Он махнул рукой в сторону, куда удалялся Вересов, и размеренно зашагал за ним. Молодые резво пустились вслед, поправляя на ходу тяжелые рюкзаки. Замыкал шествие опытный Аксельрод.

Несмотря на яркое солнце, по мере подъема вверх, в горах становилось все холоднее и холоднее. Илья предложил надеть защитные очки.

– Глаза болеть будут, – предупредил он. – Много снега, много солнца… Знаете, откуда у этих гор название Памир? От иранского слова Па-и-Михр, что в переводе означает «подножье Митра».

– Что такое Митр? – спросил Кострома, послушно надевая очки.

– Бог Солнца по-ирански.

– А-а…

На этот раз спорить никто не осмелился. Солнце слепило немилосердно, и в очках идти стало значительно легче.

Спустя два часа группа остановилась на небольшой, покрытой снегом поляне.

– Ну вот, отдохните немного, – сказал Потапенко. – Отсюда и начнем восхождение. Правильно я понял, Илья?

Вересов поднял голову, окидывая взглядом простирающийся под солнцем ледник. Тот оказался каким-то ступенчатым и больше походил на ледопад.

– Правильно, – кивнул он. – На льду и на скалах нужно чувствовать себя одинаково уверенно. Так что это местечко нам как раз подходит. Я его еще три дня назад присмотрел. А повыше, ребятки, там есть скальная стеночка, градусов шестьдесят.

– Ого! – отозвался Аксельрод. – Не круто для начала?

– А у нас здесь крутые скалолазы, – пошутил Потапенко, подмигнув молодым. – Думаю, в самый раз будет. Они разбили на поляне палатки, переложили в них часть продуктов, чтобы легче было идти.

– Я пойду в голове цепочки, – сказал Илья.

Подъем на ледник оказался труднее, чем он предполагал. Глубокие трещины, ледяные глыбы и прочие причудливые нагромождения льда то и дело преграждали путь. Первым двигался Вересов. Он шел на кошках медленно, осторожно, но бесстрашно.

За ледопадом, который группа одолела без происшествий, начиналась крутая скальная стена с участками натечного льда. На подходы к ней ушел почти целый день. Под этой стеной команде Вересова пришлось заночевать. К вечеру поднялся сильный порывистый ветер. Палатку установили с трудом. Разожгли примус, вскипятили чай, немного согрелись.

– Всем вместе спать теплее будет, – заверил ребят Потапенко.

Ночью ветер дважды срывал палатку, завывал, как стая диких волков. Под утро ненастье чуть улеглось, стихло. Кострома и Гоша спали, как младенцы. Потапенко ворочался, кряхтел. Илья никак не мог уснуть. Он высунулся из спального мешка, шепотом окликнул Аксельрода.

– Саня… ты спишь?

– Как же! Уснешь тут… – глухо отозвался тот. – Тревожно мне, Илюха.

– И мне тревожно…

Страшный грохот заглушил последние слова Вересова. Откуда-то сверху посыпались камни. Сбивая друг друга и ударяясь о скальные выступы, они меняли направление полета, высекая искры…

– Землетрясение! – догадался Илья. – Никому не двигаться. Отсюда бежать некуда…

К счастью, все обошлось. Защищенная каменным карнизом палатка послужила хорошим убежищем. Камнепад прекратился, но альпинистам уже было не до сна. Едва рассвело, принялись за очистку лагеря от камней.

Аксельрод и Потапенко пытались разгрести осыпавшийся на рюкзаки снег, как вдруг…

– Что это? – дрогнувшим голосом спросил Толик, наклоняясь ниже.

Из снега показалась скрюченная человеческая рука.

– Наши где? – не своим голосом гаркнул Аксельрод, оглядываясь по сторонам.

К ним тут же подбежали Илья, Гоша и Кострома, с ужасом уставились на торчащую из снега руку.

– Ф-фу ты… – с облегчением вздохнул Саша. – Слава богу, все здесь! Я уж подумал…

Общими усилиями тело откопали быстро. Незнакомый бородатый мужчина в красном пуховике был мертв. По-видимому, давно. Его лицо перекосила жуткая гримаса.

– Наверное, сорвался с гребня и замерз, – предположил Вересов. – Найти не смогли. Теперь гору тряхнуло, вот труп и снесло вместе с камнями и снегом.

– Это все ты! – взорвался Потапенко, глядя на Аксельрода. – Нечего было болтать про австрийцев! Дурные разговоры перед восхождением – плохая примета!

– Ты прав, – согласился Саня, качая головой. – Какого черта мне надо было вспоминать этих австрийцей?

– Вот-вот… и черта поминай поменьше, – остыл Толик. – И вообще, у нас труп, ребята. Может, вернемся?

– Труп еще хуже, чем дурные разговоры, – подтвердил Илья. – Но мы уже поднялись на ледник… Человек умер давным-давно, а к нам свалился из-за землетрясения. Стоит ли возвращаться?

– Как с ним быть?

– Давайте оттащим его подальше от палатки, завернем и оставим. После спуска со стены сообщим о трупе в базовый лагерь. Мы не сможем сами транспортировать его вниз.

Так и сделали. Гоша с Костромой примолкли, все их недовольство и кураж как рукой сняло. Труп произвел на них удручающее впечатление. Надо сказать, и опытных альпинистов мертвец вывел из равновесия. Все понимали, что это происшествие не сулит ничего хорошего.

Однако Вересов решил продолжать подъем.

Вверх по стене двигались медленно и осторожно, тщательно страхуя друг друга. Каждый метр преодолевали с трудом. К обеду погода испортилась. Небо потемнело, сверху сыпалась ледяная крупа, барабанила по капюшонам штормовых курток.

На крохотной скальной площадке пришлось остановиться на отдых. Вскипятили чай, поели. С новыми силами двинулись вверх, прошли стену благополучно. Спуск, на удивление, начался легко. Даже погода смилостивилась над ними. Все расслабились, и тут, когда в разрыве облаков уже проглянула небесная синева… отроги хребта вновь затряслись. Высекая искры, полетели камни. Много. У Аксельрода снесло каску с головы. Запоздай он на секунду, не прижмись к скале, был бы еще один труп…

Благополучно добравшись до палатки, альпинисты сами себе не верили. В лагере их ждал еще один сюрприз. Тело неизвестного скалолаза… исчезло.

– Куда он мог деться? – недоумевал Потапенко.

Они обошли маленькую площадку у подножья стены. Мертвеца нигде не было.

– Может у нас это… горная болезнь разыгралась? – смешно хлопая глазами, предположил Кострома. – Галюники мерещатся?

– У всех? – возмутился Аксельрод. – Не знаю, как вы, а я в своем уме! Труп был. Он лежал вот здесь.

– Что же он, убежал, по-твоему?

Вересов внимательно исследовал снег на краю площадки, где они оставили тело погибшего альпиниста.

– Наверное, во время второго землетрясения его снесло вниз. Теперь не найдешь.

– В базовый лагерь сообщать будем? – настраивая рацию, спросил Потапенко.

– О чем?

– О трупе.

– Интересно получается! Где этот труп-то? – развел руками Саня. – Что мы скажем? Был труп, и нет трупа? Хочешь, чтобы нас посчитали чокнутыми?

– Вдруг его правда не было? – выдавил кривую улыбку Гоша. – А, ребята? Вдруг, нам показалось?

– Ладно, – махнул рукой Вересов. – Нет трупа, не о чем и сообщать. Потом решим, как быть.

– Ребята! – воскликнул Потапенко. – База сообщает, было землетрясение, пять баллов.

– Это нам и без них известно. Передай, что у нас все в порядке, – велел Илья. – И давайте спать.

Они поужинали, застегнули палатку и забрались в спальники. Над Памиром стояла холодная, тревожная ночь…

Примечания

1

Каббала – тайное средневековое мистическое учение.

2

Подробнее читайте об этом в романе Н. Солнцевой «Копи царицы Савской».

3

Пери – в иранской мифологии падший ангел, временно изгнанный из рая, приставленный охранять людей от демонов. Принимал образ крылатой женщины. Второе значение – женщина чарующей красоты.

4

Серов В. А. (1865–1911) – российский живописец и график. Последние его работы, особенно портрет известной актрисы и танцовщицы Иды Рубинштейн, вызывали резкую критику и даже травлю художника.

5

Подробнее читайте об этом в романе Н. Солнцевой «Копи царицы Савской».

6

Танатос – древнегреческий бог, олицетворение смерти. Сын Ночи и брат-близнец бога сна Гипноса.

7

Темпера – минеральные краски, тертые на яичном желтке, жидком клее, меде и иных эмульсиях. Употреблялись в живописи до масляных красок, в новейшее время вновь вошли в употребление в несколько измененном составе.

8

Тетрарх – правитель тетрархии: в Древнем Риме так называлась провинция, разделенная на четыре военно-административных округа.

9

Анорексия – нервное заболевание, характеризующееся отказом от пищи, потерей веса и чрезмерным страхом полноты.

10

Тролль – в скандинавской мифологии сверхъестественное существо: карлик, великан, волшебник, ведьма. Надо на пригорок шагать, в сосняк. Там соединяет, и то не всегда. Только раскисло все… в резиновых сапогах и то не пройдешь.

11

Под Мукденом была разгромлена русская армия во время Русско-японской войны 1904–1905 гг.

12

Астарта – финикийская богиня плодородия и чувственной любви.

13

Сераль – в странах Востока дворец.

14

Бакст Лев Самуилович (1866–1924) – российский живописец, график, театральный художник. Декоратор Русских сезонов.

15

Эбеновый – от греч. ebenos – черное дерево.

16

Выезд – здесь в значении «лошади с экипажем и упряжкой».

Content

Наталья Солнцева
Танец семи вуалей

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Заключение

Отрывок из следующего романа «В храме Солнца деревья золотые» Серия «Золото»

Примечания