Борис Щербаков

В/ч № 44708: Миссия Йемен

Начало

«Ночной переход заканчивался, таяли силы, но воины, привыкшие и не к таким лишениям и невзгодам, упрямо двигались навстречу розовеющей кромке горизонта. Через четыре-пять часов после полуночи влажное жаркое марево нового дня начинало обволакивать тело. Одежда становилась волглой и тяжелой, земное притяжение уже казалось непреодолимым, обещало сон забытья в ожидании иссушающего плоть и душу солнца.

«Становись!», — раздался по колонне крик центуриона, и легионеры, сбросив, тяжелую поклажу, стали располагаться на дневной отдых. Ни человеку, ни носильщику, ни верблюду не могло прийти в голову двигаться далее после восхода. Жизнь в пустыне замирала до следующей ночи.

В неглубокой лощине, между низкими песчаными холмами, покрытыми скудной растительностью (колючками и желтой травой, не видевшей влаги долгие месяцы), то там, то здесь вспыхнули костры, запахло дымом и кукурузной похлебкой — завтрак и ужин одновременно для утомленных ночным переходом людей.

Вдруг, из-за дальних холмов показалось облако пыли — это во всю прыть возвращался передовой развед. отряд, посланный еще вчера для определения дороги. Трое конных всадников остановились у палатки центуриона, спешились, и старший конник поспешил на доклад в шатер.

— Сколь долог еще путь до Великого Моря? — спросил центурион.

— Господин, мы не видели Моря, но взору нашему в трех днях пути отсюда.

Открылась гряда величественных гор, покрытых зеленью и сулящих многие источники вод, — отвечал старший. — Поистине, счастливое окончание аравийского похода!

Пусть же будет эта благословенная страна носить имя ARABIA FELIX, — воскликнул обрадованный удивительной вестью центурион…».

Если бы мой рассказ был художественным произведением, романом, скажем, или повестью, то, вполне вероятно, так бы он и начался. Но мой рассказ — повествование явно не художественное, хотя и не лишенное эмоциональных оценок.

История с географией

Итак, Arabia Felix или Счастливая Аравия — это древнеримское название Йемена, небольшой горной страны, как бы замыкающей, если смотреть на карте, нижний левый угол массивного Аравийского полуострова. Счастливой она была названа, наверное, потому, что после многомесячного похода римских легионов по пустыням Аравии наконец-то дала возможность насладиться и горной прохладой, и тенью деревьев, и чистой водой горных ручьев.

Пожив несколько лет в арабских странах и поняв, что такое пустыня, я с большой уверенностью могу сказать, что я бы, наверное, не дошел, да и не пошел бы. Опасно как-то идти в неведомое. А в те стародавние времена толком и не было известно, есть ли что-то там, за знойными пустынями Аравии.

Ранние финикийские карты давали очень приблизительную картину региона нынешнего Красного моря, а сухопутных и вовсе не было. Кому взбредет в голову пехом идти по пятидесятиградусной жаре без особой перспективы выжить, да и зачем?

Мне до сих пор непонятно, на кой ляд выдвинулись в этом направлении славные римские легионы? Уж не завоевывать же безжизненную пустыню и не искать мифическую птицу Рух, по преданиям обитавшую в этих горах. Отрывочные сведения о царице Савской и могущественном государстве Шеба? Возможно. Хотя ко времени похода легионеров и эта история должна была покрыться исторической пылью, рассыпаться желтой глиной, как некогда фантастическая в инженерном отношении плотина Мариб, дававшая воду Царице и ее подданным. Это все было много раньше. А легионы вышли, если мне не изменяет память, где-то в начале первого тысячелетия, простите за возможную неточность… Но, тем не менее, они пересекли весь полуостров, и на карте мира появилось это чудесное название — ARABIA FELIX..

Современное арабское название страны означает всего лишь «располагающийся справа». «Йамин» это и есть правый. И действительно, если смотреть на восток, стоя где-нибудь в районе нынешней Мекки, а именно здесь есть «нулевой километр» всей арабской географии, то территория «арабии феликс» находится аккурат справа. А Сирии — слева, потому она и «Шималь», «шамм», то есть «левая» и одновременно северная, что географически абсолютно верно.

Знал ли я, простой советский студент МГИМО на пороге выпуска в 1977 года, про беспримерный поход римских легионов? Знал ли я про Счастливую Аравию хоть что-то? Про Йемен вообще? Надо признать, положа руку и на Коран, и на Библию, и на томик Большой Советской Энциклопедии, что про само существование этой чудесной страны я знал очень мало. Знал, конечно, что, дескать, есть такой Йемен, даже два на тот период политического времени, Южный и Северный. Но даже точное местоположение оного на карте мне, как когда-то римским легионерам, было неизвестно до памятного распределения летом 1977 г.

Выбор

Мои нынешние иностранные коллеги удивляются, услышав историю назначения мне арабского языка. В их американских головах не укладывается, что определение профессии может быть лотереей, а ведь так оно и было! После поступления на первый курс в сентябре 1972 г. на первом же общем собрании, еще в здании бывшей Катковской гимназии, что на Крымском Валу, нам просто «раздали» языки! Выглядело это очень по-военному, лапидарно. Выкрикивали фамилию и называли язык, который предстоит изучать, вот так просто:

— Щербаков!

— Я!

— Арабский!

— Понял (сажусь).

Надо сказать, никаких эмоций это у меня тогда не вызвало. Ну, арабский, так арабский, чего тут.

Помогла мне, конечно, Семидневная война 1967 г. Если бы Израиль не расправился так лихо со всеми армиями союзных Объединенных Арабских Государств, и если бы развивающееся военно-техническое сотрудничество этих государств с Советским Союзом, как ответ на позор 1967 г., не потребовало бы такого количества арабистов всех мастей и специальностей, то не быть бы мне арабистом.

Учил бы китайский, тем более что после острова Даманского отношения с китайцами скатились до нижней точки… А так, арабский — это в те времена был, так сказать, мейнстрим многих языковых вузов.

В него-то я и попал. Ни на английский, который я учил всю сознательную жизнь, ни на какой другой европейский язык, претендовать я не мог. Мешали социальное происхождение и биография отца с пленом и освобождением союзниками. А родственников во внешнеторговой или дипломатической сфере, в партийных или иных властных структурах у меня не было.

Распределение, которого могло не быть

Предварительно я знал, что меня планируют направить в группу советских военных специалистов в одной из арабских стран, что на Родине служить не придется, что вообще-то изначально и не планировалось.

В самом начале 5 курса, когда зашла речь о распределении после института, одним из наиболее возможных и предпочтительных вариантов была командировка за границу. Но по гражданской линии Министерства внешней торговли или Госкомитета по внешнеэкономическим связям такой перспективы не предвиделось. Не было у меня необходимых связей, блата, по-русски говоря.

Устройство же на работу в Москве в одно из внешнеторговых объединений не сулило ничего, кроме зарплаты в 150 рублей. Мне же уже тогда хотелось малость побольше. Так что предложение нашего преподавателя по арабскому военному переводу, Александра Викторовича Коровкина, послужить Отечеству на дальних его рубежах, то есть даже совсем за оными, было мной воспринято с энтузиазмом.

Первичная проверка где-то в недрах всесильного Ведомства показала, что меня допустить к конкурсу можно, и процесс оформления начался еще до Нового года. У меня было основание полагать, что Инстанция воспрепятствует моему отъезду, ибо за два года до этого на практику в Египет меня не выпустили. Знающие люди, а помогал мне проверить причину аж проректор МГИМО, рассказали под страшным секретом, что никакой возможности меня в капстрану отправить нет. Ибо запятнан я своей биографией. Вернее, не я даже, а батя мой, Щербаков Иван Васильевич, которому довелось быть освобожденным из четырехлетнего немецкого плена непосредственно в Германии аж американскими войсками, что не могло быть с восторгом воспринято органами.

Конечно, по большому счету не виноват он не был ни в чем. Ни в том, что в полон басурманский попал (его «сдали» наши отступающие войска на больничной койке, он был ранен в Таллине), ни в том, что американцы первыми добрались до лагеря в Южной Германии, где он «прохлаждался» в конце войны…

Но система молола людей безжалостно и на такие мелочи внимания не обращала. Ему еще повезло, что добрая душа, полковник Сальцын Иван Петрович, оставил его служить после войны своим поваром и так спас от неминуемого Гулага. Были у него, конечно, и допросы в СМЕРШе, и карцер, и угроза расстрела — на понт брали, но каким-то чудом вылез. Случаем, но вылез и продолжил службу. Потом трудности прописки в Москве, устройство на работу, но это уже потом.

И вот с такой родословной через 30 с лишним лет после означенных событий я рвусь за границу! Подозрительно все это. Так что на практику в Египет поехал мой одногруппник Саша Хренов.

А я не поехал, о чем долгие годы и переживал. Ибо не было совсем никаких гарантий, что смогу найти себе применение как профессионал, в той среде, в том деле, которому меня учили, то есть во внешнеэкономической деятельности. Так что предложение отправиться по военной линии сразу за границу было как нельзя кстати…

Проверка на благонадежность

Распределительная комиссия Генштаба Министерства обороны СССР, здание в районе Беговой. Мы, выпускники разных вузов, гражданские и не очень, ожидаем своей очереди перед массивной дверью, за которой решаются наши судьбы.

За этой дверью «направленцы» — так называли офицеров 10 Главного управления Генштаба, обеспечивающих кадровое наполнение групп советских военных советников за рубежом — раскладывают пасьянс из личных дел и характеристик, требующих формального утверждения на выездной комиссии МО.

На эту комиссию я шел, как на эшафот, в смысле с завязанными глазами, фигурально выражаясь. Решение могло быть любым, предсказать его было невозможно. Кто-то уезжал сразу, кто-то по каким-то неведомым причинам командировался на переподготовку в учебные лагеря на территории СССР. Подобные лагеря были в Марах, в Красноводске (Туркмения), в Перевальном (Крым) и где-то в Белоруссии. Выбор зависел от военной специализации и языка.

Надо сказать, что всего этих выездных комиссий было около 15. Я пытался недавно вспомнить все поименно, но со временем детали стали забываться. Некоторые комиссии я уже не вспомню, наверное, никогда.

Если кратко, на выезд в «капстрану», а Йемен подпадал под эту категорию, требующую особо тщательного отбора, особой идеологической стойкости кандидата, требовалось утверждение характеристики и рекомендация от следующих инстанций:

1. Первым было собеседование с руководством военной кафедры, выявление подводных камней биографии, оценка уровня подготовки, и вообще, серьезности намерений. Эту ступеньку я прошагал уверенно и быстро: отношения на кафедре были хорошие, я ходил в отличниках.

2. Второе — составление заявления и заполнение анкеты. Это заняло несколько дней: ошибки и исправления не допускались.

3. После некоторого ожидания была дана отмашка на оформление. Первым делом, следовало заручиться характеристикой — рекомендацией. Отправной точкой этого безумного процесса была первичная комсомольская организация академической группы, в которой я учился.

Вопрос был включен в повестку дня очередного, по-моему, ежемесячного обязательного собрания комсомольской организации группы. В результате, вот она — вожделенная выписка из протокола. Из выписки ясно видно, что товарищи мне доверяют, знают меня как «активного проводника советской миролюбивой внешней политики, стойкого в моральном отношении» юношу, и все в таком роде.

4. Параллельно такую же характеристику-рекомендацию, подтверждающую устойчивость и преданность делу, должна была дать первичная партийная организация группы. Тоже через процедуру утверждения на собрании. Дала.

5. На очередном заседании бюро ВЛКСМ факультета МЭО, где я учился, в повестку дня вносилось утверждение множества подобных характеристик-рекомендаций. Пришел и мой черед. Очная явка обязательна — заслушивается мое дело, и утверждается характеристика для выезда в зарубежную страну (куда, еще не ясно).

6. Партбюро факультета на очередном заседании так же меня рассматривает и, задав дежурные вопросы про международную обстановку, утверждает.

7. Очередное заседание комитета ВЛКСМ института с неизбежностью повторяет процедуру — заслушивает дело, задает ряд вопросов по успеваемости, советским мирным инициативам, решениям очередного съезда и ставит свою печать и подпись Первого. Первым, кстати, тогда был нынешний ректор МГИМО Торкунов.

8. Та же процедура повторяется на очередном заседании парткома института, хотя старшие партийные товарищи меня уж совсем не знают, вроде бы, но доверяют рекомендации своих младших коллег из комсомола.

9. Кстати, предшествует заседанию парткома слушание дела на комиссии Старых Большевиков, как ее называли, а вот официального названия я уж, признаться, и не помню. Заседали там всякие отставные коммунисты в возрасте, чаще уже не работающие, а потому имеющие много времени на расспросы за жизнь, на анализ приверженности того или иного гражданина делу Ленина и пр. Без Старых Большевиков партком никаких дел по характеристикам на выезд, или, упаси бог, на вступление в партию, не рассматривал.

10. Где-то в это время начинался детальный анализ физического состояния кандидата на выезд, что естественно, ибо кому за рубежом нужны немощные работники. Надо признать, что и в стройотряд по обмену студентами в свое время, за год до выпуска, я проходил столь же строгую медкомиссию.

Кандидат самостоятельно собирал справки из кожвендиспансера, из психдиспансера, наркодиспансера, потом уже в поликлинике проходил всех положенных врачей и в идеале получал справку о состоянии здоровья, где черным по белому было написано «годен к работе в странах с жарким и засушливым климатом», а уж где конкретно, посмотрим.

11. Выездная комиссия ЦК ВЛКСМ (уже, конечно, не Пленум) рассматривает характеристику. Заседала она в здании ЦК, что выходит торцом на Старую Площадь. По-моему, была еще очная комиссия в помещении Комитета молодежных организаций, в переулке где-то.

12. После этого характеристика, утвержденная на всех уровнях института — комитеты ВЛКСМ и КПСС в институте приравнивались к уровню райкомов, что экономило одну итерацию процесса — уходит в «Инстанцию», т. е. в ЦК КПСС, на самое Старую Площадь.

Туда уже не вызывали, если я правильно помню. Прохождение характеристики в ЦК было приравнено к прохождению души в Чистилище. Ибо из кабинетов Старой Площади, как потом стало известно, следовал запрос в КГБ, и соответственно тут ставился основной фильтр ненадежным в идеологическом плане, морально неустойчивым гражданам.

13. Где-то в начале 1977 г., по мере того, как двигалась своим чередом характеристика-рекомендация, начиналось оформление соответствующих документов по военной линии. Следовала череда вызовов в 10 Главное управление Генштаба МО СССР, что недалеко от Арбата. Там я был принят к проработке «направленцем», «сидящим» на направлении, т. е. на определенной группе стран, объединенной, как правило, языком. Естественно, мой «направленец», подполковник, «сидел» на группе арабских стран — но куда именно будет направление, оставалось неясным. Посещений «Десятки» было несколько по ходу прохождения дела.

14. Выездная Комиссия Генштаба МО СССР, в том самом здании на Беговой — финальная инстанция по военной линии.

15. Получение довольствия, обмундирования, стояние в очереди за авиабилетом, прививки — сопутствующие процедуры, но крутиться приходилось самостоятельно. Кроме направления, никто ничего не гарантировал, особенно билеты. Несколько дней заняла очередь в кассы Аэрофлота, что на Парке Культуры. Писались по списку, совсем как в очереди за немецким гарнитуром каким-нибудь!

16. И наконец — сдача комсомольского билета, почему-то в ЦК КПСС, в 5-ом подъезде Управления делами в Ипатьевском переулке, где я по иронии судьбы буду работать в 1991 г. Процедура сопровождалась неизбежным собеседованием с инструктором ЦК, закончившимся отеческим напутствием «не ударить в грязь лицом» и «высоко нести имя советского человека». Тут же в ЦК, по прочтении инструкций для выезжающих за рубеж, требовалось подписать несколько обязательств о достойном поведении и хранении государственной тайны.

Это все. Можно смело ехать в загранкомандировку, выполнять свой интернациональный долг.

Если кто из современной молодежи думает, читая эти строки, что вообще-то это смахивает на сумасшествие, то он не далек от истины. Однако же, другого пути в заветную заграницу просто не существовало. Таковы были правила игры, правила естественного отбора. Не проходившие его по каким-то причинам никаких шансов на выезд на работу за рубеж, даже если они были исключительно профессиональны и умны, увы, не имели. Без деталей, но каждая из упомянутых инстанций предполагала, что вы должны были ее убедить в том, что именно вам она должна оказать такое немыслимое доверие. До развала Советского Союза оставалось почти 15 лет, и система сбоев не давала, по крайней мере, в деле определения лояльности. Докажи!

Вердикт

Итак, за длинным столом восседает Комиссия во главе с генерал-майором Чернобровкиным при полном параде. Генерал листает мое личное дело, рядом услужливо помогает в навигации по документам полковник из «10-ки».

— Отец был в плену?! — мне показалось, генерал изменился в лице, хотя я его лица видеть не мог, он сидел против света, у окна.

— Да, товарищ генерал, но он член Партии уже давно, так что там все нормально, — объяснил полковник.

— А…Ну ладно. Ну что, Щербаков, к службе готов?

— Так точно, товарищ генерал, — отрапортовал я, горя глазами, как мог.

— Ну ладно, Щербаков, поедешь служить в Йемен Северный.

— Служу Советскому Союзу!

Выйдя из комнаты заседания, я, как и все, первым делом направился к гигантской карте арабского мира, висевшей тут же в коридоре.

— Мужики, а где это, Северный Йемен? А кто-нибудь там был? Чего рассказывают-то? — вопросов было больше, чем ответов.

Оказалось, что наши люди там живут, не бедствуют. Это настоящая капстрана, правда, малость отсталая, но в материальном плане лучше, чем многие другие арабские страны, избравшие путь социалистической ориентации, что даже тогда не казалось мне странным. Рассказывали, что уже идет война между Севером и Югом, что лететь через Каир (Ах, Каир, Каир, запретный город, не принявший меня на практику, вожделенная мечта всех арабистов, центр арабской вселенной…). Ну, наконец-то, подумал я, не зря учил арабский, теперь-то я им всем покажу, какую пользу могу принести Родине, несмотря на компрометирующее прошлое родителя моего!

Фильм «Русский перевод» и настоящий Йемен

15 сентября 1977 г. самолет «Аэрофлота» еще из старого «Шереметьева», который сейчас Ш-1, уносил меня в направлении Йеменской Арабской Республики, а именно города Саны. На земле остались провожающие. Мать плакала, отец был стоек. Оно и понятно, для него подобное могло показаться экскурсией.

К этому моменту все уже прочно выучили, что Йемена два — Южный и Северный, что они уже несколько лет воюют между собой и что самое удивительное, советские военные специалисты помогают и тем и другим истреблять друг друга. Выполняют интернациональный долг, так сказать (так писалось потом в характеристиках по месту службы). Хотя в чем конкретно этот долг состоит, было не очень понятно. Ведь если помогать Югу строить социализм и уничтожать агрессоров с Севера, посягающих на их землю, есть интернациональный долг, то как же может быть одновременно интернациональным долгом помощь Северу в строительстве собственных вооруженных сил, уничтожающих южан, претендующих на первенство в регионе?

Конечно, тогда глубоким рассуждениями на тему вопиющих противоречий политики партии и правительства места в моей голове не было вовсе. Раз помогаем двум Йеменам, значит так требует мировая революция, или еще что из нетленного учения Маркса-Ленина. В общем, там (наверху) видней, а мое дело маленькое, знай переводи. А вот с этим как раз и возникла первая проблема сразу по приземлении в международном аэропорту г. Саны утром следующего дня…

ARABIA FELIX встречала меня первыми лучами восходящего аравийского солнца и при заходе на посадку показалась мне вполне зеленым местечком. Однако в действительности причин для восторгов было намного меньше, да и на благословенный оазис пыльная Сана была похожа меньше всего. Но все это вскрылось потом.

Недавно по телевизору показывали многосерийный фильм «Русский перевод», это про нашего парня, переводчика, из Университета, по-моему, в общем, гражданского, отправленного в аналогичную моей военную командировку-службу в Йемен Южный в 1985 г. При небольшом географико-временном несоответствии, многие из описанных в фильме ситуаций — калька моего йеменского периода жизни. В Южном, действительно ребятам приходилось выезжать на передовую или быть около той, и это правде исторической соответствует, а остальные «приключения электроника», вроде участия в разводке спецслужб и интермедиях на тему переодевания в иорданского капитана, оставим на совести авторов, на то оно и художественное кино. Отвратительный фонетически арабский саундтрек, ходульность построения фраз (так в жизни никто не говорит) — это похоже на истину, даже, за многолетний период работы в арабских странах я встречал, может быть 2–3 человека, переводчиков или просто профессионалов-арабистов, кто звучал и говорил как «они», т. е. как арабы. Остальные, увы, что называется близко не лежали. Сойти за араба можно перекинувшись парой-тройкой незначащих фраз в лифте или на улице, но, поверьте профессионалу, при включении в любой, даже не очень серьезный разговор, вас «раскусят» как того самого негра-шпиона, заброшенного в Сибирь, из приснопамятного анекдота времен холодной войны. Невозможно. Для того, чтобы сойти, все-таки, за араба, нужно, а) либо там родиться и прожить лет до 10–12 (о таких случаях я не слышал на своей практике), б) либо учиться лет 10 в самой среде, в медресе, скажем или еще как (единичные случаи в советское время, и все — религиозное образование), жить в среде столько же (вообще нереально в мое время), в) либо быть инопланетянином со свободно переключаемым на языки процессором, что представляется мне наиболее вероятным вариантом.

В фильме «Русский перевод» герой, прилетев в Аден, как я когда-то в Сану, на первом же встречном контакте с настоящим йеменцем оказывается шокирован тем фактом, что тот его вообще не понимает, т. е. абсолютно!!! Ровно так же, проходя таможенный контроль я позволил себе какие-то вопросы к офицеру — йеменцу, вроде, «как пройти в библиотеку», (шутка). Тот не понял ни слова из моего обращения, и перепоручил меня встречающему переводчику из Штаба Группы, и тот уже доходчиво мне объяснил, что не надо умничать, все чему нас учили в институте — это не более, чем база, общепринятая в арабском мире, так называемая «фусха», литературный язык, основа, немного лексики, но язык арабский, как его называют в одной идиоме, «что океан», так что, надо приступать к изучению заново, сколь бы обескураживающим этот поворот событий не казался. По практике, добиться приличного знания языка и, соответственно, звучания на оном, можно лет через 5–6, и то, если языком заниматься, не жалеть время на чтение, общение с телевизором, а это в арабском варианте весьма специфическое дело, общение с «носителями» языка в первую, может быть, очередь. (В фильме герой наш уже через месяц шпарил на чистом йеменском диалекте, легко притворялся иорданцем, переходя на диалект иорданский, и влегкую цитировал Коран!! Здесь речь идет о 3 совершенно разных языках, так что, скорее всего, все-таки он был просто инопланетянином.

Мой институтский преподаватель арабского Борис Моисеевич Ханин на вопрос, тяжело ли изучать арабский язык, любил, хитро улыбаясь, отвечать: «Первые 16 лет — тяжело, а потом намного легче». Мои 16 лет не успели закончиться, как я с арабским языком вынужденно расстался в 1990 г., так что я даже не успел на практике проверить справедливость этой эпатажной метафоры, но ведь был близок — 5 лет в институте, 3 года в Йемене, и 4 — в Ираке, итого 12 лет, в конце срока я легко синхронил, читал наискосок газеты, писал коммерческие письма, контракты составлял, даже стихи пытался писать на арабском, что, конечно, в любом неродном языке большая наглость. И надо сказать, что фонетику поставил себе близкую к аутентичной долгими годами тренировок. Но даже в дурном сне я не мог сойти за «настоящего» араба в беседе длящейся более 5 минут, тем более без зазрения совести цитировать Священную Книгу. А так фильм очень понравился, в основном, бережным отношением к деталям «переводческого быта», похожестью натуры, точным воспроизведением духа эпохи «выполнения интернационального долга». Могу рекомендовать его в качестве видео-трека к своему повествованию о днях срочной службы!

А то, что это будет именно служба, а не туристическая поездка в экзотическую страну, стало ясно с первых шагов. Из переводчиков мы летели этим рейсом вдвоем, я и Толик Кушниренко, недавно закончивший Военный Институт Иностранных Языков, встречал нас штабной автобус и с ним начальник штаба Группы Советских Военных Специалистов. На мое радостное приветствие: «Здравствуйте, я Борис», я тут же получил, естественно, «Подполковник Рудич». (Эх, надо было говорить «лейтенант Щербаков», блин!!!) Весьма безэмоциональный, строгий внешне служака, закаленный многолетней службой в дальних советских гарнизонах, без тени сантимента и суровый на вид, он, вероятно даже незаслуженно, был всеми нами, переводчиками прозван «Деревом» и таковым оставался до конца своего срока в Йемене, увы.

Начиналась, хоть и зарубежная — но служба, Армия, со своей иерархией, спецификой отношений, с неизбежными дисциплиной и некоторым идиотизмом единоначалия и безвариантности, так, впрочем, на то она и Армия. Плюс специфика социально-культурного котла в котором оказались люди из абсолютно разных регионов, классов, слоев общества, с абсолютно разным уровнем образования, культуры, достатка. Для всех их на ближайшие годы ГСВС становилась родным домом, нужно было налаживать быт, работать в непривычных, а нас, изнеженных столичных жителей, шокирующих условиях.

Следует для полноты картины немножко рассказать о Йемене, как государстве, как стране с многовековой историей… Откуда, дескать, есть пошла Земля Йеменская…. 16 век до нашей эры — это только известная часть йеменской долгой истории, королевства Шеба, Саба, Хадрамаут, завоевание Абиссинией и пр… С 9 века нашей эры — исламский период, возникновение арабского мироустройства на этой части Аравии. Но и с той поры утекло много времени. В 16 веке его завоевывала Турция (потом оккупация повториться — уже с середины века 19-го, турецкое влияние заметно в архитектуре построек той поры, фортов и крепостей), пытались англичане, но остановились на юге, консолидировалось государство под властью маликов т. е. королей, монархов в начале 20 века, хотя власть шейхов, местных феодалов была и осталось чрезвычайно сильной в горных, труднодоступных районах особенно.

Йемен всегда развивался несколько анклавно для арабского мира, в силу своего географического положения, в силу рельефа местности — это единственные в этой части арабского мира настоящие горы (высшая точка — больше 2500 м., это я по памяти, могу что-то путать) и для настоящих кочевников-бедуинов, таким образом, места для проживания не слишком удобные. Йеменцы даже внешне отличаются от равнинных арабов — маленькие, худенькие, сухие, жилистые, с более темным цветом кожи, и, естественно, со своим диалектом. Нам всегда казалось, что они — как дети, доверчивые, в чем — то наивные, бесхитростные, очень работоспособные, абсолютно невоинственные, склонные к благорасположению с первого контакта, что нельзя сказать ни об одном другом арабском народе. Трайбалистский уклад жизни в горах придает им некоторую замкнутость, отсутствие агрессивности компенсируется страстью к оружию и всяким военным побрякушкам, а вообще цивилизация на народ пока, и тогда и сейчас, как я понимаю из рассказов моих коллег, там работающих, мало повлияла. Патриархальность, где-то средневековье, в общем.

В 1962 г., когда Кеннеди говорил о скором полете на Луну, как мечте американского народа, а Гагарин уже облетел Землю, в Северном Йемене официально отменили рабство. Бывшие рабы к моему приезду еще, естественно, были во многом числе живы, в госпитале у нас работал один такой огромный негроид с вырванной ноздрей, санитаром. На улицах встречались еще старушки с выколотыми глазами — это было поветрие такое в 30 годы, говорят, девушек, что осмелились открыть лицо, начитавшись книг иностранных, просто ослепляли. Понятное дело, что в 70-ые годы такого варварства уже не было, по крайней мере в городах, но влияние фундаментального исламского закона, шариата, можно было видеть весьма в экзотичных формах. Я застал (по времени, но не по присутствию, к сожалению, просто опоздал!!!) одну из последних смертных казней через отрубание головы — каменная колода, на которой этот процесс имел место быть была еще ржавой от крови, и располагалась на самой центральной площади Саны, площади Тахрир, то бишь «Освобождения». (Официально «освобождением» считалась дата июльского военного переворота, 1962 г. покончившего с монархией, так называемым «мутаваккилийским ( араб. — опирающемся на Всевышнего, во как!!) королевством». Танк Т-34, на броне которого в королевский дворец въехали восставшие офицеры, и залп которого возвестил начало новой эры, стоял в Сане на почетном месте перед Президентским дворцом, не знаю, там ли он сейчас. А тогда его йеменцы ласково называли «наша Аврора». (Нам льстила, конечно, такая историческая параллель). А казнили тогда методом декапитации серийного насильника, и, надо сказать, в обществе этот факт вызывал лишь однозначное одобрение.

На улице можно было часто увидеть «делегацию» с гор — впереди важно шагает глава семейства, в традиционной юбке, с кривым кинжалом — «джамбией» под пупком на животе, автомат Калашникова за плечом, а за ним семенят 3–4 жены, чаще всего, в черных хиджабах, иногда в более цветастых национальных платьях, но все, безусловно, с «закрытыми личиками», что твоя Гюльчатай. Таков порядок, и улыбку такая процессия могла вызвать только что у иностранцев, йеменцам же подобная маршевая дисциплина казалось вполне в порядке вещей. Настоящая «джамбия», кстати, по стоимости доходила до 4–5 тыс. Тогдашних долларов США, но это, конечно, с настоящей рукоятью из кости абиссинского носорога. Но это понятно.

С юбками этими связано мое первое серьезное разочарование! Утром следующего после прилета дня я вышел на «фок» четырехэтажного дома, (так называлась на нашем русско-арабском сленге плоская крыша). Осмотрелся вокруг, все незнакомое, горы пооддаль, минаретов сорок-сороков, пыль на улицах, а по улицам расхаживают фигурки в юбках, много фигурок, и лишь некоторые фигурки — в брюках. «Мать честная, сколько девчонок!» — пронеслось в голове, «И чего ж там говорили, что с этим делом в Сане — полный облом, а тут, на тебе!!».

Радость моя была недолгой, ровно до того момента, как я спустился с крыши на грешную землю и воочию уже лицезрел перед собой толпу йеменцев, всех мужчин как один, и всех, естественно, в юбках, ну одежда у них такая мужская повседневная, юбка. Не килт, конечно, но тоже оригинальный элемент культуры, причем в обоих Йеменах на тот впериод времени.

А в первый же день я столкнулся с еще одним специфическим феноменом. Нас привезли к жилому дому, больше похожему на гигантскую глинобитную хату о четырех этажах, цвету белого, сказали, что это и будет, дескать, ваш дом теперь, под названием «Хабура». Хабура это искаженное сокращение арабского «дар-аль-хубара», т. е. «Дом Специалистов», и по иному никто и никогда этот островок советской военной миссии в Сане не называл. Мы вышли из автобуса, размялись, и смело взялись за ручки чемоданов, чтобы двигаться на 3-ий, по-моему, или на 4 этаж, где нам выделили комнату на двоих с Толиком. Старожилы — переводчики, улыбаясь, нас отстранили от этой затеи, взяли чемоданы и потащили их наверх, как заправские белл-бои в отелях. Мы переглянулись, удивились, но потопали за своими вещичками вверх по крутой каменной лестнице, освещаемой лишь некрупными выбоинами в стене, в размер книги разве что, которые оказались окнами в традиционно арабском понимании (экономия каменной прохлады за счет сокращения воздухотока, этот архитектурный императив я потом часто встречал в старых постройках — до-кондиционерного века — практически всех арабских стран, а тогда было в диковинку!.) Идем за чемоданами. На втором этаже глаза стали вылезать из орбит и дыхание стало напоминать последние секунды жизни затравленного бегемота. «Вы передохните, ребята», — посоветовали товарищи. Можно подумать, у нас был выход!!!

При высоте над уровнем моря в 2000 м., близости к Экватору (14 параллель все-таки), уровень содержания кислорода в Санском воздухе редко превышал 60 % от привычной нам нормы, к чему, надо сказать, по молодости адаптируешься довольно быстро, неделя — две. В худшие годы активного солнца (и по весне) — еще ниже, говорят, доходило до 25 %. Это уже за гранью, по-моему. Так что дыхалку мы потом долго восстанавливали, отлеживаясь на панцирных сетках армейских кроватей. Гипоксия, однако. Предупреждать надо!!! А потом, через месячишко — два — даже в футбол с похмелья сыграть — нипочем. Ко всему привыкает человек, поистине…Справедливости ради, надо сказать, что через год примерно, когда я уже совсем расслабился на предмет кислородной недостаточности, после бессонной покерной ночи и литра выпитого виски «HAIG», я, все-таки, чуть не «отрубился», говоря простым языком, прямо на улице в погожий солнечный весенний денек — в просторечьи это называется нарушение мозгового кровообращения, впрочем, чему ж тут удивляться при таких мозгах! Шел парнишке всего лишь…. 24-ый год.

Из самых ярких первых впечатлений: «общага», необходимость делить свое жизненное пространство с кем-то, в моем случае с Толиком, и еще с несколькими переводчиками, правда, те жили все в своих комнатах, как «деды», но кухня, туалет типа сортир, тот что «с ногами», все общее. В первый же день, вернее, вечер, нам было «стариками» предложено проставиться, с приездом, и за дружеской переводческой попойкой не заметили мы, как и выпили и съели все, что с собой удалось провезти через две границы. Черный хлеб, ясное дело, килька с селедкой — шли на ура. Но было не жалко, ей богу. Вообще, быт молодых офицеров отличался крайним аскетизмом, об этом я еще расскажу.

Следующее шоковое впечатление, после Москвы 1977 г. (, если кто помнит зрительно как все тогда у нас выглядело в магазинах) — изобилие. Продуктовые лавки ломятся от всяких банок — склянок, пакетов-коробочек, все яркое, все на иностранных языках — в общем, представили наш 1993–1994 г. где-то, с поправкой на мусульманство — совсем нет спиртного (в продаже) и совсем нет свинины. Главное тогда это было все доступно, в принципе, хотя в местных магазинах продукты в конечном счете мы покупали не всегда, часто обходясь закупкой базисных продуктов, круп, консервов, алкоголя, естественно, через «Внешпосылторг», через так называемый «кооператив». Расчеты «кооперативов» до сих пор храню, как напоминание о тех экономных, прямо скажем, временах. O чем вы говорите!!! Каждый лишний реал, каждый филс потенциально мог использоваться для покупки джинсов, виниловых дисков «Beatles» или URIAH HEEP по выписке из Сингапура, музыкальных кассет в городских магазинчиках — дуккянах, японской техники и пр. и пр. Верхом безрассудства казалось тратить заветную валюту на какие-то тривиальные яблоки с помидорами, обходились весьма ограниченным рационом.

…Яркое, какое-то радиоактивное, солнце, высушенный пыльный воздух, и белые стены белых домов, мечетей, заборы тоже белые, все белое, даже машины. Машины яростно гудят, день и ночь, без перерыва на обед, без особого смысла, ибо дорогу все равно никто никому никогда не уступает, а движение повинуется некому высшему алгоритму, что помогает избегать неминуемых ежесекундных аварий — какафония стоит страшная, заснуть почти невозможно, только под наркозом. Но в 4.30 утра — первая утренняя молитва, обязательная, каждый день, а по праздникам еще и с бонус-треком на 30 лишних минут пения муэддина. Самое яркое впечатление о том времени, когда дом, где я временно жил, располагался в микрорайоне непосредственно под мечетью. Наверное, с той поры я такой и нервный.

До сих пор на губах ощущения первых заморских диковинных продуктов, невиданных в Москве соусов, стоит в носу запах йеменских денег, сладковатый и нечистый, запах дешевых поддельных парфюмов, коими обильно поливались местные жители в отсутствие, видно, достаточного количества чистой воды, — и сейчас нет, да услышишь этот запах в толпе, повернулся — ба! Здравствуй, молодость моя!. Но это все — бытовые зарисовки, кому это сейчас, в пору нашего капиталистического изобилия и разврата, интересно. Тогда было очень даже интересно, но, какова же была моя печаль, когда вдруг оказалось, что все эти первые впечатления могут в одночасье остаться и последними — так стали развиваться события в Счастливой Аравии осенью 1977 г.

Перевороты и политика

15 сентября 1977 г. я улетал в Йемен ночным рейсом «Аэрофлота», который летел с посадкой в Каире (до сих пор перед глазами ночные подсвеченные пирамиды, море Каирских огней, суровые автоматчики египетской армии, с которой мы вдруг раздружились, вокруг нашего самолета, севшего на дозаправку), улетал с перспективой ближайшей встречи с Родиной через год, когда положен будет отпуск. В общем, впереди — Вечность. Год — в масштабах моей жизни тогдашней, и в масштабах известного мне мира и времени — это Вечность.

… В конце сентября, когда уже были съедены переводческой прожорливой командой все расчетные запасы привезенного с Родины съестного и когда первые впечатления сформировались в ощущение дикой, но заграницы, со всеми вытекающими отсюда материальными фантазиями и планами, когда стал пополняться профессиональный словарь… произошел переворот. Мы еще ничего не успели понять, утром нас не сразу повезли на работу (консультировались с Посольством). В течение дня поступали всякие противоречивые тревожные сведения, в основном, слухи об убийстве Президента, им тогда был г-н Хамди, я даже портрета его не успел выучить… Говорят, группа военных устроила типичную кровавую разборку прямо в резиденции Хамди, были убиты из автоматов он, его брат и еще кто-то из тогдашнего руководства. В общем, переворот. И если с Хамди было все понятно, он советских специалистов привечал, используя нас как противовес усиливающемуся военному влиянию Юга, то с его преемником Гашми вопрос оставался открытым, ибо, по слухам (хотя что я тогда понимал), Гашми был насквозь просаудовец, и ими же, наверное, и поставлен, чтобы наше военно-техническое сотрудничество свести в могилу. Портрет Гашми нам тоже сразу не понравился. На нем он был с мелкими усиками, в фуражке с высокой тульей и вообще похож на Гитлера…

Вывод из такого поворота событий был один и тот неутешительный: не ровен час через неделю-две будет «дан приказ ему на Запад». Придется паковать чемоданы, облегченные за счет съеденного провианта, и назад — к березкам, к докторской колбасе по два двадцать и черному ржаному хлебу. «Родиной нас не испугать!» — говорили мы с долей горького сарказма, но втайне надеялись, что, авось, пронесет, что воды большой политики не смоют нас с йеменских горизонтов, и мы продолжим выполнение призрачного интернационального долга, оплачивающегося по фантастическим расценкам.

То, что расценки именно таковые, стало понятно еще до отлета в Сану. В приказе о постановке на денежное довольствие значилось, что получать я буду около 1400 йеменских риалов в месяц, что эквивалентно $30 CША, или по официальному курсу — около 1000 чеков Внешпосылторга, которые на тот момент без зазрения совести и в нарушение правил операций с ними легко и со свистом обменивались один к двум!!!! Базовая зарплата академика в 1977 г., если мне не изменяет память, составляла 600 руб. в месяц. Командир подводной лодки (атомной) получал со всеми надбавками 1500 р., члены Политбюро ЦК КПСС (если им вообще были нужны деньги), 2000 или 2500 руб. Военный переводчик в Сане — почти столько же!!! Напоминаю, что в СССР средняя зарплата инженера-внешторговца составляла примерно 150 руб. в месяц, а стоимость вожделенного автомобиля «Жигули» начиналась с 5600 руб…. Такая несуразица, неожиданная несправедливость, приятно ранила юную душу, но тем более отвратительной и несправедливой казалась мысль о возможном даже гипотетически свертывании военно-технического сотрудничества с Йеменской Арабской Республикой, только что сбросившей оковы империализма, ступившей на светлый путь… тьфу, это про Южный Йемен. Но все равно, обидно, согласитесь. Вполне реальная опасность прерывания командировки портила аппетит, который, как известно, приходит во время еды.

Несмотря на переворот, жизнь продолжалась. Все мы исправно ходили на работу в войска, кто куда, в зависимости от распределения. Я получил назначение в Центральный Военный Госпиталь г. Саны и с головой окунулся в мир касторки и йода, шприцов и белых халатов. Белый халат мне выдали сразу, и почти сразу «подсоветная сторона», т. е. коллеги-йеменцы, стали звать меня то ли в шутку, то ли всерьез «дуктур Бу-рис», с ударением на первом слоге.

…Утром прогремел далекий, глухой взрыв, задребезжали стекла, взлетели вороны с площади перед жилым домом. Это бывало и раньше, и я бы внимания не обратил на этот взрыв. Но что-то подсказывало, что в городе сегодня будет неспокойно: по центральным улицам выдвигались на полном ходу БТР-ы, усиленные посты появились на всех перекрестках, и к тому моменту, как я оказался в Госпитале на работе, гражданское движение в Сане практически прекратилось.

К тому моменту в среде йеменских санитаров, тем более военнослужащих-пациентов, мой авторитет был достаточно высок. Я был единственным переводчиком у Группы Советских Военных Врачей, принимал участие в операциях, «мылся», как говорят хирурги, сидел на амбулаторном приеме, участвовал в консилиумах, в общем, был свой. И этим был горд, хотя особо и не важничал. По долгу службы общение с поступающими больными часто начиналось именно с меня, если я попадался им первым на дороге. Так и в тот день, я к своему вящему неудовольствию увидел быстро приближающуюся ко мне группу солдат, но с автоматами, а ношение оружия в Госпитале было строжайше запрещено!!! Я уже собрался привычно прикрикнуть на них: «Так, ребята, в чем дело!!!», как увидел, что и на крышах Госпиталя свободно занимают свои места пулеметчики, снайперы и пр.

«Так. Это опять какая-то фигня в городе. Повременю с замечаниями, пожалуй», — подумал я, и, действительно, буквально через несколько минут в ворота Госпиталя влетело с полдюжины армейских машин, и охранники Президентской Гвардии вынесли из одной из них тело. Президента Гашми. «Срочно, в операционную!!» — скомандовал наш главный хирург полковник Николай Васильевич Гриценко, и — операционный блок был немедленно блокирован десятками до зубов вооруженных йеменцев. Оказалось, утренний взрыв был в Президентском Дворце, специальный посланник Южно-Йеменских лидеров, Али Насер Мухаммада и Фаттах Исмаила, привез Президенту Гашми, якобы, мирный план, и уходя из кабинета случайно оставил под его столом чемоданчик. Этот чемоданчик возьми да и взорвись через несколько минут, после того как Посланник вышел из дворца (что с ним было, я не знаю). Гашми взлетел на воздух, но был доставлен в Госпиталь, благо от него до Дворца — минуты 3 быстрой езды.

Через час с небольшим меня вызвали к операционной. Вышедший Николай Васильевич снимал перчатки и был возбужден:

— Боря, значит так, сейчас отсюда выйдешь, выбирайся из Госпиталя, за тобой вряд ли кто смотрит, мухой в Посольство, и доложи, что Гашми скончался на операционном столе. Диагноз — обширная баротравма внутренних органов, декомпрессия, несовместимая с жизнью… Операция результатов не дала.

Я, сохраняя спокойствие, вышел через центральные ворота, охранявшиеся группой спецназа, не привлекая внимания пошел по направлению к ближайшим лавкам, мало ли что нужно купить, сердце колотилось от осознания важности поставленной задачи. Это сейчас я понимаю, что вряд ли кому в мире, кроме сугубых специалистов-дипломатов, было особо интересно, кто на данный момент является Президентом Северного Йемена, и является ли вообще кто-то таковым. А тогда мне казалось, что я нахожусь в самом центре мирового Действа, в точке Первичного Взрыва Мировой политики, что от моего забега по Сане зависит если не судьба планеты, то уж Йемена точно. Через пару кварталов я побежал, оглядываясь на патрули, которым фигурка долговязого белого парня в йеменской форме без различий не показалась подозрительной, слава богу.

Километр вправо до Тарик-Аль-Матар («аэропортовская»), плавно переходящую в Абд-Эль-Могни («улица Горького»), центральную улицу Саны, потом резко — во дворы и направо — на «26 июля», длинную, ужасно длинную, как мне тогда казалось, улицу, ведущую именно к Посольству СССР в ЙАР. Я бежал около получаса, наверное, это много, я жутко устал, притормаживал на секунду от коли в боку, в общем, все как положено в условиях миссии военного времени.

Посольство усиленно охранялось йеменцами, мне удалось быстро пробраться внутрь, не помню, что я лепил охранникам, но через пару минут я стоял в кабинете Посла и докладывал сбивающимся от одышки голосом про «обширную баротравму», «ампутацию обеих конечностей» и далее по тексту.

Группа руководителей Посольства выслушала меня молча, Посол встал и удалился, видимо, для спецсвязи в какую-то особую комнату. Через несколько минут меня отпустили домой…

….На несколько минут в жизни я был единственным человеком, кто владел информацией, неизвестной практически никому в мире (кроме Хирурга Гриценко, но он не мог ее донести до Советского Правительства, т. к был под охраной!!). Информацией, которая через несколько часов с пометкой СРОЧНО ляжет на ленты всех информационных агентств мира.

Ситуация повторилась, положение Группы Советских Военных Специалистов и Советников вновь оказалось под вопросом, новые политические силы приходили к руководству страной, и их интересы могли вполне пойти вразрез с умеренной политикой балансирования в регионе, которой запомнился Гашми. Южнойеменские ребята, доморощенные марксисты-чегеваровцы, оставили тяжелый кровавый след на йеменской земле, на Юге и на Севере, увы, не без помощи Советского Союза. Москва замаячила вновь, но, как известно, «Родиной нас не запугаешь», и мы продолжали надеяться на лучшее, и оно не замедлило появиться в лице Губернатора Провинции Таизз, бывшего Командующего 6-ой танковой Бригадой, базирующейся в местечке Мафрак, что в 100 километрах от того самого Баб-Эль-Мандебского пролива, подполковника Али Абделлы Салеха, 30-ти с небольшим лет отроду, компромиссного на тот момент политика средней руки… Он правит Йеменом, уже давно объединенным, кстати, уже ровно 30 лет. Вот как бывает в жизни. А тогда ни о какой стабильности мы и не мечтали, думали, чтоб хоть продержался бы Салех до конца нашей командировки, а он вон как выступил!!! Я ему мысленно аплодирую.

….Через несколько месяцев, вы будете смеяться, был еще один переворот, вернее попытка очередного государственного переворота, и это был единственный раз, когда пули свистели где-то рядом, бойцы мятежников прятались за соседними стенами, и, естественно, нам, безоружным, от такого расклада весело совсем не было, а, признаюсь, мне было не по себе, страшно. Очень остро ощущаешь свою бренность, знаете, когда кроме деревянной двери тебя ничего не отделяет ни от канонады близкого танкового боя (восстала одна из «придворных» бригад), ни от не разобравшегося в политике автоматчика-инсургента, ищущего прикрытия от наступающих правительственных войск, почему-то именно в дворике твоего дома…. Но попытка была довольно быстро подавлена, сыграла свою роль и бригада реактивной артиллерии на горе Нугум, расстрелявшая танкистов в пух и перья со своей доминирующей высоты. Недаром, командовать ею был своевременно назначен брат Салеха (он мне потом, через два года, еще часы подарил в знак окончания службы!!! «Ориент» назывались, и я их не сдал Начфину, как того требовала инструкция, а оставил на память, ибо это в высшей степени несправедливо, Салеховские наградные часы отдавать какому — то «роно»…).

После неудавшегося «горячего» переворота, известных мне попыток изменения государственного устройства Йемена, не было, и, стало быть, опасность быть возвращенным на Родину по этой причине отпала. Зато возникла — заткнись, Мефистофель!!! — множество причин иного рода.

Красное море мое

По «вражескому голосу» опять прошла информация про очередной захват заложников на дороге где-то в горах, где не сказали. Пропали то ли канадцы, то ли итальянцы, специалисты гражданские, вождь местного племени чем-то сильно недоволен и применил такой популярный в стране прием для шантажа Центрального Правительства. Новости мы обязаны были слушать ежедневно, записывать и докладывать на политчасах, а перед показом кинофильмов — еще раз всей аудитории Хабуры, включая жен и детей, если таковые у кого имеются.

Ну да ладно, это все иностранцы, советских специалистов, как нам искренне казалось тогда, тронуть не должны — это уж будет верхом наглости. И, кстати, если не считать несколько несерьезных инцидентов, советские специалисты в йеменском плену не оказывались, по крайней мере в мое время.

…..С утробным ревом грузовой ЗИЛ –130 медленно взбирается по серпантину дороги все выше и выше на Западную гряду гор, опоясывающих Сану. Город расположен в долине, вытянутой с севера на юг, но со всех сторон — горы. Над всеми вершинами возвышается гора Нугум, это с востока. С военной точки зрения — идеальный плацдарм для контроля долины и города. Видимо, это было понятно не только нам, ибо именно на горе Нугум, чуть выше подножья, располагалась Президентская спецбригада реактивных батарей, сыгравшая, кстати, свою спасительную роль не раз в последующих политических событиях…

ЗИЛ заползает в горы, начинает появляться какая-то горная растительность: цветочки, травка, жухлая, но зеленая!!! В долинной Сане травы не росло по определению. То есть можно, конечно, было найти лужайку у богатого дома или в дипмиссии, где работала постоянная система орошения, а так — нет. В одном из писем из дома мама моя порекомендовала мне чаще отдыхать: «выдь», мол, на травке полежи… Эта рекомендация вызвала гомерический хохот за очередным переводческим застольем, помню, и долго еще коллеги меня подначивали по этому поводу. Пыль, глина, мусор — это есть в изобилии, а травы — увы, нет.

На глазах плавно меняется климатический пояс. Из пустынной долины мы забираемся в сухие, но субтропики, гор. Появляются кустарники, даже низкорослые деревья и даже трава. В машине трое: водитель Толик Рябов, Начфин и я. Мне выпала огромная честь сопровождать Начфина в Ходейду, на побережье Красного Моря, где нам предстояло получить и оформить так называемый морской кооператив, т. е. груз продуктов для колонии ГСВС, прибывающий морем. Из двух типов «кооперативов», морской, естественно, самый дешевый, хотя и идет дольше.

Помимо огромной чести, для меня поездка в Ходейду — это еще и первые «командировочные», что в материальном плане совсем неплохо! И первый выезд за 9 месяцев за пределы Саны вообще. Иногда мне начинало казаться, что так и просижу все два года в городе и страны не увижу вовсе. Увидел.

Мы миновали перевал, и машина споро покатила вниз, с гор в долину Тихама. Долина Тихама — одна из самых страшных пустынь мира, если не считать большую по площади Сахару, скажем, или наши Каракумы. Проблемы Тихамы в том, что при годовых температурах под 50 градусов влажность в ней, чем ближе к морю, тем сильнее стремится к 100 %. И соль. Всепроникающая, белая, убивающая все живое вокруг соль… По мере спуска машины с гор мои «выходные» джинсы LEE COOPER, хоть и латаные, но новые, постепенно отяжелели на пару килограмм, именно за счет влажности, испарина выступила на лбу, а то ли еще будет…

Стали появляться банановые (!!!) рощи по обочинам и по устьям полуживых каменистых ручьев. Есть я бананы ел, но видеть, как они растут, — никогда.

Где вода — там жизнь. Справа по движению, в живописных скалах, завершающих собой спуск в равнину, я увидел выдолбленные в камне пещеры, огни костров, хижины, покрытые банановыми листьями, и фигурки смуглых маленьких людей.

— Кто это? — удивился я.

— Как кто? Пещерные арабы. «Дикий народ, дети гор», — сыронизировал видавший виды Начфин, а он ездил за «морским кооперативом», как на работу, почти каждый месяц.

«Каменный век», — пронеслось у меня в голове. Эти люди жили здесь, вдоль наполняющихся водой лишь весною горных ручьев, и век, и два, и, наверное, тысячелетия назад. Цивилизация дала им керосин в лучшем случае, ну и, конечно, автомат Калашникова. Совершенно реальные, настоящие, «пещерные» люди провожали нас недобрыми взглядами, и, естественно, останавливаться в этих местах без крайней необходимости не рекомендовалось по инструкции. Не думаю, что кому-нибудь приходило в голову сделать это и без оной, впрочем…

«Каменный век» — это определение можно было легко отнести и ко многим характерным деталям нашего быта в то время, вроде собственно жилья, где стены — из глины и камня, или бани по четвергам для личного состава в помещении армейской помывочной установки, пропахшей соляркой.

Несколько часов по пустыне, по прямой, как правда, дороге, благо рельеф позволял ее так проложить, мы въехали в изъеденную вечной солью и пропитанную рыбным запахом Ходейду — крупнейший морской порт Северного Йемена. На дальнем рейде уже стоял наш корабль с «кооперативом», куда мы и отправились на вечернюю пирушку. Морякам сходить на берег было запрещено, для них общение с «аборигенами» было столь же в радость, как и для нас халявная капитанская выпивка и черный хлеб со свиным эскалопом на закусь. Я тогда этого не знал, но, видимо, начсостав судна имел и прямой материальный интерес — некоторые «колониальные» товары, вроде отрезов кримплена, упаковок дешевых гонконгских джинсов, японской аудиотехники по договорным, низким ценам, им поставляли именно «аборигены», т. е. наши люди в гарнизоне Ходейда, а там исправно проходили службу несколько наших специалистов, военных моряков, и, соответственно, пара переводчиков. Бр-р-р-р, даже врагу своему я бы не пожелал службы в таком месте. Хотя, наверное, врагу бы пожелал.

Потом была еще встреча с советским лоцманом. На берегу жаркого Красного Моря стояло несколько контейнерного вида вагончиков, весьма одиноко, и в них проживали несколько иностранных специалистов-лоцманов, в т. ч. капитан из Одессы, по-моему, имени не вспомню. Дело в том, что у йеменцев большого флота отродясь не было, а подходящие к расширенному в качестве подарка Великого Советского Народа еще при Хрущеве порту, по экономической и военной необходимости должны были подходить вполне современные корабли, и без научной лоции — никак.

На то и лоцман. Я и сейчас не очень представляю, как он, бедолага, годами жил там один в алюминиевой коробке, пусть и кондиционированной, изредка лишь встречаясь с соотечественниками, заходящими белым бортом, да под красным флагом, в богом забытый Ходейдский порт. Зато у него всегда было виски, ибо контрабанду, при всей суровости шариата, никто в Йемене не отменял. Помогал ли ему в этом сей факт, не знаю, не думаю. Спивались многие и в Ходейде, и в Сане. Травились всякой гадостью — все от одиночества и безвременья, которое очень хорошо начинаешь ощущать жаркой ночью в пустыне Тихама, или в наряде по штабу в Сане… Тоскливо все-таки быть лоцманом в Ходейдском порту.

Ходейда — город морской, продуваемый мокрым соленым ветром и не знающий иного неба, кроме как пронзительно голубого, с конфоркой испепеляющего солнца вверху днем, и иссиня-черного, с ненашенскими созвездиями, вроде Ориона, ночью. Мы проезжали мимо бедняцких районов, постройки, видимо, того самого «хрущевского» периода, одноэтажных белых домов, и меня поразило отсутствие крыш. То есть стены у домов были, а вот крыш — не было. На изумленный вопрос: «что так?», старожилы мне ответили, что, во-первых, тогда не хватило денег, а, во-вторых, на кой они крыши, если последний раз дождь в Тихаме был лет 20 назад? «Логично», — подумал я.

Быть на море и не искупаться — это нонсенс. Мы не избежали соблазна, отправившись за несколько километров подальше от городской черты, от порта, на пустынные берега Красного Моря. Море, как море, но как писал я тогда в стихотворенье (я тогда много писал стихов: времени-то свободного — завались)

«только вот кораллы прячет

под накатом волн горячих».

Я первый раз в жизни купался при температуре воды, превышающей температуру тела! (теперь об этом знают все туристы, побывавшие когда-либо в Эмиратах.). Около 38 градусов. Это был май, по-моему. Температура воздуха — чуть больше, 40–42 градуса, но на улице есть ветерок, и это ни с чем не сравнимое облегчение после «парного молока» моря. Правда, ненадолго, а так как ветер из пустыни несет с собой и мелкую взвесь пыли, то становится понятным, что «наслаждаться» купанием долго не приходится — скорее в «хабирскую» гостиницу, где есть спасительный кондиционер: ревущий «вестингхауз» еще довоенной постройки или «дженерал» 50-х годов. Техника в Группе СВС обновлялась крайне редко: валюта была в стране на особом учете.

Испытание Ходейдой я выдержал, возвращался в Сану вполне себе героем, с желанным «морским» кооперативом. Героем с массой ран на теле.

Красное Море — одно из самых теплых и красивых по фауне морей мира. Сейчас это сполна познали и русские дайверы, правда много северней — в Египте и Иордании. Тогда же на меня произвело впечатление, не скажу, что позитивное, что а) куда ни ступи — кораллы, а это страшная штука, я порезался раз 20 в кровь, пока не догадался одеть ботинки, хоть это и неудобно в смысле купания, и б) акулы-катраны, о которых сразу честно предупреждают, что ими оно кишит (по словам). Но, слава богу, на нашем мелководье таковые не появились. Мелководье — это когда полкилометра идешь в море, и все по колено, право, надоедает, но лучше уж так, зато катраны не спешат на свежий завтрак.

…Классе в 8–9, в школе, наш Географ Геннадий Николаевич, по прозвищу «Гундос» (это за излишнюю назидательность), распекал меня на одном из уроков: «Позорище, Щербаков, не знать, где располагается Баб-Эль-Мандебский пролив!!!». Он выговаривал это географическое название с каким-то непонятным сладострастием, с причмокиванием, закатыванием глаз. Было видно, что «Баб-эль-мандебский пролив» для него нечто большее, чем просто красивое, но непонятное арабское название. В нем звучала некая оконечность познанного Мира, «Врата Сущего», Седьмая песнь Синдбада, шаманский речитатив… Я еще не один раз потом был на Красном Море, намного южнее Ходейды, в Мохе, почти что в нескольких десятков километров от тех самых «Ворот», где по сути они уже начинаются, а в жаркий день с нашего берега уже были видны берега Эфиопии, Абиссинии, часто в форме отраженного от воды миража. Я мысленно посылал привет Гундосу: вот, мол, теперь не только знаю, но и сижу здесь, работаю…

Песчаные бури

Как и в любой армейской части, гарнизоне, учреждении служивый люд в Сане ходил в наряды. Мой первый наряд не замедлил быть объявленным буквально на вторую неделю пребывания в Йемене, ну, это и естественно — новички всегда получают по полной программе, по максимуму. В наряды по Штабу в качестве помощника Дежурного я ходил исправно два раза в месяц, на 24 часа. И не скажу, что я был в восторге от этого мероприятия, ибо все это вносило элемент крайнего дискомфорта в налаживающуюся вроде жизнь, лейтенантский мой быт.

Начать с того, что наряд начинается в 18.00, т. е. после полноценного трудового дня и не менее полноценной командирской подготовки или занятий с «хабирами» арабским, или комсомольского собрания, в общем, что есть в тот день. А надо сказать, что повинуясь какому-то садистскому уставу, начальство стремилось занять максимум свободного времени советских людей за рубежом, чтоб не отвлекались на многия раздумья или, упаси бог, какую противоправную деятельность.

В то время как все переводчики устремлялись домой или в кино в Хабуру, ты должен был занять боевую позицию в Штабе ГВС вместе со старшим офицером дежурным, и, в общем, сидеть там без какого-то особого смысла и занятия, на тот маловероятный случай, а ну как что случится, и надо будет оповещать Начальство и связываться с Посольством. Сразу скажу, что на моем 3-летнем веку в Йемене ничего такого, что требовало бы присутствия в Штабе двух здоровых мужиков на протяжении 24 часов кряду, не случилось, если не считать мелких инцидентов.

Официальная фабула великого «сидения» — это обеспечение безопасности Штаба и связи на случай чрезвычайных ситуаций. Одной из этих постоянно действующих чрезвычайных ситуаций, как я уже говорил, были постоянные перевороты или попытки оные свершить. Да, даже и в отсутствие какой-либо очевидной опасности, два безоружных сидельца вряд ли могли что-то противопоставить супостату, замысли он какое недружественное действие против советских специалистов, ну, скажем, брось он в окно гранату какую, не дай бог, или пальни из чего… По боевой задаче, мы, вроде как, обязаны были обеспечить сохранность сейфов, документов, имущества, обеспечить связь, иногда — сопровождать «секретчика» с докладом в Посольство, но при этом были абсолютно незащищены сами, и этот факт не мог не тяготить мою юную душу.

Эти долгие 24 часа естественным образом делились на Первый день и Второй — между ними была вожделенная ночь, и это было самое счастливое время наряда, когда не надо поддерживать бессмысленную беседу со случайным, в общем-то, товарищем по наряду, не надо курить, убивая время и собственное здоровье, не надо дергаться на каждый скрип двери — ночью все спят. Наряду по Уставу Караульной Службы, если кто помнит, спать полагается дозировано и по очереди — 2 часа сна, два часа бодрствования.

Сейчас я могу открыть страшную тайну — ни один наряд в Штабе ГВС в Сане не соблюдал Устава Караульной Службы!!! Спать отправлялись оба товарища по несчастью, часов в 11 вечера, когда становилось ясно, что Главный Советник и его замы вряд ли появятся в штабе. Устраивались кто где смог, находясь при этом всегда в готовности (моральной) противостоять «потенциальному врагу». Старшие офицеры — люди, привыкшие к армейским порядкам, а они были на порядок, на два порядка жестче, конечно, в Союзе, часто оставались на первом этаже у телефонов, а вдруг что. Такого уровня ответственности я в себе тогда еще не воспитал, увы, и неизменно отправлялся спать… в кабинет Генерала: там кресла были мягкие, как вариант, да и стол был большой, а ежели на него положить пару одеял, то великолепная кровать получается!!! Одно неудобство: в 6 утра приходит уборщица, и надо сматываться подобру-поздорову, но даже 6 часов прерывистого сна почти хватало, чтоб дотянуть до следующего вечера. Прерывистого, потому что, во-первых, жестко и не очень комфортно на столе-то, а во-вторых, полпятого утра по любому начинает заливаться над ухом муэдзин. К несчастью, Штаб ГВС находился прямо под голосистой районной мечетью!!!

Отдельного «спасибо» заслуживает наряд за то, что именно благодаря ему мне многократно пришлось встречать в Сане рассвет. Я по жизни жаворонок, но не настолько… Рассвет в горах, первые робкие лучи, первые трели птиц — это что-то. Большего духовного единения с Вселенной, чем в те часы, я, наверное, не испытывал никогда. Нужно было за час до рассвета подняться на «фок» и просто стоять, наблюдая за «акварелью» рассвета на глубоком небе (copyright мой — я потом в стихотворенье этот образ зафиксировал), слушать спящую еще Сану, ежась в предрассветном холоде, да еще и от недосыпа… Сладкое ощущение свободы на миг, свободы твоего бренного тела хотя бы на этот краткий миг, когда ты — один в мире.

Помимо «великого сидения», важной функцией переводчика в наряде было слушанье радио, запись новостей и доклад их вечером, перед демонстрацией кинофильма, всему коллективу специалистов и их семей. Семьи сносили ежедневные политинформации о положении в мире и Советском Союзе стоически, т. е. слушали внимательно. Также надлежало давать выжимки из новостей местных радиостанций.

В 18.00 следующего дня — смена караула, и наконец-то путь домой…

Вот так однажды, возвращаясь из наряда вечером, а было это по весне, как сейчас помню, попал я в историю! До дома мне оставалось идти минут 10, но по мгновенно потемневшему небу и усиливающемуся каждую секунду ветру я понял — не успею. Я только подходил к гигантскому городскому оврагу…

Особенность песчаных бурь в Сане состояла в том, что они возникали внезапно, вроде ниоткуда, пролетали Сану с севера на юг по естественному горному коридору и оставляли за собой серьезные разрушения в основном в ветхом, фанерно-кибиточном жилом фонде малоимущего населения, бездомных бедняков. С севера на юг Сану пересекало сухое русло — овраг с понятным каждому названием Сель. Два раза в год, в период нечастых, но обильных дождей, оно наполнялось зловонными водами: вся накопившаяся грязь, мусор, сваливаемый в Сель местным населением для удобства, вымывалась бурным потоком вниз по долине и продолжала гнить где-то за городом. Удобная естественная санация. В обычное же время Сель был полон пыли, мусора, пищевых отходов, собак и коз, самозабвенно жующих по его берегам полиэтиленовые (!!) пакеты и пустые пачки сигарет Rothmans — любимое лакомство. Ну и запах соответствующий.

В тот вечер я не успел дойти до Селя, как концентрация пыли в воющем ветре поднялась до почти ночной темноты. Попытки дышать через шерстяную куртку удавались все хуже, и, то ли от безысходности, то ли от страха, я побежал!!! Пыль забивалась в легкие, глаза лезли на лоб, но я бежал через Сель дальше — на пригорок к дому. Надо было пересечь пару переулков в кромешной темноте, удерживая равновесие при ударах черного ветра, обволакивающего взвесью песка, мелких камней и летающего мусора… Каким-то чудом я все-таки добежал до дома, с трудом открыл дверь, но благодаря отсутствию какой-либо герметичности в традиционных арабских постройках, пелена пыли в доме была лишь чуть реже, чем на улице. Это было неприятным открытием. Тем не менее, если намочить полотенце, то дышать было намного проще, что я немедленно и сделал. Уффф… Буря продолжалась максимум 10 минут, но за это время я, честно говоря, успел распрощаться с жизнью. Когда физически нечем дышать, это, знаете, неудобно. Если бы я не побежал тогда, неизвестно, удалось бы мне пережить эти 10 минут.

Песок из дома: с окон, с мебели, из постели — я выметал и вытряхивал еще несколько дней и потом наглухо заклеил все щели скотчем, на всякий пожарный случай. Но, как обычно бывает, подобного по силе смерча больше в Сане не случалось, значит, мне просто тогда повезло — по дороге из наряда увидеть такое жуткое природное явление. Песчаные бури случались, конечно, в полном соответствии со своим сезонным графиком: дул и самум, дул и хамсин, ветер из пустыни, превращающий небо на полтора месяца («хамсин» — пятьдесят по-арабски) в желтый океан. Это все было каждую весну, но такой концентрации пыли, такой силы ветра — больше не было.

Из природных неудобств в Сане можно отметить еще высокий уровень солнечной радиации. Загорать сильно не рекомендуется, ходить лучше всегда с покрытой головой. Причем, нарушившие эту безусловную рекомендацию, рисковали отправиться домой (и отправлялись, что интересно!!) с малоприятными заболеваниями типа меланомы или лейкемии. Обычно повторять эту рекомендацию дважды нужды не было — любой разумный человек постарается опасности избежать, но, как видно, не любой человек разумен. И впрямь, люди-то были разные, как и в любом обществе, в любом коллективе.

Сана — древний город. Отдельные постройки, как говорят, датируются первыми веками до н. э. Отдельным жилым (!!!) домам по 2 тысячи лет. Так и стоят века каменные башни высотой в несколько этажей с глазницами глубоких слепых окон. Упомянутый Сель как бы разрезал город на две части: западную, более современную, в основном, и восточную — древнюю, как мир. Именно в восточной части находился и исторический центр города, древние жилые кварталы, где на скользких от помоев узких улицах (в городе не было канализации, убей бог, я не знаю, как санские власти решали эту проблему в масштабах города!!!) нужно было умело уворачиваться не только от мотоциклов и машин, но и от выливаемых на улицу тазиков из-под стирки, например. На улицах старого города сыро и тускло, свет — только с неба, высоченные башни домов создают какую-то средневековую атмосферу, если бы не реклама батареек EVEREADY или генераторов HONDA на столбах.

Мне приходилось бывать в старых санских домах-«многоэтажках», по врачебным вызовам. Понятное дело, что лифтов там нет. Есть крутые ступени вверх. Низкие потолки, еще ниже — дверные проемы, либо завешенные тканевым пологом, либо закрытые резными деревянными дверьми с характерными чугунными или деревянными засовами. В комнатах — почти никакой мебели, только подушки, ковры, полки на стенках, вентилятор на потолке, если есть электричество, совмещенный с четырехрожковой люстрой — последний писк корейского ширпотреба. Вода подается на крышу в гигантские стальные баки и оттуда уже самотеком поступает в жилища. Кое-где есть районные водокачки: огромные металлические резервуары, поднятые на высоту метров 30–40. Вода так же самотеком поступает из них в дома, но по такой схеме водой питаются далеко не все районы, обычно же воду развозят машины-водовозы каждое утро, а качество воды я уже описывал.

Вентиляция в основном естественная — за счет продуваемости помещений и способности камня долгое время сохранять ночную прохладу, что актуально летом. Кондиционеры — это у богатеев.

Встречаются зеленые оазисы из пальм и кактусов, каких-то кустарников, но это только у богатых вилл, как правило, огороженных каменными заборами, утыканными битым стеклом по периметру, чтоб неповадно было.

Именно в восточной части — все крупные народные рынки. Самый известный из которых, конечно, Сук-Эль-Мильх («Соляной»), входом в него служат всемирно известные «Ворота Йемена», Баб-Эль-Йемен, украшенные желто-голубым орнаментом.

Описывать арабские рынки сейчас — дело неблагодарное, ибо многие уже побывали и в Каире, и в Дамаске, или еще в каких арабских странах, где, в общем-то, и атмосфера, и предлагаемые товары (пряности, посуда, сувениры, ткани, обувь и пр.) примерно одинаковые, похожего качества. Да и запахи одинаковые, теперь я могу это точно сказать, побывав на многих рынках.

Вспомню лишь один курьезный эпизод на Суку. Мы с друзьями стояли около продавца посуды: кастрюли всякие, тарелки — живописного дядьки в чалме с босыми ногами, жующего кат, естественно, и переговаривались по поводу товара, перемежая диалог незлобивым матерком, как вдруг продавец встрял в беседу: «Чего ругаетесь, берите, хороший товар».

Все бы ничего, но говорил он это на русском языке, хоть и с акцентом. Ступор.

Оказалось, что он окончил Академию химзащиты в Союзе, но в силу каких-то личных обстоятельств из армии давно уволился и имел свой собственный гешефт на Суку.

Сук для нас был Меккой покупателя. Многие прибыльные покупки (с целью перепродажи в Союзе!!) совершались именно на Суке в так называемых дарзанных лавках. («дарзан» — дюжина по-арабски). Сомнительного качества и подозрительного происхождения косметические наборы PUPO, к примеру, были хитом хабирского «бизнеса» и расходились на ура в Союзе, где, смею напомнить, в конце 70-х вообще мало что было из промышленных товаров, косметики, одежды. Или взять вельветовые джинсы!!! Не помню точно цен, но прибыль на перепродаже пары достигала 500 и более процентов!!! Каюсь, на подарки и так, для возможной продажи, я тоже привез «дарзан». Разлетелось вмиг. Дефицит, однако, хотя и отвратного качества.

Дарзанами покупались майки, бейсболки, ручки-калькуляторы и ручки-часы (это было электронной новинкой!), собственно часы, дешевые тайваньские штамповки, и многое другое. И, конечно, вожделенный союзными модниками тогда «кримплен» (был такой тип синтетического материала, как сейчас бы сказали, «стрейч»).

Чего собственно каяться. Через каких-то десять лет миллионы советских граждан, пренебрежительно названных «челноками», будут осаждать подобные «дарзанные» лавки по всем соседским торговым меккам, вроде Турции, Китая, Эмиратов. Выторговывать оптовые скидки, организовывать переправку в Россию тысячами клеенчатых клетчатых тюков (с той лишь разницей, что в мои годы вся эта экономическая деятельность подпадала под вполне конкретные статьи Уголовного Кодекса СССР…). И советский потребительский рынок оживет, задышит, развернется к человеку, чего никак невозможно было сделать все предыдущие 70 лет!

На мой взгляд, то, что «челноку» памятники ставят сейчас спонтанно по всей стране (вот недавно в Благовещенске открыли), есть честное признание исторической справедливости: эта сфера экономики трудоустроила миллионы людей, из нее вышли практически все наши предприниматели и большая часть того самого «среднего класса» вообще. Появившиеся в 90-е годы клетчатые гигантские сумки, были уже шагом вперед по отношению к коробкам советского времени, я уж не говорю о возможности беспрепятственно пересекать границу, чего мы были лишены аж до 1988 г.

В те далекие годы советские военные специалисты по мере физических и материальных возможностей начинали осваивать профессию «челнока»: посылки со всякой всячиной, в том числе на перепродажу, перевозились всеми членами семьи, передавались на Родину с любой оказией, и редкий случай, что бдительность таможни препятствовала этому товаропотоку. Препоны ставили, конечно, и йеменские таможенники, и наши родные, но остановить процесс они не могли.

Сухой закон

Через пару месяцев пребывания на птичьих правах в Хабуре, мы, четыре переводчика, переехали на первый этаж недавно отремонтированного жилого дома так называемых «Домов Генштаба». Четыре четырехэтажных серых каменных многоквартирных дома обрамляли пыльный пустырь (двор), на котором росло одно перечное дерево, лежали группы полудиких собак и резвились «хабирские» дети за неимением иных площадок для игры.

Мы — это Игорь Фомин, короче Митрич, со стажем уже второй командировки в Йемен (первая была в Южный), кряжистый, владивостокский парень из Института Военных переводчиков; Толик Кушниренко — выпускник того же ВИИЯ, он со мной вместе и прилетел в Сану; Игорь Карнач — «мгимовец», уже год с лишним работающий в ГСВС, спокойный, интеллигентный ленинградец, по прозвищу Абдурабба, не спрашивайте почему, так у него получилось исторически, наверное, кто-то когда-то назвал, так и приклеилось. Ну и ваш покорный слуга.

Наш этаж, по сути, был проходным вестибюлем, по обе стороны от него располагались узкие и тесные комнатки: 3 на 3 метра, кухня, туалет «с ногами». Мне повезло — я въехал в комнату без подселения, так что был волен обустраивать свой нехитрый лейтенантский быт без оглядки на соседей. Фанерный шкаф с облупившейся пластиковой облицовкой, железный офисный стол, один стул и односпальная кровать с панцирной сеткой — это все, что физически могло уместиться в каменный 9-метровый «номер». Но мне и это казалось роскошью после общажного дискомфорта Хабуры. Каменные стены еще сыграют свою роковую роль, именно благодаря им я проснулся в одно утро на 25-м году жизни с тяжелейшим радикулитом, и с той поры неизменно при переохлаждении мучаюсь этой хворью. Специалисты, правда, говорят, что это все от соли, но я точно помню, что пуда соли к 24 годам съесть еще не успел (хотя, может, и выпил с водою…).

Общая на четверых кухня, общий на четверых холодильник и каморка-кладовая, где, в принципе, можно было бы что-то хранить, если ее обустроить. Мы не успели этого сделать: через несколько месяцев объем сваленных в «кладовую» старых грязных вещей, в основном Митричевых, превысил человеческий рост, и идея отпала сама собой. Вскоре там поселилась незлобивая крыса, коих было в подвалах в округе полно, и постепенно «кладовая» отошла ей в качестве жилплощади, хотя периодически попытки изгнать животное из переводческого коллектива предпринимались, в основном на нетрезвую голову, а потому и безуспешно.

После «капитального» ремонта трубы водоснабжения выдержали около полугода, потом из штукатуренного белого потолка в душе (он же туалет) потекла струйка белесой влаги, и в туалет приходилось ходить, надевая плащ или непромокаемую куртку, так как иначе бойкая капель по голове просто мешала сосредоточиться. Самостоятельно разобрать потолок и починить трубу было нереально, заявки на ремонт труб почему-то оставались неудовлетворенными, йеменцы-ремонтники вообще в домах Генштаба не появлялись, хозяйственные вопросы с газом, водой или электричеством приходилось решать либо самостоятельно, либо через технически подготовленных специалистов-соседей. Натуральное хозяйство в чистом виде.

Вода в Сане была более чем своеобразной. Уровень достатка не позволял покупать бутилированную воду, хотя вот это-то было бы абсолютно необходимо тогда: вода в Сане, даже добытая из артезианских источников, по уровню концентрации солей превосходила все допустимые нормы, хотя нам про них и не рассказывали. Абсолютно соленая, густая на вкус, непригодная к употреблению, даже зубы чистить ей, некипяченой, мы остерегались — тонкая, радужная соляная пленка оставалась на зубах. Можно было покупать дорогостоящие фильтры (иностранные, с серебряными пластинами), либо привозить нечто подобное из Советского Союза (отвратного качества «родники», рассчитанные на равнинную чистую воду), и в любом случае, сначала отстаивать ее сутками до осадка, сливать через марлю, потом кипятить по два часа (меньше — бессмысленно).

Дело в том, что температура кипения в Сане — 80 градусов, из-за высоты над уровнем моря. Стало быть, и бактериям раздолье, и соли не успевают осесть на кипятильнике или на стенках кастрюль, чайников. (Через месяц-два все равно приходилось менять и кипятильники и кастрюли, если не удавалось счистить с них коросту соли, накапливающуюся с каждым кипячением) После кипячения воду следовало вновь поставить в банки для отстаивания, еще порция осадка-солей, и лишь потом, пролив через пятерной слой марли можно ставить в холодильник и использовать в приготовлении пищи. Вкус соли, правда, убрать было невозможно. Этот вкус «соленого» чая у меня до сих пор во рту, и очень, очень удивительно, что тот смелый эксперимент над собственным телом, в общем, закончился без серьезных последствий.

Богатые иностранцы покупали бутилированную импортную воду, совсем как мы сейчас у себя на Родине. Богатые иностранцы вообще многое себе позволяли, например, в рестораны ходить в немногих международного класса гостиницах или за границу ездить, в Саудовскую Аравию, или в Кувейт, за дешевой техникой или так, развеяться.

Баня по четвергам, т. е. в предвыходной день (пятница-выходной), была единственной серьезной возможностью помыться, ведь дома горячей воды не было никогда, да и условий тоже. Есть такие, оказывается, армейские установки с автономным котлом и системой подачи воды — используются в полевых условиях. За работу установки, за котел отвечал, как правило, кто-то из опытных служивых, прапорщиков. Нас запускали партиями. Был, конечно, отдельный «женский день» прапорщикам на радость… До сих пор помню этот горячий воздух парной, с легким «ароматом» солярки. После бани полагалось «расслабиться», выпить чего-нибудь, если не идешь в наряд. В общем, баня, почти по русской рекреационной традиции, была всегда немножко большим событием, чем просто гигиеническая процедура.

Потом, когда уже была «своя» квартира в других жилых домах (правда, все равно ванную приходилось делить), можно было обойтись вполне цивилизованным нагревом воды, и ковшичком, ковшичком… А вы думаете, с чего я так легко сношу ежегодные отключения горячей воды в Москве с тех пор? Да мне это просто мед на душу — ностальгия по йеменскому средневековью… А некоторые несознательные граждане, ей богу, возмущаются. Радоваться надо, что цивилизация проникла еще не всюду, есть еще островки быта, ею не тронутые, связывающие нас еще с первобытной природой.

Йемен для нас представлял собой край Ойкумены, и фантазировать на тему путешествий в другие страны даже не приходило в голову — куда ж дальше? Однажды в «запретной» компании со знакомыми американцами — геологами мы встречали девушку-журналистку, только приехавшую из Эмиратов! Рассказы о бедуинах — кочевниках, жаре и крайней отсталости тех стран (это тогда было, еще до нефтяного бума) будоражили воображение, а девушка вызывала даже сострадание, это ж надо в такую глушь попасть! «Свой» Йемен уже казался вполне обжитым краем света. Ну а с точки зрения исторической, культурной, Аравия с Эмиратами в подметки не годилась нашему Йемену!

Ресторан нам заменяла Столовая в Хабуре, где готовили женщины, «хабирские» жены, из доступных на имеющийся коллективный бюджет продуктов, в основном, конечно, субпродуктов, мясо мы потребляли по праздникам, дороговато будет… Надо сказать, что пирожки из куриных потрошков некоторым даже нравились, а борщ — он и в Африке борщ, была б сметанка. Сметанки не было, но густые английские сливки были, так что было похоже.

Дома в выходные суп коллективно готовился из пакетиков. Югославские пакетики, кто помнит, были лучшие, ибо давали ни с чем не сравнимый аромат куриного бульона. Podravka. Какое приятное, душевное слово, Podravka…

За 1,5 риала на улице можно было рискнуть съесть «шаурму» — мелко рубленное баранье мясо, заправленное острым йогуртом и овощами в разрезанной пополам вдоль длинной не очень чистой на вид булке, по-йеменски, или скорее по-индийски, как оказалось — «рути». Делалось все это прямо на улице, собиралось по частям с алюминиевого лотка руками. Жутко вкусно, но не менее антисанитарно, спасала только высокая степень проспиртованности организма в тех вечерних походах по Абд-Эль-Могни, когда шаурма шла как деликатес.

Из гастрономических изысков вспоминаю еще неожиданную в Аравии… вьетнамскую кухню!!! Ни за что не отгадаете, почему именно вьетнамскую. Исторический факт победы Северного, коммунистического Вьетнама над Южным в 1975 г., по-моему, привел к появлению так называемых «boat people», т. е. людей в лодках, переплывающих из «освобожденного» Сайгона в близлежащие страны, беженцев, по сути. Так вот, эти «люди в лодках» ухитрялись правдами-неправдами добираться аж до обоих Йеменов, плавно мигрируя вдоль берегов Индийского океана на запад. И погибло их много, конечно, это вселенская была трагедия.

Часть осела в районе Таизза и наоткрывала домашних ресторанчиков, под крышами из гофрированного оцинкованного железа и с коробками вместо стен. Главный Санитарный Врач Всея Руси Онищенко был бы вне себя от такой антисанитарии, а людям нравилось. Так вот, именно в таком вьетнамском «ресторанчике» я впервые попробовал вьетнамские блюда: супчики всякие, шашлычки с овощами жареными. Ничего подобного в Йемене не готовили. Кухня йеменская — типичная арабская, с хомусом, тахиной, пережаренным мясом и в лучшем случае тушеной бамией. Это тоже, конечно, вкусно (иногда), но вьетнамские супчики у меня оставили просто — таки неизгладимое впечатление, память на всю жизнь. А может я просто был тогда такой голодный? В пехотной бригаде, где я накоротке служил, подменяя, уехавшего в отпуск парня, у нас по контракту был «стол», т. е. командование должно было нас либо кормить в бригаде, либо финансировать обеды в городе. Конечно, мы выбирали финансирование!!!

Моя мама, отправляя меня в дальнюю, неизвестную страну, успокоено приговаривала: «Слава Богу, там хоть «сухой закон», без спиртного-то оно лучше…». В Йеменской Арабской Республике и впрямь действовал полный запрет на торговлю спиртными напитками, включая пиво.

Одновременно бутлеггерство и контрабанда расцветали пышным подпольным цветом. Почему-то проще всего было приобрести виски в… парикмахерской. Регулярные законные «кооперативы» с Большой Земли не оставляли ни малейшего шанса на трезвый образ жизни. В какой-то момент Генерал-майор Филиппов, Главный Военный Советник наш, своей властью стал даже ограничивать выписку спиртного по Внешпосылторгу. Тем не менее ящики со спиртным почти всегда хранились под кроватями, и река эта не пересыхала.

Помимо своей основной функции, водка могла, кстати, выполнять и совсем незаконную — служила эквивалентом стоимости и могла быть обменяна даже в некоторых городских лавках на всякие нужные в хозяйстве товары вроде часов или термосов. Стоимость вещи в «попугаях», конечно, требовала согласования с дуккянщиком, но явная выгода для обеих сторон помогала быстро найти компромисс.

Особо страждущие дополняли «меню» бражкой, авиационным или медицинским спиртом, не всегда проверенным, поэтому часто смертельно опасным (у меня на глазах погибло несколько человек, наших специалистов, русских и йеменцев, так и не отличивших этиловый спирт от метилового…)

В свой первый год я работал переводчиком в Центральном Военном Госпитале, в Лаборатории. Советник по лаборатории подполковник Павел Иванович Шишкин обучал меня премудростям лабораторных анализов, подсчета эритроцитов и лейкоцитов, и вскоре я уже готов был самостоятельно «считать кровь», работать с микроскопом. Я до сих пор не понимаю, как специалист с высшим химико-биологическим образованием, с таким опытом работы в лабораториях военного ведомства, как Павел Иванович, мог однажды на праздник выпить разведенного спирта, оказавшегося метиловым, и практически ослепнуть. В тяжелом состоянии он был отправлен в Союз, а у меня вскоре появился новый начальник. А потом я стал мигрировать по медицинским специальностям, помогал на амбулаторном приеме у терапевтов, стоматологов, дерматолога, переводил обходы, конференции, даже стоял на операциях, хотя чего там особенного переводить-то, но инструменты подавал хотя бы. Учил термины, и знания эти до сих пор отягощают мою память. Не думаю, что кто-то знает, например, что «кохер» по-арабски будет «бия». (Это из инструментов хирургических).

Дело молодое, всякого рода казусов, связанных с неумеренным употреблением алкоголя, тоже, конечно, было предостаточно. Замечу, что в СССР того периода «сухого закона» не было. Напротив, существовал культ общественного пития, когда мало какая кампания, встреча, празднование события обходились без горячительных напитков: день рождения, приезд из Союза, отъезд в Союз, праздники, естественно, да и просто выходной день и хорошее настроение.

Начальство при официальном порицании пития, тем не менее, принимало участие во всех общественно значимых мероприятиях и наравне с обычными сотрудниками глушило горькую. Видимо, поэтому сор из избы в Союз выносился крайне редко и лишь в тех случаях, когда скрыть событие не представлялось возможным.

Еще в день отлета в Йемен в свой самый первый раз я обратил внимание на живописную группу «моряков» в баре, летевших куда-то в Сенегал менять экипаж корабля. Ребята еле держались на ногах, и у меня тогда зародилось сомнение в том, смогут ли они самостоятельно долететь до далекой африканской страны… В Йемене был такой аналогичный случай: прилетевший в Сану сотрудник, не помню какой специальности, не смог самостоятельно выйти из самолета по причине крайней степени алкогольной интоксикации и остался лежать где-то между креслами. Его нашли все-таки и попытались из самолета извлечь. Но когда сотрудники Посольства доложили об инциденте Послу, тот распорядился сотрудника не выгружать, а сразу отправить обратным рейсом на Родину, что, на мой взгляд, было логично.

Были случаи белой горячки с поиском американских шпионов под кроватью, были «дружеские» потасовки, несколько разбитых машин — жизнь била ключом! Хорошо это или плохо, но «сухого закона» в йеменских реалиях категорически не получалось.

Как-то раз наш эпидемиолог доктор Фаузи, весельчак из Узбекистана, притащил целую банку медицинского спирта и неделю всех нас угощал, приговаривая, что спирт — де проверенный, мин нет. То, что, скорее всего, так оно и есть стало ясно после первой же пробы — он отвратительно вонял бензином. Йеменские врачебные власти решили таким образом отвадить потенциальных любителей спиртного от воровства нормируемого продукта. Не тут — то было, доктору Фаузи удалось значительно снизить концентрацию бензина какими-то реагентами, но, к сожалению, добиться полного отсутствия запаха бензина не удалось даже добавлением всяких ароматических добавок. Тошнило, но пили.

Бражка была наиболее доступным средством алкоголизации — сахар и дрожжи продавались свободно и повсеместно, так что для умельцев не составляло никакого труда замесить десяток-другой литров, была б посуда. И желательно, для умеренной герметизации, хирургическая перчатка сверху на горлышко. При брожении перчатка надувалась, и бутыли делались похожими на тонущих солдат в перчатках, вздернувших руку в прощальном салюте.

Коллега по переводческому цеху лейтенант Жданов в результате эксперимента с более плотной герметизацией продукта брожения получил интересный результат, зафиксированный одной из ночей даже соседями. Прилетевшая к нему жена аккуратно развесила свои выходные платья в шкафу, не зная, очевидно, что там ей на беду «парилась» очередная порция горячительного напитка, чрезмерно плотно укупоренного, как потом оказалось. Ночной взрыв бутыли в одну из жарких ночей привел к полной порче содержимого шкафа… Не повезло или перчаток тогда не достал что ли?

По телевизору передавали показательное уничтожение очередной партии контрабандного виски — солдаты железными палками вдребезги разбивали десятки ящиков с запрещенным напитком. За кадром оставалось то, что командование части всегда откладывало несколько ящиков на «представительские нужды». Это я узнал много позже, в Таиззе, когда служил уже в Мафракской Танковой бригаде, той самой, которой когда-то командовал будущий Президент Салех. Нам, например, перепадало с каждого контрабандного конвоя, захваченного танкистами в пустыне. Тогда же я впервые увидел живых контрабандистов…

Перед очередными праздниками личный состав Таизского гарнизона Группы Советника в Таиззе, что почти на границе с Южным Йеменом, снарядил экспедицию за контрабандным виски, вскладчину предстояло купить несколько ящиков. Втроем: подполковник Савицкий, майор Лишик и я, переводчик, мы отправились в один из дней, после работы, благо это было намного ближе, на побережье Красного Моря, в городишко Моху, на своем армейском джипе Toyota Land Cruiser.

Моха — это абсолютно белый, выбеленный солью и безжалостным солнцем поселок, десятки глинобитных домишек, купола небольших минаретов, пыльные улочки, на которых резвятся местные детишки в компании кур и собак. Ощущение — мы улетели на пару веков назад, куда-то в век 18-й. Это ощущение я для себя сформулировал, как «Тамань какая-то».

По указанному ориентиру мы обнаружили дом, наглухо задраенные голубые ворота и условным стуком вызвали хозяина. Навстречу вышел самый настоящий контрабандист — черная повязка на одном глазу, кривой кинжал на поясе, длинный плащ-голобея и какой-то бесформенный тюрбан на голове. Поздоровались, сослались на контактное лицо в Таиззе, общего знакомого, давшего рекомендацию. «Едем», — жестом пригласил нас контрабандист, но свою машину приказал оставить здесь, у двора. Мы пересели в его открытый джип-вездеход и началось ралли по пустыне, что твои гонки на квадроциклах. Как он находил дорогу в однообразных барханах, было известно только ему, мы же сразу ориентацию потеряли, главное было удержаться на сиденье.

Наконец мы подъехали к огромному квадратному шатру, часть которого представляла собой деревянную дощатую будку. Из будки вышли двое арабов в традиционных юбках и с автоматами Калашникова наперевес. Дальше последовала сцена почти из «Кавказской пленницы»:

— Значит так, нам нужно пять ящиков виски, какие есть, по 20 риалов за бутылку, — сказал на беглом «хабирском»-арабском главный переговорщик подполковник Савицкий. Лучше бы он этого не говорил.

— 25 риалов и ни филса меньше, цены выросли, — жестко отрезал одноглазый, а его собратья по бизнесу зачем-то передернули затворы.

— 20, 20, — с неразумной настойчивостью повторял Савицкий, меня уже бросало в пот от этого торга. Не по чину, но я счел своим гражданским долгом (все-таки нам еще надо было выполнять интернациональный долг, а лучше это делать живыми…) встрять в дискуссию, которая переставала быть доброй. Мне пришлось включить весь свой запас убедительности, дескать, мы согласны, о чем разговор…

В конце концов, 25 риалов за бутылку первоклассного английского виски, это ж сущие пустяки, особенно когда ты находишься посреди дикой пустыни в сотне километров от ближайшего жилья в компании столь радушных покладистых хозяев.

Несколько ящиков они споро погрузили в джип, и одноглазый, отсчитав полученные деньги, ровно по 25 риалов за каждую бутылку, согласно кивнул своим сообщникам по незаконному бизнесу, дескать, «все нормально, отпускаем», и помчал нас в Моху. Назад мы ехали молча: незапланированная материальная потеря, видно, угнетала и подполковника Савицкого и его коллегу майора Лишика. Не секрет, что на подобных «заказах» порученцы-покупатели наваривали по сотне-другой риалов за счет разницы цен. Мне же, наоборот, жизнь казалась такой радостной и вообще удивительной. В конце концов, задание коллектива-то мы выполнили, и живые и здоровые возвращались в Таизз по петляющей по горам дороге. Но как потом оказалось, именно меня оба потом обвинили в срыве переговоров.

Наши отношения еще больше ухудшились после того, как советники мои стали часто оставаться после работы на всякие внеплановые задания в бригаде, вроде покраски трибуны или сварки труб. В мои переводческие обязанности, безусловно, ни то, ни другое не входило, но что прикажете делать, если сами они, советники, самозабвенно занимаются этой непрофильной работой, а от дома вас отделяют 70 километров по пустыне и горам? Ясное дело, оторваться от коллектива не удастся. Так что трубы электросваркой я могу теперь варить запросто…

Причина задержек в бригаде после работы оказалась тривиальной — в час дня в бригаде подавали обед. Офицерский паек включал в себя значительные порции баранины, горячую похлебку и овощи — в целях экономии средств мои «хабиры» с удовольствием подписывались на любые хозяйственные работы, лишь бы дотянуть до вожделенного обеда.

Следующей темой материальных разногласий с ребятами была закупка всякого рода материалов для постройки трибун, ремонта классов и пр. Руководство бригады доверяло им закупку досок и труб, чтоб не отправлять интендантов в далекий город. Поиск наиболее дешевого материала и наиболее сговорчивого продавца мог длиться часами, во внерабочее, естественно, время, с понятной целью сэкономить сотню-другую риалов на разнице рыночных цен в свой карман.

Как сейчас помню, обрезная доска из красного дерева называлась у торговцев красивым именем «зангафура» (это Сингапур в вольном арабском изложении, т. е. оттуда)… Так вот один раз из-за этой самой «зангафуры» я просто вспылил и с полдороги пошел пешком, переругавшись с майором Лишиком на повышенных тонах, отказавшись участвовать в бесконечной торговле в счет своего свободного времени. Они тщательно скрывали факты ценовой подтасовки, хотя все было шито белыми нитками.

А после этого инцидента задержки на работе в бригаде стали вообще показательно-многочасовыми. В назидание за строптивость.

Люди гибнут за металл. В прямом и переносном смысле. Хотя, трудно обвинять в стяжательстве и неразумной экономии людей, впервые волею случая попавших за рубеж, ибо, скорее всего, у них это была первая и последняя возможность заработать хоть немного денег в те «голодные» советские годы.

В отпуск!!!

В первый свой отпуск почти через 11 месяцев я летел на крыльях свободы, вновь обретенного достатка и безмерного ощущения исключительности собственной персоны: как же, из-за границы, небось, возвращаюсь в родные пределы!!! И на самом деле, при столь жестком отрыве от Родины, столь нерегулярной почтовой связи и отсутствии других средств связи в то время, оторванность чувствовалась жуткая, ностальгия по рекам и долам вполне физиологическая, не говоря уже об острой нехватке общения с родными и близкими. А это был первый для меня опыт столь длительного «автономного плавания». Как на подводной лодке почти плавали, даром что посуху.

В новых джинсах Lee Cooper и копеечной пластмассовой майке (но красной!!!) Oregon State University (да, на суку купил, по случаю) я был неотразим. Я взахлеб рассказывал о чудных йеменских горах, минаретах, рынках живописных, о людях, их обычаях, о быте нашем. Мой дядя Миша, никогда кроме Ашукинской никуда не выезжавший, слушал рассказы, сидя на даче, качал головой и переспрашивал:

— Ишь ты… А кошки там есть?

Видно, в его представлении обычного земного на том краю Земли было немного. Но я, усмехаясь наивности, отвечал:

— Есть, дядь Миш, есть.

— О, как. А собаки, стало быть?

— И собаки есть, только драные все…

Приготовления к отъезду в отпуск начинались с поиска… коробок. Это сейчас все летают с объемными китайскими сумками, да с чемоданами, а тогда до такой роскоши нам было не добраться: и дорого, и лишний вес. Вес был ограничен стандартными 20, по-моему, килограммами, 80 — это только по завершении командировки. Ну, что можно впихнуть в 20 кг после года лихорадочной скупки кассет и джинсов? Немного, прямо скажу я вам. Поэтому крафт — картонные легкие прочные в достаточной мере коробки, обычные короба из-под сигарет, всяких там MARLBORO & ROTHMANS шли на ура. Кстати, именно последние были особо популярны в силу своей чрезвычайно высокой доли рынка, позволяющей некоторым наблюдателям назвать Йемен «страной Ротманс». Козы очень любили сигаретные пачки этой английской фирмы почему-то, но это из другой оперы).

Умелые хабиры, вернее их жены, обшивали эти коробки плащевым водостойким материалом, так что и какая-никакая дополнительная безопасность достигалась, да и эстетика отправления значительно улучшалась. Я тоже пытался, но у меня криво получилось, и я отказался от идеи….

Потом следовало договориться с кем-нибудь из коллег-отъезжающих на предмет возможного перевеса. Действительно, не платить же дорогие тугрики вредному «Аэрофлоту», ей богу. Хорошо, когда отъезжала семья с детьми, да по окончании командировки — там всегда почти оставался вес, можно было приткнуться. Еще идеально подходили для проноса допвеса дипломаты. Их вообще не проверяли, но у меня в тот период с дипломатами знакомыми было негусто. В общем, говоря языком простым, проблемы с перевесом во время отпуска — это вечный геморрой. Но как-то же их решали…

Во второй отпуск, зимой (это когда в Москве было минус 38, но я не застал эти дни, слава богу), я летел уже вдвоем с молодой женой, (в первом отпуске я женился), а стало быть — уже все 40 килограммчиков, не забалуешь!!! Но все равно не хватало, барахла набиралось много, и ведь все по большей части никчемное, мещанское барахло. Время такое было, на безрыбье и рак щука, так что везли все, что могли: в Союзе достать было нельзя ни открывалки для вина, ни посуды, да еще небьющейся, ни диковинных пневмотермосов, ни одежды приличной — ничего.

Падок, ох падок был на иностранщину наш советский человек, проявлял идеологическую нестойкость, разменивался на ширпотреб. «Сегодня носит Адидас, а завтра Родину продаст». Опасность такого поворота событий, хоть и ничтожная, но существовала! А Родина меж тем запускала космические корабли в безвоздушное пространство, варила сталь, для новых танков в основном, и совершенно забывала, что для того, чтоб откупорить советскому человеку бутылку вина, нужна немудреная открывалка…

К тому моменту все реформы (косыгинские так называемые) в легкой промышленности были давно похоронены, и страна прочно села на импортный ширпотреб, являвшийся вожделенным дефицитом для советских граждан. А тут вот он, лежит себе, родимый, на полках в лавках, и хошь тебе Wrangler джинсы, хошь кримплен в рулонах на выходное платье — все в пределах доступности, и совсем не по талонам, не по блату. Ну, скажите, как можно от возможности все увезти с собой, — и плевать на двадцать килограмм!! — отказаться? Решительно никак.

Первые свои джинсы, именно Wrangler (это обязательная история любого взрослого человека из СССР, it’s a must, извините!!), я купил, конечно, с рук у однокурсника с факультета МО Димы Казимирова. У него папа был высокопоставленным дипработником и жил безвылазно в разных заморских странах. Мне было 20 лет. Мы с Димой писали песни вместе (я стихи, он музыку), именно у него я слушал первые релизы Uriah Heep и прочих кумиров детства. Ну, не подошли ему очередные джинсы, куда ж их девать?!

Мать, выдавая мне 70 целковых, строго-настрого предупреждала не говорить отцу, на что я потратил такие немыслимые деньги.

Без джинсов же в Институте было появляться уже просто неудобно. Моя сокурсница Маша Романова, у которой тоже снабжение одеждой было организовано не с базы «Мосшвейторга» какого-нибудь, даже спрашивала меня как-то, ничтоже сумняшеся:

— Щербаков, а ты почему никогда джинсы не носишь?

Ну как я мог ответить ей, что джинсов этих у меня просто нет!!! Жуткий юношеский комплекс неполноценности по тем временам. Я его компенсировал в Английском Клубе, было такое неформальное объединение в рамках факультета, редактируя стенгазету, ставя спектакли и выступая на сцене в роли звезды, ну и, может быть, отчасти, почти безупречной учебой. Хотя, конечно, все это не то. Вот джинсы — это круто, как бы сейчас сказали.

Так и получилось, что большую часть отпускного багажа и составляли именно всякие джинсы и другие джинсовые изделия — психологическая компенсация за голодное «безджинсовое» детство. Сейчас уже забылись анекдоты той поры, а ведь, помните, про грузина, который на вопрос дантиста: «Какой тебе зуб вставлять, на выбор — золотой, алмазный или сапфировый?», не раздумывая отвечал: «Вставляй джинсовый, дарагой!!».

Первый глоток московского воздуха по выходе из самолета — это сказочно!!! И не говорите, что в Шереметьеве дышать нечем, это в Сане дышать нечем, там реальная нехватка кислорода, а у нас просто коктейль какой-то кислородный. Тогда еще из самолетов не выходили сразу в «трубу», а спускались по трапу. Отпускной воздух пьянил с первого жадного глотка.

Ну, и тем более, что в те стародавние времена вокруг Шереметьева были еще почти девственные леса, минимальный пассажиропоток (а куда летать — то, и кому?) и, соответственно, не столь высокая концентрация этилированного высокооктанового бензина в воздухе, как сейчас.

Кстати, Ш-2 еще не был тогда построен, я в него прилетел только по окончании командировки, и зело был поражен хайтековским дизайном и не нашими какими-то материалами, нездешними запахами даже. Его только построили к Олимпиаде и еще не успели низвести до уровня позора нации, коим он стал в 90-е годы.

Помню, «знатоки» говаривали, что, дескать, построен он по образцу и подобию Франкфуртского аэропорта. Свидетельствую: наглая ложь. Но так как никто в те годы знать не мог, как он выглядит, Франкфурт, то и это сходило за правду. Сейчас исправляется, но медленно все, медленно… Слава богу, недавно убрали с потолка эти безумные коричневые стаканы, тележки появились бесплатные, даже вон недавно линию железной дороги проложили, почти доходит до терминала, пусть и ущербный пока сервис, но все же.

Я вот что совершенно не понимаю: визитка же государства, неужто не приходит в голову вложиться в основной аэропорт, как в приоритетный национальный проект, чтоб не терять реноме на входе? Не осталось в мире стран, кроме Бурунди, наверное, или Киргизии, да простят меня их дружественные народы, чьи «основные ворота» столь непрезентабельно убого выглядят. Ну, не по чину совсем, не по грандиозности страны. А мы говорим еще «Россия встала с колен»! Стыдно, товарищи, когда в главном аэропорту государства (я не беру в пример возродившееся из небытия Домодедово, там другие резоны, другие владельцы, частный бизнес), нет эскалаторов!!! Один единственный, что был на прилете, перед таможенным контролем, работал за мою 25-летнюю историю путешествий, ОДИН раз. Остальное время он стоял. Пока лет пять назад его просто не демонтировали за ненадобностью. Теперь там хоть простая честная каменная лестница. Взамен построили, как насмешку над людьми, политкорректный лифт для инвалидов. Или-или. Как в перестроечные времена говорили, «либо руки с мылом, либо чай с сахаром».

Неужели мы столь бедны, братцы? Не видно что-то по бесстыжим от роскоши московским улицам, по восстанавливаемым дворцам и мега-стройкам…. Так хочется, чтоб хоть Путин (Медведев?) один раз прошли там и устыдились неподобающей нищеты главного аэропорта великой страны. А может, они там и проходили когда, да забыли уже… Тоже бывает.

Возможность тратить деньги, нимало не задумываясь о стоимости услуг, — еще одно яркое воспоминание об отпуске. Переводчики друг другу бахвалясь любили рассказывать, как они «не поверишь, с пачкой чеков, из карманов вываливаются, а я такой..», ну, и в этом роде. Часто такие истории заканчивались потерей этих пачек, трагедиями местного масштаба, но денег было, действительно, физически много. Пачки купюр выдавались в финчасти, и с ними надо было доехать до дома, желательно, без особых потерь. Лет — то нам было по 20 с небольшим, чего еще, кроме глупостей, можно было ожидать? Пронесло.

С Открытого шоссе я ехал через весь город на Юго-Запад, на такси, естественно, упиваясь возможностью влегкую платить за такой вояж аж 5 рублей, синенькая такая бумажка, кто не помнит. Пьянило по-молодости.

При первой же возможности я пригласил друзей в ресторан «Арагви», где на троих было бесстыдно потрачено 30 рублей, причем коньяк лился рекой. До Йемена поход в «Арагви», да и в другой какой пафосный, как бы сейчас сказали, ресторан, не рассматривался в качестве возможной формы досуга. В общем, два положенных на рекреацию месяца пролетели, как сон.

Как бы ни был сладок отпуск, и ему приходил конец. Надо было собираться обратно, и, честно говоря, перспектива эта не вдохновляла. Хотелось, чтоб жизнь была как здесь, дома, в Москве, а зарплата была, как в Йемене. Увы, так не получалось. За свою длинную профессиональную карьеру я это четко понял, что так не бывает — деньги с неба не падают, платой за их количество всегда остается твое время, твои нервы, здоровье и самое жизнь.

Как и в первый раз «экипировали» меня родители по полной программе: тогда ведь все необходимое по возможности везли из Союза, в целях экономии валюты. Сырокопченая колбаса (дефицит!!), супы, кисель в пакетиках, гречка, конфеты, даже зубная паста, и, конечно, спирт.

Разрешенная норма провоза спиртного была, по-моему, 2 литра, но крепость напитка, вроде, в приказе каким-то чудом не была указана. И наш сообразительный народ почти всегда вез спирт, а не просто водку, идя на всевозможные ухищрения. Разведешь по приезду один к одному, и на тебе, чем не водка? Воняет, правда, но продукт надежный. Не то чтобы таможенники были настолько глупы, что не видели, как под камуфляжем трехлитровых банок с вишневым компотом (?) хабиры везут крашеный спирт. Скорее всего, они просто закрывали глаза на это безобразие из сочувствия к соотечественникам, вынужденным на долгие месяцы лететь в басурманскую страну с негуманным «сухим законом».

Ну, нам это было только на руку.

Evita

Вы, конечно, слышали рок-оперу EVITA, ту, что Эндрю Ллойд Веббер с Тимом Райсом написали? Ну, хотя бы это — «Don’t cry for me, Argentina!!». Конечно, ничто и никогда не сравнится с великой и вечной уже их же рок-оперой «esus Christ Superstar», но тогда, в 1978 г. мне катастрофически хотелось получить «Эвиту», я жадно ловил все новинки рок-музыки и от очередного произведения Веббера с Райсом ждал безусловно потрясения, сравнимого с эффектом их первой совместной оперы, услышанной нами, студентами начала 70-х. Но «Эвита» в Сане не появлялась по непонятным причинам, а копий ее в музыкальных дуккянах не было: ни плохих, ни хороших, — никаких. Заговор дуккянщиков не мог иметь никакой политической подоплеки, это много позже «Эвита» вызовет критику в самой Аргентине, в других латиноамериканских странах, но при чем тут арабский Восток?

И все-таки запись «Эвиты» я получил, считай, из «первых рук», то бишь прямо из Америки!!!

….В один из дней нас всех, переводчиков первого этажа из дома Генштаба, вызвали в Штаб. Молодой офицер «особист», татарин Шаукят, понятное дело, из каких служб, последовательно и неназойливо провел с каждым из нас беседу с глазу на глаз, задавая один и тот же вопрос: «Ничего странного ночью не заметили, не видели, чтоб кто из товарищей ваших отсутствовал?». Как на духу, отвечали мы, ничего не заметили, никто не отсутствовал.

Прошло какое-то время, беседы забылись, но в один прекрасный день «раскололся», не помню сейчас под воздействием каких обстоятельств, а, может, просто распирало поделиться потрясающей новостью, сам виновник тех допросов, мой коллега Толик, с которым мы когда-то в первый раз вместе летели в Йемен.

Оказалось, волей случая в музыкальном магазине он познакомился с… (не падайте!!!) АМЕРИКАНЦЕМ. Живым американцем Джоном, работающим здесь по какому-то сельскохозяйственному (ирригационный проект) контракту, снимающему квартиру, кстати, совсем недалеко от нашего дома.

Сейчас трудно себе представить, что для нас был американец в те далекие годы, — очень близко к инопланетянину и не менее опасно!!! Вылететь из страны пребывания за это дело можно было в два счета, как нам удалось этого избежать, до сих пор загадка… Слово за слово, тогда знакомство Толик продолжил в гостях у Джона, благо жил он рядом, дружба была тут же зацементирована капитальной порцией виски, потом водки, потом еще чем-то…. в общем, к сожалению, на работу на следующий день выходить было просто некому: ни с русской стороны, ни с американской. Пропажа человека была бдительными особистами замечена, Толик, по возвращению в родные пенаты, был с пристрастием допрошен, но его версия ночных бдений была столь неубедительной и фантастической, что потребовалось дополнительное расследование, которое, однако, тоже тогда результатов не дало. Дело спустили на тормозах.

СССР и США внешне состояли в развивающемся партнерстве, официально придерживались политики «мирного сосуществования», уже слетали в космос «Апполон» с «Союзом», даже сигареты такие выпустили, но в вопросах идеологических мы оставались непримиримыми противниками, в вопросах человеческих контактов — причем с обеих сторон — действовали жесткие ограничения.

Смешно сейчас представить, но американские инженеры, специалисты, с которыми мы случайно знакомились в городе, улепетывали от нас поскорее подобру-поздорову на другую сторону улицы, как только видели компанию русских знакомых вдалеке: не дай бог начнут разговоры, пиши потом объяснения… А объяснения, рапорта о случайных (или, случалось, даже санкционированных!) встречах, на приемах, совместных мероприятиях у йеменцев, обязаны были писать все, и мы и они — это они сами потом мне подтверждали, уже в эпоху победившего капитализма, в 90-е, после третьей рюмки. Ну, наверное, бывало, что и манкировали такой обязанностью, тоже с обеих сторон… Чисто человеческое желание свободы, никакого «шпионского» флера, на моей памяти у нас в Йемене вообще не было инцидентов, связанных с политическими статьями, никаких «политических убежищ», никаких «невозвращенцев», это было даже трудно себе представить (и смешно, ей богу), просить политическое убежище в Йемене.

Военная техника, поставлявшаяся в Йемен тогда, никакого интереса для западных спецслужб тоже не представляла, если только раритетный даже по тем годам танк Т-34, на котором мне потом, кстати, довелось «покататься»….

Хабиры — военные, может быть, и могли бы рассказать какую «военную тайну», вроде дислокации своего гарнизона в степях Украины, из серии «кто есть твой командир», но на иностранных языках они совсем не говорили, да я думаю, что и эта информация для американцев секрета и большого интереса не представляла. А мы, переводчики, вообще были девственно чисты с точки зрения информации, что и подтвердилось вскоре…

Особисты представляли из себя, вот уже действительно, касту особую — не то, чтоб их боялись, но некая аура загадочности, риска в общении с ними была. Они и не скрывали своей принадлежности к структурам, ГРУ или ПГУ, для нас тогда и разницы большой не было, все было за семью печатями секретности. Но, бог мой, какая секретность для наблюдающих спецслужб, если сразу по приезду особист получал личный автомобиль (это по тем-то временам!!!), снимал отдельную виллу, когда все остальные селились строго в общагу или, на худой конец, «коммунальный дом» на три-четыре семьи??…В общем, белыми нитками была шита вся их секретность, но страху на нас они нагоняли умело, и опасность представляли вполне реальную.

Кто тогда сдал нас и кто прикрыл — вряд ли сейчас это так интересно, важно, что несанкционированный контакт с представителем потенциального противника, как тогда говорили, не привел к массовой нашей депортации, т. е. высылке на Родину, а ведь мог.

Сейчас бы я, наверное, не обратил на него внимания, ну американец и американец, чего тут такого. Тогда же он казался, честно, существом с другой планеты, даже внешне: «ленноновские» очечки, волосы чуть длиннее, чем разрешено (не «битлз», но все же!!) нам, какая-то внутренняя свобода, интеллигентный говорок западного побережья. Джон пригласил нас всех в гости!!! Мы готовились всю неделю, планировали «акцию», а надо было незаметно для остальных «пропасть» на несколько часов в небезопасной близости от вечерних маршрутов движения хабиров в Хабуру, в город и обратно.

Я наслаждался возможностью говорить на английском языке!! Слишком долго я его учил (с 8-летнего возраста), слишком много вложил своих сил и времени, самостоятельно изучал американскую историю, интересовался индейским вопросом, в общем, считал себя почти специалистом по Америке — и тут, на тебе, — живой американец. Который, кстати, не смог перечислить всех президентов США. (Как же я был горд, что я его в этом переплюнул!!! К его несчастью, буквально за полгода до Йемена я нарочно выучил их всех на спор.) Мне дали на какое-то время почитать редкую иллюстрированную книжку про всех американских президентов, ну вот я и почитал.

Помню, нас поразил аскетизм «приема»: вода, соленые орешки, виски со льдом (который в арабских странах употреблять небезопасно по причине крайней антисанитарии в его приготовлении — воду-то замораживают самую обычную, что называется, из под крана!!)…Сидение по-арабски, на подушках в плохо освещенной комнате…. Какие же это «гости», ей богу??!! Подмывало сыграть в «алаверды», пригласить к нам, показать, как умеют принимать гостей русские, пельмешков наварить, борща, да под гармонь… Но в этом мы, разумно, вовремя остановились. Переводческая вольница и так была притчей во языцех среди хабиров, они бы не преминули «заложить» всех, и тогда — прощай Йемен, здравствуй Родина.

Буквально на следующей встрече уже присутствовали «друзья» Джона, из Посольства. Просидели скучно в углу весь вечер, проболтали на ни к чему не обязывающие темы («прощупывали»!) и удалились… и больше не появлялись. Как оказалось, для «црушников» мы интереса не представляли. И слава богу…

По моей просьбе, из очередной командировки домой, в США, Джон привез-таки вожделенную «Эвиту»… Ну, и как обычно это бывает, когда чего-то долго ждешь и надеешься, разочарование меня постигло серьезное. Нет, это не esus Christ!!! (А никто и не обещал, впрочем.) Справедливости ради, надо сказать, что несколько арий, музыкальных тем из оперы крутятся в голове с регулярностью до сих пор, так что все-таки хорошая опера, добротная.

Вот тут как раз и жил наш американец

А потом Джон пропал, в его доме поселились какие-то другие люди, где он и что с ним, никто не знал. Окно в другой мир приоткрылось и захлопнулось, а память о посиделках с орешками в качестве основной закуски осталась. И самописная копия рок-оперы Тима Райса и Э.Л. Веббера «Эвита»….

Коммуникации

В 1977 г. не было мобильных телефонов и Интернета, хотя в это сейчас нелегко поверить. В СССР за использование радиотелефона могли вполне впаять срок, и слово «компьютер» поражало воображение космическим, неземным звучанием, насквозь иностранным, и потому тоже запретным. Коммуникации 1977 г. в Йеменском исполнении выглядели весьма примитивно.

Газеты и журналы, особо политические, все сотрудники ГСВС обязаны были выписывать за свои кровные риалы, независимо от того, что срок доставки был гарантировано двухнедельным. ВО «Межкнига» бессовестно выполняло план зарабатывания валюты на нас, бессловесных. Для «толстого» журнала (сейчас уже забытый формат; это были такие литературные журналы, публицистические, которые в отличие от еженедельных выходили раз в месяц или в два и служили своеобразной духовной пищей в условиях полного отсутствия какой-либо свободы слова в прессе и СМИ вообще) — две недели опоздания — это не критично, для ежедневной прессы — как-то даже бессмысленно. Но так как в советское время никаких особых новостей из газет все равно ждать не приходилось, то и с этим можно было смириться. В самом деле, какая разница, прочитаешь ли ты заметку о перевыполнении комбайнером Пронькиным заданий ХII — ой пятилетки в день выхода этой потрясающей новости, либо через 2–3 недели после нее — ей богу, непринципиально. Вневременные Постановления ЦК КПСС и Президиума Верховного Совета, обязательные для изучения на политзанятиях, тоже не успевали терять своей исторической сущности за какие-то две-три недели. А уж вечные ценности, вроде незабвенной «Малой Земли» Л.И.Брежнева, так они вечными и мыслились, тут спешка не нужна вовсе….

Письма, по сути, являлись единственным каналом эмоциональной связи с родными, друзьями, оставшимися в Советском Союзе, или работающими где-то за рубежом, как и я. Стандартные две-три (если надо везти куда-то вне Саны, например, в Ходейду или в Таизз) недели на доставку обеспечивали принципиальное устаревание любой новости, кроме отсутствия оной. Письма привозили, естественно, самолетом, раз в неделю, перед этим их накапливали, собирали со всего Союза, в «экспедиции», отделе корреспонденций МИДа, в Москве, на Смоленской площади в течение нескольких дней. Москвичам было много проще — можно было подъехать к МИДу, подгадав срок отправки очередной партии, и твое письмо гарантированно уходило, улетало адресату день в день. Еще быстрее было передать письмо с отъезжающими командировочными — сбор писем представлял собой обязательный ритуал для отъезжающих, и в ту и в другую сторону, отказать в передаче письма родственникам, знакомым, считалось неприличным, несмотря на то, что перевозка вещей, равно как и писем, принадлежащих другим лицам, через границу была строжайше запрещена.

Правило перлюстрации действовало во всю силу, но даже таможенники на границе, обнаружив пачки перевозимых писем, редко шли на принцип и выбрасывали их из багажа — все понимали, что тонкая нить с Родиной рваться не должна, пусть и в таком, не поощряемом Органами, варианте, действительно, не Война ведь!!!

Письма с рейса привозились в Хабуру и вываливались на теннисный стол, кучей, внавал, вездесущие активисты споро сортировали их по группам, и вот уже расползается по углам и норам присмиревший служилый народ, жадно вчитываясь в вести из родных мест, от родных людей. Ожидание вознаграждено, эмоции в воздухе, потом начинается обмен информацией, связь времен и народов восстановлена на ближайшую неделю. До следующего четверга.

Йеменское телевидение нам было почти недоступно, в силу отсутствия телевизоров в «колонии» (так в обиходе называлось сообщество всех советских работников и членов их семей, проживающих на тот период времени в Сане и других городах Йемена). У друзей-йеменцев, военных летчиков, соседствующих с нами по «жилдому» в Домах Генштаба, куда мы переехали через пару месяцев по приезду, телевизоры были, но, ей богу, смотреть там было категорически нечего, кроме скучных новостных программ, бесконечных национальных песнопений и военных хоров, или ужасающих египетских мелодрам. (Только один раз, помню, мы с удовольствием смотрели с ними какой-то международный футбольный матч, Чемпионат Мира, по-моему, но это было один раз!). Даже нам, советским телевидением не избалованным, такой адский набор телепрограмм казался «каменным веком». Впрочем, телевизоры нам все равно были просто не по карману.

Мы слушали радио. Нет, не музыку FM, тогда такой просто не было… Мы обязаны были ежедневно слушать радио, радиостанции были распределены между разными переводчиками, кто-то ловил Саудовскую Аравию, кто-то — по заданию, вполне легально! — Голос Америки, чаще — местные радиостанции (местную прессу обязаны были читать все дежурные для подготовки политинформаций), отчет о новостях поступал замполиту и начштаба, по-моему, по их усмотрению — входил в ежедневную политинформацию коллективу. Советские радиостанции по определению являлись основой информационного пространства каждого текущего дня.

Несколько раз мне удавалось тайком купить, или достать где, Newsweek, TIME, и это было откровение, там печатались ошеломительные по откровенности, как мне казалось, статьи про зверства Красных Кхмеров в многострадальной Камбодже, про массовое самоубийство сектантов в Южной Америке, про геронтократию в Советском Союзе, все с картинками, с пояснениями… Непривычным был даже формат изложения.

….Встреча Нового 1978 года. Весь состав Группы Военных специалистов в Сане, во главе с Генералом Филипповым, за длинными, по советской традиции, как бы сейчас сказали, «корпоративных» застолий, столом, буквой «П», в столовой Хабуры, отмечает праздник. Народ уже порядком навеселе, ведь в соответствии с географией и временными зонами, хабиры начали встречать Новый год по мере его продвижения, многие служили и на Дальнем Востоке, в Западной Сибири, в Средней Азии. «Новый год шагает по планете», говорили тогда официальные дикторы. Связисты колдуют над фиксацией частоты радио, она сбивается, все-таки мы далеко от родных рубежей, но голос диктора слышен, с помехами, но различить слова можно. К 12 часам ночи бьют куранты, нас наполняет гордость за свою страну, такую далекую и могучую, что мы даже здесь, в Йемене можем слышать этот величественный звон.

«Дарагие таварищи…», — звучит столь узнаваемый, характерный голос Генерального Секретаря ЦК КПСС, пламенного борца за дело мира… и так далее, в общем, «лично» Леонида Ильича Брежнева, мы замерли с рюмками, к горлу подкатывает ком счастья, чувства единения с Родиной… И вдруг, далее по тексту: «а так же те, кто несет свою нелегкую службу вдали от наших границ, выполняет свой интернациональный долг…» — боже, да это он о нас!!!!! Громогласное «Урраа!!» прокатилось по Сане. Вот что такое было радио… Сейчас такие эмоции испытать трудно.

Разговор по телефону с родственниками был возможен, однако: а) следовало за месяц письмом предупредить людей в Москве, в какой день, когда ты можешь неотрывно сидеть у штабного телефона (а других просто не было) вечером, обычно это было возможно только «в наряде», а днем бы никто и не разрешил, и б) в Москве загодя заказать международный разговор на этот телефонный номер, минуты 3–5 обычно, (ибо дорого очень, рублей 7 за минуту), на этот день. Точного времени разговора заказать все равно не удавалось, операционистки обычно ссылались на загруженность линий и предоставляли таковую «по мере возможностей» в течение дня или ночи. Какая такая могла быть загруженность международных телефонных линий с Саной в конце 70-х годов, для меня загадка до сих пор. Почти сутки ждать приходилось и той, и другой стороне, и, если в наряде все равно 24 часа делать решительно нечего, кроме как ждать, то представляю, насколько удобно это было для людей на московском конце провода. Видно, совсем маленькая была пропускная способность телефонных проводов и коммутационных станций в то время. Но линию давали почему-то всегда глубокой ночью, видимо, для конспирации. Я лично разговаривал с Москвой, с женой всего один раз за три года. Второй раз сорвалось, видно, линии были перегружены любителями ночных разговоров.

Сообщение о рождении дочери в июне 1980 г. я получил «срочной» телеграммой через 5 дней после радостного события, и это когда мне ее зачитали по телефону из Саны, а физическую копию ее я получил еще через неделю, раньше в Таизз машины не было…. А вы говорите — Интернет…

Культурная составляющая информационного пространства была, несомненно, намного более богатой, чем политическая. Вырвавшись из тухлой атмосферы музыкального застоя 70-х (если кто не помнит ансамбли «Лейся песня», или Льва Лещенко с незабвенной «Лайлой», где «ты помнишь, плыли по реке», или хит вроде «Малиновки заслышав голосок»), мы вдруг обнаруживали, что весь музыкальный мир — у наших ног. Пиратские, отвратительного качества компакт-кассеты в буквальном смысле лежали всегда под ногами, ибо продавались часто с тротуарных раскладов. Популярностью пользовались и музыкальные «дуккяны», лавки, забитые свежими поступлениями пиратских копий, в основном производства Малайзии или Гонконга, Тайваня и прочих будущих «азиатских тигров». Выбор был огромен, даже по моим искушенным мгимовским меркам, а надо сказать, в институте музыкальный обмен был интенсивным, и новинки появлялись почти одновременно с выходом на Западе, ведь у многих ребят родители безвылазно «сидели» в Торгпредствах и Посольствах по всему миру.

Сейчас об этом стыдно вспоминать, но бывало, прикрываясь фиговым листком безденежья, втихую и сопрешь пару кассет из моря неучтенного пиратского богатства. Чаще, конечно, законопослушно покупали, иногда неплохого качества печати и записи, всех известных и любимых на тот момент исполнителей, а у меня в фаворитах ходили The Beatles, Uriah Heep, Deep Purple, Pink Floyd, Simon &Garfunkel, ohn Denver, уже в Йемене я для себя открыл Rick Wakeman, Smokey, Ean Michel arre с его Oxygene-ом и многое другое. Покупка кассет превращалась в вид национального переводческого спорта, тонны этих артефактов эпохи до сих пор мертвым грузом лежат на антресолях, не только у меня, видно, либо магнитофонов, способных переварить такое качество пленки (да и старая она уже…) пожалуй, не осталось в мире. Интересно, что если сложить стоимость всех приобретенных мной тогда кассет, получилась бы аккурат стоимость однокомнатной кооперативной квартиры, но приоритеты были другими!

Недавно я тут себе купил проигрыватель виниловых дисков, диковинку по нынешним временам, а тогда это был обязательный предмет культа у каждого, себя уважающего меломана: выпиской «винила» по каталогу из Сингапура мы занимались целый год. Это была целая операция с конвертацией валюты, заполнением счетов, отсылкой банковского чека, сложнейшая операция, но охота пуще неволи, и несколько десятков настоящих «фирменных» дисков с моими любимыми группами заняли почетное место в моей коллекции. В Союзе купить «фирменный» диск я не мог — цена доходила до 200 руб. за «пласт», мыслимое ли это дело!!!

Как говорится, «сейчас об этом уже можно говорить»… В один из вечеров, наш коллега по переводческому цеху, Игорь Фомин по прозвищу Митрич, вернулся с работы возбужденным:

— Исмаил из Европы вернулся… — шепотом сообщил он нам за ужином.

— ???? — мы все знали, что Исмаил — это его йеменский коллега, начштаба войск Связи, большой бонвиван и гедонист.

— Ну, что ну…Привез пленки — закачаешься.

Слово «порнография» тогда употреблялось исключительно в негативном звучании, как ругательство, но не юридически выверенное определение качества продукции, впрочем применительно к упомянутым фильмам этот термин и впрямь можно было отнести с большой натяжкой — это оказались короткометражные игровые фильмы «про это», более чем скромные по нынешним-то меркам. Естественно, без звука, но уже цветные. Исмаил был готов на какое-то время отдать их нам для просмотра!!!!

Все было бы ничего, но где взять 8 мм проекционную установку??!! На совете решили, что эту задачу могу решить только я. Вожделенный проекционный аппарат точно был у моего пакистанского коллеги, Ильяса, терапевта из Госпиталя.

— Ильяс, слушай, не мог бы ты мне одолжить проекционный аппарат, знаешь, по работе нужно, учебные фильмы переводить, — пряча глаза назавтра я выпрашивал технику у Ильяса. С Ильясом у меня были вполне приятельские отношения, ему просто не с кем было говорить по-английски в коллективе, так что я был очень кстати. Задача была решена. Теперь предстояло, соблюдая все мыслимые меры конспирации, аппарат вынести из Госпиталя и каким-то образом, не привлекая внимание донести до Жилдома, при том, что с работы и на работу все врачи, и я с ними, ездили только вместе, на микроавтобусе Toyota Dyna. Как мне это удалось, не помню, в сумке какой-то, не вызвавшей больших подозрений у любопытных коллег, но аппарат был доставлен в комнату Митрича и Толика и опробован в холостом режиме. На один из вечеров был запланирован запрещенный просмотр, естественно, с выпивкой для души. Риск был приличный, за просмотр «клубнички» в Союзе в это время люди получали вполне реальные тюремные сроки.

Первая же проверка показала, что чудовищный стрекот аппарата слышен на весь коридор, какая тут конспирация!!! Решение по созданию звуковой изоляции было найдено тут же — несколько тяжелых шерстяных армейских одеял наглухо запечатали дверь, и теперь наш стрекочущий проекционный аппарат был почти не слышен. Одновременно, на кухне, с другой стороны коридора включалась музыка, как отвлекающий фон, и таким образом, проходящие по коридору хабиры, военные специалисты — наши соседи по дому, ничего не должны были заподозрить. Ну, играет музыка в кухне у «переводяг», ну и что, обычное дело. В комнате, правда, стало нестерпимо душно, но искусство требует жертв.

Естественно, через несколько же минут после начала просмотра в дверь постучали. Нас охватил ужас — «Замполит!!!». Но нет:

— Мужики, соли не дадите… — настойчиво стучал сосед сверху, Жора Чертов, заподозривший, чертяка, подвох с музыкой в пустой кухне….

Пришлось выдавать и ему «билет» на просмотр, к счастью, он оказался не треплом и нас не сдал.

Фильмы вызвали у меня шок. Пуританская советская мораль никак не предполагала, что можно и в целях развлечения показывать откровенную голую натуру, а не только в Музее Изобразительных Искусств им. А.С. Пушкина, прикрытую фиговым листком. Западный мир тогда уже успешно пережил первую сексуальную революцию и смело двигался к эре видео, которая и наступила успешно буквально через пару лет — я еще застал в Йемене, у местных богатеев, первые видеомагнитофоны, и смотрел первые в своей жизни видеофильмы, все насквозь запрещенной тематики — «венгерские события» 1956 г., и, ясное дело, эротика, невероятно плохого качества, но тем более завораживающая. Потом, как известно, именно видео сыграло свою роковую роль в пробитии бреши в Железном Идеологическом Занавесе….

Ходить в «кино» в Йемене позволяли себе, в основном, только переводчики. Помимо чисто языкового барьера, нахождение в среде йеменских зрителей ограничивало простых советских людей (а в кино было принято ходить под ручку парой, ежели кто женат), крайней антисанитарией и оголтелым хулиганством. Шелухой от семечек мгновенно покрывался весь пол, хруст и свист стояли на протяжении всего сеанса, периодически полицейские врывались в зал и выводили «из фильмы» особо распоясавшихся аборигенов, усмиряя оставшихся длинными палками, в общем — экзотика для большинства советских людей. Да и фильмы были все старые голливудские боевики, да цветистые, слезливые, индийские трагедии, или столь же бессмысленные комедии, не вызывавшие у нас большого интереса. Но вот когда вышел «новый» — 1979 года — «Кинг-Конг», то, естественно, я на него устремился в первую же неделю. Но такого везения я больше не припомню, кинопрокат в Йемене нас не баловал новинками.

Кстати, будет уместно также сказать, что самовольное посещение кинотеатров администрацией было запрещено, существовало понятие режима, и выход в город без сопровождения и вне группы вообще являлся нарушением оного, хотя в большинстве своем народ активно эти правила нарушал. Уж переводчики-то в первую очередь, но формально за несанкционированные походы в кино, или просто отлучку из Жилдома во внеурочное время, можно было вполне схлопотать выговор, или даже быть отправленным на Родину (ну, это в особо циничных случаях, а такие тоже были).

Советские кинофильмы демонстрировались в Хабуре почти ежедневно (в Сане, в центральном нашем гарнизоне, в других гарнизонах — как бог на душу положит), с каждым рейсом Аэрофлота нам доставляли свежие копии выходящих в СССР «блокбастеров», типа «Пираты ХХ века» или «Мимино», или даже первый советский фильм катастроф «Экипаж». Мы смотрели все. Своеобразная эмоциональная подпитка в условиях ограниченного круга общения и избытка свободного времени, не всегда используемого с толком, а часто и совсем без толку, в бесконечных посиделках-застольях.

В фильмах о Родине была Трава. Там были полные, могучие реки и много воды, леса, луга — другая, настоящая жизнь с эмоциями через край, с привычными даже зрительно городами и селами, березками, в конце концов, от которых комом вставало в горле чувство «Большой Земли», мы оказались оторваны от нее на годы и годы.

Про кат

Вообще-то, я хотел сразу назвать эту книгу как-то вроде «Йемен-секс, наркотики и насилие», чтоб позабористей было, это привлекает читателей.

Но с сексом вот никак не получалось найти хоть малейшую зацепку, кроме стыдливых первых просмотров «клубнички» на 8-мм тарахтелке, с насилием вовсе плохо (нельзя же, ей богу считать серьезно насилием пару фингалов по пьяни, поставленных неуравновешенным майором Любичевым своим сослуживцам?), — а вот наркотики, тут дело тонкое!

…Таможенники в Шереметьево-2 были озадачены. Целая группа йеменских студентов ввозила с собой в Москву пышные зеленые веники.

— Это что у вас? — поинтересовались таможенники.

— Да это вроде чая, мы у себя в Йемене завариваем, традиция такая, — «честно» ответили йеменцы.

— Ну раз чай, ладно, но что-то много его…

По первости йеменский «чай» в 70-ые годы, еще имел шансы пересечь границу СССР. Огромные полиэтиленовые мешки, в которых упакованы настоящие веники лиственного кустарника под названием «кат». Только чаем назвать этот кустарник мог только очень находчивый — и веселый студент, ибо по любой международной классификации, а сейчас это уже общеизвестно, кат относится к легким наркотическим растениям. Традиции жевания ката в Йемене много веков, в этом студент не погрешил против истины. Жуют и на другой стороне Баб-Эль-Мандеба, в Эфиопиии, но столь увлеченно и категорично, только в Йемене!

В первый раз я увидел жующего кат на санской улице в первую же неделю командировки. Регулировщик-полицейский, казалось, поражен какой-то болезнью, его правая щека раздулась до невозможных размеров, лицо было желтым, в общем, мне показалось, что парень серьезно болен, может флюс какой или гепатит в такой форме… Но тут же я увидел и водителя старенькой Toyota мини-вэна, с точно таким же флюсом, и не менее желтым на лицо. И даже некоторые подростки на улице, боже мой, были желтыми и у них раздулись щеки!!! Старожилы позже объяснили мне, молодому, что граждане Йемена вне зависимости от возраста и положения, повсеместно и ежедневно, если позволяет доход, жуют кат, листья наркотического кустарника, здесь же в йеменских горах и произрастающего. Жевание ката имеет свой термин — «тахзин», что в переводе означает «хранение», «складирование», ну да, за щекой складируется пережеванная масса, ферментируется слюной, и вот он кайф!!!

За века культвирования кат вытеснил с не сильно плодородных горных терасс большинство «приличных» культур вроде кофе, родиной которого (сорт «арабика») Йемен, собственно говоря, и является. Кат возделывается везде, где только можно, ибо спрос на него — огромный.

Террасы ката

Впалые обвисшие щеки — характерная черта йеменцев, жующих кат

Пятница, день выходной в арабских странах, Центральный Рынок Саны, исторический Сук-Эль-Мильх (т. е. «соляной рынок», это дань средним векам, когда соль была на вес золота), рано поутру открываются сотни лавок, на прилавки выкладываются, на крыши развешиваются «веники» ката, особо ценятся (как в чае, кстати!!), первые листья, свежий сбор. Тысячи людей устремляются на рынок для покупки свежего ката для пятничного отдыха c «тахзином», а это недешевое удовольствие, кат стоит по 50 и более риалов за пучок. Государство в сферу потребления ката не вмешивается, народная традиция, с незапамятных времен не подлежит ни осуждению, ни тем более преследованию, кат, хоть и является по сути наркотическим средством, общественно признан и легализован.

Советские люди кат не «тахзинят», да это и непросто чисто физиологически!!!

«Ты жевал кат?» — об этом обязательно спрашивали все, кто слышал о такой традиции в Йемене, не ответить на него было бы нечестным.

Мой йеменский друг Муса, терапевт из госпиталя, женился и пригласил меня на традиционную сельскую свадьбу, недалеко от Саны, но в горах, в своей деревне. По правилам, ехать куда-то в одиночку, без разрешения высокого начальства, Главного Советника к примеру, я категорически не мог, не имел права, но отказаться от такой возможности приобщиться к национальной культуре я тоже не мог, — да простит меня Генерал Филиппов!!

Свадьба в Йемене — это мероприятие раздельное, мужчины празднуют на своей половине дома, а женщины — на другой, и невесту никто в глаза не видит, кроме подруг и родственниц женского пола. Жених и невеста (полностью закрытая чадрой), медленно, под бесконечные песнопения и барабанный бой проходят, в час по нескольку шагов, расстояние в несколько сотен метров до дома мужа, и потом раздельно расходятся каждый по своей половине. Мне этот ритуальный путь длинной в несколько часов порядком надоел, но, что ж делать, такова традиция. Мужчины, образуя коридор, танцуют с джамбиями, мне тоже пришлось подвигаться в такт ритмам «зарубежного фольклора», к удовольствию местного населения. Иностранец на свадьбе, по йеменскому пониманию — к счастью, тем более, если он участвует в ритуале. Женщины кидают на новобрачных цветы, сладости и пшено, по-моему, верещат во весь голос, довольно противно и визгливо, без умолку, изображая таким образом радость.

На ночь был запланирован праздничный «тахзин». Предстояло высидеть несколько часов, разжевывая зеленые листики ката, пока щека не раздуется до размеров теннисного мячика. Что, кстати, довольно некомфортно, даже больно, но йеменцы, постоянно жующие кат, тренирующие мышцы щеки ежедневно, такой проблемы не имеют, однако ж обвисшие щеки в этой ситуации — почти повсеместное явление. Во время «тахзина» гости слушают музыку, бесконечные народные песни под аккомпанемент местного «гитариста», дергающего три струны на какой-то национальной домбре. Довольно скучное занятие, но йеменцы живо реагировали на куплеты, видно они были на злобу дня, не без юмора, но я, к сожалению, ничего понять не смог, только глупо улыбался и жевал, жевал, жевал проклятый кат. Во время «тахзина» предписано пить много воды, идет обезвоживание организма засчет воздействия наркотика, засчет обильного слюноотделения. Часам к 4 утра народ впал в транс, в возбужденное состояние, о сне не было и речи, праздник только начинался. (Говорят, что после хоршего «тахзина» люди не спят по нескольку суток!!) Увы, я ничего похожего не почувствовал, и радость «тахзина» разделить с компанией не мог, как видно, без обычного для любого наркотика привыкания, жевать кат было бесполезно. И невкусно. Больше я кат не жевал, честно!! В общем, что называется, «и я там был, мед-пиво пил, по усам текло, да в рот не попало».

Кстати, многострадальный йеменский кофе, столь безжалостно вытесняемый катом со склонов гор, еще можно было встретить на живописных террасах по дороге из Саны в Таизз. Кофейные деревья, я тоже, естественно, видел тогда в первый раз, и зеленые их мелкие плоды совсем не показались похожими на кофе, кто ж знал, что технология предполагает их сушку и обжарку до характерного коричневого цвета.

Дорога до Таизза занимает около 4 часов, большая ее часть проходила по горам, и потому крутые повороты на 180 градусов — обычное дело, не столь опасно для легковушек, если не разгоняться, но хорошая ловушка для перегруженных грузовиков, вдоль дороги, в ущельях часто попадались остовы сгоревших неудачников, а однажды на дне я видел целую машину «Кока-Колы», не вписавшуюся в сложный поворот.

Проезжали экзотические древние города — горный Ибб, равнинный Домар (в 1985 году, по-моему, почти полностью разрушенный в результате землетрясения)… Йеменские селенья и города исторически, для обеспечения большей безопасности, строились на горах, дома в форме вертикальных башен, все из камня и глины, с виду — крепость. Дома-башни доходят до десятка этажей, высота горных стен, на которых они строились — сотня метров, так что вполне себе крепость. Очень симпатично раскрашены охряно — голубым орнаментом. Не ясно, как они, жители-аборигены, туда на такую верхотуру добирались когда еще не было машин. Говорят, высокой горной проходимостью обладают ослы.

Племена, населяющие горные районы Йемена всегда жили достаточно автономной жизнью, не сильно полагались на центральную власть маликов, или президентов, а в основном на свою, на местную власть шейхов, власть почти абсолютную, феодальную, не сильно политически изменившуюся за тысячелетия такого уклада жизни. Шейхи контролировали свои земли жестко, ответственно, муха не пролетит, даже правительственные военные базы, расположенные на какой-либо исторической территории племени, суверинитетом пользовались постольку-поскольку. Закон племени обладает приоритетом на его территории.

Однажды, наши советские специалисты, были вынуждены укрыться в одном из гарнизонов, после случайной аварии, повлекшей человеческую жертву — племя взяло гарнизон в осаду и только после личного вмешательства Президента и солидной компенсации разрешило вывезти виновника инцидента, инженера Юру Дымова, в аэропорт, откуда он немедленно улетел в Союз. Семья последовала за ним через неделю.

Шейхи содержали даже собственные небольшие армии, иногда с парком бронетехники, с радиостанциями, с небольшой артиллерийской группой. Наших специалистов иногда приглашали что-нибудь починить, и те, по разрешению йеменских властей и Главного Военного Советника, естественно, иногда отправлялись в горы для ремонта техники. Такие командировки считались весьма прибыльным делом, ибо щедрые подарки шейхов за проделанную работу никуда не сдавались, и никем не контролировались, да это и невозможно было сделать.

А уж обильные обеды, по рассказам, были просто царскими. Правда после одного такого халявного обеда, в Таиззе, Митрич наш заболел брюшным тифом, вот ведь угораздило, мы о таких болезнях только из хроники гражданской войны и слышали…

Утренние очереди за свежим катом

Коммуникации

Сегодня я иногда даю студентам одной московской бизнес-школы так называемый «мастер-класс» по «Кросс-культурному менеджменту», есть такая дисциплина. Смысл ее в том (по-моему), чтобы изначально понять, что все народы — разные, понять, принять и научиться управлять мультинациональным коллективом, учитывая эти различия, это, пожалуй, самое главное. Проблема в том, что заставить себя принять, согласиться с тем, что культуры оказывают гигантское влияние на формирование личности, а, стало быть, не могут не сказаться на особенностях поведения человека в различных ситуациях, на особенностях принятия решений им, на управляемости, в конце концов. А это очень трудно, гораздо проще убедить себя в том, что твой народ, твой путь, твой опыт — единственно верный, и чего с ними цацкаться, с иноверцами. Американцы страдают такой болезнью особенно остро.

Историко-культурный аспект кросс-культурного управления чрезвычайно важен для построения эффективной команды, работы вообще. Те, кто слушает такие курсы в теории, часто недооценивают значение фактора историко-культурной разницы народов. А зря.

Мне в этом смысле повезло, я сразу имел возможность окунуться в совершенно другой мир, настолько другой, что сомнений в разнице культур не возникало с первого дня. Помимо чисто внешних проявлений (одежда, оружие, архитектура, пища, да мало ли), поведенческие особенности йеменцев не давали шанса усомниться в их инакости. Огромный отпечаток на народ оказывает доминирующая религия, как бы не противились этому сторонники политкорректности. Ислам — воздух, пища, смысл и основа жизни для подавляющего большинства йеменцев, особенно сельского населения. Можно отнести ритуальную часть ислама к традиции, привычке народа, но от этого ситуация не изменится — все и вся меряется по канонам, меркам слова Аллаха. К этому надо привыкнуть, оставить иногда возникающее раздражение кажущейся несуразностью аргументов, отсталостью взглядов, ничто делу не поможет, только внимательное, уважительное отношение к порядкам, исламом регламентируемым.

Можно по — разному относиться к религии, но не учитывать ее в жизни, в работе в Йемене не удастся. И лучше принять и понять почему пол-двенадцатого утром, например, все офицеры, солдаты без обсуждения и малейшего сомнения прерывают занятия и отправляются по свои углам, совершать полуденный намаз («сала-аз-зухр»). Почему нельзя есть на улице днем, в светлое время, в священный месяц Рамадан, плавно сдвигающийся каждый год на две недели примерно, в соответствии с хиджрийским календарем (а то еще могут и навалять за святотатство!). Почему женщинам очень не рекомендуется ходить в обтягивающих джинсах по старому городу. А если ходишь, то велика вероятность получить камень вдогон, или, как у нас в гарнизоне было один раз, получить выстрел в зад из пневматической винтовки, что очень неприятно, говорят.

Нельзя ругать религию, спорить с основными постулатами («Аллах велик, он един, Магомет пророк его»), нельзя рисовать Пророка — все это может закончиться очень плачевно, что и показывают недавние события вокруг датских карикатур (однозначно — глупость со стороны датчан).

Я арабист, но не мусульманин, и это надо было признать сразу, безоговорочно, не претендовать на религиозную близость к йеменцам, не пытаться «сойти за своего», что еще хуже, да это, впрочем, и невозможно, слишком глубока культурная пропасть между белым христианским миром и исламом (тут я опять не могу не вспомнить карикатурные сцены из телефильма «Русский перевод», в которых юный герой-переводчик шпарит назубок суры из Корана, высказывается на религиозные темы с легкостью, будто всю жизнь провел под минаретом… Так не бывает, и не дай бог вам перейти эту тонкую грань между языком и религией, опасно). Совместно с моими йеменскими друзьями мы нашли приемлемый вариант названия, моей квалификационной категории, объясняющей мой языковый и культурный статус — «мустаслим», близкий к исламу, «исламизированный», но не мусульманин. Даже тут было много лукавства с моей стороны, это слишком высокий статус, и уж точно претензий на большее иметь я был не вправе. В этом статусе я мог обсуждать на полном серьезе какие-нибудь коранические темы, религиозные каноны, в основном, соглашаясь с «логикой», иногда споря, но всегда крайне уважительно, с пониманием — да, мы разные, но я хочу понять вашу религию, понять, почему вы все делаете так, а не иначе. В те годы было не принято, но мы всегда подчеркивали, что мы — ортодоксальные русские христиане по религии, и это вызывало уважение у проникнутых духом ислама йеменцев: все таки религия, пусть и христианство!!

Оговорюсь сразу: Коран, или «Книгу», я не читал, только отдельные айи, пытался со словарем много раз, но слишком затратно по времени, общих знаний языка не хватает, язык архаичен, глубок. Выучил только первую суру, «Аль-Фатиху», даже могу ее петь очень похоже на муэдзина, хотя с годами и этот навык уходит, трудно воспроизвести мелодику, «попасть в ноты», так сказать, хотя с фонетикой у меня все в порядке до сих пор. Ну, и несколько красивых изречений выучил, скорее для экзотики, блеснуть в компании, когда спросят (а просят обязательно!) сказать «что-нибудь по-арабски».

Споры были разные, иногда бывало трудно сдержать улыбку. Вспоминаю свой спор с одним из лаборантов, о том, что цивилизация — это всегда лучше, надо есть ножом с вилкой, и лучше мыть руки перед едой. Хамуд делал круглые глаза:

— А зачем же тогда Аллах дал человеку руки?

Возразить трудно, да и незачем, но руки мыть я лаборантов научил, по крайней мере во время совместного приема пищи, на дежурстве.

Многократно приходилось спорить на тему, Аллах ли создал землю и людей или все-таки это результат глобальной эволюции материи… Надо было находить правильные, не обидные для них слова, учитывая в целом невысокий образовательный уровень. Но мы всегда находили компромисс.

Коран не запрещает пить вино (как многие думают), есть расхожее выражение в арабском о том, что «питие вина — грех», но в Коране прямого запрета нет. Я долго не мог понять в чем же тогда причина столь нетерпимого отношения к алкоголю во многих арабских странах, но понял только тогда, когда услышал одно из изречений Корана: «Не приближайся к молитве, если ты пьян». Под воздействием алкоголя молиться нельзя, это грех 100 %. Но проблема в том, что молятся мусульмане аж 5 раз в день, и, таким образом, честному человеку никак не представляется возможным выпить по-настоящему, чтоб этот абсолютный запрет не нарушить, если только совсем чуть-чуть!!

…Приехав однажды утром на работу, в 6-ую свою, танковую бригаду, я обратил внимание на то, что зам командира бригады, Исмаил, как-то необычно невесел, а у меня с ним были неплохие, почти дружеские отношения, мы в шахматы играли, беседовали часто «о судьбах мира» и пр. На мой вопрос «Что случилось?», он неожиданно ответил:

— Сын вчера умер.

Я был в шоке, пытался утешить, какими мог известными словами, но еще больший шок я испытал, когда он ответил мне на это:

— Бог дал, бог взял. Чего теперь…

Единственное, по-моему, в шахматы мы с ним в тот день не стали играть. Конечно, в семьях у йеменцев было много детей, по 10–12 человек, но такого отношения к жизни я не мог себе и представить.

Я повторюсь, на мой взгляд, йеменцы как народ, очень добрые, отзывчивые, абсолютно лишенные типичной арабской заносчивости, может чуть простоваты в поведении, не испорченные цивилизацией или мега-идеями о своем особом предназначении, им этого никогда в истории не требовалось, подтверждать некую свою миссию, как многим другим арабским племенам — покорителям, кочевникам. Жили себе люди тысячелетия на склонах гор Счастливой Аравии, никого не трогали, отбивались, как могли и когда могли, от иноземных завоевателей, но по характеру — абсолютно мирные люди. Южан испортил «коммунизм», как и все другие народы, прошедшие через его чистилище, но северяне оказались к идеям товарища Маркса невосприимчивы, что помогло им сохранить свою историческую первозданность. Йеменцы по сравнению с другими арабскими народами в моей шкале оценок занимают высшую ступеньку. Они просто лучшие.

Я провел много лет в Ираке, я часто общался по работе и потом, туристом, с египтянами, иорданцами, кувейтянами, марокканцами, тунисцами, да практически с людьми из всех арабских стран, так что сравнивать могу, здесь не стану давать оценок другим народам арабского мира, хотя хотелось бы, знаете…В подметки они все не годятся йеменцам с точки зрения человеческих качеств. Йеменцы — вне конкуренции.

В силу специфики того политизированного, ненормального времени, друзей из числа йеменцев у меня не получилось (как и из числа граждан других стран). Мы сблизились с одним парнем, правда, в конце уже — капитаном ВВС Ноуманом. Он даже потом, когда прилетал на переподготовку в Союз, был у меня в гостях в Москве, мы с ним ездил на дачу к мои родителям, в Ашукинскую, вопреки строгим запретам и для него и для меня, но все равно дружбы настоящей не получилось, слишком уж все отношения были под микроскопом спецслужб, ни к чему это было, ни мне ни ему. Я уже работал в «Разноэкспорте», мне предстояло делать карьеру во Внешторге, а ему — у себя в войсках, где тоже несанкционированные контакты с иностранцами не приветствовались, мягко говоря. Время было такое…

Какое-то время мне казалось, что у нас намечается дружба с Абдурахманом Джейляни, врачом — терапевтом из Госпиталя. Он был грузный парень, чуть за 30, и к тому же чернокожий, абиссинских кровей. Он долго учился в Союзе, ему не все там нравилось, он мне жаловался, что особенно горько ему было, когда его где-нибудь в переходе обзывали «черножопым», «обезьяной», на глазах у его русской жены….

«Абдурахман, это, знаешь, издержки латентного расизма» — я пытался ему объяснить, что, вообще-то русские не такие, мы негров любим. Но дружбы не случилось, он ушел из госпиталя и открыл частную практику, стал очень богатым по йеменским меркам, и плавно пропал с моего горизонта.

…Учиться водить машину я начал сам в 1979 году, в Мафракском гарнизоне. Вот так просто, сел за руль старенького военного джипа Toyota, и стал учиться прямо на поле для строевых занятий, в свободное время. Через какое-то время, оценив навыки, хабиры мои доверили мне вести уже «настоящую», полноприводную Toyota Land Cruiser, по дороге с работы, хотя, прав, конечно, у меня никаких не было, да кто их спрашивал? Ни одного разу, ни одного, ни один дорожный полицейский ни одну машину с советскими специалистами просто так, для разговора не остановил. Да я, честно говоря, не видел, чтоб и йеменцев останавливали «для проверки документов», если только в военное время, да на блок-постах. На дорогах в стране — «гаишников» просто нет, есть только военные, на постах. Во — первых, самих дорожных полицейских в Йемене, прямо скажем, было немного, во-вторых, видимо, у них вообще задача была какая-то другая, может даже именно регулировка дорожного движения, как бы ни абсурдно это не звучало с высоты нашенского, российского опыта организации службы ГАИ-ГИБДД. Это культурологическая разница.

Лирическое отступление: про уникальность российского опыта можно писать много, к сожалению, ничего это не изменит, «гаишники» по-прежнему будут жить по своей «конституции», а мы по своей. Несколько лет назад в Москве у меня был случай, останавливает меня «просто так» гаишник, я спрашиваю:

— А чего вы меня остановили, что случилось такое?

— Как что? В стране война идет, — на полном серьезе отвечает гаишник, увлеченно принюхиваясь и проверяя документы.

Война у них не кончается, вот беда. Кому война, как говориться,…

В общем, по моему глубокому убеждению реформы в России начнутся только тогда, когда ликвидируется служба ГАИ в ее сегодняшнем преступно — коррупционном варианте, и еще когда построят приличный аэропорт № 1, за который не будет стыдно, об этом я уже писал.

…В один из таких рейсов из бригады в Таизз, на спуске с горы у меня лопнуло, просто взорвалось колесо, поймав какую-то кость на дороге, инстинктивно я почти удержал машину, но все равно в конце — концов она перевернулась, вместе с нами, и завалилась в кювет. (Хабиры мои, намного более опытные в вождении, потом вину с меня полностью сняли, это был, действительно, форс-мажор, с этой чортовой костью). Тут же нас облепило местное население, подъехал трактор… и предложил за кругленькую сумму риалов вытащить нас на дорогу. Вот я до сих пор не могу понять, то ли у йеменцев такое потребительское отношение к иностранцам, как к денежным мешкам, то ли они решили на своей собственной армии, то бишь, государстве (у нас были черно — красные, «танковые» армейские номера) таким образом заработать. А может просто попался нехарактерный корыстный хлопец, а я уж обобщения делаю…Но осадок остался. Чужая душа — потемки, это правильно говорят, тем более чужая культура и чужой уклад жизни.

Работа и «рабство»

Совсем недавно я встретился со своим «однополчанином», Анатолием Кушниренко, тем самым Толиком, с которым в далеком 77-ом приземлился впервые на благословенной земле Счастливой Аравии. Теперь он, конечно, уже давно Анатолий Иванович, давно демобилизовался из армии, но формы не теряет, да и арабский не забывает, с ним связана работа, что порадовало, ведь столько лет прошло. (Я, например, уже почти 18 лет с арабским не связан, иногда только для развлечения коллег из арабских стран демонстрирую былые способности, да с таксистами где-нибудь в Париже или Цюрихе разговоришься ненароком…). В коротком нашем, захлебывающемся от эмоций и воспоминаний разговоре, то и дело всплывали «а как мы тогда, а?», «а помнишь?»… Помнишь?

«Помнишь, как Митрич из машины выпал?»

Помню, еще бы, сам ехал тогда в компании в гости к Исмаилу, очень мы удивились, когда на очередном повороте вдруг не увидели в машине Митрича. Слава богу, он только поцарапался чуть, вывалившись в кювет из открытого армейского джипа.

«Помнишь, как наклейки с машин снимали?».

Стыдно, но, конечно, помню. Блестящие пластмассовые наклейки Toyota, Nissan, и прочие… Машины, конечно, в Сане далеко не первой свежести, все битые — перебитые, но разве это оправдывает юношеский вандализм? Хорошо еще нам никто не навалял за это дело…

«Помнишь, как к медсестрам из Госпиталя за спиртом бегали?»

Убей, не помню, значит — не бегал. Или бегал?

Увы, далеко не все, как оказалось, мы помним. Память избирательна, то что значимо для тебя, отложилось яркой вспышкой, взрывом в глубинах сознания и периодически мучает ностальгией, приходя картинками прошлой жизни, вкусом прошлых лет, забытых эмоций во сне, то совершенно ничего не значит для людей, живших в это время на одной с тобой планете, в одной стране, даже в одном общежитии. А что-то значит, и именно это сближает, заставляет увлажняться глаза, искать старые телефоны, и надеяться, что все это будет вечно. И всегда кажется, что еще будет время, вот соберусь с мыслями, все как следует вспомню и напишу, надо бы собраться всем… Не будет лучшего времени, чем сейчас, сегодня, когда ты об этом только подумал, нечего откладывать, это все иллюзии, что будет время — его, увы, катастрофически не хватает на всех и для всего. Поэтому я и решил описать свой первый виток рабочей карьеры, пусть и такой замысловатый, именно сейчас.

Вся жизнь в колонии четко делилась на собственно работу, и на «внерабочее» время, которое, однако, редко можно было назвать совершенно свободным. Нет, конечно, удавалось и в город выбираться, не каждый день, но удавалось по магазинам или так, погулять по улицам. Совместные праздники отмечать разрешалось. Всегда оставалась в запасе ночь: и для книг и для писем…

Работа переводчика — не в собственно переводе переговоров, приемов, встреч, лекций, но и в «обслуживании» специалиста — подай, принеси, сходить в город, в дуккян, поторговаться. При нормальных отношениях ничего сверхсложного в этой сервисной составляющей нет, хуже, когда хабир по каким-то причинам, чаще просто из-за нереализованных начальственных амбиций, принимает позу начальника и «ставит» переводчика, т. е. играет в настоящую армию, по типу «я начальник — ты дурак», а это, к сожалению, бывало часто.

Из разряда переводческих анекдотов рассказы о том, как Главный Военный Советник в одной из арабских стран откомандировал на родину переводчика, который не сумел «перевести» в его беседе с каким-то министром эмоциональную фразу: «Прут как к теще на буфет». Трудно объяснить человеку, не имеющему понятия о филологии и вообще иностранных языках, как пластах разных культур, концентрированного сознания разных народов, что ни слова, ни тем более пословицы не переводятся. Переводится смысл, могут совпадать образы, но далеко не всегда, так что бедный переводчик как бы ни старался «перевести» эскападу про тещин буфет просто не мог, если б только волей обстоятельств и в силу своего фантастического профессионализма знал, какую причудливую форму такая сугубо русская метафора имеет в языке арабском. Но это, повторяю, из области фантастики.

Способов загрузить подчиненного по полной программе у армейского командира, коим является хабир, полно, бороться с произволом — себе дороже, поэтому, бывало, накапливалось глухое раздражение, «сносило» в оппозицию, огрызались по молодости!

Сейчас смешно вспомнить, как-то меня мой начальник группы военврачей, полковник Гриценко, прилюдно дернул за волосы, с комментарием, что, дескать, неуставная стрижка… Я вспылил: «Товарищ полковник, я — офицер!!!», дескать, что вы себе позволяете, я не солдат срочной службы. Но гораздо чаще местью хабиров было принуждение к исполнению всяческих регламентов, инструкций, загрузка никчемным многостраничным переводом, или принуждение к иступленному изучению трудов классиков марксизма-ленинизма на почти ежедневных политзанятиях, контроль за личным временем (могли вызвать в любое время), и принуждение к спортивным мероприятиям, или самодеятельности.

«Общественная» жизнь, в ее социалистическом смысле, устроена была весьма затейливо, затратно в смысле времени: если всем, чем предписано, заниматься, то его, времени, вообще не должно было хватать ни та что. Я совсем не против общих субботников, спортивных состязаний, концертов, но трудно на все это согласиться из-под палки, как ни крути, через какое-то время начинает тошнить от необходимости участия в коллективном действии, каким бы «веселым» он ни было.

Причем, это ощущение, оно безвременно — равно относится к любой общественно-экономической формации, будь то капитализм, коммунизм или еще что. Наверное, именно после «социалистических общественных мероприятий» у меня выработалась такая жуткая идиосинкразия к коллективным действиям, праздникам в кавычках, из под палки, осененным внешне пристойными лозунгами, вроде «мы вместе — одна семья», «вперед к победе..».

Праздник — это коллективная идентификация, где-то я недавно прочитал формулу. Но как быть с идентификацией по принуждению? Какой же это, к дьяволу, праздник тогда???

Нынешняя корпоративная жизнь во многом похожа на приснопамятную «соцреальность» именно, зачастую принуждением, как я говорю, формой «интеллектуального рабства», когда тебя, в общем-то, и не спрашивают, хочешь ты плясать, или не хочешь, или интересно ли тебе слушать лекцию о международном положении, или еще хуже читать ее, готовить.

Поддерживать корпоративную лояльность, присягать на верность «системе» — вот краеугольный смысл всех коллективных мероприятий тогдашнего (да и сегодняшнего?) времени. Понятно, что не бывает всем все интересно и элемент идеологического принуждения, безусловно, сохранится в любой культуре, любом человеческом общежитии, и очень трудно держать эту грань, между разумным и безумием… Не у всех получается, знаете.

В институте я с удовольствием, и, заметьте, без всякого внешнего принуждения активно писал и ставил спектакли, полномасштабные сценические действа, и на русском и на английском, в которых принимали участие по 30–40 человек (!!), а это тот еще менеджмент! Сам все время играл на сцене, хотя, как режиссеру, неудобно было брать на себя главные роли, но, каюсь, иногда бывало. В Сане я сразу был Замполитом подполковником Бабаком «замечен», как склонный к художественной самодеятельности, чего и не скрывал, и был немедленно принужден… петь в хоре!!

Вот, при всем моем уважении и даже любви к сцене, эта засада была тяжелым испытанием на психологическую прочность. В хоре я не пою по жизни, не люблю, не понимаю смысла, я люблю солировать, и в прямом, и в переносном смысле. Однако пришлось. И все-таки нишу для самовыражения я нашел — нужен был срочно дуэт в концерт, в Посольстве, у нас, у военных, не хватало песенных номеров!!. С женой одного специалиста, врача-анестезиолога Володи (который при этом, тут же играл на баяне, аккомпанировал), мы пели:

«Мы оба были»

«Я у аптеки…»

«А я в кино встречала Вас»…

Помните этот древний советский шлягер времен Утесова (хотел сказать «времен Очакова и покоренья Крыма», но как-то неполиткорректно сейчас это звучит)?

Полный сюр по нынешним меркам, а что прикажете делать, если сам Генерал Филиппов, да еще и Посол Корнев Виктор Иванович с супругой осеняют своим присутствием Концерт, посвященный очередной, аж 50-й, Годовщине Великого Октября, сейчас уж не все помнят из молодого поколения, чем он, Октябрь, собственно говоря, так Велик.

Но вот в волейбол (другое обязательное коллективное занятие), я демонстративно не играл, вернее, меня старались не брать, так как играл я скверно, зато «болеть «было все равно не менее обязательно!! Каждый четверг, по-моему, если память не изменяет.

Собственно работа заключалась в переводе ежедневных лекций, наставлений советников своей «подсоветной» стороне, как мы называли йеменцев, и помощи в процессе общения вообще. Мне пришлось поработать в нескольких родах войск, в Центральном Военном Госпитале, в танковой бригаде, в артиллерийской бригаде, в пехотной.

В том бараке (упс… учебном классе!!) я читал лекции по стабилизатору танковой пушки

Перевод лекций об устройстве стабилизатора танковой пушки, Т-55 уже были на вооружении, хотя и Т-34 «ходили» еще!!!.Это были мои первые лекции вообще. В 6-ой танковой бригаде в Мафраке, в продуваемом жарким ветром каменном бараке, йеменские солдаты, малограмотные ребята, внимательно слушали, записывали в конспекты, дисциплина была железная. Русское слово «биририв» (т. е. перерыв, конечно) имело для них, как и для любого студента, магическое звучание!

Через год, уже в артиллерии, мой советник, полковник Горюнов, смекнув, что время можно высвободить, уже не заставлял меня собственно переводить лекцию, он просто разрешал мне… читать ее самому — «Стрельба гаубицей в горных условиях», что-то в этом роде. И я просто читал ее с переведенного заранее конспекта, очень удобно, экономит массу времени, знаете…

Помимо собственно лекций, мы помогали готовить технику к параду в честь дня революции, это тоже была ответственность хабиров. Так как я неплохо рисую, то мне выпало изготовить трафарет с национальным гербом Йемена и наносить «птицу» вручную на все машины батареи реактивных установок! Ответственное задание я выполнил с честью, за что и был удостоен благодарности командующего артиллерией.

Любые источники пополнения бюджета переводчика приветствовались, я никогда не отказывался от дополнительной, лучше платной (деньгами) работы, но можно и натурой, например домашний обед за сопровождение по суку (рынку) в свой выходной «воскресный» (в смысле, конечно, пятницу!!) день — конечно, это в первый год своей холостяцкой жизни. В этом смысле, хоть народ и был недоволен дежурствами во время праздничных приемов, в Посольстве особенно, на 7-ое Ноября, или на майские, но в душе никто, наверное, против такой «работы» не был.

Часов в 10 вечера, когда последние захмелевшие дипломаты заканчивали общаться в опустевших залах, нас, голодных и молодых, запускал Завхоз на завершение пиршества, ну, тут уж, чем бог послал!! Спиртное (подпольно) тоже было всегда, но главное — мясо!!! Организм требовал мяса, покупать его на рынке переводчик не мог, зарплата не позволяла, да и что с ним делать-то? Поэтому, наверное, самые сладкие сны той поры — это сны о докторской колбасе по «два-двадцать», воспоминанья дней ушедших, когда «запрещенная» (в мусульманском мире) СВИНАЯ колбаса была вполне доступной ежедневной закуской.

Однажды мне крупно повезло: Главный Советник по Экономическим Связям, представитель ГКЭСа, товарищ Джабиев возжелал улучшить свои знания английского языка, на то нашелся бюджет, невесть какой, но все же, и мне кто-то из начальства по доброте душевной предложил взять на себя эту просветительскую функцию. Помимо чисто материальной прибавки к жалованью, а денег всегда не хватает, это я уж сейчас точно знаю, эта работа давала еще и уникальную возможность «откосить» от вечерних политзанятий, или еще какого обязательного мероприятия — «вы что, ей богу, я у самого Джабиева!!!». А он был одним из первых руководителей Советской «колонии» в ЙАР, наряду с Послом, Торгпредом и Главным Военным Советником!! Больших успехов в изучении английского языка ему со мной добиться не удалось, но полгода почти я жил вполне привилегированной жизнью адьюнкт-учителя «самого Джабиева», и немало этим положением пользовался. Ну и сотню-другую риалов заработал.

В Торгпредстве работал тогда представителем каких-то Внешторговых Объединений Юра Завидонов, успешный парень на курс старше меня, с того же факультета, МЭО, в общем, мы с ним быстро нашли общий язык и общие интересы, а уж общих знакомых у арабистов соседних выпусков было по определению много. Я ему, скажу честно, завидовал, мне жутко хотелось в Торгпредство, работать по специальности, а не обслуживать хабирские прихоти по линии Минобороны, но на все, видно, свое время.

Юра подбрасывал мне несколько раз дополнительные переводы от своих коллег, по абсолютно разной тематике, от геологии до медицины, мне даже нравилось набирать профессиональный опыт, копаясь в сложных технических текстах. И английский подтягивался, и деньги дополнительные. (К несчастью, через год после этого Юра трагически погиб в Карелии, возвращаясь с друзьями из отпуска на машине, лобовое столкновение с грузовиком…У них на курсе была блестящая, светская, как бы сейчас сказали, компания «золотой» молодежи, и вот, так получилось, что Юра погиб, а через пару лет после этого умер его лучший друг и сокурсник Саша Примаков, сын Евгения Максимовича Примакова. Страшная семейная трагедия.)

Как она выбирает, судьба, бог ее знает.

А наша переводческая «четверка», жившая почти два года на первом этаже жилдома Генштаба? Знаете, как в эпических американских фильмах любят в финальных кадрах прокручивать краткую историю того, что с героями приключилось после фильма? У меня пока еще не «конец фильма», да и прокрутить особо нечего — пути-дороги нашей «четверки» разбежались, пересеклись несколько раз ненадолго, но никакой эпики в титры вставить не могу:

Толик долгие годы провел в Туркмении, потом в Ливии, живет после увольнения в запас в Солнечногорске, работает на госслужбе; Игорь Карнач, по прозвищу «Абдурабба», не изменил своему родному городу, Ленинграду, так и остался там, работая на ниве внешнеторговой деятельности, сначала с пушниной, потом, в капиталистическое время — с лесом (и, по-моему, так и не женился); Митрич долгое время был рядом, мы дружили даже, семьями, потом пути разошлись совсем, он перепробовал много работ после увольнения, но так и не остановился в поиске. Но каждый, по-прежнему, носит в себе ощущение Йемена, помнит пьянящее первовкусие свободы, обретенное вне родительского дома, восторг молодости, бесшабашной и, увы, такой короткой.

Редиска

Летом 1977 года, после защиты Диплома, я уже почти был «оформлен» в Йемен, оставалась, может быть, только «инстанция», ЦК, и я наслаждался ожиданием чего-то неизведанного, нового с одной стороны и чувством свободы от экзаменов, зачетов, груды конспектов и книг, с другой. Летом этого года я проводил последние недели «гражданской» жизни на даче, в Ашукинской, это километрах в 50 на север от Москвы, и тогда еще никакая цивилизация до тех мест не доходила, деревня и деревня, с минимумом асфальта, деревянными домами, полями вокруг, буйством трав, с глиняными карьерами вполне пригодными для купания, в общем, естественная средне-русская среда обитания.

Аж до Дмитровской трассы, на запад шли густые, высокие леса. В августе начинались грибы, и следуя вековой традиции, люди с корзинками, в сапогах резиновых, потому что утро, роса, устремлялись в лес. Мы с братом несколько раз за то лето уходили в лес, да на весь день, с костерком и палаткой, грибов подсобрать, да просто поболтаться без дела по дремучему подмосковному разнолесью.

Надо сказать, что благодаря расположенному рядом военному полигону Софринской бригады, леса вокруг были тогда уникально-первозданны. Правда ходить там по ягоды-по грибы было небезопасно, особенно во время стрельб, но утром-то можно!. За колючей проволокой, собственно, и начиналось буйство грибной природы, не тронутое опасливыми любителями тихой охоты. А опасаться было чего, бывали случаи когда и ранило людей случайно залетевшей автоматной пулей, но фатальных случаев я не припоминаю. Корову у соседки, правда, как-то неудачно зацепило, с летальным исходом, но то корова…

К чему я это все? Да к тому, журавли, плавно вылетающие из утреннего тумана из камышей, с озера, что влажный запах утреннего, просыпающегося леса, шорохи листвы под ногами и всегда неожиданные грибы эти под еловой лапой, или листом ягодным, преследовали меня практически весь первый год командировки. После выжженных белых улиц Саны, и нездоровых запахов многочисленных неорганизованных мусорных куч…как же мне хотелось в то гулкое грибное утро, в заповедный подмосковный лес, по мхам да по еловым опавшим иголкам походить.

В Гиперборею, в Гиперборею….

Не передать. И пресловутая «ностальгия по березкам» тут ни при чем, просто катастрофически не хватало знакомой с детства, привычной природной среды. С чего начинается Родина, в общем.

Через какое-то время, мы обнаружили рядом с Саной, в горах, маленький водопадик, в местечке Хадда, и каждый раз, как выдавалась возможность, отправлялись туда в пятницу, в выходной, просто посидеть на берегу ручейка, посмотреть на живую траву! Место само по себе историческое, куча живописных исторических мутаваккилийских развалин, но смыслом поездок в Хадду, все же, было восстановление хоть какой-то связи с природой, компенсация за долговременную отлучку от средней полосы.

В Хадде росли какие-никакие, жухлые кустарники, «колосились» кактусы, бегали по каменьям синие непуганные вараны, какая уж тут средняя полоса. Но хоть так, хоть на час вырваться из пыльного Санского марева…

Столь, видно, сильна была связь с матушкой-землей у меня в генах (хотя ни до, ни после Йемена я этого не замечал!!), что как только мы переехали на втором году командировки в отдельный «дом врачей», с палисадником, у меня родилась идея разбить там свой огород. (Дом врачей, понятное дело, потому, что туда были поселена почти вся группа советских врачей — специалистов, компактно, и недалеко от Центрального Военного Госпиталя, пешком ходили на работу. Одна беда — прямо под районным минаретом, но на рост растений молитвы негативного воздействия не оказывали.)

Зачем? Во-первых, занятие, физический труд, что уже неплохо. Во-вторых, радость наблюдать рост живых растений, коих вокруг не наблюдается. В-третьих, глядишь, свежая (а не желтая, сморщенная как на рынке) зелень к столу. Все резоны для создания собственного оазиса.

Из отпуска я привез с собой купленные на Преображенском рынке семена укропа, петрушки, редиса, и при первой же возможности, в свободный свой день, к изумлению хабиров-соседей, вскопал пару грядок в забывшей, как рожать продукт, земле. Благо хватало воды для полива, ежедневно вечерком совершал этот приятный ритуал, и в конце второй недели начал наблюдать всходы!. Но радость моя была — увы — недолгой.

Вызвали меня в Штаб, и объявили о командировании к новому месту службы, в южный город Таизз, в танковую бригаду. Спасибо за доверие, конечно, но….

«Стойте!!!А как же моя редиска??!!» — хотелось вскричать мне. Редиска гибла на корню, и это казалось так несправедливо. Настолько несправедливо, что сразу после переезда, в своей новой таиззской квартире, на огромном, опоясывающем балконе-лоджии 4 —го этажа жилдома…. я задумал немедленно воспроизвести «огород», воплощение своей мечты о скорых всходах.

И,поверьте, это было совсем непросто, «челлендж», как бы теперь сказали. Охота пуще неволи — я сколотил длинный фанерный ящик, затащил на балкон ведер 20 земли (а ее еще надо было поискать, в городе-то там пыль в основном, да камни, так что мне приходилось копать ее в горах, вдоль дороги на Мафрак), чем опять зело удивил хабиров своих, и стал поливать, экономно расходуя драгоценную воду. В Таиззе с водой было несравнимо хуже, чем в Сане, да и просто меньше ее привозили.

Сколько уж там растет эта редиска, не помню, дней 20–25 что ли, что-то там выросло на убогой почве, и мы даже, по-моему, смогли это в виде салата съесть, но, как обычно в жизни и бывает, когда чего-то ждешь и надеешься на маленькое чудо — его-то и не происходит. Вот чуда и не произошло, отвратный получился редис. Не расположена йеменская земля к производству редиса в привычной нам, сочной, хрустящей форме. Мой смелый эксперимент по перенесению навыков средне-русского земледелия на оконечность Аравийского полуострова закончился неудачей, и надо со всей мерой ответственности это признать. Другая там земля.

Впервые ощущение «другой» земли возникло еще в1975 г в Болгарии, куда ездили мы в составе студенческого стройотряда. Вроде все так же, а земля другая, люди другие, запахи друие, ко всему надо привыкать как-бы заново. И тогда уже встал вопрос, пока неосознанно, — а надо ли?

Не секрет, что из-за Железного Занавеса остальной мир казался нам чуть ли не Землей Обетованной, и, надо сказать, были на то веские основания. Но ведь фундаментально, в массе своей люди не расположены менять среду обитания лишь бы для того, чтобы поменять. Мир посмотреть — это да, а жить в чужой культуре и под чужим небом, немногие были готовы тогда, немногие могут и теперь. Ведь тут какая штука, требуется менять не только среду обитания, но и себя, изнутри, болезненно ломая привычки, стереотипы, отказываясь от привычных форм жизни. Гениально сказал Гораций (извините, сумничаю) «Animum non coelum mutant qui trans mare currant», что в переводе «Пересекающий море меняет не небо, но душу».

Ни тогда, в период первого своего попадания за строго охраняемую границу СССР, ни много после, когда все страны принялись охранять уже свои границы, скорее, от совестких, русских граждан перспектива менять душу меня не прельщала. И пусть успокоится на этом задним числом Генарал-майор Чернобровкин, узревший в моей биографии «червоточину», и все проверявшие меня тогда «инстанции», равно как и разномастные «особисты», по жизни неизбежно сопровождавшие командированного советского человека за рубежом. Хотя я никогда не осуждал людей, сделавших выбор в пользу «смены неба» — обстоятельства же у всех были разные, пресловутый «пятый пункт», например, делал жизнь совсем несладкой для огромного числа граждан. Да и оставшимся сильно мешал жить всякими дурацкими ограничениями, регламентами, лозунгами, идеологией…

Но ведь неверно отождествлять Родину и Государство, которое на этой твоей Родине волею исторического случая существует. «Умное» государство сделает так, что присущие этим понятиям противоречия сведутся к минимуму, ну налоги, ну законы, но не более. «Неумное» сделает все, чтобы отвращение к нему, Государству, перекинулось на святое понятие Родина, что безумно несправедливо, глупо, неэффективно, в конце концов.

И тогда ничего ему, неумному Государству, не остается, как замкнуть своих граждан в хорошо охраняемый гигантский лагерь под названием СССР, а некоторых, особо с режимом несогласных, и в настоящий, пенитенциарный лагерь.

Я тут недавно разговорился с одним известным и умным к тому же человеком, и к общему удовольствию, наши суждения на многие темы сошлись просто-таки «бесшовно», как бы сказали друзья-американцы. И вот по одной из них особенно: любят у нас сейчас порассуждать о том, как, дескать, эффективно работала советская пропагадистская машина во времена СССР, люди чуть ли не верить начинали в скорое торжество победы бессмертных идей господина Ульянова (Ленина) и предтечи его красивой, но пустой на поверку временем философии г-на К.Маркса. Как бы не так, не согласились мы. Просто очень эффективно работала другая, вспомогательная идеологической, репрессивная машина, поэтому и было себе дороже не верить в светлое будущее…

А если серьезно, все мегаватты лозунгов вчерашнего дня и все километры красного кумача, опоясывавшие одну шесту часть земного шара в те годы, с точки зрения поддержания патриотизма не могли и сравниться со щемящим воспоминанием сырого августовского леса, да со вкусом ядреной, хрустящей среднерусской Редиски, выкопанной с родительской грядки.

Вот бы о чем надо было думать больше идеологам Общества Развитого Социализма…Но думали они, увы, больше о сохранении геронтократии своей, прикрываясь мишурой фальшивых лозунгов.

Это я сейчас такой умный. А в те времена казалось, что просто я чего-то не понимаю — раз живет себе и «процветает Государство Рабочих и Крестьян», стало быть, в основе лежит мудрая плодотворная идея, просто врагов у государства много всяких, и внешних и внутренних. Мне льстило даже, что в Институте я познакомился и дружил какое-то время, до отъезда В Йемен, аж с Ольгой Сусловой!!! В конце 80-ых никому не надо было объяснять, кто такой Суслов. Сейчас уже надо: «дедушка Миша», как Ольга его называла, был вторым человеком в Партии (в КПСС), по общему признанию «серым кардиналом», главным идеологом…Вот кому история теперь выставит свой строгий счет за проколы в иделогическом сопровождении общества «развитого социализма» на его последнем этапе. Хотя «дедушке Мише» давно уже поровну, кто там какой счет ему выставляет, лежит он себе у Кремлевской стены Плача, и смотрит каменным своим немигающим глазом на творящееся безобразие нашего времени. Ничего святого, ей богу.

А в 1979 г., когда я рассказывал в жаркой мафракской пустыне, на станции слежения в просторечьи на армейском сленге именуемой «козел», прапорщику Славе Палько про это свое знакомство и поездки на Цековскую дачу Сусловых в Кунцево, где по соседству дачи Долорес Ибаррури, Марии Ульяновой, Дмитрия Елизарова, а неподалеку — и «лично Генерального Секретаря…» он цепенел, слушал завороженно… Аж дух захватывало от космического размера, исторической значимости фамилий!!!А я был горд не принадлежностью, нет, я никогда близко не подходил к ним по параметрам, но лишь тем, что имел такую возможность прикоснуться к тем же березкам в Кунцеве, что гладила несгибаемая Долорес, и к той же дивной свежести «микояновской» колбасе, которую продавали там в спец-магазинчике, куда, кстати, нам, простым смертным вход был по любому заказан, только Ольга лично могла войти туда…

А еще я вспоминал курьезный эпизод лета 1977 года.

После сдачи какого-то очередного Госэкзамена в Институе, компания моих однокурсников отправилась пить пиво, на Калининский проспект, под кинотеатром «Октябрь» там справа было немудреное летнее кафе под тентами. Я чуть задержался и подошел несколько позже, когда ребята уже сидели в кафе, причем среди них были незнакомые мне люди. Я шутливо — грозно окликнул компанию:

— Так, товарищи студенты, нарушаем? Распитие спиртных напитков…

Внезапно один из незнакомцев, крепенький парень нашего возраста, на полном серьезе вскочил мне навстречу:

— В чем дело? Ты кто такой?… — ну в этом роде.

Мои товарищи его стали останавливать, дескать, наш это, Боря Щербаков, это он шутит так. Парень сел, мы продолжили трапезу, посмеялись вместе над шуткой, познакомились. Парень ловко открывал бутылки с пивом, пробка об пробку, я так раньше не умел!!! Потом мы поехали на съемную квартиру к Володе Циликову, в Давыдково, продолжать знакомство, общались до поздней ночи, когда уже надо было разбегаться по домам. Парень позвонил куда-то, через полчаса к подъезду уже подъезжала черная «волга».

Леонид Брежнев, студент, по-моему, химического института, научил меня мастерски открывать пивные пробки, чего я и демонстрирую с тех пор весьма технично. Интересно, вспомнит ли внук Генсека тот летний день 1977 года? Да вряд ли…Вот, эпоха давно закончилась, да и имена многие потускнели, а полезный навык (это я про пиво), остался!!!Спасибо, Леня!!!

Анчар и грифы

Наверное, немногие помнят смысл и собственно текст пушкинского «Анчара», но уж про то, что Анчар — это древо яда, что-то уж больно ужасное и мистическое, наверняка подсознательно помнит каждый, кто по школьной программе этот самый «Анчар» проходил. Ну, помните?

«В пустыне чахлой и скупой,

На почве, зноем раскаленной,

Анчар, как грозный часовой,

Стоит — один во всей вселенной.»

И потом:

«И если туча оросит,

Блуждая, лист его дремучий,

С его ветвей уж ядовит

Стекает дождь в песок горючий..»

В общем, такая вот рисуется безрадостная картина с этим вредоносным растением. На самом деле официально признанный прототип анчара растет себе спокойно в Йеменских полупустынях, на голых холмах, предгорьях, и в районе Таизза я его видел не раз, и надо сказать, что никакого впечатления на меня «грозный часовой» не произвел, ибо, во-первых, он совершенно не грозный, совсем небольшого размера, может метр — полтора ростом, во-вторых, никаких «дремучих листов» на нем нет, а есть плотненькие, как у кактуса, небольшие мягкие на ощупь листья, бочковидный ствол, и никакие яды с него никуда не стекают, хотя сок его, действительно, считается ядовитым. Хоть А.С. Пушкин и был абиссинцем по деду, арапом то бишь, но слухи о чудовищной ядовитости анчара он явно преувеличил, впрочем, на то она и есть поэзия, чтоб возбуждать эмоции, «глаголом жечь сердца людей». Художественное преувеличение, гипербола. Анчар у него разросся до сказочных, жутких размеров, но это именно и «цепляет»!!! Образ красивый, а прототип — никакой, как обычно, увы, и бывает. Сейчас бы сказали: «маркетинг».

Собственно срочная служба в армии составляла тогда 2 года. Поэтому нас, молодых «гражданских» лейтенантов (т. е. из гражданских вузов призванных), ласково называли «двухгодишники». Первые два года я вполне безбедно проработал переводчиком в Центральном Военном Госпитале, что по тамошним меркам считалось чуть ли не элитным распределением. Мне трудно судить, почему начальство определило меня именно по медицинской линии, видать не производил впечатления по-настоящему армейского офицера, но факт есть факт — я носил белый халат, а не промасленную спецовку.

В конце второго года санского периода меня вызвал «на ковер» полковник Пашаев, Зам Главного:

— Есть мнение, лейтенант Щербаков, отправить вас для дальнейшей службы в гарнизон г. Таизза. Вопросы?

— Вопросов нет.

Надо сказать, что к тому времени я, во-первых, уже был женат, и, во-вторых, моя командировка в Йемен была продлена на год, все согласования получены. Если бы на мое место был хоть мало-мальски «нужный» кому — то из «Десятки» претендент, то шансов на третий год у меня не было бы никаких, это было строго — места «хлебные», знаете, на всех не хватает, посидел малость — пожалуйте на Родину, хорошего понемножку.

Из насиженного санского «врачебного» дома, собрав немудреный лейтенантский скарб, мы двинулись в Таизз. Четыре часа по горному серпантину на юг, навстречу неизвестности.

Известным было только то, что гарнизон совсем небольшой, семей 10–12, правит там Полковник Ушанев, по отзывам довольно самодурный и амбициозный товарищ, работать предстояло в танковых войсках, в бригаде. То, что маленький коллектив означает иногда большие проблемы, я еще не знал. Не знал, что интриги, склоки, скандалы и подглядывание за чужой жизнью (то-есть «контроль за соблюдением норм социалистического общежития», конечно, о чем это я!? — обычное дело, присущая, имманентная окраска ежедневных будней и праздников.

По дороге из Таизза в 6-ую Танковую бригаду в Мафраке, вдоль которой и произрастает в пустыне чахлой и скупой, тот самый невпечатляющий анчар, ездил я каждое утро, что ни свет, на работу. «Мафрак» — по-арабски — перекресток, разделение дорог — одна ведет дальше на юг, к Баб-Эль-Мандебу, а другая — на север, по пустыне Тихама, на Ходейду. В этой стратегической точке и располагалась 6-я Танковая, опорная бригада на южном направлении. Активных боевых действий тогда уже не было, но до фронта — «четыре шага»…

Если бы я писал эти заметки в журнал «National Geographic», или на худой конец, в «Вокруг Света», то я бы не преминул рассказать о том, что каждый раз, по дороге на и с работы, интересно было наблюдать достаточно быструю смену климатических зон: если сам Таизз по меркам Йемена просто утопал в зелени, из-за аккумулирующего эффекта рядом расположенных гор дожди были явлением частым, иногда по-тропически ливневые, то дальше, к морю, плавно начинались холмистая сухая полупустыня, пересекаемая живописными руслами речушек, покрытых густыми банановыми рощами, и, наконец — собственно пустыня, со всеми известными атрибутами — барханы, песок и бескрайний горизонт без намека на источники воды, их там просто нет. В Таизз ведь я попал аж через два года после приезда в Йемен, и к тому времени успел свыкнуться с однообразной Санской природой, с вечной пылью, по сути с отсутствием живой природы. На юге же неожиданно появилась какая-никакая фауна!!!

Появились обезьяны, мелкие, серые, как кошки, они перебегали дорогу перед машинами и иногда, увы, попадали под колеса. Пару раз мы с моими хабирами их отпаивали водой, ставили на ноги, и они, ковыляя удалялись в бананы.

Мне кажется, я не достаточно четко обрисовал термин «хабир». А это целое понятие! Это определяющий термин всей нашей армейской иерархии, в нем много нарицательного, хотя само слово это, «хабир», все лишь, по-арабски означает «специалист», «знающий». Вне зависимости от статуса и звания (а мы ходили в йеменской форме, но без знаков различия, видимо, в целях конспирации, хотя, конечно, все знали, кто какого звания!), арабы всех специалистов-советников называли именно так — хабир, как имя собирательное.

В нашем переводческом просторечьи, мы использовали термин «хабир» для обозначения незримого водораздела между нами, переводчиками, изучавшими язык и культуру, а потому, ясное дело, людьми «высшего порядка» в йеменских реалиях, «белой костью», и остальными вояками, офицерами, прапорщиками правдами и неправдами попавших за границу из дальних гарнизонов, или по блату из штабов. Не всегда справедливо, но часто очень даже, злопыхатели бросали фразу «Ну какой командир отпустит хорошего специалиста из части?». Не берусь судить о мотивации безвестных командиров, отправлявших специалистов в далекие зарубежные командировки; наверное, все-таки, не только по принципу «что себе не гоже», а иногда и в качестве меры поощрения.

«Мы» — в основном, из столиц, Москвы, Ташкента, Баку, Ленинграда; «они» — из захолустья, из действующей армии, без знания языка, часто и в Москве-то были один раз, и то проездом в какую-нибудь очередную командировку. Фактор заносчивости, не всегда оправданного превосходства, безусловно, в нашем поведении присутствовал, но надо сказать, что и сами хабиры провоцировали нас, переводчиков, на акции неповиновения, на афронт иногда, на пренебрежительное отношение к их «моральным ценностям».

Были советники, служившие за границей по второму, третьему разу, это была белая кость хабирского корпуса, они уже купили себе обязательные статусные «Волги», как правило, имели связи в «десятке» Генштаба, но «хабирской» сути своей, при внешнем лоске, они не потеряли — экономили на всем, активно «челночили», склочничали, и, нам в ответ, пренебрежительно относились к «столичным жителям», как к пороха не нюхавшим.

Все специалисты в шутку делились у нас на «риалистов» и на «чекистов» — первые, это те, кто предпочитает зарплату получать в местной валюте, в риалах, исходя из каких-то своих материальных предпочтений, стратегии покупок, а вторые — в «чеках «Внешпосылторга, т. е. накапливают средства для будущих покупок вожделенной техники, квартир, товаров в Союзе. Жесткого проиворечия между «чекистами» и «риалистами» не было, это больше поза, игра была.

В основной своей массе хабиры были приличные, толковые люди, специалисты своих артиллерийских систем или бронетехники, скальпеля и микроскопа, и не их вина, что за всю свою армейскую жизнь они мало что видели, кроме провинциальных советских городков, лесов да полигонов, нелегкого армейского быта, что накладывало отпечаток некоторой культурной ограниченности, а внезапно появившийся мираж достатка, доступности материальных благ, о которых их семьи могли только мечтать, рушил неокрепшую психику, приводя часто к отвратительным, но, увы, характерным для общажного быта, скандалам и инцидентам. После Йемена, например, для меня байки про «мыло в борще» на коммунальной кухне, уже не кажутся литературным преувеличением! И не только в среде хабиров это было.

Видно, смоченные ядом такого вот мещанского анчара стрелы, долетели как-то до моего таизского соседа, переводчика, кстати, назовем его Сергеем В… Вызвав меня на разговор, как-то раз, в коридор, покурить, он заговорщически изрек:

— Борис, мы стали замечать с моей женой, что у нас быстро кончается стиральный порошок! (ванная была общая на две семьи тогда). Я чуть не поперхнулся:

— ???

— Так вот, прекратите воровать наш порошок!!!

Мне стоило труда не врезать ему за это столь абсурдное обвинение, но тогда бы, скорее всего, за драку нас бы вдвоем и отправили на Родину, где проблемы со стиральным порошком тогда, вроде, не было, по крайней мере она стояла не так остро. Потом эта тема, вроде, была забыта, я демонстративно купил несколько пачек этого чертова порошка и расставил где только можно, мы много раз помогали друг другу, в разных вещах, праздновали вместе праздники, но тот безумный разговор на лестнице остался в памяти до сих пор как пример острого бытового помешательства на почве экономии.

Хабиры, как и вообще люди, конечно были очень разные, и я не стал бы делать обобщений сейчас, по прошествии стольких лет, и с высоты своего человеческого опыта. К слову, с несколькими офицерами у меня сложились вполне приятельские отношения, что помогало «преодолевать тяготы и лишения воинской службы».

Из «National Geographic» еще немного, но только о том, что поразило!!

Если и был какой-то естественный прототип мифической Птицы Рух, то, скорее всего, это были гигантские грифы, или прото-грифы, если такие были. Грифы встречались в предгорьях часто, но всегда наблюдать их можно было только в отдалении, птицы проявляли осторожность к движущимся транспортным средствам, что разумно.

Запомнился одни день, когда произошло неожиданное противостояние с этими крупными хищниками в перьях. Проезжая утром на работу в Мафрак, уже в предпустынном районе, мы обратили внимание, что недалеко от дороги, наобочине, лежит туша коровы, ну, бывает, сломил недуг буренку, подбирать в пустыне некому. Одинокий гриф уже сидел на ней, хищно поглядывая по сторонам, не зариться ли кто на его находку, надо сказать, весьма щедрый подарок природы. «Посмотрим, что здесь будет через несколько часов», — подумал я. Через несколько часов, после работы, мы возвращались назад в Таизз, по той же дороге. Шофер наш, майор Лишик, вглядывался вдаль, не веря глазам, что-то было странное впереди, какое-то серое облако блокировало дорогу, пыль поднималась по обочинам, подъехав, мы встали на почтительном удалении…

Сотни грифов, буквально сотни, отталкивая друг друга, уже разобрали до атомов бедную буренку, и вожделенно кружились еще в ожидании продолжения банкета, вальяжно расхаживали по нашей (!!) дороге, и ехать дальше представлялось просто опасным. Они не собирались освобождать дорогу, что было необычно!

Надо сказать, что рост поднявшего голову грифа, равен человеческому, клюв у него жуткий, загнутый инструмент. А теперь представьте, что их сотня, две. Вы поймете, почему мы были в замешательстве некоторое время, однако, решение пришло быстро — любая птица боится камня. Не отходя далеко от машины, мы собрали по горсти камней по обочине, и с криками и улюлюканьем начали швырять их в толпу птиц на дороге. Они начали улетать, и вся серая масса скоро переместилась на соседний пригорок, лишь особо упорные продолжали терзать каркас, оставшийся от коровы, но, главное, что дорога была свободна!.

Были, конечно, верблюды, караваны регулярно появлялись вдоль дорог, но как средство перемещения товаров они, вероятнее всего, уже не использовались в машинный век, может если только для контрабанды, чтоб не привлекать внимание бдительных стражей границ.

Таизз расположен на горах, прямых и ровных дорог в нем немного, прогулки по городу, всегда своеобразный теренкур, весьма физически непростой. В период ливневых дождей русла мелких ручьев, лощины заполнялись мутными потоками, сметающими все на своем пути, лавки, машины, мосты — стихия!!К счастью, такие дожди были нечасто и строго по сезону, в остальное время таиззский климат — это вечная весна. Говорят, похожий климат — тоько в «соседней», через море, Кении.

Город вытянут вдоль одной основной магистрали, есть старый центр, но он в подметки не годится Сане с точки зрения архитектурной уникальности, древности, мистики Востока. А Дворец Малика, последнего йеменского короля, в Таиззе правящего, это-неказистый глино-каменный домик о трех этажах, где взрослому белому человеку развернуться непросто… Ну да, йеменцы весьма низкорослы, а в те времена, видно, были еще миниатюрней.

Есть дорогие виллы, конечно, они расположены еще выше, на горе, их мерцающие огни будили воображение влажными летними ночами, рисовались картины необыкновенной роскоши, восточного убранства. Как я сейчас понимаю, мне не довелось побывать в действительно роскошных виллах, увы, а те, где я бывал по приглашению своих военных друзей, в нарушение правил «поведения советских грждан за рубежом», извините, отличались крайним аскетизмом обстановки, но это мои сегодняшние оценки, а тогда я поражался и огромным объемным креслам с дорогой плюшевой обивкой (ну да, мещанство, но это по нашим меркам, а для арабского мира — мейнстрим.), и позолоченным люстрам с вентилятором, и разномастными коврам на полу.

Йемен вообще страна небогатая. Лет 30 назад у них нашли нефть, но ее совсем немного, «нефтяной дождь» на страну не пролился, а потому достаток даже богатых по йеменским меркам людей, предпринимателей не сравним с эмиратскими, скажем, а сейчас уж и с российскими! Все сейчас знают, что семья Усамы Бен Ладена — из Йемена, правда Южного, в Йемене и родился сам «отец» Аль-Каиды, до того как семья перебралась в Саудовскую Аравию и начала заниматься девелопментом, строительством и финансовыми сервисами. Памятуя о своей исторической родине, и, видимо, желая как-то поучавствовать в ее судьбе теперь, брат Усамы, Тарик Бен Ладен задумал построить мост длинной в 28,5 километров, связывающий Йемен и Джибути, прямо через Баб-Эль-Мандебский пролив, через Ворота Слез. Проект грозит обернуться самой дорогостоящей инженерной затеей всех времен и народов, вот вам и Бен Ладен. Посмотрим, что получится, впрочем…

А тогда, из 5-и миллионного населения Йемена в те годы (сейчас в объединенном Йемене их уже 19 миллионов), около 20 % мужчин отправлялись на заработки именно в Саудовскую Аравию, в Египет, в Эмираты позже, и переводя деньги семьям обеспечивали чуть ли не половину ВВП страны. «Гастарбайтеры», по-нашему, по-таджикски.

То, что быт наш в Йемене трудно было назвать роскошным, по иллюзорным представлениям наших знакомых и родственников «заграничным», нас совершенно не угнетало. Напротив, по молодости вся неустроенность, мебель second hand, архаичные колониальные холодильники GENERAL или Westinghouse, казались вполне приемлемыми атрибутами жизни.

И даже обязательные (это в Таиззе, в силу малочисленности гарнизона), дежурства «по воде», как и наряды в Сане, не вызывали протеста — положено, значит положено. Тут надо пояснить, видимо, что такое дежурство «по воде»:

Воду привозили не каждый день, но исключительно ночью или ранним утром. Ее следовало немедленно начать закачивать в верхние баки, чтоб еще залить все имеющиеся баки снизу, успеть закачать из водовозки по максимуму, дефицит все-таки. Дежурный, проспавший приезд водовозки имел все шансы получить не только административное взыскание от Начальника Гарнизона, но и понятное неодобрение, граничащее с остракизмом, всего компактного коллектива.

Недавно, посмотрев уже упомянутый фильм «Русский перевод», мама моя даже всплакнула, по ее словам, такую жалость ко мне она вдруг испытала увидев все «воочию» — совсем уж не похожими на картины заграничного рая, какие рисовало сознание советского человека в 1977 г., оказались местные ландшафты, и обстановка переводческих апартаментов, а в фильме это, действительно, показано с бескомпромиссной точностью — голые серые, крашенные стены, панцирные кровати, железная серая мебель, пригодная больше для офиса, каменный пол с обрывками линолеума, если удастся достать где, но в то время и так сходило…Это не тяготило вовсе, тем более, что было понятно, что все это — временное, вот заработаю «чеков», и заживу на Родине!!!

До Родины оставалось еще…неизвестно сколько, кстати, ибо могли прервать командировку в любое время (я к тому времени уже отслужил положенные по закону 2 года), если нужно было освободить место для нового юного дарования. Или продлить ее на год — максимальный срок командировки на моей должности переводчика не мог превышать 4 года в любом случае.

В скором времени, летом 1980 года, я был переведен обратно в Сану — одиноких в Таиззе не держали опасаясь бесконтрольности и тяжелых форм гастрита (жена улетела рожать на последнем месяце беременности). История возвращается, снова Дома Генштаба, снова дым коромыслом, друзья по общаге…Слава богу, но и в этот раз я поселился в отдельной, достаточно просторной комнате. Прикрепили меня работать к Советнику Артиллерии полковнику Горюнову, усами очень похожему на легендарного комдива Чапаева. Мне повезло, полковник оказался спокойным начальником, без каких-либо особенных начальственных закидонов.

К тому времени СССР уже вошел в Афганистан, «в ответ на просьбу о помощи дружественного афганского народа», и отношение к нам, советским, стало неуклонно меняться в худшую сторону, учитывая огромное влияние Саудовской Аравии в стране. Нам уже не так дружелюбно улыбались, реже стали использовать словцо «садык» (т. е. друг) в обращении, наши подстоветные — военные стали как-то подозрительнее, холоднее в общении…Нам казалось, что Афганистан — это временно, это как в Чехословакию, сходят и вернутся. Да и делов-то, что ж в этом плохого, если мы оказываем братскую помощь? Мы ж великая страна, у нас вон Олимпиада проводиться будет летом, мы такие хорошие… Оказалось, это было время смены исторических Эпох, это было надолго, и последствия оказались для страны, в общем, катастрофические.

Чуть раньше, кстати, началась еще одна война — Ирак решил оттяпать чуток нефтеносного района в дельте Междуречья у ослабленного Исламской Революцией Ирана, и пошло-поехало. Я тоже думал, что это пройдет, ну повоюют малость и замирятся…Знал бы я тогда, в 1979 г., что и на мой век хватит, что моя «ирано-иракская война» продлится почти два года, но это будет много позже, и об этом, наверное, уже будет в другой книге, под другим названием, ну «В Багдаде все спокойно…», допустим.

Техника и жизнь

Куда только не разбросала судьба многострадальный еврейский народ за долгие тысячелетия странствий. Покинув Землю Обетованную, устремились они, чады и домочадцы, во все стороны света. Южное направление миграции — Африка и…Аравийский полуоостров, они там были еще до активного и агрессивного заселения стран Аравии кочевыми арабскими племенами. Еврейская община в Йемене существовала многие века, пока в 50-ые годы века прошлого не начался исход сыновей и дочерей Израилевых на вновь обретенную Родину, в бореньях доказывавшую свое право на существование. Не без помощи СССР тогда еще, и лично Иосифа Виссарионовича, видевшего в районе Ближнего Востока какую-то свою конструкцию, как сейчас модно говорить, «многополярного мира».

Так или иначе, а Еврейская Площадь в Сане осталась, хотя никто уже не мог подтвердить, что сколь либо значимое количество евреев еще проживает в этой арабской стране. Что естественно — ведь при всей толерантности, Йемен обязан был, после 1967, 1973 года встать грудью на защиту арабского мира, подвергшегося «агрессии сионистского образования» (так до сих пор положено в арабском мире называть государство Израиль, отклонения не допускаются!!). Какое уж тут добрососедство!

Наши специалисты жили в одном из центральных, «высотных» (этажей 5) домов прямо на Еврейской площади, и это считалось чуть ли не элитным жильем. Жили там, в основном, советники, несколько врачей, и пара переводчиков, по слухам, «со связями». Точной информации не было, но слухи ходили всякие, вроде «да у него папа в Генштабе», или «да ты фамилию-то слышал?». Будучи человеком сугубо гражданским, я, честно признаться, военных фамилий не разбирал, но уважение к старожилам дома на Еврейской площади испытывал, наш быт и условия проживания в тот период сильно отличались. Ну, хотя бы тем, что на Еврейской были вполне приличные туалеты, я извиняюсь.

В первые же недели я познакомился с Шурой Ворониным, он жил именно на Еврейской. Шуре оставалось служить совсем ничего, он чувствовал себя в Йемене как рыба в воде, мог себе позволить тратиться на деликатесы, ибо все свои материальные проблемы за 4 года пребывания, по-моему, уже решил. Шура был постарше, лет на 5, он праздновал день рождения, и пригласил в том числе меня. Бывает так, воспоминания о мелочах каких-то остаются потом с тобой на всю жизнь. А может и не мелочи это были тогда, для моей неокрепшей психики.

После этой вечеринки я утвердился в мысли, что все, что мне в жизни нужно на данном этапе, это стерео-система AIWA, именно такая, как у Шуры, с тонированной прозрачной крышкой на «вертушке», с горящим, завораживающим зеленым глазком, с мерцающей красной ниточкой искателя на «тьюнере», и в деревянном корпусе. Это был шик. Нечто похожее было у моего школьного приятеля Сережки Фролова, у которого папа заведовал советскими выставками за рубежом, и владение такой «системой» было уже несколько лет верхом моих мечтаний.

Отношение к «технике» в те годы было совсем другим. «Техника» являлась негласным показателем уровня жизни, что ли, возможностей человека в том мире, в том социальном устройстве. Те, кто имел возможность ездить за рубеж, в обязательном порядке привозили «технику» из командировок, кто что мог. Даже из «коротких», на пару недель, командировок люди ухитрялись привозить «двухкассетники» Panasonic,скажем, часто закупаясь в магазинах duty free при дозаправках, или пересадках — можно было не выходить из таможенной зоны аэропорта, что очень удобно. «Техника» могла служить десятилетия, лишь кардинальная смена технических характеристик могла служить достаточным основанием для смены ее, что было и непросто, кстати, ведь надо же продать старую! Тогда еще «технику» не выбрасывали на чердаки, не меняли каждые полгода, как сейчас мобильные телефоны.

Да, и, конечно, уважительное слово «техника» могло относиться лишь к иностранным магнитофонам, проигрывателям, стерео-системам, позже — к телевизорам и видеомагнитофонам, но это уже в 80-ые годы. Те, кто за рубеж не ездил, а таковых было подавляющее большинство, либо покупали технику с рук, либо в «комках» — комиссионных магазинах, либо им оставалось тихо облизываться и завидовать тихой завистью счастливым обладателям «Грюндиков», а самим довольствоваться магнитолой «Ригонда» да магнитофоном «Днепр», и это, безусловно, ставило их далеко вниз на социальной лестнице. Общество было разделено на тех, «кто ездит», и на тех, «кто не ездит». Как сейчас машины престижных марок, Bugatti или Maybach, тогда «техника» служила важным индикатором социального успеха.

Нам, считай, повезло — в Сане были представлены практически все тогдашние мировые бренды качественной аудиотехники, фирменные магазины работали вполне авторизованно, так, что даже исполнялись гарантийные обязательства! Походы по магазинам, с целью и без оной, были одним из принятых почти еженедельных ритуалов, вдруг какая новая модель поступила!

Естественно, стереосистему AIWA я купил, причем почти сразу, чуть ли не со второй зарплаты. В целях сохранности (!!) даже не распаковывал, зачем, если «дисков», пластинок все равно нет? Вы задатите естественный вопрос, а на фига покупал тогда? А хотелось очень.

Засада ждала меня в момент подготовки к отпуску — понятное дело, «систему» надо вывозить, но как это сделать с достаточно громоздкой конструкцией, которую еще к тому же и не сдашь в багаж, ибо разобьют 100 % — вопрос. И тогда я сшил (!!) себе специальную сумку из плащевки, в которую умещался основной блок, с тяжеленной «вертушкой», а остальные детали с легкой душой рассовал по коробкам. Чего не сделаешь ради любви к искусствуИ ведь довез, что интересно, в целости и сохранности, и долгие годы потом гордился приобретением.

В ту пору в Москве, да и в других городах, процветала комиссионная торговля, узаконенная перепродажа иностранных шмоток и техники с неплохой нормой прибыли для всех учавствовавших в процессе сторон. «Комиссионная мафия» отрабатывала свои деньги, стражи порядка вокруг нее — свои, а мы, сотрудники «совзагранучреждений» могли без особого риска конвертировать полученную валюту по божескому курсу, а не по 62 копейки за полноценный американский доллар. Конвертация через технику давала чуть ли не курс черного рынка, 1 к 7, или того больше, причем вполне законно. Было бы грех этим не воспользоваться, ведь жить — то потом в Советском Союзе надо, а на какие шиши? Хабирами этом промысел был разработан отменно, коробки с «двухкассетниками» отправлялись на Родину с любой оказией, любыми возможными способами, и совсем не потому, что они были такими меломанами, как вы понимаете. Переводчики в своей массе были меньше подвержены накопительству, и всилу возраста, и всилу, может быть, большего материального достатка, больших перспектив в продолжении карьеры, так или иначе связанной с сытой заграницей.

Уже в конце командировки я не выдержал рассказов о столь легком способе обогащения, и… купил — таки два «двухкассетника», писк тогдашней моды. Один я отправил с оказией, а второй вез на горбу через границу. Я собирался покупать машину, и советские деньги мне могли ох как пригодиться. Не тратить же заветные «чеки», действительно. Покупка автомашины за «чеки» была заведомо обдираловкой, ибо фактически приходилось платить двойную цену, ведь чеки влегкую продавались на черном рынке в соотношении 1 к 2, однако цена — то деноминировалась та же самая, что «чеки», что сов. рубли!!! Такой несправедливости я уже выдержать не мог, и вознамерился, продав два огромных двух-кассетных Sharp-а, купить «копейку».

По приезду в Москву оказалось (о, рынок!), что цены на «двухкассетники» в Москве упали до неприлично низких отметок, засчет превышения предложения над спросом. Классический случай «перепроизводства»: вдруг все стали такими умными, и все стали привозить «технику» для продажи, надеясь снять пенку, да не тут — то было. Мне не оставалось ничего другого, как… искать другой рынок сбыта. Например, региональный, куда не докатился еще вал «двухкассетников»! Срочно были найдены родственники-седьмая вода на киселе в г. Ростове-на Дону, ибо без паспорта с местной, ростовской пропиской никакой «комок» мою технику взять не решился бы, и я, как заправский «челнок», с двумя гигантскими коробками, в оригинальной упаковке, естественно, бессонной ноябрьской ночью 1980 гда отправился в Ростов. Какой тут сон, если охранять приходилось такое немыслимое богатство, по стоимости эквивалентое вожделенной «копейке».

Операция «Ростов» завершилась месяца через четыре, продажей обоих монстров, и благополучным переводом мне требуемой суммы денег. Так я «вошел» в рынок, когда его по сути еще не было в Советском Союзе, но надо сказать, что мне все эти волнения, риски, связанные с осуществлением примитивной коммерческой операции не понравились настолько, что, наверное, уже тогда я для себя решил «бизнесом» не заниматься. В конце 90-ых шлюзы частного предпринимательства открылись, но меня такая перспектива зарабатывания денег, увы, не прельщала.

А «копейку», вызывающего оранжевого цвета, на вырученные деньги я купил лишь спустя два года, ибо «ветеранская» очередь, по которой единственно и было возможно без переплаты купить авто в те годы, подошла у моего отца только в 1982 г. Цвет тогда не выбирали, бери, что есть, но, говорили, что оранжевый — это хорошо с точки зрения безопасности. Не знаю, какой такой безопасности, но запаску и «березковский» набор инструментов у меня сперли в первую же ночь, взломав багажник, причем под замок крышки багажника была для плотности подсунута свернутая вчетверо интересная бумажка. Это был… лист из табельной книжки участкового милиционера, пронумерованный. Конечно, я сходил для формы в милицию, написал заявление, открыли дело…но расследование результатов не дало.

С той поры сменилось много эпох, технологический прогресс меняет нашу жизнь со скоростью закона Мура, мы избалованы функционалом, нас не купишь на «бренд«…Все так, но тот зеленый огонек на фронтальной панели моей первой «системы», по-прежнему, почему-то согревает мне душу.

Эссе

«Как молоды мы были. Как искренне любили… Как верили судьбе…» — звучало из соседнего со штабом жилого дома, где жили наши «секретчики», начфин, секретарша и еще несколько человек.

Мой наряд подходил к той самой ночной фазе, когда настроение становится философским, шелест огромного перечного дерева во дворе напоминает о вечном и все глубже, бездоннее становится черное небо, мерцающее крупными южными звездами. Надрывный тенор Александра Градского напоминал о бренности всего сущего, ну да, ведь «как молоды мы были». И, что самое смешное, нам уже тогда казалось, что мы абсолютно взрослые, почти состоявшиеся люди и песня эта к нам имеет самое прямое отношение!!! На кухне разговоры велись не о будущем, не о планах на жизнь в Союзе, а все больше о предыдущих командировках — у кого они были — да о прошлой «гражданской» жизни.

Никто из четырех товарищей по этажу тогда еще не был женат, даже планов таких не было, да и вообще по незамужней женской части в совзагранколлективе тогда был чуть ли не полный вакуум. Зато хоть это не отвлекало нас от усердного выполнения «интернационального долга»! (Правда, буквально через год Толик — таки женился на единственной незамужней девушке, секретарше Нелли, и живет с ней счастливо вот уже сколько лет, но так это было потом!)

А в той, прошлой жизни Абдуррабба-Игорь Карнач, по-моему, успел побывать в Сирии, но рассказывал об этом мало и вообще был несловоохотлив, замкнут. Чего нельзя было сказать о шумном, беспорядочном Митриче. Тот начал свою переводческую карьеру в Южном Йемене, сыпал именами военачальников и партийных руководителей, рассказывал про то, как чуть в плен к «северянам» не попал, как плавал на Сокотру, и про прочие приключения. Чему верить, чему нет до сих пор у меня большие сомнения, но аденский опыт жизни в спартанских условиях переводческой общаги, безусловно, Митрича выделял среди нас, смотрелся он настоящим «дедом».

Митрич же был наиболее «собаколюбив»: он прикормил у нашего очага дворняжку, откликавшуюся на кличку «Малыш». Малыш сопровождал нас во время дороги из Хабуры в Жилдом, незлобиво лаял на подходящих к дому арабов, гонял чужих псов, что было полезно, и вообще был дружелюбным псом. Потом его кто-то из «доброжелателей» отравил крысиным ядом и он сдох. И хотя нельзя сказать, что нам это было совсем безразлично, мы тоже уже привыкли к пыльному, доброму Малышу, но больше всех, конечно, переживал Митрич…

…О бренности бытия в те годы мало кто из нас задумывался, да и надо ли? «Как молоды мы были…», жизнь текла размеренно, сытно по сравнению с теми, кто работал там, в Советском Союзе, так чего печалиться?

В равной степени мало задумывались мы и о будущей жизни в Союзе, как там она сложится, что ждет по возвращении можно было только догадываться.

…Первым взрослым шоком для меня явилась внезапная смерть нашего штабного врача-терапевта Сережи Саранкина. Было ему всего лет 35 от роду, мне казалось уже взрослый дядька, лечил нас от хворей всяких, а тут на тебе — Сережа умер! Как-то нелогично это казалось, умирать врачу, да в таком возрасте, да за границей. Хотя, какая тут разница, разве ж судьба выбирает время и место? И что врачи не люди что ли?

Так как я работал в Госпитале, то по определению переводчиком в скорбных формальностях, оформлении «груза 200», пришлось быть мне. В госпитале я, конечно, насмотрелся всякого разного, но тут было немножко не по себе, все-таки это был наш Сережа, пухлый весельчак, который еще вчера прописывал мне таблетки, спорил с хабиром-терапевтом из нашей «врачебной» группы, как меня лечить от какой-то аллергии, кипятился, возмущался…Такая «взрослая» работа прибавила мне, как мне казалось, авторитета среди хабиров и переводчиков, до этого же отношение ко мне было, мягко говоря, снисходительным — лекций я не читал, на стрельбы не ездил, был, по их мнению, чистоплюем, ходил в белом (!) халате, хотя чего тут предосудительного, казалось бы?

По себе-то я знал, что никакой я не чистоплюй, просто так получилось, ну попал в госпиталь по распределению, но никогда не отказывался от работы, это вообще мое кредо — работу надо делать, надо брать на себя и делать, какая бы тяжелая, грязная, непрестижная она ни была. Потом все окупится сторицей. А по началу, по молодости, вообще полезно браться за все, что дают, доказывать свою профпригодность, адекватность требованиям начальства. В молодости перебора с работой не бывает, все на пользу.

У меня не было идеи как-то строить военную карьеру, но и без этой перспективы «правильная» характеристика в советское время была необходимым условием для принятия на работу в Союзе, уже по основной специальности, во внешторг. Кстати сказать, далеко не все получали «правильную» характеристику, то ли в силу неуживчивости своей, то ли из-за интриг всяких. «Мин» и «подводных камней» в загранработе было достаточно, не всем удавалось доплыть до берега без потерь.

В то время я еще не понимал значения так называемой «общественной работы», а надо было бы уже. Взросление наступило позже, уже в Москве после трех лет в Счастливой Аравии, в «Разноэкспорте» я резко впрягся в комсомольскую работу, потом в партийную, и, надо сказать, многим навыкам кадровой, организаторской работы научился на практике, эмпирически именно пройдя через это сито.

Если кто не помнит, «характеристика» — это такой обязательный формальный документ, многое в котором читалось между строк. Формулировки были отточены и строги (как не вспомнить закадровый голос Копеляна из «Семнадцати мгновений весны»: «происхождение арийское, характер нордический…»), и в каждой из них был подвох. Достаточно было допустить одну-единственную оговорку, вроде «вместе с тем, не всегда был выдержан в отношениях с товарищами», или «недостаточно активно пропагандировал миролюбивую внешнюю политику СССР», как на карьере можно было ставить жирный крест. Конечно, помимо собственно характеристики, подписанной партийным и административным начальством, вдогон тебе всегда шла негласная ориентировка по другим каналам, но надводная часть айсберга от этого была не менее опасной.

«Характеристика» преследовала меня со времен поступления в МГИМО. Я никак бы не смог попасть ни в институт, ни потом в благословенную Счастливую Аравию, не будь я экипирован надлежащей характеристикой, сначала из школы, потом из райкома КПСС, и так далее, и тому подобное, процесс оформления в командировку я уже описывал.

1-я спецшкола «с преподаванием ряда предметов на английском языке» приоткрыла мне в свое время дорогу в мир, который, как оказалось, значительно больше Сокольников. Я тогда и фамилий таких не знал в силу своей политической неосведомленности, а ведь в первой школе в соседних классах учились внуки многих известных в прошлом и в настоящем людей. Достаточно вспомнить Сашу Булганина, Славу Никонова (он, как известно, внук В. М. Молотова…), дети министров, дипломатов, архитекторов известных… Как я с Открытого шоссе туда затесался — отдельная история, но во многом случайно, конечно, благодаря моей тете Вале, дай ей бог здоровья, которая просто жила там неподалеку и знала про нее кое-что. В школе на общественных началах читали лекции о международном положении студенты из МГИМО, многие из класса туда же собирались поступать, у нас в классе учились (!) ИНОСТРАНЦЫ, сначала мальчик из Лаоса, я уж не помню, как его было и звать, потом из Вьетнама, потом индиец Нандан Унникришнан, так что мой выбор был предопределен — видеть «большой» мир я должен был! А уж по какой специальности двинуться в этот большой мир, то есть за границу, было не суть как важно. Но нужно было получить «характеристику-рекомендацию», и это было первым в жизни по-настоящему самостоятельным заданием, challenge в 17 лет, ни родители, ни репетиторы тут помочь не могли. Зато репетитор мой, Петр Иванович Польщиков, профессор географии, помог в другом.

Я собрал все надлежащие документы, включая «характеристику», и гордо принес их в институт на приемную комиссию. Получил направление на медкомиссию, и, не чувствуя подвоха, туда сразу же и отправился, на первом этаже, в подвале где-то, где тогда была поликлиника, на Крымском Валу. Прошел всех врачей и за финальной справкой вошел к главврачу.

Главврач Людмила Александровна, милейшая женщина в золотых очках и безупречной чистоты халате, «по отечески» мне и говорит:

— Ну что ж, все у вас нормально, все вот анализы хорошие, но вот зрение, конечно, слабое, не может быть дипломат (?) с таким зрением, так что не годен.

И пишет уже чернильной ручкой сверху на моем личном деле — «не годен». Я опешил:

— Как не годен, какой (цензура) дипломат, какое к дьяволу зрение, у меня полтора, дай бог, на оба глаза…

Я был в шоке, год занятий и все характеристики из райкомов шли прахом, но апеллировать к Людмиле Александровне было бесполезно. Она стояла, как айсберг, на пути моего корабля, готового к большому плаванию, и давать мне дорогу не собиралась, много позже я понял и причины столь требовательного отношения к физическому совершенству будущих «дипломатов».

В состоянии, близком к панике, я позвонил профессору Польщикову, который меня год натаскивал по экономической географии и прочил, в шутку, будущее «великого географа», он даже не удивился, сказал перезвонить через час, и через означенный час просто рекомендовал мне повторно зайти к Людмиле Александровне. Я покорно явился:

— Ну что ж вы, Борис Иванович, так бы сразу и сказали, что от Петра Ивановича идете… — журила меня Людмила Александровна, выписывая мне новую карту с заветным кратким «годен» на обложке жирным синим карандашом.

Так устроена была советская система доступа к благам, к образованию, да ко всему. Если ты не «от Петра Ивановича» (а я ведь и впрямь был от вполне реального Петра Ивановича, только я об обязательности этого условного пароля тогда просто не знал!), то ты вряд ли сможешь «пройти» даже первый уровень в этой увлекательной игре под названьем «жизнь и карьера».

Экзамены я сдал успешно, с проходным баллом и начал учиться в институте, где к своему удивлению, по первости, встречал «будущих дипломатов» с линзами по минус 8–10, что мне, повинуясь «тимуровскому» зову сердца, хотелось их за руку перевести через дорогу…

И отвечая на стандартный вопрос «А ты в МГИМО как поступил?», я всегда честно отвечал, что поступить-то сам поступил, но мне помогли… со зрением. Кстати, проверил на практике многих лет работы за рубежом — близорукость не мешает в работе настоящего «дипломата».

Конечно, что лукавить, элемент большой случайности во всем моем поступлении был — у меня не было «блата», не было инструмента гарантии, «позвоночного» права поступать в неприступный бастион тогдашней элиты. Тот единственный звонок в поликлинику, что по доброте душевной сделал Петр Иванович, дал мне шанс, и я, отринув сомнения в успехе, таки промылился в святая святых. Везение. Хотя я не подпадал под квоту «детей рабочих и крестьян», не служил в армии, и вообще был человеком «с улицы», против фамилии которого не стояло требуемого крестика в экзаменационных ведомостях. Не у всех, кончено, но у большинства ребят, с кем я потом учился, родители были из соответствующих сфер — внешторговские работники, дипломаты, партийные руководители, из госорганов и спецслужб, иногда очень и очень высокого ранга, что называется с фамилиями «из газет». Понятно, что им «крестик» был обеспечен.

Я, помню, поразился на очередном экзамене по экономгеографии, когда я долго и обстоятельно рассказывал товарищам-абитуриентам билеты, почти два часа они не впускали меня в кабинет сдавать экзамен, чтоб просто послушать ответы, подтянуть свои знания. Один из ребят, ставший впоследствии моим другом, Витя Нерсесов, у него папа послом оказался, качая ногой на подоконнике, с удивлением спросил:

— Откуда ты все это знаешь?

Немая сцена.

Как это откуда? Да учил я, блин, долгими вечерними часами мотался к репетиторам, просиживал штаны в библиотеке вместо того, чтобы бездельничать во дворе с приятной компанией. А как иначе? Тогда я еще не знал, что можно, оказывается, и иначе…

Хозяин

Под окном моей квартиры, аж о трех комнатах (!!!) в жилом хабирском доме в Таиззе постоянно стоял огромный трейлер — рефрижиратор, и денно и ночно тарахтел по естественной своей рефрижираторной необходимости, так как иначе бы его содержимое, понятное дело, испортилось бы на жарком йеменском солнце. Одно было не понятно: почему этот чертов трейлер должен был стоять именно под моими окнами? Спать было решительно невозможно, даже от чтения отвлекал всепроникающий гул машины.

Наверное, с тех самых пор я не могу, физически не переношу шум улицы за окном, даже совсем слабый. Память с садистским вожделением немедленно возвращает к тем бессонным ночам. Объяснялось все очень просто — трейлер принадлежал хозяину, у которого мы снимали этот самый жилдом. Хозяин помимо прочего занимался и торговлей в нескольких своих магазинчиках, розницей продуктовой, и в том числе продавал замороженных французских кур. Для нас это был деликатес, из-за цены, в первую очередь, да и вообще, в Советском Союзе выпотрошенные, чистые французские куры (или голландские, помните, в «Мимино»?) ценились много больше своих коллег — синюшных совхозовских бройлеров, которые, к тому же, к несчастью впечатлительных домохозяек, были еще и с ногами и с грустно поникшей головой.

… «Хозяин»… — магическое слово. В те времена нам было трудно, невозможно представить, что огромным домом, на 30 квартир, в котором мы обитали, можно владеть!!! Вернее, что им может владеть кто-то, кроме государства.

Общественный уклад СССР не допускал никаких видов собственности, кроме государственной, кооперативной (ну, это почти то же самое), и личной. А в личной собственности, ну никаким образом, многоквартирный дом был недопустим, это был нонсенс, мозги плавились от конфликта понятий, как это, у дома есть хозяин!??. Дальше — больше: магазины с курами, и те, в собственности какого-то неизвестного Али Махмуда, в юбке и с джамбией, и рефрижиратор его, гад, спать по ночам не дает. Все это казалось мало того, что несправедливым, но и каким-то противоестественным, не правильным. Но: страное дело, эксплуататор трудового народа, куриный барон Али Махмуд вызывал…уважение и трепет! По своей инопланетной сущности, наверное, по природе своей загадочной, вытравленной из нашей генетической памяти уже несколькими поколениями комиссаров «в пыльных шлемах».

Сейчас это уже никого из молодежи не удивляет, ну, подумаешь, владелец угольного разреза какого-нибудь, или заводов — пароходов, не говоря уж о домах да куриных рефрижираторах. В те светлые времена, (а не забывайте, что по мудрому предвидению Нострадамуса нашего времени, Никиты Сергеевича Хрущева, до полного и окончательного наступления Коммунизма для нашего поколения оставалось каких-то 2–3 года), мы не могли и представить, что хозяин — это такой же человек, как и мы, просто существующий и работающий в другой политической системе, допускающей подобные вольности с собственностью, себе и людям своего народа на благо. Не могли, и спали бы себе спокойно, если б не рефрижиратор, правда….

«Хозяин» построил и содержал не один дом, а, по-моему, целую улицу — соседний дом тоже принадлежал ему, там жила его многочисленная семья, жены, дети…И однажды….

Вас в детстве учили, что подглядывать — плохо? Меня учили, но, увы, от этой скверной привычки отвыкнуть очень тяжело, особенно, когда во внутреннем дворе соседнего с нами дома, хозяйского то есть, празднуют свадьбу юной дочери хозяина, и женская ее половина просматривается с крыши твоего дома, ну как на ладони!!! Ночная закачка воды в верхние баки обычно — занятие не из приятных, и спать уже хочется, и совсем не хочется следить за поплавками в баках, чтоб, упаси боже, вода не перелилась на крышу и не затопила верхний этаж (бывало и такое…). Но только не в ночь, когда в соседнем дворе — девичник!

Арабские барышни в городе были черны одеждой, как смоль, особенно незамужние, им категорически возбранялось расцвечивать свои одежды орнаментом, открывать больше, чем узкую полоску с глазами на лице, и в лучшем случае ноготок на элегантной, крашеной хной ножке. А тут такое!!! Все они скинули свои черные балахоны, оказались одеты в яркие длинные платьица, кое — кто даже в европейского покроя юбках, все в золоте по национальной традиции, но без перебора, так как незамужние еще. Я более чем уверен, что они прекрасно знали, что с крыши соседнего дома за ними с умилением и восторгом подглядывает иностранный переводчик, иначе бы не жеманничали, не хихикали столь вызывающе и демонстративно. Или мне это показалось?

Золото в Йемене зажиточные шейхи покупали килограммами в буквальном смысле слова, я не шучу. И замужние дамы йеменские, те, что придерживались национальных традиций, носили на себе эти килограммы, как тяжелую повинность. Дело в том, что в случае развода, коий оформляется по мусульманскому обычаю троекратным произнесением мужчиной — мужем заветного слова «талак» (т. е. «толкать, выпихивать», разводиться), жена вправе унести с собой все подаренные украшения…которые в тот момент на ней нанизаны. Разумно, что жены, так на всякий пожарный, надевали на себя по максимуму.

Хабиры, да и мы, переводчики тоже, золотые украшения покупали умеренно, дороговато все-таки, хоть и притягивал блеск презренного металла, ибо лавки с ювелирными украшениями в городе были повсюду, ярко подсвечены огнями. Предпочтение отдавали «итальянской» работе, хотя, положа руку на сердце, определяли это требуемое качество почти на зубок. Я, повинуясь уговорам со стороны друзей-хабиров («Мужчину перстень украшает!!»), купил себе тоже какой-то немыслимо пошлый, массивный перстень со змеей, с маленьким рубином, камушком — глазом…Большего моветона я ни тогда, ни сегодня представить себе не мог, но золотая лихорадка заразительна, да и к тому же в тот год в Союзе цены на золото подняли аж вдвое, я и думал — инвестиции, в общем, слаб человек…И слава богу, что через несколько лет его у меня тривиально сперли во время отпуска, уже в «Разноэкспорте», сдуру положил его в сейф, одно слово «сейф». Носить я его все равно никогда в жизни не носил, так он и провалялся к качестве «инвестиции», покуда ушлый милиционер — охранник не подобрал ночью ключика к сейфу с комсомольскими печатями и с не кстати упрятанными «сокровищами»…

Старожилы вспоминали, что в шестидесятые годы — начале семидесятых, зарплату советским специалистам платили в так называемых «мариях — терезиях», старых автрийских серебряных монетах…Почему именно австрийских, я не знаю, вроде Австрия никаким боком к Йемену не лежала никогда в исторически обозримой перспективе? Может через турков, которые захватывали часть Австрийской империи, этот запас трофейных серебряных монет попал в закрома очередного имама? Догадки только…Но в тот период, на «терезии», говорят, можно было выменять — купить действительно килограмм золота, упаковать его в стеклянную банку, и так в банке и везти в Союз, что многие и делали. Совершенно незаконно, но очень прибыльно, ибо в Йемене в 60-ые годы золото стоило не дороже сахарного песка. Я эти благословенные времена не застал, а то бы…Да, ничего бы не было, все одно спустил бы всю зарплату на те же джинсы да кассеты, ей богу. О длинных инвестициях мы тогда не догадывались, горизонты планирования были по-детски короткими, да и могло ли быть иначе?

Мозаика воспоминаний

Одним из признанных атрибутов успешного «внешторговца», то есть активно выезжающего за рубеж, причем не в Болгарию с Польшей, ясное дело, в те времена считался, помимо приличной одежды, 21-й «Волги» и кооперативной квартиры, еще и американский атташе-кейс, деловой чемоданчик фирмы Samsonite с номерным замком сверху и с «взбрыкивающими» замками-открывалками по обоим бокам. Помимо чисто имиджевого значения, это произведение американского ширпотреба ценилось как за элегантный, вневременной дизайн, так и за высокую надежность каркаса, прочность, а стало быть практичность в использовании для самых разных нужд. По советской практике, в «Самсонайт» входило 5 бутылок пива, и ручка от веса не отваливалась, бока неприлично не распирало, как бывало у продукции стран социалистического лагеря. «Самсонайт» был сделан из какого-то чудесного сплава (каркас) и неимоверно прочного пластика (корпус), позволявшего предполагать, как минимум, использование космических технологий, как мне тогда казалось. У нас ничего подобного по качеству, в видимом спектре продукции, не производилось, а как там, в космической индустрии, я мог только догадываться, поэтому и предполагал «неземное» происхождение чемодана из американских Соединенных Штатов.

«Самсонайт» в Союзе, очевидно, был недостижимой мечтой любого внешторговского клерка, кто понимал толк в правильных атрибутах. «Самсонайт» — это было круто, это символ успеха, это — «жизнь удалась», почти как джинсы в студенческой среде, и у меня не возникало сомнений, что первой моей существенной покупкой в Сане будет именно этот чудесный чемоданчик. Благо в Сане имелся авторизованный салон — магазин Samsonite, прямо на центральной улице Абд-Эль — Могни. К слову сказать, кто был этот уважаемый человек, Абд-Эль-Могни то бишь, узнать мы так и не удосужились, могу только догадываться, что он был, скажем, героическим революционером, почему нет?

Стояла, правда, проблема, что с ним, с престижным атрибутом делать в пыльной и слабо понимающей значение реального шика Сане? В большинстве своем хабиры даже не слышали о существовании этой торговой марки, так что покрасоваться мне с ним было трудно. Но все равно, в один из дней, я «вывез» свой серо-стальной 3-дюймовый (это ширина) американский чемодан, на работу в Центральный военный госпиталь, положив в него для проформы какие-то ненужные конспекты и переводы. Ноль реакции. Мои врачи-хабиры просто не заметили его, только друг мой, дерматолог Игорь Турилов, поинтересовался, сколько стоит, и «на фига я такие деньги за чемодан выбросил». В полном расстройстве от неудавшегося «выхода» я вернулся в Хабуру, на обед, и тут мне улыбнулась фортуна! Старший переводчик Мамедов из Азербайджана поцокал языком, увидев меня с чемоданом в руке, и назидательно произнес:

— Вах, зачем такую дорогую вещь на работу носишь? Беречь надо.

Этого мне хватило для удовлетворения червяка своего мелкого тщеславия, и я со спокойной совестью убрал Samsonite в дальний угол своей «камеры», до тех благословенных дней, когда его можно будет каждый день носить на работу, на зависть понимающей публике. Три года не срок, ей богу. И, кстати сказать, прослужил он мне верой и правдой лет 20, не меньше, пока не развалился «вечный» замковый механизм. Ничто не вечно под луной, даже Samsonite.

И, конечно же, как только появилась на рынке новая модель, на мой взгляд, менее удачная по дизайну, я возжелал купить и ее. К несчастью, в богом забытую Сану эти модели не поступили, и я вынужден (!!!) был просить моего друга Ильяса, пакистанского врача, привезти его мне из очередной его командировки в Эр-Рияд из Саудовской Аравии. В Эр-Рияде все стоило к тому же существенно дешевле, чем в Сане. Привезти-то он его привез и принес сдуру мне прямо на работу, в Госпиталь; он-то не знал, что этого делать категорически нельзя! Ну как я мог его, мой новенький, 6-дюймовый, взявшийся вдруг из ниоткуда Samsonite, не привлекая внимания любопытных коллег, вынести из Госпиталя? Тут я рисковал быть «заложенным» начальству и особисту — как же, несанкционированные материальные связи с представителем проамериканского Пакистана, это уже серьезно.

Вот сейчас все это похоже на паранойю, а тогда было совсем не до шуток, я маскировал чемодан, упаковывал в спортивную сумку, вроде как из наряда иду, с вещами… Бред. Зато хорошая память о безумных годах тотального контроля за личной жизнью, о котором многие стали уже забывать, а некоторые и не знают даже, и, слава богу.

По приезду в Йемен, в войсковой части приписки выдавали йеменскую военную форму, зимнюю, шерстяную темно-зеленую, и летнюю, светло-песчаного цвета, английского колониального покроя, с накладными карманами (только пробкового шлема не хватало, чтобы выглядеть аутентично по-колониальному, как настоящий «сагиб» какой-нибудь). Высшим шиком было «пошить» форму у местного портного, это стоило приличных денег, но по распоряжению командира бригады, скажем, пошив для советников обычно финансировался, так что они могли щеголять в новеньких, с иголочки, сшитых по фигуре формах из дорогущего английского материала. Простым смертным, то есть специалистам и переводчикам, такая услуга была, в основном, недоступна, лишь в редких случаях удавалось договориться с йеменским начальством и получить вожделенное разрешение на спец-покрой. (Мне это удалось только один раз и то в самом конце командировки).

Обычная же выдаваемая форма сидела кое-как, мешком, если фигура хоть немного отличалась от стандартов, и эстетической радости не доставляла, казалось, что выгляжу я в ней смехотворно: рукава коротки, брюки коротки — просто ужас. К тому же, в те года модным еще считался широкий покрой брюк, а тут дудочки какие-то. Это было выше моих сил!

Рукава я, конечно, удлинить не смог, так что пришлось прибегать к проверенному обходному маневру: чаще закатывать. А вот брюки… и я взялся перешивать эти чертовы форменные брюки. Мучительный, скажу я вам, процесс, с грехом пополам мне удалось расширить брючины на пару бесполезных сантиметров, зашить обратно, чтоб хоть нитки сильно не вылезали, не выдавали мой необъяснимый здравому человеку швейный зуд. Слава богу, у меня хватило ума «перешить» только одни зимние брюки и остановиться на этом…

…Буквально через год в Союзе в моду стремительно стали входить… брюки-дудочки, это было форменное издевательство над здравым смыслом. Пройдя нелегкий путь перекройки и шитья, я сказал себе — «нет уж, дудки» — и обратно сужать штаны не стал. Действительно, надо же иметь хоть какое-то собственное мнение о ширине брюк. Собственную гордость, если хотите.

С генерал-майором Филипповым, главным военным советником, нам, переводчикам, приходилось общаться совсем немного, не по чину вроде как. Был он суров лицом, в возрасте, как сейчас я думаю, далеко за пятьдесят, коренастый, плотного телосложения, немолодой уже человек. Как и положено генералу, был строг и беспощаден к разгильдяям, нарушителям дисциплины, прогульщикам политзанятий и пр. К несчастью, переводчики относились по большей части именно к таковой группе, так что может это и к лучшему, что общаться нам тогда с генералом Филипповым почти не приходилось, в основном через начштаба, или замполита, а так чтоб «на ковер» к «самому» — редко, только уж в вопиющих случаях, припомню только пару раз, когда, например, один из переводяг баловался с гранатой боевой и ему руку оторвало…или, когда другой бегал по Хабуре, гарнизонной общаге, с угрозами убить всех «американских шпионов», которые, как ему казалось, проникли в штаб нашей группы… А так все больше издалека, на общих партсобраниях, на торжественных мероприятиях, концертах в посольстве или праздновании Нового года. Дистанция до генерала Филиппова была огромная, и, честное слово, сокращать ее мне никоим образом не хотелось — дальше от начальства, спокойней живешь, до этой житейской мудрости я как-то сам незаметно дошел.

В советской «колонии» было всего несколько человек, руководителей, относящихся к так называемой номенклатуре. Кандидатуры на эти должности утверждались в соответствующих отделах ЦК КПСС по специальной процедуре, принятой с древних советских постреволюционнных времен еще. «Номенклатура» ЦК КПСС — элита советского строя, общества. Избранные, пользующиеся набором позволенных благ, но и несущие жесткую партийную ответственность за все (от уборки урожая в колхозах до запуска искусственного спутника, от содержания журнальной статьи до сдачи электростанции, и т. д.). В наших йеменских реалиях «номенклатурой» по определению были чрезвычайный и полномочный посол СССР, предпенсионного возраста тов. Корнев В. И., торгпред СССР, его я даже не помню, главный экономсоветник тов. Джабиев (представитель ГКЭС — внешнеэкономическое ведомство, занимавшееся экономическим сотрудничеством, строительством объектов, а также поставками вооружений и техники, кстати, в те времена), главный военный советник тов. Филиппов, ну и еще обычно секретарь профкома — так именовался «освобожденный» (т. е. не имеющей иной должности, кроме этой, не занятый профессионально где-то на другой работе) секретарь парткома, партийный лидер. Для несведущих, во время оно называть вещи своими именами за рубежом не позволялось, шифровались представители политических партий и союзов так: органы КПСС именовались «профсоюзами», соответственно член партии становился «членом профсоюза», а органы ВЛКСМ (Всесоюзный Ленинский коммунистический союз молодежи) — «физкультурной организацией». Мы, переводчики, молодые комсомольцы, стало быть, назывались «физкультурниками». При этом я лично физкультурой ни тогда, ни позже вообще не любил заниматься, но секретность требует! Я представляю, как потешались над этой клоунадой, над этим секретом Полишинеля, спецслужбы разных стран мира, ведь эта схема шифров действовала везде, во всех совзагранколлективах от Америки до Китая. Считалось, что мы не можем подвергать партию и комсомол зарубежным провокативным рискам, вдруг кто решит оттоптаться на светлых идеалах и именах, а тут на тебе — «профсоюзы» только, да «физкульутрники», с этих-то чего взять? Никаких провокаций, господа хорошие! На самом деле, на территории многих стран мира деятельность коммунистических партий была тогда (да и сейчас кое-где) по справедливым соображениям безопасности общественному порядку просто запрещена, так что могли, действительно, быть накладки с законом, хотя к экстерриториальному посольству, скажем, эти законы никак не относятся, но для перестраховки можно и так. Мы тоже над этими ухищрениями конспирации тогда смеялись, так что не одни спецслужбы, не одни…

Так вот генерал-майор Филиппов, суровый на вид служака, участник войны, откуда-то из тяжелого западно-сибирского военного округа попавший на эту высокую позицию, на весь наш многочисленный воинский коллектив (человек 300 было, не меньше) страху-то нагонял, просто должностью своей, «номенклатурностью», да и характерным генеральским крутым нравом. И как же мы однажды удивились, когда вдруг начштаба попросил (!) нас, несколько переводчиков, в свой выходной день, т. е. в пятницу помочь в переезде генерала Филиппов с супругой в новую виллу!!! Именно попросил, как он потом объяснил, генерал не мог приказать нам, ведь дело почти что частное, да и день выходной…

С высоты своего опыта и сотни похожих жизненных ситуаций, с разным исходом и разным подходом со стороны высоких начальников, ребята, я просто снимаю шляпу перед генералом Филипповым Василием Ионикиевичем. Это было так неожиданно, так по-человечески, по-хорошему благородно, без начальственной обязательности, без нажима — мы споро и в охотку перевезли весь нехитрый скарб на новую виллу, помогли расставить мебель, и… были приглашены тут же на обед!!! Название жилища — вилла — не должно вводить в заблуждение, ничего такого, что могло бы вызвать ассоциации с нашими тогдашними представлениями о буржуазном комфортном доме, там не было, просто отдельно стоящий двухэтажный каменный дом, с минимумом комфорта, приличной мебелью внутри (в отличие от нашей-то общаги!!!) палисадничком вокруг и парой пальм для декорации, но не больше.

Его жена, тоже участница войны, как оказалась, накрыла на стол, выставила положенную ритуальную бутылку водки или виски, не помню уж… Мы сидели больше часа, выпили по паре рюмок с «самим», слушали их рассказы о войне (жена его была в партизанском отряде), мы тоже рассказывали что-то про себя, и, бог мой, чувствовали, что для этого человека мы могли бы свернуть горы. Вот что значит нематериальная мотивация.

Он сменился через два года, когда я был уже в Таиззе, а нового ГВС я даже не запомнил, помню только, что он был на ранг ниже, т. е. полковник.

…Неумеренное потребление алкоголя всегда кончается печально, это я на своем жизненном опыте знаю, недаром Минздрав постоянно предупреждает, да мне еще мама об этом говорила… И недаром так же говорится, что «пьяному море по колено», тоже отчасти справедливо, хотя и есть в этом большая доля лукавства, лакировка действительности, некоторое желание выдать желаемое за действительное, поза. Но это я сейчас такой умный, а нам же по молодости казалось именно так — все ни по чем. В один из таких дней, на очередной переводческой вечеринке с горячительными напитками, может праздник какой был, не помню, решено было внезапно (а это всегда внезапно, суетно, бессмысленно как-то происходило) ехать срочно к Исмаилу за виски.

Исмаил, начальник штаба войск связи, хороший знакомый Игоря Фомина (Митрича), жил километрах в 15 от города на собственной вилле, и ехать туда мы собрались почему-то вчетвером. Управлять автомобилем, армейским «джипом» марки «виллис», мог только Боря Мкртумян, капитан, у него и права были, и координация движений была не слишком нарушенной, крепенький такой парень, лет 30. Остальные должны были составить компанию, чтоб было ему не скучно. Естественно, Митрич ехал с нами, на заднем сиденье, я же предусмотрительно занял тактически верную передовую позицию, рядом с шофером — там ручки есть удобные держаться. Дверей у джипа, заметьте, нет!

— Прокатил нас Боря, эх, с ветерком!!!

После очередного резкого поворота, я поворачиваюсь назад:

— Митрич, а скажи-ка…

И тут мне становится не по себе, хмель слетает вмиг — Митрича сзади нет, а ведь был, только что был, что-то говорил, рассказывал про Исмаила!!!

— Боря! — ору я и хватаюсь за руль. — Стоп!!! Митрич вылетел!!!

Боря в панике останавливает машину, визжа тормозами, мы выскакиваем на дорогу — темень, «темна ты йеменская ночь», цикады только свистят, прячась в жухлых сухих кустарниках вдоль дороги, и клубится пыль от нашей машины, медленно оседая, и открывая перспективу уходящей вдаль пустой черной ленты шоссе. Но никого ни вдали, ни вблизи не видно…

— Ми-и-итри-и-ич!!! — нестройным хором закричали мы втроем, каждый уже мысленно прощаясь с благословенным Йеменом, а может, как знать и со свободой… Да и Митрича стало нестерпимо жалко, ведь сколько прожито вместе-то!

Митрич появился ниоткуда, вернее, из придорожного сумрака ночи, ковыляя и чертыхаясь на чем свет стоит с использованием ненормативной лексики, перекрываемой обычно в репортажах звуком «би-и-ип». В литературном переводе это звучало примерно:

— Что же, друзья, так быстро маневрируете на поворотах, что не смог я удержаться на заднем сиденье! О, как же больно мне, друзья, смотрите, весь бок содрал! — и в таком роде несколько минут речитатива.

У Исмаила Митрич был продезинфицирован снаружи и внутри, обратно мы ехали, уже соблюдая все мыслимые меры предосторожности. Капитан Мкртумян был трезв от одной мысли, что могло бы с ним быть, да и вообще, закончись вся эта нетрезвая молодецкая бравада с иным результатом, возможно, вся дальнейшая жизнь наша пошла бы как-то иначе… И почему люди не думают, когда идут на такой неоправданный риск, спрашиваю я себя. Спрашиваю и не нахожу ответа. А ведь предупреждает о вреде алкоголя Минздрав, честно, на каждой этикетке!

…Война шла давно, уже несколько лет, оба Йемена стремились овладеть как можно большей территорией в спорных пограничных районах, и вовсе не потому, что там были какие-то гигантские запасы нефти или других полезных ископаемых, как, скажем, в Междуречье, а, официально, из соображений политического соперничества. Юг квазисоциалистический, Север ретрокапиталистический, в каждой стране свои лидеры, свои представления о том, как развивать общество, как должна быть устроена власть. Неофициально и на самом деле причиной пограничных конфликтов и самой настоящей войны, в конце концов, были, конечно, примитивные борьба за власть на территории, межплеменные территориальные распри. При этом, в Советском Союзе, я думаю, ни на секунду не заблуждались насчет «социалистического» выбора Юга, а из чисто военно-стратегических соображений вынуждены были оказывать финансовую и военную поддержку режиму, так как на Юге располагалась крупнейшая военно-морская база советского флота на Индийском океане, а это дорогого стоит. Север же платил за устаревшую технику и совспециалистов звонкой конвертируемой валютой, что тоже со счетов не сбросишь.

Воины обеих стран, соплеменники по большому счету, многие столетия жившие рядом друг с другом, в одной культурной среде развивавшиеся, единым языком связанные, молились единому Богу, Аллаху… С именем Аллаха на устах они и погибали, рвались на минах, горели в танках с устрашающей регулярностью. Мы, тыловые крысы, видели только результаты этого бессмысленного с исторической колокольни противостояния — трупы северо-йеменских солдат, раненых, калек — каких только я не насмотрелся за несколько месяцев активных боевых действий, особенно после убийства президента Гашми, когда вспышка братоубийственной войны была особенно бурной, затяжной и кровавой — месть! Будни армейских врачей — это несколько операций в день, это тяжелая физически работа, на ногах несколько часов кряду, а конвейер смерти и страданий не останавливается. Могу себе представить, каково было в полевом госпитале, ближе к фронту, если даже в Центральном военном хирурги от отсутствия работы не страдали, сказать мягко…

Война, однако, совершенно не сказывалась на городской жизни, так же гуляли люди, жарились лепешки на улице, зазывала реклама кинотеатров. Никаких тебе авианалетов, ракетных обстрелов, заклеенных окон и прочих атрибутов военного времени — это я сполна захвачу в свою следующую командировку в Багдад, где, как известно, «все спокойно, в 1986–1988 гг. Когда-нибудь и об этом периоде своей биографии я напишу поподробнее.

…Перед зданием штаба группы ГВС в Сане был бассейн, выложенный голубой облупившейся плиткой, над ним шумели высокие бледные эвкалипты. У меня всегда вызывал состояние тяжелой фрустрации тот факт, что в бассейне с голубой плиткой не было воды. Это был сухой бассейн, если так можно выразиться. Наверное, как я сейчас понимаю, воду в него не наливали из соображений экономии, ведь она денег стоит, особенно в высокогорной Сане, но все же, все же, все же… И так не хватало взору в жаркий летний день этой воды, и так хотелось, чтобы в ней отражалась ночью огромная южная звезда Вега! Кстати, название звезды — несколько измененное арабское «эль-уагы’», то есть «неподвижный, стоящий на месте», имеется в виду орел, есть еще, как оказалось, и «летящий орел» в созвездьях, но это так, к слову… Есть все-таки что-то неестественное в сухих бассейнах, печать тлена, умирания жизни. Уж лучше бы его совсем не было во дворе штабного дома.

Воды в достатке было в предгорьях Таизза, где множество мелких горных ручьев сливается во вполне приличную речушку, высыхающую, к сожалению, на полпути к Красному морю. Если съехать с дороги, подняться вверх по ее руслу, то в серединном своем течении, очень даже ничего себе речушка, берега ее покрыты сочными банановыми рощами, тростником, вода ее чиста и холодна даже в знойный июльский полдень, в ней даже почти что можно окунуться, если встать на колени! Представляю, как радовались таким естественным йеменским оазисам римские воины, доковылявшие до Счастливой Аравии пару тысячелетий назад… И для меня это был рай, после безводной Саны, после сухих бассейнов — настоящая живая вода, струящаяся по вековым камням, убегающая потоком куда-то в пустыню. Увы, такая рекреация была крайне редкой, все не удавалось уговорить моих советников-хабиров сэкономить пару часов от ежедневной сварки трибуны и махнуть на этот безымянный для нас, такой желанный ручей. С другой стороны, о чем это я? Ведь не отдыхать мы в Йемен направлены были партией и правительством, ей богу, а выполнять интернациональный долг. Так то.

Стоматология и прочее

Время лечит, говорят. И это справедливо во многих случаях, но утверждение совершенно не подходит к…заболеваниям зубов, например. Те, кому за тридцать, как говориться, вспомнят с ужасом советскую стоматологию. Еще совсем недавно, каких-то двадцать лет тому назад, зубы у нас лечили — вы только подумайте!!! — без анестезии. В 70-ые годы поход к зубному врачу мог приравниваться к средневековой пытке. Ничего удивительного, что и дети и взрослые, со страхом, и только при крайней необходимости, планировали посещение зубного врача (стоматологами их тогда, почему-то, не принято было называть, и может в этом есть сермяжная правда!!).

Перед самым отъездом в Йемен я по той самой крайней необходимости — откладывать было уже некуда — вынужден был ставить себе коронку, по большому блату, у знакомого протезиста дяди Миши, и от этого воспоминания меня до сих пор передергивает!!!А в Северном Йемене, отсталой полу-феодальной стране, маленькие такие флакончики с местной анестезией, по названию «LIDOKAIN», были в изобилии в Центральном Военном Госпитале, и никакие стоматологические манипуляции без них просто не производились, вот такой вот культурологический парадокс. Конечно, скажут исторические скептики, зато у нас были межконтинентальные баллистические ракеты, и Енисей мы перекрыли, как в песне, но мне как-то местная анестезия в стоматологии была полезнее и понятнее.

Я, помню, привез несколько упаковок этого самого «лидокаина» и многие годы потом ходил к зубному врачу, (а по стечению обстоятельств этим врачом была тогда моя теща, что, согласитесь, удобно, и пользовался плодами прогресса даже в 80-ые годы. В новую, капиталистическую эру, никого не удивить «лидокаином».

Наш госпитальный стоматолог, военврач майор Юра, много курил, и, чего скрывать, не был противником алкогольных напитков, так что руки у него постоянно немного тряслись, а при зуболечении это не очень удобно. Понятно, что к нему записывались, несмотря на обилие «лидокаина», не очень охотно. Особенно неохотно к нему шли на прием «посольские», «голубая кровь», дипломаты понимаешь…Объяснялось все очень просто: в один из приемов, захворавший зубной болью дипломат высокого ранга поинтересовался у Юры, достаточно ли он хорошо продизенфицировал свои инструменты, на что Юра ответил весьма оригинально:

— Да не волнуйтесь вы, у вас во рту и так столько бактерий, что при желании чуму высеять можно!!!

Дипломат был обескуражен, отказался от лечения и накапал на Юру нашему Главному Советнику, коий не преминул публично Юру пожурить на общем собрании коллектива за недостойное советского офицера поведение. На самом деле, Юра ведь был очень не далек от истины, флора ротовой полости, действительно, обильна… ну да, давайте опустим подробности.

…

В Йемене практически нет леса, нет своей древесины, стойматериалы поэтому импортные, дорогие. Те деревья, что все-таки в целях экономии валюты рубят местные граждане на стойматериалы, сплошь неровные, кривые, с сучьями. Долгими санскими ночами, когда я лежал, вперившись в тяжелых раздумьях о вечности, в белый потолок своей комнаты, меня выбивали из колеи эти причудливой кривизны бревна-балки. Ну где, скажите мне, вы увидите кривые стропила в России??Решительно заявляю, что такое увидеть вам не удастся. Но все-таки, какой-то особый душевный комфорт, единение с природой, нереальное ощущение безвременья эти кривые балки давали. Комната становилась похожей на землянку, на жилище древнего человека.

…

…В ту пору музыка в машине — это было круто!!!Во-первых, далеко не у всех, что уже хорошо, своего рода дифференциатор для желающих отличиться юношей. Во-вторых, это же не просто музыка, а музыка в машине, стало быть, вдвойне веселей и круче, так как машины-то уж точно были только у тех, кто может себе это позволить. Тогда было модно приехать на речку али озеро, да открыть все двери, да как врубить на всю мощность…Странно, но эта страсть к демонстрации аудио-крутости у пост-советского народа не прошла до сих пор, видно укоренилась где-то в ДНК, глубоко…И машины уже далеко не Жигули, и люди обеспеченные появились, а все одно, приедут на речку, да как врубят во всю мошь…

Так вот, в 1979 году у меня не было ни того, ни другого, и только и оставалось, что мечтать о той «поре прекрасной», когда пролечу я с ветерком по Москве, или по даче в Ашукинской, а из окон будет нестись что-нибудь разухабистое, вроде «One way ticket», ну то, что в вольном советском переводе звучало как «Синий, синий иней». (я тут узнал недавно, что оказывается и известный всему миру «One way ticket» Eurythmics’a совсем не оригинал, а перепевка какой-то неизвестной группы начала 60-ых, вот как бывает! Аутентично вовсе не то, что все знают, покопаться еще можно в корнях-то).

В 1979 году я ехал по горной дороге из Саны в Таизз, из автомагнитолы неслось динамичное диско Bee Gees, Tragedy, по-моему, и воображение мне рисовало картины скорого моего триумфального проезда по московским улицам в таком вот музыкальном сопровождении, на зависть окружающим пацанам. И девчонкам, конечно.

Естественно, автомагнитолу-то я себе купил почти сразу по приезду в Йемен, но… так она и стояла упакованная три года, ждала своего часа, главное, чтоб было. Если кто не помнит, в те времена автомашины в Советском Союзе укомплектовывались разве что радиоприемниками, но так как такого понятия как FM тоже не было, то слушать в них можно было только производственную гимнастику на «Маяке» в лучшем случае, а в худшем, главы из бессмертной книги Леонида Ильича «Возрождение» в проникновенном исполнении артиста В. Тихонова. А народ жаждал музыки, веселья, с чем официально было кисло, а неофициально, конечно, всякое бывало, и всякое слушали, на частных вечеринках, именовавшихся тогда «сейшанами», «на флэту», т. е. на квартире…

В тот счастливый день, когда, уже через несколько лет, в Союзе, я все-таки купил себе автомобиль ВАЗ 2101 сумасшедшего оранжевого цвета, моя бережно хранимая автомагнитола безнадежно устарела, и я ее продал за бесценок, рублей за 200, по-моему, знакомым, для которых даже этот ретро — BLAUPUNKT был желанным и почти недостижимым атрибутом.

…Хрестоматийны уже истории собеседований при приеме на работу сегодня, когда молодые люди ничтоже сумняшеся называют заоблачные суммы предполагаемого оклада только потому, что он им нужен именно в таком размере. Приходилось слышать и объяснения: «Ну, смотрите, я женился недавно, мы выплачиваем за квартиру столько-то каждый месяц, потом машину вот собрался менять, родителям помогаю — на все про все никак меньше NN-ой суммы не выходит, вот на это и расчитываю». Все это б было так смешно, когды бы не было так грустно. Согласен, что нынешний рынок труда, сумбурный, свободный и перегретый, позволяет существовать подобному детсадовскому инфантилизму в головах соискателей, как бы к этому явлению не относиться. И ведь находят работу «по параметрам», особенно в иностранных компаниях, у приезжих варягов-менеджеров, не шибко разбирающихся в культурных реалиях России! (А некоторые граждане-соискатели при этом еще и сетуют, что, дескать, добираться до работы далековато, не удобно., парковок нет в достаточном количестве и чтоб сразу..).Не обвиняйте меня в жадности, в консерватизме, «совковости» и пр. Ни при чем это тут. Такой подход для меня — пример деградации интеллекта, социального солипсизма, пусть и допускаемого современным состоянием общества, но никак не добавляющего очков молодому человеку, «думающему, сделать бы жизнь с кого«…Стремиться к лучшему, к удобству во всем, нужно всегда, но так же нужно отдавать себе отчет в том, что дальше, за горизонтом высокого оклада и удобного месторасположения, сегодня? Если не осознаешь правил «большой игры» в карьере, если будешь думать только об удобстве и деньгах — пиши пропало. Случаются времена, когда деньги — совсем не главное, а главное — приобретение навыков, знаний, связей. При умении и должной сметке все это можно и нужно конвертировать после в материальный доход, но движение к нему не линейно. в общем, свой «Йемен» полезно пройти, проползти, проехать каждому, чтоб потом себя уверенней — а адекватней!!! — чувствовать и вести.

В тот год, в Йемене, в 5 утра я каждый день вставал на работу, чтобы к половине восьмого добраться до бригады. Дорога занимала почти полтора часа, ее живописные повороты, склоны и подъемы впечатались в память надолго, даже сейчас иногда снится что-то из этого бесконечного движения туда, в Мафрак, и обратно. Больше туда, потому что утро раннее, горная свежесть, бодрящая, даже пробирающая, особенно в зимние месяцы, а потом-внезапная пустыня, жаркая и обволакивающая уже в это раннее время.

Мы приезжали так рано, чтобы подготовиться к лекциям, разложить конспекты, проверить еще раз состояние класса, ну и, может быть позавтракать, если успеваем. Офицерский завтрак немудрен, традиционный фуль (фасоль с томатом, перцем, луком), лепешка. И обязательный чай!!! Вообще арабский «чай» — это явление особое, ничего общего с традиционным нашим чаем не имеющее, сейчас уже многие попробовали это варево и в Турции, и в Египте, а тогда мне было в диковину. Густой чифирь с максимальной концентрацией сахара. Вполне себе стимулирующий напиток, особенно утром — на ночь пить сильно не рекомендуется, ибо гарантированна тахикардия и красные глаза утром.

В апреле, в 8 утра в пустыне Тихама, где и стоит Мафракская бригада, уже под 40 градусов, так что эффект завтрака, запиваемого чаем, сказывается немедленно — капельки пота проливаются жаркой волной по всему телу, становится нестерпимо душно от собственного пара вне и внутри…в общем, самое время начинать работу, входить в класс и грозно кричать: «Интибах!!» (внимание, смирно).

Йеменский гимн я выучил почти сразу, как приехал. Мне казалось, что это очень важно, быть с народом, с которым тебя связала судьба, пусть и на некоторое время, на одной волне, пытаться понять, что вкладывает этот народ в понятие собственной гордости, как идентифицируется, как бы сейчас сказали. Я тогда таких слов, конечно, не знал, но очень хотел понять культурный контекст, в котором оказался. Изучал пословицы, внимательно слушал народные присказки, басни. С точки зрения языка это было исключительно полезно, и жутко трудно, ибо диалектальный язык сильно отличается от официального арабского, «фусхи». Зато как же радовались мои йеменские «подсоветные», когда я вворачивал иногда какою-нибудь сугубо местную поговорку в диалог!!! Они тут же предлагали наперебой новые поговорки, новые словечки, радуясь, что такой белый иностранец, «кяфир» по-ихнему (т. е. гяур, неверный, но это они в шутку говорили, конечно), может произнести такое. У любого народа иностранец, стремящийся воспроизвести что-нибудь из глубинно — национального контекста, из пословиц, поговорок, фольклора, воспринимается на ура. Я потом беззастенчиво пользовался этим «ключиком» к национальной душе местного населения и в других странах, где мне приходилось бывать по разным обстоятельствам, и везде действует безотказно; смех, улыбки, немедленное благорасположение…

А гимн Йемена я порю на бис в компаниях уже много лет, «Биляди, биляди, биляди-ль-Йемен…»

«Страна моя, страна моя, страна моя, Йемен!!

Славлю тебя, родина моя, на веки веков

Славлю мужей твоих,

Твердых в борьбе за победу Йемена».

Ну впрочем, тогда война шла вовсю, и воинственная «твердость мужей» воспринималась вполне логично, естественно. Может они уже тоже свой гимн с тех пор переписали, ведь страна объединилась, поменялись многие реалии, надо бы узнать слова нового гимна, вдруг когда соберусь…

Мечта о возвращении в Сану меня периодически посещает, однако, я прекрасно понимаю, что ничего хорошего из возвращения к истокам не будет. Никогда еще возвращение во время оно, попытка дважды вступить в одну воду не приносила счастья, так что, наверное, пусть так и остается это время в воспоминаниях, пусть улочки Саны всплывают во снах, можно перелистать старые фотографии, да вот книжку эту перечитать на сон грядущий… А возвращаться назад не надо.

Игорь Карнач, «Абдурабба» по той поре, как-то сказал, что он с Йемена прожил уже несколько жизней, так и все мы, наверное, несколько отдельных жизней уже прожили, и в прошлое возвращаться совсем не хочется, ей богу. С прошлым, вообще, как кто-то сказал, надо расставаться смеясь, именно это я и делаю с удовольствием, нет ностальгии, нет слез и чувства невосполнимости временного ресурса, что было бы болезненно и крайне непродуктивно, а есть только щемящее чувство счастливой, беззаботной молодости. Она — то уж точно навсегда с тобой, раз ты ее прожил, верно? Чувство такое, как когда раскрываешь письмо от далекого и дорого друга, с которым уже никогда не увидишься…Письмо из В/Ч «44708», затерявшееся на 30 лет в коридорах «Десятки»…

Финал

Иногда задаю себе вопрос — что это было, моя Йеменская эпопея? 3 потеряных для профессионального роста года, высокооплачиваемая ссылка, бесплатная турпоездка или уникальная школа жизни на 14 параллели от экватора? Наверное, все понемножку, и одно, и другое и третье, где все смешалось с санской солнечной пылью, с пряными запахами сука, с ночными бдениями нарядов, разухабистыми праздниками совзагранколлектива, с ревом танковых моторов на учениях, да мало ли с чем, что услужливая память выискивает из глубин сознания теперь, через 30 с лишним лет после этих интересных лет.

Характерный факт — именно в Йемене, в первый год своей службы я отрастил усы!!А это о чем-то говорит, юноша повзрослел (ах уж эти самооценки), вышел из явного пубертатного периода, стал больше думать, больше понимать о мироустройстве, об отношениях между людьми. Шло формирование взрослого, мужского самосознания, как я сейчс понимаю. Я много писал тогда, в стихах тех лет, как в зеркале сегодня я вижу себя — ищущего простые ответы на сложные вопросы.

Я еще тогда не знал, что так просто не бывает, а кажущаяся простота ответов — это огромный труд мысли, сплав опыта и умений, это болезненные искания души, многие бессонные ночи. Что до всего в жизни придется доходить самому…Причем, некоторые стихи тех лет мне нравятся и сегодня, даже удивляюсь взрослости суждений и отточенности формы, слога. А некоторые по-детски описательны, наивны. Но чего еще ожидать от большого ребенка 23 лет от роду?

Сейчас я понимаю, что все-таки с Йеменом мне несказанно повезло, и не только в том смысле, что я решил сразу, одним махом все свои проблемы и с армией, и с относительным материальным достатком на многие годы, хоть это ох как немаловажно, а так же в смысле возможности взросления в относительно комфортной, одновременно жутко интересной атмосфере экзотической «заграницы». Йемен стал своеобразной платформой взросления, предчувствием взросления со всеми принятыми атрибутами взрослой жизни, призванными демонстрировать внешнему миру статус мужчины — женитьба, дочь, дом (пусть и на перекладных пока), обеспечение достатка (добытчик!!), загулы с друзьями (а как без них). И море общения с самыми разными людьми, тысячи ситуаций, требующих принятия решений, ошибки и маленькие победы — все слилось в круговорот времени на древней земле Arabia felix,спрессованный в три года службы.

Но, все-таки, по-настоящему взрослая жизнь и карьера начались после йеменской командировки…

Летом 1980 года в Москве была Олимпиада, которую активно бойкотировали многие западные страны, с США во главе, для нас это все было далеко, на другой какой-то планете. Вот когда летом, в июне умер Высоцкий, я помню, меня как бы тряхануло шоком бессилия, не хотелось верить, что такие люди могут быть смертны. Высоцкий был вне времени и потому бессмертен в моем сознании. Несмотря на то, что я смотрел его спектакли когда-то, даже однажды его видел вполне себе во плоти около Таганки — он казался бесплотным порочным ангелом, существующим для компенсации отсутствующей тогда общественной морали и совести. В истории так и остались эти два события вместе — Олимпиад с плачущим Мишкой, и хвост очередей прощания с Высоцким, с топтунами по всеми периметру. Мое лето 1980 года было последним в Йемене, я уже готовился на Родину, паковал чемоданы и коробки.

Я вернулся поздней осенью 1980 года, предстояло устраиваться на работу, но куда? Ситуация для меня лично за три года отсутствия на Родине не изменилась ни коим образом — мне, по-прежнему, не светило никаких теплых мест ни в Министерстве, ни во Внешнеторговых Объединениях МВТ., у меня не появился дядя замминистра, мой папа не работал в МИДе, и т. д..Я помню холодный уже, ноябрьский сумрак, гудящее грязное Садовое кольцо, черные громады кажущихся нежилыми домов вдоль него, и состояние страха перед будущим. В Москве мне катастрофически не хватало света, после яркого солнца Йемена. В Москве я вдруг оказался чужим, это была не моя планета, мне предстояло на ней прописаться, и в прямом и в переносном смысле, и начать покорение, начать строить карьеру, расти и просто жить, в конце концов, жить в новых рамках, по новым правилам. Слава богу, я уже научился распознавать некоторые из них, но 99 % мира оставалось еще непознанным. Или 98? Ну, в общем, много…

…Самолет вырулил на дорожку, очередей на взлет в те годы в Сане, естественно, не было и быть не могло, так что почти сразу — разбег и взлет. Летали на ТУ-154-ых, других просто не было. Я прильнул к иллюминатору, внизу оставались мелко-нарезанные квадратики полей, пыльные дороги, гряда гор вокруг города, в котором пролетели годы жизни, я улетал со щемящим чувством, с комом в горле. Я точно знал, что никогда не вернусь сюда больше. Йемен остался за горизонтом, и за чертой времени, отделяющей реальность от памяти.

Content

Борис Щербаков
В/ч № 44708: Миссия Йемен

Начало

Фильм «Русский перевод» и настоящий Йемен

Перевороты и политика

Красное море мое

Песчаные бури

Сухой закон

В отпуск!!!

Evita

Коммуникации

Про кат

Коммуникации

Работа и «рабство»

Редиска

Анчар и грифы

Техника и жизнь

Эссе

Хозяин

Мозаика воспоминаний

Стоматология и прочее

Финал