Теодор Вульфович

Обыкновенная биография

(роман для одного читателя)

1949 г.

Июль-август

БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

1 глава

Родился я в городе Бухара, который был родиной знаменитого Ходжи Насреддина.

Из самого раннего детства в памяти остались отрывочные воспоминания и ощущения: палящее солнце; на углу толстая торговка и лоток со сладостями; аптечная лестница во дворе, с которой я летел, едва научившись передвигаться. Когда мне исполнилось 14 месяцев, умерла моя мать. К смерти мамы я отнёсся равнодушно, не поняв всей сложности бренного мира.

Не думаю, чтобы моей бабушке доставляла удовольствие возня со своенравным младенцем, хотя она это проделывала с мастерством и безграничной любовью.

Переезд в Ленинград был для меня приятным путешествием, так как в дороге отец закармливал меня шоколадом.

Ленинград вызывает много воспоминаний. Чтобы я не скучал, отец покупал мне живую рыбу и пускал её в ванну с водой. Я был доволен и часами безуспешно пытался поймать эту рыбу сачком. Кончился тур развлечений тем, что я тихонько нырнул в ванну и был извлечён оттуда нянькой, изрядно перепуганный, наглотавшийся мутной воды, но с рыбой в сачке.

К прочим мероприятиям воспитательного характера относятся бесконечные телефонные разговоры с отцом и по вечерам катания на извозчике. Обычно я сидел рядом с отцом и думал: «А где это цокает — на мостовой, или в животе у лошади?»

К этому же периоду относятся мои первые выступления. На потеху огромному семейству, населявшему квартиру на Невском, и многочисленным гостям меня наряжали в крохотный фрак, надевали на голову огромный цилиндр и объявляли, что сейчас выступит артист Вульфович, после чего я заявлял, что не буду выступать пока мне не оденут шпоры. Мне казалось, что без шпор выступление не выступление. Наконец шпоры извлекались из-под кровати, закреплялись, и я выползал в гостиную.

Программа была короткая и содержательная.

На первое — обычно Чуковский, на второе — песенка вроде:

Время изменилось,

Всё пойдёт иначе,

И буржуи закричат —

Пирожки горячие!

На что толстенный дядя, сидевший в кресле, обычно тёр лысину, откашливался и говорил с интонацией сомнения: «Хм-м-м! Ну, положим?!»

В заключение я закидывал ногу на ногу, скрещивал руки на груди и заявлял: «Вот так штука капитана Кука!» — и неизменно добавлял: — «Джеки Куган».

Капитан Кук и Джеки Куган в моём представлении были родственниками, кажется, родными братьями.

Тогда же один из ленинградских кинорежиссёров попросил разрешения у отца отснять меня в каком-то кинофильме, на что отец ответил: «Нет! Что вы! Я не позволю мучить ребёнка!»

Двадцать лет спустя он же сказал: «Теперь ты не ребёнок. Хочешь в кинематограф? Ну что ж, иди, помучайся».

Жизнь моего отца была связана с театром. По профессии актёр и режиссёр, он постоянно и много работал и разъезжал, а меня время от времени препоручал родственникам или нянькам. Но так как он меня всё-таки любил, то меня возили к нему на побывку, а железнодорожный путь Ленинград — Москва — Средняя Азия стал для меня родным, знакомым и привычным.

Всё хорошее (как и всё плохое) имеет свой конец. И мой папа, желая дать мне хорошее воспитание, вознамерился жениться. Вскоре, благодаря активному давлению ближайших родственников и умело расставленным ловушкам он женился (разумеется, по любви).

Тихое семейство для постоянного места жительства выбрало город Самару, кажется, потому, что там пуд муки стоил 3 рубля (а в других городах от 3 руб. 60 коп. до 3 руб. 95 коп). Мне к этому времени исполнилось уже 5 лет, и я считал себя взрослым, а супруга моего отца, видимо, считала, что 5 лет это тот возраст, когда человека может убедить только солидная затрещина.

Итак, хорошее воспитание началось.

Отец очень любил меня и баловал, когда бывал дома, а мачеха обучала меня правилам хорошего тона и колошматила «за провинности и упрямство», которые от побоев росли в геометрической прогрессии.

Отец мой работал в Самаре в областном театре Сатиры. Я часто часами просиживал на репетициях и опаздывал к обеду, за что меня оставляли без сладкого. Уже тогда я уразумел, что искусство требует жертв.

Дом у нас всегда был полон гостей. Один из них, высокий красивый актёр, усердно учил меня танцевать необычайно модный в то время танец чарльстон. Я никак не мог понять, зачем это он меня так рьяно обучает, пока в один прекрасный день меня не вытащили на генеральную репетицию какой-то американской комедии, смысл которой заключался в том, что в Америке танцуют чарльстон все, а у нас ещё не все. В конце пьесы на авансцене четыре мужчины во фраках и цилиндрах танцевали чарльстон и пели:

Танцуем чарльстон, парижский чарльстон,

Танцует Гарлем и ночь и день,

Танцует Чикаго, Париж,

Танцуют чарльстон, кому не лень.

Первый мужчина во фраке был мой учитель, четвёртый мужчина во фраке был я.

Вот в какой «идейной» пьесе мне пришлось дебютировать в летний сезон 1929 года.

В конце этого же лета я играл главную роль пионера Павлика в антирелигиозной пьесе, поставленной в санатории Шафраново. Спектакль был шефско-благотворительный, и билеты продавались по баснословно дорогим ценам. Можете себе представить, как волновались устроители этого спектакля. Я же был абсолютно спокоен и занимался приготовлением к спектаклю. В течение двух актов я почти беспрерывно находился на сцене (а в пьесе было всего два акта и так называемая концовка).

Трудно сказать, хорошо или плохо я играл. Скорее всего, я не играл совсем. Я жил все два акта, забыв о присутствии публики и наличии театральных условностей. Я испытывал подлинный страх при появлении Бабы Яги в сцене сна и от души смеялся после того, как пионеры выручали меня в лесу во время грозы. Единственный раз в жизни было у меня тогда не правдоподобие чувств, а истина страстей.

С уверенностью могу сказать: я знаю, что это такое, но пережить ещё раз хотя бы нечто похожее мне до сих пор так и не удалось. Больше того, мне кажется, что в такой степени и не удастся.

Как только закончился спектакль, и начали стихать аплодисменты, раздался оглушительный раскат грома, и разразилась самая сильная гроза, какую я видел в своей жизни. Надо полагать, Всевышний предостерегал меня от соблазна.

Молнии непрерывно вспыхивали, раскаты грома сливались с дождевым хлёстом, и колоссальный курортный зал дрожал как в лихорадке. С верхнего этажа сбегали сонные люди с детьми на руках. Вопли возвещали, что пришёл конец мира. А мне было необычайно весело. Казалось, что эта массовая сцена с таким обилием эффектов является одной из центральных сцен замечательного представления.

Через час прошедшая гроза казалась мне пустячной игрой стихии по сравнению с той бурей, которую мне устроила дома достопочтенная мачеха. Оказалось, что я лёг в постель с грязными ногами. Когда меня уже убедили в необходимости этого «санитарного мероприятия», я опрокинул и разбил керосиновую лампу. Абсолютная тьма не помешала руке матушки отыскать мой затылок, и оглушительный звук затрещины возвестил об окончании одного из замечательных дней моей жизни.

ОТ ЗЕМЛИ ДО ЛУНЫ

2 глава

Когда мне исполнилось шесть лет, меня решили отдать в школу. Я обрадовался и стал делать первые приготовления: собрал в коробку перья и фантики, почистил свою огромную кепку с кнопкой и отремонтировал рогатку. После этого мне сообщили, что учиться я буду в первом классе еврейской школы, которая находится где-то за тридевять земель.

Я, разумеется, недоуменно спросил:

— А почему в еврейской?

Последовал малоубедительный ответ:

— В городе всё ещё свирепствует антисемитизм.

— Но ведь и в еврейской школе тоже можно этим заразиться? — настаивал я.

После чего мне сообщили, что евреи меньше других подвержены этому заболевании. Я не всё тогда понял, но твёрдо уразумел, что антисемитизм — это отвратительная и заразная болезнь, из-за которой мне приходится ежедневно проходить лишних 12 кварталов.

Позднее я узнал, что эта болезнь бескультурья называется ещё «буржуазным пережитком».

Однажды я назвал китайского фокусника китаёзой, и отец долго и терпеливо говорил мне, что все национальности достойны уважения, и приводил убедительные и простые примеры. Этот урок я запомнил на всю жизнь.

Из воспоминаний о еврейской школе остались в памяти написание буквы «А» по-еврейски, день приёма меня в октябрята, когда я вернулся с большой звездой на груди, многочисленное собрание еврейской молодёжи, на котором я поднял обе руки за то, чтобы закрыть синагогу и открыть в этом здании новый кинотеатр.

Во второй класс московской школы я поступил поздней осенью 1931 года.

Встретила меня столица непривычным шумом, и несколько дней у меня в ушах стоял гул как в пустой раковине. Освоился я очень быстро и как истинный москвич сразу начал запоминать номера телефонов, трамвайные маршруты и причудливые названия улиц Староконюшенный, Сивцев Вражек, Бутырская, Марьина Роща, Спасоналивковский и т. д.

Школа захватила меня в свой бурный водоворот. Ходил я в школу всегда с большой охотой. Учился хорошо. Общественная работа всегда увлекала меня больше, чем собственно учёба.

Быстро появилось много товарищей. Солидная драка с «королём начальной школы» прочно утвердила меня в группе главарей. Кстати сказать, физиономия после этой драки у меня припухла надолго и основательно. Отец внимательно осмотрел все синяки и шишки и тоном судьи всесоюзной категории произнёс:

— Очень, очень умело разукрасили твой портрет, просто мастерски.

Но мне ничуть не было стыдно, и я со значением и гордостью ответил:

— А вот и разукрасили.

Отец уделял мне всё своё свободное время, и хотя его было всегда мало, но результаты были неплохие. Я начал учиться всё лучше и лучше и наконец стал так называемым «лучшим учеником школы» (был тогда такой термин).

Отец часто уезжал в командировки. Обстановка в семье становилась всё тяжелее и напряжённей. Периодические трёпки чередовались с истериками и воплями о том, что в меня вложена вся жизнь. Я был «неблагодарным эгоистом», «шалопаем», «азиатским бандитом», «кретином» и «карабахским ишаком». Наконец на двенадцатом году жизни мне было категорически заявлено, что моя жена будет несчастнейшей женщиной на всём земном шаре. Последнее заявление произвело на меня удручающее впечатление, и я разревелся. Детально обдумав это роковое предсказание, я явился в кухню и произнёс:

— Моя жена будет счастливой, потому что я буду её любить так крепко, как я ненавижу вас.

Отец был в очередной отлучке. Поздней осенью 1936 года я подсчитал свои денежные ресурсы (в копилке было 3 рубля 70 копеек оборотных средств и 10 полтинников неприкосновенного запаса), надел свою огромную клетчатую кепку с кнопкой, пальто и внятно с расстановкой произнёс:

— Auf wider sehen!

С этого вечера я больше не числился в составе этого тихого семейства, у очага которого я провёл девять лет.

Ночевал я у товарища. На третий день моих скитаний на Пушкинской площади меня встретила Тётя. Она узнала о случившемся и предложила мне переселиться к ней на постоянное жительство. Я с радостью принял это предложение.

Началась жизнь без опеки, домашнего воспитания и какого бы то ни было давления.

Почти всё время я проводил с товарищами и познал, что такое товарищество и дружба. С Леонидом Мясниковым, коренастым веснушчатым мальчиком, у меня была дружба-соревнование. Мы все годы, что проучились вместе, были неразлучны и постоянно соревновались за первенство в учёбе. Миша Пучков был мой сосед по парте, маленький вихрастый и донельзя курносый паренёк. С ним у меня была давнишняя и постоянная дружба-помощь. Ему довольно трудно давалась учёба, да и домашние условия были у него не блестящие. Каждый день до позднего вечера он просиживал у меня, и мы постоянно вместе готовили уроки.

Был у меня ещё один приятель Саша Корсаков. Это был самый плохой ученик в нашем классе. Сутулый, белобрысый, очень некрасивый, но неглупый паренёк, он всё своё свободное время (сюда входили и часы, проводимые в школе) занимался техникой и изобретательством. Как постепенно потушить свет в классе, как сделать электротрещотку, как правильно разложить пробки на учительском месте — всё он знал. Он отвратно занимался по химии, но был знатоком карбидно-чернильной реакции и наизусть помнил состав пороха. Он не знал ни одного закона физики, но усердно составлял проект ракеты для запуска её на луну. Вот на этой почве мы с ним и подружились.

Было решено, что так как разработка проекта ракеты «Земля — Луна — ВК-1» (Вульфович — Кирсанов — 1) подходит к концу, то необходимо приступить к осуществлению творческого замысла и для этого назначить:

1. а/ начальником строительства Вульфовича Теодора Юрьевича;

б/ главным инженером Корсакова Александра Ивановича.

2. Изыскать материальные средства на постройку ракеты.

3. Закончить строительство этого чуда техники к наступающему Новому Году.

Закипела работа, и в один прекрасный день старьёвщик вышел из моей квартиры с полным мешком барахла, бутылок и банок, а вечером тётя долго искала свой фартук, но так и не нашла его.

Сера, селитра и уголь были заготовлены в большом количестве, и испытание первой порции пороха дало положительные результаты. Саша остался без чуба и без бровей, а я основательно обжёг правую руку.

Вольтова дуга, сконструированная по схеме дьявола, работала безотказно, и я до сих пор удивляюсь, как это сгорели только занавеска и несколько тряпок, а весь дом неколебимо стоит и по сей день.

Запуск ракеты, построенной по последнему слову техники, состоялся в вечер под Новый год из форточки Сашиной комнаты, так как у меня окно обращено на север и никакой луны не видно.

Рельсы были наглухо прикреплены к окну и стойке, заряженная ракета покоилась на шлицах рельс, два провода подходили к запальнику, и рубильник был на письменном столе. Не хватало только луны, которая с минуты на минуту должна была взойти над крышей противоположного здания.

— Внимание! Восходит луна! — завопил Корсаков.

Краткая речь начальника строительства, и лунатики поздравлены с наступающим Новым годом.

— Внимание!

— Есть внимание!

— Навести установку!

— Есть навести установку! — Саша доворачивает рельсы и проверяет направление полёта.

— К старту! — Я судорожно вцепился в ручку рубильника, а Саша в рукоятки кронштейна.

— Сашка, спрячь морду! Ну, в путь!

И я включил и выключил рубильник. В запальнике что-то ёкнуло и воцарилась гробовая тишина… Я уже хотел подойти и посмотреть, что случилось, как раздался оглушительный взрыв, вспышка, вопль Саши, и всё потонуло в едком пороховом дыму.

Когда дым слегка рассеялся, я увидел поскуливающего Сашу, валяющегося у противоположной стены и проклинающего, казалось, все изобретения последних сорока лет. В мякоти его левой руки торчала выхлопная труба нашей ракеты. Появившийся в дверях дворник поздравил нас с Новым годом и сообщил, что какой-то снаряд стукнулся в стену противоположного дома и выломал два кирпича у окна профессора Ципина, специалиста по ракетным двигателям.

С тех пор я больше никогда не увлекался техникой.

ВЕСЕННИЙ ВЕТЕР

3 глава

Когда мне исполнилось 13 лет, я, наконец, влюбился. Влюбился серьёзно и горячо. Мальчишеский пыл не проходил много лет, несмотря на то, что нас постоянно разделяло расстояние в 3,5 тысячи километров.

Девочку звали Светлана, и жила она в городе Ташкенте. Я думаю, нет надобности описывать её внешность и положительные качества. Каждому должно быть ясно, что она была красивей всех и умнее всех. Она была блондинка, гордая.

Она только начинала учиться музыке, а гаммы, которые она играла, казались мне самыми замечательными гаммами в мире. Она не писала стихов, но стихи Пушкина в её устах приобретали особое значение, и я был уверен, что если она захочет, то напишет не хуже Пушкина и, наверное, лучше Лермонтова (потому что за Пушкиным идёт ведь Лермонтов).

Моя любовь к среднеазиатским родственникам молниеносно удесятерилась, и поездки в Среднюю Азию стали для меня «жизненно необходимы».

На первых страницах дневника появились глубокомысленные сентенции:

«Люблю дорогую Светлану крепко (многоточие), и стремлюсь к ней» или:

«Она не любит, но я люблю и останусь таким!!»

Наконец произошло объяснение. Остались мы втроём, и пошли в сад играть в «правду» (задавали друг другу вопросы и должны были отвечать только правду). Я задал вопрос Светлане: «Кто тебе нравится?» Она немного смутилась и ответила, что она никого не любит, но нравлюсь ей я… (и потом скороговоркой) и ещё один мальчик в школе. Через день или два мы опять играли в «правду» уже человек пять или шесть. Её брат задал мне вопрос: «Кто тебе нравится?» У меня запершило в горле, и я сипло ответил: «Светлана». Сказал, и сердце полетело куда-то в межпланетное пространство.

Добрая треть моего дневника была посвящена Светлане, больше половины всех писем, которые я опускал в почтовый ящик, адресовались ей, две трети моих помыслов и фантазий витали возле неё.

И так было много лет.

Переписка то расстраивалась, то налаживалась вновь. С каждым попутчиком я получал множество приветов, а потом вести о ней пропадали на несколько месяцев. Наступали летние каникулы, и я опять предпринимал это длительное путешествие, чтоб только несколько часов, в лучшем случае несколько дней, побеседовать с ней, посидеть рядом на садовой скамейке.

Бодро и размашисто шли мальчики-месяцы, и когда их проходило двенадцать, гордо и с достоинством шёл юноша-год.

В разрозненных и беспорядочных дневниковых записях можно найти:

МАРТ 1937.

«Долго думал о Светлане. Я сам себя ругаю, почему бы мне не выкинуть из головы Светку. Я ей пишу, она мне не отвечает. Нашла, наверное, себе нового друга. Я тоже мог бы найти, да не хочу. Когда со мной говорят о Светлане, я становлюсь внешне равнодушным, а на самом деле внутри у меня чёрте что делается. Один раз мой товарищ, с которым я всегда делюсь, и он всё знает, позволил себе сказать неприличную фразу о Светлане, и я влепил ему такую затрещину, что больше он никогда себе этого не позволит.

Я представляю себе Светлану простой девочкой, не способной на измену и вертлявство. Но если это так, то я, конечно, и думать о ней перестану. Хотя мне это будет трудно сделать.»

ЛЕТО 1937.

«Я подъезжал к Ташкенту, До станции ещё было несколько километров, но я уже стоял на подножке вагона. Сердце моё билось так, что я не слышал стука колёс. Увы! Ничего похожего на встречу. Расстроенный, я купил лепёшку и съел её всю. Лёг, но не спалось до 5 утра».

АВГУСТ 1939.

«В Ташкенте я успел сделать многое, но самого главного сделать я не успел. Я не успел поговорить со Светланой о наших взаимоотношениях».

Несколько позднее.

Светлана тяжело больна. Это вызывает водоворот воспоминаний, перепутанных с фантазией:

«Она лежит на чистой постели. Родственники, я — в стороне. Положение очень тяжёлое, и я ничем не могу помочь. Мне становится жутко. Я борюсь с чувством страха и бессилия. Победа воли, ведь это тоже, наверное, помощь: Нет! Она не умрёт, она не должна умереть. Жизнь должна восторжествовать. Ведь это мой друг, настоящий друг, которого я, кажется, начинаю любить. Да, да, любить. Здраво и с пониманием я произношу это в первый раз и не стыжусь этого. Я могу прокричать это. Я хорошо понимаю, что ведь тут ничего плохого нет. Ведь это очень хорошо. Светлана! Хорошая девочка! Родная! Близкая!

Она достойна настоящей…

Но тут я почему-то написал — товарищеской любви.

Трудно сказать, что бы я стал делать при худшем исходе, но это сыграло бы немалую роль в моей жизни. Даже…»…

После слова «даже» следовало роковое многоточие, которое, по-видимому, означало что-то ужасное.

Постоянная непоседливость и чрезмерное увлечение общественными делами мешали серьёзным занятиям. Я стал очень мало читать, всё свободное время тратил безалаберно и суматошно. 10 мая 1939 года меня приняли в члены ВЛКСМ.

Как правило, каждое лето я ездил в лагеря, и это давало мне хорошую закалку. Это была школа самостоятельности и дружбы.

Короткий гудок, лёгкий толчок, и поезд Москва — Иваново — Кинешма увозит меня в железнодорожный пионерлагерь. Впереди меня ждёт много нового и интересного. В лагере 40 москвичей и 160 ивановцев и вычуганских. Вначале шли дожди. Но потом установилась хорошая погода, и лагерная жизнь потекла своим чередом. Жизнь интересная, полная работы и весёлых приключений.

В лагере я познакомился и сдружился с Николаем Лысенко. Ему уже 18 лет и он перешёл в 10 класс. Его отец работает стрелочником на железной дороге в г. Иваново. Мы вместе с ним выпускали стенгазету. Он пишет хорошие стихи, и их даже печатали в Ивановской газете, а последнее время он начал писать прозой. Он непременно хочет быть писателем. Мы очень сдружились и договорились, что после лагерей он поедет на несколько дней погостить ко мне в Москву.

ПЕРВЫЙ ПРЕДАТЕЛЬ

«Было много шуток и смеха, много побед и поражений по волейболу, много весёлых и серьёзных дел разобрано на комсомольском собрании, как всегда мало писем отправлено домой. Было одно очень большое огорчение. Наша „армия“ потерпела поражение в военной игре, так как среди нас оказался предатель. Он выдал врагам место нахождения нашего знамени. Правда, он говорит, что он не сам выдал, а его заставили сказать. Митин (самый здоровый парень в нашем лагере) долго щёлкал его по макушке. Но всё равно он — предатель и мерзавец. После ужина мы его здорово отколошматили, а ночью обсыпали зубным порошком и выдавили на него три тюбика пасты. Даже из „его армии“ за него никто не заступился. Витька хотел облить его водой, но мы решили, что это опасно, так как он может со сна завопить и разбудит весь лагерь. Всё-таки есть ещё плохие люди.

Как много хороших ребят я встретил здесь. Раньше я и не замечал, что их так много.

Я встретил здесь мальчика-четвероклассника, который прекрасно рисует. Этот мальчуган обладает богатейшей фантазией. Я часто рассказывал ему интересные книжки, а он на другой день приносил очень интересные иллюстрации к этим рассказам.

Часто и подолгу я говорил с Гошей Балашовым. Ему 15 лет и он очень умный и душевный парень, но пессимист до мозга костей. Я убеждал его, что жизнь — это восхитительная штука, и если есть в ней некоторые недочёты, то с ними надо бороться сообща, а не роптать и не сетовать.

Увидел я Нину Алексееву — хорошенькую девочку с большим самомнением. Она с первых же дней начала закручивать романы. Там же я увидел красивую, умную, а главное, простую девочку Валю Мокшинову. Ей 15 лет, но в ней чувствуется сознательность, настоящие комсомольские взгляды без претензий на дурацкие романы и пошлости. Я часто беседовал с ней. В этой девочке чувствовалось что-то новое, советское, современное, человеческое. Беседуя с Валей, я всегда вспоминал Светлану и думал, что она, наверное, такая же хорошая, или даже лучше. В эти минуты все мне казались родными и очень хорошими.

На этом фоне особенно бледно выглядят все эти отживающие свой век маленькие людишки. Теперь они мне кажутся особенно омерзительными. Но их становится всё меньше и меньше, и сознание этого придаёт особую силу и уверенность в нашей победе».

Это писал я в лагере во время ночного дежурства.

По возвращении в Москву появилась следующая запись:

«Последние дни лагерной жизни и пролетели очень быстро. Поезд от платформы Игнатьевская пошёл сначала медленно, потом быстрее, быстрее, быстрее и, наконец, помчался по направлению к Москве.

На станции Иваново состав стоял 20 минут. Москвичи долго прощались с ивановцами, и все клялись друг другу, что будут писать обязательно. Большинство ребят разошлось. Остались на перроне москвичи и несколько ивановцев. Среди них была Валя. Николай сдержал своё слово и ехал со мной в Москву.

Все стояли на перроне. Говорили мало. У всех на лицах улыбки, но глаза невесёлые, у некоторых ребят навернулись слёзы, и они их смахивают, стараясь это сделать незаметно для окружающих. Почти у всех першит в горле. Последнюю минуту молчали все. Поезд с лязгом тронулся и начал быстро набирать скорость. На ходу садились последние ребята и долго, долго махали друг другу газетами и платками. Группа на перроне уже почти разошлась, но Валя всё ещё стоит и, слегка улыбаясь, машет рукой. Вот она обернулась в последний раз и смешалась с вокзальной толпой. Все вошли в вагон. Тишина была такая, будто ехали не пионеры, а академики…».

«… Через несколько дней я провожал Колю домой, и на перроне Ярославского вокзала он обещал мне писать письма в стихах. Я обещал писать ему только в прозе».

Прекрасным сентябрьским днём, когда московское солнце с небольшим напряжением, но радостно выдавало москвичам двойную норму тепла, я прогуливался со своим папкой по улице Горького. Множество флагов, знамён, панно и транспарантов украшали вновь отстроенные дома и леса скоростного строительства. По улицам шли бронзовые колонны армейских физкультурников в голубых трусах и шапочках. Из репродукторов неслись слова марша:

Порой чудесною проходим с песнею.

Мы духом молоды и волею сильны.

Живём мы весело, поём мы весело,

Мы физкультурники страны своей сыны.

А из рядов физкультурников неслось как продолжение:

Посмотри, как цветёт без края

Вся в сиянье страна родная.

Мы все пойдём в поход

За край родимый свой, за наш народ.

— Сынка, — неожиданно громко сказал отец, — а ты замечаешь, что наша жизнь всё больше и больше начинает походить на настоящий (он сделал ударение на этом слове) на настоящий праздник?

Я недоуменно посмотрел на плохонько одетого мужчину, который был моим отцом. Две минуты назад мы совещались — купить ли нам на последнюю трёшницу по пирожку или по порции мороженного. В последнем варианте папка сэкономил бы себе деньги на пачку папирос, и я спросил его:

— Чего это ты, пап, а?

— Нет, сын, я серьёзно. Вот ты посмотри, мне кажется, мы многого не замечаем. Недавно было открытие выставки (он говорил о ВСХВ), и этот день был настоящим праздником, не успели оглянуться, как день авиации. Ну, ладно, мой день рождения не в счёт, а вот сегодня день физкультурников и такой грандиозный парад… И ведь в будни жизнь идёт так же интенсивно, как в большие праздники.

Мимо проходили юноши допризывники и пели:

Если завтра война, если завтра в поход,

Если тёмная сила нагрянет…

Я понял, что он мне говорит о самом главном. Началась Финская, и я перестал получать письма от Николая Лысенко, а месяц спустя я услышал по радио о посмертном присвоении Героя Советского Союза бойцу добровольческого лыжного батальона Лысенко Николаю Викторовичу.

КЕМ БЫТЬ? О ТЕАТРЕ

4 глава

«Кем ты хочешь быть?» — этот вопрос задают всем детям, задавали его и мне. Я хотел быть артистом, лётчиком, кавалеристом, дирижёром, скрипачом и танцором. В пожарные команды детей не брали. Самолёты находились где-то очень высоко. К лошадям я подходить боялся, дирижировал я в своё удовольствие в цирке на представлениях, а на скрипку у родителей всегда не хватало денег. Танцевать разрешали, сколько мне заблагорассудится, но в балетную школу не отдавали — говорили, что танцор-профессионал должен иметь железное сердце, а я, по мнению родных, не был обладателем такого.

«Кем я хочу быть?» — этот вопрос задают себе все юноши, задумывался над этим вопросом и я.

Я хотел быть театральным режиссёром и актёром. Кино было тоже очень заманчивым путём, но театр казался родным и близким, а кинематограф чем-то недосягаемым и необычайно сложным — больше того, кинематограф казался мне чем-то заграничным, а заграница была чужой.

Однажды, когда я учился в седьмом классе, на перемене меня схватили цепкие руки разукрашенной особы, и на огромной тарахтящей машине заграничной марки я был доставлен в Лихов переулок на фабрику «Дет. Фильм».

Знакомились со мной на студии как с породистой собакой. Меня долго беззастенчиво рассматривали, со всех сторон фотографировали, задали несколько вопросов, чтобы услышать мой голос. После этого меня снимали в кинофильме «Отец и сын» (режиссёр Маргарита Барская), где я исполнял какую- то третьестепенную роль ученика-отличника.

Избалованность ребят, их капризы, зазнайство, автомашины, деньги, репетиторы — всё это мне сразу не понравилось. Я стал усиленно заниматься и дал себе слово ни разу не ездить на автомашине, потому что считал это буржуйством. Я был не одинок, и в съёмочной группе организовалась маленькая «демократическая фракция».

Что такое кино, я тогда так и не понял. Казалось, кино — это лёгкая жизнь, большие деньги, за тебя всё кто-то делает, всё есть, всё легко; казалось, кино — это сплошной беспорядок и крупное разбазаривание средств. Позднее обо всём этом я откровенно сказал режиссёру Барской, на что она мне ответила, что кое в чём я прав, но за время съёмок сэкономлено 150 тыс. рублей, и картина снята в рекордно короткий срок — 4 месяца, и вся съёмочная группа получила премии. После этого она долго рассказывала мне о сложности производства, о том, что студия только организована, о том, что всё даётся с величайшим трудом, о том, что семье кинематографистов можно было бы пожелать жить подружнее и побольше помогать друг другу. Она разговаривала со мной как со взрослым человеком, и я начал понимать, что искусство — это ещё и серьёзная борьба.

Тогда я читал уже Станиславского «Моя жизнь в искусстве» и твёрдо решил, что театр, а не кино должен стать моим родным домом, моей семьёй.

Когда меня вскоре пригласили сниматься к И. Савченко в кинофильм «Дума про казака Голоту», я отнёсся к этому предложению без особого энтузиазма и сказал, что мне надо подумать и ознакомиться со сценарием. Надо полагать, что на другой же день был найден новый исполнитель этой роли. Отец сказал мне, что я здорово сглупил. Но я не унывал, так как строил серьёзные планы и решил поступить в театральную студию.

Мне хотелось на режиссёрский факультет, окончить театральную студию, — они тогда в изобилии насаждались.

СТУДИЯ! ДНЕВНИК!!

Кто ищет, тот всегда найдёт.

Я упорно искал и нашёл. В Хлебном переулке в помещении старой небольшой школы была театральная студия, которую организовали студенты режиссёрского факультета ГИТИСа. Занятия проводились вечерами и по выходным дням.

Это был молодой, дружный творческий коллектив; это были энтузиасты, не жалевшие для студии ни сил, ни времени, ни последних копеек; это были юноши и девушки, беззаветно влюблённые в театр и решившие посвятить себя этому замечательному и трудному делу; это был ещё один бурный побег неизмеримого по своей силе посева Константина Сергеевича Станиславского. Его имя в студии было святыней, его заветы, указания выполнялись неуклонно, этика и высокая мораль само собой разумелись.

В студии я отчётливо понял, что театральное искусство это не только талант и любовь к делу, но большой, постоянный и тяжёлый труд.

Дома я часами просиживал над упражнениями по эффективным действиям, и когда квартира пустела, увлечённо репетировал одиночные этюды.

Работа постоянная и серьёзная дала свои результаты. Мой этюд «В пулемётном гнезде», сделанный под влиянием кинофильма «Чапаев», был отмечен на показе как лучший, и я был приглашён для участия в работе старшего курса студии.

Студийцы получили задания по воплощению на площадке образов зверей. На площадке стали появляться обезьяна, медвежонок, пингвин, прекрасная дрессированная собачонка, а мой верблюд не получался. Я ежедневно стал бывать в зоопарке, наблюдал за верблюдом, кормил его, следил за его повадками и даже не удержался от соблазна и прокатился на нём. Работа подвигалась, и я решил разозлить своего земляка и посмотреть, каков он в нервном состоянии. Разозлить мне его удалось, но в отместку мой старый друг смачно плюнул в меня, и я долго мылся в холодной воде зоопарковского бассейна.

Этюд с верблюдом удался на славу, но я никому не рассказывал, какой ценой я добился положительных результатов.

В студии мне удалось проучиться только один год. Сохранилась запись, датированная августом 1939 года:

«Тяжесть — как снег на голову. Нам объявили, что студия распускается. В помещении нам отказано, средств не отпускают, официальное разрешение на существование студии не получено.

Все остались на местах как каменные изваяния и сидели так долго. Не стану описывать все споры, пламенные речи и слёзы. Что-то неприятное и солёное подкатывало к горлу, а я ведь с 14 лет не плакал ни разу.

Я два дня ходил и бесился, но потом начал хлопотать о возобновлении студии. Я ходил в Наркомпрос, был у депутата райсовета, писал на имя депутата Верховного Совета, ходил в дом народного творчества. Было очень тяжело. Везде меня ждали сочувствие, вздохи и пустые обещания… Зол я был на весь белый свет, и все мне казались плохими и чёрствыми».

Учиться я стал плохо и еле дотянул до конца учебного года. Забросил я не только учёбу, но и книги.

Светка мне писала: «Тедик, дорогой, ну что с тобой случилось?! Ты как-то странно стал писать: не ставишь запятой даже перед так как, нет „ь“ в глаголах неопределённой формы. Ты почитай, пожалуйста, Бархударова и Шапиро.

С большущим приветом. Светлана».

Особенной грамотностью я, к сожалению, никогда не отличался, а тут ещё такие огорчения.

В марте 1937 г. я сделал в дневнике короткую запись: «27-го был в ТЮЗе и смотрел „Женитьбу“ Гоголя, кривляются все безбожно, в общем и целом чепуха порядочная».

Так откликнулся мой «просвещённый ум» на творение гениального писателя — драматурга.

В театральный сезон 1937–38 года я начал регулярно посещать театры. Я посещал все театры Москвы, но предпочтение отдавал МХАТу, театру Вахтангова и Камерному театру.

В Камерный театр я ходил часто, так как жил рядом и знал, как туда пробраться без билета; театр Вахтангова я беззаветно полюбил и мечтал в будущем работать в нём, а во МХАТ я ходил, как в храм. Ходил всегда один и не поднимался с кресла даже в антрактах, а уходил оттуда всегда последним. МХАТ казался чем-то недосягаемым: вершиной вершин.

В Камерном я знал всё и всех, начиная с Алисы Коонен и Михаила Жарова и кончая пожарной лестницей с чёрного хода. Особенно запомнились мне постановки «Негр», «Мошинель» и, конечно, «Оптимистическая трагедия» Охлопкова, которую я смотрел бесчисленно. В этом театре меня всегда поражали условности. Но я думал, что это что-нибудь очень уж сложное, и я, вероятно, пойму это, когда закончу школу и стану взрослым.

Театр Вахтангова был чем-то родным и очень понятным, туда я приходил как в дом хороших знакомых. Моими любимыми спектаклями были «Принцесса Турандот», «Интервенция», «Человеческая комедия», «Человек с ружьём» и, наконец, «Егор Булычёв». Последний произвёл на меня ошеломляющее впечатление. Играл Егора Борис Васильевич Щукин. После спектакля я сорвался с места и помчался к рампе, хлопал, топал ногами и орал: «Щукин! Щукин! Щукин!» Вызывали Б.В. около 15 раз.

Уже разошлась вся публика, уже потушили свет, в зале горела только дежурная лампа, а у рампы стояли три человека — какой-то старичок, мой приятель и я. Взмокшие, сиплыми голосами мы всё ещё кричали: «Щукин!!!» — и аплодировали. Вдруг кто-то отогнул край занавеса, и на авансцене появился Щукин, без грима и с полотенцем на плече. Он спустился в зал, пожал нам руки, и мы долго и взволнованно благодарили его, а он почему-то благодарил нас. Я жал руку великого и обоятельнейшего актёра и от счастья просто и обыкновенно плакал. А ведь я дал себе зарок не плакать.

Это было одно из последних выступлений Бориса Васильевича Щукина.

Во МХАТе я пересмотрел почти весь репертуар начиная с «Дни Турбинных» до «Анны Карениной» и «Тартюфа».

Частые посещения театров требовали денег, и я через знакомых время от времени брал надомную работу, горячо принимался за неё, и когда у меня собиралось несколько сот рублей, охладевал к ней и бросал.

В канун дней предварительной продажи билетов во МХАТе я в 8 часов утра становился в очередь и терпеливо простаивал до полудня следующего дня и покупал билеты сразу на несколько спектаклей, а в школе на уроках отсыпался.

Можно перечислить всё, что я видел во МХАТе, но я назову, на мой взгляд, самые лучшие: революционные «Любовь Яровая» и «Дни Турбиных»; искрящиеся весельем и жизнью «Женитьба Фигаро» и «Пиквикский клуб»; глубоко реалистические и стоящие в моём представлении рядом — «На дне» и «Царь Фёдор Иоаннович». И наконец высшая ступень исполнительства — это В. И. Качалов в инсценировке «Воскресенье».

Когда этот царь и властелин твёрдым и размеренным шагом спускался в зрительный зал, и его голос начинал звучать оттуда, тогда целый мир, новый, большой и сложный открывался предо мной. Мир сильных страстей, сложнейших перипетий человеческой мысли, борьбы, глубокого психологического анализа и великой гуманности.

Качалов — великий актёр, мыслитель и человек — первый посеял в моей юношеской шальной голове вопросы большой значимости. Для меня Качалов — это глубокая мысль, это серьёзная школа — это МХАТ.

В сравнении с этим всё остальное блекнет. Малый театр мне всегда нравился, но никогда глубоко не волновал.

Из провинциальных театров мне очень нравился Горьковский театр драмы и замечательная, на мой взгляд, актриса этого театра Прокопович, которую я видел на гастролях в Москве в «Дворянском гнезде» и «Учителе». В её игре чувствовалась эмоциональная наполненность, светлый ум и большое обаяние.

Хуже дело обстояло у меня с другими видами искусства. Что касается оперной музыки, то я с ней был знаком неплохо, так как часто посещал оперные театры и целые вечера просиживал с тёткой у репродуктора в те дни, когда транслировали оперу. В антрактах я наспех готовил домашние задания. В детстве любимыми были «Риголетто» и «Кармен», а с лет с 15-ти самой любимой оперой стал «Князь Игорь».

Симфонические концерты я почти не посещал, а если попадал на них, то скучал и даже не делал заинтересованного вида.

Первая вещь, которую я понял и которая глубоко взволновала меня был «Пер Гюнт» Грига, и я слушал его несколько раз.

Позднее я стал увлекаться фортепьянными концертами Гилельса, Зака, Оборина и Флиера, но должен признаться, что многое до меня тогда не доходило. Но всё-таки я строил сосредоточенную мину и глубокомысленно со вздохом заявлял: «Да-а-а…здорово!» Хорошо помню, что удовольствие я получал только тогда, когда чувствовал в музыке столкновение больших страстей и сил и бурное разрешение конфликта.

Музыка на исторические темы глубоко волновала. «1812 год» и «Александр Невский» были любимыми.

Пасторальной и созерцательной музыки я никогда не понимал и с трудом сдерживал зевоту во время её исполнения.

С живописью меня стали знакомить кондитерские фабрики «Рот-Фронт» и «Октябрь». Кроме тракторов и нефтяных вышек на конфетных фантиках появились репродукции произведений знаменитых русских художников, а я был страстным собирателем фантиков и за одно был непрочь полакомиться их содержимым. Отсюда появились ассоциации: Шишкин — это шоколад с вафлями; Левитановские — «Осень» — что-то тает во рту; Васнецовские «Богатыри» — что-то твёрдое как подкова; а Кипренский — неопределённого вкуса с кислинкой.

Только позднее, посетив Третьяковскую галерею, я понял, что Левитан, Шишкин, Васнецов и даже Кипренский — это совсем не то, что я полагал.

Произвели очень большое впечатление Репин, Левитан и Куинджи. Иванов потряс только размерами и представлением о потраченном труде. И ничего я не понял в иконописи. Врубеля я не понял также.

Я до сих пор всё ещё плохо знаю живопись, и только на занятиях по истории искусств передо мной раздвигаются горизонты, и я начинаю видеть то, чего до сих пор не видел и не понимал.

Вот скульптура это совсем другое. Её я хорошо чувствую, её я сам научился понимать, она для меня была всегда доступной и понятной. Я не старался запоминать названий, не отыскивал фамилий скульпторов. Всё это мне было не нужно. Скульптура сама разговаривала со мной на родном, понятном мне языке и мне не требовалось пояснений, а о существовании коллоквиумов я тогда ещё не подозревал.

ВОЗДУХ С ЗАПАХОМ ГАРИ

5 глава

Последние два года, проведённые в школе, были бурными, кипучими годами, полными событий.

Это было особое время. Мужало и вставало на ноги новое племя. Молодое и жизнерадостное поколение намечало себе большие пути в жизнь. Уже можно было не только мечтать, но и воплощать свои мечты в реальность.

Это была пора шестнадцати-семнадцатилетних. Дышалось легко и свободно. Я чувствовал, что это лучшие годы моей жизни.

Заседания комитета ВЛКСМ, бурные комсомольские собрания, организованные просмотры кинофильмов, с аплодисментами. Вскакиваниями с мест, криками «ура», классные вечеринки, споры и разрешения «мировых проблем», усиленная учёба, увлечения и смешные школьные романы, которые обычно начинались с взаимопомощи по математике и немецкому языку. А по немецкому языку мне действительно следовало помочь. Когда я говорил: «Guten Tag, Marija Michailowna!» — я истощал 50 % своего запаса слов, и если мне приходилось сказать ещё «Wir bahen Traktoren» и «Auf widersehen» мой запас слов истощался до основания.

Зато я увлекался нашим литературным кружком. И, правда, кружок был замечательный. Руководил кружком профессор Волковецкий. Литературный кружок был душой школы.

Мы писали в журнал «Смена» о том, кем каждый из нас хочет быть и какое качество характера он считает самым важным.

Я, кажется, тогда написал, что самое главное это иметь весёлый характер, и в качестве утверждения своего умозаключения я сиял на фотографии как тульский самовар в праздник.

Мы обсуждали вновь напечатанные произведения и приглашали на заседания кружка авторов.

Однажды обсуждали рассказ М. Д. Рома «Сердца трёх». Правда, самое большое впечатление на присутствующих произвёл не рассказ, а сообщение автора о том, что он был капитаном футбольной команды «Сборная России». После этого мы забыли о его рассказе и стали смотреть на него с должным уважением.

Мы устроили двухдневный диспут о дружбе, и три газеты и два журнала наперебой расхваливали нас не за то, что мы дружим, а за то, что мы спорим о том, надо ли дружить и каким способом это удобнее проделывать.

Наконец, чтобы в века прославить нашу школу, мы устроили нечто грандиозное, и в вестибюле появился огромный плакат:

11 апреля 1940 г.

ДЕНЬ НАШЕЙ ШКОЛЫ

Программа вечера

1. Вступительное слово Лидии Блехман

от комсомольского комитета.

2. Слово директора школы А. С. Гагариной.

3. Три года работы литературного кружка —

сообщение А. Н. Волковецкого.

4. Выступление писателей:

Н. С. Атарова

Е. В. Кононенко

Л. И. Ошанина

К. Г. Паустовского

М. Д. Ромма

Р. И. Фраермана

И. В. Эрлиха

5. Выступления учащихся и студентов:

Виктории Беленькой

Бориса Боброва

Теодора Вульфовича

Льва Жадовского

Елизаветы Шнейдер

6. Товарищеский чай.

Ответственный за вечер

Цин.

Зал был набит до отказа. После вступительных слов, сообщений и приветствий на трибуне стали появляться писатели и произносить что-то чрезмерно эмоциональное и мало понятное, а Фраерман, написавший замечательную книгу «Повесть о первой любви», не мог связать двух слов, молол что-то совсем несвязное и ушёл со сцены так и не дойдя до точки. М. Д. Ромм опять рассказал нам какой-то анекдот из своей богатой спортивными приключениями жизни, а К. Паустовский поступил остроумнее всех — он не выступал совсем.

Я читал отрывок из повести Паустовского «Чёрное море» — казнь лейтенанта Шмидта. Отрывок был замечательный. Автор сидел близко. Я читал и чувствовал волнение зала.

Подходили последние строки отрывка: «… она встала на колени и засыпала могилу грудами красных цветов. Россия молчала. Небо было безоблачно и прекрасно». Я кончил, тихо сошёл со сцены и прошёл через зал к выходу. Следом за мной выбежала заплаканная преподавательница немецкого языка Мария Михайловна. Она обняла меня, поцеловала, поздравила, а потом воскликнула:

— Я не понимаю, Теодор?! Так глубоко и проникновенно понимать русский текст и абсолютное … — тут её лицо вытянулось и глаза сделались круглыми — … абсолютное непонимание немецкого!

Я не знал, что ей на это ответить и в творческом экстазе пообещал ей к следующему разу приготовить уроки и не только устно, но даже и письменно.

Шёл 1940–1941 учебный гол — год окончания школы. Я занимался в автомотоклубе, в инъязе на курсах «выходного дня» и по горло был загружен общественной работой в школе. Но в этом году всё спорилось и всё получалось. Я даже находил время, чтобы постоять в очередях и приобрести, наконец модельные туфли и хороший костюм.

Насколько неприятно было стоять в очереди за туфлями и костюмом, настолько приятно было стоять в огромном хвосте у театральной кассы. Огромная очередь, у театральной кассы — это за-ме-чательно!

Или вечером у МХАТа перед началом спектакля студентка писклявым голосом кричит своей мамаше через дорогу:

— Мамуля, я достала один билет на 2-й ярус!

— Ну, беги, родная, а то опоздаешь!

Это за-ме-чательно!

И в то же время письмо от Светланы:

«Мальчики у нас в школе все ума лишились. Летят в военные училища, будто гонимые амоком. Идти в лётное и морское училище, испытать жизнь, полную мужества, отваги, риска, жить — гореть. Это мне понятно. Но идут в пехотные, пулемётные училища. Это недоступно моему пониманию».

И немного позднее:

«… В школе состоялась лекция о международном положении. Чувствуется, что времена беспочвенных мечтания отошли, уступая место более реальному. Это теперь каждому понятно».

Значит, поняла.

А у нас в школе вечер встречи с писателем-поэтом Ильёй Эренбургом.

На сцене большой стол, покрытый скатертью, восемь стульев для президиума, но за столом сидит один человек. Утомлённое вытянутое лицо, тонкий, крючком повешенный нос и вскинутые брови. Сильно поседевшим волосам не лежится спокойно на голове, в которой без устали бродят мысли. Взгляд острый, пронизывающий, много видевший и всё примечающий.

Он не хочет делать из этого вечера казённого собрания, он хочет поговорить с нами, хочет рассказать о Париже, который в огне. В руках у него маленькая тетрадь стихов.

Голос его приглушен. Такое впечатление, что невидимым рычагом нажимает на звуки и звук «л» не выдерживает этого напора и неправильный разливается по залу.

Он говорил о Париже и читал стихи:

Умереть, и то казалось легче.

Был здесь каждый камень мил и дорог.

Вывозили пушки, жгли запасы нефти.

Падал чёрный дождь на чёрный город.

Глаза погасли, и холод губ,

Огромный город, не город — труп.

Настольная лампа, покрытая зелёным абажуром, бросает на стену сутулую тень.

Не для того писал Бальзак.

Чужих солдат чугунный шаг.

Ночь наливалась горяча.

Бензин и конская моча.

Тишина такая, что отчётливо слышно дыхание соседа.

Так люди предали слова,

Траву так предала трава.

Предать себя, предать других.

А город пуст и город тих,

И тяжелее чугуна

Уродливая тишина.

Мы слушали его и мужали под ударами голоса и стиха.

Ещё не всё можно сказать, ещё не каждой мыслью можно поделиться с нами. Ведь это ещё 1940 год…, но это и уже 1940 год, и где-то прорывается:

Будет день, и прорастёт она —

Из костей, как всходят семена,

Всколосятся руки и штыки,

Зашагают мёртвые полки,

Зашагают, горя, города,

Выплывут утопшие суда,

И на вахту встанет без часов

Тень товарища и облаков.

Окончание школы, выпускной бал, прогулка по Москве, субботний вечер в парке культуры и головокружительные поцелуи в тот момент, когда уже тушили свет в аллеях — всё это врезалось в память на всю жизнь, потому что свет в аллеях тушили на много лет, потому что это был канун войны.

ЗИГЗАГИ НА ПУТИ К ФРОНТУ

6 глава

«Люди с чистой совестью» — эту замечательную фразу не Вершигора написал. Она родилась в умах миллионов. Её я слышал много раз, а потом прочёл на обложках партизанской книги — «Люди с чистой совестью».

Война — величайшее испытание, через которое должны были пройти все.

Тот, кто отгораживался, прятался, искал бронь и ограничения, тот, кто хоть в малейшей степени увиливал от фронта, тот не наш, тот чужак.

И не должно быть места милосердию и прощению для тех, кто не выдержал тягчайшего и серьёзнейшего испытания. Прощенья нет, потому что за это заплачено жизнями лучших из лучших.

Первые полтора военных месяца — это время ожидания призыва. Но это не потерянное время. Райком ВЛКСМ. Завод им. Фрунзе. Комсомольская землекопно-бетонная бригада. 100–101–105–117–125–132 % плана. Ночные дежурства на крыше. В нашем дворе немцы разбомбили школу.

Август. Больше ждать нельзя. Иду в военкомат и напоминаю о своём существовании. Тут же мне выписывают повестку. Через час узнал отец.

— Сын, проводи меня до военкомата, а потом займёшься своими делами.

Идём вместе. На пороге он показывает мне заявление:

— Военкому. У меня опыт двух войн. Прошу зачислить меня добровольно…

Так и должно было быть.

Нас в эшелоне долго возили вокруг Москвы, и подмосковные женщины щедро оплакивали наши души. Мы уже чувствовали себя героями и хором кричали:

— До свиданья, ба-бонь-ки! — стараясь придать своим голосам басовые оттенки, как вдруг мы стали обнаруживать, что нас везут на восток.

50 комсомольцев десятиклассников — выпускников московских школ направлялись куда-то в сопровождении старшины. На толстой папке были таинственные сургучные печати.

Ульяновск. Военное училище связи. Мандатная комиссия. Председательствует старый полковник. Мне кажется. Что его глаза закрыты.

— Хотите быть офицером? — задаёт он трафаретный вопрос.

— Нет, не хочу! — печатаю я.

Полковник закидывает голову назад, глаза его всё ещё не видно.

— Почему?

— Я хочу закончить школу младших командиров и воевать.

— А почему же вы всё-таки не хотите стать офицером? — монотонно повторил свой вопрос полковник.

— Офицер должен служить всю жизнь, а я после окончания войны собираюсь поступить в институт.

Полковник поднял веки и посмотрел на меня. У него умные глаза, воспалённые от бессонницы.

— Институт, — протянул он, — для этого надо победить, а чтобы победить, молодой человек… — он остановился и скомандовал. — Можете идти.

Я вышел в коридор. Мне было дьявольски стыдно. Неужели я сам не мог до этого додуматься.

Эх! Молодой человек!.. Позор!

В приказе о зачислении в училище моя фамилия стояла после слов: «зачислить в радийный батальон…»

Идут бои под Москвой, а у нас радиотехника, тактика, организация связи в танковых войсках.

Отец на Московском фронте, а я… на «Ульяновском».

Немцев громят под Москвой, настроение приподнялось.

У нас первая потеря. Скончался курсант Шатров. Он охранял хлебопекарню. В тяжелом состоянии и его увезли в больницу. Вскрытием было установлено, что он съел около двух кг сдобного теста, и его нежный желудок не выдержал такой нагрузки.

С занятий по тактике приходим взмокшие и разгорячённые, а мороз 36°. В казарме как в царстве снежной королевы — все стены и потолки покрыты толстым слоем инея, а пол после мытья превращается в каток. 3° — нормальная температура.

Курсант опрятен и всегда подтянут. Подворотничок подшит строго по уставу и высовывается на 2 мм. Пальцы из ботинок, в нарушение устава, высовываются уже на 2 см, но тут я не в силах что-либо предпринять. В моём отделении только три пары целых ботинок, и сапожная мастерская не справляется.

Потолок в казарме высокий, но кто-то всё же умудрился начертать стишок, посвящённый помкомвзвода:

«Капустин, ты свиное рыло.

К начальству лезешь ты без мыла».

Капустин рычит и клянётся, что это сочинил Вульфович, а командир взвода убеждает его, что «Вульфович свои произведения печатает в стенгазете, в это ещо кто-нэбудь».

Стенгазету я выпускаю вместе с Георгием Нерославским. Это мой самый закадычный друг. Второй номер забраковали. Оказывается, начальство критиковать не разрешается.

Газета газетой, а на лесозаготовки всё равно посылают.

В распорядке дня отводится 1 час свободного времени и на этот час небольшая группа курсантов собирается в клуб попеть в сопровождении рояля. Так создаётся костяк самодеятельности, обслуживавший позднее десятки вечеров, госпиталей, воинских частей.

Старший сержант Капустин неистовствует:

— Я тебе покажу художественную литературу. Тоже мне артист нашёлся.

Количество вымытых полов уже измеряется квадратными километрами и накопилось 14 суток ареста, но усадить, но усадить меня никак не удаётся. Выручает комиссар училища. Ему не хочется срывать репетиций ансамбля. Взыскания уравновешиваются благодарностями за самодеятельность, отличную учёбу и стрельбу из нагана.

Новый 1943 год и приказ о выпуске. Оказывается, мы были резервом Верховного Главнокомандующего. Все немедленно в Москву.

Меня хотят оставить работать в училище. Не-е-т, дудки! Ни за какие фиги-финики. Категорически, совсем не по-военному отказываюсь. Мне уступают.

Скромный банкет, прощальный концерт, и офицерская рота с оркестром во главе, провожаемая всем училищем, покидает городок, в стенах которого проведено два самых тяжёлых и самых голодных года.

Входил в эти чугунные ворота мальчуган, а выходит боец-офицер. Оркестр играет знакомый марш:

Порой чудесною проходим с песнею.

Мы духом молоды и волею сильны.

. . . . . . . . . . . . . . . . .

Чеканный шаг, обветренное строгое лицо, а лет этому офицеру- бойцу девятнадцать. Он обучен и идёт на фронт.

Свердловск. Формирование. Разведбатальон. 10 Уральский Добровольческий Танковый корпус. Работы много. Получаю матчасть, людей, знакомлюсь с документацией, налаживаю боевую подготовку, а рядом большой город, живущий своей ни на минуту не затихающей жизнью. Есть кино, опера, филармония и много сотен тысяч жителей.

Всего в нескольких километрах отсюда стоит часть, где служит Георгий Нерославский. Я часто бываю у него и зову его по-домашнему Зорька. На редкость родственные души. Мы друг друга понимаем с полуслова и часто беседуем, разрешая проблемы дружбы, ненависти, верности, любви, литературы, искусства, быта и морали. Много спорим, рассказываем друг другу о своих делах и сокровенных мечтаниях. Зорька опаздывает на обед, а я — на офицерский сбор к командиру части.

Кормят нас, как на убой. Одеты с иголочки. Отрастает шевелюра, и в моём распоряжении новенький мотоцикл с коляской. Зарплата 700 р. В месяц. Аж голова кругом идёт. И это всё после двух лет, проведённых в стенах училища.

Куда бы я ни шёл, везде за мной неотступно следует мой новый товарищ гвардии лейтенант Рожков. Он воевал и был ранен под Сталинградом.

После отбоя садимся на мотоцикл и едем в филармонию на ночной концерт. Я и Геннадий всегда вместе, мы одинаково одеты, немного похожи друг на друга, мы даже ухаживаем за одной девушкой и ещё не знаем, кому она отдаёт предпочтение. После концерта танцы. В разгар танцев я слышу за спиной голос:

— Здравствуйте, товарищ лейтенант.

Это командир части.

— Добрый вечер, товарищ майор.

— Я еду в часть, у меня здесь машина, не хотите ли поехать со мной?

— Благодарю вас, у меня здесь мотоцикл.

А утром я получаю нагоняй и трое суток ареста за самовольный увод мотоцикла из расположения части после отбоя. Но в части не сидится. У девушки день рождения, и это мне стоит семь суток ареста. Не усидел вновь, и опять мне майор размотал на всю катушку. За первые полтора месяца пребывания в офицерской должности я получил 25 суток ареста с вычетом 50 % заработной платы, и мне начали всерьёз грозить судом чести.

Начальник штаба Сергей Авксентьевич Стегарь, кандидат исторических наук. Он меня поучает вкрадчиво:

— Нужно прекратить это мальчишество. Ты подумай. Шутки-шутки, а он и впрямь упрячет тебя, куда Макар телят не гонял. И вдруг как ошпаренный:

— В бога… душу… Ты что улыбаешься? Вот плюну и брошу за тебя заступаться. Тоже мне цаца… весь батальон с ним нянчиться должен. Ты знаешь, сколько я за тебя взысканий получил?!

Поостыв немного и вытерев пот со лба, он машет рукой:

— Фу, устал. Пойдём в парк, почитаешь мне Есенина.

Спасла отправка на фронт, и перед отъездом я последний раз умчался на всю ночь в самоволку. Надо было попрощаться с Геннадием, которого перевели в другую часть, и девушкой, из-за карих глаз которой было получено столько суток ареста.

Когда закончилась погрузка и были укреплены на платформе последние машины, меня вызвали в командный вагон.

— Вот что, товарищ лейтенант, если вы в дальнейшем попробуете откалывать подобные номера, то я вас расстреляю. Даю вам слово, — патетически произнёс майор, — ясно?

Ничего мудрёного в этой тираде я не нашёл и ответил:

— Конечно ясно.

Вот с этим напутствием я и тронулся вперёд, на запад.

ЛИХА БЕДА НАЧАЛО

7 глава

Центральный фронт. Бои на Орловско-Курской дуге. Отправляем первую разведгруппу. Все разведчики одеты романтично, как в довоенном кинофильме. Каски, лопаты, рюкзаки, гранатные сумки, запасные диски, чёрные финки, некоторые даже напялили на себя панцыри, и похожи на игрушечных солдатиков.

Доброволец Шустов, повар по профессии, обвешанный снаряжением, как носильщик на Казанском вокзале, носится вокруг машины и прощается со всем и по очереди, многих он сосредоточенно лобызает и по нечеловеческому усердию видно, что он очень волнуется и трусит.

А помкомвзвода Загайнов стоит в машине, широко расставив ноги. Он тоже взволнован, но у него хватает здравого смысла, чтобы подшутить и посмеяться над Шустовым:

— Эй, рыцарь! А ну влезай в машину, хватит людей мусолить. Ну, бывайте, и он стучит кулаком по кабине шофёра. Машина трогается, и Шустов кричит, надрываясь:

— Если меня убьют, то считайте меня коммунистом…

Загайнов ладонью, но основательно бьёт Шустова по каске, и тот осекается.

— Если ты не угомонишься, выкину! — убедительно заявляет Загайнов.

Шофёр даёт газ, и машина скрывается в клубах пыли. Первые отчалили.

На следующий день я разыскиваю наших разведчиков. Нахожу. Двое сидят в маленьком окопчике и смотрят куда-то в бинокль, двое спят, окопавшись под бронемашиной. Спрашиваю:

— Что вы там рассматриваете и почему вы сидите как кроты в этой дурацкой яме?

Старший лейтенант Лунин, с жёлтой нашивкой на гимнастёрке, таращит на меня глаза.

— Что ты стоишь как верстовой столб, или мечтаешь об осколке? Это тебе не Свердловск, а передовая. Ложись! Вон немцы. Смотри!

Действительно. Немцы совсем близко. Так вот она какая передовая. Та же рожь, то же поле, на бугре — маленькая деревенька с церквушкой, только в деревню не войдёшь — там немцы. Отсюда их хорошо видно.

Начинается миномётный обстрел. Изредка жужжат болванки. Я убеждаюсь, что это действительно фронт.

Тяжело ранен боец, лежавший под бронемашиной. Наскоро бинтую его и волоку в ложбину. Там стоит мой мотоцикл. Промчался мимо дымящегося танка. Взрыв. Оглянулся. Белое облако, и танк без башни.

На рассвете заняли маленькую деревушку с церковью на бугре. Уцелело несколько десятков человек. Колхозники привели старосту. Немецкий холуй. Судили недолго. У обгорелого амбара стоит развесистый, столетний, изодранный снарядами дуб. На нём и повесили.

Плюнули и разошлись.

Смеркается. Батальон в полной боевой стоит в роще у дороги. Я сижу у генеральской палатки и жду пакета с разрешением на выступление. Нас ждал бой с захватом переправы.

Генерал выходит из палатки.

— Ну, с Богом.

Едем. Тьма кромешная. Немецкая ракета, другая, третья. Я зол как сто чертей. Майор невеселее.

— Лейтенант Вульфович, поедете по дороге вперёд. Примечайте огневые точки противника. Посмотрю, что вы за вояка.

Засовываю в голенище запасные рожки с патронами, ввинчиваю гранатные запалы. Мотоциклисту:

— Пошёл! И слушай команду.

До немцев метров 250–300. Едем не спеша. Чётко работает мотор мотоцикла. Весь превратился в слух и зрение. 150–200 метров кажутся транссибирской магистралью. Подбитая бронемашина. Знаком останавливаю. Осматриваю. Пусто. Дальше. Медленно продвигаюсь вперёд. Ни звука, кроме мерной работы мотора.

Вдруг — ракета, рядом — вопль команды, и пулемётные трассы хлещут воздух. Вываливаюсь и коляски, кричу: «Разворачивай!» — и высаживаю рожок в огненное пятно строчащего пулемёта.

Ракета. Швыряю наугад гранату, прыгаю в коляску. Меняю рожок. Взрыв. На мгновение замирают пулемёты. Слышу дикий вопль, и тут же мне вдогонку хлёст ожесточённых трасс.

Опомнился я только в окружении своих. Майор протягивает флягу. Выпил и не почувствовал.

— Здесь нахрапом не пролезешь, товарищ майор. Дорога перекопана и по обочинам два пулемёта. Надо искать обход.

— Нет, надо проходить здесь.

И началось. Заварилась каша. Подошёл танковый взвод и миномётчики. Немцы не зевали и подтянули противотанковую артиллерию.

Мы потеряли 7 человек убитыми и 11 раненными, но так и не пролезли.

А в эту же ночь наши части переправились через реку и прорвали оборону немцев четырьмя километрами южнее.

Всё, что мне казалось донèльзя бестолковым и почти преступным, оказывается, имело свой смысл.

Это была разведка боем.

Мы наступали по «зоне пустыни». Немцы, отходя, уничтожают всё: населённые пункты, мосты, железнодорожные станции, рвут каждую рельсу в отдельности, спиливают деревья, убивают скот, сжигают хлеба и даже тригонометрические пункты и те сносят.

Иду на задание. Без труда обошёл немецкое охранение и пошёл по компасу густым орешником.

Впереди что-то зашевелилось. Остановились. Легли. Поползли.

— Тьфу, да это корова!

А рядом на траве сидит маленькая девочка и сосредоточенно ковыряет в носу. Узнала своих. Улыбнулась слегка.

— Что ты тут делаешь?

— Хоронюсь с коровой, — пропела она.

— А зачем?

— Немцы всех угоняют, заговорила она как взрослая.

— Куда?

— Не знаю.

— Может, слышала, куда гонят?

— Бабы сказывали, на Унеч.

— На Унеч? А до большака далече?

— Да нет. Туточки, — и она принялась за работу, от которой мы её оторвали.

Быстрее вперёд. Вот он большак. Идут немецкие колонны, маскированные ветками. Считаем машины, танки, транспорты, повозки. Шлю донесение.

— Чёрт возьми, жаль, что нет рации. Не думал, что так легко будет сюда пробраться.

К полудню по большаку потянулись жители со скарбом, тачками, коровами и козами. Как их много. Охрана небольшая — конные и бронемашины. Люди медлят, останавливаются, чтобы перевязать свой скарб, а их гонят, гонят, гонят.

На высотку выходят наши танки, и вопль радости, перемешанный с ужасом, проносится по большаку. Люди бросаются к обочинам и бегут в нашу сторону к орешнику. Немцы строчат из пулемётов бронемашин. Душераздирающие крики женщин и визг детей сливаются с истошным рёвом раненых и перепуганных коров. И над всей этой нечеловеческой симфонией в предсмертной агонии надрывается немецкий пулемёт.

Многие так и не добежали до заветного орешника.

Нас трое. Младший сержант Медведев, молодой курносый паренёк, токарь свердловского завода ВИЗ, ревёт и требует:

— Лейтенант, ну товарищ лейтенант, ну разрешите!

— Сиди и не рыпайся! Слышишь?

— Ну вот этого, вот … — и он стреляет в конного конвоира. Немец снопом валится на землю.

— Я и вам говорил, нас никто не заметит, — как бы оправдываясь, бормочет он.

Немцы поспешно удирают по большаку, усеянному трупами. Глубокий овраг мешает танкам выехать на дорогу, а по очищенному большаку уже идёт немецкая колонна. Танки выходят на прямую наводку и гвоздят! гвоздят! гвоздят! оставляя на дороге добрую треть удирающих.

С тяжёлыми боями наши части освободили г. Карачев, оставив на его подступах последние танки.

Вышибли немцев из Брянска и встали в дремучих брянских лесах.

Мы ждали новых машин и людское пополнение.

Уральский Добровольческий корпус неплохо начал. Нам было вручено гвардейское знамя.[1]

БРЯНСКИЙ ЛЕС

8 глава

Брянские леса — это глушь величественная неколебимая красота.

Ноябрь 1943 года. Медленно падают крупные хлопья снега. Брянский лес — это мерно и с достоинством покачивающиеся стволы деревьев. Красавица сосна с уважением склонилась кроной к своей молодой, запорошенной снегом соседке, скрипнула стволом, чтобы привлечь её внимание, и вот теперь, тихо и не торопясь, повествует ей были-сказания брянского леса. Она, наверное, рассказывает сейчас о том, как вон на той дальней просеке лейтенант Пётр Романченко с десятком автоматчиков закупорил в лесной чаще немецкое подразделение с бронетранспортёрами. Он выдержал жестокий бой, непрерывно подбадривая своих бойцов непобедимо басовым окриком.

Пленный немецкий офицер с вытаращенными глазами, будто он впервые увидел мир, заметив у штабной машины Романченко, ткнул пальцем в его направлении и заявил начальнику разведки:

— Das ist der Held (это герой).

Вид у фрица такой, будто «Held» — это он, а не Романченко.

Только вечером мы узнали, что Пётр весь день протаскал под лопаткой большой осколок. Ранили его в самом начале боя.

Брянский лес гостеприимно принимает в своё лоно танкистов-уральцев. Но не отдых принимает он нас, а на передышку. Надо обучить пополнение, укомплектоваться, ведь танки придут вместе с приказом на выступление.

Медленно иду по широкой просеке-дороге. Слева и справа аккуратные ряды землянок. Смолистый дым клубами вырывается из труб и стелется по лесу, укрывая дальние землянки и строения. В аппарелях стоят отремонтированные танки. Видно, скучно им под заиндевелыми брезентами. Уже не прислушиваюсь к скрипу сосен. Лес полон иными звуками. Громкие окрики, фырчание нагруженных студебекеров, стук топоров и повизгивание пил. Артиллерийская команда — это тренаж у танкоистребителей.

Где-то слева отдельные выстрелы и пулемётные очереди. Полигон.

Сержант раздражённо гнусавит в микрофон:

— Муром! Муром! Я — Калуга, я — Калуга, даю настрой: раз, два, три, четыре, пять! Почему не отвечаете? Почему, говорю, не отвечаете?

А в двухстах метрах «Муром» снял наушники и хладнокровно перематывает портянки.

За его спиной всевидящий сержант «Калуга».

— Сколько раз повторять надо, — генеральским тоном вычитывает сержант, — что во время дежурства у рации…

Справа в глубине леса тревожные удары в рельсу. Батальон поднимают по учебной тревоге. Расчехливаются танки, а безмашинные экипажи выстраиваются у пустых аппарелей, но они знают, что скоро в этих аппарелях будут стоять новенькие тридцатьчетвёртки.

На опушке леса большая землянка музвзвода. Идёт репетиция. Прислушиваюсь.

Ждите, ждите, мы придём.

Сомкнуты ряды.

Мы построим новый дом,

Вновь взрасти сады.

Слушай, Каунас и Псков

Пушек наших гром.

Слушай, мир! Пришла пора!

Ждите! Мы! Идём!

Вхожу.

— Здравия желаем!

Из-за пианино мне навстречу пробирается Наум Комм и, слегка шепелявя, отчитывает меня:

— Тэдка, где ты пропадал целую неделю, я уж думал, с тобой стряслось что-нибудь.

— Что это за вещь вы сейчас разучивали?

— Как! Ты не знаешь? Это «Марш Наступление».

И пытаясь руками передать драматизм и напряжённость мелодии, он напевает:

— Слушай, мир! Пришла пора,

Ждите, (там) мы (там) идём!

Я очень сдружился с Наумом. Он закончил Свердловскую консерваторию и пошёл добровольцем в корпус.

Он мне рассказывал:

— Ты знаешь, Тэдка, я ходил по улицам Свердловска и мне казалось, что весь город указывает на меня пальцем — такой молодой и не на фронте.

В музвзводе специально для концертов возят пианино. Наум часто играет.

— Наум, мне мои мальчики такую землянку смастерили, загляденье. Приходи вечером, только не забудь аккордеон.

У меня просторная землянка, но в ней как всегда тесно. Приходят мои старые друзья, товарищи по батальону, знакомые из соседних частей. Шутка, споры, тихие беседы, песни, рассказы и неизменный наш спутник — отборный мат. Витиеватости умопомрачительные! Вот у где поистине проявляются индивидуальности!

Вечера в Брянских лесах длинные и тоскливые.

Возникает идея создать содружество со строгим уставом и нормами поведения, подумать о том, куда ухлопывать свободное время по вечерам и обязательно штрафовать за ругань.

— Пора… отвыкать… от выражений… Война скоро кончится… а я маме «здравствуйте» не смогу сказать без ругани, — басит Романченко, пересыпая своё заявление отборными ругательствами.

— Правильно! Предлагаю установить штраф…

— По сто рублей за выражение! — выводит дискантом Андрюша Родионов.

— Ты что…, с ума спятил, ведь это выходит… за одну фразу всю зарплату выкладывай? — возроптал Романченко.

— Предлагаю разработать детальный проект. Вот пуская Вася Лысиков и Тэд займутся, — сухо и солидно предлагает адъютант штаба Василий Курнешов, — а в субботу все соберёмся здесь в… — он зачем-то смотрит на часы — …в 15°° и обсудим.

Гвардии лейтенант Вася Лысиков начальник рации в моём взводе. Родом он из Ишимбая и прожил там всю жизнь. Учиться приехал в Москву и поступил в строительный. Фели Модатова приехала в Москву из Еревана. И вовсе нет ничего особенного в том, что они вместе ходили в кино, ели мороженое и занимались в читалке.

И вовсе нет ничего особенного в том, что он часами просиживал, помогая ей чертить, а когда у него болели глаза, она сидела рядом и читала вслух.

И вовсе нет ничего особенного в том, что они были без памяти влюблены друг в друга.

Я вместе с ним учился в училище, но там мы почти не замечали друг друга, а сейчас мы живём в одной землянке, всегда вместе, и скучаем, если не видимся один день.

Высоченный, ширококостный и немного полноватый, неторопливый, необыкновенно трудолюбивый и исполнительный. Добродушное скуластое лицо с тенью застенчивости, слегка приподнятые брови и небольшой заострённый нос, на котором часто появляется испарина.

Вася в сотый раз с увлечением рассказывает мне про свою Фели. Я делаю вид, что слушаю его, а сам думаю — как хорошо, что мы вместе. Мы в училище не были друзьями, а здесь не захотели расставаться.

Наше подразделение прочно заняло первое место по боевой и политической подготовке, организации занятий, быту и самодеятельности.

Никто больше не говорит, что «банда Вульфовича — это сборище анархистов с радио-архаровцем во главе».

Комбат мне поручает занятия с офицерами по топографии, радиосвязи, и я в день командирской учёбы провожу показательные занятия во взводе.

Приезжает генерал. Он между прочим ругает меня за небольшие неполадки и потом говорит, усаживаясь в «Виллис»:

— Ну, что ж, заниматься нужно т а к, а воевать ещё лучше.

На партсобрании рассматривают заявление о приёме гвардии лейтенанта Вульфовича Теодора Юрьевича кандидатом в члены ВКП⁄б⁄. Комбат профилактически пропесочивает вступающего и заканчивает коротко:

— Я за.

— Прошу поднять руки (голосуют члены партии).

— Кто воздержался?.. Против?… Нет.

Принят единогласно.

Трудами Васи Лысикова закончено составление проекта устава и норм поведения будущего содружества.

Начинаем постатейное обсуждение проекта. Учтены пожелания членов.

«Содружество гвардии офицеров» для краткости и благозвучия будет называться «ГОС» — «Гвардейское Офицерское Содружество».

Учтено и записано всё и составлен даже ориентировочный план субботних вечеров на ближайший месяц.

Литературные вечера, вечер песни, взаимопомощь, создание денежного фонда помощи особо нуждающимся родным и близким в тылу, безусловное уважение тех немногих женщин, которые имеются в части, и помощь им в организации быта, прогрессивная система штрафов за ругань в зависимости от числа присутствующих и наличия женщин, широкая демократия, свобода критики и борьба за честь разведбатальона.

Три раздела устава озаглавливаются тремя лозунгами, они же пароль:

׀. Мщение и смерть немецким захватчикам.

׀׀. «Смелость, смелость и ещё раз смелость».

׀׀׀. «Никогда, никогда не унывай».

В субботу после обеда начинают сходиться будущие члены содружества. Первым приходит адъютант штаба Василий Курнешов. Директор подмосковного детдома, худой, строгий, всегда подтянутый и опрятный, он заученным срезающим движением приглаживает реденький пробор, здоровается церемонно и смотрит на часы:

— 15.00 ровно, а между тем… Как вы на это смотрите? — обращается он ко мне. Он всем говорит «Вы».

Врывается командир танкового взвода Иван Белоус и плюхается на кровать. Техник МТС из Белоруссии, он самый обыкновенный. Очень любит рассказы «из художественной литературы» и с чувством поёт протяжные белорусские песни.

— Разрешите? — Спрашивает парторг батальона.

Это Валентин Хангени. Нанаец с Камчатки, директор средней школы. Маленький, юркий, стремительный, всегда с шапкой на затылке и папкой, набитой бумагами. Он воюет с 1941 года и весь увешан медалями «За боевые заслуги». Мы всегда шутим над ним:

— Ну как же, правительство учитывает национальные особенности. Знает, что без серебряного перезвона нанаец не нанаец.

— Валя, через год все фрицы оглохнут на нашем участке фронта.

Он смеётся заразительно щедро, показывая ряд белоснежных зубов.

Шутки шутками, а три медали за боевые заслуги в 1941 и 42 годах — это не шутка.

В шуме и хохоте незаметно вошёл Зайдаль Лейбович — инженер автомобилист из Минска. Его красивое умное лицо почти всегда серьёзно. Он редко смеётся, чаще улыбается. Он подолгу останавливает свой взгляд на лицах, и его глубокие тёмные глаза с постоянной поволокой грусти, обрамлённые непрерывной чёрной линией бровей, кажется, проникают в самые сокровенные тайны твоей души. К нему всегда приходят за серьёзным советом. Все родные Зайдаля погибли в Минске. Осталась только жена. Она латышка из Риги и сейчас живёт в Москве. Ему 32 года, а влюблён он в свою «маленькую девочку» как пылкий юноша. Когда мы остаёмся вдвоём, он только о ней и говорит…

— Ростов-город, Ростов-Дон,

Синий звёздный небосклон…

— доносится песня.

С шумом и хохотом залетают ростовчане — командиры броневзводов Борис Токачиров и Андрюша Родионов. В прошлом заядлые джаз-болельщики и завсегдатаи танцплощадок, они до сих пор всё ещё не остепенились и млеют у радиоприёмника, как только услышат джазовую мелодию.

— Что вы визжите, как недорезанные? — урезонивают ростовчан.

Курносое и лукавое лицо Андрюшки с трудом принимает серьёзное выражение, он изрекает:

— Бурух Мурдухович! — так он зовёт своего земляка — нет, ты скажи этому иезуиту, что мы сейчас слышали! Нет, ты скажи! Это же сказка … шихиризадницы!

И Бурух Мурдухович, захлёбываясь, начинает:

— Тэд, понимаешь… включаем рацию, и такой фокстрот, ты себе представить не можешь, что-то неописуемое, ну, шедевр музыкальной мировой культуры…

— Идите к дьяволу! Кто вам позволил открывать рацию, на ней же пломба?

— Товарищ начальник! — рапортует Андрей, и нос его поднимается ещё выше — мы не осмелились вас потревожить, а пломба, будьте покойны, висит как на Госбанке… Разрешите закурить?

Молча вкатывается разгорячённый Пётр Романченко и вместо «здравствуйте» ставит на стол две литровых бутыли самогона. Громовое «ура» потрясает своды землянки, и промасленная бумага вместо стёкол звенит как богемское стекло.

Романченко без спиртного шагу шагнуть не может, и он пошёл на большую жертву, отдав все свои запасы. Комбат говорит, что Романченко пьёт как верблюд перед переходом через безводочную пустыню.

Любители выпить готовы расцеловать новоявленного пожертвователя, а он только утирается и басит себе под нос:

— Во! Едрёна вошь.

Приезжает Зорька Нерославский. Его мы давно решили принять в содружество как «болельщика нашего батальона». Среди гостей Наум Комм с аккордеоном, так сказать, представитель музыкальной общественности.

Согнувшись в три погибели, входит в землянку мотоциклист Владимир Кожин — студент-геолог из Ташкента. Это правофланговый офицерского строя. Красивый и уравновешенный, он всегда спокоен и разговаривает очень тихо, будто с камнями беседует. За его спиной кто-то стоит.

— А, Тосенька! Заходи! Милости просим. Усаживайтесь.

Андрюша и Борис уступают место вошедшим, а сами усаживаются на дровах.

Тося Прожерина — медсестра Свердловской больницы, добровольно пошла в корпус. Некрасивая, веснушчатая. Гладкие прямые, зачёсанные назад волосы. Казалось бы, ничего примечательного. Глаза у неё особенные — большие, лучистые, откровенные и доверчивые. Сама того не примечая, она держится с достоинством и, видимо, чувствуя откровенность своего взгляда, она почти всё время смотрит вниз.

Мы знаем, кончится война, Тося и Виктор поженятся. Не надо их спрашивать об этом, они всё равно не ответят, а взгляд, которым они изредка обмениваются, понятен без слов. Я их не представляю себе порознь.

Зайдаль и Курнешов тихо беседуют в углу. Василий получил письмо их детдома.

— С учёбой очень плохо. Ребята целыми днями работают на подсобном хозяйстве.

Самый последний. Как всегда с большим опозданием, является батальонный врач капитан медслужбы Саша Идельчик.

— Я опоздал немного — неимоверно фальшиво пытается запеть Саша.

Андрейка чинно отвешивает поклон:

— Саше, Шолом Алейхем.

— О! Саша! — строго командует адъютант штаба, — прошу вас пару свежих анекдотов.

— Вот это могу! Сгорел склад боеприпасов. В суд вызывают Абрамовича и просят рассказать о том, что он видел.

— Саша, — предусмотрительно перебивает его Вася Лысиков, — учти, что за спиной Кожина скрывается твоя подопечная.

— Прожерина! В этом богоугодном заведении? Нет, тогда как назло, все приличные анекдоты вылетели из головы.

И благородное собрание приступает к утверждению статута и норм поведения содружества. Председателем избирают меня. Мне это очень приятно, тем более, что я самый молодой член содружества. Я искренне благодарю товарищей. Документы зачитаны. Оба документа торжественно скрепляются двенадцатью подписями (Наум Комм и Тося гости). Наум исполняет туш.

Высокое собрание освящает торжественный акт самогоном. Романченко получает двойную порцию, пьёт, ругается, спохватившись, глотает последние буквы и под общий хохот платит первый колоссальный штраф, так как присутствует 14 человек, да ещё среди них девушка.

Собираемся часто. Вечер — «Поэзия Маяковского».

Раздобываем два сборника Избранных стихов. Это для тех, кто не знает наизусть, но почти все читают по памяти.

Вася Лысиков нажимает на лирику, Андрюша удивил нас стихами для детей, Иван Белоус читает что-то из переведенного на белорусский. Мы почти ничего не понимаем, но всё равно считается, и всё равно здорово.

Требуем от Хангени переводов на нанайский, но он, искренне огорчённый, заявляет, разводя руками:

— Честное слово, ребята, на нанайский ещё не перевели. — И потом сокрушённо добавляет. — Понимаете, война помешала, а то бы уже было, честно. У нас совсем другое — едет нанаец, что видит, про то и поёт…

Романченко долго упирается и вдруг, махнув рукой, встаёт:

— Я вам наизусть. Сейчас. — И изрядно спотыкаясь на строчках и непрерывно подглядывая в книжку, он двигает «Левый марш». Без ошибок и подглядываний он читает только повторяющееся

Кто там

шагает

правой!

Левой!

Левой!

Левой!

Я читал главным образом из поэм — «В. И. Ленин», «Облако в штанах», «Хорошо», «Во весь голос».

Прекрасно читает стихи о загранице Саша Идельчик, а Зайдаль — отрывки из пьес поэта.

Расходимся во втором часу ночи, утомлённые и довольные. Иду провожать.

Пропуск — «Планка».

Товарищи расходятся по землянкам, и со всех сторон несутся сдержанные окрики часовых:

— Стой, кто идёт! — И совсем тихо. — Пропуск?

Окончился первый вечер нашего содружества — вечер «Поэзия Маяковского».

По просьбе редакции газеты «Доброволец» проводим обсуждение рядового номера газеты и коллективно пишем статью в газету.

Вечер «Письма родных и близких». Каждый читает одно, два письма, полученных за последнее время от родных и от девушек. Это вечер большой теплоты и откровения.

Высылаем крупные суммы денег матери Ивана Белоуса и старикам Андрюши Родионова.

Вечер стихов Ильи Эренбурга. Оказывается, почти никто не знает, что Эренбург пишет стихи. Я рассказываю о встрече с писателем и поэтом в школе весной 1940 года и читаю несколько стихотворений, последним — «Разведка боем».

С первой строчки все насторожились, почуяв что-то родное.

… Сквозь заградительный огонь прорвались,

Кричали и кололи на лету.

А в полдень подчеркнул штабного палец

Захваченную утром высоту.

Адъютант Василий Курнешов приглаживает пробор и слегка выпрямляется.

Когда дышали мёртвые покоем,

Очистить высоту пришёл приказ,

И, повторив слова «разведка боем»,

Угрюмый командир не поднял глаз.

Андрюша и Борис переглянулись, Зайдаль сидит, закинув голову, а Романченко сопит и ковыряет каблуком пол.

А час спустя заря позолотила

Чужой горы чернильные края.

Дай оглянуться — там мои могилы.

Разведка боем, молодость моя!

Тишина. Зорька Нерославский осторожно берёт у меня маленькую синюю книжицу. Переворачивает несколько страниц и читает, читает вдохновенно, почти не останавливаясь на знаках препинания. Он ворошит и без того всклокоченную шевелюру, на высоком лбу выступили капельки пота. Совсем ребячьи карие глаза вдруг заблестели сталью, слегка шевелятся кончики ноздрей.

У Зорьки книгу стихов берёт Виктор Кожин. В этой землянке он читает стихи впервые.

Белоус тяжело вздыхает:

— Э-эх! Вот ведь как пишут!

Наконец Зайдаль закрывает книгу.

— Я думаю, председатель, пора по берлогам.

— Пора.

Зайдаль вместо прощания произносит своим бархатистым баритоном:

— Разведка боем — два коротких слова.

И уже на пороге:

— Разведка боем, молодость моя!

О нас уже знают в корпусе. Замполит батальона узнал о предстоящем вечере «Любимая песня» и настаивает, чтобы мы его провели «в батальонном масштабе». Мы уступаем и не жалеем потом об этом. Собрался весь батальон. Я дирижирую огромным хором. Стараются петь тихо и задушевно. Хорошо получается пока «Из-за острова на стрежень», «Дубинушка» и «Вечер на рейде». Так создаётся самодеятельность мотоциклетного батальона. В ней принимают участие 55 человек, из них 12 офицеров. На всеармейском смотре наша самодеятельность занимает первое место, и так как денег на премию в политотделе не оказалось, мне дают 10-дневный отпуск в Москву.

Содружество устраивает мне проводы.

Была и водка, и закуска, и музыка, и все в сборе были, но что-то не веселилось. Все смотрят угрюминами. Я гляжу на Андрейку и не узнаю его. Он серьёзный и совсем взрослый и даже нос его мне кажется сегодня не такой курносый.

— Да! — глубокомысленно заключает Курнешов и запевает нашу любимую:

Ах, ночка осенняя с ветром,

И нигде не видать огонька.

Хочу обменяться приветом

С милым другом хоть издалека.

Вместе знали мы бури и вьюги,

Вместе жили мечтою одной.

Остался на память о друге

Лишь один мундштучок костяной.

Припев подхватывает всё содружество, и столько грусти и подлинного чувства вкладывается в эту простую песню, что понимаешь — так поётся в жизни считанные разы, так могут петь только настоящие… нет, не певцы… фронтовые друзья.

И никто из нас не полагал в эту ночь, что мы все вместе пели в последний раз.

ДОРОГОЙ ПОБЕД И ПОТЕРЬ

9 глава

Нет, боец, ничком молиться

Не годится на войне!

Нет, товарищ, зло и гордо,

Как закон велит бойцу,

Смерть встречай лицом к лицу.

И хотя бы плюнь ей в морду,

Если всё пришло к концу…

А. Твардовский

(Из записной книжки за 1944 г.)

1944 год. Март. 1 Украинский фронт. От Киева наши войска вбили огромный клин, на острие которого кипит Ровно. Забираемся в острие. По дороге Васю Лысикова назначают начальником связи танкового батальона.

— Поздравляю, Вася, ни пуха тебе, ни пера.

— Тебе также. Знаешь что, Тэд, ты, может, приедешь ко мне в район сосредоточения. Вдвоём как-то лучше. Да и вообще повидаться.

— Обязательно. А ты позвони, как связь дадут.

— Ну, будь, Вася…

— Будь…

Увидеться нам так и не пришлось. С хода идём на задание. Отдельный разведдозор. Командир Романченко, я, на случай выбытия его из строя. 4 танка и двадцать автоматчиков с лейтенантом Евтушенко во главе. Пойдём в сорока километрах впереди основных сил и в 10–15 км от передового отряда.

Стемнело. Артиллерия и батальоны прорыва рвут оборону немцев в районе Острога — юго-восточнее Ровно, и танки медленно выползают из аппарелей и укрытий. Дорогу через лес прокладывает головная машина. То здесь, то там мелькает свет карманного фонаря или вырвется сноп искр из выхлопной трубы, и снова всё утопает во тьме и лязге.

Опушка. По колонне катится команда:

— Танки разведбата, вперёд!

Подходим к голове колонны. Подполковник Фомичёв, командир передового отряда, стоит на дороге, окружённый офицерами и связными.

— Ну, разведчики, — с лёгкой иронией говорит подполковник, — скатертью дорога! Ой, боюсь, что вас теперь и мощной рацией не достанешь, — говорит он, зная наперёд, что его танки будут сидеть на хвосте у разведки.

Романченко командует:

— Заводи! — И четыре мотора заполняют опушку рёвом.

— Остряки!! — орёт что есть силы Фомичёв, увидев меня и Романченко на броне головной машины, — какого рая вы уселись рядышком! Марш! — орёт он мне, указывая жестом на вторую машину. Я спрыгиваю, а Романченко принимает этот окрик за команду и трогает. На ходу прыгаю на лобовую броню второго танка и закуриваю. Поправляю автомат.

Забрезжила полоска рассвета.

Ну, теперь гляди в оба.

На последней машине Евтушенко. Маленький, привязчивый и необычайно трусливый. Как только «переплёт», он превращается в телка. Миномётный налёт. Все целы, только Евтушенко получил осколок в зад. Вот горе! На каждой остановке он, прихрамывая, ходит вдоль колонны и показывает всем отверстие в ватных штанах. Иллюстрируя выразительным жестом, он сокрушённо добавляет:

— А осколок тама. О-ох!

Многие не выдерживают и прыскают.

Разъярённый Романченко, услышав его жалобу в пятый раз, кричит:

— Катись в медсанбат, и чтоб твоего духу здесь не было. Едрёна мышь. Говорил майору — не давайте мне этого раздолбая. Не-ет, говорит, его воспитывать надо. Пошёл вон, чтоб я тебя больше не видел. Старший сержант Загайнов, прими командование взводом!

Евтушенко взмолился:

— Что ты! Куда я один пойду? До медсанбата, небось, километров 50. Нет, я лучше останусь, да и боли уже не так сильно.

Романченко уже остыл, но всё ещё рычит.

— Ладно, садись на жалюзи моего танка и забудь, что у тебя вообще существует жопа. Понятно? А взводом всё равно будет командовать Загайнов.

Вечереет. Напоролись на противотанковый огонь. Потеряли одну машину. Здесь не пролезть, а обходов пока не видно. Нагоняют танкисты Фомичёва, и вот уже слышен хриплый голос подполковника:

— Что ж вы оторваться никак не можете — разведка! Горе луковое. Привыкли чужими хребтами славу зарабатывать.

Меня это бесит.

— Вы, товарищ подполковник, попробуйте, свои танки суньте. Жалеете? А разведбатовские можно на верный «штык» посылать. Подтяните артиллерию…

— Ну, ты ещё молод меня учить, — строго прерывает меня Фомичёв, — и чтоб первое радио было с того конца села Остапе…

Впервые я вижу растерянное выражение лица у Петра Романченко.

— Не поеду, — бурчит он.

Подбегает Зорька Нерославский. Молча жмёт руку.

— Что делать, Зорька?

— Ты только успокойся, Тэдька, так в дело нельзя. Поостыньте немного. Я от Сонюшки на исходных письмо получил, а тебе Светлана пишет? — Зорька улыбается, и я успокаиваюсь, вспомнив ласковое письмо Светки.

— Пётр, — говорю я, — иди сейчас же к Фомичёву и проси, что хочешь — снаряды, танки, ракеты, чёрта, дьявола, только протяни 30–40 минут.

— Зачем?

— Иди сейчас же. Стемнеет, понимаешь?

Мы получили пять танков для огневой поддержки и выиграли самое главное — время.

Танки огневой поддержки обстреляли окраину села, и развёрнутым фронтом наши три машины уже в полной темноте пошли в направлении Остапе. Мы с немцами были в равном положении.

Романченко орёт:

— Ха-ха! Перехитрили!

Первый трассирующий снаряд, и десант прыгает с брони.

— Давай левее! — кричу я командиру танка, — здесь где-то должен быть мосток.

Справа всё проваливается во мрак, и только трассы снарядов режут воздух, на мгновение освещая поле и край деревни.

На броне я и Романченко, да сзади на жалюзях валяется Евтушенко.

Проскакиваем мосток. Трасса. Вот она деревня. У немцев паника. Танковый пулемёт строчит вдоль дороги и методически стреляет пушка. Загорелась немецкая машина. Видимость улучшилась. Романченко и я бежим на насыпь и оттуда сажаем по куче немцев, отцепляющих пушку от машины. Граната, другая, третья. Это для эффекта.

У Петра кончились патроны. И он с ожесточением швыряет немецкий автомат.

— А! — злорадно кричу я, — не таскай эту бутафорию с собой.

Он убегает к танку и возвращается с пулемётом.

— Я отколошматил Евтушенко, — кричит он на бегу, — лежит как медведь на жалюзях.

Кричит, а сам уже стреляет.

Появляется Евтушенко с ракетницей и автоматом.

— А ну! Евтух, — надрываюсь я, — свети!

Подоспели с другого конца автоматчики, и мы долго гонялись по деревенским улочкам за оставшимися фрицами. Окрики чередовались с автоматными очередями.

Немцы оставили в деревне 6 противотанковых орудий и около 10 трупов, четырёх мы захватили в плен. Было весело.

А весело было потому, что выжили все до одного там, где большинство должно было погибнуть.

Застопорились. Перед нами город Подволочийск. Проливные дожди и грязь по горло. Студебекеры сидят по самый кузов, и только танки с трудом продвигаются. Корпус увяз в грязи. В районе боёв из нашего батальона собралось около 40 человек и 5 танков. Всё. Встали в Волковцах.

Мы все без куска хлеба. В деревне знают, и женщины все ночи напролёт на ручных жерновах трут муку и целый день пекут хлеб. Аж печи полопались. Отдают нам всё — последние крохи.

Я с комбатом у генерала. Докладываем о результатах разведки на левом фланге. Входит адъютант:

— Товарищ генерал, к вам женщины.

— Давайте их живее.

Входит председательша (сам в партизанах) и три женщины. Двое из них с детьми на руках. Они сердцем женским почуяли, что у нас застопорилось, и что нам очень трудно.

Говорит председательша:

— Товарищ генерал, не отдавайте нас немцам. Хлеб добудем, последнюю скотину заколем, надо — окопы рыть будем, только не оставляйте!

Она не просит, а требует.

Генерал молчит, и вдруг она сорвалась:

— Товарищ генерал, родненький, Христом Богом молим, не уйдите!

Генерал грузной походкой подошёл к председательше, внезапно взял её за голову и крепко поцеловал в самые губы.

Женщины, вытаращив глаза, смотрят на генерала. Он широко по-русски крестится. И тут уже начинаю таращить глаза я. Он внятно произносит:

— Вот те крест! Назад не уйдём. — И обращаясь к комбату. — Докладывай дальше.

Через болотистую речушку наскоро смастерили мостки. 25 бойцов во главе с Романченко должны переправиться на тот берег и зацепиться за каменные строения окраины города.

Романченко упрашивает нового комбата Беклемишева. Они приятели.

— Нил Петрович, товарищ майор, отпусти Вульфовича со мной, мы уже привыкли вместе.

— Нет, Пётр Василич, не проси, не могу. Мне на левый фланг посылать некого.

Вечером возвращаюсь с левого фланга. В батальоне шум и возбуждённые рассказы.

— Переправились 25 и Тося двадцать шестая. Уже совсем было добрались до домов, глядь, ползёт «тигр», — начинает Романченко, — приподнял хоботину, шарах, шарах, с двух снарядов мостки в щепки, и давай по нам гвоздить.

Его перебивает младший сержант Медведев:

— Знаете, у нас ни одной противотанковой, одни лимонки, швыряем, а они как орехи отскакивают. Мне бы бутылку КС, и я бы его точно, товарищ лейтенант, честное слово.

— Да закройся ты, — покрывает бас Романченко. — Я чувствую, не удержаться. Приказываю по одному отходить к реке. Слышу, кто-то кричит:

— Тося! Тося! Тосенька! Помоги!

— Это повар Шустов орал, — ввёртывает новичок Ромейко (ему на вид лет 15).

— Тося вскочила и побежала к нему… Га-ак!.. И всё.

— Насмерть?

— Мне кажется, насмерть.

— Нет, она жива осталась, — убеждённо заявляет Медведев, — я сам видел.

— А чего ж не подползли к ней?

— Нельзя было, — сокрушённо говорит Романченко, — она к левофланговому побежала, а «Тигр» нас отрезал и не жалеет снарядов на человека. Четверых уложил, я и скомандовал: слева по одному к реке и в камыши. Вот.

Виктор Кожин сидит за столом у лампы и, не мигая, смотрит на косое коптящее пламя.

К полуночи все до единого человека собраны на подступах к окраине города. Пойдут в бой 45 разведчиков и среди них 6 офицеров.

Задача: 1) во что бы то ни стало зацепиться за каменные строения города и 2) найти Тосю Прожерину живую или мёртвую.

— Иначе, — сказал генерал, — позор всему вашему батальону, а Романченко — под суд.

К рассвету сапёры сделали мостки. По мосткам бегут разведчики. У Медведева и у Ромейко на поясе болтается по противотанковой гранате. Рассвело. С диким посвистом и криком вбежали на высотку и начали короткими перебежками продвигаться к строениям. Появился «тигр» и смело шёл совсем близко от правого фланга, наводя орудие на мостки. Бросил гранату Ромейко и промахнулся. Медведев плюнул на руку, встал, швырнул и лёг. Попал. Заклинило башню. Танк повернулся в их сторону, но мальчики исчезли. Увидел я их минутой позже у каменного забора с ватниками в руках. Потом на броне танка мелькнули две фигуры, и мотор танка заглох. Они ватниками заткнули огромные, смотрящие в небо выхлопные трубы.

… Мы уже зацепились, и бой шёл меж каменных домиков.

— Тося! — послышался голос Романченко, и он появился у забора с Тосей на руках. Навстречу ему мчался Кожин огромными нечеловеческими прыжками, он схватил Тосю и побежал вниз к реке, где у него приняли её санитары.

— Скорее её туда, скорее, — проговорил он и бросился догонять цепи автоматчиков.

Тося была жива и в полном сознании. На её теле было три раны.

Она отползла к забору, взяла немецкую винтовку, патроны и всю ночь не смыкая глаз, пролежала под каменной стеной в 5–6 метрах от немецкого окопа, каждую минуту готовая принять последний бой. С винтовкой в руках, вконец обессиленную нашёл Тосю Пётр Романченко. Старший лейтенант Гамбурцев, командир боевой группы, увидев Тосю в окружении, выстрелил в неё из пистолета. Тося потом сказала, что Гамбурцев промахнулся. Все знали, что он на 40 шагов клал пули в пулю. Он впервые радовался, что промахнулся. Только Саша Идельчик обработал ей раны и извлёк два осколка и из левой руки — одну пулю. Он промахнулся, но не совсем.

Тося Прожерина больше года пролежала в госпитале. Её наградили орденом Отечественной Войны 1 степени. Сейчас она живёт и работает в городе Свердловске. Только вот ногу ей пришлось ампутировать.

Долго в боевом строю нашего батальона ходил бывший немецкий танк «тигр», ныне тяжёлый танк мотоциклетного батальона «Тося Прожерина».

Каменец-Подольск взяли с ходу, и немцы пытаются вернуть потерянное.

Все, кто может держать оружие — в строй, оборонять турецкий мост — ключ к городу. Отбиты три атаки.

На турецком мосту на партсобрании меня принимают в члены ВКП/б/.

Вечером прохожу партийное бюро.

Пришёл приказ: непрерывными диверсиями мешать отходу немцев.

Андрюша Родионов и Борис Тыкочиров идут на задание.

Ночь. Провожу их через турецкий мост. Борис идёт охотиться на автомобильную дорогу, а Андрейка должен взорвать и сжечь большой деревянный мост. У каждого по 3 разведчика и 4 сапёра.

Андрейка идёт и мурлычит:

— Ростов-город, Ростов-дон, — тьфу ты, привязалась одна мелодия! — и с цыганским надрывом. — Давай пожмём друг другу руки.

Все останавливаются. Прощаемся. Родионов крепко жмёт мне руку и тоном отца благородного семейства:

— Не плачь, детонька, сам и не позволяй майору. Заверь от моего имени Верховное Главнокомандование, что мой мостик, как одуванчик, весь будет в воздухе.

Борька полез целоваться. Ну что ж, поцелуемся. Всё… Ушли… Уже и шагов не слышно…

Так и не вернулись мальчики с этого задания. Только через три дня мы узнали, что мост всё-таки взорван.

7 апреля 1944 года в районе Констанцы Каменец-Подольской области тяжело ранило Васю Лысикова. Недаром нос его всегда покрывался испариной. У него оказалось очень плохое сердце. Он быстро обмяк. Его спрятали в погребе, а через час его нашли там немцы.

Танкистов убивали сразу. Он сказал, что он пехотинец, и погоны на счастье у него оказались пехотные. С ним обошлись очень деликатно. Положили на чистую постель, доктор немецкий перебинтовал его, накормили, он стал чувствовать себя лучше, а на следующий день немцам надо было ехать дальше на запад. Они аккуратно с матрацем вывезли его на околицу и там одним выстрелом прикончили, чтобы… не мучился.

А Фели? Фели Модатова, видимо, так и не знает, что случилось с её Васей. Она, может быть, даже думает, что он перестал ей писать?

Если вы будете в Ереване и вам придётся пройти по улице Спандаряна, то зайдите в дом № 78, может быть, она там до сих пор живёт. Расскажите ей. Пусть знает.

Бугач уже Западная Украина. Это карусель, а не война. Наши докладывают, что окружили немцев, немцы докладывают, что окружили наших. Я десять суток не снимаю немецкую форму, у меня 8 бойцов в немецкой одежде. Это не «коварные методы», а пожар в дезкамере и отсутствие тылов. По два раза в сутки посылают на задания. Чуть было свои не ухлопали из-за проклятой одежды. Снаряды летят со всех сторон, и я убеждаюсь, что под своими снарядами лежать ещё противнее, чем под немецкими.

Что это за война, когда в течение 10 дней нельзя разобрать, в какой стороне фронт! А тут ещё вши кусаются как леопарды. Младший сержант Медведев называет их «автоматчиками».

Немцы ведут себя явно неприлично. Атакуют на узком участке 18–20 танками и среди них «тигры». Наши решают преподать им урок хорошего тона.

На поле выходят три новеньких «Иосиф Сталин», они только вчера пробрались к нам, а на флангах самоходки.

Наконец мы увидели, какого цвета дым при взрыве «тигра».

— А!!! Оказывается, и вы умеете ползать задом с продырявленным черепом!

Всё притихло, как будто война окончилась. Откатились немцы. Отошли и мы к линии хуторов, а на наше место пришла матушка-пехота.

Прожариваем одежду, моемся и меняем бельё. Окружающие смотрят на нас с завистью. Ещё холодно, но проделываем это прямо в поле. Чистые и подтянутые ходим как на дипломатическом приёме.

Молодая полька приглашает в хату. Мы бы и так вошли, но с приглашением даже приятнее. Оказывается, сегодня 9 апреля, воскресенье, первый день польской пасхи. Садимся к столу. Вечереет. Надо скорее подзакусить. Свет зажигать нельзя.

Выставляю охранение, бойцы ложатся спать, а я сижу у входа в дом и беседую с молодой полькой. Она тихо рассказывает мне про Барановичи, где ей приходилось работать на текстильной фабрике. Зовут её Мария. Я любуюсь смоляно чёрным небом с ярко высвеченными звёздами, огоньками ракет, вспыхивающих не горизонте и их отражением в тяжело грустных глазах Марии.

Старуха не спит и то и дело её голова высовывается из двери. Она с опаской поглядывает на меня и спрашивает дочь, распевая:

— Не стржилят, Мария?

Будто ей не слышно, стреляют, или нет. Странный народ эти пожилые женщины. Она спрашивала так раз 10 и наконец накаркала.

Справа выстрел, крик часового и беспорядочная трескотня. Поднимаю людей.

Тревога!

Бежим к штабу.

Немецкая разведка в потёмках напоролась на взвод гвардии лейтенанта Кожина. В короткой стычке трое ранено и Виктор Кожин убит наповал. Вот вам и польская пасха. Тут же похоронили, завернув в плащпалатку.

Возвращаемся. В дверях Мария. Она взволнована, платок сполз на затылок.

— Цо те зробилось, пан офицер?

— Ну какой я пан? — Садимся на прежнее место, и я ей рассказываю о Тосе Прожериной и Викторе Кожине.

Из темноты доносится голос младшего сержанта Медведева, он в охране:

— Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант?

— Что случилось?

— Как вы думаете, а на других планетах живут люди?

— Чего это тебе в голову пришло?

— Да так, интересно бы узнать, они тоже воюют, или, может быть, нет? — с неопределённой интонацией произносит Медведев, и я слышу звук удаляющихся мягких шагов младшего сержанта.

Солнце клонится к закату. Пора обедать. Батальонную кухню во время бомбёжки разнесло в щепки. Бойцы шутят:

— Фриц знает, что уничтожать надо.

— Ну да, если бы знал, то первым помпохоза Бабарыку пристукнул.

Варит нам обед Мария. Старуха что-то недовольно бурчит себе под нос. Проголодались изрядно.

— Ну, обедать.

Гремят котелки, ложки, двигают чугуны у печки, хлеб нарезан, и ядрёный пар валит из чугуна со щами.

Крик связного:

— Товарищ лейтенант, тревога! Форма два! К штабу!

Прыгаю в бронетранспортёр. Следом за нами идёт радийная бронемашина. На ходу в мою машину прыгает Курнешов. На головном транспортёре узнаю бритую голову адъютанта командующего. Это не пустяк. Василий командует:

— Расчехлить пулемёты… Приготовиться к бою…

Я влезаю в комбинезон, подпоясываюсь, засовываю рожки автомата в голенища. Вынимаю карту:

— Куда едем?

— Высота 308,6. Правый сосед, Н-ская пехотная, отступает… Надо остановить…

Курнешов часто дышит и на лице его выступили красные пятна.

— В крайнем случае, стрелять придётся, — говорит он, не глядя в мою сторону, и нервно приглаживает пробор.

Незнакомый холодок пробегает по телу.

Пулемётчик стал бледен как полотно. Привычным, но нервным движением он проверяет пулемёт, и я замечаю, что правая рука его дрожит.

Высота 308,6. Каждые 100 метров бронетранспортёр, или бронемашина, а в промежутках гвардейцы, добрая треть из которых офицеры.

Стена ощетинилась пулемётами и автоматами.

А из деревни и рощи на противоположной высоте выбегают группы бойцов, несутся упряжки с артиллерией, конные и пешие.

Страшное зрелище.

К комбату подъезжает на «додже» старик-генерал в сопровождении шести офицеров. Генерал без фуражки. Седые, как лунь волосы, мохнатые старческие брови нависли над глазницами, и глаз почти совсем не видно.

Он крутит пуговицу майору умоляющим голосом:

— Майор, голубчик, не стреляйте… ведь позор, позор-то какой… Я их сейчас сам остановлю… Ведь это и мои…

Крупные слёзы катятся по сморщенному лицу видавшего виды генерала.

Майор стоит навытяжку, его слегка качает от напряжения:

— Товарищ генерал, как только ваши солдаты перейдут речку, по приказу я обязан открыть огонь.

Подлетает «виллис» со знаменем дивизии. Генерал как мальчик прыгает в машину и за ним — его адъютант.

— Майор, прошу вас, не стре…

Подпрыгивая на кочках и чуть не выбрасывая сидящих, «виллис» едет прямо к реке, за ним «додж» с офицерами. Знаменосцы на ходу расчехляют боевое знамя. «Виллис» врезается в речку и застревает у противоположного берега.

Люди выпрыгивают из машин бегут в сторону фронта навстречу своим солдатам. Над головой седого генерала зовёт и рвётся алое полотнище боевого знамени. Вот у знамени уже несколько сот человек, вот они разбегаются в разные стороны и поворачивают артиллерию, повозки кухни, солдат, слышны выстрелы.

Майор смотрит в бинокль.

— По-моему, пока только в воздух стреляют, с облегчением произносит он.

В батальоне большое награждение. Вручает награды генерал. Офицеры по одному подходят к столу, поставленному под развесистым деревом. Гвардейское знамя батальона колышется от лёгких порывов весеннего ветра.

— Гвардии старший лейтенант Романченко, гвардии младший лейтенант Загайнов, гвардии лейтенант Вульфович, — вызывает начальник штаба, и офицеры рапортуют о прибытии для получения награды.

— Гвардии лейтенант Родионов, гвардии лейтенант Кожин, гвардии лейтенант Токачиров, гвардии старшина медслужбы Прожерина.

Никто не выходит, и только командир части коротко отвечает:

— Погиб смертью храбрых…

или

— В госпитале.

— Гвардии старший лейтенант Хангени, — вызывает начальник штаба, и, твёрдо печатая шаг, Валентин походит к генералу.

— Гвардии старший лейтенант Хангени явился для получения награды.

— От имени… — начинает генерал… — и кончает, — вы награждаетесь медалью «За боевые заслуги».

Сдержанный смех проходит по рядам батальона. Генерал недовольно хмурится и косит в сторону командира части. Затем взгляд генерала останавливается на груди Хангени, и он не может сдержать широченной улыбки. Батальон грохочет от смеха. Генерал с укоризной смотрит на начальника штаба, но тот непонимающе пожимает плечами.

— Служу Советскому Союзу! — произносит Валентин, чётко поворачивается, и только теперь мы видим его пунцово красное лицо, но оно улыбается.

14 июня заговорил 1 Украинский фронт. Идём в прорыв на Львов.

Трое суток не смыкаю глаз ни на минуту и, в конце концов, валюсь у штабной машины и сплю под колесом. Меня будит майор:

— Товарищ лейтенант, лейтенант Вульфович, проснитесь, — он трясёт меня за плечи. — Да будьте вы наконец мужчиной, чёрт возьми.

Я бормочу сквозь сон:

— А что, я разве не похож на мужчину? — И погружаюсь в сон беспамятства.

Просыпаюсь через 20 минут и снова за дело.

Познал, что такое «катюша» не при выстреле, а при взрыве. Теперь я понимаю. Почему фрицев трясёт при одном слове «Катюша».

Младший сержант Медведев отправлен в госпиталь — перелом ключицы.

Отправлен утром, а в сумерках средь тишины раздался оглушительный взрыв. Здоровый снаряд попал в самую гущу людей. Результат ужасный. Трое убито и 15 человек ранено. Всех снесли в часовню. Часовня полна стона и искалеченных тел, а справа на притолоке горит свеча, как будто их хоронят. Слева в углу лежит Ромейко, это тот, что с Медведевым танк захватил. Он меня узнал по голосу.

— Лейтенант, это вы? До свиданья, товарищ лейтенант. Я ничего не вижу. Вот ведь петрушка какая. Ничего не вижу.

Переезжаем на новое место. На руках перенесли Николая Загайнова ко мне в бронетранспортёр. Он отказывается ехать в госпиталь и говорит, да не говорит, а хрипит:

— Отойду.

Здорово его стукнуло.

Взяли Львов. Теперь воюем на территории Польши.

У дома собрались 5–6 девушек полек, я и несколько моих бойцов. Вот мы и обучаем друг друга своим языкам. Через час едем дальше. Люди хорошо одеты, распивают чай на террасах, гуляют парни под руку с девушками, мирная чета везёт в коляске своё улыбающееся чадо. Немцы немцами, а они не знают, что такое настоящая война. И не узнают, пока их мужья и братья сами воевать не пойдут.

Какая-то сволочь отравила старшину Сиденко.

По понтонам переезжаем Вислу. Висленский плацдарм 20×60 км.

С ходу в бой.

Гитлер приказал: умереть, но сбросить русских в Вислу!

Конев приехал на плацдарм и сказал:

— За Вислой нам с вами земли нет.

Полегло несколько немецких дивизий, но мы не отошли ни на шаг.

Всё стихло. Началась осень на Висленском плацдарме.

Опять зарылись в землю. Скука одолевает несносная.

Ездил за Вислу в госпиталь. Навестил Петра Романченко. У него серьёзное ранение, но этот буйвол говорит, что через месяц вернётся. Медперсонал хором жалуется:

— Не слушается!

Представляю себе Петра, да и в госпитале.

Медведев из госпиталя попал в другую часть. На обратном пути отыскиваю его. Встретились как родные.

— Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант?

И я хохочу:

— Что тебе, курносая пятница?

— Как вы думаете, можно перебраться в свою часть?

Иду в штаб. Прошу, убеждаю, требую. Не отпускают. Подхожу к мотоциклу, завожу.

— Ну как, товарищ лейтенант?

— А вот так. Садись в коляску.

Медведев важно устраивается на мягком сидении, и я трогаю. Проезжаю штаб. Из штабной машины выскакивает начальник штаба и что-то кричит. Поздно. Проскочили шлагбаум, и мотоцикл мчится по прекрасной лесной дороге. Лёгкая пыль вьётся из-под заднего колеса. Медведев сияет и кричит:

— Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант!

— Что тебе?

— А здорово! Правда?!

Пошли проливные дожди. На каждом сапоге таскаю по несколько кг липкой грязи. В землянках сыро. Тоска одолевает несносная. Частенько видимся с Зорькой. Подолгу беседуем.

— Ты знаешь, Зорька, у меня твёрдая уверенность, что я останусь жив. Мне уже кажется, что я неуязвим.

— Представь себе, мне точно такая же мысль в голову приходила. Во всяком случае, верить в это необходимо.

Романченко из госпиталя к нам не вернётся. Его назначили командиром отдельной разведроты.

Иван Белоус теперь адъютант командира корпуса полковника Белова.

Зайдаль получил письмо из Ленинграда. Его жена была там, а сейчас переброшена на задание в Ригу. Зайдаль прочёл письмо вслух, опустил его на колени. Уставился на меня своими глазищами, аж холодно стало.

— Всё… и жены у меня больше нет.

Впервые я увидел, что человек может состариться за несколько минут.

Часто бываю в медсанбате, в землянке двух молодых девушек врачей. Все ломают себе голову, в кого из них я влюблён. Даже пытались меня спрашивать. Я оставляю вопросы без ответов.

Я влюблён в двух сразу, или, вернее, ни в одну из них не влюблён.

А писем от Светланы нет.

Второй час ночи. Только что пришёл из медсанбата. Всю дорогу в голове прыгали строчки и рифма. Я прежде никогда не писал стихов. И это просто так под настроение. Сажусь и пишу почти без правки. Получается безграмотно. Искреннее излияние сумбура собственных мыслей:

В молодости столько бурь и тревог,

В молодости столько страсти,

Что я готов на любой из дорог

Проповедовать молодости счастье.

Молодость — слова прекраснее нет.

Только бы дали пожить.

Впереди меня ждёт вереница побед.

Хочется жить и любить.

А в этой жизни — прорве проклятой,

Ни в работе, ни в водке нет утешенья.

Нет утешенья в девчонке помятой.

Неужто случиться мечтаний крушенье.

Хочется жизни большой и красивой,

Хочется счастья плеск через край.

Мечтаю сменить цвет погона игривый

На театра огней расцветающий май.

Уж коли ты любишь, люби беспредельно,

Уж коль ненавидишь, то бей до конца.

А жить лишь бы жить, я считаю бесцельно.

Не стоит и выеденного яйца.

Мне нужно учиться, мне нужно искусство,

Мне нужен борьбы беспредельный поток,

Чтоб лет через тридцать сказать, оглянувшись,

Я много дал жизни и взял всё, что мог.

Новый 1945-й. Начальник разведотдела поздравляет меня с новым годом, вторым орденом и присвоением звания гвардии старший лейтенант.

Поздно ночью приходят Василий Курнешов и Зайдаль Лейбович. На протяжении двух часов они распекают меня за то, что я, по их мнению, стал сугубым индивидуалистом, эгоистом, что я начал замыкаться в себе, что я даже становлюсь педантом. Я слушаю их и лишь изредка задаю вопросы. Во многом они правы. Друзья замолкают. Вытаскиваю из-под кровати случайно добытую бутылку самогона. Молча распиваем. Первый тост за тех, кого нет с нами — это традиция.

12 января 1945 г. Прорыв. Силища несметная. Вперёд, вперёд, вперёд. День и ночь варимся в этом котле. Вот это дело, это жизнь. Чем больше надоедает война, тем яростнее сражаешься. Идём на прорыв. Прямо, на запад.

13 января. Еду на транспортёре. Навстречу движется подбитый танк. С танка машут:

— Вульфович! Стой! Стой!

Останавливаюсь. На броне сидит лейтенант с перебинтованной рукой и в изодранном комбинезоне. Спрашиваю, вынимая карту:

— Где сейчас ваши? — и хочу отметить местонахождение Зорькиного батальона.

— Идут на Коньске. Километрах в 30-ти отсюда. Немного южнее.

Спрашиваю, между прочим:

— Ну как там Зорька Нерославский?

— Часа два тому назад убили.

Кричу не своим голосом:

— Что!!!

— Не ори. Убили, говорю, человека. — И желваки забегали на скулах лейтенанта.

— Его?.. Как же это?.. — ненужный, дурацкий вопрос.

— Балванкой, наповал. Поезжай, там узнаешь. — И танк трогается.

А ведь Зорька был твёрдо убеждён, что останется живым в этой войне.

Едем. Медведев заряжает мне новенький трофейный парабеллум и считает запасные патроны — «21, 22, 23, 24». Все пригодятся. Я не вижу дорогу, перед глазами тёмносерые круги.

— Да, теперь все патроны пригодятся.

Так рождается ненависть.

Коньске, Александрув, Парадыз. Жмём по земле польской, обходя крупные населённые пункты.

С «собственными» немцами у меня свои счёты. Я сам их проверяю, прежде чем сдать в разведотдел. Так будет вернее. До Одера осталось 25–30 км. Маленький польский городок. Прошло всего несколько часов, как немцев вышибли из этого городка. Останавливаемся на несколько часов заправить машины и передохнуть.

Приехал в гости Наум Комм. Обедаем вместе. Прибегает Медведев.

— Товарищ гвардии старший лейтенант, наискосок хорошая маленькая квартирка и пианино. Пойдёмте вместе с Наумом.

Идём. К нам присоединяются ещё 5–6 бойцов и Василий Курнешов. Входим. На маленьком диванчике за столом сидит совершенно седая женщина. А лицо у неё довольно молодое. Она была очень красива, да и сейчас ещё… На её коленях лежат большие полотнища белого и красного материала. Она спокойно шьёт знамя польской республики.

— Здравствуйте.

Следует сдержанный ответ:

— День добрый, — а в глазах опаска и недоверие.

Я показываю рукой на фортепиано:

— Вы разрешите бойцу поиграть немного?

Она поджимает губы и нехотя достаёт из жакета маленький ключик. Протягивает мне. Её рука дрожит. Женщина склоняется над знаменем и не торопясь шьёт, шьёт, шьёт.

Наум разделся и сел к инструменту.

Его руки пробегают по клавишам лёгким ветерком. Несколько аккордов.

Останавливается, расстегивает ворот гимнастёрки и… руки его в волевом порыве устремляются по клавишам. Комната полна звуками торжественной мелодии шопеновского полонеза.

Я смотрю на женщину. Она не поднимает головы, но стежки сообразуются с ритмом мелодии. Хозяйка слушает.

Наум знает, что я очень люблю «Пер Гюнт» и играет песнь Сольвейг.

Медведев уселся в мягкое кресло, но, забыв о том, что надо быть солидным, раскрыл широко рот и самозабвенно слушает песню — Песню оплакивания любви.

Улеглась мелодия Грига. Наум задумывается. Вытирает руки… Решил…

Эмоциональный взрыв, необычайная экспрессия и темперамент. Руки летают по клавишам, и ещё не мелодия, а сонм звуков вихрем носится по комнате. И вот тема страдания и муки сильной и волевой натуры возникает на этом фоне. Она растёт, ширится и наконец становится величественно самостоятельной и цельной. Она достигает наивысшего напряжения. Больше нельзя. Большего человек выдержать не может. Вдруг резкий спад и тема начинает утихать…

Я пришёл в себя и смотрю на хозяйку. Она сидит всё так же, наклонившись к работе, и крупные слёзы одна за другой падают на знамя.

А мелодия вновь растёт и крепнет в жизнеутверждающем порыве и «Победа духа! Победа воли! Победа правды!» провозглашается тремя заключительными аккордами.

Наум поднимается и медленно одевает шинель. Бойцы по одному проходят мимо стоящего в дверях Василия Курнешова.

Адъютант откашливается и заявляет деловито:

— Хм! Ну, я пойду в штаб.

Наум подпоясывается брезентовым солдатским ремнём. Я спрашиваю:

— Что ты сейчас играл?

— 12 этюд Шопена, зазывается Революционный, и обращаясь к хозяйке:

— Спасибо, хозяйка.

Я беру шапку и сдержанно:

— До свиданья, Простите за беспокойство.

— Подождите! — говорит хозяйка. Поднимается с дивана и подходит к нам. Она старается держаться с достоинством, но видно, что она смущена:

— Вы простите меня… Я приняла… Я сначала плохо подумала… вы меня, пожалуйста, извините.

Наум смущённо улыбается:

— Ничего, ничего.

А мне почему-то не до смеха.

— До свиданья! — провожает нас хозяйка. — Путь добрый! — говорит она со значением.

— Ну, коли так, спасибо, — и мы выходим на улицу.

Впереди Одер, который мы перейдём, а уж тогда лёд тронется.

С ходу разведка и мотострелковая бригада форсирует Одер по тонкому ненадёжному льду. Одним из первых подразделений, форсировавших Одер, была разведрота Петра Романченко.

Под Штейнау на левом берегу Одера, на той земле, добраться до которой мечтал каждый из нас, похоронен старший лейтенант Пётр Васильевич Романченко, а его разведчики идут вперёд к следующему рубежу.

Следующий — Шпрее.

Тяжёлые бои в оперативной глубине. Немцы бросили навстречу танковой армии, «гуляющей» по её тылам, лучшее, что у них осталось — первоклассных лётчиков, свою гвардию, своих ассов.

Каждые 20–30 минут по колонне несётся магическое слово «Воздух!»

Наши аэродромы ещё за Одером, и краснознамённые редко появляются в воздухе.

Мы уже ушли на 120–140 км от этого приметного водного рубежа. А там всё ещё идут бои.

Апрель 1945 г.

А ну! Последний рывок. У меня в планшете лежит уже карта Берлина. Нет, это не рывок. Это тяжёлый бой за каждый населённый пункт, каждую опушку, каждый дом. Нас прикрывают покрышкинцы. Молодцы, очень хорошо и организованно работают.

Но немцы всё же непрерывно висят в воздухе, их аэродромы рядом. Наши самолёты уходят на свои базы на 30–40 минут раньше немцев, и вот тут они дают нам «копоти».

Солнце садится. Колонна встала.

— Какого дьявола остановились, да ещё на открытом месте?

— Вот появятся из-за солнца, и икнуть не успеешь, — ругается кто-то сзади.

Не спеша иду к голове колонны. Вижу, у «виллиса» стоит полковник Белов и несколько офицеров. Рядом Иван Белоус. Облокотившись на бронетранспортёр в ленивой позе, курит Зайдаль Лейбович.

— Товарищ старший лейтенант, скажите там в голове, чтоб к лесочку подогнали, а то ведь нагрянут, — волнуется шофёр. Хитрый командир танковой роты уже успел укрыть свои машины в леске.

Клич «воздух!» появляется одновременно с рёвом моторов и неистовым матом.

Огромная масса людей устремляется к крутому берегу речки.

Налетели гады внезапно.

Ору что есть силы:

— Медведев!!! — и показываю рукой в сторону, противоположную реке. Поняли. Бегут туда. Хорошо, очень хорошо, что не в куче. Смотрю вперёд. Полковник растерялся, мечется. Белоус хватает его в охапку, швыряет в «виллис» и истошно орёт «пошёл!» Шофёр рвёт и мчится к лесу.

Рассекая воздух, уже свистят бомбы.

Белоус прыгает через канаву. Свист нестерпимый. Я плюхаюсь в кювет, прижимаюсь к земле. «Мессера» ползают вдоль берега реки и «бреют» усеянный людьми крутой склон.

Ушли. Осматриваюсь. Бомбы плотно легли в голове колонны. Иду в голову. Немного шатает от прошедшего напряжения.

Горит перевёрнутая бронемашина. Без башни. Это моя. Пытаюсь заглянуть во внутрь. Там рвутся гранаты. Дверца открыта. У дверцы распластанный водитель. В клочья. Слева кто-то тихо зовёт:

— Тэд! Тэдька! Тэд!

В стороне от дороги лежит на спине Иван белоус. Неужели он успел так далеко отбежать? Нет, это его швырнуло. Левая нога и левая рука в неестественных непонятных положениях, как у истерзанной тряпичной куклы.

— Тэд, ну как там полковник? — голос его тих, и говорит он через силу.

— Полковник-то цел… — Я кричу. — Санитаров сюда! Живо!

— Расстегни меня, — требует Белоус, — расстегни.

У него хватает сил приподнять голову и посмотреть на себя.

— Не надо санитаров, — еле слышно говорит Иван. — Всё… Знаю… Слышу.

Ни малейшего стона, ни единого оха не услышал я в смертный час от своего друга.

— Ваня, ты только покрепись, всё будет хорошо…

Я замолкаю. Наклоняюсь. Почти прозрачным взглядом смотрит Иван в небо. Его губы шевелятся. И еле слышно:

— Будь здоров. Дай руку.

Беру его руку и тут же ложусь рядом. Опять с бреющего строчат мессера. Один заходит, второй, и через минуту последний совсем низко.

— Куда к чёрту провалились зенитчики?!

Несколько наших пулемётчиков опомнились и стреляют.

Поднимаюсь. Белоус мёртв.

Подбегают санитары.

— Займитесь сначала ранеными. Я вам сейчас своих в помощь пришлю.

Отряхиваю шапку. Иду к своим.

Эх, Ваня, Ваня!

Навстречу бежит старшина.

— Товарищ старший лейтенант, раненых нет Убит водитель бронемашины.

— Знаю. Давай сюда быстро всех. Здесь запас индпакетов. Тащите.

Раненые стонут и зовут на помощь.

Подбегает связной бронероты:

— Товарищ старший лейтенант, Лейбович убит.

— Когда?

— Да вот только. Последний пролетел, — и он жестом напоминает маршрут последнего «мессера».

Не верю. Бегу. В воронке, уткнувшись лицом в песок, лежит Зайдаль Лейбович. Между лопатками кровавое пятнышко. Осторожно переворачиваю его на спину.

Да. Но это не Зайдаль. Это его труп. И между ними нет ничего общего.

Как странно устроен мир.

Солнце прячется за горизонт. С того момента, как остановилась колонна, прошло не более 15 минут. А погибло около 20 человек.

Вот после этого и разберись в том, что такое время.

Время. За час до форсирования Одера я получил письмо от Светланы. Оно шло 18 суток. Маленькая фотография с надписью: «От той, которую ты создал в своём воображения». В письме Светлана писала, что мы не виделись 5 ½ лет, а ведь это 66 месяцев. В письме она очень много хвалила меня и приписывала себе много отрицательных качеств. О которых я и понятия не имел. Она писала о том, что неумолимое время идёт и делает своё дело.

По очень ласковому и непривычно нежному тону письма я понял, что оно последнее, и переписка, продолжавшаяся почти 8 лет, а ведь это 96 месяцев, обрывается.

Вот после этого и попробуй разобраться в том, что же такое время.

Форсировали Шпрее. Наши танки идут на Котбус. Получили карты до Эльбы. Кажется, мы первые должны будем встретиться с союзниками. А жаль, что не на Берлин. Все хотят туда.

Сержант Медведев ходит за мной как тень бубнит:

— Товарищ гвардии старший лейтенант, а товарищ гвардии старший лейтенант, что ж это такое? Обещали на Берлин, а посылают чёрти куда. Берлин-то справа остаётся. Это несправедливо!

Он уговаривает меня так, будто я, по меньшей мере, командую фронтом. Доходим до Лукенвальде, и командование, видимо, вняло мольбам сержанта Медведева, и мы получаем приказ повернуть на север. А там, на севере, в 30–35 км, Берлин.

На передовом радийном броневике едет Медведев и без всяких кодов запускает в эфир:

— Товарищ старший лейтенант! В мою броняшку фаустом стукнуло, но не разорвался, честное слово. Я этому дейчу все мозги наружу выпустил. Приём!

— Сообщи координаты!

— Какие там координаты! К Штансдорфу подъезжаем!

— Товарищ старший лейтенант, заготавливайте мне наградной на «Славу 1 степени». Мне без полного кавалера в Свердловск являться неприятно. Приём!

— Ты что, пьяный? Мальчишка! Я тебе заготовлю такой наградной, что твоей маме в Свердловске страшно станет! Понятно? Приём!

— Товарищ старший лейтенант, не сердитесь! Я Науму такой аккордеон достал. Загляденье! «Италия» написано. Это здесь у одной немецкой графини. Товарищ старший лейтенант, у неё два, честное слово! Я ей сказал: — Бог велел делиться, — и взял, какой получше. Приём!

— Медведев! Кончай болтовню и смотри в оба! Меня посылают к вам. Выезжаю!

Разведку я догоняю у канала Тельтов, и тут разворачивается бой небывалой жестокости. Немцы не собираются нам сдаваться. Им хочется прорваться к союзникам, а мы их крепко заперли, замкнув в кольцо Берлин со всеми окрестностями.

К каналу Тельтов со своей бригадой прибывает Саша Идельчик. Он стоит на земляной насыпи, сделанной возле каменного дома, и смотрит на ту сторону. Канал шириной в 40 метров, и километровое поле бывшего парка отделяют его от города, до которого ему вот уже четыре года хочется добраться и заплатить по счёту, залежавшемуся камню у него не сердце.

Василий Курнешов едет офицером связи в танковую бригаду. Встречает там Сашу.

— Идельчик! Приветствую! Вы выглядите сегодня как майская роза.

— Завтра 1 мая, и вот он Берлин, посмотри — это что-нибудь да значит, Василий!

— Саша, быстренько пару свежих анекдотов.

— Сегодня только один. Союзный самолёт отбомбился и получил повреждение. В самолёте русский, француз, англичанин и американец. Требуется облегчить машину, понимается русский и с возгласом «За Родину, за наш народ!» прыгает вниз. Но этого недостаточно. Поднимется француз: «Свобода, равенство, братство!» — и тоже выбрасывается из самолёта. Остались англичанин и американец. Сидят и ждут, в ком заговорят благородные чувства. Наконец поднимается американец: «За Соединённые Штаты Америки, их силу и могущество!». Открывает дверцу и выбрасывает англичанина. Вот тебе и анекдот.

— Спасибо, Саша. Ну, я помчался.

Отъехал Василий, и рядом падает мина с той стороны.

Саша хватается за живот, стоит недолго и медленно опускается на землю. Подбегают его санитары с носилками.

— Да, вот всегда опаздывал, а тут поторопился, пустяк, лет на сорок.

Санитары укладывают его на носилки.

— Старшина, сколько вас учить, что раненого в живот надо переносить с согнутыми в коленях ногами.

В медсанбате к операционному столу подходит его приятель хирург:

— Саркисян, покопайся, дружище, у меня во внутренностях. — Голос его слабеет. — Аванес, подчитай лекцию, а то перепутаешь и пришьёшь дуоденум к цекум (двенадцатиперстную к слепой).

Саша теряет сознание.

На операционном столе под ножом хирурга Саркисяна умер капитан медицинской службы Саша Идельчик.

Сообщать некому. Родные все погибли, любимая женщина при жизни Саши так и не знала, что она любимая, так пусть же не знает этого совсем.

Вылавливаем блуждающих фрицев, их масса.

Встречаю группу французов с фабрики. У них здесь жёны и дети. Продовольствия нет, и они голодают уже третий день. Отдаю им всё: сало, хлеб, сахар. У пожилого француза глаза лезут на лоб. Он боится протянуть руки к продуктам. Он много лет не видел так много еды.

— Берите, берите, только разделите поровну.

Вечером француз и француженка разыскивают меня по кварталу.

Курнешов кричит:

— Вульфович, выйди на улицу, тут французские друзья пришли, ищут офицера в чёрном плаще.

Выхожу. Пожилой протягивает мне большой белый платок. На нём вышит герб Франции и по краю на ленте: «Свобода, равенство, братство».

Женщина пытается объяснить, что за хранение этого сувенира немцы сажали на три года в концлагерь.

Я временный комендант района. Нет ни минуты покоя, а ведь ещё идут бои вокруг Штансдорфа.

Прибегает русский инженер:

— Я из Ростова-на-Дону, моя фамилия Квитков. Я работаю на кинофабрике «Дэфа». Это тут на Ванзее. Там солдаты, забрались в объективный цех и… объективно говоря… э-э-э… наводят беспорядок. Там миллионное состояние, его необходимо спасти и от обстрела и от… э-э-э… беспорядка.

Мчусь на «Дэфа» и застаю там двух пьяных солдат, которые спокойно извлекают из футляров самые большие объективы и внимательно рассматривают друг у друга физиономии, сапоги, пряжки, автоматные дула, сопровождая это зрелище оригинальными комментариями.

С трудом выгоняю их и выставляю охрану.

Мои мальчики извлекли откуда-то члена французского правительства и приволокли его ко мне на проверку. Оказался, не больше не меньше, как председатель радикал-социалистической партии Эрио. Радировали в штаб армии. Приказано немедленно доставить с усиленной охраной, чтоб, не дай Бог, по дороге его не ухлопали. Выходим к бронетранспортёрам, ведём светскую беседу о Париже, о Москве, и вообще. Здесь же переводчик штаба. Эрио показывает золотые часы с крышкой. На крышке надпись «Эрио от лионских рабочих. 1936 г.». Мимо проходит старшина хозчасти:

— Товарищ старший лейтенант, опять вы с фрицем возитесь. Отняли бы у него эти уры, и пусть идёт к чёртовой бабушке.

Уф! Хорошо, что радикал-социалист не понимает по-русски. А то бы, пожалуйста — дипломатическое осложнение. Мол, вот немцы не обидели, в русские обижают.

2 мая. Берлин капитулировал. Знамя Победы развевается над обломками Рейхстага. Приказ Верховного Главнокомандующего. Это и к нам относится. Нескончаемой вереницей идут колонны пленных.

Вот это блиц — не то, что при Гитлере.

К вечеру 3 мая у меня собрались Василий Курнешов и Валентин Хангени — оставшиеся в живых госовцы, и мои приятели и товарищи из части, штаба. Батальон выходит на Лукенвальде. Карты до Дрездена получить у адъютанта штаба.

— Куда едем? — спрашивают друг у друга офицеры.

— Куда едем? — спрашивают друг у друга бойцы.

А ответить может только один сержант Медведев. Выпив свою майскую порцию, он в лихой позе сидит на броне своей машины и снаряжает диски.

— Куда едем! Куда едем! Ясное дело, куда, — объясняет он своему помощнику, — немцев доколачивать едем, вот куда.

— Ничипорук! — кричит он на помощника, и лицо его на мгновение становится серьёзным, — ты не ухо протирай, а пулемёт, это на данном этапе поважнее будет. — И он уже улыбается.

А по колонне несётся протяжная команда:

— Заво-ди-и!!!

«СЛУШАЙ, КРАСНАЯ АРМИЯ!!!»

10 глава

От Берлина на юг. Эльба. Тяжёлый бой за автостраду Дрезден-Лейпциг. Обходим Дрезден. Половина этой груды развалин ещё у немцев. За Дрезденом начинается сплошной лесной массив. На юг! Там Судеты, а за ними Чехословакия.

— Куда идём? — спрашивают бойцы у офицеров.

— Куда идём? — спрашивают офицеры у генерала.

— На юг! — басит генерал, и голос его слышен в грохоте моторов.

Город Фрейберг.

— Не сдаются немцы?!

— Уничтожить, и на юг!

За Фрейбергом начинаются Судеты.

Это отчаянный, неповторимый по своей стремительности и талантливому замыслу марш.

Удар настолько стремителен, что немцы в панике разлетаются по окрестным лесам, бросая технику и склады.

— Не ввязывайтесь в бой, старайтесь обойти противника и… на юг! Спать не разрешаю никому!

Заправляемся по дороге немецким горючим, благо его здесь много.

С ходу сбиваем немецкие засады и заслоны и вгрызаемся в горы.

Ливень. Обходим укреплённый городок. Машины вязнут в грязи. Разбираем полуразрушенные дома, пилим деревья, валим всё в грязь и на руках выволакиваем машины к шоссе. Моторы нагреты докрасна. Смеркается.

— Зажечь фары! — такая команда раздаётся впервые за всю войну, и тысячи фар режут сырой мглистый воздух.

Какой-то танкист запускает ракету, чтобы осветить своему танку путь через переправу.

Один кричит:

— Ты что, ошалел или древесного напился?!

— Свети! Лучше ехать! — кричат другие.

Один из танкистов застревает, и его пытаются вытащить. Колонна встала.

— Лейтен-а-ант Вульфович! — пищит радистка, и у меня такое впечатление, будто её кто-нибудь ошпарил.

Прыгаю в радийную машину. Она протягивает мне один наушник. Слушаю.

— Говорит Прага! Говорит чешская Прага! Слушай, Красная Армия! Слушай, Красная Армия! В Праге восстание. В городе баррикады. У нас мало оружия. Немцы убивают женщин и детей, разрушают город. Братья, спешите! Мы ждём ваших танков и самолётов! Братья русские, помогите Праге!

Так вот куда мы рвёмся третьи сутки, так вот почему генерал не разрешает никому спать.

А по эфиру несётся:

— Говорит Прага! Говорит Прага! Говорит Чесская Прага! Радиостанция Прага една! Слушай, Красная Армия! Слушай, Красная Армия!

Цинвальде и Альтенберг — вот они два последних немецких города. Вот они ключи к перевалу через Судеты. Но немцы держатся за них, как утопающий за соломинку.

— Шалишь, скотина-фриц, — сипит уже генерал и поворачивает колонну с шоссе на железнодорожное полотно.

Танки медленно и с лязгом ползут по железнодорожному проходу, обваливая края насыпи. Не приведи бог, чтобы машина здесь встала! Ведь всё остановится.

Прыгая как лягушки, раскачиваясь из стороны в сторону, медленно едут по шпалам автомашины и транспортёры. Лопаются камеры, летят рессоры, громыхают бочки, сваливаются ящики со снарядами. Из машины вываливается радистка, дежурившая у рации. Так натрясло, что её тошнит, и, кося глазами, она валится на землю.

— А руки у вас зачем?! — кричит за генерала адъютант. — Все вперёд, и поддерживать кузова!

Каждую машину сопровождает 15–20 человек, поддерживая кузов.

Спуском машин с насыпи в лесную чащу занимается группа в 40–50 человек. Машины спускают, цепляя тросом за раму и за деревья.

Через несколько часов различаются «неприступные» укрепления Альтенберга, обстрелянные с тыла и захваченные врасплох этим головокружительным манёвром.

Генерал тихо смеётся:

— Вояки-дойчи! Хлопот мне с вами.

— Ну, на юг, товарищ генерал, — говорит адъютант.

— На Прагу, товарищ капитан! — отвечает генерал и садится в транспортёр. — Раздать карты до Праги!

«На Прагу!» — уже написано на флагах и на броне танков.

«На Прагу! На Прагу!» — стучит в сердце каждого воина.

Начинается рискованный спуск по южным кручам гор. Командиры машин бегут впереди, выбирая удобные дороги и следя за тем, чтобы танк не сорвался в пропасть. Одно неосторожное движение водителя, и не найдёшь обломков машины.

Приходится подменять механиков-водителей и шоферов. Ведь четверо суток не смыкали глаз. Подменённые валятся на броню и засыпают. Люди придерживают автомашины с плохими тормозами и подкладывают камни под колёса. Ведь сорвётся тормоз, и несколько машин полетит вниз.

— Вон, вон, смотрите, деревня внизу!

Въезжаем в деревню, и на выезде из неё начинается прекрасное шоссе.

— Включай четвёртую!

— Вперёд!

И огромный запас энергии выплёскивается наружу.

Отпускай тормоза! Вот она братская славянская земля — ЧЕХОСЛОВАКИЯ!

На Прагу! На Прагу! На Прагу! — тарахтят гусеницы танков.

На-а Пра-гу-у-у! — свистит ветер на штыре антенны.

К дорогам, по которым движется наша танковая армия, выходят десятки тысяч жителей и забрасывают цветами пролетающие мимо машины. Группа молодых людей скандируют:

— На Прагу! На Прагу! На Прагу!

— Наздар! — несётся из рядов чехов.

— Наздар! (Здравствуйте!) —

Несётся в ответ с советских машин.

— У-Р-РА!!!

— Ать жие Руда Армаде!

Ать жие Чехия!

Вот дьявольщина! Просто не везёт.

Вынужденная остановка. Надо заправить машину горючим и перемонтировать заднее колесо. Съезжаем на обочину.

Собирается толпа чехов. Нас тащат от нашей машины. Водитель заправляет машину, а несколько чехов монтируют колесо. Стол, покрытый белой скатертью, появляется на улице. Нам дают умыться и сажают за стол. Угощают щедро и шумно…

Возле каждого бойца усадили по девушке, и трудно сказать, какая из них краше.

— Ой, дорогие, вы мне здесь всех бойцов пережените, — смеюсь я.

— Да, — говорит старик за моей спиной, — обязательно переженим, вот только вашу свадьбу мы наметили первой.

И впрямь, по обе стороны сидят такие hezky sĺečni (красивые девушки) что глаз не оторвёшь.

А люди хохочут и требуют, чтобы я поцеловал ту, которая мне больше нравится. Целую обеих. Они обе замечательные. Восторг всеобщий.

И старик замечает:

— О! этот хлопец не промах.

Машины готовы к отъезду. Идём к шоссе.

Где-то справа, по параллельным дорогам отступает на Прагу большая немецкая группировка. Если они первые войдут в город, то нас ждут тяжёлые бои, чехов — смерть, Прагу — разрушение.

Шоссейная дорога становится всё лучше и шире, и, наконец, переходит в автостраду. Мелькают километровые указатели:

— До Праги 100 км, 82, 61.

Нога водителя до отказа вдавила педаль акселератора, и на сидении уже не трясёт, а мерно качает.

Скорость 50, 52, 65, 72 км.

Ничего не слышно кроме свиста ветра. Гибкие штыри антенны и те ломаются.

До Праги 40, 36, 28, 17 км.

Нет, фриц, не обгонишь!

Вот она Прага! Это блиц!

Защитники пражских баррикад приготовились к смерти, когда узнали, что огромные танковые колонны движутся с севера на столицу. Многие прощались с родными и близкими. Почти никто не мог себе представить, что это советские танки.

Марш с боями от Берлина до Праги в течение 5 суток казался немыслимым и фантастическим.

Не верили ни слухам, ни телефонным звонкам. Поверили только своим глазам. По широкому северо-западному шоссе со стороны аэропорта на город неслась бронированная лавина, и красные флаги рвались на ветру и говорили сами за себя.

Это было утром 9 мая.

Прошло четверо суток с того момента, как голос радиостанции «Прага 1» посылал в эфир клич о помощи:

— Слушай, Красная Армия!

— Адь жие Руда Армада! — неслось с баррикад и в ответ:

— Наздар! Родные, скорее расчищайте проходы в баррикадах.

Автоматчик-доброволец, доктор медицины, журналист и актриса с ожесточением отбрасывают булыжник.

Я пытаюсь оттащить большое бревно, но оно не поддаётся. С помощью повстанца оттаскиваю бревно в сторону, утираю пот. Передо мной стоит молоденькая девушка с повязкой на рукаве. Светлые волосы выбились из-под яркого платка. Тёмная короткая курточка и брюки. Её живые глаза смотрят на меня хитрым прищуром. Наконец она выговаривает, стараясь не ошибиться:

— Как тебья зовут?

Ой, как смешно у неё получается.

— Меня зовут Теодор, а тебя?

— Меня зовут Квета, — отвечает девушка и убегает на окрик одного из командиров.

Вот первые танки переползают через остатки баррикад и мчатся к центру города, где всё ещё идут бои, а оттуда в восточную часть к рабочим районам.

6 лет серые крысы ползали по телу Чехии. 6 лет она была немецким протекторатом. И вот, наконец, долгожданный час наступил. Люди срывают немецкие таблички, бьют стёкла с немецкими вывесками, выкидывают на помойку бумаги с немецкими штампами.

Всех немцев и немок гонят на площади.

Немцы раздеты, на лбу крест, на спине фашистский знак.

— Вы хотели быть заметными, вы везде кричали «Ich bin Deutsch», ну вот вам теперь, каждому видно.

Немок стригут наголо и с ними заодно тех немногих шлюх, которые променяли родину и честь на оккупационное удовольствие.

— Всех немцев работать!

Бывшие господа города разбирают баррикады, мостят улицы, укладывают трамвайные рельсы.

Подъезжаю к баррикаде, которую разбирают немцы. Раздаётся команда: «Ложись!», — и все немцы падают ниц. Спрашиваю чеха:

— Зачем это вы делаете?

— Слишком большая честь для немцев смотреть на победителей и их технику. Пускай теперь в землю смотрят. Это для них подходящий объект.

Пытаюсь убедить молодого чеха, что это уж слишком, да и бесцельно.

— Э, нет, товарищ, — говорит чех, и в его глазах пробегают искры гнева, — мы вам этих немцев не отдадим. Вы слишком милосердны и отходчивы. У нас с ними свой счёт.

— Ну, свой, так свой. Вы тут хозяева.

На улицах толпы празднично разодетых людей. Нельзя остановить машину. Тут же осаждают с вином и угощениями.

Из подъезда выбегает пожилой чех в шляпе, сбитой на затылок, и преграждает путь машине. У него в руке — литровая бутылка, в другой — несколько рюмок:

— Zučastne se našeho veseli (Примите участие в нашем веселье).

Останавливаюсь.

— Я эту бутылку 6 рокив зарыл в землю на день победы. Я должен с вами её выпить.

Собирается толпа вокруг машины.

— За победу!

Пью сам и бойцы пьют по одной.

— Ну и палинка! Прямо так и укладывается.

Толпа хором требует, чтобы мы выпили ещё. Отказываюсь, а Медведев смотрит на меня умоляющими глазами. Он умудряется на радостях опрокинуть две рюмки, а я предлагаю тост:

— За ваше здоровье, дорогие друзья! За нашу дружбу!

Только к вечеру в районе сбора я чувствую, что ноги меня больше не держат.

Нет, это не палинка. Это смертельная усталость и бессонные ночи. А тут ещё столько впечатлений. Всё это как чудесный сон. Сон?.. Скорее спать, спать, спать. И на 14 часов всё проваливается в небытие.

Спят все. Первый и единственный раз спим без охраны.

На следующий день к вечеру друзья приводят меня в дом, где собирается большая компания наших офицеров и чехов, жителей города. Вместе со мной идёт Наум Комм. Принимают нас как самых родных и близких. Усаживают, готовят угощение. Недостатка ни в чём не будет. Мы предусмотрительные гости и захватили с собой всё необходимое. Постепенно сходятся все приглашённые. Я сижу в углу просторной комнаты в мягком удобном кресле.

С шумом и приветствиями входит изящно одетая девушка. Светлые волосы в гладкой, строгой причёске. Я с трудом узнаю в ней ту самую девчушку, которая обратилась ко мне на баррикаде.

Она подходит ко всем по очереди, протягивает руку и спрашивает:

— Как тебья зовут? — И услышав ответ, повторяет, чтобы не забыть:

— Майор Льоша, подполковник Женя, сержант Виктор, просто Наум. — Каждый получает по дополнительному вопросу:

— А у тебья жена есть?

Конечно, жён ни у кого не оказывается, и, лукаво улыбаясь, движется дальше. Моя очередь была последняя, и я поднялся.

— Я знаю, как тебья зовут, — заявила девушка после небольшой паузы, — товарищ старший лейтенант, а у тебья жена есть?

В компании оказалось 11 холостяков, и я для разнообразия заявил:

— Есть хорошая жена и двое детей.

— Очень хорошо, — заявила удовлетворённо Квета, но села почему-то рядом с майором Лёшей.

Пригласили всех к столу. Были замечательные тосты, речи и рассказы.

Каждые полчаса Квета подходила ко мне и говорила:

— Теодор, у тебья дома жена и…

— Четверо детей, — заканчивал я её обращение.

Каждые полчаса у меня прибавлялось по ребёнку, и когда начали танцевать, у меня их было уже 12.

Вы знаете, что такое Победа; вы можете себе представить, что такое освобождение Праги; вы знаете, что такое 22 года?! Я был без памяти влюблён в эту белокурую девушку и с горя отчаянно ухаживал за полноватой шатенкой Властой и танцевал со всеми по очереди, кроме Кветы.

Нельзя сказать, чтобы она на это не обращала внимания.

Приказ Верховного Главнокомандующего отмечает заслуги нашего соединения в освобождении столицы Чехословакии.

Нашему батальону присваивается имя «Пражского». За приказом следует большое награждение.

За Берлинско-Пражскую операцию получаю награду и я.

Батальон стоит в 40 км от города, но я каждый вечер езжу в Прагу.

Меня уже знают на КПП, но поймать меня не так-то легко. У меня хорошая машина, и я отлично знаю объездные дороги, а когда тороплюсь, то иду на хитрость и проскакиваю контрольные пункты.

Большой компанией едем в город отметить полученные ордена.

Поздравления, шум, шутки и песни. Мы уже хором поём чешские песни, а наши чешские друзья прекрасно поют русские.

За столом распевают:

Напий, братишечку, напий,

Напийся с глубока.

А можно же се не сейдеме

Однешка до рока.

А можно же се,

А можно же не,

А можно же се не сейдеме

С террасы разносится по всему саду и приобретает новое, особое звучание:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек.

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек

На тёмное, усеянное звёздами пражское небо со стороны Градчан выплывает огромная мирная луна. По-моему она счастлива и тихо смеётся…

«Всюду жизнь привольна и широка,

Точно Волга полная течёт…»

Иду вместе с Кветой по дальним аллеям сада.

Разве в такое время что-нибудь выговоришь? Подходим к калитке. Луна! Да разве это луна? Это же лунища! Я такую никогда не видел.

Квета совсем рядом. Лунный свет мягко освещает её лицо и глубокие ласковые глаза. Наклоняюсь к ней, её лицо совсем, совсем близко. Она почти не дышит. Вижу только большие глубокие, искрящиеся счастьем глаза и в уголках рта еле заметное, девическое, тревожное — «Не надо, сейчас не надо». Это всё луна виновата, эта огромная лунища над Пражским Кремлём.

Эй, луна! Ну что ты смеёшься?! Не надо мной ли? Что ты понимаешь? Всё равно я видел в её глазах, видел. Я сам могу с тобой посмеяться.

— Как хорошо!

— Что хорошо?

— Да всё хорошо! Победа, Прага, Кветушка, вот эти деревья, вон те люди, все звёзды, песня «Широка страна моя родная»…

Поднимаются тучные хлеба первого мирного урожая. В стране разгорается ожесточённая политическая борьба. Приближаются выборы.

Пора нашим войскам оставить землю гостеприимной Чехословакии.

Много ли нам надо на сборы?!

Несколько часов.

29 июля 1945 года в районе Смихов на площади Ростислава Штефаника скопление народа.

Лёгкий ветерок играет красным полотнищем. Полотнище огромно и под ним скрыт памятник героям-танкистам, павшим при освобождении города Праги.

Вся площадь украшена Чехословацкими и Советскими флагами.

Мерно и торжественно проходит церемония открытия памятника.

На трибуне наш командарм дважды Герой Советского Союза генерал-полковник Лелюшенко.

— Сегодня мы открываем памятник героям-танкистам, павшим в боях за освобождение Праги, за свободу и независимость нашей родины.

В абсолютной тишине над головами присутствующих летят слова командарма. Доносится эхо с прилегающих улиц, и, кажется, что древний город повторяет эти слова, чтобы запомнить их не многие годы.

— Спите спокойно, герои. Мы клянёмся твёрдо стоять на страже завоёванного мира.

Танкисты спускают натянутый на монумент красный шёлк, и взорам столицы открывается высокий гранитный пьедестал. На пьедестале устремлённый ввысь покрытый бронзой тяжёлый танк «Иосиф Сталин». На броне цифра 23 и пятиконечная звёздочка.

Надпись:

«Вечная слава героям,

Гвардейцам-танкистам

Армии генерала Лелюшенко,

Павшим в боях за свободу

И независимость нашей

Великой Советской Родины.

9 мая 1945 года.»

И надпись на чешском языке:

«9 мая 1945 года

Гвардейцы-танкисты свободили от немецких захватчиков Прагу.

Из числа особо отличившихся пали смертью храбрых….»

Следуют имена.

Тысячи глаз устремлены на памятник, и над площадью в гуле и рокоте воскресают имена погибших:

— Но-во-жи-лов Бо-рис И-ва-но-вич, — толпа колышится как прибой, и по площади несётся, — Е-го-ров Па-вел И-ва-но-вич…

Голос командарма, усиленный динамиками, покрывает рокот площади:

— Вам, воины Чехословацкой армии, вам, жители города Праги, передаю под охрану памятник героям-танкистам.

Происходит смена караула, и воины Чехословакии принимают охрану памятника у гвардейцев-танкистов.

Я слышу за спиной:

— Никогда не увянут цветы на этой могиле!

Оборачиваюсь. Женщина в трауре. В руках у неё огромный букет красных цветов. Она медленно движется вперёд, и перед ней расступаются люди. Разрывается цепь почётного караула. Женщина Праги подходит к памятнику и рассыпает цветы у его подножья.

Десятки, сотни, тысячи людей устремляются к постаменту и кладут венки, букеты, корзины с цветами.

Постамент утопает в цветах.

Это уже не церемониал, это народное шествие к могиле своих освободителей.

Смотрю, и крепнет вера.

— Нет. Нас здесь никогда не забудут. Это родство скреплено кровью и жизнями лучших из лучших.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Этот «Роман для одного читателя» был написан на основе детского дневника, который Вульфович вёл с 13-летнего возраста до окончания школы, а также на основе записных книжек, которые он вёл с 1943 года — с момента вступления на фронт. Фронтовые записи очень скудные — он знал, что ему грозило, если бы записную книжку у него обнаружили. А в основном, конечно, благодаря его замечательной памяти, способности впитывать всё значительное, что с ним происходило, а значительным на фронте был каждый день.

Теодор Вульфович пришёл с фронта в конце 1947 года. Он вспоминал, что когда наутро по возвращении он перед завтраком выпил гранёный стакан водки, его тётка-врач чуть не упала в обморок.

В 1948 году он поступал в студию МХАТ, получил отличные оценки, но принят не был — кажется, не обошлось без антисемитского настроения у кого-то из приёмной комиссии. С этими оценками он был принят во ВГИК на актёрское отделение. Отучился год, и тётя отправила его на лечение в Кисловодск, так как со здоровьем дело обстояло плохо. Там, в Кисловодске, в июле-августе 1949-го он и написал обо всём, что произошло с ним за прожитые годы. И эта запись явилась конспектом для его книг. Но когда он работал над книгами, он встречался со своими близкими по фронтовой службе людьми, писал тем, кто жил далеко от Москвы и получал от них письма с их воспоминаниями. Кроме того, его взгляды на многое за годы, прожитые в так называемой мирной жизни (мирной жизни для него, по сути, и не было) претерпели изменения, хотя в оценке Сталина и Жукова остались прежними. Он, 22-летний человек, правда, прошедший тяжелейшие испытания на фронте, уже тогда понимал, в чьих руках находятся жизни людей его страны.

А «Обыкновенную биографию» Вульфовича можно продолжить по его записным книжкам.

Записная книжка 1944 года начинается стихотворением «Молодость», которое есть в тексте «Обыкновенной биографии». Далее два стихотворения, посвящённых девушкам, в которых влюблялся:

Дни, недели пройдут, и забуду, быть может,

Я о вас, как о многих уже забывал.

Безысходная грусть меня снова встревожит,

И пойдёт плот любви искать новый причал.

Все причалы мелки, а мне гавань бы надо,

Гавань, полную шума и плеска бурь.

Вы однажды сказали: «Я жизни не рада».

Справедливо, коль в ней генеральская дурь.

20. 10. 44.

Симочка, Симочка, милая де-вуш-ка,

Что это значит, ты мне объясни,

Разве могу я влюбиться, да где уж там.

Осенью сердце попробуй-ка вывесни.

Слякоть и дождь на душе и на улице,

Ну-ка попробуй, сердце встревожь.

Разве в такого Симочка влюбится?

Значит, романа не будет, ну что ж.

Уж больно я часто её вспоминаю,

Простую, задорную, милую-милую.

День не прошёл ещё, я уж скучаю,

Скоро ль увижу дивчину вербивую.

С ней вечера пролетают мгновением,

Только стемнело и вот уж светает.

Это хорошее чувство волнения,

Кажется, словом любовь называется.

9.11.44. Вислянский плацдарм.

Это очевидно — стихи наивные, несовершенные, но также очевидно, что молодой человек, ведя тяжёлую, полную опасностей жизнь, выполняя свой гражданский долг, жил и в юношеских мечтах о любви.

Фронтовая проза

13.1.45.

Марш и бессонница. Машина опять сломалась. Везёт, как утопленнику. Теперь на буксире. Приказ на прорыв.

13 января 1945 г.

Была Варфоломеевская ночь. Немцы начали наступать. Переполох поднялся дикий. Наши подтянули арт. К рассвету от немцев остались «рожки да ножки». Целые толпы пленных и колонны техники. Достал 2 бр. тр. (бронетранспортёра — Н. В.), у меня оставили 1 гусеничный.

Первая крупная схватка.

14.1.

Узнал о смерти Зорьки. Родной мой близкий друг, вот и тебя нет. Спи родной спокойно, я отомщу за тебя. КЛЯНУСЬ

Ночь с 16 на 17

Коньске

Радомский район

Очень хорошо провели несколько часов в хорошей комнате

Ночью стали выезжать, при выезде покалечили шевролет. Я поехал со своими на транспорте.

17.1

Весь день в погоне за заблудшими немцами, за машинами и деликатесами. Я достал хорошие машины ПАРАДЫЗ.

На марше убит А. Ив. Бабаев глупая, случайная смерть забрала лучшего моего бойца, замечательного парня, которого я очень любил.

Верх.,(старшина Верховой — Н.В.), Усика и Гришина отправил в Коньске за имуществом.

В конце 1945-го Вульфович получил отпуск, добирался (по его рассказам) до Москвы сложно. Весь отпуск провёл в Москве с родными, с друзьями.

Запись в книжке:

Вот и начался он 1946-й…

После нового года время отпуска полетело с быстротой невероятной. В театрах был очень мало, да как-то не тянуло.

У Вахтангова видел «Соломенную шляпку» и «Мадмуазель Нитуш», в т-ре Революции (Драм. т-р) «Весна в Москве», в МХАТе «Горячее сердце».

Ни разу не был на балете. Досадую ужасно…

…Везде принимали меня очень хорошо, и это было очень приятно, но у меня лично всегда чувствовалась какая-то неудовлетворённость.

Странно?! К девушкам меня почти совсем не тянуло.

Я не хотел распространяться о любви и взаимоотношениях серьёзно и всегда избегал эти скользкие места, переходя на шутливый тон.

11.1.46 г. посетил маму Зорьки Нерославского: «Мама Зорика Надежда Николаевна полюбила меня, и уверен, что теперь будет думать много обо мне. А в общем, там бывать мне очень и очень приятно и очень тяжело. А нервишки у меня, я чувствую, сдали здорово.

12.1.

Отца застал в ужасном состоянии…

Отпуск кончался в начале февраля: 3 февраля. Достал билет в международный вагон на завтра. Вечером с Аликом (Алик Лозоватский — родственник Теодора, тоже участник войны, уволенный из армии по ранению) закатились в коктейль-холл. А после к-х я зашёл к Нерославским.

4 февраля. В 14ºº поезд Москва-Брест тронулся. Провожал меня Алик Л. Часов в 6 утра прибыли в Брест. Я твёрдо решил заехать в Прагу…

… 8 февраля — 8ºº Прага. Вечером с Кветой и чешскими друзьями был в театре.

9-го вечером был на маскараде в обществе друзей Советского Союза с Кветой, она была очаровательна. Было довольно весело и по-приятельски.

10-го — Днём гулял с Кветой и серьёзно разговаривали. Дивлюсь её настойчивости и смелости. Не могу себе представить её в наших условиях. Мне кажется, что этот цветок там завянет. Но сказать ей „нет“ я не в силах.

12-го отъезд — „Долго я гулял с Кветочкой по перрону, а говорить ни о чём не могли. До свиданья, моя родная и любимая, сказать тебе „прощай“ я не в силах. О, как крепко, до боли я тебя целую, моя Золотая Прага. 17²² поезд Прага-Вена тронулся. Наверное, последний раз я вижу твоё дорогое лицо, Кветочка“.

13-го в Вене лёг в госпиталь, с высокой температурой поместили в изолятор с диагнозом — ангина. Несколько дней была высокая температура, „20-го первый раз температура нормальная“, и с переводом в обычную палату он получил возможность выходить в город.

Удивительные способности были у этого человека — Вульфовича Теодора — наряду с бесконечными встречами с друзьями, посещениями театров, дансингов (он очень любил танцевать и танцевал прекрасно), он успевал ещё читать!

Вот запись 20 и 21 февраля 45 г.: В изоляторе закончил читать „Записки Пиквикского клуба“ Диккенса и прочёл „Месс-Менд“ Мариетты Шагинян».

И постоянно думал о Квете, она в нём жила.

24 февраля такая запись: «День рождения КВЕТЫ. Приснилась мне моя маленькая девочка с необычайно красивым загаром тела, а весна кругом неописуемая по красоте, и всё так тихо и спокойно. Много было родных и знакомых, а я целовал её не стесняясь. И весело мне было и легко».

2 марта в кино «случайно встретился с Иосифом Нихамовским. У парня нет ноги. Скоро он едет домой. Очень долго разговаривал с ним и рассказывал о Москве».

3 марта «в кино смотрел Швейка, а потом опять долго был у Иосифа, и он читал мне свои стихи… он мне очень понравился».

8 марта «с Отей (Иосифом) РЕШИЛИ: провести время не зря и дать в Вене „гастроль“ культурную и весёлую».

Из устных рассказов Вульфовича (кстати, рассказчик Теодор был удивительный — рассказы его, живые, образные, запоминались, как впечатывались).

Итак, перед поступлением в госпиталь Вульфович получил зарплату за несколько месяцев службы — часть его находилась то в Германии, то в Венгрии, то в Чехословакии. Валюта была разных стран, учитывалась инфляция. В общем, насчитали гвардии старшему лейтенанту Вульфовичу баснословную сумму. Была создана комиссия, которая разбиралась с этим явлением несколько дней. Большинство было за то, чтобы просто урезать эту сумму, но нашёлся один честный офицер, старший по званию, который сказал: «Как известно, парень не просто жил в разных странах, а служил, участвовал в боевых операциях, он заслужил эти деньги, и если ему повезло и он остался жив, мы должны отдать ему всё, что он заработал».

Денег оказался целый чемодан, с этим чемоданом он и прибыл в Венский госпиталь.

В госпитале, после пребывания в изоляторе, когда он получил возможность выходить в город, приняв с Иосифом Нихамовским решение «дать культурную гастроль», он купил ложу в Венском оперном театре, и все раненые, желавшие посещать оперу, ходили туда.

И вот довольно подробные записи в книжке:

10-е марта. Был с Отей Них., и ещё 3-е, в оперном театре. Слушал оперу Доницетти «Дон Пасквале». Решено ещё посмотреть балет и оперетту.

11-е марта. После обеда пошли в город и посмотрели довольно хороший фильм. После 23 часов долго беседовал с майором, и начинают вырисовываться перспективы на «mittelmäβig» (Вульфович уже тогда начал хлопотать о демобилизации, не хотел повышения звания, так как это связывало с армией, а он мечтал поступить в театральное училище.)

14-го. В кабаре у базара. Довольно паршивенькая программа, но есть кое-что оригинальное. Срезались с комендантскими, и дело закончилось гранд — дракой.

15-го. Отя уехал в Москву. Вечером опять пошли в кабаре «триумф», и я хорошо потанцевал. Дальше отправились на поиски и нашли замечательное офицерское кафе с танцами во французской зоне. В госпиталь пришёл часа в 3 ночи и сильно на взводе. (Тут надо вспомнить его рассказ о том, как он провожал Нихамовского. В один день выписали и отправляли домой всех ампутантов, находившихся на излечении в госпитале, а их было более взвода. «Они шли строем, — вспоминал Теодор, — и несли на плечах свои протезы — запасные, которые им сделали в Вене. Впечатление это шествие производило страшное». Отсюда и было это «на взводе».)

19-го купил себе костюм… и подался в «Volksopa». Слушал «Тоску» Пуччини. Очень хороший Каварадосси и паршивенькая Тоска, но декорации и постановка очень хорошие.

20-го вечером опять поехал в «Volksopa». С колоссальным трудом достал билет на «Кармен». Прекраснейшая постановка. Кармен замечательная — Лорна Сидней (Австралия).

21-е. Днём был на рентгене, сделали снимок. Сделали реакцию Пирке. Вечером опять поехал в оперу, слушал «Летучую мышь» Иоганна Штрауса. Стоял сплошной хохот. Я в восхищении от этого театра. Прекрасное сочетание драматического исполнения с вокальными данными. До 3-х ночи был в кафе и потанцевал. Получил письма от В. Курнешова, Иванова и Башковича. Молодцы, преданные хлопцы, и, главное, это то, что во взводе всё в порядке.

22-е марта — утром к мастеру за туфлями. (По поводу туфель тоже был рассказ: Теодор на базаре в Вене купил хорошую кожу и решил заказать себе туфли — костюм у него уже был. Кто-то дал ему адрес сапожного мастера, который жил где-то на окраине Вены. Когда Теодор пришёл по указанному адресу, он увидел разрушенный бомбёжкой дом. Пробираясь по проложенным доскам, он добрался до уцелевшего обитаемого помещения. Встретил его высокий крепкий мужчина, мрачный, оказался западным украинцем. Было там ещё 3–4 человека, таких же мрачно закрытых. Говорили между собой по-украински. Заказ у Теодора приняли. И вот 22-го он шёл за туфлями. «Был готов вместо туфель получить пулю, поэтому тоже вооружился — понял, что ребята были уоновские, такие же, каких видел тогда под Львовом». Но всё обошлось мирно). Вечером пошёл в «Богем Бар», оттуда во французский дом офицеров, а потом до утра был у артиста Жоржа на дому. Хорошо повеселился. Произошёл интересный разговор с англичанами.

В последующие дни почти каждый вечер посещал французский клуб, проводил вечера в интернациональной компании; подружился с французским офицером. Так 29 марта есть запись: «Сидел в очень хорошей компании югославских офицеров. Это действительно наши большие друзья. Потом пошёл во французский клуб. Там опять собралась наша компания, и было всё очень хорошо. Шли обратно и распевали джазовые песенки на русском, чешском, французском и немецком языках».

А вот 2 апреля, судя по записи, уже не в первый раз, был свидетелем «наших» от западных: «…вечером пошли в дансинг, но тут неудача, опять комендантский идиотизм. Нашим не разрешается посещать кафе и кабаре. Идиоты, сами ставят наших в дурацкое положение». Однако ежедневно продолжал общаться со своими западными друзьями. 3 и 4 апреля «в Эден-баре собрался интернационал: Боня, Джозеф, два английских капитана, чешка и чех и австрийка. Было очень весело. Распевали песни русские, английские, французские, немецкие, чешские и т. д. и т. п. У меня было прекрасное настроение».

7 апреля в Эден-баре был свидетелем скандала французского приятеля Джозефа с милитерполицией. Из устного рассказа Теодора: Джозеф весь вечер ухаживал за девушкой, которая оказалась пассией французского генерала.

«8 апреля с утра излазил весь университет, он очень сильно разрушен, около 20 бомб попало в него. Вечером встретился с друзьями. Джозефа разжаловали в рядовые. Настроение отвратное. Пора бы выписываться из госпиталя, но вкладная книжка задерживает». Из рассказа: поздно вечером на выходе из бара Теодор был свидетелем стычки Джозефа с генералом, увёл Джозефа, и в записной книжке запись: «… Поздно пили в захудалом баре-подвале». На следующий день Теодор провожал Джозефа во Францию: «Он предложил мне ехать с ним, — рассказывал Теодор. — Давай, сядем в машину и через три часа мы в Париже, никто нас не найдёт». Но у Вульфовича никогда не было мысли об отъезде из страны. Второй раз он получил предложение уехать в Америку от пожилого еврея, в доме которого квартировался, вернувшись из Вены в свою часть в Венгрию — в Секешфехервар. У этого человека вся семья, вся родня погибли в концлагере. Он очень привязался к Теодору, говорил — «я тебя хочу усыновить, поедем со мной». Но верность Теодора была незыблема.

Вернувшись в часть, увидел «в батальоне невероятнейший „бардак“. Концевого сменили. Пьянство дикое, подхалимство процветает, от былой дружбы и сплочённости не осталось и следа. Основная масса либо дураки набитые, либо бывшие толковые, но совершенно спившиеся люди. В пьяном виде творят что-то неимоверное. И на этом тёмном небосклоне нет ни единого светлого пятна надежды не перемену погоды. Люди, не подходящие под эти две рубрики, считаются чужими, и им здесь ОЧЕНЬ трудно. В голове не укладывается, что мне ДОЛГО придётся пробыть в этой атмосфере».

Вот такая запись в середине апреля 1946 года.

Между тем, он живёт в этой среде, и внешне он ничем не отличается от окружающих — он также пьёт. Но от служебных обязанностей он освобождён, потому что приехал из Вены больным и продолжает болеть. 23 апреля запись: «Утром опять не мог подняться. Боль в спине дикая. Днём очень плохо, tº>39º. Башкович закисает с самодеятельностью». Близко общается только с Василием Курнешовым и с Владимиром Гильманом. Пишет письма родным и друзьям. А по вечерам в компании выпивают! 28 апреля записывает: «Под вечер выпил у В. Курнешова с Зайцевым и добавили у Вас. Матв. Иванова. Лёг спать очень поздно. Меня Зайцев хочет потихой затянуть в самодеятельность, но из этого рая не выйдет ничего». Однако постепенно он всё-таки втянулся в самодеятельность.

1 мая записывает: «Всё утро слушал радио — парад на Красной площади в Москве. Поздно вечером пошёл на офицерский вечер. Марку выдержал, был трезвый, а гаврики сплошь перепились. Было что-то дикое с дракой с начала до конца».

6 мая — «Узнал о предстоящей демобилизации офицерского состава связистов. Нажму на все кнопки…»

7 мая — «Узнал, что Хорошков отказал представить на демобилизацию, но это ещё не всё».

8 мая — «Побеседовал с Хорошковым и, видимо, был весьма убедителен. Подали!!! Первая ступень преодолена. Мой девиз — Бороться до победного конца! Чувствую себя плохо, горло болит здорово».

10 мая — «Годовщина знакомства с Кветой. Когда вспоминаю…. Сердце начинает усиленно биться… Это Она — Кветушка, так громко стучит и зовёт своего „Тедушко“, но он не придёт за своим сердцем, оставленным в Праге, он оставил его Кветушке и большего сделать не может».

В течение недели никаких записей не делает, а 16 мая пишет: «Абсолютно ничего не делаю, чувствую себя отвратительно. В МСЧ признают лимфаденит. Боль периодическая, но дикая. Развалина в 23 года. Надо что-то предпринимать».

20 мая — «Поздно вечером вызвали в штаб и сообщили о переезде в Германию. Поедем через Чехословакию, опять треволнения.

Первый раз в жизни слышу такую бестолковую о т ч а г у (видимо, от слова „отчаливать“ — по Далю отдавать концы — Н. В.) предварительных распоряжений. Домой пришёл к 2 ночи».

Но выезд был задержан до 6 июня из-за выборов в ČSR. 6-го «Поздно ночью закончили упаковку. Долго читал и закончил „Войну и мир“. Утром хорошо распростился со всеми хозяевами и закончил перевозку на платформы. В 22ºº отъехали от Секешфехервара. Едем по Венгрии. Узнал, что через Вену и Прагу. Вот здорово. В полувагоне устроились прилично, кроме моих едут Клюев, Шиманкин, Зайцев. Есть немного палинки (2л) и пока ехать можно. В первый же день здорово загорели и попалились на солнце… Едем очень медленно… 9-го в 20–15 переехали Австро-Чехословацкую границу. Настроение у всех приподнятое… Встречают нас везде восторженно, как будто в другой мир попали…

11 июня с утра Дрезден. Окраины более или менее целы, а город не город, а руины. Германия встретила нас неприветливо.

К обеду — Магдебург.

12-го объезжаем Берлин с запада.

13-го разбудили меня уже на месте — Дальгов-Деберец. Разгрузка и довольно хороший лагерь… Погода отвратная, второй день дождь…

14–16-го — в части бываю очень мало и ни черта не делаю, только читаю книги… Штансдорф где-то не очень далеко. Надо съездить и навестить Клотильду Штор и прочих соседей. (В Штансдорфе Вульфович сразу после боёв за Берлин был назначен комендантом, и с жителями у него сложились хорошие отношения. — Н. В.)

23 июня Вульфовичу удалось поехать в Штансдорф — „Ехал долго — 2½ часа. Встретили меня очень хорошо. Клотильда немного повзрослела и здорово вытянулась. Приятно было быть рядом с этим полуотроком полудевушкой, которая рядом с моей фотографией в своём альбоме написала: „Тот, о котором я никогда не забываю. 30. 4. 45.“

Через 2 дня вернулся в часть. Втянулся в самодеятельность — репетиции — концерты. 28 июня пишет: „Опять концерт в 12ºº и в 22ºº, это уже тяжеловато, тем более, что с голосом у меня плоховато, ну зато железы почти совсем рассосались. Концерт прошёл хорошо. Начало заложено“.

Всё время проводит с товарищами в репетициях, концертах. Активно участвует в составлении концертных программ. Много разъезжает. По записям:

19 августа — Сборы в дорогу. 16ºº выехали. 18³º — Берлин. Грюнау.

20 августа — В САКСОНИЮ. 7³² из Берлина с Ангальского вокзала на Лейпциг. 11ºº Лейпциг и сразу дальше Цейтц, затем Хайнсбург. К вечеру Цейтский форт знаменитый ресторан Шнейдемюле. Ночевали в гостинице в Цейтце. Машина придёт за нами завтра утром.

21 августа — 11ºº Пегау. На обувных фабриках. Мытарства в окрестностях уже на грузовой машине с овощами. На юг. 18ºº Альтенберг. 19ºº Криметшау — текстильный центр. Уже поздно. Кино, прогулка и ночёвка, в конечном итоге, на улице. И смех и грех.

22 августа — поездом в 4ºº на Лейпциг. 7ºº Лейпциг. Погреб Ауэрбаха (знаменитое пристанище Мефистофеля), Зоопарк с абсолютно изголодавшимся зверьём, опера „Мадам Баттерфляй“, после оперы танц-локаль…

23 августа — Лейпциг — Дальгоф — Деберетц. Встреча с Гильманом.

Меня вывели за штат, и вот-вот должны демобилизовать“.

Демобилизации пришлось ждать ещё год… Весь год вёл очень активную жизнь — много выступает с самодеятельностью, самостоятельно занимается немецким языком, читает, пишет письма родным и друзьям. А 20 октября опять заболевает, на этот раз очень серьёзно — обнаружили гепатит (следы которого находили потом в течение жизни).

30 октября — „Наконец слёг окончательно… Состояние резко ухудшается.

1 ноября — Не ем абсолютно… Питают меня глюкозой два раза в сутки.

2 ноября — Ещё хуже. Знаю, что кругом думают только так: „Выживет, или нет?!“ Порой кажется, что не вытяну, и эта мысль уже серьёзно засела в голове, и, кажется, впервые в жизни…

6 ноября — Меня в числе золотого фонда эвакуируют в госпиталь в г. Бранденбург…

7 ноября — Праздник, а что-то не так. Сталин вчера не выступал и его не было в театре, на параде его тоже не было. Наверное, заболел, или ещё что случилось, но факт тот, что праздник от этого стал полупраздником, по-моему, для всех.

8 ноября — С утра опять мне стало очень плохо.

9 ноября — 10 ноября — Лежу, лежу и лежу, понемногу читаю и немного читаю и перевожу простые немецкие тексты. У меня, видно, зарядило надолго, а при таком лечении как здесь, и вовсе 1½, 2 месяца проваляешься. Не знаю, уж смогу ли я когда-нибудь выпутаться из комбинации этих сложных переплётов. Тяжко, очень тяжко, лишь бы только сил хватило, а их мало, мало. А с папой совсем плохо. И не могу ему помогать“ (Из писем тёти и отца узнал, что у отца нашли туберкулёз лёгких, он не работает, бедствует — Н. В.)

11–12 ноября — Чувствую, что дело у меня идёт на улучшение, но не особенно быстро. Я считаю, что лучше медленно, но верно.

В палате 17 человек. Большая и шумная палата. Большинство солдаты и большинство отрывные ребята. Ко мне они относятся очень хорошо и целый день лезут ко мне с самыми различными вопросами. Я охотно отвечаю почти на все. Здесь медицина, и биология, и политика, и география, и литература, и иностранные языки. Я сам незаметно для себя заметил, что толково могу разъяснить этим простым людям интересующие их вопросы. Когда я начинаю говорить, они водворяют полнейшую тишину.

16 ноября — Жена товарища привезла мне полный конверт писем… Папочка мой отчалил в Алтайский край в г. Ойрот-Тура. Грустно мне стало, просто нестерпимо грустно и в горле застрял ком, долго я не мог проглотить его. Опять отец один, и теперь уже совершенно, но это было неизбежно. Уехать из Москвы ему было необходимо (на Алтае тогда успешно лечили туберкулёз барсучьим жиром — Н. В.) Интересно получается в жизни. Я очень люблю отца, и так и не пришлось с ним мало-мальски прилично пожить. Я постараюсь помочь ему и на этот раз чем смогу, но теперь это сделать будет труднее. А вообще уже подумываю о поездке в Алтайский край через Свердловск.

17 ноября — написал большое письмо папе в Ойрот-Туру. Долго лазил по карте, изучая этот Алтайский край. И вот там. Где-то у чёрта на рогах, южнее Бийска и находится эта самая Ойрот-Тура. Глухие и интересные края…

21 ноября — здоровье быстрыми темпами идёт на поправку, но исхудал я так, что на тело своё взглянуть страшно…

22–30 ноября — Всё это время много читаю, занимаюсь немецкими переводами и Новой историей (ч.ІІ). Своим времяпрепровождением доволен, и на душе как-то очень легко и весело, а вообще говоря, веселиться вовсе нет причины».

3 декабря был выписан из госпиталя (Н. В.), «… На поезд ст. Бранденбург опаздал на ½минуты. На авто до Ванзее, а там — до Штансдорфа — решил отдохнуть там денёк. 5 —го днём на Силезский и вечером добрался до „академии“, попал прямо на концерт. Много новых людей в коллективе, но в общем впечатление хорошее. Работают неплохо. Надо включаться. Но, кажется, начинается новая беда — фурункулёз.

8 декабря — Мучаюсь с фурункулёзом… Раздобыли много материала для самодеятельности. Есть над чем работать. В газете „Красная армия“ появилась разносная и лживая статья о нашем коллективе. Надо ответить через газету, и как следует.

10-го — Неприятности всегда идут косяками. Новый начальник решил, кажется, если не разогнать, то поставить в „жёсткие рамки“ коллектив, а это почти одно и то же. Надо подождать окончательного решения и предпринять что-то.

11-го — пока что звону много, и всё остаётся почти по-старому…

18-го — Начались репетиции… Я готовлю А. Жарова „Достоподчтенный сэр“, дуэт „Друг мой, всё это шутки“, муз. сатиру к Новому году, и ещё что-нибудь выйдет с джазом.

19, 20, 21- го (большая запись Н. В.) — Чувствую, что здоровье сдало по всем статьям. Кроме того, что я похудел подурнел, я чувствую постоянную слабость. Держусь я пока ещё молодцом, бодр, весел (насколько это возможно), работоспособен. Почти не курю и абсолютно не пью вот уже полгода. Не знаю, долго ли смогу ещё так, но думаю, что если будут надежды, будет и выдержка. Если же почувствую, что надежды все утрачены окончательно, тогда не ручаюсь. Держусь и в моральном отношении. Всё-таки я стойкий человек, а ведь я раньше этого о себе не думал. Ну и ещё одно: мне кажется, что мальчишества нет и а помине. Вот незаметно и стал я взрослый».

31 декабря — Вечер начался в 21ºº концертом. Концерт прошёл хорошо, я остался доволен. Встреча Нового года прошла хорошо и торжественно. Пьяных видимо невидимо. После полугодового перерыва выпил крепко, но всё равно был трезвее многих.

1 января 1947 г. …Большой компанией в 21ºº двинулись на бал — маскарад. И там резвились и пили всю ночь. Всё, больше ша!!!

Так заканчивается записная книжка за 1946 — год.

У читающего эти записи наверняка возникнет вопрос — были ли у Теодора отношения с женщинами? — А как же! Он был красив, обаятелен, общителен. Многие, многие женщины увлекались им. Но он также был умён и деликатен и умел не доводить знакомства до «логического» конца. Конечно, бывали близкие отношения с женщинами, но никаких обнажающих подробностей об этом в записных книжках нет. Вот, например, об одной из таких встреч в Секешфехерваре: «3 июня — Весь вечер опять провёл у Эдит. Коротко опишу её: немного меньше меня ростом. Брюнетка с чёрными необыкновенно выразительными глазами. Её всего 16 лет. Она, не скрывая от других, отдаёт мне предпочтение даже вопреки местному неписанному закону о том, что с русским ходить „нéм. ё“. Она мне нравится своей простотой и непосредственностью, да… нравится, и не больше. А глаза у неё девственно — неповторимы, ну, это с точки зрения эстетизма».

В июне 1947 года, как записано в его военном билете, он был уволен в запас и вернулся в Москву.

Что ещё можно сказать по поводу «Обыкновенной биографии» — в ней не упоминается о репрессированном отце, которого он в 12 лет навещал в Вяземлаге, он написал об этом подробно потом — маленькая повесть «Человек с ромбами» помещена в книге «Моё неснятое кино».

Записные книжки ещё далеко не исчерпаны. Это, как я думаю, даёт мне право завести на странице Теодора Вульфовича рубрику «Из записных книжек» и по мере «расшифровки» пополнять «Обыкновенную биографию» новыми, для нас читателей, сведениями о том времени, в котором он жил, воевал и трудился.

Н.В.

Примечания

1

В рассказе о курских событиях отсутствует эпизод, имевший последствия только для здоровья Т.В.: он и несколько бойцов залегли в ложбинке — шёл миномётный обстрел, снаряд попал в край ложбинки, Вульфовича накрыло пластом земли; когда его откопали, он увидел тела ребят в позах, не вызывающих сомнения. Вокруг была гробовая тишина. Вдруг из него прорвались слёзы и смех — характерный для серьёзной контузии синдром. Ни о какой медпомощи и мысли не было — продолжался бой, гибли люди, и он, чудом оставшийся в живых, должен воевать. Дальнейшая жизнь Вульфовича показала, какой неисчерпаемый запас сил даёт Бог человеку. Только с возрастом он стал замечать, что слух-то у него давно снижен, особенно на правое ухо; да ещё мучили периодически боли в спине. — Н.В.

Content

Теодор Вульфович
Обыкновенная биография
(роман для одного читателя)
1949 г.
Июль-август

БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК 1 глава

ОТ ЗЕМЛИ ДО ЛУНЫ 2 глава

ВЕСЕННИЙ ВЕТЕР 3 глава

КЕМ БЫТЬ? О ТЕАТРЕ 4 глава

СТУДИЯ! ДНЕВНИК!!

ВОЗДУХ С ЗАПАХОМ ГАРИ 5 глава

ЗИГЗАГИ НА ПУТИ К ФРОНТУ 6 глава

ЛИХА БЕДА НАЧАЛО 7 глава

БРЯНСКИЙ ЛЕС 8 глава

ДОРОГОЙ ПОБЕД И ПОТЕРЬ 9 глава

«СЛУШАЙ, КРАСНАЯ АРМИЯ!!!» 10 глава

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Примечания