Чалова Елена

Фонтан с шоколадом

Елена Чалова

Фонтан с шоколадом

Я замужняя женщина, дневничок! Я вышла замуж! Вот сейчас нарисую сердечки вокруг этих слов. Здорово как! Я ужасно рада… Даже не думала, что свадьба так на меня повлияет. Не могу сказать, что этот момент означает резкую перемену в моем образе жизни: в конце концов, мы с Димом уже несколько месяцев живем вместе, и я успела привыкнуть к нему. Хотя сначала доходило до смешного. Я просыпалась от испуга, почувствовав, что рядом в постели кто-то есть. А теперь почти не сплю, если его нет рядом. Ну, еще пришлось привыкать ко всяким странностям мужского организма. Например, Дим патологически любит мясо. Конечно, слово «патологически» звучит немного резковато, но если человек требует мясо каждый день, а лучше два раза в день – это как? Еще он терпеть не может стирать свои вещи, поэтому одним из пунктов списка свадебных подарков, который мы нахально вывесили на своем сайте в Интернете, был «деньги на стиральную машину». И вот что странно – у мужа две ноги, а носков после стирки всегда оказывается нечетное количество. Никак не пойму почему. Спрашивала подругу, которая давно замужем, она посоветовала: «Не парься. Это что-то вроде естественной убыли. Усушка, утруска. Покупай сразу десять пар одинаковых – и все дела».

После приезда в Москву я недолго пожила у Светки, своей лучшей подруги, а потом Дим перевез меня в свою двушку. Ремонт там был в стадии завершения, мебели же вообще никакой. Кое-что нам подарили друзья, кое-что мы купили, так что жить можно. Хотя свекровь, периодически заглядывая на чай, демонстративно фыркает, глядя на надувной матрас, заменяющий нам кровать, и на незатейливые шкафчики из ИКЕИ. Однако молчит, потому что в ответ на очередную мамочкину лекцию о том, что спать нужно не как кочевники на полу, а по-человечески, Дим как-то ляпнул:

– Да ладно, мам, это в твоем возрасте важно где, а в нашем главное – с кем. Так что все хорошо, не переживай.

Поскольку слова исходили из уст младенца, то есть ее родного сына, свекровь примолкла и теперь по поводу мебели хранит гордое молчание. Хотя я ей искренне благодарна за посуду и всякие полотенчики-наволочки, которыми она с нами щедро поделилась.

Так что внешне в моей жизни радикальных изменений не произошло. Штамп в паспорте появился и колечко на пальце. Но все равно – свадьба значила для меня очень много. Она явилась признанием того, что Дим меня действительно любит и что свалившееся на нас в Риме чувство никуда не делось, не растворилось в суете будней и мелких стычек. Так уж получилось, что познакомились мы не на дискотеке, не в кафе и не у приятелей. Мы встретились в Италии. Мама подарила мне путевку на окончание института. Я прилетела в Римини из Новгорода, а Дим – из Москвы. Три дня в Римини прошли в дружеском общении. Мы купались, бродили по городу, болтали. Такое лениво-курортное времяпровождение. Но потом группа «руссо туристо» переехала в Рим. Сказочный, необыкновенный город. Мрамор его статуй и вода фонтанов ослепляли, лишая взгляд привычного саркастического прищура, аромат олеандров кружил голову, напрочь выселив все серьезные мысли, а жаркое средиземноморское солнце растворило сдержанность и осторожность, как лед в стакане. То, что снизошло на нас обоих, – невозможно ни забыть, ни повторить. Три дня мы жили только друг другом и солнечным городом, купались в его фонтанах и своей любви, пили прохладное вино и целовались, гуляли днем и совершенно не спали ночью. А потом вдруг все кончилось и самолеты унесли нас в разные города; я места себе не находила, понимая, что прежняя жизнь потеряла смысл. И когда Дим позвонил, я не раздумывая рванула в Москву. Я его люблю. Вот пока никто не слышит – признаюсь. Хотя бы в собственном дневнике не стану скрывать того, что теплым сияющим солнечным зайчиком прыгает в душе. Люблю до слез. Вообще-то муж у меня человек сдержанный, слова громкие особо не произносит, ну и я по большей части помалкиваю. Когда-то давно, еще глупой девчонкой, я жила в родном городе и встречалась с бойфрендом по имени Андрюша. Было у нас все довольно серьезно, но как-то скучновато. А моя лучшая подруга Светка мечтала о такой любви, чтобы хотелось петь.

– Вот тебе хочется петь, когда ты с Андреем? – допытывалась она.

– Нет.

– Значит, это не настоящая любовь.

Признаться, я и теперь не пою. Боюсь, никакая любовь не выдержит моих вокальных данных – ни слуха, ни голоса у меня нет. Но вот вчера я проснулась и долго-долго смотрела на спящего рядом мужа. А потом тихонько – чтобы он не слышал – плакала от счастья. Наверное, это мой вариант песни. Я вообще по натуре плакса.

Кстати, свадьбу свою я постаралась забыть как страшный сон. А что делать, если утром того дня ко мне заявился мой бывший парень, а в ЗАГСе устроила скандал Димова бывшая девушка. А потом, уже на самой свадьбе, меня украли, но Дим и его ребята догнали негодяя (опять-таки моего бывшего). Так что мероприятие получилось впечатляющим. Когда-нибудь – ближе к пенсионному возрасту – я, возможно, вспомню об этом с улыбкой. Но пока что-то не смешно.

Должна признаться, что со свадебным путешествием мы попали гораздо круче, чем со свадьбой. Впрочем, само собой, вина была наша. За пару дней до свадьбы Дим, уже довольно нервный от предстоящих радикальных перемен в его жизни, отправился в турагентство, где ему все прекрасно подобрали: то ли Египет, то ли Эмираты – не важно. Но, увидев документы потенциального туриста, девушка, до этого изо всех сил улыбавшаяся будущему новобрачному, сильно заскучала и, ткнув аккуратно накрашенным ногтем в его собственный загранпаспорт, укоризненно сказала:

– Ну что же вы так? До истечения срока действия – месяц с половиной. Никто вас за границу с таким паспортом не выпустит. Два месяца – это минимум. Нужно переоформлять документ.

Хлопоты со свадьбой не оставляли времени на беготню в ОВИР и стояние там в очереди, а потому Дим покинул турагентство с чувством глубокого разочарования. Тем же вечером он пожалился Никите – своему приятелю и свидетелю, – что его свадебное путешествие накрывается. Танька, мол, расстроится, потому что он виноват и вообще обещал уже. Никита – находчивый мальчик – почесал растрепанные кудри и сказал, что на фига тебе сдалась эта заграница? Вот я тут с девушкой встречаюсь – ах да, я же вам рассказывал – Верочка. Чудесное имя, правда? Так она тоже в турагентстве работает, только они по России возят. Между прочим, сейчас очень круто считается. И патриотично. И недорого. Ну? Дим, деморализованный срывом намечающегося праздника, согласился. Знакомая Никиты оформила все очень быстро, и буквально на следующий день тот притащил знакомиться девушку в комплекте с документами на поездку. Девушка разливалась соловьем:

– Поезд – экспресс: не заметите, как доедете. Журнальчик почитали – и уже на месте. Кресла мягкие, тепло, светло. Там вас встретят и в гостиницу отвезут. Отель частный, недавно открылся. Номер люкс, последний остался, вам просто повезло. Гостиница небольшая, но очень уютная, и хозяева милые люди. И совсем недалеко до кремля – пешочком дойдете. Уверена, вам понравится! Ростов Великий – чудесный город.

И я даже не могу обвинить девушку во вранье! Все вышло именно так, как она сказала… вот только детали и реалии российской жизни сделали нашу поездку поистине незабываемой. Поезд – да, ехал быстро, и кресла были мягкие, журнальчики мы еще на вокзале купили. Доехали, вышли на перрон: холод жуткий! На улице февраль месяц. Температура с вполне себе среднезимней минус семь упала градусов до семнадцати! На перроне, все чин-чинарем, подпрыгивал молодой мужик с табличкой, на которой было написано «Г-да Суровы».

– Ну-с, госпожа, прошу. – Дим подал мне руку, и мы торжественно направились к встречающему.

Он легко подхватил сумку с вещами, вывел нас с вокзала и усадил в старый, но вполне чистенький «фольксваген». Из разговора по дороге выяснилось, что он хозяин той самой гостиницы, где нам предстояло жить. Пока я переваривала столь удивительный факт ростовского гостеприимства, мы ехали через район, застроенный двух-трехэтажными домиками, каменными и деревянными. Надо же, с умилением думала я, какой милый райончик. Наверное, здесь здорово снимать кино про уездную жизнь. Как выяснилось позже – это и был город, окружавший стоящий на холме кремль. Нет, там же, у подножия холма, имеется стадион и, может, еще какие культурно-досуговые центры. Но я поняла, что название Великий – дань традиции.

– А гостиница? – робко спросила я.

– А вот мы как раз и приехали! – радостно заявил хозяин, тормозя у деревянных ворот.

Во дворе залаяла собака. Мы вошли в калитку и огляделись. Двор по российской традиции представлял собой расширенный вариант чулана. То есть тут валялись бочки, покрышки, какие-то сильно и не очень гнутые железки, канистры и прочие вещи, которые, вероятно, хозяин желал всегда держать под рукой. Кирпичный двухэтажный дом, совершенно очевидно, строился не как отель, но потом был в него шустро переделан. Третьим этажом оборотистые хозяева сделали деревянную пристройку, и она одним боком свешивалась над двором.

Хозяин лично внес в дом сумки и стал подниматься по лестнице, приговаривая:

– Следуйте за мной, гости дорогие, я вас провожу… Наш люкс, все новенькое, только этой осенью закончили…

Комната и правда оказалась довольно просторной и с претензией на роскошь: ковролин на полу, зеркало на потолке аккурат над двуспальной кроватью, которая, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, была составлена из двух, а дырочка посередине заткнута байковым одеялом.

С гордостью обозрев интерьер, хозяин распахнул небольшую дверку и объявил:

– И ванная у вас личная, а на других этажах – один санблок на всех.

После чего хозяин сообщил нам, что ежели покушать – это в город, а вот выпить и перекусить по-простому – внизу всегда купить можно. И, сделав нам ручкой, удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Некоторое время мы с Димом оторопело смотрели друг на друга, и в наших взглядах читалось: «Мы попали!»

Вместо запланированной недели мы провели в маленьком славном городе с громким названием три дня. Я не могу сказать, что мы скучали – вот чего не было, того не было. Да и как за скучать молодоженам в комнате с зеркалом на потолке! У номера имелись и другие сюрпризы. Взять хотя бы ванную. Когда мы приехали, на улице стоял морозец градусов пятнадцать и в комнате было, мягко говоря, не жарко. Но ванная и являлась той самой частью дома, которая свешивалась со второго этажа. Пол висел непосредственно над улицей, а на утеплителе хозяин решил сэкономить. То есть там можно было, извините, сходить в туалет – но по-быстрому. Ванную мы налили один раз, влезли туда вместе и вылетели буквально через две минуты, вымыв, что называется, существенные части тела. Нет, в джакузи или в большом чане, где помещаешься целиком, все бы ничего, народ и зимой в теплых источниках купается. Но из стандартной ванны торчали ноги, руки, коленки и попеременно высовывалось все остальное. Любая часть тела, неосмотрительно появившаяся над водой, моментально покрывалась гусиной кожей и норовила нырнуть обратно. Поэтому, набив о края синяки и замерзнув до полукоматозного состояния, мы сочли водные процедуры законченными.

Вот что мне понравилось в Ростове – это кремль. Был он невелик, но как-то душевно мил; чистый белый камень его розовел под лучами зимнего солнца. Мы залезли на звонницу и затеяли дурацкую игру в прятки-догонялки вокруг огромных колоколов. Поднявшийся за нами человек церковного вида – в длинном платье и в полушубке – покачал головой и сказал:

– А ну-ка, быстро слазьте вниз! Ежели кто вверх пойдет – на лестнице не разминетесь. А если под звон попадете – то и оглохнуть можно.

Мы послушно спустились вниз – лестница и правда была узка невероятно, а ступеньки разные по высоте и ужасно крутые – у меня потом ноги болели. Мы все еще кружили по кремлю, когда раздался звон. Клянусь вам, я не очень религиозный и совсем не музыкальный человек. А уж муж мой и вообще программер. Но мы стояли неподвижно и молча – это на пятнадцатиградусном морозе – и слушали звон колоколов. Они звонили не просто очень красиво, они звонили как-то по-особенному – так, что хотелось то смеяться, то плакать, и душу наполняли радость и умиление, и я словно видела себя и Дима – вот мы стоим посреди кремля, крепко держась за руки и задрав голову, а вокруг нас поднимаются храмы и стены из бело-розового камня, и маленький город, и поля вокруг него, и леса – все покрыто белым-белым (в Москве такого белого не увидишь) снегом и залито густым светом зимнего солнца.

Мы нашли пару приличных гостиниц, свидетельствующих о том, что блага цивилизации в виде теплого туалета не чужды и этим местам, но мест там не было. Зато в ресторанах кормили вкусно, а цены, по московским меркам, так просто смешные. Еще мы повеселились, забежав вечером в магазин с вывеской «Продукты».

– Девушка, а где у вас сигареты? – спросил Дим, озирая прилавок и окрестности.

– В табачной, – неспешно ответила девушка.

– Где?

– В табачной лавке за углом, – пояснила продавщица.

Две тетушки, торчавшие у прилавка, обернулись и уставились на нас, как, вероятно, смотрели римляне на варваров – со смесью любопытства, опаски и презрения.

– А плюшки у вас есть? – Меня от свежего воздуха одолел голод.

– А хлеб в булошной, через улицу от табачной лавки, – все так же спокойно отозвалась продавщица.

Почему-то этот дурацкий разговор произвел на нас большее впечатление, чем весь концерт Задорнова, который в тот вечер показывали по телевизору. Мы просто умирали от хохота. Хотя что странного, что хлеб в булочной? Пожалуй, это у нас в Москве все ненормально: когда в одном магазинчике тебе продадут и хлеб, и сигареты, и водку и не знаю что еще.

В этот вечер на улице похолодало. Судя по моему покрасневшему носу, было градусов двадцать с лишним. Мы вернулись после ужина в ресторане в наш люкс и решили, что в помещении стало как-то чересчур прохладно.

– А где тут, собственно, батареи? – задумчиво поинтересовался Дим, озирая комнату.

Батарей не оказалось, и это удивляло. В конце концов мы обнаружили источник тепла – им являлся банальный электрический обогреватель, спрятанный между стеной и спинкой кровати.

– М-да, понятно, почему в ванной такой холод, – сказала я, а муж твердой рукой прибавил жару, повернув колесико нагревателя.

Дим извлек из ванной, которую мы использовали в качестве холодильника, бутылку шампанского, и мы с ним пристроились на подоконнике, глядя в темное небо, где мерзли колючие звезды. Выпили, поцеловались. Потом я принюхалась: не иначе внизу что-то готовят… Запах какой мерзкий. Муж спрыгнул с подоконника и, пробормотав что-то о полярных медведях и необходимости отращивать шерсть, скрылся в туалете, а я кружила по комнате, принюхиваясь. И вдруг уловила краем глаза что-то яркое. Шаг вперед – и я завизжала так, что с кроватей, наверное, попадали все постояльцы: розетка электронагревателя, спрятанная за изголовьем кровати, плавилась и чернела на глазах, и оттуда уже посверкивали искорки.

Дим вылетел из сортира, на ходу застегивая штаны. Одной рукой он отобрал у меня бутылку воды – я схватила ее с тумбочки, собираясь плеснуть на огонь, а другой дернул за шнур, отключая нагреватель. Шнур выпал, и через некоторое время стало ясно, что пожара не будет… По лестнице стучали чьи-то тяжелые шаги, а муж, покрутив пальцем у виска, помахал в воздухе бутылкой и рявкнул:

– Дура! Там же электричество, разве можно водой?

В комнату без стука ввалился хозяин.

– Что у вас тут? – запыхавшись, спросил он.

– Отопление прибавить хотели, – отозвался муж, махнув рукой в сторону увечной розетки.

– Ай-ай-ай, как же вы так неосторожно, – сокрушался хозяин, осматривая масштабы разрушения. – Стеночку попортили, розетка опять же…

– Я так понимаю, что теперь помещение окончательно осталось без обогрева? – холодно поинтересовался муж. – И как нам здесь спать? Возможно, у вас найдется другой номер, где соблюдены не только технические нормы теплоизоляции помещения, но и правила техники безопасности?

Я с уважением взглянула на Дима, на время позабыв даже обиду по поводу «дуры». Как сказано, а? Лично я перепугалась так, что даже ругаться не могла.

Хозяин выпятил губы и задумчиво оглядел моего суженого. Решил, видимо, что этот тип может и в пожарную настучать, а потому не стал связываться. Изобразив искреннее огорчение, хозяин сказал, что свободных номеров нет, но розеточку он сейчас починит, и все будет нормально. И одеяло второе принесет.

Несмотря на все заверения хозяина, ловко и быстро сменившего розетку, что теперь мы в полной безопасности, я так и не заснула. Сперва муж долго меня успокаивал, попутно раскаиваясь за свою грубость, потом как-то естественно мы перешли к сексу, и потом он, само собой, заснул. А я натянула свитер и колготки и всю ночь не сомкнула глаз, судорожно принюхиваясь и отчаянно скучая по дому. Так что на следующее утро первым делом мы отправились на вокзал и очень удачно купили билеты на трехчасовой поезд. Вот так и закончилось наше свадебное путешествие.

В связи со свадьбой и прочими заботами я взяла на работе отпуск, и когда он приблизился к концу, поняла, что на работу мне выходить категорически не хочется. Ну, сначала-то я, конечно, вернулась, потому как мы не столь богаты, чтобы уходить вот так в никуда, но вскоре желанные перемены в моей жизни все же случились. Я бросила своих (впрочем, ничего они не мои) компьютерных гениев. И я считаю, что мое решение – что бы там ни говорила Светка – имело все основания, потому как на работе становилось все менее уютно, не говоря уж о том, что там никогда не было особенно интересно. Ну не создана я для работы офис-менеджером в компьютерной фирме! Там даже поболтать не с кем! Ну вот действительно, я провожу в офисе большую часть дня. С кем мне общаться?

С Борей? Он, во-первых, начальник, хоть и не заморачивается статусностью, но зато работает по двадцать часов в сутки. Периодически ему звонит дочь и требует, чтобы он, наконец, выполнил обещания и

А – отвел бы внука на футбол,

Б – сводил в зоопарк,

В – установил ему новую компьютерную игру на телефон,

Г – просто дел бы мальца хоть куда-нибудь. Чтобы у его мамаши появилось чуть-чуть свободного времени для устройства несложившейся личной жизни.

Гене – наш хозяйственник и шофер – даже улыбнуться искренне нельзя, а то опять приставать начнет.

Ромиль, ах, красавец Ромиль – полное табу, я же не последняя хрюшка, чтобы строить глазки мужу лучшей подруги.

Есть, конечно, девушки моего возраста – две штуки, но о чем с ними говорить? Люди живут своей, совершенно непонятной мне жизнью.

Единственный человек, с которым можно поговорить, – это Елизавета из маркетинга. Мы с ней иной раз обедать вместе ходили. Я понимаю, что она мне не подружка, но, видимо, из тех же соображений – хоть поговорить – мы с ней даже немножко подружились. Она старше, ей лет сорок, очень стильная и умная, но в то же время нормальная такая женщина, без закидонов. Обсуждали всякие пустяки: погоду, тряпки, машины (у нее хорошенький красный ситроенчик), она рассказывала мне о своем мальчике – ему уже двадцать, и это так странно.

Узнав, что она собирается увольняться, я, естественно, расстроилась.

– Работать придется больше, – рассказывала Елизавета, блестя глазами и потягивая минералку из стакана – диета! – Но я не против. Ребенок взрослый, а силы пока есть. Опять же, интересные командировки за границу… Вы не представляете, Танечка, как я люблю ездить! Ну и зарплата существенно выше. Хочу кое-что отложить.

В тот день я шла домой расстроенная: у Елизаветы открываются перспективы, ее ждет что-то новое, а я? Я поеду с Геной за хозтоварами и расходными материалами в «Метро». У-у-у!

Остановившись у газетного киоска, чтобы купить журнал, я прихватила издания с объявлениями о работе. На следующий день кое-куда позвонила, но ничего интересного не попалось. Тогда я набралась наглости и, отловив Елизавету на кухне – она грела лоточек с брокколи, – сказала, что тоже хочу уйти и не могла бы она мне что-нибудь посоветовать. Елизавета растерялась, и мне сразу стало неудобно, но она улыбнулась и сказала, что все понимает и пока самое разумное – это составить резюме и отослать его в кадровые агентства, а там видно будет. Я маялась над составлением этого кошмарного документа – помесь биографии и героического эпоса – на Светкиной кухне под ее стоны «от добра добра не ищут» и «чего тебе только не хватает, я не понимаю!».

На следующий день нашла в электронном ящике письмо от Руфи: она написала детальный отчет о своей свадьбе и прислала кучу фотографий. Мы познакомились с ней в Праге. Ездили туда с компанией на прошлый Новый год, ну и угораздило нас с Димом попасть в Йозефов – еврейский – квартал как раз в тот момент, когда там проходил марш неонацистов. Я уж думала, что разбушевавшиеся молодчики нас убьют, но Руфь впустила нас в свое кафе, и мы пересидели опасный момент в ее уютной квартирке над кафешкой. Она собиралась выходить замуж, я тоже, мы стали переписываться по электронной почте. Сегодня я решила не остаться в долгу и расписала наше с Димом торжество, не забыв фотки. Под большим секретом поведала даже, как меня чуть не украл со свадьбы мой бывший бойфренд. Руфь написала ответ в полном восторге: ах, это так романтично! Вспоминая всю историю, я не могла с ней согласиться. Мне в голову приходит много разных эпитетов, но вот слово «романтичный» точно не кажется уместным.

Вчера вечером раздался звонок. Я, уже сонная, нащупала трубку рядом с кроватью и протянула:

– Ал-ло?

– Таня? Добрый вечер, надеюсь, я вас не разбудила.

Конечно же это была Елизавета, и из трубки доносились шум голосов, музыка и смех. Я сразу поняла, что там гости или вечеринка, и решила, что она, наверное, очень красивая сегодня и стильная.

Как-то раз одна из тестировщиц, увидев, как я кручусь перед зеркалом, насмешливо фыркнула:

– Как ни форматируйся, все равно на Елизавету не похожа.

Я даже отвечать не стала. Да, пытаюсь подражать ей и ничего плохого в том не вижу. Елизавета эффектная женщина. При кажущейся простоте костюмов она всегда выглядит прекрасно одетой и чертовски элегантной. Я даже чувствую себя уверенней, когда мне удается придать лицу то внимательно-доброжелательное и чуть насмешливое выражение, которое она носит так уверенно.

Поздоровавшись, Елизавета спросила:

– Танечка, в свете нашего последнего разговора я хотела бы спросить, как вы относитесь к работе в сфере обслуживания?

– Любой труд почетен, особенно если он достойно оплачивается, – брякнула я от растерянности.

Елизавета рассмеялась и продолжала:

– Моя подруга работает директором магазина одежды, и ей нужна нормальная порядочная девочка на должность продавца. Ну, все как водится – три месяца испытательный срок, пока вы осваиваете премудрости, потом Лида решит, подходите ли вы ей. Это в Петровском пассаже, бутик…

Я так озадачилась словами «Петровский пассаж», что пропустила все остальное.

– Таня, вы меня слышите?

– Да… я просто… Елизавета Владимировна, а что такое Петровский пассаж?

К чести Елизаветы, она даже не хмыкнула.

– Это такой дорогой торговый центр напротив ЦУМа, – спокойно пояснила она. – Один выход на Петровку, а второй, кажется, на Неглинку.

– Спасибо, Елизавета Владимировна, надеюсь, что директор сочтет меня подходящей кандидатурой.

– Ну и прекрасно. Подъезжайте в среду к двенадцати в бутик «Ферре», Лидия с вами поговорит.

Я повесила трубку и потерла свои покрасневшие уши. Ну и что такого, что я в первый раз слышу о Петровском пассаже? Ясно, что такое место мне не по карману. А вот, между прочим, я со времени приезда в Москву – всего-то несколько месяцев – успела побывать в Третьяковской галерее, Пушкинском музее – два раза, усадьбе Архангельское, не говоря уже о музеях Кремля. Вот! А Дим в Пушкинский музей второй раз идти отказался.

Услышав о моих планах на ближайшее будущее, муж удивленно вздернул брови и насмешливо спросил:

– Почему не в манекенщицы?

Я швырнула в него подушкой и принялась долго и тщательно убеждать нас, что эта работа может – я же пока ничего не утверждаю – оказаться намного лучше. По деньгам. И мне хоть будет с кем поговорить.

Он хмыкнул и пошел спать, гад такой.

А на следующий день, когда я носилась по офису как взмыленная лошадь, обнося людей свежекупленными канцтоварами, бумагой, кофе и прочим, у меня зазвонил мобильник. От неожиданности я уронила пачку бумаги на клавиатуру компьютера, и чертов агрегат злобно взвыл. Ему вторил Марат, получивший пачкой по пальцам, плюс у него там что-то сбилось в компе. Я быстро шмыгнула прочь и зашипела в телефон как разъяренная кобра:

– Да? Кто это?

Конечно, это была Ника. И конечно, она плакала. Разобрать я ничего не могла, Марат орал как потерпевший, и я быстро сказала, что жду ее в час в «Шоколаднице» возле офиса, и отключилась. Ника гениальная портниха – она шила мое свадебное платье. Но угораздило же девушку влюбиться в главного ловеласа Димовой компании – Мишаню.

В кафе я влетела пятнадцать минут второго, и Ника уже сидела за столиком, нахохлившись, как маленький печальный воробей. Перед ней остывала чашечка шоколада, его глянцевая темно-коричневая поверхность покрылась бархатистой корочкой; и я, заглянув туда в надежде увидеть что-нибудь полезное в шоколадной гуще, не увидела ровным счетом ничего. Я плюхнулась на стул и закрутила головой в поисках официанта. Народу, как всегда в ланч-тайм, набежало довольно много, и официантка носилась где-то в другом конце зальчика.

Я решила начать с дел, отложив еду на потом.

– Ника, что случилось?

Честно сказать, я была уверена, что эта дуреха залетела и теперь мается, не зная, что делать и что говорить своему обожаемому Мишане. Какие все же мужики козлы!

– Да нет, ничего страшного, – пробормотала Ника, глаза ее быстро наполнялись слезами. – Просто… Я утром позвонила ему домой… думала, может, мы в обед увидимся или он зайдет… А там Лариса.

– И что?

– Ну, ничего. Она трубку сняла, я растерялась, когда услышала женский голос, и спрашиваю: это кто? А она так спокойно говорит: это Лариса. Миши нет дома, ему что-нибудь передать?

Я восхитилась. Ну Лариска, это же надо такую выдержку железную иметь. Сама она, между прочим, ничего не спросила. И правильно: меньше знаешь – лучше спишь. Хотя я бы так не смогла. Расстроенная приветливым спокойствием, которое воспринималось как уверенность в себе и своем будущем, Ника попрощалась, повесила трубку и ударилась в слезы. К тому же она видела Ларису на свадьбе и понимала, что не ей – маленькой худышке – тягаться с видной девицей ростом метр семьдесят с четвертым размером груди, глазами лани и модными волосами цвета красный каштан.

Поэтому Ника просто тихо расстраивалась. Попытав ее окольными вопросами, я поняла, что ничего из области залетов не произошло и девушка просто достигла в своих переживаниях той точки, когда надо кому-то выплакаться.

Повздыхав сочувственно и приступив к салату, который мне все же принесла замученная официантка, я начала сеанс подружкопсихотерапии.

– Он тебе что-нибудь говорил?

Личико Ники вспыхнуло, и я быстро поправилась:

– Обещал что-нибудь?

– Нет… Ты не думай на Мишу плохо, он не приставал, я сама.

– Как это сама?

– Ну, мне хотелось его поблагодарить. Понимаешь, меня никто раньше не спасал. – Возможно, вид у меня был очумелый, потому что Ника зачастила: – Ты вот думаешь, что все так просто, а ведь Миша рисковал из-за меня! Я про тот день, когда племянник моей квартирной хозяйки ломился ко мне в комнату. Он ведь милиционер, и у него имелось, между прочим, оружие. Он им размахивал и орал! Но Миша не испугался. Он этого мужика скрутил, в ванную отволок, под водой подержал, и мент притих сразу, хоть Миша ни разу голоса не повысил. А когда мы уходили, он и говорит этой тетке, квартирной хозяйке, я, мол, пистолет на шкаф закинул. Проспится племянник – отдайте. И вообще, Миша такой необыкновенный, он такой ласковый…

Бледное личико девушки опять порозовело, и у меня закралось подозрение, а не был ли этот ласковый Миша первым в ее жизни мужчиной. Ну, даже если и так, сказала я себе, пусть лучше Миша, чем козел какой-нибудь в общаге.

Между тем Ника продолжала лепетать:

– Ты не думай, я не жалуюсь. Я же понимаю, что ему не подхожу, что я никакая… Просто мне надо кому-то рассказать. Он такой красивый… – мечтательно протянула она и решительно добавила: – Они с Ларисой прекрасная пара.

Сзади раздался кашель. Я обернулась: дама за соседним столиком мучительно кашляла. Видимо, что-то попало не в то горло.

– Постучать? – участливо спросила Ника.

Дама закивала, Ника вскочила и заколотила кулачками по спине. Та продышалась, вытерла слезящиеся глаза, попила водички и сказала «спасибо».

– Не за что… – начала было Ника, но женщина решительно продолжала:

– Хотя все из-за вас.

– Не поняла, – вступила я, видя, что подруга растерянно хлопает глазами.

– Ну да. Услышав, что «они такая прекрасная пара», я и подавилась. Девочки, разве можно себя не любить и не ценить? Да ваш Миша должен мечтать о такой замечательной девушке, как вы!

– Вы знаете Мишу? – прошептала Ника.

– Нет. Но я вижу вас и не понимаю, как можно отдать мужика, даже не поборовшись за него. Ладно, пусть он уйдет, но у него должны остаться воспоминания о женщине, которую жаль было бросать, которая… которая запомнится. А запоминаются только гордые и эффектные женщины.

Мы, открыв рот и хлопая глазами, слушали эту проповедь. Надо отдать даме должное – говорила она искренне и сама при этом выглядела весьма эффектно. Возраст ее я определить не смогла, хотя внимательно посмотрела и на руки и на шею. Сорок? Пятьдесят? Но выглядит она на тридцать пять и одета дорого и стильно. А уж сумка!.. Я как-то забрела в магазинчик и видела, сколько стоит такая красота; ни одной лишней «молнии», никаких блестящих замков – изысканность гладкой кожи и элегантность хорошего дизайна.

– Вы чем занимаетесь? – спросила женщина Нику.

– Я портниха…

– Правда? – Несколько секунд дама разглядывала девушку, потом вдруг спросила у меня: – Она хорошая портниха?

Я кивнула, не раздумывая ни секунды. Мое свадебное платье было самым красивым, самым изысканным во всем Дворце бракосочетаний, и оно сделало меня, обыкновенную в общем-то девушку, роскошной красавицей на тот вечер.

– Тогда почему вы не можете одеть себя? – вопросила женщина.

– У меня нет фигуры, – пробормотала Ника. – Чего одевать-то?

Только тут я обратила внимание на то, что на подруге джинсы и невзрачный серый свитерок.

– Девушка, у вас идеальная фигура, – уверенно возразила дама, – на которую можно повесить решительно все, как на модель. Рост маловат, но лучше иметь маленький рост и маленький размер, чем большой размер при том же маленьком росте.

Женщина внимательно оглядела Нику.

– Я бы надела юбку с подвернутым подолом, очень эффектно. И голубой верх. У вас прекрасные глаза, но их нужно подчеркивать. Ну и, конечно, вас нужно постричь.

Вздохнув, дама посмотрела на лежащий на столике мобильник. Аппарат жужжал и возмущенно подпрыгивал.

– Девочки, мне пора. Вот, возьмите. – Она расстегнула роскошную сумку, вытащила из кармашка небольшую серебристую коробочку и извлекла оттуда прямоугольничек розового цвета. – Это моя визитка. Вот, я пишу на ней своей рукой «скидка…» – Она еще раз посмотрела на нас, вздохнула и продолжала: – «Скидка 50%». Приходите, и вы сможете с удовольствием смотреть в зеркало и гордиться собой. Поверьте мне, девочки, – она встала, – красота и размер бюста – это далеко не главное. Мужики обожают гордых и самодостаточных женщин.

Мы с Никой следили глазами за дамой, пока она не покинула кафе. Сквозь огромные окна витрины было видно, что она подошла к небольшому спортивному «мерседесу», припаркованному у тротуара. Машина темно-вишневого цвета сочеталась с сумкой, и я подумала: интересно, что именно дама меняет по утрам – сумки или машины? И лишь когда «мерседес» влился в поток транспорта, мы с Никой перевели взгляды на лежащий на столе прямоугольничек и, наклонившись над ним, стукнулись лбами.

Сагаева Виктория Николаевна, гласила надпись. Имиджмейкер. Имидж-салон «Виктория». Адрес и телефон.

– Пойдешь? – спросила я после того, как Ника взяла в руки маленький розовый прямоугольник визитки.

– А что мне терять? Пойду… В том, что тетка говорила, есть смысл, как ты думаешь? Если и бросит, так хоть запомнит.

Мы обменялись еще какими-то ничего не значащими фразами, а потом разбежались. Интересно, какой именно образ придумают Нике имиджмейкеры.

На среду я отпросилась с работы на полдня и пол-утра думала, что надеть. Мне консультация имиджмейкера не светит, приходится обходиться своими силами. Выбрала брючки серые, очень стильные, покупала на распродаже в МЕХХ, и кофточку светло-розовую трикотажную, с воротничком и манжетами белой блузки. Сапожки у меня очень даже симпатичные. Голову вымыла, накрасилась и побежала. Само собой, пришла я туда к одиннадцати, Дим мне долго объяснял, где это, и я очень хорошо сориентировалась. Даже карту скачал и распечатал на листочке, заботливый мой. Бутик нашла быстро и без проблем, но заходить не стала. Пошла бродить по магазину. Да, это вам не «Метро». Красиво, стильно, а какие вещи!.. Покупателей не было практически совсем – человека три лениво слонялись туда-сюда.

Ровно в двенадцать я толкнула стеклянную дверь и вошла в бутик. Здесь витал легкий аромат духов и явственно различимый запах больших денег. Как выглядит Елизаветина подружка, я понятия не имела, она сказала лишь, что зовут ее Лидия. Поэтому я подошла к прилавку, робко улыбнулась стоящей за ним женщине и вежливо сказала:

– Здравствуйте, меня зовут Татьяна. Мне назначено было прийти к двенадцати…

Дама, стоявшая за прилавком, сдвинула очки в тонкой золотой оправе на кончик носа и окинула меня внимательным взглядом. Я решила, что она ужасно похожа на преподавательницу солидного вуза: лет пятьдесят, решительное лицо, короткая стрижка, неброский макияж, аккуратный маникюр, строгий костюм.

– Лидия Михайловна упоминала, что ждет кандидатку на роль консультанта.

Так, один момент прояснился. Хозяйку зовут Лидия Михайловна, а эта дама за прилавком – тоже наемный работник. Это не помешало мне застенчиво улыбнуться и спросить:

– Можно мне здесь подождать?

Дама не успела ответить: взгляд ее сфокусировался на чем-то за моей спиной, и я торопливо обернулась. В бутик, в облаке пряных духов, влетела девушка. Я завистливо вздохнула: шубка распахнута, белокурые локоны небрежно рассыпаны по плечам, на загорелой стройной шее посверкивают бриллиантики, нанизанные на тончайшую цепочку. Шаг ее был легким и стремительным, несмотря на невероятную высоту каблуков. Она затормозила подле меня, и я постаралась придать лицу незаинтересованное выражение, убеждая себя, что каждому свое и не все могут себе позволить…

– Таня?

– А?

Красавица засмеялась:

– Идите за мной, я хочу с вами поговорить.

Короче, это оказалась та самая Лидия Михайловна.

Сговорились мы довольно быстро, поскольку меня никто ни о чем не спрашивал. Сначала хозяйка попросила мой паспорт и внимательно его изучила. Потом озвучила график работы, сумму зарплаты на испытательный срок и после, а также ряд условий, которым я должна соответствовать. Я слушала, гадая, сколько же ей может быть лет. Как Елизавете – сорок? Нереально совершенно.

В конце недолгого монолога Лидия спросила, устраивают ли меня предложенные условия. Услышав утвердительный ответ, позвала Светлану Сергеевну – похожую на преподавательницу – и сказала:

– Я беру эту девушку на работу, займитесь ею. Сейчас мне нужно бежать, но в течение дня я обязательно загляну.

И она унеслась, оставив за собой запах легких духов и мои сожаления о том, что легко и красиво я жить никогда не буду.

Так меня приняли на новую работу. По завершении всех формальностей я получила форму – строгий костюм и набор блузок к нему, указания о том, как именно мне следует краситься и душиться, и наставления по работе с клиентами.

Я, конечно, предполагала, что эта работа не сахар, но она оказалась еще хуже. Либо мне безумно скучно, потому что покупателей заглядывает мало, либо, когда они все же объявляются, я – сохраняя на лице приветливую улыбку и выражение заинтересованного внимания – начинаю изобретать изощренные способы наказания данных особей. Эту, с невероятным, просто чудовищным маникюром, на кухню. Чистить картошку, тереть морковку на терке, а потом мыть посуду. Мм, ощущение, когда ноготь попадает в терку, – самое то, что нужно даме. Хуже бывает, только если стираешь что-нибудь и надломившийся ноготь цепляется за ткань – ох, у меня прямо мурашки по спине. Я, между прочим, тоже пыталась нарастить ногти и сделать суперский маникюр, так ведь он умер за неделю, потому что у нас нет стиральной машинки! А вот эту капризулю, с брезгливо оттопыренными губами – куда бы ее? О-о, учительницей начальных классов. Машка, моя одноклассница, после педтехникума работала в школе учительницей младших классов. Говорила, что это испытание на прочность. Детки, которых мамы и папы балуют и которые по отдельности, может, и правда милые, сбившись в стадо, превращаются в плохо управляемый зоопарк. Один хочет писать, а у него пуговица не расстегивается. Другой – какать, но мама запретила садиться в школе на унитаз, потому что грязно, а стоя он не умеет. Третьего тошнит, потому что в столовой он съел пять глазированных сырков. Нет, попадались и нормальные клиенты, которые что-то мерили, что-то покупали или не покупали, иной раз спрашивали совета или просили не мешать. Но по большей части дамы, забредавшие в бутик, явно скучали или изживали свои комплексы, третируя продавцов.

Вот приходит женщина, на вид совершенно нормальная, и, перебрав кучу вешалок, говорит:

– Принесите мне вот это, это и это, только моего размера.

Я решила на всякий случай уточнить, потому как на глаз трудновато было понять, что именно скрывается под накрученным палантином с оборочками:

– Пятидесятый?

Она уставилась на меня так, словно я послала ее матом.

– Что? Что вы такое говорите?

Рядом тут же возникла Светлана Сергеевна.

– Любовь Захаровна, здравствуйте!

– Эта ваша девица заявила, что я толстая!

– Девочка такого сказать не могла, – уверенно покачала головой начальница.

– Но она предложила мне пятидесятый размер!

– Ах, Любовь Захаровна, вспомните сами, сколько мы с вами разбирались в прошлый раз с этими размерами! Девочка работает без году неделя, ничего еще не запомнила. Ведь это с ума сойти – где наш сорок четвертый, где французский, где немецкий! А теперь еще мода американские размеры указывать – так вообще смешно, ну вот, ваш вечный сорок четвертый, как обычно, просто удивительно, как вы умеете поддерживать форму!

Тетка, сверкнув на меня недобрым глазом, удалилась в примерочную в сопровождении Леночки, другой продавщицы.

Светлана, понизив голос, зашептала:

– С ума сошла? Все помешаны на размерах и похудении, нельзя обижать клиента.

– Но у нее этот шарф намотан… Я думала, она носит пятидесятый…

– Она его и носит, но назвать нужно другой номер, по европейской категории. Это безобидный обман, который льстит самолюбию дамы. Скройся с глаз, пока она не уйдет.

А потом я увидела, как роскошная дама, увешанная сверкающими драгоценностями с ног до головы, прячет в сумку шелковый шарфик. Подавив искушение схватить воровку за руку, я подошла к Светлане и шепотом доложила о происшествии. К моему удивлению, она не стала вызывать охрану, но удвоила внимание к покупательнице, и та ушла из магазина, обвешанная пакетами. Позже начальница пояснила мне:

– Она купила много и на крупную сумму. А воровство в данном случае – вид заболевания, к нам приходил ее сын, просил просто включать товар в счет, она все равно платит карточкой. Впрочем, бывает и по-другому. Воруют, потому что не хотят платить или на пари. Ты молодец, что углядела воровку, и еще больше молодец, что не подняла шума.

Потом я заметила кое-что еще – иной раз девочки портили вещь, а потом бежали к старшей со словами:

– Вот беда – покупательница задернула ногтями… испачкала помадой… порвала заколкой.

Списанные вещи продавщицы покупали по небольшой для такого бренда цене. Думаю, начальница понимала, что происходит, но закрывала глаза.

Честно сказать, большую часть времени девочки обсуждали тряпки и мужиков. Ну, про мужчин, то есть как подцепить богатого, мне не очень интересно. Все-таки я недавно замуж вышла. Хотя мне стало немного обидно, когда продавщицы, узнав где и кем работает мой муж, все как одна скривили губы и заявили, что этого добра им не надо. Подумаешь, программер обыкновенный! А им надо богатого – чтобы машину на свадьбу подарил, и дом свой, и брюлики.

– Ну ничего, – похлопала меня по плечу та же Леночка. – Это ты пока новобрачная, любовь-морковь, то-се. А потом прочухаешься и тоже начнешь нормального мужика искать.

Я пожала плечами и ввязываться в дискуссию не стала. Так что обсуждаем мы в основном тряпки и средства по уходу за собой, любимой. А также куда пойти вечером тусануться.

Мы праздновали день рождения Дима и решили позвать гостей в боулинг. Он как ребенок, трогательно любит отмечать этот праздник. А вот я, честно сказать, не люблю. Подарки получать не так интересно, как в детстве, а мысль о том, что еще один год приближает меня к пенсии, как-то не радует. Так что мой праздник мы отмечали скромно – дома просто выпили шампанского, и Дим купил торт. А его день рождения решили сохранить как праздник народный. И пошли, значит, в боулинг. Назвали все тех же людей: Мишу, Никиту, Платона. Предполагалось, что каждый из них будет с девушкой. Плюс еще семейная пара, если им удастся пристроить ребенка. И еще кто-то из ребят, человека два-три.

И вот мы собираемся в полутемном зале, заказаны две дорожки. Самое смешное, что мы – хозяева сегодняшнего праздника – на него опоздали. Свекровь позвонила чуть ли не когда мы уже одетые стояли у дверей и завела горький и трагический монолог о том, что она себя плохо чувствует и в аптеку сходить некому, а у нее насморк, кашель и еще что-то. Дим, чертыхаясь, поскакал в аптеку, а я, воспользовавшись случаем, надула много разноцветных шариков и пристроила их над матрасом (кровати пока нет, так и спим на надувном плавсредстве), чтобы было празднично. Подарок я мужу с утра отдала – портмоне новое, классное. Вроде понравилось. Да, думаю, понравилось, потому что он все сразу в него переложил и в карман убрал. Так вот, пока то-се, опоздали мы. Приходим, народ уже вовсю шары катает. Нас увидели, бутылку шампанского хлопнули, чокнулись, выпили. Мужики, естественно, со скупыми словами типа «Димон, тебе всего!», «Чтобы софт был хард!» (это я не поняла), «Удачи и памяти!» (спасибо, хоть не светлая память). Ну и все в таком духе, технари, что с них взять. Девочки его в щечку почмокали, но под моим ревнивым взглядом никто не увлекался. Я ревизовала гостей – не хватает Ники. Неужели не придет? Ведь сама звонила, просила позвать туда, где будет Миша, пусть и с Ларисой. Миша как раз имеет место и именно с Ларисой. Ну да ее дело. Я заказала себе «Мохито» – это единственный коктейль (из тех трех, что довелось попробовать), который мне нравится.

Ника пришла минут через двадцать. Я рот открыла и долго глазами хлопала, а Дим так, по-моему, вообще не понял, кто это.

Она словно стала выше ростом – или это каблуки? И вроде ничего радикально не изменилось: хрупкая фигурка, да, выше сантиметров на десять за счет каблуков. Джинсы-капри, сапоги классные – высокие, узкие. Батничек голубой в обтяжку – сверху-снизу расстегнут, как сейчас модно. Талия – пальцами обхватить можно, подчеркнута коротким таким черным корсетом на шнуровке, который натянут поверх батника. И каким-то неведомым образом эта черная штучка создала объем в районе груди, то ли он ее приподнимает, то ли визуально голубой шелк, выступающий из черной ткани, притягивает взгляд, не знаю. Пожалуй, самым радикальным образом изменились волосы и лицо девушки. Нику постригли коротко, оставив трогательно топорщившийся ежик и длинную косую челку, которая дерзко падала на глаза, заставляя девушку откидывать назад голову. И тогда открывалась беззащитная шея, и нежные ключицы, и прелестные бусы – смесь белых и голубых шариков на тончайших лесках, – пенившиеся в вырезе батника. Должно быть, мастера Виктории знали свое дело: глаза Ники стали больше, ресницы – длиннее и пушистее, рот влажно блестел перламутровой помадой (которой она, мерзавка, перемазала моего мужа). Ника стояла рядом со мной, когда к нам подошел Миша. Он сперва долго смотрел на нее издалека, потом, видимо, решил подойти поближе. Оглядел внимательно и сказал:

– Роскошно выглядишь.

– Спасибо. – Ника кивнула.

Качнулась длинная серьга, и только тут я разглядела, что на ее серебряной цепочке висит диск с буквой «М». Мишаня тоже заметил букву, и лицо его расплылось в довольной улыбке. За спиной нашего ловеласа выросла Лариса и, оглядев Нику, сразу поняла, что к чему.

– М значит Миша? – спросила она насмешливо.

– М значит Мария, – ответила девушка спокойно. – Меня зовут Мария. Ника – детское прозвище. Но я теперь взрослая.

Она улыбнулась и пошла бросать шар. Больше мы с ней не разговаривали в этот вечер. Сашок и Вадик, заявившиеся без девушек, вились вокруг нее, не отпуская ни на минуту и отчаянно соперничая друг с другом. Я с удовольствием наблюдала этот петушиный танец, периодически поглядывая на Мишу. Не могу сказать, что тот выглядел расстроенным или глаз не сводил с Ники, то есть Марии, но все же… все же, думаю, своего девчонка добилась: он ее не скоро забудет и, может, пожалеет, что бросил.

Произошел тут со мной один случай. Смешной. Ну, после всех размышлений я все же решила, что это было смешно.

Я работала, как обычно, в смену Светланы Сергеевны и Леночки. В магазине нарисовались две девицы, которые принялись напропалую мерить тряпки и болтали при этом, как две полоумные сороки. Леночка улыбалась и молча таскала им тряпки охапками, а я, время от времени принимая отвергнутые наряды, прислушивалась, пытаясь уловить, о чем, собственно, девицы разговаривают.

– Ну, как твой крестный? – спрашивала одна – высокая блондинка с пышными формами и в ярко-красных сапогах на шпильках.

– Да ничё, – отвечала другая – высокая блондинка с чуть менее пышными формами и в черных лайковых сапогах на шнуровке выше колена и, само собой, на шпильках. – Только, прикинь, завелся он из деревни уехать. Прям не знаю, что на него нашло.

– А куда? Глядишь, в Лазурном жить будешь.

– Не-а. Он говорит – там скучно везде. Ни тебе потрясов, ни тебе игры.

– Да ладно свистеть! Говорят, там половина наших! Так уж все должно быть как в родной деревне.

– Ну, не знаю… Зимовать там – одно, а жить как-то зло слишком.

– А ты возьми с собой хвоста.

– Ага. Тут-то мой зайчик прошлое и вспомнит – и быстро упечет в рехаб или вообще не знаю куда… Девушка, это что? Я же сказала – голубой!

– Простите! – Леночка метнулась за требуемой вещью.

Девицы же, до этого полностью игнорировавшие наше присутствие, обозрели меня с таким странным выражением на лицах, что я просто не знала, что именно сказать. Или лучше – какое выражение лица надеть. А потому стояла столбом, улыбаясь как кукла.

Девицы провели в бутике еще минут тридцать, и после них нам пришлось чуть не весь товар перебирать и раскладывать заново.

Ловко складывая разноцветные тряпочки, Леночка тихо материлась сквозь зубы. Я с удивлением уловила, что адресуется она к какой-то конкретной Мурке.

На мой вопрос коллега негромко поведала мне, что одна из девиц – та, что в черных сапогах, – раньше работала в этом самом магазине. Но пару лет назад девчонке подфартило. На нее положил глаз какой-то папик.

– А я думала, у нее родственники богатые, – пробормотала я. – Она вроде про крестного говорила.

– Это он и есть, только называть папиком теперь не модно. Эй, ты совсем ничего, что ли, не поняла?

И после разъяснений Леночки разговор девиц обрел совершенно другой смысл. «Деревня» – это, оказывается, места обитания богатых людей на Рублево-Успенском шоссе. Лазурное – не пансионат или поселок на берегу Черного моря, как я наивно предположила, а Лазурный Берег Средиземного моря, расположенный во Франции.

«Хвост» – это, как правило, телохранитель, но он может совмещать в себе и функции телоублажителя. Я только глазами хлопала, поражаясь выносливости и богатству русского языка.

Но дальше случилось самое интересное. Выяснилось, что эта Мурка – в миру Наташа – каждый год отмечает свое вознесение в мир богатых и благополучных тем, что приходит в магазин и приглашает девочек на вечеринку.

– Пати на хате, – объяснила Леночка. – Так что готовься. Правда, ты замужем, ну да ничего, раз муж у тебя не крутой, то, думаю, можно.

– А это что, только для незамужних?

– Так в том и смысл!

Я задумалась. Похоже, Мурка стремится облагодетельствовать своих подруг и приглашает девочек, чтобы они нашли там себе крестных, или спонсоров, или, если повезет, – мужа. Мне это все как-то ни к чему. Но… но я в жизни не была на Рублевке. А ведь интересно! Заставив замолчать голос разума, который некстати вякал что-то о том, что любопытство сгубило кошку и, если Дим узнает, у тебя будут крупные неприятности. Ну, во-первых, объяснила я занудному голосу разума, я вовсе не собираюсь изменять любимому мужу. Просто мне ужасно любопытно – как выглядит жизнь на той стороне луны. А если кто пристанет? – с испугом пискнул голос разума.

Ты себе льстишь, холодно осадила я его. Потом все же на всякий случай утешила: если что – отобьемся!

В связи с полным незнанием топографии и географии Рублевки дом, где обитала Мурка, я не могла сравнить ни с чем. Ну, разве только с особняками, которые по телику показывают. Дом был хорош: трехэтажный светлый особняк с балконами, крытой верандой и зимним садом. Мы четверо (две смены по две продавщицы), как особы, приближенные к Мурке, приехали на полчаса раньше остальных гостей, и хозяйка (а впрочем, может, она и не совсем хозяйка? Ну да ладно, мне без разницы) показала нам особняк, явно наслаждаясь нашими ахами, завистливыми вздохами и восхищенными возгласами. Само собой, здесь имелось все, что нужно крестному и его девочке: куча комнат, бильярдная, баня, бассейн, камин, круглая курительная комната, уставленная диванами и обитая узорной тканью. На стене библиотеки имелись специальные шкафчики, где хранилась коллекция оружия.

Как я поняла, самого крестного сегодня в наличии не было.

– Да ты что? – Леночка покрутила пальцем у виска. – Она всегда устраивает девичники без него. Боится, он себе другую Мурку найдет.

Постепенно начали собираться гости. Мурка маячила подле просторных дверей и приветствовала входящих словами:

– Добро пожаловать, я так рада вас видеть! Как мило, что вы не забыли, что по четвергам я принимаю. Впрочем, сегодня в моем салоне вы сможете встретить не только знакомых, но и совершенно новых людей, которые, можно сказать, в первый раз вышли в свет.

Я поперхнулась шампанским (им щедро обносили гостей) и захихикала. На мой взгляд, сцена напоминала дурную карикатуру на «Войну и мир» нашего былинно-бородатого классика. Помнится, там дело в самом начале тоже происходило в светском салоне и московская аристократия изъяснялась исключительно по-французски.

– А вот признавайтесь: о чем подумали? – раздался сзади вкрадчивый голос.

Я подпрыгнула от неожиданности, расплескала шампанское на дорогущий ковер и, обернувшись, встретилась взглядом с веселыми зелеными в крапинку глазами. От уголков глаз разбегались насмешливые морщинки. В целом мужик выглядел вполне симпатичным – лет сорока пяти, твидовый пиджак и серые брюки, рубашка без галстука, но с шейным платком, очки без оправы. Немного крючковатый нос не портил его худое лицо.

– И как вас зовут, насмешница?

– Таня.

– Ужель та самая Татьяна! – с пафосом произнес мой собеседник.

– А если бы я была Маша?

– Спокойно, Маша, я Дубровский!

– Вижу, вы хорошо подкованы в рамках школьной программы, – нахально заметила я.

Мужчина засмеялся и сказал, что его зовут Вадим Александрович. Он таки выпытал у меня, почему я хихикала, произнес что-то по-французски, но я покачала головой и честно сказала, что английский среднего уровня – мой удел.

– Это неплохо, – снисходительно заметил Вадим Александрович. – Многие здесь изъясняются исключительно на родном наречии.

Как я поняла, на вечеринке присутствовали и местные, рублевские, обитательницы, которых несложно было выделить среди простых смертных по ухоженности рук и волос, а также по стоимости нарядов. До меня долетали обрывки разговоров, и я прислушивалась с любопытством, пытаясь угадать смысл жаргона.

– Какая у тебя машинка прикольная, – тянула одна подруга, поворачивая ручку другой. От часиков брызнул сноп искр, заставив поверить в подлинность бриллиантов, осыпавших циферблат. – А мой себе нового Петю с колокольчиками[1] купил, а мне только на черевички новые разорился! – Она притопнула ножкой, обутой в кожу какого-то невезучего пресмыкающегося.

– Не беднись, подруга! Вот у тебя и барбариска[2] свежая.

Неподалеку молодой человек с внешностью стилиста (то есть с жеманными манерами, немыслимой стрижкой и одетый во что-то розово-черное и в обтяжку) и очередная блондинка беседовали о своем, о девичьем.

– Была вчера в Аркаше?[3]

– Нет, мы в Дягу[4] упали.

– Ой, смотри, доведет тебя это место до Заксенхаузена[5].

– Не-е, я осторожно. Мне еще бомжа[6] нужно приличного найти, а то все хвосты да Данилы[7] попадаются.

Ничего себе девичник, думала я, оглядывая довольно плотную группу гостей. Здесь имелись девицы всех мастей и комплекций, несколько молодых людей и господ в возрасте от сорока пяти до трудноопределимого, но весьма солидного. Дядечки менялись – кто-то уходил, кто-то приходил. Затем Мурка вышла к роялю, стоявшему в углу зала, и я уж решила, что девушка будет лично развлекать почтенную публику, но она лишь объявила о выступлении некоей певицы. Довольно пышная дама прижала руки, унизанные перстнями, к груди, приспустила шаль с одного плеча и завела душевный романс под аккомпанемент молодого пианиста. Я старалась держаться поближе к Леночке, потому что чувствовала себя не слишком уверенно, но та в какой-то момент буркнула:

– Охота на миллионеров – дело индивидуальное.

– Доброй охоты, Каа, – пробормотала я, отползая к стене.

Народ тусил, кто-то танцевал под рояль, пока певица отдыхала. Рядом вновь возник Вадим Александрович и пригласил танцевать. Ломаться мне показалось глупым, и я согласилась. Танцевал он хорошо, не прижимался. Я расслабилась и даже получила удовольствие; вел он уверенно, и это было приятно.

– А вот скажите, Танечка, какой у вас талант? – спросил он вдруг.

– Талант? – удивилась я.

– Ну да.

– Наверное, никакого. – Я пожала плечами. Действительно, с чего это он? – Я совершенно обыкновенный человек, и талантов у меня, увы, нет.

– Ай-ай-ай, это неправильный ответ.

– Почему?

– По двум причинам. Во-первых, у каждого человека есть, ну, пусть не талант, но способность к чему-то. Не обязательно к ремеслу или профессии. Иной раз умение сопереживать или выслушать – уже дар Божий. А во-вторых, вы должны продумать более конструктивный подход к собственной личности, если пытаетесь ее предложить.

– Я не поняла, что я пытаюсь предложить?

Его сложный пассаж поставил меня в тупик.

– Личность, – мило улыбаясь, пояснил Вадим Александрович.

Мне стало смешно, и я опять захихикала.

– Простите, – честно сказала я, наконец. – Здесь получилось недоразумение. Дело в том, что я замужем, и в общем счастливо. Поэтому я здесь не как… э-э, охотница или добыча, а просто из любопытства, понимаете?

Он насмешливо сверкнул на меня очками.

– Правда.

Я поискала было глазами Мурку, но потом вспомнила, что она запретила нам упоминать, в каком именно месте она познакомилась с некоторыми из нас. «Говорите что хотите – фитнес-клуб, самолет, пляж – но магазин не поминайте». Мне это показалось смешным: все равно знакомые знают, откуда крестный вытащил девочку, но раз ей не хочется вспоминать прошлое, так и ладно.

– Просто я шапочно знакома с хозяйкой дома и Мур… Наташа пригласила меня, так сказать, за компанию. А я не смогла устоять – мне ужасно было интересно взглянуть, как живут люди на Рублевке.

– И как, понравилось?

– Дом – да, – честно сказала я. – Очень. А вот народ…

Бровь его опять поползла вверх, и я торопливо сказала:

– Просто я тут никого не знаю. И в разговорах многое не понимаю.

– И слава богу, – хмыкнул он, подводя меня к роскошной банкетке – или это оттоманка? – на гнутых ножках.

В руке у меня опять оказался бокал с шампанским, а Вадим Александрович продолжил, присаживаясь рядом:

– То, что вы не говорите на местном диалекте, свидетельствует о вашей неиспорченности и наличии некоторых достоинств, как то: мозгов и характера.

– Вы мне льстите, – пробормотала я, утыкаясь в бокал.

– А купаться вы пойдете? – спросил вдруг Вадим Александрович.

– Купаться? – Я вытаращила на него глаза.

– Пошли. – Он взял меня за руку и повел в помещение, где располагался бассейн.

Там звучала совсем другая музыка – громче и веселее, имелся бар, где два белозубых мулата еле успевали поворачиваться, и самый настоящий фонтан с шоколадом! Вот это понравилось мне чрезвычайно. Я с вожделением смотрела на темные густые струйки, стекавшие из одной чаши в другую. Потом, поощряемая насмешливым Вадимом Александровичем, который заверил, что один подход к фонтану мою фигуру не испортит, я подобралась поближе к этому чуду. Он еще и пах восхитительно, потому что шоколад был теплый. Рядом обнаружилась миниатюрная девушка в коротком платьице предсказуемо шоколадного цвета и белом передничке. Она взяла блюдечко, на какую-то секунду подставила его под густую струю, а затем указала на стол, где стояли блюда с нарезанными фруктами: угощайтесь.

Следуя примеру гостей, я макала в шоколад банан и клубнику, и еще хватило на апельсин. Пожалуй, апельсин в шоколаде мне показался вкуснее всего. Я с удовольствием съела бы еще порцию, а если честно – то и не одну, но мне было неудобно. К моему удивлению, фонтан не пользовался у гостей особым успехом, впрочем, большинство видели его не впервые, а кроме того, девицы все поголовно на диете и шоколад для них – враг номер один. Народ все больше клубился у бара, и, когда Вадим Александрович предложил сходить за коктейлями, я не стала отказываться. Он вернулся с высоким бокалом, где пламенела густого цвета ярко-розовая жидкость. Еще там имелись звенящие кубики льда, вишенка и разноцветный зонтик на палочке. Коктейль мне понравился – он был горьковат, и я разобрала только вкус грейпфрутового сока, а вот что еще там было? На мой вопрос Вадим Александрович загадочно улыбнулся и ответил: «Кампари». Я тянула напиток через соломинку и думала: какое красивое слово. Просто удивительно, как сочетание звуков может породить вихрь образов. Я буквально увидела пляж, и золотой песок, и красивые тела под жарким солнцем, почувствовала пряные запахи пышной растительности. Впрочем, часть этого антуража имелась здесь, в рублевском особняке. Плеск воды, визг девушек, веселая музыка… Бассейн наполнялся – девицы сыпались туда как спелые фрукты. Я заметила, что часть щеголяла в красивых купальниках, а часть – просто в трусиках и белых футболках. Маечки в бассейне, естественно, намокали, и зрелище получалось вполне эротически-экзотическим.

Мокрые хохочущие девушки выскакивали из бассейна, вооружались стаканами с коктейлями и зажигательно отплясывали кто где – на бортике, подле бара. Мне стало весело и мелькнула шальная мысль: а не пойти ли купнуться? Мысль я испуганно задавила, попробовала сменить дислокацию, чтобы было менее мокро – от длинных волос девиц брызги летели, как от гривы разыгравшихся лошадей. Так вот, тронувшись с места, я обнаружила, что бассейн чуть качнулся и звук как-то поехал… однако что же это в коктейле было-то? Я заглянула в стакан – чего бы там ни намешал бармен, оно кончилось.

– Танечка, а вам не кажется, что здесь шумно? – спросил Вадим Александрович, с готовностью меняя мой пустой стакан на полный.

– Да, – честно ответила я. – Но весело.

Поручив моему заботливому спутнику сторожить второй коктейль и клятвенно заверив его, что скоро вернусь, я отправилась искать дамскую комнату. По дороге встретила Леночку в мокрой маечке, завязанной узлом под грудью. Не могла не заметить, как выгодно подобная форма одежды подчеркивает даже весьма скромную грудь. В туалете, помимо двух кабинок, имелась душевая, раковины и столик с зеркалом, перед которым сидела Мурка, поправляя макияж. Сама хозяйка была совершенно сухой и, в отличие от меня, абсолютно трезвой.

– Развлекаетесь, девочки? – спросила она, глядя на нас в зеркало.

– Да, спасибо тебе, так весело, – сказала я, а Леночка решила пожаловаться:

– Конечно, ей весело – отхватила себе мужика. А ведь всем сто раз повторила, что замужем!

– Да он сам пристал! – отбивалась я. – Хочешь, пойдем, я вас познакомлю. Уж он не сможет не обратить внимания на твой костюм и вообще, ты гораздо интереснее меня!

– А что за мужик? – лениво поинтересовалась Мурка.

– Вадим Александрович, – пробормотала я, отползая в кабинку. И была поражена странным взглядом, которым проводила меня Наташа.

Что же это было? Она так улыбнулась, будто… будто… рада? Нет, единственное, что могу сказать точно, – улыбка была неприятной. Значит, если не рада, то… злорадна? Раздраженная тормознутостью своих мыслительных процессов, я решительно повернулась к унитазу передом и сунула два пальца в рот. Прощай, коктейль, но я ужасно не люблю, когда ничего не соображаю. Потом я полоскалась у раковины, а Леночка молча сидела у столика.

– Лен, не обижайся на меня, – попросила я. – Он мне не нужен, правда. Давай я смоюсь потихоньку, я ты иди к нему и все. Ну, скажешь, что коктейль меня окончательно подкосил. Он, похоже, интеллектуал, так что говори что-нибудь про жизнь, кино… хоть про школу!

– Нет, спасибо, – холодно отозвалась Лена.

Вздохнув, я направилась обратно. Мне расхотелось веселиться. Народ квасил, купался и тискался с детской непосредственностью, а я вдруг поняла, что экскурсию пора заканчивать. И тут я сообразила, что домой мне ехать не на чем. Действительно, сюда я приехала на машине Леночки, как и две другие наши коллеги. А обратно? Как-то я не подумала… А вот как сюда такси вызвать? И хватит ли у меня денег добраться на такси до города? Хоть до ближайшей станции метро? Вот черт, попала. Но мне не хотелось грузить окружающих своими проблемами, поэтому я выпала из туалета, сияя улыбкой, и застыла, пытаясь сообразить, в какой стороне выход.

– Танечка, куда же вы пропали?

Оп, перед моим носом закачался очередной разноцветный зонтик, венчающий коктейль. Заманчиво звякнул лед в бокале. Пить мне действительно хотелось. Но не спиртное, поэтому я кивнула, стакан взяла и сказала Вадиму Александровичу:

– К сожалению, мне пора.

– В смысле? – Он поправил очки и уставился на меня, как на привидение.

– Помните, я ведь говорила вам, что пришла сюда вроде как на экскурсию. Теперь народ переходит к основной части программы, которая мне не нужна.

– А коктейль? Ну хоть допейте!

– Спасибо. – Я сделала вид, что пью, и булькнула в соломинку. – А вон моя подружка, давайте я вас познакомлю.

Повинуясь моему жесту, он повернулся и проводил взглядом Леночку. Воспользовавшись моментом, я быстро отлила полстакана в стоявшую рядом пальму в кадке.

– Она милая девушка и…

– Спасибо, Танюша. – Вадим Александрович внимательно смотрел на меня. – Но думаю, я тоже буду собираться. Шумно здесь, а мне завтра на работу.

– Да? – Я колебалась, потом все же решилась. Ну, пошлет так пошлет. – А вы здесь живете или в Москву поедете?

– В Москву! В Москву! – отозвался он, и я захихикала. Судя по интонациям, это тоже была цитата, но я не помнила откуда.

– А вы меня не подбросите? – быстро спросила я. – До любого метро!

– Ну, только если вы будете хорошей девочкой и допьете коктейль, который я добывал с такими боями.

Я с сомнением посмотрела на бокал. Там оставалась половина напитка. Собравшись с силами, отхлебнула, поняла, что меня сейчас вырвет, и сказала:

– Давайте искать выход, и я буду пить на ходу. А то уже поздно, и голова у меня от шума болит.

Он кивнул, крепко взял меня за руку и повел к выходу. Пробираться местами через толпу было непросто, и в какой-то момент я очень ловко сунула свой бокал какому-то раскрепостившемуся до серебряных плавок метросексуалу. Вадим Александрович довел меня до холла, но я сказала, что мне нужно вещи забрать из комнаты на втором этаже. Он кивнул:

– Я буду ждать вас в машине. Черный «ауди». Единственное… – Он заколебался, потом все же закончил: – Не нужно рассказывать подружкам, что я вас подвожу. Здесь это не принято.

– Конечно, спасибо вам. – Я побежала в Муркины апартаменты, где оставила свою сумочку и куртку.

Там переодевалась Леночка. Она хмуро глянула на меня, и я, хоть и собиралась спросить, не едет ли она домой, осеклась. Молча собрала вещи и пошла в двери.

– Ты куда? – неожиданно спросила коллега.

– Домой.

– А-а. Такси вызвала?

Значит, она на меня не сердится! Этот момент казался мне важным, потому что ведь нам вместе работать. Я обернулась и, улыбаясь, покачала головой.

– Пешком пойдешь?

– Нет… – Я заколебалась, но все же отбросила осторожность. – Меня Вадим Александрович подвезет, ему все равно в Москву. Только он просил об этом не говорить никому, понимаешь? Ну, наверное, у них тут западло по-человечески кого-то подвезти.

Она молчала, я вышла и уже спускалась по лестнице в холл, натягивая куртку, когда Леночка догнала меня.

– Стой, – зашептала она. – Не езди с ним.

– Ленуль, ну ты что…

– Я… меня Мурка предупредила.

– О чем? – Я смотрела в ее глаза с расширенными зрачками, потом заметила, как некрасиво она кусает губы, и вдруг испугалась.

– Мурка сказала, что он… он любит мучить людей. Может напоить, связать…

– Он маньяк?

– Скорее извращенец. Убить не убьет и, может, даже не изнасилует, но издеваться будет долго… Мурка сказала, он обожает, когда женщина плачет и умоляет.

Я в ужасе оглянулась на дверь. Там, у подъезда, стоит машина, и меня ждет интеллигентной внешности человек. А может, Мурка врет? Пусть врет, решила я, проверять на своей шкуре правдивость ее информации не хочу.

– Что же мне делать? – прошептала я.

Первой мыслью было – позвонить Диму. Он приедет и заберет меня. Но я тут же одумалась. Забрать-то заберет, но… Но как потом я буду отвечать на его вопросы? Что я делала в доме полном пьяных и полуголых людей? Почему именно ко мне пристал человек с маньячными наклонностями? Да ни один муж такого не переживет. Значит, надо выбираться самой.

– Может, мне засесть у Мурки в комнате, подождать, пока все разъедутся, а потом такси вызвать?

– Нет, давай-ка вместе выбираться отсюда, – решительно сказала Леночка.

– Но он увидит, как я буду садиться в твою машину! Хотя, даже если увидит, что он сделает? Ведь ничего? – Я чувствовала, что губы мои дрожат и глаза непроизвольно наполняются слезами.

– М-да, пожалуй, не годится. – Лена сжала виски и сердито сказала: – Ну же, надо думать, и быстро, пока он не пошел тебя искать… Идем!

Она потащила меня за собой.

– Куда?

– Тут должен быть черный ход. Дверь на улицу и калитка какая-нибудь, через которую прислуга на участок заходит.

Завидев молодого человека с подносом бокалов, мы налетели на него, требуя срочно сказать, где кухня. Оттуда нас направили к двери черного хода. Распахнув ее, Леночка выглянула и помахала мне рукой. Напротив двери в кирпичной стене, окружающей участок, и в самом деле виднелась калитка. Мы побежали к ней. Лишь от самой стены виден был освещенный угол двора, где стояли машины и горели красивые фонарики. Здесь же царил полумрак и бешено лаяли в вольерах собаки. Леночка открыла калитку, выпихнула меня на улицу и велела:

– Жди здесь. Я оденусь, машину возьму и мимо тебя проеду.

Не успела я даже кивнуть, как калитка хлопнула. На всякий случай я осторожно повернула ручку, проверяя, открыт ли путь к отступлению. Но калитка, видимо, открывалась без ключа только изнутри. Я осталась ждать на улице, притопывая, потому что мне было ужасно холодно и страшно, и клянясь себе, что отныне я никогда, никогда, никогда не стану ввязываться в подобные глупости.

Мне показалось, что Леночка отсутствовала целую вечность, и сотни самых страшных сценариев уже крутились у меня в голове. Но вот из-за угла вынырнули фары, и я вжалась в забор, испуганная подозрением, что это может быть и не Лена. Но это все же оказалась именно она, и я нырнула в салон «жигулей», стуча зубами. На улице конец апреля – не зима, конечно, но вечером дико холодно, да и одета я празднично – туфли и легкая курточка.

– Ты чего так долго?

– Того! Во-первых, машину еле нашла – они ее отогнали за дом, чтобы не позорила, чай, не бумер и не мерс. А потом уже выезжаю – и тут этот твой маньяк на «ауди» – раз мне поперек. Нос в салон сунул и спрашивает: «А где же ваша подруга?» – «Там, – говорю, – в себя приходит, должно быть, коктейль залпом выхлебала, ну, ей плохо и стало». А он так очками на меня сверкает и все не отпускает машину. «А вы что ж так рано?» – «Мне, – говорю, – пора домой, няню надо отпустить, она ночевать с дочкой не соглашается. Только до двенадцати, и все». Ну, он так покривился и отошел.

– Спасибо тебе, – прошептала я, уже хлюпая носом.

– Пожалуйста. Все хорошо, что хорошо кончается. Я-то тоже, дура, поперлась богатого искать. А мне надо не богатого, а нормального, чтобы Ваське отцом стал.

– А я думала, у тебя девочка.

– Она и есть девочка. Василиса зовут.

– Красиво.

– А главное – неизбито. А то у нас пять Лен в классе было – вот где тоска.

Так за разговорами мы добрались до города. Леночка высадила меня у метро, и я поплелась домой.

Муж, который гонял что-то зеленое по экрану компьютера, сонно вытаращился на меня.

– Ты вроде с ночевкой собиралась?

– Мне что-то нездоровится. Домой захотелось.

Я уползла в душ, отревелась там и забралась в кровать, хлюпая носом. Заботливый мой принес мне чаю и банку с медом, а потом подлез под бочок, изображая плюшевого мишку и пытаясь согреть мои холодные руки-ноги. Так, хлюпая носом и осознавая одновременно, что я такая счастливая – у меня есть Дим – и что я такая дура – иногда не ценю его, – я заснула.

К городу меж тем подкралась весна. Уже миновал март, и хоть Дим посмеивается и говорит, что я сама все придумываю, но я-то вижу, что в марте небо совсем-совсем другое и воздух пахнет теплом и солнышком. Апрель умыл улицы дождями и гораздо быстрее коммунальных служб убрал остатки снега с газонов и обочин. Солнышко такое заманчивое, что так бы гуляла и гуляла целый день, – город словно улыбается в такую погоду, и тротуары ложатся под ноги, уводя от забот и трудовых будней. Москва странный город, и у меня с ним непростые отношения. Звучит, конечно, чудно – словно отношения взаимны. Но на самом деле это так и есть. Или все зависит от внутреннего настроя? Почему иной раз бежишь – и ветер в лицо такой противный, и одинаковые бело-серые панельные высотки щерятся, словно зубы в неприятной злорадной усмешке? Или дурь это все, и городу на меня, как говорится, с чем-то там положить? Стругацких меньше надо читать, говорит муж. Ну и ладно. Все равно мне не хочется думать, что город бездушен. Не-ет, он живет своей, особой, не очень понятной нам жизнью, и я хожу по его улицам, прислушиваюсь, принюхиваюсь и по каким-то знакам, тайным сигналам стараюсь понять его – города – ко мне отношение. Ибо Москва, несмотря на женское имя, ассоциируется у меня исключительно с мужским началом. Вот трамвай вовремя пришел – это хорошо, он меня сегодня балует. Под дождь попала, да еще и обрызгал какой-то козел – не в духе он сегодня. Может, ему не нравится во-он та башня в стиле «эрегированное достоинство нашего мэра», которую строят на углу? Неудивительно, мне бы такое тоже не понравилось. Власти города – люди с катастрофическим отсутствием вкуса и гипертрофированной жадностью. Ну неужели не видно, что эти дурацкие, облицованные стеклом, с непременными восточными башенками сверху высотки рвут московские улочки? Они безжалостно уродуют переулки, коверкают перспективы и насилуют московское небо, втыкаясь в него дурацкими фаллосами. Город держится как партизан, он помнит свою былую красоту и по осени украшает небо и мостовые аппликацией из листьев. И вот что странно – листья наши, самой что ни на есть средней полосы, а цвета и оттенки у них заманчиво-экзотические: лимонный, цвета лайма, банана, карамболя. А другие хранят богатые тона восточных специй: карри, корицы, молотого перца. Они даже пахнут так же – остро и горьковато, так что иной раз кружится голова.

И что это со мной? Весна на улице, а меня потянуло на воспоминания о прошлогодней осени! Надо вдохнуть поглубже и замереть, прислушиваясь к тому, как прохладный и необратимо весенний воздух рождает внутри радостно-авантюрное настроение.

Тетка, что живет в Ярославле, сказала моей маме, что я вышла замуж за Москву. Уж бог с ней с теткой, и зря мама на нее обиделась – мне эта фраза неожиданно понравилась. Я действительно обрела больше, чем просто новое место жительства. Я приняла этот город как мужа – со всеми достоинствами и недостатками, и искренне надеюсь, что и они – и муж и город – любят меня такой, какая я есть.

Вчера мы с девочками ходили в Охотный Ряд. Я купила курточку легкую, пару клевых маечек и сапоги на шпильке.

А мой невозможный муж, когда я хвасталась ему своими покупками, смеялся и спрашивал, на фига мне столько тряпок. Я говорю: «Я же должна нормально выглядеть». А он мне: «Ты и раньше нормально выглядела, до того как перестала есть и начала наряжаться, как кукла Барби». А потом я попросила денег на коротенький такой полушубочек, а он не дал. Вот жмот чертов! Я и так и сяк, и подлизывалась, и объясняла, что меха нужно покупать весной, поскольку дешевле. А он сказал, что я и так всю свою зарплату трачу на тряпки, и если он свою туда же отдаст, то в отпуск нам ехать будет не на что.

Услышав про отпуск, я обрадовалась и сразу подумала, что надо бы присмотреть купальник и босоножки классные. И еще парео, его можно вместо платья или юбки завязать, будет супер.

– А вот как ты думаешь, может, мне пирсинг сделать к лету? – пробормотала я, представляя, как круто на пляже будет смотреться мой загорелый животик с колечком в пупочке.

Дим подавился ужином, покрутил пальцем у виска и сделал телик погромче, явно давая мне понять, что даже обсуждать такое не хочет. Ну и пожалуйста! Все равно сделаю!

И я таки его сделала. Ох, честно сказать, больновато, особенно поначалу, и как-то он у меня долго не заживает, мой несчастный пупочек. Ребята из салона, прикольные такие парни, уговаривали еще татушку сделать, но я решила пока повременить, а то муж, думаю, меня убьет. Дим и правда разозлился, опять обозвал меня куклой и смылся на корпоративный семинар на три дня куда-то под Москву. Я поревела, потом все же взяла себя в руки, оделась и поехала к Светке утешаться. Однако вместо понимания наткнулась на проповедь.

– И что на тебя нашло, я не понимаю. – Света металась по кухне, одной рукой размешивая что-то на плите, другой набирая сложные комбинации на микроволновке. С троими детьми времени на отдых у нее нет. – Ты и по телефону мне в последнее время все только про тряпки и прочую чушь несешь! Да с тобой стало невозможно разговаривать! Вот скажи, вы стиральную машину купили?

– Нет пока…

– А почему?

– Денег нет, а кредиты Дим не любит.

– И правильно не любит! Переплачивать никому не охота.

– Почему вы все считаете, что если я хочу хорошо выглядеть – это глупо?

– Никто не говорит, что глупо! Но нельзя посвящать этому свою жизнь!

– Каждому свое! Ты же посвятила свою жизнь детям и кухне! Посмотри на себя! Да у тебя, кроме халата, и надеть нечего!

Подруга круто развернулась и смерила меня презрительным взглядом.

– А вот не равняй! Дети – это святое. А что касается кухни – то это временно. Девчонки немного подрастут, и будет легче. И между прочим, мы с мужем едем в Париж через две недели, вот! Бабушка и няня решили проявить героизм и отпустить нас. А летом поедем на море с детьми. А ты со своими юбочками и сапожками останешься в Москве париться.

Домой я вернулась злая и на этой волне, кипя негодованием и гневом, даже по-быстрому убрала квартиру, что-то постирала, а потом решила прибрать в шкафу: там давно ничего не помещается. Раскладывание тряпок отняло последние силы, и я вялой тушкой плюхнулась на матрас и включила телик. Мне стало скучно, потом грустно. Потом я долго и со вкусом ревела. Соответственно, пришлось идти делать холодные компрессы на глаза, а то веки распухнут, и пойду завтра на работу как китайский пчеловод. Лежа на матрасе с ватными тампончиками, вымоченными в отваре укропа, на глазах, я предавалась размышлениям – делать-то все равно больше было нечего. А ведь через две недели кончается мой испытательный трехмесячный срок. Светлана Сергеевна на днях сказала, что довольна моими трудовыми успехами и порекомендует Лидии Михайловне взять меня на постоянную работу. Зарплата сразу вырастет! Здорово! Некоторое время я думала о деньгах и радовалась. А потом вдруг осознала, что больше радоваться нечему, потому как эта замечательная, денежная и в высшей степени непыльная работа меня совершенно не радует. Нет, первый месяц я была полна впечатлений и училась премудростям торгового дела.

Во второй месяц мне стало скучно, и я занялась тряпками и покупками, в результате чего поссорилась с единственной настоящей подругой и мужем. Нет, муж, он, конечно, тиран и деспот, пирсинг ему, видите ли, не нравится! Мой пупок, что хочу, то и делаю! И вообще, он какой-то жутко консервативный. Я тут для прикола купила наручнички в секс-шопе. А что? Девчонки с работы и не такое покупали. Ну, я решила, что это может быть весело. Так он поморщился, пальцем у виска покрутил и сказал, что с подобными вещами – это не к нему. Ну что за мужик такой! Я опять захлюпала носом, потому что поняла, что ужасно по этому самому противному мужику соскучилась.

И вдруг меня пронзила страшная мысль: а вдруг он не на корпоративном семинаре? Я схватила мобильник и принялась названивать мужу. Тот ответил после первого же гудка и сдавленным шепотом спросил, что случилось. Я честно сказала, что соскучилась, с облегчением вслушиваясь в усиленную микрофоном речь, которая звучала там, где был Дим. Муж сказал, что перезвонит позже, и отключился, а я некоторое время тихо радовалась, что он у меня такой хороший, и правда сидит на своем заседании или что там у них. Однако минут через пятнадцать в голову полезли другие мысли: знаю я их семинары! Днем-то они, может, и работают, а вот по вечерам наверняка бухают где-нибудь в баре или в бане с девками.

Ах черт, а ведь Дим не хотел ехать на этот семинар! Говорил, что устал… Он бы мог остаться дома, если б не мои глупости. Мы бы в кафе сходили или в клуб, там потанцевать можно. Или к ребятам закатились. Я села на матрасе и удивленно огляделась вокруг. Черт, что же это было? Ведь своими руками отправила мужика на этот в высшей степени подозрительный семинар. Он сказал, что я стала на себя не похожа, и вообще выглядел обиженным и расстроенным. Я вспомнила, с каким изумлением он вытаращился на замшевые сапоги на невероятной шпильке, которые я успела купить раньше Леночки. Нашего размера оставалась одна пара. «Где ты будешь в них ходить? – допытывался Дим. – Ведь их испортит первый дождь! Это чтобы выпасть из машины в подземной парковке или чтобы телохранитель нес на руках через лужи». И вот я смотрела на сапоги и думала: зачем я так упорно пытаюсь стать кем-то другим? Худой и модной девицей, которая с первого взгляда может определить, из какой модной коллекции обновка на подружке, которая стесняется ездить на метро и пилит мужа за отсутствие тачки, причем заранее известно, что, когда тачка появится, она окажется недостаточно крутой для нее. Сколько вечеров я провела с Димом за последнее время? Как-то все некогда – то солярий, то по магазинам, благо торговые центры работают допоздна. Взгляд мой упал на кучу глянцевых журналов на полу подле матраса. Ну да, я их покупала, потому что нужно знать, каковы новинки этого сезона в области парфюма и моды и всего остального. Хотя, честно сказать, читать в них нечего. Да я и не читала… Взгляд мой зацепился за рекламу каких-то духов. Крупными буквами по темно-фиолетовому фону змеилось выписанное затейливой вязью слово «искушение». Вот что со мной, удивленно думала я, вновь и вновь перечитывая это слово. Вещи, деньги, мода, тачки, клубы – всего лишь искушение большого города; суетный, сиюминутный блеск, на который так просто растратить время. А ведь оно, время моей жизни, нужно мне для чего-то другого. Ах, как непросто, как тяжко видеть все тот же маячащий на горизонте вопрос: чего ты хочешь, Туська? Муж у тебя есть, и, чего уж там, давай признаемся, что муж любимый. А еще? Работу хочу, на которую буду торопиться. Пока не знаю, что это, ну, да какие наши годы! Я вскочила с матраса и крикнула своему неявному пока призванию:

– Мы встретимся, мы обязательно встретимся!

И, хихикая от собственной дурости, побежала на кухню ревизовать холодильник, потому как муж ведь когда-нибудь вернется и его придется кормить.

Короче, к возвращению мужа домой я приготовила обед, натянула свои старые джинсы, волосы убрала в хвост и была мила и ласкова, как положено соскучившейся супруге. А сапоги продала Ленке – сказала, что колодка неудобная. Что в общем-то было правдой.

Свекровь, прибывшая вечером на чай и для того, чтобы ненавязчиво проинспектировать, как я кормлю ее поросеночка, поинтересовалась, чего это я такая кислая. Я не стала скрывать, что кислая я по причине неудовлетворенности работой.

– И что со мной такое? Ведь и характер не склочный, и не особо я привередливая.

Свекровь подняла выщипанные ниточками брови, но я сделала вид, что не заметила.

Ну почему так сложно найти работу, которая бы действительно нравилась?

Должно быть, моя искренность или то, что в холодильнике обнаружился полноценный ужин для Дима, произвели на свекровь столь большое впечатление, что она решила помочь и напрягла каких-то своих знакомых или сослуживцев, в результате чего мне изыскали место секретаря в аутсорсинговой компании.

Слово «аутсорсинг» красивое, но непонятное. Дословно переводится как использование чужих ресурсов. Иными словами, аутсорсинг – «это передача на договорной основе непрофильных функций другим организациям, которые специализируются в конкретной области и обладают соответствующим опытом, знаниями, техническими средствами. Таким образом, аутсорсинг – это стратегия управления, которая позволяет оптимизировать функционирование организации за счет сосредоточения деятельности на главном направлении». Круто? Слово в слово списала из рекламной брошюры, самой такое в жизни не придумать.

Проведя на рабочем месте первый месяц, я сделала для себя два вывода. Первый: это не моя работа. И второй – я ее не брошу в ближайший год или два. Почему? Да потому, что трудовая книжка с быстро меняющимися записями вызывает вопросы у нанимателей – раз. Платят очень хорошо – два. Народ разный и в целом неплохой – три. И от дома недалеко – четыре. Итак, решение принято, но оно, это решение, совершенно не мешает мне мучиться все тем же вопросом: где, черт возьми, та самая моя работа? Нет, я понимаю, что масса людей не визжит от радости при мысли о том, что завтра снова на работу. Но есть и положительные примеры. Муж, например. Программер – это его призвание, и он ни за какие блага не пойдет работать, скажем, продавцом или еще кем, да пусть даже в маркетинг. И он так счастлив, когда что-то получается, или злой, когда «чертов ай-ти-отдел тянет с заявкой на новую память, я что, ему свои мозги должен туда вставить?». Меня прямо зависть берет: ему интересно, он что-то делает и получает от этого удовольствие. А я? Нет, от процесса жизни я тоже получаю удовольствие: люблю гулять, путешествовать, Дима люблю. Но все это не профессия!

Итак, мой офис. Местечко теплое и во всех отношениях приятное: прекрасный свежепостроенный бизнес-центр, оборудованный по последнему слову техники, включая комнату психологической разгрузки и климат-установки с пультами дистанционного управления.

Мне пришлось несколько сузить свой гардероб, ибо офис-культура не приветствует яркие краски и экстравагантные фасоны, но в целом это оказалось довольно удобно. Некоторое время я активно осваивала свои обязанности. А когда перестала бояться совершить какую-нибудь глупость, стала оглядываться кругом. Кроме того, у меня нашлось немного времени, и я хорошенько изучила сайт компании – как внешний, рекламный, для клиентов, так и внутренний. И пришла к выводу, что это место еще лучше, чем мне показалось сперва. Например, здесь можно расти. И часть сотрудников именно этим и занимается. То есть в целом в компании работают два вида людей: одни – как я, например, – пришли на место и за это место держатся, но к большему не стремятся. А другие пришли делать карьеру. Они читают специальную литературу, учатся, бесконечно участвуют в каких-то тренингах и семинарах и, надо сказать, двигаются куда-то вперед, к своим светлым целям. Само собой, все в этой жизни не слишком просто и однозначно, и рост того или иного сотрудника стимулировался сложным комплексом причин, как то: собственными стараниями, талантом, связями, удачей, наконец.

Но в основе все же лежит желание каждого отдельно взятого индивидуума.

Я, конечно, тружусь старательно, но совершенно ясно понимаю, что стремиться мне тут никуда не хочется. Иной раз даже обидно, честное слово: у людей прямо глаза горят от трудового энтузиазма, а я с нетерпением жду окончания рабочего дня. Хотя на одни курсы я все же записалась. Компания – спасибо большое начальству – оплачивает учителей английского языка, которые приезжают в офис и занимаются с сотрудниками. По результатам тестирования я попала в группу среднего уровня и занимаюсь с удовольствием. Группа формировалась исключительно по принципу владения языком. В нее попали я, Людочка, милая девушка, слегка замужем, но уже с ребенком лет пяти, секретарша, как и я; старший менеджер Сергей – кажется, не женат и порядочный ловелас; и замнач по кадрам – типичный сухарь лет сорока пяти, женат, двое детей, зануда ужасный. Еще к нам присоединилась пара ребят из пиар-отдела: Катя – такая замечательная блондинка спортивной внешности – и Макс – симпатичный парень, очень улыбчивый. С преподавательницей нам, я считаю, повезло. Натали совершенно очаровательна: вздернутый носик, серые глаза взирают на мир доверчиво, копна пепельных косичек, которые ей – как она сама рассказала – заплели месяц назад во время поездки в Лондон. Она носит множество ярких колец, с камушками и висючками, красит ногти разноцветным лаком и на уроках больше всего любит поболтать, пардон, практиковать разговорный английский язык. Само собой, Виктор Николаевич – зам по кадрам, иной раз начинает ворчать и бубнить, что он сделал домашнее задание и, может, мы все же займемся учебником, но остальным весело – мы обсуждаем по-английски все на свете, играем в разные грамматические игры, и я уже почти подружилась со всеми, кроме того же кадровика. Хуже его у нас только начальник службы безопасности – такой изверг, просто как вчера с Лубянки. Причем не с настоящей, где, думаю, работают нормальные люди, а с той, про которую в книжках пишут и кино снимают – с подвалами и провокациями.

На прошлом занятии мы обсуждали вопросы питания. Ну, кто какие необычные вещи, в смысле продукты, пробовал и все такое. Оказывается, народ чего только не понадкусывал за время турпоездок и посещения наших же ресторанов: тут вам и муравьи, и медузы, и червячки всякие! Брр! Не зря я больше всего люблю макароны. А потом перешли к обсуждению диет. Натали принялась жаловаться, что ей хочется похудеть, но она органически не способна отказывать себе в четырехразовом питании. Все – даже Виктор Николаевич – тут же принялись ей советовать, как и что есть.

Честно сказать, я в основном слушала открыв рот. Как, оказывается, люди озабочены своим питанием! Виктор Николаевич кодировался и вставлял какую-то сережку в ухо и похудел на двадцать кило! Сергей практикует японскую кухню, которую считает самой здоровой, и тут же, не дожидаясь конца урока, предложил Натали показать самый лучший японский ресторан в Москве. Вообще, он за ней ухаживает, и это так забавно.

Катя из пиар-отдела занимается на силовых тренажерах и питается по специальной системе, состоящей в основном из коктейлей, которые продаются в определенных магазинах.

Людочка просто кладет на полку холодильника кусок сала, пишет на нем – «это я» и каждый раз, открывая дверцу, набирается силы воли и закрывает ее, так и не дотянувшись до вожделенной котлеты или конфеты.

Макс рассказывал про раздельное питание, но это показалось мне сложновато.

Нет, не нужно думать, что все в компании едят пророщенную пшеницу и маниакально считают калории. Есть счастливчики с прекрасным обменом веществ, которым это просто не нужно. А есть девушки, свято верящие в то, что чем их больше, тем мужчинам приятнее. Вот напротив меня сидит Лизок. Ее все так и зовут ласково – Лизок. Девушка она крупная и фигуристая. И веселая! Ее стол, компьютер и стенка рядом украшены многочисленными надписями: «Проси мало и уходи быстро», «Ты начальник? Я – дурак! Но в следующей жизни все может быть по-другому!», «Кто без греха – пусть ругает меня за мои!». Еще на столе имеется консервная банка с надписью: «Воздух одесский – открыть в случае длительной депрессии. Нюхать быстро!»

– Лизок, – вопрошает замученная диетой коллега, в очередной раз пробегая мимо стола секретарши. – Чем это от тебя так пахнет?

– Это не от меня. Это из сумки. Там бутерброд с бужениной. Вот пойду на обед (нам не разрешено есть в офисе, но можно в специальной чайной комнате) и съем… И еще я захватила соленых огурчиков. Хочешь?

Глаза коллеги стекленеют. Она пятится и с ужасом восклицает:

– Ты что? Да доктор Хэй в гробу переворачивается от такого!

– Ну и фиг с ним, – усмехается Лизок. – Может, ему моцион нужен, так пусть вертится. А я есть хочу!

И что самое потрясающее – поклонников у нее – вагон и маленькая тележка, несмотря на конкретно пятьдесят четвертый размер.

Когда я ходила в тренажерный зал перед свадьбой, то с сорок восьмого размера похудела до сорок шестого, а потом за три месяца работы в бутике – еще на размер. Но я всегда знала только одну диету, заимствованную моей мамой у кого-то из великих. Кажется, это была Плисецкая, хотя не поручусь. Если я начинала ныть по поводу того, что не влезаю в свои вещи, мама пожимала плечами и сухо говорила: не ешь. Не надо думать, что родная мать пыталась морить ребенка голодом. Ничего подобного: она всегда готова сделать мне салатик или даже мясо пожарить или рыбу. Но вот мои любимые макароны она, например, не ела никогда. Вообще никогда! И мне советовала отказаться от этой пагубной привычки. К стыду своему, должна признаться, что не смогла этого сделать – силы воли не хватило. И ем я все подряд, с двумя ограничениями, которые и позволяют мне не толстеть: я зараз никогда не съедаю много и не ем после шести. Вот этот последний момент оказался очень неудобным для семейной жизни. Я прихожу с работы, готовлю ужин и жду мужа. Он приходит и садится ужинать. А я сижу напротив и смотрю на него. Слюна, должна сказать, буквально капает на стол. Да еще порой остается одна котлетка или салатик. Ну куда его? Оставлять глупо – он завтра невкусный будет, а выбросить жалко!

Я как-то пожаловалась Светке на эти муки, на что подруга фыркнула и спросила:

– После того как ты ее съешь, котлета где окажется?

– Свет, ну что за чушь спрашиваешь?

– Нет, ты мне скажи – где именно.

– В унитазе, где же еще.

– Так отправь ее туда сегодня и с тарелки. Какая ей разница – сегодня или завтра. А ты стройнее будешь.

Как ни странно, этот дурацкий аргумент оказался для меня действенным. Должно быть, верно говорят, что у каждого своя фишка. И теперь я уже спокойнее смотрю на то, что не осилил за ужином муж.

Но вообще-то в ходе семинара меня больше всего поразил тот факт, что проблемами питания интересуются не только женщины, для которых это естественно, но и мужики. После этого занятия мы шли с Максом домой вместе – в смысле до остановки трамвая – и продолжали уже по-русски перетирать ту же тему. Честно сказать, я была просто подавлена тем, какую глубину познаний обнаружил обыкновенный молодой человек в вопросах здорового питания. Оказывается, об этом сейчас гораздо важнее думать, чем о моде на одежду и прочее. Я не рискнула признаться, что лишь с поступлением на эту работу невольно бросила курить – просто потому, что в здании курить запрещено под страхом увольнения, у дверей подъезда тоже, и надо бегать в скверик за углом. А пока туда-сюда сбегаешь на лифте или по лестнице – минут десять – пятнадцать уходит. И на входе-выходе нужно вставить пропуск в считыватель, и время, потраченное на курение, вычитается из рабочего дня. Так что я закупилась жвачкой и, как только чувствую, что хочется подымить, бросаю в рот какую-нибудь страшную гадость вроде арбузного «орбита». Впрочем, курила я всегда немного и нерегулярно, а потому отвыкла без особых хлопот.

Правда, это привело к тому, что меня стал раздражать курящий муж. Как-то раньше я не замечала, что одежда пахнет табаком, да и поцелуи тоже. Пришлось удвоить старания по стирке, чистке, проветриванию и загонянию в ванную. Хотя, должна сказать, что, поженившись, мы стали встречаться гораздо реже. И почему это, интересно? Впрочем, что странного-то? Он работает с десяти – одиннадцати до девяти, минимум. Я к девяти на работу, после которой у меня два раза в неделю английский, да еще к Светке иной раз выбираюсь или с девчонками куда-нибудь. Дискотеки и клубы мой милый не жалует, в спортзал ему ходить некогда, и если он не на работе, то торчит у компа. Да, еще на курсы вождения ходит. Зубрит какие-то правила.

Иной раз муж меня просто бесит. Понятно, у всех свои крайности и тараканы. Вот я – бывает, заносит, с тряпками или еще с чем. Но я же борюсь со своими дурными привычками и стараюсь делать некие телодвижения – во всех смыслах, – чтобы ему приятно было. Сдержанность должна иметь какие-то рамки. А то это не муж – это Штирлиц какой-то получается. Иной раз хочется покапризничать, чтобы немного поспорить, даже поссориться, а потом помириться. Согласитесь, ссора или, вернее, размолвка частенько способна несколько оживить ровный, а потому скучноватый ход вашего семейного кораблика. Своего рода волнение на море. Но не шторм. Так вот, есть люди, с которыми невозможно поссориться. Нет, то есть поссориться-то можно – но только всерьез. А зачем нам всерьез? Этого-то как раз никто и не хочет.

Или дурацкая манера смотреть на жену, как на привычный предмет мебели! Она меня бесит, что называется, до белых глаз.

С чего я такая философско-ворчливая? Да с того, что муж тут мой выдал перл, достойный если не Задорнова с его цитатами «нарочно не придумаешь», то уж сковородкой по голове ему дать я имею полное моральное право. Сидим всей компанией в кафе, даже скорее в ресторане. Милое место – кухня в стиле «ист», то есть Восток, шведский стол с богатейшим выбором, смешные цены. Я это местечко очень люблю, а муж как-то каждый раз переживает, что много соусов и свинина – конечно, хорошо, но кто напихал туда ананасов? Ну, так вот, сидим гудим потихоньку, отмечаем, между прочим, прием Ники на работу в мастерскую известного дизайнера и не просто девочкой на подхвате, а вполне себе мастером. И Ника вся светится, потому что она теперь взрослый работающий в престижном месте человек – это раз. А второе – она пришла с Мишаней, который, видимо, не смог простить такого пренебрежения своей персоной и опять радует Нику, то есть Машу (никак не привыкну) своим обществом.

Никита жаловался на неудовлетворенность работой: корпоративная культура замучила, то одет не так, то делаешь не то, то стенгазету какую-то придумали делать, бред такой.

– Ник, чего ты брюзжишь? – удивилась я. – Молодой еще, а ворчишь, как старый пень.

Ник сурово взглянул на меня красными от недосыпания глазами (не думаю я, что дело в стенгазете) и переключился на Дима. Муж мой принялся поучать его на правах старшего товарища. Я думала о своем, слушая их разговор краем уха и быстренько доедая свой рис по-тайски. И вдруг любимый произнес фразу:

– И тогда лучше спросить человека, который знает тебя давно и может взглянуть на тебя объективно… и от которого тебе ничего не нужно. То есть ты мнение его можешь выслушать спокойно и сделать по-своему. Лучше всего жену или, в крайнем случае, маму.

Рис встал поперек горла. Я отложила вилку и уставилась на Дима. Через пару минут тот заерзал и с недоумением спросил, какого черта я пытаюсь прожечь взглядом дырку у него во лбу. Я спросила, понял ли он сам, что сказал. Мы начали выяснять, что именно было произнесено и ах, ты не это имел в виду, а что же именно? Ника, тьфу, Маша, послушай объективного совета опытной женщины – не выходи замуж, чтобы не оказаться в положении, когда твоему мужу от тебя ничего не нужно. Что значит ты не имел в виду?

Скандал набирал силу, на нас стали оглядываться, потом рядом со столом появился менеджер и любезно спросил, не может ли он быть нам полезен. Тогда я просто встала и ушла. Думаете, он побежал за мной, чтобы извиниться? Ничего подобного. Мозги у меня буквально кипели от злости, и я летела вперед, не замечая прохожих и дорог. Очнулась только на Петровке, и потому, что натерла ногу. Надо же как меня – с Новослободской до бульваров долетела. Надо сказать, проветрилась и злость потерялась где-то по дороге, но досада осталась.

Ухаживал муж вполне нормально. Цветочки, конфетки, давай туда-сюда сходим. Опять же радовало его нескрываемое желание заниматься сексом в любое время дня и ночи. Но вот через год после свадьбы у меня возникло четкое ощущение, что нашему браку пора справлять как минимум десятую годовщину. Цветы – в праздники. Секс – вечером в постели. Подарки – давай подождем, а на день рождения купим тебе что-нибудь нужное. Скукотища, прости господи. Все попытки намекнуть или прямо потребовать разнообразия натыкаются на недоумевающий взгляд. Словно не он дурак, а я извращенка. Может, у нас несовпадение темпераментов, и это не страшно, и… все я знаю и понимаю. Но ведь бесит! Конечно, я понемножку выступаю и бунтую. То откажусь посуду мыть – он или моет, или оставляет до утра, когда я уже не выдерживаю. Пирсинг в пупок сделала. Он ни разу – ни разу – не прикоснулся к сережке. Хотя раньше во время любовных игр никогда не обделял вниманием это местечко. От подружки позвонила, сказала, что ночевать останусь – хорошо, много не пей, а то завтра на работу. Нет, чтобы возмутиться, спросить, где я, кто там еще… Такой он доверчивый, словно и не ревнует вовсе. А ведь это ужасно обидно, когда ни капельки не ревнует муж.

Ура! Мы купили машину! Понукаемый мной и собственной нелюбовью к общественному транспорту, муж записался на курсы, сдал все экзамены с первого раза, и ура! Теперь мы при коняшке. Думаю, главную роль сыграли не мои стоны и просьбы, а тот факт, что его компания переехала в новый офис и добираться туда нужно на метро с двумя пересадками. Дима бедного просто крючит от тесного общения с согражданами. Так что теперь он имеет личное пространство величиной с салон «Лады-Калины» и гордо торчит в нем – этом пространстве, – пока стоит в пробках. Я-то, конечно, хотела иномарку. Что-нибудь немного хищное, с зализанными линиями корпуса и слегка раскосыми фарами. Но на новую такую денег нет, а подержанную муж брать отказался. Не хочу, говорит, кота в мешке. Хочу новье. Вот, на что накопили (на первый взнос, ясный пень, остальное в рассрочку), то и получили. Впрочем, машинка ничего, нормальная.

И снаружи она почти иномарка. Хотя я, если честно, хотела кого-нибудь из японцев. Обожаю машины с такими зализанными линиями, плавными изгибами и хищным прищуром фар. А еще я подумала, что надо бы тоже пойти на курсы вождения. А что? Самостоятельная женщина, которой себя считаю я и каковой меня муж не видит даже в самых пророческих своих снах, должна уметь все. Прошу заметить: уметь и делать – вещи разные. Я, например, умею гвозди забивать – но никогда не буду. Дождусь, пока муж соизволит. Однако, как написано на нашем корпоративном сайте, «дополнительные умения и навыки приветствуются».

Помнится, перед институтом был у меня момент, когда я взбрыкнула и заявила маме, что пойду работать, а не учиться. Действительно, еще пять лет сидеть без денег, когда можно прямо через месяц получить некую сумму и на нее неплохо развлекаться. Думаю, в этой вспышке свободолюбия не последнюю роль сыграла усталость после школьных экзаменов, а мысль, что надо сдавать еще что-то, приводила меня в ужас.

Однако мама тогда проявила редкое для нее упорство. Она качала головой и каждый вечер рассказывала мне о нелегкой доле людей без высшего образования. Примеры приводила разнообразные, начиная со Светкиной матери Настасьи и заканчивая нашим главой управы. В своих выступлениях он делает массу смешных ошибок, которые народ с удовольствием обсуждает. Еще мама долго объясняла мне, что учеба – это замечательное занятие, и если уж оно не даст любимой специальности, то научит человека, где найти нужные тебе сведения. С этим я вынуждена была согласиться. А кроме того, пока точно не знаешь, чего хочешь, пятилетняя отсрочка и время на раздумье – это не так уж плохо.

Итак, о чем это я? Ах да, о самостоятельности. Не знаю почему, но Дим считает меня существом довольно инфантильным. «Не ходи одна, заблудишься». Если мне все же предстоит куда-то идти без него, он распечатывает мне подробную карту. Когда выяснилось, что копить я не умею, он завел конверты, куда мы складываем деньги на предстоящие покупки.

Вот и наступило лето. Мне, как только поступившей на новое место службы, оно не готовит никаких приятных моментов в виде отпуска. Нет, все не так уж грустно – город полнится летними кофейнями, в которых мы с мужем с удовольствием встречаемся после работы, гуляем, болтаем. Ездим к приятелям на дачу на шашлыки. Поскольку у Дима теперь есть машина, мы стали более приспособленными к путешествиям на среднедальние расстояния. Хотя я, честно говоря, мечтала бы путешествовать долго и много.

В какой-то дурацкой передаче показывали автобус. Вот это всем автобусам автобус! Матово-блестящий, с зеркальными стеклами и камерами видеонаблюдения по бокам. Внутри у него имеется все для комфортного путешествия: кухня, ванная, гостиная и спальня. Мало того, площадь автобуса – и без того немалую – можно здорово увеличить: там с помощью гидравлики сбоку выезжают стены и пространство внутри существенно увеличивается. Впрочем, эта красота с кожаными диванами и хрустальными светильниками – от лукавого и стоит два миллиона то ли долларов, то ли евро – не важно, потому как сумма лунная. Я бы согласилась и на обычный фургончик, в котором можно и ездить и жить. Однако до фургончика нам тоже пока далеко, и мы по большей части ходим гулять. Я работаю на «Авиамоторной», а муж – на «Динамо». Мы встречаемся где-то посерединке и идем по городу, разглядывая дома и людей.

Например, мы выходим на «Боровицкой» и, начисто игнорируя Старый Арбат (была один раз, совершенно матрешковая улица) и презрительно не замечая Новый Арбат (всегда ветер и смотреть не на что, кроме дорогущих магазинов), идем по Гоголевскому бульвару. Я по природе своей существо любопытное и не люблю, когда нет ответов на мои вопросы. Замучившись от моих бесконечных «Это что?», «А чей дом?», «Какой век?», Дим купил мне путеводитель, который я таскаю с собой и по дороге читаю ему – москвичу! – где мы, собственно, бредем и что это за красивое здание напротив. Потом сворачиваем на Пречистенку и пропадаем в переулочках с чудесными названиями: Померанцев, Денежный, Турчанинов, Еропкин. Чего здесь только нет – и городские усадьбы, и дома в стиле модерн, ну и конечно стилизованные не знаю подо что свежепостроенные особняки. Хоть я не специалист, но мне кажется, город дошел до той точки, когда нужно запретить строительство в историческом центре. Даже не обсуждать вопрос – ветхое или нет здание, жил ли тут на самом деле Пушкин или заезжал на чай. Не важно. Просто законсервировать историческую часть города, объяснив всем желающим возвести очередной милый домик, что это невозможно. Но ведь строение ветхое, оно разрушится! Разрушится – появится сквер. Просто садик или газон. Тогда старые дома проживут намного дольше, ведь уже не будет искушения объявить их ветхими. И мы избавимся от опасности наткнуться на такую «красоту», что имеется в Левшинском переулке. Среди милого сердцу московского классицизма, колонн, фронтонов и крылечек, стоит дом-монстр из стекла и железной арматуры. Называется он «Стольник». Может, это самая мелкая денежка, какую когда-либо видели обитатели здешних мест?

Но самым главным событием лета для меня стал запуск сайта Одноклассники.ru.

О, я нашла ребят и девчонок, с которыми училась в школе, списалась кое с кем из однокурсников, узнала массу сплетен из жизни друзей и знакомых. Например, мне доложили, что Андрей – мой бывший – скоропалительно женился на Наташке, она родила ему дочку, но живут они так себе, вроде он ее даже поколачивает. Потом мне написала Томуська, с которой я училась на одном курсе. Она работает в турагентстве, и на работе у нее масса свободного времени, а потому, придя вечером домой, я обнаруживаю длинные и обстоятельные письма.

Вчера получила письмо от Руфи из Праги: они с Яношем приезжают в Москву. Наивная иностранка просила забронировать им номер в недорогой гостинице. Три раза ха-ха. Мы с Димом посмотрели друг на друга и поняли, что придется потесниться. Вытащили из шкафа наш старый надувной двуспальный матрас – мы так долго на нем спали, что ребята нам его подарили. Проверили на прочность, закупили продуктов и решили, что готовы. Кроме того, Руфь выразила в письме робкое желание увидеть «великую Волгу» и какой-нибудь исторический русский город. Я уж подумала было отправить их в Ростов Великий по стопам нашего свадебного путешествия, благо сейчас лето и не померзнут они точно. А потом меня осенило: а почему бы не сделать людям подарок, о котором они давно мечтали? Я позвонила Томке в Новгород и напала на нее с вопросами:

– Скажи, ты сможешь связаться с местными историками? Мне нужно получить два места в какой-нибудь экспедиции, желательно, не очень далеко от города. Кем? Думаю, сойдет и разнорабочими, бесплатно. В смысле – им не нужны деньги. Но кормить все же надо… Условия – как у остальных. Постарайся, а? Они иностранцы и помешаны на раскопках, если выкопают хоть пару черепков, счастливы будут до конца дней.

На следующий день мне позвонила дама из местного университета и спросила, что и кому я пытаюсь продать. Пришлось долго убеждать ее, что я не торгую родиной и не спекулирую берестяными грамотами и прочими ценностями. Просто хочу сделать приятное хорошим людям, которых не интересует отдых в баре у бассейна.

Выслушав трогательную историю (в которой я намешала все: и поездку в Прагу, и наше спасение, и дружбу по переписке), Маргарита – так звали историческую, в смысле с исторического факультета даму – поинтересовалась:

– А способны ли они действительно работать? Там ведь, знаете ли, копать надо.

Я заверила ее, что девушка вынослива – она работает официанткой, а это немалая нагрузка. А вот за мужика не поручусь: он историк и по фото выглядит типичным ботаником – долговязый, веснушчатый.

Услышав, что хоть один из предполагаемых разнорабочих имеет самое непосредственное отношение к истории, Маргарита подобрела и сказала, что, пожалуй, возьмет их. Под ее и мою ответственность. Я долго благодарила, а потом мы как-то замолчали, и я, вдруг осознав, что втравила ребят неизвестно во что, попросила Маргариту:

– Вы там присмотрите за ними, ладно?

Потом я звонила Томке и умоляла ее о том же, сотый раз повторяя, что она должна быть с ребятами на связи двадцать четыре часа в сутки и что, если с ними что случится, я ей и себе никогда не прощу.

«Туська, ты меня достала так, что я уже не рада! – писала Томка по электронной почте, наполняя послания зверскими смайликами. – Они же не дети!»

«Они еще более беспомощны, потому что доверчивые иностранцы».

«Не будем мы обижать и обирать твоих чехов, не плачь!»

Дуракам, видимо, везет, и вся эта дурацкая затея прокатила довольно гладко. Мы встретили Руфь и Яноша в аэропорту, два дня таскали их по Москве, радуя нашими красотами, а потом посадили в поезд до Новгорода. Там их встретила Томка, отвезла в гостиницу, и еще два дня ребят кормили местными достопримечательностями. За гостиницу и персонального гида они, конечно, заплатили, но деньги оказались весьма божеские. На мой удивленный вопрос о ценах Томка ответила, что отсутствие в нашем случае московских турфирм-посредников, которые накручивают на все по двести процентов, весьма благоприятно сказывается на ценах и моральном климате. Потом она сдала ребят на руки Маргарите, и они отбыли на неделю на раскопки.

Получили мы новоявленных археологов обратно на вокзале через семь дней – обалдевших, дико грязных и счастливых. Честно, не знаю, что вызвало больший восторг – интересно проведенный отпуск или предстоящее возвращение к благам цивилизации. Очки Яноша были скреплены скотчем, руки исцарапаны, и двигался он немного боком. Поскольку Янош говорит только по-немецки и по-английски, то рассказывала за него Руфь. Из нее слова лились потоком, как всегда. Времени у нас оставалось немного: мы их привезли домой, они помылись, поели – и вот уже пора выезжать в аэропорт. Все это время Руфь пересказывала нам их приключения: в гостинице выключатель был в шкафу – так смешно, искали весь вечер, только утром сообразили спросить у дежурной. Но вечер в темноте не прошел зря (очки Яноша сверкнули, и он ущипнул Руфь за попку). В экспедиции жили в палатках, а мыться ездили в деревенскую баню. Там их парили вениками – это что-то невероятное! Так щекотно! Воду наливали в тазики! А в палатках было сыровато, и у Яноша на попе (хи-хи) вскочил фурункул. Так его лечили всей экспедицией и чего только не пробовали. И вчера он наконец прорвался, так что ходить немного неудобно, но уже не так больно. Ели в столовой, но иногда готовили еду на такой штуке – она и не знала, что такие устройства существуют. Кего… каро… Керогаз? Точно! И картошку пекли в золе – никогда они не ели такой вкусной картошки. И не пили такой странной водки – мутной и с запахом.

Мы с Димом переглянулись. Убью Томку, думала я. Не могла людям нормальную водку с собой дать? Слава богу, не померли они от этой сивухи.

И они нашли глиняные обожженные таблички и бусины, и Янош сказал, что напишет статью в немецкий журнал, потому что они с Маргаритой много времени провели, обсуждая датировку находок на городище… Они столько фоток наделали! И такие песни выучили! И все друзья умрут от зависти! Само собой, в вещах неугомонной парочки обнаружился полный набор всякого сувенирного барахла: плетенные из соломы куклы, резные ложки, две подковы, расписные яйца, цветастый платок, а также пара черепков и гнутая железка, снабженные специальной бумагой от археологов, что это можно вывезти. Еще Руфь с гордостью показала мне несколько очень красивых изразцов с геральдическим медведем и растительными мотивами, купленных в Новгороде, правда, стоили они дорого. Но в целом ребята не раз и не два повторили: мы и не представляли себе, что за небольшие деньги можно так здорово провести время.

В аэропорт мы успели вовремя, несмотря на пробки, долго махали ребятам и посылали воздушные поцелуи. Таможенники тщательно перетрясли их рюкзаки, встревоженные очумелым видом и запахом костра, пропитавшим одежду свежеиспеченных археологов. Но ничего интересного не нашли – кроме бутылки самогона, которую и пытались конфисковать, ссылаясь на новые таможенные правила. Но Руфь быстро вспомнила, что она гражданка Евросоюза, перестала улыбаться и твердо заявила, что сумку сдаст в багаж и какие еще вопросы. Я лично искренне понадеялась, что эта гадость не разобьется в дороге, иначе ее запах в Пражском аэропорту примут за террористическую акцию. Скажут, кто-то применил химическое оружие.

Самое смешное, что недели через две на нас посыпались письма от Руфи, Яноша и их приятелей с просьбой организовать им такие же увлекательные каникулы. Руфь быстро смекнула, что это может оказаться выгодно, и открытым текстом предложила мне организовать поток разнорабочих для археологических экспедиций, установив цены на этот вид туризма. Она будет получать небольшой процент от каждого засланного к нам туриста. Мысль показалась мне забавной, и я созвонилась с Маргаритой. Та сказала, что не все так просто и в этом сезоне она сможет принять еще не более четырех человек – больше просто нет мест, да и сезон работ у нас не долог – холода и дожди заставляют сворачивать работы уже в начале сентября. Мы осчастливили еще четырех парней, а потом я взяла тайм-аут и пообещала Руфи, что за зиму все как следует обдумаю и что-нибудь непременно организую.

Для начала я решила поднатаскаться теоретически: купила книжки по археологии и засела за чтение. Две из трех оказались дико нудными, но третья дала мне много информации и заставила всерьез задуматься о том, как чертовски интересно и важно искать следы прошлого.

Дим пожимает плечами и считает, видимо, что я маюсь очередной дурью. Ну и ладно. Ему не понять, мозги устроены как плата у компьютера.

Муж работает программером в какой-то средней руки компании, которая занимается… фиг ее знает, чем она занимается. Но из нормальных людей там генеральный, отдел бухгалтерии и маркетинга. Остальные – программеры. Это, если хотите знать, тот еще диагноз. Я знаю, о чем говорю, насмотрелась на таких, будучи офис-менеджером. О «настоящих программистах» есть длинная серия тупых анекдотов. Ну, типа настоящий программист может забывать о еде и не умереть с голоду. Почему? Да потому что будет питаться крошками, которые вытрясет из клавиатуры. Смешно? Вот и мне нет. Но хоть понятно. Есть еще. Попал программист в ад, через неделю его быстро перевели в рай, потому что он всех чертей извел, котлы с серой и кипятком перевернул и бегал по кругу, вскрикивая: «И где здесь переход на следующий уровень?» Многие шутки я вообще не догоняю. Как-то я попробовала развить эту мысль и попенять мужу, что не стоит за ужином сидеть с таким отсутствующим выражением лица, словно он все еще смотрит в монитор. Еще меня раздражает, когда он ночью, сидя за компом, вдруг начинает хихикать или что-то говорить. Спорит с кем-то. Жутковатое такое зрелище. Он обиделся:

– Тебя послушать, так я прямо линуксоид.

Для тех, кто не в курсе, – это крайняя ипостась программиста. Они работают с программой «Линукс» и, по-моему, на ней же думают. То есть выглядят как люди, но мыслят как киборги. А потому для непосредственных контактов малопригодны. Я видела несколько штук во время корпоративной попойки, на которой была с мужем. Нестриженые личности с отсутствующим взглядом. Ходили кучкой или по одному и явно чувствовали себя не в своей тарелке. Двоих вообще отыскали только к концу торжества. Оказалось, что они привезли с собой контрабандный ноутбук, заперлись в каком-то номере и тихо и счастливо там функционировали.

Надо сказать, я мужнино начальство после этой встречи зауважала. Они вывезли все стадо – довольно большое поголовье – за город, на свежий воздух, в сентябре месяце. Вывезли организованно, на автобусах. У меня опыта корпоративных мероприятий практически нет. Когда я работала офис-менеджером, там подобных мероприятий просто не случалось, видимо в связи с тем, что совместно работающую группу граждан нельзя было назвать коллективом, а потому и о корпоративном духе или культуре речи не шло. Бутик – место вообще отдельное, а в аутсорсинговой компании я недавно, но там корпоративный дух – это святое: тренинги всякие, спортклубы, тот же английский. Вот до крупномасштабных мероприятий пока дело не дошло. Так что для меня корпоративный праздник, организованный фирмой мужа, стал первым опытом.

Я буквально впала в ступор и решила, что у меня глюки, когда автобус остановился перед железными воротами с серпом-молотом, выкованным явно еще во времена развитого социализма. Ворота открыл древний дед с берданкой, и автобус въехал на территорию с невысокими двухэтажными корпусами типично пионерлагерного вида. Более того, никаких тебе клумб с розариями: асфальтовый пятачок с флагштоком, а вокруг – выбитый множеством ног пожухлый газончик. Под флагштоком стояли трое: солидный пузатый дядька в костюме с портфелем, молодая девушка в синей юбочке и белой кофточке, белых гольфах и туфлях типа сменная обувь. Из-под красной пилотки на грудь падали светлые косички с капроновыми белыми бантиками, и на далеко не пионерских размеров груди имелся самый натуральный пионерский галстук. Рядом стоял долговязый парень, одетый точно так же, за исключением юбочки – был он в шортах. Понукаемые еще двумя вожатыми, ибо эти празднично-красногалстучные молодые люди оказались вожатыми, все высыпали из автобуса и выстроились на асфальтовом плацу.

Дядечка в костюме сунул портфель под мышку, представился начальником лагеря и толкнул речь в том смысле, что пребывание в пионерлагере имени труда и отдыха должно нам понравиться, мы поздоровеем, наберемся сил и готовы будем и дальше крепить мощь и оборону нашей родины. Народ хлопал глазами и неуверенно хихикал. Дальше в руках начальника лагеря появились списки и нас разбили на два отряда – одни получили желтые значки, другие зеленые. Затем каждому раздали листок с надписью «распорядок дня» и предупредили, что церемония принятия в пионеры состоится вечером на этой же площадке. Но принимать будут, само собой, самых достойных. Потом под звуки барабанной дроби на флагштоке подняли флаг с эмблемой компании, и все закричали «ура!». А сейчас – шагом марш в корпуса размещаться, и далее функционируем согласно распорядку дня.

В нашем с Димом листке значился второй корпус, куда мы и отправились. Я заметила, что молодежь в основном поползла к первому, а люди семейные – ко второму корпусу, и порадовалась – хоть посплю. Корпуса, которые снаружи производили весьма посредственное впечатление, оказались неплохо отделанными, номера удобные, душ, туалет – все новенькое, телевизор со спутниковыми каналами. Пока я разбирала вещи, Дим изучал листок с мероприятиями и сказал, что, пожалуй, самым безболезненным из всего перечисленного может оказаться участие в «Зарнице». Мы немного пообсуждали, поспорили, подрались, потрахались, помирились, опять потрахались. Когда мы прибыли на место, то есть на обширные площадки, прятавшиеся в лесу за корпусами, то решили, что в зарницу не полезем – там радостно бежали эстафету старшие менеджеры и нетерпеливо подпрыгивали в мешках тетеньки из бухгалтерии. А полезли мы в – или на? – воздушный город. Объясняю, ибо поверить в это трудно: между высоченными – наверное, корабельными – соснами на высоте метров минимум пятнадцати и выше натянуты канаты – целая сеть разноцветных шнуров и тросов. Имелись лестницы, пандусы и лабиринты, а также трубы и трапеции. Это и называется трассой. Две команды шли параллельными маршрутами и соревновались таким образом в скорости, силе и ловкости, а также укрепляли тот самый корпоративный дух – пройти большую часть трассы одному или просто без помощи товарищей было абсолютно невозможно. Веревки вились, и их приходилось держать, при передвижении используя тела коллег как ступени. Я сперва вообще отказалась лезть, но потом разглядела внизу, под этим тросово-веревочным безобразием, натянутую страховочную сеть и решила рискнуть. Думаю, за время прохождения дистанции я, во-первых, потеряла килограмма два веса – так потела и такого напряжения требовали движения, во-вторых, мне отдавили все, что можно, в-третьих, я поняла, что боюсь высоты – по крайней мере, боюсь висеть на трапеции, когда надо перелететь над невидимой сетью, а внизу прыгают болельщики и что-то там орут, гады. Надо отдать должное вожатым – они были впереди, помогали и словом и делом и вообще демонстрировали превосходную физическую форму. Когда я вслух позавидовала их легкости, веснушчатый парень в белой маечке, шортиках и красном галстуке шепнул мне: «Я гимнаст. А она (кивок на вожатую, которая висела вниз головой, деморализуя своих и чужих подопечных, потому как из-под ее короткой юбочки сверкали белые трусики) закончила цирковое училище». Не могу сказать, что мне полегчало, но завидовать ребятам я перестала. Прошла я только первую половину дистанции, дальше понадобилось лезть еще куда-то, но я, чувствуя дрожь в ногах, дезертировала с сосен и остаток времени до обеда предавалась мирной деятельности: играла в пинг-понг и стреляла из луков по мишеням. Сигнал на обед был сыгран на самом настоящем пионерском горне, и все повалили в столовую. Меню тоже оказалось вполне пионерлагерным: салат огурцы-помидоры, борщ, каша гречневая с мясом и компот с булочкой. На незатейливо пустых столах имелись солонки с надписями «Пионер! Пальцы и яйца в солонку не макай!» и тарелки с надписью «Общепит» и крупно нарезанными кусками серого хлеба. Развозили еду пышные тетеньки поварихи. Они наливали суп и накладывали второе из блестящих бачков огромными половниками и обещали добавку, кому понравится. То ли виноват свежий воздух и веревочный пыточный цех, то ли тетки и правда хорошо готовили – но я попросила добавку борща, а котлеты отдала Диму – не потому, что они были невкусные, просто в меня больше не лезло. Соответственно распорядку дня мы отправились на тихий час. Боже, как давно я не спала днем, но здесь не просто заснула – а раньше Дима! После отдыха опять запел горн, собирая всех на торжественную линейку. Начальник лагеря торжественно объявил, что мы проявили себя как команда и потому достойны звания пионеров, и каждому из нас повязали пионерский галстук. А потом место рядом с дядечкой занял генеральный директор Димовой компании и толкнул речь, выражая уверенность в… и надежду на… а также отмечая особые заслуги наших… После чего всех пригласили на поляну к пионерскому костру.

Он горел посреди поляны – действительно большой и жаркий костер. Чуть в стороне, под шатрами, увешанными гирляндами светящихся лампочек, стояли столы. На каждом столе заранее выставлены были сок, вода, водка и вино. Плюс наметанным глазом я углядела еще пару ящиков с напитками, припрятанных за тонким березовым стволиком. Шашлыки готовили здесь же и разносили горячими. Мясо получилось – прелесть, пальчики оближешь. Салаты можно было набирать со шведского стола. Развлекали народ опять же вожатые – два разбитных парня и девушка. Начали они с троекратной здравицы в адрес фирмы, видимо с намерением завести и разогреть публику. Но народ на шутки реагировал довольно вяло. За соседним столом – у меня за спиной – сидели тетушки из бухгалтерии, и я слышала, как они перешептывались:

– Ох, тяжело наших-то раскачать… все как один гении, что ты хочешь. Представляешь, собираюсь вчера в налоговую и в дверях сталкиваюсь с одним из линуксоидов, и он просит: подскажите, как мне проехать по этому адресу. Смотрю, там написано: площадь Маяковского. Я говорю: до метро «Маяковская», а там надо будет пройти мимо памятника на ту сторону, где зал Чайковского. Он так странно на меня посмотрел и спрашивает: «А памятник там большой? Я его легко найду? А на зале Чайковского вывеска есть?» Честно, я потом не поленилась в его анкету нос сунуть. И что ты думаешь – он москвич! Представляешь? Вот, думаю, не дай бог, приведет моя Наташка такого перца, вот зятек-то будет!

– Ой, а на той неделе нашего главного маркетолога чуть удар не хватил. Приехали к нам заказчики крупные. Все из себя в дорогих костюмах, парфюмом в переговорной таким обалденным пахло… Ну, отдел маркетинга, как всегда, – при галстуках, в рубашечках. И зачем-то понадобился им разработчик главный… Леша он, кажется. Вызвали его, а он является – джинсы на коленках рваные, руки с обкусанными ногтями, потом несет. А майка – ярко-желтая футболка с косяком гусей и надпись: «Птицы летят на ЙУХ». Ой, ты бы видела, как потом Игорь Михайлович валокордин пил. А этому как с того гуся вода.

Дамы дружно поохали и переключились на менее интересную тему – как на кого посмотрел тот самый Игорь Михайлович и что из этого следует.

Аниматоры меж тем нащупали тему – анекдоты про программистов. Один рассказывала девчонка, второй они требовали от публики, а потом громкостью аплодисментов решали, чей смешнее.

Потом командами сочиняли речевки, угадывали мелодии, мастерили из подручных материалов карнавальные костюмы, короче, веселились. Когда стемнело, зазвучала музыка и аниматоры заявили, что за хорошее поведение пионеров начальник лагеря разрешил устроить дискотеку. Вечером, лежа на удивительно удобной кровати и прислушиваясь к дыханию спящего мужа, я переживала очередной острый приступ зависти. Как он сегодня был счастлив! А я все происходящее наблюдала как бы со стороны, и очень хотелось, чтобы и у меня появились друзья-единомышленники, с которыми можно потолковать «о своем», и чтобы я тоже говорила: «Ладно, давай потерпим до завтра. Встретимся в офисе и все обсудим». Подумать только – они терпят, с трудом переживая выходные и желая, чтобы скорее наступил понедельник!

Встречи наши с мужем становятся все реже, и как-то мы так немножко отдалились друг от друга. Иногда мне обидно прямо до слез. Я все пытаюсь вытащить его куда-нибудь – в Италию или в Париж, но муж тверд: вот наши доходы, вот наши желания. В отпуск летом на море хочешь? Вот конверт, на нем минимальная сумма написана, но и ту еще не набрали.

Как только сюда доложим, остальное может пойти на Париж. Мы ведь недавно купили мебель, в конце концов!

Я понимаю, что он прав, сто, тысячу раз прав. Но мне так хочется в Париж! Или в Рим! Или на Таити! Туда, где я еще не была, где море, или горы, или незнакомые улицы и люди, говорящие на чужом языке, странные запахи и другое небо…

В этом году мы даже на Новый год никуда не поехали – встречали его с ребятами: гуляли по Москве, пили шампанское у памятника Маяковскому. Потом решили, что мужику (Маяковскому), наверное, обидно – у Долгорукого шуба, а он даже шапочки не удостоился. Гуляющий народ был организован для создания пирамиды. На постамент наших молодцов вознесли без проблем. Дальше дело пошло труднее. Хорошо, что скульптор правильно (для наших целей) выбрал позу для своего героя. Та рука, что согнута в локте, существенно облегчила дело – за нее можно уцепиться. Шапки подходящего размера так вот сразу, конечно, не нашлось, но зато народ пожертвовал кучу гирлянд и пару шарфов. И к тому моменту, как прибежали менты, Владимир Владимирович выглядел вполне празднично: с гирляндами на шее и бутылкой шампанского на постаменте (пустой). Хулиганы, которых уже не привлечешь к ответственности, радовались и отплясывали канкан на безопасной плоскости тротуара.

У мужа на работе перед Новым годом намечалась корпоративная вечеринка, у меня тоже. Ну, я-то к своей готовилась стандартно: сходила в парикмахерскую, платье новое купила. А муж украшал мышь. У них, видите ли, объявили конкурс на самую красивую елочную игрушку. А в качестве игрушки программист видел только компьютерную мышь. Он неделю таскался за мной и ныл:

– Ну, Туська, ну придумай, что с ней сделать, чтобы красивее всех получилась.

Я просто чувствовала себя мамой, которой надо срочно что-то наваять к елке в садике. Блин, не умею я украшать мышей! Но отвязаться от Дима оказалось совершенно невозможно, и я сходила в ближайший магазин для рукодельниц, набрала там разноцветных бусинок и прочего праздничного мусора. Муж, в свою очередь, купил три экспериментальные мыши, и два вечера мы, высунув языки, предавались творческим мукам. Получилось у нас что-то несусветное – в перьях и блестках. Получив второй приз, муж был совершенно по-детски счастлив. Первое место завоевала гирлянда, выполненная из компьютерных дисков, в полые серединки которых вставили улыбающиеся фотки сотрудников. А третий приз отдали украшенной стразами флешке. Я как представила себе эту елку, оформленную подобным образом, – у меня просто мурашки по коже побежали.

На моей корпоративной вечеринке ничего выдающегося не произошло. Торжественно-отчетные речи в лучших традициях начальства – «коротенько, минут на сорок» и шведский стол. Правда, народ потряс меня своим энтузиазмом, явив вполне веселый капустник. И частушки они пели, и кроссворд составили – отгадывали все хором, – и призы-награды вручали – получилось как пародия на раздачу благодарностей, которую начальство проводило буквально только что. И сценку сыграли, где главным героем был добрый молодец, пытавшийся стать аутсорсером для разных сказочных персонажей: Бабы-яги, Василисы Премудрой, Кощея… Довольно смешно получилось. Потом кто-то танцевал, но действо не затянулось. Надо сказать, что присутствие здесь же руководства мобилизовало народ чрезвычайно. Пьяных не было, излишне веселых тоже. Я уже пробиралась к двери, когда меня догнал Макс и, подхватив под ручку, спросил, пойду ли я праздновать с народом дальше.

– Это куда?

– Здесь недалеко клуб есть, а там уж как пойдет.

Я согласилась не раздумывая. И видимо, зря. Вот все-таки моя любовь к праздничной мишуре вечно создает мне проблемы.

В клубе было шумно, накурено и весело. Пара коктейлей хорошо легла на корпоративное шампанское, и я отплясывала, забыв о том, что мне потом на этих ногах еще домой идти. Здесь же тусили и Лизок с симпатичным парнем, похожим на викинга, и наша преподавательница английского Натали с Сергеем, и несколько других персонажей из офиса. Попав, видимо, под новогодне-романтическое настроение, Макс тоже полез ко мне обниматься. В танце это выглядело как-то естественно, но вот потом он по-простому так притиснул меня на диване и полез целоваться. Его рука пробиралась под юбку, губы скользили по шее, и я точно знала, что еще через пару секунд он накроет поцелуем мой рот и тогда…

Вот что тогда? Время вещь относительная. Это я к тому, что его, при желании, можно весьма сильно сжать – и месяц пролетит так, что не заметишь. А можно и растянуть. И тогда есть время подумать, хотя вокруг все крутится в угаре новогоднего праздника, и подо мной ярко-красный кожаный диванчик, а рядом – весьма милый, но абсолютно чужой молодой человек. От него хорошо пахнет, и мне не противны его руки, и вот уже скоро пальцы его коснутся шелка моих трусиков. Он целует меня в шею, и я вижу перед собой его висок и часть щеки – ровная кожа, идеальная стрижка, приятный запах. Ну и что нам с тобой, подруга, делать? Сейчас он станет целовать меня в рот, и если я отвечу, то дальше логично будет приоткрыть губы, почувствовать его вкус, провести рукой по гладко выбритой щеке и шее. Он поймет, что мы (я и моя совесть) договорились получить удовольствие, и обрадуется. Мы поедем к нему. Или просто найдем уютное место здесь же, в клубе. Надо понять сейчас, хочу ли я этого и как буду себя потом чувствовать. Что перевесит сегодня ночью чашу весов: обидки на мужа, неизбежная усталость от стабильных отношений, жажда нового?.. Ну, подруга, признаемся себе, для чего ты надела сегодня шелковое белье? Для чего, придя на работу, сменила плотные колготки на тонкие чулки? Вот его пальцы добрались до ленты чулка, дальше полоска теплой, нежной кожи. От неожиданности он даже выпрямился, и губы приоткрылись, и в глазах – восхищение мной! Он хочет меня! Я кажусь кому-то новой и неизведанной страной, тайной, которую хочется раскрыть, вершиной, которую стоит покорять не жалея сил. Вот он прикрывает глаза и тянется к моим губам, а я все еще ничего не решила.

И вдруг я поняла, что думать нужно не о сексе. Секса я хочу, и в этом даже не грешно себе признаться: я молода и здорова, и меня порой возбуждает даже диктор из теленовостей – есть там один такой милый. Дело не в этом. Вот я себе разрешу этот секс… и как я потом стану смотреть на мужа? Он-то, понятное дело, ничего не узнает. Но я, я буду знать, что мне – можно. Что я себе разрешила, потому что… что? Мне не хватает моего мужчины? В принципе хватает, если не ссориться под вечер, то все неплохо. Потому что я должна себе доказать, что я желанна, и меня гложет обида за те его слова про привычность жены? Давай признаемся себе, подруга, что он говорил не о том. О доверии он говорил тогда. Спроси мнения человека, которому ты можешь доверять, потому что вы вместе не так просто, а по взаимному согласию. Выходит, он мне доверяет. И если я разрешу себе необременительный секс с коллегой, то перестану уважать его доверие, его выбор. Начнется другая история, в которой и к мужу я стану относиться иначе.

Может, не у всех так сложно с проблемой выбора. Может, ее вообще быть не должно: хочется – делай! Живем один раз! Не откладывай на завтра то, что можешь съесть сегодня! Все это хорошие и правильные лозунги. Но не для меня. Если я люблю мужа и хочу уважать его, то нужно остановиться. Я не смогу жить с человеком, которого я обманула в чем-то важном. И не потому, что совесть замучает. Нет, раз я позволила себе его обмануть, значит, этот человек не важен для меня. А Дим – он важен. Несмотря на все наши стычки и несогласия, он для меня по-прежнему пахнет Римом и счастьем. Вряд ли это такая уж большая жертва – лишить себя секса с милым парнем ради того, чтобы продлить свое счастье.

Я чуть отстранила голову и приложила палец к его губам. Глаза Макса, полузакрытые в предвкушении поцелуя, удивленно распахнулись.

– Прости, – прошептала я. – Я виновата, увлеклась. Ты такой замечательный, но я замужем. Однако ты так сумел вскружить мне голову, что еще чуть-чуть – и наши отношения из прекрасных дружеских перешли бы во что-то большее…

Я усиленно хлопала глазами и старалась сохранить мир в трудовом коллективе.

– Прости меня. Ой, вот Катя, она мне перед вечеринкой призналась, что просто мечтает потанцевать с тобой. Иди же… Ну, иди, пока она не подумала, что я тебя держу.

Он встал, растерянно хлопая глазами, и с неуверенной улыбкой повернулся к Кате. Та вспыхнула, и Макс прочел в ее лице смущение, которое вернуло ему уверенность. Они пропали в толпе танцующих, а я с облегчением вздохнула. Однако надо меньше пить и больше думать, а то в следующий раз и не успеешь убедить себя в собственной порядочности.

Ура! Март – первый официальный весенний месяц! Ну и пусть муж бубнит, что снега полно, и грязь, и вообще – где весна-то? Где? Весна – она здесь: в воздухе и в настроении. Вот, например, у меня настроение боевое. Я только что перечитала письмо от Руфи, которая настойчиво просит забронировать на лето места в экспедиции для двух немцев и двух англичан – это железно, уже с датами. И иметь в виду еще человек семь на сезон. В конце письма робким флажком надежды трепыхался вопрос: а нет ли какой-нибудь самой захудалой возможности пристроить небольшую партию орнитологов-любителей?

Я грызла ручку и размышляла о любителях. Ручку, между прочим, специально держу на столе, даже если пишу на компе, – ничто так не активизирует умственные процессы, как колпачок от шариковой ручки в зубах. Впрочем, некоторые предпочитают карандаши.

А вот действительно сколько на свете всяких любителей – хороших и разных? Чем только не увлекаются люди… И наверняка многие захотят поучаствовать, хоть краем прикоснуться к процессу открытия, который так увлекательно показан в передачах Би-би-си и «Нэшнл джеографик» и так убого освещается в наших новостных передачах, где-нибудь под рубрикой «Разное». Палеонтологи, спелеологи, орнитологи, серпентологи, блин, да масса чудаков бродит по просторам нашей родины, и не меньше их должно быть за ее пределами. Какие еще «ологи» бывают? Геологи? Ну, в геолого-разведывательную экспедицию вряд ли удастся кого-нибудь пристроить. Еще обвинят в шпионаже или еще в чем. Недра-то – собственность государства, и вдруг запасы апатитов считаются, соответственно, гостайной? Ну и фиг с ними, с геологами, и без них должно быть немало вакансий.

Та-ак, ну-ка, пробный шар. Открываем врата ада, то бишь доступ в Интернет, и набираем «научная экспедиция». Ого, сколько всего. Путешествуя по дебрям Интернета, я с удивлением выяснила, что научные экспедиции не организует только ленивый. Оказывается, этим занимаются и всякие природопользовательские учреждения, и некие «общественные научно-исследовательские объединения», и, само собой, ученые в масштабах от лабораторий до Российской академии наук.

После долгих раздумий я пришла к выводу, что наиболее перспективными (в том плане, что есть хоть какая-то вероятность успеха) кажутся мне три направления. Первое – то, что открылось само собой и пока имеет спрос, – археологическое. Тут есть неплохой задел в лице Маргариты и Томки. Можно обдумать еще замечательный вариант поиска всяких зелененьких человечков, обломков метеоритов и прочего – вещь абстрактная и позволяющая водить народ по лесу долго и результативно. Да и вообще, всякого рода аномалии – это просто находка для любителей непознанного и тех, кто хочет на них заработать. Вот, например, в Новгородской области есть так называемый Змеиный лес. Про него и по местному телевидению передача была. Мол, полон он каких-то загадочных крылатых гадов, которые не только пугают грибников и рыбаков, но и выходят по ночам на охоту, наводя разорение на окрестные курятники. Так туда нужно просто срочно снарядить пару научных экспедиций, пусть ищут и документируют следы, свидетельства очевидцев и прочая…

Ну и третье направление – орнитологи, энтомологи и прочие любители флоры и фауны. Между прочим, в Новгородском университете есть любители местной живой природы, вспомнить хоть кружок, куда Светкин младший братец до сих пор бегает с таким восторгом.

Итак, для начала все три направления можно окучить в неплохо знакомой мне Новгородской области. Там же найдутся люди, готовые этим заняться. После пары дней раздумий и составления грандиозных планов я поняла, в чем будет состоять основная сложность – организовать дело в Москве. Людей нужно встретить, разместить, провести минимальную подготовку: лекции по предмету, экипировка всем необходимым (наверняка найдутся те, кто припрется в бермудах и шлепках). А у нас, между прочим, клещи. Так, записываем: вакцинация. Блин, что-то сложно. Но самое тупиковое – это размещение в Москве. Администрация города гордится шикарными гостиницами, где номера стоят астрономические деньги. Да, «Метрополь» Москву украшает. Но нормальные люди там не живут.

Муж молча наблюдает за моими муками и помогать, гад такой, не собирается. Еще бубнит: «Посмотри на себя – в Интернете ночами сидишь, под глазами круги. Заняться тебе нечем. Работа нормальная есть, так и работай».

Встречалась с Верочкой – подружкой Ника, кажется, уже бывшей. Но помочь она ничем не смогла. Они возят туристов организованными группами по устоявшимся маршрутам, и то с гостиницами всегда проблемы. С Москвой вообще стараются не связываться – с самолетов везут сразу в Рязань или еще куда.

Вот что интересно: как мышь разукрашивать для елки – я, значит, гожусь, а как дело касается машины – так не трогай. Я тут предложила: давай, говорю, тюнинг сделаем на машину. Или это называется не тюнинг? Короче, была по радио передача, и там сказали, что «Калина» – одна из наиболее популярных у угонщиков моделей. Я расстроилась. Конечно, не иномарка, не «майбах» какой-нибудь, но ведь уже и не чужая, своя лошадка-то – жалко, если сопрут. И вот я вспомнила, что кто-то говорил: раскрашенные машины практически не угоняют: искать просто, на запчасти разбирать если, тоже много перекрашивать. И говорю мужу: давай что-нибудь прикольное нарисуем. Вот я видела очень красивые картинки. Есть, конечно, чисто женские: цветочки всякие или девочки как в аниме. Есть брутальные сюжеты: гладиаторы или тигр с оскаленной пастью. А один раз я видела белку из мультика «Ледниковый период». Какая белка! С желудем, на все двери и переднее крыло. Не было человека, который бы не улыбнулся, многие на телефоны снимали. Я тоже сняла.

Муж только фыркнул. Ладно, говорю, не хочешь белку – не надо. Давай что-нибудь нейтральное нарисуем. Дракона не страшного, но красивого. Или просто пейзаж. Она у нас серебристая в оливковый, вполне лягут какие-нибудь волны и скалы. Красиво же получится! Но нет – уперся: не буду таких глупостей делать.

Разве качественная картинка, выполненная профессионалом, – это глупость? Вот у нас один знакомый чудак пожалел денег на профессиональную картинку, купил баллончики с краской и выполнил на боках своего видавшего виды «форда» граффити. Тем более что он в этом специалист: всю свою сознательную, а может, и часть несознательной юности он раскрашивал этими самыми граффити заборы и стены и даже ездил на какой-то фестиваль в Германию. Оказывается, там марание заборов признано видом современного искусства. Так вот, «форд» смотрелся очень даже неплохо, только недолго. Нашлась масса желающих расписать эту стенку в своем стиле. И теперь приятель периодически машину красит, создавая таким образом чистый лист для себя и остальных. Сколько уж у него слоев краски на том «форде», он и сам не помнит. Ничего, говорит, крепче будет.

Ездили мы с мужем в Ново-Иерусалимский монастырь. Это у меня фишка такая – не могу сидеть на месте. Раз денег на Париж нет – будем путешествовать по окрестностям. Благо мы теперь при машинке. Так вот, сам монастырь произвел двойственное впечатление.

Но главное то, что расположен он в черте города Истры. И по дороге я видела пару таких милых заведений с вывесками «Мотель». В один даже заставила мужа заехать под тем предлогом, что хочу в туалет, а под кустик еще холодно. Да и кустики пока голые все, листочков нету, а потому прозрачные. Мы зашли в кафешку, я сразу Дима за столик: давай ты кофейку попьешь. А может, ты съешь что-нибудь? Пока муж пил кофе, я терзала менеджера, или кто он там. Вытрясла из него телефон и неопределенную фразу о том, что летом можно человек пять-шесть без проблем расселить. Ну и расценки тоже взяла. Итак, не станем связываться с Первопрестольной, а сделаем ставку на область. Обзорную экскурсию по Москве и поход по магазинам за необходимыми вещами можно осуществить либо из аэропорта, либо с базы в области. Да и в самой Истре – сто пудов уверена – можно что-то найти.

Я, конечно, понимаю, что организовать в этом году крупный заезд нам не удастся, но если пристроим археологов и орнитологов, то уже здорово. И денег много сразу не заработаем – тоже понимаю. Предполагаемые расходы, которые я выписываю на бумажку, растут с пугающей быстротой. А ведь мы не можем делать этот вид туризма очень дорогим, все же минимум комфорта, да и публика наша, потенциальный, так сказать, клиент, тоже небогата. Тут меня осенило: а почему я все время думаю об иностранцах? Может, и в России, и непосредственно в Москве найдутся желающие поучаствовать в настоящей научной экспедиции. Даже практически уверена в этом. В Турции все уже были (кроме меня). Значительная часть денежных людей объездила Европу и доступные регионы Азии. И что? А тут нечто новенькое и свеженькое. Надо ехать в Новгород и смотреть, какие объемы получится провернуть на месте, поскольку иностранцев надо в столице встречать, а уж наши сами до Новгорода доберутся – не развалятся.

Дим все пилит меня, что я вечерами только читаю и в Сетке сижу, с работы слиняла, даже на английский не осталась. Я же не собираюсь увольняться или там прогуливать. Но мне хочется реализовать свой план. Ведь это, черт возьми, шикарный план! Я уже знаю, к чему мы придем. Конечно, это будет турагентство. Что-нибудь типа «Клуб путешественников». Или Агентство Открытий. Или… Надо подумать. И слоган: присоединяйся к нам, стань частью научного сообщества. Или двигай науку вперед? Вот по-английски звучит так: «Join us, get involved into science!» А что? Здорово будет смотреться на экране.

Кстати, об экране – надо попросить мужа сделать мне сайт.

Взяла три дня за свой счет плюс выходные и еду в Новгород. Дим остался дома. Как-то меня обижает полное отсутствие у мужа энтузиазма по поводу моих планов. Перед отъездом состоялся очень неприятный разговор. Сайт попросила сделать, а он взял и разозлился. Честно-то сказать, получилась самая настоящая ссора. Наша первая настоящая ссора, после которой не хочется возвращаться домой. Дим начал с моих авантюрных наклонностей, а дальше посыпалось: и про татушки, и про любовь к тряпкам, и про то, что я беспомощна…

Тут уж я не выдержала:

– Это не так.

– Что? – Он осекся и удивленно хлопал на меня глазами. Надо же как увлекся.

К собственному удивлению, мне никак не удавалось заплакать. Сперва, когда он начал на меня наезжать, я думаю: сейчас разревусь, муж слезы терпеть не может, станет успокаивать, мы и помиримся. И вот слушаю я бред, который он несет, и понимаю, что плакать-то мне и не хочется. Обидно – да. Зло берет – да. И видно, эта злость слезы и высушила.

Пассаж о беспомощности не понравился мне особенно. И я решила взять слово. Старалась говорить медленно, чтобы до него дошло. Я не беспомощна. Возможно, у меня куча недостатков. Да, я люблю всякие картинки – на машинку, на тело, на стенку. Да, люблю тряпочки. Да, я не очень опытна в практических делах. Но, несмотря на все это, я отнюдь не беспомощна. И я не безделушка, которая будет сидеть дома и смотреть мужу в рот. Или у нас только программисты счастливы в профессиональной жизни? А если человек не нашел себя сразу? Я обречена оставаться секретаршей до конца жизни? Ничего подобного! Если ты не хочешь, чтобы твои деньги шли на мои идеи – ради бога. Вот список расходов. С этого дня я обещаю, что из твоих денег не возьму ни копейки. Но я не стану обещать, что брошу свой проект. Более того, ты должен понимать, что он будет забирать у меня много времени. И если тебя это не устраивает, то мне жаль. Я могла бы сделать из этого тайну и рассказывать тебе сказки, что задерживаюсь на работе. Но я так не хочу. Не собираюсь ничего скрывать. И тебе придется принять меня такой, какая я есть. Или не принять.

Он молчал, разглядывая меня как-то удивленно и пристально. И тогда черт дернул меня добавить:

– Люди, любящие друг друга, должны быть готовы идти на компромиссы. Вот если хочешь, я куплю длинное платье и черный котелок.

Секунду-другую до Дима не доходило, о чем речь. Потом я увидела, как смуглые щеки моего мужа залило волной краски. Он вытаращился на меня так, что я испугалась за его глаза – как бы не вывалились.

– Ты знаешь? – все еще неуверенно вопросил он.

– Про твой триумфальный выход в стрип-баре? Да.

После этого муж впал в ступор, а я подхватила собранную сумку и отправилась на вокзал.

По дороге меня одолели сомнения: стоило ли показывать мужу, что я знаю про его мальчишник в стрип-баре? Мероприятие накануне свадьбы устроили его друзья – я нашла в компьютере приглашение для Дима. Само собой, я позвонила Светке, мы замаскировались, то есть нацепили парики и сделали макияж, и поскакали в тот бар. Приятели заказали для моего жениха частный танец со стриптизершей. Она была очень женственна в длинном черном платье и с котелком на голове. И мастерски раздела моего Дима, но, когда девушка опустилась перед ним на колени и сдернула джинсы вместе с бельем, Дим быстро прикрыл свое достоинство тем самым черным котелком. А потом отпустил руки, оставив шляпу висеть. Публика устроила ему овацию. Я тогда не устроила скандал, вообще ничего говорить не стала. Частично потому, что инициатива мальчишника исходила не от Дима, а в основном потому, что мне понравилось зрелище. Однако раз теперь это пришлось к месту – пусть знает, что я в курсе.

В целом я собой довольна. Что бы он ни ответил и что бы ни решил, я сохраняю лицо, и мне не будет противно на себя смотреть в зеркало. Да, я его люблю. Но всю жизнь открыв рот слушать рассказы о его трудовых подвигах не собираюсь. Хочу совершать и свои. Так что я молодец. Это я так думаю. А вот что по этому поводу думает и чувствует муж, осталось как-то не очень понятным. И не придется ли мне по приезде искать себе комнату?

За окнами поезда – бесснежный пейзаж самого что ни на есть межсезонья. Зима кончилась, а настоящая весна все никак не начнется. Апрель такой уж месяц. И все же дорога домой всегда короче и легче, чем куда-то. Написала и только потом поняла – про Москву сказала «домой». И что бы это значило? Что я теперь москвичка? Что мы все-таки сжились с этим большим, шумным и бестолковым городом? Наверное, так и есть. Хотя если когда-нибудь появится случай обзавестись домиком в Италии – брошу Москву без всякого сожаления и смоюсь туда, где горячее солнце и древние камни, орошаемые струями самых красивых в мире фонтанов, где можно смотреть на мир из-за полуприкрытых ставней и вдыхать аромат цветущих олеандров.

В целом я съездила в Новгород продуктивно. Во-первых, повидала маму. Выглядит она хорошо, и желудок ее не мучает, хотя в Кисловодск все равно собирается. Мама обрадовалась моему приезду, напекла пирожков и долго пытала меня, не собираемся ли мы порадовать ее внуками. Я сказала, что пока рановато, потому что надо для себя пожить, и с деньгами не очень, и вообще – куда торопиться-то?

Следующим пунктом моей программы стало долгое и сугубо деловое – даже на сплетни об общих знакомых времени не нашлось – общение с Тамарой. Томка замужем, у них машина, и, думаю, это тоже можно будет использовать. Московскую мою деятельность мы решили оформить как представительство новгородской турфирмы.

Встретилась с Маргаритой – замечательная женщина, кандидат наук, лет тридцать пять, настоящая ученая дама – гроза студентов. Мы с ней обсудили возможные варианты использования добровольцев. Оказывается, работы чуть ли не одновременно идут в Любытинском, Новгородском, Хвойнинском районах и в самом городе. Практически каждый сезон приносит интересные открытия: финно-угорские женские украшения, изделия местных мастеров, монеты, товарные пломбы, берестяные грамоты, коих с пятидесятых годов ХХ века найдено уже больше девятисот.

– А две последние, – рассказывала Маргарита, блестя глазами, – вообще содержали ненормативную лексику. Представляете? Смешно, конечно, но для студентов такие вещи лучше всяких алфавитов и угрозы зачета. Они выучат что угодно, лишь бы это прочесть.

Ведутся еще раскопки в Старой Руссе, – продолжала она. – Там тоже очень хорошие специалисты работают. Культурные слои пока идут XIV века, но думаю, в этом году они опустятся до XII. Мы там несколько шурфов заложили и нашли варницу – это солеваренная печь, здесь был целый промысел.

Все рассказы увлеченного своим делом ученого были интересны, но я прекрасно понимала, что главное – другое. Нам предстоит юридически оформить отношения с университетом. На вторую встречу Маргарита привела даму из администрации, с которой мы успешно и порешали эти вопросы.

Я им рассказала о своих грандиозных планах и получила горячую поддержку.

Томка сразу сказала, что в Змеиный лес проводников найдет, а останавливаться можно у родни ее мужа. Гостиницы в городе тоже она обещала бронировать.

Мама отвела меня на местный биофак, и я разыскала там не только энтузиастов орнитологов, но и человека, готового выступать проводником для экспедиции за крылатыми змеями и прочими чудесами. Оказывается, в области есть клуб любителей всякой аномальной чертовщины. Люди собирают сведения о необычных происшествиях, свидетельства очевидцев, фотографии, материальные следы (один энтузиаст пытался завлечь меня к себе, обещая показать помет крылатого змея). Кроме того, местный фольклор, легенды, сказания также анализируются и выводы делаются, возможно и несколько смелые с точки зрения ортодоксальной науки, зато интересные!

Я озадачила всех подготовкой материалов для буклетов и ознакомительных лекций. Мы договорились, что Маргарита напишет и прочтет своего рода курс лекций для археологов, Сергей Сергеич (специалист по аномальным проявлениям, как он себя называет) обещал предоставить материалы клуба и даже принес мне пару брошюр. Надо бы перевести на английский для наших иностранных гостей. И на немецкий, учитывая количество друзей Яноша. А вот, кстати, надо еще разок перезвонить Маргарите и выяснить, можно ли утрясти вопрос с переводчиками.

Орнитологи готовы вещать часами и без подготовки, но я все же попросила их предоставить напечатанные материалы и с иллюстрациями.

Итак, задел положен. Ура, кажется, начинается самое интересное. Летом сбегу в отпуск и пойду сама по какому-нибудь маршруту. Во-первых, проконтролирую, что и как, а во-вторых, просто поучаствую. Интересно, Дим согласится со мной поехать? Как-то я не уверена, и это грустно.

Перед самым отъездом заскочила к Светкиным родным, отвезла сумку, которую она собрала, а Ромиль привез на вокзал.

Настасья, Светкина мать, губы поджала, но подарки взяла. Второй пакет я отдала лично младшему Светкиному брату в руки, и он, счастливый, ускакал к себе в комнату. Зовут его Слава, но, сколько я помню, его все звали Сусликом. Уж и не знаю, что там ему Светка напихала. Они, кстати, переписываются по аське (доступ к компьютеру Суслику предоставили в кружке зверолюбов), и это хорошо, потому как Настасья замуж пока не вышла и, соответственно, сыном ей по-прежнему заниматься некогда. А Суслик вытянулся, расстался со скобками на зубах и стал меньше походить на грызуна и больше – на человечка.

Выхожу я из вагона, оглядываюсь в надежде увидеть мужа, но никто меня не встречает. Ну и ладно. Не больно-то хотелось. Раз заявила ему, что самостоятельная, – вот такой и буду. Благо чемодан у меня на колесиках. Проводник мне его на перрон поставил, и мы с чемоданом покатились к выходу. И вдруг слышу – диктор вокзальный гундосит: «Татьяна Сурова, прибывшая поездом номер… Новгород – Москва, вас ожидают у справочного бюро». Я остановилась посреди платформы. Глюки? Нет, диктор повторила текст еще раз. Ага, наверное, это муж: к поезду опоздал и решил отловить меня таким образом. Ну что ж, это лучше, чем тащить сумку в метро. Однако никакого Дима подле справочной не было. Зато там стоял солидный дядечка в костюме. Увидев меня, он шагнул вперед и спросил:

– Татьяна Сурова?

– Да-а.

Я опасливо разглядывала мужика. Как-то он неприятно смахивал на военного в штатском. Некстати вспомнилась любимая шутка нашей школьной исторички. Видимо, эхом из далеких тридцатых годов, на вопрос «Кто пришел?» или «Кто ждет?» она отвечала «Трое в штатском».

Но дядечка расплылся в приветливой улыбке и, легко подхватив мой чемодан, сказал:

– Прошу вас. Машина ждет.

– Машина?

– Да. – Видя, что я не спешу, и углядев испуг на моем лице, он наклонился поближе и сказал, подмигнув: – Это сюрприз.

Ну, раз сюрприз… Я гордо выпрямилась и пошла навстречу сюрпризу. Мы вышли из здания вокзала, и я сразу поняла, что идем мы к длинному черному лимузину, припаркованному у самого тротуара. В двух шагах от машины меня вновь одолели сомнения, и я встала как вкопанная. Шофер, который успел куда-то пристроить мой чемоданчик, распахнул дверь и повторил:

– Прошу.

Я пыталась разглядеть хоть что-нибудь в загадочном полумраке салона. И вдруг там что-то шевельнулось, и я увидела Дима. Он высунулся из машины и недовольно спросил:

– Ты долго будешь там торчать? Иди уже сюда.

Слегка ошалевшая, я нырнула в нутро лимузина, пахнущее кожей, деревом и чем-то еще неуловимо приятным. Дим захлопнул дверцу и, немного натянуто улыбаясь, сказал:

– Сюрприз.

Потом он извлек из бара бутылку шампанского, открыл, налил два бокала и один протянул мне. Я молча взяла бокал.

– Ну, скажи что-нибудь, – нервно попросил муж. – Думаешь, я перестарался? Мне хотелось если и не догнать тебя в экстравагантности, то хотя бы немного приблизиться.

Я одним махом выпила шампанское, а потом все так же молча бросилась ему на шею. Мягкий ход машины, приглушенный свет, легкая музыка, шофер отделялся от салона непрозрачной перегородкой, а потому заниматься любовью в лимузине было просто замечательно. Мы помирились два раза, потом привели в порядок одежду и успели допить бутылку шампанского.

Шофер высадил нас у метро и помахал рукой на прощание. И мы поехали домой.

Сайт мой в процессе создания. Но делает его не Дим. Собрались у нас ребята, и я стала рассказывать, какую мы с Томкой классную штуку делаем. Дим только усмехался, а Нику понравилось. Он загорелся, ну и как программер сразу спрашивает:

– А посмотреть? Сайт есть?

– Нет.

– Ты что! Это первое дело! Хочешь, я сделаю?

Я украдкой посмотрела на мужа. Он молчит.

Ах так, думаю, ну и обойдемся!

– Сделай, Никита, плиз! А я тебе скидку дам на поездку! Ты куда хочешь: копать городище XII века или искать доказательства существования крылатых змеев в лесах и на Змеином озере?

Народ заржал, муж надулся окончательно. А мы с Ником полвечера обсуждали, какой именно сайт мне нужен.

Надо сказать, что, если человек хочет, он может многое сделать быстро и качественно. Ник создал просто суперский сайт. Логотип мы придумали вместе – выпуклый трехмерный кружок (типа значок), и на нем буквы АНП, тоже вроде как выпуклые посередине. Кружочек такой голубоватый, а буквы броские, черно-серые. Расшифровывается эта вся красота заманчиво: «Агентство необычных путешествий». И слоган написали по-русски и по-английски. Я сама наваяла рекламный текст, и, по-моему, получилось здорово. Там есть такие слова:

«Мы призываем всех увлеченных людей заходить на наш сайт как можно чаще, потому что мы будем все время открывать разные направления. И в один прекрасный день вы найдете для себя тот самый маршрут, который интересовал вас всегда. И тогда – вперед, вас ждут открытия, новые друзья, неизвестные места и масса новых впечатлений. Экспедиция ждет именно вас, чтобы отправиться за новыми открытиями и приключениями. Во время этого незабываемого путешествия вы сможете не только узнать много нового и встретить единомышленников, но и внести свой вклад в науку.

Сегодня мы предлагаем вам следующие направления:

Археология,

Орнитология.

Экспедиция с целью поиска необычных обитателей Змеиного леса».

И так далее в том же духе. Каждый раздел мы снабдили красочными картами, маршрутами, пояснениями и фотографиями.

Господи, у меня уши скоро будут как у ослика. Или скорее уши как у чебурашки, но выражение лица точно как у Иа – печальное и отрешенное. Ну почему у нас народ так любит звонить и все по восемь раз переспрашивать? Вот запустили сайт, пошли первые вопросы. Списались, обсудили, договорились. Выяснили дату, сумму, время, условия, перечень требований. Все равно двое из трех звонят и все то же самое переспрашивают по телефону.

Надо сказать, я не ожидала такого шквала писем и звонков. Понимаю, конечно, что поедут не все, кто интерес проявил. Но даже если соберется треть – это уже о-го-го!

Муж сошел с ума. А как еще объяснить последнюю инициативу наших экологов, или кто они там, которую ему вздумалось поддержать? Ехали мы как-то на машинке в супермаркет. Слушали радио. И в какой-то программе ведущие нахваливали сознательность зарубежных граждан, которые не забывают о своей выгоде и одновременно заботятся об окружающей среде. Вот например: живут люди рядом и работают неподалеку. Машины есть у всех, но вместо того, чтобы каждое утро заводить все три и загрязнять воздух, они ездят на одной. Сегодня, скажем, нас на работу везет Джон. Завтра Билл. А послезавтра Сэм. А у Квентина и Сары машины нет, поэтому они ездят с Робертом и отдают ему половину стоимости бензина, который нужно израсходовать, чтобы доехать до работы. Мило. Но я и внимания не обратила, когда один из ведущих обмолвился, что подобная практика есть и у нас, только она не так сильно развита по причине наплевательского отношения к природе, а также любви к понтам у россиян.

А вот Дим, оказывается, внимание на эти слова обратил и нашел себе попутчиков в Интернете. Есть еще парень с машиной – Леша, у него подержанная «тойота». И двое безлошадных: Лиза и Сергей. Леша и Дим попеременно работают извозчиками, а остальные двое скидываются на бензин. И все непрерывно гордятся тем, какие они милые, экономные, продвинутые. Дурь просто! Или он делает это мне назло? Было бы смешно, если бы не бесило до такой степени. А муж хлопает глазами и говорит, что я зря не замечаю очевидных выгод. О да, я их замечаю, еще как! Там такие выгоды каждый день сидят, что их не заметить просто невозможно. Две здоровые сиськи (наверняка силикон, вот я просто уверена!) и две голые круглые коленки. Девица приходит к месту встречи одетая во что-нибудь короче некуда, челюсти ее мерно двигаются, пережевывая неизменный «орбит» или «дирол». Пока все соберутся – успевают мило пообщаться. Плюс немало времени в дороге.

Я вынесла это зрелище только один раз. Потом подумала: не поискать ли и мне попутчиков, но передумала. Я метро не сильно люблю, но где гарантия, что те, кто окажется со мной в одной машине, мне понравятся? Ой, я лучше на метро. К тому же от «Алтуфьево» до «Авиамоторной» быстрее, чем на метро, не получится.

Вчера я нашла в нашей машине под сиденьем пакетик от презерватива. Мы ездили на рынок и сумки ставили назад – на сиденье и под сиденье. Из одного из пакетов рассыпались яблоки, и я, когда собирала, заметила яркую бумажку. Подняла – вот это да! Дим нетерпеливо спросил, что я там вожусь, и я торопливо запихала пакетик под коврик – побрезговала положить в карман, а выбрасывать улику не хотела. Весь вечер я молчала. Мужу, который удивился несвойственной мне задумчивости, сказала, что голова болит. Голова и правда к ночи разболелась – от сомнений и тягостных раздумий.

И вот что мне делать? Рассказать о находке и устроить скандал?

Проследить за ним, застукать и устроить скандал?

Сделать вид, что ничего не произошло, и продолжать как ни в чем не бывало жить дальше? Не-ет, так я не смогу. Отомстить втихую? Мм, как-то это мне не нравится. Что же мне, черт возьми, делать? И с кем это он трахался в машине? С этой силиконовой Лизой? Вот уж не подумала бы… Ну, то есть сам-то он мог инициативы и не проявить, но с Лизы станется самой навязаться. Ночью я поплакала в подушку и так ничего и не придумала.

Июнь настал, а я и не заметила. Завтра приезжает первая группа – пять человек: двое археологов и трое орнитологов. Немцы и чехи. Мне нужно их протаскать день по городу, потому что вечером у них поезд в Новгород, и там их будет окучивать Томка.

Что-то я волнуюсь, хотя вроде все подготовила: такси типа маршрутка заказано, столик на обед в пиццерии забронирован, маршрут по городу проложен, текст экскурсии я выучила. Хорошо, что Москва такая огромная – здесь можно не то что день людей водить, а неделю.

Фу, вроде все ничего прошло. На поезд посадила, ручкой помахала, все живы-здоровы. Люди все милые, хотя они были так неприятно поражены московскими ценами, что даже не стали этого скрывать. Я посоветовала приберечь деньги до Новгорода, обещая, что там дешевле, и наши добровольцы уехали, исполненные надежд.

Светка позвонила: приезжай, говорит, будешь меня спасать. Ромиль в командировке, дети сопливые, сама никакая. Ну, день выходной, я у мужа отпросилась, за продуктами зашла и поехала к ней.

Все-таки трое сопливых маленьких детей – это тяжкое испытание. Один хочет пить, другой пытается съесть градусник, третья требует почитать книжку. Сама Светка со слезящимися глазами и температурой металась по квартире, роняя чашки-плошки на ковер.

Я чуть ли не пинками отправила малохольную мамашу спать, клятвенно пообещав мерить всей гвардии температуру каждый час и разбудить ее, «если что». К вечеру я была полумертвой от усталости, позвонила Диму и сказала, что ночевать не приду. Он мне посочувствовал, передал привет Светке и ее малявкам и спросил, не надо ли чего привезти: ну, там продукты, лекарства. Я отказалась и, повесив трубку, мрачно уставилась на ни в чем не повинный телефон. Заботливый какой, блин.

Наконец безумный день кончился. Часам к одиннадцати мне удалось всех напоить лекарствами, водичкой, кое-как умыть и распихать по кроваткам. Потом я читала книжку. Когда сопение сопливых носов стало подозрительно ровным, я умолкла. Никто не завопил возмущенно:

– Титай!

Тогда я пощупала лобики – вроде в пределах нормы – и выбралась из комнаты.

Светка пила чай в кухне. Я заварила кофе, упала на стул и придвинула к себе коробку конфет.

– Решила наплевать на фигуру? – с любопытством спросила Светка.

– Стресс снимаю.

– Ну, прости, – залепетала подруга. – Завтра им уже получше будет, да и я выспалась. Знаешь, самое страшное – недосып. Делаешься такой тупой и медленной, все как сквозь вату…

– Я не про тебя.

– А? Тогда какой у тебя стресс?

Я рассказала ей про пакетик.

Светка задумчиво прихлебывала чай.

– Долго молчать будешь? – не выдержав, спросила я.

– А чего говорить-то? Бывает.

– Нет, так не должно быть! – рявкнула я, и Света возмущенно зашипела:

– С ума сошла? Детей разбудишь!

– Извини. Что мне делать?

– То есть ты настроена что-то делать?

– Пожалуй, да.

– Тогда вперед. Рыжий парик в шкафу, опыт слежки за любимым у тебя имеется. Вот только я не смогу помочь, пока муж не вернется.

Весь понедельник, сидя на работе, я продумывала план кампании. Легко сказать – проследить за мужем. Я-то пешком, а он на машине. Но кто хочет, тот добьется – так гласит народная мудрость. Я отправилась к менеджеру, который контролирует посещаемость, и договорилась, что два дня буду приходить позже и, соответственно, отрабатывать часы после шести. Потом заказала такси. Сперва хотела попросить кого-нибудь из знакомых с машиной, но потом передумала – не нужен мне свидетель, который доложит всей честной компании о том, что Туська следила за Димом, а тот, прикинь, подцепил такую Памелу! У нее такие андерсены! Тьфу!

Итак, такси. Заказала я его прямо к подъезду, потому что с попутчиками муж встречается на соседней улице, на площадке у скверика. Вечером – когда Дим уже спал – я привела в порядок рыжий парик и решила, что готова.

Утро. Я чувствую себя радисткой Кэт. Но видимо, актерских данных у меня нет, потому что замечаю удивленные взгляды мужа. Я же стараюсь, стараюсь делать все как всегда! Позавтракали. Посуду я помыла. Напомнила, где искать носки. Ботинки почисти. Да ладно, на улице все равно грязно. Да? Тогда можно и шею не мыть – она же испачкается. Хорошо-хорошо, что с тобой сегодня? Ничего! ПМС у меня! Чего? Синдром предменструальный. Имею право капризничать, мучиться головной болью, тошнотой и прочими интересными вещами. Муж поморщился и заторопился на выход. Так, теперь быстро: парик на голову, темные очки, яркую помаду. За дверь выскочила, не забыть запереть. А плиту я выключила? Э-э, кажется, да. Вниз, вниз бегом. Выскочила во двор – Димова машина как раз заруливала за угол. Я оглянулась – вот оно, такси. Желтенькое. Будем надеяться, что водитель окажется если и не лихачом из фильма «Такси», то хотя бы человеком понимающим. Когда я машину заказывала, то меня, само собой, спросили, куда надо будет ехать. Я назвала адрес Димовой работы. А теперь я как можно спокойнее объяснила водителю, что нам сперва нужно заехать на стояночку – во-он там за углом.

Мужик пожал плечами и бодро дорулил до стоянки. Я таращилась через стекло на мужа, который спокойно курил у машины, болтая с Сергеем.

– Долго ждать? – спросил шофер.

– Ну, сейчас, пару минут еще.

Вот и наша Памела местного разлива. Девушка одарила молодых людей улыбкой и нырнула на заднее сиденье. Сергей сел рядом с ней, Дим – на водительское место, и они поехали.

– Пожалуйста, поезжайте за той машиной – такая серо-оливковая «Калина», – попросила я.

– Слежку устраиваете? – с интересом спросил дядька.

– Да.

Отрицать очевидное было глупо.

– И который ваш?

– Водитель.

– Ну, он-то как раз не при делах.

– Почему это?

– Да он же за баранку, в смысле за руль держится, барышня! И на дорогу смотрит. Так что…

– Это пока он на дорогу смотрит, а что дальше будет – совершенно неизвестно!

Шофер пожал плечами и замолчал, стараясь держаться в пробках за Димом.

Минут через десять «Калина» остановилась у супермаркета. Дим вышел и скрылся в здании. Отсутствовал он минут десять – пятнадцать, я не сообразила засечь. Потом муж показался в дверях с пакетом. Сел в машину и поехал дальше. В принципе, что в пакете, я знаю. Дим терпеть не может столовые и потому каждый день заруливает в магазин, чтобы купить себе кефир на второй завтрак, что-нибудь на обед, пару бананов на полдник, сигареты и так далее.

Собственно, на этом все кончилось – попутчиков он высадил за два квартала до своей работы, и я попросила водителя остановить у метро.

– Ну и чего узнала? – спросил тот с любопытством.

– Ничего, – честно ответила я. – Если только… Если только он тут ни при чем? И те двое развлекаются на заднем сиденье без его ведома?

– Ох, какие же вы бабы подозрительные! – заворчал мужик, принимая деньги. – С чего взяла-то, что они не просто ездят?

Я рассказала про найденную в машине улику.

– Ага, – промычал таксист. – Ну, тогда да… хотя, может, просто из кармана выпала?

Я демонстративно хмыкнула. Потом вспомнила, что на мне рыжий парик, а в таком виде показаться на работу нельзя. Пока я снимала парик и стирала яркую помаду с губ, шофер с интересом наблюдал в зеркальце.

– Завтра приедете?

– Опять следить будешь?

– Если они трахаются на заднем сиденье, пока Дим ходит в магазин, то я должна убедиться, а лучше улики нарыть, чтобы ему доказать. А то он такой упертый.

– А пакет от презерватива не улика?

– В общем да. Но…

– Тогда давай я завтра в то же время подъеду, только диспетчеру не звони. У меня выходной, но я с тобой покатаюсь. Буду на синем «пежо».

– Спасибо, до завтра.

Сегодня я даже не стала заморачиваться надеванием парика. Хотела пойти без всякого прикрытия, но потом все же сунула рыжие локоны в сумку. Выпала из подъезда, дождавшись, пока муж свернет за угол. Подле тротуара стоял синий «пежо». Я загрузилась, и мы тронулись по тому же маршруту. Как только Дим скрылся в супермаркете, я выскочила из машины и пошла к остановке мимо нашей «Калины». Даже сквозь окна все было достаточно очевидно – голова Сергея откинулась на спинку сиденья, а вот макушки Лизы совсем не видно. К врачу ходить не надо, она его орально обслуживает. Я вернулась и, кусая губы, плюхнулась на сиденье.

– Убедилась? – с сарказмом спросил шофер. – Я и отсюда догадался, чего они делают.

– Понимаете, вдруг он мне не поверит. И я не хочу выглядеть подозрительной дурой, которая опускается до слежки. То есть я решила за ним проследить, да! Но… но муж может обидеться, если я ткну его носом, как щенка… мне нужно как-то открыть ему глаза, при этом не нанеся ущерб его гордости.

– Ишь ты, – пробормотал шофер. – Бережешь, значит.

– Вы не понимаете… он такой доверчивый… и если я окажусь права, то это заденет его самолюбие. А мне не хочется его обижать. – Я уже хлюпала носом.

– Не реви, – буркнул мужик. – Придумаем что-нибудь. Только пригнись, чтобы макушка не торчала. Где парик-то?

– В сумке.

– Так надевай, вдруг он тебя увидит.

Я кое-как нацепила парик и темные очки, сползла на сиденье так, что только нос и глаза торчали в окно.

Через несколько минут из дверей супермаркета выпал Дим с неизменным пакетом.

Шофер вдруг приказал:

– Сиди и не высовывайся, – потом выскочил из машины, хлопнув дверцей, и быстрым шагом направился к мужу.

Он перехватил его на полдороге до машины, загородил Диму путь и что-то стал ему говорить. Я видела, как челюсть мужа отвисла, и он попытался возразить. Но шофер, в вертикальном положении оказавшийся здоровым парнем на голову выше моего Дима и существенно шире в плечах, так вот, шофер как-то угрожающе придвинулся к мужу и добавил несколько слов. Дим подобрал челюсть и кивнул. Таксист быстро вернулся, прыгнул в салон и рванул машину с места.

– Что вы ему сказали?

– Пугнул. Зачем, говорю, клиентов отбиваешь? Я тут каждый день твою машину вижу. Если хочешь иметь бордель на колесах – плати отступного, а то мы тебе шины поколем, да и руки-ноги можем поотрывать – за недобросовестную конкуренцию.

– Ох. – Я некоторое время переваривала этот пассаж, а таксист крутил руль и посмеивался.

– Думаю, теперь он перестанет попутчиков брать, – сказал он, притормаживая у метро. – И ты вроде как ни при чем оказалась.

– Вроде да… Спасибо…

– Всегда пожалуйста! – И, расхохотавшись, он уехал.

Встречи с мужем после работы я ждала с некоторым страхом. Дим и правда пришел домой вовремя и был довольно мрачен. Поковырял салат и спросил, нет ли у нас коньяку. Я робко поинтересовалась, не случилось ли чего. Или ты заболел?

– Да нет… Просто дураком себя чувствую! Надо сказать, мерзкое такое ощущение.

– А что…

– Представляешь, эти мои попутчики, оказывается, трахались в машине!

Я молча смотрела на него, не зная, что сказать.

– Да, – кипятился муж, приняв мое молчание за столбняк от ужасных новостей. – Вот так делай добро людям! Оказывается, им встречаться негде – у нее мама, у него жена. И они умудрялись по-быстрому перепихнуться, пока я бегал за своими салатами и водой. А сегодня… вез я сегодня этих… попутчиков, остановился у супермаркета. Они, как всегда, остались ждать в машине. Ну, я продукты и сигареты купил, выхожу, а ко мне мужик подваливает, здоровый такой бугай. И говорит, мол, мы тебе руки-ноги поломаем за недобросовестную конкуренцию. Я, говорит, каждый день тут стою, это моя точка, и каждый день вижу, как у тебя клиенты в машине трахаются. Отстегивай процент как все, а не то… Нет, ты представляешь? У него и правда машина… и девица на заднем сиденье, рыжая! То есть это бизнес такой есть в Москве.

– Чего тут только нет, в Москве, – пробормотала я.

– А я, дурак, ничего не замечал! Это же надо – бордель на колесах! Нет, я видел, конечно, что обнимаются, целовались иной раз… но совесть-то надо иметь!

Я по-прежнему хлопала глазами.

– Эй, Туська, отомри! – Муж опрокинул рюмку, быстро прожевал котлету и с тревогой смотрел на меня. – Ты чего такая ошалевшая?

– Я… Я в машине нашла пакетик от презерватива… в эти выходные, – невесть зачем брякнула я.

– Да ты что? А чего же не сказала?

Молчание повисло над столом.

– Туська? – Дим встал, придвинул ко мне табуретку и заглянул в лицо. – Ты решила, что это я развлекаюсь в машине? Ах ты дурешка… – Он целовал меня в нос и глаза, а я жмурилась и думала, что все кончилось хорошо, ну и слава богу. Надо намекнуть ему, что машину стоит помыть как следует… чехлы завтра сниму, отдам в химчистку.

И только вечером, уже в полусне, в душу мою заползли сомнения. А может, не стоило все усложнять? Просто показала бы пакетик, спросила напрямую. Глядишь, сэкономила бы на такси.

Макс просто зайчик. Он показал мне премиленькое кафе неподалеку от работы, там всегда свежие овощи и есть диетическое меню.

Под его влиянием я полностью перешла на здоровую пищу, потому что от жирного и прочего меня стало тошнить.

Светка, когда я взахлеб рассказывала ей про свой новый стиль жизни, взглянула на меня задумчиво.

– Тошнит, говоришь?

– Думаешь, язва? Нет, не болит вроде ничего. Ну, может, гастрит, конечно. Я вот думаю на йогу записаться. А что? Очень даже полезно.

Взгляд подруги был полон жалости, и я разозлилась, а потому долго сидеть не стала. Вот пойми ее, а ведь лучшая подруга! Да я прекрасно помню, как она была не в восторге от Дима, а теперь смотрит на меня… как не знаю на что! И еще выговорила мне, что я все больше не про мужа рассказываю, а про Макса. А что про мужа-то рассказывать? Пришел, поел, спать лег. Я решила развеяться и отправилась за шопинг-терапией в огромный торговый центр – «Европейский», который у Киевского. Со Светкиного Юго-Запада туда шла прямая маршрутка, и я удобно устроилась на сиденье и мысленно прикидывала, в какие магазины стоит заглянуть.

У «Киевской», как всегда, фланировала толпа цыган. Мужиков не видно, хотя я знала, что, если присмотреться, их можно обнаружить где-нибудь неподалеку – в кафе, в старых «жигулях» или иномарках, припаркованных у обочин. По площади мечутся многочисленные дети и тетки разной степени потрепанности. Мне всегда было интересно, куда они девают своих молодых людей. Вот ни разу не видела цыганки между четырнадцатью и, скажем, до тридцати пяти. Условно, конечно, пойди разбери, сколько ей лет, когда кожа обветрена, во рту полно золотых зубов и ребенок у груди. Я их особо не боюсь, мама говорила, что прабабушка моя была цыганка, а потому все эти сказки про внушения и прочее на меня не подействуют, но сумочку я на всякий случай прижала покрепче и пошла быстрее. И как назло, оступилась, острый каблук застрял между камнями бордюра. Я неминуемо шлепнулась бы, не подхвати меня сильная рука. Одновременно с помощью пришел запах, и я, не глядя, поняла, кто мне помог.

– Спасибо, – взглянула на средних лет цыганку и отстранилась.

Та хмыкнула, обнажая золотые зубы.

– Ай, что за спасибо! Давай погадаю?

– Нет-нет, не надо. – Я сунула руку в сумочку, пытаясь на ощупь вытянуть не слишком крупную купюру.

Чувствовала, что темные глаза следят за мной с интересом. Цыганка меж тем продолжала говорить:

– А почему не хочешь? Ничего плохого не скажу, может, и помогу. Вот сейчас – ведь помогла? Тебе нельзя падать, надо осторожно ходить, а то и до беды недалеко.

– Какой беды? – механически спросила я, с удовольствием разглядывая извлеченную из сумочки сотню. А ведь там еще и пятисотки есть, но я молодец…

– Ну как, ребеночку нехорошо, когда мама падает, у меня пятеро, уж я тебе точно скажу.

– Спасибо. – Я протянула цыганке деньги и пошла дальше. И только через несколько шагов до меня дошел смысл ее слов.

Я резко обернулась – но чертова баба уже растворилась среди таких же, как она, – пестрых, крепко пахнущих, шумных, одетых в длинные юбки и вытянутые шерстяные кофты… Первым порывом было броситься следом, но я удержалась и побрела в магазин. Села в кафе за столик, заказала свежевыжатый сок и впала в ступор. Что эта тетка там про ребеночка говорила? И что падать вредно? То есть она намекала, что я беременна? А вот Светка на меня так странно смотрела, когда я на тошноту жаловалась… Мама дорогая… Мне вдруг стало душно. Я почувствовала, как вспыхнули щеки и по спине поползли струйки пота. Этого не может быть! Мы же предохранялись! Ну, то есть пить гормоны я не хотела и сразу же, еще до свадьбы, заявила милому, что забота о нас – его проблема. Он не возражал, и мы пользовались презервативами, периодически развлекаясь всякими клубнично-колючими штучками.

Но потом, где-то с полгода назад, у меня появилось раздражение, и муж сказал, что можно и без резинки, просто он будет убегать из меня до того, как кончит. Мне так понравилось даже больше – не надо в самый интересный момент рвать зубами пакетик и торопливо натягивать изделие номер два на инструмент номер один. И вот этот гад, наверное, просто не смог смыться вовремя. Не удержался, так сказать. Ах он сволочь какая! Я поняла, что если сейчас же, немедленно, не получу ответа на вопрос – беременна я или нет, то либо сама помру, либо убью кого-нибудь. Бросив на столик деньги, я выскочила из торгового центра и заозиралась. Так, ну и куда бедной женщине податься? Нужно купить тест в аптеке… но писать на него все же лучше дома, а то как-то негигиенично. Потом я вспомнила свой предыдущий опыт общения с тестами и что Светка говорила: на маленьких сроках могут и не показать. А вот интересно, какой у меня срок? Если счесть тошноту от жареных и прочих неполезных продуктов за токсикоз, то… когда же это началось?

Я неслась по улице, крутя головой направо-налево. Вот черт, когда не надо, так прям в глаза лезет вся эта «Гинекология и УЗИ срочно», а как надо – фиг найдешь. Так, сейчас начало апреля, в кафе с Максом я хожу больше месяца, а жареное не ем с… дай бог памяти. И тут я вспомнила – на годовщину нашей свадьбы мы назвали весь народ, и я тогда так умучилась с готовкой, что есть просто не смогла, вот тошнило меня буквально смотреть на все эти салаты под майонезом и ветчину. Но сейчас июнь. Конец месяца! Такого не может быть… Э, да, вот на Восьмое марта мы ходили в гости, и ела я там что-то жареное, и нормально. А вот в конце апреля меня тошнило… точно, я тогда решила, что это пицца, и недели две ела одну картошку с кефиром.

То есть что же это получается? Почти три месяца? Так, но у меня были месячные… последний раз, правда, довольно быстро кончились, ну и что? И они должны, кстати, вот-вот наступить! Может, это у меня просто истерика? Что я так завелась? Подумаешь, цыганка сказала! Знаем мы этих цыган, наврут с три короба, лишь бы деньги слупить. Черт, где хоть какая-нибудь клиника? Ага, вон тот домик во дворе, такой белый и квадратный, похож на поликлинику. Я дочесала до домика характерной неуютно-казенной наружности и с огромным облегчением прочитала на дверях табличку «Городская поликлиника № 1278». Так, ну тут не может не быть гинеколога. В регистратуру я соваться не стала, а прямиком отправилась к кабинету – благо список специалистов с указаниями, кто где сидит, имелся тут же на стенке. Очередь перед дверью с табличкой УЗИ была, но не смертельная. Я уселась в убогое креслице, стоявшее в длинном ряду у облезлой стены полутемного коридора, и старательно принялась гнать от себя мысли о том, что я, возможно, уже не просто Танька, а беременная женщина и тогда… Ну-ка, надо отвлечься, так, дышим, успокаиваемся. Я успокаивалась часа полтора, мобильный мой попытался что-то квакнуть, но я холодно его отрубила, даже не взглянув на экран. Все потом. И это потом зависит от того, что я узнаю совсем скоро. Народ все прибывал, очередь за мной заняли уже человек семь, и на некоторое время возникла дискуссия о том, как нужно заходить в кабинет – в порядке очереди или по талонам. Я молчала, сжав зубы, – талона у меня нет и, начни они сверять, у кого какое время, меня бы живо выпроводили. Но победили сторонники живой очереди, думаю, потому, что их суммарный вес был больше и стояли они как стражи у самой двери.

И вот подошла моя очередь. Я просочилась в кабинет, уставилась на врача круглыми глазами и сказала, что, похоже, беременна, но мне нужно знать точно.

– Талон где? – спросила тетка равнодушно, строча что-то размашистым почерком в карте.

Я молча положила на стол пятьсот рублей. Она несколько секунд смотрела на купюру, потом хмыкнула и сказала:

– Ну, ложись на кушетку.

Холодный гель заставил меня сморщиться, врач, насвистывая что-то немузыкальное, водила датчиком по моему животу.

– Ага, – удовлетворенно сказала она. – Вот он, вражонок. Большой уже, месяца два – точно.

Она кинула мне салфетку и спросила:

– Направление выписывать?

– Какое?

– Ну какое? На аборт.

– А… а зачем аборт? С ним что-то не в порядке?

– Почему же? Пока беременность выглядит вполне нормальной… просто вы ведь не ждали этого?

– Нет… Ну, все равно. – Я быстро-быстро одевалась. – Не нужно мне на аборт! Спасибо!

Я выскочила из кабинета и пошла обратно к «Европейскому». Оба-на! Как же я теперь? Мерить тряпки расхотелось. Я бродила по торговому комплексу и никак не могла загнать в свою несчастную голову хоть одну здравую мысль. Как я переживу беременность? Говорят, это ужас что такое. И что скажет Дим? Как-то последнее время все непросто у нас. И кто, интересно, это будет – мальчик или девочка? Я остановилась и как зачарованная уставилась в витрину детского магазина. Ой, какие платьица! А ботиночки! Они совсем крошечные. Слезы покатились по щекам. Ну вот я как всегда: чуть что – и глаза на мокром месте. Продавщицы, заметив меня, ревущую за стеклом, выскочили и засуетились с вопросами:

– Девушка, вам плохо? У нас здесь врач есть… вызвать?

– Нет-нет, все нормально. Это просто… Я только что узнала, что у меня будет ребенок, и как-то так… это от радости.

Настороженные лица продавщиц прояснились, они затащили меня внутрь магазина, налили воды, усадили в выставочное кресло-качалку и принялись наперебой поздравлять и радоваться. Потом старшая принесла мне фирменный пакет и торжественно вручила как потенциальной покупательнице.

– Вот, смотрите: тут наш каталог, а это первый подарок вашему малышу. – И на ее ладони появились те самые крошечные вязаные пинеточки.

Я поскорее распрощалась, чувствуя, что сейчас опять разревусь.

Так, надо срочно прийти в себя. Для этого… для этого нужно перестать изучать ассортимент детских магазинов и… и что-нибудь съесть. А где у нас тут ресторанный дворик? Я нашла милый ресторанчик, тщательно изучила меню и поняла, что ничего полезного мне совершенно не хочется. А хочется мне макарон. Само собой, здесь они значились как паста, но ничего – сойдет. Я заказала макароны, пардон, пасту, с соусом из белых грибов и сок. Сперва хотела вина, но потом одумалась. В ожидании заказа я извлекла из сумочки телефон. Та-ак, неотвеченные звонки – масса. Ну и черт с ними. Я набрала номер мамы.

Я так и не могу понять, рад мой муж ребенку или нет. Ну что же это за наказание такое? Нет, чтобы схватить в охапку, закружить и целовать меня от счастья (я такую сцену в кино видела – очень трогательно). Он сначала принялся меня пилить: почему мобилу не беру, да он звонил-звонил, уже и Светке позвонил – та сказала, что я давно уехала. Я молчала как партизан. Тогда он надулся. Я рассказала про ребенка – он спросил, точно ли на этот раз (памятливый какой. Всего-то и была одна задержка еще до свадьбы). Я ответила, что сидела у врача, поэтому и телефон отключила. Муж сказал «ага» и ушел на балкон курить. Торчит там уже полчаса, как старые лыжи. Надеюсь, хоть прыгать вниз не собирается?

Вылез с балкона, спросил, кто это – мальчик или девочка. Я говорю: непонятно, месяца через два будет видно. Он опять сказал «ага» и удалился обратно на балкон. Ну и черт с ним. Я пошла звонить Светке.

Кстати, мне завтра встречать очередную группу, так что даже думать о настроении мужа некогда. Пойду перезвоню насчет машины, как-то они мне ее неуверенно обещали, да к тому же двое прилетают в Шереметьево, а остальные – в Домодедово, вот еще головная боль.

Дозвонилась Светке только сегодня – вчера у нее кто-то из детей перегрыз или перерезал провод от телефонной базы. Подруга обрадовалась и обещала огласить список товаров, которые она мне презентует: коляску, одеяльце, конверт и прочие приятные мелкие вещички.

Муж сегодня принес цветы – розы – и бутылку шампанского. И спросил, можно ли рассказать кому-нибудь, что мы ждем ребенка. Наверное, он не совсем безнадежен. Шампанского я выпила совсем чуть-чуть. А рассказывать про малыша пока запретила. Ну, свекрови придется доложить, а то обидится. А приятели подождут. Мне так спокойнее будет.

Хуже нашей районной женской консультации – только районная же стоматология. Вот сегодня надо было идти, а я не пошла. Какое-то мерзкое место: тетка врач злая вечно, смотрит так, словно специально старается сделать больно. Сестра кровь из вены брать не умеет: у меня с последнего раза такая гематома была – рука не разгибалась. Дим увидел, долго сопел, потом уполз в компьютер и через минут пятнадцать нарыл мне три места недалеко от нашего района, где можно сдать кровь на резус-конфликт. Не бесплатно, как в районе, зато, вероятно, не так болезненно. Вообще, это удивительно: человечек мелкий, который живет внутри меня, обладает другим резус-фактором крови и потому, оказывается, может вступить со мной в конфликт. То есть это как поругаться с собственным ребенком еще до того, как он родился. Только последствия там не как у банальной ссоры, а страшненькие. Наверное, я просто дура неопытная, но в эту угрозу я не верю. Хотя страх будущего и чего-то непоправимого, что может случиться не со мной, он появился, и порой его очень тяжело изгнать куда-нибудь в подсознание. Мама мне несколько раз повторила: «Не позволяй себе бояться». Я сразу не поняла, о чем это она, а вот теперь постепенно до меня доходит. Вот сижу дома, мучаюсь угрызениями совести, что не пошла в консультацию, и думаю: а может, надо было все по порядку, как рекомендуют специалисты: залечить зубы, сделать прививки, пройти диспансеризацию, обсудить с мужем желательный пол ребенка, подобрать соответствующую диету и период зачатия. Вот, например, я вычитала (дня три назад, то есть уже абсолютно поздно), что мне бы надо забеременеть в начале лета. Тогда больше шансов, что родится мальчик. Но что, если лето – не мое время? Сколько таких лет мне придется ждать?

Ладно, остается надеяться, что все пройдет нормально. В целом я девушка здоровая, мама говорит – воду возить можно. А то, что эта старая кошелка из консультации написала мне в карте «угроза выкидыша», так это, может, и ничего страшного. Светка сказала, они всем такой диагноз пишут – перестраховываются. Но при этом посоветовала сходить к нормальному врачу.

Я уволилась.

А что мне оставалось? Шеф у меня дядька занятой и в общем не вредный. Но секретаря он всегда считал чем-то вроде персонального компьютера – принесите, отпечатайте, спасибо (типа пошла вон). Зам по кадрам – он же первый отдел – в самом начале работы объяснил мне, что не должно быть нескромной одежды, личных дел и разговоров о работе вне работы.

– Мы будем это периодически проверять, – многозначительно сказал он.

Я мысленно еще раз озвучила сумму заработка и кивнула:

– Проверяйте.

– Бюллетени не приветствуются.

– Понимаю.

Я девушка здоровая, и работалось мне в этой фирме не так уж плохо. Правда ли, они меня проверяли – не знаю. Ничем таким особо интересным компания не занималась, так что и неуемного желания сплетничать не возникало. Но когда мой живот стал виден – а это случилось не как у всех, во второй половине беременности, а чуть ли не на четвертом месяце, – меня опять вызвал тот же зам по кадрам.

– Что же это вы? – укоризненно спросил он, обозревая мою фигуру.

Я пожала плечами. Не стану ничего объяснять; все равно толку не получится.

– Я предлагаю вам написать заявление по собственному желанию.

Этого я как-то не ожидала.

– Но почему? Я могу уйти в декрет с семи месяцев…

– Об этом не может быть и речи.

Ах вот как! Ну, ясно – персональный компьютер шефа не имеет права забеременеть. Я набралась наглости и напомнила дяденьке про трудовое наше законодательство, которое всегда благосклонно к будущим мамам. На что этот гад, не моргнув глазом, ответил, что, ежели сотрудник не желает пойти навстречу работодателю, так ведь этого сотрудника можно внести в черный список кадровых агентств, и тогда найти работу будет весьма затруднительно. А уволить он меня все равно уволит: не добровольно – так по статье, не теперь – так потом.

Я проглотила всю ненормативную лексику, которую знала, и согласилась писать заявление. А что делать-то? Вдруг он и правда мне подгадит с кадровыми агентствами?

– Вот и ладненько. – Он забрал бумагу, выдал мне трудовую книжку и положил поверх нее конверт. – Здесь рекомендации. Копию я отослал в агентство, которое вас к нам направило. Не переживайте, рекомендации самые положительные. И плюс небольшой презент за готовность пойти нам навстречу.

Я молча сгребла все со стола и ушла. В конверте оказалась зарплата за текущий месяц плюс еще два оклада. В общем, щедро.

Муж, услышав историю моего расставания со службой, долго возмущался и даже порывался пойти качать права, но я его быстро образумила. Вот так и образовалась у меня куча свободного времени.

Однако я все равно не могу использовать его так, как надо. Дело в том, что у нас катастрофически повисли группы змееловов и других искателей необычного и непознанного.

Сергей Сергеевич, специалист по аномалиям, оказался редкостным рвачом. Когда Томка приступила к нему со словами, что пора перейти от теории к практике, дяденька выдвинул такие финансовые требования, что в письме Томки была только цифра и восклицательные знаки. Я почему-то решила, что мне удастся сторговаться с алчным типом, и позвонила ему (электронной почтой он пользоваться то ли не умеет, то ли не желает).

– Ну, милочка, вы и меня поймите! – Сергей Сергеевич кричал в трубку как потерпевший. – Раз уж вы решили выйти на международный уровень, то и оплата должна быть соответствующая. А то что же вы думаете – раз провинция, так можно задешево отделаться? Нет-с!

– Я же вам объясняла, мы работаем первый год, толком еще ничего не налажено. Кроме того, вы неверно представляете себе масштабы нашей деятельности, групп пока немного…

– Нет, это вы неверно представляете, с кем имеете дело! Думаете, раз я человек науки – так не от мира сего и облапошить ничего не стоит? Ошибаетесь! Да-с!

Сама я в этот лес ехать не могу, да и если бы смогла – какой из меня проводник? Заблужусь моментально. Томкин муж места вроде знает, но людей никогда не водил и брать на себя такую ответственность отказывается. К тому же он молчун, а надо лекцию читать. Черт, что же делать? Черт, черт!

Я вошла в подъезд и тупо уставилась на лифт. Двери кабины застыли в неестественном полуоткрытом положении, то есть и ежу ясно, что это полезное во всех отношениях устройство не работает. Я смотрела на сумки и понимала, что сейчас начну реветь. Черт понес меня в магазин! Ну что я за дура! Кап-кап, слезы упали, и на пыльном полу появились два темных пятнышка. Позвонила бы мужу, он бы все купил и вечером принес. Так нет, решила сама сходить, прогуляться – и что теперь? Ведь самое обидное, что сумка не такая уж и тяжелая – подумаешь, литр кефира, творог и кочан капусты. Но я точно знаю, что к пятому этажу у меня появится то неприятно-тянущее ощущение в спине и внизу живота, которое меня пугает. Врач сказала, что его надо избегать всеми силами.

– Танечка, что случилось?

Ну вот, не хватало, чтобы все соседи видели, как я хлюпаю носом. Вообще-то хорошо, что это Петр Михайлович, а не кто-то другой. Он наш непосредственный сосед, то есть его квартира находится рядом с нашей и представляет она из себя точно такую же двушку. Напротив, направо от лифта, тоже две двери, но одна из них никогда не открывается. Папа, мама, сын и три собаки сделали из двух квартир одну и, соответственно, пользуются одной дверью – железной, по-моему, даже бронированной. Они ничего, хотя собакам на пути лучше не попадаться, особенно если они хотят гулять – снесут. А если возвращаются после прогулки – перепачкают. То есть вообще лучше не попадаться.

Познакомились мы с Петром Михайловичем через Димову совестливость. Как-то к нам приехали ребята и привезли пиццу, а я испекла мясной пирог, и стало ясно, что еды слишком много. Ну, пирог еще туда-сюда, можно и погреть, но пицца на второй день – вещь совершенно несъедобная. Мы курили на лестнице, когда сосед откуда-то вернулся. Как всегда, поздоровался и пошел к себе. Задумчиво глядя на закрывшуюся дверь, Дим предложил:

– А давай его пиццей угостим, а? В конце концов, мужик от нас немало терпит, музыка громко, дым на лестнице.

Петр Михайлович пиццу принял с благодарностью, и с тех пор я его иной раз угощаю чем-нибудь из своих кулинарных шедевров. А он мне как-то привез банку потрясающего меда, сказал – башкирский. Вкусно было! И вот теперь сосед, спустившийся пешочком по лестнице, с беспокойством разглядывает ревущую у лифта беременную женщину, то есть меня, которая бестолково роется в дамской сумочке, а кочан капусты сбежал из пакета и нагло зеленеет в углу лестничной клетки. Черт, где эти салфетки? Хоть высморкаться.

– Таня, что случилось?

– Ничего, Петр Михайлович, нормально все. Просто нервная я стала. Лифт вот не работает. На улице душно, муж ворчит, сумку – и то поднять не могу… – Я опять хлюпала носом, а он засунул капусту в пакет и потянул меня за руку:

– Пошли, я провожу.

Пока мы поднимались – медленнее, чем он бы мог, я же видела, – мужик выговаривал мне, что нельзя, мол, таскать сумки и, если он занят, так и сам Петр Михайлович с удовольствием сходит для меня в магазин – не велик труд.

– Ой, ну что вы.

– Нет-нет, я совершенно серьезно. Я ведь преподаватель, а у нас отпуск длинный, да и вообще летом занятий меньше.

Он привел меня домой, занес сумки на кухню, заботливо убрал в холодильник кефир и творог, постоял в растерянности с капустой в руках и отчего-то положил кочан на подоконник. А я все ревела и ревела. Дело ведь вовсе не в кочане и не в лифте. Дело в том, что вот оно – лето. А я никуда не могу поехать, не могу ухватиться двумя руками за самое интересное дело, которое встретилось в моей жизни. И выбирать тут не из чего, и так понятно, что при мысли о благополучии ребенка все остальное меркнет и я не поеду в Новгород, не стану рисковать в тряском поезде и на неровных дорогах, все-таки угроза выкидыша – вещь серьезная, хоть и неопределенная.

Петр Михайлович опустился на табуретку, подал мне кухонное полотенце в качестве сопливчика и голосом заботливого дядюшки спросил:

– Танечка, расскажите мне, что вас гложет.

И я рассказала. Слова лились из меня вместе со слезами и всхлипываниями. Я схватила соседа за руку, отвела к компьютеру и показала, какой замечательный сайт сделал Никита. И он уже скоро заработает на полную силу. А я? Я тут сижу и берегу свой живот и эту золотую рыбку, и я знаю, точно знаю, что это правильно, но, блин, как же обидно! Я нашла такую интересную фишку, меня так захватил процесс, но ведь по телефону, хоть тресни, всех проблем не решить. Томка и Маргарита прикроют меня с археологами, но кто будет присматривать за змееловами? Надо ехать и проверять местную самодеятельность, потому что на увлеченного сверхъестественными и непознанными явлениями Сергея Сергеевича и его коллег положиться я боюсь. Нужно выверять маршруты, посмотреть жилье, позаботиться о продуктах, транспорте… А ведь есть еще орнитологи!

Петр Михайлович покачал головой, с интересом глядя на меня. Я увлеклась рассказом, и слезы мои высохли, на столе были разложены карты, буклеты на русском и английском (отпечатанные на принтере, ну и что) и прочие завлекалочки.

– Танечка, вы молодец, – сказал он наконец. – И хочу с уверенностью сказать – дело ваше мне нравится, и я думаю, оно весьма перспективно. И позвольте я предложу вам свои услуги в качестве наблюдателя и пастыря. Нет-нет, не спешите отказываться… А можно мне чаю?

Я принялась хлопотать по кухне, а Петр Михайлович рассказывал. Оказывается, в молодости он был самым что ни на есть туристом – ходил на байдарках и даже как-то путешествовал по Алтаю на лошадях. Потом женился, и спорт стал занимать меньше места в его жизни. Еще он успел защитить диссертацию и стать кандидатом математических наук. А потом жена завела свой бизнес, и он помогал. Дело шло хорошо, и денег хватало, но потом жена встретила другого, они развелись. Чтобы не пересекаться с женой лишний раз, Петр Михайлович вернулся к преподаванию.

– Кое-какие деньги остались, – говорил сосед, помешивая чай и задумчиво разглядывая весьма подозрительную на вид халву из подсолнечника, которую обожает Дим (я ее не ем, а раз сладкого сейчас нельзя, то больше ничего и не покупаю). – Иной раз все же ходим куда-нибудь… Но с молодежью мне скучновато, а друзей собрать все труднее – у кого язва, кому некогда… хоть и не старые вроде – мне вот сорок восемь всего.

Потом он вдруг оживился и спросил:

– А были когда-нибудь в Крымских пещерах? Нет? О-о, Танечка, вы много потеряли. Это нечто… а главное – там еще исследовать и исследовать. И приятели у меня там есть.

– Забудьте. – Я покачала головой. – Крым – другое государство. Замучаемся с визами, таможней, милицией и прочими местными особенностями.

– М-да… Ну, тогда вернемся к делам насущным.

Итак, пункт первый – поездка в места обитания крылатого змея.

Не надо думать, что у меня не закрадывались сомнения относительно Петра Михайловича. Ну, согласитесь – вот так с бухты-барахты человек соглашается принять участие в том, что мой родной муж неизменно называет полной авантюрой. Более того, он регулярно пилит меня, повторяя, что я должна думать о ребенке, а не о змеях, билетах, экскурсиях и прочем.

– Да ладно тебе, Дим, – отбивалась я. – Мы с ним вместе думаем. Глядишь, он бизнесменом станет.

– Да? А почему не программистом?

– Да я шучу! Кем захочет – тем и станет. И вообще – может, это девочка. А ты сам говорил, что женщина-программист – это нонсенс.

Муж на некоторое время замолкал, с опаской поглядывая на мой живот. Видимо, боится, что и правда будет девочка. Потом начинает заново:

– То есть ты решила податься в бизнес?

– Нет. Я решила создать турфирму, которая позволит людям, энтузиастам-любителям, приобщиться к тому предмету, о котором они так долго читали и мечтали. Разве это не круто? Вот кем ты мечтал стать в детстве?

– Летчиком.

– Ну, вот представь, что тебе предложили бы сесть в настоящий реактивный самолет – но вторым пилотом. То есть ощущения есть, и все по правде – костюм, самолет, скорость, – но при этом завтра ты вернешься домой и продолжишь свою сегодняшнюю жизнь. Разве это не здорово?

– Ты уже и самолет нашла?

– Да нет же, это для примера.

Через пятнадцать минут снова.

– Любой бизнес требует вложений. Где ты возьмешь деньги? Если не ошибаюсь, первая группа змееловов приезжает через неделю.

– Они проплатили поездку, Томуська часть денег прислала, если не хватит – ну, добавим немножко, потом-то рассчитаемся.

– А ты не забыла, что ждешь ребенка? Это ведь потребует средств.

– Что ты хочешь? – Я начинала терять терпение. – Я у тебя денег не прошу. Ты не заметил? Ни разу ни копейки не взяла. Даже сайт моей фирмы делал Ник, а не ты!

– Потому что ты меня не просила!

– Просила, но ты не соизволил терять драгоценное время!

Молчание. Еще через десять минут.

– И кто будет проводить экскурсию этим змееловам? И кстати, орнитологам тоже?

– Автобусную по городу я, как обычно, а экскурсию в зоопарк я заказала.

– Тебе ведь врач велела быть осторожной…

– Но она не сказала, что я должна лежать весь день!

И далее по кругу. Чокнуться можно. И что его так заедает, я не понимаю!

Петр Михайлович оказался настоящим сокровищем. Просто не знаю, что бы я без него делала. Он созвонился с Томкой, покидал вещички в видавший виды рюкзак, купил билет на поезд (и денег не взял с меня. Сказал, что едет посмотреть, что и как, и ему это в удовольствие, а за удовольствие денег не берут). Приехал через неделю с докладом.

Он нашел то село, где, по словам местных жителей, крылатые змеи воруют кур. Село оказалось довольно убогим, а большинство жителей – сильно пьющими. Зато в соседнем, более крупном населенном пункте нашелся разговорчивый и шустрый мужичок, бывший агроном, который как свои пять пальцев знает окрестные леса, а кроме того, имеет еще одно достоинство – в рот не берет спиртного. Петр Михайлович возвел его в ранг проводника, и несколько дней они ходили по лесу, составляя маршруты и намечая места ночевок.

Вернулся Петр Михайлович с подарками от того самого агронома и теперь варил грибной суп. Я сидела на табуретке и обалдевала от потрясающего запаха. Не захлебнуться бы слюной до момента дегустации.

– Я прикинул расклад так, – говорил сосед, помешивая ложкой в кастрюле. – Вот народ собрался в Новгороде, поселился в гостинице. Сперва экскурсия по городу – это Тамара организует. Потом я читаю лекцию, рассказываю, что к чему и какова цель нашей экспедиции. Ну, про историю змеев расскажу, и фотки у меня есть, и рисунки – брошюра-то осталась от того типа.

– А Сергея Сергеевича и членов его клуба вы решительно не хотите привлекать?

– Я видел троих. Единственный, кто хоть сколько-нибудь вменяем – это тот самый Сергей Сергеевич. А сколько он с тебя запросил, ты помнишь? И не факт, что сможет он маршрут пройти – толстый и одышка у него.

– М-да. – Аппетиты любителя непознанного произвели на меня удручающее впечатление – он требовал за свои услуги лектора и гида непомерных денег, которых у нас просто не было.

– Итак, – продолжал Петр Михайлович, и я представила, как он читает лекцию на мехмате – так же не спеша, обстоятельно, время от времени поглядывая на аудиторию, чтобы убедиться, что она, аудитория (я в данном случае), не спит и внимает. – Потом проверяем, чтобы все были экипированы должным образом… лучше даже сначала проверить, а уж потом лекцию. Чтобы, если ботинки не те или еще что, успели докупить. Я список снаряжения приготовил. – Он кивнул на листок на столе. – Повесь на сайт, чтобы люди были в курсе.

Вечером грузимся в автобус и едем до села. Там ночуем – не проблема, я говорил с администрацией. У них школа летом пустует, туда часто стройотрядовцев селят. И столовая есть. А утром – в лес. Маршрут я наметил – пальчики оближешь. Все есть: и топь, и гнилой лес – хоть фильм ужасов снимай. А еще есть озеро – чудо как хорошо. Там на берегу идеальное место для лагеря. Ну, ловушки там по пути поставим, в село зайдем, где все чокнулись на этих змеях. В конце третьего дня возвращаемся в село, ночуем и утром – в город.

– Здорово, – пробормотала я, вдыхая аромат грибов.

– А вот скажи, ты слышала про метеорит?

– Нет. Какой еще метеорит?

– Я перед самым отъездом по радио слышал. Якобы в соседнем районе жители видели огненный шар, который пролетел по воздуху и упал где-то в лесу. У них там местность интересная – холмы, кое-где валуны огромные, есть где побродить. Я съездил и денек там походил. И давай-ка, пока местные чудаки не раскачались, собирай группу, и я поведу на поиски метеорита. Иностранцы не успеют, а наши вполне. Первая группа змееловов когда заявлена? 25 июня? Вот до них и ставь. Пиши что-нибудь такое: «Срочно! По сведениям агентства новостей…» Тут ссылку на источник – раз по радио было, то и напечатали наверняка где-нибудь. Мол, отправляется группа по свежим следам буквально еще горячего метеорита. Вон там второй листок лежит: список снаряжения и данные о маршруте. Тамару напряги с транспортом, там добираться не очень. От села-базы автобусом часа полтора-два. Сделаешь?

– Ну, раз вы беретесь…

– Конечно! – Он усмехнулся и подмигнул мне. – Это лето обещает быть очень интересным. Ну-ну, не куксись. Будет и на твоей улице праздник. Кстати, когда праздник-то ждешь?

– В декабре только.

– Ничего, время летит быстро. И вот еще что. Подумай на досуге – все маршруты летние. А что зимой делать будешь?

– Не знаю. – Я растерялась.

– У меня родилось две мысли. Говорить?

– Конечно!

– Мысль первая: залезь на сайт Росгидромета. Солидная контора, которая непрерывно организует разного рода экспедиции для наблюдения за всеми явлениями природы, какие только есть. Не знаю, правда, удастся ли их прогнуть на добровольцев, но попробовать стоит.

– Ага. А вторая мысль?

– Знаешь, я ведь со студентами общаюсь много. Так вот, молодежь сейчас активно живет в разного рода ролевых играх. И я предлагаю тебе обдумать возможность такой игры. Это, наверное, тоже проще сделать летом или, скажем, с весны по осень. Ну, посмотри какой-нибудь эпос финно-угорский или сказания славянские. Можно там, на местности, воссоздать какое-нибудь поселение. Вроде как историческая сюжетно-ролевая игра, где народ должен воспроизвести образ жизни местных племен, обойтись без всяких современных материалов и удобств. Молодые, если правильно организовать, и поселение построят, и ладью какую-нибудь – там же река все-таки. На чем там древние славяне ходили по Волге-матушке?

– Круто! – Я восхищенно уставилась на соседа. Надо же, вроде математик, а как здорово придумал!

– Ну, насчет круто не знаю, но может быть интересно. А пока давай суп есть.

Август. Я читаю Вудхауса и хихикаю. Мелочь, которая живет внутри моего организма, чрезвычайно оживилась и принялась толкаться и пихаться. Наверное, ему тоже стало смешно. Пришлось гладить живот и уговаривать молодого человека вести себя прилично. Все-таки это совершенно неправдоподобные ощущения – когда внутри тебя растет ребеночек. Думаю, ему там неплохо. Темно, конечно, но уютно. Он явно кое-что понимает в происходящем, но что именно и как он ко всему относится – загадка. Я тут почитала по поводу внутриутробного развития. Так вот, есть энтузиасты, которые утверждают, что ребенок все понимает чуть ли не с момента встречи сперматозоида с яйцеклеткой. Как там у Высоцкого: «Момент зачатья я помню неточно…» Но ведь помню, однако. Отсюда делается логический вывод, что с детенышем надо разговаривать, читать ему умные книжки, слушать с ним музыку, причем не забыть указать, что это Моцарт, а то не дай бог перепутает с Бетховеном. Некоторые предлагают выделить время на занятия математикой, – мол, потом в школе будет легче, а если повезет, так и гений может получиться. Интересно, они видели когда-нибудь гения вблизи? Мне кажется, ни одна нормальная мать не должна желать гениальности своему ребенку. Гений есть отклонение от нормы. Талант – это хорошо, гениальность – нет, ибо это, как правило, весьма сильное отклонение.

Я знаю, о чем говорю. Когда-то дома – в родном городе, где имеется масса научных заведений, – я видела гения. Он жил в соседней квартире. Полубезумный математик дядя Миша, который мог сутками не есть, забывал мыться, не считал необходимым соблюдать элементарные нормы вежливости. Но он был гений – об этом свидетельствовали деньги, которые он получал за свои труды от Академии наук. Иногда за ним приезжали на «Волге» важные седовласые дяденьки, и им даже удавалось уговорить его поехать куда-то и то ли выступить, то ли поучаствовать в конференции. Потом ему почти перестали платить, потому что даже в Академии наук окончательно перестали понимать, чем он, собственно, занимается. Тогда дядя Миша вдруг рассердился и решил заработать себе на жизнь, чтобы не зависеть от зарплаты. Он быстро вспомнил, что является самым натуральным евреем, связался с американцами, и те подняли бучу по поводу того, что гениальному математику не дают работать в России. Наши, на удивление, плюнули и дали ему визу. Видимо, он так всех тут достал своей гениальностью, что никому не пришло в голову жадничать. Так вот. Дядя Миша уехал в Штаты, пару лет он читал там лекции, потом перешел на научную работу, и тут выяснилось, что американцы тоже хотят указывать ему, чем он должен заниматься. Он просто купил билет и вернулся домой. Зашел к соседке, выдал ей пачку долларов и сказал:

– Приносите мне поесть. Когда деньги кончатся, скажите – дам еще.

С тех пор он общается с научным сообществом через Интернет – кратко и с неизменным сарказмом.

Нет, надеюсь, мой сын не будет гением. С другой стороны, не хотелось бы впадать в другую крайность и делать вид, что рядом никого нет, хотя он тут – куда уж ближе, я его чувствую всеми внутренними органами, по которым он попадает порой весьма чувствительно. Я как-то попробовала почитать вслух, но мне показалось это глупо – читать неродившемуся младенцу. Поэтому я просто думаю о нем ласково, бормочу что-нибудь, особенно когда он брыкается. И вообще, я придумала такой компромисс: стараюсь вроде как для себя, но очень-очень. Ем то, что полезно. Тут единственная радость: творог и кефир еще никто из диетологов отобрать не додумался, а потому я с чистой совестью питаюсь любимыми блюдами. Еще я слушаю хорошую музыку – исключительно диски романтической коллекции. До классики, увы, не доросла.

Читаю любимые книги: Вудхауса, Желязны и Даррелла. Набокова обожаю, но не читаю – неизвестно, как на него дитя отреагирует. Эротическое кино тоже не смотрю. Покаюсь, чего уж там: сделала такую глупость пару месяцев назад. Дело в том, что муж, когда сроку у меня исполнилось три месяца, спать со мной отказался. В смысле – трахаться. Не могу, говорит, когда знаю, что там кто-то есть. И вообще, говорят, это вредно. Я ему и так и сяк: если тонуса нет и он обещает на мне не прыгать, то совсем не вредно. Нет, уперся как бык. И еще надулся – вроде как он обо мне заботится, ущемляя собственные желания, а я не ценю столь тяжкие жертвы. Знаем, слышали. Сачок. Через некоторое время муж высказался в том смысле, что для орального секса он препятствий не видит. Приперло, злорадно решила я и, будучи уже на взводе, посоветовала ему заняться сексом мануальным. Не забыл небось еще, все они этим грешат по молодости. Муж обиделся. Ну и фиг с ним. Однако трудно вот так сразу отказаться от того хорошего, к чему уже привыкла. И мне просто невтерпеж стало. И вот в выходной мой обиженный пупсик умотал к своей мамочке, а я решила оттянуться. Нет, оргию устраивать и в мыслях не было. Дай, думаю, фильмик погляжу.

Имеется у нас на верхней полке шкафа пара кассет, купленных в переходе у Курского вокзала. И почему бы нет? Ничего особо выдающегося. Муж как-то очень прохладно относится ко всему, что отклоняется от привычной схемы. Я, например, с интересом посмотрела бы что-то не совсем ординарное, ну там… э-э, хотя бы пару мальчиков. Смотрит же муж на девиц, ласкающих друг друга. Но, услышав мою просьбу, он вытаращился на меня так, что прямо неудобно стало. Чертов ханжа. И вообще, в жизни должно быть разнообразие… хотя бы теоретическое, ну, в плане посмотреть, я же не предлагала ему в этом участвовать. А на прошлый Новый год я ему с намеком на необходимость новизны подарила пару наручников, симпатичные такие, леопардовой расцветки. И что? Они до сих пор в коробочке лежат на верхней полке рядом с кассетами. Вот интересно, детей у нас пока нет, от кого он кассеты запрятал наверх? От своей мамочки, что ли? Пришлось тащить табуретку и шарить наугад. Но кассету я все же нашла. Хо-хо. Так вот, налила я себе кефирчику, кассету поставила, завалилась на диван. Честно сказать, я кассету эту уже видела – обычная немецкая порнуха, но с претензией на юмор и сюжет. Клиника там какая-то, медсестры, осмотры, все дела. Я уж собралась похихикать, и тут – мама дорогая – как у меня живот свело! Я перепугалась, кино вырубила, но-шпу проглотила и ноги задрала. Лежу ни жива ни мертва. Потом вроде отпустило, но я весь день просидела дома, а на следующее утро поскакала к врачу. Та посмотрела и сказала, что матка в тонусе.

– Что вы такое делали? Быстро ходили? Подняли тяжелое?

Я что-то такое невнятное промычала. А что сказать-то? Правду? Как-то неловко за собственную глупость. Врачиха долго и нудно читала мне мораль, выписала кучу всякой фигни и велела беречься. Да уж, сексу физкульт-привет. До нескорого свиданьица.

Звонила мама, долго расспрашивала, как я, как мы, как он. Про мужа я сказала, что все как обычно – работает, мне помогает. Мама фыркнула, хотя, чего уж там, если я что-то прошу, он все выполняет беспрекословно. Другое дело, что если не попросишь – так полы месяц не мыты, сам он потребности выгрести из дома мусор не ощущает. Должно быть, это нечто, присущее только мужикам. Вот сто раз наблюдала: лежит носок на полу. Или даже майка. Он перешагнет, обойдет – но поднимать не станет. Словно бардак априори воспринимается как часть дизайнерского решения интерьера.

Ну и фиг с ним, с другой стороны. Не буду сейчас заводиться.

Про мелкого я сказала, что вроде все ничего. И про себя тоже. Мама спросила, сильно ли я набираю в весе. Пришлось соврать, чтобы она не расстраивалась. Потому как набираю я, честно сказать, о-го-го! Но что делать, если кушать хочется всегда? Правда, до ночного питания я еще не дошла. Ночью я только писать хожу регулярно, а вот Светка, помню, рассказывала, что, когда она ждала двойню, ее пробило на ночную жрачку. Получалось что-то вроде затяжного Рамадана. Днем девушка носилась колбасой, и ничего в нее не лезло. А ночью, стоило ей заснуть, как невесть откуда к спящему организму коварно подкрадывался голод.

– Ты не поверишь, – делилась подружка, округляя глаза. – Днем человек как человек – ни тебе токсикоза, ни тошноты, ничего. Как только засну, вот прям во сне чувствую – есть хочу. И я тащилась на кухню и хомячила все подряд – курицу, салат, кефир. Муж придет, посмотрит, глаза закатит – и уползает, чтобы этого безобразия не видеть. А я наемся, лягу, посплю пару часов – и опять есть хочу. Опять иду в кухню и все кастрюльки по новой обшариваю. Потом уж, правда, приспособилась. Один раз ела горячее, а потом клала на тумбочку всякий перекус: черный хлебушек с подсолнечным маслом, банку с оливками, ну, банку с кабачковой икрой. Курагу еще, она полезная. Так и спала: глаз приоткрою, пожую – и опять бай-бай.

Я, слава богу, сплю прилично, и это хорошо, потому что дни становятся все длиннее и, если и ночи будут бессонными, я просто с ума сойду.

Все – август подходит к концу, и вчера в лес Петр Михайлович увез последнюю группу змееловов. Не знаю, что бы я без него делала, – золотой дядька. Вернутся они через пять дней – и сразу в аэропорт. Может, и без меня справятся. А я буду отдыхать. Живот вырос – ужас. Спину ломит. Пожалуй, надо отдохнуть.

Как чудесно находиться дома одной. Никто не видит, как безбожно человек может потакать собственным слабостям. Вот, например, я только что сидела и с идиотским видом обнюхивала тетрадку, в которой теперь пишу. Ну что делать – с детства обожаю запах новых письменных принадлежностей. Тетрадки в разноцветных обложках, папочки с резиночками и кнопочками, карандаши, особенно кохиноровские, и ручки всех мастей – это просто прелесть. Почему-то отдел канцтоваров в магазине, если я попадаю туда накануне 1 сентября, всегда вызывает у меня предвкушение праздника.

А теперь, твердо решив потакать собственным слабостям, я отправилась в магазин и убила там кучу времени, выбирая самую красивую тетрадку, стильную ручку. Не удержавшись, купила много всякой разноцветной мелочи – дискеты, скрепки, блокнотик. Глупо, но, может, это у меня вместо тяги к соленым огурцам. Хочу, вот и покупаю.

Вернулась домой, села к столу и поняла, что писать-то на нем невозможно – стол компьютерный: перед носом монитор, клава распласталась, заняв все свободное место, а с краю мотыляется мышь. Черт, ну не глупость ли – обзаводиться очередной тетрадкой, когда дома есть комп. А впрочем, я все сделала правильно, должно быть, сработала женская интуиция. Муж-то у меня – программер. А значит, комп считает чем-то вроде своего личного ящика и ориентируется в нем куда лучше, чем в том ящике комода, где лежат его носки и трусы… Хотя всю нашу совместную жизнь носки лежат справа, а трусы – слева, разделенные плотной картонкой, вытащенной из дорогущей коробки конфет. Не надо думать, что это я такая придурочная, – сие разделение есть результат усилий свекрови, которая поначалу пыталась внедрить в наш дом дисциплину и организованность.

– Мужчины – существа привычки, – доверительно объясняла она мне. – Мальчик так привык, и вам лучше сохранить этот порядок. К тому же и самой проще, если знаешь, где что искать… – Она словно невзначай бросила испуганный взгляд в приоткрытый шкаф, где в произвольном порядке клубились на полках мои вещи.

Ну, не получается у меня сохранить порядок больше двух дней. Как-то так выходит, что даже если я все разбираю, раскладываю и сворачиваю – через два дня в шкафу опять бардак полный. Поначалу я расстраивалась, а потом плюнула: жизнь коротка, и в ней масса всего интересного, так что не стоит так уж много времени проводить в шкафу. Кстати, чтоб уж закрыть этот пассаж. Муж – человек привычки и все такое – с завидной регулярностью оглашает квартиру воплями на тему: где мои трусы, где мои носки? Что-то свекровь, должно быть, упустила в процессе формирования полезных навыков и привычек у своего мальчика. Надеюсь, этот бытовой кретинизм не наследуется. Так, о чем это я? Как-то последнее время все труднее придерживаться одной темы. Как сочувственно сказала Светка – мозги ушли в плаценту. Не дрейфь, подруга, это бывает. Потом они поднимутся на уровень груди – когда ты родишь и станешь кормить. То есть уйдут в молоко. И только потом – если повезет – вернутся на место.

М-да, так я, значит, о муже и компьютере. Не стану я вести электронный дневник – муж в компе везде может нос сунуть, и никакие пароли и прочие штучки его не удержат. А к слову написанному он относится с отвращением, и, даже если я тетрадку на самом виду оставлю, он читать ее не станет.

Так вот, я помаялась вокруг стола с компьютером и в конце концов устроилась на кухне. Наверное, это правильно. Тут и холодильник рядом. Пришлось ненадолго прерваться, чтобы сделать себе очень полезный бутерброд: сыр сулугуни, помидорчик и салатик. Чего-то не хватает… Сбрызгиваем оливковым маслом – мм, вкусно… Так, все съела, руки вымыла и продолжим. Итак, я купила премиленькую тетрадочку, намереваясь втайне от мужа предаться греху своей юности – графоманству. Писать я обожала всегда – сколько себя помню, что-то сочиняла или просто вела дневники. Только последние пару лет как-то не до того стало, хотя я все равно писала, но мало и нерегулярно. Работа, дом, быт. Бегом туда, бегом сюда. А теперь вот особо и не побегаешь, и образовалась такая давно забытая вещь, как свободное время. Я вдруг представила себе, что пускаюсь бегом. М-да, зрелище не для слабонервных. А живот придется, наверное, руками поддерживать. Есть же такие счастливые девки – не толстеют почти даже и на поздних сроках, и животики у них получаются кругленькие и аккуратненькие. У меня же аппетит и так всегда был хороший, а уж когда я забеременела, началось нечто несусветное. Нет, токсикоз меня не мучает – при одном условии: если я ем. Стоит прервать процесс больше чем на два часа, и к горлу подступает дурнота. Я борюсь, как могу, с собственным телом – килограммами ем фрукты и овощи, но вес все равно обгоняет норму, что вызывает негодующую гримасу врача. К тому же живот у меня растет почему-то сразу от груди. Вот такая груша, а не арбузик, как положено. В общем, сделав анализ на сахар и убедившись, что диабета у меня нет – тьфу-тьфу, – врачиха из консультации послала меня в Институт акушерства и педиатрии. Даже на направление расщедрилась, мымра такая. Патология, мол, которую не представляется возможным выявить в условиях районной женской консультации. Ну, это меня не удивило – что там можно выявить, если тетка в основном просто подсчитывает сроки и вес да выписывает направления на аборты пачками. Так что я отправилась в этот замечательный институт, ознакомилась с ценами по прейскуранту, любезно выложенному в коридоре на ресепшн, и сразу же пошла обратно. В холле столкнулась с мужем – он парковал машину, а потому несколько задержался.

– Ты куда это? – Он удивленно хлопал глазами.

– Поехали, нам тут не место.

– Почему?

– Потому!

Муж поймал заинтересованные взгляды беременных девушек, которые слонялись по холлу и с нетерпением ждали хоть самого завалящего скандала, схватил меня за руку и утянул в дальний уголок.

– Что случилось, говори.

– Ничего. – Мне вдруг стало обидно, так обидно, что слезы быстро побежали по щекам. Мало того что толстая стала, так еще и плакса. – Ты не представляешь, какие тут цены.

– И какие?

– Безумные!

– Ну ладно, но один-то прием мы можем себе позволить, давай идем, а там видно будет.

Я вяло сопротивлялась, и мы, наверное, немножко напоминали буксир и баржу, когда муж тащил меня по коридору. Потом он долго болтался у стойки регистраторши, выспрашивая о чем-то очкастую блондинку, смахивающую на селедку предпенсионного возраста. Та охотно отвечала и в конце концов собственноручно написала какую-то бумажку и даже провела оплату без очереди. Муж вернулся довольный собой, как слон.

– Ну вот, нам посоветовали врача, говорят, очень опытная женщина. У нее самой двое детей, и говорят, что она хороший специалист.

Я несколько прибалдела от такой активности мужа и тупо раздумывала, как количество детей можно связать с уровнем профессионализма и оправданна ли такая теория в отношении акушеров. Тем не менее дальше все пошло как-то неплохо: тетка проявила заинтересованность, которой так не хватало мымре из женской консультации. То есть эта врач рассматривала меня не просто как вместилище чего-то, не как некое симбиотическое существо, но как женщину, у которой есть прошлое и, самое главное, будущее. Она объяснила, какие анализы надо сдать и какие препараты нужно пить сразу, потому что у меня явное многоводие.

– Я пью не так уж много, – робко вякнула я. – Ем в основном.

– Многоводие – результат определенных процессов, зачастую оно бывает вызвано инфекцией, и количество потребляемой жидкости не играет ключевой роли.

Поинтересовавшись, располагаем ли мы временем, посоветовала сходить на УЗИ прямо сейчас – принимает очень хороший специалист.

– А сколько стоит УЗИ? – Я почувствовала, что глаза опять наполняются слезами.

Мне вдруг ужасно захотелось ходить к этой тетке – и чтобы она меня взвешивала и вела, потому что руки у нее были теплые, и как-то она так не равнодушно на меня смотрела. Но тут такие цены, а ведь нам потом еще покупать всякие кроватки-коляски…

Врачиха взглянула на меня внимательно, потом спросила у мужа:

– Тысяча рублей есть?

– Да.

– Вот и прекрасно. – Она что-то написала на листке и дала мне. – Идите, детка, займите очередь. Когда войдете в кабинет, отдайте врачу деньги и мою записку. И бегите прямо сейчас, у него может быть полно народу, он всегда нарасхват… А муж вас догонит.

Я послушно выкатилась из кабинета. Вопреки прогнозам, народу в очереди к специалисту – сухому седому дядьке с крючковатым носом – оказалось не так уж много. Я лежала на кушетке и все думала, кого он мне напоминает. А потом вспомнила. Был такой старый актер, который все время играл всякую нечисть из русских сказок, – Милляр, кажется. Вот и дядька этот был похож на мужскую ипостась Бабы-яги. Записку и деньги он взял не моргнув глазом, потом долго елозил мышкой, или как это называется, по моему гордо вздымающемуся животу, а потом спросил:

– Фото делать?

– А?

– Вы пол хотите узнать?

– Мне в консультации УЗИ делали, сказали, что вроде мальчик, но не точно.

– Что неточного может быть в мальчике? – Он хмыкнул. – Вот, смотрите.

Зажужжал принтер, и дядька протянул мне черно-белую картинку. Несколько секунд я тупо ее рассматривала – искала ручки-ножки, потом жалобно сказала:

– Доктор, я ничего не понимаю, где хоть тут голова?

– Голова? Голову сейчас сделаю, а это нечто не менее важное. – Его длинный костлявый палец быстрым движением обвел расплывчатый силуэт, и я вдруг увидела гордо парящий в серебристой мгле членик, а под ним – яички. Врач сунул мне вторую картинку, и я уже самостоятельно разобрала крутолобую голову, носик, упрямо сжатые губы – и меня захлестнуло такой волной чего-то теплого, что я опять разревелась.

– Ну-ну, мамочка, что это вы. Вот, держите-ка салфетку. Красавец ваш без патологии, все нормально. Ну, многоводие, так оно не так страшно. Одевайтесь и посидите в коридорчике, я вам заключение вынесу. Не спешите.

Я поблагодарила, оделась и выпала в коридор.

Там уже обретался муж, который взглянул на мою зареванную физиономию и стал бледнеть на глазах. Я замахала руками:

– Нормально все, это я так, на нервной почве. Вот, смотри скорей.

Конечно, он тоже ничего не разглядел на черно-серо-белых листочках, и я гордо провела пальцем по контурам, и муж смеялся и был ужасно горд, и мне показалось, что ему тоже хотелось плакать, но он, конечно, не стал. А я опять ревела. Как, интересно, у меня удерживается это чертово многоводие, если я все время реву и каждые два часа бегаю писать.

Потом выяснились кое-какие хорошие новости. Врачиха оказалась теткой понимающей и посоветовала завести карту, подшить в нее направление из консультации, что дает право на скидку, и часть анализов сдать где-нибудь в другом месте, где дешевле. Она даже написала адрес лаборатории. Опять же плату за последующие посещения ей можно отдавать прямо так, что существенно удешевляет процесс. Она пообещала также подумать о том, как меня пристроить рожать здесь же.

– Вот, – подытожил муж. – Все получилось. Тоже не бесплатно, конечно, но не сравнить с тем, что у них там в прайс-листе обозначено. И еще она сказала, что тебе ни в коем случае нельзя перенапрягаться и нервничать.

Так что теперь у меня масса свободного времени, которое я намереваюсь провести с пользой. Разберусь в шкафах, присмотрю новые шторы, а может, и куплю… дневник буду вести.

Ненавижу мужиков! Все как один козлы бездушные, и мой любимый муженек не является исключением, как ни горько это сознавать. Или дело во мне? Может, я просто поглупела сверх меры? Да пусть и поглупела – попробовал бы таскать на себе все эти килограммы вместе с многоводием, спать сидя и вообще. Тоже небось недолго бы блистал интеллектом. Да и не нужен мне его интеллект, хочется простого человеческого участия – неужели это так много, так невозможно? Почему нельзя подыграть слабостям жены, в конце концов? Я, между прочим, всегда выслушиваю ту чушь, что он мне рассказывает про свои программные продукты. Ни фига не понимаю, но ведь киваю и в нужных местах вставляю реплики. Да что там программный продукт! Уверена, каждой из нас, женщин, хоть раз, да приходилось симулировать оргазм, чтобы не нанести ущерб их мужской, блин, гордости. Это мы, значит, можем. А как им подумать о душевном комфорте женщины – так даже в голову не приходит.

Короче, убирала я сегодня квартиру – потихоньку, без напряга. Потом, естественно, полезла в душ. Все не спеша, как тяжелый бомбардировщик. Завернулась в простыню, вышла из ванной. А в комнате у нас зеркальный шкаф. Ну, я вещички выложила, простыню скинула и на минуточку встала у зеркальной дверцы. Вообще-то я не склонна к эксгибиционизму, но тут мне почему-то по кайфу смотреть, как растет живот. Хоть и растолстела, но ведь не просто так, а ради кого-то. Грудь тоже стала больше, тяжелее. А еще появилась дорожка из едва заметных волосков – от ложбинки груди до пупка. Она почти не видна, но я-то точно знаю, что раньше ничего подобного не было. Интересно, а потом она останется?

Я не спеша оделась и опять уставилась на себя в зеркало. Изменилось не только мое тело – лицо тоже. Но вот что именно теперь по-другому? Пятен никаких нет, да и вообще кожа стала лучше, хоть я с самого начала беременности вообще никакой косметикой не пользуюсь и даже кремами. В парикмахерской уже полгода не была и волосы теперь просто в хвостик стягиваю. Смешно, наверное, ну и пусть. И вот стою я, смотрю на себя в зеркало и думаю: боже, да ведь я красивая. Раньше была просто мордашка с правильными, но ничем особо не примечательными чертами, а теперь… теперь я сама себе кажусь мадонной. Хорошо бы, хоть что-то осталось после родов от этого нового лица.

И тут звонок в дверь. Ба! Муж пришел. Куда-то он ездил по делам и решил домой заскочить меня проведать и пообедать заодно. Сок принес и вспомнил, что я еще вчера просила красных яблок. Я прям растрогалась, бдительность потеряла и ляпнула:

– Зайчик, как я выгляжу? Ну, как ты думаешь, у меня лицо изменилось?

Черт дернул лезть с таким вопросом, гормоны, наверное, в голову ударили. Ведь всю жизнь четко знала, что ни при каких обстоятельствах нельзя спрашивать мужика о двух вещах: «О чем ты сейчас думаешь?» и «Как я выгляжу?».

Оба вопроса надо напрочь исключить из репертуара хотя бы из соображений самозащиты. Ни один стандартный мужик ни до, ни после, ни во время о женщине не думает, так зачем лишний раз нарываться?

На второй вопрос правды вы не услышите, а если услышите, так тут же и пожалеете.

Так вот, этот мой муж вместо того, чтобы проявить хоть каплю душевной тонкости, хоть банальный расчет – никогда еще лесть и похвала не были лишними… Так он так жалостно на меня посмотрел и начал лепетать:

– Ничего, зайка, это ведь временно, все пройдет, и ты опять будешь на себя похожа, не огорчайся…

И тут я расстроилась. Выходит, кроме меня самой, никто не заметил, что я похорошела? А этот хмырь так и вообще считает, что у меня что-то вроде ветрянки. Что это за комплимент такой «все пройдет»?

Ну, я и завелась. Много чего ему выложила: и то, что он сам не Ричард Гир и даже не Дима Билан, и что он сам в жизни не то что в парикмахерскую – в душ без напоминания не сходит, и что те мышцы, которые были в наличии в верхней части торса еще пару лет назад, плавно стекли вниз и вскоре образуют плотную мозоль на рабочем месте – чтобы за компьютерным столом сутками сидеть удобнее было. Муж некоторое время молча таращился на меня, потом хлопнул дверью и ушел. Без обеда. А я принялась реветь. Через некоторое время сообразила, что нам с мелким положены положительные эмоции, умылась холодной водичкой и достала альбом импрессионистов. Стало только гаже. Хочу в Париж.

Ну, с путешествиями теперь точно придется подождать. Само собой, я не раз видела героических мамашек с кенгурушками на пузе: и по телику видела, и вживую. Куда только они не таскаются со своими кенгуренками: и на распродажи, и в аэропорт, и на экскурсии. Больше всего меня добивает, когда из сумки свешиваются голые ножки в носочках. При этом сама мама чаще всего бывает плотно упакована в куртку. А мелочь одета в памперс, носки и сумку. Не-ет, я так не смогу. Хотя, может, если ребенок пятый, то и ничего? Вон Светка моя – у нее трое, и она уже ничего не боится. Мне кажется, что любую болячку или проблему она встречает глядя свысока: большего дурдома уже все равно не будет. Светка всех гоняет веселыми матюжками и не устает радоваться на своих детишек.

– Прикинь, – орет мне Светка в телефон, перекрикивая ор магнитофона, телевизора и детский визг. – Малая решила стать музыкантом – ходит с половником и проверяет, что и как звенит. Нельзя телик, не трогай! А то он тебе кино любимое не покажет, ни Няню, ни CSI. Что? Диатез прошел, но ест, зараза, плохо. Лучше всего у нее получается со стола – тарелку вывернет и потом собирает в рот… Кто ее знает почему, видать, фишка такая. Да пройдет, куда денется. Ты много народу видела, который в сознательном возрасте со стола руками ест? Ну вот… Вылезай из мусорного ведра! Кто магнит от дверцы отломал опять? Что – сама влезла? Замок амбарный повешу!

Я вообще, когда со Светкой разговариваю, душой отдыхаю. Она супер. И ведь еще бизнесом успевает заниматься. Жаль, но я не такая шустрая.

Однако вечер уже, а Чацкого – в смысле мужа – все нет. Что-то я волнуюсь.

Вот ведь, зараза, позвонил и сухо так сообщил, что у матери переночует. Ну и пожалуйста, ну и обойдемся. И очень даже хорошо мне без него. У меня медведь есть, плюшевый.

Встала я сегодня утром и думаю: и за что я вчера так зайчика моего обидела? Ну нет у него душевной тонкости, нет понимания женской души. Так ведь и слава богу! Иной раз в этой душе происходит такое, что ему знать и не положено. И вообще, у него масса достоинств, у моего мужа. Он спокойный – иногда до равнодушия. Добрый – до безразличия. Непривередливый – до пофигизма. Не жадный. Это да. Есть у него такая черта, которая меня в начале нашей семейной жизни привела в состояние умиления. Правда, ненадолго.

Дело было так. Как-то на заре семейной жизни, вернувшись вечером с работы, я обнаружила зайчика, который честно ждал меня к ужину и даже салат построгал. А еще некую сумму денег в хрустальной ладье, которую нам на свадьбу подарила его тетя и за которой на следующий же день закрепилось название «помойка».

– Это что? – полюбопытствовала я.

– Зарплата.

Ой, я так обрадовалась. Надо же, он принес и положил и… Все как у больших, одним словом.

– А себе ты оставил?

– Немного.

Я задумалась. Честно сказать, я понятия не имела, сколько муж получает. Он как-то был не очень конкретен по этому поводу. Ну, то есть в среднем я представляла, что заработок у него такой – средний, но не до рубля. Ну, в общем я пересчитала, и мне показалось, что денег много. Опыта ведения хозяйства у меня фактически не было. Как-то деньги всегда распределяла мама. И потому я, не задумываясь, сходила в салон вместо того, чтобы красить голову дома. Сделала себе суперногти. Потом кое-что купила из тряпок – не надо думать, что меня потянуло в бутики, что же я, совсем без мозгов? Потом мы сходили с приятелями в ресторан, потом нас позвали на день рождения, а потом деньги кончились.

Утром я попросила:

– Зайчик, дай денежку.

– А в помойке что, нет?

– Не-а, кончились.

Он принес портмоне, открыл его и честно отдал мне одну из двух имевшихся там тысяч.

До конца месяца оставалось еще десять дней, и я поняла, что мне придется освоить такую фишку, как планирование бюджета. Так и повелось. Он кладет зарплату в помойку, а я должна думать, как ее тратить. Я так и не решила, хорошо это или плохо, что он не делает заначек и не делит деньги. И он никогда не спрашивал меня, куда и сколько я трачу. Иногда денег бывало меньше, и тогда он говорил: «Техосмотр» или «У мамы день рождения». В целом нам хватало, ведь была еще моя зарплата, но потом меня осенило, что за летний отпуск надо выложить сразу нехилую сумму, если мы не хотим провести его на даче со свекровью и ее родственниками. Пришлось завести конверт и откладывать на отпуск, а потом второй конверт и откладывать на шубу…

Что-то я отвлеклась. Так вот о достоинствах моего мужа. Он мне, между прочим, сок выжимает из яблок и апельсинов, за творогом бегает, пол моет. Маме своей звонит с работы, чтоб меня не раздражать. Господи, ну не муж, а золото. И сплю я без него плохо. Никто не сопит рядом. Пойду звонить и просить прощения.

Ура, муж все забыл, простил и пообещал прийти не поздно. Пойду-ка загляну в холодильник – чем мы будем нашего папу кормить?

Мама дорогая, я просто в шоке. Мне так стыдно и как-то не по себе. Умиление смешалось с чувством близким к испугу. Кто бы мог подумать, что мой муж такое выкинет? Вчера вечером он приполз никакой. Я решила, что ему не здоровится, посмотрела, как он ковыряет в тарелке, и собственноручно налила рюмку коньяку для поправки здоровья. Утром кашу ему сварила, как он любит, кофе подала, носки на видное место – на стол компьютерный – положила. В глаза заглядывала. Дим пил кофе и как-то странно на меня косился. Потом вздохнул и сказал:

– Я сделал тебе сюрприз. Ну, как ты хотела.

Я слегка испугалась. Иногда я высказывала вслух свои желания… после вечеринки, а потому не всегда они бывали взвешенны и обдуманны. Муж мой, если честно, фантазией не страдает, поэтому все мои бурные всплески либо тушатся до состояния бледного подобия первоначальной идеи, либо вообще разбиваются о его нежелание идти на поводу у ненормальной жены.

И вот теперь я таращилась на мужа и лихорадочно пыталась сообразить, какую именно из моих фантазий он решил вдруг воплотить в жизнь. Пока я стояла столбом, Дим с тяжким вздохом встал и повернулся ко мне спиной. Спустил халат с плеч. Из горла моего вырвался стон: на плече его удобно устроился темно-зеленый с серым дракон. Он косил на меня глазом, раскинув крылья и вытянув шею, а тонкий хвост приподнят, как для удара. Муж шевельнулся, и хвост изогнулся.

Я так и не смогла ничего сказать – слезы полились, на шее у него повисла. Наговорила всяких глупостей, простительных только беременной женщине: и что люблю его, и что он самый-самый, и что я ему завтра харчо сварю, и цепляться больше никогда-никогда не буду. Надеюсь, он не всем обещаниям поверил… но харчо варить придется. Потом, воспользовавшись замешательством в стане врага и тем, что он меня утешал, я его быстренько… того, ну, он был не против, хоть и вякнул, что мне нельзя. Я пообещала обойтись орально-мануальными средствами и не возбуждаться. Так что он расслабился и минут через пятнадцать заснул.

Я уползла на кухню и на всякий случай но-шпу все-таки выпила. Надо же, удивил меня муж. Может, он меня все же любит? Ну, как умеет. Иногда, правда, хочется, чтоб было как в книжке – с цветами, словами, милыми пустячками. Ну и черт с ними, со словами, зато у меня теперь есть дракон.

Что делать, если у человека характер такой. Он ведет себя как муж, с которым мы уже отпраздновали десятую, как минимум, годовщину свадьбы: дарит цветы исключительно к праздникам и спрашивает: что тебе купить на день рождения?

Впрочем, сделал же он для меня дракончика. Этот поступок из ряда героических. Своего рода стратегическое решение, принятое самостоятельно. Возможно, в чем-то этапное, так же как и появление меня в его жизни. Вообще, если задуматься, то большинство принятых мужем важных решений оказываются очень правильными (что видно из приведенных выше примеров). А вот тактика, то есть бытовые, ежедневные моменты у него совершенно не отработаны. Иной раз это выводит из терпения даже меня, хоть, видит бог, я девушка спокойная и на всякую фигню типа мокрых полотенец в ванной, которые он так и не научился нормально развешивать, не отвлекаюсь. Ну-ка, сейчас мы быстренько отыщем виноватого. Кто воспитывал этого мальчика, еще когда он был круглощеким карапузом, а потом нечесаным подростком с презрительно оттопыренной нижней губой? Правильно – мамочка. У-у, так я и знала, что именно она во всем виновата.

Ну ничего. Главное, что по сути своей муж мой человек нормальный. То есть такой, какой мне нужен… я так думаю. А все наносные привычки не так уж важны. Буду вести продолжительную подрывную работу. Надо припомнить, наверняка он уже научился чему-то за время нашей совместной жизни… Черт, как ни смешно, в голову ничего не лезет. А стоит ли подписываться на этот многолетний каторжный труд, если результат – будем оптимистами – не гарантирован?

Ой, чуть ручку не уронила, мне вдруг пришло в голову, что когда-нибудь… мама дорогая!.. я стану… свекровью! О-о-о! Раз у меня родится мальчик, а это точно, вот они, наши первые фотографии – на стенке висят, то и мой мальчик приведет когда-нибудь девицу, и она вдруг решит, что лучше меня знает, как его кормить, что он должен носить и как жить. Нет, это слишком ужасно. Не хочу сейчас об этом думать. В конце концов, все произойдет не очень скоро. И уж точно любыми силами сделаю так, чтобы не жить с ними в одной квартире – иначе жизнь и здоровье этой негодяйке, которая собирается украсть у меня мальчика, никто не гарантирует. Что-то меня занесло. Но все же… Так неожиданно. Хорошо бы сказать свекрови, что я теперь будущая она, интересно, оценит ли моя мегера юмор ситуации.

Пришлось мне лечь на сохранение. Ой, как же не хотелось в больницу! Честно сказать, в больнице я в сознательном возрасте лежала один раз – когда ногу сломала, прыгнув под мотоцикл. Хороших воспоминаний о здравоохранении тот случай не оставил, так что пришлось себя морально готовить. Сто раз и Дим мне повторил, и я сама себе, что роддом – и не больница вовсе… или как минимум не совсем больница. Что это еще не завтра, только через какое-то время… и так далее.

Получилось все не так, как спланировали. Приехали мы на очередной осмотр, а у меня кровотечение началось – небольшое, но врач сразу сказала: домой не отпущу. Вот, блин, пока мы до клиники добирались по нашим замечательным московским дорогам на наших суперских отечественных «жигулях», меня так растрясло, что врачиха испугалась. А ведь я собиралась за два дня до операции лечь, а теперь получается – целый месяц почти.

Мест в платных палатах не было, и она отправила меня в восьмиместную, клятвенно пообещав, что как только койка освободится, так она меня переведет. Я начала было канючить: как же я вот так сразу, а за вещами, а давайте я завтра вернусь. Но тут тетенька проявила характер:

– Лежать, а то не доносишь!

Вот сижу в коридоре и жду звонка мужа – он поехал за вещами. Буду руководить, где что лежит и в каком ящике что искать. Заранее грузить я мужа не стала – пока доедет, все равно все перепутает. Как-то он, мне кажется, испугался, когда врач отказалась меня домой отпустить.

В палату я успела заглянуть, кровать мне показали, даже две на выбор, одна у окна, другая в серединке. Ну что сказать – не подарок. Шесть человек, на улице не холодно, но окна заклеены, и пахнет в помещении соответственно. Отделение называется патологии чего-то там, поэтому женщины лежат и на последнем месяце, и на самых ранних сроках, когда еще и не видно ничего. Возраст, насколько успела заметить, варьируется от восемнадцати до сорока. Кстати, о возрасте. Сестра мне карту оформляла и по ходу дела спрашивает:

– Возраст?

– Двадцать пять.

– Угу, старородящая, значит.

– Почему старая? Разве двадцать пять – это так много?

– Для первых родов много.

– А сколько же надо?

– Меньше, – буркнула противная девица.

– А вот на Западе, – завелась было я. Так мне обидно стало! Это надо же! Да народ не только на Западе, и у нас рожает спокойно после тридцати.

– Мы, слава богу, не на Западе, – отрезала сестра.

Кстати, в углу у окна лежит женщина, кажется, Люба зовут. Так ей сороковник сто пудов есть. Она, интересно, какая? Древнеродящая? Архи? Прото?

Когда я давала указания мужу по телефону, чуть ли не вся палата выползла в коридор и умирала со смеху. Я бесконечно повторяла, в какой ящик нужно заглянуть и какого цвета трусишки взять, и что нет, черный кружевной бюстик не надо, а вот там есть такая штучка, типа маечки, но очень короткая, это бесшовное белье, нет, он без кружавчиков, нет, без розочек… черт, Дим, ты что, лифчик никогда не видел? Посоветовали, чтобы не забыл ложку, чашку, вилку – еду приносят в палату, так как некоторым и вставать-то не положено, но приборов нет. И воду – завтра выходной и магазин на первом этаже будет закрыт.

Потом все расползлись, а я так и осталась сидеть в холле. Вот странно – здание снаружи не старое и поликлиника прилично отделана: стены чистые, навесные потолки, мебель там, то-се. А тут диванчики плюшевые продавленные – беременной сесть невозможно, поскольку не встанешь потом. На стенах – плакаты советского времени о пользе витаминов и вреде молочницы, телевизор маленький, и пульта нет. Традесканции пожухлые, и еще цветы – на розы темные похожи. Куст такой здоровый с темно-зелеными листьями, забыла, как называется. Мы в детстве синяки им делали: потрешь руку, и остается убедительный такой сине-фиолетовый след.

Сидела я в этом холле долго, и скоро мне стало казаться, что я тут не два с половиной часа, а много-много времени, и, представив себе вереницу дней впереди, я принялась всхлипывать. Так мне стало страшно и жалко себя. И как там мелкий? Врач даже меня не осмотрела – не будем беспокоить человека, говорит. Лучше вечером монитор подключим, а завтра УЗИ. По коридору повезли ужин. Пахло отвратительно… А есть хотелось неимоверно.

Приехал муж. Судя по количеству фруктов и пачек с печеньем, он по дороге ограбил пару ларьков. Он посидел немножко, жалел меня. Но я видела, видела, что ему не по себе в этом месте. И он уехал домой, а я осталась… Нет, все-таки я свинушка эгоистичная. Мы остались. И это придает происходящему смысл. И не буду я плакать. Пойду сейчас, займу койку и буду участвовать в жизни коллектива. Есть, сплетничать и читать «Археологический вестник». Надо бы наметить пару маршрутов на следующий год и выходить за пределы Новгородской области. А еще муж привез детективы и книжки доктора Спока. Вот так-то!

Мама не раз говорила мне: «Ты всегда сможешь оказаться там, где захочешь. Создай свое пространство». Я вспомнила эти мудрые слова, и теперь чувствую себя не то чтобы комфортно… но меня не мучает больше противоестественная обстановка отделения (почти). Нет, правда, мне кажется, это ненормально – собрать вместе семь человек женщин с проблемами и сделать так, что им абсолютно нечего делать. Осмотр с утра, иной раз прикатят монитор. Кому-то капельницу поставят. На УЗИ иногда врач скажет сходить. И все! Все! Самые отважные и хорошо себя чувствующие ходят гулять на улицу – вокруг здания по дворику или до ближайших магазинов на соседней улице. Остальное время мы сидим (фигурально выражаясь, потому что в основном лежим) в палате. Кое-кто смотрит сериалы, но нельзя же посвящать телевизору целый день. Одна женщина вяжет. Другие время от времени читают. Детективы, любовные романы и журналы в глянцевых обложках. Я забросила свою археологию на третий день. Невозможно, в голову ничего не лезет. И теперь я, как все, читаю детективы, листаю яркие журналы и жду. Ибо все мы ждем: напряженно, прислушиваясь к тому, что происходит в наших телах, в той таинственной темноте и мягкости лона, где созревает новый человечек.

С одной стороны, так и должно быть – ибо беременность и есть ожидание того фантастического момента, пока частичка тебя и твоего мужчины превратится в детеныша и он достаточно окрепнет, чтобы встретиться с нашим шумным миром.

Но мы-то не просто ждем – мы лежим в отделении невынашивания и патологии. Семь человек в палате, у каждой куча проблем, и нам абсолютно нечего делать. Только прислушиваться к своим ощущениям. И ожидание приобретает здесь патологические формы. Женщинам скучно, страшно и тоскливо, в голову ничего не лезет. Остается только болтать. Разговоры помогают отвлечься от страха и создают иллюзию некоей общности.

На окружающих выплескивается все, что волны напряжения поднимают с эмоционального дна души: воспоминания детства, обиды на родных, на свекровь, бесконечные подробности хождений по врачам, детали собственных и чужих диагнозов. Возможно, срабатывает также эффект попутчика. Это как в поезде – вероятность встретить еще раз того, с кем ночью вел задушевные разговоры в купе поезда Москва – Сочи, ничтожно мала. Так и здесь. Мы дождемся и выпорхнем из этой клетки – и никогда больше не встретимся со своими подругами по ожиданию.

А потому нет запретных тем. Все интимные детали собственной и чужой жизни перетряхиваются и пересматриваются без малейшего стеснения. Избежать бесед практически невозможно. Впрочем, не хочешь, не говори, но слушать-то все равно придется. Во-первых, двигаться много нельзя. Максимум развлечений, которые позволены мне: променад по коридору, поездка на лифте в холл, где есть пара магазинчиков и ларек с газетами.

Поэтому я сижу на высокой больничной кровати – боже, как хочется лечь, – опираюсь спиной на поднятую спинку и две тощие больничные подушки и слушаю.

Надо сказать, что по сравнению со страстями, о которых повествуют в палате, отдыхают все истории, рассказанные дамами с фамилией Пушкина – я уже сбилась, сколько их на нашем ТВ. Разве только сам Александр Сергеевич мог бы потягаться драматизмом сюжетов с жизнью наших современниц.

Вот Машка – все ее так и зовут: то ли уменьшительно, по молодости лет, то ли презрительно – за дурость. Школу закончила в прошлом году. Поступила в какой-то техникум. На вопрос – чего же так поторопилась с дитем – отвечает:

– Да получилось так. После дискотеки выпили… не-е, я так-то не пью, но там шипучка такая вкусная была. Он меня к себе отвез и, наверное, изнасиловал.

– Как это – наверное?

– Да я не помню ни фига.

Смеется. Вообще-то с девчонки можно рисовать картинку «Свежесть»: румянец на белых щеках, пышное тело, высокий рост, густые русые волосы – кустодиевская купчиха в молодости. Вот, вспомнила – кровь с молоком. Никто не понимает, с чего она аборт не сделала. На все вопросы типа «а где его отец?» и «а что твои родители?» девушка передергивает плечами и говорит: отстаньте. Лежать ей еще месяц, и у народа зреет подспудное мнение, что ребеночка она вынашивает кому-то. Ну, то есть за деньги.

У нас есть Люба – живое доказательство того, что ежели очень захотеть и не бояться – то ничто и никогда не остановит женщину, которая решила совершить подвиг. Например, родить ребенка.

Все свои тридцать семь лет Люба жила в каком-то молдавском селе. Работала на огороде, содержала скотину и обихаживала Петра – мужа, любимого чуть не со школы. И все бы хорошо: муж пил не больше других, хозяйство они построили крепкое, одна беда – детей у них не было. Похоже на сказку, правда? Сначала Люба просто мечтала и надеялась, но последние несколько лет ей стало совсем невмоготу. При виде соседских ребятишек слезы подступали к горлу. Ночью она просыпалась в холодном поту – ей снилось, что маленький в люльке плачет. И, открыв глаза, она еще несколько секунд тупо смотрела на то место, где должна стоять люлька. И лишь потом вспоминала, что плакать-то некому. Люба обошла всех районных врачей, бабок, потом поехала в Кишинев. Все лишь руками разводили. Да, вы здоровы, а что деток нет… бывает. Муж – молчун – поездкам жены не препятствовал, деньгами не попрекал, и Любе иной раз от этого только хуже становилось. Вот он какой, терпеливый, добрый, а она – пустоцвет. Один из врачей намекнул, что дело может быть в бесплодии мужа. Люба бросилась Петру в ноги с просьбой сходить в поликлинику, но муж лишь покачал головой:

– Нас в армии проверяли сколько раз. Я здоров.

Он и правда почти никогда не болел. Люба опять заметалась по знахаркам и врачам, изводясь от чувства вины.

Однажды приехал к ним в гости однополчанин мужа – они служили вместе еще в Советской армии. Гуляли, как водится, до поздней ночи. Утречком Сашок вышел в горницу за холодной водой и увидел Любу, бьющую поклоны перед иконой. По лицу женщины текли слезы, но она не издавала ни звука, опасаясь разбудить мужа и гостя.

– Чего просишь-то? – неловко спросил гость.

– Ребеночка не дает Господь, – тихо ответила она, не вставая с колен.

– Ну, усынови.

– Своего хочу. Может, еще сладится. Я не старая…

Гость окинул задумчивым взглядом крепкое тело, едва прикрытое сорочкой, потом помялся и шепотом спросил:

– А что, Петр не сказал тебе про то учение?

Короче, выяснилось следующее: Петр и этот самый сердобольный мужик служили на атомной подводной лодке. Во время какого-то важного учения у них потек топливный отсек и вся команда получила приличную дозу радиации.

– Петру-то твоему повезло, – бубнил гость, – Пашка вон от лейкемии помер через три года, у меня зубы все выпали, а он вроде и ничего… только ему еще тогда врач сказал, что детей у него никогда не будет – стре… стерилизованный он.

Люба подхватилась, кое-как оделась и убежала в сарай. Упала в сено и завыла. Как же так? Голова горела, и мозг отказывался признавать очевидное. Ее муж, ее любимый Петр, которому она всю жизнь разве что ноги сама не мыла… хоть что это – мыла, когда он руку-то повредил. Ее любимый – он был виноват в их несчастье. И молчал. Молчал годами, слыша, как она плачет по ночам, как зарится на соседских детей, как глотает таблетки. Она-то, дура, все время грызла себя – Петр терпит рядом ее, бездетную. И благодарность ее не имела границ. Как же так?

Почему он не сказал сразу? И что бы я сделала? – спросила себя Люба. Кто знает – может, легла бы под кого-нибудь – не я первая, не я последняя. Или взяла бы ребеночка на воспитание, но сердце не рвалось бы бесконечной болью. Обида и разочарование оказались невыносимыми.

Пока муж спал, она собрала свою одежду, взяла все деньги, какие были в доме, и ушла к матери в соседнее село. И в тот же вечер уехала в Кишинев. А потом в Москву. Устроилась санитаркой в эту самую больницу, работала два года, а потом…

– Нашла, чтоб здоровый и не дурак, ну и сделал он мне ребеночка. Потом бросилась в ноги главврачу. Тот выслушал и велел как сотрудницу положить бесплатно… Рожу здесь – все-таки самая лучшая клиника, а я уж не девочка… хотя, если меня одеть да накрасить, то я еще ничего буду. – Люба тряхнула густыми черными волосами и усмехнулась. – А потом к матери уеду. Поднимем дите, не пропадет. Это тут у вас дышать нечем, дорого все и гнило, а там – сады да молоко свое… помидоры. Полсела – родня. Отца у него не будет, ну да и что ж… А то, может, еще и замуж выйду.

– Да, вот они, мужики, – вздыхали все, с уважением поглядывая на Любу.

А она смотрела только на свой живот, и гладила его, и улыбалась.

Позвонила мужу, велела принести фруктов и сыра. И кефир. И пряников. Есть хочется патологически. Кормят здесь так себе, но это никого не пугает. Как только тетка с раздаточной тележкой отъезжает от дверей, все ползут к холодильнику и вынимают привезенные из дома вкусности: сырники, холодец, селедку. А между основными приемами пищи бывают чаепития или так просто что-то грызется: пакеты с печеньем на столе лежат. Врачи на обходе ругаются, а завотделением пригрозил объявить карантин, чтобы посетители перестали таскать еду сумками.

Вот пришла Ниночка, опять рыдает, и вся палата ее утешает: она ходила на мониторинг и УЗИ, и что-то там врачу не понравилось. Плод меньше положенного, развивается медленно.

– Наплюй, – решительно вещает Соня, которая ждет четвертого и на ее живот страшно смотреть – такой он большой и растянутый. – Они на этом своем УЗИ все равно толком ничего не видят. Мне обещали первого мальчика, а родилась девка. Потом, когда второго носила, все говорили: не переедайте, ребенок крупный, а родила мелочь – до трех кило не дотянул. Вот куда смотрели, паразиты? Так что нос вытри и не реви. Нельзя волноваться, тебе тем более.

Ниночка послушно вытирает слезы и судорожно вздыхает, стараясь не плакать. Врач строго запретил ей нервничать – у нее уже было два выкидыша, и этот ребеночек тоже удерживается еле-еле.

– Нам тут повезло – и врачи, и оборудование, – продолжает Соня. – А я первую дочку рожала в обычной больнице – вот где насмотрелась! Пришла, палата восемь человек, запах – не передать. Вечером спрашиваю: девочки, а где душ? А душ, оказывается, в подвале, да пускают в него только с запиской от врача. Мне так и сказали: кто меньше недели лежит – и не надейся.

– А как же? – робко пискнула Ниночка.

– А так. Воду в бутылку наливали и в туалете мылись. Прикинь, как хорошо – с пузом-то.

– А я когда рожала, то меня вообще забыли, – подала голос Ирина с первой с правой стороны кровати. Крашеная блондинка с короткой стрижкой и внешностью компетентной секретарши солидного начальника.

– Как – забыли?

– Да просто – под Новый год дело было, а у меня воды отошли, хотя срок 5 января. Врачи меня в предродовую отволокли и ушли. Я лежу, а койки-то жуткие – твердые и прямые, дерматин простынкой накрыт. Устала, дай, думаю, посижу. И так неудобно – встала. Потом чувствую, уже ни сесть, ни лечь. А там еще одна женщина находилась. Она раньше меня в предродовую попала, но как-то так вяло у нее схватки шли. Врачи собирались ей стимуляцию делать, да как ушли – и с концами. Ну, я плачу, подвываю, чувствую – как-то мне совсем не по себе. И страшно так, тяжесть внизу – ужас. Я эту женщину спрашиваю:

– Как вы думаете, у меня ничего там оторваться не могло? А то прям как будто вывалиться что-то хочет. Я уж зажимаюсь, зажимаюсь.

Она с койки сползла, между ног мне глянула и как заорет:

– Что ты, дура, зажимаешься? У тебя же ребеночек идет! Головка видна!

Я и правда дура дурой, глазами хлопаю: как головка? А я стою, за кровать держусь. Думаю – надо ложиться скорее, а она – нет, нельзя. Ты садиться станешь на кровать, можешь ребенку шею сломать. А так он упадет, кричу. Она руки под меня подставила и говорит: вон, видишь, судки стоят металлические на столике. Швыряй об стену, авось услышат. Ну, мы начали швырять да орать – минут через пять кто-то прибежал. Еле успели – ребенок вышел до того, как они меня на стол положили.

– Все нормально получилось? – спросила Ниночка. Жадно внимая историям чужих злоключений, она как-то успокоилась и отвлеклась от своих проблем.

– Ну да. Но теперь у меня двойня, и я решила – только здесь и только кесаревым.

– Почему?

– Да в том же роддоме видела, как упустили двойню. Пока один шел, второй пуповиной задавился. У меня тоже обвитие, так что рисковать не хочу.

Вот так целый день. Тема идет по кругу. Рассказывают свой опыт, приключения подруг и знакомых. Потом кто-нибудь заведет про другое:

– Соня, это мама ваша приходила, пирожки принесла? Вы скажите спасибо, так вкусно! А может, вы и рецепт знаете?

– Рецепт попрошу, только я пыталась, а все не то выходит… и не мама это вовсе, а свекровь.

– Да вы что?

– Да. Должно же человеку в чем-то повезти – вот мне свезло со свекрухой. Сейчас вот лежу, но знаю, что дети дома накормлены и присмотрены. Уроки она, конечно, делать не сильна, но зато девка дома железно будет не позже девяти, и муж сыт, и рубашки постираны… А мама лишь охает: куда рожаешь, зачем тебе, без мозгов совсем.

– Да ты что!

– Ну да. Нет, первой дочке она обрадовалась, а потом как-то сильно охладела. А уж когда четвертого собралась рожать, так только пальцем у виска покрутила. А я ей – не твое дело! Нам детки в радость, муж нормально зарабатывает – так что бы и не рожать?

– Это точно, – подала голос Ирина. – У меня мама тоже все: не рожай, кто тебя с детьми возьмет. Я ей говорю: «Мама, я замужем, ты что?» А она: лучше вообще без мужа, чем с таким. И ведь что не нравится – не пойму.

– А моя мама, – перебивает женщина, которую все зовут Принцесса Будур (потому что она жена настоящего принца!). – Она только о сестрах моих думает. Так и говорит: ты устроена, а девочек жалко. А девочки, между прочим, не намного старше меня, а работать не хотят.

Я неловко поворачиваюсь в сторону ее кровати и слушаю с интересом. Про каждую из лежащих здесь женщин можно написать книгу. Причем это будут истории как у Дюма: и предательство, и приключения, и страсти, и любовь. Вот уж поистине: что в жизни случается – ни одному писателю не придумать.

Вот Принцесса Будур. Она парикмахер, ей больше тридцати пяти, но меньше сорока, и она ждет первого ребенка. О внешности судить трудно – все мы здесь, мягко говоря, не в лучшей форме. Да это и не так важно – при должном уходе и мастерстве из любой женщины можно сделать если и не красавицу, то «очаровательную и интересную».

Итак. Она рассказывала, что, когда родилась, родители уже были пожилыми людьми. Отец души не чаял в младшенькой и баловал ее безмерно, а мать занималась только старшими девочками, пытаясь выдать их замуж, переживая их неудачи и не обращая внимания на младшую, о которой думать еще было рано. Любимый папа умер, и баловать стало некому. В доме, кроме того, стало ощутимо не хватать денег. Сестры, считавшие себя красавицами и усвоившие мамин принцип «сиськи по пуду, работать не буду», занимались в основном поисками мужей.

– А я была страшненькая: тощая, чернявая, нос папин – уточкой. Вот взяла и выскочила замуж за первого, кто предложил. Он вообще-то парень неплохой, но лох, что называется. Кроме зарплаты, других заработков и представить не мог. И ясно было, что на квартиру копить нам вечно. А пока жить с его мамой.

Женщина помолчала. А потом честно добавила:

– Вообще-то дело не в квартире – не любила я его, вот и все. Мне хотелось, чтобы мужик был такой… достойный, серьезный. И вышла я замуж за корейца. Он, девочки, скажу я вам, всем корейцам кореец. Жена у него умерла, остались двое мальчишечек. Я их воспитывала, потому и о своих детях не думала. Мы затеяли с ним ресторан открывать: хватка деловая у него была, бульдожья. И ведь ресторан какие хорошие деньги начал приносить – что хотели, то и покупали. Дом купили, подарки он мне делал…

– А потом? – спросила я, понимая, что это не конец истории.

– А потом стал богатый – и дурь поперла, уж и не знаю откуда. Вспомнил он, что воспитывался в Дагестане, черт уж знает, что там его корейские предки делали. Только вдруг как из него Восток полез! А может, и не Восток, а просто сам дурак такой стал. Но вот как пару рюмок выпьет – так меня бить. То не так одета, то не туда пошла. Сиди дома с детьми – и чтоб никуда! Представляете? Потом проспится, прочухается, очередной перстень купит и ползет мириться. А через две недели опять за нож хватается и орет: зарежу! Прямо при маме моей, ни ее не стеснялся, ни детей.

– А мама что?

– Да ничего! Он потом ей денежку сунет, типа простите-извините; она и рада. И улыбается ему, словно все так и надо. Только мне так было не надо!

– Развелась?

– Да… больше всего детей жалко. Я так привязалась к мальчишкам, и они меня любили… Ну да что ж, собрала чемодан и ушла. Пришлось все с нуля начинать. Осталась с голым задом. Ну, пошла в салон работать – мастерство-то никуда не делось…

– Подожди, а дом, ресторан? При разводе имущество, совместно нажитое в браке…

– Ничего не взяла. И документ подписала, что претензий не имею. Что глазами хлопаете? Муж сказал: проще тебя убить, чем богатство делить. А мне не хотелось умирать. И так-то боялась – а ну как напьется и решит все же, что лучше быть вдовцом, чем разведенным?

– Подожди, а кто же этот смуглый мужик, который к тебе ходит?

Мужика мы все видели. Был он смугл, невысок ростом, крепко сложен, с седыми висками и гордым ртом. Очень симпатичный мужик, честно сказать.

– Это мой третий муж, – терпеливо отвечала женщина. – Он сириец. Принц, между прочим.

Палата ахнула. После этого рассказа женщину и стали звать Принцессой Будур, потому что фамилию мужа выговорить толком никто не мог.

– А что вы думаете? Он генерал, племянник эмира и имеет право ему наследовать. Но не хочет. Там, говорит, интриги, война. Вот я рожу, и уедем мы в Европу. Старшие дети его там живут.

– Так он женат?

– Был.

– Не знаю, – протянула Ниночка. – Ты только представь, что ты теряешь! Могла бы стать женой эмира, жить во дворце, роскошь, слуги…

По палате явственно пронесся знойный ветер Востока. Зазвенело серебро браслетов, и вздохнули верблюды, и тонко запахло благовониями… ах черт, это всего лишь ложечка в стакане, вздохи больших и толстых женщин, а запах… должно быть, кто-то прошел мимо приоткрытой двери с цветами. Так или иначе, все примолкли, мысленно представляя себе чудесную и беззаботную жизнь восточного дворца.

– Нет уж, – решительно сказала Принцесса Будур. – Нам такого не надо. Он сам говорит, что все придворные и чиновники воруют, даже хуже, чем у нас. Что народ бедствует и потому революцию можно ждать в любой момент, во время переворота могут и убить. А кроме того… представляете, девчонки, он мне сказал: «Надья, там тебе придется жить на женской половине, и я не смогу сам о тебе заботиться, не смогу тебе готовить и быть с тобой, когда захочу и когда ты захочешь. Там все будет на глазах, и родственники бесконечные, и слуги, и все по обряду, по обычаю. Немыслимо пойти самому на кухню и приготовить кофе для жены». Лучше уж мы попроще, где-нибудь в Германии. Небольшой бизнес, и только мы. Да еще его дети будут приезжать в гости.

Все замолкли и долго думали о странностях жизни и о том, какие они, оказывается, замечательные, восточные принцы.

Удивительно, насколько врачи разные. Мы хоть и лежим в одной палате, а врачей лечащих несколько. К Ниночке ходит, в смысле ведет ее, доктор Валентин Иванович – такой милый мужик, просто невероятно обаятельный. Мы тут все по нему просто сохнем и умираем. А чего еще делать-то? Скучно же. Как доктор на порог, кто-нибудь полотенце на столик с едой набрасывает, чтобы он не ругался, и никто даже не жует. Вот сколько времени он в палате – столько и не жуем. Сегодня Валентин Иванович развлекал Ниночку – так мы хохотали до слез. Рассказывал о том, как студенты заполняют истории болезни. Вот например: «Женщина жалуется на частые приливы. Отливов зафиксировано не было… Со слов пациентки, которой 84 года: в 16 лет вышла замуж, в 17 родила, в 24 случилась первая любовь… Или напишут все болезни с маленькой буквы, а сифилис – так непременно с заглавной».

Даже не знаю, расстроилась я или обрадовалась, когда врач все же перевела меня в двухместную палату. Очень чистенькую и очень платную. Я робко вякнула, что мне и так нормально, но она вытаращила на меня глаза и высказалась в том смысле, что мой муж ей все уши прожужжал, как мне в восьмиместной тяжко. Честно сказать, я была удивлена безмерно и в тот же вечер, когда дракончик залетел ко мне после работы, робко поинтересовалась, к чему такие расходы. Муж мрачно заявил, что хуже восьмиместной палаты – только та, где еще больше народу, и он не допустит, чтобы я так маялась. Вот странности-то. Или я что-то пропустила? Вроде он и в больнице-то никогда не лежал, так откуда сведения? Впрочем, что это я? Отец-то у него долго болел, так что мог и насмотреться.

Впрочем, признаюсь, я очень быстро оценила чистоту, тишину и туалет с душем на двоих. Соседка мне досталась милая: Риточка – модель и жена богатого человека. Самого человека я, правда, ни разу еще не видела и, похоже, так и не увижу. Поднимается в отделение всегда охранник – молчаливый дядька лет сорока пяти с цепким взглядом. Он приносит сумку, потом забирает Риту, и они идут на встречу с мужем. Я предложила уходить куда-нибудь, чтобы они в палате могли пообщаться без посторонних, но Риточка замахала руками:

– Что ты, он все равно сюда не пойдет.

Видать, мужики одинаковы, независимо от количества денег, – мой тоже в палату заходить отказывается, словно боится заразиться. Так, в холле посидим минут пять – десять. И то как-то даже говорить стало не о чем. Ну, я спрашиваю, что он ел и не забывает ли стирать. И как на работе. А про саму себя и рассказать-то нечего. Жду я – и все. И в голову ничего не лезет, даже дела мои туристические. Тут как-то Светка звонила, сказала, что приедет навестить, а я отказалась. Не хочу никого видеть. И не хочу, чтобы меня видели. Увидев Риточку, я порадовалась, что муж не навязывается в палату. Дело в том, что чем ближе вырисовывается срок, тем меньше у меня остается иллюзий по поводу собственной красоты. Живот огромный, лицо округлилось, волосы тусклые, собраны в дурацкий хвостик.

А Рита – хоть сейчас на обложку. Торчит животик, а так все очень даже аккуратно. Нет, ну просто удивительно: ноги от ушей, темные волосы волной лежат на плечах и блестят, как будто я смотрю рекламный ролик какого-нибудь «Пантина». У меня таких волос никогда не было и, как следствие, не будет. Впрочем, что греха таить, во многих издержках своей внешности я виновата сама. Поощряемая собственным аппетитом и причитаниями друзей и родственников: «Кушай, кушай, ты же теперь двоих кормишь», – я, что называется, разожралась о-го-го как. Риточка же из местного рациона ест только каши и пюре, и то по чуть-чуть. Потом она открывает холодильник и извлекает что-нибудь из принесенных охранником деликатесов: крохотные упаковочки творожков и пластиковые контейнеры с ягодами. Малина, черника, ежевика выглядят абсолютно свежими, и это в конце октября месяца. Еще моя соседка ест яблоки. Пьет соки и минералку – никаких чаев с плюшками. Надо отдать ей должное – она предложила мне ягоды, но я отказалась: они наверняка безумных денег стоят, и черт его знает, как ее олигарх, или кто он там, отнесется к тому, что ягоды начнут убывать в два раза быстрее. Кстати, вот что странно: то ли при виде Ритиного совершенства, то ли по причине дефицита места внутри меня, но аппетит куда-то подевался. Зашла тут в свою бывшую палату. Девочки только чай разлили. Я на стол глянула: печенье, бутерброды. Сыр чуть-чуть пожелтел по краям… а вот грудинка копченая, сало рыхлое, цвет такой странный – розово-коричневый. Господи, откуда же так чесноком несет? Так и есть, вон банка – огурчики маринованные. Судя по мутноватому рассолу, они домашние. Еще несколько дней назад вид подобного изобилия вызывал у меня неконтролируемое отделение слюны. А тут к горлу подкатила тошнота.

– Эй, ты куда? Давай с нами. – Соня призывно помахала рукой, в другой она держала куриную ножку. – Мы Любу сегодня проводили, вот еще ничего не знаем…

– Я попозже, – воздуха мне свежего!

Я вылетела в коридор на максимальной скорости, какую смогла развить. Черт, как я там жила? Жуткие запахи, воздух спертый. Где бы подышать… Окна в холле заклеены, на улицу – долго, да и как-то не хочется. Поползла в свою палату. О-о, совсем другое дело. Пахнет очень даже. Это тоже благодаря Рите: на тумбочке стоит целая батарея баночек и флакончиков: духи, кремы и гели. От растяжек, питательный, для упругости. Мажется она с ног до головы. А духи – совсем простенький флакон с малопонятной надписью на французском. Честно сказать, когда она выходила, я полюбопытствовала: долго пыталась прочесть надпись на золотистой этикетке, но кроме стандартного «Парфюм» разобрала только «Маргарита», написанное латинскими буквами. Не удержавшись, спросила, что это за аромат. Рита объяснила, что они с мужем несколько лет назад были во Франции на фабрике по производству духов, и этот аромат смешали специально для нее. Теперь, когда духи во флакончике подходят к концу, она отправляет письмо по электронной почте, и ей присылают новую порцию. Ну, это нам не светит. Фишка из серии – у богатых свои причуды. Самое смешное, что все эти атрибуты богатства: ягоды, духи – зависти никакой у меня не вызывают, так же как шелковая пижама и халатик в тон… Хотя я вообще в хэбэшной ночнушке с котятами и простецком махровом халате. Единственное, на что не могу смотреть спокойно, – это тапочки. Ой, как они мне нравятся! Персикового цвета, мягкие, на крошечных каблучках-рюмочках. А еще они отделаны такими смешными пушистиками меха. Пушистики норковые. Прелестная такая норка персикового цвета. Вряд ли я когда-нибудь смогу позволить себе такие тапочки. Но хоть помечтать-то можно!

Кстати, в отличие от девочек из многоместной палаты, Риточка рассказала свою историю один раз и как-то так бесхитростно, что понятно стало: именно так все и происходит в ее жизни, и остается только радоваться, что есть на свете такие девочки – милые, красивые, у которых и жизнь похожа на сказку. Ну, вот вроде все как обычно: папа и мама и младшая сестра – «они у меня самые замечательные». Сама Риточка училась в школе – «у нас был очень дружный класс». Потом поступила в педагогический и стала ходить на кастинги – «мама со мной ходила, чтобы я не одна, понимаешь?». Почти сразу получила приличный контракт с каким-то агентством – «они о нас, девочках, очень заботились». Не прошло и полугода, как девушек отправили на автомобильную выставку – «это была хорошая работа: много красивых машин и можно двигаться нормально и разговаривать с людьми». Одним из посетителей выставки оказался ее будущий муж. Он разговорился с красивой девушкой и, думаю, нашел то, что искал: милую девушку. «Он у меня такой добрый, – мечтательно говорила Риточка, глядя в потолок. – И он меня так любит, даже странно, ведь я обыкновенная, ну, красивая, да, но красивых тоже много. Я очень люблю с ним ездить путешествовать… во-первых, там он почти не работает, а во-вторых, можно спать у него на плече. Даже в самолете – я просто кладу голову ему на плечо и сплю. Так хорошо…»

Я подумала и поняла, чему надо завидовать – полной самодостаточности человека. Ведь, выйдя замуж, она не работает. Ходит в спортклуб, гуляет, читает, рисует. Теперь вот ждет малыша. Ее ничто не гложет. Девушка-цветок. А я? Почему я как кактус, причем иголками внутрь? Почему мне вечно чего-то не хватает? Причем это качество развилось у меня с возрастом. Раньше – я прекрасно помню себя в студенческие годы – я была почти как Риточка: жила в основном в мире и согласии с собой и окружающими. А теперь же меня просто распирает от желаний! Я хочу, чтобы муж со мной разговаривал, черт возьми! Чтобы он меня понимал! У меня появились свои интересы, и я хочу, чтобы он их уважал! Вот! Может, написать ему это? А что – как ультиматум. Нет, пожалуй, сейчас для этого неподходящее время, но мысль неплохая. Наверное, мне просто нравится мысль написать ультиматум: это будет новый для меня жанр.

Шла сегодня по коридору, а навстречу везут каталку с Соней. Она мне так жизнерадостно ручкой сделала и тут же как завопит на весь коридор:

– Эй, потише, растрясете!

– Тебя растрясешь… – буркнула санитарка.

Нет, как хотите, но есть в этом что-то ужасно унизительное. Когда подходит срок рожать, человека заставляют раздеться донага, бреют сами знаете где, клизму ставят. Потом надо лечь на каталку – она высокая, зараза. И узкая. Я с ужасом смотрела на девочек, которые судорожно цеплялись то за края «транспортного средства», то за простынку – неизбежно слишком короткую, топорщившуюся на большом животе. Из-под нее неминуемо вылезали либо груди, либо пятки. А потом санитарки везут женщину по длинному коридору, мимо всех палат, и другие женщины высыпают в коридор и молча смотрят. Иногда кто-то что-то бормочет, но редко желают удачи или пытаются ободрить… Не знаю почему, может, сглазить боятся.

– Ой, как подумаю, что и меня так же повезут, – жутко становится. – Слова вырвались помимо желания.

– М-да, – протянула стоящая рядом дама в шелковом халате с драконами. – Хотя есть и поинтереснее варианты. Я когда первого рожала, то до оперблока – на кесарево – шла сама. А на пороге меня сестра раздела – не положено в одежде, иди так. И вот я иду, поддерживаю руками живот, а по левую руку помещения, ну, операционные там, не знаю что. А по правую – окна. И такое за ними солнце… И я смотрю туда, щурюсь… и вдруг понимаю, что напротив стоит здание какого-то института или учреждения. И народ курит на лестничных клетках, а окна этих лестничных клеток выходят аккурат на роддом. И я иду мимо них – голая и несу свой живот. Боже, я думала, умру от унижения. Ведь даже лица их видно было… И мужики там, и девчонки молодые – красивые, накрашенные, а тут я… Не поверите, до сих пор, как вспомню, щеки загораются.

Ой-ой-ой, пишу быстро, потому что, кажется, мне пора. Все, как обычно, не по плану. Кесарить меня должны были в четверг, а сегодня вторник. Приходит врач утром, как обычно: как спали, как то, как се.

Ну, я говорю, спала так себе – тяжело. Спина болит. То ничего, а то потом опять тянет.

Она так задумчиво на меня посмотрела:

– А может, у тебя схватки?

Я растерялась. Откуда я знаю, какие они, схватки?

– Ела сегодня?

– Нет. Только чай пила. Не лезет ничего.

– И не ешь. Ну-ка. – Она бестрепетной рукой даванула на низ живота, и я от неожиданной боли захлебнулась криком. – Так, не будем мы ждать, давай-ка на стол. Сейчас сестру пришлю, она тебя приготовит – и вперед.

Ну вот и начинается. Мама, мамочка, как же мне страшно. И муж ничего не знает. Звонить или не звонить? Не буду я ему звонить. Только волновать раньше времени. Он должен сегодня приехать после обеда – вот тогда и узнает. Я ему вчера письмо написала, так, на всякий случай. Мало ли что. А то я, дура такая, ни разу ему не сказала толком, как я его люблю. Вдруг он этого так и не понял? С них, мужиков, станется. Если что случится – хоть будет знать. А так – я письмо порву потом. Пусть дальше мучается и сомневается.

Риточка смотрит на меня как на чокнутую – я пишу и пишу. Ой, мамочки, каталка гремит по коридору. Ну, малыш, теперь только мы с тобой. Мы ведь справимся, правда?

Так, вот я снова обрела возможность держать ручку и бросилась царапать на бумаге. Надо все по порядку. Все мои худшие опасения при виде путешествий на каталке оправдались. Тряска жуткая, санитарка старая все время орала на молодую:

– Что ты, уе…е вперед ногами пытаешься мамашку в лифт пропихнуть? Дура, что ли? Пока головой надо!

Я смотрела строго в потолок, глаза закрыть боялась – сейчас как отключусь со своей полой веной. Боже, сколько же в этом здании порогов! Коридор, лифт, коридор. Оперблок.

– Ну, чего лежим? Перелазь на стол, давай!

Тело накрывают чем-то похожим на брезент. Или он мокрый? Или холодный такой?

Вверху над головой в никуда уходит высоченный купол. Что это? Обсерватория? Стекла потолка где-то невероятно далеко. Металлическая вязь опор. (Позже мне объяснили, что это стеклянный потолок, через который студенты и все желающие – читай заплатившие – могут наблюдать за операцией.)

Руки мои раскинуты в стороны и привязаны. Я чувствую себя Христом. Прости, Господи, за эту мысль, но он, наверное, был еще более беззащитен и, Матерь Божья, как же ему было страшно. У меня ведь есть надежда, она вещественна, и я ощущаю ее вес и движение. А что ощущал он? Какие мысли лезут в голову, что же это? Разве об этом надо думать? Не знаю я, о чем надо. Мышцы рефлекторно сжались – тампон с чем-то холодным скользит по животу. Я безуспешно пытаюсь разглядеть, что там происходит. Рядом вдруг возникает молоденькая сестричка и деловым тоном спрашивает:

– Фотографии делать будем?

– Нет! – Ужас охватил меня при мысли, что кто-то собирается запечатлеть все происходящее на пленке. – Вы что? Не надо!

– Да не тебя снимать будут! – Врач, возникшая где-то у изножия стола, хмыкнула.

Одета она, к моему удивлению, во что-то болотное. Я по-детски была уверена, что доктора будут в белом.

– Ребеночка фотографии можно сделать сразу, как родится.

– А-а, тогда да, давайте.

Слева нарисовался здоровенный страхолюдный мужик – анестезиолог. Протирая сгиб локтя, забубнил:

– Сейчас мы анестезийку сделаем. Я тут катетер припас новенький, суперский. Американский!

– Спидушный небось, – не сдержалась я.

– Ах ты, хрюшка, хамит еще, – с беззлобным удивлением протянул он, пока остальные хихикали. Вокруг стола сновало что-то уж много народу. – А ну-ка, считай до десяти.

Я помню только цифру 4.

Потом меня некоторое время не было. Вышла. Уснула. Вообще, это такой страшноватый и непонятный вопрос: что происходит с душой, пока тело одурманено наркозом? Женщины в палате рассказывали всякое: кто-то долго бродил по темным коридорам. Кто-то все происходящее видел как со стороны, некоторые возвращались домой или еще куда. Мне, я думаю, повезло: я просто заснула, а потом проснулась. Открыла глаза, смотрю – муж. Бледный какой-то. Ага, думаю, вот они, обещанные глюки. Однако вскоре выяснилось, что ничего подобного – муж самый что ни на есть настоящий, хоть по виду и смахивает на утопленника. Но это на нервной почве. Рядом с ним суетилась медсестра. Глядя на ее довольную улыбку и то, как она пристраивала в банку цветы – розы (постоянство это неплохо: принес бы лилии, их пришлось бы выбросить), э… так вот, меня посетила жмотская мысль, что сунул муж тетке немало, и это меня растрогало. Честно сказать, разговора не получилось, потому что мысли путались и я никак не могла поймать себя. Вроде бы я да все помню, но вот чувства не мои. Я только что вернулась из ниоткуда, тело мое стало меньше, и я с интересом прислушивалась к собственным ощущениям. Потом удивилась, как Дим тут оказался – неужели уже вечер? Нет, он просто ехал на встречу, ну и по дороге решил заглянуть. А меня нет, ну, он и остался ждать. Зайчик мой. Испугался, должно быть. Но цветочки купил и водичку с лимоном принес. Дракошик мой, слезы навернулись на глаза. Тут я сообразила, что выгляжу, должно быть, кошмарно, ибо на лице мужа отразилось сильнейшее беспокойство, и он бросил вопросительный взгляд на сестру. Та подскочила ко мне, разрешила прополоскать рот водой – кайф какой – и бодро защебетала, что все неплохо и даже очень хорошо. Тут я вспомнила, что теперь где-то отдельно должен существовать мой детеныш, и муж, видимо, догадался, потому что радостно сказал, что мелкого видел, он такой классный и все у него хорошо. Тут сестра начала его выпроваживать, и он был этому, кажется, рад. Я тоже.

Через некоторое время горизонт, так сказать, очистился. Я поняла, что все мои существенные части тела, включая мозги, при мне и даже практически не болят. Тут выяснилось, что я в послеоперационной не одна. Со мной лежала Дина – мы с ней буквально на день пересеклись в восьмиместной. Ее скесарили раньше, поэтому нашествие ее мужа я проспала.

В общем, сутки, проведенные в реанимации, оказались неплохи. Нам честно кололи обезболивание, руки у сестричек были заботливые, появлялись они, на удивление, часто и обихаживали нас аккуратно и быстро. Мы вяло переговаривались, купаясь в полудреме и чувстве выполненного долга.

Нет, были и здесь, конечно, неприятные моменты – куда же без этого. Например, время от времени заглядывал кто-нибудь из врачей, откидывал теплое одеяло, давил на живот и с деланым интересом спрашивал:

– Ну, как тут у нас дела?

Стоны наши их совершенно не волновали. Причем моя врач зашла один раз и та, которая делала кесарево Дине, тоже. Остальные были, наверное, практиканты. Может, это все ради нас же… точно, кто-то из палаты рассказывал, что ей кирпичи клали на низ живота. Тут дело обошлось грелкой со льдом и периодическими надавливаниями – спасибо большое.

Еще имелись катетеры – после наркоза, оказывается, организм все напрочь забывает, зараза. Даже писать сам не хочет. Эта процедура тоже доставила бы удовольствие только заядлой мазохистке. Ну да ладно, в целом в реанимации было неплохо. Время суток определить невозможно – палата без окон. И мы дремали и переговаривались, подчиняясь собственным биоритмам. Меня посещали смутные философские мысли на тему: как же это здорово – жить. И что ценить это мы начинаем в моменты экстрима, например когда лежим голые и лишенные всего на операционном столе или в реанимации. Просто жить, смотреть на розы, которые принес муж: они желтые, как я люблю, и свежие, потому что наружные лепесточки бледно-зеленого оттенка. Стебли прямые и гордые, и головки пока держатся строго вертикально. Я бы хотела их потрогать: нежную упругость лепестков, они такие фантастические на ощупь – скользят меж пальцев, словно плотный шелк. Помнится, когда я после приезда в Москву жила у Светки, то много возилась с ее детишками. Больше всего меня тогда поразила их кожа. Как-то я до этого не сталкивалась особо с мелкими. Суслик в младенчестве никакого интереса у меня не вызывал, так что я едва ли не впервые близко увидела малышей, получила возможность пощупать их и погладить.

Тела малявок радовали маму округлостью форм, все они такие были кукольные, в перевязочках, и я почему-то ждала, что они окажутся мягкими. Ничего подобного! Детишки оказались неожиданно упругими, а кожа – совершенно фантастической. Натянутый плотный шелк, по которому ладонь скользит и хочется прикасаться снова и снова. Теперь у меня появился свой шелковый пупс. Но сначала он будет худой, все они рождаются похожими на червячков, но потом, на мамином молоке… Я уснула, и грезились мне розы, и дети, и шарики.

Но в какой-то момент в нашей палате возникла тетенька неопределенной внешности и никакого возраста. Она назвалась педиатром. Выяснила наши фамилии, подошла к моей койке и, глядя сверху вниз куда-то мне в подбородок, забубнила нечто малопонятное:

– …По шкале Апгара… в целом стабильное… основные показатели пока в норме…

Меня охватил животный ужас. Вдруг острой болью свело низ живота, и в палате словно стало темнее. Рот педиатра открывался и закрывался – она похожа была на рыбу не первой свежести, которая уже давно без воды, но все еще трепыхается – вялая и противная. В минуты стресса я вообще перестаю соображать – вроде как глохну, есть такой грех. Я собралась с силами, перебила тетку и спросила:

– Что с ребенком?

– Да ничего, – устало буркнула она. – Нормально все. – И отошла к Дине.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы прочухаться и вытереть простыней слезы и сопли. После этой процедуры я вдруг осознала, что тетка еще тут, в палате. Сидит возле соседней кровати и что-то втолковывает белой как полотно Динке. Та вообще-то от природы смуглая, и цвет ее лица даже после операции вызвал во мне зависть. Я помню, еще подумала, что она выглядит не так кошмарно, как я перед мужем. Увидев ее серые щеки, я перепугалась. Дина с неподвижным лицом вслушивалась в поток терминов, где мелькали названия лекарств и всякие наукообразные слова, которые ей ничего не говорили, а потому пугали до полуобморочного состояния. Тетка как-то на полуслове встала и ушла, а у Дины началась истерика. Даже я, ухватившая только самый конец разговора, поняла, что ее девочка вряд ли выживет. Я тоже заревела – чувство бессильного отчаяния смешалось с болью, ибо плакать оказалось физически больно. Оказывается, когда всхлипываешь, напрягаются какие-то мышцы живота, должно быть пострадавшие в ходе кесарева сечения.

Соседка вдруг попыталась встать, я от ужаса, что у нее разойдутся швы или начнется кровотечение, заорала что-то на максимуме своих сил. В палату влетела сестра, подскочила к Дине и толчком опрокинула ее на кровать. Через пару минут на пороге возникла Динкина врачиха – гренадерского роста баба. Оглядела нас, как новобранцев, растерявшихся на поле брани, и рявкнула:

– Чего ревете, как коровы? Дети живы, вы тоже. Чего еще надо?

Дина говорить не могла, только хрипела. Врачиха глянула на сестру, та рванула к двери. Я поняла, что соседке сейчас что-нибудь вколят, а потом все начнется сначала, и принялась сбивчиво лепетать про визит педиатра. Врачиха крякнула, прошептала что-то смахивающее на мат-перемат. Потом села на край постели, заставила женщину сделать несколько глотков воды и сказала:

– Значит так, педиатры всегда несут невесть что… потому что отвечать не хотят. Слушай меня. – Она секунду молчала, потом твердо продолжила: – Ребенок твой тяжелый, да. Видимо, внутриутробная инфекция. Пока он находился в матке, ему было комфортно, и все показатели выглядели нормальными. Но когда мы его вынули, оказалось, что легкие полны гноя. Все откачали, провели необходимые процедуры, и девочка сейчас на искусственной вентиляции легких. Это не очень хорошо, но бывало и хуже. Нужно ждать и верить, что все будет хорошо. Слышишь? Не смей киснуть! Даст Бог – выживет твоя девочка. – Врач помолчала, вытерла ладонью слезы, катившиеся по Дининым щекам. Потом устало сказала: – Знаешь, если бы у тебя был мальчик, я не стала бы и обнадеживать. Так и сказала бы: молодая, родишь еще. Мужики, они только потом бойцы, когда по девкам бегать начинают. А так – хилые и хрупкие, как стекло. А мы, бабы, двужильные и выживаем даже в самых сложных случаях. Так что держи себя в руках. Тебе надо быстро прийти в норму и начинать ее молоком кормить. Для ребенка это важнее всяких лекарств.

Врач ушла, а Дина более-менее успокоилась. Она отвернулась к стенке, вероятно, на разговоры сил не осталось. В тишине я постепенно задремала, отгоняя малодушные мысли о том, что, слава богу, это не с моим мальчиком такое приключилось.

Нас с Диной перевели в послеоперационную палату, тут я нашла свои вещички и мою любимую тетрадочку. Теперь пишу каждый день, потому что делать все равно нечего. Палата четырехместная, но нас трое, потому что палата при отделении детской патологии. Моего зайку положили туда по совету врача – у нас разные резусы, да и народу здесь меньше, и дверь детского отделения чуть ли не за углом. Третьей девочке послезавтра выписываться, и она уже вся мысленно дома, непрерывно названивает по мобильнику и дает указания, что еще вымыть и куда какую мебель переставить.

Мы с Диной еле двигаемся, к тому же нам колют антибиотики, как положено после операции, а потому кормить грудью мы все равно не можем и молча смотрим, как соседка кормит и неловко качает свой сопящий и пищащий кулек.

Динка исходит слезами, но истерик больше у нее не было.

Надо сказать, что послеоперационное ведение мам сильно отличается от дооперационного. Врач уже другой, а жаль. Препротивная старуха с крючковатыми пальцами, унизанными перстнями. Впрочем, она нас кое-как посмотрела только в первый день. Потом бабка лишь появлялась на пороге палаты, окидывала взглядом окрестности и изрекала что-нибудь вроде «Девочки, надо больше двигаться», «Девочки, следите за стулом».

Сама попробовала бы, когда швы болят, – ни тебе сесть, ни нагнуться. Да еще этот несчастный организм, впавший в глубокую амнезию после операции, все напрочь забыл. Само собой, нам вставили по клизме после возвращения в палату, но на мой организм варварское действие никакого эффекта не произвело. Он, видно, решил, что это процедура такая, и затаился. Опять же, где-то его понять можно: что переваривать-то? Первый день каша на воде была, которую не проглотить. Второй – супчик на воде и та же каша, да еще все холодное.

Соседка по палате, Оля, кажется, уплетает из принесенных заботливым мужем баночек всякие домашние вкусности. Глядя на наши тоскливые физиономии, она выдала нам пареную курагу и одну запеченную картофелину на двоих:

– Ешьте, так хоть в туалет сходите. И скажите родичам, чтобы еду носили. Это вам не отделение невынашивания. Тут кормят натуральными помоями, и молоко получится как вода. А нам это надо? Не-ет, нам надо, чтобы молочко было жирненьким и вкусненьким.

Пришел муж, принес еду и цветочки. Застукал меня в слезах, чуть не силком выволок в коридор и пристал, с чего это я такая расстроенная.

Ну, я ему рассказала про Дину и потом, что я ведь волнуюсь – своего ребенка-то я не видела. Он тут, рядом, но я хожу еле-еле, и в патологию не пускают. Муж молча смотрел на меня несколько секунд, потом прислонил к стенке, велел ждать и куда-то умотал. Я тихо стояла и ждала. Чего еще делать-то? Голова кружится, швы болят, грудь, зараза, тоже. Потом мой благоверный вернулся, ухватил за локоть и поволок за собой.

Мы свернули за угол. На полу начерчена – я глазам своим не поверила – красная линия, и тут же на стене висит грозный плакат: «За черту не заходить. Отделение патологии новорожденных». А чуть подальше еще: «Вход только для персонала», «Без маски не входить». Я перепугалась и попыталась что-то пискнуть, но Дим бестрепетно переступил красную черту; я бы зажмурилась от страха, если бы не боялась грохнуться на пол – голова кружилась и коридор немилосердно штормило. У двери, над которой горела красная лампочка, муж притормозил и сказал:

– Я тут останусь – все-таки с улицы, мало ли, вдруг и правда микроба какого-нибудь принесу. А ты иди посмотри.

Он постучал тихонько. Дверь приоткрылась, и выглянула сестра – нестарая еще тетка в зеленой униформе. Она втащила меня внутрь, накинула на плечи белый халат и подвела к стеклянному аквариуму:

– Любуйся.

В стеклянном ящике на матрасике, застеленном веселенькой пеленкой в разноцветных шариках, лежал мой сын. Он был облачен в памперс и темные очки. Рот его оказался вымазан чем-то темным. Я еще раз оглядела аквариум, смутно надеясь найти то ли стакан с коктейлем, то ли фантик от шоколадки.

– А что это он… там? – шепотом спросила я.

– В кювете? Врач назначил. У вас ведь резусы разные, ну и вообще, под лампами полежать полезно.

– А рот?

– Что?

– Что он ел?

– Ах, это… активированный уголь, всем дают.

Я осторожно переступила с ноги на ногу и опять принялась разглядывать детеныша. Теперь я немного успокоилась и поняла, что никакие на нем не очки, а тканевая маска, чтобы защищать глаза от света ламп, – сестра что-то бубнила про облучение и излучение, но я как-то не восприняла информацию. Он лежал на спине разбросав руки и спал. Ладони сжаты в кулаки. Пальчики казались неправдоподобно тонкими, нигде никаких перевязочек не наблюдалось, он показался мне весьма тощим. Я всхлипнула. Скорее бы уж получить его на руки. Я его буду кормить и никогда не оставлю одного вот так – в пустом пространстве, залитом неестественным светом. Почему-то я точно знала, что ему там неуютно и некомфортно.

– Скоро врач придет, и мне нагорит. – Сестра возникла рядом так неслышно, что я вздрогнула и тут же зашипела от боли. – Иди давай.

Я выпала из двери на руки мужу, который поволок меня обратно и по пути пристал с вопросами: ну, как он там? правда на меня похож?

– Не знаю, он был в маске.

Муж затормозил так, словно налетел на стену.

– А? – Он с тревогой заглянул мне в лицо и тихо так спросил: – Ты себя хорошо чувствуешь?

– Нормально. Я не смогла его толком разглядеть, потому что он лежит в аквариуме, и там свет такой дурацкий…

Теперь во взгляде мужа промелькнул страх. Сообразив, что слова мои звучат дико, я сбивчиво принялась объяснять про кювету и облучение.

– А-а, ну это, наверное, так надо, – неуверенно протянул Дим. – Ты сама-то как? Что-то побледнела совсем, пойдем.

Мы поползли по коридору в сторону палаты.

– Я просто устала, – честно призналась я. – Но в целом лучше. Завтра на ультразвук пойду. Ты мне еще поесть привезешь? А то тут такую баланду дают – тюрьма отдыхает.

Оставшуюся дорогу до палаты я объясняла, что мне можно, чего нельзя. Муж кивал, а потом, помявшись, сказал, что сумки он будет передавать через нянечку, как положено. А если я захочу его видеть, то мы ведь будем по телефону созваниваться.

– Ты скажи, и я тогда поднимусь. А то эти сестры такие деньги дерут за вход – посещение послеродового отделения запрещено.

– Ладно, ты иди, я пошла ложиться.

– Я к врачу еще схожу. Позвони мне вечером.

– Ладно.

Я доплелась до койки, заползла на нее и закрыла глаза. Наверное, мне полагалось чувствовать счастье, но я как-то не могла настроиться на радостную волну. Пока я не видела детеныша, тревога за него была довольно абстрактной. Теперь она приняла совершенно конкретные формы. Как он там один, без меня? Это неправильно, что я не держу его на руках, не слышу, как он дышит. Выражение лица у него было такое… серьезное. Моя абстрактная любовь к чему-то, что появилось на свет благодаря мне, разом обрела конкретные формы и оказалась весьма болезненной штукой. Все внутри наполнилось теплом, перешедшим в жар беспокойства и тянущую боль. Мой маленький и беззащитный человечек, он лежит там, а я здесь, и сердце мое начинает рваться на части, я должна, должна быть рядом. Со мной он не замерзнет, не заболеет, не будет плакать. Слезы полились из глаз, и я не заметила, как заснула.

Проснулась и чуть не заорала от ужаса – рубашка мокрая, простыня мокрая. Господи, не могла же я так нареветься? Потом до меня дошло, что это молоко. Вот не было печали!

Дина тоже прорвалась к своей девочке – в реанимацию. Вернулась и долго тряслась на кровати носом в подушку. Я боюсь лишний раз что-нибудь спросить, но не молчать же все время. Плоха пока ее девочка. По-прежнему на искусственной вентиляции легких. Дина почти ничего не ест, хотя мама и муж таскают ей всякие вкусности – иной раз у меня слюни текут, мать у нее очень хорошо готовит. Они приезжают каждый день и сидят подолгу, стараются поддерживать ее, хоть и самим-то тяжко. Честно сказать, сначала мне ее муж не понравился: такой браток – накачанный, короткая стрижка и непробиваемый оптимизм. Дина обмолвилась, что он был раньше в бригаде, но потом его отпустили на вольные хлеба, он завел себе какой-то небольшой торговый бизнес и теперь просто платит крыше – как все. Я вообще таких мужиков не люблю: в дорогих ботинках, с барсеткой и безвкусным перстнем на пальце. Но вот вчера вечером… Я выползла из палаты и крадучись пробиралась в тот конец коридора, где расположено отделение детской патологии. В кармане у меня имелось триста рублей, и я надеялась, что врачи уже ушли и сестра мне позволит посмотреть на мелкого. Вот коридор поворачивает, заветная красная линия на полу… у окна стоял Динкин муж. Он прижимался лбом к стеклу и плакал. Это было ужасно. Здоровый мужик, явно не склонный к лишним раздумьям и переживаниям. Барсетка валялась на полу, он закрыл лицо ладонями, и плечи его вздрагивали. Он тяжко и с хрипом дышал, и мне стало так страшно, что я чуть не повернула назад, в палату. Но потом вспомнила, что там Дина. Говорить ей ничего нельзя, да и что сказать-то? И я тихонько пошла дальше. Вот и дверь отделения. Постучала. Выглянула сестра, увидев меня, замахала руками – не время, врачи здесь, позже приходи. Я схватила ее за руку, не в силах терпеть неизвестность.

– Скажите, девочка… – На какую-то темную секунду Динкина фамилия выскочила у меня из головы, но потом я вспомнила. – Она… как она?

– Жива пока, – буркнула сестра, и дверь захлопнулась.

Я вернулась в палату. По дороге никого не встретила. А где-то минут через двадцать в дверь ввалился Динкин муж – как всегда улыбающийся, с сумкой продуктов.

– Девочки, привет! Я принес молокоотсос – жуткая вещь, рычит как пылесос. И покушать.

Он плюхнулся на койку жены, чмокнул ее в макушку и принялся выкладывать на тумбочку баночки. Одновременно он нес какую-то чушь про свою работу, и про то, что успел заскочить в палату к девочке, и дела у нее неплохо, и…

Я вылетела из палаты на предельной скорости – слезы потоком хлынули из глаз.

Врачам не понравилось, как мелкий среагировал на мое молоко, и кормить мне его так и не приносят. Я сцеживаюсь. Вообще, наличие молока при отсутствии ребенка – это сущее наказание. Груди быстро становятся каменно-тяжелыми и горячими. Мы пожаловались сестре, и она убила некоторое время, обучая нас доению. Впрочем, что значит убила? Все имеет свою цену. Услышав наши стоны, сестра сделала озабоченное лицо и пообещала, что попозже, «когда будет минутка свободная», она зайдет и поможет нам расцедиться. По моим наблюдениям, сестры именно нашего отделения по большей части заняты питьем чая и перемыванием костей всем окружающим – от врачей до пациенток, ну да дело ее. Явившись, она твердой рукой вцепилась мне в грудь и, сжав, резко потянула вперед и вниз. Я чуть не завопила от боли и сразу же преисполнилась сочувствия к коровам, козам и кто там еще молоко дает человеку. Не сдержавшись, отпихнула сестру, и та обиженно поджала губы и принялась за Дину, бормоча, что все нежные пошли, и вот будет мастит, тогда узнаешь, почем фунт лиха, и ишь, какие мы недотроги. Дина терпела, я некоторое время понаблюдала, а потом попробовала сама, и ничего – не быстро, конечно, зато не больно. Руки с непривычки устают, но это ничего. Потом мы сунули сестре денежку – кто-то из девочек, приходивших нас навестить, сказала, что так положено. Смех, да и только, но тут все делается как положено, потому что все вдруг стали ужасно суеверными.

Отсос Дине помогает как-то слабо, и она через раз цедится, как и я, руками. Адский труд, между прочим, но зато, при определенном прилежании, грудь пустеет целиком и не остается комочков и затвердений, которые потом начинают болеть. Я стараюсь изо всех сил. Слово «мастит», которое так и витает в воздухе, пугает меня до полусмерти. Молоко мы сливаем в специальные баночки и относим в отделение. Вроде как его там стерилизуют и кормят детей. А может, просто выливают – кто ж их знает, нам не докладывают. Вообще, после просмотра фильма «Скорая помощь» я ожидала не совсем то. Черт с ними, с удобствами, но хоть человеческое отношение должно быть? Роддом – это единственное место, где слово «мама» или «мамочка» звучит презрительно. Врачи с нетерпением ждут, пока мы освободим помещение, и с неудовольствием встречают таких любопытных, как я. Вот сегодня понесла молоко, дождалась врача и пристала с вопросом: когда мне дадут ребенка? Анализ молока должен быть уже готов, каков результат? Она попыталась улизнуть, но я проявила твердость и быстро поняла, что никаких анализов тетка в глаза не видела. Я девушка нескандальная, но иногда меня тоже можно достать. Я придвинулась к ней вплотную и зашипела:

– Вам что, мало заплатили? Мне врач сказал, что детское отделение тоже не обидели. Я хочу знать анализы своего ребенка и, если все в норме, хочу его кормить. Или я сейчас же иду к начальству.

Она несколько секунд молча смотрела на меня так, словно с ней заговорило какое-то медицинское оборудование. Потом развернулась и исчезла в палате. Ничего, я подожду. Сидеть больно, но стоять я могу долго. Минут через двадцать тетка вылетела и сухо сообщила мне, что анализы в норме и завтра ребенка мне принесут к утреннему кормлению. Я вежливо сказала «спасибо» и пошла себе.

Вернулась, а на пороге палаты столкнулась с тем врачом, что приходила к нам в реанимацию. Уж не знаю, что она на этот раз наговорила, но только, когда подошло время для вечерней дойки, Дина вдруг заявила, что молоко ее девочке все равно не дают и расцеживаться она не будет. Позвала сестру, та поохала, но пообещала помочь. Дала какие-то таблетки и куском ткани плотно перетянула грудь.

Ночью я просыпалась и слышала, как Дина мечется. К утру ей стало совсем тяжко – прикоснуться к груди невозможно, лицо горит. Похоже, начался жар. Она мочила губы, но не пила – сестра не велела. Даже завтракать она не стала. Я села цедиться, а Дина отвернулась к стене. Тут в палате нарисовался молодой человек в очках и белом халате. Внешность у него была самая неприметная: худощавый, низкорослый, русые волосы уже заметно редеют надо лбом, очки в тонкой металлической оправе. Короче, натуральный сухарь.

– Скажите, кто из вас Дина?

Дина молчала, тупо глядя перед собой. Я махнула рукой в ее сторону. Молодой человек переместился так, чтобы видеть ее лицо, и сказал:

– Я лечащий врач вашей дочери и пришел, чтобы выяснить некоторые вопросы.

Мне стало страшно. Дина села и уставилась на него. Вид у нее сделался совсем безумный: темные волосы волной разметались по плечам, глаза блестят, губы запеклись, а щеки горят болезненным румянцем. Молодой человек поправил очечки и нахмурился.

– Мне кажется, у вас температура. Вы больны? – спросил он недовольно.

– Что с ней? – прошептала Дина.

– С кем?

– С девочкой.

– Да ничего особенного. Состояние стабильное. Вот, кстати, я хотел вам попенять: почему вы до сих пор не назвали ребенка? В таком возрасте девочку уже надо звать по имени, а не по фамилии мамы.

И тут Дина начала смеяться. Надо отдать молодому человеку должное, он не дал истерике разгореться. Быстро цапнул со стола бутылку с минералкой и, обхватив женщину за плечи, стал лить воду в рот. Она поперхнулась, закашлялась, но потом сделала пару жадных глотков. Придя в себя, Дина оттолкнула бутылку.

– Мне нельзя пить, – прошептала она. – Грудь болит.

Врач перевел взгляд на торчащие из-за ворота сорочки бинты и нахмурился.

– Почему вы это делаете? – резко спросил он. – Почему вы не хотите кормить дочь?

– Оно ей не нужно.

– Кто вам сказал такую глупость?

– Педиатр. Она получает питание через капельницы.

– Пока да, но потом ваше молоко станет для девочки лучшим лекарством. А пока… – Он помялся. – Пока мы даем его другим детям. Должен сказать, у вас удивительно хороший состав молока, и мы кормим им пол-отделения. А вчера вечером бутылочку не принесли, и я зашел узнать, в чем дело… Похоже, мне нужно было раньше с вами поговорить, а не оставлять это завотделением. Я вас убедительно прошу не отказываться от мысли о грудном вскармливании. Материнское молоко…

Он бубнил и бубнил. Дина дрожащими руками начала расстегивать халат.

– Я позову сестру, – радостно сказал молодой человек. – Скажите… – Он опять поправил очки и некоторое время растерянно моргал. – Видите ли, у нас нет некоторых препаратов, которые могли бы весьма помочь в лечении. Вы могли бы их купить?

– Да. – Дина дергала бинты, кусая губы от боли.

Молодой человек взглянул на нее удивленно, потом оглянулся на меня, понял, что я ему не помощница, и обрел, наконец, человеческие черты. Он осторожно взял женщину за руки и сказал:

– Дина, послушайте меня. Я знаю, что вы волнуетесь за дочку. Я не Господь Бог и не могу ничего обещать. Но мы с вами должны вместе помогать вашей девочке. Понимаете? Вместе! Она такая молодец, она держится, она борется за свою жизнь, и я искренне верю, что все у нее будет хорошо. Знаете, у меня есть определенный опыт, и я действительно вижу неплохие перспективы. Просто нельзя сдаваться, понимаете? Давайте договоримся: вы продолжаете сцеживаться и покупаете лекарства, какие я скажу. Они, к сожалению, очень дорогие, но нам нужны буквально миллиграммы – одна, иногда две ампулы.

Он осторожно положил руки Дины ей на колени и продолжал, сделав шаг назад:

– Кроме того, я попрошу вас назвать девочку. И… вы верующая?

Дина молча кивнула.

– Тогда дайте девочке имя по святцам и окрестите ее. У нас тут каждый день бывает сестра из монастыря, и отец Иоаким не забывает. Поговорите с ними. Вот увидите, вам станет легче. – Он вынул из кармана белого халата листок бумаги. – Это лекарства и телефоны, по которым можно узнать, где их купить. Они стоят больших денег, но постарайтесь купить хоть часть. И приходите к дочке почаще. Да-да, я знаю, днем это непросто – мы проводим с детишками всякие манипуляции и не пускаем в это время никого… но мы с вами что-нибудь придумаем. А уж вечером, когда большая часть персонала уходит, вы спокойно можете приходить и сидеть с ней, я предупрежу сестер. Договорились?

Дина кивнула и опять схватилась за бинты. Как только руки ее коснулись груди, лицо исказилось от боли, и она застонала. Доктор сжал губы и молча вышел. Буквально через минуту в палату влетела сестра. Щеки ее пылали, и она быстро подскочила к Дине и принялась сматывать ткань, приговаривая:

– Что я-то, она сама, а я виновата, вот и жалей вас после этого, еще и крайняя оказываешься, больно надо. Терпи теперь! – закричала она на бедную Дину.

Ой, что потом было, даже вспоминать не хочется. Ужас что.

Бинты сняли, и после одной мучительной процедуры разбивания затвердевших узлов и комков молоко из Дины буквально полилось. Ей достаточно было поднести к груди стакан и слегка сжать сосок пальцами – и струя била в дно, рикошетом разбрасывая непрозрачные брызги. Молоко у нее оказалось насыщенного кремового цвета, даже желтоватое немножко – не сравнить с моей водичкой. Вчера вечером, как врач и обещал, он отвел Дину к девочке, и она просидела у нее довольно долго. Деловой подход молодого врача помог, и мать как-то начала перестраиваться с мысли, что ребенок умирает, на надежду, что ее дочка поправится. Я была этому несказанно рада, потому что сегодня утром мне принесли мелкого, и хоть Дина расстроилась и ушла, чтобы не смотреть, как я кормлю, но я все же знала, что теперь она надеется и ждет – и ей и мне стало легче. Сегодня же утром к нам перевели девочку – вернее, женщину из соседней палаты, которую скесарили почти одновременно с нами, и ей тоже приносят ребенка, так что мне не так одиноко.

Новую соседку зовут Дарья, и она старше нас, ей лет тридцать пять. Надо сказать, она мне понравилась. Быстро и по-деловому расспросила Дину и меня про детей и кивнула:

– Вам повезло, что тут рожали.

– Везенье сказочное, – буркнула Дина.

– Можешь смеяться, но так и есть. В другом месте никто и не стал бы возиться с твоей малявкой, да и аппаратура такая не везде есть. Сказали бы, что родилась мертвая, – и привет.

– Такого не может быть! – вырвалось у меня.

Дина тоже смотрела недоверчиво.

Женщина взглянула на нас жалостливо.

– Молодые вы еще, – с завистью сказала она. – Я вот, когда поняла, что второй у меня будет, рванула сюда со всех ног. Были б деньги – уехала бы за границу рожать. Но набрали только на эту клинику. Я своего старшего рожала в девяносто втором году. Вам не понять, что за год – роддома пустые, в стране жрать нечего, во всех магазинах очереди километровые, и народ злой – не как сейчас. Никто беременную к прилавку без очереди не пропускал. Я и в обморок упала в магазине, и все равно насрать всем было. Бабки губы подожмут и шипят вслед: голытьбу плодят, ходит тут, корова, нашла время рожать. Даже в женской консультации открытым текстом говорили: зачем вам это сейчас? Но я твердо решила, что аборт делать не буду – очень ребеночка хотелось. Вот направили меня из районной консультации рожать в специализированный роддом – у меня резус отрицательный, и все постоянно мне твердили про возможный резус-конфликт и что угроза выкидыша у меня от него… хоть все анализы крови были нормальные. В роддом тоже попасть непросто – и денег заведующей дали, и все такое. Родители мои бегали, не знали, кому еще что сунуть, так им внука хотелось. Скесарили меня нормально, ничего не могу сказать. И ребенка быстро принесли. Маленький, но чмокал губами, а там кто его знает – ест он или нет. Родителям сказали, что обследование ребенку сделали и все в норме, а мне педиатр сказала, что у него шумы в сердце и надо бы УЗИ сделать, да аппарат у них для грудных не приспособлен, надо машину заказывать да везти куда-нибудь. Вот вы выпишетесь через пару дней и сами съездите. Ну я-то дура дурой, мамина дочка, уверенная, что все обо мне заботятся и о дите моем думают, киваю, да, спасибо, да. А на следующий день у ребенка наступила декомпенсация.

– Что?

– Сердце у него отказало. Оказывается, у него врожденный порок – отверстие в перегородке между двумя половинками сердца. Все бы не так страшно, если бы сразу выяснить, – и поддержать можно было, и терапию начать. А так – он просто почти умер. Нас в больницу, а там мне: ну и что это? Рефлексов нет, того нет, и что вы от нас хотите? Я, честно сказать, плохо помню, что было. Знаю, что родители подписали за меня разрешение на экспериментальное лечение. Что доставали какие-то лекарства через знакомых и за границей. Я лежала в той же больнице в палате для мам. Окна там были выбиты – в начале мая месяца, – и кормить нас никто не кормил. Три раза в день пускали к ребенку – покормить… да он и не ел, так, держала я его на руках. Еще я ходила гулять. В шикарном саду при больнице яблони цвели как сумасшедшие. И в город отпускали, только я вдруг поймала себя на мысли, что смотрю на чужих детей и думаю: а мой будет когда-нибудь вот так копать песок? А кататься на велосипеде? Это было мучительно, и я гуляла только в саду. Не поверите, но с тех пор я не люблю цветущих яблонь. Как-то они меня не радуют… А как состояние стабилизировалось и дело подошло к выписке, ко мне врач пришла и открытым текстом сказала: не забирайте ребенка, напишите отказ. Вы молодая, родите себе еще. А этот плод изначально был дефектен, да еще кололи мы такими препаратами, которые неизвестно какие побочные эффекты дать могут. Ребенку три месяца, рефлексы у него никакие. Ни на что он не реагирует, глазами не следит, голову не держит. Для меня это было дико. Я ничего не понимала, не могла осознать, что живого ребенка можно вот так, глядя в глаза матери, назвать дефектным плодом.

Не знаю, что бы я там сама решила, если бы не родители. Отец сказал: забирай отсюда малыша, дома разберемся. Нашел врача – дай ей, Господи, здоровья в этом ее Израиле, куда она потом уехала. Она посмотрела и говорит: да, фигово, конечно. Да, не реагирует. А с чего бы ему? Вы с ним разговариваете? А я ничего не могу, только плачу – и все. Она как рявкнет на меня: «Чтоб жила с ребенком рядом, ясно? Говори с ним, пой, на руках держи. Плачет – клади на себя и так спи». Так мы и жили..

– И что?

– Что? – Даша вытерла слезы, даже воспоминания дались нелегко. – В восьмой класс пошел мой мальчик. Учится в английской спецшколе, занимается айкидо. Вот так. И знаете, девоньки, какой вывод? Сама должна думать о своем ребенке и на врачей особо не надеяться. Пока мы росли, чего я только не наслушалась, а потом посмотрела на него, ну их всех, думаю. Растет, говорит, ходит, да пошли они! И не поверите – легче стало. Знаете, был такой фильм, там еще Шер играла. У нее был ребенок – урод, у которого кости головы росли как-то неправильно, и он мучился головными болями, и ей врачи тоже все время обещали, что он вот-вот умрет. Так она сказала такую фразу: если бы я начинала копать ему могилу каждый раз, как вы говорите пора, я докопалась бы уже до Китая. Я много раз про себя повторяла эти слова. Надо жить с тем, что есть, и стараться сделать свою жизнь и жизнь своего ребенка лучше – вот и все. А если уж что… то надо помнить хорошее.

Тут дверь распахнулась, и в палату ввалился Динкин муж. Я вдруг поняла, что он сильно похудел за последнее время. От мужика реально осталась половина, но он улыбался и размахивал каким-то розовеньким свертком.

– Диночка, я тут лекарства привез, какие наш эскулап велел, и вот, на вечер кое-что купил.

– А что вечером? – Я с любопытством рассматривала сверточек, пока он неловкими пальцами развязывал трогательно-тонкую ленточку.

– Сегодня вечером придет отец Иоаким и окрестит нашу девочку. Вот я и подумал, что девушке нужна обновка.

Он развернул наконец бумагу. На большой мужской ладони лежали крохотные розовые носочки и маленькая шапочка.

– Будет у нас деваха такая красивая лежать… я в кино видел, там дитенку почему-то первым делом шапочку надевают. Идем отнесем в палату.

Они с женой ушли, а мы с Дашей дружно ударились в слезы. Господи, я в жизни столько не ревела.

Дина засобиралась домой. Вчера пришел вечером тот молодой врач – Илья Максимович, уже часов в одиннадцать. Я глазам своим не поверила, улыбается, счастливый такой.

– Дина, я забежал сказать, что у нас прогресс – Машенька сегодня сама пописала. Это очень хорошо! Если мы такими темпами пойдем на поправку, то уже через несколько дней сможем сами кушать. Так что готовьтесь.

Они с Диной ударились в обсуждение деталей, а я просто лежала и тихо радовалась. Мне выписываться послезавтра, и, ей-богу, я уйду отсюда счастливой не только потому, что у меня теперь есть детеныш, но и потому, что я уверена – с Динкиной девочкой будет все хорошо. Илья Максимович ушел, оставив очередной листочек с названиями лекарств. Дина достала мобильный и принялась названивать мужу. Продиктовав сложные латинские названия и дозировки, она отложила трубку и осталась сидеть, мрачно глядя в пространство.

– Эй, ты чего? Дома все нормально?

– Да, я просто волнуюсь… денег много надо на все это. Боюсь, вдруг муж пойдет к своим просить в долг.

– Не дадут?

– Ну почему? Дадут, но вот потом… – Она замолчала.

– Знаешь, – неожиданно подала голос Даша. – Я бы на твоем месте слиняла отсюда домой.

– Как – домой?

Мы с Диной вытаращились на нее.

– А так. Ты здесь нужна раз в день – вечером, когда тебя к ребенку пускают. Молоко ты сцеживаешь, его можно и дома сливать и привозить. Хоть помоешься как человек и за мужем присмотришь. Он у тебя замечательный, поверь старшему товарищу.

– Не знаю…

– Ну, сама подумай – у тебя ничего не болит, а Маньке твоей еще недели две точно тут лежать. И маме твоей не придется сюда каждый божий день мотаться.

Разговор как-то сошел на нет, и мы заснули.

А утром я увидела, как Дина собирает вещи. Оказывается, она еще вчера ночью смоталась и поговорила с Ильей Максимовичем, и он ее намерение выписаться одобрил. Муж уже был в пути, и мы лихорадочно что-то говорили, и желали, и обменивались телефонами.

Потом Даша вдруг спросила:

– Дина, у тебя дома есть большая плюшевая игрушка?

– Большая? Да нет. Кукла фарфоровая есть, моя тетка из Германии привезла, когда я маленькая была, а так нет.

– Купи. Вот прямо сейчас, по дороге.

Дина растерянно улыбнулась и кивнула, но Даша настойчиво продолжала:

– Я знаю, что говорю. Домой приедешь – а там кроватка пустая, и опять начнешь рыдать, сердце рвать. Купи кого-нибудь большого и доброго, посади туда, чтоб место не пустовало, и скажи всем и себе в первую очередь, что он место стережет для твоей девочки.

Само собой, мы опять разревелись, расцеловались, и Дина ушла.

Я все мучаюсь, не зная, как назвать ребенка. Вернее, не так: я-то знаю, как его зовут, но понравится ли мужу это имя – не уверена. Вообще-то я всегда считала себя девушкой несуеверной. И даже здравомыслящей. Но вот поди ж ты, стоило мне забеременеть, и я сделалась хуже собственной бабки. Я в подол каждой своей шмотки воткнула по английской булавке – честное слово, стыдно было, но когда я попыталась саму себя усовестить, то ничего не получилось. Я решила, что это у меня гормональное. Ну, некоторых вот на соленые огурцы тянет, а я вспомнила все суеверия, какие веками процветали в темных и необразованных народных массах. Когда пришло время идти в парикмахерскую, мысль о том, что чужие руки будут прикасаться к моей голове, показалась мне невыносимой. И я смирилась с крысиным хвостиком, который отрос у меня за время беременности. Еще я категорически отказывалась идти на контакт с родственниками мужа, которые вдруг вспомнили о продолжении рода и начали с гордостью рассказывать мне о семейных традициях и что у них в семье есть три родовых имени, и потому выбор у меня, конечно, есть: одно из трех – разве ж это мало? Хотя, раз сын старший, то надо бы остановиться на одном, а именно: назвать первенца надо Андреем… Я отмалчивалась, но мужу твердо сказала, что ничего подобного не потерплю и назову ребенка только после того, как увижу. Если он похож будет на Андрея – так тому и быть, а нет, так извините. Муж, в свойственной ему манере непротивления злу насилием, промолчал. То есть мы так и не выяснили, насколько болезненным окажется для него мое самоуправство. Выяснить мне это придется, наверное, сегодня, потому что завтра нас выписывают. А мальчик мой не похож на Андрея. Честно сказать, я все поняла, как только увидела его впервые. Передо мной лежал Иван. Именно так – и с очень большой буквы и без всякой фамильярности. Такой крутой лоб, насупленные светлые бровки, решительно сжатый рот и упрямый подбородок могли принадлежать только человеку с упрямым и древним именем.

И пусть свекровь и иже с ней поднимут шум и станут выражать недовольство. Я рожала? Рожала. Значит, и право мое. Не нравится – их проблемы. Специально себя накручиваю, чтобы потом выглядеть решительно и, не дай бог, не начать реветь – хватит, я за всю жизнь не ревела столько, сколько за последние девять месяцев. Я прекрасно слышу все их аргументы: ой, да его будут звать Ванькой. Не будут. Все зависит от самоощущения человека. У меня есть подруга – так ее все всю жизнь зовут Еленой. И никаких там Аленушек и прочих глупостей. Никому и в голову не придет назвать ее Леночкой – даже в раннем детстве такое было невозможно. Ленка – да, было. Но как-то краткосрочно, и все равно все знали, что зовут ее иначе. Так что, если человека назвали Александром, а он чувствует себя Шуриком – так тому и быть. И нечего мне тут! Сказала – Иван, и все. Я его уже так зову – потихоньку, шепотом, чтобы привыкал. Он иногда на меня смотрит – серьезно так, значительно… потом хмурится. Потом бровки его приподнимаются, а нижняя губа начинает обиженно выезжать вперед. Но прежде чем он успевает обидеться окончательно, я даю ему грудь. Нашарив губами сосок и впившись крепко-крепко, он начинает сопеть и чмокать, и глаза его быстро закрываются, и я опять плачу – от счастья.

Потом я, конечно, смалодушничала, позвонила мужу и залепетала в трубку, что раз нас завтра выписывают, то сегодня приезжать не надо, а надо, чтобы он не забыл привезти мне платье – я побоялась, что в джинсы не влезу. И туфли такие черные на каблучке-рюмочке. Они в шкафу в коробке. И приданое, которое Светка привезла, – там чепчик, и одеяло, и конверт, и рубашечка новая. А памперсы он давно привез. А белье и колготки я себе здесь купила – в холле есть магазин.

– Я думаю, что раньше одиннадцати нас с Иваном не выпустят – пока выписка, пока то-се, но ты все же приезжай не позже половины, ладно? – Я затаила дыхание.

Муж молчал. Потом то ли вздохнул, то ли хмыкнул и сказал:

– Ладно.

И все. Мы еще о чем-то поговорили – о чем-то бытовом и неопасном – и распрощались. Я не стала ничего объяснять, а он не стал спрашивать. Вот поди ж ты, ну что делать с этим мужиком? Ну не любит он разговаривать. Молчит, и все. Это как война. Ты думаешь, что противник сдался и уже не опасен, а потом выясняется, что он все это время пребывал при своем мнении и у него полно сюрпризов.

Ну да нам не страшен серый волк. Теперь у меня есть союзник, мой самый главный в жизни мужчина – мой сын. Это будет совсем другая история.

Примечания

1

Часы-репитир Patek Philippe.

2

Барбариска – сумочка фирмы Burberry.

3

Аркаша – дорогой ресторан.

4

Дяга – клуб «Дягилев».

5

Заксенхаузен – известная венская клиника для восстановления здоровья.

6

Бомж – богатый образованный московский жених.

7

Данила – фрик, человек неопределенного пола, не годящийся в мужья и спонсоры.

Content

Чалова Елена Фонтан с шоколадом

Елена Чалова Фонтан с шоколадом

Примечания