Дженнифер Уайнер

Чужая роль

Часть первая

На ее месте

1

Посвящается Молли Бет.

— Беби, — простонал тип… как его… Тед? Тад?.. что-то в этом роде… прежде чем впиться губами ей в шею и притиснуть лицом к стенке туалетной кабинки.

«Бред какой-то», — подумала Мэгги, ощутив, как он задирает ей подол. Но за последние полтора часа она успела проглотить пять порций водки с тоником, и в этом состоянии вряд ли имела право отзываться о ком-то подобным образом. Мало того, она не была вполне уверена, правильно ли выбрала слово.

— Ты такая страстная! — воскликнул Тед или Тад, добравшись до ремня, недавно приобретенного Мэгги.

«Я хочу ремень. Красный», — сказала она тогда.

«Цвета пламени», — уточнила продавщица магазина «Тайны Виктории».

«Что-то в этом роде. Узкий. Самый узкий из тех, что у вас есть», — потребовала Мэгги и бросила короткий пренебрежительный взгляд на девушку, дав знать, что если та не способна различать цвета, ее, Мэгги Феллер, это абсолютно не волнует. Пусть она не окончила колледж, пусть не имеет престижной работы, да что уж там — вообще никакой с прошлого вторника. Пусть общий итог опыта работы в большом кино сводится к трем секундам: именно столько мелькала на экране часть ее левого бедра в предпоследнем видео Уилла Смита. Пусть она едва сводит концы с концами, в то время как некоторые, вроде сестрицы Роуз, пулей пролетают через колледжи «Лиги плюща», попадая прямиком в юридические школы, затем в адвокатские конторы и роскошные апартаменты на Риттенхаус-сквер, причем с такой скоростью, словно пролетели на санках с ледяной горки жизни. Зато она, Мэгги, обладала кое-чем настоящим, редким и драгоценным, достающимся от природы весьма немногим и служащим предметом зависти и чаяния миллионов — сногсшибательной фигурой. Ровно сто шесть фунтов, пропорционально распределенных по пяти футам шести дюймам, каждый из которых умащен душистыми маслами, деодорантами, увлажнителями, духами, подвергся воздействию ультрафиолетовых ламп в солярии, щипчиков для выдергивания волос, пинцетов, пилочек и всех остальных инструментов и средств для того, чтобы сделать тело совершенным.

Она даже украсила себя тату: маргаритка на талии, надпись «РОЖДЕННАЯ БЫТЬ СКВЕРНОЙ» вокруг левой щиколотки и пухлое, пронзенное стрелой красное сердце со словом «МАТЬ» внутри на правом бицепсе (подумывала было добавить дату смерти матери, но по какой-то причине эта татуировка болела больше, чем другие).

Кроме того, у Мэгги имелись груди размера Д, подарок женатого бойфренда, изготовленные по новой методе из чистейшего силикона, но последнее особого значения не имело.

«Это вложение в мое будущее», — сообщила Мэгги расстроенному и озадаченному отцу. Сидел — Почтенная Мачеха, — только раздула ноздри, зато старшая сестрица Роуз не преминула спросить этак высокомерно — голос звучал так, словно ей уже исполнилось все семьдесят:

«Не будешь так добра уточнить, какого рода будущее ты имеешь в виду?»

Но Мэгги ничего не хотела слушать. Ей было наплевать. Ей уже стукнуло двадцать восемь, сегодня десятая встреча выпускников средней школы, и лучше ее в этом зале не выглядела ни одна девушка.

Собравшиеся во все глаза уставились на Мэгги, когда та вошла в «Черри-Хилл Хилтон» в облегающем черном платье для коктейлей, с тонкими бретельками, на шпильках от Кристиана Лабутена, позаимствованных еще в прошлый уикэнд из шкафа сестрицы. Хотя Роуз позволила себе растолстеть — вот уж действительно старшая… не старшая, а старая, — размер ноги, слава Богу, у ниx по-прежнему оставался одинаковым. Под жаркими взглядами Мэгги расцвела и, улыбаясь, скользящей походочкой проследовала к бару: бедра покачивались как бы в такт неслышной музыке, на запястьях позвякивали браслеты. Она хотела, чтобы бывшие одноклассники хорошенько рассмотрели то, чего в свое время лишились. И это девочка, которую все либо дразнили умственно отсталой, либо игнорировали. Та самая, которая слонялась по коридорам школы, утопая в широченной армейской куртке отца, жалась к шкафчикам в раздевалке. Что же, пусть полюбуются, как расцвела прежняя Мэгги! Марисса Нусбаум, и Ким Пратт, и особенно та сучка, Саманта Бейли, с ее грязновато-блондинистыми волосами и пятнадцатью фунтами, которые она накопила на бедрах, с тех пор как окончила школу! И все чирлидеры[1], те самые, которые издевались над Мэгги или в лучшем случае смотрели сквозь нее. Вот именно, сквозь нее! Пусть теперь пожирают ее глазами… а еще лучше предоставим это их лысеющим мужьям-занудам!

— О Боже, — простонал Тед Головастик, расстегивая брюки.

В соседней кабинке кто-то спустил воду в унитазе.

Мэгги покачнулась на каблуках, Тед — или Тад? — нацелился и промахнулся, и снова нацелился, слепо тычась в ее бедра и зад. «Как будто слепая змея нападает», — подумала Мэгги со стоном, который Тед, очевидно, принял за проявление страсти.

— О да, беби. Тебе нравится, да? — оживился он, принимаясь пихать ее еще энергичнее.

Мэгги подавила зевок и оглядела себя, с удовольствием отметив, что бедра, упругие и твердые после долгих упражнений на тренажере, гладкие, как пластик, после недавней обработки восковым карандашом, даже не дрогнули, несмотря на неистовые толчки Теда. А педикюр — само совершенство. Она была не совсем уверена насчет этого оттенка красного, сначала ей показалось, что лак недостаточно темный. Но теперь, глядя на блестящие ноготки, Мэгги убедилась в правильности выбора.

— Иисусе! — взвыл Тед тоном, где странно смешались экстаз и разочарование человека, как бы узревшего божественное видение и не совсем понявшего, что же оно означает.

Мэгги познакомилась с ним в баре где-то через полчаса после приезда, и оказалось, что он вполне соответствует ее стандартам: высокий блондин, хорошо сложен, не растолстел и не облысел, как парни, бывшие в школе королями вечеринок. Он давал бармену на чай по пятерке за каждую очередную порцию спиртного, хотя напитки были бесплатными, хотя он вовсе не был обязан это делать, а кроме того, он говорил Мэгги именно то, что она хотела слышать.

«Чем занимаетесь?»

«Я артистка», — с улыбкой призналась Мэгги, что было чистой правдой. Последние полгода она работала бэк-вокалисткой в группе «Уискид бискит», исполнявшей ремейки диско-классики в стиле треш-метал. Пока что им удалось заполучить ангажемент ровно на одно выступление, поскольку на исполнение «Макартур-парк» в стиле треш-метал особенного спроса не наблюдалось. Мэгги вполне отчетливо сознавала, что держится в группе исключительно из-за каприза солиста, надеявшегося, что она с ним переспит. Но все же это было что-то: крохотная зацепка, микроскопическая надежда на осуществление мечты. Шаг к славе. К карьере звезды.

«Мы не были одноклассниками, — говоря, он непрерывно обводил ее запястье указательным пальцем, — иначе я наверняка бы вас запомнил».

Мэгги опустила глаза, играя со своим рыжеватым локоном и размышляя, что лучше: провести босоножкой по его ноге или вытащить шпильки и дать волосам рассыпаться по спине? Нет, они не учились в одном классе. Ее держали в «специальных классах» вместе с недоумками и наркоманами. Даже напечатанные крупным шрифтом учебники были совсем другими: чуть-чуть длиннее и тоньше, чем обычные. Хоть заворачивай их в оберточную бумагу, хоть сунь в рюкзак — другие, нормальные ученики все равно их узнавали. А, да хрен с ними! Хрен с ними со всеми! Пошли они на хрен, эти смазливые чирлидеры и парни, охотно обжимавшиеся с ней на задних сиденьях родительских машин, но не замечавшие ее в упор при встрече о школьном коридоре.

— Иисусе! — снова заорал Тед. Мэгги открыла рот, чтобы посоветовать ему вести себя потише… и неожиданно ее вырвало прозрачной струей из водки с тоником — как отстраненно отметила она, словно это произошло с кем-то посторонним — плюс несколько полупереваренных макаронин. Она ела спагетти… когда? Прошлой ночью?

Мэгги попыталась было припомнить последний обед, но тут Тед стиснул ее бедра, грубо развернул, так что она оказалась лицом к дверце кабинки и больно стукнулась бедром о железный барабан с туалетной бумагой.

— Аххх, — выдохнул он, кончив ей на спину.

Мэгги молниеносно вывернулась, стараясь не поскользнуться в луже из водки с тоником и макаронами.

— Только не на платье, — прошипела она.

Тед продолжал стоять в спущенных до колен штанах, моргая от неожиданности, все еще держась за свой член и глупо ухмыляясь.

— Фантастика! — воскликнул он. — Потрясающе! Как, говоришь, тебя зовут?

А у находившейся в пятнадцати милях от сестры Роуз Феллер имелся свой секрет: секрет, в настоящее время развалившийся на спине и громко храпевший; секрет, ухитрившийся измять и сбить аккуратно постеленную простыню и сбросить на пол три подушки.

Роуз приподнялась на локте, чтобы получше рассмотреть любовника в неярком свете уличных огней, проникавшем сквозь щели жалюзи, и улыбнулась милой улыбкой — такой ее не узнал бы ни один из коллег в адвокатской фирме «Льюис, Доммел и Феник». Наконец-то! Именно этого она всегда хотела. Всю жизнь. Мужчина, который смотрел на нее так, словно она была единственной женщиной не только в этой комнате, но и в мире. Единственной существующей на свете. И он был так красив… куда красивее без одежды. Нельзя ли его сфотографировать? Нет, шум его разбудит. И кому она будет этот самый снимок показывать?

Роуз окинула любовника взглядом: сильные ноги, широкие плечи, губы, полураскрытые, чтобы было удобнее храпеть.

Роуз повернулась на бок, спиной к нему, подтянула одеяло к подбородку и улыбнулась, вспоминая.

Они допоздна работали по делу Видера, такому занудному, что Роуз умерла бы от скуки, не будь ее партнером Джим Денверс, в которого она была влюблена. Влюблена так, что с радостью провела бы неделю над документами, лишь бы быть рядом и вдыхать, вдыхать запах дорогой шерсти его костюма и одеколона. Часы протикали восемь, потом девять… Наконец они вложили последнюю страницу в чемоданчик рассыльного, опечатали документы, Джим взглянул на нее с ослепительной улыбкой кинозвезды и спросил:

— Хочешь что-нибудь перекусить?

Они отправились в бар в подвале ресторана «Ле Бек Фин». Стаканчик вина превратился в бутылку, толпа посетителей постепенно рассосалась, и свечи догорели, и оказалось, что уже полночь, и они остались одни, и беседа постепенно замерла. И пока Роуз пыталась сообразить, что бы еще сказать… может, что-то насчет спорта, — Джим, потянувшись к ее руке, произнес:

— Неужели не понимаешь, какая ты красивая?

Роуз покачала головой, потому что в самом деле не понимала. Никто и никогда не говорил, что она красива, разве что отец, да и то давно, и было это всего один раз. Глядя в зеркало, она видела ничем не примечательную девушку, этакую серость, толстушку-простушку, книжного червя с приличным гардеробом: размер четырнадцатый, каштановые волосы, карие глаза, густые прямые брови и слегка выдающийся подбородок, словно его обладательница строго спрашивала: «И что вам угодно?»

Все так, если не считать вечной и тайной надежды на то, что когда-нибудь кто-нибудь непременно скажет, что она красива. Мужчина, который распустит ее конский хвост, снимет с нее очки и уставится на Роуз как на Елену Прекрасную. Эта мечта была одной из причин, по которой она не носила контактных линз.

И вот теперь она подалась вперед, преданно уставившись на Джима, ожидая новых слов, тех, которые так жаждала услышать. Но Денвере лишь схватил ее за руку, заплатил по счету и потащил наверх, в ее квартиру, где стащил с нее туфли, блузку, проложил дорожку поцелуев от шеи до живота и провел следующие сорок пять минут, делая с ней все, о чем она раньше только мечтала и видела в сериале «Секс в большом городе».

При одном лишь воспоминании тело Роуз пронизала приятная дрожь. Но, снова подтянув одеяло к подбородку, она напомнила себе, что неприятностей не избежать. Близость с коллегой шла вразрез с ее личными этическими принципами — правда, нужно признать, соблазна было легко избежать до сей поры, поскольку ни один коллега не выражал желания переспать с ней. Гораздо хуже другое: подобные отношения между сослуживцами были строжайшим образом запрещены правилами фирмы. Им обоим несдобровать, если эта история выплывет наружу. Ему грозит взыскание. Ее, возможно, уволят. Придется искать другую работу, начинать все сначала: бесконечные собеседования, утомительные часы, проведенные в повторении одних и тех же ответов на те же вопросы: «Вы всегда хотели быть адвокатом? Какая область юриспруденции привлекает вас больше всего? В какой области желаете специализироваться? Каким образом собираетесь влиться в нашу фирму?..»

Джим не такой. Это он беседовал с Роуз, когда та три месяца назад устраивалась в «Льюис, Доммел и Феник». Был прекрасный сентябрьский день. Она в темно-синем деловом костюме, который купила специально для собеседований, вошла в конференц-зал, прижимая к груди папку с рекламными проспектами фирм.

После пяти лет работы у Диллерта Маккина Роуз решила сменить обстановку и искала фирму поменьше, где могла бы получать более ответственные задания. Это было ее третье собеседование на неделе, и синие лодочки от Феррагамо невыносимо жали, но одного взгляда на Джима Денверса оказалось достаточно, чтобы вытеснить из головы все мысли о ноющих ногах и других фирмах. Она ожидала стандартных вопросов и стандартной внешности партнера: лет сорок, лысеющий, очкастый, неизменно и подчеркнуто снисходительный к потенциальным коллегам женского пола. Но увидела Джима, стоявшего у окна; когда он повернулся, солнечный свет дня превратил его волосы в золотистую корону. Совсем не стандартный тип. Тридцать пять — максимум. Младший партнер, всего лет на пять старше и так хорош собой! Этот подбородок! А глаза! А витающий вокруг дразнящий аромат дорогого парфюма! Он был из породы суперменов, абсолютно недоступных для Роуз, тех, о ком она мечтала, пока денно и нощно зубрила учебники в средней школе, колледже, юридической школе, добиваясь высоких оценок и не поднимая головы от книг. Но когда он улыбнулся, она уловила блеск серебристых скобок на зубах, и на сердце стало легче, а в груди робко расцвела надежда. Может, он не так уж совершенен? Может, и у нее есть будущее?

— Мисс Феллер? — заговорил он, и Роуз кивнула, не доверяя собственному голосу. Джим снова улыбнулся, тремя широкими шагами пересек комнату и взял ее за руку.

В этот момент все и случилось разом: солнце за его спиной, тепло его пальцев, посылавших электрические разряды, которые почему-то разрывались прямо между бедрами Роуз. Она испытала то, о чем раньше только читала и в существование чего, нужно сказать, до сих пор не совсем верила: страсть.

Страсть была точно такая же жгучая и бурная, как в ее романах серии «Арлекин». Она сжимала горло и мешала дышать.

Роуз уставилась на загорелую шею Денверса и мечтала ее лизнуть. Прямо здесь. В конференц-зале.

— Я Джим Денверс, — представился он.

Она откашлялась. Но ее голос все равно оказался грудным, хрипловатым. С распутными интонациями.

— Я — Роуз.

Черт! А фамилия? Какая же у нее фамилия? Ах да!

— Феллер. Роуз Феллер. Привет.

Все между ними начиналось медленно: взгляд, длящийся на одно мгновение дольше, чем полагалось бы, пока не пришел лифт, рука, задержавшаяся на ее талии, его глаза, ищущие Роуз в толпе спешащих на совещание коллег и партнеров. Тем временем мисс Феллер старательно собирала сплетни.

— Холостяк, — сказала ее секретарь.

— Убежденный холостяк, — добавила одна из помощниц.

— Профессиональный бабник, — шепнула новенькая коллега, подкрашивая губы перед зеркалом в дамской комнате. — И я слышала, хорош…

Роуз вспыхнула, поскорее домыла руки и улизнула. Она не хотела, чтобы Джим имел репутацию. Не хотела, чтобы его обсуждали в туалетах. Хотела, чтобы он принадлежал ей одной. Чтобы снова и снова повторял, как она прекрасна.

В квартире наверху кто-то спустил воду. Джим застонал во сне и, перевернувшись, задел ногой ее коленку. О Господи!

Роуз на всякий случай провела пальцем ноги по икре. Так и есть. Печально!

Она собиралась, правда собиралась, побрить ноги… вот уже несколько дней. Пообещала себе, что непременно сделает это перед очередным занятием по аэробике, но в последний раз была на занятиях три недели назад, и все время носила на работу колготки, и…

Джим снова перевернулся, столкнув Роуз на самый край кровати. Она расстроенно оглядела гостиную, которая вполне заслуживала музейной таблички на стене: «Незамужняя девушка. Одинока. Конец 90-х».

Дорожка из его и ее одежды протянулась по полу рядом с пятифунтовыми ярко-желтыми гантелями, стоявшими рядом с записью «Те Бо», так и не вынутой из пластиковой упаковки, в которой Роуз принесла ее от шринка[2].

Тренажер, купленный, чтобы претворить в жизнь новогоднее решение обрести форму, был завален доставленными из химчистки вещами. Полупустая бутылка легкого вина покоилась на журнальном столике, четыре обувные коробки из «Сакса» громоздились у шкафа, с полдюжины дамских романов валялось у постели.

Кошмар! Может, встать затемно и придать квартире вид жилья, где обитает некто, живущий интересной насыщенной жизнью? Существует ли ночной магазин, где продают специальные подушки для пола и книжные шкафы? Может, еще не слишком поздно что-то сделать с ногами?

Роуз со всеми предосторожностями дотянулась до радиотелефона и прокралась в ванную. Эми ответила после первого же звонка.

— Ну что? — пробормотала она. В трубке раздавались завывания Уитни Хьюстон, а это означало, что лучшая подруга в сотый раз смотрит «В ожидании выдоха».

— Ты не поверишь, — прошептала Роуз.

— Тебя трахнули?

— Эми!

— Так трахнули или нет? Иначе с чего это ты вдруг звонишь в такой час?

— Собственно, — вздохнула Роуз, включая свет и рассматривал в зеркало свое раскрасневшееся лицо, — собственно говоря, да. И это было…

Она помолчала.

— Это было классно!

— Отлично, подруга! — радостно завопила Эми. — А кто счастливчик?

— Джим, — выдохнула Роуз.

Эми завопила еще громче.

— Это просто невероятно! Это было… то есть это так…

В трубке пронзительно запищало: очевидно, кто-то не мог дозвониться.

— О, да ты пользуешься успехом! — усмехнулась Эми-Перезвони!

Роуз попрощалась и взглянула на часы. Почти час ночи. Кто бы это мог быть?

— Алло?

В уши ударила громкая музыка, перебиваемая криками. Бар? Вечеринка?

Роуз устало прислонилась к двери. Мэгги. Сюрприз…

Но голос на другом конце был молодым, мужским и абсолютно незнакомым:

— Роуз Феллер?

— Да. С кем я разговариваю?

— Э… видите ли… я Тодд.

— Тодд, — повторила Роуз.

— Да. И… э… видите ли… я здесь с вашей сестрой, то есть полагаю, она ваша сестра. Мэгги, верно?

В качестве подтверждения тут же раздался пьяный выкрик Мэгги:

— Младшая! Младшая сестренка!

Роуз поморщилась, схватила флакон шампуня (особенно хорош для редких тонких и слабых волос) и зашвырнула в тумбочку под раковиной, рассудив, что, если Джим захочет принять душ, ему совершенно ни к чему знать о ее проблемах с прической.

— Она… э… думаю, ей нехорошо. Слишком много выпила, — продолжал Тодд, — и… то есть… она… Не знаю, что еще она делала, но я нашел ее в туалете и мы вроде как пообщались… а потом она вроде как отключилась… и теперь… э… вроде как… выступает. Велела позвонить вам… до того как отключилась.

Роуз услышала вопль сестры:

— Я — повелитель мира!

— Как мило с ее стороны, — заметила она, швыряя вслед за шампунем прописанный дерматологом крем от угрей и коробку с прокладками. — Но почему бы вам просто не отвезти ее домой?

— Не хотелось бы впутываться в это…

— Скажите, Тодд, — вкрадчиво начала Роуз с интонациями, приобретенными в юридической школе, теми самыми, которые в ее воображении неотразимо действовали на дурачка-свидетеля, готового мигом выложить всю подноготную, — когда вы и моя сестра общались в туалете, что именно там происходило?

Ответа она не дождалась.

— Нет, подробностей я не требую, — заверила Роуз, — просто хочу указать, что вы уже, как вы сами выразились, «впутались» в это дело. Итак, почему бы вам не быть последовательным и не отвезти мою сестру домой?

— Послушайте, думаю, она нуждается в помощи, а мне в самом деле пора ехать. Я… Я взял машину у брата, нужно вернуть…

— Тодд…

— Может, позвонить еще кому-то? Вашим родителям? Матери?

Роуз почувствовала, как остановилось сердце, и закрыла глаза.

— Вы где?

— «Черри-Хилл Хилтон». Встреча выпускников.

Щелчок. Тодд растворился в эфире.

Роуз обмякла. Вот она — реальная жизнь. И сознание того, кто она есть на самом деле, надвинулось на нее как автобус с неисправными тормозами. Вот она, правда: Роуз не из тех, в кого мог бы влюбиться Джим. Она не та, какой хотела бы быть: жизнерадостной, свойской, нормальной девчонкой, любящей красивую обувь, девчонкой, у которой нет других забот, кроме как пойдет ли на этой неделе повтор «Скорой помощи». Правда крылась в кассете с 17 упражнениями, которую она не нашла времени развернуть, не говоря уж о самих упражнениях. Правдой были ее волосатые ноги и уродливое нижнее белье. И хуже всего, что правдой была ее сестра, ее роскошная, сбившаяся с пути сестра, фантастически несчастная и поразительно безответственная. Но почему именно этой ночью? Почему Мэгги не могла позволить ей насладиться этой единственной ночью?

— Мать твою, — тихо простонала Роуз. — Мать твою, мать твою, мать твою!

Прошлепала босиком в спальню, ощупью отыскала очки, спортивные штаны, сапоги и ключи от машины. Нацарапала записку Джиму («Семейные неприятности, скоро буду») и поспешила к лифту, собираясь с силами, прежде чем мчаться куда-то в ночь и в очередной раз таскать из огня каштаны для сестрицы.

На входной двери отеля красовалась надпись:

«Добро пожаловать, выпуск-89!»

Роуз прошла через вестибюль: сплошной фальшивый мрамор и алое ковровое покрытие — в опустевший зал, провонявший табачным дымом и пивом. Столики были покрыты дешевыми бумажными скатертями в красно-белую клетку. В углу обосновалась пьяная парочка. Роуз присмотрелась. Не Мэгги. Пришлось идти к бару. Мужчина в грязном белом костюме убирал стаканы, а ее сестра, в коротеньком, узеньком, абсолютно неподходящем для ноября, как, впрочем, и для любого появления на людях платьишке, скорчилась на высоком табурете, тупо глядя в пространство.

Роуз помедлила, стараясь выработать стратегию. Мэгги выглядела лучше некуда… если не брать в расчет смазанный макияж, запах перегара и блевотины, окружавший ее густым облаком, стоило только подойти поближе…

Бармен сочувственно кивнул Роуз:

— Она здесь недавно. Где-то с полчаса. Я тут за ней присмотрел. Не давал ничего, кроме воды.

«Потрясающе, — подумала Роуз. — Интересно, где ты был, когда ее трахали, судя по всему, целой компанией в туалете?»

— Спасибо, — коротко обронила она и не слишком деликатно тряхнула Мэгги за плечо. — Мэгги!

Та скосила один глаз и поморщилась?

— …ставьмня в пкое, — пробормотала она.

Роуз вцепилась в бретельки платья сестры и потянула. Зад Мэгги дюймов на шесть приподнялся над сиденьем.

— Праздник кончился.

Мэгги, покачиваясь, встала и носком серебряной босоножки проворно лягнула Роуз в коленку. Носком той самой серебряной босоножки на шпильке от Кристиана Лабутена, заветной, вымечтанной, купленной всего две недели назад и, как до сей минуты думала Роуз, мирно покоившейся в коробке. Вторая босоножка в чем-то липком — в чем именно, ей совсем не хотелось знать.

— Эй, это мои туфли! — возмутилась Роуз, дергая сестру за платье.

«Мэгги, — расстроилась она, ощущая, как ярость бурлит в крови, — способна захапать и загадить все».

— Твою ма-а-а-ать, — проблеяла вонючая красотка, извиваясь всем телом в напрасной попытке вырваться.

— Ты невыносима, — прошипела Роуз, цепляясь за бретельки.

Но Мэгги продолжала выкручиваться и отбиваться носками босоножек — босоножек Роуз!

— Оскорбление словами и действием, — пробормотала Роуз, представив синяки, которые непременно проявятся к утру. — Я ни разу их не надевала!

— Эй, вы, полегче! — окликнул бармен, оживившись и явно надеясь, что инцидент перерастет в бои без правил.

Но Роуз проигнорировала его и — где волоком, где толчками — вытащила сестру из бара и запихнула в машину.

— Если собираешься блевать, — предупредила она, рывком затягивая на Мэгги ремень безопасности, — постарайся предупредить заранее!

— Пошлю телеграмму, — промямлила Мэгги, нашаривая в сумочке зажигалку.

— Даже не думай курить!

Роуз включила фары, вывернула руль вправо, выехала с опустевшей парковки на шоссе и направилась в сторону моста Бенджамина Франклина и Белла-Виста, где находилась последняя по счету из бесчисленных съемных квартир Мэгги.

— Не туда, — объявила Мэгги.

— О'кей, — согласилась Роуз, стискивая руль. — Куда мы едем?

— К Сидел.

— С чего это?

— Отвези меня, и все, договорились? Иисусе! Мы не в полиции, нечего меня допрашивать!

— Не в полиции, — сухо подтвердила Роуз. — И я всего лишь твой личный таксист. Объясняться необязательно. Только набери номер, и я у твоих ног.

— Сука, — прошипела Мэгги. Откинутая на сиденье голова беспомощно моталась из стороны в сторону при каждом рывке руля.

— Знаешь, — заметила Роуз самым спокойным тоном, на который оказалась способна, — по-моему, вполне реально побывать на вечере выпускников, не вливая в себя столько водки, чтобы потом даже не заметить, как отключишься в туалете.

— А ты что, нанялась в полицию нравов?

— Достаточно, — продолжала Роуз, — просто приехать, пообщаться со старыми друзьями, потанцевать, поужинать, немного выпить и при этом носить одежду, купленную за собственные деньги, а не украденную из моего шкафа…

Мэгги открыла глаза, уставилась на сестру и ткнула пальцем в большую белую пластиковую заколку для волос.

— Эй, девяносто четвертый год передавал тебе привет, — хмыкнула она. — И просил вернуть прическу.

— Ты о чем?

— О том. Таких теперь никто не носит!

— Да ну? В таком случае, почему бы тебе не объяснить, что носят самые модные девушки, когда приходится среди ночи ехать невесть куда и забирать из баров пьяных сестер? Хотелось бы знать! Интересно, создали ли Версаче и Валентино коллекции специально для таких, как мы!

— Плевать, — заплетающимся языком возразила Мэгги, глядя в окно.

— И тебе это нравится? — не отставала Роуз. — Пить каждый день, путаться бог знает с кем…

Вместо ответа Мэгги опустила стекло.

— Ты могла бы вернуться в школу. Получить работу.

— И стать такой, как ты, — скривилась Мэгги. — И секса ноль… сколько там прошло? Три года? Четыре? Когда парень в последний раз на тебя посмотрел?

— Если б я нацепила такое же платьице, с меня половина улицы глаз бы не сводила, — бросила Роуз.

— Можно подумать, ты в него влезешь! Да одна твоя нога не уместилась бы в этом платье.

— Да уж, — кивнула Роуз. — Я и забыла, что самое главное в жизни — нулевой размер. Очевидно, именно это сделало тебя столь успешной и счастливой.

Она долго без особой необходимости давила на клаксон, чтобы заставить идущую впереди машину прибавить скорость.

— У тебя полно проблем, — заключила она, — и ты нуждаешься в помощи.

Мэгги расхохоталась, откинув голову.

— А ты просто идеал, так, что ли?

Роуз тряхнула головой, пытаясь сообразить, как заткнуть сестру, но к тому времени, когда наконец выстроила схему нападения, голова Мэгги уже покоилась на подголовнике, а глаза были плотно закрыты.

Роуз подъехала к дому. По двору носилась Шанель, золотистый ретривер, собачка Сидел. Как раз в тот момент, когда Роуз, ухватив сестру за бретельки, подняла на ноги, сначала в верхней спальне, потом в прихожей зажегся свет.

— Вставай! — скомандовала Роуз. Мэгги споткнулась и, безвольно пошатываясь, побрела по двору, пока не добралась до входной двери современного здания весьма странных очертаний, которое отец и мачеха называли домом. Несчастные кусты живой изгороди по воле Сидел были безжалостно искромсаны, превратившись в причудливые завитушки, на коврике перед дверью краснела надпись: «Добро пожаловать, друзья».

Роуз всегда считала, что коврик купили вместе с домом — мачеха не была особенно гостеприимна, не говоря о дружелюбии.

Мэгги поковыляла к крыльцу, нагнулась. Роуз показалось, что сестру сейчас вырвет, но та сунула руку под плиту дорожки и выудила ключ.

— Можешь идти, — выдавила Мэгги, прислонясь к двери и пытаясь вставить ключ в скважину. — Спасибо, что подвезла, а теперь исчезни.

Не потрудившись повернуться, она прощально взмахнула рукой, но тут двери распахнулись и порог переступила сама Сидел Левин-Феллер: губы поджаты, халат туго перехвачен поясом, обтягивая тощую фигурку, лицо блестит от крема. Несмотря на бесчисленные тренировки, тысячи долларов, вбуханные в инъекции ботокса[3], и недавно сделанную тату — подводку на веках, красивой эту даму назвал бы разве что слепой. В дополнение к крошечным тусклым карим глазкам природа наградила ее огромными раздувающимися ноздрями — дефектом, который, по мнению Роуз, пластические хирурги исправить не могли, поскольку Сидел наверняка замечала, что может легко запихнуть в каждую по еврейской колбаске, и уж, конечно, не пожалела бы никаких денег, чтобы приобрести приличный вид.

— Она пьяна! — завопила мачеха, раздувая ноздри. — Ах, какой сюрприз!

Как обычно, она адресовала наиболее язвительные реплики в пространство, словно сообщая свои наблюдения некоему невидимому зрителю, который, несомненно, примет ее точку зрения. Роуз помнила десятки, нет, сотни ядовитых стрел, свистевших мимо ушей ее… и сестры: «Мэгги, тебе следует уделять больше внимания урокам! Роуз, не думаю, что тебе так уж необходима вторая порция».

— Мимо тебя не проскочишь, верно, Сидел? — встрепенулась Мэгги.

Роуз невольно фыркнула, и на мгновение сестры снова стали одной командой, объединившись против общего грозного врага.

— Сидел, мне нужно поговорить с отцом, — бросила Роуз.

— А мне, — добавила Мэгги, — срочно нужно в ванную.

Роуз подняла глаза и заметила в окне спальни блеск отцовских очков. Высокая, тощая, чуть сгорбленная фигура в пижамных штанах и старой майке. Тонкие седые волосы дыбились вокруг лысины.

Когда он успел так постареть? Похож на привидение… За годы их брака Сидел словно налилась энергией: помада становилась все ярче, «перышки» в волосах золотились, а отец тускнел, выцветал, словно фотография, надолго оставленная на солнце.

— Эй, па! — позвала Роуз. Отец принялся открывать окно.

— Дорогой, я все улажу, — крикнула Сидел, подняв голову. Слова были ласковыми, да вот тон — ледяным! Майкл Феллер помедлил, сжимая раму, и Роуз словно видела, как его лицо морщится, трансформируясь в знакомую гримасу боли и горечи поражения. Свет тут же погас, и отец исчез.

— Черт, — буркнула ничуть не удивленная Роуз и снова крикнула, громко, беспомощно: — Папа!

Сидел покачала головой.

— Нет, — отрезала она. — Нет, нет, нет.

— Любимое слово, — вздохнула Мэгги, и Роуз снова рассмеялась, вспомнив их первую встречу с мачехой.

К тому времени отец встречался с ней уже месяца два и в честь торжественного обеда оделся в лучший костюм. Он сильно нервничал, то и дело поддергивал рукава пиджака спортивного покроя и поправлял галстук.

— Ей не терпится познакомиться с вами, — сообщил он девочкам. Тогда Роуз было двенадцать, а Мэгги — десять, и обеим Сидел показалась самой шикарной дамой на свете. В тот день на ней были золотые браслеты, и серьги-подвески, и босоножки из позолоченной кожи. В волосах играли пепельно-медные отблески, выщипанные брови круглились золотистыми скобками. Даже помада имела золотистый оттенок. Роуз была ослеплена. И поэтому далеко не сразу заметила куда менее привлекательные черты Сидел: вечно поджатые в недовольной гримасе губы, глаза цвета мутной лужи и ноздри, разверзшиеся, подобно сдвоенному туннелю Линкольна[4], в самом центре ее лица.

За ужином Сидел отодвинула корзинку с хлебом подальше от Роуз.

— Нам такое ни к чему, — пропела сна, изобразив нечто вроде заговорщического подмигивания, и проделала такой же фокус с маслом.

Когда Роуз совершила ошибку, попытавшись взять вторую порцию картофеля, Сидел привычно поджала губы.

— Желудку требуется двадцать минут, чтобы послать мозгу сигнал сытости, — наставляла она. — Почему бы не подождать и не определить наверняка, хочешь ты еще есть или нет?

Отец и Мэгги получили на десерт мороженое. Перед Роуз поставили блюдце с виноградом. Себе Сидел не взяла ничего.

— Не люблю сладкое, — объяснила она.

От всего этого спектакля Роуз затошнило… очень затошнило… едва не вырвало… Желание тайком подобраться к холодильнику и стащить мороженое стало невыносимым. Насколько помнила Роуз, именно так и закончился вечер.

И теперь она умоляюще смотрела на Сидел, отчаянно желая поскорее покончить с делом, оставить Мэгги и вернуться к Джиму… если он все еще ее дожидался.

— Мне очень жаль, — заявила Сидел таким тоном, что сразу стало ясно: ни черта ей не жаль. — Но если она пила, значит, сюда не войдет.

— Но я-то не пила. Позвольте мне поговорить с отцом.

Сидел снова покачала головой.

— Ты не несешь ответственности за Мэгги, — торжественно произнесла она, вне всякого сомнения, цитату из книги «Суровая любовь». Или, вернее, из рецензии на «Суровую любовь». Сидел не очень любила читать.

— Я должна поговорить с ним, — повторила Роуз, зная, что это безнадежно. Сидел загородила собой дверь, словно опасаясь, что Роуз и Мэгги могут каким-то образом прокрасться мимо нее в дом. А от Мэгги толку ждать не приходилось.

— Эй, Сидел, — прокричала она, отталкивая сестру. — Выглядишь отпадно! Опять сделала что-то новенькое? Подтянула подбородок? Имплантаты щек? Немного ботокса? Поделись секретом?

— Мэгги, — прошептала Роуз, хватая сестру за плечи и мысленно умоляя заткнуться. Но та продолжала:

— Неплохой способ растратить наше наследство!

Сидел наконец соизволила взглянуть не в пространство между девушками, а непосредственно на них. Роуз видела ее насквозь. И точно знала, о чем та думает. О том, что ее доченька, драгоценная Марша, никогда бы не стала вести себя подобным образом. В то время, когда отец и Сидел поженились, Марше, более известной как Моя Марша, исполнилось восемнадцать. Первокурсница университета в Сиракузах, Моя Марша успела стать членом комитета по организации встреч бывших выпускников, вступила в самое престижное женское студенческое общество, получила диплом с отличием, проработала три года помощником одного из лучших нью-йоркских дизайнеров по интерьеру, до того как выйти замуж за зазевавшегося мультимиллионера и благосклонно согласиться стать матерью и хозяйкой шикарного особняка с семью спальнями на Шорт-Хиллз.

— Вам лучше немедленно уехать, — заключила Сидел и закрыла дверь, оставив сестер на улице.

Мэгги задрала голову, вероятно в надежде, что отец сбросит свой бумажник, чего, разумеется, не дождалась. В ярости она направилась к подъездной дорожке, выдрала по пути куст живой изгороди и метнула к порогу, где он и приземлился в фонтане грязных брызг. Не успела Роуз опомниться, как Мэгги стащила с ног ворованные туфли и швырнула в нее:

— Получай!

Пальцы Роуз сжались в кулаки. Ей бы следовало лежать в собственной кровати рядом с Джимом, а она торчала тут, в Нью-Джерси, посреди подмороженного газона, пытаясь помочь этой дуре.

Мэгги пересекла газон и босиком похромала по дороге.

— Интересно, куда это ты? — окликнула Роуз.

— Куда-нибудь. Не волнуйся, выкручусь.

Мэгги успела добраться почти до угла, прежде чем сестра ее догнала.

— Можешь переночевать у меня, — грубо бросила Роуз. Слова не успели сорваться с губ, как в душе завопил, завыл, завизжал сигнал тревоги. Пригласить Мэгги к себе — все равно что впустить ураган, это Роуз на собственной шкуре испытала пять лет назад, когда Мэгги прожила с ней три кошмарные недели. Мэгги в твоем доме означает пропажу денег, лучшей губной помады, любимых серег и самых дорогих туфель. Машина исчезает на несколько дней и появляется с пустым бензобаком и переполненными пепельницами. Ключи от квартиры испаряются, одежда слетает с вешалок и растворяется в воздухе. Мэгги в доме — это суматоха и беспорядок, драматические сцены, слезы и скандалы. Мэгги в доме — это конец покою, на который Роуз имела глупость рассчитывать.

И, вполне вероятно, это конец всяким отношениям с Джимом…

От этой мысли Роуз вздрогнула.

— Идем, — повторила она.

Мэгги с видом упрямого ребенка молча помотала головой.

— Всею на одну ночь, — вздохнула Роуз, кладя руку ей на плечо.

Но Мэгги резко развернулась.

— Не на одну!

— Что?

— Меня снова выселили, ясно?

— Что случилось? — спросила Роуз, едва удержавшись, чтобы не добавить «на этот раз».

— Я запуталась, — пробормотала Мэгги. — Запуталась.

Роуз давным-давно усвоила, что этим термином Мэгги обозначала те многочисленные способы, которыми окружающий мир сбивал ее с толку, озадачивал, наносил очередной удар. Полнейшая неспособность к обучению подрезала крылья и сводила на нет все усилия сестры. Числа приводили Мэгги в ужас, и подведение итогов в чековой книжке было обречено на провал. Чем бы она ни начинала заниматься, в итоге непременно оказывалась в баре, где собирала вокруг себя толпу подозрительных типов… а потом Роуз являлась ей на выручку.

— Прекрасно. Все уладим утром, — решила Роуз.

Мэгги зябко обхватила себя руками и встала, тощая, синяя. Дрожа от холода. Ей действительно следовало бы стать актрисой. Жаль, что такие драматические таланты тратятся на выклянчивание денег, туфель, а иногда и приюта у родственников.

— Со мной все о'кей, — заверила Мэгги. — Постою здесь, пока не рассветет, а потом… — Она шмыгнула носом. Руки и плечи покрылись гусиной кожей. — Потом решу, куда пойти.

— Пойдешь со мной, — отрезала Роуз.

— Я тебе не нужна, — печально вздохнула Мэгги. — Никому не нужна.

— Садись в машину.

Старшая сестра повернулась и зашагала по дорожке, ничуть не удивившись, когда Мэгги, помедлив, двинулась следом. Кое-что в жизни никогда не меняется, например, Мэгги, нуждающаяся в помощи, Мэгги, нуждающаяся в деньгах, Мэгги, просто нуждающаяся.

Всю дорогу до Филадельфии Мэгги молчала. Двадцать минут. Роуз тоже было не до разговоров: она ломала голову, как сделать, чтобы сестра не заметила голого мужчину в ее постели.

— Ляжешь на диване, — прошептала она, едва они вошли в квартиру, и попыталась незаметно убрать с пола костюм Джима.

К сожалению, от Мэгги ничего не ускользало.

— Так-так! — протянула она. — Что тут у нас?

Ее рука нырнула в охапку одежды прижатую к груди Роуз, и секунду спустя показалась снова, торжествующе сжимая бумажник Джима. Роуз попыталась выхватить его, но Мэгги ловко увернулась.

«Начинается», — подумала Роуз.

— Немедленно отдай!

Вместо ответа Мэгги открыла бумажник.

— «Джеймс Р. Денверс, — громко прочитала она. — Сосасти-Хилл-Тауэрс, Филадельфия». Очень мило.

— Ш-ш-ш, — прошипела Роуз, бросив встревоженный взгляд на стену, за которой в настоящее время мирно почивал Джеймс Р. Денверс.

— Тысяча девятьсот шестьдесят четвертый, — стальным голосом продолжала Мэгги. Роуз так и видела, как вращаются шестеренки в ее голове: всякие вычисления, как уже было сказано, были для сестры каторжным трудом.

— Тридцать пять? — спросила она наконец. Роуз все-таки удалось отобрать бумажник.

— Ложись спать, — прошипела она.

Мэгги вытянула майку из груды одежды, валявшейся на тренажере, и ловко стянула платье.

— Не смей ему этого говорить, — предупредила она.

— Какая ты тощая, — вырвалось у Роуз, шокированной видом острых ключиц, казавшихся еще более жалкими по сравнению с нелепо огромными грудями, оплаченными бывшим бойфрендом.

— А ты так и не пользовалась тренажером, который я тебе купила, — парировала Мэгги, натягивая майку и плюхаясь на диван.

Роуз открыла рот, но тут же закрыла снова.

Не надо спорить. Чем скорее заснет, тем лучше.

— Ничего, у тебя бойфренд симпатичный, — одобрила Мэгги и зевнула. — Не принесешь стакан воды с двумя эдвилсами[5]?

Роуз поморщилась, но принесла таблетки и воду и проследила, как Мэгги принимает лекарство, запивает и, не подумав поблагодарить, спокойно закрывает глаза. Роуз поскорее отвернулась и вошла в спальню. Джим по-прежнему лежал на боку, тихо сопя. Она нежно положила руку ему на плечо.

— Джим…

Он не пошевелился. Может, забраться к нему в постель, накрыться с головой одеялом и забыть обо всех проблемах до утра?

Роуз оглянулась на дверь, посмотрела на Джима и поняла, что не сможет. Не сможет лежать рядом с голым мужчиной, когда за стеной спит сестра. Ее долг был, есть и будет — показывать Мэгги пример, а не валяться чуть ли не в ее присутствии с мужчиной, который все же кто-то вроде босса… нет, так не пойдет. А если он снова захочет секса? Мэгги наверняка начнет подслушивать или, что еще хуже, ввалится в комнату и уставится на них.

И засмеется…

Роуз взяла с кровати еще одно одеяло, подняла с пола подушку, прокралась в гостиную и устроилась в кресле, думая, что во всех анналах истории романтических встреч ни одна ночь до сих пор не заканчивалась подобным образом.

Она вертелась из стороны в сторону, безуспешно пытаясь улечься поудобнее. Ну с какой стати, спрашивается, она уступила Мэгги диван? Та вполне могла бы обойтись и креслом.

И тут послышался голос Мэгги.

— Помнишь Хани Бана[6]?

Роуз закрыла глаза.

— Помню.

Хани Бан появился весной, когда Роуз было восемь, а Мэгги — шесть. Как-то в четверг Кэролайн, мама Роуз и Мэгги, разбудила их раньше обычного.

— Ш-ш-ш, только не проговоритесь, — прошептала она, поспешно натягивая на дочерей праздничные платьица, а сверху заставила надеть свитера и пальтишки. — Сюрприз! Большой сюрприз!

Они попрощались с отцом, все еще сидевшим за кофе и изучавшим деловой раздел газеты, пробежали мимо кухни — столы были завалены коробками конфет, а в раковине горой громоздилась грязная посуда — и залезли в машину. Но вместо того чтобы повернуть к школьному подъезду, как всегда, Кэролайн поехала дальше.

— Мама, ты пропустила поворот! — окликнула Роуз.

— Никакой школы, детка, — улыбнулась мать не оборачиваясь. — Нас ждет особенный день!

— Ура! — завопила Мэгги, которой тогда досталось заветное переднее сиденье.

— Почему? — удивилась Роуз, не желавшая пропускать школу. Сегодня был библиотечный день, и она собиралась поменять книги.

— Просто случилось что-то очень хорошее, — пояснила мать.

Роуз до сих пор помнила ее лицо: карие глаза сияют, бирюзовый шарф, повязанный на шее, развевается от ветерка. И тут Кэролайн начала говорить, очень быстро, слишком быстро, так, что слова мешались, путались:

— Новые сладости. То есть помадка. Нет, не совсем. Лучше. Просто божественно. Вы когда-нибудь ели такое?

Сестры покачали головами.

— Я читала в «Ньюсуик» о женщине, которая пекла творожные торты, — тараторила Кэролайн, лихо обогнув поворот, но остановившись на светофоре. — Все ее друзья просто бредили этими тортами. Сначала она предложила их в один супермаркет, потом договорилась с оптовым поставщиком, а сейчас ее торты продаются в одиннадцати штатах. Одиннадцати!

Сзади нестройно загудели машины.

— Мама, — напомнила Роуз. — Зеленый свет.

— Ладно, ладно, — отмахнулась Кэролайн, нажимая на педаль газа. — Так вот, вчера вечером я подумала, что если не могу печь творожные торты, то уж с помадкой справлюсь. Моя мать готовила лучшую помадку в мире, с грецкими орехами и суфле, так что я позвонила ей, попросила рецепт и всю ночь не спала, готовила. Пришлось дважды бегать в супермаркет за ингредиентами. Но я справилась.

И, резко повернув руль, въехала на заправку. Только сейчас Роуз заметила, что ногти у матери поломаны и выпачканы чем-то темно-коричневым, словно она несколько часов рылась в грязи.

— Вот! Попробуйте!

Сунула руку в сумку и достала два квадратных кусочка, завернутых в вощаную бумагу.

— «Помадка "Р и М"», — прочли они. По мнению Роуз, лакомство сильно походило на карандаш для подводки глаз, но девочка мудро промолчала.

— Пришлось взять то, что было под рукой, упаковку, конечно, поменяют, не вздумайте только сказать, что это не лучшая помадка в мире!

Сестры развернули конфеты.

— Потрясающе, — промычала Мэгги с полным ртом.

— Вкусно, — вторила Роуз, пытаясь проглотить застрявший в горле липкий комок.

— «Р и М» — в честь Роуз и Мэгги, — пояснила мать, снова включив зажигание.

— А почему не «М и Р»? — закапризничала Мэгги.

— Куда мы едем? — осведомилась Роуз.

— К «Лорду и Тейлору», — весело пояснила мать. — Я, конечно, подумывала о супермаркетах, но решила, что, поскольку это деликатес, а не какая-то бакалея, его и продавать нужно в дорогих магазинах!

— А папа об этом знает? — не унималась Роуз.

— Сделаем ему сюрприз. Снимайте свитера и проверьте, чистые ли у вас лица. Начинаем торговать, девочки.

Роуз перевернулась на бок, вспоминая, что было дальше. Вежливую улыбку менеджера, когда мать водрузила на прилавок с бижутерией свою сумку и высыпала дюжины две тюбиков с надписями «Р и М» и еще два с надписями «М и Р», которые Мэгги успела исправить в машине. Как мать потащила их в отдел товаров для девочек и купила две кроличьи муфты. Как они обедали в кафе «Лорд и Тейлор», ели сандвичи со сливочным сыром и оливками, крохотные пикули, размером с мизинец Роуз, и ломтики светлого бисквита с клубникой и взбитыми сливками. Какой красивой казалась тогда мать, с горящими щеками и сверкающими глазами! Руки Кэролайн порхали как птички и, забыв о собственном ленче, она увлеченно излагала идеи обогащения, бизнес-планы, уверяя, что помадка «Р и М» будет так же популярна, как «Киблер» или «Набиско»[7].

— Начнем с малого, девочки, но всем приходится с чего-то начинать, — повторяла она. Мэгги кивала, снова и снова хвалила помадку и под шумок выпросила вторую порцию сандвичей и торта, а Роуз молча мучилась, пытаясь впихнуть в себя еду и гадая — неужели она единственная заметила вскинутые брови и чересчур вежливую улыбку менеджера, когда на прилавок обрушился град сладостей?

После ленча они погуляли по торговому центру.

— Каждая может получить по одному подарку, — объявила мать. — Все, что захотите. Все на свете.

Роуз хотела книгу о Нэнси Дру[8]. Мэгги попросила щенка. Мать ни на секунду не задумалась.

— Конечно, щенка! — громко воскликнула она. Роуз обратила внимание, как остальные покупатели смотрят на них, двух девочек в нарядных платьицах и женщину в юбке, расписанной красными маками, с бирюзовым шарфом на шее, высокую, красивую, с полудюжиной магазинных пакетов в руках, говорившую слишком громко. — Нам давно нужен щенок!

— У папы аллергия на собак, — напомнила Роуз, но мать либо не услышала, либо предпочла пропустить мимо ушей. Просто схватила дочерей за руки, и они помчалась в зоомагазин, где Мэгги выбрала маленького рыженького кокер-спаниеля, которого назвала Хани Бан.

— Ма была с тараканами в голове, зато веселая. Ужасно забавная, верно? — глухо, словно из-под воды, спросила Мэгги.

— Да, — вздохнула Роуз, вспоминая, как они вернулись домой, нагруженные покупками и картонной переноской для собак, и увидели сидевшего на диване отца, все еще в костюме и галстуке.

— Девочки, идите к себе, — велел он и, взяв жену за Руку, повел в кухню. Роуз и Мэгги, подхватив щенка, потихоньку поднялись наверх, но даже через закрытую дверь в спальню доносился голос матери, постепенно поднявшийся до визга.

— Майкл, это была хорошая идея, вполне прибыльная, и она наверняка сработает, а я всего лишь немного побаловала детей. Я их мать и могу делать все, что хочу, и ничего плохого в том, что они один раз пропустили школу, это не важно, и мы провели чудесный день, Майкл, особенный день, который они запомнят навсегда, и прости, что забыла позвонить в школу, но тебе незачем было волноваться, они были со мной, и Я ИХ МАТЬ… Я ИХ МАТЬ… Я ИХ МАТЬ…

— О нет, — прошептала Мэгги, когда щенок жалобно заскулил. — Они ругаются? Из-за нас?

— Ш-ш-ш, — сказала Роуз, беря кокера на руки. Большой палец Мэгги сам собой прокрался в рот. Девочки, прижавшись друг к другу, со страхом прислушивались к воплям матери, сопровождаемым глухими ударами, звоном бившейся посуды и увещеваниями отца, похоже, состоявшими из одного слова: «Пожалуйста».

— Сколько пробыл у нас Хани Бан? — спросила Мэгги. Роуз заворочалась в кресле, стараясь вспомнить.

— Не больше дня. Да, точно, всего день.

Наутро Роуз встала пораньше, чтобы выгулять собаку. В коридоре было темно. Постояв перед закрытой дверью спальни родителей, Роуз спустилась в кухню. Отец сидел за столом.

— Мама отдыхает, — сообщил он. — Позаботишься о собаке? Сможешь приготовить завтрак себе и Мэгги?

— Разумеется, — кивнула Роуз, вопросительно глядя на отца. — А ма… она в порядке?

Отец вздохнул и перевернул газетный лист.

— Она просто устала, Роуз. И сейчас спит. Постарайся не шуметь. Не стоит ее будить. И присмотри за сестрой.

— Обязательно, — пообещала Роуз, а когда пришла из школы, собаки уже не было. Дверь родительской спальни оставалась закрытой.

И вот теперь, двадцать два года спустя, все оставалось по-прежнему. Она держала слово. Приглядывала за сестрой.

— А помадка вправду была вкусная. Верно? — спросила Мэгги. В темноте ее голос звучал совсем как у той шестилетней, счастливой, полной надежд девчонки, так желавшей верить всему, что говорила мать.

— Восхитительная, — подтвердила Роуз. — Спокойной ночи, Мэгги.

Тон ее не оставлял сомнений в том, что дальнейшие разговоры бессмысленны.

Открыв глаза, Джим Денверс обнаружил, что лежит в постели один. Он сладко потянулся, почесался, встал и, обернув полотенце вокруг бедер, отправился на поиски Роуз. Из-за закрытой двери ванной доносился шум воды. Джим постучал тихо, осторожно, вкрадчиво, воображая Роуз под душем. Розовое, исходящее паром тело. Голая грудь в капельках воды…

Дверь распахнулась, и порог переступила девушка, ничуть на Роуз не похожая.

— Привы, — пробормотал Джим, ухитрившись соединить в весьма странном слове «Привет» и «Кто вы?».

Незнакомка оказалась стройной, с длинными, сколотыми на макушке рыжевато-каштановыми волосами, тонким личиком сердечком и полными розовыми губами. Помимо этих достоинств она обладала двадцатью накрашенными ногтями, загорелыми ногами, росшими прямо от ушей, и твердыми сосками — этого он просто не мог не заметить! — ясно обозначившимися под изношенной майкой.

Девушка уставилась на него и сонно моргнула.

— Это такой английский? — осведомилась она.

Черт, какие глаза! Огромные, карие, обведены тушью и смазанной косметикой: жесткие, наблюдательные, такого же цвета, как у Роуз, но совсем, совсем другие.

Джим сделал вторую попытку:

— Привет. А… э… Роуз дома?

Незнакомка ткнула пальцем в направлении кухни и, прислонившись к стене, коротко обронила:

— Там.

Джим вдруг почувствовал, что на нем ничего нет, кроме полотенца. Девушка согнула ногу в колене, прижала ступню к стене и медленно осмотрела его с головы до ног, не пропустив ни единой детали.

— Вы тоже здесь живете? — предположил он, так и не вспомнив, говорила ли Роуз, что делит с кем-то квартиру.

Девушка покачала головой, и тут появилась уже одетая и причесанная Роуз с двумя чашками кофе в руках. Увидев Джима, она остановилась так резко, что кофе выплеснулся на руки и блузку.

— Ой, вы уже познакомились?

Джим молча покачал головой. Девушка не произнесла ни слова, уставившись на него с легкой, загадочной улыбкой сфинкса.

— Мэгги, это Джим. Джим, это Мэгги Феллер, моя сестра.

— Привет, — в третий раз повторил Джим, тряся головой как болванчик и крепко держась за края полотенца. Мэгги коротко кивнула. Они постояли еще немного: Джим чувствовал себя ужасно нелепо в своем полотенце, Роуз с тоской взирала на капавший с манжет кофе, Мэгги по очереди оглядывала обоих, не теряя, впрочем, спокойствия.

— Она приехала вчера ночью, — пояснила Роуз. — Была на вечере выпускников и…

— Не думаю, что его интересуют подробности, — перебила Мэгги. — Может, как все остальные, подождать выхода «Настоящей голливудской истории».

— Прости, — сказала Роуз.

Мэгги фыркнула, развернулась и шагнула в гостиную. Роуз только вздохнула.

— Прости, — повторила она, — с ней всегда так. Для нее все игра.

Джим понимающе улыбнулся.

— Слушай, я тоже хочу узнать, в чем дело. Только дай мне минуту. — Он кивком показал на ванную.

— Ой… извини, конечно…

— Не волнуйся, — прошептал он, потершись щетиной о ее щеку и нежную кожу шеи. Роуз затрепетала, и остаток кофе в чашках опасно плеснулся.

Еще до ухода Роуз и Джима Мэгги вернулась на диван. Из-под одеяла выглядывали ступня и гладкая голая икра. Роуз была уверена, что сестра не спит, что все это — изгиб загорелой ноги, алые ногти на пальцах — лишь спектакль, не слишком тонкий расчет.

Поэтому она поскорее вытолкала Джима в коридора размышляя о том, что сама была бы не прочь оказаться на месте сестры: изобразить классическое, кошачье, голливудское пробуждение, когда косметика смазана, а ты сама выглядишь фантастически роскошной — заспанная, с чуть трепещущими ресницами и улыбкой. И вот теперь Мэгги, перепачканная косметикой, выглядит роскошной и сексуальной, пока сама она суетится, как Бетти Крокер[9], предлагая всем кофе.

— Ты сегодня работаешь? — спросил Джим. Роуз кивнула.

— Работа по выходным, — задумчиво протянул он. — Я уже и забыл, что такое быть помощником адвоката.

Поцеловал ее на прощание — короткий дружеский клевок в щеку, — поискал в бумажнике квитанцию на парковку.

— Ха, — нахмурясь, буркнул он, — я мог бы поклясться, что здесь была сотня.

«Мэгги! — подумала Роуз, нашаривая в бумажнике двадцатку. — Мэгги, Мэгги, Мэгги, которая всегда заставляет платить меня».

2

Утром Элла Хирш, проснувшись, лежала в постели, мысленно перебирая и оценивая собственные бесчисленные недуги, болезни и хвори. Начала с то и дело подворачивающейся левой щиколотки, поднялась к пульсирующему болью правому бедру, подумала о кишечнике, казавшемся одновременно пустым и скрученным в комок, двинулась вверх: груди, с каждым годом все больше усыхавшие, глаза (операция по удалению катаракты в прошлом месяце прошла успешно) — и добралась до единственной гордости — волос, не по моде длинных, выкрашенных в теплый рыжеватый цвет.

«Неплохо, неплохо», — подумала Элла, свесив с кровати сначала левую ногу, потом правую и ощутив ступнями прохладный, вымощенный плиткой пол. Ее муж Аира никогда не любил плитку.

— Слишком холодная, — брюзжал он. — Слишком твердая.

Поэтому пришлось расстелить ковер во всю комнату. Бежевый.

В тот день, когда окончилась шива[10] по Аире, Элла сняла телефонную трубку, и через две недели ковер исчез. Осталась плитка: кремово-белый мрамор, приятно гладкий под ногами.

Элла уперлась руками в бедра, покачалась взад-вперед и с легким стоном выбралась из огромной постели — второго приобретения в жизни без Аиры. Сегодня, в понедельник после Дня благодарения, «Голден-Эйкрс» — «поселок для престарелых, но активных членов общества» — был необычайно тих, поскольку большинство «активных членов общества» проводили праздники с детьми и внуками. Элла тоже отметила. По-своему. Поужинала сандвичем с индейкой. И сейчас, застилая постель, планировала день: завтрак, потом дописать стихотворение, потом доехать на трамвае до автобусной остановки, а оттуда — в приют для животных, где предстоит еженедельное добровольное дежурство. После ленча можно немного вздремнуть и, может быть, почитать часок-другой: она уже почти записала на магнитофон книгу рассказов Маргарет Атвуд для слабовидящих. Ужин подают рано, самое позднее — в четыре, как кто-то пошутил. Забавно, потому что верно… да, и сегодня в клубе вечер фильмов. Очередной пустой день, до отказа заполненный мелкими делами.

Она сделала ошибку, перебравшись сюда. Переезд во Флориду был идеей Аиры.

— Начать сначала, — повторял он, разложив брошюры по всему кухонному столу, и свет лампы, играя крохотными зайчиками, отражался от его лысины, золотых часов и обручального кольца. Элла почти не смотрела на блестящие фотоснимки: песчаные пляжи, прибой и пальмы, белые здания с лифтами, пандусами для инвалидных колясок и душами, опоясанными поручнями из нержавейки. Она думала только о том, что «Голден-Эйкрс» и дюжины подобных поселков для престарелых могут стать неплохим убежищем. Вернее, укрытием. Никаких бывших друзей и соседей, пристающих с разговорами на почте или в магазине. Которые, доброжелательно потрепав рукой по плечу, будут участливо спрашивать:

— Ну, как поживаете? Как держитесь? Сколько уже прошло?

Она была почти счастлива. Полна надежд, когда складывала вещи и закрывала мичиганский дом.

Она не знала. Не предполагала. Представить себе не могла, что центр и смысл поселка для престарелых — дети.

«Этого в брошюрах не было», — горько думала Элла. Каждая гостиная, в которую она входила, была забита снимками детей, внуков и правнуков.

«Моей дочери нравился этот фильм». «Мой сын купил точно такую же машину». «Моя внучка поступает в колледж». «Мой внук сказал, что этот сенатор — мошенник…»

Элла старалась не общаться с другими женщинами. И постоянно искала себе занятия. Приют для животных, больница, «Милзон-уилз», расстановка книг в библиотеке, оценка товаров в благотворительном магазинчике, колонка, которую она писала для еженедельной газеты поселка.

В это утро Элла сидела на кухне за чашкой чаю, любуясь отблесками солнца на кафельном полу и положив перед собой блокнот и ручку. Нужно закончить стихотворение, начатое на прошлой неделе. Не то чтобы она считала себя великой поэтессой, но Льюис Фелдман, редактор «Голден-Эйкрс газет», в отчаянии обратился к ней, когда штатная поэтесса сломала шейку бедра. Крайним сроком была среда, и Элла хотела освободить вторник для правки.

«Лишь потому, что я стара» — такой она придумала заголовок.

Лишь потому, что я стара,

И шаг не столь упруг,

И волосам седеть пора,

И сон — мой лучший друг…

Все. Больше она ничего не смогла выдавить.

«НЕ НЕВИДИМКА Я», — написала Элла большими прямыми буквами, но тут же все перечеркнула. Это была неправда. Она ощущала, что уже в шестьдесят ее перестали замечать, а последние восемнадцать лет она скользила по жизни легкой, никому не видимой тенью. Настоящие люди — молодые — смотрели сквозь нее. Кроме того, к слову «невидимка» очень трудно подобрать рифму. Может, лучше: «И все же, думаю, я что-то значу»? Так, пожалуй, попроще. Но какая рифма к «значу»? «Плачу»? «Сдачу»? «Удачу»?

«Еда на колесах» — благотворительная организация, члены которой развозят на автомобиле обеды в дома больных или престарелых.

Все-таки «плачу»! Самое подходящее слово. «Хоть по девической фигуре плачу»… Люди в «Голден-Эйкрс» оценят это по достоинству.

Особенно Дора, почти подруга, работавшая вместе с ней. Дора постоянно носила грацию и неизменно заказывала на десерт взбитые сливки.

— Семьдесят лет подряд я опасалась съесть лишний кусок, — твердила она, набивая рот горячей помадкой или творожным тортом. — Но теперь, когда моего Морти больше нет, какая разница?

«И уши есть, чтоб слышать звуки жизни», — вывела она. А вот это правда. Если не считать того, что, по правде говоря, звуками жизни в «Голден-Эйкрс» считались постоянный назойливый шум уличного движения, вой сирены «скорой» и люди, постоянно скандалившие друг с другом, потому что кто-то оставил вещи в общей сушилке в конце коридора или бросил пластиковые бутылки в контейнер с надписью «Только для стекла». Не слишком подходящая для поэзии тема.

«Я слышу мягкий рокот океана», — написала она вместо этого. «Смех детский на лесной поляне». «Мелодии улыбок, солнца, счастья».

Да, вот это вернее. Особенно насчет океана: «Голден-Эйкрс» всего в миле от побережья. Туда идет трамвай. Да, и насчет «мелодий улыбок, солнца, счастья». Льюису это должно понравиться. До «Голден-Эйкрс» Фелдман управлял сетью магазинов скобяных товаров в Ютике, штат Нью-Йорк. Но работа редактора, «газетное дело», как он это называл, нравилась ему куда больше. Элла не видела его без красного маркера за ухом, словно Льюис в любую минуту ожидал, что его позовут поправить заголовок или сократить пару строчек.

Элла захлопнула блокнот и глотнула чаю. Половина девятого, а солнце уже жарит.

Она встала, думая только о дне, ожидавшем ее, и о расстилавшейся впереди неделе, полной хлопот. Но неожиданно услышала то, о чем писала: детский смех. Суда по звукам — мальчики. До нее доносились их крики и шлепанье сандалий по полу коридора. Наверное, гоняются за крохотными проворными хамелеонами, привыкшими греться на карнизах окон. Мейвис Голд что-то говорила о приезде внуков. Скорее всего это они и есть.

— Поймал! Поймал! — возбужденно завопил один из мальчишек. Элла закрыла глаза. Следовало бы выйти и сказать, чтобы они не боялись. Что это хамелеонам следует опасаться неуклюжих потных мальчишеских ладоней и пальцев. Выйти и сказать, чтобы прекратили кричать, пока мистер Бер из квартиры 66 не вышел и не начал возмущаться.

Но Элла лишь отвернулась от окна и долго медлила, прежде чем заставить себя поднять жалюзи и взглянуть на мальчиков. Дети… при мысли о них сжималось сердце, хотя прошло более пятидесяти лет с тех пор, как ее дочь была ребенком, и более двадцати с тех пор, как она в последний раз видела внучек.

Сжав губы, Элла решительно направилась в ванную комнату. Этой дорогой она сегодня не пойдет. Не станет думать о дочери, которой нет, о внучках, которых она никогда не увидит, о жизни, отнятой у нее. Иссеченной так же радикально, как раковая опухоль. Не оставившей даже шрама, чтобы лелеять. Чтобы помнить.

3

Все чаще и чаще Роуз Феллер приходило в голову, что босс слегка тронулся.

Нет, она давно знала, что все считают своих боссов ненормальными. Ее друзья, скажем Эми, вечно жаловались на неразумные требования, грубое обращение, пьяные похлопывания по заду на корпоративных пикниках…

Но теперь, сидя в конференц-зале на общем собрании, стараниями Дона Доммела ставшем еженедельным пятничным ритуалом, Роуз снова осознала, что один из отцов-основателей не просто чудак или несколько эксцентричный господин, или какие еще там обтекаемые эпитеты обычно приберегаются для влиятельных людей или больших шишек, нет — он попросту рехнулся.

— Люди! — гремел этот великий человек, тыча кулаком в таблицу со сводным графиком дел, которые вела фирма. — НУЖНО работать ЕЩЕ ЛУЧШЕ! ЭТО ХОРОШО, но НЕ ПОТРЯСАЮЩЕ! А с такими талантами, которые работают в фирме, даже ПОТРЯСАЮЩЕ — СЛИШКОМ МАЛО. Изгоним понятия «СЕРОСТЬ» и «ПОСРЕДСТВЕННОСТЬ» и, подобно ОЛЛИ, БУДЕМ СТРЕМИТЬСЯ к совершенству!

— Да ну? — пробормотал сосед справа, тоже помощник адвоката, парень с мелко вьющимися рыжеватыми волосами, чья кожа, белая, как снятое молоко, была верным знаком того, что бедняга вырабатывал оплачиваемые часы, а следовательно, нечасто бывал на воздухе. Саймон Как-там-его…

Роуз пожала плечами и устало обмякла на стуле. Интересно, во многих адвокатских фирмах бывают подобные собрания? Сколько молодых адвокатов получают в качестве праздничных премий сделанные на заказ скейтборды с затейливо выведенным «ДОММЕЛ ЗАКОН» вместо полагающихся наличных? Сколько главных партнеров еженедельно кормят сотрудников речами, изобилующими спортивным жаргоном и метафорами, в сопровождении оглушительно гремящей из динамиков «Похоже, я могу летать»? И вообще — у многих ли фирм имеется что-то вроде собственного гимна? Вряд ли.

Роуз поморщилась.

— Кто такой этот Олли? Человек или вещь? — не унимался Саймон Как-там-его. Роуз снова пожала плечами в надежде, что пронизывающий взгляд Дона Доммела ее обойдет. Ей казалось, что Дон Доммел всегда был спортсменом. Пробежал трусцой через семидесятые, промчался через восьмидесятые и даже успел завершить несколько триатлонов, прежде чем очертя голову ринуться в отважный новый мир экстремальных видов спорта, увлекая за собой всю фирму. В какой-то момент, после своего пятидесятого дня рождения, он решил, что обычных тренировок, какими бы напряженными они ни были, все же недостаточно. Дон Доммел хотел быть не просто подтянутым, а нервным и угрюмым, решительным и хладнокровным. Желал быть пятидесятитрехлетним адвокатом на скейтборде. Дон Доммел, очевидно, не видел в этом особого противоречия.

Он купил два специально изготовленных для него скейтборда и подрядил себе в тренеры бездомного парнишку, жившего, кажется, в Лав-парке (официально парнишка трудился в их фирме на разборке почты, но не показывал и носа в канцелярию). Кроме того, Доммел соорудил деревянный пандус в парковочном гараже фирмы и проводил там все обеденные часы. Даже после того, как сломал запястье, ушиб копчик, повредил ногу и в результате ковылял по коридорам как плохо отрегулированный робот.

Но все это еще полбеды. Дон Доммел не только сам вознамерился стать городским мачо, мастером скейтборда, — он с невиданным упорством приобщал к этому виду спорта всех своих подчиненных. Как-то в пятницу Роуз пришла на работу и обнаружила в ящике для почты нейлоновый жилет. На спине, под ее фамилией, белели слова: «Я могу летать!»

— Как бы не так, — пожаловалась Роуз секретарше, — да я еле ходить могу, пока не выпью кофе!

Жилет оказался подарком не только ей. Разосланное каждому сотруднику фирмы одно и то же электронное письмо сообщало, что все помощники адвокатов обязаны носить по пятницам обновы. Через неделю, неохотно натянув жилет, Роуз подставила кружку под кофейный автомат и обнаружила, что отныне получить кофе, а также холодную воду и содовую невозможно. Ничего, кроме фруктового пунша. По сведениям Роуз, кофеина в нем не наблюдалось. И это не сулило ничего хорошего.

Теперь она уныло сидела в середине третьего ряда, выделяясь нейлоновым жилетом, накинутым на пиджак, время от времени прихлебывая теплый энергетический напиток и умирая от желания выпить чашечку кофе.

— Бред какой-то, — пробормотала она себе под нос, когда Доммел, вместо того чтобы развивать объявленную в повестке дня тему «Снятие показаний под присягой и приобщение к материалам дела», принялся с жаром обсуждать видеозапись острых моментов игры Тони Хока.

— Тсс, — прошипел Саймон, когда Доммел с новой силой завел свою песню «ВЫ! ВЫ ВЕРИТЕ, ЧТО МОЖЕТЕ ПАРИТЬ?».

Роуз чуть приподняла брови.

— Тсс? Вы действительно сказали «тсс»? Как в детективе?

Вместо ответа Саймон состроил многозначительную мину и открыл пакет из оберточной бумаги. В нос ударил восхитительный запах кофе, и Роуз зажмурилась от удовольствия. Рот наполнился слюной.

— Хотите? — прошептал он.

Роуз поколебалась, огляделась, размышляя, не будет ли это чересчур серьезным нарушением этикета — позволить себе угоститься чьим-то кофе, — но решила, что, если не получит допинга, до конца дня так и останется ничтожной, безвольной, ни на что не годной развалиной. Поэтому она только нагнула голову и громко сглотнула.

— Спасибо…

Саймон кивнул, и в этот самый миг горящий взор Дона Доммела упал на него.

— ВЫ! — проревел глава фирмы. — О ЧЕМ МЕЧТАЕТЕ ВЫ?

— Вырасти до шести футов десяти дюймов, — не задумываясь отозвался Саймон. В глубине зала кто-то хихикнул.

— И играть за «Сиксерз»[11].

Смех стал громче. У Дона Доммела был такой ошарашенный вид, словно все его адвокаты на глазах превратились в ослов.

— Может, не в центре. Был бы счастлив играть в защите, — продолжал Саймон. — Но если этому не суждено случиться… — Он помедлил, глядя на Доммела. — Согласен остаться хорошим адвокатом.

Роуз, не выдержав, тоже хихикнула. Дон Доммел открыл рот, но тут же закрыл и метнулся к краю сцены.

— ВОТ! — объявил он наконец. — ЭТО И ЕСТЬ ТОТ ДУХ, о котором я говорил. Я ХОЧУ, чтобы КАЖДЫЙ ИЗ ВАС ПОШЕЛ И ПОДУМАЛ, как приобрести подобный БОЕВОЙ НАСТРОЙ!

Роуз поспешно стянула жилет, скомкала и сунула в сумку еще до того, как Доммел замолк.

— Возьмите. — Саймон протянул ей чашку кофе. — У меня в офисе есть еще.

— О, спасибо, — благодарно кивнула Роуз, взяв чашку и обшаривая взглядом удалявшиеся фигуры в поисках Джима. Наконец она догнала его у столика секретарши.

— Что, ради Господа Бога, все это означает? — спросила она.

— Почему бы нам не пойти ко мне и там спокойно все обсудить? — предложил он на случай, если кто-то подслушивал, и лукаво улыбнулся для нее одной. Не успела дверь закрыться, как Роуз оказалась в его объятиях.

— Я действительно чую запах кофе или мне кажется? — спросил он, целуя ее.

— Не выдавай меня, — попросила Роуз, отвечая на поцелуй.

— Никогда, — прорычал он, поднимая ее бедра (О Боже, только бы не надорвался!) и укладывая женщину на стол.

— Твои секреты, — поклялся Джим, целуя Роуз в шею, — в полной безопасности…

Теперь его губы скользили по ложбинке между ее грудями, а пальцы быстро расстегивали пуговицы.

— …все равно что в сейфе.

4

В одиннадцать часов утра следующего понедельника Мэгги Феллер открыла глаза и потянулась. Роуз уже ушла. Мэгги направилась в ванную, где выпила ровно тридцать две унции воды, и принялась тщательно изучать место своего временного проживания, начиная со шкафчика для лекарств, полки которого были укомплектованы так, словно сестра ежеминутно ожидала страшной эпидемии, грозящей поразить Филадельфию, и сознавала свою миссию спасительницы города. Этакой Флоренс Найтингейл, призванной в одиночку выхаживать все население.

Рядами стояли флакончики с болеутоляющими, коробочки с желудочными средствами, большая пачка лейкопластыря и одобренная Красным Крестом аптечка первой помощи.

Ничего не скажешь, ее сестрица Роуз не даст пропасть.

Мэгги только головой качала, разбирая бинты, мультивитамины, таблетки кальция, катушки зубной нити, бутылочки со спиртом для растирания и перекисью водорода, четыре футлярчика с новыми зубными щетками… Да где же карандаш для подводки глаз? Где румяна и тональный крем, в которых отчаянно нуждалась сестра? Полное отсутствие косметики, если не считать полупустого тюбика губной помады. Правда, нашелся «Понд» для снятия косметики, но никакого макияжа. О чем только думает Роуз? Что какая-то добрая душа прокрадется среди ночи в квартиру, свяжет ее, наложит на лицо косметику и спокойно уйдет?

Мало того, во всей квартире ни одного презерватива или тюбика с противозачаточной мазью, хотя имелась запечатанная пачка монистата — видимо на случай, если ее целомудренная сестрица каким-то образом ухитрится подцепить грибок в общественном туалете. Вот к этому она всегда готова. «Наверняка схватила на распродаже», — фыркнула Мэгги, вытряхивая таблетку из пузырька с болеутоляющим.

Кроме того, в ванной отсутствовали весы. Впрочем, ничего удивительного, если вспомнить детство Роуз. Тогда Сидел прикрепила скотчем ламинированную таблицу к стене ванной. Каждое воскресенье Роуз, закрыв глаза, становилась на весы и с бесстрастным лицом ожидала, пока Сидел запишет цифру, усядется на сиденье унитаза и примется допрашивать, что ела падчерица на неделе. Даже сейчас в ушах Мэгги звучал приторно-фальшивый голос мачехи: «Салат? С какой же заправкой? Надеюсь, обезжиренной? Уверена? Роуз, я всего лишь хочу помочь тебе. Потому что желаю добра».

Как бы не так! Можно подумать, Сидел вообще интересовал кто-нибудь, кроме ее самой и милой доченьки.

Мэгги вернулась в спальню, натянула спортивные штаны сестры и продолжила осмотр, собирая то, что называла про себя Информацией.

— Ты очень способная девочка, — говаривала миссис Фрайд, ее учительница в начальной школе. Миссис Фрайд — седые локоны, впечатляющая глыба груди, бисерная цепочка для очков, вязаные жилетки — учила Мэгги тому, что эвфемистически именовалось «расширением кругозора» (и было известно ученикам под более прозаическим названием «специальное образование»), со второго по шестой класс. Добродушная ласковая женщина быстро стала союзницей Мэгги, особенно в первые месяцы пребывания в новой школе в другом штате.

— Одно из твоих лучших качеств — способность всегда придумать другой способ выполнить задание. Если, допустим, ты не знаешь, что означает какое-то слово, что делаешь?

— Догадываюсь? — предположила Мэгги. Миссис Фрайд улыбнулась:

— Пытаешься понять значение из контекста. Главное — найти решение. Решение, которое сработает в твою пользу.

Мэгги кивнула, довольная и польщенная. Нечасто ей доводилось слышать нечто подобное в классе.

— Представь, что ты едешь на концерт, но застреваешь в пробке. Что сделаешь? Вернешься домой? Пропустишь концерт? Нет, — сказала миссис Фрайд, прежде чем Мэгги успела спросить, кто выступает в этом теоретическом концерте, и решить, стоит ли вообще туда стремиться. — Ты просто поедешь другой дорогой. Для этого ты достаточно сообразительна.

Кроме совета определять значения слов из контекста альтернативные методы миссис Фрайд помогли Мэгги научиться складывать цифры, если она забывала таблицу умножения, выделять смысл абзаца, обводить кружком существительные и подчеркивать глаголы. За последующие годы Мэгги изобрела и собственные методы, вроде сбора Информации — именно так, с большой буквы, — помогавшей узнать о людях то, что они обычно скрывали или недоговаривали. Информация всегда пригодится, а кроме того, ее легко добыть. Многие годы Мэгги потихоньку изучала распечатки баланса кредитных карточек, чужие дневники, банковские отчеты и старые фотографии. В средней школе она нашла потрепанный экземпляр «Навсегда» под матрацем Роуз, и той почти целый учебный год пришлось отдавать сестре карманные деньги, прежде чем она набралась духу объявить, что ей, Роуз, совершенно все равно, скажет ли Мэгги отцу, что страницы со сценами секса оказались самыми замусоленными.

Мэгги порылась в столе сестры. Счета за газ, электричество, телефон и кабельное телевидение, аккуратно скрепленные вместе. Тут же конверты с обратными адресами и марками. Чек из «Тауэр рекордз», где указано, что Роуз купила (и, хуже того, оплатила) запись лучших хитов Джорджа Майкла. Мэгги прикарманила чек в полной уверенности, что он пригодится, хотя зачем — пока не знала. Далее. Чек из магазина «Сакс» за пару туфель. Триста двенадцать долларов. Неплохо. Расписание занятий в тренажерном зале, просроченное на полгода. Ничего особенного.

Мэгги закрыла ящик и перешла к унылому содержимому шкафа Роуз. Перебрала вешалки, качая головой при виде цветовой гаммы — богатый выбор черного и коричневого, с редкими вкраплениями серого, должно быть, для смеха. Тоска, тоска, тоска. Скучные костюмы, убогие свитера и двойки, с полдюжины юбок, сшитых так, что подол неизменно трется о середину икры, словно Роуз выбирала длину с целью подчеркнуть толщину ног. Мэгги способна была помочь ей одеться как следует. Но Роуз не желала помощи. Роуз была уверена, что ее жизнь прекрасна. И считала, что проблемы есть только у окружающих.

Когда-то, в далеком детстве, люди принимали их за близняшек: две маленькие девочки с торчащими косичками, одинаковыми карими глазами и вызывающе выдвинутыми подбородками. Что же, все проходит. Роуз, вероятно, дюйма на два выше и тяжелее фунтов на пятьдесят, а то и больше. Мэгги уже успела заметить чуть отвисшую кожу — первый признак гнусного двойного подбородка. И блузки в ее шкафу были от Лейн Брайант. К ним Мэгги вообще брезговала притрагиваться, хоть и знала, что жир не заразен. А Роуз было все равно. Ее волосы, доходившие до плеч, были обычно свернуты в неряшливый узелок или собраны в хвост огромными пластиковыми заколками, от которых весь мир отказался лет пять назад. Непонятно, где Роуз их находит: вероятно, в дешевых лавчонках, где все по доллару, но запас этих заколок был просто неисчерпаем, хотя Мэгги считала своей святой обязанностью во время каждого визита швырнуть парочку в мусорное ведро.

Глубоко вздохнув, Мэгги отодвинула последний жакет и приступила к тому, что приберегала на десерт: туфлям сестры. Увиденное, как обычно, потрясло ее. Мэгги даже ощутила легкую тошноту, словно ребенок, объевшийся сластями в Хэллоуин. Роуз, ленивая, толстая, немодная Роуз, которую нельзя было заставить выщипать брови, увлажнить кожу или отполировать ногти, ухитрилась приобрести десятки пар лучших в мире туфель: тут были лодочки, без каблуков и на шпильках, с перекидным ремешком на высоких каблуках, бежевые мокасины, такие мягкие, что хотелось потереться о них щекой, босоножки от Шанель, состоящие из узеньких кожаных мысочков и тоненьких позолоченных ремешков, высокие черные блестящие сапожки от Гуччи, ботинки от Стефана Килайена цвета корицы, алые ковбойские сапоги с вышитыми вручную перцами халапеньо по бокам, шнурованные «Хаш Паппиз»[12] в клубнично-лимонных тонах, лодочки без каблуков от Сайгерсона Моррисона и домашние туфельки от Маноло Бланика. А еще мокасины от Стива Маддена, ни разу не вынутые из коробки, и пара туфель от Прады на средних каблучках, белые с бело-желтыми ромашками-аппликациями на мысках. Мэгги затаила дыхание и осторожно сунула в них ноги. Как всегда… как все туфли Роуз, они подошли идеально.

«Это несправедливо, — подумала она, направляясь на кухню в туфлях от Прады. — Интересно, куда это Роуз собирается носить такие туфли? И вообще, зачем они ей?»

Насупившись, она открыла буфет. Царство зерновых. Сплошные сухие завтраки. Белый изюм и бурый рис. Иисусе! Что у нас, национальная неделя здорового питания? Ни «Фритос», ни «Читос», ни «Цоритос», словом, никаких «…итос»! Главной еды Мэгги!

Она пошарила в холодильнике, брезгливо перебирая овощные бургеры и пинты натурального фруктового шербета, пока не наткнулась на сокровище: пинту «Нью-Йорк сью-перфадж чанк» от «Бена и Джерри», все еще в пакете из оберточной бумаги. Мороженое. Универсальное лекарство сестрицы от всех скорбей.

Мэгги схватила ложку и уселась на диван. На журнальном столике лежала газета, рядом — красный карандаш. Мэгги подняла ее. Объявления о вакансиях, заботливо приготовленные старшей сестрой. Ну разумеется. Что ж, неплохой ход.

Одно из любимых выражений миссис Фрайд. Если в классе случалась неприятность — будь то пролитая банка краски или потерянная книга, — учительница прижимала руки к груди, качала головой, пока цепочка для очков не начинала позванивать, и объявляла: «Что ж, неплохой ход».

«Но даже миссис Фрайд не могла предвидеть всего этого», — думала Мэгги, поедая мороженое и подчеркивая объявления. Даже миссис Фрайд не могла себе представить, как быстро совершится падение Мэгги Феллер: она, Мэгги, до сих пор чувствовала, что где-то между четырнадцатью и шестнадцатью годами шагала по краю пропасти, не удержалась и с тех пор все летит и летит вниз.

В начальной школе и младшей средней школе все было неплохо, вспоминала Мэгги, проворно уплетая мороженое и не заметив, что грецкий орешек в шоколадной глазури случайно упал на туфлю. Ей приходилось три раза в неделю ходить на «расширение кругозора», но даже это не играло особой роли, потому что она была самая хорошенькая и остроумная девчонка в классе. К ее услугам были самые модные платьица, лучшие костюмы на Хэллоуин, которые она изобретала сама. Ей принадлежали самые интересные идеи насчет того, чем заняться во время перемены. А после смерти матери и переезда в Нью-Джерси, когда отец все дни проводил на работе, Сидел заседала в каких-то общественных комитетах, а Роуз, разумеется, пропадала то в шахматном, то в дискуссионном клубе, Мэгги получила в распоряжение пустой дом и свободный доступ к бару. Ее популярность возросла. Это Роуз была тупицей, занудой, неудачницей. Это Роуз не стеснялась очков с толстыми стеклами и припудрившей плечи перхоти. Это над Роуз смеялись все девочки.

Мэгги закрыла глаза, вспоминая одну переменку. Тогда она была в четвертом классе, а Роуз — в шестом. Мэгги играла в «классики» с Мариссой Нусбаум и Ким Пратт, когда Роуз прошагала прямо на поле, где мальчишки играли в лапту, безразличная ко всему окружающему, уткнувшись в раскрытую книгу.

— Эй ты, разуй глаза и двигай ногами! — крикнул один из старших мальчишек, высокий шестиклассник. Роуз недоуменно подняла голову.

«Скорее, Роуз», — мысленно торопила Мэгги, а Ким и Марисса захихикали. Роуз и не думала торопиться. Тогда второй парень схватил мяч и с силой запустил прямо в нее, даже крякнув от усердия. Он метил в спину, но промахнулся и попал в голову. Очки Роуз слетели, книга выпала из рук. Она пошатнулась и упала лицом вниз. Сердце Мэгги остановилось. Она словно примерзла к месту, как и мальчишки, которые смущенно переглядывались, будто пытаясь решить: так ли уж все это весело или они действительно покалечили девчонку и теперь придется отвечать. И вдруг один из них, кажется, Шон Перигрини, самый высокий в шестом классе, начал смеяться. И словно заразил всех-всех одноклассников, а потом и остальных. Роуз, конечно, разревелась, вытирая сопли окровавленной ладонью, и принялась ощупью искать очки.

А Мэгги все стояла, сознавая, что не должна позволять им издеваться над сестрой. Но внутренний голосок ехидно твердил: «Пусть выпутывается как знает. Вечная неудачница! Сама во всем виновата».

Кроме того, не Мэгги, а Роуз обычно улаживала неприятности.

Так что Мэгги продолжала стоять. Это длилось невыносимо долго. Целую вечность, пока Роуз не нашла очки. Одна из линз треснула, и когда она вскочила, собирая книги… о нет…

Брюки сестры разошлись сзади по шву, Мэгги и все остальные увидели ее трусики. Трусики с Холли Хобби, вызвавшие новый взрыв истерического смеха. Все укатывались и тыкали в Роуз пальцами.

«Господи, — думала Мэгги, пытаясь сглотнуть ком в горле, — почему Роуз надела их именно сегодня?!»

— Ты за это заплатишь! — кричала Роуз Шону Перигрини, размахивая разбитыми очками и скорее всего не подозревая, что всем видны ее трусики. Смех становился все громче. Взгляд Роуз скользил по площадке, мимо мальчишек, игравших в футбол, мимо детей на качелях и тренажерах, мимо оравших и восторженно обнимавшихся старшеклассников, пока не остановился на Мэгги, стоявшей между Ким и Мариссой на клочке травы у цветочной клумбы, который, по неписаным законам, отводился для самых популярных девчонок в школе. Роуз прищурилась на Мэгги, и та неожиданно прочитала в глазах сестры унижение и ненависть. Прочитала так ясно, словно Роуз подошла к ней и прокричала каждое слово прямо в лицо.

«Нужно было помочь ей», — снова подумала Мэгги. Но не тронулась с места, прислушиваясь к общему смеху и твердя себе, что это, возможно, некая темная часть сделки, судьба — именно ей из них двоих выпало быть хорошенькой и общительной.

Она, в отличие от Роуз, — в полной безопасности. С ней ничего подобного не случится.

Роуз тем временем вытерла лицо, собрала книги и, игнорируя издевки, смех, скандирование «Хол-ли Хоб-би», медленно побрела к школе.

А вот Мэгги никогда не забрела бы на игровое поле и уж ни за что не надела бы трусики с изображением мультяшного персонажа. «Я в безопасности, в безопасности», — твердила себе Мэгги, когда Роуз скрылась за стеклянными дверями. Наверняка отправилась жаловаться директору.

— Как по-твоему, с ней все в порядке? — спросила Ким, и Мэгги презрительно мотнула головой.

— Переживет, — бросила она, и девчонки хихикнули. Мэгги вторила им, хотя смех острыми камешками пересыпался в груди.

А потом все изменилось, так же быстро, как полет мяча, рассекшего воздух, чтобы врезаться в ее ничего не подозревающую голову. Когда именно? На четырнадцатом году, в конце восьмого класса.

А началось со стандартного проверочного теста.

— Не о чем беспокоиться, — деланно жизнерадостным голосом объявила преемница миссис Фрайд.

Новая преподавательница была уродливой, с физиономией, словно навеки покрытой запекшейся косметикой и чирьем у самого носа. Она сказала Мэгги, что та может не торопиться и спокойно отвечать на вопросы.

— У тебя все получится, — ободрила она.

Однако при виде длинной цепочки черных кружков, которые нужно было заполнить, сердце Мэгги встревоженно заколотилось.

— Ты умная девочка, Мэгги, — сто раз повторяла ей миссис Фрайд. Но миссис Фрайд осталась в начальной школе. А в средней все будет по-другому. А этот тест — «Только для оценки. Никто ничего не узнает… Все хранится у директора» — каким-то образом погубил ее. Ей не должны были показывать оценки, но учительница оставила копию на столе, и Мэгги подглядела.

Сначала она пыталась прочесть заключение вверх ногами, потом просто перевернула листок. Каждое слово ударяло как молотом: «Дислексия. Неспособность к обучению».

«С таким же успехом могли написать "она мертва"», — подумала Мэгги, потому что безжалостные слова были приговором.

— Ну же, Мэгги, не впадай в истерику, — велела Сидел вечером, после того как учительница позвонила, чтобы «конфиденциально» сообщить результаты. — Мы возьмем тебе учителя.

— Не нужен мне учитель, — яростно прошипела Мэгги, хотя слезы обжигали горло.

Роуз, сидевшая в углу белоснежной гостиной Сидел, подняла глаза от книги.

— Знаешь, это действительно выход.

— Заткнись! — заорала Мэгги, уже не сдерживаясь. — Я не дурочка, Роуз, так что просто заткнись!

— Мэгги, — вмешался отец, — никто не утверждает, что ты дурочка…

— А вот тест показал, что я дурочка. И знаете что? Мне плевать! И зачем ты все рассказал ей? — бросила Мэгги, ткнув пальцем сначала в Сидел, потом в Роуз. — И ей? Это не их дело!

— Мы все хотим тебе помочь, — вздохнул Майкл Феллер, но Мэгги завопила, что не нуждается в помощи, что ей плевать на дурацкий тест, что она умна, как всегда говорила миссис Фрайд! Не нужен ей учитель, не желает она идти в частную школу, у нее, в отличие от некоторых, есть друзья, и она не глупа, что бы там ни показал тест, а если и глупа, уж лучше быть глупой, чем уродиной, и вообще отстаньте от нее, с ней все будет тип-топ.

Но она ошиблась. Когда начались занятия, ее подруги пошли в обычные классы, дающие право поступать в колледжи и университеты, а Мэгги отправили в класс коррекции вместе с умственно отсталыми, заторможенными и наркоманами. Только тут не было доброй миссис Фрайд. Некому было сказать ей, что она не умственно отсталая и не заторможенная и что нужно только придумать обходные маневры, которые помогут преодолеть все сложности. Пришлось столкнуться с равнодушными, безразличными учителями, стариками с перегоревшей душой, вроде мистера Каветти, носившего кособокий парик и буквально купавшегося в одеколоне, или миссис Лири, которая на каждом уроке задавала детям очередной текст, а пока те читали, любовалась бесчисленными снимками своих внуков.

Мэгги быстро сообразила: самые плохие учителя воспринимают плохих учеников как наказание за собственный непрофессионализм. Плохие ученики воспринимают плохих учителей как наказание за собственную бедность или тупость, что в этом шикарном городе частенько означало одно и то же. Что ж, если она послана кому-то в наказание, значит, и будет вести себя соответственно.

Мэгги перестала приносить в класс учебники, а вместо этого брала чемоданчик с косметикой. Во время уроков сначала снимала лак с ногтей, потом снова накладывала, на все письменные вопросы отвечала одной буквой. На одном уроке ставила А, на другом — Б. Учителя Мэгги были способны только на бесчисленные опросы с выбором ответа.

— Мэгги, иди, пожалуйста, к доске, — нудил кто-нибудь из них. Но Мэгги, не поднимая глаз от зеркала, качала головой.

— Простите, не могу, — ворковала она, растопыривая пальцы, — лак сохнет.

Наверное, ее следовало бы оставлять на второй год в каждом классе. Но преподаватели переводили ее, скорее всего потому, что не желали больше видеть Мэгги на своих уроках. И с каждым новым годом бывшие друзья все больше отдалялись. Нет, она пыталась сохранить дружбу, и Марисса с Ким тоже пытались, но пропасть постепенно становилась все шире. Бывшие подружки играли в хоккей на траве, вступили в студенческий совет, пошли на курсы подготовки к отборочным тестам в университет, посещали и сравнивали колледжи, а она была выброшена из этой жизни.

К предпоследнему классу Мэгги решила, что, если девочки вознамерились игнорировать ее, она возьмет реванш с мальчиками. Поэтому стала высоко закалывать волосы, носить лифчики на косточках, так что грудь едва не вываливалась в вырез блузок, а в первый день занятий явилась в джинсах, сидевших так низко, что едва не сползали с бедер, кожаных сапожках на высоких каблуках и бюстье из магазина уцененных товаров, надетом под армейскую куртку, без спроса позаимствованную из отцовского шкафа. Помада, лак для ногтей, столько теней, что хватило бы выкрасить недлинный забор, с десяток черных каучуковых браслетов и большие, обвисшие банты в волосах. Она подражала Мадонне, которую боготворила, Мадонне, первые видеоклипы которой только что появились на MTV. Мэгги жадно глотала каждый обрывок информации о певице, каждое журнальное интервью, каждую газетную статью и выискивала сходство между ними. У обеих матери умерли. Обе красивы, талантливые танцовщицы, изучавшие чечетку и джаз едва не с пеленок. Обе не промах, потому что воспитывались в основном на улице, обе сексапильны. Мальчики вились вокруг Мэгги как мухи, покупали сигареты, приглашали на вечеринки, где не было родителей, подливали вина, держали за руку, провожали в незанятую спальню или даже на заднее сиденье машины.

Мэгги не сразу заметила, что никто из парней не приходит к ней домой, не приглашает на танцы и даже не здоровается, встречая в коридорах. Когда до нее это дошло, она стала плакать по ночам — Роуз спала, никто ее не слышал. А потом решила, что больше не будет плакать. Никто из них не стоил ее слез. И все они еще пожалеют… лет через десять, когда она будет знаменитой, а они так и останутся ничтожествами, застрявшими в этом дерьмовом городишке, жирными, уродливыми, никому не известными олухами.

Вот такими были годы учебы. И Мэгги жалась в стороне от бывших друзей, как выброшенный на улицу пес, все еще цепляясь за воспоминания о тех днях, когда ее хвалили и ласкали. Вечеринки по выходным в тех домах, где родители уезжали на уик-энд. Пиво и вино, косячки и таблетки… Все напивались, и Мэгги в конце концов рассудила, что будет легче, если она тоже станет напиваться, все происходящее затягивает чем-то вроде дымки, и комната расплывается, и она может воображать, будто видит в их глазах все, что хотела бы увидеть.

А Роуз… что ж, Роуз не претерпела никаких превращений, о которых пишут в романах. Это когда девушка снимает очки, делает модную прическу, и в нее тут же влюбляется капитан футбольной команды и самый завидный парень в школе. Зато в ней произошло немало мелких перемен. Прежде всего она избавилась от перхоти благодаря не слишком тонкой уловке Мэгги, оставлявшей в ванной комнате огромные флаконы «Хед энд шоулдерс». Правда, носила очки и по-прежнему одевалась как деревенщина, но, как ни странно, обзавелась подругой, Эми, которая, по мнению Мэгги, была такой же чудачкой, как сама Роуз: плевать хотела на то, что хорошенькие девчонки смеялись над ней, игнорировали и даже обзывали «Холли Хобби». Зато Роуз училась по программе для отличников. Роуз получала одни пятерки. Мэгги отмахнулась бы от всего этого как от очередного подтверждения несостоятельности сестры в обществе, если бы эти достижения неожиданно не приобрели новый смысл.

— Принстон, — потрясенно повторяла Сидел, когда Роуз оканчивала школу и в почте оказалось письмо из Принстона с уведомлением о ее приеме. — Да, Роуз, вот это успех.

И, о чудо, даже приготовила на ужин любимые блюда Роуз: жареного цыпленка и лепешки с медом — и не сказала ни слова, когда старшая падчерица потянулась за добавкой.

— Мэгги, ты должна очень гордиться сестрой, — заявила Сидел, но та лишь красноречиво закатила глаза. Подумаешь, Принстон! Большое дело! Можно подумать, Роуз — единственная, кто добился успеха, несмотря на раннюю кончину матери! У Мэгги тоже мать умерла, но какие преимущества она получила? Да никаких! Только бесконечные вопросы. Соседей. Учителей. Всякого, кто знал сестру.

— Можно ли ожидать великих деяний и от тебя?

«Да черта с два!» — думала Мэгги, обводя красным кружком объявление о наборе официанток в «большой процветающий ресторан в центре города». Что ж, у нее тело, у Роуз мозги, и теперь оказалось, что мозги ценятся больше.

Пока Роуз оканчивала Принстон, Мэгги кое-как одолела несколько семестров в местном колледже. Роуз поступила в юридическую школу. Мэгги трудилась официанткой в пиццерии, сидела с чужими детьми, убирала чужие дома, вылетела из училища барменов, когда врезала инструктору — тот после лекции по мартини попытался сунуть язык ей в ухо. Роуз была некрасивой, толстой, неуклюжей, и до сегодняшнего утра Мэгги не видела ни одного ее бой-френда, и все же именно у нее имелись шикарная квартира (точнее, эта квартира была бы шикарной, позволь она Мэгги обставить комнаты), деньги и друзья, то есть люди, смотревшие на нее с уважением. Да еще и этот тип, Джим Как-там-его. Морда хоть и тупая, но смотрится неплохо, и черт побери, наверняка богат.

Нет, какая несправедливость! Несправедливо, что умерла мать. Несправедливо, что все лучшие годы пришлись на младшую среднюю школу, а теперь она живет в тени сестры, обреченная видеть, как та получает все, о чем мечтала Мэгги, а у самой Мэгги ничего нет.

Она смяла пустой стаканчик из-под мороженого, сложила газету и уже хотела отправить все это в мусорное ведро, когда какая-то строчка привлекла ее внимание. Магическое слово «пробы».

Мэгги уронила стаканчик и впилась глазами в газету.

«MTV устраивает пробы на замещение должности виджея», — прочла она.

Возбуждение росло в ней огромным воздушным шаром, и вместе с ним росла паника. Что, если она пропустила пробы?

Она наспех пробежала глазами текст.

1 декабря. Пробное прослушивание. В Нью-Йорке.

Она может успеть! Скажет Роуз, что у нее собеседование, что, в общем, не слишком далеко от правды, попросит одолжить денег на автобусный билет и одежду. Нужно новое платье, это главное. В ее гардеробе не найдется ничего даже отдаленно подходящего.

Мэгги снова сложила газету, на этот раз куда аккуратнее, и поспешила к шкафу посмотреть, какие туфли можно надеть для путешествия в Большое Яблоко.

5

Льюис Фелдман пригласил миссис Собел в свой кабинет, переоборудованный из чулана, с надписью на стекле «Голден-Эйкрс газет», и плотно прикрыл дверь.

— Спасибо, что пришли, — начал он, вынув из-за уха красный маркер и положив его на стол. Миссис Собел примостилась на краешке стула, скрестила ноги и сложила руки на коленях. Крошечная женщина с голубыми волосами, в голубом шерстяном кардигане и с голубыми венами, пульсирующими на руках…

Фелдман расплылся, как надеялся, в ободряющей улыбке. Она робко кивнула.

— Прежде всего позвольте сказать, как я благодарен вам за помощь. Мы попали в цейтнот.

Это была чистая правда: с тех пор как предыдущий кулинарный критик, пишущий под псевдонимом Пирующий Гурман, пораженный сердечным приступом, свалился лицом в омлет, Льюису приходилось перепечатывать старые рецензии, что раздражало читателей.

— Прекрасный дебют, — продолжал он, раскладывая сигнальный экземпляр на столе так, чтобы миссис Собел могла видеть, как выглядит ее обзор.

«Итальянский ресторан дразнит вкусовые рецепторы», — гласил заголовок под рисунком подмигивавшей птички, вероятно, той самой, из пословицы, с потешным червяком, зажатым в клюве.

— У меня лишь несколько поправок, — заметил Льюис, и миссис Собел ответила очередным нерешительным кивком.

Редактор собрался с духом — управлять магазинами не так сложно, как раз в две недели ублажать авторское самолюбие пожилой дамы, — и начал читать:

— «Итальянский ресторан «Манджьям» находится в торговом центре на Пауэрлайн-роуд, рядом с тем местом, где когда-то располагался «Маршалл», напротив магазина замороженных йогуртов. На первый взгляд добраться до него очень легко, но моему мужу Ирвину с огромным трудом удалось сделать левый поворот».

Миссис Собел в очередной раз, уже гораздо увереннее, кивнула. Льюис продолжал читать:

— «Внутри довольно уютно: красный ковер, белые скатерти и небольшие свечки на столах. Но кондиционер включен на полную мощность, так что посетителям не мешает захватить с собой свитера. Суп-минестроне приготовлен совсем не так, как у меня дома. В него почему-то положили фасоль, которую ни я, ни Ирвин обычно не едим. Салат «Цезарь» был хорош, но в нем были анчоусы, так что если у вас аллергия на рыбу, лучше взять домашний салат».

Миссис Собел подалась вперед, кивая и повторяя едва слышным шепотом каждое слово.

— «На второе Ирвин заказал цыплят с соусом пармезан, но от сыра ему делается плохо, так что я попросила спагетти с фрикадельками, надеясь, что Ирвин сможет это съесть. Так оно и вышло: цыплята оказались для него чересчур жесткими. Поэтому он ел мои фрикадельки, которые были мягкими».

Льюис снова прервался и взглянул на миссис Собел, глаза которой азартно сверкали.

— Понимаете, в этом все дело, — заметил он, гадая, сталкивались ли с подобными проблемами Бен Бредли и Уильям Шон[13]. — Наша главная цель — быть объективными.

— Объективными, — повторила миссис Собел.

— Мы пытаемся объяснить людям, стоит ли ходить в «Манджьям».

Миссис Собел недоумевающе кивнула и, разом сникнув, уставилась на Льюиса.

— Поэтому, когда вы говорите о левом повороте, который было трудно преодолеть, или о том, что у себя дома готовите суп иначе…

«Притормози», — сказал он мысленно, снова заправляя карандаш за ухо.

— Что же, все это написано весьма интересно и складно, но вряд ли поможет другим людям, которые прочтут эту статью, решить, стоит идти в ресторан или нет.

Миссис Собел резко выпрямилась, дрожа от негодования как хрупкий тростник под натиском ветра.

— Но все это чистая правда!

— Разумеется, — успокоил даму Льюис. — Я просто задаюсь вопросом, насколько полезна эта информация. Вот, например, упоминание о кондиционере и совет захватить свитер очень пригодятся читателям. Но вот насчет супа… не каждому интересно знать, какой суп готовится у вас дома.

Он улыбнулся в надежде смягчить сказанное. Его жена Шарла, блаженной памяти Шарла, умершая два года назад, всегда твердила, что с такой улыбкой ему все сойдет с рук. Да, он знал, что некрасив. И хотя глаза у него не те, что прежде, все же он смотрелся в зеркало и ясно видел, что гораздо больше походит на Уолтера Маттау[14], чем на Пола Ньюмена. Морщины были даже на мочках ушей. Но улыбка действовала все так же неотразимо.

— Уверен, что любой суп не выдерживает сравнения с вашим.

Миссис Собел фыркнула. Но выражение лица уже было далеко не таким оскорбленным.

— Почему бы вам не забрать текст домой? Еще раз хорошенько просмотрите и попытайтесь спросить себя, действительно ли поможет людям то, что вы пишете.

Он немного подумал, прежде чем назвать первое пришедшее на ум имя:

— Кстати, мистер и миссис Рабинович никак не могут решить, стоит ли им пообедать в этом ресторане.

— О, Рабиновичи никогда туда не пойдут, — отмахнулась миссис Собел. — Он ужасно скуп.

И пока редактор в замешательстве хлопал глазами, взяла сумочку, кардиган и экземпляр своей статьи и величественно поплыла к двери, мимо входившей в редакцию Эллы Хирш.

Льюис с огромным облегчением отметил, что Элла не тряслась и не кивала. Не выглядела такой древней или хрупкой, как миссис Собел. У нее были ясные карие глаза и рыжеватые, скрученные ракушкой волосы, мало того, он никогда не видел ее в полиэстеровых брюках, любимой одежде большинства обитательниц женского пола в «Эйкрс».

— Как поживаете? — начала она. Льюис чуть заметно повел плечами.

— Честно говоря, не вполне уверен, — отозвался он.

— Звучит зловеще, — вздохнула она, вручая ему аккуратно отпечатанное стихотворение. Интересно, увлекся бы он Эллой, не будь она лучшим автором «Голден-Эйкрс газет»? Возможно. Беда в том, что она не обращала на него внимания. Каждый раз, когда он приглашал ее на кофе, чтобы поговорить о новых сюжетах для рассказов, она с радостью соглашалась и с такой же радостью прощалась до новой встречи, когда кофе был выпит.

— Спасибо. — Он положил ее бумаги на стол. — Что собираетесь делать в этот уик-энд?

Льюис очень старался говорить небрежно, но, похоже, она все поняла.

— Завтра вечером я работаю в бесплатной столовой, а потом нужно еще начитать две книги для слепых, — сообщила Элла. Вежливый, но тем не менее отказ.

Неужели читала ту книгу, которую женщины пару лет назад передавали из рук в руки? Ту самую, в которой советуют разыгрывать недоступную недотрогу. Ту самую, прочтя которую восьмидесятилетняя миссис Ашер, объявив, что она не похожа ни на одну женщину на свете и как таковая чувствует себя обязанной никогда больше не звонить мужчинам, долго мешала ему своими приставаниями редактировать очередной выпуск.

— Ладно, спасибо за стихотворение. Вы единственная, кто сдает материалы в срок. Как обычно, — пробормотал он. Элла ответила слабой улыбкой и направилась к двери.

«Может, все дело во внешности», — мрачно подумал он. Как-то Шарла купила на годовщину свадьбы, которую они праздновали во Флориде, календарь с изображением бульдога, а он обиделся, увидев в этом намек, но Шарла громко чмокнула его в щеку и объявила, что хотя его карьера модели, вероятно, клонится к закату, она все равно любит своего милого муженька.

Льюис покачал головой, чтобы отделаться от воспоминаний, и взял в руки стихотворение миссис Хирш.

«Лишь потому, что я стара», — прочитал он, улыбнулся, дойдя до строки «НЕ НЕВИДИМКА Я», и решил, что Элла стоит еще одной попытки.

6

Роуз Феллер поставила локти на стол.

— Обычные условия, советник? — спросила она. Адвокат противоположной стороны, человек с бескровным лицом, в костюме неприятного зеленовато-серого цвета, кивнул, хотя Роуз могла бы поклясться, что о таинственных «условиях» ему известно не больше, чем ей. Но каждое снятие показаний под присягой начиналось именно с этой фразы, поэтому Роуз, как ведущий дело адвокат, не отступала от принятого протокола.

— О'кей, если все готовы, начинаем, — объявила она, словно снимала показания не в третий, а в сотый раз. — Меня зовут Роуз Феллер. Поверенный в фирме «Льюис, Доммел и Феник». Сегодня я представляю «Видер тракин компани» и Стенли Уиллета, контролера вышеуказанной компании, присутствующего здесь. Снимаются показания с Уэйна Легроса…

Она помедлила и взглянула на свидетеля, ожидая подтверждения того, что имя произнесено правильно. Но мистер Легрос старательно отводил глаза.

— Уэйн Легрос, — продолжала она, решив, что он поправит ее, если посчитает нужным, — президент «Мэджестик констракшн». Мистер Легрос, не назовете нам для начала свое имя и адрес?

Пятидесятилетний седеющий, коротко стриженный коротышка с тяжелым классным[15] кольцом на толстом пальце, судорожно сглотнул.

— Уэйн Легрос, — громко ответил он. — Филадельфия, Такер-стрит, пять, тринадцать.

— Спасибо, — кивнула Роуз. По правде говоря, она испытывала к этому человеку нечто вроде жалости. До сих пор она снимала показания только в юридической школе, где свидетелей изображали сами учащиеся. — Какова ваша должность?

— Президент «Мэджестик констракшн», — выдавил словоохотливый мистер Легрос.

— Спасибо, — повторила Роуз. — Итак, как вам должен был объяснить ваш адвокат, мы пришли сюда, чтоб собрать информацию. Мой клиент считает, что вы должны ему… — Она наскоро просмотрела свои записи. — …Восемь тысяч долларов за аренду оборудования.

— Самосвалов, — поправил Легрос.

— Верно. Прошу вас ответить, сколько грузовиков было взято в аренду.

Легрос прикрыл глаза.

— Три.

Роуз подтолкнула к нему лист бумаги.

— Это копия соглашения об аренде, подписанной вами с «Видером». Я попросила секретаря суда обозначить его как «Вещественное доказательство истца, номер 15А».

Секретарь кивнула.

— Могу я попросить вас прочитать подчеркнутые абзацы?

Легрос глубоко вздохнул и, щурясь, присмотрелся к тексту.

— Здесь сказано, что «Мэджестик» обязался платить «Видеру» две тысячи долларов в неделю за три самосвала.

— Это ваша подпись?

Несколько секунд Легрос молча изучал фотокопию.

— Угу, — пробормотал он наконец с видом капризного ребенка, — моя.

И, сняв кольцо, принялся вертеть его на столе.

— Спасибо. Итак, объект в Райленде достроен?

— Школа? Угу.

— И «Мэджестик констракшн» заплатил за работу?

Легрос кивнул. Его поверенный вскинул брови.

— Угу, — буркнул Легрос.

Роуз передала ему еще один лист бумаги.

— Вещественное доказательство истца номер 16А — копия вашего счета в райлендский школьный совет, помеченная «оплачено». Этот счет действительно оплачен?

— Угу.

— То есть вам заплатили за работу на объекте?

Очередной кивок. Очередной злобный взгляд его поверенного. Роуз скрупулезно провела Легроса через толстую стопу проштемпелеванных счетов и уведомлений от инкассирующего агентства. Ясное дело, это вам не лихо закрученные процессы в триллерах Гришзма, но повезет, если удастся закончить сегодня.

— Итак, работа в Райленде была завершена и вы заплатили своим субподрядчикам, — подытожила она.

— Угу.

— Всем, кроме «Видера»?

— Они свое получили, — промямлил он. — Им заплатили за другое.

— Простите?

— Другое, — повторил Легрос, опустив голову. — Их долги другим компаниям. И моему диспетчеру, — произнес он, словно откусывая каждый слог. — Почему вы не спросите их о моем диспетчере?

— Обязательно спрошу, — пообещала Роуз. — Но пока что вы даете показания. И мы готовы выслушать вашу версию.

Легрос снова опустил глаза.

— Имя вашего диспетчера? — мягко допытывалась она.

— Лори Киммел.

— И где она живет?

Легрос упорно глазел на руки.

— Там же, где и я. Угол Пятой и Такер.

Роуз почувствовала, как застучал в висках пульс.

— Она ваша…

— Моя подружка, — подтвердил Легрос с видом, явно говорившим: «И что в этом такого? Попробуйте только подкопаться!» — Спросите его, — повторил он, тыча пальцем в Стенли Уиллета. — Спросите. Он все о ней знает.

Адвокат Легроса положил руку ему на плечо, но остановить клиента не сумел.

— Спросите, сколько сверхурочных она отработала. Спросите, почему ей ни цента не заплатили! Спросите, почему, когда она ушла из компании, он пообещал оплатить отпуск и больничные и ничего не дал?!

— Нельзя ли сделать перерыв? — спросил защитник Легроса.

Роуз кивнула. Секретарь подняла брови.

— Пятнадцать минут, — подтвердила Роуз.

Она проводила Уиллета в свой кабинет, а Легрос с поверенным устроились в коридоре.

— Что все это значит?

Уиллет пожал плечами.

— Имя вроде бы знакомое. Я мог бы позвонить и все выяснить…

Роуз кивнула на телефон.

— Выход в город через девятку. Я скоро вернусь.

Она поспешила в дамскую комнату. Снятие показаний всегда действовало ей на нервы, а когда она нервничала, хотела писать, а…

— Мисс Феллер? — окликнул ее поверенный Легроса. — Можно вас?

Он потащил ее в конференц-зал.

— Послушайте, мы хотели бы уладить дело миром.

— Что случилось?

Адвокат покачал головой:

— Вы, должно быть, обо всем догадались. Его подружка работала на вашего парня. Насколько мне известно, она ушла без предупреждения и вообразила, что ей за это полагаются оплаченный отпуск и больничные. Видер посоветовал ей забыть об этом, и думаю, что мой клиент ре шил таким образом возместить ее убытки.

— Вы этого не знали?

Адвокат пожал плечами.

— Я получил дело всего две недели назад.

— Итак, он…

Роуз многозначительно замолчала.

— Заплатит. Все.

— Плюс проценты. Дело тянется три года, — напомнила Роуз.

Адвокат поморщился.

— Проценты за год. Мы немедленно выписываем чек.

— Позвольте посоветоваться с клиентом. Я порекомендую, чтобы он согласился.

Сердце Роуз колотилось, кровь пульсировала в венах. Победа!

Ей хотелось танцевать. Но вместо этого она вернулась к Уиллету, который тем временем рассматривал ее дипломы.

— Они хотят уладить дело миром.

— Прекрасно, — обронил он не поворачиваясь.

Роуз постаралась скрыть разочарование. Конечно, что ему волноваться! Восемь тысяч для него — все равно что для нее восемь долларов! Но все же!

Ей не терпелось рассказать Джиму о своем успехе.

— Они готовы выписать чек сегодня, следовательно, вам не придется тратить время, гоняясь за деньгами. Рекомендую вам согласиться.

— Прекрасно, — буркнул он, не сводя глаз с диплома. — Выписывайте и присылайте счет. Кстати, неплохие тут у вас штучки.

Он растянул в улыбке тонкие губы.

— Утопили их в бумагах, верно?

— Верно, — согласилась Роуз, чувствуя, как сердце катится куда-то вниз. Да она просто супер… ну, может, внешне не очень эффектна, но свое дело знает. И компетентна. Чрезвычайно компетентна. Черт побери, да она собрала каждую памятную записку, каждый счет, каждый клочок бумаги, подтверждавший правоту клиента!

Проводив Стенли Уиллета до лифта, она поспешила к себе и набрала внутренний номер Джима.

— Они покончили дело миром! — торжествующе объявила она. — Восемь тысяч плюс проценты за год.

— Молодец! — воскликнул он. Удовлетворенно и рассеянно. В трубке слышалось щелканье компьютерной мышки. — Не могла бы ты написать мне отчет?

Роуз словно окатили ледяной водой.

— Конечно. Сегодня же.

Джим смягчился:

— Поздравляю. Уверен, ты была неотразима.

— Я утопила их в бумагах, — заверила Роуз, прислушиваясь к дыханию Джима и посторонним голосам.

— Ты о чем?

— Да… так просто.

Не прощаясь, Роуз повесила трубку, и на экране тут же появилось сообщение. От Джима. Она открыла письмо.

«Прости. Не мог говорить, — прочитала она, и на сердце сразу стало легче. — Можно я сегодня заеду?»

«ДА», — напечатала она и со вздохом облегчения откинулась на спинку кресла. Наконец-то в ее мире все хорошо и правильно! Она состоялась как профессионал! И не останется одна в пятницу вечером! У нее есть мужчина, который ее любит. Правда, диван оккупировала младшая сестра, но ведь это не навечно!

С этой мыслью Роуз принялась печатать отчет.

Эйфория продолжалась до четырех дня; счастье до шести, а к тому времени как пробило девять — Джим так и не появился, — настроение упало до нуля. Роуз направилась в ванную, где заботливая сестрица приклеила скотчем над зеркалом статью из «Аллюра». Заголовок гласил: «Лучшие брови этого сезона».

На раковине лежали щипчики.

— О'кей, — сказала себе Роуз. — Намек понят.

Если Джим все же приедет, пусть по крайней мере увидит ее идеально выщипанные брови.

Она посмотрелась в зеркало и решила, что жизнь была бы куда легче, родись она иной. Ну… не совсем иной, а немного красивее, изящнее, тоньше, чем сейчас. Беда в том, что она понятия не имела, как измениться. И не потому, что не старалась.

Ей было тринадцать лет, когда они переехали в дом Сидел.

— У меня куда больше места, — сладко улыбалась мачеха.

Претенциозное здание с четырьмя спальнями выглядело белой вороной среди домов в колониальном стиле, словно потерпевший катастрофу космический корабль, упавший в глухом тупике. Жилище Сидел — Роуз никогда не думала о нем как о своем доме — имело огромные окна, бесчисленное количество углов и комнаты странной формы (столовая была почти прямоугольной, спальня немного не дотягивала до квадрата), заставленные стеклянными столиками, мебелью из стекла и металла с острыми краями. Повсюду зеркала, включая зеркальную стену на кухне, безжалостно проявлявшую каждый отпечаток пальца, каждый глубокий вздох. В каждой ванной, включая ту, что внизу, имелись напольные весы. И куча магнитиков, придерживавших бесчисленные «диетические» лозунги. Каждая сверкающая, отражающая поверхность, каждый магнит и каждые весы, похоже, находились в заговоре с Сидел, поскольку дружно доносили, что Роуз некрасива, неженственна и чересчур толста.

Через неделю после переезда Роуз попросила у отца денег.

— Тебе что-то нужно? — сочувственно спросил Майкл. Старшая дочь никогда ничего не просила сверх еженедельных пяти долларов на расходы. Это Мэгги вечно всего не хватало: то куклы Барби, то новой коробки для завтраков, то душистых маркеров, голографических стакеров или постера с Риком Спрингфилдом на стене.

— Школьные принадлежности, — ответила Роуз.

Отец дал ей десять долларов. Она дошла до аптеки, купила маленький блокнот в фиолетовом переплете и до конца года записывала собственные соображения о том, что должна делать женщина. Она понимала, что Сидел будет счастлива объяснить, что женщины делают и что — нет, скажем, что носят и, важнее всего, что едят, но Роуз хотела все понять сама. Оглядываясь назад, она понимала, что в то время, должно быть, смутно догадывалась, будто должна неким волшебным образом почерпнуть необходимую информацию. И тот факт, что это не получалось, что Сидел считала своим долгом постоянно читать наставления по поводу ухода за кожей и подсчета калорий, казался очередным обвинением против умершей матери.

«Ногти не прямые, а овальные, — писала девочка. — И никаких глупых шуток».

Она упросила отца купить ей годовую подписку на «Севентин» и «Янг Мисс», накопила карманные деньга на книжку «Как стать популярной», которую рекламировали оба журнала. Изучила все это так же внимательно, как исследователь Талмуда священный текст. Исподтишка рассматривала учительниц, соседок, сестру, даже питавших пристрастие к сеточкам для волос посетительниц кафетерия, стараясь сообразить, какими должны быть настоящие женщины. Твердила себе… это нечто вроде математической задачи, и как только удастся ее решить, она, Роуз, поймет, как распутать уравнение из туфель, плюс одежда, плюс прическа, плюс правильно выбранный имидж — самое главное имидж! — и наконец добьется, что люди ее полюбят. И Роуз будет популярной. Совсем как Мэгги.

Конечно, все усилия шли прахом.

Мэгги вытерла запотевшее зеркало и взялась за щипчики.

Ни ее планы, ни заметки ничего не дали. Популярность была защищена паролем, который она не смогла взломать. И сколько бы страниц она ни заполняла, сколько бы ни воображала, как сидит с Мисси Фокс и Гейл Уайли в школьном кафетерии, повесив сумочку на спинку стула и запивая сырую морковь диетической кокой, мечтам так и не суждено было осуществиться.

Ко времени окончания младшей средней школы Роуз забросила косметику и модную одежду, забыла о ногтях и волосах. Перестала читать рубрику «полезные советы» и журнальные статьи, диктовавшие все, от манеры разговора с мужчиной до точного угла изгиба брови. Отказалась от надежды когда-либо стать хорошенькой и популярной и оставила себе одно увлечение — туфли, рассудив, что туфли нельзя носить неправильно. В них нет лишних деталей. Ни манжет, которые следовало подвернуть или оставить не подвернутыми, ни воротничка, который нужно поднять или опустить, ни прически, которая могла рассыпаться (с Роуз это происходило регулярно). Туфли — это туфли, и даже если надеть их не с тем платьем, все равно ноги будут превосходно обуты. И она будет выглядеть модно от щиколоток вниз, даже если от щиколоток вверх всегда будет казаться неудачницей.

Вполне естественно, что она в свои тридцать лет почти не имела понятия о моде, если не считать оценки сравнительных достоинств нубука по сравнению с замшей и высоты каблуков в очередном сезоне.

Роуз вздохнула и прищурилась. Криво.

— Черт! — прошипела она, поднимая щипчики. В дверь позвонили.

— Иду! — пропела Мэгги.

— О нет! — простонала Роуз, поспешила выйти из ванной и попыталась протиснуться мимо сестры, которая ее просто оттолкнула.

— Иисусе, да что это с тобой? — прошипела Мэгги, демонстративно потирая плечо.

— Подвинься, — раздраженно скомандовала Роуз, хватая бумажник и вынимая пачку банкнот. — И вообще оставь меня! Сходи в кино.

— Уже почти десять, — напомнила Мэгги.

— Иди на ночной сеанс, — бросила Роуз, распахнув дверь. На пороге стоял Джим с дюжиной красных роз в руках. От него слабо пахло одеколоном и чуть сильнее — виски.

— Привет, дамы.

— О-о-о, как мило! — воскликнула Мэгги, хватая букет. — Роуз, поставь это в вазу. Можно взять ваше пальто?

Иисусе! Роуз скрипнула зубами и пошла на кухню. А когда вернулась в гостиную, Мэгги и Джим сидели рядом на диване. Мэгги, похоже, и не думала уходить… а деньги, которые дала ей Роуз, исчезли как по волшебству.

— Итак, Джим, — жизнерадостно начала Мэгги, — как прошел день?

— Мэгги, — напомнила Роуз, присаживаясь на подлокотник дивана — единственное свободное место, — у тебя, кажется, были кое-какие планы на вечер?

— Абсолютно никаких, — ухмыльнулась сестра. — Посижу дома.

7

В понедельник утром Мэгги Феллер выскочила из автобуса, закинула на плечо рюкзак и, ловко лавируя между пешеходами, прошла через Порт-Оторити. Было уже девять тридцать, а пробы начинались в девять. Она приехала бы раньше, только никак не могла выбрать между сапогами от Нины Узст из кожи цвета карамели (с укороченными джинсами) и туфельками с перекидным ремешком от Стюарта Вайцмана (с прямой юбкой и сетчатыми чулками).

Она свернула за угол на Сорок вторую улицу, и сердце упало. Перед студией MTV собралось не меньше тысячи человек. Претендентки запрудили весь тротуар и маленькую полоску травы в центре Бродвея.

Мэгги остановила девушку в ковбойской шляпе.

— Вы на пробы?

Девушка скорчила гримасу.

— Собиралась. Но они запустили первые три тысячи и велели остальным расходиться по домам.

Мэгги стало плохо. Так не пойдет. Ни в коем случае!!!

Не щадя каблуков, она стала пробираться сквозь толпу, пока не обнаружила замученную женщину с уоки-токи, планшетом, в куртке с логотипом MTV на спине.

«Уверенность», — напомнила себе Мэгги и тронула женщину за плечо.

— Я пришла на пробы, — объявила она.

— Простите, милочка, — бросила женщина, не поднимая глаз от бумаг, — двери закрыты.

Мэгги сунула руку в рюкзак, вытащила украденный из аптечки сестры пузырек мидола и потрясла перед лицом сотрудницы MTV.

— Медицинские показания, видите!

Женщина присмотрелась и вскинула брови. Мэгги поспешно прикрыла пальцем этикетку, но было поздно.

— Мидол?

— У меня изнуряющие спазмы. Вы, конечно, знаете, как относятся к американцам, признанным нетрудоспособными, не так ли?

Женщина с любопытством уставилась на нее.

— Вы не смеете отказывать мне из-за дисфункций матки, — продолжала Мэгги. — Это дискриминация!

— Вы серьезно? — проворчала сотрудница компании, без особого, впрочем, раздражения. Мэгги поняла, что лед тронулся.

— Послушайте, дайте мне шанс, — умоляюще попросила она. — Я приехала из Филадельфии!

— Здесь есть люди, приехавшие из самого Айдахо.

Мэгги закатила глаза.

— Айдахо? А что, там тоже есть кабельное телевидение? Послушайте, я прошла специальную подготовку, чтобы попасть сюда.

Женщина снова подняла брови.

— Если вам интересно знать, — продолжала Мэгги, — весьма важная часть моей фигуры вмонтирована в логотип MTV.

На какой-то головокружительный момент Мэгги показалось, что женщина вот-вот спросит ее, какая именно часть. Но та рассмеялась, нацарапала что-то на планшете и поманила Мэгги.

— Я Робин. Следуйте за мной.

Едва она повернулась, Мэгги подпрыгнула, щелкнула каблуками и тихонько взвизгнула от радости. Есть! Что же, полдела сделано. Остается убедить жюри, и можно ехать домой.

В коридорах негде было яблоку упасть. Тут были что-то бормотавшие себе под нос парни с заплетенными в косички волосами, в банданах и джинсах, спадавших на пол, роскошные девушки в мини-юбках и топах с низким вырезом, смотревшиеся в ручные зеркальца. Мэгги тут же сообразила, что большинству едва за двадцать, и скостила себе пять лет, прежде чем заполнить выданную Робин анкету.

— Откуда ты? — спросила стоявшая перед ней девушка, загримированная под Джинджер Спайс[16].

— Филадельфия, — ответила Мэгги, рассудив, что на это раз не мешает быть повежливее. — Я Мэгги.

— Кристи. Нервничаешь?

Мэгги лихим росчерком подписала анкету.

— В общем, нет. Я даже не знаю, что нужно делать.

— Тридцать секунд говорить на камеру. Жаль, что не надо играть или петь. Я брала уроки танцев с четырех лет. Могу танцевать чечетку, могу петь джаз, даже выучила монолог…

Мэгги тихо охнула. Она тоже брала уроки танцев, двенадцать лет подряд. Но играть? А единственное, что она помнила наизусть, — адрес Роуз, чтобы MTV было куда послать цветы, когда она выиграет.

Кристи пригладила волосы.

— Никак не решу, — пробормотала она, поднимая локоны и тут же позволяя им рассыпаться по плечам. — Как лучше?

Мэгги критически оглядела Кристи.

— Как насчет «ракушки»? — спросила она, доставая из рюкзака щетку, лак для волос, шпильки и резиновые колечки.

Очередь медленно подвигалась вперед. К тому времени, когда Мэгги оказалась у самой двери, пролетело три часа. Она успела причесать Кристи, наложить косметику себе, обновить золотистые тени на глазах восемнадцатилетней Кэре и одолжить стоявшей за ней Летише сапожки Роуз от Нины Уэст.

— Следующий, — скучающе бросил молодой человек за камерой.

Мэгги глубоко вздохнула и, не чувствуя ни малейшего волнения, не чувствуя вообще ничего, кроме невероятной уверенности и безумной радости, шагнула в крошечную, устланную голубым ковровым покрытием клетушку, в круг слепящих раскаленных огней. Робин, маячившая за спиной оператора, расплылась в улыбке и выставила большие пальцы.

— Назовите свое имя, пожалуйста, — попросила она. Мэгги тоже улыбнулась.

— Я Мэгги Мэй Феллер, — ответила она, четко выговаривая слова. Боже, она видела себя на висящем над головой мониторе!

Мэгги украдкой взглянула наверх, и вот вам! Смотрится она потрясающе!

— Мэгги Мэй? — переспросила Робин.

— Мать назвала меня в честь песни. Думаю, она всегда знала, что мне предназначено стать знаменитой на музыкальном поприще.

Робин пробежала глазами анкету Мэгги.

— Здесь сказано, что вы работали официанткой.

— Верно, — кивнула Мэгги, облизывая губы. — Думаю, это занятие — идеальный тренинг для общения с рок-звездами.

— Что вы имеете в виду?

— Видите ли, если вы сумеете ставиться с мальчишками, затеявшими кидаться друг на друга вафлями, значит, справитесь с кем угодно. Официантки ежедневно встречаются с самыми различными людьми. Чего стоят видящие на диетах девушки, у которых от постоянного недоедания развиваются самые невероятные аллергии. — Повысив голос, Мэгги манерно сказала в нос, передразнивая: — Как, тут есть арахис?.. И все бы ничего, но они имеют привычку спрашивать это о любом блюде. Включая чай со льдом. Приходят разборчивые вегетарианцы и просто строгие вегетарианцы, поклонники раздельного питания и питания по группам крови, диабетики, сторонники диетики долголетия, люди с диабетом и гипертонией, которым запрещена соль…

И она продолжала разливаться соловьем, игнорируя «юпитеры», конкурс, не обращая внимания даже на Робин и парня в бейсболке. Все окружающее исчезло. Только она и камера. Как и должно быть.

— Если вы когда-нибудь выплескивали кофе со льдом на колени очередному типу, пытавшемуся засунуть чаевые вам за лифчик, стоит ли пугаться молодежного рока?

— А какая музыка нравится вам? — спросила Робин.

— Всякая, — откликнулась Мэгги, облизнув губы и откидывая назад волосы. — Но мой идол — Мадонна. Правда, медитативная музыка и всякая там йога до меня не доходят. Ну не врубаюсь я. Да, и еще пою. В группе «Уискид бискит».

Парень за камерой подавился смешком.

— Может, вы знакомы с нашим будущим хитом «Ты там лизни меня, где розовая я»? — поинтересовалась Мэгги.

— А вы не могли бы нам его напеть? — попросил оператор.

Мэгги просияла. Настал тот миг, которого она столько ждала! Она вытащила из рюкзака щетку для волос, поднесла ко рту наподобие микрофона и, тряхнув головой, завыла:

Ты там лизни меня, где розовая я,

Потом налей вина и выпей все до дна,

Проблемы, говоришь? На кой все это фиг?

Кто я тебе, милок, какой-то вшивый шринк?

Она запнулась было, размышляя, уместно ли слово «вшивый» на MTV, но рассудила, что теперь все равно ничего не исправишь.

— Что еще вы можете сообщить о себе? — спросила Робин.

— Только то, что я готова к прайм-тайму. И если Карсон Дейли[17] снова окажется холостым, мой номер у вас есть.

Она послала в камеру воздушный поцелуй и шутливо высунула язык, демонстрируя свой пирсинг.

— Вот это да! — прошептала Кристи. Летиша зааплодировала, Кара подняла большие пальцы, а Робин; выйдя из кабинки, похлопала Мэгги по плечу, улыбнулась и потащила в коридор, где уже переминались человек десять, отобранных после первого прослушивания.

— Поздравляю, — прошептала она. — Вы прошли первый тур.

— Ты где? — раздраженно допытывалась Роуз.

— В Нью-Йорке! — кричала Мэгги в сотовый. — MTV прослушивает кандидатов в виджеи, и угадай, кто прошел первый тур?

Молчание.

— Ты сказала, что у тебя собеседование, — выдавила наконец Роуз.

Мэгги вспыхнула от ярости.

— А это, по-твоему, что?!

— Глупая, сумасбродная затея.

— Господи, неужели не можешь хоть раз в жизни порадоваться за меня?

Стоявшая рядом девушка, шестифутовая амазонка в кожаном комбинезоне, раздраженно нахмурилась. Мэгги ответила пренебрежительным взглядом и перешла в угол приемной.

— Я порадуюсь, когда ты найдешь работу.

— А я ее и найду!

— Как? На MTV пообещали тебя взять? И сколько там платят?

— Много, — буркнула Мэгги. Честно говоря, она не имела ни малейшего понятия, сколько платят на телевидении… должно быть, немало. В конце концов, это вам не адвокатская контора! — Куда больше, чем тебе! И знаешь что? Думаю, ты просто завидуешь.

— Не завидую, — вздохнула Роуз. — Просто хочу, чтобы ты оставила все эти идиотские мечты о славе и нашла работу, вместо того чтобы тратить деньги на поездку в Нью-Йорк.

— И стала такой, как ты, — добавила Мэгги. — Нет уж, спасибо.

Сунув телефон в сумочку, она яростно уставилась в пол. Уж эта гребаная Роуз! Почему она вообразила, что сестра будет рада за нее или удивится, услышав, как ловко Мэгги пробралась на пробы и какой имела успех?

«Что ж, — подумала она, выуживая помаду, — придется показать Старшей Дерьмосестрице, на что я способна! Пройду пробы, получу работу, и Роуз не успеет оглянуться, как увидит меня на телеэкране, в натуральную величину и вдвое красивее, чем в жизни!»

— Мэгги Феллер?

Она глубоко вдохнула, подкрасила губы и направилась назад, ловить мечту. На сей раз ее завели в комнату побольше и поставили под слепящий свет трех «юпитеров», установленных на высоких ножках. Робин улыбнулась Мэгги и показала на монитор.

— Вы когда-нибудь считывали с «телесуфлера»? — спросила она.

Мэгги покачала головой.

— Ну, это легко, — утешила Робин и, подойдя к метке на полу, встала лицом к экрану. — Далее следует, — жизнерадостно объявила она, — знойный дебют «Спайс герлз»! И не смейте даже притронуться к пульту, потому что в этом же блоке — Бритни Спирс!

Мэгги тупо уставилась на экран. По нему бежали слова, исчезая, возвращаясь и снова исчезая. Мэгги стало нехорошо. Почему-то закружилась голова. Она умела читать! Прекрасно читала! Только не так быстро, как обычные люди. И не такой текст, где слова несутся по экрану!

Она вдруг сообразила, что Робин смотрит на нее.

— Все о'кей?

— Еще бы! — бросила Мэгги и, шагнув к метке, едва не упала: так сильно дрожали ноги.

— Далее следует, — прошептала она себе. Тряхнула волосами, облизала губы. — Что тут у нас?

Она уставилась на экран. Буквы задрожали и снова поползли, извиваясь как змеи.

— Дебютный видеоклип «Спайс герлз». И… О черт!

— Дебют, — прошептала она. — Дебют, — сказала она, и в миллионный раз задалась вопросом, почему слова пишутся не так, как произносятся.

Оператор снова засмеялся, но на этот раз недобро, издевательски.

Мэгги пялилась на экран и молилась от всего сердца: «Пожалуйста, Господи, помоги мне прочитать это правильно».

Что-то начинающееся на «Б». «Б» и еще «й». Что бы это могло быть?

Да, Мотаун Филли снова вернулся! И…

Оператор уже не скрывал любопытства. Впрочем, как и Робин.

— Вы в порядке? — участливо спросила она. — Может, экран плохо виден? Хотите попробовать еще раз?

— Далее следует… — объявила Мэгги чересчур громко. «Пожалуйста, Господи, — в отчаянии умоляла она, — я никогда больше ни о чем не попрошу тебя, только дай мне справиться».

Она смотрела на экран, она старалась изо всех сил, но «б» вдруг стало «д», а «щ» почему-то переворачивалось…

— Сразу после следующего рекламного ролика вас ждет океан забойной музыки…

Буквы превратились в загадочные иероглифы, а Робин и оператор уставились на нее с хорошо знакомым выражением. Жалость.

— Далее вы услышите то же дерьмо, которое слушали вчера, — рявкнула Мэгги, прежде чем резко развернуться, забыв о каблуках — каблуках Роуз, — и устремиться к двери, вытирая на ходу слезы.

Пробежала через приемную, едва не сбив с ног мисс Кожаный Комбинезон, и выскочила в коридор, но еще успела услышать голос Робин:

— Следующий! Соберитесь, у нас полно работы!

8

Льюис Фелдман стоял на лестничной площадке с букетом тюльпанов в одной руке и коробкой конфет в другой. Плечи сгибались под грузом дурного предчувствия, таким же тяжелым, как его зимнее пальто. «Перестану я когда-нибудь нервничать?» — гадал он, тяжело вздыхая у двери Эллы Хирш.

«Самое худшее, что она может сделать, — это сказать "нет"», — напомнил себе Льюис, перекладывая тюльпаны в левую руку, а конфеты — в правую и уныло рассматривая брюки, которые, несмотря на все его труды в прачечной, так и остались помятыми и с подозрительным пятном под карманом, словно протекла шариковая ручка.

Льюис мрачно подумал, что, вероятнее всего, именно так и было.

Он напомнил себе, что не стоит бояться отказа. Это его не убьет. Если уж микроинфаркт, случившийся три года назад, не убил, то Элла Хирш тем более.

Конечно, в море плавала и другая рыба, рыба, готовая выпрыгнуть из воды прямо в его лодку еще до того, как ему придет в голову насадить наживку. Но его не интересовала Лоис Зифф, ввалившаяся к нему через две недели после похорон Шарлы с кугелем[18] и в блузке, расстегнутой на лишнюю пуговицу, обнажавшей три дюйма морщинистой ложбинки между грудями. Его не интересовала Бонни Бегелман, подсунувшая под дверь конверт с двумя билетами в кино и запиской, в которой говорилось, что она «будет счастлива присоединиться к нему, когда он пожелает».

Почти сразу же после смерти Шарлы начались ежедневные визиты особ, прозванных им Бригадой Запеканки: дам с озабоченными лицами и пластиковыми контейнерами с подношениями. Но он видеть их не мог, хотя Шарла перед смертью благословила его на новый брак.

— Найди кого-нибудь, — велела она, когда лежала в больнице в последний раз. Оба знали, что это в последний раз, хотя никогда не говорили на эту тему. Льюис держал ее руку, ту, в которую не была воткнута игла капельницы. Он подался вперед, чтобы откинуть со лба жены поредевшие волосы.

— Шарла, давай не будем говорить об этом.

В ответ она упрямо качнула головой и взглянула на мужа, знакомо блеснув голубыми глазами. Правда, эти искорки появлялись не слишком часто с того дня, когда он вернулся домой и увидел ее сидящей на диване. Тогда Льюис посмотрел на нее и понял все еще до того, как Шарла подняла голову. Еще до того, как сказала ему: «Он вернулся. Рак вернулся».

— Не хочу, чтобы ты жил один, — произнесла она, — и превратился в одного из этих занудливых вдовцов. Будешь есть слишком много натрия…

— Это все, что тебя волнует? — поддел он. — Мой натрий?

— Такие люди просто отвратительны, — пробормотала она. Ее глаза закрывались. Льюис поднес соломинку к ее рту, дал напиться.

— …Самоуверенные и сварливые. Не хочу, чтобы такое произошло с тобой.

Голос Шарлы постепенно слабел, отдалялся…

— Найди себе кого-нибудь.

— Ты имеешь в виду кого-то конкретно? — осведомился он. — У тебя есть на примете кандидатура?

Шарла не ответила. Льюис показалось, что жена спит: веки опущены, худая грудь медленно вздымается и опускается под свежими бинтами, — но она снова заговорила, едва слышно, выталкивая с каждым вздохом по одному слову.

— Хочу, чтобы ты был счастлив.

Льюис наклонил голову, боясь, что если посмотрит на нее, свою жену, женщину, которую любил, с которой прожил пятьдесят три года, то расплачется и не сможет остановиться.

Поэтому он просто сидел у ее постели, держал за руку и шептал на ухо, как сильно он ее любит. И думал, что, когда Шарла умрет, в жизни не сможет посмотреть ни на одну женщину. Соседки, с их кугелем и грудями, были для него все на одно лицо. Никто не привлекал его. До этого момента.

И не то чтобы Элла походила на Шарлу — по крайней мере, не внешне. Шарла была маленького роста, а с годами еще усохла. Круглые голубые глаза, стриженые светлые волосы, слишком большой нос и слишком большой зад, приводивший ее в отчаяние. Она обожала коралловую губную помаду и бижутерию: бусы из цветного стекла, длинные серьги, блестевшие и побрякивавшие на ходу. Жена напоминала ему крошечную экзотическую, нежно щебечущую птичку с радужным плюмажем.

Элла была совсем другой: выше, с тонкими чертами лица, острым носиком, твердым подбородком и длинными рыжеватыми локонами, забранными в «ракушку», хотя все остальные женщины в «Голден-Эйкрс» предпочитали стричься. По его мнению, она немного походила на Кэтрин Хепберн, еврейскую Кэтрин Хепберн, не столь величественную и вселяющую ужас. Скорее погруженную в некую меланхолию.

— Хепберн, — пробормотал он, покачал головой, изумляясь собственной глупости, и стал подниматься по ступенькам. Жаль, что его рубашка так помята. И жаль, что он не догадался надеть шляпу.

— О, кого я вижу!

Льюис так растерялся, что даже подскочил и уставился на женщину, чье лицо показалось ему незнакомым.

— Мейвис Голд, — представилась женщина. — А куда это вы, такой разодетый?

— Я… только…

Мейвис Голд хлопнула в ладоши так энергично, что полные загорелые руки мелко задрожали.

— Элла! — прошептала она так громко, что, кажется, слышал весь город, и осторожно провела пальцем по чашечке тюльпана. — Как красиво! Вы настоящий джентльмен! — просияв, воскликнула она, поцеловала в щеку и заботливо стерла след помады. — Удачи вам.

Льюис кивнул, набрал в грудь воздуха, в последний раз переложил подарки из одной руки в другую и повернул колесико звонка. Прислушался, не играет ли радио, но расслышал только легкие шаги Эллы.

Она открыла дверь и озадаченно уставилась на гостя.

— Льюис?

Он, неожиданно засмущавшись, кивнул. На ней были голубые джинсы из тех, что доходят до середины икр, свободная белая рубашка и никаких туфель. Голые длинные незагорелые ноги прекрасной формы, с жемчужным лаком на ногтях. При виде этих ступней хотелось зацеловать ее. Вместо этого Льюис громко сглотнул в надежде смочить вдруг пересохшее горло.

— Привет, — выдавил он.

Ну вот, это уже что-то. По крайней мере начало. Меж бровей Эллы появилась вертикальная морщинка.

— Стихотворение оказалось чересчур длинным?

— Нет, с ним все в порядке. Я пришел потому, что… ну… подумал, что, если…

«Давай, старик», — приказал он себе. Он был на войне, похоронил жену, не сломался, когда единственный сын стал республиканцем, и приклеил на задний бампер микроавтобуса стикер с предвыборным лозунгом Раша Лимбо[19]. Довелось ему пережить моменты куда хуже, чем этот.

— Не согласитесь поужинать со мной?

И сразу понял: сейчас она отрицательно качнет головой.

— Не… не думаю.

— Почему? — вырвалось у него.

Элла вздохнула. Льюис воспользовался ее замешательством.

— Ничего, если я войду?

Она не слишком охотно открыла дверь и впустила его. Квартира оказалась не захламленной, как большинство небольших помещений в «Голден-Эйкрс», обитатели которых пытались втиснуть накопленные за всю жизнь вещи в маленькое пространство. Полы были вымощены плиткой, стены выкрашены в кремовый цвет. У стены стоял белый диван из тех, что, по мнению Льюиса, хороши больше в рекламе, чем в жизни, особенно если у вас есть внуки и эти внуки любят виноградный сок.

Он сел на один конец дивана, Элла устроилась на другом и поспешно подобрала под себя босые ноги.

— Льюис, — начала она. Он немедленно встал. — Пожалуйста, не уходите. Дайте мне объяснить.

— Я никуда не ухожу. Просто хотел бы найти вазу, — пожал плечами Льюис.

— Подождите, — попросила Элла, явно встревожившись при мысли о том, что он будет копаться в ее вещах. — Я принесу.

Она поспешила на кухню и вынула из шкафчика вазу. Льюис наполнил ее водой, поставил тюльпаны, вернулся в гостиную и водрузил вазу в центр журнального столика.

— Ну вот, — удовлетворенно вздохнул он, — теперь, если вы мне откажете, придется каждый день смотреть на цветы и чувствовать себя виноватой.

Какое-то мгновение женщина, казалось, была готова улыбнуться, но глаза тут же вновь стали грустными, и Льюис так и не понял, показалось ли ему.

— Видите ли… — начала она.

— Погодите, — остановил ее Льюис, открывая коробку конфет. — Выбирайте.

— Но я не хочу, — отмахнулась она.

Льюис надел очки и развернул красиво разрисованный вкладыш.

— Сейчас узнаем, что тут лежит. Значит, так: эти шоколадные сердечки — с вишневым ликером. А кругленькие — нуга.

— Льюис, — твердо сказала она, — вы чудесный человек и…

— «Но», — поправил он. — Я слышу «но» в вашем голосе.

Он снова поднялся, пошел на кухню и поставил кипятить чайник.

— Где ваш праздничный фарфор? — крикнул он. Элла, охнув, поспешила за ним.

— Не волнуйтесь. Я просто хочу заварить чай, — уверил он.

Элла перевела взгляд с Льюиса на чайник.

— О'кей, — кивнула она, доставая две кружки с рекламой публичной библиотеки округа Броуорд. Льюис бросил в них чайные пакетики, поискал сахарницу (наполненную пакетиками подсластителя) и поставил на стол вместе с пинтой обезжиренного молока.

— Вы всегда такой хозяйственный? — удивилась она.

— Далеко не всегда.

Он открыл холодильник, отыскал лимон в ванночке с овощами и принялся нарезать.

— Но когда моя жена заболела и поняла, что… не важно. Словом, она поняла. И стала давать мне уроки.

— Вам ее не хватает? — спросила Элла.

— Очень. Я думаю о ней каждый день.

Он поставил ее кружку на блюдце и понес к столу.

— А как насчет вас?

— Видите ли, я не знала вашу жену и не могу сказать, что тоскую по ней…

— Шутка!

Льюис захлопал в ладоши, уселся рядом с ней и осмотрел стол.

— Все же чего-то не хватает. Можно? — осведомился он, открывая морозилку.

Элла, с несколько ошеломленным видом, кивнула. Он порылся в морозилке нашел предмет знакомой формы, в котором тут же узнал замороженный торт от Сары Ли. Любимый десерт Шарлы. Часто он просыпался ночью и обнаруживал ее перед телевизором. Жена смотрела новости и увлеченно жевала размороженный торт. Обычно подобные ночи знаменовали очередное окончание диеты из грейпфрутов и тунца, на которой она сидела дважды в год. «Поцелуй меня, — шептала Шарла, натягивая на плечи ночную рубашку. — Давай сожжем еще немного противных старых калорий…»

— О'кей? — спросил он, вручая торт Элле.

Она кивнула, поставила торт в микроволновку. Льюис прихлебывал чай и следил за ее движениями. Похоже, тазобедренные суставы у нее свои собственные.

И едва не рассмеялся, поймав себя на дурацких мыслях, когда, один из его внуков, во время последнего приезда сказал, что может с одного взгляда отличить, настоящая ли у женщины грудь. Льюис решил, что обладает тем же талантом в отношении бедер.

— Чему вы улыбаетесь?

Льюис слегка пожал плечами.

— Подумал о внуке.

Ее лицо сморщилось, как смятый бумажный пакет. Элла немедленно взяла себя в руки, и Льюис так и не понял, видел ли он в самом деле то, что успел увидеть? Отчаяние. Ему хотелось сжать пальцы Эллы и попросить рассказать, что произошло, кто так сильно ранил ее. Он уже положил руки на стол, но тут вдруг заметил, что у нее такой вид, словно из замороженного торта вдруг вылез таракан.

— Что? — переполошился он. Она взглядом показала на манжеты его сорочки. Льюис присмотрелся. На одной не хватало пуговицы, другая обтрепалась и слегка порыжела.

— Вы ее подпалили? — спросила Элла.

— Должно быть. Я не слишком ловко управляюсь с утюгом.

— Вот как… Я могла бы…

Она поспешно сжала губы и, досадливо морщась, пригладила волосы. Льюис немедленно воспользовался представившейся возможностью и ухватился за нее как утопающий за соломинку.

— Дадите мне пару уроков? — смиренно попросил он.

Прости меня, Шарла…

Наверное, теперь придется спрятать все инструкции, которые она ему оставила, коробочки и пузырьки с надписями: «Для цветного белья»; «Для белого белья»…

Элла явно сдавалась.

— Ну…

Звякнула микроволновка. Льюис вынул торт, отрезал кусок Элле. Не забыл и себя.

— Знаю, что веду себя нахально, навязываюсь, тем более что вы — человек занятой. Но с тех пор как умерла жена, у меня все из рук валится. Да я никогда и не питал пристрастия к ведению хозяйства. На прошлой неделе всерьез задумался, не лучше ли просто покупать новую одежду каждый месяц или два…

— О, не стоит, — перебила Элла. — Я вам помогу. Видно было, что соглашается она без особой охоты, что происходит некая внутренняя борьба, сочувствие и долг спорят с яростным желанием остаться в одиночестве.

— Сейчас посмотрю свой ежедневник.

Ежедневник оказался чудом методичности: книжечка в четыре дюйма толщиной была заполнена лабиринтом строчек, стрелок, телефонных номеров и клейких листочков с записями.

— Посмотрим, — пробормотала Элла, пробегая глазами страницы. — В среду я в больнице.

— Что-то случилось?

— Помогаю нянчить детишек. В четверг — кухня для бедных, потом хоспис, в пятницу — «Милзон-уилз»…

— Суббота? — нашелся Льюис. — Не хочу пугать вас, но запас чистого белья подходит к концу.

Элла издала горлом странный, подозрительно похожий на смешок звук.

— Суббота, — согласилась она.

— Прекрасно. Пять часов? А потом поедем ужинать.

И выскочил за дверь прежде, чем она успела ответить. Насвистывая, спустился вниз, где без особого удивления обнаружил Мейвис Голд, заверившую, что она как раз собиралась в прачечную. Грязного белья у нее с собой, впрочем, не было.

— Ну, как все прошло? — шепнула она.

Льюис оттопырил большие пальцы и улыбнулся ее детскому восторгу. Мейвис еще хлопала в ладоши, а он уже спешил домой. Ему не терпелось пролить чернила на брюки и оторвать пару пуговиц от своей любимой рубашки.

9

— Начали, — объявила Роуз, садясь за компьютер. — Имя… так… адрес можешь взять мой…

Ее пальцы так и летали над клавиатурой.

— Цель?

— Найти работу, — глухо пробурчала Мэгги, распростертая на диване, с лицом, наглухо замурованным под полудюймовым слоем некоей субстанции, которая, по ее словам, являлась маской для сужения пор.

— Может, лучше работу в торговле?

— Делай как знаешь, — отмахнулась Мэгги, переключая каналы. Прошло уже пять дней после ее бесславного провала, и сегодня, субботним утром, MTV представляло победительницу конкурса — хорошенькую веселую брюнетку с проколотой бровью.

— Далее смотрите последний видеоклип «Спайс герлз», — протараторила девушка. Мэгги поспешно нажала на кнопку.

— Послушай, — раздраженно проворчала Роуз, — я пытаюсь тебе помочь. Могла бы по крайней мере поучаствовать!

Мэгги фыркнула, но телевизор выключила.

— Трудовая деятельность.

— Это еще что?

— Список мест, где ты работала. Мэгги, неужели ты никогда не писала резюме?

— Только этим и занималась! Не реже, чем ты посещаешь тренажерный зал.

— Список мест работы, — повторила Роуз.

Мэгги тоскливо уставилась на пачку сигарет, но не пошевелилась, понимая, что всякое действие в этом направлении закончится либо лекцией Роуз о вреде курения, ведущего к раку легких, либо лозунгом «У себя дома я хозяйка». Поэтому она вздохнула, закрыла глаза и начала:

— «T.J. Махх». Шесть недель. С октября почти до Дня благодарения.

Мэгги вздохнула. Работа ей понравилась. И она с ней справлялась. Когда поручалось следить за примерочными, она не просто вручала покупательнице номерок и тыкала пальцем в направлении нужной кабинки, нет! Брала вешалки с одеждой, сама открывала кабинку, аккуратно развешивала каждый предмет, как это делали в дорогих универмагах и бутиках в центре города. А когда женщина выходила и начинала вертеться перед трельяжем, затягивая пояс или одергивая юбку, Мэгги мгновенно оказывалась рядом: давала советы, честно и вежливо высказывалась, если фасон оказывался неудачным, спешила предложить другой цвет, или размер, или что-то совершенно, абсолютно иное, такое, в чем некоторые себя даже не представляли. Зато Мэгги воображение не подводило.

«Вы просто сокровище! — заявила как-то одна из покупательниц, высокая стройная брюнетка, которая выглядела бы шикарно в чем угодно, но казалась совершенно неотразимой в ансамбле, подобранном Мэгги: маленькое черное платье с поясом из позолоченных колечек, чудесной черной сумкой и черными лакированными лодочками без пятки, на ремешке. — Я обязательно скажу менеджеру, как вы мне помогли».

— Что же случилось? — спросила Роуз.

— Я уволилась, — вяло сказала Мэгги, не открывая глаз. Собственно говоря, произошла вполне обычная история, как во всех местах, где работала Мэгги: все шло прекрасно, пока она не натыкалась на очередное препятствие. А препятствие находилось всегда. В том случае это оказался кассовый аппарат. Она не смогла просканировать купон с десятипроцентной скидкой: сумма не фиксировалась.

— Не могли бы вы просто посчитать вручную? — потребовала тогда покупательница.

Мэгги злобно нахмурилась и взглянула на итоговую цифру. Сто сорок два доллара. Десять процентов от этой суммы будет… будет…

Она прикусила губу.

— Четырнадцать долларов, — подсказала женщина. — Да побыстрее вы!

Но при этих словах Мэгги медленно выпрямилась, вызвала менеджера и с милой улыбкой повернулась к следующему покупателю.

— Чем могу помочь?

— Эй! — возмутилась женщина с купоном. — Вы еще не закончили со мной!

Но Мэгги проигнорировала ее и занялась горой свитеров и джинсов, отобранных и выгруженных на ленту конвейера следующим покупателем. Она открыла пластиковый мешок, уже понимая, что сейчас произойдет: эта скандалистка обзовет ее тупой дурой, а такого Мэгги не потерпит. Она вообще не желала слушать ничего подобного. И не хотела растрачивать свой талант в этой идиотской кассе, время можно с гораздо большей пользой провести в раздевалках, где она действительно помогает людям, вместо того чтобы как робот водить сканером по ярлычкам.

К ним уже спешила старшая по смене, позванивая ключами от кассы.

— В чем проблема?

Женщина с купоном ткнула в Мэгги пальцем:

— Она не собирается меня отпускать!

— Мэгги, в чем дело?

— Сумма не снимается, — пробормотала Мэгги.

— Подсчитай вручную. Десять процентов — это четырнадцать долларов.

— Извините, — пробормотала Мэгги, глядя в пол.

Покупательница выразительно закатила глаза. В конце смены, когда старшая попыталась объяснить, что Мэгги всегда может воспользоваться калькулятором или попросить о помощи, та сняла полиэстровый передничек, швырнула на пол бейджик со своим именем и ушла не оглядываясь.

— Ясно, — кивнула Роуз. — Но если спросят, скажи, что работа была недостаточно сложна для тебя.

— Скажу, — кивнула Мэгги, глядя в потолок, словно там были записаны все этапы ее нелегкой трудовой деятельности: некий торгово-ресторанный вариант Сикстинской капеллы. — До этого я работала в «Гэп». А еще раньше — в «Помодоро пицца», а до пиццерии — в «Старбакс» на Уолнат-стрит, да, и еще в «Лимитед»… нет, не так. Сначала я была в «Аутфиттерс», а потом в «Лимитед», и…

Роуз бешено щелкала клавишами.

— «Банановая республика», — продолжала Мэгги. — Аксессуары от «Мэйси», парфюмерия от «Мэйси», «Синна-бон», «Баскин-Роббинс»…

— А как насчет того ресторана, «Канал-хаус»?

Мэгги поморщилась. Она прекрасно справлялась в «Канал-хаус», пока не встрял Конрад, воскресный управляющий. «Маргарет, солонки почти пустые». «Маргарет, помощник официанта не справляется, идите уберите грязную посуду».

Она много раз твердила, что ее зовут Мэгги, просто Мэгги, но он не желал ничего слушать. Так продолжалось целый месяц, прежде чем она задумала отомстить. Как-то ночью, вместе со своим парнем, почти бойфрендом, пробралась на крышу и оторвала букву К с вывески, в результате чего десятки женщин с букетиками на груди пришли праздновать День матери в «…анал-хаус».

— Я уволилась, — сообщила Мэгги. «Прежде, чем они решили уволить меня».

— Прекрасно, — озабоченно вздохнула Роуз. — Вижу, необходимо кое-что отредактировать.

— Делай что хочешь, — бросила Мэгги и ушла в ванную комнату, где смыла глину с лица. Ее трясло от бешенства. Да, ее карьера не слишком удалась! Но это не означает, что она не работала! Что не старалась!

В дверь постучала сестра:

— Мэгги, ты скоро? Хочу принять душ.

Мэгги вытерла лицо, вернулась в гостиную, включила телевизор, села перед компьютером и, пока Роуз принимала душ, сохранила свое резюме, открыла новое окно и стала печатать инструкцию для сестры:

«Регулярные занятия в фитнес-центре (аэробика и гантели). Регулярные посещения косметолога. Лучше всего Дженни Крейг — у нее авторская методика».

Она улыбаясь стучала по клавишам, а в конце добавила сообщение об операциях Карни Уилсона по липосакции. Потом сунула в рот сигарету и вылетела за дверь, оставив на кресле Роуз распечатанный список и статью «Кинозвезда сбрасывает ровно половину собственного веса» на экране компьютера, с тем чтобы Роуз увидела все это сразу, едва придет с работы.

— Закрой за собой дверь! — крикнула Роуз.

Мэгги предпочла не услышать. «Если такая умная, пусть сама и закрывает свою дверь!» — подумала она, выходя в коридор.

— Адвокат?

Бородатый тип, щурясь, разглядывал Роуз.

— Эй, как вы назовете компанию из шести адвокатов на дне океана?

Роуз едва заметно пожала плечами и тоскливо уставилась на входную дверь Эми в надежде, что сейчас появится Джим.

— Хороший старт! — прогремел бородач.

Роуз растерялась.

— Не поняла.

Тип уставился на нее, пытаясь определить, насколько она серьезна.

— То есть не пойму, что делают адвокаты на дне океана. Занимаются подводным плаванием, или что?

Бородатый стал неловко озираться: очевидно, ему было не по себе. Роуз наморщила лоб.

— Погодите… они оказались на океанском дне, потому что утонули?

— Ну… да, — подтвердил тип, сковырнув ногтем крышечку с пивной бутылки.

— О'кей, — протянула Роуз. — Итак, шестеро утопленников-адвокатов на дне океана… — Она замолчала и выжидательно посмотрела на типа.

— Это всего лишь шутка, — пояснил тот.

— Никак не пойму, что тут смешного, — дернула она плечом.

Тип поспешно отступил на два шага.

— Погодите! — воскликнула Роуз. — Вы просто обязаны мне объяснить.

— Я… то есть… э… — пробормотал незнакомец, отступая к бару. Эми послала Роуз игривый взгляд.

— Нехорошая девчонка, — прошептала она одними губами, грозя пальцем. Роуз снова пожала плечами. Злиться было не в ее характере, но опоздание Джима и трехнедельное пребывание Мэгги в ее квартире отнюдь не улучшали настроение.

Роуз смотрела на лучшую подругу, думая, что по крайней мере одна из них разительно изменилась со времен страданий и невзгод младшей средней школы. К девятому классу Эми вытянулась до шести футов при весе сто десять фунтов, и мальчишки в классе дразнили ее Ихабодом Крейном[20], сокращенно — Их. Но сама она совершенно не стеснялась своей неуклюжей фигуры.

Гордилась узловатыми запястьями как дорогими браслетами и выставляла напоказ изящные черты лица и узкие бедра как произведения искусства. В колледже она носила дреды — массу тугих косичек, но после окончания остригла и выкрасила волосы в темно-рыжий цвет. Носила облегающие черные топы, длинные черные джинсы и при этом выглядела сказочно. Экзотическая, таинственная, сексуальная, даже когда открывала рот и высказывалась с резким, так и не смягчившимся с годами акцентом уроженки Нью-Джерси. Вокруг Эми всегда вилось не меньше дюжины поклонников, настоящих, бывших и будущих бойфрендов, они выстраивались в очередь, чтобы купить ей пиццу и послушать мнение о состоянии течения «хип-хоп».

Ко всему прочему Эми стала инженером-химиком: занятие, неизменно вызывающее заинтересованные вопросы у незнакомых людей, с которыми она сталкивалась на вечеринках. Те же самые люди, узнав о профессии Роуз, делились на две группы. С первой ей сегодня уже пришлось столкнуться в лице мистера Шутника, вторую наверняка представлял высокий бледный парень в очках, примостившийся рядом с ней на диване и мешавший наслаждаться сырными завитками.

— Эми сказала, что вы адвокат, — начал он. — Знаете, у меня кое-какие проблемы с законом.

«Еще бы у тебя их не было», — подумала Роуз с вымученной, словно приклеенной к лицу улыбкой и взглянула на часы. Почти одиннадцать. Где же Джим?

— Видите ли… речь идет о дереве. Оно растет на моем участке. Но листья падают в соседский двор…

«Да, да, да, — подумала Роуз. — И оба слишком ленивы, чтобы сгрести чертовы листья. Или он без твоего разрешения обрезал ветки. И вместо того чтобы поговорить друг с другом как нормальные люди или, не дай Бог, нанять адвоката, ты решил вывалить все это на меня».

— Извините, — сказала Роуз, обрывая очкарика на полуслове, и стала поспешно пробираться сквозь толпу гостей в поисках Эми. Подруга обнаружилась на кухне. Прислонившись к холодильнику, она вертела в руках бокал с вином и смеялась рассказу стоявшего перед ней мужчины.

— Эй, Дэн, — протянула Эми, — это моя подруга Роуз.

Роуз смерила глазами Дэна, оказавшегося высоким роскошным брюнетом.

— Рад познакомиться, — вежливо кивнул он.

Роуз уныло улыбнулась, крепко прижимая к себе сумочку с сотовым. Ей так нужен Джим! Единственный, кто мог бы успокоить растрепанные нервы, заставить ее улыбаться. Убедить, что жизнь не бессмысленна и что мир полон не только идиотов, шутников и сутяг древовладельцев. Где же он?

Она отошла от Дэна и открыла сумочку. Эми немедленно оказалась рядом.

— Забудь, — настоятельно велела она. — Не гоняйся за мужчинами. Помни: мужчина любит быть охотником, а не добычей.

Она выхватила телефон из безвольной руки Роуз и заменила ложкой с прорезью посредине.

— Креветки в тесте, — пояснила она, указывая Роуз на плиту, где стояла кастрюля с кипящей водой.

— Что ты имеешь против Джима? — возмутилась Роуз. Прежде чем ответить, Эми подняла глаза к потолку.

— Дело не в нем, а в тебе. Я за тебя волнуюсь.

— Почему?

— Потому что ты вляпалась по уши. И твои чувства куда сильнее, чем у него. Не хочу, чтобы тебе было плохо.

Роуз хотела что-то сказать, но передумала. Как можно убедить Эми, что чувства Джима так же сильны, как ее, если его даже нет здесь? И, честно говоря, какой-то частью сознания она постоянно тревожилась… нет, не тревожилась… но все же что-то не давало ей покоя. Что-то связанное с той ночью, когда он пришел поздно, с охапкой цветов, и пахло от него виски, розами и — очень слабо — чем-то непонятным.

Духами?

Она запретила себе думать об этом. Выстроила вокруг целую стену, состоявшую в основном из слова «нет».

— Кроме того, разве он не твой босс?

— Не совсем, — буркнула Роуз. Не больше, чем другие партнеры. То есть каким-то образом все же босс.

Роуз громко сглотнула, отодвинула предательскую мысль на законное место, в самую глубину сознания, и принялась варить креветки. Но стоило Эми отвернуться, как она снова схватила сумочку, выскочила в коридор, увешанный африканскими масками, закрылась в ванной и набрала номер Джима. Трубку никто не брал. Тогда она позвонила домой. Может, он не так ее понял и поехал не к Эми, а сразу к ней?

— Алло?

— Черт. Мэгги.

— Привет. Это я. Джим звонил?

— Не-а, — протянула сестра.

— Ладно, если позвонит, скажи… что увидимся позже.

— Меня скорее всего не будет. Я уже ухожу.

— Да? — На языке Роуз вертелась тысяча вопросов. Куда? С кем? Откуда деньги?

Вовремя спохватившись, она плотно сжала губы. Расспросы только разозлят Мэгги. А послать разъяренную Мэгги в город — все равно что вручить двухлетнему малышу заряженный пистолет.

— Запри за собой дверь, — велела она.

— Обязательно.

— И, пожалуйста, сними мои туфли.

Напряженное молчание.

— Я не в твоих туфлях, — наконец выдавила Мэгги. Ну конечно! Потому что ты только что их сбросила.

— Желаю хорошо провести время, — заключила Роуз. Мэгги пообещала, что обязательно проведет, и повесила трубку. Роуз смочила холодной водой лицо и запястья и посмотрелась в зеркало. Тушь размазана. Губная помада куда-то исчезла. Она торчит у чужих людей, в одиночестве варит на пару дурацкие креветки. Где Джим?

Роуз открыла дверь и попыталась проскользнуть мимо Эми, стоявшей на пороге со скрещенными на костлявой груди руками.

— Ты ему звонила? — негодующе выпалила она.

— Кому? — с невинным видом осведомилась Роуз. Эми рассмеялась.

— Лгунья из тебя по-прежнему никудышная. Как в тот раз, когда ты втрескалась в Хэла Линдквиста.

Взяв салфетку, она старательно вытерла черные пятна под глазами Роуз.

— Когда это я втрескалась в Хэла? Не было такого! — возмутилась Роуз.

— Ну да, как же! А кто каждый день записывал в тетради по математике, что он надевает в школу? Это ты позаботилась, чтобы будущие поколения имели точный отчет о том, что носил Хэл Линдквист в восемьдесят четвертом!

Роуз невесело усмехнулась.

— Так кто из этих парней твой?

— Не спрашивай, — поморщилась Эми. — Предполагалось, что Тревор.

Роуз попробовала вспомнить, что рассказывала Эми насчет Тревора.

— Он здесь?

— В том-то и дело, что нет. Прикинь — мы ужинаем…

— Где? — Роуз послушно поддержала разговор.

— «Тэнджирин». Все очень мило. Представляешь, сидим мы в полумраке, и свечи мигают, и я не опрокинула на себя ни ложки кускуса, и вдруг он объясняет, почему порвал со своей последней подружкой. Оказывается, у него появились определенные интересы.

— Какого именно рода?

— К дерьму, — коротко и абсолютно серьезно пояснила Эми.

— Что?!

— Что слышала. Дает своим приятельницам разрешение на акт дефекации. И сам при этом присутствует.

— Шутишь! — ахнула Роуз.

— Черта с два! — У Эми было каменное лицо. — Мало того что меня трясет от страха, я боюсь проглотить лишний кусочек и стараюсь не пукнуть, иначе он вообразит, что я флиртую…

Роуз рассмеялась.

— Идем, — велела Эми, сунув салфетку в карман и протягивая Роуз стакан с пивом. — Пора пообщаться с гостями.

Роуз вернулась на кухню, подогрела соус для артишоков, насыпала в корзинку крекеры, поговорила с очередным поклонником Эми, хотя потом не смогла припомнить ни единого слова из беседы. Она жаждала видеть Джима, который, судя по всему, отнюдь не жаждал видеть ее.

10

Джим Денверс открыл глаза. Первая мысль была привычной. Та, что являлась каждое утро: сегодня я буду хорошим.

— Не введи меня в искушение, — помолился он, ведя бритвой по челюсти. — Изыди от меня, сатана, — потребовал он, натягивая штаны.

Беда в том, что сатана присутствовал повсюду. Искушение подстерегало за каждым углом. Да вот оно, прислонилось к стене и ожидает автобуса.

Джим притормозил и впился глазами в блондинку в тесных джинсах, гадая, какое у нее тело под мешковатой зимней курткой. Шевелится ли она в постели? Как пахнет? Как кричит? И сколько потребуется времени и усилий, чтобы все это узнать?

— Стоп, — приказал он себе, включая радио, — немедленно прекрати!

Салон «лексуса» заполнил голос Говарда Стерна, издевательский и мудрый.

«Это настоящие, лапочка?» — допрашивал он утреннюю старлетку.

«Настоящий силикон», — хихикнула та.

Джим стиснул зубы и переключился на классическую музыку. До чего же несправедливо! С первых ночных поллюций — ему было двенадцать — в скаутском лагере, во время похода, возвестивших о наступлении половой зрелости, он неистово мечтал о женщине: абстрактная жажда голодающего, застрявшего на необитаемом острове со старыми выпусками кулинарных журналов. Блондинки, брюнетки и рыжие, гибкие девушки с маленькими грудками, малышки с широкими бедрами, негритянки, испанки, азиатки, белые, молодые, старые, среднего возраста и даже, помоги Господи, миленькая девушка на костылях, которую он видел в телемарафоне Джерри Льюиса, — в своих фантазиях Джим Денверс был сторонником равных возможностей.

Но тогда он так и не смог их осуществить: ни в двенадцать лет, когда был толстым, вечно задыхавшимся коротышкой, ни в четырнадцать, когда так и не вырос, а разжирел еще больше, и лицо было усеяно тем, что, по мнению доктора Губермана, было наихудшим проявлением кистозных угрей, которое ему доводилось видеть за свою долгую практику. Дальше все пошло по мерзкому замкнутому кругу: вес стал источником постоянных тревог и несчастий, и Джим непрерывно что-нибудь жевал, чтобы успокоиться. Заглушал тревогу пиццей и пивом, отчего толстел еще больше, что, разумеется, по-прежнему отталкивало женщин. Он потерял девственность только на старшем курсе, с проституткой, которая, оценивающе оглядев клиента и выдув пузырь жвачки, настояла на позиции «сверху».

— Не хочу тебя обидеть, котик, — заявила она, — но думаю, иначе ты просто меня раздавишь.

«В юридической школе все могло быть по-другому», — думал он под успокаивающие аккорды Баха. Он еще немного подрос, и после той постыдной десятиминутной встречи с проституткой занялся бегом трусцой, и каждое утро отрабатывал маршрут Рокки по улицам Филадельфии (хотя был твердо убежден, что даже сам Рокки не смог бы осилить трех кварталов, чтобы не остановиться и не отдышаться).

Постепенно он начал худеть. Кожа очистилась, угри сошли, оставив постепенно блекнувшую паутину импозантных шрамов. Джим посетил стоматолога и привел в порядок зубы. Однако внешние перемены не устранили калечивших душу комплексов: безумной застенчивости и парализующего отсутствия адекватной самооценки. В первые годы работы в «Льюис, Доммел и Феник», стоило Джиму, несмотря на быстрый карьерный рост, услышать женский смех, он неизменно предполагал, что смеются над ним.

Но потом все каким-то образом уладилось. Он вспомнил вечер, когда стал полноправным партнером и вместе с тремя только что получившими повышение коллегами отправился в «Ирландский бар».

— Ночь нянюшек, — произнес один из них с многозначительным кивком.

Джим не понял, о чем он, но вскоре все стало ясно. Бар был набит ирландочками, голубоглазыми шведками, финками с французскими косичками. Над стойкой из меди и красного дерева звучали мелодичные голоса с разнообразными акцентами. От всего этого Джим онемел и оцепенел. Так и сидел в углу, мешая шампанское с крепким портером и светлым пивом, еще долго после ухода коллег домой. Сидел и беспомощно пялился на девушек, хихикавших и жаловавшихся на тяжелую работу. По пути в туалет он наткнулся на рыжеволосую веснушчатую девушку с искрящимися голубыми глазами.

— Осторожнее! — крикнула она и засмеялась, выслушав его неловкие извинения.

Ее звали Мев. Это она сказала, когда провожала его к с юлу.

— Партнер! — проворковала она под одобрительными взглядами подружек.

Джим и сам не понял, как очутился в ее постели. Он провел шесть незабываемых часов, пробуя на вкус ее веснушки и черпая полные пригоршни потрескивающего пламени ее волос.

С той ночи он превратился в самого настоящего… потаскуху. Только в штанах. Другого слова не подберешь. Он не был ни донжуаном, ни Ромео. Ни жеребцом, ни бабником. Джим был потаскухой, потому что воплощал в жизнь фантазии своей жалкой юности, в городе, который вдруг оказался полон сговорчивых молодых девушек, как и он, сторонниц секса без обязательств. Джим словно попал в волшебное царство, где то, кем он был (и сколько зарабатывал), каким-то образом компенсировало и даже перевешивало недостатки внешности. А может, и он похорошел. Или для этих женщин слово «партнер» звучало как призыв снять трусики.

Он не мог объяснить, почему няни, студентки, секретарши, барменши, сиделки и официантки буквально вешались ему на шею и для того, чтобы снять девушку, даже не было нужды идти в бар. В самом офисе нашлась делопроизводитель, которая была счастлива остаться после работы, запереть дверь изнутри, сбросить с себя все, кроме сиреневого лифчика и босоножек, которые застегивались на щиколотках, и…

«Стоп, — приказал себе Джим. Это неприлично. Постыдно. Унизительно. В конце концов, ему тридцать пять лет. Он партнер в уважаемой фирме. Его жизнь последние полтора года — непрерывный пир плоти. Пора остановиться. — Подумай, как ты рискуешь», — уговаривал он себя. Болезни! Жестокие разочарования! Рассерженные отцы и бойфренды! Те трое, ставшие одновременно с ним партнерами, уже женаты, а двое стали отцами. И хотя разговоров на эту тему не велось, без слов было ясно, что они избрали тот стиль жизни, который одобряли владельцы фирмы. Домашний очаг и возможные интрижки на стороне, лишь бы все было шито-крыто. Неистовые оргии с девушками, чьих фамилий Джим зачастую даже не знал, не для них. Отношение коллег стало меняться от благоговейного к почтительно-насмешливому. Скоро останется исключительно насмешка. А потом она сменится снисходительным отвращением.

А ведь есть еще и Роуз.

При мысли о ней Джим смягчился. Роуз далеко не самая хорошенькая из тех, с кем он встречался. Далеко не самая сексапильная. Она одевалась как невзрачная библиотекарша, а представления о соблазнительном белье не шли дальше штанишек из хлопка в тон такому же убогому лифчику. И все же было в ней что-то минующее раскаленные провода внизу живота и идущее прямо к сердцу. А как она смотрела на него! Словно на парня с обложки ее любимого дамского романа! Словно он оставил на парковке своего белого скакуна, чтобы продраться через заросли колючек и спасти ее! Удивительно, как на фирме еще не пронюхали, что происходит между ними, несмотря на запрет партнерам встречаться с помощниками адвокатов. Впрочем, может, он просто слеп? Может, все всё уже знают? А он поддается соблазну по сто раз за день, зная, что может разбить ее сердце!

Милая Роуз! Она заслуживала лучшего мужчину, чем он. И ради нее Джим решил постараться исправиться. Он уже сменил секретаршу на шестидесятилетнюю матрону, пахнувшую лимонными каплями от кашля, и целых три недели избегал заходить в бары.

Джим поставил «лексус» в подземном гараже и направился к лифту, твердя себе, что только Роуз может его спасти. Умница, сообразительная, способная и добросердечная. Именно такая девушка, с которой он хотел бы состариться. Провести остаток жизни. Джим поклялся себе, что ради Роуз он станет другим человеком. Но оглядывая трио щебечущих секретарш, которые вошли с ним в одну кабину, жадно потянул носом, вдыхая ароматы их духов, прежде чем судорожно сглотнуть и отвернуться.

11

— Зачем нам все это? — спросила Мэгги, плюхнувшись на переднее сиденье. Этот вопрос она задавала каждый раз, когда они отправлялись на футбольный матч. Вот уже почти двадцать лет раз в год приходилось ехать на стадион. Вот уже почти двадцать лет Мэгги задавала один и тот же вопрос. Вот уже почти двадцать лет ответ не менялся.

— Потому что наш отец — очень ограниченный человек, — пояснила Роуз. — Кстати, ты тепло оделась? Помни, мы играем с командой Тампы, а не едем к ним.

На Мэгги был черный комбинезон, черные сапоги с толстыми каблуками и короткая кожаная куртка с воротником из искусственного меха. Роуз же надела джинсы, свитер, шапку, шарф, варежки и широкий желтый пуховик.

Мэгги критически оглядела сестру.

— Выглядишь как матрац, на который помочились, — съязвила она.

— Спасибо на добром слове. Пристегнись.

— Сейчас, — отозвалась Мэгги, вынимая фляжку из карманчика куртки. Глотнула сама и протянула фляжку сестре. — Абрикосовый бренди.

— Я за рулем, — сухо обронила Роуз.

— А я выпью, — хихикнула Мэгги.

Ее смех напомнил Роуз о другом матче, в восемьдесят первом году, когда их отец, имевший весьма странное представление об отцовском долге, впервые купил сезонные билеты на трибуну.

— Мы ненавидим футбол, — сообщила ему Мэгги с абсолютной убежденностью десятилетней девочки в собственной правоте по любому вопросу. Майкл Феллер побледнел.

— Ничего подобного, — вмешалась Роуз, ущипнув сестру. Та громко ойкнула.

— В самом деле? — спросил отец.

— Мы не очень любим смотреть футбол по телевизору. Но ужасно хотим посмотреть настоящую игру! — заверила Роуз, на всякий случай снова ущипнув сестру, чтобы не вздумала возражать.

Вот так все и началось. Каждый год они втроем, а потом и вчетвером — с тех пор как появилась Сидел, — вместе ездили смотреть игры «Иглз»[21] на своем поле. Мэгги заранее готовила себе наряды, обшивая варежки и шляпы искусственным мехом и украшая пушистыми помпонами, а однажды — даже крохотными сапожками чирлидера. Роуз готовила сандвичи с желе и арахисовым маслом, укладывала в коробку для ленча вместе с термосом горячего шоколада.

В холодные дни они брали с собой одеяла и жались друг к другу, слизывая арахисовое масло с онемевших пальцев, хотя отец непрерывно проклинал каждую блокировку, подножку или захват, но тут же спохватывался, виновато смотрел на девочек и извинялся.

— Прошу прощения за свой французский.

— Прошу прощения за свой французский, — пробормотала Роуз. Мэгги с любопытством глянула на сестру, снова отхлебнула из фляжки и съежилась на сиденье.

Отец и Сидел ждали их около касс. Майкл был в джинсах, фуфайке с эмблемой «Иглз» и пуховике цветов команды: зеленое с серебром. Сидел взирала на окружающих с обычным выражением ледяного недовольства. На лице, как всегда, толстый слой косметики, тощая фигура облачена в длинную норковую шубу.

— Мэгги! Роуз! — воскликнул отец, вручая им билеты.

— Девочки! — вторила Сидел, целуя воздух в трех дюймах справа от их щек и тут же подкрашивая губы.

Роуз шла за мачехой и, прислушиваясь к стуку ее каблуков по бетону, в сотый раз задавалась вопросом, почему эта женщина вышла за ее отца. Сидел Левин была разведенной женщиной лет сорока пяти, чей муж — богатый брокер — оказался настолько дурно воспитан, что бросил ее ради своей секретарши. Весьма банальная история, но Сидел пережила унижение — вероятно, с помощью щедрых алиментов, на которые с радостью согласился бывший супруг. По мнению Роуз, он решил, что даже миллион долларов в год — приемлемая цена за счастье навсегда избавиться от Сидел. Майкл Феллер был на восемь лет ее моложе. Менеджер среднего звена в среднего размера банке. В деньгах он не нуждался, но и богатым никогда не был. К тому же ему приходилось воспитывать двух дочерей.

Что же привлекло друг к другу этих двоих?

В юности Роуз часами размышляла на эту тему, после того как Майкл Феллер и Сидел Левин впервые встретились в вестибюле «Бет Шалом». Сидел направлялась на благотворительный обед, где собирали по пятьсот долларов с каждого приглашенного, а Майкл выходил с собрания общества «Одинокие родители».

— Секс, — объявила Мэгги, мерзко закудахтав. Вероятно, так оно и было, поскольку, объективно говоря, их отец был хорош собой. Но Роуз все же сомневалась. Может, Сидел нашла в их отце не красоту, не хорошую партию, а истинную любовь, второй шанс. Кроме того, Роуз считала, что Сидел действительно любила Майкла Феллера, по крайней мере вначале. Да и отец искал не просто спутницу жизни, а мать для девочек и, вероятно, учитывал при этом успехи Сидел в воспитании Моей Марши. Майкл Феллер уже нашел любовь всей своей жизни и успел похоронить ее в Коннектикуте. И с каждой неделей Сидел все больше это сознавала. Все больше разочаровывалась. Все больше ненавидела падчериц. И все изощреннее вымещала на них собственные обиды.

«Как все это грустно», — думала Роуз, натягивая шапку на уши и туго обматывая шею шарфом. Грустно, и уже вряд ли что изменишь. Слишком давно Сидел и отец в одной упряжке.

— Хочешь глоточек?

Роуз, глубоко погруженная в размышления, от неожиданности подскочила и повернулась к сестре. Та, закинув ноги на спинку переднего кресла, помахивала фляжкой с абрикосовым бренди.

— Нет, спасибо.

И Роуз обратилась к отцу:

— Как у тебя дела?

— Ах, сама понимаешь, работы полно. Последний квартал был просто ужасным. Я… Да шевелись ты, ублюдок!!!

Роуз перегнулась через сестру.

— А что новенького у тебя? — спросила она Сидел. Та взбила мех на воротнике.

— Моя Марша решила сделать ремонт.

— Как интересно, — пробормотала Роуз, стараясь изобразить энтузиазм.

Сидел кивнула.

— Мы едем на курорт, — продолжала она. — В феврале. И, бросив многозначительный взгляд на талию Роуз, добавила:

— Знаешь, после свадьбы моя Марша купила костюм от Веры Вонг шестого размера, и пришлось…

«Забрать его в швах», — закончила Роуз мысленно как раз в тот момент, когда Мэгги сказала то же самое, только вслух.

Сидел недовольно прищурилась.

— Не понимаю, почему тебе так нравится грубить?

Мэгги, не сочтя нужным ответить, протянула руку за отцовским биноклем и принялась критиковать девиц-чирлидеров, появившихся на поле.

— Жирная, старая, жирная, старая, — бормотала она, ведя биноклем вдоль цепочки. — Отвратительно выкрашена… о-о-о, кто ей только делал сиськи… старая, жирная, старая…

Майкл махнул разносчику пива, но Сидел схватила мужа за руку.

— Орниш, — прошипела она.

— Это еще что такое? — спросила Роуз.

— Орниш. Мы сидим на диете Дина Орниша. Овощные дни. — Она снова выразительно глянула на бедра Роуз.

— Не мешало бы и тебе попробовать.

«Я в аду, — подумала Роуз уныло. — Ад — это игра «Иглз», где болельщики всегда мерзнут, команда всегда проигрывает, а моя семейка — сборище психов».

Отец погладил ее по плечу и открыл бумажник.

— Принесешь нам горячий шоколад?

— А мне? Нельзя ли и мне денежку? — вмешалась Мэгги и, заглянув в бумажник, удивилась: — А это кто?

— О, — смущенно промямлил отец, — всего лишь статья, которую я вырезал. Хотел отдать Роуз…

— Па, — воскликнула Роуз, — но это Лу Доббс!

— Верно, — кивнул отец.

— Ты носишь фото Лу Доббса в бумажнике?

— Не просто фото, а вместе со статьей. О том, как готовиться к уходу на пенсию. Очень полезная информация.

— А наши снимки тут тоже есть? — допытывалась Мэгги, схватив бумажник. Или только этого Лу Как-его-там?

Она быстро просмотрела снимки. Роуз тоже стало любопытно. Тут были школьные фотографии ее и Мэгги, Майкла и Кэролайн в день свадьбы: чудесный снимок, где их мама сдувала со лба вуаль, а Майкл преданно смотрел на нее. Интересно, а Сидел заметила?

Судя по ледяной физиономии и устремленному вперед взгляду крохотных глазок — да.

— Вперед, Птички! — завопил прямо в ухо Роуз сидевший сзади тип и в завершение рыгнул.

Роуз поднялась и направилась в гулкий, насквозь продуваемый вестибюль, где купила себе чашку водянистого горячего шоколада и сосиску в отсыревшей белой булочке, съела ее в мгновение ока, а потом облокотилась о перила и стала снимать пушинки с шарфа, считая минуты до восьми вечера, когда увидит Джима за ужином.

«Держись», — приказала она себе, прежде чем купить еще три чашки шоколада и осторожно отнести остальному семейству.

12

— Миссис Лефковиц! — окликнула Элла, барабаня в алюминиевую дверь и придерживая поднос на бедре. — Вы меня слышите?

— Проваливайте ко всем чертям, — невнятно прозвучало в ответ.

Элла вздохнула и постучала снова.

— Обед! — крикнула она как могла жизнерадостно.

— Отвали! — заорала миссис Лефковиц. Миссис Лефковиц перенесла инсульт, и ее выздоровление, к несчастью, совпало с той неделей, когда обитатели «Голден-Эйкрз» могли бесплатно смотреть кабельное телевидение. Помимо всех прочих передач в программе стояло выступление Маргарет Чо[22] в прямом эфире. С тех пор миссис Лефковиц называла Эллу не иначе, как Главная Задница, и при этом оглушительно хохотала.

— Я принесла суп, — сообщила Элла. Небольшая пауза.

— Суп-пюре из шампиньонов? — с надеждой осведомилась миссис Лефковиц.

— Из лущеного гороха, — призналась Элла.

Очередная пауза.

Дверь распахнулась, и в проеме возникла хозяйка: четыре фута одиннадцать дюймов, спутанные седые волосы, розовая фуфайка, такие же спортивные штаны и вязаные розовые с белым башмачки, удивительно смахивающие на гигантские пинетки. Элла постаралась сдержать улыбку, но последняя на сегодня клиентка «Милзон-уилз» ответила яростным взглядом.

— Лущеный горох, — с отвращением повторила миссис Лефковиц. Левый угол ее рта слегка опустился. Элла заметила, что левая рука была прижата к боку под каким-то странным углом. Старуха с надеждой взглянула на нее — Может, вы подогреете мне суп-пюре из шампиньонов?

— А у вас есть готовый?

— Конечно-конечно, — закивала миссис Лефковиц, ковыляя к кухне. Крохотная фигурка терялась в нелепых розовых одеяниях.

Элла последовала за ней, на ходу поставив поднос на кухонный стол.

— Простите, что накричала, — извинилась старуха. — Приняла вас за кое-кого другого.

Интересно, за кого? Насколько было известно Элле, к миссис Лефковиц никто, кроме нее, не заходил, если не считать доктора и патронажной сестры, навещавшей ее три раза в неделю.

— За моего сына, — пояснила миссис Лефковиц, поворачиваясь к Элле с банкой консервированного супа в руках.

— И вы говорите своему сыну такие слова?

— Ах уж эти нынешние детишки, — с удовлетворением заметила старуха.

— Да. Но как мило, что он вас навещает! — возразила Элла, вываливая в кастрюльку застывшую сероватую массу.

— Я велела ему не приходить. Но он сказал: «Ма, ты была на пороге смерти». А я ответила: «Мне восемьдесят семь. На каком пороге я, по-твоему, должна стоять? Ночного клуба?»

— И все равно хорошо, что он вас навещает.

— Фигня, — фыркнула миссис Лефковиц. — Просто хочет погреться на солнышке. Я всего лишь удобный предлог.

Опущенные уголки губ жалко дрогнули.

— Угадайте, где он сейчас? На пляже, конечно. Скорее всего пялится на девушек и пьет пиво. Ха! Ему не терпелось поскорее убраться отсюда.

— Пляж — это совсем неплохо, — заметила Элла, помешивая суп.

Миссис Лефковиц отодвинула стул, осторожно села и подождала, пока Элла снова придвинет ее стул к столу.

— Наверное, — пробормотала она наконец.

Элла поставила перед ней миску. Миссис Лефковиц опустила туда ложку и поднесла к губам, но рука дрогнула и суп пролился на фуфайку.

— Черт, — выговорила она едва слышным, дрожащим голосом. Голосом побежденного и смирившегося человека.

— Какие у вас планы на ужин? — спросила Элла, вручая старухе салфетку и переливая суп в кофейную кружку.

— Я сготовлю сама. Индейку. Он любит индейку.

— Могу вам помочь, — вызвалась Элла. — Что, если мы разложим на блюде сандвичи с разными деликатесами?

Она встала и поискала глазами ручку и блокнот.

— Мы можем выйти, купить грудинки, холодную индейку, консервированную говядину… салаты, картофельный и из капусты с морковью, если он такие любит…

Миссис Лефковиц улыбнулась половиной рта.

— Когда-то я покупала салат с тмином, а в конце ужина, когда убирала посуду, всегда находила маленькую горку тмина на краю его тарелки, но мальчик никогда не жаловался… просто молча выбирал семена.

— Моя дочь проделывала то же самое с изюмом. Выбирала его отовсюду, — вспомнила Элла.

Миссис Лефковиц пристально взглянула на нее, и Эмма тут же осеклась. Но старушка умудрилась сунуть в рот ложку и, казалось, ничего не заметила.

— Так мы идем в магазин? — спросила она.

— Конечно, — кивнула Элла, складывая посуду в посудомоечную машину и поворачиваясь спиной к миссис Лефковиц. Сегодня за ней собирался заехать Льюис и повести в кино. Когда же начнутся вопросы? У вас есть дети? А внуки? Где они? Что случилось? Вы с ними не видитесь? Интересно, почему? — Конечно, — повторила она.

13

— Вот ты и дома! — воскликнула Мэгги. Роуз настороженно шагнула через порог. День выдался кошмарный. Она проработала тринадцать часов, все это время кабинет Джима был закрыт для посторонних, и сейчас у нее не было настроения слушать бред Мэгги.

В маленькой гостиной горели все лампы. Пахло так, словно на кухне что-то подгорело. Мэгги, одетая в красные пижамные шорты с оборочками и красную майку с серебряной надписью «Секс-кошечка», примостилась на диване, переключая каналы. В центре стола стояла миска с подгоревшим поп-корном. Рядом красовались еще одна, с разогретой кукурузой, двумя палочками сельдерея, и банка с арахисовым маслом. По убеждению Мэгги, все это и называлось сбалансированным ужином.

— Как идут поиски работы? — осведомилась Роуз, вешая пальто и направляясь в спальню. К ее ужасу, оказалось, что все вещи из ее гардероба перекочевали на кровать.

— Что это? — ахнула она. — Что стряслось?

Мэгги весело плюхнулась на груду тряпок.

— Я решила рассортировать твои наряды.

Роуз уставилась на груду блузок, жакетов и брюк, теперь таких же помятых, как одежда Мэгги, до сих пор валявшаяся в гостиной.

— Зачем тебе это? — недовольно буркнула она. — Не касайся моих вещей!

— Роуз, я всего лишь пытаюсь помочь тебе, — оскорбленно вскинулась Мэгги. — Это самое малое, чем я могу отплатить тебе за гостеприимство. Прости, если расстроила. Я только хотела помочь.

Роуз намеревалась что-то возразить, но передумала. Сестра в очередной раз обезоружила ее. У Мэгги был настоящий талант: как раз в тот момент, когда руки чешутся прикончить ее, выбросить из окна, потребовать, чтобы она вернула взятые взаймы деньги, а заодно одежду и туфли, одно ее слово — и в сердце словно впивается рыболовный крючок.

— Прекрасно, — только и сказала Роуз. — А теперь повесь все на место.

— Нужно просматривать свои вещи каждые полгода. Я читала в «Вог», — возразила Мэгги. — А ты, похоже, вообще этого не делаешь. Кстати, я нашла вареные джинсы, — добавила она, вздрогнув. — Но не волнуйся, я их выбросила.

— А следовало бы отдать в «Гудвил»[23].

— Если кто-то беден, — возразила Мэгги, — это еще не означает, что он должен одеваться в немодные обноски. Кстати, не хочешь поп-корна?

Роуз схватила ложку и принялась есть.

— Откуда ты знаешь, что я ношу, а что — нет?

Мэгги пожала плечами.

— По-моему, это очевидно. Взять хотя бы брюки двенадцатого размера от Энн Тейлор!

Роуз купила эти элегантные брюки на распродаже и втиснулась в них всего один раз, четыре года назад, после целой недели, проведенной на черном кофе и коктейле для похудания. С тех пор они висели в шкафу молчаливым упреком, напоминанием о том, сколько возможностей открывалось бы перед Роуз, если бы она взялась за ум и перестала есть жареную картошку и пиццу, и… да, собственно, почти все, что любила.

— Они твои, — кивнула Роуз.

— Слишком велики. Впрочем, может, мне удастся их ушить, — бросила Мэгги, впиваясь глазами в телевизор.

— И когда ты собираешься снова все развесить? — спросила Роуз, представив, как пытается заснуть, лежа поверх своего гардероба.

— Ш-ш-ш. — Мэгги подняла палец и показала на экран, где маленький обрубок на колесах из выкрашенного красной краской металла угрожающе наступал на синеватый объект с вращающимся, торчащим из центра лезвием.

— Что это?

— Телевизор, — пояснила Мэгги и, вытянув ногу, принялась любоваться аккуратно накрашенными ногтями. — Такой ящик с картинками, битком набитый чудесными историями.

Роуз до смерти захотелось вынуть бумажник.

«Я выпишу тебе чек, — сказала бы она, вертя чековой книжкой перед носом сестры, — но только в том случае, если удержишься на работе!»

Мэгги тем временем глотнула шампанского из стоявшей на полу бутылки. Роуз открыла было рот, чтобы спросить, где та взяла шампанское, но сообразила, что бутылку кто-то подарил давным-давно, когда она стала полноправным адвокатом. С тех пор бутылка мирно покоилась в дальнем углу холодильника.

— Ну, как шампанское? — осведомилась Роуз. Мэгги сделала очередной глоток.

— Восхитительное! А теперь смотри и учись. В этом шоу участвуют парни, которые делают роботов…

— Интересное хобби, — кивнула Роуз, она всегда поощряла Мэгги в ее поисках подходящих мужчин.

Но сестра нетерпеливо отмахнулась:

— Кретины. Собрали этих роботов, роботы сражаются друг с другом, а победитель получит… непонятно что. Во всяком случае, я об этом ничего не знаю. Смотри, смотри, вот фаворит, — взволновалась она, показывая на некоторое подобие миниатюрного мусоровоза с приваренным посредине шипом. — Филиминатор.

— Что? — удивилась Роуз.

— Парня, который сделал его, зовут Фил, поэтому и «Филиминатор».

И действительно — камера показала бледного тощего парня в бейсболке с надписью «Филиминатор».

— Он победил в трех раундах, — продолжала Мэгги. На экране появился второй робот, блестящий, зеленый, он походил па оживший ручной пылесос.

— Грендел! — объявил ведущий.

— О'кей, — решила Мэгги. — Ты болеешь за Грендела.

— Почему я? — спросила Роуз, но матч уже начался. Роботы гонялись друг за другом, с жужжанием проносясь по бетонному полу как маленькие взбесившиеся псы.

— Давай, Филиминатор! — завизжала Мэгги, яростно потрясая бутылкой, и выжидательно глянула на сестру.

— Вперед, Грендел, — вяло буркнула Роуз.

Робот Мэгги подобрался ближе. Центральное лезвие поднималось все выше, пока с грохотом не обрушилось вниз подобно крошечной гильотине, пронзив Грендела. Мэгги бешено зааплодировала.

— Вот это да! Попал!

Роботы развернулись и снова встали друг против друга.

— Давай, Филиминатор! Покажи ему! — заорала Мэгги. Роуз взорвалась смехом, когда колесико с шипами на груди Грендела с жужжанием завертелось.

— Ой, ты только посмотри… ну и потеха!

Теперь уже Грендел наступал на противника. Филиминатор снова поднял лезвие и пронзил врага.

— Молодец! — обрадовалась Мэгги.

Роботы сцепились, намертво соединенные лезвием. Грендел бешено извивался, не в силах освободиться.

— Ну давай, ну же, — бормотала Роуз. Колесико Грендела вертелось, рассыпая вокруг искорки. Филиминатор поднял лезвие для смертельного удара, но Гренделу удалось ускользнуть.

— Вперед, Грендел! — завопила Роуз, вскакивая. — Ура! Ура!!

Мэгги надулась, видя, как Грендел бросился на врага, поддел носом гораздо более высокого Филиминатора и опрокинул на спину.

— Не-е-ет, — взвыла Мэгги, но было уже поздно: робот Роуз переехал Филиминатора раз, другой, третий, пока от несчастного не осталась горстка раздавленных деталей и обломков.

— О да! Да! — возразила Роуз, потрясая кулаком в воздухе. — Вот так!

Именно так выражались парни, сидевшие позади нее на матче «Иглз», после особенно впечатляющего гола. Правда, она тут же пришла в себя, смутилась и обернулась к сестре, ожидая увидеть на ее лице плохо скрытую ехидную улыбочку. Уж Мэгги не упустила бы случая показать, какими жалкими находит эмоции старшей сестры. Но Мэгги не злорадствовала. Раскрасневшаяся, растрепанная, она сияла и, горячо пожав руку сестре, протянула ей шампанское. Роуз, поколебавшись, все же сделала глоток.

— Хочешь, закажем пиццу? — предложила Роуз, вдруг представив мирно проведенный вечер: в пижамах, с пиццей и свежим поп-корном, на диване под одеялами и перед телевизором.

И тут Мэгги наконец злорадно ухмыльнулась, но только слегка. Ее голос был почти добрым.

— Вот теперь ты живешь по-настоящему, верно? Тебе следовало бы почаще выходить из дома.

— С меня выходов хватает, — отрезала Роуз. — Это тебе следовало бы почаще оставаться дома!

— Я и так все время сижу дома, — возразила Мэгги, грациозно поднимаясь с дивана и направляясь в ванную, откуда вышла полчаса спустя в выцветших, облегающих ее как вторая кожа джинсах, низко сидевших на бедрах, красном топе, обнажавшем плечо и руку, и ковбойских сапожках Роуз, вышитых перцами халапеньо. Вышитых вручную ковбойских сапожках Роуз из красной кожи, купленных во время уик-энда в Нью-Мексико, куда Роуз ездила однажды на семинар по страховому праву.

— Надеюсь, ты не возражаешь? — спросила Мэгги, взяв ключи и сумочку. — Я нашла их в твоем шкафу. Выглядели ужасно одиноко.

— Ладно уж, — вздохнула Роуз, глядя на сестру и гадая, каково это: идти по жизни такой худенькой и хорошенькой. Каково это, когда мужчины смотрят на тебя с явным одобрением и неприкрытым вожделением. — Веселись на здоровье.

— Как всегда, — кивнула Мэгги и выпорхнула за дверь, оставив Роуз наедине с поп-корном, выдохшимся шампанским и кучей разбросанной на постели одежды. Роуз щелкнула пультом, повергнув телевизор в привычное молчание, и принялась разбирать завал.

14

— Чем я могу вам помочь? — спросила Элла. Сегодня она дежурила в благотворительном магазинчике секонд-хэнд, где проводила немало приятных, тихих, по большей части одиноких часов, разбирая одежду и вешая ярлычки с ценами на мебель и посуду.

Молодая женщина в ярко-оранжевых легинсах и грязной майке нерешительно плелась по проходу, декорированному перед праздниками искусственными сосновыми ветками и золотой и серебряной мишурой.

— Простыни, — выговорила покупательница, нервно кусая губы. Элла разглядела на скуле успевший побледнеть синяк.

— Сегодня вам повезло, — кивнула Элла. — Мы получили целую партию белья из «Баллокс». Нестандартные, конечно, зато в прекрасном состоянии, только вот цвета… Словом, сами увидите.

Она поправила приколотый к белой блузке бейдж и бодро зашагала в глубину магазинчика.

— Вы посмотрите, — показала она на шкеты с простынями для кроватей «королевского размера» и двуспальных. — Все бирюзовые или розовые, хотя совершенно новые. Пять долларов каждая. Какие вам?

— Э… две двойных.

Женщина подняла пластиковые пакеты, перевернула, снова положила.

— К ним полагаются наволочки?

— К сожалению, нет. Пять долларов пара.

Женщина, с облегчением вздохнув, выбрала пару наволочек, подошла к кассе и вынула из кармана пятидолларовую банкноту и три смятых бумажки по доллару. А когда принялась набирать мелочь, осторожно выкладывая на прилавок каждую монетку, Элла решительно сунула простыни и наволочки в большой пакет.

— Этого достаточно.

— Вы уверены? — удивилась женщина.

— Вполне. Берегите себя и заглядывайте почаще. У нас каждый день что-нибудь новенькое.

Женщина улыбнулась — очень вежливо — и вышла, шлепая «вьетнамками». Элла долго смотрела ей вслед, жалея, что не сумела незаметно сунуть в пакет несколько полотенец, и раздраженно покачала головой. С Кэролайн было точно так же: Элла всегда старалась сделать как можно больше, облегчить жизнь дочери, как можно чаще звонить, посылать открытки, письма, деньги. Заманивать обещанием поездок и путешествий, повторяя одно и то же, десятки, сотни раз, всеми способами: позволь мне помочь.

Но Кэролайн не хотела помощи, потому что принять помощь означало признаться, что сама она не в состоянии что-то сделать. И взгляните, чем все кончилось!

Дверь снова распахнулась, и в магазин вошел Льюис с пачкой газет под мышкой.

— Свеженькая пресса! — объявил он. При виде собственного стихотворения Элла попыталась улыбнуться.

«НЕ невидимка я!» — прочла она.

Не невидимка. Всего лишь обреченная и проклятая.

Льюис внимательно посмотрел на нее.

— Все еще хотите пойти на ленч? — спросил он, и когда Элла, кивнув, закрыла кассу, предложил ей взять его под руку.

Она вышла на палящее солнце, по-прежнему жалея, что не смогла ничем помочь этой бедной, хорошо воспитанной женщине. Наверное, стоило заговорить, спросить, не нужна ли ей помощь, а потом сообразить, что можно сделать. И еще… хорошо бы Льюис так и не узнал, что она собой представляет на самом деле. Пока Элла не заговаривала о детях, а он и не спрашивал… но обязательно спросит, и что тогда? Что ответить? Что сказать, кроме того, что когда-то она была матерью, а теперь больше не мать и в этом ее вина? А он уставится на нее, не в силах понять, и она не сумеет ничего объяснить, хотя знает правду… Но эта самая правда была камнем, который нельзя проглотить, рекой, которую нельзя пересечь. И как бы она ни старалась загладить свей грех теми маленькими добрыми делами, которые пыталась сотворить, — ей суждено нести этот крест до самого смертного часа.

15

— К вам посетитель, — сообщила секретарь. Роуз подняла голову от компьютера и увидела сестру, совершенно неотразимую в черных кожаных укороченных брюках, коротком джинсовом жакете и красных ковбойских сапожках.

— Хорошие новости! — воскликнула Мэгги с сияющей улыбкой.

— Пожалуйста, Господи, пусть это будет работа, — наскоро помолилась Роуз. — Рассказывай!

— У меня было собеседование! В потрясающем новом баре!

— Здорово! — воскликнула Роуз, пытаясь изобразить восторг. — Просто фантастика! И когда, по-твоему, они дадут тебе знать?

— Понятия не имею, — пожала плечами Мэгги, перебирая книги и папки в шкафу Роуз. — Может, после праздников.

— Но разве праздники не самое горячее для них время?

— Иисусе, Роуз! Сказала же, понятия не имею!

Мэгги взяла маленькую пластиковую статуэтку Ксены, Принцессы-Воина, подаренную Эми на день рождения, и поставила на голову.

— Не можешь хоть раз в жизни порадоваться за меня?

— Могу, конечно. Надеюсь, ты повесила мою одежду в шкаф?

Груда одежды, перекочевавшая с кровати на пол, так и не оказалась в гардеробе.

— Я уже начала, — заверила Мэгги, плюхаясь на стул. — Не бойся, все будет в порядке. Подумаешь, важное дело!

— Вот именно, что неважное! Для тебя, — подчеркнула Роуз.

— И что это значит?

Роуз медленно поднялась.

— А то, что ты живешь у меня, не платишь за квартиру, до сих пор не нашла работу…

— Я же сказала, что была на собеседовании!

— А по-моему, ты не слишком стараешься.

— Неправда! — заорала Мэгги. — Что ты об этом знаешь?

— Тише!

Мэгги вскочила, захлопнула дверь и злобно уставилась на сестру.

— Только то, что найти работу не так трудно. В каждом ресторане, в каждом магазине нужны люди, по крайней мере объявления о найме расклеены по всему городу.

— Я не хочу работать в очередном магазине. И не желаю быть официанткой.

— Чего же ты хочешь? — взорвалась старшая сестра. — Восседать с видом принцессы, ожидая звонка из MTV?

Лицо Мэгги мгновенно вспыхнуло как от пощечины.

— Почему ты такая подлая?

Роуз прикусила губу.

Все это они уже проходили… вернее, проходила Мэгги: с отцом, с желавшими ей добра приятелями, а иногда и с обеспокоенным учителем или боссом. Все тот же танец, только с разными партнерами. Мэгги обладала невероятной способностью уловить именно тот момент, когда Роуз начнет извиняться. И за мгновение до того, как Роуз открыла рот, как вдохнула воздух, чтобы сказать «прости», Мэгги снова заговорила.

— Я стараюсь, — пожаловалась она, вытирая глаза. — Изо всех сил. Мне тяжело, неужели не понимаешь? Не всем все дается так легко, как тебе.

— Знаю, — мягко ответила Роуз. — Вижу, что ты стараешься.

— Каждый день, — подтвердила Мэгги. — Я не нахлебница. Не сижу без дела, себя жалеючи. Выхожу на улицу… ищу работу… каждый день. И понимаю, что никогда не смогу стать адвокатом, как ты…

Роуз протестующе замахала руками. Мэгги залилась слезами.

— …но это не означает, что я бездельница. Я стараюсь, Роуз, так с-с-стараюсь…

Роуз подошла к ней и обняла. Мэгги сбросила ее руки.

— Все хорошо, — утешала Роуз. — Не волнуйся, найдешь работу…

— Как всегда, — выпалила Мэгги, без особого труда превращаясь из рыдающей беспомощной бедняжки в сильную, уверенную в себе женщину. Вытерла глаза, высморкалась, выпрямилась и гордо взглянула на сестру.

— Прости. Мне ужасно жаль, — выдохнула Роуз, задаваясь, однако, вопросом, за что же все-таки извиняется. Прошло уже больше месяца, а Мэгги и не собиралась съезжать. Одежда, белье, туалетные принадлежности, компакт-диски и зажигалки были разбросаны по всей квартире, казалось, с каждым днем становившейся все теснее, а вчера вечером Роуз обожгла палец, опустив его в кастрюльку с чем-то похожим на карамельный соус, но оказавшимся воском для бровей.

— Послушай, — беспомощно продолжала Роуз, — ты уже ужинала? Мы могли бы пойти в кафе, а потом посмотреть кино…

Мэгги вытерла глаза и, прищурившись, уставилась на сестру.

— Знаешь что? Поедем куда-нибудь. В местечко получше. В клуб…

— Не знаю, — замялась Роуз. — Там всегда приходится ждать столика. И так дымно и шумно…

— Ну пожалуйста. Хоть разочек. Я помогу тебе выбрать платье…

— Ну… ладно, — нерешительно согласилась Роуз. — По-моему, где-то на Делавэр-авеню сейчас проходит корпоративная вечеринка нашей фирмы.

— Что за вечеринка? — оживилась Мэгги. Роуз порылась в почте и нашла приглашение.

— Праздничный прием с коктейлями. Холодные закуски, бесплатные игры. Может, стоит пойти туда?

— Для начала, — заявила Мэгги и выпорхнула в коридор. — Едем!

Пришлось отправиться домой, где Мэгги вытянула из кучи одежды голубой топ с черной юбкой.

— Прими душ, — велела она, — да не забудь об увлажняющем креме.

Когда Роуз вышла из душа, многоярусный футляр с косметикой был открыт и на столе выстроился ряд коробочек: два вида вечернего крема, три — тонального, с полдюжины теней для век различных оттенков, румяна, кисточки для глаз, для щек, для губ…

Роуз бессильно опустилась на сиденье унитаза и моргнула, чувствуя, как голова идет кругом.

— Откуда это все? — простонала она.

— Так… отовсюду понемногу, — уклончиво ответила Мэгги, затачивая серый карандаш для век.

Роуз снова осмотрела набор профессиональной косметики.

— И на сколько, по-твоему, это тянет? Тысячи на две?

— Не знаю, — буркнула Мэгги, быстрыми, уверенными движениями втирая лосьон в щеки сестры. — Но оно того стоило. Погоди, сама увидишь.

Роуз старалась не шевелиться. Пятнадцать минут терпела щекотку, пока Мэгги колдовала над ее ресницами, но начала нервничать, когда Мэгги накладывала тональный крем, любовалась своей работой и втирала румяна и пудру. К тому времени как Мэгги принесла щипчики для завивки ресниц и губную помаду, ей все это до смерти надоело, но даже она должна была признать, что эффект был поразительным.

— Это я? — изумилась Роуз, глядя на себя в зеркало. Под скулами появились интригующие впадины, глаза казались туманными и таинственными под золотыми с кремовым тенями.

— Ну разве не потрясно? Придется поработать твоим визажистом. Но сначала нужно серьезно заняться твоей кожей. Тебе необходимо отшелушить ее. Обработать скрабом, — заявила Мэгги таким тоном, будто говорила о необходимости срочно покинуть горящий дом.

В одной руке она уже держала топ и юбку, в другой — босоножки: сложное переплетение тонких ремешков на высоких каблуках.

— Ну-ка примерь!

Роуз втиснулась в юбку и топ с глубоким вырезом. И то и другое было уже, чем она обычно носила, и вместе с тем…

— Не знаю, — пробормотала она, вынуждая себя смотреть только на свою фигуру, не отвлекаясь на лицо. — Не считаешь, что я выгляжу как… — «Дешевка», — едва не вырвалось у нее.

Ноги в синих босоножках казались длинными и стройными, а впадинка меж грудей смотрелась как Большой каньон. Мэгги одобрительно кивнула.

— Выглядишь на все сто! — объявила она, спрыснув сестру драгоценной «Шанелью». Двадцать минут спустя волосы Роуз были уже подняты вверх, сколоти, в ушах болтались серьги, и сестры стояли на пороге.

— Тоска смертная эта твоя вечеринка, — буркнула Мэгги, прихлебывая водку, смешанную с мартини. Роуз, близоруко щурясь, одернула топ. Без очков она почти ничего не видела, но Мэгги, разумеется, и слышать о них не пожелала.

— Парни не клеят очкастых девиц, — пропела она и добрых пять минут доставала сестру требованием поскорее подвергнуться лазерной коррекции зрения, как все супермодели и телезвезды.

Они сидели в ресторане «Дейв и Бастер» на отнюдь не живописном берегу реки Делавэр, где юридическая фирма отмечала очередную встречу помощников адвокатов, проводимую регулярно, раз в полгода. Бейдж Роуз, приколотый рядом с только что обретенной впечатляющей ложбинкой между грудей, гласил: «Я РОУЗ ФЕЛЛЕР (судебные конфликты)». Бейдж Мэгги сначала оповещал о пристрастиях владелицы: «Я ПЬЮ», — пока Роуз не заставила снять его.

Мэгги мгновенно приколола другой: «Я МОНИК», — на что Роуз закатила глаза, но решила, что возражать себе дороже.

Вечеринка в самом деле была на редкость убогой. Молодые адвокаты тянули безалкогольное пиво, наблюдая, как Дон Доммел и его протеже показывают свои трюки на виртуальном вертикальном пандусе.

У стены стояли накрытые столы. Роуз смогла разглядеть что-то вроде подноса с овощами и соусами, кастрюльку из нержавеющей стали с маленькими поджаренными кусочками чего-то съедобного… но Мэгги оттащила ее.

— Общайся с людьми, — велела она и, подтолкнув сестру, показала на кляксу, стоявшую у стола с настольным футболом и очертаниями смутно напоминавшую человека.

— Кто это? — прошипела она.

Роуз снова прищурилась. На этот раз ей удалось разглядеть светлые волосы и широкие плечи.

— Не пойму, — пробормотала она.

Мэгги отбросила волосы. Ничего не скажешь, ослепительное зрелище. Розовые босоножки, черные кожаные брюки, стоившие две сотни долларов: Роуз точно это знала, поскольку нашла чек на кухонном столе. И все это великолепие дополнялось коротким, сверкающим, серебристым, завязывавшимся сзади на шее топом. Настоящая гостья из будущего, на худой конец, из телешоу!

— Потолкую-ка я с ним, — решила Мэгги, приглаживая волосы, и без того висевшие абсолютно прямыми, переливающимися рыжим пластами. Приоткрыла рот, спросила Роуз, нет ли у нее помады на зубах, и исчезла в толпе.

Роуз в очередной раз одернула топ. Ноги ныли ужасно, но Мэгги не поддалась ни на какие уговоры и не разрешила Роуз надеть туфли поудобнее.

— Красота требует жертв, — объявила младшая сестра, отступив на два шага и внимательно оглядев старшую, прежде чем осведомиться, нет ли у Роуз хотя бы одной пары колготок-утяжек, которые в самом деле утягивают.

Роуз посмотрела в сторону сестры, атакующей ничего не подозревавшего барристера. Разве бедняга мог устоять против волнующейся массы волос и позвякивания серебряных браслетов?

Удостоверившись, что Мэгги занята и ей не до сестры, Роуз подобралась к столу, виновато оглянулась и нагрузила маленькую тарелку соусом, крекерами, крошечными морковками, кусочками сыра и ложкой чего-то жареного. Нашла столик в углу, сбросила туфли и принялась за еду.

К ней приблизилась еще одна человекоподобная клякса, на этот раз бледная и невысокая, с тугими рыжими завитками.

— Роуз Феллер? — осведомился неизвестный.

Роуз поспешно сглотнула и кивнула, таращась на его бейдж.

— Саймон Стайн, — сообщил парень, — Мы сидели рядом на совещании.

— Да-да, — пробормотала Роуз, пытаясь сделать вид, что узнала собеседника.

— Я еще предложил вам кофе, — продолжал он. И тут она вспомнила!

— Ах да, верно! Вы спасли мне жизнь! Огромное спасибо!

Саймон скромно кивнул.

— Итак, нам выпало быть спутниками и дорожными компаньонами, — заметил он.

Роуз удивленно вскинула брови. Единственным путешествием, которое она планировала, была поездка в юридическую школу Чикагского университета для отбора будущих сотрудников. В понедельник. Только она и Джим.

— Я подменяю Джима Денверса.

— Вот как? — обронила Роуз.

— У него дела, вот меня и попросили поехать.

— Вот как? — повторила Роуз.

— Слушайте, где вы живете? Я мог бы подвезти вас в аэропорт.

— Вот как? — Роуз наконец попыталась найти какие-нибудь другие слова и выдавила: — Конечно.

Саймон наклонился к ней.

— Вы, случайно, не играете в софтбол?

Роуз покачала головой. Ее единственный опыт в этой области ограничивался уроками физкультуры в первом классе средней школы. После шестинедельных тренировок она, так и не усвоив элементарных правил, зазевалась и получила увесистый удар мячом в грудь.

— Мы тут собираем команду, — пояснил Саймон, словно ничего не заметив. — Если не наберем достаточно женщин, придется отказаться от затеи.

— Увы, — притворно вздохнула Роуз.

— Это очень легкая игра, — продолжал Саймон. Роуз предположила, что он тоже занимается тяжбами: с упорством терьера вцепился в нее. — Полезные упражнения, свежий воздух…

— По моему виду заметно, что я нуждаюсь в упражнениях и свежем воздухе? — возмутилась Роуз, но тут же оглядев себя, расстроенно махнула рукой. — Можете не отвечать.

— Это очень весело, — гнул свою линию Саймон. — Встречаешься с людьми…

— Я только все испорчу. Что касается спорта, я совершенно безнадежна.

Неизвестно откуда возникшая женщина фамильярно взяла Саймона под руку.

— Милый, поиграй со мной в пул, — проворковала она. Роуз поморщилась. Эту девушку она называла «Девяносто пять», поскольку именно в девяносто пятом та окончила Гарвард, о чем непременно упоминала в любом разговоре.

— Роуз, это Фелис Руссо, — представил ее Саймон.

— Мы знакомы, — без энтузиазма откликнулась Роуз. Фелис принялась приглаживать стоявшие дыбом волосы Саймона, которые, по мнению Роуз, не поддавались никаким приглаживаниям. Тут к ним присоединилась Мэгги, раскрасневшаяся, с сигаретой в руке.

— Все равно тоска отчаянная, — объявила она, оглядываясь. — Кстати, познакомь нас.

— Мэгги, это Саймон и Фелис. Мы вместе работаем.

— Неужели? — равнодушно бросила Мэгги, затягиваясь. — Потрясающе.

— Какой чудесный браслет! — воскликнула Фелис. — Туземный?

— Как это? — удивилась Мэгги. — Я купила его на Саут-стрит.

— Правда? Видите ли, в Бостоне есть маленький бутик, и я покупала там кое-какие вещицы, когда училась в колледже.

«Начинается», — подумала Роуз.

— Я была однажды в Бостоне. Подруга училась в Северо-Западном… — пояснила Мэгги.

Три… два… один…

— Правда? — оживилась Фелис. — В каком году? Я была в Гарварде…

Роуз ухмыльнулась. И… это ей показалось, или Саймон Стайн тоже улыбнулся?

— Давайте присядем, — предложил он, и все четверо устроились за низким столиком на растопыренных ножках.

Фелис все еще распространялась о зимнем Кембридже. Мэгги залпом выпила мартини. Роуз с тоской думала о повторном походе к буфету.

— Так вы подумаете насчет софтбола? — Саймон не желал менять тему.

— Гм… да… разумеется, — промямлила Роуз.

— Это в самом деле забавно!

— В самом деле? — оживилась Фелис. — В колледже я играла в настольный сквош. Разумеется, немногие колледжи могут себе это позволить, но, к счастью, Гарвард не из их числа.

Нет, на этот раз ей точно не показалось! Саймон выразительно закатил глаза.

— У нас тоже есть кое-что, чтобы проводить время с удовольствием, — заверил он.

— Неужели? — Роуз поддержала тему из вежливости.

И, пока Саймон перечислял бары, в которых успели побывать члены «Моушн динайд», Мэгги и Фелис болтали о телевидении.

— Ах, «Симпсоны»! Обожаю «Симпсонов»! — тараторила Фелис. — Знаете…

Она подалась вперед, сделала большие глаза и, словно намереваясь сообщить страшную тайну, объявила:

— В той серии, когда обнаруживается, что у матери Гомера поддельные водительские права…

— Нет. — Саймон и Роуз сказали это почти дуэтом.

— Не люблю мультики, — добавила Мэгги.

Но Фелис, не обращая внимания на собеседников, неслась дальше.

— Адрес на правах был «Боу-стрит, сорок четыре», но ведь именно там находится редакция газеты «Гарвард лэм пун»!

Мэгги восхищенно ахнула и, нагнувшись к сестре, сообщила театральным шепотом:

— По-моему, Фелис училась в Гарварде.

Саймон поперхнулся от смеха, закашлялся и поспешно глотнул пива.

— Извините, — пробормотала Роуз и, лягнув Мэгги, потащила младшую сестрицу к дверям.

— Фу, как некрасиво, — упрекнула она.

— Брось! Можно подумать, она подарочек!

— Нет, конечно. От нее вообще тошнит.

— Тошнит! — взвыла Мэгги и, в свою очередь, потянула сестру к выходу. — Давай поскорее уберемся от всей этой тошниловки!

— Домой? — с надеждой спросила Роуз.

— Ни за что! В какое-нибудь местечко получше. Позже — гораздо, гораздо позже — сестры сидели в отдельной кабинке «Международного дома блинчиков».

Они оказались в клубе. Потом в ночном клубе. Потом еще на какой-то поздней вечеринке. И там, если только Роуз не ошибалась самым отчаянным образом или не страдала от водочных галлюцинаций, было караоке.

Она тряхнула головой, чтобы прочистить мозги, но неясные воспоминания продолжали ее преследовать: вот она стоит на сцене, сбросив туфли, и под рев толпы, скандирующей ее имя, довольно фальшиво тянет «Ночной поезд в Джорджию», а Мэгги за спиной изображает в одном лице группы подпевки и подтанцовки.

— Он отправляется… — пропела Роуз для эксперимента.

— По вагонам, по вагонам, по вагонам, — подхватила Мэгги.

О Господи!

Роуз растеклась по стулу, как тесто. Значит, весь этот кошмар — правда.

— Больше никакой водки, — строго велела себе она и пригорюнилась, вспомнив, что заставило ее обратиться к водке: Джим. Джим, отменивший свою поездку в Чикаго.

Подсунувший ей Саймона Стайна. А ведь Эми предупреждала, что ее чувства сильнее, и доказательство налицо. Эми оказалась права. Но что она сделала не так? И чем может снова его завоевать?

— Что заказываете, леди? — спросила официантка, держа наготове ручку.

Роуз, как слепая, провела кончиками пальцев по меню, словно по точкам и дырочкам Брайля.

— Блинчики, — выдавила она наконец.

— Какие именно?

— Блинчики на пахте, — вмешалась Мэгги, взяв меню у сестры. — Мне то же самое. Два больших апельсиновых сока и кофейник кофе, пожалуйста.

Официантка отошла.

— Я и не знала, что ты поешь, — заметила Мэгги. На Роуз от ужаса напала икота.

— Я не пою. Я разбираю судебные тяжбы, — ответила она.

Мэгги плюхнула в чашку кофе, принесенную официанткой, четыре пакетика подсластителя.

— Правда, здорово повеселились?

— Здорово, — согласилась Роуз и снова икнула. Тушь и тени для век, тщательно наложенные этим вечером Мэгги, потекли и смазались. Настоящий енот! — Так что ты собираешься делать? — неожиданно спросила она.

— С чем?

— Со своей жизнью?

Мэгги насупилась.

— Теперь понимаю, почему мы никогда никуда не ходим вместе, дорогая моя старшая сестра. Опрокинула полбокала вина и решила обнародовать десятиэтапный план моего перевоспитания?

— Я просто хочу помочь. Тебе нужна цель, — оправдывалась Роуз.

Снова появилась официантка и поставила перед ними тарелки и кувшин с горячим кленовым сиропом.

— Погодите, — попросила Роуз, пьяно щурясь на официантку. — Скажите, вам здесь нужны люди?

— По-моему, да. Принесу анкету вместе с чеком.

— Не считаешь, что ты у нас слишком образованна? — завелась Мэгги. — Колледж, адвокатская степень… а мне, значит, остается только подавать блинчики?

— Но это не для меня, а для тебя самой, — пояснила Роуз.

— Ну да, блинчики — это верх моих способностей.

— Я хочу, чтобы ты чем-нибудь занялась, — объявила Роуз, жестикулируя с хмельным размахом. — Хочу, чтобы сама оплачивала телефонные счета. И, может, давала немного денег на продукты.

— Я ничего не ем! — вознегодовала Мэгги, что было не совсем так. Она действительно ела немного: английскую пышку там, немного молока с хлопьями тут, кусочек того, кусочек другого. В особые расходы она никого не вводила. И Роуз отнюдь не отличалась скупостью, да и денег у нее хватало. Мэгги видела отчеты, присылаемые банком сестры и подшитые в хронологическом порядке в большую папку, озаглавленную «Банковские отчеты». И все же живо представила, как Роуз бродит по кухне с блокнотом и ручкой, составляя список: «Один диетический цыпленок по-восточному. Полстакана апельсинового сока. Два пакета поп-корна. Три чайных ложки соли…»

Мэгги почувствовала, как вспыхнуло и загорелось лицо.

— Я отдам тебе деньги, — отчеканила она.

— Нет у тебя денег, — возразила Роуз.

— Ничего, достану.

— Когда? Когда произойдет это счастливое событие?

— У меня же было собеседование.

— Рада за тебя, но это не работа.

— Сдохни со своими блинчиками! Я ухожу, — прошипела Мэгги, швыряя на стол салфетку.

— Сядь и ешь, — устало бросила Роуз. — Я в туалет.

После ее ухода Мэгги несколько раз вяло ткнула вилкой в блинчики, но так ничего и не съела. Когда подошла официантка с анкетой и списком вакансий, Мэгги вытащила из сумки сестры ручку, а из бумажника — двадцатку, заполнила анкету на имя Роуз, поставив крестики против каждого варианта рабочих часов и добавив в разделе «Приложения» единственную фразу: «Я сделаю все!»

Отдала анкету официантке, вылила на блинчики сестры ягодный сироп, зная, что та терпеть не может цветные сиропы, и выскочила из ресторана.

Вернувшаяся к столу Роуз ошеломленно уставилась на мешанину в своей тарелке.

— Ваша подруга ушла, — сообщила официантка. Роуз медленно покачала головой.

— Не подруга, а сестра, — поправила она. Заплатила по счету, натянула жакет, морщась от боли в стертых ногах, и похромала к выходу.

16

— Мне достаточно, — покачала головой Элла, прикрывая ладонью бокал с вином. Это был их первый ужин в ресторане, первое официальное свидание, на которое она в конце концов согласилась после долгих уговоров Льюиса. Мало того, разделила с ним бутылку вина, что, как позже поняла, было ошибкой. Прошли годы — не менее десяти лет — с тех пор, как Элла пила вино в последний раз, и, разумеется, оно ударило ей в голову.

Льюис отставил бутылку и вытер губы.

— Ненавижу праздники, — признался он так буднично, словно речь шла о нелюбви к артишокам.

— Что? — не поняла она.

— Праздники. Просто не выношу. И никогда не выносил.

— Но почему?

Льюис налил себе полбокала.

— Сын никогда ко мне не приезжает, — коротко пояснил он, — и это ставит меня на одну доску со здешними кумушками.

— Он вообще здесь не бывает? — нерешительно спросила Элла. — А вы… разве…

— Проводит все праздники с родителями жены, — с трудом выговорил Льюис, и уже по одному тону Элла поняла, насколько эта тема для него болезненна. — Обычно мы видимся в феврале, когда у детей каникулы.

— Ну… и это неплохо, — возразила Элла.

— Еще бы! Я безобразно их балую. Жду не дождусь, когда они снова заявятся, но все же в праздники нелегко приходится.

Он слегка пожал плечами, словно давая понять, что это не худшая в мире вещь, но Элла на собственной шкуре знала, что такое одиночество.

— А как насчет вас? — Он наконец задал вопрос, которого все время ожидала Элла, потому что, как бы ни был деликатен Льюис, как бы им ни было хорошо вместе, все же она не могла вечно избегать этой темы. — Расскажите о своей семье.

Элла вынудила себя расслабиться, расправить плечи и не сжимать кулаки. Она ведь знала, что это неизбежно. И вполне естественно.

— Видите ли, — начала она, — мой муж Аира был преподавателем в колледже. Читал историю экономики. Мы жили в Мичигане. Он умер пятнадцать лет назад. Удар.

Таковы были обычные, общепринятые в «Эйкрс» сведения об усопших супругах: имя, должность, год и причина смерти (леди, например, не колеблясь шептали «рак», но ничто не могло вырвать у них неприличное продолжение «простаты»).

— У вас был счастливый брак? — допытывался Льюис. — Понимаю, это дело не мое…

Он осекся и с надеждой уставился на Эллу.

— Это был… — пробормотала она, играя ножом для масла, — вполне типичный для своего времени брак. Он работал, я вела дом. Готовила, убирала, развлекала гостей.

— А какой был Аира? Чем любил заниматься?

Самое смешное, что Элла почти ничего не могла сказать о муже. В голове почему-то все время вертелось слово «достаточно»: Аира был достаточно приличным, достаточно умным, достаточно хорошо зарабатывал, достаточно любил ее и Кэролайн. Правда, был немного скупым (сам он предпочитал считать себя экономным) и довольно тщеславным (Элла не могла не поморщиться, вспоминая, сколько внимания муж уделял своей внешности), но по большей части вполне сносным человеком и партнером по жизни.

— Он был… славным, — выдавила она наконец, понимая, что характеристика оказалась весьма сдержанной, мягко говоря. — Он был хорошим добытчиком, — добавила она, отчетливо сознавая, как старомодно это звучит. — И хорошим отцом.

Последнее было не совсем верно. Аира, со своими учебниками по экономике и запахом меловой пыли, был, казалось, навеки озадачен Кэролайн, которая потребовала надеть на нее балетную пачку, перед тем как впервые идти в детский сад, а в восемь лет объявила, что станет отзываться только на титул «Принцесса Мейпл Магнолия». Аира с головой ушел в рыбалку, футбол и бейсбол и, вероятно, жалел, что его единственный ребенок не родился сыном или по крайней мере обычной девочкой.

— Так у вас есть дети? — допрашивал Льюис. Элла глубоко вздохнула.

— Дочь. Кэролайн. Она умерла.

Здесь она явно нарушила правила игры, сообщив только имя и факт самой смерти, но ни слова больше: ни кем была Кэролайн, ни когда умерла, ни отчего.

Льюис осторожно положил ладонь ей на руку.

— Простите. Даже не представляю, каково вам пришлось.

Элла ничего не ответила, потому что не могла говорить о том, что пришлось пережить. Быть матерью умершего ребенка куда хуже, чем думают. Хуже просто ничего не бывает. Это было настолько страшно, что она могла думать о смерти Кэролайн только отрывочно, эпизодически. Перед глазами словно мелькали моментальные снимки и отдельные кадры, да и тех было немного. Так, жалкая горсточка воспоминаний, каждое больнее предыдущего. Гладкая, полированная поверхность гроба из красного дерева, прохладная и твердая под ее рукой. Лица дочек Кэролайн в синих платьицах, с забранными в одинаковые хвостики темно-каштановыми волосами. Она помнила, как старшая девочка сжимала пальцы младшей, когда они подошли к гробу. Как плакала младшая. Какие сухие глаза были у старшей.

— Попрощайся с мамой, — хрипловато сказала старшая, а малышка только покачала головой и заплакала. Элла помнила, как стояла там, совершенно опустошенная, словно гигантская рука одним взмахом выгребла из нее все: сердце, внутренности — и оставила только внешнюю оболочку. Такую же, как всегда. Только она уже не была прежней.

Помнила, как Аира вел ее под руку, будто калеку, осторожно усаживал в машину, высаживал из машины, помогал подняться на ступеньки похоронного бюро, пройти мимо Мэгги и Роуз. Тогда она думала только о том, что у них теперь нет матери. И эта мысль разорвалась в ее мозгу бомбой. Она потеряла дочь — трагедия, но девочки потеряли мать. И это неизмеримо страшнее.

— Нам следовало бы переехать к ним, — сказала она Аире той ночью, когда он усадил ее на стул в гостиничном номере. — Продадим дом, снимем квартиру…

Он стоял у кровати, протирая очки кончиком галстука и с жалостью глядя на жену.

— По-моему, это все равно что запирать двери конюшни после того, как лошадь украли, не считаешь?

— Конюшня! — пронзительно вскрикнула Элла. — Лошадь! Аира, наша дочь мертва! Наши внучки остались без матери! Нужно им помочь! Мы обязаны быть рядом!

Он все смотрел на нее… долго смотрел… прежде чем изречь провидческие слова, единственный раз за все тридцать лет их супружеской жизни.

— Может, Майклу этого вовсе не надо…

— Элла! — окликнул Льюис.

Она сглотнула горький ком, вспоминая, какой лил дождь, когда зазвенел телефон, и как, много дней спустя, вернувшись домой, она уничтожила аппарат: вывинтила микрофон, отсоединила витой шнур, соединявший трубку с корпусом, оторвала нижнюю крышку и вытащила соединения и схемы. Разбила кусок пластмассы, принесший ей ужасную весть, и долго разглядывала кучку деталей, повторяя как безумная: «Больше ты меня не ранишь, больше ты меня не ранишь…»

Теперь она могла рассказать, что несколько минут после этого была почти спокойной… пока не очутилась в подвале, у пыльного верстака Аиры, с молотком в руке. Молоток снова и снова опускался на блестящие детали, превращая их в миллионы осколков, а ей хотелось раздробить собственные руки в наказание за то, что она верила всему, чему хотела верить. Она думала, что Кэролайн говорит ей правду. Что в самом деле принимает лекарства. И у нее все прекрасно.

— Вы в порядке? — встревожился Аира. Элла судорожно вздохнула.

— В полном, — чуть слышно ответила она. — В полном. Льюис покачал головой, помог ей подняться и, сжав локоть, повел к двери.

— Давайте погуляем.

17

Мэгги Феллер провела воскресный день в белоснежной крепости Сидел, собирая Информацию.

Она проснулась от сверлившего мозг пронзительного телефонного звонка и подняла тяжелую с похмелья голову.

— Роуз, телефон, — простонала она, но Роуз не отозвалась. А Сидел Ужасная продолжала звонить, пока Мэгги наконец не подняла трубку, не согласилась приехать и забрать свои вещи из спальни мачехи.

— Нам и без того места не хватает, — заявила Сидел. «Сунь свое место себе в нос, — подумала Мэгги. — Там сплошной простор».

— А куда прикажешь девать мои вещи? — спросила она вместо этого.

Сидел вздохнула. Мэгги так и видела мачеху: тонкие губы сжаты в почти невидимую линию, пряди только что выкрашенных пепельно-русых волос негодующе трясутся.

— Можешь все перенести в подвал, — выдавила она наконец. Судя по тону, она считала это такой великой жертвой, словно позволила сбившейся с пути падчерице установить аттракцион «русские горки» прямо на газоне у дома.

— До чего же великодушно с твоей стороны, — саркастически бросила Мэгги. — Я приеду днем.

— Мы будем на семинаре, — сообщила Сидел. — Диететика долголетия.

Можно подумать, Мэгги ее спрашивала!

Она приняла горячий душ, стащила ключи от машины Роуз и отправилась в Нью-Джерси. Дома никого не было, если не считать идиотской шавки Шанель, которую Роуз прозвала Нокофф[24] и которая, как обычно, выла так, словно в дом пробрались грабители, а потом попыталась цапнуть Мэгги за ногу. Мэгги вытолкала собаку за дверь и полчаса таскала коробки в подвал. У нее остался целый час на сбор Информации.

Она начала с письменного стола Сидел, но не обнаружила ничего интересного: счета, стопки бумаги, ручки, несколько снимков Моей Марши в подвенечном платье — вставленная в рамку фотография восемь на десять, — Джейсон и Александр, близнецы Моей Марши, и только. Потом Мэгги перебралась в более щедрые охотничьи угодья хозяйской спальни, забралась в огромный шкаф, который, как она уже успела обнаружить, содержал настоящее сокровище: резную деревянную шкатулку для драгоценностей. Правда, шкатулка оказалась почти пуста, — там были только золотые серьги-обручи и браслет из узких золотых звеньев. Чье это? Матери? Скорее всего. Вряд ли это принадлежало Сидел: Мэгги знала, где та хранит свои украшения.

Она уже хотела прикарманить браслет, но передумала. Может, отец любил смотреть на эти вещи и тут же заметит их исчезновение? Нехорошо, если он откроет шкатулку и ничего не найдет.

На первой полке лежали старые квитанции из налогового управления, которые Мэгги перебрала, просмотрела и вернула на место, свитера Сидел, чирлидерские призы Моей Марши. Мэгги встала на носочки, подвинула летние рубашки отца и принялась шарить на полке, пока не наткнулась на что-то, показавшееся ей коробкой из-под обуви.

Она долго пыхтела, пока не вытащила коробку: розовую, старую на вид, с обтрепанными уголками. Смахнула пыль с крышки, вытащила на свет и уселась на кровать. Вряд ли это туфли Сидел: та приклеивала на коробки этикетки с описанием каждой пары, — кстати, почти вся ее обувь была очень дорогой и неудобно-остроносой. Кроме того, Сидел носила туфли шестого размера, а в этой коробке, если верить ярлычку, когда-то лежали розовые балетки четвертого размера. Обувь для девочки.

Мэгги открыла коробку.

Письма. Не меньше двух дюжин. Открытки в ярких конвертах. Первый же, который вытащила Мэгги, оказался адресован ей, мисс Мэгги Феллер, на их прежнюю квартиру с двумя спальнями, где они жили, пока отец не забрал дочерей в дом Сидел. Почтовый штемпель был датирован 4 августа 1980 года. Значит, открытка послана незадолго до ее восьмого дня рождения (который, насколько она помнила, был с помпой отпразднован в местном кегельбане, с пиццей и мороженым). В верхнем левом углу красовался стикер с обратным адресом какой-то Эллы Хирш. Хирш…

Сердце Мэгги забилось сильнее в предвкушении новой тайны. Хирш была девичья фамилия их матери.

Она осторожно поддела уголок конверта. За двадцать лет клей почти высох. Внутри оказалась поздравительная открытка, детская открытка с розовым, посыпанным прозрачными блестками тортом и желтыми свечами.

«С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ», — было напечатано на ней. А внутри, под надписью «ЖЕЛАЮ МНОГО-МНОГО СЧАСТЬЯ», чернели аккуратно выведенные слова:

«Дорогая Мэгги, надеюсь, ты здорова. Я очень скучаю по тебе и хотела бы получить весточку».

Больше ничего.

Только телефонный номер и подпись: «Бабушка».

И внизу, в скобках: «Элла Хирш». И десятидолларовая банкнота, которую Мэгги сунула в карман.

Интересно…

Мэгги поднялась и подошла к окну посмотреть, не видно ли машины Сидел. Нет, теоретически Мэгги было известно о существовании бабушки. Она смутно помнила, как сидела на чьих-то коленях, пахнувших цветочными духами, ощущала гладкость щеки, прижимавшейся к ее щеке, пока мать делала снимки. Кажется… та же самая женщина была на похоронах матери. Не стоило и спрашивать, что случилось с фотографиями: после переезда в дом Сидел все вещественные свидетельства существования матери куда-то исчезли. Но что произошло с бабушкой? В свой первый день рождения в Нью-Джерси она спросила отца:

— Где бабушка Элла? Она ничего мне не прислала?

Лицо отца омрачилось.

— Мне очень жаль, — сказал он. По крайней мере Мэгги так казалось. — Она не может к нам прийти.

Но когда Мэгги на следующий год задала тот же вопрос, ответ был другим:

— Бабушка Элла в доме.

— И мы тоже, — не поняла Мэгги. Зато Роуз догадалась.

— Не в таком, — пояснила она, глядя на согласно кивавшего отца. — Это дом для стариков.

Больше эта тема не поднималась. Но так или иначе, бабушка откуда-то посылала эти открытки! Так почему же Мэгги и Роуз ни разу ничего не получили?

Интересно, в других открытках написано то же самое?

Мэгги выбрала еще одну, за восемьдесят второй год, адресованную мисс Роуз Феллер. В ней Элла поздравляла Роуз с Ханукой[25]. Содержание было почти одинаковым: «люблю, скучаю, надеюсь, ты здорова, бабушка (Элла)». В карман Мэгги легла еще одна банкнота, на этот раз двадцатка.

Бабушка Элла. Что же случилось? Мать умерла, потом были похороны. И бабушка наверняка приезжала. А через месяц они переехали из Коннектикута в Нью-Джерси, и сколько Мэгги ни ломала голову, так и не смогла вспомнить, видела ли с тех пор бабушку.

Глаза Мэгги все еще были закрыты, когда внизу раздался шум гаражных дверей, сопровождаемый стуком автомобильной дверцы. Мэгги сунула в карман открытку Роуз и вскочила.

— Мэгги! — позвала Сидел, цокая каблуками по кухонному полу.

— Я почти закончила, — отозвалась Мэгги и, поспешно сунув коробку обратно на полку, спустилась вниз, где отец и Сидел разбирали пакеты, набитые какими-то ростками и зернами.

— Останься на ужин, — пригласил отец, целуя ее в щеку и сбрасывая пальто. — Мы готовим…

Он запнулся и прищурился, глядя на один из пакетов.

— Киноа[26].

Сидел попыталась произнести слово по-латыни:

— Киин-уа!

— Нет, спасибо, — отказалась Мэгги, медленно застегивая пуговицы и наблюдая, как отец хлопочет над пакетами. Трудно было поверить, что когда-то Майкл Феллер был красив. Но она видела его давние снимки. Тогда он был моложе, еще не успел облысеть, лицо не избороздили морщины, не исказило выражение усталости и смирения. Когда отец вдруг поворачивался и вскидывал голову, Мэгги видела гордый разворот плеч и благородство осанки и вдруг понимала, что такая красивая женщина, как мать, вполне могла полюбить отца. Ей ужасно хотелось спросить отца про открытки, но только не в присутствии Сидел — та наверняка не даст ему ничего сказать, а сама спросит, что забыла Мэгги в ее шкафу.

— Эй, па, — начала она. Сидел промчалась к чулану с банками супа той же марки, что Мэгги обнаружила на кухне Роуз: очень дорогого, из натуральных продуктов, совершенно без соли и без вкуса.

— Разумеется, — кивнул отец в тот же момент, когда Сидел осведомилась, как подвигаются поиски работы Мэгги.

— Лучше некуда, — жизнерадостно заверила Мэгги. Стерва!

Сидел сложила выкрашенные коралловой помадой губы в сияющую деланную улыбочку.

— Рада это слышать. — И она повернулась спиной к падчерице. — Ты ведь знаешь, мы желаем тебе только добра и очень расстроены…

Мэгги поспешно схватила сумочку.

— Мне пора. Дела, дела…

— Позвони мне! — крикнул вслед отец. Мэгги рассеянно махнула рукой, села в машину Роуз, немедленно вытащила открытку и деньги и принялась изучать то и другое, чтобы проверить, уж не привиделось ли ей все это. Действительно ли они подписаны бабушкой? Роуз сообразит, что делать со всем этим.

К сожалению, когда Мэгги приехала, Роуз собиралась уходить.

— Я еду в контору, чтобы закончить отчет. Вернусь поздно, а завтра на рассвете улетаю. Командировка, — пояснила она в привычной, непререкаемой, высокомерной, адвокатской манере, складывая в сумку костюмы и ноутбук. Ничего, Мэгги подождет. Когда Роуз вернется, они сядут, посовещаются и вместе разгадают тайну пропавшей бабушки.

18

В понедельник утром Саймон Стайн стоял в вестибюле дома Роуз, в брюках цвета хаки, мокасинах, тенниске с логотипом фирмы на груди и в бейсболке, также с эмблемой «Льюис, Доммел и Феник». Из лифта выскочила Роуз и помчалась к двери.

— Привет! — окликнул Саймон, махнув рукой.

— Ой, — опомнилась Роуз, приглаживая еще мокрые волосы. — Привет.

Утро началось хуже некуда. Сунув руку в шкафчик в поисках тампонов, она обнаружила пустую коробку с пластиковыми упаковками и бренные останки аппликатора.

— Мэгги! — рявкнула Роуз. Зевающая во весь рот сестрица порылась в сумочке и бросила Роуз в качестве утешения единственный дешевый тампончик.

— Куда подевались мои «сьюперз»? — прошипела Роуз. Мэгги невозмутимо пожала плечами. Придется купить коробку по дороге в аэропорт при условии, что удастся отделаться от Саймона Стайна хотя бы минут на десять…

— …с нетерпением жду… — говорил Саймон, выруливая на шоссе.

— Простите?

— Говорю, что с нетерпением жду встречи со студентами. А вы?

— Полагаю, что да, — кивнула Роуз, хотя, по правде говоря, ей было безразлично. Она так мечтала остаться наедине с Джимом в городе, где никто их не знает, подальше от сослуживцев. Они бы устроили восхитительный романтический ужин… а может, просто заказали бы что-нибудь в номер. И никуда не пошли бы. А теперь придется терпеть Саймона Стайна — чудо-мальчика.

— Думаете, они выбрали нас в качестве образцовых помощников адвокатов или просто хотели сплавить на недельку? — спросила она.

— Что касается меня, — заявил Саймон, загоняя машину на долгосрочную стоянку, — я образцовый адвокат. А от вас пытались избавиться.

— Что?!

— Шучу, — пояснил он с улыбкой. «Омерзительно, — подумала Роуз. — Взрослые мужчины не должны улыбаться как малолетки».

Они оказались в терминале за сорок пять минут до вылета. Роуз с облегчением вздохнула.

— Я только добегу до газетного киоска, — пробормотала она. К ее облегчению, Саймон кивнул и углубился в спортивный журнал.

Роуз помчалась к киоску. Каким бы нелепым это ни казалось, она никогда не была одной из тех женщин, которые способны преспокойно плюхнуть коробку тампонов на пучок салата и грудки индейки и, ничуть не смущаясь, дожидаться в очереди к кассе, пока какой-нибудь подросток сует любопытный нос в ее покупки. Нет, Роуз покупала гигиенические средства в аптеке и торчала в проходе, пока у кассы не оставалось ни единого человека. Она знала, что ведет себя глупо (об этом твердили и Мэгги и Эми), но по какой-то причине всегда смущалась. Возможно, оттого, что, когда у Роуз впервые пошли месячные, отец так растерялся, что оставил ее в ванной на три часа, вручив рулон туалетной бумаги, пока Сидел не вернулась со своих занятий по аэробике и не дала девочке прокладки. Мэгги все это время просидела под дверью, выпытывая у сестры подробности.

— Что с тобой случилось?

— Я стала женщиной, — объяснила Роуз, стараясь сохранять равновесие, сидя на бортике ванны. — Правда, здорово?

— Угу, — согласилась Мэгги. — Что ж, поздравляю. Она даже попыталась подсунуть ей под дверь журнал «Пипл» и испекла торт с толстым слоем шоколадной глазури и надписью «Паздравляим Роуз». И хотя отец был слишком оскорблен, чтобы съесть хотя бы кусочек, а Сидел что-то ехидно шипела насчет лишних калорий и орфографии, Роуз было ужасно приятно.

Оказавшись наконец в самолете, она сунула сумку в багажное отделение, пристегнула ремень и уставилась в иллюминатор. Со всеми хлопотами Роуз даже не успела позавтракать и сейчас мрачно грызла орешки, пытаясь игнорировать урчание в желудке, думая о том, что, если бы она не так тщательно шлифовала отчет и не носилась по квартире, играя в Угадай, Что Стащила Мэгги На Этот Раз, у нее осталось бы время купить пончик.

Тем временем Саймон сунул руку под сиденье, извлек небольшой квадратный мешочек и торжественно расстегнул молнию.

— Вот, угощайтесь.

К удивлению Роуз, на его ладони лежала утыканная зернами булочка.

— Девять злаков, — пояснил он. — У меня есть и с одиннадцатью злаками.

— На случай, если девяти недостаточно? — съязвила Роуз, с любопытством глядя на него. Но, конечно, взяла булочку, все еще теплую и, учитывая обстоятельства, невероятно вкусную. Не успела она доесть булочку, как он дотронулся до ее плеча и протянул ломтик сыра.

— Что это? — спросила она. — Ваша матушка дала вам завтрак с собой?

Саймон покачал головой.

— Мать никогда не готовила. Терпеть не могла рано вставать. Но каждое утро, пошатываясь, ковыляла по ступенькам.

— Ковыляла? — переспросила Роуз, готовясь выразить подобающее случаю сочувствие, если Саймон поведает историю об алкоголизме своей мамаши.

— Даже в самых благоприятных обстоятельствах она была не слишком приветлива, а уж когда ее будили… тут ничего хорошего ждать не приходилось. Итак, она ковыляла вниз, хватала батон белого хлеба, любой мясной рулет, который удавалось купить по дешевке, и пятифунтовую банку маргарина…

Роуз вдруг ясно увидела его мать, грузную женщину в грязной ночной сорочке, босую, стоявшую у кухонного стола. Выполнявшую ежеутренние ненавистные обязанности.

— Короче говоря, она раскладывала ломти хлеба, намазывала маргарином, вернее, пыталась намазать, потому что маргарин из холодильника ложился комьями, а хлеб при этом обычно крошился, бросала сверху кусище рулета…

Саймон для наглядности шлепнул ладонью о ладонь.

— …совала сандвич в мешочек для завтраков вместе с каким-нибудь помятым фруктом и горстью нелущеного арахиса. Все это и называлось ленчем. И все это, — заключил он, извлекая из чудесного мешочка шоколадное пирожное с орехами и предлагая Роуз половину, — объясняет мой характер.

— Каким это образом?

— Если растешь в доме, где никто не заботится о том, что ты ешь, в конце концов либо самому становится наплевать, либо начинаешь уделять еде чересчур много внимания.

Он любовно похлопал себя по животу.

— Угадайте, по какому пути я пошел? Кстати, а какими были ваши школьные ленчи?

— О, это зависело от многих факторов.

— Каких же именно?

Роуз прикусила губу. Для нее школьные ленчи делились на три категории. Те, что готовила мама в первые годы учебы, были настоящими шедеврами: сандвичи с аккуратно обрезанной корочкой, очищенная морковь, разрезанная на продольные ломтики одинаковой длины, мытые яблоки, сложенная салфетка на дне мешочка, а иногда и пятьдесят центов на мороженое с вафлями и записка: «Угощение за мой счет».

Потом состояние матери резко ухудшилось. Корочки с хлеба уже не обрезались, морковь не чистилась, а однажды с нее даже не был срезан черешок. Мать забывала класть салфетки, давать деньги на молоко, а иногда забывала и о сандвичах. Однажды раздосадованная Мэгги прибежала к ней в раздевалку.

— Смотри, — прошипела она, показывая мешочек, в котором не было ничего, кроме чековой книжки матери. Роуз заглянула в свой мешочек и нашла там смятую кожаную перчатку.

— У нас в основном были горячие завтраки, — сообщила она Саймону.

Что отчасти было правдой.

После двух лет материнских ленчей, хороших и плохих, пошла третья категория: десять лет пиццы с мармита[27] и подогретого мяса, и все это под аккомпанемент постоянных предложений Сидел по части диетического питания, непременно включающих в себя листья зеленого салата, от которых Роуз неизменно отказывалась.

— Убил бы за горячий ленч, — вздохнул Саймон и, тут же оживившись, добавил: — Так или иначе, не находите, что это будет забавно?

— А себя вы помните студентом-первокурсником?

Саймон задумался.

— Несносный тип, — признал он наконец.

— И я недалеко ушла. В общем, можно уверенно предположить, что подавляющее большинство этих ребят будут точно такими же поганцами, как в свое время мы.

— М-да… — протянул Саймон, прежде чем порыться в портфеле и вытащить охапку журналов. — Желаете развлекательное чтиво?

Роуз повертела кулинарный журнал, но выбрала нечто со странным названием «Грин бэг»[28].

— Это что?

— Юридический журнал. Ужасно забавный.

— Если бы, — хмыкнула Роуз и, отвернувшись к окну, закрыла глаза в надежде, что Саймон оставит ее в покое. К ее невероятному облегчению, так и вышло.

Первая кандидатка, недоуменно моргнув, повторила последний вопрос Саймона:

— Мои цели?

Затянутая в черный костюм девица выглядела омерзительно молодой и свеженькой и смотрела на Роуз и Саймона с видом, который ей самой, наверное, казался спокойным и уверенным, а окружающим — безнадежным случаем близорукости.

— Я хочу через пять лет сидеть на вашем месте.

«Только если к тому времени изобретут лучшие гигиенические средства», — подумала Роуз. Последние десять минут ее не оставляло отчетливое ощущение, что тампон из тех, что она схватила в аэропорту, явно не выполняет своего предназначения.

— Скажите, почему вы хотите работать в «Льюис, Доммел и Феник»? — подсказал Саймон.

— Ну, — заученно затараторила она, — меня весьма впечатляет приверженность вашей фирмы к работе на благо общества…

Саймон глянул на Роуз и сделал пометку в своем блокноте.

— …и уважаю принципы партнеров, считающих необходимым поддерживать равновесие между работой и отношениями в семье…

Саймон сделал вторую пометку.

— И, конечно, — заключила молодая женщина, — я буду счастлива работать в Бостоне. Чудесный город с устойчивыми традициями…

Роуз и Саймон, выразительно переглянувшись, замерли с поднятыми ручками.

— Там так много можно сделать, — нерешительно продолжила кандидатка. — Столько исторических мест…

— Верно, — кивнул Саймон, — только, видите ли, мы находимся в Филадельфии.

Девушка тихо ахнула.

— В Филадельфии тоже немало интересного, — утешила Роуз, подумав, что на месте этой девочки она сделала бы то же самое: ходила бы на всевозможные собеседования, пока десятки фирм не слились бы в одну большую, дружелюбную, преданную семье и работе на благо общества туманность.

— Расскажите о себе, — попросила Роуз сидевшего напротив рыжеволосого парня.

— Ну, — со вздохом сообщил тот, — в прошлом году я женился.

— Здорово! — восхитился Саймон.

— Угу, — горько хмыкнул парень, — если не считать того, что вчера вечером она объявила, что уходит к профессору по уголовному праву.

— О Господи, — пробормотала Роуз.

— Он помогает мне писать статью, так она говорила. Что же, я ничего не заподозрил. А вы бы на моем месте стали поднимать шум? — выпалил он, злобно уставившись на Саймона и Роуз.

— Э… я не женат, — пожал плечами Саймон. Будущий адвокат словно разом обмяк.

— Послушайте, у вас мое резюме. Если понадоблюсь, вы знаете, как меня найти.

— Ну да, — прошептал Саймон после его ухода, — в кустах, под окном профессорской квартиры, с прибором ночного видения и майонезной баночкой, чтобы было куда отлить.

— Я пошла в юридическую школу от омерзения, — начала тонкогубая брюнетка. — Помните дело о горячих «нагетсах»?

— Нет, — покачала головой Роуз.

— Смутно, — признался Саймон. Студентка презрительно покосилась на невежд.

— Женщина подъезжает на автомобиле к «Макдоналдсу» и заказывает «нагетсы». Ей дают, только что из жаровни. Естественно, горячо. Женщина откусывает кусочек, обжигает губы и подает иск на «Макдоналдс», обвиняя персонал в том, что ее не предупредили об опасности обжечься! И выигрывает сотни тысяч долларов. Отвратительно!

Она злобно уставилась на Саймона и Роуз, словно желая показать всю силу обуявших ее чувств.

— Подобные процессы и породили злокачественную опухоль судопроизводства, разъедающую всю американскую юриспруденцию.

— Знаете, у моего дяди было нечто подобное, — скорбно подтвердил Саймон. — Рак судопроизводства. К сожалению, это почти не лечится.

— Я серьезно! — взорвалась претендентка. — Говорю вам, такие иски создают ужасные проблемы для профессии юриста.

Саймон внимательно слушал, кивал, а Роуз едва удерживалась от зевка, но брюнетку уже было не унять. Следующие пятнадцать минут она сыпала примерами, названиями дел, судебными решениями, пока наконец не поднялась, одергивая юбку.

— До свидания, — процедила она, удаляясь.

Роуз и Саймон переглянулись и разразились смехом.

— О Господи, — заключила Роуз.

— По-моему, мы нашли победительницу. Дадим ей кодовое название «Горячие нагетсы». Согласны? — спросил Саймон.

— Не знаю… Как насчет того парня, который брызгал слюной при каждом слове? Или мисс Бостон?

— Мне до смерти хотелось сказать, что ей не понравится Бостон, поскольку там не так уж много простора для научной деятельности, но по ее виду сразу можно сказать, что ей вряд ли по душе «Спайнл Тэп»[29].

— А парень с экс-женушкой выглядел так, словно держит в гараже сноуборд.

— Да, — кивнул Саймон, — рядом с арбалетом. Кстати, как насчет той блондинки?

Роуз прикусила губу.

«Та блондинка» была предпоследней претенденткой. Средние оценки, никакого опыта, зато потрясающая фигура.

— Думаю, кое-кто из партнеров оценил бы ее по достоинству, — сухо заметил Саймон.

Роуз съежилась. Намек на Джима?

— Во всяком случае, — объявил Саймон, собирая бумаги, — на сегодня мы закончили. Куда желаете пойти поужинать?

— Закажу еду в номер, — отмахнулась Роуз, вставая.

— Как! — ужаснулся Саймон. — Нет-нет-нет, мы должны куда-нибудь пойти. Чикаго славится своими ресторанами.

— Я очень устала, — ответила Роуз, надеясь, что это прозвучало не слишком резко.

Что было абсолютной правдой. Кроме того, ее мучили колики. Очень хотелось поскорее оказаться в гостиничном номере и ждать звонка Джима, который мог бы по крайней мере предложить ей это слабое утешение. Интересно, каково заниматься сексом по телефону? Сумеет ли она завести Джима без сползания в пошлость и дешевку? Без того, чтобы чувствовать себя одной из героинь порнофильма? Или поведет себя так, словно читает страницы допросов Клинтона — Левински?

— Вам же хуже. — Саймон все-таки обиделся и, сунув папку в пакет с логотипом «Льюис, Доммел и Феник» («Взрослые мужчины, — подумала Роуз, — не носят пакетов»), приветственно махнул рукой и исчез. Роуз поспешила в гостиницу. К телефону. К Джиму.

19

Мэгги заключила пари сама с собой, что найдет работу до возвращения Роуз из Чикаго. Если она найдет работу, Роуз будет довольна и согласится посвятить себя Делу Пропавшей Бабушки.

Поэтому, отказавшись от мечты стать барменшей, она принялась рассылать резюме. Мэгги повезло: не прошло и дня, как она получила место в «Элегант по», сверхмодном заведении, где приводили в порядок домашних любимцев. Оно располагалось прямо за углом от дома Роуз, в квартале, который мог похвастаться двумя французскими бистро, сигар-баром, бутиком женской одежды и косметическим магазинчиком.

— Любите собак? — спросила управляющая Беа, щеголявшая в комбинезоне и курившая «Мальборо» без фильтра, а в данный момент орудовавшая феном над опасливо озиравшимся песиком породы ши-тцу.

— Обожаю, — заверила Мэгги.

— И, вижу, вам нравится груминг, — кивнула Беа, оценив облегающие джинсы и тесный свитерок Мэгги. — У вас получится. Будете мыть собак, обрезать когти и усы, укладывать мех, сушить феном. Восемь баксов в час, — добавила она, поднимая ши-тцу за хвост и за шкирку и помещая в пластиковую переноску.

— Пойдет, — согласилась Мэгги.

Беа вручила ей передник, бутылку детского шампуня «Джонсон и Джонсон» и кивком показала на маленького несчастного пуделя.

— Слышали об анальных железах?

Мэгги уставилась на нее в надежде, что ослышалась.

— Простите?

— Анальные железы, — улыбнулась Беа. — Давайте покажу.

Мэгги, едва сдерживая тошноту, наблюдала, как Беа поднимает собаке хвост.

— Видите? Они воспалены. Нужно прочистить. Сдавить вот здесь.

Она наглядно продемонстрировала процедуру. По комнате поплыл смрад. Нет, ее сейчас вырвет!

Даже пудель, казалось, стыдился самого себя.

— И это придется делать каждой собаке? — вырвалось у Мэгги.

— Только таким, которые в этом нуждаются, — заверила Беа, словно преподносила бог весть какое великое утешение.

— А откуда я узнаю, какая в этом нуждается?

Беа рассмеялась:

— Проверяй. Больные железы распухают.

Мэгги поморщилась и нерешительно шагнула к своей первой собаке, по всей очевидности, уверенной в успехе процедуры не больше ее самой.

За восемь часов работы Мэгги вымыла шестнадцать собак и украсила собственный свитер шестнадцатью различными видами меха.

— Неплохая работа, — одобрила Беа, повязывая яркую полосатую бандану на шею колли. И посоветовала: — В следующий раз наденьте туфли поудобнее. Тапочки, кроссовки. У вас есть что-нибудь в этом роде?

Лично у нее не было. Зато у Роуз наверняка найдется.

Мэгги похромала на улицу, на ходу засовывая в карман честно заработанные деньги, радуясь, что этой ночью будет дома одна. Поджарит себе поп-корн, выпьет немного, и никакая сестра не будет жаловаться на то, что музыка слишком громкая, в комнате не продохнуть от духов, не станет задавать скользкие вопросы насчет того, куда она идет и когда вернется.

Мэгги подошла к обочине и уставилась на то место, где поставила машину Роуз… место, занятое безобразной лужей, в которой плавало несколько желтых листьев.

Ладно, может, это совсем не здесь?

Мэгги попыталась успокоить себя, хотя сердце тревожно заколотилось о ребра. Пайн-стрит. Это точно Пайн-стрит.

Она подошла к уличному знаку рядом с одним из французских бистро, добрела до угла, вернулась, прошла мимо магазинчика косметики, уже закрытого на ночь, от одного фонаря к другому, от ярко освещенного круга к абсолютной темноте, но машина исчезла.

Мэгги снова поплелась на угол, потом обратно, под уличными фонарями, украшенными рождественскими венками из золотой мишуры, чувствуя, как ледяной ветер забирается под воротник. Это Пайн-стрит, абсолютно точно Пайн-стрит. А если она ошибается? И что скажет Роуз, когда вернется из Чикаго и узнает, что ее машина исчезла? В два счета выставит сестру за дверь и отправит к Сидел еще до того, как Мэгги попытается объясниться. И всегда у нее так! Шаг вперед, два шага назад. Почти пройти пробы на MTV и получить подножку от телесуфлера! Найти работу — и тут же обнаружить, что машину украли! Переступить одной ногой порог и тут же получить удар дверью по пальцам!

Блин! Блин, блин, блин!!!

— Они и вас достали?

Навстречу шел мужчина в кожаной куртке, тыча пальцем в не замеченный Мэгги знак.

— Очистка улицы. Раньше только штрафы выписывали, но никто не платил, вот они и принялись вызывать эвакуатор.

Черт!

— Куда они дели машины?

— На штрафную площадку. Я бы подвез вас, но…

И он с таким скорбным выражением посмотрел на место, где должен был стоять его автомобиль, что Мэгги невольно рассмеялась.

— Идемте, — предложил он.

Она вгляделась в незнакомца, но было темно и он успел поднять капюшон.

— Решил перехватить кружку пивка, пока жду приятеля. Он нас и подвезет. Чековая книжка с вами?

— Э… а кредитные карточки они берут?

Мужчина пожал плечами.

— Думаю, это мы без труда выясним.

Парня звали Грантом, приятеля — Тимом, кружка пива превратилась в три плюс ирландский кофе, который Мэгги пила медленно, подергивая плечами в такт музыке и пытаясь не смотреть на часы… Итак, скрестить ноги, облизнуть губы, намотать локон на палец… Принять заинтересованный и немного таинственный вид. Взглянуть из-под полуопущенных ресниц, словно никогда не встречала мужчины обаятельнее, который к тому же говорит поразительные вещи. Надуть губки, как модель в рекламе колготок или модных бюстгальтеров. Поиграть с коктейльной палочкой… Поднять глаза на мужчин и тут же застенчиво опустить.

Все это Мэгги могла бы проделать даже во сне. Парни, конечно, ни о чем не подозревали. Впрочем, как всегда.

— Эй, Моник, хочешь с нами на вечеринку, когда вернем машины?

Мэгги коротко кивнула, едва заметно пожала плечами и снова скрестила ноги. Грант положил ладонь ей на колено и смело двинулся повыше, к бедру.

— Ты такая мягкая, — прошептал он. Она на миг прислонилась к нему и туг же отодвинулась.

— Сначала машины. Потом посмотрим, — многозначительно протянула Мэгги, твердо зная, что, как только сядет в автомобиль, сразу отправится домой. Она так устала! Скорее бы оказаться в ванной, принять душ и рухнуть в мягкую постель сестры.

Было уже начало одиннадцатого, когда они наконец встали и натянули куртки. Тим протянул ей руку. Мэгги с тихим вздохом облегчения позволила отвести себя в грузовик. Они вырулили на шоссе, потом съехали на боковую дорогу, потом снова на шоссе, пока не очутились где-то в южной части города. Мэгги показалось, что она разглядела в темноте блеск реки Делавэр.

Наконец Тим свернул на длинную извилистую неосвещенную дорогу, и тут Мэгги впервые стало не по себе, словно кто-то ткнул ее под ребро ледяным пальцем тревоги. Мужчины как ни в чем не бывало смеялись, подпевали радио и передавали друг другу бутылку поверх ее головы. Мэгги подумала, что дело плохо. Где она? И кто эти парни?

Она лихорадочно пыталась найти выход, когда Тим остановил грузовик у поворота. Вдоль обочины тянулась призрачно-белая изгородь, за которой теснились автомобили.

— Приехали, — сообщил он. Мэгги всмотрелась во мрак. Машина на машине, десятки, сотни рядов, совсем старые, разбитые и новейшие модели… и вот она, рядом — маленькая серебристая «хонда» Роуз! В дальнем конце стоянки замелькали серые тени сторожевых собак, скорее всего немецких овчарок. Они медленно перемещались вдоль изгороди.

Тим с хрустом раздавил зубами мятные подушечки и распахнул дверцу грузовика.

— Контора вон там, — указал он на шлакобетонный домик, в окне которого горел свет. — Идем?

Мэгги огляделась. Ворота были открыты. Вполне можно успеть подойти к машине, сесть и уехать. Она ловко выскользнула из грузовика.

— Хочу забрать машину.

— Разумеется. Для этого мы тебя и привезли, — удивился Тим.

Мэгги нахмурилась. Честно говоря, срок ее водительских прав истек полгода назад, она так и не собралась их продлить. Кроме того, «хонда» зарегистрирована на имя Роуз. Даже если здесь принимают кредитные карточки, еще не факт, что ей вернут машину. Нужно было что-то придумать.

Она тверже поставила ногу, ввинчивая каблук в землю. Было так холодно, что щипало щеки. Нос замерз, и вся она была покрыта гусиной кожей. Но Мэгги пошла так, словно ступала по подиуму. Не слишком медленно и не слишком быстро.

— Эй, — окликнул Грант, — эй!

Мэгги скорее почувствовала, чем увидела, как он шагнул вперед, и отчетливо поняла, что у него на уме, словно перед ее глазами вдруг развернулся большой киноэкран. Сначала они вернут машины, потом отправятся в бар, где стаканчик превратится в два, три, пять… Потом скажут, что в таком состоянии за руль ей садиться не стоит и почему бы не поехать к ним домой, посидеть, выпить кофе? В квартире будет пахнуть грязным бельем. На кухонном столе разбросаны картонки из-под пиццы, в раковине немытая посуда. Они предложат посмотреть кино. И это окажется порно с голыми девчонками, и откуда-нибудь появится бутылка, и парни будут смотреть на нее затуманенными пьяными глазами…

— Эй, беби, — скажет кто-нибудь с пьяной ухмылкой, — эй, крошка, почему бы тебе не устроиться поудобнее? Иди ко мне, детка…

И тут Мэгги рванулась вперед.

— Эй! — завопил ей вслед Грант, на этот раз оскорбленно. За спиной Мэгги раздавалось его тяжелое дыхание, но ее ноги уже выбивали быстрый ритм по замерзшей земле. Она почему-то вспомнила историю, историю Аталанты, которая не хотела выходить замуж. Аталанте боги позволили участвовать в состязаниях за золотое яблоко. Она бегала быстрее всех мужчин и победила бы, если бы не подлый обман. Но ее, Мэгги, никто не перехитрит!

А-та-лан-та, А-та-лан-та! — выбивали каблуки. Изо рта вырывались серебристые облачка. Она почти добежала, почти… осталось лишь вытянуть руку, чтобы коснуться блестящей дверной ручки… но тут Грант обхватил ее за талию и приподнял.

— Куда это ты? — пропыхтел он ей в ухо, обдавая несвежим дыханием. — Куда так быстро?

Его рука скользнула ей под свитер.

— Отстань! — завопила Мэгги, отбиваясь ногами, но он только отстранил ее и засмеялся.

Неподалеку завыли собаки. К ним подбежал Тим.

— Слушай, приятель, отпусти ее.

— Отпусти меня! — взвизгнула Мэгги.

— Погоди, — отмахнулся Грант, успевший добраться до ее груди. — Разве ты, сестренка, не хочешь перед отъездом поразвлечься с нами?

О Боже! Только не это!

Мэгги вспомнила такую же ночь много лет назад, в средней школе, вечеринку на чьем-то заднем дворе. Она и тогда выпила пива, выкурила косячок, и кто-то протянул ей чашку коричневой липкой жидкости, и она и ее опрокинула, после чего перед глазами все поплыло. Она не помнила, как очутилась на траве рядом с каким-то парнем: его брюки расстегнуты, ее свитер задран до самой шеи. А когда подняла глаза, увидела еще двоих с банками пива в руках. Парни, ухмыляясь, смотрели на них и, очевидно, ожидали своей очереди. В тот момент Мэгги неожиданно поняла, как непрочна ее власть, как быстро способна обернуться против нее, скользкая, словно намыленный нож, и как сильно может ранить острое лезвие.

Она, покачиваясь, встала, довольно убедительно изобразила рвотные спазмы, выдавила «мне плохо» и, зажав рот ладонью, помчалась в дом, где пряталась в ванной до четырех утра, пока все гости не исчезли — одни разошлись, другие отключились. Но что делать сейчас? Здесь нет ни ванной, ни толпы гостей, среди которых можно раствориться. И некому ее спасти.

Мэгги изо всех сил лягнулась и попала каблуком в бедро Гранта. Тот от неожиданности разжал руки, и Мэгги сумела вырваться.

— Какого черта? — завопила она под мрачным взглядом Гранта.

— Динамистка, — прошипел Грант.

— Мудак, — парировала Мэгги. Руки ее тряслись так сильно, что она дважды уронила ключи, прежде чем сумела открыть дверь.

— Ты за это заплатишь, — медленно выговорил Тим, шагнув к ней и поднимая руки. — У них записан твой номер… они все равно пришлют квитанцию по почте и заставят платить кучу штрафов.

— Пошел на хрен! — выпалила Мэгги. — И не лезь ко мне! Моя сестра адвокат! Она потащит тебя в суд за домогательства…

— Послушай, — вмешался Тим, — извини. Он слишком много выпил…

— Пошел на хрен, — повторила Мэгги, включая зажигание и фары. Грант прикрыл глаза руками. Мэгги вдруг захотелось нажать на газ и раздавить его как кролика. Но она лишь глубоко вздохнула, стараясь унять дрожь в руках, и выехала из ворот.

20

Будь Мэгги обычной соседкой по квартире, счет за телефон положил бы конец их отношениям. Стал бы соломинкой, сломавшей спину верблюда. Но Роуз напомнила себе, что Мэгги не соседка по квартире. Мэгги — ее сестра.

Вернувшись через два дня из Чикаго (рейс отложили, багаж потеряли, душный аэропорт был переполнен спешившими попасть домой на Рождество пассажирами), она обнаружила на кухонном столе счет и чуть не упала в обморок. Больше трехсот долларов, весьма значительная сумма по сравнению с ее обычными сорока!

Транжирка обнаружилась сразу. Уж наверняка не Роуз потратила двести двадцать семь долларов на звонки в Нью-Мексико!

Роуз поклялась себе не набрасываться на Мэгги сразу, как только та переступит порог. Пусть повесит пальто, скинет туфли, и только потом она, Роуз, упомянет о счете и небрежно поинтересуется, не завела ли Мэгги себе нового дружка в Альбукерке.

Но благие намерения испарились, стоило ей войти в спальню и увидеть, что вещи по-прежнему валяются на полу, придавленные простынями и подушками. А это означало, что Мэгги спала в ее постели. И носила ее туфли. И ела ее овсянку, если, конечно, овсянка имелась в доме.

Вне себя от негодования, Роуз уселась на диван и просидела так до начала первого, когда Мэгги вплыла в комнату, распространяя запах пивной и придерживая что-то за пазухой.

— Прибыла! — воскликнула она.

— Да, прибыла. И телефонный счет тоже прибыл! — выпалила Роуз, но Мэгги преспокойно запулила туфли в угол и бросила сумку на диван.

— Я кое-что тебе принесла, — торжественно сообщила она. Щеки ее пылали, зрачки, казалось, занимали все глазное яблоко, а вонь перегара стала почти нестерпимой. — Целых два подарка!

Для наглядности она показала два пальца и торжественно распахнула куртку.

— Хани Бан-второй!

На пол плюхнулся маленький коричневый толстенький песик с влажными карими глазами и плоской, словно прибитой сковородой мордочкой. На шее красовался новенький кожаный ошейник.

— Мэгги… что это?

— Хани Бан-второй, — повторила Мэгги, направляясь на кухню. — Мой тебе подарок!

— В этом доме запрещено держать собак! — рявкнула Роуз.

Песик тем временем успел обежать квартиру и остановился у журнального столика с видом богатой вдовы, недовольной своим гостиничным номером.

— Тебе придется отнести ее обратно!

— Ладно-ладно, — отмахнулась Мэгги, снова входя в гостиную. — Она здесь временно. В гостях.

— И где ты ее взяла?

— На моей новой работе. Занимаюсь грумингом собак в «Элегант по». Ясно? Меня туда взяли. Работаю уже два дня. Довольна?

— Поговорим о счете за телефон, — выпалила Роуз, забыв данную себе клятву оставаться спокойной и рассудительной. — Ты звонила в Нью-Мексико?

— Не думаю, — покачала головой Мэгги.

— А это что? — поинтересовалась Роуз, сунув счет ей под нос.

Мэгги прищурилась.

— Ах да!

— «Ах да» что?

— Попросила погадать на картах Таро! Но, клянусь, всего полчаса, не больше! Я не думала, что это так дорого.

— Карты Таро, — повторила Роуз.

— Это было как раз перед собеседованием, — оправдывалась Мэгги. — Нужно же было узнать, благоприятный ли это день для новой работы.

— Невероятно… — пробормотала Роуз, обращаясь к потолку.

— Роуз, неужели нужно заводить этот разговор прямо сейчас? Я ужасно устала. Ночь выдалась тяжелой.

— Еще бы! — фыркнула Роуз. — Проработать целых два дня! Ты, должно быть, с ног валишься.

— Брось, заплачу я за телефон!

Собака уставилась на Мэгги и, презрительно фыркнув, вскочила на диван, где принялась драть когтями подушку.

— Прекрати, — зашипела Роуз. Но песик, не обращая на нее внимания, продолжал устраивать себе гнездо, после чего улегся и немедленно заснул.

— Мэгги! — заорала Роуз. Ответа не было. Из-за закрытой двери слышался шум бегущей воды.

— А другой сюрприз? — растерянно спросила Роуз. Ответа по-прежнему не было. Она постояла под дверью ванной, сжимая в руке счет, прежде чем брезгливо отвернуться. Завтра утром, — пообещала она себе.

Утро началось с того, к чему она уже стала привыкать, — звонка от очередного кредитора.

— Могу я поговорить с Мэгги Феллер? Это Лайза из «Лорд и Тейлор». (Или Карен из «Мэйси». Или Элейн из «Тайн Виктории».)

Приходя домой, Роуз обнаруживала, что автоответчик забит сообщениями. «Стробридж», «Блумингдейл», «Ситибанк», «Американ экспресс».

— Мэгги! — окликнула Роуз. Сестра удобно устроилась на диване. Собака свернулась калачиком на подушке, брошенной на пол. И, как заметила Роуз, украшенной разводами слюны.

Мэгги не повернулась. Не открыла глаза. Просто протянула руку. Роуз сунула ей трубку и направилась в ванную комнату, прикрыв за собой дверь, чтобы не слышать разъяренного голоса Мэгги, повторявшего на все более высоких нотах: «да», «нет» и «я уже выслала вам чек».

Когда Роуз вышла из душа, Мэгги все еще разговаривала, а пес с увлечением грыз нечто весьма похожее на ее красный ковбойский сапожок.

— Иисусе! — прошипела она, злобно хлопнув дверью.

Вне себя, Роуз спустилась вниз и перешла улицу в надежде, что машина будет стоять примерно там, где она ее оставила перед вылетом в Чикаго. Так оно и оказалось. Возблагодарив Господа за малые милости, она уселась за руль и уже хотела включить зажигание, когда какой-то старик постучал в стекло, перепугав ее до полусмерти.

— Не стоит, — посоветовал он.

— О чем вы?

— Башмак. Поглядите получше.

Роуз вылезла и обошла машину. Точно. На переднем колесе красовался ярко-желтый металлический башмак с прикрепленным к нему ярко-оранжевым извещением.

— Правонарушение? — тупо повторила Роуз, прочитав извещение.

Мэгги!!!

Посмотрев на часы, Роуз решила, что в запасе достаточно времени, чтобы добежать до дома и задать пару вопросов младшей сестре. Пролетела через вестибюль («Забыли что-нибудь?» — крикнул ей в спину швейцар), нажала кнопку вызова лифта и все то время, пока кабина поднималась, пожирала испепеляющим взглядом потолок. Промчалась по коридору и ворвалась в квартиру.

— Мэгги!

Молчание. Шум воды.

Роуз повернула ручку. Дверь оказалась не заперта. Роуз влетела в ванную комнату и уже протянула руку, чтобы сорвать душевую занавеску, потребовать наконец вразумительного ответа, и плевать на то, что сестра голая!

Она шагнула в наполненную паром ванную и замерла. Сквозь полупрозрачный пластик занавески отчетливо вырисовывался женский силуэт. Мэгги стояла спиной к двери, прижавшись лбом к кафелю стены, до Роуз отчетливо доносился ее rondc.

— Дура… дура… дура… дура…

Роуз оцепенела. Мэгги вдруг напомнила ей голубя, которого она видела когда-то. Она шла в «Уа-уа» и на углу едва не споткнулась о голубя. Вместо того чтобы испугаться, птица злобно уставилась на Роуз крошечными, налитыми ненавистью глазками. Роуз чуть не упала, и только когда пошла дальше, поняла, в чем дело. Одна ножка голубя была зверски изувечена и поджата к телу, и птица ковыляла на единственной уцелевшей.

Первым порывом Роуз было как-то помочь. Она уже протянула руку, думая… думая о чем? Что поднимет этот комок грязи? Помчится к ветеринару?

Птица еще несколько секунд сверлила ее взглядом, прежде чем ускакать с жутким, жалким, мучительным достоинством.

Мэгги была похожа на этого голубя. Тоже ранена и искалечена, но невозможно сказать ей об этом, предложить помочь, намекнуть на то, что Роуз известны беды и невзгоды сестры, известно, что есть вещи, которые сама она не сумеет понять и исправить в одиночку.

Роуз осторожно отступила, прикрыв за собой дверь.

«Мэгги», — подумала она, испытывая знакомую смесь жалости и ярости.

Она села в лифт, спустилась вниз, на солнце, поймала на углу такси.

Машина. Телефонный счет. Кредиторы. Собака. Одежда на полу. Косметика на всех столах. Груда конвертов с «последним предупреждением».

Роуз прикрыла глаза.

С этим нужно было покончить.

Но как?!

21

Песок набился Элле в туфли. Она разулась и потерла ноги о коврик в машине, пытаясь стряхнуть песчинки.

Льюис остановил машину на светофоре и повернулся к Элле.

— Все в порядке?

— Да, — кивнула она и в качестве подтверждения улыбнулась. Они отправились на поздний ужин (под словом «поздний» подразумевалось начало восьмого), а потом — на концерт, и не в помещении клуба «Эйкрс», а в настоящий клуб, в Майами. Льюис сам сидел за рулем своего большого автомобиля, медленно продвигавшегося сквозь душную, напоенную сладкими запахами ночь.

И вот теперь, когда они въезжали в ворота «Голден-Эйкрс», Элла гадала, что произойдет дальше. Будь она помоложе, вероятно, считала бы свидания (уже шесть!), вычисляла, сколько времени они знакомы, и, вероятно, пришла бы к выводу, что Льюис чего-то хочет. Шестьдесят лет назад она приготовилась бы к получасу потных хватаний, тисканий и обжиманий, прежде чем «комендантский час» положит конец забавам. Но чего ждать сейчас, в ее возрасте? После всего, что пришлось пережить? Она считала, что сердце умерло, превратилось в увядший, сморщенный корешок, которому уже не суждено расцвести. Многие годы после смерти Кэролайн она была уверена, что так и есть. Но теперь…

Льюис подвел машину к автостоянке перед зданием.

— Хотите подняться? Выпить кофе?

— О, так я всю ночь не усну. — И она хихикнула, как глупенькая школьница. Они молча вошли в лифт, и Элла подумала, что, может, не так все понимает? И он просто не прочь попить с ней чаю и поболтать? Может, ему нравится терзать ее фотографиями своих внуков? Или, скорее всего, Льюис просто ищет друга, жилетку, в которую можно поплакаться, рассказать про покойную жену. О сексе не может быть и речи. Наверное, Льюис проходит очередной курс лечения, как все ее знакомые мужчины в возрасте. А что, если он принимает виагру?

Элла даже поежилась.

Нет, что за чушь лезет в голову! Пора бы вспомнить, что ей семьдесят восемь лет! Интересно, кому это не терпится потащить ее в постель — ее-то, с обвисшей кожей, сморщенной, как слива, и покрытой старческими пятнами?

Льюис, с любопытством поглядывая на Эллу, отпер дверь.

— Похоже, вы в миллионе миль отсюда, — заметил он.

— О, я… — начала Элла, не зная, что ответить, и тут же осеклась.

Они вошли в квартиру, оказавшуюся куда более просторной, чем ее собственная. Мало того, ее окна выходили на автостоянку и проложенное мимо дома шоссе, из его же окон открывался вид на океан.

— Садитесь, — предложил он, выходя на кухню. Элла примостилась на диване и ощутила странный укол… чего? Страха? Возбуждения?

Он не включил свет, просто, вернувшись, сел рядом и сунул ей в руки горячую кружку с чаем. Потом снова встал, поднял жалюзи, и Элла увидела сиявшую на воде дорожку лунного света и волны, набегающие на белый песок. А окна были такими большими, что казалось, Элла стоит у самой воды, и это было словно…

— Как на корабле! — воскликнула она. Так оно и было. Хотя она уже не помнила, когда в последний раз плавала на корабле, она почти ощущала качку, удары волн, уносящих ее в море, далеко от всего, что было ей знакомо, от самой себя. И когда Льюис взял ее за руку, она всей душой почувствовала правильность этого жеста, такого же естественного, как плеск волн, накатывающих на песок.

22

— Надо, чтобы она убралась из моего дома, — сказала Роуз Эми. Подруги сидели в углу любимого кафе Эми за стаканами чая со льдом в ожидании ленча. Роуз приехала в контору на такси и почти все утро провела в дебатах с управлением автоинспекции, пытаясь выяснить, что случилось) с ее машиной и в какую сумму обойдется последняя выходка сестры. Случайно взглянув на часы, она застонала, сообразив, что работа стоит, и позвонила домой. Мэгги не подняла трубку. Роуз сухо проговорила в автоответчик:

— Мэгги, немедленно перезвони мне на работу.

К часу дня Мэгги так и не позвонила. Роуз договорилась встретиться с Эми, чтобы вместе съесть салат и выработать правильную стратегию.

— Помнишь, она прожила у меня три недели и превратила мою жизнь в ад? Помнишь, я клялась, что больше никогда и ни за что?

— Еще бы, — сочувственно кивнула Эми. Роуз поморщилась. Она тоже помнила, слишком хорошо помнила как Эми забежала к ним посмотреть фильм, а наутро недосчиталась двух тюбиков губной помады и сорока баксов.

— Послушай, ты была ей хорошей сестрой. Более чем терпеливой, — начала Эми. — Она нашла работу?

— Говорит, что да.

— Говорит, что да, — эхом повторила Эми. — И что, дает тебе деньги за квартиру? На питание? Хоть на что-то?

Роуз молча покачала головой.

Высокая черная красавица официантка неторопливо подплыла к ним, опустила тарелки на стол и удалилась, покачивая бедрами. И, похоже, не заметив пустой стакан Роуз.

— Почему мы сюда ходим? — удивилась Роуз, поднимая вилку. — Обслуживание просто кошмар.

— Из принципа. Хочу, чтобы деньги оставались в общине, — пояснила Эми.

— Эми, — не поленилась возразить Роуз, — ты не состоишь ни в какой общине. Это просто плохое кафе. — Она отставила тарелку. — Так что мне делать с Мэгги?

— Вышвырнуть за дверь, — посоветовала Эми, набив рот шпинатом. — Попросить поискать другое жилье.

— И куда она пойдет?

— А вот это не твоя проблема. Слушай, может, я кажусь стервой, но Мэгги не помрет с голоду на улице. Ты за нее не отвечаешь. Она твоя сестра, а не дочь.

Роуз прикусила губу. Эми вздохнула.

— Прости. Мне ужасно жаль, что Мэгги так себя ведет. Что Сидел — ходячий кошмар. Что с твоей мамой так вышло. Но, Роуз, то, что ты делаешь… ничего хорошего из этого не получится. Ты не можешь заменить ей мать.

— Знаю, — кивнула Роуз. — Вот только не пойму, как быть дальше. Вернее, приблизительно представляю, но не знаю, каким образом этого добиться.

— Повторяй за мной: «Мэгги, тебе нужно уйти отсюда». Нет, я серьезно. Она отправится к твоему отцу и Сидел, и если это не убедит ее вести себя прилично, пока не накопит достаточно денег, чтобы снять жилье, значит, случай безнадежный. Ты даже можешь дать ей пару долларов, заметь, я говорю «дать», а не «одолжить». Если хочешь, я тебе помогу.

— Спасибо, — кивнула Роуз поднимаясь. — Мне пора.

— И Мэгги тоже, — заметила Эми. — В конце концов, ты должна позаботиться о себе. Звони, если потребуется помощь. И если что-то понадобится.

— Обязательно.

Вернувшись на работу, Роуз проверила голосовую почту. Ни слова от Мэгги, зато прорезалась Сидел:

«Роуз, пожалуйста, позвони нам. Немедленно».

Может, сестра отправилась прямо к ним?

Роуз набрала в грудь воздуха и принялась нажимать на кнопки.

— Это Роуз, — коротко бросила она, услышав голос мачехи.

— Ты должна немедленно что-то предпринять — я имею в виду твою сестру, — начала Сидел. Далее последовало длинное перечисление последних и самых вопиющих грехов Мэгги. — Знаешь, что с восьми утра наш дом осаждают сборщики долгов, как лично, так и звонками?

— И мой тоже.

— Ну? — взорвалась Сидел. — И что собираешься делать по этому поводу?! Ты адвокат, неужели не можешь объяснить, что звонить сюда незаконно? Милочка, твоему отцу отнюдь не полезно волноваться…

Роуз хотела ответить, что ей волноваться тоже не показано и что поведение Мэгги вредно для всех окружающих, включая и саму Мэгги, но сдержалась и пообещала принять меры.

Повесив трубку, она снова позвонила домой. Длинные гудки.

Теперь разволновалась по-настоящему. Может, Мэгги на работе? Ну да, конечно! А в конторе вот-вот появятся члены жюри, чтобы вручить ей корону «Мисс Америка».

Роуз включила компьютер и проверила электронную почту. Один из партнеров довольно сухо осведомлялся, когда Роуз закончит краткое письменное изложение дела. Тема послания от Саймона Стайна — «Предварительное собрание членов команды по софтболу перед началом сезона». Это она стерла не читая.

Больше ничего.

Роуз вскочила, заметалась по кабинету. Наверное, лучше всего поговорить с Джимом, и прямо сейчас, независимо от того, хочет он ее видеть или нет.

Опустив глаза, она вдруг заметила, что надела мокасины от разных пар, правда, одного цвета: естественное следствие беспорядка, устроенного Мэгги, которая нагло вывалила всю ее обувь на пол.

— Мэгги! — яростно прошипела Роуз. Выбежав в коридор, она промчалась мимо секретарши Джима («Эй, Роуз, он говорит по телефону!») и влетела в кабинет.

— Роуз? Что случилось? — спросил он, вешая трубку и закрывая за ней дверь.

Роуз с тоской уставилась на свои разнокалиберные туфли. Что происходит? Квартира превратилась в свалку, жизнь рушится, она должна управлению автоинспекции двести долларов и, очевидно, даже не в силах одеться самостоятельно. Ей нужно, чтобы он обнял ее, притянул к себе, сжал ладонями щеки и сказал, что между ними все еще только начинается и хотя, из-за вечного присутствия Мэгги, начало это не из гладких, скоро они снова будут вместе.

— Э, — прошептал Джим, подводя ее к креслу для клиентов, произведению Имса[30], в котором каждый, откинувшись на спинку, в неестественном полулежачем положении сразу ощущал себя маленьким и ничтожным.

Но Роуз выпрямилась и глубоко вздохнула. Быть краткой, напомнила она себе.

— Я скучала по тебе, — выпалила она.

Джим печально покачал головой.

— Прости, Роуз, но последние несколько дней здесь настоящий сумасшедший дом.

Роуз чувствовала себя так, словно оказалась на «русских горках» — только сейчас взлетела на вершину не замеченного раньше холма и теперь летит куда-то в пропасть. Неужели он не видит, как нужен ей?

Джим обнял ее за плечи, но не привлек ближе.

— Чем я могу помочь? — тихо спросил он.

— Приезжай сегодня, — попросила она, прижимая губы к его шее, сознавая, что делает именно то, чего женщины ни при каких обстоятельствах делать не должны, — умоляет. — Мне необходимо тебя видеть. Пожалуйста!

— Разве что совсем поздно. Не раньше десяти.

— Не важно. Я подожду.

«И могу ждать вечно», — подумала она, выходя. Секретарша презрительно фыркнула:

— Вы не можете врываться просто так! Без доклада!

— Извините, — сказала Роуз. Что за день такой! Она только и делает, что извиняется. — Мне жаль. Очень жаль.

23

Телефон Роуз снова зазвонил. Мэгги не стала брать трубку, уронила полотенце на пол гостиной и пошла в душ. Третий раз за утро. После близкого общения с динамичной парочкой «Грант и Тим» она то и дело становилась под воду, с остервенением скребла себя мочалкой и промывала волосы до скрипа. И по-прежнему чувствовала себя грязной. Грязной и злой. Подумать только, неделями торчать на диване Роуз, и чего она добилась? Ни денег. Ни мужчины. Ни нормальной работы. Ничего, ничего, ничего. Только уроды, лапавшие ее на автостоянке, как будто она ничто. Вообще ненастоящая. Так, кукла…

Из автоответчика несся голос сестры.

— Мэгги, ты дома? Если да — подними трубку. Мне нужно с тобой поговорить. Мэгги…

Игнорируя призыв, Мэгги завернулась в полотенце, стерла пар с зеркала и вгляделась в свое лицо. Конечно, Орудием Главного Калибра Номер Один было ее тело, разившее точнее, чем пуля, больнее, чем кинжал. Она снова найдет этих парней. Прочешет город, пока не отыщет в баре или в автобусе. Подойдет к ним, высоко держа голову, выпятив грудь, и улыбнется. Труднее всего улыбнуться, но она сумеет. Недаром она актриса. Звезда. Она улыбнется, положит руку на плечо Тиму, спросит, как дела. Выпьет с ними, оставляя полумесяцы губной помады на ободке бокала, прижмется к его колену своим. Подастся вперед и шепнет, что в ту ночь здорово провела время и теперь жалеет, что сбежала, но, может, они снова встретятся? Свободны ли они сегодня? И парни поведут ее к себе на квартиру. Тут в действие вступит Орудие Номер Два. Может, это будет нож. Или пистолет, если она сумеет достать оружие. Что-нибудь такое, чем можно покалечить их по полной программе. Она, Мэгги, покажет, что не из тех, кому можно хамить!

Телефон снова зазвонил.

— Мэгги, я знаю, ты дома. Пожалуйста, возьми трубку. Я только что говорила с автоинспекторами, и они заявили, что автомобиль незаконно взяли со штрафной стоянки и теперь придется платить кучу штрафов…

Мэгги, не обращая внимания на призывы сестры, включила стерео и под вопли Эксла Роуза «Добро пожаловать в джунгли» направилась в гостиную.

«Вы знаете, куда попали?» — взвизгнул певец.

Мэгги сунула ноги в последнее приобретение Роуз — черные кожаные сапожки до колен, туго обтянувшие икры. Двести шестьдесят восемь долларов за сапоги, и сестра в состоянии покупать подобные вещи, потому что у нее всегда и все было хорошо. О нет, никакие телесуфлеры не смутят Роуз! Роуз никогда не штрафовали за парковку в запрещенном месте! Никакие уроды не лапали Роуз на автостоянках! Роуз в жизни не согласилась бы на работу, где требуется заглядывать в собачьи зады, чтобы свести концы с концами. У Роуз было все, у Мэгги — ничего. Ничего, кроме собачки, подброшенной в «Элегант по» несколько месяцев назад, пока Мэгги не спасла ее, забрав домой.

Совершенно голая, если не считать сапог, она носилась из спальни в гостиную, потом на кухню и обратно, слушая скрип подошв по деревянному полу, с наслаждением вдыхая лапах кожи, мыла и собственного пота. Глаза заволокло красным туманом. Кинжал. Где бы достать кинжал?

Иногда туман рассеивался, и, пробегая мимо ванной, она видела себя в зеркале: раскрасневшуюся, мокрую, прелестную, — удачная маскировка, цветок с кремовыми лепестками на длинных стеблях ног. Глядя на Мэгги, никто не заподозрит ее истинной сущности.

Пронзительно зажужжал домофон. Собака взвыла.

— Не волнуйся, — бросила Мэгги, натягивая майку. Нужно бы надеть и трусики, но стоит ли? Всего восемь вечера: для Роуз слишком рано. Еще успеет явиться и завести свою шарманку. Наверное, очередной идиот с требованием приглушить музыку.

Мэгги выключила свет и распахнула дверь, сверкая глазами, готовясь хорошенько отчитать нахала, но вместо этого увидела бойфренда Роуз.

— Роуз? — нерешительно спросил мужчина, щурясь. Мэгги рассмеялась, вернее, сначала хихикнула, но смех поднимался откуда-то снизу, щекотал горло как яд. Все равно что блевать наоборот. Она не Роуз. И никогда не станет Роуз. Потому что лишена способностей сестры. Ее удачливости. У нее никогда не спросят совета. Не ей растолковывать правила, объяснять законы, совать нос в чужие дела, вынюхивать, доискиваться, журить, предлагать вонючие утешения, сдобренные плохо скрываемым нетерпением. Роуз! Ха!

Мэгги откинула голову и позволила смеху вырваться на свободу.

— Не совсем.

Он пожирал ее взглядом — сапоги, изгиб голого бедра, груди.

— А Роуз дома?

Мэгги покачала головой и одарила его медленной, манящей улыбкой. В голове уже сложился план.

«Месть, — кровь пульсировала в висках. — Месть!»

— Хотите войти и подождать? — предложила она. Джим снова уставился на нее, и Мэгги безошибочно прочла его мысли. Она вдруг стала Роуз, только красивее, выше, совершеннее. Роуз, только в тысячу раз лучше.

Он покачал головой. Мэгги нагло прислонилась к косяку.

— Сейчас угадаю… вы собираетесь отказаться от тощего цыпленка в пользу филе?

Джим, не сводя с нее глаз, снова покачал головой.

— А может, хотите нас обеих? Верно? Этакий сандвич из сестричек?

Мужчина продолжал смотреть на нее, безуспешно стараясь изобразить возмущение, поскольку, судя по выражению лица, идея весьма его привлекала.

— Что же, все равно придется подождать. Никого нет дома, кроме меня, бедняжки. — Мэгги усмехнулась и, схватившись за подол майки, одним движением стянула ее через голову и одновременно выгнула спину, почти касаясь его груди своей. Джим застонал. Она сделала один коротенький шажок вперед, преодолевая оставшееся расстояние. Его рука сжала ее грудь. Ее горячий жадный рот присосался к его шее.

— Нет, — прошептал он, обнимая Мэгги за талию.

— Не нужно, — бросила она, обхватив ногой его бедро и прижимаясь к нему.

— Что не нужно?

Она ухитрилась поднять вторую ногу и, обхватив руками его шею, змеей обвиться вокруг. Джим, что-то хрипло пробормотав, подхватил ее и внес в квартиру.

— Не нужно говорить «нет».

К тому времени, когда она вернулась домой, было уже почти девять и перед лифтом стояла целая очередь. Роуз ухитрилась втиснуться в переполненную кабинку и проигнорировать удушливый запах духов стоявшей рядом женщины.

— Клянусь, либо я спятила, либо в этом доме завелась собака, — объявила последняя, ни к кому персонально не обращаясь.

Роуз старательно разглядывала свои ноги.

— Не знаю, у кого хватило совести это сделать! Тут живет столько аллергиков! — продолжала женщина.

Роуз в отчаянии посмотрела на указатель этажей. Третий. Еще тринадцать.

— Просто невероятно! Неужели людям все равно? Скажи им, что существуют правила, и они не постесняются ответить: «Может, и существуют — для других. Не для меня. Потому что я, видите ли, особенный».

Наконец источающая ароматы дама выползла из лифта, и Роуз добралась до своего этажа. Шагая по коридору, она, в надежде, что сестра дома, принялась репетировать речь.

«Мэгги, нам нужно многое обсудить. Собаке здесь не место. Междугородние звонки должны прекратиться. И мне нужна моя квартира. Мои туфли. И прежняя жизнь».

Она повернула ключ в замочной скважине, открыла дверь и оказалась в непроглядной темноте. Откуда-то слышались голоса, смешки, собачий скулеж.

— Мэгги! — окликнула она и тут заметила валявшийся на диване галстук. Ну вот, только этого и не хватало! Теперь сестрица приводит парней в ее квартиру и кувыркается с ними на ее кровати! — Мэгги! — заорала Роуз, направляясь в спальню.

Мэгги, абсолютно голая, если не считать новехоньких сапог Роуз, извивалась под голым Джимом Денверсом.

— О нет! — выдохнула Роуз.

Мэгги выбралась из-под Джима и вальяжно потянулась, демонстрируя сестре изящную спину, идеально округлую попку, длинные гладкие бедра. Потом неторопливо подобрала с пола футболку Джима, надела и величественно зашагала в прихожую, словно ступая по подиуму, под взглядами тысяч зрителей и вспышками камер. Джим бросил на Роуз пристыженный взгляд и натянул одеяло до подбородка.

Роуз зажала рукой рот, повернулась и ринулась в ванную комнату, где ее долго, мучительно рвало. Она спустила воду, умылась, мокрыми, дрожащими руками откинула назад волосы и вернулась в спальню. Джим успел натянуть трусы и старался как можно скорее привести себя в порядок. Роуз шагнула к нему.

— Убирайся, — велела она.

— Роуз… — умоляюще начал он, пытаясь взять ее за руку.

— Убирайся и возьми ее с собой. Я не желаю больше видеть ни ее, ни тебя.

— Роуз… — повторил он.

— Проваливай! Проваливай! Проваливай!

Она, словно со стороны, слышала, как с каждым словом голос поднимается все выше, превращаясь в визг. Слепо пошарила в поисках предмета потяжелее: лампы, подсвечника, книги. Все, что угодно, лишь бы швырнуть ему в голову!

Рука наткнулась на флакон массажного, пахнувшего сандалом масла. Без колпачка: видно, маслом недавно пользовались. Само собой, куплено на кредитную карточку Мэгги. Еще один счет, который сестра никогда не оплатит.

Роуз размахнулась и изо всех сил метнула флакон в Джима, жалея, что он не стеклянный. Что не разобьется и не поранит его осколками.

Пузырек отскочил от груди Джима, не причинив никакого вреда, и покатился по полу, разбрызгивая масло.

— Прости, — пробормотал Джим, отводя глаза.

— Прааасти! — передразнила Роуз. — Воображаешь, что принесешь извинения, и все? — Ее трясло от гнева. — Как ты мог? Как мог?

Она пробежала через гостиную, где сидела Мэгги, переключая каналы, ворвалась на кухню, схватила большой пакет для мусора и принялась бросать туда все, что принадлежало этой парочке: сигареты и зажигалку Мэгги, портфель Джима, которым предварительно треснула о стену так, что внутри раздался жалобный звон, словно что-то разбилось. Побежала в ванную, запихнула в пакет чулки и лифчики Мэгги, лоскутки черного и кремового синтетического атласа, висевшие на перекладине душевой занавески. Потом вернулась в спальню. Джим все еще возился с брюками. Роуз, не обращая на него внимания, схватила настольное пособие Мэгги «Пятьдесят лучших резюме», сгребла лак для ногтей, средство для удаления лака, бесчисленные коробочки, тюбики, баночки с румянами, тональным кремом, тушью, муссом для волос, короткие топики, узкие джинсы и сногсшибательные ботинки «Доктор Мартене».

— Вон, вон, вон, — повторяла она, набивая пакет.

— Говоришь сама с собой, Рози-Пози? — окликнула Мэгги. Издевка, произнесенная дрожащим голосом. — Не стоит. А то люди скажут, что ты спятила.

Вместо ответа Роуз швырнула кроссовку, метя в голову сестры. Мэгги увернулась, и кроссовка отскочила от стены.

— Убирайся из моего дома, — четко выговорила Роуз, — и чтобы ноги твоей больше здесь не было.

— Ноги, значит? — ухмыльнулась Мэгги, направляясь в ванную. — Что ж. Как-нибудь переживу.

Задыхающаяся, потная Роуз втащила пакет в спальню. Джим почти оделся, если не считать ботинок.

— Видимо, не имеет смысла повторять, что мне очень жаль.

Вид у него был не столько потрясенный, сколько сконфуженный.

— Прибереги извинения для тех, кому есть до тебя дело, — бросила Роуз.

— Но я все-таки скажу. — Он громко откашлялся. — Прости меня, Роуз. Ты заслуживаешь лучшего.

— Дрянь, — сказала она, глухо, без всякого выражения, и собственный, какой-то мертвенный, голос поразил ее. Напомнил о ком-то из дальнего-дальнего прошлого. Словно все это происходило не с ней. И не здесь.

— С моей сестрой, — ужаснулась она. — С моей сестрой…

— Прости, — повторил Джим.

Мэгги, стоявшая в коридоре и успевшая одеться в разрисованные джинсы и топ на тонких бретельках, молчала.

— Знаешь, что самое трагичное… или жалкое во всей этой истории? Я могла бы любить тебя. Любить по-настоящему. А Мэгги уже через два дня забудет, как тебя зовут! — выпалила Роуз, чувствуя, как слова, ненавистные, запретные слова, которые она никогда бы не посмела произнести раньше, бурлят в груди. Она хотела попытаться остановить их поток, но тут же пожала плечами. Зачем? Разве эти двое пытались удержать себя от того, что произошло на ее постели?

— Видишь ли, Мэгги очень хорошенькая, но, к сожалению, с мозгами у нее беда.

Роуз повернулась, медленно заправляя волосы за уши.

— Имей я привычку биться об заклад, сказала бы, что она вряд ли сумеет написать твое имя без ошибок, не говоря уже о том, чтобы произнести его по буквам. Всего три. Три буквы. Но она не способна даже на это. Хочешь, спросим ее? Эй, Мэг, не желаешь попробовать?

Где-то за ее спиной Мэгги громко вздохнула.

— Ты подлая сволочь, — спокойно договорила Роуз, обернувшись к Джиму и пригвоздив его взглядом. — А ты…

На бледном лице Мэгги двумя провалами темнели огромные глаза.

— Я всегда знала, что мозгов у тебя нет. Теперь понимаю, что и сердца тоже.

— Жирная свинья, — пробормотала Мэгги.

Роуз рассмеялась. Уронила пакет и продолжала смеяться. Смеяться и раскачиваться, пока из глаз не потекли слезы.

— Она рехнулась, — объявила Мэгги.

— Жирная… свинья, — повторила Роуз. — Господи! Этот… бабник и ты… ты… — Она ткнула пальцем в Мэгги, пытаясь подобрать нужное слово. — Ты моя сестра, — бросила она наконец. — Сестра. И «жирная свинья» — это самое худшее, что можешь сказать обо мне? — Она подняла пакет, завязала верх узлом и поволокла к двери. — Вон отсюда! Не желаю видеть ни тебя, ни Джима. Никогда.

Большую часть ночи Роуз провела на коленях, с тряпкой в руках, пытаясь уничтожить все следы пребывания Мэгги и Джима в своей квартире. Стащила с постели белье, унесла в ванную и замочила. Вымыла полы в ванной и на кухне специальным средством и теплой водой. Протерла полы в гостиной, спальне и прихожей. Отскребла ванну с лизолом, полила кафель в душевой кабинке антибактериальным антиплесневым спреем. Собачка немного понаблюдала за суетой, переходя из комнаты в комнату, словно Роуз была новой домработницей, а она — недоверчивой хозяйкой, но, очевидно, это занятие скоро надоело, потому что она зевнула и расположилась на диване. К четырем часам у Роуз по-прежнему не было сна ни в одном глазу, а при всякой попытке заснуть перед мысленным взором возникала Мэгги, усердно трудившаяся над Джимом, развалившимся в ее постели с хмельным, счастливым лицом.

Роуз надела чистую ночную сорочку и сердитым рывком натянула на себя чистые простыни, подумав, что достаточно вымоталась, что теперь наконец уснет.

Но она лишь с головой окунулась в мутную реку воспоминаний. Они никуда не делись, эти воспоминания о худшей в ее жизни ночи, звездой которой тоже стала Мэгги.

В тот день занятия закончились рано, после полудня, поскольку преподавателей вызвали на какой-то семинар. Роуз собрала книги и побежала к первоклашкам проверить, не прихватила ли Мэгги по ошибке чужой ранец.

На этот раз Мэгги взяла свой. Только из кулака торчал знакомый розовый листок.

— Опять? — спросила Роуз, потянувшись к записке учительницы. Пока она читала, Мэгги пошла вперед, по дорожке за школой, которая вела к их дому.

— Мэгги, нельзя никого кусать, — строго сказала Роуз.

— Она первая начала, — угрюмо откликнулась сестра.

— Это не важно. — Роуз покачала головой, спеша догнать сестру и слегка задыхаясь под тяжестью ранца. — Помнишь, что сказала мама? Нужно уметь драться словами, а не руками. Кровь шла?

Мэгги кивнула.

— Я могла бы совсем его откусить, — похвасталась она, — если бы миссис Бердик не увидела.

— С чего это тебе взбрело в голову откусить кому-то нос?

Мэгги сжала губы так, что те превратились в полосочку. Но потом все-таки ответила:

— Она меня взбесила.

— Мэгги, Мэгги, — вздохнула Роуз с материнскими интонациями. — Что с тобой делать?

Та закатила глаза.

— Меня накажут?

— Не знаю.

— Сегодня девочки собираются ночевать у Меган Салливан.

Роуз пожала плечами. Это она уже знала. Мэгги задолго до события сложила розовый чемоданчик Барби.

— Ты взяла книги в библиотеке? — спросила она. Мэгги кивнула и вытащила из ранца «Доброй ночи, Луна».

— Это книжка для малышей, — заметила Роуз. Мэгги ответила злобным взглядом. Ну и что? Плевать!

— «Баю-баю, детки на зеленой ветке. Тронет ветер вашу ель, закачает колыбель», — прошептала она, запрыгав на одной ножке.

Дорожка заканчивалась за двором Макилени. Роуз и Мэгги обогнули бассейн и веранду, пересекли передний двор соседей и, перебежав мостовую, очутились перед своим домом, двойником дома Макилени, как, впрочем, и каждого здания на этой улице. Два этажа, три спальни, красный кирпич, черные ставни и квадратный зеленый газон. Совсем как домики в детской книжке-раскраске.

— Подожди! — завопила Роуз, когда Мэгги перебежала улицу и помчалась к крыльцу по усыпанной гравием дорожке. — Тебе не разрешили переходить дорогу одной! Велели держать меня за руку.

Но Мэгги, притворившись, что не слышит, как ни в чем не бывало ворвалась в дом.

— Ма! — позвала она, швырнув ключи на кухонный стол и принимаясь шарить повсюду в поисках завтрака. — Эй, ма! Мы дома!

Подоспевшая Роуз наконец сбросила ранец и прислушалась. В доме царила необычайная тишина, и она сразу поняла, что матери нет.

— Машины тоже нет, — сообщила запыхавшаяся Мэгги. — И я посмотрела, под яблоком-магнитом никакой записки.

— Может, она забыла, что сегодня уроки кончаются раньше, — предположила Роуз. Правда, сегодня утром, когда она пробралась в мрачную полутемную спальню и шепотом сказала, что они будут дома к полудню, мать кивнула, но глаз не открыла.

— Будь хорошей девочкой, Роуз, — попросила она. — Позаботься о сестре.

Именно это она говорила каждое утро… если вообще считала нужным разговаривать.

— Не волнуйся, — утешила Роуз. — К трем она вернется. Но Мэгги продолжала встревоженно хмуриться. Роуз взяла сестренку за руку.

— Пойдем. Я приготовлю ленч.

Роуз поджарила яичницу, хотя им не разрешалось включать плиту, — очень хотелось есть.

— Ничего страшного, — заверила она Мэгги. — Можешь перепроверить на случай, если я вдруг забыла ее выключить.

В половине второго Мэгги решила пойти поиграть со своей подругой Натали, но Роуз посчитала, что будет лучше, если они останутся и подождут маму. Девочки уселись перед телевизором и сначала посмотрели мультики с Хекл и Джекл (выбор Мэгги), а потом образовательную «Улицу Сезам», любимую передачу Роуз.

К трем мать так и не появилась.

— Наверное, забыла, — твердила Роуз, начинавшая всерьез беспокоиться. Вчера она слышала, как мать говорила по телефону.

— Да! — кричала она кому-то. — Да!!

Роуз подобралась поближе к спальне и прижала ухо к закрытой двери. Мать уже несколько месяцев ни с кем не разговаривала, отвечая на все вопросы невнятным бормотанием. А тогда, по телефону, вопила, так что каждое слово звенело острым осколком стекла.

— Я. Принимаю. Лекарство! — кричала мать. — Ради Бога, сколько можно! Оставь меня в покое! Я в порядке! В порядке!!

Роуз закрыла глаза. В порядке? Да ничего подобного! Она знала это, и отец — тоже. И скорее всего тот человек, на которого она сейчас орала.

— Ничего страшного, — повторила она сестре. — Посмотри, где мамина телефонная книжка. Нужно позвонить папе.

— Зачем?

— Найди книжку, ладно?

Мэгги убежала и вскоре вернулась с книжкой. Роуз нашла рабочий телефон отца и старательно набрала номер.

— Могу я поговорить с мистером Феллером, пожалуйста? — спросила она чересчур громко, голосом, совершенно непохожим на ее. — Это звонит его дочь, Роуз Феллер. — Она так крепко сжимала трубку, что костяшки пальцев побелели. — Вот как? Ясно. Ничего. Нет. Только передайте, что я звонила. Спасибо. Хорошо. До свидания. — И медленно положила трубку на рычаг.

— Что? — выпалила Мэгги. — Что?!

— Он уехал. Леди, с которой я говорила, не знает, когда он вернется.

— Но к ужину вернется, да? — спросила Мэгги, голос которой с каждым слогом поднимался все выше и выше, пока не сорвался на визг. Лицо стало белее простыни, глаза как блюдца, словно перспектива исчезновения обоих родителей была более чем реальна. И совершенно невыносима.

— Конечно, — кивнула Роуз и сделала то, что напугало Мэгги еще сильнее: вручила ей телевизионный пульт и вышла из комнаты.

Мэгги бросилась следом.

— Отстань, — бросила Роуз. — Мне нужно подумать.

— Я тоже буду думать. И тебе помогу.

Роуз сняла очки и протерла краем футболки.

— Может, стоит посмотреть, не пропало ли что-нибудь.

— Например, чемодан?

— Что-то вроде того, — кивнула Роуз.

Девочки поспешили наверх, открыли дверь родительской спальни и заглянули внутрь. Роуз поморщилась, готовясь увидеть обычный хаос: сбитые простыни, валяющиеся на полу подушки, батарею полупустых стаканов и недоеденные ломтики тостов на тумбочке. Но постель была аккуратно застелена. Ящики комода закрыты. На тумбочке лежали серьги, браслет, часы и обручальное кольцо. Девочка вздрогнула и поспешно сунула кольцо в карман, пока Мэгги не увидела и не стала спрашивать, почему вдруг мама прибрала комнату и сняла кольцо.

— Чемодан здесь! — радостно объявила Мэгги, вылетая из чулана.

— Хорошо, — с трудом выдавила Роуз. Нужно еще раз попробовать дозвониться до отца, рассказать о находке… если удастся отвлечь сестру хотя бы на несколько минут. — Пойдем, — велела она и поскорее вывела Мэгги из спальни.

Мэгги давила скалкой чипсы в целлофановом пакете.

Роуз, в третий раз за последнюю минуту, глянула на часы. Шесть.

Она еще пыталась делать вид, что все в порядке, хотя мир рушился на глазах. Дозвониться до отца так и не удалось, а мать все не возвращалась. Даже если она забыла о том, что занятия сегодня кончались раньше, все равно должна была приехать домой не позже чем к половине четвертого.

«Думай!» — повторяла себе Роуз, пока сестра раскатывала чипсы, сначала на осколки, потом в пыль. Она уже решила, что мать снова уехала туда. Им с Мэгги не полагалось ничего знать о таких вещах… о том, куда она исчезла и где была некоторое время. Но Роуз знала. Прошлым летом, когда мать вернулась оттуда, Мэгги протянула Роуз смятую брошюру.

— Что тут написано? — спросила она.

— «Институт жизни», — прочитала Роуз, разглядывая эмблему: сложенные чашечкой ладони, а в них лица мужчины, женщины и ребенка.

— Что это означает? — удивилась Мэгги.

— Не знаю. Где ты это нашла?

— В мамином чемодане.

Роуз даже не спросила, что понадобилось Мэгги в чемодане матери: в шесть лет сестра обожала совать нос не в свое дело, и все в семье об этом знали.

Несколько недель спустя Роуз ездила с соседями в еврейскую школу и на обратном пути увидела комплекс зданий с большой вывеской на фасаде. Рисунок на вывеске был тот же самый: лица в сложенных ладонях.

— Что это? — не удержалась она, стараясь говорить небрежно, потому что машина промчалась слишком быстро и она не смогла разобрать, что написано на вывеске.

Стивен Шоен ухмыльнулся.

— Психушка, — пояснил он. Его мать, сидевшая впереди, развернулась так быстро, что волосы хлестнули по щекам, и Роуз учуяла аромат «Аква нет».

— Стивен! — упрекнула она и уже совсем другим, медовым голоском пропела: — Это место называется «Институт жизни». Специализированная больница для людей, которым трудно контролировать свои чувства, и они нуждаются в помощи.

Значит, вот куда исчезает мать!

Роуз не слишком удивилась — всякому было ясно, что мама нуждалась в помощи. Но где она сейчас? Отправилась туда?!

Она снова взглянула на часы. Пять минут седьмого. Подняла трубку, но в офисе отца никто не ответил.

Роуз встала и вышла в гостиную. Мэгги сидела на диване и смотрела в окно. Роуз устроилась рядом.

— Это я виновата? — прошептала Мэгги.

— Что?

— Это из-за меня мама уехала? Разозлилась, что я подралась в школе?

— Нет-нет, что ты? Ты ни при чем. И она не ушла. Может, она расстроилась или сбилась с дороги, а может, машина сломалась. Мало ли что могло случиться?

Проговаривая слова утешения, Роуз сунула руку в карман и судорожно теребила холодное золотое кольцо.

— Не волнуйся, — повторила она.

— Я боюсь, — прошептала Мэгги.

— Знаю, — кивнула Роуз. — Я тоже.

Они сидели на диване, бок о бок, и смотрели, как медленно садится солнце.

В начале восьмого к дому подъехала машина Майкла Феллера. Сестры бросились к двери.

— Папа, папа! — захлебывалась Мэгги, обхватывая отцовские ноги. — Мамы нет дома! Она уехала. И не вернулась!

Майкл посмотрел на старшую дочь:

— Роуз? Что происходит?

— Мы вернулись из школы рано… сегодня учителя на курсах… я еще на прошлой неделе сказала маме…

— Она не оставила записку? — Отец метнулся на кухню так быстро, что Роуз и Мэгги не поспевали за ним.

— Нет, — откликнулась Роуз.

— Где она? — спросила Мэгги. — Ты знаешь?

Отец покачал головой и потянулся к красной адресной книге.

— Не волнуйтесь. Уверен, все скоро объяснится.

В полночь Роуз заставила Мэгги съесть немного запеканки из тунца с лапшой и попыталась уговорить отца поужинать, но он только отмахнулся, сидя у телефона и набирая номер за номером. В десять, заметив, что дети не спят, он велел надевать ночные рубашки и идти спать, забыв отправить их умыться и почистить зубы.

— Идите в постель, — устало обронил он. Последние два часа девочки лежали в кровати Роуз, прижавшись друг к другу и глядя в темноту широко открытыми глазами. Роуз успела рассказать сестре сказки про Золушку и Красную Шапочку и еще одну — о принцессе и волшебных туфельках, которые все танцевали, танцевали и танцевали.

В дверь позвонили. Роуз и Мэгги одновременно сели и переглянулись.

— Нужно открыть, — прошептала Мэгги.

— Это, наверное, она, — сказала Роуз.

Держась за руки, они босиком сбежали вниз. Но отец успел их опередить, и Роуз с первого взгляда поняла: случилось что-то страшное. Мир рухнул и больше уже никогда не станет прежним.

На пороге стоял высокий мужчина в зеленом мундире и широкополой коричневой шляпе.

— Мистер Феллер? Скажите, Кэролайн Феллер здесь живет?

Отец с трудом сглотнул, прежде чем кивнуть. С полей шляпы высокого незнакомца падали на пол капли воды.

— Боюсь, у меня плохие новости, сэр, — начал он.

— Вы нашли нашу маму? — едва слышно спросила Мэгги. Полицейский печально смотрел на них. Кожаный ремень скрипнул, когда мужчина поднял руку, чтобы положить ее на плечо их отца. Дождевые капли брызнули на босые ноги девочек.

— Думаю, нам стоит поговорить с глазу на глаз, сэр, — обратился полицейский к отцу, и Майкл Феллер, сгорбившись, с искаженным лицом, увел его.

А потом…

Потом отец вышел. Его лицо было спокойным и почему-то заставило Роуз вспомнить Стонхендж, который она видела на картинках в книжках. Потом была «автомобильная авария» и поспешные сборы. Они оставили свой дом в Коннектикуте, школу, друзей, знакомую улицу. Отец распихал вещи матери по коробкам и отправил в благотворительный фонд. Все трое уселись в фургон и покатили в Нью-Джерси.

«Начнем сначала» — так сказал отец. Словно и впрямь можно было это сделать. Как будто прошлое можно выбросить так просто, как обертку от конфеты или ставшие тесными туфли.

И теперь, много лет спустя, в Филадельфии, Роуз сидела одна, в темноте, понимая, что сегодня не уснет. Она вспоминала похороны. Вспоминала синее платье, которое носила тогда, платье, купленное для первого дня в школе, за девять месяцев до похорон, — она уже успела из него вырасти, а резинка рукавов-фонариков врезалась в руки. Она вспомнила отца, стоявшего над могилой, оцепенело, скованно, и женщину постарше, с рыжеватыми волосами, сидевшую в глубине похоронного бюро и тихо плакавшую в платочек. Ее бабушка. Куда она девалась?

Роуз не знала. После похорон они почти не говорили ни о бабушке, ни о матери. И жили далеко от полицейского, на полях шляпы которого скопилась дождевая вода, и той подъездной аллеи, где он припарковал патрульную машину, синие огни которой все еще смутно мерцали в темноте ее памяти. Далеко от дороги, которая привела его в их дом. Узкой скользкой дороги с предательскими поворотами, черной ленты, мерзкой, как лживый язык. Далеко от дороги, дома и кладбища, где их мать осталась лежать под покрывалом тяжелой сырой земли и надгробием, на котором высечены ее имя, даты рождения и смерти и слова «Жена и любящая мать». Роуз никогда больше не была в родном городе.

Часть вторая

Продолжаем образование

24

Мэгги решила, что ей нужен план.

Она сидела на скамейке в здании вокзала на Тридцатой улице, в огромном гулком зале, заваленном старыми газетами и обертками от гамбургеров, провонявшего жиром, потом и зимними куртками. Была уже почти полночь, на всех скамьях спали бездомные. Мэгги вдруг подумала, что вполне может стать одной из них, и, стараясь не поддаваться нарастающей панике, снова приказала себе раскинуть мозгами. При ней были пакет для мусора с вещами, сумочка, рюкзак и двести долларов, пара хрустящих стодолларовых банкнот, которые дал ей Джим, перед тем как высадить у здания вокзала.

— Я могу тебе помочь? — участливо спросил он, и она, стараясь не встречаться с ним взглядом, протянула руку.

— Я хочу двести долларов. Обычный тариф.

Джим без возражений вытянул деньги из бумажника.

— Мне очень жаль, — пробормотал он.

Интересно, о чем же он жалел? И перед кем извинялся? Только не перед ней. В этом Мэгги была уверена. Теперь ей необходимо было найти хоть какое-то жилье. Ну и работу, конечно.

О Роуз не могло быть и речи. Об отце тоже.

Мэгги вздрогнула, представив, как тащит свои мешки по газону под лай мерзкой собачонки, смесь фальшивого участия и плохо скрываемого отвращения на физиономии Сидел, открывшей дверь, ее красноречивый взгляд «чего-то в этом роде я от тебя и ожидала», хотя губы про бормочут нечто совершенно иное. Сидел захочет подробностей, начнет выпытывать, что случилось с Роуз и с работой Мэгги, Задаст сотню назойливых вопросов, а отец будет сидеть молча, с погасшими глазами неудачника, и ни о чем не спросит.

И что же делать? Мэгги никак не могла представить себя в ночлежке для бездомных. Все эти несчастные женщины, разбитые судьбы, неудавшиеся жизни. Она не такая! Не пропащая! Она звезда, вот только бы кто-нибудь сумел это разглядеть!

«Ты не звезда, — прошептал голос у нее в голове, так похожий на голос Роуз, хотя Роуз никогда не говорила так холодно и злобно. — Ты не звезда, а шлюха, глупая грязная шлюха! Не способна даже сидеть за кассой! Не можешь свести баланс в чековой книжке! Выгнана из дома! Практически бродяжка! И трахнулась с моим бойфрендом!»

«Думай, Мэгги. Думай!» — яростно твердила она себе. Что у нее есть? Тело. Джим довольно спокойно расстался с двумя сотнями. На свете немало мужчин, готовых заплатить за то, чтобы она спала с ними, и уж, разумеется, полно таких, которые выложат денежки за стриптиз или танец в голом виде, — это по крайней мере что-то вроде развлечения. Можно сказать, творческое занятие. Сколько нынешних звезд прошли через это в начале карьеры! Первая ступенька на долгом пути восхождения.

Ладно же.

Мэгги испуганно стиснула свой мешок, услышав странный звук, но немного расслабилась, когда поняла, что это застонал во сне бродяга на соседней скамье.

Стриптиз — еще не конец света. Но не решает проблемы жилья. На дворе январь, холодное, мертвое сердце зимы. Она решила было сесть на электричку до Трентона, а оттуда — на другую, до Нью-Йорка. Значит, она попадет туда не раньше двух часов ночи, а что потом? Куда идти? Что делать?

Мэгги поднялась, крепко сжимая рюкзак в одной руке и пакет в другой, и отыскала расписание транзитных поездов. Куда они идут? Рауэй. Уэстфилд. Матауэн. Метачен. Ред-Бэнк. Литл-Силвер. Звучит неплохо, но что там на самом деле? Ньюарк. Слишком большой Брик. Фу. Принстон.

Она несколько раз ездила в Принстон к Роуз. В шестнадцать и семнадцать лет. И сейчас легко могла представить его: стоило только закрыть глаза. Здания из обтесанного серого камня, увитые плющом, с горгульями, злобно ухмыляющимися с карнизов. Комнаты студенческого общежития с каминами, широкими деревянными скамьями под окнами, служившими одновременно сундуками для запасных одеял и зимней одежды, и сами окна, забранные мелкими свинцовыми переплетами. Огромные аудитории с покатыми полами, заставленные жесткими деревянными сиденьями, намертво скрепленными с письменными столами. Вечеринку в подвале с бочонком пива в углу, гигантскую библиотеку — три этажа вверх, три вниз, и каждый просторный, как футбольное поле. Запах горящего дерева и осенних листьев, теплого красного, одолженного у сестры шарфа, завязанного на шее. Она, Мэгги, шагает на вечеринку по вымощенной серыми плитами дорожке, зная, что никогда не сможет найти обратный путь самостоятельно, потому что здесь уйма тропинок и здания кажутся почти одинаковыми.

— Здесь так легко заблудиться, — твердила Роуз, чтобы Мэгги не слишком расстраивалась. — На первом курсе я то и дело спрашивала дорогу.

Может, ей стоило бы там заблудиться? Доехать до Принстона, побыть там несколько дней и решить, что делать дальше. Все говорили, что она выглядит моложе своих лет, и, кроме того, при ней был рюкзак, а все студенты ходили с рюкзаками.

— Принстон, — сказала она и зашагала к кассе, где заплатила семь долларов за билет в один конец. В конце концов, она всегда собиралась вернуться в колледж. И что, если выбрала не совсем обычный способ? Когда она, Мэгги Феллер, поступала как все нормальные люди?

В два часа ночи Мэгги шагала по темному кампусу Принстонского университета. Плечи ныли под весом рюкзака, руки онемели от тяжести пакета с вещами, но она старалась ступать уверенно, энергично, подражая снующим по тротуарам студентам, держа голову высоко, распрямив спину. Можно подумать, она знала, куда идти!

Она сошла с поезда в Принстоне и очутилась на гигантской автостоянке. Галогеновые лампы холодно сияли в темноте. Охваченная мгновенной паникой, Мэгги обернулась, но тут же увидела студентов… по крайней мере похожих на студентов молодых людей, исчезающих в подземном переходе. Она пошла следом и очутилась на другой стороне, где ждала другая электричка, поменьше. Купила билет и через пару минут оказалась в кампусе.

Поднимаясь на холм, Мэгги наспех, но внимательно присмотрелась к спутникам. Судя по обрывкам разговоров и количеству вещей, молодые люди возвращались с рождественских каникул. Очевидно, здешние девицы мало заботились о прическах и косметике, зато не вылезали из магазинов «Аберкромби и Фитч». На лицах ничего ярче блеска для губ, и все упакованы в вареные джинсы, свитера или фуфайки, рыжевато-песочные пальто плюс шляпы, шапки, шарфы, вязаные перчатки и зимние сапоги. Что ж, ясно, откуда у Роуз такой вкус.

Мэгги принялась мысленно перебирать свой гардероб. Маленький, завязывающийся на шее топ — нет. Кожаные штаны, вероятно, нет. Кашемировая двойка? Разумеется. Если бы таковая у нее была.

Холодный ветер кусал голую шею. Мэгги вздрогнула. Ей нужен шарф. И еще сигарета, хотя, похоже, ни одна из девушек не курила. Может, из-за холода, хотя скорее всего они просто некурящие. Наверное, потому, что ни одна девушка на рекламе «Аберкромби и Фитч» не курила.

Мэгги вздохнула и подобралась ближе к компании щебечущих девиц в надежде узнать что-нибудь полезное.

— Понятия не имею, — хихикнула одна из них, проходя мимо досок объявлений, увешанных записками, в которых извещалось обо всем на свете: от билетов в кино и на концерты до продажи подержанных гитар.

— Я думала, что понравилась ему, вот и дала телефон, но пока молчание.

Значит, ты не нравишься ему, кретинка. Если бы нравилась, давно бы позвонил. Вот и вся премудрость. И таких девиц считают умными?

— Может, тебе следует позвонить первой? — предложила одна из подружек.

«Ну да, конечно, — подумала Мэгги, которая не звонила мужчинам с тех пор, как в тринадцать лет перестала разыгрывать людей по телефону. — А еще лучше, вывеси плакат перед его комнатой, на случай если до него не дойдет».

Компания остановилась перед четырехэтажным каменным зданием с массивной деревянной дверью. Какая-то девушка, сняв перчатки, набрала код. Дверь открылась, Мэгги проскользнула вместе со всеми. И оказалась в просторном помещении, скорее всего общей комнате: полдюжина диванов, обтянутых вечной голубой тканью присутственных мест, несколько выщербленных журнальных столиков, заваленных журналами и газетами, телевизор, показывающий «Жизнь прекрасна». Мэгги так не думала. Лестница в глубине скорее всего вела в комнаты общежития, и, судя по шуму, вечеринки были в самом разгаре.

Мэгги опустила вещи и потерла занемевшие пальцы. Ну вот, первый шаг сделан. Просто блестяще.

Но беспокойный голосок внутри твердил, что дальше будет труднее.

Девушки, топоча тяжелыми ботинками как стадо слонов, стали подниматься по лестнице. Мэгги направилась за ними в туалет.

— Ну, позвоню я ему и что скажу? — жалобно допытывалась все та же дуреха.

Мэгги подождала, пока они уйдут, плеснула в лицо теплой водой и стерла все, что осталось от макияжа. Связала волосы в хвостик а-ля Роуз (любимая прическа принстонских студенток, насколько она успела заметить), освежила дезодорант, сбрызнулась духами и сполоснула рот. Для того чтобы сработал следующий пункт плана, она должна выглядеть на все сто или что-то вроде, если учесть, что ей пришлось вынести.

Мэгги вернулась в общую комнату и осмотрелась. Что, если она положит свои вещи за диваном? А вдруг их украдут? Нет, вряд ли. Здешние девушки уже обзавелись одеждой.

Поэтому Мэгги уселась на кресло в углу, обхватила руки коленями и стала ждать.

Ждать пришлось недолго. Четверо-пятеро парней в свитерах и брюках хаки, громко переговариваясь и источая пивные запахи, вошли и направились к лестнице. Мэгги пересела поближе, потом поднялась и подошла к ним.

— Эй, — окликнул ее один, щурясь, словно рассматривал Мэгги в телескоп. — Куда это вы?

— На вечеринку. — Она улыбнулась, как бы объясняя очевидное. Парень пьяно улыбнулся, держась за стену, чтобы не упасть, и заявил, что сегодня его счастливый день.

Веселье и впрямь было в самом разгаре. Пусть университет и принадлежал к «Лиге плюща» — там, где живут студенты, без вечеринок не обойтись. На сей раз все собрались в большом блоке с гостиной, диваном и музыкальным центром, двумя спальнями, деревянными кроватями и большой ванной, набитой льдом, в котором стоял неизменный бочонок.

— Принести тебе выпить? — предложил один из парней с лестницы, то ли тот, который клялся, что сегодня его счастливый день, то ли один из его приятелей. Мэгги уже не могла различить лица в полумраке и толкучке, но с готовностью кивнула и, подавшись вперед, почти касаясь губами его уха, прошептала:

— Спасибо.

К тому времени как он пробрался назад, расплескав по дороге половину пива, она уже устроилась в уголке дивана, кокетливо скрестив ноги.

— Как тебя зовут? — спросил он. Мэгги окинула его оценивающим взглядом. Невысокий, тонкокостный, со светлыми локонами, которые куда больше подошли бы шестилетней королеве красоты, чем студенту с хитрым недоверчивым лицом. Впрочем, сойдет и этот.

Мэгги была готова к вопросу.

— Эм, — бросила она. В поезде она решила, что больше не будет Мэгги. С этим именем она потерпела полную неудачу, не обретя ни славы, ни состояния. Отныне она будет просто Эм.

— Эм? — удивился парень. — Как тетушка Эм?

Мэгги нахмурилась. При чем тут какая-то тетушка?

— Просто Эм.

— Все равно, — пожал плечами парень. — Раньше я тебя не видел. В чем специализируешься?

— Ухищрения.

Парень кивнул, словно в самом деле понял. Что же, может, здесь и впрямь учат чему-то в этом роде? Нужно проверить.

— Я полтолг, — сообщил он, едва ворочая языком, и громко рыгнул. — Прети.

— Ничего страшного, — кивнула Мэгги с таким видом, словно находила отрыжку самой очаровательной вещью в мире. — А как тебя зовут?

— Джош.

— Джош, — повторила она восхищенно.

— Потанцуем? — спросил он. Мэгги пригубила пиво и отдала ему стакан, который тот галантно осушил. Они стояли лицом к лицу и танцевали… вернее, Джош дергался, словно пораженный током, пока Мэгги медленно извивалась, прижимаясь к нему бедрами.

— Bay! — восхищенно мяукнул он и, обняв ее за талию, прижал к вздыбленной ширинке. — Потрясно танцуешь.

Мэгги едва не засмеялась. Двенадцать лет занятий: балет, джаз и степ, — и все это теперь сошло за потрясный танец. Болван.

Но она сдержалась, наклонила голову, так что теплое дыхание едва коснулась его уха, а губы скользнули по шее.

— Не найти ли нам местечко потише? — спросила она. Потребовалось несколько секунд, чтобы до парня дошло.

— Заметано, — выпалил он, радостно блеснув глазами. — У меня отдельная комната.

Получилось.

— Только сначала выпьем, хорошо? — спросила она тоном капризной маленькой девочки. Джош вернулся с двумя стаканами пива и выпил сначала свой, а потом и ее. Снова обнял Мэгги за талию, повесил на плечо ее рюкзак и повел к лестнице в предвкушении, как ему казалось, блаженных минут, которые ждали их в отдельной комнате общежития «Блер».

— «Блер», — повторила Мэгги, почти волоча кавалера на себе. Пора заводить список: названия, имена. Только нужно быть осторожной. И умной. Умнее, чем Роуз. Нетрудно выжить там, где ты оказался на законном основании, но стать своей на чужой территории — задача, требующая и хитрости, и сообразительности, о чем твердила миссис Фрайд. Сообразительности, которой она наделяла Мэгги давным-давно, много лет назад. Той самой, которая у Мэгги была, что бы там ни показывали дурацкие тесты.

Джош распахнул дверь с видом императора, демонстрирующего дворец со стенами из кедра и золотым полом, и Мэгги поняла: нужно быть готовой к тому, что придется в самом деле заняться сексом с этим типом. Двое мужчин за одну ночь… не та статистика, которой можно гордиться.

Апартаменты Джоша оказались крошечной комнатой, заваленной книгами, кроссовками, черствой пиццей и кучками грязного белья.

— Будь как дома, — пробормотал Джош, жадно пожирая ее глазами, и плюхнулся на постель, сбросив на пол учебник химии, бутылку с водой, десятифунтовую гантель и то, что показалось Мэгги окаменевшим недоеденным сандвичем. Парень раскинул руки и ноги и подмигнул ей с холодной ухмылкой избалованного мальчишки, до сих пор получавшего любые игрушки, какие только пожелает, а потом ломавшего их из злости или каприза.

— Иди к папочке, — позвал он.

Но Мэгги медленно, маняще улыбнулась и, продолжая стоять у изножья кровати, кокетливо провела кончиком пальца по шее.

— Есть что-нибудь выпить? — прошептала она.

— На столе, — сказал Джош. Мэгги нашла плоскую коричневую бутылку. Персиковый шнапс. Фу, какая мерзость!

Но все же она глотнула, стараясь не морщиться от приторного персикового вкуса, и сделала знак глазами Джошу. Тот мгновенно очутился рядом. Губы его оказались холодными и какими-то противными, но она раздвинула их своим языком, в ритме песни Синди Лопер «Девушки хотят повеселиться», которую напевала про себя, и влила густую жидкость ему в рот.

«Когда рабочий день закончен…» — визжала Синди у Мэгги в голове, а Джош глазел на нее с пьяным восторгом, как будто умер и попал прямо в рай или по крайней мере в порносекцию его собственной, сокровенной видеотеки.

Мэгги уперлась рукой ему в грудь и слегка толкнула. Джош рухнул на кровать как подрубленное дерево. Она снова глотнула шнапса и, оседлав его, принялась тереться промежностью о солидный бугор на его брюках.

Держись, Мэгги. Только держись.

Она стянула топ. Глаза Джоша едва не вылезли из орбит, когда он увидел ее груди в слабом свете уличных фонарей, пробивавшемся сквозь стекло. Она попыталась поставить себя на его место, представить то, что видел он: гибкую полуобнаженную девушку с рассыпавшимися по плечам волосами, белой кожей, плоским животом и твердыми коричневыми сосками, нацеленными прямо на него.

Он потянулся к ней.

«Сейчас», — подумала Мэгги, наклоняя бутылку так, что липкая жидкость потекла по грудям и ниже, к поясу джинсов.

Он пыхтел, тяжело дышал и бормотал что-то невнятное, алчно вдыхая запах ее кожи и шнапса. Руки неуклюже шарили по ее джинсам. Мэгги надеялась, что он слишком пьян, чтобы расстегнуть молнию, и, похоже, не ошиблась.

— Погоди, — прошептала она, высвобождаясь и ложась рядом. — Хочу поухаживать за тобой.

— Ты супер, — ухмыльнулся Джош и замер, закрыв глаза. Мэгги прижалась к нему, поцеловала в шею. Он вздохнул. Она прикусила мочку его уха, проложила дорожку из поцелуев к ключице, постепенно замедляя темп. Джош снова вздохнул и потянулся к брюкам. Мэгги провела языком по его груди.

«Не спеши, — напомнила она себе, совмещая каждое движение языка и каждый поцелуй со стуком его сердца. — Не спеши…»

И каждый поцелуй был более легким, чем предыдущий. Каждого приходилось ждать дольше. Она держала себя в руках и дотянула до момента, когда его дыхание стало ровным, а из глотки вырвался храп. Мэгги приподняла голову, всмотрелась. Его глаза были закрыты, рот — открыт, а между губами то вздувался, то исчезал пузырек слюны. Джош заснул.

Заснул или отключился — сказать трудно, впрочем, особого значения это не имело. Пока все шло по плану.

Она осторожно сунула руку в его карман и извлекла пластиковую карточку. Студенческий билет. Прекрасно.

Потом Мэгги сползла на пол, отыскала свой топ и под храп Джоша натянула снова. Выудила из кучи белья на полу полотенце, дурно пахнувшее и заскорузлое, но искать здесь что-то чистое не имело смысла. Поэтому она схватила пластмассовую корзинку с мылом и шампунем и уже хотела выйти, когда заметила лежавший на письменном столе бумажник. Немного подумав, Мэгги открыла его. С полдюжины кредитных карточек, солидная пачка банкнот. Ладно, попозже она рассмотрит все как следует, а пока…

Мэгги положила бумажник в карман и шагнула к шкафу. Хватит ли у нее духа?

Подобравшись ближе, она медленно приоткрыла дверь. Оказалось, у Джоша не одна, а целых две кожаных куртки плюс куча рубашек, свитеров, брюк, кроссовок и сапог, джинсов и теннисок, ветровок и зимних курток. Тут был даже смокинг в пластиковом мешке из химчистки.

Мэгги захватила два свитера и порылась в углу. Сюрприз! Пуховый спальный мешок, еще в упаковке, и электрический походный фонарь. Их-то он никогда не хватится, а если и хватится, тот, кто купил ему эти вещи, наверняка пришлет денег на новые.

Джош хрипло застонал и перевернулся, с размаху плюхнув руку на подушку, где недавно лежала голова Мэгги. У девушки замерло сердце, но она вынудила себя досчитать до ста, прежде чем собрать добычу и сунуть в рюкзак спальный мешок и фонарь. Оставалось только выскользнуть в коридор. Хотя уже было четыре утра, стены тряслись от музыки и пьяных воплей: очевидно, веселье развернулось не на шутку.

Ванные комнаты находились в конце коридора и были заперты на кодовые замки, но, к счастью, распахнутая дверь женского туалета была подперта бесчувственным телом намертво отключившейся студентки, так и не сумевшей забраться из кабинки. Мэгги переступила через ее ноги, разделась, аккуратно развесив одежду на крючках, ступила под теплую воду и прикрыла глаза. О'кей. Второй пункт плана выполнен. Теперь неплохо бы перекусить и найти укромное местечко, где можно отдохнуть и собраться с мыслями. Подойдет библиотека одного из колледжей, тем более, насколько успела заметить Мэгги, тамошняя охрана обычно не всматривается в студенческие билеты. Если ничем не отличаешься от окружающих, тебя пропускают без лишних расспросов. Значит, сначала нужно достать мешок из-под дивана, потом пробраться в столовую и…

Мэгги опустила глаза и увидела валявшуюся на мыльнице белую пластиковую заколку для волос… такую же уродливую, как любила цеплять на себя сестра.

«Роуз». Мэгги едва не покачнулась под нахлынувшей волной сожаления. Дыхание перехватило.

«Роуз, прости…»

Никогда в жизни Мэгги не было так паршиво. Так тошно. Голая, одинокая, несчастная…

25

«Может, именно это и чувствуют, когда сходят с ума», — подумала Роуз и, перевернувшись на бок, снова заснула.

Во сне она заблудилась в пещере. Пещера все уменьшалась и уменьшалась, потолок опускался, грозя раздавить ее, пока она почувствовала, как влажные сталактиты… а может, и сталагмиты — Роуз всегда их путала — прижимаются к лицу.

И тут она проснулась. Собака, оставленная Мэгги, сидя на подушке, лизала ей щеки.

— Тьфу. — Роуз отодвинулась. Сначала она ничего не вспомнила, но уже через мгновение все обрушилось на нее. Джим и Мэгги. В ее постели. Вместе.

— О Боже, — простонала она. Песик поставил лапу ей на лоб, словно измеряя температуру, и вопросительно взвыл.

— Убирайся, — прошептала Роуз.

Но собака потопталась на подушке, свернулась калачиком и заснула. Роуз закрыла глаза и последовала ее примеру. А когда проснулась снова, было начало двенадцатого. Роуз, пошатываясь, побрела в ванную и едва не поскользнулась в большой луже. Посмотрела на мокрые ноги, на собачку, все еще дремавшую на подушке…

— Это ты наделала? — Роуз вздохнула, взяла бутылку с моющим средством, бумажные полотенца и принялась убирать. Вряд ли стоило ругать беднягу — ее со вчерашнего дня не выгуливали!

Покончив с лужей, Роуз прошлепала на кухню, включила кофеварку, насыпала в чашку хлопьев пшеницы и принялась лениво перемешивать их ложкой. Наконец она осознала, что не хочет «Брэн флекс». Вообще ничего не хочет. И, похоже, больше никогда не испытает чувства голода.

Она уставилась на телефон. Какой сегодня день? Кажется, суббота. Что же, впереди целый уик-энд, чтобы прийти в себя. А еще лучше сказаться больной и оставить кому-нибудь сообщение, что на этой неделе она не появится. Но кому? Будь здесь Мэгги, она бы знала, что соврать. Мэгги была настоящим мастером лжи во спасение во имя «дней здоровья», которые считала себя вправе требовать у начальства. Мэгги…

— О Боже, — простонала Роуз. Мэгги вернулась в дом отца, или прячется в кустах, или торчит на скамейке под окном, в полной уверенности, что утром Роуз передумает, остынет и пустит ее обратно.

Черта с два! Пусть не надеется.

Роуз, забыв про завтрак, поставила чашку рядом с раковиной.

А вот песик, очевидно, не разделял ее мрачного настроения или отсутствия аппетита. Он вдруг материализовался у ее ног и уставился на чашку влажными жадными глазами. Роуз вдруг поняла, что понятия не имеет, чем Мэгги кормила собаку. Она вообще не заметила в доме никакого собачьего корма. Впрочем, в последнее время она мало что замечала. Если не считать Джима. Или отсутствия последнего.

Роуз нерешительно поставила чашку на пол. Собака понюхала, лизнула, презрительно фыркнула и снова воззрилась на Роуз.

— Не пойдет? — спросила та и принялась шарить в шкафах. Гороховый суп. Скорее всего нет. Фасоль… вряд ли. Тунец! Или это для кошек?

Она решила попробовать. Смешав тунец с майонезом, поставила плошку перед собакой, а рядом — миску с водой. Не успела она оглянуться, как собака, дрожа от удовольствия, сожрала все до последнего кусочка и стала возить чашкой по полу, пытаясь вылизать оставшиеся капли майонеза и волокна рыбы.

— О'кей, — кивнула Роуз. Невероятно, но был час дня! Когда это она вставала так поздно? Квартира сияла чистотой благодаря вчерашней уборке.

Роуз прошла в ванную и долго смотрелась в зеркало. Обыкновенная девушка с обыкновенными волосами и обыкновенными карими глазами. Губы… щеки… брови… ничего примечательного.

— Что же со мной не так? — спросила она лицо в зеркале. Собака смирно сидела в уголке, дожидаясь, пока Роуз почистит зубы, умоется, застелет постель, едва передвигаясь на свинцовых ногах. Выйти на улицу? Остаться дома? Еще поспать?

Собака энергично заскреблась в дверь.

— Эй, прекрати! — прикрикнула Роуз, оглядываясь и гадая, куда Мэгги сунула поводок. Пришлось вытащить шарф, купленный как-то в минуту, когда Роуз вдруг показалось, что она сможет носить шарфы, как стильные женщины, которые уделяют большое внимание аксессуарам, в противоположность тем, к которым относилась сама Роуз. У нее шарфы всегда либо цепляются за дверцу машины, либо попадают в суп.

Встав на колени, она продела шарф в кольцо ошейника. Собачка выглядела недовольной, словно поняла, что это не шелк, а полиэстр.

— Тысяча извинений, — саркастически бросила Роуз, разыскивая ключи, темные очки и вязаные перчатки. Пришлось сунуть в карман двадцатку, чтобы на обратном пути купить собачий корм.

Роуз спрятала песика за пазуху, спустилась вниз, проскользнула мимо охранника и вышла на улицу. Если память ей не изменяла, на углу улицы полоска травы. Собака может сделать там свои дела, после чего они перейдут на ту сторону, она привяжет пса к счетчику на автостоянке, как, по ее наблюдениям, делают другие собаковладельцы, купит корм и пончик. Пончик с мармеладом. А может, и два, и еще кофе со сливками и тремя пакетиками сахара. Опять растолстеет… Но какая разница? Кто увидит ее голой? Кого это волнует? Она может растолстеть, отпустить волосы на ногах, пока они не начнут виться локонами, носить старые, выцветшие трусики с растянутыми резинками… Отныне все это не имело ни малейшего значения.

Едва они вышли на улицу, песик послал Роуз благодарный взгляд, потрусил к канаве.

— Прости, что заставила ждать, — вздохнула Роуз. Пес фыркнул. Интересно, что он имел в виду? Может, дело в породе? Может, это особая, фыркающая порода собак? Кто знает? После Хани Бан, их собаки на день, у них с Мэгги не было даже золотой рыбки. Отец не желал отягощать себя лишними обязанностями: дочери и без того были для него немалым бременем. А после того, как обе сестры покинули дом, Сидел купила собаку у своего визажиста, собаку с родословной и бумагами, подтверждавшими ее «благородное происхождение».

«У меня аллергия», — попытался возразить отец.

«Вздор!» — отмахнулась Сидел, и на этом была поставлена точка. Шанель, на редкость глупый золотистый ретривер, с тех пор жил в их доме. Отец молча страдал.

— Какой милый мопсик! — воскликнула темноволосая женщина, присаживаясь и давая собаке понюхать ее руку.

Мопс, сказала себе Роуз. Значит, это мопс. Хоть что-то.

— Пойдем, — позвала Роуз, обматывая шарф вокруг ладони, и собака послушно засеменила рядом.

Они добрались до круглосуточного магазинчика.

— Сидеть, — велела Роуз, обвязывая шарф вокруг счетчика. Собака… то есть мопс посмотрел на нее с видом гостя, ожидающего, что вот-вот подадут суп.

— Я вернусь, — пообещала Роуз. Она провела в магазине десять минут, растерянно разглядывая пакеты и банки с разнообразным собачьим кормом. Потом купила сухой корм для взрослых собак мелких пород, миску, для себя два пончика с мармеладом, кофе, две пинты мороженого и пакет с сырными завитками, который схватила с витрины молочных товаров, соблазнившись рекламой, обещавшей «Самую сырную штуку, которую вы когда-либо пробовали».

При виде нагруженной тележки кассир удивленно поднял брови. Роуз часто приходила сюда, но в основном брала газеты, черный кофе и иногда «Слим фаст».

— Я в отпуске, — сказала она, удивляясь, почему чувствует потребность объяснять что-то парню, сидевшему за кассовым аппаратом.

Тот приветливо улыбнулся и сунул в ее пакет вместе с чеком пачку жевательной резинки.

— Наслаждайтесь, — пожелал он.

Роуз невыразительно улыбнулась в ответ и вышла на улицу, где терпеливо ждала собака.

— Как тебя зовут? — спросила она. Собака не сочла нужным ответить.

— Я Роуз. Адвокат, — сообщила Роуз. Собака спокойно шла рядом, но судя по настороженным ушам, почему-то казалось, что она в самом деле прислушивается. — Мне тридцать лет. Я с отличием окончила Принстон, поступила на юридический факультет Пенсильванского университета, где была редактором «Ло ревью»…

Зачем пересказывать собаке свое резюме? Что за бред? Собака не собиралась брать ее на работу. Да и вряд ли она вообще найдет работу в этом городе. Правда о ней и Джиме обязательно выплывет наружу, если уже не выплыла. Должно быть, всем всё было известно. И только она ослепла и оглохла от любви и ничего не замечала.

— У меня был роман, — продолжала Роуз, останавливаясь на красный свет. Стоявшая рядом девочка-подросток с золотым колечком в губе с любопытством вытаращилась на Роуз и отступила на шаг. — Был один человек… — Роуз помолчала. — Мужчина. Он вроде мой босс, только вот оказался… — Она сглотнула. — Плохим. Очень плохим.

Собака коротко, звонко гавкнула. Отчаиваясь? Одобряя хозяйку? Кто знает? Роуз хотелось позвонить Эми, но как признаться лучшей подруге, что та была права и что Джим еще худший мерзавец, чем она представляла, а Мэгги, ее сестра, которой Роуз открыла дом, которой пыталась помочь, оказалась последней шлюхой?

Красный свет сменился зеленым. Пес снова гавкнул и осторожно дернул за шарф.

— Все кончено, — сообщила Роуз, чтобы хоть что-то сказать, чтобы завершить грустную историю, пусть даже она беседовала всего лишь с собакой. — Кончено, — повторила она, переходя улицу. Собака взглянула на нее и отвернулась. — Еще была девушка, которая принесла тебя в дом. Мэгги. Моя сестра. А теперь нужно тебя покормить, раздобыть поводок, узнать, откуда ты взялся, и отнести обратно.

Она остановилась на углу и еще раз осмотрела собачку: маленькая, цвета кофе с молоком и, кажется, совершенно безобидная.

Песик глянул на нее, а потом резко и, как показалось Роуз, пренебрежительно фыркнул.

— Ладно, — кивнула Роуз, — можешь не благодарить.

И повела собачку домой.

26

Кто и когда говорил правду о своем браке? Во всяком случае, не Элла. Они с подругами говорили о мужьях как о детях или домашних любимцах: дурно пахнущих шумных особях со странностями, вечно учинявших хаос и беспорядок, которые приходилось ликвидировать. В женских устах мужья превращались в комедийные персонажи, о которых следует упоминать многозначительными намеками и обиняками, закатывая глаза и пожимая плечами. Он. Его.

«Он не ест овощи, так как же я могу заставить детей съесть хоть ломтик морковки? Я хотела бы поехать в круиз, но, разумеется, придется сначала спросить его».

У Эллы тоже был свой небольшой запас анекдотов, в которых Аира представал незамысловатым, как детский рисунок, состоящий из кривых штрихов. Ее партнерши по бриджу покатывались со смеху, слушая, как Аира отказывается отправляться в поездки без майонезной баночки, на случай если посчитает туалет на автозаправке чересчур грязным, или о восьмидесяти долларах, потраченных на набор для изготовления йогурта в домашних условиях. Подумать только, не пива и не мороженого, а именно йогурта, подчеркивала Элла. И дамы смеялись, не вытирая катившихся по щекам слез. Йогурт, нет, вы только послушайте, йогурт! Аира, йогуртовый король!

Но за всеми этими историями не было ни капельки истины о природе ее брака. Элла ни словом не обмолвилась приятельницам, каково это — жить с мужем, с годами ставшим скорее соседом по квартире или человеком, которому выпало делить с тобой жилье на время отпуска. Никогда не рассказывала о больно ранившей учтивости, с которой он благодарил жену, когда та наливала кофе, о манерности, с которой он держал ее руку, когда мистер и миссис Хирш появлялись на публике, или о рождественских вечеринках, когда он помогал своей даме выйти из машины на тротуар, словно та была стеклянной. Или абсолютно чужим человеком. Незнакомым и ненужным. И уж, конечно, Элла никогда никому не обмолвилась, что оба, ни о чем не договариваясь и ничего не обсуждая, разошлись по разным постелям вскоре после того, как Кэролайн пошла в школу. И что, едва дочь уехала в колледж, Аира перебрался в спальню для гостей. Об этом не было сказано ни слова, и, честно говоря, у Эллы язык не повернулся бы завести речь о чем-то подобном.

Из задумчивости ее вывел оглушительный грохот. Кто-то колотил в дверь.

— Главная Задница! Вы дома? — кричала на весь коридор миссис Лефковиц.

Элла поспешила впустить ее, надеясь, что соседи не расслышали столь изысканного обращения. Миссис Лефковиц прошаркала на кухню, сунула руку в розовую вязаную сумку размером едва ли не больше ее самой и водрузила на стол стеклянную бутылку.

— Пикули! — объявила она.

Элла, скрыв улыбку, выложила пикули на блюдо, а гостья тем временем бесцеремонно заглянула в гостиную и потянула носом.

— Его еще нет?

— Не пришел, — отозвалась Элла, заглядывая в духовку. Она так и не освоила кухню Флориды, если таковая вообще существовала, и в редких случаях, когда приходилось принимать гостей, готовила те блюда, что подавались на семейных обедах за годы ее брака. Сегодня у нее была грудинка, картофельные оладьи, цимес из моркови и чернослива, хала из булочной, пикули миссис Лефковиц, два вида пирожных и пирог. Наверное, слишком много еды на троих. Тяжеловато для жарких флоридских ночей, но пока она носилась по магазинам и суетилась на кухне, не осталось времени для тревожных мыслей.

«Я хотел бы познакомиться с вашими друзьями», — сказал Льюис, и как могла Элла признаться, что фактически у нее здесь нет друзей? Он мог подумать, что она не в себе либо с ней что-то не так. А миссис Лефковиц была весьма настойчивой, чтобы не сказать больше.

— Ухажер, — закудахтала она, когда Элла сделала ошибку, позволив Льюису подвезти ее на дежурство по бесплатной столовой.

Старуха бродила по кухне, стуча палкой и донимая Эллу вопросами.

— Он красив? Хороший доход? Вдовец или в разводе? Носит парик? Сердце здоровое или кардиостимулятор? Машину водит? И по ночам тоже?

— Довольно! — рассмеялась наконец Элла, поднимая руки.

— Значит, решено! — заявила миссис Лефковиц с кривой улыбкой, делавшей ее похожей на Чеширского кота.

— Что именно? — не поняла Элла.

— Пригласите меня на ужин. Мне не помешало бы развеяться. Так доктор говорит, — жизнерадостно пояснила старуха, поднимая с журнального столика нечто, названное ею наладонником. — Скажем, часам к пяти?

Это было три дня назад.

Элла взглянула на часы. Пять минут шестою.

— Опаздывает, — услужливо подсказала миссис Лефковиц с дивана в гостиной. В дверь постучали.

— Здравствуйте, леди, — приветствовал их Льюис, стоя на пороге с охапкой тюльпанов, бутылкой вина в руках и квадратной картонной коробкой под мышкой. — Пахнет чудесно!

— Я слишком много всего наготовила, — пробормотала Элла.

— Значит, будем доедать остатки, — заверил он, протягивая руки к миссис Лефковиц, которая, как заметила Элла, успела мазнуть губы розовой помадой.

— Здравствуйте, здравствуйте, — проворковала та, беззастенчиво разглядывая его.

— Вы, должно быть, миссис Лефковиц, — сказал он, помогая ей подняться. Элла, возившаяся на кухне, затаила дыхание в надежде, что наконец узнает имя миссис Лефковиц, но вместо этого старуха кокетливо улыбнулась и позволила Льюису проводить ее к столу.

После ужина, десерта и кофе в гостиной миссис Лефковиц удовлетворенно вздохнула и, слегка рыгнув, сообщила, что ее трамвай вот-вот подойдет, после чего захромала в ночь. Элла и Льюис обменялись улыбками.

— Я кое-что вам принес, — сообщил Льюис.

— О, не стоило, — порывисто запротестовала Элла, но Льюис уже открывал коробку. При виде содержимого сердце Эллы сжалось в ледяной комок. Альбом. Семейный альбом. Что это на него нашло?!

— В тот раз я рассказывал вам о своей семье, вот и подумал, что, может быть, вы захотите увидеть снимки, — пояснил Льюис, усаживаясь на диван с таким видом, словно в его поступке не было ничего необычного. Словно это было просто — открыть альбом и взглянуть в лицо прошлому. Лицо Эллы словно замерзло, окаменело, но она заставила себя улыбнуться и села рядом.

Льюис открыл альбом. Родители, в скованных позах и старомодной одежде. Льюис с братьями, Шарла в оранжевом, или ярко-розовом, или бирюзовом (а иногда в том, другом и третьем сразу). Их сын. Дом Льюиса и Шарлы в Ютике, одноэтажный, с пологой крышей и розами у двери.

— Школьный выпускной Джона… или это в колледже? Вот тут мы на Большом каньоне, который вы, вероятно, узнали и без меня… а это обед в честь ухода на пенсию.

Свадьбы, празднования бармицвы[31], пляж, горы, младенцы…

Элла вынесла все, улыбаясь, кивая и произнося все необходимые фразы, пока это, слава Богу, не закончилось.

— А как насчет вас?

— Что именно? — бросила она.

— Не хотите показать мне свои снимки?

Элла покачала головой.

— У меня их не так много.

Она не солгала. Когда они продали свой дом в Мичигане и переехали сюда, пришлось отправить на хранение кучу вещей: мебель и зимние пальто, десятки коробок с книгами и все фотографии — слишком больно было смотреть на них. Но, может быть…

— Погодите! — воскликнула Элла и, подойдя к чулану в спальне, принялась шарить за стопками белья и полотенец. Наконец пальцы наткнулись на старую сумку, в которой лежал простой белый конверт с несколькими снимками, сделанными «Полароидом». Элла вернулась в гостиную и выложила перед Льюисом всю стопку. Сверху лежал самый старый снимок. Она и Аира, стоящие под брызгами Ниагарского водопада, во время медового месяца. Льюис внимательно изучил фото, поднося его к лампе на пристенном столике.

— Кажется, что вы встревожены, — заметил он.

— Может, так оно и было, — пожала плечами Элла. Снимков было не так уж много. Аира, позирующий у таблички «Продано» перед их домом в Мичигане, Аира за рулем их первого нового автомобиля. Элла и Кэролайн. Сосед снял их в тот день, когда они приехали домой из роддома. На заднем фоне — Элла с чемоданчиком. У двери — Аира с трехдневной малышкой Кэролайн, завернутой в розовое одеяло и подозрительно поглядывающей в камеру.

— Моя дочь, — прошептала она, готовясь к неизбежному. — Кэролайн.

— Настоящая красавица, — похвалил Льюис.

— У нее были черные волосы. Шапка черных волос. И теперь мне кажется, что она проплакала без перерыва целый год.

На последних снимках были Кэролайн с отцом, в лодке, одетые в рыбачьи жилеты и одинаковые кепочки, и Кэролайн в день свадьбы. Стоящая рядом Элла поправляла складки ее фаты.

— В самом деле красавица, — повторил Льюис. Элла не ответила. Повисло молчание.

— Я очень долго не мог говорить о Шарле, — добавил он, — так что прекрасно вас понимаю. Но иногда неплохо поделиться с кем-то. Вспомнить минуты радости.

А были ли у нее минуты радости с Кэролайн? Элла помнила только сердечную боль, бесконечные тревожные бессонные ночи ожидания в темноте, когда скрипнет дверь или окно (если Кэролайн в очередной раз отчисляли из школы). И день, когда на обитой золотистым бархатом кушетке в гостиной стоял гроб, слишком узкий, чтобы туда мог поместиться человек. Ожидающий, когда ее дочь вернется домой.

— Она была… — начала Элла, — прекрасна. Высокая, с каштановыми волосами, изумительной кожей… такая живая. Смешная.

«Безумная», — прошептал внутренний голос.

— Душевнобольная, — произнесла она. — Маниакально-депрессивный психоз. Биполярность, как это называют сейчас. Мы все узнали, когда Кэролайн училась в средней школе. Было… несколько неприятных эпизодов.

Элла прикрыла глаза, вспомнив, как Кэролайн заперлась в спальне на три дня, она отказывалась есть и вопила через закрытую дверь, что в волосах завелись муравьи и не дают ей спать.

Льюис сочувственно покачал головой. Элла продолжала говорить. Слова лились безостановочным потоком, словно она слишком долго держала их в себе.

— Мы обращались к докторам. Ко всем, кому только можно. Они прописывали лекарства. Ей становилось легче, но мозг… уставал, что ли. Она твердила, что ей трудно думать.

Бедняжка пила литий, от него лицо превратилось в распухший белый блин, а пальцы вздулись словно перчатки в мультиках. Она зевала и клевала носом дни напролет.

— Иногда она соглашалась лечиться, иногда — нет, бывало, врала, будто принимает лекарства. Поступила в колледж, и все вроде шло хорошо, а потом… — Элла прерывисто вздохнула. — Вышла замуж, и, кажется, любила мужа. Родила двух дочерей. А в двадцать девять лет умерла.

— Что произошло? — мягко спросил Льюис.

— Автомобильная авария.

Что ж, так оно и было. Кэролайн вела машину. Машина разбилась. Кэролайн погибла. Но то, что случилось до этого, тоже было правдой: Элла осталась в стороне, когда следовало вмешаться. Уступила настойчивым просьбам дочери оставить ее в покое, позволить жить своей жизнью. Согласилась, испытывая смирение, грусть и огромное постыдное облегчение, в котором не смела признаться никому. Даже Аире. Она звонила Кэролайн каждую неделю, но навещала только дважды в год. Не желая признавать очевидное, создала благостную сказочку о дочери, живущей в ладу и согласии с мужем. Показывала друзьям снимки, как выигрышную взятку в покере: Кэролайн и Майкл. Кэролайн и Роуз. Кэролайн и Мэгги. Приятельницы охали и ахали, но только Элла знала истину: снимки выглядели нарядными, но настоящая жизнь Кэролайн была иной. Острыми зазубренными скалами, кроющимися под кудрявыми завитками волн. Черным льдом на тротуаре.

— Авария, — повторила Элла, словно Льюис допытывался о подробностях, потому что этого слова было вполне достаточно. И не стоило упоминать о письме, которое пришло сразу после похорон. Письмо было послано из Хартфорда в день гибели Кэролайн. Всего две строчки, написанные огромными, шатающимися буквами на разлинованном, вырванном из школьной тетрадки листке:

«Я больше не могу. Позаботься о моих девочках».

— А внучки?

Элла прижала пальцы к глазам.

— Я их не знаю.

Теплая ладонь Льюиса погладила ее спину.

— Мы больше не будем говорить об этом, — прошептал он.

О, да ведь он ничего не знал, а она не могла объяснить. Да разве он способен понять предсмертное желание Кэролайн и как с годами все легче и легче становилось уклоняться… избегать… бездействовать…

Кэролайн сказала «оставь меня в покое», и Элла оставила ее в покое, Майкл Феллер сказал «без вас нам будет лучше», и Элла позволила отцу ее внучек оттолкнуть ее, чувствуя привычную грусть, смешанную с привычным, тайным, позорным облегчением. И больше она ничего не знала о собственных внучках. Что ж, поделом ей!

27

Роуз просыпалась в понедельник, потом во вторник, потом в среду и в четверг с одной мыслью: именно сегодня она примет душ, почистит зубы, выгуляет собаку, вернется, натянет колготки и костюм, вытащит из шкафа портфель и отправится на работу, как все нормальные люди.

Каждое утро Роуз открывала глаза, полная энергии и добрых намерений. Она не уставала повторять себе, что один и тот же китайский иероглиф означает и «кризис», и «благоприятную возможность». Добиралась с собакой до Риттснхаус-сквер, смотрела на юг, где олицетворением пятидесятидвухэтажного упрека поднималась сверкающая башня из стекла и бетона, резиденция «Льюис, Доммел и Феник», — и сердце сжималось. Вернее, не только сердце — все внутренние органы, включая почки, печень и что еще там было в животе. Все ее существо, казалось, кричало: «Нет! Не могу! Только не сегодня!»

После чего она возвращалась домой, звонила секретарше Лайзе и объясняла, что все еще больна.

— Думаю, это грипп, — заявила она в понедельник.

— Нет проб, — заверила Лайза, никогда не тратившая на Роуз целого слова, если хватало и части. Но к концу недели она уже потеряла значительную долю терпения и удостоила помощника адвоката целой фразой: — Надеюсь, вы придете в понедельник. Так ведь?

— Так, — заверила Роуз, стараясь говорить спокойно, деловито и уверенно. — Разумеется. Конечно.

Потом плюхнулась на диван и стала смотреть «Свадебную историю». За последнюю неделю она просто помешалась на этом шоу. Программа длилась всего полчаса и была выстроена так же тщательно, как сонет или теорема. Часть первая: знакомство с женихом и невестой (вчера невестой была Ферн, продавец в аптеке, а женихом — Дейв, на двадцать лет ее старше, заросший бородой до самых глаз дальнобойщик). Часть вторая: как они встретились. («Я вошел в аптеку, — рассказал Дейв, — а она стояла за прилавком. В жизни не видел такой хорошенькой девушки».)

Часть третья: свадебные планы (венчание в «Рэдиссон»; ужин с танцами; двое сыновей Дейва от предыдущих браков выступали в роли шаферов). Часть последняя: великий день. (Ферн в свадебном наряде, — видение в облаке цвета слоновой кости. Дейв заплакал. И Роуз тоже.)

Все это время глаза у нее были на мокром месте. Она поедала пончики и проливала слезы над каждым женихом, каждой невестой, каждым платьем, каждой матерью и свекровью, каждым первым поцелуем и первым танцем. Рыдала над некрасивыми социальными сотрудницами из Алабамы, школьными учителями из Нью-Джерси, продавцами видеотехники из Сан-Хосе, девушками с плохой кожей, уродливыми прическами и неправильной речью. «Подумать только, все остальные могут добиться этого, — думала Роуз, когда мопс, забравшись к ней на колени, усердно слизывал ее слезы. — Все, кто угодно, только не я».

В субботу утром зазвонил телефон. Роуз не стала брать трубку. Она пристегнула купленный наконец поводок, вывела собаку и только на улице заметила, что не переобула тапочки. Пушистые домашние тапочки с кроличьими ушками. Ну и пусть!

Какой-то бродяга окинул ее одобрительным взглядом.

— Хорошо смотришься, беби! — крикнул он вслед. Что ж, приятно слышать. По крайней мере хоть кто-то ее оценил.

— Корма тяжеловата, но в целом неплоха! — продолжал бомж.

Комплимент довольно сомнительный, но ей плевать!

Двадцать минут она прогуляла с мопсом, позволяя ему обнюхивать кусты, гидранты, счетчики на парковках и собачьи задницы, а когда вернулась домой, телефон по-прежнему разрывался. Звонки не прекращались, пока она свинцовой глыбой стояла под душем и струи горячей воды обрушивались ей на голову. Неплохо бы вымыть голову, но у нее совершенно не было сил…

Телефон наконец победил. В пять часов вечера Роуз сняла трубку.

— Что? — буркнула она.

— Где тебя черти носили? — завопила Эми. — Я оставила четырнадцать сообщений на автоответчике! Послала шесть писем по электронной почте! Вчера заезжала к тебе домой…

Голос сорвался, и Эми судорожно закашлялась. Роуз смутно припомнила, как кто-то стучал в дверь и как она спрятала голову под подушку и лежала так, пока стук не смолк.

— Секретарша твердит, что ты больна, а моя подруга Карен видела, как ты слонялась по Риттенхаус-сквер в пижаме и шлепанцах.

— Я не слонялась. И не в пижаме, — сухо возразила Роуз, намеренно игнорируя упоминание шлепанцев. — В спортивном костюме.

— Не важно. Что происходит? Ты на самом деле больна?

Роуз с тоской взглянула на телевизор, но тут же заставила себя отвести глаза.

— Мне нужно с тобой поговорить, — промямлила она.

— Встречаемся в «Ла Сигаль» через четверть часа… нет, через полчаса, — решила Эми. — Только постарайся одеться прилично. Вряд ли тебя пропустят в пижаме.

— Да не гуляла я в пижаме, — повторила Роуз, но Эми уже повесила трубку.

Роуз поднялась и пошла искать туфли.

— Ладно, — сказала Эми, уже успевшая заказать кофе и пару овсяных лепешек размером с бейсбольные рукавицы, — что он натворил?

— Кто? — не поняла Роуз.

— Джим, — нетерпеливо отмахнулась Эми. — Мне сразу стало ясно, что во всем виноват этот подонок. Говори, что он сделал, и давай придумаем, как ему отомстить.

Роуз едва заметно улыбнулась. За долгие годы близкого общения с десятками сменявших друг друга бойфрендов Эми отшлифовала философию разрывов и отлично знала, как вести себя в подобных случаях. Стадия номер один: скорбеть следует не больше месяца (две недели, если отношения не дошли до секса). Стадия номер два: если вас бросили или обманули, позвольте себе один-единственный скандальный акт мести (ее последний бойфренд, закоренелый вегетарианец, вне всякого сомнения, пережил сильнейший шок, узнав, что стал членом Клуба едоков мяса). Стадия номер три: забудь. Ни сожалений, ни нытья, ни полуночных заездов в гости к бывшему дружку, ни звонков в пьяном виде. Вперед, к новому приключению!

— Говори же, что он сделал?

— Изменил, — призналась Роуз.

Эми покачала головой:

— Я так и знала. Он за все заплатит, только вот нужно придумать, как именно. Профессиональная несостоятельность? Письмо в фирму? Подбросить какую-нибудь гадость в его машину?

— Что именно? — заинтересовалась Роуз.

— Пасту из анчоусов. Выдавить немного в «бардачок», и его «лексус» никогда уже не будет прежним.

— Ну так вот, он был в этом деле не один, — призналась Роуз.

— Ты о чем?

— Мэгги.

Эми поперхнулась и выплюнула кусочек лепешки.

— Что?!

— Мэгги, — повторила Роуз. — Я их застала.

Она столько раз твердила это про себя, что озвученные слова казались отрывком стихотворения, выученного сто лет назад.

— Вошла и увидела их в постели. А на ней были мои новые сапоги.

— Итальянские? От «Виа Спига»? — поразилась Эми. — О, Роуз, мне так жаль.

— Почему же тебя все это не удивляет?

— О Боже, — потрясенно продолжала Эми. — Маленькая сучка!

Роуз кивнула.

— Как она могла?

Роуз молча пожала плечами.

— После того как ты пустила ее к себе, давала денег, пыталась помочь…

Эми закатила глаза к потолку.

— Что же теперь делать?

— Забыть о ней и никогда больше не видеть!

— М-да, — вздохнула Эми. — Представляю, как это будет выглядеть в Дни благодарения. Так где сейчас наша знойная малышка?

— Понятия не имею, — глухо отозвалась Роуз. — Полагаю, у отца и Сидел.

— Считай, она уже страдает, — утешила Эми. — А как насчет тебя?

— И я тоже, — вздохнула Роуз, ломая лепешку.

— Чем я могу помочь?

— Думаю, ничем. Время все лечит.

— Время и тряпкотерапия, — объявила Эми, поднимая Роуз за руки. — Супермаркет зовет! Пошли!

Весь остаток дня Эми и Роуз бродили по торговому центру «Прусский король». Роуз ухитрилась набить ненужными вещами целых три пакета, хватая все, на что падал взгляд и что позволяло надеяться, — ее жизнь еще может измениться. Она купила отшелушивающие скрабы и увлажняющие кремы, свечи с запахом лаванды, кости из бычьих жил для мопса и вечернюю, расшитую бисером сумочку за двести долларов. Приобрела тюбики помады, блеск и карандаши для губ, три пары туфель, длинную юбку из красного кашемира, в которой никак не могла себя представить. Наконец подруги направились в книжный магазин.

— «Улучшай секс с помощью йоги»? — осведомилась Эми. — «Как поймать мистера Чудо, чтобы он ничего не заподозрил»?

Роуз ухмыльнулась, покачала головой, подошла к разделу современной прозы и за десять минут набрала стопку романов в блестящих мягких обложках. Все о женщинах, сумевших найти любовь, потерять и обрести снова.

— На всякий случай помни: паста из анчоусов у меня наготове. Если передумаешь, звони, — предупредила Эми, когда они шли к автостоянке. — А также если ищешь незаинтересованную сторону, чтобы потолковала по душам с мисс Мэгги Мэй, я к твоим услугам.

— Это ты-то незаинтересованная? — удивилась Роуз.

— Ну, не совсем. Разыгрываю таковую на ТВ.

Эми взглянула на часы.

— А хочешь, я поеду с тобой? Или, еще лучше, едем со мной? Ма пригласила меня на ужин.

Роуз снова покачала головой.

— Я в порядке, — отговорилась она, решив, что вполне может обойтись без общества мамаши Эми. Все было известно наперед: на столе будут неизменные макароны, и весь вечер придется восхищаться последним увлечением хозяйки: фарфоровыми куклами и украшениями из телемаркета.

— Позвони, — на прощание велела Эми. — Я серьезно. Роуз пообещала позвонить, а в качестве первого шага к нормальной жизни презентовала кость мопсу и заставила себя выслушать все сорок три сообщения голосовой почты. Шестнадцать от Эми, дюжина — из конторы, три — от отца, с десяток — реклама телемаркетов, с полдюжины — от кредиторов Мэгги и одно, поразившее ее, — от менеджера «Международного дома блинчиков» с просьбой прийти на собеседование, когда ей будет угодно.

Роуз позвонила отцу, сообщила, что жива, стерла все сообщения и проспала восемнадцать часов подряд. Проснувшись в воскресенье, поклялась себе, что сегодня последний день хандры, позвонила Эми и заверила, что у нее все в порядке, накрасила губы, надела красную кашемировую юбку, сунула в карман книжку, нацепила поводок на мопса и отправилась в парк, к любимой скамье. Пора было что-то решать.

— За, — прошептала она себе. — Я адвокат, и это хорошая работа. Против. Меня тошнит при одной мысли о том, что придется туда идти.

Она открыла книгу, вынула ручку и стала писать прямо между заманчивыми цитатами, украшавшими первые несколько страниц недавно купленного романа («головокружительные сексуальные похождения…»): «За — работа означает деньги. Против…»

Мопс коротко гавкнул. Роуз подняла глаза и увидела вторую собаку — странное пятнистое дрожащее создание размером с кошку. Она уже успела прыгнуть на скамейку и уставилась на Роуз бесстрашными черными глазками.

— Привет, — кивнула Роуз, позволив незваной гостье обнюхать свою перчатку. — Ты кто? — спросила она, пытаясь разглядеть карточку на шее собаки. Что это за имя такое: Нифкин? Вероятно, иностранное. — Иди домой, — попросила Роуз пятнистое существо, усы которого дрожали при каждом выдохе. — Поищи лучше хозяина.

Но пес продолжал сидеть неподвижно, не сводя глаз с Роуз. Та решила не обращать внимания и снова принялась писать.

«Против», — вывела она и, закрыв глаза, ощутила, как волна тошноты покатила к горлу при одной мысли о том, как она входит в здание, в офис, где когда-то увидела Джима, влюбилась и вообразила, что он тоже в нее влюблен.

— Против, — повторила Роуз и открыла глаза. Нифкин по-прежнему сидел рядом, а перед ней неизвестно откуда возникла маленькая девочка в красном пальто, таких же перчатках и красных резиновых сапожках. Волосы цвета кленового сиропа были забраны в тонкий, похожий на морковку хвостик. «Иисусе, — подумала Роуз, — кто же я такая? Чертова Белоснежка с кучей гномов?»

— Собака, — объявила малышка, помахивая кулачком.

— Верно, — согласилась Роуз, а мопс тихо, но возбужденно фыркнул.

Девочка наклонилась и погладила его по голове. Мопсик льстиво вильнул хвостом. Тем временем трясущийся крошечный Нифкин спрыгнул на землю и уселся рядом с девочкой, и теперь уже они все уставились на Роуз.

— Я Джой, — сообщила девочка.

— Привет, — жизнерадостно откликнулась Роуз. — А это…

О Господи, она так и не знает, как зовут мопса!

— А это собака, с которой я гуляю.

Крошка кивнула, словно все поняв, потянула Нифкина за поводок и потрусила по дорожке. Седовласая дама в темных очках заинтересованно прислушалась к разговору.

— Петунья! Это ведь Петунья? — спросила она. Значит, Петунья?

Мопс оглянулся, и Роуз показалось, что на плоской мордочке промелькнуло нечто вроде смущения.

— Привет, Петунья, — обратилась к нему женщина, и мопс величественно фыркнул. — Значит, Ширли уже вернулась из Европы?

— Хм… — замялась Роуз. Меньше всего она рассчитывала на встречу со знакомыми мопса.

— Я думала, Ширли оставила ее на передержке до следующего месяца, — продолжала женщина.

Роуз мгновенно ухватилась за соломинку.

— Верно. Но, видите ли… это новая услуга… ежедневные прогулки. Собаки должны дышать свежим воздухом, навещать соседей, приятелей…

— Прекрасная мысль! — воскликнула женщина, с одобрением поглядывая на подбежавших к ним собак: большую, шоколадного цвета, с лохматым изогнутым хвостом и горделиво гарцующего черного пуделя с высунутым красным языком. — Так вы работаете в пансионате для собак?

— Собственно… я, как говорится, свободный художник, — пробормотала Роуз, вспоминая старую сказку о заколдованной принцессе. Стоило бедняжке заговорить, как изо рта сыпались лягушки и жабы. Очевидно, на ней тоже лежит проклятие, только вместо амфибий с губ срывается ложь за ложью.

— Я прогуливаю собак и для заведения, но работаю также… ну, вы понимаете, по вызовам. Только в приличных домах.

— А визитная карточка у вас есть? — осведомился пожилой господин, державший за поводок пуделя.

Роуз притворилась, что шарит по карманам, и беспомощно развела руками:

— Простите, кажется, оставила дома.

Пожилой тип вытащил из кармана ручку и блокнот. Роуз нацарапала свой домашний номер, а под ним написала: «Роуз Феллер. Забота о домашних животных».

Не успев оглянуться, она оказалась в самом центре дикой мешанины из поводков, хвостов, ушей и гомонящих собачников, похоже, давно искавших человека, способного позаботиться об их любимцах.

Да, кивала Роуз, она и за кошками следит. Нет, собак она не тренирует, но будет более чем счастлива сопровождать их на занятия.

— Не согласились бы посидеть с собакой? — окликнула Роуз женщина в обвисшем зеленом свитере. Ее собака, такая же коротконогая и короткошерстная, как Петунья, была вдвое больше с собранной в складки кожей. С морды тянулись длинные вожжи слюны.

— Уик-энд Дня поминовения? — спросила хозяйка этого сокровища.

— Я приду, — пообещала Роуз. Петунья и морщинистая собака торжественно обнюхали друг друга, словно члены некоего секретного клуба, обменявшиеся только им понятным приветствием.

— А лицензия у вас есть? — поинтересовалась одна из женщин властным командным тоном. — Договор? Страховка?

— Э…

Собачники затаили дыхание.

— Как раз заканчиваю оформление. К следующей неделе все будет готово, — пообещала Роуз, прикидывая, что понадобится для получения лицензии и страховки в качестве собачьей няньки.

— А расценки? Расценки…

— Э… десять долларов за прогулку, двадцать пять — за полный день.

Судя по реакции собравшихся, Роуз сильно продешевила.

— Специальные скидки для первых клиентов, — поспешила добавить она. — Если предпочитаете, чтобы собака оставалась в пансионате, я могу забирать ее оттуда и выгуливать в парке каждый день. Звоните!

Она задорно махнула рукой и поспешила к выходу.

— Кто такая Ширли?

Мопс не ответил.

— Тебя действительно зовут Петунья?

Мопс продолжал игнорировать ее всю дорогу до «Элегант по». Роуз толкнула дверь, колокольчики звякнули, а сидевшая за прилавком женщина поспешно вскочила.

— Петунья! — ахнула она, гася сигарету. Петунья залаяла и принялась вилять не только хвостом, но и всем задом. — Слава Богу! Мы с ума сходили!

— Привет, — выдохнула Роуз, но женщина, не слушая, подбежала к собаке, бросилась на колени и стала растирать шоколадную спинку.

— Где вы ее нашли? Господи, мы не знали, что делать! Ее хозяйка должна приехать только через три недели, но мы не хотели звонить… можете себе представить? Оставляете собаку на передержке, улетаете в Европу, и вдруг звонят с известием, что собака пропала!

Женщина выпрямилась, одернула комбинезон и уставилась на Роуз сквозь упавшие на глаза седые пряди.

— Где вы ее нашли? — повторила она.

— В парке, — пояснила Роуз, решившая, что за этот единственный день выполнила годовую норму вранья. — Она не выглядела беспризорной, ничего подобного… но я ее знаю… то есть видела раньше в парке, и подумала, вдруг она вам тоже знакома…

— Слава Богу, — снова сказала женщина, подхватывая Петунью на руки. — Мы ужасно волновались. Видите ли, мопсы такие нежные… подвержены различным простудам, респираторным инфекциям, любой заразе… не знаю, у кого она была последние несколько недель, но, похоже, о ней заботились. Естественно, вам полагается вознаграждение…

— Нет-нет, — поспешно отказалась Роуз. — Я очень рада, что она в надежных руках.

— Я настаиваю, — возразила женщина, возвращаясь за прилавок и открывая кассу. — Как вас зовут? Живете рядом?

— Я… э… то есть да. В Дорчестере. Помощник адвоката в «Льюис, Доммел и Феник». Но, видите ли, я начинаю новый бизнес. Выгул собак.

— Да? Но таких заведений в городе полно, — сообщила женщина, бросив Петунье собачье печенье, которое та поймала на лету и с хрустом разжевала.

— Знаю. Но разница в том, что я гуляю с собаками, которых сдали на передержку. Свежий воздух и упражнения, знаете ли. Весьма полезно…

На этот раз взгляд сотрудницы «Элегант по» показался Роуз более заинтересованным.

— Сколько?

— Десять долларов за прогулку, — брякнула Роуз и, заметив, что женщина недовольно нахмурилась, добавила: — Которые я готова разделить с вами. Новый бизнес нуждается в развитии.

— Значит, из десяти долларов пять получу я?

— Именно. За первый месяц. А там посмотрим.

Она уже вычисляла — складывала, делила, умножала: пять долларов за прогулку, примерно десять собак на передержке плюс индивидуальные заказы… по десять долларов за прогулку…

— Я также выполняю заказы отдельных владельцев, — солидно проговорила Роуз, мгновенно вспомнив о всех тех вещах, на которые у нее никогда не хватало времени в предыдущей ипостаси помощника адвоката. — Химчистка, покупка продуктов, запись к врачу и дантисту, доставка подарков… если хотите попробовать, погуляю с Петуньей бесплатно.

— Вот что, — решила женщина, — я согласна, если небольшое приключение Петуньи останется между нами.

— Заметано! — обрадовалась Роуз, и женщина вышла из-за прилавка, чтобы пожать ей руку.

— Беа Мэддокс.

— Роуз Феллер.

Женщина резко вскинула голову.

— Случайно, не родня Мэгги?

Улыбка Роуз словно примерзла к лицу.

— Мэгги — моя сестра. Но я не она. Я совсем другая.

Беа продолжала сверлить ее взглядом. Роуз выпрямилась, расправила плечи и постаралась выглядеть ответственной, надежной, зрелой — короче, полной противоположностью Мэгги.

— Знаете, у нее так и остались мои ключи, — сообщила Беа.

— Понятия не имею, где она сейчас, — призналась Роуз. — Но могу заплатить вам за них.

Женщина долго смотрела на нее, прежде чем пожать плечами.

— Думаю, попробовать можно, тем более что особенно терять нечего. Кроме того, вы нашли Петунью.

Она дала Роуз свою карточку и отправила в мастерскую на углу заказать визитки с именем, расценками и предлагаемыми услугами.

Роуз сходила в мастерскую, занесла отпечатанные карточки в «Элегант по» и поспешила домой, где сменила сообщение на автоответчике: «Вы позвонили Роуз Феллер из фирмы «Роуз Феллер. Забота о домашних животных». Пожалуйста, оставьте сообщение с упоминанием имени, телефонного номера, клички животного и даты вызова, и я позвоню вам при первой же возможности».

— Мне просто нужна передышка, — сказала она себе, снова прослушивая сообщение и чувствуя себя так, словно жизнь превратилась в кино, где ее роль играла чужая, незнакомая женщина. — Нужна передышка, — повторила она. Отпуск. Раньше она никогда не брала больше недели. Перешла из колледжа прямо на юридический факультет, не оставив себе времени даже постирать белье. Поэтому она имела полное право на отдых.

Следующий шаг — юридическая фирма.

С утра в понедельник Роуз, сев на диван, глубоко вздохнула и позвонила. Не Лайзе, а самому Дону Доммелу. Секретарь сразу соединила ее, но Роуз была не вполне уверена, хороший это знак или плохой. И на всякий случай приготовилась к отказу. К буре возмущения. К обычным наставлениям: «Ешьте пророщенные зерна!», «Занимайтесь гимнастикой!», «Купите велосипед!».

— Роуз! — сердечно воскликнул Дон. — Как вы себя чувствуете?

— Не поверите, но гораздо лучше, — призналась Роуз, перебирая стопку собачьих журналов. Она вдруг осознала, что в доме стало ужасно пусто без Петуньи. — Видите ли… я подумала… у меня небольшие личные проблемы, и…

— Хотите взять отпуск? — спросил Дон так поспешно, что Роуз подумала — конечно, босс все знает. Должно быть, Дон все понял еще в тот день, когда она не явилась на работу, и нашел самый приемлемый выход. — Вам известно, что в этом отношении фирма ведет весьма гибкую политику… разумеется, отпуск неоплачиваемый, но за вами сохраняются все льготы и пособия, а также право в любую минуту вернуться на работу. Когда пожелаете. Если же нет…

Последовавшее многозначительное молчание расшифровывалось так же легко, как страницы детской книги.

«Убирайся, — думал Доммел так напряженно, что Роуз почти слышала слова. — Убирайся. Ты проблема, ты скандал, предмет пикантных свеженьких сплетен, яичный желток на коллективном галстуке. Проваливай и не возвращайся».

— Шесть месяцев? — спросила она, решив, что за полгода успеет привести себя в порядок, собраться с мыслями, разложить все по полочкам и начать карьеру сначала. С того места, где она оборвалась.

— Превосходно! — согласился Дон. — И не стесняйтесь, если понадобятся рекомендации…

— Разумеется, — пролепетала Роуз, поразившись, до чего легко все получилось. Как, оказывается, просто стать свободной. Стоит только захотеть. Вся та работа, которой она была одержима… скорее всего перешла к очередному рвущемуся в бой помощнику адвоката. Но какая несправедливость! Джим был виноват во всем не меньше, чем она! Но он останется. Получит акции, прибавку к жалованью, отпускные, угловой офис с видом на городской совет. А ей достался неоплачиваемый отпуск и формальные рекомендации.

Ну и ладно. Она не пропадет. Выживет.

— …бывает… — продолжал Дон, очевидно, не собиравшийся прощаться.

— Извините, я прослушала, — сказала Роуз.

— Такое случается, — повторил Дон, очевидно, позабыв метать обычные громы и молнии: Роуз могла бы поклясться, что его голос звучит на удивление добродушно. — Не всякая фирма оказывается родным домом.

— Совершенно верно, — мрачно согласилась Роуз.

— Не забывайте нас, — заключил Дон. Роуз пообещала не забывать, повесила трубку и ненадолго задумалась. Больше никаких дел с законом. По крайней мере на ближайшие полгода.

— Домашние животные, — протянула она и усмехнулась — очень уж странно было думать о себе в таком ключе: Роуз Феллер, амбициозное создание, Роуз Феллер, вечный борец, бросает блестящую карьеру ради пупер-скупера[32]!

«Я просто взяла отпуск», — сказала она себе. Потом поставила на плиту чайник, легла на диван, закрыла глаза и впервые за два дня спросила себя, что же, собственно, натворила. На что решилась…

28

Мэгги вспомнила, как подслушала телефонный разговор сестры, вернувшейся из колледжа на День благодарения.

«Я живу в библиотеке!» — трагически объявила Роуз и рассмеялась. Посмотрела бы она сейчас на свою младшую сестренку!

Первую неделю в Принстоне Мегги спала где придется: несколько часов на диване в общей комнате общежития, на скамейке в подвальной прачечной и тому подобных укромных уголках, — но при этом постоянно обшаривала подземные этажи Фейрстоунской библиотеки в поисках постоянного пристанища. И нашла его на этаже С, третьем подвальном, в самом дальнем углу. В том месте, которое назвала комнатой искалеченных книг. Там были собраны книги с выпавшими страницами, порванными переплетами, без конца и начала. Тут же лежала стопка древних журналов «Нэшнл джиогрэфик» и груда книг на каком-то непонятном языке. И три учебника химии, в таблицах которых не хватало открытых недавно элементов. Мэгги почти целый день следила за дверью, и, насколько она могла судить, ни одна книга не покидала этой комнаты. Новых книг-инвалидов тоже не прибавилось. Мало того, прямо за углом находилась дамская комната, которая могла похвастаться не только туалетами и раковинами, но и душем. Правда, кафельные стены были покрыты пылью, зато вода из кранов шла чистая.

Итак, на седьмой день пребывания в кампусе Мэгги раскинула базовый лагерь в помещении без окон, рядом с забытыми книгами. Спряталась в неисправной кабинке туалета, пока из библиотеки не выгнали последнего студента и не заперли двери. Потом пробралась в комнату, разложила спальный мешок между стеллажами с пыльными книгами, включила украденный фонарь и улеглась. Ну вот. Уютно. И вполне безопасно. Замки надежные, вещи разложены под стеллажом. Проходящим мимо и в голову не могло прийти, что здесь кто-то есть, если только не знать точно, где и кого искать. Именно этого Мэгги и добивалась. Поселиться здесь незаметно для окружающих. Присутствовать и в то же время оставаться невидимкой.

Она сунула руку в карман джинсов, которые все это время не снимала. Извлекла добычу: пачку банкнот, три студенческих билета, прилипших к пальцам во время скитаний по библиотеке. Несколько кредитных карточек Джоша и одна — Роуз. Ключ, который она нашла и хранила, хотя, вероятно, так и не узнает, от какой он двери. И старая поздравительная открытка с пожеланием счастья.

Мэгги перечитала открытку и положила на полку, где всегда могла ее увидеть. Сложила руки на груди и мерно задышала в темноте. До чего же здесь тихо. Три этажа под землей, под тяжестью тысяч книг. Наверное, так же тихо в могиле. Она слышала каждый шорох спального мешка при малейшем своем движении, слышала собственное дыхание. Что ж, по крайней мере здесь можно хорошо выспаться. Но она совсем не устала и поэтому, порывшись в рюкзаке, извлекла книжонку в мягком переплете, оставленную кем-то на подлокотнике кресла. Называлась она «Их глаза узрели Бога», но, судя по обложке, содержание вряд ли можно было назвать религиозным. Чернокожая (на рисунке героиня вышла скорее фиолетовой, но Мэгги предположила, что художник все же изобразил негритянку) женщина лежала под зеленым деревом, глядя вверх с довольным, мечтательным выражением лица. Не так интересно, как «Пипл», но все же лучше, чем юридические журналы, загромоздившие квартиру Роуз, или устаревшие медицинские учебники, которые стояли на ближайшей к спальному мешку полке.

Мэгги открыла книгу и принялась за чтение.

29

— Элла? — окликнул Льюис. — С вами все в порядке?

— Конечно, — отозвалась Элла, кивнув для убедительности.

— Что-то вы притихли.

— Все хорошо, — заверила она с улыбкой. Они сидели на крытом крыльце Эллы, слушая песню цикад, хор лягушек и разглагольствования Мейвис Голд, обсуждавшей последнюю серию «Все любят Реймонда».

— Тогда скажите, о чем вы сожалеете, — попросил Льюис.

— Странный вопрос.

— Но и это не ответ!

Элла задумалась. С чего начать? Только не с правды.

— О чем сожалею? Я никогда не купалась в океане.

— В самом деле? Никогда?

— Во всяком случае, с тех пор, как перебралась сюда. Вернее, с самого детства. Однажды я было совсем собралась. Взяла полотенце, купальную шапочку и все остальное, но потом все как-то…

Полчаса ушло только на то, чтобы найти место для парковки, а пляж так и кишел девушками в непристойно крохотных бикини и парнями в темно-красных плавках. Из десятка приемников неслось десять разных мелодий, подростки гомонили, солнце казалось чересчур ярким, а океан — большим, так что она повернулась и, даже не ступив на песок, пошла обратно к машине.

— Думаю, я слишком стара для этого, — призналась Элла. Льюис покачал головой и поднялся.

— Ничего подобного. Едем.

— Льюис! Сейчас? Так поздно?

— Не думаю, что пляж закрывается на ночь.

Элла смотрела на него, и на языке вертелся миллион доводов против подобной авантюры. Действительно поздно, ей нужно вставать едва не на рассвете, на улице темно, и кто знает, с чем — с кем — они столкнутся на пляже. Полуночные купания — развлечение для тинейджеров или новобрачных, а вовсе не для пожилых людей с артритом и слуховыми аппаратами.

— Ну же, — настаивал он, потянув ее за руку. — Вам понравится.

— Сомневаюсь. Может, в другой раз?

Но она сама не заметила, как оказалась на улице, и они вместе прокрались мимо потухших окон Мейвис Голд, словно заговорщики или сбежавшие из дома ребятишки.

Пляж был минутах в десяти езды. Льюис остановил машину прямо у края песка, открыл дверцу и помог ей выйти.

— Туфли оставьте, — предупредил он.

Элла сделала шаг и остановилась. Вот она, вода, которую она сотни раз видела из машины, из его высоких окон, видела на открытках и глянцевых брошюрах, заманивших ее когда-то в «Голден-Эйкрс». Вот она, в непрестанном движении. Волны взбухают, наливаются пеной и бегут на песок, так близко, что вот-вот лизнут ее босые ноги.

— Ой! — Элла подскочила. — Холодно!

Льюис нагнулся и закатал штанины, сначала свои, потом — ее. Протянул руку, и они вошли в воду, сначала по щиколотку, потом по колено. Элла встала неподвижно, ощущая, как затягивают ее волны, непрерывно приглаживающие песок. Слушала рокот океана, втягивала ноздрями запах дыма от костра рыбаков, казавшегося отсюда маленькой огненной точкой.

И вдруг отпустила руку Льюиса.

— Элла! — позвал тот.

Не отвечая, она двинулась вперед… на два шага… на три… Вода дошла до бедер, потом до талии. Свободная ситцевая блузка вздувалась пузырем всякий раз, когда Эллу захлестывала очередная волна. Вода была ошеломляюще холодна, куда холоднее, чем озера ее детства. Эллу трясло от озноба, пока тело не приспособилось к непривычной температуре.

— Эй, осторожнее! — крикнул Льюис.

— Постараюсь, — откликнулась Элла, внезапно испугавшись. Не разучилась ли она плавать? Или подобные вещи не забываются? Наверное, следовало дождаться дня или по крайней мере захватить полотенце…

«Довольно! — велела она себе. — Хватит!» Она боялась целых двадцать лет, даже дольше, если считать те ужасные ночи, когда Кэролайн исчезала неизвестно куда. Но здесь ей опасаться нечего. Особенно сейчас. И в детстве, и в юности она больше всего на свете любила плавать. В воде Элла чувствовала себя непобедимой и свободной, словно могла добиться всего на свете, неустанно рассекать волны, пока не доберется до Китая.

— Хватит! — повторила она и оттолкнулась ногами. Волна ударила ее в лицо. Элла захлебнулась, выплюнула соленую воду и рассекла темную толщу. Ноги беспомощно болтались, пока не отыскали наконец нужный ритм. Вот оно! Вода держит ее, она снова плывет.

— Эй! — встревоженно окликнул Льюис. Элла была почти уверена, что, если сейчас обернется, увидит младшую сестренку Эмили, стоящую на берегу, бледную, трясущуюся, кричащую сквозь слезы: «Элла! Ты слишком далеко заплыла! Элла, вернись!»

Она все же обернулась и едва не рассмеялась, разглядев неловко гребущего к ней Льюиса. Зубы стиснуты, голова высоко поднята (наверное, чтобы не намочить слуховой аппарат). Элла перевернулась на спину, так что волосы раскинулись по воде, и подождала, пока Льюис не поравняется с ней, а потом, коснувшись его ладони кончиками пальцев, снова встала на ноги.

— Знал бы я, что мы соберемся поплавать, — пропыхтел он, — надел бы плавки.

— Я тоже не знала, — извинилась она. — Это был порыв.

— Надеюсь, с вас пока достаточно?

Вместо ответа Элла снова легла на спину и позволила воде нести ее. Сейчас она чувствовала себя яйцом в кастрюле с теплой водой, лелеявшей, ласкавшей, окружавшей ее со всех сторон.

— Да, — сказала она наконец, и они дружно погребли к берегу.

Позже, сидя на пляжном столике, завернутая в пропахшее плесенью одеяло, которое Льюис вытащил из багажника машины, Элла прошептала:

— Вы сегодня спросили меня, о чем я жалею.

— Это было до купания? — спросил он, словно соль отбила у него память.

— До, — кивнула Элла. — Но сейчас я хочу сказать правду.

Она глубоко вздохнула, вспомнив, как вода держала ее, несла, вселяя отвагу. Как, маленькой девочкой, она заплывала дальше, чем другие дети, дальше, чем многие взрослые, так далеко, что Эмили позже клялась, будто с берега сестренка казалась не больше соринки на воде.

— Я сожалею о том, что внучки для меня потеряны.

— Потеряны, — повторил Льюис. — Почему?

— После смерти Кэролайн отец их увез. Переехал в Нью-Джерси и не пожелал со мной общаться. Очень злился… на меня… на Аиру… на всех. И на Кэролайн тоже, но ее не было рядом. А мы были. Я… — Она плотнее закуталась в одеяло. — И я его за это не осуждаю. — Элла опустила глаза, с преувеличенным вниманием рассматривая руки. — Наверное, мне стало легче. С Кэролайн было очень трудно иметь дело, а Майкл так рассердился, что я даже обрадовалась, когда больше не пришлось встречаться с ними. И я нашла самый легкий выход: замкнулась в себе. И больше не пыталась увидеться с внучками. Теперь они для меня потеряны.

— Может, стоит попробовать еще раз? — предложил Льюис. — Что, если они будут рады получить от вас весточку? Сколько им лет?

Элла не ответила, хотя знала, что Мэгги уже почти двадцать восемь, а Роуз — тридцать. Вполне возможно, обе уже замужем, имеют детей, носят другие фамилии и ни к чему им чужая старуха, решившая ворваться в их жизни с грузом тяжких воспоминаний и именем погибшей матери на устах.

— Может быть, — кивнула она, потому что Льюис, сидевший скрестив ноги на пляжной скамье, приглаживая так и не высохшие волосы, не сводил с нее глаз. Он кивнул и улыбнулся, и Элла поняла, что этой ночью ей больше не придется отвечать на вопросы.

30

Жизнь в Принстоне не представляла особых проблем. А вот деньги…

Мэгги скоро поняла, что двести баксов минус двадцатка, потраченная на еду в «Уа-уа» в те дни, когда она не сумела пробраться в студенческую столовую, или в буфет с пиццей, или в кафе-мороженое «Томас суит», плюс украденные кредитные карты (которыми она боялась воспользоваться) — чересчур скудный капитал для начала новой жизни. Денег не хватило бы даже на билет до Калифорнии, не говоря о задатке за квартиру.

— Нужно больше денег, — прошептала Мэгги. Так говорил герой рассказа, который она прочла в другой подобранной книге. Маленький мальчик, сидя в седле игрушечной лошадки-качалки, мог предсказать имена победителей настоящих скачек, и чем яростнее он раскачивался, тем громче шептал чей-то голос в пустом доме: нужно больше денег.

Мэгги взяла в студенческой столовой чашку чая за девяносто центов и принялась размышлять, что делать дальше. Необходима работа, за которую платят наличными. Вроде той, о которой упоминалось в листке, сорванном Мэгги с библиотечной доски объявлений. Во всяком случае, больше ей ничего подобного не попадалось.

Мэгги отставила чашку и осторожно развернула листок пожелтевшей бумаги.

«Требуется помощь по дому. Уборка, поручения, раз в неделю».

Далее шел номер, начинавшийся с 609.

Мэгги вытащила сотовый, тот самый, что подарил и оплачивал отец — когда приходили прямо в его офис, — и набрала номер. Старческий голос заверил ее, что вакансия все еще свободна. Раз в неделю, обязанности несложные, но добираться до места работы Мэгги придется самой.

— Можете сесть на автобус, — объяснила женщина. — Прямо от Нассау-стрит.

— Вы не возражаете платить наличными? Я еще не успела открыть здесь счет, а дома…

— Наличными так наличными, — деловито согласилась женщина. — При условии, что работа будет выполнена.

Поэтому в четверг утром Мэгги поднялась затемно и, предварительно убедившись, что вещи надежно спрятаны, прокралась через притихшую библиотеку, где еще не включили свет. Заперлась в ванной на первом этаже, пока не услышала, что охранники отпирают дверь. А через десять минут, когда появились первые посетители, выскользнула в коридор и направилась к Нассау-стрит.

— Здравствуйте! — окликнула ее с крыльца женщина.

Мэгги присмотрелась. Худенькая, маленькая, с длинными седыми, распущенными по плечам волосами, одетая во что-то вроде мужской рубашки и легинсы, на глазах темные очки, хотя день был облачным.

— Вы, должно быть, Мэгги, — добавила хозяйка дома и, опершись одной рукой о перила, протянула другую Мэгги. Да она слепая!

Мэгги осторожно сжала хрупкие пальцы.

— Я Коринна. Заходите, — пригласила она Мэгги в большой викторианский дом, казавшийся безупречно чистым, дом, где всякая вещь была на своем месте. В прихожей стояла деревянная скамья, над ней висела разделенная на отсеки полка. В каждом отсеке стояла пара обуви. Плащ и зимняя куртка висели на крючках; зонтик, шляпа и перчатки были аккуратно разложены на другой полке. Рядом с пустой вешалкой стояла белая трость.

— Думаю, работа не покажется вам слишком трудной, — заметила Коринна, отпивая крошечными глотками кофе из лимонно-желтой кружки и загибая пальцы. — Подметать и мыть полы, выбрасывать мусор, стекло и бумагу складывать в отдельные ведра. Рассортировать грязное белье, опорожнить посудомоечную машину и…

Женщина замолчала.

— И что? — спросила наконец Мэгги.

— Цветы, — выпалила Коринна, вызывающе вздернув подбородок. — Я попрошу вас покупать цветы.

— О'кей, — коротко бросила Мэгги.

— Вам наверняка хочется узнать, зачем мне цветы.

Мэгги, которую это вовсе не интересовало, не ответила.

— Потому что я их не вижу. Но знаю, какие они. И как пахнут.

— Вот как, — пробормотала Мэгги, и поскольку это отчего-то показалось ей недостаточным, добавила: — Здорово.

— Последняя девушка сказала, что принесла цветы, — пояснила Коринна, поджимая губы. — Только они были не настоящие. Пластиковые. Она думала, что я не почувствую разницы.

— Я принесу живые цветы, — пообещала Мэгги. Коринна кивнула.

— Буду очень благодарна.

На все, о чем просила Коринна, ушло меньше четырех часов. Мэгги не привыкла к домашней работе: Сидел считала, что девочки ничего не сумеют сделать как следует, поэтому через дом прошла целая армия безликих домоправительниц, поддерживавших безупречный порядок в комнатах, набитых стеклом и металлом. Но Мэгги очень старалась. Не оставила на полу ни единой пылинки, сложила чистое белье и вернула посуду и столовые приборы на законные места в шкафах и ящичках.

— Мои родители оставили мне этот дом. В нем я выросла, — пояснила Коринна.

— И он прекрасен, — вырвалось у Мэгги. Прекрасен и пуст. Прекрасен и печален. Шесть спален, три ванные комнаты, широкая лестница, вьющаяся по центру дома, и единственная обитательница: слепая женщина, спящая на узкой одинарной кровати, подложив под голову тощую подушку. Никогда ей не оценить весь этот простор, не полюбоваться солнечными лучами, брызжущими в широкие окна и собирающимися в желтые лужицы на полу.

— Идете на рынок? — спросила Коринна.

Мэгги кивнула, но тут же сообразила, что женщина все равно не видит.

— Все готово.

Коринна кончиками пальцев извлекла из бумажника банкноту.

— Это двадцать долларов?

Мэгги присмотрелась и подтвердила, что да, это двадцатка.

— Банкомат выдает только такие, — пояснила Коринна.

«В таком случае зачем ты спрашивала?» — едва не выпалила Мэгги, но тут же сообразила, что это, возможно, была проверка. И пока что она умудрилась выдержать испытание.

— Можете пойти на рынок Дэвидсона. Это прямо в конце улицы.

— Хотите душистые цветы? Вроде сирени?

Коринна покачала головой.

— Не обязательно. На ваш вкус.

— Вам нужно что-то еще, пока я здесь?

Коринна призадумалась.

— Да. Можете удивить меня, — заявила она наконец.

Мэгги отправилась на рынок, размышляя, что лучше купить. Пожалуй, для начала ромашки. Ей повезло: ромашки продавали прямо у входа. А потом она принялась бродить между рядами, останавливаясь перед сливами, клубникой, пучками пахнущего зеленью шпината и молоком в тяжелых стеклянных бутылках. Что поразит Коринну? Вряд ли ей нравятся продукты с сильным запахом, не захотела же она душистых цветов! Мэгги требовалось что-то… что-нибудь такое…

Она поискала слово и торжествующе улыбнулась. Да! Именно! Что-то чувственное. Что-то, чтобы ощущалось в руке, имело вес, тяжесть вроде молочной бутылки или атласную гладкость лепестков ромашки. И неожиданно перед ней возникло именно оно, то самое. Еще одна стеклянная баночка, только цвета мерцающего янтаря. Мед.

«Мед из цветков апельсина. Местная продукция», — гласила этикетка. И хотя самая маленькая баночка стоила шесть девяносто девять, Мэгги положила ее в корзинку вместе с бугристой буханкой хлеба из двенадцати злаков.

Через час, когда Коринна сидела напротив Мэгги за кухонным столом и медленно жевала поджаренный, намазанный медом хлеб, а потом объявила, что вкуснее ничего не ела, Мэгги поняла: это не пустая похвала. Она прошла второе испытание.

31

— Я волнуюсь за твою сестру, — без предисловий начал Майкл Феллер.

Роуз вздохнула и уставилась на чашку кофе, словно в ней могло появиться лицо Мэгги. Интересно, что еще новенького?

— Прошло два месяца, — продолжал отец. Можно подумать, Роуз об этом не знала!

Но она промолчала. Потому что выглядел отец ужасно: лицо бледное, как очищенное яйцо, сваренное вкрутую. Высокий лысоватый лоб и измученные глаза. Даже обычный серый костюм — типичная униформа банкира — и темно-бордовый галстук не спасали положения.

— Мы ничего о ней не знаем. Ты ничего о ней не знаешь… — Он повысил голос в конце предложения, так что оно прозвучало как вопрос.

— Нет, па, не знаю.

Отец вздохнул — типичный вздох Майкла Феллера — и повозил ложечкой в растаявшем мороженом.

— Что, по-твоему, нам нужно сделать?

«То есть что я должна сделать?»

— Ты созвонился с ее бывшими бойфрендами? Правда, это должно занять неделю-другую, — заметила Роуз.

Отец ничего не ответил, и Роуз уловила нечто вроде упрека в его молчании.

— А на сотовый звонил?

— Конечно. Я оставлял сообщения. Но она не перезвонила.

Роуз закатила глаза, но отец сделал вид, что не замечает.

— Я в самом деле волнуюсь. Так надолго она ни разу не исчезала. Что, если…

Майкл осекся.

— Что, если она мертва? — закончила Роуз. — Сомневаюсь, что нам так повезет.

— Роуз!

— Прости, — буркнула он не слишком искренне. Ей действительно плевать, жива Мэгги или нет! Хотя…

Роуз схватила целую горсть салфеток. Все же это неправда. Она не хотела, чтобы эта дрянь умерла, но была бы на седьмом небе, если бы до конца жизни ей не пришлось встречаться с Мэгги.

— Роуз, меня беспокоишь и ты.

— Обо мне можешь не беспокоиться, — фыркнула Роуз, принимаясь складывать одну из салфеток гармошкой. — Все в порядке.

Отец недоверчиво приподнял седые брови:

— Уверена? У тебя ничего…

— Ты о чем?

Отец замялся. Роуз терпеливо ждала.

— Ты о чем? — повторила она наконец.

— У тебя ничего не случилось? Какие-то неприятности? Не хочешь… э… поговорить или еще что?

— Я не спятила, если именно это ты имеешь в виду, — отрезала Роуз. — На этот счет можешь не волноваться.

Отец беспомощно воздел руки к небу. Вид у него был расстроенный и несчастный.

— Роуз, я не это хотел сказать…

Именно это! Отец никогда не говорил о подобных вещах, но Роуз знала, что он всегда боялся, особенно за Мэгги.

«Вы сходите с ума, теряете рассудок, дурные гены дают о себе знать, и вы тоже собираетесь прибавить скорости перед крутым поворотом на скользкой дороге?»

— Я в полном порядке, — твердо повторила Роуз. — Просто мне не слишком нравилась именно эта фирма, и требуется время, чтобы решить, что делать дальше. Обычное дело.

— Ну… если ты уверена, — протянул отец, возвращаясь к мороженому: редкая роскошь в этом доме, поскольку Сидел с начала девяностых годов не допускала в меню ничего более калорийного, чем замороженное молоко и десерт «То-футти».

— Поверь, расстраиваться нет причин. За меня можешь быть спокойным.

Роуз подчеркнула слово «меня», давая понять, кому следовало бы уделить внимание.

— Не могла бы ты ей позвонить? — спросил Майкл.

— И что сказать?

— Она не хочет говорить со мной, — печально признался он. — Может, тебе ответит.

— А вот мне с ней говорить не о чем.

— Роуз! Пожалуйста!

— Ладно, — уступила она.

Вечером поставила будильник на час ночи и, когда он зазвонил, нашарила в темноте телефон и набрала номер сотового Мэгги.

Один звонок. Два. Голос сестры. Громкий и жизнерадостный:

— Алло? Иисусе!

Роуз презрительно фыркнула. Из трубки доносились звуки шумной вечеринки: музыка, чьи-то голоса…

— Алло! — снова сказала Мэгги. — Кто это?

Роуз повесила трубку. Ее сестрица — просто мерзкая неваляшка! Покачнется, пригнется к земле и снова встанет! И при этом нагадит всем, кому сумеет, украдет твои туфли, деньги и парня, но никогда, никогда не упадет. А если и упадет, то, как кошка, на четыре лапы!

Наутро, после первого раунда прогулок с собаками, Роуз позвонила отцу на работу.

— Мэгги жива, — коротко бросила она.

— Слава Богу! — воскликнул он с совершенно абсурдным, по мнению Роуз, облегчением. — Где она? Что сказала?

— Я с ней не говорила. Услышала ее голос, и все. Блудная дочь жива и здорова и дожила до вчерашней вечеринки.

Отец немного помолчал.

— Нужно попробовать ее найти, — изрек он наконец.

— Желаю удачи. Передай ей привет, когда отыщешь, — съязвила Роуз. Пусть отец старается. Пусть Майкл и Сидел сами уламывают ее вернуться. Пусть Мэгги Феллер хотя бы раз станет их проблемой!

Роуз вышла из дома в мир, который обнаружила совсем недавно, сбежав из офиса, где проводила целые дни. Она бродила по городским улицам, зачастую с целым букетом поводков в руках. Город с девяти утра до пяти вечера везде не был тем призрачным мегаполисом, который она себе представляла. Его населяли странные, интересные создания, и Роуз впервые увидела другое, до сих пор бывшее для нее тайным лицо города: матерей с младенцами, идущих со смены рабочих, студентов и рассыльных, пенсионеров и безработных, возникающих на углах и в переулках, о существовании которых Роуз раньше не подозревала, несмотря на несколько лет учебы и работы в Филадельфии. Да и откуда ей, молодому адвокату, незамужней женщине, знать о парке Трех Медведей или о детской площадке между Спрус и Пайн-стрит? Откуда женщине, каждый день спешащей на работу одним и тем же маршрутом, знать, что в пятисотом квартале Делэнси на домах не найти двух похожих флагов? Могла ли она подозревать, что все магазины и бакалейные лавки в час дня обычно бывают забиты до отказа мужчинами в брюках хаки и свитерах и среди них не найти ни одного в деловом костюме и с портфелем? Кто мог предположить, что теперь она легко может заполнить все свое время вещами, на которые раньше уходили считанные минуты?

День начинался с собак. У нее был свой ключ от «Элегант по», и каждое утро, в час, когда Роуз обычно покупала большую чашку черного кофе и ехала в офис, она открывала дверь заведения, брала на поводки трех-четырех собак, набивала карманы собачьими галетами и пластиковыми пакетиками для фекалий и шла к Риттенхаус-сквер, где проводила сорок пять минут в окружении магазинов одежды, книжных лавчонок, модных ресторанов и пятиэтажных многоквартирных домов, пока подопечные обнюхивали кусты, скамейки и других собак. Потом бегала по поручениям: зайти в аптеку, взять вещи из химчистки. Спешила с карманами, полными чужих ключей, открывая двери декораторам, ландшафтным дизайнерам, шеф-поварам, перевозчикам мебели и даже трубочистам.

Днем она снова брала собак и возвращалась на Риттенхаус-сквер, на ежедневную встречу с маленькой девочкой, пятнистой собачкой и сопровождавшей их женщиной.

Ее все больше интересовали Джой, Нифкин и женщина — по-видимому, мать девочки. Они приходили в парк каждый день, между четырьмя и половиной пятого. Роуз проводила этот час, швыряя собакам теннисный мячик и сочиняя про себя сказку о жизни этой троицы. Представляла мужа дамы, красивого, высокого, с типичной внешностью человека обеспеченного и образованного. Она наделила семейство большим домом с каминами и яркими ткаными коврами, деревянным сундуком, набитым плюшевыми игрушками для малышки. Посылала их в поездки на побережье и пешие походы. Представляла, как они выходят из самолета: отец везет большой чемодан на колесиках, мать тянет средний, а девочка тащит свой рюкзачок: папа Медведь, мама Медведица и маленький Мишка, — а за ними бодро трусит собачка. В ее воображении они вели спокойную счастливую жизнь: хорошая работа, достаточно денег, домашние ужины втроем, когда родители заставляют ребенка пить молоко, а девочка тайком скармливает овощи псу по кличке Нифкин.

Роуз уже перешла от кивка к приветствиям и надеялась, что со временем дело дойдет и до задушевных бесед. Но пока что Джой гонялась за песиком вокруг фонтана, а мать, высокая широкоплечая женщина с тяжелыми бедрами, говорила по сотовому:

— Нет, я не люблю ливерные колбаски. Это Люси их любит. Помнишь? Твоя вторая дочь. — И, закатив глаза к небу, одними губами прошептала: — Мама.

Роуз ответила, как ей представлялось, понимающим кивком и взмахом руки.

— Нет, не думаю, что Джой любит ливерные колбаски, ма. И Питер тоже. Понимаешь, я вообще не знаю такого человека, который бы их любил. И не понимаю, почему их еще кто-то делает.

Роуз рассмеялась. Женщина улыбнулась ей, по-прежнему не отнимая трубки от уха.

— А вот Нифкин любит ливерные колбаски. Ему мы их и отдадим!

Снова пауза.

— Ну, не знаю, что тебе с ними делать. Я уже предложила. Положи на крекеры или что-нибудь в этом роде. Скажи своим дамам из книжного клуба, что это паштет. О'кей. Ладно, до встречи. О'кей. Пока.

Она нажала кнопку и спрятала телефон.

— Мама считает меня безработной.

— Вот как, — откликнулась Роуз, проклиная свое неумение вести беседу.

— Но это не так. Просто я работаю дома, а для матери это все равно что не работать вообще, поэтому она считает себя вправе звонить когда захочет и донимать меня ливерными колбасками.

Роуз рассмеялась:

— Я Роуз Феллер.

Женщина протянула руку.

— Я Кэндаси Шапиро. Кэнни.

— Ма! — нетерпеливо крикнула малышка, таща за собой Нифкина.

— Простите, — улыбнулась Кэнни, — я Кэндаси Шапиро, будущая Крушелевански.

И состроив забавную гримаску, пожаловалась:

— Попробуйте уместить это на визитной карточке!

— Так вы замужем? — выпалила Роуз, но тут же сжалась от неловкости и спросила себя: что это с ней случилось? Два месяца без привычной работы, в обществе собак и разносчиков, — и она совсем забыла о таком понятии, как такт.

Но Кэнни, казалось, ничуть не удивилась.

— Помолвлена. Свадьба в июне, — пояснила она.

Ха! Впрочем, если голливудские звезды позволяют себе рожать внебрачных детей, что говорить о простых филадельфийцах?

— Пышная свадьба?

Кэнни покачала головой.

— Нет. В самом тесном кругу. Раввин, родные. Несколько друзей, моя мать, ее партнер по жизни, их софтбольная команда. Нифкин будет нести шлейф, а Джой назначается подружкой невесты.

— О… гм… — Роуз не знала, что сказать. Совсем не похоже на те свадьбы, которые показывают по телевизору.

— Как… — начала Роуз, но тут же осеклась и неуверенно помялась, прежде чем задать самый банальный из возможных вопросов: — Как бы познакомились с будущим мужем?

Кэнни рассмеялась и откинула волосы.

— А вот это длинная и запутанная история. Все началось с диеты.

Роуз смерила взглядом Кэнни и подумала, что диета, вероятно, была выбрана не слишком удачно.

— Понимаете, я встретила Питера, когда была уже беременна Джой, но еще не знала об этом. Он вел занятия по снижению веса, и я подумала, что, если похудею, тот парень, с которым все было кончено, захочет ко мне вернуться. Но знаете, как бывает. Гоняешься не за тем парнем, пока вдруг не поймешь, что настоящая любовь ждала тебя за углом. Пути любви неисповедимы. Или это пути Господни? Я всегда путаю.

— Думаю, что все-таки Господни.

— Поверю на слово, — кивнула Кэнни. — А как насчет вас? Замужем?

— Нет! — вырвалось у Роуз. — Нет, — повторила она, уже немного тише. — То есть пока нет. Видите ли… я только что рассталась с одним человеком. Вернее, не рассталась, а… моя сестра… не важно. Длинная и не слишком приятная история.

Она взглянула на Петунью, свернувшуюся у ее ног, потом на Джой и Нифкина, упорно приносившего хозяйке красную варежку, которую бросала девочка, и, наконец, на собак, бродивших посреди травяного треугольника.

— Сейчас пытаюсь понять, что делать дальше.

— Вам нравится ваша теперешняя работа? — спросила Кэнни.

Роуз снова оглядела собак, серый теннисный мячик и стопку пластиковых пакетов.

— Да, — кивнула она. Она действительно любила всех своих собак: надменную фыркалку Петунью, золотистого ретривера, который так радовался ее приходу, что оглушительно лаял и принимался подскакивать, заслышав скрип ключа в замочной скважине, угрюмых бульдогов, раздражительных шнауцеров, склонного к нарколепсии кокер-спаниеля по кличке Спорт, который время от времени пытался заснуть прямо на улице.

— А что еще вы любите? — допытывалась Кэнни. Роуз покачала головой и растерянно улыбнулась. Она знала, что может сделать счастливой ее сестру: кожаные брючки второго размера, шестидесятидолларовый французский крем, мужчины, уверяющие, что она красива. Знала, что может сделать счастливым отца: удачная игра на понижение, хорошие дивиденды по акциям, свежий экземпляр «Уолл-стрит джорнал» и те редкие случаи, когда Мэгги удавалось найти работу. Знала, что нужно для счастья Эми: записи Джил Скотт, брюки от Шона Джина и фильм «Бойся Черной шляпы». Знала, что любит Сидел: Мою Маршу, проросшие зерна, инъекции ботокса. И еще мачехе доставляло удовольствие ставить перед четырнадцатилетней Роуз диетическое желе, хотя остальные получали на десерт мороженое. Когда-то, давным-давно, Роуз знала, что требуется для счастья ее матери: вещи вроде чистых простыней, яркой губной помады и дешевых брошек, которые они с Мэгги дарили ей на день рождения.

Но что любила сама Роуз, кроме туфель, Джима и всяческой, вредной для нее еды?

Кэнни улыбнулась и встала.

— Подумайте и решите, — жизнерадостно посоветовала она и свистнула Нифкину. Собачка немедленно подбежала к ней, преследуемая Джой с раскрасневшимися щеками и выбившимися из хвостика волосами. — Увидимся завтра?

— Конечно, — обрадовалась Роуз и, спрятав в карман теннисный мячик, принялась собирать своих подопечных, зажав пять поводков в левой руке и поводок вечно норовившей сбежать серой борзой — в правой. Развела собак по домам, пока не осталась одна Петунья. Мопсиха важно трусила впереди, как пухлый круассан на ножках. Из всех собак Роуз больше всего любила Петунью, хотя приходилось каждый вечер отдавать ее хозяйке, Ширли, деловитой семидесятидвухлетней даме, живущей в центре города, которая, к счастью, согласилась доверять Роуз песика дважды в день. Пожалуй, Петунья делала ее счастливой. И что еще? Только не одежда. И не деньги, поскольку из своего солидного, выражавшегося шестизначным числом жалованья она часть отдавала за квартиру, часть — за взятый на обучение кредит, откладывала в пенсионный фонд, а остальное вкладывала под проценты в валютный рынок, следуя подробным инструкциям отца. Так что же?

— Берегись! — окликнул ее рассыльный на велосипеде.

Роуз едва успела подхватить Петунью и отпрыгнуть в сторону. Велосипедист вез перекинутую через плечо сумку. На его поясе висела трубка уоки-токи, изрыгавшая невнятный шум и радиопомехи. Роуз смотрела ему вслед, вспоминая, что когда-то, в детстве, у нее тоже был велосипед. Голубой, с бело-голубым сиденьем, белой соломенной корзинкой сзади и розовой с белым пластиковой бахромой на руле. Велосипедная дорожка, проходившая мимо дома родителей в Коннектикуте, вела к городскому полю для гольфа, и осенью Роуз часто ездила по ней. Шины с хрустом давили упавшие яблоки-дички, под колесами шелестели красно-золотые листья. Иногда мать присоединялась к ней на своем велосипеде, таком же, как у Роуз, только побольше, трехскоростном, с детским сиденьем над задним колесом, где когда-то умещались обе сестры.

Что сталось с ее велосипедом? Теперь уже не вспомнить… Переехав в Нью-Джерси, Феллеры сняли квартиру в кондоминиуме, рядом с шоссе: сплошные автостоянки и дороги без тротуаров и обочин. Скорее всего велосипед просто стал ей мал, а когда они перебрались к Сидел, никто не подумал купить Роуз новый. Вместо этого она получила права, всего через три дня после шестнадцатилетия, и сначала перспектива такой свободы приятно волновала, пока она не сообразила, что стала кем-то вроде личного водителя сестры: доставляла Мэгги на вечеринки, уроки танцев — да еще, по поручению Сидел, ездила за продуктами.

Роуз отвела Петунью Ширли и решила, что в первый же выходной купит себе велосипед, для начала — подержанный, чтобы посмотреть, понравится ли. И еще, может быть, прикрепит на руль небольшую корзинку, куда вполне поместится Петунья, и поедет… куда глаза глядят. Она слышала, что в Фермонт-парке есть велосипедные дорожки, а от Музея искусств ведет пешеходная тропа.

Роуз улыбнулась и зашагала быстрее. Да, она купит велосипед, раздобудет карту, возьмет с собой завтрак — сыр, хлеб, виноград и печенье, — прихватит что-нибудь из собачьих деликатесов для Петуньи. Ее ждет приключение!

32

Миссис Лефковиц не хотела идти на ежедневную прогулку.

— Я вполне могу размяться и здесь, — обвела она тростью не слишком просторную гостиную, в которую умудрилась втиснуть диван, две кушетки, кресло с вышитыми салфеточками на подлокотниках и громадный телевизор.

— Вам следует больше двигаться, — терпеливо уговаривала Элла.

— «Вью» вот-вот начнется, — протестовала старушка, указывая на телевизор, где орали друг на друга четыре женщины. — Разве вам не нравится «Вью»?

— Имеете в виду океан? — схитрила Элла. — Мне нравится вид на океан[33].

— Кроме того, у меня для вас предложение, — объявила мисс Лефковиц, явно выкладывая на стол последний козырь — Я думала о вас. О вашей ситуации.

— Позже, — твердо перебила Элла.

— Так и быть, сдаюсь, — пробормотала миссис Лефковиц, Надела гигантские очки с квадратными стеклами, шлепнула на нос цинковую мазь и затянула узлами шнурки кроссовок — Вперед, Брюс Дженнер[34], и покончим с этим.

Они направились к теннисным кортам, где в прошлом месяце кто-то, вместо того чтобы дать обратный ход, нажал на газ и протаранил не только ограду и сетку, но и несчастную Фриду Манделл, уныло долбившую мячик ракеткой в компании партнерши. Бедняга лягушкой распласталась на капоте «кадиллака». Ракетку из рук она так и не выпустила… После этого случая миссис Лефковиц не преминула заявить, что она так и знала: спорт и тренировки, в особенности теннис, еще никого не довели до добра!

Но доктор настаивал на прогулках, так что каждый вторник ровно в десять Элла со своей подопечной медленным шагом добирались до здания клуба, обедали и возвращались домой на трамвае. Со временем Элла даже начала находить некоторое удовольствие в обществе старушки.

Походка миссис Лефковиц имела определенный ритм. Сна упиралась в землю палкой, вздыхала, делала шаг правой ногой и медленно подтягивала левую. Стук, вздох, топоток, шарканье. Эмма находила во всем этом нечто успокаивающее.

— Что новенького? — поинтересовалась миссис Лефковиц. — Вы все еще встречаетесь с этим…

— Льюисом, — подсказала Элла.

— Он совсем неплох, — кивнула старуха. — Чем-то похож на моего первого мужа.

— Первого? — удивилась Элла. — У вас их было два?

Стук, вздох, топоток, шарканье.

— О нет. Я так называю Леонарда для пущей важности. Придает мне больше шарма. Все сразу начинают считать меня женщиной опытной и много повидавшей.

Элла едва сдержала смех и, заметив небольшую выбоину в тротуаре, подхватила миссис Лефковиц под руку.

— У Льюиса хороший доход?

— Думаю, неплохой.

— Думаете? Думаете?! — возмутилась миссис Лефковиц. — Не думайте! Узнайте наверняка! Иначе останетесь ни с чем! Как этот Чарлз Кералт!

— Он остался ни с чем? — удивилась Элла.

— Нет, нет, нет! Не он! Но помните, у него была другая девушка? Вот она осталась ни с чем! Не то что дома у нее не было, даже трейлера!

Элла улыбнулась.

— Смейтесь-смейтесь, — рассердилась миссис Лефковиц. — Посмотрю я, как вы будете смеяться, когда придется есть сыр из рук правительства!

— Не останавливайтесь, — велела Элла.

— А его дети? — не унималась старуха. — Они знают о вас?

— Думаю, да.

— Постарайтесь, чтобы узнали. Помните Флоренс Гудстайн?

Элла покачала головой.

— Ну, так вот, она встречалась с Эйбом Мелцером. Ходили в кино, в рестораны, и Фло часто возила Эйба к доктору. Как-то раз его дети позвонили ей узнать, как там отец, и Фло упомянула, что очень устала. Так они вообразили, будто она устала от Эйба и не хочет больше заботиться о нем. И на следующий же день…

Миссис Лефковиц выдержала эффектную паузу и взмахнула рукой.

— …прилетели сюда, собрали вещи, закрыли квартиру и перевезли его в Нью-Йорк под присмотр специально нанятой сиделки.

— Боже мой! — воскликнула Элла.

— Фло была вне себя. Хуже, чем палестинские террористы!

— Мне ужасно ее жаль. Продолжайте идти.

Миссис Лефковиц подняла очки и уставилась на Эллу.

— Готовы выслушать мое предложение?

— Разумеется. О чем вы?

— Ваши внучки, — объявила миссис Лефковиц, медленно продвигаясь к клубу.

Элла едва не застонала. Как ее бес попутал рассказать старухе о пропавших внучках?! Еще год назад она не поверила бы, что может вот так, запросто, поделиться с кем-то! Теперь же, похоже, она не способна держать рот на замке.

— У них есть Эмил? — строго спросила миссис Лефковиц.

— Эмил?

— Эмил, Эмил, — нетерпеливо повторила та. — На компьютере.

— О, е-мейл?

— Называйте как хотите, — раздраженно вздохнула миссис Лефковиц.

— Не знаю…

— Нужно узнать, проверить. В Интернете. Там можно разыскать все, что угодно.

Сердце Эммы больно стукнуло о ребра.

— У вас есть компьютер? — спросила она, едва смея надеяться.

Миссис Лефковиц пренебрежительно отмахнулась.

— У кого его нет? Сын подарил мне на день рождения. Мандаринового цвета. Совесть заела, — выложила она в ответ на не заданные вопросы Эммы «какого цвета» и «почему». — Он не слишком часто меня навещает, вот и купил компьютер, чтобы присылать по е-мейлу снимки моих внуков. Может, вернемся и поищем в Интернете ваших внучек?

Взгляд ее был полон надежды.

Элла прикусила губу. Тихий голос где-то в глубине души шептал: «Найди их», — но другой, гораздо более настойчивый, твердил: «Оставь их в покое», — а сквозь страх и тревогу пробивались ожидание счастья и робкая надежда.

— Мне нужно подумать, — сказала она наконец.

— Не думайте, — заявила миссис Лефковиц, выпрямляясь во все свои четыре фута одиннадцать дюймов и яростно вонзая наконечник палки в землю в полудюйме от ноги Эллы. — Не думайте, а делайте!

— Что?

— Йога, — объявила миссис Лефковиц, разворачиваясь и приступая к нелегкому процессу возвращения. — Идемте.

33

— Выйди из двери, как призрак — в туман, — процитировал тип в измятой белой льняной сорочке, когда Мэгги ровно в десять вышла из дверей Ферстоунской библиотеки в совсем не туманное утро.

Мэгги повернула голову. Парень, не смущаясь, выдержал ее взгляд и зашагал рядом. Рюкзак небрежно и, как показалось ей, стильно свисал с плеча. Длинное бледное лицо обрамляли вьющиеся волосы, а одежда — мятая сорочка с наглаженными льняными брюками цвета овсянки — разительно отличалась от джинсов и футболок, принятых в кампусе.

— Никакого тумана, — бросила сна. — И разве это не из песни?

— Хотя бы, — парировал он и указал на потрепанный экземпляр «Моей Антонии», который Мэгги несла под мышкой. — «Женщины в литературе»?

Мэгги неопределенно пожала плечами, решив, что в ее случае молчание — золото. Несколько недель, проведенных в кампусе, она отделывалась от случайных собеседников короткими «спасибо» или «простите», что, впрочем, ее нисколько не раздражало. Для разговоров у нее была Коринна. И еще книги. У нее появился любимый стул в солнечном читальном зале библиотеки, любимый столик в студенческом центре, куда она шла, когда чувствовала потребность в перемене декораций. Она успела прочесть Зору Нил Херстон, «Большие ожидания», а сейчас трудилась над «Сказкой о двух городах», перечитывала «Мою Антонию» и осваивала «Ромео и Джульетту», удивляясь, что пьеса оказалась значительно сложнее, чем фильм. Мэгги понимала — любые беседы со студентами только приведут к вопросам, а вопросы наверняка приведут к неприятностям.

— Я провожу вас, — заявил тип.

— Не стоит, — бросила Мэгги, пытаясь оторваться.

— Без проблем, — жизнерадостно заверил тип. — Это в «Маккоше», верно?

Мэгги понятия не имела, где собираются «Женщины в литературе» и что такое «Маккош», но снова кивнула и ускорила шаг. Парень без труда поравнялся с ней. Черт, до чего же у него длинные ноги!

— Я Чарлз, — представился парень.

— Простите, — выдавила она, — но у меня дела, ясно?

Чарлз остановился и улыбнулся ей. Мэгги решила, что он немного похож на портрет лорда Байрона, который она видела в одной из украденных книг: длинное лезвие носа, смешливый изгиб губ. Ни бицепсов, за которые можно подержаться, ни широких плеч. Не ее тип.

— Вы еще не слышали моего предложения. Заметьте, это деловое предложение.

— А есть и предложение? — расстроилась Мэгги.

— Естественно. Я… э… все это немного неловко… но, видите ли, получилось так, что мне нужна женщина.

— Не вижу ничего необычного. Как всем, так и вам, — съязвила Мэгги, замедляя шаг и рассудив, что, если не может спастись бегством, надо сделать так, чтобы «лорд Байрон» поскорее убрался на свои лекции.

— Нет-нет, не в этом смысле, — поспешно сказал он. — Я будущий драматург, и мы должны ставить сцены из пьес. Вот для этого мне нужна женщина… амплуа инженю… чтобы сыграть мою сцену.

Мэгги остановилась.

— Играть на сцене? — переспросила она. Хм, а он неплох собой. Высокий. И серые глаза тоже ничего.

— Именно, — кивнул Чарлз. — Я надеялся весной поставить одноактную пьесу в театре «Ин-тайм»[35].

Он произнес последнее слово как «Ин-тим», и Мэгги не сразу поняла, о чем идет речь. Она сто раз проходила мимо здания театра и всегда считала, что его название произносится так же, как пишется. А сейчас вдруг испугалась: сколько всего она не понимала или понимала неправильно, даже если об этом никто, кроме нее, не знал? Даже если все происходило только в ее голове?

— Видите ли, если постановка удастся, а она должна удаться, — это хорошее начало. Итак, хотите помочь брату в беде?

— Вы не мой брат, — резонно заметила Мэгги. — И откуда вам известно, что я смогу сыграть?

— Но можете же, верно? У вас именно такой вид.

— Какой именно?

— Театральный, — пояснил он. — Но вы слишком спешите. Я даже не знаю, как вас зовут.

— Мэгги, — выпалила она, мгновенно забыв желание зваться отныне исключительно Эм.

— Я Чарлз Вилинч. И я прав, верно? — спросил парень. — Вы актриса?

Мэгги просто кивнула, надеясь, что он не потребует подробностей, поскольку вряд ли ее работа на подпевках с «Уискид бискит» или появление знаменитого бедра в видео Уилла Смита произвела бы на Чарлза большое впечатление.

— Слушайте, я хотела бы помочь, но… вряд ли сумею, — с искренним сожалением призналась Мэгги. Чего бы только она не отдала, чтобы сыграть главную роль в пьесе, пусть даже это какая-то вшивая одноактная студенческая стряпня. Что же, он прав, это действительно могло бы стать дебютом. Принстон не так далеко от Нью-Йорка. Может, слухи о повой постановке и ее звезде дошли бы до города… А вдруг агент по отбору актеров или даже режиссер решит приехать взглянуть на нее? А вдруг…

— Почему бы вам не подумать над моим предложением? Хотя бы до вечера. Я бы вам позвонил, — уговаривал Чарлз.

— Нет, — наотрез отказалась Мэгги. — У меня телефон не работает.

— Тогда, может быть, выпьете со мной кофе?

— Я не…

— В таком случае чай без кофеина. В девять, в студенческом центре. Я буду ждать.

И он убежал, оставив Мэгги перед входом в лекторий, в двери которого вливался поток студентов, в основном девушек, все с той же «Моей Антонией» в руках. Мэгги немного постояла, подумала и в конце концов решила: почему бы нет? Куда легче дрейфовать за толпой, чем идти против течения. Ладно, никто не обратит на нее внимания, если сесть в последнем ряду. Кроме того, очень хочется знать, что скажет лектор о книге. Может, и она сумеет что-то усвоить.

34

— Ну, как ты? — спросила Эми утром за блинчиками с ежевикой в закусочной «Монинг глори». Сама Эми, в облегающих черных брючках и темно-синей блузке, спешила в аэропорт. Самолет должен был унести ее в командировку в глушь Джорджии, в медвежьи углы Кентукки, где она собиралась читать лекции о водоочистных сооружениях («которые ужасно воняют, — сказала Эми Роуз, — ты и представить себе не можешь как»).

Роуз, как обычно в последнее время, одетая в мешковатые штаны из армейского магазина, собралась за очередной порцией любовных романов, которые намеревалась поменять на имевшиеся в наличии, а потом вывести курцхаара по кличке Скип. И сейчас все ее мысли были заняты только этим.

— Я в порядке, — задумчиво жуя, ответила Роуз. Гибкие пальцы Эми ловко подцепили с ее тарелки кусочек бекона.

— Не скучаешь по работе?

— Только по Мэгги, — призналась Роуз с набитым ртом. К сожалению, это было правдой. «Монинг глори» находилась как раз за углом, если идти к ней от прежней квартиры Мэгги, откуда сестру вышибли как раз перед тем, когда она перебралась к Роуз. Когда Роуз училась, сначала в колледже, а потом на юридическом факультете, Мэгги раз-другой в семестр непременно приезжала на уик-энды. Потом, уже начав работать, Роуз сама добиралась до южной части города и везла сестру обедать, выпить по коктейлю или прогуляться по торговому центру «Прусский король». У Роуз сохранились теплые воспоминания обо всех квартирах Мэгги. Где бы та ни жила, стены рано или поздно непременно оказывались розовыми, в углу Мэгги устанавливала древнюю сушилку для волос, воздвигала импровизированную стойку бара с вечно стоящим наготове шейкером для мартини, приобретенным когда-то в магазинчике подержанных вещей.

— Ну и где она? — спросила Эми, вытирая салфеткой нож для масла и пытаясь, глядя в лезвие как в зеркало, определить состояние помады на губах.

Роуз покачала головой, ощущая знакомую, спровоцированную Мэгги смесь гнева, раздражения, ярости и сочувствия.

— Не знаю. И даже не знаю, хочу ли знать!

— О, я давно знакома с Мэгги и уже поэтому не сомневаюсь, что она появится. Как только ей понадобятся деньги, или машина, или машина, полная денег, твой телефон зазвонит, и она возникнет как из-под земли.

— Ты права, — вздохнула Роуз. Она действительно скучала по сестре… только «скучала» — не то слово. Да, ей не хватало общества. Не с кем было делить завтраки, делать педикюр и ездить в торговый центр. Ей, как оказалось, не хватало даже глупой трескотни, шумной музыки, манеры ставить термостат на восемьдесят градусов, доводя температуру в квартире до тропической, и способности превращать самую обыденную историю в волнующее приключение в трех актах. Она вспомнила, как Мэгги пыталась смыть в унитаз пачку измазанных косметикой бумажных салфеток и орала бачку: «Давай же, сука!», как закатывала истерику в аптеке, узнав, что краски для волос именно этого оттенка сейчас нет в продаже. Как повелительно щелкала пальцами, требуя, чтобы Роуз подвинулась, как громко пела, стоя под душем: «Так уж суждено… так уж суждено…»

Эми нетерпеливо постучала ножом по краю тарелки.

— Земля — Роуз…

— Я здесь, — отозвалась Роуз, вяло махнув рукой. Позже, переделав все дела, она остановила велосипед у телефона-автомата, выудила из кармана горсть мелочи и снова позвонила сестре.

— Алло? — бодро откликнулась Мэгги. — Алло, кто это?

Роуз повесила трубку, гадая, определится ли на ее телефоне код Филадельфии. Догадается ли Мэгги, кто звонит? И дрогнет ли ее сердце?

35

Может, за четырнадцать лет общения с мужчинами Мэгги Феллер не так уж много усвоила, но одно знала наверняка: сомнительные знакомые ужасно прилипчивы. Если хочешь, чтобы парень, которого ты раньше в жизни не видела, попадался тебе на каждом шагу — проведи с ним пару краденых минут в спальне, на заднем сиденье автомобиля или за запертой дверью туалетной кабинки. В этом случае он обязательно возникнет в кафетерии, в коридоре, в закусочной, где ты только начала работать, или под ручку с другой девушкой на следующей вечеринке. Эго своего рода закон Мерфи[36], только примененный к отношениям между людьми: парень, которого ты больше не хочешь никогда видеть, — именно тот парень, от которого тебе никогда не скрыться. И Джош, тот самый Джош, с которым она провела первую ночь в кампусе, к сожалению, не стал исключением.

Она не была уверена, что он вообще узнает ее: тогда парень был мертвецки пьян, стояла ночь, она только что сошла с поезда, и макияж-камуфляж был совсем не принстонским. Но Джош оказывался повсюду, и Мэгги казалось, что он вот-вот соотнесет ее лицо с пропавшими деньгами, спальником, фонарем и одеждой.

Сидя в библиотеке, она поднимала глаза от книги и успевала заметить его свитер и профиль. Наливала себе кофе в столовой, а он стоял у стола с салатами, рассматривая ее. И даже пытался заговорить с Мэгги в субботу вечером, когда она притащила украденную наволочку со своим нижним бельем в прачечную, ошибочно предположив, что никому, абсолютно никому не придет в голову стирать в субботу вечером.

— Эй! — фамильярно окликнул он Мэгги, пялясь на трусики и лифчики, которые та запихивала в машину.

— Привет, — бросила она, не поднимая головы.

— Как дела?

Мэгги слегка пожала плечами и насыпала в машину стиральный порошок из маленькой пачки, купленной тут же, в «автомате».

— Хочешь кондиционер?

Он помахал ей бутылкой и улыбнулся. Но глаза оставались холодными. Эти глаза пристально изучали ее лицо, волосы, тело, сопоставляя увиденное с тем, что хмельной мозг сумел запомнить за одну ночь.

— Нет, спасибо, — пробормотала она, проталкивая монетки в щель. И тут зазвонил ее сотовый. Вероятно, отец: он уже звонил, но она не хотела отвечать. Зато сейчас схватилась за телефон, словно утопающий — за спасательный круг, и поскорее отвернулась от Джоша.

— Алло!

Молчание. Слышалось только чье-то дыхание.

— Алло! — повторила Мэгги, взбегая наверх, мимо группы студентов, передававших по кругу бутылку шампанского и оравших песню футбольных болельщиков. — Кто это?

Вместо ответа послышался щелчок, и снова тишина. Мэгги пожала плечами, положила телефон обратно и вышла на улицу, на прохладный весенний воздух. Вдоль дорожки шла линия зажженных фонарей и стояли изогнутые деревянные скамьи. Мэгги выбрала ту, что в углу, и уселась. Наверное, пора линять отсюда. Кампус не слишком большой, она постоянно сталкивается с этим типом, и рано или поздно он сообразит, что к чему, если уже не сообразил. Пора, пора обналичить фишки, закончить игру и садиться на автобус, идущий в любом направлении.

Да вот в чем загвоздка: ей не хотелось уезжать. Ей здесь…

Мэгги подтянула колени к груди и уставилась на ветки, унизанные тугими зелеными почками, на фоне звездного неба.

Весело. Ну не весело, конечно, не как на вечеринке. Весело — это когда ты одета с иголочки, выглядишь на все сто и ловишь жадные взгляды мужчин — вот это да! А здесь… скорее вызов… тот самый вызов, которого никак не могли дать ей все те тупые, унылые занятия с минимальным жалованьем. Нечто вроде испытания воли, сообразительности и ума… да-да, именно ума. Все равно что быть звездой собственного, личного шоу.

И дело не только в том, чтобы оставаться незамеченной. Здесь было полно умных ребятишек, отличников, цвет молодежи, лучшие из лучших. И то, что Мэгги сумела оставаться невидимкой среди них, еще раз доказывало правоту миссис Фрайд! Разве не она всегда твердила Мэгги, что главное в любой ситуации — умение найти выход? Ну так вот: если Мэгги Феллер сумела выжить в Принстоне, пробираться в аудитории, слушать, о чем говорят лекторы, и, как ни странно, почти все понимать, разве это не означало, что она не глупее этих парней и девиц?

Мэгги стряхнула капли росы с джинсов и встала. Да и кроме того, у нее был Чарлз. Его режиссерский дебют, постановка одноактной пьесы Беккета! И она — в главной роли! Они уже несколько раз репетировали, то в студенческом центре, то в пустой аудитории факультета искусств на Нассау-стрит.

— Я живу в Локхарте, — сообщил он во время последней встречи. — И работаю допоздна. Кроме того, я живу с двумя однокурсниками, — добавил он, прежде чем Мэгги успела вопросительно поднять брови. — Так что со мной твоя добродетель в полной безопасности.

Кстати, сейчас довольно поздно. Интересно, он еще не лег? Может, согласился бы одолжить ей фуфайку?

Мэгги не раздумывая побежала в Локхарт. Если она правильно запомнила, это общежитие прямо рядом с университетским универмагом. Комната Чарлза была на первом этаже, и когда она постучала в окно, он отодвинул жалюзи, улыбнулся, узнав ее, и поспешил открыть дверь.

Комната Чарлза поразила ее. Такого она и представить не могла! Все равно что оказаться в другой стране! Стены и потолок были покрыты индийскими тканями и зеркалами в серебряных рамах. На полу лежал алый с золотом восточный ковер, а посреди комнаты вместо журнального столика стоял старый потертый сундук — наверное, в таких же хранились пиратские сокровища. Чарлз и его соседи по комнате отодвинули письменные столы к стене и разбросали вокруг сундука груды подушек, красных с золотой бахромой, фиолетовых — с красной, а еще зеленые, вышитые золотой-нитью и бисером.

— Садись, — предложил Чарлз, указывая на подушки. — Хочешь выпить?

В углу находился крошечный холодильник, на котором стоял автомат для варки капуччино.

— Вот это да! — восхитилась Мэгги. — Ты что, главный в гареме?

Чарлз рассмеялся и покачал головой:

— Нет. Просто мы любим экзотику. В прошлом семестре Джаспер побывал в Африке, и мы обставили комнату в стиле сафари, но головы животных на стенах выводили меня из равновесия. Это лучше.

— Очень мило, — похвалила Мэгги, медленно обходя комнату. В другом углу стоял маленький музыкальный центр. Рядом висела полочка с дисками, расставленными по жанрам: джаз, рок, классика. Был тут и узкий высокий столик, заваленный путеводителями: Тибет, Сенегал, Мачу-Пикчу. В комнате приятно пахло благовониями, одеколоном и сигаретами. Холодильник был забит бутылками с водой, лимонами, яблоками и баночками с абрикосовым джемом. Ни спиртного, ни даже пива.

«Гей, — решила Мэгги, закрывая холодильник и ощущая нечто вроде облегчения. — Вне всякого сомнения, он гей».

Она взяла со стола Чарлза фотографию в рамке. На ней он обнимал за плечи смеющуюся девушку.

— Твоя сестра?

— Бывшая подружка.

«Ха!» — подумала Мэгги.

— Я не гей, — смущенно усмехнулся Чарлз. — Понимаешь, все, кто приходит сюда впервые, так думают. И потом приходится изо всех сил доказывать, что я гетеросексуал.

— И каким же это образом? Почесываешься каждые пять, а не десять минут? Не такой уж тяжкий труд, — хмыкнула Мэгги, плюхаясь на подушки и принимаясь перелистывать путеводитель по Мексике. Чисто побеленные дома на фоне пронзительно-голубого неба, плачущие Мадонны в выложенных изразцами двориках, кружевные гребни волн на золотом песке. Странное разочарование поднималось в душе. До сих пор она знала только три типа мужчин: голубые, старики и те, кто хотел ее. Если Чарлз не голубой — и к тому же совсем не стар, — значит, скорее всего хочет ее. И потому Мэгги было чуточку грустно. Такое чувство, словно ее обманули. У нее еще никогда не было друга-мужчины, и она провела с Чарлзом достаточно времени, чтобы он полюбил ее за ум, способность все быстро схватывать, предусмотрительность и находчивость. Не за то единственное, чего всегда хотели от нее парни.

— Что же. Я рад, что мы это выяснили. И рад, что ты здесь. У меня для тебя стихотворение.

— Для меня? Ты его сам написал?

— Нет. На прошлой неделе у нас была лекция по истории поэтического искусства.

Он открыл антологию Нортона и начал читать:

О, Маргарет, о чем тоскуешь ты?

Об облетевшем золоте листвы?

Как все живое, листья пропадают,

Так свежесть чувств, поблекнув, угасает.

Сердца стареют, холодеет кровь,

Слабеют муки, страхи и любовь,

Лишь легкий отклик пробудит в душе твоей

Нагой, ветрам открытый лес людей.

Но ты не внемлешь, ты грустить готова,

Причину горестей находишь вновь и снова.

Коль ум на разъяснит и не услышит слух,

Познает сердце, сновиденьем явит дух.

От века суждено нам так страдать.

Об этом, Маргарет, и надо горевать.[37]

Чарлз закрыл книгу. Мэгги глубоко вздохнула и потерла руки, на которых выступили мурашки.

— Здорово, — прошептала она. — Мрачно. Безрадостно. Но я не Маргарет.

— Вот как?

— Я просто Мэгги. Мэгги Мэй, — сконфуженно усмехнулась девушка. — Моя мать любила Рода Стюарта. Это из его песни.

— А какая у тебя мать?

Мэгги поспешно отвела глаза. Обычно, в интимные минуты с очередным парнем на час, в какой-то момент она излагала собственную версию трагической смерти матери и выкладывала на колени парню как пакет в подарочной обертке. Иногда мать умирала от рака груди, иногда упоминалась автокатастрофа, но любая история излагалась подробно и красочно. Химиотерапия! Полисмен у двери! Похороны с двумя маленькими девочками, плачущими над гробом!

Но сейчас почему-то не хотелось врать. Мэгги чувствовала непонятную потребность рассказать Чарлзу что-то близкое к правде, что ее пугало: если сказать правду об этом, что еще она может выложить в очередном идиотском порыве?

— Да что тут рассказывать, — беспечно отмахнулась она.

— А вот это не так, — покачал головой Чарлз, пристально глядя на Мэгги. Она поняла, что сейчас будет: «Почему бы тебе не подойти ближе? Выпьешь что-нибудь покрепче?» И скоро его губы коснутся ее шеи, рука ляжет на плечи, а пальцы поползут к груди. Слишком часто она танцевала этот танец, чтобы не выучить наизусть все па…

Но на этот раз она ошиблась. Не было ни слов, ни рук, ни губ. Чарлз оставался там, где стоял.

— Может, все-таки расскажешь? — спросил он и улыбнулся дружеской, как показалось Мэгги, улыбкой.

На душе стало легче. Мэгги взглянула на старинные, мирно тикавшие на его письменном столе часы. Начато второго.

— Пора идти, — озабоченно сказала она. — Нужно вынуть белье из стиральной машины.

— Я провожу тебя, — вызвался Чарлз.

— Сама дойду.

Но он уже взялся за рюкзак.

— Не стоит так поздно ходить по улицам одной.

Мэгги чуть не засмеялась. Безопаснее Принстона нет на свете места! Здесь спокойнее, чем в бассейне для малышей, чем на детском сиденье машины! Самый большой переполох поднимался, когда кто-нибудь ронял поднос в столовой.

— Нет, в самом деле, я проголодался. Была когда-нибудь в «Пи-Джей»?

Мэгги покачала головой. Чарлз изобразил неподдельный ужас.

— Принстонская традиция. Превосходные блинчики с шоколадной крошкой. Идем, — пригласил он, придерживая для нее дверь. — Я угощаю.

36

Роуз Феллер подозревала, что этот день когда-нибудь настанет.

После трех месяцев выгуливания собак и беготни по поручениям клиентов — в химчистку, бакалейные и видеомагазины — она поняла, что рано или поздно увидит лица, знакомые по менее безмятежным, чем нынешние, временам. Своих коллег по «Льюис, Доммел и Феник». Поэтому когда Ширли, хозяйка Петуньи, как-то теплым солнечным апрельским днем вручила ей конверт со знакомым адресом и попросила завезти своему поверенному, Роуз только поежилась, молча кивнула, сунула конверт в наплечную сумку, села на велосипед и, энергично работая ногами, покатила в сторону Арч-стрит и знакомой сверкающей башни, куда еще так недавно ездила каждое утро.

Вполне возможно, рассуждала она, что никто ее не узнает. В контору она обычно надевала брючные костюмы и туфли на каблуках. Сегодня же вырядилась в шорты, гольфы с вышитыми сковородками, жареными яйцами и кофейными чашками (из мелочей, оставленных Мэгги) и велосипедные туфли с жесткими подметками. Отросшие волосы были заплетены в косички: Роуз обнаружила путем проб и ошибок, что эта прическа — одна из немногих, влезавших под велосипедный шлем. И хотя со времени своего отказа от занятий юриспруденцией она не похудела, фигура выглядела иначе.

От ходьбы и езды на велосипеде окрепли мышцы на руках и ногах, а бледность затворницы сменилась загаром. Щеки розовели румянцем, волосы блестели. Что же, хоть какая-то польза!

— Я должна пройти через это, — твердила себе Роуз, шагая к стойке регистратуры и громко стуча подошвами по плиточному полу. — Пройти через это. В конце концов, ничего тут сложного нет. Всего лишь отдать конверт, получить расписку и…

— Роуз?

Она затаила дыхание в надежде, что воображение каким-то образом сыграло с ней злую шутку, но на всякий случай повернулась и обнаружила рядом Саймона Стайна, энтузиаста софтбола. Имбирного цвета волосы казались непристойно-красными в огнях светильников, бордовый с золотом галстук подчеркивал мягкий изгиб круглого животика.

— Роуз Феллер!

«Что же, — подумала она, вымученно улыбнувшись и взмахнув рукой, — могло быть и хуже. Джим, например. Теперь главное — избавиться oт конверта и быстрее смыться…»

— Как дела? — спросил успевший подойти Саймон, оглядывая ее с таким видом, словно его недавняя коллега мутировала в доселе не известный природе вид. Может, так оно и есть? «Бывший адвокат». Сколько таких уже видел Саймон Стайн?

— Прекрасно, — спокойно ответила она, отдавая конверт секретарше, глазевшей на нее с неприкрытым любопытством и, очевидно, пытавшейся соотнести загорелую девушку в шортах со скромной молодой женщиной в скромных костюмах.

— Нам сказали, что ты в отпуске, — продолжал Саймон.

— Так и есть, — коротко бросила она, забирая у секретарши расписку и поворачиваясь к выходу.

Но Саймон последовал за ней, хотя Роуз мысленно умоляла его отвязаться.

— Кстати, — спросил он, — вы уже обедали?

— Мне нужно бежать, — извинилась Роуз.

В этот момент перед ними остановился лифт, откуда высыпала толпа бывших коллег. Роуз осторожно подняла голову, невольно выискивая среди них Джима, и смогла дышать спокойно, только когда ничего подозрительного не заметила.

— Угощаю, — уговаривал Саймон с чарующей улыбкой. — Соглашайтесь. Все равно нужно где-то перекусить. Найдем какое-нибудь шикарное место и будем разыгрывать из себя важных персон.

— Я очень подходяще для этого одета, — засмеялась Роуз.

— Никто ничего не скажет, — заверил Саймон и поплелся за Роуз в кабину лифта, словно одна из тех собак, которых она выгуливала каждый день. — И все будет отлично.

Десять минут спустя они уже сидели за столиком на двоих в «Ойстер-Хаус» на Сэнсом-стрит, где, как Роуз и спасалась, она была единственной женщиной в шортах и без колгот.

— Два чая со льдом, — заказал Саймон, ослабляя узел галстука и закатывая рукава на веснушчатых руках. — Любите суп из моллюсков? Едите жареное?

— Конечно, иногда, — кивнула Роуз, расплетая косички и пытаясь привести в порядок волосы.

— Две порции новоанглийского супа из моллюсков и большее блюдо с дарами моря. — Сказал он одобрительно кивавшей официантке.

— Вы всегда заказываете за других? — осведомилась Роуз. Она решила, что затея ее безнадежна, и старательно одергивала штанину, чтобы прикрыть ссадину на правом колене.

Саймон самодовольно кивнул:

— Всякий раз, как могу. Никогда не завидовали, глядя на чужую еду?

— Это как?

— Ну, приходите в ресторан, заказываете что-нибудь, а потом видите, как приносят еду кому-то еще, и она выглядит в десять раз лучше того, что заказали вы?

— Конечно, — согласилась Роуз. — Так всегда и бывает.

Саймон широко улыбнулся, вдруг став ужасно похожим на Роналда Макдоналда.

— А вот со мной — никогда!

— Никогда? — удивилась Роуз.

— Ну… очень редко. Я эксперт по ресторанным заказам. Гроссмейстер меню.

— Гроссмейстер меню, — повторила Роуз. — Вам следовало бы работать телеведущим. Хотя бы на кабельном канале.

— Знаю, звучит странновато, — согласился Саймон. — Спросите любого, кто ходил со мной в ресторан. Я никуда не ошибаюсь.

— Ладно, — приняла вызов Роуз, вспомнив о ресторане, в котором была не так уж давно, а именно полгода назад, с Джимом… после работы, так поздно, что ни один из них не опасался встретить знакомых. — «Лондон».

— Город или ресторан?

Роуз сдержалась и не подняла глаза к небу.

— Ресторан. Тот, что рядом с Музеем искусств.

— Конечно. Там отличные кальмары с солью и перцем, жареная утка со сладким имбирем и чизкейк с белым шоколадом на десерт.

— Поразительно, — довольно ехидно заметила Роуз. Саймон пожал плечами и воздел к небу маленькие руки.

— Послушайте, леди, не моя вина, что вы питаетесь одной вареной рыбой и печеным картофелем!

— Откуда вы знаете? — вырвалось у Роуз, которая заказывала в «Лондоне» именно паровую лососину.

— Догадался. Кстати, то же самое едят большинство женщин. Какая жалость! Давайте еще раз!

— Второй завтрак в «Полосатом окуне», — объявила Роуз, называя один из лучших ресторанов в городе. Давным-давно, по какому-то случаю, отец водил гуда ее и Мэгги. Роуз попросила тюрбо. Мэгги, если она не ошибалась, проглотила три порции рома с кокой и ухитрилась раздобыть телефон сомелье.

Саймон прикрыл глаза:

— Это у них в меню яйца «Бенедикт» с вареным омаром?

— Не знаю. Я была там всего раз и не заказывала завтрак.

— Мы обязательно сходим и закажем, — пообещал Саймон.

Мы?!

— Именно это там подают. Начинаете с устриц, если любите устриц… кстати, вы любите устриц?

— Разумеется, — кивнула Роуз. Она в жизни не ела устриц.

— А потом яйца, фаршированные вареным омаром. Очень вкусно, — заключил Саймон и улыбнулся. — Дальше?

— «Пинанг», — предложила Роуз. «Пинанг» был новым модным ресторанчиком малазийской кухни, только что открывшимся в китайском квартале. Она только читала о нем, но Саймон Стайн этого не знал.

— Слипшийся рис с кокосовой стружкой, жареные куриные крылья, говядина «Ренданг» и летние булочки со свежими креветками.

— Здорово! — вздохнула Роуз.

Официантка принесла суп. Роуз окунула туда ложку, попробовала и прикрыла от удовольствия глаза, ощущая на языке вкус густых сливок, океанской соли, свежих сладковатых моллюсков и разваренного картофеля.

— Мои калории за всю неделю, — вздохнула она.

— Если платишь не ты, а кто-то другой, то не считается, — утешил Саймон, предлагая Роуз устричные крекеры. — Попробуйте вот это.

Она съела половину тарелки супа, прежде чем произнесла вторую фразу.

— Восхитительно.

Саймон кивнул, словно ничего другого не ожидал.

— Не хотите рассказать немного больше об этом самом отпуске?

Роуз судорожно проглотила комок из моллюсков и картофеля.

— Э… я… это…

Саймон Стайн насмешливо приподнял брови:

— Вы больны? По крайней мере это одна из сплетен.

— Одна из сплетен? — повторила Роуз. Саймон кивнул и отодвинул тарелку.

— Одни утверждают, что у вас таинственный недуг. Другие клянутся, что вас переманили «Пеппер и Хэмилтон». Третьи…

В этот момент появилась официантка с огромным блюдом, наполненным золотисто-коричневыми полосками картошки и дарами моря. Саймон деловито выжал лимон на моллюсков и энергично потряс солонкой над жареным картофелем.

— А третьи? — допытывалась Роуз.

Саймон Стайн сунул в рот два жареных гребешка и уставился на нее невинными голубыми глазами, обрамленными курчавыми рыжеватыми ресницами.

— Фто у вшшвязь.

— Что?!

— Что у вас связь. С одним из партнеров. Роуз замерла.

— Я…

Саймон повелительно поднял руку:

— Вам совсем необязательно что-либо говорить. Мне вообще не следовало упоминать ни о чем подобном.

— И все так думают? — спросила Роуз, стараясь не выглядеть шокированной. Саймон полил моллюсков соусом тартар и покачал головой.

— Нет. Большинство никак не может выбрать между волчанкой и грыжей позвоночника.

Роуз съела несколько моллюсков, убеждая себя, что не кажется окружающим круглой дурой. Но, конечно, она и есть круглая дура. Бросила работу, а ее саму бросил бойфренд, одета как школьница-переросток, а теперь практически незнакомый мужчина солит ей картошку. И, что еще хуже, всем все известно о ней и Джиме. А она-то воображала, что это секрет. Неужели глупости нет предела?

— Речь шла о каком-то определенном партнере? Называлось имя? — спросила она, как ей казалось, небрежно и обмакнула креветку в соус, надеясь, вопреки здравому смыслу, что по крайней мере сумела сохранить хоть какую-то информацию в тайне.

Саймон пожал плечами.

— Я не слушал. Сплетни есть сплетни, вот и все. У злых языков на все найдется ответ. Сами знаете, что такое адвокаты. Хлебом не корми — дай получить четкое представление обо всем на свете, и поэтому, когда кто-то просто исчезает, они, естественно, требуют объяснения.

— Я не исчезла. Я в отпуске, как вам известно, — упрямо сказала Роуз и съела кусочек камбалы, которая оказалась на удивление вкусной. Роуз сглотнула и откашлялась.

— Итак… гм… как дела в фирме? Как вы?

— Все по-прежнему, — пожал плечами Саймон. — Мне поручили вести дело. К сожалению, это дело Глупого Бентли.

Роуз сочувственно кивнула. Глупым Бентли прозвали клиента, которому судьба подарила унаследованные от папаши миллионы и забыла наделить мозгами. Он купил подержанный «бентли» и вот уже два года пытался отсудить потраченные деньги на том основании, что, когда впервые выехал на шоссе, откуда-то из-под днища вырвалось облако маслянистого черного дыма. Торговец подержанными автомобилями, со своей стороны, считал — и, к несчастью, это мнение поддерживала бывшая супруга клиента, — что облако черного дыма было результатом безграмотной езды самого клиента. Роуз внимательно слушала, как Саймон делится подробностями, стараясь при этом произвести впечатление человека циничного и измученного глупостью клиента и несовершенством гражданского кодекса, но и цинизм и усталость были лишь тонкой оболочкой, прикрывавшей очевидный энтузиазм и гордость своей работой. Да, дело было мелким и незначительным, да, клиент был полным ослом, но сверкающие глаза и находившиеся в постоянном движении руки без слов свидетельствовали о том, каким счастливым ощущает себя Саймон, описывая розыски, обнаружение и допрос малограмотного механика по имени Витале.

Роуз вздохнула, жалея, что не в состоянии разделить его энтузиазм. Интересно, вернется л-и когда-нибудь прежний интерес к юриспруденции?

— Но довольно о Бентли, — заключил Саймон, сунув в рот предпоследнею креветку и перебрасывая последнюю Роуз. — Кстати, выглядите потрясаюше. Отдохнувшей и загорелой.

Роуз смущенно оглядела слегка пропотевшую футболку, коротковатые шорты и икры, украшенные грязным узором — след велосипедной цепи.

— Вы чересчур снисходительны.

— Может, поужинаем вместе в пятницу? — внезапно спросил Саймон.

Роуз уставилась на него.

— Знаю, это немного неожиданно Вероятно, результат почасовой оплаты. Выпаливаешь все, что в голову взбредет, потому что счетчик крутится.

— Но ведь у вас есть девушка. Та, которая училась в Гарварде!

— Все кончено. Не сложилось.

— Но почему?

Саймон немного помедлил.

— У нее не слишком хорошо развито чувство юмора. И эта история с Гарвардом… наверное, я просто не представлял себе будущего с женщиной, которая говорит о критических днях как об Алом Приливе.

Роуз фыркнула.

Официантка убрала посуду и положила перед ними меню десертов. Саймон, мельком взглянув в него, заказал горячий яблочный пирог.

— Хотите, разделим его? — спросил он у Роуз, улыбаясь. И она впервые подумала, что, хотя рост у него подкачал, и фигура скорее напоминает яйцо, и он так же похож на Джима, как «Сакс»[38] на «Кей-март»[39], нужно признать, что он довольно забавен. И мил. Даже чем-то привлекателен. Не в ее вкусе, разумеется, но все же…

Саймон тем временем выжидающе смотрел на нее, напевая тему из «Влюбленных адвокатов».

— Так как насчет ужина?

— Почему бы нет? — решилась Роуз.

— Я ожидал более определенного ответа.

— В таком случае да, — улыбнулась Роуз.

— Она улыбается! — воскликнул Саймон и, когда официантка принесла пирог, попросил: — Положите на него пару шариков мороженого. У нас праздник!

37

Элла села за компьютер миссис Лефковиц, глубоко вздохнула и уставилась на пустой экран.

— Я… я не могу, — пробормотала она.

— Что? — окликнула миссис Лефковиц из кухни. — Опять завис? Перезапустите и начните сначала. Все будет хорошо.

Элла тряхнула головой, ничуть не веря в хеппи-энд. Она сидела в комнате для гостей в квартире миссис Лефковиц, служившей чем-то средним между кабинетом и кладовой. На гигантском письменном столе орехового дерева со звериными лапами вместо ножек стоял знаменитый мандариновый «Макинтош». Тут же красовался красный бархатный диван с прохудившейся обивкой. Над ним висела голова лося, а сбоку примостилась стойка для зонтиков из меди и бамбука, куда миссис Лефковиц ставила трость.

— Не могу. Не могу, — повторила Элла, но никто ее не слышал. Льюис и миссис Лефковиц сидели на кухне, нарезая пышки и свежие фрукты, а по телевизору в гостиной показывали «Дни нашей жизни».

Элла зажмурилась, напечатала в окошечке поисковой системы «Роуз Феллер» и нажала клавишу ввода, прежде чем силы ее покинули. А когда снова открыла глаза, за спиной уже стояли миссис Лефковиц и Льюис и смотрели на заполненный словами экран.

— Вот это да! — ахнул Льюис.

— Распространенное имя, — заметила миссис Лефковиц.

— Откуда я узнаю, какая из них моя? — растерялась Элла.

— Нужно по крайней мере попробовать, — посоветовал Льюис.

Элла развернула одну ссылку и обнаружила, что речь идет о цветочной фирме в Тусоне, штат Аризона. Она вздохнула, вернулась к списку и развернула вторую ссылку. Там оказалась копия брачного свидетельства, выданной некоей Роуз Феллер, родившейся в пятьдесят седьмом году. Это не ее Роуз.

Элла снова вернулась к списку, кликнула мышью, и на экране появилось лицо ее внучки, только на двадцать два года старше, чем при последней встрече.

— Ой! — ахнула Элла, принимаясь читать. — Роуз — адвокат, — сообщила она изменившимся голосом.

— Что ж, это не самое худшее, — закудахтала миссис Лефковиц. — По крайней мере не попала в тюрьму, и то хорошо!

Элла смотрела на экран во все глаза. Это Роуз! Она! Те же глаза, то же серьезное лицо, те же брови, вдоль которых идет глубокая морщинка на лбу. Она всегда у нее была, даже в далеком детстве.

Элла встала, но тут же рухнула на кушетку миссис Лефковиц. Льюис занял ее место и принялся читать текст.

— Принстонский университет… Юридическая школа Пенсильванского университета… специализация — коммерческое законодательство… живет в Филадельфии…

— Она всегда была умницей, — пробормотала Элла.

— Можете послать ей письмо по электронной почте, — посоветовал Льюис.

Элла закрыла лицо руками:

— Не могу. Не сейчас. Я не готова. Что ей сказать?

— Начните со «здравствуй», — предложила миссис Лефковиц и добродушно рассмеялась над собственным остроумием.

— Где ее сестра? — выдавила Элла. — Где Мэгги?

Льюис ответил ободряющим взглядом, теплым, как его рука на ее плече.

— Я ищу. Но пока ничего не нашел.

И Элла поняла: он найдет. Девушки где-то там, далеко от нее, жили своей жизнью, о которой она ничего не знала. Они стали взрослыми. Могут принимать собственные решения. Например, насчет того, хотят они иметь бабушку или вполне могут без нее обойтись. Никто не мешает ей позвонить. Но как она объяснит?

— Ну же, Элла, попробуйте! — воскликнула миссис Лефковиц, плюхнувшись рядом. — Что вы теряете?

«Ничего, — подумала Элла. — Все».

Она покачала головой и устало закрыла глаза.

— Не сегодня. Не сейчас.

38

К своему немалому удивлению, Мэгги вдруг обнаружила, что и в самом деле получает в Принстоне нечто вроде образования. На это она, разумеется, не рассчитывала. Не рассчитывала, что будет бегать по кампусу с книгами. Но первая же лекция зацепила ее. И Чарлз тоже, со своими пьесами и беседами на темы, обсуждать которые с ней до сей поры ни одному мужчине не приходило в голову: душевные метания персонажей, настроения, мотивации, сходство и различия книг и реальной жизни… Даже Джош, вездесущий неудачливый любовник на одну ночь, казался мелкой неприятностью, а не грозной опасностью. Мэгги вдруг поняла, что ей понравилось быть студенткой. Зря она так относилась к учебе десять лет назад. Нужно было попробовать.

Взять хотя бы поэзию. Для Мэгги чтение самого простого предложения было сродни работе детектива. Сначала приходилось читать вслух и расшифровывать каждую отдельную букву каждого отдельного слова и только потом нанизывать их, как бусы на нитку: существительные и глаголы, яркие побрякушки прилагательных, — и читать снова и снова, пока не осознаешь истинного значения, не вытащишь ею на поверхность, словно ореховое ядро из толстой скорлупы.

Мэгги знала, что большинство людей не испытывает подобных трудностей. Что Роуз достаточно взглянуть на абзац или страницу, чтобы схватить смысл. Что она впитывает знания всей кожей. Именно поэтому ее старшая сестра могла позволить себе пожирать любовные романы десятками и сотнями, а на долю Мэгги оставались журналы. Зато теперь она обнаружила, что поэзия могла быть великим уравнителем, потому что в стихах очевидное не лежало на поверхности и каждый читатель, будь он принстонским умником или недоучкой, сначала должен был пройти через нелегкий процесс расшифровки слов, предложений, строф, словом, разобрать стихотворение по косточкам и снова сложить, прежде чем оно откроет свой сокровенный смысл.

И сейчас, спустя три с половиной месяца после своего появления в кампусе, Мэгги направлялась на «свой» курс лекций «Современная поэзия», чтобы, как всегда, притаиться в заднем ряду, убедившись предварительно, что справа и слева остаются пустые места. Большинство студентов старались сесть поближе к лектору и, затаив дыхание, ловили каждое слово профессора Клапам и так рьяно вскидывали руки для ответа, что оставалось непонятным, как при этом оставались в целости плечевые суставы. Так что до сих пор Мэгги никто не трогал, и она благополучно и в относительном одиночестве прослушивала лекции. Вот и сейчас она села, открыла блокнот и принялась списывать с доски стихотворение, разбор которого предстоял сегодня. Все еще не надеясь на память, Мэгги старательно шептала каждое слово:

ОДНО ИСКУССТВО

Терять легко. Мы в этом мастера.

Утраты сами в руки к нам стремятся.

(Или из рук? Тут трудно догадаться,

Но привыкать давно уже пора.)

Терять — ключи, минуты — лишь игра.

Терять легко. Мы в этом мастера.

Утраты надо принимать без вздоха.

Я этим овладел еще вчера.

Без горя потерял дом и эпоху,

Любимый голос, улиц шум и грохот,

Цель жизни и страну, где жил неплохо.

Терять легко. Мы в этом мастера.

Не стану лгать, не стану притворяться,

Что с этим трудно было расставаться:

Отчаянье глубокое порой

Душило своей темною волной.

Но будем рады тем, чем и богаты.

Вот в чем искусство… ремесло утраты.[40]

— Терять ключи, минуты… — Мэгги шевелила губами, продолжая писать. Искусство потерь… Она могла бы написать о нем целую книгу. Те вещи, которые она заимствовала в женских общежитиях из ящиков с забытыми и найденными вещами, продолжали будоражить ее воображение и служить постоянным источником пополнения гардероба. Теперь, в толстовках, шапочках и перчатках, с неизменными учебниками в руках, она слилась с принстонским пейзажем. И постепенно начинала верить в собственную легенду. Семестр приближался к концу, и Мэгги чувствовала себя почти настоящей студенткой. Беда только, что скоро лето. А что делают летом студенты? Едут домой. Только вот ей ехать некуда. Пока некуда.

«Терять легко. Мы в этом мастера», — написала она как раз в тот момент, когда в аудиторию, слегка переваливаясь, вплыла профессор Клапам, блондинка лет тридцати пяти, на сносях.

— Это вилланелла, — говорила она, кладя книги на стол, осторожно устраиваясь в кресле и включая лазерную указку. — Так в Средние века называли сатирические песенки на старофранцузском и итальянском. Но, как видите, здесь нет ничего сатирического. Кстати, одна из самых сложных схем рифмовки. Как по-вашему, почему Элизабет Бишоп облекла свое стихотворение именно в эту форму? Почему посчитала ее самой подходящей?

Молчание.

Профессор Клапам вздохнула.

— О'кей, — добродушно кивнула она, — начнем сначала. Кто может мне сказать, о чем эти стихи?

Руки привычно взлетели вверх.

— О потерях? — предположила блондинка в первом ряду. «Дура», — подумала Мэгги.

— Разумеется, — ответила профессор тоном, чуть-чуть более снисходительным, чем нелестная характеристика Мэгги. — Но каких именно?

— Об утрате любви, — догадался парень в шортах, с голыми, волосатыми ногами, и фуфайке с белесыми пятнами, выдававшими человека, не привыкшего самостоятельно стирать свои вещи.

— Чью любовь? — допытывалась профессор Клапам, растирая поясницу и ерзая, словно спина беспокоила ее. А может, боль причиняло невежество студентов.

— Потеряна ли уже эта любовь, или поэтесса отделяет эту потерю от остальных, помещая ее в область теоретическую? Говорит ли она об этой потере как о возможности? Или вероятности?

Непонимающие, потупленные взгляды.

— О вероятности! — неожиданно для себя выпалила Мэгги и залилась краской, словно пукнула на людях.

Но профессор ободряюще кивнула.

— Почему?

Колени и руки Мэгги затряслись.

— Э-э-э… — протянула она, не зная, что ответить, и вдруг вспомнила о миссис Фрайд, наклонившейся над ней так, что очки болтались на бисерной цепочке. Она, единственная из всех ее учителей, не боялась говорить: «Ты только попытайся, Мэгги. И не важно, если ошибешься. Попытайся». — Ну, — протянула Мэгги, — в начале стихотворения она говорит о настоящих потерях, реальных вещах, таких, которые может утратить каждый. Вроде ключей. И забыть чей-то голос тоже может каждый.

— А что происходит потом? — кивнула профессор, и у Мэгги возникло такое чувство, словно она сняла с неба воздушный змей.

— Потом все переходит от ощутимого к неощутимому, — продолжала Мэгги, и сложные слова срывались с ее языка с такой легкостью, словно она произносила их всю свою жизнь. — И стихотворение становится…

Черт. Должно же быть подходящее слово…

— Воображаемые потери начинают приобретать грандиозные размеры, — Сказала она наконец. — Когда она говорит, что потеряла дом, такое бывает: люди часто перебираются в другие места, — но потом речь идет о целой стране…

— Которая, как можно предположить, вовсе ей не принадлежала, — сухо добавила профессор. — Следовательно, мы наблюдаем нарастание, от меньшего к большему?

— Верно, — согласилась Мэгги и затараторила, боясь, что ее перебьют: — И манера, в которой она пишет о такой огромной потере, словно это особого значения не имеет…

— Вы говорите об интонации Бишоп, — кивнула профессор. — Как назовете ее? Иронической? Отстраненной?

Пока Мэгги размышляла, две девушки впереди подняли руки, но профессор Клапам их проигнорировала.

— Думаю, — медленно произнесла Мэгги, глядя в блокнот, — она хочет показаться отстраненной. Как будто ей все равно. Вот хотя бы слово, которое она использует. «Суета». Суета — вещь сама по себе ничтожная. Или постоянно повторяющаяся строка «Терять легко. Мы в этом мастера».

По правде сказать, тон этого стихотворения напомнил Мэгги манеру сестры отзываться о себе. Иронически. Иногда даже зло. Как-то они смотрели по телевизору конкурс «Мисс Америка», и она спросила Роуз, какие у нее таланты. Сестра, подумав, очень серьезно ответила:

— Умение правильно припарковаться.

— Она как бы пытается превратить все в шутку. Но к концу…

— Давайте поговорим о схеме рифмовки, — предложила профессор, как будто обращалась ко всей аудитории, но по-прежнему глядя только на Мэгги. — «АБА». «АБА». Стансы из трехстиший, а в конце шестистишие. И что мы видим?

— Бишоп переходит от трехстиший к шестистишию и опять хочет показаться отрешенной, даже равнодушной, вроде бы пытается дистанцироваться от происходящего, но на самом деле думает, что произойдет, когда она действительно потеряет…

— Потеряет что? Или кого? Как по-вашему, речь идет о возлюбленном? Кто этот «ты» в стихотворении? Кстати, вы заметили, что она пишет от лица мужчины?

Мэгги прикусила губы.

— Заметила. Поэтому мне и кажется, что речь все-таки больше идет о потере дорогих людей.

«Сестры, — подумала она. — Матери».

— Может, друга, — сказала она вслух.

— Прекрасно, — объявила профессор, и Мэгги снова вспыхнула. Но на этот раз от удовольствия. — Прекрасно.

С этими словами Клапам снова вернулась к стихотворению, к аудитории, схеме рифмовки и принципам сочинения вилланелл. Но Мэгги почти не слушала. Не могла слушать. Краска так и не схлынула с ее лица. Она, которая никогда не краснела, даже когда пришлось нарядиться в костюм гориллы для подвернувшейся трехдневной работенки в роли поющей телеграммы, сейчас напилась помидорным цветом.

Этой ночью она долго лежала, думая о сестре, гадая, слушала ли Роуз лекции по теории поэзии и поверила бы, что Мэгги, именно Мэгги, лучше всех настоящих студентов разобралась в смысле стихотворения. Сможет ли она когда-нибудь рассказать об этом Роуз?

Мэгги долго ворочалась без сна, пытаясь придумать, как заслужить прощение сестры. Добиться, чтобы Роуз хотя бы заговорила с ней.

Но ярким солнечным утром, отправляясь к Коринне, она опомнилась и пожалела о вчерашнем. Пребывание в Принстоне было не больше чем… как это… промежуточным этапом. Это выражение она услышала не в кампусе, а от Роуз. И сейчас, закрыв глаза, так и видела Роуз, объяснявшую на примере рекламного ролика, прервавшего показ фильма, что промежуточный этап — то, что между основными событиями, и на него не всегда стоит обращать внимание.

И вот теперь Мэгги до того разошлась, что начала отвечать на лекциях. О чем только она думала? Кто-нибудь обязательно приметит ее. Запомнит. И начнет интересоваться, где она живет, в чем специализируется, на каком сейчас курсе…

Возя тряпкой по полам Коринны, и без того сверкающим, Мэгги вдруг подумала: а что, если она хочет разоблачения? Что, если устала быть невидимкой? Она делала что-то… пусть не слишком важное, но все же требующее некоторой отваги, и всей душой жаждала признания. Ее так и подмывало сказать Чарлзу, или Роуз, или еще кому-то, чего она добилась. Как нашла не меньше шести разных мест, где могла принять душ (тренажерный зал Диллона, ванные в библиотеке и в четырех общежитиях, где были сломаны замки). Как определила единственную стиральную машину, работавшую без денег, и единственный автомат по продаже напитков, который безотказно выдавал банку кока-колы, стоило лишь стукнуть по нему в нужном месте.

Она хотела похвастаться, как нашла способ обедать бесплатно: нужно было рано утром прокрасться в раздаточную, одевшись так, словно подрабатываешь здесь: в нелепые кроссовки, джинсы и фуфайку, — и тогда каждый посчитает тебя за свою, решившую перекусить, прежде чем занять место за мармитом или у раковины с посудой.

Она хотела рассказать о четверговых ленчах в международном студенческом центре, где за два доллара можно было получить гигантскую порцию риса с жареными овощами и цыпленком в кокосовом молоке — лучшее блюдо, которое ей когда-либо приходилось пробовать, а чай пах корицей, и она пила с медом чашку за чашкой, изгоняя нестерпимое жжение во рту. Соседи по столу ни о чем ее не спрашивали, потому что в большинстве только что приехали в страну и плохо знали английский, так что дело ограничивалось кивками и застенчивыми улыбками.

Протирая стеклянные шкафы Коринны, Мэгги воображала, как познакомит Чарлза с Роуз и сестра одобрительно кивнет.

«Я в полном порядке, — мысленно говорила она сестре, — тебе не стоит волноваться, у меня все нормально».

И потом она попросит прощения, и… и кто знает?

Может, Роуз сумеет найти кредит на посещение лекций? Может, Мэгги даже сумеет получить степень, если не сбавит темпы? Она успела обнаружить, что, если внимательно вчитываться в текст, даже самые толстые книги не кажутся таким уж кошмаром. И она будет играть ведущие роли во всех пьесах Чарлза, и пошлет сестре билеты на премьеру и какое-нибудь роскошное платье, потому что, Бог свидетель, в этом на Роуз положиться нельзя. Появится в каком-нибудь убожестве вроде широкого свитера с подложенными плечами, в котором похожа на медвежонка, и…

— Привет? — нерешительно произнесла Коринна.

Мэгги от неожиданности подскочила и едва не свалилась со стремянки.

— Привет. Я здесь, наверху. Не слышала, как вы вошли.

— Я хожу на кошачьих лапках. Как туман…

— Карл Сэндберг, — договорила Мэгги.

— Молодец! — кивнула Коринна, проводя пальцами по столешнице и усаживаясь за чисто вытертый обеденный стол. — Как занятия?

— Лучше некуда, — объявила Мэгги и, спрыгнув на пол, сложила стремянку и повесила на крючок в чулане. Все и вправду шло лучше некуда. Если не считать того, что она здесь посторонняя. Если не считать той подлости, что Мэгги сотворила с Роуз, и ощущения, что все усвоенное в колледже не поможет заслужить прощение сестры.

39

За прошедшую после прогулки с миссис Лефковиц неделю Элла умудрилась многое узнать о старшей внучке и почти ничего о младшей.

— Ох уж эта Роуз, — твердила миссис Лефковиц. — Она повсюду!

И в самом деле, виртуальное пространство было заполнено ссылками на Роуз, от адреса комиссии по отбору лучших учеников в ее средней школе до статьи в «Дейли Принстониен», пространно повествующей о том, как еще во время учебы ее заприметила одна из самых известных юридических фирм Филадельфии. Элла узнала, в какую школу ходила Роуз, в какой области закона специализировалась и даже ее телефонный номер.

— Девочка вполне преуспела, — заметила миссис Лефковиц, когда они плелись мимо теннисных кортов.

— Да, но там еще сказано, что она в бессрочном отпуске, — робко заметила Элла, вспоминая строгое лицо внучки на мерцающем экране. — Звучит не слишком обнадеживающе.

— Пфу! Возможно, просто отдыхает.

А вот о Мэгги почти ничего не было известно. Миссис Лефковиц и Элла пробовали все возможные сочетания: и МЭГГИ ФЕЛЛЕР, и МЭГГИ МЭЙ ФЕЛЛЕР, и даже МАРГАРЕТ ФЕЛЛЕР, хотя это было заведомо неверно, — но не нашли ни одной ссылки, ни одного упоминания, ни даже номера телефона.

— Ее словно вообще не существует, — бормотала Элла, озабоченно хмурясь. — Может…

Она была не в состоянии высказать вслух ту ужасную мысль, которая терзала ее последние дни. Миссис Лефковиц покачала головой:

— Если бы она умерла, обязательно появился бы некролог.

— Вы уверены?

— А как, по-вашему, я узнаю, кто из моих друзей еще задержался на этом свете? — усмехнулась миссис Лефковиц и, сунув руку в смешную розовую сумку, извлекла оранжевый мобильник.

— Вот. Позвоните Роуз. И быстро, пока не струсили окончательно!

— Не… не знаю, — нерешительно произнесла Элла. — Я хочу… но должна подумать, как это лучше сделать.

— Думать, думать… вы слишком медлите! Сделайте, и все. Кое-кто из нас не планирует жить вечно!

Элла не спала всю ночь, прислушиваясь к лягушечьему хору и реву клаксонов, и когда небо посветлело, встала с кровати и заставила себя сказать это вслух.

— Сегодня, — объявила она в тишине пустой квартиры. — Я позвоню ей сегодня.

Позже, во время дежурства в больнице, положила спящего ребенка в колыбельку и поспешила в конец коридора. Там, напротив хирургического отделения, тянулся ряд телефонов-автоматов. Выбрав самый дальний, она вставила телефонную карту и дрожащими пальцами набрала номер телефона фирмы.

«Голосовая почта, — думала Элла, Она, которая не молилась с той ночи, когда пропала ее дочь, сейчас взывала к Богу: — Господи, помоги, пожалуйста, пусть это будет голосовая почта».

Так и оказалось, но не это ожидала услышать Элла:

— Этот номер компании «Льюис, Доммел и Феник» в настоящее время отключен, — произнес механический голос. — Для соединения с телефонистом нажмите, пожалуйста, на «ноль».

Элла нажала на «ноль», и секретарь почти сразу взяла трубку.

— Представляете, в «Льюис, Доммел и Феник» сегодня невероятный день, — объявила она жизнерадостно.

— Простите? — растерялась Элла.

— Нас заставляют говорить это вместо «здравствуйте», — шепнула телефонистка — Чем могу помочь?

— Я пытаюсь найти Роуз Феллер.

— Сейчас соединю, — пропела телефонистка. Сердце Эллы замерло, но ответила ей не Роуз, а какая-то крайне нелюбезная женщина, представившаяся Лайзой, ее бывшей секретаршей.

— Она в отпуске, — коротко бросила Лайза.

— Знаю. Но не могла бы я оставить ей сообщение? Это ее бабушка, — пояснила Элла, чувствуя, как замирает душа от страха и гордости, стоило произнести волшебные слова «ее бабушка».

— Извините, но мисс Феллер сюда не звонит. Ее здесь нет уже несколько месяцев.

— Вот как? Что же, у меня есть ее домашний телефон, попробую дозвониться туда.

— Желаю удачи.

— Спасибо, — ответила Элла и, повесив трубку, рухнула на ближайший стул, снедаемая страхом и возбуждением. Она сделала первый шаг, а что там говорил насчет этого Аира? Да-да, именно Аира? Величайшее путешествие начинается с одного шага. Правда, обычно он повторял это, пробуя первую баночку из новой партии йогурта, но все же! Это чистая правда. И она сделала первый шаг. И не струсила!

Элла снова подошла к телефону, спеша позвонить Льюису и поделиться поразительной новостью. Она прыгнула в воду. Лиха беда — начало.

40

Нужно отдать должное Саймону Стайну — настойчивости ему было не занимать.

На следующий день после памятного ленча Роуз принесли дюжину красных роз с запиской:

«Надеюсь увидеть вас снова.

P.S. He ешьте много за ленчем».

Роуз только головой покачала. Оставалось надеяться, что он не вообразил себе бог знает чего!

Она сунула розы в довольно жалкую вазу и поставила на кухонный стол. Вся окружающая обстановка вмиг стала жалкой и неромантичной.

Что же, он милый парень, но не из тех, кого она считала привлекательным. Кроме того, думала Роуз, садясь на велосипед и направляясь к Пайн-стрит, где уже ждали собаки, не ему, ходячему путеводителю по ресторанам, претендовать на что-то большее, чем простая дружба! Нет-нет, ради такого она не собирается менять мнение о мужчинах.

— Я свободна от романтики, — сообщила Роуз Петунье по дороге в парк. Следовало признать, что, хотя она любила всех своих подопечных, все же питала особую слабость к мрачной мопсихе.

Петунья присела, пописала в канавку, несколько раз фыркнула и принялась за поиски уличного суши: корочек пиццы, лужицы пива, обглоданных куриных косточек.

— Думаю, время от времени стоит делать перерыв, — продолжала Роуз. — Вот я и беру тайм-аут.

Вечером она старательно побрила ноги, вытерлась полотенцем и обозрела разложенные на постели наряды. Разумеется, ни один не годился, причем выглядели все жутко. Красная юбка, казавшаяся такой шикарной на вешалке в торговом центре, собиралась складками на бедрах. Зеленый сарафан безнадежно помялся, на джинсовой юбке оторвалась пуговица, а длинная черная юбка придавала ей не то траурный, не то деловой вид, а может, и то и другое. Господи, куда же запропастилась эта Мэгги? Раз в жизни понадобилась, и на тебе!

— Черт, — прошипела Роуз, вспотевшая, несмотря на дорогой дезодорант, и только что обнаружившая, что опаздывает уже минут на пять.

— Черт, черт, черт!

Все-таки надела красную юбку, белую футболку и принялась искать в чулане туфли из змеиной кожи, рассудив, что даже если костюм — ниже всякой критики, к туфлям, как всегда, не придерешься. Только вот где они?

Она лихорадочно шарила по полкам. Сапоги, сапоги, мокасины, розовые лодочки, черные лодочки, совершенно ненужные ботинки на толстой подошве, которые она купила, вообразив, что может стать одной из свеженьких розовощеких девушек, увлекающихся походами по Аппалачской тропе во время весенних каникул… Где же, черт побери, эти туфли?!

— Мэгги, — простонала Роуз, разгребая мешанину ремешков и пряжек. — Мэгги, если ты стащила мои туфли, клянусь Богом…

Прежде чем успела решить, что сделает с сестрой, она наткнулась на нужную пару. Роуз вытащила туфли, сунула в них босые ноги, схватила сумочку и выбежала в коридор. Нажала кнопку лифта и только потом пошарила в сумочке, проверяя, не забыла ли ключи. При этом она всячески избегала смотреться в зеркало лифта, уверенная, что увиденное ей вряд ли понравится.

«Бывший адвокат», — с горечью думала она, оглядывая только что выбритые, покрытые ссадинами ноги.

Саймон Стайн ждал у подъезда, одетый в голубую рубашку, брюки цвета хаки и коричневые мокасины: униформа, принятая в «Льюис, Доммел и Феник» в те дни, когда боссы не требовали являться в деловом костюме. К сожалению, с их последней встречи Саймон не вырос на шесть дюймов и не превратился в широкоплечего красавца. Зато вежливо открыл для нее дверцу такси.

— Привет, — кивнул он, окинув ее одобрительным взглядом. — Симпатичное платьице.

— Это юбка, — поправила Роуз. — Куда мы едем?

— Сюрприз, — ухмыльнулся Саймон, уверенно кивнув. Отработанный, чисто адвокатский короткий кивок, означающий «все под контролем». Кивок, которым Роуз когда-то сама успешно пользовалась. — Не волнуйтесь. Я не собираюсь похищать вас и тому подобное.

— И тому подобное, — рассеянно повторила Роуз, все еще находясь под впечатлением кивка, мастерски исполненного Саймоном.

Такси остановилось в подозрительном квартале на Саут-стрит, у сетчатой изгороди, едва сдерживавшей напор разросшихся сорняков и травы. По другую сторону возвышались бренные останки сгоревшего дома с заколоченными окнами, а на углу, на маленьком здании из бетона, по виду магазинчике, красовалась неоновая вывеска «Приют придурков».

— Так вот откуда все мои любовники! — пошутила Роуз.

Саймон громко фыркнул, напомнив ей Петунью, и открыл дверь. Голубые глаза сверкали весельем… а может, в предвкушении ужина. Роуз заметила, что он держит под мышкой пакет в оберточной бумаге.

Она огляделась, заметив и бутылочные осколки на тротуаре, и компанию мужчин у заколоченного здания, передававших по кругу выпивку.

— Не бойтесь, — шепнул Саймон. Взял ее под руку и увлек в сторону магазинчика. Миновав вход, они направились к выкрашенной масляной краской деревянной двери, по обе стороны которой не было ничего, кроме ободранных кустов.

— Как вам ямайская кухня? — спросил он, положив руку на ручку двери. — Нравится?

— А у меня есть выбор? — ответила Роуз вопросом на вопрос, с тоской глядя вслед удалявшемуся такси.

Если бы не квадратные блестящие плиты слюдяного сланца, которыми была вымощена тропинка, пробивавшаяся сквозь завалы обычного городского мусора: пустые жестянки, бутылки, полусгнившие газеты, резинка, походившая на использованный презерватив, — Роуз поклялась бы, что они попадут на свалку, в лучшем случае на очередной пустырь. Трава доходила до колена, а где-то в отдалении раздавался грохот бетономешалки.

Но тут они свернули за угол, и Роуз увидела двухэтажную веранду позади крошечного магазинчика, веранду под оранжевым тентом, украшенную маленькими белыми светильниками-звездочками. По краям горели факелы, а на возвышении играло трио музыкантов. Пахло здесь перцем и гвоздичным маслом, от жаровен поднимался дымок, а над головой, даже в этом Богом забытом квартале, расстилалось полное звезд небо.

— Ну разве не здорово? — спросил явно довольный произведенным эффектом Саймон, усаживая Роуз. — Кто бы знал, что такое может быть здесь?

— А вы? Как вы узнали? — спросила Роуз, все еще глядя на небо.

— Интуиция. И реклама в газете.

Саймон извлек из пакета упаковку пива и засыпал Роуз вопросами. Любит ли она острую еду? Нет ли у нее аллергии на орехи или креветки? Имеет ли она какие-либо религиозные или вкусовые предубеждения против козлятины?

Ну прямо как на приеме у врача, только речь шла не о болезнях, а о еде!

Роуз, улыбаясь, заверила, что любит острое, ест моллюсков, омаров, креветок и раков и не против попробовать козлятину.

— Вот и хорошо, — обрадовался Саймон, захлопнув меню.

Роуз отчего-то обрадовалась, словно прошла некое испытание. Вздор, разумеется. С чего бы это Саймону Стайну испытывать ее, и какая разница, выдержала она проверку или нет?!

После приправленной карри козлятины и креветок под острым соусом, после пирожков с говядиной и маринованных куриных крылышек, и риса с кокосовой стружкой, и после того, как Роуз, неожиданно для себя, выпила три банки пива и сделала глоток из четвертой, Саймон вдруг попросил:

— Назовите что-нибудь, что вы любите.

Роуз от неожиданности икнула.

— Человека, — лукаво уточнила она, — или предмет? Она решила, что он скажет «человека», а она ответит «вас», и тут он скорее всего решит, что может поцеловать ее. Она начала думать о поцелуе и о том, как это может быть, где-то после третьей банки пива. Что же, совсем неплохо, если вечер закончится поцелуем Саймона Стайна. Бывают вещи и похуже, чем теплый весенний субботний вечер под звездами и поцелуи мужчины, даже если этот мужчина на добрых три дюйма ниже ее и помешан на еде и софтболе. Он милый. На самом деле милый. Поэтому Роуз его поцелует…

Но Саймон Стайн и на этот раз умудрился удивить ее.

— Предмет. Ваш любимый предмет.

Роуз задумалась. Его улыбка? Это место? Пиво?

Вместо этого она полезла в сумку и показала брелок для ключей. Новый брелок, который купила в магазине «Все за доллар» после того, как клиенты стали оставлять ей свои ключи.

— Мне нравится вот это, — показала она крошечный фонарик, не больше винной пробки, болтавшийся на конце цепочки. У нее не сразу получилось, потому что пальцы словно распухли и стали неуклюжими после пива, но она все-таки смогла зажечь его и посветить Саймону в лицо, — Это стоит доллар, — добавила зачем-то Роуз.

— Совсем даром, — кивнул Саймон.

Роуз нахмурилась. Он смеется над ней? Снова глотнув пива, она откинула волосы.

— Иногда мне хочется сесть на велосипед и отправиться по всей стране.

— Одной?

Роуз кивнула. Она представила, как покупает пару контейнеров, которые можно прикрепить на заднее колесо, и маленький трейлер, которые берут с собой велотуристы. Палатку на одного человека, спальный мешок, сажает в трейлер Петунью и… отправляется в путь. Катит по дороге все утро, останавливается на обед в закусочной или кафе, едет еще несколько часов, потом ставит палатку у ручья, делает записи в дневнике (в своих фантазиях она всегда вела дневник, которого у нее в жизни не было), читает очередной любовный роман и наконец засыпает под звездами.

О чем-то в этом роде Роуз мечтала много лет после смерти матери: купить дом на колесах, один из огромных трейлеров, занимающих в ширину половину шоссе, со всеми удобствами, разумеется. Она где-то видела изображение такого, а может, и заходила внутрь, сейчас уже не вспомнить. Но дом на колесах был словно маленький замкнутый мирок, где было все необходимое для жизни: кровати, которые днем убирались в стены, крохотная плита с двумя горелками, душевая кабинка, в которую едва можно было поместиться, вмонтированный в потолок телевизор. Роуз мечтала забрать отца, Мэгги и укатить. Оставить дом в Нью-Джерси и отправиться в места потеплее, где нет мокрых дорог, серых надгробий, полисмена у двери. Феникс, Аризона, Сан-Диего, Калифорния, Альбукерке, Нью-Мексико… Туда, где светит солнце, где всегда лето, где пахнет апельсинами.

Часами, лежа в постели, она перекатывала эти названия на языке, представляя трейлер и Мэгги, мирно спящую на полке-кровати, и отца за рулем, его спокойное, счастливое лицо. Они вернут собачку, и у отца пройдет аллергия, и Хани Бан заснет на подушке, на соседнем сиденье, и отец никогда больше не заплачет. Они будут ехать и ехать, пока не окажутся далеко, пока воспоминания о матери не останутся позади, как о мальчишках, которые издевались над ней на спортивной площадке, и об учителях, махнувших рукой на Мэгги. И они обязательно найдут местечко у океана и поселятся там. Она и Мэгги станут лучшими друзьями. Будут вместе плавать, готовить еду на костре и каждую ночь крепко засыпать в своем доме на колесах.

— Спасибо тебе, — скажет отец. — Прекрасная идея, Роуз. Ты спасла нас.

И Роуз почувствует правду этих слов, как чувствует тепло солнца, гладкость собственной кожи, вес костей. Она спасет всех троих. Семью Феллер.

С этой мыслью она часто засыпала и видела во сне трейлер, кровати-полки, вертящиеся колеса и океан, которого никогда не видела наяву.

— Но не будет ли вам одиноко? — ворвался в ее грезы голос Саймона.

— Одиноко? — переспросила Роуз, не вполне поняв, о чем это он, все еще не отрешившись от мечты о доме на колесах, так и не потускневшей с годами.

Как-то давно она наткнулась на объявление о продаже подержанного «виннибаго» и после долгих колебаний показала отцу. Тот посмотрел на нее с таким видом, словно увидел марсианина, и мягко ответил: «Не думаю, что нам это нужно».

— Не считаете, что вам будет не хватать общества других людей? — продолжал допытываться Саймон. Роуз энергично затрясла головой.

— Мне не нужны… — начала она, но тут же осеклась.

Ей вдруг стало невыносимо жарко. Музыка казалась чересчур громкой, лицо горело, острая еда комом распирала желудок. Залпом выпив стакан воды, она сделала новую попытку:

— Я очень независима. И люблю одиночество.

— Что случилось? — встревожился Саймон. — С вами все в порядке? Хотите имбирного пива? Они здесь варят свое: очень помогает при расстройстве желудка…

Роуз отрицательно махнула рукой и спрятала лицо в ладонях. Если закрыть глаза, по-прежнему можно было увидеть дом на колесах и их троих под тентом, жарящих сосиски на огне, лежащих в спальных мешках, в тепле и безопасности, как гусеницы в коконах. Она так хотела, чтобы это осуществилось, а вместо этого отца отняла Сидел. Отобрала и увела в мир кредитов, биржевых новостей, где единственными достойными предметами обсуждения были дивиденды по акциям и стабильность рынка ценных бумаг. Где единственное, что его радовало, — победы «Иглз», а печалило — неудачные вложения и очередное приключение Мэгги.

Роуз громко застонала, понимая, что, вероятно, пугает Саймона, но не смогла сдержаться. Она хотела спасти Мэгги. И чем все кончилось? Она даже не знает, где живет сестра, ее собственная сестра!

Роуз снова испустила стон, на этот раз потише, и Саймон осторожно обнял ее за плечи.

— Что случилось? Неужели вы чем-то отравились? — спросил он с такой неприкрытой тревогой и сочувствием, что Роуз начала смеяться. — Может, воды? У меня с собой желудочные таблетки, алка-зельцер…

— И часто такое случается во время свиданий? — полюбопытствовала Роуз.

Саймон поджал губы.

— Не сказал бы. Но иногда бывает. Как вы?

— Поскольку отравления нет и не предвидится, не так уж плохо.

— В чем же дело?

— Просто… просто я подумала кое о ком.

— О ком же?

Роуз брякнула первое, что пришло на ум:

— О Петунье. Той собачке, которую я выгуливаю.

Саймон Стайн и тут не сплоховал. Не усмехнулся, не пошутил, даже глазом не моргнул. Не посмотрел на нее как на психопатку. Просто встал, сложил салфетку, оставил на столе десятку на чай и сказал:

— Так пойдемте за ней!

— Это безумие! — воскликнула Роуз.

— Ш-ш-ш.

— У нас буду неприятности.

— Но почему? — удивился Саймон. — Вы должны были выгулять пса в субботу. Сегодня суббота.

— Ночь пятницы.

— Суббота. Потому что сейчас пять минут первого…

Роуз покачала головой. Они вошли в пустую кабинку лифта, и Саймон заставил ее нажать кнопку того этажа, на котором жила хозяйка Петуньи.

— Вы всегда оказываетесь правы?

— Во всяком случае, стараюсь, — заверил Саймон, и это почему-то ужасно рассмешило Роуз. Но когда она закатилась истерическим хохотом, кавалер просто зажал ей рот.

— Тише, — прошипел он.

Роуз, повозившись, зажгла фонарик, отыскала ключ с ярлычком «Петунья» и вручила Саймону.

— Значит, план такой, — начал он. — Я открываю дверь, вы отключаете сигнализацию, я хватаю собаку. Где, по-вашему, она должна быть?

Роуз пыталась поразмыслить, но мозг отказывался ей повиноваться. После ресторанчика они зашли в бар обсудить детали операции «Петунья», и там на пиво хорошо легли две рюмки водки.

— Не знаю, — выговорила она наконец. — Когда я прихожу, Петунья обычно лежит на диване, но я понятия не имею, где она спит, когда хозяйка дома.

— В таком случае предоставьте все мне, — объявил Саймон. Роуз не стала возражать. Она не вела счет выпитому, но почему-то была уверена, что он ограничился одной порцией водки.

— Поводок? — спросил Саймон.

Роуз сунула руку в карман и вынула связанные шнурки, которые они перед этим вытащили из туфель Саймона.

— Приманка?

Роуз порылась в сумочке и вытянула завернутый в успевшую промаслиться салфетку пирожок с говядиной.

— Записка?

Роуз извлекла вторую салфетку. Попробовав несколько вариантов, они остановились на одном, показавшимся наиболее пристойным: «Дорогая Ширли, я тут проходила мимо и решила вывести Петунью пораньше».

— Готова? — спросил Саймон и, схватив Роуз за плечи, с улыбкой заглянул в глаза. — Начали?

Роуз снова кивнула. Вдруг Саймон подался вперед и поцеловал ее в губы.

— Значит, начали, — повторил он, но Роуз, потрясенная пылом этого поцелуя, словно примерзла к месту, почти не заметив, что Саймон уже успел открыть дверь. Истошно взвыла сигнализация.

— Роуз! — прошипел он. Она ринулась в квартиру и едва успела нажать на кнопку, как в гостиную с лаем ворвалась Петунья, но, узнав Роуз, тут же замолчала и принялась вилять хвостом.

За ней подоспела Ширли с радиотелефоном наготове.

— Как! — удивилась она, оглядывая незваных гостей. — Саймон? Ты больше не стучишься?

Роуз ахнула при виде Петуньи, упорно пытавшейся влезть на руки Саймону. А тот еще и улыбался!

— Роуз, — объяснил он, — это моя бабушка. Бабуля, ты ведь знаешь Роуз?

— Ну разумеется, знаю, — отмахнулась Ширли. — Петунья, немедленно успокойся!

Присмиревшая мопсиха перестала скакать и уселась на полу, хотя хвост по-прежнему описывал круги, а розовый язык болтался вялой тряпочкой. Роуз опять оцепенела, беспомощно моргая глазами и безуспешно пытаясь что-то сообразить.

— Так… вы знаете Петунью? — выдавила она наконец.

— Конечно. Еще с тех пор, когда она умещалась на ладони.

— А вы знаете Саймона, — констатировала Ширли.

— Когда-то работали вместе, — отозвалась Роуз.

— Поразительно! Ну, раз все знают друг друга, могу я идти спать? — осведомилась Ширли.

Саймон нежно поцеловал бабку в лоб.

— Спасибо, бабуля. И прости, что разбудили тебя.

Ширли отмахнулась, сказала что-то невнятное и оставила их в коридоре Петунья, все еще радостно виляя хвостом, переводила взгляд с лица Роуз на Саймона и обратно.

— Что она сказала? — простонала Роуз.

— По-моему, «долго же ты раскачивался», — мило улыбнулся Саймон.

— Что… как…

Саймон вытащил из ящика комода поводок Петуньи и шагнул к Роуз.

— Пойдем гулять. — С этими словами, сжав в одной руке поводок, а в другой — пальцы Роуз, он повел их наверх, в свою квартиру, где Петунья свернулась клубочком в изножье кровати, а Роуз и Саймон улеглись на голубое одеяло, шепчась, целуясь, а иногда смеясь так безудержно, что Петунья время от времени просыпалась и фыркала на них, и все это продолжалось, пока не взошло солнце.

41

Мэгги вышла из душевой кабинки, наскоро вытерлась и торопливо натянула чистую одежду. Стянула волосы в хвост и огляделась, прежде чем закрыть дверь. Скорее, скорее, пока она не успела окончательно сдрейфить. Сегодня она собиралась рассказать Чарлзу свою историю. Вернее, преподнести ее как набросок пьесы, которую думает написать.

Жила-была когда-то девушка, решившая сбежать в колледж…

Она поймет по его лицу, о чем он думает, и если не увидит осуждения, наберется мужества признаться, что говорила о себе.

Она выбежала в коридор и наткнулась на мужчину. Джоша. Джоша из ее первой ночи в Принстоне, Джоша, который стоял в темноте, размахивая рюкзаком и свирепо пялясь на нее.

У Мэгги перехватило дыхание. Попятившись, она прижалась к стене. Джош не походил ни на пьяного, ни на влюбленного и уж точно не был в игривом настроении. Скорее выглядел так, словно собирался прикончить ее или по крайней мере поколотить.

Что ж. Любые сомнительные связи обязательно этим кончаются. Но как он оказался здесь, ведь библиотека закрыта! Должно быть, дожидался ее, и это означает, что в подвальных залах библиотеки нет никого, кроме них Двоих…

О Господи, плохи ее дела! Хуже некуда!

— Привет, — мягко начал он, проведя пальцем по татуировке со словом «мать», вероятно, той самой, которую умудрился вспомнить после единственной ночи в его постели. — Маленькая Эм. По-моему, ты кое-что мне задолжала.

— Я отдам деньги, — прошептала Мэгги, когда он подступил так близко, что их носы почти соприкоснулись. — Они у меня в рюкзаке; я не потратила ни цента… сейчас отдам…

Он крепко держал ее. Мэгги вздрогнула и едва сдержала крик.

Несчастье. Совсем как в стихотворении. Вот она, беда.

Мэгги принялась извиваться, пытаясь вырваться, убежать, но он оказался сильнее и продолжал шептать ей ужасные вещи:

— Что ты здесь делаешь? Тебе у нас не место! Втируша! Как ты пробралась сюда?!

— Я отдам тебе деньги. Только отпусти, — пробормотала Мэгги, но он еще крепче прижал ее к ледяной гранитной стене. И продолжал говорить… нет, не говорить, а бросать ей в лицо оскорбления. Голос так и не повысился, но тон из наставительного стал обвиняющим.

— Может, стоило бы заставить тебя загладить вину другим способом? — спросил он, обшаривая глазами ее тело. Кожа Мэгги загорелась под его взглядом, словно ошпаренная кислотой. — Не помню точно, что произошло той ночью, но, кажется, мы не успели закончить начатое. И мы здесь одни, так что теперь можно и закончить.

Мэгги застонала и принялась извиваться с удвоенной силой.

— Отпусти меня, — повторила она.

— С чего бы это? — ухмыльнулся Джош. Его обычно бледное лицо раскраснелось, светлые волосы свесились на лоб, а изо рта летели брызги слюны. — Ты попалась. На этот раз попалась. Я обыскал твой рюкзак. Три студенческих билета. Очень мило. Мои кредитные карточки, конечно, и куча наличных. Откуда бы? И сколько еще парней ты обчистила? Живешь прямо здесь? Понимаешь, что будет, если я позову охрану лагеря? Или копов?

Мэгги отвернула голову и тихо заплакала. Не смогла удержаться. Каким-то образом его слова, прикосновения рук, сковавших ее запястья, были еще хуже, унизительнее, чем вольности парней, лапавших ее тогда ночью на автостоянке. Позор, стыд… и слова, хлещущие ее как ураганный ветер, обжигавшие лицо. Все это было так несправедливо! В чем ее преступление? Что она взяла? Немного еды, которой здесь было полным-полно! Книги, владельцы которых были либо слишком богатыми, либо слишком ленивыми или глупыми, чтобы заботиться о том, где их оставляют. Кое-какую одежду из коробок с потерянными или забытыми вещами? Несколько раз заняла пустые места в задних рядах аудиторий, где профессора и без того собирались читать лекции.

Наконец Мэгги вскинула подбородок и широко раскрыла глаза.

— Ладно, — бросила она. — Хватит!

И вынудила себя улыбнуться. Распустить волосы и разметать по плечам.

— Ты выиграл. Я сделаю все, что захочешь.

Она призвала на помощь все свое обаяние, всю сексапильность, которую держала в узде на протяжении этого семестра, и одарила мерзавца улыбкой, такой же влекущей и зазывной, как карамельный завиток на рожке с ванильным мороженым.

— Хочешь попробовать? — спросила она, слыша дрожь в собственном голосе и молясь, чтобы Джош этого не заметил. Чтобы видел только ее тело.

Тот инстинктивно вытер руки о джинсы, и Мэгги с облегчением вздохнула. Значит, получилось!

Вцепившись в лямку рюкзака, она размахнулась и ударила его по лицу. Парень пошатнулся. Она изо всех сил лягнула его в коленку. Джош охнул, согнулся, и Мэгги ринулась прочь.

Слетела с лестницы, протолкнулась в тяжелые стеклянные двери, не обращая внимания на вопли сигнализации за спиной, схватив рюкзак за порванную лямку. В голове не было ни единой мысли, но неги двигались, а в крови пел адреналин. На улице стояла роскошная весенняя ночь. Студенты в шортах и футболках гуляли по тротуарам, сидели под плакучими ивами, перекликались в раскрытые окна. Мэгги чувствовала себя то ли голой, то ли заклейменной, словно невидимая рука повесила на нее табличку: «МНЕ ЗДЕСЬ НЕ МЕСТО».

Она бежала все быстрее и быстрее, морщась от боли в боку, — за границу кампуса, на тротуар, к автобусной станции на Нассау-стрит.

— Пожалуйста, Господи, пожалуйста, Господи, пожалуйста, Господи, — взмолилась она, завидев автобус. Прыгнула на ступеньку, выхватила из кармана горсть мелочи, сунула в автомат, плюхнулась на сиденье и обхватила руками рюкзак. Сердце не унималось.

Нужно добраться до Коринны. Добраться до Коринны и придумать, как уговорить ее, чтобы впустила, хотя сейчас середина ночи, а она должна была прийти только утром.

Мэгги откинулась на спинку, закрыла глаза и поняла, что попала в переплет — такой же, как до появления здесь. Необходимо было найти выход. Как раньше.

Она выудила из кармана сотовый, прерывисто вздохнула и набрала номер сестры. Сейчас поздно. Роуз наверняка дома. Она знает, что делать.

Только вот Роуз дома не оказалось.

— Привет, вы позвонили Роуз Феллер из фирмы «Роуз. Забота о домашних животных», — сказал автоответчик голосом ее сестры.

Что?!

— Пожалуйста, сообщите свое имя, номер телефона, кличку вашего любимца, услугу, которая вам необходима, и я перезвоню вам.

Не тот номер. Наверняка не тот.

Мэгги еще раз набрала телефон сестры и получила тот же ответ, только на этот раз после гудка она открыла рот.

— Роуз, я…

Я — что? Снова в беде? И прошу, чтобы ты меня выручила? Опять?

Мэгги захлопнула крышечку мобильного и зажмурилась. Она сама что-нибудь придумает.

— Мэгги? — растерянно спросила стоящая в дверях Коринна. — Который час? Что вы здесь делаете?

— Сейчас ночь. Видите ли… я… она судорожно втянула в себя воздух.

— Я хотела спросить, нельзя ли остаться у вас на несколько дней. Я заплачу за квартиру, буду бесплатно убирать…

Коринна придержала дверь бедром.

— Что случилось?

Мэгги замялась, не зная, что ответить. Сказать, что поссорилась с соседкой по комнате? Говорила ли она Коринне о соседях? Сейчас и не вспомнить. А если этот ужасный тип проследил, куда она поехала? Если он узнал, что она ночевала в библиотеке, возможно, пронюхал и о Коринне.

— Мэгги? — переспросила Коринна, наморщив лоб. На ней не было обычных темных очков, голубые глаза бегали как испуганные рыбки.

— Случилось кое-что, — тихо сказала Мэгги.

— Это мы уже установили, — кивнула Коринна и, впустив Мэгги, направилась на кухню, легко касаясь стены кончиками пальцев.

Мэгги уселась за стол, а Коринна включила газ, поставила чайник и, сняв с полки две кружки, бросила в них чайные пакетики.

— Может, объяснишь подробнее?

— Это очень трудно, — прошептала Мэгги, повесив голову.

— Наркотики? — резко спросила Коринна, и Мэгги от неожиданности рассмеялась.

— Нет. Не наркотики. Просто мне нужно лечь на дно дней на пять…

Ляпнув это, она сообразила, что говорит как закоренелая преступница, но это было первое, что пришло ей в голову. «Лечь на дно…»

— У меня что-то вроде стресса, — поправилась она. — А здесь так спокойно.

Очевидно, она произнесла волшебные слова, потому что Коринна просияла и, насыпав сахара в чай, поднесла чашку к губам.

— Тяжело дается сессия, верно? — сочувственно спросила она. — Помню, как сама готовилась к экзаменам. В общежитиях вечный шум, в библиотеке полно народу. Не волнуйтесь. Можете располагаться в любой комнате на третьем этаже, там везде чисто, верно?

— Верно, — кивнула Мэгги.

Она отхлебнула чаю, стараясь успокоиться и унять стук сердца. План. Ей нужен план. Она поживет здесь немного. Купит себе кое-что: в рюкзаке только смена одежды и немного белья. Остальное в библиотеке, и ей туда не попасть. А потом — куда потом? Назад к отцу и Роуз? Примут ли ее они? И хочет ли она возвращаться?

Она закрыла глаза и увидела себя сидящей в заднем ряду аудитории. Объясняющей профессору Клапам смысл стихотворения Элизабет Бишоп. Представила лицо Чарлза, с непокорной прядью, падавшей на лоб, в те моменты, когда он говорил о Шекспире и Стриндберге и о том, как однажды видел на сцене Джона Малковича. Никто в Принстоне не знал, что она жалкая неудачница, ничтожество, черная овца и позор семьи. Никто в Принстоне не знал, что она другая. Не такая, как остальные.

До сегодняшней ночи.

Пока не появился этот Джош.

Мэгги усиленно заморгала. Она не заплачет. Она выпутается. Только надо держаться тише воды ниже травы. Выход найдется. Она не могла оставаться здесь, пока мальчишка еще в кампусе, а когда студенты уедут, тоже не сможет здесь жить, потому что нельзя будет слиться с толпой. И что тогда?

— Мэгги? — спросила Коринна. Мэгги подняла глаза. — У вас есть семья? Может, позвонить кому-то?

Мэгги шмыгнула носом и больно прикусила губу. Ужасно хотелось плакать. Но чем это поможет?

— Нет, — пробормотала она дрожащим голосом. — Никого.

Коринна склонила голову набок.

— Уверены?

Мэгги подумала о деньгах. Купюры были перетянуты резинкой и спрятаны во внутренний карман рюкзака на молнии. Она услышала голос Джоша: «Я обыскал твой рюкзак…»

Рывком открыла рюкзак. Деньги исчезли. Кредитные карточки и студенческие — тоже. Ничего, кроме одежды, книг и…

Пальцы коснулись истертой открытки. Мэгги вытащила ее, развернула. Перечитала в сотый раз. И поздравление, и подпись, и телефонный номер.

— Бабушка, — выдохнула она. — У меня есть бабушка.

Коринна удовлетворенно кивнула.

— Идите спать. Устраивайтесь в любой комнате. Завтра утром можете ей позвонить.

Утром Мэгги стояла посреди залитой солнцем кухни с сотовым в руке и набирала номер, написанный бабушкой двадцать лет назад. Телефон звонил и звонил. Мэгги скрестила пальцы на обеих руках. «Господи! — взывала она, сама не зная, чего желает. — Только бы кто-нибудь ответил».

И кто-то ответил.

Роуз Феллер проснулась в пять утра, в чужой постели. Сердце тревожно колотилось. Мэгги. Ей снилась Мэгги.

— Мэгги, — сказала она вслух, но, произнося это и уже выплывая из сна в реальность, все же не была уверена, что видела именно Мэгги. Молодую женщину, бегущую по лесу. Вот и все. Женщину с перепуганными глазами и раскрытым в вопле ртом, продиравшуюся сквозь зеленые ветви, тянущие свои сучья-пальцы, чтобы схватить ее.

— Мэгги, — повторила Роуз. Петунья подняла голову, но, решив, что ничего срочного нет, а подачки тоже не предвидится, снова закрыла глаза. Роуз свесила ноги на пол. Саймон положил руку на ее бедро.

— Ш-ш-ш. — И он притянул ее к себе, прижался всем телом и поцеловал в затылок. — Что стряслось? Дурной сон?

Он провел губами по ее шее.

— Мне снилась мама, — отозвалась Роуз более глубоким и хриплым, чем обычно, голосом.

Но так ли это? Ее мать? Мэгги? А может, она сама бежала в чаще, спотыкалась о корни, падала на колени, поднималась и бежала снова? Но от кого? И куда?

— Моя мать умерла… я говорила? Не помню. Умерла, когда я была маленькой.

— Сейчас вернусь, — прошептал Саймон, вставая. Роуз слышала, как он протопал на кухню, босиком, в дурацкой полосатой пижаме, и вернулся со стаканом воды. Роуз благодарно припала губами к прохладной влаге, а Саймон лег, выключил свет и снова прижался к ней, положив одну ладонь на ее лоб, а другой поддерживая голову словно ценное произведение искусства.

— Обидно, что твоя ма умерла так рано. Хочешь поговорить?

Роуз покачала головой.

— Можешь рассказать все. Я о тебе позабочусь. Обещаю.

Но в ту ночь Роуз ничего ему не сказала. Только закрыла глаза, удобно устроилась в его объятиях и позволила себе снова уплыть в сон.

Элла сидела за столом, перелистывая блокнот и пытаясь составить список бесплатных медосмотров для следующего номера «Голден-Эйкрс газет», когда зазвонил телефон.

— Алло? — сказала она в трубку. Молчание… кто-то дышал ей прямо в ухо.

— Алло, — повторила Эмма. — Миссис Лефковиц, это вы? Вы не заболели?

— Это Элла Хирш? — спросил молодой женский голос. «Телемаркет», — подумала Элла.

— Да, это я.

Короткая пауза.

— У вас была дочь Кэролайн?

Элла затаила дыхание.

— Есть, — выдавила она. — То есть да, была.

— Видите ли, вы меня не знаете. Я Мэгги Феллер.

— Мэгги! — ахнула Элла, ощущая знакомую смесь надежды, облегчения, возбуждения и ужаса. — Мэгги! Я звонила. То есть звонила твоей сестре… она получила мое сообщение? Это она тебе сказала?

— Нет, — сказала Мэгги, немного помедлив. — Послушайте, вы меня не знаете и не обязаны выручать. Но я в беде…

— Я помогу, — немедленно пообещала Элла и зажмурилась изо всех сил, пыталась поверить во все это, отчаянно надеясь.

Часть третья

Я сердце твое в своем сердце ношу

а

в

42

Никогда еще Роуз Феллер так горько не жалела о смерти матери, как в период помолвки с Саймоном Стайном. Их первое свидание было в апреле. К маю они уже встречались едва ли не каждый вечер. К июлю Саймон фактически перебрался в квартиру Роуз. А в сентябре снова повел Роуз в «Приют придурков», полез под стол, якобы подбирая упавшую салфетку, и вынырнул с черной бархатной коробочкой в руках.

— Слишком скоро. — Роуз не могла поверить своим глазам, но Саймон спокойно взглянул на нее и ответил:

— Я в тебе уверен.

Свадьба была назначена на май следующего года, на дворе уже был октябрь, а это означало, как в один голос твердили продавщицы, что Роуз опоздала выбрать свадебное платье.

— Знаете ли вы, как долго мы ждем очередную партию платьев? — спросила женщина в первом же магазине.

«Знаете ли вы, как долго я ждала подходящего парня?» — едва не выпалила Роуз, но все же решила промолчать.

— Настоящая пытка, — рассердилась она, пытаясь натянуть колготки, по которым мгновенно поползла дорожка шириной в дюйм, стоило только сунуть в них ногу.

— Позвонить в «Международную амнистию»? — осведомилась Эми. Роуз покачала головой и швырнула кроссовки в угол завешенной кружевными шторами раздевалки свадебного салона, где в воздухе разливался аромат сушеной лаванды, а из музыкального центра лились исключительно любовные песни.

Роуз затянули в бюстье, вздернувший ее груди едва не до подбородка, и, как она обнаружила позднее, оставивший пакостные синяки на боках, велели надеть корсет, который продавщица охарактеризовала как «трусики-утяжки», но Роуз, слава Богу, не слепая и прекрасно видела, что ей подсунули. Корсет благополучно перекрыл подачу воздуха, но продавщица настаивала на полном обмундировании.

— Прежде всего необходимы формирующие фигуру предметы одежды, — твердила она, глядя на Роуз с таким видом, словно желала добавить: «И все остальные невесты уже успели это усвоить!»

— Ты просто не знаешь, что мне приходится терпеть, — простонала Роуз.

Продавщица сунула ей в руки платье, расстегнула молнию и велела нырять. Роуз прижала руки к бокам, наклонилась, морщась от боли в нещадно стиснутой талии, и сунула голову в вырез. Широкая юбка развернулась и упала до щиколоток. Роуз просунула руки в рукава, и продавщица сделала первую попытку застегнуть платье.

— И что тебе приходится терпеть? — поинтересовалась Эми.

Роуз закрыла глаза и пробормотала имя, терзавшее ее все два месяца помолвки. Имя особы, которая будет изводить ее до самой свадьбы.

— Сидел.

— Ой!

— «Ой» — это еще слабо сказано! Злая мачеха решила стать моей лучшей подругой.

Роуз ничуть не преувеличила. Когда они с Саймоном приехали в Нью-Джерси сообщить радостную новость, Майкл обнял дочь и хлопнул Саймона по спине. Сидел же не двинулась с места словно громом пораженная.

— Как чудесно, — выдавила она наконец, едва шевеля тонкими губами, хотя негритянские ноздри разверзлись неестественно широко, грозя втянуть журнальный столик. — Как я рада за вас.

На следующий день она позвонила Роуз и пригласила ее на чай, чтобы, как она выразилась, «отпраздновать» событие и предложить свои ус нуги по организации свадьбы.

— Не хочу хвастаться, дорогая. Но люди до сих пор говорят о свадьбе Моей Марши, — заявила она.

Роуз нашла последнее утверждение вполне естественным, учитывая склонность мачехи при каждом удобном и неудобном случае упоминать о свадьбе дочери. Но при этом была так потрясена сдержанностью Сидел, впервые в жизни не язвившей над ее манерой одеваться и пренебрегать диетой, что сдуру согласилась и, надев новенькое кольцо, к которому так и не успела привыкнуть, отправилась на чай в «Ритц-Карлтон».

— Это был кошмар, — призналась Роуз. Эми кивнула и разгладила кружевные перчатки до локтя, которые в этот момент примеряла.

Роуз сразу заметила мачеху. Та сидела одна перед чайником и двумя чашками с золотой каймой и выглядела, как всегда, устрашающе величественно. Прическа залачена так, что ни один волосок не шевельнется. Кожа блестящая и туго натянутая, словно целлофановая обертка. Косметика, как всегда, кукольно-безупречна, золотые украшения — внушительны, кожаная коричневая куртка — та самая, на которую Роуз с завистью глазела в витрине «Джоан Шепп» по пути в отель.

— Роуз, — проворковала Сидел, — ты прекрасно выглядишь.

Однако взгляд, которым она окинула армейскую рубашку и хвостик Роуз, свидетельствовал об обратном.

— А теперь, — объявила мачеха, едва они обменялись приветствиями, — поговорим о деталях. Какую цветовую гамму ты предпочитаешь?

— Э… — протянула Роуз, чего, очевидно, и дожидалась Сидел.

— Синий! — объявила она. — Последний крик моды. Самый шик. Современно. Я вижу… — Она закрыла глаза, предоставив Роуз любоваться искусно наложенными коричнево-розовато-фиолетовыми тенями. — …подружек невесты в простых синих прямых платьях…

— Никаких подружек. Только Эми. Она будет единственной, — отрезала Роуз. Сидел подняла идеально выщипанную бровь.

— А как насчет Мэгги?

Роуз уставилась на розовую скатерть. Несколько месяцев назад она получила от Мэгги очень странное сообщение.

Только имя Роуз и слово «я». Ничего больше. Ни звука, хотя Роуз каждые две-три недели набирала номер ее сотового и, услышав голос сестры, вешала трубку.

— Сомневаюсь, — коротко ответила она.

Сидел вздохнула.

— В таком случае поговорим о столиках. Я вижу темно-синие скатерти с белыми салфетками, туго накрахмаленными, в морском стиле, и, разумеется, нам понадобятся дельфиниумы для букетов, и эти великолепные герберы или… нет. Нет, — повторила Сидел, покачивая головой, будто Роуз с ней спорила. — Розовые розы. Представляешь? Массы и массы розовых роз, переполнивших серебряные чаши.

Сидел самодовольно улыбнулась.

— Розы для Роуз! Ну разумеется!

— Звучит здорово! — искренне восхитилась Роуз. — Но… э… насчет подружек…

— И конечно, — продолжала Сидел, словно не слыша, — моя Марша тебе тоже понадобится.

Роуз задохнулась. Вот уж кого она не хотела бы видеть, так это Маршу. Ни видеть, ни слышать.

— Она, разумеется, будет на седьмом небе, — сладко улыбалась Сидел.

Роуз стиснула кулаки.

— Э… — снова начала она. — Я… то есть… думаю… «Ну же», — подстегнула она себя.

— Только Эми.

Сидел поджала губы и раздула ноздри.

— Может, Марша захочет прочитать стихотворение новобрачным? — робко спросила Роуз, отчаянно выискивая кость, которую могла бы швырнуть мачехе.

— Как пожелаешь, дорогая, — холодно процедила Сидел. — В конце концов, это твоя свадьба.

Именно эту фразу Роуз и повторила ночью Саймону.

— Это действительно наша свадьба, но… — она закрыла лицо ладонями, — почему меня одолевает ужасное предчувствие, что дело кончится Моей Маршей и ее пятью приятельницами в синих платьях прямого покроя, провожающими меня к алтарю?!

— Не желаешь Мою Маршу? — с невинным видом осведомился Саймон. — Такая стильная дама! Знаешь, я слышал, что, когда она выходила замуж, купила платье от Веры Вонг шестого размера и велела забрать в швах.

— Я тоже слышала что-то в этом роде, — кивнула Роуз. Саймон сжал ее руки.

— Любимая, это действительно наша свадьба. И мы отпразднуем ее так, как пожелаем. Столько подружек, сколько ты решишь. Или вообще ни одной.

Этой ночью Роуз и Саймон составили короткий список пожеланий (шикарная еда, зажигательная музыка) и еще один — вещей, совершенно для них неприемлемых: куча малознакомых гостей, шумный праздник, чикен-данс[41] Моя Марша.

— Кстати, у нас будут розы! — крикнула Роуз в его обтянутую голубым пиджаком спину — Саймон отправлялся на работу. — Серебряные чаши в розовой пене роз! Ну не прелесть ли?

Саймон не оборачиваясь крикнул что-то, подозрительно похожее на «аллергия», и поспешил к автобусной остановке. Роуз вздохнула и пошла звонить Сидел. К концу беседы она согласилась одеть родственников и подружек в синее, положить на столы белые салфетки, позволить Моей Марше прочитать стихотворение по ее выбору и встретиться с личным флористом Сидел на следующей неделе.

— Что это за женщина, имеющая личного флориста? — не выдержав, спросила Роуз Эми. Она сосредоточенно копалась в витрине со свадебными венками. Выбрав один, украшенный крупными жемчужинами, принялась вертеться перед зеркалом.

— Претенциозная дура, — заключила Эми, примеряя Роуз длинную фату, расшитую крохотными хрусталиками. — Очень мило! Интересно, а мне пойдет?

Она немедленно водрузила на голову такую же и, одобрительно прищурившись, потянула Роуз к зеркалу.

Роуз оглядела себя в седьмом и последнем из отобранных платьев. Вокруг ног топорщились ярды кружев. Сверкающий лиф, негнущийся от нашитых бусин, заковал приблизительно две трети ее торса, но отставал на спине. Жесткие вышитые рукава сковали руки. Роуз покачала головой.

— О Боже, — с отвращением прошептала она, — я похожа на карнавальную лодку!

Эми взорвалась смехом. Продавщица нахмурилась.

— Может, туфли спасут положение? — предложила она.

— Скорее уж зажигалка, — пробормотала Эми.

— Думаю… — начала Роуз и осеклась. Господи, как ей нужна была мать! Мама смогла бы разрешить любую трудность. Взглянуть на платье и спокойно отказаться едва заметным покачиванием головы. Мать сказала бы: «Моя дочь не любит вычурности». Или: «Ей пойдет покрой трапеция (или баска, или юбка по косой, или что там еще?)». В таких вещах Роуз никогда не разбиралась. Наверное, проучись она сто лет, все равно не смогла бы уловить, в чем тут разница, не говоря уже о том, чтобы сообразить, какой фасон пойдет ей больше. Мать немедленно вытряхнула бы ее из колючего торнадо этого платья, из душного корсета, из бесконечной череды чаев, приемов, коктейлей и ужинов, в которых Роуз терялась, тонула без надежды выплыть. И уж конечно, мать смогла бы вежливо посоветовать Сидел Феллер взять ее предложения и сунуть в свою тощую задницу.

— Ужасно! — выпалила наконец Роуз.

— Что же, мне очень жаль, — выговорила продавщица, чьи чувства Роуз так жестоко ранила.

— Может, что-нибудь построже? — предложила Эми. Продавщица, поджав губы, исчезла в задней комнате. Роуз устало опустилась на стул, непристойно-громко шурша платьем.

— Нам следовало бы просто сбежать, — решила она.

— Ну… я всегда любила тебя, но не настолько, — отказалась Эми. — Даже не думай, что я дам тебе улизнуть! Где же я еще покажу свой бант на заднице? Ты лишаешь меня такой возможности!

На следующий день после того, как Роуз рассказала лучшей подруге, что выходит замуж — еще прежде, чем Сидел вынесла приговор о свадьбе в синих тонах, — Эми посетила самый большой магазин подержанных вещей в Филадельфии, где откопала воздушное платье цвета сомон с многослойной тюлевой юбкой, гигантскими пряжками из стразов на плече и бантом сзади шириной с городской автобус, а в качестве подарка на помолвку — белую свечу толщиной в шесть дюймов, усаженную искусственными пластмассовыми жемчужинами и украшенную затейливо выведенной золотом надписью: «Сегодня я отдаю замуж лучшую подругу».

— Ты это не всерьез, — ахнула Роуз, но Эми объяснила, что именно так она понимает свою роль почетной подружки и свидетельницы: в этот день невесте полагается быть лучше всех, — а себе она купила это платье с туфлями в тон, чтобы завоевать победу на ежегодном Балу подружек в Филадельфии, где устраивался конкурс на самый безобразный костюм.

— Кроме того, — добавила она, — с бантом на заднице я чувствую себя неотразимой!

И теперь Эми нежно обняла подругу за плечи.

— Не волнуйся. Мы подберем платье. Мы еще только начали. Как по-твоему, будь это легко, неужели они издавали бы тридцать миллионов журналов на тему, как разыскать свадебное платье?

Роуз вздохнула, поднялась и краем глаза заметила приближавшуюся продавщицу. Бедняга с трудом тащила очередную охапку шелка и атласа.

— Может, то, что на мне, не так уж плохо? — с надеждой спросила невеста.

— Нет, — решительно отрезала Эми, — действительно ужасно.

— Сюда, пожалуйста, — позвала продавщица, и Роуз потащила за собой шлейф.

43

Элла Хирш вынесла почти три летних месяца молчания внучки, прежде чем решила, что больше не станет ждать ни минуты.

Мэгги приехала в мае, на следующий же день после первого мучительного разговора, во время которого Элла то и дело переспрашивала ее, просила уточнить сказанное. Ей не верилось, что это Мэгги, а не Роуз сейчас в Принстоне, хотя не совсем законным образом. Да, подтвердила Мэгги, с Роуз и Майклом все в порядке, но она не может им звонить. Нет, она не ранена, не больна, просто должна срочно уехать куда-нибудь в другое место. Сейчас она не работает, но достаточно трудолюбива и обязательно что-то подыщет. Пусть Элла не беспокоится, содержать внучку ей не придется.

У Эллы на языке вертелись сотни вопросов, но она старалась узнать самое основное: кто, что и где, а главное, как помочь Мэгги с парковки супермаркета в Нью-Джерси перебраться во Флориду.

— Не можешь добраться до Ньюарка? — спросила она, умудрившись вспомнить название крупнейшего аэропорта Нью-Джерси. — Позвони, когда будешь там. Я свяжусь с авиакомпаниями, узнаю, есть ли прямые рейсы, и на терминале тебя будет ждать билет.

Восемь часов спустя Элла и Льюис отправились в аэропорт, и там стояла Кэролайн — измученная, уставшая, испуганная, прижимавшая к себе рюкзак.

Элла охнула и зажмурилась, а когда снова открыла глаза, поняла, что ошиблась. Это не Кэролайн. То есть не совсем… хотя сходство было поразительное. Те же карие глаза, прядь волос, спадавшая на лоб, те же щеки, руки и даже, как ни странно, ключицы. Но решительное выражение лица, упрямо вздернутый подбородок, оценивающий взгляд свидетельствовали о другой, печальной истории, и уж конечно, предсказывали совершенно иной конец, чем тот, который постиг ее дочь. Сразу было видно: эта девочка не попадется на приманку скользкой от дождя дороги. Не снимет руки с руля.

После первых минут неловкости — стоит ли обниматься? — Мэгги решила проблему: сняла с плеч рюкзак и прижала к себе как ребенка. А Элла сбивчиво знакомила ее с Льюисом. По пути к стоянке Мэгги почти не говорила и отказалась сесть на переднее сиденье. Льюис вывел машину на шоссе, а Элла старалась не бомбардировать внучку вопросами. Все же она решила узнать правду, хотя бы ради собственного душевного спокойствия.

— Если расскажешь, в какую именно беду ты попала, уверена, что мы сможем что-то придумать, — ободряюще сказала она. Мэгги вздохнула:

— Я…

Элла смотрела на внучку в зеркало заднего обзора, пока та с трудом подыскивала слова.

— Я жила с Роуз, но что-то не сложилось, поэтому я несколько месяцев провела в кампусе…

— У друзей? — поинтересовался Льюис.

— Нет, ночевала в библиотеке. Я была…

Она выглянула в окно.

— Кем-то вроде «зайца» на пароходе. Да, именно «зайца», — повторила Мэгги с таким видом, словно пережила величайшее приключение на море. — Только меня кое-кто выследил и грозил донести. В общем, пришлось срочно уехать.

— Хочешь вернуться в Филадельфию? — спросила Элла. — К Роуз?

— Нет! — выпалила Мэгги так яростно, что Элла от неожиданности подскочила, а Льюис случайно нажал на клаксон. — Нет, — повторила она. — Не знаю, куда хочу поехать. В Филадельфии у меня нет дома. Я снимала квартиру, но меня выгнали за неуплату, и я не могу вернуться к отцу, потому что его жена меня ненавидит, а Роуз не возьмет меня к себе…

Мэгги жалостно вздохнула и, обняв руками колени, вздрогнула для пущего эффекта.

— Может, попробовать начать в Нью-Йорке? Найду работу, накоплю денег и поеду туда. Попытаюсь уговорить кого-нибудь снять квартиру на паях или…

Она запнулась.

— Можешь жить у меня сколько захочешь, — сказала Элла. Слова слетели с языка прежде, чем она осознала их смысл и успела подумать, хорошая ли это идея. Судя по выражению лица Льюиса, ответ был скорее всего отрицательным. Мэгги отказали от квартиры. Потом она переехала к сестре, но почему-то не ужилась с ней. В доме отца ее тоже не желали видеть. Девушка скрывалась — что бы это ни значило — в колледже, студенткой которого не была, и ночевала в библиотеке. Весьма красноречивые признаки, говорившие о крупных неприятностях.

Мэгги, опершись подбородком о ладонь, продолжала смотреть в окно, на пролетавшие мимо пальмы.

— Флорида. Я никогда раньше здесь не была.

— Как… — начала Элла. — Не могла бы ты рассказать о своей сестре?

Мэгги молчала. Но Элла продолжала настаивать.

— Я видела снимок Роуз в Интернете…

Мэгги покачала головой, по-прежнему глядя в окно, словно видела лицо сестры, отраженное в стекле.

— По-моему, отвратительная фотография. Я все твердила ей, чтобы заменила, а она упрямо отвечала: «Это не важно, Мэгги. Не стоит быть такой тщеславной». А я ответила: «Эту фотографию видит весь мир, и нет никакого тщеславия в том, чтобы выглядеть как можно лучше». Но Роуз, разумеется, не стала слушать. Она никогда меня не слушает, — пожаловалась Мэгги, но тут же сжала губы, словно испугавшись, что выболтала слишком много. — Кстати, куда мы едем? Где ты живешь?

— В «Голден-Эйкрс». Это…

— Поселок для престарелых, но активных членов общества, — хором докончили она и Льюис.

Мэгги тревожно встрепенулась:

— Там одни старики?

— Не стоит волноваться, — утешил ее Льюис. — Просто место, где живут люди постарше.

— Там кондоминиумы, — добавила Элла. — Магазины клуб и трамвай для тех, кто больше не водит машину.

— Звучит здорово, — заметила Мэгги без особого энтузиазма. — А что ты делаешь целыми днями?

— Работаю. Правда, бесплатно.

— Где?

— Да везде — больница, приют для животных, магазин подержанных вещей. И еще помогаю женщине, у которой в прошлом году был удар… Так что я очень занята.

— Как по-твоему, смогу я найти работу? — спросила Мэгги.

— Какую именно?

— Я делала все. Была официанткой, стригла собак, служила хостессой…

— Хостессой? Это еще что?

— Барменшей, — продолжала Мэгги, — приходящей няней, продавала мороженое, жареные пончики….

— Вот это да! — вырвалось у Эллы.

Но Мэгги еще не закончила.

— Какое-то время пела в вокальной группе, — продолжала она, благоразумно воздержавшись от упоминания названия группы. — Телемаркетинг, реклама духов. «Ти-Джей Макс», «Гэп»…

Мэгги вдруг широко зевнула.

— А в Принстоне я помогала слепой женщине. Убирала дом. Ходила на рынок.

— Это… — начала Элла, но опять не нашла слов.

— Так что, думаю, с работой все будет в порядке.

Мэгги снова зевнула, потуже завязала хвостик, свернулась калачиком и мгновенно уснула. Льюис остановился на красный свет и взглянул на Эллу.

— Ну?

Элла слегка пожала плечами и улыбнулась. Мэгги была здесь, и, какой бы горькой ни оказалась правда, это главное.

Когда Льюис подъехал к автостоянке, Мэгги все еще спала. К потному лбу прилипла прядь каштановых волос. Пальцы с обкусанными ногтями так напоминали пальцы Кэролайн, что у Эллы сжалось сердце.

Наконец Мэгги открыла глаза, потянулась, схватила рюкзак и, моргая, вышла из машины. Элла проследила за направлением ее взгляда. По автостоянке медленно толкала ходунки Айрин Сигел, а из багажника машины выгружал кислородные подушки Алберт Ганц.

— От века суждено нам так страдать, — глухо процитировала Мэгги.

— О чем ты, дорогая? — спросил Льюис.

— Так, ни о чем, — пробормотала Мэгги и, повесив рюкзак на плечо, направилась вслед за Эллой.

Верная своему слову, она нашла работу в маленькой булочной, в полумиле от «Голден-Эйкрс». Она торговала пончиками. Работала в утреннюю смену, из дома выходила в пять утра и оставалась в магазинчике до обеда. «А что потом?» — спрашивала Элла, потому что внучка редко появлялась дома до восьми-девяти вечера.

Внучка пожимала плечами: «Хожу на пляж. Или в кино. Или в библиотеку».

Эмма много раз предлагала ей поужинать, но Мэгги неизменно отказывалась.

— Я уже поела, — коротко говорила она, хотя при этом оставалась такой тощей, что Элла невольно задавалась вопросом, а ест ли внучка вообще хоть что-нибудь. Мэгги не хотела ни смотреть телевизор, ни сходить в кино, ни поиграть в бинго в клубе. Единственное, что пробудило в ней искорку интереса, — предложение записаться в библиотеку. Она даже пошла с бабушкой в маленькое одноэтажное здание библиотеки, заполнила формуляр на адрес Эллы и исчезла среди полок с художественной литературой, появившись через час с охапкой поэтических сборников.

И так продолжалось несколько месяцев. В мае. Июне. Июле. Августе.

По ночам Мэгги приходила домой, приветственно кивала и уходила к себе. Принимала душ, потом молча возвращалась в спальню, унося в комнату свое полотенце, шампунь, зубную щетку и пасту, словно случайная гостья, остановившаяся в доме на ночь, хотя Элла много раз повторяла, что она может класть свои вещи где захочет. В спальне Мэгги стоял маленький телевизор, но Элла никогда не слыхала, чтобы он работал. Был и телефон, но Мэгги никому не звонила. Зато девушка много читала: каждые три-четыре дня Элла замечала в ее сумочке новую книгу. Толстые романы, биографии, поэзия — странные нерифмованные строфы, которые для самой Эллы не имели никакого смысла. Но Мэгги почти ни с кем не общалась, и Элла забеспокоилась, что никогда не дождется от внучки искреннего рассказа.

— Не знаю, что делать, — пожаловалась она. Было всего восемь утра и почти тридцать градусов жары, и она примчалась к Льюису сразу же после того, как Мэгги выскользнула из дома.

— Насчет погоды? Ничего страшного. Это долго не продлится.

— Я о ней, — выдохнула Элла. — Мэгги со мной не разговаривает. Даже не смотрит! Ходит тихо как мышка. Босиком. Ее почти никогда не бывает дома. Уходит задолго до того, как я просыпаюсь…

Элла смолкла, глубоко вздохнула и покачала головой.

— Ну… я бы посоветовал дать ей время…

— Льюис, прошло уже несколько месяцев, а я даже не знаю, что случилось с ее отцом и сестрой. Да что там, не знаю, что она любит на ужин! У тебя есть внуки…

— Мальчики. Но, думаю, ты права. Пора принимать решительные меры. Пустить в ход тяжелую артиллерию.

К счастью, миссис Лефковиц оказалась дома.

— Начнем с некоторых вопросов, — заявила она, бродя взад и вперед по захламленной гостиной в своем обычном темпе: стук, вздох, шарканье. — В вашем холодильнике есть чернослив?

Элла вытаращилась на нее.

— Чернослив, — повторила миссис Лефковиц.

— Да.

Миссис Лефковиц кивнула.

— А лекарство от запоров на кухонном столе?

— Ну… да. Как у всех.

— На какие журналы вы подписываетесь?

Элла немного подумала.

— «Превеншн», который рассылает Американская ассоциация пенсионеров…

— А «ХБО» и «MTV»?

Элла покачала головой:

— У меня нет кабельного телевидения.

Миссис Лефковиц закатила глаза и плюхнулась в мягкое кресло, на вышитую подушечку с надписью «Я принцесса».

— У молодых людей своя жизнь. Своя музыка, свои телепрограммы, своя…

— Культура, — подсказал Льюис.

— Именно. Здесь нет ее ровесников. Каково это — в двадцать восемь лет оказаться в подобном месте!

— Но ей больше некуда ехать, — возразила Элла.

— Заключенным тоже некуда ехать. Но это не означает, что им нравится в тюрьме.

— Так что же делать? — растерялась Элла. Миссис Лефковиц с трудом поднялась.

— Деньги у вас есть? — скомандовала она.

— Конечно.

— Тогда едем. Вы поведете машину, — заявила она, указав подбородком на Льюиса. — Отправляемся за покупками.

Выманить Мэгги из комнаты оказалось предприятием недешевым. Сначала журналы, почти на пятьдесят долларов, толстые глянцевые, туго набитые пробниками духов и подписными бланками на модные товары.

— Откуда вы все это знаете? — удивилась Элла, когда миссис Лефковиц положила «Мувилайн» поверх последнего «Вэнити фейр».

Приятельница беззаботно махнула рукой.

— Что тут знать?

Следующей остановкой был гигантский магазин электроники.

— Плоский экран, плоский экран, — повторяла миссис Лефковиц, разъезжая по проходам на скутере, как служащие больших торговых центров. Двумя часами и несколькими тысячами долларов позже в машину Льюиса погрузили телевизор с плоским экраном, DVD-плеер и дюжину кассет с фильмами, включая первый блок «Секса в большом городе», который, как клялась миссис Лефковиц, был в большой моде у молодых женщин.

— Я читала об этом в «Тайме», — хвасталась она, усаживаясь рядом с Льюисом. — Кстати, поверните налево. Заедем в супермаркет и винный магазин. Отпразднуем наше приключение.

В винном магазине миссис Лефковиц загнала в угол прыщавого продавца в полиэстровом переднике.

— Знаете, как делается «Космополитен»? — допрашивала она.

— «Куантро»… — начал тот.

Миссис Лефковиц ткнула пальцем в Льюиса.

— Слышали? — торжествующе спросила она.

Вскоре, нагруженные ликером «Куантро», водкой, сырными палочками, кукурузными чипсами, миниатюрными сосисками и замороженными блинчиками с овощами, а также двумя бутылочками лака для ногтей (красным и розовым) и коробками с электроникой, все трое поднимались на лифте в квартиру Эллы.

— Думаете, это сработает? — тревожилась она, пока Льюис складывал замороженные продукты в морозилку.

Миссис Лефковиц уселась на кухне и покачала головой.

— Никаких гарантий, — заявила она, вытаскивая из сумки ярко-розовый листок бумаги с надписью серебряными буквами: «Вы приглашены!»

— Куда это? — удивилась Элла.

— Сама отпечатала на компьютере.

Элла прочла билетик, гласивший, что мисс Мэгги Феллер приглашается на вечеринку с просмотром «Секса в большом городе», которая состоится в пятницу, в квартире Эллы Хирш.

— Я печатаю все. Приглашения, календари, разрешения на парковку…

— Что-что? — заинтересовался все еще возившийся с холодильником Льюис.

Миссис Лефковиц потупилась и принялась рыться в сумочке.

— Так. Ничего особенного.

— Знаете, один из моих репортеров рассказывал, что какие-то люди печатают фальшивые разрешения на парковку. Он хочет провести журналистское расследование.

Миссис Лефковиц вызывающе вскинула подбородок.

— Вы не выдадите меня, верно?

— Не выдам, если у вас все получится, — пообещал Льюис.

Миссис Лефковиц кивнула и вручила Элле приглашение.

— Подсуньте под дверь, когда Мэгги не будет дома.

— Но вечеринка… кто же придет?

— Ну… ваши друзья, конечно, — пожала плечами старуха.

Элла беспомощно посмотрела на Льюиса. Миссис Лефковиц, в свою очередь, уставилась на нее.

— У вас есть здесь друзья?

— Я… только коллеги.

— Коллеги, — сообщила миссис Лефковиц в потолок. — Ну, не важно. Значит, нас будет трое. Значит, до пятницы!

Она с трудом поднялась и заковыляла к двери.

— Чувствую себя просто ведьмой из «Гензель и Гретель», — пожаловалась Элла, ставя в духовку противень с крохотными блинчиками.

Был вечер пятницы, начало десятого, то есть время, в которое Мэгги обычно приходила домой.

— Ты видела приглашение? — крикнула Элла, когда внучка утром уходила на работу. Девушка что-то утвердительно промычала, и дверь закрылась.

— А в чем, собственно, дело? — спросил Льюис.

Элла показала на приманки: стопки журналов, миски с соусами и чипсами, блюда яиц со специями и куриных крылышек и кучу других угощений, которые наверняка обожгут желудок, если проглотить больше одного кусочка. Миссис Лефковиц дернула ее за рукав.

— Еще одно забыли. Секретное оружие.

— Что? — рассеянно обронила Элла, глядя на часы.

— Ваша дочь.

— О чем вы?

— Ваша дочь. Кэролайн. Все это…

Она обвела рукой гостиную, где Льюис возился с DVD плеером, потихоньку опустошая блюдо слоек со шпинатом.

— …возможно, сработает. Но если нет, у вас имеется еще одна вещь, которую хочет Мэгги.

— Деньги?

— Возможно, и это тоже, — согласилась старуха. — Правда, деньги она сумеет раздобыть где угодно. Но сколько на свете мест, где она может узнать правду о матери?

Правду о матери… Жаль, что история Кэролайн не была длинной и счастливой.

— Информация, — назидательно сказала миссис Лефковиц. — Именно этого добиваются от нас молодые люди!

И вдруг насторожилась, услышав скрежет ключа в двери.

— Идет!

Элла затаила дыхание.

Мэгги вошла в дом, словно заранее надев шоры на глаза: не глядя ни налево, где на кухонном столе выстроились блюда с соблазнительной едой, ни направо, где стоял новый телевизор… Нет, она, должно быть, плохо слышит, решила Элла, когда актриса заявила, что вовсе не хочет заниматься анальным сексом. Миссис Лефковиц фыркнула в свой «Космополитен», а шедшая по коридору Мэгги остановилась.

— Мэгги! — окликнула Элла, отчетливо ощущая, как разрывается девушка между желанием уйти и остаться. И мысленно взмолилась: «Господи, пожалуйста, не дай мне все испортить».

Мэгги обернулась.

— Хочешь… — начала Элла.

Что? Что могла она предложить этой настороженной девушке с внимательными карими глазами, так похожими на глаза ее погибшей дочери и такими другими?

Элла протянула руку со стаканом.

— Это «Космополитен». Водка, клюквенный сок…

— Я знаю, — пренебрежительно перебила Мэгги, — что такое «Космополитен». — Это предложение было одно из самых длинных, которые Элле удавалось услышать от внучки.

Девушка взяла стакан и ополовинила одним глотком.

— Неплохо, — кивнула она и, повернувшись, направилась в гостиную. Миссис Лефковиц вручила ей миску с «фритос». Мэгги устроилась на диване, проглотила остатки коктейля и развернула «Энтертейнмент уикли».

— Я видела эту серию, — сообщила она.

— Вот как, — откликнулась Элла. С одной стороны, новость была не слишком хорошей. С другой… Мэгги произнесла еще одну фразу. И все-таки она пришла в гостиную, верно? Это уже что-то, так ведь?

— Но эта одна из лучших, — сообщила Мэгги и, швырнув журнал на столик, огляделась. Элла с отчаянием уставилась на Льюиса, который мигом принес из кухни кувшин с коктейлем и наполнил стакан Мэгги. Та изящно, двумя пальчиками, взяла куриное крылышко и принялась грызть, не сводя глаз с экрана. Элла постепенно успокаивалась. «Это еще не победа, — твердила она себе, слушая, как женщины на экране говорят вещи, за которые шестьдесят лет назад им вымыли бы рты хозяйственным мылом. — Но все же начало».

Она посмотрела на внучку. Глаза Мэгги были закрыты, ресницы лежали на щеках игольчатой бахромой. На подбородке остались крошки «фритос». А губы были надуты, словно во сне ее внучка ожидала поцелуя.

После четырех коктейлей, трех крылышек и горсти «фритос» Мэгги пожелала Элле и компании доброй ночи, легла на тощий матрасик раскладного дивана и закрыла глаза, думая о том, что, возможно, пересмотрит план завоевания Флориды.

Сначала она решила просто наблюдать, выжидать, оставаться в стороне, пока не сообразит, что к чему. А для этого требовалось время. Все знания о пожилых людях она почерпнула из рекламы, в которой сообщалось, что старики страдают от высокого давления, диабета, постоянного переполнения мочевого пузыря и нуждаются в кнопках сигнализации на случай, если упадут и не смогут самостоятельно подняться. А Мэгги хотела сосредоточиться на бабушке, у которой, очевидно, имелись деньги. И больная совесть. По ее мнению, Элла Хирш глубоко мучилась из-за того, что сделала когда-то. Или, наоборот, не сделала. А это означало, что при некотором терпении и выдержке Мэгги сумела бы перевести эти страдания в наличные, наличные, которые можно было добавить к стопке банкнот, медленно, но верно растущей в коробке под кроватью. В магазинчике она, разумеется, получала по минимуму, но рассудила, что несколько слезных сцен, пара грустных историй о том, как ей недоставало матери и как она обрадовалась бы любви бабушки или любой женщины в своей короткой, но несчастной жизни, наверняка помогут ей выбраться из приемной смерти («Голден-Эйкрс») с суммой, достаточной, чтобы купить все, что она пожелает.

Единственная проблема заключалась в том, что задача — выманить у Эллы вещи и деньги — казалась легкой. Легче легкого. После всех задач, которые приходилось решать Мэгги, эта — вообще пара пустяков. Даже неинтересно. И на душе как-то муторно. Все равно как если бы готовилась разбить кулаком кирпич, а рука легко прошла сквозь картон. Бабушка была настолько жалкой, что Мэгги, не привыкшая задумываться над своими поступками, чувствовала некоторую неловкость по поводу того, что собиралась разлучить ее с деньгами. Она была так неприкрыто благодарна за любое слово внучки, взгляд, кивок головы, словно голодающий за корку хлеба. Купила новый телевизор, плеер, готовила каждый вечер, постоянно предлагала поужинать, пойти в кино, поехать в Майами или на пляж — словом, из кожи вон лезла, так старалась, что у Мэгги в животе все переворачивалось. И единственное, чего она хотела, — чтобы Мэгги позвонила отцу и сообщила, что с ней все в порядке. Ни упоминания о квартирной плате, ни намеков на деньги за бензин, страховку машины, еду и тому подобное. Так зачем же рваться отсюда? Можно и не торопиться.

Ждать и наблюдать, напомнила себе Мэгги, взбивая подушку. Может, она сумеет заставить Эллу свозить ее в «Диснейленд». Покататься на аттракционах. Послать домой открытку «Жаль, что вы не с нами».

44

— Повтори еще раз, зачем мы это делаем? — шепнула Роуз.

— Видишь ли, когда двое решают пожениться, их родителям, по традиции, следует хотя бы познакомиться до свадьбы, — пояснил Саймон, тоже шепотом. — Не волнуйся, все будет хорошо. Мои родители любят тебя, и, уверен, твой отец им тоже понравится, что же до Сидел… хуже все равно быть не может.

Тем временем на кухне Элизабет, мать Саймона, свирепо уставилась в поваренную книгу. Невысокая полная женщина с серебристо-белыми волосами и такой же молочной кожей, как у сына, Элизабет, в своей длинной юбке с цветочным рисунком, белой блузке с оборками и желтым передником с розами на широких карманах, походила на еврейскую Тамми Фэй Беккер[42], только без длиннющих ресниц. Но внешность, как известно, обманчива. Элизабет преподавала философию в Морском колледже, причем лекции читала в тех же цветастых юбках и кашемировых кардиганах, которые носила дома. И хотя будущая свекровь казалась Роуз милой, остроумной и добродушной, было ясно — свои кулинарные таланты и замашки гурмана Саймон унаследовал явно не от нее.

— Шалот, — пробормотала Элизабет, рассеянно улыбнувшись Саймону, чмокнувшему ее в щеку. — Вряд ли он у нас есть. Собственно говоря, я понятия не имею, что это такое.

— Что-то среднее между луком и чесноком, — сообщил Саймон. — А тебе он зачем? Попался в кроссворде?

— Саймон, я готовлю, — твердо объявила Элизабет и слегка оскорбленно добавила: — Ты не знаешь, у меня прекрасно получается! Я очень хорошая кулинарка, когда берусь за дело. Просто не часто стряпаю.

— И решила начать сегодня?

— Это самое малое, что я могу сделать к приему миш-похи[43], — пояснила она, благосклонно глядя на Роуз, которая прислонилась к кухонному столу. Саймон, однако, с подозрением нюхал воздух.

— Что ты готовишь?

Элизабет поднесла к его глазам кулинарную книгу.

— Жареный цыпленок, фаршированный диким рисом и абрикосами, — уважительно покачал головой Саймон. — А ты не забыла выпотрошить цыпленка?

— Я купила потрошеного, — отмахнулась мать.

— Да, но ты вынула внутренности? Шейку, печень и тому подобное? Все, что они обычно кладут в целлофановый пакетик.

Теперь и Роуз потянула носом, учуяв запах горящего пластика. Миссис Стайн встревоженно нахмурилась.

— Ты прав, я еще удивилась, почему вошло так мало начинки, — призналась она, наклонившись, чтобы открыть духовку.

— Ничего страшного, — заверил Саймон, ловко вынимая противень с дымящимся полусырым цыпленком.

— Полотенце горит. — С этими словами в кухню вошел отец Саймона.

— Что? — переспросил Саймон, не отводя глаз от цыпленка. Мистер Стайн, высокий и тощий, с такой же оранжевой гривой волос, как у сына, спокойно проглотил кусочек сыра с крекером, прежде чем ткнуть пальцем в кухонное полотенце на плите, действительно занявшееся пламенем.

— Полотенце, — коротко сообщил он. — Огонь.

И, подойдя ближе, аккуратно сбросил полотенце в раковину, где оно продолжало шипеть и плеваться искрами.

— Паникерша, — любовно заметил он, стиснув жену. Та, по-прежнему уткнувшись в книгу, попыталась шлепнуть мужа.

— Ты опять лопал сыр с крекерами?

— Ничего подобного, — поклялся он. — Я переключился на кешью.

Однако, несмотря на все уверения, тут же протянул Роуз блюдо с сыром и крекерами.

— Советую подкрепиться этим, пока не поздно, — заговорщически прошептал он.

— Спасибо, — фыркнула Роуз.

Мать Саймона страдальчески вздохнула и вытерла руки.

— Так твоя… э… Сидел хорошо готовит?

— Обычно она держит отца на очередной идиотской диете. Высокое содержание карбонатов и протеинов, низкое — жиров, никакого мяса…

— Вот как? — нахмурилась Элизабет. — Как по-твоему, это она будет есть? Наверное, надо было спросить…

— Ничего, обойдется, — вздохнула Роуз, зная, что, едва здесь появится Сидел, всем будет не до еды.

Стайны жили в большом, довольно захламленном особняке, выстроенном на двух акрах заросшей травой земли, в ряду столь же впечатляющих домов. Мистер Стайн был по профессии инженером, разрабатывавшим авиационные приборы. Много лет назад он получил патент на два свои изобретения и сумел заработать на этом немалый капитал. Теперь, в семьдесят, он почти отошел от дел и большую часть дня проводил в поисках очков, радиотелефона, телевизионного пульта и ключей от машины, вероятно еще и потому, что миссис Стайн, чтобы муж не терял квалификации, тратила массу времени на перемещение вещей из одной беспорядочной груды в другую. Помимо этого она копалась в заросшем сорняками огороде и запоем глотала романы, авторы которых воспевали безумную страсть. Те самые книжки я ярких обложках, которые Роуз всегда читала тайком, валялись здесь в самых неожиданных местах. «Ее запретное желание» примостилось на микроволновке. На диване лежали «Скованные страстью», и Саймон признался, что как-то, еще учась в школе, преподнес матери поддельный подарочный талончик на несуществующую книжку, которую озаглавил «Влажные трусики любви».

— Она очень сердилась? — спросила тогда Роуз.

— Скорее была разочарована, что такой книжки не существует, — покачал головой Саймон.

Сейчас он с новой тревогой нюхал воздух.

— Ма, орехи!

— С ними все в порядке, — безмятежно откликнулась Элизабет, вытряхивая булочки из бумажного пакета в застланную салфеткой корзинку, выглядевшую так, словно кто-то пнул ее в бок.

— О Господи, — пробормотала Элизабет. — Скособочилась!

Что же, вполне типичное явление в доме Стайнов, не придававших особого значения таким вещам. Роуз ничуть не удивилась, увидев стол, покрытый самодельной льняной скатертью и уставленный разномастными тарелками. Она насчитала целых три из праздничного сервиза с золотыми каемками и еще три — каждодневные, купленные в «Икеа». Кроме того, на столе стояли четыре стакана, две кофейные кружки, три бокала, пара рюмок для бренди и единственный фужер для шампанского. Бумажные салфетки тоже были разными, а на одной было написано «Поздравляем с годовщиной». Роуз решила, что Сидел обосрется от злости, и усмехнулась. Так ей и надо!

Саймон вошел в столовую вслед за Роуз, он нес кувшин воды со льдом и две бутылки вина.

— А я советую, — заметил он, вручая будущей невесте стакан, — напиться до умопомрачения.

К дому свернула машина. Роуз успела заметить знакомый высокий лоб и сосредоточенное лицо отца и раскрашенную дорогой косметикой мачеху, восседавшую рядом в жемчугах.

— Я люблю тебя, — пробормотала она, хватая руку жениха.

— Знаю, — кивнул Саймон, с любопытством глядя на нее. Стукнули дверцы машины. Роуз услышала вежливые приветствия и стук каблуков Сидел по выщербленным деревянным полам Стайнов.

«Семья», — подумала она, все крепче сжимая руку Саймона, всей душой желая чего-то, чему не могла подобрать названия… покоя и утешения, незлобивой шутки, безупречно выбранного костюма и дружеского обращения… Ей не хватало Мэгги. Хотя бы на одну ночь. Хотя бы еще раз ощутить присутствие сестры. Здесь собрались ее родные, старые и новые, и Мэгги тоже следовало быть рядом.

— У тебя все в порядке? — осторожно осведомился Саймон.

Роуз налила себе полстакана красного вина и быстро выпила.

— В полном, — кивнула она, выходя на кухню. — В полнейшем.

45

— Розенфарб! — крикнула Мэгги охраннику. Тот медленно кивнул (ничего удивительного, Мэгги быстро усвоила, что в «Голден-Эйкрс» все всё делали медленно), и она, нажав на газ, въехала на автостоянку. Весь месяц, проведенный в «Голден-Эйкрс», Мэгги ставила свой собственный, личный эксперимент, чтобы убедиться, действительно ли любое еврейское имя действовало на охрану парковки как некий пароль, после чего ворота тут же поднимались. Пока что она успела использовать «Розен», «Розенстайн», «Розенблюм», «Розенфельд», «Розенблат» и однажды, поздно ночью, даже «Розенпенис». Охранники (если можно вообще назвать охранниками ожившие древности в старых полиэстровых униформах) не моргнув глазом пропускали ее.

Мэгги подвела «линкольн» Льюиса размером со школьный автобус к дому бабушки, оставила на обычном месте направилась в спальню, унылую комнату с пустыми стенами и бежевым выдвижным диваном, уместнее смотревшимся бы в квартире Роуз. Комната была безупречно чистая и скудно обставленная: очевидно, Элла совсем ею не пользовалась.

Было всего три часа дня, так что вполне можно натянуть купальник, найденный в чулане Эллы, пойти на пляж и убить время до ужина. Может, она поест с бабушкой. Может, они послушают музыку или посмотрят телевизор…

Но, к своему удивлению, Мэгги застала бабушку на кухне, где та смирно сидела, сложив руки, словно чего-то ожидая.

— Привет, — протянула Мэгги. — Разве тебе не нужно в больницу? Или в хоспис? Или еще куда-нибудь?

Элла покачала головой и слабо улыбнулась. В своих обычных черных слаксах и белой блузке, с волосами, закрученными на затылке, пожилая женщина выглядела убогой и маленькой: скорчившаяся в углу монохромная мышь.

— Нам нужно поговорить, — сказала Элла. О Господи! Вот оно!

Мэгги много раз слышала варианты этого самого разговора — от соседей по квартире, бойфрендов и, конечно, от Сидел: «Мэгги, ты беззастенчиво пользуешься моей добротой. Мэгги, нельзя жить в чужой квартире, не оплачивая своей доли расходов. Мэгги, твой отец не обязан заботиться о тебе всю свою жизнь…» Но Элла заговорила о другом.

— Я должна кое-что тебе объяснить. Давно хотела, но…

Она надолго замолчала, прежде чем продолжить.

— Ты, наверное, хочешь узнать, где я была все эти годы…

Так вот о чем она! Не о финансовой зависимости Мэгги, а о собственной вине.

— Ты посылала открытки, — заметила она.

— Да, — кивнула Элла. — И звонила. А ты не знала?

Можно подумать, ответ ей неизвестен!

— Твой отец был сердит на нас. На меня и моего мужа. А после смерти Аиры — исключительно на меня.

Мэгги придвинула стул и уселась.

— Почему?

— Он считал, что я подло поступила с ним. Что я… то есть мы с мужем должны были рассказать ему правду о Кэролайн. Твоей матери.

— Я знаю, как ее зовут, — раздраженно бросила Мэгги. Имя матери, слетевшее с уст этой старухи, растравило старую рану. К такому она не была готова. Не хотела ничего слышать о матери, думать о матери, знать правду или ту версию, которую была готова изложить бабка. Смерть матери стала первой из непоправимых жизненных потерь, и именно это было той правдой, которую не способна вынести ни одна дочь.

Но Элла продолжала говорить.

— Нам следовало сказать твоему отцу, что Кэролайн была…

Она замялась, пытаясь подобрать нужное слово.

— Душевнобольная…

— Врешь! — резко вскрикнула Мэгги. — Я все помню! Она не спятила! Она была вполне нормальная!

— Но далеко не всегда, верно?

Мэгги закрыла глаза, но не смогла отсечь обрывки фраз: маниакально-депрессивный психоз, медикаментозное лечение, шоковая терапия…

— Но если у нее крыша поехала, как ты говоришь, почему же ты позволила ей выйти замуж? Иметь детей?

Элла вздохнула.

— Мы не смогли ей помешать. При всех своих проблемах Кэролайн была взрослой женщиной. И сама принимала решения.

— Вы, наверное, были рады избавиться от нее, — пробормотала Мэгги, впервые озвучивая один из самых неотвязных страхов, преследовавших ее годами, потому что слишком легко было представить, как счастливы были бы отец, Сидел и Роуз избавиться от нее самой, навязать какому-нибудь влюбленному простаку, чтобы отныне она, Мэгги, стала не их, а его проблемой.

Элла потрясенно уставилась на нее.

— Конечно, нет! Я никогда не хотела избавиться от дочери. А когда потеряла…

Она устало прикрыла глаза.

— Ничего хуже я и представить не могла! Потому что потеряла не только ее, но и вас с Роуз. Потеряла все.

И, подняв залитое слезами лицо, взглянула на Мэгги.

— Но теперь ты здесь. И я надеюсь…

Не договорив, она подвинула к Мэгги коробку.

— Они были в Мичигане, на хранении. Я послала за ними. Подумала, что тебе, может, захочется увидеть.

Мэгги открыла коробку, набитую старыми фотоальбомами, открыла верхний, и… вот она. Кэролайн. Подросток в тесном черном свитере, с густо подведенными глазами. Кэролайн в день свадьбы, в приталенном кружевном платье и длинной вуали. Кэролайн на пляже, в голубом купальнике, щурится на солнце. На руках малышка Мэгги. Роуз вцепилась в ногу.

Перед Мэгги мелькали страница за страницей. И с каждой новой мать становилась старше, взрослее. Каково это — знать, что все скоро кончится, что мать никогда не отпразднует тридцать первый день рождения?

Терять легко. Мы в этом мастера…

Бабка продолжала смотреть на нее, и глаза старой женщины были полны надежды.

Нет. Только не это.

Этого она не могла вынести. Не хотела быть ничьей надеждой. Тем более стать заменой чьей-то мертвой дочери. И вообще ничего не хотела. Абсолютно ничего. Только немного денег и билет на самолет, чтобы выбраться отсюда. Бабушка — только средство для достижения цели. Она, Мэгги, не нуждалась ни в чьем сочувствии и сама, уж это точно, точнее некуда, не желала испытывать жалость к кому бы то ни было.

Мэгги со стуком захлопнула альбом и брезгливо вытерла руки о шорты, словно они успели запачкаться.

— Я иду гулять, — бросила она, протискиваясь мимо стула Эллы. Та не успела ничего сказать — Мэгги побежала в спальню, схватила купальник старухи, полотенце, крем от загара и блокнот и поспешила к двери.

— Мэгги, подожди, — позвала Элла. Но девушка не остановилась. — Пожалуйста!

Мэгги выскочила на улицу.

Прошла через поселок, миновала Крествуд, Фармингтон и Лондейл, все улицы с вычурными, звучавшими как наименования английских деревушек названиями и совершенно одинаковыми домами-близнецами.

— Заставь ее платить, — шептала себе Мэгги.

Все были у нее в долгу: те, кто издевался над ней в школе, те, кто принижал ее, обращался как с невидимкой, словно ее вообще не существовало. Господи Боже, ей почти тридцать, и ни денег, ни работы. Ни своего жилья.

— Заставь ее платить, — повторила Мэгги, подходя к бассейну. В этот час тут почти никого не было, если не считать нескольких стариков — они загорали, читали, играли в карты по маленькой.

Мэгги переоделась в туалете, разложила шезлонг, улеглась на полотенце и принялась подсчитывать. Сколько нужно, чтобы выбраться отсюда? Пятьсот долларов на билет. Квартирная плата. Еще две тысячи залога за первый и последний месяц проживания. Это куда больше, чем ей удалось скопить.

Мэгги тоскливо застонала, вырвала страницу и положила рядом с шезлонгом.

— Эй! — окликнул ее старик в расстегнутой рубашке, обнажавшей густую спутанную поросль седых волос. — Не сорить!

Мэгги резанула его злобным взглядом, сунула бумажный комочек в карман шорт и продолжала писать.

Инъекции для памяти. Сколько это может стоить?

— Мисс! О, мисс! — позвал незнакомый голос.

Мэгги подняла глаза. На этот раз перед ней стояла старуха в кокетливой розовой купальной шапочке.

— Простите, что беспокою. — Говоря это, она шагнула к Мэгги. Обвисшая плоть на руках и ногах подрагивала. — Но если вы не намажетесь кремом, обязательно сгорите.

Мэгги молча помахала флаконом крема, но старуха и не думала отступать. Мэгги вдруг показалось, что и остальные подвигают шезлонги ближе, молчаливо сжимая кольцо, как в фильме «Рассвет мертвых».

— Вижу, вижу, — закивала женщина, — пятнадцать единиц защиты. Это хорошо, конечно, но тридцать — еще лучше, не говоря о сорока пяти, и крем должен быть несмываемым…

Она уставилась на Мэгги, ожидая ответа. Мэгги проигнорировала ее, но старуха продолжала трещать:

— И я заметила, что спину вы не намазали. Нужна помощь?

Она наклонилась к Мэгги, но мысль о том, что это странное морщинистое создание коснется ее, вызвала брезгливую дрожь.

— Нет, спасибо, — буркнула девушка, качая головой. — Мне ничего не нужно.

— Ну, если что-нибудь понадобится, я рядом, — жизнерадостно объявила старуха. — Кстати, меня зовут Дора. А вас, дорогая?

— Мэгги, — со вздохом отозвалась она, сообразив, что если назовет первое попавшееся имя, потом все равно его не вспомнит. Ладно, теперь старуха от нее отстанет. Так на чем она остановилась? Да, нужно объяснить бабушке, почему она нуждается в инъекциях, как хотела стать актрисой, всегда хотела, и как, лишившись любящей матери, не смогла осуществить мечту. А актрисе нужно иметь память, чтобы запоминать текст роли, так что без уколов не обойтись…

— Простите!

О Господи, опять!

Солнце било в глаза, но все же она сумела разглядеть парочку старперов в шортах, сандалиях и… носках!

— Мы надеялись, что вы поможете нам разрешить спор, — начал тот, что постарше, высокий, тощий и лысый тип, успевший приобрести на солнце цвет лососины.

— Я как бы занята, — процедила Мэгги, показывая блокнот в надежде, что они отстанут.

— Не беспокой девушку, Джек, — велел второй старик, коротышка с бочкообразной грудью, бахромой седых волос, в омерзительных шортах в красно-черную клетку.

— Всего один вопрос, — не отставал Джек. — Я просто хотел узнать… то есть мы поспорили…

Мэгги нетерпеливо вскинула брови.

— У вас такое знакомое лицо! Вы артистка?

Мэгги откинула волосы и удостоила старых болванов ослепительной улыбки.

— Меня снимали в видеоклипе Уилла Смита, — сообщила она.

— Правда? — ахнул старик. — И вы с ним знакомы?

— Ну… не совсем, — ответила Мэгги, приподнимаясь на локтях. — Но я видела его за ленчем. Там были все свои.

Она не успела оглянуться, как рядом возникли еще двое: психованная Дора и тип, наоравший на нее из-за мусора. От него несло нафталином. Длинные белые волосы развевал ветер.

— Актриса! Подумать только! — восхитился Джек.

— Вот это да! — вторил коротышка.

— Из какой вы семьи? — выпалила Дора. — О, ваши дедушка и бабушка, должно быть, так вами гордятся!

— Живете в Голливуде?

— У вас есть агент?

— Больно было, когда делали тату? — прохрипел бочонок на ножках.

— Герман, кому это интересно? — упрекнула Дора.

— Мне, — как ни в чем не бывало ответил Герман, Джек подергал шезлонг Мэгги и произнес слова, прозвучавшие для нее волшебной музыкой.

— Расскажите о себе. Мы хотим знать все.

46

Саймон поставил портфель на пол и раскрыл объятия.

— Выбор невесты! — объявил он.

Он прочел это выражение в газете маленького городка в центральной Пенсильвании, куда был вынужден приехать на снятие показаний под присягой, и с тех пор постоянно его употреблял.

— Минуту! — откликнулась Роуз из кухни. Она просматривала каталоги трех разных компаний по устройству торжеств, прибывшие с сегодняшней почтой. Саймон осторожно обнял ее.

— Как насчет отбивных из ягненка? — пробормотала она куда-то ему в шею. — Должна сказать, они недешевы.

— Деньги значения не имеют! — с пафосом объявил Саймон. — Торжество нашей любви должно быть отмечено с подобающей помпой! И отбивными из ягненка!

Роуз поставила на стол коробку в подарочной упаковке.

— Прислали сегодня. Не могу понять, что это такое.

— Свадебный подарок, — пояснил Саймон и, потирая руки, принялся читать обратный адрес. — От тети Мелиссы и дяди Стива!

И, бодро открыв коробку, уставился на содержимое. Последовала длинная пауза, после чего Саймон нерешительно откашлялся.

— Думаю, это подсвечник.

Роуз извлекла из бумажного гнезда увесистый стеклянный слиток и поднесла к свету.

— Нет здесь никакой свечи.

— Да, но вот место для свечи, — настаивал Саймон, показывая на довольно мелкое углубление в одной из граней.

— По-моему, оно недостаточно глубоко для свечи. Если бы это был подсвечник, они наверняка упаковали бы и свечу.

— Но это должен быть подсвечник, — настаивал Саймон, впрочем, без особой уверенности. — Иначе что же это такое?

— Может… конфетница?

— Для одной конфеты?

— Или орешков.

— Нет, сюда ничего не поместится.

— Ну… не знаю.

Они уставились друг на друга.

Наконец Саймон взял открытку и стал писать: «Дорогие тетя Мелисса и дядя Стив! Спасибо за чудесный подарок. Он будет выглядеть…» Чудесно?

— «Чудесно» ты уже написал, — напомнила Роуз.

— Великолепно… — поправился Саймон. — «…великолепно в нашей гостиной и доставит немало веселых минут всем, кто попытается угадать, что же это, во имя Господа Бога, такое. Спасибо за то, что вспомнили о нас. Ждем встречи».

Саймон подписался, закрыл колпачком ручку и с сияющим лицом повернулся к Роуз.

— Ну вот!

— Не может быть, чтобы ты это написал!

— Конечно, нет, — вздохнул Саймон. — Сколько еще осталось?

Роуз сверилась со списком.

— Пятьдесят один.

— Разыгрываешь?

— Ничего подобного! И вообще, это ты во всем виноват!

— Только потому, что мои родные покупают нам подарки…

— Только потому, что у меня нет такого чудовищного, непристойного количества родных…

Саймон встал, обхватил Роуз за талию и чмокнул в шею.

— Возьми свои слова обратно!

— Просто непристойное количество!

— Возьми свои слова обратно, — повторил он, — или я заставлю тебя выполнять любое свое желание!

Роуз ловко вывернулась из его объятий.

— Не дождешься! — выдохнула она. — Ни за что не буду писать за тебя благодарственные открытки!

Саймон прижал ее к себе, поцеловал и провел рукой по волосам.

— Открытки могут подождать.

Позже, лежа в постели, голая, теплая под пуховым одеялом, Роуз повернулась на бок и наконец сказала то, что не давало ей покоя с момента, как Саймон пришел домой:

— Знаешь, сегодня звонил отец. Насчет Мэгги.

Лицо Саймона осталось бесстрастным.

— Вот как?

Роуз плюхнулась на спину и уставилась в потолок.

— Она снова появилась. Отец сказал только, что у нее все в порядке. Он хочет видеть меня, чтобы рассказать подробнее.

— О'кей, — согласился Саймон.

Роуз закрыла глаза и покачала головой.

— Не уверена, что хочу знать все, что бы там ни было Я просто…

Она осеклась и прикусила губу.

— Дело в том, что Мэгги… она… ужасна.

— Ты это о чем?

— Она…

Роуз поморщилась. Как объяснить любимому мужчине, что представляет собой ее сестра? Сестра, способная украсть деньги, туфли и даже бойфренда, а потом исчезнуть на несколько месяцев?

— Поверь мне на слово. Она невыносима. И учиться не может, у нее дислексия…

Роуз снова смолкла. Дислексия на самом деле была всего лишь надводной частью айсберга, именуемого «Мэгги». До чего же похоже на сестру: появиться, как только они объявили о помолвке и наконец у Роуз появился шанс раз в жизни быть в центре внимания!

— Она обязательно испортит нам свадьбу, — обреченно сказала Роуз.

— А мне казалось, это Сидел должна испортить свадьбу, — поправил Саймон.

Роуз невольно улыбнулась.

— Ну, Мэгги тоже внесет свою долю.

Господи! Все шло так гладко, пока Мэгги скрывалась бог знает где. Ни кредиторов, с самого утра требующих оплаты по счетам, ни бывших или потенциальных любовников, не дающих спать Саймону и Роуз. Все вещи на своих местах. Ни туфли, ни одежда, ни деньги больше не пропадали. Машина стояла там, где она ее оставила.

— Вот что я скажу тебе, — продолжала Роуз, — сестра не будет моей подружкой. Ей крупно повезет, если она вообще получит приглашение.

— О'кей, — повторил Саймон.

— И еще больше повезет, если пригласят к ужину, — продолжала Роуз.

— Что ж, мне больше достанется!

Роуз снова посмотрела в потолок.

— Думаю, эта стеклянная штука — что-то вроде салатницы.

— Я уже запечатал конверт. Забудь, — посоветовал Саймон.

— Ладно, — согласилась Роуз и, закрыв глаза, принялась мечтать о нормальной семье. Такой, как у Саймона. Ни погибшей матери, ни исчезнувшей сестры, ни отца, все чувства которого сосредоточились на биржевых сводках, и уж, конечно, никакой Сидел.

Она на секунду прислонилась щекой к прохладной подушке, прежде чем встать, выйти в гостиную и повертеть в руках благодарственную открытку, карточку из тяжелой кремовой бумаги с именами Роуз и Саймона, напечатанными по обе стороны гигантского С, первой буквы фамилии Стайн, которую не будет носить Роуз. Но хотя она объяснила это мачехе, Сидел, пропустив ее слова мимо ушей, заказала им эти открытки с монограммой, предполагавшей, что падчерица будет Роуз Стайн, хочет она того или нет.

«Дорогая Мэгги, — подумала Роуз. — Как ты могла поступить так со мной? И когда ты вернешься домой?»

47

Элла подошла к изгороди, за которой голубела вода бассейна, и прижалась лицом к сетке.

— Там, — выдохнула она, вложив в единственное слово горечь и разочарование, не дававшие вздохнуть полной грудью. — Она там.

Льюис подошел к ней. За ним последовала миссис Лефковиц на своем новом скутере. Все трое выстроились у изгороди, глядя сквозь решетку на Мэгги.

Девушка лежала в шезлонге на краю голубого бассейна, неотразимая в новеньком розовом бикини, с серебряной, тонкой, как волосок, цепочкой, блестевшей на животе. Кожа лоснилась от крема для загара. Масса вьющихся локонов сколота на затылке. Глаза спрятаны за маленькими круглыми темными очками. Вокруг сидели четверо: старушка в выцветшей розовой резиновой купальной шапочке и три старика в шортах. На глазах Эллы один из стариков подался вперед, словно хотел о чем-то спросить Мэгги.

Внучка приподнялась на локте, задумчиво нахмурилась и что-то ответила. Вся компания разразилась смехом.

— Интересно, — протянул Льюис. — Похоже, у нее появились новые друзья.

Сердце Эллы болезненно сжалось, но она промолчала. Мэгги продолжала развлекать знакомых и выглядела при этом куда более спокойной и непринужденной, чем обычно в присутствии Эллы.

В воздухе звенели веселые голоса: поклонники аэробики в воде энергично плескались под истертую запись «Распутной Сью». Всю прошлую неделю, начиная с того дня, когда Элла пыталась рассказать Мэгги о матери, та приходила домой, бежала в спальню, переодевалась в купальник и шорты и отправлялась сюда.

— Я иду в бассейн, — коротко роняла она и при этом ни разу не позвала с собой Эллу. И та прекрасно понимала, к чему это ведет. Еще немного, и Мэгги переедет в снятую квартиру или к одному из новых друзей, к какой-нибудь милой старушке, способной предложить ей все то же, что и она, Элла. Так Мэгги заменит бабушку, не воскрешая при этом подробности неприятной семейной истории. О, как же все несправедливо! Она так долго ждала, так отчаянно надеялась — и все лишь затем, чтобы увидеть, как Мэгги ускользает от нее!

— Что мне делать? — прошептала Элла. Вместо ответа миссис Лефковиц подала свой скутер назад и на полной скорости помчалась ко входу в бассейн.

— Подождите! — вскричала Элла. — Куда вы?

Но миссис Лефковиц не обернулась, не остановилась и не ответила. Элла беспомощно уставилась на Льюиса.

— Я пойду… — начал он.

— Нам лучше… — начала она.

Чувствуя, как бьется в висках пульс, Элла поспешила за миссис Лефковиц, которая на всех парах летела к Мэгги. Похоже, она и не собиралась снижать скорость.

— Эй! — негодующе воскликнул какой-то старик, когда миссис Лефковиц сбила столик, на котором он разложил карты. Но та, не обращая внимания, подкатила к шезлонгу Мэгги. Та подняла очки и с недоумением уставилась на нее. Элла и Льюис, тяжело дыша, спешили следом, и перед глазами Эллы на какой-то безумный момент вдруг пронеслись кадры из десятков дешевых вестернов, где хорошие парни оказываются лицом к лицу с врагом — всегда на обезлюдевшей улице или посреди пустого загона. Не хватало только перекати-поля, пронесшегося мимо машины миссис Лефковиц. Даже поклонники аэробики перестали плескаться и тихо стояли на мелкой стороне, глядя на них. С морщинистых загорелых рук капала вода, но старички не расходились, ожидая, что будет дальше.

Мэгги смотрела на миссис Лефковиц, а ее новые знакомые пялились на Эллу и Льюиса. Элла старательно изучала потрескавшийся бетон под ногами, жалея, что у нее нет ковбойской шляпы, а еще лучше сценария. Кто она? Плохой или хороший парень? Герой, примчавшийся, чтобы выручить девушку из беды, или злодей, задумавший уложить ее на железнодорожные рельсы?

Герой, решила она, когда миссис Лефковиц подвинула скутер на шесть дюймов вперед, задев шезлонг Мэгги и напомнив Элле щенка, тычущегося носом в закрытую дверь.

— Мэгги, дорогая, — решительно сказала миссис Лефковиц, — мне срочно нужна твоя помощь.

Мэгги вскинула брови, а один из стариков свирепо уставился на миссис Лефковиц.

— Она устала, — грубо рявкнул он, сжимая обеими руками трость, — У нее был тяжелый день. И она как раз собиралась рассказать, как едва не получила работу на MTV.

Но миссис Лефковиц не дрогнула.

— Так я подожду. Рассказывай.

— Что тебе нужно? — обратилась Мэгги к Элле через голову миссис Лефковиц.

Неизвестно откуда взявшиеся запретные слова просились на язык, угрожали вырваться на волю.

Хочу, чтобы ты меня любила. Чтобы перестала убегать…

— Я… — выдавила Элла.

— Она занята, — перебил коренастый бочкообразный коротышка, загораживая собой шезлонг.

— Вы бабушка Мэгги? — спросила женщина в розовой шапочке. — О, как вы, должно быть, ею гордитесь! Такая красивая, такая самостоятельная девушка… так многого добилась!

Мэгги опустила голову. Старик с тростью что-то угрожающе пробурчал, когда Льюис спокойно придвинул поближе два шезлонга и жестом предложил Элле сесть.

— MTV? — спросила миссис Лефковиц, кивая так, словно сама основала канал. — Значит, собиралась участвовать в одном из игровых шоу?

— Работать виджеем, — поправила Мэгги.

— Как Карсон Дэли, — кивнула миссис Лефковиц, скрестив руки на обвисшем животе и глядя поверх огромных очков. — Вот уж красота так красота.

Обе группы, недружелюбно переглядываясь, окружили шезлонг Мэгги. Элла, Льюис и миссис Лефковиц расселись по одну сторону, новые приятели Мэгги — по другую. Девушка обвела глазами всю компанию, едва заметно пожала плечами и вынула блокнот. Элла чуть расслабилась. Хотя происходившее трудно было считать шагом вперед, все же Мэгги не удрала и не попросила их убраться.

— Вас ведь зовут Джек, верно? — спросил Льюис у старика с тростью.

Тот утвердительно хмыкнул. Болтливая особа принялась расспрашивать миссис Лефковиц о ее электроколяске. Старики возобновили карточную партию. Элла закрыла глаза, размеренно дыша. И надеясь.

Мэгги тоже закрыла глаза, пытаясь сообразить, что делать, как исправить положение, хотя внутренний голос протестовал, твердя, что это не ее обязанность. Да вот только никто во Флориде не знал, что она обязана делать, а что — нет. Никто не был знаком с Роуз, а ведь только она всегда умела поступать правильно, тогда как Мэгги всегда нуждалась в помощи, в спасении, в поддержке. Теперь у нее появились работа, жилье и люди, которым она небезразлична. Значит, настало время исправить содеянное, начав с той, кого она ранила больнее всего, — с Роуз.

Мэгги зажмурилась еще крепче, вдруг испугавшись. Где-то в уголке сознания гнездилась мысль о необходимости вскочить, выбежать из ворот, прыгнуть за руль машины Льюиса и уехать туда, где ее никто не знал. Не знал, кто она, что натворила и откуда явилась. Но однажды она уже сбежала в Принстон, а потом пришлось спасаться здесь. Больше сбегать она не хотела.

Купальники тем временем стали потихоньку расходиться. Элла неловко откашлялась.

— Бьюсь об заклад, тебе не хватает общества сверстников, — заметила она. — Трудно сознавать, что ты здесь единственная из молодежи.

— Я в порядке, — отрезала Мэгги.

— Она в порядке, — проворчат Джек. Мэгги открыла глаза и развернула блокнот. «Дорогая Роуз», — вывела она. Элла заглянула в блокнот и быстро отвела глаза. Но Дора, не отличавшаяся особым тактом, вмиг насторожилась.

— Кто такая Роуз?

— Моя сестра.

— У вас есть сестра? Какая она? — оживился Джек, откладывая карты. Герман последовал его примеру. — У нее есть сестра!

— Она адвокат в Филадельфии, — пояснила Элла, но тут же, прикусив язык, умоляюще посмотрела на внучку. Та, проигнорировав ее, захлопнула блокнот, встала, уселась на бортик бассейна и принялась болтать ногами в воде.

— Она замужем? — спросила Дора.

— Какие дела ведет? — включился Джек. — Случайно, не составляет завещания?

— Собирается приехать? — перебил приятеля Герман. — Похожа на вас, Мэгги? У нее тоже тату?

— Она не замужем, — сообщила Мэгги. — Зато у нее есть бойфренд.

«Во всяком случае, был, пока не встряла я и не нагадила ей».

Тряхнув головой, она тупо уставилась в хлорированные глубины бассейна.

— Расскажите о сестре побольше, — не унималась Дора.

— Она любит пирсинг? — поинтересовался Герман. Мэгги улыбнулась и покачала головой:

— Роуз совсем на меня не похожа. Разве что самую чуточку. У нас глаза и волосы одного цвета, но она крупнее меня. И никаких тату. Она очень консервативна. Все время скручивает волосы в узел.

— Как ты, — вставила Элла.

Мэгги хотела запротестовать, но вспомнив, что сегодня тоже заколола волосы, промолчала. Бросилась в воду, легла на спину и поплыла.

— Роуз может быть очень смешной, — добавила она из воды.

Элла поспешила к бортику бассейна. Остальные приятели Мэгги тоже плюхнулись в воду, сражаясь за самое выгодное место рядом с ней.

— Ужасно забавно… Девочками нам пришлось жить в одной комнате. Там стояли две кровати, с тумбочкой между ними, и она часто читала лежа, а я любила перепрыгивать через нее. Роуз старалась не обращать внимания, а я скакала взад-вперед и приговаривала: «Проворная бурая лисичка прыгает через ленивую собаку».

— Значит, ты была проворной лисичкой, — заключила Элла.

Мэгги уставилась на нее как на идиотку. Ее примеру последовали Джек, Дора и Герман.

— Я повторяла это, пока она не стукнула меня, — выдавила Мэгги.

— Стукнула? — поразилась Элла.

— Я прыгала и прыгала, хотя видела, что сестра очень рассердилась. Но я не унималась, и тогда она подняла руку и огрела меня по спине, как раз на середине прыжка.

Мэгги кивнула и вышла из воды со странно довольным видом, словно наслаждаясь этими воспоминаниями.

— Расскажите нам о Роуз еще, — попросила Дора. Джек поспешил к Мэгги с полотенцем и тюбиком крема от загара.

— Она не слишком заботится о своей внешности. И об одежде тоже, — сообщила Мэгги, растягиваясь в шезлонге. Роуз. Роуз, стоящая перед зеркалом… Роуз, плюхающая тушь на ресницы и безмятежно идущая к двери, не замечая черных полумесяцев на щеках.

— О, мне бы хотелось познакомиться с ней, — захлопала в ладоши Дора.

— Пригласите ее сюда, — поддакнул Джек, обращаясь к Элле. — Уверен, что ваша внучка с удовольствием провела бы время с сестрой и бабушкой.

Мэгги понимала, что Джек прав. Элла была бы счастлива познакомиться с Роуз. Да и кто на ее месте не был бы счастлив? Но сама Мэгги не была уверена, что готова снова встретиться с Роуз, даже если бы та и согласна простить ее. С тех пор как Мэгги той ужасной ночью покинула Филадельфию, дела ее пошли на лад. Единственный раз в жизни она не была тенью Роуз, младшей сестрой — не слишком умной, не слишком способной, жалкой неудачницей, которую угораздило родиться хорошенькой в те времена, когда внешность окончательно перестала иметь значение. Ни Коринна, ни Чарлз не знали ее историю. Не имели понятия о ее злоключениях. Класс для отстающих в развитии. Все места работы, которую она бросала или ее увольняли. Все девочки, бывшие когда-то ее подругами. Дора, Герман и Джек не считали ее ни дурой, ни шлюхой. Они ею восхищались. Прислушивались к каждому ее слову. А Роуз приедет и все испортит!

«Пончики?» — спросит она тоном, предполагающим, что Мэгги не способна ни на что, кроме как продавать их. Комната для гостей в доме бабушки, чужая машина. Доброта чужих людей. Подачки. Из жалости или…

Мэгги снова открыла блокнот.

«Дорогая Роуз», — вывела ока еще раз и остановилась. Потому что не знала, как объяснить сестре. Что сказать.

«Это Мэгги, на случай, если ты не узнала почерк. Я во Флориде с нашей бабушкой. Ее зовут Элла Хирш, и она была…»

Господи, как же трудно! Ведь есть же слова для того, что она хотела сказать. Мэгги почти вспомнила главное слово, практически ощутила на языке, и это ощущение заставило ее сердце забиться совсем как на лекции в Принстоне, когда она сидела в заднем ряду и правильный ответ был готов сорваться с губ.

— Каким словом можно обозначить, когда кто-то хочет быть с кем-то, но не может из-за ссоры или чего-то в этом роде? — спросила она.

— Еврейское слово? — осведомился Джек.

— Кто тут собирается писать на идиш? — оживился Герман.

— Не идиш, — нетерпеливо отмахнулась Мэгги. — Такое слово… когда две родственницы или, скажем, подружки сердятся друг на друга из-за одной штуки и поэтому не видятся.

— «Отдаление» или «отчужденность», — сказал Льюис. Джек негодующе уставился на него, но Мэгги, казалось, этого не заметила.

— Спасибо, — кивнула она.

— Рад быть полезным в свои золотые годы, — слегка поклонился Льюис.

«Ее зовут Элла Хирш, и она отдалилась от нас», — написала Мэгги и проглядела текст. Дальше шло самое трудное. Но недаром она пожила в Принстоне, где научилась обращаться со словами, отбирая самые точные, как хорошая повариха выбирает лучшие яблоки из корзины, самого жирного цыпленка с витрины мясной лавки.

«Прости за то, что случилось прошлой зимой, — вывела она, решив, что это, вероятно, самый верный способ исправить содеянное. — И прости, что обидела тебя. Я хочу…»

Мэгги вновь перестала писать, чувствуя, что окружающие смотрят на нее словно на редкостное морское создание, попавшее в неволю, экзотическое животное в зоопарке, сумевшее освоить новый забавный трюк.

— А как сказать, если хочешь что-то исправить?

— Примирение, — тихо подсказала Элла, а потом произнесла еще раз, по буквам, и Мэгги, для полной уверенности, записала его дважды.

48

— О'кей, — кивнула Роуз, усаживаясь в свою машину на место пассажира. — О'кей, так ты клянешься и подтверждаешь под страхом ответственности за дачу ложных показаний в соответствии с кодексом законов штата Пенсильвания, что на этой свадьбе не будет ни души из «Льюис, Доммел и Феник»?

Для нее это условие было одним из самых важных. Из всех больных тем, которые она уже успела обсудить с Саймоном: погибшая мать, исчезнувшая сестра, невыносимая мачеха, — они пока не затронули мистера Джима Денверса. И теперь, на свадьбе бывших однокурсников Саймона, всего за несколько месяцев до их собственной, Роуз была исполнена решимости не выяснять отношения.

— Насколько мне известно, именно так, — кивнул Саймон, поправляя галстук и заводя двигатель.

— Насколько тебе известно, — повторила Роуз, поправила зеркало и, проверив макияж, принялась спешно растирать мазок тонального крема под правым глазом. — Значит, не придется остерегаться скейтбордов.

— Как, разве я не говорил? — спросил Саймон с невинным видом. — Дон Доммел упал со скейтборда, ударился головой и узрел Бога. И с тех пор медитирует. Каждый день, в обеденное время, мы занимаемся йогой. А секретарши обязаны отвечать по телефону «намаете».

— Все ты выдумываешь, — отмахнулась она.

— Роуз, — посоветовал Саймон, — расслабься. Это бракосочетание, а не бандитский налет. Успокойся.

Роуз принялась рыться в сумочке. Где же эта помада?! Саймону легко говорить! Не ему придется краснеть в случае чего. Теперь она поняла, почему Мэгги вечно щетинилась всеми иголками. Хорошо чувствовать себя защищенным, когда доспехи тебе дает должность или звание, все равно, адвокат ты, доктор или просто студент колледжа. А вот постоянно пытаться найти способ объяснить людям, кто ты такая, очень трудно, особенно если ты никак не вписываешься в одно из аккуратных гнездышек упорядоченного мира.

«Да, я начинающая актриса, а пока работаю официанткой». Или: «Когда-то я была адвокатом. Но последние десять месяцев выгуливаю собак».

— Все будет хорошо, Роуз, — заверил Саймон. — Просто порадуйся за моих друзей, выпей шампанского и потанцуй со мной.

— А про танцы ты не говорил, — испугалась Роуз, с тоской глядя на свои ноги, втиснутые в туфли на высоких каблуках, первые со времени ее дезертирства из «Льюис, Доммел и Феник». «Держись», — велела она себе. — Представляю, как там будет здорово, — улыбнулась она в полной уверенности, что все будет кошмарно.

Роуз не слишком уверенно чувствовала себя на подобных сборищах, и это было одной из причин ее страха перед собственной свадьбой. Слишком живы были в памяти подобные торжества, свадьбы, бат[44] — и бармицва в синагогах и загородных клубах, где она всегда чувствовала себя уродливой и неуклюжей дылдой и старалась забиться в угол, поближе к рубленой печени и сосискам в слоеном тесте, рассуждая, что здесь как можно меньше народу увидит ее, значит, никто не пригласит танцевать, и уж лучше она поест и посмотрит, как Мэгги выигрывает конкурс лимбо[45].

«И вот прошло много лет, у нее появился жених, но все осталось по-прежнему», — думала Роуз, следуя за Саймоном к воротам церкви, украшенным гигантскими букетами лилий и белыми атласными лентами. И никакой разницы, разве что вместо печени и сосисок будут салаты из сырых овощей и шампанское, и никто не станет танцевать лимбо.

Роуз поспешно поднесла к глазам программку.

— Невесту зовут Пенелопа?

— Собственно говоря, мы зовем ее Лоупи, — сказал Саймон.

— Лоупи. Точно.

— Я тебя кое с кем познакомлю, — небрежно добавил он, и не прошло и двух минут, как Роуз окружили Джеймс, Эйдан, Лесли и Хизер. Джеймс и Эйдан были когда-то однокашниками Саймона. Лесли работала в рекламе. Хизер заведовала отделом в «Мэйси». Обе были крошечными, хрупкими созданиями в льняных платьях прямого покроя (кремовое на Хизер и желтое на Лесли).

Роуз оглядела гостей и едва не провалилась сквозь землю. Отчаяние распирало грудь: все до одной женщины в этой комнате (кроме нее, разумеется) надели платья простого покроя и изящные босоножки. И она, настоящее чучело, в костюме не того фасона и не того цвета, в лодочках, а не в босоножках, на шее крупные бусы, а не жемчуг, а волосы скорее всего снова завились мелким бесом и выбились из черепаховых гребней, которыми она так старательно скрепляла их час назад. Черт! Уж Мэгги знала бы, как нужно одеваться в таких случаях! Где носит сестру, когда она так нужна?!

— А чем вы занимаетесь? — спросила Хизер… или это Лесли? Обе блондинки, только у одной прическа «паж», а у другой волосы забраны в изысканный узел. У обеих потрясающая полупрозрачная кожа, которая бывает только при тщательном уходе.

Роуз смущенно потеребила бусы, раздумывая, как бы незаметно сунуть их в сумочку. Может быть, во время службы?..

— Я помощник адвоката.

— О! — воскликнула Лесли или Хизер. — Значит, вы работаете с Саймоном.

— Я… Собственно…

Роуз послала Саймону умоляющий взгляд, но он был занят разговором и не обратил на нее внимания. Она вытерла влажный лоб и тут же спохватилась, что, вероятнее всего, стерла тональный крем.

— Я действительно служила в «Льюис, Доммел и Феник», но решила взять отпуск.

— Вот как, — обронила Лесли.

— Ну и правильно, — кивнула Хизер. — Вы ведь, кажется, замуж выходите.

— Да! — слишком громко воскликнула Роуз и сжала руку Саймона, чтобы выставить напоказ обручальное кольцо, на случай если дамы посчитают, будто она их обманывает.

— Я тоже взяла трехмесячный отпуск, чтобы как следует спланировать свою свадьбу, — сказала Хизер. — Как вспомню то время… Встречи, вечеринки, цветы…

— А я работала неполный день, — вставила Лесли. — Конечно, было немало хлопот с «Джуниор лиг»[46], но главным оставалась подготовка к свадьбе.

— Прошу меня извинить, — проговорила Роуз, зная, что сейчас начнется обсуждение свадебных нарядов и ей придется сказать правду. Что после одного несчастного похода по магазинам с Эми она больше не пыталась заглядывать в свадебные салоны.

«Ни платья, ни работы, — скажут их глаза, — ни членства в «Джуниор лиг». Что это за невеста?!»

Роуз поспешила на улицу, где на выложенной кирпичом дорожке, словно поджидая ее, стоял высокий мужчина. Роуз, застыв, вытаращилась на его крахмальную белую сорочку, красный с золотом галстук, квадратную челюсть, загорелую кожу, блестящие голубые глаза. Джим Денверс.

— Здравствуй, Роуз, — произнес он.

Ничуть не изменился. Но чего она ожидала? Что без нее он завянет и умрет? Облысеет, покроется угрями, а из ушей полезут пучки волос?!

Роуз кивнула, надеясь, что он не заметит, как трясутся ее колени, как дрожат руки, дергается шея. Кстати, у него из ушей действительно лезли волосы! Не та мерзкая поросль, которую она так часто видела в ушах других мужчин, но все-таки! Светлые. Неопровержимое доказательство того, что он не совершенство. Да и с ее сестрой он спал, что тоже можно истолковать как свидетельство несовершенства. Подумаешь об этом, и сразу легче становится. Особенно при мысли об ушах.

— Что привело тебя сюда? — спросил он. Голос звучал неестественно высоко. Неужели Джим Денверс нервничал?

Роуз небрежно откинула волосы.

— О, мы с Лоупи старые друзья. Катались вместе на лошадях, пели а капелла в хоре колледжа. Были в одном студенческом обществе, бегали на свидания…

Джим покачал головой.

— Лоупи вегетарианка и всегда выступала против езды на лошадях, считая это эксплуатацией животных. Кроме того, в колледже она была убежденной лесбиянкой. Так что все свидания могли быть только в женском варианте.

— О, я просто перепутала, — выкрутилась Роуз. — Имела в виду жениха.

Джим коротко, недоверчиво хмыкнул.

— Роуз, я хотел поговорить с тобой.

— Вот повезло так повезло.

— Я скучал по тебе.

— О, сомневаюсь. Пойдем, поздороваешься с моим женихом.

В его глазах промелькнуло удивление.

— Сначала прогуляемся.

— Не стоит.

— Пойдем! Такой прекрасный день!

Роуз покачала головой.

— И ты так чудесно выглядишь, — продолжал он. Роуз быстро развернулась, полоснув его взглядом.

— Послушай, Джим, ты уже довольно поиздевался надо мной, может, хватит? Уверена, немало женщин будут потрясены твоими талантами.

Джим мгновенно скис.

— Роуз, прости. Мне ужасно жаль, что я тебя оскорбил.

— Ты спал с моей сестрой. «Оскорбил» — не очень подходящее слово.

Но Джим взял ее за руку, потянул к деревянной скамье, сел рядом и серьезно посмотрел ей в глаза.

— Я давно хотел поговорить. То, как все закончилось… что я натворил… — Джим стиснул ее руку. — Я так хотел, чтобы у нас все было хорошо, а выставил себя идиотом и слабаком. Зачеркнул все, что у нас могло быть. Я ненавидел себя все это время…

— Прошу тебя, — остановила его Роуз. — Я практически всю жизнь ненавижу себя. Думаешь, поэтому стану тебя жалеть?

— Я хочу загладить свою вину. Хочу, чтобы все было как полагается.

— Забудь, — отмахнулась Роуз. — Все кончено. Я начала новую жизнь. Обручилась…

— Поздравляю, — выдохнул он.

— Брось! Только не говори, что ты хотя бы минуту думал, что мы с тобой… что мы…

Джим моргнул. Неужели в его глазах блеснули слезы?

«Поразительно», — подумала Роуз, чувствуя себя так, словно рассматривала срез под микроскопом. Неужели он способен заплакать, когда ему это нужно?

Теперь он пытался взять ее за руки, и Роуз могла предсказать каждый его жест, каждое слово.

— Роуз, прости, — снова начал Джим, и она кивнула, зная, что это только вступление. — То, что я сделал, непростительно. Но если я как-то могу загладить…

Роуз покачала головой и встала.

— Никак. Ты жалеешь о случившемся. Я тоже. Не только потому, что ты не тот, за которого я тебя принимала, но… — Горло сжало судорогой, словно она пыталась проглотить пропотевший носок. — Потому что ты разрушил…

Что именно? Ее жизнь?

Неправда. У нее была неплохая жизнь или наверняка будет, когда она снова займется своим делом. И у нее теперь есть Саймон, Саймон, который был так добр к ней, что пробудил доброту в ее собственном сердце. Который заставил ее смеяться. Короткий, впечатляюще неудачный, мелодраматический роман с Джимом теперь казался всего лишь давним кошмарным сном. Он ничего не разрушил, но содеянное им вряд ли можно было исправить или залечить.

— Из-за Мэгги, — выговорила она наконец.

Но он, не дослушав, уже снова тянул Роуз на скамейку и распространялся о будущем, ее будущем, о том, как ему пришлось худо, когда она ушла из фирмы, хотя в этом не было необходимости, потому что, пусть он и подлец и признает это, все же вел себя крайне осторожно, и, останься она, на работе никто ничего бы не узнал. Где она сейчас? Нуждается в помощи? Потому что он может помочь, это наименьшее, что он обязан сделать в свете всего случившегося…

— Прекрати! Пожалуйста! — прервала Роуз поток слов. Из сада донеслись звуки музыки. Чуткое ухо Роуз уловило скрип закрывающихся церковных дверей. — Нам нужно вернуться.

— Прости меня.

— Я принимаю твои извинения, — объявила Роуз официальным тоном. И, не в силах вынести его грустного взгляда, а еще потому, что, несмотря на отсутствие сестры, злую мачеху и сломанную карьеру, она была так счастлива, наклонилась и легонько чмокнула его в щеку.

— Все в порядке. Надеюсь, ты тоже будешь счастлив.

— О, Роуз, — простонал Джим, обнимая ее. И тут откуда ни возьмись появился Саймон. Саймон с широко раскрытыми глазами и потрясенным выражением лица.

— Начинают, — тихо сказал он. — Пора идти.

Роуз взглянула на жениха. Лицо его казалось еще бледнее обычного.

— Саймон… О Боже!

— Пойдем, — мягко, невыразительно повторил он и повел ее в церковь, где девочки в нарядных платьях уже шагали по проходу, разбрасывая из корзинок лепестки чайных роз.

Во время церемонии Саймон не произнес ни слова. И во время ужина тоже. Когда заиграл оркестр, он прямиком направился к бару, где оставался все время, накачиваясь пивом, пока Роуз не убедила его, что им необходимо срочно поговорить с глазу на глаз.

Как всегда, он придержал для нее дверцу машины жестом, казавшимся до этого вежливым и сердечным, но сейчас почему-то выглядевшим ироничным, даже жестоким.

— Ну и ну, — вяло проговорил Саймон. — Интересный выдался денек.

Он смотрел прямо перед собой. На скулах алели два лихорадочно-красных пятна.

— Саймон, мне очень жаль, что ты это увидел.

— Жаль, что так получилось или что я увидел? — уточнил Саймон.

— Позволь мне объяснить. Я давно хотела рассказать…

— Ты целовала его, — перебил Саймон.

— Это был прощальный поцелуй.

— Прощальный? По какому поводу? Что между вами было?

— Мы встречались, — вздохнула Роуз.

— Партнер с помощником адвоката? Смело!

Роуз зажмурилась.

— Знаю, это было глупостью. Наша общая огромная ошибка.

— И когда началось ваше… э… объединение?

— Объединение? — удивилась Роуз. — Саймон, это не слияние корпораций!

— Это верно, не корпораций. Почему из этого ничего не вышло?

— Неверность, — коротко пояснила Роуз.

— Твоя или его?

— Его! Конечно, его! Брось, Саймон, ты слишком хорошо меня знаешь! — Роуз украдкой взглянула на него. Он молчал, отвернувшись. — Разве не так?

Саймон продолжал молчать. Роуз печально смотрела в окно. Мешанина деревьев, зданий, мелькание машин… Сколько пар, как и они, сидящих в машинах, сейчас ссорятся? И сколько женщин, в отличие от нее, сумели найти для своих мужчин нужные слова?

— Послушай, самое главное — что все это кончилось, — снова попыталась она, когда он остановил машину у их дома. — Все на самом деле, честно, действительно, абсолютно в прошлом, и мне жаль, что ты увидел то, что увидел, но это ничего не означало. Поверь, меньше всего на свете мне нужен Джим Денверс. Именно это я и говорила ему, когда появился ты.

Саймон громко выдохнул.

— Я тебе верю. Но хочу знать, что произошло на самом деле. Хочу понять.

— Зачем? Я ничего не желаю знать о твоих бывших подружках…

— Это совсем другое.

— Почему? — выкрикнула Роуз, направляясь за Саймоном в спальню, где наконец избавилась от чертовых бус.

— Очевидно, все случившееся между вами было достаточно мерзким, если после этого ты не захотела сунуть нос ни в одну адвокатскую фирму.

— Не совсем так, — поправила Роуз, — Проблему представляет только одна, определенная фирма.

— Не уклоняйся от темы! У тебя была… такая история, а я ничего о ней не знаю.

— У всех рано или поздно бывают свои истории! Ты дружишь с некой Лоупи, которая, поверь, тоже много чего испытала!

— Но я ничего не знаю о твоем романе с Денверсом!

— Зачем это тебе? — удивилась Роуз. — Почему это так важно?

— Потому что я хочу понять, какая ты на самом деле!

Роуз покачала головой.

— Саймон, поверь, тут нет никакой роковой тайны. У меня…

Она замялась в поисках наименее оскорбительного слова.

— У меня были определенные отношения с этим человеком. Закончились они не слишком мирно. Но все же закончились. И это все!

— Как именно закончились? — не унимался Саймон.

— Он кое-что сделал. Кое-что кое с кем… — Роуз осеклась и сжала губы.

— Когда соберешься рассказать, — холодно обронил Саймон, — буду счастлив выслушать.

Он пошел в ванную. Роуз услышала стук захлопнувшейся двери и шум воды и уныло поплелась в гостиную. По дороге она машинально нагнулась, чтобы подхватить с пола горку почты, через которую они оба, вернувшись домой, просто переступили. Счет, еще один счет, предложение открыть кредитную карту и письмо с ее адресом и именем, написанным очень знакомыми большими неуклюжими буквами.

Роуз бессильно опустилась на диван, дрожащими руками открыла конверт и вынула листочек бумаги. Слова бросились ей в лицо, обжигая кожу.

«Дорогая Роуз… Бабушка… Прости… Флорида… Элла… Примирение…»

— О Господи, — выдохнула Роуз, но заставила себя прочесть текст дважды, прежде чем поспешить в спальню.

Саймон, обернувшись полотенцем, стоял у кровати. Лицо по-прежнему хмурое. Что ж…

Роуз молча вручила ему письмо.

— Моя… бабушка. — Она произнесла это с трудом, словно на незнакомом языке. — Это от Мэгги. Она живет у нашей бабушки.

Саймон еще больше помрачнел.

— У тебя есть бабушка?! Видишь, что я имел в виду, Роуз? Я даже не знал, что у тебя есть бабушка.

— Я тоже не знала. То есть теоретически, конечно, знала, но и только. — Ее словно затянули под воду, и все происходило как в замедленной съемке, а время остановилось. — Мне нужно… нужно им позвонить.

Она почти рухнула на диван, зажмурив глаза, чтобы не видеть завертевшейся перед глазами комнаты. Бабушка. Мать ее матери. Очевидно, она вовсе не живет в доме для престарелых на содержании государства, как всегда считала Роуз, иначе вряд ли кто-то позволил бы ей принять молодую бродяжку.

— Мне нужно им позвонить… Нужно…

Саймон во все глаза смотрел на нее.

— Ты действительно ничего не знала о бабушке?

— Ну… подразумевалось, что у матери была семья. Но я считала, что она… не знаю. Слишком стара или не в себе. В доме! Отец сказал, что она живет в доме!

Роуз уставилась на письмо, чувствуя, как желудок скручивают судороги.

— Где телефон? — крикнула она, вскакивая.

— Эй, погоди! Кому ты хочешь звонить? Что скажешь?

Роуз отложила трубку и схватила ключи от машины.

— Мне нужно ехать.

— Куда именно?

Роуз, не отвечая, ринулась к двери, спустилась вниз и с колотящимся сердцем помчалась к машине.

Уже через двадцать минут она оказалась в том же месте, где стояла с сестрой почти год назад: у дома Сидел, ожидая, пока та ее впустит.

Но сейчас она прислонилась спиной к звонку, решив добиться своего любой ценой. Собака истерически завыла.

Наконец в доме зажегся свет.

— Роуз? — удивилась Сидел, открывая дверь. — Что ты здесь делаешь?

Лицо мачехи под беспощадным сиянием фонаря казалось каким-то странным, как маска, но Роуз, присмотревшись, поняла, что ничего особенного не произошло, просто очередная подтяжка век.

— Лучше ты объясни, что это значит! — рявкнула она, сунув мачехе письмо.

— Я без очков, — отказалась Сидел, кутаясь в отделанный кружевом халатик и неодобрительно покосившись на яму, откуда Мэгги выдернула куст.

— Тогда позволь ввести тебя в курс дела, — процедила Роуз. — Это письмо от Мэгги. Она переехала к бабушке. Моя бабушка, которую я до сих пор не знала, очевидно, жива, здорова и в полном рассудке!

— О… вот как… то есть… — промямлила Сидел.

Вот это да! Чтобы мачеха вдруг потеряла дар речи? Да такого никогда не бывало!

Но это случилось! И теперь Сидел неловко переминалась с ноги на ногу, а лицо под толстым слоем крема нервно подергивалось.

— Впусти меня в дом! — скомандовала Роуз.

— Конечно-конечно! — засуетилась Сидел и отступила в сторону.

Роуз протиснулась мимо и подошла к лестнице.

— Папа! — крикнула она Сидел положила руку ей на плечо. Роуз резко дернулась. — Это ведь была твоя идея, верно? — прошипела она. — «О, Майкл, зачем им бабушка? У них есть я!»

Сидел отшатнулась, словно от пощечины.

— Все было не так, — пробормотала она. — Я никогда не думала заменить всех… кого ты потеряла.

— Вот как? В таком случае почему же это произошло? — отчеканила Роуз, ощущая распирающую тело злую энергию. Казалось, еще немного — и она взорвется. — Объясни, если можешь!

Но Майкл Феллер, одетый в спортивные штаны и белую майку, уже спешил вниз, вытирая на ходу очки носовым платком. Седые волосы нимбом дыбились над лысиной.

— Роуз? Что случилось?

— Случилось то, что у меня есть бабушка, и ни в каком она не доме! Мэгги теперь живет с ней, и никто не счел нужным сообщить об этом мне! — выпалила Роуз.

— Роуз, — выдохнула Сидел, протягивая к ней руки, но та увернулась.

— Не прикасайся ко мне!

Сидел съежилась.

— Довольно! — воскликнул Майкл.

— Не довольно! — возразила Роуз, хотя руки тряслись, а лицо горело. — Не довольно. Мы еще даже не начали! Как ты мог!

Сидел забилась в угол только что оклеенного обоями холла.

— Понимаю, что ты никогда нас не любила. Но скрывать родную бабушку? Это уж слишком, Сидел, даже для тебя!

— Это не она. — Майкл схватил Роуз за плечо. — Не ее идея. Моя!

Роуз безмолвно, как рыба, открыла и закрыла рот.

— Вздор, — выговорила она наконец. — Ты бы не…

Отец. Вот он, перед ней. Молящие серые глаза, высокий белый лоб. Ее измученный, несчастный, добрый, похожий на потерявшегося пса отец.

— Ты ни за что…

— Давай сядем, — попросил Майкл. Сидел выступила вперед.

— Это не я, — сказала она глухо. — И мне очень жаль…

Роуз смотрела на мачеху. Мачеху, которая всегда в ее глазах выглядела чудовищем. Ту самую мачеху, которая еще никогда не казалась столь жалкой. Маленькое обиженное личико, старое, несмотря на обведенные татуировкой губы и кожу без единой морщинки. Слышала ли она раньше нечто подобное? Сожалела ли Сидел вообще о чем-то хоть когда-нибудь? Роуз не могла припомнить случая, чтобы мачеха извинялась перед ней.

— Ты не знаешь… — прошептала Сидел. — Не знаешь, каково было жить в этом доме. Годами сознавать, что ты недостаточно хороша. Что не тебя выбрали первой, что ты не та, кого действительно хотели. Что любой твой шаг уже заранее осуждают!

— Ах, простите! — нагло, совсем как Мэгги, фыркнула Роуз. Сидел ответила злобным взглядом.

— Я никогда не могла вам угодить! — пожаловалась она, моргая только что подшитыми веками. — Ни тебе, ни Мэгги!

— Сидел, — мягко сказал Майкл.

— Ну давай, расскажи всю правду! Ей давно пора знать!

Роуз продолжала смотреть на мачеху, может, впервые в жизни разглядев уязвимость, скрытую слоем косметики, ботоксом, диетами и чванливостью. Она смотрела и видела женщину, переступившую порог шестидесятилетия, женщину с тощим, жилистым, непривлекательным телом, лицо которой казалось безжалостным, грубым шаржем.

Смотрела и понемногу начинала догадываться, с какими душевными муками каждый день приходилось жить Сидел: муж, до сих пор влюбленный в погибшую первую жену, бывший супруг, бросивший ее, дочь, ставшая взрослой и покинувшая дом.

— Роуз, — позвал отец. Она последовала за ним в гостиную. Кожаную обивку мебели сменила замша, тоже ослепительно белая. Роуз уселась на одном конце дивана, отец — на другом.

— Мне ужасно жаль насчет Сидел, — начал отец и глянул в сторону входа. Роуз поняла: он ждет жену. Ждет, пока она придет и сделает за него всю грязную работу.

— Ей сейчас нелегко приходится. Проблемы с Маршей.

Роуз пожала плечами, не слишком сострадая мачехе и Марше, которая никогда не обращала особого внимания на сводных сестер, заботясь только о том, чтобы они не брали ее вещи, пока она бывала в колледже.

— Та вступила в секту «Евреи за Христа», — пояснил Майкл, отводя взгляд. — Решила стать христианкой.

— Шутишь!

— Вот и мы так сначала подумали. Что она нас разыгрывает.

— О Боже, — ахнула Роуз, представив, что испытывает мачеха, мачеха, которая развесила мезузы[47] над каждой дверью в доме, даже над ванными, и морщилась при виде Санта-Клаусов в торговых центрах. — Христианкой, говоришь?

Отец покачал головой.

— Когда мы приехали в гости в прошлый раз, у нее на двери висел огромный рождественский венок.

— Хо-хо-хо, — безрадостно пробормотала Роуз.

Отец сурово нахмурился, но на нее это ничуть не подействовало.

— Перейдем к более насущной теме. Моей бабушке. Майкл громко сглотнул.

— Она звонила тебе? Элла?

— Мэгги написала. И сообщила, что живет с этой… С Эллой. Ну, выкладывай.

Отец молчал.

— Папа!

— Мне стыдно, — признался Майкл. — Я давно должен был рассказать вам о бабушке.

Он обхватил руками колени и принялся раскачиваться, явно жалея об отсутствии такого подкрепляющего средства, как годовой отчет или по крайней мере выпуск «Уолл-стрит джорнал».

— Мать твоей матери. Элла Хирш. Давно переехала во Флориду. После… после смерти Кэролайн.

— Ты сказал нам, что она живет в доме. Майкл сжал кулаки.

— Так и есть. Только это не тот дом, о котором ты, вероятно, подумала.

— То есть?

— Это ее дом. Ее и Аиры.

— Ты солгал нам, — бросила Роуз.

— Скорее, о многом умолчал, — возразил он. Похоже, это объяснение пришло ему в голову много лет назад и с тех пор не раз повторялось, по крайней мере мысленно.

Майкл глубоко вздохнул.

— После того как ваша мать…

— Погибла, — докончила Роуз.

— Погибла, — повторил Майкл. — Я разозлился.

Он замолчал и уперся взглядом в журнальный столик из стекла и металла.

— Разозлился?? На кого? На родителей мамы? На Эллу?

— Они пытались рассказать правду о Кэролайн, но я не захотел слушать. Я был так влюблен…

Роуз зябко передернула плечами.

— Я очень ее любил. А их не мог видеть. Когда я встретил твою мать, она постоянно принимала литий. И состояние ее было стабильным. Но Кэролайн ненавидела лекарства. Считала, что из-за них она становится вялой и в голове все путается. Я пытался заставить ее принимать таблетки, и Элла тоже, и сначала все шло хорошо, но потом…

Он порывисто сдернул очки, словно не мог вынести их тяжести.

— Она любила тебя. Всех вас. Но не могла…

Майкл запнулся.

— Это не играло роли. И не меняло моих к ней чувств.

— Какая она была? — спросила Роуз. Отец удивленно вскинул брови.

— Ты не помнишь?

— Ты сделал все для этого. Или скажешь, что воздвиг ей мавзолей в этом доме?

Она обвела рукой безупречно чистую гостиную Сидел: белые стены и белый ковер, полки, на которых не было ни одной книги, только стеклянные безделушки и свадебная фотография Моей Марши.

— Ни одного снимка. Ты никогда не говорил о маме!

— Слишком больно. Больно вспоминать. Больно видеть ее лицо. Я боялся причинить боль тебе и Мэгги.

— Не знаю, — протянула Роуз. — Жаль… Жаль, что ты держал все в тайне.

Майкл немного помолчал.

— Помню, как впервые увидел ее. Она шла по кампусу Мичиганского университета, катила свой велосипед и смеялась, и в моей голове словно колокола зазвонили. Никогда не видел ничего прекраснее. В волосах у нее был розовый шарф…

Перед Роуз вдруг замелькали отрывки, кадры — знакомое лицо, щека, прижатая к ее щеке. И нежный голос: «Спокойной ночи, девочка из сказки. Спи крепко, солнышко мое».

Лгали все. Либо лгали, либо скрывали часть правды. Элла солгала отцу насчет своей дочери, вернее, пыталась сказать правду, да только он не захотел слушать. Отец лгал дочерям насчет Эллы, вернее, сказал лишь крохотную часть правды.

Роуз порывисто вскочила. Ложь, ложь, ложь, но где же правда? Мать была душевнобольной, она погибла. Отец посадил себе на шею злобную ведьму и отдал дочерей ей в руки. Бабушка исчезла, и Мэгги каким-то образом отыскала ее. А Роуз ничего не знала. Совсем ничего.

— Ты просто избавился от матери. За все годы в этом доме я не видела ни ее фотографии, ни вещей…

— Говорю же, это слишком больно. Достаточно тяжело было видеть каждый день вас обеих.

— Ну спасибо.

— О, нет-нет, я не это…

Он вдруг взял Роуз за руку: жест до того нетипичный, что она лишилась дара речи. Отец вообще не касался ее, если не считать редких клевков в щеку, с двенадцати лет. С того несчастного дня, когда она вышла из ванной и прошептала, что у нее месячные.

— Просто вы были так на нее похожи. И каждый ваш жест, каждое движение снова и снова напоминали о Кэролайн.

— А потом ты женился на ней, — бросила Роуз, кивая в сторону прихожей, где, по ее предположениям, до сих пор была Сидел.

Отец вздохнул.

— Сидел желала вам добра.

Роуз издала короткий, больше похожий на лай смешок.

— Ну да, конечно! Просто ангел. А ты не знал, что она ненавидела меня и Мэгги?

— Скорее ревновала, — поправил Майкл.

— Ревновала? — окончательно вышла из себя Роуз. — К кому? Ко мне? Да ты шутишь, папочка! Ведь Моя Марша лучше, умнее и успешнее! И даже если Сидел ревновала, все равно издевалась над нами как хотела! А ты ей все позволял!

Отец по-стариковски сгорбился.

— Роуз…

— Ну что — Роуз?!

— Мне нужно кое-что тебе отдать. Правда, слишком поздно, но все же…

Он поспешил наверх и вернулся с коробкой из-под детской обуви.

— Это от нее. От твоей бабушки. Она во Флориде. Много лет пыталась связаться с тобой и Мэгги. Только я не позволил.

Он сунул руку в коробку и вытащил смятый выцветший конверт, адресованный «мисс Роуз Феллер».

— Это ее последняя открытка.

Роуз провела пальцем по клапану, он тут же отстал. Внутри оказалась открытка с букетом розовых и фиолетовых цветов, посыпанных золотой пылью, которая осталась на пальцах Роуз.

«Поздравляю с шестнадцатилетием», — гласила серебристая надпись над букетом.

Роуз развернула открытку. На колени спланировали двадцатидолларовая банкнота и фотография. На открытке было написано: «Моей внучке. Желаю счастья в этот чудесный день».

Внизу стояла подпись. И адрес. И номер телефона. И постскриптум: «Роуз, я бы хотела получить от тебя весточку. Пожалуйста, позвони, когда сможешь!!!»

Три восклицательных знака! Именно три восклицательных знака надрывали сердце.

Она поднесла к глазам фотографию. Маленькая девочка, серьезная, круглолицая, с карими глазами и аккуратно заплетенными косичками, завязанными красными ленточками, сидела на коленях женщины постарше. Женщина смеялась. Девочка хмурилась.

Роуз перевернула снимок.

«Роуз и бабушка, 1975».

Те же синие чернила, тот же легкий косой почерк. Семьдесят пятый. Значит, здесь ей шесть лет.

Роуз встала.

— Мне пора.

— Роуз! — беспомощно крикнул отец ей в спину. Но она не оглянулась. Уселась за руль, по-прежнему сжимая открытку, и закрыла глаза. Голос матери, губы в розовой помаде, загорелая рука, держащая камеру: «Улыбайся, детка! Откуда такое кислое личико? Улыбнись мне, Рози-Пози! Улыбнись, куколка моя!»

49

— Почитайте еще, — попросила Мэгги.

— Не могу, — отказывался Льюис с важным видом. — Это было бы нарушением журналистской этики.

— Брось! — отмахнулась Элла. — Всего несколько предложений. Пожалуйста.

— Это нечестно, — печально покачал головой Льюис. — Элла, ты меня просто поражаешь! В жизни не подумал бы, что ты потребуешь от меня чего-нибудь подобного!

— Это я дурно на нее влияю! — гордо объявила Мэгги. — По крайней мере скажи, что заказал Ирвин!

Льюис с притворным отчаянием воздел руки к небу.

— Так и быть. Но попробуйте хоть кому-то проболтаться!

Он неловко откашлялся.

— «Мы с Ирвином не очень любим французскую кухню. — Так начиналось последнее произведение миссис Собел. — Блюда чересчур жирные для нас. Кроме того, мы обнаружили, что французские рестораны слишком шумные и там всегда полутьма, что по идее должно выглядеть романтично, но только затрудняет чтение меню и мешает разглядеть, что у тебя в тарелке».

— Бедная миссис Собел, — вставила Элла. Льюис строго качнул головой и продолжил чтение:

— «Повара по большей части не знают, как нужно готовить настоящий омлет. Омлет должен быть легким и рыхлым, с едва растаявшим сыром. К сожалению, «Бистро блю» тоже не явилось исключением. Мой омлет явно передержали, поэтому он был жестким как резина. Картофель подали уже остывшим, к тому же он был посыпан розмарином, которого Ирвин не любит».

— Опять этот Ирвин, — вздохнула Элла.

— А что с Ирвином? — заинтересовалась Мэгги.

— У Ирвина аллергия. На все, — пояснил Льюис. — На все, что угодно, даже то, что просто не может вызывать аллергию. На пшеничную муку, моллюсков, орехи, злаки, мед… половина обзоров этой особы посвящено тому, сколько она мучилась, чтобы найти Ирвину что-то приемлемое из еды, а еще четверть — трагическое описание последствий очередного обеда.

— Это Ирвин Собел? — спросила миссис Лефковиц, ковыляя к столу. — Фи! Пришел на мою вечеринку и не съел ни кусочка!

Мэгги подняла глаза к небу. Сегодня их гостья, миссис Лефковиц, была в дурном настроении. Явилась в ярко-розовой фуфайке, объяснив, что если прольет на себя борщ, будет не так заметно, и рыжих полиэстровых штанах. Правда, не объяснила, почему выбрала именно такие, но Мэгги решила, что если она прольет что-нибудь на штаны, это только их украсит.

Миссис Лефковиц с тихим стоном уселась, взяла кошерный пикуль и принялась критиковать состояние дел в ближайшем торговом центре.

— Хулиганы! — пробормотала она с полным ртом. Мэгги убрала учебники по театральному гриму, который начала изучать в местном колледже, и принялась расставлять тарелки.

— По-моему, центр называется «Хоулихенс», — заметила она.

— Нет-нет, хулиганы! Бандиты! Бездельники! Эти чертовы подростки, они везде! В торговом центре от них прохода нет, и все вещи тоже, видите ли, молодежные, с оборочками на рукавах! Мини-юбки! Прозрачные блузки! А брюки?! Штаны из кожи! Да слыхано ли такое?! — надрывалась она, яростно озирая Мэгги.

— Собственно говоря… — начала Мэгги.

Элла спрятала улыбку. Она точно знала, что у Мэгги есть не только кожаные штаны, но и такая же мини-юбка.

— А что вы хотели купить? — спросила она вместо этого. — Для какого случая?

Миссис Лефковиц пренебрежительно махнула рукой.

— Мой сын. Помните его? Клерк? Мистер Тревога? Так вот, он звонит мне и объявляет: «Мама, я женюсь». — «В твоем возрасте? — говорю я. — Тебе нужна жена, как мне — туфли для степа». Но он отвечает, что все решил и что она чудесная девушка. Я сказала, что в пятьдесят три года ему должно быть не до девушек, а он заявил, что мне не о чем беспокоиться, ей тридцать шесть, но она очень зрелая для своих лет.

Она в очередной раз злобно посмотрела на Эллу и Мэгги, словно именно они заставили ее сына влюбиться в очень зрелую тридцатишестилетнюю особу.

— Подумать только, до чего я дожила, — пожаловалась миссис Лефковиц, кладя себе ломтик ржаного хлеба. — Теперь мне нужно платье. Я, конечно, ничего не могу найти!

— А что вы ищете? — спросила Мэгги. Миссис Лефковиц подняла седую бровь.

— Подумать только, сама принцесса обо мне беспокоится!

— И что же? — оскорбилась Мэгги. — Кстати, никто лучше меня не может подобрать одежду!

— А что бы ты предложила к идиотской свадьбе моего сыночка?

Мэгги внимательно осмотрела миссис Лефковиц: шапка седеющих волос, ярко-голубые пытливые глаза, розовая помада, не скрывающая опущенных уголков губ. Не толстая, хотя фигура, конечно, никакая. Талия широкая, груди обвисли.

— Хм… — задумчиво промычала Мэгги.

— Подумать только, рассматривает меня как в микроскоп.

— Ш-ш-ш, — прошипела Элла. Она уже видела такое выражение на лице Мэгги, когда та вечерами лежала на диване, зачарованно вчитываясь в очередное стихотворение.

— Что вы любите больше всего? — неожиданно спросила Мэгги.

— Мягкий пломбир с карамельным сиропом, — не задумываясь ответила миссис Лефковиц. — Но мне его больше не разрешают. Можно только замороженный йогурт.

Судя по брезгливой гримасе, йогурт был не в числе ее любимых блюд.

— И еще обезжиренный карамельный сироп, который и сиропом-то не назовешь, — горестно продолжала она, покачивая головой, явно собираясь разразиться речью по поводу несовершенств обезжиренного карамельного сиропа.

Но Мэгги повелительно подняла руку.

— Я имела в виду — из одежды.

— Одежды?

Миссис Лефковиц оглядела, себя, словно удивленная тем, что вообще одета.

— О, что-нибудь удобное.

— Нет, самое любимое, — настаивала Мэгги, стягивая волосы в хвостик. Элла с живейшим любопытством наблюдала за происходящим.

Миссис Лефковиц открыла рот. Но Мэгги снова подняла руку.

— Сначала хорошенько подумайте. Вспомните все платья, которые у вас были, и скажите, какое вам нравилось больше всего.

Миссис Лефковиц зажмурилась.

— Мой уезжальный костюм.

— Это еще что?

— Мой уезжальный костюм, — повторила старушка еще громче.

— То, что надеваешь, когда покидаешь гостей и отправляешься в свадебное путешествие, — пояснила Элла.

— Верно, верно, — закивала миссис Лефковиц. — В черно-белую клеточку, а юбка обтягивала здесь…

Она провела руками по бедрам.

— И черные лодочки…

— А какой был жакет?

— По-моему, короткий, — мечтательно выдохнула миссис Лефковиц. — С гагатовыми пуговицами спереди. Такой красивый! Интересно, что с ним стало?

— Может… Может, съездим за покупками вместе? — предложила Мэгги.

Миссис Лефковиц наморщила нос.

— Опять торговый центр? Я этого не вынесу.

Мэгги тоже не была уверена, что вынесет хождение по магазинам, если придется приноравливаться к черепашьему шагу миссис Лефковиц.

— Может, сделаем так: скажете, какой у вас размер, дадите кредитку…

Элла заметила, что миссис Лефковиц уже готова покачать головой, и затаила дыхание, продолжая надеяться.

— …и я подберу вам костюм. Даже несколько. На выбор. Устроим показ мод, вы примерите все, что я купила, выберем лучший, а остальные я верну.

Миссис Лефковиц, похоже, заинтересовалась.

— Как личный закупщик?

— Что-то в этом роде, — кивнула Мэгги, медленно обходя миссис Лефковиц. — На какую сумму рассчитывать?

Старуха вздохнула.

— Может, долларов двести?

Мэгги едва заметно поморщилась.

— Я постараюсь.

50

Следующие два дня Мэгги провела в поисках достойного наряда для миссис Лефковиц. Впрочем, все было к лучшему: не было времени часами просиживать у телефона, гадая, получила ли Роуз ее письмо и захочет ли позвонить.

А вот миссис Лефковиц, вне всякого сомнения, — крепкий орешек. И проблем с ней хоть отбавляй. Ни о каком приталенном костюме, конечно, речи быть не могло, но стоило попробовать отыскать такой, в котором старушка чувствовала бы себя как в том, прежнем. Юбка не обязательно должна быть длинной: ноги у миссис Лефковиц, насколько могла заметить Мэгги, не так уж плохи, — но вот короткий жакет — ни в коем случае. Что-нибудь до середины бедра, с отделкой, чтобы выглядело нарядно и напоминало о гагатовых пуговицах. Нечто в этом роде она уже где-то видела. «Мэйси», «Сакс»? Скорее шкаф Роуз. У Роуз был похожий жакет…

Мэгги тяжело вздохнула и продолжала прочесывать магазины: универмаги, секонд-хэнд, блошиные рынки, развалы, даже забежала в костюмерную колледжа, где помогала гримировать актеров к готовящейся постановке «Гедды Габлер». И все-таки сумела подобрать три комплекта. Первый она нашла на распродаже в универмаге: прямая юбка до колен из бледно-розового льна, густо расшитого темно-розовой и красной нитями, скромный топик-майка в тон и жакет с вышивкой.

Миссис Лефковиц с сомнением пощупала ткань.

— Не похоже на мой уезжальный костюм. Юбка с топом? Не знаю. Я подумывала о платье.

— Нам важно не сходство, а ощущения, — пояснила Мэгги.

— Ощущения?

— Чувства, которые вы испытывали, надевая тот костюм. Вы же не можете его вернуть, так ведь?

Миссис Лефковиц кивнула.

— Поэтому нам нужен наряд, который пробудил бы… пробудил… — Мэгги свела брови, пытаясь подобрать слова. — Что-то вроде ностальгии по прошлому.

Она вручила комплект миссис Лефковиц, водрузив сверху широкополую розовую шляпу, прихваченную из костюмерной.

— Примерьте, — велела она, вталкивая миссис Лефковиц в свою спальню, где установила большое, в человеческий рост, зеркало.

— Пока что я чувствую себя чучелом! — крикнула миссис Лефковиц.

Элла и Льюис, сидевшие на кушетке, с улыбками переглянулись в ожидании начала показа.

— Сначала дайте взглянуть! — откликнулась Мэгги.

— А шляпу надевать обязательно?

— Да выходите же! — не выдержала Элла.

Миссис Лефковиц медленно выплыла из спальни. Мэгги мгновенно заметила, что юбка слишком длинна, вырез топа топорщится, а рукава жакета закрывают пальцы.

— В наше время шьют только на гигантов, — пожаловалась старушка, потрясая закрытым тканью кулачком перед носом Мэгги. — Только взгляните на это!

Мэгги встала, оглядела ее, подошла ближе и подвернула пояс юбки так, что она едва прикрыла колени. Потом точно так же сложила манжеты, одернула и заправила внутрь топ и, наконец, надела на голову миссис Лефковиц шляпу.

— Ну вот, — кивнула она, подводя старушку к зеркалу. — А теперь взгляните.

Миссис Лефковиц открыла было рот, чтобы возразить, сказать, что ансамбль выглядит кошмарно и что она с самого начала была против. Но, бросив взгляд на себя, застыла.

— Ой, — невольно вырвалось у нее.

— Вот именно, «ой», — наставительно произнесла Мэгги, такая взволнованная, взбудораженная и счастливая, какой Элла ее еще не видела. — Он вам велик, но цвет оттеняет ваши глаза, а кроме того, вы любите розовое.

— Неплохо, неплохо, — одобрительно протянула миссис Лефковиц, в этот момент совершенно растерявшая свое обычное ехидство. Похоже, она очень себе нравилась, и голубые глаза сияли особенно задорно на бледно-розовом фоне шляпы. Интересно, что она видела? Может, себя, молодую, красивую новобрачную, стоящую на ступеньках синагоги под руку с мужем?

— Итак, это вариант первый, — объявила Мэгги, настойчиво оттягивая миссис Лефковиц от зеркала.

— Беру! — воскликнула она.

— Нет-нет, — засмеялась Мэгги. — Вы должны посмотреть все, что я для вас нашла.

— Но я хочу это! — воскликнула старушка, прижимая шляпу к макушке. — Не хочу ничего больше мерить! И кстати!

Она взглянула на свои босые ноги.

— Какие туфли мне понадобятся? Сможешь найти? Да, и еще, наверное, бусы.

Она провела рукой по груди.

— Мой первый муж когда-то подарил мне нитку жемчуга…

— Номер второй! — крикнула Мэгги, втолкнув миссис Лефковиц в спальню.

Номером вторым оказалось длинное прямое платье без рукавов из какой-то блестящей черной синтетики, достаточно тяжелой, чтобы ниспадать изящными складками. Мэгги обнаружила его на распродаже в «Маршалл» и подобрала к нему черный с серебром палантин с бахромой.

— О-ля-ля! — воскликнула миссис Лефковиц, выплывая из спальни и кокетливо обмахиваясь концами палантина. — Стильно! Я чувствую себя модницей двадцатых годов!

— Шикарно! — одобрила Элла.

— Очень мило, — согласилась Мэгги, внимательно изучая миссис Лефковиц, Платье слегка подчеркивало линии талии и бедер, и могло показаться даже, что у миссис Лефковиц имеется некое подобие фигуры. Но для полного эффекта необходимы каблуки, а Мэгги совсем не была уверена, что восьмидесятисемилетняя старушка способна расхаживать на каблуках. Что же на ноги?

— А что еще? — поинтересовалась Элла, хлопая в ладоши.

Номер третий нравился Мэгги больше других, возможно, потому, что найти этот наряд оказалось труднее всего. Она отыскала его в глубине магазинчика уцененных товаров в богемном квартале на Саут-бич.

— Ручная работа, — заверила ее продавщица, — оправдывая этим, по всей вероятности, неимоверную цену в сто шестьдесят долларов. С первого взгляда он показался ей обычным, прикрывавшим бедра черным пиджаком, словом, ничего особенного. Но рукава были украшены вычурными завитками черной вышивки, как, впрочем, и карманы, вшитые под таким оригинальным углом, что создавали иллюзию талии, которой на самом деле не было в помине. В довершение ко всему у пиджака была великолепная фиолетовая подкладка. Мэгги подобрала к нему длинную фиолетовую юбку и черный топ.

— Вот. — Она протянула ансамбль, висевший на одной вешалке, чтобы дать миссис Лефковиц представление об общей идее.

Миссис Лефковиц, почти не взглянув на вещи, выхватила их у Мэгги и поспешила в спальню. И при этом она действительно напевала себе под нос, или Элле это только показалось?

Наверное, нет, потому что миссис Лефковиц буквально выпрыгнула из спальни, насколько способен прыгать человек, недавно перенесший инсульт.

— Ты своего добилась! — заявила она, целуя Мэгги в щеку, и Элла мгновенно просияла.

Мэгги оглядела старуху. Юбка сидела не слишком хорошо, а топ не бросался в глаза, и только. Зато пиджак — нечто потрясающее. Миссис Лефковиц казалась в нем более высокой, более стройной.

— Великолепно, — кивнула она, изучая себя в зеркале и вроде бы не заметив, что левый угол рта по-прежнему опущен, а левая рука прижата к телу под неестественным углом. Полюбовавшись собой, старушка снова схватила розовую шляпу и водрузила на голову.

— Нет-нет, — смеясь, покачала головой Мэгги.

— Но она мне идет! Я ее хочу. Ты оставишь ее мне?

— Она из колледжа.

— Из колледжа! — протянула миссис Лефковиц и состроила такую жалобную мину, что теперь уже рассмеялась Элла.

— Итак, который? — осведомилась Мэгги.

Миссис Лефковиц, не успевшая снять жакет, уставилась на нее как на сумасшедшую.

— Все, конечно! Розовое надену на церемонию, черное платье — на прием, а это… это, когда в следующий раз поеду к доктору Парезе.

— Как! — ахнула Элла. — К чему это?

— Потому что он симпатяга!

— И холост?

— О, он совсем еще ребенок, — отмахнулась миссис Лефковиц, но тут же снова подняла руку, чтобы полюбоваться вышивкой на рукаве. — Спасибо, Мэгги. Ты просто молодец!

С этими словами она направилась в спальню переодеться. Мэгги принялась развешивать одежду на плечиках.

— У меня идея! — неожиданно выпалила Элла. — Думаю, ты должна делать то же самое для других людей.

Мэгги так и застыла с розовым костюмом в руках.

— Ты это о чем?

— Ну… вокруг полно старушек, которым сложно ходить по торговым центрам и еще труднее найти что-нибудь подходящее. Но у каждого бывают торжественные случаи. Свадьбы, годовщины, окончания университета, дни рождения…

— Но я просто сделала миссис Лефковиц любезность, — растерялась Мэгги. — Да и некогда мне: колледж, торговля и все такое…

— Поверь мне, эти люди охотно заплатят за услуги, — перебила Элла.

Мэгги ошеломленно уставилась на нее.

— В самом деле?

— Конечно, — кивнула Элла. — А что, ты хотела работать бесплатно?

— И сколько, по-твоему, мне нужно за это просить?

Элла приложила палец к губам и подняла глаза к потолку.

— Может, процент от стоимости вещей?

Мэгги нахмурилась.

— Я не слишком сильна в подсчете процентов, — призналась она.

— Тогда твердая ставка. Что даже лучше, потому что, если попросишь процент со стоимости одежды, всегда найдутся скупердяи, которые посчитают, что ты постараешься навязать им что подороже. Сколько у тебя ушло на поиски всех костюмов?

Мэгги надолго задумалась.

— Часов десять.

— Тогда, скажем, пятнадцать долларов за час.

— Да ну?! Это куда больше, чем я получаю в булочной…

— Но это и немного труднее, чем отпускать пончики, не считаешь? — хмыкнула Элла.

— И поверь, здешние женщины вполне способны заплатить, — вставила раскрасневшаяся, довольная миссис Лефковиц, уже успевшая напялить розовую фуфайку. — Хотя все ноют и жалуются на фиксированные доходы, каждая заплатит за красивый ансамбль вроде моего.

Элла вдруг увидела, как загорелись глаза Мэгги.

— Но смогу ли я? Как по-вашему, это сработает? Придется дать рекламу, и еще понадобится машина…

— Начни с малого, — посоветовала Элла. — Не влезай в это дело сразу по уши. Может, стоит сначала попробовать, посмотреть, понравится ли тебе…

— Понравится! — уверенно заявила Мэгги. — Я люблю подбирать людям одежду, люблю ходить по магазинам… вот только не могу поверить, что за это будут платить.

Миссис Лефковиц улыбнулась, открыла сумку размером с небольшой чемодан, вытащила чековую книжку и неверным, дрожащим почерком выписала Мэгги Феллер чек на сто пятьдесят долларов.

— Думаю, что будут, — повторила она.

51

Оглядываясь назад, подумала Роуз, придется признать, что «Мимозы» были ошибкой.

Она попыталась объяснить это Эми, но слова «"Мимозы" были ошибкой» никак не хотели выговариваться. Вместо них с языка срывалось нечто невнятное, пропитанное шампанским.

— «Ммозы» бли ошибкой, — все-таки выговорила она. Эми, очевидно, прекрасно ее поняв, энергично кивнула и повернулась к бармену.

— Еще две «Мимозы».

— Будет сделано, леди, — кивнул тот и принялся смешивать очередные коктейли.

Когда все пошло наперекосяк? Может, в тот день, когда она получила приглашение на прием в честь невесты, который Сидел решила устроить еще до получения письма Мэгги с известием о нашедшейся бабушке? Приглашение было на толстой кремовой бумаге с золотым обрезом и написано таким затейливым шрифтом, что практически не поддавалось прочтению.

— Кто устраивает эту штуку? — спросила Эми. — Лорд и леди Спринцовка?

— Я даже не хочу идти, — призналась Роуз. — Хочу полететь во Флориду и наконец повидаться с бабушкой.

— А ты ей звонила?

— Пока нет. Никак не могу придумать, что сказать.

— Ну, если бабушка подойдет к телефону, скажи «здравствуй», — посоветовала Эми. — А если трубку возьмет Мэгги, скажи, что, если она еще раз переспит с твоим бойфрендом, ты пнешь ее в задницу так, что красотка мигом окажется в Элизабете, штат Нью-Джерси.

— Сначала прием, потом бабушка, — решила Роуз. И в назначенный день, набравшись храбрости, побрила ноги и к назначенному часу явилась в указанный в приглашении ресторан, где ее единственная подруга и три дюжины друзей Сидел готовились поднять бокалы за счастливую невесту.

— Роуз! — величественно объявила Сидел, поднимаясь. Признаки беззащитности бесследно исчезли, погребенные под толстенным слоем косметики. Перед Роуз снова была надменная, одетая по последней моде особа.

— Поздоровайся с моими приятельницами, — продолжала Сидел, подводя Роуз к своей компашке. Все на одно лицо, с одинаковыми мелированными стрижками и недавно подтянутыми веками. Наверняка у них на всех один хирург и один парикмахер!

Покончив с представлениями, Сидел громко объявила:

— А вот и Моя Марша.

Роуз шагнула к сводной сестре, удивившись ее непривычно кислой физиономии, давно не мытым волосам и гигантскому, золотому с бриллиантами, кресту. Марша вяло махнула ей рукой и продолжала допрашивать официантку, опасаясь, что в блинчики злонамеренно положили рафинированный сахар. Четырехлетние близнецы Джейсон и Александр в это время дрались под столом.

— Как ты? — вежливо осведомилась Роуз.

— На меня снизошла милость Господня, — сообщила Моя Марша.

Сидел поморщилась. Роуз залпом проглотила свою «Мимозу», схватила полный бокал и поспешила к Эми.

— Спасай меня, — прошептала она под оживленную трескотню Сидел. («Я бы пригласила всех подруг Роуз, но, боюсь, у нее просто их нет», — расслышала она.) Эми вручила ей очередную «Мимозу».

— Улыбайся, — прошипела она в ответ. Роуз оскалилась. Сидел прижала вырывавшихся внуков к своей несуществующей груди, поднялась и торжественно начала:

— Те, кто знает Роуз, счастливы, что этот день пришел.

Тут, к искреннему ужасу Роуз, два официанта ввезли телевизор.

— Что происходит? — спросила она Эми, но та лишь пожала плечами.

Сидел ответила сияющей улыбкой и нажала кнопку пульта. На экране появилась шестиклассница Роуз, мрачно смотревшая в камеру: жирные волосы и поблескивающие скобки на зубах. По комнате пронесся смешок. Роуз зажмурилась.

— Конечно, у нас были сомнения, — продолжала Сидел все с той же приклеенной к губам улыбкой. — И в начальной, и в средней школе, и в колледже она не поднимала головы от книг, не уделяя должного внимания ни своей внешности, ни прическе.

Она снова нажала кнопку — и вот она, Роуз, после первого семестра в колледже, в чересчур тесных джинсах и с падающими на лоб волосами.

— Конечно, у нашей Роуз тоже были романы…

Смена кадра. Роуз на выпускном балу средней школы, в неудачно выбранном розовом кружевном платье, и давно забытый первокурсник с резиновой улыбкой, обнимающий ее за талию.

— Но по каким-то неизвестным нам причинам они кончались ничем.

Очередной щелчок. Роуз на каком-то празднике, за столом, сует в рот миниатюрный эклерчик. Роуз с гамбургером и пятном от кетчупа на подбородке. Роуз в профиль, в блузке с огромными подплечниками конца восьмидесятых, делающими ее похожей на полузащитника Национальной футбольной лиги. Роуз на Хэллоуин, в костюме, изображающем планету Вулкан. Пальцы растопырены в салюте мистера Спока[48].

— О Боже, — прошептала Роуз. — Улики!

— Что? — удивилась Эми.

Роуз почувствовала, как из груди рвется истерический смех.

— Думаю, Сидел годами собирала эти фотографии, чтобы, если я вдруг сяду на диету и действительно похудею, предъявить мне как свидетельства моей невоздержанности.

— Поверить не могу, что она способна на такое, — возмутилась Эми, глядя на проплывающие кадры: толстая, неповоротливая Роуз, капризно нахмуренная Роуз, Роуз с огнедышащим чирьем на носу.

— Мамочка, почему леди такая страшная? Что это с ней? — громко спросил то ли Джейсон, то ли Александр. Марша громко шикнула.

— Убей меня немедленно, — взмолилась Роуз.

— Может, просто вырубить тебя на пару часов? — предложила Эми.

— Поэтому давайте поднимем бокалы и выпьем за чудо любви, — заключила Сидел.

Снова неловкий смешок, сопровождаемый жидкими аплодисментами. Роуз взглянула на груду подарков, отчаянно надеясь, что в одном лежит набор ножей, о котором упоминал Саймон. По крайней мере будет чем зарезаться в дамском туалете.

— Роуз? — окликнула падчерицу Сидел, не переставая улыбаться.

Роуз поднялась и подошла к подаркам, где провела следующий час, пытаясь восхищаться салатницами и блендерами, фарфором и винными фужерами, а также самыми современными электронными весами для продуктов от Сидел с запиской, гласившей: «Надеемся, что тебе это пригодится». Последнее слово было подчеркнуто дважды.

— О-о! — проговорила Роуз тоном, предполагающим, что всю свою сознательную жизнь она мечтала, чтобы кто-нибудь подарил ей пятнадцать пластиковых контейнеров всех размеров. — Какая прелесть!

— И очень кстати, — кивнула Сидел, подавая Роуз очередную коробку.

— Кухонный комбайн! — вскричала Роуз, улыбаясь так старательно, что заболело лицо.

— Кухонный комбайн, — повторила Эми, записывая название подарка и имя дарительницы и прикрепляя бант к бумажной тарелке, сооружая своеобразную шляпу из бантов, которую Роуз ужасно не хотелось надевать.

— Чудесно, — прокомментировала Сидел. Очередной пронзительный взгляд. Очередная коробка с бантом.

Роуз набрала в грудь воздуха и продолжала разворачивать подарки. Еще через полчаса она стала обладательницей трех форм для выпечки тортов, парочки хрустальных ваз, пяти наборов подставок под тарелки и шесть раз подряд заверила шестерых дам, что они с Саймоном не планируют иметь детей в ближайшем будущем.

Наконец последний подарок был развернут, последний бант прикреплен к тарелке, и все сооружение торжественно водрузили на голову Роуз.

Эми нырнула в туалетную комнату. И вернулась к столу с таким видом, словно в одной из кабинок столкнулась с призраком.

— Что это с тобой? — удивилась Роуз, сдергивая шляпу. Эми судорожно вцепилась в рукав Роуз, схватила сразу два бокала с «Мимозой» и потащила подругу в угол.

— Эта женщина, — выдохнула она, — кормит грудью!

— Какая женщина?

— Марша!

Роуз уставилась на Маршу, только что вернувшуюся из туалетной комнаты вместе с Джейсоном и Александром.

— Издеваешься? Им по четыре года!

— Своими глазами видела! — поклялась Эми.

— Она что, сдаивала молоко в их сухой завтрак?

— Во-первых, думаю, эти дети в глаза не видели сухих завтраков. И во-вторых, я знаю, как выглядит кормление грудью: грудь, ребенок, рот!

Роуз нервно отхлебнула апельсинового сока с шампанским.

— Что же, по крайней мере это органическое питание.

И тут перед ними выросла Сидел Феллер.

— Спасибо, что устроила все это, — бросила Роуз. Сидел, обхватив себя руками, наклонилась к ней.

— Могла бы, для разнообразия, хоть раз в жизни поблагодарить по-человечески, — прошипела она.

Роуз круто развернулась и вскинула брови.

— Неужели!

— Надеюсь, ты получишь именно ту свадьбу, которую заслужила, — процедила Сидел, устремляясь к двери.

Роуз покачнулась, ощущая абсолютную опустошенность и что-то вроде ужаса.

— Боже! — прошептала она. — Должно быть, Сидел слышала, как мы говорили о ходячем молочном баре по имени Марша.

— О нет! — ахнула Эми. — Мне ужасно жаль.

Роуз закрыла глаза руками.

— Господи. Уж это точно не то, о чем, как утверждает брошюра «Новая еврейская свадьба», люди должны говорить на приеме в честь невесты.

— Не обращай внимания, — отмахнулась Эми и взялась за весы. — Представляешь, мой большой палец весит четыре унции!

Под конец они погрузили подарки в такси, доставили на квартиру Роуз и отправились в ближайший бар, где долго топили горести в бесчисленных «Мимозах» и гадали, сколько же лет собирала и хранила Сидел эти гнусные фотографии и приготовила ли такой же «сюрприз» для Мэгги, если та надумает выйти замуж.

Роуз вернулась в пустую квартиру. Саймон оставил записку, сообщив, что пошел выгулять Петунью и купить еды на ужин. Роуз остановилась посреди кухни и устало вздохнула.

— Мне нужна мама, — прошептала она.

И это в какой-то мере было правдой. Не то чтобы ей безумно недоставало матери. Но, будь здесь мама, удар, нанесенный Сидел, не казался бы таким сокрушительным. Мать обняла бы Роуз и послала мачеху в ту напитанную серой бездну, которая когда-то ее извергла. Мать коснулась бы головы Роуз волшебной палочкой, и убогое платье превратилось бы в чудесный подвенечный наряд. Мать знала бы, как все устроить.

— Мне нужна мама, — повторила Роуз, вдруг осознав, что всего больше ей недостает Мэгги. Пусть у Мэгги нет волшебной палочки и подвенечного платья, она по крайней мере умела насмешить Роуз.

Даже сейчас Роуз слегка улыбнулась, представляя, как Мэгги произнесла бы подогретый «Мимозой» тост или осведомилась бы у Моей Марши, нельзя ли получить немного грудного молока к кофе. Мэгги уж точно знала бы, как справиться ситуацией. И Мэгги, помоги ей Бог, — это все, что было у Роуз.

— Я должна немедленно убраться отсюда, — прошептала она и, вынув из шкафа рюкзак, набила вещами, которые, по ее мнению, могли понадобиться во Флориде: шортами, босоножками, купальниками… положила бейсболку и томик «Путешествия Честити», позаимствованный у матери Саймона. Две минуты в Интернете обернулись билетом за двести долларов до Форт-Лодердейла. И только потом Роуз подняла трубку и набрала номер телефона, указанный в письме Мэгги, номер, который неведомо для нее самой хранился где-то в глубинах памяти. И, когда трубку подняла сестра, Роуз мигом забыла речь, продиктованную Эми, и просто сказала:

— Мэгги? Это я.

52

— О'кей, — скомандовала Мэгги. — Все по местам.

Миссис Лефковиц стояла слева от выхода из терминала.

Льюис встал в центре. Элла подошла к нему. Мэгги раскатывала взад-вперед на скутере миссис Лефковиц, оглядывая свое воинство.

— Теперь таблички!

Все трое дружно подняли самодельные таблички. На табличке миссис Лефковиц было написано «Добро пожаловать», Льюис держал картонку с надписью «Во Флориду», а на табличке Эллы красовалось «Роуз».

Сама Мэгги держала плакат с коллажем из роз, вырезанных из журналов миссис Лефковиц по садоводству.

— Прибыл рейс пять двенадцать из Филадельфии, — раздался голос из динамика. Мэгги так сильно топнула по тормозу, что едва не свалилась со скутера.

— Знаете что? — объявила она. — Думаю, лучше, если вы будете ждать у багажного конвейера.

— Что? — переспросила Элла.

— Что? — растерялась миссис Лефковиц. Мэгги неловко повертела табличку в руках.

— Просто… до моего отъезда… мы с Роуз вроде как поссорились. Может, будет лучше, если я сначала с ней поговорю. С глазу на глаз.

— Ладно, — кивнула Элла, уводя Льюиса и миссис Лефковиц.

Мэгги глубоко вздохнула, расправила плечи и, подняв плакат, стала всматриваться в поток пассажиров.

— Старушка… еще одна… мамаша с младенцем… где же Роуз?

Мэгги отставила плакат, вытерла вспотевшие руки о шорты, а когда снова подняла глаза, навстречу шла Роуз, почему-то казавшаяся выше, чем помнила Мэгги. Загорелая, с румянцем на щеках и распущенными волосами, скрепленными двумя заколками из перегородчатой эмали, в розовой футболке с длинными рукавами и шортах цвета хаки. Мэгги с удивлением увидела, как перекатываются мышцы на ее ногах.

— Эй! — тихо воскликнула Роуз. — Красивый плакат. А где наша таинственная бабушка?

У Мэгги больно сжалось сердце. Неужели Роуз не хочет знать, как дела у сестры? Или ей все равно?

— Элла у багажного конвейера. Давай свой рюкзак. Это все, что у тебя есть? Выглядишь отлично. Гимнастика?

— Велосипед, — пояснила Роуз и так быстро направилась по проходу, что Мэгги едва успевала за ней.

— Эй, притормози!

— Я хочу видеть бабушку, — бросила Роуз, не глядя на сестру.

— Она никуда не денется, — заверила Мэгги и вдруг краем глаза заметила, как на руке Роуз что-то блеснуло. Платиновая полоска с квадратным бриллиантом!

— О Боже! Обручальное кольцо?

— Угу, — буркнула Роуз, глядя прямо перед собой. Сердце Мэгги замерло. Столько всего случилось за это время, а она ничего не знала!

— Это…

— Другой парень, — сухо ответила Роуз.

Сестры подошли к багажному отделению. Элла, Льюис и миссис Лефковиц нерешительно смотрели на Мэгги. Потом Льюис поднял табличку.

— Вот она! — воскликнула Элла, спеша навстречу внучкам. Льюис и миссис Лефковиц потащились следом. Роуз выступила вперед и кивнула, внимательно изучая лицо Эллы.

— Привет, — обронила она.

— Сколько же лет прошло. Сколько лет, — прошептала Элла, делая шаг вперед, и Роуз смущенно позволила обнять себя. Очевидно, она все еще была не в своей тарелке, потому что скованно озиралась.

— Добро пожаловать, дорогая. Я так рада, что ты здесь!

Роуз кивнула.

— Спасибо. Все это ужасно странно.

Элла осторожно разглядывала внучку. Мэгги тем временем снова вскочила на самокат и принялась описывать небольшие круги, бомбардируя сестру вопросами и комментариями.

— За кого ты выходишь? Где достала такие заколки? Мне нравится твоя прическа!

Наконец она подкатила поближе к Роуз и уставилась на ее кроссовки.

— Эй, это, случайно, не мои?

Роуз опустила глаза и слабо улыбнулась.

— Ты оставила их у меня. Я подумала, тебе они не нужны. Да я и не знала, куда их отослать. Кроме того, они мне в самый раз.

— Пойдем, — сказала Мэгги, спрыгивая с самоката и беря сестру за руку. — Расскажешь, что новенького. Кто счастливчик?

— Саймон Стайн, — коротко ответила Роуз и взяла под руку Эллу, предоставив Мэгги, Льюису и миссис Лефковиц идти следом и пытаться подслушать обрывки их разговора.

Роуз стала совсем другой! Не выглядела бледной, жеманной, такой, словно кто-то сунул ей в задницу клопа и она спешила найти ближайший туалет, чтобы избавиться от насекомого. А одежда! Словно ее выбирала сама Мэгги. Даже походка стала более упругой и раскованной. Она не похудела, но как бы подтянулась, словно все мышцы в ее теле каким-то образом перераспределились и перегруппировались. Впервые в жизни Роуз выглядела гармонично, была в пол ном согласии сама с собой, физическом и духовном, и Мэгги было ужасно любопытно, кто или что вызвало такую метаморфозу. Может, Саймон Стайн?

Имя показалось ей знакомым. Мэгги напрягла мозги и в конце концов вытащила из глубин памяти моментальный снимок парня с мелкозавитыми пружинистыми волосами, в костюме и галстуке. Кажется, он пытался заманить сестру в софтбольную команду.

— Эй, Роуз! — окликнула она, догоняя сестру и бабушку. Обе, склонив друг к другу головы, о чем-то тихо говорили, и Мэгги почувствовала мгновенный укол ревности и судорожно сглотнула.

— Насчет этого типа, за которого ты выходишь. Он ведь служит в твоей фирме, верно?

— Моей бывшей фирме, — поправила Роуз.

— Как! Разве ты сменила работу?

— О, и не только, — отозвалась Роуз и, повернувшись спиной к Мэгги, стала удаляться вместе с Эллой. Мэгги смотрела им вслед, морщась от боли, горечи и тоски… впрочем, все было справедливо. Разве она этого не заслужила? Неужели она вообразила, что после той подлости которую сотворила с Роуз, та прибежит к ней, готовая простить и забыть?

Мэгги вздохнула, подхватила рюкзак сестры и пошла следом.

53

Роуз Феллер испытывала примерно то же, что и космонавт, совершивший аварийную посадку на новой неисследованной планете. Планете Бабушка.

Роуз вытерла лоб. Здесь, похоже, было больше тридцати градусов. Как вообще можно жить в таком климате?

Она вздохнула, поправила козырек, который дала ей Элла, и вышла вслед за Мэгги на улицу.

— Не забудьте крем от загара! — крикнула вслед Элла.

— Не забыли! — отозвалась Мэгги и, сунув руку в карман, показала Роуз тюбик.

Невероятно, подумала Роуз, ступив на раскаленный тротуар, идущий вдоль идеально ухоженных, пусть и не слишком больших газонов «Голден-Эйкрс». Поразительно. Всего за несколько месяцев их разлуки сестра превратилась в довольно сносное подобие разумного взрослого человека. И, что еще загадочнее, оказалась способной на дружбу с немолодыми людьми. Вот этого Роуз никак не понимала. Ее собственный опыт общения со стариками ограничивался повторными показами «Золотого возраста»[49], и в присутствии вновь обретенной бабушки она до сих пор чувствовала себя немного неловко. Ее выводило из равновесия все: пристальные взгляды, шаркающая походка, постоянно влажные глаза и настойчивые расспросы о ее, Роуз, жизни. Какая у нее квартира? Как они познакомились с Саймоном? Ее любимые блюда? Любит ли она кошек или собак, или и тех и других, или вообще никого? Какие фильмы смотрела в последнее время? Какие книги читала?

Все равно что пойти на свидание вслепую, без всякой перспективы романа! Волнует и одновременно ужасно утомляет.

К ним лихо подкатила маленькая старушка на огромном трехколесном велосипеде.

— Мэгги! — воскликнула она.

— Привет, миссис Нортон. Как ваше бедро?

— О, прекрасно, прекрасно, — кивнула старушка. Роуз ошеломленно моргнула, пытаясь осознать все, что видит и слышит, но не додумалась ни до чего дельного. Не могла же она всерьез предположить, что сестру подменили инопланетяне или, на худой конец, что Мэгги просто промыли мозги! Интересно, как она ухитрилась выжить без неиссякаемого потока мужчин, не носящих кардиостимуляторов и не имеющих внуков и правнуков?!

Мэгги недоверчиво качнула головой, кивнула на прощание миссис Нортон и вслед за сестрой направилась к бассейну. Роуз собиралась держаться с Мэгги холодно и отчужденно, но сейчас была совершенно сбита с толку, словно та девушка, которую она была готова убить, вдруг перестала существовать.

— Ладно, может, объяснишь еще раз? — спросила она.

— Это мои друзья по бассейну. Самая смешная — Дора. Она здесь единственная женщина, кроме меня, и поэтому считает, что имеет право не закрывать рта.

— Дора, — повторила Роуз.

— Она стала одной из моих первых клиенток, — продолжала Мэгги.

— Клиенток? Чем ты занимаешься? Массажем?

— Нет-нет. Закупками по заказу.

Мэгги полезла в карман и гордо предъявила визитную карточку, напечатанную на принтере миссис Лефковиц:

«Мэгги Феллер. Индивидуальные закупки. Ваши любимые вещи».

— Это моя ключевая фраза. У каждого клиента я спрашиваю, какой предмет одежды был его любимым, и когда хожу по магазинам, выбираю вещи, чтобы пробудить в нем то чувство, которое он испытывал, надевая ту, единственную вещь, которая сохранилась в памяти. Понимаешь, если этой вещью для пожилой дамы был голубой сарафанчик, это не значит, что я куплю именно такой же. Но попытаюсь найти что-то, вызывающее те же ощущения.

— Здорово! — похвалила Роуз, и, нужно признать, это действительно звучало неплохо. У Мэгги всегда был талант подбирать одежду!

— А кого еще мы собираемся увидеть?

— Ладно… Есть еще Джек, и, по-моему, он втрескался в Дору, потому что все время ее оскорбляет. Когда-то он был бухгалтером, а теперь согласился помочь мне с «Вашими любимыми вещами». Он дружит с Германом. Герман не слишком разговорчивый, но очень милый… и помешан на тату.

— А у него есть татуировки? — удивилась Роуз.

— Не думаю. То есть не присматривалась. Кстати, они все о тебе знают.

Интересно, что Мэгги тут о ней наговорила?

— Все? А подробнее?

— Ну… где ты живешь, что делаешь. Я бы рассказала и о помолвке, да сама ничего не знала. Когда свадьба?

— В мае.

— А как идет подготовка? Все под контролем?

Роуз насторожилась.

— Все в порядке, — сдержанно ответила она.

Мэгги обиженно нахмурилась, но вместо того, чтобы закатить истерику, надуться или бросить все и убежать, спокойно пожала плечами.

— Что же, если понадобится помощь, я в этом деле профессионал, сама знаешь.

— Приму к сведению, — пообещала Роуз.

Они подошли к бассейну, и Джек, высокий, обожженный солнцем старик, близоруко прищурился. Пухленькая коротышка Дора, строчившая со скоростью сто слов в минуту, всполошенно замахала руками, а Герман принялся внимательно изучать голые ноги и руки Роуз, вероятно, прикидывая, куда бы лучше поместилась татуировка. Мэгги махнула в ответ и направилась к ним. Роуз покачала головой и расстелила полотенце на скрипучем металлическом шезлонге.

«Расслабься», — велела она себе, растягивая губы в улыбке и осторожно ступая по горячему бетону навстречу новым друзьям Мэгги…

— …Как вы тут устроитесь? — тревожилась Элла. Раскладной диван, которого вполне хватало для одной Мэгги, казался слишком тесным для двоих.

— Устроимся, — заверила Роуз, разворачивая чистую простыню. Она еще не отошла от полета и к тому же слегка обгорела на солнце, а голова казалась налитой свинцом. Они с Мэгги немного поплавали в бассейне, потом отправились на ранний ужин с Льюисом. Тот оказался очень милым старичком, а Элла смущала Роуз своим неотрывным взглядом. После ужина все часок посмотрели телевизор, и сестры ушли в маленькую гостевую спальню. Роуз успела заметить, что Мэгги и тут уже успела освоиться и все переделала на собственный лад, превратив спальню и крыльцо в некоторое подобие офиса с явными признаками дамского будуара. На ломберном столике валялись наброски, блокноты и руководства по основанию и ведению малого бизнеса. В углу стоял портновский манекен, который Мэгги купила на распродаже и задрапировала лоскутами разных тканей: отрезом атласа цвета слоновой кости, шифоновой полоской оттенка спелой сливы. Повсюду валялись груды одежды и косметики и, как ни странно, книги. Роуз вытащила одну из стопки. «Путешествия» У.С. Мервина. Когда-то Роуз читала ее в колледже и сейчас лениво перелистывала засаленные страницы, поля которых пестрели пометками, нацарапанными небрежным почерком Мэгги.

— Ты читаешь поэзию?

Мэгги гордо кивнула.

— И мне очень нравится. Особенно вот эта.

Она, в свою очередь, вытянула книгу.

— Релке.

— Рильке, — поправила Роуз.

— Пусть будет Рильке, — отмахнулась Мэгги и, откашлявшись, начала: — «Ночная колыбельная».

Я бы хотел убаюкать кого-то

Песнею тихой у чьей-то постели,

Рядом с тобой быть

В преддверии сна.

И все ж оставаться единственным,

Кто бодрствует в доме

И слышит покой тишины

Уснувшего леса и этого мира.

Твоей тишины.

И часов мерный бой

Зовет меня вдруг

Увидеть дно времени.

А прохожий на улице

Тревожит бродячего пса,

И вновь наступает молчанье.

И я кладу на тебя взгляд,

Как распластанную ладонь.

Этот взгляд

Пока еще держит тебя,

Но отпустит,

Лишь шевельнется что-то во мраке.

Мэгги кивнула, очень довольная собой и произведенным эффектом, под ошарашенным взглядом Роуз.

— Как ты… Откуда ты…

Нет, Мэгги точно подменили. Непонятно каким образом жадная, своевольная, одержимая, склонная к воровству туфель, жаждущая известности душа Мэгги была вырвана из тела, в котором отныне поселился Рильке.

— Мне особенно нравится строка насчет бродячего пса. Почему-то сразу вспоминается Хани Бан, — призналась Мэгги.

— А вот я скучаю по Петунье. Той мопсихе, которую ты оставила у меня дома, — сказала Роуз.

— О, верно, верно, — оживилась Мэгги. — Как она?

— Нормально, — коротко ответила Роуз, сразу вспомнив и брошенную собаку, и хаос в квартире, и непереносимую сцену животного совокупления сестры с Джимом Денверсом.

Она почистила зубы, умылась и легла, стараясь отодвинуться как можно дальше от Мэгги.

— Только не лягайся, — предупредила сестра. — И вообще, держись от меня подальше.

— Без проблем, — откликнулась Роуз. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Тишина, нарушаемая только лягушачьим кваканьем. Роуз закрыла глаза.

— Так, значит, ты выходишь за Саймона Стайна? — спросила Мэгги жизнерадостно.

Роуз застонала. Она совсем забыла дурацкую привычку Мэгги: заявить, что ложится спать, выключить свет, зевнуть, потянуться, пожелать доброй ночи, и, когда ты уже начинаешь клевать носом, снова завести беседу.

— Разве мы не обсудили все за ужином?

Но Мэгги уже несло.

— Я видела его на вечеринке, — сообщила она. — Остроумный парень, хоть и коротышка, но классный. Расскажи, какую свадьбу вы собираетесь устроить?

— Очень скромную, — обронила Роуз, решив, что чем короче ответы, тем спокойнее. — Сидел помогает…

— О, только не это. Значит, жди проблем. Помнишь свадьбу Марши?

— Смутно. Я была только на церемонии.

Предусмотрительная, как всегда, Сидел назначила свадьбу как раз на тот уик-энд, когда Роуз сдавала выпускные экзамены в юридической школе. Она дождалась, пока новобрачные произнесут обеты, и ушла домой заниматься.

— О Боже! — выдохнула Мэгги. — Это следовало бы показать по телевизору, в шоу «Худшие свадьбы в истории Америки».

— Но я видела снимки, и, по-моему, все было чудесно.

Еще говоря это, Роуз вдруг заподозрила, что не все было так гладко и что на свадьбе произошло нечто такое, о чем отец и Сидел старались не упоминать.

— А ты не обратила внимания, что на снимках не видно ног гостей? — усмехнулась Мэгги.

— Не помню…

— Так я тебе скажу, в чем дело. Свадьбу устроили на газоне позади того шикарного загородного клуба, верно?

— Силвер-Глен.

— Силвер-Глен, Силвер-Лейк, короче, что-то серебряное, — нетерпеливо буркнула Мэгги. — Живописное местечко: сады, газоны, если не считать того, что столы стояли прямо на земле, под тентом, а поливальная установка испортилась, и земля превратилась в грязь. Шесть дюймов жидкой грязи. Ножки столов стали проваливаться, погода была ужасно холодная…

— Не может быть! — ахнула Роуз.

— Еще как может, — злорадно заверила Мэгги. — Моя Марша все глаза выплакала в ванной комнате. Хлюпала носом и подвывала: «Мой лучший день испорчен! Испорчен!»

— О Боже! — Роуз ощутила легкую тошноту и некоторую долю сочувствия к Моей Марше.

— Но и это еще не все. Сидел забыла нанять парковщика машин, так что кому-то из гостей приходилось то и дело выбегать, чтобы отогнать очередной автомобиль. Мало того, меня забыли упомянуть в списке гостей, так что пришлось сесть с оркестром и питаться готовым ленчем, вместо того чтобы пировать с остальными.

Роуз решила, что отсутствие имени Мэгги в плане размещения гостей было не случайным, но предпочла промолчать.

— Короче говоря, фильм ужасов, — весело заключила Мэгги. — Зато имелся бесплатный бар, и я от души наслаждалась коктейлями.

— Верю.

— А потом устроили парад пьяниц, и я всем заправляла, — похвасталась Мэгги.

— А тебе тогда уже исполнился двадцать один?

— Не совсем. Так что еще?

— В общем, почти ничего, — протянула Роуз. Конечно, это было не так, но зачем рассказывать Мэгги о дурацком «девичнике», о ссоре с отцом, о встрече с Джимом Денверсом? Ей еще предстояло выяснить, что явилось причиной чудесного преображения Мэгги в порядочную, скромную, работящую, уважающую престарелых обитательницу «Голден-Эйкрс».

— Расскажи побольше о свадьбе. У тебя будут подружки?

Последовало короткое, скованное молчание.

— Наверное, только Эми. И ты тоже. Если захочешь.

— А ты? Ты хочешь?

— Мне, собственно, все равно. Если пожелаешь, я не против.

— Но это твоя свадьба, — возразила Мэгги, — и тебе не должно быть все равно.

— Все мне только об этом и твердят.

— Что же, — сухо буркнула Мэгги, — тогда спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Тишина.

— Роуз? Слушай, Роуз, не принесешь мне стакан воды с кубиком льда? Пожалуйста.

— Сама принесешь, — отрезала Роуз, но все же встала, сообразив, что забыла эту мелочь: она всегда приносила Мэгги воду на ночь. С самого детства. И даже когда Мэгги жила у нее. Скорее всего так будет продолжаться и через пятьдесят лет, когда они обе переживут мужей, оставят работу и переберутся в очередной вариант «Голден-Эйкрс» образца шестидесятых годов двадцать первого века. Роуз по-прежнему будет приносить младшей сестре стакан воды с одним кубиком льда…

Вернувшись, Роуз увидела, что на подушке что-то поблескивает. Она с опаской присмотрелась к незнакомому предмету, испугавшись, что это какой-то неизвестный жук. Но это оказался обернутый фольгой кусочек шоколада.

— Как в лучших отелях, — объяснила Мэгги.

— Спи уже, — посоветовала Роуз.

— Ладно-ладно, — пообещала Мэгги, но перед тем как закрыть глаза, положила шоколад на тумбочку, чтобы это было первым, что, проснувшись, увидит сестра.

Элла, которая все это время затаив дыхание прислушивалась к их разговору, облегченно улыбнулась и рухнула на постель. В мозгу вертелись десятки вопросов. Что за история с Сидел? Кто такая Моя Марша? Почему Роуз так неохотно общается с Мэгги? Почему Мэгги из кожи вон лезет, чтобы угодить старшей сестре? Неужели Роуз действительно не хотела приглашать Мэгги на свадьбу? И пригласит ли Эллу?

В чем тут дело? Наверняка была веская причина для того, чтобы Мэгги сбежала в Принстон. Причина, по которой десять месяцев не разговаривала с сестрой.

Прав Льюис, который твердит, чтобы она не торопилась и дала девочкам время освоиться.

— Я постараюсь, — прошептала Элла, посылая воздушный поцелуй той стене, за которой спали ее внучки.

54

Роуз сунула руку в перчатке в кастрюлю с вареными индюшачьими ножками, вынула одну и принялась снимать мясо с костей.

— Спасибо, что решила помочь, — кивнула занятая чисткой моркови Элла. Женщины стояли в комнате отдыха синагоги, где каждую пятницу раздавали ужин бездомным. — Не тяжело?

— Ну что ты! Все лучше, чем лук, верно?

— Еще бы! — воскликнула Элла и невольно поморщилась, услышав собственный чересчур громкий, энергичный голос. И снова принялась чистить морковь, стараясь при этом не глазеть на старшую внучку.

Роуз пробыла во Флориде уже три дня, но по-прежнему оставалась загадкой для Эллы. Она отвечала на все вопросы, подробно и вежливо, задавала свои, настолько четко сформулированные, что каждому становилось ясно: Роуз не зря окончила юридический факультет. Правда, сейчас она, кажется, нашла себе другое занятие, объясняя это тем, что захотелось немного отдохнуть и сделать перерыв.

— Что значит «перерыв»? — допытывалась Мэгги.

— Перерыв — он и есть перерыв. Ничего больше, — пояснила Роуз, не глядя на сестру. Значит, между ними действительно что-то произошло. Но что? Мэгги упорно молчала и повсюду следовала за сестрой, как бродячий щенок за прохожим.

Роуз стянула перчатки, уперлась кулаками в бедра и потянулась. Элла решила, что даже с сеткой для волос на голове ее внучка прекрасна. По ее мнению, именно так должна была бы выглядеть библейская героиня: высокая, сильная, строгая, с широкими плечами и ловкими руками.

— Как ты? — спросила она.

— Что ж, можно сказать, с индейкой покончено, — вздохнула Роуз.

— Давай отдохнем, — предложила Элла.

Они подошли к ломберному столику в углу, за которым миссис Лефковиц читала последний выпуск «Хелло!», потому что, как она выразилась, английские сплетни всегда намного интереснее.

— Эй, невеста! — поманила она Роуз. Та слабо улыбнулась и села на складной стул. — Что там у тебя со свадьбой? — продолжала миссис Лефковиц. — Ты уже купила платье?

Роуз съежилась.

— Свадьба… э… Сидел согласилась помочь.

— Кто такая Сидел?

— Моя мачеха. Злая волшебница. Бабушка, а какая свадьба была у мамы с папой?

— Скромная. Они сами все устраивали. Их поженил рабби, днем в четверг. Я хотела помочь… устроить свадьбу, но Кэролайн не захотела никаких празднеств, а твой отец все делал так, как скажет она.

— Знакомая песня. Мой отец не слишком…

Роуз помолчала и покачала головой.

— Мой отец не слишком волевой человек.

«Кроме того случая, когда он вырвал меня из вашей жизни», — подумала Элла.

— Он любил твою мать, — сказала она вместо этого. — Всякий, кто видел их вдвоем, понимал это. Он пытался заботиться о ней, хотел сделать Кэролайн счастливой.

— Я все же хочу поговорить о вашей свадьбе, — настаивала миссис Лефковиц. — Расскажи мне все!

— Да нечего особенно рассказывать, — пожала плечами Роуз. — Все устраивает чудовище, которое полностью игнорирует наши желания и пытается навязать нам свои убогие идеи.

— Лимон, — кивнула миссис Лефковиц.

— О чем вы?

— Что ты получаешь, когда выдавливаешь апельсин?

— Неприятности? — улыбнулась Роуз.

— Нет-нет, мисс Умница. Апельсиновый сок. Не грейпфрутовый, не яблочный и не молоко. Только апельсиновый сок. Вот и люди такие же. Они способны отдать только то, что у них внутри. Если эта особа, Сидел, раздражает тебя, то лишь потому, что внутри у нее ничего нет, кроме злобы. Она просто отдает окружающим все, что у нее на сердце.

И миссис Лефковиц хитро поглядела по сторонам, очень довольная собой.

— Откуда вы все это знаете? — удивилась Элла.

— Доктор Фил научил.

Элла мысленно напомнила себе спросить, кто это такой.

— А что за фрукт Мэгги? — поинтересовалась Роуз.

— Сладкий.

— Если вы так считаете, значит, плохо знаете ее, — засмеялась Роуз.

— Не сладкий? — удивилась Элла. Роуз встала.

— Она ворует вещи.

«Наконец… — подумала Элла, когда Роуз нервно забегала по комнате. — Наконец-то правда выйдет наружу и можно будет понять, что же произошло».

— Крадет все, — продолжала Роуз. Голос от волнения оборвался, но она тут же взяла себя в руки и продолжала уже увереннее: — Неужели не заметили? Моя сестра воображает, будто ей все на свете обязаны и только одна она имеет право на то, что посчитает своим. Одежда, туфли, деньги, машины… и многое другое.

Значит, другое…

— И не говори, что за все то время, что она живет у тебя, ничего не пропало!

— По-моему, ничего, — спокойно возразила Элла.

— У нас нет ничего такого, что бы ей понадобилось, — добавила миссис Лефковиц.

Роуз покачала головой.

— Похоже, разделавшись со мной, она решила вступить на праведный путь.

Многое другое…

Кажется, Элла догадалась.

— Что взяла у тебя Мэгги? — спросила она напрямик. Роуз резко вскинула голову.

— Что?

Элла повторила вопрос.

— Думаю, она отняла у тебя что-то очень дорогое. Что именно?

— Ничего, — отчеканила Роуз. Она была не просто рассержена — взбешена. — Ничего особенного!

— Дорогая, — прошептала Элла, протягивая руку. Роуз сделала вид, что не заметила. — Мэгги исправилась, — сказала Элла, отчаянно веря в то, что говорит. — Она копит деньги, и, мне кажется, этот новый бизнес пришелся ей по душе. Она сумела подобрать одежду для многих моих знакомых. Своей приятельницы Доры, моей соседки Мэвис Голд…

— Советую поостеречься, — перебила Роуз. — Если она еще ничего не украла, это не значит, что все останется в целости. Пусть с виду Мэгги кажется милой девочкой, на самом деле это не так. Не всегда было так.

И, не глядя на оцепеневшую Эллу, вышла из комнаты.

55

Прошло еще два дня. Мэгги, сидя у бассейна, следила за спящей на шезлонге сестрой.

— Она устала, — шепнула Дора.

— Поразительная проницательность! — съязвил Джек.

— Она кажется довольно милой, — отпустил Герман одну из редких, не относящихся к татуировкам реплик.

— Она и есть милая, — подчеркнула Элла.

— По-моему, она собирается домой, — вздохнула Мэгги. Сегодня утром, выходя из душа, она слышала, как Роуз тихо говорила с кем-то по телефону. Должно быть, с Саймоном. Просила поменять ей билет до Филадельфии на более ранний срок.

Но Роуз не могла уехать вот так! Без того, чтобы Мэгги не убедила ее в своем раскаянии, искреннем желании исправиться и помириться!

Мэгги перевернулась на бок и задумчиво нахмурилась. Что делать? Роуз нуждалась в мире и покое, и Мэгги постаралась, чтобы она больше времени проводила у бассейна, спала днем и гуляла после ужина. Просила Эллу готовить и покупать любимые блюда сестры, включая сырные завитки и мороженое, которое Роуз всегда обожала. Позволяла сестре выбирать телепрограммы и не жаловалась, когда та шарила в ее библиотечных книжках, повторяя выученные еще в колледже стихи.

Но, похоже, ничего не сработало. Роуз общалась в основном с Эллой — расспрашивала о матери, рассматривала снимки, повсюду ходила с ней вместе. Эти двое стали подругами — не разлей вода, спевшейся парочкой. И Роуз не собиралась подвинуться и дать место Мэгги в тесном семейном кругу. Стало ясно, что она так и не простила ее. А Мэгги никак не могла сообразить, как же добиться прощения. Может, просто извиниться перед Роуз? Она делала это снова и снова, и все без толку. Значит, нужно было найти способ заставить сестру понять, что отныне все будет по-другому.

Хорошо, думала Мэгги, что у Роуз есть жених. Будущий муж. И впереди свадьба, которую она, должно быть, продумала с такой же точностью, как когда-то спланировала карьеру. Выведенная на компьютере схема размещения гостей. Флорист, выбирающий лучшие цветы для букета. Кстати, а как насчет свадебного платья?

Мэгги вскочила так поспешно, что окатила всех водой. Дора взвизгнула. Джек укоризненно поглядел на нее, а Элла протянула полотенце. А Мэгги смотрела только на сестру.

— Эй, Роуз! — позвала она.

Та, вздрогнув, проснулась и сонно моргнула.

— У тебя уже есть свадебное платье?

Роуз снова закрыла глаза.

— Подыскиваю.

— Ну, спи-спи, — пробормотала Мэгги. Вот он, идеальный шанс! Если она сумеет найти Роуз подходящее платье… содеянного, конечно, не исправить, но это могло бы по крайней мере стать началом примирения. Знаком искренности Мэгги. Знаком того, что она желает сестре только добра.

Кроме того, поиски подвенечного наряда — символический акт. Она помнила это из лекции о происхождении мифов. Профессор рассказывал о священных квестах, когда герой выходил в мир и приносил что-то волшебное, необыкновенное: меч-кладенец, чаиу, хрустальную туфельку или заколдованный боб.

«"Тавейн и Зеленый рыцарь", — перечислял профессор. — "Джек — Бобовое зернышко", "Властелин колец"».

И с какой целью велись эти поиски? Знание. Только обретя знание, герой мог жить счастливо. Что же, Мэгги не чувствовала себя героиней и даже не слишком понимала все эти рассуждения о самопознании и символизме, зато прекрасно разбиралась в модах, умела выбирать вещи, а главное — знала свою сестру. И знала, что способна подобрать лучшее платье для Роуз.

Мэгги открыла книгу с заказами. Последнее время она была очень занята: предстояло покупать платье для пятидесятой годовщины свадьбы Либерманов, а миссис Ганц собралась в круиз… но время для Роуз, конечно, найдется. Откуда же начать? С отдела подвенечных платьев в «Саксе»? Там не бывает больших размеров, но по крайней мере можно определить тенденции моды. Потом, получив некоторое представление о том, что искать, можно пробежаться по своим любимым уцененным магазинам. Она видела там подвенечные платья, но пробегала мимо, поскольку стариков подобные вещи не интересовали, и…

— Послушай, Роуз, — она старалась говорить небрежно, — сколько еще ты здесь пробудешь?

— До понедельника.

Роуз поднялась, подошла к бассейну и нырнула в воду.

Значит, четыре дня. Сможет ли Мэгги управиться за такой короткий срок? Сомнительно. Наверное, стоит начать прямо сейчас.

— Какой твой любимый предмет? Из одежды? — спросила она сестру.

Роуз подплыла к краю бассейна и положила руки на бортик.

— Голубая фуфайка с капюшоном. Помнишь ее?

Мэгги с упавшим сердцем кивнула. Она, разумеется, помнила. И даже слишком хорошо, потому что весь шестой класс Роуз из нее не вылезала. Отец не мог уговорить дочь снять фуфайку даже для того, чтобы постирать.

— Ты носила ее, пока она не развалилась.

— Да. Моя голубенькая старушка… — любовно улыбнулась Роуз, словно речь шла о человеке или собаке.

Мэгги стало совсем худо. Как определить, что нужно Роуз, если ее идеалом до сих пор оставалась потертая голубая фуфайка с молнией?

Придется начинать с нуля. И если у нее всего четыре дня, значит, потребуется помощь.

Пока Роуз плескалась в воде, Мэгги поманила к себе Дору, Эллу и Льюиса.

— Дорогие мои, вы должны помочь мне с одним дельцем, — прошептала она.

Дора подвинула шезлонг поближе. Глаза ее сияли.

— Какие чудесные новости!

— Вы даже не хотите узнать, что за дело? — удивилась Мэгги.

Старики переглянулись и торжественно покачали головами.

— Здесь скука смертная, — призналась Дора. — Дайте нам любое задание!

— С радостью поможем, — попросила Элла.

— Тогда ладно, — кивнула Мэгги, переворачивая страницу книги и мысленно намечая ход действий. — Вот что я имела в виду…

56

— Готов? — спросила Элла, перебирая листочки в скоросшивателе. — Может, сначала сядешь?

— Я стар, так что предпочитаю сидеть, — согласился Льюис и, выдвинув стул, уселся и выжидательно глянул на собеседницу. Элла, примчавшаяся в издательство с утра пораньше, замялась, откашлялась и нерешительно оглянулась на Мэгги. Та ободряюще улыбнулась, и Элла начала читать стихотворение, написанное совместно с Мэгги и названное «Плач старика».

Я видел сам, как поколенья лучшие умы

Уничтожались старости приходом.

Измученные диспепсией и склерозом,

Затянутые в полиэстр,

Тащились, шаркая, к заброшенным парковкам,

Послушать пенье ранней птички на рассвете.

— Господи Боже! — Льюис изо всех сил старался не рассмеяться. — Вижу, вы обе недавно открыли Алена Гинсберга.

— Именно! — гордо подтвердила Мэгги. — И хотим, чтобы стихи напечатали под нашей подписью. Совместной подписью, — поправила Мэгги.

— Хорошо, хорошо. Две подписи. Все, что угодно.

— Как продвигается сверхсекретная миссия? — поинтересовался Льюис.

Лицо Мэгги омрачилось.

— Дело оказалось труднее, чем я думала, — призналась она. — Но, думаю, все уладится. Вы же не отказываетесь помочь, верно?

— Конечно, — заверил Льюис. Мэгги кивнула, спрыгнула с письменного стола и взяла сумочку. Было еще рано, и в издательстве «Голден-Эйкрс газет» сидели только они трое.

— Мне пора. Миссис Ганц ждет свои купальники. Увидимся дома, в четыре.

Элла проводила внучку улыбчивым взглядом.

— Итак, дорогая, — начал Льюис, — каково тебе в роли бабушки?

— Прекрасно. Нет, правда. Мэгги делает просто поразительные успехи. Можно сказать, ее бизнес процветает. У нее почти не остается времени.

— А Роуз?

— Похоже, мысли о свадьбе сводят ее с ума. А Мэгги действует на нервы. Но девочки так любят друг друга. Это я знаю точно.

Элла вспомнила, как еще до приезда Роуз Мэгги постоянно упоминала о ней, казалось, в самые неподходящие моменты, но никогда не звала по имени. Только «моя сестра». «Мы с сестрой ездили с отцом на футбол». «Мы с сестрой жили в одной комнате, потому что Сидел Ужасная заставила меня переехать во время ремонта».

Элла дорожила каждым коротким упоминанием о Роуз, каждым обрывком беседы, каждой возможностью заглянуть в их далекое детство, особенно в первое время пребывания Мэгги во Флориде, когда та почти все время молчала. Иногда Элла почти видела девчушек, в комнате с двумя кроватями. Роуз лежит на животе, читая… что? Скорее всего книгу о Нэнси Дрю. Это ей очень подходит. А Мэгги, неугомонная шалунья… в чем? В комбинезончике, конечно. В красном. Она скачет по кроватям, взад-вперед. Все быстрее и быстрее, пока красные ноги и каштановые волосы не сливаются в одно цветное пятно.

— Проворная! Бурая! Лисичка! Прыгает! Через! Ленивую! Собаку!

— Хотелось бы… — начала Элла, но тут же осеклась. Чего она желает? Чего добивается?

— Жаль, что не в моих силах их помирить. Дать Мэгги жизнь, о которой она мечтает, подсказать Роуз, как справиться с мачехой, и…

Она подняла левую руку и взмахнула ею словно волшебной палочкой.

— И вообще все уладить. Сделать так, чтобы они были счастливы.

— Да, но дедушки с бабками нужны не для этого, — покачал головой Льюис.

— Неужели? — сухо обронила Элла, поджимая губы. Льюис негромко хмыкнул.

— Что ты имеешь в виду? — жалобно спросила Элла, осознав, что зря потеряла массу времени, хотя давно уже могла бы найти ответ сама.

Льюис задумчиво уставился в потолок.

— Думаю, что внукам нужна наша безраздельная любовь, поддержка. И иногда — денежные вливания. Нужно принимать их в своем доме, особенно когда им больше некуда идти, и не пытаться как-то влиять на их жизнь и указывать, что делать, поскольку они ежедневно слышат что-то в этом роде от своих родителей. Следует позволить им думать и решать за себя.

Элла закрыла глаза.

— Боюсь, Роуз меня ненавидит, — выговорила она так тихо, что Льюис едва ее расслышал. Она не призналась ни ему, ни Мэгги, ни кому другому, как радовалась и тревожилась, увидев Роуз впервые, и как, некоей частью сознания, все еще ждала от внучки вопросов, на которые у нее не было ответов.

— Как можно тебя ненавидеть? — удивился Льюис. — Ты слишком волнуешься по пустякам. Они умные девочки. И не осудят тебя за долгое отсутствие в их жизни, ведь тут нет твоей вины. И они не могут требовать, чтобы ты уладила все их неприятности. Такое никому не под силу.

— Но это очень плохо, если я все же попытаюсь? — спросила Элла.

Льюис с улыбкой взял ее за руку.

— Нет. Просто за это я люблю тебя еще больше.

57

С первой проблемой Мэгги столкнулась, попытавшись найти готовое свадебное платье. На следующее утро она обнаружила, что они шьются в двух размерах, ни один из которых не совпадал с тем, который носила сестра.

— Это образцы, — пояснила скучающая продавщица, когда Мэгги попросила показать ей другие размеры, кроме восьмого или десятого. — Примеряете их, выбираете, что понравится, и мы заказываем платье на вас.

— Но как примерить платье, если носишь другой размер? — удивилась Мэгги.

— Мы закалываем, если они чересчур велики.

— А если малы? — не выдержала Мэгги, щупая ткань. Хотя стоило ли трудиться? С первого взгляда было ясно, что Роуз не влезет ни в одно из этих платьев.

Продавщица пожала плечами и нацарапала на листочке бумаги название и адрес.

— Там размеры побольше, — пояснила она.

В следующем магазине — филиале гигантской сети салонов для новобрачных — действительно имелись большие размеры… в отделе с язвительным названием «Дива».

— Они сами это шьют? — шепотом спросила Элла. Мэгги не знала. Но зрелище действительно было жутким.

— А вот это? — нерешительно пробормотала Элла, показывая Мэгги сотое по счету платье с завышенной талией. На груди красовались объемные шелковые цветы.

— Ну… ничего особенного. Все примерно одинаковы… Только я хочу необыкновенное и боюсь, что здесь мы такого не найдем.

Она тяжело вздохнула, облокотившись о стеклянную витрину с уцененными подвязками.

— А что нравится Роуз?

— Она и сама не знает. Ее любимым предмета одежды была голубая фуфайка с капюшоном и молнией спереди.

Мэгги снова вздохнула.

— Пожалуй, придется объездить портных. Может, повезет. Но не здесь, это ясно. Где Льюис?

Льюис, как оказалось, был в примерочной, направо и налево раздавая советы будущим новобрачным.

— Не знаю, — нерешительно протянула крохотная рыжеволосая девушка в некоем подобии пышной меренги, — по-моему, оно меня подавляет.

Льюис пристально оглядел ее.

— Примерьте то, третье, с открытой спиной. Оно мне нравится больше остальных.

Чернокожая девушка с вплетенными в косички бусами и раковинами тронула его за плечо и повернулась.

— Определенно то, что надо, — одобрительно кивнул он.

— Льюис, — позвала Мэгги, — мы уходим.

Из примерочных понесся протестующий хор.

— Нет! Посмотрите еще хоть одно платье!

Льюис улыбнулся.

— Похоже, у меня настоящий талант. Мэгги, может, тебе следует платить мне комиссионные?

— Договорились, — согласилась Мэгги. — Но до отъезда Роуз два дня, а платья по-прежнему нет, так что продолжаем поиски.

Вечером Мэгги и Элла вернулись в «Голден-Эйкрс», задыхаясь в сгустившемся влажном воздухе, звеневшем песнями цикад. Их только что постигло очередное разочарование. Платье, которое они ездили смотреть, оказалось кошмарным: комбинация дешевого блестящего полиэстра с атласом, с огромным вырезом и бусинами по подолу, пришитыми так небрежно, что несколько покатились по полу, едва платье взяли в руки.

Когда Мэгги заикнулась, что вряд ли это подойдет, владелица сказала, что они сделают ей огромное одолжение, если просто увезут платье с собой.

— Оно ваше? — поинтересовалась Мэгги.

— Предполагалось, что мое. Но, как видите, не пригодилось.

И вот теперь они возвращались домой с платьем, призрачно белевшим на заднем сиденье. Мэгги, уставшая и расстроенная, окончательно запаниковала.

— Что же делать? — пробормотала она и очень удивилась, когда Элла ответила:

— Знаешь, по-моему, это именно тот случай, когда важно само намерение.

— Интересно, как это она наденет намерение к алтарю? — грустно усмехнулась Мэгги.

— Никак, разумеется; но, видя все твои старания, Роуз поймет, как ты ее любишь.

— Она не видит всех моих стараний, — печально откликнулась Мэгги. — Но я действительно хочу найти ей что-то подходящее. Для меня это очень важно.

— Да. Но вовсе не обязательно подобрать платье именно до отъезда Роуз. В конце концов, у нас еще пять месяцев. Можно спокойно заняться поисками, а потом заказать то, что понравится. Или сшить.

— Я не умею шить, — сухо напомнила Мэгги.

— Зато я умею. То есть умела. Давно это было, но я шила все, что угодно. Скатерти, занавески, платьица для маленькой Кэролайн…

— Но подвенечное платье… это куда сложнее.

— Сложнее, — согласилась Элла. — Но мы попробуем вместе… как только ты решишь, чего хочешь.

— По-моему, я уже решила, — призналась Мэгги. И верно: просмотрев более сотни разных платьев и снимки не менее чем пятисот, она составила некоторое представление о том, что подойдет Роуз. К сожалению, платье существовало только в ее воображении. Бальный туалет… потому что у Роуз неплохая фигура, и талия тоже. Скорее всего, круглый вырез, низкий, но вполне пристойный, обшитый бусинами или искусственным жемчугом: ничего вызывающего, все очень скромно. Рукава три четверти — самая подходящая длина. Разумеется, это гораздо лучше, чем короткие. И широкая юбка, как в волшебной сказке, юбка, которая каким-то образом напомнит Роуз о Глинде, доброй колдунье из «Волшебника из страны Оз», только не такая пышная; и, разумеется, шлейф, хотя не слишком длинный.

— Думаю, Роуз доверится мне, — договорила Мэгги. Разумеется, это была не вся правда. Но она надеялась, что Роуз доверится ей. Так надеялась!

Она вела машину и думала о платье Роуз.

— Скажи, если шить, надо сначала сделать выкройку?

— Ну… так обычно бывает.

— А если хочешь сшить что-то такое, для чего нет выкройки?

— Хм-м, — протянула Элла. — Тогда придется собирать ее из разных выкроек, а это непросто. И дорого, если считать, сколько ткани понадобится.

— Несколько сотен долларов? — едва слышно спросила Мэгги.

— Больше, наверное. Но у меня есть немного денег.

— Нет, — отказалась Мэгги. — Я хочу заплатить сама. Хочу, чтобы платье было подарком от меня.

Обе замолчали. Их окружала густая тьма, слышались отдаленные раскаты грома: очевидно, небеса собирались пролиться над Флоридой ночным дождем. В памяти Мэгги вдруг ожили все старые страхи: бесконечные издевки бывших одноклассников, каждый босс, в очередной раз увольнявший ее, каждая квартирная хозяйка, выгонявшая на улицу, каждый случайный мужчина, обзывавший дурой… Знакомая удушливая волна ненависти и неуверенности в себе привычно захлестнула Мэгги.

«Не сможешь, — твердили все эти люди. — Ты тупица. Тебе никогда этого не сделать».

Руки Мэгги сжали руль.

«Могу! Я смогу!»

Она вспомнила объявления, которые развешивала по всему поселку: рисунок платья на вешалке и надпись крупными буквами:

ВАШИ ЛЮБИМЫЕ ВЕЩИ.

МЭГГИ ФЕЛЛЕР, ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ ЗАКУПКИ

Следующие две недели телефон звонил так часто, что Мэгги в конце концов установила свой собственный. А Джек помогал ей с бухгалтерией, объясняя каждую деталь, снова и снова, ни разу не потеряв терпения, твердил, что, если она хочет открыть собственный магазинчик, следует представить, что деньги — это пирог, большую часть которого необходимо съесть, чтобы выжить: платить за еду, бензин, квартиру и тому подобное. Но если откладывать каждый месяц по кусочку (пусть даже по крошечному ломтику), в конце концов (не слишком скоро, но обязательно) у нее хватит средств на все те крупные покупки, которые она планирует.

Ну так вот — она еще раз просмотрит цифры и выкроит ломтик на платье Роуз.

И Мэгги подумала о маленьком магазинчике за углом от пончиковой, который пустовал вот уже три месяца. Там был трогательный навес в зеленую и белую полосочку и витрины из цветного стекла. Мэгги представила, как протирает стекла, красит стены в сливочно-белый цвет и делит заднюю комнату на клетушки шторами из белого ситца и газа. Расставляет мягкие скамеечки в каждой примерочной, чтобы покупательницы могли присесть, прибивает полочки для сумок, разыскивает зеркала на распродажах. Цены она округлит, заранее включив налоги. Пусть Голливуда ей не видать, зато в этом она разбирается. Тут она лучшая. И уже добилась успеха, так что наверняка сумеет основать свой бизнес. Не опростоволосится. И не потребует, чтобы ее спасали. На этот раз спасать будет она, Мэгги.

— Может, попробуем? — спросила она наконец. Платье на заднем сиденье мерно покачивалось в призрачном танце.

— Да, — кивнула Элла. — Разумеется, дорогая.

58

— Дом Стайнов, у телефона Саймон.

— Они знают, как ты отвечаешь на звонки? — спросила Роуз, поворачиваясь в постели.

Было уже десять утра. Элла нянчила умственно неполноценных малышей в больнице, Мэгги отправилась на очередную сверхсекретную миссию. Роуз осталась одна в четырехкомнатной квартире и наслаждалась свободой.

— Я знал, что это ты. Определитель номера, — пояснил Саймон. — Как дела? Отдыхаешь?

— Что-то вроде.

— Солнце, веселье, фруктовые напитки и пляжные мальчики для разминки?

Роуз вздохнула. Саймон поддразнивал ее… как всегда.

Шутил… как обычно, но, судя по голосу, он так и не пришел в себя. А все этот Джим, история с внезапно объявившейся бабушкой и неожиданный побег Роуз во Флориду. Пора лететь домой и улаживать отношения.

— Все пляжные мальчики в округе не моложе восьмидесяти и с кардиостимуляторами.

— На твоем месте я был бы поосторожнее. Такие старички полны сюрпризов. Ты в порядке?

— Лучше некуда. Элла тоже.

— А Мэгги?

Роуз нахмурилась. Мэгги изменилась, но Роуз по-прежнему не доверяла ей.

Прихватив трубку, она вышла в гостиную.

— Мэгги стала бизнесвумен. Делает покупки по индивидуальным заказам, что очень устраивает здешнее население. У нее прекрасный вкус. Она всегда знает, что и когда надеть и что идет человеку. А большинство здешних жителей уже не в состоянии водить машину, и, кроме того, им тяжело ходить по торговым центрам…

— Мне тоже, — оживился Саймон. — Терпеть не могу слоняться по магазинам. Это наследственное. Когда мамаша в последний раз была во «Франклин-Миллз», пришлось вызывать полицию, поскольку она решила, что ее машину украли. На самом же деле она просто забыла, где припарковалась.

— Уф, — фыркнула Роуз. — Вот почему она рассадила плюшевые игрушки на задних сиденьях и привязала ленты к антенне?

— Нет, мать просто любит ленты. И плюшевых зверьков.

Последовала пауза.

— Знаешь, я вроде как рассердился, когда ты уехала.

— Из-за Денверса? — с трудом выдавила Роуз, хотя ожидала этого разговора.

— Да. Из-за него. Я не расстроен, что это случилось. Просто хотелось бы верить, что ты со мной откровенна. Понимаешь, ты как бы можешь говорить обо всем, и я пойму. Я твой будущий муж. И хочу, чтобы ты знала: на меня можно положиться. Хочу, чтобы ты прощалась перед тем, как уехать.

Роуз услышала прерывистый вздох.

— Когда я пришел домой, а тебя не оказалось…

Роуз закрыла глаза. Слишком хорошо она помнила, что чувствует человек, когда входит в пустой дом и обнаруживает, что тот, кого любишь, исчез без единого слова.

— Прости, — вздохнула Роуз. — Я постараюсь.

Она стояла перед книжной полкой с аккуратно расставленными снимками: она, Мэгги и Кэролайн в свадебном платье, со счастливой улыбкой женщины, у которой впереди вся жизнь.

— Прости, что удрала и ничего не сказала о Джиме. Ты не должен был узнать об этом таким образом.

— Возможно, — согласился Саймон. — Но мне не стоило так на тебя набрасываться. У тебя и без того постоянный стресс со всеми этими свадебными хлопотами.

— Да, но ведь у меня на это больше времени.

— Кстати, о времени. Вчера вечером тебе звонил очередной «охотник за головами» с предложением работы.

Сердце Роуз забилось чаще. Работая в «Льюис, Доммел и Феник», она получала по нескольку подобных звонков в неделю от людей, натыкавшихся на ее имя и резюме в какой-нибудь юридической директории и пытавшихся переманить ее в другую фирму, где, вне всякого сомнения, пришлось бы работать еще больше.

— Кто-то из «Ассоциации за женскую альтернативу».

— В самом деле?

Роуз наморщила лоб, пытаясь вспомнить, слышала ли вообще о такой организации.

— Откуда они обо мне узнали?

— Им нужен штатный адвокат, — продолжал Саймон, уклонившись от ответа, что уже само по себе было ответом: он сам им позвонил.

— Им требуется защитник прав женщин с низкими доходами. Алименты на ребенка, попечительство над детьми, время посещения отцом, когда супруги в разводе, и прочее в таком роде. Придется все время проводить в суде. Жалованье не очень большое, потому что они приглашают адвоката на неполный рабочий день, но, думаю, это могло бы тебя заинтересовать.

Снова пауза.

— Конечно, если ты не готова…

— Нет! Нет! — выпалила Роуз, стараясь не кричать. — Это звучит… то есть я очень… они оставили телефон?

— Оставили. — Саймон явно повеселел. — Я сказал, что ты в отпуске, так что не спеши. Живи в свое удовольствие. И надень купальник, чтобы твоих старичков инфаркт не хватил!

— Сначала позвоню Эми. Она каждый день посылает мне сообщения, и мы ужасно скучаем друг без друга.

— А! Эми Икс!

— Знаешь, — засмеялась Роуз, — она называла себя так только первые три недели в колледже.

— А я думал, в колледже она называла себя Ашантой.

— Нет. Ашанта была в средней школе, — поправила Роуз, вспомнив, как подруга во всеуслышание отказалась от своего «вдбекого имени» на уроках американской истории для продвинутых школьников.

— Передай ей привет. Хотя, возможно, ей покажется, что он, как и я, недостаточно хорош.

— Неправда, ты очень нравишься Эми!

— Эми считает, что на свете нет достойного тебя мужчины, — возразил Саймон. — И она права. Но я, в общем, не так уж плох. И знаешь что?

— Что?

— Я очень тебя люблю, моя будущая жена, — шепотом сообщил он.

— И я тебя тоже, — выдохнула Роуз, повесила трубку постояла с улыбкой, представив его за письменным столом, заваленным бумагами, а потом набрала номер лучшей подруги.

— Дорогая! — завопила Эми. — Немедленно расскажи мне все! Как тебе бабушка? Понравилась?

— Очень, — ответила Роуз, к собственному удивлению. — Умница, добрая и… счастливая. Она много лет жила с тяжелым сердцем и теперь безмерно рада мне и Мэгги. Не сводит с меня глаз.

— Почему?

— Да… понимаешь… — замялась Роуз, — жалеет, что не видела, как мы росли. Я сказала, что она не много потеряла.

— Наоборот, сестричка. Ей жаль, что она не видела тебя со скобками на зубах. Не видела тебя в костюме Вулкана, который ты неизменно напяливала на Хэллоуин целых три года подряд.

Роуз надулась.

— Не видела вас в гетрах и рваных фуфайках. Правда, и мне эта картина тоже не очень-то нравилась.

— Мы были стильными! — заспорила Роуз.

— Жалкими, — поправила Эми. — Дай и мне поговорить с бабулей. У меня в запасе немало историй.

— Забудь, — засмеялась Роуз.

— Тогда скажи… а Мэгги будет на свадьбе?

— Наверное.

— И заменит меня? — возмутилась Эми.

— Ни за что! Твой бант на заднице в полной безопасности.

— Договорились. Иди выпей за меня.

— А ты продолжай следить за чистотой питьевой воды! — Роуз повесила трубку и стала строить планы на день. Ни собак на выгул, ни очередного предсвадебного кризиса.

Она взяла верхний альбом из стопки на журнальном столике. «Кэролайн и Роуз», — было выведено фломастером на обложке.

Открыла альбом и увидела себя, новорожденную, завернутую в белое одеяло. Глаза недовольно зажмурены, а мать застенчиво улыбается в камеру. Господи, какая же она была молодая!

Роуз продолжала перелистывать страницы. Вот она в кроватке, в коляске, на трехколесном велосипеде, а позади идет мать, толкая ходунки, в которых, подобно Клеопатре на барже, восседает малышка Мэгги.

Роуз улыбалась, переворачивая страницы.

59

Мэгги устроилась поудобнее, деловито поправила хвостик и кивнула.

— О'кей. Значит, это выглядит так. — Она поманила Эллу и Дору к столу в глубине магазина тканей. — Это юбка, — начала она, показывая выкройку. — Это корсаж. И такие рукава, только длиной три четверти.

— Сначала выкроим из муслина, — решила Элла. — И не будем торопиться. Вот увидишь, все получится.

Она собрала выкройки и встала.

— Начнем прямо с утра и прикинем, как все будет выглядеть.

— Классно будет выглядеть, — заверила Мэгги с гордой улыбкой.

Вечером Мэгги вернулась со своей смены в магазине, предварительно заехав в магазин вернуть три отвергнутых купальника миссис Ганц, и увидела стоявшие у двери сумки сестры. Сердце Мэгги упало. Роуз собиралась улетать. Она не узнает, как старалась сестра найти для нее платье. Не узнает, как Мэгги жалеет о содеянном. Роуз по-прежнему едва смотрела на нее и почти не разговаривала. Ничего не получилось.

Услышав доносившиеся с крытого крыльца голоса Роуз и Эллы, Мэгги направилась в спальню.

— Со стороны кажется, будто с маленькими собаками меньше хлопот, — рассказывала Роуз. — А на самом деле они такие упрямые! И лают куда громче больших.

— А у вас была в детстве собака?

— Всего один день.

Мэгги пошла на кухню, решив приготовить ужин: небольшой, но многозначительный жест, который покажет Роуз, сколько она значит для сестры. Вынула из морозилки стейки из рыбы-меч, сделала салат из фиолетового лука, авокадо и помидоров и поставила корзинку с булочками у тарелки сестры. Увидев это, Роуз улыбнулась.

— Карбогидраты!

— Только для тебя, — объявила Мэгги, передавая сестре масло.

Элла удивленно уставилась на них.

— Мачеха, — пояснила Роуз с полным ртом. — Сидел. Сидел ненавидит карбогидраты.

— За исключением того случая, когда она сидела на диете из сладкого картофеля, — добавила Мэгги.

— Верно, — кивнула Роуз. — Потом она возненавидела мясо. Но какой бы диеты она ни придерживалась, никогда не позволяла мне есть хлеб.

Мэгги проворно убрала корзинку и раздула ноздри как можно шире.

— Роуз, ты испортишь себе аппетит! — прогнусавила она.

— Можно подумать, такое когда-то бывало! — вздохнула Роуз.

Мэгги придвинула стул и принялась за салат.

— Помнишь индейку-путешественницу?

— Еще бы! Как можно такое забыть?

— Что это за индейка? — поинтересовалась Элла.

— Ну… — пробормотала Роуз.

— Это была одна из… — вставила Мэгги.

Сестры с улыбкой переглянулись.

— Рассказывай, — уступила Роуз.

— Ладно. У нас как раз начались весенние каникулы, а Сидел носилась с очередной диетой.

— Одной из бесчисленных диет, — не удержалась Роуз.

— Эй, кто рассказывает, я или ты? — притворно рассердилась Мэгги. — Так вот, приходим мы домой, и что на обед? Индейка.

— Индейка со снятой кожей, — поправила Роуз.

— Просто индейка, — продолжала Мэгги. — Ни картофеля, ни начинки, ни подливы.

— Не дай Бог! — охнула Роуз. — Такое кощунство!

— Просто индейка. На завтрак были яйца-пашот, а потом настает время ленча, и что же? Индейка. Та же самая.

— Это была, — пояснила Роуз, — очень большая индейка.

— Вечером мы ели ее на ужин. И на следующий ленч. В ту ночь мы собирались на ужин к одной из подруг Сидел и ужасно радовались, вообразив, что избавились от индейки, но за столом обнаружили, что Сидел…

— Взяла индейку с собой, — хором пропели девушки.

— Оказалось, — добавила Роуз, намазывая булочку маслом, — что подруга сидела на той же диете.

— Мы все ели индейку, — ухмыльнулась Мэгги.

— Индейку-путешественницу, — докончила Роуз. И Элла с облегчением услышала дружный смех внучек.

Ночью Мэгги и Роуз в последний раз лежали рядом на хлипком диванчике, прислушиваясь к кваканью лягушек, шелесту пальмовых листьев под теплым ветром и редкому скрежету тормозов машины очередного обитателя «Голден-Эйкрс», вершившего нелегкий путь домой.

— Я так объелась, — простонала Роуз. — Где ты научилась так готовить?

— У Эллы. Я хорошая ученица. Вкусно, правда?

— Восхитительно, — согласилась Роуз и зевнула. — Так что ты решила? Остаешься здесь?

— Да. То есть я ничего не имею против Филадельфии. Иногда подумываю о Калифорнии. Но здесь мне хорошо. И работа есть. Я собираюсь расширить свой бизнес. Кроме того, Элла во мне нуждается.

— Для чего?

— Ну… может, не нуждается, — уступила Мэгги. — Но, по-моему, ей приятно, что я рядом. А мне вроде как нравится жить здесь. Ну не в этой квартире, конечно, а просто во Флориде. Заметила, что сюда съезжаются со всей Америки?

— В общем, да.

— Думаю, и это хорошо. Если все ходили в школы где-то в других местах, значит, не будешь постоянно натыкаться на знакомых, которые помнят, какой ты была в школе, в колледже и тому подобное. И если хочешь, можешь стать другой.

— Ты можешь стать другой где угодно. Взгляни на меня, — попросила Роуз.

Мэгги приподнялась на локте и посмотрела на сестру. Знакомое лицо с рассыпавшимися по подушке волосами. И впервые увидела Роуз не как угрозу или мегеру, вечно упрекающую за ошибки и проступки, а как союзницу. Друга.

Сестры помолчали. Элла встревоженно приподняла голову, затаила дыхание и прислушалась.

— Я своего добьюсь, — пообещала Мэгги. — «Ваши любимые вещи». Обязательно открою магазин. И даже знаю где.

— Я приеду на торжественное открытие.

— И я хотела сказать…

— Что жалеешь о случившемся. И что ты изменилась, — сказала Роуз.

— Нет. То есть да.

— Ты действительно изменилась.

— Но я не это хотела сказать. А хотела сказать вот что: не покупай платье.

— Что?

— Не покупай платье. Это будет мой свадебный подарок.

— О, Мэгги… как же это…

— Доверься мне, — попросила Мэгги.

— Хочешь, чтобы я выходила замуж в платье, которого никогда не видела? — нервно засмеялась Роуз, представив платье, которое могла бы выбрать Мэгги: низкий вырез, разрез до бедра, голая спина, бахрома и без рукавов.

— Доверься мне. Я знаю, что тебе понравится. Покажу наброски. Устрою примерку. Ради этого специально прилечу домой и все подгоню прямо на тебе.

— Посмотрим, — уклончиво ответила Роуз.

— Но ты позволишь мне попытаться? — настаивала Мэгги.

Роуз вздохнула.

— Так и быть. Попробуй. Загони себя до полусмерти.

Молчание.

— Я люблю тебя, — прошептала какая-то из девушек, Элла так и не поняла, кто именно. Роуз? Мэгги?

— О, пожалуйста, — ответила другая, — не глупи.

Элла долго ждала затаив дыхание, что будет дальше. Но дальше наступила тишина. И уже потом, когда она осторожно приоткрыла дверь и вошла, сестры спали, каждая свернувшись на левом боку, подложив под щеку левую руку. Элла наклонилась и поцеловала обеих в лоб.

— Удачи, — пожелала она мысленно. — Любви. Исполнения всех желаний.

И, прежде чем бесшумно выйти, осторожно поставила на тумбочку два стакана воды, в которых плавало по одному кубику льда.

60

— Успокойся, — в двадцатый раз попросила Мэгги, наклоняясь к сжавшейся Роуз. — Если не расслабишься, я не смогу ничего сделать.

— Не могу я расслабиться, — угрюмо пробурчала Роуз, кутаясь в толстый белый махровый халат. Ее волосы, благодаря многочасовым усилиям Майкла из салона «Пилегги», представляли собой сложное сооружение из локонов, шпилек и крохотных белых бутонов. На лицо уже был нанесен тональный крем, губы подведены карандашом. Эми, неотразимая в простом голубом платье, украшенном сзади бантом размером с диванную подушку, носилась где-то в поисках официантов и обещанного ими блюда с сандвичами, а Мэгги безуспешно пыталась подвить сестре ресницы.

— Привет! — воскликнул с порога Майкл Феллер в великолепном новом смокинге и еще раз пригладил жидкие пряди волос, прикрывавшие лысину. — Все в порядке?

Но при виде манипуляций Мэгги, как раз подводившей металлические щипцы к глазу сестры, бедняга смешался и отступил.

— Что это? — с ужасом зашептал он.

— Щипчики для завивки ресниц, — преспокойно отозвалась Мэгги. — Роуз, даю слово, это не больно. Смотри прямо на меня. Не верти головой… ага! В точку!

— Ой, — простонала Роуз, отстраняясь, насколько возможно отстраниться, когда зажаты ресницы. — Ой… больно!

— Не мучай сестру! — сурово остерег Майкл.

— Ничего… не… больно… — пропыхтела Мэгги, разжимая щипчики. — Ну вот. Теперь второй глаз.

— Помоги мне Боже, — выдохнула Роуз, разглядывая собственные ноги. Нужно признать, выглядели они очень мило, а она-то еще была против педикюра.

— Я не из тех, кто делает педикюр, — заявила невеста, но Мэгги, взявшая в привычку всем распоряжаться и командовать с тех пор, как в местной газете появилась статья о «Ваших любимых вещах», не пожелала ничего слушать.

— Все равно никто не увидит мои ноги, — протестовала Роуз, но Мэгги напомнила, что Саймон как раз и увидит ее ноги, или нет? Роуз пришлось сдаться.

Мэгги подвела щипчики к глазу номер два, осторожно подвила ресницы и отступила, чтобы полюбоваться эффектом.

— Видела моего спутника? — нетерпеливо спросила она. — То есть, конечно, сегодня у тебя особый день и все такое, но… — И выжидательно уставилась на сестру.

— Мэгги! — ахнула Роуз. — Да ты краснеешь!

— Ничего подобного. Понимаю, что сразу пригласить парня на свадьбу — это не совсем…

— Чарлз очень симпатичный, — с жаром сказала Роуз. Мало того, Чарлз показался ей почти идеальным, именно тем типом мужчины, который, как она втайне надеялась, выберет Мэгги после того, как перебесится и преодолеет пристрастие к полубезработным гитаристам, барменам и тому подобной швали. Он был моложе Мэгги и учился в Принстоне, где они и познакомились, хотя подробностей сестра не сообщала. — И сходит с ума по тебе.

— Ты думаешь? — усомнилась Мэгги.

— Уверена, — кивнула Роуз. Но тут явилась торжествующая Эми с блюдом сандвичей, и Мэгги выскользнула за дверь.

— Я нашла еду! — провозгласила Эми.

— Где? — полюбопытствовала Роуз, махнув уходящему отцу.

— У Сидел, где же еще? — фыркнула подруга, осторожно обернула салфеткой сандвич с индейкой и протянула Роуз. — Не поверишь: она соскребала майонез с хлеба! А Моя Марша спрашивала у рабби, может ли она прочесть на свадьбе «Отче наш».

— Шутишь?!

Эми кивнула. Роуз откусила кусочек и отложила сандвич в сторону.

— Не могу. Нервничаю, — призналась она.

В комнату ворвалась Мэгги с большим пластиковым мешком, в котором смутно угадывались очертания платья.

— Готова увидеть свой наряд, Золушка? — спросила она. Роуз задохнулась и кивнула, умирая от страха. Что, если платье не подойдет?

Она представила, как идет по проходу в наспех сляпанном платье: нитки торчат, швы топорщатся! О Господи! Только последняя идиотка могла доверить Мэгги такое важное дело!

— Закрой глаза, — велела Мэгги.

— Нет.

— Пожалуйста.

Роуз вздохнула и зажмурилась. Мэгги открыла молнию мешка и сняла платье с плечиков.

— Смотри! — крикнула она, взмахнув платьем.

Сначала Роуз увидела только юбку — пышное облако гипюра, — но, присмотревшись, поняла, какой шедевр создала Мэгги: кремовый атласный лиф, расшитый крохотными жемчужинками, узкие рукава, в меру низкий вырез. Верная своему слову, Мэгги послала наброски и прилетела на примерку в Филадельфию. Но результат оказался куда прекраснее, чем надеялась Роуз.

— Сколько времени ушло на это у вас с Эллой? — прошептала она, надевая юбку.

— Не важно, — отмахнулась Мэгги, застегивая длинный ряд пуговичек на спине.

— И сколько оно стоило?

— И это не важно. Наш тебе подарок, — улыбнулась Мэгги, поправляя вырез и поворачивая сестру к зеркалу.

И тут Роуз снова охнула.

— О! О, Мэгги!

Но налюбоваться собой она не успела: Эми уже протягивала невесте букет из розовых роз и белых лилий, и раввин, сунув голову в дверь, улыбнулся Роуз и сообщил, что пора. Мимо него протиснулась Элла со сбившейся прической и обувной коробкой в руках.

— Ты сегодня красивее всех, — хором заверили они с Мэгги, и Роуз наконец смогла как следует всмотреться в собственное отражение, с восторгом сознавая, что никогда еще не выглядела лучше и счастливее под любящими взглядами родных ей людей. Сестры и бабушки.

— Вот, — выпалила Элла, открывая коробку. — Это тебе.

— О, у меня уже есть туфли…

Крышка слетела. Роуз осторожно заглянула внутрь и увидела настоящее совершенство: открытые атласные туфельки цвета слоновой кости, на низких каблуках, расшитые той же ниткой, что и ее платье.

— Боже, какое чудо! Где ты их нашла? — начала было Роуз, но, подняв глаза на бабку, тихо спросила: — Это мамины?

Мэгги, затаив дыхание, уставилась на Эллу.

— Нет, — покачала та головой и вытерла платком глаза. — Мои. Мне, наверное, следовало бы одолжить тебе серьги или бусы, если ты еще ничего не подобрала. Но…

— Нет-нет, туфельки просто чудо! — с восторгом сказала Роуз, надевая их. — И мне как раз!

Элла покачала головой и снова смахнула слезы.

— Знаю, — прошептала она.

— Только не плакать! — остерег Льюис, приоткрыв дверь. — Мы еще даже не начали. Роуз, ты ослепительна. Как только будешь готова, выходи.

Роуз обняла Эллу и протянула руки сестре.

— Спасибо за платье. Просто невероятно! Никогда не видела ничего прекраснее.

— Мы очень рады, — кивнула Элла.

— О, не за что, — ухмыльнулась Мэгги.

— Идем, ребята? — спросила Роуз. Женщины кивнули. Официант распахнул двери, а гости дружно заулыбались. Засверкали вспышки камер. Миссис Лефковиц шмыгнула носом. Отец поднял вуаль Роуз.

— Ты настоящая красавица, — прошептал он. — Я так горжусь тобой.

— Я тебя люблю, — выдохнула Роуз и повернулась.

В конце прохода стоял сияющий Саймон: добрые голубые глаза блестели, на коротко остриженных рыжих локонах ловко сидела кипа. Рядом стояли счастливые родители. Элла крепко сжала руку Мэгги.

— Ты молодец, девочка.

Мэгги прикрыла глаза.

Ну вот, теперь все хорошо.

«Мы любим тебя», — мысленно сказала Элла Роуз, всем сердцем желая внучке счастья, и тут случилось маленькое чудо: Роуз посмотрела на них сквозь вуаль и улыбнулась в ответ.

— А теперь, — произнес раввин, — Мэгги Феллер, сестра новобрачной, прочтет стихи.

Мэгги, натянутая как струна, выступила вперед, одернула платье (цвета шалфея, без рукавов, без разреза на боку и выреза до пупка, чего так боялась ее сестра) и откашлялась. Отец и Сидел наверняка ожидали, что она пробормочет нечто вроде: «Жила-была девчонка из Нантакета». То-то она их удивит!

— Я так счастлива за сестру, — начала она. — В детстве Роуз всегда заботилась обо мне. Делала все, чтобы защитить и уберечь меня, и желала только добра. Повторяю, я счастлива, потому что знаю: отныне Саймон будет делать для нее то же самое, и мы никогда не потеряем друг друга. Наша любовь, любовь двух сестер, не пройдет и не состарится. На то мы и сестры. Роуз, это для тебя.

Она глубоко вздохнула, и хотя сотни раз репетировала стихотворение, по спине прошел нервный озноб.

Элла вскинула подбородок точно тем жестом, как иногда Роуз и Мэгги, и Чарлз улыбнулся ей со своего места в глубине комнаты. Мэгги выдохнула, кивнула бабушке, устремила взгляд на Роуз в ослепительном платье и начала:

Я сердце твое в своем сердце ношу,

и в сердце моем твое сердце живет,

куда ни пойду я, за что ни возьмусь,

всегда и везде ты со мной, ты во мне,

во всем ты со мной, дорогая.

Я судьбы не боюсь — ведь судьба моя ты,

и не жажду миров — ты мой мир, ты мой свет,

лунный блеск на воде, солнца песнь — это ты, —

ты во всем и везде, дорогая.

И тут у нее перехватило горло. Но Льюис ободряюще кивал, и Элла улыбалась сквозь слезы, и отец, подняв очки на лоб, неловко вытирал глаза, а гости смотрели на нее выжидательно. У Роуз дрожали губы. Мэгги вдруг показалось, что в заднем ряду маячит призрак матери: знакомая красная помада на губах, золотые серьги… Наверное, мать тоже любовалась дочерьми, зная, что, несмотря на все несчастья, они выросли умными, храбрыми, красивыми и очень дружными. Что Роуз всегда будет желать добра Мэгги, а Мэгги всегда будет желать добра Роуз.

«Дыши», — велела себе Мэгги и продолжила:

Это тайна всех тайн, всех бутонов бутон,

корень дерева жизни и небо небес,

сердцевина всех почек, надежда надежд,

самой дерзостной мысли стремительный бег,

что всегда ты со мной, ты во всем и везде, дорогая.

Это чудо, что звездам упасть не дает,

то, что в сердце моем твое сердце живет.

Мэгги улыбнулась собравшимся, улыбнулась сестре, и на миг ей словно открылось будущее: дом, дети, которые родятся у Роуз и Саймона, летние месяцы, когда они будут гостить у нее и Эллы во Флориде, где будут купаться все вместе: Роуз, Мэгги, Элла, Саймон и дети — в большом голубом бассейне, под ярким солнцем, а по ночам будут сворачиваться калачиком на постели Эммы, все трое, рядом, бок о бок, пока не уснут.

— Каммингс, — заключила она, твердо зная, что сумела, смогла, что гости не сводят с нее глаз и что каждое слово было произнесено именно так, как следовало. Что она, Мэгги Феллер, сделала все как надо.

Примечания

1

Члены группы поддержки школьных спортивных команд: девушки в коротеньких платьях, с султанами из перьев в руках, подбадривающие игроков криками и прыжками.

2

Психоаналитик (жарг. англ.).

3

Средство для разглаживания морщин.

4

В Нью-Йорке под р. Гудзон. Соединяет Манхэттен со штатом Нью-Джерси.

5

Жаропонижающее и болеутоляющее средство.

6

Лапушка (англ.).

7

Продукция известных кондитерских фирм.

8

Персонаж серии детских книг писательницы Кэролин Ким, юная детектив-любитель.

9

Автор книг по кулинарии.

10

Еврейский поминальный ритуал.

11

Филадельфийская баскетбольная команда.

12

Модельная обувь фирмы «Вулверин уорлд уайд».

13

Известные телеведущие.

14

Американский характерный актер, которому удавались как комические, так и драматические роли.

15

Кольцо с эмблемой средней школы и датой ее окончания.

16

Одна из первых участниц группы «Спайс герлз». Покинула группу в 1998 г.

17

Американский певец, звезда 50-60-х гг. XX века.

18

Национальное еврейское блюдо — лапша с гусиным жиром, залитая взбитыми яйцами.

19

Американский радиожурналист, ведущий популярного политического шоу.

20

Персонаж повести Вашингтона Ирвинга «Легенда о Сонной лощине».

21

Футбольная команда Филадельфии.

22

Известный борец за права женщин.

23

«Гудвил индастриз» — известная благотворительная организация.

24

Копия платья по авторской модели.

25

Еврейский религиозный праздник.

26

Дикая чилийская гречиха.

27

Стол для сохранения пищи в горячем состоянии.

28

«Зеленая сумка».

29

Сатирический кинофильм, название которого позже взяла известная музыкальная группа.

30

Откидывающееся кожаное кресло на стальной раме, с подголовником и отдельной кожаной скамеечкой для ног. Создано известным дизайнером Ч. Имсом в 1978 г.

31

Совершеннолетие у еврейских мальчиков празднуется в тринадцать лет.

32

Устройство для уборки собачьих фекалий из публичных мест.

33

«Вью» в пер. с англ. — «вид». Здесь: название телешоу.

34

Брюс Дженнер — атлет, олимпийский чемпион, известный общественный деятель.

35

Вовремя (англ.).

36

Юмористический афоризм, известный во многих странах как закон бутерброда, всегда падающего маслом вниз.

37

Перевод Е.Ф. Левиной.

38

«Сакс» — фешенебельный дорогой магазин.

39

«Кей-март» — сеть недорогих универсальных магазинов.

40

Элизабет Бишоп. Одно искусство. Перевод Е.Ф. Левиной.

41

Вид брейк-данса с полуспущенными штанами.

42

Жена известного американского религиозного проповедника, одно время ведущего популярной телепрограммы.

43

Компания (идиш).

44

Празднование совершеннолетия для девочек (евр.).

45

Танец с элементами акробатики.

46

Женская организация, основанная в южных штатах в конце 80-х гг. прошлого столетия с целью преобразования общества.

47

Особого рода футляры со свитками Торы внутри.

48

Персонаж фантастического телесериала «Звездный путь», невозмутимо-спокойный полуземлянин-полуинопланетянин с планеты Вулкан.

49

Сериал телекомпании Эн-би-си, входил в десятку лучших программ 80-х гг. прошлого века.

Content

Дженнифер Уайнер
Чужая роль

Часть первая На ее месте

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Часть вторая Продолжаем образование

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Часть третья Я сердце твое в своем сердце ношу

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

Примечания