Жозеф Кессель

Всадники

Предшественник мира

Грузовики продвигались вперед не быстрее верблюдов ведущих караваны, а всадники не обгоняли людей идущих пешком. Плохие дороги всех принуждали к одному темпу. Приближался перевал Шиблар, — единственный пролом сквозь исполинские скальные массивы Гиндукуша в этом месте. На высоте 3500 метров его должны были проходить все грузовики, все караваны и все массы людей, передвигающиеся между севером и югом Афганистана.

С одной стороны — отвесные скалы. С другой — обрыв. Гигантские бесформенные глыбы, что отломились от гранитных исполинов, каменные осыпи перекрывали дорогу. Она поднималась все выше, а ее крутые серпантины и повороты становились все опасней и страшней.

Погонщики мулов, руководители караванов, пастухи и их стада чувствовали себя здесь не очень хорошо. Воздух был разреженный и режущий, ледяной холод пронизывал все. Но все же их путь был менее опасен: словно цепочка муравьев тянулись они друг за другом вдоль скалистой стены этой дороги.

Другое дело грузовики. Путь лежавший перед ними был так узок, что бывало, они занимали всю его ширину, и их колеса касались неукрепленного, осыпающегося края обрыва. Одно неверное движение водителя, малейшая невнимательность, отказавший мотор или тормоза — и ржавые, потрепанные временем машины могли рухнуть в пропасть. Из-за своего груза, как обычно превосходящего все возможные нормы в несколько раз, на такой дороге управлять ими было еще сложнее. Но плюс к рядам мешков, пакетов, штабелям ящиков и коробов, тюкам, перевязанных грубыми веревками, грузовики несли свой самый тяжелый и непредсказуемый груз — людей.

На крышах, поверх мешков, на боках кузовов, и даже на их брезентовых крышах — ехали они. Плотно прижавшись друг к другу, часто лежа или сидя ютились они сверху: их потрепанные концы тюрбанов развивались на ветру, и каждый поворот, каждый толчок, приводил эту, непонятно каким образом сохраняющую равновесие, человеческую пирамиду, почти к полному разрушению.

В одном из грузовиков, на самой высокой точке такой удивительной пирамиды, сидел древний старик. Он ничего не сделал, чтобы оказаться на ее вершине и произошло это само собой, ибо он был так худ и легок, что плотные слои людей, сложившиеся здесь еще с самого Кабула, вытолкнули его наверх, словно волна, несущая на своем пенном крае невесомое птичье перо.

Поставив босые ноги на плечи одного соседа и сидя на плечах другого, он, не двигаясь, смотрел на медленно плывущие мимо цепи гор и пики Гиндукуша. Скалы, гребни хребтов, острые зубцы гор были серого, того самого древнего, самого беспощадного серого цвета. Мелкая пыль, напоминающая пепел погребальных костров, покрывала эти горы-гиганты. Каждый их гранитный выступ и каждый их острый скол, вплоть до ледников, лежащих на вершинах пиков бесстрашно целящихся в небеса.

Все менее разговорчивыми становились путешествующие. Их анекдоты, смешки, шутки и рассказы за которыми эти, любящие посмеяться, люди проводили время, — совершенно утихли. Теперь кто-нибудь лишь глубоко вздыхал или же сбивчиво бормотал молитву.

Но, в конце концов, смолкли и они.

В молчании ехали все дальше и только пытались покрепче прижаться к плечу соседа.

Но в отличие от остальных, древний старик, расположившийся на самом верху — не испытывал ни страха, ни печали. Его глаза видели вместо этого мертвого, лунного пейзажа — зеленые долины, шумные города, жаркие пустыни и бесконечные степи: Афганистан.

Он знал все его провинции, все его дороги и тропы. Он путешествовал через все его границы: персидскую и русскую, тибетскую границу и границу Хиндустана.[1] Все картины прошедшие перед его глазами сохранил он в памяти. Для него, старика, жить — значило собирать воспоминания.

Но внезапно линия горизонта и гор резко дернулась, взревел мотор, путешествующие дико завопили, старик потерял равновесие и полетел в самую середину повалившихся людей, которых отбросил назад неожиданный толчок.

Крики стихли так же внезапно. Испуг уступил место леденящему душу страху. Мотор надсадно заурчал. Водитель безрезультатно пытался завести его снова и снова. Тормоза, изношенные до невозможного, громко заскрипели, но не могли удержать большую, перегруженную машину на круто поднимающейся дороге. Она еще не катилась назад, хотя уже начала покачиваться и сдаваться склону на милость. Но вот, медленно, грузовик поддался к обрыву и прокатился сперва на одну ладонь, затем быстрее и еще быстрее — дальше. Узкая полоса каменистого грунта отделяла грузовик от пропасти и люди в ужасе заголосили опять. Лежащие друг на друге и не видящие ничего, кроме ног и голов своих соседей, они то хрипели, то срывались на крик:

— Что делает дайда пайнч?[2]

А другие, судорожно цепляясь за крышу кузова:

— Дайда пайнч делает все, что может!

— Кажется, он умный и ловкий!

— Да поможет ему пророк!

— Да дарует Аллах ему еще больше силы и ума!

Все эти сбивчивые и, вроде бы, сумасшедшие пожелания, относились на счет юного парня, почти ребенка, который во время поездки сидел позади всех на огромном деревянном клине, торчащем из кузова наружу и который был такого же размера и веса, как он сам.

Едва почувствовав первый толчок машины катящейся назад, он соскочил на землю и сейчас лихорадочно отдирал крюки и развязывал узлы, крепящие клин.

Грузовик покатился к обрыву еще быстрее. Его колеса прокручивались на каменистом грунте, еще чуть-чуть и все будет кончено.

Дайда пайнч наконец-то заблокировал самое опасное, левое колесо, просунув клин под него.

Грузовик качнулся один раз, второй, третий… кто-то вскрикнул, горы ответили эхом… и машина остановилась.

Впереди и позади машины раздались недовольные гудки других грузовиков не могущих проехать. Голова водителя, обмотанная сбившимся на бок тюрбаном, высунулась из окна кабины и прокричала:

— Все вылезайте! И не смейте садиться снова, пока я не разрешу! А то знаю я вас!

Путешествующие торопливо спрыгивали на землю. Но когда очередь дошла до древнего старика, его сосед, кузнец с черными, густыми волосами, сказал:

— Оставайся сидеть, дедушка. Я даже не почувствовал веса твоих костей. Ты же легче, чем птичка!

Наконец, мотор загудел вновь. Грузовик неуклюже выбрался на дорогу, доехал до следующего подъема и мужчины вскарабкались на его крышу опять.

Кузнец, — потому что он был сильным и потому, что ему так хотелось, — забрался на самый верх возрожденной пирамиды и устроился рядом со стариком.

Вздохнув с облегчением, он обернулся к нему довольный:

— Ну, протиснулся наконец-то… Пришлось толкаться как сумасшедшему, зато хоть немного отошел от страха. Но все равно, я еще очень сильно боюсь.

— И чего же ты боишься так сильно? — спросил его старик.

— Смерти конечно! — ответил кузнец.

— Это неправильно, — возразил старик очень мягко.

— Тебе легко говорить, — воскликнул кузнец резко, но тут же дружелюбно рассмеялся. — Когда человек, так как ты, дедушка, стоит одной ногой в могиле, тогда конечно и умирать уже не так страшно.

— Сейчас я стоял к смерти не ближе, чем ты сам, — взглянул на него старик, — но ты, именно ты ее боишься.

— Как все люди, — передернул плечами кузнец.

— Да. Это правда, — качнул головой старик. — Но именно в этом великом ужасе, в этом страхе и только в нем, живет человеческая смерть.

Кузнец в недоумении почесал голову и ответил, озабоченно нахмурившись:

— Я не понимаю, о чем ты…

— Это ничего, мой сын… Это бывает, — ответил ему седой собеседник.

Его лицо казалось изможденным, а кожа была вся изрезана морщинами и они напоминали тесно плетеную сеть, из которой не могли вырваться его ярко-голубые глаза. Но кузнецу показалось, что в этих чертах, — хотя его бескровные губы не двигались, — он увидел притаившуюся улыбку, которая неожиданно осветила это древнее лицо. И, не понимая почему, кузнец тут же успокоился и забыл о своих страхах.

Еще один толчок тряхнул грузовик, ряды людей снова развалились как карточный домик. Кузнец аккуратно подхватил старика за плечи и мягко сказал:

— Дедушка, меня зовут Гхолам. А тебя?

— Гуарди Гуеджи, — ответил старик.

— Гуарди Гуеджи, Гуарди Гуеджи, — повторил кузнец и заулыбался. — Воробей весит больше, чем ты!

Ландшафт становился все более пологим. На высоте 4000 метров стал виден перевал Хайбер.

На первом же повороте по ту сторону высоты, машины остановились.

Там, с северной стороны перевала, находилось широкое, каменистое плато, огороженное с запада горами, а с востока обрывом, в котором грохотал водопад. Здесь было идеальное место для остановки и отдыха всех грузовых караванов, тянущихся через Гиндукуш. Несколько дюжин грузовиков, стремящихся в противоположных направлениях, всегда стояло здесь. Машины, идущие на север, выстраивались со стороны водопада, а остальные, напротив — вдоль скалы.

По обеим сторонам плато стояли ряды небольших домиков, так называемых чайхан, где могли передохнуть люди. Там пили исключительно чай, черный или зеленый. Стены их были из смеси глины и соломы, а все архитектурные особенности представляли собой темное помещение внутри и длинную, крытую, веранду снаружи.

Именно на этой веранде и располагались путешествующие.

Конечно, снаружи было холодно, и ветер пронизывал до костей, но кто из-за подобных мелочей хотел лишать себя живого представления, которое шло прямо тут же? Яркие картины все прибывающих караванов, новых людей, друзей, которые приветствуют друг друга, встретившись на этом перевале снова…

Где еще, во всем Афганистане, кроме как на перевале Хайбер, можно было найти одновременно людей из Кабула и Хазара, из Кандагара и Джелалабада, из Газни и Мазари Шарифа? В зависимости от племени и провинции, из которой они были родом, одеты они были различно: широкие рубахи, узкие туники или же длинные и ниспадающие складками, а на голове то тюрбан с широким, выпущенным на плечо концом или же закрученный, как высокая корона, вот персидские шапки-кула, тюбетейки из яркого шелка, или высокие шапки из грубой овечьей шерсти.

А какое многоголосие говоров, диалектов, споров, новостей и невероятных историй!

Мужчины, едущие в том самом грузовике, в котором сидел старик, с нетерпением ждали, когда же водитель поставит его в конце ряда других машин со стороны водопада. Торопливо спустились они на землю с брезентовой крыши и заспешили к верандам чайхан. Даже кузнец, едва опустив старика на дорогу, только крикнул ему:

— Я же тебе больше не нужен, дедушка? — и побежал туда же большими прыжками, ни разу не оглянувшись.

Старик перекинул через плечо невесомый дорожный мешок и остался стоять.

Несмотря на свой возраст и сильный ветер, хлеставший его тонкую фигуру, держался он очень прямо. Медленно, словно в глубокой задумчивости, заскользил его взгляд по этому странному плато. Словно потерянное лежало оно между горных пиков этого каменного массива в сердце Средней Азии.

А старик все думал о том невообразимом потоке людей, для которых эта узкая дорога стала вечной могилой: армии завоевателей шли по ней, религии сменяли друг друга, приходя по ней же…

Старику казалось, что все это он видел своими собственными глазами.

А может быть, так оно и было? Он жил уже так долго… Корни его воспоминаний терялись в глубине времен.

В раздумье направился он в сторону ближайшей чайханы.

Многие из его соседей по брезентовой крыше уже сидели там. Первый, который торопился больше всех, был высокий и худой как тростинка, конюх, одетый в длинный, набитый овечьей шерстью кафтан, доходивший ему до пят, — чапан,[3] традиционную одежду туркменских и узбекских народов, населяющих степи севера.

Как только он появился на веранде, то привлек к себе всеобщее внимание своим странным поведением. Хладнокровно расталкивая посетителей, он принялся пробиваться сквозь толпу куда-то вглубь. Многим, сидящим на тонких, потрепанных коврах, брошенных на землю, вокруг подносов с чайниками и пиалами, — он отдавил ноги. Других, примостившихся на убогих табуретках и топчанах, сколоченных из неотесанного дерева, — он оттолкнул в сторону.

— Неуклюжий болван! — закричали ему вослед люди.

— Горный воздух ударил ему в голову, и он, видно, совсем свихнулся!

— Мой ишак и тот ходит осторожнее!

Но все эти слова, как бы сердито они ни звучали, были сказаны в шутку. Единственным, кто действительно рассердился, был толстый и гладкий мулла, который прокричал, что пророк непременно накажет каждого неверного, но в особенности того, кто посмел опрокинуть на пол его кальян.

А мужчина в чапане даже не обернулся. Он спешил дальше и его узкие, черные глаза на скуластом лице, не отрывались от цели, к которой он так стремился. Но, наконец, возле маленькой стены отделявшей веранду от дороги, он нашел то, что искал: два чапана. Один пурпурный с черными полосами, другой коричневый с зеленым узором. Молодой конюх никогда раньше не видел их обладателей, — двух старых людей, — но какое это имело значение? Они были все равно, что братья: одевались на один манер, и одна степь была их родиной. Посреди этой пестрой толпы из всех частей Афганистана только они могли разделить его чувства. Пурпурный и коричневый чапаны моментально раздвинулись и дали ему место. Но тот этого и не заметил.

— Вы едете в Кабул или возвращаетесь оттуда? — сразу же набросился он на них с вопросом.

— Мы вчера выехали из Мазари Шарифа, — с достоинством ответил ему самый толстый и лысый из обоих.

— Так значит, вы еще не знаете самую последнюю, самую важную новость! — воскликнул конюх.

Оба старика медленно повернули к нему свои лица. Интерес, смешанный со страхом, появился в их узких глазах, но их возраст и положение предписывали никогда не показывать любопытство открыто. И толстый спросил, равнодушно позевывая:

— Что ты, молодой и неопытный парень, понимаешь под важной новостью?

— Нечто совершенно невероятное! — заволновался конюх. — Вы не поверите своим ушам!

Он, конечно, хотел бы немедленно рассказать все, что знал, но замолчал, желая подольше насладиться вниманием своих собеседников. Оба они спросили его почти одновременно:

— Назначили нового генерал-губернатора нашей провинции?

Конюх отрицательно покачал головой.

— Подняли налоги на ковры? — озабоченно предположил другой, у которого была ковровая фабрика в провинции Маймана.

— Повысили налог на каракуль? — спросил его сосед, хозяин больших отар каракулевых овец в степях под Мазари Шарифом.

— И близко даже не угадали! — довольно воскликнул конюх и, не в силах более сдерживаться, провозгласил торжественно, словно они были на празднике:

— Представьте себе только, в этом году, в Кабуле устраивают бузкаши!

Конюх выжидающе посмотрел на своих собеседников и не разочаровался.

Торговцы, что до этого вели себя с таким высокомерием, потеряли всякую власть над собой и живо подскочили на местах.

— Как? Бузкаши в Кабуле? — возбужденно закричали они разом.

— Этого не может быть! Бузкаши в Кабуле!

— И главное, самое великолепное с тех времен как появились люди! — триумфально дополнил юный конюх.

— Горный воздух действительно ударил ему в голову… — решил торговец каракулем.

— А откуда там возьмутся лошади и всадники? — воскликнул торговец коврами.

— Наши люди поедут туда и лошади тоже! — ответил конюх.

Поразившись, оба старика замолчали, не находя больше слов.

Люди, собравшиеся на веранде, с удивлением обернулись к этой группе в чапанах. Громкий разговор и подпрыгивания на месте двух седых, достопочтенных старцев — не прошли незамеченными. Путешественники, сидящие далеко от них и пьющие чай, тоже хотели бы узнать, что за поразительная новость так преобразила этих двоих. Один из их соседей поднялся и побежал от одной группе людей к другой, чтобы рассказать всем то, что услышал. В толпе зашелестело слово: бузкаши… бузкаши…

Все повторяли его друг другу, но большинство совершенно не знало, что оно означает. Они никогда не бывали по ту сторону Гиндукуша или дальше городов Кундуз и Баглан. Они начали спрашивать, о чем же именно идет речь, и ответ их горько разочаровал:

— Это игра. Игра, в которую играют в степях на севере!

Все опустили головы обратно к пиалам с чаем. Они оторвались от интересных разговоров, бегали на холодном ветру, не дослушали анекдоты и истории, чай остыл, и все ради чего: ради какой-то неизвестной игры, в которую играют в чужих и далеких степях на севере?

Как будто у них, в горах и городах на юге, недостаточно интересных игр!

— Это бузкаши что, так же искусно и интересно, как соревнование с деревянными копьями? — хмыкнули одни.

— Так же неистово, как прыжок боевого барана? — скривились другие.

— Так же жестоко, как бой между волком и волкодавом?

— Так же величественно, как спор не на жизнь, а на смерть между двумя дикими верблюдами? — презрительно дополнили остальные.

Так возмущались жители гор. А трое мужчин в чапанах, окруженные еще несколькими путешественниками с севера, гневно запротестовали:

— Да что вы все понимаете в красоте бузкаши! Вы же не можете отличить мула от чистокровной лошади!

— Вы даже на лошадях сидите так же, как на своих ишаках!

Голоса становились все громче, ответы все более колкими и язвительными.

Теперь речь шла уже не об игре, а о более важной вещи — о чести их родных племен и провинций. И потасовка не заставила себя ждать.

Хозяин чайханы закусил губу, когда увидел, как на пол полетели первые разбитые чашки, а кипяток из перевернутого самовара с шипением захлестал наружу. У него было широкое, жесткое лицо, крепкая спина и сильные, длинные руки, но что он мог сделать один? Все его бача,[4] а их было трое, не были старше пятнадцати лет.

Наконец он решил выскочить на улицу и попросить помощи у водителей и хозяев других чайхан. Уклоняясь от пиал летевших ему в голову, и уворачиваясь от людей, орущих и страстно тузящих друг друга, он пробрался к выходу на дорогу, но тут увидел древнего старика, который, перекинув через плечо свой легкий мешок, шел по направлению к его чайхане.

— Сам Аллах посылает его нам! — воскликнул чайханщик и бросился назад, в толпу дерущихся.

Он попытался что-то им прокричать, но его не услышали. Он был маленького роста, а его голос стал тонким и слабым от многих лет жизни на такой высоте.

Самый младший из бача, мальчик тринадцати лет, подбежал к нему и спросил:

— Может быть, мне принести им новую посуду и самовар?

— Да подожди ты! — отмахнулся от него хозяин.

Но через секунду он уже схватил его и посадил на свои широкие плечи.

— Ты будешь сейчас кричать во всю глотку то, что я буду тебе говорить! — приказал он мальчику.

Бача приложил ладони ко рту наподобие громкоговорителя и закричал изо всех сил, повторяя слова, что подсказывал ему хозяин.

— Прекратите! Немедленно прекратите! Хватит!

Голова ребенка, что возвышалась над всеми, его ясный и чистый голос, ошарашил людей на мгновение. Крики стихли и даже самые гневные лица повернулись в сторону этого юного лица. Бача сделал крошечную паузу и продолжил:

— Зачем же вы лупите друг друга? К нам идет тот, кто может разрешить все ваши споры! Гуарди Гуеджи!

Мальчик набрал полную грудь воздуха и выкрикнул так громко, как мог:

— Предшественник мира!

Тишина после этих слов, наступила такая, что было слышно, как свистит ветер на пиках гор. И она не имела ничего общего с простым любопытством. Хотя, среди людей собравшихся тут было мало тех, кто встречался с ним лично, но не было ни одного человека, который не знал бы его имени. В каждой части страны, в каждой провинции, деды рассказывали о нем своим внукам. Потому что не было ни одного кишлака, ни одного кусочка земли, где бы этот старик не побывал хоть однажды. А те, кто видели его один единственный раз, — не забывали его потом никогда.

Хозяин чайханы подбежал к старику и, низко поклонившись, взял его за руку и повел сквозь толпу, которая тут же раздвинулась перед ним. Все глаза с восхищением были устремлены на Гуарди Гуеджи.

Он был одет в длинную, бесформенную хламиду, ниспадающую складками, которая была такого же цвета, как и длинная сучковатая палка, на которую он опирался.

Его возраст? Никто не мог назвать определенную цифру.

Его племя? Его происхождение?

Единственное, что знали о нем точно: в нем не было ни капли монгольской крови. Он мог быть родом из пустынь Систана или из персидских краев, с границы Индии или Белуджистана. Он мог быть пуштуном, таджиком или нуристанцем.[5] Он говорил на всех диалектах и языках всех провинций. Но он не был ни дервишем, ни гуру, ни шаманом. И все же он путешествовал, словно посвященный, по всем дорогам, тропам, перевалам и ущельям бесконечных стран. Он прошел по долинам, в которых несли свои воды бурные реки, беря начало у горных ледников, он знал берега Амударьи и вечный снег на крыше мира — Памире. И горячий песок пустынь обжег его босые ноги. Как долго странствует он? Какая сила принуждает его к этому, какая мечта? Мудрость или безумие? Вечное беспокойство или неутоленная жажда знаний? Он приходил, уходил и появлялся многие годы спустя, словно из ниоткуда.

Но где бы он ни останавливался на отдых, он всегда рассказывал новую, чудесную историю. Откуда черпал он свои знания? Никто никогда не видел, чтобы он что-то читал. Но казалось, что он знал все события, произошедшие в степях, горах и долинах Афганистана в этом веке и веке прошлом, и многие столетия тому назад.

Он рассказывал о Заратустре, словно он сам склонялся к его плечу, о Искандере,[6] словно он сам следовал за ним от победы к победе, о Балхе,[7] матери всех городов, словно он там родился и вырос, и о Чингизхане, словно он сам омылся в крови покоренных народов, словно он сам погиб с защитниками крепостей, разрушенных и превращенных Чингизом в пепел.

Но не менее захватывающе он рассказывал и о современных временах.

И в его повестях пастухи, погонщики верблюдов, оружейники или ткачи ковров, музыканты, играющие на дамбуре[8] или горшечники из Исталифа, были такими же живыми и яркими личностями, как герои и легендарные завоеватели древности.

— Прости, но у меня нет для тебя ни подушки, ни покрывала. На перевале Хайбер бедность, увы, велика, — сказал седовласому старику хозяин чайханы, подведя его к деревянной скамейке у стены веранды.

Гуарди Гуеджи сел на ее твердый край, зажал палку между коленями и положил на нее подбородок.

— Не беспокойся, — ответил он хозяину, — только моей голове нужна опора.

В этот момент раздался резкий и добродушный голос кузнеца:

— Да, да, я знаю! Воробей весит больше, чем ты!

Не успел он это сказать, как покраснел от стыда и втянул голову в плечи, потому что все окружающие с возмущением зашикали, а некоторые решились наградить его и подзатыльником.

— Только что они дрались друг с другом, — обратился хозяин чайханы к Гуарди Гуеджи, — но сейчас терпеливо ждут, ибо верят, что ты можешь разрешить их спор.

При этих словах страсти вновь завладели толпой.

— Разве не правда, скажи нам о Всезнающий, что бузкаши, в которую играют эти неотесанные дехкане из степей, и про которую здесь не слышал ни один достойный человек, по сравнению с нашими играми, не стоит и плевка? — закричали одни.

А другие в ответ на это:

— О Всезнающий, скажи, ведь все эти грубые игры, о которых говорят неуклюжие болваны из горных долин, не могут сравниться с красотой, силой, отвагой и ловкостью, которая нужна в несравненной игре бузкаши?

Обе враждующие партии уставились на старика, наивно ожидая, что он немедленно скажет кто из них прав, а кто нет.

Но вместо ответа он задал им вопрос:

— Почему же, друзья мои, я должен решать такие важные споры вместо вас самих?

Мужчины не нашлись, что на это сказать, а Гуарди Гуеджи продолжил:

— Каждый должен, и может, сам вынести решение по такому вопросу. Но это возможно только тогда, когда человек понимает, о чем идет речь. Так же и с бузкаши. Хотите, я расскажу вам об этой игре?

Что за волшебное слово! Толпа дружно вздохнула полная благодарности и ожиданий. История. От него! От самого Предшественника мира!

Кузнецу удалось первому подобраться поближе, и он уселся на корточки у ног старика. Остальные последовали его примеру и, один за другим, мужчины стали рассаживаться на полу. Когда там не осталось свободного места, люди собрались на улице и встали возле веранды.

Гуарди Гуеджи осмотрелся. На него, ряд за рядом, смотрели тюрбаны, колпаки, шапки, кулы и тюбетейки всех цветов, образуя разноцветный ковер. Лица людей ждущих от него рассказа были столь же различны и точно указывали на их происхождение и историю: пустыни, горы, долины, ущелья… Переселения народов и завоевания. Но все эти лица, какими бы разными они не были, смотрели на него с таким выражением напряжения и любопытства, что напомнили ему детей.

И старый рассказчик почувствовал ни с чем несравнимое живительное счастье, возможность поделиться своими знаниями с этими внимающими ему людьми, чтобы они передали их дальше, чтобы они переходили из уст в уста, от соседа к соседу, от отца к сыну, и расцветали в разных местах и в разном времени этого мира так, чтобы люди могли хотя бы через них разделить с богами бессмертие, которое те ревниво оставили только для себя.

Гуарди Гуеджи уронил на пол свою палку, которую тут же благоговейно поднял кузнец, и начал. Его голос был словно шепот, словно дуновение ветра, но он разносился далеко, как звук колокольчика из горного хрусталя.

— Это началось при Чингизхане.

И тут же толпа зашепталась, повторяя как эхо:

— Чингиз…

— Чингиз…

Во всем Афганистане, даже в самых дальних, недоступных кишлаках, не было ни одного человека, который не слышал бы этого страшного имени, и хотя прошли столетия, но люди все еще испытывали суеверный ужас, если кто-нибудь произносил его.

А Гуарди Гуеджи подумал:

«Как удивительно устроен мир. Великие города, от которых не осталось камня на камне, плодородные долины, превратившиеся в бесплодные пустыни, и народы, что были уничтожены, — принесли больше славы властителям, чем все их благородные поступки, лучшие деяния и прекрасные монументы, которые они воздвигали. Ибо слава сама по себе быстротечна, если только страх не дает ей свои цепкие лапы».

Гуарди Гуеджи посмотрел в сторону группы рабочих, что стояли у края веранды.

Они были одеты в рваные рубахи бледно-голубого цвета и теснились сейчас поближе к нему, чтобы не пропустить ни слова. Они опирались на черенки больших лопат, которыми махали на дороге с утра до вечера, засыпая выбоины мелким гравием, который тут же уносил горный ветер. Это были хазары, чьи племена жили в долинах и узких ущельях на восточной стороне Гиндукуша.

«Вот и пример, — подумал, глядя на них, старик. — Знают ли эти бедняги, что имя их народа происходит от монгольского и означает „тысяча“, потому что именно так завоеватель мира создавал свои непобедимые орды?»

Оборванные потомки великого завоевателя, которых тот оставил в этих долинах, чтобы они правили ими вечно, не отрываясь смотрели в сторону Гуарди Гуеджи.

На их смуглых лицах с узкими, раскосыми глазами, лежало бесконечное ожидание.

Гуарди Гуеджи продолжал:

— Монголы жили в седле и умирали в седле. А если они играли, то на коне.

Но из всех конных состязаний, будь то стрельба на полном скаку из лука, скачки, или соколиная охота, — одна им нравилась больше всего. Они называли ее бузкаши, и воины Чингизхана принесли ее во все страны, которые дрожали под копытами их коней. И сейчас, в степях на севере, в бузкаши играют точно так же, как играли монголы семьсот лет тому назад.

Кузнец у ног Гуарди Гуеджи, не смог удержаться, — а разве не давало ему знакомство со стариком особое право? — и воскликнул:

— Предшественник мира, не расскажешь ли ты нам, что за правила есть в этой игре и в чем там дело?

И люди сидевшие за ним его поддержали:

— О, да, пожалуйста, расскажи!

— Сначала закройте все глаза, — сказал им старик.

Кузнец колебался из-за необычности задания. Старик поднял с земли чью-то сандалию и закрыл ею его глаза.

— Вы тоже, друзья мои! — повторил он толпе снова.

И после того, как глаза закрыли все, он заговорил опять:

— А теперь приготовьтесь к дальнему путешествию, потому что я хочу, что бы вы все, те, которые никогда не видели ничего кроме скал, провалов и теней гор — оставили их и увидели перед собой дух великих степей севера.

Лица людей с закрытыми глазами отражали серьезность и полную сосредоточенность. Они приготовились следовать за словами Гуарди Гуеджи.

— Хорошо, — сказал тот. — А теперь, представьте себе ровную долину. Долину, в которой вы никогда раньше не бывали. Еще более широкую и длинную, чем самые большие долины, через которые вы когда-либо ходили.

Голоса людей стали словно шелест:

— Шире, чем в Газни?

— Длиннее, чем в Джелалабаде?

— Или в Кох Дамане?

Гуарди Гуеджи ответил:

— Намного больше. А теперь, друзья, сделайте вот что: все те горы, что вы видите по сторонам, прочь их! Те, которые справа и слева, впереди и сзади, двигайте их все дальше… и еще дальше… они становятся все меньше, правда? Вот они сжались, упали, рассыпались и исчезли совсем.

— Правда… — забормотали люди. — Они пропали.

— Не открывайте пока ваши глаза, — приказал Гуарди Гуеджи. — А посмотрите на эту бесконечную равнину, которая лежит перед вами и чьи границы только синее небо и горизонт.

— Мы видим ее, — воскликнули люди, отсутствующими голосами.

— А теперь, раскиньте на ней вплоть до самого горизонта, ковер из зеленой, густой и высокой травы. И пусть над ней полетит ветер, и погонит эти зеленые волны, и принесет горький запах полыни. Самая горячая лошадь может мчаться по этой равнине, пока не упадет от изнеможения, и самая быстрая птица может лететь, пока ее несут крылья, но никто из них не достигнет ее границ, и не будет вокруг ничего, кроме ковра трав и душистого аромата растений.

Гуарди Гуеджи тяжело задышал, его голос стал тише:

— Это и есть — степь.

— Степь! — восхищенно повторили люди.

Мужчины в чапанах, выкрикнули это слово громче, чем другие. Не из-за гордости за свою родину, а из-за того, что кто-то другой показал им ее красоту, которую они сами, живя там день за днем, уже совсем не замечали.

Когда они открыли глаза и увидели вокруг себя горный пейзаж и скалы, которые окружали их словно стены клетки, то не могли прийти в себя от потрясения.

И, странным образом, даже те, кто всю жизнь провел в тени этих каменных исполинов, испытали похожие чувства.

Но Гуарди Гуеджи не дал им времени, чтобы окончательно забыть то видение, что их посетило:

— Вы видели степь, мать бузкаши.

— Расскажи им про наших коней! — попросил его молодой конюх.

— Ну, могу сказать, что не у всех из них есть крылья, — чуть улыбнулся старик. — Но богатые беи и ханы северных провинций разводят для бузкаши особых коней. Скаковых, которые быстры как стрела, отважны как самый жестокий волк, послушны как самая верная собака и невероятно красивы. Ледяной холод и палящую жару переносят они одинаково равнодушно, и могут скакать без остановки целый день и не уставать при этом.

— Сто тысяч афгани стоят некоторые из них! — дополнил конюх.

— Сто тысяч афгани… — не веря, повторила толпа, так как многие не смогли бы заработать такую сумму и за всю свою жизнь. — Сто тысяч! Невозможно!

— О, нет, возможно, — возразил Гуарди Гуеджи. — И такой лошади нужен особый наездник, и единственный, который подходит к ней, — это чавандоз.

— Совсем из немногих людей получаются такие! — снова вставил свое слово конюх.

— После сотен бузкаши, после тысячи игр и скачек, выбирают только одного всадника-победителя. Но этого еще недостаточно, чтобы назвать его чавандозом. Если слава о нем утвердится во всех трех северных провинциях, против него собираются все старшие чавандозы. И если он сумеет выстоять против них, только тогда он может называться чавандозом сам, и носить шапку, отороченную мехом лисы или волка. Какой-нибудь бей или хан обязательно возьмет его к себе на службу и с этого времени чавандоз занимается только игрой в бузкаши и больше ничем. Самые удачливые из них зарабатывают в год до ста тысяч афгани.

— Какие деньги… О Аллах, какие деньги! — забормотали люди в толпе печально и отчаянно вздыхая.

— А теперь слушайте, что это за игра, — сказал Гуарди Гуеджи. — Из стада выбирают козла, забивают его и обезглавливают. Чтобы сделать шкуру тяжелей, ее набивают песком, а песок заливают водой. Затем в земле выкапывают яму и кладут тушу туда. Яма должна быть глубока ровно настолько, чтобы шерсть козла едва из нее выглядывала. Недалеко от этой ямы, гашеной известью рисуют маленький круг — халлал. Это по-туркменски, и означает что-то вроде «круг справедливости». Справа от халлала врывают столб и слева еще один. На одинаковом расстоянии, но желательно, чтобы оно было очень большое. Один час скачки, три или пять, на этот счет нет твердых правил. Судья бузкаши решает этот вопрос, как ему захочется.

Старый рассказчик бросил беглый взгляд на толпу людей и продолжал:

— Потом все начинается так: всадники, на своих лучших конях, собираются вокруг ямы, в которой лежит туша.

— А сколько их? — спросил кузнец.

— Когда как, — ответил Гуарди Гуеджи. — Бывает, что десять, иногда пятьдесят, а бывает и сто. По сигналу все они пытаются схватить тушу. Одному из них это удается, и он начинает скакать с нею прочь, остальные его преследуют. Всадник пытается доскакать сначала до правого столба, потому что шкура козла должна быть пронесена сначала вокруг правого, затем вокруг левого и только потом брошена в халлал. И победитель лишь тот, чья рука бросит тушу в белый круг. Но до этой победы, какие сражения, преследования, атаки, какая ожесточенная борьба! Игра не для слабых людей. Любые удары разрешены!

От часа к часу, переходя из рук в руки и от седла к седлу, козлиная шкура приближается к своей цели. Оба столба уже миновали. Но вот один из всадников выхватывает ее из рук противника, избегает других, или сбрасывает их ударом с седла на землю, мчится, держа в руке свой трофей, к белому кругу и бросает в него козлиную шкуру, или то, что от нее осталось…

— Халлал, халлал! — закричал в эту минуту конюх.

— Халлал, халлал! — подхватил его крик сосед в чапане.

— Халлал! Халлал! — повторили горы и скалы перевала Хайбер.

Когда горное эхо стихло, воцарилась тишина.

— Вот, теперь вы знаете, какова игра Чингизхана, — закончил Гуарди Гуеджи.

— Благодарим тебя за твой рассказ, о Предшественник мира, тот, кто знает все! — раздалось в толпе.

Единственный голос у ног старика не повторил эти слова, а произнес печально и расстроено:

— Что мне от того, дедушка, что теперь я знаю правила такой прекрасной игры, если я все равно никогда ее не увижу?

— Он прав… действительно, кузнец прав… — зашептались в толпе люди из горных долин и перевалов.

В меланхоличной задумчивости мужчины стали подниматься со своих мест один за другим, собираясь вернуться к грузовикам и караванам.

Но Гуарди Гуеджи поднял свою палку, чтобы задержать их еще на минуту и сказал:

— Кто из смертных может говорить такие слова, как «всегда» или «никогда» всерьез? И как доказательство, слушайте меня: впервые, с начала времен, вблизи Кабула, по ту сторону Гиндукуша, состоится бузкаши!

Шоферы прекратили сзывать людей, путешествующие же словно окаменели и не двигались. Наконец, всех их прорвало разом.

— Как?

— Почему?

— Когда?

— Потому что Захир Шах приказал, — ответил старик, — чтобы раз в году, лучшие игроки в бузкаши, на своих лучших конях из степей, собирались в Баграми, недалеко от Кабула, и играли там в бузкаши, в месяце мизане,[9] в день рожденья шаха.

— В месяце мизане?

— Так следующий месяц уже мизан!

— Я поеду туда!

— И я тоже!

— Эх, продам мою последнюю овцу, но поеду!

— А я топор продам!

— Продаю чадор[10] моей жены!

Моторы грузовиков заревели и путешествующие стали забираться на свои места.

— Теперь я пойду пешком, — обратился кузнец к Гуарди Гуеджи. — Деревня, где справляет свадьбу мой брат, совсем недалеко отсюда. А ты дедушка?

— Я еду дальше, — ответил Гуарди Гуеджи.

— А куда?

— В степь. Решение шаха поднимет много пыли между всадниками, играющими в бузкаши.

— И что же? — спросил кузнец.

— Я знаю много, очень много древних историй, — ответил ему Предшественник мира. — И поэтому я хочу пережить еще одну, — новую, которая только что началась.

Часть Первая: Шахское бузкаши

Турсен

Там, в провинции Маймана, высоко на севере Афганистана, почти на границе с Россией, начинался новый день.

Неподвижно, словно деревянная колода, лежал на спине старый Турсен, и была его спина так широка, что занимала почти весь чарпай.[11] И как бывало каждый раз при пробуждении, — хотя он давно уже к этому привык, — руки и ноги отказались ему подчиняться. Казалось, все его суставы от ступней до затылка были охвачены тяжелыми железными оковами. Его кожа не чувствовала ни жесткую материю простыней, ни веса одеяла, словно она отмерла. Но потом, кто знает, отчего и почему, он понемногу начал воспринимать тепло грубого, набитого хлопком-сырцом, мешка, который служил ему матрасом, и железные оковы стали мало-помалу ослаблять свою хватку.

Итак, старый Турсен ждал. Ждал, когда же его тело будет принадлежать ему вновь.

При этом он не чувствовал ни нетерпения, ни горечи. Истинно сильный человек переносит неизбежное зло хладнокровно. Постепенно, как это случалось каждое утро, — хотя, с каждым днем это происходило все позже и позже, — пришел миг, когда старик почувствовал, что его тело вполне уже может подняться.

Опираясь своими огромными, нескладными ладонями о край кровати, он медленно сел.

Здесь он сделал маленькую паузу, чтобы во всеоружии встретить боль, которая любила приходить неожиданно. И вот она была уже здесь, с каждым днем становясь чуточку сильнее, мучая его, пока он опускал сначала левую, а потом и правую ногу на красноватый земляной пол.

В головах курпачи,[12] там, где он спал, висели две толстые, струганные палки. Он взял их и приготовился к самому сложному и болезненному: встать с постели.

И это тоже нужно было перенести без стона и вздоха. В комнате не было никого, но что из того? Единственный свидетель, который был важен, — это он сам.

В конце концов, он обнаружил себя стоящим в длинной рубахе посреди комнаты, всю обстановку которой составлял чарпай, да маленький низкий стол. Он сделал пару тяжелых шагов и отбросил сначала одну из палок, а через несколько шагов, и другую, обратно на постель.

Все. Получилось. Теперь одежда. Прежде всего, длинный чапан, такой старый и заношенный, что черные полосы на нем почти не отличались от серых.

Затем, служащий поясом кусок льняной материи, который соединял широкие полы чапана. Потом туфли из жесткой кожи, чьи носы были загнуты вверх словно клювы хищных птиц.

Но самое сложное лишь предстояло — повязать тюрбан. Да еще так, чтобы он отражал его ранг, возраст и положение. Для этого нужно было поднять руки над головой: жесточайшая мука для его плеч.

Разумеется, он мог бы себя от всего этого избавить. Рахим, бача, его маленький слуга, который спал на полу коридора перед его дверью, прибежал бы к нему по первому зову, полный гордости, что он может помочь ему одеться.

И не только он, но любой здесь, каким бы взрослым и почтенным он не был.

Услужить такому человеку как Турсен — было честью. Все это знали, и он сам в особенности.

Но Турсен также знал, что абсолютное уважение означает власть, лишь при соблюдении одного условия — если человек в действительности ни от кого не зависит.

Один и тот же чапан, один и тот же верблюд, и та же самая каракулевая овца, подаренная могущественному господину — возвышают его. Но то же самое для слабого слуги — не что иное, как милостыня.

И чем больше сил крала у него болезнь, тем решительнее он отказывался от любой помощи. Не из гордости, нет, скорее из-за присущей ему проницательности. Истинно мудрый человек должен точно знать границы своих сил, тем более, если они его так предательски покидают.

Он терпеливо продолжал повязывать тюрбан своими узловатыми пальцами, пока он не стал выглядеть, словно переплетенная корона на его голове.

В комнате не было зеркала. С того времени как он стал мужчиной, Турсен ни разу не смотрел в него. Пусть женщины и дети развлекаются подобной игрушкой. Только гладь воды, над которой склоняется человек, желая утолить жажду, была достойна отражать облик мужчины. Она поила людей и была подарком небес.

Турсен позволил своим рукам опуститься.

Еще одно, последнее усилие, и можно начинать день. Он взял плетку, которая лежала на чарпае, возле подушки, — и засунул ее за пояс.

На конце ее короткой рукоятки был металлический шарнир, который придавал тонким ремешкам из переплетенной кожи со свинцовыми шариками на концах, полную силу удара. Эта плетка сопровождала Турсена в таком количестве скачек, бегов и боев, и пометила стольких коней и людей, что была полностью пропитана потом и кровью.

Турсен направился к двери. Его поступь была тверда, хотя и тяжеловата.

Он опирался лишь на одну палку, но с таким достоинством, словно она совершенно ничего для него не значила. Дряхлый старец остался в четырех стенах его комнаты.

А тот, кто переступал порог, был Господином Управителем конюшен и лошадей, непреклонным и внушающим страх.

Дверь открылась, словно сама по себе и Рахим встал возле нее. Маленькое, худое лицо ребенка было еще заспанным, а его оборванный чапан нес на себе пыль красноватой земли, на которой он спал. Он быстро наполнил кувшин водой и наклонил его над руками Турсена, прислуживая ему при утреннем омовении. Если бы у Турсена было такое желание, то он так же, как и другие — управляющий, главный садовник, распорядитель над пашнями и полями, все те, кто были ему равны, — мог наслаждаться всеми благами.

Все они служили богатейшему бею провинции, который всегда выказывал им лишь расположение. И Турсен был среди всех них самый старший, служил ему дольше всех и заботился о самом ценном, чем тот обладал: о лошадях.

Но разве чистота воды меняется от цены кувшина, в который ее наливают?

И зачем человеку дом, забитый толстыми коврами, дорогими занавесками, тканями и подушками, если он всю свою жизнь знал лишь одно мягкое сиденье — седло?

Турсен посмотрел на Рахима. Манера, с которой он наклонял кувшин, была одновременно мягкой и уверенной, полной совершенной гармонии.

И Турсен подумал:

«Потому, что этот грубый глиняный кувшин предназначен для меня, он держит его так, словно это драгоценная посуда из Самарканда или же сосуд из персидского фаянса. Для этого ребенка, в отличие от многих взрослых, вещи все еще оцениваются не потому, как они выглядят, а в зависимости от цели, которой они служат».

Турсен протянул свои руки, и они наполнились прохладной водой. Потом он обрызгал обрамленное бородой лицо и вытер его концом своего длинного пояса.

Он держал глаза закрытыми. И взгляд Рахима в благоговейном восхищении остановился на его господине: для Рахима на свете не было никого, кто мог бы сравниться с Турсеном. Никто не имел такой широкой груди, таких огромных рук и такого царственного чела. Ничье лицо и тело не было отмечено таким количеством знаков победы: сломанная переносица, сломанная скула, бесформенные суставы, трещины в коленях, скрытые морщинами шрамы. Каждый шрам это знак выигранной скачки, победы в борьбе, триумфа — всех тех ставших легендарными событий, о которых не устают рассказывать пастухи, конюхи, садовники, ремесленники и торговцы.

Для ребенка все эти рассказы казались волшебными, героическими сказками, которые он мог слушать бесконечно. Возраст Турсена не имел для Рахима никакого значения. Для него он был героем, он был идолом и он был вечен.

Когда Турсен открыл глаза, то почувствовал внезапный прилив свежих сил и бодрости. Ему показалось, словно годы потеряли свою злую силу, и его колени опять способны подчинить самую упрямую лошадь, а его руки достаточно сильны, чтобы вырвать, у огромной толпы бешено скачущих всадников, шкуру козла — самый лучший трофей всех боев и игр степей.

«Что за волшебное средство, — подумал Турсен, — всего лишь пара капель холодной воды».

На самом деле, хотя оба этого не знали, волшебным средством был взгляд мальчика, в котором, словно в зеркале, Турсен прочел свою несломленную силу.

Когда они вышли из дома, солнечные лучи уже появились на горизонте степи.

Турсен и бача повернулись ту сторону, где за горами, пустынями и долинами, лежала Мекка. Было время первой молитвы. Рахим опустился на колени и коснулся лбом земли.

Старый человек остался стоять, но наклонил свою обмотанную тюрбаном голову так низко как мог, и склонился над палкой, на которую он опирался обеими руками.

Для Рахима эти мгновения были самыми лучшими в течение дня: этот святой час молитвы он проводил вдвоем с чавандозом, чье имя гремело во всех долинах по эту сторону Гиндукуша. Другие бача, работающие на кухне, в саду или конюшне, конечно, имели больше свободного времени и могли иногда даже увильнуть от работы, или незаметно перехватить пару лакомых кусочков, но зато с каким любопытством, с какой завистью следили они за губами Рахима, когда он рассказывал им новую историю, услышанную от Турсена, или, что, правда, случалось нечасто, — придумывал таковую сам.

Турсен тяжело поднял свою голову и распрямил плечи. Рахим вскочил на ноги одним прыжком и воскликнул:

— Какой прекрасный день!

И старый человек рассудительно ответил:

— Это обычно для данного времени года.

Большая жара прошла. Перед ними простиралась степь в чистом, теплом свете осени.

Он глубоко вдохнул свежий утренний воздух. Скоро южный ветер, стада и скачущие по степи всадники поднимут облака сухой пыли. Вокруг них лежало имение, с его заботливо орошаемыми садами, с его пашнями, полями, цветами и фруктовыми деревьями.

А на другой стороне бесконечной долины, через которую он так часто скакал: Маймана, Мазари Шариф, Катаган.

В каждой из этих провинций, начиная от границы с Ираном, где начиналась их собственная Маймана, до Катагана у подножья Памира, — жители гордились тем, что имели самых лучших овец, ткали самые дорогие ковры и разводили самых быстрых скаковых лошадей. В венах у них текла одна кровь, ведь их предки, покорители степей, пришли сюда из северной Азии.

И их дети учились ездить на лошади раньше, чем начинали твердо стоять на ногах.

Это была родина Турсена. Конечно, земля лежащая к югу от покрытого снегами Гиндукуша тоже была Афганистаном, но Турсен был истинным сыном степи, и по сравнению с ней все остальное тускнело в его глазах.

Как ему рассказывали, земля, начинающаяся за Гиндукушем, была странным, враждебным миром с высокогорными долинами и устрашающими горами. Там люди не носили чапанов, у них были длинные волосы и они говорили на другом языке. Оттуда прибывали наместники провинций, чиновники, офицеры, управляющие, в общем, все те люди, которые сидели в седле как мешки с трухой.

А еще, через несколько часов, туда должен был отправиться Урос…

Его руки судорожно обхватили рукоять палки. Нет, он не должен думать об отъезде Уроса. До сего момента это удавалось ему довольно легко. Утреннее омовение и молитва отгоняли эту мысль. Но теперь…

«Это потому, что я посмотрел в эту сторону» — подумал Турсен.

Он так быстро развернулся, что напугал Рахима.

«Вот здесь, на севере и есть моя земля, пока хватает взгляда».

Там, лишь в двух часах скачки, — текла Амударья. А за ней начиналась Россия. Но там, как и здесь, земля все еще была пологой, одинаковая пыль покрывала ее летом, один снег зимой, а весной вырастали одни и те же густые травы. Тут, как и там, люди были смуглы, имели узкий разрез глаз и самым бесценным подарком Аллаха считали прекрасную лошадь. Они говорили на очень похожем языке.

В молодости он часто сопровождал своего отца в поездках на другую сторону Амударьи. Тогда там правил Хан Хивы и Бухарский Эмир, а так же большой и далекий Царь Севера, который сделал их своими вассалами. Людям одной с ними религии и одного происхождения в тех краях всегда были рады.

«О мечети, о базары Ташкента и Самарканда! О яркие, роскошные ткани, играющие на солнце шелка, серебряные сосуды тонкой чеканки, великолепное оружие!»

И губы Турсена сами собой растянулись в улыбке и повторили те слова, что он выучил тогда, хотя сейчас по прошествии более тридцати лет, все изменилось на берегах Амударьи. Мосты разобрали, а переходы строго охранялись.

— Хлэп… Зэмля… Вода… Лошад… — тихо произнес старик.

А Рахим услышав эти слова, тут же перевел их:

— Нан… Замин… Об… Аспа…

Потому что Турсен часто рассказывал ему о том времени, и каждый раз с благоговением слушал Рахим его истории о стране, которая была так близка и так недостижима одновременно. Страшные солдаты охраняли теперь границы с обеих сторон. Иногда Рахим специально провоцировал Турсена на рассказы, задав ему с виду какой-нибудь невинный вопрос.

Но сегодня Турсен начал говорить сам, в надежде прогнать свои тяжелые мысли.

И в то время, как солнце поднималось над степью все выше и выше, Турсен, наклонившись к Рахиму, рассказывал о караванах киргизов, татарских рынках, воинственных танцах, садах и дворцах принцев, об этом прекрасном зеленом оазисе, — богатейшем из всех оазисов в сердце Азии. И ребенок держал глаза закрытыми, чтобы не пропустить ни одного слова.

Когда Турсен замолчал, бача посмотрел на него чуть разочаровано.

Ведь ему не рассказали про самое главное! И после секундного молчания, он спросил, пытаясь поймать взгляд Турсена:

— А про бузкаши? Ведь там тоже играют в бузкаши, правда?

Лицо старика омрачилось, он замолчал.

О, нет, он не забыл, он не может забыть, вот в чем дело, и картины воспоминаний обрушились на него с такой силой, как никогда раньше. Конь, который летит сквозь толпу врагов и бьет их копытами — был его конем. И всадник, который скачет, держась только одной ногой в стремени, и выхватывает шкуру козла у другого одержимого игрока — был он сам. И победитель, который бросает этот трофей в круг — был опять только он, он один, великий, величайший из всех чавандозов!

Старик сжал кулак, словно хотел с силой ударить Рахима. Тот испуганно отпрянул назад, не понимая, чем он мог прогневить великого Турсена, но даже сейчас в его взгляде читалось такое бесконечное обожание, что старик опустил кулак, развернулся и быстро пошел прочь. Пройдя пару шагов, он, не оборачиваясь, крикнул:

— Следуй за мной!

Дьявольский жеребец

Они прошли через двенадцать загонов, квадратных, окруженных глиняными стенами и соединяющихся между собой лишь узким проходом. Земля была уже горячей, хотя солнце еще не достигло зенита. В каждом углу загона стояла полностью оседланная и взнузданная лошадь, которую недавно привели сюда из конюшни и привязали веревкой к столбу.

Каждая лошадь излучала красоту и силу. Их длинные, заботливо расчесанные гривы и черные, коричневые, рыжие и белые шкуры блестели словно шелк, а широкие груди и мускулистые, красиво изогнутые шеи, говорили о мощи и выносливости, темпераменте и огне.

Сорок восемь: Осман Бей, хозяин этого имения, без сомнения, самый богатый человек во всей провинции Маймана. У его лошадей лишь одно предназначение — выигрывать бузкаши. И многие из них возвращались в конце сезона пораненными.

Единственным же господином княжеских конюшен был Турсен и когда лошади Осман Бея побеждали, то слава не обходила стороной и его. И это было справедливо: Осман бей давал лишь деньги, а все остальное делал Турсен.

Он сам покупал жеребят, сам занимался улучшением породы.

Он присматривал за тем, чем их кормят и на какой соломе они спят, был рядом, когда их объезжали и дрессировали. От скачке к скачке он наблюдал за ними, исправлял ошибки и открывал их скрытые возможности. Он лечил их раны и переломы. И если одно из этих благородных животных ломало себе ноги во время игр, или же было так тяжело ранено, что вылечить его было уже невозможно, то Турсен убивал его тоже сам, своими собственными руками.

Турсен знал не только силы и слабости всех лошадей Осман бея, но и возможности всадников-чавандозов, элиты, которая играла на этих лошадях. Выбирая коня и всадника, он просчитывал и талант, и темперамент обоих, чтобы пара была безупречной.

Пройдя от загона к загону, Турсен проверил всех лошадей. Возле каждой стоял он долгое время. Молча, в каком-то суеверном преклонении, следовали за ним конюхи, понимая, сколь многое зависит от этого обхода.

Когда весна подходит к концу, сезон бузкаши заканчивается: летние месяцы слишком жарки. Осенью он начинается снова. А между сезонами задачей Турсена было следить, чтобы изможденные животные набирались сил.

Сперва они должны полностью отдохнуть. Вечером им давали овес и ячмень, а днем добавляли особой смеси из сырых яиц и масла. Из-за этого они очень быстро становились сильными, но одновременно тяжелыми и покрывались жиром.

Затем следовал «кантар». В течении нескольких недель лошади, полностью оседланные и взнузданные, стояли в загонах. Пылающее солнце сжигало жир, раздражало нервы и учило животных терпению. Но сейчас, когда пришла осень, Турсен вновь должен был сделать выбор.

В то время как он, сопровождаемый конюхами, шел от загона к загону к нему присоединились еще несколько человек. Они тоже носили бедные, заношенные, истертые чапаны и туфли из плохо обработанной кожи. Но за их поясами, как и за поясом Турсена, были тяжелые плетки, и вместо бесформенных и грязных платков, которыми были обвязаны головы конюхов, они носили круглые шапки из овечьей шерсти с опушкой из меха лисы или волка.

Лишь они, кому неумолимые судьи присвоили звание «чавандоз», могли носить такие шапки.

— Ты знаешь, как их зовут? — шепотом спросил Рахим конюха стоявшего рядом.

— Конечно, — ответил тот. — Я всегда здесь, когда один из них приводит или забирает отсюда коня. Вон тот — Ялваш, а того зовут Бури.

— Ялваш… Бури… — повторил Рахим восхищенно.

Как все мальчики его возраста он видел уже многие бузкаши. Но это были непритязательные игры в кишлаках, с простыми наездниками на обыкновенных лошадях. Чавандозы же сражались только в особых бузкаши, провинция против провинции, чавандоз против чавандоза. И тот, кто хоть раз видел их в игре, не уставал рассказывать об этом своим родным и знакомым. И очень скоро эти слова передавали друг другу люди на базарах, чайханах, улицах и во всех поселках. Поэтому Рахим знал их имена, как и все дети имения, все бача прислуживающие на кухне, мойщики овощей, юные пастухи, посудомойки и садовники. Но сами чавандозы были для них созданиями недостижимо далекими… а теперь:

— Это Менгул… а это Музук, — говорил конюх Рахиму.

В последнем загоне Турсен остановился и подал знак. Чавандозы собрались вокруг него полукругом.

Рахим, чье сердце громко стучало, остался стоять рядом с конюхами позади толпы.

Он все еще не мог поверить своему счастью. Никогда еще ему не разрешали заходить в конюшни. И он подумал о своем отце, старом пастухе, который вместе со своей собакой и флейтой, пас каракулевых овец Осман бея где-то далеко в степях.

«Ах, если бы он мог увидеть меня сейчас, здесь, рядом с такими знаменитыми людьми!» — Рахим не мог оторвать от чавандозов восхищенного взгляда.

С какой важностью они там стояли.

Конечно, их чапаны были грязными и заношенными, но смотрели они из-под своих меховых шапок более гордо, счастливо и свободно, чем самые богатые беи провинции.

Турсен все молчал. Чавандозы терпеливо ждали и не двигались. Казалось, что старик в последний раз взвешивает силы, выдержку, отвагу и ловкость каждого из них. Наконец он назвал имена пятерых и определил каждому из них по лошади.

«Вы поедете в Кабул», — сказал он.

Те, кто были избраны, подошли к нему ближе.

«Что же будут делать другие? — испуганно подумал Рахим. — Наверняка, они сейчас закричат, будут злобно протестовать, топать ногами, проклинать несправедливое решение, и грозить именем Аллаха, который покарает нечестивцев!»

Но те совершенно равнодушно продолжали стоять, смотря на мелкие белые облака в небе, разглядывая трещины в глиняных стенах и выбранных лошадей.

«Потому что он — Турсен…, — понял Рахим, — против него они ничего не могут сделать.»

Как только Турсен отдал последние приказания, к нему обратился Ялваш, самый старший из всех чавандозов, чей профиль напоминал хищную птицу:

— Мы не видим здесь Уроса, твоего сына. Разве он не едет в Кабул?

— Едет, — ответил старик.

— Но на какой лошади? — спросил Ялваш. — Ты отдал нам самых лучших.

Турсен ударил своей большой ладонью Ялвашу по плечу:

— Ты стар и сед, — сказал он недовольно, — а все еще не знаешь, что в отношения отца и сына чужому лучше не мешаться?

Ялваш закашлялся, таким сильным был удар.

— Следуй за мной, — бросил Турсен Рахиму.

Очень скоро сады, виноградники, посадки фруктовых деревьев и бахчи с круглыми, темно-зелеными арбузами, остались позади, и они пошли по невозделанной земле. Турсен шел впереди большими, твердыми шагами.

Потом земля начала переходить в редкий лес. Они поднялись по тропе, которая вилась у подножия холма поросшего кустами ежевики.

Турсен палкой раздвинул ее колючие ветви.

Когда Рахим вынырнул из-под них, то внезапно оказался на широкой, светлой поляне.

В ее середине росло несколько густых и крепких деревьев, и там же находился небольшой пруд, а рядом была каменная скамья. Возле этой скамьи, привязанный веревкой, стоял конь. Это был жеребец темно-рыжей масти, с длинной развевающейся гривой, крупной и сильной грудью, с изящными, но крепкими ногами, такой непокорный, такой легкий и одновременно величественный, что самые дорогие и лучшие лошади Осман бея никогда не смогли бы сравняться с ним в красоте и силе даже в половину.

Турсен подошел к большой палатке, которая стояла у другой стороны пруда окруженная зарослями. Какой-то человек появился на ее пороге, низко поклонился и сказал:

— Добро пожаловать, господин!

— Привет тебе, Мокки, — ответил Турсен.

Человек распрямился. Он был еще очень юн, но такого высокого роста, что большой тюрбан Турсена доставал ему лишь до подбородка. У него было плоское лицо, широкие скулы и большой рот. Полы его бедного, слишком короткого чапана открывали его мускулистые ноги, а рукава еле-еле достигали запястий. Искренние и невинные глаза Мокки встретились с глазами Рахима. И Мокки дружелюбно улыбнулся маленькому слуге.

Турсен обошел пруд и остановился возле рыжего жеребца. Мокки и Рахим пытались последовать за ним, но он запретил им это и, положив обе руки на рукоять своей палки, застыл возле коня, словно живая статуя.

Конь чувствовал его взгляд, и хотя он стоял на солнце, по его телу прошла дрожь, мускулы заиграли, он встал на дыбы и его глаза полыхнули огнем.

Наконец Турсен сказал:

— Думаю, конь в хорошей форме.

В два прыжка Мокки очутился рядом с ним.

— В хорошей форме! — воскликнул юный конюх. — Господин, этого коня невозможно описать словами! Он просто летит над землей! Десять коней один за другим можно загнать, но этот конь будет мчаться все дальше! Прикажи ему все что хочешь, и он тебя поймет… этот конь… он просто… просто…

Мокки не находил больше слов. Поэтому он начал смеяться и все его лицо засияло.

В его смехе была такая жизнерадостность и доброта, что даже сам Турсен, чье лицо всегда оставалось замкнутым, чуть-чуть улыбнулся.

— Ты хороший саис^12, Мокки, — сказал он почти мягко.

Но затем продолжал очень строгим тоном:

— Кто ездил на коне последний раз?

— Вчера вечером твой сын… а сегодня утром я, — сказал Мокки.

— И как? — спросил Турсен

— Мечта! — Мокки прикрыл глаза, словно все еще чувствовал ветер той дикой скачки.

Турсен взглянул на его изменившееся лицо, его крепкие руки и массивные, квадратные, колени и сказал:

— Из тебя бы мог получиться хороший чавандоз.

Мокки рассмеялся снова:

— Ну, конечно, с таким-то конем! Это же что-то невероятное!

— Хватит уже об этом… — буркнул Турсен.

Мокки мгновенно замолчал и засмущался. Ему стало стыдно и за свои улыбки, и за шутливый тон.

— Пойду, отполирую седло, — серьезно нахмурившись, сказал он, и, наклонив голову, высокий саис, скрылся в палатке.

Турсен присел на каменную скамью.

«О, нет, — подумал старый чавандоз, — никогда больше не появится на земле подобный жеребец. Потому что не будет на земле Турсена, который, путем бесконечных усилий и заботы, из трясущегося жеребенка, который беззаботно прыгал и лягался, смог вырастить такого несравненного, такого великолепного коня».

Скаковые лошади для бузкаши должны сочетать в себе не сочетаемые качества: взрывной темперамент и умение выжидать, легкость, быстроту и выносливость вьючного животного, быть агрессивными как лев и послушными как дрессированная собака.

Как иначе могли они мгновенно, повинуясь малейшему нажиму коленей, тяге поводьев, переходить от открытого нападения к хитрому уклонению от атак, то скакать прочь, как преследуемый охотниками зверь, то тут же гнаться за другими, мчаться с безумной скоростью и тут же останавливаться на месте.

Но все подобные лошади не могли сравниться с конем стоящим здесь, чье теплое дыхание ласкало щеку Турсена.

«Как и я, кто одерживал победы над самыми лучшими всадниками, — думал Турсен, — так и этот конь легко бьет всех своих противников».

И старому чавандозу показалось, что этот конь получил от него даже его железную волю, его холодную отвагу, его ум и опыт.

Тихий вздох пробудил Турсена от грез. Рахим встал позади. Его любопытство было столь сильным, что он осмелился спросить:

— Это та самая лошадь, что люди называют Джехол, Дьявольский жеребец?

Казалось, что Турсен не слышит его. Но мальчик продолжал дальше:

— Почему люди так его называют?

— Потому что он так умен, что превосходит человеческое понимание, — неторопливо ответил Турсен.

— И это твой конь? Только твой? — продолжал спрашивать Рахим.

И Турсен ответил ему снова. Возможно, он взял с собой этого мальчика лишь для того, чтобы поговорить с ним о том, что его так мучило.

Отведя взгляд от Джехола, Турсен сказал:

— У меня всегда был свой конь. Только мой. Так же, как у моего отца, моего деда и прадеда. Все они были хорошими чавандозами. Правда, они так и не разбогатели, принося больше денег своим хозяевам, чем себе. Ты знаешь сам, как дорого стоит подобный конь, и что в каждом бузкаши есть риск его потерять. Что касается лошадей, то я все делал так же, как и мой отец, но, наверное, мне повезло чуть больше. Моего первого я получил, когда мне было двадцать лет, и я одержал победу над лучшими чавандозами. Это был конь из Бактрии, а с начала времен она славиться прекрасными лошадьми. И он тоже звался Джехол, как и все мои кони.

Турсен обхватил рукоять палки крепче и положил подбородок на руки.

— С того времени у меня было их пять, и каждый превосходил своего отца, потому что и я со временем научился выбирать лучшего жеребенка из всего приплода, и опыта у меня становилось все больше. Но этот конь превосходнейший из всех. Лучший, последний Джехол.

Внезапно Турсен замолчал. Снова кольнула его навязчивая мысль: «Да, последний из всех моих коней. Но я никогда не буду ездить на нем. И я не буду играть в этом несравненном первом бузкаши. И что это будет за бузкаши!»

Как бы хотелось старому человеку продолжить разговор с Рахимом! Но гордость запрещала ему говорить с мальчиком о том, что его больше всего занимало.

Из палатки вышел Мокки. Он взмахнул блестящей лошадиной уздечкой и воскликнул, смеясь:

— Смотри, Джехол, теперь тебе нечего будет стыдиться даже там, внизу, в большом городе, перед самим шахом!

— Сегодня вечером ты получишь мои последние приказания — сказал ему Турсен.

Старый чавандоз протянул руку и провел ее по ноздрям своего коня.

— До вечера, — сказал он Джехолу.

И затем Рахиму:

— Жди меня здесь, пока я не вернусь.

— Прямо здесь, возле Джехола? — воскликнул бача.

Турсен развернулся и ничего не ответил. А Рахим поблагодарил Аллаха за такую невероятную удачу.

Перемена небесных светил

Верхом на лошади требовалось примерно около часа, чтобы от имения Оман бея добраться до Даулад Абаза, крошечного городка, который все жители близлежащих мест считали чем-то вроде столицы. Большая часть степи была так редко заселена, что пара развалившихся домов из глины или несколько палаток кочевников, уже считались поселком. А в Даулад Абазе находились — глава округа, военный гарнизон, даже полицейский пост, столетний базар в самом центре города, и новая школа с ним рядом.

Турсену нужно было к базару, и его путь пролегал мимо школы. Был полдень и занятия как раз закончились. Стайка детей выбежала на улицу из-за высокой коричневой стены, за которой находилось здание школы и сад. Лошадь Турсена остановилась, — дети заполонили почти всю дорогу. Все они были странно молчаливы и постоянно оглядывались назад, в сторону школьной стены.

Турсен, с высоты своей лошади, тут же узнал того, прислонившегося к ней, человека, который словно магнитом притягивал к себе детей — обычно таких нагловатых и неугомонных.

«Ага, — понял Турсен — Гуарди Гуеджи снова вернулся в страну».

Турсен ослабил уздечку и произнес с глубоким уважением:

— Приветствую тебя, Гуарди Гуеджи!

— Мир и тебе, о Турсен, лучший чавандоз этой страны.

Турсен удивленно уставился на него, размышляя: «Как это возможно, что он тут же узнал меня, спустя столько лет?»

— Расскажи, расскажи! — закричали дети.

— Мы еще увидимся с тобой, когда я поеду назад, о Предшественник мира! — сказал Турсен.

Он пришпорил лошадь и поскакал вперед.

Базар Даулад Абаза был одним из самых старинных в провинции и все еще сохранял красочность, обычаи и несравненную атмосферу вековых североазиатских рынков.

В лабиринты шумных улочек, переулков и дворов солнце пробивалось сквозь соломенные и крытые ветками навесы, и его лучи, мешаясь с тенью, бросали колдовские отсветы на платья, лица, ткани и сосуды из меди. Дешевый, дырявый чапан казался здесь дорогим бархатом, а большие медные самовары играли золотыми бликами. Огромные горы мяса, арбузов и винограда переполняли прилавки. Лошади, привязанные за ручки дверей, лениво отгоняли от себя стаи мух, и время от времени где-то протяжно кричал верблюд.

На узких улочках базара теснились люди и их животные, и независимо от того был ли человек богат или беден, каждому приходилось употреблять все свои силы, продираясь сквозь толпы от лавки к лавке. Единственным человеком, который представлял собой исключение из этого правила — был чавандоз. Там, где замечали его шапку, в толпе начиналось движение, люди шепотом назвали друг другу его имя и словно по волшебству, перед чавандозом открывался свободный путь. Там, где они проходили, той характерной тяжелой походкой, к которой их принуждали высокие каблуки сапогов, — со всех сторон слышались приветствия, торговцы протягивали им то арбуз, то кисть винограда, радуясь, что могут угодить им хоть чем-то. Герои охотно останавливались возле лавок, благодарили, смеялись и отпускали шутки. Сквозь сетку чадоров вослед им мечтательно смотрели женщины, которым, от начала времен, бывать на бузкаши было запрещено.

В самом центре базара в Даулад Абазе, у самого богатого торговца тканями была лавка, с широкой, выходящей на улицу, верандой. Сегодня, под тенью ее крыши, собрались: глава округа, которого люди называли Маленький губернатор в противовес Большому губернатору всей провинции, затем Осман бей, «Распорядитель бузкаши»- глава чавандозов провинции Маймана и еще пара человек, известных конезаводчиков, чьи лошади так или иначе должны были отправиться в Кабул.

Из-за таких гостей хозяин приказал постелить на пол особенно редкие и дорогие ковры, и после того как им в чашки из тонкого русского фарфора разлили зеленый китайский чай, они небрежно облокотились на стопки кашемировых и шелковых платков из Индии, Персии и Японии. Присутствие таких людей привлекло много любопытных прохожих, ну что ж, пусть все видят, какая высокая честь оказана его лавке.

Турсен смог подъехать к двери, лишь проложив себе дорогу плеткой. Прибежавшие слуги помогли ему сойти с лошади, приготовили для него большую мягкую подушку и налили чаю.

Турсен поприветствовал сначала хозяина лавки, затем остальных гостей, после чего откинулся на подушки и начал медленно, и с удовольствием, потягивать чай. Заговорить с ним никто не решался. Старик не любил, когда ему задавали вопросы.

Один из слуг протянул ему кальян. Турсен глубоко затянулся прохладным дымом и лишь затем нарушил тишину, сказав:

— Я определился с выбором

И он назвал имена всадников и лошадей, которых выбрал для бузкаши в Кабуле.

— Прекрасно, — отметил глава чавандозов. — Игроки, лошади и конюхи отправятся в Кабул на грузовиках. Им понадобятся несколько дней, чтобы привыкнуть к тамошнему воздуху.

— Это точно, — сказал Осман бей, — высота в шесть тысяч шагов, хоть что-то, да означает.

Молчание. Кальян прошелся по кругу. Турсен закрыл глаза. Осман бей наклонился к главе чавандозов и прошептал ему на ухо:

— А что же Урос? Ты единственный, кто может его об этом спросить!

Тот отнял от губ серебряный наконечник кальяна и сказал:

— Прости мне, Турсен, мое нетерпение, которое совсем не подходит нашему возрасту, но долг принуждает меня. Мы все еще не знаем, какую лошадь ты выбрал для Уроса, твоего сына.

— Мой сын должен был находиться здесь, — ответил Турсен, не открывая глаз.

— Люди видели его на базаре, — заметил Маленький губернатор.

— Где? — спросил Турсен.

— На бое верблюдов, — ответил Осман бей улыбнувшись.

— Разве он не знает, что все мы встречаемся сегодня?

— Он пожелал досмотреть бой до конца.

Турсен медленно открыл глаза.

— Бача, — обратился он к слуге, который хотел было опять подать ему кальян, — иди и скажи Уросу, что я приехал.

На южной стороне Даулад Абаза, у самого края базара, стояла старая крепость. Извилистые, узкие улочки выходили на широкую площадь огороженную стеной из красноватой глины. На нее люди попадали неожиданно, прямо из тени улиц под безжалостно палящее солнце. Обычно, в эти жаркие часы, площадь словно вымирала, изредка можно было заметить на ней пару верблюдов, на которых хозяин навьючивал гигантские тюки, или же они отдыхали там в тени длинной и старой, развалившейся, каменной стены.

Но сегодня на площади толпились сотни людей. Особенное зрелище предлагали им сегодня, и они последовали сюда со всей страстностью, на которую только были способны.

Два верблюда бились здесь не на жизнь, а на смерть.

В Даулад Абазе, как и во всем Афганистане, бои животных были одним из самых любимых развлечений. А бой верблюдов совсем особенным, так как подобное представление предлагали не часто: сначала нужно было найти совершенно диких и сильных животных. Но этого было еще не достаточно: только во время брачного периода верблюд способен нападать на своего сородича.

По чистой случайности сегодня в Даулад Абаз пришел караван из Бадахшана, и с ним два верблюда самца, огромные, злобные звери, как раз подходящие. И их хозяин решил заработать на них деньги.

Два тяжелых, покрытых черной шерстью верблюда, стоящих друг против друга, как два врага, представляли сами по себе поразительное зрелище. Когда же они начинали сражаться, то сравнить их можно было лишь с мрачными чудовищами. Они били друг друга ногами и коленями, кусались, роняя кровавую пену, бешено бегали один вокруг другого, стараясь повалить соперника на землю или придушить. Непрерывно слышался их дикий рев, которому вторила ревущая от восторга толпа, что распаляло верблюдов больше, чем солнечный зной. Над развалинами старой башни кружили степные соколы, словно и они наблюдали за этим боем.

И лишь один зритель, хотя он стоял в первом ряду, казалось, совершенно не разделял всеобщего безумия. Одетый в коричневый шелковый чапан, он стоял неподвижно, и его точеное лицо оставалось невозмутимым. Лишь его губы, сложившиеся в какую-то странную улыбку говорили о том, что бой ему хоть немного интересен. Но когда мальчик-слуга из лавки торговца тканями, дернул его за рукав, мужчина бросил на него гневный взгляд.

И этот взгляд выдал его. Да, и он тоже, хотя и тщательно скрывая, был полностью захвачен азартом боя, как и толпа.

— Что тебе надо, вошь? — спросил он резко.

Бача нервно дернул головой и ответил:

— Ты должен немедленно прийти в дом моего господина.

— Я не приду раньше, чем закончится бой, и на этом все, — ответил чавандоз.

— Но…

Чавандоз уже забыл про посланника, такой дикий крик поднялся вокруг: чудовища бешено кусали друг друга, и послышался хруст ломающихся позвонков.

Бой окончен? Но какой из двоих будет победителем? Снова та самая улыбка скользнула по губам мужчины. Ничто не могло вырвать его теперь из глубины азарта.

И все же… имя…

— Турсен, — сказал бача.

Мужчина посмотрел на него.

— Благородный Турсен, твой отец, уже прибыл и послал меня за тобой.

Одно мгновение казалось, что бой подходит к концу, и таким образом проблема решиться сама по себе. Но надежды Уроса не оправдались. Оба верблюда освободились от смертельной хватки друг друга и заревели вновь с такой силой, словно желали обвинить во всем пылающие небеса.

«Твой отец, великий Турсен», — повторил мальчик.

И мужчина пошел вслед за ним.

Устремив взгляд вперед, Урос направился через площадь, а толпа в благоговении отхлынула перед ним в сторону. Ведь разве же сам он не был знаменитейшим из всех всадников-чавандозов?

Но Урос, казалось, не замечал ни восхищенных взглядов, и был глух к славословиям.

Да, это правда: слава и почтение — лишь их желал он страстно.

Они были нужны ему, как вода и хлеб. И слава, послушно и верно, следовала за ним повсюду. Но кого он должен был за это благодарить? Эту тупую, потную, вонючую, безмозглую толпу… И он, Урос, который похвалялся тем, что не нуждается ни в ком, и ни в чем, вынужден был терпеть эти овечьи рожи. Слава? Да, он любил ее. И небо над степью. Солнце. Свист ветра. Но не эти голоса и не эти лица.

Ни один мускул не дрогнул на его холодном лице, обрамленном аккуратной, очень коротко подстриженной бородой.

И толпа зашепталась:

— Он совсем не такой как другие.

— Ни слова от него не услышишь.

— Он никому не улыбается.

— Так горд, так холоден.

— У него нет ни единого друга. Всех он лишь терпит. Даже своего собственного коня!

— Ужасно!

— Просто какой-то волк!

Но странно, чем более сильный ужас он в них вызывал, чем больше они его боялись, — тем с большим пылом они ему кланялись. И Урос почувствовал удовлетворение от того страха, что он распространял вокруг себя.

«Правда, сегодня выходит, что боюсь я. Сегодня я не волк, а собака, которая бежит на свист, — горько усмехнулся Урос, но тут же поклялся — Нет, я не боюсь никого и ничего. И я докажу ему это».

Толпа любопытных, что все еще стояла, плотно окружив лавку торговца тканями, внезапно заволновалась, в ней поднялся гул. Продавцы зелени, праздно шатающиеся ротозеи, разносчики воды, лавочники, и даже погонщики ослов, — самые наглые люди из всех, — вдруг отхлынули в сторону.

Турсен первым услышал имя, которое все громче и громче зазвучало в толпе:

«Урос, Урос, сын Турсена!».

Турсен расправил плечи.

«Сын Турсена…» Эти голоса пробудили в старике то чувство, которое, как ему казалось, он давно забыл. Для толпы он стал легендой. Его чествовали, словно живого мертвеца. Образ «великого Турсена», воспоминания о нем, но не он сам — жили в их душах. И если они сейчас выкрикивали имя Уроса вместе с именем Турсена, то делали они это, лишь подчиняясь старому обычаю, точно так же, как когда-то они кричали: «Турсен, Турсен, сын Тонгута!»

Старый человек прекрасно это понимал. Но ему это было безразлично — по прошествии стольких лет он вновь услышал, как толпа скандирует его имя.

И, наверное, потому, что этот прекрасный подарок он получил благодаря своему сыну, все то, что ему так не нравилось в Уросе, Турсен вдруг увидел в более мягком свете.

Он не так высок как отец и слишком худ? Зато сколько гибкости, как он поразительно ловок!

На его лице не было тех победных шрамов, которыми так гордятся другие чавандозы?

Но разве это не было лишь еще одним подтверждением его умений? Его легкая походка была недостойна человека сорока с лишним лет? Зато, какие трюки он способен выполнить верхом на лошади! И даже эта дерзкая ухмылка, которая появилась у него еще в детстве, и которую невозможно было выбить из него плеткой, — разве не является она еще одним доказательством его непреклонной гордости?

Урос легко перепрыгнул через перила. Все, и торговец тканями, и гости, поднялись, чтобы поприветствовать его. Все, кроме Турсена. Вот если бы он был просто легендарный чавандоз и герой провинции, тогда другое дело. Но он был его отцом.

И взглянув на отца, который сидел в царственной неподвижности, облокотившись на подушки, Урос невольно подумал, что другие, возможно, богаче и обладают большей властью, и более высоким рангом, но именно он здесь истинный господин.

Забыв о своей надменности, он склонился к плечам старика, дотронулся до них лбом и произнес слова уважения и преданности, которыми сын должен приветствовать своего отца, даже если он ненавидит его более тридцати лет.

Эта столь открыто продемонстрированная покорность, на один миг пробудила в Турсене почти отеческие чувства.

Он встал, протянул руку и начал говорить, в то время как все вокруг замолчали.

— Я не друг бесполезным словам. Поэтому я буду краток. У меня есть молодой конь, который уже может показать себя в его первом бузкаши. Люди зовут его Дьявольским жеребцом.

— Это имя нам хорошо известно! — закричали в толпе.

— Конь, о котором я говорю, последний и лучший в своей расе.

— Значит, — сказал глава чавандозов, — эта лучший конь всех трех провинций.

— Именно так, — ответил Турсен. — И поэтому в Кабуле на нем будет скакать мой сын, Урос.

Турсен колебался. В действительности все было сказано. Но он опять поднял свою руку, показывая, что он еще не закончил.

— Всех вас, кто меня слышит, я призываю в свидетели. Если мой Джехол выиграет в Кабуле шахское бузкаши, то с того момента он будет принадлежать лишь моему сыну.

Турсен не успел снова сесть, а толпа уже кричала, и люди заглушали друг друга:

— Какой подарок!

— Это же необыкновенный конь!

— Какой великодушный и добрый отец!

— Как же сильно он любит своего сына!

И Турсен удивленно подумал: «Это правда? Раз я сделал такое, то должно быть, я его действительно люблю».

Урос смотрел на Турсена с почти детским выражением неверия. Он, который никогда не имел своей собственной скаковой лошади, в нарушение всех традиций семьи, потому что все деньги, которые он получал как победитель, тут же проигрывал, или тратил на дорогую одежду и лучшие сапоги, — он получит Джехола?! Он знает этого коня, он часто ездил на нем. С ним он выиграет шахское бузкаши.

И впервые в жизни Урос целовал плечи отца с искренней благодарностью и думал при этом: «Отец мой. Я горжусь тобой, и я люблю тебя».

Во время обеда, который был накрыт в одной из дальних комнат лавки, Турсен и Урос говорили друг с другом мало. Но в эти минуты они были близки, как никогда раньше.

Обед длился долго. В конце, когда бача уже наклонял над руками гостей расписной фарфоровый кувшин с водой, глава чавандозов сказал:

— Я благодарю хозяина за прием. Теперь мы вынуждены попрощаться. Уже время.

Начинало смеркаться. Маленький губернатор повел своих друзей по почти безлюдным улочкам базара к главной площади Даулад Абаза. Там стояла большая американская машина, старого года выпуска, с откидным верхом. Шофер Осман бея, в чалме и чапане, открыл перед ними дверь. Осман бей предложил главе чавандозов и Уросу сесть вперед на почетные места, а сам сел сзади, вместе с двумя конезаводчиками.

Люди, собравшиеся вокруг машины, улыбались, кланялись, выкрикивали последние напутственные пожелания, лишь лицо Уроса так и осталось застывшим и холодным. Наконец, автомобиль загудел и, подняв облако пыли, уехал прочь.

Турсен посмотрел машине вослед и испытал внезапное чувство пустоты.

Совершенно чужой ему человек, вместе с другими чужими, уехал сейчас прочь по пыльной дороге ведущей к Маймане, Мазари Шарифу, к горам Гиндукуша… а затем…

И опять внутри старого человека поднялась горечь. В этом единственном, несравненном, самом грандиозном бузкаши, на Дьявольском жеребце будет скакать не он.

Маленький губернатор спросил его:

— Не окажешь ли ты мне честь, выпив со мной черного или зеленого чаю?

— Нет, — грубо ответил ему Турсен.

Единственное, чего он сейчас хотел, — быстро умчаться на лошади назад, к тому холму и пруду на поляне.

Когда Турсен проезжал мимо школы, Гуарди Гуеджи все еще стоял на том же самом месте, прислонившись к стене. Он был один. Турсен поприветствовал старика еще раз и хотел было проехать мимо, но внезапно, сам не зная почему, он придержал лошадь и сказал:

— Позволь мне, Предшественник мира, попросить тебя о чести быть сегодня гостем моего дома.

А Гуарди Гуеджи ответил:

— Я благодарю тебя за твою доброту.

Турсен посадил его позади себя, и лошадь, не почувствовав нового веса, быстро поскакала дальше.

— Я хочу показать тебе моего рыжего. Моего коня, — сухо бросил через плечо Турсен.

— Ах, Джехол! Последний Дьявольский жеребец, — догадался древний собиратель историй, и в его голосе послышалось тихое восхищение.

Дальше они ехали в молчании. Подъезжая к имению Осман бея Турсен сделал крюк, чтобы избежать нежеланных ему сейчас встреч.

Сидя под деревьями Рахим улыбаясь, наблюдал, как небо становится темно-синим, и сумерки опускаются над степной равниной. Сегодня был самый лучший день в его жизни.

Едва заметив Турсена, он подбежал к нему, чтобы помочь господину спуститься с лошади.

Но, не двигаясь в седле, Турсен удивленно спросил:

— Что ты делаешь здесь?

— Ты приказал мне сам, чтобы я здесь оставался, господин! — ответил Рахим, счастливо улыбаясь.

— Почему ты не рядом с Мокки и жеребцом?

Бача отступил чуть назад.

— А разве ты не знаешь? Они же уехали! Уехали в Кабул!

— Как в Кабул? Не дождавшись моих последних приказаний? Ведь я же говорил саису… — голос Турсена становился все резче и резче.

— А что я мог сделать? — в отчаянии всплеснул руками мальчик. — Приехал большой грузовик и солдаты от маленького губернатора, а еще у них был приказ от господина главы чавандозов, что Джехола нужно забрать.

— Здесь есть только один господин! И это я! — страшно закричал Турсен. — Вот тебе, неверный бача!

И перегнувшись с седла, он дважды ударил плеткой по лицу Рахима. Ее свинцовые концы порвали кожу на щеках ребенка, и по ним потекла кровь.

Турсен пришпорил лошадь и умчался прочь.

Рахим, не двигаясь, смотрел ему вслед. Он не плакал. Он не сердился на него.

Для него Турсен был самой судьбой.

Маленькая речка, Кирин-дарья текла между двух глинистых берегов на самом краю имения. Лошадь Турсена осторожно сошла с высокого берега в воду и легко перешла речку вброд. В самом глубоком месте вода едва доходила до шпор седока. Сложнее было взобраться на противоположный, скользкий берег. Но вскоре за ним земля стала снова сухой, каменистой и ровной, и после короткой скачки, Турсен и его гость оказались возле полукруглого плато расположенного у подножья холма, в тени которого лепились несколько бедных домов из коричневой глины.

В середине этой площадки возвышалась большая юрта в староузбекском стиле — полуюрта, полупалатка кочевников, круглая внизу и острая сверху, частью крытая тростником, частью войлоком.

— Калакчак, — прошептал древний старик.

Возле глиняных домов лошадь остановилась, и седоки спустились на землю.

— Эту юрту построил твой дед, — сказал Гуарди Гуеджи, — после того, как купил этот участок земли за несколько суягных овец.

Турсен уставился на него пораженный. Есть ли что-нибудь, чего этот старик не помнит?

Затем он обернулся к крепкому дехканину, который был уже здесь, придя вместе со своим юным сыном из кишлака у подножья холма. Мальчик вскочил на лошадь и ускакал. Турсен отдал дехканину пару приказов, и только после этого задумчиво спросил:

— Как тебе это удается, Предшественник мира? Ты помнишь о стольких вещах…

— Глаза и сердце не забывают с легкостью то, что они хоть однажды любили, — ответил Гуарди Гуеджи, — твой дед, выбрал для этой юрты особое место. Хотел, чтобы оно отвечало всем стремлениям его души. Это площадка земли бесплодна, она мала, расположена не высоко, и все же, находясь на ней, — человек сам себе господин, а вокруг него только бесконечная степь.

Как часто Турсен сидел здесь вечерами, смотря на огромную равнину перед собой, и каждый раз чувствовал глубокое умиротворение, сердце освобождалось от всех посторонних забот и начинало звучать в унисон с его душой.

А теперь, он впервые подумал о том, что видно и его дед, которого он помнил лишь трясущимся, седым стариком, когда-то сидел именно здесь, и долгими часами смотрел в сторону степи, испытывая такие же чувства.

— Скажи, — спросил Турсен, подумав, — если ты помнишь так много мест и людей, значит ли это, что твои глаза и сердце любили многих?

Гуарди Гуеджи мягко кивнул:

— Под небом есть много мест и людей, которые достойны любви, ты не находишь?

— Нет, — ответил Турсен. — Нет, не нахожу. Тот, кто друг всем — никому не друг.

— Кому же тогда принадлежит твое сердце?

— Ей, — ответил Турсен и показал кивком головы на степные просторы. — Лошадям… и нескольким хорошим чавандозам.

Мальчик вернулся из кишлака назад. Перед юртой он поставил тяжелый, массивный стол из грубого дерева и скамейку.

Мужчины сели рядом.

Солнце медленно опускалось с небес. С дальних холмов потянулись домой стада, подгоняемые пастухами верхом на лошадях. Многие из них играли на самодельных тростниковых дудочках как на флейте, их чистые мелодии пронзали тишину вечера и разносились далеко, достигая и Турсена. С детства он привык к этим жалобным звукам, и они стали для него неотъемлемой частью сумерек. Но сегодня ему показалось, что всю печаль и одиночество этих мелодий он открыл для себя впервые, и ощутил невыносимую пустоту и холод в душе.

— Скажи мне, Предшественник мира, — неожиданно прервал он повисшую тишину, — как зовется то место возле Кабула, где состоится бузкаши?

— Баграми.

Турсен помолчал еще несколько мгновений.

— Оно… большое?

— Почему ты не хочешь сам поехать туда, чтобы посмотреть на игру? — ответил Гуарди Гуеджи. — Ведь тебя наверняка пригласили, чтобы сопровождать чавандозов? Тебя, самого известного и достойного из всех?

— Я слишком стар, — глухо выдохнул Турсен.

— Нет, — задумчиво сказал Гуарди Гуеджи. — Ты стар недостаточно. Потому что ты все еще переживаешь из-за этого.

— Что ты имеешь в виду?

— Настоящая старость забывает гордость, расстается с сожалениями, ей незнакома обида или горечь. И она не завидует молодости своего собственного сына.

Турсен с напряжением приподнялся на месте:

— Почему ты мне это говоришь? — мрачно спросил он старика, но смотрел при этом мимо него, в степную даль.

— Потому что ты ненавидишь своего единственного сына, — медленно произнес Гуарди Гуеджи. — Ненавидишь так, как никогда никого не ненавидел. Потому что не Турсен, а он будет тем, кто бросит шкуру козла в круг справедливости под взглядом шаха.

Старый чавандоз опустил голову.

— И ты никогда не простишь Уросу того, что он, а не ты, будет ездить на Дьявольском жеребце, и чтобы усилить свою злобу на него, ты отдал ему коня.

Турсен опустил голову еще ниже.

— А сегодня, не в состоянии отомстить сыну за все это, ты исполосовал плеткой счастливое лицо ребенка.

Турсен рухнул на место устало и разбито. Это было то, что он тайно желал узнать, приглашая к себе старого рассказчика историй? Это и была — правда? И внезапно он почувствовал облегчение, потому что этому древнему, мудрому человеку, он мог признаться в своих муках, в своей боли, и своем позоре.

Он взглянул на него и сказал:

— Да, ты прав, Предшественник мира. Но что я могу с этим поделать?

— Состарься, как можно скорее, — ответил Гуарди Гуеджи.

Они замолчали, и подошедший дехканин поставил перед ними плов из баранины, сладости из толченого миндаля, изюм, кислое молоко, нарезанный ломтями арбуз и полный чайник чая.

Гуарди Гуеджи и Турсен смотрели на небо. Было полнолуние. Круг луны вышел из-за горизонта еще до того, как солнце успело полностью зайти. И на одно мгновение они оказались в абсолютном равновесии, одного цвета и одного размера.

Но потом солнце заполыхало красным, луна же подернулась золотом. Она вступила в свои права в царстве ночи, в то время как солнце — тонуло.

Дехканин наклонился к Турсену:

— Плов и чай остынут для нашего гостя.

— Действительно, — согласился Турсен и обратился к Гуарди Гуеджи. — Прости мне, Предшественник мира, я был невежлив.

Они принялись за еду, и дехканин ушел обратно на кухню.

Еда почему-то не понравилась Турсену, и он отодвинул блюдо в сторону.

— Ты заметил, что было на небесах? — осведомился у него Гуарди Гуеджи. — Ничто в мире не остается в равновесии. Один поднимается, другой опускается.

— Да, — ответил Турсен, — но завтра утром солнце взойдет снова.

— А кто тебе сказал, что мы не можем поступать так же? — спросил Гуарди Гуеджи.

Полная луна осветила плато, на котором они сидели. Позади них, из глинобитного дома беднейшего кишлака Калакчак, зазвучала мелодия, в которой соединялись частые удары бубна и жалобно вторящей ему дамбуры.

День триумфа

Зазвучали трубы кавалерии. Был ясный, солнечный день, и ветер с покрытых снегом гор приносил прохладу и свежесть. Всюду на равнине Баграми виднелись флаги, знамена и штандарты. Поле было большим и, хотя не давало игрокам возможности для многочасовой скачки, как в их родных степях, но зато все они были хорошо видны зрителям.

К северу от равнины, у подножья гор, расположился небольшой кишлак, чьи глинобитные дома были только что покрашены в розовый и голубой цвет; на западе — высокая стена, ограничивающая поле; на востоке — стояли длинные ряды машин самых разнообразных цветов; а на юге, позади дороги — возвышался холм.

Люди были везде, и количество их было таким, что можно было легко поверить, будто Кабул полностью опустел. Пройдя пешком путь в четыре мили от Кабула до Баграми, большинство из них находились здесь уже с раннего утра.

Но народ все прибывал и прибывал. Уставшие, за время долгого пути, и измученные жаждой, все они рвались к чайханам, построенным специально к этому дню, или же толпились возле лавок, где предприимчивые торговцы с самого утра продавали гранаты, арбузы и виноград. Люди побогаче громко звали слуг и те спешили к ним с кальянами. Сегодня все были щедры на деньги.

Напротив холма у дороги, как раз на краю игрового поля, были построены три деревянных павильона. В правом сидели высокопоставленные люди Афганистана: все одетые в европейскую одежду, но в типичных афганских шапках — кула. Левый павильон был предназначен для иностранных гостей.

В центральном же, стояло еще пустующее высокое кресло, обитое пурпурной тканью, — трон шаха.

Афганцы пялились на иностранцев не переставая. И не чужие дипломаты, офицеры и консулы привлекали внимание, а сидящие с ними рядом европейские женщины. Потому что во всей толпе афганцев, собравшихся посмотреть на игру, невозможно было найти ни одного существа женского пола. И с той, и с этой стороны Гиндукуша появление женщины на открытом представлении было немыслимым делом. Даже шахиня не имела такого права.

Трубы зазвучали громче и торжественней. Возле трибун появились два солдата. За собой они тащили большую тушу козла, которую положили в яму недалеко от «круга справедливости», — халлала.

На дороге у павильонов показалась вереница машин. Зазвенело оружие. И толпа разразилась восторженными криками.

Захир Шах, в сопровождении своей свиты, взошел на трибуну и тут же начался парад, открывающий Шахское бузкаши.

С северной стороны к шахскому павильону подъехала группа всадников. Впереди три трубача. За ними, на арабском скакуне, молодой офицер, родственник шаха, которому было доверено проведение игры. Трое судей в зеленых в белую полоску чапанах, из Майманы, Мазари Шарифа и Катагана, а за ними, в отдельной шеренге, появились чавандозы, трижды по двадцать.

Слева, двадцать белых в зеленую полоску рубах — Катаган. В середине, двадцать кирпично-красных курток — Мазари Шариф. С правого края, двадцать коричневых жилетов, с белой каракулевой звездой на спине. — Маймана.

Урос, одетый, как и все, ехал в середине своей команды чавандозов, так как считался лучшим всадником в Маймане, но ему казалось, что он бесконечно от них далек. То, с каким глупым тщеславием скакали сейчас его товарищи, вызывало у него презрение.

«Им достаточно того, что им дали покрасоваться на этом параде, как дрессированным обезьянам. Ну, да, главное поучаствовать и разделить славу со всеми остальными шестьюдесятью игроками. Но если бы я скакал сейчас здесь с кем-нибудь из них только вдвоем, — то и тогда считал бы этого человека лишним».

Стоя, приложив руку к куле из серого каракуля, Захир Шах приветствовал всадников.

На балюстраде, прямо перед ним, лежал шахский штандарт, который победитель на один год сможет увезти в свою родную провинцию.

«Он принадлежит мне, — думал Урос. — Мне. Этот трофей, который еще не получал ни один всадник степей».

Захир Шах сел. И первое шахское бузкаши началось.

Молча, медленным шагом, подъехали всадники к яме, в которой лежала туша, и окружили ее. Никто еще не двигался.

Но внезапно, в едином порыве, под свист шестидесяти плеток и боевые крики, все лошади рванулись вперед. И в одно мгновение праздничный строй превратился в дикую, перемешанную толпу из наездников и лошадей, из криков, проклятий и плеточных ударов. Лошади вставали на дыбы. Чавандозы, повиснув на боках своих лошадей, касаясь головой пыли, пытались руками, ногтями, хоть как-то дотронуться до туши, чтобы схватить ее и прижать к себе. Но им это не удавалось, и их отстраняли другие всадники, с более сильной и жесткой хваткой.

Но один всадник, на спине которого была белая звезда Майманы, не стремился в эту толчею.

«Да, они тут все более сумасшедшие, чем у нас — усмехался Урос, равнодушным взглядом следя за борьбой. — И здесь и там, эта ожесточенная возня у ямы лишь для растраты сил. Тот, кто сумеет поднять тушу, окруженный со всех сторон другими всадниками, сразу же лишиться своего трофея. Другие тут же выхватят его. И все они это понимают, также хорошо, как и я».

Урос заставил Джехола отступить немного назад.

Он продолжал наблюдать за всадниками, которые боролись друг с другом с бешенством одержимых.

«Нет, я ошибался. Они вообще ничего не понимают».

Их праздничные одежды уже были перепачканы пылью, потом и кровью, а лица не выражали ничего, кроме примитивной дикости.

И Урос размышлял дальше: «Они играют, чтобы играть. Я играю, чтобы выиграть».

Ему пришлось сдержать Джехола, который хотел было рвануться вперед. Конь замотал головой. Урос погладил его по шее и негромко сказал:

— Джехол, я знаю, что ты тоже хочешь поиграть. Но ты должен научиться ждать того единственного, нужного мгновения. Это тяжело, конечно, тяжело, я знаю…

Он вспомнил, что когда был еще юношей и вместо шапки приезжал на игру в тюрбане, то по неистовости и бешенству превосходил даже этих игроков. Но Турсен, заметив это, сурово выговорил ему:

«Кому Аллах не дал силы в руках и плечах, должен рассчитывать лишь на свой ум».

И Уросу показалось, что он вновь слышит его спокойный, насмешливый голос: «Эх ты, заморыш! Посмотри на мое тело. Ну, а твое что? C чего ты решил, что сможешь так же, как и я, — выигрывать бузкаши?»

Какое отвратительное унижение. И все же, хороший урок.

— Это не так легко, — вполголоса произнес Урос, то ли обращаясь к коню, то ли говоря самому себе. — Совсем не так легко, как драться, бить других плеткой по лицу, как эти люди вон там.

Урос помнил все те насмешки, и презрение которые преследовали его в начале, когда он отказывался мешаться с толпой, как и все. Но он не обращал на них внимания. Словно ястреб ждал он нужной секунды и щадил свои мускулы и легкие.

Поэтому он, единственный из всех всадников, приходил к цели полный сил, избегал атак и выигрывал. Выигрывал всегда и везде. И все, кто раньше насмехался над ним — давно замолчали.

Прищурив глаза, он продолжал наблюдать за толпой всадников.

«Они сегодня совсем свихнулись, видно взгляд шаха делает их такими безумными».

Но тут же Урос прикусил губу:

«А не смотрит ли сейчас шах и на меня? На человека, который остался в стороне, словно трусливый пес, испугавшийся стаи собак? В Маймане, Мазари Шарифе и Катагане все знают, кто я такой, и не могут заблуждаться на мой счет, но здесь? Кто я здесь для принцев, вельмож, иностранных чиновников и шаха? Трус и больше ничего».

Урос неистово сжал рукоять своей плетки. Одного только движения не хватало ему, чтобы потерять голову от безумного желания борьбы. Он впился в ремни плетки зубами. Нет. Он не желал поддаваться этому неверному, сводящему с ума чувству. Он будет играть так, как всегда и когда он бросит в белый круг ту самую шкуру, за которую сейчас все остальные грызут друг другу глотки, и, бросив, закричит «Халлал!», — тогда и принцы, и шах, и высокомерные иностранцы поймут кто он такой.

Он плотнее прижался к шее коня, не отрывая глаз от темного пятна на земле, вокруг которого толпилась орава игроков.

Да, он не играет так, как отец. Он играет на свой манер. И он испустил свой резкий и длинный воинственный клич, который напоминал вой волка, преследующего свою жертву.

В одно мгновение Джехол влетел в самый центр суматошной толпы. Никто из чавандозов не ожидал этой атаки. Урос пробил ряды всадников словно молния, и оказался, как он и рассчитал, на расстоянии вытянутой руки от козлиной туши.

Он дотянулся и схватил ее в ту самую секунду, когда Джехол пролетал над ямой. Джехол остановился, встал на дыбы, в мгновение ока развернулся, и Урос тут же исчез сквозь не успевшую закрыться брешь.

Но он сразу же услышал бешеный топот преследующих его коней. И Урос знал, что они его, несмотря на скорость Джехола, настигнут. Даже если бы он уже доскакал до первого столба, то другие всадники срежут путь, чтобы догнать и напасть на него возле второго. Зачем же нужно было надрывать себя в этой скачке? На глазах у всех он показал, на что способен, этого на данный момент хватало. А сейчас нужно было придержать бег коня, на короткое время позволить отобрать трофей, а потом вновь дождаться подходящего момента. Это правило любой борьбы.

Но уже другим огнем вспыхнул Урос, более древним, чем желание победы. Двадцать лет он пытался убить его в себе, подчинить холодному рассудку, но какое же это облегчение, отбросив прочь ожидание, терпение, осторожность и точный расчет, — отдаться на волю страсти, скорости, дрожащим от напряжения нервам, неистовости.

Скачи! Скачи, Джехол, мой принц! Мы быстрее всех и сильнее! Пусть никто не догонит нас!

И Джехол достиг первого столба. Самые быстрые его преследователи, на своих самых быстрых лошадях, не смогли угнаться за ним.

Урос пронесся вокруг столба и торжествующе поднял трофей над головой словно знамя, чтобы его видели все.

И он помчался ко второму столбу, до которого была еще добрая миля. Но тут он заметил, что группа из более чем двадцати всадников, отделилась от его уставших преследователей и уже скачет наперерез, чтобы преградить ему путь. Как мог надеяться Урос, что он один пробьется сквозь эту стену? Но он смог это сделать. Он и Джехол. Все, что Урос знал, все, что он мог, весь свой тридцатилетний опыт игры — показал он во всей красе. Свою невероятную гибкость, свою молниеносную, не подводящую его с юности, реакцию, свою железную силу и ум. И конечно, ту опьяняющую страстность, что сейчас завладела им. Никогда еще Урос так не играл и даже самые старые из судей бузкаши не могли вспомнить такого поразительного чавандоза.

У него был Джехол. Благодаря его силе и скорости, но что более вероятно, его чутью и пониманию игры — этот скакун одолел всех остальных лошадей. Кто из них находил самую тонкую нить в этой сети, чтобы увернувшись от более сильного всадника, самому наброситься на того, кто в итоге уступал им путь? Урос? Джехол? И тот и другой. И чудо произошло. Они вырвались.

«Теперь, я доскачу и до второго столба» — решил Урос.

Но внезапно перед ним появился огромный колосс: «Зловещий Максуд», великан из Мазари Шарифа. Еще до того, как Джехол успел сделать хотя бы одно движение, Максуд, чей конь загородил дорогу, быстро ударил своим огромным кулаком Уроса по шее. Потом схватил его и легко сбросил с седла, словно тот был деревянной марионеткой. Другой рукой Максуд сгреб козлиную тушу и презрительно выкрикнул:

— Ну надо же! Я смотрю, ты наконец-то решил играть так, как все?! Ха, чертов ты карлик!

Затем великан оттолкнул Уроса ногой, пришпорил коня и умчался прочь. Совершенно ошеломленный, потерявший способность соображать, смотрел Урос вслед удаляющемуся Максуду. Грива Джехола коснулась его щеки. И нетерпение, что горело в глазах коня, привело его в чувство.

Уроса затрясло. Как позорно его сбросили с такой лошади!

Одним прыжком он вновь очутился в седле и пришпорил Джехола. Не за тушей козла охотился он теперь, а за Максудом.

Великан не успел ускакать далеко. По пути ему пришлось отхлестать плеткой трех всадников из Катагана и это стоило нескольких драгоценных минут. Но сейчас он скакал прямо ко второму столбу. Урос знал, что сможет легко его догнать. Джехол был несравнимо быстрее, да и Урос весил в половину меньше, чем Максуд.

Очень скоро он обогнал всех. Никто не должен встать между ним и Максудом, никто не должен успокоить его жажду мести, что бушевала в нем сейчас.

Лишь одной ногой в стремени, прижавшись к левому боку коня и приблизив губы к его ушам, Урос начал безостановочно, дико кричать.

Максуд услышал этот крик. Он повернул голову и лицо «Зловещего» перекосилось от страха. Джехол, словно зверь, хрипя от ярости и сверкая глазами, несся прямо на него — и чтобы смягчить удар, Максуд автоматически выбросил впереди себя руку, сжимавшую тушу козла. И была его рука была так тяжела и мощна, что вынудила Джехола уклонился от столкновения, но в тот же момент Урос вскочил в седло, со всей силы ударил по руке Максуда тяжелым каблуком своего сапога, и сломал ему запястье.

Туша выскользнула из обессиленных пальцев. Урос подхватил ее у самой земли и помчался вперед, в то время как Максуд продолжал таращиться на свою, так странно повисшую, руку.

И у второго столба Урос так же высоко поднял свой трофей.

Но впереди его уже ждали вставшие стеной всадники-чавандозы. Это был последний этап. Борьба за победу. Чужие руки вырвали у него козлиную тушу, и вновь началась такая же игра, как и в исходной точке. Вновь она переходила из одних рук в другие, теряясь в неистовой толпе коней и всадников. Один из чавандозов из Майманы почти схватил ее, но всадник из Катагана тут же вырвал у него шкуру и помчался с нею прочь.

Только несколько скачков отделяли его от круга справедливости, но какая-то лошадь, потерявшая всадника, понеслась ему навстречу, и ему пришлось чуть свернуть с дороги.

И тут же дюжина наездников перегородила ему путь к цели, а позади он слышал крики других, которые старались его окружить. Но так близко от круга он не мог позволить кому-либо отобрать свой трофей! Он помчался к трибунам, развернулся возле них, и поскакал до конца рядов, между машинами и грузовиками к узкому проходу, что вел к дороге на Кабул.

Не было для него другого пути и возможности, чтобы ускользнуть из рук его врагов.

И всадник помчался к холму с другой стороны дороги. Там мирно сидели зрители, стояли огромные самовары походных чайхан, лавочки и палатки.

Чавандоз раздумывал недолго. Он взмахнул плеткой, пришпорил коня и ринулся в эту толпу. Его преследователи прорвались туда же, отбрасывая в сторону горы фруктов, самовары, скамейки, тюрбаны, сандалии и людей. Крик на холме поднялся такой, словно началось светопреставление.

Уроса не было там. Вернулось ли к нему его обычное хладнокровие из-за взглядов шаха или он успокоился от чего-то иного? Он не последовал за остальными чавандозами, а остался стоять внизу, у того узкого выхода с дороги. Там, на холме, ни у кого из них не было ни малейшей надежды отнять у всадника из Катагана его трофей.

Но здесь, где он должен был выскочить снова, как раз недалеко от белого круга, тут можно легко отнять его. Еще один чавандоз находился неподалеку, нервно дергая лошадь то туда, то сюда и держа руку на красной от крови перевязи. — Максуд.

«Сегодня он больше не опасен» — отвернулся от него Урос.

И все произошло именно так, как он и предвидел. Не успел всадник из Катагана вынырнуть на дорогу и помчаться к цели, понимая, что будет, если остальные его догонят, как Джехол бросился сбоку на его коня, и от удара всадник слетел с седла на землю. Урос вырвал шкуру у него из рук и один поскакал к цели. Перед белым кругом он на мгновение остановился, высоко поднял свой трофей и размахнулся, приготовившись бросить его в цель. Победный крик уже рвался из него, но тут большая ладонь схватилась за шкуру.

Левой, неповрежденной, рукой Максуд потянулся к ней, у него не хватало сил, чтобы вырвать ее у Уроса совершенно, но вышло так, что в эту секунду, его рука сопровождала руку Уроса, бросающего шкуру в круг.

Над равниной Баграми на мгновение воцарилась мертвая тишина. Люди оторопели.

Но вот команды чавандозов из Майманы и Мазари Шарифа разом бросились к трибуне, на которой сидел шах. Перекрикивая друг друга, каждая из команд присуждала победу себе.

— Победили мы! — кричали шаху чавандозы из Майманы. — Максуд даже не коснулся шкуры, а если даже и так, то произошло это в самую последнюю секунду! Он вор!

— Какая бесстыдная, наглая ложь! — возмущались всадники из Мазари Шарифа. — Зловещий выхватил шкуру, как полагается, и именно его рука бросила ее в круг!

Сверху вниз шах некоторое время смотрел на искаженные от напряжения, перепачканные пылью и кровью лица, но, наконец, поднял руку, призывая всех к молчанию:

— Мы постановили, что эта победа присуждается и Маймане, и Мазари Шарифу поровну. Игра же начинается с начала.

Чавандозы ждали. Нового козла необходимо было заколоть и обезглавить.

Всадники отдыхали в это время: те, кто был побогаче — сменили коней, другие утоляли жажду чаем, кто-то курил, а главы команд чавандозов наставляли игроков, чтобы теперь они играли не столько за себя, сколько за свою родную провинцию.

Урос и Джехол стояли в стороне от всех. В то время как Мокки обтирал бока коня, взгляд Уроса бесцельно блуждал по белоснежным пикам окружающих Баграми гор.

Разве же решение шаха было справедливым? Ладно. Плевать. «Все равно никто, кроме меня, не поставит штандарт победителя перед Турсеном.»

Шкура миновала уже второй столб. И снова, совсем близко от белого круга, она начала кочевать из рук в руки в толпе кричащих игроков, поднимающих тучи пыли.

Урос наблюдал за их борьбой издалека. Вновь проснувшееся хладнокровие удержало его от вмешательства. Но вот, какой-то чавандоз вынырнул из толпы. Без разбора раздавал он удары плеткой налево и направо, его лошадь кусалась и брыкалась, прокладывая ему путь.

И прорвавшись, он поскакал прямо к цели. Еще немного и он мог издать свой победный крик.

Но тогда Урос взмахнул плеткой и Джехол помчался, как стрела. Зря всадник из Мазари Шарифа пытался, как можно быстрей достичь халлала. Джехол уже догнал его.

И тогда Урос решил выполнить, самый красивый и самый сложный из приемов бузкаши.

В середине скачки он словно упал в пустоту, и удерживаясь лишь одной ногой в стремени — выбросил руки вперед. Он прицелился верно. Его ладони захватили тушу козла, он дернул ее на себя, и она оказалась у него в руках.

Теперь ему нужно было вернуться в седло и доскакать до победы. Для такого всадника как он, это было проще простого.

Но внезапно Урос почувствовал, что нога не хочет подчиняться ему. С неописуемым изумлением он понял, что конь тащит его по земле, словно мешок, в то время как его ступня все еще остается в стремени.

Ему нужно было лишь ухватиться за гриву Джехола и забраться в седло, но он не сумел сделать и это, словно между ступней и коленом не было вообще никакого соединения. Значит, это было что-то похуже простого растяжения, оно не помешало бы Уросу забраться в седло.

Джехол остановился, нога Уроса выскользнула из стремени и в тот же момент на него налетела вся толпа дико кричащих игроков. Команды всех трех провинций объединились в борьбе за эту злополучную, козлиную тушу, которую он все еще сжимал в своих руках.

Им не удавалось подобраться к нему близко. Джехол встал над лежащим на земле Уросом и принялся кусать и лягать каждого, кто хотел приблизиться к нему. И Урос изо всех сил прижал к себе свой трофей.

Но это не могло продолжаться долго. Свистящие удары плеток разодрали ему пальцы в кровь, чьи-то руки с силой дернули его за волосы, схватили за пояс и, подняв вверх, одному из игроков удалось вырвать у него тушу, и он тут же умчался вперед, преследуемый другими.

Почти возле него, рядом с белым кругом, раздался чей-то восторженный, опьяненный победой крик: «Халлал! Халлал!»

Только тогда Урос понял, что проиграл. Послышался вой сирены. Люди бежали к нему, чтобы отвезти в больницу. И он со всей злостью и силой ударил себя по сломанной ноге, чтобы боль, хоть на несколько мгновений, заглушила все его мысли.

Клиника находилась на краю города, в широком парке, полном цветочных клумб.

В операционном зале, ассистент хирурга, молодой афганец, учащийся в Кабуле, объяснял всаднику-чавандозу, что он соединил его сломанные кости, а потом наложил на ногу гипс. «Очень скоро все с вашей ногой будет в порядке» — сказал он успокаивающе.

Урос ничего не ответил. Он ничего не желал знать. Он не мог больше терпеть этого невероятного унижения.

Эти врачи, эти охранники клиники — никто и никогда не смел обращаться с ним в долине так, как они. Там, его товарищи помогли бы ему дойти до коня, посадили бы в седло, и он вернулся бы домой верхом, как положено мужчине. Пришел бы лекарь с травами и настойками, и все проходило бы в тишине и благопристойности.

А здесь? Он лежал на кровати из железа, мальчишка в смешной белой курточке решал, что он будет с ним делать дальше, как будто сам Урос был грудным безмозглым младенцем, и, — вершина позора! — какая-то европейская женщина сняла с него одежду и сбрила волосы с его сломанной ноги.

Потом его провезли через белый и огромный, странный зал, полный больных людей, которые таращились на него в это время, и положили на кровать стоявшую возле окна.

Через открытую раму веяло свежим воздухом из парка.

Чавандозу дали лучшую кровать, и лучшее место, потому что он был гостем самого шаха.

И вновь Урос начал размышлять о своей неудаче. Ни разу не пришла ему в голову мысль, что возможно, он виноват в ней сам. Чавандоз такого уровня как он? Невозможно! Случайность? Случайностей Урос не признавал вообще. Все то, вокруг чего крутились его мысли, были: проделки злых духов, месть демонов и круговорот таинственных сил.

Как мог он сегодня стать доступным для их злобы? Возможно, он умылся утром левой рукой? Забыл потрясти старый кожаный мешочек с приносящими удачу растениями, который висел на шее Джехола? Он вспоминал и вспоминал до изнеможения, но ничего из подобного не приходило ему на ум.

«Значит, без сомнения, мне помешала злая воля какого-то колдуна, — но какой тайный враг натравил его на меня?»

Резко повернувшись, Урос вспомнил о своей ноге. Она почему-то стала тяжелее, чем обычно. Он откинул простыни, увидел гипс и содрогнулся. Его ногу замуровали в маленький гроб, уму не постижимо! Какой устрашающий знак! С тоской подумал он о чудесных снадобьях из трав, кобыльего молока, кожи змей, зубов волка и жал скорпионов, которые перемалывают в тонкий порошок рогом старого быка. Каждое, из этих волшебных средств, приготовляется лекарем медленно, с молитвами и заговорами.

А это? Что это такое? Видно они хотят его смерти, эти доктора из Кабула? Лоб Уроса стал горячим, а волосы намокли от пота.

Он быстро накрылся простыней вновь. Ну вот, опять она идет сюда, эта европейская женщина! Она была еще молода, и ее черты выражали спокойный, приветливый характер. На ломаном афганском, — который перевел ему сосед по палате, — она объяснила, что к чавандозу пришли, и хотя уже поздно для посещений, но для него сделали исключение.

Мокки прошел через зал, опустив голову, смущенный таким количеством взглядов. Но как только он подошел к Уросу, то, как обычно, широко заулыбался.

— Я слышал, что Пророк хранил тебя и ты скоро поправишься, — сказал он и тут же добавил. — Джехол стоит в конюшне, накормленный, напоенный. Хорошая солома, хороший овес. Почти как у нас.

— Кто возвестил халлал? — спросил Урос резко. — Мазари или Катаган?

Мокки засмеялся.

— Да замолчи ты, болван, — дернулся Урос. — Кто?

— А ты не догадываешься? — спросил Мокки счастливо улыбаясь. — Один из наших выиграл бузкаши. Ну, теперь ты доволен?

Урос стиснул зубы. Произошло самое плохое. Маймана победила. Победила без него!

— Кто?

— Солех, — ответил Мокки

— Как, Солех? Его лошадь была в самом конце!

Мокки взмахнул своей широкой ладонью и воскликнул:

— Ему помог Аллах. Джехол же оказался без седока. И он взял Джехола!

От неожиданности Урос вздрогнул. Значит, даже его собственный конь покрыл его позором, и он ничего не может сказать. Во всех командных состязаниях, это было обычным делом, когда всадник берет себе чужую лошадь, если на ней больше нет седока.

— Тебе повезло вдвойне, — продолжал Мокки. — Маймана выиграла, и, с сегодняшнего дня, Джехол твой.

Урос посмотрел на него, не понимая, и саис повторил опять:

— Конечно! Ведь Дьявольский жеребец победил. Теперь он принадлежит тебе!

А Урос внезапно вспомнил ту торжественную речь Турсена на базаре Даулад Абаза.

Как он сказал? «Если в Кабуле, мой Джехол победит в Шахском бузкаши…» А так же он вспомнил ту благодарность и нежность, которую испытал к отцу впервые в жизни и его сердце наполнилось ядовитой горечью. Самый прекрасный конь долин теперь принадлежал ему, но благодарить за это он должен другого всадника.

Вернулась медсестра и принесла маленькую, блестевшую металлом, трубку. Сосед Уроса сказал, что это градусник и объяснил, как им надо пользоваться.

— Это невозможно! Никто в мире не заставит меня сделать такое! — Урос побелел от гнева, а от стыда все остальные слова застряли у него в горле.

— Хорошо, я скажу, чтобы потом за градусником прислали афганца, — примирительно ответила медсестра.

Мокки покачал своей большой круглой головой. Какое возмутительное обращение!

— Солех и остальные из Майманы, просят их извинить. Они не смогли прийти к тебе сегодня вечером. Шах, в своем дворце, устроил в их честь праздник. Они придут тебя проведать завтра.

— Нет! — выпалил Урос. — Нет! Никогда!

И хотя они говорили между собой на одном из узбекских диалектов, который в Кабуле никто не понимал, Урос добавил шепотом:

— Этой ночью ты, вместе с моей одеждой и Джехолом, придешь под эти окна.

— Но вход в больницу охраняют солдаты, — возразил Мокки.

— В карманах у меня достаточно денег, — сказал Урос. — Подкупи их! А если они не будут брать деньги, ты перепрыгнешь через стену и поможешь мне перелезть. Ты достаточно высокий и сильный для этого.

— Что ж, могу тебя понять, — ответил Мокки. — Правда, могу понять…

В полночь Урос встал, проковылял до окна, отрыл его и, проклиная гипс, взобрался на подоконник. Мокки помог ему сесть в седло. Ворота в парк были открыты, а охрана скрылась в помещении для караула.

Когда они очутились снаружи и долгие стены остались позади, Мокки спросил:

— Ты думаешь, нас будут искать?

— Конечно, — ответил Урос. — Но найти нас они не сумеют.

Он остановил коня.

— Сначала, мы должны изгнать злых духов. Принеси какой-нибудь камень.

Мокки подобрал большой камень с краю дороги. Урос выставил свою ногу и приказал:

— Разбей этот проклятый гроб!

Мокки ударил со всей силы. Боль оказалась такой неожиданно сильной, что Урос натянул уздечку, и Джехол встал на дыбы. Но гипс распался на тысячу кусков.

— В моей сумке есть лист бумаги, на которой что-то написано. Это слова Пророка. Один мулла из Даулад Абаза выписал мне их из своего Корана. Приложи этот лист к ране на моей ноге и плотно прибинтуй поясом.

И Мокки все сделал так, как он ему приказал.

Часть Вторая: Искушение

Чайхана

Дорога, ведущая вокруг Кабула, была запутанной и опасной, в особенности для того, кто был нездешним. Но хотя Урос желал уехать отсюда как можно скорее, он не поехал напрямик через город, а выбрал этот путь. За эти несколько дней он видел столько полицейских патрулей и солдатских бараков, столько офицеров и чиновников, что весь город казался ему одной огромной ловушкой. Он был уверен, что все эти люди и многие другие, скоро получат приказ, — а возможно, уже получили, — схватить его и силой вернуть в клинику, на ту железную постель, чтобы он и дальше терпел издевательства бесстыдных иностранцев. Мокки тоже был в этом уверен.

Мужчины из степей не могли себе представить, что для сильных мира сего судьба какого-то всадника, — пусть даже знаменитого чавандоза, — была не важнее пыли, клубящейся на дорогах Кабула.

Они определяли дорогу по остаткам длинной, глиняной стены, когда-то защищавшей город от врагов. Она вела их то вверх по холму, то вниз, и в тенях, что отбрасывали ее старые сторожевые башни, Урос чувствовал себя безопаснее, укрытым от всей этой неприятной, шумной, суетливой толпы, в которой он не мог найти ни одного знакомого лица.

Почти непроходимая тропа, что вела беглецов наверх крутого холма, — была вся в ямах.

Но луна светила достаточно ярко и Джехол шел уверенным шагом. Когда снежные вершины Гиндукуша окрасились в розовый цвет, они вышли за внешнюю границу старых стен.

— Кабул остался позади, — с облегчением сказал Мокки.

— Да, мы быстро выбрались оттуда, — согласился Урос.

— Какой все-таки это прекрасный конь! — воскликнул саис.

Его большая, шершавая ладонь ласково погладила коня. Джехол довольно заржал и лицо Мокки просияло от радости. Урос и сам почувствовал себя уверенней. Розовый свет утра, что поднимался к пикам все выше и выше, был для него знаком: он одержал победу над своей неудачей, позором, клиникой и ночью. Теперь он сам себе хозяин, на своей собственной лошади. В горах проснулись орлы, и один из них пролетел над его головой довольно низко. Тоже хороший знак, который предвещает ему счастье.

— Я хочу спуститься, — сказал он Мокки. — Для молитвы. Солнце уже поднялось.

— Разве тебе не станет хуже, если ты встанешь на колени?

— Ничего не случиться, — ответил Урос.

— Аллах снисходителен к больным и слабым, — напомнил ему Мокки. — Великий Турсен знает это хорошо. Даже он сам, богобоязненный, молится стоя. Нет, правда, ты можешь спокойно оставаться в седле.

Но даже в болезни Урос не хотел походить на своего отца.

Повиснув здоровой ногой в стремени, он перекинул сломанную ногу через круп лошади. Спустившись, он слегка согнул колено, оперся обеими руками о землю, а затем согнул и больную ногу. Касаясь лбом земли, он молился со всей своей набожностью, в которой смешались вера и суеверие. Саис, стоящий рядом с ним на коленях, вполголоса повторял священные слова с серьезностью маленького ребенка.

Урос поднялся первым, но слишком резко. Его больная нога коснулась земли и весь вес его тела пришелся на нее. В костях что-то хрустнуло, и пришла такая боль, что Урос подумал: «Я не вынесу. Упаду». Но вместо того, чтобы позвать на помощь Мокки, он схватился за гриву коня и подтянулся так высоко, что сумел попасть в стремя здоровой ногой, а потом перекинул сломанную ногу на другую сторону коня.

— Затяни повязку потуже, Мокки, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы.

Прежде чем завязать ткань, конюх внимательно осмотрел его рану.

— Я чувствую тут маленький кусочек кости, которая проткнула кожу.

— То, что случилось после молитвы, не может повредить, — возразил Урос.

Его губы сложились в столь характерную для него, жесткую улыбку. Теперь ему опять нужно было что-то преодолевать: боль. До этого он чувствовал ее довольно неясно и глухо. Сейчас же она жгла каждый его нерв. Она стала его новым врагом, которого ему нужно было победить. И он крикнул Мокки:

— В седло!

Джехол с готовностью тронулся дальше.

«Он скакал на бузкаши лучше, чем все остальные лошади, — думал Урос. — А теперь он, начиная с полуночи, несет на себе двух мужчин, да еще на такой дороге и все равно не показывает ни усталости, ни недовольства».

Он нежно погладил шею коня. Тот вздрогнул и поскакал быстрее. Неожиданно он поднял голову, дернул ушами и заржал. Пот начал покрывать его бока, а шаг стал осторожным и неуверенным.

— Тут где-то дикий зверь. Наверное, совсем близко, — предположил Мокки.

Урос направил Джехола на узкую тропу, что проходила между двух остроконечных скал, на которых не росло ни травинки. Через секунду оба седока услышали равномерный гул: прямо перед ними, хотя все еще скрытая холмом, лежала «Большая дорога севера» — единственная, что вела с середины, с юга и восточного Афганистана, с Кабула и Пешавара, с Гардеза, Газни и Кандагара к долинам и степям по другую сторону Гиндукуша.

Осень вступала в свои права. Но хотя шесть месяцев суши уже подходили к концу и было еще раннее утро, — над дорогой стояло облако пыли, вздымаемое бесчисленными копытами, колесами и ногами, и в этом белесом облаке преломлялись солнечные лучи.

Здесь не было разметки, и никто не соблюдал правила движения, которое, правда, ничто не регулировало. Все предоставлялось на волю случая, желания людей, отчаянности или наглости водителей, беспечности и самой судьбе. Шум соответствовал хаосу. Ржание, блеяние, мычание животных смешивались с криками пешеходов и всадников, ударами кнута погонщиков и гудками автомобилей. Вот так, все вместе, тянулись они по этой дороге: таджики и пуштуны, хазары, узбеки и нуристанцы. И дорога вмещала их всех, как когда-то вмещала передовые отряды Александра и первых проповедников учения Будды.

Все шли рядом: торговцы и погонщики скота, люди ищущие работу и те, кто возвращались домой, а также просто искатели приключений.

Со склона холма, находившегося прямо над дорогой, Мокки и Урос молча смотрели на их суету.

— По этой дороге мы сюда приехали, — наконец произнес Мокки и тяжело вздохнул.

Урос ничего не ответил.

— Только ты в машине Осман бея, а я в грузовике, — дополнил Мокки и похлопал по спине коня, — и Джехол тоже.

Урос смотрел на безжизненную землю с другой стороны дороги, которая горела сейчас под светом солнца, окрашенная в яркие цвета желтой охры и коричневой глины.

Там, далеко, у самого горизонта, над застывшими волнами гор простиралось синее, ясное небо. Мокки заметил, как напряглись плечи Уроса и руки, сжимающие поводья коня.

Джехол начал медленно и осторожно спускаться по склону вниз. Когда они очутились у подножия, Урос громко крикнул и направил коня прямо в середину этой тесной, беспорядочной, двигающейся в одну сторону, толпы.

В первую секунду оба наездника думали только об одном: как бы их не переехали.

Но очень быстро они успокоились. Пыль здесь была не гуще, чем пыль их родной провинции, а наседающая толпа не опасней команды всадников в бузкаши. Большой саис засмеялся и сказал:

— Знаешь, вот на лошади мне здесь нравиться больше. Не то, что в этой коробке с колесами, на которой мы приехали в Кабул. В ней же ничего не видишь, а еще она дергается и подскакивает так сильно, что я боялся, как бы Джехол не сломал себе ноги.

Урос промолчал. Он спрашивал себя, как далеко им отсюда до Майманы, и размышлял о солдатах и полицейских, которые, без сомнения, уже преследуют его. Только из гордости он ни разу не обернулся назад, чтобы убедиться, так ли это.

— Джехолу тоже нравится путешествовать без грузовика, — улыбнулся Мокки.

Конь пытался проложить себе дорогу сквозь толпу. Он то быстро скакал вперед, то объезжал, то уклонялся от кого-то. Для него это была еще одна новая игра, в которую играют на большой афганской дороге.

Взгляду же восхищенного конюха, открывались все новые картины и новые удивительные вещи.

— Смотри, смотри! — радостно восклицал он — Козы из самых высокогорных долин Нуристана, какие они черные и выглядят, словно зазнайки! А у их погонщика голубые глаза!

А этот худой старик в обносках, слепой и бледный, которого чуть не сшиб Джехол, — куда идет он посередине дороги, вытянув перед собой руку и повернув голову в сторону солнца, которое его белые, слепые глаза — уже не могли видеть?

А вот телега с большими деревянными колесами, ее тянут вперед два быка, и в ней сидят женщины закрытые плотной чадрой, и с головы до пят облаченные в широкие одежды.

А вон там, идет бродячий музыкант и несет на спине какой-то большой и тяжелый струнный инструмент, совсем не похожий на легкую дамбуру, к чьим звукам Мокки привык с детства. Вот рядом со своими мулами идут пешком два торговца индуса. Их мулы по обе стороны нагружены ящиками, которые до отказа набиты хлопковыми и шелковыми тканями, керамикой и металлическими ножами. Там — странствующие фокусники. А за ними — паломники, дервиши и богатые беи, которые едут на охоту, и на руках у них сидят соколы, орлы и ястребы…

И, наконец, — грузовики! Как маленькие, так и большие, — все они несут впереди, на кабине водителя и по бокам — яркие щиты, на которых кричащими красками нарисованы цветы, зеленые деревья, а еще птицы и дикие звери.

Рассматривая все эти рисунки, Мокки счастливо смеялся. Он думал, что это специальные магические картины, защищающие от усталости и опасностей пути.

— Да, посмотри же! Посмотри! — кричал он.

Урос ничего не отвечал. И Мокки, как завороженный, крутил головой направо и налево. Грузовики, конечно, красивые, но уж слишком быстро едут. Не успеваешь рассмотреть все картинки. Караваны, — хвала Аллаху, — передвигаются помедленней, неторопливым шагом. Их погонщики и сами животные, похоже, имели в запасе много времени, и их можно было разглядывать сколько душе угодно.

А Урос не хотел видеть ничего из этого. Он уже не ребенок, чтобы, рассмотрев что-то новое, оповещать об этом мир радостным криком. Какое ему было дело до странных зрелищ этой чужой страны? Единственное, чего ему хотелось, это как можно скорее вернуться домой, скорее оказаться на верной земле своего родного мира. В толпе и яркой мешанине путешествующих, он видел только одно — безопасность. Грузовики, люди, караваны и стада защищали его от любопытных взглядов. Даже пыль и гомон на этой дороге были его союзниками. Они укрывали, прятали, защищали его и позволяли забыть о врагах, оставшихся в Кабуле.

Наступил полдень, пылающее солнце стояло в зените. Небо было ясным, горы — бесцветными, на земле не было ни тени.

Жара превратила пыль в обжигающий пепел, и дорога начала постепенно пустеть. Кочевники, не разбивая палаток, стали лагерем по краям дороги, отдыхая в тени огромных тюков навьюченных на верблюдах. Грузовики тоже остановились. Пилигримы и путешественники потянулись к верандам чайхан, которые часто встречались по обеим сторонам пути.

Все чайханы были построены одинаково, караваны и путешественники всей центральной Азии прекрасно знали их устройство, и оно не менялось веками.

Квадратное помещение и глиняные стены, выкрашенные известкой. С улицы туда вела крошечная дверь, а потом все попадали на веранду — самую важную часть чайханы. Земляной пол, навес из сухих веток, который поддерживают два кривых столба, на полу потрепанные ковры или просто утоптанное рванье. Вот и все, что там было.

Но эта убогость никого не отталкивала. Главное, что кипящая вода поет свою песню в огромных, пузатых самоварах, разрисованные яркими красками блюда висят на стенах, и перепела чирикают в маленьких, плетеных, клетках. Разноцветные, радующие глаз арабески и большие, причудливо нарисованные цветы покрывают бугристую штукатурку стен, а вокруг, в тени горных цепей и пиков, в долинах и ущельях, — царит умиротворение и свобода.

Казалось, что пылающий круг солнца решил навечно повиснуть в зените и не спускаться к земле никогда.

Люди и животные, которые все еще оставались на дороге, устало, но терпеливо продолжали идти вперед. Несмотря на двойную ношу, бег Джехола был все таким же быстрым и верным.

У каждой чайханы, мимо которой они проезжали, Мокки видел путешественников, отдыхающих в тени листвы, чувствовал пряный запах жареного мяса, поджаренных на бараньем жире яиц, и слышал звон чайных пиал. Он хотел есть, он хотел пить, он весь вспотел. Ему хотелось крикнуть Уросу:

«Давай остановимся отдохнуть, как другие!»

Но он стыдился признаться в своей слабости более старшему, усталому, да еще и больному человеку. Поэтому он выбрал другую, как ему казалось, очень хитрую тактику:

— Урос, смотри! В этой чайхане есть птица, которая умеет говорить, настоящая знаменитость этих мест!

Или:

— Смотри, Урос! Ты видишь, какой огромный там стоит самовар?

И тут же:

— Водители грузовиков, что сидят вон на той веранде. Какие, наверное, интересные истории можно от них услышать!

Напрасные старания. Неподвижно сидя в седле, плотно сжав губы, Урос не переставая гнал коня вперед. От жары и жажды он страдал намного сильнее, чем Мокки. Его кожа горела, лихорадка обметала губы. Нога становилась все тяжелее, а боль невыносимее. Если он пытался поставить ногу в стремя, то кости находили друг на друга. На материи, что была обмотана вокруг раны, проступили липкие пятна, и толстый слой пыли, что лежал сверху, не помешал мухам облепить их огромным, плотным роем.

У каждой чайханы, мимо которой они проезжали, чувствовал он единственное желание: сесть на веранде в тени, потом лечь, вытянуть сломанную ногу, а потом — пить, пить и пить. Сначала холодной воды из кувшина, а потом горячего, сладкого чая.

Но чем больше ему хотелось отдыха, тем решительнее он самому себе в нем отказывал.

Жгучим было его желание, даже под этой пыткой, доказать своему телу, что он — сильнее.

Еще один подъем впереди, еще один они миновали и вновь подъем. Урос гнал Джехола, словно перед ними была бесконечность.

Каждый подъем становился круче, чем предыдущий. Мокки соскочил с коня и побежал рядом с ним. «Должно быть, почувствовал, что Джехол устал» — понял Урос. Он стиснул зубы. Нет, он так просто не сдастся. Он заставит Джехола скакать дальше и еще дальше, до самого конца. Но тут против Уроса восстал его собственный инстинкт, его воспитание и происхождение. Чавандоз из Майманы не должен обращаться с таким благородным животным, как Джехол, столь грубо.

— Мокки, — негромко сказал Урос, — поищи для коня лучшую чайхану.

Дорога уже вновь наполнилась людьми, когда Мокки наконец-то сделал свой выбор.

У подножья одного из холмов, находился постоялый двор. С первого взгляда он ничем не отличался от других. Но перед его верандой протекал ручей с чистой водой, а рядом с ним, в маленьком саду, росло несколько плакучих ив.

Туда Урос направил своего коня. Не опираясь на плечо Мокки, он спрыгнул с седла и встал на свою здоровую ногу.

— Мне ничего не надо! — резко бросил он слуге из чайханы, который уже торопился к нему с тонким, набитым хлопком, матрасом.

— Позаботься о лошади, — приказал он Мокки.

Когда конюх вернулся назад, Урос неподвижно лежал под одной из ив, раскинув руки в стороны. Глаза его были открыты, и сейчас он напоминал мертвеца. Мокки стало ужасно стыдно. В то время как он сам напился из ручья вместе с Джехолом, Урос остался здесь, почти умирающий от жажды. И он закричал:

— Эй, бача, подожди! Я сейчас позову его.

— Я никого не хочу видеть…

Каждое незнакомое лицо, каждый чужой голос были для него невыносимы.

С того момента, как он положил свою ногу на прохладную глиняную землю, Урос почувствовал что земля, ручей, деревья и их тень делятся с ним своей благотворной силой, которую он не принял бы ни от кого другого.

— Сейчас, сейчас! Клянусь, скоро у тебя будет все необходимое, — крикнул Мокки и побежал в чайхану.

— Иди, иди… — тихо сказал Урос.

Его единственным желанием было, так быстро, как только возможно, вновь ощутить то неописуемое чувство счастья, которое посетило его. Ему казалось, будто он исчез из этого мира, но все еще находится в сознании. Правда, тело не позволило так долго обманывать себя. Когда Мокки поднес к его губам голубой кувшин, наполненный водой — Урос осушил его одним большим глотком и властно сказал: «Еще!». После того, как он утолил жажду, он почувствовал такой сильный голод, что почти целиком проглатывал свежие лепешки, принесенные Мокки, едва успевая подхватывать ими поджаренную баранину, которую он рвал зубами, словно голодный волк. И когда он насытился, усталость оказалась столь сильной, что он сразу же заснул.

Мокки опустился на землю и принялся за еду. Он удовлетворенно покачивал головой. Сколько он себя помнил, забота о лошадях и людях всегда была его занятием. И он был счастлив этим, потому что был юн, добр и у него были сильные руки. Овца, которая, благодаря его заботам, покрывалась жиром и густой шерстью, лошадь, чью шкуру он вычистил, а гриву расчесал, и которая смотрела на Мокки с благодарностью, — все это наполняло сердце саиса гордостью и счастьем.

С такой же гордостью охранял он и сон Уроса. Он не спрашивал себя, нравится ему Урос или нет, но когда в его глазах появилось спокойствие, Мокки просиял и на его мальчишеском, все еще безусом лице, появилась улыбка, и он поклялся самому себе, что доставит Уроса домой живым и невредимым, даже если для этого ему придется нести его на руках, до самой Майманы.

Солнечный свет уже не был таким резким, и жара стала спадать. Скрытые в ветвях птицы, приветствовали своим щебетом наступление вечера.

Громкий разговор толпы путешествующих, которая проходила через сад — разбудил его. Кашляя от уличной пыли, они громко требовали чаю.

Не открывая глаз, Урос провел рукой по своей ноге. Тут же он почувствовал обжигающую боль — но она казалась терпимой. Усталость прошла. Духи страха и злые демоны, — бежали.

А воспоминания уже не были столь мучительны.

И он подумал: «В конце концов, моя неудача была лишь глупой случайностью».

Конечно, из-за этого он не смог выиграть шахское бузкаши, но теперь каждый год будут проводить новое. Самое главное сейчас — как можно скорее вернуться домой и залечить ногу. А там посмотрим… Он был все еще самим собой, и Джехол принадлежал ему.

Его взгляд встретился с взглядом саиса, который сидел перед ним на земле, словно охраняя его. Урос медленно сказал:

— Я очень хорошо выспался, Мокки.

— По тебе это заметно, — воскликнул саис. — Именем пророка! А сейчас тебе нужно выпить самого крепкого, самого горячего, и самого сладкого чаю! Я сейчас сбегаю! Тебе станет еще лучше!

Взгляд Уроса блуждал по находящимся невдалеке отвесным скалам и небом над ними. После захода солнца все опять приобрело цвет и жизнь. Небо стало ярко-синим, зубцы гор оранжевыми. Скоро, при свете вечера, они загорятся ярким пурпуром.

Но Урос, привыкший к бесконечным просторам степей на севере, находил мало красоты в этих скалистых стенах. Они загораживали ему горизонт. Тогда он закрывал на секунду глаза и уже не чувствовал себя в чужих краях. Чайханы степей, долин, горных троп, над которыми свистит ветер, чайханы пустыни — между ними не так уж много разницы. Медный самовар, в котором бурлит кипящая вода, запах баранины, аромат чая, крики прислуги.

Урос почувствовал себя дома. Даже путешественники, что опустились, вон там, на землю, стали для него не совсем чужаками: это были торговцы из Кандагара. Они закупали каракуль в Мазари Шарифе и их ковры в Маймане.

Их можно было узнать по тюрбанам, повязанным согласно обычаям их провинции, и густым бородам, окрашенным хной.

Саис вернулся назад, неся поднос с чайником и чайными пиалами. Мокки сел напротив Уроса и сказал:

— А Джехол все еще спит. Он устал даже сильнее, чем ты.

— Пусть отдыхает. Мы поедем дальше лишь завтра, — ответил Урос.

Он посмотрел на Мокки, на его глаза, что покраснели от пыли, солнца и усталости, на его заношенный, слишком короткий, чапан и подумал: «Придет время и я куплю ему новый».

Урос тоже не спрашивал себя, нравится ли ему Мокки или нет. Но сейчас его улыбка была мягкой и не имела ничего общего с его обычным волчьим оскалом.

Они пили чай медленно и осторожно, потому что он был еще очень горячим, но нравился им таким больше всего. Оба молчали. Переливы маленьких птиц в ветвях ивы, становились все более пронзительными. Тень, что отбрасывали деревья, почти достигла плеча Мокки, а косые лучи заходящего солнца пробившись сквозь листву, засияли на меди самовара, разноцветной посуде и ярких картинках, что были нарисованы на побеленных известкой, глиняных стенах.

Торговцы из Кандагара расплатились и собрались уходить. Хозяин чайханы вышел к ним, чтобы попрощаться. Это был маленький, полный, старый человек, который, из-за своей комплекции и маленьких бегающих глаз, напоминал серую мышь.

— Здесь дорога хорошая, — сказал он. — Вы доберетесь до Кабула быстро. Жаль только, что вы попадете туда на один день позже, ведь вчера проходило шахское бузкаши.

При этих словах Мокки вздрогнул и открыл было рот. Резким жестом Урос приказал ему молчать. Он провел рукой по лбу: «Как это возможно? Всего лишь вчера!»

Вздыхая от зависти, хозяин чайханы добавил:

— Наверняка, люди в Кабуле не говорят сейчас ни о чем другом, как лишь об этом представлении. Чего они вам только ни расскажут!

Самый старый из торговцев, который имел самую густую и длинную бороду, а также самый дорогой чапан, повернулся к нему и сказал тоном оскорбленного достоинства:

— Мне они вряд ли расскажут что-то интересное. Бедняги! Наверное, вчера они увидели свое первое в жизни бузкаши. В то время как я… Да что говорить! Пока они смогут увидеть то, что когда-то видел я, им придется ждать еще очень долго.

— О, расскажи нам! Расскажи! — начал просить хозяин.

И не дожидаясь согласия, закричал в сторону веранды:

— Бача! Эй, бача! Мои подушки, мой чай, мои печенья и сладости, все быстро несите сюда!

Полный торговец опустил взгляд на свою широкую бороду, словно он еще колебался.

Но, наконец, сел, удобно устроившись на террасе, и окружающие последовали его примеру. Они не успеют в Кабул к нужному времени? Ну и что? Время бежит быстро, а интересная история не забывается так легко.

Чашки, чайники и сладости были тут же принесены и расставлены. Оба прислужника так же сгорали от любопытства, как и хозяин чайханы. Когда они принесли все, что было нужно, то тоже уселись, скрестив ноги, в кругу слушателей.

Торговец из Кандагара не торопился. Сначала, слушающие должны преисполниться к нему уважения, а потом еще немного помучиться от любопытства. Поэтому торговец очень медленно и с удовольствием начал пить чай. Потом он, не спеша, попробовал медовые печенья, варенье и пастилу, сваренную на бараньем жире. А затем сделал немаленькую паузу.

Но, наконец, он погладил свою рыжую бороду обеими руками и это был знак, что он начинает.

— Много лет тому назад, верхом на лошади, я поехал в одну из северных провинций, чтобы купить там особенно красивый каракуль. Я купил его в Маймане, у самого богатого и честного господина той провинции — у Осман бея.

Урос и Мокки обменялись долгим взглядом. Осман бей! Так далеко от Майманы услышать его имя!

Торговец продолжал дальше:

— В то время как раз женился его самый любимый сын. Младший. Вы не можете себе представить, что это была за свадьба! Праздник был просто неописуемым! — рассказчик поднял глаза к небу. — Она продолжалась семь дней и семь ночей! Наместники и вожди племен со всей провинции, и даже один из могущественных кашгаев из Ирана, съехались тогда к Осман бею. И на седьмой день праздника решено было устроить бузкаши.

Цель, круг справедливости — как называют его там все, но вы это узнали, конечно же, только вчера, — располагался напротив места, где сидел Осман бей и его особые гости. Перед ногами Осман бея была сложена настоящая гора из шелковых чапанов, драгоценных ковров, и украшенного серебром оружия. Невдалеке находились пастухи, которые наблюдали за стадом лучших каракулевых овец, а рядом с ними были лучшие верблюды, украшенные перьями и попонами.

Все это, — чапаны, ковры, животные и оружие — предназначалось победителю игры, а так же всаднику, который покажет самые лучшие из приемов бузкаши.

— Это правда? Там было столько дорогих вещей? — спросил владелец чайханы.

Торговец ничего на это не ответил, лишь страдальчески возвел карие глаза к небесам, желая показать, что подобное невежество превосходит все его понимание.

Мокки зашептал Уросу на ухо:

— Слушай, это же точно, правда. Эта свадьба была как раз в тот год, когда я родился, а еще…

— Замолчи… — глухо ответил ему Урос.

Этот дурак, что, вообще ничего не понимает? Разве не понял он, что в ту же минуту, как прозвучало имя Осман бея, что-то страшное, роковое было приведено в движение.

И теперь оно подбирается к ним все ближе и ближе.

— Перед началом игры, — продолжал рассказчик, — десять игроков вышли вперед, чтобы поприветствовать Осман бея. Все в бедных чапанах, в круглых шапках отороченных мехом лисы или волка. Это были его чавандозы. И среди них — один, чье лицо было в глубоких морщинах, а волосы совершенно седы. Его поступь была тяжела, так что было ясно — он не раз ломал себе кости. Его кожа была вся покрыта шрамами. Он совсем не подходил к остальным, молодым и ловким всадникам.

Я спросил моего соседа: «Сколько же ему лет?».

И он мне ответил: «Он так стар, что его собственный сын сам чавандоз и принимает участие в игре».

«Ах, вот оно как, — ответил я. — Так сам старик участвовать не будет?»

«Нет, будет. Так же как и остальные. С той лишь разницей, что он играет на своем собственном коне»

Торговец замолчал на мгновение, словно погрузился в воспоминания молодости:

— И, вы не поверите, но с первой же минуты игры стало ясно, что этот старый чавандоз самый ужасный и опасный из всех игроков. Он всегда оказывался ближе всех к туше козла. А его конь превосходил всех в силе, скорости и хитрости… Да, друзья мои, я клянусь вам, старый чавандоз был превосходным наездником. И если бы Осман бей, в своей бесконечной доброте, позволил бы мне оседлать его лучшую лошадь, я всего лишь плелся бы в самом конце всей команды игроков.

— Да дарует ему Аллах долгую жизнь! — сказал хозяин. — А дальше? Что было дальше?

— Если я буду рассказывать вам все в подробностях, вы просидите тут целую ночь, — ответил торговец из Кандагара. — После нескольких часов скачки и многих миль, когда многие из лошадей оказались уже без своих хозяев, а многие из всадников лежали в степной траве тяжело покалеченные, — старику чавандозу удалось цепко схватить тушу козла.

Но он не попытался так, как другие, развернуться и поскакать назад, к кругу справедливости. Нет. Он поскакал дальше и дальше. И вот его конь, невероятно быстрый и выносливый помчался по бесконечной степи и повел за собой всю, скачущую в диком галопе, толпу всадников.

Планировал ли он все это заранее? Возможно. Ведь он знал эту степь лучше, чем другие. Выбрал ли он для этого самый подходящий момент? Не знаю… Но слушайте дальше…

На его пути оказался дом пастуха, и он решил было повернуть коня назад.

Но другие чавандозы уже почти догнали его. И тогда, в первый и единственный раз, он ударил плеткой своего скакуна и тот понесся прямо на дом, со скоростью пущенной стрелы, и я было подумал, что они оба просто разобьются о его стены!

Но в самый последний момент, его конь оторвался от земли и взлетел, — да, взлетел, клянусь вам! — он взлетел на плоскую крышу дома, словно птица!

Из-за быстрого и громкого рассказа, а так же из-за нахлынувших воспоминаний у торговца из Кандагара пересохло в горле, но чайник был уже пуст. Самый юный из бача, побежал к самовару выкрикивая по дороге:

— Именем пророка умоляю, подождите меня, не рассказывайте дальше!

Урос сидел неподвижно и закрыл глаза. Лишь его рука сжимала рукоять плетки с такой силой, словно хотела сломать ее.

— Вот, свежий чай, — сказал бача и подал торговцу пиалу.

Тот отпил пару глотков и продолжил:

— Да-а… Прыжок старого чавандоза и его коня был воистину невероятным.

Лучшие всадники всех трех провинций, на своих лучших лошадях, попытались повторить его. Одни из них не смогли удержать коней вовремя и врезались в стены дома. Другие попытались повторить прыжок, но ни одна лошадь не могла сделать и половины того, что сумел сказочный жеребец старого чавандоза, и они сломали себе, при этом прыжке, ноги.

А тех, кому удалось забраться только на край крыши, старик сбрасывал вниз, ударяя их рукоятью своей плетки в лицо. А другим, разбивал лица до крови, он бил их прямо козлиной тушей по головам. Но он все еще не был победителем.

Подоспели другие чавандозы, на свежих лошадях, и окружили дом, словно волки свою жертву.

И тогда сын старого всадника громко крикнул ему: «Что я могу для тебя сделать?»

«Жди» — ответил его отец и потрепал мокрую гриву своего коня.

О, друзья мои, какое это было зрелище! Степь, освещенная заходящим солнцем, единственный дом, — а на нем великолепный конь, с седовласым всадником в седле!

— Дальше, дальше! — воскликнул хозяин, почти не дыша.

— Старик начал насмехаться над остальными игроками, оскорблять их, и вывел их из себя совершенно. И одновременно он стал поворачивать своего коня, то в одну сторону, то в другую. То влево, то вправо, словно он собирался спрыгнуть с крыши. И остальные чавандозы кидались в ту же сторону. Тут старик заметил, что круг его врагов стал реже как раз там, где стоял его сын.

И тогда он крикнул ему: «Сын мой, освободи для меня дорогу!»

Тут же молодой мужчина набросился на находившихся рядом всадников не щадя ни их, ни себя, и за мгновение, ему удалось пробить в кольце врагов его отца узкую брешь.

В эту же секунду старый чавандоз соскочил с крыши одним невообразимым прыжком и пронесся сквозь брешь, словно он был не стариком, — а вихрем!

Никем не остановленный, он домчался до халлала и победил!

Торговец из Кандагара откинулся на подушки, скрестил руки на животе и обвел слушателей довольным взглядом.

После повисшего молчания все они заговорили разом:

— Какая поразительная история! Благодарим тебя! Благодарим!

Мокки взглянул на Уроса и испугался. Правой рукой Урос закрыл лицо, словно хотел защититься от солнечного света, но солнце давно зашло, уже начинались сумерки.

— Тебе что, плохо? — прошептал он ему.

В этот момент послышался дрожащий от любопытства голос, который заглушал все остальные голоса:

— А как звали этого старика чавандоза? — спросил хозяин чайханы — Ты еще помнишь его имя?

— Пока я жив, я никогда не забуду, как его звали — ответил торговец.

Урос отнял руку от лица.

— Это был Великий Турсен! — сказал торговец из Кандагара.

— Великий Турсен! — воскликнул хозяин с изумлением.

— Великий Турсен! — восхищенно повторили остальные торговцы и слуги.

А один маленький бача нерешительно спросил:

— Скажи, а ты помнишь, как звали сына старого всадника, который был таким храбрым и помог своему отцу?

Торговец из Кандагара посмотрел на мальчика и недовольно дернул плечом:

— Запомни, бача, человек не должен отягощать свою память такими незначительными вещами.

Путники поднялись и направились к своим повозкам. Хозяин пошел провожать их. Посуду и остатки еды унесли слуги, и в саду, окрашенном в цвета вечера, повисла странная тишина.

Мокки почувствовал внезапную усталость.

Он бросил взгляд на Уроса. Тот сидел все так же твердо и напряженно, а в его глазах было какое-то непонятное, странное выражение.

— Я буду спать с тобой рядом, — сказал Мокки, — чтобы согревать тебя.

— Ты будешь седлать Джехола, — ответил ему Урос.

— Но ты… Но ты же сам сказал… — запинаясь, проговорил саис.

— Я сказал: иди и седлай Джехола.

Голос Уроса оставался тихим и спокойным, но тон, с которым он сейчас говорил, показывал, что никаких возражений он не потерпит. Мокки направился к ручью, возле которого стоял конь, но шел медленно и неуверенно оглядывался.

— Поторопись! — крикнул ему Урос.

Каждое мгновение, проведенное в этом месте, обернулось для него нестерпимой мукой. Внезапно все, что находилось здесь, показалось ему отравленным: сад, вода, деревья, пение птиц. Даже ствол ивы, к которому он прислонился, прожигал ему кожу и ее переплетенные ветви больше не были для него ветвями: в них он видел образ старого, несокрушимого человека, о чьих, казалось бы, давно забытых подвигах люди продолжают рассказывать даже по другую сторону Гиндукуша. И если бы даже он, Урос, выиграл шахское бузкаши, он так и остался бы в тени славы своего отца.

Оттолкнувшись руками от земли, он решил немедленно выйти из этой тени.

Сломанные кости натолкнулись на твердую землю. На короткое мгновение сильнейшая боль оглушила его, а затем пришло решение: Вон отсюда! Да. Вот так, просто. А потом?

Следовать по большой дороге? Иногда останавливаться на отдых? В каждой чайхане встречать людей, возвращающихся из Кабула, и снова, и снова, бесконечно — слышать рассказ о том, как прошло шахское бузкаши? И все эти муки для того, чтобы в конце пути вновь увидеть лицо Турсена?

Урос шевелил губами, не понимая, что говорит вслух:

— Этого не будет!

Хозяин чайханы вернулся назад и подошел к нему.

Урос спросил:

— Ты знаешь все пути и тропы, которые здесь есть?

— Все, — ответил хозяин. — Я родился в этих местах.

— По какой тропе нужно идти, чтобы добраться до Майманы?

— О, для нас Маймана находится все равно, что на другом краю мира, — ответил хозяин. — Но я знаю, что для этого нужно пройти долину возле статуи большого Будды, а потом свернуть возле Бамьяна на одну из старых троп. Я могу тебе объяснить, где это. Ну, а дальше тебе придется узнавать путь самому…

— Хорошо, — сказал Урос. — Тогда, давай, я расплачусь.

— Подожди, — воскликнул старик, бросая быстрые взгляды на черную повязку на ноге Уроса. — Позволь хоть предупредить тебя! Эти тропы почти непроходимы и ненадежны, ночи там холодные и ты не встретишь на пути ни одной чайханы, как моя.

— Какие же еще опасности есть на этом пути?

И в то время как хозяин чайханы пылко описывал ему все препятствия и невероятные ужасы, что есть на старых тропах, сердце Уроса билось все сильней, и жизнь заполняла каждую клетку его тела.

— Как ты понимаешь сам, — закончил чайханщик, — там очень опасно. Езжай по Большой дороге.

— Где я должен свернуть, чтобы попасть на старую тропу?

— Все-таки хочешь поехать? — пробормотал хозяин. Он еще раз скользнул взглядом своих маленьких глаз по Уросу, начиная с его скуластого лица и заканчивая почерневшей повязкой на его ноге.

— Я тороплюсь, — бросил Урос.

— Бывает так, что самый короткий путь, не всегда самый быстрый… — хозяин замолчал.

Мокки, ведя на поводу коня, приближался к ним. Чайханщик внимательно осмотрел и этих двоих, и добавил:

— Ну, может быть ты и сможешь. У тебя сильный конь и крепкий саис.

Урос встал, хозяин бросился ему помогать…

— Нет, — отказался от помощи Урос.

Он схватился за луку седла и гриву Джехола. Мгновение спустя он уже сидел верхом на коне. Мокки взобрался позади него.

Чайханщик торопливо проговорил:

— Свернешь на левую тропу. Она ведет к колодцу. Там начинается другая крутая тропа. Следуйте по ней пока не приедете к старому караван-сараю, что находиться на самом верху. Вы должны добраться туда до того, как наступит ночь. Иначе… Да защитит вас пророк!

— Да пребудет с тобою мир! — ответили Урос и Мокки.

Джехол ускакал вдаль.

Хозяин чайханы печально вздохнул: вот, еще один странный гость посетил его чайхану и унес с собой какую-то интересную тайну.

Мертвец

За кишлаком сразу же начинались горы. Оттуда, круто вверх уходила извилистая горная тропа, опасная и ненадежная.

Когда наступила ночь, два путешественника все еще поднимались по ней.

Мокки соскочил с коня и повел его за уздечку. Другой рукой он пытался нащупать скалу слева от них, чтобы в темноте они не сбились с пути и не упали в невидимую пропасть справа.

Внезапно он сказал:

— Урос, я боюсь.

— Джехол тоже, — ответил Урос. — Я чувствую.

— Я не то что бы боюсь сорваться вниз, я про другое…

— Я понимаю…

Он тоже ощущал присутствие бесчисленных, безымянных, уродливых чудовищ гор.

Крылатых, когтистых, покрытых шкурой и обнаженных фантомов, духов, высасывающих кровь, птиц и ящериц с головами, напоминающими черепа, которые крались, ползли, перешептывались, летали, скользя у подножья скалы, у этого невидимого, покрытого черным платком ночи — обрыва.

Он слышал их шорохи, сопение, свист и смех. Отвратительные звуки, от которых кровь стыла в жилах. Иногда ему начинало казаться, что они дотрагиваются до него своими грязными, оскверненными проклятием, лапами, перьями, рогами, протягивают к нему щупальца, языки и дрожащие перепончатые крылья.

— Я понимаю, — повторил Урос.

— А ты не боишься? — спросил Мокки дрожа.

— Нет, — ответил Урос. — У меня нет никакого страха.

Но как только он это сказал, то удивился своим собственным словам и придержал Джехола. Как? Разве это возможно, что в этой, полной приведений, ночи у него еще остались силы противиться страху? Он спросил себя самого еще раз и повторил твердо и честно:

— Нет. У меня нет никакого страха.

— Ты храбрый! — зашептал Мокки. — Такого храброго человека, как ты, наверное и на земле-то больше нет.

Урос покачал в темноте головой. То, что отличало его от других, была даже не отвага, а скорее равнодушие к несчастьям. Он ослабил поводья, и когда Джехол вновь пошел вперед, Урос положил руку на плечо Мокки.

— Держи так свою руку! — попросил его саис.

Переведя дух, Мокки вновь начал нащупывать выступы скалы, которая в непроницаемой темноте была их единственной путеводной нитью. И они продолжили свой путь по узкой, неверной тропе между скалой и обрывом. Когда тропа опять круто пошла вверх, Урос спросил:

— Все еще боишься, Мокки?

— Твоя рука придает мне храбрости, — ответил саис, но голос его срывался от страха. — Вот если бы на небе было хоть несколько звезд…

— Мы скоро их увидим, — сказал Урос. — Подожди немного…

Но первые звезды, которые они заметили, расположились вовсе не на небе.

В этой пустыне камней сияли они, предвещая тепло человеческого жилья и огня.

— Караван сарай! — закричал Мокки.

Страх покинул его, и он зашагал быстрее и увереннее. Урос убрал руку с его плеча.

Но тот этого и не заметил.

Тропа становилась все более широкой, потом превратилась в настоящую дорогу, которая привела их на широкое каменное плато. Там, на перекрестке многих троп — стоял караван сарай.

Большое здание было почти руиной. Сквозь дыры и трещины в его стенах пробивался свет. А сияние, которое во тьме гор показалось им таким ясным, в действительности оказалось коптящей лампой с грязным стеклом. Ее слабого света не хватало даже на то, чтобы разогнать тени в большом помещении, где люди и животные расположились вместе.

Урос смог свободно проехать сквозь большие, но ветхие ворота. Мокки осторожно повел Джехола между людьми, что сидели или лежали на земляном полу караван сарая. Несколько голов поднялось, чтобы с любопытством взглянуть на них… тихо заблеял какой-то баран… собака неясно зарычала во сне… лежащий верблюд отвернул от них свою морду… это было все. И даже если бы ворота караван сарая не были просто большой дырой, а его крыша не была дырявым куполом, люди и животные, что собрались здесь — не чувствовали бы себя более защищенными. Здесь они отдыхали после всех опасностей пути. Здесь они наконец-то могли освободиться от тяжестей груза, здесь они спали, уставшие и вымотанные. И если в темноте сюда приходит еще один путешественник — так даже лучше. Чем больше людей, тем безопаснее.

Когда Джехол подошел к углу, который был еще свободен, Урос не попытался спуститься с седла. Он знал, что если бы он хотел, то мог бы сделать это, как и раньше, — спуститься с лошади сам. Но сейчас он не хотел ничего, совершенно ничего! Мокки стоял рядом с ним, но привыкший уважать гордость чавандоза, не делал никакого движения, чтобы ему помочь. Он лишь нерешительно спросил:

— Можно, я помогу тебе слезть с коня?

— Да, — ответил Урос.

— Вот и правильно! — обрадовался Мокки. — Все равно никто этого в темноте не увидит.

Урос молчал. Но в голове у него пронеслась мысль: «Да, даже если бы вокруг стояло все население Кабула и Майманы…»

Неожиданно все его тело напряглось. Мокки задел его сломанную ногу, как раз в месте перелома. Но саис не напрасно провел все свое детство среди овец, лошадей и верблюдов, вылечивая их поврежденные ноги. Его сильная рука обхватила ногу Уроса бережно и осторожно. Урос успокоился.

Взяв его на руки, словно ребенка, Мокки опустил хозяина на твердо утрамбованную землю.

— Подожди немного, и сам увидишь… да… подожди, я тебе обещаю… — говорил Мокки.

Он говорил сам с собой, только чтобы слышать свой голос. Слова не имели никакого значения. Они были лишь отражением его невероятного облегчения — ужасные приведения ночи были позади — и его благодарности Уросу, который держал свою руку на его плече, во время этого жуткого путешествия по скалам.

Сняв с Джехола седло, он положил его Уросу под голову. Своим чапаном он укрыл больного. Джехол расположился прямо рядом с Уросом, а Мокки лег спать с другой стороны.

— Так ты будешь хорошо спать, — бормотал он. — Голова в седле, ногам, груди и животу — будет тепло под чапаном, а Джехол будет защищать тебя от холодного воздуха, который тянет сюда сквозь щели в стенах. А если тебе что-то будет нужно — я рядом. Ты ведь знаешь это, правда?

— Я знаю это, — сказал Урос мягко.

Саис лежал рядом с ним, и в полутьме Урос заметил его счастливые глаза и улыбающийся рот.

— Я здесь, Урос, — пробормотал Мокки и закрыл глаза.

Он все повторял эти слова, пока не провалился в глубокий сон, который был ему наградой за перенесенную усталость, страх и счастье.

Сон не шел к Уросу. Но его это не волновало. Покой, который достался его телу в конце такого долгого и опасного пути, благодатное тепло после холода ночи, и внезапно покинувшая его мучительная боль — все это настолько подавило его, что он был не в состоянии думать.

Снова и снова осматривал он свое окружение, и не переставал удивляться, насколько все это было ему близким и знакомым.

Его голова лежала на седле, самом лучшем, какое только могла сделать рука человека.

Вот уже двадцать лет оно было его верным спутником. И хотя он не видел Джехола, но чувствовал его присутствие, слыша его дыхание и его запах: чудесный, любимый больше всех остальных, родной запах. И каждое дуновение ветра, что проникало сквозь щели в стене приносило ему его: запах шерсти, кожи и шкур животных, перемешанный с запахом пота и бедных лохмотьев из грубой хлопковой ткани. Глубоко вздохнув, Урос почувствовал себя словно дома, рядом со своим народом.

Ночь в караван сарае превратила многоголосые звуки в язык сна: ворчание, вздохи, блеяние, храп, хныканье, свист, кашель, мычание, ржание, крики ослов и звуки связок колокольчиков, все это соединилось в один стройный, равномерный, полуживотный, получеловеческий — хор. И вслушиваясь в эти звуки, Урос ощутил необычное чувство счастья, словно он вновь стал маленьким ребенком, и слушал, прогоняющую прочь страхи, колыбельную, которую когда-то ему пела мать.

Была уже глубокая ночь. Сквозь дыры в куполе караван сарая засияли звезды.

Но сейчас Урос смотрел на них равнодушно. Они появились слишком поздно, были чересчур далеки, и не имели ничего общего с тем, что его окружало.

Он повернул голову вбок.

Его взгляд упал на ту самую, жалкую лампу, чей фитиль, опущенный в бараний жир, — нещадно коптил. Сажа и пыль покрывали лопнувшее стекло. Но именно этот приглушенный, мягкий свет, что пробивался сквозь грязный налет — был теплым и уютным. Горя чуть ярче, чем нежно-окрашенный цветок шафрана, этот свет успокаивал уставшие глаза и не позволял им видеть грязную, нищую обстановку караван сарая и спящих в нем людей.

Иначе, Урос, как обычно, мгновенно пробежав своим жестким взглядом по спящим, заметил бы в каждом что-нибудь отвратительное, и поставил бы, на их лицах и телах, — свою беспощадную отметку. Вот у того, подумал бы он, отвратительный рот, у другого безвольный подбородок раба, у третьего боязливый взгляд труса, а у четвертого — в улыбке так и сквозит что-то мерзкое. Или же он начал бы порицать их повисшие плечи, впалые груди, их слабые колени и толстые животы… или же они хромали, у них были кривые ноги, сопливые носы или зоб… Из года в год подобный взгляд укреплял его презрение к людям и его собственную надменность. Но в эту ночь, свет лампы скрыл от него все недостатки его спутников. На самом деле, там, во тьме, лежали простые пастухи и путники, в своих бедных, разорванных в дороге чапанах. Но колдовство темноты превратило лохмотья в драгоценные ткани, и набросило на разрушенные стены бархат и шелк.

— Неужели я действительно настолько от них всех отличаюсь? — спросил себя Урос впервые в жизни. Ему стало жарко. Он отбросил чапан Мокки в сторону. Это движение или сквозняк, а возможно укус насекомого — разбудили Джехола. Он поднял голову, мотнул своей длинной гривой, и тут же заснул вновь. Но его дыхание, игра его мускулов, подействовали на чавандоза, словно ясное послание. Он расправил плечи.

Дорогое седло, не было теперь для него ничем иным, как только временной подушкой больного. Разве может хозяин такой лошади иметь что-то общее с этими нищими из нищих, бродягами, погонщиками коз, с этими отбросами дороги?

У него поднялась температура. И пришло видение. По бесконечной степи, летят в диком галопе двадцать благородных, сильных, храбрых, грациозных лошадей. Всадники, что мчаться на них, — лучшие в стране. И неожиданно, один из них, оставил других позади себя так быстро, что, — мгновение! — и они пропали в туче пыли, в то время как тот, первый, единственный — продолжал мчался все дальше и дальше: Урос узнал в нем себя. И его сердце застучало так громко и скоро, словно пыталось повторить звук труб, которые провозглашают победу.

Но внезапно видение изменилось. Из-за чего это произошло? Усталость? Бессонница? Тяжесть в его неподвижной ноге, запах горящей сажи, который распространяла лампа, или тихий плачь ребенка у материнской груди? Из-за чего?

Но Урос больше не был тем, победившим всадником. Тот, что скакал в его видении, был ему незнаком и более чужд, чем те чужаки, что уставшие, спали сейчас рядом с ним, чтобы набраться сил и, с восходом солнца, уйти по дороге ведущей их к своей цели. Все это было ясно и понятно. Но, тот, другой, что летел над степью, молча улыбаясь и подставляя порывам ветра свое лицо, — куда скакал он? Что за цель была у него, к которой он так пылко стремился? Горизонт? Но как это? Горизонт отступал все дальше и дальше, бесконечный и недостижимый…

Это бессмыслица огорчила Уроса. Он закрыл глаза. И тут же увидел великолепный базар. Более богатый, чем в Даулад Абазе, более огромный, чем в Мазари Шарифе, более пестрый, чем в Акче. И толпа, что заполнила его тенистые и залитые солнцем улочки, вдруг расступилась перед человеком, который, не подарив ей ни одного взгляда, гордо подняв голову, прошел сквозь нее, одетый в сапоги из тонкой кожи и шапку, отороченную мехом волка. Это был тот самый всадник.

«Конечно, для этого я и победил, — подумал Урос. — Конечно».

Но он не понял всего до конца. Столько усилий, риска, искусства, выдержки и рвения: а ради чего? Чтобы ему рукоплескали эти тупые, тошнотворные торговцы и их покупатели? Какая жестокая насмешка! Как слаба и непрочна благосклонность толпы, что нужно было на каждом новом витке рисковать своей жизнью, только бы удержать ее. Несчастный случай, оступившаяся лошадь, один неверный шаг, — тут же: презрение и забвение. А толпа с восторгом качает кого-то другого.

Продолжая размышлять об этом, он заметил, что лицо всадника в толпе, больше не было его собственным лицом. Это был Солех, победитель шахского бузкаши.

Но странно, Урос не почувствовал ни обиды, ни унижения. Для победителя у него было теперь только одно чувство, — и это стало самым большим сюрпризом этой ночи, — отрешенное сострадание.

«Ну, что же, беги мой мальчик, — мысленно закричал он ему. — Ты все еще веришь в свои глупые мечты? Беги теперь, позволь себе льстить, подразни удачу, — но только до того, пока тебя не сбросят вниз. Беги дальше — я не играю больше в эти тараканьи бега».

Урос понял, что температура поднимается все выше. У него появилось ощущение, словно огромная горная река уносит его тело далеко отсюда. Его лихорадило. А мысли стали неожиданно ясными и понеслись все быстрей и быстрей…

О, да! В этой бесчестной игре он участвовал слишком долго. Продажные души, рабы и их подопечные — как с той, так и с другой стороны. Все! И те, кто гоняться за славой и те, кто им хлопают. Хватит!

Урос оглядел себя. Вот, он лежит. Вокруг него знакомые звуки и шорохи, и игра теней на стенах караван сарая. Мирно, просто, уютно. И Урос решил: «С этой минуты они будут моими товарищами. Те, кто спят вокруг меня, совсем не знают, что такое быть чавандозом. Среди них, мне не нужно будет расчетливо играть, сохраняя равновесие между удачами и неудачами, только ради того, чтобы в конце рассчитаться за их благосклонность презрением и гордостью. О, Аллах, как это утомляет — быть полубогом!»

А если он останется калекой — ну, и прекрасно.

Ни победить, ни опозорить, — что взять с калеки? Он будет жить рядом с другими, такими же, как и он сам. Люди идущие по одной дороге, одного племени и похожей жизни. Через долины и ущелья, через горные пики будет идти их маленький, бедный караван. И Урос будет среди них, в самой середине, на самой плохой лошади или даже на муле, нет, — на осле! — да, на осле, с клюкой в руках, будет ехать он и каждый будет ему улыбаться так, как улыбается Мокки!

Звезды больше не светили сквозь разрушенный купол.

И Урос успел подумать: «Даже небо отбросило свою гордость. Теперь оно счастливо!»

А потом потерял сознание.

Мокки зевнул, потянулся, вздохнул и почесал голову. Вообще-то ему хотелось поспать еще, но ничего не выходило: солнце и Мокки всегда поднимались в одно и то же время.

Первое, о чем он позаботился, были Урос и Джехол.

Хорошо, оба еще спят. Мокки прошел через караван сарай, в котором начали просыпаться люди, разбуженные слабым светом утра. Он вышел через большие, развалившиеся ворота наружу, потер слипшиеся во сне глаза. Солнце еще не взошло. Но скалы становились все светлей, а самые высокие пики окрасились в красный цвет первыми лучами. Было очень холодно.

Совсем рядом Мокки услышал журчание ручья. Он пошел к нему и умылся.

Вода была еще холоднее, чем воздух. Когда она высохла у него на коже, Мокки почувствовал себя полностью проснувшимся. Он поднял голову и внезапно застыл, словно зачарованный.

Там, в вышине, на вершинах гор пламенели безбрежные поля алых маков, созданные светом восходящего солнца. Мокки впервые видел, как наступает утро в таких огромных горах, и он не узнал рассвета.

В долине, небеса и земля просыпаются одновременно. Свет медленно заполняет собой весь горизонт. Потом небо превращается в одно, большое озеро света, а долина в ковер, из росы и травы.

А здесь, утро начиналось словно одним прыжком. Одна из гор стала ярко-розовой и засияла, отражая свет, в то время как другая — все еще была в темноте и на ней прятались тени ночи.

Мокки глубоко вдохнул ледяной воздух гор. Он словно опьянел. Ему захотелось смеяться от счастья, петь и кричать. Потрясенный он закрыл глаза. И почти тут же почувствовал дуновение тепла. Когда он вновь открыл их, солнце полностью вышло из-за гор и заняло свое законное место на небесах…

Солнце! Наконец-то…

Повернувшись в сторону Мекки, саис упал на колени. Все те слова и жесты, которые он знал с детства, и которые потеряли для него всякий смысл — сегодня обрели над ним странную силу. И в свете нового дня, в словах молитвы ему открылся новый язык, которым он благодарил эти горы, которые, после ужасов прошедшей ночи, сделали ему этот чудесный подарок.

Другие голоса повторяли его слова. Мужчины, опустившись на колени возле ворот и снаружи караван сарая, тоже молились. Но Мокки, прижав лоб к ледяной земле, был уверен, что слышит свой собственный голос, стократно отражающийся от пиков гор.

Когда Мокки поднялся, то увидел перед собой молодого мужчину, почти такого же высокого, как и он сам, но худого и горбатого. Его большие, печальные, миндалевидные глаза смотрели на него дружелюбно. Он заговорил, и тон его голоса оказался таким же мягким, как и его взгляд:

— Аллах наградит тебя, раз ты можешь в столь юном возрасте, молиться с таким пылом.

— Кто? Я? — воскликнул Мокки.

Печальные глаза улыбнулись ему в ответ. В них было такое теплое расположение, что Мокки смутился, почесал свою обритую наголо голову и ответил:

— Может быть… сегодня… Но это со мной впервые.

— Тем более, — сказал горбун. — Раз ты впервые молился с таким благочестием именно на моем бедном клочке земли.

— Что? — спросил Мокки. — Так ты господин этого дома?

Горбун тихо рассмеялся, и от его смеха у Мокки потеплело на сердце.

— Это слишком громкое слово для хозяина этих развалин, — сказал он. — Но это правда. Меня зовут Гхолам и мой отец, Хайдар, умер в прошлом году, оставив этот участок мне. А он получил его в наследство от своего отца, Фахрада, который построил этот караван сарай. Вот мой дед, он и был настоящий господин. Он был богат, и у него была власть. В те времена люди не знали грузовиков. Все материалы для постройки сюда поднимали на спинах ослов и верблюдов. Раньше, здесь останавливались на ночь настоящие, большие караваны. А сейчас тут все больше кочевники, которые встают лагерем поблизости. Да, ты и сам видел, что у меня за гости.

Беспощадный солнечный свет осветил большое здание из красной глины.

Ветхое и разрушенное оно действительно было кучей развалин. Люди, переночевавшие в них, деловито готовились к отъезду.

Мокки ударил себя по лбу. Как он мог оставить Джехола и Уроса одних, в этом хаосе?

Из ворот караван-сарая вышел худой, ободранный верблюд и осел, покрытый коростой, которых погоняли заостренными палками одетые в лохмотья мужчины. Собирались бедные караваны. Измученные животные были уже нагружены, а женщины привязывали своих детей на спину. Мокки пробрался к своим спутникам и вздохнул с облегчением.

Урос все еще спал, несмотря на шум вокруг.

Только конь показывал свое раздражение. Но как только он почуял знакомую руку, которая провела по его ноздрям, то тут же успокоился

— Подожди, подожди! — сказал ему Мокки мягко. — Все в свое время. Я скоро вернусь.

Но Мокки ошибался. Урос не спал, хотя и лежал с закрытыми глазами. Шум мгновенно вырвал его из лихорадочного сна. Пробуждение было отвратительным.

Вместо масляной лампы и ее приглушенного сияния, вокруг него оказался яркий свет дня. Огромный, заколдованный зал превратился в грязное помещение, затянутое паутиной, в котором какие-то нищие люди и их животные орали, блеяли, и мычали.

Все они были ему противны. Сейчас он сам не имел ничего общего с тем вчерашним человеком, который, освободившись от мучительных мыслей, устало и счастливо заснул.

И с этими нищими-попрошайками мечтал он вчера уйти по одной дороге и разделить одну судьбу?! От них он хотел сочувствия?!

Одно только воспоминание об этом наваждении, которое наслал на него какой-то злой дух — пробудило у Уроса бессильную ярость. Время от времени он открывал глаза и с мучительным нетерпением наблюдал за отъездом путешествующих. Когда же они все уедут… Они, перед которыми Урос, лишь на одну ночь, потерял все свое мужество.

Снаружи путешественники расплачивались за ночлег. Цена была очень низкой, но для многих даже эти несколько афгани были пределом дороговизны и, расплатившись, они торжественно говорили Гхоламу:

— Аллах покарает тебя за твою жадность!

Гхолам кивал им в ответ не менее торжественно.

— Мне нужен чай и еще немного овса или ячменя, — обратился к нему Мокки.

— У нас нет подходящего корма для такого благородного животного, как ваше, — ответил Гхолам. — Иначе, что будут есть наши несчастные гости?

Его замечание было шутливым и те, о ком он говорил, нисколько на него не обиделись.

— Поселок недалеко, — продолжал горбун. — Там ты сможешь купить все, что вам нужно. А за чаем сходи на другую сторону горы. Его там готовит мой младший брат.

Чайхана, находящаяся с солнечной стороны горы, была простой глиняной террасой, пристроенной к развалившейся стене караван-сарая. Крыша покрытая ветками и листвой, нависала над ней. В середине стены была большая дыра, в которой худой парень пек на огне тонкие лепешки и раздувал угли под старым, помятым самоваром из меди.

Мокки с удовольствием прихлебнул горячий черный чай. Внезапно, возле края террасы он заметил фигуру человека, с раскинутыми в стороны руками, неподвижно лежащего на спине. Несмотря на холод, на нем была лишь пара хлопковых рубашек, а он сам был таким неподвижным и окоченевшим, что его голые ноги напоминали камень.

Глаза, на его сморщенном лице, были широко открыты и смотрели в пустоту.

Глаза мертвеца.

Мокки остолбенел. Чашка выпала у него из рук. Он побежал к людям, собравшимся вокруг самовара, и закричал:

— Мертвец! Послушайте, там лежит мертвец!

— Знаем уже… — не отрываясь от работы, ответил ему младший брат Гхолама. — Я нашел его сегодня утром, и он был уже совсем ледяным и окоченевшим.

— Я видел как он погиб, — сказал один старый пастух. — Он шел сюда вместе с нами, в группе бродячих горшечников. Было уже темно. Он ехал на своем осле. Но тот не смог взять крутого подъема, оступился, а этот человек упал вниз, и жизнь ушла из него. Его товарищи оставили тело лежать прямо здесь.

— Ага… И поехали дальше, прихватив его осла, — дополнил брат Гхолама и почти без паузы закричал. — Ну, кто хочет еще немного чаю, крепкого черного чаю, ароматного зеленого чаю, замечательных, теплых, только что испеченных мягких лепешек — подходите!

Путешествующие опять начали есть, пить, смеяться и рассказывать друг другу истории и анекдоты, в то время как труп продолжал лежать рядом с ними, и его глаза, которые уже не были человеческими, были направлены в их сторону.

Мокки расхотелось пить чай.

Горы, с их огромными, указывающими в небеса, пиками, вновь начали внушать ему ужас. Судьба погибшего человека была ему безразлична, но он подумал о спящем Уросе… который, возможно, не просто спит, а наверное…

Наконец-то Урос был один. Нет… еще нет. Какой-то человек подбежал к нему, тяжело дыша. Мокки склонился над Уросом и застонал: эти запавшие щеки, бескровные губы.

Урос еще дышит, но как тяжело и глухо! Славный Мокки был вне себя. Он опустился перед Уросом на колени и в отчаянии закрыл лицо руками. Когда он опустил их, Урос взглянул на широкое, доброе лицо саиса, полное заботы о нем. Заметив Мокки, потрясенного горем и состраданием, он нехотя отвернулся.

— Где тебя носило? — спросил он лишенным выражения голосом.

И не дождавшись ответа, приказал:

— Чаю!

— Сейчас, сейчас! — воскликнул Мокки. — Скоро тебе станет лучше! Ты плохо выглядишь… Надеюсь, ты хорошо и крепко спал, правда?

— Чаю! — повторил Урос.

Мокки выбежал вон. Урос смотрел ему вслед с отвращением. Этот несчастный дурак, осмелился его опекать!

И он тихо зашептал:

— Вы все скоро увидите. Все! Я покажу вам всем!

Он все еще был тем, кто крепко удерживал поводья судьбы в своих руках, и противостоял ей. Какие поводья? Какой судьбы? Он этого не знал. Но что бы там ни было — он будет сильнее.

Писарь

— Вот, еще совсем горячий, — проговорил он и поставил перед Уросом поднос. — И лепешки горячие тоже. Больше у них здесь ничего нет. Но то, что есть — хорошее.

Каждое его уверенное движение казалось сейчас Уросу издевкой и оскорблением.

Но больше всего его оскорблял и ранил спокойный голос саиса, который говорил с ним, как с больным ребенком или испуганной лошадью.

Урос выпил чай, но есть отказался.

— Попытайся хотя бы, — упрашивал его Мокки. — Смотри, этот хлеб испекли специально для тебя. Он мягкий, мягкий…

Урос выхватил у него лепешку из рук, скомкал ее в клейкий шар и бросил на землю.

Его жесткое лицо перекосило от бешенства. Мокки подумал: «Если так пойдет дальше, то он умрет прямо здесь».

И голосом, который должен был звучать мягко и успокаивающе, произнес:

— Ты прав. Нельзя принуждать есть, если человек не хочет. Ты поешь, когда проголодаешься. Ты, наверное, хочешь поджаренного мяса с травами, и вкусного риса приправленного шафраном. Я сам пойду и куплю все это, а Гхолам, хозяин караван-сарая, и его брат — позаботятся о тебе в это время.

— Мне никто не нужен, — сказал Урос с ударением. — Как только накормишь Джехола, купи все необходимое для пути.

— Какого пути? — запнулся Мокки. — Дальше, через горы? Еще выше? Там еще холоднее и безлюднее!

— Ты что, боишься? — спросил Урос.

— Если бы ты слышал, что говорил Гхолам! — воскликнул саис. — Он рассказал мне истории про эту дорогу…

— Ну конечно, что может рассказать хорошего какой-то горбун!

— Он узнал их от путешественников, а они все пережили сами, — объяснил Мокки.

— Ты так сильно боишься?

Слезы брызнули из глаз храброго саиса. Если бы эта дорога была Уросу во благо, то сам Мокки готов был перенести еще более худшие испытания. Но он не поведет Уроса к смерти. И, запинаясь, он сказал:

— Да, я боюсь. Ты не выйдешь из горных пиков живым. Я видел рядом погибшего человека. Нет, я не могу взять вину за твою смерть себе на душу! Как я смогу потом посмотреть в глаза Турсену? Как?

Мокки прерывисто задышал и воскликнул с мужеством отчаянья:

— Я не могу! Я не могу идти с тобой!

Он опустился перед Уросом на колени, поцеловал его руку и добавил очень тихо:

— Нет, правда. Прости, но я не пойду за тобой.

Урос понял, что решение саиса было окончательным и ничто не в состоянии его изменить.

А так же он понял, что без него он ничего не способен сделать сам.

Ненависть к своему слуге поднялась в нем с такой силой, что он задрожал.

— Почему ты дрожишь? Тебе холодно? — спросил Мокки.

Он заметил, что чапан, которым он укрыл Уроса вечером, наполовину упал на землю и хотел было вновь поднять его. Но Урос раздраженно отбросил чапан в сторону. Его сломанная нога обнажилась и от липкой, покрывшейся грязью повязки понесло отвратительной вонью.

Джехол захлопал ноздрями и замотал головой, чтобы избавиться от этого запаха гниющей плоти. Мокки тут же схватил его за гриву и Джехол довольно заржал. Конь опустился возле ног Мокки.

«Все здесь против меня. И эти двое тоже. Мой саис и моя лошадь!»

Урос наблюдал за ними обоими, стоящими так близко — простые, здоровые создания! Один словно создан для другого. О, чтоб вы провалились в ад, чтоб вы сдохли, мерзкие твари!

Заметив горящий взгляд Уроса, Мокки прижался к Джехолу еще ближе и крепко вцепился рукой в его гриву.

«Ага, мой конюх уже уверен, что конь принадлежит ему, — подумал Урос с ненавистью. — Именем пророка — ему!»

Урос задержал дыхание как одержимый и воззвал к пророку. И пророк ответил.

Словно молния пришло к нему откровение, которое мог ниспослать ему только он.

Урос вздохнул свободнее. Да, именем пророка, он сумеет отомстить за эту бесстыдную наглость, коварно и жестоко отомстит. И одновременно успокоит и свою гордость, и свое честолюбие. Он превратит свое поражение в победу.

Когда Урос вновь взглянул на саиса, волчья ухмылка растянула его пересохшие губы.

Она и его внезапное дружелюбие, должны были бы пробудить у конюха недоверие. Но он, в своей наивности, подумал: «Его гнев улегся, он образумился». И он ослабил хватку, с которой держал гриву Джехола.

— Нет. Ты пойдешь со мной, — медленно и четко произнес Урос.

Мокки испугался.

— Но я же тебе уже все объяснил… — вновь начал он, запинаясь.

— Я тебя прекрасно понял, — ответил Урос.

Он медленно приподнялся и сказал тихо, но настойчиво:

— Теперь слушай меня. Ты отказываешься идти со мной, чтобы моя смерть не была на твоей совести. Это единственная причина?

— Единственная. Аллах мой свидетель! — воскликнул Мокки.

— Что ж, хорошо, — сказал Урос еще медленнее. — Моя судьба тебя не касается. Я освобождаю тебя от всех без исключения забот обо мне и моем здоровье. Только я один, слышишь, отвечаю за себя — чтобы не случилось в пути.

Мокки попытался что-то сказать.

— Я еще не закончил, — продолжал Урос. — Пойдешь ты со мной или нет, я все равно отправлюсь по тому пути, который я выбрал.

— Один! Один! Ты не можешь говорить об этом серьезно! — закричал Мокки дрожа от волнения.

— То, что я говорю, то я и делаю. Ничто не удержит меня. Ты это хорошо знаешь.

— Это означает смерть для тебя, — прошептал Мокки.

— Верно, — ответил Урос. — Для меня и для Джехола.

— Джехол!

Услышав, что его зовут, Джехол уставился на Мокки своими большими, блестящими глазами.

— Как ты думаешь, что с ним будет, когда он окажется один в безлюдных горах? Один, без хозяина? — спросил Урос.

— Нет, — зашептал Мокки. — Нет. Аллах не допустит этого!

— Я тоже так думаю, — сказал Урос.

— Как? Но как?

— Потому что ты пойдешь со мной, — сказал Урос и торопливо добавил. — Ты молодой, сильный, выносливый, терпеливый и ловкий. С твоей помощью мы все сможем.

— Я всего лишь простой слуга! — воскликнул Мокки. — А если ты, несмотря на все, что я смогу для тебя сделать — умрешь?

Урос понял, что пришел тот самый, решающий момент. Он закрыл раздраженные глаза. Чтобы соблазнить невинность, искушение должно принять ее образ.

— Да, — сказал Мокки, и его голос почти не подчинялся ему, — а если с тобой все же что-то случится, что тогда?

Урос поднял руки к своему лицу. Они еще удерживали его судьбу. Но скоро они отпустят ее и неудержимый рок переймет ее течение.

— Тогда Джехол будет твоим, — сказал он.

Мокки затряс головой в отупении:

— Моим? Как? А что я? Я… Урос, я тебя не понимаю.

Урос повторил вновь, делая паузу после каждого слова:

— Тогда Джехол будет твоим.

— Что ты такое говоришь? — закричал саис и отпусти руку от шеи Джехола.

Но конь решил, что саис хочет поиграть, и потянулся к его запястью губами.

— Видишь! — сказал Урос. — Ну так что?

— Подожди, подожди! — забормотал Мокки. У него закружилась голова.

С давних пор он был так привязан к этому коню, словно он принадлежал его собственной семье. А теперь, неужели этот легендарный жеребец может принадлежать ему — Мокки, простому конюху? Капельки пота покрыли его лицо.

— Это невозможно, Урос! Ты сошел с ума! Ты бредишь! У тебя, должно быть, лихорадка!

— Нет, Мокки, поверь мне, — ответил Урос.

В его голосе зазвучала такая открытость и доброта, что он сам удивился:

— Кто еще в мире заслуживает Джехола больше, чем ты? Кто любит его больше, чем ты? Кто так ухаживает за ним, как ты? И если он сумеет выбраться живым из этих страшных гор, даже тогда, кого ты мне можешь назвать, кто заслуживал бы его более чем ты сам?

— Замолчи! — умолял Мокки, высвобождая рукав из зубов коня, и поворачиваясь к нему спиной. — Ты говоришь так, словно ты уже умер.

Урос откинулся назад. А Мокки смотря на него, бледного, одинокого, посреди этого пустого, развалившегося караван сарая, снова подумал о трупе человека возле чайханы.

Джехол снова положил свою голову саису на плечо и чтобы хоть как-то заставить Уроса замолчать, Мокки воскликнул:

— Что бы ни случилось, никто не поверит, что такой конь действительно принадлежит мне! Меня сочтут за вора и лжеца!

— Ты прав, — согласился Урос. — Позови сюда горбуна!

Мокки побежал к воротам, крича:

— Гхолам! Гхолам!

Конь проводил саиса глазами и взглянул на Уроса. Тот протянул руку и тихонько погладил его шею. Урос больше не сердился на него. И на Мокки он не сердился тоже. Началась самая важная, самая трудная игра в его жизни.

— Что я могу для тебя сделать? — дружелюбно спросил его хозяин караван-сарая.

— Мне нужен не ты, а писарь. Если ли какой в округе?

— Внизу в поселке, да, — ответил Гхолам.

— Он хорошо разбирается в своей работе? — спросил Урос.

— Все мы здесь им довольны, — ответил молодой горбун, улыбаясь.

— Привези его сюда, — сказал Урос Мокки.

Саис уже собирался идти, но Урос его окликнул:

— Возьми Джехола!

— Ты правда считаешь, что так будет лучше? — спросил Мокки не взглянув в сторону лошади.

— Да, — сказал Урос. — Так будет быстрее, а мы торопимся.

Мокки начал одевать на Джехола уздечку. Его движения были такими неуверенными и боязливыми, что конь от нетерпения начал бить копытом.

— Я всю свою жизнь ездил только на дешевых ослах, — сказал Гхолам. — Мы тут даже и не знаем, как с лошадьми обращаться. Но только взгляни на такого коня как этот, и сразу понимаешь, какое это счастье, быть его хозяином.

— А если бы ты видел его в скачке! — сказал на это Урос. — Правда, Мокки?

Саис ничего не ответил, и хотел было уже сесть на коня, когда Урос приказал ему:

— Возьми седло!

— А ты? — тихо спросил Мокки.

— Я буду ждать тебя снаружи, возле стены. Хозяин мне поможет.

Облокотившись спиной на нагретую солнцем, старую, глиняную стену, Урос первым заметил скачущего к ним Джехола. Позади саиса сидел писарь.

«Да он же дряхлый старик! — подумал Урос недовольно, как только сумел его рассмотреть. — Он, наверное, трясется так сильно, что невозможно будет прочитать ни слова из того, что он напишет»

Когда Джехол наконец-то подъехал к небольшому участку перед караван-сараем, его недовольство превратилось в бешенство: лицо старика было все в морщинах, и он был сед, — к этому Урос приготовился. Но когда Гхолам и его брат подбежали, чтобы поприветствовать гостя, сняли его с лошади и взяли его за руку, чтобы осторожно провести к караван-сараю, Урос заметил два незрячих, тусклых глаза — старик был совершенно слеп! Слегка склонив голову, старик прислушивался к каждому звуку со всей внимательностью слепого.

Лишь безусловное уважение к возрасту, которое каждый афганец оказывает старшим, удержало Уроса от открытого проявления недовольства. Но когда Гхолам подвел старика к тому месту, где Урос сидел, тот взглянул на горбуна очень зло.

— Мир тебе, чужестранец! — промолвил писарь.

— И тебе, почтенный старик! — вежливо ответил Урос.

Но, повернувшись в сторону хозяина караван-сарая, резко сказал:

— Ну, горбун, что теперь делать?

Слепой старик спросил:

— Я должен начинать прямо сейчас?

— Это, конечно же, не приказание, о, достойный старец! Но я очень тороплюсь! — больше всего Уросу хотелось, чтобы этот глупый фарс закончился поскорее.

— Как тебе угодно, — сказал старик.

Он извлек из своего пояса принадлежности для письма. Длинную черную коробку, раскрашенную красными цветами, в которой были закреплены перо и чернильница, а потом дощечку, на которой были листы белой бумаги. Каждый лист бумаги был прикреплен к доске небольшими гвоздиками, расположенными на одинаковом расстоянии друг от друга, сверху до низу.

Он положил доску на колени и сказал:

— Я готов.

— Замечательно, — ответил Урос. — Пиши, что я, Урос, сын Турсена, здесь при свидетелях, говорю и клянусь: если меня постигнет в дороге смерть, то Мокки, мой верный саис, как награду за всю его заботу обо мне, получит моего коня, Джехола сына Джехола, со всей его поклажей и седлом.

Гхолам бросил быстрый взгляд на Мокки, но его лицо ничего не выражало.

Урос с напряжением следил за руками слепца. Он, правда, уверен, что сможет все это записать?

— Пожалуйста, повтори свое имя, — сказал старик. — Два других мне уже назвал юноша, по дороге сюда.

— Урос, сын Турсена, — повторил Урос.

— Хорошо, — ответил писарь.

Он положил свои прозрачные руки на бумагу так, что его мизинцы пришлись точно на самые верхние гвозди по ее сторонам. И его перо заскользило по ней справа налево, медленно, почти незаметно.

Урос уставился на буквы, которые выводило перо — они были не просто четкими, они были идеальны. И когда писарь закончил первое предложение, было видно, что и почерк его — совершенной красоты.

Урос воскликнул, пораженный:

— Как можешь ты так писать, о достопочтимый, при твоей слепоте?

— Со времени Абдур Рахмана у меня было достаточно досуга, чтобы научиться писать без света моих глаз, — ответил древний старик.

— Абдур Рахман? — воскликнул Урос.

И старик ответил:

— Именно он.

Его голос выдал волнение, которое находит на очень старых людей при воспоминаниях о событиях и людях, которые давно уже принадлежат истории, и которых они сами пережили.

— Абдур Рахман… — повторил Урос.

Великий эмир прошедшего столетия. Тот, кто обманул англичан, положил конец распрям в Хазараджате, завоевал Кафиристан,[13] заставил склониться перед ним соседние государства и объединил под своей властью весь Афганистан… Хитрейший. Мудрейший. Великий.

— Когда он умер, ты еще не родился, но я был уже взрослым мужчиной и давно слеп.

Перо принялось за вторую строку. Старик продолжал дальше:

— Я с детства был наделен Аллахом способностями к письму. В те времена было очень немного людей, которые владели этим искусством и поэтому я, хотя был еще очень юным, был кайдаром в плодородной долине Кох Домана. На своем осле ездил я от поселка к поселку и согласно моим обязанностям, собирал налоги, десятины и пошлины, которые, в своей бесконечной мудрости и справедливости, установил наш повелитель Абдур Рахман.

Вторая строка была такой же идеальной, как и первая. Писарь начал следующую. И его рука была так верна и искусна, что он продолжал рассказывать дальше, прямо во время письма:

— Это случилось вечером. Я закончил свою работу и проезжал мимо площади в одном кишлаке, где только что был базар. На дороге, за кишлаком, я увидел идущего человека.

Мы двигались в одну сторону. Он шел довольно медленно, неся три маленьких, но, видимо, очень тяжелых мешка. Я быстро догнал его на моем осле. Это был путешествующий мясник, дружелюбный, хороший человек. Его звали Рустан. Он возвращался домой, после того, как с большой выгодой продал всю свою баранину и курдючный жир. Выгода составила три тяжелых мешка серебряных монет, под тяжестью которых он потел. Идти ему было далеко. Наш путь совпадал до кишлака, где я жил.

«Положи свои мешки на моего осла, — сказал я ему. — Ты отдохнешь, а потом заберешь их обратно».

Мясник сделал это без всякого опасения. Он был простым, доверчивым человеком. Передавая мешки, он назвал мне точную сумму и вес серебра, что находилось в каждом. Назвал, гордый своей точностью и аккуратностью. Крупные монеты были в большом, средние — в более маленьком и мелкие в последнем.

Мы мирно шли всю дорогу. Рустан рассказывал мне о двух его женах, о своих сыновьях и осле, которого он как раз собирался купить. Но вот, мы пришли в мой кишлак и Рустан захотел забрать свою собственность назад.

Слепой писарь чуть опустил голову, а потом поднял глаза в сторону солнца.

— Лишь Аллах один знает где, до поры до времени, скрывается человеческое зло. До того момента, я был честным, богобоязненным юношей. Но как только я увидел, что Рустан протягивает руку, чтобы забрать свои мешки со спины моего осла, я внезапно решил:

«Эти деньги должны быть моими!»

Из-за чего это случилось? Позавидовал ли я его удовлетворенности от удавшейся продажи? Или из-за рассказа о его женах? Я тоже хотел, чтобы у меня была хоть одна, из хорошей, уважаемой семьи, вместе с которой я мог бы чего-то достичь в этой жизни.

А ты знаешь сам, какие чудовищно высокие суммы калыма[14] требуют отцы за своих дочерей.

Старик продолжал рассказывать, с такой же аккуратностью выводя буквы, что и раньше. Его незрячие глаза были направлены к небу:

— Я оттолкнул Рустана в сторону и закричал, что эти мешки мои. Конечно же он возмущенно запротестовал. К нам сбежались люди и чтобы доказать им мою правоту, я точно назвал сумму серебра, которое лежало в каждом мешке, а так же его вес. И хотя Рустан уверял всех, что он рассказал мне это сам, ничего доказать он, конечно, не мог. В конце концов стояло его слово против моего. Слово уважаемого кайдара против слова неизвестного мясника. Дело дошло до судьи поселка, но он ничего не мог решить. Судья провинции тоже. И даже суд в Кабуле не смог установить кто прав, а кто нет. О нашем деле услышал Абдур Рахман, который, если ты знаешь, регулярно устраивал открытые процессы. И он пригласил нас к себе.

Слепец прекратил писать.

— Если бы я знал, то никогда даже и не попытался бы забрать деньги Рустана. Лишь одна мысль, оказаться провинившимся перед лицом ужасного и мудрого Абдур Рахмана, удержала бы меня от этого. Но что было делать? Если бы я теперь отказался, это стало бы доказательством моей вины. Раз я зашел так далеко, то отступать было уже поздно. В конце концов, никаких доказательств у эмира не было, так же, как не было их и у предыдущих судей. И действительно, судебное слушание великого эмира прошло точно так же, как и предыдущие. Я спокойно и уверенно ожидал его окончательного решения. Даже эмир, думал я, не сможет назвать меня виновным. Но перед тем как объявить свое решение, Абдур Рахман внезапно приказал:

«Принесите сюда большой котел с кипящей водой».

А потом спросил, сначала Рустана, а потом меня: «Клянешься ли ты, что готов опустить свои глаза в этот кипяток, если твои слова лживы?»

«Да, повелитель!» — ответил мясник без колебаний.

А я? Что я мог ответить? Еще громче, чем Рустан я воскликнул: «Да, повелитель!»

И Абдур Рахман сказал: «Хорошо».

И по его приказу, все серебряные монеты, из-за которых я уже столько раз приносил ложные клятвы, бросили в кипящую воду.

Все замолчали. Судьи, писцы, солдаты, помощники палача, зрители, никто не мог понять, что это значит. Но тут Абдур Рахман гневно взглянул на меня и закричал: «О, бесчестный, бессовестный кайдар! Посмотри на эту воду, прежде, чем твои глаза ослепнут навечно. Ты видишь на ее поверхности пятно жира? Оно с тех монет, что я приказал туда бросить. Чьи руки обычно перепачканы бараньим жиром? Руки кайдара или руки мясника?» Эмир кивнул помощникам палача. Они широко раскрыли мои веки и плеснули мне в глаза этой кипящей водой.

Старик замолчал. Мокки ахнул, и закрыл лицо руками. Гхолам и его брат, которые уже слышали эту историю, сочувственно покачали головами.

А Урос сказал:

— Только такой повелитель, как Абдур Рахман, мог так рассудить и найти такое решение.

— Величайший из всех повелителей, — спокойно сказал слепой писарь. — Он приказал отвезти меня сюда, в кишлак, где я родился. И я научился писать заново — в слепую, чтобы приносить пользу в том, что когда-то было частью моей службы.

Поставив свою подпись под текстом, старик отложил перо в сторону.

— Ты умеешь писать? — спросил он Уроса.

— Только мое имя.

— Этого достаточно, — сказал писарь.

Потом он повернулся к Гхоламу:

— Распишись, как обычно, за себя и за своего брата.

Слепец аккуратно сложил свои принадлежности обратно в коробку, удалил маленькие гвоздики, что все еще плотно держали лист у доски, и передал бумагу Уросу. Тот сложил ее и засунул под чапан. Потом он расплатился со стариком и сказал:

— О мудрый старик, пусть Аллах подарит тебе еще много лет жизни!

А старик ответил на это:

— Зачем? Чтобы я и дальше мучился от осознания своей вины?

Гхолам, горбач, произнес:

— Чтобы ты учил нас всех, как избежать соблазна.

При этих словах, он посмотрел на саиса, который по-прежнему прятал лицо в ладонях.

Они выпили чаю. Потом Мокки отвез писаря назад в поселок. Там он купил все нужное для дороги: много еды, четыре одеяла, два толстых пуштина[15] и один кинжал. Он не забыл ничего, хотя все делал словно во сне, не способный думать и чувствовать.

Когда он вернулся назад, то продолжал собираться в дорогу с таким же равнодушием.

Молча, помог он Уросу сесть в седло.

— Еще светло, — сказал Урос. — Так даже лучше. Где этот горбун? Он не хочет получить деньги?

Мокки пошел в чайхану, чтобы найти его. Он встретил Гхолама по дороге туда. Тот вытирал о штаны, испачканные в глине, руки.

— Мы уезжаем, — сказал ему Мокки.

Его голос был ровным, а взгляд равнодушным.

— Мне очень жаль, что пришлось оставить вас на некоторое время. Я только что похоронил труп того несчастного.

— Труп… труп… — повторил Мокки и задрожал.

Ужас заполнил каждую клетку его тела. Он обхватил руками горбатую спину Гхолама и запричитал, умоляюще:

— О, брат мой, я прошу тебя, дай мне защитное благословение для моего пути!

Гхолам мягко ответил:

— Единственное, что я могу тебе дать, это чтобы ты мог каждое утро приветствовать солнце так, как делал это сегодня.

Услышав их голоса, к ним подъехал Урос, между зубами он держал плетку.

Дамбура

Когда Урос, Мокки и Джехол, покинув караван-сарай, направились на запад, в сторону узких перевалов Гиндукуша, — солнце почти опустилось за дальними пиками гор.

Но с другой стороны горной гряды оно было еще высоко над степью. В провинции Маймана солнце еще не достигло каменного плато, на котором лежал маленький кишлак Калакчак.

Там пили чай Турсен и Гуарди Гуеджи.

Скрестив ноги расположились они на тонком ковре, который был брошен прямо на землю. Между ними стоял старый самовар из темной меди и крестьянская посуда, расписанная яркими красками. Начинался тихий вечер.

Как утро подходит к юности, перед которой лежит будущее, и как полдень, со стоящим в зените солнцем — зрелости, так и потухающий вечер, время тех, чья жизнь словно день, подходит к концу. Нежное тепло солнца согревает стариков, а его свет уже не слепит глаза, перед которыми прошли многие-многие солнца.

Провозгласят ли сумерки ночь или смерть — все равно. Каждый взгляд в легкую дымку вечера, словно древнее прощание, каждый взгляд туда — становится вечностью.

Но внезапно вечернее небо показалось Турсену омраченным. Покой и чувство гармоничного счастья распались на куски. Его мысли опять блуждали по другую сторону гор. И вновь он почувствовал себя одиноким, в самом центре мира из страхов и сомнений.

«Мы приехали сюда вместе в тот вечер, — подумал Турсен, — когда чавандозы уехали из Майманы в Кабул. Предшественник мира хотел провести тут лишь одну ночь, но вот прошла уже неделя, а он никуда отсюда не собирается».

Он взглянул на Гуарди Гуеджи. Сейчас он показался ему таким же недостижимо далеким, как небо, которое только что было так близко, но сейчас полностью закрыло для него свои двери.

«Странно — продолжал размышлять Турсен — Старик, который никогда не ночует под одной крышей более двух дней, не двигается с этого места, словно это его родина.

И ведь не потому он здесь задержался, что устал, нет, он встает даже раньше меня. Хотя я поднимаюсь вместе с рассветом — его чарпай уже пустует. И я никогда не видел, чтобы он по-настоящему ел. Только из вежливости может он съесть пару кусочков. Все время он проводит в кишлаке, и один Аллах знает, есть ли на земле более бедное и убогое место, чем это. Там он разговаривает со стариками, выслушивает детей… Он слушает даже то, что рассказывают ему женщины!»

Турсен не понимал старика. Сколько раз вертелся у него на языке вопрос:

«Скажи мне, Предшественник мира, что в действительности держит тебя здесь?»

Но он боялся его ответа, а еще больше, встречного вопроса:

«А тебя, Турсен? Что держит здесь тебя?»

Турсена кольнула совесть. Вот уже целую неделю не был он рядом с лошадьми, не заботился о качестве соломы и овса, не следил за жеребыми кобылами и жеребятами, не наблюдал за дрессурой. Все это было сейчас предоставлено неопытным конюхам.

И Турсен печально покачал головой. Но тут прозрачную тишину вечера разбил звук дамбуры. Он шел от кишлака и быстро приближался к их юрте.

Турсен глянул туда и воскликнул:

— Ты слышишь, Предшественник мира? Вернулся Ниджаз!

Гуарди Гуеджи кинул в ту сторону взгляд и затем сказал:

— Да, теперь я слышу тоже. Ну, что же, это его время. Вечер проходит быстро.

Вот появился и сам музыкант: седой, строящий гримасы, оборванный и перепачканный грязью, карлик. Все в нем дергалось — руки, плечи, ноги, и даже лицо, с застывшей улыбкой и бессмысленными глазами.

Но из своей дамбуры он извлекал такие ясные и чистые звуки, что Гуарди Гуеджи подумал: «Странно, юродивые, в действительности, находятся в милости у бога».

Вместо приветствия, маленький человечек подкинул свой инструмент вверх, и когда тот пару раз перевернулся в воздухе, ловко поймал его.

«Бывают дни, — подумал Турсен, — когда этот идиот не узнает даже своих соседей, которые каждый день кормят его, и даже меня, который знает его с малых лет.

Но Предшественника мира он никогда не забывает».

Карлик, не прерывая игры, уселся возле ног Гуарди Гуеджи.

«Он пришел сюда только ради него — понял Турсен».

Ниджаз изменил мелодию. Прозвучала длинная, печальная нота, и Гуарди Гуеджи вновь узнал эту песню — сорок, или пятьдесят лет назад он слышал ее в Тибете, с той стороны Гималаев.

«Где мог этот карлик, который кроме своего кишлака, холма и имения Осман бея, знал лишь базар Даулад Абаза, — услышать эту песню? И все остальные музыканты, которые играют ее, не ошибаясь ни на ноту? И старые, и молодые. Песни своих провинций и песни Ташкента и Бухары, Хивы и Самарканда? Песни что ходили по всей средней Азии — афганские, русские и китайские.

Конечно, в долину сходятся люди отовсюду. И под крышами базаров собираются путешественники со всех частей страны. Но какой же тонкий слух должен был быть у Ниджаза, что он с первого раза запоминал все эти, сыгранные на флейте, или на простой дудочке, или на дамбуре, а иногда просто спетые мелодии. Как мудро, — размышлял Гуарди Гуеджи дальше, — что традиция с древности учит нас щадить сумасшедших и слабоумных. Ибо боги похитили разум у этих людей лишь для того, чтобы он не мешал власти их гения. Одному они дают способность предвидеть будущее, другому силу пророчеств, третьему силу неизлечимых проклятий и силу благого исцеления. Этому они дали силу музыки.

Оба мы, дурак и мудрец, у нас похожие цели: один собирает истории, а другой песни.

Но ты идешь впереди меня. Истории рассказываются медленно, слово за словом, а у твоих мелодий есть крылья».

И Гуарди Гуеджи внезапно захотелось подарить ему новую мелодию. Но Ниджаз знал их так много, а Гуарди Гуеджи никогда не ставил себе задачей запоминание песен.

Но тут неожиданно в его памяти возникла забытая, чистая и ясная мелодия. Никто кроме него, не мог больше знать эту древнюю колыбельную. Она была с того времени, когда плодородные долины Кафиристана, и его расположенные на скалах высокогорные поселки, еще не были разрушены до основания, и превращены в руины и пепел. И эмир Абдур Рахман еще не победил храбрых воинов долин, потомков тех, кто когда-то воевал под предводительством Александра, Великого Грека. И большие, выточенные из дерева статуи богов, еще не были опрокинуты и сломаны.

Маленький человечек все еще играл. Но внезапно прижал пальцем струну, и дамбура замолчала. Ниджаз смотрел на Гуарди Гуеджи печально и разочарованно. Но тот поднял руку и начал петь странную песню на никому неизвестном языке. Колыбельную, которую столетие тому назад матери пели детям в одном поселке, над которым теперь кружат орлы, и от которого ничего не осталось, кроме нескольких камней, опаленных огнем.

Гуарди Гуеджи замолчал. Дамбура зазвучала вновь и без труда, легко и чисто, карлик повторил только что услышанную песню.

И Гуарди Гуеджи опустил голову на руки. Ему показалось, будто эта песня разбудила в нем то, что было похоронено глубоко в его сознании, так глубоко, что память не могла достичь этого места. И он, древний и мудрый, который с годами стал спокойным и хладнокровным, — начал дрожать от горя, тоски и нежности.

Никогда еще его воспоминания не возвращали его в первый день его жизни, когда новорожденный начинает открывать для себя цвета, звуки, чувства и запахи этого мира.

Запах горящего хвороста… потрескивание веток… мерцание света лампы… теплый воздух… твердые стены и своды, которые защищают как вал… тепло одеяла… вкус сладкого молока… и нежный, красивый голос, который поет и поет эту песню, пока не опустятся сумерки сна.

Солнце садилось. Над просторами степи собирались тени.

Конец дня… Конец песни.

«Зачем, — думал Гуарди Гуеджи — зачем такая длинная жизнь, если она обрывается в один день, так же, как и самая короткая? И зачем вся мудрость долгих лет, если в итоге все сводиться к одному: человек униженно и покорно склоняется перед силой смерти…»

Солнце заполыхало алым.

«Играй, играй дальше! — хотел Гуарди Гуеджи попросить карлика, — не прерывай эту печальную мелодию!»

Он не боялся смерти, нет, — это не то, — он жил со смертью уже слишком долго, плечом к плечу, но сейчас он так затосковал, о, так сильно, о том, чтобы в его последнее мгновение его мать еще раз, единственный раз, спела ему эту песню, чтобы ее нежный голос забрал все потери и одиночество, и подарил ему, столетнему мудрому бродяге, — возможность все забыть так легко, как забывает ребенок.

Степь приняла цвет пылающих углей.

И дамбура замолчала.

Турсен расправил плечи. Он ощутил первое дыхание ночного ветра. Гуарди Гуеджи закрыл глаза. Бесконечная печаль, и одиночество наполнило его душу.

И он подумал: «Никто в мире не может помочь мне. Но может быть, я сам могу кому-то облегчить его ношу…»

— Я видел Айгиз, — сказал он Турсену.

— Айгиз, — пробормотал Турсен. — Хм… хм… Айгиз…

Ему показалось странным и совсем неуместным, что кто-то напомнил ему об этой женщине — его жене. Которая, после рождения Уроса, не могла больше зачать детей, и с которой он развелся, как предписывал закон, обычай и честь.

Давным-давно он совершенно забыл о ней.

— Я уверен, она ни в чем не нуждается, — ответил Турсен.

Это было правдой. Он оставил ей в поселке дом и небольшое содержание.

— Она хочет тебя видеть, — сказал Гуарди Гуеджи.

— С какой это стати? — грубо сказал Турсен.

— Она умирает, — ответил Гуарди Гуеджи.

Турсен посмотрел неуверенно. Если бы его позвали к постели умирающего мужчины — он встал бы немедленно. Но раз речь идет о женщине, даже если бы она была последней на земле, согласиться без препираний, значит потерять лицо. И он сказал:

— Умирает? Ну и что? Она уже достаточно старая!

— Человек никогда не стар достаточно для того, чтобы умирать в одиночестве, — возразил старый человек.

— Ты так думаешь? — пробормотал Турсен.

И хотя он не совсем понял смысл его замечания, но нехотя поднялся, чтобы исполнить просьбу Предшественника мира.

Кишлак Калакчак насчитывал всего двадцать бедных, глинобитных домов, которые все стояли в ряд возле отвесной скалы.

Дом Айгиз был последним в этом ряду. Как и другие, он был покрыт крышей из сухих веток, под ней находилась единственная комната без окон и очага.

Турсен вошел туда неохотно. Он злился на самого себя из-за этого идиотского посещения, на которое согласился только из уважения к Гуарди Гуеджи, и страшно стыдился. Комната была темной, он сумел лишь на неясном фоне стены разглядеть двух женщин возле самовара. Какая из них Айгиз? А, наверняка вон та, толстая, которая облокотившись на подушки, лежит у стены, тяжело и хрипло дыша.

— Турсен, о Турсен… — прошептала толстуха, и голос вырывался из ее груди со свистом и клокотанием.

Но внезапное ее бесформенное тело зашевелилось, и ее голос пересилил хрип:

— Быстро, шевелись, шевелись! — крикнула она своей служанке — Стул, свет, что-нибудь попить!

Турсен сделал шаг вперед.

— Мне ничего не нужно, — сказал он — У меня совсем нет времени.

— Тш… тшш… — ответила ему Айгиз, и снова прикрикнула на служанку:

— Быстро! Да шевелись же!

Служанка принесла из темного угла набитый шерстью матрас и расстелила его на утрамбованной земле, перед Турсеном. Потом она зажгла масляную лампу, налила в пиалу черного чаю и тихо вышла из комнаты, даже не оглянувшись.

Когда она закрывала за собой дверь, Турсен заметил, что перед домом собралась вся деревня. Господин Калакчака, великий Турсен, приехал к своей бывшей жене — какое событие!

Кровь бросилась Турсену в лицо, и он чуть не задохнулся от стыда.

Дыхание у него сбилось. Сладковатый, тошнотворный запах наполнял комнату, запах который показался ему отвратительнее вони самого грязного мужчины — запах больной женщины.

Турсен все еще стоял почти у порога и с неприязнью смотрел на ее расплывшийся живот и бесформенные груди.

«Она действительно умирает, — подумал Турсен. — В этом нет сомнений. Но перед этим ей захотелось чтобы ее пожалели.»

Именно в этот момент Айгиз заговорила вновь:

— Мир тебе, о Турсен… не окажешь ли ты честь… своей служанке… и не разрешишь ли ей… поздороваться с тобой?

Ее хриплый голос был словно шелест, но слова, которые он произносил — были скромны и сдержанны. Никто не мог обвинить Турсена, что он хоть раз в жизни не ответил на вежливость вежливостью, и поэтому он не решился уйти прямо сейчас, как ему хотелось. Он поблагодарил, сел на матрас и взял пиалу с чаем в руки. Свет лампы, которая стояла на полу возле старой женщины, падал на ее темные, изборожденные глубокими морщинами щеки.

«Почему я только смог ее узнать?» — удивился Турсен и сказал:

— Как ты смогла сразу узнать меня?

— Как бы я не могла… — ответила Айгиз.

Ее глаза ожили и заблестели:

— Твои плечи… такие же широкие, как и раньше. И еще, когда ты приезжал сюда, все эти годы, я смотрела, как ты выходишь из своей юрты или возвращаешься в нее… ты все такой же, как и всегда…

Айгиз попыталась приподняться. С неизвестно откуда взявшейся силой она повернулась к Турсену:

— Истинный чавандоз! — сказала она.

Турсен откинул голову назад. «Теперь она еще и зашевелилась, а запахло еще отвратительнее».

Но на самом деле, его разозлило другое. Он давно забыл о существовании этой женщины, а она, как оказалось, продолжала все это время преследовать его даже в своих мыслях. Зачем она это делала? Хотела расплатиться за какую-то обиду? Хотела его околдовать, сглазить? А может быть, ей это удалось, ведь он сейчас сидит здесь, возле ее опухших ног.

— Истинный чавандоз, — повторила Айгиз. — Ты…

Голос ей отказал. Она начала хватать руками воздух и широко открыла свой фиолетовый рот.

Турсен наблюдал за всем этим полный отвращения. Можно поспорить, что она вот-вот умрет. Естественно, после того, как она приложила столько сил, только чтобы он пришел сюда. И ее последним желанием было, чтобы он утешил и пожалел ее. Таковы все женщины! О, эти женщины!

Айгиз моргнула и зашептала вновь:

— Подожди… — и затем. — Мне уже лучше…

Турсен ждал, положив руки на рукоять плетки.

— Вот… вот… — бормотала Айгиз. Она немного пришла в себя и открыла слезящиеся от напряжения глаза.

— Расскажи мне о Уросе, моем сыне, — попросила старая женщина.

— С какой это стати? — заворчал Турсен.

Его тон испугал Айгиз. И задрожавшим голосом она стала его умолять:

— Прости меня, Турсен, пожалуйста, не злись. Конечно, это твой сын, только твой, и принадлежит лишь тебе, я знаю.

Турсен ничего не понял. Но потом смутно вспомнил, что когда-то давно, в жизни, которая сейчас казалась ему совершенно чужой, он ударил одну красивую молодую женщину, потому что она своими поцелуями, песенками и сказками, пыталась избаловать одного маленького мальчика, который гордый и радостный вернулся со своей первой скачки.

Турсен поджал губы. Она все еще надеется до конца остаться его женой и устроить скандал, оспаривая у него сына? Теперь Урос принадлежит лишь демонам гордости и славы, которые завладели им.

Айгиз собралась духом и продолжила:

— Я только надеюсь, что ты можешь мне сказать, слышал ли ты что-нибудь из Кабула… ты знаешь, кто там победил?

— Я этого не знаю, — ответил Турсен таким ледяным тоном, что Айгиз испугалась снова.

— Прости меня, — зашептала она, — прости меня. Да, да, конечно… бузкаши это мужское дело…

— Замолчи! — закричал Турсен.

Вопрос, который так боязливо задала ему Айгиз, давно уже звучал в его голове и повторялся стократным эхом. Всю эту неделю он слышал его везде: в конюшнях, в чайханах, в саду Осман бея, и с каждым днем он звучал все громче и нетерпеливее.

Турсену хотелось, чтобы этот голос, наконец, замолчал. Теперь он понял, что в действительности заставило его прийти сюда. Это была не просьба Гуарди Гуеджи.

Это было желание, хоть на время, избавиться от бесконечного ожидания, вопросов, подсчета часов и минут которые понадобятся для того, чтобы имя победителя достигло сперва Майманы, потом Дуалад Абаза, а потом и Осман бея.

— Ты меня простил? — спросила Айгиз.

— За что? — не понял Турсен.

Сейчас у него было одно желание — уйти отсюда как можно быстрее, и не терпеть больше этот запах, это тело и это лицо.

Турсен встал и сказал:

— Я должен идти.

— Ты идешь ужинать? Ты проголодался? — спросила Айгиз.

— Да, очень, — ответил Турсен.

Чтобы поскорее покинуть этот дом, он готов был ухватиться за любую отговорку.

Айгиз повернула к нему свое лицо, и Турсен увидел, что его черты преображаются под влиянием какого-то непонятного ему чувства.

«Она меня так просто не отпустит. Сейчас начнет рыдать» — понял Турсен.

Он смотрел на нее безжалостно, твердо решив, что уйдет при первой же слезе, всхлипе или причитании. Но он не смог прочесть на ее лице ни горя, ни отчаянья. Напротив, вдруг, словно какой-то волшебник начал стирать с этого морщинистого, измученного лица все отвратительные черты.

Турсен взглянул внимательнее и не поверил своим глазам. Чтобы удостовериться, он наклонился к ней. И от того, что он увидел, у него перехватило дыхание.

Ее глаза были широко открыты и смотрели на него, сияя спокойствием и нежностью, а ее губы, которые только что казались ему отвратительными, сложились в лукавую улыбку, в которой были такие благодарность, обожание и счастье, что Турсен узнал в этой старой, умирающей женщине, выражение того самого милого детского лукавства, которое он заметил в день свадьбы в большом зеркале, в которое, по обычаю, должны посмотреться новобрачные.

— Иди, иди ужинать, Турсен, — сказала ему Айгиз. — У тебя по-прежнему такой же волчий аппетит, как и раньше?

И Турсен ответил:

— Да, точно такой же, как и раньше…

Этот взгляд, эта улыбка и этот голос — он не мог их больше выносить. Но не потому, что он испытывал к ней отвращение, этого больше не было, а потому что он внезапно подумал: «Она заботится и думает обо мне… Она обо мне!»

И не понимая почему он произносит эти слова, Турсен сказал:

— Но я никогда больше не ел такого замечательного плова, который можешь готовить только ты… никогда…

Погладив ее рукой по волосам, он прошептал:

— Да пребудет с тобою мир.

И быстро вышел, чтобы не слышать, как ему ответят на это «Прощай!».

Турсен медленно шел сквозь теплую ночь. В голове у него не было мыслей, и только шарканье кожаных туфель о каменистую дорогу, отдавалось у него в ушах. Когда он издалека увидел юрту, перед которой горела большая лампа, то понял, что сегодня она не будет для него просто местом для сна.

Ниджаз исчез. Гуарди Гуеджи, уронив голову на руки, сидел на скамье перед столом за которым они обычно ели.

— Сегодня мой последний день здесь, — сказал Турсен.

— Я догадывался, — сказал Гуарди Гуеджи. — Посланцы из Кабула скоро приедут.

— Ты выглядишь уставшим, Предшественник мира.

— Не тело мое устало, — ответил тот. — Я хотел бы уехать отсюда вместе с тобой.

Старый крестьянин, который прислуживал Турсену, принес горячих лепешек, кислого молока, сваренных вкрутую яиц, и пастилу из виноградного сока и жира.

Он подал им чай. Гуарди Гуеджи ни к чему не притронулся.

Турсен сел и набросился на еду с неожиданной жадностью. Но ничто не показалось ему вкусным и попробовав, он отставил все плошки в сторону.

— Когда я сказал ей, что хочу есть, — пробормотал он, — она преобразилась в одно мгновение.

— Айгиз? — спросил Гуарди Гуеджи.

— Да, — ответил Турсен.

И он рассказал, как старое изможденное лицо умирающей, на один короткий момент, превратилось в улыбающееся лицо очень красивой и очень юной женщины.

И Гуарди Гуеджи произнес:

— Вот видишь, ты сходил к ней не зря.

— Это колдовство! — воскликнул Турсен. — Может быть я колдун?

Гуарди Гуеджи лег на скамью, подложив под голову свой мешок.

«Колдовство… — подумал он. — Может быть. Древнее, очень человеческое колдовство»

Гуарди Гуеджи забыл о Турсене. Старинные легенды и прекрасные истории любви вспомнились ему. Не обращаясь ни к кому, он вполголоса прочел несколько стихотворных строф, а затем еще и еще одну.

Турсен закивал головой. Он знал их все. От Каспийского моря до перевалов Индии, от века к веку, люди пели и цитировали эти прославленные строки. Под крышами базаров, и при споре мудрецов, у домашнего очага и возле костра в поле. Бродячие певцы, образованные люди и простые пастухи — все знали эти стихи. Даже женщины в самых высокогорных кишлаках знали эти длинные строфы наизусть.

— Фирдоуси — произнес Турсен.

А затем:

— Хаям…

— Хафиз…

Но вот Гуарди Гуеджи открыл глаза и поднялся. Над ним простиралось небо степи, полное звезд. Неподвижное лицо Турсена в свете лампы казалось вырезанным из твердого дерева.

Гуарди Гуеджи тихо сказал:

— Колдовство любви, о чавандоз, есть повсюду.

Он оперся руками о стол и посмотрел Турсену в глаза:

— Айгиз не ждала тебя, она не надеялась, что ты придешь. И все же ты ее навестил. И тогда она поняла, что все еще что-то значит для своего старого и любимого друга.

Турсен хотел ответить.

— Нет, слушай меня, — сказал Гуарди Гуеджи. — Ты забыл о ней давным-давно. Но для нее ты навсегда остался ее мужем, ее единственным другом, ее гордым, непобедимым чавандозом.

— Женщины… — пробормотал Турсен.

— Да, женщины… — повторил Гуарди Гуеджи, но совсем другим тоном. — Турсен заботиться обо мне, он обо мне думает, поняла Айгиз и почувствовала себя счастливой и защищенной. А ты, когда заговорил о своем голоде, то сделал еще больше. Ты вернул ее в то время, когда ее руки отвечали за твою еду и твою одежду. Сегодня вечером твое присутствие и каждый твой взгляд были для нее бесценной драгоценностью. И все же она заставила тебя уйти, чтобы тебе не пришлось есть остывший ужин.

— Женщины… — повторил Турсен.

— Не только они, — возразил Гуарди Гуеджи.

Он отпил чаю и продолжил:

— Поверь мне, о чавандоз, если человек не хочет задохнуться в своей собственной шкуре, то он должен чувствовать время от времени, что один человек нуждается в помощи и заботе другого.

— Я ни в ком не нуждаюсь, ни о ком не забочусь и прекрасно себя чувствую, — сказал Турсен.

— Правда? — возразил Гуарди Гуеджи. — А что станет с тобой, о Хозяин конюшен, если у тебя отнимут твоих лошадей? Что? Ты будешь себя чувствовать по-прежнему прекрасно и замечательно?

— Об этом мне надо подумать, — заявил Турсен.

И он представил себе лошадей Осман бея: новорожденных жеребят на дрожащих ногах, красивых коней, быстрых и отважных, больную лошадь, которая смотрела на него большими глазами, словно умоляя о помощи, и ее же, уже здоровую, смотрящую на него с благодарностью.

И внезапно ему захотелось поскорее увидеть их всех. Не из чувства долга или жадности до денег, и не из-за страха перед строгим хозяином. Нет. Но из-за их взглядов, ржания, зависимости от его заботы. Он хотел вновь найти свою гордость, свою удачу, силу и свою собственную жизнь. Ведь без лошадей, какой бы смысл был в его жизни?

— Для меня они всего лишь животные! — громко воскликнул Турсен.

— Неужели? — не поверил Гуарди Гуеджи. — Тогда могу сказать лишь одно, ты очень сильный человек, о Турсен… Но бывают дни, когда и самый сильный и самый слабый нуждаются в опеке и помощи. Человек должен как получать помощь, так и давать ее другим. Быть опекаемым и дарующим опеку.

— Только не я! — воскликнул Турсен, сжав кулаки.

— Ты так в этом уверен? — спросил Гуарди Гуеджи.

Его голос был тих, почти не слышен, но Турсен внезапно испугался и подумал:

«О, Аллах, дай мне силы сдержаться и не ударить его!» И по этому страху он понял, какую неоценимую услугу оказал ему Гуарди Гуеджи в тот вечер, когда они вместе наблюдали на небесах за опускающимся солнцем и восходящей луной.

Без сна лежали они оба на полу юрты. Время от времени один из них беспокойно поворачивался с боку на бок.

— Но ты сам, Предшественник мира, если тебе нужна помощь, кто может тебе ее дать? — спросил Турсен.

— Дамбура, — ответил Гуарди Гуеджи.

Турсен отвел взгляд в сторону и спросил снова:

— Скажи мне ты, который все угадывает, как ты думаешь, Урос выиграл шахское бузкаши?

И Гуарди Гуеджи ответил на это вопросом:

— А ты, правда, этого хочешь, Турсен?

Плетка

Турсен выехал вместе с Гуарди Гуеджи из кишлака, и они почти доскакали до имения Осман бея, когда увидели несущегося им на встречу всадника.

Турсен узнал в нем одного из своих конюхов.

— Мир тебе, Господин управитель конюшен, — произнес этот человек. — Я как раз скакал к тебе.

Гуарди Гуеджи почувствовал, как напряглась спина Турсена.

— Значит посланники уже прибыли? — спросил Турсен.

Конюх потрепал гриву своего коня и быстро ответил:

— Мы знаем еще не все подробности.

— Ну, говори же! — приказал Турсен. — Что с Уросом?

— Аллах не дал ему победы, — сказал саис и опустил глаза. — Но…

— Молчи! Где посланник?

— Он спит в конюшнях.

— Тогда иди и разбуди его. Я хочу узнать все именно от него.

Всадник исчез в клубах пыли, и у Турсена вырвалось проклятие:

— Позор тебе! — закричал он в ярости. — Ты, ни к чему негодный, слабак! Проиграть в первом шахском бузкаши, в котором легко победил бы и твой отец, и твой дед, и твой прадед!

Гуарди Гуеджи положил ему руку на плечо:

— Ты очень огорчился?

— Честь нашего рода он растоптал ногами! — ответил Турсен.

— Но ты сам, ты расстроился? — снова спросил Гуарди Гуеджи.

— Об этом я подумаю потом! — огрызнулся Турсен.

Он резко наклонился вперед, чтобы сбросить с плеча руку Гуарди Гуеджи.

Он больше не мог выносить его голоса и его прикосновений. За эту неделю Гуарди Гуеджи превратил его в какого-то боязливого, неуверенного, сомневающегося человека. Довольно! Сейчас он снова стал самим собой и твердо знал что правильно, а что нет, что достойно мужчины и что недостойно.

Турсен придержал лошадь возле своего дома и обратился к Гуарди Гуеджи:

— Когда я покончу с делами, то прошу тебя оказать мне честь и быть гостем моего дома.

— Благодарю, — ответил Гуарди Гуеджи.

Рахим ожидал своего господина у порога. На правой щеке мальчика был длинный, кровоточащий след от плетки. Турсен посмотрел на него недовольно.

— Помоги моему гостю спуститься с лошади, — крикнул он баче. — И позаботься о нем, как обо мне самом.

Гуарди Гуеджи спустился и тихо сказал:

— Да пребудет с тобою мир, чавандоз.

— И с тобой, Предшественник мира, — сказал Турсен. — Мы скоро увидимся.

— Если это будет угодно судьбе, — прошептал Гуарди Гуеджи.

Посланника из Даулад Абаза Турсен нашел в первом загоне. Это был невысокий, худой человек в потрепанном чапане. Но сейчас, окруженный конюхами и слугами, работающими в конюшне, он скупо ронял слова, придавая им особенный пафос.

Турсен подошел к нему, грубо схватил за рукав и резко сказал:

— Ты должен докладывать мне! И быстро!

— Я не виноват, — начал извиняться невысокий человек, — что приехал так поздно. Телеграмма шла два дня до Майманы, и еще один день до Даулад Абаза.

— Ладно. Что написано там про Уроса? — спросил Турсен.

— Урос, сын Турсена, — начал декламировать посланник, — сломал себе ногу. Сейчас он лежит в клинике Кабула, самой лучшей клинике страны, где ему оказывают самую лучшую медицинскую помощь.

Сочувственный шепот прошел по рядам слушателей. На лице Турсена не дрогнул ни один мускул. Так предписывал ему обычай и воспитание.

Но он все же подумал: «Ага, значит наши чарпаи и лекари уже недостаточно хороши для моего сына».

Он приказал другим замолчать и вновь повернулся к посланнику.

— А конь, на котором скакал Урос? Что с ним?

Невысокий человек выпрямился и воскликнул:

— Джехол, дьявольский жеребец, — победил! Солех, да защитит его Пророк, выиграл на нем шахское бузкаши.

Толпа закричала:

— Да здравствует Солех! Да здравствует Осман бей, у которого есть такие чавандозы!

— Да здравствует, — повторил Турсен, высоко подняв голову.

Ярость от такого унижения, начала жечь его словно огонь. Для того ли он отдал сыну лучшего, благороднейшего из всех коней, которых только видела степь, чтобы на нем прискакал к победе другой всадник? Через несколько дней тут будут чествовать Солеха.

Все достойные люди провинции съедутся сюда, и он, Турсен, должен будет сказать речь в честь победителя. А в это время, его сын, которому он обязан подобным унижением, будет прохлаждаться в постели.

Турсен вынул из пояса пачку денег и кинул ее посланнику.

— Вот, это за твою службу! — сказал он.

Потом он повернулся к главному конюху.

— Как лошади?

— Все в полном порядке, — ответил тот.

Турсен развернулся. Медленной и твердой походкой пошел он между освещенных солнцем загонов, чтобы осмотреть лошадей.

Мужчины, которые сопровождали Турсена, после клялись, что ничего в его действиях не предвещало его последующего поступка. Он был таким, как всегда.

И это было правдой. Ничто не выдавало той мрачной ярости, что бушевала в нем.

С непроницаемым лицом шел Турсен от загона к загону и осматривал лошадей долго и тщательно. Он сделал лишь несколько замечаний. Пока его не было, конюхи следили за животными хорошо. В третьем загоне он заметил молодого, черного жеребца, не очень высокого, но благородного и сильного.

Когда Турсен подошел к нему, конь забил копытом.

— Слишком много жира! Он слишком нервный, — сказал Турсен. — Сколько дней на нем не ездили?

— Семь, — ответил главный конюх.

— Почему? — спросил его Турсен.

Старый слуга посмотрел на своего господина с удивлением.

— Но ты же сам, — сказал он, — определил этого коня Уросу, перед тем как отдал ему Джехола. Он должен был отправиться в Кабул. А Урос строго запретил всем, кроме него, садиться на этого коня.

— Это было еще до его отъезда, — сказал Турсен.

— Между этим, мне никто не приказывал чего-либо другого.

«Он упрекает меня, за долгое отсутствие», — мрачно подумал Турсен.

— Возьми мое седло и оседлай его, — приказал он.

— Для кого? — спросил старый конюх.

— Разве кто-то еще использует мое седло, кроме меня?

— Но этот конь лягается уже неделю.

Саис опустил голову, потому что Турсен высмеял его, не сказав ни слова.

Черный жеребец нетерпеливо тряхнул своей гривой.

— Видишь, он меня понял! — сказал Турсен.

Двум конюхам пришлось сдерживать жеребца, пока третий смог одеть на него седло.

Не потому, что конь сопротивлялся, но он был столь нервным, что спокойно стоять не мог. Когда он был оседлан и взнуздан, Турсен медленно к нему подошел. Он обхватил обоими руками морду коня, так что он словно оказался зажатым в тиски, и стал долго смотреть ему в глаза. Постепенно конь начал успокаиваться и дрожать перестал. Турсен провел пальцами по его глазам, а потом опустил руки.

— Вот и хорошо, — сказал он.

Один из саисов придерживал стремя, чтобы помочь ему сесть на коня.

— Уйди в сторону! — проворчал Турсен.

Как только он это сказал, то сам испугался. Обычно ему помогали сесть на лошадь, как всем людям его возраста и положения. Ведь как легко мог он сейчас сделать одно неловкое движение, а в таком возрасте мускулы могут внезапно отказать ему, или вывихнуться сустав, — и эта помощь могла избавить его от возможных насмешек и сочувствия зрителей, а так же от стыда или унижения. Но он сам отказался от этой услуги, нарушив все условности. Его достоинство и его возраст не спасут его теперь.

«А если я соскользну? — подумал он. — Если споткнусь или упаду? Никто в моем возрасте не стал бы так рисковать».

От этой мысли Турсен почувствовал такую гордость и радость, что одним точным и легким движением вскочил в седло и схватил поводья. Его тело вновь приобрело подвижность и гибкость молодости. Конь попытался рвануться вперед и встал на дыбы, но куда там! Турсен держал его не только своими твердыми коленями и стальными руками, но и опытом многих лет. Конь почуял это так быстро, что Турсен слегка разочаровался.

Он хотел бы подчинить эту непокорную силу после долгой и тяжелой борьбы. Одно мгновение он хотел было с помощью шпор вновь вызвать у коня вспышку бешенства. Но потом вспомнил о своем возрасте и положении. Здесь, окруженный слугами, он не мог вести себя так, как хотел.

Турсен медленно выехал из загона, сопровождаемый восхищенным шепотом конюхов, которые были поражены с какой быстротой подчинился ему конь.

Каждый мускул жеребца страдал под его силой.

И старый всадник страдал вместе с ним.

Наконец имение осталось позади. На восток от них простиралась бесконечная широта степи. Тогда Турсен наклонился над гривой коня и издал такой длинный, пронзительный и резкий крик, что конь сорвался с места одним прыжком и помчался вперед в безумном галопе.

Какая скачка! Турсен подумал, что она лучшая в его жизни. Тысячи раз летел он вот так над степью, но эта скачка, в его возрасте и при его недуге, была подарком Аллаха, милостью небес. Наверняка последняя, чудо не случается дважды. И так как он знал, что она была последней, то показалась она ему самой прекрасной и драгоценной из всех.

Горький запах полыни поднялся от степных трав. «Никогда — думал Турсен,

— Никогда еще он не был таким опьяняющим!»

Его зубы, держащие плетку, глубже впились в ее твердую кожу. Эта плетка была старее, чем он сам. Единственный подарок его отца, обрамленный медью.

«Я заберу тебя с собой в могилу, — подумал Турсен — но пока…»

Он щелкнул плеткой в воздухе. Хватило лишь звука; галоп стал еще быстрее.

— Видишь! Видишь! — кричал Турсен. — Всегда можно добиться большего, чем предполагаешь!

И он начал дотрагиваться концами ремней до боков коня, то ласково, то угрожающе, и конь помчался как ветер, быстрее… и еще быстрее.

«Как молния!.. Как бурный поток!.. Как орел!.. Как юность!» — думал Турсен прижавшись щекой в шее коня. Он тихо смеялся. Но вдруг прикусил губу.

«Как молния… — но она сжигает дома. Горный поток вырывает с корнями деревья и уносит за собой куски скал, орел нападает на свою жертву, юность сражается за свое будущее. А я лишь безумный старик».

Вдалеке он заметил облако пыли и повернул туда коня.

Навстречу им двигалось мирное стадо овец, сопровождаемое двумя бедными пастухами и парой взъерошенных собак.

Кому первому пришла в голову эта мысль? Специально подготовленному для бузкаши коню, или желающему сражения и борьбы — всаднику? Обоим одновременно.

Ржание коня слилось с коротким криком человека, и оба они ворвались в самую середину перепуганного стада.

Несмотря на всю внезапность прыжка, конь не покалечил ни одну из бросившихся врассыпную овец. Турсен в самый нужный момент наклонился и в полете схватил одну большую овцу прямо за шею. Когда он разогнулся, то почувствовал такую сильную боль в спине, что на секунду поверил, что не сможет опять забраться в седло. Но все же, словно по волшебству, — с плеткой сжимаемой зубами и блеющей жертвой в руке, — он вновь оказался в нем.

Это юность? Когда получается больше, чем предполагаешь? Турсен помчался на стадо и начал свою игру в бузкаши с блеющими, бегущими, и сбивающимися от страха в кучу, комками белой шерсти.

Пастухи бросились на землю, лицом в траву. Но две верные собаки отважно преследовали его, заливаясь злобным лаем. И он, словно они были его настоящие противники, специально стал их дразнить, скача то возле одной, то возле другой собаки совсем рядом, перебрасывая барана из левой руки в правую. Он тряс им прямо перед их пастью, и отдергивал руку прочь, в самый последний момент. Но вот, одна из собак подпрыгнула, схватила его за сапог и щелкнула зубами. Тут же Турсен ударил ее рукояткой своей плетки промеж глаз, и собака отлетела в сторону, словно ее поразила молния.

Проскакав между лежащими на земле пастухами, он с размаха швырнул овцу на землю, вытащил из чапана пригоршню афгани, бросил эти деньги пастухам:

— За барана! За собаку! И за страх! — и умчался вдаль.

Когда стадо осталось далеко позади, он придержал бег коня. Вытерев пот со лба, он поправил на голове тюрбан. Тот съехал немного набок.

Одну секунду Турсен подумал о том, какое мнение сложилось о нем у этих несчастных пастухов. Седой старик нападает на невинное стадо, а потом играет, с парой собак, в бузкаши. Сумасшедший, безумный старик!

«Вообще, мне надо бы стыдиться, что я так себя вел» — подумал Турсен.

Но вместо этого он гордо поскакал дальше. Стар? Конечно. Безумен? Может быть.

Но зато какая победа над самим собой!

Турсен ласково погладил коня. Тот счастливо и благодарно заржал.

Кончиками ногтей Турсен нежно почесал ему лоб между глазами. «Этот конь, — думал Турсен, — не может сравниться с Джехолом, но все же очень и очень хорош!»

Странное чувство было у него к этому коню. Первый Джехол был Турсену как брат. Следующие — словно сыновья. Но этот жеребец, такой юный и такой еще неопытный, и все же его спутник этим неповторимым утром, — стал ему словно маленьким племянником. И когда конь вновь помчался по степи, Турсен рассмеялся с отеческой нежностью.

В этот момент он увидел тот самый дом.

Он узнал его сразу. Одиноко стоящий посреди степи, он был известным местом встреч. Но для Турсена он значил большее. Когда-то с высоты его крыши, верхом на Джехоле и сжимая в руке тушу козла, он одержал победу над лучшими чавандозами всех трех провинций.

Раньше, проезжая мимо этого дома, Турсен всегда отворачивался. Старый всадник этих дней, не имел ничего общего с тем победителем прошлого. Но не сегодня, не этим волшебным утром. Сегодня он поскакал прямо к нему. Чавандоз этого дня мог без стыда и зависти посмотреть в лицо любому. Они были достойными противниками, те, которые стояли там, внизу, и те, которые пытались взобраться на крышу, и над бессилием которых он издевался и хохотал. И как тогда Турсена наполнила невероятная, счастливая гордость.

Он словно вновь увидел перекошенные ненавистью лица своих врагов, слышал их проклятия и брань, и среди них он узнал юный, ясный голос, который кричал ему: «Отец, отец, что я могу для тебя сделать?… Отец, ты мной доволен…? Отец…»

И Турсена охватило странное волнение: «Урос… мой сын… мой мальчик…»

Но он тут же запретил себе об этом думать. Язвительная усмешка появилась на его губах. Из маленького мальчика вырос жесткий, гордый, замкнутый человек.

Жеребец остановился, его уши дрожали. Ничего не изменилось. Степь, под палящим солнцем, была по-прежнему бесконечно широка, ветра не было, и на небе ни облака.

Не двигался и Турсен. Колени, шпоры и плетка не делали ни единого движения.

Но инстинкт предупреждал коня о чем-то, и тело этого всадника стало вдруг для него чужим и враждебным.

Турсен кусал губы. «Как глупая баба, — думал он, — как Айгиз, плачу я по прошлому».

И Турсен вновь увидел себя на крыше дома. Но сейчас, этот непобедимый чавандоз стоящий наверху, насмехался и бросал вызов ему, только ему одному.

«Ну, давай же! Попробуй меня достать! Попробуй прыгнуть сюда, ты, хромающий паралитик! Ну, что же ты? Прыгай!» — кричал ему его двойник. А его сын, Урос, стоял рядом с домом, и смотрел на Турсена твердым, холодным взглядом.

Турсен пришпорил своего коня. Снова и снова хлестал он по бокам жеребца плеткой, и когда он помчался прямо на дом, Турсен повторял не переставая:

— Ты должен это суметь… Ты сможешь… скачи быстрее… быстрее! прыгай!!!

И конь, обезумев от боли и страха, превзошел самого себя, — он прыгнул так, как на самом деле прыгнуть не мог. Его брюхо было уже над крышей дома. Турсен почти победил. Но внезапно его пронзила боль в спине, она пришла так неожиданно, что Турсен на одно мгновение дернулся назад. Но этого было более чем достаточно. Конь достиг самой высокой точки прыжка, но большего сделать не мог. Он сумел лишь коснуться края крыши, и, избежав столкновения со стеной, невредимым соскользнуть вниз.

Дом, на который сейчас смотрел Турсен, показался ему вдруг невероятно высоким.

Конь под Турсеном дрожал. Подгоняемый шпорами и плеткой, ради желания хозяина, он показал все, на что был способен. Но теперь он был вымотан, на пределе своих сил.

Каждая новая попытка будет напрасной и глупой.

Турсен это знал точно. И все же…

Он развернул коня назад, отъехал на нужное расстояние и погнал его на дом снова… и снова… и снова…

Все более неточными стали прыжки коня, все более тяжелыми. Но словно одержимый дьяволом игрок, который поставил на кон все, до последнего афгани. — Турсен не сдавался. Он гнал его на дом вновь и вновь, пока измученный конь не сумел в очередной раз оторваться от земли и не натолкнулся на его стену.

Турсен проиграл. Он вновь взглянул на крышу. «Я должен был ее взять… В первый раз это почти получилось…»

Конь стоял, тяжело дыша.

«Я сам виноват, — подумал Турсен. — Урос был на моей стороне, он помог бы мне дальше»

Но тут он язвительно усмехнулся. «Урос! Он не смог даже на Джехоле, на лучшем из коней, выиграть шахское бузкаши!»

И он усмехнулся вновь, охваченный злорадством и мрачным удовлетворением.

Но наслаждаться этим победным чувством он смог недолго. Ужас объял его, и, несмотря на жару дня, его зазнобило.

Чего он испугался? Кого? Турсен замотал головой. Не думать, не спрашивать себя…

В Калакчаке у него это получилось.

Его мысли все настойчивей и горше кричали ему о том, что он трусливо пытался сохранить от себя самого в тайне. Он увидел образ человека, увидел так четко, словно в зеркале. И от этого образа ему захотелось бежать. Умчаться прочь.

И он ударил плеткой по крупу коня. Но тот был без сил. Скачка и прыжки, к которым Турсен его принуждал, сломили его. Он не мог скакать быстрее, он слишком устал. Турсен прекрасно это чувствовал, и знал, что может произойти, если он будет заставлять коня скакать дальше. Он вспомнил сегодняшнее счастливое утро, их общую скачку, и обоюдную радость. Инстинкт старого чавандоза твердил ему, что он должен был сойти с коня, поблагодарить его, и обтерев степной травой подождать пока его дыхание успокоится, а потом медленно отвести его домой. Но сильнее всего сейчас был в Турсене страх.

Страх узнать самого себя. И он вновь начал хлестать бока коня, на которых уже были раны. Но тот смог сделать только пару жалких скачков. Турсен хотел было ударить его вновь, но тут опустил руку.

Напрасно он пытается убежать от самого себя, сейчас он понял это.

Конь пошел шагом и Турсен бросил поводья. К чему торопиться? Теперь ему нужно время, чтобы привыкнуть к этому новому лицу самого себя, которое он так долго скрывал.

Лицу предателя. Потому что он предал всех, а больше всего своего собственного ребенка.

В ту же минуту, когда он услышал о шахском бузкаши, он испугался. — Урос сможет там победить.

В трех провинциях, в знаменитых состязаниях с дорогими призами, Урос мог побеждать спокойно. Там, еще задолго до него, Турсен праздновал свои собственные великие триумфы. Но только не в Кабуле! И если уж он должен был склониться перед силой судьбы и старостью, и не мог играть в Кабуле сам, то пусть там победит кто-нибудь другой, но не его собственный сын.

Ладно, человек должен смириться с тем, что в конце жизни его сбрасывают с трона, ограбив и избив — такова воля Аллаха. Но что это сделает его собственный сын, его маленький мальчик, чьи первые шаги он наблюдал, и который сейчас высокомерно и неблагодарно столкнет его вниз окончательно — нет, это уже чересчур! Всевышний не допустит этого, нет!

«И поэтому я и желал, — продолжал размышлять Турсен. — Да, в глубине души я этого тайно желал, чтобы Урос проиграл. А разве не говорят, что Аллах лучше всего слышит просьбы стариков на пороге смерти? И Аллах услышал меня. Урос лишился удачи».

Черный жеребец внезапно остановился. Солнце стояло в зените, и тень всадника и коня, выглядела короткой темной полосой.

«Нет, Урос не упал сам. Только не такой всадник, не такой искусный наездник как Урос… Чужая, враждебная сила, порча злого колдуна — сбросила его с лошади. Кто наслал ее на Уроса? Кто сглазил его?»

И Турсен пришпорил коня. Плетка вновь хлестала раненные бока животного.

Турсен не пытался больше убежать от себя самого: страх за Уроса гнал его вперед. Лучшая клиника… лучший уход… не беспокойтесь, сказали ему… Это все было слишком просто. Нет, злое проклятие отца не снимешь так легко. Оно будет действовать дальше, всесильное и непреклонное. Произойдет что-то непредставимое, что-то ужасное.

«И я виноват во всем этом. Только я!» Вновь он услышал юный голос: «Отец, отец, что я могу для тебя сделать?»

Теперь Турсен бил коня безжалостно и жестоко. Лишь боль могла заставить его скакать дальше. Своей плеткой Турсен находил еще не истерзанные места на крупе коня — скачи дальше… дальше… не останавливайся…

Дыхание коня превратилось в хрип. Турсен знал, что это значит, он готов был забить коня до смерти, коня который ему не принадлежал, и который добровольно отдал ему все свои силы. Но это преступление было ничем по сравнению с тем мрачным роком, который собирался над его сыном.

«Скорее назад… назад! Узнать все так быстро, как только возможно. Важно только это!»

Вновь и вновь поднимал он руку с плеткой. И умирающий конь скакал дальше. Лишь перед конюшнями пал он на землю.

Конюхи не узнали всадника на покрытой пеной, кровью и грязью, лошади.

Но, в конце концов, один из них закричал:

— О, Аллах! Это же Турсен!

— На него напали дикие звери? Или разбойники?

Все они сбежались к нему. Когда конь, умирая, рухнул на землю, Турсен, предвидевший это, соскочил с седла так быстро, что ни один слуга не успел даже поддержать его за руку.

— Что случилось? Что с тобой случилось? — перепугано кричали они.

Но Турсен, словно не слыша их, спрашивал:

— Что с Уросом?

Этот вопрос запутал конюхов еще больше. С суеверным страхом смотрели они теперь на старого чавандоза.

— Но кто… Как ты это узнал? — спросил один.

Турсен так резко схватил его за ворот чапана, что оторвал его.

— Говори! — закричал он.

— Приехал другой посланник от маленького губернатора… Уроса больше нет в клинике. Он сбежал через окно… с того времени никто о нем ничего не знает.

Турсен закрыл глаза… но потом вновь взял себя в руки.

Конюхи зашептали в почтительном восхищении:

— Как сильно он переживает за сына, как он любит его.

Турсен взглянул на черного жеребца. Кровавая пена вытекала из его ноздрей. Он умирал.

«Должен ли я быть за это наказан?»

Он подумал о Джехоле, который прискакал к победе не под Уросом, а под другим седоком, и который позволил Уросу оступиться, — лучшая, надежнейшая лошадь всех трех провинций. Он был инструментом судьбы. Но сейчас у Турсена не было и его.

Турсен развернулся и зашагал в сторону своего дома. Там ждал его Гуарди Гуеджи… единственный человек на земле, который мог все понять, который все знал, и никого не стал бы осуждать.

Он один мог помочь.

— Предшественник мира ушел почти сразу же после того, как ты уехал, — тихо сказал Рахим.

— Куда? — спросил Турсен.

— Он никому ничего не сказал, — ответил бача. — Он только просил меня передать тебе привет и поблагодарить еще раз.

Турсен лег на курпачи и закрыл глаза. Он почувствовал себя совершенно покинутым и одиноким. Но сейчас для него был важен только один человек — его сын.

«Неужели я действительно люблю его?» — спрашивал себя Турсен. «А если бы он вернулся домой с победой?» Турсен представил себе его высокомерное, гордое лицо победителя.

И возненавидел его снова. Но лишь на одно мгновение.

Потом он заметил на этом лице глаза, которые смотрели на него с надеждой на одобрение, те же самые, как тогда, возле дома в степи.

— Урос… Урос… — шептал Турсен.

Он почувствовал сильнейшую боль во всех частях тела, такую сильную, что она перемешала его мысли. Турсен прикусил губы, вспомнив о сегодняшней дикой скачке. «Моя вернувшаяся, на одно короткое утро, молодость… Сейчас приходит расплата за это… В моем-то возрасте…»

И он вспомнил слова Гуарди Гуеджи — «Состарься, как можно скорее».

— Что я могу для тебя сделать, Турсен? — спросил его Рахим.

Чавандоз открыл глаза и посмотрел на рубцы, которые оставила плетка на щеках у мальчика. «Моя первая несправедливость…»

Плетка лежала на подушке, возле него. Его любимая плетка, которая привела к смерти черного коня.

— Возьми эту плетку, — приказал Турсен Рахиму. — Спрячь ее, зарой ее в землю. Я не хочу ее больше видеть. Никогда.

Часть Третья: Ставки

Джат

Плато, на котором стоял караван-сарай, было небольшим. Урос и Мокки быстро миновали его и вошли в ущелье, которое образовалось от протекавшей здесь горной реки. Развалины большого караван-сарая скрылись за скалами.

Урос повернул голову к Мокки, бежавшему позади лошади, и сказал:

— Мы не сможем уйти еще дальше. Посмотри на небо!

Вечернее солнце садилось между двумя горными пиками. Его свет, отражаясь от огромных боков скал, был странного, пурпурно-черного, цвета.

Мокки произнес заикаясь:

— Вот здесь как… Ночь сразу же приходит вслед за солнцем.

— Иди впереди меня, — сказал Урос. — Так я чувствую себя безопаснее.

Большой саис повиновался и прошел вперед. Проходя, он бросил на Уроса обиженный взгляд, словно спрашивая: «Почему ты так говоришь со мной? Неужели ты думаешь, что я ударю тебя в спину, если пойду сзади?»

Мокки побежал перед Джехолом и еще больше втянул голову в плечи.

«Трусливая, рабская душа. Без страсти, без огня, — думал Урос на него глядя. — Но подожди, придет время и я доведу тебя до белого каления».

Они быстро нашли место, где можно было расположиться на ночлег. Сумерки пока не сменились темнотой, и можно было видеть, когда штурмующая гору тропа, по которой они шли, вывела их на широкое плато.

Текущая вдаль река образовывала здесь небольшую запруду, на берегу которой росли высокие травы и редкий, сухой кустарник. Лучшего места для отдыха нельзя было и желать.

— Помоги мне спуститься, — приказал Урос.

— Сейчас, сейчас! — ответил Мокки.

Но он, который всегда с радостью торопился помочь, сейчас приблизился к Джехолу неохотно. И его сильные руки вдруг стали тяжелыми, грубыми и неповоротливыми. Чтобы спустить Уроса с седла на землю ему понадобилось очень долгое время… И все это время, он чувствовал, как по телу его хозяина проходят спазмы боли. Наконец он опустил его вниз и у Уроса вырвался хриплый стон: жалоба человека, который жаловаться не привык.

— Я сделал тебе так больно? — спросил Мокки.

Левая нога Уроса вывернулась в месте перелома.

— Твоя нога, твоя нога! — закричал саис.

Он наклонился и протянул руки, чтобы помочь Уросу. Но тот с силой оттолкнул его в сторону, и сам вправил себе перелом, не издав и звука. Потом он повернулся в сторону саиса. Его лицо было совсем близко от Мокки. Были ли виноваты в этом сумерки или усталость, но саису оно показалось совершенно лишенным человеческих красок — серым, словно пепел от сгоревшего костра.

— Я сделал тебе так больно? — повторил саис.

— Недостаточно больно, чтобы убить меня.

Его голос дрожащий от лихорадки был тих, но Мокки отпрянул назад, потрясенный.

— Урос, зачем ты так… Урос, зачем? — зашептал он умоляюще.

Он закрыл лицо руками и повторил:

— Зачем ты так, Урос?

Когда он поднял голову вновь, он понял, что остался один — Урос пропал.

И хотя Мокки показалось, что на скрытой темнотой земле он видит какую-то длинную тень, но был ли это действительно Урос, или он свалился в расщелину?

— Этого не может быть, — прошептал Мокки.

Он хотел потрогать эту нечеткую фигуру у своих ног, но потом вспомнил о том, как не доверяет этот чавандоз, сын Турсена, ему — своему верному саису и глубоко вздохнул. Его голова болела так, что, казалось, лопнет. Он медленно встал, посмотрел вокруг и не узнал этого места. За несколько мгновений, незаметно и тихо, опустилось ночь и изменила все. От отчаянья Мокки затряс головой. Он ничего больше не понимал и ничему больше не верил. Почему, зачем он был тут? В этом черном, как ночь, колодце, в этой ловушке.

— Нет, нет, это невозможно! — громко воскликнул он, чтобы заглушить свой собственный страх.

Ржание ответило на его голос. Джехол… Джехол звал его, он нуждался в нем.

Он его друг, его ребенок — внезапно тьма перестала казаться Мокки ужасной, и все стало ясным и осмысленным. Он снова знал, что ему нужно делать. Сначала освободить Джехола от груза и снять с него седло. Это было самое важное. Затем отвести его к воде, накормить, а потом развести огонь и приготовить поесть.

Жеребец вновь заржал от радости, когда Мокки взял его за уздечку.

— Пойдем, мой брат, пойдем, — прошептал саис. — Сейчас тебе станет хорошо, пойдем!

Но прежде чем он смог сделать хотя бы один шаг, его окликнул резкий голос Уроса, который шел от темной тени на земле:

— Конь, останется стоять там, где он стоит сейчас. Возле меня.

Мокки застыл. Но потом пришел в себя и ответил:

— Но как же я тогда его напою?

— Ты привяжешь его здесь на длинную веревку, чтобы ее хватало до воды.

— Разве он не потревожит твой сон, если будет так близко от тебя? У тебя жар.

— Поверь мне, — ответил Урос и коротко рассмеялся — я буду спать еще более неспокойно, если и мне, и Джехолу, придется оказаться в твоей власти.

Мокки совсем не понял, что означали эти слова. Его разум отказывался верить в их чудовищный смысл.

— Я все сделаю так, как ты приказываешь, — сказал саис.

Он снял с Джехола груз, седло и уздечку, и длинной веревкой привязал его к камню, к которому Урос прислонился. Вытащил два толстых одеяла, посуду и продукты.

Собрал сухих веток и разжег огонь. Все это он сделал быстро, как и обычно.

Но радости от этой работы он не почувствовал. И даже когда посреди холода ночи затрещало пламя огня, и вода над костром завела свою песню, он сидел в его свете, словно окаменев. Тепло костра не прогнало его отчаянья.

Урос ел жадно и торопливо. Он опускал пальцы в глубокое блюдо с обжигающе горячим рисом, подхватывал рис кусками поджаренной баранины, и проглатывал, почти не жуя.

Все это время он не спускал с Мокки глаз. И Мокки подумал, не понимая причины: «Он так жадно ест и все смотрит на меня… словно хочет проглотить не плов, а меня самого».

— Я никогда не видел, чтобы ты ел с таким аппетитом, — сказал он ему.

— Никогда, — ответил тот. — Мне еще никогда не требовались все мои силы, так как сейчас.

— Ты прав, конечно! — воскликнул Мокки, обрадовавшись, что он вновь может разговаривать с Уросом, как раньше. — Тебе нужно много сил, чтобы бороться со своей болезнью!

— А так же с тем, кто может ее использовать себе на пользу, — ответил Урос.

Он облизнул пальцы, выпил одну за другой три чашки черного чая, а затем согласно обычаю, передал саису остатки еды, половину плова. Мокки съел все до последнего куска, но равнодушно и без желания. Такой бедный человек, как он, просто не имел права отставить блюдо в сторону, тем более, если ему предлагали плов из баранины.

Урос закрыл глаза. В свете огня его скулы казались еще более резкими.

Запах исходящий от его раны, мешался с чистым воздухом гор.

«Вонь, словно нога у него совсем сгнила», — подумал Мокки.

Еще пару часов тому назад, мысль, что Урос может умереть, ввергала его в отчаянье, ужас и страх. Смерть Уроса означала для него конец света. Но сейчас он больше ничего подобного не чувствовал. Будет, что будет, — все в руках Аллаха… И вновь, хотел он этого, или нет, его мысли возвращались к сложенному листу бумаги, который Урос держал у себя за пазухой.

Не открывая глаз, Урос пробормотал:

— Я хочу немного поспать.

— Спи, не беспокойся ни о чем, — ответил Мокки по-привычке.

Он лег на землю, повернувшись к Уросу и Джехолу спиной, и стал молча наблюдать за игрой пламени. Потихоньку он начал забывать все, и разморенный теплом костра, снова ощутил себя одним целым с ночью, со звездами, что сияли на темном небе, с шумом текущей речной воды, с ее запахом, с травами и кустарниками.

Внезапно Джехол громко заржал. Мокки испуганно бросился к нему. Конь дергал веревку так сильно, словно хотел выломать камень, за который он был привязан.

— Где-то поблизости бродит дикий зверь, — сказал Урос.

Мокки зашептал:

— Он подбирается ближе. Джехол дрожит все сильнее.

Но тут, Урос и Мокки услышали странный голос, который шел к ним с другой стороны площадки, оттуда, где тропа шла дальше. Грубый и нежный, резкий и мягкий, ясный и мрачный одновременно, он напевно произнес:

— Мир вам, о друзья, которым купол ночи заменяет юрту. И также мир вашему длинногривому спутнику. Не бойтесь! У зверя, что идет со мной, нет ничего дикого, кроме его запаха.

Голос приближался. И на светлый полукруг огня упала тень от высокой, худощавой фигуры, которая двигалась спокойным и легким шагом.

«Как странно… Эта величавая походка и речь. Так разговаривали поэты прошлых времен. Кто это может быть?» — думал Урос.

Женщина вышла из тени и встала в свете костра.

Не смотря на все то, что случилось между ними раньше, Мокки и Урос бросились друг к другу. Суеверный страх перед колдовством принудил их к этому. Было совершенно невероятно, чтобы здесь, в этих горах, во тьме ночи, какая-то женщина, — да, женщина! — спокойно шла по своему пути.

«Да, но все же, — подумал Урос, присматриваясь к женщине внимательней, — почему она одета в теплый пуштин, юбку и сапоги? И этот мешок в ее руке? Духи не страдают ни от холода, ни от голода. Наверняка это горная ведьма…»

Он спросил:

— Разве не мужской голос обращался к нам только что?

Ответил ему не Мокки, а эта женщина, что продолжала стоять не двигаясь:

— Среди моего народа, те, кто рождены для пения, имеют не один голос, но несколько.

— Какого народа? — спросил Урос.

Женщина ничего не ответила на это, но выкрикнула несколько слов на неизвестном языке. И из темноты появился маленький, крепко сбитый человечек, который, опираясь на палку, подошел к ним качающейся походкой. Он остановился и тогда Урос и Мокки поняли, что это была обезьяна, покрытая густой коричневой шерстью. В ту же секунду с Уроса слетел и страх и беспокойство, а также и любопытство.

Он понял, с кем имеет дело:

— Джат — вырвалось у него.

Его презрение к ним, казалось, было старше, чем он сам, и было правильным и естественным. И ему никогда не приходила в голову мысль, что он может им обидеть или задеть этих людей, к которым с древних времен все относились именно так.

А что другого заслуживали эти твари, неизвестного происхождения и языка, без родины и пашни, без оружия и очагов? Всегда в дороге, без всякой цели? Все эти лудильщики и предсказатели, все эти бродячие фигляры с дрессированными медведями, собаками и обезьянами?

— Да, это одна из них, — сказал Мокки.

И против воли на широком, добродушном лице саиса, отразилось недоверие.

И для него это тоже было совершенно естественно. Никто не хотел иметь с ними дела, с этим бесчестным сбродом. Хотя Мокки встречал джат в степи, и не видел, чтобы они делали что-то плохое, но с детства слышал он что все обвиняли этих вечных бродяг в преступлениях, и ему казалось, что он все видел собственными глазами. Когда они снимались с места и уходили, то в каком-нибудь хозяйстве всегда пропадала пара овец и несколько кур. А иногда, — более худшего преступления нельзя представить, — пропадала одна из лошадей.

И Мокки привязал Джехола покрепче. Так, на всякий случай…

Казалось, что джат не почувствовала того презрения, что исходило от мужчин. Привычка? Притворство? Гордость? Равнодушие? Она, не двигаясь, смотрела на огонь, который отбрасывал на нее светлые блики. Она была уже немолода. Короткие волосы, выглядывающие из-под круглой меховой шапки, были седы. Но она отличалась очень высоким ростом и почти королевской статью. Ее резкие и четкие черты лица носили отпечаток благородства и гордости свободного человека. Урос больше не удивлялся, что в эту ледяную ночь она путешествует по горам одна, независимая и бесстрашная.

Старая женщина дернула свою обезьяну за цепочку и пошла мимо костра.

«Она поняла, — подумал Урос. — Она уходит отсюда».

Но он ошибся. Она подошла прямо к ним, бросила мешок на землю, села и протянула руки к огню. Обезьяна последовала ее примеру.

В движениях старухи не было ни вызова, ни страха, ни дерзости, ни скромности. Она просто воспользовалась законным и древним правом: правом путешественника на гостеприимство. Уросу понравилось, что она, не колеблясь, поступила именно так и когда она торжественно произнесла:

— Мир тебе, очаг гостеприимных хозяев!

Он ответил ей так же:

— Добро пожаловать, путешественник, который оказал ему честь!

И обратился к Мокки:

— Быстро вскипяти воду для чая. Подогрей рис и лепешки.

— Но я не могу отойти от Джехола, — возразил тот. — Он все еще дрожит.

Не убирая руки от огня, джат ответила:

— Скажи своему саису, что он может отойти от коня. Я успокою его.

— Как ты думаешь это сделать? — спросил Урос. — Конь совсем тебя не знает.

— Увидишь, — ответила джат.

И Урос приказал Мокки:

— Делай, что она говорит!

Мокки убрал руку с шеи Джехола и отошел в сторону. Но лишь на один шаг: этой старухе он все еще не доверял.

Джат приложила два пальца к губам и свистнула. Первый свист был короткий и ясный, но без резкости. Словно она хотела сказать: «Послушай меня!». Уши Джехола задвигались и он повернул голову в сторону огня, где сидела джат. Она засвистела снова, но теперь тихо и нежно. Джехол фыркнул. Он больше не дрожал. Медленно покинул его страх и он успокоился.

«Иди! Иди сюда!» — говорил нежный призывный свист.

Словно какая-то невидимая сила тянула его, и Джехол пошел в сторону этой женщины. Сперва он сделал один шаг, затем еще один… губы джат были закрыты и издавали лишь равномерный, глухой звук, который напоминал тихий шум текущей реки или ручья.

Джехол остановился перед ней, склонил свою шею и дотронулся ноздрями до ее щеки.

Его грива упала ей на лицо. Обезьянка ревниво подбежала тоже и положила свою голову на другое плечо старухи. Та открыла свой мешок, вытащила оттуда два куска сахару, и протянула обоим животным на ладони.

— Вот так, — сказала старая женщина, — теперь вы друзья. Можно сказать, что вы разделили хлеб и соль.

— Ты же ведьма! — закричал Мокки. — Как все джаты! Мне всегда об этом говорили… Ведьма!

Старуха сделала шаг вперед, и на ее спокойном лице появилось недовольство:

— Ведьма, ведьма! Так каждый дурак, каждый трусливый ребенок, называет силу и мудрость, которую не в состоянии понять.

— Где ты научилась этому искусству? — спокойно спросил Урос.

Джат положила руку на гриву Джехола, который ласкался к ней, и ответила со спокойной гордостью:

— Я Радда, дочь Челдаша. И в России, от Сибири до Украины, не было никого, кто разбирался бы в лошадях, так как он — Челдаш торговец лошадьми, цыган.

— Цыган? Что это за племя? — спросил Урос вновь.

— Это одно из названий джатов, — сказала Радда. — Где-то нас зовут цыганами, а где-то житанами. Но с древности, в любой стране мира, мы говорим на одном языке, который происходит от индийского.

Мокки приготовил чай и рис.

— Так ты из России? — спросил Урос.

— Мой отец и мой муж были оттуда, — ответила она. — Про себя я не могу теперь так сказать. С тех пор, как они умерли во время той большой революции, я ничто иное, как одна из бродячих джатов.

— Ты путешествуешь в одиночестве?

— Нет, — ответила Радда. — Моя обезьянка сопровождает меня.

— И как давно ты одна?

— Кто знает… Я не считаю года.

Она опустилась на землю возле трех камней, на которых стоял котелок с едой. Она ела медленно и молчала. Время от времени доставала она из своего мешка, что-то непонятное и давала обезьяне. Никто не произнес ни слова, пока старая джат и ее спутник не закончили свою трапезу. Взглянув на обезьянку, джат спросила:

— Ты хорошо поел, Сашка?

Обезьянка кивнула головой и почесала себе живот. Затем приложила лапу к груди и поклонилась Уросу и Мокки.

— Смотри, она благодарит нас, точно! — воскликнул саис и его глаза засияли детской радостью.

Он не думал больше ни о чем, только об этом развлечении. Никогда в жизни он ничего подобного не видел. Обезьянка поклонилась снова, еще ниже. И в темноте холодной ночи раздался счастливый смех Мокки, который уже было поверил, что разучился смеяться навсегда. Когда он захлопал в ладоши обезьянка напыжилась от гордости. А ведь она могла показать намного больше!

Ее живые глазки забегали. Она смотрела то на палку, которая лежала на земле, то на старую джат. Радда согласно кивнула головой. Обезьянка подняла палку с земли, положила ее себе на левое плечо, выпрямилась, и чеканя шаг прошла шесть шагов вперед, развернулась, потом шесть шагов назад и остановилась перед Мокки, стоя по стойке смирно.

— Это же солдат! Я угадал? Это солдат! — закричал Мокки и захлопал в ладоши. — Пожалуйста, еще раз!

Обезьянка изобразила наездника, а потом и пьяницу, — восхищение Мокки не знало границ.

— Хватит! — внезапно крикнул Урос.

Ему не нравилась это глупое представление, а больше всего его раздражала восторженность Мокки. Повернувшись к старой женщине, он сказал:

— Ты зарабатываешь себе на жизнь только с помощью своей обезьяны? Разве ты не можешь делать того, что могут все другие джаты?

— Ты спрашиваешь, могу ли я, например, предсказывать будущее? — ответила та.

— Например…

— Я не предсказываю будущее по линиям руки, или по чайным листьям, — сказала Радда. — Я смотрю в сердце человека и вижу там то, что скрыто от него самого.

— Делай, как ты считаешь нужным, — ответил ей Урос.

И хотя он был уверен, что ни голос, ни лицо не выдавали его суеверного страха, который преследовал его с самого начала этого важнейшего приключения его жизни, но ему показалось взгляд Радды прошел сквозь него насквозь, когда она, подняв глаза над огнем, посмотрела в его сторону.

Джат закрыла глаза и тихо проговорила:

— Гордость, которую чувствуешь в себе и других — не заменит дружбы. А жестокость и жизненная стойкость — не одно и то же.

— Это все? — спросил Урос.

Его голос звучал спокойно, но руки дрожали и он почувствовал облегчение, когда вновь посмотрев на него, старая женщина сказала:

— Думаю, что для тебя больше никаких предсказаний нет.

— А для меня? — спросил Мокки. — Что ты можешь предсказать мне, о бабушка такой великолепной обезьянки?

Не посмотрев на него и не пошевелившись, джат ответила:

— Простодушие не гарантия невиновности.

Урос пожал плечами:

— Зачем ты разговариваешь с ним? С таким же успехом можешь говорить с моим конем!

— Да… Твой конь… — тихо сказала старая джат. — Знаешь ли ты, что в своей гриве он несет нити ваших судеб?

Урос ничего не ответил, он чувствовал себя уставшим, словно каменным.

Но неожиданно Радда начала петь и от ее песни шла такая сила, что Урос наклонился вперед, к этой поющей женщине, стараясь не пропустить ни одного звука.

Словно по-волшебству, мелодия пронзила ночь и понеслась к небесам и его созвездиям. Дух одиночества, темнота и огонь оказались связанными этой песней. Никогда еще Урос не слышал ничего подобного. Он не чувствовал больше боли от сломанной ноги. Он оказался далеко-далеко отсюда, на крыльях этой песни он летел к небу, облакам и звездам.

Песня оборвалась так же внезапно, как и началась, и Урос ощутил себя посреди невыносимой пустоты. Он захотел повторить несколько строк, но понял, что Радда пела на совершенно неизвестном ему языке.

— Ты пела на русском? — спросил он ее.

— Нет, это был язык нашего народа, — ответила она, не поднимая взгляда от потухающих углей.

— Ты можешь перевести мне слова этой песни?

Женщина медленно повернулась к нему:

— Эта песня похожа на тебя. Песнь всадника, — и задумчиво добавила — Подожди, мне нужно немного времени.

Несколько минут было слышно только шум реки. Обезьянка стала почесываться, ее цепочка зазвенела, и тогда старая джат сказала:

— В переводе звучит, конечно, не так красиво, как на нашем языке.

— Ничего страшного, — ответил Урос. — Пусть даже так!

Почти не раскрывая губ, цыганка начала тихо, почти беззвучно напевать.

Но постепенно ее голос становился все сильней, все звонче, словно в нем появилась сила дикого горного потока и ветра.

Хей, хей! Горяча и смела моя кровь

И степь вокруг бесконечна.

А если захочет мой верный конь, то помчится быстрее ветра

Я поводья сжимаю в руках.

Хей, хей! Скачи и лети, мой любимый друг,

Мчись в галопе все дальше и дальше,

Ночь в степи так темна,

Но утренний свет уже ожидает нас.

Хей, хей! Мы утро разбудим вместе с тобой,

Лети прямо в небо, мой добрый конь.

Но будь осторожен ты и в полете

Своей гривой принцессу луну не задень.

Старая джат все еще смотрела на игру пламени. Никто из мужчин не шевелился.

— Мать, о мать, откуда ты берешь свою силу? — внезапно воскликнул Мокки.

— Заткнись! — грубо оборвал его Урос.

Пытаясь вернуть волшебство этой песни, он повторил:

— Своей гривой, принцессу луну не задень… принцессу луну…

Но волшебство было разбито. Он повернулся к Радде и сказал:

— Если бы пророк был чавандозом, то это была бы его песня. Благодарю тебя, что ты спела ее мне.

— Я сделала это не для тебя, — возразила Радда, — а для твоего коня. Мой отец восхищался Джехолом.

При последних словах, ее голос зазвучал нежнее и мягче чем раньше. Еще ниже склонилась она над огнем.

— Знаешь ли ты другие песни? — спросил Урос.

Джат молчала. О да, сотни песен знала она. Все те, которые она выучила еще девочкой, сопровождая отца от ярмарки к ярмарке, от рынка к рынку, через Дон и Днепр, через Волгу и Урал. Все те, что пели на устраиваемых им праздниках, когда ему удавалось обхитрить другого торговца лошадьми. Все те, что пелись в дороге, и возле такого же костра, что и сейчас.

Позднее, ее муж, известный гитарист, исполнял вместе с ней старые баллады и древние песни… И никто не мог их петь так, как пела она. Девочки и женщины ее племени должны были лишь подпевать в хоре и хлопать в ладоши, а танцовщицы и танцоры двигались под мелодию ее голоса — так было раньше. Но что осталось от всего этого теперь?

Тени прошлого нельзя беспокоить, иначе они разрушат ту последнюю силу, что еще остается у человека — силу выжить.

Но как все это объяснить этим двум мужчинам? В огонь все воспоминания! Пусть они превратятся в пепел… Ее прошлое лежало теперь у нее под ногами, в этом небольшом дорожном мешке.

Старая джат подняла его и перекинула через плечо.

— Больше я ни одной не знаю, — сказала она.

Одним движением, без помощи рук, встала она с земли.

«Словно совсем юная девушка», — подумал Урос и понял, как же сильно устал он сам.

— Благодарю тебя за твое гостеприимство! — сказала ему Радда.

— И я тебя, за твой бесценный подарок! — ответил Урос.

Мокки смотрел на них, ничего не понимая. Его рука, лежащая на голове обезьянки, начала дрожать. Животное мягко сбросило ее и побежало к своей хозяйке.

— Мать, о мать! Почему ты хочешь уйти в темноту ночи, вместо того, чтобы остаться здесь, возле гостеприимного огня? — воскликнул Мокки.

Джат застегнула свой пуштин и сказала:

— Мне нравится идти навстречу рассвету… Как и всаднику в той песне.

Она взяла обезьянку за цепочку и добавила:

— Да пребудет с вами мир!

— Да пребудет мир с тобой! — ответили мужчины.

Они провожали ее взглядами, когда она, сопровождаемая своим получеловеческим спутником, твердым шагом удалялась за пределы освещенного круга. Когда она полностью вошла в ледяную тьму, Урос подумал: «Горда, смела и свободна, как редко какой человек… И все же лишь женщина… старая женщина».

И он прошептал:

— Иди, Радда, иди дальше… И мир пусть пребудет с тобой на любом пути, который ты для себя изберешь.

Темнота поглотила ее фигуру. Джехол тихо заржал.

— Мать! О, мать! — закричал Мокки.

Звук ее шагов затих, и мужчины поняли, что она на секунду остановилась.

— Мать, я прошу тебя, — выкрикнул Мокки, — скажи нам, что это неправда, будто люди вашего племени крадут лошадей!

И ясный голос ответил ему из темноты:

— Прекрасная лошадь, как и прекрасная женщина, принадлежит лишь тому, кто любит ее больше всего.

Урос оперся спиной о скалу, а потом соскользнул на землю. Его опять мучила боль. Тихим, дружелюбным тоном он спросил:

— Ты слышал, что она сказала Мокки?

Лежа плашмя на земле, в своем лихорадочном бреду, он услышал слова — а может быть, это доносился до него голос джат, что шептал из темноты?

«Но будь осторожен ты и в полете

Своей гривой принцессу луну не задень.»

Возле костра, куда он подбросил еще веток, заснул Мокки, свернувшись клубком. Урос слушал его ровное дыхание. Когда он понял, что саис крепко и глубоко заснул, то тихо развязал узлы на веревке, которой был привязан Джехол за выступ скалы, и потянул ее на себя.

Когда конь подошел к нему близко, он ударил его плеткой по ноздрям и выпустил веревку из рук. Джехол в бешенстве встал на дыбы, сделал резкий скачок и умчался во тьму, в сторону реки.

— Что такое? — пробормотал Мокки, который проснулся сразу и Урос не успел его даже окликнуть.

— Лошадь убежала, — сказал Урос.

— Куда?

— Туда.

— Я приведу ее назад, не волнуйся, — сказал Мокки.

Он уже побежал, когда Урос окликнул его дрожащим голосом:

— Именем пророка, Мокки, вернись назад!

Саис повиновался и Урос сказал ему:

— Поклянись Кораном, что ты не ускачешь отсюда верхом на Джехоле, и не оставишь меня умирать здесь.

Ответом Мокки, был лишь жалобный стон.

— Поклянись мне! — приказал Урос. — Кораном!

— Да, да, клянусь Кораном! — выкрикнул Мокки, только чтобы не слышать больше этот голос…

Джехол не убежал далеко, по первому же зову, он вернулся назад.

— Он испугался обезьяны и верно, так сильно дергал веревку, что все узлы развязались, — говорил Урос пока Мокки привязывал коня вновь.

— Наверняка… точно… — бормотал Мокки.

Он почти не понимал, что он говорит. Он думал лишь о том, с какой нежностью прижался к нему Джехол, когда он позвал его из темноты. А еще, ему казалось, что голос джат шептал ему в ухо: «Прекрасная лошадь, как и прекрасная женщина, принадлежит лишь тому, кто любит ее больше всего…»

И Мокки лег в темноте, далеко от Уроса и от костра, на холодную землю, повторяя вновь и вновь с отчаяньем и страхом:

— Мать, о мать, почему я так одинок?

Только услышав это, Урос заснул.

Уже загорался рассвет. Костер почти погас, лишь пара сучковатых веток еще слабо горела. Ледяной холод разбудил обоих мужчин. Урос лежал окоченевший и неподвижный. Мокки быстро развел огонь вновь и приготовил чай.

Он выпил его так быстро, что обжег себе язык. Тепло огня и горячий напиток дали ему новые силы. Он наполнил чашку для Уроса, который все еще не шевелился и лежал словно каменная статуя. В свете костра его лицо, обрамленное короткой бородой, казалось совершенно восковым.

«Он умер!» — понял Мокки. И его рука, словно сама по себе потянулась к Уросу за пазуху, туда, где он хранил ту, сложенную вдвое, бумагу.

— Ты слишком торопишься, — неожиданно произнес Урос не открывая глаз. — Дай мне чаю.

Мокки пришлось приподнять ему голову, чтобы тот смог пить.

— Еще! — приказал Урос — Покрепче и больше сахара.

Потом он смог сам, без помощи саиса, подняться и прислониться к скале.

— Почему ты не позволил мне замерзнуть? — спросил он саиса.

— Один правоверный не должен оставлять другого умирать, — ответил ему

Мокки поджав губы.

— Что ж, понимаю, — сказал Урос.

Мокки принес кувшин с водой и Урос умылся. Вода была ледяной. Боль в его ноге вновь начала напоминать о себе.

— Вправь мне перелом, — сказал он Мокки.

Саис размотал, клейкую от сукровицы, ткань. Нога выглядела ужасно, гноящаяся, воспаленная рана была темно-фиолетового, почти черного, цвета. Острые обломки костей проткнули кожу в нескольких местах.

Мокки покачал головой:

— Это будет очень больно. Даже быку я не стал бы этого делать.

— Давай же! — буркнул Урос.

Саис обхватил ногу выше и ниже места перелома и одним сильным движением свел куски костей вместе. Урос не издал ни звука, только кровь прихлынула к его лицу.

— Пока пусть лежит так, — сказал Мокки.

Он взял пустой мешок из-под риса, и половину его длинны намотал поверх раны, а другую сторону мешковины порвал на узкие лоскуты, которые он завязал узлами, так крепко, как мог.

— Чтобы гной вышел наружу, — пояснил Мокки и затянул ткань еще туже.

Найдя две ветки, он выстругал из них ровные палки и привязал их по обеим сторонам повязки, которая уже стала такой же грязной и липкой, как и прежняя.

Потом он оседлал Джехола, собрал одеяла и посуду. Когда все было готово, он подошел к Уросу вновь и спросил:

— Помочь тебе сесть в седло?

Но Урос, все еще сидящий на земле возле скалы, ответил:

— Ты что, стал таким же безбожником, как обезьяна джат? Смотри туда!

Мокки повернулся к востоку и в ту же секунду опустился на колени.

Солнце взошло, и его свет горел пламенем на пиках скал: пришло время первой молитвы. Мокки вспомнил, с каким воодушевлением молился он у стен караван-сарая прошлым утром. Сегодня же свет солнца казался ему ледяным, далеким и равнодушным. Он быстро пробормотал про себя слова молитвы и, покончив с этой рутиной, обернулся к Уросу.

Склонившись вперед, со скрещенными на груди руками, тот словно преобразился.

«Он все еще молится, — подумал саис. — И с каким благоговением!»

Никогда еще Урос не взывал к Аллаху с таким пылом. Ни перед бузкаши, ни даже перед шахским бузкаши. Та игра, которую он затеял, и которая сейчас начиналась, была несравнимо важнее и заходила намного дальше.

Солнце уже стояло высоко в небе, а Урос все возносил молитвы Всевышнему.

Голоса ночи

Этим днем путешественникам стало ясно, насколько жестоки и беспощадны могут быть горы к тому, кто был для них чужаком.

Камни, которые внезапно катились им под ноги…. такие узкие тропы, что по ним едва мог пройти человек, не то что лошадь…. глубокие пропасти за поворотами дороги…. и ни одного надежного, прямого, ровного пути. Взгляду не хватало простора. Только каменные стены скал, или обрывы видели они.

Допустить одну маленькую ошибку, споткнуться или одно неосторожное движение, неверный шаг — и смерть уже ждала их.

Страх быстро закрался в душу Мокки и уже не отпускал. Все теперь зависело от него.

Он должен был искать дорогу в этой каменной пустыне, протискиваясь между камнями и кусками скал, затем осторожно проводить Джехола то по поднимающейся ввысь, то опускающейся тропе, а если он видел, что этот путь вел в одну из пещер, то вынужден был разворачиваться и искать дорогу вновь. И при каждом шаге, что он делал, ему приходилось держаться то за край скалы, то за края обрыва.

В конце концов, он был простой пастух из степи. Его чутье, нервы, мускулы и глаза не были созданы для горных переходов. И он должен был заставлять коня идти вперед, чьей родиной, увы, тоже были не горы.

Сначала, если он видел впереди какое-то препятствие, провал или обрыв, и идти в ту сторону казалось ему опасным, он пытался спрашивать совета у Уроса. Но тот ни разу ему не ответил. Все свои силы сейчас он тратил на то, чтобы держаться в седле, борясь с усталостью, болью и лихорадкой. Ничто больше не имело для него значения. Его лицо было непроницаемо, а взгляд лишен выражения.

И Мокки перестал к нему обращаться за помощью и ободрением. Чувство, что он оказался один в этих страшных горах, подстегнуло его страх. И из страха выросла ненависть. «Это ты! Ты этого хотел, безумец! Ты заставил меня и Джехола идти по этому пути! — думал Мокки — А теперь тебе наплевать, что нам страшно. Да будь ты проклят, ты один во всем виноват!»

Проходили часы… Они шли все дальше через этот лабиринт из скал, обрывов и ущелий. Им пришлось пройти сквозь темный грот, столь длинный, что казалось они никогда не дойдут до конца, и в нем они слышали шепот прикрепившихся к стенам горных духов.

А потом начался такой крутой подъем, что им пришлось освободить Джехола от его груза, и тут же все — одеяла, одежду, еду и посуду — сбросил в пропасть неожиданный порыв ледяного ветра.

Небольшой выступ скалы, до которого они дошли с наступлением сумерек, и с которого далеко внизу, можно было разглядеть долину, — был так узок, что Мокки закрыл глаза, чтобы избавиться от головокружения.

За все время этого опасного пути, ни Мокки, ни Урос, ни Джехол не чувствовали ни голода, ни жажды. Но теперь, когда они вышли на надежную тропу, только одно желание испытывали они — пить!

Джехол мог найти воду, благодаря своему чутью. И Урос предоставил ему право идти, куда он захочет.

Тот наклонил голову и заржал. Сперва он шел медленно, ноздри его вздрагивали, казалось он не может решиться. Урос и Мокки терпеливо ждали. Он остановился еще раз, коротко заржал и помчался галопом вперед. Каждый его прыжок отзывался болью в теле чавандоза, и Мокки собрав последние силы, побежал за ними.

До их слуха донеслось тихое журчание воды, которое становилось все громче, пока не превратилось сначала в ясный шум, а потом в грохотание. Они подъехали к большому водопаду, который вырывался из глубины скал.

Солнце играло в его водяных брызгах. Мокки и Джехол наклонились и жадно начали пить холодную воду. Тут же по спине саиса ударила плетка, и еще один удар пришелся ему по уху. Тот повернулся: над ним — свесившись из седла — склонился Урос. В руке он гневно сжимал плеть, кожа его лица была серой, а губы бескровными. И Мокки, скорее из-за страха перед этим нечеловеческим лицом, чем перед плеткой, быстро вытащил из-за пояса небольшой бурдюк, наполнил его водой и передал Уросу. Тот пил не торопясь, глоток за глотком.

Ветер становился холоднее. По травам, кустам и деревьям пронесся шорох, возвещающий приближение ночи. Над голыми пиками гор, закружили орлы, расправив свои быстрые крылья. Мокки проводил взглядом хищных птиц, возвращающихся к своим гнездам, и подумал о том, что им, Уросу и ему, придется провести всю ночь до рассвета, в этих высоких горах. Всю ночь, с ее тьмой и холодом, не имея ни еды, ни одеял, которые поглотила пропасть. Ничто не защитит их теперь от ледяного ночного ветра.

— Что ты будешь делать, если я замерзну? — неожиданно задал ему вопрос Урос.

— Ничего, — ответил Мокки.

— Потому что ты так сильно меня ненавидишь, или потому что хочешь получить лошадь?

— Из-за обеих причин, — процедил Мокки сквозь зубы.

На одну секунду на лице Уроса отразилось удовлетворение. Он заставил Мокки чувствовать именно то, что ему было нужно.

— Хорошо, мы отправляемся дальше.

Боль в его ноге почти лишала его способности ясно мыслить. Ткань на ране, ослабла и размоталась, а палки, которые должны были фиксировать перелом, он давно потерял. Температура начала накатывать на него огненными волнами. Яд от гниющей раны, кровь разнесла по всем венам его тела. Перед глазами у него все закружилось, кусты, скалы, — небо с первыми звездами обрушилось на него — и он потерял сознание.

Что вновь привело его в чувство? Неровный шаг лошади? Или это случилось из-за того, что ко всем запахам, которые он, обострившимся от лихорадки чувством, воспринимал сейчас так четко — к запаху воды, листьев, древесной коры, камней — примешался еще один, чужой запах. Запах дыма, людей, огня, и тепла? Этот запах он чувствовал все сильней.

Урос открыл глаза.

— Где юрта?

— О какой юрте ты говоришь? — удивился Мокки.

— От которой идет дым, дурак! — ответил Урос.

— Дым… — повторил Мокки недоверчиво. — Какой дым? Ты бредишь…

Но в этот же момент, он почувствовал его тоже — запах кипящего бараньего жира и горящего дерева. Мокки дернул Джехола за уздечку.

— Торопись!.. — крикнул ему Урос. — Быстрее!

Перед его глазами вставали картины, одна прекраснее другой. Большой костер после ледяной и безлюдной ночи. Поблескивающий медный самовар… стена… защищающая от непогоды крыша… на полу ковры, разноцветные одеяла и подушки…. чапаны и плетки… и спокойные, дружелюбные лица, которым можно доверять… Он видел перед собой картину степной юрты, в которой рос ребенком. Юрту из камыша и войлока, под круглой заостренной крышей. В своем лихорадочном видении он почти не различал места и времени, и казалось ему, что не он направляет Джехола к юрте, а его самого ведут к ней, держа за руку, как когда-то вела мать.

— Мы пришли! — закричал Мокки. — Пришли!

Урос открыл глаза, закрыл их опять, а затем открыл снова. Напрасно.

Прекрасная картина исчезла, колдовская мечта разрушилась. Вместо нее осталась реальность: жалкий очаг, и натянутая на толстые ветки грязная, коричневая материя, которая создавала иллюзию палатки. Дополняли картину несколько нищих, оборванных фигур.

Высокий, худой мужчина и его невероятно толстая жена, подошли к ним и низко поклонились.

— Добро пожаловать! Какая честь для нашей палатки, что вы решили остановится здесь.

Их униженное поведение и голоса вызвали у Уроса отвращение. Нет, не благородных всадников степей встретил он, а людей еще более отвратительных, чем даже джаты.

Это были низкие кочевники-бродяги, которые жили за счет воровства и попрошайничества, или же нанимались за несколько афгани на работу к крестьянам или беям, — и исчезали через пару недель. Но причиной такого презрения к ним была не бедность, — нет: того, кто и в бедности сохраняет достоинство, люди уважают. Но у этих людей постоянный страх перед нищетой разрушил всякую добродетель. Не было никакой низости, на которую они бы не пошли, лишь заплати им звонкой монетой. Толстуха и ее муж, который своими длинными конечностями напоминал паука, уставились на Джехола. И чем более они понимали, на какой великолепной лошади сидит Урос, тем сильнее сгибались их спины.

— Окажи нам честь, о благородный всадник! Самгулу, хозяину этого дома, и мне Ульчан, его жене, проведи эту ночь под нашей крышей! — воскликнула женщина, и голос ее дрожал от нетерпения и жадности до денег.

Ее муж, добавил тихо, почти неслышно:

— Ульчан говорит верно.

Супружеская пара кочевников взяла Джехола за уздечку и повела его к своей палатке. Возле нее собралась большая толпа — мужчины, женщины и дети — все бросились к ним, пытаясь оказать им достойный прием. Одни кланялись им до земли, другие падали перед ними на колени, в то время как другие целовали руки Уроса и его сапоги.

— Назад… уйдите прочь… сядьте вон там! — закричала на них Ульчан.

И все они тут же торопливо исчезли в палатке, где расселись рядами на земле.

Урос рассматривал их. Не грязное, перепачканное жиром, тряпье, не их возраст и не их уродство отвращало его, но их лебезение перед всеми, их хитрость, лживость, продажность и бесчестность. Даже в милых улыбках детей сквозило притворство.

«Похоже, они тут прямо такими и рождаются. Сразу готовыми на любую подлость» — подумал Урос.

В палатке, сквозь щели которой проникал холодный ночной ветер, на покрытой рванью земле, сидели четверо стариков и пятеро молодых женщин, которые смотрели на Уроса умоляющими, униженными взглядами.

«Рабские души», — отвернулся Урос и вспомнил о своем видении… юрта… степные наездники… И ему стало так плохо, что сознание вновь начало покидать его.

— Господин, господин, — затараторила Ульчан. — Обопритесь о мое плечо, чтобы сойти с лошади. Присоединяйтесь к нам.

Ее льстивый голос так взбесил Уроса, словно она говорила что-то оскорбительное. Он глянул на ее густо накрашенное лицо и подведенные сурьмой глаза, и отвращение, которое поднялось в нем, дало ему силы твердо ответить:

— Я буду спать снаружи. Мой саис обо всем позаботится, а вам хорошо заплатят.

Он объехал вокруг палатки и встал позади нее, возле наспех сооруженного загона, где стояла пара ослов. Появился Мокки, держа в руке факел из соломы, пропитанной бараньим жиром. Его слабый свет отбрасывал блики на глыбы камней вокруг.

— Земля слишком холодная, тебе нельзя еще спускаться с седла, — сказал саис. — Скоро нам принесут все необходимое. Ульчан только что говорила об этом.

Две женщины принесли им рваные чапаны, пуштины, одеяла и ковры. Все пошитое из лохмотьев. Ульчан сопровождала их.

— Я забрала у моих соплеменников все, до последней нитки, даже их одежду, — торжественно провозгласила она. — И они счастливы, что могут услужить вам этим.

Брошенное друг на друга рванье, образовало довольно теплую постель.

Женщины принесли им веток и горшок горящих углей, которые они сгребли от основного костра.

Скоро перед Уросом пылало высокое и сильное пламя, которое почти обжигало ему лицо. Рядом с ним стоял чайник с горячим чаем и блюдо с пловом.

— Да пребудет с тобою мир, — сказала Ульчан, и на короткое мгновение ее голос зазвучал почти самоуверенно и гордо.

Но тут же она добавила:

— Только лишь потому, что ты так приказал, о господин, и ты сам этого хочешь, — я сказала твоему саису сколько вы должны заплатить.

Урос вытащил из своего пояса пачку купюр. Ульчан схватила ее испачканными в жире руками, наспех пересчитала, чтобы удостовериться, как много ей дали, и довольно улыбаясь, исчезла вместе с другими женщинами.

Урос начал пить крепкий, черный чай, который обжигал ему язык. Мокки жадно набросился на еду. Оба молчали. Джехол, которого саис привязал возле Уроса, тихонько заржал; кочевники не могли дать ему никакого корма. Мокки погладил его гриву. Во время кантара лошади предназначенные для бузкаши должны были голодать несколько дней, а бывало и неделю. Но это происходило при летней жаре и палящем солнце… И обняв шею Джехола Мокки затосковал по степи.

Тяжесть одеял давила Уросу на сломанную ногу. Боль становилась все сильнее. Он хотел было кликнуть саиса, но тут перед ним склонилась чья-то фигура. Он увидел тонкий профиль женщины, обрамленный длинными перекрученными косами. Мысль, что женщина, да еще подобного рода, видит его лежащего без сил и слабого, была ему невыносима.

Он оттолкнул ее назад и грубо спросил:

— Ты кто такая? Что тебе здесь надо?

— Меня зовут Серех, — сказала женщина. — Я принесла вам дрова, одеяла и еду.

Ее голос был очень тихий, но все слова она произносила ясно, видимо привыкнув к такому секретному шепоту.

— Мне ничего не нужно! — ответил Урос.

Мокки подошел к ним и Урос добавил:

— У меня есть мой саис.

— Он не может вылечить твою ногу, — возразила Серех. — А я умею лечить травами и делать лекарственные мази, настои и припарки. Меня научила этому моя мать.

— Так тебя послала сюда Ульчан, чтобы получить от меня еще больше денег? — спросил Урос презрительно.

— Я клянусь тебе, Ульчан даже не подозревает, что я ушла из палатки, — возразила Серех — Я ждала пока все уснут и вышла незаметно.

Она говорила все тише, но в ее голосе слышалась решительность.

— Понятно, — сказал Урос. — Ты хочешь заработать денег тайно от всех, только для себя.

— Даже если ты мне их предложишь, я их не возьму, — упрямо зашептала Серех. — Я пришла только для того… — она опустилась на колени. Ее косы коснулись руки саиса, который стоял рядом. — …чтобы сменить повязку на твоей ноге, господин.

Он ничего не успел ответить, как ее рука сдернула грязную ткань с его раны и Урос вздрогнул от внезапной боли.

Серех обернулась назад, чтобы сказать пару слов саису, и вновь ее волосы коснулись его руки.

— Принеси мне таз с горячей водой, большой саис, — попросила она.

В ее глазах плясали блики костра, и Мокки смотря в них, почувствовал странное головокружение. Только когда она отвернулась, он понял, что именно она попросила его сделать.

Чайник был пуст, на его дне лежал слой чаинок. Она вынула их, смяла и сделала небольшой шар.

— Так, большой саис, — сказала она, — теперь возьми факел и подойди ближе.

Когда неверный свет факела упал на рану, Серех наклонилась вперед, чтобы осмотреть ее.

— Сейчас самое время, — пробормотала она. — Самое время.

Чайными листьями она начала чистить рану. Ее руки двигались уверенно и легко, но Урос несколько раз дернулся от боли. Серех вновь наклонилась к нему и спросила:

— Тебе очень больно, господин?

Урос чуть приподнялся и оперевшись на локоть, посмотрел на нее. Его потемневшие, блестящие от лихорадки глаза, смотрели на нее с выражением, которое было ей незнакомо. В том мире, который она знала, были страх, зависть, оскорбления, хитрость, а чаще всего — злоба. Но не высокомерие.

— Как ты смеешь спрашивать меня? — бросил ей Урос.

В его словах было такое презрение, а на серых, плотно сжатых губах такое выражение гадливости, что у кочевницы зародилось еще одно, столь же неизвестное ей до этого момента, чувство, — что ее унизили. Обиду и удары она знала и привыкла к ним давно.

Но это чувство, что вызвал у нее Урос, было намного невыносимее. И внезапно она возненавидела Уроса так, как никого в своей жизни.

Но ее руки продолжали все так же аккуратно и бережно чистить его рану.

Боль в ноге потихоньку проходила. Когда рана была вычищена от гноя, Серех взяла один из многих, висевших у нее на поясе, небольших мешочков. Каждый из них был помечен каким-нибудь знаком. Серех открыла тот, на котором был вышит маленький синий кружок. В нем оказалась темная масса, которая пахла перетертой и сгнившей корой.

Урос не шевелился. Он смотрел в небо над ним, на первые звезды. А женщина…

Что она значит? Ничего.

— Мне больше не нужен факел, большой саис, — прошептала Серех.

Свет погас, и Уроса поглотила тьма. Приятная усталость охватила его, он почувствовал себя свободным от всего. Больше не было боли, более того, он не чувствовал ногу вообще.

«Травы Серех, — понял Урос. — Значит, она не солгала».

Он посмотрел на эту женщину. Пламя костра освещало ее лицо, которое еще не было помечено ни солнцем, ни пылью, ни возрастом, ни усталостью. Высокие, четкие скулы, большие, карие глаза, длинные ресницы и очень смуглая кожа.

«В ее чертах смешались все расы, — подумал Урос, — узбеки, пуштуны, индусы…

Ничего удивительного. У этого племени, отец продает свою дочь или жену за пару афгани любому, кто пожелает».

Урос удовлетворенно хмыкнул. Так много гнусного было у этого племени, что это освобождало его от любого долга благодарности.

«Нет, несколько афгани будет достаточно для этой девки, — думал Урос. — Ничего другого они и сами не признают».

Эта мысль была последней, перед тем как он заснул, испытывая счастье, что боль его, наконец, покинула.

Серех вздохнула и опустила руки. Урос больше не шевелился, а Мокки все еще стоял позади нее. Внезапно она прислонилась головой к его коленям и обхватила их руками. Мокки вздрогнул. Словно издалека услышал он ее шепот:

— Ему больше ничего не надо. Он спит.

Легко, словно кошка, вскочила она на ноги и развернулась. Она была так мала, что ее лоб едва доходил ему до груди. Сердце Мокки застучало быстро и глухо.

— Иди ко мне, — сказала Серех. — Мне холодно.

Она обошла костер и остановилась на другой стороне. И Мокки последовал за ней.

Сквозь сон Урос слышал потрескивание дров в костре, шелест ветра в ветвях и журчание реки, что доносилось издалека. Смутные звуки земли, на которой он лежал, и темноты, которая его окружала.

Но какой-то шум, который становился все громче и перекрывал остальные, — внезапно разбудил его.

Нехотя вынырнул он из глубины своего лихорадочного, бессознательного сна.

Звук повторился: частое, горячее дыхание и долгий, жалобный стон.

«Мокки и Серех», — понял Урос.

Они были ему безразличны. Молодой, крепкий парень и похотливая бабенка.

Ну, что ж… Когда обстоятельства складывались таким образом, он и сам был не против. Одно мгновение Урос подумал о тех девушках, которые по первому же намеку торопились к нему в юрту. Хотя у него их было не так уж много, и он их почти не помнил. Но всегда происходило одно и то же: неожиданный привал — какой-то грязный дом — темнота — короткая вспышка удовлетворенных чувств — отвращение до — после — и во время этого постыдного акта.

Ему вспомнилось почти забытое лицо его жены — она умерла от холеры на первом году их совместной жизни, когда была беременна.

«Я тогда еще подумал, что это плохое предзнаменование… но я ошибался… в том же году я выиграл в Мазари мое первое большое бузкаши.»

Послышался громкий и долгий вздох. Затем все стихло. Урос забыл о Мокки… забыл о Серех. Молчаливая темнота опять окутала его. Лишь ветер тихо шуршал сухими ветвями и баюкал его… баюкал…

Он почти заснул, но тут его позвал из сна другой голос. Нежный, простой шепот… голос женщины. Он зазвучал рядом. И столько детской невинности было в нем, и такое чистое счастье, что Урос прислушался к нему, как завороженный. Сначала он не разобрал слов, но потом ветер донес их до него.

— Мой большой саис, мой высокий саис, я пришла только из-за тебя… как только я тебя увидела, там, у палатки… я все поняла…

Голос на секунду замолчал, а потом повторил тихим, но таким же чистым и ясным тоном:

— Большой саис, мой большой саис, большой саис…

И Урос подумал: этот детский голос, чистый и ясный словно ручеек, разве может он принадлежать Серех? Продажной, дешевой, бесстыдной девке…

Чем-то другим быть она не могла… Она родилась такой… Но этой ночью — за все деньги мира нельзя было купить этот нежный голос. Он услышал его вновь, но теперь она говорила совсем тихо, и слов было не понять.

Ему пришел на ум стих, который он выучил еще в школе, и в мыслях стих сопровождал голос Серех:

Если в рай после смерти меня поведут без тебя,

Я закрою глаза, чтобы светлого рая не видеть.

Ведь в раю без тебя мне придется сгорать, как в аду.

Нет, Аллах не захочет меня так жестоко обидеть!

Каждый раз, когда он проезжал мимо юрты, возле которой стояла юная девушка или, приглашенный на свадьбу, думал о невесте — он вспоминал эти строки, чей нежный ритм пережил столетия. Но не потому, что красота стиха трогала его; напротив — он вызывал у него желание обладать этой только что расцветшей прелестью, этим невинным ребенком с опущенными ресницами, — обладать, изнасиловать, опозорить. И сейчас, хотя он лежал разбитым, парализованным, съедаемый жаром лихорадки, он почувствовал сильнейшее вожделение и страсть; эта нежная женщина, скрывающаяся за занавесью из дыма и огня, — должна принадлежать ему! Она была уже не просто Серех, она стала воплощением чистоты и грез, далеким, недостижимым ритмом стиха.

Сейчас он позовет ее…

Но неожиданно вся страсть в нем улетучилась. Шум возни, вздохи, животные стоны, заглушили тот детский, соловьиный голос.

«Сучка… обычная сучка…»

И обессиленный он снова провалился в глубокий сон — а может быть, опять потерял сознание?

Тепло солнечных лучей разбудило его. Солнце стояло уже высоко над горой, чья вершина напоминала трезубец. Свой первый взгляд Урос бросил на Джехола, а первое до чего он дотронулся, было завещание. Конь стоял возле него и щипал покрытую росой траву, а лист бумаги по-прежнему был под рубашкой.

«Никогда я не должен больше спать так беззаботно, пока мы не вернемся назад» — подумал Урос.

Он провел рукой по сломанной ноге. Боли все еще не было.

Возле пепла от погасшего огня, лежал Мокки словно убитый внезапным ударом. Он был один.

Урос подобрал небольшой камень и хорошенько прицелился. Камень попал точно саису по брови и рассек ее. Но Мокки даже не пошевелил головой.

Следующий камень попал ему в лоб. Мокки вздрогнул всем телом, открыл глаза, понял что вокруг него белый день, а место рядом с ним — пусто.

Он прикрыл лицо своей огромной ладонью. Медленно, словно пьяный, поднялся он на ноги и подошел к Уросу. Когда он отнял руку от лица, Урос увидел его новое преображенное лицо. Нежность, страсть, наивная гордость саиса, счастье, которое сияло у него в глазах, и безмятежная улыбка, придавали его лицу почти триумфальную красоту. А Урос подумал: «Он проспал время первой молитвы, а светится от счастья так, словно исполнилась его самая несбыточная мечта».

Мокки повернулся назад и пошел к палатке кочевников.

— Ты куда? — окликнул его Урос.

— Принести чай, — ответил Мокки.

— Нет, мы уезжаем прямо сейчас. Мы и так задержались здесь.

— Но… но… тебе бы надо набраться сил.

— Все что мне надо, это две палки для моей ноги, — хмыкнул Урос

Мокки пошел и срезал две ровные ветки. Когда он крепко прибинтовал их, то заметил:

— Я вижу, ты больше не чувствуешь боли.

Это было правдой. Мокки воскликнул:

— Это Серех сделала! Серех!

Саис прикрыл глаза и повторил счастливо улыбаясь:

— Серех…

Странный взгляд, что бросил на него Урос, нисколько его не успокоил.

«Урос ничего не может знать. Он спал крепко и беспробудно. Это Серех все устроила так… Серех…»

И Мокки все повторял ее имя, пока Джехол не оказался полностью взнузданным и оседланным. Конь нетерпеливо перебирал ногами.

Тут Мокки показалось, что внезапно время остановило свой бег, и он понял, что сейчас они должны будут отсюда уехать.

Не зная, что делать, он начал осматривать землю, в поисках какой-нибудь работы, которая могла бы его задержать. Напрасно: ни одеял, ни мешков которые еще нужно было бы поднять. И Мокки вспомнил, что все им пришлось выбросить вчера.

— Чего ты еще ждешь? — закричал ему Урос.

— Послушай, послушай, — забормотал Мокки. — Мы не можем… вот так, просто… уехать…

— Это еще почему?

— Потому что… мы… потому что… — повторял Мокки.

«О Аллах, — взмолился он, — помоги мне придумать хоть что-нибудь, чтобы мы могли еще немного побыть здесь!»

Аллах, вероятно, был сегодня милостив, и Мокки нашел причину:

— Ты разве не думаешь, что тебе надо бы отблагодарить Серех за ее помощь?

— Я заплачу, — ответил Урос. — Не беспокойся. Заплачу за все.

Не отводя от саиса взгляда, он добавил:

— Когда мы будем проезжать мимо палатки, я это сделаю. Подведи ко мне лошадь.

— Вот, вот она, — заторопился саис.

Увидеть Серех вновь, сказать ей несколько слов, а может быть даже дотронуться до нее — какое это было бы счастье! А что будет потом? Его мысли не заходили так далеко.

Ульчан низко склонилась перед путешествующими. Мужчины племени последовали ее примеру. Женщины стояли чуть в стороне.

Но Серех между ними не было.

Мост

Заросшая травой тропа, пролегала по берегу реки. Она была широкая и ровная, так что даже слепой смог бы шагать по ней уверенным шагом.

И словно слепец, хотя и с широко открытыми глазами, шел по ней Мокки.

Он не замечал ни красоты утра, ни зелени долины, ни убегающей вдаль реки. Мысли его все еще были в темноте той ночи. Запах Серех, нежность ее кожи, тепло ее дыхания, ее блестящие глаза и звук ее голоса были сейчас для него солнцем, небом, водой и звуком ветра. Внезапно он остановился и опустил голову. А было ли все это на самом деле?

Чтобы он, беднейший из бедных, у которого никогда не было женщины, который даже и мечтать не мог, — держал в своих руках это прекрасное, ласковое создание, и ее губы шептали ему самые чудесные слова на свете? Ему, нищему, грубому саису, одетому в короткий чапан с оборванными рукавами?

Нет, это был сон. Аллах подарил ему ночь полную счастливых снов и видений. Иначе Серех хотя бы пришла, чтобы сказать ему «прощай».

Мокки обернулся и посмотрел назад. Он хотел увидеть то, что было реальностью — палатку кочевников. Ее он все-таки видел не во сне. Но и ее больше не было — она осталась скрытой за поворотом дороги. Единственный знак, что она существовала, был дым от костров, что поднимался в небо.

Джехол, который следовал за саисом, остановился: высокая фигура саиса перекрывала ему путь. Урос посмотрел ему в лицо, на котором читалось отчаянье и спросил:

— Это была твоя первая женщина?

Мокки ответил, и в его голосе зазвучал не стыд и не удивление, а напротив — неописуемая радость:

— Слава Аллаху, значит, мне не приснилось… Первая, да, первая!

— Ты больше ни о чем не думаешь, как об этой продажной девке… — ответил Урос.

— Серех ничего у тебя не взяла, хотя вылечила твою ногу, — воскликнул саис. — А я сам, и ты это прекрасно знаешь, ни разу не получил от тебя даже половины афгани.

В движениях Мокки появилась спокойная гордость. Урос грубо ткнул его в спину рукоятью плетки и прикрикнул:

— Давай, иди вперед! Мне уже надоело слушать про эту сучку.

— Урос, ты ничего не понимаешь, ни в этом мире, ни в этой жизни, — нисколько не обидевшись, мягко ответил Мокки.

Он вновь был спокоен и уверен в себе. Сомнения и отчаянье покинули его, и все вокруг: ясное утро, огромные горы, солнце, река и покрытая росой трава долины, показались ему излучающими такое счастье и доброту, что даже на Уроса он совсем перестал сердится. Мокки развернулся и побежал вперед большими прыжками, а когда конь догнал его, и они поравнялись, Мокки добродушно улыбнулся Уросу. Высоко подняв голову, он начал напевать вполголоса какую-то песню.

«Так… И где же осталось его желание меня убить? — думал Урос. — Вчера он уже готов был это сделать…»

Песня, что пел Мокки, все звучала позади него. Но Джехол поскакал быстрее, и вскоре в его ушах отдавался лишь шум реки.

Внезапно Урос остановился. Здесь река образовала крутую излучину. Ульчан сказала ему: «Там вы должны перейти через мост. Он единственный во всей этой долине»

Урос колебался. Две балки, а точнее, два деревянных бревна, шатких и гнилых, были перекинуты через реку и вели к другому, намного ниже расположенному, берегу. Урос оглянулся: саис все еще не догнал его.

«Неужели мне постоянно будет нужна эта нянька?» — и Урос направил Джехола на узкий, скользкий мост.

Конь вступил на мост с неохотой. Осторожно, очень осторожно он несколько раз дотронулся правым копытом до сучковатого бревна и потом медленно поставил на него ногу. Задние ноги он так же неуверенно поставил на бревна. Джехол все еще не доверял этому мосту. Вздрагивая от возбуждения, он остановился. Урос секунду сомневался, не повернуть ли назад, но сделать это было уже невозможно. Мост был слишком узок, Джехол не мог развернуться, ему не хватало места. Можно было только продолжить движение вперед. В конце концов, река была хоть и бурной, но не очень широкой.

Ему не пришлось понукать Джехола. Он пошел вперед сам, пытаясь сохранить равновесие. Один осторожный шаг… еще один… половина моста была уже пройдена.

Но внезапно Уроса с такой силой бросило в сторону, что только его шестое чувство, его почти акробатическая ловкость, спасли его от падения. Тут он понял, что произошло. Правое заднее копыто коня соскользнуло с мокрого дерева и прочно застряло между бревнами. Джехол оказался в ловушке. На мгновение конь остановился, всхрапывая.

С диким ржанием, упираясь ногами о бревна, он изо всех сил попытался вытащить застрявшую ногу.

Бесполезно. Он пробовал снова и снова. Ему не удавалось сделать ничего.

И впервые в жизни Урос насмерть перепугался. Чей-то голос кричал ему: «Джехол поранился! Джехол покалечен, изуродован, потерян… покалечен — изуродован — потерян…»

Жеребец собрал все свои силы и Урос чутьем наездника угадал, что в этот раз конь сможет освободиться. Еще одна секунда — и он вытащил бы ногу. Но конь не смог этого сделать. Он был на пределе, его мышцы устали и он прекратил попытки.

«Позор мне, позор! Если бы я мог ему хоть чем — то помочь, тогда бы ему это удалось. А я сижу на нем словно мешок!»

Джехол вновь начал собираться силами. Но в тот момент, когда конь, после многих бесполезных потуг, со всей силы опять рванул ногу из ловушки, Урос почувствовал такую нестерпимую боль, что рухнул обратно в седло, в котором он слегка приподнялся, чтобы помочь Джехолу. Травы Серех выдохлись.

Джехол больше не двигался.

«Он хочет мне сказать, что пока он несет на себе мой вес, он ничего не сможет сделать» — понял Урос.

Ненависть к самому себе, такому беспомощному, дала ему новые силы. Он обхватил шею Джехола руками, вытащил здоровую ногу из стремени и перекинул ее на левую сторону, повиснув на гриве Джехола так, что сломанная нога сама соскользнула вниз. Но когда его нога дотронулась до бревен моста, боль стала такой сильной, что у него закружилась голова и он зашатался. Урос упал на спину, растянувшись во весь рост под брюхом Джехола.

Это и спасло его от падения в реку.

Он думал, что лишится чувств, но боль удержала его в сознании.

Мокки прибежал вовремя. Он и Урос обменялись коротким взглядом и Мокки понял: сначала Джехол. Саис опустился на колени, обхватил своими огромными руками оба бревна, с силой потянул, и на короткое мгновение ему удалось раздвинуть их так широко, что конь вытащил свою ногу.

Мокки взял его за уздечку и осторожно перевел на другой берег. Потом он вернулся назад, взял Уроса на руки и, балансируя на шатающемся мосту, перенес его туда же. Он положил его на землю, рядом с лошадью. Молча осмотрели они ногу Джехола.

Он поранился не сильно, рана чуть кровоточила. Мокки обмыл ее холодной водой и наложил повязку из свежей травы. Затем он вновь привязал палки к ноге Уроса. Тот все смотрел на мост.

«Два коротких бревна… и я не смог перейти по ним. Для Мокки это было проще простого. Люди на родине засмеют меня!»

Его пальцы запутались в траве. Урос вырвал ее с корнями.

«Нет, это не будет, этого не может быть! Именем пророка, нет!»

— Помоги мне сесть в седло! — приказал он саису.

Мокки повиновался не сразу. Его глаза все смотрели на противоположный берег.

То счастье, что он испытывал, начало превращаться в глубокое отчаянье. Узкая полоска бурлящей воды делила его жизнь надвое. Серех на одной, а он на другой стороне. Никогда он ее больше не увидит.

— Чего ты ждешь? — крикнул Урос.

Мокки посадил его на коня и медленно пошел вперед. Тропа становилась все уже и каменистее. Она вела прямо к высокому, громадному скальному массиву, который закрывал горизонт на западе.

«Вы не заблудитесь, — сказала им Ульчан, — после моста вы попадете на тропу, и она единственная, что есть в этой долине. Потом начнется тропа, что ведет через горы. Она выходит на старую дорогу Бамьяна. Вам понадобится два дня, чтобы доехать до города. Можешь мне поверить, мы сами часто бываем там».

Урос помнил ее слова. Через день они будут в Бамьяне — половина пути пройдена.

Джехол шел за Мокки медленно и осторожно. Но Урос натянул поводья, словно шаг коня казался ему слишком быстрым.

— Половина пути, — прошептал он. — Уже половина пути и чего я добился?

Втянув голову в плечи, впереди шел Мокки.

И Урос подумал: «Я почти вывел его из себя… он меня ненавидел… Хотел получить коня… планировал что-то… но вот появилась эта девка, и он ни о чем другом больше не думает… Трусливая псина… Рабская душа… мне нужно начинать все с начала… но как?»

Долина изменилась. Высокие травы, сменились на высохшие, редкие былинки, кустарники виднелись все реже. И хотя солнце стояло в зените, путешественники поплотнее запахнули свои чапаны, чтобы спастись от ледяного ветра. Они приближались к горам.

В полдень, во время, когда прячутся тени, они достигли их. Перед ними был тот единственный путь через скалы.

Тут Урос заметил, что на большом камне, что находился впереди них, стоит какой-то человек. Не поверив глазам, он прикрылся от солнца рукой, вгляделся вновь, и узнал ее — это была Серех.

— Девка, — вполголоса пробормотал Урос, и крикнул саису. — Серех!

Мокки, который по-прежнему бежал впереди, опустив голову, обернулся к нему, затронутый за живое.

— Вон там! — показал ему Урос.

И саис заметил ее тоже. От счастья, что он видит ее, — ту, которую он, казалось бы, потерял навсегда, — он хотел было бросится к ней навстречу. Но Урос схватил его за ворот чапана и зашептал:

— Аллах свидетель, если ты сейчас запятнаешь честь всех мужчин, я выбью тебе глаза плеткой! Это она должна поздороваться первой, ясно тебе?

И Серех подошла к ним сама. Она не подарила саису ни одного взгляда, а бросилась на колени перед Уросом и схватившись руками за его стремя, запричитала:

— О господин, возьми меня в свое путешествие! Ты не найдешь лучшей, молчаливой, верной и смиренной служанки, чем я! Прошу тебя, не оставляй меня с людьми моей палатки! С того времени, как умер мой муж, они обращаются со мной как с рабыней. Я работаю для них с утра до вечера, а они дают мне только остатки еды. Мужчины тащат меня в свои палатки, когда захотят, а их жены жестоко избивают меня за это. Позволь мне идти с тобой, о отважный господин! Мне не нужна плата. Только пригоршня риса и одеяло, больше мне ничего не нужно!

Первым желанием Уроса было пнуть это лживое создание, которое посмело повиснуть на нем. Его она не сможет обмануть.

Мокки опустился перед ним на колени с другой стороны.

Но когда он уже приготовился отбросить ее ногой в сторону, она подняла к нему свое лицо. Солнце осветило его черты и под умоляющим выражением, горькими слезами и размазанной черной краской, обрамляющей ее глаза, он разглядел странную силу и твердость, и, как ему показалось, — жгучую алчность.

Он взглянул на Мокки. Тот дрожал, словно ребенок в лихорадке, и смотрел на Уроса со страхом и надеждой на счастье.

Волчья ухмылка растянула бледные губы Уроса. Серех испугалась и прижалась лбом к его стремени.

— Пощади меня, о господин! — закричала она.

Эхо ее голоса отразилось от скал и вернулось назад. Урос дотронулся рукояткой плетки до Мокки и коротко бросил:

— Ступай вперед!

Он пришпорил Джехола — проезжая мимо Серех нарочно расцарапал ей стременем щеку — остановился, и не оглядываясь назад, сказал:

— Хорошо. Ты можешь идти вместе с нами.

Серех немедленно поднялась с колен и торопливо побежала им вослед.

Тропа, что вилась возле пропасти, была узкой, но ровной, и путешествующие быстро миновали ее. В самом конце, горы образовали огромные каменные ворота, а когда они прошли и сквозь них, то вышли на широкую дорогу, в стороне от которой нашли чайхану. Далеко внизу лежало бесконечное плато, уходящее за горизонт, на нем расположились долины яркой зелени и крестьянские поля цвета красной глины.

Урос направил Джехола к чайхане. Мокки привязал коня за сучковатый столб, что поддерживал крышу, спустил Уроса с седла и уложил его на топчан с краю веранды, так, чтобы стена защищала его от ветра, а крыша от солнечных лучей. Он не знал, чем он еще мог отблагодарить Уроса за то, что тот оставил ему Серех.

Окружающая их обстановка, была более чем проста. Ни один самый тонкий ковер, который можно было найти даже в самом бедном доме, не покрывал неровного пола на котором была разложена только гнилая солома.

Под крышей, на земле, сидели три старика и курили кальян. Их желтоватая, сморщенная кожа напоминала цветом лимон. На их угловатых лицах, с курносыми носами, блестели узкие, черные глаза.

«Хазары, — понял Урос. — Кажется, где-то здесь и начинается их земля».

Мокки склонился над Уросом и сказал:

— Какое-то странное место. Я не нашел ни одного из бача. Внутри тоже никого нет.

Хазар, который находился ближе всех к самовару, осторожно произнес:

— Здесь был один бача, но этот сукин сын сбежал сегодня на рассвете с одним из караванов. Сказал, что хочет посмотреть мир.

— Хорошо, — сказал Урос, — тогда я хочу поговорить с хозяином.

Хазар медленно повернулся к нему:

— Это я, — ответил он и глубоко вздохнул.

— И чего же ты ждешь? Ты ничего не собираешься принести нам? — спросил Урос. — И что у тебя есть, может быть, вы нам все же расскажете?

Старик почесал ногу и ответил:

— Этот подлец ничего не приготовил до того, как сбежал. Есть только несколько черствых лепешек.

— А для лошади?

— За дорогой есть поле, моему ослу тамошняя трава пришлась очень даже по вкусу, — заметил хозяин.

— А чай? — спросил Урос.

И до того, как хозяин чайханы смог что-либо ответить, добавил:

— Надеюсь, он тоже пришелся по вкусу твоему ослу?

Хазар на мгновение запнулся, но затем растянул свой лишенный зубов рот, и затрясся от беззвучного смеха.

— Вы слышали? Слышали? — возбужденно затормошил он своих друзей, которые тоже расхохотались, а затем так же дружно закашлялись, подавившись дымом от кальяна.

Отсмеявшись, он снова повернулся к гостю:

— Ты нравишься мне, всадник. Хоть ты и болен, но склоняешься к шуткам, а не к раздражению.

— И мне ты тоже нравишься, — ответил Урос. — Несмотря на твое ремесло, тебе ближе лень, а не желание заработать деньги.

— Я в этом не виноват, — ответил хазар и вновь вздохнул. — Тот, кто всю жизнь прожил рабом, никогда не будет дружить с работой.

Он поднялся на ноги, все вздыхая.

— Я приготовлю для тебя хороший, крепкий чай. Но я предупреждаю сразу, — вся посуда грязная. Этот чертов бача не помыл ни одной чашки, прежде чем убежать!

Хозяин чайханы нехотя удалился, что-то бормоча.

«Ему примерно семьдесят лет, — подумал Урос. — Я был еще совсем мал, когда эмир Хабибулла освободил это племя, которое раньше сам же приговорил к рабству за их неповиновение».

Урос покачал головой. «Рабы, а ведь они были потомками тех всадников, которых оставил здесь великий Чингиз, чтобы они правили этой страной.»

— Мне кажется, что я тебе пока не нужен, — произнес Мокки. — Можно я отведу коня на поле?

Голос саиса был тих, а сам он смущен.

«Говорит о коне, а думает о своей девке» — усмехнулся про себя Урос.

Жестом он разрешил ему уйти.

Мокки заметил Серех, как только вышел из тени крыши. Она сидела там, где стена, отделяющая веранду от поля, слегка закруглялась. Хлопковая материя, которую она набросила себе на голову, почти не отличалась по цвету от глины стен, и сейчас она напоминала кем-то забытый и брошенный мешок. То, что она находится так близко от него, смутило Мокки и он застыл на мгновение. Во время пути они шли раздельно и из-за страха перед Уросом он ни разу не посмотрел в ее сторону, и не оглянулся.

Серех сидела молча и не двигалась. Страсть, которая заставила ее уйти от своего племени, жгла ее как никогда прежде. «Какой он красивый и сильный, этот большой саис, что стоит возле прекрасной лошади».

И ей показалось, что она видит его впервые. Она глубоко вздохнула. Но опыт подсказывал ей не выдавать своих чувств, а искусство притворства, которое она осваивала всю свою нелегкую жизнь, помогло ей при этом.

«Осторожно… подожди… — приказала себе самой Серех, — я уже достаточно рисковала. Теперь нужно потихоньку продвигаться вперед… Очень медленно… одно лишнее слово, и все кончено. Да еще господин следит за мной своими рысьими глазами.»

Но их обоих, и невинного саиса, и расчетливую кочевницу, обожгло одно и то же чувство. Мокки подошел к Серех ближе. И когда он увидел ее такой потерянной и слабой, сидящей на земле в тонком платье, то показалась она ему еще прекрасней, чем тогда, при свете костра.

И к нежности, обожанию, восхищению и благодарности, которую он к ней испытывал, добавилось совершенно новое чувство: видеть ее здесь у своих ног, словно нищенку, ее — свою возлюбленную, вызывало у него такую глубокую боль, наполнило его таким бесконечным сочувствием, что горечь, которую он испытывал, на какой-то момент заглушила в нем все остальное и привязала его к ней сильнее, чем незамутненное счастье прошедшей ночи. Доля угнетенных и бедствующих никогда особо не трогала Мокки. Везде есть богатые и бедные — таков закон природы. Но то, что Серех без хлеба и воды, должна сидеть на земле и ждать пока они сами насытятся и отдохнут, оскорбило его до глубины души, и стало для него более горьким, чем вся несправедливость этого мира.

— Почему ты сидишь здесь? — крикнул он ей.

— А разве есть для меня какое-то другое место? — возразила Серех очень осторожно и мягко.

Мокки задумался на мгновение. Что он мог ей ответить? Священный, нерушимый закон древних обычаев и воспитания говорил, что Серех права. А как он себе это представлял? Женщина самого низкого происхождения… без мужа… без денег… без чадора… То, что она может показаться здесь, на постоялом дворе — открытом месте — было немыслимо. Если бы на это осмелилась другая женщина, сам Мокки был бы возмущен и поражен таким поступком. Так значит это правильно, что Серех должна сидеть тут, изнывая от голода и жажды, словно собака которую выгнали за дверь, в то время как мужчины..?

Нет, только не Серех! Но почему именно она нет? И Мокки показалось, что за той, которую он любил, стоят все ее бесправные сестры, и внезапно испытал чувство вины, которое никогда не испытывал прежде, хотя половина человеческой расы была их жертвой.

Дрожащей рукой он провел по ее волосам и прошептал на ухо:

— Я вернусь, Аллах свидетель! Сейчас вернусь…

Чай Уросу все еще не принесли. Но казалось, что он терпеливо ждал и не проявлял недовольства. Мокки опустился возле топчана на корточки.

— Трава на поле действительно так хороша, как обещал хозяин? — спросил Урос

— Лучше не бывает, — ответил саис, хотя не бросил на поле ни одного взгляда.

— Ну, значит все в порядке.

— Нет! — воскликнул Мокки, — не все в порядке.

Он придвинулся к нему ближе и быстро зашептал:

— Серех… я видел ее снаружи… она отправилась в дорогу на рассвете, еще раньше, чем мы… у нее нет ничего из еды или питья. Нужно ей помочь.

— И что же ты предлагаешь? — спросил Урос тихо, почти не разжимая губ.

— Я готов сам… — начал было саис

— …принести ей еду и чай, да? — закончил его мысль Урос, мастерски подражая его взволнованному шепоту. — Я знаю… Но лучше я убью тебя прямо здесь. Бесчестье саиса падает и на его господина.

— Разреши ей прийти сюда… — умолял Мокки.

Урос смотрел на него полуприкрыв глаза. Его голос зазвучал еще дружелюбнее.

— Как? — сказал он. — Сюда? Правда? Даже если бы хозяином этой чайханы был я и решил нанести гостям такое оскорбление, то кто же захочет прислуживать подобной девке? Самые нищие бача отшатнутся от нее, как от прокаженной. А тут, так вообще — ни одного из бача нет.

Мокки опустил голову на руки. Он обещал Серех, что вернется. Но как? С пустыми руками?

Урос наблюдал за Мокки почти с наслаждением. Саис внезапно стал словно мягкий воск в его руках. Ради нее он готов был на все…

— Встань, дурак ты, — приказал он Мокки, — и приведи ее сюда.

— Но… ты только что сам сказал… — запнулся Мокки.

— Я сказал, что служанку никто обслуживать не будет, — возразил Урос. — Но она может обслуживать нас. Давай, иди и скажи ей это.

Чтобы быть еще быстрее, Мокки перепрыгнул через стену. Хозяин появившийся на пороге, спросил Уроса:

— Правда ли, что эта женщина твоя служанка, и должна заботиться о тебе?

— Да, это правда, — ответил Урос.

— Именем пророка, — воскликнул хозяин, — если все путешественники будут поступать так же, как и ты, то эта чайхана станет наполовину раем!

Он задумался на секунду и добавил:

— Хорошая служанка стоит всех этих проклятых бача, какие только есть на этом свете. Я хорошо помню, что когда наш народ вновь получил свободу, то многие беи женили своих сыновей на старых, беззубых рабынях, только бы удержать их в своем доме.

Старик опять сел в круг своих друзей. Все они молчаливо курили. Изнутри чайханы доносился звон посуды. Затем появилась Серех с большим подносом в руках.

— Какое все чистое! — сказал один хазар.

— А как хорошо пахнет чай! — воскликнул другой.

— Она даже подогрела черствые лепешки! — восхитился третий.

При каждом их слове Мокки согласно кивал головой и счастливо улыбался.

Серех поставила поднос перед Уросом. Но тот не притронулся к еде. Мокки хотя и хотел есть, но взял лишь один кусок хлеба.

«Хочет побольше оставить для своей девки, — подумал Урос. — Если я не вмешаюсь, то скоро она вообще перестанет держать его за мужчину»

Урос протянул Серех пустую пиалу, чтобы она ее наполнила, и обратился к Мокки:

— Джехол последнее время шел шагом. Это плохо для скаковой лошади. Иди и поскачи на нем немного.

— Ты хочешь… чтобы я это сделал прямо тут… при всех? — удивился саис.

И хотя он сказал «при всех», но имел ввиду только Серех.

— Иди, — приказал ему Урос.

Мокки подбежал к Джехолу, который, все еще оседланный и взнузданный, пасся на поле, схватился рукой за его гриву, и, не поставив ноги в стремя, одним движением вскочил в седло.

И те, кто смотрели на него с веранды — поразились, что прямо на их глазах, в одно мгновение, он стал совсем другим человеком. Ничего не осталось в нем от его неуверенного, боязливого поведения. Он стал всадником, уверенным и ловким. Его длинные обезьяньи руки, широкие ладони и запястья, и сильные ноги — больше не мешали ему. Наоборот. Прямо и уверенно сидел он на Джехоле, высоко подняв голову. Выражение детской наивности на его лице сменилось на твердость, уверенность и опыт.

Сейчас он выглядел полностью взрослым.

Мокки резко дернул уздечку. Джехол поднялся на дыбы. И хотя саис не упирался ногами в стремена, он не съехал с седла назад ни на один сантиметр. Ноги и колени держали его на спине коня, словно стальной капкан. Все трое хазар, что сидели на веранде, уставились на саиса открыв рты. Никогда они не видели ничего подобного. И не удивительно — здесь люди знали только маленьких ишаков, в лучшем случае, мулов.

Ловкостью, силой, чувством и опытом, Мокки заставил Джехола стоять на задних ногах бесконечно долго. Но вот, он внезапно отпустил уздечку, ударил ногами по бокам коня и тот рванул с места в галоп. Но поле было слишком узким и коротким для такой скачки. Через несколько секунд, конь должен был бы врезаться в стену чайханы. Старики ахнули и закрыли лица руками. Серех, с широко открытыми от страха глазами, шептала:

— Он же убьется… убьется…

Только один Урос ничего не боялся. Он понял, что планирует саис. И точно, в последний момент, когда он почти коснулся стены, Мокки перекинулся на сторону, прижался к боку лошади, и коленями, грудью и руками повернулся так, что они оказались параллельно стене. И вот, конь уже снова помчался галопом.

Урос больше не опирался спиной о стену. Он приподнялся и смотрел на Мокки.

На мгновение он почувствовал себя с ним одним целым: так точно он мог предугадывать, понимать и разделять все его движения и его реакцию.

И на один единственный миг Мокки стал для Уроса человеком почти сравнимым с ним самим — всадником.

Чей-то голос прошептал рядом с ним:

— Верхом на своем коне, он выглядит просто как принц!

Урос повернулся к Серех и тут же пришел в себя. Какой восхищенный голос, а какой влюбленный взгляд! Он достиг большего, чем даже ожидал. Эта скрытная женщина, внезапно, потеряла все свои покровы. Никогда не забудет она этого представления: Мокки на Джехоле. На своем коне, сказала она. На своем…

Урос приказал саису спустится с седла и когда Мокки оказался стоящим на земле, его чапан стал опять, как и прежде, слишком коротким, а голова опущенной.

— Мы уезжаем, — сказал Урос хозяину чайханы.

— До захода солнца вы приедете к хорошему караван-сараю. Там будет все, что вам нужно.

Урос попросил счет.

— О деньгах не может быть и речи, — сказал старый хазар. — Это мы благодарим тебя, ты дал нам намного больше.

Урос попытался было настаивать, но тогда старик тихо добавил:

— Позволь бедным поделиться их единственным богатством.

Путешественники — Мокки впереди, затем Урос верхом на Джехоле, и Серех позади — вновь пошли по старой дороге Бамьяна.

А хозяин чайханы опустился на землю возле своих друзей и опять закурил кальян.

Караван

Дорога Бамьяна, проложенная еще в древние времена, в действительности была плохой насыпью: узкой и извивающейся лентой, покрытой летом толстым слоем пыли, а в сезон дождей превращающаяся в сплошной грязевой поток.

Повозки, машины и все, что имело колеса, не могли проехать по ней и предпочитали новые, широкие пути.

Это была тихая, забытая всеми дорога: только люди, живущие здесь, крестьяне, ремесленники, пастухи, торговцы и искатели приключений — встречались на ней.

Но дважды в год этот путь оживал: весной, когда по нему тянулись караваны кочевых стад, и осенью, когда они возвращались назад.

Сейчас, в октябре, каждый день проходил здесь один из них.

Было время после полудня. Урос первым заметил неожиданно появившееся вдалеке облако — похожее на оранжевый дым. Оно быстро приближалось к ним.

Скоро оно заполнило не только всю дорогу, но и закрыло клонящееся к закату солнце. Когда, время от времени, ветер отрывал от этой завесы небольшой клочок, то можно было рассмотреть огромное стадо, поднимающее эти тучи пыли.

Люди и животные без числа, идущие сплошным потоком, словно река, что вышла из берегов.

Мокки остановился, ожидая Уроса.

Серех подошла тоже, остановившись на один шаг позади Джехола.

— Это Большие кочевники, — сказала она.

В ее словах был ужас и восхищение. Для Серех. — Малых кочевников, — таких как она сама, и тех, что приближались, разделял целый мир.

— Что это за племя? — спросил Урос юную женщину.

— Пуштуны границ. Они оттуда, откуда приходит солнце, — ответила Серех.

— Пуштуны… — повторил Урос.

Никогда еще он не встречал их караванов, чей путь пролегал намного южнее его родных степей. Но их имя говорило ему, как и каждому афганцу, об очень многом.

Пуштуны восточных регионов, пуштуны неприступных крепостей… непобедимые воины, хозяева огромных стад… В своих тайных мастерских делали они копья и сабли, а так же и огнестрельное оружие. Они завоевали долины до Амударьи, превратили хазар в рабов, а язычников Кафиристана — в правоверных мусульман, и даже самих английских солдат, после столетней войны, сумели прогнать они из своих гор и долин. Пуштуны — королевское племя.

Каждой весной, как ведется это у них уже тысячелетиями, невзирая на законы и границы, вооруженные, идут они караванами от Индии до Ирана, через всю страну.

— Пуштуны, — тихо повторил Мокки со страхом.

Все, кто был в Маймане для того чтобы приказывать, судить и наказывать — губернаторы, сборщики налогов, чиновники и полицейские — все были пуштуны. Чужаки для них самих, эти победители — присылаемые из Кабула, пытались держать народ степей севера в повиновении.

Облако пыли плыло теперь над всей долиной.

— Иди, — сказал Урос Мокки.

Тот сделал пару неуверенных шагов, обернулся и не сводя глаз с Серех, что стояла позади Джехола, сказал:

— А может нам лучше пойти полями?

— Почему? — спросил Урос.

— Пуштуны и их стада заняли всю дорогу. Они словно плотный пчелиный рой, а еще — они все вооружены.

— Дорога принадлежит всем и никому, — ответил на это Урос. — Давай, иди дальше!

Но тут облако накрыло их и они ничего больше не видели, но слышали лишь топот бесчисленных ног, бряцанье оружия и ржание, рев и блеяние животных.

Серех бросилась к Уросу, обхватила его правую ногу обеими руками и закричала:

— Я умоляю тебя, господин, давай хотя бы встанем в стороне от дороги!

— Почему? — спросил Урос.

— Потому что пуштуны всегда выбирают самый высокогорный путь и всегда середину; они верят, что если этого не сделать, то это принесет им несчастье.

— Вот как? Какое совпадение, я верю в это тоже… — ответил Урос.

На покрытом пылью лице Серех отразился безотчетный ужас, и она воскликнула:

— Несчастье мне, низкой кочевнице! Они же просто растопчут меня!

— Поступай так, как захочешь. Я тебе разрешаю, — сказал Урос.

Серех поцеловала его ногу и бросилась к ручью, что протекал в стороне от дороги. Тремя прыжками она достигла его.

Мокки хотел броситься вслед за этой маленькой, испуганной фигуркой, но не решался.

— Ну, беги за ней, — сказал ему Урос презрительно.

Мокки подбежал к Серех и взял ее руки в свои, почувствовав, как сильно они дрожат.

— Да посмотри же! — закричала ему Серех. — Он едет дальше! Твой господин просто сумасшедший!

— Гордый, — мягко поправил ее Мокки.

— И чем это он гордится?! — возмутилась юная женщина. — Он что, богат?

— Это не имеет никакого значения, — возразил Мокки. — Во всех трех провинциях нет лучшего чавандоза, чем он, и еще — он сын великого Турсена.

Серех никогда ничего не слышала о бузкаши и знаменитых наездниках. Но когда она увидела на лице Мокки такое же благоговейное восхищение, которое она сама высказывала лишь Большим кочевникам, это задело и обидело ее — кто во всем мире мог сравниться с пуштунами? Да никто!

— Чавандоз он или не чавандоз, они его сейчас разорвут на кусочки и им будет все равно… и мне, кстати, тоже! — сказала она. — Он не имеет права подвергать твоего коня такой опасности!

Мокки покраснел как рак:

— Но Джехол не принадлежит мне.

— Этот конь просто создан для тебя! — воскликнула Серех с почти дикой страстью и прижалась к Мокки, зашептав:

— На том поле возле чайханы, ты смотрелся на нем словно принц!

Урос, что все еще ехал прямо посередине горной дороги, внезапно приподнялся в седле, приложил ладонь к глазам, всмотрелся в клубы пыли и наконец придержал Джехола.

В этот же момент Серех вновь завопила от страха:

— Вот они! Они уже здесь!

Из облака пыли появилось первое звено каравана. С большим отрывом от остальных и возвышаясь над всеми — шли верблюды. Шаг за шагом величаво выступали они впереди. Используемые как вьючные животные или для езды, нагруженные палатками, коврами, посудой и домашней утварью или несущие на себе паланкины, в котором помещалась вся семья, — их поступь была одинакова: важная и размеренная. Все они были украшены яркими разноцветными лентами, бантами и перьями, и несли на себе бесчисленные колокольчики, которые звенели при каждом их шаге.

Урос не бросил на них ни одного взгляда. Он внимательно следил за внешним острием каравана, за теми животными, что вели его. Это были два верблюда из Бактрии — и от начала времен не было лучших, чем они, превосходящих всех остальных своих сородичей в величине, силе, выносливости и злобности.

Все их тело было раскрашено хной, а на горбах: дорогие ткани, талисманы, амулеты и пучки разноцветных перьев. Их седла были обтянуты красной кожей и обиты металлом.

Чудовище справа несло мужчину. На чудовище слева ехала женщина.

Мужчина был еще молод. Его густая, иссиня-черная борода начиналась прямо у висков, от края чалмы. Сожженное солнцем и обветренное лицо, было украшено орлиным носом и темными, мрачными глазами. Грубый, плохо зарубцевавшийся, шрам шел от нижней губы через все лицо. Два кинжала было у него за поясом, а ружье, с длинным дулом и прикладом, украшенным серебром, лежало у него на коленях.

Женщине не было еще и двадцати лет. Ее кожа была гладкой, без единой морщинки, взгляд ясным, лоб высоким и чистым, а губы слегка покрашены кармином. Но на ее лице лежала такая печать высокомерия и гордости, что она выглядела старше. Прекрасные шелковые ткани, в которые она была одета, переливались ярко желтым, голубым и фиолетовым. Широкие и толстые цепочки из серебра обвивали ее шею, а на запястьях позвякивали тяжелые, массивные браслеты. Точно такое же великолепное ружье, что и у мужа, лежало у нее на плече.

Конечно же, еще издалека, с высоты своих огромных животных, мужчина и женщина заметили одинокого всадника, стоящего точно на середине дороги.

Но ничто в их движениях этого не выдавало. Они правили животными в том же темпе, что и раньше. Они даже не обменялись друг с другом взглядами.

Урос играл такую же роль. Он сидел в седле неподвижно, словно на все в мире ему было наплевать. Естественно, он не надеялся ввести этих двоих в заблуждение. В таких играх было не важно, кто во что верил или не верил, ибо выигрывал всегда тот, кто дольше мог удержаться в рамках обычаев и сохранить честь и достоинство. И поэтому он ждал, находясь на середине дороги, вперив взгляд в пустоту, неподвижный в своем седле, словно статуя.

Внезапно оба животных остановились перед ним. И резкий, грубый голос крикнул ему с высоты:

— Мир тебе!

Только в этот момент Урос поднял голову, и его узкие глаза встретились с глазами человека с широким шрамом.

Он ответил:

— Мир и тебе, господин такого могущественного племени, а так же всем твоим.

Ни одного слова не сказал он женщине; более того, он повернулся к ней спиной, чтобы яснее показать этим, что он полностью игнорирует ее присутствие.

Если уж этим «Большим кочевникам» нравится обращаться с женщинами, как с равными, — хорошо — с этим он ничего не может поделать. Но чавандоз, сын и внук чавандоза — не должен забывать законов чести.

Вождь пуштунов молчал. Урос тем более. Его опять начало лихорадить, а нога разболелась. Он едва мог сидеть в седле прямо. Внезапно, какой-то твердый предмет с силой ударил его в правое плечо. Удивленный, он обернулся назад.

Он увидел женщину с оружием, которая возвышалась над ним, сидя в своем шарлахово-красном седле, словно амазонка. Как будто между делом, она вновь положила свое ружье на обычное место.

«Она ударила меня прикладом» — понял Урос. Почти сверхчеловеческим усилием он удержался и не показал своего гнева. Потому что, как бы он смог с ней рассчитаться? Она сидела слишком высоко, и плеткой ее было не достать. А закон предписывал отвечать безразличием на оскорбление, если у тебя нет возможности отомстить за него сразу.

Женщина с оружием — и ее голос был намного тверже и резче, чем голос ее мужа — крикнула ему:

— Ну, и долго ты еще будешь стоять здесь, и дышать нашей пылью?

Урос развернул Джехола так, что его зад оказался повернутым к хозяйке каравана и ответил не ей, а вождю пуштунов:

— Я жду, пока мой путь будет свободен.

Большой кочевник бросил быстрый взгляд на толпу из животных и людей, которая, никем не сдерживаемая, начинала напирать на них. Затем он посмотрел на Уроса и сказал:

— Почему же ты не ушел с дороги, как только заметил нас? Тут есть еще один путь, внизу.

— Мой путь всегда проходит сверху, — ответил Урос.

Лицо большого кочевника по-прежнему казалось равнодушным.

— Вот значит как… — произнес он и, не закончив предложения и не обернувшись назад, поднял на мгновение руку, подавая знак толпе, а затем продолжил — Мне даже не придется звать своих воинов. Несколько шагов вперед и вы оба, ты и твой конь, станете ковром для моих верблюдов.

— Это правда. Ты можешь это сделать. И именно поэтому ты должен уступить дорогу человеку, который стоит перед тобой один и без оружия.

— На высокогорной дороге? — спросил большой кочевник.

— А разве я еще не на ней? — ответил Урос.

Женщина повернулась к своему мужу. Ее цепочки и браслеты мелодично звякнули.

— Ты уже достаточно его слушал, — крикнула она мужу, — и если он сумасшедший, так пусть Аллах защитит его.

Взгляд большого пуштуна был прикован к Уросу:

— У тебя есть одно мгновение, одно единственное, чтобы уйти с дороги, — сказал Уросу вождь племени.

Но тут случилось нечто, совсем непредвиденное.

Погонщики верблюдов, по двое с каждой стороны, которые следовали за господином и его женой, видели и знали, почему они внезапно остановились и тоже придержали своих животных. Так же и те, кто шли за ними — последовали их примеру, хотя они не понимали, что именно случилось впереди. Но из-за такого огромного расстояния, следующая за ними большая часть каравана и огромные стада, не знали вообще, что ведущая часть каравана остановилась. Погонщики верблюдов, наездники, и все, кто шли пешком, двигались дальше. Пастухи и их собаки подгоняли стада вперед и конечно, идущие наткнулись на остановившихся, стали давить на них, и в конце концов, толпа начала напирать сзади на оба колосса из Бактрии.

Сначала они стойко держались. Их хозяева все еще не давали им понять, что можно идти вперед, и некоторое время им удавалось сохранять равновесие. Но выдержали они только несколько десятков секунд, как раз столько, сколько длился разговор больших кочевников и Уроса. И тогда оба великана начали понемногу сдаваться… медленно их толкало вперед, на коня и его всадника, которые, по-прежнему не двигаясь, стояли перед ними.

Сдерживая напор толпы и стад, сделавшись нервными от поднявшегося вокруг шума, оглушенные звоном тысяч колокольчиков, оба верблюда были больше не в состоянии понимать команды своих хозяев. В раздражении они подняли рев. На кого-то им нужно было обрушить свой гнев, и кто был лучшей мишенью для этого, чем это карликовое животное и его наездник — ничего не значащие создания, которые можно легко растоптать? Никем не сдерживаемые они угрожающе двинулись в сторону Уроса и Джехола.

Конь среагировал быстрее, чем Урос успел что-то понять.

Джехол ненавидел этих гадких чудовищ. Запах хны, которого он не знал, их колокольчики, перья, их слюнявые морды — все ему было в них противно. И когда они только подготавливались, чтобы напасть, Джехол их опередил. Он заржал так громко и пронзительно, что заглушил рев своих врагов, в тот же момент отступил чуть назад, чтобы освободить себе место, и поднялся на дыбы.

Этот диковинный, страшный зверь, который внезапно возник перед ними, да к тому же почти такой же высокий, как они сами, его громкое, злое ржание, молниеносная реакция — все это поразило бактрийских колоссов так, что на секунду они застыли на месте. В тот же миг конь прыгнул прямо на них и, не смотря на свой огромный рост и вес, оба верблюда, испугавшись, — отшатнулись в стороны.

Урос, который прижался к шее коня, заметил, что в живой стене перед ним открылась небольшая щель, и Джехол рванулся в этот просвет. Его нога задела бок одного из верблюдов и от этого внезапного удара по ране, его пронзила жуткая боль, столь невыносимая, что он еле смог удержаться в седле. Но когда он увидел, что дальше дорогу преграждает целая колонна верблюдов, то подумал лишь: «Вот и все… ну, что же! Если они убьют меня, то хотя бы на середине горной дороги!»

Когда Джехол заметил перед собой огромную орду, которая казалась гигантской волной нахлынувшей на дорогу, он снова встал на дыбы. Но только на мгновение. Он хрипло дышал — перед ним, лишь один шаг разделял их, кричали верблюды готовые напасть на обидчика. По бокам его зажали бактрийские колоссы: некуда ему было бежать, он был окружен со всех сторон.

Повязка сорвалась с ноги Уроса и его черная, гниющая рана, с торчащими обломками костей, стала видна всем. Вождь Больших кочевников заметил ее и сказал:

— Человек в таком состоянии не может считаться противником. Иди… Я оставляю тебе жизнь из-за твоего увечья.

— А я из-за твоего коня, — добавила женщина с оружием. — Иди!

Кочевник обернулся, прокричал приказ и отъехал в сторону. Его жена последовала за ним… Караван двинулся дальше. Но для Уроса открылась узкая тропинка между украшенными перьями верблюдами. Приказ вождя распространялся от ряда к ряду. И Урос поскакал по середине горной дороги дальше.

— Подними-ка меня! — попросила Серех.

Они потеряли из поля зрения обоих, и коня, и его всадника. Когда караван снова пришел в движение, они не поняли, что же там произошло. Мокки подхватил Серех и без усилий поднял маленькую фигурку вверх. Серех увидела, что по середине дороги, сквозь толпу, в противоположную сторону движения каравана, скачет единственная лошадь и всадник на ней.

— Он там! — воскликнула Серех. — Он скачет по середине дороги!

— Ни на что другое он бы и не согласился… — сказал Мокки.

Одним быстрым кошачьим движением Серех соскользнула на землю. Ее глаза превратились от негодования в две узкие щелочки:

— А ты тоже гордишься им, да? — закричала он. — А если бы он загубил при этом коня?

— С Джехолом же ничего не случилось; Урос едет на нем дальше, — ответил саис.

— Пока не случилось, — возразила Серех.

Они вновь вышли на дорогу, чтобы догнать Уроса. Маленькая кочевница больше не боялась; та пара во главе каравана, что внушала ей такой ужас — уже скрылась в облаке пыли позади них. Мимо шли мужчины и женщины, чья одежда была ей более знакома. Стада тянулись вдаль. Они пробирались сквозь них, уворачиваясь то от копыт, то от рогов и зубов животных, собаки облаяли их, а пастухи хлестнули пару раз плеткой. Наконец поток животных стали редеть. Еще несколько отставших от каравана и плетущихся сзади людей, и они догнали Уроса и Джехола как раз в тот момент, когда он остановился, переводя дух. Теперь дорога перед ними была свободна, а позади них шумел удаляющийся гомон каравана.

— О, Серех, — зашептал Мокки. — Именем Аллаха и его милосердием, я тебя умоляю, осмотри его ногу.

Маленькая кочевница посмотрела на кровоточащую и гноящуюся рану и ответила:

— Он задел ногой за бока животных, когда проезжал слишком близко от них.

— Ты можешь что-то сделать для него, прямо сейчас?

— Могу, — ответила Серех.

Но прежде чем саис смог обратиться к Уросу, тот сказал:

— Я все понял, — и, пришпорив Джехола, поскакал дальше.

На закате дня они пришли к караван-сараю, который стоял чуть в стороне от дороги, пристроившись к краю скалы. Маленькая речка огибала его с трех сторон, и невысокие, но толстые и крепкие стены защищали его от ледяных ветров. Двое слуг, с факелами, поздоровались с путниками у ворот.

После обычных слов приветствия, старший из них спросил Уроса:

— Ты будешь спать вместе с другими гостями или ты желаешь отдельную комнату для тебя и твоей служанки?

— Да, я хочу спать отдельно, — неторопливо ответил Урос. — Только я и мой конь.

Бача взял Джехола за уздечку и повел их сначала через большой зал, который был, насколько можно было судить, чистым и убранным. Здесь каждый имел место для себя и своих животных. Керосиновая лампа с вычищенным стеклом распространяла достаточно сильный свет. Затем они попали в широкий коридор, который вел в просторное помещение со сводчатым потолком, — такое большое, что в нем могло переночевать много людей, и такое высокое, что лошадь свободно разместилась бы в нем.

Возле входа стоял чан с водой и корыто со свежим сеном. Чуть дальше, у стен, лежали тюки соломы, служившие постелью.

Мокки помог Уросу лечь: в свете лампы его рана выглядела пугающе и бача, почувствовавший запах гниения, отпрянул назад. Серех прошептала Мокки:

— Скажи ему, чтобы принес горячей воды и чистых тряпок.

Саис повиновался. Даже самым юным из бача, маленькая кочевница не могла ничего приказывать.

Серех обмыла рану и, открыв один из своих мешочков, протянула руку за травяным порошком.

Внезапно плетка хлестнула ее по руке.

— Никаких мазей, порошков и трав, — процедил Урос сквозь зубы. И повернувшись к бача, сказал:

— Бача… черного чаю… очень крепкого… и сладкого… побыстрее…

Маленький слуга торопливо убежал.

— Мокки завтра, на рассвете, — перевяжет мою ногу. А сейчас, пошли вон отсюда… и ты и она…

В коридоре они встретили слугу, прислонившегося к стене.

— Послушай, ответь мне, — спросил он Мокки шепотом, — он не собирается умереть прямо здесь? Это был бы первый случай у нас…

— Нет, обещаю тебе, — ответил саис, — он просто сильно устал, от чая ему станет лучше.

— У нас всегда кипят два самовара, — воскликнул бача. — Я сейчас же ему все принесу.

Они вошли в зал. Только одна лампа еще горела здесь. Люди и животные спокойно спали на чистом, каменном полу, каждый на своем месте.

— Судя по всему, — сказала Серех, — здешний хозяин очень работящий человек.

— О, да! — хихикнул бача, — он не старше тебя. Здесь за всем здесь следит вдова, его мать.

Мокки стыдливо и нерешительно стоял позади Серех. Теперь, когда он остался с ней наедине, его охватило жгучее нетерпение. И думая совсем о другом, он тихо спросил ее:

— Может, пойдем спать?

Она ничего не ответила. Мокки заговорил снова и фальшивый тон его голоса, подчеркивал его ложь.

— Ты, наверное, очень устала, да? Пойдем!

Юная женщина взяла его за руку и, ничего не отвечая, потянула прочь из дома.

Во внутреннем дворе караван-сарая горела лампа, помещенная над воротами. Но ее свет был слаб. Серех крепко прижалась к Мокки:

— Мой большой саис, — зашептала она, — мой большой саис, весь день я ждала этого!

Внезапно они испугались. Женский голос, громкий и строгий, разбил молчаливую тишину ночи:

— А ну-ка, прекратите немедленно!

Мокки и Серех оглянулись. В стороне от лампы они увидели узкое, длинное окно — старую бойницу. В коптящем свете факела, обмазанного бараньим жиром, возникла какая-то бесформенная фигура: завернутая в черное и в черной же накидке, которая полностью закрывала ее лицо. Виднелись только глаза. Мокки зашептал:

— Серех, это же приведение… приведение…

— Не бойся ты, — ответила она ему тихо. — Это хозяйка караван-сарая. Вдова, которая не спит.

Голос под накидкой заговорил:

— У меня не занимаются такими грязными делами! Идите отсюда куда-нибудь еще!

Мокки потащил Серех к воротам. Но на пороге, маленькая кочевница обернулась, сделала из трех пальцев знак проклятия и злых пожеланий, и пробормотала:

— Да поразит тебя чума, старая, злобная баба! Не снимаешь чадора даже по ночам? Ты просто завидуешь, старая ведьма, завидуешь молодым женщинам, которые спят по ночам с мужчиной, а не с подушкой, как ты!

От холодного ветра, что дул снаружи, Серех задрожала. Мокки распахнул чапан, притянул ее к себе и закрыл ее им. Они быстро пошли вперед. Дойдя до ручья, Мокки взял Серех на руки и перепрыгнул его один прыжком. Они пробежали через заросли кустарников, колючки царапали их, но они этого не замечали. Наконец кустарник стал редеть и они нашли узкий клочок поросшей травой земли. Серех опустилась на него и потянула Мокки за рукав…

Потом они оба почувствовали, что их привязанность друг к другу стала другой.

К страсти и желанию, добавились доверие, нежность и дружба. Серех гладила грудь Мокки. Ее пальцы скользнули по его рубашке и дырам в потрепанной ткани, и тогда, впервые в жизни, она озаботилась не собой, а другим. В этой рваной ткани, сосредоточилось для нее вся несправедливость этого мира.

«Почему, — спрашивала себя Серех с нежностью, от которой ей было больно — почему все устроено так, что самый лучший из людей носит разорванный чапан, в то время, как другие…?»

И неожиданно Серех произнесла спокойным и уверенным тоном:

— Конь должен быть твоим.

Мокки ответил машинально, словно во сне:

— Джехол достанется мне, только если Урос умрет.

— Почему? — спросила Серех.

— По завещанию, — прошептал Мокки.

— Что за завещание? — воскликнула юная женщина. — Быстро расскажи мне!

И Мокки рассказал ей все. Серех присела на корточки, и когда он закончил рассказ они оба замерзли так, что поднялись и пошли назад, к караван-сараю.

— Умрет он или нет, — сказала Серех, — мы найдем возможность увести коня.

— Без завещания меня покарают, — возразил саис.

— А как они тебя найдут?

— Как?! — воскликнул Мокки. — Весь мир знает об этом коне!

Но Серех ответила совершенно не впечатлившись его пылом:

— Весь мир? Какой мир?

— Весь! — сказал Мокки. — И Маймана и Мазари Шариф!

Серех ласково рассмеялась:

— Для тебя весь мир — это твоя степь. Но земля Афганистана бесконечна. Пока можно идти, от одной долины к другой, от горы к горе, от границы к границе — ты можешь путешествовать спокойно и не встретишь никого, кто знал бы тебя или твоего коня.

— Нет, — прошептал саис. — Без завещания я очень боюсь.

Серех нежно дотронулась до него.

— Мы же можем взять завещание с собой.

— И с чего мы будем жить? — тихо спросил Мокки.

— Ты будешь выигрывать на конных состязаниях.

— Но в бузкаши играют только у нас! — воскликнул Мокки.

Серех засмеялась вновь и тихо добавила:

— Ты всегда мыслями в своей степи? Есть другие игры на лошадях, а не только бузкаши. Например, скачки. А на таком жеребце ты будешь выигрывать их все….

Она на секунду замолчала и восторженно добавила:

— Да, все! Вчера, у чайханы, ты был словно принц! — и подумав еще немного, продолжила:

— Конечно, с такой лошадью мы должны носить подходящую, дорогую одежду. Но это измениться быстро. Ты сильный, а я ловкая. Мы будем работать и копить каждый афгани. А потом…

В ее словах появилась страстность. Мечта всей ее жизни, теперь она, возможно, исполниться:

— Вот, послушай меня, если ты будешь идти точно на запад, то после многих дней пути придешь в страну, которая называется Хазараджат: она вся в горах и широких долинах. Для машин с колесами туда не ведет ни одна дорога. Но какие там есть поля, огромные зеленые поля, с густой травой… Я никогда их не видела, но я точно знаю, что они там есть…

Они остановились у стены караван-сарая. Серех продолжала:

— Шесть месяцев в году эта страна недоступна для людей и животных. Снег покрывает все… Но весной все там начинает цвести. Цветы расцветают сплошным ковром по всей земле, покрывая подножия гор, и цветут даже летом, а когда кончается зима, караваны, один за другим, приходят в эти долины.

Пуштуны… каждый год Большие кочевники приводят свои стада на поля Хазараджата. Когда они все собираются там, тогда — слушай, большой саис — тогда они устраивают там великий праздник, годовой базар.

Самые гордые племена в своих самых лучших одеждах, — пятьдесят, сто тысяч их там, или больше, не знаю, — со всеми их палатками, коврами, драгоценным оружием… Трубачи, тамбурины, танцоры — там есть просто все! И мы с тобой тоже будем там, безбоязненно среди Больших кочевников, как равные в новых, красивых одеждах, и ты тоже — красивый и сильный, на лучшем коне мира, — лучший из всадников! И все, все будут завидовать нам!

Шепот Серех, ее волнующий голос и тепло ее тела под его чапаном, дурманило Мокки так сильно, что он думал лишь о том, как он положит этот город из палаток к ногам своей возлюбленной. Он взял ее лицо в свои большие руки и тихо сказал:

— Пойдем и заберем Джехола.

Серех обняла его и прижалась к его губам долгим поцелуем.

Лампа во дворе горела уже совсем слабо. Взглянув на узкое окно, они оба успокоились: там больше никого не было.

— А если шум разбудит вдову и она увидит, как я увожу Джехола? — спросил Мокки.

— Тогда ты ответишь ей, — прошептала Серех, — что по приказу своего хозяина, ты ведешь его к реке, чтобы искупать.

Тихо прошли они через большой зал и остановились у порога комнаты, где спал Урос. Он лежал у стены и не двигался, а его лицо напоминало лицо мертвеца.

— Ты уводи коня, — прошептала Серех, почти не разжимая губ, — а я вытащу у него завещание, у меня очень легкая рука.

Мокки отвязал Джехола, и конь поднялся. Жеребец не беспокоился и лизнул Мокки щеку. Серех склонилась над Уросом, легонько ощупывая его одежду в поисках сложенной пополам бумаги, нашла ее и схватила за край…

— Чтобы забрать ее, вам надо бы сначала меня убить, — произнес в этот момент Урос совершенно спокойным голосом.

От неожиданности Серех закричала, а Мокки вцепился в гриву Джехола изо всех сил, чтобы устоять на подкосившихся ногах.

— Ты там, привяжи Джехола снова, — приказал ему Урос. — И останься рядом с ним. Завтра утром позаботишься о моей ноге. А девка… пошла вон отсюда! Быстро!

Серех убежала прочь, спотыкаясь. А Урос почувствовал себя словно перед началом грандиозного бузкаши: ясно и уверенно.

Красная молния и Пятнистый шайтан

Солнце стояло уже в самом зените. Они отправились в путь на рассвете и шли по дороге, которая хотя и поднималась круто вверх, но была широка и удобна, и проходила возле стройных тополей, маленьких полей пшеницы и фасоли, и иногда встречающихся на склонах, густых посадок винограда.

Везде протекала вода: маленькие ручьи, речки, арыки, проведенные на поля, и даже на покрытой камнями земле здесь росла трава. Дорога заметно оживилась, и иногда они проезжали мимо крошечных кишлаков, состоящих из пары глинобитных домов.

Мокки бежал впереди, низко опустив голову. Он невыносимо стыдился самого себя и мысленно повторял и повторял такие слова: «Прости меня, о прости меня, сын Турсена. Злой демон помутил мой рассудок, что я решил ограбить тебя и бросить беспомощного.

Я убийца, да, убийца! Никогда больше, нет, никогда, Аллах свидетель, — никогда даже в мыслях, — не посмею я сделать что-то плохое человеку, который подарил мне Серех.»

Он часто оборачивался назад, пытаясь встретиться взглядом с кочевницей.

Она шла позади Джехола, опустив голову, но держалась еще более упрямо, чем раньше.

Заходящее солнце окрасило лежащие перед ними скалы, у подножия которых протекала река, и руины древнего города на их вершине — в пылающий красный цвет.

— Аллах, о Аллах! — сказал Урос.

— О Всевышний! — воскликнул Мокки.

— О Милосердный! — прошептала Серех.

Долго стояли они там, восхищенные этим зрелищем.

Затем Урос направил коня вперед, на склон, протоптанный бесчисленным количеством ног и копыт, проходящий между скальным массивом и рекой. Дорога шла вверх, параллельно мощному течению реки. Но вот она стала более пологой, и вода потекла спокойней. В этот момент перед ними открылся вид на долину Бамьяна. Путешествующие остановились вновь. Перед ними лежал огромный оазис: и на высоте три тысячи метров, он казался чудом и нереальным видением.

Сверкающие речки пересекали его, везде виднелись маленькие рассыпанные кишлаки: деревья, поля, огороды и фруктовые сады покрывали эту зеленую, плодородную долину. Мирные стада, подгоняемые пастухами, тянулись по его дорогам, а так же и караваны, ищущие с приближением ночи, места для привала.

От скрытых за деревьями домами, поднимался в небо дымок. Они приближались к Бамьяну и прибавили шагу: желание, найти как можно быстрее хороший постоялый двор, где можно было бы наконец основательно отдохнуть, заставляло их торопиться, несмотря на усталость.

Но они остановились еще раз: в скале, возле которой пролегал их путь, они заметили огромное углубление: не природа создала его, а рука человека.

Оно было квадратным, закругляясь вверху, образовывая свод. Оттуда смотрело на них гигантское существо. Его тело занимало всю эту каменную пещеру, в высоту он был как три сторожевые башни, поставленные друг на друга. Только его голова занимала весь верхний свод. Его овал был мягок, кругл, но само лицо было отбито. Но лоб бросал живые отсветы из полутьмы ниши.

Урос, Мокки и Серех знали — ведь уже столетиями бродячие рассказчики, путешественники и хозяева караванов, донесли до всех частей Афганистана, что в Бамьяне есть гигантская статуя, которую называют, так, как зовется один из древних богов — а именно — Будда. Но из-за долгого пути и усталости, всем троим этот гигант показался только устрашающим, огромным исполином и больше ничем.

— Нет бога, кроме Аллаха! — храбро закричал исполину Урос.

— Воистину так, воистину так! — воскликнули Мокки и Серех одновременно.

И все они, — словно три муравья у ног великана — прошли у его ног дальше. Совсем скоро, за стеной тополей, открылся вид на поселок.

Дома — низкие кубики из глины и соломы — выстроились в ряд, вдоль дороги: ремесленные мастерские и лавки. Постоялый двор найти было легко, он был намного больше и шире, чем обычная чайхана и предлагал большее удобство. Урос взял комнату для себя одного, а Джехолу досталось место в конюшне.

— Я хочу, чтобы за этим конем присматривали, словно за принцем! — сказал Урос хозяину.

Затем он тут же заснул, лишь закрыл глаза. Этой ночью он мог спать спокойно… потом такой возможности не представится еще долго…

Саис нашел Серех, что сидела возле стены двора, у края веранды. Мокки сел рядом, не дотронувшись до нее. Люди из кишлака проходили мимо них, занятые своими делами. В соседнем доме зазвучал старинный граммофон, проигрывающий монотонную песню с поцарапанной пластинки.

— Я была в конюшне, — зашептала Серех. — Большой бача спит возле Джехола… Сегодня ночью можно даже и не пытаться…

— И в следующую тоже… Никогда больше, никакой ночью, — сказал Мокки.

— Ты так сильно боишься, — прошептала Серех, — потому что вчера у нас ничего не получилось?

Мокки отрицательно покачал головой:

— Краденая лошадь принесет мне несчастье, — ответил он.

Серех тихонько рассмеялась и погладила руку Мокки под рукавом чапана.

— Я знаю все заговоры и обряды против неудач и сглаза…

— Нет… Нет, ни за что, пророк мой свидетель! — громко закричал Мокки.

— Успокойся, большой саис, — примирительно сказала Серех, — ты один решаешь и приказываешь. Кто я тут такая? Лишь низкая кочевница.

И Мокки поверил ее тихим словам и ему стало легче. Серех заснула на женской половине, а Мокки лег на солому в конюшне. Сильный бача отделял его от Джехола, и он был рад этому.

Из-за скал вышел месяц и осветил гигантскую фигуру Будды. В доме рядом, граммофон все проигрывал ту же самую, поцарапанную, пластинку.

Мокки проснулся на рассвете. Он умылся возле одного из тысячи ручейков, что протекали в этой долине. Ледяная вода была такой же холодной и чистой, что и здешний воздух. И когда взошло солнце, он опустился на колени для молитвы, со спокойной ясностью в сердце. Милость Аллаха была так же бесконечна, как и красота этого мира.

Ему захотелось есть и он заторопился в сторону кухни, за чаем и свежими лепешками.

В этот ранний час он ожидал найти там, в лучшем случае, одного из бача возле почти потухшего огня. Но каково было его удивление, когда он застал там всех, кто работал и прислуживал на постоялом дворе, и женщин и мужчин, полностью занятых работой. Одни заполняли огромный самовар из красной меди горячими углями и раздували их, другие месили и раскатывали тесто, следующие расставляли чашки и тарелки на большие подносы, варили целые горы риса, пекли бесчисленное количество пирожков, разрезали громадные арбузы, разливали в глиняные горшки кислое молоко, раскладывали виноград и очищенный миндаль по коробам для фруктов, разбивали яйца в большие миски, разделывали птицу, нанизывали куски мяса и жира на длинные, железные прутья.

— Сегодня большой базар, — крикнул Мокки один из бача. — Он проходит тут два раза в неделю.

— Ах, вот как… понятно… — ответил Мокки.

Шум оглушил его. Между других женщин, занятых работой, он заметил Серех. Ее глаза жадно бегали от горы жареного мяса к горшкам полным кислого молока, от плова и риса, к пирожкам и сладостям — и обратно. Никогда еще не видела она столько вкусных вещей одновременно.

Мокки не решился с ней поздороваться. Как только он получил свой чай, то вышел на террасу. Но там он тоже не был первым. Продавцы уже распаковывали свой товар и раскладывали его: старые часы, большие замки и ключи к ним, маленькие глиняные игрушки из Исталифа — раскрашенные красным, коричневым или голубым, — львы, козы, петушки, мужчины верхом на лошадях или верблюдах. Слепой музыкант, настраивающий свой инструмент, тоже был там: сопровождающий его десятилетний мальчик — спал рядом, положив голову на тамбурин.

По старой дороге Бамьяна — главной дороге долины — пастухи гнали коз, овец, ослов и мулов; другие вели в деревню верблюдов, нагруженных коврами и тюками тканей. Мимо прошла семья джатов: глава клана вел за собой на цепочке гималайского медведя. На плечах у женщин сидели индийские обезьянки. Мокки с восхищением наблюдал за этими картинами, сменяющими друг друга. Многие люди торопились сюда отовсюду: крестьяне, торговцы, актеры. Лавки и торговые места быстро заполнились и для животных не хватало места на улицах кишлака.

Бача выбежал на веранду и закричал:

— Саис самой красивой лошади, что стоит в конюшне! Саис всадника со сломанной ногой! Господин зовет тебя!

Во дворе он столкнулся с Серех. Глаза маленькой кочевницы сияли от возбуждения.

— Ты видел, — зашептала она, — какой там базар? Я сбегала туда на несколько секунд. О Аллах, какие там красивые ткани, гребни, пояса и браслеты!

Ее лицо исказилось от мучительного желания иметь все эти вещи. И саис, который никогда в своей жизни не думал о деньгах, почувствовал внезапную вину, что он был так беден. Почему он не может положить все эти вещи к ногам женщины, которую любил?

И он сказал, отвернувшись от Серех:

— Мне нужно к Уросу. Он звал меня.

Воздух в комнате был спертым от запаха гнили. Сам Урос лежал на курпаче, его сильно лихорадило.

— Мы уезжаем, — сказал он.

— Как? Немедленно? — не поверил Мокки.

— Немедленно.

— А покупки? Ты же знаешь, у нас ничего нет, мы все потеряли в этих проклятых горах, — воскликнул Мокки.

— Купим все по дороге, — возразил Урос. — Иди и седлай Джехола.

— А тут сегодня как раз открылся базар, — осторожно сказал саис.

— Что за базар?

— О! — протянул с восторгом Мокки. — Прекрасный базар! Там есть просто все на свете! Джаты, путешествующие музыканты и рассказчики — он огромный-преогромный!

Урос нетерпеливо передернул плечами, а затем грубо спросил:

— А бои животных там есть?

— Да, — ответил Мокки, — конечно! Я как раз видел двух больших баранов. Ужасные звери. Одного называют «Красная молния», а другого «Пятнистый шайтан».

— Пятнистый шайтан и Красная молния, — повторил Урос.

И приказал:

— Давай, мы должны прийти точно к началу первого боя.

На краю кишлака начиналась крутая дорога, ведущая к реке. В стороне от нее, там, где земля была ровной, располагалась примитивная арена.

Столбы, вбитые в землю полукругом, обозначали ее границы. Сама арена поросла низкой, густой травой. В ровном заборе, — который охватывал площадь на заднем плане — находились ворота. Несколько заброшенных домов, ивы, камыши и тополя, — закрывали вид на реку, но с поворота дороги площадь была хорошо видна. У забора были разложены ковры и подушки, предназначавшиеся почетным гостям или другим уважаемым персонам. Как только Урос и Мокки пришли на площадь, то оказались окруженные плотной толпой людей. Но для них, словно сама по себе, открылась тропа сквозь нее: путешественнику все должны оказывать гостеприимство, и заботиться о больном. А господин такой великолепной лошади, и такого сильного саиса, разумеется, был человеком самого высокого ранга. Мокки тщательно выбрал место на котором солнце светило бы в спину, помог Уросу спуститься с седла, усадил его на положенные друг на друга подушки, а затем увел Джехола и привязал его неподалек

Урос вежливо поблагодарил обоих мужчин, которые отодвинулись друг от друга, чтобы освободить для него место. Оба они, без сомнения, были самыми важными гостями из всех, кто присутствовал здесь.

Слева от него находился толстый, явно благодушный и дружелюбный, человек, с седой, веерообразной бородой. Все, что было на нем, — ткань его одежд, кожа сандалий, — говорило о его прекрасном финансовом положении.

Человек справа от Уроса был одет в покрытый пятнами чапан, его лицо, испещренное оспинами, имело почти злобное выражение, а его бородка клинышком была не ухожена и в струпьях. Но чавандоз поприветствовал первым именно его. Зеленый тюрбан — знак паломничества в Мекку — возносил его намного выше всех богатых и влиятельных.

— О святой человек, — сказал ему Урос, — вплоть до моей родной провинции буду я возносить благодарности хадже из Бамьяна, который великодушно уступил свое место приезжему всаднику.

— Если только твоя гниющая нога не убьет тебя по дороге, — ответил человек в зеленом тюрбане резким тоном. — Посмотри туда!

Он поднял палец к небу. Урос запрокинул голову вверх. Огромный ворон летал кругами прямо над ним — самый страшный из все знаков. В тот же момент над ним склонился саис, и его лицо закрыло тень от черной птицы.

— С Джехолом все в порядке, я вернулся.

Урос вздохнул с облегчением. Мокки отклонил от него проклятие этой приметы.

— Тебе еще что-нибудь нужно? — спросил саис.

— Нет, — ответил ему Урос. — Все хорошо.

Затем он повернулся к соседу слева и спросил:

— Не назовешь ли ты Уросу, сыну Турсена, свое имя, чтобы он мог поприветствовать тебя как полагается?

— Меня зовут Амчад Хан, — ответил толстяк с дружелюбным достоинством.

— Прости мне, — произнес Урос, — что я не сразу поздоровался с тобой. Но это случилось, Аллах свидетель, не из-за невоспитанности или наглости. Лишь присутствие здесь этого святого человека, принудило меня поступить так…

При этих словах Амчад Хан тихо рассмеялся.

— Не советую тебе обращать внимание на слова Салмана Хаджи, о сын Турсена, — благосклонно ответил он Уросу. — Он говорит все, что приходит ему в голову.

— Я не говорю ничего, кроме слов правды! — пролаял Хаджи.

— Правды самого Али! Правды самого Али! — произнес другой, странный, низкий и грубый голос, скрипучий, как плохо смазанная дверь.

Урос обернулся. Позади паломника, рядом с Мокки, стоял человек одетый в нищенские лохмотья. Он был так же высок, как и Мокки, но тощий, словно скелет.

— Али, Али! — выкрикнул странный голос.

Урос подумал, что эти слова относятся к святому Халифу-мученику, которого в северных провинциях люди почитали наравне с Магометом. Он помнил, что большая мечеть, с небесно-голубым куполом, стоящая в Мазари-Шарифе была построена в его честь.

Неожиданный испуг отбросил его обратно на подушки. Та самая, черная птица, почти коснувшись его крыльями, пролетела над ним… Огромный ворон опустился на голову тощего человека и закаркал. Его когти и клюв были ярко-красного цвета.

— Не пугайся, — тихо сказал Амчад Хан Уросу. — Хассад, хозяин этого ворона, и он покрасил его клюв лаком; ему кажется, что так красивее.

— Так значит, Али… это ворон? — спросил Урос.

— Я тут ни при чем, — усмехнулся Амчад Хан. — Хассад убежден, что дух великого халифа живет в этой черной птице.

И еще тише, добавил:

— Тебе нужно только посмотреть ему в глаза… и на его худобу… понимаешь?

— Хм, — ответил Урос, — понимаю одно: он любитель гашиша.

— Ни одна строка в книге книг не запрещает правоверному насыщаться растениями, если он этого хочет! — рявкнул Салман Хаджи, услышав его последние слова.

В этот момент толпа вокруг них пришла в движение, все вставали и приветствовали кого-то. Встал даже Амчад Хан. Только двое остались сидеть на своих местах: Урос из-за болезни, и Хаджи из-за зеленого тюрбана.

Еще совсем молодой человек прошел сквозь толпу. Он был одет в европейский костюм и берет из каракулевой шерсти. Его сопровождал полицейский в униформе.

— Надо же! Глава округа оказал нам честь, — сказал Салман Хаджи, и лицо его скривилось. — Этот мелкий чиновник заставляет ждать паломника, совершившего хадж в Мекку. Он никогда не торопится. О, нет, он спокоен всегда…

— А к чему торопиться, святой человек? — задал ему вопрос Урос.

— Я пришел сюда ради игры, вот к чему! — воскликнул тот нетерпеливо.

Скрытая страстность послышалась на этот раз в его словах, а в тусклых, до сего момента, глазах — вспыхнул потаенный огонь. Поняв, что паломник, так же как и он сам, одержим демонами случая и фатума, Урос почувствовал себя более близким этому неприятному человеку, чем даже добродушному Амчад Хану, который спокойно пропускал сквозь пальцы свои дорогие четки из крупного, темно-синего лазурита.

Глава округа занял место рядом с Амчад Ханом. Полицейский вытащил свой свисток.

И по первому звуку, распахнулись двери двух полуразвалившихся хижин, находящихся у входа на арену, и оттуда вышли два крупных барана.

Глава округа повернулся в Амчад Хану:

— Два прекрасных и сильных животных, не правда ли?

Урос был с ним согласен. Оба барана были одинаковой величины; на серой шерсти одного были нарисованы краской бурые полосы, а на шерсти другого синие пятна, но у обоих имелись широкие лбы и мощные закрученные рога.

Салман Хаджи откинул голову назад и сказал Хассаду, гладившему перья ворона:

— Они оба избалованны и ленивы.

И это тоже было верно. Никто из баранов не хотел выходить на арену. Без всякой злобы смотрели они друг на друга. Первым на арену вышел тот баран, чей хозяин с большей силой тащил его наружу за рога.

— О, Гамаль, ты даже более быстр, чем твой баран! — насмешливо закричали люди из толпы.

— Эй, Ахмад, смотри, а твой баран-то уже спит!

— Бараны… бараны… А вы не ошиблись? Я, вот, видел овец, так те были поопаснее!

Гамаль и Ахмад одетые в одинаковые, просторные, стираные рубахи и штаны, покраснели до краев своих аккуратно повязанных тюрбанов. Они оба были еще очень юны. И каждый, в ответ на насмешки, принялся расхваливать достоинства своего барана, так громко, как только мог.

— Он умен и силен, как десять баранов вместе взятых! В бою непреклонен! Храбр, как никто другой!

— Поставьте на моего барана, и вы разбогатеете!

— Мой баран принесет вам столько афгани выигрыша, сколько шерстинок у него на спине!

Все это было, конечно же, чистейшим враньем и бахвальством. Все это знали и пастухи тоже.

Но очень скоро толпа сама поверила их восхищенным словам — она желала быть обманутой. И поэтому все закричали:

— К бою! К бою!

Уже делались первые ставки. И Урос поймал себя на том, что щупает пачку купюр, которые были у него в поясе. Сколько там могло быть? Он не знал. Он не любил считать.

В любом случае, очень много. Осман бей и Турсен расщедрились перед его поездкой в Кабул. В столице у него не было ни времени, ни желания тратить деньги.

А потом…

— Какого из баранов ты выбираешь? — спросил Урос своего соседа слева.

— Никакого, — сказал Амчад Хан с извиняющейся улыбкой. — Они оба принадлежат мне. Я не хочу делать на них деньги. Они лишь служат первым развлечением для всех добрых людей, что собрались здесь.

— А может быть, ты согласишься, чужестранец, — внезапно раздался насмешливый голос Хаджи, — что деньги глубоко верующего человека так же хороши, как и деньги богатого Хана?

Урос взглянул на лицо под зеленым тюрбаном. Черты Хаджи выдавали его алчность и самоуверенность. «Он хочет не только выиграть мои деньги, он желает еще и унизить меня!» — понял он.

Кровь бросилась ему в лицо, и его охватило одержимое желание играть. И не о выигрыше он думал, но о борьбе с этим человеком, осмелившимся противопоставить себя ему.

Он вынул из пояса часть купюр и с пренебрежением швырнул их перед собой.

Салман Хаджи вытащил из складки тюрбана длинный, сшитый из шелка, кошелек, аккуратно отсчитал пять сотенных купюр и положил их рядом на ковер, который он делил с Уросом.

— Ну, устраивает ли тебя ставка? — спросил он Уроса.

Тот подвинул ему свои скомканные деньги, которые Хаджи тут же аккуратно разгладил и пересчитал; несколько лишних купюр он вернул Уросу назад, которые тот, не оглянувшись, передал Мокки со словами:

— Это тебе на развлечения.

Пастухи между делом закончили свои хвалебные гимны, и Гамаль повел свое животное — к правой, а Ахмад — к левой стороне арены.

— Кто должен выбирать животное? — спросил Урос.

— Конечно же, гость, — ответил Салман Хаджи и преувеличенно вежливо поклонился ему.

Урос ничего не понимал в боевых баранах, и он бы легко отказался от этой привилегии. Поэтому он выбрал животное Гамаля, только лишь потому, что оно стояло с правой, благословенной, стороны.

Глава округа махнул рукой и Ахмад с Гамалем начали пинками выталкивать баранов на арену. Только принуждение могло заставить их двигаться. Медленно начал просыпаться в них боевой дух.

«Хорошего боя тут не будет, — думал Урос, — они недостаточно злобные».

Но в итоге во взглядах баранах все же появилась примитивная ярость. Они опустили головы и, лоб против лба, бросились друг на друга. Раздался громоподобный удар, который толпа приветствовала возбужденными криками. Но каким бы не был сильным удар, он лишь немного оглушил животных. Секунду они мотали головами, потом взяли новый разбег и снова помчались в атаку.

Урос отвернулся. Эта тупая, примитивная дикость не имела ничего общего с храбростью, умом и хитростью. Как два молота будут биться они друг о друга, пока один не прибьет другого. Который из них — не играет никакой роли. Еще один удар… И еще один…

«Чем тупее, тем выносливей» — размышлял Урос. Он хотел только одного, чтобы этот скучный бой наконец-то закончился, и не важно, кто победит. Но тут что-то произошло. Удар прошел мимо. И Урос сразу же понял, почему. Один из баранов уклонился от атаки противника. «Может, они не так уж глупы, как я думал?» — спросил себя Урос. Бой снова стал ему интересен. Уклонившимся от удара оказался как раз тот самый баран, на которого он поставил. Его противник, ударивший по пустоте, споткнулся и упал на колени. И Урос подумал с нетерпением: «Сейчас мой баран будет достаточно умен и атакует другого в бок, и перевернет его до того, как тот встанет на ноги».

Толпа закричала опять и Ахмад пытался тоже что-то кричать, чтобы подбодрить своего барана. Напрасно. Он не шевелился. С любопытством пялился он на первые ряды зрителей и не было в его глазах ни капли от ярости или злобы, — только отупение и слабость. Его противник тем временем поднялся.

Еще более злой из-за своего падения, он тут же бросился на врага. И баран Ахмада отупевший, испуганный и ошарашенный, — впал в панику. Адский шум поднялся среди зрителей: проклятия, ругань, угрозы и оскорбления звучали в адрес дезертирующего барана. Урос кусал губы. Самые злобные из них выкрикивал его сосед в зеленом тюрбане. Он орал громче всех, и у Уроса складывалось впечатление, что его ядовитые насмешки относились не столько на счет трусости животного, сколько на его собственный счет. Бледный от ярости Урос повернулся к своему соседу слева:

— Прекрасный у тебя выводок. Действительно, он делает тебе честь.

Ахмад Хан спокойно продолжал курить свой кальян. Он глубоко затянулся и, не выпуская дым изо рта, мягко сказал:

— Я не превращаю моих животных в кровожадных зверей. Я отдаю их людям, чтобы они развлекали зрителей в начале основного боя. И иногда, если то угодно пророку, мне тоже удается развлечься. А, вот как раз, посмотри!

Внезапно возмущенные голоса утихли, и несмолкающий хохот пошел гулять по рядам зрителей. Люди хватались за животы и били друг друга по плечам от удовольствия, так как на арене трусливый баран помчался по кругу все быстрей и быстрей, делая дикие прыжки из стороны в сторону, а его противник, обезумев от злости, бежал за ним. Пару раз он его почти настигал, но тому все время удавалось спастись. Наконец, после нескольких, скоростных кругов по арене, преследуемый увидел оставшуюся открытой дверь, мимо которой он все это время бегал, словно слепой, и — мгновение, — он юркнул в нее и скрылся.

Амчад Хан повернулся к Уросу, смеясь:

— Смелость гонялась за трусостью. Но у трусости, как обычно, оказались самые быстрые ноги. Ты не находишь, что игра все же стоит нескольких афгани?

Урос ничего не успел ответить, как скрюченная рука опустилась на его колено.

— Думаю, — сказал Салман Хаджи, — что я могу взять мой выигрыш?

Урос презрительно бросил ему купюры, которые тот так любовно разглаживал, и усмехнулся:

— Разве же это выигрыш? Нищая вдова и то подаст тебе больше! Я прошу тебя о настоящей ставке! Которой нечего было бы стыдиться.

И он бросил на ковер все свои деньги, что у него были.

— Что это такое… что это значит? — спросил Салман Хаджи голосом, из которого исчезли и вся язвительность, и все самодовольство.

— Моя следующая ставка, — ответил Урос.

Руки Салмана Хаджи, которыми он собрал брошенные купюры, слегка задрожали.

— Это много, очень много денег… — произнес он.

— Должно ли мне, о святой человек, говорить такому игроку как ты: чем выше ставки, тем интересней игра?

Выражение с которым Урос это сказал и его взгляд — были вызывающе оскорбительны. Но Салман Хаджи его почти не слышал. В нем проснулась страстная, жадная, безумная любовь к деньгам. Он снова аккуратно разгладил свернутые купюры, расправил каждый уголок, и начал их пересчитывать, называя цифры вполголоса.

— Тринадцать тысяч двести шестьдесят четыре, — промолвил он наконец с тихим стоном. Его глаза не отрываясь глядели на хрустящие купюры.

— Ты понимаешь, на что ты идешь? — спросил Салман Хаджи.

— Иначе я не предложил бы тебе сыграть, — ответил Урос.

— Сейчас моя очередь выбирать животное, на которое я захочу поставить. Ты и это понимаешь?

— Правила есть правила, — сказал Урос.

Салман Хаджи прикрыл лицо рукой, а потом крикнул:

— Хассад, Хассад!

— Я здесь, — ответил скрипучий голос за его спиной.

— Мне нужен знак, — сказал Салман Хаджи.

Тощий человек повернулся к своему чернокрылому спутнику, и пробормотал что-то непонятное бескровными губами. Ворон покинул свое место на его левом плече, прошелся по шее Хассада и уселся на правом.

— Ну, что там? — спросил Салман Хаджи.

— Взгляни сам, достопочтимый, — проскрипел Хассад.

Святой человек обернулся:

— Правое это — Аллах свидетель, — хороший знак! — воскликнул он.

После чего повернулся к Уросу:

— Ты сам этого захотел, дерзкий всадник.

Никто не услышал этого замечания. Все были заняты своими собственными ставками. Лишь Мокки, который ловил каждое движение, каждое слово своего господина, понял, на что Урос пошел и с чем он связался.

«Если он снова проиграет, — подумалось саису — у нас не останется ни одного афгани. А нам нужна еда и одежда для самой трудной части пути»

Мокки увидел, что человек в зеленом тюрбане достал из кошелька толстую пачку денег и положил ее перед собой. Как же хотелось саису закричать:

«Урос, не надо! Поставь только половину, ну три-четверти! Но не больше!»

Но он ничего не сказал. У него не было права его унижать.

Многоголосый шум поднялся в толпе. На арену выпустили двух новых животных.

И этих не надо было заставлять выходить на нее. Напротив: всеми силами хозяева пытались их удержать, с таким нетерпением хотелось каждому выйти на арену первым и разбить лоб своему врагу. Они были здесь не с пастухами, как первая пара, а со своими хозяевами, достойными, сильными, суровыми людьми, которые вырастили их и сейчас привели сюда.

Эти бараны не были новичками. Они уже хорошо знали правила арены. У первого была густая белая шерсть, покрытая черными пятнами, у другого коричнево-бежевая, с ярко-рыжими полосами, которые смотрелись как полыхающее пламя.

На этот раз зрители приветствовали животных бурей восторга.

— Ты принц всех баранов, Пятнистый шайтан! — кричали одни.

— В этой схватке победитель будет один! С Красной молнией никто не может сравниться!

По этим крикам Урос понял, что оба барана знали многие бои. Возможно, что они победили уже с дюжину врагов, которых покалечили, убили, расплющили.

Впервые эти знаменитые победители бились друг против друга. Какое великое, особенное событие!

Оба барана, чествуемые толпой, становились все более неудержимыми, все более дикими. В ярости они рыли землю копытами.

— Мне кажется, что эти двое, нравятся тебе намного больше, чем мои бараны, — обратился Амчад Хан к Уросу.

И Урос ему на это сказал:

— Пожалуйста, прости мне мое невежливое замечание, я сожалею от всего сердца. Но мне кажется, что и тебе, наконец, тоже стало интересно.

— Почему ты так решил? — спросил Амчад Хан.

— Ты совсем забыл про свой кальян.

Амчад Хан рассмеялся и ответил:

— Ты прав, всадник из степей. Люди все таковы. Даже самый миролюбивый с интересом наблюдает за представлением, на котором присутствует сама госпожа смерть в качестве гостьи. Одно из этих животных не уйдет с арены живым. Они слишком буйные.

— Да, это так, — сказал Урос. — Но кто бы ни выиграл, Пятнистый шайтан или Красная молния — любой из них стоит моей ставки.

Единорог

Зрители все делали ставки на животных и против друг друга, в то время как оба барана недоверчиво топтались на арене, опустив головы к земле. Их хозяева стояли перед ними и время от времени массировали им ноги. Поведение животных изменилось, их тела расслабились. Доверчиво прижимались они к своим хозяевам, сами подавали им одну ногу за другой и прежде чем положить ее в руку хозяина, с любовью легонько царапали ее копытом. Нежно, словно овечки, клали они свои головы с огромными, крутыми рогами, на плечи хозяев.

— Ну что, святой человек? — в конце концов, сказал Урос, — ты определился с выбором?

Тот не шевелился. Положив подбородок с жиденькой бородкой на руки, он наблюдал, сквозь прорези своих слишком черных глаз, за двумя баранами со всем вниманием, на которое только был способен. Ни одно из их движений не укрылось от него. Они были одинаковой величины и веса, у них был одинаковый опыт и равное количество побед; ни по их поведению, ни по их виду нельзя было заключить, какой из них сильнее. Поэтому ясно, что не их видимые качества, такие как сила, быстрота и ловкость, решат исход схватки, но их скрытые возможности — смелость, хитрость, инстинкт бойца.

Судьба более чем десяти тысяч афгани зависела от этого выбора! Он не должен ошибиться. Время от времени Хаджи бросал жадный взгляд на денежные купюры, что лежали перед ним, словно ждал от них откровения и просветления.

— Я жду, святой человек, — воскликнул Урос. — Другие ставки уже давно сделаны.

Салман Хаджи закрыл глаза и крикнул не оборачиваясь:

— Хассад!

Человек-скелет склонился над зеленым тюрбаном. Салман Хаджи прошептал ему на ухо несколько слов. Хассад вновь обратился к черному ворону на своем плече, издав неясное бормотание. Тут же ворон слетел с его плеча и медленно закружил над ареной. Он сделал круг трижды. Взмахи его крыльев становились все медленнее и медленнее, пока он неподвижно не завис над бараном с рыжими полосами. Его тень почти полностью закрыла мощное тело животного.

— Я выбираю Пятнистого шайтана, — заключил Салман Хаджи, уверенный в победе.

Мокки побледнел. И чтобы его мог слышать только Урос, он опустился за его спиной на колени и умоляюще зашептал:

— Забери деньги назад… У тебя еще есть на это право… То, что они сделали, было колдовством!..

Рукоятью плетки Урос с такой силой дал ему по горлу, что Мокки поверил, что сейчас же и задохнется.

«Дурак, — разозлился Урос. — Он думает я сам не могу распознать злого колдовства? И расстроить его?»

Под рубашкой он крепко зажал в руке кожаный амулет, что всегда носил на шее. Как только ворон сделал первый взмах крыльями, он тут же схватил его, и он его не отпустит до самого конца схватки.

Глава округа поднял руку, и оба хозяина отпустили своих животных, проводив их едва заметным шлепком, ласковым и твердым одновременно, после чего сели на землю, смотря перед собой непроницаемым взглядом.

Очень осторожно стали сходиться Красная молния и Пятнистый шайтан слева и справа. Ногами они прочно упирались в землю. Слегка наклонив головы, они не спускали глаз со своего противника, и, казалось, взглядом они измеряли силу друг друга.

Не было слышно ни звука. Зрители словно окаменели, от этого страшного, великолепного, и одновременно необыкновенно напряженного зрелища.

Но вот животные остановились на расстоянии в пятнадцать шагов. Лишь один миг — и они уже столкнулись лбами, бросившись друг на друга так быстро, так молниеносно, что большинство зрителей поняли о произошедшей атаке только после того, как раздался оглушительный грохот рогов. И тут же бараны разбежались на еще большее расстояние и столкнулись снова. Более быстрым и более подвижным был баран с рыжими полосами. На одну секунду, на один прыжок, но все же он превосходил своего соперника, и этого хватало, чтобы получить преимущество в схватке. И вот, когда в очередной раз две головы с закрученными рогами врезались друг в друга, Пятнистого шайтана отбросило назад. Толпа издала режущий уши крик. Но черно-белый не упал на землю и даже не споткнулся. Он сохранил равновесие и не был оглушен, а остался полностью собранным. И когда Красная молния, не переводя духа, кинулся на него вновь, он ловко увернулся в сторону. Его противник потерял его, пролетев вдоль его бока. И тут же Пятнистый шайтан попытался неожиданно атаковать его — но тоже напрасно. Тот уже развернулся и твердо уперся в землю копытами, опустив навстречу врагу голову с крутыми рогами. Его лоб и лоб противника, казалось, были сделаны из кусков гранита.

Их хозяева, которые все это время не двигаясь сидели на земле, выкрикнули какую-то длинную, непонятную команду. В ту же секунду оба барана подбежали к ним. Мужчины начали ощупывать их суставы. Но тут, во время тщательного осмотра. — Красная молния вырвался из рук своего хозяина и пошел в атаку на врага.

Взыграл ли в нем его собственный боевой дух? Или он выполнял команду, которую дала скрытая в его шерсти рука? Никто не мог что-то утверждать. В страхе откатился от бело-черного барана его хозяин, едва успев оттолкнуть его рукой.

Но время было потеряно. Красная молния летел на врага, выставив рога вперед, и казалось, земля дрожит под его копытами, в то время как Пятнистый шайтан лишь успел отступить чуть назад для разбега. Было ясно, что голова к голове у него нет никаких шансов. И тогда, за два скачка перед атакующим, он ловко отпрыгнул влево.

Но Красная молния не был так глуп, чтобы попасть дважды в одну и ту же ловушку.

В середине своего стремительного бега он развернулся, и со всего размаху ударил Пятнистого шайтана в плечо.

Зрители заорали. Мокки почти касался щекой лица Уроса и громко кричал от радости:

— Хвала пророку, твой сильнее! Ты выиграешь!

Урос не слышал слов саиса, но лишь крепче сжимал амулет в своей вспотевшей руке.

Удар бросил Пятнистого шайтана на землю. Его противник отбежал на необходимое расстояние, собрал все свои силы и побежал на врага, который бессильно лежал на спине… Сейчас все будет кончено.

Но в последний момент Пятнистый шайтан повернулся пару раз вокруг своей оси, с быстротой и ловкостью, которая была несравненна. Рога его противника ударились о пустое место на земле, где примятая трава еще хранила отпечаток его тяжелого бока. Пятнистый шайтан вскочил на ноги… оба животных ударились лбами вновь, но теперь никто не имел преимущества. Они взяли одинаковый разбег, и одинаковая злоба горела в их глазах. Сила столкновения была ужасной, и все же ни один из них не отступил назад ни на шаг.

Не двигаясь стояли они друг против друга.

Хозяева отозвали их назад. Все тут же заметили, что Пятнистый шайтан бежит немного медленнее. Его шаг был неровный, он коротко дышал.

Одни закричали, что он, должно быть, сломал себе ключицу, другие — что у него сломано колено, в то время как третьи были уверенны, что он полностью оглушен силой последнего удара, ну а все остальные кричали, что ему просто расхотелось драться. Так или иначе, но все сходились на том, что победу унесет с собой Красная молния.

Пятнистый шайтан остановился перед своим хозяином. Медленно поднял он свою переднюю ногу и покачал ею из стороны в сторону. Потом он на мгновение вложил ее в руку своего хозяина и нежно вытащил назад.

Зрители молчали, недоумевая. Когда они вновь начали говорить, то в голосах слышались лишь сомнения и неуверенность: Он искал поощрения? — Он прощался со своим хозяином? — С жизнью? — Он просит, чтобы прервали бой? — так спрашивали они друг друга.

Салман Хаджи повернул свое, посеревшее от гнева, лицо назад и вперив злобный взгляд в Хассада, прошипел сквозь бледные губы:

— Когда ворон накрыл своей тенью другого барана, это точно был знак, что он проиграет? Ты уверен, что проклятие лежит на нем, а не на Пятнистом шайтане?

А Хассад ответил:

— Откуда мне знать, о святой человек, как различать плохие и добрые знаки? Не я же делал паломничество в Мекку! — он опустил глаза на несколько секунд к земле и добавил умоляющим тоном:

— Вы же все равно дадите мне денег, чтобы я купил траву грез, правда?

Но Хаджи уже отвернулся и не думал о нем.

Оба барана снова помчались в атаку друг на друга. Но тут случилось такое, что поразило даже самых опытных зрителей. На половине разбега, Пятнистый шайтан, чей бег был медленнее и тяжелее, вдруг упал на бок и вытянул вперед переднюю ногу. В тот же момент, его противник, выбитый из равновесия, тоже замедлил свой бег и подошел к своему врагу осторожно и неуверенно. Белая нога Пятнистого шайтана потянулась к рыжей ноге противника и провела по ней умоляющим жестом.

Крик, поднявшийся в толпе, был невероятным.

— Он же просит пощады!

— Трус!

— Предатель!

— Какой позор! — кричали в горе те, кто поставил на Пятнистого шайтана.

— Бой до конца!

— Бей без пощады!

— Только настоящая победа!

— Давай, Красная молния, прикончи его! — орали другие.

И Урос, полностью захваченный зрелищем, поддался вперед. Тут же он почувствовал неожиданную, сильнейшую боль, так что его рука разжалась сама по себе и выпустив амулет, потянулась к ноге…

В то же мгновение Красная молния сделал шаг назад и опустил неумолимые рога для атаки. И в это же время Пятнистый шайтан во всей силы ударил противника лбом в нижнюю челюсть. Раздался звук ломающихся костей. Пятнистый шайтан ударил снова. Голова его врага болталась из стороны в сторону, пытаясь избежать ударов и боли. У него больше не было ни зубов, ни морды… сильный зверь жалостливо заблеял, таким надломленным, трогательным голоском, словно был маленькой овечкой. Но он все еще продолжал стоять прямо, хотя и шатался, и еще трижды пришлось ударить Пятнистому шайтану, прежде чем тот упал. Все было кончено. Победивший баран подбежал к своему хозяину и послушно протянул ему свою переднюю ногу.

Толпа бушевала и неистовала, все были вне себя!

Салман Хаджи схватил пачки денег, что лежали перед ним, и подбросил их в воздух, словно кучу сухих листьев. Урос автоматически схватился было за амулет… и опустил руку. Позади него плакал Мокки. А рядом с ним Хассад гладил черные перья птицы, повторяя:

— О, Али… Ворон, который околдовывает… О, Али, ворон, который околдовывает!

Когда волнение немного улеглось, Амчад Хан шепотом обменялся несколькими словами с главой округа и тот согласно кивнул.

— Подойди сюда, Аджуб! — прокричал он.

Хозяин победившего барана подошел к обоим мужчинам, сопровождаемый Пятнистым шайтаном, и отвесил им полный достоинства поклон.

— Влиятельный и благородный Амчад Хан и я, — сказал глава округа, — сошлись во мнении, что обычные похвалы и те деньги, что ты выиграл на ставках — недостаточны, чтобы наградить человека вырастившего такое умное и храброе животное. Поэтому Амчад Хан хочет, чтобы ты выбрал из его стад двух баранов, какие тебе только понравятся.

Аджуб приложил руку к сердцу и очень низко поклонился Амчад Хану.

— Что же касается меня, — продолжал глава округа, — то я постановил, что с этого дня Пятнистого шайтана, будут называть «Шахом баранов Бамьянской долины»!

При этих словах тюрбан Аджуба почти коснулся земли. Долго стоял он не разгибаясь.

Но, наконец, выпрямился и счастливо улыбаясь, положил правую руку на рога своего животного.

— Да благословит тебя Аллах, о господин, а так же твоих детей, и детей твоих детей. Мои же никогда не забудут такого благодеяния.

И толпа закричала:

— Да здравствует Шах баранов Бамьянской долины!

Глава округа поднял руку. Крики умолкли.

— Да здравствует… — сказал он, — так же тот, кто, как и положено по законам справедливости… — он опять сделал паузу, подождал пока воцарилась полная тишина и продолжил, — …тот, кто захочет оспорить у него этот титул… Я говорю верно, Аджуб?

И хозяин победившего барана, воскликнул:

— Твоими устами говорит сама мудрость и справедливость. Мой баран, только и ждет возможности еще раз показать себя, а я сам… Я сам предлагаю, как ставку, все те деньги, что он принес мне за все его бои.

Аджуб замолчал, самоуверенно посмеиваясь. Глава округа повернулся к зрителям с вопросительным взглядом. Но никто не двигался, ничья рука не поднялась.

— Никто здесь не решается бросить вызов, — сказал он. — Итак, я объявляю…

Ему не удалось закончить предложение. Из последнего ряда внезапно раздался хриплый и чуть насмешливый голос:

— Секундочку… Один момент! Я уже иду.

Появился высокий, сильный, стройный и подвижный человек. Когда он подошел к палисаду, окружавшему арену, то перепрыгнул через него одним прыжком и встал рядом с Аджубом, который оказался ниже его на голову.

На лице неизвестного, узком и смуглом, красовался орлиный нос и короткие черные усы. На плече у него висело ружье с искусно украшенным прикладом. Человек поправил пояс из грубой ткани, служивший ему патронташем, и сказал главе округа:

— Прошу прощения, если я откликнулся чуть поздновато, но я стоял в самом последнем ряду и был уверен, что передо мной найдется еще пара желающих.

Глава округа разглядывал чужака с нескрываемым любопытством.

— И чего же ты хочешь, чужестранец? — спросил он его.

Мужчина с оружием спокойно и наивно ответил, хотя в его глазах вспыхивали ироничные искры:

— Ничего другого, кроме того, что ты предложил. Я хочу выставить одного из моих животных против Шаха Бамьяна.

Со всех сторон раздались пораженные возгласы, и глава округа спросил вновь:

— Разве ты не видел, как этот баран победил своего страшного соперника?

— Я все прекрасно видел, — ответил чужак.

— И ты считаешь, что твой баран способен сравниться с таким животным?

Чужак опустил взгляд и скромно ответил:

— Пожалуйста, посудите сами.

Глава округа не был впечатлен такой напускной застенчивостью и спросил, саркастически улыбаясь:

— Ну и где же он, твой неизвестный чемпион?

Чужак посмотрел ему прямо в глаза и спокойным голосом, но скрывая ироничный блеск своих глаз, ответил:

— Я уже приказал одному бача, который сопровождает меня, поторопиться и привести барана ко входу на арену.

— Тогда покажи его нам, наконец!

Незнакомец приложил три пальца к губам и так пронзительно свистнул, что зрители в первых рядах попадали со своих мест от неожиданности. Ребенок открыл ворота и отвязал веревку на которой он вел барана. Два прыжка — и тот встал рядом со своим хозяином.

Зрители открыли рты, не веря своим глазам. Баран чужака — не доставал Пятнистому шайтану даже до колен. Его свалявшаяся, пыльная и грязная шерсть не имела какого-либо определенного цвета. Местами она полностью выпала, и на этих местах проглядывала красноватая, в царапинах, кожа. Но как будто этого было мало, у барана был обломан один рог — правый. Он сломался почти надо лбом, и его обломок был едва виден под шерстью. Пока это комедийное существо прыгало вокруг своего хозяина словно щенок, глаза зрителей сравнивали его с великолепным Шахом Бамьяна.

Недоумение превратилось в негодование. Этот чужак пришел в Бамьян чтобы посмеяться над его жителями? Послышалась первая ругань и язвительные насмешки. Аджуб оттащил своего барана в сторону, желая показать, что находиться вблизи этого жалкого калеки, было оскорблением для его чести.

— Какой демон, о чужестранец, — негодуя, закричал глава округа, — принудил тебя насмехаться над присутствующими здесь порядочными людьми? А в моем лице и над самим Захир Шахом, твоим властелином? Ты думаешь, я оставлю это безнаказанным?

Чужестранец с ружьем приложил правую руку к сердцу и воскликнул:

— Насмехаться? Над кем? Над самим собой в худшем случае. Посмотри, я подтверждаю всю серьезность моих слов вот этой ставкой!

Он вытащил кожаный мешочек, развязал его и передал главе округа. Тот опустил туда руку и вытащил полную горсть золотых самородков.

— Это даже не половина, — заметил незнакомец.

Глава округа медленно открыл мешок полностью, заглянул внутрь, взвесил на руке и тихо пробормотал:

— Настоящее…

Он поднял глаза, чье выражение изменилось в мгновение ока, к лицу чужестранца, и произнес благодушно, почти уважительно:

— Как твое имя?

— Хаджатал.

— Твоя провинция?

— Высокие горы на востоке, там где мужчины сами делают себе оружие и знают, как с ним обращаться, — сказал чужестранец с ружьем.

Глава округа передал мешочек Амчад Хану, который, посмотрев на его содержимое, согласно кивнул.

— Аджуб и Хаджатал, — провозгласил глава округа, — вы должны вывести ваших животных на бой.

И потом спросил Аджуба:

— Ты не хочешь пересмотреть свою ставку?

Аджуб передернул плечами и недовольно ответил:

— С какой стати? Я хочу, чтобы это оскорбление, которое посмели нанести моему животному, хотя бы принесло мне деньги.

— Ну хорошо, тогда займи свое место. Хаджатал, встань вон там, — приказал глава округа, — и подождите, пока прекратят делать ставки.

Очень скоро стало ясно, что впервые за всю историю боев животных, не будет ни одной ставки друг против друга. Все хотели поставить деньги на Пятнистого шайтана. Только сумасшедший, переговаривались люди, может дать этой искалеченной, однорогой скотине, самый маленький из всех шансов. Как он выстоит против Шаха Бамьяна?

Салман Хаджи наклонился к Уросу, и его голос источал медовую сладость и презрение одновременно:

— Ты, наверняка, не решишься поставить деньги на чужака, не правда ли? Потому что я, как ты сам понимаешь, опять ставлю на Пятнистого шайтана.

Урос смотрел в пустоту перед собой, ничего не видя и ничего не слыша.

Ему казалось, что он прокаженный, проклятый человек. Не потому, что он проиграл, нет, — а потому что ему больше нечего было проигрывать.

И Мокки вскричал, негодуя:

— Чего же ты хочешь еще, святой человек?! Ты и твой ворон, уже забрали у моего господина все, что он имел!

Все услышали его слова. Амчад Хан повернулся в его сторону. Широкое, детское лицо саиса от отчаянья было не узнать.

— Всадник из степей, — сказал Амчад Хан Уросу. — Поверь мне, что я был бы счастлив одолжить тебе любую сумму, которую ты попросишь. Хозяин, у которого есть такой конь, всегда может найти деньги.

Урос не понял ни слова из того, что он сказал, он понимал только, что Амчад Хан обращается к нему теплым, сердечным тоном, и он повернулся к нему.

Тут же сильная рука схватила его за локоть, и он услышал испуганный шепот:

— Урос, о Урос, именем пророка, Аллахом прошу, Всевышним, не ставь на кон Джехола!

Предугадал ли Мокки то, о чем его хозяин даже не задумывался?

И Урос отбросил его руку, закричав:

— Почему нет?

Мокки перепрыгнул через голову Амчад Хана и бросился перед чавандозом на колени:

— Ты не можешь! Не должен! Ты не сделаешь этого!

И хотя он стоял перед Уросом на коленях, его голос больше не был умоляющим, а наоборот, угрожающим и повелительным. И чавандозу стало ясно, о чем именно кричал ему саис, с внезапно жестким лицом: «Джехол не принадлежит тебе одному; Прежде всего он принадлежит Турсену, который вырастил его. И так же мне, который ухаживал за ним и смотрел, словно мать за любимым ребенком… И он принадлежит Маймане и нашим степям. А ты осмеливаешься поставить его судьбу на волю случая, чтобы потом смотреть, как его уводит от нас какой-то чужак неизвестно куда?!»

Жуткая ухмылка перекосила Уросу лицо, как никогда раньше… Еще не было у него возможности так ясно доказать свою свирепость, мужество, свое презрение к людям и самому себе именно таким, жестоким образом. Одним жестом, одним словом он сам может изменить будущее, отбросив все священные традиции в пыль. Какая игра, какой огромный риск! И он сейчас находится в самом центре всего этого круговорота, и только лишь этим он уже навсегда разрушил преданность Мокки.

И Урос выкрикнул в толпу:

— Подождите еще одну секунду! Как ставку за этот бой, я предлагаю Джехола, моего жеребца!

При этих словах вся толпа на мгновение замолчала. Все, кто видел, как приехал сюда Урос, были восхищены его конем.

— Но кто должен делать ставку против твоей? Ты знаешь, мы все поставили на одну сторону.

— Я не поставил, — ответил Урос. — Я ставлю на барана Хаджатала, чужестранца.

Сочувственный шепот, возмущенное бормотание прошло по рядам зрителей:

— Как можно?!

— Такой благородный конь!

— И потерян!

— Хозяин из-за болезни совсем повредился в уме!

Мокки, все стоящий перед Уросом на коленях, закрыл лицо руками.

— Хм, если уж таково твое желание, о всадник… — сказал глава округа. — А чтобы мы могли оценить стоимость твоей ставки, прикажи привести жеребца сюда.

Рукояткой плетки Урос ткнул Мокки в плечо и спросил:

— Ты слышал, саис?

Мокки сгорбившись, медленно побрел к тополям, возле которых он привязал Джехола. Ему не хотелось слушать радостное ржание, которым Джехол приветствовал его, и не хотелось чувствовать тепло его языка, когда конь лизнул его щеку.

Только он отвязал Джехола от дерева, как позади себя услышал голос Серех:

— Саис, большой саис… — прошептала она.

Мокки повернулся. Серех с головы до ног была одета в темный балахон, лицо скрывала темная сетка.

— Серех, ты… как ты тут оказалась? — запнулся Мокки.

Перебив его и часто дыша, она указала на холм и ответила:

— Там… вместе с другими женщинами… нам тоже можно смотреть… но вдалеке от мужчин и только под чадором… я раздобыла себе один.

Она раздраженно дернула за ткань:

— Я задыхаюсь в этом мешке. Дочери кочевников не носят такого.

— Я всегда узнаю тебя по твоим глазам, — сказал Мокки.

— Но что могут сделать мои глаза, если наша лошадь будет навсегда для нас потерянна?

— Значит… ты уже знаешь… — упавшим голосом прошептал Мокки.

— Дети бегают туда-сюда и рассказывают нам все подробности, — объяснила Серех. — Я не поверила своим ушам. Но когда увидела тебя здесь… Значит, это правда?

— Это правда… — подтвердил Мокки тихо.

Серех схватила его за рукав и, дернув, развернула к себе. Ее взгляд пробуравил его до самой глубины души.

— И ты позволишь это, и ничего не сделаешь?! Ведь у нас хотят украсть нашу лошадь, наш единственный шанс, наше единственное богатство?

— Я убью Уроса, — медленно проговорил Мокки.

— А если у коня скоро будет другой хозяин?! — воскликнула Серех. — Мы не можем медлить ни секунды. Надо бежать, как можно скорее! Поторопись!

Ее голос и взгляд опьянили Мокки, и никаких мыслей у него больше не осталось… Он поставил ногу в стремя. Но тут Серех потянула его за чапан назад.

— Поздно, — с горечью сказала она. — Ты раздумывал слишком долго.

В их сторону шел вооруженный полицейский.

Серех скрылась за тополями. И Мокки повел Джехола на арену.

Восхищенный шепот шел от ряда к ряду… И когда глава округа обратился к зрителям с вопросом:

— Теперь вы достаточно посмотрели на коня?

Ответ был единогласным и единственным:

— Это самый красивый из всех, что только видел человек!

Потом он повернулся к Уросу:

— Во сколько ты его оцениваешь, всадник?

— Пусть его оценит благородный Амчад Хан, — ответил Урос. — Никто здесь, не превосходит его в понимании, мудрости и справедливости.

Ни секунды не раздумывая, Амчад Хан сказал:

— Такой конь бесценен. Но тот, кто купит его за сто тысяч афгани, будет рад удачной сделке, потому что это очень дешево.

— Согласен, — сказал Урос.

Сто тысяч… Невероятно! Разве такое, вообще, возможно? И человек в зеленом тюрбане с раздражением воскликнул:

— Ах, если бы у меня была вся эта сумма! Этот помешанный из степи — настоящий подарок Аллаха!

И он крикнул, перегнувшись через Уроса:

— Ты тут единственный, Амчад Хан, кто может купить этого коня, и единственный, кто сможет с этого что-то выиграть. Но ты так же единственный, кто должен поручиться за все ставки, которые признает этот всадник.

— Согласен, — сказал Амчад Хан.

— Я признаю все ставки разом, — ответил Урос.

Глава округа приказал писарю, который сопровождал его, записать все ставки и имена. Салман Хаджи быстро опустошил свой кошелек и торопливо закричал, самым первым:

— Пятьдесят две тысячи триста афгани.

Писарь заполнил графу и вопросительно посмотрел на Амчад Хана.

— Запишешь на мое имя остаток, но после того, как все ставки будут сделаны.

Никто не остался в стороне. Каждый был уверен в выигрыше. И каждый освобождал свой кошелек от денег, независимо от того, много их у него было или же очень мало.

Даже глава округа и сам писарь.

Амчад Хан взял в руки бумагу, взглянул на нее мельком и обратился к Уросу:

— Сто тысяч афгани закрыто, всадник.

— Благодарю тебя, — ответил Урос равнодушно.

При чем тут была сумма! Сто тысяч, пятьсот тысяч или пять афгани — какая разница! Его ставка была неизмеримо большей, чем любая сумма: его возвращение в Майману, победа над Мокки, весь этот мир, он сам, его честь, и его душа — все. Один против всех. Даже если он проиграет, в действительности, он один был победителем!

Хаджатал приблизился к Уросу, и его баран бежал за ним, словно собака:

— Ты веришь в победу моего барана, всадник? — спросил он очень серьезно. — Или ты обладаешь невероятным мужеством, или же ты сумасшедший. Но как бы там ни было — я восхищаюсь тобой. И благодарю тебя.

— Хорошо охраняйте жеребца! — отдал приказ глава округа. — До конца боя он принадлежит нам всем.

Он подал знак и бой начался.

Неспокойные от ожидания, нетерпеливо и яростно два барана побежали навстречу друг другу. Вот, сейчас… Но начало боя всех разочаровало.

Маленький баран уклонился от столкновения, с такой молниеносной скоростью повернувшись в сторону, что Пятнистый шайтан, несмотря на свою осторожность, угодил в ловушку. Тут же он изменил свое направление. На этот раз он не позволил сыграть с ним ту же шутку… Но все же, когда оба лба наконец-то столкнулись, зрители не услышали ни единого звука. И баран Хаджатала был первым, который мгновенно, не покалеченный и быстроногий, — опять увернулся.

Шепот пошел от ряда к ряду:

— Он его опять обманул, этот чертенок!

— Да… но как?

— Пятнистый шайтан попал ему как раз с той стороны, где у него нет рога. А когда башка гладкая как яйцо, конечно рога соскальзывают!

— Но сейчас, сейчас он ему покажет! Сейчас он раздробит как орех этого маленького гада!

Пятнистый шайтан стал осторожнее и бдительней. Чтобы не оставить врагу возможности уклониться от столкновения он взял совсем короткий разбег — да для такого легкого противника он был и не нужен. «Давай же, нападай, на этот раз я покажу тебе!» — казалось, говорили его горящие яростью глаза.

Но никакого нападения не последовало. За два шага до своего врага, маленький баран неожиданно остановился и начал, словно дурной щенок, приплясывать вокруг Пятнистого шайтана. Вправо, влево, вперед, назад. И каждый раз он с силой бил ему головой в бок. Конечно, он не мог ничем повредить такому сильному животному. Но Пятнистый шайтан стал коротко дышать, нервничать и почему-то забеспокоился.

В душу толпы закралась неуверенность.

— Этот маленький гад играет не по правилам!

— Он просто выматывает его!

— Какой же это бой?!

— Прекратите немедленно!

Так начали кричать люди.

Тогда Хаджатал кивнул головой, показывая, что он все понял, и, приложив два пальца к губам, громко свистнул.

Это случилось так быстро, так неожиданно, что сам Урос, сидящий в первом ряду, почти ничего не понял.

На мгновение баран Хаджатала остановился и прекратил раздражать Пятнистого шайтана. Он взял разбег, и до того как его противник успел что-то сообразить и собраться силами, он уже оказался рядом с ним. Но вместо того, чтобы нанести ему удар в лоб, он подскочил сбоку и безрогой стороной своего лба, провел, — казалось, совсем мимолетно, — по шее своего врага. Толпа хотела было вновь возмущенно протестовать, то тут все умолкли пораженные.

Бело-черная шерсть барана окрасилась в темно-красный цвет — кровь хлестала у него из шеи. Ничего не понимая, удивленно посмотрев на своего врага, Пятнистый шайтан упал на колени. И маленький баран опять подскочил к нему, и с молниеносной скоростью, точностью и силой, несколько раз ударил его лбом в одно и то же место — между глазами.

Затем он отскочил назад и с холодным равнодушием досмотрел агонию и смерть своего противника.

Первым опомнился от шока Аджуб:

— Мошенничество! Это обман и коварство, другого просто быть не может!

Он подбежал к барану, который как верная собака терся у ног своего хозяина, и провел рукой по его сломанному рогу. Когда он ее отдернул, на ладони оказался глубокий порез.

— Это… Это что же такое?! — закричал Аджуб — Обломок его рога заточен! Заточен, как кинжал убийцы!

— Что ты можешь на это ответить, Хаджатал? — спросил глава округа, как только вопли и рев в толпе чуть улеглись.

Хаджатал, не торопясь, подошел к мертвому барану.

— Нет, ответь лучше ты мне, Аджуб, владелец боевых баранов, — воскликнул он, — почему ты вместо того, чтобы плевать на мое животное, не осмотрел его рога перед боем? Ты не сделал этого, самодовольно посмеиваясь, а раз так, то не стоит тебе теперь вопить и размахивать руками, крича, что тебя обманули! Ведь никто тебя ни к чему не принуждал!

Долгое молчание последовало за его словами. Злое, горькое, гневное молчание.

Но в то же время, задумчивое. Каждый боролся сам с собой. Честность и алчность бились лбами, но честность победила на этот раз.

И все воскликнули:

— Ну, раз уж все мы внезапно ослепли, значит, на то была воля Аллаха!

Только один Салман Хаджи не мог успокоиться от гнева и разочарования.

— Почему ты меня не предостерег, чертов ты предсказатель? — кричал он, свирепо вращая глазами.

Хассад отвечал на это бормотанием, мыслями витая в неизвестных сферах:

— Ворон, что колдует… ворон, что колдует… — и ворон соглашался с ним печальным карканьем.

— Победило бесстрашие, о степной всадник! — сказал Амчад Хан. — И поверь мне, я рад этому не меньше, чем ты сам.

Он передал главе округа лист со ставками. Тот повернулся к Уросу и сказал:

— В течение часа я лично передам тебе всю сумму, которую ты выиграл.

— И еще от меня, — добавил Амчад Хан, — ты получишь тот остаток, которого не доставало до ста тысяч афгани.

Урос не почувствовал никакой радости. Лишь безграничная усталость навалилась на него.

— Мой конь… — тихо произнес он.

Мокки подвел ему Джехола и помог сесть в седло.

— Вот видишь… — сказал Урос саису.

Мокки ничего не ответил. Лишь взглянул на Уроса безжалостно. Он не простил ему, он никогда ему не простит. Это оказалось единственным из того, чего Урос хотел достичь своей победой.

Когда они въехали в кишлак, Мокки заметил Серех, которая шла почти рядом с ним, все еще в чадоре.

— Ты помнишь, — зашептал её голос под сеткой, — что ты мне сказал, когда отвязывал коня?

— Я помню, — ответил ей Мокки так же тихо.

— Все помнишь?

— Все.

— Хорошо, тогда позволь теперь действовать мне, — ответила Серех и скрылась в толпе идущих домой женщин.

Часть Четвертая: Последняя карта

Отравленная вода

На топчане, рядом с Уросом, аккуратными стопками лежали пачки денег.

Сто тысяч афгани, которые принесли ему Амчад Хан и глава округа.

Урос кликнул Мокки и бросив взгляд на купюры сказал:

— Возьми сколько сможешь схватить рукой. Считать не надо. Иди на базар и купи все необходимое. Мы уезжаем.

— Серех пойдет со мной, — ответил саис, — она лучше разбирается в таких вещах.

Урос заметил, что Мокки по-прежнему угрюм, и держится скрытно и враждебно.

Он с удовлетворением отметил, что тон его голоса больше не был неуверенным и лебезящим. Он хотел было обрадоваться этому, но не смог. Он слишком устал и ничего не хотел сейчас, — только покоя, крепкого сна, и одиночества. Мокки посмотрел на него и испугался. «Он совсем плох и без сомнения, умрет в ближайшие дни» — подумал он.

Но его страх имел теперь совсем другие причины, чем раньше. Он не боялся, что Урос умрет, его пугала возможность, что он умрет своей смертью, без его помощи.

Серех опять ушла на кухню и теперь задумчиво стояла в углу помещения.

Услышав, что саис зовет ее, она не торопясь, подошла к нему, но головы не поднимала.

— Мы идем на базар, — сказал ей Мокки. — Ты должна купить все, что нам нужно для дороги.

— А платить чем?

Мокки разжал кулак, в котором сжимал деньги. Серех на секунду застыла, словно не веря глазам, а потом торопливо зашептала:

— Как много денег, о Аллах, как много денег! За всю свою жизнь я не видела столько! Даже все наше несчастное племя никогда не имело и половины… Пойдем же, пойдем скорее!

Но когда они уже подходили к лавкам, она замедлила шаг и сказала саису:

— Торговцы не должны понять, что мы торопимся. А то эти воры заломят цены втрое!

Саис шел за ней, как послушный ребенок, полный умиления. Он увидел в ней новую, неизвестную ему женщину: как она рассудительна, как решительна! И какое у нее деловое чутье, как она разбирается в людях! Как хорошо она знает, как нужно обходиться с деньгами! Она точно знала, что именно им нужно купить и напрасно хитрые продавцы пытались привлечь ее внимание вышивками, тканями или украшениями. Она избежала всех ловушек. Когда речь заходила о цене, она была непреклонна. Прежде чем купить самую незначительную вещь, она обходила все магазинчики, лавки, сравнивала качество товара, отмечала его форму и цвет, заставляла показать ей все, что было и, решившись на покупку, торговалась с такой страстью и твердостью, что самые жадные торговцы, уступали ей в цене. Никто из них не прошел школу нищеты, которую прошла она, и не знали, как там ценится даже самая мелкая монета.

Серех купила все, что им было нужно, чтобы спать и есть: палатку, теплую одежду, посуду, и многое другое.

Когда они осмотрели все покупки, составившие не один мешок, Мокки воскликнул:

— Как мы это понесем? Джехол не сможет идти, если нагрузить его всем этим!

— Мы купим хорошего мула, — ответила Серех, и, вздохнув, добавила — Его я не могу купить сама, это должен сделать ты.

Животными торговали на краю города, у дороги Большого Будды. Мокки похлопал по шеям, спинам и ногам мулов, посмотрел их зубы, копыта и заглянул в глаза. Наконец он решил взять одного большого, серого.

— Мне нравится вот этот, дедушка, — сказал он продавцу, старому, хитрому хазару, который молча наблюдал за ним. — Он сильный, молодой. Действительно хороший мул. Сколько он стоит?

Хазар назвал цену и Мокки заплатил не торгуясь. Затем он подвел животное к Серех и гладя гриву мула, сказал, гордый своей покупкой:

— Видишь, я тоже не прогадал.

— Ты позволил себя надуть, — ответила Серех, — ты заплатил за него слишком много.

Мокки обиделся и впервые разозлился на маленькую кочевницу:

— Ну и что? Уросу все равно, сколько денег мы потратим!

Серех долго смотрела на него нахмурившись, а затем ответила:

— Эти деньги принадлежат не Уросу, а нам… Все деньги.

Мокки поразился.

— Все деньги? Как? Сто тысяч афгани?

— Да, все, — сказала Серех.

— Но он же их выиграл! — воскликнул Мокки.

— А ставка, на которую он играл? Ты уже все забыл?

— Я помню, но…

Серех перебила его:

— Ты же хочешь, чтобы он умер, правда?

— Да, я этого хочу, — ответил Мокки твердо.

Серех пошла вперед. Она понизила голос, но ей не удалось скрыть то пламя, которое бушевало в ней, и Мокки испугал ее жесткий тон:

— Ты хочешь, чтобы он умер, и я этого тоже хочу. Прекрасно. Можешь мне поверить, что он уже все равно что мертв. А раз так, то может быть ты мне ответишь, сколько денег нужно трупу?

Саис не пытался ей возразить. Конечно, то, что она говорила — было разумным. И все же, он не был согласен с ней. Что-то подсказывало ему, что она не права. В ее словах был здравый смысл, но вот справедливости не было.

То, что они убьют Уроса, да — это будет справедливо. Он предал степь, свою кровь и свой народ. То, что он заберет себе Джехола, тоже будет справедливо — Урос предал и Джехола. Но взять деньги, — нет!

Взять их — извлечь выгоду от его предательства. Значит, стать его сообщником. За что же тогда они наказывают Уроса?

Но Серех истолковала молчание Мокки, как согласие.

— Посуди сам, — сказала она, — не взять деньги, было бы глупо.

И Мокки охватил гнев. Как он мог объяснить Серех, все то, о чем он думал? Его взгляд упал на мешки и пакеты, перед которыми они стояли, и он спросил Серех укоризненно:

— Разве этого богатства тебе недостаточно?

— Богатства? — воскликнула та презрительно. — Да будет тебе известно, что у каждой семьи, кроме семей моего племени, есть все это и еще больше!

Мокки внезапно понял, что теряет Серех. Ее лицо больше не было ему знакомо. Вызывающая самоуверенность и алчность преобразили его. Как смеет она, это женщина в рванье, которая еще вчера была довольна быть низшей из служанок, а теперь осмеливается, эти подарки судьбы, которые она должна считать драгоценностью, отбрасывать, презирать и быть недовольной? А каким властным, повелительным голосом она заговорила! Кто здесь решает, он или она? Мокки вцепился в гриву мула, чтобы не выдать своего гнева.

— Ну конечно, тебе, наверняка, достаточно этого жалкого мула! — воскликнула Серех.

Но саис перебил ее и заговорил, дрожа от возмущения:

— Заткнись! Уйми свое проклятое высокомерие! Ты не смеешь ничего говорить! Вместо того, чтобы поблагодарить Аллаха за его доброту, ты втаптываешь его дары ногами в грязь! Ты жадная и вороватая, словно сорока. Только теперь я вижу, что ты порочна до самой глубины души!

Серех бросилась к Мокки. Три шага отделяло их, но их хватило, чтобы она полностью преобразилась. И Серех, которая сейчас нерешительно взяла его за руку и смотрела на него нежно и умоляюще, была совсем другая Серех, а не та, к которой он только что чувствовал отвращение.

— Саис, большой саис, — зашептала она, умоляя, — как ты во мне ошибаешься! Ведь я думаю только о тебе! Я просто не могу больше смотреть, в каких убогих обносках ты ходишь! Взгляни…!

Она показала на его руку, на разорванный, изношенный, слишком короткий рукав его чапана. И внезапно Мокки стало невыносимо стыдно…

— Разве это справедливо, — возбужденно продолжала Серех, — что за всю свою преданность, за всю работу ты получил в награду это убожество? Ведь именно ты заслуживаешь самый красивый чапан, ты — лучший из всадников! Как гордо вышагивал бы ты в роскошном тюрбане!

Она взяла его руки в свои и притянула Мокки к себе. Ее глаза светились от счастья и гордости, словно она уже видела его в новой одежде.

— И разве ты действительно хочешь, чтобы я вечно носила эти обноски и ходила босиком? Разве я недостаточно красива, чтобы, как и все, носить китайский шелк и индийский кашемир, серебреные и золотые цепочки с красивыми камушками, душиться жасминовыми и розовыми духами? Разве я недостойна ходить по коврам из Исфахана, и по узким самаркандским коврикам?

— Аллах свидетель, никто не заслуживает этого больше, чем ты! — прошептал Мокки.

— Я буду носить все это, только чтобы угодить тебе, большой саис, — мечтательно продолжала Серех. — А потом, у тебя самого будут саисы и бача, пастухи и погонщики верблюдов, прекрасные лошади, жирные стада и огромные верблюды из Бактрии… И у меня тоже будут, — только чтобы угодить тебе, большой саис, — служанки, прачки, ткачихи и вышивальщицы… Целое племя, большой саис, и ты будешь его господином! А потом мы поедем на летний праздник в Хазараджат, и ты будешь верхом на самом большом верблюде!

— Нет, я поеду на Джехоле, — тут же возразил Мокки.

— Хорошо, хорошо, — согласно закивала Серех, — тогда мы раскрасим его хной. Он будет очень красивым! И ты подаришь мне ружье… И я буду вести караван позади тебя…

Серый мул фыркнул. Мокки погладил его, не глядя, — несчастный мул.

Прикрыв глаза, Серех наблюдала за ним. Ее взгляд внезапно утратил всю мечтательность.

— Саис, большой саис, — зашептала она так тихо, что Мокки пришлось наклониться к ней, чтобы разобрать слова, — я думала, что для всего этого, нам бы пригодились эти деньги. Но конечно, все решаешь только ты один…

И тут мысли Мокки помчались одна за другой. Эти притягательные картины, угрызения совести, мечты, доводы Серех, — все перемешалось в его голове.

Он увидел труп Уроса, с пачками денег пришнурованными к поясу. Забрать их? Позорное воровство… Оставить их ему? Зачем? Для кого? Оставить их ветру, снегу, воронам, червям? Или отдать их тому единственному, кто имел на них право. — Турсену, отцу убитого? Нанести такое оскорбление великому Турсену, своему господину? А тут эта маленькая кочевница у его ног, такая потерянная, беспомощная, нищая из нищих, которая с самого рождения не видела ничего, кроме потерь… И сейчас в его власти исполнить все ее мечты…

Серех провела кончиком косы по руке саиса и прошептала:

— Мы будем торговать только так, как будешь приказывать ты.

Мокки облокотился на серого мула. У него заболела голова.

— Хорошо, — наконец промолвил он глухо, — ты поведешь караван.

Затем, не говоря ни слова, он навьючил покупки на животное. Серех стала напевать одну из песен кочевников.

— Теперь ты счастлив, большой саис? — спросила она, наконец.

— Да, — ответил Мокки.

Он лгал. Он ненавидел себя за свое решение, хотя оно было вынужденным. Или нет? Сам ли он виноват в этом? Серех виновата? Он ничего больше не понимал.

Бача, который разносил чай, заметил, что человек, ставший, из-за своего выигрыша, героем дня в Бамьяне, упал на курпачи и лежит не двигаясь, мертвенно-бледный. Перепугавшись, он бросился к нему, опустился на колени и приподняв голову больного, поднес пиалу к его губам.

— Еще, — прошептал Урос, не открывая глаз, и протянул руку к чайнику.

— Клянусь Пророком, — запричитал бача, — я сейчас же побегу и приведу сюда нашего лекаря, так быстро, как только смогу!

Лекарь оказался полным человеком с дружелюбным ровным голосом. Уже на пороге он почувствовал запах гниения, который распространяла рана. Лекарь быстро взглянул на перебинтованную ногу и грязные бинты, а затем, повернувшись к бача, сказал:

— Быстро, мой мальчик, принеси сюда горячей воды, несколько чистых полотенец, и крепкие, ровные палки.

— Благодарю тебя, знающий человек, — прошептал пересохшими губами Урос. — Скажи, можешь ли ты помочь мне?

— Я спрошу твою рану, — ответил тот, — и если она мне ответит, я все сделаю по ее совету.

Он наклонил свою круглую голову, в вышитой золотом тюбетейке, над раной Уроса и долго ее осматривал:

— Ах, сын мой, — воскликнул он наконец, — почему ты не обращался лучшим образом с такой верной и необходимой частью тела? Теперь ей нужен долгий покой и постоянная забота.

— Это невозможно. Я должен сегодня же ехать дальше, — ответил на это Урос.

Маленькие, умные глаза, внимательно посмотрели на него из-за толстых стекол очков.

— Так, так… Похоже, ты играешь со своей ногой, словно речь идет о бое баранов! Но я тебя предупреждаю, здесь игра идет не на деньги!

— Все равно ставки оправданны, — сказал Урос.

— Хорошо, если так, — ответил толстяк лекарь.

Он бросил несколько горстей сухих трав в кипяток, который ему принес бача, тщательно вымыл рану и обмотал ее полотенцем, на которое до этого, нанес какую-то мазь. Наконец он плотно привязал и палки. Руки у него были легкие и умелые.

— Все. Теперь ты можешь быть спокоен до утра, сын мой. Но только если не сдвинуться палки. Ну, а потом… сказать по правде, я советую тебе приготовится к худшему.

— Благодарю тебя, мудрый человек, — произнес Урос, — а особенно благодарю тебя за твою честность.

Он кивнул в сторону лежащих на топчане денег и добавил:

— Пожалуйста, возьми столько, сколько я тебе должен. Я никогда не смогу расплатиться с тобой за твою помощь.

Лекарь взял из стопки одну единственную купюру и спросил:

— Эта гора денег здесь, это тоже игра на проверку человеческой прочности?

— Можно сказать и так…

Глаза из-под очков посмотрели на него очень внимательно.

— Ты странный, чрезвычайно странный человек, — наконец вынес свой вердикт лекарь. — Редкий и очень опасный.

Тихими шагами он вышел из комнаты.

Когда Мокки вернулся с базара, Урос сидел прямо, прислонившись спиной к стене. Саис вопросительно уставился на пустое место у подушки.

— Не беспокойся, деньги в сохранности, — сказал ему Урос.

Он распахнул чапан: на его амулете висели два, крепко пришнурованных, небольших пакета.

— Завещание и деньги.

Он запахнул чапан, затянул пояс. В этот момент Мокки заметил на поясе кинжал.

— А его я купил сам, — сказал Урос, словно умел читать мысли. — Но принес ли ты все, что нужно?

— Все, — ответил Мокки.

— Хорошо, тогда приведи Джехола сюда. Мы уезжаем.

Дорога проходила у подножия скалы. Тысячи гротов, — когда-то в древности вытесанные буддистскими монахами, — казались ячейками одной, гигантской, пчелиной соты.

Серех шла позади Джехола и серый мул брел рядом с ней. Опустив голову, задумчиво смотрела она себе под ноги. Три дня и три ночи еще есть у них, чтобы убить Уроса… Дольше в пути они не будут… Как же это должно произойти? И главное — когда?

«Ни в первый день и не в последний, — размышляла она. — А то могут остаться недвусмысленные следы. Пятна на шее или удар ножом в спину, это слишком явно, а в этой долине и возле Майманы еще и слишком опасно. Внизу его знает каждый, а после боя баранов и здесь тоже. Значит не этой ночью и не последней, а завтра. Да, завтра. А что если представить все, как несчастный случай? В его состоянии это смотрелось бы естественно, и никто не посмел бы заподозрить его слуг. Кто в Бамьяне или Маймане сможет обвинить Мокки, преданного, честного слугу и попытаться оспорить завещание? Никто! Да… Три ночи и три дня… И нужно придумать, как?»

Внезапно серый мул встал. Серех наткнулась на него и взглянула вперед.

Джехол остановился тоже, заметив, как к ним приближается большое облако пыли.

«Еще один караван пуштунов» — испуганно подумала она, и еще раз вспомнила о той встрече на высокогорной дороге.

Тут раздались выстрелы. Люди и животные, которые шли вместе с ними в одну сторону, все в страхе бросились прочь, в кусты и поля.

— Иди и посмотри что там, — приказал Урос Мокки.

Мокки молча повиновался. Сгорбившись, побежал он вперед.

Прогремел еще один ружейный залп. От волнения Серех не находила себе места. А если это ссора между двумя враждующими племенами? Война? И они убьют его… ранят?

И только он будет в этом виноват, этот человек, гордо сидящий на лошади, на которую у него нет больше никакого права!

Наконец она вздохнула с облегчением. Мокки выскочил из рыжего облака невредимым и закричал им:

— Ничего страшного! Это свадьба… жених едет забирать невесту из чалеба, там внизу!

Урос оглянулся на долину между дорогой и рекой. Далеко внизу стояло красивое здание… Его высокие, выбеленные стены с бессчетными башнями, возносились над крышами конюшен, хижин, и разных построек которые теснились поближе к господскому дому, и в которых жили слуги, садовники, крестьяне и ремесленники. Крепость, замок и жилой дом одновременно, он выглядел словно белый остров посреди моря зелени. Его прочные стены говорили о богатстве, гордости и порядке.

— Вон они, вон они! — закричал Мокки.

Под грохот барабанов из облака пыли появился праздничный кортеж. Один всадник ехал впереди него, и его конь ступал важным шагом. Около двадцати других верховых следовали за ним. Все молодые, крепкие мужчины. Их густые, черные волосы были так длинны, что спадали на плечи. Просторные туники, перехваченные на талии поясом и широкие штаны, затянутые шнурами у лодыжек, составляли их одежду. Высокий барабанщик шел позади. Заметно было, что он самый старший из всех. Без усилия управлялся он с огромным барабаном. Он подбрасывал его над головой, перекидывал через плечо, вертел, и умудрялся при этом танцевать, строго следуя за канвой ритма. И люди идущие за ним тоже танцевали, подпрыгивали и кружились под громкие удары барабана.

Серех прижалась к Мокки:

— Саис, большой саис, — прошептала она, — давай посмотрим на свадебное шествие вместе. Это очень хороший знак для нас, правда?

И всматриваясь в клубы желтой пыли, Серех показалось, что видит она уже не просто какого-то всадника на неизвестной лошади, а Мокки на Джехоле, который едет к ней, к невесте, в день их свадьбы…

— Дорогу! Дорогу! — хором закричали мужские голоса.

Процессия подошла к Уросу уже совсем близко и их крики, сливаясь с громом барабана, превратились в невыносимый шум. За секунду до этого Урос хотел было отъехать в сторону из вежливости, и необходимости соблюсти обычай запрещающий становиться на пути свадебного шествия, но теперь из-за их грубых криков и наглых взглядов он решил, что не сдвинется с места. Кто груб и принуждает — теряет право на вежливость и понимание.

— Уйди с дороги! — еще раз закричали танцоры.

И хотя им не составляло труда пройти мимо него, но опьяненные дикими звуками музыки, от непокорности этого человека они рассвирепели.

— Да ты что, глухой? — закричал один из них и угрожающе двинулся на Джехола.

— А может слепой? — заорал второй.

И так как Урос не говорил в ответ ни слова, то все они дружно завопили:

— В придорожную канаву его! В канаву! — и потянули руки к седлу и уздечке коня.

Джехол поднялся на дыбы, а Урос схватился за плетку. Он хотел хлестнуть коня и вырваться вперед, но тут кто-то с такой силой ударил его по сломанной ноге, что от боли он почти потерял сознание. «Если Джехол сейчас сделает скачок вперед, или хоть одно резкое движение, то я… упаду, — пронеслось у него в голове, — …я не переживу подобного позора…»

И зажав плеть между зубами, он потянул руку к поясу, чтобы вытащить свой нож.

Но этот момент мужчины застыли на месте, словно кто-то заколдовал их, а все потому, что неожиданно наступила тишина — барабан больше не издавал громовых ударов. Барабанщик же, осторожно положив свой инструмент на землю, направился к Уросу. Люди расступились, дав дорогу ему и маленькому барану, который следовал за ним подпрыгивая, словно самая верная из всех собак.

— Ну, здравствуй, Хаджатал, — с напускным равнодушием обратился к нему Урос.

— Мир и тебе, бесстрашный всадник, — ответил барабанщик, — ты, как я вижу, по-прежнему играешь в игру под названием «один против всех»?

— Да, а ты опять помог мне выиграть, и я благодарю тебя за это.

Хаджатал, неопределенно передернул плечами и подмигнул.

— Если захочешь, то ты сможешь отплатить мне тем же, когда я приду к тебе в степь, на твою родину, и поставлю на тебя во время большого бузкаши немаленькую сумму денег!

При этих словах Урос снова почувствовал боль в ноге, и, нахмурившись, буркнул:

— Ты что, не видишь…?

— А что именно? — воскликнул Хаджатал, с коротким смешком. — Ах, твою ногу? Поверь, это ничего не значит! Даже если бы у тебя ее не было вовсе, я все равно поставил бы на тебя. Ты как мой баран.

На короткое мгновение в его насмешливых глазах появилась теплая симпатия и Урос, не говоря ни слова, отъехал в сторону, уступая дорогу свадебному поезду.

— Я благодарю тебя от имени жениха! — наклонив голову, проговорил Хаджатал. — Ты не злись на него, предвкушение счастья ударило ему в голову!

— Это один из твоих друзей?

— О, нет! Я знаю его еще меньше, чем тебя — ответил Хаджатал. — Просто увидел идущих на праздник людей и спросил, почему у них так печально бьют в барабан? И я показал им как у нас, на востоке, на моей родине, бьют в барабаны. Естественно, жених тут же поклялся, что не отпустит меня, пока я не сыграю на его свадьбе, а я подумал и решил — почему бы и нет? Жирная баранина, плов, дикий мед, фрукты из здешних садов, песни и танцы! Хай! Хай! Хай! — его глаза сверкнули от предвкушения веселья и праздника.

— Хай, хай! Для друзей! — громко крикнул он, и, приложив пальцы к губам, так оглушительно свистнул, что Урос готов был поверить, что свист услышали даже в его родной Маймане.

Джехол и лошадь жениха рванулись с места, но всадники удержали их. Только большой серый мул оказался без хозяина. Серех стояла возле Мокки и мул, нагруженный мешками и пакетами, бросился вперед, и сбил с ног Хаджатала и нескольких танцоров. Те захохотали и, дергая его за уши и хвост, потащили назад, на его место, но Хаджатал, нахмурившись, крикнул Мокки:

— Почему ты не придержал мула, болван?

— Не он вел его, — сказал Урос.

— А кто же?

— Моя служанка.

— Вот эта женщина низкого происхождения…? И она еще имеет наглость быть такой нерадивой? — воскликнул Хаджатал теперь скорее удивленно, чем сердито.

— К сожалению, это именно так, — холодно подтвердил Урос.

Покрыв расстояние между ними одним шагом — Хаджатал встал перед Серех и смерил ее взглядом.

— Служила бы ты мне, то я бы тебя тут же нещадно высек!

Серех в страхе обернулась к Уросу, словно ища у него защиты, и в этот момент ее лицо приобрело такое детское, абсолютно трогательное выражение, что Урос вздрогнул.

И странное чувство слабости посетило его, как это случалось всегда, когда увидев свадебное шествие он думал о невесте, которая ждет своего жениха в одном из чалебов, опустив длинные ресницы и невинно улыбаясь. И вновь, как и раньше, каждой порой своего тела он ощутил желание обладать этой едва расцветшей красотой, взять ее силой…

Выпрямившись в седле, Урос бросил Хаджаталу свою плеть и хрипло крикнул:

— Возьми! Можешь наказать ее сам, вместо меня!

Со всего размаху Хаджатал хлестнул Серех по спине жесткими, утяжеленными свинцом, ремнями так, что сила удара бросила ее на землю.

— Не надо! Перестань! — кричал Мокки.

Это было все, что он мог сделать. Люди окружили их, но Хаджатал еще трижды ударил Серех и плеть разорвала тонкую ткань ее платья. Все это время Урос не шевелился, наблюдая за этой сценой, и лишь его ноздри почти незаметно вздрагивали.

Хаджатал передал ему плеть назад и подхватил свой барабан. Серех медленно поднялась с земли, дрожа от гнева и ненависти, но не на Хаджатала смотрела она, а на Уроса.

— Хай, хай! — крикнул Хаджатал еще раз, подбросил на прощанье свой барабан в воздух, ударил по нему, и под сопровождение его сильных барабанных ударов и разудалых песен, свадебная процессия скрылась вдали.

Как обычно Урос хотел было дождаться наступления ночи, чтобы сделать привал. Но не в этот вечер. Солнце еще не село, и когда они переходили через реку, Серех задержалась у нее, чтобы обмыть водой свою исполосованную спину.

Саис придержал Джехола, а Урос почувствовал, что и сам он давно ждет отдыха, покоя, тепла одеял и удобного лагеря.

«Куда я тороплюсь? — спросил он сам себя. — Разве у меня нет времени?»

И место было подходящее: река, поляна травы, кустарник… Все остальное, что им было нужно — нес на себе серый мул.

— Ставь палатку, — сказал Урос Мокки. — И смотри, чтобы моя постель была мягкой, удобной и защищенной от сквозняков. Сегодня я хочу спать спокойно.

Мокки подбежал к реке и зашептал Серех, схватив ее за рукав:

— Ты слышала, что он сказал?

— Я все слышала, — кусая от ненависти губы, ответила та. Обрывки материи приклеились к ранам на ее спине. — И я клянусь тебе, сегодня он будет спать спокойно. Ведь никто не спит так крепко, как мертвый, не так ли?

Мокки согласно закивал.

— Я могу тебе помочь? — спросил он шепотом.

— Нет, не надо, — ответила Серех. — Я одна это сделаю. Я одна.

И еще тише добавила:

— Он не хотел пачкать об меня руки. Доверил это другому, а сам смотрел и наслаждался! О, как он наслаждался!

— Как ты это сделаешь?

— Ты это узнаешь, когда я буду рыдать над его мертвым телом.

Она взяла мула за поводья и повела его к берегу. Проходя мимо Уроса, она повернулась к нему:

— О, мой господин, обещаю, что еще до наступления ночи твоя постель будет готова и может быть, тогда ты простишь мне мою недавнюю ошибку?

Голос кочевницы звучал тепло и ясно, а взгляд не выражал ничего кроме преданности и покорности.

«Девка с рабской душой, — с презрением подумал Урос. — Понимает и признает только силу. Похоже, что после плетки она чуть ли ни влюбилась в меня».

И больше ничего не пришло ему в голову. Он очень устал.

Серех начала руководить действиями Мокки, но и сама работала еще быстрее его. С детства наученная ударами и проклятиями, она хорошо знала, как быстрее всего разбить палатку и свое обещание сдержала. Еще до захода солнца палатка стояла в середине поляны, постель была разложена, огонь горел и сделан очаг из трех камней. Мокки вытер о штаны руки, перепачканные землей и травой, и подошел к Уросу, чтобы снять его с седла.

Он с такой злобой глянул на него, что Урос даже усмехнулся: «Надо же, из-за плетки он сердится на меня больше, чем его девка».

Пока Мокки нес его на руках, Серех бежала рядом и осторожно придерживала его сломанную ногу за прибинтованные палки, чтобы ни малейший толчок не побеспокоил его.

«Пытается загладить свою вину, а Мокки покорно делает все, что она ему говорит»

В палатке было все то лучшее, что купила в Бамьяне Серех: мягкий матрас, толстые перьевые подушки и такие легкие одеяла, что он почти не почувствовал их веса. Ящик, стоящий возле постели и служивший столом, был покрыт вышитой золотыми нитками скатертью. На нем ярко горела керосиновая лампа.

Урос застонал от удовольствия:

— О, Аллах, это действительно самая лучшая постель в мире, — бормотал он с закрытыми глазами.

При этих словах Серех низко поклонилась и поцеловала его бессильно повисшую руку, в надежде завоевать еще большее доверие. Но это оказалось ошибкой.

От неожиданного прикосновения ее губ Урос почувствовал какое-то неприятие, которое тут же разрушило его чувство счастья и пробудило его обычную подозрительность. Незаметно приоткрыв глаза и взглянув в лицо кочевницы, которая как раз распрямилась, он заметил столь знакомые ему: жадность, решительность и хитрость.

«Может быть, ты чуть-чуть и изменилась после знакомства с плеткой, — подумал Урос, — но твоя сущность неизменна и способна только испытывать страх, зависть и ненависть»

— Я хочу чтобы Джехол стоял возле меня, — сказал он.

— Как? До самого утра? — Мокки взглянул на Серех вопросительно.

— Ты что, не слышал, что сказал наш господин? — возмутилась Серех.

И это тоже было ошибкой.

«Ах, вот оно что… — понял Урос. — На этот раз дело не в коне… Значит в деньгах. Они хотят, чтобы я крепко заснул, и поэтому так внезапно побеспокоились о моем удобстве.»

В этот момент он ухмыльнулся и чуть было не выдал себя. Нет, Серех не должна ничего заметить. Пусть думает, что он ничего не подозревает.

— Ты его напоил? — спросил он Мокки, когда тот привел Джехола в палатку.

— Да, — ответил Мокки. — А в Бамьяне он получил двойную порцию овса. Сейчас его кормить не нужно.

— Привяжи его рядом с моей постелью.

И он начал изображать недоверие и придираться к тому, как Мокки привязывает коня. Пару раз он заставил его перевязать узлы другим способом.

Саис охотно повиновался. «Давай, давай, — думал он, — беспокойся о коне. А Серех побеспокоится о тебе самом».

Наконец Урос остался доволен его работой. Серех принесла поднос с чаем и подобострастно воскликнула:

— Самый сладкий, самый горячий и самый крепкий чай для моего господина!

Урос следил за каждым ее движением, пока она ставила поднос возле его постели и наливала в пиалу чай. Ничего подозрительного он не заметил, но ведь она могла подмешать снотворный порошок в чай чуть раньше.

— Отпей сперва ты, — задушевно сказал ей Урос. — Я не хочу обжечь себе губы.

— Это большая честь для твоей служанки, — ответила Серех покорно и мягко.

Без колебаний она выпила чай, сполоснула пиалу и наполнила ее вновь.

— Подожди еще несколько минут, господин, — сказала она. — Сейчас я приготовлю тебе поесть.

Она вышла из палатки и присела у огня возле Мокки.

— Аллах, помоги нам, — бормотал саис.

— Благословенно его имя, — произнесла Серех и добавила — Теперь, когда конь рядом с ним, этот дурак думает лишь о том, как бы улечься поудобней.

Тут она тихонько застонала. До этого времени, ненависть, страх, работа приглушали ее боль. Но в тепле костра ее израненная спина жгла ее одной сплошной раной. Она провела пальцами по следам от плетки, которые уже начали покрываться коркой.

— Как же мне больно, — зашептала она жалобно, — очень больно.

Мокки протянул к ней руку, чтобы привлечь к себе, но не решился дотронуться до ее спины.

— Ты должна чем-нибудь полечить свои раны, — прошептал он, — твои мази… травы…

— Да, да, — забормотала Серех. — Но сначала поставь рис на огонь.

Она подняла руки, чтобы развязать шнур, на котором висели мешочки с травами, но тут же отдернула их — шнур прилип к ранам и засох. Серех оторвала кусок ткани от подола и опустила в кипящую воду с рисом.

— Позволь мне, — сказал Мокки и выхватил у нее мокрую ткань. — Честное слово, тебе не будет больно.

И его руки развязали узлы шнура так осторожно, что Серех почти ничего не почувствовала.

— Какой мешочек надо открыть? Этот или вот этот? — спросил он и помахал связкой, как знаменем.

Серех грубо схватила его за руку и зашептала:

— Не смей их трогать, ясно? Ты ничего в этом не понимаешь и не знаешь, в каком из них смерть, а в каком жизнь!

Она забрала их у саиса, в свете огня внимательно рассмотрела знаки вышитые на них, и прошептала несколько непонятных заклинаний. Мокки наблюдал за ней и боялся пошевелиться.

— Ты говорила о смерти, — сказал он тихо. — Находится ли смерть Уроса среди одной из этих трав?

— Терпение, большой саис, — прошептала Серех, бросив быстрый взгляд в сторону палатки. — Ничего не говори об этом сейчас.

Словно успокаивая его, она стала тихо напевать одну из монотонных песен кочевников. В это же время она открыла один из мешочков, на котором было сделано несколько красных стежков, вытряхнула порошок из растертых растений в чашку, налила туда горячей воды и оторвав еще один кусок ткани от платья, обмакнула его в этот раствор.

— Приложи это к моим ранам, — попросила она саиса.

Затем она оделась в теплый пуштин с большими карманами. В правый карман она положила все мешочки, кроме одного единственного, обозначенного темно-синей звездой. Его она положила в левый карман. Тепло мехового пуштина расслабило ее, она облегченно вздохнула, опустилась перед котелком с рисом, попробовала варево большой деревянной ложкой и начала добавлять туда специи.

В палатке было тихо. Джехол спал, а Урос неподвижно сидел на постели оперевшись на подушки. Снаружи послышалось неясное бормотание.

«Уже готово?» — подумал он. И точно, в палатку вошел Мокки, неся большое блюдо плова, от которого шел горячий пар. Мокки поставил его у изголовья постели и сделал было шаг назад.

— Подожди-ка, — сказал ему Урос.

Действительно ли настал тот самый момент, который должен был прийти рано или поздно?

— Подожди, — повторил он.

Полуприкрыв глаза он наблюдал за саисом. От него он ничего опасного не ждал, разве только открытого нападения. Он был лишь примитивным оружием в руках кочевницы, но в искусных руках и такое оружие может стать убийственным.

Урос повернулся в сторону горячего блюда и сказал:

— Запах от плова замечательный. Жаль, что у меня нет аппетита. И я совсем не хочу есть в одиночестве. Подойди, садись вот здесь, я приглашаю тебя разделить со мной этот ужин.

— Меня? — испугался Мокки.

Травы Серех… тот мешочек с синей звездой… нет, он не заметил, чтобы она подмешала порошок в рис… но разве он видел все, что она делала?

— Как? Я с тобой… за одним столом…? — забормотал он.

— В дороге нет ни господина, ни слуги. В дороге есть лишь путники, — произнес Урос очень дружелюбно.

Саис не двигался с места и тогда Урос глухо и твердо повторил:

— Я сказал, сядь напротив меня! — отрывисто приказал он. — И начинай есть!

Мокки рухнул на подушку возле ящика. Он припоминал, как Серех что-то прошептала ему у входа в палатку: «Делай все, что он тебе скажет…»

Он протянул руку к плову, но опять отдернул ее. Хотя Серех и хитра, но могла ли она предвидеть то, что прикажет ему сделать Урос?

— Однако, сегодня ты заставляешь себя очень упрашивать, — глядя ему в глаза задумчиво прошептал Урос.

И саис решился, если он будет колебаться еще хоть секунду, это станет для Уроса доказательством его предательства, и ничего у них сегодня не получится. К тому же кочевницу Мокки боялся сильнее, чем даже яда. Он погрузил пальцы в горячий, жирный рис, подхватил немного, сделал комок и запихал его в рот. В течение последующих нескольких секунд никто из мужчин не произнес ни слова.

— Вкусно? — наконец спросил Урос.

— Очень, — ответил Мокки с набитым ртом.

По спине его катился холодный пот. Но ничего страшного не происходило.

Он попробовал плова и был жив. Почувствовав, как же сильно он проголодался Мокки решительно принялся за плов. Все большие пригоршни риса отправлял он в рот, не замечая, как Урос незаметно поворачивает блюдо и когда Мокки наелся и облизывал пальцы, то не было такого места в горе плова, от которого бы он не подхватил хоть комочек риса.

— Ну, хватит уже, — наконец решил Урос.

Он начал есть сам, но с неохотой, только чтобы набраться сил. Хотя, действительно, плов был прекрасен. Жирный, острый, щедро приправленный.

Закончив есть, Урос отодвинул от себя блюдо и жестом отослала саиса прочь.

Через некоторое время полотна у входа в палатку распахнулись вновь и появилась Серех в сопровождении Мокки. Он нес наполненное ведро воды, а она бурдюк для питья.

— Прости нас, господин, что вновь потревожен твой покой, — сказала Серех. — Саис подумал о Джехоле, а я о тебе.

Мокки поставил ведро возле спящей лошади; Серех повесила бурдюк над головой Уроса, а затем оба они исчезли ступая совершенно неслышно.

«Хотят, чтобы я заснул, — размышлял Урос. — Надеются, что разомлею от еды и усталости».

Он вытащил из-за пояса нож и спрятал его за голенищем сапога. Началось его очередное ночное бодрствование.

Костер уже догорал и чтобы он не погас окончательно Мокки подбросил в него большую охапку сухих веток.

— Третий раз уже, — шепотом заметил он.

Серех резко махнула рукой, приказывая ему замолчать. Она сама была на исходе терпения. Они ждали уже несколько часов, когда же из палатки послышится стон, крик или хоть шорох, и все напрасно. И Серех вновь, как несколько раз за эту ночь, легла на землю и поползла к палатке, словно змея. Откинув полог она заглянула внутрь. Урос выглядел крепко спящим.

— А если он не проснется? — зашептал саис ей в ухо.

— Плов, — ответила Серех. — Он достаточно его съел? Ты же сам сказал мне..

Мокки согласно кивнул.

— Тогда он должен проснуться от жажды, — заверила его Серех.

Почти в это же время Урос так сильно захотел пить, что решил прекратить этот спектакль, хотя охотнее он бы лежал дальше, притворяясь спящим. Он приподнялся, протянул руку, снял бурдюк висевший над головой, опрокинул его над открытым ртом и хотел было уже отхлебнуть холодной воды, как от внезапной догадки у него дрогнула рука и он отбросил бурдюк в сторону. Может ли быть, что смерть притаилась именно в этой козлиной шкуре наполненной водой? Мокки боялся есть плов?… Притворство, чтобы запутать его… а специи в плове?… Чтобы вызвать у него жажду…

И что он должен был пить? Вот эту воду.

Мокки и Серех услышали, как он громко зовет их. Когда они вошли в палатку, он сидел, опираясь на подушки, и сверлил глазами их обоих.

— Пить! — приказал он.

— Но… разве у тебя в бурдюке мало воды, господин?

— Я отдал ее Джехолу.

Только тогда Серех и Мокки заметили, что конь проснулся и стоит на ногах.

— Он так хотел пить, — продолжал Урос, — что выпил всю воду из ведра. И я отдал ему мою.

— Что? — закричал Мокки. — И он ее выпил?

— Не знаю, — равнодушно ответил Урос. — Может быть…

Мокки бросился к Джехолу, ударом ноги перевернул ведро, и вода потекла по земле.

Урос и Серех, не двигаясь, смотрели друг на друга.

— Это болван такой неуклюжий, — наконец нарушила молчание Серех, — прости его, господин.

Она не отвела глаз, и Уросу стал ясно, что она поняла все. Да, на этот раз он выиграл, но она не признает себя побежденной. Она будет ждать следующего раза.

И Урос улыбнулся ей: игра обещала быть интересной.

— Подожди одну секунду, господин, — сказала кочевница.

Он вышла и вернулась с полным кувшином воды. Урос не стал принуждать ее отпить из него. Не колеблясь, он осушил его одним залпом. На эту ночь он был для Серех бессмертным.

Псы ада и призраки

Дорога шла в гору и становилась все круче. Обернувшись, Урос вновь посмотрел на скальный массив, за которым скрылась долина Бамьяна. Река, зелень тополей, белые дома и красные скалы — были все еще недалеко, но сейчас их образы казались Уросу лишь отголоском давнего, почти забытого сна.

Там, внизу, еще несколько минут будет светить солнце, отражаясь в бегущей воде ручьев, но здесь уже начиналось царство теней и одиночества, неизменного во все времена года. На голых стенах скал не было видно даже чахлой травы.

«Да, все это было словно сон или морок, — подумал Урос. — Та поляна… палатка… радость триумфа… Победа? Но какая и над кем? Неужели над этим идиотом, что бежит впереди согнувшись, и не достоинство или гордость руководит им, а какая-то баба?

То, что они всеми способами будут пытаться отнять у меня деньги, разве это сложно было понять? А ставки в Бамьяне? С чего я вдруг решил, что высшая сила защитила меня, когда баран Хаджатала выиграл просто благодаря хитрому трюку! Как жалко все это».

Что же теперь? Опять все начинать с начала? Зачем? Для чего? Он чувствовал себя опустошенным человеком с выгоревшей дотла душой. Тропа поднималась все выше и ни один солнечный луч не падал на нее. Ледяной ветер вечных снегов дул с пиков гор, а боль вновь дала о себе знать, она поднялась почти до самого колена. Урос вспомнил слова лекаря из Бамьяна: «Действие моей мази не продлится долго. Потом твоя жизнь будет в опасности». Значит смерть была уже здесь, — она медленно и твердо ползла вверх по его телу.

Мокки остановился, забрался на выступ скалы, осмотрелся и прокричал:

— Мы можем пройти вот тут!

Уросу показалось, что он обращается только к Серех так, словно человеческие слова к нему — живому трупу — больше не относились. «Как будто они уже хозяева и надо мной, и над моим конем, и над моими деньгами».

Вот ущелье раскрылось перед ним — и его взгляду предстало узкое, кажущееся бесконечным, плато, сжатое с боков скалами. Пыль, похожая на спрессованный пепел, покрывала его. Ни дерева не росло здесь, ни травы. Это была страна холодного солнца и смерти, потому что эта равнина, на высоте почти пяти тысяч метров, — не принадлежала миру людей. Высокие горы заключили в себя этот лунный ландшафт, на котором бесполезно было искать следы жизни. Земля камней, скал, снегов и ледяного солнца.

Неожиданно Серех заметила маленькое пылевое облако далеко на севере, у подножья горной гряды, закрывающей долину. Оно быстро двигалось им навстречу. Когда они подошли ближе, то со стороны клубов пыли донесся до них какой-то странный звук.

Он был похож на глубокий рев бурана. Но удивительно — в воздухе не чувствовалось ни малейшего колыхания. И не по воздуху распространялся этот рев; казалось, он шел снизу, от почвы, да, он звучал словно из середины земли, из глубины гранитных скал.

Урос не испугался и ничуть не удивился. Куда мог привести его этот путь?

Только к концу всех путей, и когда даже Джехол в недоумении остановился, то всадник на нем отсутствующе ждал, когда же земля разверзнется и безжалостно поглотит их всех. И хотя в это же время он понял, что рев был не чем иным, как бешеным собачьим лаем, то лишь подумал: «Значит, они уже явились сюда… Собаки ада, что были заключены в глубинах земли и которые должны пронестись по земле с наступлением судного дня…»

И три крупных зверя появились в ту же минуту. Они были одинаковой величины и мощи, покрытые короткой, коричневой шерстью. Разинув огромные пасти, блестели они острыми клыками, от злобы глаза их были красны, и не было ушей на их квадратных головах.

Первое из этих чудовищ прыгнуло к Уросу и, щелкая зубами, хотело укусить его за сломанную ногу. Урос выхватил было плеть, но чем она могла помочь против исчадий потустороннего мира? И скорее повинуясь заведенному человеческому порядку, чем надежде, Урос ударил плетью по морде зверя и опустил руку, приготовившись тут же и умереть здесь. Но к его удивлению чудовище ответило на удар жалобным лаем и отскочило назад. Джехол принялся бить его копытами и в страхе пес побежал прочь. «Именем пророка! Так это настоящая собака!». И когда пес вновь бросился на него, Урос беспощадно начал наносить ему удары по тем местам его квадратной головы, где у него не было ушей. Тут пес завыл от боли вновь.

«Вот тебе и демоны ада! Это же волкодавы, которым пастухи отрезают уши для неуязвимости в драках с волками!»

Тут подскочили два других пса, и в Уросе проснулся старый боевой дух. Он поворачивал Джехола то вправо, то влево, и его плеть снова и снова опускалась на рычащие морды бестий. Мокки схватил горсть камней и хотел было броситься ему на помощь, но Серех властно остановила его, схватив за рукав.

— Никаких камней, — приказала она. — Собаки станут еще злее. Это волкодавы кочевников, я знаю их породу… и его я тоже знаю.

Подумав мгновение, она добавила:

— Нет, он не упадет с лошади. О, теперь я хорошо изучила его! Борьба делает его лишь сильнее.

— Но они покалечат Джехола! — закричал Мокки.

— Нет, этого я не позволю, — возразила Серех. — Смотри внимательно… Но стой здесь и не ходи за мной.

Пораженно Мокки смотрел, как Серех пошла прямо в сторону собак. Но в ярости преследуя и нападая на Уроса они совсем не обращали на нее внимания.

Серех остановилась возле своры. Тут один из псов, пытаясь увернуться от копыт Джехола, прыгнул назад, и сейчас, подняв морду вверх, увидел Серех точно перед собой. Мгновение он, рыча, смотрел на нее, потом отскочил чуть в сторону и присев, приготовился к прыжку. Серех не делала ни одного движения и не пыталась убежать. Мокки, решил плюнуть на запрет кочевницы, и поддался вперед, чтобы броситься ей на помощь, но раздавшийся в это мгновение пронзительный крик удержал его на месте. Саис застыл не веря, что этот крик издала Серех. Злобность пса тут же улетучилась, и он послушно уселся у ног маленькой кочевницы. Серех закричала вновь и два других пса оставили Уроса в покое и подбежали к ней, добродушно скаля зубы и вопросительно поглядывая на нее. «Они ждут, что она им прикажет делать, — понял Мокки. — Просто чудеса!»

Серех указала рукой в направлении, откуда они прибежали, собаки послушно бросились туда, и очень скоро их опять поглотила пыль.

— Откуда же ты узнала, как нужно разговаривать с ними? — спросил Мокки у Серех, не скрывая своего восхищения.

— Это же собаки, которые охраняют палатки, наверное, одно из племен кочевников где-то рядом, — ответила та и улыбнулась. — Было бы ужасно, если бы я так быстро забыла их язык.

Пришпорив коня, мимо них проехал Урос. Проехал так, словно ничего не случилось, если бы и саис, и кочевница были не чем иным, как пустым местом.

Опьянение борьбы прошло, нога — которую он не берег в этой схватке, — невыносимо болела. Закусив губы он поскакал вперед и очень скоро, дремавший до поры, яд его раны распространился в крови, и его стало лихорадить.

Вероятно, температура поднялась очень высоко, и хотя он не терял сознания совершенно, но оно словно раздвоилось, и тот Урос, сидящий в седле с полусгнившей ногой, казался ему теперь совершенно чужим, незнакомым человеком, а другой, настоящий, — полетел куда-то в сторону солнечных лучей, скользя над пиками гор, под невероятно синим небом. Лай собак давно стих, и летящего Уроса приковывали к его земному двойнику только мерные удары копыт Джехола по покрытой пылью земле.

Саис, следуя за лошадью, смотрел на седока внимательными глазами. Он не высматривал для него путь впереди, нет, напротив — он ждал когда же тот рухнет с седла на землю. «Ну! Падай же, вонючий мешок! — повторял про себя Мокки. — И солнце высушит здесь твой труп, а холод ночи превратит его в камень!» Он взглянул на Серех вопросительно, и та ответила ему одними губами:

— Если он упадет, то мы его убьем.

— Да, да.

— Потом мы найдем тех кочевников, и они будут свидетелями, что произошел несчастный случай и мы невиновны.

Хотя двойник Уроса, летящий над горными вершинами, не понимал смысла слов, звучавших за спиной того, другого, едва сидящего в седле, но тон этих слов — ему не понравился и смутно он понял, что опасность приближается к нему. Теперь Мокки и Серех бежали за слабеющим всадником молча: если он упадет… потом, удар камнем по затылку… еще один удар… смерть… всего лишь простое падение с лошади, при котором не мудрено раскроить себе череп… вытащить завещание, забрать деньги… рыдая, прибежать к палаткам кочевников… оплакать своего господина… похоронить…

И наконец, полная свобода и уверенность в будущем! Для всего этого не хватало только одного неосторожного шага Джехола. Ах, если бы он споткнулся!

Но солнце поднималось все выше и выше, тени умирали под его лучами, а Урос по-прежнему держался в седле. Казалось, что плато будет тянуться бесконечно.

Мокки дернул Серех за рукав и зашептал ей в ухо:

— Я сброшу его с лошади сам.

Кочевница согласно кивнула. Мокки поднял с земли большой камень и побежал вперед. Он догнал Джехола очень быстро, протянул руки к седлу и хотел было схватить Уроса за край одежды, но в это мгновение Джехол повернул свою голову, взглянул на саиса, фыркнул и быстро поскакал вперед — прочь от него. Мокки застыл на месте.

В глазах коня он заметил враждебность и отпор, и по отношению к кому? К нему, конюху, который растил его и ухаживал за ним, как за своим братом!

«Я, должно быть, ошибся, — в волнении подумал Мокки. — Этого быть никак не может». Он побежал, догнал коня вновь, но и на этот раз Джехол злобно глянул на него и не дал ему приблизиться, поскакав еще быстрее.

«Джехол не подпускает меня к себе! Почему?» — недоумевал Мокки. То, что Джехол, его единственный друг в этом мире, которому он отдавал все свое понимание, заботу и доброту, и от которого он получал в ответ лишь благодарность и дружбу, вдруг отталкивает его от себя, — это было для Мокки невыносимым.

«Может быть все из-за того, что я держу в руке камень?»

Мокки бросил его на землю и показал коню раскрытую ладонь, но настроение Джехола нисколько не изменилось. Он попытался протянуть к нему руку и Джехол отскочил в сторону, достаточно далеко, чтобы саис больше не мог его достать, но и довольно осторожно, чтобы не повредить сидящему в седле всаднику, потерявшему сознание. Затем, не взглянув больше на саиса, конь поскакал дальше легко и быстро, а Мокки так и остался стоять, смотря ему вслед, не в силах собраться с мыслями. Подбежавшая к нему Серех стала трясти его за плечи:

— Чего ты ждешь? Почему ты остановился?

— Ничего не получится, — почти беззвучно ответил Мокки. — Конь не подпускает меня к себе.

— Ты пробовал позвать его?

— Нет.

— Так позови! Он всегда слушается твоего голоса!

— Больше не слушается.

— Как это понимать?

Тряхнув своей круглой головой, саис торжественно, и даже как-то гордо, произнес то, что он знал с самого детства:

— Конь, выученный для бузкаши, будет до последнего защищать своего всадника от всех, кто захочет причинить ему зло!

— Откуда Джехол знает, что мы хотим сделать? — зашипела на Мокки Серех.

— Знает и все! — отрезал Мокки так сурово, что кочевница тут же замолчала.

«Действительно, почему бы и нет? — поразмыслив, решила она. — Я же знаю язык собак, которые охраняют наши палатки, так почему бы и ему не понимать язык лошадей выросших в его родной степи?»

Джехол ускакал теперь так далеко, что Урос был в безопасности, даже если бы они решили бросать в него камнями. Иногда, конь замедлял свой бег, но только чтобы оглянуться, словно измеряя расстояние между собой и теми двумя людьми позади — и было ясно, что он собирается сохранять дистанцию и дальше.

— Но должен же он когда-нибудь остановиться! — в отчаянии шептала тогда кочевница, а Мокки лишь тяжело вздыхал.

Так и тянулись он друг за другом: впереди потерявший сознание всадник, которого хранил лишь инстинкт его коня, далеко за ним — Мокки, печальный оттого, что лишился своего единственного друга, а позади него — Серех, погруженная в мечты о богатстве и караванах.

Время шло. Солнце опустилось за пики гор, уже поползли черные тени, — но конь, казалось, не чувствовал ни жажды, ни усталости. Начало смеркаться.

Джехол скакал все дальше, неся на спине своего недвижимого хозяина, его деньги и завещание.

— А вдруг он уже умер? — неожиданно для самой себя прошептала Серех

Но вместе с радостью, которую принесла ей эта мысль, пришел так же и детский страх темноты. Очень скоро непроглядная горная тьма покроет все, и начнется время полной власти демонов и духов ночи.

Испугавшись, Серех схватила Мокки за плечо и зашептала:

— Что делают кони степей, если их хозяин умирает прямо в седле?

— У нас они останавливаются, опустив голову… а здесь… я не знаю, как лошади ведут себя здесь… ничего не знаю…

— Так что же, мы должны будем идти за ним и дальше? В холоде и тьме?

— Мы можем разбить палатку. Для этого у нас все есть, — сказал Мокки показывая на нагруженного мула.

— Глупый! А конь? А деньги? Ты что, решил все бросить?

— Нет! Ни за что! — твердо ответил Мокки понимая, что изменить все равно ничего уже нельзя и возврата для него нет.

Темнота начала поглощать фигуру всадника и коня, и очень скоро превратила их обоих в единый черный силуэт — более непроглядный, чем сама ночь.

Мокки все всматривался в него и неожиданно его охватил непередаваемый ужас. Разве это Урос скачет там? Нет! Это — не могло быть человеком.

Это… это… Тут Мокки не выдержал и закрыл глаза, — это Призрачный всадник, без сомнения, это он самый.

Почувствовав, что Мокки задрожал, как лист, Серех крепче сжала его руку и зашептала:

— Чего ты так испугался? Говори!

Мокки пытался найти слова, но безуспешно. Как он ей все объяснит? Все те ночи, когда маленькими детьми они, притворяясь спящими, лежали в темном углу юрты и подслушивали рассказы старых пастухов, путешествующих торговцев и странствующих поэтов, которые, усевшись вокруг большого самовара, рассказывали друг другу страшные истории о кровожадных принцах, черных магах и отвратительных колдунах… Но ужаснее всех были истории о Призрачном всаднике, всаднике — не имеющем лица, который день за днем и ночь за ночью, скачет через горные пики и озера, через пески пустынь и степные равнины. Скачет без всякой цели, до конца времен. Но того, кого он встречает на своем пути, он притягивает к себе заклятым арканом навечно. И этот несчастный вынужден следовать за ним, во всех его странствиях, до тех пор, пока созвездия не обрушатся со своих мест на небесах.

Мокки снова взглянул туда, на почти неразличимый в темноте силуэт, и прохрипел, стуча от страха зубами:

— Ты… ты, наверное, не поймешь… Но он тот самый — Призрачный всадник.

— Ты лопочешь глупости, словно баба, — холодно ответила ему Серех и, не слушая больше возражений, потянула его вперед.

Одной рукой таща за собой Мокки, а другой — мула, Серех побежала и когда Мокки наконец услышал стук копыт по твердой земле, он стал спокойнее.

Мул нес на себе не призрачные, а такие настоящие и простые вещи, — палатку, одеяла и еду, да и сам был совсем даже не призрачным, а очень настоящим. И чем быстрее они нагоняли Уроса и Джехола, тем более реальными становились и их силуэты. Просто человек на лошади, — и больше ничего. Еще несколько секунд — и они почти догнали коня. Мокки хотел было бросится к нему и наконец-то спихнуть Уроса на землю, но Серех властно его удержала..

— Нет! — крикнула она. — Нет! Ты спугнешь коня снова… Смотри, мне кажется, он уже сам ищет место, чтобы остановится…

И действительно, Джехол повернул вправо, к какому-то холму, напоминающему по форме небольшую пирамиду. На его склонах, прижавшись друг к другу, громоздились ряды маленьких, низких домиков, и холм был усеян ими, словно ступеньками лестницы.

— Вон там поселок, поселок! — закричал Мокки с облегчением и радостью, и весь его страх улетучился совершенно.

Но почему-то теперь испугалась Серех и глубоко впившись ему в руку ногтями, зашептала, по-временам почти заикаясь:

— Всеми духами ночи и духами путей умоляю тебя — замолчи! Все кочевники, которые путешествуют между полями Хазараджата и горами на востоке, все они знают про это место, — и глотнув воздуха, добавила. — Это их кладбище!

— А эти дома?… — начал было Мокки.

— Гробницы, — выдохнула Серех, — если кто-нибудь из пуштунов умирает в пути, его хоронят не где-нибудь, а привозят сюда.

— И как давно они поступают так? — спросил Мокки, говоря еще тише, чем она.

— С самого начала времен, — ответила та и вздрогнула. — Ты слышишь?

Ветер пронесся над горными пиками, и послышались стоны и шорохи. Был ли он причиной этих звуков или это жаловались те, кто, проведя всю жизнь в дорогах и путешествиях, нашли здесь свой вечный покой? Смерть, люди и их души… Мокки забил озноб.

— Серех, — зашептал он. — Не надо нам здесь стоять. Уйдем!

Но та, пересилив страх, ответила:

— Все же подождем и посмотрим, что будет делать лошадь.

Джехол остановился у подножия холма и тихо заржал. Дергая ушами и вертя головой, он всем видом выражал печаль и отчаянье. Прискакав сюда, он надеялся найти людей, отдых, воду и еду, а тут не оказалось ничего из этого. Ни огонька. Ни звука. Даже зверей он тут не заметил, не говоря уже о людях. И сейчас, Джехол, после долгого дня, когда он вынужден был все решать сам, ждал хоть какого-нибудь движения и подсказки от хозяина, которого он нес на своей спине. Он сильно забил копытами… дернулся… Заржал еще громче… И Урос открыл глаза.

«Уже ночь… Как странно…» — полуденное солнце было последнее, что он удержал в памяти.

Спал ли он все это время? Был без сознания? Ему было все равно. Главное — он чувствовал себя лучше, хотя все еще был очень слаб. Холодный воздух приятно холодил его горячий лоб, и когда, осмотревшись, он понял, каким целям служит и этот холм, и эти дома — то ничуть не испугался. Вчера или сегодня утром он, ни за что на свете, не согласился бы переночевать в подобном месте, но теперь эти каменные могилы говорили ему лишь о том, что их стены неплохая защита от ледяного ночного ветра.

Он тронул поводья коня и Джехол пошел вверх по подножью холма. Вблизи гробницы не казались такими одинаковыми, как издали. Куски скальной породы, из которых они были сложены, отличались по размеру и форме. У некоторых — крыши были из гладких, словно отполированных, небольших камней, у других — из огромных, грубых каменных плит, некоторые крыши образовывали навес, а остальные гробницы были словно ниши.

Урос смотрел в темноту, пытаясь определить дорогу на кладбище, когда тишину внезапно нарушил тихий голос, идущий от одной из гробниц:

— Это ты, Урос сын Турсена?

От неожиданности Джехол чуть споткнулся, позади него какими-то нечеловеческими голосами, разом завопили Мокки и Серех.

«Они тоже услышали, что мертвые призывают меня к себе» — только и смог подумать всадник. В другое время он пришпорил бы коня, хлестнул его по бокам плеткой и помчался бы прочь отсюда — в ночь и холод. Но теперь что-то изменилось в нем и боятся он больше не умел. Сжав поводья покрепче, он закричал в темноту:

— Кто бы ты ни был, ты не ошибся! Турсен мой отец, а мое имя — Урос.

— Иди вперед, — ответил ему тот же тихий голос, — и ты легко найдешь меня.

Урос придержал коня. Не потому, что сомневался, а потому что голос показался ему каким-то знакомым. Он раздумывал, где же он уже слышал его, но ничего не вспомнив, наконец, тронул поводья и направил Джехола вперед. Тот пошел осторожным шагом. Внимательно разглядывая пространство между камнями, Урос иногда бил по ним плеткой — кто знает, может быть какой-нибудь призрак протянет оттуда свою руку и попытается схватить его, и утащить вниз. Тут Джехол поскакал быстрее и Урос понял почему: впереди, перед ними, на земле появилась полоса света, тонкая, словно застывшая молния.

«Отблеск пламени, что окружает блуждающие души и заменяет им тень» — отметил про себя Урос. Он ослабил поводья. Джехол поскакал еще быстрее. И вот Урос оказался возле костра, — настоящего, жаркого костра, из горящих сухих веток. Он пылал в небольшой каменной нише, пристроенной у стены одной старой, большой гробницы. У костра сидел — не скелет и не приведение, — а живой человек. Длинный балахон служил ему одеждой, дорожный мешок лежал возле его ног, и в свете пламени Урос узнал его лицо, на котором застыло само время.

— Пусть покой этого места пребудет в твоей душе, Урос, — сказал древний старик.

Урос склонил голову так низко, как только мог, и ответил:

— И в твоей, Предшественник мира. Какое большое счастье и удача встретить тебя здесь. Невероятное совпадение.

— Не такое уж совпадение, — ответил Гуарди Гуеджи. — Я тебя ждал.

Плакальщицы

Каменная крыша гробницы была так широка, что, выдаваясь вперед, образовывала нечто вроде узкой галереи, ограниченной каменными стенами соседних построек. Из этой скальной ниши наружу вел только узкий выход, и в свете огня, который сиял из него, Мокки и Серех различили силуэты Уроса и его коня, которые были словно сама тьма.

— Это не Урос, а лишь его тень, — зашептала Серех.

— Нет, — возразил Мокки. — Нет! — Он не хотел больше попадать в ту же самую ловушку страха и потому храбро закричал в темноту: — Урос, Урос, я здесь!

— Ну и чего же ты ждешь? — устало ответила тень — Помоги мне спуститься с коня.

Серех повисла на рукаве чапана Мокки и запричитала:

— Не ходи к нему! Не ходи! Заклинаю тебя, не поддавайся на хитрости этого привидения!

— У каких это привидений бывают гниющие раны, так что я чувствую эту вонь даже здесь?

В этот момент в просвете появился тонкий силуэт Гуарди Гуеджи, и Серех задрожала как лист.

— Смотри, смотри! — зашептала она, заикаясь. — Дух вышел из своей могилы, чтобы заманить нас!

Мокки заколебался. Действительно, кто бы еще это мог быть?

— Урос! — закричал он. — Кто там еще с тобой? Кто тот, другой?

Но, предупреждая ответ Уроса, зазвучал голос Гуарди Гуеджи:

— Подойди ближе и не бойся. Привидения и духи не согревают свои тела возле пламени костра.

— Это живой человек, — сказал Мокки Серех. — И мне кажется…

Он бросился вперед и в свете пламени узнал покрытое морщинами, пергаментное лицо Предшественника мира.

— Я знал! О, Предшественник мира, я знал! — закричал Мокки низко кланяясь. — Это ты, Память всех времен и всех стран… Кто хоть раз услышит твой голос, пусть даже единственный раз, тот никогда не забудет его и не спутает с другим. Ты был в имении Осман бея и я, тогда совсем еще ребенок, вместе с остальными слушал тебя, когда ты рассказывал нам историю Великого Аттилы. Ты сказал нам, что он родился в Афганистане, и точно в городе Акче, а потом он ушел оттуда, чтобы завоевать половину мира.

Почти незаметная улыбка скользнула по губам Гуарди Гуеджи. Все же ему было приятно, что этот юноша до сих пор помнит его истории.

— Поднеси меня к огню — приказал Урос Мокки. — И привяжи Джехола рядом, палатка мне не нужна — закончил он почти шепотом, пытаясь справится с внезапно усилившимися болями.

— Недалеко отсюда, — обратился к Мокки Гуарди Гуеджи, — ты найдешь ручей и связки сухого дерева рядом. Каждый караван, проходящий здесь, оставляет часть своих запасов для следующего.

— Я понял, — ответил Мокки, прислоняя Уроса к стене гробницы, возле которой сидел Гуарди Гуеджи. — Я напою Джехола и потом приведу его сюда.

— И чаю… сделай чаю, — пробормотал Урос, скрипнув зубами. — Поскорее…

— Я знал, — тихо произнес Гуарди Гуеджи, наклонившись к нему, — что найду тебя именно таким: на исходе твоих сил.

— Но как ты мог узнать, что я буду проезжать здесь?

— Для того, кто отказывается идти по Большой дороге севера, нет другого пути в Майману, а в этой высокогорной долине, лишь здесь, в царстве мертвых, можно найти укрытие и отдых.

Уронив голову на руки, Урос замолчал на секунду, а затем тихо спросил:

— Где ты узнал о моем поражении, Предшественник мира?

— По дороге из Калакчака к конюшням Осман бея, — ответил тот.

В эту минуту мысли обоих мужчин устремились к Турсену с такой силой, что им показалось, будто он находится рядом с ними, лишь протяни руку. Но никто из них не назвал его имени. Урос молчал из гордости. Гуарди Гуеджи из присущего ему умиротворения.

Нарушил тишину Урос:

— Как же это возможно, что ты пришел сюда с такой скоростью?

— А разве не говорят, — улыбнулся Гуарди Гуеджи, — что у старых коз самые верные ноги, которые всегда находят самые короткие пути?

Вернувшийся от ручья Мокки, провел Джехола внутрь и привязал его возле Уроса. Вслед за ним вошла и Серех, неся чайник, две пиалы и мешочек с колотым сахаром. Подав чай обоим, — сначала Гуарди Гуеджи, а потом Уросу, — она вышла, провожаемая взглядом Мокки. Вновь повернувшись к мужчинам, тот произнес, обращаясь к Гуарди Гуеджи

— О Память всех времен и всех стран, скажи мне, куда ведет эта ужасная долина и какой путь мы должны избрать дальше?

— Это плато окружено со всех сторон высокими горами, эти горы последняя стена Гиндукуша, и тропа, что ведет через них, так узка и крута, что люди называют ее «горная лестница». Она выходит на еще одно горное плато, а потом резко спускается вниз, к озерам Банди Амир.

— Именем Пророка! — воскликнул Мокки. — Озера Банди Амир! Это правда?

— Да, правда, — ответил Предшественник мира. — И красота этих озер столь несравненна, что нет слов, которые могли бы ее описать.

Урос почти не слушал их, он дрожал, как ему казалось, от холода. Мокки, заметив это, поднялся и принес пару одеял.

— Скоро будет готов плов, — сказал он.

Гуарди Гуеджи отрицательно покачал головой:

— Благодарю тебя, саис. Но моему телу, как ты сам видишь, не нужна больше пища.

При этих словах Урос вздохнул с облегчением. От одной лишь мысли о еде его охватила сильнейшая тошнота.

— Иди, — обратился он к Мокки, — иди, ешь, пей и оставь нас в покое.

Мокки выбежал наружу и присоединился к Серех, которая хлопотала неподалеку. Было очень тяжело установить палатку на такой каменистой почве, но ни Серех, ни он сам, ни за что на свете не согласились бы ночевать в подобном месте просто под открытым небом, возле гробниц.

Гуарди Гуеджи бросил взгляд на изменившееся лицо чавандоза.

— У тебя боли… — прошептал он. — Да. Очень сильные боли…

Урос, который любое сочувствие считал личной обидой, не уловил в словах старого рассказчика историй ни заботы, ни чрезмерного участия. Гуарди Гуеджи просто констатировал факт.

— Одеяла слишком тяжелы, — ответил Урос, — но если я их отбрасываю, холод начинает грызть мою рану.

— У меня есть нечто, что тебе поможет.

Из мешка, что лежал возле его ног, старик достал небольшой брусок из какой-то прессованной, коричневой массы и подержав его пару секунд над огнем, отделил часть и скатал ее в маленький шарик.

— Проглоти его, запив чаем. И подожди.

Урос повиновался.

— Это какое-то волшебное средство?

— Можно сказать и так, — ответил Гуарди Гуеджи. — Это подарок самой древней и самой мудрой волшебницы мира.

— Какой еще волшебницы? — не понял Урос.

— Земли.

— Значит растение… какая-то трава…

— Это мак.

— Что? — закричал Урос очень зло и резко рванулся от стены, пытаясь подняться. — Как можешь ты, старый и мудрый, давать мне яд, который делает человека слабым и безмозглым дураком, точно так же как и вино, которое проклято Кораном?

— Ничто из того, что дарит нам земля, не может быть проклятием, — возразил Предшественник мира и прежде Урос успел ему что-то ответить, поднял руку, заставляя его замолчать. — Успокойся чавандоз, это средство действует лишь тогда, когда человек не возбужден и не делает резких движений. Давай, прислонись вновь к камню, который дал сегодня приют путешественнику и послушай меня. Я расскажу тебе историю вина.

И так как Урос не осмелился возразить, Гуарди Гуеджи продолжил:

— В древние времена, в Герате правил Шах Хамиран, сильный и мудрый властитель. Послеполуденное время он любил проводить в своем саду, полном цветов, фонтанов и красивых беседок, увитых зеленью. И все придворные следовали за ним: сановники, священники, предсказатели, поэты, вельможи и принцы. И вот, однажды, на кустарнике возле павильона он заметил птицу с таким ярким и необычным оперением, что он остановился пораженный, чтобы полюбоваться ею. Но в ту же минуту возле птицы появилась большая змея и уже открыла свою пасть, чтобы ее проглотить.

— Неужели тут нет никого, кто спасет жизнь этой птицы? — воскликнул Шах Хамиран.

И его самый старший сын натянул свой лук и пронзил змею стрелой, и убил ее. Но сама прекрасная птица тут же улетела и через некоторое время об этом происшествии все забыли.

Но ровно год спустя, в тот же день и час, птица появилась вновь и сделав несколько кругов над шахским садом обронила на землю ягоды, которые принесла в своем клюве.

— Как ты думаешь, что это значит? — спросил шах у своего предсказателя.

— Птица принесла тебе подарок в благодарность за свое спасение, — ответил тот.

Тогда шах приказал охранять то место, куда упали ягоды и наблюдать за ним.

Через какое-то время там выросло растение, которое никто не знал, не очень большое и высокое, но оно принесло плоды: грозди маленьких, круглых ягод. Никто не осмелился попробовать их. Кто знает, возможно, они ядовиты?

Грозди начали зреть, созревая падать и тогда шах приказал поставить под растением большую вазу, чтобы все ягоды падали в нее. Потом они начали бродить и из ягод получилась какая-то красная жидкость.

Было ли это благодарностью птицы? Или же это был яд?

И вот решили привести приговоренного к смерти узника, которому шах приказал выпить полный кубок этого неизвестного напитка.

Весь двор собрался вокруг него. Несчастный выпил и закрыл глаза.

Придворные зашептались:

— О, это смертельный напиток… Сейчас он умрет…

Но узник открыл сперва один глаз, затем второй, захохотал и голосом не раба в цепях, а господина, крикнул:

— А ну-ка, принесите мне еще один полный кубок!

Шах согласно кивнул своему слуге, и тот подал узнику золотой кубок, из которого пил только сам шах, наполнив его до краев красным соком. Затем попробовали напиток и другие. И у всех них стало легко и весело на душе…

Гуарди Гуеджи прикрыл на минуту глаза, а потом продолжил:

— Вот так, с небес, вино попало на землю афганцев, чтобы с его помощью они поняли, что такое радость.

Урос помолчал несколько секунд, обдумывая его слова.

— Предшественник мира, я знаю, что твои слова всегда несут в себе правду, но в те времена пророк еще не рассеял тьму светом книги книг, и не запретил все то, чего люди должны были избегать.

Гуарди Гуеджи ответил ему так, как он это любил делать, новым вопросом:

— Слышал ли ты, отважный чавандоз, о повелителе Бабуре?

— О шейхе Бабуре, победителе? — воскликнул Урос. — Афганце, которого в Индии называли Великим Моголом?

Древний рассказчик согласно кивнул, а затем произнес:

— Как ты полагаешь, был ли этот повелитель последователем истинной веры?

— Кто может сомневаться в этом? — ответил Урос. — Разве не он заставил индусов перейти в ислам?

— Это верно, — согласился Гуарди Гуеджи. — И думаешь ли ты, что тот, кто именем Аллаха, взял в руки меч пророка, мог нарушать запреты священной книги?

— Конечно, я не могу утверждать такое, — согласился Урос.

— Так как же тогда могло быть, — продолжал древний старик медленно, но твердо, — что во время правления шейха Бабура в Афганистане делали так много вина, что не было такого кувшина, в который бы его не наливали хоть раз?

— Значит, это происходило в нарушение запретов правоверного Бабура или же без его ведома.

— Здесь ты ошибаешься, — возразил Гуарди Гуеджи. — Он ездил сам от деревни к деревне в провинциях, где делали самое лучшее вино, и в сопровождении своих министров, поэтов и вельмож, пробовал первым сок юного винограда. Говорят так же, что однажды он заметил на поле прекрасный тюльпан и вылив вино из своего драгоценного кубка, пил вино из этого цветка.

— Этого не может быть… — пробормотал Урос.

— И знаешь ли ты, — продолжал Гуарди Гуеджи, — что Бабур шейх приказал на холме, с которого виден Кабул, построить большой бассейн? Этот бассейн, который, кстати, до сих пор существует, он приказывал до самых краев наполнять самым лучшим вином, когда принимал важных гостей, и все они — и он сам и его гости, — с удовольствием черпали вино из этого бассейна и пили его.

— Предшественник мира, — возмутился Урос, — если бы все это говорил не ты, если бы не из твоих уст слышал я такие слова…

— Пусть отсохнет у меня язык, — в свою очередь воскликнул Гуарди Гуеджи, — если хоть одно слово из того, что я говорю, лживо!

Урос вновь облокотился о каменную стену гробницы и, задумавшись, стал наблюдать за игрой пламени костра.

— Была ли книга книг во времена великого шейха такой же, как и сейчас? — спросил он наконец.

— Слово в слово, — ответил Гуарди Гуеджи.

— Значит, настолько изменилось толкование ее строк? Кто же из них, мудрецы прошлого или нашего времени, искажают истину?

— Правы и те и эти, — ответил старик.

Урос повернулся к нему и всмотрелся в лицо Предшественника мира. Бесконечное умиротворение было в его чертах.

— Получается, что я сам в праве выбирать, какому из толкований следовать? Выбирать так, как подсказывает мое сердце и совесть?

— В жизни нет другого способа. Только этот, для любых событий и вещей — наклонившись над огнем сказал Гуарди Гуеджи.

Урос улыбнулся.

— Именно к этому ты и вел, не так ли? Для этого и была вся твоя история?

Старый собиратель историй ничего на это не ответил. Урос откинулся назад, отбросил одеяла в сторону:

— Боль оставила меня. Мне кажется, будто я парю в воздухе и все для меня ясно и просто.

Гуарди Гуеджи вновь скатал из коричневой массы небольшой шарик и дал его Уросу. Когда он проглотил и этот, то его охватило чувство, будто его кровь превратилась в теплые волны, вещи внезапно изменили свое лицо, из грубой материи одеял получился шелк и бархат, а мысли Уроса стали такими ясными, как никогда прежде.

— Как это возможно, что моя жизнь никогда для меня ничего не значила, если я не мог одержать победы над всем и вся? — словно размышляя вслух произнес он, и вспомнил то чувство счастья, что испытал в заброшенном караван-сарае, среди бедных людей и ободранных животных. — И этот всадник, что все хлещет плеткой своего коня, лишь бы быть первым, — продолжал он, — лишь бы он один был впереди всех… Несчастный дурак…

— Есть одна старинная поговорка, — сказал ему Гуарди Гуеджи. — Если счастье на твоей стороне, то к чему тебе торопиться? А если нет, так разве ты его догонишь?

Урос рассмеялся вновь и понял, как сильно он устал сам и как вымотан.

— Пусть боги охраняют твой сон, — услышал он в полудреме голос Гуарди Гуеджи.

— Почему «боги»? — пробормотал он, засыпая. — Ведь есть только один…

— Когда человек отправляется в далекое путешествие, и проходит через многие страны и времена, то ему бывает очень трудно в это поверить, — прошептал Предшественник мира.

Урос заснул. А старый рассказчик подкинул несколько сухих веток в огонь, чтобы пламя взметнулось повыше.

На рассвете нового дня залаяли собаки.

Урос все спал возле тлеющих углей костра и только Гуарди Гуеджи проснулся, разбуженный громким лаем. Он поднялся, подкинул в огонь хворосту и снова прислонился к каменной стене гробницы.

Лай приближался. Урос тоже слышал его, путешествуя сквозь картины своих снов и фантазий. И все же это был мирный, спокойный сон. Он был свободен. Ничто не могло его испугать, и когда в его сон ворвались образы огромных, адских собак, которые бросились на него, разинув свои квадратные пасти, — то они не возбудили в нем ни беспокойства, ни страха. И стая злых бестий промчалась мимо, не причинив ему ни малейшего вреда.

Серех отстранилась от Мокки, потихоньку убрав его руку со своей груди, и поднялась.

— Ты куда? — пробормотал Мокки охрипшим после сна голосом.

Открыв глаза, он понял, что уже утро и солнце светит в прорези палатки.

«Солнце высоко в небе, а я еще сплю, — пронеслось в голове у саиса. — Как это могло случиться?»

Тут он вспомнил прошедшую ночь и, протянув руку, нежно провел по волосам Серех.

— Подожди! — резко отстранилась маленькая кочевница. — Слышишь?

Она поднялась с постели, на которой так недолго спала, и повернулась в сторону доносящегося до них лая.

— Собаки? — спросил Мокки. — Те же, вчерашние?

— Те, что были вчера, уже далеко отсюда.

Мокки почесал свою бритую голову:

— Верно… Вчерашние собаки, наверное, уже привели свое стадо в Бамьян.

— А эти собаки? — почему-то заволновалась Серех. — Ты разве не понимаешь, почему они так воют?

Мокки прислушался вновь:

— Разве что из-за мертвеца?

— Да. Пришел караван, чтобы похоронить его здесь, — и кочевница заторопилась. — Пойдем же!

Глаза Серех засветились, словно от радости. Саис принялся обматывать голову грязным куском материи, который заменял ему чалму и думал при этом: «Вот, таковы все женщины. Ни на что они не глазеют с таким любопытством, как на похороны. Ни роды не возбуждают у них такого интереса, ни даже свадьба».

— Ты что же, больше не боишься? — спросил он ее.

— Еще чего! — ответила ему Серех искренне удивившись. — Сейчас же день, а там просто мертвый, которого хоронит его племя. Пойдем!

Выйдя из палатки, они остановились ослепленные светом солнца. Зернистая пыль, голые, покрытые снегом и льдом, скалы — все потонуло в белом, резком сиянии холодных лучей. И Мокки подумал: «Молитва… я забыл помолиться… забыл! Аллах накажет меня за это!»

Схватив Серех за плечи, он развернул ее в сторону востока и почти бросил ее на землю.

— Проси всевышнего, чтобы он простил нам наши грехи, — воскликнул он и сам начал произносить слова молитвы.

Серех его совсем не слушала. Прижавшись лбом к земле, она не думала ни о чем другом, только о похоронной процессии. Когда оба они поднялись с колен, и в свете утра предстал перед ними тот самый холм, с выстроенными на нем гробницами, — он не показался им таким уж устрашающим, как в темноте ночи.

Тонкая струйка дыма поднималась к небу между стенами гробниц, примыкавших друг к другу.

— Надо бы сходить к ним. Может им что-нибудь нужно? — заколебался Мокки.

— Да помолчи же! — оборвала его Серех. — Вот опять… Слышишь?

В этот момент раздался такой душераздирающий крик и стенания, что заглушил лай собак. Серех прижала руки к груди и горько заголосила, пытаясь перекричать траурный плач. Сорвавшись с места, она бросилась в эту сторону, чтобы смешаться с толпой плакальщиц. Мокки проводил ее взглядом и, когда она исчезла за холмом, пошел в сторону дыма от костра и нашел в нише спящего Уроса и Гуарди Гуеджи с закрытыми глазами. Но Джехол уже проснулся.

«Он наверняка хочет пить» — подумал Мокки и зашептал:

— Сейчас, сейчас, мой принц. Как только они проснутся, ты получишь чистую, вкусную воду.

Он ожидал, что Джехол поприветствует его легким движением или же ржанием, как он это делал всегда, но ничего такого не произошло. Мокки попытался тихо посвистеть, как раньше, когда Джехол был еще совсем маленьким жеребенком на тонких ногах, — это был язык, который принадлежал только им двоим. Никогда он не игнорировал этот призыв саиса. Но в это утро Джехол, казалось, не слышал его, он смотрел в сторону, равнодушный и чужой.

«Как вчера, когда я хотел сбросить Уроса с лошади… Этот конь никогда ничего не забывает»

Огорченный, он покинул обоих спящих и пошел вслед за Серех, вокруг холма.

Чем дальше он удалялся от стен гробниц, обращенных к востоку, тем длиннее становились тени отбрасываемые каменными стенами у подножия холма, и Мокки боялся заходить в их темноту. Но через некоторое время он заметил, что ряды гробниц стали редеть: теперь они доходили только до половины высоты этого холма-пирамиды.

«Ах, вот в чем дело, — понял саис, — они стараются строить свои гробницы так, чтобы они были повернуты к восходящему солнцу. А тут, на западной стороне, много еще совсем свободного места»

Он побежал быстрее и оказался на пустой площадке. Оттуда он и заметил караван.

Это были пуштуны, человек пятьдесят или шестьдесят. Все они шли к кладбищу пешком. Мужчины, как обычно, несли ружья, чьи приклады были украшены серебром, но вопреки всем обычаям, не мужчины возглавляли процессию, а женщины. Они оттесняли мужчин в сторону, невзирая на их ранг или возраст. Закрыв глаза, женщины кричали, вопили, безостановочно причитали, расцарапывая себе лица, вырывая волосы и ударяя кулаками в грудь. Но в то же время странное выражение какого-то надсадного удовольствия читалось на их лицах…

Мокки не нашел Серех среди этих женщин. Но взглянув в самый конец процессии, он заметил трех верблюдов на одном из которых сидела женщина: вся закутанная в черную шаль. Прижимая к своей груди какой-то маленький сверток, она была единственной, кто не шел пешком, единственной, кто не произносил ни звука: матерью мертвого ребенка. Мокки все всматривался в ее лицо, в ее плотно сжатые губы и никак не мог понять, откуда же исходят эти вопли и крики, которые перекрывают плач всей толпы? Наконец, сбоку от верблюда, он разглядел женскую фигурку.

Прижав голову к колену матери, она дико вопила. Мокки совсем ее не узнал, лишь когда она прошла мимо него, он понял, что это была Серех. Им вослед бежали два больших пса с отрезанными ушами, и их вой довольно точно совпадал с плачем и причитаниями женщин. Замыкали процессию — стада.

Мокки увидел, как все идущие остановились и стали кругом на небольшой площадке, которая видимо служила местом обычного привала для караванов.

Плакальщицы все еще кричали и голосили. Мужчины освободили верблюдов от груза и быстро разбили палатку. Верблюд, который нес мать и ее мертвого ребенка, опустился на землю и женщина, по-прежнему не издавая ни звука и прижимая к груди сверток, спустилась со спины животного, а потом медленно направилась в сторону палатки, в которой и скрылась. В ту же секунду прекратился и плач, и вопли.

Женщины, с разорванными одеждами и окровавленными лицами, попадали на землю как подкошенные, и только самая старшая из них осталась стоять на ногах, и переведя дух громко приказала:

— Принимайтесь за работу. Надо накормить детей и мужчин. Очень скоро мы продолжим наш плач.

Серех сидела на корточках возле палатки, когда Мокки дотронулся до ее плеча. Она повернулась к нему, и саис не узнал ее взгляда, настолько мягким и нежным он был в эту минуту. А когда она заговорила с ним, то в ее голосе зазвучала горечь и печаль:

— Большой саис, ах, большой саис, — забормотала она, — я очень хочу родить детей. Конечно, я была несколько раз беременна, но все время от мужчин, которые не стоят даже воспоминаний, которые били меня, и которые не были моими… Мои травы всегда помогали мне избавиться от такой беременности, но ты знаешь… Всегда, всегда это приносило мне такую боль и отчаянье!

Она посмотрела на детей, которые играли возле палатки, ссорились, и кувыркались в пыли, затем поднялась и, обняв Мокки за плечи, зашептала:

— От тебя, я хочу детей от тебя… да… они будут красивыми… очень красивыми…

Неясный шум начал доноситься до них.

— Пуштуны отбивают куски скал для гробницы, — понял Мокки, — ты хочешь остаться с ними до конца?

— Да, — кивнула Серех, — и я буду оплакивать мертвого малыша громче и лучше чем другие, чтобы сама судьба защищала моих будущих детей.

— Мне нужно идти назад, — забеспокоился Мокки. — Уже время.

— Конечно, иди, — согласилась Серех. — Я вернусь довольно скоро. Тут нужна совсем маленькая гробница.

Она снова обвила руками шею Мокки и поднялась на цыпочки так, что ее лицо оказалось вровень с лицом саиса:

— Наши дети будут красивыми, — зашептала она. — И сильными.

И после секундной паузы, добавила со странной для женщины непреклонной уверенностью:

— И богатыми. Клянусь тебе в этом.

Урос проснулся. Сильная жажда мучила его, но он не шевелился, не требовал чаю, не пытался даже открыть глаза. Так силен был в нем страх лишиться той щадящей, мягкой темноты, в которой он плыл, словно корабль.

Собаки давно замолчали, Гуарди Гуеджи подбросил несколько веток в огонь и слушая их тихий треск, Урос произнес одними губами:

— Куда ты направишься теперь, Предшественник мира?

И Гуарди Гуеджи ответил ему так же тихо:

— Обычно не я выбирал себе путь, но случай определял его. Телега, которая меня подвозила… караван, за которым я следовал… или ветер, который нес меня, куда ему хотелось… Так было раньше…

— А на этот раз?

— На этот раз я знаю его. Теперь я ясно вижу мою собственную дорогу… — он протянул руки над огнем и продолжил. — Несколько дней назад звуки дамбуры почти довели меня до слез. В Калакчаке… у Турсена… а час назад я спросил глубины моей собственной души, и она мне ответила.

— Что именно? — спросил Урос.

— Я всегда был уверен, что состарился настолько, что пережил и саму старость и даже саму смерть. Но теперь я вижу, что все же эта пара догнала меня. Я поведу их за собой в долину, где я родился, и там заберу их с собой.

— В ту самую долину, где живут твои боги?

— Тех, которых не сожгли, выставили в Кабуле на потеху толпе… Они держат их в рабстве, в музее… Но это ничего не значит. В моем возрасте именно они не нужны мне больше.

В галерею протиснулся Мокки неся большой чайник.

— Ты пришел в нужное время, чтобы утолить нашу жажду, саис! Благодарю тебя, — сказал Гуарди Гуеджи мягко.

— Вы слышали плакальщиц? — спросил Мокки, наливая старому рассказчику чай. — Я там был, поприветствовал кочевников.

— Ты поступил правильно, — сказал Гуарди Гуеджи. — Сегодня мы в гостях у их мертвых.

Урос жадно выпил одну за другой три пиалы чая и затем спросил:

— А кого хоронят?

— Новорожденного, — ответил Мокки.

— Налей мне еще чаю, — приказал Урос, а затем продолжил, презрительно кривясь. — Не пойму, к чему столько шума из-за какого-то сопливого создания?

— Ты так думаешь о детях? — спросил его Гуарди Гуеджи.

— Именно так. Они тупые, грязные, плаксивые, требуют к себе слишком много внимания, а вырастить их сложнее, чем хорошего коня, — ответил Урос.

— Были ли у тебя самого дети? — вновь спросил его Гуарди Гуеджи.

— Моя жена умерла, когда была беременна первым.

— Ты сильно переживал из-за этого?

Урос отрицательно покачал головой:

— В тот же год я получил мою шапку чавандоза и выиграл бузкаши трех провинций.

— Ты не любишь никого, кроме себя, — произнес Предшественник мира и протянул свою пиалу Мокки.

— Это неправда, — очень серьезно возразил ему Урос. — Просто, других я люблю еще меньше, чем себя.

Мокки унес прочь поднос, вернулся с ведром воды и, поставив его возле Джехола, выбежал вон. Он боялся, что Урос может спросить его, куда подевалась Серех.

Солнце поднялось над холмом и стояло почти вертикально, но хотя его лучи не давали никакого тепла, пламя костра согревало обоих мужчин. Джехол, который лежал рядом, неожиданно встал и призывно начал тереться ноздрями о лицо Уроса.

— Конь хорошо выспался. Теперь ему хочется идти дальше, — сказал Урос Гуарди Гуеджи, погладив коня. — И мне тоже… Я позову саиса.

Но он медлил. До последней минуты ему хотелось насладиться тем покоем, который все еще был в его душе.

— Подожди немного, — сказал он Джехолу и попытался мягко оттолкнуть его от себя.

Но конь не подчинился и настойчиво заржал. В этот момент Урос услышал глухой, словно издалека доносящийся, лай собак. Он приподнялся. Прислушался.

Только тогда Джехол отошел в сторону. Лай приближался, и Урос отметил про себя, что он был уже не таким, как этим утром. Вместо печального воя, собаки лаяли злобно, враждебно, и странной была манера, с которой они подходили ближе… Не прыгали, не бежали. Словно человеческая рука с силой удерживала их, заставляя приноравливаться к медленному шагу, и время от времени они совсем замолкали, словно опасались выдать себя.

Урос начал лихорадочно соображать. Какие мягкие шаги… А те молчаливые взгляды?.. Он закусил губы. Решение пришло сразу. Собравшись силами, он быстро поднял с земли большой, острый камень, и привязав его к ремням плетки, хлестнул несколько раз по земле, испытывая свое новое оружие. Зажав плеть между зубами, он бросился к узкой расселине, ведущей наружу.

Сломанная нога наткнулась на камни, жесточайшая боль пронзила его, и Урос вновь закусил губы до крови. Хорошо, что боль опять вернула его к реальности! На полпути, между тлеющими углями костра и выходом, Урос упал на землю и, переводя дух, попытался ползти дальше…

Мокки, который в это время пек на костре лепешку, размахивая руками, испачканными жиром, побежал посмотреть откуда идет этот лай. Двух огромных волкодавов он увидел еще издалека. Их вела Серех слева и справа от себя, твердой рукой держа за загривки.

— Зачем тебе собаки? — закричал ей Мокки.

— Чтобы наши дети были богатыми, — холодно ответила она.

Легкими шагами прошла она мимо него и собаки послушно следовали за ней.

Мокки опомнился, развернулся и побежал за ними, крича:

— А как же Предшественник мира?

Серех даже не повернулась в его сторону.

— О Аллах, Всемогущий… Серех, я тебя умоляю, у старика же только кожа и кости, скажи собакам, чтобы они его не трогали! — умолял ее Мокки.

Что он мог еще сделать? Попытаться удержать ее силой? Но сам он нисколько не сомневался, что попытайся он сделать это, Серех тут же приказала бы собакам растерзать его самого.

Подведя собак поближе ко входу в галерею, где находились мужчины, Серех на секунду замерла, а потом, запустив ногти поглубже в шкуру собак, с резким криком подтолкнула их вперед.

Урос отдышался. Как только он услышал крик Серех, то встал на здоровое колено и зажал плеть между зубами. И тут же, в просвете выхода, появился первый из двух чудовищных псов. Урос выхватил пригоршню углей из костра и швырнул их волкодаву прямо в морду. Тот взвизгнул, и опустил на мгновение свою открытую пасть к земле, в ту же секунду Урос рванул плетку, прицелился, размахнулся — и тяжелое острие камня пробило зверю череп точно в самом незащищенном месте, — позади обрезанных ушей. Пес дико взвыл и рухнул на землю.

И почти сразу же вслед за этим — быстрый как молния, — на Уроса прыгнул второй. Но труп первого пса оказался на его пути, и со всего разгона налетев на него, волкодав на мгновение потерял равновесие и споткнулся, перебирая своими огромными лапами, зашатался. Урос бросился на него всей своей тяжестью, они покатились по земле, и выхватив нож из-за голенища сапога, он вонзил его псу в горло и перерезал его.

Все это произошло в течение нескольких секунд. Урос лежал на земле, и только тихий голос Гуарди Гуеджи держал его в сознании:

— Что же ты еще хочешь, чего же еще требуешь ты от себя, о чавандоз?

Джехол подошел к нему и опустил свою гриву ему на лицо.

— Ложись вот сюда, — прошептал ему Урос.

Джехол повиновался и Урос, обхватив его шею обоими руками, подтянулся и взобрался на спину коня. Отвязав веревку, за которую Джехола привязал Мокки, он обернулся к Гуарди Гуеджи:

— Пусть пребудет с тобою мир.

— Все же, я провожу моего гостя до выхода, — ответил старик.

Конь осторожно прошел мимо трупов собак и остановился у расселины.

Всего в паре шагов от нее стояли Мокки и Серех.

— Не забудь седло, — крикнул Урос саису, как только заметил его. И прощаясь с Гуарди Гуеджи, произнес. — Да хранят тебя твои боги, о Предшественник мира!

— Не забывай и ты своих, чавандоз, — ответил Гуарди Гуеджи.

И Урос один направил коня на дорогу.

Пять озер

Когда могильный холм оказался далеко позади, Урос заметил, что плато становится уже. Две горные цепи сходились все ближе и образовывали непреодолимую каменную стену.

Джехол скакал быстрее. Теперь ему не нужно было приноравливать свой бег к шагу Мокки и Серех, и Урос не удерживал его, хотя под ним не было его надежного седла, а его ногу, поврежденную в недавней стычке, пронзала адская боль. Но, несмотря на все это, он был рад вновь обретенной свободе, одиночеству, — и даже своим мукам. Это была цена победы, которую он, полумертвый, почти не осознающий себя человек, все-таки одержал. Сейчас ему казалось, что он сильнее всех возможных препятствий и всех опасностей мира. Эйфория охватила его, и он запел старинную песнь странника, которая была такая же древняя и монотонная, как его родная степь и его народ.

Довольно скоро они подъехали к краю долины. Джехол остановился и Урос замолчал. Перед ним вздымалась, целясь пиками в небо, горная гряда: скалы были практически отвесными, так что только дикие горные козы могли взобраться на них.

Петляя бесконечными поворотами, наверх вела тропа, которую с течением времени протоптали караваны, и чем выше она поднималась, тем становилась все уже, круче и страшней. «Горная лестница» — сказал Гуарди Гуеджи.

Все же люди и животные, если они были сильны и осторожны, могли пройти по ней.

И может быть, даже всадник, на хорошей лошади, если он сам был достаточно ловким и сильным, мог подняться по ней тоже. Но сможет ли это сделать он сам, без помощи своих коленей, на лошади без седла?

Джехол колебался — он поднял было ногу, но опустил ее и нерешительно затоптался на месте. Повернув голову, он взглянул на седока.

— Я знаю… — сказал тот тихо, — если бы ты был один, то не стал бы сомневаться. И ты не сомневался бы, если нес на своей спине сильного и здорового всадника… Но сейчас ты боишься… не за себя, а за меня? Верно?

Джехол подарил ему почти человеческий взгляд.

— Ну, же, скачи вперед! — сказал Урос и взмахнул плеткой. Лишь в последний момент он увидел камень, что по-прежнему был укреплен на ее ремнях, и отклонил удар в сторону.

Но Джехол воспринял даже звук. Одним прыжком он хотел вскочить на камни восходящей тропы, но тут вспомнил, как неуклюж и слаб сейчас его наездник.

Он опустил голову, осмотрел землю перед собой и с большой осторожностью начал продвигаться вперед. Это походило скорее на карабканье, чем на шаг.

Хотя Урос изо всех сил прижимал колени к бокам Джехола, но он чувствовал, что при каждом малейшем толчке, он потихоньку скатывается назад, вдоль по покрытой потом спине коня.

«Я не смогу удержаться долго, — подумал он. — Мокки и его девка придут и найдут меня здесь, лежащим на земле, и им не придется особенно возиться со мной… если я вообще буду еще жив к тому времени.»

Вновь его память перетасовала все смертоносные игры и препятствия этого путешествия, которые он сам создал, и сам же преодолел — столько усилий, хитрости, отваги и ума, и все лишь для того, чтобы теперь, достигнув цели, бесславно пасть…

Чтобы добраться до первой платформы этой зигзагообразной тропы, Джехолу пришлось взбираться наверх чуть ли не вертикально. И Урос начал чувствовать, что начинает терять равновесие: в последнюю секунду ему удалось, выбросив руки вперед, обхватить шею коня и удержаться на нем. Так Джехол и понес его.

Когда они оказались наверху, конь тяжело дышал, но Урос не изменил своего положения. Сейчас ему было все равно, что подобная поза унижает наездника, он лишь сильнее сжимал руки вокруг шеи Джехола. Никто не мог его здесь видеть, кроме него. А Джехол понимал, почему его хозяин так поступает.

Они поднимались все выше. Уступ за уступом. На каждой платформе Джехол останавливался на несколько мгновений, переводя дух, а Урос старался держать свою сломанную ногу, как можно удобнее. Один раз он внезапно выпрямился, — в самой середине подъема. Сверху, с другого зигзага тропы, на него посыпались мелкие камни: может быть им навстречу идет какой-то маленький караван? Никто не должен видеть его сейчас таким: слабым, беспомощным, цепляющимся за шею коня…

Следующие несколько секунд показались ему целой вечностью. Он снова начал скатываться назад. Наконец он увидел, что это стадо диких горных коз, и вздохнул с облегчением. Больше никаких неожиданностей не случилось, вплоть до конца самого верхнего, последнего зигзага.

Оставив последний подъем позади, Джехол обнаружил ровную площадку у себя под копытами. Он долго стоял на ней, тяжело хрипя, его ноги дрожали.

Урос отпустил его, покрытую пеной и потом, шею, и медленно выпрямился. Когда он попытался повернуть голову назад и посмотреть вниз, его охватило такое сильное головокружение, что он сразу же отвернулся. Впереди лежала широкая равнина, поросшая пучками сухой травы и редким кустарником. Джехол медлил. От его шерсти поднимался пар, он все еще дрожал от напряжения. Урос решил было дать ему передышку после такого тяжелого подъема, но потом подумал:

«Если я сейчас же не прикажу ему идти дальше, то из нас двоих — именно он будет истинный господин».

Коленом здоровой ноги Урос нажал на бок коня и тот сдвинулся с места, пошел шагом. Он сделал это неохотно, низко опустив к земле голову, но Урос не принуждал его больше. Конь послушался, это главное. Сам же он чувствовал себя ужасно уставшим. Повязка на ноге размоталась настолько, что от нее не было больше никакого толку, нога ниже перелома болталась при каждом шаге коня туда-сюда, и только эта боль держала всадника в сознании.

Шаг Джехола стал тверже. Время от времени он, фыркая, обнюхивал землю, и найдя на ней пучки сухой травы, съедал несколько пригоршней.

«Как же сильно он голоден, раз притрагивается к подобному? — удивился Урос. — Конечно, лошади для бузкаши голодают во время кантара, но тогда они неподвижно стоят в конюшне, а ночью спят на свежей соломе. Но Джехол уже несколько дней спит голодным в ледяном холоде гор, едва отдыхая после переходов, которые один тяжелее другого».

Урос ощупал его шею.

«Совсем худой. Можно кости пересчитать. Я сам виноват в этом. Сумеет ли он дойти до конца и миновать самую сложную часть пути?»

И Урос вновь вспомнил слова Гуарди Гуеджи: «Последняя каменная стена Гиндукуша… за ней начинается степь…»

«Нет, Джехол должен это суметь. Он достаточно силен, чтобы добраться до дома. А разве я сам все еще не держусь в седле, я — наполовину мертвец?»

Он начал подгонять коня. Теперь, когда дорога стала ровной, а шаг Джехола легким, Урос крепился изо всех сил, чтобы не заснуть. Его веки отяжелели, как будто налились свинцом, монотонные удары копыт по земле вгоняли его почти в бессознательное состояние. Или это было действием мака Гуарди Гуеджи? Но еще до того, как он подумал об этом, — он уже спал, запутав руки в лошадиной гриве.

Что его разбудило? Он не знал. Воздух стал холодным и Джехол топтался на месте. Посмотрев на небо, Урос удивился, — ему показалось, что он лишь на секунду закрыл глаза, но вот уже и солнце зашло за горные пики. Осмотревшись кругом, он не узнал окружающего ландшафта. Пыль, поросшая сухой травой, превратилась в скалистую породу, справа оказалась возвышенность, напоминающая стену из глины и красного камня. Конь и всадник стояли возле тропы, которая круто спускалась вниз. В обычной ситуации Джехол, не колеблясь, поскакал бы по ней, но сейчас, неся бесчувственного всадника, без седла и шпор, он решил, что тот должен хотя бы проснуться. Поэтому он терпеливо ждал этого, как раз теперь, когда путь вновь становился опасным.

Урос выпрямился, прижал колени к бокам коня покрепче и тихо сказал:

— Ладно тебе. Я больше не сплю. Вперед!

И Джехол помчался вниз, пытаясь держаться как можно ближе к скалистой стене, чтобы сделать спуск более безопасным. Жутким сном показалась эта скачка Уросу. Хотя он старался удержаться на лошади изо всех сил, но они начали предательски покидать его, и с каждым новым толчком его бросало вперед. Руки и ноги свело судорогой, и он снова лег на спину Джехола плашмя, обхватив его за шею. Но в этот раз все было гораздо хуже, чем при подъеме.

Уроса тащило вниз и вперед по спине коня, с каждым новым толчком он боялся, что сейчас он окончательно перелетит через голову Джехола и свалится на землю. Вес его тела все сильнее тянул коня вниз, тот споткнулся в середине спуска, но к счастью, Джехолу удалось остановится, прижавшись боком к скале.

«Зачем я переношу такой позор? — с горечью спросил себя Урос. — Разве я когда-либо боялся смерти?»

Ноги Джехола дрожали, он тяжело дышал.

«Мне нужно только упасть и всему придет конец!»

Тут он словно увидел самого себя, лежащего мертвым на этой тропе, оборванный, полусгнивший труп, обдуваемый ветром, засыпанный песком, — и вцепился в гриву Джехола сильнее. Умереть? Ладно… Но вот так бесславно, жалко и убого он ни за что умирать не хотел.

Джехол снова поскакал вниз. Повеяло холодным воздухом, тропа стала спускаться почти отвесно… Но вот, внезапно, Урос почувствовал, как сам по себе скатился по спине Джехола назад и сел прямо и ровно, как и положено.

Все еще не выпуская лошадиной гривы из рук, он открыл глаза. Ноги Джехола стояли на ровной, песчаной земле. Лишь тогда он полностью расправил плечи и осмотрелся. Они находились на широком, безлюдном, белом берегу и перед ними простирались озера Банди-Амир.

Урос не решался поверить тому, что он видел. Обманывает ли его Фата Моргана? Новый лихорадочный бред? Он быстро закрыл глаза из боязни, что картина изменится, превратившись во что-то иное, или исчезнет… медленно он открыл их снова…

Нет, это была действительность.

За белым берегом, на котором они находились, — начиналось царство воды.

Закрытые с двух сторон огромными красными скалами, озера Банди Амир поднимались друг над другом все выше и выше, ступень за ступенью, и последнее, самое высокое, казалось, ласкает границу небес. Но странным образом, невзирая на эти перепады, гладь воды в них была ровной и гладкой, как зеркало. Ни волн, ни прибоя, ни малейшего колыхания. Словно удерживаемые каким-то незримым препятствием, ни одно из озер не смело выйти за границы своих гигантских бассейнов. В их глубинах струилась вода сквозь тысячи подземных каналов, образовывая у подножия одного озера следующий зеркальный водоем. Так течение Банди Амир миновало каждую озерную ступень за другой, вплоть до последней, которая кончалась у песчаного берега, на котором сейчас стоял Урос.

Он был очарован — но ни испуга не почувствовал он, ни изумления. Его упрямая вера в чудеса и правоту древних легенд тут же подсказала самое простое объяснение этому природному феномену. Великаны, демоны и колдуны силами заклятий сдвинули красные горы вместе, а духи вод поселились здесь и взяли эти озера в свое полное владение.

Кто еще, кроме них, мог заставить воду не двигаться, не падать вниз, против всех законов природы?

И в то самое время, как Урос размышлял над этим, возникло новое чудо.

Солнце опустилось над блестящими зеркалами и окрасило их. Но каждое водное зеркало получило свой собственный цвет: пурпур — первое, синий, темно-зеленый и черный остальные. Тут же обрушились сумерки и Урос, обманутый изменчивым светом, увидел, как все озера за секунду поглотила земля. Но и тогда он не поразился, так как помнил киргизские легенды о подземном великане Кол Тависаре. «Значит он живет именно здесь, — подумал он, — а может, и один из его братьев.»

Сияя всеми красками, над озерами Банди Амир протянула свой лук гигантская радуга, она опиралась на противоположные берега зеркальных бассейнов. Но вот и она исчезла через пару мгновений. Солнце просияло еще раз, окрасило все вокруг в пылающий красный цвет, а затем утонуло в глубине вод, и они стали все одного цвета: цвета тени.

И тут Уроса охватил страх.

— Аллах, Аллах один властелин всех чудес! — хрипло закричал он.

В эту секунду, на другой стороне озера, он увидел маленькое здание, прилепившиеся к красным скалам. Здание имело маленький минарет и круглый голубой купол.

— Аллах, ты услышал меня, — выдохнул Урос.

И Джехол поскакал к этой мечети. Дорога, ведущая к ней, была широкой и ровной, больше не было никакой опасности, все волнения остались позади, — и Урос начал сдаваться своему свинцовому, тупому изнеможению… Огромные собаки-призраки помчались сквозь туман. Их осветила нереальная, гигантская радуга, затем он ударился об нее, успел заметить, что она сделана из блестящих драгоценных камней, и полетел в глубокую, черную пропасть. Где-то далеко над ним заржал Джехол…

Но он не успел долететь до дна каменного мешка, чьи-то сильные руки подхватили его… он потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то оказался в низком, узком и длинном помещении. Те руки, что спасли его от падения, все еще держали его за плечи.

Сбоку у стены стоял ряд пустых топчанов и, видимо, он сам лежал на таком же.

Руки отпустили его, и он услышал торопливые, удаляющиеся шаги. Яркий свет керосиновой лампы, что держали у его лица, исчез и больше не слепил его, только матовое пылание углей в широком глиняном горшке освещало комнату. «Вот почему здесь так тепло» — понял он.

Человек вернулся назад, а с ним и яркий свет лампы. Он был юн, невысок, но крепкого телосложения. Он принес Уросу чай и, ничего не спрашивая, сперва напоил его. Потом он заговорил, и голос его был дружелюбен.

— Твоя нога ужасно выглядит. Так ты не сможешь спать.

— Где я? — спросил Урос.

— В доме Аллаха и паломников, — ответил юноша.

— Где мой конь?

— Позже я позабочусь о нем. И верь, что Кутаби говорит, то он и делает.

— Конь сначала.

— Ну, что ж, это справедливо. Ты обязан ему больше, чем самому себе, — ответил Кутаби смеясь.

Свет керосиновой лампы снова растворился в темноте. Окружающая тьма нравилась Уросу. Он чувствовал странную, тяжелую, но в то же время, приятную сонливость. Мак Гуарди Гуеджи все еще не потерял своего действия.

Кутаби пришел опять. Он принес чистые полотенца, а возле топчана поставил большой кувшин горячей воды. Затем он обмыл ногу Уроса, вправил перелом и перевязал рану, так туго, как только смог. Урос терпел эту болезненную процедуру стиснув зубы: ни вскрика, ни дрожи. Ему было бесконечно стыдно, что он вынужден принимать подобные услуги от незнакомца. Лекарь, Мокки или Серех, — хорошо, это было их работой, их обязанностью. Но чтобы он вот так, перед чужим показал свои гниющие, отвратительные раны…

Кутаби поднял лампу и осветил его лицо:

— Ты не потерял сознание от боли. И даже не двигался. Да наградит тебя Аллах за твое мужество.

— Я просто привык к этому вонючему мясу, — ответил Урос презрительно. — Но вот ты?

Кутаби засмеялся:

— О, твоя нога благоухает, словно тысячи роз, по сравнению с ранами прокаженных, о которых я забочусь.

Это страшное слово обеспокоило Уроса на мгновение. Он хотел было спросить, как Кутаби может быть с ними связан, но не сделал этого. Усталость была сильна. Боли ослабли. Лишь свет лампы был слишком ярок.

— Убери лампу прочь, — пробормотал он и тут же заснул.

— Убери отсюда эту проклятую лампу — повторил Урос недовольно.

Было светло и жарко. Он нехотя открыл глаза: солнечный свет заполнил всю узкую комнату и пробился дальше, в круглое помещение, лишенное окон. Урос встряхнул свою память: мечеть, Кутаби… Значит, он проспал более двенадцати часов.

Но он чувствовал себя разбитым. Ему хотелось пить и он решил позвать Мокки. Но куда же подевался саис? Холодный страх закрался ему в душу: а если он заблудился? Если он не найдет его? Значит все усилия, все игры со смертью были напрасны…

Откуда-то снаружи до него донеслись голоса двух мужчин, беседующих друг с другом. Он очень хорошо слышал их через тонкие стены мечети. Один из них, без сомнения, был Кутаби, а другой…

— Мокки! Мокки! — закричал Урос с радостью и облегчением.

Дверь отворилась, и Мокки подскочил к Уросу одним прыжком.

— Ты жив! — воскликнул он. — Хвала Аллаху! Ты жив!

— Вот уж действительно, два брата не могли бы обрадоваться друг другу больше! — улыбаясь, воскликнул Кутаби и облокотился на створку двери.

Мокки и Урос посмотрели друг на друга еще раз, но на этот раз холодно и жестко. Мужчины, наконец, вспомнили, почему они так боялись друг друга потерять.

— Как ты меня нашел? — обратился Урос к саису.

— Тут нет другого пути к озерам Банди Амир. А потом я увидел на берегу следы Джехола. Просто ты скакал очень быстро, нам пришлось сделать привал по дороге сюда.

— Я хочу есть и пить.

— Чай скоро будет готов, Серех кипятит воду. Потом она испечет лепешки и приготовит для тебя плов, — бормотал Мокки, потихоньку отходя к выходу.

Обернувшись в последний момент, он увидел, как Кутаби наклонился над Уросом, чтобы помочь ему сесть.

— О, только не ты! — тут же возмущенно закричал Мокки. — Убери от него свои медвежьи лапы!

Он подбежал к Уросу и приподнял его сам, при этом он легонько ощупал его рубаху на груди, именно там, где были пачки денег. Урос вздохнул с облегчением. Жизнь опять вошла в свое привычное русло.

— Какой ты хороший саис, — уважительно произнес Кутаби. — Когда болел мой отец, я тоже не разрешал никому из чужих ухаживать за ним, и заботился о нем сам… — он тяжело вздохнул. — После его смерти, моя мать вернулась назад, в свой родной кишлак, а я остался тут и, вот, стараюсь как можно лучше следить за всем, что мне доверили.

Вернулся Мокки с большим подносом в руках.

— Никогда еще ты не пил такого прекрасного чая! — подобострастно воскликнул он.

— Выпей сначала сам, — чуть усмехаясь, ответил ему Урос.

Он не забывал о ядовитых травах кочевницы, и когда был готов плов, он так же пригласил обоих мужчин разделить с ним трапезу.

— Знаешь ли ты дорогу, что ведет к степям севера? — спросил он Кутаби, в то время как последний погружал пальцы в горячий рис.

— Странники, что приходят оттуда, — правда, их очень мало, — рассказывали мне о ужасной тропе через скалы. Не думаю, чтобы лошадь могла там пройти.

— Джехол пройдет.

— Конечно, хозяин знает своего коня лучше других, — неуверенно заметил Кутаби, но потом кивнул, — я провожу вас до ее начала.

Он облизнул пальцы и продолжал:

— Сегодня уже поздно. До наступления ночи вы не успеете пройти ее до конца, и это будет верная смерть для всех вас. Решай сам: или ты направишься туда сейчас и разобьешь лагерь на ночь возле ущелья, или отправишься утром, на рассвете, но проведешь еще одну ночь под моей крышей.

Урос чувствовал себя неважно, был все еще очень слаб, и решил, что и Джехолу тоже надо бы хорошо отдохнуть.

— Я с радостью принимаю твое предложение, Кутаби. Благодарю тебя.

Лицо Кутаби просияло от радости:

— Ты не можешь себе представить, как ты меня осчастливил, — произнес он. — Одиночество, трудно переносимая вещь, даже в таком святом месте.

— Но разве сюда не приходят люди?

— Какие люди! — воскликнул Кутаби и безнадежно махнул рукой. — Чужаки из стран неверных, со своими гудящими и вонючими машинами! Представляешь, они даже не знают нашего языка! Одеты — страшно смотреть! Приезжают сюда, едят какую-то ужасную еду из железных коробок, и пьют то, что запретил пророк! Вот какие тут бывают люди! — Кутаби опустил голову ниже и добавил чуть мягче. — Ну и еще прокаженные приходят сюда.

— Прокаженные? — воскликнул Мокки удивленно. — Что им здесь нужно?

— С древности говорят, что воды Банди Амир имеют силу исцелять от болезней.

— И ты уже видел, как кто-нибудь исцелился? — спросил его Урос.

— Нет, — ответил юноша. — Нет. Они приходят, уходят и никогда больше не возвращаются.

Урос потянулся к Кутаби, схватил его за ворот чапана и зашептал срывающимся голосом:

— Скажи мне… именем Аллаха… как ты думаешь… поможет ли… моей ноге..?

Кутаби стушевался и, прикрыв глаза, ответил неуверенно:

— Как знать? Ведь все в руках всемогущего Аллаха…

И все трое посмотрели в сторону круглой комнаты, на полу которой лежало несколько убогих молитвенных ковриков.

— Вынеси меня наружу, — сказал Урос.

Был полдень, солнце стояло в зените, и в его ярком, резком свете таинственные воды озер сияли разными красками. Неся Уроса на руках, как ребенка, Кутаби перечислял имена озер, которые закрепились за ними столетия тому назад:

— Зульфикар, — кивая в сторону одного, тихо шептал Кутаби, — а это Пудина… Панхир… Хайбат… Гуламан.

Кутаби положил больного на самом краю берега.

— Уверен, что во всем мире нет больше таких красивых озер — зашептал Урос.

— Очень может быть, — согласился с ним Кутаби. — Сам Хасрат-и-Али, великий святой, произнес над этими водами волшебные заклинания и остановил их течение навсегда. Поэтому они — самое настоящее чудо.

— Хасрат-и-Али, — повторил Урос тихо и как-то задумчиво.

Мокки рассеяно вслушивался в их разговор. Время от времени он оборачивался: там, позади, между скалами, в небо поднимался тонкий дымок. Там стояла палатка. Там была Серех.

— Скажи нам, Кутаби, — заговорил он наконец, — есть ли возле озер какой-нибудь поселок?

— Только один единственный, — ответил юный сторож, и указал рукой вдаль. — Вон там, совсем высоко. Когда озера замерзают, жители приходят сюда по льду. Моя мать тоже живет там, и когда-нибудь я возьму себе из этого кишлака жену. Если, конечно, Аллах даст мне достаточно денег, чтобы заплатить за невесту.

— Кто служит ему так преданно, как ты, того он наградит непременно, — ободрил его Урос.

— Да услышит твои слова Аллах, — вздохнул Кутаби.

Солнце грело нещадно и по лицу Уроса, страдающего от лихорадки, покатились бусинки пота..

— Да. Пусть он меня услышит… — прошептал он.

От легкого ветра по воде пошла рябь. Аромат, который он принес с собой, был так свеж, неуловим и прян, что казалось, запахи всех мыслимых и немыслимых трав, цветов и деревьев, смешались в нем.

— Что это? Откуда? — поразился Урос.

— Это от корней растений, что растут в воде, — ответил Кутаби. — Все пять озер благоухают ими.

— Ну, что ж, — решился Урос, — посмотрим, принесет ли это мне пользу.

Кутаби опустился перед Уросом на колени, обхватил его руками, словно ребенка и опустил в воду его больную ногу.

— Да пребудет с тобой пророк, — сказал он.

В ту же секунду раздался такой дикий крик, что Мокки подскочил на месте, только Кутаби не был ничуть удивлен, так хорошо он знал причину.

— Что с тобой? Что такое? — закричал Мокки с круглыми от ужаса глазами.

— Ничего… ничего… — прохрипел Урос в ответ.

— Холод, — пояснил Кутаби. — Попробуй сам.

Мокки опустил палец в воду и тут же отдернул его.

— Эти озера никогда не согреваются, — закончил Кутаби.

Урос прошептал, скрипя зубами:

— Как… как долго?

— Пока сможешь терпеть.

Вдох, выдох. Еще один вдох. Уросу казалось, что он весь превратился в сплошной кусок льда.

— Хватит, — выдавил он наконец.

Чуть согревшись под солнечными лучами, но все еще дрожа, он спросил Кутаби:

— А прокаженные долго остаются в воде?

— Это совсем другое дело, — ответил юноша. — У них отмирает кожа и отпадает сама по себе. Они вообще ничего не чувствуют.

Урос колебался некоторое время, но потом все-таки решился и спросил вновь:

— Скажи… они… тебе очень противны?

Кутаби задумался на минуту. Он хотел дать Уросу честный и ясный ответ.

— Нет. Правда, нет. Они так несчастны… Несчастнее всех моих несчастий вместе взятых.

Урос задрожал снова. Посмотрев на его посиневшие губы Кутаби заторопился:

— Теперь тебе нужно в постель. И горячего чаю. И одеял, — с этими словами он подхватил его на руки и понес назад к мечети.

Мокки же направился к Серех, которая ждала его у палатки.

— Мы отправляемся завтра, на рассвете. Пойдем по очень опасной тропе, если минуем ее, то вечером будем уже в степи.

Серех хотела что-то сказать, но Мокки сам озвучил ее мысли:

— Но Урос ее не увидит.

Последний барьер

Пять озер Банди Амир неярко отражали свет предрассветных сумерек.

Мокки подвел к дверям оседланного и взнузданного Джехола, позади него остановилась Серех, держа за уздечку серого мула, — двери открылись, и из них вышел Кутаби, с двумя тонкими одеялами. Он аккуратно сложил их и положил под седло.

— Это для твоего господина. Они ему понадобятся, он очень плохо спал этой ночью, — сказал он и, потупив взгляд, добавил упавшим голосом. — Нога у него распухла…

Кутаби и Мокки подхватили Уроса и посадили в седло. Даже сквозь ткань чапана ощущался жар его тела.

Путешествующие пошли вдоль берега. Светлело очень быстро. Восходящее солнце осветило красноватые скалы мягким светом утра, и его лучи высветили странные фигуры и существа, которые природа скрывала под видом скал и камней. Они походили на огромные статуи и скульптуры.

Урос смотрел на них во все глаза, и, наконец, спросил Кутаби:

— Эти каменные исполины выросли здесь за одну ночь?

— Они стоят тут тысячи лет, — ответил сторож мечети. — Позавчера ты не мог их заметить. Было уже темно.

Миновав пляж, Кутаби повел их направо, по дороге идущей в гору. Статуи сопровождали их. Они стояли по краям пути, — некоторые гордые, некоторые презрительно-надменные. Последней была маленькая девочка. Ее черты четко проступали сквозь каменистую породу скал, истерзанную ветром.

Но вот скалы разошлись в стороны, и они вышли на тропу, ту самую, которая прорезала последнюю скальную стену Гиндукуша.

— Да поможет вам всем Аллах, — произнес Кутаби на прощание.

— Спасибо тебе, брат мой, — поблагодарил его Урос и в его голосе зазвучали теплые ноты.

Он сунул руку за пазуху, вытащил оттуда пухлую пачку денег, и со словами:

— Женись поскорее и не будь больше так одинок! — сунул ее Кутаби за ремень пояса

Кутаби взглянул на эту пачку банкнот, потом на Уроса… Неверие в свое счастье, изумление, радость и благодарность — все было в его глазах.

Урос быстро отвернулся от него и посмотрел на Мокки и Серех, которые прожигали его негодующими взглядами. Их подло обманули… ограбили… наглым образом отдали другому то, что им принадлежало по праву. Урос ухмыльнулся.

Он забыл о Кутаби, который, сбивающимся от волнения голосом, возносил благодарности ему и небесам, и подтолкнув, рукоятью плетки, Мокки в спину приказал ему идти вперед, на тропу.

Но им пришлось остановиться очень скоро. В одно мгновение тропа погрузилась в темноту. Когда глаза привыкли к сумраку, они различили над головой тонкую полосу неба. Скалы сошлись вместе и образовали над тропой свод. Мокки сделал пару неуверенных шагов вперед. Джехол пошел вслед за ним, а позади него гулко зацокал копытами серый мул. Под их ногами была не земля и не щебень, а гладкая и ровная поверхность скалы.

— Стойте! Стойте! — закричал Мокки.

Урос понял, что тот оказался перед куском скальной породы, которая преградила ему путь.

— Ах, нет… тут есть дыра! — воскликнул саис вновь, — как раз подходящая, чтобы…

Его голос утонул в глубине. Урос двинулся в том направлении и обнаружил некий каменный туннель. Чтобы пройти сквозь него, ему пришлось лечь плашмя на спину лошади, в ширину же он оказался так узок, что Джехол иногда задевал его стены боками. На другой стороне лучи солнца, пробившиеся сверху, в щель между скал, ослепили Уроса на мгновение, а в следующую секунду мощный порыв ветра чуть не сбросил его с коня.

Холодный вихрь завывал там и обладал силой урагана. На сотни разных ладов пел он свою траурную песню, и скалы отражали ее от своих холодных стен стократным эхом.

«Это души погибших здесь пастухов, а может все души земли не нашедшие покоя…» — Урос прикрыл глаза рукой.

Ни он, ни Джехол не решались тронуться вперед. Под копытами коня начиналась спускающаяся тропа, блестящая на солнце. Она тянулась прямо и прямо, так далеко, насколько хватало глаз.

Из-за куска скалы выбрался Мокки, он прятался там, чтобы не быть снесенным ветром. Быстро пройдя мимо Уроса, он пошел назад, к Серех, которая боялась выйти из туннеля. Мокки вытащил ее наружу за рукав платья и, повернувшись в сторону Уроса, крикнул, стараясь перекричать рев духов воздуха:

— Ну, и чего же ты остановился!

Урос крепче сжал рукоять плетки, на ремнях которой все еще покачивался камень. Мокки отвернул от него свое лицо, искаженное жаждой убийства, и попытался поймать взгляд Серех, которая все не могла перевести дух. Урос почуял опасность: ни в коем случае не допустить, чтобы Серех опомнилась и дала саису молчаливый приказ.

Ударом плетки он разделил эти два тела и, схватив Мокки за горло, кинул его вперед, на покатый грунт тропы. Саис прокатился добрый отрезок, прежде чем встал на ноги.

Урос твердо направил Джехола прямо на Мокки. Тот заколебался, примитивная злость все еще была в его глазах, но он был бессилен что-либо сделать. Тропа была очень узка, чуть шире, чем сам Джехол, и против мощной груди коня и плетки, утяжеленной камнем — он ничего не мог предпринять. Взглянув в сторону Серех, саис заметил, что та двигается вперед, идя позади мула, и ему ничего не оставалось, как развернуться и тоже пойди дальше.

Джехол следовал за ним осторожным, неуверенным шагом. Монолитный скалистый грунт, отполированный ногами бессчетного количества странников, — стал гладким, как ледяной каток. И перед каждым новым шагом Джехолу приходилось искать хоть какую-то опору для себя. Маленькую выбоину или крошечный выступ.

Но это удавалось ему далеко не всегда.

«Если мы подскользнемся и упадем, то ни Джехол, ни я не сможем подняться без помощи Мокки», — мрачно размышлял тогда Урос.

Но все же один союзник у них был — ветер. Джехол быстро понял, как двигаться вперед, используя тормозящую силу ветра в противовес скользкому грунту тропы. Позади него, спокойно и уверенно, шел серый мул. Урос почти завидовал его тяжелому грузу. «Удивительно, в этих горах это жалкое животное двигается легче и грациознее, чем самая лучшая лошадь. Впрочем, он и был рожден для таких дорог».

Урос не спускал с Мокки глаз. Солнце поднималось все выше, и его лучи забирались все дальше, вдоль скалистых стен, наконец, они стали падать отвесно, и тропа отразила их свет. Мокки и Урос остановились. Уросу показалось, что они шагают вперед через пламя огня. Мокки воспользовался заминкой и попытался протиснуться мимо Джехолова бока, назад, к Серех. Но Урос тут же развернул коня и загородил ему путь.

— Пусти меня к Серех, — мрачно попросил саис.

— Нет.

— Я тут же вернусь! — крикнул он громче.

— Нет.

Но Мокки потерял последние крохи повиновения. С ненавистью он попытался ухватиться за стремя, в которое Урос упирался здоровой ногой, но тут же свистнула плеть, и острие камня ударило саиса прямо в лоб. Мокки вскрикнул, схватился за голову руками, пошатнулся и вторично покатился кубарем вниз по тропе. Урос даже не взглянул на него, он тут же развернулся, и вовремя: Серех вытащила из-за пояса большие ковровые ножницы и кольнула ими мула в бок. Тупая скотина, нагруженная тюками, рванула вперед. Его тяжесть превратила мула в смертельный таран, способный свалить и Джехола и Уроса на скользкий, покатый грунт, чтобы они сломали себе кости. Урос размахнулся и достал мула плеткой в последний момент. Тот взбрыкнул ногами, дернулся, откатился назад, и только через несколько секунд снова встал на ноги.

Урос повернулся вперед, и подъехал к саису, который, скорчившись, стоял прислонившись к скале. На лбу у него выступили капли крови. Ткнув его плеткой под ребра, Урос заставил Мокки идти дальше. Саис подскользнулся, чуть было вновь не упал, затормозил, ухватившись за кусок острого скального выступа, и побежал вперед.

Тропа по-прежнему шла вниз, то расширяясь, то сужаясь. Чем уже она становилась, тем пронзительнее свистел ветер. В один момент путешествующие услышали совершенно дикий звук, яростное завывание — и это был верный знак, что тропа сужается до отказа.

И действительно: скалы с обеих сторон тропы сходились все ближе.

Раскинув руки в стороны, Мокки без труда касался каменных стен.

Джехол с трудом протиснулся в эти скальные клещи. И больная, отекшая нога Уроса, тоже оказалась словно в тисках. От шока и боли он закричал, взвыл, как дикий зверь. Никто не слышал его криков в шуме ветра. И так он кричал и кричал, пока кожа не оторвалась от его раны, и гной не вышел наружу.

Тогда боль стала вновь переносима, и Урос умолк.

Когда тропа снова стала шире, Джехол, вздрагивая, остановился под защитой скального выступа. С другой стороны, у такого же каменного скола, встал Мокки, переводя дух. Тут из туннеля выскочила Серех, но без мула, и побежала прямо к Уросу, в отчаянии размахивая руками, словно обиженный ребенок, у которого отобрали леденец:

— Мул! — закричала она. — Он не может пройти из-за груза! Он застревает!

— Перережь веревки и сбрось с него все тюки, — отрывисто приказал тот.

— Так много дорогих вещей! — жалобно заныла Серех. — Такое богатство!

Урос равнодушно передернул плечами.

— Конечно, тебе легко говорить! — выкрикнула кочевница с ненавистью и обидой, и недвусмысленно уставилась на грудь Уроса, туда, где на шнуре, под рубахой, скрывались вожделенные пачки денег.

Тот угрожающе поднял плетку, и Серех тут же умчалась назад. Мокки попытался было броситься ей вослед, но Джехол молниеносно закрыл ему дорогу.

Саис не осмелился ничего сделать, только злоба исказила его круглое лицо.

Урос издевательски усмехнулся в ответ и пришпорил коня.

Через некоторое время, путь начал сужаться снова. Камни тропы превратились в зеркально-гладкую поверхность, по которой Джехол еле-еле мог идти вперед. Скалистые стены усиливали вой ветра тысячекратно, и поэтому никто из странников не услышал шума маленького, горного ключа, чьи водяные струи падали прямо на тропу. Они заметили его в расселине скалы, только когда подошли совсем близко. Мокки немедленно подскользнулся и его обдало ледяными брызгами. Следовавший за ним Джехол вовремя отшатнулся назад: даже на сухом граните он еле удерживал равновесие, на мокрых же и гладких камнях он несомненно упадет с первого шага.

В эту секунду Урос понял, что наступил самый смертоносный миг его путешествия. Он оказался в ловушке — зажатый с обеих сторон скалами, неспособный идти дальше. Впереди поднимался с колен Мокки, сзади, сжимая в руке ножницы и прикрываясь мулом, приближалась Серех. Урос должен был пройти — или погибнуть.

В начале года, после сильных ливней, когда степь превращается в грязь и глину, каждый водитель непременно возит с собой широкие доски, чтобы подкладывать под колеса, завязшие в грязи. Но здесь, в горах, как поступить здесь?

Урос нащупал под седлом одеяла, вытащил одно из них и бросил перед собой. Джехол наступил на него и смог пройти пару шагов. Еще одно одеяло — еще один шаг…

Джехол подождал секунду, вопросительно повернул голову к хозяину, и Урос с горечью понял, что теперь он бессилен совершенно. Мокки подползал к нему на четвереньках, Серех была все ближе, с ножницами в руке.

Урос сжал плетку покрепче, но чем она могла помочь ему? Саис пригибался к земле как можно ниже, он не достанет его, а Серех защищает мул. Урос взглянул в ее глаза, обрамленные длинными ресницами — никогда еще они не светились такой жадной радостью. Да, она права, еще несколько шагов и все будет принадлежать ей.

— Ну уж нет, — скрипнул зубами Урос. — Именем пророка, нет!

Он сорвал с амулета пачку денег, разорвал упаковку и выхватив половину — пустил их по ветру, прямо под носом у Серех. Та моментально застыла, как вкопанная.

И Урос закричал, так громко, как только мог:

— Подчиняйтесь! Проклятие! Немедленно подчиняйтесь!

Он достал еще несколько банкнот, раскрыл ладонь…

Серех не могла прийти в себя от потрясения. Ветер уносил деньги, — ее деньги, — прочь. Высоко, в просвете скал, быстро скрывались они, — не достанешь. Широко открытыми глазами, как заколдованная, следила она за танцем продолговатых бумажек на ветру. Эти несколько секунд были для Уроса самыми мучительными: Мокки подползал все ближе, еще пару мгновений, и он схватит Джехола за уздечку — еще одна пачка банкнот рассыпалась в воздухе на затейливые бумажные хороводы, и была унесена ветром в просвет скал…

Серех продолжала таращится на Уроса и, казалось, потеряла способность двигаться вообще. Тот быстро разорвал обертку следующей пачки и, зажав деньги в руке, высоко поднял их над собой. Ветер с ожесточением стал рвать и теребить их. И тогда Серех бросилась на колени, и умоляюще протянула к Уросу дрожащие руки. Тот кивнул в сторону Мокки и кочевница, все мгновенно сообразив, проскользнула мимо Джехола, и успела как раз вовремя, чтобы оттащить прочь бледного от ярости саиса.

Мокки подошел к Джехолу и очень медленно поднял одно из одеял, после чего расстелил его перед конем. Затем следующее… И еще раз… пока Джехол не оказался на сухой тропе. Все это время Серех не спускала глаз с пачки, которую Урос по-прежнему держал высоко над головой, готовый в любую секунду отдать деньги на растерзание ревущему ветру. Теперь Серех суетилась рядом с Мокки, но Урос не был против: пока ветер мог навсегда лишить Серех этого бесценного сокровища, сам он был в безопасности. Теперь тропа уже не была такой скользкой и покатой: первые сухие и редкие былинки пробивались сквозь трещины в камнях, и то там, то тут, на них появились наслоения глинистой земли. Можно было двигаться вперед намного быстрее. И было самое время поспешить, — солнце начало опускаться с небес.

Неожиданно Джехол поднял голову, фыркнул, несмотря на усталость, перешел почти в галоп и, отбросив Серех и Мокки в сторону, помчался вперед.

Наконец и Урос тоже почувствовал этот пленительный, несравненный аромат, что доносил до них ветер: горьковатый аромат степной полыни.

От счастья и боли у него стеснилось сердце… скалистые стены раздвинулись, он быстро оставил их позади, и перед ним явилась зеленая равнина, уходящая в своей бесконечности далеко за горизонт.

Урос выехал из тени Гиндукуша. Перед ним была степь — та самая степь, где человек каждый день может видеть, как медленно поднимается и опускается за горизонт солнце.

Мокки выскочил из темноты скал и начал бегать по степи кругами, пока совсем не выбился из сил. Остановившись, он начал тереть кулаками глаза, не замечая, что плачет, и удивляясь, что случилось у него со зрением.

— Степь, — прошептал он не веря, и повернувшись назад, в сторону огромных массивов Гиндукуша, засмеялся счастливо, как ребенок.

— Ты чего это разбегался, как умалишенный? — наконец догнала его Серех. — И чему это ты так рад?

Мокки, казалось, не слышал ее. Он все дрожал и, положив руку ей на плечо, повторял:

— Степь… понимаешь… это степь… степь!

— Да! — выйдя из себя заорала Серех. — Да, это степь, будь она проклята! Степь, без денег, без лошади, с одним убогим мулом! Степь!

— Это правда, — ответил Мокки и помрачнел.

Вся его радость улетучилась без следа. Он начал искать глазами Уроса и тут же заметил его почти рядом, неподвижно сидящим в седле и смотрящим в сторону заходящего солнца. Казалось, он молится. Конь был беспокоен, перебирал ногами, его волновали странные крики, приближающиеся с севера.

— Что это? — по привычке Серех дернула Мокки за рукав.

— Пастухи гонят табун лошадей обратно в загон. Мы их не видим, уже темно, — голос Мокки не имел ничего общего с тем восторженным шепотом, каким он говорил несколько минут назад. Как и кочевница, он с горечью размышлял о том, что убить Уроса поблизости от пастухов, будет почти невозможно.

Мокки и Серех решились подойти к всаднику поближе, но как только они попытались это сделать, Джехол сорвался с места и поскакал вперед.

Урос вновь засунул банкноты под рубаху и при этом почему-то почувствовал гложущую сердце пустоту. И только один Джехол, из всех них, был безмерно счастлив, и ничем не омрачалась его душа радуясь вновь обретенной, родной ему земле.

По ту сторону гор

Стойбище пастухов представляло собой квадратный, большой загон, огороженный колючей проволокой — табуны коней и пастушьи собаки вместе проводили там ночь. Рядом, за врытые в землю деревянные жерди, были привязаны лошади и старый, одинокий верблюд.

Двух простых палаток мужчинам хватало. В большой спали пятеро молодых пастухов, а самый старший пастух и его маленький сын — в меньшей. Постелью им служила земля, а седла они подкладывали под голову вместо подушек.

Коней только что пригнали обратно в загон. Между палатками пылало высокое пламя костра. Вокруг него сидели пастухи, в ожидании еды и чая, что должен был принести бача. Урос на Джехоле остановился в нескольких метрах от них.

Собаки, почуяв чужого, залились злобным лаем, но ни один из пастухов не оглянулся и не посмотрел в его сторону.

«Настоящие люди, — подумал Урос. — Знают, как держать на привязи свое любопытство.»

И он, и эти бедные пастухи были братьями, породненными степью: они носили похожие чапаны, повязывали тюрбан на один манер, и когда Урос заговорил с ними, он сделал это на их общем языке, который с другой стороны гор, никто не понимал.

— Мир вам, — сказал он по-туркменски.

И пастухи ответили хором:

— Добро пожаловать, всадник и его конь.

Джехол сделал пару шагов и вошел в круг света. Только теперь пастухи обернулись, чтобы разглядеть незнакомца. Когда Урос всмотрелся в их родные лица, то неожиданно оробел, и ему захотелось опять вернуться назад, под защиту темноты. Здесь он больше не был просто странником, здесь начиналась земля бузкаши и знаменитых чавандозов. Это была его провинция, Маймана. Без сомнения эти пастухи когда-то видели его играющим и выигрывающим; хотя бы один из них тут же узнает его… Словно принца чествовали его люди, тут же уведомляли о его победах Турсена… а теперь на коне сидит калека, вернувшийся домой после бесславного поражения.

Урос инстинктивно склонился над гривой Джехола, и закрыл лицо рукой, пытаясь хоть как-нибудь спрятать свое лицо еще на несколько мгновений. Но тут ему стало ясно, как сильно он оброс. Он провел ладонью по щеке, и в первый раз, со времени отъезда из Кабула, он подумал о том, как он сейчас выглядит: заросший, бледный, с запавшими щеками и припухшими веками… Оборванный чапан и раздробленные кости под ним.

И он выпрямился снова. Кто узнает в этом убогом, забрызганном грязью всаднике, надменного Уроса, сына великого Турсена? Никто.

Один из пастухов поднялся от огня — самый старший. Он был высок, строен, с густыми седыми волосами и не менее густой белой бородой. Только брови были странно черны над его узкими глазами, смотрящими на Уроса живо и проницательно.

— Присаживайся к огню, — сказал он.

Но увидев повязку на ноге Уроса, пастух взял Джехола под уздцы, подвел его к меньшей из обеих палаток, — к своей — подхватил Уроса, и сняв с седла опустил его на землю.

— Мой саис следует за мной… и еще служанка. Я не хочу их видеть, — тихо сказал ему Урос. — Они… верно, очень устали…

— Будь спокоен. О них позаботятся так же, как и о твоей лошади, — ответил глава пастухов. — Мой младший сын Кадир пока послужит у тебя как бача.

— Кого же я должен благодарить за его доброту? — спросил Урос.

— Меня зовут Месрор, и я слежу за одним из табунов Бехрам Хана, — ответил старик.

Он снял с коня седло и вышел, чтобы вернуться с большой керосиновой лампой. Он немедленно почувствовал запах гниющей заживо человеческой плоти, который быстро распространился в палатке, но ничего не сказал, а только уменьшил в лампе огонь и, пожелав Уросу спокойной ночи, вышел. За ним появился его сын, неся чай, хлеб и рис. Урос пил жадно, но от еды отказался.

Мальчик не спускал с Уроса любопытных глаз. Но и он так же, как и его отец, был молчалив и сдержан. Когда Урос напился, Кадир уселся на землю возле лампы, не говоря ни слова.

— Ты видел моих слуг? — наконец прервал молчание Урос.

— Да, — ответил Кадир и улыбнулся, — и твоего мула тоже. Большой и сильный. Но знаешь, — продолжал он, оживившись, — вот твой конь, это что-то! Как бы мне хотелось, чтобы у меня был такой! Даже под коркой грязи видно с первого взгляда, что это за конь!

Тут он осекся и замолчал. Он обещал отцу не разговаривать с больным. Но тот спросил его снова:

— Что они говорили?

— Что они падают от усталости и голода. Сейчас они, должно быть, спят в большой палатке.

— Ну, хорошо тогда… — пробормотал Урос.

Его голова отяжелела, тело словно налилось свинцом, тягучая усталость тянула его куда-то вниз, ему мучительно захотелось спать, но что-то подсказывало ему, что не здоровый и освежающий сон подкарауливает его, а опасное забытье на грани жизни и смерти.

«Это яд моей раны, — понял Урос. — Мне нельзя засыпать… нельзя…»

Но веки сами опускались на глаза… мысли потекли все медленнее и ленивей, и очень скоро все ему стало почти безразлично: жизнь… смерть… поражения… победы…

Урос открыл глаза еще раз.

— Кадир, — хриплым шепотом позвал он мальчика. — Поверни фитиль… Пусть горит сильнее. Поставь лампу прямо перед моими глазами и позови сюда твоего отца.

Месрор пришел немедленно. Урос видел его расплывчато, глаза слезились, он не отрывал взгляда от яркого огонька под стеклянным колпаком.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил глава пастухов.

— Осмотри мою ногу, — прошептал Урос.

— Я ее уже видел.

— И что ты скажешь?

Месрор бросил еще один взгляд на черную, гниющую рану и острия костей торчащие из нее, и ответил:

— Если ты хочешь жить, если ты хочешь увидеть рассвет, то ты должен расстаться со своей ногой еще сегодня.

— Ты сможешь это сделать? — помедлив мгновение, спросил Урос.

Месрор потер в задумчивости лоб:

— Я резал ноги многим животным, и думаю, что сумею это сделать и человеку.

— Никто не должен об этом знать.

— Только я и мой сын. За него я ручаюсь, — произнес Месрор тихо.

— Когда же? Прямо сейчас?

— Нет, — возразил Месрор. — Я должен быть уверен, что в другой палатке уже все заснули.

— Хорошо. Забери лампу прочь.

Огонь лампы стоявшей позади седла, давал слабый, светло-желтый свет и Урос добровольно упал в темноту, которая атаковала все его чувства. Время от времени, откуда-то с границы сознания, до него доходили неясные звуки и запахи: звон металла, запах жира, таинственные шорохи. Вдруг что-то дернуло его наверх из черного тумана: потоки холодной воды.

Яркий и резкий свет пробудил его окончательно…

Сжимая руками плеть и нож, Урос не понимая таращился на лампу, которую держали прямо перед его глазами. Месрор наклонился над ним. Урос провел рукой по лицу: оно было мокрое.

— Мне пришлось облить тебя водой, — сказал Месрор, беспокойно вглядываясь Уросу в глаза, — ты уже не мог проснуться сам.

Урос закрыл глаза. Открыл их снова. Кадир стоял позади его изголовья и рвал чистую рубаху на длинные лоскуты, у его ног дымился пузатый котел, поставленный на переносную жаровню, полную углей. Рядом лежал небольшой топорик и длинный, тонкий нож. Урос пробежал взглядом по блестящей стали.

Его голова бессильно откинулась на седло, он скрестил на груди руки и сказал:

— Именем пророка, я готов.

— Еще нет, — возразил Месрор.

Он порылся в карманах и вытащил длинный и тонкий, но прочный шнур.

— Мне придется тебя связать.

Урос снова вцепился в свое оружие, рванулся вперед и выдавил сквозь сжатые зубы:

— Никто… никогда… клянусь.

— Кадир, сколько крепких пастухов обычно держат овцу, если ей отрезают ногу? — спокойно спросил Месрор у своего сына.

— Самое меньшее двое, — ответил ребенок.

— Но я же не животное!

— Именно поэтому я не допущу никакого риска, — ответил ему Месрор твердо и посмотрел на него сверху вниз. Взгляд его был непреклонен.

«Его не поколебать». Еще раз взглянул Урос на шнур, затем на покрытые гноем кости… прошептал:

— Вот этого я тебе никогда не прощу, — и протянул руки Месрору.

— Нет, не так, — покачал головой последний.

Он завел руки Уроса за спину, связал их, провел веревку дальше, согнув его здоровую ногу в колене набросил на нее несколько витков, и наконец закрепил шнур тугим, замысловатым узлом. Урос потерял способность двигаться.

Месрор снял с него тюрбан и засунул его Уросу в рот как кляп. Тот не обратил на это особого внимания, он сосредоточился и приготовился к тому, чтобы любую боль перенести стойко и внешне равнодушно.

Но то, что случилось потом, произошло так быстро, что у него не оказалось времени на дальнейшие размышления.

Месрор опустился на колени и, обхватив левой рукой его ногу выше перелома, прижал ее к земле плотно, как только мог. Кадир встал рядом и, подняв лампу над собой, протянул отцу топорик. В ярком свете лампы и его игре на ткани палатки, Урос увидел быстро взлетевшие и опустившиеся тени, что отбрасывала холодная сталь. Но он чувствовал боль слабо, словно издалека. Шок и быстрота, с которой Месрор провел эту операцию, сделали его почти нечувствительным. Теперь Месрор отложил топорик и взял в руки нож. До того, как Урос смог уразуметь смысл его движений, тот уже отрезал ступню и часть сгнившей плоти, после чего отбросил их в сторону.

«Уже все? Зачем же нужно было связывать меня? К чему было это унижение?» — пронеслось в голове у Уроса. Но в ту же секунду он потерял всякую власть над собой. Месрор поднял его ногу повыше и Кадир наклонил над ней котел. И когда обожженная кожа зашипела, распространяя отвратительный запах. — Урос дернулся с нечеловеческой силой и выгнулся, пытаясь сбросить с себя колено Месрора, которое прижимало его к земле. Топор, нож, — ко всему этому он был готов, но всей его воли не хватило, чтобы выстоять против кипящего жира, текущего по его окровавленной культе. Но чем сильнее он выгибался, тем глубже врезались в тело петли веревки. Вновь и вновь Месрор поливал свежую рану новой порцией жира из котла, и Урос сдался, вцепившись зубами в кляп он закричал от боли, и кричал снова, снова и снова.

Котел опустел. Кадир аккуратно обтер его внутренность лоскутами, что он сделал из старой рубахи, а затем обмотал этими жирными бинтами рану, которая уже не кровила. Дернувшись еще пару раз, Урос расслабился. Когда ребенок закрепил последний лоскут, больной лежал не двигаясь. Месрор осторожно опустил его ногу на землю, затем поднял с земли то, что когда-то было ступней, и быстро вышел вон. Несколько секунд спустя послышался гулкий стук копыт лошади, что галопом удалялась прочь от стойбища.

— Он скоро вернется, — успокаивающе сказал Кадир Уросу, лежащему с закрытыми глазами. — Просто он хочет унести твою злую ногу подальше отсюда.

Урос не слышал его, он был без сознания.

— Он немедленно вернется. Честное слово, обещаю тебе. Очень скоро вернется, — повторял мальчик скорее самому себе, чем больному.

Отец оставил его одного с гостем, лежащим без сознания. Какое доверие и какая честь! Но что же он может сделать для этого неподвижно лежащего человека? А если он сейчас умрет? Умрет, пока находится под его, Кадира, присмотром, что тогда? Что скажет его отец?

Мальчик опустился на землю, возле Уроса и прислушался к его дыханию.

Тот дышал тяжело и глухо, с перебоями. Вот дыхание стало тише… еще тише… ой, он совсем перестал дышать! Ах, нет, он задышал снова!

Сердце ребенка застучало так громко, что заглушило слабое дыхание мужчины. Чтобы как-то справится со страхом и не видеть больше его пугающее, восковое лицо, Кадир встал и осмотрелся.

— Какой тут беспорядок! — прошептал он растерянно, но почему-то счастливо. — Отец будет недоволен.

Отмыв с инструментов пятна крови, он аккуратно сложил их в углу, затем собрал лоскуты, обрывки тряпок, остатки плоти и осколки костей — и все это сжег.

«Он наверное захочет горячего чаю, когда придет в себя», — поразмыслил мальчик и поставил котелок с водой на огонь.

Урос все еще был без сознания. Кадир склонился над ним, положил свою маленькую ладошку ему на лоб, и заметив что тот покрылся гусиной кожей, решил: «Он мерзнет!». После чегоснял с себя чапан и накрыл им больного.

Наконец-то он услышал, что к палатке подъехала лошадь отца.

— Вернулся, он вернулся, — зашептал Кадир Уросу.

Ангел смерти Азраил, не пришел за больным, и все было в порядке. Нет, пожалуй не все… кляп лишний. Недвижимый мужчина сжимал его в своей руке, и Кадир хотел было вытащить его. Но тут Урос вцепился в этот лоскут, скрючив пальцы, и, не открывая глаз, застонал:

— Нет… оставь. Я не буду больше кричать… не буду… обещаю… именем пророка.

Голос был столь неузнаваем и так жалобен, что испугал Кадира сильнее, чем если бы этот мужчина неожиданно завопил. Он инстинктивно отпрыгнул от больного и хотел броситься вон из палатки, к лошади, что подъехала к ней, но тут же взял себя в руки. Мальчик, которому отец доверил такое сложное и ответственное задание, не должен больше себя вести как трусливый ребенок.

Месрор сразу заметил, как чисто стало в палатке, что на огне стоит котелок с водой для чая, а маленький чапан Кадира заботливо укрывает больного.

Он положил руку на плечо сына и спросил:

— Ну, что мой мальчик, все хорошо?

Теплый отеческий тон, тяжесть его широкой ладони и ласковые ноты в его грубом голосе, так польстили Кадиру, что он даже не сообразил сразу, что сказать. Но затем, быстро приняв невозмутимый и серьезный вид, ответил:

— Я точно не знаю, отец. Его лицо все еще не вернулось назад.

— Так даже лучше, — кивнул головой Месрор. — Пусть отдыхает.

Он опустился на колени возле Уроса, отбросил чапан в сторону и прижал ухо к груди человека, лежащего в забытьи. Но он не услышал ни звука. Месрор в недоумении потер лоб: больной дышит, значит и сердце должно еще биться.

Он прижал ухо сильнее, и под рубахой что-то хрустнуло.

«Что за чудеса?» — снова удивился пастух. Запустив руку под рубаху, он нащупал толстые пачки денег и вытащил их на свет. От такой неожиданности он несколько мгновений пялился на них, как остолбенелый, но потом покачал головой, отбросил шнур с пачками правее, и, наконец, смог услышать глухие тоны сердца. Застегнув на больном рубаху и прикрыв его чапаном, он принялся за осмотр ноги. Она все еще была покрыта темно-красными пятнами, но отек уже спал. Кожа не была больше горячей, но теплой, почти нормальной температуры. Месрор поднял перевязанную культю и принюхался. Кадир внимательно следил за каждым его движением.

— Ничего не чувствую, — сказал ему Месрор. — Повязка сильно пропитана жиром. Сними ее, у тебя пальцы будут половчее моих.

Урос по-прежнему лежал неподвижно, словно труп. Месрор взглянул на теперь уже открытую рану и, потрепав сына по голове, с облегчением сказал:

— Ну, сынок, мы выиграли. Можешь наложить повязку снова.

То ли из-за усталости, а может быть от радости, но обвязывая ногу больного, Кадир царапнул ее ногтем. Мужчина дернулся и открыл глаза.

— Все в порядке. Ты можешь быть спокоен, — сказал Месрор, склоняясь над ним. — Теперь лишь стервятники беспокоятся о твоей ноге.

— Какие стервятники? Почему? — прошелестел Урос в ответ не понимая, и в ту же секунду вспомнил все.

Рука сама потянулась к месту перелома и наткнулась на землю. Еще ниже — вновь земля. Рука дрогнула, и затем медленно и боязливо двинулась наверх и нашла тупой обрубок. Урос схватился за колено, измерил расстояние…

— Смогу ли я… смогу ли… — зашептал он.

— Клянусь честью, что да, — заверил его Месрор почти торжественно. — Очень скоро ты сможешь подчинить своими коленями любую упрямую лошадь.

— Пусть услышит тебя Аллах, — сказал Урос.

Его голос окреп, краска вернулась к щекам. Легким, столь характерным для него движением он выпрямился и облокотился о седло.

— Да, вот это я называю «настоящий мужчина», — крякнул Месрор с одобрением.

Урос раскрыл ладонь правой руки, которой сжимал смятый тюрбан-кляп и потный шнур, бросил их на пол и затем произнес насмешливо:

— Да, можно сказать даже «храбрец из храбрецов»!

Кадир подскочил к нему, подобрал эту скомканную тряпку, сложил ее, а потом сказал:

— Его нельзя больше надевать.

— Тогда в огонь его! — решил Урос и, размотав материю, служившую ему поясом, он скрутил себе новый тюрбан, а чапан подвязал веревкой. Пока он это делал, то скатился с седла вниз, — руки больше не удерживали его, — но он не захотел снова сесть прямо. Он был еще слаб, и его начала бить неприятная дрожь.

Кадир протянул ему пиалу горячего чая.

— Ему нужно много тепла, — обратился Месрор к сыну, — принеси сюда наши одеяла!

— Сейчас, сейчас! — воскликнул Кадир и бросился из палатки прочь.

Когда мальчик, одетый лишь в тонкую рубашку, выбежал в ледяную темноту ночи, Уроса посетило странное, никогда раньше не известное ему, чувство зависти.

«А почему у меня самого нет сына? — внезапно спросил он себя и удивился подобной мысли. — Ведь он мог бы быть таким же».

До сегодняшнего дня дети вызывали в нем только презрение и гадливость. Но вот этот ребенок… С каким спокойствием он помогал отцу во время этой кровавой, жуткой операции. Как потом он остался, в совершенном одиночестве, у постели больного, и ни страху, ни панике не удалось коснуться его сердца.

— Настоящий мужчина здесь, — сказал Урос после секундного молчания, — это твой сын, Кадир.

А Месрор ответил:

— Придет день и он будет гордиться, что сам ухаживал за Уросом, самым лучшим чавандозом в степях.

От неожиданности Урос вздрогнул, прикрыл глаза, но потом спросил Месрора тихо и глухо:

— Как ты меня узнал?

— Я узнал тебя с первого взгляда — ответил седой пастух. — Но тебе не нужно бояться. Остальные, что были у костра, слишком молоды. Я единственный, кто не раз видел тебя побеждающим в больших бузкаши. И потом, есть пословица: «Если у седого старика все еще черные брови, то его глазам можно верить»

Вошел Кадир, неся в руках одеяла. Но в эту ночь Урос не нашел сна. Боль по-прежнему не давала ему заснуть, но странно, он чувствовал ее там, где больше не было ничего. Несколько раз Урос дергался и рука сама тянулась к месту, где была его старая рана с осколками гноившихся костей, но не находила ничего, кроме твердого земляного пола и пустоты. И каждый раз, когда он вздрагивал, маленький Кадир поднимал свое уставшее личико и с тревогой смотрел в его сторону. В итоге Урос решил притвориться спящим, чтобы дать ребенку хоть немного отдохнуть. Но только на рассвете он сам смог заснуть по-настоящему.

Лай собак, крики пастухов, конское ржание и топот табуна лошадей, — разбудили их обоих одновременно.

— Как ты себя чувствуешь? — обратился к Уросу мальчик.

— Хочу есть, — не раздумывая ответил тот, тут же не поверил своим собственным словам, и повторил. — Правда, страшно хочу есть!

Угли очага подернулись серым пеплом.

— Я сбегаю, принесу парочку веток и разогрею для тебя плов, — вскочил на ноги Кадир.

— Нет, — остановил его Урос. — Не надо. Лучше холодный, но прямо сейчас.

Он облизывал пальцы над уже пустой чашкой, когда в палатку вошел Месрор в высоких сапогах и с плеткой за поясом.

— Это лучшее лекарство для тебя, — сказал он Уросу. — Ну, теперь я могу спокойно заниматься своими делами.

— Никто не должен знать об этом, — ответил ему Урос и бросил многозначительный взгляд на свою укороченную, обмотанную лоскутами, ногу.

— Даже твой саис? — спросил Месрор.

— Никто.

— Хорошо. Я возьму его с собой на пастбище. Нам всегда нужны лишние руки, — рассудил Месрор и вышел из палатки.

Кадир встал у входа и стал смотреть вслед удаляющимся табунам.

— Их пасут у подножья вон тех больших гор. Там всегда вырастает самая высокая трава, — начал рассказывать он гостю. — Возле водопада. А еще там есть бьющие из-под земли ключи. Ой, подожди, я схожу к пастухам и возьму у них самовар, тогда у тебя будет горячий чай до самой ночи!

Не успела голова Кадира исчезнуть за куском материи закрывающим вход, как он снова просунул ее в стыки ветоши и зашептал:

— Там твоя служанка пришла.

Урос резко набросил чапан на ноги:

— Пусть войдет, но если она тебя о чем-нибудь спросит, то скажешь ей…

— Я вообще не собираюсь с ней разговаривать, — горделиво вздернув голову, ответил мальчик. — Я сын здешнего господина, а она низкая кочевница.

— Это слова мужчины, — одобрительно кивнул Урос, и добавил. — Иди.

Только Кадир исчез, как Урос преобразился. Он распластался на полу, набросил на себя одеяла, взбил их над своими ногами, а краем чалмы закрыл лицо так, что Серех смогла увидеть только запавшие глаза и часть небритой щеки. Не успела кочевница что-либо сказать, как Урос хрипло зашептал:

— Ах, дайте же мне спокойно умереть. Что ты тревожишь меня? Если тебя еще хоть раз увидят шатающейся возле палатки, то я скажу Месрору, и он исполосует твою спину плетью… — при последних словах в его голосе зазвучали металлические нотки и Урос, испугавшись, что вышел из роли, подумал мгновение и закончил свою речь протяжным и печальным стоном.

Серех выбежала вон, не ответив ни слова.

Кадир принес пузатый самовар из красной меди и Урос начал пить одну чашку чая за другой. Потом он набрасывался на еду, пил снова, и опять ел. Так прошел весь день. Кадир с изумлением наблюдал за волчьим аппетитом своего подопечного: рис, лепешки, овечий сыр, все Урос съедал до последнего куска. Впервые, со времени своего отъезда из Кабула, он чувствовал здоровый, естественный голод.

Наступил вечер. Табуны пригнали назад, Месрор сменил на его культе повязку. Красные пятна пропали, отек с колена сошел, и температура опустилась до нормы. Мужчины мало говорили друг с другом. К чему? Все складывалось хорошо.

Урос проспал всю ночь и все утро следующего дня. Когда он проснулся, в палатке было тепло, и он узнал несравненный жар полуденного, степного солнца.

Чувствовал он себя прекрасно: отдохнувшим, свежим, спокойным. Кадир был где-то снаружи. Возле ручья или может быть у большого костра, который служил им походной кухней. Урос откинул одеяла и потер грубую материю повязки. Боль тоже стала естественной и здоровой. Переносимой.

Он попытался согнуть колено. Выше места отсечения, мышцы подчинялись с трудом. Он сгибал и разгибал ногу, пока сустав не приобрел прежнюю подвижность. Упершись руками в пол, он встал, балансируя на здоровой ноге, посмотрел на свою укороченную ногу, и резко прыгнул вперед. Получилось. Еще один прыжок. И еще один — пока он не обскакал таким образом всю палатку. С каждой новой попыткой его движения становились все легче, все быстрее. Он был счастлив. Он снова был сам себе господин, ни от кого независимый и сильный.

К палатке приближался Кадир, насвистывая себе под нос какую-то песенку, и Урос тут же юркнул обратно под одеяла. Ни за что на свете он не хотел бы показаться этому мальчику смешным. Поразмыслив мгновение, он сел на постели, скрестив ноги так, что его культя оказалась спрятанной за здоровой ногой.

Вошедший Кадир взглянул на него и раскрыл от удивления рот:

— Вот это да! Клянусь тебе, тебя просто не узнать! Ты словно заново родился!

— Пусть услышит тебя Аллах, — тихо ответил Урос.

Кадир поставил казанок с едой на горячие угли, повернулся и продолжил:

— А я вижу, что ты очень рад! Конечно, ведь теперь ты сможешь вернуться домой!

Урос так и застыл, смотря в пустоту перед собой. Да, конечно. Теперь он может, теперь он должен будет покинуть эти места. Всего пару часов езды отделяют его от дома и ничего особого уже не произойдет. Там его ждут другие чавандозы. А с ними и Турсен. После долгого, отчаянного и, как оказалось, бесполезного путешествия, он все же вернется домой. Вернется разбитый и искалеченный. С какой радостью он прыгал по палатке. Жалкий идиот! Он представил: вот, он приезжает домой, прижимая обрубок ноги к боку лошади, и Турсен смотрит на него своими золотистыми, пронзительными глазами так, что лучше сразу же провалиться сквозь землю.

Но еще маленькая надежда оставалась у него: Джехол. Он ничего о нем не знал. А вдруг жеребец после долгого пути заболел, или еще что…

Кадир снял казанок с огня и поставил перед Уросом:

— Чувствуешь, как вкусно пахнет?

— Я не хочу есть.

— Просто ты съел очень много, поэтому. А я вот проголодался, — ответил Кадир и взял из казанка большой кусок мяса.

Дождавшись, когда мальчик наелся, Урос нетерпеливо приказал:

— Иди и приведи сюда моего коня.

— Твоего коня? Ах, конечно, ты хочешь его осмотреть, прежде чем поедешь домой?

— Да иди же, — буркнул Урос.

С первого взгляда на Джехола он понял, что его надежды не оправдались.

Конь стоял перед ним: сильный, красивый, мощный.

«Он тоже словно заново родился» — с разочарованием подумал Урос, проводя рукой по его мускулистой груди и ногам.

— Тут ни у кого не было времени, чтобы помыть твоего коня. Даже твой саис этого не сделал, он же вместе с нашими на пастбище, — объяснял Кадир. — Если ты хочешь, то я могу… ой, разреши мне! Такая честь… такой красивый конь!

— Нет! — грубо рыкнул Урос, и в голосе у него зазвучала боль.

Блестящий, вычищенный Джехол, а на спине у него бородатый, обросший, грязный калека в разорванном чапане.

— Нет! — повторил он снова.

Ребенок посмотрел на него с непониманием и обидой. С чего вдруг такой резкий тон? Не успел он хорошенько подумать об этом, как увидел, что Урос, схватившись руками за гриву коня, одним движением вскочил на него верхом. Несколько секунд Урос чувствовал себя почти счастливым. Его колени крепко держали Джехола. Но тот немедленно понял, что одна нога у хозяина вроде бы стала короче и, повернувшись, бросил туда взгляд. Урос соскользнул на землю и бросил поводья Кадиру.

— Привяжи его возле палатки и приходи сюда сегодня вечером вместе со своим отцом. Мне нужно кое-что обдумать.

— Ты будешь думать до самого вечера? — невинно спросил мальчик.

Но мужчина ничего не ответил на это.

Табуны пригнали назад. Наступила ночь. Кадир, высоко подняв над головой лампу, вошел в палатку в сопровождении отца. Урос сидел на полу, скрестив ноги.

— Здравствуй, — сказал ему Месрор. — Ну, что ж, ты человек удивительной силы духа. Позволь мне в последний раз осмотреть твою ногу и сменить повязку на ней. Потом ты можешь быть спокоен долгое время.

Урос послушно выставил свою культю. Месрор обмотал ее новой тканью, которую заблаговременно окунул в какую-то мазь. Урос поблагодарил его в самых изысканных выражениях.

— Кадир принесет тебе еду и разожжет огонь. Надеюсь, ты выспишься и проведешь хорошую ночь.

— Безусловно, — согласился Урос, — самую лучшую.

Когда Кадир сделал все, что наказал ему отец, Урос отослал его со словами:

— Ты мне больше не нужен. Но позови сюда моего саиса.

— Тебе очень повезло с ним, — воскликнул Кадир. — Он сильный, хороший и открытый человек. Всем он здесь понравился.

— Правда? — ответил Урос, криво улыбнувшись. — Неужели?

Лампа, стоящая позади седла, на котором покоилась голова Уроса, горела очень слабо. В ее свете Мокки разглядел человека: он был накрыт кучей одеял, а на лице, закрытом концом тюрбана, можно было узнать только глаза, которые блестели, отражая неверный свет лампы.

«Совсем, видно, плох. Это от лихорадки» — решил Мокки.

Он наклонился пониже, чтобы разобрать тихий, срывающийся шепот своего господина.

— Не могу… ехать… дальше… смерть… скоро… возьми Джехола… скачи… Турсену… дай ему знать…

— Ты хочешь, чтобы я прямо этой ночью…

— Сейчас же… — пробормотал Урос, слабо поднял дрожащую руку, призывая саиса к молчанию, и бесцветным голосом продолжал. — Сейчас же… может быть… поздно…

Его рука неуверенно и слабо заерзала под рубашкой, зашелестело, хрустнуло… и он протянул Мокки большую купюру.

— Вот… на дорогу… — прошептал он.

И рука безвольно упала вдоль туловища.

Мокки лихорадочно соображал. Мысли в голове мешались. Что сделать? Вот — все деньги лежат перед ним, нужно только протянуть руку. Но в палатке рядом еще не все заснули, а если умирающий закричит из последних сил, что тогда? Задушить его? Ах, как бы не вошел Кадир… Или Месрор… Все тогда вскроется. Нет, Мокки не мог решить такую сложную головоломку самостоятельно.

«Нужно быстрее бежать к Серех и спросить ее совета!» — осенило саиса.

Он поднял банкноту и выскользнул из палатки.

Только теперь Урос ослабил хватку, с которой он сжимал под одеялом нож.

Высоко в небе появился месяц.

— Теперь все спят. Самое время, — прошептала Серех Мокки.

— Да, самое время, — согласился тот.

Они находились недалеко от стойбища и под покровом ночи смогли вернуться незамеченными. Теперь они тихим шагом двинулись вперед. Чтобы собаки узнали их, они проехали точно рядом с забором, и только одна из собак неопределенно рыкнула на них во сне. Большую палатку они объехали, сделав существенный крюк, но эта предосторожность была излишней. Люди, проработавшие без отдыха целый день, спали в ней крепко и не видели снов. Кроме того, копыта Джехола саис обмотал тряпками. Ничего он не оставил на волю случая.

Это была последняя возможность, и он решил ее использовать, во что бы то ни стало.

Вот и маленькая палатка. Серех подошла к входу на цыпочках, а Мокки снял сандалии. Он привязал коня, прислушался… Ни звука, ни шороха. Только тонкая полоска света пробивается из-под тяжелой занавески. Осторожно они подошли к ней. Серех отбросила материю в сторону и, положив руку на плечо Мокки, прошептала:

— Только будь осторожен…

И они заглянули внутрь. Все было как надо. Огонь слабо горел в переносной жаровне… лампа позади седла… рядом лежало распростертое тело, накрытое одеялами по самые глаза.

«А если он уже..», — испуганно подумал было Мокки, но тут же кинулся на Уроса одним прыжком.

Серех бросилась за ним. Но ей не удалось пробежать дальше порога, потому что кто-то схватил ее за ногу, дернул и повалил на земляной пол.

— Саис, большой саи… — попыталась было закричать кочевница, но голос отказал ей.

Мокки мгновенно развернулся. На лице его была растерянность, недоумение, в руках же он судорожно сжимал сапог, который оказался под одеялом вместо головы Уроса. А на земле, у входа, лежала Серех, и какой-то мужчина держал ее за горло, прижимая коленями к земле. Он не поверил своим глазам, но мужчина был похож на Уроса, который почему-то раздумал умирать, и когда этот человек заговорил, то и голос его тоже был голосом Уроса.

— Попробуй только двинуться с места, и я сразу же придушу твою проклятую суку!

— Я не двигаюсь, не двигаюсь! Не делаю ничего! — закричал Мокки, бледный как смерть.

До него доходило только одно: Урос обманул его, он не умирал, и сейчас его руки, железные руки чавандоза, сжимали самую нежную шейку во всем мире.

— Приказывай… — прошептал он умоляюще.

— Введи коня. Поставишь его рядом со мной. Но сам не вздумай подходить ко мне близко, не то! — он сдавил горло Серех посильнее, та открыла рот, и ее лицо стало багрово-синим.

— Именем пророка! Я ничего, ничего не сделаю! Клянусь!

Урос ослабил хватку. Серех захрипела. Мокки бегом ввел в палатку коня.

— Подойди ко мне, но не ближе одного шага. И протяни руки! — приказал Урос.

Сдернув веревку с пояса, и став на грудь кочевницы коленом — «Это же колено его мертвой ноги! — только и успел подумать Мокки». — Урос мгновенно связал саису руки и ноги. Затем схватив Джехола за привязь, он сделал петлю и накинув ее на шею Серех, дернул и приказал:

— Поднимайся!

Она встала, покачиваясь из стороны в сторону, все еще оглушенная, и чтобы не упасть, бессильно прислонилась к боку коня.

— Защити ее, добрый Джехол! — зашептал Мокки, чуть не плача.

— Ты зачем вернулся? — сказал Урос, рассматривая саиса. — Одного коня тебе было уже недостаточно? Или ей этого было мало?

Он развернулся к Серех. Та все еще была на грани обморока, но как только Урос повернулся к ней, ее большие глаза тут же уставились на его грудь. Урос машинально схватил рубашку в том месте, куда смотрела эта хрупкая женщина, и под его пальцами захрустели пачки денег. Тут Уроса охватила такая жгучая ярость, что даже мысли перемешались в его голове.

Полумертвая, чуть дохнувшая воздуха девка, на грани смерти, все еще жадно пялится на эти проклятые пачки афгани! Даже страх смерти не сломил ее! Что это за непостижимая тварь?! «Все равно я сокрушу ее. Я сокрушу их обоих. И эту странную суку и деньги, которые она любит с такой страстью!»

Он подполз к жаровне и, дернув веревку, потащил Серех за собой. Оторвав от амулета пачку банкнот он сунул деньги ей в руки и приказал:

— Бросай в огонь!

Губы Серех задрожали. Нет, никогда, никогда она этого не сделает. Урос рванул веревку, и петля затянулась на ее шее сильнее. Деньги нехотя загорелись на красных углях. Еще одна пачка. Веревка натянулась снова. Серех смотрела в огонь, который вспыхивая разноцветными искрами неукротимо пожирал драгоценную бумагу, — и беззвучно плакала, не в силах оторвать взгляда от этой немыслимой, страшной картины.

Последний афгани превратился в пепел. Урос запахнул свой чапан и развязал руки Мокки, приказав оседлать Джехола. Вскочив на коня, он подхватил Серех и подняв, посадил впереди себя. Мокки он привязал к седлу.

Выехав из палатки, он обратился к Месрору и пастухам, спешившим на его громкий крик:

— Этот мужчина и эта женщина ослушались моего приказа и вернулись сюда с единственной целью — убить меня. Не забудьте их лица, когда всех вас призовут на суд, как свидетелей!

После чего конь сорвался с места и унес его в темноту степной ночи.

Часть Пятая: Круг Справедливости

Урос выносит приговор

Все было как всегда. Солнце недавно взошло, и его лучи ласкали кромку неба, а трава еще не просохла от ночной росы.

Лошади Осман бея неподвижно стояли в загонах, конюхи и чавандозы почтительно склонялись перед старым Турсеном, который в свой обычный час появился в конюшне, чтобы в полнейшем молчании совершить ее обход.

И как всегда ни по походке, ни по лицу Турсена невозможно было догадаться, какую боль он терпел, и сколько сил ему понадобилось сегодня, чтобы поднять свое старое тело с постели, одеться и аккуратно повязать высокий тюрбан.

Наконец, когда ежедневный ритуал был закончен, Таганбай, самый старший из чавандозов, вежливо обратился к нему:

— Я получил из Кабула послание от Осман бея. Конечно, он должен был бы послать его прямо тебе, но он пишет, что из уважения к вашей старинной дружбе и тому бесконечному расположению, что он всегда тебе оказывал… — Таганбай замялся. — Он не хочет тебе приказывать, нет, ты можешь решить сам. Так вот, он думает, что отказ тебе будет легче высказать мне, чем ему. Он не хочет тебя принуждать.

— В чем именно дело? — спросил Турсен и сильнее оперся на свою палку.

Таганбай прокашлялся и продолжил:

— Празднества, что были устроены в Кабуле в честь победителя Большого Бузкаши, подходят к концу. Через пару дней Солех и Осман бей прибудут сюда.

Здесь тоже будет устроен в их честь праздник. — Таганбай поднял глаза к верху, словно вспоминая что-то. — Банкет. И вот, Осман бей велел спросить тебя…

Таганбай закашлялся вновь. Он ждал хоть какого-то движения или вопроса Турсена, но тот молчал.

— Так вот, он велел спросить тебя, согласишься ли ты сидеть на этом банкете рядом с Солехом, на почетных местах, несмотря на то, что… несмотря на твое несчастье?

— Никто и ничто не помешает мне воздать почести чавандозу, который победил в первом шахском бузкаши, — весомо ответил Турсен, и не прибавив более ни слова, развернулся и вновь зашагал по проходу между загонами, только в обратную сторону.

Солнце поднималось все выше и тени становились короче… Куда же забросила Уроса судьба?

«Он жив, в этом я уверен. Иначе Мокки давно бы принес сюда весть о его смерти. Да, саис последовал за своим господином. Но вот куда? В Индию? В Иран? На восток или на запад? А не все ли равно? В любой из соседних стран он будет никому не известным чужаком. Никто там не знает о его поражении. А здесь, на этом проклятом банкете, рядом с Солехом, придется сидеть мне. Что ж, он поступил правильно», — с горечью думал Турсен.

Он дошел до первого загона. Справа от него была дверь, ведущая в стойла, налево другая, выходящая на улицу. Перед ней стоял Рахим, его бача.

— Ты здесь? Без моего приказа? — возмутился Турсен и уже хотел поднять на него палку, но в испуганном лице Рахима было что-то такое удивительное, что Турсен понял — непредвиденные обстоятельства привели его сюда.

— Послушай, пожалуйста, — стал молить Рахим. — Мне нужно тебе что-то сказать!

Турсен стукнул палкой о землю. Нетерпеливо оттолкнув мальчика в сторону, он резким движением открыл дверь наружу сам.

Там, на улице ведущей к жилым домам, под тенью густых деревьев окаймляющих дорогу, собралась огромная группа людей. Садовники, дехкане, строители и плотники, прислуга, повара и бача из кухни и прачечной, в общем, почти все люди в имении, — они плотными рядами окружили неизвестного всадника на темно-рыжем коне. Перед Турсеном люди мгновенно расступились, и в толпе образовалась узкая брешь.

Турсен бросил взгляд на седока и его животное. Начиная с рваной тряпки, которая заменяла всаднику тюрбан, и заканчивая копытами его лошади, их обоих покрывал отвратительный слой глины, грязи, пота и земли.

Всадник сразу же не понравился Турсену. Более того, он возмутился.

Какой бы длинный путь не оставил за собой этот человек, пусть даже он прошел через самые высокие горные пики или даже спустился с небес, — пусть сперва вычистит своего коня! Какой же бесстыдной наглостью надо обладать, чтобы осмелиться в таком виде приехать в самое богатое, самое гостеприимное, самое уважаемое имение провинции?

Позади Турсена открылась дверь. Конюхи, саисы, чавандозы высыпали из нее наружу, и, посмотрев туда, куда смотрел Турсен, так и встали, прислонившись к глиняной стене сарая. Никто не говорил ни слова. Казалось, что у всех людей внезапно перехватило дыхание.

«Странно, — подумал Турсен. — Почему все молчат? Обычно они такие скорые на расспросы и любопытные.»

Он направился в сторону чужака сам, сделал пару шагов… и застыл на месте. Неясный страх, словно шнур, сжал ему горло, руки, сжимающие палку, затряслись. Разве под слоем пыли и грязи, покрывающим коня, не узнал он сразу его несравненные ноги, широкую грудь и горделивую шею?

И разве конь сам не признал его? Вот он потянулся к нему, и хотя руки седока дернули уздечку назад, жеребец сделал шаг вперед и тихо заржал.

«Джехол! Значит всадник на нем…»

— Урос… мой сын… — срывающимся от волнения голосом прошептал Турсен.

И все кто слышали его слова, клялись потом, что ни за что на свете не поверили бы, что этот мягкий голос мог принадлежать Великому Турсену.

Всадник ослабил поводья, Джехол подбежал к старому чавандозу и уткнулся ноздрями в его шею.

— Мир тебе, достопочтенный отец! Тебе понадобилось много времени, чтобы узнать меня, но, именем пророка, я и не ожидал другого.

Люди стоящие вокруг, позже рассказывали, что, несмотря на его жуткий вид, никогда еще Урос не говорил с таким достоинством и высокомерной гордостью.

Но разве это волновало Турсена? Он и не слышал его. Урос вернулся! Урос здесь!

О, Аллах, как же он выглядит! Худой, бледный — просто скелет!

И теперь, когда он был так близко, Турсену хотелось одного: раскрыть сыну свои объятия и снять с седла это легкое худое тело, как он это делал в прошлом, когда Урос был маленьким и, хотя уверенно держался в седле, но не мог еще спускаться с лошади сам. Но здесь, под прицелом тысячи любопытных глаз, наблюдающих за их каждым движением, подобное было невозможно, да и оскорбительно для самого Уроса.

И он остался неподвижно стоять, только сильнее оперевшись на палку своими широкими ладонями. Потом он подождал секунду, дохнул воздуха и растерянно спросил:

— Сын мой, что с тобой случилось?

В этот момент Урос отъехал чуть в сторону и позади коня Турсен увидел Мокки и какую-то женщину. Эти двое были связанны, а конец веревки был закреплен за луку седла.

— О, достопочтенный отец! — воскликнул тут Урос. — Я привел тебе забывшего о совести саиса, который пытался лишить меня жизни. Кочевница, что рядом с ним, помогала ему при этом. Как принято, я отдаю их на суд тебе, — главе нашей семьи и нашего рода.

Вокруг Уроса немедленно послышались пораженные восклицания и шепот сотен людей: вот, значит, в чем была тайна его долгого отсутствия. Молчание саиса и кочевницы стало для всех подтверждением их вины. Древний, уважаемый всеми закон решит какое они понесут наказание: тюрьма, денежный штраф или смерть. Турсен, самый старший в семье, выберет, что именно. Приговор будет зависеть от него.

Гул потихоньку стих. Турсен должен сказать свое слово. Все взгляды вновь обратились к нему.

Палка старого чавандоза больше не дрожала. И ничего не осталось в его душе от той радости, счастья и нежности, которые он испытал, как только узнал своего сына. Теперь он чувствовал себя холодно, непоколебимо, жутко спокойным. Наконец и он услышал в словах Уроса этот надменный, самоуверенный тон. И ничего другого. Ничего, что действительно идет от сердца человека, когда он говорит со своим отцом.

— Никто не должен появляться перед судьей в таком неподобающем виде. Вымойся, позови цирюльника, побрейся и смени одежду. Лишь затем я выслушаю тебя под крышей моего дома.

Он подозвал Таганбая и приказал:

— Закройте этих двоих поблизости и хорошо охраняйте.

Почти против воли Турсен посмотрел на Уроса еще раз. И только теперь увидел, что случилось с его ногой. Он захотел крикнуть, спросить его, но было поздно: Урос уже скакал по направлению к баням.

Глава конюхов и несколько крепких мужчин ввели Мокки и Серех в один из подвалов, который служил складом для уздечек и сбруй. Дверь за ними закрылась. Ключ несколько раз скрипнул, проворачиваясь в ржавом замке, после чего только тонкие лучи солнца слабо освещали помещение, проникая сквозь подвальный люк. Сильно пахло кожами.

Серех схватила Мокки за плечо и закричала:

— Они будут держать нас в этой дыре, как в тюрьме?

— Это не продлится долго, — ответил Мокки тихо. — Турсен решает и судит быстро.

— Он прикажет убить нас, — от страха застучала зубами Серех. — Какой страшный, беспощадный старик!

— Он справедлив, — слабо возразил Мокки.

— Кто-то идет сюда, кто-то идет…

Вошел глава конюхов и, облокотившись о дверь, поставил на землю большой кувшин, а на него положил пару лепешек.

— Я делаю это не по приказу, — сказал он Мокки, — а из уважения к памяти Байтаса, твоего отца. Он был напарником моих юных лет.

— О, Аккул, Аллах воздаст тебе за твою доброту, — ответил ему Мокки смущенно.

— Урос… В том, в чем он тебя обвиняет… Это правда? — поколебавшись, все же спросил конюх. — Как же это могло случиться?

Мокки уронил голову на грудь и пробормотал:

— Злой демон завладел моим сердцем…

Аккул вздохнул и хотел было выйти, но Серех бросилась к нему наперерез, упала на колени, схватила его за руки и, целуя их, запричитала:

— Умоляю тебя, передай высокочтимому судье, что на мне нет никакой вины. Только один Мокки виноват во всем! Я бедная, слабая женщина, простая служанка. Как я могла? И еще скажи ему…

Аккул оттолкнул ее от себя ногой и с грохотом закрыл дверь.

— Не бойся. Я возьму всю вину на себя, — сказал ей Мокки.

— Очень надеюсь на это! — воскликнула та. — А в чем меня можно обвинить? Яд? Его давно впитала земля! Собаки? Они напали на него сами, привлеченные вонью его раны.

Мокки уселся на прохладный земляной пол, и вжал голову в плечи.

— Ты один во всем виноват! — продолжала Серех, голосом острым, как нож. — Ты все время сомневался… все время чего-то ждал! Каждый раз мне приходилось тебя ободрять, подталкивать! Да если бы я была мужчиной, то давным-давно была бы уже далеко отсюда, свободная, богатая и независимая ни от кого! И что же, что я получила вместо этого?..

Серех в отчаянии ударила ладонями по разорванной юбке, выбила из нее облако пыли, затем быстро провела дрожащей рукой по своему забрызганному грязью лицу, топнула ногой и яростно плюнула в сторону Мокки. Казалось, что тот этого и не заметил. Взяв кувшин и лепешки, она отошла от саиса как можно дальше и, усевшись на землю поудобней, принялась жадно есть и пить.

Вокруг дома Турсена текли десятки маленьких ручьев и каналов, орошающих имение Осман бея. Сам Турсен сидел на топчане, который он придвинул поближе к окну и уговаривал себя ждать терпеливо. Вновь и вновь он задавал себе беспокойный вопрос: Что же такого могло произойти, почему Урос вернулся из своего путешествия в таком убогом, несчастном обличии? И как это возможно, чтобы Мокки, верный саис и добродушный человек, превратился в бессердечного убийцу? Он снова выглядывал из окна, смотрел вослед струящейся воде в соседнем канале, на осенние деревья, которые застенчиво шелестели под порывами утреннего ветра, и умолял себя подождать еще.

Когда до него донесся приближающийся звук копыт, идущий от аллеи, он мгновенно отпрянул от окна и вжался в стену так, чтобы, продолжая наблюдать, не быть замеченным снаружи. Мимо проехал Урос на Джехоле, два молодых чавандоза на лошадях сопровождали его. Все трое остановились перед воротами. Урос был аккуратно выбрит и чист, в великолепном шелковом чапане и новом тюрбане. Вычищенная шкура его коня сияла на солнце.

Урос соскочил с коня без чьей-либо помощи, но оба чавандоза опередили его и тут же встали по сторонам, чтобы его поддержать. В два прыжка он достиг стены из желтой глины, миновал ее и скрылся в глубине дома.

Турсен представил себе, сколько сил понадобится Уросу, чтобы добраться до галереи почетных гостей, пропрыгать ее до конца, а потом сесть, — и горько покачал головой. Он поступил правильно, решив прийти туда позже, чтобы Урос мог не стыдиться своих первых, неверных движений.

Деревянные арки галереи огибали внутренний двор, посередине которого был небольшой фонтан, а вокруг этой журчащей воды росли кусты растений с темно-фиолетовыми, ароматными листьями и мельчайшими белыми цветами, собранными в плотные кисточки-метелки.

У стен, на полу, застеленном коврами, лежали курпачи. Подушки, вышитые яркими нитками, были разбросаны на них живописными горками.

Когда Турсен вошел в галерею, Урос уже сидел, прислонившись к стене, скрестив ноги так, чтобы его левая, искалеченная, была прикрыта другой.

Турсен сел напротив, облокотившись на подушки. Вошел Рахим с большим подносом, на котором стоял чайник, блюдца с белым сыром, сладостями и миндальным печеньем. Поставив поднос между мужчинами, Рахим наполнил им пиалы свежим чаем и снова вышел. Урос и Турсен пили и ели в молчании.

Исподтишка бросая взгляды на сына, старый человек наблюдал за его выверенными, такими знакомыми движениями, и вновь его сердце наполнила та же самая нежность и тревога, что и утром. Как же сильно он похудел, какой же он бледный!

«Урос, мой сын… — думал старик с любовью, в которой были и радость и боль, — мой сын…»

Солнце стояло высоко в небе. Тени от крыльев степных орлов и соколов заскользили по земле причудливыми спиралями.

Неожиданно Урос нарушил молчание:

— Там, на юге, они летают над землей низко-низко… Там, в горах, над кладбищем кочевников…

Турсен застыл. Этот голос — он был таким отрешенным, словно звучал из другого мира. Только теперь он заметил, что и глаза у сына потемнели от какой-то глубокой, непонятной тоски.

— Там, на юге, меня ждал Предшественник мира вместе со своими богами.

Он говорил очень тихо, и Турсену пришлось наклониться к нему, чтобы разобрать слова.

— Он видел, как я убил безухих бестий… несмотря на мою сгнившую ногу, — продолжал Урос, и его глаза вспыхнули. — Да, я сбежал из больницы. Потому что там меня доверили заботам иностранной, неверной женщины, которая не закрывала своего лица и должна была трогать меня и видеть мою наготу.

— Именем пророка, это правда? — воскликнул Турсен пораженно и приподнялся с подушек.

— Именем пророка, — веско ответил Урос.

Турсен снова сел и взял себя в руки:

— Хорошо, сын мой… Ты поступил правильно… продолжай…

Но Урос молчал. Турсену показалось, что его лицо стало еще прозрачнее и бледнее.

— Ты меня слышал? — осторожно спросил он.

Урос кивнул. О, конечно, он слышал. Никогда он не забудет ту гордость за него и одобрение, которое прозвучало в словах отца. Это был тот самый тон, что был и в голосе Месрора, когда он разговаривал со своим маленьким сыном. И Урос почувствовал себя настолько счастливым и умиротворенным, что не понимал, зачем еще что-то рассказывать. К чему?

Он достиг всего, чего он хотел достичь своим страшным путешествием: Турсен был им горд, Турсен относится к нему по-дружески и с симпатией.

Но тут Уроса охватил страх, что если он будет молчать и дальше, восхищение Трусена и его внимание, которое он наконец-то дарил только ему одному, — внезапно остынет.

Что стоит этот побег из больницы? Эта ерунда не считается. Все настоящее началось потом… И Урос воскликнул:

— Слушай же, великий Турсен, слушай, что пережил твой сын, и какие испытания он выдержал.

И Урос рассказал.

О беспощадных горных пиках, о нестерпимых болях, о яде в воде, о крутых тропах и камнях летящих под ноги, о равнине покрытой пепельной пылью, о холме мертвых, о караване пуштунов, о безухих собаках, о пяти озерах Банди Амир, о хитростях его врагов и о кипящем масле на свежей ране его ноги.

Прикрыв глаза, он говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, рассказывал то, что приходило ему в данный момент на ум. Время от времени он бросал взгляд на Турсена, и в его лице, внезапно потерявшем всю свою холодность и надменную отстраненность, он видел только отеческую заботу, страх за него, боль, сочувствие и негодование. И Урос почувствовал себя вознагражденным за все ужасы, страдания и усилия, — вознагражденным сверх ожиданий. Он понял: «Если бы я принес ему из Кабула шахский штандарт, он не был бы поражен даже в половину этого».

Урос закончил свой рассказ и откинулся на подушки. Повествование так вымотало его душу, что ему стало плохо. Все вокруг него закружилось.

Срывающийся голос Турсена закричал ему в ухо: «Пей!» — приказывал он. «Пей!»

Урос чуть выпрямился, посмотрел на отца и не захотел верить глазам.

Великий Турсен, дрожащими руками, сам наполнил для него пиалу чаем, быстро бросил туда большой кусок сахара и сейчас протягивал ее сыну. Урос почти выдернул ее из рук отца и, низко наклонившись, начал пить, лишь бы не смотреть в его сторону.

По смущению сына, старый чавандоз тут же понял, как сильно он, в своем потрясении, нарушил неписанные правила и священные обычаи. Он помолчал мгновение, потом медленно выпрямился и посмотрев на склонившийся перед ним тюрбан, сказал почти сурово:

— Никакая победа, в любом из бузкаши, никогда не сможет сравниться с подобным возвращением на родину.

И это предложение, слово в слово было тем, о котором Урос мечтал в своих лихорадочных снах, о котором он думал, преодолевая одно препятствие за другим. Благодаря этим словам он сам триумфировал над победителем шахского бузкаши. Но что странно, он не ощутил ни радости от этих слов, ни гордости, ни удовлетворения.

Ничего вообще, словно все чувства в нем внезапно умерли.

В отчаянии, он инстинктивно наклонился к Турсену, словно ища у него помощи.

На секунду их головы почти соприкоснулись, и в лице отца Урос увидел его обычную холодность и отчужденность.

«В то мгновение, как я вырвал у него из рук пиалу с чаем, все рухнуло, — понял Урос. — Он почувствовал, что я стыжусь его поступка, и он никогда не простит этого ни мне, ни себе.»

— Урос, теперь я знаю, что ты пережил, — медленно произнес Турсен, не отрывая от сына взгляда. — И я рад, что ты вернулся. Но теперь ты должен рассказать мне про Мокки. Он ждет моего приговора.

— Ты все о нем знаешь, — ответил Урос

— Что он пытался тебя убить, да. Но почему он хотел это сделать?

Турсен был прав. Урос ничего не сказал о подоплеке дела и о том, что двигало саисом. Случайно ли он забыл об этом поведать или сделал это преднамеренно?

— Мокки хотел получить коня, — пояснил Урос, — вот и все.

И Турсен прикинул: может быть. Бедный саис и такая лошадь… Большие возможности. Но Мокки? Простодушный, верный и лучший из всех саисов в мире. Он вырос у него на глазах.

— Зачем же ему нужно было тебя убивать? — спросил Турсен вновь. — Ему нужно было просто вскочить на Джехола и умчаться прочь.

— Он боялся, что люди немедленно сочтут его за вора, — возразил Урос. — С моей смертью конь принадлежал бы ему по праву. Я продиктовал писарю завещание.

— Ах, вот оно что, — ответил Турсен. — И ты отдал Мокки эту бумагу?

— Нет. Я хранил ее у меня под рубашкой.

— Ах, понятно, — сказал Турсен вновь, — и Мокки это знал?

Урос кивнул.

— И тогда он сразу же попытался тебя убить, чтобы забрать с собой это завещание?

— Нет, — ответил Урос. Он не хотел больше говорить ни слова, но все же добавил. — Низкая кочевница подстрекала его к этому.

— Ага. Но ты сам подобрал ее по дороге, не так ли? Что, она была тебе очень нужна?

— Не мне, — буркнул Урос. — Мокки хотел ее.

— Хватит! — воскликнул Турсен. — Достаточно! Теперь я знаю все!

Турсен положил голову на кулак. Но не для того, чтобы все обдумать, нет. Он старался скрыть бушующую в нем злость. Он стиснул зубы.

«Больница, да… это я понимаю, — проносилось у него в голове, — тут на карту была поставлена его честь… Но вот потом… Потом он просто играл, играл всем, своей душой, жизнью… Он сам выбрал этот страшный путь через горы. Он хитро соблазнил саиса конем, и испортил его душу тоже. А как сообщницу в своем деле он взял себе эту девку, подобрав ее на одной из горных троп».

Турсена задрожал от гнева.

«А я? Я все это время горевал о нем, как последний дурак, мучился и упрекал себя. Каждый день я оплакивал его, боялся, что он погиб. В то время как он — тупой и упрямый, — не понимая, что такое настоящее достоинство, думал только о том, как бы сделать так, чтобы люди забыли о его поражении. Избалованный, хвастливый и жестокий ребенок, которого надо наказать, вот кто он такой!»

Турсен посмотрел на свой пояс, потом на пояс Уроса, кивком головы показал на его плетку и сквозь стиснутые зубы приказал:

— Дай сюда!

Урос повиновался. Он не мог противиться, хотя и понимал, что отец решил отхлестать его. Турсен обхватил ее гладкую рукоять. Наконец-то! Он не ударил Уроса сразу, он ждал пока его гнев хоть немного уляжется, чтобы наказание не выглядело, как срыв старого человека, но было спокойным и весомым. Он взглянул Уросу в лицо и не нашел в нем ни капли страха, — напротив, тот, вцепившись руками в подушки, смотрел на отца нетерпеливо, и всем своим видом, казалось, кричал: Бей! Ну, же! Ударь скорее, чтобы я знал, что мне делать дальше!

«Опять он хочет меня убить, — с болью подумал Турсен, поворачивая рукоять плетки в руках, — или просто приготовился перенести удар молча?»

Он посмотрел на сына снова и решил:

«Если я ударю его, все будет кончено между нами. Я думал, что потерял его навсегда, а он вернулся. Но больше Аллах не сделает мне такого подарка».

Турсен опустил голову ниже, словно пытаясь разглядеть что-то на концах плетки, пропустил кожаные ремни между пальцами и, помолчав, сказал:

— Действительно, тут еще четко видно то место, куда ты привязывал камень, чтобы убить безухих собак.

Урос охнул и закрыл лицо руками… И отец, и сын молчали долгое время.

Наконец Турсен поднялся, подошел к Уросу, положил руку ему на плечо и между делом бросил плетку ему на колени.

— У меня больше нет моей, — сказал он ему. — Ты не заметил?

— У меня нет права, спрашивать тебя о причинах, — ответил Урос.

— Это так, — согласился Турсен, — но сейчас самое время, чтобы я рассказал тебе о них. Я решил, что не имею больше права носить мою плетку, после того, как забил ею до смерти одного из лучших и послушных коней.

— Как? Ты? — прошептал Урос и вздрогнул.

— Да, я, — кивнул Турсен. — Я сделал это пытаясь наказать самого себя, за свою собственную вину.

И четко проговаривая каждое слово, он добавил:

— Послушай меня, Урос. Если человек, ослепленный страстями, совершает несправедливость, какой бы страшной она не была, но затем, перед лицом милосердного Аллаха, признает свою вину и корит себя, и раскаивается, и пытается, если это только возможно, все исправить, — тот может считать себя человеком и не опускать головы. Но тот, кто планирует преступление хладнокровно, а затем и совершает его, тому нет прощения, и даже раскаявшись, он должен стыдиться самого себя до конца жизни.

А теперь, Урос, подумай хорошо над этими словами. Потому что судьей будешь ты, и приговор будешь выносить тоже ты.

— Я? — воскликнул Урос.

— Да. Я передаю тебе все мои права в этом деле.

— Почему ты не хочешь рассудить сам?

— Потому что если бы я даже целый день слушал то тебя, то Мокки, — но, все равно, думаю, что лишь ты один знаешь всю правду.

— Правду…

— Когда примешь решение, дай мне знать, — закончил Турсен, вновь сел и закрыл глаза.

Урос наполнил пиалу чаем, отпил пару глотков, и отставил ее в сторону.

«То, чего я хотел добиться, — размышлял он, — я добился. И даже больше. Какое мне дело до правды и справедливости? Да что это вообще такое?»

Он прислушался к монотонному бормотанию фонтана. Прошло много времени. Культя заболела и он сел чуть по-другому, выставил ногу в сторону и подождал, пока боль стихнет. Затем он скрестил ноги снова и сказал:

— Хорошо. Пусть его приведут.

Он так ничего и не решил.

Ключ со скрипом повернулся в замке и в просвете двери возник Аккул.

— Пришел час суда, Мокки, — крикнул он.

Чтобы встать, саису пришлось с силой оттолкнуться руками от пола, так слабо он себя чувствовал. У него закружилась голова. Но взглянув на Серех, которая от страха вцепилась себе в косы, он почувствовал себя вновь сильным и спокойным. Только бы защитить ее и ободрить.

— Не нужно бояться, — сказал он ей. — Зовут только меня.

— Ах, не подходи ко мне! Не подходи близко! — закричала на него Серех, пятясь назад и размахивая руками. — Сохрани свою неудачу, лишь для себя одного! Ты достаточно принес мне несчастий и сглазил меня! О, почему нельзя вычеркнуть из моей жизни день, когда я с тобой познакомилась!

— Я… я думал, что нравлюсь тебе… — запнувшись, тихо пробормотал Мокки.

— Тогда я видела в тебе совсем другого человека! — воскликнула та.

Снаружи светило солнце. В садах, на ветках деревьев висели спелые фрукты. Ручей, журча, стремился вдаль, лишь для Мокки весь мир казался мертвым и пустым. Не потому, что он боялся приговора Турсена, а потому что Серех его больше не любила.

Урос и Турсен сидели не двигаясь. Поднос со свежим чаем, чистой посудой и сладостями стоял между ними. Аккул и трое саисов ввели в помещение Мокки.

— С нами пришли и другие, — обратился к Турсену Аккул, — ты хочешь, чтобы они вошли?

— Нет, — ответил Турсен. — Здесь дело касается только нашей семьи. Но вы можете остаться, как свидетели.

Он взял в руки пиалу, сделал пару глотков, прокашлялся и торжественно произнес:

— А теперь слушайте все, что я решил. Приговор будет выносить Урос. Я передаю ему все права в этом деле, и его решение будет так же и моим.

Турсен замолчал и опустил взгляд. Мокки повернулся в сторону Уроса.

Тот посмотрел на него и неприятно поразился его виду. Грязный, ободранный человек. Он, было, вспомнил, что сам выглядел почти так же, всего несколько часов тому назад, но не почувствовал к саису никакого сострадания.

«Какая гадость, — подумал он. — Настоящее пугало!»

Повисла тяжелая тишина, и Урос вспомнил: «Я же должен объявить приговор!»

Он почувствовал то напряженное, рвущее сердце ожидание, с которым Турсен и другие, смотрели на его губы.

«Приговор… Но какой же?»

Он вперил взгляд в Мокки.

«Все здесь затаили дыхание и ждут, что я решу на твой счет, но тебе, похоже, это совершенно безразлично. Ну, подожди, когда ты услышишь, что я решил, то все твое равнодушие покинет тебя в миг!»

Он окинул взглядом присутствующих, и еще раз вгляделся в лицо Мокки, вне себя от презрения к нему и ненависти.

— Подними голову! — приказал он ему.

Мокки повиновался. Его лицо было лишено выражения. Он смотрел на Уроса и, казалось, не видел его. А тот вдруг вспомнил, каким оно было раньше. Улыбчивым, открытым и радостным, — и удивился такой сильной перемене. Урос разозлился на саму жизнь, которая может так быстро и беспощадно менять и ломать людей. Но потом мысль, словно заданный кем-то другим вопрос, пришла ему в голову: «А жизнь ли виновата в этом?». И через мгновение он ответил: «Нет. Это сделал я сам».

Не в силах больше размышлять над этим, он произнес устало и равнодушно:

— Я объявляю тебя невиновным. Ты свободен.

Мокки даже не двинулся с места. Люди вокруг издали дружный вздох облегчения и заулыбались, и тут же Урос с разочарованием понял, что он опять поступил так, как хотел его отец. Сделал то, что тот от него и ожидал. И это в конце своего длинного приключения, за которое он так дорого заплатил!

«Нет, именем пророка, нет! Я должен найти что-то, что было бы только моим решением. Что-то, что шло бы вразрез с желанием и волей отца. Но что же?»

От радости он едва не вскрикнул. По мнению Турсена Мокки был невиновен, он считал его лишь жертвой обстоятельств. Хорошо. Но Джехол! Ах, Джехол! Ага, Турсен хочет справедливости? Так он ее получит! Именем пророка!

И голосом, в котором зазвучала радость и теплота, он произнес:

— Да. Ты свободен Мокки. Свободен, и с сегодняшнего дня Джехол принадлежит тебе!

Мужчины закричали от радости и били друг друга по плечам. Невероятно! Неслыханно! Турсен же покраснел от гнева как рак. Он прекрасно помнил, что Джехол в действительности его конь, его творение.

Урос скосил глаза в его сторону:

«Ничего. Он простит мне это».

Турсену пришлось ждать дольше обычного, пока его негодование чуть улеглось.

— Тихо! — приказал он саисам. — Вы слышали приговор.

И повернув голову в сторону Мокки, добавил:

— Джехол теперь твой.

— Да? — промямлил Мокки. — А что будет с Серех?

Турсен и Урос посмотрели друг на друга, и в молчаливом недоумении развели руками. Свобода, оправдание, такой конь в придачу, и все это не имеет для Мокки никакого значения. Только жизнь его девки что-то для него значит.

— Завтра пусть убирается отсюда на все четыре стороны, — произнес Урос, не глядя на саиса. — Никто ей ничего не сделает.

Когда Урос и Турсен опять остались одни, Турсен кликнул Рахима и приказал:

— Мою плетку!

Когда бача принес ее, Турсен обратился к сыну:

— Заложи ее за мой пояс, Урос. Ибо ты вернулся сюда, чтобы я получил ее назад.

Прощание Серех

Урос проснулся ранним утром. Он хорошо выспался и чувствовал себя сильным и отдохнувшим. Вечером, старый управляющий привел его в эту юрту, в которой ночевал еще прадед Осман бея в те времена, когда имение еще не было до конца достроено. Теперь ее использовали в тех случаях, если во время больших праздников кому-либо из гостей не хватало места в большом доме.

«В этой юрте ты будешь лучше всего защищен от ветра, — сказал Уросу старик. — Я приказал постелить под матрасы три новых ковра. Слуга и оседланный конь будут ждать твоих приказаний у двери».

Урос был тогда слишком уставшим, чтобы как-то ответить на его слова, но сейчас, выспавшись, он окинул взглядом свое новое жилище и сразу же заметил два костыля, что стояли возле его постели. Не понимая он смотрел на них несколько секунд, потом схватил их, оперся и вышел наружу.

Один из конюхов сидел перед юртой, прислонившись спиной к дувалу из сухой, потрескавшейся глины, и напевал про себя какую-то песню.

— Что это за костыли? — крикнул ему Урос.

— Ты спал так крепко, что и не заметил, как я тебе их принес. По приказу великого Турсена.

— Где он? — спросил Урос.

— В конюшнях, — ответил слуга и, показав кивком головы на кустарник позади юрты, добавил: — Там стоит оседланная лошадь для тебя. Привести ее?

— Нет.

— Может быть, ты хочешь чаю? Самовар кипит возле ручья.

— Нет!

Урос резко развернулся, вошел обратно в юрту, швырнул костыли в сторону, и бросился на постель вниз лицом.

«Вот… первый подарок моего отца» — с горечью подумал он и представил себе Турсена, который величественно шагает сейчас от конюшни к конюшне, высоко неся свой тюрбан. А он сам? Что ему делать здесь теперь? Ему, который жил только от одного бузкаши до другого, а в «мертвый сезон» проигрывал все деньги на боях животных, высокомерно расхаживая по базарам и караван-сараям?

«Значит здесь и кончается мой путь, — пронеслось в голове у Уроса. — Другую ногу, да, мою здоровую ногу я отдал бы только за то, чтобы эта адская дорога через горы никогда не кончалось, чтобы она тянулась вечно… Потому что там я действительно жил! Я жил! От опасности к опасности, от одного приключения до другого…»

В юрту кто-то вошел. Женщина. Она подошла к его постели, и он узнал ее: Серех. Первой реакцией Уроса было набросить одеяло на свои ноги, а потом грубо спросить ее:

— Тебе что, не сказали о моем приказе?

— Сказали… — прошептала Серех и опустила голову. — Уже на рассвете я была готова, но я не хотела уйти просто так, не сказав тебе нескольких слов на прощанье.

Ее голос звучал боязливо, она была чем-то смущена.

— С чего это вдруг? — спросил ее Урос.

— Я хочу поблагодарить тебя. Поблагодарить тебя за твое великодушие.

Серех бросилась к нему, упала на колени и исступленно поцеловала его руку.

Только теперь она осмелилась поднять голову и воскликнула:

— Я ждала смерти, потому что ты был тем, кто судил и выносил приговор. Ведь ты же знаешь… ты знаешь…

Урос всмотрелся в ее лицо. В его чертах не было больше ни злобы, ни жадности, ни лицемерия. А в ее глазах была такая чистая и смиренная благодарность, что он удивился:

«Страх смерти пробрал ее до костей. Впервые она не лжет мне. Как странно. Ведь ты знаешь, сказала она… Ты знаешь…»

И Уросу показалось, что эта женщина очень близка ему. Даже в той борьбе не на жизнь, а на смерть, которую они вели в горах, он всегда считал своим настоящим соперником только ее одну. Мокки не в счет.

Серех же рассматривала его с восхищением маленького ребенка. Полумертвый, грязный, оборванный всадник за одну ночь превратился в большого господина с точеным, чисто выбритым лицом, одетого в роскошный, шелковый чапан и сидящего на дорогих, разноцветных коврах с черно-красным узором.

Руки у него были теплые, и от них тонко пахло полынью.

— Я никогда не забуду твоей доброты, о господин! — тихо сказала она. — И каждый вечер, до скончания моих дней, я буду произносить волшебные заклинания кочевников и молить всех духов о твоем благополучии и счастье.

Она медленно поднялась с колен, развернулась, и хотела было выйти, но в ту же секунду Урос схватил ее за руку. И еще до того, как она вновь стояла к нему лицом, он уже знал, почему ему так не хочется ее отпускать.

«В ней вся моя жизнь. Пока она здесь, рядом со мной, в этой юрте, моя жизнь настоящая, и все так, как тогда: и высокий холм, кладбище кочевников… и скалистые обрывы, и свист ветра… и радуга над озерами Банди-Амир…»

Облизнув внезапно пересохшие губы, он задал Серех вопрос, первый, что пришел ему в голову, лишь бы найти причину, чтобы задержать ее еще на несколько секунд:

— Мокки… Ты его уже видела?

Кочевница кивнула:

— Я ненавижу его. Ты его пощадил, ты подарил ему такого коня, а он даже не помылся. Он бродит по поселку как привидение. Не улыбается, не смеется, не говорит ни слова. Ненавижу его.

— Почему же раньше, — спросил ее Урос, — ты так хотела быть именно с ним?

Маленькая кочевница отступила на шаг назад. Ей стало невыносимо стыдно.

Он снова окинула взглядом великолепные ковры, расстеленные перед Уросом, все те дорогие вещи, что находились тут же, и вся ее жизнь показалась ей каким-то страшным сном, нескончаемой чередой непоправимых ошибок.

— Не знаю… — зашептала она. — Это было наваждение… злое колдовство… я, правда, не знаю…

Голос отказал ей, и ее лицо зарделось алым.

Урос не мог оторвать от нее глаз. Чистая, с затейливо уложенными косами, в новом платье из темно-оранжевой ткани, неуверенная и смущенная под его взглядом, стояла Серех перед ним, и он внезапно подумал:

«Словно невеста» — стих Саади пришел ему на ум.

И телесное притяжение и тоска еще раз оказаться как можно ближе к опасным авантюрам своего путешествия, и тайная, жгучая тяга к насилию, вспыхивающая в нем всегда при виде невинности, чистоты и смущенного девичьего лица, — все это сплавилось в нем в такую дикую страсть, что он одним рывком бросил Серех на постель. Секундой позже он уже разорвал на ней платье. От неожиданности и боли Серех закричала.

— Кричи, кричи… — прошептал Урос, впиваясь ей зубами в плечо, — это только начало.

Руки, зубы, все свое тело он превратил в орудие пытки, которым он наконец-то, наконец-то мог удовлетворить свою запретную, скрытую страсть и желание. Серех кричала не переставая. И с каждым ее криком обжигающий огонь проходил сквозь каждую пору его тела, и он находил все новые пытки для ее исцарапанной кожи, новые жестокие забавы… Урос открыл глаза. Одних только криков ему было уже недостаточно. Нет, он хотел ее видеть всю: ее перекошенный от боли рот, ее извивающееся тело. Он склонился к ней совсем близко и от того, что увидел, чуть не сошел с ума: лицо Серех светилось, сияло преображенное сильнейшим, вожделенным экстазом. И, наконец, он сам узнал этот отрешенный, жалобный стон — тот самый, что он подслушал лежа в бреду у костра, возле палатки маленькой кочевницы, — но в этот раз в сотни раз более страстный.

Гнев Уроса не поддавался описанию. Еще никто и никогда не смел его так жестоко осмеять, обмануть и унизить. Ее страстные стоны он, в своем заблуждении, принял за крики боли, думал, что позорит девушку, а на самом деле лишь возбуждал эту бесстыжую стерву.

И он принялся снова искать на ее теле нетронутые места, чтобы наконец-то превратить ее удовольствие в жестокую боль, и нашел на ее спине недавно зарубцевавшиеся раны, оставленные плеткой в руках Хаджатала. Ногтями он расцарапал их и они закровили. Серех выгнулась от боли, но ее крики донесли до его сознания, что и эта боль, лишь подстегнула ее удовольствие и подняла его на нечеловеческую высоту.

И Урос, все еще не понимая, что он и она, так тесно связанные между собой, принадлежат к противоположным, но дополняющим друг друга знакам, — лишь удвоил свою жестокость.

Но новые пытки, которые он изобретал, лишь порождали новое желание и подстегивали наслаждение.

«Она мстит мне за все свои поражения, — с отчаяньем решил Урос, теряя голову от страсти и гнева. — Решила победить меня хоть здесь. Проклятая девка! Нет, я ее все-таки убью!»

Единственным способом украсть у Серех эту победу — была смерть. И пальцы Уроса уже обхватили ее тонкую шею. Но в эту секунду жгучая, опаляющая волна прошла по его телу и унесла все его мысли. Расслабленный, он откинулся на постель и не мог произнести ни слова. Возле себя он слышал равномерное, удовлетворенное дыхание Серех. Он протянул руку к ее лицу, но в последний момент отдернул ее и срывающимся голосом прошептал:

— Уходи… уходи скорее!

Серех послушно выскользнула из юрты. На пороге она еще раз обернулась назад, и Урос посмотрел на нее из-под полуприкрытых век. Она улыбалась.

Месть Дьявольского жеребца

Старый конюх по-прежнему сидел возле дувала, когда Серех прошла мимо него. Он поднял голову, посмотрел ей вслед и принялся снова напевать какую-то мелодию.

Из тени большого дерева позади юрты, вышел Мокки. Он наконец-то помылся. Но его лицо все еще хранило отпечаток усталости и переживаний. Он встал у Серех на пути.

— Что тебе нужно? — спросила она его.

Похоже, что Мокки не понял ее вопроса. Он тупо пялился на царапины и багровые синяки оставленные зубами и руками Уроса на коже Серех, на ее лице и губах.

— Это был Урос, — сказала кочевница и горделиво вздернула голову.

— Я знаю, — ответил Мокки. — Я слышал…

— Чего же ты от меня хочешь? — повторила Серех

— Хочу уйти вместе с тобой, — ответил Мокки, глядя на нее исподлобья.

Серех решила просто пройти мимо него, ничего не говоря. Мокки схватил ее за край рукава, но тот порвался под его пальцами. Он вновь загородил ей дорогу и начал просить:

— Послушай меня, именем пророка. Я буду работать… и теперь у нас есть Джехол. Мы можем делать с ним все, что ты сочтешь нужным.

Серех ничего на это не ответила. Но у Мокки появилась маленькая надежда. Серех потерла пальцами лоб, как бы раздумывая, и ее лицо преобразилось, измененное вдохновенной алчностью.

«Я заставлю его продать коня, возьму все деньги и исчезну в ту же ночь», — решила кочевница.

Мокки боялся пошевелиться. Ему казалось, что сердце выпрыгнет из груди.

В наступившей тишине до них двоих донеслись слова той песни, что тихонько напевал конюх у глиняной стены.

Только лишь тени скал миновав,

Вынес он мудрый свой приговор,

Пусть Аллах защищает тебя

Урос, лучший из всех чавандоз.

Серех решительно подняла голову. Ее лоб вновь был чист и безмятежен.

Старик конюх замолчал.

— Ты возьмешь меня с собой? — опять спросил ее Мокки, и в голосе у него зазвучало отчаянье.

— Прости, но я не могу, — ответила Серех мягко.

Это больше не была прежняя Серех, маленькая и коварная кочевница, склонная к воровству. Теперь она сама себе казалось совершенно другим человеком, уверенной, гордой, преображенной женщиной. Той, которая делила постель с героем, о котором слагают баллады, человеком, который уже стал легендой.

«Кто знает, может быть я рожу от него ребенка? — радостно екнуло сердце Серех и она дотронулась рукой до живота. — Обязательно рожу! Как может теперь такая женщина как я, жить рядом с каким-то отрепьем или опозорившим себя бродягой? Кто знает, что будет дальше? Если я разочарую его, он никогда не простит меня больше и уж тогда я, без сомнения, вернусь ко всем ужасам прошлого».

Мокки не мог понять, что за странная сила так изменила ее. Да и сама она этого не знала. Но когда он взглянул в ее чистое и гладкое лицо, у него задрожали колени, и он сам отошел в сторону. Серех прошла мимо него неторопливым шагом и, наконец, скрылась за кустами и деревьями окрашенными во все цвета осени.

А Мокки побрел в противоположную сторону. Просто так. Без всякой цели.

Урос приподнялся на постели. Эта тихая мелодия, что доносится откуда-то снаружи юрты — разве он не знает ее? В таком ритме поют баллады о героях степи, прославляя подвиги великих и их приключения. Но как туда попало его имя? Он прислушался.

Над степями, горами, озерами

Полетит твоя слава, о Урос,

Самый храбрый из всех чавандоз,

Полетит, как на крыльях у ветра,

О герое, что не отступает,

Даже если опасностей тыщи

На пути вдруг встают перед ним.

Певец замолчал, вероятно, сочиняя следующий куплет. Теперь эта песнь очень скоро разойдется по свету. Рассказчики историй и путешествующие поэты понесут ее от базара к базару, от чайханы к чайхане, и совсем скоро эти строчки будут напевать всадники во всех трех провинциях, и вожди, ведущие свои караваны на юг.

Слава, которой он так страстно желал, теперь всегда будет рядом с ним.

Слава искалеченного мертвеца…

В юрту вошел Рахим и сообщил Уросу, что Турсен ждет его под деревьями на берегу реки.

— Приведи мою лошадь, — приказал ему Урос.

На мягкой траве, в тени деревьев, два саиса уже расстелили толстые ковры, а сейчас расставляли посередине еду и посуду для чая. Урос поприветствовал отца и сел напротив.

— Ты получил костыли? — спросил его Турсен.

Урос кивнул.

— Ты испробовал их?

— Да, — ответил Урос.

— Подходят они тебе?

— Идеально.

— Почему же ты тогда не пришел на них?

— С какой стати я должен… — буркнул Урос в ответ.

Ответ был, — по отношению к отцу, — оскорбительным. Турсен минуту молчал. Он знал, что такой подарок огорчит сына, но ему хотелось, чтобы он как можно быстрее свыкся со своим новым положением.

— Я и не знал, — чуть оскорблено произнес Турсен, проводя руками по бороде, — что хорошее воспитание моего сына и его уважение к другим, так сильно зависит от его ноги.

Урос молчал. Турсен протянул руку к блюду с бараниной и ярко-желтым рисом, подкрашенным шафраном, и съел несколько пригоршней.

— Разве ты не узнал эти костыли? — сказал он затем. — Это мои собственные.

— Правда? — удивился Урос. — Те самые…

— Да, те же самые, на которых я ходил, когда у меня треснуло правое колено, и было сломано левое бедро.

И Урос вспомнил, как более тридцати лет тому назад, его отец, на самом пике своей славы, передвигался на костылях от двора ко двору, от конюшни к конюшне и по всему базару Даулад Абаза.

— Но все же… Это было лишь временно и вынужденно, — сказал он наконец.

— Кто мог тогда это знать? — резонно возразил Турсен. — Неужели я потерял с того времени свое лицо?

— Напротив, — неохотно согласился Урос. Турсен был прав, и все же…

— Конечно… в старости такие вещи переносятся легче, — дополнил он.

Турсен вздрогнул от обиды и твердо взглянул в лицо сына своими желтыми глазами:

— Тогда я был моложе, чем ты сейчас!

Урос задумался. Посчитал года. Невероятно, но это было правдой.

— Да, — продолжал Турсен неторопливо, — тогда я еще не был господином управителем конюшен. Это теперь я руковожу ими более двадцати лет, и иногда этот груз начинает казаться мне тяжеловатым для моих плеч… Только вот, я не знаю никого, кому я мог бы его передать. Кому бы я доверял так же, как самому себе. Никого, кроме тебя.

Урос застыл с чашкой чая в руках. Аккуратно поставив ее на поднос, он постарался придумать достойный ответ и отказать отцу, без того, чтобы тот понял, каким унизительным он считает для себя подобное предложение.

— Я благодарю тебя, — сказал он, наконец. — Но подобная честь мне не подходит.

— Все же, подумай еще раз до завтра, потом сюда приедет Осман бей. — Турсен сделал секундную паузу, приготовившись сказать сыну о самой неприятной проблеме, которую надо было обсудить. — Он приедет сюда вместе с Солехом.

— С Солехом… — повторил Урос побелевшими губами.

— Примерно через два дня, здесь будет устроен банкет в его честь. Он будет сидеть по правую руку Осман бея. И мне было бы приятно, если бы ты сидел по правую руку от меня.

— Вместе с моими костылями? — взбесился Урос и стукнул пиалой о поднос, тайно питая надежду, что хоть на этот раз Турсен вспылит и ответит ему резко и гневно.

— Конечно. А почему нет? — ответил Турсен, отрешенно перебирая изюм на ладони.

Урос почувствовал себя словно в ловушке, связанным по рукам и ногам.

Никакого выхода для себя он не видел. Присутствовать на чествовании Солеха, — какое унижение! Не прийти на праздник — еще хуже. Показать себя трусом и слабаком. Чтобы он ни выбрал, и как бы ни повернулось потом дело, в своих собственных глазах он был бы обесчещенным человеком до конца жизни. Если бы был какой-нибудь путь, чтобы не смотря на людей, их законы, обычаи и привычки, победить саму судьбу и заставить всех играть по тем правилам, которые подходят ему одному. Кто мог ему в этом помочь? Тогда, после побега из клиники, у него был Мокки. — Мокки и Джехол. Теперь саис все равно что умер. Но вот конь…

— Хорошо. Я дам тебе ответ завтра. А сегодня мне хотелось бы еще раз поскакать на Джехоле.

Турсен долго и испытующе смотрел на него.

— Ну, что ж, ладно, — решил он в итоге. — Мокки еще не приходил за ним в конюшни. А за Джехолом ухаживали, как положено.

Аккул сам привел Джехола. Как только Турсен увидел коня, глаза его засияли. «Никогда еще он не выглядел таким красивым» — подумал он. Шкура Джехола блестела на солнце как шелк, его заботливо расчесанная грива развевалась на ветру, а глаза сверкали.

Джехол, казалось, знал, какое впечатление он на всех производит, и ему это явно нравилось. Горделиво он подбежал к коврам, поставил на них свое переднее, начищенное копыто и начал легко пританцовывать.

— Каков красавец! — воскликнул Аккул. — Смотри Урос, он сам идет прямо к тебе!

— Я просил привести коня не ради его красоты, — ответил Урос и эти резкие и холодные слова глубоко задели Турсена.

— Может быть, он недостаточно красив для тебя? — спросил он.

А Урос ухмыльнулся и ответил:

— Когда ты ходил на своих костылях, тебя сильно волновало красивые они или нет?

Одним движением Урос поднялся, вскочил в седло и умчался в даль.

Оба старика обменялись друг с другом понимающими взглядами. Никогда еще не видели они такой полной гармонии между всадником и его конем.

Урос пытался заставить Джехола прекратить резвиться и позерствовать.

Конь подчинился ему с неохотой.

— Хватит уже, — недовольно бросил ему Урос и дернул поводья. — Я тебе не старик, которого можно пронять такими трюками.

При этих словах он почувствовал странную боль. Нет, не старость Турсена была тому причиной, никто не знал этого лучше, чем он. У его отца всегда был Джехол. И всегда конь стоял для него на первом месте. Когда Урос болел, будучи ребенком, отец с брезгливостью оставлял его на попечение женщин. Но если дело касалось жеребят, то он сам следил за их выздоровлением и неустанно менял им солому. А тут Урос внезапно вспомнил одну картину, которая врезалась ему тогда в память. Турсен выходит из дверей конюшни. И он, тот, который никогда не имел времени, чтобы обнять своего сына, бережно несет на руках, прижимает к груди, мокрого, дрожащего жеребенка.

Новорожденного Джехола. И сейчас, так же, как тогда, сердце Уроса стало грызть одиночество своими ледяными, острыми зубами.

«С того самого момента я никогда больше не чувствовал к лошадям никакой жалости. Да и к людям тоже. Никто не может быть мне близок. Лошадь… что ж, человеку она необходима, вот и все. А если она вдруг заболевает или ломает себе ноги, человек берет себе следующую.»

— Джехол или не Джехол, — воскликнул он вслух, — он здесь для моего седла, моей плетки и моих приказов, и на этом все.

Они были на пути, который ввел к степи. Джехол заржал и шумно вдохнул воздух который поднимался от горячей земли, неся запахи сухих трав, полыни и ветра. Он хотел было сорваться с места, но Урос резко удержал его на месте.

— Стоять, пока я тебе не прикажу! — процедил он сквозь зубы. — Я сказал, стоять. Мы никуда не торопимся.

Он вновь подумал о костылях, о банкете в честь победы Солеха и решил: «Да, куда спешить, если для меня вообще нет пути назад?»

Его цель? Русская граница была близко, потом Ташкент, Самарканд.

Раньше, когда еще правил царь, Турсен часто бывал в тех краях. Теперь с обеих сторон границу охраняют солдаты, но что это для него значило? Если бы он действительно захотел… Самарканд или может быть лучше Иран? Там есть эти неизведанные, страшные пустыни… Туда тоже можно было бы отправиться. Или на восток? За Мазари Шарифом, за Катаганом и Бадахшаном, за границей Афганистана есть таинственные горы и долины откуда берет свое начало Пандша.[16] Горы там так высоки, что почти касаются неба, а люди скачут там не на лошадях или ослах, а на белоснежных буйволах. И «гул», снежный человек, тоже живет там…

Урос ехал погруженный в свои мысли, прочь от имения и вот перед ним уже раскинулась степь. Степь без конца и края, степь под небом, которое было выше и шире, чем где-нибудь еще на земле, степь под солнцем, которое здесь светило ярче, чем в любом другом месте мира…

Сегодня она была подарена ему во второй раз, но он уже не был тем уставшим, оборванным всадником, на коне, покрытом коркой грязи. Нет, сегодня он был свободен и силен — всадник без цели, без дороги назад. И его конь был лучшим, красивейшим конем в стране. Горьковатый запах полыни поднимался от земли душистыми волнами. Еще на секунду Урос придержал коня. Но оба они, и всадник, и конь, желали одного: как на крыльях ворваться в эту зеленую бесконечную землю. Урос обхватил шею Джехола… вот, сейчас, сейчас…

«Удержусь ли я в седле, когда Джехол сорвется с места?» — пронеслось было у него в голове, но уже варварский, дикий крик рвался из него, словно сам по себе, тот самый крик, которым всадники от Монголии до берегов Волги отдают команды своим лошадям, мчась по ковру из степных трав.

Он удержался в седле. Удержался, несмотря на тот дикий скачок, что сделал конь, бросаясь вперед. Сейчас Джехол летел над степью со скоростью пущенной стрелы, и казалось, что его копыта совсем не касаются земли.

Урос подумал о скором приходе зимы и о снежных буранах на фоне черного неба. О покрытых белой, холодной крупой травах, и о хрупком потрескивании льда под копытами коней. А весной, когда снег растает под лучами солнца, по степи потекут тысячи маленьких речек и ручьев, пока она не превратиться в цветущий ковер из красных тюльпанов, маков и душистых цветов, и на каждом клочке этой земли расцветет свой маленький, райский сад.

День клонился к закату. Небо уже полыхало в свете заходящего солнца. Одинокие облака проплывали мимо этого огромного, красного диска, и словно фантомы скользили над землей быстрые степные орлы, в поисках своей жертвы, — последней на этот день.

Каким медленным и тяжелым казался Джехол по сравнению с ними — легкокрылыми… Урос начал стегать коня: быстрее! Быстрее! Будь как ветер, как птица, как молния!

Но Джехол, напротив, замедлил свой бег и, повернув голову, непонимающе посмотрел на своего всадника. «За что такая несправедливость? — казалось, спрашивал он. — Ты же знаешь, я делаю для тебя все, что могу. Ведь только что мы были довольны друг другом?»

Урос задрожал от гнева. Как? Его лошадь не подчиняется ему? Показывает характер? И трижды, — прежде чем Джехол успел отвернуться, — он ударил его плетью по ноздрям.

Джехол встал на дыбы, забил ногами, коротко и зло заржал, и снова помчался с безумной скоростью дальше. Пена начала покрывать его бока. Он кусал удила, ржал и фыркал без остановки. Силы его были на исходе.

«Я могу загнать его до смерти, — понял Урос. — Но почему бы и нет? Для нас с ним нет возврата и нет цели перед нами».

Подгоняющие крики Уроса сделались еще более пронзительными. Он хотел, он должен был достичь невозможного, как всегда. Он хотел иметь крылья, парить как тот орел в небесах. Но тут он заметил на земле огромную, черную птицу, которая, не отставая ни на секунду, следовала за его неистовой скачкой — его собственная тень.

«Никогда, чтобы я не сделал, я не смогу обогнать ее, никогда не смогу даже сравняться» — Урос опустил плетку и чуть ослабил колени. В ту же секунду Джехол мгновенно остановился как вкопанный, взвился на дыбы… повод вырвался из рук Уроса и он полетел из седла на землю.

Обычного наездника такое падение бы убило. Но Урос инстинктивно свернулся клубком, поджал ноги и рухнул на траву, не покалечившись.

«Конь перехитрил меня, — стиснул Урос зубы. — Нет, не плетка заставляла его скакать дальше, он делал это сам, нарочно выбирая момент, чтобы потом уж точно меня сбросить!»

Он приложил ухо к земле. Гул копыт удалялся в сторону имения.

Солнце садилось над степью. Глубокая тишина сумерек распространяла кругом свои синие чары: птицы замолчали, и даже ветер больше не осмеливался играть с травами.

Урос внезапно подумал о возвращении Джехола в имение, — и испугался.

Джехол, с пустым седлом, скачущий к конюшням… пораженные, суматошные саисы… Турсен отдает приказ искать его, и его ищут в степи с факелами и лампами, — и наконец, находят. Дурного, бездарного седока, чавандоза, который даже не может удержаться в седле. Да какой чавандоз? Одно слово — калека!

Невозможная, жестокая картина.

Что делать? Как спрятаться, чтобы умереть этой ночью в одиночестве, чтобы остаться героем хотя бы в легендах? Почему он не дал себе упасть с лошади, еще там, в горах? Зачем он с такой глупой настойчивостью цеплялся за гриву Джехола?

Джехол. Урос с ненавистью повторил это имя. Именно из-за этого коня нашла на него порча! Еще с шахского бузкаши. Он перевернулся на спину, посмотрел на небо с первыми ясными звездами и поклялся, скрипя зубами:

— Именем пророка, что бы ни случилось, но я убью эту проклятую скотину!

Внезапно в тишине вечера послышался скорый стук копыт лошади, приближающейся галопом.

Бледный как смерть Урос повернулся в ту сторону. Саисы? Турсен? Но почти сразу же он снова упал на землю. Нет, так быстро Джехол не прискакал бы в имение. И этот всадник один, без факела. Запоздавший путник наверное…

Но опасения не оставили его. Он приподнялся опять и заметил, что жеребец, приближающийся к нему, — без седока. Это был Джехол.

«Может быть, он заблудился, — попытался успокоить себя Урос, но тут же отбросил эту мысль как нелепую. — Нет! Он вернулся, чтобы довести свою месть до конца. Он решил растоптать меня. Дурак, почему я не захватил ножа!»

Джехол остановился совсем рядом. И Урос сжался, приготовившись к тому, что конь броситься на него и начнет бить и топтать ногами… Но ничего не происходило. Конь не двигался, а только шумно дышал. Затем он медленно лег на землю почти возле него.

«Набирает силы для атаки, — понял Урос. — Ах, нож! Нож!»

Но от того, что произошло потом, Урос задрожал как ребенок. Джехол поднял свою большую голову и нежно положил ее Уросу на плечо. Горячие ноздри коня потерлись о его шею… От неожиданности тот отскочил от Джехола, встал на четвереньки и посмотрел коню в глаза. Земля заходила под ним. Вместо злобного взгляда, которого он ждал, Джехол смотрел на него проникновенно и спокойно. Урос судорожно впился руками в пучки степной травы и забормотал, срываясь, не понимая, что говорит вслух:

— Что… зачем… Что ты делаешь здесь?

Джехол на это добродушно фыркнул и, тряхнув гривой, повернул голову к пустому седлу. И Урос в едином порыве, отбросив всю свою напускную холодность, высокомерие и неприступность, обхватил шею Джехола руками и прижался к ней щекой. Именем пророка, на земле нет более благородного существа, чем этот конь!

Он возмутился несправедливостью седока и отомстил ему так, как умел. Но как только его гнев улегся, он простил его… Ничего особенного, просто конь был выдрессирован для бузкаши? Нет! О, нет! Урос, обнимая мокрую шею коня, вспомнил все те крутые горные тропы, и ужасные пропасти, кладбище кочевников, и озера Банди Амир. Как Джехол хранил его в пути, защищал и бережно нес в седле… и теперь он сохранил ему жизнь еще раз.

Урос ощутил чудесное умиротворение в своей душе. Нежно он провел рукой по шее коня, потрепал его длинную гриву. И он знал, что никогда в жизни, он не будет стыдиться этих жестов, этого проявления признательности.

Урос снова вскочил в седло и Джехол шагом направился к имению. Урос не держал в руках поводья. Запутав руки в гриве Джехола, он счастливо смеялся, на душе у него было светло и весело. К своему удивлению он заметил, что сам по себе начал напевать какие-то строчки, которые так подходили к покою его души. Это оказался тот самый стих Саади.

Еще не доезжая до юрты, издалека, Урос заметил, что кто-то ждет его там. Сначала он думал, что это старый конюх, который стоит возле двери, но потом он понял, что ошибся. Возле юрты его ждал Мокки.

— Мир тебе, Урос, — произнес Мокки монотонно.

Урос ответил ему в таком же тоне и теми же словами.

«Он пришел забрать Джехола» — понял он, и эта мысль резанула его по сердцу.

Саис пришел за его конем, которого он сам, торжественно и прилюдно ему подарил. Но теперь, Урос так боялся его потерять и понял, что в действительности Джехол для него значит. Он не мог представить себе жизни без него, ни одного дня без того, чтобы провести рукой по его гриве, слышать его нежное ржание, и читать в его больших и влажных глазах умиротворение, ум и отвагу. Он один был его другом, его братом, его спасителем. Все остальные были ему безразличны.

Урос взглянул на Мокки и подумал: «Завтра Джехол прислониться к его плечу» — и холодная, убийственная ненависть охватила его.

— Ты пришел за конем? — спросил он саиса и нахмурился.

— Нет, — ответил Мокки.

Урос схватил его за плечо, затряс, и радостно закричал:

— Друг мой, неужели ты решил вернуть мне его назад?

Мокки попытался высвободиться из его хватки и ответил твердо:

— Нет. Я решил его тебе продать. Теперь, когда я знаю, что такое женщина, я хочу, чтобы рядом со мной всегда была хоть одна. И не такая, как Серех, нет, — а такая, которая бы действительно принадлежала мне. Такая, на которых женятся. А ты знаешь сам, какие они дорогие, эти девственницы, которых охраняют от чужих взглядов их отцы.

Урос отпустил его с разочарованием и примесью презрения. Женщина была ему дороже, чем Джехол! Он спросил:

— Твоя цена?

— Ты знаешь ее лучше, чем кто-либо другой, — ответил Мокки и в его словах звучала и насмешка, и жадность, и подобострастие одновременно. — Вспомни про Бамьян, про бой баранов, а особенно, твою ставку за коня.

Урос оторопел. Да как он смеет называть подобную цену?! «О, Аллах, в этом наглом саисе я вижу твое справедливое возмездие!»

Его молчание испугало Мокки: «Я видно, совсем сошел с ума, думая о таких деньгах. Урос никогда столько не заплатит».

— Поверь мне, — начал он вновь, жалобно, — я даже на секунду не подумал о подобной цене. Ты же не бей и не хан, я понимаю, но все же…

— Сколько?

— О, ничего невозможного, — ответил Мокки, неуверенно улыбаясь. — Столько, чтобы заплатить за невесту, купить дом и участок земли и все, что нужно для начала.

— Сколько? — повторил Урос.

— Завтра утром я принесу тебе счет.

— Тогда уйди сейчас с моей дороги, — сказал Урос и поехал прямо на саиса, который едва успел отскочить в сторону.

— Я предложил коня тебе только потому, что ты был его первым, настоящим хозяином, — закричал Мокки ему вдогонку. — Но если ты не согласен с моей ценой, то я легко найду другого покупателя на базаре Даулад Абаза!

Урос въехал в конюшню. Прыгая на одной ноге, он расседлал коня и освободил его от уздечки. Едва он это сделал, как конь лег на солому и заснул. Урос почесал его широкий лоб, затушил огонь в лампе и пропрыгал обратно до юрты.

Но он не смог спать там. Воспоминания о Серех, о ее стонах, ее коже и ее запахе — не давали ему покоя и нагоняли странную, щемящую тоску. Он поднялся и, вернувшись в конюшню, улегся на солому возле коня, подложив седло под голову.

«Совсем он устал», — подумал Урос, проведя рукой по мокрой от пота спине Джехола. Ноздри коня вздрагивали, повторяя ритм его шумного дыхания.

— Отдыхай, отдыхай — зашептал ему Урос. — Завтра о тебе позаботятся, вычистят, накормят, все как полагается.

Урос закрыл глаза. Завтра утром… Мокки… деньги… Откуда их взять? У него не было ни одного афгани. Он жил на деньги отца. Договорится о контракте на следующий бузкаши-сезон и отдать за коня аванс? Но кто решит взять его, калеку, в игроки? А от всех ста тысяч афгани, которые он заставил Серех сжечь, остался только ворох серого пепла.

Но согласиться, чтобы Джехола продали другому? Невозможно. Скорее он убьет Мокки. А потом? Тюрьма… А Джехол, что с ним потом будет?

Урос прижался к теплому брюху коня. Но в эту ночь, сон к нему так и не пришел.

В этот час, как и каждое утро, Турсен пытался высвободиться из цепей судорог, которые держали все его тело в застывшей неподвижности. Он пока не смог встать, лишь опустил ноги с топчана на пол, и в этот момент сильный шум и крики донеслись до него из-за двери.

«Нет, я тебя умоляю! Тебе нельзя входить!» — кричал Рахим, — «Никто не должен туда входить, даже ты!»

А голос Уроса отвечал:

«Заткнись и пусти меня по-хорошему, бача! А не то!»

Турсен обомлел от неожиданности.

О всемогущий Аллах! Быть застигнутым в таком вот положении, как он сейчас, сидящим на постели, посреди скомканных простыней, в длинной рубахе, без тюрбана, с торчащими во все стороны волосами, — жалкий старец с двумя палками в слабых руках. Да еще предстать таким не перед кем-нибудь, а перед Уросом, своим сыном, который никогда не должен видеть его в таком недостойном, неподобающем виде.

В коридоре раздались звуки ударов. «Мои руки, ой, мои руки!» — завопил Рахим.

И дверь распахнулась.

Турсен в отчаянии напряг все свои силы, чтобы хотя бы подняться с постели, но ему не удалось сделать и это. Он покраснел от стыда. Но тут, когда он хотел было закрыть лицо руками, из коридора он услышал слова Рахима, который кричал в дверь, которую Урос уже закрывал за собой:

— Прости своему баче, о господин! Прости! Он побил меня своими кривыми палками!

И Турсен тут же успокоился. Урос вошел в комнату, но он пришел на костылях. Самый высокомерный из мужчин, отбросил свою гордость и явился к нему не размышляя о том, как он на них выглядит.

«И что мы все время прячемся друг от друга? — подумал Турсен. — Разве же мы не отец и сын?»

— Я должен, непременно должен поговорить с тобой еще до того, как ты уйдешь! — возбужденно обратился к нему Урос.

— Я слушаю, — ответил Турсен дружелюбно.

— Мокки надумал жениться.

— Я знаю, — кивнул головой Турсен. — Вчера, когда ты ускакал на Джехоле, Аккул говорил со мной об этом. Мокки хочет взять себе одну из его дочерей.

— Так ведь не только ее он должен оплатить, — глухо прорычал Урос. — Они же должны где-то спать и что-то есть! И этот ублюдок, этот сын греха, решил продать Джехола!

— Джехол принадлежит ему, — возразил Турсен тихо. — Он может делать с ним все, что ему вздумается.

— Нет, именем пророка, нет! Джехол не будет продан, нет! — закричал Урос и застучал костылями по полу.

— Успокойся, — протянул к нему руку Турсен. — Ты же упадешь.

И это его замкнутый, скрытный сын… Что его так изменило?

— Сядь! — приказал он ему.

Урос сел на постель и поставил костыли рядом с собой.

— Теперь говори.

— Конь должен быть моим, — произнес Урос со страстной решимостью.

— На земле есть и другие лошади, — осторожно заметил Турсен.

— Но только один Джехол! Нет подобного ему!

Турсен некоторое время молчал и думал: «Да. Как же все люди похожи! Сотни наездников я знал, и для каждого из них именно его лошадь была самой лучшей, несравненной лошадью на земле. Конечно, для человека, который привязан к своему коню — это естественно, но для Уроса?»

— Почему ты ничего не говоришь? — воскликнул тот. — Ты же лучше всех знаешь, что Джехол самый отважный, самый умный, самый быстрый и прекраснейший конь в мире!

— Вчера, у реки, когда к тебе привели Джехола, мне показалось, что ты так совсем не думаешь…

— Тогда я его совсем не знал…

И Урос рассказал Турсену о том, что случилась вчера вечером. А Турсен слушал и опять вспомнил того черного коня, которого он убил, и опустил голову. Он почувствовал сильнейшую жалость. Кого он жалел? Своего сына? Себя самого? Лошадей? Всех людей на свете? И почему вдруг? Потому что это было такой сложной вещью — жить? Невероятно сложной…

Урос замолчал. Турсен поднял голову и спросил:

— Цена Мокки?

— Деньги за невесту. Дом, земля и все, что нужно для начала.

Урос боязливо взглянул на Турсена, который задумчиво смотрел в пол. Его молчание показалось Уросу целой вечностью.

— Хорошо, — наконец решил Турсен. — Хорошо… О цене за невесту я сам поговорю с Аккулом. Дом? Мой дом в Калакчаке все еще стоит, и моя земля тоже при нем. Им хватит.

Уросу вдруг стало стыдно. Отец столько решил для него сделать, а ему самому казалось, что он этого совершенно не заслуживает.

— В Калакчаке? — переспросил он. — А ты разве сам не хотел… в один прекрасный день?

— Этот день, сын мой, еще не настал. Он еще очень далек! — воскликнул Турсен.

«Никогда еще я не совершал более правильной вещи — довольно подумал Турсен. — О чем тут можно говорить, когда моему сыну так нужна моя помощь? И он всегда будет в ней нуждаться, всегда…»

А Урос взглянул на отца и подумал: «Как моложаво он выглядит!»

— Ты знаешь… Там, в Калакчаке, — заговорил Турсен задумчиво и тихо. — Ведь там дом твоей… — он опустил голову. Урос ничего еще не знает. Как он мог забыть? Но с его возвращения случилось столько всего…

— Я тебе не сказал, — продолжил он, — твоя мать. Она умерла.

— Предшественник мира сообщил мне об этом, в ту самую ночь на кладбище кочевников, — ответил Урос. — Мир ее тени!

— Мир ее тени, — медленно повторил Турсен. — Она была хорошей женщиной… Лучшей, чем я, в своем безразличии, думал о ней.

Он хотел было и дальше говорить о мертвых, но Урос нетерпеливо прервал его.

— Мир ее тени! — и схватил костыли.

— Ты куда, сын?

— Хочу дать ответ Мокки, и как можно скорее.

— Иди! — воскликнул Турсен. — Иди!

Урос, мгновенно развернувшись, собрался было выйти, но на пороге он оглянулся, вернулся к отцу, благодарно склонился над его плечами и поцеловал их. Но возле двери ему пришлось обернуться снова, потому что Турсен окликнул его и приказал:

— Закрой за собой дверь! И скажи Рахиму, что он должен ждать меня снаружи, как обычно!

Халлал

Праздничный банкет в честь Осман бея и победителя Шахского бузкаши был перенесен на неделю позже. Сотни приглашенных должны были приехать на этот праздник, и многие из них совсем издалека. Кроме того, необходимо было время, чтобы для такой оравы гостей приготовить целые горы еды, овощей, сладких осенних фруктов, забить стадо баранов. Мясники, повара, пекари, и прислуга необходимая на кухне — все должны были быть здесь и работать, не покладая рук. А ковры, матрасы, богато расшитые подушки и праздничная посуда? Все нужно было подготовить.

Наконец этот великий день настал и утром Турсен, после своего обычного обхода конюшен, поскакал туда, где должен был состояться праздник.

В имении это место называли — «Озеро высокочтимых». Вероятно, это название шло еще со времен деда Осман бея. Во всяком случае, это именно он приказал построить там большой четырехугольный бассейн, наполняемый водой из бесчисленного множества каналов и ручьев текущих поблизости. И тогда же он приказал посадить вокруг него длинные ряды буков, чинар и тополей, которые теперь превратились в высокую, шелестящую стену. Здесь, между водой и деревьями, на густой, зеленой траве, в течение уже трех поколений справляли самые важные праздники этого имения, да и всей провинции Маймана.

По прибытии на место, Турсен нашел там целую армию прислуги, которая была занята последними приготовлениями перед праздником. Кругом суетились люди, одни приносили букеты цветов, другие наполняли кувшины водой, третьи еще раз проверяли, насколько верно расставлена посуда и расстелены ткани. Нужно было еще выудить из воды бассейна опавшие листья и ветки, которые плавали на его поверхности. Работой были заняты все. Вокруг бассейна, на небольшом отдалении, были разложены самые красивые и дорогие ковры провинции Маймана, а на них шелковые матрасы, покрывала и подушки, квадратные и круглые, сияющие яркими красками и искусной золотой вышивкой.

Под деревьями тоже расстелили ковры и покрывала, чтобы гости, во время полуденного зноя, могли прохлаждаться в тени, потягивая дым из серебряных наконечников кальянов, пробуя изысканные сладости из молока и фрукты.

«Да-а… Вот это праздник! — восхитился Турсен. — Какая роскошь!»

Но тут он спросил сам себя, преисполнившись горького отчаянья: «Почему не в честь Уроса устраивают этот праздник? Как несправедлива судьба!»

И какой-то голос, который был и чужим, и в то же время очень знакомым, тихонько сказал: «О, если бы Урос победил, то ты сам давно бы уже умер от зависти и злобы»

А Турсен неуверенно запротестовал: «Нет, это неправда. Неправда! Я стал совсем другим человеком! Аллах свидетель, он видит мое сердце насквозь».

А странный голос рассмеялся, как колокольчик, и возразил: «О, не пытайся обмануть меня, великий Турсен. Аллах действительно знает правду. И она в том, что ты стал другим человеком именно потому, что Урос проиграл, а проиграл он из-за того, что ты так сильно желал ему этого!»

Главный смотритель Осман бея, седой, полный и добродушный человек, подъехал к Турсену. Они были старыми, хорошими друзьями, и потому тот закричал Турсену еще издали:

— Мир тебе, напарник моей юности!

— И тебе! — ответил Турсен. — Я как раз восхищался твоей работой. Ты и правда превратил «Озеро высокочтимых» в то, чем оно должно быть согласно своему имени.

— Ах, ты слишком великодушен! — заскромничал старый смотритель, чуть розовея от гордости. — Я недостоин такой похвалы.

Их лошади пошли бок о бок вдоль длинного борта бассейна.

— Ну, теперь тебе хотя бы не о чем больше беспокоиться, — сказал смотрителю Турсен.

— Да что ты! Самое важное еще и не сделано. Самое сложное только впереди.

— А что такое?

Смотритель вытащил из складок тюрбана длинный и узкий, исписанный чернилами листок, помахал им в воздухе, тяжело вздохнул и сказал:

— Вот, список гостей. Я должен рассадить их согласно их рангу.

— А-а… — протянул Турсен и решил тут же ретироваться. — Да пребудет с тобою мир!

Но смотритель вовремя предугадал его маневр и успел схватить лошадь Турсена за поводья:

— О, друг мой! Прошу тебя, не отказывай мне в помощи и совете!

— Я ничего не понимаю в таких вещах, — стал отнекиваться Турсен.

— Да это и не обязательно! — воскликнул смотритель. — Тут просто нужно рассадить гостей так, чтобы это соответствовало их рангу, заслугам и уважению в обществе.

— Ладно. Дай-ка сюда, — согласился Турсен.

Он прочитал список один раз сверху вниз и задумчиво почесал затылок. Прочитал еще раз снизу вверх и почесал бороду. Действительно, сложная задача!

Нет, в том, как сядут самые важные гости, проблемы не было: по законам и обычаям праздников Осман бей должен сидеть в середине, с одной из длинных сторон бассейна. Напротив него, на другой стороне — губернатор провинции Маймана. Слева от Осман бея три управителя шахского бузкаши, один за другим. Справа — Солех, затем Турсен и Урос. Слева от губернатора самый старший сын Осман бея, который уже сам глава большого рода, а затем два самых богатых, — конечно же, после Осман бея, — человека в Маймане.

Справа от губернатора сядет генерал, командующий войсками провинции, потом начальник конной полиции, а затем вождь пуштунов, который, после завоевания этим горным племенем северных степей, часто бывал здесь.

Не сложно было разместить и тех, кто согласно своему положению, должен был тесниться на более узких сторонах бассейна: дальние родственники, слуги слуг Осман бея, племянники и зятья его дяди, сыновья от третьей жены его дедушки по материнской линии, а так же «не родственники», которые, из-за своих заслуг или знатности, могли претендовать на эти места. А с ними так же и главные конюхи, старшие пастухи, лучшие и уважаемые писари, главный садовник, а еще музыканты и певцы, которые должны будут петь и играть на празднике.

Но вот правильно разместить остальных действительно было трудно: люди среднего достатка, невысокого положения, но все уважаемые и достойные. Владельцы небольших поместий, мелкие чиновники, купцы из Даулад Абаза, и их близкие родственники, — тут необходимо было основательно подумать и все тщательно взвесить…

Турсен и главный смотритель сделали уже несколько кругов вокруг бассейна, и список путешествовал из одних рук в другие и обратно. Иногда, вперив взгляд в список Турсен, казалось, думал о чем-то другом, а не о расположении гостей. Урос… Чем дольше он перетасовывал и мысленно рассаживал гостей по своим местам, и уже видел их ряды полностью заполненными, тем сильнее становилась его тревога. Каждый раз, когда он представлял ряды гостей, то одно из мест он все время видел пустым — место Уроса справа от себя. «Что за дурное предчувствие?» — сжималось тогда сердце Турсена. И все настойчивей ему вспоминалось, что с того дня как Урос перекупил у Мокки Джехола, его почти не видели в имении. Каждый день, на рассвете, вскочив на коня, он уезжал в степь и возвращался лишь с наступлением ночи. Уставший и потный он ставил Джехола в стойло и спал рядом с ним на соломе. Так продолжалось уже много дней. И сегодня утром он опять куда-то исчез.

— Ну, теперь мы разместили всех! — с облегчением крикнул смотритель писарю, который следовал за ними с карандашом и бумагой. — Самое время. Первые гости уже прибывают.

Действительно, многие из гостей желали своей точностью показать Осман бею, как высоко они ценят его самого, и какая честь для них быть к нему приглашенными.

— Хорошо, — сказал Турсен, — мне еще необходимо проверить, все ли приготовлено для лошадей.

И бросив взгляд на зеленый, в полоску, шелковый чапан своего друга, запахнутый на его большом животе, добавил:

— И переодеться.

Люди Турсена прекрасно позаботились о лошадях. Под тенистыми деревьями тянулись длинные ряды деревянных кольев, и на расстоянии вытянутой руки от них стояли большие бочки с водой и корыта с овсом.

— Хорошо, — сказал Турсен главе саисов. — Иди, переоденься Аккул. Все остальные уже здесь.

— Разреши мне Турсен, попросить тебя сперва об одном одолжении, — промолвил Акул, наклонив голову.

— Говори.

— Позволь мне, пожалуйста, взять сюда с собой так же и Мокки, который скоро станет моим зятем.

Турсен подумал, что на другой стороне, за бассейном, соберется такая толпа людей, что человеком больше или меньше…

— Я тебе разрешаю, — сказал он наконец и с напускным равнодушием добавил. — Ты уже видел Уроса?

— Сегодня утром он опять ускакал на Джехоле. Правда, немного позже обычного.

Перед дверью дома, Турсена уже ожидал Рахим, одетый во все праздничное: полосатый кафтан, новые сандалии. А вместо заношенной тюбетейки он обмотал голову куском переливчатой атласной материи — подарок его господина.

Турсен бросил ему поводья лошади и вошел в дом. На топчане лежал заботливо вычищенный и выглаженный праздничный чапан старого чавандоза, из шелка, теплого, кирпично-красного цвета.

«Цена моего последнего бузкаши, — подумал Турсен на него глядя. — Уже пять лет он мне служит.»

— Урос еще не вернулся? — спросил он у мальчика, снова запрыгивая в седло.

— Ой, я же тебе сказал. Нет, не вернулся. Ты разве не слышал? — удивленно воскликнул Рахим.

Турсен ничего ему на это не ответил. Посадив ребенка позади себя, он галопом поскакал назад к «Озеру высокочтимых». Перед разноцветными рядами ковров вокруг бассейна, он остановился. Рахим соскочил с седла, помог своему господину спуститься с лошади, и застыл как завороженный.

— Ты что, не знаешь, куда нужно отвести лошадь? — недовольно проворчал Турсен.

— Конечно, знаю… сейчас отведу… — ответил бача запинаясь.

Никогда он ничего подобного не видел! С какой пышностью все устроено, а какое великолепное, ослепительное общество собралось здесь! На поляне, в тени деревьев, расположились гости на огромных коврах и пышных подушках. Все в своих самых дорогих чапанах сшитых из разноцветных, блестящих тканей: шелк из Ирана, тончайшая шерсть, индийская золотая парча. С блестками, в полоску, одноцветные или полностью покрытые роскошной вышивкой, каждый хотел перещеголять другого. Лишь чиновники самого высокого ранга были одеты в европейские костюмы, а на голове у них были шапки-кула. Чавандозы же, в первый раз по возвращению из Кабула, снова надели коричневые куртки с белой звездой из каракулевой шерсти на спине.

Рахим был не в силах оторвать взгляд от этой толпы людей, которая напоминала ему реку с разноцветными, сверкающими волнами. Подъезжали все новые гости — почти все они были на лошадях. Возле поляны они спешивались, и небрежно бросали поводья своему саису или баче. А какие лошади это были! А какие на них седла и блестящие уздечки!

Турсен не подарил всему этому ни единого взгляда.

«Где Урос? — спрашивал он себя. — Он же дал мне слово, что придет. Не может же он нарушить все правила порядочности и обычаев. Наверняка он скоро появится».

Но время шло, а Урос не появлялся. Более того, никто о нем ровным счетом ничего не знал, где он и что с ним. Уже и братья, и сыновья Осман бея появились в толпе и приветствовали последних пришедших, самых почетных и потому — припозднившихся гостей.

За деревьями послышался шум подъезжающей машины и три долгих, пронзительных гудка. Большой, ярко-красный кабриолет медленно подъехал к поляне. На заднем сиденье, по бокам от Солеха, героя этого дня, сидели Осман бей и губернатор провинции. Впереди, рядом с шофером, ехал почти слепой, худой фантом оборванного вида, — святой человек, хаджа провинции Маймана, чьи глаза видели город пророка. А возле него сидел вождь племени пуштунов, которое поселилось здесь после того, как великий эмир Абдур Рахман покорил эти степи. Великолепный карабин висел у пуштуна за спиной, а его черную куртку почти не было видно из-за перекрещивающихся лент патронташа.

Рядом с машиной бежали двое личных слуг Осман бея, секретарь губернатора и высокий, стройный пуштун с узкими насмешливыми глазами.

Осман бей вышел из автомобиля первым. Роскошный чапан из желтого шелка с филигранной китайской вышивкой был на нем. Губернатор, в темном костюме и сером галстуке, последовал за ним.

Внезапно Солех подскочил на сидении, встал на него ногами и выпрямившись во весь рост высоко поднял на головой шахский штандарт, — достояние победителя. Толпа разразилась дружными аплодисментами. Затем, одним прыжком, Солех перепрыгнул через дверь автомобиля.

«Как клоун в бродячем цирке, — скривился Турсен презрительно. — Привлекать к себе внимание такими дешевыми трюками! Урос, с его благородными, скупыми движениями и холодной отстраненностью, — никогда бы не сделал подобного. Но где же он? Все уже пришли, все, кроме него».

— Присаживайся к нам, великий Турсен, — неожиданно обратился к нему Осман бей. — Позволь нам насладиться прохладой в тени деревьев рядом с тобой.

Турсен пересел к Осман бею, губернатору, святому человеку, и вождю пуштунов, позади которого, прислонившись спиной к стволу дерева, стоял высокий незнакомец с насмешливыми глазами. К ним тут же заторопились слуги, неся молочные напитки, пирожные и фрукты. Гости длинной чередой начали подходить к ним, чтобы поприветствовать Осман бея и дотронуться лбом до его плеч. Взгляд Турсена нетерпеливо заскользил по этой толпе. Нет. Никакого намека на Уроса не было.

В самых дальних рядах он заметил Мокки: в новом чапане, счастливо смеющегося, рядом со своим будущим тестем.

«Ведь он всегда мечтал быть чавандозом, и именем пророка, он мог бы им стать, — размышлял Турсен на него глядя. — Он хотел убить своего господина, забрать Джехола и вместе со своей девкой бродить по свету, и это тоже ему почти удалось. А теперь, он стоит там и смеется, спокойный и счастливый, просто будущий отец большого семейства».

Турсен задумался. Разве недавно он сам не желал сыну такой жизни? Маленький дом, клочок земли, жена на кухне и полдюжины суматошных ребятишек? Нет, для Уроса счастье никогда не будет сочетаться с такими словами, как домашний очаг, покой, постоянство и защищенность. Демоны тщеславия будут вечно гнать его от места к месту, от одной рискованной авантюры к другой.

Турсен уронил голову на руки: «О, Аллах, сделай так, чтобы никто не стал меня сейчас спрашивать о нем!»

Казалось, что Аллах тут же услышал его глухую мольбу, и музыканты взяли в руки инструменты. Все замолчали и в наступившей тишине зазвучали переливы флейт, струны дамбуры и ритмичные удары барабанов. Осман бей пригласил известнейших музыкантов провинции, которые уже долгие годы играли свои мелодии на террасах чайхан, на многолюдных улочках базаров и на праздниках богатых людей. Их сопровождал старый пастух, чей голос был так же уверен и тверд, как и его память. Под звуки инструментов он начал петь: старинные баллады, истории и стихи о приключениях героев степей, путешественниках и всадниках.

В этот момент Турсен оторопел. Нет, ему должно быть, послышалось… имя Уроса прозвучало в этой песне. Урос обессмертил себя, вошел в баллады и легенды? Но вот снова… и еще раз… И он прислушался к тому, о чем поет старый пастух: о возвращении Уроса на родину, о его страшных приключениях и о его мудром решении.

Губернатор повернулся к Осман бею и зашептал ему на ухо:

— Эту песню люди распевают даже у нас в городе. Рассказывают просто какие-то фантастические вещи о нем…

— Аллах свидетель, все именно так и было, — ответил ему Осман бей.

И никто не удивился подобной балладе на этом празднике, более того, саисы и бача, чавандозы из Майманы и купцы из Даулад Абаза начали дружно подпевать в некоторых местах куплетов.

Турсен посмотрел на Солеха, который мрачно пялился перед собой всеми забытый и приниженный, и подумал: «О, Урос, почему тебя нет сейчас здесь? Ведь ты пропустил лучший день в своей жизни!»

За это время тень от деревьев достигла края бассейна. Осман бей встал, положил руку Солеху на плечо и направился к рядам ковров и подушек. Праздничный банкет начался.

Теперь, в середине таких важных персон, Солех наконец смог успокоиться и повеселел. Шахский штандарт лежал рядом с ним, на большой подушке из небесно-голубой парчи с золотистым кантом. Горделиво смотрел он вокруг себя. Именно ради него, победителя, героя Кабула, собрались здесь все самые уважаемые люди провинции.

Турсен же ничего не видел и не слышал. И когда бача стали подносить гостям воду для мытья рук, и один из них наклонил дорогой фарфоровый кувшин над руками Турсена, то в голове у него набатом звучала только одна фраза:

«Урос не пришел… Урос мертв…»

Другого объяснения быть не могло. Неужели он действительно верил, что человек, чье мужество стало уже легендарным, согласится провести остаток своей жизни как калека, сидя возле домашнего очага? Нет, только не Урос, не таков его сын. Он умчался в степь на своем любимом коне, чтобы найти там вечный покой. Как великие владыки прошлого, что уходили в могилу вместе со своими четвероногими спутниками, и чьи кости, вместе с костями их коней, распадаются в прах, под высокими курганами, поросшими зеленой травой.

Толпы слуг уже спешили к бассейну из кухни, что была устроена под отрытым небом. Выстроившись по обеим его сторонам, они ждали приказа Осман бея.

Огромные блюда и тарелки с желтым, зеленым, розовым и фиолетовым рисом были у них в руках. Пловы, приготовленные двадцатью разными способами, жаренные бараньи отбивные и мясные тефтели, куриное фрикасе, острые и кисло-сладкие соусы.

Не успел Осман бей согласно кивнуть прислуге, как Солех повернулся к Турсену и спросил:

— Неужели твой сын совсем плох, раз не смог даже прийти сюда, чтобы поприветствовать шахское знамя? А ведь люди сказали мне, что…

Он не сумел закончить предложение. В это мгновение раздался дикий, пронзительный крик, каким всадники степей подгоняют своих лошадей. Пораженные люди поднялись на своих местах. Из густой рощи деревьев на толпу людей, с безумной скоростью, неслась лошадь без седока.

— Джехол, — прошептал Турсен, и комок подкатил у него к горлу. — Урос пощадил его…

— Дьявольский жеребец! — закричали саисы и конюхи.

Не замедляя бега, Джехол скакал прямо к бассейну и первые ряды гостей — купцы из Даулад Абаза, — впали в панику и бросились со своих мест кто куда. Но три чавандоза уже бежали к Джехолу, готовые схватить его за поводья и остановить. Но когда они уже решились кинуться на коня, пронзительный крик раздался вновь. — Джехол стремительно развернулся и поскакал вдоль длинного борта бассейна дальше. За эту долю секунды люди, сидевшие вокруг, заметили, что под брюхом коня висит человек.

И по несравненной быстроте реакции и гибкости, его немедленно узнали все.

— Урос… — зашептали ряды Майманы, Катагана и Мазари Шарифа.

— Урос! — повторили другие гости.

«Урос! — впился руками в подушки Турсен. — Слава Аллаху, он жив!»

Вот, значит, почему каждое утро, мчался он на Джехоле в степь, чтобы доказать самому себе, что даже искалеченный — он все равно остается лучшим из чавандозов.

Турсен подумал о том, как невероятно сложно скакать на коне здесь, между рядами гостей, и показывать приемы наездников. Все рассчитал его сын, все предвидел, чтобы именно в этот момент появиться на празднике как призрак, как молния.

«Верно ли он поступил, распугав гостей и нарушив размеренное течение праздничного банкета? — волнуясь, спрашивал себя Турсен, видя как Урос мчится вдоль бассейна уже сидя в седле. — Этим он плюнул в лицо даже самому Осман бею, все обычаи и приличия он растоптал копытами своего коня…»

Он не хотел об этом думать, не хотел ничего больше знать. Урос жив и это самое главное.

Тут он вцепился в подушки снова и побледнел от ужаса. Урос, зажав плетку между зубами, ухватился за луку седла, вскочил на него одной ногой, поднялся и поскакал в такой позе дальше.

«Он сломает себе и другую ногу! — испугался Турсен. — Безумец!»

Но Урос уже снова прочно сидел в седле и, не замедляя темпа, скакал вдоль бассейна.

«О, Аллах, ведь он мог упасть уже с десяток раз!» — Турсен не отрывал от сына глаз.

Снова пронесся над рядами людей режущий уши крик… Урос бросил вперед свою шапку чавандоза, молниеносно нырнул из седла вниз, и опять оказался в нем, но уже с шапкой на голове.

Он продолжал свою скачку… Прижавшись к шее Джехола, пряча лицо в его длинной гриве, промчался он один раз вокруг бассейна… И еще один круг…

«Прекрати, — мысленно умолял его Турсен. — Хватит. Ты доказал здесь всем, что ты лучший, величайший чавандоз всех провинций. Но сейчас перестань, пока ты все не испортил…»

Урос поскакал третий круг.

Гости, что до этого момента стояли раскрыв рты, стали понемногу оттаивать и зашептались между собой. Осман бей склонился за спиной Солеха к Турсену и тихо спросил:

— Готовит ли твой сын еще какой-то сюрприз для нас всех?

И вместо того, чтобы ответить так, как он и хотел: «Думаю, что нет», Турсен с удивлением услышал свой уверенный голос:

— Разумеется. Главное только предстоит.

— И что же это может быть? — усмехнулся Солех. — Ты прекрасно знаешь, что он показал уже все, что только было возможно.

— Подожди и увидишь сам! — резко бросил ему Турсен, внимательно следя за сыном.

Чего он пытался достичь своим бешеным галопом? В толпе послышались первые недовольные крики. Некоторые из гостей стали вскрикивать от страха, потому что теперь Урос скакал все ближе и ближе к их рядам, так что его можно было достать рукой.

«Ну, конечно! Вот же старый дурак…» — наконец раскусил задумку сына Турсен.

Как сокол, как хищник, Урос кружил, подбираясь все ближе и ближе к своей добыче…

Осман бей снова повернулся к Турсену и сказал недовольно:

— Прикажи своему сыну, пусть перестанет! Так не годится! А если он…

Он хотел еще что-то добавить, но не успел. Громкие удары барабана прервали его мысль. Осман Бей нахмурился. Как музыканты посмели играть без его ведома? Но музыканты оказались ни при чем — стройный пуштун, сопровождающий вождя, чужак с ружьем за плечами, нагло отобрал у них барабан и, не обращая никакого внимания на их протесты, начал неистово бить в него. Под сумасшедший, незнакомый степям, ритм его ударов он внезапно залихватски запел, грубым, но сильным голосом:

Хайя! Хай хайя!

А помнишь ли ты?

Хайя!

Однорогого барана?

Хайя!

А свадебный поезд?

Ты помнишь?

Помнишь?

Хайя! Хай хайя!

Урос выпрямился в седле. По его напряженным чертам Турсен догадался, что настал решающий момент. Как прикованный, следил он за каждым ударом копыт Джехола о землю.

Вот, сейчас!

Урос помчался прямо к ним, и еще до того, как он успел что-то сделать, Турсен все понял. Самый опасный и сложный трюк в игре бузкаши. Всадник, в середине скачки, словно падает с седла в пустоту, и держась лишь одной ногой в стремени, хватает с земли шкуру козла.

Тело Уроса, как темная тень, мелькнула между ним и Солехом.

«На шахском бузкаши он сломал себе при этом ногу, а тогда их у него было две! — пронеслось в голове Турсена. — А сейчас, как он может! О Аллах, защити его, он повредился в уме!»

Это произошло в доли секунды. Он заметил руку Уроса на подушке из голубой парчи, почувствовал дыхание Джехола у себя на затылке, и вновь послышался дикий крик степных всадников, и удаляющийся топот коня.

Подушка рядом с Солехом была пуста. Урос скакал прочь от него, похищенный шахский штандарт он высоко поднял над своей головой.

Все онемели. Никто не двигался. Восхищенные, не верящие своим глазам, с удивлением и возмущением одновременно, смотрели люди вслед удаляющемуся всаднику. Куда хочет он убежать со знаменем шаха в руках? Где, в какой стороне степи, хочет он спрятать свой трофей? Солех все не мог взять себя в руки. Но Урос уже развернулся на другой стороне бассейна и поскакал обратно, и снова прямо на них.

— О, Аллах, что он еще задумал? — шептал Турсен.

Джехол набирал скорость. Его галоп стал просто бешеным. Быстрее! Еще быстрее! Вот он совсем рядом…

— В сторону, Великий Турсен! — закричал в эту секунду Урос. — Освободи для меня дорогу!

И не раздумывая, с молниеносной быстротой, удивительной для его возраста, Турсен бросился вправо и откатился на свободное место рядом с собой. И именно на его опустевшем месте Джехол поднялся на дыбы. Тряхнув штандартом, как копьем, Урос прицелился, знамя просвистело в воздухе… и задрожало, вертикально вонзившись в самый центр небесно-голубой подушки.

И тогда, впервые в жизни, Турсен совершенно потерял всякую власть над собой. Он вскочил и, потрясая руками, закричал так, как когда-то кричал в молодости:

— Халлал! — и его громовой голос накрыл толпу людей. — Халлал!

Чавандозы, саисы, маленькие бача и все гости тут же подхватили его крик. Толпа бушевала, ладони Хаджатала забили на барабане совершенно безумную дробь, вождь пуштунов сорвал с плеча карабин и салютовал всей обоймой в воздух.

Урос соскользнул на землю, мягко усадил Турсена на его место, а сам сел справа от него. Теперь праздник мог начинаться.

Пробуждение Турсена

Над степью уже занимался рассвет, когда Турсен открыл глаза. Снаружи глухо стукнула дверь. — Рахим принес воду из колодца неподалеку. И первая мысль, посетившая Турсена при пробуждении, была о том, что Уроса нет больше здесь. И в то время как он лежал на постели, как и каждое утро, застывший и недвижимый, не в силах освободиться от стальных оков судорог, парализующих все его тело, — весь вчерашний вечер прошел перед его мысленным взором. Все его надежды, страхи, ошибки и заблуждения.

Праздник заканчивался. Губернатор провинции сказал речь, а за ним и Осман бей. И распорядитель бузкаши провинции Маймана забрал знамя из рук чавандоза, победителя Шахского бузкаши. В течение года оно будет храниться у него, а затем снова вернется в Кабул.

Урос молчаливо сидел по правую руку Турсена, вперив взгляд в покачивающиеся верхушки тополей. Никто не обращал на него больше внимания.

Он был так погружен в свои мысли, что не заметил, как к нему подошел высокий человек, сопровождающий вождя племени пуштунов, тот самый, чьи руки выбивали из барабана неизвестные степям буйные ритмы. Турсен не доверял этому чужаку — никто не мог сказать, кто он такой. Казалось, что у него не было ни доходного дела, ни дома, ни высокого ранга. Путешествующий музыкант? Нет. За плечами у него оружие воина. Телохранитель? Не похоже. Для этого он был с вождем пуштунов на слишком короткой ноге. Может быть, он сам один из вождей? Вряд ли… Он был беззаботен, ничем не отягощен и горд той самой гордостью человека без крыши над головой и домашнего очага. Бродяга? Но с чего же он живет? Держался он совсем не так, как слуга. И как это возможно, что как только Урос заметил этого человека, то его холодное, отчужденное лицо тут же преобразила теплая, искренняя улыбка. Турсен хорошо помнил, что именно в этот момент нехорошее предчувствие сжало его сердце.

Чужак сел на ковер возле Уроса, а тот ударил его рукой по плечу и воскликнул:

— Какое совпадение, Хаджатал! Какой невероятный, счастливый случай!

А тот ответил:

— Разве я тебе не говорил, чавандоз, — там, где есть, что праздновать, ты всегда найдешь и меня!

Они говорили о каком-то бое баранов, однорогом животном и свадебном поезде, а затем Хаджатал наклонился к Уросу и зашептал ему что-то на ухо так тихо, что Турсен не смог ничего разобрать. Но как только он закончил, Уроса словно околдовали, его глаза заблестели и он воскликнул:

— Именем пророка, ты можешь рассчитывать на меня!

Хаджатал обежал вокруг бассейна, наклонился к вождю пуштунов и так же прошептал что-то на ухо и ему. После чего вождь встал и дружелюбно кивнул Уросу.

Турсен глубоко вздохнул… Да, он помнил каждую секунду, что последовала за этим…

— Когда все разойдутся, мы можем продолжить праздник под крышей моего дома, — сказал ему Осман бей.

Он поблагодарил его. Но Урос ничего не ответил на эти слова.

— Почему ты молчишь, Урос? — спросил его Турсен.

И тогда…

Неожиданно Турсен заледенел. Утро было серым и холодным…

Урос взглянул на него пронзительно и ответил:

— В это время меня уже тут не будет… Через пару минут я уезжаю с вождем пуштунов. Сезон бузкаши скоро начнется в трех провинциях, и я буду играть за него, за его княжескую плату. И конечно, за призы победителю в играх… У него раньше не было ни одного чавандоза… но он верит в меня, не смотря на мою ногу. С древних времен были знаменитые чавандозы, и ты Турсен — один из величайших. Но слышал ли ты когда-нибудь об одноногом победителе? Так вот, теперь такой будет. И именем пророка, в будущем году, я верхом на Джехоле унесу из Кабула шахский штандарт так же, как я унес его сегодня!

Урос замолчал, а Хаджатал положил руку ему на плечо и воскликнул:

— А в мертвый, жаркий сезон, когда лошади отдыхают от скачек, мы будем с тобой ходить от базара к базару, от чайханы к чайхане, от одного боя животных к другому, и от праздника к празднику!

Саис подвел к нему Джехола и, вместе с Хаджаталом и вождем пуштунов, Урос скрылся за стеной тополей…

Долго лежал Турсен, перебирая в памяти все эти картины, все думал он и вел сам с собой молчаливый спор.

«Почему ты так злишься на этого чужака? — спрашивал его тихий голос из глубины души. — Разве же ты думаешь, что для Уроса было лучше остаться здесь? Остаться, после всего, что произошло вчера после полудня? Конечно, это была его большая победа и достижение, но также и огромное оскорбление всем. Никогда бы хозяин поместья не простил его, а об остальных беях и ханах провинции даже говорить не приходится. Единственный из всех, вождь пуштунов поверил в него и дал ему драгоценный шанс…»

«Нет, даже не он, — неохотно соглашался Турсен, — а этот… чужак, которого я так ненавижу, этот бродяга-барабанщик. Хаджатал. Да, это он уговорил вождя взять Уроса к себе на службу».

Турсен вновь глубоко вздохнул.

«Ну, что же… Кто знает, — размышлял он дальше, — кто знает, может быть благодаря всему этому, люди столетиями позже все еще будут рассказывать друг другу легенды о знаменитом одноногом чавандозе-победителе? Кто знает…

А я? Что я нашел для моего сына? Пару костылей, да место в конюшне…

И в действительности, разве все не осталось для Уроса так, как и было всегда? Никогда ничего у него не было, ни дома он не желал, ни земли, не было даже собственного коня. Он играл в бузкаши за того бея, кто платил ему больше, а в мертвый сезон он ездил из провинции в провинцию и проигрывал все деньги на боях животных. Может быть, это всегда было его судьбой, и вчера он не сделал ничего другого, как пошел по той дороге, к которой всегда лежало его сердце?»

«И кто знает, — все думал и думал Турсен, — может быть, и с Мокки случилось то же самое? А я… я пойду на его свадьбу, потому что его невеста дочь моего главного саиса…

И на бузкаши, в которых будет играть Урос, я тоже пойду… И каждое утро я, как и прежде, буду обходить конюшни и загоны для лошадей, потому что это именно та жизнь для которой я был рожден.»

Солнце поднялось уже высоко, и его лучи нагрели глиняные стены дома.

Турсен попытался подняться, освободиться от петель и капканов обхвативших все его мышцы — бесполезно.

«Слишком много переживаний, слишком мало сна, обильная еда. Вот, теперь плачу за это…» — понял старик.

Ни один мускул не подчинялся ему… Он лежал на постели бессильный, неспособный пошевелить и пальцем.

«Старый пень…» — молчаливо вынес вердикт Турсен, ненавидя и презирая себя в эту минуту.

Из коридора доносилось журчание воды, которую Рахим переливал из ведра в кувшин.

— Бача, эй, бача! — поколебавшись, наконец, хрипло закричал Турсен.

И голос ребенка ответил ему испуганно и неуверенно:

— Ты, правда, хочешь, чтобы я вошел? Можно…?

— Ты что, не слышал? — недовольно пробурчал Турсен в ответ.

Очень, очень медленно дверь начала открываться и в узкую щелочку просунулось лицо Рахима. На его худом личике читалось благоговейное выражение, — какая честь, ему, простому слуге, позволено видеть великого Турсена при пробуждении. Как только старый чавандоз заметил его глаза, которые с детским, боязливым восхищением смотрели в его сторону, то его стыд за себя и злость мгновенно испарились.

— Подойди сюда, — тихо сказал он Рахиму.

Низко опустив голову, тот приблизился к постели.

— Прочь одеяла, — приказал Турсен. — А теперь, бача, растирай так сильно, как только можешь, мои колени, руки и плечи!

Рахим повиновался.

— А теперь, — сказал ему Турсен, — положи подушку мне под спину и попытайся меня поднять.

Изо всех сил бача начал тянуть его за руки и Турсен почувствовал, что стальные клещи на его шее и спине разжимаются мало-помалу. Он с облегчением вздохнул. Теперь он сидел на краю постели, свесив ноги на пол — это ему удалось. Но самое сложное лишь предстояло.

— Мою одежду! — приказал он, почти не разжимая губ.

Рахим принес штаны, висевшие на большом гвозде возле двери. Турсен молча позволил натянуть их на себя, что Рахим и сделал. А что еще оставалось старому Турсену? Затем чапан. В тот момент как Рахим запахнул его у старика на груди, Турсен исподтишка бросил взгляд на лицо мальчика и едва узнал его.

Рахим светился от гордости, благодарности и, казалось, был совершенно счастлив.

«Странно, теперь, когда он знает, как сильно я нуждаюсь в его помощи, он уважает меня еще больше…»

Умиротворение заполнило душу Турсена при этой мысли. Рядом с ним был человек, который заботился о нем так, что самому Турсену не приходилось стыдиться своих слабостей.

Как же именно сказал мудрейший из всех людей в тот последний вечер:

«Если человек не хочет задохнуться в своей собственной шкуре, то он должен чувствовать время от времени, что один человек нуждается в помощи и заботе другого.»

Теплые солнечные лучи проникли в комнату и упали Турсену на лицо. Тот моментально отвернулся.

«Как старая лошадь…» — усмехнулся он, но не почувствовал при этом ни боли, ни стыда.

Но когда мальчик принес белую материю, которая должна была стать тюрбаном, что-то в Турсене воспротивилось этим новым умиротворяющим чувствам, и он проворчал:

— Дай сюда!

Своими непослушными, больными пальцами, он начал обматывать широкую ткань вокруг головы, как делал это каждое утро. В тот момент, когда он, стиснув от боли зубы, аккуратно укладывал очередную складку своего высокого тюрбана, тихий голос Гуарди Гуеджи вновь произнес лишь для него одного:

«Состарься, как можно скорее, о Турсен… Состарься скорее…»

И Турсен так же тихо ответил ему: «О Предшественник мира, я стараюсь. Правда, стараюсь. Но, знаешь ли, Аллах свидетель, это оказывается очень тяжело и совсем не весело…»

Он опустил руки, словно они больше не подчинялись ему. Рахим хотел было ему помочь, но Турсен отрицательно покачал головой:

— То что начато, надо доводить до конца, — и дополнил спокойным, теплым тоном. — Наблюдай внимательно, как я это делаю, Рахим. Как знать, может быть, завтра это придется делать уже тебе…

И он поднял руки вновь, чтобы повязать тюрбан так, как положено. Покончив с этим, он взял в руки две палки лежавшие на топчане — один шаг… еще один…

— Одну минуту, господин! — воскликнул в этот момент Рахим. — Подожди, я сейчас!

Он бросился к топчану, где возле подушки осталась лежать плетка, схватил ее и, подбежав к Турсену, засунул ее рукоять за его широкий пояс.

— Надо же… Я совсем про нее забыл… — тихо произнес Турсен.

Он с удивлением посмотрел на лицо Рахима, на щеках которого были видны едва зарубцевавшиеся шрамы.

— Эти следы останутся у тебя до конца жизни, — тихо сказал он ему.

Рахим горделиво тряхнул головой и ответил:

— Благодарю за это Аллаха! Значит, когда я стану старым, таким же старым как Предшественник мира, то все будут видеть по этим шрамам, что я служил великому Турсену. И люди будут завидовать мне, моим детям и детям моих детей.

Турсен вышел из комнаты. Он поставил обе палки в угол, прислонился к стене и протянул руки для утреннего омовения. Холодная, чистая вода нравилась Турсену. Он снова твердо стоял на своих ногах.

«Одной палки мне хватит, как всегда!» — решил он.

Еще раз он одержал победу над своим возрастом и недугом. Когда он вышел из дома, то заметил, что солнце стоит над горизонтом выше, чем обычно.

«Я проспал время утренней молитвы», — понял Турсен. Но сейчас он был так счастлив, и так свободен, что не почувствовал ни малейшего раскаяния.

Да, жизнь все еще была прекрасна, благосклонна и хороша! Как долго еще она будет длиться? И Турсен опять вспомнил о Предшественнике мира. Нашел ли он свою родную долину? И обрел ли он там вечный покой, которого так желал?

Турсен рассмеялся. Кто знает час своей смерти? Высоко подняв голову, он зашагал дальше, к своим ежедневным делам, как делал это каждое утро. И он чувствовал, что Рахим, как всегда, провожает его восхищенным взглядом. Его — этого старика, которого он сегодня своими руками поднял, умыл и одел — этого несгибаемого, несравненного, непобедимого всадника: Великого Турсена.

1967 г.

Об авторе романа

Жозеф Кессель — выдающийся французский прозаик ХХ века (1898–1979), автор многих романов и повестей, кавалер Ордена Почетного Легиона, Участник Первой и Второй мировых войн. Командор Искусств и Литературы. Был избран в члены Французской Академии в 1962 году.

Oтец Кесселя родился и жил в России, в Оренбурге, там же до 10-ти лет рос и сам Жозеф, пока семья не переехала во Францию. В 1916 году он вступил в армию.

Жозеф Кессель был военным летчиком, но стал знаменитым как военный корреспондент в Первую мировую войну и писатель. Роман о пионерах авиации «Экипаж» принес ему мировую известность. За ним последовали «Лев», «Лиссабонские любовники», роман «Дневная красавица», и др.

Уже после войны, награжденный военным крестом и медалями за боевые заслуги, Кессель получил французское гражданство и вернулся в журналистику, работая для «Журналь де деба», «Фигаро», «Меркюр де Франс» и продолжая сочинять романы. К этому времени он уже дважды совершил кругосветное путешествие, но неукротимый характер постоянно толкал его на поиски новых приключений — он то погружался в жизнь берлинского дна, то исследовал Сахару, то летал на первых регулярных авиалиниях, и со всех стран, где он бывал — он привозил сюжеты для своих произведений.

Так, поездка в Афганистан в 1956 году, вдохновила его на роман «Всадники» (1967), признанный шедевром авантюрной литературы. Вместе с французским режиссером Пьером Шондорффером он прилетел в Афганистан для съемок фильма «La Passe du Diable» (Перевал дьявола). Фильм был задуман, как «документально-постановочный» рекламный проспект, для желающих посетить страну в те годы, которые были золотым веком, мирным временем Афганистана, редким затишьем в его бурной многовековой истории.

Сценарий написал Кессель: мальчик идет от Майманы до Кабула, чтобы посмотреть на бузкаши, в котором играет его брат. Во время съемок фильма и подготовки к ним, Кессель побывал во многих частях страны и даже кочевал вместе с джатами.

Вот как сам автор описывал свое прибытие в Афганистан в 1956 году:

«Прижавшись лбом к маленьким квадратным стеклам самолета, мы смотрели, как граница мира то поднимается, то опускается. Это был Афганистан наших грез. Закрытый, жестокий Афганистан, ощетинившийся неприступными горами и его племенами, рожденными только для свободы и войны».

Во время бузкаши в Кабуле, устроенном по поводу дня рождения Захир Шаха, и на котором присутствовал Кессель, один из игроков сломал себе ногу, был отправлен в лучшую больницу Кабула, но бежал из нее, не желая, чтобы его лечила женщина-врач из Европы. Этот случай совершенно захватил писателя. «Всадники» стали его последним крупным романом и, по мнению многих, — вершиной его творчества…

Между первым посещением Афганистана и выходом книги в свет — прошло более 10-ти лет, за это время Кессель написал несколько других романов, репортажей, выпустил книгу «Легенды Афганистана», но работу над «Всадниками» не прекращал никогда. Карта Афганистана и плетка всадника, висящие на стене его кабинета, — вдохновляли его. Урос и Турсен — молодость и старость, их противостояние, их вражда друг с другом, и их единение — оба этих персонажа был он сам. Роман был с восторгом встречен западным читателем, получил мировую известность, был экранизирован, и, самое необычное для книги, написанной иностранцем, — был признан в самом Афганистане, более того, стал культовым для афганской интеллигенции.

Как писал один из критиков:

«Этот поразительный роман, как комета, что появляется на литературном небосклоне не чаще, чем раз в десятилетие. Автору удалось перенести и, столь осязаемо и ярко, показать мир, который, кажется, расположен в другой вселенной, хотя и существует с нами на одной планете. Надменный Урос, не желающий смиряться со старостью Великий Турсен, загадочный Предшественник мира — эти герои будут жить в сердце читателя, и будоражить его воображение спустя многие годы после прочтения книги».

Кессель горячо любил Францию, но всегда помнил о своих российских корнях, хорошо говорил по-русски. Когда его принимали в когорту «бессмертных» академиков, он воскликнул: «Знайте, вы выбрали русского, да к тому же еще и еврея, чтобы прославить его на тысячу лет!».

Академик, журналист, путешественник, летчик, авантюрист, жизнелюб, гуманист Жозеф Кессель поистине заслужил эту славу.

Примечания

1

Хиндустан — в широком смысле Индия в целом (устаревшее: Индостан); или же только Северная Индия в противоположность южной (Декану).

2

Дайда пайнч — пятая скорость.

3

Чапан — длинный халат прямого покроя. Верхняя одежда.

4

Бача — мальчик, слуга.

5

Нуристан — обширная область на востоке Афганистана. Одна из наиболее труднодоступных и наименее изученных. Прежнее название — Кафиристан. Кафиристан — земля неверных, т. е. немусульман. До конца 19 века население исповедовало языческую религию, очень близкую к зороастризму. После завоевания Кафиристана афганцами в 1895 г. половина населения была вырезана, храмы богов разрушены и сожжены, а остальное население насильственно обращено в ислам. Тогда же страну переименовали в Нуристан, т. е. «страна света», имеется в виду света истинной религии — ислама.

Происхождение кафиров (нуристанцев) до конца не известно. Среди кафиров встречаются голубоглазые блондины, большая часть имеет светлый цвет кожи; есть мнение, что их общий внешний облик в большей степени напоминает жителей северной Европы, нежели Азии. Существует точка зрения, что это потомки греков, пришедших в Афганистан в войсках Александра Македонского. По другим мнениям кафиры очень древняя восточная ветвь индоевропейского населения.

Среди имен многочисленных богов кафиристанцев встречаются Дионис и Имра (Индра).

6

Искандер — Александр Македонский.

7

Балх был самым крупным городом древней Бактрии.

По данным древнегреческих авторов, до эпохи Александра Македонского царем древней Бактрии был человек по имени Зороастра.

Весной 1221 г. Балх подвергся нападению войск Чингизхана, который перебил всех его жителей, разрушил цитадель и крепостные стены, а затем поджег и уничтожил весь город. По другим данным, в 1220 г. жители Балха добровольно сдали свой город Чингизхану и просили взамен не разрушать его. Однако Чингизхан не сдержал своего слова и учинил погром. Жители Балха сопротивлялись монголам в течение 37 дней, после чего Чингизхан захватил город и перебил всех его жителей.

Средневековый город Балх был одним из крупнейших и древнейших городов не только Средней и Центральной Азии, но и всего Востока. Топоним «Балх» существует до сих пор и в настоящее время это название носит небольшой кишлак, расположенный недалеко от г. Мазари Шарифа в Афганистане.

8

Дамбура — 2-струнный щипковый музыкальный инструмент.

9

Мизан — сентябрь-октябрь по афганскому календарю.

10

Чадор — легкое белое, синее, реже черное покрывало скрывающее тело и лицо женщины-мусульманки.

11

Чарпай — дешевая кровать. Даже не кровать, а лежанка, простая рама на четырех ножках, перетянутая крест-накрест веревками, поверх которых стелят грубые циновки и курпачи.

12

Курпача — простеганный матрас, набитый хлопком-сырцом или шерстью.

13

Кафиристан — см. комм. 5.

14

Калым — плата за невесту.

15

Пуштин — куртка из замшевой кожи, подбитая мехом и украшенная вышивкой.

16

Пандша — одно из названий реки Пяндж

Content

Жозеф Кессель
Всадники

Предшественник мира

Часть Первая: Шахское бузкаши

Турсен

Дьявольский жеребец

Перемена небесных светил

День триумфа

Часть Вторая: Искушение

Чайхана

Мертвец

Писарь

Дамбура

Плетка

Часть Третья: Ставки

Джат

Голоса ночи

Мост

Караван

Красная молния и Пятнистый шайтан

Единорог

Часть Четвертая: Последняя карта

Отравленная вода

Псы ада и призраки

Плакальщицы

Пять озер

Последний барьер

По ту сторону гор

Часть Пятая: Круг Справедливости

Урос выносит приговор

Прощание Серех

Месть Дьявольского жеребца

Халлал

Пробуждение Турсена

Об авторе романа

Примечания