Иосафат Барбаро. Путешествие в Тану

Иосафат Барбаро

Путешествие в Тану

В конце XV в. крупный политический деятель Венецианской республики, опытный дипломат Иосафат Барбаро написал сочинение о двух своих путешествиях: в Тану (1436—1452 гг.) и в Персию (1473—1479 гг.).

По древнейшей, сохранившейся до наших дней, рукописи[1] начала XVI в. произведение Барбаро озаглавлено во вкусе того времени длинной фразой: «Здесь начинается рассказ о вещах, виденных и слышанных мною, Иосафатом Барбаро, гражданином Венеции, во время двух моих путешествий — одного в Тану и другого в Персию» (Quivi comenciano le cose vedute et aldite per mi, Iosaphath Barbaro, citadin de Venetia, in do viazi, che io ho fatti — uno ala Tana et uno in Persia).[2]

Хотя труд Барбаро задуман как одно сочинение, он предупреждает, что разделит свое повествование на две части: о Тане и о Персии (dividero il parlar mio in due parte; in la prima narrero el viazo mio dala Tana, in la seconda — quello de Persia).

Первая часть отделена от второй такими словами: «Непосредственно за этим следует — имея свое особое начало — вторая часть с изложением всего того, что относится к моему путешествию в Персию» (Seguita, che — tolto uno altro principio — prenda la seconda parte et metta le cose, pertinente al viazo mio de Persia).

Имеется и особое заглавие «Путешествия в Персию»: «Здесь начинается вторая часть, относящаяся к путешествию в Персию, кудa я, Иосафат Барбаро, ездил в качестве посла» (Quivi comenciа la seconda parte, che apartiene al viazo, che io, Iosaphat Barbaro, feci in Persia, come ambassator).

Из сказанного вытекает, что сочинение Барбаро, будучи единым, все же распадается на две части. На первый взгляд они [6] однородно построены и изложены, но это не так. Между обоими «Путешествиями» есть существенная разница.

«Путешествие в Тану» содержит воспоминания молодого купца, занимавшегося торговлей в Тане и объездившего окрестные области Приазовья, Северного Причерноморья и отчасти Кавказа и Поволжья. Это описание степей и их обитателей, татар, географические и этнографические сведения и наблюдения, частичное отражение политики турок и татар, особенности последних лет существования итальянских колоний в Причерноморье.

«Путешествие в Персию» содержит записи посла Венецианской республики, несомненно опирающиеся на его официальные донесения о своей миссии. Это описание сложного и трудного пути в Персию и обратно, отражение некоторых политических моментов и общения с главой государства, география и экономика ряда стран и городов, воспринятая глазами политика. Задача посла состояла в том, чтобы добиться в переговорах цели своего правительства: двинуть силы Персии против турецкого завоевателя.

Эти, казалось бы, отдельные части труда Барбаро, т. е. сочинения о Тане и Персии, своеобразно друг с другом связаны, а именно — между ними имеется и при чтении легко прослеживается постоянное взаимопроникновение. Каждое из них в полной мере самостоятельно, каждое интересно и содержательно по-своему, но для понимания, как того, так и другого полезно и даже необходимо прочесть и помнить их оба. В «Путешествии и Тану» есть рассказы о Персии, в «Путешествии в Персию» встречаются рассказы о Тане. Иногда эпизод, описанный в первом «Путешествии», получает продолжение во втором. Эта свободная манера изложения сближает обе части, порой оживляет и даже украшает их. Приведем некоторые примеры.

В гости к Барбаро в Тану явился знатный татарин по имени Эдельмуг, родственник хана. Барбаро принял его с обильным угощением и подал много вина. Спустя несколько лет к Барбаро явился его давний знакомец Эдельмуг; он привел сына и в знак дружбы отдал его (символически) венецианскому купцу (в сыновья).[3]

Через много лет Барбаро вспомнил о своем приемном сыне при следующих обстоятельствах. В конце 1477 г., собираясь вернуться в Венецию по окончании посольства в Персии при дворе Узун Хасана, Барбаро решил двинуться из Тебриза северным, путем, а именно через Кавказ, Татарию и Польшу. У шедших вместе с ним татарских купцов он осведомился об Эдельмуге, и они рассказали ему, что Эдельмуг умер, а его сын Ахмет жив и достиг высокого положения в Орде. Барбаро не попал в [8] Татарию, но он был уверен, что если бы продолжил туда свой путь, то встретил бы у Ахмета наилучший прием. Так, через 35 лет — Барбаро указывает этот срок, и по нему можно рассчитать, что первое знакомство с сыном Эдельмуга в Тане состоялось примерно в 1442 г., — мог произойти весьма трудно представимый случай: встретились бы венецианец и татарин, отделенные друг от друга необозримыми по тем временам расстояниями.[4]

Своеобразная и очень живо переданная новелла-вставка из «Путешествия в Тану» отразилась и в «Путешествии в Персию»,[5] причем автор замечает, что он уже писал об этом случае в первой части своего сочинения. Так переплелись сюжеты обоих «Путешествий».

Подобным же образом переплетаются сообщения о татарах: об их жилищах — войлочных кибитках — и способе их устройства;[6] об их обычае обращаться со своими делами к правителю и о церемонии приема таких просителей;[7] об их торговле.

В рассказе о несметном количестве лошадей в татарских степях Приазовья, откуда их перегоняли на продажу в Персию, Барбаро выступал как наблюдатель исходного момента этой торговли, когда лошади из степей направлялись на юг (вероятно, через Дербент), и заключительного, когда по приходе в Персию они распродавались.[8] Нельзя не поверить тому, что венецианец сам видел эту необычную для обитателя тесного итальянского города картину кочевнической жизни, когда он описывает, как продавцы-табунщики вылавливают арканом из табуна тех коней, которых выбрал покупатель. Купцы, гнавшие свои табуны на продажу в Московское государство, обыкновенно присоединялись на время пути к многолюдным и хорошо вооруженным посольствам. Современник Барбаро, Амброджо Контарини, описал, как татарские купцы, присоединившись к русскому послу, гнали табуны лошадей из астраханской степи в Москву,[9] а в русских летописях XV в.[10] есть запись о татарском посольстве к Ивану III летом 1474 г., когда вместе с послом и его свитой шли татарские купцы «с коньми и со иным товаром... а коней продажных было с ними более 40 тысяч, и иного товару много».[11]

Рассказ Барбаро о торговле лошадьми, касающийся главным образом Персии, введен только в «Путешествие в Тану»,[12] но [9] бывали и обратные случаи: рассказ о беседе в Тане с татарским послом, вернувшимся из Китая, Барбаро поместил в «Путешествие в Персию».[13]

С именем другого собеседника Барбаро, Антония (или Петра) Гваско,[14] генуэзца и уроженца Каффы, который бежал из Крыма после взятия Каффы турками летом 1475 г., добрался через Кавказ до Тебриза и прожил в доме Барбаро три месяца, связаны два рассказа: один о «потере Каффы», о чем Гваско сообщил Барбаро в Тебризе, другой о событиях в этом городе, происшедших уже после отъезда Барбаро оттуда (весной 1478 г.), о которых Гваско, остававшийся в Персии еще несколько лет, рассказал Барбаро уже в Венеции в декабре 1487 г.

Такова показанная на ряде примеров манера Барбаро связывать между собой достаточно обособленные (и хронологически, и тематически) части своего литературного труда. Он писал его уже на закате жизни, храня в памяти оба свои странствия на Восток. Рассказывая о пребывании в молодые годы в Тане, он кое-что обогащает последующим опытом, полученным в Персии, а повествуя о делах и наблюдениях старого уже человека в Персии, он порой обращается к впечатлениям, воспринятым в Тане. Такая именно связь между обоими «Путешествиями» сама по себе показывает, что произведение Барбаро было создано много позднее его поездок и что в нем целостно, хотя и в разделенном виде, отражена одна из глав долгой и активной жизни автора.

Есть еще один прием в изложении Барбаро, своеобразно объединяющий весь его труд. Это рассыпанные по его страницам сравнения с Италией.

Говоря о найденных при «раскопках» Контебe около Таны крупных «бусинах» (paternostri) из обожженной глины, он указывал на их сходство с подобными предметами, которые в «Марке» (т. е. в области Тревизской Марки) прикреплялись к рыболовным сетям.[15] Говоря о плодородных почвах и богатых урожаях пшеницы в степях, он вспоминает известный ему сорт пшеницы, произрастающий в падуанском дистрикте (formento... grande come il padovano).[16] Рассказывая об обычае мордвы навешивать на священное дерево в качестве даров разные меха, он сравнивает это с христианским культовым применением свечей (come nui offerimo candele).[17] Бритье головы у грузин с оставлением волос вокруг выбритой середины напоминает ему тонзуры [10] католических аббатов,[18] а лица представителей одного из северокавказских племен он считает похожими на лица своих соотечественников (hanno volti nostrani).[19] Реку в Киликии Барбаро приравнивает по величине к Бренте, а развалины античного театра там же — к театру в Вероне.[20] Мечеть в Султании вызывает в нем воспоминания о куполах известной венецианской церкви Джованни и Паоло, огромной усыпальницы многих дожей.[21]

Интересно объяснение Барбаро своеобразных для европейца обозначений туркменских племенных объединений: «Чернобаранные» — «Кара-койюнлу» и «Белобаранные» — «Ак-койюнлу».[22] Оба союза племен вели ожесточенную борьбу один против другого, один за другим образовали державы: сначала державу Кара-койюнлу (с 1410 г.), а после победы белобаранных султанов — державу Ак-койюнлу (с середины XV в.). К туркменским белобаранным падишахам принадлежал Узун Хасан, с которым Барбаро вел переговоры, приехав в Тебриз в качестве венецианского посла. Барбаро рассказывает о «Туркомании», где оставались в силе «Caracoilu», объясняя, что это значит «черные бараны» (castroni neri), и о Персии, где господствовали (при Узун Хасане) «Accoilu» — «белые бараны» (castroni bianchi). Барбаро пишет: «Эти названия у них являются названиями партий, как сказали бы у нас: белая роза и алая роза, или же гвельфы и гибеллины. . .».[23]

Объяснение путем сравнения, конечно, не может быть точно: племенные союзы и выдвигавшиеся ими династии несравнимы с политическими партиями; однако примечательно старание автора объяснить чуждые итальянцу понятия близкими ему названиями политических объединений.

Итак, приведенные примеры — и «перекличка» между некоторыми сюжетами, и сравнения с Италией — показывают внутреннее единство в двухчастном сочинении.

Установление времени и причины его написания дополняют характеристику всей работы Барбаро.

Вернувшись в Венецию из Персии весной 1479 г., Барбаро приступил к запискам о своих путешествиях лишь спустя несколько лет. Как уже сказано, эти записки о двух поездках на Восток — купцом в Тану и послом в Персию — он объединил в одно сочинение в двух частях и написал обе части сразу, одну за другой. Когда же именно был создан этот труд? [11]

После более чем трехлетнего перерыва, последовавшего за доездкой в Персию, Барбаро получил новую должность от венецианского правительства: с 1482 по 1485 г. он — подестa и капитан города Ровиго и генеральный проведитор области Полeзине. В течение этих лет он, конечно, не мог заниматься своими воспоминаниями. Едва ли мог он писать и в 1486 г.: об этом годе он говорит в «Путешествии в Персию»[24] как о прошедшем, передавая рассказ о походе по Северному Кавказу толпы мусульман-фанатиков, сообщенный ему неким доминиканцем Винченцо, каффинцем по происхождению. Барбаро замечает, что Винченцо уже десять месяцев как уехал из тех мест (в рассказе названы Дербент, Тамань, Черкессия, р. Терек), но что он, Барбаро, только что слышал его рассказ (intesi nuovamente). Затем он прибавляет: «questo fu del 1486», — т. e. относит событие, описанное доминиканцем, к уже минувшему 1486 г.

В самом начале своего труда, в предисловии, предваряющем первую часть записок — «Путешествие в Тану», — Барбаро завершает перечень авторов, оставивших записи о своих странствиях, именем Амброджо Контарини. Это указывает, что введение к «Путешествию в Тану» было написано после выхода в свет сочинения Контарини о Персии; первое издание его труда появилось в Венеции в январе 1487 г.[25]

В конце «Путешествия в Персию» Барбаро назвал дату — декабрь 1487 г.,[26] — когда он беседовал с генуэзцем Гваско, которого знал еще в Тебризе. Теперь Барбаро, вернувшийся из Персии весной 1479 г., расспрашивал его о «новостях в тех местах», т. e. в Персии, откуда, надо думать, и приехал его знакомец, бывший очевидец падения Каффы, а теперь рассказчик о событиях в Тебризе, случившихся уже в правление наследника Узун Хасана.[27] Беседа происходила несомненно в Венеции. Из сообщения Барбаро вытекает, что он либо писал свое сочинение позднее декабря 1487 г., либо кончил его в декабре 1487 г., когда на последних страницах поместил недавно услышанный им рассказ Гваско.

Рамузио, снабжавший, как известно, тексты издаваемых им сочинений вставками (без всякой оговорки) с собственными пояснениями, приписал в конце «Путешествия в Персию», что труд был закончен 21 декабря 1487 г.[28] Остается пока неясным, откуда взята эта точная дата. Ее нет ни в рукописи Марчаны, считающейся древнейшим списком труда Барбаро, ни в альдовском издании 1543 г. [12]

Казалось бы, что не столь уж важно установление времени написания «Путешествия» Барбаро, что нет особенного значения в том, когда именно Барбаро сел за свое сочинение и когда он его закончил — в 1486, 1487 или даже в 1488 г. Интерес к вопросу возникает в связи с двумя моментами исследования: во-первых, определением ценности и происхождения сообщаемых Барбаро сведений о Московской Руси; во-вторых, попыткой сопоставить факты из разных источников, что порой может обогатить результаты изучения.

Обратимся к последнему, а именно к сопоставлению данных, получаемых, с одной стороны, из русских летописей, с другой — из венецианских анналов и венецианских документов, а также из сообщений самого Барбаро. Такое параллельное рассмотрение трех видов источников представляется полезным.

В «Путешествии в Тану» автор, говоря о русских и о Москве, записал несколько слов о дани (tribute), которую русские, как замечает автор, лет двадцать пять тому назад платили татарам за проход (per el passado) своих судов по Волге и которую теперь не платят, так как подчинили себе город Казань (De presente hanno subiugata una terra, chiamata Cassan).[29] Как известно, Казань была взята в результате осады города русскими войсками, длившейся с 18 мая по 9 июля 1487 г.[30] Здесь же летописец сообщает, что весть о победе под Казанью пришла к великому князю Ивану III 20 июля. Когда же она пришла в Венецию, где об этом мог услышать Барбаро?

К сожалению, в Уваровском списке Московского летописного свода конца XV в. сразу после записи о взятии Казани и об извещении об этом великого князя имеется досадный пропуск: утерян целый лист. Издатель Московского свода, акад. М. Н. Тихомиров, не имел возможности восполнить пробел по позднейшему Эрмитажному списку (он дошел до нас в неполном виде: изложение доведено только до 1477 г.). Но для восстановления утерянного текста может послужить другой русский источник — также конца XV в. Это Сокращенный летописный свод 1493 г., в котором под 6996 г. (=1487/88) говорится, что «послал князь велики Ралевых детей, Дмитрия да Мануила, в Рим, и в Венецею, и в Медиолан», а под 6998 г. (=1489/90), что «приде от Рима на Москву брат великие княгини Софьи, именем Андрей, сын Фомин, деспота Аморейского, да с ним вместе приидоша послы великого князя — Дмитрия (надо: Дмитрий) да Мануйло [13] Ивановы, дети Ралева».[31] Таким образом, утерянный лист Московского летописного свода содержал запись о посольстве от Ивана III в три крупнейшие города Италии — Рим, Венецию и Милан — и о возвращении послов в Москву. Поездка посольства в Италию и обратно состоялась в 1488—1490 гг.

В Венеции с большим вниманием отнеслись к посольству хорошо там известного великого князя московского: русские послы в торжественной обстановке, в заседании венецианского сената доложили о взятии Казани. Их выступление состоялось 6 сентября 1488 г.,[32] т. е. через год и два месяца после победы над Казанью 9 июля 1487 г.

Красноречивым подкреплением этого сведения, полученного из не изданного пока постановления сената, служит свидетельство хорошо информированного автора «Венецианских анналов»,[33] Доменико Малипьеро (1428—1515), современника событий второй половины XV в.

В сентябре 1488 г. он отметил приезд в Венецию двух послов (в сопровождении двадцати конных солдат) от «короля России» (re de Russia). Послы сообщили о победе русских над татарами, выступавшими с войском из 120 тысяч всадников. С этим же [15] сообщением они собирались ехать к папе. В подарок дожу они привезли три связки собольих шкурок и советникам дожа каждому по одной связке. В связке было сорок шкурок. Русских послов поселили на острове св. Георгия, и синьория преподнесла каждому по платью из вытканной золотом ткани и по сто дукатов.[34] Текст Малипьеро о посольстве Ралевых, хотя и изданный более ста лет тому назад, не был как будто замечен специалистами по истории России XV в.

Прибытие в Венецию двух послов, «Ралевых детей», Дмитрия и Мануила Ивановичей, было заметным событием в жизни республики. О нем несомненно знал и Барбаро; он мог даже присутствовать на их выступлении в сенате, так как сам входил в состав венецианского правительства: в 1488—1489 гг. он был одним из так называемых «savi» или «sapientes», ведавших разными областями деятельности сената и особенно областью международных отношений; кроме того, Барбаро был советником дожа Агостино Барбариго (1486—1501).

Представляется весьма вероятным, что сведения Барбаро о городе Казани на Волге, о взимании казанскими татарами дани с проходивших по реке русских судов, затем о прекращении выплаты дани в связи с победой русских и подчинением им Казани были взяты им из рассказов русских послов в Венеции в сентябре 1488 г. Возможно, что и другие материалы о России, Барбаро получил из того же источника и тогда же, т. е. после сентября 1488 г., включил их в свое сочинение.

Итак, из рассмотрения и сопоставления фактов, подобранных из разных источников, следует, что Барбаро написал свой труд в его окончательном виде в конце 1488 или в 1489 г.

Что же побудило старого дипломата спустя десять лет после возвращения из Персии (весной 1479 г.) все же написать о своих странствиях?

В начале «Путешествия в Тану» Барбаро замечает, что он вовсе не собирался оставлять потомству записи о том, что видел и слышал (le cose vedute et udite) в отдаленных краях, где ему довелось побывать. Автора останавливала мысль, что будущие читатели — по большей части люди, которые «вовек не выходили за пределы Венеции», — сочтут выдумкой, преувеличением и даже ложью многое из того, что он должен был бы написать. Таковы действительно были отклики читателей на повествование Марко Поло. Не вспомнил ли и Барбаро об отношении венецианцев к книге его знаменитого соотечественника? Однако нельзя не признать, что, вероятно, не только представление о судьбе труда, [16] посвященного диковинным вещам и явлениям в далеких странах, но и реальная жизнь и поистине кипучая деятельность купца и политика не позволили Барбаро взяться за перо гораздо раньше, чем он это сделал. Но он все же обратился к этому занятию и даже объяснил причину, побудившую его писать. Он заглянул в труды своих предшественников, как древних — таких, как Плиний, Помпоний Мела, Страбон и др., — так и более поздних, как Марко Поло, и даже современных, как Пьеро Кверини и Амброджо Контарини, венецианских послов, подобных ему самому. Он убедился, что они писали о самых невероятных вещах — и все же писали. Тогда же побудили его и просьбы (preghiere) лица, «имеющего власть ему приказывать»: он написал свое сочинение и убедился, что кроме славы божией, о которой обычно не забывал средневековый человек, оно послужит на пользу другим путешественникам, особенно тем, которые поедут в те самые, описанные им, места и будут там заниматься делами, нужными его отечеству.

Барбаро не называет имени человека, который уговорил его писать. Предположительно этим человеком мог быть кто-либо из братьев Барбариго, ставших дожами один за другим в 1485—1486 и в 1486—1501 гг.

Старший брат, Марко Барбариго, спокойный и добродушный (таким его описал Марино Санудо Младший),[35] правил недолго и едва ли успел себя проявить. Надпись на его портрете в зале Большого Совета гласит, что он охранял родину от чумы, войны и голода, соблюдал правосудие, но «большего дать не смог» (plus dare non potui) (текст надписи составлен от первого лица). Значительно дольше правил его брат, дож Агостино Барбариго, человек властный и жестокий, скупой и неприятный. Малипьеро, записи которого пестрят именами, не назвал имени Иосафата Барбаро ни среди savi (sapientes), ни среди советников дожа, хотя Барбаро был и тем и другим в 1486—1489 гг. Не подразумевал ли Барбаро под лицом, которое могло ему приказывать, того или другого из Барбариго, братьев-дожей? Был ли это бессильный уже старик Марко (обвинивший, как записал Санудо, своего брата в том, что он жадно ждет его смерти)[36] или же самоуверенный и крепкий Агостино? Пожалуй, это был второй брат, так как Барбаро употребил настоящее время глагола — «chi mi puo comandare» — и в числе целей своего сочинения назвал удовольствие, удовлетворение (convento) этого человека, что едва ли могло [17] относиться к умершему. Дож Агостино Барбариго в начале своего правления (надо думать, из политических соображений) побудил, по-видимому, своего советника Иосафата Барбаро написать о двух его путешествиях на Восток — в Тану и в Персию.

Отметим, между прочим, что в сборнике (Viaggi fatti da Venetia... 1543 г.), где впервые, как полагают, был издан труд Барбаро, есть посвящение мессеру Антонио Барбариго, сыну Джован Луиджи Барбариго, от издателя сборника, Антонио Мануцио.[37] Так или иначе, но появление труда Барбаро — как в виде рукописи, созданной незадолго до смерти автора, так и в виде напечатанного произведения спустя полвека после его кончины — связано с фамилией Барбариго. Конечно, могла быть и совершенно иная связь, но в таком случае угадать ее посредством исторических сопоставлений невозможно.

Повествование Барбаро в его труде «Путешествие в Тану» не течет с ясной последовательностью, но неоднократно перебивается многими вставными эпизодами и некоторыми отступлениями в сторону местной истории. Тем не менее, при внимательном чтении, — чего неизбежно требует произведение, написанное почти пять столетий тому назад, — вырисовывается план, положенный в основу записей автора.

Находясь в Тане[38] многие годы, Барбаро хорошо ознакомился с окружающим ее краем[39] — и описал его в известном порядке, полагая, что это удобно для читателя.[40] Тану он взял за исходный пункт, из которого в своем описании он двигался по двум направлениям, держась берегов сначала Азовского, затем Черного моря; иначе говоря, он шел из Таны налево, в общем к востоку, а потом из Таны направо, в общем к западу. Движение к востоку автор ограничил южными пределами Мингрелии (§ 41), а движение к западу — Днепром (§§ 6 и 45). По этим двум направлениям описаны побережья Прикубанья, Кавказа и Крыма.

К Тане и к Нижнему Дону примыкала степь (la pianura de Tartaria, la campagnia deserta). Ей Барбаро уделил особое внимание, заметное на протяжении всего сочинения.

Тана была связана с Нижним Поволжьем, хотя во времена пребывания Барбаро в Тане ее связи с Астраханью и с Сараем были слабее, чем в XIV в. [18]

Наконец, от Волги, по которой постоянно плавали русские (§ 53), Барбаро сделал переход к рассказу о России и присоединил к своим запискам еще изолированный экскурс о Грузии.

По этим линиям развернут план сочинения; на его канве выделяются главные темы автора и выступает содержание всего труда.

I. — Вступление (§§ 2—3) Барбаро начал с рассуждения о Земле, о ее малом размере по сравнению со Вселенной и о ее чрезвычайной величине по сравнению с человеком. Нет ни одного представителя рода людского, которому удалось бы видеть всю Землю; даже малую ее часть смогли обозреть лишь немногие. Среди этих немногих больше всего купцов (mercadanti) и мореплавателей (homini dati alla marinarezza), а среди купцов и моряков больше всего венецианцев — им и принадлежит первенствующее место в исследованиях Земли. К таким венецианцам — открывателям Земли — автор причисляет себя, признавая, однако, заслуги своих предшественников, имена которых — от Геродота до Контарини — он перечисляет.

II. — Весьма разработана автором тема, касающаяся татар, создающая неотъемлемый от Таны и характерный ее фон (§§ 5, 13—40, 46—50, 52, 57, 59). Помимо описаний религии, суда, способов передвижения и путей, скотоводства, охоты, военного дела, торговли, ремесла, питания и даже (частичного) земледелия, автор оживляет эту тему эпизодами, которые сохранила его память и которые имеют характер новелл — правда, очень коротких, но вносящих черты конкретности и образности. Это рассказ о знакомстве Барбаро с Эдельмугом (§ 23); о нападении татар (с ними был и Барбаро) на черкесов (§ 29); о зажаренном щегле (§ 33); о татарине — нареченном сыне Барбаро (§§ 38—39); об освобождении в Венеции двух рабов-татар из Таны (§ 40). Очень ценны записи о впечатлениях от отдельных проходивших перед глазами явлений, таких, как движение огромной орды около Таны (§§ 19—21), переправа масс татар через Дон (§ 37), прием у татарского царевича (§ 17), татарский лагерь (§ 30), торговля лошадьми, верблюдами, рогатым скотом (§ 34) и т. д. Наряду с этим в данную тему включены рассказы о разных исторических фактах, освещены некоторые моменты истории татар. Это упоминание о Едигее и его сыне Наурузе, о хане Улуг-Мехмеде, о царевиче Кичик-Мехмеде (§§ 13—14); о соперничестве хана с царевичем, окончившемся победой второго, о внуке Улуг-Мехмеда и его орде на Волге (§ 36); о татарском управлении Крымом (§ 46); о событиях, связанных с падением генуэзской Каффы, и о Менгли Гирее (§§ 47—50).

III. — Важной темой являются черты жизни стран вокруг Таны. Барбаро объездил их сам, он приводит — хотя и очень кратко—свидетельства очевидца. Он прекрасно знал Северное Причерноморье, Приазовье, Кавказскую ривьеру (позднее, отправившись из Тебриза на север, он узнал и внутренний [19] Кавказ). К рассказу о поездке по Мингрелии (§ 43) следовало бы присоединить рассказ о Грузии (§ 62), помещенный оторванно от всего сочинения, в самом конце «Путешествия в Тану». Жаль, что Барбаро не отразил в своих записях облика Кафы — крупнейшего итальянского города на Черном море, с сильным местным колоритом. Это отчасти понятно — венецианец сторонился всего генуэзского и всегда чувствовал в генуэзцах своих непримиримых врагов.

IV. Определенно слабо освещена и вовсе не отвечает ни маршруту автора, ни заглавию его произведения тема Москвы в соединении с сухим и минимальным описанием пути оттуда на запад.

Таков план и такова разработка сочинения Иосафата Барбаро.

Мнение Барбаро относительно степени полноты материала и подробности описаний в сочинениях, подобных его запискам, выражено им следующими словами: «Кто пожелал бы отметить полностью все вещи, достойные быть отмеченными, оказался бы перед трудным делом, и ему пришлось бы кое-когда прибегать к речам, которые могли бы вызвать чуть ли не недоверие. Поэтому я отмечу лишь часть [подобных диковин], а остальное предпочту отдать на попечение писателям более прилежным или же исследователям (ad indagatori) более любознательным, чем я, в отношении таких вещей, встречающихся на земле». Так писал Барбаро в своем сочинении «Путешествие в Персию».

Оригинальный итальянский текст «Путешествия в Тану» (Viaggio alla Tana) дается по древнейшей из существующих рукописи обоих «Путешествий» Барбаро. Рукопись хранится в Венеции, в Библиотеке св. Марка (Biblioteca Nazionale di san Marco (сокращенно — Marciana), шифр: Mss italiani, cl. 6, № 210, collocazione 5913).

Рукопись имеет 26 листов (52 страницы) по 20-22 строки на странице. Текст написан мелким, сжатым книжным курсивом, типичным для начала XVI в., и не представляет трудностей для прочтения. Сокращений в письме немного, и они обычны. Переписчик допустил несколько пропусков слов, некоторые описки и пропуски отдельных букв (все это отмечено в подстрочных примечаниях к итальянскому тексту); вообще весь текст написан аккуратно, см. рис.1, 2, 3.

Ввиду того, что Барбаро создал свое сочинение едва ли ранее 1488 г. и, вероятно, не позднее 1492 г., когда, уже больной, он составлял завещание, рукопись Библиотеки св. Марка действительно могла быть первым чистовым списком его труда, сделанным вскоре после написания. Наиболее же ранним изданием, как было сказано выше, считают издание 1543 г. Текст этого издания несколько корректирован по сравнению с текстом рукописи из «Марчаны». [21]

* * *

До сих пор полагают, что впервые сочинение Иосафата Барбаро, «Путешествия в Тану и в Персию», было напечатано в Венеции, в 1543 г., в типографии знаменитых издателей Мануциев.[41] Других, более ранних изданий пока не обнаружено. Это небольшая книжка, форматом in 8°. На ее титульном листе и на завершающей странице помещены знаки типографии Альда Мануция в виде якоря с обвивающим его дельфином (ancora aldina) и с пятью буквами имени главы поколения Мануциев — Aldus. Дата издания отмечена как на титульном листе (In Vinegia MDXLIII), так и в конце текста (In Vinegia nell'anno MDXLIII nelle case de'figliuoli di Aldo). Шрифт — курсивный, красивый шрифт многих альдовских изданий. Полное ее заглавие таково:

«Viaggi fatti da Vinetia alla Tana, in Persia, in India et in Costan-tinopoli: con la descrittione particolare di citta, luoghi, siti, costumi, et della Porta del gran Turco: et di tutte le intrate, spese, et modo di governo suo, et della ultima impresa contra Portoghesi. In Vinegia MDXLIII».

Книга представляет собой сборник сочинений путешественников-венецианцев; в оглавлении перечислены семь названий. Сначала — раздельные названия двух частей сочинения Иосафата Барбаро: «Путешествие в Тану» и «Путешествие в Персию».[42] Вслед за ними помещено сочинение Амброджо Контарини «Путешествие в Персию».[43] Затем следуют путешествия XVI в.: три в Индию[44] и одно из Венеции в Константинополь.[45] [22]

Описанный сборник «Viaggi fatti da Vinetia» 1543 г. содержит довольно пространное посвящение мессеру Антонио Барбариго, сыну мессера Джован Луиджи Барбариго, от имени издателя, Антония Мануция.

Издание 1543 г. является редкой книгой;[46] оно было повторено в 1545 г.

Второе издание сочинения Барбаро появилось в 1559 г., будучи снова включено в сборник рассказов о путешествиях, подобранных венецианцем Джанбаттиста Рамузио (1485—1547); это издание увидело свет лишь после его смерти.[47] Впоследствии второй том Рамузиева собрания выходил повторно, несколько раз в XVI и XVII вв.

Издание Рамузио было всегда самым известным, самым популярным и самым доступным в отношении текстов таких сочинений, как «Путешествия» Барбаро и Контарини; их труды, наряду с трудами многих других авторов (Марко Поло, затем Альберто Кампензе, Павел Иовий, Джордже Интериано, Пьетро Квирини и др.), вошли во второй том «Navigationi et Viaggi». Однако, несмотря на увлеченность делом отыскания, изучения и издания произведений, расширяющих познания по географии, Рамузио не отличался — это было в стиле его времени — необходимой осторожностью в обращении с текстами своих авторов (впрочем, бережное отношение к тексту стало общеобязательно не более чем в течение последней сотни лет). Всецело поглощенный культурно-пропагандистскими целями, желанием сделать свои издания доступными и понятными, он вводил в текст издаваемых им авторов — причем без всякой оговорки — свои собственные пояснения и даже добавления, часто заменял диалектные выражения и слова литературными, считая их более понятными широкому кругу читателей.[48] Иногда Рамузио вносил поправки явных [24] ошибок, что, конечно, было полезно.[49] В альдовском издании и в рукописи текст «Путешествия в Тану» (равно как и «Путешествия в Персию») сплошной, без какого-либо деления. В издании Рамузио этот текст поделен на 13 глав, которые снабжены многословными и не совсем соответствующими содержанию заглавиями. Таким образом, сочинение Барбаро в том виде, в каком оно представлено на страницах второго тома собрания Рамузио, не полностью отвечает авторскому тексту.

Сочинение Барбаро не привлекло внимания издателей после издания Рамузио, так что до сих пор чаще всего пользуются текстом «Путешествий», напечатанным во втором томе «Navigationi et Viaggi».

Переводы трудов Барбаро крайне скудны. В 1873 г. в Лондоне вышла — в серии Общества имени Хэклута (Hakluyt, Society) — книга под названием «Travels to Tana and Persia», содержащая английский перевод произведений Барбаро и Контарини. Вот полное заглавие этого издания: Travels to Tana and Persia by Josafa Barbaro and Ambrogio Contarini. Translated from the Italian by William Thomas, clerk of the Council to Edward VI, and by S. A. Roy, esq. London, 1873. Редакция решила издать труды Барбаро не в современном (XIX в.) переводе, а в своеобразном старинном переводе (the quaint old translation) английского писателя Уилльяма Томаса, умершего в 1553 г. Издатели высоко ценили его хороший английский язык XVI в. Томас долго жил в Италии и там, вероятно, сделал переводы как «Путешествия в Тану», так и «Путешествия в Персию». Свою работу он посвятил английскому королю Эдуарду VI. Перевод Томаса заслуживает похвалы;[50] он лучше русского перевода, сделанного в 30-х годах XIX в. В. Н. Семеновым. [25]

Из трудов Барбаро В. И. Семенов опубликовал в своем переводе только «Путешествие в Тану»,[51] приложив к нему итальянский текст этого произведения, перепечатанный из второго тома «Navigationi et Viaggi» Рамуэио, и сопроводив его объяснительными примечаниями. Семенов был довольно своеобразным переводчиком. Он много лет служил цензором в составе так называемого «Ценсурного Комитета» при Министерстве внутренних дел, т. е. действовал в реакционной атмосфере царствования Николая I. Семенов был другом M. П. Погодина и вращался, по-видимому, в интеллигентной среде,[52] но едва ли был подготовлен к работе над средневековыми источниками. Сам он так охарактеризовал себя в предисловии к «Библиотеке иностранных писателей о России»: «Поприще историческое совершенно для меня ново... в переводах старался я везде держаться сколь можно ближе подлинника... В исторических же примечаниях, составляющих обыкновенно труднейшую и самую невидную часть творения ученого, заменял я по возможности осторожностью в выборе сообщаемых сведений скудость собственных познаний». Правда, Семенов отмечает (в обращении «К читателям»), что пользовался помощью ученых,[53] которые облегчили ему «тягость исторических изысканий, трудных по существу своему и почти вовсе для меня новых». Эта помощь не спасла работу Семенова от многочисленных погрешностей и ошибок, что, впрочем, мало смущало русских исследователей ряда поколений: они пользовались этим устаревшим, неточным переводом и примечаниями к нему в течение более чем 130 лет, причем не упоминали и не привлекали — хотя бы для сравнения — еще один полный русский перевод «Путешествия в Тану» Иосафата Барбаро, появившийся в печати на пять лет раньше семеновского. В журнале «Сын отечества» (в четырех выпусках, в отделе «Путешествия») был издан анонимный перевод сочинения Барбаро, не сопровожденный никакими пояснениями.[54] Этот перевод, местами [26] недостаточно близкий к оригиналу (примеры чего имеются на каждом шагу и у Семенова), сделан все же, вероятно, с текста, напечатанного во втором томе собрания Рамузио; что же касается ошибок и случаев непонимания, то их не меньше, чем у Семенова.[55]

Ввиду устарелости как анонимного (1831 г.), так и семеновского (1836 г.) переводов нет надобности сравнивать их и решать, который из них лучше. Для научной работы нашего времени ни тот, ни другой не годятся. Однако, принимая во внимание известность и распространение семеновского перевода, который, быть может, не сразу будет заменен ныне издаваемым новым, уместно показать для примера некоторые его недочеты и ошибки.

Семенов нередко опускает то, что представляет для него трудность. Например, Барбаро пишет[56] о татарском правителе степной части Крыма, которому платила дань генуэзская Каффа. Степные пространства названы «la campagna». Этим словом генуэзцы и венецианцы обычно называли причерноморские степи. Семенов в переводе просто опустил это слово, что в дальнейшем послужило причиной ошибки у позднейших историков.[57]

Хорошо известны описания, сделанные и Контарини и Барбаро,[58] московского мясного рынка на льду Москвы-реки в пределах города. Здесь в огромном количестве выставлялись на продажу цельные замороженные туши коров и свиней; будучи твердыми, как камень, они стояли на ногах (in piedi). В переводе же [27] Семенова это своеобразное зрелище на рынке приобрело комические черты: «Любо смотреть на это огромное стадо мерзлой скотины, совершенно уже ободранной и стоящей на льду на задних ногах».[59] Почувствовав, по-видимому, некоторый недостаток в приведенной фразе (у Контарини), переводчик убрал в соответственном месте сочинения Барбаро (§ 55) смешные слова «на задних ногах» и оставил без перевода слова «messi in piedi».[60]

Есть у Семенова недочеты и в области исторической географии. В «Путешествии в Тану» «Tumen» он не счел за Тамань,[61] хотя «Tumen» названа вместе с «Githercan», т. е. с Астраханью, а также с Волгой. Название же «Soria» у Контарини, тоже связанное с «Githercan» — Астраханью, он понял как «Тана» (?), тогда как это — татарская столица Сарай.[62] Этими неточностями в переводе Семенова и были закреплены две существенные ошибки.

Неверно понято Семеновым также сообщение Барбаро о Готии в Крыму. Барбаро правильно указал, что «далее за островом Каффы» лежит Готия, которая тянется вдоль берега «Великого» моря[63]. Слово «dreto» ( = dietro — позади, далее за) сказано с точки зрения человека, смотрящего с востока на запад от Керченского пролива. На переднем плане перед ним Каффа и восточная часть всего полуострова, далее тянется по морскому побережью Готия. Соответственно переводу и примечанию Семенова получается, что Готия находится вне Таврики, тогда как крымские готы, образовавшие государство Феодоро, никогда не распространялись даже на крымские степи.

Примеры подобных ошибок и неточностей можно умножить. Отсюда вывод: пришло время заменить перевод Семенова новым переводом труда Иосафата Барбаро.

О нем писали мало; нет монографий, почти нет и статей,[64] хотя имя его помещается во всех итальянских энциклопедиях, в работах по истории географии, в обзорах литературы о средневековых путешественниках и их записках.

Более ста лет тому назад издатель донесений Барбаро венецианскому сенату, итальянский ученый Энрико Корне, обратил [28] внимание на какое-то «пренебрежение» (la noncuranza) к Барбаро со стороны историков и пытался объяснить это чрезмерной краткостью и сухой сдержанностью произведений этого автора (la riservatezza usata dal Barbaro).[65] Едва ли эта черта в сочинениях Барбаро — если вообще она верно подмечена — послужила причиной малого к нему внимания, но действительно сведения о нем, более или менее систематически изученные, сосредоточены всего лишь в одной статье итальянца Никколo ди Ленна, напечатавшего ее в 1914 г.

Это обстоятельная работа, в которой обрисованы все периоды жизни и этапы деятельности Иосафата Барбаро. Автор использовал данные многих документов (шесть из них он издал в приложении к статье)[66] и оба сочинения Барбаро. На них он построил свое исследование. Большое внимание он уделил географическим сведениям из «Путешествий» Барбаро, дав комментарий к географическим названиям, встречающимся в его трудах. Несмотря на ряд неточностей и некоторые ошибки,[67] этот комментарий полезен, как полезна и вся статья в целом.

Весьма бедна приложенная к статье библиография. Кроме указания на две рукописи трудов Барбаро (из «Raccolta Соrrеr» и из «Biblioteca Marciana», обе XVI в.) и на два издания XVI в. (издание Антония Мануция 1543 г. и второй том «Navigationi et viaggi» Дж. Батт. Рамузио), перечислены три перевода (латинский 1601 г., французский 1735 г. — оба несовершенные, — и английский XVI в., изданный в 1873 г.) и семь названий книг, в которых говорится о Барбаро (книги напечатаны между 1752 и 1891 гг.). И это все, что мог назвать автор специальной статьи о Барбаро. Теперь, спустя более полувека после появления работ ди Леннa, стало больше соответственных книг общего содержания,[68] но специальных исследований не появилось.

История Таны (XIV—XV вв.)

История венецианской колонии в Тане — несмотря на то, что это название встречается в большинстве источников, касающихся прошлого городов и поселений на черноморском побережье, — не привлекла внимания исследователей истории Северного Причерноморья и осталась до сих пор недостаточно освещенной. Правда, в начале этого века академик М. М. Ковалевский напечатал очерк о Тане,[69] послуживший автору одним из элементов при подготовке его капитального трехтомного труда «Экономический рост Европы до возникновения капиталистического хозяйства» (1898—1903). Работая в архивах Венеции, Ковалевский рассмотрел группу документов об ее колонии в Тане, однако, преследуя цели изучения общеевропейской экономики, он при анализе текста не сопоставлял их содержания с событиями, как в самой Венеции, так и вообще на Леванте, в Константинополе, в Причерноморье. Наряду с этим Ковалевский не подверг анализу важные документы, уже изданные в его время, в «Diplomatarium Veneto-Levantinum» (1880, 1899), тем более не занимался он нарративными источниками. В его очерке о Тане имя Иосафата Барбаро, многолетнего обитателя Таны и автора записок о ней, упомянуто — как это ни странно — лишь однажды, по поводу отказа Барбаро занять там пост консула.

При полном внимании к труду одного из крупнейших русских историков нельзя в наши дни считать излишним создание очерка об историческом развитии Таны в XIV—XV вв., тем более что ни на русском, ни на каком-либо из иностранных языков до сих пор нет обстоятельной и документально обоснованной истории Таны.

Предлагаемое ныне исследование истории Таны построено исключительно на данных наибольшего числа доступных нам источников.[70]

* * *

Какова же история Таны, наиболее удаленной от своей метрополии венецианской колонии, расположенной, как признавали сами ее хозяева, «на краю света» (in confinia mundi) и «в пасти врагов наших» (in faucibus inimicorum nostrorum)?[71] [30]

Какова история этого небольшого укрепленного поселения, которое отмечено на первых же страницах известного руководства по заморской торговле, принадлежавшего перу Франческо Бальдуччи Пеголотти, авторитета всех купцов, действовавших в XIV—XV вв. в большей части торговых пунктов на средневековых морских и сухопутных маршрутах?

С начала XII в. венецианские и генуэзские купцы стремились к систематическому овладению и прочному обладанию выгодно расположенными портами и островами на Леванте. Это стремление неизменно осуществлялось в остром соперничестве между правительствами обеих итальянских приморских республик, в попеременном успехе то Генуи, то Венеции. Со второй половины XIII в., когда в восточной части собственно Средиземного моря, в так называемой Романии, торговые станции обоих городов более или менее установились, особенно заманчивым — и трудным — стало проникновение на отдаленные восточные берега единой системы Средиземноморья, которая охватывала Черное, или, как его называли средневековые итальянцы, Великое море (Маге Maius, Mare Maggiore).[72] Трудность — кроме факта постоянного соперничества в деле захвата этих берегов — заключалась и в том, что Черное море было замкнуто Константинополем с его проливами.

В XII в. генуэзцы одолели этот барьер: в 1169 г. они добились от императора Мануила I Комнина важнейшего для себя хрисовулла, по которому им разрешалось плавать и торговать в Черном море.[73] Но затем, после завоевания византийской столицы крестоносцами в 1204 г., путь к берегам Черного моря для генуэзцев закрылся, а в Крыму появились венецианцы, получившие права торговли, как было, например, в Солдайе.[74]

В 1261 г. окончательно восторжествовали генуэзцы. По Нимфейскому договору[75] император Михаил VIII Палеолог не только закрепил их право плавания и торговли на Черном море, но и [31] утвердил полный запрет любым латинянам (кроме пизанцев) вообще появляться в его пределах.[76] Правда, опасаясь чрезмерного экономического подъема Генуи, Михаил Палеолог в 1265 г. поспешил допустить в Черное море и венецианцев,[77] но генуэзцы навсегда удержали там господствующее положение. Вырос их важнейший и крупнейший торговый центр; сначала это была небольшая территория рядом с давно заглохшим поселением, которое Константин Порфирородный называл «o KajaV»; с середины XIV в. оно разрослось в целый город, обведенный крепостной стеной с башнями; консулы его умели проводить гибкую политику с местными правителями, осуществлявшими власть Золотой Орды в Крыму, в так называемой Газарии. Расширились и окружающие генуэзские владения, охватившие немалую территорию между двумя крепостями — Солдайей и Чембало. Одним словом, генуэзцы прочно завладели настоящей, организованной как колония станцией в Таврике, сохранявшейся ими до возможного предела, когда турки в 1475 г., взяв Каффу, прекратили навсегда их северночерноморскую торговлю. Несмотря на исключительную экономическую (и военную) мощь на Средиземном море, Венеция по сравнению с Генуей не достигла столь прочного положения на Черном море.

Тем не менее, венецианцы не отступились от мысли иметь торговые связи с черноморским побережьем, как южным, так и северным. Хотя и не первыми, а лишь вслед за генуэзцами, они в 1319 г. закрепились в Трапезунде,[78] откуда шел прямой путь в Тебриз — богатейший рынок и средоточие восточных товаров, а затем направили усилия на Северное Причерноморье, откуда открывался доступ к главным торговым магистралям и центрам Азии. Пути на Восток непосредственно с берегов Средиземного моря (с его сиропалестинского побережья) стали недоступны со времени полной потери государств и городов, некогда завоеванных крестоносцами, а теперь навсегда оставленных потомками завоевателей. [32]

Однако основать какую-либо станцию в Таврике и тем самым приблизиться к степям Северного Причерноморья и к беспредельным областям за ними венецианцам не удалось. Согласиться с этим в Венеции не могли — ни ее правящий класс, который уже давно извлекал величайшие богатства из морской торговли, ни ее трудящиеся, которые в своем большинстве работали на эту торговлю и питались ею. Недаром дож Джованни Соранцо определил экономический облик Венеции, говоря, что ей плохо, когда сокращается торговая деятельность, потому что город ею живет, — ведь он «стоит в море и совершенно не имеет ни виноградников, ни полей».[79]

Не преуспев в Крыму, венецианцы направили энергию на освоение Азовского моря. В начале 30-х годов XIV в. название Тана стало появляться в постановлениях венецианского сената. В Тану послали сразу 10 товарных галей, отправили посла к хану Узбеку (1312—1342), стали поощрять купцов, вчетверо снизив плату за провоз товаров на судах, шедших в Тану.[80] В 1333 г. миссия венецианского посла Андрея Дзено увенчалась успехом: был заключен договор с татарами, согласно которому за венецианцами утвердился участок земли в Тане, на берегу Дона, с условием, что здесь они возведут дома и устроят пристань для кораблей; за проходящие через Тану товары купцы обязывались платить 3% в виде пошлины — «императорского коммеркия» (comercium imperiale) в пользу хана. Начало венецианской колонии в Тане было положено.

Сохранилось постановление венецианского сената (от 8 февраля 1333 г.),[81] в котором с достаточной ясностью отражено основание и начало жизни венецианской колонии в Тане. Сенат решил направить в Тану консула сроком на два года, с жалованием в размере 30 ливров большими денариями (30 librae grossorum) ежегодно, иначе говоря — в размере 300 золотых дукатов в год. Консул должен был иметь при себе следующий персонал: священника-нотария, четверых слуг, переводчика (trucimanus), двух глашатаев (precones). В его распоряжении должны были быть четыре лошади, и ему предстояло немедленно отстроить себе дом. В помощь ему как главе колонии надлежало избрать двух советников (consiliarii) из числа приехавших в Тану венецианцев-нобилей (nobiles). [33]

Основной обязанностью консула, которому на первых порах было даже разрешено заниматься торговлей (facere mercationes), была застройка предоставленной татарами земли на берегу Дона. Так как вся эта площадь была низменная и болотистая, надо было ее подсыпать, поднимать ее уровень (de terreno elevando) и только тогда ставить на ней дома.[82] Предложено было для начала отделить половину всего участка и. надлежащим образом подняв его уровень, обнести его тыном (palificare), а затем приступить к постройке каменных домов. Денежные средства для этого предписывалось черпать из взносов, которые должны были дать приехавшие в Тану купцы (mercatores). Предоставлялась возможность строиться и вне палисада, но с обязательством повысить уровень площадки и не задерживать постройки дома. Запрещалось продавать, дарить, сдавать в наем землю не-венецианцам (forenses), так как вся земля в конечном счете возвращалась венецианской коммуне (in comune nostrum). Вначале на расходы по устройству венецианской части Таны предлагалось брать ссуду из ведомства хлебных заготовок (officium frumenti) в Венеции, в дальнейшем же эти суммы должны были поступать от платы за дома, отдаваемые консулом в наем или, судя по употребленному в сенатском постановлении слову «affictare», за «фикт». Если консулу не хватило бы коренных венецианцев для застройки и заселения колонии, он мог предоставить права венецианцев любым другим латинянам, «сделать венецианцев» (facere Venetos). Их не должно было быть более чем 50 человек, и пользоваться правами венецианцев им разрешалось лишь в пределах земель и городов, подчиненных хану Узбеку (tractari et haberi pro Venetis in omnibus partibus et terris, subiectis Usbech solum). Такой новый венецианец прежде всего был обязан взять земельный участок и выполнить связанные с ним обязательства (оnеrа), т. е. поднять его уровень и выстроить на нем каменный дом (cum oneribus elevandi terrenum et faciendi supra ipso domum lapideam). И в этих случаях деньги, собираемые ежегодно за отданную в пользование землю (pecunia annuatim de terra danda), и плата за дома (pensio) предназначались на нужды Таны.

Так благоустраивалась площадь (terrenum) будущей колонии, так создавала Венеция один из важнейших оплотов своей громадной торговли и обогащения.

Тана не была предоставлена только венецианцам, как они того хотели, ведя переговоры с Узбеком. В Тане сидел также генуэзский консул и бывали генуэзские купцы. Тана привлекала всех торговых людей своим положением: на северном побережье [34] Черного и Азовского морей она глубже — и восточнее — других портов была, так сказать, врезана в степь; будучи сама расположена на крупной реке, соединявшей ее непосредственно с северными областями, она была приближена к Волге, важнейшему водному пути громадной протяженности. И так как в Тане — хотя и в разных частях ее — находились неподалеку друг от друга и занимались одним и тем же делом наживы и венецианцы, и генуэзцы, то вокруг этой самой удаленной от Италии колонии должно было разгореться не только соперничество двух итальянских республик, но могли вспыхнуть и настоящие войны.

Со смертью хана Узбека,[83] с которым венецианцам удавалось поддерживать мирные отношения, для Таны наступило трудное время. Сначала новый хан Джаныбек (1342—1357) подтвердил права венецианцев в Тане,[84] но в 1343 г. произошли угрожающие события: в Тане венецианец убил татарина; хан приказал изгнать итальянцев из Таны на 5 лет. Такая беда сблизила венецианцев и генуэзцев, и даже создался генуэзско-венецианский союз,[85] потому что Джаныбек мог обрушить свой гнев и на Каффу, расположенную, несмотря на ее укрепления и экономическую силу, все же на его, золотоордынской территории.

По истечении срока запрета пребывания в Тане — а венецианцы только и ждали возможности вернуться туда — Джаныбек (в последние дни 1347 г.) отдал им их землю.[86] Но, наладив отношения с татарами, венецианцы не смогли удержать мира с генуэзцами, хозяевами Газарии и Каффы, этого «второго Константинополя», как иногда писали, подчеркивая ее процветание. Каффа действительно была господствующим итальянским городом в Северном Причерноморье, но это не уменьшало большого и особого значения Таны. Развитие торговых связей именно через Тану было настолько велико, что она из предмета местных раздоров между Венецией и Генуей и между ними обеими и Золотой Ордой стала причиной двух разыгравшихся на Средиземном море войн, когда борющиеся стороны разрешали вопрос своей левантийской политики, вопрос о преобладании в Северном Причерноморье.

Марино Санудо Младший (ум. в 1535 г.), который мог уже обобщить картину конфликтов между Венецией и Генуей, насчитал четыре войны между ними с конца XIII по конец XIV в. Из них третья (1350—1355 гг.) и четвертая (Кьоджская, 1376—1381 гг.) имели объектом Тану. [35]

Война 1350—1355 гг.[87] была крупной европейской войной.[88] В ее итоге Венеция осталась в проигрыше. По миру, заключенному в Милане 1 июня 1355 г.,[89] в первой же его статье шла речь о Тане: плавание туда было закрыто на три года; но генуэзцы-то сохранили Каффу, венецианцы же временно потеряли Тану

Неугомонные венецианцы во главе со своим купеческим правительством стали искать способ восстановить свою деятельность на далеком средиземноморском северо-востоке. В период закрытия Азовского моря, т. е. Таны, они еще раз — это была их последняя попытка — попробовали получить (параллельно Тане) особый порт на крымском берегу. Они направили в 1355 г. посла Андреа Веньер к хану Джаныбеку и — для установления конкретных условий на месте — к Рамадану, наместнику[90] хана в Крыму, которого в итальянских переводах его посланий величали «господин Солхата» (dominus dominator Solgati). Это был один из ханских нойонов,[91] от которого зависело получение какого-либо приморского места для устройства торговой конторы или станции. Венецианцы поистине мечтали добиться разрешения осесть в Солдайе, но это не показалось Рамадану подходящим. Он предоставил им только скромный поселок Провато (или «Citade Nova») при небольшой бухте где-то между Каффой и Солдайей. Быть может для того, чтобы противопоставить венецианское влияние генуэзскому, татары, по-видимому, признавали желательным расположить венецианскую колонию неподалеку от Каффы. Венецианцам предлагалось поставить здесь консула, построить дома. Татары даже обещали им свою помощь в деле застройки: «чтобы это место было для вас благословенно (ve sia benedeto) и чтобы вы не стремились в другое, мы построим дома (faremo case)». Они намеревались взимать наименьшую (3%) пошлину (tamoga) и установить судебную практику.[92] [36]

Однако Провато не оказался удобным и выгодным портом для венецианцев и не получил в их руках никакого развития. Венецианцам нужны были Солдайя[93] и Тана.

Надо отметить еще один договор венецианцев с татарами по поводу их станции в Тане, последовавший за восстановлением в июле 1358 г. права плавания в Черное море. Хан Бердибек (1357—1359) принял венецианских послов Джованни Квирини и Франческо Бон (по-видимому, они ехали к хану Джаныбеку,[94] но получили привилегию уже от его преемника) и приказал предоставить участок земли (lo terren) в Тане для возобновления колонии, причем, как специально было обусловлено в тексте пакта, «отдельный от генуэзцев» (luogo desparte deli Zenoesi). Это указывалось и при даровании венецианцам земли в Тане при хане Узбеке. Пошлину же Бердибек повысил с 3 до 5%. Местные татарские правители (i signori dela Tana) должны были отвести, по приказанию хана, соответственный участок земли и следить за тем, чтобы венецианцы не нарушали условий пакта.[95]

Правление хана Бердибека, занявшего золотоордынский престол через убийство 12 своих братьев,[96] стало на долгое время последним правлением, отличавшимся признаками власти. Русская летопись в рассказе об Орде этой поры начинает часто [37] употреблять слово «замятня», «мятеж» и дает краткие, но выразительные описания непрекращающейся междоусобицы и полной неурядицы в татарском государстве.[97] А. Ю. Якубовский отметил относительно этого времени важный перелом в судьбе Золотой Орды — она теряла силу и распадалась.[98] Непосредственно перед Куликовской битвой, за время с 1360 по 1380 гг., во главе Золотой Орды перебывало 25 боровшихся друг с другом ханов, и каждый из них был не более чем местной марионеткой: знаменитый темник Мамай захватил власть, держа при себе того или иного безличного и бессильного чингисида.[99]

Тана была окружена степью и кочевым государством татар. В Тане всегда знали о событиях в Орде, учитывали их и умели применяться к ним: все происходившее в Орде влияло на обстановку в итальянских колониях вообще, но больше на берегах Азовского моря, чем Черного. В Крыму было немало городских и укрепленных центров, там было больше приезжих и осевших европейцев, крепче была связь с малоазийским побережьем и с Константинополем. Тана же гораздо сильнее зависела от состояния Орды. И вот в период «замятни» и общей политической неустойчивости в Орде Тана стала более независимой. Подкосили ее не «мятежи» золотоордынских ханов, порой даже выгодные для нее, не трудности лавирования между Мамаем и Тохтамышем, а раскол между Венецией и Генуей, взаимная вражда которых в немалой, если не в преимущественной степени питалась неугасавшим соперничеством за торговые позиции в Константинополе и в Тане. Эта вражда, тлея многие годы, в течение которых обе стороны порой пытались сохранить мирные отношения,[100] вспыхнула наконец в виде одной из крупнейших и весьма сложных войн XIV в. Кьоджская война (1376—1381)[101] стоила Венеции многих потерь. В условиях завершившего войну мира (Туринский мир, подписанный 8 августа 1381 г.) существенное значение опять (как и в войну 1350—1355 гг.) придавалось далекой Тане, куда было запрещено плавать в течение двух лет. Кроме того, от Венеции был отобран остров Тенедос, чрезвычайно важный в отношении путей в Константинополь и в Черное море. Автор [38] «Хроники о Кьоджской войне» Даниеле Кинаццо (ум. в 1419 г.) так определил этот островок Эгейского моря, как бы запирающий Дарданеллы: «Тенедос — это ключ от входа в пролив Галлиполи для тех, кто плывет в Великое море, особенно в Трапезунд и в Тану».[102] Надо отметить, что венецианские торговые галеи, направлявшиеся в Черное море, в большинстве случаев имели назначение в Трапезунд, куда от Константинополя они шли вдоль северного побережья Малой Азии, и затем в Тану, куда могли плыть тоже не открытым морем, а отчасти придерживаясь кавказского побережья.

Результаты Кьоджской войны повредили черноморской торговле Венеции еще и потому, что увеличили силу и влияние Генуи в этом районе. Но особенно резко пошатнулось значение венецианской колонии в Тане в связи с походами Тимура на Дон и на Волгу. Вот впечатление от его войн и побед, выраженное в общей форме русской летописью: «Воста некый безбожьный царь, именем Темирь Аксак, со восточныя страны, от Синия Орды, от Шемахейскыя земли, и велику брань створи и мног мятеж воздвиже в Орде и на Руси приходом своим». Дальше летопись, естественно, сообщает о приближении войск Тимура к Москве (он вошел в пределы Рязанской земли), не интересуясь его последующими победами на территории Орды.[103] Он же после появления на Оке разорил (осенью и зимой 1395 г.) три крупных городских центра в Орде: Азов-Тану, Сарай и Астрахань. Разгром Азова, сопряженный к тому же с полным нарушением торговли, до того бившей живым ключом на Нижней Волге (в Астрахани и Сарае), нанес непоправимый удар венецианцам в Тане. Значительный, порой даже весьма крупный масштаб их торговых операций сократился, и хотя Тана поддерживалась из Венеции, параллельно генуэзской Каффе, до середины 70-х годов XV в., она — даже до падения Византии — не смогла вернуть себе былое значение важнейшего центра, где скоплялись восточные и северные товары для регулярной отправки в Константинополь и в Венецию.

Лишь только войска Тимура ушли из Азова на Северный Кавказ, а затем и на Нижнюю Волгу, венецианцы поспешили направить в Тану консула, который должен был в качестве посла посетить ставку хана, чтобы возобновить торговые права Венеции, все ее бывшие «avantagia», «libertates», «pacta». Для этого был избран Бланке де Рипа, который получил инструкцию в феврале 1397 г. и уехал в Тану.[104] Его впечатления были плачевны: [39] вместо города он нашел лишь руины и полное опустошение. Но и это не остановило усилий венецианцев вернуть себе свою станцию в устье Дона: получить разрешение от хана на новую застройку и возведение укреплений (все документы этого рода сгорели, а дома и городские стены лежали в развалинах), добиться снижения пошлины с 3% до 1.5%, организовать группу уже съехавшихся в Тану купцов и наладить приток товаров. Все эти поручения должен был выполнить посол Андрей Джустиниани.[105]

На пороге XV в., после потрясений, вызванных походами Тимура, Тана восстановилась как будто в последний раз. Площадь ее сократилась, местное население поредело. Нет оснований полагать, что вокруг Таны стало спокойнее, — смуты в распадающейся Орде не могли принести венецианским купцам ничего, кроме тревоги и опасностей;[106] успехи турок серьезно затрудняли морские коммуникации. Ярко проявился результат битвы Тимура с турками при Ангоре (28 июля 1402 г.): победа монголов сопровождалась пленением султана Баязида и на некоторое время ослабила развитие турецких завоеваний, неуклонно направленных на Константинополь. После Ангорской битвы и в Тане наступило облегчение, однако общее положение становилось все более тяжелым, а торговля — все скромнее. Турки заметно увеличивали контроль за проходом судов по проливам, а потому и венецианцы, и генуэзцы были вынуждены искать иного — конечно, только сухопутного — подхода к Черному морю. Он был найден на устье Днестра, в Маврокастро, иначе — Монкастро (так итальянцы называли Белгород или Аккерман).

В 1435 г. венецианцы установили отношения с молдавскими господарями («волошскими воеводами» русских документов),[107] и связь Италии с колониями Северного Причерноморья, хотя и ограниченная, стала временами осуществляться по долгому и трудному пути, через Германию и Польшу, минуя турецкие преграды. Однако так могли идти лишь отдельные группы людей — послы, гонцы, должностные лица, — но не товары, если они предназначались для Италии.

Колебания в течение всего нередко поистине тяжелого существования Таны отражались в многочисленных документах венецианского сената относительно торгов (incanti), регулярно организовывавшихся правительством для отдачи в наем построенных [40] венецианским арсеналом вооруженных торговых галей. Размеры платы за суда, устанавливавшиеся на этих аукционах, весьма различны[108] в зависимости от политической ситуации и трудностей достижения Таны морским путем. Но даже приближаясь к последнему и неизбежному отказу от Таны, в Венеции все еще пытались снаряжать торговые галеи, чтобы провести их в Азовское море. Руководители ведомства морских дел, так называемые «sapientes ordinum», вновь и вновь напоминали, насколько важны для Венеции торговые плавания в Тану (viagia Tane).[109] Но в 1460 г. сенат уже не решался объявить торги и 91 голосом против четырех отверг внесенное предложение.

На состоянии Таны отозвалось также и новое (недавно совершенно еще неслыханное) направление политики в самой Венеции. С давних времен все венецианцы — от дожа до обездоленных гребцов на галерах — знали, что живут морем, а не землей, что сам их город «установлен в море», что их «крышей является небо, а стенами — водяные струи». По записи видного политического деятеля Венеции, «великого канцлера» Рафаина Карезино (ум. в 1390 г.), который умел отмечать важные политические направления своего правительства, дож Андрей Контарини (1368—1382) заявил, что главным делом Венеции является забота о своей власти на море, но никак не излишне внимание к обладанию землями: море приносит почести и богатство, а с землей связаны всяческие затруднения, споры и войны.[110] Такова была основная политическая линия Венеции в конце XIV в., даже после потерь по Туринскому миру 1381 г.

Последним призывом к подобной политике было обширное политическое завещание дожа Томмазо Мочениго (1414—1423), который, правда, не призывал к противопоставлению моря и земли, с предпочтением первого (Венеция к тому времени уже имела некоторые земли и города, т. е. начала собирание своей «terraferma»), но убеждал искать мира и, в связи с ним, роста независимости, торговли, богатств.[111]

Преемник Томмазо Мочениго, один из выдающихся венецианских дожей, Франческо Фоскари (1423—1457) понял, что для Венеции пришло время опереться на «terraferma», что утеряны давние и ставшие привычными беспредельные возможности использования моря в тех, действительно грандиозных [41] масштабах, как это было в XIII—XIV вв., и что необходимо разделить свои усилия между Востоком и ближайшими районами Италии.

С 1440 г. многие документы венецианского сената, относящиеся к соответственным областям внешней политики, стали распределяться по группам «Mare» и «Terra».[112] Забота о заморских колониях, особенно об отдаленных, среди которых первое место принадлежало, конечно, Тане, уменьшилась, а вместе с этим сузился размах торговли, все больше и больше затрудненной из-за турецких военных успехов. Это и было то время, когда в Тану в 1436 г. приехал молодой Иосафат Барбаро, ставший свидетелем последнего периода ее существования и автором записей о ней.

Что же удалось ему отметить в итоге 16-летнего пребывания в Тане, какой — через его восприятие и, надо сразу же сказать, в его далеко не полном изложении — предстает она теперь перед нами?

Средневековая Тана лежала на левом берегу одного из многочисленных рукавов Дона, в его дельте, окруженная степью и ее обитателями — татарами-кочевниками. В XV в. это было, по-видимому, небольшое поселение, целиком или почти целиком охваченное крепостными стенами.[113] Едва ли городок имел значительные предместья. Когда к Тане подошла орда царевича Кичик-Мехмета, то ее движение заставило степных птиц — куропаток и дроф — сбиться испуганными стаями под стенами города; жители выходили за ворота и ловили этих птиц в изобилии; при этом Барбаро не упоминал о каких-либо жилищах вне стен. За время существования Таны случалось, что ее укрепления бывали разрушены до основания, но при Барбаро они были в удовлетворительном состоянии и городское население могло чувствовать себя за ними в достаточной безопасности. При возможной угрозе нападения, например, приближении хотя и не агрессивной, но многотысячной татарской орды, обитатели Таны накрепко запирали ворота, а сами стояли на стенах и смотрели, как, обходя их город, двигались огромные массы людей и животных. В рассказе Барбаро о таком наблюдении со стен за степью, по которой с востока к Дону шла орда, ощущается отражение его собственного восприятия этого зрелища, его впечатлений очевидца: он говорит, что люди (вероятно, в их числе и он) не уходили со стен целыми днями, следя за волнующимся морем несметного народа, множества телег и кибиток, табунов лошадей и стад всякого другого скота, а «к вечеру просто уставали смотреть». Стены перемежались башнями, что обычно; по поводу одной из них, особенно красивой, Барбаро записал свой разговор с [42] купцом-татарином, разглядывавшим эту башню. Представитель кочевого народа, не только не применявшего, но отрицавшего (даже в своих городах) неподвижные оборонительные сооружения, насмешливо сказал: «Ба! Кто боится, тот и строит башни!».

Охрана города, одиноко выставленного в беспредельную степь на далеком северо-востоке Средиземноморья, соблюдалась с большой строгостью. В периоды явной опасности или ее возможности ворота, конечно, стояли запертыми, но и в спокойные дни они не были беспечно распахнуты: через них входили и выходили под контролем стражи и даже с разрешения самого консула. Иногда в степи неожиданно появлялись отдельные татарские разъезды или «караулы», цель которых была неизвестна. Некоторых из этих наездников-разведчиков, по указанию консула, пропускали в город, подносили им подарки и пытались расспросить о причине их появления, обычно не получая ответа. В дальнейшем выяснялось, что они производили разведку на путях двигавшейся орды (§ 16). Бывали случаи, что Барбаро вызывали на стену, когда кто-либо из степняков желал с ним поговорить. Однажды после таких переговоров со стены он попросил разрешения у консула впустить в город собеседника и провел через ворота своего гостя — знатного татарина Эдельмуга (§ 23). Как-то Барбаро решил отправиться в набег на подошедших к Тане черкесов и тоже должен был испросить согласия консула, чтобы выйти со своими спутниками через городские ворота в степь (§ 29). Так, в постоянной настороженности и беспрерывном наблюдении за степью, жила Тана, защищенная своими крепостными стенами.

Город примыкал к реке (одному из рукавов дельты Дона) у самого впадения ее в море. Барбаро мало говорит о приходивших в Тану судах из Венеции или из Константинополя: в XV в. торговое судоходство значительно уменьшилось, стало спорадическим, и жители Таны не столько ждали караванов галер и нефов (грузовых кораблей),[114] не столько вглядывались в морской горизонт, сколько обращали теперь внимание на реку, на устроенные по ее берегам рыбные ловли, пескьеры (peschiere). Устья Дона и Волги издавна славились прекрасной рыбой и икрой, украшавшей пиршественные столы в византийских императорских дворцах и в константинопольских монастырях, — об этом выразительно писал Евстафий Солунский (XII в.).[115] Теперь, [43] в XV в., рыбный промысел почти потерял сбыт в европейские страны (из-за нарушения морского транспорта) и приобрел местный — только причерноморский — характер. Барбаро владел пескьерами на Дону, около места, называемого Бозагаз, и посещал их, поднимаясь вверх по реке либо на лодке, либо зимой на санях (zena) по льду. Он рассказывает о том, как были разрушены эти ловли приблизившейся к Дону и переправлявшейся через него близ Таны татарской ордой. Рыбаки, работавшие на этих ловлях, рассказали, как татары забрали всю заготовленную за зиму соленую и несоленую рыбу, похитили все бочонки с икрой и запасы соли, разнесли сложенные здесь доски и разломали специальные мельницы для размола соли. Один из товарищей Барбаро, предвидя эти убытки, велел закопать глубоко в землю свои бочки с икрой, но и таким образом не спас этого товара: и у него все было похищено (§§ 21 и 27).

Однако в Венеции, откуда исходило основное руководство экономической политикой республики, продолжали считать Тану важнейшим восточным портом, хотя деятельность его бывала порой парализована препятствиями военного характера и серьезной опасностью на морях; приходилось назначать крупные штрафы капитанам и патронам судов[116] за их отказ подвергать себя риску — плыть в Тану.[117] В XV в., несмотря на все трудности плаваний в Тану, венецианцы всячески старались не только отправлять туда ежегодные караваны торговых судов, но и соблюдать связь между прибытием одних галей из Фландрии и отправлением других в Тану,[118] с перегрузкой всевозможных «фландрских товаров» (сукна, янтарь и др.) в Венеции. Чтобы лучше воспользоваться каждой «мудой»[119] в Тану, туда направляли торговые галеи лишь значительного тоннажа (не менее 150 тонн).[120]

Небольшой город, который представляла собой Тана в XV в., был, надо полагать, полностью венецианским, тогда как раньше, [44] во всяком случае до разгрома, учиненного Тимуром в 1395 г., территория, отведенная для венецианцев, была лишь «кварталом» в окружавшем его местном (половецко-татарском) поселении, наподобие Астрахани в устье Волги. Повторяем, что город был несомненно невелик, но имел и свою администрацию, и ремесло, и торговлю, и, как всегда в подобных колониях, несколько пестрое население. К сожалению, насколько известно, не сохранилось устава Таны; но, возможно, его как особого документа, подобного, например, большому уставу 1449 г.[121] для генуэзских колоний в Крыму, и не было, а правила городской жизни устанавливались решениями сената[122] и договорами с татарами об основании и ряде возобновлений колонии на Дону.

Несколько черт административного устройства небольшой части Таны XV в. отражены в упомянутом уставе 1449 г. В его заключительных статьях помещены некоторые правила о генуэзских станциях, подчиненных Каффе; все они, конечно, находились на Черном море. Это Солдайя, Чембало, Трапезунд, Коппа или Копарий (около кубанских устий), Тана, Синоп, Севастополь, Самастро. В статьях о Тане, сказано о жалованьи (salarium) консула, об избрании двух массариев (финансовые контролеры), о жалованьи писцу (scriba), переводчику (interpres), двум служителям (servientes), о деньгах на ремонт стен; о финансовой базе колонии — ее составляли доходы от торговой пошлины (comerchium) в размере 1 % с ввозимых и вывозимых товаров, от остальных налогов (cabelle), от арендной платы за земельные участки (terraticum comunis), от различных штрафов (condemnationes). Массарии вели книгу для записи прихода и расхода (introitus et exitus) этих средств.[123]

Правила, зафиксированные в середине XV в. для генуэзцев в их колонии в Тане, соблюдались — едва ли с большими отклонениями и отличиями — и в венецианской части Таны.

В венецианскую Тану периодически назначался консул, хотя, как видно по документам, в XV в. ему уже не всегда удавалось сразу попасть туда, и он надолго задерживался то в Константинополе, то даже неподалеку — в Каффе.[124] Консул в Тане, возможно, обладал фактически даже большей властью, чем в других колониях, будучи здесь поставлен лицом к лицу с татарами, с турками, с племенами Предкавказья, сохраняя колонию, [45] временами отрезанную от родины и имеющую поблизости лишь почти всегда враждебную генуэзскую Каффу.

В помощь консулу, как и в других (и не венецианских) колониях, избирался совет 12-ти; были у него помощники по финансовой части; составлением документов занимались секретарь-нотарий и писец. Консула всегда сопровождал переводчик, а в торжественных случаях ему предшествовал жезлоносец (bastoniere), о котором случайно, описывая поднесение подарков татарскому царевичу, упомянул Барбаро (§ 17). Вместе с консулом из Венеции отправляли в Тану отряд наемных арбалетчиков или балистариев.

Кроме обычных административных и судебных обязанностей, консул должен был хорошо разбираться в делах татарских ханов, враждовавших друг с другом и постоянно менявшихся: надо было платить им взносы за землю в Тане, так называемый «terraticum» или «teradego», и не ошибаться, кому именно его платить. В 1428 г. хан Улуг Мехмед потребовал с только что приехавшего в Тану нового консула уплаты «terraticum» и подарков.[125] Хан не стал ждать решения консула и совета 12-ти, но просто задержал двух венецианских купцов — Фому Корнера и Филиппа Марчелло — и принудил их заплатить ему 9500 безантов в счет взноса. Узнав об этом, сенат постановил возместить обоим купцам уплаченные ими деньги и приказал консулу собрать одну треть нужной суммы с владельцев домов в Тане, а две трети — с купцов, там торгующих.[126]

По документам нельзя составить полный список консулов Таны;[127] отметим только, что в колониях на Черном море в XV в. часто встречалась фамилия Дьедо. При Барбаро в Тану было избрано три консула этой фамилии — Арсеньо (в 1436 г.), Марко (в 1438 г.) и еще раз Марко (в 1448 г.); в те же годы Франческо Дьедо был консулом в Маврокастро. В рассказе о своих беседах в Тане с татарским послом, вернувшимся и» Китая, Барбаро упомянул Никколo Дьедо, одного из старых обитателей Таны, который прошел по городской площади мимо беседующих.[128] Сам Барбаро, через несколько лет после возвращения из Таны, был избран туда консулом; однако, сначала согласившись с этим избранием, он все же не поехал в Тану,[129] и вместо него через год был послан Никколo Контарини.[130] [46]

На площади города[131] располагались мастерские и лавки. По сохранившимся в памяти впечатлениям Барбаро описывает разыгравшуюся здесь оживленную сценку, типичную для Таны, — ее быт едва ли отразился бы где-либо, не будь записок венецианца. Он сидел в лавке, где изготовлялись и продавались стрелы, и разговорился с купцом-татарином, торговцем цитварным семенем (оно в массовом количестве вывозилось именно из приазовских степей). Услышав от окружающих, что неподалеку появился отряд черкесов, нередко грабивших городских жителей, оба — и купец, и Барбаро, смелый и тогда еще молодой, — решили, набрав человек 40 вооруженных людей, выехать за стены (что и было разрешено консулом) и напасть на черкесов. Эта опасная, но обычная в тех местах «забава» была осуществлена: черкесы были частью перебиты, частью бежали, нападавшие вернулись невредимыми (§ 29).

Хотя такие зарисовки интересны и неожиданно колоритны, но они слишком отрывочны: они способны дополнить картину, но не создать ее. А для полной картины у Барбаро не хватает характеристики населения Таны. О людях в Тане можно судить только по случайным о них упоминаниям.

Значительную группу здесь составляли, конечно, венецианские купцы со своей венецианской администрацией во главе; многие из них подолгу (как и сам Барбаро) жили в Тане[132] и, по-видимому, сплачивались в некое купеческое сообщество; Барбаро нередко говорит: «мы купцы» (nui mercadanti), как бы выражая мысль об общих интересах всех этих людей. С венецианскими купцами в ряде случаев могли быть связаны и купцы татарские, допускаемые в венецианскую Тану. Вообще среди населения города было, надо думать, немало татар; их Барбаро определяет как «городских» (tartan della terra), т. е., в противоположность степным кочевникам, имеющих разрешение проживать в Тане. Они в какой-то мере сжились с венецианцами, которые в большинстве случаев могли говорить по-татарски. Барбаро они даже называли понятным им именем «Юсуф» (§ 40).

О трудящихся по рассказу Барбаро можно только догадываться: это были, конечно, мелкие ремесленники, одного из которых (специалиста по стрелам) Барбаро назвал мимоходом. Были, несомненно и другие; их работа, связанная с бытом населения, с морским и речным флотом, с надобностью всегда иметь при себе оружие и т. п., была особенно необходима в таком [47] изолированном, оторванном даже от крымского побережья городке. О работниках сельского хозяйства речи нет вовсе: возможно, что небольшое население Таны питалось преимущественно привозными продуктами, например из недалеко расположенной — по-видимому, на Кубани — страны «Кремук», об изобилии хлеба, мяса и меда в которой писал Барбаро (§ 42). Действительно, едва ли жители Таны, сидевшие за крепостными стенами, часто с запертыми воротами, всегда готовые к осаде со стороны степи, могли иметь поля и огороды за стенами, а если и имели их, то, надо думать, не всегда могли собрать плоды своих трудов. Один из видов работы простого населения составляла рыбная ловля, причем практиковался наемный труд, как было на пескьерах Барбаро и других купцов. По одному случаю, о котором рассказал Барбаро (§ 10), видно, что в Тане можно было нанять десятки людей (у Барбаро это 120 землекопов — вероятно, люди местного происхождения), которым платили по три дуката в месяц.

Были в Тане и люди, приехавшие из Венеции, — постоянно сменявшиеся наемные арбалетчики, слуги состоятельных венецианцев, духовные лица, случайно попавшие сюда ремесленники. В Тану специально направлялись врач со слугами и цырюльник.[133] Несомненно было некоторое количество рабов в личном услужении у состоятельных лиц, но большее число рабов лишь проходило через Тану, где их продавали перед отправкой морем в Константинополь и другие города Средиземноморья.[134]

Все население Таны, неопределимое численно, было, конечно, невелико. Едва ли много насчитывалось и представителей трудящихся; в условиях жизни небольшого разноплеменного поселения они не могли образовать сколько-нибудь сплоченные группы; здесь не было заметно и следа каких-либо социальных, хотя бы спорадических движений, которые не раз (особенно в XV в.) проявлялись в Каффе и даже беспокоили правительство в Генуе.

Барбаро, как и все итальянцы, либо подолгу жившие в Тане, либо временами посещавшие ее, не только вообще представлял себе окружающую татарскую Орду, но и хорошо знал ее. Среди татар этот «Иосафат», житель Таны, был известным многим из них «Юсуфом», говорившим на их языке. Как о самом обычном деле, пишет Барбаро о своих поездках в Орду, куда он отправлялся верхом на коне (§ 33), когда в степи налаживалась мирная обстановка. В Орде он наблюдал своеобразную для глаз итальянца-горожанина жизнь кочевников и особенно отметил любопытный и малоизвестный факт: земледелие у татар, их весьма богатые урожаи, изобилие продаваемого ими зерна (§ 35). Быть [48] может, это явление не было повсеместным, не стало широко распространенным, но — наблюдаемое у кочевников — оно казалось необычайным, удивительным и даже неправдоподобным («Кто, кроме очевидца, мог бы рассказать!» — восклицает обычно сдержанный автор). Контарини, видевший степи лишь проездом и ничего не знавший о землепашестве у татар, пишет, что татары вовсе не представляют себе, что такое хлеб, разве только и видели его те, кому довелось побывать в Москве. Важно, что сообщение Барбаро объясняет смысл с первого взгляда как будто малопонятных слов, брошенных Пеголотти в его обширном трактате: здесь автор как раз утверждает, что в Каффе зерно закупалось не только у генуэзцев, но и непосредственно у татар.[135]

Интересное и необычное зрелище для людей из Западной Европы XV в. представляли переправы татар — с семьями, имуществом, телегами, лошадьми и скотом — через реки, особенно реки такой ширины, как нижний Дон, как Волга.[136] Об этих переправах целых толп народа для XV в. имеется достаточно сведений, но Барбаро, при всей краткости, описал это лучше других (§ 37 ).[137] Он был свидетелем того, как хан Кичик Мехмед переправлялся через Дон (el fiume de la Tana) со всей массой своего народа (con tutto el numero de popolo), и наблюдал подобную переправу, возможно, не один раз, но все же заметил, что «и поверить этому трудно, и видеть это поразительно». Он сообщил, что реку переплывали при помощи плотов и фашин из камыша, но усилил эффект своего рассказа, изобразив картину последствий такой переправы: по реке было невозможно двигаться из-за огромного количества плывущих плотов и фашин, а берега были ими просто завалены. Жители Таны, надо думать, не могли без страха следить, как вблизи от их города, — причем, по словам Барбаро, без всякой суеты и шума, — двигалась всегда внушающая опасения орда, преодолевая ширь реки с такой уверенностью и спокойствием, будто люди шли по земле. Можно себе представить, какое впечатление производил рассказ об этом в Венеции, хотя сами венецианцы — даже не покидая своего города — тоже умели передвигаться по воде, как по земле.

Естественно, что Барбаро всегда интересовался торговлей и ее деятелями. Он отметил, что в татарском «войске» (т. е. в [49] передвигающейся орде) всегда были купцы, либо торговавшие в степях, среди татар, либо следовавшие степными путями в иные страны (§ 31). Ради безопасности, делая большие переходы по пустынным местам, купцы старались соединяться в группы или примыкать к многолюдным караванам. Когда Барбаро уехал из Персии на Кавказ, намереваясь идти в дальнейшем через Татарию, среди его спутников было много купцов из татар (§ 39). Особой и весьма значительной для татар была торговля лошадьми и верблюдами, а также отборными быками и курдючными баранами, причем торговали животными не на месте, а перегоняли их на огромные расстояния (§ 34) — в Персию и в Россию, в Польшу и в Трансильванию. Барбаро видел, находясь в Тане, проход этих покрывавших всю степь табунов и стад и наблюдал их появление в Персии, где их распродавали.

Выступала в повествовании Барбаро и внутренняя жизнь татарской орды: он рассказал о мусульманстве татар, особо отметил скрыто существовавший в их среде шаманизм, остановился на их несложной судебной практике и на поразившем его (как в приазовских степях, так и у прикаспийских туркменских племен) зрелище людей, которые по очереди с коленопреклонениями приближались, откинув в сторону оружие, к шатру повелителя, а он выслушивал их разнообразные просьбы.

Некоторые описания Барбаро перекликаются со сведениями, полученными на два столетия раньше, чем писал наш автор, — в сочинениях Плано Карпини и Рубрука. В обычаях, укладе жизни татар не происходило резких перемен, и как в XIII в. Плано Карпини и Рубрук, так и в XV в. Барбаро (и Контарини) в общем одинаково писали об устройстве и перевозке татарских жилищ,[138] об оружии, о пище, об одежде и о многом другом. Свидетельства Барбаро, однако, имеют свою особую ценность: они точны хронологически, так как отражают окружение Таны за ряд лет, которые прожил там автор. Его известия имеют характер более обстоятельной осведомленности по сравнению с данными других очевидцев из-за того именно, что он долго находился рядом с татарами и длительно их наблюдал, живя порой общей с ними жизнью, а другие писали только о том, что успели заметить проездом. Благодаря источникам, осветившим разные периоды существования знаменитой венецианской колониальной периферии в различных ее пунктах, мы знаем — в общих, конечно, чертах — историю Таны. Но благодаря записям Иосафата Барбаро мы имеем редкую и интереснейшую картину жизни малого, однако единственного в своем роде городка-фактории, причем жизни, показанной с тех ее сторон, которые обычно не сохраняются в истории, особенно если речь идет о самом отдаленном захолустье того Средиземноморья, в пределах которого в иных [50] местах жило и действовало так много наиболее блистательных средневековых городов.

В состоянии торговли, связанной с Таной, различаются два периода: первый — до разрушения Таны Тимуром в 1395 г., второй — до взятия Константинополя турками в 1453 г. Последние годы, когда проливы целиком принадлежали туркам, и для генуэзцев в Каффе, и для венецианцев в Тане были не более чем только доживанием. В Каффе оно закончилось в 1475 г., а в Тане, надо думать, раньше, так как в 1463 г. началась война Венеции с Мухаммедом II. Отчетливых сведений о конце Таны нет.[139]

В зависимости от характера этих двух периодов менялся и состав товаров, и масштаб торговли.

Для первого периода, т. е. для XIV в., достоверным источником является трактат Франческо Бальдуччи Пеголотти, где Тане уделено немало внимания,[140] и откуда можно почерпнуть перечисление проходивших через нее товаров. Прежде всего, надо напомнить, что Пеголотти, знаток международной торговли своего времени, связывает Тану с громаднейшим из средневековых торговых путей — с путем в Китай.[141] Путь Тана — Ханбалык подтверждает важность географического положения Таны, как наиболее выдвинутого на восток, начального для европейцев пункта сухопутного направления в страны Поволжья, Средней Азии, Китая, Индии. Пеголотти заявлял, что этот путь на всем его протяжении «вполне безопасен как днем, так и ночью» (il cammino d'andare della Tana al Cattaio e sicurissimo e di di e di notte), но все же советовал пускаться по нему отрядами не менее чем по 60 человек: тогда, успокаивал он, идти можно так же уверенно, «как по собственному дому» (anderebbe bene sicuro come per casa sua).

Тана была важнейшим транзитным портом; в ней самой не было и не могло быть никакого крупного производства. Особенным местным товаром была прекрасная и широко прославленная икра;[142] лучшая рыба добывалась либо на Дону, либо [51] привозилась с Волги и с Каспийского моря, как отмечено у Пеголотти.[143] В специальном отделе о Тане[144] Пеголотти не указывает, откуда именно поступали туда товары: с востока или с севера, чтобы препровождаться в Константинополь и в Италию, или с запада — из Константинополя, с Крита (например, лучшие вина), из Италии, — чтобы отправляться на Волгу и далее на восток. Он кратко сообщает об этих товарах, что они «продаются»[145] или же их «дают».[146]

Ценно перечисление товаров, прибывавших в Тану и сухим, и морским путями: металлы — железо, олово, медь; специи — перец, имбирь, шафран; материалы для украшений — золото, жемчуг, янтарь; дорогие материи — шелка, парчи; хлопок, полотно, холсты; кожи, воск, вина; пшеница, рожь и другие злаки (biadi); разное продовольствие — рыба, икра, сало, сыр, растительное масло, мед; пушнина — меха соболя, горностая, куницы, ласки, лисы, рыси, белки.[147]

В подробно разработанной части трактата Пеголотти, касающейся товаров, которые приходили в Венецию с Востока и отправлялись туда из Венеции, особенно тщательно даны сведения о товарах, циркулировавших между Венецией и Таной, о соответствии между мерами (веса, длины и т. п.), принятыми в каждом из этих городов, о валюте в разных местах, о стоимости доставки товаров на венецианских вооруженных торговых галеях («con galee armate», в противоположность «con navilio disarmato»)[148] как из Венеции в Тану, так и из Таны в Венецию.[149] В перечисление вошли главным образом группы ходких товаров, всего 15 наименований.[150] Пеголотти назвал следующие товары, направлявшиеся из Венеции в Тану: сукна толстые и серые, холсты, сукна тонкие, полотна тонкие, медь и олово; товары, доставлявшиеся из Таны в Венецию: воск, меха, специи «крупные» и «тонкие»; среди [52] поcледних — сандаловое дерево (краситель), мускатный цвет и мускатный орех (ароматическая приправа), кубеба (лекарственное средство). Этот список, однако, не заключает самых обыкновенных вещей: в нем не названы кожи, соленая рыба, мед и т. п.; однако кожи рогатого скота и лошадей (cuoia di bue, di cavalli), и мед (mele), и рыба (schienali), и многое другое перечислены в общем списке товаров, проходивших в разных направлениях через Тану, о чем шла речь выше.

Трактат Пеголотти дает возможность представить себе, как был организован вывоз зерна (biado) из степей Приазовья. Центром этой отдельной и весьма развитой отрасли торговли была Тана, но погрузка зерна — для максимального сокращения доставки его к морскому берегу — совершалась в ряде портов[151] вокруг Таны, причем погрузка производилась даже при неблагоприятных свойствах этих портов. Хлеб вывозился с обеих, так сказать, сторон от Таны: в портах, расположенных к западу, «в сторону Газарии», т. е. Крыма (dalla banda di Gazeria), и к востоку, точнее — к югу, «в сторону Зихии», т. е. Прикубанья (dalla banda di Zecchia).

Ближайшим портом от Таны в сторону Крыма был Порто Пизано (Porto Pisano),[152] где корабли вместительностью в две тысячи модиев (moggia) останавливались на расстоянии пяти миль от берега, а меньшие суда (minuti navili) подходили ближе, в зависимости от их величины. Следующий порт — Кобарди (Соbardi) — не мог принять никакого судна у берега: все они останавливались на расстоянии десяти миль; два порта — Лобуосом (Lobuosom) и Иполи (Ipoli)—позволяли судам приблизиться к берегу не более чем на пять миль. Пятым портом был Воспро (Vospero) — Керчь, уже на выходе из Азовского моря. Здесь кончалась сфера влияния венецианцев из Таны; дальнейшим портом названа генуэзская Каффа.

Из Прикубанья («в сторону Зихии») зерно грузили в портах Бальзимаки (Balzimachi) и Таро (Таго), где суда подходили на расстояние трех миль от берега, и в порту Иль Пеше (il Pesce), где таким расстоянием были пять миль. Последний порт на этом побережье — порт св. Георгия — был вообще неудобен (e rео porto), и в нем погрузки не производили.

Большинство приведенных названий можно сверить по итальянским портоланам, если они охватывают и берега Азовского моря. В некоторых случаях на портоланах бывает, несомненно, лучшее написание. Например, на портолане Бенинказы (1474 г.) можно найти следующие улучшенные, на наш взгляд, названия: вместо «Balzimachi» читается «Bacinachi», что перекликается [53] с греческим написанием слова «печенеги» — PatVinakoi;[153] вместо «Таrо» следует читать «Faro», что значит маяк (у Бенинказы «Far magno», «Far parvo»).

В связи с вывозом хлеба с берегов Азовского моря надо отметить следующее: у Пеголотти, описавшего порты вокруг Таны, есть уже рассуждения о лучших сортах пшеницы из Родосто и с берегов Черного моря — из Каффы, Анхиала, Монкастро, Варны и всей Болгарии («Zaorra» — Загора), Везины и Синополя.[154] В этом списке нет ни слова о зерне, которое вывозилось из мелких портов около Таны; возможно, что оно было более низкого качества.

Отличительной особенностью Таны, как единственного в своем роде транзитного, концентрирующего товары пункта, была оживленная и непрерывная (в XIV—XV вв.) работорговля. Освещая эту тему, нельзя не назвать имени бельгийского историка Шарля Верлиндена, автора многочисленных работ о торговле рабами преимущественно по берегам Восточного Средиземноморья (особенно по берегам Северного Причерноморья и Приазовья). В трудах Верлиндена анализирована торговля людьми в Тане, а также в Константинополе, на Крите и на Хиосе (эти три пункта были станциями на пути перевозки рабов). Автор сделал это с большой тщательностью, опираясь на прекрасный источник — десятки, а то и сотни нотариальных актов, в большинстве своем неизданных, фиксировавших каждую куплю-продажу человека с указанием его национальности и имени, пола и возраста, имен заключающих сделку лиц и цены продаваемых раба или рабыни. Верлинден составил регесты для одной из подобных групп документов[155] и проследил, представителей каких национальностей и племен продавали в рабство в Тане. Таким образом установлено,[156] что через Тану в Венецию продавались татары (и в XIV, и в XV вв.),[157] греки (только в XIV в.), [54] кавказцы — черкесы, зихи, абхазы, мингрелы (в XV в.), русские[158] и болгары (в XV в.).

Каждым отдельным актом скреплялась сделка (купля-продажа), объектом которой являлось одно подневольное лицо (иногда это была мать с ребенком). Неясно, таким же ли способом производились и массовые закупки молодых мужчин для комплектования войск в Египте; ежегодно в Александрию отправляли целые корабли с живым грузом из Таны и Каффы. Большую роль в операциях по скупке людей, их доставке в Тану и продаже — либо группами для египетских султанов, либо поодиночке в Венецию — играли перекупщики. Они продавали отдельных рабов и рабынь преимущественно купцам, приезжавшим за товаром в Тану (а купцы часто приобретали рабов по заказу определенных лиц в Венеции), и морякам — «патронам» (т. е. капитанам) кораблей, приходивших в Тану в определенное время года. Поэтому торговля людьми оживлялась к срокам прибытия караванов торговых судов из Италии. В одном из документов записано, что продавец раба обязывается держать его на свой страх и риск (omni suo risicho et periculo) у себя дома вплоть до отхода из Таны тех кораблей, которые там еще только ожидаются (hinc ad recessum nostrarum galearum de Romania proxime applicaturarum in Tana).[159] Делом скупки людей занимались и священники (они часто бывали нотариями); в одном из документов, составленных в Тане, говорится о поручении, данном венецианцем из рода Соранцо трем жителям Таны (один из них был из рода Контарини), — потребовать с местного священника 800 аспров, взятых им для скупки рабынь (pro accaparando aliquas sclavas). Неизвестно, было ли выполнено поручение Соранцо, так как священник — по-видимому, с деньгами — бежал из Таны.[160]

Торговля людьми была весьма прибыльной, она приносила гораздо больший доход, чем торговля иными товарами; но она была сопряжена с немалыми трудностями. Не все рабы переносили плавание, некоторые умирали. Не всех удавалось доставить по назначению — за судами, перевозившими невольников, охотились пираты (чаще других это бывали каталонцы), плававшие в Средиземном море в погоне за торговыми караванами, захватывавшие корабли с рабами для продажи их на африканских рынках и в Испании. Опасно было увозить в рабство татар и вообще мусульман: из Орды мстили за это жителям Таны и Каффы. [55]

Когда после падения Константинополя венецианцы поспешили заключить мир с турками (по договору от 15 января 1454 г.), то было строжайшим образом запрещено перевозить в Венецию рабов-мусульман,[161] что венецианцы тем не менее продолжали делать. Вообще вся торговля рабами производилась тайно. О ней не полагалось упоминать ни в записях нарративного характера, ни в трактатах о торговле. Она выступала лишь в специальных документах (акты о продаже рабов, отметки в торговых книгах). Поэтому, надо думать, Барбаро не определил профессии своего спутника по Мингрелии, который грубо, именно как работорговец, обращался с местными жителями.[162]

В отношении работорговли, проводившейся венецианцами с достаточной интенсивностью (хотя в этом позорном деле им не уступали, а скорее даже превосходили их генуэзцы из Каффы), интересна инструкция 1394 г.[163] Это было секретное послание (que litere dantur in secreto) венецианской администрации, направленное консулам Таны и капитанам галей, совершавших рейсы в Романию. В инструкции указывалось, что рабов, которых обычно называли «головами» — «teste»,[164] — надо перевозить «насколько возможно осмотрительно и тайно» (quam cautius et ocultius poteris). Особенную осторожность на венецианских судах предписывалось соблюдать при отправке татар-мусульман (testas Saracenorum et hominum imperii Tartarorum), захваченных либо в Крыму, либо на берегах Азовского моря (in partibus Gazarie et maris Tane) и пересылавшихся в Малую Азию, и к туркам. Венецианское правительство требовало, чтобы при всех действиях с рабами его подданные старались избегать каких-либо конфликтов (scandala) и всячески соблюдали наибольшие выгоды венецианских купцов (nimia nostrorum utilitas). Однако есть документы, свидетельствующие даже о своеобразной легализации торговли рабами. Например, венецианский сенат, констатируя в своем постановлении, что корабли из Константинополя и из Таны привозили в Венецию значительное количество рабов, нашел нужным урегулировать оплату их доставки и определить стоимость их питания в пути; поэтому в решении сената назначались следующие нормы:, владелец рабов был обязан уплатить капитану за каждого раба по 4.5 дуката за провоз и ту же сумму за питание, если рабов везли из Таны. Обе суммы уменьшались на один дукат, если рабов везли из Константинополя.[165] А рабов везли иногда сотнями: [56] в 1427 г. сенат дал разрешение на высадку в Истрии 400 человек рабов обоего пола, привезенных из Таны.[166] В 1444 г. была подана жалоба в Геную относительно того, что в порту Хиоса генуэзцы напали на венецианский корабль, который шел из Крыма на Крит через Хиос, имея на борту 95 рабов обоего пола, и захватили их.[167] Бывали годы, когда на рынок поступало особенно много рабов. Таким был 1430 г., что и отмечено в одной из венецианских торговых книг («mastro» купца Андрея Барбариго за 1430—1444 гг.): «в тот год была большая продажа рабов» (е quel ano cо gran merce de teste).[168]

Несколько раз упоминал о рабах и Барбаро. Он передал рассказ одной татарки, несомненно рабыни, жившей в Каире и научившей некоего Гульбедина, где и как искать клад около Таны (§ 8). В рассказе о францисканце, который массами ловил и продавал куропаток, указывается, что на вырученные деньги в Тане им был куплен мальчик-черкес (§ 20). Сам Барбаро имел в Венеции раба, который служил ему до смерти и назван в завещании одним из наследников.[169] Знакомец Барбаро, знатный татарин Эдельмуг, привез ему в подарок восемь русских пленников (teste), захваченных татарами при набеге на русские земли (§ 38). Один раз случилось, что Барбаро удалось освободить и отправить на родину двух рабов-татар из Таны, попавших в Венецию (§ 40).

Свидетельством оживленных торговых связей в Тане XIV в., постоянных контактов между купцами различных стран и общей экономической значительности этой итальянской колонии является факт существования здесь монетного двора (zecca). Подобное учреждение могло функционировать только в центре крупной торговли. Средневековая итальянская цекка обычно отдавалась местным правительством на откуп частным лицам, которые и чеканили монету (посредством вдавливания гравированных штемпелей) из металла заказчиков. Пеголотти, как правило, отмечал в своей «Практике торговли» сравнительную ценность валюты разных мест[170] и писал о работе монетных дворов. Он уделил немалое внимание цеккам ряда крупных итальянских городов, касаясь даже оплаты труда отдельных специалистов монетного дела.[171] Он особо остановился и на цекках тех заморских городов, где итальянские купцы нуждались в той или иной [57] специальной местной валюте.[172] В сообщении о цекках в Фамагусте Пеголотти отчетливо указал на монетный двор кипрского короля (la zecca del re di Cipri) и на другой монетный двор, который был на откупе (la zecca in appalto). В Тебризе отмечался монетный двор шаха, «синьора» (la zecca del signore), а в Тане назван монетный двор без определения, т. е. обычная отданная на откуп цекка.

В Тане в качестве весовой единицы был принят сомм (sommo), или сум (sumo), — слиток серебра (verga d'argento) определенного веса (45 saggi) и постоянного содержания чистого серебра (lega d'once 11 e denari 17 d'ariente fine per libbra). Эти слитки, сданные на монетный двор, взвешивали и чеканили из них серебряную монету — аспры. Из одного сомма получалось 202 аспра, но заказчику выдавали только 190 аспров, остальные 12 аспров удерживались на оплату труда и в доход (guadagno) цекки.

Кроме серебряных аспров, в Тане была в ходу мелкая медная монета «folleri» (= 1/16 аспра); про нее Пеголотти записал, что, она не употреблялась при торговых сделках (in pegamento di mercatantia), но служила исключительно для бытовых покупок на базаре: «овощей и других мелких предметов» (solamente in erbe е cose minute).[173]

Сравнение сомма и аспра с венецианской валютой таково: 1 сомм = 4.2—4.5 дуката; 1 дукат = 42—45 аспров.[174]

Второй период торговли в Тане относится ко времени после разгрома, причиненного ей Тимуром (1395 г.). Тана долго восстанавливалась, но, возродившись — какой она была при Барбаро, — уже не смогла вернуть прежнего размаха торговой деятельности: Тимур нанес тяжелый удар по Астрахани и Сараю, всегда находившимся в тесных торговых контактах с Таной, и резко пресек торговлю этих мест с Востоком. Барбаро кратко, но ясно подчеркнул это решающее изменение, когда писал о специях, которые перестали поступать из Астрахани в Тану и поток которых оказался направленным в сторону портов сирийского побережья (§ 52). Тем не менее и в XV в. венецианские галеи посещали Тану; меха и кожи, мед и воск, рыба и икра, хлеб и рабы — все это продолжало перевозиться главным образом в Константинополь, а частично и далее, вплоть до Венеции, несмотря на неуклонно возраставшие трудности морских передвижений в связи с военными действиями турок. [58]

Центром восточного Средиземноморья оставался, конечно, Константинополь — город незамиравшей торговли, несмотря на явно нависшую над ним опасность. Свидетельством неустанно работавшего экономического пульса обреченной византийской столицы служит один редкостный источник, сохранившийся до нашего времени полностью и недавно изданный. Это счетная книга венецианского патриция и купца Джакомо Бадоэра, которую он вел в течение 3,5 лет (с сентября 1436 г. по февраль 1440 г.) в Константинополе. В предисловии к изданию книги Бадоэра отмечено, что именно экономическая жизнь Константинополя и итальянских колоний Северного Причерноморья до сих пор весьма слабо освещена (e finora oscurissima) из-за гибели огромной массы относящихся к торговле документов; поэтому на фоне непоправимой скудости этого рода источников особенно ценна и значительна счетная книга Бадоэра, подробно отразившая торговлю венецианцев в Константинополе и касающаяся, естественно, неотрывных от него итальянских колоний на «Великом» и «Забакском» морях. Эта книга, пишет автор предисловия Джузеппе Туччи, «выводит из забвения вереницу персонажей, движущихся и встречающихся друг с другом в ежедневном переплетении различных торговых сделок».[175] Обнаружились на страницах с сухими коммерческими записями и некоторые имена купцов, упомянутые в записках Барбаро, в рассказе о затеянных семью венецианцами в Тане раскопках на холме Контебе.[176] Бадоэр внес в свою книгу[177] отметки о сделках трех купцов — товарищей Барбаро. Соболями (zebellini), которые привозились с севера именно в Тану, торговал Бартоломео Россо, живший в своем доме в Тане (там как раз, по словам Барбаро, бывали собрания купцов — nui mercadanti). С ним в этом деле были связаны еще два танские купца: Катарин Контарини и Франческо — или Франко — Корнер. Последний кроме того занимался торговлей икрой из Таны, причем особого, по-видимому лучшего сорта, который определен так: «chaviari teneri de la Tana». Назван и брат Франческо — Якобо Корнер, также упомянутый у Барбаро. Неоднократно в книге пишется о морской связи с Таной (viazzo de la Tana). Таким образом, неожиданно перекликаются и сопоставляются два совершенно различных по своей теме источника; в памятнике, носящем «скучное» название счетной купеческой книги, неожиданно всплывают образы рядовых людей с такой окраины, как Тана.

На примере Барбаро видно, что венецианские купцы, приезжающие в Тану, не полагались только на экспорт стекавшихся туда товаров, так как их вывоз по морю утратил точный, [59] регулярный ритм прежних времен. Купцы занялись доходным рыбным промыслом здесь же, на Дону, укрепили связи с местными татарскими купцами и с Сараем как ключом к волжскому пути на север; некоторые продолжали добывать — вероятно, частными способами — драгоценные камни, привозившиеся отдельными людьми.

Венецианцы до конца всячески стремились сохранить Тану, но, как и генуэзцам в отношении их Каффы, им это становилось все труднее и труднее. Перед падением византийской столицы многие купцы, в том числе и Барбаро, закончили свои дела в Причерноморье, чтобы никогда сюда не возвращаться.

Для того чтобы представить себе Тану в ее чрезвычайной, исключительной по тем временам отдаленности, надо наглядно прочертить путь, который надлежало совершить, — а порой претерпеть максимальные трудности, — чтобы, преодолев все, попасть в этот подлинный форпост венецианской колониальной экспансии.

В нашем распоряжении есть описание морского пути из Венеции именно в Тану (Iter a civitate Venetiarum usque ad Tanaim sive Tanam), причем как раз в XV в.[178]

Вот через какие приморские пункты пролегал этот путь, следуя сначала по так называемой Нижней Романии (Romania bassa), затем по Верхней Романии (Romania alta) и, наконец, по Черному и Азовскому морям: Венеция, Пола, побережья иллирийское и албанское, пролив около острова Корфу, острова Левкас, Кефалония, Закинф или Дзанте, мимо Коринфского залива и вдоль берегов Пелопоннеса, Кьяренца, Модон и Корон, мыс Малея,[179] остров Китира или Чериго. В Эгейском море или Архипелаге пути расходились — один в Сирию и Египет, другой в Константинополь. Плывущие в Константинополь шли вдоль западных берегов Пелопоннеса — минуя Монемвасию (Мальвазия), Навплию (Неаполь в Романии), Негропонт, через Киклады[180] без захода в Салоники; остров Лемнос (откуда идут к Лесбосу, Хиосу и к малоазийскому берегу), остров Тенедос (здесь отмечена находящаяся на материке Троя — Илион), Геллеспонт и Константинополь (sacratissima urbs), а против него Пера (она же Галата) — «civitas politica valde». Затем вход в Черное море (Maurum mare), по которому шли вдоль берега Малой Азии до Гераклеи (Penterach).[181] После пересечения Черного моря [60] двигались вдоль южного побережья Таврики, где лежали «земли Готов» (Gothorum terre), далее Каффа (ingens urbs Caffa), и мимо «Татарских земель» до входа в «Забакское море» (mare de it Calbach). К востоку в этом море — Черкесия, а к северу — «знаменитая река» (famosus amnis): Тен (Ten) по-татарски или Танаис (Tanays) по-итальянски («по-нашему»). И, наконец, войдя в реку, корабли приставали к Тане (pagus Tane), «куда купцы разных стран свозят товары».

Йорга датировал этот текст 1404—1407 гг. Быть может, следовало бы предположить несколько более позднюю дату, потому что Тана едва ли могла быть центром большой торговли спустя всего 10—12 лет после разгрома ее войсками Тимура (1395 г.); ее восстановление шло медленно.

Автор описания пути в Тану был либо венецианцем, либо падуанцем, либо вообще жителем северо-восточных областей Италии; это предположительный вывод на основании сравнения Гераклеи Понтийской с одним из многочисленных итальянских замков, а именно с замком Монтселиче (Mentis silicis castrum), находящимся в 20 км к юго-востоку от Падуи.

Описанный путь венецианцы делили на три отрезка, и не только потому, что они различали две Романии и особый район Черного моря, но и практически, по ценам перевозок грузов на судах, плававших в Тану. «Nolo», «nabula»,[182] т. е. оплата провоза товаров (фрахт) на этих дистанциях морского пути была разная и взималась в разной валюте: 1) Венеция — Негропонт — 130 солидов на 1 венецианский дукат стоимости товара; Негропонт — Константинополь — 90 каратов на 1 дукат; 3) Константинополь — Тана — 60 аспров на 1 дукат.[183]

В связи с приведенным описанием самого длинного морского пути в восточном Средиземноморье интересно перечислить все венецианские торговые станции, существовавшие в первой половине XV в. Такой список составлен в деловом документе 1437 г.,[184] по которому венецианским купцам запрещалось везти в обе Романии шерстяные и шелковые ткани, если они погружены не в Венеции, а в каком-либо другом итальянском порту. Об этом [61] объявлялось ректорам всех венецианских колоний с приложением их списка; консул Таны, байюл Трапезунда, байюл Константинополя, байюл и советники Негропонта, кастелланы Модона и Корона, байюл и капитан Корфу, дука и советники Крита, вице-консул на Родосе, байюл Кипра, подестa и капитан Навплии.

Такова была сеть венецианских колоний на Леванте с их «ректорами». Среди этих владений были и крупные земли, как Негропонт и Крит; и только порты с малой территорией, как Модон и Корон; и особо важные в политическом и экономическом отношении станции, как Константинополь, Тана, Трапезунд.

В ряд с приведенным списком (1437 г.) венецианских торговых станций на морском пути из Венеции в Романию и на Черное море важно поставить — тоже деловой и реальный — список мест назначения караванов венецианских торговых судов, конечных пунктов их ежегодных плаваний (mude, viagia, viaggi) на восток. Следующее перечисление взято из упомянутой уже счетной книги Джакомо Бадоэра и относится соответственно к 30— 40-м годам XV в. Там названы два направления: одно — в Константинополь и на Черное море (Каффа, Тана, Трапезунд; в связи с последним — Синоп и Симиссо на малоазийском берегу); другое — в Бейрут, на остров Родос, в Александрию. Названы, конечно, и важнейшие в политическом и торговом отношениях, неизбежные на любом из этих путей Крит и Модон с Короном. Кроме того, в связи с константинопольским направлением указаны Родосто и Адрианополь (турецкий с 1362 г.) — ближайшие, т. е. еще дочерноморские хлебные рынки, а в Вифинии — Бруса (турецкая с 1326 г.).[185]

Не лишен, конечно, интереса и вопрос о путях к Причерноморью с севера, из Москвы. Однако материал источников об этих путях не богат.

По русским летописям — преимущественно по Троицкой летописи и по Московскому летописному своду — для периода XIV— XV столетий можно определить четыре направления путей из Москвы на юг, причем все они ориентированы на Константинополь: первое — путь «посуху» до Крымского побережья (вероятно до Каффы); второе — путь вниз по Дону до Азова-Таны; третье — путь вниз по Волге до Сарая (затем, вероятно, либо до Тамани, либо по Дону до Азова-Таны); четвертое — путь через Литовские земли и через Киев (вероятно, до Олешья и днепровского лимана).

Перечисленные направления прослеживаются по летописным данным если не с подробностями, то все же ясно. К сожалению, [62] они, кроме одного — вниз по Дону до Таны, — не указывают конечного пункта на суше, т. е. пункта посадки на корабли; поэтому приходится — впрочем, с достаточной вероятностью — лишь предположительно обозначать места, где путники начинали морской путь до Константинополя.

Только один маршрут (по Дону до Таны) получил подробное освещение в записях Игнатия Смолнянина, участника поездки митрополита Пимена и его спутников в Константинополь в 1389 г. В хорошо написанном «Хождении» Игнатия упомянуто много географических названий и отражены не только события путешествия, но и переживания путешествующих. На весь путь от своей столицы до столицы Византийской империи они затратили около трех месяцев: с 13 апреля по 28 июня; первая часть пути от Москвы до Таны потребовала около семи недель: с 13 апреля по 26 мая.

Пути из Москвы на юг, о которых идет речь, существовали несомненно задолго до интересующего нас времени (XIV—XV вв.), и по ним издавна двигались самые различные путешественники. Обычными среди них были купцы с их товарами. Эти люди постоянно странствовали чуть ли не по всем краям известного тогда мира; они не представляли собой сколько-нибудь редкого явления, и поэтому упоминания о них далеко не всегда попадали на страницы записей их современников. Сообщения летописей и названное выше сочинение Игнатия Смолнянина относятся — и для данного времени исключительно — к путешествиям в Константинополь важных духовных лиц с их многочисленной свитой. Цели этих поездок, в силу известной зависимости русской церкви от константинопольского патриарха и состоявшего при нем собора, сводились к поставлениям в митрополиты и в епископы, а также к делам по управлению московской митрополией.[186]

Как единичные записаны такие случаи: в 1411 г. в Константинополь из Москвы была отправлена дочь великого князя Василия I Дмитриевича, Анна,[187] невеста царевича Иоанна Палеолога, будущего императора Иоанна VIII (1425—1448).[188] Каких-либо указаний на направление пути, по которому следовала Анна и сопровождавшие ее лица, источники не передают. Также не сохранили они сообщений о пути из Москвы в Константинополь, совершенном в 1398 г. чернецом Родионом Ослябей и тверским протопопом Даниилом, которые везли «сребро милостыню во [63] Царь-город» в качестве помощи от Москвы византийцам, оказавшимся «в оскудении» после осады столицы войском турецкого султана Баязида.[189]

Выбор одного из путей на юг зависел от характера отношений между Московским государством и татарами, но не в меньшей степени от общей политической ситуации в степи, где приходилось вступать в «Орду, в места Половечьская, в пределы Татарскыя»![190] «Замятня», т. е. смута из-за сложных и запутанных отношений между разными татарскими правителями в этих землях, всегда осложняла путешествие по ним. Люди боялись этих областей и шли не иначе, как крупными вооруженными отрядами, выставляя караулы по ночам.[191] Когда в 1377 г. ставший архимандритом Митяй, любимец московского великого князя Дмитрия Ивановича, устремился в Константинополь, чтобы добиться поставления в митрополиты, то его сопровождала толпа приближенных лиц и обслуживающего люда, от архимандритов и митрополичьих бояр до «людей дворовых и слуг пошлых». Летописец определил: «И бысть их полк велик зело». И, тем не менее, Митяй, предводитель этого «полка», на короткое время попал в плен к противнику Дмитрия Донского Мамаю.[192]

Путь через степь всегда был рискован и опасен. Сначала пугало безлюдье: «не бе бо видети ни села, ни человека, токмо звери — лоси же и медведи и прочая зверя». Южнее, когда уже встречались татарские «улусы», появлялся страх перед кочевниками: «оттоле нача ныы страх одержати, якo выидохом в землю языка измаильского». Сопротивление татарам было делом нелегким — их было слишком много: «оба-пол Дона реки аки песок».[193]

Митрополита Пимена, поездку которого в 1389 г. описал его спутник Игнатий, ожидали, кроме того, особые неприятности в Тане. Еще в 1381 г., когда он возвращался из Константинополя, получив сан митрополита в связи со смертью Митяя, он — под залог грамоты с великокняжеской подписью — занял большую сумму денег у итальянцев и турок: «позаимоваша оною кабалою серебра в долг на имя князя великого у Фряз и Бесермен, в росты».[194] Во время же своего третьего (и последнего) путешествия в Константинополь (в 1389 г.) Пимен был схвачен итальянцами в Тане (неясно, были ли это генуэзцы или [64] венецианцы) и с трудом смог освободиться, удовлетворив своих кредиторов.[195]

Более длинным был путь по Волге к Сараю; им, например, воспользовался тот же Пимен, когда вторично (в 1385—1388 гг.) ездил в Константинополь.[196]

Через Литву ездили в Константинополь тогда, когда ввиду церковной политики того момента возникала надобность посетить Киев. Этим путем несколько раз ездил митрополит Киприан,[197] объединивший под своей властью митрополии Москвы и Киева.

Всеми указанными выше путями Тана, как и вообще Причерноморье и Приазовье, была связана с Москвой, хотя и через трудный и опасный для переходов заслон татарских степей.

Биография Иосафата Барбаро

В первый день декабря 1431 г. Франческина, вдова знатного венецианца Антония Барбаро, привела своего сына, Иосафата Барбаро, во дворец дожей,[198] чтобы внести его имя в списки юношей, допущенных к процедуре «золотой баллоты» (ad ballotam aureatam, alla balla d'oro).[199] Так назывался способ выборов (electio) в члены Большого Совета Венецианской республики небольшой группы (не более 30 человек) сыновей венецианской знати, достигших 18 лет (общим же законным возрастом для избрания в состав Большого Совета был возраст 25 лет). К 18 годам Иосафат уже потерял отца, поэтому о его возрасте и о том, что он родился от родителей, состоящих в законном браке, свидетельствовала его мать. Проверенные по этим признакам юноши получали право на жребий: кому из общего числа участников выпадал на долю золотой шар (ballota aureata, balla d'oro), тот становился членом Большого Совета[200] наряду с совершеннолетними. [65]

Очевидно, Иосафату Барбаро не достался желанный жребий, и он не вошел в Большой Совет своей республики. До 25 лет оставалось немало времени; он женился в 1434 г. на девушке из венецианской семьи Дуодо, а в 1436 г. надолго покинул Венецию, чтобы заняться заморской торговлей. Он отправился на берега Азовского моря, в Тану — самую отдаленную венецианскую колонию в краях Восточного Средиземноморья — и прожил там подряд 16 лет (с 1436 по 1452 гг.), вплоть до кануна завоевания Константинополя турками.

Можно предположить, что молодой Барбаро не случайно избрал Тану для начала своей карьеры. Оказывается, что именно там еще в середине XIV в. уже бывали по торговым делам как члены рода Барбаро, так и представители фамилии Дуодо. В документах из Таны под 1360 г. встречаются, например, имена Кандиано Барбаро и Рикарделло Дуодо, причем последний определен как купец в Тане. В XV в., непосредственно перед приездом Иосафата Барбаро в Тану, там — по свидетельству документов — совершали сделки многие члены семьи Барбаро (в актах упомянуты Андреа, Джордже, Лоренцо, Марко, Донато, Захария).[201] Ясно, что эти венецианцы посещали далекую колонию своей республики, жили и торговали в Приазовье. Юноша отправился туда по следам своих родичей.

Все время пребывания в Тане Барбаро был купцом (mercantante), отбросив как будто мысль о политической деятельности. Однако по возвращении на родину он через несколько лет вошел в среду правителей республики и последовательно исполнял государственные поручения в Далмации, в Албании, в Персии, а к концу жизни (он умер в 1494 г.) в самой Венеции. Так, с 60-х годов XV в. он стал видным политическим деятелем и крупным дипломатом. С полным основанием он мог считать, что, будучи гражданином (civis, cittadino)[202] своего государства, он большую часть жизни — ив молодости, и в старости — отдал странствиям, [66] нужным Венеции. Это относилось не только к поездкам посла, синдика, генерального проведитора, но и к путешествиям купца, как деятеля в главнейшей области венецианской экономики — в торговле левантийских и черноморских колоний.

В XV в., когда Тана уже не вела широко разветвленной торговли, как это было в XIV в., и поток транзитных товаров из Азии прервался после походов Тимура, усиления турецкой экспансии и распада Золотой Орды, торговая деятельность в Северном Причерноморье приобрела особый характер.[203] Это видно на примере дел, которыми был занят Барбаро в Тане. Судя по его записям, основным источником его доходов были рыбные промыслы. На Дону — выше Таны — он владел рыбными ловлями, «пескьерами» (peschiere). Это были отдельные участки речного берега, где работали наемные рабочие, ловившие рыбу, занимавшиеся ее посолом, заготовлявшие икру. Барбаро постоянно ездил на свои пескьеры; он следил не только за ходом работ и вывозом товара, но и за разрушениями и их ликвидацией после периодических проходов татарских орд поблизости от Таны. Другие венецианские купцы также владели доходными рыбными ловлями на Дону, но были случаи, когда они терпели неизбежные убытки. Барбаро назвал одного из своих товарищей — Джованни да Валле, — чья пескьера находилась где-то рядом с пескьерой Барбаро; этот купец потерпел немалый урон от татар: они похитили у него огромное количество бочек с икрой, несмотря на то, что по приказанию хозяина все бочки были зарыты в землю, а место было даже замаскировано.[204]

Однако венецианские купцы с выгодой занимались рыбными промыслами — они продавали свой товар на суда, приходившие из Константинополя, с малоазийского побережья и из более отдаленных портов, вплоть до Венеции.

Несмотря на общее ослабление потока товаров, проходивших через Тану, туда несомненно продолжали поступать обычные товары с севера и с северо-востока, такие, как пушнина, воск и мед, а также из степи — кожи и хлеб. Но Барбаро, как видно, не занимался этими видами товаров и почти не упоминал о них.

В области торговли у Барбаро была еще одна специальность: он был знатоком (и, конечно, перекупщиком и продавцом) [67] драгоценных камней и жемчуга. Даже в захолустной Тане Барбаро удавалось получать камни, приобретая их у людей, приезжавших с Востока или из Персии. Однажды в Тане появился татарский посол, прибывший в Орду из Китая. Он остановился в доме Барбаро, который, между прочим, надеялся купить у него драгоценные камни.[205]

Сочинение Барбаро весьма скудно показывает особенности характера автора или хотя бы некоторые черты, обрисовывающие его как человека. Все же кое-что в этом отношении можно отметить.

Барбаро, конечно, обладал всеми качествами людей, привыкших совершать далекие и весьма опасные в его времена путешествия. Он был смел и находчив как в молодости, так и в старости,[206] при этом не любил повествовать о пережитых трудностях и о случаях, когда рисковал жизнью, намекая, по-видимому, на привычку Контарини ужасаться по поводу выпавших на его долю (порой действительно серьезных) бедствий.[207]

Моральный облик Барбаро отличался одним качеством, которое, думается, выделяло его из большинства современников. В своих странствиях он научился с уважением относиться к чужеземцам независимо от их культурного уровня. Прожив долго в близком соседстве с обитателями степи — татарами, он умел и дружить с ними, и ценить их суждения, и помогать им, когда это требовалось. Все это отразилось в его труде, но автор ни в малейшей степени не выдвигал это свое качество как что-то заслуживающее похвалы.

Барбаро знал татарский язык, что, несомненно, сближало его с татарской средой, как в Тане, так и в степи. Он действительно знал образ жизни, нравы и обычаи кочевников. Когда он описывал, какими со стороны представляются глазам европейца разбиваемые в степях временные татарские станы, он прямо говорил, что они похожи на «огромные и красивейшие города»; он употреблял при этом четкое в понимании европейца слово «citta» и тем самым приравнивал эти степные станы ко всяким другим средневековым городам — конечно, не по типу, а по величине, по наличию ремесла, торговли.[208] Резким отличием кочевнических городов он признавал отсутствие стен; но и по этому поводу не выразил порицания, а только привел в объяснение разговор [68] с одним татарским купцом, рассматривавшим большую надвратную башню в Тане. Барбаро спросил татарина, нравится ли ему такое замечательное сооружение. Последовал естественный со стороны степняка ответ: «Ба! кто боится, тот и строит башни!» (Pah! chi ha paura, fa torre!). Барбаро не только не осудил эти слова, но даже счел нужным признать их справедливость (по-видимому, с разумным учетом реальной в степях обстановки): «В этом, мне думается, он был прав».[209]

Когда Барбаро был в Персии, он находился при Узун Хасане не только в Тебризе и других городах, но и в степях, где шах кочевал, по обычаю своей страны (secondo il lor costume), с женами и детьми, с приближенными, с войском и обозом, передвигаясь по местам с хорошей травой и обильной водой. Барбаро наблюдал походную жизнь огромного числа людей,[210] при которых находилось их имущество и несметное количество животных. И тогда венецианский посол с удивлением и, можно сказать, с почтением отметил, что движение совершалось быстро, «в полном порядке, с большим достоинством и даже с праздничностью»;[211] снабжение не нарушалось, и всем хватало хлеба, мяса, овощей и плодов.

Барбаро человечно относился к слугам[212] и даже к рабам. В Венеции он случайно обнаружил двух закованных в цепи людей, сидевших в винном погребе какого-то местного купца. Барбаро узнал в них татар (вероятно, он заговорил с ними по-татарски), и они рассказали, что попали в рабство к каталонским пиратам, бежали от них, но на море были схвачены венецианцем, который их и заковал. Освободив этих людей, Барбаро привел их в свой дом и в беседе признал одного из них как жителя Таны. Тот, в свою очередь, припомнил «Юсуфа» (так звали Иосафата в Тане) и стал благодарить его за вторичное спасение от смерти: оказалось, что однажды, во время сильного пожара в Тане, Барбаро помог группе людей, среди которых был и освобожденный им татарин, спастись от огня через пролом в стене. В дальнейшем Барбаро обеспечил обоим татарам возвращение на корабле в Тану.[213]

Уважительное отношение со стороны Барбаро к людям, которых на Западе привыкли называть «genti barbare»,[214] резко отличалось от высокомерного и нетерпимого отношения к ним, проявленного в сочинении Контарини.[215] Его отзывы о татарах грубы и [69] презрительны, поверхностны[216] и обусловлены страхом перед ними,[217] чего вовсе не было у Барбаро.

Барбаро прожил суровую жизнь, большей частью вдали от родины, в трудных условиях существования, иногда многими месяцами находясь в пути, в обстановке риска и опасности. Быть может, это сказалось на сдержанном, порой деловом тоне его сочинения. Но было у него одно увлечение, не утерянное со времен молодости в Тане до старости в Персии. Это — самоцветы, драгоценные камни. В «Путешествии в Персию» он поместил на страницы своего рассказа ряд эпизодов с живыми диалогами об этом предмете своей страсти и в то же время редкостном, почти невесомом и очень дорогом товаре. Находясь послом при дворе Узун Хасана, Барбаро особенно приблизился к знаменитым центрам торговли драгоценными камнями и жемчугом. Он отметил персидский город Шираз (Syras) как один из богатых рынков, куда стекаются драгоценности.[218] Он говорил об отдаленных областях восточной Азии, откуда привозят драгоценности и изделия из шелка.[219] На Персидском заливе в Ормузе он встречал купцов из Индии, торговавших жемчугом, драгоценными камнями, шелковыми изделиями и специями.[220]

Блеск и красоту лучших экземпляров драгоценных камней, какие он только видел, Барбаро, не скупясь на слова, описал в «Путешествии в Персию». Узун Хасан собрал большие богатства и подлинные ценности в пышных шатрах своих передвигающихся резиденций. Он охотно беседовал с умным старым венецианцем, о многом его расспрашивал и с удовольствием демонстрировал ему свои сокровища. К тому же при Барбаро прибыли послы из Индии[221] с подарками: это были редкие животные (тигр, жираф, слоны и др.), тончайшие ткани (tele bombagine sottilissime), драгоценные камни, фарфор (porcellana), сандаловое дерево, тюки со специями. Никакие из этих ценностей не остановили внимание венецианского посла, кроме драгоценных камней. Узун Хасан пригласил его осмотреть их, предупредив, что гостя ожидает некое «праздничное зрелище» (in poco di tanfaruzzo).[222] Шах [70] наслаждался обществом знатока; показал вначале лишь хорошие, но не поразительные вещи — небольшие рубины, низаный жемчуг («не совсем круглый», — заметил Барбаро), алмаз («не очень чистый, но хорошей воды»), камеи с птичьими головами («иные, чем в Италии»). На вопрос, хорош ли подарок, Барбаро дипломатично ответил, что подарок превосходен, но что Узун Хасан «заслуживал бы гораздо бoльшего». На это польщенный шах выразил желание показать ему еще другие свои драгоценности. Постепенно — во время встреч и бесед — Барбаро осмотрел все сокровища Узун Хасана и отметил среди них редчайшие вещи.[223] Эти воспоминания настолько живо сохранились в памяти автора «Путешествия в Персию», что он неоднократно переходил на прямую речь, передавая диалог с персидским правителем. В числе ослепительных богатств последнего выделялись величиной и красотой «балaсы» (разновидность рубина).[224] В отношении отдельных камней Барбаро отметил их исключительный вес и величину, прекрасный цвет, особенную форму (в виде финика, оливы, каштана). Один огромный уплощенный (in tavola) балас, «совершеннейшего цвета», с мелкими арабскими буквами (letterine moresche) по краю, вызвал восхищение венецианского знатока. Узун Хасан опросил, какого мнения Барбаро о стоимости этого баласа. «Я усмехнулся, и он ответил мне тоже усмешкой. — “Все же скажи, как тебе кажется”. — “Господин, я никогда не видел подобного камня, — ответил я, и думаю, что нет другого, который мог бы с ним сравниться. Если бы я назвал его цену, а балас имел бы голос (il balascio havesse lingua), то он, вероятно, спросил бы меня, встречал ли я действительно подобный ему камень; я был бы принужден ответить отрицательно. Поэтому я полагаю, что его нельзя оценить золотом. Может быть, он стоит целого [71] города...”».[225] После баласа, о котором шла речь, Барбаро при рассматривании других сокровищ восхитился рубином необычайной величины, заключенным в золотую оправу; Барбаро счел его «дивной вещью» (cosa mirabile per esser di tanta grandezza).[226]

Бывали случаи, когда Барбаро оценивал драгоценные камни не только как знаток и любитель, но и как политик. После победы Узун Хасана над Грузией (в 1477 г.) побежденные грузины просили принять в качестве контрибуции не деньги в размере назначенной им суммы (16 тысяч дукатов), а четыре ценных баласа. Узун Хасан предложил Барбаро установить, соответствуют ли баласы требуемой денежной сумме. К Барбаро же успели проникнуть посланцы грузинского царя, чтобы убедить венецианского посла произвести оценку в благоприятном для грузин смысле. Барбаро видел, что камни не стоили 16 тысяч дукатов: в своей записи он откровенно назвал их только «ragionevoli», т. е. «неплохими», «удовлетворительными», и заметил (для читателя-венецианца), что ни по величине, ни по красоте они не равнялись баласам на алтаре собора св. Марка в Венеции. Но, решив помочь христианам, а не мусульманину, он определил цену каждого баласа именно в 4 тысячи дукатов. Узун Хасан отнесся к такой оценке с недоверием и иронически заключил: «По-видимому, баласы очень дороги в твоей стране».[227]

Кроме драгоценных камней Узун Хасан показывал Барбаро редкие камеи. В связи с одной из них, — по-видимому, европейской, античной, — возник ярко воспроизведенный автором разговор; перед тем Узун Хасан, снова предвкушая удивление, которое должно было охватить его собеседника, опять произнес слово, означавшее в его устах высший эффект: «Я хочу, чтобы ты получил немножко tanfaruzzo!».[228]

«Он дал мне в руки камею, величиной с марчелло,[229] на которой была вырезана (scolpita) голова красивой женщины с волосами, собранными сзади, и с гирляндой, и сказал: “Посмотри, это — Мария?”. Я ответил отрицательно. Тогда он спросил: “Кто же она?”. Я объяснил, что это изображение какой-то античной богини (una delle dee antique), которую обожествляли “бурпары” (burpares), то есть идолопоклонники (gli idolatri). Он [72] спросил, каким образом я это знаю. Я ответил, что мне это ясно, потому что такие изделия (lavori) изготовлялись раньше пришествия Иисуса Христа. Он слегка покачал головой и больше ничего не сказал».[230]

Мы привели эти подробности из рассказов Барбаро о драгоценных камнях и произведениях искусства (камеи) потому, что в них проявились увлечения автора. При неустанной деятельности в сфере торговли и политики он оказался еще большим любителем и настоящим знатоком драгоценных камней.

Эти подробности интересны еще и потому, что приводимые в них сведения, как правило, не фиксируются средневековыми авторами, хотя книг о всевозможных самоцветах и их чудесных свойствах было немало. В силу своего «хобби» Барбаро обратился к побочной теме и через нее придал своему рассказу живость и занимательность.

В эпизоде с камеей проявились черты итальянской культуры эпохи Возрождения. Персидский шах, по-видимому, знал, что он обладает ценной художественной вещью, а посол одного из культурнейших городов Средиземноморья подошел к ней именно «по-итальянски»: в это время произведение античного искусства не могло быть совершенно чуждым итальянцу из кругов городского купеческого патрициата, каким был Барбаро. Хотя венецианский дипломат и не был гуманистом, как многие из его просвещенных соотечественников, тем не менее, он выступил и перед Узун Хасаном, и перед своими читателями как представитель страны Возрождения.

Интересно упоминание об Иосафате Барбаро одного из представителей его рода, гуманиста Эрмолао Барбаро (1452—1493).[231] Судя по литературному наследству и его содержанию, Эрмолао имел гуманистическое образование и поддерживал связи с гуманистами. По-видимому, он не признавал Иосафата Барбаро человеком своего, гуманистического круга. В письме от февральских ид (т. е. от 13 февраля) 1486 г. к гуманисту Арнольду Босту[232] в Гент Эрмолао отвечал на вопросы фламандского корреспондента о своих занятиях, об отношении к религии, о составе семьи. Касаясь последнего, он назвал своего деда, Франческо Барбаро (1398—1454), автора многочисленных писем[233] и перевода из Плутарха жизнеописаний Аристида и Катона, сообщив о намерении напечатать — лишь только минует эпидемия чумы — письма этого [73] гуманиста. Между прочим Эрмолао добавляет и сведение еще об одном представителе своего рода, но пишет об этом несколько небрежно, не приводя даже имени: «Жив еще один Барбаро — тоже наш родственник; о нем ты мог прочесть, что он был послом к персидскому шаху».[234]

Некоторое время после приезда из Таны Барбаро жил, по-видимому, в Венеции и, вероятно, продолжал деятельность купца. За этот период можно отметить только 1455 г., указанный им самим, когда он повстречал в Венеции двух татар из Таны. Но венецианское правительство имело в виду направить Барбаро на службу, связанную с его знанием Востока, и в марте 1460 г. сенат высказался за его назначение консулом в Тану (designatus est consul noster Tane).[235] Однако Барбаро не пожелал занять этот пост, так как ему предстояла деятельность, связанная с Далмацией и Албанией. В 1463 г. Барбаро действовал как «officialis rationum veterum»[236] в Далмации, а в июле 1465 г. он был назначен проведитором в Албанию. С этих пор Барбаро вступил в сферу как военной, так и дипломатической борьбы Венеции с турками.

До 1463 г. Венеция всячески пыталась налаживать мирные отношения с султанами;[237] однако когда турки овладели значительной частью Мореи, которая уже не могла защищаться (Мистра и ее земли были захвачены турками в мае-июле 1460 г.), война стала неизбежной и началась в апреле 1463 г.[238] В связи с этим особо важное значение приобрел не только Негропонт, ставший для Венеции ее восточным форпостом, но и восточный берег Адриатического моря — Далмация и Албания, [74] потому что приблизилась опасность турецкого нападения на Италию.[239]

В Албании шла жестокая война между местными албанскими династами и турками. Героем этих войн, легендарным еще при жизни, был албанский князь Георгий Кастриота, прозванный в Турции (где он был до 1443 г. заложником) Скандербегом.[240] Любую турецкую осаду, даже руководимую самим Мухаммедом II, выдерживала Кройя, неприступная крепость Скандербега, расположенная в горах восточное Дураццо. Барбаро был отправлен проведитором (иначе «провизором») в Албанию, чтобы следить за обороной мест, принадлежавших Венеции на морском побережье, а также, чтобы поддерживать союз с албанцами в общей борьбе против турок. В «комиссии», полученной Барбаро 17 августа 1465 г. от дожа Христофоро Моро, указывалось, что проведитор получал в полное распоряжение венецианские вооруженные силы в Албании — как пешие, так и конные — и что венецианские правители (ректоры) городов и их гарнизоны также должны были подчиняться проведитору в случае, если он примет решение двинуть войска в поход.[241] Таким образом, Барбаро, как проведитор, имел власть командующего войсками.

Венецианское правительство возлагало немалые надежды на военный и дипломатический таланты своего посланца. Поручая ему руководство защитой целой страны — тем более трудное, что эта страна находилась на непосредственных подступах к Италии, — сенат просил Барбаро приложить «всю энергию и помыслы, всю заботу и старание» для сохранения центра провинции — крепости Скутари, для снабжения ее продовольствием и для поддержания ее боеспособности. Приказывалось запасать для этого укрепленного пункта и других крепостей зерно, вино, растительное масло, уксус, воду и вообще все необходимое для пропитания (ad victum), а также лес и фашины для ремонта (ad reparia) крепостных сооружений. Предписывалось следить, чтобы немедленно удалялась земля (letamen sive terrenum) у подошвы стен и чтобы были разрушены все строения вне их.[242] Таким образом, Барбаро [75] держал в руках оборону страны в целом, имея под командованием значительные войска.

Еще более сложные обязанности Барбаро в Албании касались дипломатической стороны дела. Он должен был уметь и ладить с албанцами, и предупреждать — если случалось — их переговоры с турками. Даже при осуществлении общих, казалось бы дружных усилий против турок надо было зорко следить за намерениями албанцев. Еще до прихода Барбаро в Албанию, в 1448 г. Скандербег проявил настолько явное стремление овладеть главной опорой венецианцев — городом Скутари, что Венеция стала искать поддержки против своего албанского врага[243] у самих турок. В то же время Венеция постоянно опасалась вмешательства в дела восточного побережья Балканского полуострова со стороны неаполитанских королей, сначала Альфонса I Арагонского, а после его смерти в 1458 г. — сына его, Фердинанда I. Как пишет Тирье, «интересы Венеции были настолько сложны (complexes), что настоящее, т. e. искреннее, правдивое соглашение (accord franc) между синьорией и другими христианскими государствами представлялось затруднительным».[244]

Несомненно, что Барбаро с успехом выполнял предписания своего правительства, потому что летом 1469 г. он получил новую «комиссию» от того же дожа и с теми же высокими полномочиями: «Повелеваем, чтобы под твоим начальством действовали войска, как пешие, так и конные».[245] Обстановка в Албании стала еще труднее и сложнее: после смерти Скандербега (в январе 1468 г.) наступила анархия среди мелких албанских правителей, стремившихся к захвату власти. Бесперспективная для Венеции война длилась еще десять лет и кончилась в 1478 г., когда турки взяли и Кройю, и Скутари. Но деятельность Барбаро в Албании прервалась раньше. Он был отозван в Венецию по решению Сената от 15 декабря 1470 г.,[246] после того как за несколько лет прошел суровую, но полезную практику активного и самостоятельно действовавшего дипломата.

Положение Венеции в войне с турками к тому времени резко ухудшилось: летом 1470 г. турки завоевали Негропонт, и перед [76] ними обнажился путь на Италию. Венецианское правительство начало тогда готовить грандиозный план подавления турецкого могущества путем наступления по способу клещей, которые должны были охватить турецкие владения с Константинополем в центре: с востока силами Персии, с севера силами татарской Большой Орды, с моря силами венецианского флота. В этом плане роль послов к персидскому шаху Узун Хасану последовательно поручалась лучшим дипломатам венецианской синьории — Катарино Дзено и Иосафату Барбаро.

Деятельность в качестве посла к Узун Хасану, выдающемуся правителю Персии, составила особую и существенную главу в жизни Барбаро. В сложнейшей обстановке, когда и в Европе, и в Передней Азии международные отношения были неустойчивы и перестраивались в зависимости от политической и военной активности турок, в лагере противников Мухаммеда II вырастали внутренние осложнения. Это выразилось, например, в том, что некоторые державы не были склонны вкладывать свои силы в общую борьбу с турками, опасаясь, что Венеция в случае победы могла бы получить необыкновенные выгоды, потому что она располагала, как казалось, сильнейшим союзником в лице Узун Хасана.

Доменико Малипьеро, будучи членом венецианского сената и находясь в центре политического руководства своего государства, конкретно определил создавшуюся ситуацию: император Фридрих III (1440—1493), поддавшись проискам (trama) со стороны правящих кругов Милана и Флоренции,[247] уклонился от общего одновременного удара по врагу и, следовательно, от помощи Узун Хасану — основному противнику турок на почве Малой Азии (Анатолии). Вследствие этого возникла скрытая помеха освобождению «Греции», т. е. бывшей Византийской империи, где в случае удачи экономическое господство наверняка оказалось бы в руках Венеции: она стала бы «хозяйкой» (patrona) положения. Вот это интереснейшее место из Анналов Малипьеро, где выражена тенденция политики императора и итальянских городов по отношению к туркам и Венеции: «Император Федериго пытается заставить “диэту” не оказывать помощи Узун Хасану: тогда турки будут свободно действовать против Венеции. Это несомненно были козни герцога Миланского Галеаццо и флорентийцев, для которых нетерпимо, что в войске Узун Хасана считаются только с послом Венеции. Ясно, что если будет завоевана Греция, ее хозяйкой станет [венецианская] синьория».[248] [77]

Несмотря на то, что при дворе Узун Хасана энергично действовал венецианский посол, опытный дипломат Катарино Дзено,[249] который к тому же приходился родственником Узун Хасану,[250] венецианский сенат решил направить в Тебриз еще одного посла. На этот пост в январе 1473 г. был избран уже известный своим искусством в международных делах Иосафат Барбаро.[251] Он должен был отплыть из Венеции вместе с персидским послом, возвращавшимся к Узун Хасану. Кроме того, что уже составляло сущность «комиссии» предыдущего посла, а именно кроме задачи убедить Узун Хасана двинуть наибольшие военные силы против Мухаммеда II и вырвать из его власти Анатолию, — основное владение, как бы «сердце и внутренности (viscere) врага», — Барбаро поручалось важное и рискованное дело: доставить Узун Хасану большое количество вооружения (munitiones; artiglierie), военных специалистов и инструкторов,[252] а также ценные подарки. Все это стоило очень больших денег, и постановление было вынесено с участием всех трех групп sapientes или savi (consilii, terre ferme, ordinum). Но момент был критический; недаром решение предварялось торжественными словами: «Подошло время и понуждает величайшая необходимость» (Appetit tempus et urget maxima rerum necessitas). Вот перечисление того, что было отправлено на Восток, чтобы умножить мощь Узун Хасана, усилить удар на «общего врага», «дракона и ненасытного змея, разрушителя веры и ниспровергателя государей»: две легкие и две тяжелые галеи[253] приняли груз в виде шести крупных стенобитных бомбард (bombarde grosse ... per ruinar ogni muro et torre); 10 средних и 50 малых бомбард; 500 «спингард» — длинных пушек (так называемых кулеврин) с их двуколками. Посылалось много пороху, ружей, [78] мотыг и лопат.[254] Подарки Узун Хасану состояли из серебряных сосудов и парчи, шелков и сукон.[255]

Корабли с послами и ценным грузом отбыли из Венеции в половине февраля 1473 г. и к 1 апреля пришли в Фамагусту. На Кипре было много дел, за которыми Барбаро должен был внимательно следить: судьба правителя Карамании (Малой Армении), почти лишенного турками его владений, следовательно — союзника Персии; волнения, разыгравшиеся в Фамагусте после смерти кипрского короля Иакова III (ум. 6 июля 1473 г.) в связи с борьбой между претендентами на обладание Кипром; положение овдовевшей королевы — венецианки Екатерины Корнаро; наконец, план венецианцев во что бы то ни стало подчинить своему влиянию остров с его важнейшим значением единственных тогда ворот к торговле с Востоком.

Действуя в рамках широкой политики, касавшейся всего восточного Средиземноморья, Барбаро поддерживал с Кипра связь с «генеральным капитаном моря» — начальником венецианского военного флота Пьеро Мочениго. Флот готовился нанести удар туркам у самого Константинополя, приурочив свое выступление к моменту выхода Узун Хасана с сухопутным войском против турок в Анатолии.

Задания Барбаро были изложены в переданной ему дожем Никколо Троном «комиссии от 28 января 1473 г.».[256] Это была так называемая «открытая комиссия» (patente, aperta comission), содержание которой сводилось к словам: «Чтобы Узун Хасан продолжал войну» (che lo signor Uxon proseguisca la guerra) — т. е. не покидал мысли о войне и приступал к ней. Но через некоторое время Барбаро была вручена вторая комиссия, которая определялась как «li secreti comandamenti»;[257] в ней заключались предположения — и требования — венецианского правительства относительно того договора, который надлежало заключить с Узун Хасаном в случае его полной победы (в которой в Венеции были как будто уверены) над турками. Прежде всего, предлагалось прельщать Узун Хасана захватом восточной части Малой Азии — Анатолии, потому что победа там поведет его к господству над всем полуостровом, «над всей Азией».[258] Интересны условия, которые должны были быть соблюдены в пользу Венеции: на главном [79] месте среди них поставлено право свободного прохода через проливы в Черное море к Трапезунду; здесь звучат отклики условий в результате тех войн в прошлом, ведя которые, Венеция боролась за торговлю в северном и южном Причерноморье.[259] В инструкции с особенным ударением повторялось поручение о благополучии венецианских купцов, на что Барбаро должен был направить все мысли и все старания (drezar tutti i tuo (sic) pensieri, studi e spiriti...) и довести до осуществления все намеченные планы; ему по преимуществу поручались подобные нелегкие переговоры; в этом заключалась его дипломатическая задача.

Однако политическая ситуация в корне изменилась, потому что еще на Кипре Барбаро узнал о сбившем ход всех событий крупнейшем для венецианской политики крахе — о поражении Узун Хасана 10 августа 1473 г. под Эрзинджаном. Случилось то, чего добивались главным образом итальянские соперники Венеции: она не смогла торжествовать, пользуясь плодами разгрома турок, на что слишком надеялась, не проявив присущей ей осторожности. Однако сенат сразу же решил вести прежнюю политику, т. е. продолжать побуждать персидского правителя к новому походу против турок с целью полного их изгнания из Анатолии (как писалось в документах: «la total eversion et la eiection de lo inimico fuor de la Natolia»). Поэтому венецианскому послу опять предлагалось увлекать Узун Хасана картинами несомненных будущих побед и неимоверного разрастания его могущества, когда он присоединит к своим владениям «universum dominium» непобедимого до сих пор турецкого султана.

Только в феврале 1474 г. Барбаро двинулся в путь с Кипра в Персию. Этот путь,[260] возможный как раз в те годы (из-за турецкой опасности направления путей на Восток постоянно менялись), начинался именно с Кипра, откуда переправлялись на южное побережье Малой Азии, обычно в Селевкию Киликийскую, а из этого города по прямой линии шли на восток, через Адану и, перейдя Евфрат, на Урфу (Эдессу) и Мардин. Здесь направление пути отклонялось к северу; он пролегал через города Саирд и Хой, между озерами Ваном и Урмией и достигал Тебриза.

Барбаро, крайне редко упоминавший об опасностях своих странствий, рассказал о трагической встрече (4 апреля 1474 г.) с группой курдов в горах Армянского Тавра между городами Саирд и Востан, т. е. уже на территории, подчиненной Узун [80] Хасану. Персидский посол, спутник Барбаро, венецианец-секретарь и еще два человека были убиты, а Барбаро, хотя и раненый, спасся только благодаря своему прекрасному скакуну.[261] Перед Тебризом снова повстречался отряд туркменов и курдов; они избили и посла, и его переводчика, но все же отпустили их. Барбаро явился к Узун Хасану раненый, ограбленный, в изодранной одежде,[262] но с верительными грамотами (la lettera di credenza), которые он все время бережно хранил на груди. Так началась (с 13—14 апреля 1474 г.) дипломатическая миссия Барбаро при дворе Узун Хасана.

Когда Барбаро прибыл в Тебриз, Узун Хасан был уже подготовлен к его появлению. В Венеции, несмотря на ошеломившее всех известие о полном проигрыше Персией сражения под Эрзинджаном, не теряли надежды, что персидский шах соберет силы для новой попытки сразиться с Мухаммедом II и, быть может, сломить его. Поэтому в течение ближайшего времени — в 1473— 1474 гг. — венецианские послы ехали в Тебриз один за другим. Не успел уехать из Персии Катарино Дзено, как сенат немедленно отправил туда Паоло Оньибена с единственным поручением — уговорить Узун Хасана не складывать оружия, засвидетельствовать перед ним, что Венеция полна решимости проводить прежнюю политическую линию: соблюдать союз с Персией и не вступать в соглашение с султаном.[263] После того как Оньибен в марте — апреле 1474 г. покинул Тебриз, туда явился (с Кипра) Барбаро; в августе того же года приехал — через Каффу и Кавказ — Амброджо Контарини, проследовавший после остановки в Тебризе в Исфахан (la terra, chimata Spaam), навстречу находившемуся в степях Узун Хасану. Здесь же (30 октября 1474 г.) произошла встреча Контарини с Барбаро. Контарини пробыл около Узун Хасана только до конца июня 1475 г., но Барбаро после этого оставался при персидском шахе еще почти три года.

Ни одному из трех послов, сроки пребывания которых в Персии наплывали один на другой, не удалось достигнуть цели, имевшей в течение ряда лет кардинальное значение в политике их правительства: после Эрзинджана Узун Хасан не выступил против турок. Возможно, что он не слишком прислушивался к речам недолго пробывшего у него Паоло Оньибена и особенно приехавшего последним из троих послов Амброджо Контарини, но он, несомненно, относился с уважением к Иосафату Барбаро. И тем [81] не менее даже этот умный человек не смог убедить его действовать по венецианскому плану.

Последней войной Узун Хасана была война с Грузией. В этом походе его сопровождал Барбаро, наблюдавший персидское войско в действии. Оно состояло из огромной конницы (huomini da fatti a cavallo), из меньшей по численности пехоты (huomini da fatti a piedi), из людей, обслуживавших лагерь (huomini per sussidio del campo). И тогда же Барбаро записал, что ободренный победами Узун Хасан как будто намекнул на возможность похода на турок.[264] Однако проницательному наблюдателю, каким был Барбаро, это намерение не показалось реальным; опираясь на свой большой опыт, он не мог поверить таким намекам.[265] Действительно, после грузинской войны его сомнение подтвердилось: «я увидел, что у него (у Узун Хасана) не было ни малейшей мысли о походе против турок».[266] Истощивший все возможности дипломатического воздействия на восточного союзника Венеции, Барбаро решил вернуться на родину. Сенат препроводил ему официальное разрешение (от февраля 1477 г.) закончить миссию посла в Персии; [267] Узун Хасан выразил согласие на его отъезд. Барбаро вернулся в Венецию 7 марта 1479 г.[268] Мир Венеции с турками был заключен 25 января 1479 г., пока Барбаро был в пути.

Малипьеро, никогда не отходивший в своих «Анналах» от общего политического фона событий, так определил состояние Венеции в ее длительной и тяжелой войне (1463—1479 гг.) с турками как раз к моменту завершения посольства Барбаро в Персию, т. е. к концу войны: «Венеция уже 13 лет ведет эту жесточайшую войну (questa guerra ardentissima) без всякой помощи от кого бы то ни было, покинутая всеми (abbandonata da tutti); кошельки частных лиц (de' particulari) пусты; состояния их разрушены. Венеция не имеет денег, ни чтобы выплатить “рефузуры” («Ie refusure» — собранные вперед или преждевременно налоги), ни чтобы содержать военный флот (1'armada). Команды военных судов волнуются и подымают крик на причалах (i galioti vien tumultariamente a cridar a le scale). Нет средств содержать 40 вооруженных галей, но и это, столь значительное их число не достаточно для того, чтобы сопротивляться громадным силам противника».[269] [82]

Тяжесть положения усугублялась серьезностью дел на Крите: «Город Кандия в величайшем страхе перед турками: он не имеет крепости, куда можно было бы скрыться. Безоружные крестьяне пытаются бежать в горы..., а горожане (i borghisani) уже восставали против (критского) правительства (ha tumultuado davanti'l rezimento»).[270] To же самое происходило на острове Корфу.

Таково было состояние Венеции, принужденной отказаться от былых смелых проектов покорения турок. В это время Барбаро, который не смог ничего сделать для своей родины в смысле помощи с востока (к тому времени не осуществились также и планы движения татар хана Ахмеда на Фракию),[271] возвращался домой. Находясь еще в Тебризе, он присутствовал при смерти Узун Хасана (6 января 1478 г.); следовательно, сама собой закончилась его дипломатическая деятельность в Персии. К тому же в стране поднялась настоящая смута по поводу наследования престола.[272] Подобно тому, как за четыре года до того Барбаро вступил в эту страну ограбленный и полуодетый после схватки с курдами, так и теперь, уходя из этой страны, он надел бедную одежду (drappi poveri e miserabili) и в сопровождении единственного оставшегося у него слуги-славянина (uno garzon schiavone)[273] присоединился к какому-то армянину, направлявшемуся в Эрзинджан (Assengan). Путь в Венецию был долгим (около года) и трудным, с риском потери не только скудных средств, но и жизни. Барбаро медленно двигался через Эрзинджан, Чемиш-гизек, Арапкир, Малатью, Алеппо, Бейрут. Перебравшись на Кипр, он оттуда морем достиг родного города. Его рассказ об обратном пути интересен яркими подробностями, описаниями небезопасных порой приключений (встречи со сборщиком пошлин в Малатье, с мамлюками в Триполи); кажется, что, приближаясь к концу записей, автор перестал скупиться на воспоминания о красочных эпизодах своих странствий (le cose appertinenti al camino).[274]

Барбаро было 66 лет, когда он вернулся в Венецию из Персии. Однако через три года он опять на государственной службе. В ноябре 1482 г. он взял на себя управление (intravit regimen) областью Полeзине с ее главным городом Ровиго, стал «capitaneus Rodigii et provisor generalis totius Policinii et aliorum locorum citra Padum».[275] В результате войны с Феррарой область Полeзине очень пострадала; Барбаро принял меры к облегчению и даже полному снятию налогов и долгов с населения, организовал ремонт крепостных стен, навел порядок в административных [83] делах. В феврале 1485 г. он закончил восстановление Полeзине; совет коммуны Ровиго вынес ему благодарность за его полезную деятельность.[276]

Под конец жизни Барбаро был удостоен еще двух высоких должностей в правительстве, причем таких, которые отнюдь не являлись только почетными. Он вошел в одну из групп «savi» или «sapientes», а именно — стал «savio del Consiglio»; через его руки проходили важнейшие дела, подготовлявшиеся для рассмотрения их сенатом (Consiglio dei pregadi).[277] Кроме того, он был советником дожа Агостино Барбариго. Таким образом, до самого преклонного возраста Барбаро не оставался вне политической жизни Венеции.

К исходу 80-х годов XV в. Барбаро принялся за работу над своими двумя «Путешествиями» — в Тану и в Персию. Как было сказано выше, он писал свой труд во время правления дожа Агостино Барбариго,[278] точнее же — в краткий срок между 1488/89 и 1492 г.

Нельзя не высказать здесь одного — вполне вероятного — предположения о том, почему Барбаро, даже освободившись (в ноябре 1482 г.) от служебного поста в Полeзине, неохотно и лишь под давлением, по-видимому со стороны дожа, принялся писать о своих путешествиях. 7 марта 1479 г., когда он вернулся на родину после шестилетнего пребывания на Востоке, он либо уже знал, либо сразу же узнал в Венеции об окончании войны с турками и о заключенном 25 января 1479 г. в Стамбуле мирном договоре между Венецией и Мухаммедом II.[279] Старый, опытный политик, он, конечно, еще до смерти Узун Хасана понял, что Персия не выступит против турок и что в этом отношении его дипломатическая деятельность не принесла никаких плодов; но это была неудача только с одной стороны. Теперь же, вместе со своим городом, он ощутил полный и окончательный провал всех усилий в трудной 13-летней войне, завершившейся тяжелым для его родины договором. Венеция потеряла не только Негропонт, но и все наиболее ценные владения в Морее. Венецианцы отдали туркам город Скутари — свою главную опору на далматинском побережье, а вместе со Скутари и неприступную когда-то крепость Кройю. Оба эти места в 60—70-х годах Барбаро защищал вместе с албанцами Скандербега, а теперь остатки населения покидали их стены, на которых размещались турецкие солдаты. Хотя и сохранив ряд купеческих станций на Леванте и торговые [84] привилегии даже в Константинополе, Венеция должна была уплатить туркам крупные суммы золотых дукатов — 100 тысяч в течение двух лет и в дальнейшем по 10 тысяч ежегодно за право свободного ввоза и вывоза товаров в турецкие города и порты.[280]

Вскоре после приезда Барбаро прибыл из Стамбула в Венецию Джованни Дарио, ее представитель, заключавший договор с турками, и представитель султана к дожу.[281] Толпы народа смотрели на этого посла, который держал себя надменно и вызывающе. Дож Джованни Мочениго должен был принять из его рук унизительный подарок — пояс султана — и передать ему ратифицированный договор. Всему этому был свидетелем Барбаро, только что вернувшийся в Венецию и сразу попавший в атмосферу общей подавленности и оскорбленной национальной гордости. Возможно, что сознание политического упадка родного города — и неудачи своего служения ему — мешало Барбаро заняться описанием тех мест, где он побывал в надежде на успехи Венеции, но в такие годы, когда эта надежда оказалась неосуществимой, успехи, столь нередкие в жизни Венеции, на этот раз не достались ей.

В венецианском Государственном архиве хранится завещание Иосафата Барбаро от 6 декабря 1492 г. с двумя добавлениями (кодициллами) от 8 и 18 августа 1493 г.[282] Согласно общепринятой форме подобного акта, в начале его сообщается, что завещатель принадлежит к приходу (или к «конфинию»)[283] св. Марии Формозы, что он поручил нотарию Франческо Малипеде записать свои последние распоряжения, что он назначил душеприказчиками («комиссариями») свою жену Ченоне, своих зятьев сер Надаля и сер Марко Дзульяна, своего сына Дзуана Антонио.

Завещатель желал быть похороненным в монастыре св. Франческо делла Винья, что и было исполнено; плиту с могилы уничтожили, по-видимому, при Наполеоне, когда монастырь стал казармой. Сохранилась копия латинской надгробной надписи: «Sepultura M(agnifici) D(omini) Iosaphat Barbaro, de confinio sante Marie Formoxe, et eius heredum. 1494».[284]

Кроме жены и сына в завещании названы еще три дочери Барбаро — Магдалуца, Франческина-монахиня и Клара — «fia [85] natural». Как обычно, завещатель приказывал раздать некоторое количество дукатов церквам и монастырям для совершения заупокойных месс, религиозным учреждениям (госпиталю, странноприимному дому и т. п.) и отдельным лицам; среди последних— все дочери и три служанки, которым оставлялись небольшие деньги «за хорошую службу» (per suo bon servir); отдельно упоминался слуга Мартин Сарацын.[285] Основное имущество, как движимое, так и недвижимое (beni mobeli e stabeli), отказывалось сыну, при котором, «не терпя нужды» и «имея пропитание и одежду» (victo e vestito), должны были проживать мать и сестра Магдалуца. Ни о невестке, ни о ее дочери Лукреции (внучке Иосафата Барбаро) нет речи — ввиду наследства, оставляемого сыну, отцу Лукреции.

Через несколько месяцев (к августу 1493 г.) возникли, очевидно, какие-то новые обстоятельства, и Барбаро велел приписать к завещанию особое добавление, в котором говорилось об увеличении некоторых из указанных раньше сумм. Быть может, на завещателя повлияла его дочь Магдалуца, потому что, если наследство кое-кого из одаряемых возросло с 5 до 10 дукатов, ее доля разрослась в 40 раз, достигнув двух тысяч дукатов (на случай, если она выйдет замуж; тысяча дукатов давалась ей, если замужества не будет). Обращает внимание добавка при имени Мартина Сарацына, названного здесь рабом: кроме денег в размере 10 дукатов, он должен был получить свободу.[286] Но спустя всего десять дней Барбаро резко объявил недействительными (nullius valoris, roboris et momenti) изменения, внесенные им в основное завещание: будто человек, не привыкший склонять свою волю в угоду чужому влиянию, поспешно изменил результат временно охватившей его слабости. Был ли он в этом справедлив — осталось неизвестным. Однако решение завещателя относительно освобождения раба Мартина Сарацына осталось неизменным.[287]

Завещание Барбаро — единственный документ, где отразились немногие сведения об его семье и имуществе; здесь же проявилась одна из черт его характера — волевого или, быть может, упрямого; здесь же оставила легкий след его доброжелательность к людям из хорошо знакомых ему далеких восточных стран.

Барбаро и Контарини о Москве

О Москве Барбаро пишет в последних параграфах «Путешествия в Тану». Однако этот рассказ не является естественным продолжением сюжета в этом сочинении; он как-то, между прочим, примыкает к предыдущему. Торговые связи Таны простирались преимущественно на восток, на Нижнее Поволжье. Путь туда из Таны лежал через Тамань (у Барбаро — «Tumen»). И вот, рассказывая о Тамани, об Астрахани и Сарае, Барбаро попутно сообщил, что если плыть по Волге вверх по течению, то можно дойти до Москвы и что оттуда, из Москвы, ежегодно спускаются лодки в Астрахань за солью (§ 52). Тут же довольно отрывочно говорится об островах на Волге и о больших лесах на ее берегах, о многочисленных татарских племенах, встречающихся после 15-дневного плавания вверх по реке, и наконец, о возможности достигнуть «пределов России» (le confini de la Rossia). В противоположность предыдущему повествованию, эта часть труда Барбаро отличается разрозненностью и производит впечатление беглых записей за чьим-то устным рассказом или же кратких заметок, извлекаемых из какого-то более полного изложения.

Проследим, как автор рисует Россию и ее особенности. Эти записи неполны и случайны. Страна богата хлебом, мясом, медом; здесь приготовляют напиток, называемый «bossa» (буза), у итальянцев [97] это — «cervosa», и здесь очень много лесов и деревень. На пути в Россию (в Москву с юга) лежат города Рязань и Коломна; оба укреплены, но не камнем, а деревянными тынами, потому что в тех местах мало камня.

Строки, посвященные Москве (§ 55), более последовательны — автор сообщает о некоторых чертах, дающих какое-то представление о главном городе России: он стоит на хорошей реке (fiume nobile), которая пересекает город и имеет несколько мостов; он является резиденцией правителя страны, великого князя[288] Ивана; кремль (castello) стоит на холме, а вокруг города — леса. Как всегда, Барбаро обращал внимание на торговлю страны. По причине изобилия продовольствия — хлеба и мяса — здесь этим не торгуют на вес, а отпускают товар на глаз (a occhio). Большое изумление иностранцев-южан вызывали морозы русской зимы; в связи с ними сообщается и об удивительном виде зимнего рынка на льду Москвы-реки, где замерзшие мясные туши устанавливались «на ногах» (in piedi), потому что были тверды, как камень или как мрамор (§ 55), и об удобстве зимнего передвижения на санях (sani), в особенности на длинные расстояния, тогда как летом трудно ездить из-за непросыхающей в лесах грязи на дорогах и из-за огромного количества слепней (fangi grandissimi e mossoni assaissimi). Итальянец отмечает, конечно, недостаток привычного для него обилия фруктов и полное отсутствие винограда, но признает большое искусство русских в приготовлении опьяняющего напитка из меда (vini di mele) или не менее оглушающего, «сбивающего с пути» (che stor-nisce) пива из проса (cervosa de raeio, di miglio). По поводу этого автор упомянул о склонности русских к хмельному. Слышал он также, будто бы сам великий князь запретил приготовлять пиво из проса и медовое вино, а также как-либо употреблять хмель (fior de bruscandoli).[289] [98]

На этом кончается описание Москвы. Затем следуют отдельные экскурсы: о татарах на Волге, о взятии Казани (в 1487 г.) и о крупной торговле пушниной, привозимой из этого города; о язычестве среди татар; о мордве и обычаях этого племени. Все это при чтении кажется отрывочным, плохо между собой связанным.

Совершенно изолированно от этих, самих по себе разрозненных сюжетов вставлен небольшой рассказ о Новгороде, подчинившемся великому князю московскому. Не совсем понятно здесь указание, что среди новгородцев «было много еретиков» (molti heretici). Слышал ли Барбаро о стригольниках, или ему известна только ересь жидовствующих? После перечисленных отдельных экскурсов следует схематическое описание пути из Москвы на запад через Литву, Польшу и Германию в Италию, причем названо лишь незначительное число городов: Троки, Слоним, Варшава, Познань, Мерзага и Франкфурт.

Никколо ди Ленна, автор наиболее обстоятельной работы об Иосафате Барбаро, уверен, что Барбаро сам побывал в Москве, Рязани, Коломне, что после 16-летнего пребывания в Тане он вернулся в Италию именно из Москвы.[290] Более того, ди Ленна полагает, что Барбаро принадлежат лучшие в XV в. сообщения — многочисленные, интересные и правдивые — о Московском государстве.[291]

Но и утверждение, что Барбаро посетил Москву, и высокая оценка его данных о России едва ли могут считаться правильными. Прежде всего, это вытекает из характера изложения: вообще Барбаро пишет сдержанно и серьезно, лишь изредка вставляя в ровно развертываемое изложение подлинно живые описания и диалоги. Здесь же, т. е. на страницах, посвященных России и пути из Москвы в Западную Европу, набросаны отдельные, порой даже не близкие друг другу сообщения, а рассказ о пути и встречающихся городах просто схематичен. Не искупает сухости и отрывочности на этих страницах и запоминающаяся всем картина заледенелых бычьих туш, стоящих на ногах на льду Москвы-реки, потому что, как оказывается, рассказ об этом не так уж нов: к тому времени, когда Барбаро писал свое сочинение, уже было напечатано «Путешествие в Персию» Амброджо Контарини, где изображен именно этот способ продажи мяса на московском рынке. В самом деле, нет ли излишнего сходства между тем, что написал Барбаро, и тем, что — до появления труда Барбаро в печати — опубликовал Контарини? [99]

Однако предварительно следует обратить внимание на одну особенность. На протяжении всего своего труда Барбаро часто употребляет местоимение и глагол в первом лице, — конечно, в тех случаях, когда он сам что-то видел, испытал или проделал. Так, он рассказывает о своих беседах с разными лицами: с Узун Хасаном[292] в его шатре; с вернувшимся из Китая татарским послом на площади в Тане;[293] со сборщиком податей в караван-сарае в Малатье на пути из Тебриза через малоазийские города.[294] В живой манере, от первого лица, передан рассказ о приеме знатного татарина Эдельмуга в доме Барбаро[295] или о поисках клада в кургане, производившихся группой молодых венецианских купцов.[296] Иногда автор даже подчеркивает, что он сам что-то испытал или проверил; так, о некоторых обычаях на пирах в Грузии он пишет: «secondo ch'io ho experimentato».[297] Нередко он прямо констатирует, что был сам очевидцем, подкрепляя свое свидетельство словами вроде «io, che 1'ho veduto»[298] или «cosa mirabil da creder, piui mirabil da vedere!».[299] Таких примеров можно привести очень много.[300] В противоположных случаях, когда Барбаро не являлся ни действующим лицом, ни очевидцем, он иногда употребляет глагол «intendere» — слышать, узнавать (частично — понимать), и это указывает на его пассивное восприятие или положение; например, о мордве (Moxii) он только слышал (diro. . . quello, ch'io intendo);[301] о взятии Каффы в 1475 г. он только узнал от очевидца (secondo come ho inteso da un Antonio da Guasco);[302] о событиях в Персии после того, как Барбаро уже уехал оттуда, он рассказывал по сведениям, полученным от приехавшего оттуда лица (recitero quello, che io intesi).[303] Если Барбаро был где-нибудь сам, то он так об этом и пишет: например, он посетил остров, на котором находится город Ормуз, и заявляет: «essendovi io...».[304] Ничего не зная о городах и замках в Польше, Барбаро воздерживается писать о них (per non intender).[305]

В последней части «Путешествия в Тану» ни в рассказе о России, ни в обзоре пути из Москвы в Италию нет фраз с личным местоимением «я» (io) или «мы» (noi, nui), т. е. ни о чем не [100] говорится как о виденном самим путешественником. Совершенно иначе тем же автором описан его путь из Селевкии в Персию к Узун Хасану в 1474 г.[306] Здесь он неизменно ведет речь от самого себя, подробно описывает все странствие, шаг за шагом рисуя продвижение по Малой Азии к востоку; здесь пестрят глаголы в первом лице: «mi inviai», «io ritrovai», «tutti noi vestiti alia lor guisa», «io essendo pur a cavallo» и т. п. Таким же живым и подробным является описание трудного и долгого пути Барбаро из Персии в Венецию.[307]

Вернемся к вопросу об отношении между свидетельствами о России в трудах, с одной стороны, Барбаро, с другой — Контарини.[308]

Контарини побывал в России на обратном пути из Персии в Италию. Путь его пролегал через Кавказ, от Дербента по Каспийскому морю, от Астрахани вверх по Волге, затем по степям и лесам до Оки. Вместе с русским послом, возвращавшимся домой от Узун Хасана, и вместе со значительной группой татарских и русских купцов Контарини добрался до Москвы к сентябрю 1476г. Первые русские люди, встреченные этими путешественниками, были жители пограничной деревушки где-то близ Оки. Первым русским городом, который увидели путники, была Рязань. Затем они миновали Коломну и 25 сентября вступили в Москву.

Рассказав довольно подробно о падении Каффы,[309] затем о готах, говорящих на немецком языке, и о сложном этническом имени готаланов,[310] затронув вопрос о торговых путях из Таны через Тамань в Астрахань и Сарай,[311] Барбаро переходит к сообщению о Волге, — здесь появляется название Москва.[312] И здесь же начинается параллелизм с Контарини.

С самого же начала рассказа о России Барбаро употребляет неопределенно-личное предложение: «достигают пределов России».[313] Контарини же пользуется личной формой глагола: «мы вступили в пределы России»;[314] он описывает встречу с крестьянами первой на его пути русской деревни и их скромные приношения ослабевшим от голода и усталости путникам. Далее оба говорят о Рязани и о рязанском князе, который приходится шурином [101] великому князю Ивану. Барбаро: «... здесь находится городок Рязань. Он принадлежит родственнику русского великого князя Ивана».[315] Контарини: «Мы... прибыли в город, называемый Рязань. Он принадлежит князьку, жена которого приходится сестрой великому князю московскому».[316]

В одинаковой, точной последовательности (изредка с незначительными перестановками) идут сообщения обоих авторов. Пересмотрев все сходные места в обоих сочинениях, трудно отказаться от мысли, что Барбаро повторил в последней части своего труда большинство сообщений, приводимых в труде Контарини. Создавший свое произведение спустя много лет после возвращения (весной 1479 г.) из второго путешествия, Барбаро несомненно читал записи Контарини, появившиеся в печати в 1487г.[317]

Предлагаем таблицу совпадений между текстами «Путешествий» Контарини и Барбаро (в их последней части, относящейся к описанию России и обратного пути из Москвы в Италию). Мы отмечаем только сюжеты сходных мест, не выписывая цитат: сравнение подлинных фраз, слов и выражений можно проделать по приложенным оригинальным итальянским текстам обоих произведений.

Контарини

В Рязани мы нашли изобилие хлеба, мяса, медового напитка. Мы долго ехали по громадным лесам и к вечеру нашли русские деревни, где и остановились.

Приехали в город Коломну.

Город Москва стоит на небольшом холме; ее замок и весь остальной город — деревянные. Река, называемая Москва, проходит через середину города и имеет много мостов. Город окружен лесами.

Страна чрезвычайно богата разными сортами зерновых (ogni sorte biave).

За 1 маркет дают мяса более 4 фунтов; 100 кур за 1 дукат; 40 уток также за 1 дукат; 1 гусь — немного более 3 маркетов.

Страна очень холодная... В конце октября река, протекающая по середине города, замерзает. На реке строят лавки — здесь происходит вся торговля («базары»).

В ноябре забивают скот и привозят в город цельные туши на продажу. Приятно видеть большое количество ободранных коровьих туш, поставленных на ноги (messe in pie, in piedi) на льду замерзшей реки.

У них нет таких фруктов, кроме небольшого количества огурцов, лесных орехов и диких яблок.

Делать запасы надо зимой, потому что тогда легко перевозить на санях; летом — страшная грязь...

У них нет никакого вина, но они употребляют напиток из меда, который приготовляют с листьями хмеля; это неплохой напиток.

Великий князь запретил делать эти вина.

Мы выехали из Москвы 21 января (1477 г.); ночевали в деревне, миновали Вязьму и Смоленск, вступили в Литву (принадлежит польскому королю Казимиру). Морозы; ехали лесами; равнина, кое-где холмы. 12 февраля приехали в Троки.

Ночевали в лесу, останавливались около тлевших костров, которые оставляли ехавшие раньше путники, подбрасывали дров, разводили огонь, ели и спали около костра.

Находили деревушку, где и отдыхали.

Уехали из Трок 16 февраля, 25 февраля приехали в Лонин, затем вступили в Польшу. Город Варшава; здесь правят два брата. Поехали в Познань. Страна красивая и богатая продовольствием, мясом, но плодов мало. Замки и деревни, но нет городов, о которых стоило бы говорить. 1 марта приехали в Познань, сделали остановку и сменили сани на лошадей. Из Познани уехали 5 марта.

Приехали в городок Мессаригу. Тут граница с Германией. 9 марта (1477 г.) приехали во Франкфурт, город маркграфа Бранденбургского.

О Германии мы говорим мало, так как это страна от нас недалекая и нам знакомая.

Барбаро

Страна плодородна, имеет хлеб, мясо, мед, из которого делают бузу, т. е. пиво. Там много лесов и деревень.

Дальше находится город Коломна.

В Коломне и Рязани крепости и дома деревянные. Город Москва расположен на реке Москве. Река проходит через середину города и имеет несколько мостов. Замок находится на холме. Замок и город окружены лесами.

Изобилие хлебов и мяса.

Мясо продают не на вес, а на глаз. За 1 маркет дают 4 фунта. 70 кур — за 1 дукат; гуси по 3 маркета каждый.

Сильный мороз; река замерзает.

Привозят свиней, быков и других животных в ободранном виде и ставят их на ноги (messi in piedi), твердых, как камень, в огромном количестве... Их нельзя разрубить, потому что они тверды, как мрамор.

Фруктов нет, кроме небольшого количества яблок, волошских и лесных орехов.

Зимой ездят с удобством на санях, потому что все замерзает. Летом — страшная грязь и множество слепней.

У них нет вина, но некоторые приготовляют вина из меда, другие из проса; и в то и в другое кладут цветы хмеля, придающие запах, который оглушает.. .

Великий князь запретил делать вино и пиво и употреблять хмель.

Если выехать из Москвы в сторону Польши, то через 22 дня вступают в Польшу. Первое поселение — замок Троки. Путь лежит по лесам и холмам.

По пути попадаются места остановок предшественников, которые разводили здесь костры. На этих местах можно развести костер и отдохнуть.

Попадаются деревушки.

На расстоянии 9 дней от Трок находится замок Лонин. Вступили в Литву, где имеется город Варшава; его правители подчинены польскому королю Казимиру. Страна богатая, много замков и деревень, но не достопримечательных. От Трок до Познани 9 дней пути; страна богатая и красивая.

Далее находится город Мерзага. Здесь кончается Польша. О ее замках и городах я не буду говорить, так как ничего о них не знаю. На 4-й день приезжают во Франкфурт, город маркграфа Бранденбургского, и вступают в Германию.

О Германии нечего говорить, так как это место привычное и известное многим. [103]

Нам думается, что приведенное сравнение последних частей трудов Контарини и Барбаро наглядно доказало, что налицо крайне близкое сходство между окончаниями обоих сочинений, родившихся в одном и том же городе и почти в одни и те же годы, под пером людей одинаковой — купеческо-дипломатической — профессии. Произведение Контарини появилось в печати раньше, чем произведение Барбаро, и поэтому возникает мысль о заимствовании. Вероятно, так и было; слишком уж систематично развивается сходство, и не только в порядке сообщений, в перечислении названий, в подсчете дней пути, но даже в отражении впечатлений: московский рынок и цены на нем, костры на местах стоянок в дремучих лесах зимой, разложенные предыдущими и раздуваемые последующими путниками, и т. д.

В связи с проделанным сопоставлением данных о России в обоих сочинениях — и у Барбаро, и у Контарини — никак нельзя без необходимой оговорки принять вывод автора одной из новых итальянских книг о знакомстве итальянцев со славянским миром. Этот автор, Артуро Кронья, пишет: «У Барбаро имеется один из лучших рассказов (una delle migliori relazioni) о Москве XV в.; его сведения получены непосредственно (notizie dirette) и проникнуты большой правдивостью (improntate a gran verita)».[318]

Однако едва ли правильно признавать Барбаро автором, склонным просто списывать чужое. Бросается в глаза прежде всего, что он ни словом не обмолвился о том, каким путем он вернулся из Таны в Венецию в достаточно грозном для Восточного Средиземноморья 1452 г. Его рассказ о Тане не имеет финала, тогда как все тяжкие перипетии возвращения на родину в 1478—1479 гг. из Тебриза описаны им совершенно точно — ясен и маршрут, представлены и некоторые не лишенные яркости путевые встречи и опасные приключения. По-видимому, почему-то не захотел Барбаро описать свой обратный путь из Таны домой, ни даже упомянуть о нем.[319]

Ко времени, когда Барбаро заканчивал написание своего труда, интерес Венеции к Московской Руси был уже значителен; проехала в Москву Софья Палеолог, а до этого события, вокруг и после него участились взаимные посольства. Восток притягивал внимание не только экзотикой Персии, но и еще не раскрытыми, пока смутными чертами молодого, набирающего силу Русского государства. Быть может, Барбаро нашел нужным включить [104] в свой труд и нечто о «Московии», к тому же прочтя то, что написал о ней Контарини. Общее знание топографии и соотношений стран — недаром Барбаро долго жил в Тане, которую с Москвой как бы соединяли не только крупные реки, но и беспокойно перемещавшиеся массы татар, — позволило ему быстро набросать (не подробный, правда) очерк о Москве и о пути оттуда на Запад.[320] Не подвела ли его в этом деле хорошая, цепкая память, невольно подсказывавшая — причем излишне точно! — все, что им было недавно прочтено в сочинении Контарини?[321]

Из вышесказанного вытекает непреложный тезис: ознакомление историка (особенно историка России) с восприятием Москвы глазами итальянца в конце XV в. должно опираться отнюдь не на сочинение Барбаро, но в первую очередь на сочинение Контарини, — с учетом того весьма немногого, что изредка встречается у Барбаро, когда он чуть-чуть уклоняется от полного совпадения своих записей с записями Контарини.

* * *

Итак, нам представляется убедительным, что в вопросе о России XV в., освещенном и у Барбаро, и у Контарини, главным источником является Контарини. Поэтому рассмотрим подробнее, что записал этот путешественник-дипломат.

Остановленный известием о невозможности двинуться с кавказского побережья в Каффу, только что взятую турками (июнь 1475 г.), Контарини был принужден пуститься длинным кружным путем через Дербент и Астрахань в Москву.

После всех мытарств в весьма длительном путешествии Контарини был охвачен сильнейшим желанием как можно скорее покинуть Москву. Однако он не мог уехать из-за отсутствия у него денег для уплаты долга русским и татарским купцам, предоставившим ему крупную сумму; при помощи этого займа он откупился в Астрахани от местных татарских властей, грозивших схватить его и продать как раба на базаре. Не привели ни к чему обещания Контарини выслать эти деньги в Москву уже по приезде в Венецию. Этому воспротивился Марк, посол Ивана III к Узун Хасану, поручившийся за Контарини перед его кредиторами. [105] Из-за всех этих затруднений Контарини пришлось отправить в Венецию за требуемой суммой своего секретаря, священника Стефана, а самому ждать в Москве его возвращения.

Таким образом и получилось, что Контарини провел в Москве четыре месяца — с 25 сентября 1476 г. по 21 января 1477 г. За это время он, по-видимому, нашел даже друзей. Из русских он поддерживал знакомство с Марком, товарищем по профессии и по перенесенным в долгом странствии бедам, но целый круг знакомых составили многочисленные тогда в Москве иностранцы (преимущественно греки и итальянцы) — строители, ювелиры, литейщики, оружейники, художники. Контарини подружился с мастером Трифоном (славянином или греком?), ювелиром (orefice) великого князя, приехавшим с далматинского побережья из венецианского в XV в. города Каттаро (нын. Котор). Познакомился он и с самим Аристотелем Фьераванти (un maestro Aristotele da Bologna, ingegnero),[322] наиболее ярким по таланту среди работавших в Москве иноземцев, который именно в те годы (1476—1479) строил Успенский собор на площади в Кремле. Кроме этих двух выдающихся художников, которых Контарини назвал по именам, в Москве работали, по его словам, и многие другие, особенно греки — из числа появившихся в России в связи с приездом в Москву Софьи Палеолог. С ними всеми у Контарини завязались дружеские отношения (con tutti feci molta amicitia).[323] По-видимому, жизнь Контарини в Москве проходила спокойно и он мог уделить внимание своим записям. Они посвящены двум темам: описанию окружающего и приемам у великого князя.

Контарини не обработал свой дневник; он оставил нам не расширенный памятью автора цельный рассказ, родившийся на основе путевых записей, а лишь отдельные заметки и зарисовки, хотя и последовательно расположенные. Они весьма ценны как свидетельство очевидца и как фиксация виденного, едва ли искаженного пристрастностью писавшего, хотя он и был дипломатом. Город в том виде, в котором его наблюдал Контарини, только очерчен: он расположен на холме (кремль) и у его подножия; его разрезает на две части река с мостами; вокруг обширные леса. Как почти всякий венецианец, автор не пропускает явлений торговли: он перечисляет товары на рынке — хлеб, мясо, птица, сено, дрова,[324] — выписывает цены, поражаясь дешевизне съестного; [106] констатирует отсутствие виноградного вина и наличие медового напитка (bevanda del mele). Иностранца-южанина поразили русские морозы, рынок на льду реки, сани и удобство пользования ими на зимних дорогах.[325] Слово «сани» (sani) введено как специальный термин, не имеющий соответствия в итальянском языке. Особо пишет Контарини о торговле пушниной. Он считает Москву центром, куда свозят меха соболей, лисиц, горностаев, белок и иногда рысей из лесов на севере и северо-востоке и где производятся крупные закупки пушнины купцами Германии и Польши.[326] Другим центром подобных закупок Контарини считает Новгород.

Контарини находит русских людей — и мужчин, и женщин — красивыми (sono huomini assai belli et similmente le sue donne); в нескольких словах он пишет и о наружности Ивана III, высокого и стройного красивого человека лет 35.[327] Тут же автор кратко отмечает, что у великого князя жива еще мать, есть два брата и сын от первой жены, а от Софьи Палеолог он имеет двух дочерей и ожидает рождения третьего ребенка.

Интересное добавление можно сделать по поводу жизни Контарини в Москве осенью и зимой 1476/77 г. Оказывается, что в Московском своде (под 6985 г.) случайно зафиксированы метеорологические сведения как раз за этот период времени, т. е. через это сообщение нам в точности известна погода, которая была в Москве, когда там жил Контарини. Вот этот любопытный текст летописи: «Сия же осень суха была и студена; река стала ноября 12, а о ведениеве дни дождь был, а оттоля морозов великих несколько, а снегу не бывало. Генваря 9 с четверга на пяток снег пошел да и на заутрее, а не много же; а на пядь не бывало его и во всю зиму сю».[328]

Сразу же по приезде в Москву Контарини был поглощен заботой получить возможность уехать на родину. Поэтому он всячески искал случая встретиться с великим князем и просить у него разрешения на выезд. Отсюда — ряд приемов у Ивана III. Контарини был на приемах у Ивана III четыре раза, причем только первое посещение осложнилось недовольством великого князя (по поводу Ивана Тривизана), в дальнейшем же возобладала атмосфера мира и даже дружелюбия Москвы к Венецианской республике.

Впервые Контарини получил аудиенцию у Ивана III — по ходатайству Марка — в самом начале своего пребывания в Москве. Контарини держал себя, как будто он был венецианским послом [107] к московскому князю (тогда как он был потерпевшим неудачу послом в Персию, к тому же вызвавшим сильное неудовольствие Узун Хасана). После обязательных приветствий (le debite reverenze) венецианец, именно в качестве посла, принес великому князю благодарность за доброжелательство к нему со стороны Марка, русского посла, и при этом перевел свою речь уже в плоскость большой политики, заявив, что помощь посла Ивана III ему, послу Венецианской республики, показала доброе отношение великого князя к правительству Венеции. Этот вывод, проявивший присущее Контарини хитроумие, вызвал резкую реакцию Ивана III. Он прервал речь Контарини, — который сразу же заметил перемену в лице собеседника, настолько, по-видимому, яркую, что отразил это в своем описании: лицо великого князя приняло почти гневное выражение (con volto quasi turbato),[329] — и с возмущением начал говорить о Джан Баттисте Тривизане. Он, конечно, имел в виду нашумевшую в Москве в 1472 — 1473 гг. историю с венецианским посланцем (в летописи он называется Иваном Тривизаном), который, находясь в Москве,[330] скрыл от московского правительства свою миссию к злейшему врагу русских, хану Большой Орды Ахмеду. Иван III имел поэтому основания с подозрением относиться ко всякому иностранцу, тем более итальянцу, намерения которого не были до конца ясны; Контарини, неофициально попавшего в Москву, причислить к таковым было вполне возможно.

Таким образом, первая аудиенция у великого князя не была для венецианца удачной; надо думать, что разговор о дипломатических приемах венецианской синьории и о реакции на них со стороны Москвы был резким, — «с обеих сторон было сказано много слов» (doppo le molte parole, si di sua signoria, come mie), — и конечная, вполне скромная цель Контарини осталась не достигнутой: он не получил ответа от великого князя относительно возможности своего отъезда из Москвы. Иван III уехал объезжать войска на границах, а Контарини остался в Москве. Никаких притеснений он не испытал; однако когда он, недовольный первым, плохим жилищем, попробовал улучшить свой быт и переселиться в хороший дом, в котором жил его соотечественник Аристотель Фьераванти, — а дом этот находился поблизости от великокняжеской резиденции, — ему было приказано от имени великого князя покинуть это здание. Он поселился вне кремля (fuori [108] del castello) в двух комнатушках, в которых и оставался все время вплоть до своего отъезда из Москвы.

После возвращения великого князя к концу декабря 1476 г. Контарини, просивший перед этим влиятельных московских бояр (gentilhuomini) устроить ему аудиенцию у их государя, получил приглашение от великого князя на обед и обещание разрешить ему уехать из Москвы и даже уплатить его долг. Первый обед ознаменовался разными почестями венецианскому послу, а на втором великокняжеский казначей (tesoriere) выдал ему сумму его долга русским и татарским купцам; после обеда сам великий князь пригласил его во дворец и даровал ему соболью шубу и тысячу беличьих шкурок.[331] Кроме того, Контарини было предложено посетить супругу Ивана III, Софью Палеолог, которую иностранцы продолжали называть «деспиной» (despoina), следуя правилам византийской придворной титулатуры и в память о титуле ее отца, деспота Фомы Палеолога, брата двух императоров. Не содействовала ли отчасти и византийская деспина решению московских политиков укрепить дипломатические связи Москвы с Венецией?[332]

Заключительный и наиболее торжественный прощальный обед у великого князя закрепил успех Контарини: ему поручалось заверить венецианское правительство, что великий князь отныне «добрый друг» (buono amico) венецианской синьории, и засвидетельствовать ей его «большое благоволение» (gran benivolehtia). При этих речах у Ивана III было «самое доброжелательное выражение лица», что не преминул отметить наблюдательный автор (con buonissima ciera),[333] подобно тому как раньше, описывая беседу во время первой аудиенции, он отметил выражение взволнованности и гнева[334] на лице великого князя.

Затем последовала церемония с серебряной чашей, что было «величайшей честью» (grandissimo honore), оказанной послу. Чашу, наполненную медовым вином, требовалось осушить до дна и затем получить ее как почетный дар. Симпатия великого князя к Контарини простерлась до того, что он, видя затруднительное [109] положение своего гостя (человека, вероятно, непьющего или же просто убоявшегося опьяняющей силы русского меда), разрешил ему выпить только часть напитка, а остальное приказал выплеснуть и подать ему пустую чашу.[335]

Одним словом, на венецианца сыпались милости московского великого князя, и он, только по причине превратностей судьбы оказавшийся в Москве, вдруг выступил как подлинный и полноправный представитель своего отечества, наладивший венецианскую политику с самым значительным в Восточной Европе, но еще недостаточно знакомым западным странам славянским государством.

Эти страницы сочинения Контарини, появившиеся в результате того, что он — случайно заброшенный в Москву — описал, наряду с общим фоном своих впечатлений, приемы у Ивана III, вполне могут служить материалом для истории московской дипломатии.

Эти описания явно показывают, — нет надобности это подчеркивать, — что Контарини действительно побывал в Москве и был очевидцем всего, о чем рассказал в своем труде.

* * *

Изображение обратного пути Контарини уже было разобрано выше, при сопоставлении его с описанием Барбаро в конце его сочинения. Следует отметить лишь остановку в Троках (12—16 февраля 1477г.),[336] где Контарини был на приеме у польского короля Казимира IV. Контарини рассказал королю и всем присутствовавшим на обеде о своем путешествии в Персию, ко двору Узун Хасана, о его военном могуществе (possanza) и его стране, а также об образе жизни и военных силах татар.[337] Примечательно, что рассказчик — это ясно из его изложения — ни словом не упомянул о своем пребывании в Москве и о приемах у Ивана III. Сделал он это по понятной причине: отношения между Россией и Польшей-Литвой были тогда весьма неприязненными. С другой стороны, существовал союз между Казимиром IV и ханом Большой Орды Ахмедом — врагом Ивана III; отсюда повествование о могуществе татар. Рассказ Контарини вызвал всеобщий интерес и одобрение со стороны польского короля.

Дальнейший путь Контарини после остановки в Троках пролегал через города Слоним, Варшаву, Познань, Мезериц, Франкфурт на Одере, Иену, Нюрнберг, Аугсбург, Тренто. В Венецию Контарини приехал 10 апреля 1477 г.

Иосафат Барбаро. Путешествие в Тану

§ 1. Здесь начинается рассказ о вещах, виденных и слышанных мною, Иосафатом Барбаро, гражданином[338] Венеции, во время двух моих путешествий: одного в Тану и другого в Персию.

§ 2. Земля — как с величайшей ясностью доказывают геометры — настолько же мала по сравнению с небосводом, насколько мала точка, поставленная в середине окружности. К тому же, большая часть земли либо покрыта водой, либо неумеренна по климату из-за излишнего холода или жара, а поэтому обитаемая ее часть еще гораздо меньше. И все-таки слабость человека такова, что найдется лишь немного людей, которые видели бы хоть сколько-нибудь значительную часть земли, и, если не ошибаюсь, ни одного, кто видел бы ее всю целиком.

Из тех же, кто в наше время видел достаточную ее часть, большинство составляют купцы и люди, отдавшиеся мореплаванию. В обоих этих занятиях, искони и до сего дня, настолько отличались мои отцы и предки венецианцы, что, полагаю, можно поистине сказать: в этом им принадлежит первенство. Кроме того, теперь, когда Римская империя уже не владычествует повсюду, как это было раньше, а разнообразие в языках, обычаях и религии раскололо земной мир, большая доля той малой части земли, которая обитаема, оставалась бы вовсе неведомой, если бы венецианская торговля и венецианское мореходство не открыли ее.

§ 3. К числу людей, которые в наши дни кое-что повидали, можно по справедливости отнести и меня, потому что всю пору моей молодости и добрую долю старости я провел в далеких краях, среди варварских племен, совершенно чуждых всякой цивилизации и нашим обычаям. Среди них я испытал и увидел множество вещей, которые, не будучи в ходу у нас, быть может покажутся выдумкой в глазах тех, кто, так сказать, вовек не выходил за пределы Венеции. Это собственно и было главной причиной, [137] почему я никогда не стремился описывать виденное и даже много говорить о нем. Но теперь, понуждаемый просьбами лица, имеющего власть приказывать мне, и убедившись, что вещи как будто еще более невероятные описаны у Плиния,[339] у Солина,[340] у Помпония Мелы,[341] у Страбона,[342] у Геродота,[343] у Диодора,[344] у Дионисия Галикарнасского,[345] затем у других, более новых авторов, таких, как Марко Поло,[346] Николай Конте,[347] оба наши венецианцы, или англичанин Иоанн де Вандавилла,[348] и, наконец, у современных нам писателей, каковы Пьеро Кверини,[349] Альвизе да Мосто[350] и Амброзио Контарини,[351] — я не могу не написать о том, что я видел. Я делаю это во славу господа бога, который спас меня от бесконечных опасностей; для удовлетворения того, кто заставил меня писать; на пользу, в какой-то мере, людям, которые поедут после нас, особенно если они будут странствовать по местам, где я побывал; для удовольствия тех, кто ищет приятности в чтении о неведомых вещах, а также в поддержку нашего города, если в будущем ему понадобится послать кого-либо в те страны.

Итак, я намерен разделить свое повествование на две части. В первой я расскажу о путешествии в Тану, во второй — о путешествии в Персию. Однако ни в той, ни в другой я не буду говорить — за, редким исключением — ни о трудностях, ни об опасностях или неудобствах, с которыми мне приходилось встречаться.

§ 4. В 1436 году я предпринял свое путешествие в Тану, где год за годом и оставался в течение целых шестнадцати лет. Я объездил те области, как по морю, так и по суше, старательно и с любопытством.

§ 5. Равнина Татарии[352] представляется человеку, стоящему посредине, в таких границах: с востока она имеет реку Ледиль;[353] с запада и северо-запада — Польшу; с севера — Россию; с юга, там, где земли обращены к Великому морю,[354] — Аланию, Куманию, Газарию;[355] последние страны все граничат с Забакским морем.[356] Итак, равнина эта лежит между названными пределами.

§ 6. Для того чтобы меня лучше поняли, я поведу рассказ, двигаясь вдоль Великого моря, частью по его побережью, частью же по более глубоко расположенным землям, вплоть до реки Эличе,[357] которая находится уже за Каффой,[358] примерно в сорока милях от нее. Перейдя эту реку, идут по направлению к Монкастро.[359] Там находится Данубий, река знаменитейшая.[360] О местах еще дальше отсюда я уже не скажу ничего, так как они хорошо знакомы.

§ 7. Название Алания[361] произошло от племен, именуемых аланами, которые на их собственном языке называются «Ас».[362] Они — христиане и были изгнаны и разорены татарами. Страна лежит на горах, на побережьях, на равнинах; там есть множество курганов, насыпанных руками человека; они возведены как знаки погребений. Каждый имеет на вершине большой камень с [138] отверстием, куда втыкают крест, сделанный из другого, цельного камня. Эти курганы бесчисленны; в одном-то из них, как мы узнали, и был спрятан большой клад.

§ 8. В те времена, когда консулом в Тане был мессер Пьетро Ландо, приехал из Каира один человек по имени Гульбедин. Он рассказал, что в бытность свою в Каире слышал от какой-то женщины-татарки, что в одном из подобных курганов, называемом Контебе,[363] аланы спрятали большое сокровище. Эта самая женщина даже сообщила ему некоторые признаки как холма, так и местности. Гульбедин принялся раскапывать курган; он проделал несколько колодцев, то в одном месте, то в другом. Так он продолжал копать в течение двух лет, после чего умер. Люди пришли к заключению, что он только по неспособности не сумел отыскать тот клад.

§ 9. В связи с этим в 1437 году, в канун дня св. Екатерины,[364] в Тане собрались семеро из нас, купцов, в доме Бартоломео Россо, гражданина Венеции. Там были: Франко Корнарио, брат покойного Якобо Корнарио из банка; Катарин Контарини, который впоследствии торговал в Константинополе; Дзуан Барбариго, брат покойного Андреа из Кандии; Дзуан да Валле, который умер капитаном фусты[365] на озере Гарда; это он в 1428 году вместе с другими венецианцами отправился в Дербент, построил с разрешения местного правителя фусту и захватил несколько кораблей, плывших из Стравы,[366] что было поразительно, однако сейчас я прерву этот рассказ; Моизе Бон, сын Александра из Дзудекки;[367] Бартоломео Россо и я (вместе со св. Екатериной, которую я считаю за восьмую в нашем договоре и союзе).

Итак, повторяю, все мы — семеро купцов[368] — находились в доме вышеназванного Бартоломео Россо в канун дня св. Екатерины (причем трое из поименованных лиц уже бывали в этих местах до нас) и вели беседу об этом самом кладе. Наконец мы пришли к соглашению между собой и сделали запись, скрепленную клятвой (документ был написан рукой Катерина Контарини, а копия его и до настоящего времени хранится у меня), о том, что отправимся копать на той горе.

§ 10. Мы нашли сто двадцать человек, чтобы отвезти их вместе с нами на эту работу; каждому мы платили по меньшей мере три дуката[369] в месяц. Спустя восемь дней все мы семеро, вместе со ста двадцатью наемными работниками, выехали из Таны, забрав с собой одежду, продовольствие, оружие и инструменты; все это мы везли на санях[370] (подобно тому, как возят поклажу в России), двигаясь по льду, по реке. Мы добрались до нужного нам места уже на следующий день, потому что оно находится на самой реке и отстоит примерно на шестьдесят миль от Таны.

Курган имел в высоту пятьдесят футов, сверху он плоский. На плоскости находился другой курган, похожий на круглую [139] шапку с полями вокруг, так что два человека могли бы идти по ним один вплотную к другому. Этот второй курган был высотой в двенадцать футов. Нижний курган имел очертание круга, как будто его сделали по циркулю; диаметр его равен 80 футам.

Мы начали врезаться и копать на плоскости большего кургана, там, где начинается меньший курган. Мы имели намерение проникнуть внутрь снизу вверх, до самой верхушки, и хотели проделать широкий ход, идя в длину. В начале раскапывания почва была настолько твердой и промерзшей, что ни мотыгами, ни топорами мы не могли ее разбить; однако, едва углубившись, мы обнаружили мягкую землю. Поэтому в тот день мы хорошо потрудились. На следующее утро, возобновив работу, мы наткнулись на обледенелый грунт, еще более твердый, чем вначале, так что были принуждены оставить тогда свое предприятие и возвратиться в Тану, но все же с намерением и твердой решимостью вернуться к делу весной.

§ 11. К концу марта мы и вернулись, опять с судами и лодками, привезли сто пятьдесят человек и принялись копать. За двадцать два дня мы сделали ход длиной приблизительно в шестьдесят футов, шириной в восемь и высотой в десять футов.

Теперь вы услышите о вещах весьма удивительных и, так сказать, невероятных.

Мы нашли все, как было предсказано. Поэтому мы еще больше уверовали в то, что нам говорилось, и настолько, что, в надежде отыскать сокровище, мы пустились таскать носилки усерднее, чем те люди, которым мы платили, и как раз я стал мастером по носилкам. Удивительное заключалось в том, что верхний слой был черен от травы, затем по всей поверхности лежал уголь.[371] Это, конечно, возможно, потому что, имея здесь же ивовые леса, легко было жечь ивняк по всему кургану. Ниже лежала зола на глубину одной пяди. Это также возможно, ввиду того, что рядом имеются заросли камыша: при его сжигании получалась зола. Ниже, на глубину еще одной пяди, лежала шелуха от проса. По поводу этого можно сказать, что здесь, когда ели просяную кашу, то сохраняли шелуху, чтобы положить ее на это место; однако я хотел бы знать, сколько надо было иметь проса, чтобы заполнить шелухой, да еще на глубину целой пяди, всю поверхность этого кургана? Еще ниже лежала рыбья чешуя, а именно — чешуя морского окуня и других рыб, и также на глубину одной пяди. Конечно, можно было бы сказать, что в этой реке ловилось множество окуней и другой рыбы и их чешуи могло хватить, чтобы покрыть весь курган; однако я предоставляю сообразить самим читателям, насколько это возможно и правдоподобно. Сам я могу лишь удостоверить, что это сущая истина. В связи со сказанным я полагаю, что человек, приказавший устроить такую могилу, — его имя было Индиабу, — и желавший выполнить все многочисленные церемонии, которые соблюдались в те времена, должен [140] был заранее подумать о том, чтобы собрать и сложить на место все эти вещи.

Проделав раскоп и не найдя сокровища, мы решили провести еще два рва в глубь большого кургана, шириной и высотой в четыре фута; прокопав их, мы нашли белый и настолько плотный грунт, что сделали в нем ступеньки, по которым и таскали носилки. Углубившись почти на пять футов, мы нашли на этой глубине несколько глиняных сосудов; в некоторых была зола, в других уголь; некоторые были пусты, другие наполнены костями осетровых рыб. Нашли также пять-шесть бусин величиной с померанец; они были из обожженной глины, глазурованные, похожие на те, что изготовляются в Марке и привешиваются к неводам. Еще нашли мы половину маленькой ручки от серебряного котелка; сверху на ней была змеиная головка.

Когда наступила святая неделя, принялся дуть восточный ветер с такой яростью, что поднимал землю и вырытые комья и камни и бросал их в лицо рабочим, так что сочилась кровь. По этой причине мы решили остановиться и не предпринимать более никаких попыток. Это было в понедельник после пасхи.[372]

§ 12. До сих пор это место называлось «Гульбединовыми ямами», а после наших раскопок оно стало называться — и именуется так до нынешнего дня — «Франкской ямой», потому что проделанная нами в течение немногих дней работа была настолько велика, что казалось — здесь за это короткое время действовало не меньше тысячи человек.

Никаких других достоверных сведений о том кладе мы больше не получали, но полагаем, что — если он там был на самом деле — причиной его сокрытия было следующее обстоятельство: когда предводитель аланов, уже упоминавшийся Индиабу, услышал, что татарский хан идет на него войной, он решил захоронить сокровище, но так, чтобы никто этого не заметил; поэтому он сделал вид, что приготовляет для себя могилу по местному обычаю, и приказал потайно положить туда сначала то, что он считал нужным, а потом насыпать этот курган.

§ 13. Магометанская вера стала обычным явлением среди татар уже около ста десяти лет тому назад.[373] Правда, раньше только немногие из них были магометанами, а вообще каждый мог свободно придерживаться той веры, которая ему нравилась. Поэтому были и такие, которые поклонялись деревянным или тряпочным истуканам и возили их на своих телегах. Принуждение же принять магометанскую веру относится ко времени Едигея,[374] военачальника татарского хана, которого звали Сидахамет-хан.[375] Этот Едигей был отцом Науруза; о нем-то и пойдет теперь речь.

§ 14. В степях Татарии в 1438 г. правил хан по имени Улумахмет-хан,[376] что значит великий Магомет император. Правил он много лет. Когда со своей ордой, т. е. со своим народом,[377] он [141] находился в степях, лежащих в сторону России, а военачальником у него был этот Науруз,[378] сын Едигея, при котором Татария обратилась в магометанскую веру, возникло между Наурузом и его императором некоторое разногласие. Вследствие этого Науруз отделился от императора и ушел от него с тем войском, которое захотело за ним [Наурузом] следовать. Он направился к реке Ледиль, где стоял некий Кезимахмет,[379] что значит малый Магомет, происходивший из рода татарских императоров. Оба они объединили как свои замыслы, так и военные силы и решили вместе идти против того Улумахмета.

§ 15. Пройдя около Астрахани, они пришли в Таманские степи;[380] затем, обогнув Черкесию, они направились по пути к реке Дону[381] и к заливу Забакского моря;[382] и море и река Дон были покрыты льдом. Ввиду того, что и народу было много и животных было немалое число, им пришлось двигаться широким фронтом, чтобы идущие впереди не уничтожили всю солому и другую пищу, нужную для тех, которые шли сзади. Поэтому один головной отряд этого племени со стадами дошел до места, называемого Паластра,[383] а другой — до реки Дона в том месте, которое называется Бозагаз; это слово значит «серое дерево». Промежуток между этими местами составляет сто двадцать миль; на такое расстояние растянулся этот движущийся народ, хотя не все эти места были удобны для прохождения.

§ 16. За четыре месяца до прихода [татар] к Тане мы уже знали об этом; за месяц же до появления упомянутого царевича [Кезимахмета] начали приближаться к Тане отдельные сторожевые разъезды;[384] разъезд состоял из трех или четырех юношей на конях, причем каждый [всадник] имел еще одну лошадь на поводу.

Тех из них, которые заезжали в Тану, приглашали к консулу; им оказывался ласковый прием, и подносились подарки. На вопрос, куда они едут и что собираются делать, они говорили, что это все молодежь и что ездят они просто для своего удовольствия. Ни о чем другом не удавалось заставить их говорить. Они задерживались не более одного-двух часов и уезжали. Ежедневно повторялось одно и то же, кроме только того, что с каждым разом число их становилось несколько больше. Когда царевич приблизился к Тане на расстояние пяти-шести дней пути, они стали появляться в числе от двадцати пяти до пятидесяти человек, в полном вооружении; когда же он подошел еще ближе, они насчитывались уже сотнями.

§ 17. Наконец, царевич[385] прибыл и расположился около Таны на расстоянии выстрела из лука, в старой мечети. Консул немедленно решил отправить ему подарки и послал одну новенну ему, другую — его матери, третью — Наурузу, его военачальнику. Новенной называется дар, состоящий из девяти различных предметов, например шелковой ткани, скарлатового сукна и других [142] вещей, числом до девяти: таков обычай при подношениях правителям в этих областях.

Случилось, что именно я должен был отправиться с подарками; мы повезли ему хлеб, медовое вино, бузу — иначе пиво — и другие вещи, числом до девяти. Войдя в мечеть, мы застали царевича возлежащим на ковре и опирающимся на военачальника Науруза. Царевичу было года двадцать два, а Наурузу лет двадцать пять.

Поднеся ему все привезенные подарки, я препоручил [его защите] город вместе с населением, сказав, что оно пребывает в его власти. Он ответствовал мне самой вежливой речью, но затем, глядя на нас, принялся хохотать и бить в ладони, говоря: «Посмотри, что это за город, где на троих людей приходится только три глаза!». Это было действительно так: Буран Тайяпьетра,[386] наш переводчик, имел всего один глаз; некий Дзуан, грек, консульский жезлоносец, — также только один; и человек, который нес медовое вино, равным образом был одноглазый.

Получив от царевича разрешение удалиться, мы вернулись в город.

§ 18. Если бы кто-нибудь попал в эти места, ему могло бы показаться мало разумным, что упомянутые сторожевые отряды ездят группами по четыре, по десять, по двадцать и тридцать человек по этим равнинам, оставаясь вдали от своих людей на расстоянии добрых десяти, шестнадцати, а то и двадцати дней пути; и он мог бы спросить, чем же они питаются. Я отвечу ему, что каждый из этих [наездников], когда он отделяется от своего народа, берет с собой набольшой мешок из шкуры козленка, наполненный мукой из проса, размятой в тесто с небольшим количеством меда. У них всегда есть с собой несколько деревянных мисок. Если у них не хватает дичины, — а ее много в этих степях, и они прекрасно умеют охотиться, употребляя преимущественно луки, — то они пользуются этой мукой, приготовляя из нее, с небольшим количеством воды, род питья;[387] этим они и обходятся.

Когда я спросил одного из них, что же едят они в степи, он тут же задал мне встречный вопрос: «А разве кто-нибудь умирает от того, что не ест?», — как будто бы говоря: «Иметь бы мне лишь столько, сколько нужно, чтобы слегка поддержать жизнь, а об остальном я не забочусь». Они ведь довольствуются травами, кореньями и всем, чем только возможно, лишь бы была у них соль. Если они не имеют соли, то рот их покрывается нарывами и гноится; от этого заболевания некоторые даже умирают; случается у них и понос.

§ 19. Но вернемся к тому, на чем мы остановились. После отъезда царевича начал подходить народ со стадами. Сначала шли табуны лошадей по шестьдесят, сто, двести и более голов в табуне; потом появились верблюды и волы, а позади них стада [143] мелкого скота.[388] Это длилось в течение шести дней, когда в продолжение целого дня — насколько мог видеть глаз — со всех сторон степь была полна людьми и животными: одни проходили мимо, другие прибывали. И это были только головные отряды; отсюда легко представить себе, насколько значительна была численность [людей и животных] в середине [войска].

Мы все время стояли на стенах[389] (ворота мы держали запертыми) и к вечеру просто уставали смотреть.[390] Поперечник равнины, занятой массами этих людей и скота, равнялся 120 милям; все это походило на некую паганею.

Это греческое слово, которое я впервые узнал, будучи в Морее,[391] на охоте у одного князька. Он привел с собой сто вилланов; каждый из них держал в руках дубину. Они были размещены на расстоянии десяти шагов один от другого и подвигались вперед, ударяя дубинами в землю и выкрикивая какие-то слова, чтобы заставить зверей выбежать [из лесу]. Охотники же, кто верхом, а кто пеший, с птицами и собаками, расстанавливались по местам, где им заблагорассудится. Когда наступал подходящий момент, они бросали [в воздух] птиц и спускали собак.

§ 20. Среди другой дичи, которую этот народ [татары] гнал перед собой, были куропатки и еще один вид птиц, который у нас называют индейками:[392] у них короткий хвост, подобный куриному, а когда они стоят, то голову держат прямо, как петухи; по величине они почти равны павлинам, на которых похожи и своей окраской, но не хвостами.

Тана лежит среди многих земляных валов и рвов, тянущихся на пространстве примерно десяти миль (там, где некогда была древняя Тана),[393] и большое количество птиц обычно скрывается в этих заброшенных валах и рвах. Одним словом, вокруг стен Таны и внутри рвов было столько куропаток и дроф, что все эти места казались [птичьими] дворами каких-нибудь добрых фермеров. Местные мальчишки ловили этих птиц и продавали их по аспру[394] за пару, что по-нашему равно восьми багатинам[395] за одну птицу.

В то время жил в Тане некий брат Термо, францисканец. При помощи сети он устроил из двух обручей один большой обруч и укрепил в земле за городской стеной изогнутый кол. Таким образом, он ловил от десяти до двадцати птиц сразу. От их продажи он набрал столько денег, что купил на них черкесского мальчика, которому дал прозвище «Куропатка» и сделал его монахом. Кроме того, если в городе ночью оставляли окна открытыми, а внутри был свет, то иногда птицы влетали даже в дома.

Что же касается оленей и других диких животных, то можно представить себе, сколь много их было, но они не подходили близко к Тане, оставаясь на равнине, где обитали татары.

§ 21. Если попытаться установить приблизительно общую численность [татар, пришедших тогда к Тане], то окажется, что [144] их было весьма много. Так, в одном только месте, называемом Бозагаз,[396] где была одна моя тоня [произошло следующее]. После того как сошел лед, я отправился туда на лодке, а это место расположено примерно в сорока милях от Таны. Тамошние рыбаки рассказали, что за зиму они наловили и засолили много морены и заготовили много икры; когда же этот народ частично побывал там, то оказалось, что взята вся рыба — как соленая, так и несоленая (там были и такие сорта, которые у нас не употребляются в пищу), вплоть до голов, и похищена вся икра, и начисто забрана вся соль (она здесь крупная, как соль с Ивисы)[397] — до того, что, ко всеобщему удивлению, не осталось на месте ни крупицы. Они унесли доски от бочек, вероятно для того, чтобы приспособить их к своим телегам. Они разломали три мельницы для размола соли, так как в них внутри имелись железные стерженьки, которые они взяли.

То же самое, что причинили мне, постигло решительно всех, даже Дзуана да Балле, который, как и я, имел тоню. Узнав, что приближается тот самый царевич, он велел вырыть большую яму и сложить туда до тридцати тачек икры; затем приказал забросать яму землей, а сверху — чтобы не было заметно — поджечь дрова. Однако они [татары] обнаружили маскировку и не оставили ему ровно ничего.

§ 22. У этого народа в употреблении бесчисленные повозки на двух колесах, повыше наших. Они устланы [сверху] камышовыми циновками и покрыты одни войлоком, другие сукнами, если принадлежат именитым людям. На некоторых повозках помещаются дома, которые они строят следующим образом: берут деревянный обруч, диаметром в полтора шага, и на нем устанавливают несколько полуобручей, пересекающихся в центре; промежутки застилают камышовыми циновками, которые покрывают либо войлоком, либо сукнами, в зависимости от достатка. Когда они хотят остановиться на привал, они снимают эти дома с повозок и живут в них.[398]

§ 23. Спустя два дня после того, как царевич удалился, явились ко мне несколько жителей Таны и сказали, чтобы я шел на стену, что там какой-то татарин желает говорить со мной. Я отправился туда, и он сообщил мне, что тут поблизости находится некто Эдельмуг, родственник царевича, и что он — если это будет мне угодно — охотно вошел бы в город и стал бы моим кунаком,[399] иначе — гостем. Я спросил разрешения на это у консула и, получив его, пошел к воротам и провел его внутрь вместе с троими его спутниками [ворота все еще держали на запоре]. Я привел его к себе в дом и всячески оказал ему честь, особенно вином, которое ему очень понравилось. Одним словом, он пробыл у меня два дня. Собираясь уходить, он сказал, что желал бы, чтобы я отправился вместе с ним, что он стал моим братом и что везде, где он будет рядом, я смогу путешествовать в полной [145] безoпасности. Он сказал еще кое-что об этом купцам, из которых не было ни одного, кто бы не подивился его словам.

Я же решил пойти с ним и взял двоих татар из местных городских; они пошли пешком, а я — верхом на лошади. Мы выехали из города в три часа дня; он был мертвецки пьян,[400] потому что пил до того, что кровь хлынула у него из носа. Когда я говорил ему, чтобы он так не напивался, он делал какие-то обезьяньи жесты, приговаривая: «Дай же мне напиться, где я еще смогу это добыть!».

Когда мы спустились на лед, чтобы перейти реку, то я старался ехать там, где лежал снег, но он, одолеваемый вином, ехал туда, куда шла его лошадь, и попал на место без снега. Там его лошадь не могла устоять на ногах, так как их лошади не имеют подков, и упала; он принялся хлестать ее плетью (ведь они не носят шпор), и лошадь то поднималась, то снова падала. Вся эта штука длилась, быть может, до трети часа. Наконец мы переправились через реку, подъехали к следующему руслу и перешли его также с огромными затруднениями, все по той же причине. Он до того устал, что обратился к каким-то людям, которые уже остановились здесь на отдых, и тут-то мы приютились на ночь среди всевозможных неудобств, как легко себе представить.

На следующее утро мы вновь пустились в путь, однако уже без той удали, какую проявили накануне. Перейдя еще одно русло реки, мы следовали все время по той дороге, по которой двигался народ, а он напоминал настоящих муравьев. Проскакав еще два дня, мы подошли к месту, где находился царевич. Здесь [Эдельмугу] было оказано всеми много почета; ему дали всего, что только там было: и мяса, и хлеба, и молока, и много других вещей, так что у нас ни в чем не было недостатка.

§ 24. На другой день — так как мне хотелось посмотреть верховую езду этого народа и каких обычаев они придерживаются в своем быту — я увидел столько поразительных вещей, что, полагаю, получился бы целый большой том, если бы я захотел и сумел, шаг за шагом, описать [все виденное].

Мы отправились к ставке царевича, которого нашли под шатром и в окружении бесчисленных людей. Те, которые стремились получить аудиенцию,[401] стояли на коленях, каждый в отдалении от другого; свое оружие они складывали вдалеке от царевича, на расстоянии брошенного камня. Каждому, к кому царевич обращался со словами, спрашивая, чего он хочет, он неизменно делал знак рукой, чтобы тот поднялся. Тогда [проситель] вставал с колен и продвигался вперед, однако на расстояние не менее восьми шагов от царевича, и снова падал на колени и просил о том, чего хотел. Так продолжалось все время, пока длился прием.

§ 25. Суд происходит во всем лагере, в любом месте и без всякой подготовки. Поступают таким образом. [146] Когда кто-то затевает с другим ссору, причем оба обмениваются бранными словами (однако не совсем так, как это бывает у нас, а без особенной оскорбительности), то оба, — а если их было больше, то все, — поднимаются и идут на дорогу, куда им покажется лучше, и говорят первому встречному, если он человек с каким-нибудь положением: «Господин, рассуди нас, потому что мы поссорились». Он же, сразу остановившись, выслушивает, что ему говорят, и затем решает, как ему покажется, без всякого записывания, и о том, что он решил, никто уже не рассуждает. В таких случаях собирается толпа людей, и он, высказав свое решение, говорит: «Вы будете свидетелями!». Подобные суды постоянно происходят по всему лагерю, если же какая-либо распря случится в походе, то они соблюдают то же самое, приглашая быть судьей всякого встречного и заставляя его судить.

§ 26. Однажды, находясь в орде,[402] я увидел на земле опрокинутую деревянную миску. Я подошел и, подняв ее, обнаружил, что под ней было вареное просо. Я обратился к одному татарину и спросил, что это такое. Он мне ответил, что это положено «hibuth peres», т. е. язычниками. Я спросил: «А разве есть язычники среди этого народа?». Он же ответил: «Хо, хо! их много, но они скрываются».[403]

§ 27. Начну с численности этого народа и скажу [о ней] предположительно — потому что пересчитать его нет возможности, — приводя [цифру] ни больше, ни меньше, чем я думаю. Я уверен и твердо этого держусь, что их было триста тысяч душ во всей орде, когда она собрана воедино. Делаю такое замечание потому, что частью орды[404] владел Улумахумет, как я уже сказал выше.

§ 28. Военные люди в высшей степени храбры и отважны, причем настолько, что некоторые из них, при особо выдающихся качествах, именуются «талубагатер», что значит безумный храбрец.[405] Такое прозвище рождается в народе, подобно тому как у нас «мудрый» или же «красивый», отчего и говорят — Петр такой-то, по прозванию «Мудрец», или Павел такой-то, по прозванию «Красавец». Эти богатыри имеют одно преимущество: все, что бы они ни совершали, даже если это в известной мере выходит за пределы здравого смысла, считается правильным, потому что раз это делается по причине отваги, то всем кажется, что богатыри просто занимаются своим ремеслом. Среди них есть много таких, которые в случаях военных схваток не ценят жизни, не страшатся опасности, но мчатся вперед и, не раздумывая, избивают врагов, так что даже робкие при этом воодушевляются и превращаются в храбрецов. Прозвище их кажется мне весьма подходящим, потому что я не представляю себе отважного человека, который не был бы безумцем. Разве, по-вашему, это не безумство, когда один отваживается биться против четверых? [147] Разве не сумасшествие, когда кто-нибудь с одним ножом готов сражаться с многими, да еще вооруженными саблями?

§ 29. По этому поводу расскажу, что однажды случилось при мне, когда я был в Тане. Стоял я как-то на площади; пришли в город татары и сообщили, что в роще, мили за три отсюда, спрятались черкесы-наездники, числом около сотни, которые задумали совершить набег под самый город, как это было у них в обычае. Я сидел в лавке мастера по выделке стрел; там же был еще один купец-татарин, пришедший туда с цитварным семенем.[406] Узнав о черкесах, он встал и сказал: «Почему бы нам не отправиться захватить их? сколько там этих всадников?». Я ответил ему: «Сто человек». — «Вот и хорошо», — сказал он, — «нас пятеро, а у вас сколько найдется всадников?». Я ответил: «Сорок». А он сказал: «Черкесы не мужчины, а бабы. Идем, схватим их!». Услышав все это, я пошел искать мессера Франческо и рассказал ему об этих речах, он же со смехом спросил меня, хватит ли у меня духу пуститься туда. Я ответил, что хватит.

И вот мы сели на лошадей, приказали нашим людям прибыть по воде и к полудню налетели на этих черкесов. Они стояли в тени, некоторые из них спали, но, к несчастью, случилось так, что немного раньше, чем мы достигли их, наш трубач затрубил. Поэтому многие успели бежать; тем не менее и убитыми, и пленными нам досталось около 40 человек. Но вся красота этого дела относится к тому, что говорилось о «безумных храбрецах». Тот татарин, который предлагал ехать хватать черкесов, не удовольствовался добычей, но в одиночку бросился в погоню за беглецами, хотя мы все кричали ему: «Ты же не вернешься, никогда ты не вернешься!». Он возвратился спустя почти целый час и, присоединившись к нам, жаловался, говоря: «Горе мне, не смог я поймать ни одного!» — и сильно сокрушался. Судите сами, каково было его безумство, — ведь если бы хоть четверо из черкесов обернулись против него, они изрубили бы его на мелкие куски. Более того, когда мы упрекали его, он все обращал в шутку.

§ 30. Сторожевые отряды (я говорил о них выше),[407] которые подходили к Тане раньше, чем пришло все войско, двигались впереди него по восьми разным направлениям, чтобы со всех сторон разузнавать о возможной опасности, находясь в отдалении от него на много дней пути и действуя соответственно его нуждам.

Лишь только правитель остановился, они сразу же раскидывают базары,[408] оставляя широкие дороги. Если это происходит зимой, то от множества ног животных образуется величайшая грязь; если же летом, то величайшая пыль. Тут же, немедленно после того, как поставлены базары, они устраивают свои очаги, жарят и варят мясо и приготовляют свои кушанья из молока, масла, сыра. У них всегда бывает дичина, особенно же олени.

В их войске есть ремесленники — ткачи, кузнецы, оружейники и другие, и вообще есть все необходимые ремесла [148]

Если бы ты спросил меня: «Они, значит, бродят, как цыгане?»[409] — я отвечу отрицательно, так как — за исключением того, что их станы не окружены стенами, — они представляются [нам] огромнейшими и красивейшими городами.[410] В связи с этим [скажу следующее]: однажды, когда я находился в Тане, где над воротами была очень красивая башня, около меня стоял один купец-татарин, рассматривавший эту башню; я спросил его: «Не кажется ли тебе эта вещь замечательной?». Он же, взглянув на меня и усмехнувшись, сказал: «Ба! кто боится, тот и строит башни!». В этом, мне думается, он был прав.

§ 31. Упомянув о купцах, но, возвращаясь к нашему предмету, а именно к татарскому войску, скажу, что при нем всегда находятся купцы;[411] одни различными путями привозят сюда товары, другие же лишь проходят через орду с намерением идти в иные страны.

§ 32. Татары прекрасные охотники с соколами, и у них много кречетов; они ловят птиц на репейник[412] (что у нас не применяется), ходят на оленей и на другого крупного зверя. Кречетов они носят на кулаке одной руки, а в другой держат посошок; когда устанут, потому что ведь [эти птицы] вдвое больше орлов, они подставляют посошок под руку. Временами над их войском проносится стая гусей; тогда люди из лагеря пускают стрелы толщиной в палец, изогнутые и без оперения. Стрелы летят прямо, затем повертываются и летят наперерез птицам, раздробляя — когда настигнут их — то шею, то ноги, то крылья. Иногда кажется, что этими гусями полон воздух; от крика людей они, оглушенные, пугаются и падают на землю.

§ 33. Расскажу, раз уж мы заговорили о птицах, об одном случае, который показался мне примечательным. Проезжая верхом по орде, я оказался на берегу маленькой речки, где повстречал одного человека, знатного, судя по его виду. Он стоял и разговаривал со своими слугами, затем окликнул меня, предложив сойти с лошади и приблизиться к нему, и стал спрашивать, по какому делу я еду. Я ответил, что еду по своей надобности, и, обернувшись, увидел около него четыре или пять кустов ворсянки; на них сидело несколько щеглов. Он велел одному из слуг поймать щегла; тот взял два конских волоса, сделал силок, накинул его на ворсянку и, поймав одну птицу, поднес ее своему господину. Тот сказал ему: «Поди, зажарь это». Слуга быстро ощипал [щегла], сделал деревянный вертел, зажарил [птицу] и поднес [хозяину], который взял ее и, поглядев на меня, промолвил: «Мы не в таком месте, где я мог бы оказать тебе честь и [проявить] обходительность, которых ты заслуживаешь, но удовольствуемся тем, что я имею, и что даровал мне господь бог». Тут он разодрал щегла на три части: из них одну дал мне, другую съел сам, а третью, совсем крошечную, отдал тому, кто поймал птицу. [149]

§ 34. Что же рассказать о великом, даже бесчисленном множестве животных в этой орде?[413] Поверят ли мне? Это как угодно, но я все же решусь сказать, сколько их там.

Начну с лошадей. Среди этого народа есть торговцы лошадьми; они выводят лошадей из орды и гонят их в различные места. В одном караване, пришедшем в Персию еще до того, как я оттуда уехал, их было четыре тысячи голов.[414] Не удивляйтесь этому: действительно, если бы вы пожелали за один день купить в орде сразу тысячу или даже две тысячи лошадей, вы нашли бы их там, потому что лошади ходят табунами, как скот. Обычно отправляются в табун и говорят продавцу, что желательно достать сотню таких-то коней. У него есть дубинка с арканом на верхнем конце, и он настолько привычен к своему делу, что едва лишь покупатель укажет ему — «слови, мол, мне этого коня или слови того», — как он уже накинул петлю коню на голову, вытащил его из среды других и поставил в стороне. Таким способом он вылавливает столько коней, сколько требуется покупателю, и тех именно, каких тот желает. Мне случалось встречать в пути купцов, гнавших лошадей в таком количестве, что они покрывали пространство целых степей.

Но вот что удивительно: страна эта не производит очень породистых лошадей; они низкорослы, с большим брюхом и не едят овса. Когда их гонят в Персию, то наибольшее достоинство, которое можно за ними признать, состоит в том, что они едят овес, потому что если бы они его не ели, то не могли бы, в случае надобности, переносить усталость.

Второй вид животных, которых имеет этот народ, — прекрасные крупные быки, причем в таком количестве, что их вполне хватает даже на итальянские бойни. Их гонят в Польшу, а некоторую часть направляют через Валахию в Трансильванию; кроме того — в Германию, а оттуда уже ведут в Италию. В тех местах [в степях] быки носят поклажу и вьюки, когда это требуется.

Третий вид животных, которых держит этот народ, — высокие мохнатые двугорбые верблюды. Их гонят в Персию и продают там по двадцать пять дукатов за каждого. Верблюды с востока имеют один горб и малы ростом; их продают по десять дукатов за каждого.

Четвертый вид животных, которых разводит этот народ, — огромнейшие бараны на высоких ногах, с длинной шерстью и с такими хвостами, что некоторые весят до двенадцати фунтов каждый. Я видел подобных баранов, которые тащили за собой колесо, а к нему был привязан их хвост. Салом из этих хвостов [татары] заправляют свою пищу; оно служит им вместо масла и не застывает во рту.

§ 35. Не знаю, кто, кроме очевидца, мог бы рассказать о том, о чем я сейчас сообщу.[415] Ведь вы могли бы спросить: «Чем же питается такое количество народа, если он находится в пути [150] целыми днями? Откуда берется хлеб, который они едят? Где они находят его?». Я, сам видевший все это, так отвечу вам.

Около февральского новолуния устраивается клич по всей орде, чтобы каждый, желающий сеять, приготовил себе все необходимое, потому что в мартовское новолуние будет происходить сев в таком-то месте, и что в такой-то день такого-то новолуния все отправятся в путь. После этого те, кто намерен сеять сам или поручить сев другим, приготовляются и уговариваются между собой, нагружают телеги семенами, приводят нужных им животных и вместе с женами и детьми — или же с частью семьи — направляются к назначенному месту, обычно расположенному на расстоянии двух дней пути от того места, где в момент клича о севе стояла орда. Там они пашут, сеют и живут до тех пор, пока не выполнят всего, что хотели сделать. Затем они возвращаются в орду.

Хан поступает со своей ордой так же, как мать, пославшая детей на прогулку и не спускающая с них глаз. Поэтому он объезжает эти посевы — сегодня здесь, завтра там, не удаляясь [от своих людей] больше чем на четыре дня пути. Так продолжается, пока хлеба не созреют. Когда же они созреют, то он не передвигается туда со всей ордой, но уходят туда лишь те, кто сеял, и те, кто хочет закупить пшеницу. Едут с телегами, волами и верблюдами и со всем необходимым, как при переезде в свои поместья.

Земли там плодородны и приносят урожай пшеницы сам-пятьдесят — причем она высотой равна падуанской пшенице, — а урожай проса сам-сто. Иногда получают урожай настолько обильный, что оставляют его в степи.

§ 36. Расскажу здесь кстати и о следующем. Был тут сын одного из сыновей Улумахумета; он правил несколько лет и все опасался, как бы один его двоюродный брат, находившийся по ту сторону реки Ледиль, не лишил его той части его народа,[416] которая обычно уходила туда на посевы и потому подвергалась особенной опасности. Одиннадцать лет подряд не разрешал он сеять, и в течение этого времени все они питались только мясом, молоком и подобными вещами; на базаре все же бывало немного муки и проса, но по дорогой цене.[417] Когда я их спрашивал, как же они обходятся, они лишь усмехались, говоря, что у них есть мясо. Тем не менее, упомянутый [царевич] был все же изгнан этим своим двоюродным братом.

В конце концов Улумахамет (о котором мы говорили выше),[418] — после того как в пределы его владений пришел Кезимахумет, — видя, что не сможет ему сопротивляться, покинул орду и бежал вместе со своими сыновьями и другими своими людьми. А Кезимахумет объявил себя ханом всего того народа.[419]

§ 37. Он пришел к Дону в июне месяце и переправлялся через реку в течение почти двух дней со своим многочисленным [151] народом, с телегами, со скотом и со всем имуществом. Поверить этому удивительно, но еще более удивительно самому видеть это! Они переправлялись без всякого шума, с такой уверенностью, будто шли по земле. Способ переправы таков: начальники посылают своих людей вперед и приказывают им сделать плоты из сухого леса, которого очень много вдоль рек. Затем им велят делать связки из камыша, которые прилаживают под плоты и под телеги. Таким образом, они и переправляются, причем лошади плывут, таща за собой эти плоты и телеги, а обнаженные люди помогают лошадям.[420]

Спустя месяц [после виденной мною переправы] я отправился по реке на тони и встретил такое количество брошенных плотов и фашин, которые плыли по течению, что мы едва смогли пробиться. По берегам в этих местах я видел, кроме того, также огромное множество плотов и фашин и был просто поражен. Когда мы прибыли на тони, то обнаружили, что здесь был нанесен вред гораздо больший, чем тот, о котором я уже писал выше.[421]

§ 38. Тогда же (приведу этот случай, чтобы не забывать о своих друзьях) родич хана, Эдельмуг, вернувшийся для переправы через реку (о чем я рассказал выше), приехал в Тану. Он привел ко мне одного из своих сыновей и, бросившись меня обнимать, сказал: «Я привез тебе моего сына и хочу, чтобы он стал твоим». Тут же он стащил со спины этого сына кафтан и надел его на меня.[422] Кроме того, он подарил мне восемь рабов, русских по национальности, говоря: «Это часть добычи, которую я забрал в России».[423] Он прожил у меня два дня и в свою очередь получил от меня соответствующие подарки.

§ 39. Бывают иногда люди, которые, расставаясь с другими и не предполагая возвращаться в те края, легко забывают о дружбе, думая, что больше никогда уже не увидятся. Отсюда происходит то, что часто они поступают не так, как должны были бы поступать. Они, конечно, делают неправильно; ведь есть поговорка, что гора с горой не сходится, а человек с человеком сойтись может.

Случилось так, что при возвращении моем из Персии вместе с послом Ассамбека я хотел проехать через Татарию и через Польшу и таким образом попасть в Венецию. Впоследствии я не проделал этого пути. Тогда в нашей компании было много купцов из татар. Я спросил их, что сталось с Эдельмугом, и они сказали мне, что он умер и оставил сына по имени Ахмет. При этом они описали признаки его лица, так что и по имени, и по внешним чертам я узнал в нем именно того человека, которого его отец когда-то отдал мне в сыновья. Как говорили те татары, он занимал высокое положение при хане, и, если бы мы проезжали тем путем, мы без сомнения попали бы в его руки. Я уверен, что имел бы у него наилучший прием, потому что сам всегда хорошо принимал и его отца, и его самого. А кто подумал бы, что спустя [152] тридцать пять лет,[424] при крайней отдаленности друг от друга обеих стран, встретятся татарин с венецианцем?

§ 40. Я добавлю к этому еще один рассказ (хотя событие относится к другому времени), потому что он касается того же, о чем я только что говорил. В 1455 г., будучи на складе одного виноторговца на Риальто и расхаживая по помещению, я вдруг заметил за бочками, в конце склада, двух закованных в цепи людей. По внешнему виду я узнал в них татар[425] и спросил, кто они такие. Они ответили мне, что были в рабстве у каталонцев, что потом бежали на лодке, но в море были захвачены здешним купцом. Тогда я сразу же пошел к начальникам ночной стражи[426] и подал им жалобу по поводу этого дела. Те немедленно прислали несколько служащих, которые привели татар в контору и в присутствии того купца их освободили, а его осудили.

Я взял этих татар, привел их к себе в дом и расспросил, кто они такие и из какой страны. Один из них сказал, что он из Таны и что был слугой Коцадахута. Последнего я когда-то знавал, потому что он был коммеркиарием[427] хана, который через него сдирал пошлину с товаров, ввозимых в Тану. Вглядевшись в лицо татарина, я как будто узнал его, потому что он много раз бывал в моем доме. Тогда я спросил, как его зовут, и он сказал мне, что его имя Кебекчи, что на нашем языке означает «отделяющий отруби, высевки» или же «просеивающий муку». Я посмотрел на него и сказал: «А меня-то ты узнаешь?». Он ответил: «Нет». Но лишь только я упомянул о Тане и об Юсуфе (так меня называли в тех краях), как он бросился к моим ногам и хотел их облобызать, говоря: «Ты дважды спас мне жизнь, один раз теперь, потому что, оказавшись в рабстве, я считал себя умершим; в другой же раз, когда горела Тана; ты тогда пробил пролом в стене, через который выбралось наружу много людей и в их числе мой хозяин и я». Это действительно так и было. Когда случился в Тане тот пожар, я сделал пробоину в стене против одного пустыря, где скопилось много народу; через пролом вышло наружу до сорока человек и между ними этот самый татарин и Коцадахут.

Я продержал обоих [татар] у себя в доме почти два месяца, а когда отплывали корабли в Тану, я отправил их домой.

Итак, расставаясь с кем-либо в предположении никогда больше не возвращаться в те края, никто не должен забывать о дружбе, как будто никогда уже не придется свидеться. Может случиться тысяча вещей так, что снова придется повстречаться и, быть может, тот, кто более силен, будет нуждаться в том, кто менее силен.

§ 41. Возвращаясь к рассказу о Тане, я пройду по западному побережью, следуя вдоль Забакского моря, а после выхода из него поверну налево; затем пройду немного по Великому морю вплоть до провинции, называемой Мингрелия. [153]

§ 42. Если ехать из Таны вдоль берега упомянутого моря, то через три дня пути вглубь от побережья встретится область, называемая Кремук.[428] Правитель ее носит имя Биберди, что значит «богом данный». Он был сыном Кертибея, что значит «истинный господин». Под его властью много селений, которые по мере надобности могут поставить две тысячи конников. Там прекрасные степи, много хороших лесов, много рек. Знатные люди этой области живут тем, что разъезжают по степи и грабят, особенно [купеческие] караваны, проходящие с места на место. У [здешних жителей] превосходные лошади; сами они крепки телом и коварны нравом; лицом они схожи с нашими соотечественниками. Хлеба в той стране много, а также мяса и меда, но нет вина.

Дальше за этим народом лежат области, населенные племенами с различными языками, однако они не слишком удалены друг от друга. Это племена Кипке, Татаркосия, Собаи, Кевертеи, Ас, т. е. Аланы,[429] о которых мы говорили выше.[430] Они следуют одно за другим вплоть до Менгрелии, на пространстве двенадцати дней пути.

§ 43. Эта Мингрелия имеет границу с Кайтаками, которые живут около Каспийских гор,[431] и частично с Грузией[432] и Великим морем, а также с горным хребтом, проходящим в Черкесию. С одной стороны, Мингрелия имеет реку, называемую Фазо,[433] которая ее огибает и впадает в Великое море.

Правитель этой провинции зовется Бендиан.[434] Он владеет двумя крепостями на упомянутом море; одна называется Вати,[435] другая — Савастополь.[436] Кроме этих у него есть и другие крепостцы. Вся страна — каменистая и бесплодная; там нет хлеба иного сорта, кроме проса; соль туда привозят из Каффы. Жители выделывают небольшое количество холста, весьма плохого.[437] Народ там дикий; показать это можно на следующем случае.

Я был в Вати, куда попал вместе с неким Ацолином Скварчафиго, генуэзцем, отправившись из Константинополя на одной турецкой парандерии,[438] чтобы добраться до Таны. На пороге дома стояла какая-то молодая женщина. Генуэзец сказал ей: «Surina patro in cocon», что значит: «Госпожа, дома ли хозяин?», — подразумевая ее мужа. Она ответила: «Archilimisi», что значит: «Он придет». Генуэзец схватил ее за губы и, показывая мне, говорил: «Смотри, какие у нее красивые зубы!». Потом он показал мне ее грудь, трогая соски. Она нисколько не смутилась и не двинулась. Затем мы вошли в дом и уселись. Этот самый Ацолин, показав, что у него в штанах насекомые, сделал ей знак, чтобы она поискала их. Она принялась за это с готовностью и стала искать насекомых с величайшим доверием и целомудрием.

Тут пришел муж, и генуэзец, схватившись за кошелек, сказал: «Patroni, tetari si cha?», что значит: «Хозяин, есть ли у тебя деньги?». Когда же тот знаками показал, что у него при себе ничего нет, генуэзец дал ему несколько аспров,[439] на которые велел [154] купить какое-нибудь угощение; и муж ушел. Побыв там еще некоторое время, мы затем в свое удовольствие прогулялись по той земле, причем генуэзец, благодаря тамошним нравам, творил во всех местах все, что ему вздумается, без того даже, чтобы кто-нибудь изругал его. По всему этому видно, что действительно это дикие люди. Торгующие в этой стране генуэзцы взяли себе за обычай говорить: «Ты мингрел!», — когда хотят сказать кому-нибудь: «Ты дурак!».

§ 44. Однако раз уж я сказал, что «tetari» значит «деньги», я не хочу оставлять недосказанным, что «tetari» собственно значит «белый» и в названии этого цвета подразумеваются серебряные деньги, по цвету белые. Греки и теперь еще говорят «аспр», что значит «белый»; турки — «акча», что также значит «белый»; джагатаи — «тенг», равным образом означающее «белый». В Венеции прежде делались — да делаются и поныне — деньги, называемые «bianchi». В Испании до сих пор есть монеты, которые называются «bianche». Таким образом, мы видим, сколько наций, каждая на своем языке, как бы встречаются в названии одной и той же вещи одинаковым именем.

§ 45. Возвращаясь еще раз в Тану [как в исходное место], я перехожу реку, где раньше была Алания, как я сказал об этом выше,[440] и двигаюсь направо вдоль берега Забакского моря, идя вперед вплоть до «острова Каффы»;[441] здесь я нахожу полоску земли, которая тянется между [этим] «островом» и материком, вроде перешейка в Морее, называющегося Цукала.[442] Там [около перешейка к «острову Каффы»] находятся огромнейшие соляные озера,[443] которые непосредственно тут же на месте и застывают. Следуя по упомянутому «острову», раньше всего на побережье Забакского моря находится Кумания,[444] население которой получило свое имя от племени куманов. Затем — край «острова», где расположена Каффа; там была Газария;[445] ведь до нынешнего дня «пико»,[446] т. е. локоть, которым меряют [ткани] в Тане, по всем этим местам называется «газарским локтем».

§ 46. Степь на «острове Каффы» подвластна татарам.[447] Их правителем является Улуби,[448] сын Азихарея. Татар очень много, и при надобности они могли бы поставить от трех до четырех тысяч конников. У них есть два поселения, обнесенные стенами, но не представляющие собой крепостей. Одно — это Солхат,[449] который они называют Инкремин, что значит «крепость», другое — Керкиарде,[450] что на их наречии означает «сорок селений».

На этом «острове» при устье[451] Забакского моря находится, прежде всего поселение, именуемое Керчь;[452] у нас она называется Босфором Киммерийским. Далее лежит Каффа, за ней — Солдайя, Грузуи, Чимбало, Сарсона и Каламита.[453] Все эти места в настоящее время подвластны турецкому султану. О них я больше ничего не скажу, так как все они достаточно известны. [155]

§ 47. Однако я хотел бы только рассказать о гибели Каффы, именно то, что я узнал от одного генуэзца, Антонио да Гваско, который там находился, затем бежал по морю в Грузию, а оттуда пришел в Персию как раз в то время, когда я там был.[454] Послушайте, каким образом этот город достался в руки туркам.

Тогда правителем в том месте, а именно — в степях, был один татарин по имени Эминакби.[455] Он ежегодно брал с каффинцев определенную дань, что было обычным явлением в тех краях. Случились между ним и каффинцами некоторые разногласия, по поводу которых консул Каффы — это был тогда генуэзец — решил обратиться к хану,[456] чтобы призвать [правителем] кого-либо из родичей этого Эминакби. При его содействии и при помощи его сторонников консул намеревался изгнать Эминакби. Поэтому он послал [из Каффы] корабль в Тану.[457] На корабле был посол от консула, который и отправился в орду, где находился хан. Когда там был найден какой-то родич Эминакби, по имени Менглиери, посол, получив разрешение, отвез его в Каффу через Тану. Эминакби, узнав об этом, пытался установить мир с каффинцами путем договора, по которому они должны были отослать Менглигирея обратно. Но каффинцы не согласились на подобный договор; тогда Эминакби, опасаясь за свое дело, отправил посла к Оттоману, обещая ему (если он пошлет свой флот для осады Каффы с моря) осадить город с суши и таким образом отдать ему Каффу, которой тот хотел овладеть.

Оттоман, который весьма желал этого, послал флот и в короткое время взял город; Менглигирей был захвачен и отослан к Оттоману, у которого оставался в тюрьме многие годы.

§ 48. Некоторое время спустя Эминакби из-за дурного отношения к себе со стороны турок начал жалеть, что отдал город Оттоману, и перестал допускать туда ввоз какого-либо продовольствия. Поэтому там начал [ощущаться] большой недостаток хлеба и мяса, так что город находился как бы в осаде. Тогда Оттоману напомнили, что если бы он послал Менглигирея в Каффу и держал его внутри города под домашней охраной, в городе наступило бы изобилие [питания], потому что этот самый Менглигирей пользовался большой любовью у окрестного населения. Оттоман, рассудив, что такое напоминание полезно, отослал Менглигирея [в Каффу]. Лишь только стало известно, что он вернулся, тотчас же в городе наступило великое изобилие, потому что Менглигирея любило также и городское население. Он содержался под нестрогой охраной и мог ходить повсюду в пределах города. Тогда-то однажды и были устроены состязания по стрельбе из лука.

В этих местах состязания происходят следующим образом. К деревянной балке, положенной горизонтально на два деревянные столба (это устройство похоже на виселицу), привешивают на тонкой бечевке серебряную чашу. Состязающиеся на приз [156] стрелки имеют стрелы[458] с железной частью в виде полумесяца с острыми краями. Всадники скачут с луками на своих конях под эту виселицу и, едва только минуют ее, — причем лошадь продолжает нестись в том же направлении, — оборачиваются назад и стреляют в бечевку; тот, кто, срезав ее, сбросит чашу, выигрывает приз.

И вот Менглигирей, воспользовавшись случаем, когда происходили эти игры, устроил так, что сотня всадников из татар, с которыми он сговорился, спрятались в одной долинке неподалеку за городом. Он сделал вид, что также хочет состязаться в стрельбе, поскакал во весь опор и скрылся бегством среди своих сообщников. Немедленно же, лишь только узнали об этом событии, множество людей из населения «острова» последовало за Менглигиреем. Вместе с ними, в полном порядке, он ушел к Солхату — этот город отстоит от Каффы на шесть миль — и захватил его.[459] Убив Эминакби, Менглигирей стал правителем тех мест.

§ 49. На следующий год он решил пойти к Астрахани, которая находится в шестнадцати днях пути от Каффы; она была тогда подвластна Мордасса-хану.[460] Последний в это время находился вместе с ордой на реке Ледиль. Менглигирей вступил с ним в сражение, взял его в плен и забрал себе его народ, большую часть которого послал на «остров Каффы», а сам остался зимовать на упомянутой реке. В нескольких днях пути оттуда стоял другой татарский правитель, который узнав, что Менглигирей зимует в том месте, — а река уже замерзла, — решил сделать на него неожиданное нападение, одолел его и освободил Мордасса-хана, которого Менглигирей держал в заключении.

Потерпевший поражение Менглигирей вернулся с расстроенным войском в Каффу.

На следующую весну Мордасса с ордой пошел на него прямо к Каффе, сделал несколько набегов и причинил вред внутренним частям «острова». Однако, не располагая достаточными силами, чтобы подчинить своей власти эти земли, он повернул обратно. Тем не менее, как мне говорили,[461] он снова собирает войско с намерением вернуться на «остров» и изгнать Менглигирея.

§ 50. Все это само по себе достоверно, но в то же время послужило поводом к вымыслу, а именно: люди, которые не понимают, почему ведутся войны между этими двумя правителями, и не представляют себе разницы между великим ханом и Мордасса-ханом, но слышали, что Мордасса-хан собирает новое войско с намерением вернуться на «остров», говорят и распространяют известие, что сам великий хан идет на Каффу вместо Оттомана и собирается двинуться дальше по пути на Монкастро, в Валахию и Венгрию, и вообще всюду, куда ни захочет Оттоман.[462] Все это — ложные сведения, хотя они и получаются через письма из Константинополя. [157]

§ 51. Далее за Каффой,[463] по изгибу берега на Великом море, находится Готия, за ней — Алания, которая тянется по «острову» в направлении к Монкастро,[464] как мы уже сказали выше.

Готы говорят по-немецки. Я знаю это потому, что со мной был мой слуга-немец; они с ним говорили, и [обе стороны] вполне понимали друг друга подобно тому, как поняли бы один другого фурланец[465] и флорентиец. Я думаю, что благодаря соседству готов с аланами произошло название готаланы. Первыми в этом месте были аланы, затем пришли готы; они завоевали эти страны и [как бы] смешали свое имя с именем аланов. Таким образом, ввиду смешения одного племени с другим, они и называют себя готаланами.[466] И те, и другие следуют обрядам греческой церкви, также и черкесы.

§ 52. Мы упомянули о Тамани и об Астрахани[467] и поэтому не хотим обойти молчанием эти места и предметы, достойные внимания. Скажем следующее: если идти с Тамани[468] на восток в течение семи дней, то встретится река Ледиль, на которой стоит Астрахань. Теперь это почти разрушенный городишко, но в прошлом это был большой и знаменитый город. Ведь до того, как он был разрушен Тамерланом,[469] все специи и шелк шли в Астрахань, а из Астрахани — в Тану (теперь они идут в Сирию).[470] Только из одной Венеции в Тану посылали шесть-семь больших галей,[471] чтобы забирать эти специи и шелк. И в те времена ни венецианцы, ни представители других заморских наций[472] не торговали в Сирии.

§ 53. Эдиль — многоводная и необычайно широкая река; она впадает в Бакинское море,[473] которое находится на расстоянии около двадцати пяти миль от Астрахани. В реке, как и в море, неисчислимое количество рыбы; в море добывается много соли.

Вверх по течению по этой реке можно почти доплыть до Москвы, города в России: останется лишь три дня пути.[474] Ежегодно люди из Москвы плывут на своих судах в Астрахань за солью.[475]

На реке [Эдиль] много островов и лесов; некоторые острова имеют в окружности до тридцати миль. В лесах попадаются такие липы, что из одного выдолбленного ствола делают лодки, вмещающие восемь-десять лошадей[476] и столько же людей.

§ 54. Если плыть по этой реке и направляться на северо-восток и на восток, следуя пути в Москву, то в продолжение пятнадцати дней вдоль берегов будут встречаться бесчисленные племена Тартарии. Направляясь к северо-востоку, достигают пределов России;[477] здесь находится городок, называемый Рязань. Он принадлежит родственнику[478] русского великого князя Иоанна.[479] Все население — христиане, по греческому обряду.

Страна обильна хлебом, мясом, медом и другими полезными вещами. Приготовляют «бузу»,[480] что значит пиво. Повсюду много лесов и деревень. [158]

Немного дальше находится город по названию Коломна. Оба города имеют деревянные укрепления; также и дома все деревянные, потому что в этих местах нет достаточно камня.

§ 55. В трех днях пути протекает превосходная река Москва, на которой расположен город, называемый Москвой, где живет русский великий князь Иоанн. Река проходит посредине города[481] и имеет несколько мостов. Замок стоит на холме и [вместе с городом] со всех сторон окружен лесом. Изобилие хлеба и мяса в этом месте можно представить себе по тому, как продают мясо: его дают не на вес, а просто на глаз, причем не менее четырех фунтов за один маркет.[482] На один дукат получают семьдесят кур, а один гусь стоит три маркета.

Мороз там настолько силен, что замерзает река. Зимой [на лед] свозят свиней, быков и другую скотину в виде ободранных от шкуры туш. Твердых, как камень, их ставят на ноги, и в таком количестве, что если кто-нибудь пожелал бы купить за один день двести туш, он вполне мог бы получить их. Если предварительно не положить их в печь, их невозможно разрубить, потому что они тверды, как мрамор.

Фруктов там нет, за исключением кое-каких яблок и волошских и лесных орехов.

Когда там намереваются ехать из одного места в другое — особенно же если предстоит длинный путь, — то едут зимним временем, потому что все кругом замерзает и ехать хорошо, если бы только не стужа. И тогда с величайшей легкостью перевозят все, что требуется, на санях.[483] Сани служат там подобно тому, как нам служат повозки, и на местном говоре называются «дровни» или «возы».[484] Летом там не отваживаются ездить слишком далеко по причине величайшей грязи и огромнейшего количества слепней, которые прилетают из многочисленных и обширных тамошних лесов, в большей своей части необитаемых.

Там нет винограда, но одни изготовляют вино из меда, другие варят брагу из проса. И в то и в другое кладут цветы хмеля, которые создают брожение; получается напиток, одуряющий и опьяняющий, как вино.

§ 56. Нельзя обойти молчанием одного предусмотрительного действия упомянутого великого князя: видя, что люди там из-за пьянства бросают работу и многое другое, что было бы им самим полезно, он издал запрещение изготовлять брагу и мед и употреблять цветы хмеля в чем бы то ни было. Таким образом, он обратил их к хорошей жизни.

§ 57. Сейчас прошло, вероятно, лет двадцать пять с тех пор, как русские платили за плавание [по Волге] дань татарскому хану.[485] В настоящее время они подчинили себе город, который называется Казань.[486] На нашем языке это значит «котел». [Город] находится на берегу реки Ледиль по левую руку,[487] если плыть к Бакинскому морю; он удален от Москвы на пять дней [159] пути. Это — торговый город; оттуда вывозят громадное количество мехов, которые идут в Москву, в Польшу, в Пруссию и во Фландрию.[488] Меха получают с севера и северо-востока, из областей Дзагатаев и из Мордовии.[489]

Этими северными странами владели татары,[490] которые в большинстве своем язычники, так же как и мордовцы.[491]

§ 58. Я обладаю хорошей осведомленностью относительно мордвы и потому расскажу все, что знаю,[492] об их верованиях и образе жизни.

В известное время года они берут лошадь, которую они приобретают сообща,[493] и привязывают ей все четыре ноги к четырем кольям, а голову — к отдельному колу. Все эти колья вбиты в землю. Затем приходит человек с луком и стрелами, становится на соответственном расстоянии и стреляет в сердце до тех пор, пока не убьет лошадь. Потом ее обдирают, из шкуры делают мешок, над мясом совершают какие-то свои обряды и съедают его; шкуру туго набивают соломой и зашивают ее так искусно, что она кажется цельной; вместо каждой из ног подставляют прямой брусок дерева — так, чтобы лошадь могла стоять, будто живая, на ногах. Наконец, они идут к какому-нибудь большому дереву, обрубают соответственным образом сучья и прилаживают сверху помост, на который и помещают эту лошадь стоймя. В таком виде они ей поклоняются и приносят в дар соболей, горностаев, белок, лисиц и другие меха. Все это они навешивают на дерево, подобно тому, как мы ставим свечи [в церкви]. Таким образом, получается, что эти деревья сплошь заполнены мехами.

Народ питается больше всего мясом, преимущественно диких животных, и рыбой, которую ловят в здешних реках. Это все, что мы могли рассказать о мордовцах.

§ 59. О татарах же нечего сказать другого, кроме разве того, что те из них, которые остались язычниками, поклоняются истуканам, возя их с собой на своих телегах; однако среди них есть и такие, которые имеют обычай поклоняться каждый день какому-нибудь животному, встреченному ими при первом выходе из дома.

§ 60. Великий князь [московский] покорил также Новгород, что на нашем языке означает «девять замков».[494] Это громаднейший город, отдаленный от Москвы на восемь дней пути в северо-западном направлении. Раньше он управлялся народом, и люди жили там без всякого правосудия; среди них было много еретиков. Теперь понемногу переходят они в католическую веру,[495] хотя одни верят, а другие нет; но они живут по закону, и у них есть судопроизводство.

§ 61. Если ехать из Москвы в Польшу, то нужно двадцать два дня, чтобы вступить в эту страну. Первое место, которое здесь встречается, это замок, называемый Троки. Из Москвы туда нельзя попасть иначе, как через леса и холмы; это почти пустынная местность. Правда, по пути попадаются кое-где следы [160] костров: тут незадолго до того люди останавливались на привал. В таких местах путешественники всякий раз могут отдохнуть и развести огонь. Иногда, но очень редко, лежит в стороне какая-нибудь маленькая деревушка.

За Троками встречается все меньше и меньше лесов и холмов, но попадаются уже кое-какие деревни. В девяти днях пути от Трок находится замок, называемый Слоним. Затем вступают в Литву, где можно видеть город Варсовия,[496] принадлежащий князькам, которые подчиняются королю польскому Казимиру.[497] Страна здесь плодородная, имеет много замков и деревень, однако не очень значительных. Из Трок до Познани[498] семь дней пути. Край там хороший и красивый.

Дальше находится Мерсага,[499] очень хороший город. Здесь кончается Польша. Об ее замках и городах я не буду больше рассказывать, так как ничего об этом не знаю.[500] Скажу только, что король с сыновьями и весь его дом — христианнейшие люди и что его старший сын в настоящее время является королем Богемии.[501]

По выезде из Польши через четыре дня встречаем Франкфурт, город маркграфа Бранденбургского, и вступаем в Германию.

О ней я не буду говорить, поскольку это место знакомое и известное многим.

* * *

§ 62. Теперь остается сказать кое-что о Грузии. Она примыкает к странам, о которых только что шла речь, и граничит с Мингрелией.[502]

Царь этого края именуется Панкратием.[503] Земля у него прекрасная, обильная просом, вином, мясом, зерном и многими другими плодами; большую часть виноградных лоз [жители] выращивают на деревьях, как делается в Трапезунде.[504] Люди там красивые, рослые, но у них весьма низменные привычки и очень дурные обычаи. Ходят они со стриженой или бритой головой, только вокруг оставляют немного волос,[505] наподобие наших аббатов, у которых приличный доход. Носят усы, которые отращивают ниже бороды, на длину с четверть локтя. На голове у них шапки разных цветов, на верхушке шапок — гребешок. На плечах они носят кафтаны, очень длинные, но узкие и разрезанные сзади до ягодиц: это потому, что иначе они не могли бы ездить верхом. За это я их не порицаю, так как вижу, что того же придерживаются еще и французы. На ногах до колен они носят высокие сапоги, причем подошва на них сделана так, что, когда они стоят, носок и пятка касаются земли, но посредине подошва настолько возвышается, что можно было бы просунуть кулак под их ступню, не причинив себе никакого вреда. Поэтому, когда они идут пешком, они очень утомляются. Я порицал бы их за это, если бы не знал, что и у персов в употреблении то же самое. [161]

Что касается их еды, то, судя по тому, что я испытал на собственном опыте в доме одного из князей,[506] они подают ее следующим образом: у них имеются особые четырехугольные столы, около полулоктя [в квадрате], с желобчатым краем со всех сторон; посредине стола кладут некоторое количество вареного проса, без соли и без всякого жира; это кушанье служит вместо супа. На другой такой же стол кладут жареное кабанье мясо, однако оно настолько мало прожарено, что, когда его резали, из него выступала кровь. Они ели его с большой охотой, но я не мог его и попробовать и потому делал вид, что ем просо. Вина у них изобилие, и оно ходило вкруговую.[507] Других яств нам не подавали.

В этой стране высокие горы и много лесов. Есть там город, по названию Зифилис, перед которым протекает река Тигр.[508] Это хороший город, но он мало населен. Есть там также замок, называемый Гори. Страна граничит[509] с Великим морем.

§ 63. Вот и все, что я мог рассказать о моем путешествии в Тану и в окружающие страны, а также о вещах достойных памяти [и виденных мною] в тех местах.

Список источников и литературы

Источники

Афанасий Никитин — Афанасий Никитин. Хожение за три моря (1466 — 1472). Под ред. акад. Б. Д. Грекова и чл.-корр. АН СССР В.П.Адриановой-Перетц. М. — Л., 1948. (Стр. 140 — 205: И. П. Петрушевский. Комментарий географический и исторический).

Библ. иностр. писателей — Библиотека иностранных писателей о России. Отделение первое, том первый, иждивением М. Калистратова, трудами В. Семенова (И. Барбаро, А. Контарини, А. Кампензе, П. Иовий). СПб., 1836.

Воскр. лет. — Воскресенская летопись. ПСРЛ, т. VIII, СПб., 1859.

Игнатий Смолнянин — Хождение Игнатия Смолнянина. Палестинский сборник, т. IV, вып. 3, СПб., 1887.

Иордан — Иордан. О происхождении и деяниях гетов. (Getica). Вступительная статья, перевод, комментарий Е. Ч. Скржинской. М., 1960.

Ипат. лет — Ипатьевская летопись. ПСРЛ, т. II, М., 1962.

Львовская лет. — Львовская летопись. ПСРЛ, т. XX, ч. 1, СПб., 1910.

Моск. свод — Московский летописный свод конца XV века. ПСРЛ, т. XXV, М. — Л., 1949.

Никанор. лет. — Никаноровская летопись. ПСРЛ,.т. XXVII. Никаноровская летопись. Сокращенные летописные своды конца XV века. М. — Л., 1962.

Никон. лет. — Никоновская летопись. ПСРЛ, т. XII, СПб., 1901.

Памятники дипл. сношений — Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Крымской и Нагайской ордами и с Турцией, т. I, с 1474 по 1505 гг., под ред. Г. О. Карпова). Сборник Русского исторического общества, т. 41, СПб., 1884.

Повесть врем. лет — Повесть временных лет. Часть I. Текст и перевод. Подготовка текста Д. С. Лихачева; перевод Д. С. Лихачева и Б. А. Романова. Часть 2. Приложения; статьи и комментарий Д. С. Лихачева. Под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М. — Л., 1950.

Путешествия русских послов — Путешествия русских послов XVI — XVII вв. Статейные списки. М. — Л., 1954.

Сокращ. лет, свод 1493 — Сокращенный летописный свод. ПСРЛ, т. XXVII. Никаноровская летопись. Сокращенные летописные своды конца XV века. М. — Л., 1962.

Соф. Вторая лет. — Софийская Вторая летопись. ПСРЛ, т. VI, СПб., 1853.

Тизенгаузен — В. Г. Тизенгаузен. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. I. Извлечения из сочинений арабских. СПб., 1884; Т. II. Извлечения из персидских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным. М. — Л., 1941.

Троицкая лет. — М. Д. Приселков. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М. — Л., 1950.

Хрестоматия по истории Подонья и Приазовья. Кн. I. (С древнейших времен до XVII столетия). Составили М. И. Кравцов, Б. В. Лунин, М. А. Миллер, Я. Г. Селецкий. Ростов н/Д., 1941.

Atti, 28 — Nuova serie di documenti sulle relazioni di Genova coll'impero bizantino, ed. G. Bertolotto. Atti d. Societa Ligure, t. 28, 1898.

Вadоer — Giacomo Вadоer. II libro dei conti. Testo a cura di Umberto Dorini e Tommaso Bertele. 1956. («Il Nuovo Ramusio». Raccolta di viaggi, testi e documenti, relativi ai rapporti fra L'Europa e 1'Oriente, a cura dell'Istituto Italiano per il Medio ed Estremo Oriente, vol. III).

Вarbarо Ermolao — Ermolao Вarbaro. Epistolae, orationes et carmina. Edizione critica a cura di Vittore Branca, vol. I — II. Firenze, 1943. (Nuova collezione di testi umanestici inediti о rari, pubblicata sotto gli auspici della R. Scuola normale superiore di Pisa da G. Gentili e Augusto Mancini, t. V — VI).

Barbarо Francesco — Francesco Вarbaro. (1398 — 1454). Centotre lettere inedite, ed. R. Sabbadini. Salerno, 1884.

Barbaro Iosaphat — losaphat Вагbaro. Viaggio alia Tana. Viaggio in Persia. См. издания: Viaggi fatti da Vinetia... 1543; Ramusio. Delle navigazioni e viaggi, vol. II, 1559; Библиотека иностранных писателей о России, 1836; Thomas Travels to Tana and Persia... 1873.

Barbaro Nicolo — Nicolo Barbaro. Giornale dell'assedio di Costantinopoli a. 1453, ed. Enr. Cornet. Vienna, 1856.

Const. Porph. De adm. imp. — Constantine Porphyrogenitus. De administrando imperio. Greek text edited by Gy. Moravcsik. English translation by R. J. H. Jenkins. Budapest, 1949.

Contarini — Ambrogio Contarini. Viaggio in Persia. См. издания: 1) Questo e el Viazo di misier Ambrosio Contarin, 1487; 2) Itinerario del magnifico Ambrogio Contarini, 1523; 3) Viaggi fatti da Vinetia... 1543; 4) Ramusio. Delle navigazioni e viaggi, vol. II, 1559; 5) Библиотека иностранных писателей о России, 1836; 6) Thomas. Travels to Tana and Persia..., 1873.

Cornet. Le guerre — E. Cornet, ed. Le guerre dei Veneti nell'Asia 1470 — 1474. Documenti cavati dell'Archivio ai Frari di Venezia e pubblicati da Enrico Cornet. Vienna, 1856.

Cornet. Lettere — E. Cornet, ed. Lettere al Senato Veneto di Giosafatte Barbaro, ambasciatore ad Usunhasan di Persia, tratte da un codice originale delli. R. Biblioteca di Vienna e annotate per Enrico Cornet. Vienna, 1852.

Dipl. Ven.-Lev. — Diplomatarium Veneto-Levantinum, t. I (a. 1300 — 1350), t. II (a. 1351 — 1454). Venezia, 1870, 1899.

Dino Compagni — La Cronica di Dino Compagni, ed. Isidore del Lungo, Firenze, 1911.

Ioh. de Piano Carpini — Ioannis de Piano Carpini. Historia Mongalorum. Recueil de voyages et de memoires, publie par la Societe de geographic, t. IV, Paris, 1839, p. 603 — 773.

Itinerario del magnifico et clarissimo Ambrogio Contarini, mandate nell'anno 1472 a Usunhasan, re di Persia. Stampato nell'inclita citta di Vinegia per Francesco Bindoni et Mapheo Pisani compagni, nell'anno 1523, in 4°.

Ius Graeco-Romanum, III — Ius Graeco-Romanum, pars III, ed. C. E. Zachariae a Lingenthal. Lipsiae, 1857.

Jоrga. Via sive iter — Via sive iter a civitate Venetiarum usque ad Tanaim sive Tanam, ed. N. Jorga. Nuovo Archivio Veneto, XI, 1, Venezia, 1896, p. 5 — 13.

Liber iurium — Liber iurium reipublicae Genuensis. Monumenta historiae patriae, tt. VII, IX, Torino, 1854, 1857.

Malipiero — D. Malipiero. Annali Veneti (1457 — 1500). Ordinati e abbreviati da Fr. Longo. Con prefazione e annotazioni di Ag. Sagredo. Archivio storico italiano, t. VII, parte 1, 1843, p. 1 — 586 (Guerre co'i Turchi. Guerre d'ltalia); parte 2, 1844, p. 589 — 720 (Aquisto del regno di Cippro. Dei successi della navigazione per conto dei cornmerci. Degli avvenimenti della citta).

MM, III — Acta et diplomata graeca Medii aevi, ed. Fr. Miklosich et Ios. Muller, vol. III, Vindobonae, 1865. Officium de navigantibus — R. Сessi, ed. Officium de navigantibus. Nuovo Archivio Veneto, nuova seria, t. 32, 1916, p. 106 — 146.

Pegolotti — Francesco Balducci Pegolotti. La pratica della mercatura, ed. by Allan Evans. Cambridge Mass., 1936 (The Mediaeval Academy of America, publication № 24).

Persia — Iosaphat Вarbaro. Viaggio in Persia. In: Viaggi fatti da Vinetia alia Tana, in Persia, in India et in Constantinopoli... In Vinegia, 1543, p. 26 r — 64 r.

Questo e el Viazo de misier Ambrosio Contarin, ambasador de la illustrissima Signoria de Venesia, al signer Uxuncassam, re de Persia. Venetiis, 1487.

Ramusio, II — G.-B. Ramusio. Delle navigazioni e viaggi secondo volume. In Venetia, 1'anno 1559. (Barbaro: p. 91 v — 98 v (Tana); p. 98 v — 112r (Persia). Contarini: p. 112 v — 125 v).

Recueil de voyages — Recueil de voyages et de memoires publie par la Societe de geographic, t. IV, Paris, 1839. lohannis de Piano Carpini Historia Mongalorum; Itinerarium Willelmi de Rubruk.

Regesti Predelli — Regesti dei Commernoriali, ed. R. Predelli, vol. I — VIII, Venezia, 1876 — 1914 (Deputazione Veneta di Storia patria).

Relazioni — Relazioni degli ambasciatori veneti al Senato. A cura di A. Segarizzi. Vol. I — II. Bari, 1912 — 1916.

Rubruk — Willelmi de Rubruk Itinerarium. Recueil de voyages et de memoires, publie par la Societe de geographic, t. IV, Paris, 1839, p. 213 — 396.

Sanudо M. — Marino Sanudo. Vite de' dogi di Venezia. In: Muratоri, RIS, t. XXII, 1736.

Sathas — C. N. Sathas ed. Documents inedits, relatifs a 1'histoire de la Grece au Moyen Age, publics par C. N. Sathas, t. I (doc. 1 — 208, a. 1402 — 1500), Paris, 1880; t. II (doc. 209 — 549, a. 1400 — 1412), Paris, 1881; t. III (doc. 550 — 1059, a. 1412 — 1440), Paris, 1882.

Sphrantzes (ed. Grecu) — Georgios Sphrantzes. Ta kaJ eoton kai tina gegonota en tw cronw thV zwhV autou (1401 — 1477). Cum Pseudo — Phrantzes in appendice sive Macarii Melisseni chronicon (1258 — 1481). Ex recensione Basilii Grecu. Bucuresti, 1966 (Scriptores byzantini, V).

Tana — Iosaphat Barbaro. Viaggio alia Tana. (По рукописи начала XVI в., хранящейся в библиотеке св. Марка в Венеции).

Тhiriet. Reg. — F. Thiriet. Regestes des deliberations du Senat de Venise, concernant la Romanie, vol. I — III. Paris, 1958, 1959, 1961.

Thomas — Travels to Tana and Persia by Iosafa Barbaro and Ambrogio Contarini. Translated from the Italian by William Thomas and S. A. Roy, edited, with an introduction, by Lord Stanley of Alderley. London, 1873 (Works issued by The Hakluyt Society).

Viaggi fatti da Vinetia alia Tana, in Persia, in India et in Constantinopoli.. In Vinegia, 1543. (Barbaro: p. 3 r — 23 v (Tana); p. 24 r — 64 r (Persia). Contarini: p. 65 r — 107 v).

Литература

Базилевич — К.В.Базилевич. Внешняя политика русского централизованного государства. М., 1952.

Быков А. А. Монеты Турции XIV — XVII веков. Л., 1939.

Владимирцов Б. Я. Общественный строй монголов. Монгольский кочевой феодализм. Л., 1934.

Греков Б.Д. и А.Ю.Якубовский. Золотая Орда. (Очерк истории Улуса Джучи в период сложения и расцвета в XIII — XIV вв.). М., 1937 (изд. 2, 1941).

Греков Б. Д. Очерки по истории международных отношений Восточной Европы XIV — XV вв. М, 1963.

Ключевский В. О. Сказания иностранцев о Московском государстве М., 1916.

Ковалевский. Ист. Азова — М. М. Ковалевский. К ранней истории Азова. Венецианская и генуэзская колонии в Тане в XIV веке. Труды XII Археологического съезда в Харькове 1902 г., т. II, М 1905 стр. 109 — 174.

Колли Л. П. Исторические документы о падении Каффы. Известия Таврической ученой архивной комиссии, № 45, 1911.

Колли Л. П. Хаджи Гирей-хан и его политика. Известия Таврической ученой архивной комиссии, № 50, 1913.

Лихачев Д. С. Повести русских послов как памятники литературы. В кн.: Путешествия русских послов XVI — XVII вв. Статейные списки. М. — Л 1954, стр. 319 — 364.

Лихачев. Русские летописи — Д.С.Лихачев. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М. — Л., 1947.

МИА 127 — Древности Нижнего Дона (Материалы и исследования по археологии СССР (МИА), № 127), 1965.

Насонов А. Н. История русского летописания XI — начала XVIII века. М., 1969.

Насонов А. Н. Монголы и Русь. История татарской политики на Руси. М. — Л., 1940.

Огородников В. И. Венецианские кладоискатели XV в. в южном Подонье. Известия Таврической ученой архивной комиссии, № 53, 1916, стр. 81 — 89.

Очерки истории СССР. Период феодализма: 2 — XIV — XV вв.; 3 — конец XV — нач. XVII в. М., 1953 — 1955.

Петрушевский. Очерки — И.П.Петрушевский. Очерки по истории феодальных отношений в Азербайджане и Армении в XVI — начале XIX в. Л., 1949.

Скржинская. Генуэзцы — Е.Ч.Скржинская. Генуэзцы в Константинополе в XIV в. Византийский временник, I, 1947, стр. 215 — 234,

Скржинская. Петрарка — Е. Ч. Скржинская. Петрарка о генуэзцах на Леванте. Византийский временник, II, 1949, стр. 245 — 266.

Смирнов В. Д. Крымское ханство под верховенством отоманской Порты, до начала XVIII века. СПб., 1897.

Тихомиров. Россия на междунар. путях — М. Н. Тихомиров. Средневековая Россия яа международных путях (XIV — XV вв.). М., 1966.

Якубовский. Зол. Орда — Б. Д. Греков и А. Ю. Якубовский. Золотая Орда и ее падение. М. — Л., 1951.

Якубовский А. Ю. Из истории падения Золотой Орды. Вопросы истории, 1947, № 2.

Якубовский. Ремесл. промышл. — А. Ю. Якубовский. К вопросу о происхождении ремесленной промышленности Сарая Берке. Известия Гос. Академии истории материальной культуры, т. VIII, вып. 2 — 3, 1931.

Якубовский А. Ю. Тимур. (Опыт краткой характеристики). Вопросы истории, 1946, № 8 — 9.

Adelung Fr. Kritisch-literarische Ubersicht der Reisenden in Russland bis 1700, deren Berichte bekannt sind, I — II. Petersburg, 1846. (Русский перевод; СПб., 1864).

Amat di S. Filippo — P. Amat di San Filippo. Bibliografia del viaggiatori italiani, ordinata cronologicamente ed illustrate. Roma, 1874.

Babinger. Mahomet — F. Вabinger. Mahomet II le Conquerant et son temps (1432 — 1481). La grande peur du monde au tournant de 1'histoire. Paris, 1954 (основное немецкое издание: Miinchen, 1953; итальянский перевод: Torino, 1957).

Вagгоw L. History of cartography. Revised and enlarged by R. A. Skelton. Cambridge Mass., 1964.

Вarbieri. Milano e Mosca — G. Barbieri. Milano e Mosca nella politica del Rinascimento. Storia delle relazioni diplomatiche tra la Russia e il Ducato di Milano nell'epoca sforzesca. Bari, 1957.

Вerсhet G. La repubblica di Venezia e la Persia. Venezia, 1866.

Besta E. II. Senato veneziano. Origini, attributioni e riti. Venezia, 1899. (Deputazione di storia patria per le Venetie. Miscellanea, serie II).

Boerio Gius. Dizionario del dialetto veneziano. Venezia, 1876.

Вruun. Notices — Ph. Вruun. Notices historiques et topographiques concernant les colonies italiennes en Gazarie. St. Petersbourg, 1866 (Memoires de 1'Academie des sciences de St. Petersbourg, VIIе serie, t. X, № 9).

Cessi R. Storia della Repubblica di Venezia. Vols I — II. Milano — Messina, 1944 — 1946.

Сгоnia. La conoscenza — А. Сгоnia. La conoscenza del mondo slavo in Italia. Padova, 1958. (Bilancio storico-bibliografico di un millenario).

Dudan B. Il dominio veneziano di Levante. Bologna, 1938.

Fischer Th. Sammlung mittelalterlicher Welt- und Seekarten italienischen Ursprungs und aus italienischen Bibliotheken und Archiven. (Beitraеge zur Geschichte der Erdkunde und der Kartographie in Italien im Mittelalter). Venedig, 1886.

Grousset R. L'empire des steppes. Attila, Gengis-Khan, Taraerlan. Paris, 1939.

Heyd — W. Heyd. Histoire du commerce du Levant, t. I — II. Leipzig, 1923.

Jоrga N. Notes et extraits pour servir a 1'histoire des croisades au XV-e siecle, t. I et III. Paris, 1889 — 1900, 1900 — 1902.

Jorga N. La politique venitienne dans les eaux de la Mer Noire. In: Academic Roumaine. Bulletin sect, hist., II, 2 — 4 (ср.: N. Jorga. Venetia in Maree Neagra. Mem. Acad. Romania, t. 36).

Jorga N. Un viaggio da Venezia alia Tana. Nuovo Archivio Veneto, t. XI, parte 1, 1896, p. 5 — 13.

Kramer W. Die Entdecung und Erforschung der Erde. ABC der Entdecker und Forscher. Bearbeitet von W. Kramer. Leipzig, 1961 (русский перевод: 300 путешественников и исследователей. Биографический словарь, М., 1966).

Kretschmayr — H. Kretschmayr. Geschichte von Venedig. 2. Band. Die Blute. Gotha, 1920 (Geschichte der europaischen Staaten, hrsg. von Heeren, Ukert, Giesebrecht, Lamprecht, Oncken. Bd. 35).

Kretschmer K. Die italienischen Portolane des Mittelalters. Ein Beitraеg zur Geschichte der Kartographie und Nautik. Berlin, 1909 (Veroffentlichungen des Instituts fur Meereskunde und des Geographischen Institute an der Universitat Berlin, XIII).

V. Lazari. Del trafico degli schiavi in Venezia. Miscellanea di storia patria, t. I. Torino, 1862.

Lemer1e P. La domination venitienne a Thessalonique. Miscellanea G. Galbiati, III (Fontes Ambrosiani, 27), 1951, p. 219 sq.

Lenna N. di. Ambrogio Contarini, politico e viaggiatore nel sec. XV. Padova, 1921.

Lopez. Il principio — R. Lopez. Il principio della guerra veneto-turca nel 1463. Archivio Veneto, 5a serie, t. 15, 1934, p. 45 — 131.

Luzzatto G. L'oro e 1'argente nella politica monetaria veneziana. In: G. Luzzatto. Studi di storia economica veneziana. Padova, 1954, p. 259 — 270.

Miller. Essays — Miller W. Essays on the Latin Orient. Cambridge, 1921.

Mо1menti. Storia di Venezia — P. Mо1menti. La storia di Venezia nella vita private dalle origin! alia caduta della republica. Va edizione corretta ed accresciuta sulla IVa interamente rifatta. Parte prima: La grandezza. Bergamo, 1910.

Moravcsik. Byzantinoturcica — Gyula Moravcsik. Byzantinoturcica, I — II. Berlin, 1958.

Моstra — Mostra del navigator! veneti del Quattrocento e del Cinquecento. Catalogo a cura della Biblioteca Nazionale Marciana e dell'Archivio di Stato di Venezia. Venezia, Biblioteca Nazionale Marciana, maggio-giugno 1957 (Comune di Venezia. Celebrazioni in onore di Alvise da Mosto).

Mutinelli. Lessico — F. Mutinelli. Lessico veneto. Venezia, 1852.

N. di Lenna — N. di Lenna. Giosafat Barbaro (1413 — 1494) e i suoi viaggi nella regione russa (1436 — 1451) e nella Persia (1474 — 1478). Nuovo Archivio Veneto, nuova serie, anno XIV, t. XXVIII, parte 1, Venezia, 1914 (Deputazione Veneta di storia patria), p. 5 — 105.

Nordenskiold. Periplus — A. E.Nordenskiold. Periplus. An essay on the early history of charts and sailing directions. Stockholm, 1897.

Ostrogorsky G. Geschichte des Byzantinischen Staates. 2. Durchgearbeitete Auflage. Munchen, 1952 (и др. изд.).

Radоniс. Skenderbeg — J. Radоnic. Djuradj Kastriot Skenderbeg i Albania u XV veku. Beograd, 1942.

Rodocanacchi E. Les esclaves en Italie du XIIIе au XVIе s. Revue des questions historiques, 79, 1906.

Romanin S. Storia documentata di Venezia. I — V vols. Venezia, 1853 — 1861.

Sagredо Ag. Studio storico sul Giornale dell'assedio di Costantinopoli di Nice. Barbaro. Venezia, 1856.

Skrzinska. Inscriptions — E.Skrzinska. Inscriptions latines des colonies genoises en Crimee (Theodosie, Soudak, Balaklava). Atti della Societa Ligure di storia patria, vol. 56, Genova, 1928.

Skrzinskaja E. Storia della Tana. Studi Veneziani, t. X, 1968, p. 1 — 55.

Sоllas J. Les messageries maritimes de Venise. Paris, 1938.

Spuler — B. Spuler. Die Goldene Horde. Die Mongolen in Russland (1223 — 1502). Leipzig, 1943.

Thiriet. Les archives — Fr. Thiriet. Les archives venitiennes et leur utilisation pour 1'etude de 1'Orient greco-Iatin jusqu'a la conquete turque. Bibliotheque de 1'Ecole pratique des Hautes-Etudes, 1949 — 1950.

Thiriet. Les lettres — Fr. Thiriet. Les lettres commerciales des Bembo et le commerce venitien dans 1'Empire Ottoman a la fin du XVе siecle. Melanges offerts a A. Sapori, t. II, Milano, 1957, p. 911 — 933.

Thiriet. La Romanie — Fr. Thiriet. La Romanie venetienne au Moyen Age. Le developpement et 1'exploitation du domaine colonial venitien (XIIе — XVе siecles). Paris, 1959 (Bibliotheque des Ecoles francaises d'Athenes et de Rome, fasc. 193). Рец.: Fr. Deisser-Nage1s, Le Moyen Age, t. 66, № 3, 1960, p. 391 — 396.

Thiriet. Les Venitiens — Fr. Thiriet. Les Venitiens a Thessalonique dans la premiere moitie du XIVе siecle. Byzantion, t. 22, 1952, p. 323 — 332.

Vasiliev A. A. History of the Byzantine empire. Vol. II. From the crusades to the fall of the empire a. d. 1453. Madison, 1929.

Ver1inden. Le recrutement — Ch. Verlinden. Le recrutement des esclaves a Venise aux XIVе et XVе siecles. Bulletin de 1'Institut historique beige de Rome, fasc. XXXIX, Bruxelles — Rome, 1968, p. 83 — 202.

Verlinden Ch. La legislation venitienne du bas moyen age en matiere d'escla-vage (XIIIе — XVе siecles). Studi in memoria di Corrado Barbagallo, Bari, 1968.

Verlinden Ch. Traite des eslaves et traitants italiens a Constantinople (XIIIе — XVе siecles). Le Moyen age, t. 69 (volume jubilaire), 1963, p. 791 — 804.

Verlinden. La Crete — Ch. Verlinden. La Crete, debouche et plaque de la traite des esclaves aux XIVе et XVе siecles. Studi in onore di A. Fanfani, t. III, Milano, 1962, p. 593 — 669.

Verlinden Ch. Aspect de 1'esclavage dans les colonies medievales italiennes. Hommage a Lucien Fabvre, t. II, 1954, p. 91 — 103.

Verlinden Ch. La colonie de la Tana, centre de la traite des esclaves au XIVе siecle. Studi in onore di G. Luzzatto, t. II, Milano, 1950, p. 1 — 25.

Verlinden Ch. Esclavage et ethnographic sur les bords de la Mer Noire (XIIIе — XIVе siecles). Melanges Van der Essen, t. I, Bruxelles, 1948.

Vernadsky G. The Mongols and Russia. (History of Russia by G.Vernadsky and M.Karpovich. Vol.III), London, 1953.

Vernadsky G. Russia and the dawn of the modern age. History of Russia by G.Vernadsky and M.Karpovich, Vol. IV), London, 1959

Zakithinos D.-A. Le chrysobulle d’Alexis III Comnene, empereur de Terbisonde, en faveur des Venitiens (mars, 1364). Paris, 1932

Zerbi, Le origini della partita doppia – T.Zerbi. Le origini della partita doppia. Gestioni aziendali e situazioni di mercato nei secoli XIV e XV. Milano, 1952

1

Рукопись хранится в Венеции, в Библиотеке св. Марка. Подробнее см. ниже, стр. 20.

2

«Путешествие в Тану» (далее: Tana) цитируется по тексту, помещенному в настоящем издании (стр. 113—136), с указанием параграфа: «Путешествие в Персию» (далее: Persia) цитируется по изданию 1543 г. (оно описано нами ниже, стр. 21) с указанием страниц recto и verso.

3

Таnа, § 38.

4

Ibid., § 39.

5

Persia, p. 58 r.

6

Tana, § 22; Persia, p. 56 r: «дома, формой похожие на берет» (case di forma di una beretta).

7

Tana, § 24 (audientia); Persia, p. 56 r. (visitatione).

8

Tana, § 34.

9

Соntаrini, p. 95 r. (Сочинение Контарини цитируется по изданию 1543 г. О нем см. стр. 21).

10

Моск. свод, стр. 302—303; Сокращ. лет. свод 1493, стр. 279 и 353; Воскр. лет., стр. 180; Никон, лет., стр. 156.

11

Моск. свод, стр. 302—303.

12

Tana, § 34.

13

Persia, p. 47 r—49 r.

14

Упоминая о человеке с хорошо известной среди крымских генуэзцев фамилией Гваско (Guasco), Барбаро назвал его в «Путешествии в Тану» (Tana, § 47) Антонием, а в «Путешествии в Персию» (Persia, р. 63 r) Петром, имея в виду одно и то же лицо.

15

Tana, § 11. — Речь идет о глиняных грузилах для неводов.

16

Ibid., § 35.

17

Ibid., § 58.

18

Ibid, § 62.

19

Ibid., § 42.

20

Persia, p. 29 r.

21

Ibid., p. 43 v: «la cuba grande e maggior di quella di san Giovanni e Paolo di Venetia».

22

См.: Петрушевский. Очерки, стр. 64—72, 147—150.

23

Persia, p. 53 v—54 r (ср.: Ramusiо, II, p. 108 v; Thomas, p. 85): «I quali nomi tra lore somo nomi di parte, come saria a dir tra noi: rosa bianca e rosa rossa, overo guelfi et gibellini, over zamberlani et mastruccieri».

24

Persia, p. 57 r—58 v.

25

На последней странице этого издания отмечена дата выпуска книги — 14 января 1487 г.

26

Persia, p. 63 r; Ramusio, II, 1559, p. 111 v.

27

Persia, p. 63 r—64 r; ср.: Tana, § 47; ed. 1543, p 18 r.

28

Ramusio, II, p. 112 r.

29

Tana, § 57.

30

Моск. свод, стр. 331: «И приидоша воеводы великого князя с силою под город Казань месяца майя в 18 день, в четверг на пятой неделе по велице дни, и взяша город Казань июля в 9 день». В приводимой здесь полной дате есть неточность: 18 мая 1487 г. — не четверг, а пятница на 5-й неделе после пасхи.

31

ПСРЛ, т. XXVII, 1962, стр. 288—289. — Следует подчеркнуть, что последние слова Московского свода (см. стр. 331) перед лакуной («пригонил с тою вестью князь Федор Хрипун Ряполовскин») и первые слова после лакуны («головы ссечи иссекоша ему головы на Болвановке за Яузою») совпадают со словами соответственного места (стр. 288—289) в Сокращенном своде 1493 г. В том же Сокращенном своде имеем известие, что в мае 1493 г. опять ездили русские послы в Италию: «...месяца майа послал князь великий в Венецею и в Медиолан Маиуила Аггелова крека да Данила Мамырева» (стр. 293). Однако едва ли следует отождествлять Мануила Ан-гелова с Мануилом Ралевым. Сходство между ними ограничивается лишь тем, что оба они греки.

32

Р. Pierling. La Russie et le Saint-Siege. Etudes diplomatiques, 1, 2-me ed. Paris, 1906, p. 202—203. — Говоря о русском посольстве и его докладе венецианскому сенату 6 сентября 1488 г., Пирлинг ссылается на соответственное постановление сената, доныне хранящееся в Государственном архиве в Венеции (Archivio di Stato, Senate Secreti, t. XXX, f. 152 v). См. еще: П. Пирлинг. Россия и Восток. СПб., 1892, стр. 141, 144, 231. — Кратко, по неудовлетворительному русскому переводу книги Пирлинга упоминает об этом посольстве К. В. Базилевич (Внешняя политика русского централизованного государства. Вторая половина XV в. М., 1952, стр. 204—205), не сопоставляя данных Пирлинга с данными летописи.

33

Malipiero, p. 310. — Малипьеро вел свои записи на венецианском диалекте почти наподобие дневника, нередко без пропусков, изо дня в день. Издатель Анналов Малипьеро, прекрасный знаток истории Венеции, Агостино Сагредо начинает свое введение к изданию словами: «Questo splendido monumento di storia italiana...» (p. XI). He менее высоко оценил эти Анналы другой крупный ученый-историк Венеции — Генрих Кретчмайр: «Eine Geschichtsquelle ersten Ranges» (Кretschmayr, II, S. 543). Все произведение Малипьеро весьма внушительно по размерам (720 страниц формата Archivio storico italiano) и отличается содержанием крайне разнообразным и чрезвычайно интересным. Изучение истории Италии XV в. немыслимо без учета этого источника.

34

Гонца (corrier), прибывшего в Венецию 1 марта 1490 г. (Не ошибка ли в комментарии? Гранада пала 2 января 1492 года. Не могли в Венеции знать о победе испанцев за два года до нее.) с вестью о захвате Гранады и о победе над маврами венецианцы одели в пунцовый дамаскин и наградили 25 дукатами. Русские послы были рангом выше, и их одарили богаче.

35

Sanudo M., col. 1237—1239. — См. новое критическое издание Муратори: Raccolta degli storici italiani dal 500 al 1500 ordinata de L. A. Muratori. Nuova edizione riveduta, ampliata e corretta con la direzione di G. Carducci e V. Fiorini, continuata a cura dell' Istituto storico italiano per il Medico Evo. Citta di Castello 1900 ... — Жизнеописания венецианских дожей изданы в 1900—1911 гг. в выпусках 3—4, 5, 8 и 97.

36

Sanudo M., col. 1238: «voi fate ogni cosa, perce noi muoiamo».

37

«Al Magnifico messer Antonio Barbarigo, che fu del Clarissimo messer Ciovan Luigi—Antonio Manutio» (Viaggia fatti da Venetia alla Tana, in Persia, in India et in Costantinopoli ... In Vinegia, 1543, p. 2 r—2 v).

38

Ни пути в Тану, ни местоположения города Барбаро не описывает. Все это было вполне известно большинству его современников, особенно итальянцев, для которых он и писал.

39

Tana, § 4: «et ho circumdato quelle parte, si per mar como per terra, con diligentia et quasi curiositade».

40

Ibid., § 6: цель автора — быть получше понятым (acio che sia meglio inteso).

41

В книге 180 пронумерованных листов и титульный лист с оглавлением на обороте. Мы пользовались экземпляром венецианского издания 1543 г., принадлежащим библиотеке Ленинградского отделения Института истории СССР АН СССР (шифр И 4475). — Существует перепечатка издания 1543 г : In Vinegia, 1545. Об этих изданиях см. каталог, выпущенный в Венеции в память мореплавателя Альвизе да Мосто: Mostra, p. 70—71, № 158—159.

42

«Viaggio del magnifico messer Iosaphat Barbaro, ambasciatore della illustrissima republica di Venetia alla Tana». — Заметим, что во время пребывания в Тане — в течение 16 лет — Барбаро вовсе не был и не мог быть послом Венецианской республики; издатель книги назвал Барбаро послом (ambasciatore) по установившемуся за ним званию после миссии в Персию, но, конечно, не выдавал его за посла в Тану, где никогда не было послов из Венеции.

43

«Viaggio del magnifico messer Ambrogio Contarini, ambasciator di Venetia ad Ussuncassan, re di Persia, hora chiamato Sophi».

44

«Viaggio di messer Aluvigi di Giovanni in India»; «Viaggio del detto in Colocut»; «Viaggio et impresa che fece Soleyman Bassa del 1538 contra Portoghesi per racquistar la citta di Div in India».

45

«Viaggio in Costantinopoli con la descrittione della Porta, intrate, spese et forze del gran Turco». — Эти записки неизвестного автора заслуживают всяческого внимания. Он описал морской путь из Венеции в Константинополь в 1533—1534 гг., государство и столицу султана Сулеймана II (1520—1566) и особо — Перу, бывший центр генуэзских колоний на Леванте и на берегах Черного моря. В отличие от оглавления, в тексте книги это путешествие названо «Libri tre delle cose de Turchi. Nel primo si descrive il viaggio da Venetia a Costantinopoli, con gli nomi de luoghi antichi e moderni. Nel secondo — la Porta, cioe la corte de soltan Soleymano, signer de Turchi. Nel terzo — il modo del reggere il stato et impero suo».

46

Это отмечено в «Annales de 1'imprimerie des Aide ou histoire des trois Manuce et de leurs editions. Par Ant. Aug. Renouard» (3eme ed. Paris, 1834, p. 128—129).

47

Secondo volume delle Navigationi et Viaggi. In Venetia nella stamperia de Giunti, 1'anno MDLIX. — Издатель и руководитель типографии, друг Рамузио, Томмазо Джунти предпослал этому тому обращение к читателям, в котором подчеркнул, что задуманные Рамузио и им, типографом Джунти, три тома «Navigationi et Viaggi» вышли не по порядку: из трех томов второй оказался последним. Это объяснялась тем, что первый и третий тома были готовы раньше второго; последний же задержался, кроме того, из-за смерти Рамузио, а также из-за пожара в типографии Джунти.

48

Например, в рукописи — lenguazi, alozare, zonta, zoventu, masenete, saxo, Zuan, Zuanne, у Рамузио — linguaggi, alloggiare, giunta, gioventu, macinette, sasso, Giovanni; в рукописи говорится о реке Ledil (§ 5), а у Рамузио поясняется вставкой — altramente detto la Volga (Ramusio, II, p. 92 r); в рукописи — lo mar delle Zabacche (§ 5), а у Рамузио поясняется вставкой — ch'e la palude Meotide (Ramusiо, II, p. 92 r); в рукописи — Derbent (§ 9), а у Рамузио — citta sopra il шаr Caspio (Ramusio, II, p. 92 r). Другого типа упрощения и пояснения, введенные Рамузио: в рукописи — strachi, у Рамузио — stanchi; в рукописи — dove ne cataro, у Рамузио — dove ne trovero; в рукописи — che tegnano el principato, у Рамузио — che soprastano agli altri; в рукописи — arente la Tana, у Рамузио — presso alla Tana. Иногда эти пояснения вырастают в целый абзац, например: Барбаро употребил редкий термин «paganea» (охота с облавой) и рассказал, как paganea практикуется в Пелопоннесе — Морсе (§ 19). Этот рассказ кончается словами «lassavano i cani. Рамузио делает вставку (Ramusio, II, р. 93 v): «E l'andare a questo modo chiamavano una paganea. In questa maniera, etc.».

49

Например, слово «pieta» в рукописи (§ 10) и «pietra» в издании 1543 г. (р. 5 r) Рамузио исправил на «piega» (p. 92 r).

50

К переводу Томаса можно сделать лишь небольшие замечания, например: когда идет речь о мечетях — «bellissime moschee» (Persia, p. 47 r) в городе Ширазе или в Султавии, Томас называет их церквами — «excellent faire churches» (p. 74) или «an high churche» (p. 68); говоря о товарах, он относит прилагательные «both great and small» (p. 75) к шелкам, тогда как это должно быть отнесено к «специям» (spices) — привычное для итальянских купцов разделение специй на две группы: «specierie minute et grosse».

51

Библиотека иностранных писателей о России. Отделение первое, том первый. Иждивением M. Калистратова, трудами В. Семенова — И. Барбаро, А. Контарини, А. Кампензе, П. Иовий. СПб., 1836.

52

О Семенове см.: Н. Барсуков. Жизнь и труды M. П. Погодина, кн. I—V, XVII. СПб., 1888—1903.

53

Перечисляются востоковеды Ф. П. Аделунг и X. Д. Френ, переводчик Д. И. Языков, известный знаток Крыма и Причерноморья П. И. Кеппен, этнограф и археолог А. В. Терещенко. В письме M. П. Погодина от 1835 г. к В. П. Андросову сообщается, что «над путешественниками еще работает Терещенко, служащий в Румянцевском музее и написавший статью о Максиме Греке в Журнале Министерства народного просвещения. Иосиф (sic) Барбаро у него готов» (там же, т. IV, стр. 267). Нам не известно, что именно сделал Терещенко в области изучения Барбаро и где его труд; неясно также, был ли этот Терещенко тем археологом и этнографом А. В. Терещенко (1806—1865), помощью которого пользовался Семенов в работе над сочинением Барбаро.

54

Сын отечества и Северный архив. Журнал литературы, политики и современной истории, издаваемый Николаем Гречем и Фаддеем Булгариным, т. 24, СПб., в типографии Н. Греча, 1831, стр. 212—229, 280—290, 343—355, 405—421.—Общее заглавие таково: «Путешествие в Тану Иосафата Барбаро в 1436 году (перевод с италианского)». В сноске при первой из четырех частей (стр. 212) кратко отмечено: «Доставлено П. П. Свиньиным»,— но в оглавлении (стр. 512) имя его не указано; очевидно, он не был переводчиком, но лишь помог кому-то своей рекомендацией напечатать перевод. Не был ли переводчиком Терещенко, названный в 1835 г. в письме М. П. Погодина (см. стр. 25, примеч. 53)? — За сведение о русском переводе «Путешествия в Тану» в «Сыне отечества» приношу благодарность М. А. Когану.

55

Отмечаем, что все части тома 24 «Сына отечества» за 1831 г. вышли с разрешения цензора В. Семенова (см. на обороте титульных листов: «Печатать позволяется... Цензор В. Семенов»). Из этого следует, что Семенову был известен перевод «Путешествия в Тану», доставленный в редакцию П. П. Свиньиным.

56

Tana, § 47.

57

К. В. Базилевич, стр. 103 и 109. — Этот автор пишет о каком-то «округе Кампаньи, расположенной около Кафы». Впрочем, Базилевича, быть может, подвели недостаточно осведомленные Е. Зевакин и Н. Пенчко, на которых он ссылается (Е. Зевакин и Н. Пенчко. Очерки по истории генуэзских колоний на западном Кавказе в XIII и XV вв. Истор. записки, 3, 1938).

58

Contarini, ed. 1543, p. 99 v; Tana, § 55. — Ср.: Ramusio, II, 1559, p. 97 v, 123 v; W. Thomas, p. 32 («sett upright on foote»).

59

Библ. иностр. писателей (Контарини), стр. 110 и 179.

60

Там же (Барбаро), стр. 58 и 95.

61

Tana, § 52; Библ. иностр. писателей (Барбаро), стр. 56 и 149.

62

Contarini, p. 97 r; Библ. иностр. писателей (Контарини), стр 102 и 175. — Впрочем, Семенов следовал тексту Рамузио (Rаmusiо, II, р. 122 v), который, считая непонятным здесь упоминание Сирии, ошибочно заменил Сирию Таной. Слово «Soria» может значить и «Сирия», и «Сарай». В издании 1543 г. напечатано «Soria».

63

Tana, § 51; ed. 1543, p. 19 v—20 r; Ramusio, II, р. 97 r; Библ. иностр писателей (Барбаро), стр. 55 и 145—146.

64

Достаточно оказать, что в своей подробнейшей «Истории Венеции» I, Генрих Кретчмайр посвятил Иосафату Барбаро несколько строк в двух-трех местах второго тома (Кretschmayr, II, 379, 393, 635).

65

Cornet. Lettere, p. VI.

66

N. di Lenna, p. 94—105 (два документа о деятельности Барбаро в Албании, два — о делах в Карамании и в Персии, один — о деятельности Барбаро в Полeзине, один — завещание Барбаро).

67

Труднее всего для автора оказалось разъяснение русских географических названий. Он ошибочно отождествил Новгород с Нижним Новгородом (N. di Lenna, p. 31, n. 4), хотя у Барбаро говорится о подчинении Новгорода Иваном III (§ 60), т. e. об известных событиях 1471 и 1478 гг. Совсем плохо, что ди Ленна спутал мордву — Moxii с «московитами» и потому заявил, что русские в XV в. были «еще язычниками» (ibid., p. 31: «ancora idolatri»); затем он приписал им то, что у Барбаро относится к татарам, а именно — поклонеиие первому встреченному утром животному и почитание «статуй», перевозимых на телегах (§ 59).

68

На фоне общей картины борьбы персидского шаха Узун Хасана против Мухаммеда II деятельность Барбаро-дипломата показана в книге Фр. Бабингера (Вabinger. Mahomet, р. 381, 384—388).

69

Ковалевский. Ист. Азова, стр. 109—174.

70

Особенно интересно обильное количество сведений о жизни Таны в XIV—XV вв., заключенное в ряде постановлений венецианского сената. К сожалению, эти документы использованы нами лишь по регестам, изданным в трех томах французским ученым Фр. Тирье (Тhiriet. Reg.).

71

Thiriet. Reg., doc. 2412, a. 1436, Maii 18.

72

См. определение этой системы, данное еще в VI в. византийским историком Прокопием. Он пишет, что Средиземное море — в широком смысле — есть часть океана, простирающаяся «начиная от Гадейры (т. е. от Кадикса)» () «до самого Маотийского озера» () (Рrосоp. De bello Vandalico, I, 1, 4, ed. Haury, t. I, p. 308; De bello Gothico, IV, 6, 3—31, ibid., t. II, p. 509—515).

73

MM, III, p. 25—37 (хрисовулл 1169 г. включен в текст хрисовулла императора Исаака II Ангела от 1192 г.); Atti, 28, р. 14—18, 18—23, 413—423.

74

Ant. Lombardo e R. Morozzo della Rocca. Documenti del commercio veneziano nei secoli XI—XIII, t. II. Torino, 1940, p. 478—479, 511, 662 (a. 1206, 1212, 1232).

75

Нимфейский договор был заключен 13 марта, ратифицирован в Генуе 10 июня 1261 г. Греческий текст договора не сохранился. Латинский текст: Liber iurium, I, col. 1345—1350; Atti, 28, p. 791—809; Ius Graeco-Romanum, III, p. 574—582. — Полную справку см.: Fr. Doelger. Regesten der Kaiserurkunden des Ostroemischen Reiches von 1204—1282. Muenchen—Berlin, 1932, № 1890. — См. еще: Скржинская. Генуэзцы, стр. 223—225.

76

Ius Graeco-Romanum, III, p. 578: «Promisit item et convenit, quod non permittet de cetero negotiari inter Maius mare aliquem Latinum, nisi Ianuensem et Pisanum... Quibus Ianuensibus devetum non faciet eundi inter Maius mare et redeundi cum mercibus vel sine mercibus...».

77

Tafel und Thomas. Urkunden zur aelteren Handels- und Staatsgeschichte der Republik Venedig, Bd. III, S. 66—89; MM, III, p. 76—84; Ius Graeco-Romanum, III, p. 582—590.

78

По ходатайству самого венецианского дожа (им был тогда Джованни Соранцо, 1312—1328) трапезундский император Алексей II Комнин (1297—1330) издал в 1319 г. хрисовулл, по которому венецианцы получили разрешение, наряду с уже обосновавшимися в Трапезунде генуэзцами, создать в столице империи свою торговую станцию и пристань (facere scalam, ). См. латинский текст переведенного тогда же с греческого языка хрисовулла Алексея II: Dipl. Ven.-Lev., I, № 7, p. 122—124. — Греческий текст хрисовулла 1319 г. включен в хрисовулл 1364 г.: ММ, III, р. 130—135.

79

Dipl. Ven.-Lev., I, p. 208—209 (a 1327): «... que in mari constituta, caret totaliter vineis atque campis».

80

Thiriet. Reg, doc. 10, a. 1332, Mart. 19—24; doc. 19, a. 1332, Iul. 17.

81

Ibid., doc. 28, a. 1333, Febr. 8. — Полностью текст приводится: Dipl. Ven.-Lev., I, p. 249—253. — Оба издания указывают один и тот же шифр архива (Senate Misti 15, f. 57 v.), но ставят разные даты: у Тирье — 8 февраля 1333 г., в «Дипломатарии» — 9 февраля 1334 г. Мы отдаем предпочтение дате, указанной в регестах Тирье.

82

Dipl. Ven.-Lev., I, doc. 125, а. 1333, р. 243—244: «...dedimus eis in Tana, retro hospitalis ecclesiam usque ad littus Tenis fluvii, locum lutosum, ut habitantes domos hedificent, aplicantesque naves suas in Tanam».

83

Хан Узбек умер в начале 1342 г. См.: Thiriet. Reg., doc. 138 a.1342, Mart. 16.

84

Dipl. Ven.-Lev., I, doc. 135, a. 1342, p. 261—263.

85

Ibid., doc. 161, a. 1345, Iul. 22, p. 300—305.

86

Ibid., I. doc. 167, a. 1347, Dec. 27, p. 311—313.

87

Kretschmayr, II, S. 205—209; Скржинская. Петрарка, стр. 245—266.

88

Война 1350—1355 гг. известна ожесточенным ночным морским боем на Босфоре, у стен Константинополя (13 февраля 1352 г.).

89

Liber iurium, II, doc. 208, col. 617—627.

90

Арабский писатель ал-Калькашанди (ум. в 1419 г.) упомянул, что в 1349 г. в Крыму был правителем Зеин-ад-дин Рамазан. — См.: Тизенгаузен, I, стр. 413, 441-442, 452, Spulег, S. 129.

91

Эмиры, беги или нойоны (соответственные арабский, тюркский и монгольский термины) были в XIII—XIV вв. высшими представителями кочевой или полукочевой военной знати, «хозяевами государства». Они были наместниками в крупнейших областях, подчиненных Золотой Орде, — таких, как Крым, Булгар, Хорезм. См.: Якубовский. Зол. Орда, стр. 268.

92

Thiriet. Reg., doc. 273, a. 1355, Iul. 28; doc. 299, a. 1356, Iul. 7; Dipl. Ven.-Lev., II, doc. 14, 15, a. 1356, О. 24—26, — Заинтересованность татар в том, чтобы венецианцы обосновались в Провато, ясно видна в следующих словах договора, подписанного Рамаданом (Dipl. Ven.-Lev., II, р. 26): ... и мы просим ваших купцов, чтобы они продавали свой товар, сколько смогут больше, именно здесь, чтобы торговля происходила преимущественно в этом месте, а не в другом, и чтобы наше пожелание встретило отклик среди вас» (... е nuy, per nostro amor, pregere li vostri mercadanti, che venda le cosse sue qua, lo piu che pora, azo che la mercadantia se faza piu qua cha altro, chel nostro voler sia meior cum vuy).

93

Венецианцы так и не получили станции в Солдайе, но их суда могли заходить в этот порт и их купцы торговали там с обычной пошлиной (3%) в пользу «господина Солхата» (segnor de Solgati); эти сведения заключены в привилегии от 26 сентября 1358 г., данной венецианцам Кутлуг-Тимуром, преемником Рамадана (Dipl. Ven.-Lev., II, doc. 25, p. 51—52).

94

Thiriet. Reg., doc. 324, a. 1358, Mart. 22; doc. 325, a. 1358, Apr 12—22.

95

Dipl. Ven.-Lev., II, doc. 24, a. 1358, Sept. 24, p. 47—51.—Тана подчинялась особому татарскому правителю (подобному правителю Крыма, «господину Солхата»). Как раз в сентябре 1358 г. таким правителем был эмир или нойон Сикабей, по итальянскому документу — «egregius et potens vir Sichabey, dominus Tane» (Dipl. Ven.-Lev., II, doc. 28, a. 1358, Sept., p. 54). В летописи имеется свидетельство о том, что Азов (Тана) входил в состав основных земель Золотой Орды. В обоих «Сокращенных сводах», от 1493 и 1495 гг. (стр. 262—263 и 338), в рассказе о битве на р. Ворскле 12 августа 1399 г. передан такой договор между литовским князем Витовтом и Тохтамышем на случай, если они станут победителями над ханом Золотой Орды Темир Кутлуем: «Аз (Витовт) тебе (Тохтамыша) посажу на царство на всей Орде — на Сараи, Блъгарех, и на Азторохани, и на Язове, и на Заяицкой Орде. А ты (Тохтамыш) мене (Витовта) посади на московском великом княжении...». В летописях Никаноровской (стр. 89—90) и Троицкой (М. Д. Приселков. Троицкая летопись. Реконструкция текста. М.—Л., 1950, стр. 450), а также в Московском летописном своде конца XV в. (стр. 229) равным образом передан договор Витовта с Тохтамышем перед битвой на Ворскле, но без указания на состав земель Золотой Орды.

96

Моск. свод, стр. 180.

97

Моcк. свод, стр. 181: «бысть в Орде мятеж силен, мнози царие побьени быша, и царици, и царевичи, и рядци (ханские советники), и ссекошася сами межи себе.. .», «и бысть замятня велика в Орде: убьен бо бысть царь Хыдырь от своего сына Темир Хожа, и седе на царство на четвертый день, а на семый день царства» его темник его Мамай замяте всем царством его, и бысть мятеж велик в Орде» (6868—6869 гг. = 1360—1361 гг.).

98

Якубовский. Зол. Орда, стр. 271: «В Золотой Орде началась междоусобица, а вместе с ней и распад совсем недавно, казалось, такого прочного государства».

99

Моск. свод, стр. 200: татары «царя имеяху и себе в Орде не владеюща ничем же пред Мамаем, но все старейшиньство воздержаше Мамай и всеми владеяша в Орде».

100

Dipl. Ven-Lev., II, doc. 31, 37, 38, 50, 51, 55.

101

Кrеtsсhmауr, II, S. 229—242.

102

Daniele Chinazzo. Cronaca della guerra di Chioggia tra Genovesi e Veneziani. In: Muratori, RIS, t. XV, 1729, p. 711: «Tenedos, la chiave dell'entrata dello stretto di Gallipoli a tutti quelli, che navigano nel mаге Maggiore e specialmente in Trabisonda ed alla Tana».

103

Моск. свод, стр. 222—225; Никанор. лет., стр. 259—261.

104

Thiriet. Reg., doc. 893, a. 1395, Dec. 23; doc. 898, a. 1396. Febr. 22.

105

Ibid., doc. 927, a. 1397, Febr. 20; doc. 930, a. 1397, Mart. 19.

106

В предисловии ко второму тому Тизенгаузена (1941) отмечено: «Данные по истории Золотой Орды в эпоху ее окончательного распада в XV в., как известно, чрезвычайно скудны. Арабские источники для этого периода не дают почти ничего, и единственными доступными были до сих пор источники русские... Персидские источники дают немного, но гораздо более, чем арабские» (Тизенгаузен, II, стр. 12).

107

Thiriet. Reg., doc. 2381, a. 1435, Apr. 19. — Ср. о Монкастро у Барбаро (Вагbаrо Viaggio alla Tana, § 50).

108

См. соответственные таблицы торгов и цен на галеи: Тhiriet. La Romanie, p. 344—345, 421—423.

109

Thiriet. Reg., doc. 3104, a. 1460, Mail 15: «...et sicut notum est, viagium Tane erat unum de principalioribus et utilioribus, a quo cetera viagia huius nostre civitatis dependebant et dependent».

110

Raffaino de Caresinis (Caresino). Chronica (continuatio Annalium Andree Danduli). Muratori, RIS, t. XII, p. 444. Новейшее издание: Raphaini de Caresinis. Chronica aa. 1323—1388. A cura di E. Pastorello. Bologna, 1923 (RIS, XII, 1).

111

Kretschmayr, II, S. 617—619.

112

Ibid., S. 334—336.

113

Об укреплениях Таны, о постройке и ремонте стен (по данным документов) см.: Ковалевский. Ист. Азова, стр. 157—162.

114

Thiriet Reg., doc. 2415, a. 1436, Iun 20; doc. 2416, a. 1436, Iun. 28; doc. 2421, a. 1436, Iul. 17; doc. 2584, a. 1442, Iul. 27; doc. 2636, a. 1444, Mart. 17.

115

Eustathii Thessalonicensis. De emendanda vita monachica, § 66. Eust. Thessal. opuscula, ed. L. Fr. Tafel, Francofurti ad Moenum, 1832» p. 230—231. — Описываются угощения, которые подавались в монастырях на приемах императора Мануила I Комнина; среди угощений были: сушеная рыба (), рыба свежепросольная (), рыба, моченая в уксусе (); особенным, редким блюдом была рыбья икра (), происходившая из северных областей, главным же образом с Танаиса, т.е. Дона (). B XIII в. обилие рыбы в Азовском море отмечено в известных записках Вильгельма Рубрука (Rubruk p. 215), который сообщил, что в Матрику (Тамань) съезжаются константинопольские купцы для вывоза всевозможной рыбы (pisces siccatos, sturiones et hasas barbatas et alios pisces infinite multitudinis).

116

Капитанами называли начальников групп, или «караванов», торговых судов, совершавших по указанию правительства и ведомства специалистов по морским делам (sapientes ordinum) периодические сезонные плавания — «mude», «passagia», «viagia» — в венецианские порты Эгейского и Черного морей. Патронами называли начальников отдельных судов — галей или нефов.

117

Thiriet Reg., doc. 2421, a. 1436, lul. 17.

118

Ibid., doc. 2500, a. 1439, lun. 30.

119

См. примеч. 48.

120

Thiriet Reg., doc. 2547, a. 1441, Ian. 22.

121

Устав 1449 г. издан в «Записках Одесского общества истории и древностей» (т. V, 1863) и — в более правильной транскрипции — в «Atti della Societa Ligure di storia patria» (t. VII, 2, Genova, 1879, p. 575—680).

122

Dipl. Ven.-Lev., I, doc. 128, a. 1334, Dec. 9: об установлении венецианского консулата в Тане.

123

Ср.: Ковалевский. Ист. Азова, стр. 132—139.

124

Thiriet. Reg., doc. 2415, a. 1436, Iun. 20; doc. 2478, a. 1438, Iun. 23; doc. 2569, a. 1442, Febr. 22; doc. 2771, a. 1446, Apr. 16.

125

Ibid., doc. 2108, a. 1428, Aug. 31.

126

Ibid., doc. 2151, a. 1429, Iul. 14.

127

Мы предполагаем, что тщательно сделанные регесты венецианских документов, представленные в трех томах Фр. Тирье, содержат все названные в текстах имена консулов Таны.

128

Persia, p. 49 г.

129

Thiriet. Reg., doc. 3098, a. 1460, Mart 29; doc. 3103, a. 1460. Maii 8.

130

Ibid., doc. 3127, a. 1461, Mart. 30.

131

Наряду с площадью — центром городской жизни — Барбаро почему-то не упоминает о другой существенной части Таны: о ее набережных, пристанях, причалах (scale). Известно, что прибывавшие в Тану морские суда входили в устье Дона. — Verlinden. Le recrutement, Appendice, doc. 98: «galea... que ad presens est in flumine Tane».

132

Уже в XIV в. был в ходу термин «купцы-резиденты» (i risedenti mercatanti), — см.: Pegolotti, p. 236.

133

В документах врач, лекарь назывался «medicus physicus», а цирюльник — «medicos chirurgus». См., например: Thiriet. Reg., doc. 1292, a. 1408, Ian. 10; doc. 1879, a. 1423, Apr. 30.

134

О работорговле в Тане см. ниже (стр. 53—56).

135

Реgоlоtti, p. 26. — Речь идет о том, чему в Пере соответствует модий зерна, купленного в Каффе. Автор поясняет, что а) если зерно куплено у генуэзцев, то 2 каффских модия равны в Пере 2 1/4 модия; б) если зерно куплено у татар (se e ricevuto da' tartari), то эти же 2 каффских модия равны в Пере 2 1/5 модия.

136

В России к этому времени кое-где уже были мосты (через Оку, через Волхов).

137

О переправах через Волгу, единичных и массовых, писал Контарини, неизменно подчеркивая их крайнюю опасность. Плано Карпини писал о переправах на кожаных мешках, привязанных к хвостам лошадей (Ioh. de Piano Carpini, p. 690).

138

Ioh. de Рlаnо Саrрini, р. 616; Rubruk, p. 220—222.

139

Ковалевский (стр. 173) отмечает документ от 6 марта 1475 г. как последний, в котором упомянута Тана. Возможно, что последним ее консулом был Альвизе Маурочено, выбранный на этот пост 3 мая 1473 г. Но неизвестно, добрался ли он до Таны и успел ли как-то проявить себя.

140

Рegоlоtti, p. 21—25, 39, 53—54, 139, 150, 223, 380.

141

Ibid., p. 21. — Путь намечался по таким пунктам: Тана — Астрахань — Сарай — Сарайчик (на р. Урал) — Ургенч — Отрар — Алмалык — Ханджоу — Ханбалык (Пекин). Весь путь, по расчету Пеголотти, длился 270 дней, т. е. девять месяцев.

142

Ibid., p. 24, 102: «caviale cioe sono uova di pesce»; Tana, § 21: «caviari», «caratelli de caviaro». — В статуте 1449 г. (Записки Одесского общества..., т. V, 1863, стр. 803) говорится о заготовках икры в бочках в Копарии или Lo Сорра, около устьев Кубани (persone... fabricantes cavealia). Ср. стр. 42, примеч. 47.

143

Реgоlоtti, p. 380: «Istorioni (осетры) insalati, cioe schienali d'istorioni (осетровые балыки), che vengono del mаге del Sara; e di la vengono per terra infino alla Tana, e della Tana per lo mare Maggiore infino in Pera et in Costantinopoli». — Термин «schienali» — осетровые балыки — был специальным термином в списке товаров, поступавших из Таны (Ibid., p. 24) и с Волги. Ковалевский ошибочно понимает это слово как «шкурки барашка» (?!).

144

Ibid., p. 23—25: «Tana nel mare Maggiore».

145

«si vendono» — по «большим» или «малым» либрам (вес), по «пиккам» (длина тканей), по «saggio» (мелкий вес для золота, жемчуга, как византийский , по «кассидам» (мера зерна), по «метрам» (мера вина), по «фускам» (специальная мера для икры) и т. п.

146

«dassene» — отсчитывают по тысяче (мех в виде шкурок), по сотне, поштучно.

147

Реgо1оtti, p. 24.

148

Ibid., p. 142.

149

Ibid., p. 150—151.

150

Из них следует выделить такие, как «spezierie grosse» и «spezierie sottile» (или «minute»), т. е. названия собирательные, раскрытие которых приведено у Пеголотти отдельно, в длинных перечнях (р. 293—297).

151

Ibid., p. 54—55, отдел «Mare Maggiore, caricatori (погрузочные пункты) d'ogni mercadantia». — Все перечисляемые порты рассматриваются как порты вывоза зерна.

152

Может быть, Porto Pisano — Таганрог или Бердянск.

153

См.: Gy. Moravcsik. Byzantinoturcica, II, р. 247—249.— Здесь указаны византийские авторы (IX—XII вв.), у которых встречается греческая транскрипция племенного названия «Печенеги» —  (от тюркского «Becenek»).

154

Реgоlоtti, p. 42.

155

Множество таких документов хранят архивы итальянских приморских республик — Венеции и Генуи. Особенно подробно Верлинден рассмотрел документы о продаже людей в Тане для отправки их в Венецию определенным заказчикам или с целью перепродажи. См.: Verlinden. Le recrutement. — В приложении (Appendice, p. 185—202) дано краткое содержание (регесты) 249 документов из Государственного архива Венеции (Archivio di Stato di Venezia. Cancelleria inferiore. B. 12). Здесь подобраны акты о продаже рабов и рабынь, составленные в течение семи лет (1359—1366) одним нотарием, специалистом по сделкам этого рода. Он был священником; его имя — Бенедетто Бьянко.

156

Ibid., p. 83—84, 182—184.

157

Рабы-татары происходили не только из степей, но и с территории Крыма, так как кое-где указывалось: «de districtu imperii Tartarie sive Gazarie», «de imperio Gazarie» (ibid., Appendice, doc. 61, 207).

158

Следует отметить, что из числа 249 документов (см. примеч. 87) о продаже русских идет речь только шесть раз (ibid., doc. 5, 21, 40, 76, 97, 226). Во всех случаях объектом продажи являлись очень молодые рабыни (12—16 лет), проданные в Тане за довольно высокую цену (400—720 аспров). Одна из рабынь была перепродана в Венеции за 18 дукатов (около 800 аспров).

159

Ibid., Appendice, doc. 93, Tana, a. 1360, Sept. 9.

160

Ibid., Appendice, doc. 95, Tana, a. 1360, Sept. 16.

161

Thiriet. Reg., doc. 2556, a. 1454, Ian. 15.

162

Tana, § 43.

163

Dipl. Ven.-Lev., II. p. 245, doc. 141, a. 1394, Mart. 18.

164

В записках Барбаро тоже встречается термин «teste». Так названы русские пленники, захваченные татарами во время набегов на русские селения (Tana, § 38). В одном списке товаров XV в. значится: «teste ossia schiavi» (Zеrbi. Le origini della partita doppia, p. 402).

165

Thiriet. Reg., doc. 1879, a. 1423, Apr. 30.

166

Ibid., doc. 2072, a, 1427, Aug. 20.

167

Ibid., doc. 2626, a. 1444, Ian. 28. — Жалоба была подана дожу Генуи Рафаэлю Адорно.

168

Zerbi. Le origin della partita doppia, p. 394—395.

169

N. di Lenna.p. 105.

170

См., например, данные о соответствии в стоимости самых разнообразных денег, стекавшихся в Константинополь (Реgоlоtti, p. 40—41).

171

Реgolotti, p. 191—194 (zecca di Firenze), p. 139—140 (zecca di Vinegia), p. 182—183 (zecca di Napoli), p. 105 (zecea di Messina).

172

Ibid., p. 81—83 (цекки в Фамагусте), р. 133 (в Тунисе), р. 27 (в Тебризе), р. 25 (в Тане).

173

В Константинополе для этой же цели служила мелкая медная монета, называвшаяся «stanmini» от греческого слова  — мелочь (ibid., p. 40).

174

Thiriet. Reg., I, p. 225—227.

175

Badoer, p.X.

176

Tana, §§ 9—12.

177

Badoer, pp. 58, 150, 386—387, 568, 615, 620, 701—703 и др. — Перед именами купцов всегда поставлено «ser»: «ser Francesco Chorner», «ser Chatarin Chontarini».

178

Текст издал Ник. Йорга в 1896 г. по рукописи XV в. из Амвросианской библиотеки в Милане. См.: Jorga. Un Viaggio, p. 5—13; ср.: Ковалевский. Ист. Азова, стр. 152; A. Vasiliev. The Goths in the Crimea. Cambridge, Mass., 1936, p. 193—194.

179

Здесь делается отступление, так как назван центр Морей XV в. — Мистра, не лежащая, как известно, у моря: «superbum ас sublime castrum, quod Misistra dicitur greco nomine».

180

Кикладами названы острова Северные Сяорады.

181

Искаженное название, из византийского , т. е. Pontica Heraclea.

182

Реgо1оtti, p. 16: «Nolo in piu linguaggi».

183

Thiriet. Reg., doc. 1653, a. 1417, Iun. 17. — В первой половине XVI в. отмечен сухопутный маршрут от восточных берегов Адриатического моря до Константинополя, Венецианец Бенедетто Рамберти, секретарь республики, проехал по этому пути в 1534 г. и подробно описал его в сочинении «Libri tre delle cose di Turchi» (в уже цитированном сборнике 1543 г. «Viaggi fatti da Vinetia...», p. 122—129). — Весь путь длился с 4 января по 14 марта 1534 г., т. е. он занял 70 дней, и пролегал через следующие пункты: Венеция — Рагуза (Дубровник) на корабле: Рагуза — Ниш — София — Адрианополь — Селимврия — Константинополь по суше.

184

Thiriet. Reg., doc. 2441, a. 1437, Maii 23; Sathas. III, doc. 1027, p. 433—434.

185

Вadoer, passim (см. «viaggi» в указателе).

186

Подробнее эти дела по управлению митрополией не описываются. См.: Троицкая лет., стр. 431; Моск. свод, стр. 270.

187

Моск. свод, стр. 240.

188

Анна была женой наследника византийского престола, в августе 1417 г. она погибла от свирепствовавшей в Константинополе чумы. См.: Sphrantzes (ed. Grecu), V, 2, p. 8.

189

Троицкая лет., стр. 448.

190

Там же, стр. 411.

191

Ср. описания Контарини перехода русского посла Марка и примкнувших к нему многочисленных татарских купцов с Волги до Рязани — Коломны — Москвы: Contarini, § 26.

192

Троицкая лет., стр. 411; Моск. свод, стр. 198.

193

Игнатий Смолнянин, стр. 2, 3, 4.

194

Троицкая лет., стр. 412. Кабала — срочное письменное заемное обязательство.

195

Игнатий Смолнянин, стр. 4—5. — Автор поясняет причину ареста Пимена: «должен бо им есть». Ни Троицкая, ни Никаноровская (особенно краткая в упоминаниях о Пимене) летописи, ни Московский свод не приводят подробностей событий с Пименом, описанных Игнатием.

196

Троицкая лет., стр. 426: «изволи плыти по воде в судех по Волзе на низ к Сараю».— См. еще: там же, стр. 410; Моск. свод, стр. 147 (о поездке епископа Суздальского Дионисия «Волгою к Сараю»).

197

Троицкая лет., стр. 412—413, 421 (в 1381 г.), стр. 435 (в 1390 г.). См. еще: Моск. свод, стр. 241 (о намерении митрополита Фотия в 1413 г. вернуться из Москвы в Константинополь через Литву).

198

N.di Lenna.p. 10.

199

Balla (palla) — шар.

200

См. несколько документов о «золотой баллоте» в XIV—XV вв. в книге: Molmenti. Storia di Venezia, pp. 138—139, 485—486. — См. также: Mostra, pp. 6, 59.

201

О женитьбе Барбаро см.: N. di Lennа, р. 12, п. 1. — При имени жениха упомянуты имена его отца Антонио, его деда Джакомо, его прадеда Франческо. — См. также: Vеrlinden. Le recrutement, pp. 108, 125, 133, 135, 152—156, 191. — Следует отметить, что в работе Верлиндена рассматриваются только акты о продаже и покупке рабов и рабынь. За время с 1360 по 1450 г. родственники Иосафата купили (они были почти во всех случаях покупателями) десять женщин в возрасте от 13 до 32 лет и двух мужчин в возрасте 20 лет; их цена колебалась от 36 до 75 дукатов за человека. Надо думать, что купцы из рода Барбаро совершали и иные торговые сделки.

202

В венецианских документах, обращенных к послам, всегда присутствует это слово: «Committimus tibi nobili viro Iosaphat Barbaro, dilecto civi et fideli nostro»; «Committimo a ti, nobel homo Ambrosio Contareno, dilecto cittadin et fedel nostro» (Cornet. Le guerre, doc. 15, 16, 55, 60, 83, 98). В конце своего произведения Барбаро пишет: «Qui finisce il trattato delle cose vedute per mi, losaphat Barbaro, cittadino della illustrissima citta di Vonetia...» (Persia, p. 64 r).

203

См. выше, стр. 57.

204

Tana, § 21, ср. § 9. — В словаре средневековой латыни Дюканжа (Glossarium ad scriptores mediae et infimae latinitatis) под словом «caviarium» пояснено, что «черная» осетровая икра с Волги продается по всем восточным землям и потребляется турками и греками. Евреи же, следуя своему правилу не употреблять в пищу рыбу без чешуи, не едят осетровой икры, но потребляют так называемую «красную» от крупных лещей или «чубаков», которые ловятся в Азовском море и в водах нижнего Дона. Отсюда красную икру в изобилии отправляют в Константинополь. Ср. примеч. 47: свидетельство Евстафия Солунского (XII в.) об икре, добывавшейся в устье Дона.

205

Persia, p. 37 v: «sperando haver da lui qualche gioia».

206

Tana, § 29; Persia, p. 32 v.

207

Tana, § 3 (заключительные слова предисловия Барбаро). — Ср. описания Контарини его переживаний и страха — в татарских степях на пути с Днепра в Крым, во время пребывания в Астрахани, при бегстве из Астрахани, при переправах через Волгу.

208

Ср. в дополнение к этим «временным» татарским «городам» в степи статью А. Ю. Якубовского о городах золотоордынского Поволжья: Якубовский. Ремесл. промышл., стр. 10.

209

Tana, § 30.

210

Persia, p. 41 г: «мужчин, женщин, детей и младенцев в колыбелях» (... putti et in cuna).

211

Ibid.: «...far tanto camino... con tanto modo et ordine et con tanta dignita et pompa».

212

См. ниже о слуге Барбаро — Мартине Сарацыне (стр. 85).

213

Tana, § 40.

214

Ibid., § 3; Persia, p. 24 r.

215

Соntarini, p. 70 r.

216

Ibid., p. 92 r.

217

Ibid., p. 93 v.

218

Persia, p. 47 r.: «... quivi capitano gioie». — Следует сказать, что словом «gioie» назывались не только ювелирные изделия из дорогих металлов с украшением из драгоценных камней, но и отдельные драгоценные камни, иногда уникальные по своим качествам.

219

Ibid., p. 47 v: «... in questi luoghi (Барбаро говорит об огромных провинциях к востоку от Самарканда, в сторону Китая) sono gran mercatantie, massimamente gioie et lavori di seta».

220

Ibid., p. 50 r: «. .. et essendovi (в Ормузе) io, due mercatanti, che venivano de India, capitorno quivi con perle, gioie, lavori di seta et specie».

221

Ibid., p. 34 v—35 v.

222

Ibid., p. 36 r. — Слово «tanfaruzzo», неоднократно употребленное в тексте сочинения Барбаро, происходит от арабского «тафаррудж» — праздничная прогулка, увеселение, зрелище. Это слово было знакомо Афанасию Никитину, который писал, что в Индии султан выехал со свитой на праздник: «выехал султан на теферичь» (Афанасий Никитин, стр. 24 и 187).

223

Наполнение казны владетельных феодалов Передней и Средней Азии происходило в известной мере от их участия во внешней торговле. Ормуз («Хормуз, «Гурмыз») на Персидском заливе — а ормузский правитель в XV в., когда здесь побывал Афанасий Никитин, платил дань Узун Хасану — был одним из крупнейших центров международной торговли. По свидетельству историка Абд-ар-реззака Самарканди, посетившего Ормуз в 1442 г., здесь встречались купцы из Египта, Сирии, Рума, Ирана и Азербайджана, Ирака, Средней Азии, Золотой Орды, Китая, Индии, Аравии (Афанасий Никитин, стр. 154—156,—комментарий И. П. Петрушевского).

224

Афанасий Никитин, упоминая о драгоценных камнях, пишет об «олмазах» и «яхонтах» (яхонты — рубины, баласы). Несколько позднее в русском документе говорится о «лалах» и «яхонтах». Иван Ноздреватый, московский посол к Менгли Гирею, должен был поручить Хозе Кокосу — агенту Ивана III в Каффе по закупке драгоценных камней—приобрести для великого князя «лады, да яхонты, да зерна жемчюжные великие» (Памятники дипл. сношений, стр. 40, док. 10, от 14 марта 1484 г.).

225

Persia, p. 37 r.

226

Ibid., p. 37 v.

227

Ibid., p. 57 v — 58 r. — Пеголотти, в книге которого говорится об обычных товарах, а не об исключительных по ценности предметах, рассматривает в отделе о драгоценных камнях (pietre d'anella) рубины, баласы и сапфиры гораздо более скромного вида и стоимости, чем те, о которых рассказывает Барбаро (Реgо1оtti, p. 304—305).

228

См. выше, примеч. 25.

229

«Marcello» — серебряная монета, которую стали чеканить в Венеции при доже Николо Марчелло (1473—1474). Ее диаметр — 2,5 см. Стоимость равна половине лиры, т. е. 10 сольдам. См. словарь Мутинелли (Мutinеlli, под словом «marcello»).

230

Persia, p. 38 г.

231

Год рождения Эрмолао устанавливается по записям Доменико Малипьеро (Маlipiеrо, р. 103). Эрмолао был почти на 40 лет моложе Иосафата Барбаро.

232

Barbaro Ermolao, I, р. 95—96, epist. 76 ad Arnoldo di Bost, Venetiis, idibus Februariis, 1486.

233

Письма изданы в 1884 г. Р. Саббадини (см.: Barbaro Francesco).

234

Barbaro Ermolao, I, p. 96: «Vivit et alter Barbarus, gentilis et ipse noster, quern tu apud regem Persarum legatione functum legisti». — В этом письме не упомянут Николай Барбаро, константинопольский купец, свидетель падения византийской столицы в 1453 г., оставивший подробное описание осады и списки имен итальянцев, защищавших город; оно издано в 1856 г. Э. Корне (см.: Barbaro Niccolo).

235

Thiriet. Reg., doc. 3098, a. 1460, Mart. 29 (назначена сумма в размере 1200 дукатов для снаряжения Барбаро, избранного консулом в Тану, и на жалованье отправляющихся с ним балистариев, т. е. арбалетчиков); doc. 3103, а. 1460, Maii 8 (Барбаро откладывает свое отправление (viagium) в Тану, сенат готовится избрать другое лицо вместо него).— Ср.: N. di Lenna, р. 35, n. 2—3 (Барбаро отказался от консулата в Тану 10 мая 1460 г.).

236

N. di Lenna, р. 35, n. 4; р. 36, n. 1. — Указанный чиновник был ревизором или контролером финансов при отчетах магистратов в различных венецианских владениях.

237

В 1446 г. был заключен мир с Мурадом II; в 1451 и в 1454 гг.— с Мухаммедом II (Dipl. Ven.-Lev., II, doc. 198, a. 1446, Febr. 25; doc. 209, a. 1451, Sept. 10; Thiriet. La Romanic, p. 383, — со ссылкой на издание текста мирного договора 1454 г. в книге: Rоmanin. Storia, t. IV, р. 528—535).

238

R. Lopez. Il principio, p. 45—131; Вabinger. Mahomet, p. 273—453.

239

Этого венецианцы боялись и раньше (Тhiriet. Reg., doc. 2964, a. 1454, Maii 17; doc. 2993, a. 1455, Iun. 12), но теперь это стало еще более реальным.

240

Babinger. Mahomet, p. 72—80, 185—186, 304—318; Kretschmayr, II, S. 375—381. — Ср.: Radоnic. Skenderbeg.

241

N. di Lenna, Appendice I, a. 1465, Aug. 17.

242

Ibid., p. 38—39, n. 1; a. 1466, Febr. 7: «quod omnes spiritus, cogitatus, curas et diligentiam apponatis... ad omnes illas res, que ad tutelam et conservationem civitatis nostre Scutari concernant; reparando et fortificando omnia necessaria loca; muniendo illa frumento, vino, oleo, aceto, aqua et omnibus ad victum propugnationesque necessaria et opportuna; lignaminibus, fassinis et aliis ad reparia expedientibus; purgando facierdo et aquis replendo cisternas...». — Отметим, что ди Ленна дважды ошибочно датировал этот документ 7 февраля 1465 г., тогда как надо поставить дату 7 февраля 1466 г. Это правильно потому, что Барбаро получил свои полномочия в августе 1465 г. и, следовательно, не мог получать инструкций о крепостях раньше августа; кроме того, непосредственно после этого документа (от 7 февраля 1466 г.) группируются приводимые также в статье ди Ленна другие, аналогичного содержания, документы от 19 апреля, 18 июня и 16 августа — все 1466 г. (ibid., p. 39—40).

243

Тhiriet. Romanie, p. 379, a. 1448, Iun. 27 — предписание Андреа Веньеру, венецианскому послу, к султану Мураду II.

244

Ibid., p. 380.

245

N. di Lenna, Appendice II, a. 1469, Iun. 2: «Gentes armigeras tam pedestres, quam equestres... volumus esse sub te…».

246

Ibid., p. 43: «... ut subito redeat ad presentiam nostram» (т. е. сразу же по прибытии в Албанию нового проведитора). — Барбаро пробыл в Венеции некоторое время, так как в ноябре 1471 г. он назван в числе избирателей дожа Николо Трона (ibid., p. 44).

247

В Милане — герцог Галеаццо Мариа Сфорца (1466—1476); во Флоренции — Лоренцо Медичи (1469—1492).

248

Malipiero, p. 87: «Federigo imperador cerca de redur una dieta (иначе — рейхстаг), а fin che no se dia aiuto a Ussen Cassan, accioche'l Turco possa prosperar contra la Signoria: trama, senza dubio, de Galeazzo, duca di Milan, e de Fiorentini, i quali non puol patir, che nell' essercito de Ussan Cassan no se tegna conto d'altri, che dell'ambassador della Signoria e vedono che, se acquistera la Grecia, la Signoria ne sara patrona». Упоминаемый здесь венецианский посол — Катарино Дзено; он был в Персии в 1472—1473 гг.

249

Cornet. Le guerre, doc. 13, a. 1471, Mart. 7. («Ser Catharinus Geno — acceptavit»). — Комиссия (инструкции) Катарину Дзено от дожа Христофора Моро см.: ibid., doc. 15, а. 1471, Maii 18; doc. 16, Sept. 10; doc. 18, a. 1471. Oct. 25. — Послу поручалось добиться, чтобы Узун Хасан двинул войска на территории, занятые Мухаммедом II, и таким образом помог «освободиться от этой чумы» (ab ista peste), «отбросить от себя эту постигшую всех язву» (depulsa communi lue).

250

Узун Хасан был женат (с 1458 г.) на Феодоре, дочери предпоследнего трапезундского императора Иоанна IV (1446—1458); ее племянница была женой Катарино Дзено.

251

Cornet. Le guerre, doc. 51, a. 1473, Ian. 5: «Ser Iosaphat Barbaro electus orator — acceptavit».

252

Ibid., doc. 63, a. 1473, Febr. 15; doc. 52, 59: «... maistri per exercitar le bombarde mandate e far de le nove, inzegnieri e tutte cose necessarie per espugnar le terre de lo inimicho...».

253

Persia, p. 24 r. — Ср. стр. 182—183, примеч. 134. Галеи, не будучи вооружены, имели сопровождение из военных галер, так называемых «консерв» (conserve).

254

О вооружении, посланном из Венеции Узун Хасану, см.: Cornet. Le guerre, doc. 50, a. 1473, Ian. 11; doc. 59, a. 1473, Febr. 9; doc. 63, a. 1473, Febr. 15.

255

Persia, p. 24 v.

256

Cornet. Le guerre, doc. 55, a. 1473, Ian. 28: «Quod ser Iosaphat Barbaro oratori designate ad illustrissimum dominum. Ussonum Cassanum fiat hec commissio».

257

Ibid., doc. 60, a. 1473, Febr. 11.

258

Ibid., doc. 60, p. 81: «volemo che tu lo suadi et conforti a la via de Natolia e ruina del Ottoman, come ad imprexa piu necessaria e piu glorioxa, la qual unita — non li resta piu alguna difficulta al certo impero de tuta Asia».

259

Ibid., p. 80: «... perche fosse in liberta nostra passar suxo per el strecto et intrar in mar Mazor e venir a Trapesonda e altri luoghi de esso excellentissimo signor per instauration de li antiqui trafici et commerci». — Здесь не названа Тана по той причине, что в данном случае речь идет о владениях (в будущем) Узун Хасана, которому, как предполагалось, будет принадлежать Малая Азия. Но, конечно, условие свободного прохода через проливы обеспечивало торговлю и в Тане.

260

Persia, p. 29 r —33 r.

261

Ibid., p. 32 v—33 r.

262

К Узун Хасану в Тебриз явился Барбаро, «ограбленный и без сопровождающей свиты, потому что подвергся разбойничьему нападению в пути» (Maliрiеrо, р. 110). Сам Барбаро записал, что предстал перед Узун Хасаном «настолько в беспорядочном виде (cosi mal in ordine), что все, что было у меня на плечах, — полагал я, — едва ли стоило два дуката» (Persia, р. 33 г).

263

Malipiero, p. 92.

264

Persia, p. 57 r: «fece una voce di voler andar contro all'Ottomanno».

265

Ibid.: «per segni, che io vedeva, non lo credessi».

266

Ibid., p. 58 r: «io il qual vedeva che'l non haveva un minimo pensiero di andar contra 1'Ottomano».

267

Cornet. Le guerre, p. 131.—Здесь сказано, что сенат признает «длительные усилия» своего дипломата (le diuturne fadige vostre). Ср.: N. di Lеnna, p. 82, n. 1.

268

N. di Lеnnа, р. 82, n. 2.

269

Malipiero, p. 109.

270

Ibid.

271

E. Ч. Скржинская. Венеция и Москва. К истории итало-русских связей в конце XV в. (в печати).

272

Persia, р. 59 r: «essendo le cose tutte in combustione».

273

Ibid.

274

Ibid., p. 59 r—60 v.

275

N. di Lenna, p. 83.

276

Ibid., p. 88—89, 102.

277

Kretschmayr, II, S. 80—81, 94—95; N. di Lenna, p. 90.

278

Дож Агостино Барбариго избран 30 августа 1486 г., умер 20 сентября 1501 г.

279

Вabingeг. Mahomet, р. 452—456; Кretsсhmауr, II, S. 381—382. — Ср.: Malipiero, p. 121. — Греческий текст договора см.: ММ, III, р. 295—298.

280

Вabinger. Mahomet, р. 450—451. — С притоком венецианского золота совпал выпуск единственной золотой монеты Мухаммеда II.

281

В послании Мухаммеда II (от 29 января 1479 г.) дожу Джованни Мочениго представитель султана назван Луфти-бей. См.: ММ, III, р. 298 (текст послания в греческом переводе).

282

Текст завещания опубликован в приложении к статье Н. ди Ленна (N. di Lennа, р. 102—105). Начало завещания написано по-латыни, но далее следует изложение по-итальянски — «на народном языке, для большей ясности понимания».

283

Приход, или — соответственно делению городской территории на ограниченные участки — «конфиний» (confinium).

284

N. di Lenna, p. 91 (со ссылкой на книгу: Тassini. Curiosita veneziane. Venezia, 1887).

285

N. di Lenna, p. 103: «item a Martin Sarazin ducati 5».

286

Ibid., p. 105: «item, ubi legavi Martino Sariceno, sclavo meo, ducatos 5, sibi relinquo ducatos 10, et quod sit franchus et liber ab omni servitute».

287

Ibid., p. 105: «Salvo tamen, quod relinquo et esse volo Martinum Saracenum meum franchum post mortem meam». — Отпуск раба на волю именно по завещанию владельца встречается в дошедших до нас документах неоднократно; делалось это, по-видимому, из чувства симпатии и привязанности к слуге, а то и по религиозным соображениям — во искупление собственных грехов перед смертью. См., например: Verlinden. Le recrutement, Appendice, doc. 116, 117, 118, 120 (завещания итальянцев, жителей Таны, написанные нотарием Бенедетто Бьянки в курии Таны в 1362—1363 гг.).

288

Барбаро пишет «duca» (герцог, князь); его соотечественники употребляют слово «re» (король), но не в официальных документах. Венецианский сенат обращается к Ивану III, называя его «Illustrissimus et potentissimus dominus dux Russie». В книге Дж. Барбьери (Barbieri. Milano e Mosca. p. 82 — 84) приводится письмо миланского герцога Франческо Сфорца (от 12 января 1463г.) Якову, «монетчику золотой и серебряной монеты всего государства светлейшего господина Белого императора». Барбьери (р.24, n.20) сам удивлен подобным титулом; в остальных приводимых им документах Иван III назван «dominus despotus Russie» или «dominus magne Russie».

289

О запрете (или ограничении?) со стороны правительства варить опьяняющий медовый напиток на хмелю пишет Контарини; достоверность его впечатлений подкрепляется тем, что он несомненно мог слышать в Москве и о сатирических произведениях, в шуточной форме предостерегающих от бедствий, связанных с пьянством. Интересна в этом отношении сатира XV в. под названием «Слово о высокоумном хмеле»; сам хмель описывает несчастья, постигающие пьяницу из любых социальных кругов, и при этом называет князя, духовных лиц, купца, слуг княжих, селянина, мастера (см.: В. Н. Перетц. Из старинной сатирической литературы о пьянстве и пьяницах. Сборник статей, посвященных С. Ф. Платонову, СПб., 1911, стр. 433 — 434).

290

N. di Lenna, p. 30 — 31.

291

Ibid., стр. 7. — To же мнение продолжают высказывать вплоть до наших дней. См. ниже (стр. 103) о книге Артуро Кронья (1958).

292

Persia, p. 36 v — 38 r.

293

Ibid., p. 47 v — 49 r.

294

Ibid., p. 59 v — r.

295

Tana, § 23.

296

Ibid., § 9 — 11.

297

Ibid., § 62.

298

Ibid., § 35 (о земледелии у татар).

299

Ibid., § 37 (о переправе татар через реку).

300

Ibid., § 16, 17, 19 etc.; Persia, p.50 v (о вкусе багдадских фруктов).

301

Tana, § 58.

302

Ibid., § 47.

303

Persia, p. 63 r.

304

Ibid., p. 50 r.

305

Tana, § 62.

306

Persia, p. 28 v — 33 v.

307

Ibid., p. 59 r — 60 v.

308

Сообщения Контарини о Москве в 1476 — 1477 гг. см. ниже (стр. 225 сл.) (Contarini, p. 97 г — 105 г).

309

Tana, § 47 — 50.

310

Ibid., § 51.

311

Ibid., § 52. Ср. коммент. к Барбаро: примеч.132 — 133; к Контарини: примеч. 88.

312

Ibid., § 53.

313

Ibid., § 54: «el se ariva ale confini dela Rossia».

314

Contarini, p. 97 r: «intrammo nel paese della Rossia»; «intrammo in la terra di Moscovia».

315

Tana, § 54.

316

Соntarini, p. 97 r — v.

317

Ср. выше, стр. 83, 89 — 90.

318

Cronia. La conoscenza, p. 115. — В сущности, Кронья повторил мнение Никколо ди Ленна, высказанное им еще в 1914 г. (см. выше, стр. 98).

319

Барбаро также не дает описания своего пути в Тану, но то было в 1436 г., когда венецианские суда еще без особых затруднений проходили через Константинополь и турецкий флот не господствовал в Эгейском море; тогда связи Таны с Венецией еще не утратили экономического значения и циркуляция итальянских торговых кораблей продолжалась в более или менее обычном порядке.

320

Несомненно, что Барбаро — это заметно по изложению — не имел в виду выдавать свое краткое описание Москвы за отчет о своем путешествии туда.

321

Всем известный прием средневековых писателей включать в свои труды отрывки произведений других авторов, не называя их имен, вовсе не относится к данному случаю. Контарини не был для Барбаро «авторитетом» (auctoritas), а списывать полагалось текст именно авторитета. Кроме того, оба путешественника были не только современники, не только сограждане, но и коллеги по службе в своем правительстве, а в отдаленных странах чувствовали себя друзьями: встретившись в Персии, они упали друг другу в объятия и прослезились. При таких обстоятельствах невозможно допустить мысли о списывании, особенно со стороны старика Барбаро. Заимствование же материала — налицо.

322

Аристотель Фьераванти, или Фьораванти (по имени его отца, Fieravante) происходил из семьи архитекторов из города Болоньи. Он родился между 1415 и 1420 гг. и после многочисленных инженерных и строительных работ в различных итальянских городах (в Венеции, Мантуе, Милане, Неаполе и др.) отправился в Россию, приглашенный послом Ивана III Семеном Толбузиным. Посольство и Аристотель прибыли в Москву 26 марта 1475г., в день праздника Пасхи (Моск. свод, стр. 303).

323

Соntarini, р. 98 V — 99 г.

324

Ibid., p. 99 v.

325

Ibid., p. 99 v, 102 r.

326

Ibid., p. 100 r.

327

Ibid., p. 100 r — v.

328

Моск. свод, стр. 309. — «Ведениев день» — праздник «введения» девы Марии во храм — отмечался 21 ноября. По народным приметам «на введение» бывала оттепель.

329

Contarini, p. 98 r. — Причастие «turbato» (в первом значении глагола «turbare») следует понять как «взволнованный» или «возмущенный»; Иван III действительно возмущался поведением Тривизана. Однако исходя из словоупотребления самого Контарини (ibid,, p. 82 v) правильнее передать это причастие как «рассерженный», даже «разгневанный» (см. выше, стр. 92).

330

Пребывание Тривизана в Москве длилось от 10 сентября 1471 г. до 19 августа 1474 г.

331

Contarini, p. 101 г.

332

Мы отнюдь не разделяем мнения историков XVIII и XIX вв., склонных приписывать Софье Палеолог чрезмерное влияние на политику Ивана III Софья вовсе не могла быть — по выражению К.В.Базилевича, тоже не согласного с подобным мнением, — «инициатором всех важнейших событий конца XV века» (Базилевич, стр. 85). Но в данном случае, при еще не вполне развившихся связях с Венецией, Софья, менее пяти лет тому назад покинувшая Италию, с удовольствием беседовала с венецианцем Контарини и могла проявить свое одобрение относительно связей с Венецией. Контарини к тому же отметил, что не кто иной, как сам великий князь, нашел нужным предложить ему посетить дёспину (volse etiam visitassi la despina et cosi fed).

333

Сontarini, p. 101 v.

334

Ibid., p. 98 r.

335

Ibid., p. 101 v — 102 r.

336

Ibid., p. 102 v — 104 v. — Теперь Trakai — замок на острове, неподалеку от Вильнюса.

337

Словом «possanza» определялась именно военная мощь, значительность военных сил. См.: ibid., p. 103 v.

338

Барбаро назван «cittadino di Venezia», но не в смысле принадлежности к пополанам, а просто как житель города, как венецианец. В «Венецианских анналах» Малипьеро представитель одной из знатнейших фамилий Венеции, Марк Корнаро (Marco Corner), определен как «un private cittadin Venetian» (a. 1468, p. 598).

339

Плиний (род. в 23—24 г., ум. в 79 г.) — автор знаменитых записей, именуемых «Historia Naturalis», которые и имеет в виду Барбаро.

340

Солин (III в.) написал, главным образом по Плинию, сочинение под названием «Polyhistor» — собрание разных исторических и географических сведений.

341

Помпоний Мела — римский географ I в. В 40—41 гг. он написал сочинение, обычно называемое «De chorographia» или — по его начальным словам — «De situ orbis».

342

Страбон (ум. в конце правления императора Тиберия, 14—37 гг.) — знаменитый греческий географ и путешественник. Страбон написал свою «Географию» не ранее 18 г. Его труд, наряду с трудом Птолемея, был известен образованным людям средневековья.

343

Геродот — прославленный греческий историк V в. до н. э.; его «Истории» были для удобства разделены на 9 книг, по числу муз. Как известно, Геродот уделил немалое внимание географии и этнографии областей Северного Причерноморья и был первым историком этих отдаленных от Греции мест.

344

Диодор Сицилийский — греческий писатель второй половины I в. до н. э. и путешественник, отразивший в своем громадном труде «Библиотека» географию, обычаи и — для современного ему периода — историю окружающего мира. Труд Диодора, не дошедший до нас целиком, ценен выдержками из неизвестных нам авторов.

345

Дионисий Галикарнасский, греческий историк древнейшего периода римской истории, написал (в конце I в. до н. э.) сочинение «Римская археология».

346

Марко Поло — крупнейший путешественник средневековья. Родом из венецианской купеческой семьи, он был взят отцом и дядей — Никколо и Маффео Поло — в их поездку в Китай. Путь туда и обратно и длительное пребывание в Китае заняли 24 года, с 1271 по 1295 г. Маршрут, начиная от Лаяса в Александреттском заливе (он же залив Искендерон), был сухопутным: по Малой Азии, через Эрзинджан и Эрзерум в Тебриз; оттуда по Персии, через Иезд в Ормуз на Персидском заливе; далее не по морю, но через Памир и по караванному пути в Китай — в резиденцию хана Хубилая, внука Чингис-хана. Вернувшись на родину в 1295 г., Марко Поло через три года оказался в плену в генуэзской тюрьме (осенью 1298 г. он был участником морского сражения при острове Курцола между венецианским и генуэзским флотами, принесшего победу генуэзцам); находясь в тюрьме. Марко Поло продиктовал свои воспоминания о путешествии заключенному вместе с ним пизанцу Рустиччано. Марко Поло умер в 1324 г.

347

Николo де Конти (Nicolo de'Conti) — венецианский купец, совершивший длительное путешествие (оно длилось около 25 лет) по странам Азии. Он посетил Персию, Индию, острова Борнео и Яву. Будучи на обратном пути в Египте, Конти отрекся от христианства и стал магометанином, но по возвращении на родину просил папу Евгения IV восстановить его в католической церкви. В качестве покаяния папа приказал ему рассказать папскому секретарю, известному гуманисту Поджо Браччолини (1380—1459), историю своих странствий. Поджо включил рассказ о путешествии Николo де Конти в свое сочинение «De varietate fortunae libri IV», в котором последнюю, IV книгу составляет изложение этого путешествия. Николo де Конти считают иногда вдохновителем знаменитейшего картографа своего времени — фра Мауро из монастыря св. Михаила на острове Мурано, — который создал в 1459 г. карту мира (mappamondo). Николo де Конти умер в 1469 г.

348

Iovane de Vandavilla englese — так назвал Барбаро автора известного в Средневековье сочинения о путешествиях по Европе, Азии и Африке. Имя автора — Джон Мандевилль (John Mandeville), но под ним скрывался фламандский врач из Льежа по имени Жан де Бургонь, который умер в 1372 г. Сочинение его, написанное по-французски в 1356 г., наполнено фантастическими — либо измышленными, либо заимствованными — рассказами об огромном количестве стран, где составитель вовсе не бывал (по-видимому, ему удалось посетить только Египет). Сочинение Мандевилля пользовалось большой популярностью и было переведено на многие языки.

349

Пьетро Кверини (Pietro Querini) отправился с Крита в 1431 г. во Фландрию. Буря отнесла его корабль к неведомой земле, где с мая по август продолжается день, а с ноября по февраль продолжается ночь; предполагается, что Пьетро Кверини и его спутники — Кристофоро Фьераванти и Николо де Микьель — были отнесены к Лофотенским островам у берегов северной Норвегии. В рассказе самого Кверини («Viaggio per le Fiandie e naufragio») и в отчете о кораблекрушении его спутников («Relazione del naufragio della cocc a Quirina») описано первое, притом случайное, посещение венецианцами северной Скандинавии в 1431 г. Пьетро Кверини умер в конце 1448 г.

350

Альвизе да Мосто (Alvise da Mosto, Alvise da Ca' da Mosto) — первый венецианец, плававший в 1455—1456 гг. за пределы Гибралтара к югу вдоль побережья Африки; он открыл острова Зеленого мыса (Promontorium Viridum) и, обогнув его, дошел до устья реки Гамбии. Это описано путешественником в его труде «Le navigazioni atlantiche, Segue la relazione sulla navigazione del portoghese Pietro da Sintra (nel 1462), scritta da Alvise da Mosto». Альвизе да Мосто умер в 1483 г.

351

Об Амброджо Контарини см. стр. 86 сл.

352

La pianura — равнина, здесь лучше — степь. Это слово в приложении к степным южнорусским территориям встречается у Барбаро часто, иногда в значении, весьма близком к слову «campagna». Таким образом, и «pianura» и «campagna» в текстах, относящихся к Северному Причерноморью, надлежит понимать как «равнинная местность», «степь». Ошибочно понимает слово «campagna» К. В. Базилевич, следуя, по-видимому, статье E. Зевакина и Н. Пенчко «Очерки по истории генуэзских колоний на зап. Кавказе в XIII—XV вв.» (Истор. записки, т. 3, 1938) и, соответственно ей, давая неверное определение: «Кампанья — область, расположенная около Кафы, имевшая отдельного татарского правителя Зихия-Геркесия» (Базилевич, стр. 103, примеч. 1). Степной и предгорный Крым, территория которого (вместе с главным городом Солхатом) подступала к ограниченному по площади округу города Каффы, с XIII до середины XV в. подчинялся правителям, зависевшим от ханов Золотой Орды, а с середины XV в. крымским ханам — Хаджи-Гирею, затем его сыновьям, Нур-Давлету, Менгли-Гирею и др. Что за правитель «Зихий-Геркесий», которого без объяснения упоминает Базилевич, вообще непонятно. Возможно, что в этом курьезном имени соединились названия кавказских областей Зихии и Черкесии (?). У арабских и персидских авторов южнорусские степи между Днепром и Волгой и за Волгу к Аральскому морю, как правило, обозначались названием Дешт-и-Кыпчак, т. e. Кыпчацкая, Половецкая степь. Это название удержалось в течение веков; Ибн Батута, в 1333—1334 гг. посетивший Золотую Орду и ряд ее городов, записал: «Дешт на тюркском языке значит степь. Степь эта зеленая, цветущая, но нет на ней ни дерева, ни горы, ни холма, ни подъема. Нет на ней и дров, а жгут они (жители степи) только сухой помет... Видишь, как даже старейшины их подбирают его и кладут в полы одежды своей. Ездят по этой степи не иначе, как на телегах, а расстилается она на шесть месяцев пути; из них три (едешь) по землям султана Мухаммеда Узбека, а три по другим владениям» (Тизенгаузен, I, стр. 279). Употребление названия Дешт-и-Кыпчак продолжалось до XVI в. включительно (см.: Тизенгаузен, I—II, — о походах Тимура, о ханах XV и XVI вв.). Европейцы знали о причерноморских и приазовских степях с древности. Греки, вслед за Геродотом (Hdt. IV, 18, 20) называли их «пустыней» — ; в латинских сочинениях чаще всего их определяли как «solitudines». Аланы в описании Аммиана Марцеллина (IV в.) населяли «неизмеримо далеко раскинувшиеся пустыни Скифии» (in immensum extentas Scythiae solitudines) (XXXI, 2). Вынесший сильное впечатление от татарских степей, Рубрук пишет о них как о «vasta solitude», которая покрыта превосходной травой (Rubruk, p. 246). Немыслимо представление об истории юга нашей страны без представления о Половецкой степи, Дешт-и-Кыпчак.

353

Ledil, Edil — Итиль, Эдиль, общеизвестное средневековое название Волги, происходящее от ее тюркского названия. Таково имя Волги у кочевых племен: хазар, печенегов, половцев, татар. Западноевропейские и восточные писатели — географы и путешественники — широко распространили это название величайшей в Европе реки. Оно проникло уже в ранние византийские источники. У Менандра (VI в.) Волга названа ; у Феофилакта Симокатты (VI—VII вв.) — ; в «Хронике» Феофана (VIII—IX вв.) — . В списках византийских епископий (Notitiae episcopatuum) встречаются такие, например, пояснения: «Астиль () на реке Астиль в Хазарии» (имеется в виду город Итиль на Волге). Один раз в связи с печенегами назвал реку Атиль ().) Константин Порфирородный (Const. Роrрh. De adm. imp., 37), тщательно подбиравший сведения о современных ему (середина Х в.) кочевниках в степях Северного Причерноморья. Известные путешественники XIII в. — Иоанн де Плано Карпини и Вильгельм Рубрук, — почти одновременно (в 1246 и в 1253 гг.) посетившие татарское государство, употребляли разные названия Волги: Volga (loh. de Piano Carpini, p. 743), Etilia (Rubruk, p. 246, 252, 258, 264, 271, 274, 279, 378). Арабские и персидские писатели как в Х в. (Ибн Фадлан, Ибн Хаукаль), так и более поздние (Идриси — XII в., Якут — XIII в., Ибн Батута — XIV в., Шереф-ад-Дин Иезди — XV в. и др.) знали великую реку Итиль, на которой стояли крупные торговые города: хазарская столица Итиль, половецкий по преимуществу Саксин, известный в течение ряда веков Булгар, татарские столицы Сарай Бату и Сарай Берке, а также Хаджитархан — Астрахань (Тизенгаузен, I, стр. 301, 306; II, стр. 21, 85, 121, 141, 205; см. также специальные издания арабских и персидских авторов; ср. еще: Moravcsik. Byzantinoturcica, II, р. 78). Русские источники знают только название Волга; это имя реки повторяется во всех летописях, начиная с первых страниц «Повести временных лет». Барбаро пользуется только названием Эдиль (Ледиль), но Контарини — его современник — многократно употребляет название Волга; к устью этой реки он и приплыл из Дербента, — реки, на которой жил в Астрахани, вдоль которой шел с посольским караваном в Москву и которую дважды переплыл (Соntarini, р. 91 v, 94 г, 96 v).

354

Великое море, mar Mazor, mare Maius — обычное название Черного моря, употреблявшееся итальянцами. Так оно называется на итальянских портоланах и в любых письменных источниках XIII—XV вв. Это наименование — mar Mazor — встречается на страницах сочинений Барбаро и Контарини. В «Хожении» Игнатия Смолнянина (1389—1405) Черное море также называется Великим: «проидохом устье Озачьского [Азовского] моря и взидохом на Великое море... минухом Кафиньский лимень и Сурож» (Игнатий Смолнянин, стр. 4—5). Однако бывает, что Черное море определяют его античным названием — Евксинский понт, но тут же, говоря о том же времени, называют его и «Черным»: . Так, например, у Георгия Сфрандзи (Sphrantzes (ed. V. Grecu), V, I, p. 6; XVII, I, p. 26). Важно отметить, что название «Черное море», , стало употребляться в Константинополе и по малоазийскому побережью вместе с расширением итальянской торговли в столице Византийской империи. Полагаем, что появление названия «Черное море» — именно по-гречеcки — можно объяснить фонетической близостью в звучании слов «mare maius» (mans maioris etc.), «mare Maggiore» — «Великое море» с греческим ; — черный, черная. В официальном тексте императорского хрисовулла 1265 г.  (MM III, p. 79). В русских летописях, начиная с Повести временных лет, встречается название «Понтьское», «Понетьское» море; употребляются иногда определения «Русское», «Сурожское» море (например, Троицкая летопись, стр. 411; Моск. свод, стр. 135, 162, 198). Услышав, по-видимому, в Константинополе, что Великое море называется Русским, историк IV крестового похода Жоффруа де Вилльардуен записал это название в своей хронике: «mer de Russie» (Geoffroy de Villehardouin. La conquete de Constantinople, cap. 49. Ed. et trad. E. Faral, I—II, Paris, 1938—1939).

Относительно названия Сурожское следует сделать оговорку: либо так названо Азовское море, потому что в летописи указано, что князь Михаил Ярославич тверской отправился к хану Узбеку в Орду в 1319 г., «доиде до Орды... на усть реку Дону, иде же течет в море Сурожьское»; либо это название Черного моря, потому что, во-первых, Сурож лежал на берегу Черного, а не Азовского моря, а во-вторых, устьем Дона нередко считали Керченский пролив, рассматривая Азовокое море как расширение нижнего Дона; в таком случае хан Узбек должен был находиться или на Таманском, или на Керченском полуострове, близ южной части Керченского пролива, где он как бы является «устьем Дона». Полагаем, что здесь могла быть ошибка летописца и дело обстояло так: хан Узбек, к которому приехал князь Михаил Ярославич, стоял при устье Дона, впадающего в Азовское море, а Сурожским морем в Москве называли Черное море — по Сурожу, расположенному на черноморском берегу Крыма. В XIII в. Черное море, по-видимому, часто называлось Хазарским. Так у персидского историка Ибн-ал-Биби (Тизенгаузен, I, стр. 25—26); так же у арабского писателя Ибн-ал-Асира, который, в известном сообщении о Судаке, как о городе кипчаков, приводит это название Черного моря, связанное с давней историей Поволжья и Подонья. Но в XV в. в арабском сочинении Ибн-Арабшаха Черное море неожиданно названо Египетским: «Граница Дештской земли с юга — море Кользумское (= Хорезмское, Каспийское), злобное и своенравное, и море Египетское, завернувшее к ним (к обитателям Дешта) из области Румской (византийской). Эти два моря почти сталкиваются, не будь промеж них гор Черкесских...» (Тизенгаузен, I, стр. 459). Афанасий Никитин, в описании своего путешествия (1466—1472), связывает Черное море с названием Стамбула: «третье море Черное, дория Стембольская» (Афанасий Никитин, стр. 9, 31).

355

Алания, Кумания, Газария — три области, не имеющие, разумеется, четких границ, которые располагались вокруг Азовского («Забакского») моря: Алания примыкала к его восточному побережью, простираясь далее по Северному Кавказу; Кумания — к северному побережью (на портолане Бенинказы 1474 г. здесь помечена Chumania); Газария, соответственно позднее (к XIII—XIV вв.) утвердившемуся названию, лежала в Таврике, преимущественно в восточной, неготской ее части. Указанием на эти три области, с названиями этнического происхождения, Барбаро заканчивает рассказ о намеченных им в самых общих чертах границах Татарии, причем, говоря о севере (Россия) и западе (Польша), он действительно называет области, куда не распространялись ни поселения, ни кочевья татар; но, говоря о востоке и юге, он называет места, которые вполне были районами распространения татар.

356

Mar delle Zabache — Забакское море, нынешнее Азовское море. Возможно, что в слове Zabache скрывается название рыбы: «чабак» до сих пор на Нижнем Дону значит лещ. Азовское море и устья впадающих в него рек богаты, как известно, рыбой (ценные породы осетровых рыб — осетр, севрюга, белуга; судак, лещ, сазан, чехонь). Как видно по запискам Барбаро, он и другие венецианские купцы имели рыбные ловли на Дону — le peschiere. Следует отметить, что восточные авторы называли Тану (XIV—XV вв.) Азак. Отсюда название Азовского моря — Озачьское — в «Хожении» Игнатия Смолнянина: «проидохом устье (т. е. Боспор Киммерийский, Керченский пролив) Озачьского моря и взидохом на Великое (т. е. Черное) море» (Игнатий Смолнянин, стр. 5). Иногда Азовское море определялось как Франкское. Так назвал его персидский писатель Абд-ар-Раззак Самарканди (1413—1482): «Они (царевичи и эмиры Тимура) опустошили и ограбили эту область (улус черкесский) до берегов Франкского моря, называемого морем Азакским» (Тизенгаузен, II, стр. 181, примеч. 1).

357

Elice — Днепр. Это отчетливо объяснено в сочинении Контарини: «В Киеве (Chio) есть река, которая на местном языке называется Danambre (Данапр, Днепр), а на нашем — Leresse; она протекает около города и впадает в Великое море» (Contarini, p. 68 v). Заметим, что еще в середине XIII в. Иоанн Плано Карпини, говоря о четырех реках татарской равнины — Neper, Don, Volga, Iaec (Ioh. de Plano Carpini, p. 743), — привел местное название Днепра (и Плано Карпини, и Контарини, каждый в свое время, проехали через Киев). На итальянских мореходных картах, или портоланах, Днепр отмечается названием Erexe, Eresse, Elexe, Elice. Так, как правило, называли эту реку авторы самых известных портоланов: Петр Весконте из Генуи (1311—1321 гг.), Франциск Пициган из Венеции (1373 г.), Грациоз Бенииказа из Анконы (1469 г.) и многие другие (см., например: А. Е. Nоrdenskiold. Periplus). Повторяющиеся надписи на мореходных картах свидетельствуют о том, что названия Erexe и т. п. были в практике западноевропейских моряков XIV—XVI вв. Однако похожим именем называли Днепр и за много столетий до этого времени. В сочинении Иордана (оно написано в 551 г.) упомянута река Егас в связи с борьбой между остроготами и антами и победой гуннов над остроготами (см.: Иордан, стр. 115, 323—324. — Здесь же приведены и другие названия Днепра: Данапр, Борисфен, Вар, Варух, Алике, Еликс, Лякс). Константин Порфирородный, передавший в своем трактате «De administrando imperio» (середина Х в.) реальные географические названия, пишет не об античных Борисфене и Тирасе, а о Днепре и Днестре (, — гл. 9 и 37). В списках византийских епископий, в так называемых «Notitiae episcopatuum» (X—XIII вв.), упоминается река Элисс (). См. изданные Г. Гельцером нотиции в «Abhandlungen der bayerischen Akademie der Wissenschaften» (Philos.-philol. KL, Bd. 21, 1901, S. 632).

358

Capha, Caffa — самая значительная итальянская колония Северного Причерноморья. Город Каффа, предшественник нынешней Феодосии, принадлежал генуэзцам с 60-х годов XIII в. до 1475 г., когда был взят турками. В последние годы существования генуэзской Каффы там — кроме основного, генуэзского — был и венецианский консул. Каффа, предоставленная генуэзцам татарами, платила им дань.

359

Moncastro — итальянское название крепости в устье Днестра. У Константина Порфирородного эта крепость обозначена словом ; которое было переводом местного печенежского названия (см.: Const. Porph. De adm. imp., cap. 37), а в списках епископий встречается название Аспрокастрон — Белая крепость. Отсюда современное название Белгорода Днестровского. В XV в. Монкастро был отправным пунктом для путешественников, приходивших по Черному морю с Кавказского побережья (на пути из Грузии, из Персии) и отправлявшихся в Польшу, Германию, Италию. Via de Moncastro, особенно на пути с Востока, предпочиталась дороге через Каффу (via de Caffa), так как, идя через Монкастро вверх по Днестру, можно было миновать трудный переход по татарским степям, направляясь к Днепру и Киеву (см.: Cornet, Le guerre, doc. 18, a. 1471, Oct. 25, p. 31).

360

Эпитеты, даваемые Барбаро крупным рекам, не одинаковы. «Знаменитейшая река» (fiume nominatissimo) относится им к действительно очень известным рекам; так он определяет Дунай (Tana, § 6) и Евфрат (Persia, р. 53 r). Волгу, тогда менее известную, он называет «fiume grosso e largissimo» (Tana, § 53).

361

Говоря об Алании, Барбаро не определяет ее границ, что было невозможно. Обычно Аланией считаются области Северного Кавказа, предкавказских и приазовских степей (ср. примеч. 18). По-видимому, немалую часть населения степного Крыма составляли аланы.

362

Аланы, иначе ас или асы (яссы в русской летописи), сохранились до нашего времени в осетинах на Кавказе.

363

Предполагается, что название Contebe соответствует тюркскому Кумтепe, что значит песчаный холм. Археологи допускают предположение, что Contebe совпадает с Кобяковым городищем. Здесь было одно из придонских поселений античной эпохи с негреческим, скифо-сарматским населением, занимавшимся земледелием и рыболовством.

364

День св. Екатерины (Caterina, Catharina) — 25 ноября. У итальянцев встречалось и мужское имя Катерино, Катарино, Катарин. Так звали одного из венецианских послов в Персию, к Узун Хасану: Catharinus Zeno, nobel homo Catarin Zeno. Среди венецианских купцов в Тане был, по записям Барбаро, Catharin Contarini.

365

Фуста — небольшое морское судно.

366

Страва — итальянское искажение названия Астерабад, города в провинции Гурган, или Джурджан, на юго-восточном побережье Каспийского моря. Отсюда вывозили в большом количестве местный шелк-сырец (как и из Гиляна на юго-западном побережье Каспийского моря). Барбаро был осведомлен о сортах шелка и о местах его происхождения. Он пишет о шелке из Страны (sete stravatine) и сообщает (Persia, p. 52 v), что местное население разводит шелковичных червей и для этого имеет огромное количество тутовых деревьев (tengono gran quantita di vermi da seta et hanno gran copia di morari bianchi).

367

Zudecha—остров Джудекка, Дзудекка (la Giudecca), вытянутый длинной полосой с южной стороны Венеции и отделенный от нее Джудеккским каналом, который впадает в огромный канал св. Марка между мысом делла Салуте и островом св. Георгия.

368

Барбаро неоднократно подчеркивал, что он был в Тане в числе венецианских купцов: «nui mercadanti», «noi mercatanti ch'eramo nella Tana».

369

Три дуката в месяц, т. e. 36 дукатов в год, было немалой платой за простой труд землекопа. Группа купцов (семь человек) должна была заплатить 120 наемным рабочим 360 дукатов в месяц, что составляло довольно значительную сумму. Экспедиция запаслась провиантом (victuarie), так что землекопы получали питание. Когда купцы возобновили весной работы на Контебе, они взяли туда 150 землекопов и копали в течение 22 дней.

370

Барбаро, так же как Контарини, употребляет русское слово «сани»: zena, sani (Tana, § 10, 55), sanili, sani, sano (Contarini, p. 102 r, 103 r,104 v). Ср. примеч. 146.

371

На Кобяковом городище (Контебe) археологи определили тип жилищ в виде построек с камышовыми стенами, обмазанными глиной, или же в виде построек со стенами из жердей (как плетни), тоже обмазанными глиной. Сгоревшие стены этих камышовых жилищ и жилищ из жердей могли образовать значительный слой золы. Обгорелая глиняная обмазка приобретала розоватый оттенок. См. более подробные описания античных поселений на Дону в книгах Т. Н. Книпович, В. Ф. Гайдукевича, Б. Д. Шелова.

372

В указанном Барбаро году (1438) Пасха приходилась на 13 апреля. Следовательно, раскопки венецианских купцов на холме Контебe прекратились в понедельник 14 апреля 1438 г.

373

По данным ряда арабских писателей, мусульманство среди татар распространялось постепенно, по-видимому под влиянием уже бывших мусульманскими областей, которые подчинились кочевникам-монголам, а именно — среднеазиатского Хорезма и отчасти приволжского Булгара. Официальное принятие ислама (правящей в Орде группой) началось при хане Берке (1256—1266), но заметное усиление исламизации произошло позднее, при хане Узбеке (1312—1342). Ал-Омари (ум. в 1328 г.), много писавший о Золотой Орде, охарактеризовал Узбека как «мусульманина чистейшего правоверия, открыто проявляющего свою религиозность и крепко придерживающегося законов мусульманских» (см.: Тизенгаузен, I, стр. 230). В Московском своде под 1318 г. сказано (в связи с поездкой в Орду тверского князя Михаила Ярославича), что «седе в Орде ин цесарь именем Озбяк и воиде в богомерзкую веру Срачиньскую» (Моск. свод, стр. 161). Это начало правления Узбека и имел в виду Барбаро, упоминая об исламизации татар за 110 лет до того времени, о котором он пишет, т. e. до 30-х годов XV в. Официальный переход татар в мусульманство не воздействовал на шаманизм, господствовавший в общей массе кочевого населения степей (см.: Якубовский. Зол. Орда, стр. 168). Барбаро отметил некоторые проявления «язычества» в татарской среде (§ 13, 59). Принуждение принять ислам наступило, по сведениям Барбаро, лишь при Едигее (ум. в 1419 г.).

374

Едигей был полновластным правителем Золотой Орды в течение 1397—1419 гг. В записях арабского историка ал-Айни (ум. в 1451 г.) сообщается, что Едигей (Идики) отнял у Тохтамыша Дештские земли (Дешт-и-Кыпчак) со столицей Сараем и правил ими ряд лет (Тизенгаузен, I, стр. 531—532). Едигей не был ханом, так как не был чингисидом, и носил титул эмира или нойона, будучи высшим представителем золотоордынской кочевой знати, главнокомандующим (темником) всего войска Улуса Джучи. Барбаро правильно назвал Едигея не «императором» (как западно-европейские писатели называли золотоордынских ханов), а «капитаном народа». Примечательно, что почти одновременно с Едигеем всесильный Тимур тоже носил титул эмира. Номинальными ханами при Едигее были «подставные» незначительные лица из чингисидов. В русских летописях, весьма богатых сведениями о татарах, ханы-чингисиды называются царями, их наследники — царевичами, огланами, а эмиры — князьями. В Московском своде рассказывается о походе Едигея на Москву в 1409 г.: «...некоторый князь Ординьский именем Едигей повелением Булата царя (хан Пулад, 1407—1410) прииде ратью на Русскую землю.. . Стоя же Едигей у Москвы в селе Коломеньском...» (Моск. свод, стр. 238).

375

Sidahameth can — неправильная у Барбаро транскрипция имени татарского хана Шадибека. Такая транскрипция более подходила бы к имени Сайид-Ахмеда (1433—1465), но время его правления выходит за пределы жизни Едигея, который умер в 1419 г. Шадибек был одним из «подставных ханов» при Едигее, в 1400—1407 гг. В персидском сочинении, условно называемом «Аноним Искендера» (начало XV в.), сказано, что после смерти хана Тимур-Кутлуга (1395—1400) «государство пришло в беспорядок и улус узбекский (т. e. улус хана Узбека, умершего в 1342 г.) по своему обычаю стал искать славного урука Чингиз-ханова (т. е. потомка Чингиз-хана). Идигу (Едигей) по необходимости посадил на трон Шадибег-оглана (оглан — царевич), который по праведности и способностям был известнейшим и старейшим» (Тизенгаузен, II, стр. 133). При Шадибеке закончилась в Золотой Орде борьба с Тохтамышем, который был ханом в 1377—1395 гг., но умер позднее, в 1406—1407 гг.

376

Улуг-Мехмед (царь Махмут в русских летописях) был первым ханом Золотой Орды после смерти Едигея, т. е. его правление начинает собой период ее распада и ослабления (см.: Якубовский. Зол. Орда, стр. 406—428, глава «Распад Золотой Орды»). Улуг-Мехмед правил в обстановке борьбы с рядом соперничавших с ним ханов. Такими были Давлет-Берди (1420—1424), откочевавший впоследствии в Крым, где его брат (?) Хаджи-Гирей стал первым правителем Крымского ханства (1449—1466); Барак (1422—1427), Сайид-Ахмед (1433—1465) и упоминаемый Барбаро Кичик-Мехмед (1435—1465), отец хана Ахмеда (1465—1481), противника московского великого князя Ивана III. Годы власти названных ханов переплетаются, так как нередко их преимущество кратковременно и сменяется возвышением их соперников. По хронологической таблице Шпулера (Spu1еr, S. 454) Улуг-Мехмед был золотоордынским ханом в 1419—1424 и в 1427—1438 гг. и умер, будучи ханом в Казани, в 1467 г. Но и после 1438 г., когда Улуг-Мехмед уже не был в состоянии удержать власть в центральных областях Золотой Орды на Нижней Волге, он с некоторыми военными силами действовал около границ Московского княжества. Об этом периоде точно сообщается в Московском своде в связи с захватом татарами города Белева: «Toe же осени (1437 г.) пришед царь Махмуть, седе в граде Белеве, бежав от иного царя» (Моск. свод, стр. 260). Улуг-Мехмед был оттеснен с юга «иным царем», иначе — изгнавшим его из Сарая новым ханом, по-видимому Кичик-Мехмедом (по летописи Кичи Ахметом). Через полтора года, в июле 1439 г., Улуг-Мехмед появился около Москвы и стоял под ее стенами десять дней. Весной 1445 г. войска Улуг-Мехмеда под Суздалем захватили в плен Василия II, великого князя московского, который оставался татарским пленником с 7 июля по 1 октября 1445 г. (Моск. свод, стр. 263). В эти годы Улуг-Мехмед часто стоял в Нижнем Новгороде, а под 1448 г. в Московском своде уже записано о его сыне Мамутеке как о «царе Казанском». Эти сведения зафиксированы только русской летописью и являются единственным свидетельством о данных годах в истории татар. Восточные писатели не сообщили об этих событиях, хотя и связанных с Золотой Ордой, но далеких от сферы их политических интересов. Барбаро был хорошо осведомлен о делах в Орде, так как именно в эти годы находился в Тане. Он отметил, хотя и кратко, движение Улуг-Мехмеда к северу (in le campagne, che sono verso la Russia), ссору или охлаждение между ханом и его нойоном (эмиром) (acadete certa division tra esso Naurus et el suo imperator) и уход Науруза к чингисиду Кичик-Мехмеду, который приближался к Волге, чтобы завладеть Сараем.

377

Барбаро правильно поясняет, что «орда» — это «народ», «население» (lordo zoe populo). To, что русские именовали Золотой Ордой, восточные писатели называли Синей Ордой или Улусом Джучи. Улус же означает население, подвластное хану или представителю чингисханова рода (см.: Якубовский. Зол. Орда, стр. 35). В летописях иногда употребляется слово «улус», равнозначное «орде» (Моск. свод, стр. 249).

378

Науруз, сын Едигея, был нойоном (или эмиром) хана Улуг-Мехмеда, главнокомандующим его войск (capitano); он имел ту же высокую должность, какую имел его отец, «capitano della gente», как правильно определил его Барбаро (см. примеч. 37). Однако власть Науруза была гораздо слабее, чем почти неограниченное могущество его отца при ничтожных ханах-чингисидах. Все же сын стремился к власти, подобно его несомненно более талантливому отцу, и потому в 1438 г. покинул Улуг-Мехмеда (Барбаро правильно указывает 1438 г. — последний год хана Улуг-Мехмеда в Золотой Орде) и перешел с частью войска, последовавшего за ним, к малоизвестному еще тогда некоему (uno) чингисиду (de sangue de questi imperatori) Кичик-Мехмеду (Chezimehameth).

379

Кичик-Мехмед (1435—1465) — хан Золотой Орды, соперник предшествовавшего хана Улуг-Мехмеда. В Московском своде под 1432 г., после детального и яркого описания того, как великий князь Василий II «искал стола своего великого княжения» перед татарским ханом, соперничая с дядей своим Юрием Дмитриевичем, отмечено, что власть хана Улуг-Мехмеда пошатнулась, «понеже бо в то время пошел бяше на Махмета Кичи Ахмет царь» (Моск. свод. стр. 250).

380

Барбаро говорит о хорошо известной ему дороге с нижней Волги на нижний Дон. В данном случае войско Кичик-Мехмеда прошло мимо Астрахани и направилось далее на запад по Таманским степям (le campagne de Tumen), обогнув Черкесию. Следует подчеркнуть, что здесь Tumen может означать только Тамань и не имеет, конечно, никакого отношения к Тюмени, находящейся в бассейне Иртыша, к западу от этой реки, и основанной как отдельное поселение в XVI в. Также в сочетании с Черкесией. или страной «Черкасов» говорится о «Тюмени»-Тамани в грамоте Ивану III от его посла в Крым, Ивана Мамонова: «а Тюмень и Черкасы Орде недруги» (Памятники дипл. сношений, док. 72, 1501, июля 23, стр. 358). В связи со сказанным не следует ли считать местом гибели хана Тохтамыша не сибирскую Тюмень, а Тамань, Таманский полуостров? Ср. еще о Тамани (Tumen): Tana. § 52.

381

Барбаро называет Дон описательно: «река Таны» (fiume della Tana). Восточные писатели неоднократно называют древний Танаис Таном (ставшим впоследствии Доном). См., например, у Рашид-ад-Дина — хан Тохтай сражался с Ногаем на берегу реки Тан, — а также в «Зафар намэ» Низам-ад-дина Шами и Шереф-ад-дина Иезди о битвах войска Тимура на берегах реки Тан. У последнего автора прямо говорится о реке Тан в связи с Азаком, т. е. Азовом или Таной (Тизенгaузен, II, стр. 71, 121, 179. 180). Иоанн Плано Карпини уже в середине XIII в. называет реку «Дон» (Ioh. de Plano Carpini, p. 743).

382

Залив (colpho, golfo) Забакского моря Соответствует нынешнему Таганрогскому заливу.

383

Паластра — селение на северном берегу Азовского моря, отмечавшееся на портоланах (например на портолане Бенинказы 1474 г.) около Бердянского залива.

384

Сторожевые отряды, которые высылались татарскими военачальниками вперед для разведки пути, прежде чем по нему пройдет основное войско, назывались «караулами» (Тизенгаузен, II, стр. 111 и 157) или «хабаргири» (Якубовский. Зол. Орда, сто. 347).

385

Барбаро, делегированный венецианским консулом поднести подарки пришедшему со своей ордой Кичик-Мехмеду, его матери и его нойону Наурузу, повидал молодого еще хана, уже занявшего, по-видимому, господствующее положение на Нижней Волге. Барбаро. однако, в своих записях не называет его «императором», как западноевропейские люди называли золотоордынских ханов, но определяет его общим термином «синьор». Возможно, что соперничество Кичик-Мехмеда с Улуг-Мехмедом еще продолжалось или же в тот период временно одержал верх другой претендент на ханство в Золотой Орде — Сайид-Ахмед, — по некоторым сведениям, сын Тохтамыша.

386

Неясно, что в данном случае обозначает слово «taiapietra», — скульптора (или просто каменотеса) или же фамилию, известную в XIV—XV вв. в Венеции. Судя по должности переводчика (turzimano) и по людям, названным рядом с ним, — жезлоносец консула (bastoniero) и носильщик, — Буран был каменотесом (taiapietra). В книге Мольменти названы два скульптора, работавших в Венеции (taiapiera): мастер Ардуин, автор скульптур в церкви св. Марии дель Кармине в XIV в., и мастер Андоей. вырезавший кяпитр»и во дворце дожей в XV в. (Моlmеnti. Storia di Venezia, pp. 366, 369). Однако в той же книге упомянут органный мастер XIV в. Джованнино Тальяпьетра и говорится о патрицианской семье Tagliapietra (ibid., p. 407, 447).

387

Описанию у Барбаро способа приготовления мучной похлебки татарами во время похода, особенно в конных отрядах, выезжавших на разведку и таким образом отрывавшихся от всего войска, которое двигалось по степям с большим обозом соответствует сообщение персидского автора Абд-ар-Раззака Самарканди (1413—1482) в его сочинении «Место восхода двух счастливых звезд и место слияния двух морей»: перед тем, как войско Тимура должно было выступить в поход из Ташкента и направиться в Дешт-и-Кыпчак (в 1391 г.), был издан приказ, «чтобы, когда выступят из Ташкента, всякий съедал в месяц 1 ман амбарного веса муки и чтобы никто не пек ни хлеба, ни лепешек, ни лапши, а довольствовался бы похлебкой» (Тизенгаузен, II, стр. 192). Барбаро рассказывает (в письме к епископу падуанскому Пьеро Бароччи от 23 февраля 1491 г.), что татары, отправляющиеся в далекий путь по пустынным степям (per quelli gran deserti e solitudini, dove non si trova da mangiar), выбирают время, когда вырастает трава «балтракан», которой можно хорошо поддерживать силы людей, настолько она питательна (Ramusio. II, р. 112 r).

388

Ср.: Tana, § 34, — о торговле лошадьми, рогатым скотом, верблюдами, курдючными баранами.

389

Стены Таны, на которых стояли наблюдающие за подходом к городу татарской орды (являясь укреплениями последнего периода существования самостоятельного города), были возведены после 1395 г., когда Тимур разрушил Тану (Азак).

390

Слова «strachi de guardar» — «были утомлены от того, что смотрели» (со стен на степь в течение целых дней, пока подходила к Тане орда) — неправильно переведены Семеновым (Библ. иностр. писателей, стр. 19) как «утомляясь от бессилия от продолжительной стражи».

391

Барбаро узнал Морею, когда был проведитором в Албании в 1465 г. по организации сопротивления туркам. Одно из впечатлений от этой страны и вспомнилось Барбаро, когда он писал, как движущиеся массы татар и их стад гнали по степи к городу огромное количество куропаток и дроф. Это было похоже на охоту с организованной облавой, которую он видел во владениях какого-то морейского князька. Однако и у монголов бывали настоящие охоты-облавы. Персидские авторы описывают, как Тимур, когда в его войске стал ощущаться недостаток продовольствия, «назначил охоту», после чего войско «отправилось на облаву»: «Оцепив всю ту бесконечную равнину, они погнали бесчисленное множество зверей и птиц и через два дня произвели травлю». См. об этом в двух книгах с одинаковым названием «Зафар-намэ» («Книга побед»), созданных в честь военных успехов Тимура двумя персидскими писателями — Низам-ад-дином Шами и Шереф-ад-дином Иезди (Тизенгаузен, II, стр. 113 и 161; ср.: Якубовский. Зол. Орда, стр. 342—343, 358).

392

Буквально слово «galinaccia» (правильно — «gallinaccia») значит крупная или старая, плохая курица. Барбаро либо не знал местного названия этой степной птицы, либо не стал транскрибировать его в итальянском тексте. Он ограничился тем, что старательно описал внешние признаки: короткий хвост, как у курицы, высоко и прямо поднятая голова, как у петуха, оперение и размер, как у павлина, но без сходства с павлиньим хвостом. Судя по этому описанию, словом «gallinaccia» определена дрофа.

393

Барбаро отмечает, что вокруг Таны много холмов или пригорков, мелких возвышенностей (monticelli de terreno) и рвов; он объясняет, что некогда здесь была «древняя Тана» (la Tana antiqua»). По точным данным археологии, античный Танаис при устье Дона, наиболее удаленный к северу пункт Боспорского царства, лежал на северном рукаве или протоке донской дельты у самой реки, на правом ее берегу (теперь этот обмелевший рукав Дона именуется Мертвым или Гнилым Донцом). Здесь, на возвышенном берегу, находится Недвиговское городище — остатки боспорского города Танаиса, который существовал с III—II вв. до н. э. по IV в. н. э. Местонахождение античного Танаиса около хутора Недвиговки установлено еще И. А. Стемпковским, одним из старейших русских археологов, в 1829 г. и остается бесспорным до сих пор. См. об этом в работах археологов-античников: Т. Н. Книпович. Танаис. М.—Л., 1949; В. Ф. Гайдукевич. Боспорское царство. М.—Л., 1949. — См. также статьи Д. Б. Шелова в «Древностях Нижнего Дона» (МИА 127). Итальянская колония Тана (известная как оживленный торговый город в XIV—XV вв.) была расположена на месте Азова (арабские и персидские писатели XIV—XV вв. называют его Азак), т. е. на южном рукаве донской дельты, на левом его берегу. Таким образом, территории древнегреческой и итальянской колоний не совпадали, но находились в разных местах, на двух разных рукавах дельты Дона. Следы защитных сооружений, заброшенных и заплывших землей, относились к валам и рвам не античного Танаиса, но Таны XIV в., которая занимала более обширную территорию и была целиком разрушена войсками Тимура в 1395г., тогда же, когда пострадали Астрахань и Сарай. После этого бедствия венецианцы вернулись в Тану и спешно возвели новые укрепления, чтобы не оставить свою колонию в не защищенном от обитателей степи состоянии. Консулам, отправляемым из Венеции в Тану, давались специальные средства для восстановления стен и башен города. См. постановления венецианского сената и инструкции («комиссии») консулам, едущим в Тану (Тhiriet, Reg., doc. 881, 898, 913, 927, 930, 981). Новые укрепления, выросшие после нашествия Тимура вокруг венецианской Таны (генуэзцы в XV в. уже не имели здесь своего консула), охватывали теперь меньшую территорию; город сузился, и остатки разрушенных прежних укреплений оказались вне его стен.

394

Аспр, aspro (от греческого слова  —белый) — серебряная монета, ходившая в Северном Причерноморье (Каффа, Тана) и в Трапезунде. Пеголотти в части, касающейся Таны, сообщает, что в Тане употребляют соммы и серебряные аспры. Сомм — слиток серебра (verga d'argento), который может быть отдан на монетный двор (zecca) и должен весить 45 saggi (saggio = 1/6 унции). Из сомма чеканили в Тане 202 аспра, но на руки давали только 190, удерживая в пользу цекки 12 аспров.

395

Багаттин (bagattino) — в Венеции народное название малого денария, мелкой серебряной монеты. Барбаро переводит аспр на багаттины: в аспре 8 багаттинов.

396

Это название — Бозагаз — с объяснением, что оно значит «серое дерево», уже упоминалось в § 15, где говорилось, что Бозагаз находится на берегу Дона. Здесь выясняется, что это местность, где располагались рыбные ловли — «пескьеры» — итальянских купцов, где жили рыбаки, занимавшиеся ловлей и засолкой рыбы, приготовлением и упаковкой икры. У Барбаро и у других итальянцев (он называет, например, имя Дзуана да Валле) были свои участки реки для рыбного промысла.

397

Gieviza — один из Балерских островов на Средиземном море (Iviza, Ивиса), известный добычей соли. О соли с острова Ивисы (sale d'Ieviza) говорится в «Практике» Пеголотти (Pegolotti, p. 154, 224, 231).

398

Сходное с этим описание татарских «домов» — шатров, крытых войлоком или сукном, — Барбаро помещает и во вторую часть своего сочинения «Путешествие в Персию» (Persia, р. 56 r; Rimusiо, II, р. 109 r), причем сам ссылается на свое же описание, находящееся в первой части — «Путешествии в Тану». Эти крытые повозки или кибитки кочевников, их «дома» на телегах, описывали еще в древности. См., например, у Геродота о скифах: «дома, , у них на телегах,  , (Нdt., IV, 46); или у Страбона о том же: «жилища кочевников делаются из войлока и прилаживаются к повозкам,  (Strаbо, VII, 3, § 17). Говорят о них параллельно с Барбаро другие писатели XV в. Так, например, персидский автор Шереф-ад-дин Али Йезди (ум. в 1454 г.) писал: «Жилищем степняков в той безграничной пустыне являются шатры кутарме, которые делаются так, что их не разбирают, а ставят и снимают целиком; во время передвижений и перекочевок едут, ставя их на телеги» (Тизенгаузен, II, стр. 172—179). Знаменитый арабский путешественник Ибн-Батута (1303—1377) в книге своих странствий («Подарок наблюдателям по части диковин стран и чудес путешествий») оставил ряд описаний того, что повидал в Золотой Орде, где он был в 1333—1334 гг. Он обратил внимание и на татарские повозки со съемными «домами»; Барбаро сообщает только о двуколках (carri da doe rote), но Ибн-Батута говорит о телегах на четырех колесах (см.: Тизенгузен, I, стр. 281—282).

399

В рукописи — «mio conato», что в издании 1543 г. переделано в «cognato». Следует «conato» изменить на «сопасо», т. е. кунак, приятель.

400

О пьянстве одного из монгольских правителей Барбаро писал в «Путешествии в Персию». Этот правитель, по имени Туменби (Барбаро тут же поясняет, что это значит «начальник десятитысячного войска»), проводил жизнь в беспрерывном пьянстве (la vita del qual... cra un continue star in bevarie, et beveva vino di mele) (Persia, p. 56 v).

401

Такое же описание прихода людей (visitatione) к ханскому шатру, чтобы получить аудиенцию, Барбаро поместил в рассказе об одном из туркменских правителей в своем «Путешествии в Персию» (Persia, p. 56 r).

402

Выше Барбаро употребил слово «орда» (lordo) в основном смысле — улус, население, народ; здесь же в смысле — земля, кочевье, территория улуса, что обычно выражалось тюркским термином «юрт». Ср. примеч. 40.

403

В истории внедрения мусульманства в Золотой Орде заметны три этапа (см. примеч. 36): при хане Берке, при хане Узбеке, при Едигее. Тем не менее язычество (шаманизм) не исчезло в массах татар-кочевников, что и отражено в ответе, полученном Барбаро на его вопрос о существовании язычников (idolatri) среди татар. Это же подтверждается сообщением арабского писателя Ибн-Арабшаха (ум. в 1450 г.), который побывал и в Астрахани и Сарае, и в Крыму, и в Средней Азии; он записал о Дешт-и-Кыпчаке: «Некоторые из них [местных людей] до сих пор еще поклоняются идолам» (Тизенгаузен, I, стр. 457. — Ср.: Якубовский. Зол. Орда, стр. 165—168).

404

Барбаро, зная подробности сложных политических отношений в Орде, жившей в атмосфере непрерывных междоусобий и соперничества среди представителей рода Чингисхана, правильно говорит, что хан Улуг Мехмед, Улу-махумет (1419—1424; 1427—1438), властвовал лишь над частью всей Золотой Орды.

405

Bagater, бахадур — монгольский титул XIII—XV вв., присваивавшийся за военные заслуги, за акты безудержной, рискованной храбрости. Бахадур значит витязь, храбрец, удалец, отважный рубака, смельчак. Как титул это слово прибавлялось к имени прославившегося воина: Сунджек-бахадур, Осман-бахадур, Абас-бахадур (Тизенгаузен, II, стр. 110, 111); Едигея называли Идигубахадур (там же, стр. 192, 194). Иногда «бахадур» — лишь определение очень храброго человека: например, войско из 5 тысяч бахадуров стояло в засаде (там же, стр. 30). Персидский писатель Ибн-ал-Биби, автор истории малоазийских сельджуков XIII в., называет одного из отличившихся храбрецов «тудун бехадыр» (см.: В. А. Гордлевский. Государство сельджуков Малой Азии. М.—Л., 1941, стр. 59). Другой, более поздний (XV в.) персидский писатель Шереф-ад-дин Иезди описывает, как храбрецы-бахадуры отправились в опасную разведку, посланные Тимуром: Тимур приказал одному из эмиров «отправиться с храбрецами (бахадур) и доставить точные сведения о том, где находятся неприятели и пришло ли их много или мало... Эмир двинулся в путь... и присоединился... к другим сторожевым отрядам» (Тизенгаузен, II, стр. 166). В книге акад. А. С. Орлова «Героические темы древней русской литературы» (М.—Л., 1945, стр. 44) сказано, что «восточный термин “богатырь" утвердился в русском употреблении не ранее XV в.». Барбаро применяет эпитет «talubagater» к некоторым татарским воинам («homini da fatti» — военные); они «храбрейшие» (valentissimi), каждый из них «безумный смельчак» (matto valente). Словом «valence» итальянцы передавали термин бахадур: в итальянском переводе писем Узун Хасана венецианскому сенату, папскому и неаполитанскому послам и венецианскому послу (Иосафату Барбаро) упоминается командующий войском сын Узун Хасана — Maumet bec beadur или Maumet bec valente (Cornet. Lettere, p. 63—64). Ср. слово  как титул при именах знатных болгар в IX в. (Moravcsik Byzantinoturcica, II, р. 83).

406

Semencina — так называемое цитварное семя, весьма широко употреблявшееся в средние века глистогонное средство, которое привозилось, как товар во все крупные города Леванта и Западной Европы из причерноморских и приазовских степей. «Semencina» получалась не из семян, а из соцветий цитварной полыни, содержащих сантонин. У Пеголотти много раз назван этот товар («santonico» или «seme da vermini»), относившийся к специям, но не из числа тех, которые назывались «spezierie minute» (мелкие и более ценные), а из числа «spezierie grosse» — грубые, крупные специи, такие, как мыло, квасцы, воск, сахар, масло животное и растительное и т. п. (Pegolotti, р. 293—297).

407

См.: Tana, § 16; примеч. 47.

408

Татарское войско («орда» вместе со ставкой хана, или царевича, или нойона), если располагалось станом, всегда раскидывало рынки, «базары», на которых продавалось как все необходимое (пища, предметы обихода, оружие и т. п.), так и военная добыча. Барбаро, сам неоднократно бывавший в татарских станах, правильно и живо описывает походные базары, перечисляя при этом некоторых ремесленников (artesani), которые продавали свои изделия: одежду и сукна, металлические предметы, военное снаряжение и др. Кроме временных базаров при кочевом войске Барбаро отметил, попутно со своим рассказом, лавки ремесленников в Тане; например, он вспоминает, как однажды он сидел в лавке, где хозяин (maestro) изготовлял и продавав столь необходимые в степи стрелы (freze, — § 29). Однако в городах на территории кочевого феодального государства Золотой Орды, — особенно в городах золотоордынского Поволжья, таких, как Сарай Берке, Астрахань, — где большую часть населения составляли ремесленники, они не были из числа кочевников. По словам А. Ю. Якубовского, «караванная торговля была поставщиком не только товаров, но и культурных людских сил...; вместе с товарами караваны привозили ремесленников, купцов» (Якубовский. Ремесл. промышл., стр. 12). Эти люди, которые развивали многообразное ремесло в крупных городах Золотой Орды, приходили сюда — или бывали иногда собраны здесь, как пленники, — из более культурных центров в завоеванных татарскими ханами областях (Хорезм, Крым, Булгар). Памятники материальной культуры, добытые археологами на городищах Нижнего Поволжья, более всего в Сарае Берке, столице Золотой Орды, показывают, что здесь были развиты металлообработка, керамическое и кожевенное производство, что здесь работали литейщики, кузнецы, оружейники, ювелиры, медники; гончары, кожевники, сапожники, шорники, седельники, а также деревообделочники и большая группа строителей, но слабее было развито текстильное производство, так как в Нижнем Поволжье не было ни шелководства, ни хлопководства. Шелковые и хлопчатобумажные ткани были в здешних городах привозными и занимали не последнее место среди разнообразных товаров, которые стекались сюда из Средней Азии и с Кавказа или же из Китая и Персии. Несомненно выделывались шерстяные ткани, вырабатывались сукна (Барбаро упоминает о них, называя их совершенно точно — «drapi»), но сведений об этом и в письменных источниках, и в археологическом материале мало (см. в той же статье, стр. 17; см. еще статью того же автора о выставке в Гос. Эрмитаже на тему «Феодализм на Востоке. Столица Золотой Орды — Сарай Берке», Л., 1932).

409

По приводимому здесь автором вопросу видно, что (в Тане?) определение «cingan» (Ramusio, II, р. 95: zingani) было понятным и употребительным в смысле людей бродячих, не имеющих домов и хозяйства. Ясно также, что этим словом не называли (в Тане же) окружающих кочевников-степняков. Считается, что упоминание о цыганах в письменном источнике XV в. было одним из ранних упоминаний об этом племени (ср.: Thomas, р. 18).

410

Барбаро говорит о своем впечатлении от лагеря татарского войска: занятая им территория похожа на громадный город. То же впечатление было у Ибн-Батуты, побывавшего в Дешт-и-Кыпчаке на сто лет раньше Барбаро. Ибн-Батута пишет о приближающейся к месту привала орде: «мы увидели большой город, движущийся со своими жителями; в нем мечети и базары да дым от кухонь, взвивающийся по воздуху» (Тизенгаузен, I, стр. 289). Нельзя не отметить необыкновенно подробного и обстоятельного описания, которое сделал Барбаро по своим наблюдениям во время похода Узун Хасана с места его стоянки в степи в сторону города Шираза, захваченного его сыном в связи со слухами о смерти отца. Двигалось войско Узун Хасана, его ставка, его приближенные, члены его семейства, слуги и служанки; за ними следовало множество сопровождавших войско людей — мужчины, женщины, дети и грудные младенцы (et in cuna) — верхом на лошадях или в повозках; за войском шли различные ремесленники и купцы. Наконец, тут же следовали массы животных; одни из них были вьючные, другие парадные (son menati per pompa) в дорогом убранстве. Гнали стада крупного и мелкого рогатого скота. Везли животных и птиц для охоты (леопардов, собак, соколов, коршунов и др.). Барбаро ездил по лагерю со своим прислужником и отсчитывал (при помощи бобов!) по полусотне и людей и животных. В своем рассказе он сообщил все цифры этого подсчета (Persia, р. 40 v—43 r).

411

Ценное замечание Барбаро о том, что в татарских станах (и, конечно, в городах) всегда были купцы, сходившиеся в различные пункты Дешт-и-Кыпчака по разным путям (per diverse vie), отовсюду привозившие свои товары (robbe). Как известно, при татарах торговые пути по разным, установившимся веками направлениям, были более безопасны, чем при половцах, и караваны купцов, — всегда, впрочем, вооруженных, — проходили по ним чаще всего беспрепятственно.

412

Camaleone — вид сорной травы с колючими, цепкими плодами, вроде репейника. По-видимому, «uccellare a camaleoni» значит ловить мелких птиц при помощи этих цепких плодов, которые своими шипами прикрепляются к перьям и мешают птицам улететь. Барбаро замечает, что в Италии не знают такого способа ловли птиц.

413

Этим вопросом о бесчисленности (innumerabil multitudine) животных (лошадей, крупного и мелкого рогатого скота) в степи, во владении татар Большой Орды, Барбаро подготовляет итальянского читателя к представлению о немыслимых для Италии огромных стадах и табунах на просторах Дешт-и-Кыпчака. Арабский писатель Ибн-Арабшах, почти современник Барбаро, знавший, как очевидец, степи и города Золотой Орды, так определяет свое впечатление: «Это область исключительно татарская, переполненная разными животными и тюркскими (т. е. не-монгольскими) племенами» (Тизенгаузен, I, стр. 459).

414

О массовой продаже лошадей из Татарии в Персию Барбаро писал и в «Путешествии в Персию» (Persia, p. 42 v), повторяя, что табуны (le mandre) лошадей, пригонявшихся из причерноморских и приволжских степей, достигали 4—5 тысяч голов. Эти лошади не отличаются красотой; они малорослы, стоят по 4—6 дукатов и употребляются для вьюков. О пригоне продажных лошадей говорится и в летописи: татары гнали свои многочисленные табуны не только на юг, но и на русский север. Летом 1474 г. вместе с послом хана Ахмеда Кара Кучуком в Москву пришли не только «пословы татары» (600 человек), но и «гости с коньми и со иным товаром». Гостей было «З тысячи и двести, а коней продажных было с ними боне 40 тысяч, и иного товару много» (Моск. свод, стр. 302). В посольском караване, с которым Контарини пришел с Волги в Москву в 1476 г., тоже были лошади для продажи в России (Соntarini, р. 95 r). Ибн-Батута подтверждает, что у татар много лошадей и что они дешевы; их бывает в караванах по шести тысяч (Тизенгаузен, I, стр. 286—287).

415

Барбаро сообщает о весьма интересной черте экономической жизни Золотой Орды — о земледелии у татар. Это сообщение считается единственным, так как, если и есть сведения о земледелии на территории Орды, то они относятся к исконному земледельческому населению края, такому, каким был Булгар или Крым. Недаром автор предпосылает своему рассказу о полеводстве у татар некоторое вступление, в котором предполагается удивление читателей: с одной стороны — откуда же хлеб у кочевников, с другой стороны — как же кочевники могут обрабатывать землю. Относительно первого ответ прост: часто, даже почти всегда, многие группы кочующих татар обходились без хлеба. Арабский писатель первой половины XIV в. ал-Омари пишет, что у татар «посевов мало и меньше всего пшеницы и ячменя... чаще всего встречаются у них посевы проса — им они питаются» (Тизенгаузен, I, стр. 230), но в другом месте заявляет, что во владениях татарских ханов жители кочуют и имеют скот, но «у них нет заботы о посевах» (там же, стр. 233). Контарини, наблюдавший быт в Большой Орде почти одновременно с Барбаро, хотя и более поверхностно, пишет без всяких оговорок, что пища татар состоит исключительно из мяса и молока, другого питания у них не бывает (ne niun altro alimento hanno); «они не знают, что такое хлеб, кроме немногих купцов, которые побывали в России» (Соntаrini, р. 93 r). А Барбаро рисует картину систематического сева в марте с выездом на определяемое ханом место; на эти поля отправляются с женами и детьми, гонят необходимых для работы животных, везут семена. После пахоты и сева все возвращаются в орду. Когда хлеб созреет, хан снова выводит своих земледельцев на поля для уборки; туда же съезжаются закупщики зерна (quelli che han semenato е quelli che voleno comprar li formenti, con carri, boi e camelli). Урожай бывает иногда настолько богат, что часть его оставляют в степи.

416

Раздоры между мелкими ханами случались постоянно. Здесь указывается, что предводители стремились защитить не столько свой юрт — территорию, на которой они кочевали, — сколько свой улус: подчиненных им людей, свою часть орды (parte del popolo).

417

См.: Tana, § 18, примеч. 50.

418

См.: Tana, § 14, примеч. 39.

419

Кичик-Мехмед получил власть в 1435 г. (см. хронологическую таблицу в книге Шпулера), но Барбаро наблюдал связанные с этим ханом события несколько позже, так как приехал в Тану в 1436 г.

420

Таким же способом переправился через Днепр Контарини со своими спутниками и ехавший с ним литовский посол в Орду. Из Киева они дошли до Черкасс (Cercas) и 15 мая 1474 г. переплыли Днепр (Danambre) на плотах (Contarini, р. 69 r — 69 v); о переправах Контарини через Волгу ср. р. 95 v, 96 v—r.

421

См.: Tana, § 21.

422

Это весьма выразительное место в сочинении Барбаро, фиксирующее одну из бытовых черт в жизни кочевнической степи — отдачу сына отцом в сыновья уважаемому лицу — находится в связи с эпизодом, включенным в «Путешествие в Персию» (Persia, p. 58 v): там Барбаро повторил, что Ахмед (Hagmeth) был отдан ему в сыновья его отцом Эдельмугом, родственником хана («императора»); по свидетельству татарских купцов, с которыми Барбаро беседовал на пути в Татарию, когда решил этой стороной (Каффа была уже взята турками) возвращаться из Персии на родину, его приемный сын стал могущественным человеком у хана (он был как будто племянником хана). Этим ханом был тогда (конец 1477 г.) последний значительный правитель Золотой или Большой Орды, хан Ахмед (1465—1481), противник Ивана III. Барбаро не без основания полагал, что если бы он попал в Татарии в руки важного ныне человека, когда-то отданного ему в сыновья, то имел бы у него лучший прием (haveria havuta ottima compagnia).

423

Здесь имеется конкретное свидетельство об обычном в XV в. явлении — татарских набегах на пограничные русские, польские и литовские территории, в результате чего татары вывозили на юг, как весьма доходный товар, захваченных пленников. Простым, хотя и богатым подарком от знатного татарина венецианскому купцу были восемь человек русских невольников — часть добычи (preda), захваченной в России. Подаренные рабы названы у Барбаро словом «головы» (teste).

424

Барбаро покинул Тебриз после получения разрешения венецианского сената на выезд из Персии. Оно было дано в феврале 1477 г. (Cornet. Le guerre, p. 131; N. di Lenna, p. 82, n. 1) и могло прийти в Тебриз месяца через 3—4, а то и больше. Барбаро — по-видимому, осенью 1477 г. — отправился на Кавказ, чтобы продолжать путь на родину через Татарию, но из-за войн на Кавказе не смог двигаться дальше и вернулся в Тебриз. На этом пути Барбаро и получил сведения о данном ему в сыновья сыне Эдельмуга и допускал возможность встречи с ним в Татарии. Если вычесть 35 (число лет, прошедших с того дня, когда Эдельмуг в Тане отдал ему своего сына) из 1477 (это год, когда Барбаро мог встретиться с сыном Эдельмуга), то окажется, что первый рассказ о сыне Эдельмуга относился к 1442 г.

425

За годы жизни в Тане Барбаро не только привык к виду и образу жизни татар и научился говорить на их языке, но даже проникся к ним некоторой симпатией. Он не только сразу по лицу (alla ciera) узнал двоих татар, посаженных в оковах в винный погреб одной из лавок в Венеции, но вспомнил одного из них, как человека из Таны. См. о рабах в постановлениях венецианского сената: Тhiriet. Reg., I, doc. 463, 468.

426

Signori di notte — коллегия (с XIII в.) из шести членов; каждый из них надзирал за порядком в одном из шести «sestieri» (sextarii), на которые была поделена Венеция. В ночное время в городе охранялась общественная безопасность, производились аресты всяких преступников и нарушителей порядка; см.: N. di Lenna, р. 34, п. 2 (со ссылкой на словарь: Мutinelli. Lessico); ср.: Кretsсhmауr, II, S. 583 (со ссылкой на сочинение: Iacopo Bertaldo. Splendor Venetorum civitatis consuetudinum).

427

Commerchier — коммеркиарий, таможенный чиновник, собирающий пошлину (commerchio, ) с привозимых товаров. У Пеголотти в главе о Тане «коммеркий» приравнен к татарскому термину «тамга» (tamunga, р. 24); у него же см. о коммеркиариях (commerchiaro) в Константинополе; об освобождении от коммеркия венецианцев и генуэзцев на Кипре (Рegоlotti, р. 41—42, 83—85, 88).

428

«Область, называемая Кремук (Cremuch)» — первая страна, которую назвал Барбаро в описании приазовских и причерноморских областей, начав обзор от Таны и следуя «налево» (a mano mancha) вдоль восточного побережья Азовского моря. Кремук расположен на три дня пути вглубь от морского берега (fra terra — «внутрь в материк»); ср.: «tutte le terre di marina et fra terra esser occupate del Ottomano» (Persia, p. 24 v, — эти слова относятся к Малой Азии). Судя по описанию страны Кремук — прекрасные степи, обильные реки, леса, хорошие хлеба (biave), достаточно мяса, много селений (casali) — она находилась на Прикубанской равнине, примерно там, где ныне живут адыгейцы.

429

Перечень этнических названий (их транскрипция едва ли уцелела от искажений) — Chipche или Chippiche, Tatarcosia или Titarcossa, Sobai, Cheverthei или Charbatri (?) и, наконец, знакомые по всем соответственным источникам «Ас», т. e. аланы, — указывает на ряд племен, живших на северо-восточных предгорьях главного Кавказского хребта и на равнинах Северного Кавказа, орошаемых Тереком, Кубанью и их многочисленными притоками. Это известные народности, с древности обитавшие на Северном Кавказе: осетины, кабардинцы, черкесы, адыгейцы и родственные им племена, живущие неподалеку друг от друга, но говорящие каждое на особом своем языке (paesi de diverse lengue), как пишет Барбаро (§ 42).

430

См.: Tana, § 7.

431

Барбаро называет Кавказские горы «Каспийскими» (Monte Caspio).

432

Грузия — la Zorzania, la Giorgiania, совр. Giorgia.

433

Река Фасис (название античное, , река в Колхиде) — нынешний Рион; составляет южную границу Мингрелии.

434

Правитель Мингрелии «Бендиан» — вероятно, искаженное «Дадиан». Князья Дадиани были феодалами Мингрелии и единовластными ее правителями с XV в.

435

Vathi — мингрельская крепость на берегу Черного моря, ср. Контарини, § 10 и примеч. 31.

436

Савастополь (Savastopolis) — античная Диоскуриада, город на юго-восточном побережье Черного моря (на месте нынешнего Сухуми или немного южнее).

437

Контарини в июле 1474 г. приплыл к берегам Мингрелии из Каффы, не решившись высадиться на малоазийском побережье. В связи с этим он дал некоторое описание Мингрелии (Соntarini, р. 71 r—72 v). Как и Барбаро, он сообщил, что правителем мингрелов был «Бендиан», что страна бедна, почти не имеет зерновых (frumento) и жители питаются просом (panizo), соль получают из Каффы, а вино и соленую рыбу из Трапезунда. Так же как и Барбаро, Контарини отметил «дикость» населения (sono huomini bestiali); однако если бы они были «huomini industriosi», они могли бы обеспечить себя рыбой из своих же рек (Соntarini, р. 72 г). Близки и сведения, записанные Барбаро.

438

Парандериями или парандариями на Средиземном море называли крупные весельно-парусные суда. Малипьеро под 1466 г. записал, что парандарии имели от 20 до 24 гребцов, причем на каждом весле работало по три человека; парандарии ценились чуть ли не выше галей, так как лучше шли на парусах (Ма1iрierо, р. 39: «queste se stimano quasi piu che le galie, perche vano meglio a la vela»).

439

См. примеч. 57; Tana, § 44.

440

См.: Tana, §§ 5 и 7. — Барбаро упомянул Аланию «основную», т. e. ту, которая была расположена (еще в IV в., по описаниям Аммиана Марцеллина, XXXI, 2—3) на Северном Кавказе и в степях к востоку от Азовского моря. Подтверждая, что речь идет об этой первоначальной Алании («другая» Алания была в Крыму, — см. примеч. 127), Барбаро пишет о своем «возвращении» в Тану (после обзора мест к востоку от нее) и для конкретности сообщает: «я перехожу реку, где раньше была Алания»; он имеет в виду Кубань и этим уточняет, какая именно Алания здесь подразумевается. Надо пояснить, что выше (в §§ 5 и 7) нет никакого упоминания ни о Кубани, ни о какой-либо реке, связанной с Аланией.

441

Остров Каффы или Каффинский остров (l'insula de Capha) — название, которым итальянцы определяли Крымский полуостров; иногда так называли только его восточную часть, где находилась Каффа.

442

«Каффинский остров» соединялся с материком, с сушей (terra ferma), посредством перешейка, о «перекопе» которого в виде рва писал еще Константин Порфирородный (Const. Роrph. De adm. imp., cap. 42: ). Барбаро, знавший о Коринфском перешейке, присоединявшем Пелопоннес, или Морею, к Аттике, сравнил крымский «Перекоп» или «Суду» с морейским «Истмом» (Istmus) или, как его называли в средние века, «Гексамилием» (Hexamilion). См. об этом у Георгия Сфрандзи (Sphrantzes (ed. Grecu), I, 33, 39; II, 29). Интересно, что Барбаро сообщает средневековое название «перекопа» — Дзyкала (Zuchala). Едва ли можно признать правильной этимологию этого непонятного слова, предлагаемую Ф. Бруном (Вruun. Notices, р. 15): будто бы от итальянского слова «zagaglia» — метательное копье африканских племен.

443

Места добычи соли на мелководьях к западу от Перекопа обычно отмечались на итальянских портоланах словом «saline». Ср. интересное сообщение Рубрука (1253 г.) о том, что татары получают большой доход, взимая налог на соль, и что сюда именно, т. e. к Перекопу, приезжают за солью «со всей Руси» (quia de tola Ruscia veniunt illuc pro sale) — имеется в виду Киевская Русь (Rubruk, p. 219).

444

La Comania — название, идущее от XII—XIII вв., когда в восточном Крыму было много половцев (куманов). Известно, что восточные — арабские и персидские — писатели называли всю территорию причерноморских и приазовских степей Половецкой степью — Дешт-и-Кыпчак — и что это название удержалось даже в XV в. Несмотря на долгое господство татар, степи продолжали именоваться половецкими, куманскими, кыпчацкими. Иоанн Плано Карпини (в 1246 г.) называл Дешт-и-Кыпчак соответственно «Землей куманов» — Terra Comanorum que tota est plana (Ioh. de Plano Carpini, p. 742—743).

445

La Gazaria — весьма стойкое название среди итальянцев для восточной части Крыма. Но Барбаро, сказав о Кумании как о названии, происшедшем от этнического имени куманов, здесь должен был сказать, что местность, где главную роль играла Каффа, была (era) Газарией (хотя она продолжала так называться в XV в.), так как по хронологической последовательности хазары были в Таврике раньше половцев.

446

Как опытный купец Барбаро знал меры, применявшиеся в торговых городах Северного Причерноморья, и в связи с названием Газария он отметил меру длины для тканей, называвшуюся «pico de Gazaria». Пеголотти приводит глагол «piccoare» (Pegolotti, p. 46: «piccoare cioe misurare»), «a conto di lunghezza» — мерить в длину. Пиками мерили главным образом шерстяные ткани (panni lani), но также и льняные (tele line), некоторые шелковые (zendadi) и даже парусину (canovacci) в следующих городах: в Тане (ibid., p. 24), в Каффе (ibid., p. 26), в Константинополе (ibid., p. 46), в Тебризе (ibid., p. 50). Слово «picco», «piechio», по свидетельству Пеголотти, вошло в греческий (in grechesco), в персидский (in peresescho) и ряд других языков (ibid, p. 18). В Тане, кроме пикко, пользовались также мерой brazo, «локоть», brассio.

447

Здесь ясно показано, как распределялись земли в Таврике, когда о ней писал Барбаро, т. е. к середине XV в. (то же самое было и в XIV в.). В западной горной части полуострова было государство Феодоро, о котором Барбаро ничего не сказал, хотя писал о готах и об их языке. Степная часть принадлежала татарам и управлялась сначала зависимыми от Золотой Орды правителями (в итальянских документах — «domini», «signori»), а в середине XV в. — крымскими ханами из рода Гиреев. Правители имели центром город Солхат, Гиреи — город Кырк-иер (ср. ниже, примеч. 112 и 113). Приморские города, находившиеся в руках генуэзцев, с центром в Каффе, были самостоятельны, но правительство (консул и его администрация) Каффы платило дань (tributum) степным татарам (см. примеч. 21).

448

Это имя крымского хана не выясняется по источникам. Возможно, что это был один из десяти сыновей Хаджи Гирея (ум. в 1466 г.).

449

Солхат, Солхад, нынешний Старый Крым (Эски Крым), находился в 25 км к западу от Феодосии и примерно на таком же расстоянии прямо на север от Судака. Солхат был (в XIV — первой половине XV в.) центром степной области в Крыму, которой управляли особые правители, подчиненные ханам Золотой Орды. Таковыми были, например, Зеин-эд-дин Рамадан (в 1349/50 гг.), определявший торговые привилегии венецианцев в Крыму; Мамай (в 1374/75 г.) и др. В «Сельджук-Наме» (история малоазийских сельджуков) Ибн-ал-Биби (XIII в.) рассказано, что хан Берке пожаловал города «Солхад и Сутак» изгнанному из своего государства сельджукскому султану Изз-эд-дину Кей-Кавусу II (Тизенгаузен, II, стр. 26). В арабском руководстве для ведения официальной переписки, составленном ал-Каль-кашанди, есть среди прочих правило обращения к «правителю Крыма», причем дано следующее объяснение: «Крым — это местность к северу от Черного моря; столица ее — Солгат, город на полдня пути от моря; теперь ему большей частью дается имя Крыма» (Тизенгаузен, I, стр. 413). Барбаро, приводя несколько искаженную транскрипцию, имел в виду арабское слово «Qirim» или «Qiram» (ср.: Spulеr, S. 270).

450

Cherchiarde, правильнее Кырк-йер (Qyrk-jer в транскрипции Шпулера), в русских грамотах Кыркор, отождествляется с Чуфут-Кале в западном Крыму, неподалеку от Бахчисарая. Правители крымских татар (ср. примеч. 112) имели в своей степной области два города — Солхат и Кырк-йер. Значение второго названия, по Барбаро, — «сорок селений», но в XIII в. Рубрук, упомянув о «сорока замках» (quadraginta castella), отнес это к ряду селений на полосе морского побережья между Херсоном и Солдайей (Rubruk, р. 219). Когда образовалось Крымское ханство, значение столицы в нем приобрел как раз Кырк-йер. В донесениях русских послов Ивану III многократно упоминается Кыркор как резиденция Менгли Гирея. См.: Памятники дипл сношений, док 72, стр. 354 («к царю в Кыркор приехали есмя»), док. 78, стр. 379 («царь, приехав в Кыркор...»), док. 40, стр. 181 («царь пошел из Кыркора... к Киеву»), док. 83, стр. 417 («приехал есми ко царю к Менгли Гирею в Кыркор»), док. 83, стр. 419 («приехал царь из Кафы в Кыркор») и т д. Кырк-йер упоминается в тарханном ярлыке 1453 г. на имя Хакима Яхьи от хана Менгли Гирея (Якубовский. Зол. Орда, стр. 103, 131, 136—137). У Контарини отмечено, что в 1474 г. его спутник от Киева до Крыма, литовский посол, направился к крымскому хану в Chercher (ср. примеч. 19 к Контарини).

451

Устье (bоccа) Забакского моря — Керченский пролив.

452

На итальянских портоланах на крымском берегу Керченского пролива обычно писалось название Vospro, т. е. Боспор. Но Барбаро приводит местное название — Керчь.

453

Барбаро не описывает ни Каффы и Солдайи, ни мелких поселений или городков на побережье Крыма, так как они достаточно известны, но только перечисляет их: Каффа (Феодосия), Солдайя (Судак), Грузуи (Гурзуф), Чимбало (Балаклава), Сарсона (Херсон-Херсонес), Каламита (Инкерман) — порт готского княжества Феодорo.

454

Описание Барбаро «потери» или «гибели» Каффы (la perdida de Capha), взятой турками в июне 1475 г. (Tana, § 47—48), можно считать достоверным, так как рассказ о падении Каффы был передан ему по самым свежим впечатлениям человеком, спасшимся бегством из Каффы, где турки перебили всех христиан. Житель Каффы или ее окрестностей, из известного среди крымских генуэзцев рода Гваско, морем и через Грузию достиг Персии и там был принят в доме Барбаро в Тебризе, о чем Барбаро упомянул в своем «Путешествии в Персию» (Persia, р. 63 г).

455

Эминакби (Эминак-бей или бег), правитель степного Крыма, происходил из татарской знати и был в родстве с чингисидом, сыном Хаджи-Гирея, Менгли-Гиреем. Может быть, он был его братом, так как первым, захватившим власть после смерти Хаджи-Гирея (ум. в 1466 г.), считается его сын, Нур-Девлет, которого уже в 1468 г. изгнал его брат, Менгли-Гирей. Имя Эминек упомянуто в «Крымской книге» посольского приказа при Иване III (Памятники дипл. сношений, стр. 6).

456

Ханом Большой Орды был тогда (незадолго до падения Каффы, происшедшего летом 1475 г.) Ахмед (1465—1481). Эти годы правления хана Ахмеда взяты соответственно хронологической таблице в книге Шпулера (Spuler, S. 454), который указывает 1465 г. как последний год правления двух предшествовавших Ахмеду ханов: Сайид-Ахмета I (1433—1465) и Кичик Мехмеда (1435—1465). Однако нельзя не обратить внимания на то, что в Московском своде на пять лет раньше (под 6968 = 1459/60 г.) упомянут «царь Ахмут Большия Орды», который «приходил со всею силою под Переяславль Рязаньскы и стоял под нею 6 дней в пост святыя богородица успения» (успенский пост длился с 1 по 15 августа). Точно так же назван Ахмед в той же летописи в следующий после этого раз (под 6980 = 1471/72 г.): «... проводити (Тривизана) до царя Ахмута Большия Орды» (Моск. свод, стр. 277 и 292). Таким образом, судя по данным летописи, хан Ахмед начал свою деятельность во главе Большой Орды не позднее 1460 г.

457

Тана по своему географическому положению была ближе всего к территории Большой Орды (приазовские степи, Нижнее Поволжье), и потому генуэзцы, сносясь с татарами, посылали свои корабли в Тану, чтобы затем попасть в ставку хана (in el lordo).

458

В сочинении Барбаро говорится о стрелах трех видов: 1) стрелы для лука, самого распространенного оружия у татар (Tana, § 29); 2) стрелы, которыми убивают летящих гусей (§ 32); эти стрелы короткие и искривленные, без оперения; в полете они изменяют свое направление (se voltano); 3) стрелы для состязаний в стрельбе из лука; они имеют на конце металлический полумесяц, предназначенный для перерезывания веревки, на которой подвешена серебряная чашка (§ 48). Иоанн Плано Карпини тоже отметил разные виды стрел у татар. Он пишет, что кроме боевых стрел бывают стрелы «для птиц, для зверей и для невооруженных людей» (Ioh. de Plano Сarpini, p. 689).

459

В этом месте Рамузио сделал пространную вставку, что наводит на мысль о какой-то особой рукописи, из которой он почерпнул эти сведения. После слова «prese» он напечатал (Ramusio, II, р. 97 г); «Нарастало количество народа, готового ему подчиниться, и тогда он пошел в Кырк-иер (Cherchiarde) и взял его» (Crescendo poi il pololo a sua ubidienza ando a Cherchiarde e quella similmente prese). Ясно, что влияние Менгли Гирея возросло и он завладел обоими значительными городами татарского Крыма — Солхатом и Кырк-иером (Чуфут-Кале близ Бахчисарая). Ср. примеч. 113. Контарини называет город Chercher (см. примеч. 19 к Контарини).

460

Мордасса или Муртеза, Муртаза, сын хана Ахмеда; Мордасса был ханом Большой Орды, соправителем двух своих братьев — Шигахмеда (или Шихахмата) и Сейид-Ахмеда. Эти братья-соправители враждовали друг с другом и с крымским ханом Менгли-Гиреем (см., например: Моск. свод, стр. 332). Барбаро отметил один из моментов этих междоусобий, когда Менгли-Гирей воевал с Муртазой на Волге около Астрахани и взял его в плен; скоро появился там же «другой хан» (un altro signor, pur tartaro) — по-видимому, один из братьев-соправителей (Шпулер называет Шигахмеда; см. Sрu1еr, S. 188—189) — и освободил Муртазу. Это случайно отразившийся в сочинении Барбаро эпизод, каких было много в период полного распада Большой Орды, наступившего после смерти ее последнего более или менее сильного правителя, хана Ахмеда.

461

Барбаро, уже будучи в Венеции, продолжал интересоваться положением Большой Орды (в 80-х годах XV в.) и отметил, что сведения, которые он записал, были ему кем-то переданы — «fi me ditto...»; Рамузио поправляет: «mi fu detto...» (Ramusiо, II, p. 97 r).

462

Из слов Барбаро следует, что один из трех братьев — сыновей хана Ахмеда — был «великим ханом» («gran can»; раньше его называли «императором»), т. е. имел больше власти, чем его соправители. «Великим ханом» был (см.: Spuler, S. 454) Шигахмед (1481—1502), соправителями — Сейид-Ахмед и Муртаза.

463

Слово «dreto», совр. «dietro» — позади — может вызвать здесь недоумение. Трудно представить себе какую-то территорию «позади острова». Однако это наречие все же остается обстоятельственным наречием места, только не в смысле «позади», а в более широком значении «далее за». Вероятно, надо было написать не «далее за островом Каффы», а «далее за Каффой», так как действительно западнее Каффы (вернее, западнее Солдайи) тянется прибрежная полоса (до Чембало, или Балаклавы), которая в средние века называлась «Готией», Это разъяснение нужно для того, чтобы подтвердить свойственную Барбаро точность в описаниях географического характера. На его географические определения можно полагаться.

464

Барбаро хорошо знал Крым и его части. Здесь он говорит об аланском населении Таврики, а не об исконной Алании к востоку от Азовского моря и на Северном Кавказе. Эта «крымская» Алания находилась на «острове» (т. е. на «острове Каффы»). Таким образом, Барбаро определил три части полуострова Таврики: на востоке находилась Газария; далее за Каффой, по побережью Великого (Черного) моря, лежала Готия; за ней, внутри страны, причем в западном направлении, располагалась Алания. Монкастро (пункт вне Крыма) упомянут лишь для конкретности, чтобы подчеркнуть, называя хорошо известную крепость на Днестре, протяженность Алании к западу от Газарии. Это очень четкое представление о делении земель Крыма, хотя границы между Газарией на востоке и Аланией на западе не видно. По-видимому, присутствие аланов на крымском побережье исключалось. Татарские же владения составляли весь полуостров (включая и территорию, обжитую генуэзцами), но за вычетом Готии, иначе — княжества Феодоро.

465

Из рассказа Барбаро следует, что он посетил места расселения готов в Крыму, может быть, столицу их крымского государства — Феодоро. Сам не знавший немецкого языка, Барбаро был свидетелем беседы на этом языке, которую вел с готами его слуга, немец по происхождению; категорическое заявление Барбаро о том, что «готы говорят по-немецки» (parlano in todesco), основано на собственном наблюдении. Задолго до Барбаро, в середине XIII в., то же самое утверждал Рубрук, опиравшийся на личный опыт: «... готы, язык которых — немецкий» (... Gothi quorum idioma est teutonicum) (Rubruk, p. 219). Барбаро заметил, однако, разницу в говорах слуги-немца и крымских готов и вместе с тем близость между этими говорами. Для наглядности он сопоставил два разных, но обоюдопонятных итальянских наречия: флорентийский правильный язык и наречие из области Фриуль, лежащей к северу от Венеции.

466

Слово «готаланы» дает основание предполагать, что в XV в. было в употреблении такое этническое название, причем исходившее, вероятно, от самих его носителей: ведь Барбаро пишет, что они сами себя так называют — «chiamose Gothalani».

467

Об Астрахани и Тамани говорилось в § 15.

468

В данном контексте, в сочетании с Астраханью, ясно, что Tumen не что иное, как Тамань. Она была начальным пунктом пути к востоку, на Волгу, к Астрахани. Через Тамань несомненно направлялись к Поволжью из Крыма, с Керченского полуострова, достигая Астрахани через 7—8 дней пути. Весьма возможно, что иногда не миновали Тамани и купцы из Таны: на Тамань было нетрудно приплыть по морю, а оттуда шла известная в течение столетий дорога на нижнюю Волгу. Татары тоже двигались путем Астрахань — таманские степи (le campagne de Tumen), огибая Черкесию (intorno apreso la Circassia, § 15).

469

Здесь имеется в виду разрушительный поход Тимура по городам южного Дешт-и-Кыпчака в 1395—1396 гг. После крупнейшего сражения на Тереке (15 апреля 1395 г.), когда Тимур разгромил войска Тохтамыша, он — Тимур — совершил губительный поход по Дешту, начав с западных улусов Золотой Орды на Днепре (Узи). Побывав на севере и пограбив Рязанскую землю, Тимур вернулся на юг и осенью 1395 г. обрушился на Азак-Тану, за ней — на Прикубанье и Дагестан. Суровой зимой 1395—1396 гг. он уничтожил волжские города Хаджи-Тархан (Астрахань) и Сарай Берке. О всем этом подробно и ярко повествуется в обеих «Книгах побед» — «Зафар-намэ» — Низам-ад дина Шами и Шереф-ад-дина Иезди (Тизенгаузен, II, стр. 121—122 и 183; 123 и 184—185; ср.: А. Ю. Якубовский. Зол. Орда, стр. 364—376). В рассказе первого из этих писателей так подводится итог завоеваний Тимура: «Когда... Тимур стал действовать во владениях Дешт-и-Кипчака, и все те области от Сарая до Азака и Крыма и границ франков (= до Каффы и Солдайи) подчинились, когда такая обширная страна очистилась от противников и ослушников, он под победной звездой вернулся в место пребывания славы и престола государства, то есть в Самарканд» (Тизенгаузен, II, стр. 125, под 1396/97 г.). — В рассказах обоих упомянутых персидских писателей не заметно разницы в степени разрушения Астрахани и Сарая. Оба города были разграблены, сожжены, сравнены с землей; жители погибли или были уведены в плен. Барбаро свидетельствует, что во время его пребывания в Тане (1436—1452) Астрахань не оправилась после удара, нанесенного ей Тимуром в 1395 г.; она была почти разрушенным городишком (una terraciola quasi destruta). А за сто лет до того Пеголотти называл Астрахань (Gittarcan) первой станцией на грандиозном почти 10-месячном пути от Таны до Ханбалыка — Пекина (Реgо1оtti, p. 21). Утеряно было прежнее значение Хаджи-Тархана как ключевого пункта международной торговли, и пути, его пересекавшие, заглохли. Купец Барбаро отметил результат катастрофы конца XIV в.: восточные товары, во всяком случае, наиболее прибыльные из них — специи и шелк, — стали поступать в средиземноморские страны из портов Сирии (Soria), минуя Астрахань и Тану. О судьбе Сарая Барбаро не сказал ничего, не назвав, впрочем, этого города ни разу на всем протяжении «Путешествия в Тану». Не назвал Сарая и Контарини, рассказавший только об Астрахани, где прожил более трех месяцев. По летописи известно, что Сарай продолжал быть столицей Орды, а в позднем сообщении (от 1471 г.) сказано, что когда «вятчане, шед суды Волгою на низ», захватили Сарай в отсутствие хана Ахмеда, то они ушли оттуда с богатой добычей — «взяша Сарай, много товара взяша, и плен мног поимаша» (Моск. свод, стр. 291).

470

Барбаро констатирует одно из явлении средневековой международной торговли — перемещение торговых путей по причине тех или иных политических перемен. В данном случае, после разгромных войн Тимура, путь специй и шелка — эти товары отмечает Барбаро — стал выходить к Средиземноморью не через Тану, а через Сирию (Soria). В такой форме это слово употреблялось именно в XV в. Например, Барбаро писал о Дербенте как о проходе с юга, из Закавказья, в Татарию («Скифию»): «Кто хочет, идя из Персии, Турции, Сирии, пройти в Скифию, ему надо войти через одни ворота этого города (т. е. Дербента) и выйти через другие» (Persia, p. 55 r). В секретной инструкции («комиссии») Барбаро, послу в Персию, давались указания на случай, если Узун Хасан решит идти на турок не через Анатолию (la via della Natolia), а через Сирию (se fosse entrato in Soria...) (Cornet. Le guerre, p. 81, doc. 60, a. 1473, Febr. 11). Когда Контарини размышлял, каким путем выбраться с Кавказа в Венецию (он избрал путь через Шемаху, Дербент, Татарию и Москву), то некоторые предлагали ему двинуться через Сирию (per la Soria) (Соntarini, p. 87 r). Наконец, в «Венецианских анналах» Доменико Малипьеро, написанных именно языком XV в., говорится о галеях, ходящих в Бейрут и Александрию, и о кораблях, плавающих в Сирию (le galie da Barutho е d'AIessandria е le nave al viazo de Soria) (Malipiero, p. 93, a. 1474). В трактате Пеголотти: «Acri di Soria, Baruti di Soria, Tripoli di Soria, Leccia (Лаодикея) di Soria» (Pegolotti, p. 63, 90—91). Такой просмотр употребления слова Soria в значении Сирии необходим потому, что невероятным кажется переход в изложении Барбаро от нижней Волги и Астрахани... к Сирии. Могло возникнуть соображение относительно Сарая (Soria?), который был бы в состоянии заменить для международной торговли и разрушенную Тимуром Астрахань, тем более, что Сарай, по-видимому, возродился (чего не произошло с Астраханью) как значительный город и столица Большой Орды, о чем свидетельствует, например, известие Московского свода (стр. 291) о набеге «вятчан» на Сарай в 1471 г. (ср. примеч. 132). Однако Сарай XV в. не воспринял роли Астрахани как места концентрации восточных товаров, откуда они шли в Тану, исходный пункт морских путей. Шелк и специи с юга Каспийского моря, из Гургана и из Гиляна, повернули в сторону Сирии. В связи со сказанным выше следует вспомнить об однократном употреблении названия Soria в «Путешествии в Персию» Контарини (Contarini, p. 97 г): пересекая степи от Волги к землям Московского государства, он упомянул о долготе Сарая, столицы Большой Орды, но, конечно, не «Сирии» (в рукописи возможна перестановка гласных: Soria, Sarai, Sara).

471

Здесь Барбаро употребил известное на Средиземном море определение торгового судна: «galea grossa» — тяжелая галeя, галера. В книге Мольменти (Мо1mеnti. Storia di Venezia, p. 208—209) указано, что среди галей различались легкие, предназначенные для военных целей (galee sottili о da battaglia), и галеи тяжелые, предназначенные для торговых целей (galee grosse о di mercato). Галеи ходили главным образом на веслах, но нередко бывали и весельно-парусными судами. Кроме галей в средиземноморских средневековых флотах были корабли, нефы (naves) — крупные суда, исключительно парусные, имевшие военное значение, но по преимуществу транспортные. Надо помнить, что торговые суда должны были быть в какой-то мере вооружены, — на торговых галеях, как правило, бывало 20—30 человек арбалетчиков, или балистариев (balestrieri), а военные суда бывали и транспортными, перевозили войско, лошадей, вооружение, провиант. Почти всегда караван торговых судов сопровождали вооруженные военные галеи. Когда Барбаро 6 февраля 1473 г. отправился послом к Узун Хасану, го ему было поручено доставить из Венеции солдат и вооружение для персидского войска, снаряжавшегося в поход против турок: «мы вышли из Венеции с двумя легкими галеями, а вслед за нами шли две тяжелые галеи, нагруженные артиллерией и солдатами» (раrtimmo adunque da Venetia con due galie sottili et drieto di noi vennero due galie cariche di artiglierie et gente da fatli) (Persia, p. 24 r). Слово «galea», «galia» встречается во множестве латинских и итальянских текстов XII—XV вв. (см., например: Annales Ianuenses XII и XIII вв. Monumenta Germaniae historica, Scriptores, t. XVIII; см. также любые венецианские хроники, письма, документы); однако Фр. Тирье в трех томах регест постановлений венецианского сената XIV—XV вв. соблюдает разницу в терминах: торговые суда он называет «galees», военные — «galeres»; это особенно ясно в тех случаях когда оба термина поставлены рядом в одном и том же документе. Например, капитан каравана торговых галей, идущих в Романию, был обязан собрать в порту Полы «торговые галеи» (les galees du marche) и три «галеры Гольфа», т. е. из военного флота, охранявшего «Гольф» — Адриатическое море (les trois galeres du Golfe), которые должны были сопровождать и охранять торговые суда (Thiriet. Reg., doc. 2294, a. 1432, Aug. 5). Или, например, венецианские торговые галеи должны были остерегаться каталонских пиратских галер (ibid., doc. 1838, а. 1422, Mart. 24; ср. еще doc. 512, а. 1372, Aug. 2; doc. 820, a. 1392, Jul. 20).

Роль вооруженных венецианских галер, которые строились и получали вооружение в арсенале Венеции, в портах Крита, Негропонта, Модона, была разнообразна: кроме непосредственных функций в составе военного флота, они служили для защиты Гольфа и Романии, они охраняли торговые галеи на их путях, защищали их от пиратов, наблюдали за движением вражеских галер — турецких, иногда и генуэзских. Барбаро упомянул лишь те торговые галеи, которые приходили в Тану за дорогим товаром — за шелком и специями; их вывоз из Таны был чрезвычайно велик, поэтому для этих легких и занимающих мало места предметов из одной только Венеции приходило 6—7 тяжелых галей.

472

Очевидно, Барбаро хотел подчеркнуть значительные размеры торговли восточными товарами в XIV в. через Астрахань, чем и вызвано его категорическое утверждение о том, что до конца XIV в. совсем не было торговли специями и шелком через Сирию. Пеголотти же представляет картину непрекращающихся торговых связей между Сирией (Дамаск, Алеппо, Антиохия, Бейрут, Лаодикея, Триполи, Акра) и Фамагустой на Кипре, а оттуда с рядом европейских городов и с Шампанскими ярмарками (Pegolotti, р. 63—69, 77—102).

473

Бакинское море (mar de Bachu) — Каспийское море. Это один из многочисленных примеров, когда море называлось по имени какого-либо крупного города на его берегах — например, море Каффинское, море Сурожское, море Стамбульское — Черное море и др. Пеголотти (Pegolotti, p. 380) называет Каспийское море не по Баку, а по Сараю (mare del Sara). Контарини, которому пришлось плыть по Каспийскому морю от Дербента до Астрахани, называет его Бакинским морем (Соntarini, р. 89 r), поясняя при этом, что оно же — море Каспийское (il mare di Bachan cioe mare Caspio).

474

Ошибка относительно трех дней, в течение которых можно (от Астрахани?) достичь Москвы. Этот срок — три дня — повторен в альдовском издании 1543 г. (р. 20 v) и у Рамузио в издании 1559 г. (Ramusiо, II, p. 97v).

475

Рамузио здесь добавляет (Ramusio, II, р. 97 v): «Это легкий путь (la via facile), потому что река Москва впадает в другую реку, называемую Ока (Осса), которая спускается в реку Эрдиль». Этого добавления нет в издании 1543 г.

476

Автор имеет в виду 8—10 лошадей, а не 18.

477

Барбаро говорит о пути на Москву (via del Muscho) вверх по Волге, но при этом разъясняет: а) если идти вдоль левого берега, т. е. пересечь реку и, таким образом, обратиться к востоку (andando per greco et et levante), то можно дойти до бесчисленных племен татар (populi de Tartaria innumerabili), иначе говоря — достичь Казанского царства; б) если идти тем же путем (ala via del Muscho), но повернувшись к западу, то прибудешь к границам России. Выражение «per greco et levante» значит на северо-восток и на восток, в общем же смысле — вообще на восток. Также и выражение «per maestro et ponente» значит на северо-запад и на запад, в общем же смысле — вообще на запад. В беглом изложении этого места у Барбаро нельзя ждать точности.

478

«Cognato» — в данном случае зять. Князь рязанский Иван Федорович в 1457 г. передал своего сына, восьмилетнего Василия Ивановича, на воспитание Василию Васильевичу Темному, великому князю московскому. В 1464 г. Иван III, великий князь московский (с 1462 г.), женил Василия Ивановича на своей сестре Анне и отпустил его «на Рязань, на его отчину, на великое княжение» (Моск. свод, стр. 275 и 278).

479

Zuanne (венецианская форма имени Giovanni) duca de Rossia — Иван III, великий князь московский (род. 22 января 1440 г., стал великим князем 27 марта 1462 г.: Моск. свод, стр. 260 и 278).

480

«Bossa» — бузa; Барбаро приравнивает этот напиток к итальянской «cervosa», что значит пиво.

481

«Terra» у Барбаро, у Контарини, у Малипьеро и других писателей значит город. Отметим, что Барбаро употребляет два разных слова для понятия города: «una citade, nominata Muscho»; Москва-река протекает «mezo la terra» (т. е. посередине города Москвы).

482

«Marchetto» или «samarco» (San Marco) — серебряная венецианская монета, называвшаяся также «soldo». См. словарь Мутинелли (Мutinе1li. Lessico).

483

Слово «сани» вошло в язык как Барбаро, так и Контарини. Барбаро назвал сани в связи с перевозом клади по льду Дона (§ 10, примеч. 33) и здесь (§ 55) в связи с зимней ездой в России. Интересны изображения саней на рисунках, приложенных к сочинению Сигизмунда Герберштейна, побывавшего в России в 1517 и в 1525—1526 гг. На иллюстрациях из немецкого издания 1557 г. показаны небольшие сани, в которых сидит один человек; его везет одна лошадь, на которой верхом сидит ямщик в лаптях с кнутом в руке; иногда правит лошадью сам пассажир, держащий в руках вожжи (Барон Сигизмунд Герберштейн. Записки о московитских делах. Павел Иовий Новокомский. Книга о московитском посольстве. Введение, перевод и примечания А. И. Малеина. СПб., 1908, рис. на стр. 214 и 239).

484

Возможно, что слово «travoli» представляет приблизительную передачу слова «дровни»; «vasi» — вероятно, русские возы.

485

Неясно, от какого времени считал Барбаро указанный им примерный срок в 25 лет, — иначе говоря, когда, по его мнению, русские перестали платить татарскому «императору» дань за проход своих судов по Волге. Судя по тому, что непосредственно за этим Барбаро пишет о взятии Казани русскими (в 1487 г.), его воспоминание о плате за проходящие по Волге суда относилось к Казани. Он пишет о плате татарскому «императору», каковым мог быть только хан Золотой или Большой Орды. Не был ли это Улуг Мехмед, хан Большой Орды в 1419—1424 и 1427—1437/38 гг., а затем (в 1438—1467 гг.) хан Казанского царства? Барбаро мог назвать его «императором», хотя он и перестал им быть с 1438 г. Может быть, при Улуг Мехмеде русские и перестали оплачивать проход своих судов под Казанью.

486

Казань была взята воеводами Ивана III после осады, продолжавшейся с 18 мая по 9 июля 1487 г. (Моск. свод, стр. 331). Правитель Казанского царства Али-хан (по летописи Алегам. Алегом) был изгнан и на его место посажен покорный Ивану III Мехмед Эмин. Казанское ханство стало зависимым от Москвы. С вестью о подчинении Казани было отправлено посольство, которое должно было посетить Рим, Венецию и Милан. Московские послы были приняты венецианским сенатом 6 сентября 1488 г. На торжественном заседании сената они объявили об этом успехе московского государства (Сокращ. лет. свод 1493, стр. 287—288; Ма1ipiеrо, р. 310). Через это посольство Барбаро мог узнать о взятии Казани; он тогда и внес эту последнюю новость (он пишет «de presente» — в настоящее время) в свое сочинение.

487

Барбаро с точностью определяет местоположение Казани: она находится на реке Ледиль (Эдиль, Итиль, Волга) слева, т. е. на левом берегу, если идти в сторону Бакинского моря, и отстоит от Москвы на 5 дней пути.

488

Затронув интересный для него, как для купца, вопрос о торговле пушниной (pelletarie), Барбаро в немногих словах, — но они важны, как принадлежащие современнику и знатоку, — прочерчивает путь, по которому двигался пушной товар, и указывает торговые центры, где он скоплялся и откуда он расходился. Местами добычи мехов были области буртасов (Zagatai) и мордвы (Moxia). Меха свозились в Казань и в Москву, а оттуда отправлялись по северным европейским путям: в Польшу, в Пруссию, во Фландрию. В ряде случаев, когда упоминались дары, приносимые московскими послами в иностранные государства, назывался мех соболя (zebellini), считавшийся не только на Западе, но и в богатой мехами России драгоценным. Конечно, торговали множеством сортов мехов. В. В. Бартольд, говоря о волжском торговом пути в Х в., дает перевод списка мехов из сочинения арабского географа второй половины Х в. ал-Макдиси. Вот какую пушнину доставляли из обширных лесов Булгара, тянувшихся по среднему Заволжью, по берегам Камы и ее притоков: «меха соболей, горностаев, хорьков, ласок, куниц, лисиц, бобров, зайцев и коз...» (В. В. Бартольд. Туркестан в эпоху монгольского нашествия, II, стр. 295; ср.: А. Ю. Якубовский. Зол. Орда, стр. 21—22, 101). Для XIV в. достоверны списки мехов, помещенные Пеголотти в списках товаров, рассматриваемых в его трактате (Pegolotti, р. 24, 27, 150, 298).

489

Zagatai, Moxia — районы расселения племен буртасов (чувашей) и мордвы, распространявшиеся по западной части среднего Поволжья, в бассейне Оки, Суры, по правому притоку Оки — реке Мокше. Племена в этих местах называли обычно вместе: например, в «Слове о погибели русской земли» (XIII—XIV вв.) «буртаси, черемиси, вяда и мордва».

490

Северные страны (paesi), о которых Барбаро написал в связи с упоминанием о крупной торговле пушниной в Казани, составляли с XIII в. северные улусы Золотой Орды, затем Казанского царства и приносили большой доход благодаря вывозу имевших значительный сбыт товаров, таких, как воск, мед, меха и хлеб.

491

В связи с этим сообщением об идолопоклонстве среди мордвы в XV в. необходимо отметить грубую ошибку в статье ди Ленна о Барбаро (N. di Lеnnа, р. 31). Говоря о «московитах», т. е. русских, автор добавляет, что они язычники (idolatri), что они поклоняются первому встреченному ими по выходе из дома животному, что они почитают набальзамированных лошадей, водруженных на деревья, и т. п. Ди Ленна счел моксиев (мордву) московитами (!) и приписал, таким образом, русским те же акты идолопоклонства, которые относились к мордве и татарам.

492

В данном случае слово «practica» означает сведения, осведомленность, что подтверждается глаголом «intendo» — знаю, понимаю. Барбаро хотел сказать, что в его распоряжении имеются хорошие, достоверные сведения (bоnа practica) о мордве. Ср. название сочинения Пеголотти: «Сведения о торговле» (La pratica della mercatura). Ср. также примеч. 16 к Контарини: «marcadante pratico delle cose de Persia». Когда Контарини послал священника Стефана из Москвы в Венецию, он нашел для своего посланца весьма знающего, весьма осведомленного, «практичнейшего» проводника (pratichissimo a tal camino) (Соntarini, p. 98 v).

493

«In la compagnia» — компанией, сообща, т. е. на общие средства, в складчину.

494

Барбаро правильно переводил разные слова со знакомых ему тюркского и монгольского языков, также и с персидского языка, но русского языка он не знал и ошибся в переводе названия Новгород. Это косвенно подтверждает, что Барбаро не был в России. Следует отметить ошибку ди Ленна (N. di Lеnnа, р. 31, п. 4), который разъяснил название Novgroth как Нижний Новгород, тогда как по контексту видно, что это Новгород Великий.

495

Сведения о Новгороде у Барбаро поздние, не современные его пребыванию в Тане, хотя и включенные в его «Путешествие в Тану». Барбаро пишет о совершившемся подчинении Новгорода Иваном III, употребляя глагол «subiugare», который, казалось бы, должен означать здесь полное подчинение Новгородской республики Московскому государству, что случилось в январе 1478 г. и получило символическое подтверждение в виде перевоза в Москву новгородского вечевого колокола в марте 1478 г. (Моск. свод, стр. 309—323). Однако тем же глаголом «subiugare» Барбаро пользуется, говоря о подчинении Казани Ивану III в 1487 г., тогда как фактически и юридически это было не так: в Казани продолжал править хан, и настоящее подчинение Казани Москве совершилось лишь в середине XVI в. Следовательно, указанный глагол Барбаро мог применить к Новгороду, имея в виду действия Ивана III летом 1471 г. (Моск. свод, стр. 284—291). Барбаро записал, что в Новгороде за последнее время (но неясно, когда именно) постепенно (pian piano) распространяется католичество. Об этом же записано в летописи, в рассказе о событиях, предшествовавших походу Ивана III на Новгород в июне 1471 г. В Новгороде происходили волнения, «возмятение велико»; на вече некоторая часть населения выражала стремление к подданству польскому королю Казимиру IV («за короля хотим»), а не московскому великому князю. При этом возникла тенденция перехода в католичество: новгородцы начали «отступать от христианства» (т. е. от православия) к «латынству». Тогда Иван III пошел на них «не яко на христиан, но яко на иноязычник и на отступник православна» (Моск. свод, стр. 288). Эти осложнения — колебания новгородцев в сторону Польши и «латынства» — отразились у Барбаро.

496

Барбаро не указывает ни одного населенного пункта по пути — в течение 22 дней — от Москвы до границы Польши. Первое место, указанное им, — замок Троки, затем Слоним, после которого в Литве отмечена Варшава (несомненно Varsovich, но не Varsonich: буквы «v» и «n» могли быть перепутаны).

497

Казимир IV (1427—1492) — король польский (с 1447 г.), великий князь литовский (с 1440 г.), сын Ягелло.

498

Непонятное название Polonia соответствует тому, что у Контарини правильно названо Posnama, т. е. Познань (ср.: Соntarini, p. 66 v).

499

Mersaga — Meseritz, на середине пути между Познанью и Франкфуртом на Одере.

500

Автор сам признает, что не знает городов в Польше, которые он упоминает в этой части своего труда.

501

Сын Казимира IV, Владислав II, был королем Чехии (Богемии) в 1471—1516 гг., а с 1490 г. — королем Венгрии.

502

Описание Грузии в § 62 является совершенно обособленной вставкой, не будучи связано ни с предыдущим изложением, ни с заключительными словами в § 63. Возможно, что рассказ о Грузии должен был следовать за рассказом о Мингрелии (Tana, § 43), но почему-то оказался оторванным от него. Едва ли § 62 о Грузии был частью «Путешествия в Персию». Барбаро видел Грузию, участвуя в походе Узун Хасана в его войне с Багратом VI (см. примеч. 166), но тогда не были возможны мирные пиры с грузинами. Однако по окончании войны Барбаро намеревался вернуться на родину северным путем через Татарию; он направился из Тебриза на Кавказ и тогда мог побывать в Грузии.

503

Pancratio — грузинский (точнее, картли-имеретинский) царь Баграт VI (1466—1478). Контарини пишет: «re Pangrate di Giorgiania» (Contarini, p. 88 r). В 1476—1477 гг. Узун Хасан воевал с Багратом. Барбаро сопровождал персидское войско в этом походе, обошел горные области Грузии, подвигаясь к ее центру с запада, побывал в Тбилиси (Zefilis), Гори (Gory), Кутаиси (Cotathis). Союзником Узун Хасана был Джургура (у Контарини — Горгора), князь, соседивший с Грузией у Черного моря, владетель крепости Вати-Батуми (ср. примеч. 30 к Контарини). Баграт был побежден и вместе с Джургурой уплатил Узун Хасану контрибуцию в размере 16 тысяч дукатов (Persia, р. 57 r—58 v). Барбаро подчеркнул, что большую часть рассказа о Грузии он записал как очевидец (la maggior parte con gli occhi proprii veduto).

504

Барбаро два раза — в обоих «Путешествиях», в Тану и Персию — отметил, что в Трапезунде виноградные лозы вьются по деревьям: «Вся область (paese) Трапезунда и прилегающие районы (confini) производят очень много вина; лозы разрастаются по деревьям (se ne vanno sopra gli arbori) и не подвергаются обрезке (senza esser bruscate); одна наша бочка вина обычно стoит в тех местах меньше одного дуката» (Persia, p. 53 v). Может быть, Барбаро противопоставлял такой способ создания опоры для виноградных лоз способу шпалер (pergole) в Игалии («vite pergolese» — лозы, цепляющиеся по специально поставленным деревянным перекладинам и решеткам).

505

Барбаро обратил внимание на обычай грузин выбривать на голове тонзуры и сравнил это с тонзурами католических аббатов; то же самое заметил Контарини, но его наблюдение относится к мингрелам; их тонзуры (le chieriche) он сравнил с тонзурами францисканцев (Contarini, р. 72 г).

506

Здесь Барбаро констатирует с полной ясностью, что он действительно побывал в Грузии и испытал (io ho experimentato) непривычные для него трудности во время пира, в котором участвовал.

507

Контарини тоже наблюдал на Кавказе питье вина из круговой чаши, но назвал этот способ русским словом «здравица» (Соntаrini, р. 85 r: «si mesero a far sdraviza»).

508

Барбаро ошибся (если это не ошибка переписчика) в названии реки, протекающей около Тбилиси (Zifilis, древний Tibilis); ясно, что это не Тигр (Tygris), а Кура (Cyrus).

509

После упоминания замка Гори Барбаро сразу пишет: «граничит с Великим морем» (confina con el mar Mazore). Конечно, глагол «граничит» (соnfina) относится не к Гори, а к Грузии, описание которой здесь дается.

Content

Иосафат Барбаро. Путешествие в Тану

Иосафат Барбаро

Путешествие в Тану

История Таны (XIV—XV вв.)

Биография Иосафата Барбаро

Барбаро и Контарини о Москве

Иосафат Барбаро. Путешествие в Тану

Список источников и литературы

1