Илона Волынская, Кирилл Кащеев

Жрица голубого огня

Пролог

о том, как заарканить невесту

– Отец мой, славнейший из людей средней Сивир-земли, почтеннейший из мата-богатырей, владелец тысячи стад…

– Ладно, ладно, – сквозь зажатую в зубах оленину прошамкал отец. Взмахом ножа у самых губ он отхватил уже прикушенный кусок от цельного оленьего бока. И принялся неторопливо жевать, шевеля маслянистыми щеками. Сглотнул и, довольно поглаживая себя по проглядывающему меж расстегнутых мехов круглому животу, пробормотал: – Мата – матом, а владельцем тысячи стад стать бы неплохо… Э, как говорят, сначала – привет, потом – разговоры. – Он со смаком обсосал жирные пальцы. – Садись, дочь, – взмахом руки велел девочке подсаживаться к миске с олениной, напротив своей молодой жены, обряженной в богатое платье и шитую золотом безрукавку. На коленях у той возилась крохотная малышка, а у ног мальчишка в узорчатом кафтанчике забавлялся деревянным мечом.

Худенькая девочка неловко замялась у порога, и отец поощрительно прогудел:

– Садись, садись. Эй, ты, отрежь ей мяса!

При этом окрике возившееся у очага странное скрюченное существо испуганно вздрогнуло. Покосилось из-под свисающих на сморщенное лицо седых косм – словно надеясь, что обращались не к нему. Но поймав брезгливый взгляд хозяина, торопливо закивало и, с шарканьем подволакивая негнущиеся ноги, заковыляло к миске с мясом. Узловатыми, будто старые ветки, руками принялось резать оленину, явно выбирая для девочки кусок получше.

– Ну-ну, ты не очень-то, таким куском всю Храмовую стражу накормить можно! – хозяйственно прикрикнул отец.

Обтекающая жиром оленина возникла перед склоненным лицом девочки. Старательно не глядя на робко улыбающееся ей сквозь седые космы существо, девочка взяла мясо.

– Бери-бери, – поощрил отец, – заслужила. Свадебная стрела-сэлэ над стойбищем просвистела, сваты с кедровыми посохами пришли – парень молодой, охотник из рода Нюрмаган тебя хочет! Радуйся, ты теперь невеста!

При этих словах девочка судорожно вскинула голову, но тут же снова потупилась, зная, что ее взгляд всегда злит отца. Если она начнет плакать-кричать, ничего не добьется! Она только стиснула мясо в кулачке так, что сок закапал на дощатый пол.

– Про то и хотела говорить с вами, отец, – тихо пролепетала девочка. И не выдержала. Заполонивший, казалось, все тело жаркий ужас словно приподнял ее и швырнул к его ногам. Она отчаянно обхватила руками меховые торбоза и, запрокинув залитое слезами лицо, закричала: – Не выдавай меня, батюшка! Владыкой верхних небес Айыы-Тангра, матерью-землей Алахчын-хотун заклинаю – не отдавай за молодого! Разве не была я хорошей дочерью? Разве не работала на твой дом Долгие дни и Долгие ночи, от Зари Вечерней до Зари Утренней и от Утренней до Вечерней? Будь же ко мне милостив – отдай за старика!

Лоснящееся от жира толстое лицо отца налилось гневом, он ударил дочь ногой, отшвыривая от себя. У топчущегося поблизости скрюченного существа вырвался короткий стон, оно рванулось, будто хотело подхватить девочку, но тут же замерло, в ужасе съежившись под бешеным взглядом хозяина.

– Твой ум вовсе укоротился, дочь? – взревел отец так, что пляшущий в очаге Голубой огонь взвихрился, затрещал и опал, рассыпая жалящие искры.

– Тише-тише, господин муж мой, – хлопая ладонью по прожженному искрами сукну, сунулась к нему женщина в дорогой безрукавке. – Боится девочка, одиннадцать Долгих дней да Ночей ей всего, молодая, как не бояться! Не надо бояться, доченька! У батюшки твоего молодого мужа оленей хоть и мало – зато детей много! – радостно вскричала она и тут же со вздохом добавила: – Всех обженить надо. Твой-то жених еще ничего, хоть не хворый… – Она опомнилась, радостные нотки снова вернулись в ее голос, и она певуче залопотала: – Будешь ты по обычаю в их доме на первый Долгий день швеей, обстираешь их всех, обошьешь! На второй День сама хозяйкой сделаешься, готовить, мыть, чистить, за оленями ходить, за младшими детьми ухаживать будешь… Ну а уж на третий тебе да мужу твоему тринадцать сравняется – и станешь ты ему милой подругой!

– А еще Дней через пять я от работы превращусь в сморщенную старуху! – не поднимая головы, проговорила распростертая на полу девочка. – Мой муж к той поре на труде моем разбогатеет и возьмет себе другую жену, помоложе да побогаче. А мне переломает кости, чтоб сбежать не могла, и определит новой жене в служанки! Как ты, отец, сделал с моей матерью! – выкрикнула она.

Скрюченное существо заскулило и попятилось, отчаянно прикрываясь изломанными руками и отрицательно тряся головой. Но отец даже на глянул на него. Схватив дочь за змеящуюся по полу длинную черную косу, он дернул с такой силой, что девочка закричала от боли и из-под зажмуренных век потекли слезы.

– Вот твоя мать! – тыча толстым пальцем в женщину в безрукавке, проорал он в запрокинутое бледное лицо дочери.

– Она мне не мать! – хрипло выдохнула девочка. Ее глаза распахнулись, и она впервые посмотрела на мачеху в упор.

Та отпрянула. Вперившийся в нее взгляд был страшен. Глазищи огромные, как таежные озера, и зрачок то ли темно-синий, то ли вовсе черный, будто сама Долгая ночь и прячущиеся в ней чудовища-авахи уставились на женщину и облизываются во мраке, чуя запах живой крови!

Ресницы девочки вновь опустились. Мертвящий взгляд погас, и женщина судорожно выдохнула, чувствуя, будто только что вырвалась из сомкнувшихся на ее горле когтей!

– Ты бы радовалась, что хоть какой жених нашелся, – нервно дыша и сжимая висящий на шее амулет от порчи, зло бросила мачеха. – Кто тебя возьмет, ведьма! Албасы, как есть албасы!

– А вот и возьмут! – обиженно выкрикнула девочка. – Я работница хорошая! За меня уже калым давали… – Она вдруг резко оборвала фразу, перевела дух и заговорила почти спокойно: – Отец мой, выслушай меня разумом, пойми сердцем…

– Нет, это ты слушай меня ушами, девчонка! – снова дергая дочь за косу так, что у той вырвался крик боли, взревел отец. – Калым жениха между всеми родичами делят, а приданое отец невесты в одиночку собирает, и, по обычаю, оно не меньше калыма должно быть, иначе смех над нами поднимется на всю Среднюю землю! Нету у меня для тебя такого приданого! – рявкнул отец, невольно косясь на младшую дочь, испуганно вцепившуюся в подол его жены. – Род Нюрмаган тебя в обмен согласен взять! Если ты за их парня пойдешь, они, как твой брат подрастет, дочь своего вождя-тойона ему в жены дадут!

– Жену хочу! У мужчины должна быть жена! – высовываясь из-за матери, выкрикнул мальчишка. – Отец, если из-за противной Аякчан мне жену не дадут, я… – он замешкался, отыскивая угрозу пострашнее, и с торжеством выпалил: – Я не буду тюлений жир есть!

– Надо, маленький, жир надо кушать, он полезный! – немедленно засуетилась вокруг него мать.

– Слыхала, что твой брат сказал? – накручивая косу старшей дочери на кулак, процедил отец. – А теперь, Аякчан, ты встанешь и как послушная дочь отправишься наряжаться – и пойдешь со сватами к своему жениху! Нынче же! Поняла? – опять рванув девочку за косу, медведем проревел он.

– Поняла, – сквозь стиснутые зубы процедила та, судорожно втягивая носом воздух. – Даже больше поняла, чем ты сказал, отец!

Чего уж тут не понять! Нюрмаганы род небогатый, зато воинственный, недаром зовут их Нюрмаганами со злыми стрелами, породнись с ними – и все их воины встанут за новых родичей тойона. А уж младшую свою дочь отец просватает в какой-нибудь из богатых родов, а может, даже и в город – тут-то приданое найдется! Заимев в родню воинов да богатеев, можно не то что хозяином тысячи стад стать – торговлю завести, а то и вовсе ко двору Снежной Королевы податься! Сотканные из Голубого огня одежды носить, в сверкающих ледяных палатах знатных гостей встречать, певцов-олонхосутов слушать! И позабыть про ставшую ступенькой к этой радости старшую дочь от давно отвергнутой жены, пока та изломанными, как у матери, руками будет доить оленей да прислуживать мужниной родне! Аякчан ненавидяще глянула в лицо отцу.

Толстяк, как раз собиравшийся покарать непокорную дочь за дерзость, невольно разжал стиснутые на толстой косе пальцы.

– А поняла, так и ладно, – пробормотал он, отворачиваясь. Верно жена говорит – не девчонка, а как есть ведьма-албасы! Пусть ее хоть жених забирает, хоть сам Арсан Дуолай, владыка Нижнего мира! – Собирай ее! – отрывисто бросил он жене, отступая в сторону. Плечом зацепил не успевшее шмыгнуть в сторону скрюченное существо. – Ты еще здесь! – отвешивая хлесткую пощечину, рявкнул он. – Лучше помоги хозяйке одеть девчонку! Или, может… – его лоснящиеся губы растянулись в ухмылке, зло щурясь, он уставился на застывшую перед ним сгорбленную фигуру, – может, ты тоже хочешь чего сказать? Может, и ты чем недовольна?

– Нет-нет, нет-нет-нет, – держась за горящую щеку и мелко тряся головой, прошамкала сгорбленная беззубыми деснами. – Всем довольна, господин муж мой!

– Я тебе сколько раз говорила – не смей называть его мужем! – визгливо крикнула мачеха, хватая Аякчан под руку и рывком поднимая с пола.

– И принесите мне еще мяса! – крикнул вслед им отец, плюхаясь у миски с олениной и сердито впиваясь зубами в полуобглоданную кость.

– Сейчас, господин муж мой! – сладко пропела мачеха и тут же сердито прошипела ковыляющему за ней существу: – Слыхала? Подай господину мясо и быстро ко мне! Да поворачивайся, лентяйка! А ты переставляй ноги, переставляй, я не служанка, чтоб тебя, как мешок с порсой[1], таскать! Вся в мать – такая же ленивая! – процедила она, выволакивая девочку за дверь.

Спотыкаясь, Аякчан брела через стойбище, от слез не видя дороги и не замечая устремленных на нее со всех сторон любопытных взглядов. Кожа на голове нестерпимо горела, ей казалось, что у нее вовсе не осталось волос, все отец выдрал! А и пусть бы выдрал, может, лысая она жениху и не сгодится?

Миновали стойбище. Сильный толчок в спину швырнул девочку внутрь стоящего на отшибе чума.

– Ну что за служанка мне досталась – возится да копается, дрянь колченогая! – нетерпеливо оглядываясь, процедила мачеха. – Ладно, раздевайся пока! – Она опустила за собой меховой полог, и в чуме сразу воцарился полумрак, нарушаемый только голубыми язычками Пламени в жаровне, да еще бликами лунного света, пробивающимися сквозь дымовое отверстие. – Снимай одежду, говорю! – мачеха нетерпеливо дернула Аякчан за край старенького платья, так что прохудившаяся домотканая материя затрещала. – Нельзя, чтоб отец ждал – и так он на тебя сильно злой! Велел даже оленя тебе не давать, к жениху ехать…

– Я не хочу… ехать, – слабо пробормотала Аякчан, пытаясь вырваться из раздевающих ее рук.

– А и не поедешь – ногами пойдешь, – злорадно отрезала мачеха. – Стой смирно! – Она стащила с Аякчан платье и быстро сдернула исподние штанишки.

Вздрогнув, девочка торопливо прикрылась руками.

– Было б чего прикрывать! – насмешливо фыркнула мачеха. – Какая еще из тебя невеста – так, паренек заморенный! Хоть лук со стрелами тебе давай вместо мешка-муручуна с иголками да нитками! О, наконец-то явилась!

Полог робко приподнялся, и внутрь чума вползла скособоченная фигура, толкая перед собой большой берестяной короб. Мачеха торопливо откинула крышку, послышался легкий переливчатый перезвон, и Аякчан дернулась от прикосновения металла к обнаженному телу – на ее бедрах замкнулся положенный невесте пояс с колокольчиками.

– Ну вот! – с довольной улыбкой сказала мачеха. – Так до самой свадьбы ходить будешь – кроме мужа, его уж никто не снимет!

Все еще как в тумане Аякчан слабыми пальцами заскребла по замочку на поясе – колокольчики откликнулись злорадным дребезжанием.

Мачеха торопливо вытряхнула содержимое короба на пол. Выволокла сплошь расшитую цветным бисером узорчатую повязку. Сожалеюще цокнула языком – повязка была хороша! Покосилась на Аякчан, на тихо присевшее у порога скрюченное существо – и все-таки повязала ее на бедра девочке. – Штаны, платье теперь… – Она дернула за торчащую из кучи вещей штанину. Послышался треск, и штанина осталась у мачехи в руках. Она хмыкнула. Распялила на пальцах маленькое девчоночье платье и принялась изучать его при свете жаровни, время от времени скребя пальцем ветхое сукно. Порылась в медных сережках и браслетах и наконец подняла на вытянутых руках драную и, кажется, гнилую собачью шубу.

– Это все тебе господин дал? – с сомнением спросила она.

Скрюченное существо закивало, униженно заглядывая в глаза хозяйке.

Мачеха помолчала – видно было, как в ее душе жадность борется с боязнью опозориться перед чужим родом. Наконец, с тяжким вздохом она пробормотала:

– Стыдить нас будут, посмехом сделают. Я поговорю с господином. А ты жди здесь, – строго наказала она Аякчан и, перекинув шубу через руку, направилась к выходу.

Облаченная только в пояс с колокольчиками и набедренную повязку девочка осталась в оцепенении стоять посреди чума. Блики Голубого огня жаровни играли на разноцветном бисере.

От порога послышалось шамканье:

– Эту повязку когда-то я шила… Для свадьбы с твоим отцом. А теперь вот ты ее надела… доченька моя родная… – От скорчившейся у порога жалкой фигуры донеслись всхлипывания.

Аякчан дернулась, так что колокольчики отчаянно зазвенели.

– Свадьба? Как у тебя с отцом? Нет!

Пришедших за ней сватов она видела – от таких не убежишь! И потом, когда ее уже приведут в стойбище молодого мужа и навстречу высыплет вся его многочисленная родня и будущая свекровь затянет алгавку, песнь-благословение во здравие невестки (еще бы, больная им много не наработает!), бежать будет уже поздно. Удирать надо прямо сейчас!

Аякчан метнулась к пологу – колокольчики на поясе задребезжали, казалось, на все стойбище. Девочка замерла. Так просто наружу ей все равно не выйти – увидят. Не двигаясь, чтоб не звенели колокольчики, Аякчан вертела головой в поисках пути к спасению. Воинов учат выпрыгивать из чума сквозь дымовое отверстие – но она-то не воин! Аякчан бросила быстрый взгляд на мать – нет, не подсадит. Со своим изломанным позвоночником мать была не выше одиннадцатидневной дочери. Не выше…

Под звон предательских колокольчиков Аякчан кинулась к ней:

– Дай мне свое платье! Быстрее!

– Зачем это? – мать невольно вцепилась в свои драные лохмотья, которые и платьем-то назвать нельзя было. В ее слезящихся глазах мелькнуло испуганное понимание. – Да ты… сбежать задумала, дочка? Нет-нет! Никак нельзя. – Седая голова снова затряслась от страха. – Хозяйка осерчает – кричать будет, хозяин огневается – бить будет…

В отчаянии стиснув руки, Аякчан глядела на запуганное, затравленное существо, в которое превратилась юная невеста, что двенадцать Долгих дней назад вошла в стойбище. Работала на отца не покладая рук, как велит обычай: «Бэе ахи унякандин бэе овки» – «Пальцами жены муж человеком станет». Отец стал человеком и… заплатил калым за жену из сильного рода, которая и вошла хозяйкой в поднятый матерью дом! Неужели и она, Аякчан, такая же искалеченная, будет вот так жаться к стене в страхе перед… обыкновенным мальчишкой? Который может с ней сделать что пожелает только потому, что муж? А потом и перед новой его женой – малодневной девчонкой из богатеньких? Ну, не-ет!

– Видно, правду отец с мачехой говорят – не мать ты мне, коль своей судьбы для меня желаешь! – выдохнула она в лицо матери.

Слезящиеся глаза под спутанными космами растерянно и воровато заметались – такой взгляд бывал у матери, когда мачеха визжала, что служанка молоко у дойной важенки оленя отпивает! Мать закряхтела… и начала медленно – мучительно медленно! – стаскивать с себя лохмотья, бормоча:

– Доченька, а может, не надо? Ну куда ты пойдешь – тайга кругом!

– Помнишь старика, что на торжище к нам подходил, калым предлагал, сильно-сильно меня в жены хотел? У него хозяйство крепкое, род большой – защитят.

– Но… – путаясь в наполовину стащенных с себя лохмотьях, мать замерла. – У него же… жена есть! Ты что же, доченька, велишь ему тоже… тоже ее из жен гнать, кости ломать?

– Да уж лучше ей, чем мне! – Губы Аякчан растянулись в злой невеселой усмешке, открывая мелкие и острые, как у хищного зверька, зубки.

– Хорошо ли так, девочка моя? – с кротким укором вздохнула мать.

Аякчан почувствовала, как у нее темнеет в глазах от бешенства. Мир помутнел, привычные очертания предметов расплылись, проступая уродливыми изломами и углами, у опорных столбов чума вдруг оказалось три тени – кроме обычной темной, еще ослепительные, до боли в глазах, белая и алая, как свежая кровь. Аякчан придвинула свое лицо к сморщенному, как старая кора, лицу матери и прошипела:

– А хорошо ли было, когда мачеха меня из дома гнала – с собаками спать? Хорошо ли мне, почитай, голой по стойбищу ходить, смех над собой слушать, когда платье от старости расползается? Хорошо вечно голодной быть? Хорошо, м-мама? – с бесконечным презрением выдохнула она.

– Что ж я могла сделать-то, доченька? – заливаясь слезами, провыла мать. – Мужу-то повиноваться надо, обычаям повиноваться, семье…

– Вот и повинуйся! Давай свои тряпки, быстро! – рявкнула Аякчан, хватая материнские лохмотья за обтрепанный подол. Полусгнившая ткань противно треснула, и платье сползло с матери, открывая тощее, с проступающими от вечного недоедания ребрами, покрытое шрамами от побоев тело.

Аякчан на мгновение зажмурилась, чувствуя, как внутри все заходится от невыносимой боли. Нет. Не сейчас. Надо спешить. Горсть серого пепла из-под жаровни покрыла ее черную косу таким же, как у матери, серо-седым налетом. Аякчан завернулась в пахнущие оленьим навозом и застарелой стряпней тряпки и решительно скользнула за порог.

– Доченька… – окликнул сзади слабый голос, но девочка не оглянулась.

Плотные тучи закрыли луну, окутывая стойбище темнотой. Только блики Голубого огня подсвечивали снег, когда озабоченные женщины сновали между чумами с туесами хмельной араки в руках. Вслед им из-под приподнятых пологов неслись развеселые песни – не иначе, привечали сватов. Никто даже не посмотрел на скользнувшую из свадебного чума маленькую скрюченную фигурку. Аякчан торопливо заковыляла, прижимая колокольчики локтями, чтоб не звякнули, и старательно горбясь.

– Эй-эй, куда пошла? – послышался сзади строгий голос мачехи.

Аякчан застыла, не смея даже обернуться, – все, конец, она попалась!

– Что молчишь – отвечай, дурная старуха! – взвизгнула мачеха за спиной.

Не узнала! Глупая тетка не узнала ее в темноте! Пряча лицо, Аякчан неуклюже затопталась на снегу и прошамкала, подражая униженному голосу матери:

– За чум сильно надо! Хозяйка, я быстро!

На гладком лице мачехи отразилось брезгливое раздражение.

– Потерпеть не можешь? Ладно уж – бегом давай! Ну почему я все должна делать сама? – Укоризненно качая головой, мачеха нырнула под приоткрытый полог.

Аякчан попятилась… и, не выдержав, рванула с места – колокольчики на ее поясе пронзительно затинькали.

– Колокольчики! – завопила мачеха, выскакивая из чума. – Ловите девчонку!

Не обращая внимания на крики и топот за спиной, Аякчан понеслась к кромке леса и с размаху проломилась сквозь густое сплетение еловых лап. Обледенелые ветви дергали ее за косу. Аякчан слышала доносящийся от стойбища возбужденный собачий лай. Девочка попыталась бежать, то и дело по пояс проваливаясь в глубокий снег. Едва держащиеся на плечах материнские лохмотья зацепились за жесткие прутья подлеска. Всхлипывая, Аякчан рванула подол…

Из-за деревьев выметнулась тень – и крупный, похожий на волка серый пес прыгнул на девочку. Аякчан упала на колени… Жаркая собачья пасть дохнула в лицо, и пес разразился коротким призывным лаем.

– Предатель! – простонала Аякчан. – Не надо было тебя кормить!

Послышался тихий посвист, краем глаза девочка успела увидеть что-то вроде взвившейся над ней серой змеи… и жесткая ременная петля захлестнулась у нее на горле.

В тишине и молчании, будто юер – неупокоенные духи мертвецов, – над девочкой нависла пятерка родичей. За ними, шумно пыхтя и отдуваясь, ковылял отец. Сквозь вертящиеся перед глазами лазурные огненные колеса Аякчан видела, как трясется от гнева его жирное лицо.

– На весь Сивир меня опозорить вздумала?

Волна боли заставила Аякчан забиться на стягивающей шею веревке – разъяренный отец с размаху пнул девочку ногой в бок.

– Не бывало еще такого в земле Саха, чтоб дочь отцу не повиновалась, чтоб невеста от выбранного жениха бегала! – Новые удары один за другим обрушивались на корчащуюся в снегу девочку. – И не будет, слышала, ты! – Жирный отцовский кулак ткнулся Аякчан в губы. – А ну-ка, парни! Волоките ее обратно в стойбище!

Захлестнутая на шее веревка натянулась, и Аякчан волоком потащили по снегу. Твердый, как устоявшийся лед, кожаный ремень впился ей в горло. Аякчан попыталась вдохнуть – но с каждым рывком веревка сдавливала шею все сильнее. Девочка поняла, что задыхается. В груди, в голове, во всем теле расползалось убийственное жжение. Она судорожно разевала рот, чтобы позвать отца – она не станет убегать, она будет покорной! Но из синеющих губ вырвалось едва слышное сипение. Аякчан попыталась слабеющими пальцами ухватить ременную петлю – но над ее головой послышался лишь глумливый смех, и беглую невесту поволокли дальше. Ни единой капли воздуха больше не просачивалось в ее грудь. Перед глазами встала сплошная чернота, разрезаемая ярко-голубыми сполохами, когда она, бьющаяся на веревке, стукалась об корень. Она сейчас умрет!

Раздирающее тело жжение хлынуло в руки. Ладони стали как пылающие куски металла, что Аякчан видела в кузнице. Кончики ногтей царапнули сжимающий горло ремень…

Тиски на шее исчезли. Сладкий, как мед, воздух потек ей в грудь. Полузадушенная Аякчан лежала на снегу, заходясь в хриплом кашле и содрогаясь…

– Эй, хозяин, девчонка с веревки сорвалась! – крикнул кто-то из родичей.

– Ну так затяни снова и волоки ее дальше! – злобно рявкнул отец.

Парень с веревкой шагнул к девочке…

Нет! Только не это! Не надо! Ни единого слова не проходило сквозь перехваченное спазмом горло. Аякчан вскинула ладонь, напрасно пытаясь оттолкнуть надвигающегося на нее мужчину…

Волна сверкающего, как небеса на Заре, Голубого огня хлынула у нее из руки. Послышался вопль. Аякчан судорожно заморгала от вспыхнувшего перед глазами лазурного сияния…

Громадная ель, вся от корней до макушки охваченная Голубым пламенем, пылала, с треском выбрасывая в небеса длинные синие сполохи. В снегу с воплями катался тот самый парень с веревкой, пытаясь сбить пляшущие на его спине языки Огня.

– Ты что это делаешь? Ты как… – отец бежал к ней.

– Нет! Не подходи! – Аякчан попятилась от него…

Клуб Голубого огня с треском разорвался у ног отца, заставив его с воплем отпрянуть. Беспорядочные Огненные шары разлетались во все стороны. Громадные таежные ели вспыхивали, как сухой хворост. Визжа от ужаса, уворачивались от жалящих искр псы. Горящая ветка, затрещав, свалилась на отца сверху. Тающий снег растекался хлюпающей массой, налипал на торбоза, не давая ему бежать. А среди вздымающихся султанов горячего пара замерла Аякчан, и синие тени плясали на лице девочки, превращая его в маску вырвавшегося из-под земли чудовища-авахи.

– Убейте ее! Убейте ведьму, пока она нас всех не сожгла! – завизжал отец.

Сородич выхватил из-за пояса нож, замахнулся… Тонкая, как игла, нить Голубого огня слетела сверху, коротко ужалив его в макушку. Сжимая бесполезный нож в кулаке, мужик опрокинулся навзничь. А потом на пылающие деревья обрушилась вода, сбивая Огонь с ветвей и втаптывая его в землю.

Аякчан почувствовала, как под скользящими по коже потоками что-то неистовое, яростно рычащее внутри ее захлебывается, гаснет с недовольным ворчанием. Она задрала голову. Плеща тугими, как из ведра, струями воды, над верхушками тлеющих елей колыхалась туча. На ней, зарывшись ногами в кудлатый туман, стояла женщина. Лицо ее было странным – не старым и не молодым, словно для него вовсе не существовало времени, смены Дня и Ночи. Аякчан оно показалось самым прекрасным лицом на свете, как у небожительниц-аи из песен олонхо!

Черные длинные брови ее,

Будто черные с серебром

Камчатские соболя.

Белая шея ее стройна;

Красивые губы ее

Красны, как ягодный сок…

Короткая белая рубаха была небрежно скреплена на плече громадным сапфиром. Из-под прикрывающего голову белого шарфа выбивались коротко подрезанные ярко-голубые пряди. Но даже и без этого было ясно, что перед ними жрица Голубого огня – в тонких изящных пальцах она небрежно комкала веселый шарик сияющего Пламени.

Туча над головами ошеломленных людей заколебалась и начала медленно опускаться на лес, окутывая все влажной пушистой прохладой. Ее серые клубы смешались с белым паром, издавая тихое умиротворенное шипение. Прекрасная жрица коснулась земли… и, нежно улыбаясь, протянула руки к пошатывающейся Аякчан. Измученная девочка рухнула на эти руки, заходясь в сухих бесслезных рыданиях.

– Ну-ну-ну, – жрица ободряюще похлопала ее по вздрагивающей спине. – Возьми себя в руки, малышка, а то твое зарево на полнеба видно! Ученица Храма должна уметь контролировать себя! – строго добавила она.

– Да не сочтет госпожа за дерзость… – мелкой семенящей походкой вперед выбрался мокрый и покрытый черной гарью отец и, униженно кланяясь, залепетал: – Это не ученица Храма! Дочка это моя, отца ослушалась, от свадьбы сбежала, бесстыдница!

– Все верно, маленький жирный человечек, – рассеянно перебила его жрица. – Именно из таких отчаянных девчонок и вырастают потом лучшие жрицы!

Свадебный пояс на бедрах у Аякчан разомкнулся и упал в снег, напоследок бессильно звякнув колокольчиками. Жрица подхватила на руку тяжелую косу девочки. В только что смолисто-черных волосах змеилась пылающая ультрамариновая прядь.

Через два Дня

Свиток 1

О школе будущих жриц

– Дальше, дальше рассказывай, Тайрыма! – Дарпек возбужденно запрыгала на домашней пуховой перине, вместо обычного тощего казенного матраса покрывающей вытесанную из широкого ледяного бруса койку.

– А дальше меня… ну, с родителями, конечно… пригласили на прием ко двору Снежной Королевы! – откликнулась Тайрыма, давая понять, что визиты в Зимний Дворец для нее дело привычное и даже слегка поднадоевшее.

Но узенькие глазки на пухлом личике гордо заблестели, когда у девчонок вырвался дружный вздох восхищения. Из двух десятков учениц, набившихся в не слишком просторную спальню Храмовой школы, лишь девчонка на соседней койке оставалась равнодушной к рассказам о светской жизни. Лежит себе, уткнувшись в свиток, – делает вид, что даже не слышит, какой неслыханной чести удостоилась Тайрыма! Эта дрянь безродная вечно портит ей настроение!

– Моя тетка – прославленная жрица Метаткар – представила меня Королеве как лучшую ученицу нашей школы! – возвысила голос Тайрыма.

– Ты это заслужила! – немедленно закивала Дарпек, но восторги подружки сейчас не слишком интересовали Тайрыму.

– А вот Аякчан, похоже, так не считает, – вкрадчиво сказала она, в упор разглядывая читающую девчонку.

– Аякчан считает домашнее задание – объем Голубого огня, необходимого для освещения города в Ночное время, – равнодушно откликнулась та, делая пометку на свитке угольным карандашом.

– Королева улыбнулась Тайрыме! – немедленно кинулась на помощь подружке Дарпек.

– Ну, гораздо хуже было бы, если б она заплакала, – не отрывая глаз от свитка, рассудительно отозвалась Аякчан.

Круглое, как луна, лицо Тайрымы налилось краской гнева.

– А… ну… мальчишки… при дворе были? – спеша предотвратить надвигающуюся ссору, вмешалась маленькая, похожая на белочку, Юлтэк[2] и тут же густо покраснела.

– Да-да, расскажи нам про мальчишек! – девчонки жадно сгрудились вокруг Тайрымы.

– Еще как были! Все золотом расшитые, серебром распестренные, а уж воспитаны-то как! Вот, глядите! – Она запустила полненькие пальцы за глубокий вырез своего изукрашенного южным лазуритом придворного платья (надела, чтоб показать девчонкам, да так и не стала снимать!) и вытащила оттуда тоненький берестяной свиток. – Один мне даже стихи написал! – засмущалась Тайрыма, протягивая свиток Дарпек.

– О-о-х! – стараясь не дышать, верная подружка почтительно развернула бересту, откашлялась и трепещущим голосом прочла: – О прекрасная Тайрыма с восьмисаженными косами!

Довольная Тайрыма огладила свои черные с проблесками синевы косички.

– О Тайрыма, – слегка подвывая, продолжала читать Дарпек, —

Которую до сих пор

Укрывали в собольи меха,

Одевали в рысьи меха,

Чтобы пыль не пристала к ней,

Чтобы от солнца не почернела она!

Вся ты в мехах дорогих одежд! —

восторженно закончила Дарпек под общий восхищенный вздох и торжествующе покосилась на Аякчан. – Вот! Слыхала?

– Разве я говорила когда-нибудь, что у Тайрымы плохая шуба? – отрываясь от свитка, искренне удивилась Аякчан.

– Ну, хватит! – Неуклюже подобрав подол своего роскошного платья, Тайрыма соскочила с койки и воинственно уперла руки в округлые бока. – Я вам не какая-нибудь! Я – дочь рода Буллет, у моего отца тысяча стад, сотня торговых лавок и дом в столице, а моя тетка Метаткар – в Королевском Совете! И не смеет всякая безродная, что учится при Храме из милости…

– Я хотя бы учусь, – лениво перебила ее Аякчан, – а не упрашиваю родичей, чтоб они выдавали меня за лучшую ученицу!

– Ах, учишься! – со змеиной ласковостью прошипела Тайрыма. – Освещение для города считаешь? Напрасно стараешься! Большие города – для дочек больших родов, которые за обучение платят, а тебе их не видать, как девятых небес! Таких, как ты, Храм после учебы куда-нибудь на край Средней земли отправляет – тюленей по тундре гонять! Вернешься к привычной жизни!

– Тюлени по тундре не ходят – у них ног нет! А у тебя – мозгов! – сквозь зубы процедила Аякчан, и на ладони у нее начал наливаться угрожающей синевой шар Голубого огня.

Тайрыма пригнулась, и на ее хищно изогнутых пальцах тоже вспыхнуло Пламя. Остальные девчонки с визгом порскнули к стенам спальни, и только маленькая Юлтэк, примиряюще выставив ладони, вскричала:

– Не надо, девочки! Вас накажут!

Снизу донесся гулкий звон медного била.

– Ой, звонок! – радостно вскрикнула Юлтэк. – Бежим скорее! – она сунула Аякчан в руки ее свитки и чашу для Огня. Подпихивая подругу в спину, Юлтэк вытолкала ее за дверь общей спальни.

Девчонки побежали через широкий ледяной коридор, то и дело в нарушение строгих школьных правил раскатываясь по скользкому отполированному полу.

– Спасибо, – наконец пробормотала Аякчан. – Если бы я ее прибила, у меня были бы неприятности!

– Да не за что, – легкомысленно отмахнулась Юлтэк. – Просто я хотела про столичных мальчишек послушать – а тебе разве неинтересно, про мальчишек-то?

– Совершенно неинтересно! – надменно сообщила Аякчан. – Я – ученица Храма и сама о себе забочусь, а не мечтаю, что за мной приплывет сказочный полярник на белой льдине и увезет в волшебную страну, где рыбу не ловят, не потрошат, а достают прямо из бесценных железных банок уже порезанную на кусочки! Не собираюсь я слушать эту жабу Тайрыму!

– Так ведь она правду квакает – таким, как мы с тобой, служба в городах не перепадет! – рассмеялась Юлтэк.

– А тебя это совсем не злит? – с интересом поглядела на нее Аякчан.

Сама Аякчан бывала в ледяном городе всего один раз – вместе с Кэтэри, наставницей по сивирским языкам и шаманской литературе, прихватившей обучающуюся от Храмовой казны ученицу грузить закупленную на всю школу писчую бересту. Да и ехали они всего лишь в стоящий у самой границы тайги Сюр-гуд. Городок вполне мог считаться ровесником девочки – заложили его в день рождения самой Аякчан. Возник он у найденного странствующими жрецами-геологами Места Рождения Огня, где вскоре встал Храм – а за ним и город. Но даже этот молодой город произвел на девочку неизгладимое впечатление. Иногда во сне к ней возвращались его сияющие, как драгоценные кристаллы, дома из голубоватого льда, с покрытыми искусной резьбой стенами, загадочно мерцающие статуи на перекрестках и белоснежная громада Храма с пылающими на фоне черных небес чашами Голубого огня над ней. Если таков обычный город – каково должно быть великолепие древней столицы и главного Храма Огня, этого центра земли Сивирской? Аякчан до боли хотелось хоть раз побывать там – и сознание, что это ей не светит, может, даже до конца ее Дней, вызывало острую, до слез, злость.

– Толстуха умеет в десять раз меньше тебя – а ее ждет прохладненькое местечко в столице, – процедила Аякчан. – А тебе назначат жрицей на участок глухой тайги, и будешь ты всю жизнь мотаться между стойбищами – Огонь им возжигать! Пока не состаришься, и в один совсем не прекрасный День твой собственный Огонь разнесет тебя в клочья!

– Это судьба каждой из нас – кого-то она ждет раньше, кого-то позже! – легкомысленно отмахнулась Юлтэк. – Зато как меня стойбищные почитать будут! – закатила глаза она. – Хороший дом, добрые олени, полные амбары – что еще надо для счастья? Каждый живет своей жизнью и умирает своей смертью. Без сильного рода за плечами большой начальницей не сделаешься. Надо радоваться тому, что имеешь.

– Да, но мне этого – мало, – одними губами, чтоб ее не услышали, шепнула Аякчан.

Девчонки остановились возле высоких классных дверей с изображением святой жрицы Мальвины, что разожгла Огонь Просвещения для диких народов бескрайнего Сивира. У ног голубоволосой народной просветительницы лежал черный ездовой пес загадочной породы – с вьющейся кудрявой шерстью, вислыми ушами и кисточкой на кончике хвоста. По легенде, именно он принес святую в Среднюю землю на своей широкой спине. В руках святая Мальвина сжимала свиток с гордым девизом: «Даже чурку можно научить читать!»

Именно из-за этой картинки наставниц школы за глаза (но никогда – в глаза!) называли мальвинами. Девочки перевели дух и чинно, как и подобает ученицам Храмовой школы, вошли в класс.

– Того дугэе ачин! Огонь не имеет конца! – наклонив головы, дружно пропели они.

– Казенным ученицам следует являться в класс пораньше, – не отвечая на ритуальное приветствие, протянула наставница Синяптук. – Не для того Храм вас кормит и одевает, чтоб вы уроки прогуливали!

– Да, наставница Синяптук! – смиренно кивнули девчонки.

Та окинула их долгим взглядом и наконец слабо взмахнула короткопалой ладонью:

– Ладно, садитесь!

Не поднимая головы, девочки скользнули к разложенным на прозрачном ледяном полу ученическим коврикам, из которых сейчас занята была едва ли треть. И только усаживаясь, осмелились быстро переглянуться. «У-у, мальвина!» – одними губами шепнула Аякчан. Юлтэк в ответ скорчила рожу.

– Не переговариваться на уроке! – немедленно рявкнула Синяптук, так что обрамляющие окна сосульки тихонько звякнули. Но тут послышался торопливый топот, и в дверях появилась едва успевшая переодеться в обычную храмовую рубаху Тайрыма в сопровождении остальных девчонок. Широкое лицо наставницы немедленно расплылось в благостной улыбке. – Того дугае, Тайрымочка! С возвращением, девочка моя! Входи, входи! – наставница вскочила и, обняв Тайрыму за плечи, чуть не на руках внесла ее в класс.

«И никаких замечаний про опоздание», – раскладывая перед собой свитки, зло подумала Аякчан.

– Тайрыма только что вернулась из образовательной поездки – все вы, будущие жрицы, должны странствовать, чтоб лучше узнать Среднюю землю… – продолжала наставница.

Угу, только одних в Зимний Дворец отправляют, а других – как вот их с Юлтэк – в стойбища полудиких иннуитов на самый берег Ледяного Океана. Аякчан чувствовала, как внутри у нее начинает тихонько нарастать гневный жар.

– И там она была удостоена приема у самой Королевы! Это большая честь для всей нашей школы! – продолжала разливаться Синяптук. – Мы все гордимся тобой, Таечка!

Девчонки в классе разразились невнятным бормотанием, которое при желании можно было принять за одобрение.

– Садись, деточка! – наставница кивнула Тайрыме и тут же рявкнула: – Что встали? По местам все, живо!

Послышался шорох ног, девчонки торопливо разбежались по коврикам и уселись.

– Вам, как будущим жрицам Храма… – Синяптук несколько раз прошлась взад-вперед между ковриками, резко оборачиваясь в надежде поймать непочтительную ухмылку или скорченную за спиной рожу. Но десятки глаз неотрывно следили за ней с выражением подобострастного внимания. – На ваших рабочих местах придется отвечать не только за бесперебойное горение Огня, но еще и за благосостояние вверенных вашему попечению городов… – она многозначительно посмотрела на Тайрыму, – селений… – взгляд перебежал на Дарпек, – ну и, конечно, диких племен… – взгляд небрежно мазнул по Аякчан с Юлтэк и еще парочке бесплатных учениц. – Жрица Храма должна уметь сотворить из Огня все, потребное для жизни: одежду и обувь, посуду и упряжь, изящный туесок и перекидные вьюки… Поэтому сейчас самостоятельная работа! – снова рявкнула Синяптук. – Каждая из вас подойдет ко мне со своей чашей за порцией Огня. В конце урока сдадите три изделия – посуду, предмет одежды, детскую игрушку. Посмотрим, чему вы научились за прошедший День! – И она повернула вентиль возле учительского сиденья. Шипящая голубая струя хлынула в первую подставленную чашу.

– Остатки Огня в себя не всасывать, из класса не выносить! Запас ограничен! – покрикивала Синяптук.

«Кому ограничен, а кому не очень», – подумала Аякчан, глядя, как чаша Тайрымы до краев наливается светящейся голубизной, и зная, что ей самой перепадет едва ли половина.

– Как всегда – особенное внимание к технике безопасности! Все помнят, что для жриц…

– …кладбищ не бывает! – хором протянули девчонки, и на этот раз их голоса звучали необычайно серьезно. Слишком хорошо нынешние ученицы третьего Дня обучения помнили, что в первый День их было вдвое больше. И что половина отсеялась… или, скажем так, – рассеялась, во время практических занятий, втянув непосильную для себя меру Огня.

Аякчан поглядела в наполненную Синяптук чашу и усмехнулась – ну, до ее меры тут было ой как далеко! Хорошо, что посуду и одежду можно создать практически из ничего, тут главное – точный расчет! Она зачерпнула полную горсть Огня. Сделает сосуд-чорон – вроде тех, что мать лепила из глины. Аякчан досадливо прикусила губу – еще два Дня назад она запретила себе любые воспоминания о прошлой жизни. А теперь надо попробовать создать теплые чулки-ноговицы – в последнее время у нее стал получаться мягкий, похожий на снег материал, не такой теплый, как настоящий мех, но уж точно потеплее обычно выходящих из Огня полупрозрачных тряпочек. Ну а игрушка – это уж совсем просто!

Аякчан украдкой оглядела класс. Юлтэк увлеченно лепила из Огня очередную причудливую шапку с цветами и лентами. Толку от этих ее изделий никакого – ни от жары не защищают, ни от ветра, но красивы, будто сам Огонь! Дарпек, как всегда, выбрала что попроще – рядом с ней уже лежала треугольная косынка и тапка. Зато вид Тайрымы мгновенно наполнил сердце ликованием! Взмокшая так, что капля пота дрожала на носу, их «лучшая ученица» из судорожно дергающегося куска Пламени сооружала одежку, кажется, для одного из многоногих чудищ Седны, Повелительницы Морской Бездны. Во всяком случае, рукавов там просматривалось явно больше чем два.

Возникшая у Аякчан над плечом Синяптук брезгливо взяла в руки готовую пушистую ноговицу.

– Вижу, ты так ничему и не научилась. – С презрительной усмешкой она повертела ноговицу, помяла пальцем лохматую ткань. – Впрочем, я не удивлена. Голубой огонь сам тонок и сверкающ, и, чтобы творить из него, надо иметь тонкую и прекрасную душу. А тут все грубое, толстое – и ни на что не пригодное! Эту самостоятельную ты завалила, – роняя ноговицу на пол, фыркнула наставница. – Не знаю, как собираешься экзамен сдавать. – И она переместилась к Тайрыме. Та подняла на наставницу затравленный взгляд.

– Хм, – протянула Синяптук, разглядывая лежащее перед Тайрымой многорукое изделие. – Оригинально. Приятно видеть в нашей глуши образчик настоящего придворного вкуса, – она одобрительно покивала. – Заканчивай это и можешь дальше не продолжать – и так видно, что с заданием ты справляешься!

– Спасибо, наставница Синяптук! – радостно выпалила девчонка.

– Мне будет приятно, если ты сообщишь своей тетке, жрице Метаткар, каких успехов ты под моим руководством достигла в созидании из Огня, – важно сказала Синяптук, удаляясь.

– Конечно, наставница! – еще радостнее завопила Тайрыма, выхватывая из чаши новый клуб Огня и латая им самые вызывающие прорехи в своем изделии.

Ах так! С утра тлеющее в душе раздражение зашевелилось под сердцем, издавая нарастающее рычание яростного зверя. Аякчан длинно и протяжно выдохнула – ну, держись, богатейка! Она пристально уставилась на творение Тайрымы.

Зажатый у ней в пальцах перекошенный рукав полыхнул длинным лепестком Пламени. Наученные горьким опытом девчонки мгновенно кинулись на пол и ползком рванули к стенам, подальше от источника возгорания. Языки Огня разбежались из-под рук визжащей Тайрымы, возвращая все ее творчество первозданному Пламени, которое вспучилось Огненным шаром и с громким треском лопнуло Тайрыме в физиономию.

Над классом повисла тишина. Залегшие девчонки медленно поднимали головы.

– Вы видели? Видели? – вопила Тайрыма. В ледяном полу у ее ног красовалась истекающая паром черная проплавленная дыра. Ощупывая покрасневшее от жара лицо, девчонка потрясенно оглянулась на класс… и увидела так и оставшуюся сидеть на своем месте Аякчан. Отвести взгляд та не успела. Глаза у Аякчан стали невероятной, какой-то треугольной формы. На перепуганную Тайрыму уставились два бездонных провала, в глубине которых бледно-голубыми призраками носились Огненные сполохи.

Тайрыма вытянула трясущийся палец:

– Это ты! Это все ты! Наставница, это она! Она навела порчу на мою чашу с Огнем!

Синяптук подозрительно уставилась на мгновенно перетрусившую Аякчан.

– Я… Я не…

– Что тут за крики? – двери класса распахнулись.

– Старшая наставница! – вскричала Тайрыма, бросаясь к шагнувшей в класс Солкокчон, прозванной «Трижды шелковой» за жутковато-ласковую манеру, с которой она обращалась с провинившимися ученицами. – Вот она! – палец Тайрымы ткнулся в Аякчан. – Навела порчу на мой Огонь!

– Да-да! – немедленно подхватила Синяптук. – Эта девочка, Аякчан, совершенно не старается, и никаких особых способностей я тоже за ней не замечаю. – Она поджала губы. – Не знаю уж, зачем верховная жрица Храма Айгыр рекомендовала ее к обучению в нашей школе!

– Вот она вскоре появится – ее и спросите, – бросила «Трижды шелковая» с бесконечно ласковой улыбкой и двинулась к Аякчан.

– Верховная жрица будет здесь? – всполошилась Синяптук, но старшая наставница не обратила на нее внимания.

Она остановилась у скорчившейся на своем коврике Аякчан и подобрала с пола отвергнутую Синяптук ноговицу.

– Она должна быть теплой, – пробормотала старшая наставница, теребя толстую пушистую ткань в пальцах. – Ты сама такое придумала?

Аякчан заглянула в ласковые-ласковые глаза Солкокчон и содрогнулась. Нет уж, нынче она совершила одну ошибку, второй не будет.

– Это всего лишь моя практическая работа, госпожа старшая наставница, – с поклоном сказала она. – По указаниям наставницы Синяптук.

– И как же этот материал называется?

– Синяптон! – выпалила Аякчан, стараясь не расхохотаться в глупо вытянувшееся лицо толстой мальвины.

– Не замечала за вами склонности к изобретательству, наставница Синяптук. А вы, оказывается, готовились вписать свое имя в историю Храма, – усмехнулась «Трижды шелковая». – Гениальное решение! Чуть позже вы подробно расскажете, как делается этот… синяптон.

– Вы слишком добры… Синяптон… – пробормотала Синяптук, потерянно глядя то на начальницу, то на невинно уставившуюся ей в глаза ученицу. – Но зачем он нужен? – в отчаянии выпалила она. – Любой охотник добудет сколько угодно теплых мехов…

– Хотя бы, чтоб никто не смел сказать, что Храм не может сделать то, на что способен любой охотник, – перебила ее Солкокчон. – Еще бы против наглых южан что-нибудь подобное придумать… – буркнула она. – А ты, девочка… – ласковый взгляд переместился на Тайрыму, заставляя ту испуганно ежиться, – должна бы знать, что черные шаманы – единственные, кто умел наводить порчу – уже тысячу Дней как истреблены жрицами Храма! Но даже в давние времена среди них не было способных испортить священный небесный Огонь! Кажется, разговоры о твоем назначении в столичный Храм были преждевременными – тебе явно требуется еще подучиться. – Старшая наставница равнодушно отвернулась от перекосившейся в бессильной злобе Тайрымы. – Впрочем, я не об этом пришла говорить с вами, девочки. Как вы все наверняка знаете… – с нажимом начала она, – Голубой огонь, на котором стоит все благополучие Хра… Средней земли Сивир, возник из голубых слез Най-эквы, многоязыкой Ут, великой хозяйки Огненного Озера Уот Усуутума, божественной сестры повелителя верхних небес Айыы-Тангра, в миг ее высокой печали над людскими грехами и непотребствами. И запас его ограничен!

«А может, опять Уот как следует огорчить? – отстраненно подумала Аякчан, чувствуя, как разжимаются прихватившие внутренности невидимые тиски. – Пусть она еще наревет!» – и тут же торопливо отвела глаза, словно боясь, что кто-нибудь прочтет эту кощунственную мысль.

– Для подготовки новых жриц Храм выделяет школе достаточно Огня. Но кто-то, какое-то чудовище Нижнего мира на нашей Средней земле, видно, не хочет, чтоб вы учились! – старшая наставница гневно встряхнула сжатым кулаком. – После недолгого перерыва вор, уже похищавший из школьных запасов Голубой огонь, начал действовать снова! Именно сейчас, когда нас должны посетить все четыре верховные жрицы разом, – из школьной трубы снова крадут Огонь!

Свиток 2

В котором все узнают, кто же украл Голубой огонь

– Пусть только попробуют меня в столицу не назначить! Мой род… тетка Метаткар… Отец обещал на выпускной оленью упряжку подарить… С золотыми колокольчиками… Ы-ы-ы! – Тайрыма уткнулась лицом в перину, стараясь заглушить рыдания.

– До выпускного еще целый День! – сидящая у ее ложа Дарпек погладила подругу по вздрагивающим плечам. – Старшая наставница все забудет!

– Если эта ведьма Аякчан опять мне не подгадит! Это она виновата! – глухо из-за прижатой ко рту перины провыла Тайрыма.

– Но старшая наставница сказала, что… – осторожно начала Дарпек.

– Я знаю, что сказала наставница! – Тайрыма оторвала лицо от подушки и уставилась на Дарпек воспаленными глазами на покрасневшем от вспышки Огня лице. – Все равно – это ее работа! Аякчан! – Она поймала свое отражение в отполированном сотнями ног ледяном полу спальни и взвыла еще сильнее. – На кого я из-за нее похожа! А если ко мне из столицы тот… ну, парень… возьмет да приедет? А я в таком виде!

– Он что – обещал? – немедленно загорелась Дарпек.

– Он мне стихи писал! – гневно вскинулась Тайрыма.

– А-а, – неопределенно протянула Дарпек. Стихи – стихами, а сомневалась она, что кто-то на Ночь глядя потащится из Зимнего Дворца в их школу, где даже Голубые огни ближайшего к ним Сюр-гуда видны только смутными отсветами в небесах. Но сказать такое расстроенной Тайрыме… Э-э, нет!

– К нам из города старуха-знахарка ходит. У нее крем для лица есть – «Ой-вейн»! Такого даже в городских лавках не найдешь, – Дарпек заговорщицки понизила голос, – на сушеной коже небожительниц-аи!

– Это как? – Тайрыма снова оторвалась от перины.

– Ты что, песен олонхо не слушала? – снисходительно усмехнулась Дарпек. – Ну когда страшная ведьма-албасы убивает девицу-аи, снимает с нее кожу и сама становится раскрасавицей? Если даже албасы помогает, так на обычную среднюю девушку, в смысле, из Средней земли… тем более должно подействовать! Дорогущий, правда, – вздохнула Дарпек.

– Плевать – лишь бы помог! – отмахнулась Тайрыма, решительно сморкаясь в уголок перины. И с интересом спросила: – А что у этой старухи еще есть?

– Ой, да много чего! – обрадованно затарахтела Дарпек. Она давно уже лелеяла мысль подбить Тайрыму на покупку заветного крема – ну и, конечно, самой пару раз его попробовать. – Толченый лазурит для ногтей, маски на тюленьем жиру. Краска-ультрамарин, – Дарпек снова понизила голос.

Тайрыма понимающе кивнула. Чем голубее волосы – тем выше уровень владения Огнем, а потому добавлять себе голубых волос с помощью ультрамарина строжайше запрещалось уставом школы. Но правила пусть перводневки соблюдают! Наставницы наверняка сами красятся – иначе почему у дуры-Синяптук волосы, как у самой Мальвины?

– У этой знахарки все наши девчонки покупают, – заторопилась Дарпек, боясь, как бы Тайрыма не отказалась от дорогущего крема. – Даже Аякчан пузыречек брала – я сама видела!

– Аякча-ан? – протянула Тайрыма. – Я так и думала, что половина голубых прядей у этой албасы – крашеные!

Дарпек опустила глаза. Можно подумать, новые голубые локоны в черных косах самой Тайрымы от упорной учебы! Аж пять штук за раз!

– А мне вот интересно, откуда у безродной деньги на краску? Ультрамарин даже в столице дорогого стоит, уж я-то знаю! – вырвалось у Тайрымы. Она тут же прикусила язычок и покосилась на подружку – не вздумает ли спросить, откуда знает.

Дарпек сделала вид, что ничего не заметила.

– Думаешь, Аякчан…

– Ворует Огонь! – выпалила Тайрыма, несогласная уступить честь потрясающей догадки. – А кому еще это нужно – только такой голодранке, как она! Ворует и наверняка продает!

Дарпек содрогнулась: за нелегальную перепродажу Огня Храм знал лишь одну кару – одарить и продавца и покупателя таким количеством Пламени, чтоб даже их кости расплавились!

– А знаешь, я ведь как-то видела Аякчан возле трубы. И, кажется, она тогда испугалась!

– Так, может, у нее там дырочка просверлена? Как-то же она Огонь качает, – задумчиво предположила Тайрыма и вдруг решительно вскочила с койки. – Помнишь, где точно ты ее видела?

– Ты что – хочешь ее выследить? Сейчас? – испуганно расширила глаза Дарпек. – Но нам же запретили выходить после отбоя!

– Вот именно! – энергично согласилась Тайрыма. – Не думаешь же ты, что Аякчан прямо во время занятий Огонь ворует? Нее-ет, наверняка – как все по спальням разойдутся, тут-то она к трубе и прокрадется! А мы ее – хвать!

– Ну-у… Не знаю даже… Я еще два упражнения по тувинскому для наставницы Кэтэри не сделала… – дрожащим голосом протянула Дарпек, испуганно оглядываясь, словно их кто-то мог услышать. Но в спальне Тайрымы никого, кроме них, не было.

– Прекрати трусить, Дарпек! – скомандовала Тайрыма. – Если мы поймаем школьного вора, Солкокчон нас наверняка поблагодарит! Может, тебя даже в город после школы назначат, – искушающе предположила она.

Дарпек задумалась. Крупный город – пусть даже не столица! – был ее заветной мечтой.

– Ладно, – решившись, выдохнула она. – Но если что…

– Если что, за такую мелочь, как прогулка по коридорам после отбоя, моя тетка Метаткар нас как-нибудь отмажет! – подхватила Тайрыма, устремляясь к двери.

– Тебя-то точно отмажет… – проворчала Дарпек, направляясь за ней.

Отдельная, как у самих наставниц, и стоящая ее отцу немалых денег, спальня Тайрымы опустела. Только Голубой огонь в настенном светильнике вдруг затанцевал, будто под порывом ветра, и резко вспыхнул, рассыпая искры. Казалось, на поверхности Пламени промелькнуло чье-то лицо – и пропало.

– Направо или налево? – требовательно спросила Тайрыма, останавливаясь на развилке коридоров.

– Сейчас… сейчас соображу, – поднося руку ко лбу, пробормотала Дарпек. Она уже жалела, что дала себя уговорить! Награда, неизвестно еще, будет ли, а в пустых гулких коридорах так страшно! Светильники, ярко пылающие во время занятий, теперь были погашены, лишь кое-где тлели слабенькие Огоньки. Беспредельная чернота простирающейся за порогом школы Долгой ночи окрашивала темным белизну ледяных стен. Пол под ногами казался застывшим черным озером, и Дарпек испуганно вздрагивала от звука собственных шагов. – Вернемся? – жалобно попросила она.

– Вот тогда-то мы точно напоремся на мальвин – и даже оправдаться будет нечем! – раздраженно бросила Тайрыма. – Нет уж – я хочу, чтоб эта поганка Аякчан горела Синим пламенем! Вспоминай!

– Кажется, туда… – Дарпек слабо махнула рукой в правое ответвление коридора. – Там еще лестница вниз, – уже уверенней закончила она и побежала за устремившейся вперед Тайрымой.

Огонек светильника, под которым они только что стояли, вдруг вздулся, сыпанул трескучими, будто насмешливыми, искрами и снова опал.

Стараясь не слишком стучать босыми пятками по ледяным ступенькам, девчонки медленно спускались в темноту по скользкой винтовой лесенке.

– Внизу постирочная, – приглушенным шепотом выдохнула Дарпек. – Мы там рубахи моем…

Тайрыма скривила губы – сама-то она понятия не имела, где постирочная. Она всегда платила казенным ученицам – и те старательно стирали ее вещи, боясь пропустить даже самое крохотное пятнышко. Все, кроме Аякчан. Теперь ясно, почему. Удобно устроилась безродная: к постирочной ведь тоже труба с Огнем ведет – и наверняка за ней не следят так пристально, как за главной школьной, с учебным Огнем! Да только Тайрыма поумнее безродной Айки!

Она осторожно ступила с лестницы на отполированный пол. Подсветить бы, но с внутренним Огнем у Тайрымы всегда было плоховато. Ничего, и так справится. Она принялась ощупывать ведущую к постирочной трубу. Дарпек нетерпеливо дышала ей в ухо. Пальцы нашарили маленькую выпуклость… Задыхаясь от предчувствия удачи, Тайрыма вытянула палец – на его кончике вспыхнул крохотный голубой шарик.

– Вот оно! – выдохнула она.

Посреди грубо выкрашенной синей краской трубы торчала плотно пригнанная деревянная пробка. Торжествующая Тайрыма услышала, как Дарпек испуганно втянула носом воздух.

– Надо найти подходящее укрытие… – Тайрыма принялась озираться.

– А можно… – вдруг едва слышно пробормотала подружка. – Можно мы тоже возьмем немножко? Никто же не заметит! – умоляюще протянула она.

Мысли Дарпек лихорадочно метались. Совсем немножко, капелька неучтенного Огня: и собственная баночка с кремом – две баночки! – будут ее! И краска для волос, и даже платье, как у Тайки!

Тайрыма презрительно покосилась на нее – мысли подружки были видны как на ладони. Ладно, пусть берет – лишь бы не сбежала! А уж потом они найдут укрытие, дождутся Аякчан, и едва только безродная воровка протянет руку к трубе – как выскочат, как закричат: «Попалась!»

Трясущимися от предвкушения руками Дарпек вытащила из складок рубахи чашу для Огня, кончиками ногтей подцепила затычку на трубе…

– Попались! – прозвучал торжествующий ледяной голос.

Слепящий Голубой свет хлестнул по глазам. С десяток Огненных шаров вспыхнули вокруг, испуганно вжавшиеся в стену девчонки увидели шагнувшую к ним старшую наставницу Солкокчон.

– Посмотрим на вас, мои воровочки, – с убийственной ласковостью проворковала «Трижды шелковая».

– Тайрыма и Дарпек! – из-за спины старшей наставницы высунулась перекошенная от изумления физиономия Синяптук. – Но зачем девочкам из приличных родов красть Огонь? Я была уверена, что это одна из школьных голодранок!

– Так бывает именно с девочками из богатых родов – когда есть все, хочется больше и больше, – тоже выступая из темноты, тихо возразила Кэтэри, наставница по сивирским языкам и шаманской литературе.

– Мы не крали! – возмутилась Тайрыма.

– Да-да, – Дарпек закивала так, что казалось, голова вот-вот отвалится. – Мы только хотели поймать вора! Вы же слышали, что мы говорили!

– Я слышала только «взять немножко» и «никто не заметит», – с той же зловещей нежностью улыбнулась девчонкам «Трижды шелковая». – А вы, наставница Кэтэри?

– Кражи Огня начались незадолго перед отъездом Тайрымы из рода Буллет в образовательное путешествие, полностью прекратились во время ее отсутствия и возобновились сразу по возвращении, – размеренным голосом, натренированным исполнением эвенкских олонхо и хант-манских «птичьих песен» сообщила Кэтэри.

– Отец мало на наряды выделил? – сочувственным тоном задушевной подружки осведомилась старшая наставница.

– Нынче перед отбоем мною были обнаружены горелые следы, ведущие в комнату Тайрымы, – продолжала Кэтэри. – А возле трубы, поставляющей Огонь в постирочную, я нашла оброненный пояс, украшенный родовыми знаками семьи Буллет! Я немедленно обратилась к старшей наставнице с предложением устроить засаду, чтоб поймать преступницу с поличным.

– У вас что – уши поотмерзали? – срываясь на визг, завопила Тайрыма. – Говорю вам – это не я! Вот мой пояс, смотрите! – трясущимися пальцами она принялась дергать стягивающий ее рубаху кожаный ремень, изукрашенный вышивкой и кусочками меха.

– Красивый пояс. Но у дочери такого богатого рода их вполне может быть и два, и три, – равнодушно качнула головой старшая наставница. – А может, дело вовсе не в нарядах? – вдруг сказала Солкокчон – словно некая мысль только что пришла ей в голову. – Может, это твой отец, повелитель тысячи стад из славного рода Буллет, велел тебе красть Голубой огонь из трубы?

– И-и-и! – наставница Синяптук издала тонкий задушенный писк – и прикрыла рот ладонью. – Госпожа старшая наставница! Вы думаете… – в закрывающие рот пальцы пробубнила она. – Это… заговор? Заговор больших родов против Храма! – уже в полный голос завопила она. – А может, даже… И-и-и! – она запищала еще тоньше. – Может, нити заговора ведут… – Глаза у нее стали большие и круглые, точно оленье копыто, Синяптук беззвучно зашлепала губами, как вытащенная из проруби рыба, и только молча тыкала толстеньким пальцем вверх, в ледяной потолок. – Может, даже к самому Советнику! – наконец выдохнула она. – Этому только дай… Против Храма-то… – неприязненно добавила она.

– Мы не должны без доказательств обвинять соправителя Ее Снежности! – строго сказала Солкокчон, но что-то в выражении лица старшей наставницы говорило, что она слушает Синяптук со вниманием.

Толстая мальвина немедленно воодушевилась:

– А с доказательствами? С доказательствами можем? – Синяптук выпрямилась и торжественно потребовала: – Мы должны немедленно вызвать дознавательниц Храма! Пусть узнают, на что папаши из богатеньких родов подбивают своих дочек! – И она недобро поглядела на онемевших от ужаса Тайрыму и Дарпек.

– Не-ет! – валясь на колени, истошно закричала Дарпек. – Не надо! Наставница Солкокчон! Мой папа ни при чем! Это все Тайка, это она…

– Замолчи, дура-колмасам! – отвесив Дарпек хлесткую пощечину, крикнула Тайрыма.

– А вот мы и выясним, кто – при чем, кто – ни при чем… Кто, кого и на что подбил… – своим страшным шелковым голосом проникновенно сказала Солкокчон. – Наставница Синяптук… Забирайте этих двоих в карцер и… разберитесь, – скомандовала она. – А дознавательниц пока… не надо. Не стоит выносить сор из чума – все-таки заговор в школе… Плохо для ее репутации. – Она брезгливо поморщилась.

– Совершенно верно, старшая наставница Солкокчон! Как вам будет угодно, старшая наставница! – от рвения выпячивая глаза и грудь, выпалила Синяптук. – А вы… А ну пошли, воровки! Надо же, племянница самой Метаткар… Заговорщица! – наливаясь кровью, заорала вдруг она и с силой ухватила обеих девчонок за руки. – А я вам еще помогала! Ах вы, нижние авахи! Ничего-о! Вы мне все-е расскажете! Все-е! Ах вы, мерзкие албасы! Не видать вам больше Храма как своих затылков! И то еще легко отделаетесь! Посмотрим, какие песни-олонхо ваши папаши запоют, когда за них дознавательницы возьмутся!

– Как вы смеете говорить такое про моего уважаемого родителя! Главу богатого рода! – отчаянно вырываясь из сомкнувшейся на ее запястье руки, крикнула Тайрыма.

– Кончилось уважение! И богатство его закончилось тоже! А твои родичи на Храмовом костре визжать будут! – злорадно выпалила Синяптук и, шагая через ступеньку, поволокла упирающихся девчонок по лестнице. – А я погляжу!

– Не-ет! Не нада-а! – удаляющийся визг Дарпек затих за поворотом лестницы.

– Вот всегда она была жестокой женщиной, – с явным одобрением глядя Синяптук вслед, сказала «Трижды шелковая».

– А она не слишком? – с некоторой неуверенностью в голосе пробормотала Кэтэри. – Еще и впрямь слепит нам какой заговор прямо в школе. Стоит ли? Особенно сейчас, когда… – и она многозначительно посмотрела на старшую наставницу. – Да и отношения с Метаткар испортим…

– Стоит, Кэти, именно сейчас, – отчеканила Солкокчон. – Особенно насчет Метаткар… А то ведет себя, будто мы победили и она уже стала верховной жрицей. Причем без нас, – она так же многозначительно поглядела на Кэтэри. – Надо ее немножко в чувство привести. Представляешь, какая у нашей дорогой подружки Метки будет рожа, когда ее племянницу выкинут вон из школы! – И «Трижды шелковая» расплылась в леденящей улыбке.

Кэтэри насмешливо сощурилась:

– Этих глупых девчонок, случаем, не ты подставила, а, Солка? А то ведь я пояс вышитый, что меня на подозрения навел, найти не могу. Как растворился… Следы горелые на полу тоже исчезли. И вот этой дырки… – она многозначительно постучала по трубе, – тут еще совсем недавно не было! Я точно знаю, сама эту трубу два раза осматривала.

– Следы Тайрыма могла и затереть, – не отвечая, пробормотала Солкокчон. – А в остальном – любопытно. Я этим еще займусь, но не сейчас. Сейчас очень даже хорошо, что виновные у нас из богатеньких – родичи все оплатят, надо только их пугнуть как следует. Перед приездом верховных жриц все должно быть в ажуре, как на ледяном кружеве! – И она принялась кончиками ногтей выковыривать затычку из трубы.

– Зачем они приезжают – да еще все сразу? – напряженно спросила Кэтэри.

– Ты даже не представляешь, насколько «все сразу» они приезжают, – расшатывая затычку, пропыхтела Солкокчон. – САМА… – она сильно выделила слово, будто написала его большими буквами, – тоже будет. Они хотят с НЕЙ встретиться.

– У нас? Они что, не могли во Дворце устроить встречу? – нервно переспросила Кэтэри. – Думаешь, они… – она задохнулась от ужаса, – знают?

Солкокчон холодно рассмеялась.

– У нас, дорогая моя, нынче развелось столько тайн и при этом столько болтливых дур, что я не удивлюсь, если верховные старухи и впрямь кое-что знают! В их поколении больше сотни таких, как они, было – и все до одной сгинули. Только наши четыре бабульки – по сей День живы-здоровы. Так что я парочку секретных ходов себе заготовила – на случай, если сматываться придется. И не говори мне, что у тебя их нет! – В этот момент затычка наконец выскочила, и из трубы с шипением вылетел длинный язык Пламени. – Огненноглазая тебя побери! – Ругнувшись, старшая наставница запечатала дыру ладонью.

– Есть, конечно, – подскочившая Кэтэри торопливо шлепнула свою руку сверху. – Но, может, еще и обойдется?

– Может, и обойдется, – неожиданно легко согласилась Солкокчон. – Все, отпускай. – Шипение Огня прекратилось, и она отняла руку от совершенно целой трубы. – Нормально, – критически оглядев свою работу, признала она. – Мало ли, почему они решили встречаться здесь? Может, просто хотят быть подальше от дворцовых сплетен. Верховная Дьябылла вообще Зимний не жалует, с тех пор как НАША себе Советника назначила. Приедут – разберемся. Главное, чтоб САМА не струхнула и не наделала глупостей.

– Не наделает, – решительно мотнула головой Кэтэри и криво усмехнулась. – Она ведь, как и мы с тобой, из тех, кого наша всеми обожаемая сестра Синяптук называет голодранками.

– Синяптук – в небо пук! – рассеянно пробормотала Солкокчон и, морщась, потерла ладони. – Печет – будто едкое что-то на этой трубе было… Надо будет выгнать учениц коридоры отполировать. – Шаги наставниц зазвучали на ступеньках, их голоса постепенно затухали, удаляясь по ледяной лестнице. Затихли окончательно.

Мгновение в опустевшем коридоре царила темнота, слегка прореженная слабыми голубыми бликами из прикрученного светильника. Случись здесь кто, ему бы показалось, что сплошная ледяная стена под уводящей наверх лестницей колеблется, будто сминаясь под невидимой рукой. «Кап-кап-кап», – послышался звук водной капели. «Жур-жур-жур», – тоненькая струйка воды скользнула по стене торопливой змейкой, и вдруг стало ясно, что стена и впрямь трепещет, как листок бересты под ветром. Казавшаяся сплошным молочно-белым монолитом, она вдруг зашипела и… опала, расплескиваясь мелкими лужицами. Сплошной поток Голубого света залил коридор – и за растаявшим укрытием появилась прячущаяся под лестницей маленькая потайная комнатка с заваленным свитками низким столиком-нэптывуном и стоящей в углу высокой сияющей чашей с Голубым огнем!

К трубе скользнула девчоночья фигурка.

Губы Аякчан были недовольно надуты – вот только полировки коридоров ей сейчас недоставало! А в остальном все не так уж плохо получилось. Лицо ее просветлело, она свела кончики пальцев вместе, и на них яркой дугой вспыхнул Огонь. Мгновение, и в кулаке у девочки оказался вышитый пояс – точно как у Тайрымы. Аякчан усмехнулась – и пояс снова растекся Огнем, всасываясь обратно в пальцы. Если уж проницательная Кэтэри подозревает наставниц, значит, она все делала правильно, значит, никто из мальвин даже не догадывается об ее истинных силах. Вскрыть трубу для Аякчан было раз плюнуть, вот именно так: один плевок – и дырка! Но, конечно, она не станет этого делать – ведь если Огонь будет пропадать и после поимки виновных… Аякчан покачала головой. Придется пока держаться на уже украденных запасах и накопленном внутреннем Огне. Девочка обернулась к скрывавшейся за растаявшей стеной потайной комнатке. Конечно, найди «Трижды шелковая» спрятанную тут чашу, мигом сообразила бы, что Огня в ней примерно столько же, сколько исчезло из хранилищ школы. Ну а вытащенных из библиотеки свитков никто не хватится – там, где Аякчан нашла их, вряд ли кто-то бывал за последнюю сотню Дней! На уроках им не рассказывали и десятой доли того, что скрывалось в этих старых свитках! Накопление Огня… Создание Огненных щитов… Огненные шары массового поражения… Лезвие Пламени… Мальвины скрывают эти знания от учениц, а может, и сами ничего такого не умеют?

Аякчан принялась перебирать свитки подрагивающими руками. Она удивлялась до сих пор – эти свитки, написанные одним и тем же летящим беспорядочным почерком, в первый же школьный День словно позвали ее. Зачем она пошла к самым дальним, давно заброшенным полкам – она и сама не знала. Но там, под многодневными напластованиями пыли, лежали они. И они же научили ее, как натаскать Огня для тренировок. Но кое-чего не было даже здесь.

Девочка пристально уставилась на растекшуюся по полу воду. Под ее взглядом мелкие лужицы зашевелились, принялись торопливо сползаться, миг – и молочно-белая ледяная стена взметнулась на прежнем месте, скрыв Аякчан и ее потайное убежище.

Аякчан посмотрела с упреком, будто выросшая четвертая стена тайной комнаты ее кровно обидела самим фактом своего существования. Конечно, приятно и полезно уметь проделывать подобные вещи! Еще бы знать – как она это делает? Или как жрица Айгыр летает на облаках? Об этом в древних свитках по управлению Огнем нет ни слова – и Аякчан даже начинала подозревать, что Огонь тут ни при чем! Она старательно гнала от себя подобные мысли. Все знают, что, кроме жалких потуг белых, Дневных, шаманов, способных разве что дичь под выстрел выманить да царапину заговорить, единственным источником силы на Сивире был покровительствующий жрицам Голубой огонь, и больше ни-че-го! И думать по-иному, как сказано в Заветах Храма, «есть черная ересь и преступное погашение Пламени в собственной душе, ведущее ко ввержению тела в Огнь Очищающий». Вот уж куда бы не хотелось… ввергаться!

А может, верховную Айгыр спросить? «Трижды шелковая» ведь говорила, что та приезжает. Мысли Аякчан сменили направление. Странный какой разговор она слышала… Верховные жрицы Храма – Айгыр и Айбанса, Дьябылла и Демаан, – четверо, что держат в своих руках реальную власть над Сивир-землей. И они хотят тайком встретиться в их школе с САМОЙ… Аякчан даже предположить боялась, кто это могла быть – но после упоминания о Советнике сомнений не оставалось. Скоро Тайрыма будет не единственной ученицей школы, видевшей Снежную Королеву! Неужели Солкокчон говорила правду – и нынешняя Ее Снежность была когда-то такой же казенной ученицей, «голодранкой безродной», как и сама Аякчан? Интересно, как она всего добилась? Да уж точно не прячась по комнатушкам под лестницами!

Девочка свернула свиток так решительно, что старая береста жалобно хрупнула. Она всегда верила, что знание – и впрямь сила, и сила эта не только в свитках! Она должна узнать, для чего устраивается эта секретная встреча между «великой четверкой» и Королевой. И чем она так пугает мальвин, у которых явно есть какие-то общие с САМОЙ секреты.

Только сперва еще одно дельце. Аякчан расправила длинную черно-синюю прядь перед прозрачной линзой полированного льда и тяжко вздохнула. Обманула все-таки старая знахарка, паршивую краску подсунула. Постоянно подкрашивать приходится. Аякчан достала из-под столика пузырек и стала аккуратно замазывать угольной смесью просвечивающий даже сквозь черную краску пылающий ультрамарин своих волос.

Свиток 3

Где все ждут Снежную Королеву

Аякчан бежала, скользя гладкими лыжами-голицами[3] по укатанной трассе. Сзади раздался усердный пыхтеж, как у медведя над свежепойманным лососем, и с ней поравнялась запыхавшаяся Юлтэк.

– Ну ты и прешь – догнать невозможно! – хватая ртом воздух, выдохнула она.

– Я привычная, – буркнула Аякчан, считая шаги. Р-раз – вдох, два – выдох, р-раз – вдох…

– Ты с каких это пор Синяптучку так возлюбила, что ей подарки делаешь? – требовательно спросила Юлтэк. – Нет, ты не отмалчивайся, объясни мне, зачем ей этот свой… синяптон отдала?

Аякчан только неопределенно повела плечом. Если Юлька до сих пор не догадалась, как сильно в их школе «любят» учениц, которые высовываются, – то кто ж ей знахарь?

Сама Аякчан все давным-давно поняла. Еще когда в первый День обучения сумела втянуть в себя Огня вдвое больше, чем любая другая ученица, а в волосах ее немедленно прорезались две новые голубые пряди. В глазах Солкокчон тогда промелькнула ярость, а потом они стали ласковые-ласковые, как вода над омутом. С тех пор Аякчан была очень осторожна, а синевы в ее волосах не прибавлялось – спасибо черной краске.

Поняв, что ответа не дождется, Юлтэк негодующе фыркнула, но все-таки сменила тему:

– Слыхала? У нас большой общешкольный праздник – Тайрыма с подружкой нас покидают! – Она поглядела в невозмутимое лицо Аякчан и сама себе кивнула: – Ты уже знаешь. Ну, тебе всегда все известно. А что девчонки говорят, тоже знаешь? – И, не дожидаясь ответа, сообщила: – Что у этих двоих ума бы не хватило придумать, как Огонь тырить, и что какой-то хороший человек их подставил всем нам на радость!

– Не думаю, что человек такой уж хороший. Просто Тайрыма и Дарпек вверху списка на распределение после школы. Если их места освобождаются, весь список подвинется, и кое у кого появится шанс… – не сбиваясь с ровного бега, пробормотала Аякчан.

Юлтэк скорчила досадливую гримаску.

– Вот всегда ты думаешь только плохое! – пропыхтела она. – Как будто люди для других людей что-то вроде… не знаю… гарпуна, во! Взял человечка, рыбы для себя им набил – и выкинул, а что он там себе думает-чувствует, вовсе не интересно.

– Так оно и есть, – пожала плечами Аякчан. – Если не пользуешься никем ты – пользуются тобой.

– Мной ты тоже пользуешься? – проворчала Юлтэк.

– А ты мной – нет? – усмехнулась Аякчан. – Для домашних заданий, например?

Юлтэк обиженно надулась и отстала. А чего обижаться, если это чистая, как первый снег, правда? Вот хоть ее собственный отец: женой попользовался – чтоб справное хозяйство завести, дочерью – родней обрасти. Скажи ему кто, что первая жена да старшая дочь думают-чувствуют, он бы удивился, будто с ним о сложном внутреннем мире оленьего седла заговорили. И, наверное, это правильно! Во всяком случае, только так и можно, если ты родилась голодранкой, а хочешь выбиться… в Королевы!

А почему нет? Другие же смогли – она сама слышала!

– Аякчан! Албасы тебе в косы, кому говорю? Прибавь шагу, ковыляешь, как одноногий авахи!

Аякчан дернулась, едва не полетев кверху лыжами. Вот так и начнешь верить в правдивость песен, где голос богатырки «слышен на шесть Дней пути»! А уж их школьная богатырка Алтын-Арыг могла так гаркнуть, что школьные башни приседали! Широко скользя на своих голицах, Алтын-Арыг легко обошла бегущих девчонок и понеслась впереди всех – невысокая, изящная, сама похожая на девочку.

«Потрясающая тетка!» – как всегда, с легкой завистью глядя ей вслед, подумала Аякчан. Школьная богатырка Алтын-Арыг была единственной нежрицей среди наставниц школы, и только ее ученицы никогда не называли мальвиной – хотя бы потому, что она красила волосы в ядовито-розовый цвет. На вопрос – зачем, невозмутимо заявляла, что если по всей Средней Сивир-земле толпами шастают голубые бабы, почему не быть хоть одной розовой? «Трижды шелковая» Солкокчон на это лишь холодно улыбалась, а Синяптук бесилась и раз за разом слала в Храмовую канцелярию доносы, обвиняя Алтын во всех грехах от «преступной непочтительности» до «попыток низвержения Храма». Канцелярия всегда отмалчивалась, а «случайно» вылетевший с площадки каменный мяч неизменно крошил ледяные стены в комнате Синяптук. Аякчан было ужасно интересно, кто и почему покровительствует лихой богатырке.

– Тащитесь по дистанции, как беременные важенки! – снова заорала Алтын. – Все уже летать научились, никто больше бегать не хочет?

Аякчан снова нервно дернулась. Разумом она понимала, что Алтын ничего о ней не знает и ни на что не намекает, но когда у тебя много секретов, все время боишься, что какой-нибудь да всплывет! Спокойно! Спокойно, все у нее получится!

Богатырка вложила два пальца в рот и коротко свистнула.

– Так, сдали лыжи, взяли мячи и разбились на пары! Быстро, быстро, не спим!

Аякчан с натугой подхватила один из каменных мячей и остановилась напротив Юлтэк, явно давая понять, что ждет ее. В ответ подруга одарила Аякчан мрачным взглядом, но все-таки пошла.

Настоящей медной площадки для игры в каменный мяч при школе не было. Храм считал, что уж без нее будущие жрицы точно обойдутся, а раскрутить кого-нибудь из родителей побогаче Алтын до сих пор не удавалось – все-таки богатырство являлось в школе не основным предметом. Вместо площадки был всего лишь серебрящийся в Ночной темноте пятачок утоптанного снега, весь в выбоинах от оброненных мячей.

– Отрабатываем прием нижней подачи! – гаркнула Алтын. – Бросок все знают? Двумя руками снизу вверх от бедра! Одна подает, вторая – принимает, потом меняетесь. Мяч не отбиваем, принимаем! Качайте ручки, качайте, у жриц они, знаете, какие накачанные должны быть, чтоб Храмовые приношения нагребать? Для особо продвинутых, которые думают, что они уже жрицы, напоминаю – за прошлый День нам выделили всего пять новых мячей! Поэтому если кто бесценный богатырский снаряд с перепугу своим Огнем подплавит… – Богатырка обвела толпящихся вокруг учениц многозначительным взглядом – глаза у нее были необыкновенного желтого цвета с яркой черной точкой зрачка. Совершенно тигриные, навевающие безотчетный ужас даже на наставниц, а уж учениц заставляющие моментально опускать голову и облегченно переводить дух, когда этот жутковатый звериный взгляд скользил дальше. – Честно предупреждаю, лучше сразу и самосжигайтесь! Всем все ясно?

Раздался гул голосов – одновременно согласных и обиженных, – и площадка наполнилась утробным хеканьем бросающих, грохотом оброненных мячей и возмущенными криками. Аякчан пригнулась, напружинила ноги в коленях и слегка качнула мяч туда-сюда. Каменный снаряд вылетел из сцепленных в замок пальцев и взмыл над площадкой – невысоко и недалеко.

– Совсем безрукая, – с чуть презрительным равнодушием заключила богатырка и отвернулась к другой паре.

Юлтэк легко шагнула вперед и приняла мяч на согнутые руки. Пошатнулась под его тяжестью, но устояла. А вот теперь поглядим, достаточно ли сильно ее удалось обидеть.

Ой, похоже, достаточно! На лице Юлтэк появилась злая решимость, и она принялась раскачивать шар перед броском. Ра-аз… Два-а… Три! Камень выпрыгнул из ее рук и, со свистом рассекая воздух, понесся на Аякчан.

Как всегда, больше всего ей хотелось развернуться и дать деру от летящей каменюки…

Как и положено, она кинулась камню навстречу…

О-ох! Обточенный шар всем немалым весом шлепнулся ей на руки, она судорожно прижала его к животу и засеменила, перебирая ногами, чтоб не упасть. Теперь руки от запястий до локтей в синяках будут! Как же она на самом деле ненавидит проклятый булыжник! У отморозка, который эту так называемую игру выдумал, у самого был вместо головы камень!

Не позволяя ни одной из этих мыслей отразиться на лице, Аякчан торжествующе ухмыльнулась Юлтэк – дескать, что, взяла? Юльку надо продолжать дразнить, а то спустит пар и успокоится, а Аякчан совсем другое нужно.

Сработало – лицо Юлтэк стало еще ожесточенней. Она легко приняла подачу Аякчан и метнула мяч снова, на этот раз явно целясь ей по ногам. Не ожидавшая от себя такой прыти, Аякчан поймала каменный шар у самой земли и тут же запустила его обратно. В этот момент язычки Голубого огня в окружавших площадку светильниках вдруг дружно пригнулись, как от сильного порыва ветра – хотя морозный Ночной воздух был совершенно неподвижен. Потом выпрямились и затрещали, рассыпая искры, будто приветствуя кого-то. Аякчан стиснула зубы – пора! Она надменно выпрямилась и одними губами прошептала то, что в роду Юлтэк считалось чуть ли не самым страшным оскорблением:

– Слабосильная, как мышь!

– Я? – Глазищи Юлтэк мгновенно стали бешеными.

Дальше все случилось в один миг. С глухим гулом каменный шар взвился в воздух и ринулся в лицо Аякчан. Растерявшаяся девчонка заметалась, неловко подставляя руки… Будто ударом гигантского кулака ее сбило с ног и покатило по земле. Богатырка яростно засвистела и со всех ног кинулась к лежащей на снегу скомканной, как тряпочка, фигурке. Беспомощно распростертые руки девочки были совершенно неподвижны.

– Огненноглазая, да что же это! – испуганно пробормотала богатырка, хватая лежащую ничком девочку за плечи и бережно переворачивая на спину. Лицо Аякчан было залито кровью.

Припавшая рядом на колени Юлтэк испуганно завопила.

Аякчан глубоко вздохнула и открыла глаза. На губах ее появилась виноватая улыбка:

– Я… не удержала… Сильный удар…

– Си-ильный! – передразнила богатырка, но в голосе ее слышалось явное облегчение. Она сгребла горсть снега и прижала к кровоточащему носу Аякчан.

– Аечка, честное слово, я не хотела! – всхлипнула Юлтэк.

– Хотела, – страдальчески трепеща ресницами, выдохнула Аякчан. А вот пусть теперь чувствует себя виноватой!

– Я ее к знахарю отведу! – подорвалась Юлтэк.

– Еще чего не хватало! – возмутилась богатырка, которая терпеть не могла, когда пропускали ее занятия. – Руки целы. Ноги целы, – ощупывая Аякчан, объявила она. – Сама дойдет! А ты – марш на место!

– Я не хочу к знахарю. Лучше в спальне полежу. – С трудом поднимаясь на ноги, пролепетала Аякчан.

– Полежи, полежи – бока не отлежи! – рявкнула безжалостная богатырка. – Чтоб на следующем занятии была готова, как охотничье копье! А вы что вылупились? – заорала она на девчонок. – Продолжаем! Еще кто бросок пропустит – сама тому голову оторву и вместо мяча кидать заставлю!

Прижимая к лицу ком снега, Аякчан, пошатываясь, побрела к сверкающей бело-голубой громаде школы, будто короной увенчанной четырьмя башнями с пылающим на вершинах Голубым огнем. Сине-золотые сполохи Пламени плясали на фоне угольно-черного Ночного неба.

Следом за девочкой по белому снегу тянулась редкая цепочка кровавых капель. Спиной она чувствовала устремленный ей в спину жалостливый и виноватый взгляд Юлтэк. Аякчан остановилась, словно переводя дух, обернулась и – так уж и быть! – ободряюще махнула подружке рукой. Держась за ледяную стену, скрылась за углом здания.

Убедившись, что с площадки ее не разглядеть, Аякчан резко выпрямилась и двумя пальцами прижала переносицу. Язычок Голубого пламени лизнул лицо, и кровь из носа перестала капать. Она наскоро умылась снегом и, как было сказано в древних свитках, пристально, не моргая, уставилась в Огонь закрепленного на молочно-белой стене светильника. Как всегда, когда она смотрела сквозь Пламя, ей казалось, что ее становится много, целая вереница Аякчан, и каждая выглядывает из пылающего, но не обжигающего Огня разбросанных по всей школе светильников, осматривая пустые коридоры и переходы. Все на занятиях, школа будто вымерла! Она оторвалась от Пламени, закрыла глаза и расслабилась. Что-то мягкое и ласковое, как пушистый зверек, толкнулось изнутри в голову и плечи, и девочка медленно воспарила вдоль стены учительской башни.

Вот сейчас кто-нибудь увидит, как ученица Аякчан летает, будто жрица с двадцатидневным стажем, – и ей конец! Она плотно вжалась в стену и заскользила по поверхности. Ей нужно было на самый верх, где прямо под чашей с Огнем прятался кабинет старшей наставницы. Если уж устраивать в школе секретные встречи – то только там, куда ни один соглядатай не проберется. Разве что прилетит… Аякчан нервно хихикнула и остановилась, едва не врезавшись в козырек венчающей башню Огневой площадки. Край ее нависал над узким окошком из тонкого прозрачного льда. Гибким, как у змеи, движением девочка скользнула под широкий выступ, вжалась в него спиной и затаилась.

Тут же сквозь тонкий лед окошка послышался стук открывающейся двери и потрясенный возглас Солкокчон:

– Мои прекрасные госпожи! Вы уже здесь!

Не выдержав, Аякчан свесила голову и заглянула внутрь. «Трижды шелковая» стояла, напряженно уставившись на дверь кабинета. А в дверь входили они. Верховная жрица Храма Айгыр – такая же, какой она запомнилась Аякчан, когда прилетела за ней верхом на дождевой туче: с лицом не старым и не молодым, будто для него не существует неумолимого бега времени, и холодно-прекрасным, словно вырезанным изо льда. Верховная жрица Айбанса – хрупкая, как обледенелая веточка, с тонкой до прозрачности кожей и нежно-голубым, как туман над водой, облачком кудрявых волос. Между красавицами, переваливаясь беременными утками, ковыляли две приземистые, будто пеньки, фигуры, от макушек до пят закутанные в белые одеяния. Дьябылла и Демаан!

– Я… Я даже не заметила, как вы появились! – в растерянности пробормотала старшая наставница.

Одна из приземистых фигур шевельнулась, и сквозь намотанные на нее тряпки выглянул круглый, как блюдо, глаз – кроваво-алый, весь в извилистых желтых прожилках.

– Когда б замечала, тогда можно было б и тебя на наше место, – послышался густой и низкий, словно рев быка, голос.

Подслушивающая Аякчан почувствовала, как от звука этого голоса у нее внутри все скукоживается. По напряженной спине Солкокчон она видела, что старшая наставница боится не меньше ее. Но голос «Трижды шелковой» был спокоен и так шелковист, что полностью оправдывал ее прозвище:

– Мне даже думать о подобном не следует! Приветствую вас, повелительница Демаан!

Если это – Демаан, то вторая, выходит, Дьябылла. Вторая из верховных впрыгнула в комнату, как ребенок, скачущий на одной ножке. Еще один такой же неуклюжий прыжок – сложившись пополам, будто ее с размаху перерубили мечом, Дьябылла плюхнулась на подушки рядом с Демаан и неподвижно застыла грудой грязного тряпья. Идущая последней Айгыр захлопнула дверь.

– Ну – где эта девчонка? – усаживаясь, осведомилась хрупкая Айбанса, и ее почти детский облик странно не сочетался с брюзгливым старушечьим голосом. – Или она думает, мы будем ее дожидаться?

– Я уверена, Ее Снежность сейчас появится, правительница Айбанса! – раздался тихий примиряющий голос.

Свесившись ниже, Аякчан разглядела сквозь окошко скромно приткнувшуюся в уголке наставницу Кэтэри.

– Быть может, великие жрицы желают узнать об успехах рекомендованных ими учениц?

– Ну и как моя… как там ее… – прикрывая узкой изящной ладонью скучающий зевок, пробормотала Айгыр.

– Аякчан, третий День обучения, – подсказала «Трижды шелковая». – Старательная девочка и даже не без способностей. Хотя если дозволено мне будет говорить откровенно, особых талантов за ней не замечено.

– Ну и Эрлик с ней, – небрежно обронила Айгыр. – На окраинах Средней земли хорошо обученные жрицы тоже нужны. А ваши платные ученицы отбиваются от подобных назначений, как кули от шамана!

Подслушивающая над окном Аякчан почувствовала, как наливается жаром от ярости. А она-то считала Айгыр своей покровительницей! Своим шансом! Дать бы ей сейчас Огненным шаром промеж ушей!

Айгыр вдруг дернулась – будто от удара по голове. Стремительно повернулась – и уставилась прямо в окно. Едва не завопив от ужаса, Аякчан отпрянула от прозрачного льда.

В кабинете повисла недолгая пауза.

– А может, она себя еще проявит? – очень странным тоном сказала Айгыр и вдруг хихикнула.

– Раньше в бесплатные ученицы мы брали только девочек с выдающимися способностями, – все тем же брюзгливым тоном пробурчала Айбанса, по-старушечьи поджимая нежные девичьи губки. – А теперь и средненьким рады! Потому что вы – и эта ваша девчонка, которая возомнила себя тут главной! – вместо того чтоб поддерживать Огонь, заигрываете с богатыми родами! Набираете в школу Эрлик знает кого! – При упоминании владыки Нижнего мира Дьябылла и Демаан дружно дернулись и повернули головы, зло глядя на Айбансу сквозь завесу своих тряпок. Но ту это не смутило. – А учите еще хуже! – продолжала цедить она. – Сперва от практических занятий их прячете – конечно, если девчонку разнесет по окрестностям, с папаш больше ничего не выдоишь! А потом эти ваши богатенькие недоучки на первой же самостоятельной работе горят Синим пламенем!

– Большие роды набирают силу, – странно было слышать из уст старшей наставницы этот смиренный голос. – И все чаще говорят о непомерно высокой цене на Огонь…

– А тому, кто это говорит, надо выдавать порцию Огня бесплатно лично в руки, – со зловещей ласковостью протянула Айбанса. – Тогда остальные живо заткнутся! А вашей школьной подружке, похоже, королевский венец голову сдавил так, что все мозги вылезли!

Это они – о Снежной Королеве? Трясясь от страха и одновременно обмирая от любопытства, Аякчан снова осторожно заглянула в окно.

– Это надо же! Против нее мятеж поднимают, а она нет бы пустить в главного мятежника Синим пламенем, а его горелый скелет провезти по всему Сивиру, чтоб другим неповадно было, – берет его себе в Советники! И теперь он мутит воду прямо у нас под носом – законы принимает! Богатые роды наглеть начали, южане вообще страх потеряли – позволяют себе грозить жрицам! – взвизгнула Айбанса. – Они, видите ли, пожалуются Советнику! – явно передразнила она кого-то.

– Времена изменились, правительница Айбанса, – осторожно начала Солкокчон. – Храм не может позволить себе вражду с могучими родами…

– Я видела больше всяких времен, чем ты, малодневка! – оборвала ее Айбанса. – Но во все времена верным способом избежать вражды был ха-ароший клубок Огня врагу на голову! Горелый пепел – он ни с кем враждовать не может! Неплохо бы и королевочке вашей… – она скривила губы… – это усвоить!

– Не нравится – давайте ее прибьем! – хрипло прорычала Демаан. – А Королевой поставим… все равно кого, хотя бы вот эту, – красный в прожилках глаз крутанулся в глазнице и вперился в Кэтэри.

– Думаешь, станет лучше? – насмешливо поинтересовалась Айгыр.

– Не станет – и эту тоже прибьем!

Прямо над головой у подслушивающей Аякчан, на вершине башни, затопотало множество ног.

– А вот и она! – срывающимся от облегчения голосом вскричала Кэтэри.

Из-под потолка кабинета рухнул поток лунного света, и звучный голос провозгласил:

– Повелительница всей Средней Сивир-земли! Гор Сумэру! Великого Океана! Ее Снежность…

Кэтэри и Солкокчон вскочили и согнулись в поклоне.

Верховная Айгыр приподнялась…

– Можешь так не надуваться, девочка, тут все свои, – приветливо сказала она, поудобнее умащивая под собой подушки.

– Явилась! – от рыка Демаан звякнули чаши на низеньком столике. – Спускайся и закрой за собой дверь!

Торжественное провозглашение оборвалось, раздалось смущенное перешептывание, потом дверь наверху резко захлопнулась. Из-под потолка кабинета медленно спланировала голубоволосая женщина в обычной для жрицы белой рубахе и шитом золотом синем плаще.

Позабыв об опасности, Аякчан высунулась из-под козырька и снова свесилась над окном, во все глаза уставившись на Снежную Королеву.

Свиток 4

Знакомящий с разными бедами земли Югрской

Женщина в плаще казалась старше лишенной возраста Айгыр и уж тем более старше, чем похожая на девочку Айбанса. Она нервно поправила золотой с сапфирами обруч в ярко-голубых волосах и, сцепив руки за спиной, замерла посреди кабинета, неуверенно косясь на мрачных верховных жриц.

Солкокчон громко откашлялась:

– Окажите нашей школе честь – присядьте, Ваша Снежность, – с нажимом сказала она.

Королева словно очнулась, заморгала и, вдруг смутившись чуть не до слез, торопливо уселась. Старательно делая вид, что вовсе не собиралась торчать посреди кабинета, как вызванная для наставления девочка-ученица.

– Легким ли был путь, попутным ли ветер? – немедленно подхватила Кэтэри, протягивая Королеве чашу с кумысом.

– Ну хватит! У вас, девчонок, Дни и Ночи немереные, а мы, старухи, времени на пустяки терять не можем, – раздраженно кривя полудетское личико, проворчала Айбанса. – Ты имеешь хоть какое-то представление о надвигающейся катастрофе? – Айбанса уставилась на сидящую перед ней средних лет женщину, как престарелая тетушка на придурковатую племянницу, взятую в дом из милости.

– Конечно! – Королева мгновенно приободрилась. – Положение действительно не из лучших, но мы принимаем меры! – Она стала деловито загибать пальцы. – Во-первых, вся Югрская земля объявлена зоной бедствия. На границах ее выставлены блок-посты. Это не позволит потоку беженцев хлынуть на другие территории. Не нужна нам всесивирская паника и опасные для Храма слухи – что мы, дескать, не можем справиться…

– Очень мило! – вдруг потеряв всякую почтительность, протянула Солкокчон. – А если эти отмороженные чудища двинутся на города? Мы здесь, между прочим, совсем близко от вашей зоны бедствия! Что я буду делать, если какой-нибудь мерзлый мамонт повадится гулять у стен моей школы?

– Вспомнишь, что ты не только мальвина, но и жрица, и затолкаешь ему в хобот хорошую порцию Огня! – с неожиданной жесткостью рявкнула на нее Королева. – Мамонты – местные называют их «Вэс» – и древние великаны эрыг отыры отмораживаются только в тундровой зоне. Тамошние жрицы вполне справляются с ними! Не все же им тюленей пинать да подношения Храму присваивать, иногда и работать надо! – зло процедила она. – Реальную опасность представляют только поналезшие невесть откуда мэнквы-людоеды. Эта проблема ранее представлялась практически неразрешимой. У великанов толстая шкура и вечно мокрая от снега шерсть – обычный Огненный шар их почти не берет, а жрицу, вышедшую на мэнква со слишком большим зарядом Огня в теле, просто разнесет в клочья излишками Огнезапаса! Храмы Югрской земли категорически не справлялись, а отправлять туда жриц из других мест значило бы оставить без Огневой поддержки половину Сивира. Но… – она сделала эффектную паузу. – Я получила сообщение от жрицы Магнитной горы – южные умники все-таки соизволили поработать головами! Скоро – совсем скоро! – новое оружие против мэнквов-людоедов будет здесь! – И она гордо откинула увенчанную золотым обручем голову, торжествующе глядя на четверку верховных жриц.

Некоторое время верховные, не моргая, смотрели на Королеву. Потом Демаан скосила кровавый глаз на Айгыр:

– Ты, случаем, не знаешь, это она о чем?

– Она о массовом нашествии мэнквов-людоедов на Югрскую землю, – сосредоточенно изучая инкрустированные мелкими сапфирами ногти, пробормотала Айгыр.

– А кому мешают мэнквы? – удивленно проскрежетала Демаан.

– Да людишек они жрать повадились, – неохотно протянула Айгыр.

Из-под тряпок Демаан послышалось раздраженное фырканье.

– Вот уж беда так беда! Людишки, они вечно снуют туда-сюда: старых пожрут – новые народятся! Мы говорим сейчас о действительно опасных вещах! – вскричала она. – Или вы до сих пор не слышали, что в этих самых ваших южных горах… – Она сделала длинную паузу и полным злобы и одновременно откровенного страха шепотом закончила: – Объявился черный кузнец.

– Э-э… М-м-м… А-а… – теперь Королева смотрела на Демаан, как та самая племянница, твердо знающая, что тетушка да-авно в глубоком маразме, но сказать о том не решающаяся из страха потерять богатое наследство. Наконец она пробормотала: – В сообщении жрицы Магнитной горы упоминалось что-то такое… Но я решила, что она не иначе как тамошнего рудничного газа наглоталась.

– Ты – безголовая! Чуда тупая! – яростно выплевывая ругательства, Айбанса подалась вперед. – Мэнквы ее волнуют! Черные – вот настоящая опасность!

– Но Черные – это всего лишь предания тысячедневной давности! Шаманские сказки! – Кэтэри кинулась на помощь Королеве. – Их давно никто даже не помнит!

– Никто – это кто? – все так же не отрываясь от изучения своих ногтей, тихо спросила Айгыр. – Некоторые очень даже помнят.

– И в отличие от вас, молодых да безмозглых, понимают, чем возвращение Черных может обернуться! Поэтому бросайте все свои глупости… – Айбанса обвела взглядом Королеву и застывших у нее по бокам обеих жриц. – И занимайтесь Черными! Только Черными!

– Погибель Югрской земли вы называете глупостями? – строптиво пробормотала Королева.

– Да плевать мне с девятого неба на Югрскую землю! – взорвалась Айбанса. – Речь идет о погибели Храма – вот что такое Черные!

– Или тебе твое тронное место разонравилось, девочка? – угрожающе прорычала Демаан.

– Немедленно, слышишь, немедленно отправь сообщение жрице из Магнитной! – сорвалась на визг Айбанса. – Пусть она схватит кузнеца…

– Ничего отправлять не надо! – быстро сказала Королева. – Столь беспокоящий вас кузнец – всего лишь тринадцатидневный мальчишка… – сквозь почтительность в тоне Королевы проскользнула насмешка, – погиб при попытке к бегству. Утонул.

Айгыр поморщилась:

– Черные – это такое… такие… Ну в общем, просто так они не тонут.

– Поздравляю всех, – тон Айбансы был убийственным, как входящий в сердце нож южной стали. – Теперь черный кузнец может оказаться где угодно!

В этот момент неподвижная и похожая на застывший посреди кабинета грязный сугроб четвертая из верховных жриц, Дьябылла, вдруг шевельнулась. Из-под ее тряпок вырвался длинный вибрирующий вопль, от которого заломило зубы. Наставница Кэтэри с криком схватилась за голову – из ее уха потекла тоненькая струйка крови. Не поднимаясь на ноги, Дьябылла взмыла в воздух. В вихре развевающихся одежд ринулась прямо на прозрачный лед окна.

Едва успевшей отпрянуть Аякчан показалось, что лед под ней взорвался от удара Огненным шаром, разлетаясь брызгами секущих осколков. Из возникшего пролома вырвалась завывающая Дьябылла. Полоща тряпками на фоне луны, четвертая верховная жрица устремилась к черному Ночному горизонту.

Судорожно вжавшаяся в карниз Огневой башни Аякчан потрясенно уставилась вслед Дьябылле – летящая сквозь мрак жрица походила на брошенный сильной рукой ворох тряпья. Пара ударов сердца потребовалась Аякчан, чтобы понять, куда та мчится – Дьябылла летела прямо к ледяному городу, чье далекое нежно-голубое мерцание порой заставляло учениц школы надолго застывать у прозрачных ледяных окон, мечтая… кто о чем! Кто о почестях и славе, о богатых приношениях для Храма, из которых разумной жрице всегда достается немалая толика. Другие о песнях олонхо, шумных празднествах, богатых и славных родах, с почтительностью и страхом добивающихся внимания жриц. И почти все о завистливых взглядах девушек и испуганно-восторженных – парней, устремленных вслед гордой храмовнице!

Словно громадный сапфир, город мерцал на горизонте, испуская в темные Ночные небеса трепещущее голубое сияние. Перед мысленным взором Аякчан предстали устремленные вверх громадные ледяные башни – намного выше и внушительнее школьных, – в гигантских чашах которых бушевало Голубое пламя, озаряя кипящую внизу бурную, опасную, манящую и такую загадочную и желанную городскую жизнь!

Голубое сияние города на горизонте вдруг мигнуло, пропав на мгновение, снова вспыхнуло – отчаянно и страшно, будто зовя на помощь, и… погасло! Горизонт поглотила тьма. Словно там, вдалеке, живой и дышащий город вдруг умер, весь, разом – погасли Огни на башнях, затихли звуки, и, не успев даже испугаться, люди медленно опускались на ледяные тротуары, погружая только что шумные улицы в жуткое безмолвие смерти.

Сквозь воцарившийся вокруг мрак донесся длинный горестный вопль летящей Дьябыллы. Будто откликнувшись на него, горизонт вновь вспыхнул. Сперва в темном небе зародилась одинокая сверкающая точка, пылающая алым, как глаз Демаан. А потом небо озарилось багрово-рыжим Огнем! С жутким завыванием поток нереального, только в древних легендах помянутого Рыжего пламени расчертил Ночной горизонт над далеким городом!

Свиток 5

В котором Аякчан ввязывается в настоящий воздушный бой

– Видели? Все видели? – из разбитого окна послышался страшный крик Айбансы. – Это он! Он! Черный!

Прямо под прячущейся Аякчан послышались треск и грохот – и в разбитое окно вынеслась яростная Айбанса. За ней, не отставая, мчались Айгыр и Демаан. Красный глаз Демаан вертелся в глазнице, прорезая окрестную темноту длинным лучом света. Луч заметался, и вытянутое световое пятно выхватило из мрака похожую на белый кокон фигуру Дьябыллы. Троица верховных дружно издала торжествующий крик и ринулась вдогонку сестре.

– За нами! Скорее! – казалось, на весь Сивир прокричала мчащаяся сквозь небо Айбанса, и был в ее крике приказ такой страшной силы, что затаившейся под козырьком Огневой башни Аякчан пришлось ногтями вцепиться в лед, чтоб не полететь следом и не выдать себя.

Из разбитого окна вылетела Кэтэри… И зависла в воздухе, болтаясь, как тряпочка, – протянутая из окна рука поймала ее за щиколотку.

– Спокойно, спокойно… – раздался действительно спокойный голос Солкокчон. – Сперва решим, действительно ли нам нужно туда лететь – учитывая наши планы на будущее…

– Нужно! – отчеканил уже знакомый голос Королевы. – Особенно учитывая наши планы! Я, конечно, не верю ни в каких Черных, но… следует знать, что на Сивире делается. Так что не за ними – а за мной! – И тонкая женская фигура пронзила озаренное жуткими багровыми сполохами небо. Длинные голубые волосы и шитый золотом плащ развевались за ее плечами. Следом за Королевой устремилась Кэтэри…

– Ну за тобой так за тобой, – последней из окна выскользнула Солкокчон. Совсем не торопясь, полетела сквозь сверкающее вспышками небо.

«А ведь мне тоже неплохо бы знать – что на Сивире делается! – подумала Аякчан. – Особенно учитывая мои планы на будущее!»

Внизу, во дворе школы, суетились. Слышались испуганные крики, но никто не рискнул последовать за улетевшими жрицами. Тем лучше. Уже выныривая из-под карниза и устремляясь сквозь тьму, Аякчан на мгновение сосредоточилась. Внутри тела поднялась ласковая волна, жар прихлынул ко лбу и вискам, очищая сознание и сообщая мыслям кристальную ясность. Воздух вокруг головы раскалился, выжигая маскировочную черную краску и возвращая волосам голубизну. Теперь если одна из летящих впереди наставниц оглянется, издалека примет ее за сестру-жрицу, спешащую на подмогу.

Но они не оглядывались. На горизонте творилось невообразимое. Узкая хищная рыже-огненная полоса впилась в землю, как всаженный в грудь клинок. Башни погасшего ледяного города на мгновение блеснули, насквозь просвеченные грозным багрово-алым сиянием. И тут же опять погасли. Звезды качнулись, словно каменные гирьки на весах у городского лавочника. Навстречу жрицам ударил порыв трескуче-горячего ветра. Лохмотья летящей впереди Дьябыллы мгновенно вспыхнули желтыми язычками пламени. Жрица закувыркалась в воздухе, как горящий мешок. Пышущий жаром ветер швырнул ее прямо в нагоняющую Айбансу. Сцепившись, обе полетели вниз сгустком завывающего Рыжего пламени. Демаан и Айгыр лихо нырнули, и промчавшийся над ними поток горячего ветра ударил прямо в Снежную Королеву и школьных наставниц, разметав их по темному небу.

На полной скорости Аякчан резко вильнула в сторону, в надежде увернуться от горячего вихря. Бок и ноги будто щеткой из моржового уса ободрало, волосы на голове затрещали, к лицу словно вымоченную в кипятке подушку прижали. Аякчан почувствовала, что задыхается. Горячий поток просвистел мимо, в легкие хлынул прохладный ночной воздух. Зато сзади загрохотало. Девочка кувыркнулась в воздухе…

Учительская башня школы, под карнизом которой она только что пряталась, шаталась. А на площадке, где недавно безраздельно царил Голубой огонь, полыхал гигантский, яростный костер – двухцветный. Языки Голубого и Рыжего пламени сцепились между собой, будто стараясь задавить, задушить друг друга. От вздымающегося чуть не до самых нижних небес Огня исходили вой и рычание, как от сражающихся воинов. Синие, желтые, алые искры сыпались на двор школы – Аякчан казалось, что она слышит доносящиеся оттуда испуганные вопли. Треск полыхающих на башне Огней слился в низкий угрожающий гул – на Огневой площадке вздулся гигантский пламенный шар, сверкающий синевой и рдеющий разводами багрянца. Шар с грохотом лопнул, разлетаясь во все стороны брызгами многоцветного Пламени. Ледяная башня поплыла, как выгоревшая до фитиля свеча, и медленно осела. Кабинет старшей наставницы хлынул вниз кипящим водопадом. Крыша взвилась белым столбом горячего пара.

Аякчан передернуло – останься она на месте…

Опять загрохотало – на сей раз впереди. На горизонте над погасшим городом снова засверкали вспышки – десятки шаров Голубого огня взмывали от земли к небу. Причем явно метя в одну точку!

Несколько мгновений понадобилось Аякчан, чтобы сообразить – это вступили в бой жрицы погасшего города, атакуя невидимого отсюда врага. Но кого? Ярко-голубые Огненные трассы полосовали Ночь, шары Пламени лопались, врезаясь один в другой… только что темное небо, все, от края до края, засверкало ослепительной голубизной, будто вернулся День.

– Он разнес мою школу! Я убью его! – раздался истошный визг, и растерянная девочка увидала, как откуда-то снизу взмывает встрепанная, в прожженной и изодранной рубахе Солкокчон. Рыча, как лишившаяся берлоги медведица, старшая наставница вскинула руку с пляшущим на скрюченных пальцах Огнем и понеслась навстречу охватившей горизонт пылающей завесе.

В этот момент Пламя распалось надвое, будто располосованное изнутри ножом. В сплошной сияющей голубизне мелькнул провал темного неба, и оттуда вылетело что-то… что-то… Болтающаяся в воздухе Аякчан не могла даже сообразить, что это такое – но оно было большое и яростное! Оно махало крыльями! Оно неслось через все небо – с топотом! Оно ржало! И орало звонким мальчишеским голосом:

– Вот так вас, ведьмы, вот так!

Вопящая Солкокчон ринулась наперерез… Навстречу ей блеснула сталь! Потрясенная Аякчан увидела, как прямо в лицо старшей наставнице устремился меч! И с этого меча сорвалась… встречная волна Голубого пламени! Солкокчон ударило в грудь. Охваченная собственным Пламенем, она со страшным воплем врезалась… в школьную площадку для игры в мяч! Пласты вывороченного взрывом утоптанного снежного наста взлетели в воздух. Громадные крылья заслонили небо прямо перед Аякчан. Страх заставил ее вильнуть в воздухе, отлетая в сторону…

Они пронеслись мимо. Сперва девочка увидела коня – он был огромен, намного больше любого из виденных ею ранее. Под серой шкурой, гладкой и блестящей, как шелк из Голубого огня, переливались могучие мышцы, развевалась в галопе роскошная черная грива, и мерно работали могучие крылья с широкими и тоже черными маховыми перьями. От красоты несущегося сквозь мрак и Огонь коня у девочки перехватило дыхание. Серый жеребец казался нереальным, как оживший сон. Мысль, насколько реальным вообще может быть конь, который скачет по небу и машет крыльями, даже не пришла Аякчан в голову – она увидела всадника!

К луке истертого дальними странствиями седла хищно припал мальчишка не старше самой Аякчан. Глаза его были прицельно сужены, худое скуластое лицо напряжено, на губах играла торжествующая злая усмешка. Встречный ветер трепетал распахнутую куртку в металлических заклепках. В руке парень умело сжимал длинный и наверняка тяжелый меч – вдоль клинка посверкивали голубые сполохи.

Аякчан заметалась в воздухе. Она мечтала, чтоб ее не заметили – если этот парень саму Солкокчон в воздухе подбил, ей тоже не поздоровится… Но еще больше ей почему-то хотелось, чтоб мальчишка оглянулся и увидел ее такой – на фоне темного неба, в вихре разметавшихся по ветру голубых волос…

Мальчишка не оглянулся. Все наращивая и наращивая скорость, конь и всадник уносились прочь. Аякчан вдруг почувствовала настоящую ярость. Пролетели мимо, как… как мимо табуретки какой! Можно подумать, им на каждом взмахе крыльев в воздухе красивые девчонки попадаются! И не слишком задумываясь, часто ли мальчишкам на крылатых конях в воздухе попадаются табуретки, Аякчан вытянулась стрелой и ринулась следом. Мир стремительно рванул навстречу, и летящий впереди серый жеребец стал приближаться. Она уже видела обтянутую черной кожей куртки спину мальчишки. Ну она ему… им сейчас покажет! Она ему… им устроит! В руке Аякчан ощутила знакомое покалывание – на скрюченных пальцах начал закручиваться Голубой огонь.

Огненный шар просвистел у нее над головой и лопнул, не дотянув до скачущего по воздуху коня. На лету Аякчан перевернулась в воздухе. С пронзительным свистом рассекая воздух, позади неслись две тонущие в огненно-сапфировом мареве женские фигуры – не иначе как уцелевшие Кэтэри и сама Королева. Далеко за ними, но с каждым ударом сердца неумолимо приближаясь, мчались сверкающие голубые точки – от города подтягивались тамошние жрицы.

– Когти Огненноглазой! – ругнулась Аякчан, стремительно ныряя вниз, прямо в густые верхушки таежных деревьев. Что на нее нашло? Еще немного – и наставница Кэтэри увидит ее и, несомненно, узнает. Аякчан напролом полетела сквозь сплетение ветвей… Над головой забили громадные крылья. Аякчан запрокинула голову – и поспешила забиться поглубже в тень. Прямо над ней в воздухе парил крылатый конь. Его всадник лихо выпрыгнул из седла, слетел в ветви елей, скользнул по стволу вниз и окончательно скрылся из виду.

Воздух вокруг загрохотал, и сразу два Огненных шара ударили в парящего над тайгой коня. Серый жеребец нырнул, пропуская один сгусток Пламени под собой, взмахом крыла сбил второй, заржал и поскакал по Ночному небу, издевательски задрав густой черный хвост.

Два длинных пылающих росчерка располосовали темноту – Кэтэри и Королева на полной скорости унеслись следом. Грохот и треск раскаленного воздуха постепенно затихли вдали. Аякчан перевела дух, вслушиваясь в наступившую тишину. Не верила она, что погоня догонит крылатого жеребца. А если даже и догонит… Девочка пожала плечами. Нынче только она знает, куда скрылся черный кузнец. В том, что мальчишка с мечом и был тем самым Черным, она не сомневалась. Девочка поглядела на небо, запоминая расположение созвездий – место исчезновения парня оказалось точно под Семью черными кузнецами. Как сказала бы наставница Кэтэри – весьма символично. Сказала бы, если бы не гонялась по небу за лошадками. П-пастушка!

Свиток 6

Где от интриг хоть под землю провались

Стараясь никому не попасться на глаза, Аякчан летела между верхушками таежных елей – как пчела в скудной траве короткого лета. Теперь бы как-то незаметно проскользнуть в школу… И добраться до своей секретной комнатки, где остался пузырек с черной краской: ультрамариновая грива неизбежно выдаст ее в ледяных школьных стенах. Тайга под ней начала редеть, сменилась низким молодым подлеском, запорошенным снегом. Дальше тянулась опоясывающая школу обширная вырубка. За ней начинались владения школьной богатырки – дорожка для бега на лыжах и игровая площадка, в центре которой сейчас красовалась внушительная оплавленная воронка. Тела Солкокчон на дне ее не было. «Трижды шелковая» могла и уцелеть – окутавшее жрицу собственное Пламя должно было смягчить удар. Тогда старшая наставница наверняка в школе. Не иначе как руины тряпкой подтирает. Аякчан ухмыльнулась.

Еще недавно величественный куб школы сейчас представлял собой печальное зрелище. Три уцелевшие башни от подножия до вершины покрывал внушительный слой липкой черной сажи. Огонь на башнях погас – Ночную тьму рассеивали лишь светильники на стенах, да и тех уцелела едва ли половина. Сами стены, обычно гладкие и сверкающие, подтаяли в бушевавшем вокруг двухцветном Пламени, пошли «слезой» от жара, а потом так и схватились на морозе – все в рытвинах и наростах застывшего льда. Аякчан сморщилась, будто от горсти черемши, – она уже догадывалась, кому придется вновь зачищать школьные стены до первозданной гладкости. Стоящие у центрального входа ледяные фигуры создательницы Голубого огня в ее северном воплощении Най и в ее южном воплощении Ут оплыли, как сгоревшие временные свечи. У высеченной над притолокой ледяной драконицы о трех головах и шести когтистых лапах (на самом деле любимый облик Уот Огненноглазой, но это тсс, только для жриц!) истаяли две головы и изрядный кусок чешуйчатого хвоста.

Но настоящие хлопоты предстояли с четвертой башней – та растаяла вся, целиком. Лишь поддерживающий ледяные стены металлический каркас тускло поблескивал под луной, да у самого подножия, как редкие старушечьи зубы, торчали обломки уцелевших стен. Все остальное растеклось озером. Похоже, вода еще оставалась горячей – шлепающие по ней ученицы с ведрами порой застывали на одной ноге, судорожно тряся другой. Среди них суетилась покрикивающая Синяптук.

Аякчан внимательно присмотрелась – похоже, там толклись все обитатели школы. Самое время и ей присоединиться, пока не приметили, что среди этих цапель с ведрами не хватает одной ученицы третьего Дня. Она еще раз настороженно оглядела пустое пространство перед школой и, вытянувшись, легла на воздух, как пловец на воду. Ну-ка, быстренько! Наращивая скорость, Аякчан полетела у самой земли. Ей надо только преодолеть открытое пространство: а там – секретный лаз в школьную купальню! Аякчан обнаружила его, подглядывая за старшими ученицами. Старшедневки отправлялись вроде бы помыться перед отбоем, в прохладной воде понежиться… а на самом деле шасть в дырку под полом! За стеной их уже поджидали городские парни с оленями в поводу. Потом так же обратно – пригоршню ледяной воды в лицо и бегом на занятия. А кто-нибудь из наставниц качает головой: «Учиться надо в классе, девочки, а не после отбоя наверстывать! Теперь вот зеваете и глазищи от недосыпа красные!»

Осталось только площадку пролететь – и она на месте! Прямо у нее под животом мелькнул обугленный край воронки…

– Эй, ты! Ты, ты, над площадкой! Кто такая? Из города прилетела? – послышался откуда-то сбоку властный голос старшей наставницы Солкокчон.

Проклятье! Откуда «Трижды шелковая» здесь взялась – разве она не должна быть в башне? Дикая, туманящая мысли паника ударила Аякчан в голову. Пока что старшая наставница принимает ее за жрицу, но стоит ей увидеть лицо девочки… Аякчан стремительно нырнула в выбитую посреди площадки воронку.

– Эй, ты куда? – завопила ей вслед «Трижды шелковая».

Но Аякчан уже сама понимала, что с перепугу сделала глупость – не вниз надо было уходить, а вверх. И улетать! Сматываться! Покрытое коркой из спекшейся земли дно воронки неслось ей навстречу. Аякчан попыталась погасить скорость… Поздно! С разгону она врезалась в оплавленную землю… дно воронки под ней распахнулось, будто принимая ее в свои объятия… и девочка рухнула на плотно утрамбованный пол!

– Уй-ей! – Аякчан отчаянно взвыла от боли, в глазах у нее потемнело.

– Эй, ты! Немедленно вернись и доложись! – донесся сверху разъяренный вопль Солкокчон.

Напуганная девочка вскочила, запрокинула голову – над ней красовалось пробитое в земле отверстие, сквозь которое видны были уходящие вверх края воронки. Сейчас «Трижды шелковая» спустится – и увидит попавшую в ловушку Аякчан!

Девочка услышала странный, какой-то деревянный скрип. Мелкие комья земли сыпанули частым потоком – Аякчан отпрыгнула, судорожно отплевываясь… и замерла. На краях воронки извивалось нечто. Будто сухие скрюченные лапки тянулись навстречу друг другу, крепко переплетаясь узловатыми пальцами. Да это же корни! Застывшие в мерзлой земле корни давно вырубленных деревьев! Мгновение – и пробитая ею дыра затянулась сеткой сцепившихся корней.

Сквозь щели этой сетки Аякчан увидела, как на краю воронки возникла фигура Солкокчон. Старшая наставница недоуменно озиралась, пристально вглядываясь в глубь воронки. Аякчан точно знала, что та видит: яму, пустую до самого дна, и обнажившееся при взрыве Голубого огня переплетение давным-давно мертвых корней.

– Куда она делась? – потерянно пробормотала Солкокчон – для прячущейся на дне воронки девочки ее слова звучали гулко, как в бочке. – О-ох, бедная моя голова! – Солкокчон вдруг взялась ладонями за виски. – Ничего себе я стукнулась, если мне теперь посторонние жрицы мерещатся!

– Ничего с твоей головой не сделалось! Это ж на самом деле какую башку надо иметь, чтоб такую дырку в земле проделать! – сказал из поднебесья насмешливый голос Айбансы.

– Всегда была меднолобой, – издевательски прохрипела Демаан.

Отлично видная в просветах между корнями, в небе над воронкой парила троица верховных жриц – на руках у Айбансы и Демаан почерневшей грудой обвисла Дьябылла. Аякчан даже казалось, что она чувствует исходящую от той вонь паленого грязного тряпья.

– Но даже сквозь такой твердый лоб, как твой, должна, наконец, пробиться мысль, что Черные – существуют! – свободной рукой Айбанса очертила широкий круг, включивший в себя и город у горизонта, над которым робко начали загораться первые голубые огоньки, и подтаявшую школу. – Вы знаете, что делать! – отрывисто бросила она, глядя на Солкокчон сверху вниз. – Найдите и уничтожьте этого мальчишку! И любого, кто окажется вместе с ним, – тоже! – И, покрепче перехватив свою основательно подкопченную Рыжим огнем сестру, верховные жрицы полетели к горизонту.

По-прежнему держась за голову, Солкокчон недобро поглядела им вслед.

– Вот интересно, как я это должна выполнить – в моем-то состоянии! – злобно пробормотала она.

– Можно подумать, ты в нормальном состоянии все приказы верховных до единого выполняешь, – раздался новый голос.

Аякчан видно было, как «Трижды шелковая» круто обернулась, едва не свалившись на дно воронки, и уставилась на невесть откуда возникшую у нее за спиной Айгыр.

– Верховная Айгыр! – растерянно пробормотала старшая наставница. – А вы… вы не улетели с остальными?

– А ты разве видела, как я улетала? – передернула плечами Айгыр. – Впрочем, даже если б видела, все равно может оказаться, что я где-нибудь поблизости – и все слышу! – угрожающе добавила она.

Она вдруг мгновенным броском, как атакующая змея, метнулась к Солкокчон и… двумя пальцами ухватила старшую наставницу за ухо. Как нашкодившего щенка.

– Не вздумай этого делать! – придвигаясь совсем близко к лицу Солкокчон, прошипела верховная.

– Чего? – втягивая голову в плечи, ломким от боли голосом пробормотала «Трижды шелковая».

– Так много пакостей в голове, что не можешь догадаться, на какой тебя поймали? – Айгыр растянула губы в презрительной усмешке. – Не бойся – мне не нужны ваши маленькие детские заговоры. Я хочу от тебя только одного: черный кузнец и все, кто окажется рядом с ним, должны жить!

– Но… Приказ остальных верховных… – пританцовывая от боли в захваченном ухе, но не смея высвободиться, выдавила Солкокчон.

– Ты помнишь, кто сделал тебя старшей наставницей в школе, Солкокчон, – и тебе теперь не нужно Денно и Нощно работать с Огнем, ожидая, когда тебя разнесет в клочья?

– Вы, верховная Айгыр…

– А кто посадил твою подружку на Ледяной трон?

– Тоже вы…

– Вот и держись меня, маленькая Солка, – отпуская ее ухо, покровительственно сказала Айгыр. – Не прогадаешь.

– Зачем он вам нужен, этот Черный? – как наказанная ученица-перводневка, потирая красное ухо, обиженно пробубнила старшая наставница.

– А вот это – не твоего ума дела, – со зловещей ласковостью, куда более страшной, чем ласковость самой «Трижды шелковой», процедила Айгыр. – Тебе нужно помнить одно: кто приведет ко мне черного… черного кузнеца, – она на мгновение сбилась, будто сперва хотела сказать другое, – и его спутников… Получит все, что угодно! Любые сокровища. Любую защиту. Любую должность… – Айгыр склонила голову к плечу, будто проверяя действие своих слов на собеседницу. – Хоть твоей бывшей одноклассницы Метаткар… И даже место самой… Ну, ты меня поняла! – многозначительно закончила верховная и вдруг, повернув голову, уставилась в глубь воронки – прямо в окошко между корнями, сквозь которое подглядывала Аякчан.

Девочка пискнула – у нее появилось четкое ощущение, что Айгыр ее распрекрасно видит! Некоторое время верховная жрица всматривалась в сплетение корней – казалось, прямо в глаза испуганно съежившейся девочки – и, не прибавив больше ни слова, взмыла с места и сверкающей голубой звездой скрылась за горизонтом.

Солкокчон на краю воронки судорожно перевела дух…

– Это и есть твой секретный ход, Солка? – раздался над воронкой новый голос.

Аякчан в своем убежище нервно захихикала: ей бы еще с тетушкой Тайрымы познакомиться, и она будет знать всех высших сановниц Храма в лицо и по голосам! Во всяком случае, сейчас она опознала голос Королевы раньше, чем две встрепанные голубоволосые женщины в прокопченных белых рубахах вынырнули из темноты.

– Надумала переметнуться к этой старой ведьме? Ты, значит, будешь как оленина в рыбьем жире кататься, пока остальных на Костер поволокут? – обдирая с плеч остатки горелого плаща, процедила Королева и грозно нависла над Солкокчон. – Не выйдет, подружка! Ты с нашим делом так плотно спаялась, что другого хода тебе нет – ни обратного, ни секретного! Или победишь с нами, или… погоришь тоже с нами, если наш план не выгорит!

– Да ни к кому я не переметнулась! – Солкокчон сердито покосилась на Кэтэри, догадываясь, откуда Королеве стали известны неосторожные слова про «секретный ход». Та ответила совершенно невинным взглядом. – Айгыр сама ко мне подошла! Похоже, между нашими старушками своя свара – вокруг Черных!

– Свара между старушками – это для нас хорошо, – задумчиво сказала Королева. – Хотя не очень-то я верю, что они на самом деле так дергаются из-за сказочного персонажа тысячедневной давности!

– За одним сказочным персонажем мы по всему небу гонялись – и он от нас удрал! – сухо сказала Кэтэри и в ответ на вопросительные взгляды остальных насмешливо фыркнула. – Литературу учить надо было! Серый конь с крыльями – это же Акбузат, конь великого Урал-батыра, что сложил окаймляющие наш мир горы Сумэру из тел великанов и змеев!

– Думаешь, это заговор южных горцев? – оживилась Королева.

– Я думаю, что если существует конь Акбузат, то и черный кузнец тоже вполне может оказаться реальностью, – отрезала Кэтэри, в отсутствие верховных растерявшая всю свою почтительность.

– А каких это спутников кузнеца наши верховные бабульки все время поминают? – поинтересовалась Солкокчон.

– Ты хоть что-то из школьного курса помнишь? – всплеснула руками Кэтэри. – Черный-то кузнец не один! С ним был еще – кто?

Солкокчон на мгновение призадумалась и выпалила:

– Великий Черный Шаман, Хозяин духов Донгар Кайгал?

– Вот молодец, старшая наставница! – издевательски похвалила Кэтэри. – А еще вместе с ними в Средней земле появляется… – она вдруг испуганно осеклась. – Спаси Огненноглазая! Вы помните, кто еще является в Среднюю землю вместе с черным кузнецом и черным шаманом?

И наставница шаманской литературы что-то прошептала своим сблизившим головы сообщницам – но что именно, Аякчан не расслышала. Зато ответ Королевы слышен был, наверное, на весь Сивир!

– Как будто нам четырех древних бабок мало! – рявкнула Ее Снежность. – Правда это или нет, но сейчас же северным ветром… – нет, вихрем! Разослать по всему Сивиру описание южного мальчишки – с приказом немедленно его схватить! При сопротивлении – убить на месте! – Королева вдруг замолчала. Подумала. На губах ее заиграла злая усмешка. – Нет. Не убивать. Есть у меня одна мыслишка… Эти Черные нам еще как могут пригодиться! Я пришлю вам весточку. – Она коротко кивнула остальным двум жрицам и взвилась в воздух.

Солкокчон и Кэтэри некоторое время смотрели ей вслед, переглянулись – и исчезли с края воронки.

Враз обессилев, будто из-под нее выдернули подпорку, Аякчан опустилась на утрамбованный пол убежища. Ничего себе – похоже, ей удалось узнать больше, чем она собиралась! Намного больше!

Впервые Аякчан смогла толком оглядеться, куда же она провалилась, – и поняла, что первый взгляд ее не обманул! Это был не просто провал в земле – похоже, она не единственная в их школе, кто обзавелся тайной комнатой! В толще мерзлой земли была вырублена целая зала. Вдоль стен тянулись грубо вырезанные из дерева стойки, в которых красовалось самое разнообразное оружие – тяжелое охотничье, на медведя, копье, легкое копьецо храмового стражника, высокий и малый луки в промасленных чехлах из тюленьей кожи, несколько наборов метательных ножей и пара мечей. Аякчан когда-то видела похожие: торговцы говорили, что они настоящие южные, но те были наверняка фальшивыми, а эти – нет. Усеянный гранеными железными шипами и подвешенный на цепь, чтоб можно было подтянуть обратно после броска, каменный мяч тоже не походил на спортивный снаряд! От оружия исходила неуловимая, не передаваемая словами общность, сразу говорящая, что весь арсенал принадлежит одному человеку.

Рядом с оружием стоял обычный берестяной сундук – открытый. Аякчан приподняла крышку – внутри лежали разные одежды: жреческая рубаха из белого Огненного шелка, потрепанная хант-манская малица, богато расшитая чукотская парка, платье родовитой сахи… Все женские. И все одного размера. Поверх валялась целая россыпь пузырьков с краской для волос: ультрамарин, черная, розовая…

Аякчан некоторое время тупо глазела на них – ей казалось, многоцветье флакончиков должно что-то подсказать… Может, волосы выкрасить прямо здесь, а не рисковать, пробираясь в свою секретную комнатку? Точно! Она схватила флакончик с черной краской и лежащую рядом кисточку.

Девочка вернула полупустой пузырек на место и потерла пальцами вновь почерневшие пряди – а эта краска явно получше, чем ее собственная, так быстро не сотрется! Аякчан потянула узкую дверцу в дальнем конце зала – за ней открылся низенький проход. Аякчан была уверена, что он ведет в школу – ну а куда ж еще? Пригибаясь, чтоб не стукнуться головой о нависающий потолок, она на полусогнутых двинулась по проходу. Впереди дохнуло паром, и послышалось журчание воды. Упираясь обеими руками, Аякчан подняла закрывающую выход плиту…

Сперва ей показалось, что она таки попала, куда собиралась – в школьную купальню! Но тут увидела выложенные южным гранитом бассейны, покрывала из тонкой шерсти… Она была в купальне, но только учительской!

Девочка торопливо выбралась и опустила за собой плиту. Ей этот лаз еще пригодится.

– Ты что здесь делаешь?

Аякчан испуганно обернулась.

В дверях купальни, уперев руки в бока, стояла злющая, как отморозившийся мамонт-Вэс, Синяптук.

– Так это… Ученическая купальня развалилась вся, – ляпнула Аякчан, молясь, чтоб она не ошиблась и правильно оценила школьные разрушения.

– Без тебя знаю! – завизжала Синяптук. – Что тебе вообще в купальне понадобилось?

– Да вот… Водички хотела набрать… – подхватывая заткнутое под рукомойку кожаное ведро, пробормотала Аякчан.

– Воды-ы? Ты думаешь, под растаявшей башней мало воды? А ну марш отсюда! – во всю глотку заорала Синяптук. – Ишь, чего выдумала, тварь ленивая! Пока остальные работают, она в учительской купальне прячется? Бе-егом вниз, пока я об тебя все школьные плетки не обломала!

– Слушаюсь, госпожа наставница! – вроде бы испуганно завопила Аякчан и, подхватив ведро, со всех ног ринулась через школу на двор.

Повезло, ох как ей повезло! Она узнала так много – и никто даже не догадался, что ее не было в школе! Теперь ей предстоит о многом подумать. Например, почему три верховные жрицы хотят убить Черного, а Айгыр его защищает, кто прячет целый арсенал под школьной игровой площадкой, какие такие собственные планы у Снежной Королевы и мальвин… Перед глазами Аякчан отчетливо предстал образ смуглого гибкого мальчишки верхом на крылатом коне. И конечно, она должна подумать о самом черном кузнеце! Интересно, какие девочки ему нравятся?

Свиток 7

Об истинных причинах Кайгаловых войн

Она брела через лес, тяжело опираясь на скользкое от крови копье. Располосованный бок уже даже не болел – онемел полностью, но срывающиеся капли черной крови шаг за шагом отмечали ее путь по снегу. Беспорядочные искры Голубого огня бегали по рукам, с сухим треском вспыхивали на ладонях, и она никак не могла ни остановить их, ни втянуть в себя… Колени подогнулись, и она рухнула в снег, понимая, что все, конец, дальше идти она не сможет. Бессильные злые слезы покатились по щекам, заставляя весь мир расплываться, мерцая нереальным голубым светом… Она моргнула, стряхивая слезинки с ресниц.

Сквозь сплетение ветвей ровно светился Голубой огонек.

Она поползла, волоча копье за собой. Ветви поддались, и она вывалилась на крохотную полянку, посреди которой горел Синий храмовый костерок и сидела женщина в короткой белой рубашке. Она узнала эту женщину и застонала снова – на этот раз от облегчения. Женщина обернулась…

– Ты? – неизменно прекрасное, словно вырезанное изо льда, лицо Айгыр выражало безмерное облегчение. – Где ты была? Куда он тебя уволок? – всхлипывая, Айгыр вытащила из ее сведенных судорогой пальцев копье. – Тебя все войско ищет, сестры с воздуха прочесывают… – подруга вдруг осеклась и уставилась на копье. – Это… его? Его кровь?

– Его… – прошептала она в ответ, почти не узнавая своего голоса, таким хриплым он стал, – Великого Черного Шамана Донгара Кайгала… моего мужа… больше нет в этом мире! Его нет! – запрокидывая голову к небесам, вдруг закричала она. – Никто больше не использует меня! Никто не принудит делать, чего не хочу! Никто не остановит меня!

– Не остановит… – глядя на нее восторженными и в то же время испуганными глазами, согласилась Айгыр. – С твоей-то силищей Голубого огня!

Подруга испытующе вглядывалась ей в лицо – будто рассчитывая увидеть там ответ на некий мучающий ее вопрос.

– Прошу простить меня, Мать-основательница Храма! – вдруг очень сухо и строго сказала Айгыр. – Я не могу поступить иначе!

Она удивленно вскинула на Айгыр глаза – и успела лишь увидеть, как та перекидывает копье в боевой хват… Тускло взблеснул покрытый запекшейся кровью наконечник… А потом в груди вспыхнул страшный мучительный холод, совсем не похожий на приятный холодок пушистого снега. И тут же по всему телу заструился убийственный, терзающий жар.

Ее тело выгнулось изломанной дугой… Последнее, что она увидела в этом мире, были слезы на глазах старой подруги Айгыр – и ее побелевшие пальцы, стиснутые на древке копья.

…С коротким воплем Аякчан села на своем тюфяке в темной школьной спальне.

– Ну что ты орешь? – сонно заворочалась на соседней койке Юлтэк.

– Сон страшный приснился, – пробормотала Аякчан, но поняла, что ее уже не слушают – Юлтэк перевернулась на другой бок и увлеченно засопела.

Еще бы! Наверное, тела своего не чувствует от усталости. У самой Аякчан от сотен перетасканных ею ведер воды невыносимо ломило плечи, кожа на ладонях была содрана ручкой щетки, которой она скоблила стены, а тело казалось пустым и легким из-за отданного внутреннего Огня. А попробуй не отдай, когда злющая, как разъяренный куль, Солкокчон требует! «Трижды шелковая» словно мухоморов объелась – с момента разгрома школы все до единой ученицы очень мало ели, почти не спали и все творили и творили из Огня, восстанавливая растаявшую башню. И у Аякчан совсем не было времени подумать!

Только нынче наставница Кэтэри улетела в центральный Храм за обещанной помощью в восстановлении школы, а «Трижды шелковая» позволила ученицам наконец отдохнуть.

Она подперла рукой тяжелую от недосыпа голову. От этого черного кузнеца одни неприятности! Он совершенно не похож на мальчишек в отцовском стойбище. И даже на парней, которых она встречала в городе во время своей единственной поездки со школьным обозом. Совсем, совсем другой… Чужой. Опасный. Персонаж из легенды!

Интересно, о чем таком загадочном шептались Королева и мальвины тогда, над воронкой. Впервые Аякчан пожалела, что во время своих тайных посещений библиотеки больше интересовалась управлением Огнем и даже не заглядывала в вотчину Кэтэри, отдел шаманской литературы. А ведь были, были там свитки… Аякчан зажмурилась, вспоминая – полки, прогибающиеся под тяжестью свитков, с некоторых и впрямь свисают синие Храмовые печати, запрещающие непосвященным даже прикасаться к ним под страхом Вечного огня. Тогда она не обратила на это внимания, а сейчас призадумалась. Истории о древнем Сивире и Кайгаловых войнах, которые Кэтэри заставляла читать своих учениц, отличались от тех, что рассказывал в отцовском стойбище белый шаман. А может, есть и другие истории, только для высших чинов Храма, и именно в них-то и скрыта вся правда?

Аякчан с содроганием вспомнила свой сон. Привидится же такое! Мать-основательница Храма, Донгар Черный – ее муж (полный бред!) и верховная Айгыр! Это сколько ж той тогда Дней? Аякчан задумалась. А ведь четверка верховных – Айгыр, Айбанса, Дьябылла и Демаан – упоминаются в летописях пятидесятидневной давности. И восьмидесятидневной. И в еще более ранних – тоже. Меняются Советники, меняются Королевы, а эти четверо – остаются. Аякчан решительно откинула тонкое одеяло и спустила ноги с койки. В библиотеке сейчас наверняка пусто – тем более что Кэтэри в школе нет.

Стараясь не шлепать ногами по полу, Аякчан тихо выскользнула из спальни и на ощупь двинулась по темному коридору. Зажечь даже маленький Огонек она не решалась – запасов Пламени почти не осталось, и когда Солкокчон разрешит ученицам их пополнить, никто не знал, а обращаться к припрятанному ею Огню Аякчан не решалась. Главное – не выделяться, быть как все. Не в первый раз она по темноте в библиотеку пробирается, дорога знакомая.

Но в самой библиотеке тоже было темно – даже обычный дежурный светильник не горел. Старшая наставница наводила экономию. Тратя последние крохи собственного Пламени, Аякчан затеплила на ладони крохотный Огонечек и медленно воспарила к потолку. Вот они! На полке плотными рядами лежали свитки с синими запретительными печатями – «Только для верховных жриц». Лицо девочки разочарованно вытянулось – ее поход в библиотеку оказался напрасным. Такие печати вскрыть невозможно, они просто не поддадутся никому, в ком внутреннего Огня меньше, чем у верховных! А ведь здесь вся история Храма от Дня основания. Вот этому свитку никак не меньше тысячи Дней. Аякчан невольно коснулась свисающей на ветхом шнуре печати кончиком пальца.

Послышался глухой хлопок – печать исчезла! Как и не было!

Но… Как это? Она же не верховная! Наверное… Наверное, это потому, что свиток такой старый – да-да! Даже сила Огня начала истаивать… Впрочем, какая разница, надо этим пользоваться!

Аякчан торопливо сгребла раскрывшийся свиток, слетела вниз и уселась на полу, поджав ноги. Держа Огонек на одной руке, второй она начала медленно разворачивать бересту. В первый момент она испытала разочарование. Это не походило ни на летопись, ни на шаманские стихи, ни на песни олонхо. Больше всего это напоминало стопку хозяйственных заметок – внутри свитка оказались беспорядочно свернуты небольшие обрывки бересты. Таким же, как в ее бесценных свитках по управлению Огнем, старинным простоватым слогом, делающим каждую запись похожей на древнее сказание, кто-то сообщал о бочках тюленьего масла и мешках с порсой, закупленных на День. И внизу – написанное другой рукой коротенькое распоряжение «Отправить в кладовые». Другое сообщение докладывало о каких-то свитках для обучения грамоте – и снова внизу краткая пометка с приказом разослать их по селениям. Потом что-то о предоставлении Голубого огня оленьим пастухам для перегонки стад… Аякчан передернула плечами – обыкновенное Храмовое хозяйство! Большой Храм, может, даже центральный, но ей-то что до этих расчетов тысячедневной давности? Стоп! Она остановилась, только сейчас заметив – а ведь все распоряжения и приказы поверх Храмовых бумажек написаны одной рукой! И это… Да, точно! Тот же самый летящий почерк, что и в найденных ею древних свитках по управлению Огнем – свитках, которые научили ее большему, чем все наставницы! Она снова переворошила куски бересты – уже внимательнее. Мать-Уот! Да это же приказ об основании школы – их школы! И даже план здания! Башен с кабинетом старшей наставницы и комнатами мальвин, похоже, сперва не было, а вот спальня учениц оказалась на месте. И едальня, и постирочная, и… Палец Аякчан замерз на выцветших линиях… Ее тайная комнатка под лестницей была. И точно, как сейчас, в ней не было двери – будто входящий каждый раз просто намораживал стенку у себя за спиной. Будто эта комната с самого начала задумывалась как тайная.

Хмыкнув – надо же! – Аякчан перевернула чертеж.

Все тем же летящим, неразборчивым почерком на задней его стороне было написано:

«На ветра духах Донгар залетал. Злился шибко: один Черный его жаловался мало-мало. Чукчи, говорит, подношения жалеют, шамана камлать – стада оленей охранять не зовут, волков Голубым огнем гоняют! Разберись, говорит. Нечего разбираться, однако – его Черные девкам моим мешают все время сильно! Стыдно жадными такими быть, делиться надо мало-мало!

И чего не хватает-то? Никогда еще Сивир не жил так богато да мирно! Шаманы Черные учат, да лечат, да тварей нижних гоняют, кузнецы столько штук всяких напридумывали работу людям облегчить, что шутят некоторые – мол, скоро вовсе специальных механических людей соорудят, чтоб те работали, пока настоящие люди на праздниках-ысыахах гуляют да араку пьют! Стойбищам между собой ссориться мои девки-жрицы не дают, даже с лесом-тайгой у людей мир – Брат Медведя всех лесных в строгости держит, медведи у него по ниточке строятся. Да только разве ж они сами всего этого добились? Разве ж возможно такое без силы Голубого огня, что нынче в каждом костре, да в каждом горне, да в каждом чувале? Разве жили бы так счастливо без руководящей да направляющей воли Храма?

И ведь не ценят вовсе! Охотники стойбищные ворчат, почему зверей мясных да пушных нельзя добывать больше, чем Брат Медведя дозволяет. Черные кузнецы злятся, отчего Храм их новые придумки запретить хочет, особенно оружие всякое опасное, убивательное. Ну чисто дети малые! Теперь еще Донгар со своими шаманами – злой прилетел, а улетел еще злее. Думал, я его тут олениной кормить, аракой поить, прощения просить стану! Зачем думал? Зачем извиняться – когда права я!

Плохо, однако – кузнец на меня сердится. Не приезжает. Позлить его еще мало-мало побольше – тогда явится? Тоска у меня на сердце без него!»

Дальше следовал новый обрывок листа – чернила на нем совсем расползлись от времени, но прочитать еще можно было:

«Донгар злится сильно-сильно! Шаман черный, что из-за камлания жаловался, пропал совсем. В Нижний мир за душой, что совсем уходила, погнался – душу не догнал и сам пропал. Донгар говорит – из-за нас все, мои жрицы шамана разозлили, он с духами и не совладал. Не знаю, что и ответить ему, на слова такие. Черный погиб – горе великое, однако…»

Аякчан остановилась, недоуменно приоткрыв рот. Древний язык, простецкий, какого нынче и в самых диких стойбищах не услышишь, она понимала с трудом. Наверное, она ошиблась, неверно разобрала… Жрица Голубого огня – ведь пишет наверняка жрица, да еще немалого ранга – считает горем смерть черного шамана? Злобного исчадия Нижнего мира, от которых, как их всегда учили, на Сивир приходили только смерть и разрушения? Она снова уткнулась в текст, с трудом разбирая размытые строчки:

«…горе – кроме Черных, кто человека с последнего Пути мало-мало завернет? Никто, даже девки мои Храмовые, в Ночи селения от родичей с Низу не оборонит…»

Родичей? Аякчан пожала плечами.

«Однако гордые они больно – весь Сивир-средний за свой чум держат! Кузнец наш разговор слушал, а я глядела на него да думала – еще красивее он стал. Или чудится мне оттого, что не виделись мы давно? Донгар криком кричал, а я и не слышала ничего, все на кузнеца смотрела. Однако горцы кузнецовы тоже мной мало-мало недовольные – что я не велю продавать мечи да копья кому попало, не нравится им так-то! А когда одни люди Сивир-земли на других с южными мечами идут да друг друга шибко-шибко режут, видать, нравится? Они говорят, жрицы в торговлю их лезут, деньгу получать не дают, говорят, не могут девки, хоть и голубоволосые, мастерам указывать. У меня в ладошках Огонь свербит, наружу рвется, показать мало-мало, чего мы можем. Держусь, однако – заради кузнеца. Гуляли мы с ним по Храмовому саду – разговоры вели, убедить я его пыталась. Ведь правая я, только я и права! Не остановлю кузнецов да шаманов – доиграются неразумные! Одно хорошо – Брат Медведя мою сторону держит. Племени его новое горское оружие тоже против шерсти».

И ниже приписка:

«И не знала я – а Донгар за мной да кузнецом из окна подглядывал. Бесится теперь, как гнусом болотным покусанный. Чего беситься, однако? Не хозяин он мне, и никто не хозяин!»

Следующую запись оказалось почти невозможно разобрать – писалось явно второпях, не все слова были даже дописаны до конца:

«Конечно, правая я оказалась, доигрались они, однако! Два черных шамана стадо делили – в поединке шаманском подрались, камланием черным друг дружку шугали, духов нижних между собой драться заставили. Подумали бы хоть бесстыдные-бессовестные, духам-то каково? Сидишь у себя в Нижнем мире спокойнешенько, араку из черепа врага пьешь, вдруг камланием тебя хватают да наверх, в Средний мир, волокут да в драку бросают? А дух бы и рад на самого шамана кинуться, так их, Черных, просто не возьмешь – вот и приходится подчиняться!»

Аякчан снова остановилась, аж хватая ртом воздух. Такой сочувственный подход к проблемам обитателей Нижнего, подземного мира был для нее… скажем так, внове!

«Ну, один шаман, как водится, победил, оленей к себе погнал, – продолжала писать неведомая жрица. – А тот, что проиграл, обозлился шибко-шибко, мэнквов из Нижнего мира вызвал да мясом кровавым раздразнил. Те опосля железных лесов Нижнего мира от духа мясного одурели вовсе и на селение шамана-победителя кинулись. Выели подчистую – хоть оленей, хоть мужиков, хоть баб с детишками. Потом пуще разохотились, по округе пошли. Люди бегут. Из племени Брата Медведя многие погибли – теперь мести хотят. Своих девок-жриц на помощь шлю…»

«Донгар говорит – убери жриц, говорит – то все дела Черных… Вот тут правый он, совсем правый! Детишек мэнквам скармливать – совсем черное дело! Я приказала девкам своим – как с людоедами разберутся, тащить ко мне виновного Черного, живого али мертвого!»

Дальше знакомый почерк превращался вовсе в каракули:

«Совсем плохо стало! Хоть и запрещал Храм, однако в селении Черного-убийцы южное оружие нашлось – стражников наших, Храмовых, мечами посекли. Кузнецы говорят: «А мы тут при чем?» Шаманы говорят – не могла я стражу Храмовую посылать, черного шамана только Черные судить могли. Знаю я их суд – кто сильнее, тот и прав, а за слабых кто, кроме Храма, заступится? Девки мои ярятся сильно, аж Огнем пышут. Шаман виноватый удрать пытался – да только в тайге на него сородичи Брата Медведя вышли. На Храмовой они стороне, да только не знаю я, радоваться ли тому. Скелет обглоданный того шамана они на двор Донгару закинули! Куда Брат Медведя глядел, почему не остановил родичей? Мать-Уот, отец-Эрлик, страшно мне, чую я – это война!»

Аякчан оторвалась от бумаг и вдруг поняла, что она тяжело, хрипло дышит – как после бега, – а в ушах у нее стучит кровь. Что это перед ней? Что? Подлинная история Кайгаловых войн? И Сивира до них? И кто она, эта жрица? Понятно, почему она обращается к матери-Уот, великой Огненноглазой. Но почему вместо обычного Отца-неба рядом помянут Эрлик, Арсан Дуолай, ненавистный для каждой храмовницы повелитель Нижнего мира? Дальше лежал всего один, коротенький обрывок, и даже сейчас, через тысячу Дней, в полустершихся строчках можно было ощутить ярость:

«Переговоры – какого куля, то были вовсе не переговоры! Донгар опять власть надо мной взять пытался! Тварь – клялся ведь не делать такого! На одном Огне вырвалась, из-под камлания его ушла! Он заплатит! Теперь я тоже войны хочу!»

И чуть ниже, видно, приписано позже:

«Кузнец мертв. Донгар замешан. Я его убью!»

На этом заметки, сделанные знакомым летящим почерком, обрывались. Зато на самом свитке красовалась новая аккуратная запись, совсем другим почерком, дорогими чернилами из земляного ореха, почти современным языком и явно без всякой спешки:

«Данные документы представляют огромную ценность для истории Храма. Однако же слабым и непросвещенным умам вовсе не следует знать, что преступники, проклятые Черный Шаман Донгар Кайгал и черный кузнец, а также достославный Брат Медведя и сама пресвятая Мать-основательница Храма Голубого огня некогда были известны по всей Средней земле как «сивирская четверка» и состояли в великой дружбе. А потому приказываю: опечатать бумаги Огнем верховных жриц Храма и отправить в библиотеку Храмовой школы на хранение на вечные времена».

И подпись – четкая, уверенная подпись:

«Верховная жрица Храма Голубого огня Айгыр».

Та самая подпись, что стояла на сопроводительных бумагах, с которыми два Дня назад девочка из сахского стойбища постучалась в ворота школы.

Свиток выпал из дрожащих пальцев Аякчан. Девочка схватилась за виски руками – ей казалось, что если она не будет держать, и крепко-крепко, голова просто разлетится вдребезги, будто внутри ее разорвался шар Голубого огня. Наверное, права была Айгыр насчет слабых и непросвещенных умов… Айгыр! Мать-Уот, ей целая тысяча Дней! Как это может быть? «Сивирская четверка» какая-то… Каждый на Сивире слыхал о злодее и убийце Донгар Кайгале Черном. Сохранилась и древняя легенда о Первом Черном Кузнеце, создателе гибельного оружия. Но никто и никогда – ни простые сивиряки, ни даже они, ученицы Храма, понятия не имели ни о каком достославном Брате Медведя, ни тем более о пресвятой Матери-основательнице Храма! Храм основали жрицы – это знали все! Теперь оказывается, была среди них одна, которую называли Матерью-основательницей… Именно она оставила лежащие перед Аякчан записи. И еще те запыленные свитки с описанием приемов работы с Огнем, о которых нынче не знала ни одна мальвина! И эта Мать-основательница называла обитателей Нижней земли своими «родичами», их повелителя – отцом-Эрликом и, кажется, была по уши влюблена в Первого Черного Кузнеца, но при этом (если верить сну Аякчан) – оставалась женой Великого Черного Шамана!

Нет! Стоп-стоп-стоп! Аякчан сжала голову еще крепче, будто надеясь выдавить нужную мысль на поверхность. Кэтэри говорила о курсе литературы, о том, кто появляется на Сивире вместе с черным шаманом и черным кузнецом… Неужели, вот эта самая Мать-основательница? Выходит, кто-то о ней все-таки знает – например, школьные мальвины? И… Королева! Снежная Королева, задумавшая что-то против древних верховных…

– Что она придумала, наша Королева? – раздался неподалеку нетерпеливый голос Солкокчон.

Свиток 8

В котором против верховных назревает новый заговор

Аякчан мгновенно захлопнула ладонь с теплящимся на ней Огоньком и вскочила. Свиток упал с ее коленей и закатился под рабочий столик наставницы Кэтэри. Аякчан кинулась его поднимать… между полками библиотеки зазвучали шаги. Проклятье, если ее поймают… Мать-Уот, куда бы спрятаться! Девочка заметалась – вокруг только насквозь просматриваемые полки со свитками! Шаги звучали уже совсем близко…

Аякчан подпрыгнула, и, выжимая из тела последние капли Огня, воспарила к потолку. Ее болтающиеся пятки едва не зацепили макушку Солкокчон. Тусклый Огонек в ладони старшей наставницы выхватил из темноты только низенький столик и заваленные свитками полки.

– Давай тут, у тебя, – сказала Солкокчон, пробираясь между полками. – У меня в кабинете до сих пор окна нет.

– А нас тут никто не подслушает? – спросил второй голос.

– Все спят, – успокоила «Трижды шелковая». – Да и вообще, часто ты видишь наших ленивых дурочек в библиотеке?

– А часто я вижу здесь тебя, старшая наставница?

– У меня другие дела есть – это ты тут днюешь и ночуешь, – буркнула Солкокчон, пропуская в закуток Кэтэри.

Та уже вернулась? Похоже, что так – на уровне головы наставницы шаманской литературы по воздуху плыли два туго набитых дорожных мешка. Аякчан мысленно хмыкнула – она знала, как это делается. Так называемая Невидимая Огненная Привязь – выпущенная жрицей тончайшая, почти незримая нить Огня. Самое удобное, что пока жрица жива и в сознании, посторонним эту привязку никак не оборвать – вещи не украдут, и они не потеряются. Выходит, не все обнаруженные ею в свитках знания позабыты – просто не всеми мальвины делятся с ученицами. Она так и подозревала! Стараясь даже не шелохнуть воздух, Аякчан поднялась еще выше и прилипла к теряющемуся в темноте потолку. По-хорошему, надо бы улетать отсюда – но они могут услышать! Да к тому же страшно любопытно, о чем на сей раз станут толковать мальвины. Как стильно, по-городскому, говаривала ее врагиня Тайрыма: кто не рискует – тот не грызет шампанское! Отогнав от себя мысль, к чему эта рисковость привела Тайрыму, Аякчан вся обратилась в слух.

– Ну так чего желает Ее Снежность? – поджимая ноги и усаживаясь у низенького библиотечного столика, спросила «Трижды шелковая».

– Как всегда – чужими руками весь Жар загрести, – проворчала Кэтэри тоном, каким никогда не позволяла себе говорить в присутствии самой Королевы. Щелчком пальцев наставница подозвала к себе один из тюков, распустила завязки – и с натугой вывалила на столик что-то крупное, размером с игровой каменный мяч, но по форме больше похожее на яйцо. Оно тускло блеснуло в свете Огоньков, и потрясенная Аякчан вдруг поняла – стальное! Вся эта штука целиком выкована из южной стали!

– Вот! – указав на «яйцо», выдала Кэтэри. – Это и есть оружие против мэнквов! Взрывчатый шар – что-то вроде сжатого Голубого огня. Мне пытались объяснить, но я в этом их оружейном деле ничего не понимаю! – с презрением фыркнула наставница шаманской литературы.

– А оно сработает? – с легким сомнением поинтересовалась старшая.

– Когда это южное оружие не срабатывало? – пожала плечами Кэтэри. – Главное, как бы не сработало слишком сильно! А то ведь прихватит в Нижний мир не только мэнквов, но и того, кто пустит шарик в ход, – она похлопала по округлому стальному боку. – А применять его, между прочим, придется нам! Мы, дескать, ближе! – возмущенно выпалила она, явно повторяя чьи-то слова.

– Стражников надо послать, – опасливо разглядывая стальной шар, предложила Солкокчон.

– В том-то и дело! – досадливо мотнула синими волосами Кэтэри. – Его велено сбрасывать сверху! Ни стражники, ни ученицы не годятся – нужна жрица, причем из летающих!

– Ну и кого же нам так сильно не жалко? – ласково-ласково протянула «Трижды шелковая».

Обе наставницы переглянулись и захихикали. Даже прячущаяся под потолком Аякчан улыбнулась: она поняла – кого.

– А если у Синяптучки все получится? – подтверждая догадку Аякчан, спросила Кэтэри. – Если она истребит мэнквов этой штукой?

– Тогда мы быстренько найдем способ справиться с новоявленной героиней прежде, чем она сунет свой нос-пуговку за Королевскими милостями, – невозмутимо заявила Солкокчон. – Ну… например… – голос ее стал похож на мурлыканье сытого тигра. – Вдруг это южное оружие… ядовитое? Какие-нибудь невидимые лучи, убившие победительницу мэнквов прямо в стенах родного Храма? Заодно и южан можно будет приструнить – почему подсунули жрице непроверенное оружие? Нет ли тут заговора против Голубого огня?

Прячущаяся Аякчан тихо порадовалась, что в свое время так верно сообразила – их школа становится очень опасным местом для любой, хоть наставницы, хоть ученицы, кого «Трижды шелковая» посчитает своей соперницей.

– Неплохо бы все-таки к Синяптук кого приставить, потолковее. А то как бы наша дорогая сестра со свойственными ей… гм… великим умом и смелостью… дело не провалила. Да только кого? – задумчиво добавила Солкокчон. – И почему люди не летают, как жрицы?

– Тогда можно было бы ученицу послать, – так же задумчиво согласилась Кэтэри. – А, ладно, это сейчас не самая большая забота, – она поманила к себе второй тюк – и выложила на стол еще одно, точно такое же стальное яйцо.

– А второе на что? – настороженно спросила Солкокчон.

– Ох-хо-хо, – длинно вздохнула Кэтэри. – А второе… на них, – она поймала вопросительный взгляд старшей, еще немного помялась, поерзала, повздыхала и наконец выдавила так, словно каждое слово тащили из нее клещами: – Нам с тобой Королева тоже… доверила миссию. Мы должны… должны сообщить верховным жрицам, что поймали черного кузнеца. Мол, держим его в заточении, боимся, что сбежит, – в общем, нечто подобное! И требуем, чтоб они прилетели и забрали свое древнее чудище. А когда они явятся… – она нервно облизнула губы, говорить ей становилось все труднее, – надо отвезти их куда подальше… ну… будто бы там кузнец заперт… И… – Кэтэри замолкла, потом кивнула на второе яйцо и обеими руками сделала движение, словно сбрасывает что-то тяжелое кому-то на голову. – Если эта взрывчатая штука мэнквов возьмет, то и нашим древностям тоже не уцелеть. Вспышка от него, говорят, будь здоров, – с несчастным видом промямлила она.

Висящая под потолком Аякчан чуть не свалилась с перепугу. Так вот что задумала Королева!

– Угу, – пробурчала внизу мгновенно помрачневшая Солкокчон. – Верховные сами приказали разослать приказ о поимке черного кузнеца. Скоро о возвращении Черных весь Сивир будет знать. И никто не удивится, если вся четверка верховных жриц погибнет в схватке с вырвавшимся из Нижней земли древним ужасом. Но если хоть что-то пойдет не так и старухи выживут…

– То виноваты будем мы с тобой, – нахохлившись, как больная птица, заключила Кэтэри. – Или разъяренные бабульки прибьют нас сразу – или Королева казнит потом, за покушение на убийство верховных.

– А также пособничество черным шаманам и шпионаж в пользу Нижнего мира. Можешь не сомневаться, – хмуро закончила Солкокчон.

– Вот если бы ты, Солка, не сговаривалась тогда с Айгыр – ничего бы и не было! – почти на слезе протянула Кэтэри. – А теперь Королева говорит – мы должны доказать свою верность!

– Да не сговаривалась я, сколько раз можно повторять! Она сама ко мне прилетела! – истерически выкрикнула Солкокчон. – И вообще – это все Метаткар! Ее происки – еще власть не взяла, а уже хочет устранить соперниц!

– А не надо было трогать ее племянницу!

– И что, Метка сразу бы нас с тобой полюбила? – рявкнула «Трижды шелковая» и, резко вскочив, заметалась по библиотечному закутку. – Я хочу убрать верховных – но не так, чтоб вместе с ними убрали и меня! Ну и тебя, конечно, тоже, – торопливо сказала она наблюдающей за ней Кэтэри. – Надо подумать… Должно найтись что-то… – Носком торбоза она зацепила выглядывающий из-под низенького столика край потерянного Аякчан свитка. Солкокчон остановилась, присела на корточки… Выпрямилась, сжимая свиток в руке.

Аякчан наверху резко прикусила губу, чтоб не завопить от ужаса.

– У тебя тут береста по полу валяется, – протягивая свиток Кэтэри, сказала старшая наставница.

– Кинь куда-нибудь на полку, потом приберу, – равнодушно ответила Кэтэри. В голосе ее была тоскливая безнадежность.

Солкокчон повертела свиток, тихо хмыкнула… и действительно бросила его на полку, поверх остальных. Отвернулась…

– Фу-ух-х! – Аякчан наверху тихо выдохнула.

– А знаешь что? – вдруг неестественно оживленным голосом сказала Солкокчон. – Надо поспать! – будто невесть какое открытие объявила она. – Я устала, ты устала, ничего в голову не приходит – выспимся, тогда и сообразим. Пошли, пошли. – И, ухватив недоумевающую Кэтэри за руку, выволокла ее из закутка.

– Ой-ей-ей! – Аякчан слетела из-под потолка, едва дождавшись, пока шаги обеих наставниц затихли вдали.

Хорошо, что ушли, – запасов внутреннего Огня у нее почти не осталось, еще немного, и она свалилась бы мальвинам на голову. А ведь Солкокчон что-то придумала – иначе бы так резко не сорвалась. Но похоже, она не собирается посвящать в свои планы Кэтэри.

Аякчан тоже надо строить свои планы! Все очарование тайн тысячедневной давности мгновенно померкло перед секретами нынешней Ночи. Получается, что Снежная Королева и троица ее приближенных давным-давно собираются избавиться от четверки верховных жриц! Только вряд ли это так уж просто – девочка вспомнила вертящийся в глазнице алый глаз Демаан и содрогнулась. Верховные и на людей-то не похожи! Но с появлением Черных и новым оружием против мэнквов у заговорщиц появился шанс!

А еще шанс появился у одной скромной ученицы третьего Дня обучения! Похоже, сама Уот благосклонно глянула на нее своими огненными глазами, позволив узнать так много, – и она будет полной дурой, если не воспользуется такой милостью!

Вопрос только, как именно. Девочка отлично понимала Королеву – будь Аякчан на ее месте (неплохое местечко – Ледяной трон!), тоже постаралась бы избавиться от старух, вцепившихся мертвой хваткой во власть. Особенно с их манерой напоминать, что ледяное королевское величие – просто ничто, что любая Королева для них – вроде куклы-иттэрма. Захотят – посадят, захотят – снимут. Но понимание – пониманием, а в лагере Королевы Аякчан ни Огонька не светит. Полезных для заговорщиц сведений у нее нет, а узнай молодые жрицы о ее силе – тут ей и конец, моментально избавятся от опасной соперницы. Решено – она сыграет на стороне старух!

Свиток 9

О том, как неприятно быть пойманной на холодненьком

Солкокчон, прозванная «Трижды шелковой», старшая наставница Храмовой школы имени святой Мальвины-просветительницы, отодвинула от себя подписанные бумаги и удовлетворенно потянулась. Школа должна быть в идеальном порядке, потому что скоро, совсем скоро возня со вздорными наставницами и тупыми ученицами для нее закончится! Ее ждут блистательные покои Зимнего Дворца – и кресло верховной жрицы Храма! Для начала надо переловить и быстро, без долгих разбирательств, спровадить на Костер всех сторонниц бывших верховных. Потом – избавиться от дорогой соратницы Метаткар и стать единственной советницей Королевы. Дальше – присмотреться, нельзя ли и саму Ее Снежность так, аккуратненько… куда-нибудь…

Школу она отдаст Кэтэри – будет с нее и этого, в центральном Храме подружке делать нечего!

У нее все получится, надо только сделать первый шаг – убрать к Эрлику четверку верховных старух!

В тишине совершенно пустого кабинета послышался раздраженно-усталый вздох.

– Как мне надоели эти девчонки! – сказал до ужаса знакомый голос. – Каждая думает, что может стать верховной!

Недавно намороженное окно с грохотом взорвалось, осыпая полированный пол осколками битого льда – и, завывая, как тысяча подземных авахи, в кабинет ворвалась верховная жрица Дьябылла. Сразу все понявшая Солкокчон с размаху кинула в замотанную тряпками морду Огненный шар и метнулась к дверям.

– Ку-ку, девонька! И куда ж это ты так торопишься? – из тьмы дверного проема на «Трижды шелковую» уставился полный торжествующей насмешки глаз Демаан.

Жар безнадежного ужаса залил внутренности Солкокчон. «Трижды шелковая» взмыла вверх, отшвырнула люк в потолке… И истошно захрипела, хватаясь за перехваченное невидимой удавкой горло. На корчащуюся жрицу смотрели глаза злой старухи с детского личика Айбансы. Полузадушенная Солкокчон безвольной куклой обвисла в невидимой хватке – и уже не чувствовала, как ее медленно поволокли через все небо навстречу допросам, пыткам и неизбежной смерти в пылающем Костре!

Ну, еще Храмовая стража Кэтэри арестовала…

– …И Синяптучку тоже надо прихватить – как сообщницу! – пересохшими от восторженного предвкушения губами прошептала Аякчан. Перед ее мысленным взором промелькнула новая картинка – тряся толстой попой, наставница Синяптук бегает по школьным лестницам, пытаясь увернуться от нагоняющей ее стражи…

Девочка помотала головой.

Рановато она размечталась! Для начала нужно хотя бы отправить письмо Айгыр – и рассказать обо всем: о заговоре Королевы, решении использовать Черных, южном оружии. Четверка верховных явится в школу – но вовсе не для того, чтобы попасться в подстроенную Солкокчон и Кэтэри ловушку.

А уж потом благодарная Айгыр снова обратит внимание на юную ученицу, без которой все могущественнейшие жрицы Храма сгорели бы в Огненном взрыве. Аякчан наверняка наградят, возможно, даже заберут в центральный Храм – должен же кто-то свидетельствовать против советницы Метаткар и самой Снежной Королевы! Аякчан обязательно попросит своих покровительниц, чтоб Тайрыму не забыли пригласить на сожжение любимой тетушки! Если все пойдет хорошо, она даже намекнет Айгыр на свои истинные способности к Огню – и тогда…

Перед глазами пронеслось новое видение – сапфировый обруч на отмытых от черной краски ультрамариновых волосах, шитый золотом плащ и величественное мерцание Ледяного трона за спиной…

Так, не будем торопиться, все в свое время! Сперва надо просто отправить письмо – пока все в школе спят и никто ее не заметит! Аякчан схватила лежащий на столе Кэтэри тонко обработанный лист бересты и принялась торопливо писать, стараясь изложить всю историю королевского заговора как можно короче и четче. Вот так! Аякчан перечитала написанное. Посидела мгновение – внутри ее собственные желания вели настоящую драку с поднимающейся из желудка волной лютого ужаса. Если сейчас она отправит это письмо – возврата не будет, она вступит в большую, сложную и… очень взрослую игру. А ведь она всего лишь девочка, ученица! И нет никого, кто в случае чего прикроет ее и заступится! Может, не стоит ввязываться? Вернуться в спальню, забыть обо всем, что слышала, пусть Королевы тягаются с верховными жрицами, маленькой Аякчан это никак не касается! Кто бы ни встал у власти, она все равно закончит школу, и даже если ее отправят, Огненноглазая знает куда, жизнь жрицы Огня будет лучше, богаче и надежнее, чем могла мечтать девчонка из стойбища, дочь отвергнутой жены. Станет возжигать Огонь, помогать в охоте, освещать в Ночи путь оленьим стадам… И в глубине души всегда знать, что прав был отец, выбирая для нее судьбу, – даже жрицей она оказалась ни на что не способна, кроме как за оленями ходить!

Аякчан решительно скатала свиток и перетянула его найденным на столике шнуром с почтовой печатью. Довольно усмехнулась: верховные жрицы используют Королеву и думают, что очень мудры. Королева использует школьных мальвин и тоже думает, что умная. Мальвины пристроили к делу глупую Синяптук и решили, что самые умные тут они. А скромная незаметная ученица Аякчан использует всех: и мальвин, и Королеву, и верховных… И никому и никогда не позволит использовать себя – как два Дня назад в отцовском стойбище! Вот тогда и будет ясно, кто ж тут умнее всех!

Выскользнув из библиотеки, она побежала по винтовой лестнице в почтовую башню. Подлететь было быстрее, но девочка чувствовала внутри звенящую пустоту – Огня осталось на самом-самом донышке. Свежий морозный ветерок погладил ей лицо, над головой опрокинутой чашей поднялся купол небес, изукрашенный серебристыми гвоздиками звезд. Девочка прикинула направление – центральный Храм должен быть там! Она встала позади теплящегося на вершине почтовой башни Голубого огонька. Ей не нужен широкий воздушный фронт, который используют жрицы для рассылки приказов по крепостям. Ей нужен всего один, четко направленный поток. Девочка подняла свиток на ладонях и быстро зашептала нужные слова:

Северный ветер…

Северный ветер – мой друг.

Он хранит то, что скрыто.

Он сделает так,

что небо будет свободным от туч

Там, где взойдет звезда…

И постаралась как можно яснее представить себе лицо верховной жрицы Айгыр. Мгновение ничего не происходило… Потом Огонек на почтовой башне мигнул, затрепыхался, и по площадке, гоня мелкие льдинки, прошелестел легкий ветерок. Лениво пошевелил свиток на протянутых ладонях, будто примериваясь. Видно, убедился, что вес письма стандартный. Девочка почувствовала, как вокруг свитка закручивается воздушная петля. Покачиваясь, он взмыл в воздух, завис над башней, прежде чем устремиться к горизонту…

– Так-так, – протянул сзади насмешливый голос. – Значит, все-таки ученица Аякчан… То-то я думаю – чего у меня свитки с полок сами прыгают?

Шар Голубого огня мелькнул в воздухе. Качающееся на крыльях северного ветра письмо Аякчан мгновенно исчезло в короткой яркой вспышке.

Аякчан крутанулась на месте, уже отчетливо понимая, что и она тоже полностью погорела! Она ошибалась – она тут вовсе не самая умная! И все ее необыкновенные открытия не были милостью верхних духов! Это было обыкновенное проклятие нижних!

На площадке почтовой башни, саркастически разглядывая много возомнившую о себе девчонку, стояли Кэтэри и Солкокчон. Кэтэри задумчиво похлопывала по ладони тем самым выпавшим у Аякчан древним свитком с записками Матери-основательницы.

– Мы догадывались, что среди бесплатных учениц есть шпионка верховных. Но никогда точно не знали – кто, – своим мурлыкающим тоном сказала Солкокчон.

– Я тебе говорила, что это она, – возразила Кэтэри. – Девочка приходит с рекомендациями от Айгыр насчет выдающихся способностей, а потом за целых два с половиной Дня у нее не прибавляется ни единой голубой пряди? – четко, как по команде, жрицы разделились и неспешно двинулись к девочке, обходя ее с двух сторон.

– Я не шпионка, – ошеломленно пробормотала Аякчан, пятясь от неторопливо приближающихся мальвин.

– Значит, на самом деле ее способности больше, чем она показывает? – будто не слыша жалкого лепета попавшейся девчонки, поинтересовалась Солкокчон у Кэтэри.

– Безусловно, – кивнула та. – Кража Огня из трубы, улики против дурочки Тайрымы, умение пользоваться почтовой башней… Она очень много знает!

Жрицы подошли уже совсем близко. Аякчан все пятилась, пятилась и наконец застыла, балансируя на самом краю площадки, судорожно сжимая и разжимая кулаки. Но на ладонях не проскальзывало ни единой искры – она истратилась подчистую, в ней не было и капли Огня.

– Все знает, только не летает, – разглядывая перепуганную Аякчан как некоего диковинного уродца, хмыкнула Солкокчон. – Но может быть, сейчас и полетит? – И она обеими руками толкнула девочку в грудь.

– А-а-а! – Опора исчезла из-под ног Аякчан. На краткий миг ей показалось, что она зависла у площадки, как тот свиток. А потом почувствовала, что летит. Камнем. К твердой обледенелой земле с высоты почтовой башни. Девочку перевернуло в воздухе – и бесконечное белое поле понеслось ей навстречу. Аякчан дико заорала от невыносимого предсмертного ужаса.

Внутри ее что-то слабенько чиркнуло, как порой вспыхивает последними искрами истощившийся малый Храмик… Она ощутила легкий толчок в голову и плечи… Выгнувшись так, что затрещал позвоночник, Аякчан извернулась в пальце от поджидающей ее земли и понеслась вверх, все наращивая и наращивая скорость. Боковым зрением она увидала недоверчивое изумление на лицах выглядывающих с площадки почтовой башни наставниц. Но Аякчан вовсе не собиралась возвращаться – может, она и глупа, но все-таки не полная идиотка! Уот с ней, с Храмовой карьерой, себя бы спасти! А если она сумеет вовремя добраться до Айгыр, то, может, ей удастся спасти и карьеру! Аякчан вихрем понеслась прочь от башни и от школы.

Сзади дохнуло жаром. В последний момент девочка шарахнулась в сторону – Огненный шар пронесся мимо, сильно опалив ей бок. Аякчан вскрикнула, но полетела дальше, петляя в воздухе. Пылающие шары замелькали вокруг – она не успевала уворачиваться. Один опалил макушку, второй прошелся по босым ногам. Аякчан чувствовала, что силы ее начинают иссякать – скорость неумолимо падала. Шары летели все гуще, значит, преследовательницы ее настигали. Аякчан кувыркнулась через голову… И оказалась лицом к лицу с налетающей на нее Солкокчон. Вырвавшийся из рук наставницы Огненный шар ринулся девочке прямо в лицо…

Аякчан поймала его, как каменный мяч на площадке. Взвизгнула от опалившего ладони чужого Огня и метнула обратно Солкокчон. Шар взорвался прямо в перекошенную бешенством физиономию «Трижды шелковой»! Старшую наставницу швырнуло назад, она врезалась в летящую за ней Кэтэри, и обеих закрутило в воздухе.

Аякчан снова понеслась вперед. Ей бы дотянуть до города! Там можно спрятаться, пополнить запасы Огня – и послать весточку Айгыр…

Лучше б она не вспоминала про запасы Огня! Внутри вдруг стало сухо-сухо, как в кувшине с оленьим молоком, до которого добрались вечно голодные перводневки. Аякчан зависла в воздухе, будто натолкнувшись на невидимую преграду. И снова полетела к земле, понимая, что на этот раз извернуться никак не удастся.

В этот раз ей было даже не страшно. Ветер трепал Аякчан, как тряпичную куклу. Перед ней мелькнули равнодушно мерцающие звезды на черном небе, потом длинные темные тени на озаренном луной белом снегу. Аякчан зажмурилась в ожидании удара о землю…

Ее крепко и очень больно схватили за обе руки и дернули вверх. Жесткие, как железо, и при этом обжигающе горячие пальцы вцепились девочке в предплечья и запястья, и она снова взмыла над землей. Аякчан широко распахнула глаза и завертела головой. Не глядя на пойманную девчонку, Кэтэри и Солкокчон целеустремленно волокли ее к недавно восстановленной наставнической башне. Аякчан беспомощно болталась в их хватке. Они взлетели вдоль свеженамороженной стены…

– А-а! – с немалой высоты ее небрежно швырнули на площадку у самого Огня.

Пламя в венчающей башню чаше качнулось, когда девочка тяжело рухнула рядом, больно ударившись животом и грудью о лед. Невыносимо болели руки – на запястьях и предплечьях проступили синяки. Кэтэри и Солкокчон стояли в воздухе, разглядывая копошащуюся внизу девчонку в разодранной обгоревшей рубахе. «Трижды шелковая» скривила губы и словно сплюнула:

– Мелкая дура! Полезла в дела взрослых…

Аякчан скорчилась, прижимая руки к животу, враз заболевшему от ощущения невыносимого стыда. Какая же она наивная идиотка в глазах этих опытных интриганок! Во рту стало мерзко, как будто туда натолкали живых слизней, и единственным ее желанием было – убить проклятую «Трижды шелковую»! Вот просто, чтоб не выглядеть такой абсолютной дурой!

Аякчан перевернулась на спину и вскинула руку в надежде выжать из себя хоть крохотный шарик Огня. Ладонь слегка потеплела… и все. Девочка бессильно уронила руку. По щекам ее побежали горячие, как кипяток, злые слезы.

Солкокчон обидно рассмеялась, спланировала вниз… Рядом с лежащей Аякчан распахнулся люк в площадке – тот самый, через который спускалась Снежная Королева. Не утруждая себя, «Трижды шелковая» сильным пинком просто пихнула в него девочку.

– А-а-а! – кувыркаясь, Аякчан полетела вниз. Сильный удар… Темнота.

Она лежала на ледяном полу в кабинете старшей наставницы. Голова невыносимо кружилась, казалось, пол под ней качается, будто вся ледяная башня со скрипом ходит туда-сюда под порывами урагана. Девочка попыталась подняться – но руки подломились в запястьях, и она снова упала, ударившись лицом. Тело от макушки до пяток прошила боль.

Наверху хлопнул люк, чуть шелохнулся воздух… и две пары босых ножек неторопливо прошествовали мимо Аякчан, брезгливо обошли ее и остановились неподалеку. Сквозь вертящиеся перед глазами цветные колеса Аякчан тупо рассматривала аккуратно выкрашенные толченым лазуритом ногти.

– Вот, Кэти, тебе и решение нашей проблемы! – голос над головой гремел и раскатывался, как удары медного била.

Сперва маленькая, а потом вдруг показавшаяся огромной, как древесный ствол, нога придвинулась к лицу девочки и попыталась подцепить кончиками пальцев ее подбородок. Кровь из разбитого носа Аякчан закапала прямо на ухоженные ноготки.

– Ах ты… – «Трижды шелковая» пнула распростертую на полу девочку, а потом тщательно отерла испачканную кровью ногу о рубашку Аякчан. Присела на корточки, и, больно и унизительно ухватив ее всей ладонью за лицо, рывком подняла ей голову. Глаза Аякчан закатились, ее отчаянно замутило. «Трижды шелковая» сильно встряхнула девочку, заставляя смотреть.

– Письма отправляем, да, маленькая шпионка? – нежно улыбаясь, вздохнула она.

– Я не… не шпионка, – снова попыталась оправдаться Аякчан, но старшая наставница только крепче сжала пальцы у нее на лице, и девочка захлебнулась словами.

– Не прикидывайся глупее, чем ты есть, – отрывисто бросила Солкокчон. – Девчонка-ученица пишет донос на высокочтимых наставниц? Не будь ты с самого начала шпионкой Айгыр, тебя никто и слушать бы не стал! Нам достаточно лишь сказать, что при полном отсутствии талантов ты таким способом пытаешься привлечь внимание высокопоставленных особ!

У Аякчан снова скрутило живот. Она и впрямь даже глупее, чем «Трижды шелковая» о ней думает! У нее и мысли не было, что ей могут просто не поверить! Аякчан представила, как перед Айгыр опускается ее письмо, верховная смотрит на подпись и с презрительной усмешкой, совсем как у Солкокчон, отправляет его в Огонь, даже не прочитав.

– Сейчас ты напишешь еще одно письмо, шпионочка, – теряя свою обычную жутковатую ласковость, рявкнула «Трижды шелковая». Ухватив Аякчан за волосы, рывком подняла ее с пола и швырнула прямо на низенький столик-нэптывун. – Напишешь своей хозяйке… – хрипло повторила Солкокчон, – что мэнквов на Сивир привел черный кузнец. Что нам удалось отыскать их логово и героическая жрица Синяптук уничтожила и проклятого кузнеца, и призванных им людоедов так, что и пепла от них не осталось!

– Тебе же будет лучше, если напишешь, – торопливо сказала Кэтэри. – Айгыр от своего человека узнает, что черный кузнец мертв, – и сама сюда не полетит, и других не пустит. И тогда их здесь никто не убьет! – с какой-то жалобной радостью закончила она.

«Королеве придется убивать верховных где-нибудь в другом месте, а главное – чьими-нибудь другими руками», – мысленно закончила Аякчан.

– Точно! Ей же будет лучше, если она напишет, – зловеще согласилась Солкокчон, и на ее ладони возник большой, нестерпимо сияющий шар.

Аякчан заморгала, невольно отворачиваясь. Из древних свитков Матери-основательницы она знала отличный щит против такого удара, но… для него нужно иметь хоть немного внутреннего Огня! А так Огненный шар старшей наставницы просто размажет ее в пятно золы на ледяном полу – ученицы потом отчистят! Ей представилась всхлипывающая Юлька, на коленках оттирающая от пола кабинета распластанный черный силуэт подружки Аякчан. Не самое лучшее время объяснять, что для Айгыр она вовсе не свой человек и верховная вряд ли станет читать ее послание.

– Я… напишу, – проталкивая слюну в пересохшее горло, пробормотала девочка, пытаясь устроить возле столика переполненное болью тело.

Распухшее запястье невыносимо ныло. Подсунутая ей грубая – ученическая для большего правдоподобия – палочка для письма несколько раз выпадала из сведенных судорогой пальцев.

– Ну вот и отлично! – нетерпеливо воскликнула Солкокчон, выхватывая свиток из-под рук, как только девочка с трудом нацарапала свою подпись. – А теперь пошли! – она снова накрепко, до боли, ухватила Аякчан за предплечье и вздернула на ноги.

– Куда? – сгибаясь пополам от нового приступа головокружения, хрипло выдавила девочка.

– Как это – куда? – делано удивленным голосом вопросила «Трижды шелковая». – Конечно, уничтожать мэнквов! Ты же не можешь лгать своей высокой покровительнице? – И она многозначительно помахала исписанным Аякчан свитком.

– Героиня Сивира Синяптук уже ждет, – подхватывая Аякчан с другой стороны, добавила Кэтэри.

Обе мальвины поволокли едва переставляющую ноги девочку к дверям кабинета. Аякчан споткнулась раз, другой, кровь из разбитого носа снова закапала на рубаху.

– Мы не можем вывести ее на двор в таком виде, – сказала Солкокчон, вдруг останавливаясь и оглядывая изодранную, покрытую кровью и золой рубаху девочки. – Ученицы увидят или кто-нибудь из посторонних…

– Ну так надень на нее одну из своих рубах, – огрызнулась Кэтэри.

– У тебя юрта поехала? – взвизгнула «Трижды шелковая». – У меня они с ручной вышивкой и оторочкой из лебяжьего пуха! Я что, должна их напялить на какую-то безродную девчонку? Чтоб она их напрочь замызгала?

Сквозь отделяющее ее от мира плотное одеяло боли Аякчан ощутила даже что-то вроде понимания. Если бы у нее была хоть одна рубаха с оторочкой из лебяжьего пуха – она бы ее тоже никому не дала.

– Эй, ты! – старшая наставница встряхнула ее за плечи. – У тебя есть запасная рубаха?

– В пости… в постирочной, – оглушенно мотая головой, пробормотала девочка.

– Сходи и принеси, – скомандовала Кэтэри старшая.

– Еще не хватало! – злобно огрызнулась та. – Ты свои тряпки бережешь, а я должна в их вонючих рубахах копаться?

– С каких пор ты стала такая нежная? – буркнула в ответ «Трижды шелковая». – Ладно, – после недолгого размышления решила она. – Все равно нам нужно вниз. Проведем ее через постирочную, там сейчас нет никого – пусть сама свою рубаху ищет.

Дружно ухватив Аякчан под локти, они поволокли ее по ступеням башенной лестницы.

– Да держись ты! – рявкнула «Трижды шелковая», когда Аякчан приложилась лбом о низкую притолоку у двери постирочной и чуть не вывалилась у жриц из рук.

Девочка переступила порог. Новая резкая боль в голове вдруг подействовала неожиданно – она словно вышибла слабость и апатию, поселившуюся в измученном, опустошенном теле. Она-то пуста – но здесь поблизости есть то, что может ее наполнить!

Копаясь в сложенных в корзину рубахах, Аякчан настороженно зыркала по сторонам. Ей бы хоть на пару ударов сердца оторваться от жриц…

– Ну что ты возишься? – визгливо спросила Солкокчон. – Не на прием к Королеве собираешься!

Стараясь всячески подчеркнуть свою слабость, Аякчан со стоном натянула на себя чистую рубаху. Честно говоря, подчеркивать ничего не надо было, ее и так шатало. Под плотным конвоем обеих жриц она вышла из постирочной.

– За одно это тебя следовало бы сжечь, девчонка, – буркнула Солкокчон, кивая на залатанную трубу с Огнем.

Аякчан задушенно всхлипнула и подняла на старшую наставницу испуганные, молящие глаза. «Трижды шелковая» жестко усмехнулась, глядя на нее сверху вниз: «Нет, девочка, пощады не будет!»

Не меняя выражения лица, Аякчан изо всех оставшихся сил заехала старшей наставнице коленом в живот. Так, как когда-то дралась с мальчишками в родном стойбище. Рот «Трижды шелковой» широко распахнулся, из него вырвался сдавленный хрип, глаза выпучились, она согнулась пополам, хватаясь обеими руками за ушибленное место. И отпустила Аякчан. Девчонка немедленно выкрутила вторую руку, вырываясь из хватки Кэтэри. Сцепив пальцы в замок, Аякчан ударила ими по шее старшей наставницы. Солкокчон, как кукла, завалилась набок.

– Солка! – испуганная Кэтэри невольно шагнула к упавшей, ну а Аякчан немедленно рванула прочь.

– Хватай ее, дура! – прохрипела Солкокчон, но Аякчан уже мчалась по коридору, на бегу метко плюнув в залатанную старшей наставницей трубу.

Струя Голубого огня вырвалась из мгновенно возникшей дырки, ударила в противоположную стену и залила коридор, отделяя беглянку от вопящих мальвин. Аякчан побежала по коридору. Ноги подкашивались, она упала, в очередной раз разбив и без того содранные коленки. За спиной труба во все стороны плевалась Огнем.

– Да лови же ее, что стала! – позади Огненной завесы вопила Солкокчон.

Хоть бы пару ударов сердца отыграть, чтобы успеть разморозить стену в ее тайную комнатку! Аякчан оглянулась через плечо… Сквозь полыхающее на весь коридор Огненное сияние пробивались два темных силуэта… Не успевает! И тут Аякчан с разбегу налетела на ледяную стену своего убежища… и прошла ее насквозь. Не останавливаясь, она ринулась к чаше с запасенным Огнем…

У нее осталась единственная техника работы с Огнем из древних свитков, которую она не пробовала и даже не собиралась – потому что не верила, что такое вообще возможно, считала бредовой идеей тысячедневной давности. Никто и никогда не сможет удержать в себе столько Огня, как там написано! Никто и никогда… Но если у нее Огня окажется меньше, чем у Кэтери с «Трижды шелковой», – ей не отбиться!

Ну, она ведь читала, как это делается! Яростным усилием отогнав от себя видение обугленных тел своих подружек-перводневок, Аякчан протянула руки – и по локти окунула их прямо в Пламя чаши, словно прачка в воду. Огонь, жгучий, каким… может быть только Огонь, сверкающими дорожками побежал вверх по рукам и… прыгнул ей в лицо! Сапфировое пламя ударило в нос, как вода неумелому пловцу, хлестнуло по глазам. Аякчан не выдержала и отчаянно закричала, но ринувшийся в распахнутый рот Огонь загнал крик обратно в горло. Перед глазами плыла сплошная синева. Волосы поднялись дыбом. Бушующий поток Огня хлынул в нее, заполняя мучительную пустоту. Пламя взвилось волной, накрывая девочку, – и враз исчезло в ней. Пошатываясь, окутанная голубым ореолом Аякчан стояла у совершенно пустой чаши.

Она смогла! Она втянула в себя запас Огня, которым запросто можно целый День обогревать небольшое селение, – и она жива! И ей… Хорошо!

Аякчан открыла глаза – широко, так, что даже белки исчезли, залитые сапфировой голубизной. Не удержавшись, неприлично отрыгнула – изо рта у нее вырвался трепещущий синий язычок Пламени. Бросила прощальный взгляд на сложенные на столике свитки – те, что ее всему научили. Но ей не унести их с собой. И кинулась обратно к стене – за ней вился «хвост» Голубого пламени. Больше не оглядываясь, она проскочила сквозь стенку обратно – и тут на мгновение остановилась, ошарашенно глядя на абсолютно целый монолит льда. Как это… как это она? А, не сейчас!

Аякчан прыгнула к ведущей наверх лестнице…

Невидимый аркан захлестнулся у нее на поясе и потащил обратно. Ах ты… Избыток Огня бушевал в ее теле, просился наружу. Над пальцем девочки выметнулось тончайшее лезвие Огненного ножа. Аякчан коротко полоснула по стягивающей талию петле… Зло зашипев и разбрасывая вокруг себя потоки золотистых искр, сверкающий клинок прошел невидимую привязь насквозь… Держащий Аякчан аркан остался невредим. Рывок… Девочку сдернуло со ступеней и швырнуло под ноги ухмыляющейся Солкокчон.

Ах так! Значит, Невидимую Огненную Привязь не разорвать! Ничего, она действует, только пока наложившая ее жива и находится в сознании! Одним прыжком Аякчан взвилась на ноги, мгновенно стряхнула избыток Огня в ладонь – и швырнула в лицо Солкокчон. Не убирая с губ ухмылки, «Трижды шелковая» вскинула руку – и вся, с ног до головы, окуталась сияющим сапфировым щитом. Боевой шар Аякчан ударился о неожиданную преграду и отскочил, просвистев над головой, так, что аж волосы скрутились от жара.

Аякчан зарычала от ярости. Ничего, у нее хватит Огня, чтоб проломить три такие защиты…

«А что потом? – очень холодно поинтересовался кто-то в ее душе. Казалось, это ее собственный голос – но гораздо взрослее и… неприятнее. Похожий на голоса Айгыр, Королевы и Солкокчон, вместе взятых, только еще ехиднее и увереннее. – Попробуй хоть иногда не вести себя как дура! Зачем тратить Огонь, если с тобой собираются сделать именно то, чего ты сама хочешь, – выпустить из школы?»

А и правда, чего это она?

Аякчан пошатнулась и рухнула к ногам наставницы. Пусть думает, что тот шар был последним – Солкокчон не должна заметить, что девчонка, которую она считает беспомощной, полностью восстановила свой Огнезапас!

– Так-то лучше, – удовлетворенно процедила Солкокчон, за невидимую привязь вздергивая Аякчан на ноги. – Слушай меня внимательно, ты, дочь восьминогого авахи! Два Дня ты мягко спала, сладко пила-ела за счет Храма – пришла пора отдавать долги! Храм не может допустить, чтобы подземные людоеды выедали его подданных целыми селениями!

Ухватив Аякчан за руку, она поволокла ее к выходу. Молчаливая Кэтэри со всех ног поспешила за ними. На ладони у нее переливался готовый Огненный шар – спиной девочка чувствовала его жар. Аякчан покорно позволила вывести себя на двор.

Озаренная светом луны, на белом квадрате школьного двора топталась Синяптук. Под мышкой наставница держала взрывчатое стальное яйцо, а вся ее фигура излучала такой страх, что Аякчан даже удивилась – почему это Синяптучка не сбежала? Впрочем, тут же поняла – почему. Неподалеку, словно не замечая перепуганной толстухи, но при этом многозначительно поигрывая шипастым каменным мячом на железной цепи, прохаживалась школьная богатырка. От каждого удара ее мяча о землю Синяптук нервно вздрагивала и втягивала голову в плечи.

– Старшая наставница Солкокчон! – завидев выходящую из дверей школы «Трижды шелковую», Синяптук кинулась к ней, кренясь от тяжести стального яйца. Толстые губы жалко подрагивали, широкая плоская физиономия была налита страхом. Казалось, еще мгновение, и Синяптук завизжит, как пойманный за хвост поросенок. – Мне сказали… сказали, что я должна… – Слов у нее не хватило, и она только выставила стальной шар вперед.

– Ее Снежность лично… понимаете, лично!.. избрала вас, наставница Синяптук! – строго сказала «Трижды шелковая». И ласково похлопала приземистую толстуху по макушке. – Вся наша школа гордится вами!

– Э-э… лично? – рот Синяптук обалдело приоткрылся. – А откуда она меня знает?

– Она видела, как энергично вы действовали во время коварного нападения черного кузнеца! – пришла на помощь Кэтэри.

– Да? – Отвислые щеки Синяптук зарозовелись от удовольствия, она даже трястись перестала. – Королева видела, как я растаявшую башню в ведерко собирала?

– Вы замечательно собирали башню в ведерко! – с чувством согласилась Солкокчон. – А уж как тряпкой орудовали! Точно так же вы сотрете мэнквов с лица Сивира!

– Ну… мэнквы, это все-таки другое… – промямлила Синяптук. Видно было, как тщеславие борется в ней со страхом. – У меня занятия сразу после общего подъема… Домашние задания еще проверить…

– Восхитительно! Такая преданность своему делу! – вскричала Солкокчон. – Я непременно буду писать Королеве, как наставница Синяптук, вернувшись после победоносного истребления мэнквов, сразу же отправилась вести занятия! Уверена, вы получите не только Ледяную звезду героини, но и звание заслуженной наставницы земли Сивирской!

– Ледяная звезда… Заслуженная наставница земли Сивирской! – как в бреду, повторила Синяптук.

– Средней земли, – уточнила Кэтэри, словно боясь, что Синяптук собирается претендовать на почести еще и в Верхней и Нижней землях.

– Мы вам и помощь дадим, – пропела «Трижды шелковая», выталкивая Аякчан вперед. – Вот! Кажется, вы с этой ученицей уже сработались – создавая материал синяптон? Не годится всесивирской героине тяжести таскать! – И, выдернув у толстухи взрывчатое яйцо, перебросила его Аякчан.

Девочка поймала и едва не свалилась под такой тяжестью. Аякчан почувствовала, как удерживающая привязь перелетает от старшей наставницы к ничего не понимающей Синяптук, намертво приковывая ее к толстухе.

– Позаботься, чтобы наше убожество сделало свое дело… – наклоняясь к самому лицу Аякчан, прошипела «Трижды шелковая», – и может быть…может быть, я обо всем забуду и позволю тебе вернуться в школу!

Ага, она только забыла добавить – вернуться живой! Может, даже грамоты за активное участие в жизни школы не пожалеет – посмертно-то! Ла-адно, дайте только отлететь подальше!

– Она что… тоже полетит? – неуверенно спросила Синяптук.

– Если хорошенько пнуть, – серьезно ответила старшая наставница и многозначительно покосилась на Аякчан, намекая, что уж за пинком-то дело не станет.

Синяптук тоже поглядела на Аякчан – выражение страха и неуверенности постепенно сползло с ее лица, сменяясь подленькой надеждой. Глазки хитро заблестели, будто толстухе пришла в голову на редкость удачная мысль!

Аякчан спрятала усмешку в уголках губ – несложно догадаться, что за мысль. Но это мы еще поглядим…

– Я выполню свой долг перед Храмом! – героическим жестом вскидывая руку, рявкнула Синяптук. – Летим!

Ее квадратная тушка медленно и величественно вознеслась над двором. Край белой жреческой рубахи полоскался на ветру, открывая коротенькие кривые ножки. Аякчан почувствовала, как туго натянулась невидимая привязь и рванула… почти вздернув ее над землей. Девочка болезненно выдохнула – привязь больно сдавила талию – и взмыла сама.

– Не тащись, весь Сивир задерживаешь, – брюзгливо буркнула Синяптук и понеслась к тянущейся к горизонту полосе тайги.

Последнее, что увидела Аякчан на школьном дворе, – запрокинутое им вслед лицо богатырки в обрамлении розовых волос. У ног ее поблескивал стальными шипами каменный мяч. Аякчан показалось, что где-то она видела такой, но школьный двор уже остался далеко позади – они летели над лесом.

– …А если вырвется девчонка? – тревожно спросила Кэтэри, глядя вслед постепенно уменьшающимся на фоне звездного неба бело-голубым силуэтам.

– Ну да! – хмыкнула в ответ «Трижды шелковая». – Ты видела, как на нее Синяптучка смотрела – словно голодный чукча на оленье сало! Понятно, надумала вместо себя ее подставить. Наша дорогая сестра девчонку ни за что не выпустит!

– Жаль, – после недолгого молчания сказала вдруг Кэтэри. – Неплохая жрица могла из девочки получиться. Знаешь, что за свиток она читала? Я и сама не думала, что у нас такой есть! – она развернула ту самую, выдавшую Аякчан бересту и с восторгом выпалила: – Это же записки самой Матери-основательницы!

– Ради Огненноглазой, читай ты свой древний свиток – только сперва написанное девчонкой письмо отошли, – снисходительно усмехнулась «Трижды шелковая».

– Угу, – не отрывая жадных глаз от свитка, буркнула Кэтэри, но все же дисциплинированно вытащила из-под рубахи письмо к Айгыр, вытребованное у предполагаемой шпионки верховных жриц.

Неожиданно Солкокчон услышала ее удивленное хмыканье.

– Что там у тебя?

– Да вот… – в голосе Кэтэри звучало легкое удивление, – почерк, которым написан этот свиток… – она потрясла берестой Матери-основательницы, – и почерк нашей шпионочки Аякчан… Очень похожи! Будто одной рукой писаны! Забавно, правда? – И все еще изумленно качая головой, она направилась к почтовой башне.

Свиток 10

Где Аякчан еще на подлете и уже многое подозревает

Пронизанные лунным светом ледяные башни школы постепенно отдалялись, превратившись наконец в тонкие сверкающие черточки на горизонте, и Синяптук сбросила скорость. Они неторопливо поплыли над темными вершинами деревьев. Аякчан облегченно перевела дух – лететь со стальным шаром в руках оказалось тяжело. Если бы не переполнявший ее Огонь, она бы не выдержала. Зато теперь Синяптук, похоже, никуда не торопилась.

– Эй, ты! – толстая наставница надменно смотрела вперед, будто и не видя поспешающую за ней девочку, но сама то и дело косила на Аякчан глазом. – Знаешь, как этой штукой пользоваться? – едва заметным кивком она указала на стальной шар в руках Аякчан.

Девочка посмотрела на торчащую из его круглого блестящего бока пробку с кольцом. Вряд ли тут есть другой способ…

– Никак нет, досточтимая наставница! Не знаю и не понимаю, – бойко отрапортовала девочка и уставилась на толстенькую мальвину наивно-преданными глазами.

Физиономия Синяптук перекосилась гримасой раздражения.

– Учишь вас, учишь, а вы как были дурами, так и остаетесь, – проворчала она. – Вот! – Она ткнула пухлым пальцем в кольцо запала. – Его надо выдернуть, понятно?

– Выдернуть и сразу передать шар досточтимой наставнице? – не меняя преданного выражения лица, переспросила Аякчан.

«Досточтимая», видать, живо представила, что будет, если старательная ученица сунет ей в руки взрывчатый шар без кольца, и побагровела.

– Нет! – рявкнула она. – Ни в коем случае! Сразу бросить его мэнквам на голову!

– Дозволено ли мне будет узнать – на которую голову? У мэнквов их много – надо прицельно бить по правой или по левой? – излучая внимание, уточнила Аякчан.

– Себе на голову этот шар скинь, может, поумнеешь! – взвизгнула Синяптук.

– Если таков приказ досточтимой наставницы… – скорбным тоном провозгласила Аякчан и недвусмысленно ухватилась за кольцо запала, явно собираясь его выдернуть.

– Стой! Прекрати, кому говорю! Ты нас в клочья разнесешь! – на полнеба заорала Синяптук. – Дай сюда немедленно! – И она выхватила из рук девочки взрывчатый шар.

«Вот и замечательно!» – разминая затекшие руки, ухмыльнулась Аякчан. А сейчас, пока у нашей Синяптучки заняты обе руки, самое время ей огрести Огненным шаром в лобешник! Аякчан встряхнула кистью, наслаждаясь тем, как послушно струя Огня скользнула в ладонь, моментально формируя Огненный шар.

Другой, громадный, разбухающий на полнеба, Огненный шар поднялся над тайгой. На мгновение выхватил из темноты четкие контуры гигантских деревьев, полыхнул яркой вспышкой и пропал, оставив полуослепшую Аякчан мучительно гадать – действительно Огонь был багрово-алого цвета или ей привиделось?

– Что такое? – оказавшаяся к алому свечению спиной Синяптук стремительно крутанулась в воздухе, но вспышка уже погасла, сменившись темнотой.

Зато в тихом неподвижном воздухе стали отчетливо слышны мерные удары шаманского бубна.

– Что это? – сдавленным шепотом, будто кто-то в огромном Ночном небе мог ее подслушать, прошептала Синяптук.

– Не знаю, – таким же боязливым шепотом откликнулась Аякчан. На пальцах ее трепетал позабытый Огненный шар.

– Кто камлает Ночью? – ошарашенно глядя сверху на погруженную во мрак тайгу, пробормотала Синяптук.

«Черный шаман, – вполне логично могла ответить девочка. – Тот самый, что является вместе с черным кузнецом».

– Слетаем и посмотрим, – вместо этого предложила она.

Судя по перекосившейся физиономии, ее предложение Синяптук не очень понравилось. Но трусить перед ученицей она посчитала ниже своего наставнического достоинства – и неторопливо полетела вперед.

Мерный ритм ударов плыл навстречу – Аякчан всем телом чувствовала, как вибрирует от него воздух. Ритм был непривычным – белый шаман в отцовском стойбище камлал совершенно не так, – но в то же время ей казалось, что она уже не раз слышала этот бубен, что только таким и может быть настоящее камлание… Камлание, в котором и для нее найдется место. Хотя зачем ей место в камлании черного шамана?

Удары участились, то и дело обрываясь резким, как вскрик, звоном – и девочка вдруг отчетливо ощутила, что каждый такой перезвон меняет что-то в окружающем мире.

– Вы слышите? – не выдержав, спросила она. – Как будто рычит кто. И стонет.

– Ничего не слышу, – старательно прислушиваясь, пробормотала Синяптук.

Как же не слышит? Они же здесь, вокруг! Краем глаза Аякчан улавливала смутное мелькание гигантских теней… Девочка завертелась в воздухе, пытаясь разглядеть их получше – но тени таяли при прямом взгляде, лишь многоголосый звериный рык и стон продолжали будоражить ночной воздух.

Между верхушками деревьев вдруг выметнулся длинный язык Рыжего пламени, облизал темное небо и скрылся. Сразу же взвился второй – алые отблески страшного, чуждого Огня затанцевали между серебристых звезд. А к ритмичному грохоту шаманского бубна примешался новый звук – грозный перезвон кузнечного молота. Далекий звериный рев, похожий на шум накатывающего на берег Океанского прибоя, усилился, стали различимы отдельные взвизги и крики, полные жуткой, голодной люти.

– Нам туда, – решительно скомандовала Аякчан.

– А м-может, н-не н-надо? – дрожащим голосом пробормотала Синяптук, отлетая назад. Похоже, она готова была вот так пятиться через все небо до самой школы.

– Нам приказано уничтожить мэнквов, – жестко отчеканила Аякчан. Она просто чувствовала, что должна немедленно, сейчас же, очутиться там, где стучит кузнечный молот и отчаянно, из последних сил, бьет шаманский бубен. Скорее, иначе будет поздно!

Глаза Синяптук стали несчастными и затравленными – видно, сообразила, что девочку приставили к ней не только для переноски тяжестей, но и для присмотра.

– Вдруг это вовсе и не мэнквы?

– А кто? – не выдерживая больше маски почтительной ученицы, рявкнула Аякчан. – Всесивирский съезд зайцев? Это они там рычат?

Если проклятая толстуха сейчас же не стронется с места, она просто поволочет ее за собой через весь небосвод!

– Только сперва из-за деревьев посмотрим, что там, – сдаваясь, пролепетала бледная как снег Синяптук. – Не будем очертя голову бросаться им в пасти…

– Не будем, не будем! – круто пикируя с небес вниз, гаркнула Аякчан.

Ориентируясь на звук, девочка помчалась между деревьями – обледенелые жесткие лапы хлестали ее по лицу. Сзади слышались протестующие вопли Синяптук:

– Куда… Что… Да тише же ты! Помедленнее!

Аякчан не только не замедлила полет – она понеслась еще быстрее, потому что звуки шаманского бубна начали затухать. Вот смолкли совсем… Звериный рык и вопли все нарастали, в них появились торжествующие нотки…

Сзади послышался истошный вопль Синяптук. Аякчан обернулась – и сама заорала. Летящая за ней мальвина бултыхалась точно напротив трех совершенно одинаковых огромных физиономий. Три толстые, как сосновые стволы, шеи уходили в гигантские плечи, а дальше следовало громадное туловище – одно на три головы. «Да это же и есть мэнкв!» – промелькнуло в единственной голове Аякчан.

Недоуменно моргая здоровенными, с хорошую тарелку глазищами, великан разглядывал болтающуюся прямо у его носа и отчаянно вопящую тетку. До Аякчан дошло – выходит, и она сама тоже только что со свистом пронеслась у великана под носом… под носами… И даже не заметила? Завизжав, девочка выгнулась в воздухе, резко забрала вверх, вздернув за собой Синяптук.

Великан моргнул еще раз – мельтешащая перед его мордами писклявая человечинка подпрыгнула и исчезла. Мэнкв недовольно заворчал.

Аякчан поднялась и зависла над выжженной поляной посреди леса. Поляна вся была забита мэнквами! Их было тут сотни, и все они перли на искореженное металлическое сооружение в центре!

– Да это же Буровая! – болтаясь рядом с Аякчан в воздухе, воскликнула Синяптук. – Малый храм геологов! Заброшенный!

«Геологов? Единственных мужчин, призванных к служению Голубому огню? Бродячих жрецов, странствующих по Сивиру в поисках мест, где сапфировые слезы Огненноглазой Уот стеклись в лужицы-озера, прячущиеся под поверхностью Средней земли? Но мэнквам-то что понадобилось в Малом храме?» – потерянно подумала Аякчан, разглядев сверху, как несколько людоедов с рычанием топчутся у железных стен Буровой, заглядывая внутрь сквозь развороченную крышу. Вот один запустил лапищу внутрь…

– Баннг! – донесся оттуда глухой удар.

Рев людоеда сменился непонятным воем и свистом… а потом из отверстия на месте выломанной крыши Буровой выметнулся длинный язык Огня. Не Голубого. Рыжего. Влезший чуть не по пояс внутрь Малого храма мэнкв прянул в сторону, крича на две глотки. Сбившаяся в жесткие колтуны шерсть его пылала, распространяя удушливую вонь. Горящий людоед бухнулся оземь и принялся кататься вокруг стальной будки, вздымая вокруг себя черные тучи сухой золы. Его напуганные Пламенем соплеменники с рычанием шарахались прочь.

В тот же момент изнутри Буровой раздался страшный скрежет – будто там с натугой двигали нечто неимоверно тяжелое… Что-то клацнуло, как защелкнувшийся замок. Послышался удар молота… И тишина. Лишь струйки дыма медленно поднимались из развороченной крыши Малого храма и лениво растворялись на фоне черного неба.

– Сейчас, пока мэнквы не опомнились! – вскрикнула Аякчан, вихрем несясь к Буровой.

– Не нада-а! – мотыляясь у нее за спиной, завопила Синяптук. – Не лети туда! Там… там Черные!

«Надо же, какая догадливая!» – восхитилась Аякчан, торопясь к центру выжженной поляны. Подпаленный мэнкв загасил тлеющую шкуру и, похоже, возжаждал мщения. Яростно рыча на два горла, он снова сунулся к будке…

«Тебе Рыжего огня мало? Ну, попробуй Голубого», – и без долгих раздумий Аякчан заехала Огненным шаром мэнкву точно в грудь. Мгновение людоед еще стоял, пошатываясь и тупо глядя на сквозную черную дыру там, где только что было его сердце. И с грохотом рухнул навзничь.

Сквозь развороченную крышу девочка смогла наконец заглянуть в часовню. Изнутри на нее глядел мальчишка.

Это был тот самый, что прилетел на крылатом коне и разрушил школьную башню! Аякчан узнала его, даже несмотря на покрывающие все его лицо разводы золы и крови! Он стоял, хищно напружинившись и сжимая в руке сверкающий меч. Какой-то тощий полудурок с шаманской колотушкой висел у него на плече и что-то лепетал, с идиотски счастливой миной пялясь на парящую в небе девчонку…

– Да это же дети! Всего лишь дети! – изумленно охнула Синяптук. Ее широкая пухлая физиономия расплылась в довольной улыбке. Так могла бы ухмыляться завидевшая добычу мэнквиха.

Свиток 11

Объясняющий, почему на Сивире больше нет мэнквов-людоедов

– Как вы его назвали? «Сила Храма»? «Смерть мэнквам»? Или все-таки – «Кровожадные дуры»? – уставившись на железный шар под мышкой у Синяптук, рявкнул мальчишка с мечом и так сверкнул яростными глазищами на толстую жрицу, что Аякчан не удивилась бы, свались та с неба.

Какой у него голос… сильный, властный… Только о чем это он? Тут Аякчан заметила, что мальчишка смотрит на нее – странным, будто узнающим и в то же время крайне неодобрительным взглядом. Ей немедленно захотелось разреветься. Конечно, кому такая понравится: коленки разбиты, физиономия исцарапанная, будто ее тигр драл, волосы встрепанные – хорошо хоть рубаха чистая!

– Неправильно говоришь, – вмешался полудурок с колотушкой. И мелко кланяясь, залепетал: – Мы все сделали, большая начальница тетенька-жрица и большая начальница девочка-жрица! Проход из Нижнего мира запечатан, однако. – Его узкие глазки умильно прищурились, отчего вид стал еще дурнее. – Можно мэнквов не бояться больше!

– Можно, – невозмутимо согласилась Синяптук.

Аякчан покосилась на толстую мальвину с изумлением. Синяптук с каждым мгновением словно наливалась силой. Какой-то неосторожный мэнкв попытался достать ее болтающиеся в воздухе кривые ноги – и тут же получил Огненной искрой в нос. Аякчан услышала, как мальвина бормочет:

– Дети! Страшные Черные, которых все боятся, – детишки! – Синяптук захихикала. – Не выросли еще! И уже не вырастут. – Взгляд ее стал уверенным и недобрым, она посмотрела на стоящих внизу мальчишек, как охотник на пойманную добычу.

«Все ясно!» – сообразила Аякчан. Школьная мальвина расхрабрилась, когда обнаружила, что жутким Черным из древних легенд нынче не больше тринадцати Дней! Синяптук уверена, что справится с ними, как всегда справлялась со своими ученицами! От этой уверенности она даже мэнквов бояться перестала!

– Послушайте… Только не бросайте эту штуку! – явно стараясь сдерживаться, заговорил мальчишка с мечом, глядя на парящих в воздухе храмовниц, как на изготовившихся к прыжку бешеных псов. – Если вы взорвете мячик, мэнквы снова полезут из Нижней земли…

Но Синяптук явно не слушала его.

– Ты – черный кузнец! – она перевела взгляд на второго мальчишку. – А ты… Ты камлал темной Ночью! Ты – черный шаман! – мальвина едва ли не плясала в воздухе от восторга. – Все мерзкие твари Средней земли разом! Я и впрямь стану героиней Храма!

Мальчишка с мечом все пытался что-то сказать… Но разве Синяптук когда-нибудь слушает? Не то что Черного – кого угодно! Ей ведь даже на уроке неинтересно, что ты знаешь! Главное, показать, какая она умная, а все остальные – дураки! Аякчан вдруг стало неловко перед мальчишкой – еще подумает, что и она такая же… И девочка сделала то, чего никогда не делала даже для лучших подруг!

– Со всей почтительностью, наставница Синяптук… Может, все же стоит выслушать этого маль… э-э… порождение бездны? Убить сильномогучая наставница всегда успеет…

Хлесткий удар пришелся ей прямо по губам и многострадальному носу. На чистую белую рубаху закапала кровь. Схватившись за вспыхнувшее болью лицо, Аякчан отпрянула назад…

Не оглядываясь, Синяптук небрежно отерла испачканную кровью руку.

– Вернемся, передашь, что я велела тебя выпороть, – надменно заявила новоявленная героиня.

Аякчан медленно отняла ладони от лица – они были выпачканы красным. Эта жирная… тупая… Вот эта вот осмелилась ее ударить? Мало Солкокчон – так теперь еще и эта?

– Я одна открыла страшную опасность, угрожающую Храму, и сама устранила ее! – продолжала восторженно повизгивать толстуха. – Королева назначит меня не иначе как наместницей!

Вытирая капающую из носа кровь, Аякчан ненавидяще поглядела в мясистый затылок наставницы. Словно откликаясь на переполняющий ее гнев, Огонь в ней сам собой шевельнулся… и потек внутри тела, плавно перемещаясь к рукам. Между пальцев начали просверкивать короткие голубые искорки…

– Эй, ты! – потеряв голову от грядущего величия, бросила ей Синяптук. – Бери шар! Подождешь, пока я отлечу подальше, выдернешь кольцо и бросишь его вниз. Потом улетай быстрее – ты мне еще понадобишься! Подтвердишь, что я обнаружила здесь двух Черных, и расскажешь в Храме о моем беспримерном подвиге по их быстрому и тайному уничтожению! Если сделаешь все как следует, я, может быть, отменю твою порку!

Аякчан ошеломленно выдохнула… а ведь все складывается точно по придумке Солкокчон! И мэнквы, и Черные погибнут при взрыве Огненного шара… А потом старшая наставница тихо и аккуратно прихлопнет «победительниц». И Аякчан – первую. Знает она много.

– Да ты оглохла, толстая ведьма! – отчаянно вскрикнул мальчишка-кузнец. – Нельзя здесь взрывать, нельзя, слышите, Нижний мир снова откроется, да вы что, тупые совсем, – нельзя!

– Однако, правда, большая начальница, взрывать тут никак нельзя, беда выйдет… – рядом испуганно залепетал второй, которого назвали черным шаманом.

Синяптук делано, явно красуясь, расхохоталась:

– Подлые твари Ночи просят пощады! Об этом я тоже расскажу в Храме – как вы валялись у меня в ногах, умоляя оставить вам ваши черные жизни! Но я лишь смеялась вам в ответ, вот так – ха-ха-ха! – похоже, она уже воображала, как станет рассказывать о своем подвиге при дворе. Осталось только его совершить. Вернее, чтобы Аякчан его совершила. Толстая мальвина накинулась на девчонку: – Тебе что сказано? Исполнять! – И она на вытянутых руках сунула девочке взрывчатый шар.

Аякчан оценивающе посмотрела на шар, на наставницу, на мечущихся внизу Черных – и встретилась с горящим, как недавний Рыжий огонь, взглядом кузнеца. Вздрогнув, торопливо отвернулась – и твердо стиснула губы. Она приняла решение – которое или погубит ее… или вознесет к самым вершинам Храма!

Впрочем, терять ей все равно уже нечего!

– Вы что-то сказали про кольцо, досточтимая наставница? – преданно пожирая глазами начальство, переспросила девочка.

– Да вот же оно, дура, или у тебя глаз нет! – Руки у Синяптук были заняты, она кивком указывает на торчащее кольцо…

– Вот это? – наивно переспросила девочка и протянула руку, будто хотела уточнить – то ли это самое кольцо…

Огненный шар вылетел из ее руки – и с силой, какой даже школьная богатырка Алтын-Арыг не вкладывала в призовой бросок каменного мяча, заехал Синяптук в лоб. Толстенькая мальвина сдавленно хрюкнула – став еще больше, чем обычно, похожей на свинью – и наперегонки с шаром полетела к земле.

Стягивающая талию Аякчан привязь исчезла, будто ее и не было. С ликующим воплем девчонка взмыла в воздух. А вот теперь поглядим, не рано ли дорогая старшая наставница сбросила со счетов ученицу Аякчан! Может быть, все удастся поправить – если Айгыр и впрямь так нужны живые Черные! Она приволочет этих мальчишек к верховной жрице – и плевать на Солкокчон и школу, Айгыр даст ей все! Тряхнув кистями обеих рук, Аякчан швырнула вниз две тонкие нити Огня – две Невидимые Привязи! Сейчас они обовьются вокруг мальчишек, и она выдернет их прямо сквозь развороченную крышу Малого храма…

– Тетеньку-жрицу едят! – завопил тощий полудурок с колотушкой и, бросив поддерживающего его красавчика-южанина, ринулся вон из Буровой. С нечленораздельным воплем южанин прыгнул за ним!

– Эй, стой! Ты куда? – взвизгнула Аякчан.

Огненные нити ударились в прикрывающую пол толстенную железную плиту, скользнули по ней и с обиженным шипением, как змеи, втянулись Аякчан в ладони. Влетев чуть ли не в самую гущу мэнквов, тощий придурок ухватил бесчувственную Синяптук под мышки и волоком потащил ее от настигающих людоедов. А над ним уже вздымалась здоровенная мэнквова ножища – сейчас раздавит!

«Шаману конец! Придется Айгыр довольствоваться одним черным кузнецом!» – едва успело мелькнуть в голове у Аякчан… как черный кузнец вступил в схватку.

Длинный прыжок, подкат… в вихре взметнувшейся золы мальчишка с мечом исчез под мэнквовой лапищей. Аякчан отчаянно вскрикнула… Сквозь черное облако летающей в воздухе золы мелькнул просверк стали… Истошно заорал мэнкв – темная кровь толчком вырывалась из его ноги. Мальчишка быстрым перекатом убрался из-под валящейся на него туши. Рыча и завывая, сородичи мэнква тут же принялись рвать подраненного – с жутким ревом людоед забился в их когтях. Но остальные мэнквы мчались прямо к валяющейся на обгорелой земле Синяптук – и стоящим над ней мальчишкам. Мгновенным движением те встали спина к спине – Аякчан увидела ледяную улыбку на лице черного кузнеца и вертящийся в его руке меч. Он собирался драться! С людоедами!

Мэнквы уже окружали мальчишек, закрывая их от Аякчан своими гигантскими тушами… Да любой меч против этих великанов – полная ерунда! Еще чуть-чуть, и ей не с чем… не с кем станет идти к Айгыр!

Аякчан растерялась. Она хотела просто выдернуть Черных оттуда – она не собиралась драться! Прочитанные ею древние свитки учили, как использовать Голубой огонь для настоящей большой битвы, а не мелких потасовок между жрицами, – Аякчан даже подозревала, что она единственная, кто нынче владеет этим непростым умением. Но это же ее секрет, она не собиралась в него посвящать никого, даже Айгыр! И вдруг раскрыться перед мальчишками, перед Черными?

Когтистые лапищи тянулись к ним со всех сторон…

– Что вы делаете, полоумные? – сама не понимая, кому кричит – мальчишкам или мэнквам, – завопила Аякчан… и вскипающий в ней Огонь вырвался наружу. Поток сверкающего Пламени обрушился на великанов – похожие на гигантские Огненные колонны, те заметались по выжженной поляне, натыкаясь на визжащих от ужаса сородичей.

Ладно, а теперь – как в свитках писано! Она ведь тренировалась! Сколько деревьев вокруг школы перепортила! Вместо того чтобы, как обычно, швырнуть в мэнквов одиночный Огненный шар, Аякчан вскинула растопыренные пальцы – и на каждом, вращаясь все быстрее и быстрее, закрутился маленький шарик Огня. Девочка перевернулась в воздухе и, вытянувшись в струнку, ринулась прямо на мэнквов…

– Бах! Ба-бах-бах! – как жгучий град, Огненные шарики забарабанили по мэнквам, пробивая широкие просеки в ревущем стаде. Аякчан почувствовала, как ее захлестывает бешеный азарт! У самых мэнквовых морд она заложила крутой вираж – чья-то лапища едва не ухватила ее за подол рубахи – и ринулась на второй заход.

– А вот вам! – Огненный шарик пробил толстенную мэнквову шкуру, застрял между оголившимися ребрами и с грохотом взорвался, в клочья разнося великанскую тушу. С пронзительным свистом туча Огненных шаров неслась навстречу мэнквам, переливаясь слепящей синевой в их широко распахнутых глазах. Вот один из людоедов взвыл в смертном ужасе и сломя все три свои головы ринулся прочь с поляны. Упал, покатился… завывающая стая сородичей прошлась по нему, втаптывая в золу, и помчалась под прикрытие деревьев.

Ну уж нет – чтоб вы потом в самый неподходящий момент вылезли! Аякчан завертелась в воздухе, бросая весь накопленный Огонь в то, что в прочитанных ею свитках называлось Огненным веретеном! Ее тело окуталось сплошным коконом сияющего Пламени. Продолжая вращаться, Аякчан рухнула с небес посреди стада мэнквов… Она даже не предполагала, что возможна такая мощь! Длинные тонкие нити Огня соскальзывали с нее – и оплетали бегущих мэнквов, мгновенно пожирая не успевающих даже вякнуть людоедов. Те исчезали, оставив за собой лишь горстку пепла. Всего на пару ударов сердца весь мир накрыла сплошная сияющая голубизна… и схлынула, оставив задыхающуюся Аякчан на совершенно пустой поляне.

Девочка медленно подняла слипшиеся от внутреннего жара ресницы. Вокруг было пусто. Лишь впереди между деревьями, судорожно оглядываясь назад сразу тремя головами, ковылял одинокий мэнкв. Последний.

Тяжело, будто чужую, Аякчан подняла трясущуюся руку… Любую работу надо доделывать до конца! Слабенький шарик сорвался со скрюченных пальцев и пробил мэнкву спину точно напротив сердца. Людоед еще мгновение постоял, шатаясь… и рухнул, как подрубленная сосна. Дернулся разок… и замер.

Аякчан ладонью вытерла текущий по лицу пот. Внутри ее снова было пусто и гулко – она отдала все! Все с таким трудом накопленные запасы! Теперь ей даже не взлететь – она в тайге, без Огня… один на один с парочкой Черных, которым сама показала, на что способна! Даже если она сможет притащить их к Айгыр – кто поручится, что они не растреплют верховной, как умеет драться Огнем ученица Аякчан! И не решит ли верховная избавиться от опасной девчонки? Зачем она сделала все это? Аякчан в отчаянии оглядела поляну. Что на нее нашло? Ну почему все ее хитроумные планы всегда срываются на какую-нибудь глупость!

Пепел заскрипел под шагами. Смаргивая застилающие глаза слезы, Аякчан повернулась. Мальчишки стояли у нее за спиной. Черный кузнец пристально глядел на нее горящими, угольно-черными глазами, а второй – тощий встрепанный придурок – с радостными воплями приплясывал над бесчувственным телом Синяптук:

– Живые люди будут! Нет больше мэнквов в Средней земле! Мы сделали это!

Ах вы! Вы это сделали? Вы сражались тут до последней вспышки Огня? Как будто ей больше всех надо! Все из-за них – этого придурка и Синяптук! Разъяренная Аякчан пронеслась через всю проплешину и обеими руками вцепилась в драную парку мальчишки:

– Это я сделала! Зачем? – Горячий пот тек по ее лицу. Она дернула к себе растерянного тощего, едва не ткнувшись в него носом. – Зачем ты за ней кинулся? Ну сожрали бы ее – тебе хуже было бы, да, хуже? – захлебываясь от ярости, она выпустила парня – и с размаху пнула валяющуюся на земле Синяптук ногой в бок. Как давно она мечтала сделать это! Ну вот сделала – и никакой радости! Только слезы катятся по щекам. – Теперь все узнают, что я так могу! Никто не может, а я могу! Если узнают… если только узнают… если вы расскажете! – она яростно развернулась к мальчишкам. – Вот только попробуйте кому-нибудь рассказать, я вам… я вас… – она выпустила остатки Огня на кончики пальцев – пусть думают, что у нее полный Огнезапас! Она не собирается говорить им правду – они и так уже знают о ней слишком много!

– Ну-у… Не реви, ну… – смущенно разбрасывая золу кончиком меча, вдруг утешающе пробормотал тот, кого называли черным кузнецом. – Зачем было вообще нас спасать, если ты теперь так расстраиваешься?

Да чтоб отдать вас верховной Айгыр – и занять обещанное верховной достойное место при Храме, вот зачем! Вдруг смутившись, Аякчан торопливо отвернулась – и для большего эффекта длинно всхлипнула. Прикрыла лицо, делая вид, что по-простецки утирается волосами – почему-то ей было не по себе, когда он смотрел так прямо!

– Наверное… потому что вы мне очень нужны, ребята, – тихо сказала она. И сказала чистую правду. Без них ей теперь не выпутаться.

Мальчишка-кузнец испытующе поглядел на нее, протянул руку… и коснулся ее волос! Ох! Аякчан едва не присела, чувствуя, как внутри ее будто льдинка тает… Она не должна позволять… Она – жрица… Будет жрицей… А он – всего лишь ступенька к ее возвышению… Но… Как же это здорово… И как смущает! Она потерянно опустила глаза.

Ее вдруг сильно и больно дернули за волосы!

– Ты, птица цвета ультрамарин! – прикрикнул мальчишка с мечом, вертя ее прядь перед глазами…

Аякчан с ужасом увидела, как обтекает с волос размытая потом и Огнем краска – открывая спрятанную голубизну. И, кажется, парень знал, что это означает! Она судорожно рванулась, оставляя клочья волос в его сильных пальцах, и заорала ему в лицо:

– Чего уставился? Не видел раньше никогда?

– Видел, – ошалело прошептал тот. – В том-то и дело, что видел.

– И я видел, – вдруг сунулся к ним тощий… и, заикаясь, пролепетал: – Ты эта… ведьма-албасы, моя эта… небесная жена!

«Кто?» – из горла Аякчан вырвался истерический смешок. Нет, ну надо же! Сбежать из родного стойбища, едва не перебив сородичей, попасть под покровительство самой Айгыр, влезть в королевские интриги, истребить толпу мэнквов – чтоб в конце пути ее поджидал… вот такой вот женишок? Аякчан почувствовала, что у нее не осталось не только Огня, но и сил и терпения – ничего, в общем, не осталось, кроме лютой ярости!

– Жена-а? – зловеще прищурившись, протянула она – и коротко, без замаха, залепила мальчишке кулаком в челюсть.

Ее новоявленный жених брыкнулся в снег вверх торбозами. «Хоть какая-то радость бедной девочке!» – обессиленно оседая в покрывающую поляну липкую золу, вздохнула Аякчан.

Свиток 12

О том, как тяжело договориться с черными кузнецом и шаманом

Не открывая глаз, девочка старательно прислушалась. Вокруг было тихо – неестественно тихо, как не бывает даже в Ночном лесу. Только рядом что-то слабо потрескивало, постреливало, будто сгорающий в костре хворост. Аякчан еще некоторое время послушала… потом аккуратно, чуть-чуть приподняла веки и посмотрела сквозь ресницы. Ничего не видно! Девочка вздохнула, открыла глаза и села. Укрывающее ее до самой шеи меховое одеяло сползло с плеч. Она лежала под деревьями, окаймляющими все ту же «мэнквову» поляну – невдалеке виднелось искореженное здание Буровой. Только великаны больше не бродили вокруг – поляна была пуста, лишь кое-где из спекшейся в сплошную черную корку золы торчали гигантские обгорелые костяки. Аякчан отвела глаза и поглядела на свои руки – неужели это сделала она?

Она приподняла одеяло – разбитые коленки были плотно обмотаны тряпками, насквозь мокрыми от целебной травяной кашицы. Кажется, и нос чем-то смазали – кожу приятно холодило, и боли Аякчан не ощущала вовсе. И вообще чувствовала бы себя неплохо – если б не пустота внутри. Огнезапас, который она выкачала из школьной трубы, израсходовался весь, одним махом. Тем, что осталось, и костер не разожжешь!

Костерок, кстати, горел – самое обычное слабое голубенькое Пламя, приплясывающее на сложенных горкой веточках. По другую сторону костра стояли распакованные седельные вьюки. Из горловины одного, тускло поблескивая при свете костра, виднелся круглый рифленый бок взрывчатого шара – похоже, кто-то из Черных хозяйственно подобрал оброненную жрицей вещь. Морщась от боли в избитом теле, Аякчан поднялась, придерживая спадающее с плеч одеяло, обошла Огонь. И задумчиво уставилась на лежащую рядом с вьюками Синяптук.

Толстая мальвина, укутанная так же, как и Аякчан, лежала на постели из нарубленного лапника. По совершенно неподвижному лицу и прерывистому дыханию девочка поняла, что жрица не спит, она по-прежнему без сознания. На лбу Синяптук красовалась здоровенная шишка. Аякчан удовлетворенно покивала – а неслабо она толстуху приложила. Девочка присела на корточки и жадным взглядом уставилась на мальвину. У толстухи наверняка есть Огнезапас. Только вот никто и никогда не учил ее, как вытянуть скрытый в другой жрице Огонь – ни на уроках, ни в древних свитках ничего похожего не было. Наверное, этого и нельзя вовсе, иначе сама Синяптук давно бы своих учениц, как паук, высосала…

Голодная пустота внутри ее шевельнулась. Аякчан ощутила что-то вроде урчания в желудке – только сейчас мучительно ворчало и урчало все тело, от непривычной внутренней прохлады и легкости тошнило и снова кружилась голова. В таком состоянии ей ни с Черными, ни со жрицами не управиться. Она судорожно сглотнула, продолжая разглядывать бесчувственную Синяптук, и, не в силах противиться необоримому желанию, робко протянула к ней руку. Если можно качать Огонь из трубы, почему нельзя выкачать его из этой толстой тетки? Только как? Тоже на нее плюнуть? Да с удовольствием! Аякчан плюнула. Приятно, но без толку – толстенькая мальвина не стала шипеть и истекать Огнем. Аякчан вздохнула и уже просто так потыкала пальцем в шишку на лбу Синяптук. Ей вдруг показалось, что она коснулась кончика пылающей ниточки. Недолго думая Аякчан зацепила эту ниточку и потянула. Извиваясь, как пойманный червяк, из тела Синяптук зазмеилась тоненькая струйка Голубого огня. Аякчан потянула сильнее… изо лба жрицы выскочил искристый Голубой клубочек и повис, раскачиваясь на ниточке. Аякчан брезгливо скривилась – извлеченный из тела жрицы Огонь казался каким-то мутноватым. После Синяптучки Пламя втягивать, все равно что тарелку за ней облизывать. Чего только не сделаешь с голодухи! Аякчан протянула руку – опустившийся ей на ладонь клубочек медленно впитался в кожу. Девочка облегченно вздохнула – голодный вой внутри стал глуше. Она знала, что получится! Ну, сейчас она толстуху насухо вычистит! Аякчан нагнулась к лицу Синяптук… и изумленно отпрянула. Теперь уже мальвина была абсолютно пуста! Что, вот эта капля Пламени – все, что в ней помещается? И эта тетка с жалким Огнезапасом еще пыталась ее поучать?

Аякчан гневно фыркнула и вновь склонилась над мальвиной. Одно она знала точно – толстая Синяптучка не должна вернуться в школу! Не должна рассказать, что видела Черных – кузнец и шаман нужны Аякчан самой. Девочка занесла руку с клубящимся в ладони Огнем – она и так уже мальвину подбила на лету, один хороший удар только закончит дело… Аякчан опустила руку… сейчас, вот только дух переведет… Огненный шар снова взметнулся над не ощущающей опасности Синяптук… и снова Аякчан не ударила. Что за глупости! Мэнквов же она убивала – а Синяптук тоже та еще людоедиха, все печенки Аякчан прогрызла! Прибить ее – и с концами! Сверкающий на ладони шар Огня прянул к Синяптук… и остановился в пальце от лица жрицы. От ее толстой красной физиономии, которую Аякчан всегда так хотела расколошматить вдребезги. А представилась возможность – и не смогла, трусливая девчонка! И она еще спрашивает, почему все ее хитроумные планы заканчиваются ничем? С таким слабым сердцем – куда ей против старших жриц! Сдавленно всхлипывая, Аякчан уткнулась лицом в колени…

– Могу дать ножичек, – весело предложили сзади. – Заточка отличная, ты ее по горлу чик – и все!

– Ты, Хакмар, такое неправильное говоришь, однако! – немедленно возмутился второй голос. – Разве ж можно, чтоб девочка-жрица тетеньку-жрицу ножичком чик?

– Ну давай дубинку выломаю, – деловито предложил первый. – Тогда будет хрясь! Устраивает?

– Не понимаешь совсем – неправильно жрицам других жриц убивать! – укоризненно возразил второй.

– А по мне, если твои обожаемые жрицы друг друга вовсе перебьют – только воздух на Сивире чище станет!

– А чего воздух? Не так чтоб они сильно пукали! – неуверенно возразил защитник жриц. – У них же это… воспитание, однако!

– Издеваетесь? – так и застывшая на корточках, Аякчан не выдержала. Развернулась в прыжке, занося для удара Огненный шар…

– Я – да, – ехидно сообщил ей черный кузнец, устанавливая над костром распорку для котелка. – Он – нет. – Он кивком указал на своего тощего приятеля. – Его всерьез интересует, как у вас, жриц… э-э… желудок работает.

– Как можно – издеваться? Разве ж над жрицами издеваются? – забормотал тощий, пялясь на Аякчан преданными собачьими глазами. – Они ж всего Сивира жизнь и слава…

– И чуткое руководство! – фыркнул мальчишка-кузнец, забирая у него из рук котелок с чистым снегом и вешая его на распорку. – Ты травы свои заваривать будешь?

Тощий кивнул и принялся суетливо рыться в тюках.

– Я… я еще не жрица, – пробормотала Аякчан, торопливо гася шар на ладони и накручивая на палец грязную прядь.

– Оно и видно, – косясь на ее ярко-голубые волосы в черных пятнах расплывшейся краски, буркнул кузнец, перетаскивая к костру охапку хвороста.

– Нет, правда! – запротестовала девочка. – Я только ученица, третий День обучения… – Она остановилась, мысленно возмутившись – зачем она оправдывается перед этим наглым мальчишкой! И тут же успокоила себя – все правильно, если у нее есть планы насчет Черных, то первым делом следует завоевать их доверие. Ученицы, да еще не закончившей курс, они будут опасаться меньше, чем полноправной жрицы. И как можно дружелюбнее улыбнувшись, сказала. – Я – Аякчан. А тебя Хакмар зовут, да?

– А я Пу… этот… Донгар я! – немедленно влез помешивающий что-то в котелке тощий. Хотя вот им-то как раз никто и не интересовался. – Большая честь, однако, что девочка-жрица-ученица хочет с нами познакомиться!

– Нам совершенно не нужно с ней знакомиться! – подкидывая хворост в костерок, решительно отрезал Хакмар. – Чем меньше она о нас знает – тем лучше!

Аякчан вздрогнула – знакомая позиция! Как будто она сама произнесла эти слова!

Зато тощий Донгар был явно не согласен.

– Как же не нужно! – Тугая косичка, в которую были стянуты его волосы, аж затряслась от волнения. – Как не нужно, если мы теперь все трое вместе будем! – выпалил он, и его физиономия расплылась в улыбке.

Мрачный Хакмар замер с очередной сухой веткой в руке:

– Не понял? С какого это перепугу мы должны быть вместе с… вот этой?! – И он метнул на Аякчан взгляд, исполненный такого отвращения, что девочка искренне возмутилась. Да как он смеет? Она и сама знала, что волосы у нее сейчас как воронье гнездо, и рубашка клочьями – но это же не повод смотреть на нее, как будто она запрыгнувшая ему в тарелку жаба!

– Зачем перепуг? Разве ты чего боишься, Хакмар? – Донгар взмахнул ложкой, которой мешал в котелке, – капли травянисто-зеленого отвара брызнули в костер. – Не бойся! Я как шаманом становился, по Великой реке плыл, сильное видение смотрел – тебя видел, ее видел… – он показал ложкой на Аякчан. – Правильное видение! Сперва ты пришел – мы в Нижний мир попали. Теперь она пришла – ведьма-албасы, моя небесная жена! Каждому черному шаману, чтоб в Нижний мир камлать и в Верхний мир камлать, нужна небесная жена. Только я не думал даже, что она еще и жрица будет! – он довольно заухмылялся. – Говорил я тебе, Хакмар, – если правильно будем делать, поверит нам Храм, простят достославные жрицы…

– Слушай, Донгар, кажется мне, что если ты сейчас не заткнешься, одна достославная пока-еще-не-жрица тебе снова по морде врежет, – внимательно вглядываясь в красное от гнева лицо Аякчан, предостерегающе сказал Хакмар.

– Да я его просто убью! – вскакивая, рявкнула Аякчан. Все хитроумные планы доставить Черных к верховной жрице мгновенно вылетели у нее из головы. Она только чувствовала невыносимый зуд в ладонях от желания подпалить этому тощему его куцую косицу! Одним прыжком она оказалась возле костра и нависла над сидящим на корточках мальчишкой. – Ты чего ко мне лезешь? – рычала она, шаг за шагом наступая на него. – Я тебе что – бубен? «В Нижний мир камлать, в Верхний мир камлать…» – зло передразнила она. – Никакая я тебе не жена! Никакая я тебе не ведьма! Я служу Голубому огню…

– Ну, это-то как раз не аргумент, – заметил с интересом наблюдающий за ними Хакмар. – Все вы, жрицы, – ведьмы голубоволосые…

– Жрицы – хорошие, – на всякий случай отползая подальше от разъяренной девчонки, не преминул возразить Донгар. – Только прошения нижайше просим, однако, девочка-жрица неправильно сейчас говорит, ей-Торум, неправильно! Наверное, потому, что не совсем жрица еще… Видение-то я видел? Видел! Два видения, три видения! По всем выходит – жена! В одном я тебя даже убил, – он виновато взглянул на девчонку. – Копьем заколол, однако…

– Неправда – это я тебя заколола! – взвизгнула Аякчан и замерла, испуганно зажимая рот ладонью.

Отложив нож, Хакмар уставился на нее с каким-то болезненным интересом.

Аякчан смущенно хихикнула. Что это она такое сказала? Зачем вспомнила недавний глупый сон с таинственной Матерью-основательницей, называвшей Черного Кайгала – мужем? Она не имеет к той древней истории никакого отношения, еще не хватало! Она – Аякчан из земли Сахи, будущая верховная жрица, может, даже будущая Снежная Королева! Девочка убрала руку от лица и с достоинством сообщила:

– Храм признает истинными только те видения, что прозревают жрицы в Голубом огне. Все остальное – бред необразованных людей. – Она горделиво отвернулась от мальчишки и с независимым видом уселась у костра. И с глубоким презрением бросила через плечо: – Мухоморов меньше ешь… ш-шаман!

– Я совсем не ем, – с несчастным видом пробормотал Донгар. Он тоже поднялся и теперь топтался у нее за спиной, сопя, как растревоженный лось. – А Храм точно эти… видения… не признает?

– Точно, – не отрывая глаз от Огня, сообщила Аякчан.

Он еще потоптался:

– Я Храм уважаю сильно – хоть и черный шаман…

Рядом насмешливо хмыкнул Хакмар.

– Да – уважаю! – возмутился Донгар. – Я – не то что ты, Хакмар! Вовсе Черным быть не хотел – само навязалось! Только я ведь все так ясно видел… – Физиономия у него стала расстроенная. – И бабушка Калтащ-эква тоже говорила – три души я должен найти. Две есть уже! Ты, Хакмар, – «путь к великому мастерству и дорога под землю». И девочка-жрица – «путь к женщине и дорога в небеса».

– Умай? Хозяйка пещеры? – сразу насторожился Хакмар.

– Мать-земля Алахчын-хотун? – не выдержав, переспросила Аякчан.

– Она, – кивнул черный шаман.

В лучшем стиле старшей наставницы Аякчан поджала губы. Даже если поверить, что он говорит правду – чему она, конечно, не верила! – все равно никто не смеет навязывать ей никаких мужей! Ни родной отец, ни… ни даже мать-земля! Да хоть сама огненноглазая Уот к ней явись – она будет решать свою судьбу сама! И никому – ни людям, ни духам – не даст себя использовать!

– А ведь у нас троих все так хорошо вместе получалось… – продолжал расстраиваться Донгар. – Мэнквов, вот, перебили…

– Мэнквов, кажется, перебила я? – вложив в вопрос целый Океан ехидства, поинтересовалась Аякчан. – Или мне померещилось? Нас, вообще-то, Храм за тем и прислал, чтоб мэнквов перебить…

– А говорила – всего третий День обучения! Или вам умение чужие заслуги присваивать на первом же уроке преподают? – еще ехиднее поинтересовался Хакмар. – Мэнквов вы, может, и перебили бы! Только вот там вот… – и Хакмар ткнул пальцем в сторону развороченной Буровой, – здоровенная дырка – прямо в Нижний мир, которую просверлили ваши же жрецы-геологи! – В голосе мальчишки зазвучало нарастающее бешенство. – Из нее мэнквы и лезли! Если бы я эту дырку не закрыл – к Утру на Средней Сивир-земле были бы все мэнквы Нижнего мира… и ни одного живого человека! А вот там, между прочим… – он снова ткнул пальцем куда-то в глубь обгорелого леса, – крепость со всеми, кто в мэнквовом нашествии уцелел! И если бы вы, чуды тупые, и впрямь здесь свой взрывчатый шар сбросили – так от крепости ни льдинки не осталось бы, и поставленную мною заплатку с дырки начисто снесло! И все бы началось сначала! Уж можешь мне поверить, эти взрывчатые шары придумали в моем родном кла… в южных горах! Ясно тебе, истребительница мэнквов? – под конец уже орал он.

Аякчан невольно съежилась под его ненавидящим взглядом – да что ж он на нее так накинулся, она-то чем виновата?

– Зачем на девочку-жрицу кричишь, не надо кричать, – хватая друга за рукав, примирительно пробормотал Донгар. – Это ведь она тетеньку-жрицу не бросать опасный шарик… уговорила!

Разгневанный Хакмар сперва посмотрел на своего дружка… потом перевел взгляд на лежащую у костра Синяптук… Аякчан увидела, как выражение лица у мальчишки изменилось – и он расхохотался:

– Да уж – уговорила!

– А потом нам жизнь спасла, – добавил Донгар, ловко вымачивая тряпку в булькающем в котле травяном отваре. Помахал ею в воздухе, остужая, и пристроил на лоб Синяптук.

– Можешь не сомневаться, если она нас и спасла – у нее были на то свои причины, – враз перестав смеяться, сказал Хакмар.

Аякчан настороженно поглядела на него из-под ресниц.

– В общем, все получилось очень здорово: мэнквов истребили, дорогу в Среднюю землю им перекрыли, в Донгаровы небесные жены ты не рвешься – самое время нам распрощаться, драгоценные… или как вас там… достославные жрицы, – решительно сказал Хакмар и начал собирать раскиданные по поляне вещи. – Мы пойдем, пожалуй. А вы можете доложить в своей Храм, что вдвоем очистили Сивир от мэнквов. Мы с Донгаром точно возражать не будем, – криво усмехнулся он.

То есть как это – пойдем? А ей что – в горелой тайге сидеть, да еще вместе с Синяптук? Нет уж, если Черные куда и пойдут – то только туда, куда она их поведет!

– Не оставите же вы меня тут, посреди леса! – возмутилась Аякчан. – И жрица Синяптук еще в себя не пришла!

– Ну, ты все равно хотела ее прибить, – хладнокровно возразил мальчишка, увязывая тюки. – Вот и займешься этим, как только мы отъедем!

Он тихо переливчато свистнул. Среди деревьев, там, где еще оставались цельные, негорелые ветки, завозилось что-то большое, послышался хруст снега – и на поляну выбрались два верховых оленя. Аякчан потерянно глядела, как мальчишки сноровисто седлают рогатых скакунов. Сейчас они просто уедут – и с выкачанным из Синяптук крохотным Огнезапасом она за ними не угонится. Просто не взлетит!

– А я… А вы… А вы меня до города хотя бы проводите! – нашлась наконец она. Город – это то, что нужно, в городе она найдет способ доставить их к Айгыр!

– Правильно маленькая жрица говорит – проводить, однако, надо. А то еще обидит кто – человек там или зверь… – вмешался Донгар.

И хотя Аякчан на него по-прежнему злилась, сейчас почувствовала чуть ли не благодарность. Ну, Хакмар-кузнец, что на это скажешь? На уроках им говорили, что южных мастеров-воинов с детства приучают защищать женщин даже ценой жизни.

Или наставница по сивироведению ошибалась, или жрицы за женщин не считались – Хакмар только обидно ухмыльнулся.

– Видишь, там скелетики лежат? – кивая на оставшиеся от мэнквов обгорелые костяки, сказал он. – Так вот они твою маленькую жрицу даже обидеть не успели! Хватит чудить, Донгар, – эта девочка-Огнемет сама о себе позаботится!

– У меня Огнезапас кончился! – выпалила девочка, напрочь позабыв, что хотела скрыть свою слабость от Черных.

– Ну ты уж как-нибудь, – явно не поверив, фыркнул Хакмар. – После того как оттуда… – он кивнул на Буровую с развороченной крышей, – полезли мэнквы, здесь… – широкий взмах руки включал не только полянку, но и всю притихшую тайгу окрест, – ни зверя, ни человека не осталось. Никакой опасности!

Свиток 13

В котором новые неприятности появляются на месте старых

Послышался вздох. Так порой вздыхает уставшая женщина в конце дня – с тихой покорностью: сколько ни суетись, все едино всех дел не переделаешь. Вздох был едва слышен, казалось, воздух даже не шелохнулся… но деревья вокруг поляны разом накренились, будто от сильного ветра. В полном беззвучии. И так же неслышно посыпались на землю сломанные ветки. Вершина громадной сосны обломилась и, не издав даже шелеста, закувыркалась вниз, рухнув у самых ног Аякчан. В ужасе запрокидывая рогатые головы, затрубили ездовые олени – и снова замолчали.

Буровая шевельнулась. Ее стальные стены пошли волнами, как шкура играющего тюленя. Длинные полосы металла, свисающие с развороченной крыши, зашевелились, словно щупальца Океанской твари. Стальная будка начала переваливаться с боку на бок. Царящую вокруг тишину нарушил кошмарный скрежет, похожий на скрипучий вопль древнего чудовища. Аякчан зажала уши обеими руками – ей казалось, что от этого скрежета кровь должна хлынуть из ушей.

– Что… Что это? – пытаясь перекричать раздирающий уши скрип, завопила Аякчан… но ответить ей было некому. Оба мальчишки, будто не понимая опасности, неслись прямо к железной будке. В одной руке у Хакмара был его меч, а в другой она с изумлением обнаружила немалой тяжести молот – когда он успел его вытащить? Поспешающий за ним Донгар волок шаманский бубен. – Куда вы? – беспомощно крикнула им вслед Аякчан.

Но мальчишки даже не оглянулись.

– Нет, ну правда полудурки! – едва не плача простонала она… и взлетела.

Взрывая пятками слой золы, мальчишки резко остановились у распахнутой двери Буровой. Парящая в воздухе Аякчан увидела, как закрывающая весь пол толстенная металлическая плита резко выгнулась, будто норовя сорваться с удерживающих ее скреп. Железо вспучилось, и послышались короткие быстрые удары, словно изнутри требовательно колотили маленьким, но очень крепким кулачком. Таким крепким, что аж вмятины на железе оставались!

– Мэнквы? – не сводя глаз со вспучивающейся плиты, спросил Донгар и поудобнее перехватил бубен.

– Мэнквы по-другому стучат, – точно так же глядя внутрь Буровой, бросил в ответ Хакмар, нервно прокручивая в руке клинок.

А парящая наверху девчонка вдруг поняла, что завидует! Завидует этой слаженности движений, тому, что им даже нет необходимости сговариваться, чтобы понять друг друга… и тому, как один опирается на плечо другого, готовясь к драке.

Аякчан тряхнула волосами – разве умный человек полезет в драку с великанами? Похоже, она сама резко поглупела, если нашла, чему тут завидовать!

Стук в плиту усилился, сливаясь в сплошной грохот – теперь барабанили непрерывно, будто там, внизу, кто-то настоятельно требовал выпустить его и бесился от злости на неожиданную задержку. От частых ударов дрожал воздух, Аякчан чувствовала, как у нее зубы начинают постукивать в такт. Теперь барабанили, кажется, двумя кулаками – железная крышка над проходом в Нижний мир вздыбилась, выгибаясь, как шляпка гриба… И с глухим скрипом опала. Снизу ударили еще раз, другой… как от большой досады… и все стихло. Наступила тишина – не недавнее беззвучие, а обычная тишина. Слышно было, как невдалеке тяжело раздувают бока напуганные олени. Не менее шумно выдохнул Хакмар.

– Вот это – настоящая южная ковка! Говорил же – где я ковал, там никаким тварям не пройти!

Он повернулся и побрел обратно к костру. За ним ковылял Донгар. Аякчан передернула плечами: напугали, взлететь заставили, а у нее Огня – морской котик наплакал!

Резкий пронзительный свист – будто кто-то в камышовую дудочку подул – заставил затрепетать Голубой огонек. В черной обгорелой земле возле самого костерка возникла маленькая, с монету величиной, алая точка. Мгновение она переливалась от алого к багровому, затем к рыжему… вспучилась, и сквозь нее, издавая явственное старческое кряхтение, начало протискиваться… что-то. Глядящей сверху Аякчан оно сперва показалось просто непонятным черным комком… Потом… девочка судорожно сглотнула, чувствуя, как желудок скручивает от отвращения. То, что лезло из земли, было… головой. Но головой, сдавленной и сплюснутой, как головка тряпичной куклы в стиснутом кулачке ребенка. Голова ерзала и толкалась, пропихиваясь в отверстие: сминалась, вытягивалась, сворачивалась трубочкой, щеки наползали друг на друга, нос и уши вдавливались в череп… Чпок! Голова протиснулась целиком – зацепившись за край пламенеющей дыры остреньким подбородком. Подтянулась… следом за головой, изгибаясь, как червяк, выползла шея. Выворачиваясь, протиснулись плечи. И набрасываясь кольцами на край дыры, зазмеилось тонкое, как веревка, тело. Один удар сердца, и выползшее из крохотного отверстия существо свернулось на его краю.

Голубой костерок задрожал, как хвостик испуганного зайчишки, припал к земле… и вдруг с шипением взвился столбом – Голубое пламя прокрасилось желтым, оранжевым… хищно пожирая остатки хвороста, к темным небесам с грозным гулом взмыл зловеще-алый Огонь.

Негромкий присвист – и выползшее из-под земли существо стало раздуваться. Покачиваясь, как наполненный воздухом бурдюк, поднялась голова, утолщаясь, раздулась шея, и вот уже у костра появилась… сгорбленная старуха в потрепанной парке черного меха. Похожая на птичью лапу рука сжимала сучковатую клюку. Из-под низко надвинутого капюшона торчал остренький, как шильце, носик с широченными, вывернутыми ноздрями. И этот носик шевелился, ходил из стороны в сторону, извиваясь, как змея!

Старушонка мелко захихикала… и, опираясь на клюку, заковыляла вокруг бушующего Рыжего пламени прямо к застывшим мальчишкам. Там, где ее клюка тыкалась в снег, отпечатывались круглые, как монетка, истекающие черным дымом алые пятна. Вот только следов ног за старухой не оставалось вовсе.

– Мальчик! Мальчик, мальчик, – обегая гудящий Огонь, шепеляво бормотала бабка. Она остановилась напротив Донгара. – Ма-альчик… – старческое шамканье вдруг сменилось глубоким звучным женским голосом.

Старушонка выпрямилась, словно разом подросла… Аякчан увидела стройную, как молодая сосна, женщину в ниспадающих до земли роскошных пушистых мехах. Мягкой, белой, явно незнакомой с тяжелой работой рукой она откинула капюшон… Аякчан задохнулась – эта женщина была совершенством! Аякчан ощутила себя полным ничтожеством – нескладная тринадцатидневная девчонка со слишком длинными руками и ногами, мозолями на ладонях и чересчур большим ртом. Болтающийся в воздухе нелепый человечек – и никогда, никакие успехи во владении Огнем, никакие интриги не сделают ее вот такой, когда:

Плавны все движенья ее.

Поступь у ней легка,

Тихая речь сладка;

Чуть приоткроет рот —

Ровными зубами блеснет.

Румянец на нежных ее щеках

Огненно-красных лисиц красней.

Черная волнистая коса у ней

В девять маховых саженей…

В извивах толстой косы, как алмазы из Сахской земли, поблескивали кристаллики инея.

«Иней? Под капюшоном?» – Аякчан растерянно заморгала. Как-то это… странновато. Она затрясла головой, словно стукнутый меж рогов олень. Чего это она вдруг так сама себе разонравилась? Всего один удар сердца назад Хакмар, с открытым ртом уставившийся на женщину, вызывал у нее болезненное понимание – конечно, никто не взглянет на обычную девчонку рядом с такой красавицей! А сейчас восторженная физиономия мальчишки-кузнеца ее просто взбесила: что он слюни пускает, эта тетка и сейчас его вдвое старше! А только что вообще бабулькой была! Аякчан уже хотела высказаться…

Женщина покосилась на парящую над ней девочку – и изящным жестом прижала палец к губам.

– Придерж-ш-ши язык, сестренка! Придерж-ш-ши язык! – зашебуршился у Аякчан в ушах шамкающий старушечий шепот. Девочке даже показалось, что она чувствует вонючее гнилое дыхание – и поняла, что язык у нее будто примерз к нёбу. Не шевельнуть. Не крикнуть.

Ну и ладно! Аякчан вдруг успокоилась – может быть, потому, что женщина не обращала ни малейшего внимания на смущенно теребящего оголовье меча Хакмара. Скользящей походкой она двинулась к Донгару.

– Какой милый, милый мальчик! – нежно улыбнулась она. – Почти взрослый…

– Я совсем взрослый! – обиженно пробубнил Донгар. – Я – шаман!

– Шама-ан? – женщина переливчато рассмеялась. – Ка-ак интересно! Миленький маленький шаманчик! – И она потянулась потрепать мальчишку по щеке…

Веревка метнулась ей навстречу, как атакующая змея, и захлестнулась на протянутой руке. Раздуваясь, как живые, кольца веревки доползли до ее предплечья – распушенный волосяной конец мгновенно выскользнул из-под капюшона красавицы и обвился петлей вокруг шеи. Женщина визгливо завопила, уродливо, как жаба, раздувая горло, и рванулась изо всех сил. Но держащийся за другой конец веревки Донгар резко крутанулся на пятках – веревка намертво передавила шею женщины… Глаза ее выпучились, шея обвисла морщинистыми складками, изо рта вырвался длинный вибрирующий вопль… Затрещал, разбрызгивая жгучие искры, Алый огонь в костре…

На конце веревки билась уже не красавица! И даже не старуха! А существо, которое невозможно увидеть в самых жутких снах! Его бугристая и потрескавшаяся, как кора старого дерева, шкура была совершенно черной! Люто щелкала похожая на щель пасть со ржавыми, как древние рыболовные крючья, зубами, а над торчащей посреди лица единственной железной ноздрей помаргивал затянутый тухлой белесой пленкой глаз. Опутанная веревкой рука не с одним, а сразу с двумя локтями торчала прямо между похожими на бочонки грудями твари.

Аякчан почувствовала, что язык снова повинуется ей. Внизу, как после сна, тер обеими руками лицо Хакмар.

– Сказал же – шаман я! – натягивая веревку еще туже, проворчал Донгар. – Зачем пришла в мою Среднюю землю, албасы Нижнего мира, черная женщина?

– Как ты узс-снал? – вываливая красный, как кусок сырого мяса, язык, прохрипело существо. – Как догадалс-ся, что я – черная женщина?

Донгар аж веревку тянуть перестал.

– Э-э… Однако… – он смущенно покосился на грудь жуткого существа и, наконец, с явным облегчением выпалил: – Ты – женщина, и ты вся черная – вот как!

Свисающий из ржавозубой пасти язык взметнулся, с силой хлестнув по веревке. Раздалось похожее на болезненный вскрик теньканье – и стягивающие черную женщину путы обвисли. Жуткая тварь крутанулась, неуклюжим, но стремительным прыжком добралась до пылающего алым костра. Многосуставчатая, как паучья лапа, рука, изгибаясь, нырнула прямо в Огонь – тугая струя Рыжего пламени плеснула в Донгара!

Перед лицом мальчишки-шамана мелькнул серебристый проблеск. Рыжий огонь ударился о меч, завис на мгновение, будто приклеенный, и с тихим шипением впитался в лезвие, как вода в землю. И тут же клинок весь окутался алым ореолом, и столб Рыжего пламени ударил тварь в живот.

– А-ш-ш! – Шипящую черную женщину отшвырнуло в сторону. На миг она почти растворилась на фоне черной земли. Зависшая наверху Аякчан увидела только распахнутый огненный зев пасти со ржавыми клыками – и похожий на шмат кровоточащего мяса стремительно вращающийся язык. Черные струйки заклубились вокруг этого языка – и воронка не Огня, а омерзительно вонючего дыма ринулась к Хакмару. Мальчишка махнул мечом – он прошел сквозь дым… и его сверкающая поверхность подернулась рыжими пятнами ржавчины. Дым вытянулся в пять хищных пальцев, и они поползли ко рту и ноздрям кузнеца. Лицо Хакмара мучительно исказилось от попытки не дышать… Черная женщина зашлась ухающим смехом.

Между кузнецом и струей отравленного дыма рухнул щит из Голубого огня.

– Зат-ш-шем? – выдохнула тварь. – Зат-ш-шем мешаеш-шь, сестренка? Зат-ш-шем тебе эти мальтш-шишки?

Стоящая в воздухе Аякчан посмотрела на черную женщину с возмущением. Если б она сама понимала, зачем тратит последние капли Огня на парня, который только и знает, что дразнить ее! И вообще, какая она этой пакости сестренка?

– Самой нужны! – звонко выкрикнула Аякчан и, вытянув руку с нестерпимо пылающим Огненным шаром, ринулась с небес прямо на черную женщину. Эту тварь надо прикончить сразу, быстро, прежде чем она догадается, как на самом деле слаба Аякчан.

– Всегда тш-шебе, сестренка! Потш-шему все вкуш-шное всегда тш-шебе? – вырвавшийся из груди твари визг прошелся по поляне, вздымая густые клубы сухой золы.

Мелкая черная пыль ударила Аякчан в глаза, в рот, набилась в нос. Девочка зашлась кашлем… шар Голубого огня сорвался с ладони – только пальцы судорожно дернулись в напрасной попытке удержать его. Бессмысленно вильнув, шар врезался в землю. Поляна содрогнулась. Слежавшиеся пласты золы вздыбились сплошными черными стенами. На гребне одной из них, как на волне, взмыла черная женщина.

– Ненавиш-шу тебя, сестренка! – скаля ржавые крючья зубов, прошипела она в лицо Аякчан и, лягушкой распластавшись на поднявшемся вихре, понеслась над вершинами деревьев – прочь.

– Хватай ее, девочка-жрица! Что зависла, голубоволосая, лови, улетит! – яростно завопили снизу два голоса.

Аякчан вовсе не собиралась никого ловить… но этот крик хлестнул ее, как плетью. Не раздумывая и не рассуждая, будто так и надо, она сорвалась в погоню. Сквозь мчащийся впереди черный вихрь еще смутно виднелся нелепо растопырившийся силуэт черной женщины. Ветер ударил Аякчан в лицо, растрепал волосы, швырнул пряди в глаза. Рванувшая на большой скорости девочка отвернула лицо от секущей черной пыли…

Ощущение пустоты обрушилось внезапно. Вот только что, вытянувшись в струнку, она рассекала воздух… вот зависла на мгновение… и камнем рухнула вниз. «Видно, суждено мне упасть с небес на землю, – переворачиваясь в воздухе, отчужденно подумала Аякчан. – Два раза вывернулась, третий – не удастся».

Белая обледенелая земля крутанулась перед глазами, и Аякчан всем телом ударилась… о туго натянутую разрисованную кожу. С воплем подлетела кверху, чуть не до самых верхушек сосен. Дрыгая ногами в воздухе, шлепнулась обратно. Подлетела снова… И уже с высоты успела разглядеть, что взлетает и падает она на огромном, под великанскую руку, шаманском бубне. Снова взлет – падение, опять взлет…

– Ой-е-е! – с воплем боли девочка опять свалилась на бубен. Послышался громкий треск – будто лопнуло что-то… В глазах у Аякчан на мгновение помутнело – а когда она снова смогла соображать, поняла, что сидит на земле… нет, она все-таки сидит на бубне… Только бубен больше не был огромным, как пиршественный стол. Так, самый обыкновенный малый шаманский бубен – оказавшийся под ней обод с колокольчиками больно давил своим краем на спину. Над ней стояли мальчишки. Дурацкая физиономия Донгара была откровенно перепуганной, а вот Хакмар смотрел на нее странно – с удивлением и опасливым подозрением.

А недалеко она от полянки отлетела – оглядываясь по сторонам, поняла Аякчан.

– Говорила же я вам, что у меня Огнезапас кончается! – пробормотала она и попыталась встать с бубна… Тут же послышался надтреснутый перезвон колокольчиков… Девочка хотела распрямиться… Замерла в полусогнутом положении – и лицо ее стало мучительно краснеть…

– Что? – переполошился Донгар. – Что, девочка-жрица? Плохо тебе? Ударилась сильно?

– Нет, – делано равнодушным голосом откликнулся Хакмар – Она просто бубен твой насквозь пробила и в ободе застряла!

Свиток 14

Где все-таки пришлось ехать в город всем вместе

– Где я, однако, новый бубен возьму? – в который уже раз повторял Донгар, вертя треснувший обод со свисающими с него клочьями расписной кожи. Уцелевшие медные колокольчики жалобно позвякивали.

– Обод я тебе починю, а кожу купим, когда до жилых мест доберемся. Или отработаем, – вытряхнув на ладонь скудный денежный запас в пару медных монет и одну меленькую серебрушку, уточнил Хакмар.

– Не понимаешь ты ничего, кузнец, – Донгара его слова вовсе не утешили. – Разве бубен – это кожа да обод? В бубне малые духи жить должны: иначе как он большим станет, как маленьким станет, как в другие миры достучится? Бубен другой шаман подарить должен, чтоб уже был с духами, или старшие родичи должны его сделать, шкурой жертвенного оленя обтянуть, женщины рода ту шкуру расписать. Шаман за бубном приходит, выкуп, как за невесту, дает, праздник большой устраивают, все хмельную араку пьют. Пока пьют-веселятся, духи – любопытные они! – приходят, в бубен селятся…

– Причем чем больше пьют, тем больше духов селится, – хмыкнул Хакмар.

– Ты смеешься, кузнец, а я, когда маленький был, шаману наш род новый бубен делал! Перед празднеством шаман бубен взял – он легкий был, плясал с ним шаман. Кончилось празднество – шаман бубен в свой дом понес. Шатался, даже упал три раза – такой бубен тяжелый стал, столько духов в него поналезло!

– А потом у него от этого бубна еще и очень сильно болела голова! – невозмутимо сообщил Хакмар. – Если тебе твой бубен так дорог, нечего в него падающих с неба жриц ловить! Что у тебя за привычка такая дурацкая – как жрица с неба валится, так ты ее обязательно подбираешь!

Скорчившаяся у костерка Аякчан посмотрела на мальчишку исподлобья. Ничего-ничего! Сейчас она искренне надеялась, что верховная жрица Айгыр собирается убить проклятых Черных! Вот тогда, встав над их еще теплыми трупами, она, может, и позабудет, как стаскивали с нее этот набитый духами кулев бубен! Причем неизвестно, что было хуже – сочувственно-виноватое сопение придурковатого Донгара или хихиканье откровенно веселящегося кузнеца. Одно хоть радовало: вернувшись на поляну, Синяптук она не увидела. Котелок, где недавно бурлил отвар, которым черный шаман лечил толстую мальвину, лежал перевернутый. Погасший Огонь едва дымился, а постель из лапника была пуста – Синяптук исчезла. Тощий шаман всю поляну обегал, все уцелевшие кусты облазил – убивался по Синяптук больше, чем по своему треклятому бубну!

– Коллекционируешь ты этих голубоволосых ведьм, что ли? – продолжал разоряться Хакмар.

– Это не я! – перепугался Донгар. – Разве ж я куль какой злобный, чтоб такое страшное с большой начальницей-жрицей сделать? Это не иначе как черная женщина! – И он безнадежным взглядом окинул поляну, начисто, до промерзшей земли, выметенную вихрем, что унес вылезшую из-под земли жуткую тварь. – Я виноват, конечно! – вздохнул он. – Не уберег! – он нахохлился и уткнул голову в колени, похоже, терзаемый муками совести.

Аякчан и Хакмар посмотрели на страдающего мальчишку, а потом… переглянулись. Аякчан увидела на лице кузнеца такое же обалдение, какое испытывала сама: этот так называемый черный шаман что, не соображает – Синяптучка его прикончить собиралась! Правда, Хакмар немедленно отвернулся, похоже, раздосадованный этим мгновением взаимопонимания с ненавистной голубоволосой ведьмой. Аякчан тут же почувствовала еще большую досаду – не такая уж она страшная, чтоб от нее вот так шарахаться! Между прочим, в тот единственный раз, когда она побывала в городе, некоторые парни на улицах на нее даже оглядывались! С интересом!

– Что это за существо хоть было? – старательно не глядя больше на кузнеца, снисходительным тоном обратилась она к Донгару.

– Тоже ведьма-албасы, однако. Вроде тебя, только из Нижнего мира, – печально откликнулся Черный.

«Албасы, вроде тебя?» Вроде нее! Она, значит, снизошла, заговорила с этим полудурком, называющим себя черным шаманом, а он вместо благодарности снова за свое – албасой обзывается! Не-ет, вот когда она все-таки осуществит свой план и заманит Черных к Айгыр, просто его смерти ей будет мало! Пытки. До-олгие пытки. Среди которых обязательная – битье бубном. С размаху по тупой башке!

– Черной женщиной ее называют, – тем временем продолжал бубнить Донгар. – Наш старый шаман в пауле страшное рассказывал. Давно, еще до Храма, она приходила, на Рыжий огонь из Нижнего мира вылезала, людей забирала. Если кому искра в лицо попадала – и ему конец, и родичам его, и всему селению! Как ни прячься, а черная женщина между домов пойдет, носом своим нюхать будет – всех найдет, всех заберет! Но когда Голубой огонь в Сивир пришел, не стало ей ходу на Среднюю землю! А мы снова Рыжий огонь разожгли… – Выражение лица у Донгара стало бесконечно виноватым.

– Ну знаешь – какой умел, такой и разжег! – Хакмар явно обиделся. – Я ж тебе не она… – он кивнул на Аякчан, – чтоб Голубой разжигать! А без Огня я бы крышку на Нижний мир не поставил! Мог, конечно, и не разжигать! Пусть бы мэнквы и дальше тут шастали! И вообще! У меня и раньше в моей горе Рыжий огонь загорался – и никакая тетка из-под земли не лезла!

– Ход в Нижний мир… Когда ты Огонь зажигал, он еще открытый был – вот она и почуяла, – физиономия Донгара стала еще виноватее, – она ж не мэнкв, ей, чтоб в Среднюю землю пролезть, любая щелочка сгодится.

– Так, – физиономия Хакмара стала напряженной, он резко выпрямился, – и куда же ее сейчас понесло? – глядя на полосу черной золы, осевшей на деревьях там, где пролетел унесший подземную тварь вихрь, спросил Хакмар.

– Где люди есть, – снова вздохнул Донгар. – Чтоб в Средней земле жить, ей все время надо людей забирать, души их высасывать.

– А я знаю, куда она полетела! – вдруг с торжеством провозгласила Аякчан. – В город, вот куда! – она заторопилась, прежде чем вскинувшийся Хакмар успел перебить ее. – Там ей и спрятаться есть где, и даже если она кого… заберет… – Аякчан споткнулась на слове, боясь даже вообразить, что же случается с тем, кого это чудовище «забирает». – Никто даже не заметит!

Мальчишки уставились на нее недоверчиво.

– У нас в пауле – в селении нашем – если что с кем не так, сразу заметят, – пробормотал Донгар.

– Наши горы вашему стойбищу не чета…

– Паулю! – перебил Донгар.

– Стойбищу! – фыркнул в ответ кузнец и продолжил: – Но у нас тоже, ежели человек бездушным сделается – без души останется, – родичи увидят!

– Не знаете вы города! – с высокомерным превосходством усмехнулась Аякчан. Ее собственное знание города ограничивалось дорогой от ворот до местного Храма, но рассказывать об этом мальчишкам вовсе не обязательно!

– Однако… – озадаченно пробормотал Донгар. На несколько мгновений он замер в неподвижности – непривычная работа мысли комкала и мяла его простецкую физиономию. Потом решительно поднялся и принялся сматывать с пояса ту самую веревку, которой он пытался поймать черную женщину. И вдруг быстрым рывком растянул ее над заново разожженным костром. Аякчан почудилось, что она слышит сдавленный стон – и веревка напряглась, как страдающий человек.

– Ты что делаешь? – не удержавшись, изумленно спросила Аякчан.

– Духа веревки наказываю, – равнодушно откликнулся мальчишка. – Из-за него нижнюю албасы упустили. Если шаман велит крепко держать – надо, однако, держать крепко!

Мальчишка свернул слабо дымящуюся веревку – и, подхватив один из вьючных тюков, направился к оленям.

– А вот мне тоже интересно: куда это ты собрался? – поднимаясь, едко спросил Хакмар в его удаляющуюся спину.

Донгар не оглянулся. Закрепил тюк у седла – Аякчан даже показалось, что веревка тюка завязалась сама собой, затягиваясь прежде, чем пальцы мальчишки-шамана успевали закрутить узел. Поглаживая оленя по спине, Донгар пробормотал тому в морду:

– В город, куда ж еще!

Олень фыркнул – равнодушно. Хакмар зафырчал, как разъяренная рысь.

– Почему-то я так и думал!

Аякчан стало слегка не по себе – зрачки у кузнеца засветились желтым, и впрямь как у рыси, и в них замелькали жутковатые алые точки.

– Сперва ты всю Среднюю землю от кулей спас… – голос Хакмара звенел от напряжения.

– Да чего там… Зато ты меня спас… – от смущения затеребил косу Донгар.

– Потом пришлось мэнквов в Нижней земле запирать – теперь все по новой: черная тетенька, которая решила переселиться в город?! – не обращая внимания на бормотание Донгара, продолжал возмущаться Хакмар. – Я все понимаю – может быть, их всех и вправду надо кончать! Но почему это обязательно должны делать мы?

– А для чего еще мы нужны, однако? – также не поворачиваясь, пробормотал Донгар – казалось, он разговаривает с оленьим седлом.

– Что? – опешил Хакмар.

– Для чего еще мы Черными-то народились, говорю? – Мальчишка-шаман медленно обернулся и уставился кузнецу в глаза. – Травами лечить и белые шаманы могут, да и клинки ковать у тебя в горах найдется кому, верно? Но сам же говоришь: то кули, то мэнквы, теперь вот албасы Нижнего мира… Неладное что-то творится на Сивире. Наверное, потому и мы появились – чтоб снова лад Средней земле дать. Кроме нас-то – некому!

– Не знаю. Меня вполне бы устроило ковать клинки, – несколько растерявшись, пробормотал Хакмар и невольно стиснул пальцы на рукояти своего меча.

Аякчан тихонько хмыкнула – если все клинки, которые он кует, как этот, Огнем пышут… Девочка покачала головой. А шаман вовсе дурной – по его выходит, черные шаман да кузнец для спасения Сивира в Средней земле объявились, надо же! Хотя все знают, что Черные – самая большая напасть и есть! Хоть записки Матери-основательницы вспомнить – из-за Черных война на Сивире началась! Но та же самая древняя создательница Храма писала: черные шаманы могут то, чего не умеют остальные…

– Чую я, нутром чую – надо ту черную женщину остановить! – тем временем горячо доказывал Донгар. – Кто знает, сколько бед она натворит! Вот из-за таких, как она, нас, Черных, на Сивире и не любят, не доверяют нам!

– Ага, – все еще ошалело кивнул Хакмар. – Она нам репутацию портит.

– Ай-ой! – всплеснул руками Донгар. – Когда ж это она успела, тварь нижняя, тебе эту… репу с тацией попортить? Ты ж свои инструменты так бережешь, однако! – И он сочувственно поцокал языком.

Хакмар со стоном закатил глаза к темным небесам. Аякчан зло скривила губы – а ведь всего два Дня назад она была точно такой же тупой! И не попади она в Храм, этот гордый южный мальчишка сейчас тоже презирал бы дикую стойбищную девку! Нет уж, Храм – самое лучшее, что случилось с ней в жизни! Она будет держаться за него и за то, что он может ей дать! В лучшем стиле настоящей жрицы она сказала вовремя нужное слово – и теперь глупый черный шаман сам рвется в город! А уж она позаботится, чтоб там он попал в цепкие лапки Айгыр – и чтоб верховная была за это ученице Аякчан благодарна!

– Я тоже с тобой поеду! – гордо выпрямляясь, объявила она. – Я – единственная здесь жрица Храма, и если что-то угрожает благополучию Средней земли – я должна это остановить!

– Ай-ой! – лицо Донгара аж засветилось от радости. – Да с девочкой-жрицей мы черную нижнюю тварь враз поймаем да в Храм представим!

Аякчан мысленно усмехнулась – да уж, одна черная тварь ее усилиями неизбежно окажется в Храме. А может – и две. Она едва заметно покосилась на Хакмара – и вздрогнула, натолкнувшись на его горящий взгляд. И впрямь горящий – глаза мальчишки-кузнеца отсвечивали алым.

– А ведь ты хотела, чтоб мы в город ехали, храмовница! – раздельно процедил он. – И тетка та… черная… албасы Нижнего мира… она тебя сестренкой называла! А может, если тебя испытать как следует, у тебя тоже один глаз да железные зубы окажутся? – И он с тихим зловещим шелестом потащил из ножен меч.

Задыхаясь от ужаса, Аякчан попятилась. Будь у нее хоть какой Огнезапас, она бы попыталась отбиться – но сейчас она была совершенно беззащитна перед его клинком!

– Ай! – она только закрыла лицо ладонями, чтобы не видеть ненавидящих глаз кузнеца и взлетевшего над ее головой меча…

– Ай-ой, Хакмар, ты чего, однако! Ты не путай! Албасы албасе рознь! Есть нижние ведьмы, что в подземном мире живут, Куль-отыру кланяются – они страшные. А есть верхние – те самому Нуми-Торуму да верхним духам дочками приходятся, шаманам камлать помогают… А наша так и вовсе – жрица! Голубому огню служит – понимать должен…

Не решаясь убрать ладони от лица, Аякчан поглядела сквозь раздвинутые пальцы. Мальчишка-шаман стоял между нею и кузнецом – и его побелевшие от напряжения пальцы намертво вцепились в руку Хакмара с мечом!

– Ты успокойся, остынь, подумай, – увещевающим тоном продолжал говорить Донгар. – А мы поедем, пожалуй… – он медленно разжал стиснутые руки и попятился, не спуская глаз с Хакмара. – А ты, девочка-жрица, не бойся, однако! Хакмар хороший, правильный парень, он жрицу обижать не станет…

– Жрица Храма никого не боится! – привычно пробормотала Аякчан, но голос ее дрожал и ломался – ничего себе, не станет! Похоже, для него жрицу обидеть – одно удовольствие! И наплевать ему, что такого обидчика Храм по всему Сивиру искать станет, а как найдет – заставит долго, День за Днем жалеть, что на Средней земле народился, прежде чем в Нижнюю сойти! Смелый…

– Ну так поехали! – восторженно вскричал Донгар, вскакивая в седло оленя и протягивая Аякчан руку.

Девочка посмотрела на него презрительно снизу вверх – и не шелохнулась. Конечно, она испугалась за свою жизнь, когда на нее мечом замахнулись, – но неужели он думает, что она, почти жрица Храма, будет, как вьюк, трястись за спиной у какого-то убогого тундрового мальчишки? Да кем он себя возомнил – Великим Черным Шаманом, погубителем жриц? И прежде чем Аякчан успела вспомнить, что этот парень на самом деле и есть Великий Черный… мальчишка вдруг засмущался, заерзал – и торопливо спрыгнул с седла!

– Извиняюсь сильно, девочка-жрица. Виноват… Не подумавши я, однако… И то верно, не подобает жрице… – И прежде чем Аякчан успела сказать хоть слово, он одним быстрым движением закинул ее в седло. – Вот так! – он ухватился за узду и, сутулясь от почтительности, зашлепал по мерзлой земле, ведя оленя Аякчан в поводу.

«Вот так-то!» – довольно ухмыльнулась девчонка, устраиваясь поудобнее.

Сзади послышался топот, потом хлесткое – баннг! – и, закричав от боли, ее олень забил передними ногами в воздухе. Старые, еще стойбищные привычки напомнили о себе – Аякчан ловко кувыркнулась из седла и перекатилась по земле, убираясь из-под мелькающих оленьих копыт. Вскочила… Над ней, в седле второго оленя, с мечом в руке возвышался Хакмар. На боку ее оленя медленно проступала полоса от удара плашмя.

– С вами поеду, – глядя на девчонку сузившимися глазами, процедил кузнец. – А то до города эта девчонка не только на твоего оленя – но и тебе на голову усядется!

Свиток 15

о правильном обращениии с духами

– Небо большое! Она могла полететь куда угодно – необязательно в город! – объявил Хакмар.

– Она летает совсем не так, как мы, жрицы! Не куда ей самой угодно, а куда ее ветер несет, – поторопилась вмешаться Аякчан. На самом деле она понятия не имела, как летают албасы Нижнего мира – главное, чтоб Черные не вздумали свернуть с дороги в город.

Хакмар на мгновение замер – демонстративно прислушиваясь: дескать, кто это тут заговорил, нет же вроде никого? Потом медленно и так же демонстративно повернул голову к сидящей за спиной у Донгара Аякчан – и смерил ее долгим и жгучим взглядом, от которого она сразу вспомнила, что волосы у нее до сих пор в потеках черной краски, под рубаху нацеплены найденные Донгаром во вьюках меховые штаны, а на плечи намотано походное одеяло – свой Огнезапас она истощила даже больше, чем думала, и теперь ее трепал озноб, заставляя судорожно кутаться в жалкие лохмотья. Это ее-то, привыкшую попирать босыми ногами самые глубокие снега и выходить навстречу вьюгам в развевающихся одеяниях из Огненного шелка! Конечно, сейчас, когда она слаба, можно на нее презрительно пялиться! У нее спина болит, она о круп этого проклятого оленя всю попу себе отбила и между ног натерла! Аякчан коротко всхлипнула и торопливо опустила голову – проклятые Черные хотя бы не увидят ее слез!

– Э, ты чего, плачешь, однако? – Донгар завертелся в седле, пытаясь заглянуть себе за спину.

– Ничего подобного! – ломким от невыплаканных слез голосом буркнула Аякчан. – Сиди спокойно, а то ты меня сейчас на землю скинешь!

Не хватало еще и такого унижения – чтоб ее этот полудурок жалел!

Донгар замер, будто шест проглотив – даже спина его излучала такую глубокую почтительность, что Аякчан немедленно захотелось треснуть по ней кулаком.

– На самом деле мы понятия не имеем, куда дальше ехать! – настойчиво повторил Хакмар, делая вид, что не слышит их разговора. Обращался он только к шаману.

Донгар, запрокинув голову, еще раз изучил возвышающиеся над ними могучие сосны и с тяжким вздохом согласно кивнул. Поднятый с поляны слой золы и пепла долгое время указывал им путь, широкой полосой оседая на ветвях деревьев там, где вихрь пронес черную женщину. Но постепенно эта полоса стала бледнеть, таять, лежащий на ветвях снег припорошило едва заметной серой пылью, потом исчезла и она – ведущий их след исчез!

– Ей люди нужны. Ближе города она людей не найдет – после мэнквов-то, – слабо возразил Донгар.

– А если все-таки какое стойбище уцелело – и она туда свернула? – предположил Хакмар. – А мы в город попремся! И толку никакого, и для нас опасно. Мне так вообще в городе лучше не появляться, я там… – Хакмар замялся, – скажем так, засветился.

Аякчан скривила губы – ну да, проклятым Рыжим огнем да прямо на городские улицы! Интересно, уцелел ли хоть кто?

– И про тебя могли уже узнать, – продолжал Хакмар. – Толстая-то голубоволосая исчезла! Может, ее вовсе не Черная забрала, может, она сама сбежала? – Хакмар, словно невзначай, скользнул взглядом по Аякчан.

Девочка отвела глаза. Про черного шамана в Храме и без Синяптук догадывались. Если толстая мальвина и впрямь сбежала, настоящие неприятности из этого выходили как раз для Аякчан. Наверняка Синяптучка видела, как ученица Аякчан с Черными у костра сидела! Даже жриц, случалось, и за меньшее Огню предавали! Вот не хватило духу прибить толстую гадину – теперь расхлебывай! Помоги Уот, с мальчишками она сплоховать не должна – заступничество Айгыр ее единственное спасение!

– Ну давай кого-то спросим, однако, – примирительно предложил Донгар.

– Здесь? Спросим? Кого? – оглядывая замерший в тишине и неподвижности Ночной лес, возмутился Хакмар. – Разве что Тенгри – Высокое Небо? – И он уставился в небеса, словно в надежде немедленно обнаружить среди звезд указатель с надписью «Вам – сюда!».

– Зачем верховного духа тревожить? – удивился Донгар и, соскочив с оленя, направился к растущей неподалеку лиственнице с разветвляющимися тремя стволами. – Подойдет! – довольно кивнул мальчишка и, встав на колени, принялся быстро расчищать снег у подножия дерева. Белые хлопья полетели во все стороны, обнажилась черная земля. Донгар напряг вытянутую ладонь и… с силой вогнал ее под выступающие корни лиственницы. Аякчан ахнула. С тихим чавканьем, как нож в оленью тушу, ладонь мальчишки вонзилась в обледенелую землю и скрылась в ее глубинах. Рука Донгара погрузилась по самое плечо, и, недовольно гримасничая, словно человек, потерявший что-то в набитом сундуке, мальчишка-шаман принялся шарить в недрах земли.

– Он что… и правда всех кулей Нижней земли перебил? – не сводя глаз с этого невероятного зрелища, пробормотала Аякчан.

– Нет, это я так, для большей красоты выдумал! А духи болезней на самом деле просто друг друга перезаразили и сами подохли! – едко процедил Хакмар. – Конечно, правда!

Аякчан вздохнула. Все-таки великого шамана-знахаря, победителя болезней она представляла немножко по-другому! С таким тонким, одухотворенным лицом, изящными пальцами… Ну или с решительной смуглокожей физиономией, выступающими скулами со злым румянцем, сильными руками, уверенно держащими меч… Куртка черная с драгоценными стальными заклепками… Аякчан невольно покосилась на Хакмара – и быстро отвернулась. Но уж точно спаситель Сивира не должен походить на грустного ежика, что, как рассказывают старики, порой является в тумане над болотами, жалобным голоском зовя то медвежонка, то белую лошадку. Хотя где те звери и на что ежику медвежонок, а тем паче лошадка, не знал никто. Верховой ежик – такое даже шаманам в мухоморном бреду не привидится!

Обычно печально-виноватая физиономия Донгара вдруг озарилась удовлетворенной усмешкой, и он резко выдернул руку из-под корней. Аякчан взвизгнула. В крепко стиснутых пальцах мальчишки отчаянно извивалось нечто, похожее на комок бурых прошлодневных листьев – только в середине этого комка посверкивали узенькие, будто прорезанные ножом глазки, да щерилась пасть с меленькими, но острыми зубешками. Глазки-щелочки сперва вперились в перепуганную Аякчан, потом зыркнули на Хакмара – кузнец судорожно сглотнул, изо всех сил стараясь сохранить невозмутимость, – и вдруг исчезли, будто растворившись в бесформенном тельце существа. Чпок! Чпок! Глазки прорезались снова – на этот раз на спине (если у этой твари вообще есть спина!). И уже без помех злобно уставились прямо на держащего его Донгара.

– Чего надо, шаман? Зачем разбудил? – широко разевая пасть, прошамкало создание.

Аякчан обхватила себя руками за плечи, сдерживая невольную дрожь – пасть, шамкающая на одной стороне чудища, в то время как глаза моргали вовсе на другой, производила жуткое впечатление.

– Не бойся, – не глядя на нее, вдруг сказал Хакмар. – Если что… – И он многозначительно похлопал по оголовью меча.

Аякчан аж трястись перестала, удивленно воззрившись на мальчишку. Он что, решил ее успокоить?

– Прощения просим, уважаемый лунг, – поднимая тварюшку на уровень собственных глаз, весьма вежливо обратился к ней Донгар. – Не соблаговолит ли сильномогучий дух дерева аж с целыми тремя стволами сообщить бедным путникам – не видал ли он, куда полетела вихрем черная женщина с одной рукой, железной ноздрей да одним глазом?

– Много тут всяких над тайгой летает! С одной рукой – с двумя руками, с одной ноздрей – с двумя ноздрями, бывает, даже с железным хвостом и этим… проп-еллером на заднице! – проворчало названное лунгом существо.

– Ты мне тут сказки не рассказывай и словечками нижнемирскими не пугай! – всякая почтительность мгновенно исчезла из голоса Донгара. – Железо у него летает, ишь ты! Сейчас ты у меня, однако, тоже полетишь, да прямо об ствол! А ну говори быстро, куда нижняя албасы направилась! – И Донгар тряхнул чудище так, что оно закачалось у него в руке.

– Злой, злой шаман! – вздуваясь и опадая всей тушкой, завизжал лунг. – Сам черный, сам как албасы! Пролетала твоя однорукая, туда, туда полетела. – Глаза снова обежали вокруг тельца лунга, и прямо под пастью вспучился отросток, ткнувший куда-то между деревьями.

– Все-таки на город, – раздосадованно пробормотал Хакмар.

– Вот и спасибо тебе, лунг, – кивнул Донгар и скомандовал: – Дай ему сала ломоть – заслужил!

Глазенки существа засветились предвкушением.

– Хлюп! – лунг облизнулся длиннющим, большим, чем он сам, языком.

Хакмар вытащил из вьюка тряпицу с оленьим салом… и, с сомнением поглядев на лунга, наколол отрезанный кусок на кончик ножа. Клацнули зубы…

– Эрлик! – отдергивая руку с ножом, ругнулся мальчишка. На закаленной южной стали остались четко выдавленные отпечатки зубов!

Угрожающе зарычав сквозь зажатое в пасти сало, лунг извернулся… и, выкрутившись из хватки Донгара, червяком ввинтился в землю.

– А сала-то… чав-чав… сала-то духу лесному пожалел! – донеслось из-под корней перемежающееся чавканьем бормотание. – Дух шаману дорогу показал, а сала – мало! Плохой шаман, злой! Черный, черный, черный!

– Чего? Ты – ругаться? – Донгар рванул привязанную у седла шаманскую колотушку и, замахнувшись, изо всей силы огрел ею по стволу лиственницы. Дерево содрогнулось. Мальчишка пошел вокруг – с каждым трескучим ударом с лиственницы сваливался очередной ком снега.

– Плохой, говоришь! Злой, говоришь! Черный, говоришь! – размахивая колотушкой, как дровосек топором, Донгар прошелся по веткам.

– Прекрати! Ой-ей-ей! Не нада-а! – истошно завопили из-под корней. – Хороший, хороший шаман, добрый! Не бей! Добренький шаманчик, весь как есть беленький!

– Ну ты хорей-то не перегибай! – прекращая избиение, с достоинством сказал Донгар. – Я как раз Черный! – и забросил колотушку на плечо. – Духов – их надо в строгости держать, – доверительно сообщил он глядящей на него совершенно круглыми глазами Аякчан. – Даже больших духов, верхних да нижних, а уж этих, лунгов, которые местные, из Средней земли, – их и подавно, – он пренебрежительно махнул в сторону дерева. – Без человека кто духа кормить будет? Дух человека уважать должен – а шамана шибко-шибко уважать! А не лишний кусок сала клянчить! – Донгар возвысил голос, явно, чтоб его слышали под лиственницей. Из-под корней донеслось покаянное хныканье. Удовлетворенно кивнув, мальчишка взобрался в седло, и, неторопливо ступая, рогатые скакуны направились в указанном духом направлении.

И Донгар уже не видел, как из-под корней выглянул взъерошенный, весь в белых крошках сала, лунг.

– Поехали! – злобно глядя вслед всадникам, пробормотал древесный дух. – Руками меня, бедного, хватали, ругали, били – конечно, слабого лунга каждый обидеть может! Поглядим, как вы с сильным-то лунгом сладите! Езжайте, езжайте – там вас встретят! Сала пожалели… – Развернувшись, лунг уполз обратно под дерево.

Свиток 16

о Почаке и его речке

– Клянусь Высоким Небом, мне это не нравится! – натянув узду, Хакмар остановил своего оленя и стал внимательно вглядываться в сплетение ветвей впереди. – Звук слышите? Будто река шумит!

– Морозной Ночью реки льдом накрываются, спать ложатся, – наставительно заметил Донгар, – шуметь никак не могут!

– Я знаю, что у вас на Севере реки Ночью не шумят! – процедил Хакмар. – Поэтому мне и не нравится!

– А еще говорят, все южные горцы – лихие такие, рисковые… Напраслину возводят – на самом деле они осторо-ожные. Предусмотрительные, – сквозь деланую похвалу в тоне Аякчан звучала откровенная издевка.

– Хакмар не трус вовсе, если ты про то говоришь, большая начальница девочка-жрица, – оглянулся на нее сидящий впереди Донгар. – Видала бы ты, как он из стенных луков по мэнквам стрелял!

– А я разве говорю, что трус? – демонстративно приподняла брови Аякчан. – Конечно, надо о-очень, о-очень много мужества, чтобы, забравшись на высоченную стену, стрельнуть оттуда по мэнкву.

Донгар ненадолго задумался…

– А по-моему, все-таки говоришь, что трус, – неуверенно выдал он результат своих раздумий. – Только ты не словами говоришь, а… – он неуверенно пошевелил пальцами, – по-другому как-то… Не в обиду тебе да Голубому огню сказано – неправильно ты так-то насчет стены! Хакмар с мэнквами и это… лицом к лицу встречался!

– Ты хотел сказать – лицом к коленке? Вряд ли он выше доставал, – невинно заметила Аякчан, косясь на красного от гнева мальчишку-кузнеца. А ей, кажется, удалось его наконец достать! До подколенок и выше!

– А когда мы в тайге от мэнквов удирали, Хакмар, он… – запальчиво начал шаман.

– Драпал с таким необоримым мужеством, что мэнквы гнались за вами, мелко дрожа от страха, – торжественно закончила Аякчан.

– Донгар, может, ты перестанешь за меня заступаться, а? – взорвался наконец Хакмар. – Тем более – перед вот этой… – И ударив своего оленя пятками, он направил его прямо на звук.

Аякчан нагнула голову, пряча торжествующую улыбку. На самом деле ее тоже беспокоил странный шум впереди – но главное для нее, чтоб мальчишки-Черные ехали в город побыстрее, никуда не сворачивая. Не могла она больше с этими двумя! Один глядит на нее как на живое воплощение Огненноглазой в Средней земле, зато уж второй – просто как на пустое место! И от этого почему-то все время хотелось предаться тихому самосожжению в каком-нибудь укромном уголке. Так и того нельзя – ни уголка у нее, ни внутреннего Огня! «Ничего, скоро эти издевательства закончатся!» – мысленно поклялась сама себе Аякчан.

Впереди слышался усталый сап оленя, время от времени рубящие удары ножа и треск ветвей – Хакмар прорубался сквозь чащу. Отягощенный двойным грузом олень Донгара неспешно следовал за ним. Странный шум становился все ближе, все больше напоминая грохот буйной реки на каменных перекатах – такой неуместный в морозной Ночной тиши. Деревья постепенно начали редеть, оба оленя поравнялись и пошли рядом. Шум стал оглушительным. Они выехали из леса…

И в ошеломленном молчании застыли на невысоком берегу. Внизу, под ними, закручиваясь в белые буруны пены, несся широкий поток.

– Может, быстрая слишком, оттого и не замерзла? – перекрикивая грохот реки, наконец прокричал Хакмар. – У нас на Юге такие быстрые реки бывают, что и вовсе не замерзают!

– А у нас на Севере речки Днем быстрые! – сердито откликнулся Донгар. – А Ночью они медленные совсем, такие медленные, что аж на месте стоят – подо льдом потому что! А это просто какая-то неправильная речка! Бродит, понимаешь, среди Ночи! А человеку как, спрашивается, быть? Нам ведь, однако, на ту сторону надо! – видно было, что он очень сердит на столь недостойное и неуместное поведение речки.

– Она… Она не неправильная, – выглядывая из-за плеча Донгара, вдруг быстро и испуганно пробормотала Аякчан. – Это Почакова речка. Потому и не замерзает. Нам на сивироведении рассказывали…

Донгар помолчал.

– Обманул древесный лунг, – наконец вздохнул он. – Мало я его, выходит, бил, не понял он ничего, однако.

Веревка на его поясе вдруг дрогнула и приподнялась, как змея, вопросительно изгибаясь у самого лица молодого шамана.

– Ну ладно-ладно, – покровительственно кивнул Донгар. – Давай! Как раз это тебе случай исправиться!

Веревка радостно дернулась, соскользнула с пояса мальчишки и стремительно заскользила по заснеженной земле обратно, по их следам.

– Только возвращайся побыстрее! – поднимаясь в стременах, крикнул ей вслед Донгар.

– Куда… куда ты ее отправил? – глядя, как извивающаяся, будто живая змея, веревка исчезает в тайге, пробормотала Аякчан.

– Лунга пороть! – решительно заявил Донгар. – Упаси Торум, слух пойдет, что черного шамана мелкий древесный лунг безнаказанно обманул – на все три Сивира смеяться будут, уважать перестанут! Как потом камлать?

– Ты совсем дурак? – от страха голос Аякчан стал визгливым. – Какое тебе «потом», если сейчас за нами Почак приплывет!

– Зато теперь мы знаем, как на ту сторону перебраться, – явно бодрясь, сказал Донгар, но его пальцы, сжимающие повод оленя, слегка подрагивали.

– Кто-нибудь объяснит простому необразованному южанину – что за Почак такой? – раздраженно спросил Хакмар.

– Ну какой же ты необразованный? Ты как раз очень образованный, хотел бы я быть таким образованным… – как всегда, обстоятельно начал Донгар.

– Ну я – Почак! – начисто перекрывая шум реки, проревел страшный, оглушительный голос. – Переправляться-то будем или как? – Новый крик заставил оленей присесть брюхом в глубокий снег.

– Чего он орет-то так? – отчаянно хватаясь за рога заплясавшего под ним оленя, прокричал Хакмар.

– Это я не ору – разговариваю я так! – загремел крик, в котором теперь явно слышалась обида. – А ору я…

– Закрыли уши, быстро! – вскидывая руки к ушам, успел крикнуть Донгар.

Накрывший их новый вопль Аякчан не услышала. Просто ей показалось, что в уши ей вонзили по ножу. И снег, и хвою сдернуло с верхушек окрестных деревьев, как капюшон с зазевавшейся девчонки. Олень под ней припал на задние ноги, и Аякчан мешком свалилась на землю. Тысячи тысяч пронзительных медных колокольчиков грохотали вокруг нее…

Затихли. Аякчан медленно отняла руки от ушей.

– …вот так ору! – поймала она обрывок фразы, сказанной все тем же громовым голосом.

– Давайте-ка мотать отсюда, – пробормотал Хакмар, заставляя своего оленя пятиться обратно к лесу.

– Не вздумай! – Донгар, каким-то чудом оставшийся в седле, перегнулся через голову Аякчан и схватил Хакмарова оленя за узду. – Это – Почак-перевозчик! Кто к его реке вышел – переправляться должен. Не поедем с ним – погонится, догонит, веслом забьет!

– А если поедем? – настороженно спросил Хакмар.

– На середину реки вывезет и утопит, – жизнерадостно сообщил Донгар.

Сидящая на земле девочка сдавленно застонала сквозь зубы. Ее учили, что носительница Огня не должна бояться таящейся по углам древней нечисти, что один хороший удар Пламенем… Только что делать, если в тебе не осталось и капли Огня?

– Так что же делать? – словно отвечая ее мыслям, растерянно спросил кузнец.

– Переправляться! – решительно скомандовал мальчишка-шаман и направил своего оленя к реке. За ним неспешно двинулся Хакмар…

«И не оглянулись даже!» – трусцой поспешая за ними, с возмущением думала Аякчан. Никто, даже обычно почтительный Донгар! Она упала, ей больно, ей страшно… как страшно!

– Сядем к Почаку в лодку – крепко хватайтесь за что попало и смотрите прямо на него! Только на него, что бы он ни говорил и ни делал – глаз не сводите! – спускаясь по берегу к воде, быстро давал наставления Донгар. – Поняли?

– Лучше б мы все-таки объехали этот шум, – вместо ответа тоскливо пробормотал Хакмар.

Аякчан почувствовала, что на глазах у нее закипают слезы. Ведь это она хотела, чтоб Черные никуда не сворачивали, ее подначки заставили Хакмара ломиться напрямик к Почаковой реке! Ну почему опять, почему снова все ее хитрые планы оборачиваются против нее же! Совсем как Солкокчон, когда той велели лично уничтожить верховных жриц, – интриговала-интриговала, а теперь собственная интрига тянет ее за собой, как взбесившийся речной поток неосторожного пловца. Вот-вот утопит. Или веслом забьет.

У самого берега, небрежно привязанная к торчащим из-под снега чахлым кустам, на темной бурлящей воде покачивалась большая, выдолбленная из ствола цельного тополя лодка-ульмагда. Из тех, что способны взобраться на самую бурную волну, везя на себе половину стойбищного имущества. Пара весел и шест для отталкивания были аккуратно сложены у борта, сама же лодка казалась пустой.

– Ну и где он? – неслышно, почти про себя, шепнул Хакмар, опасливо озираясь по сторонам.

– Где-где – вот он я, не видишь, что ли! – раздался все тот же громовой голос, от которого кололо в измученных ушах. На дне лодки что-то шевельнулось – и на корму выскочил крохотный, не больше двух ладоней ростом, уродливый человечек. – Мал я тебе, разглядеть не можешь? – подбоченясь, он уставился на Хакмара малюсенькими злобными глазками. – А может, убежать хочешь? – искушающим тоном предложил уродец. – Гляди, какие у меня ножки маленькие – а у тебя какие длинные! Ты от меня враз убежишь! Давай, а? – он с надеждой посмотрел на Хакмара – и махонькой, тонкой, как веточка, ручонкой легко цапнул лежащее у борта весло, вчетверо длиннее его самого.

Но тут на него налетел Донгар:

– К нему в лодку почтенные, уважаемые люди, большие начальники садятся, а он им пешком предлагает пройтись? – натягивая поводья и заставляя своего оленя грудью надвинуться на стоящего на корме Почака, завопил Донгар. – Совсем обхождения приличного не понимаешь, одичал тут в своей глуши вовсе! – орал черный шаман хотя и не так оглушительно, как Почак, зато с гораздо большим жаром. Казалось, он аж кипит от возмущения. – Подрядился везти – вези! Говори, куда поклажу, куда оленей, куда самим…

– А я что – я ничего, – так растерялся под его напором Почак, что даже голос его грохотал уже не столь сильно. – Оленей разгружайте, поклажу сюда валите…

– Нет, ты погляди на него! – Донгар всплеснул руками. – Большие начальники тебе будут оленей разгружать? Ты перевозчик – ты свою лодку и грузи! И не стыдно тебе, однако! – с высоты седла глядя на крохотного уродца, укоризненно покачал головой шаман. – Такой здоровила вымахал, а работать за него другие должны!

– А я что – я ничего, – совсем засмущавшись, понизил голос Почак. – Могу и разгрузить, и загрузить – мне все нипочем! – и страшноватенький малыш лихо сиганул с кормы и шустро засеменил к испуганно пятящимся от него оленям.

– Не извольте беспокоиться, большая начальница жрица! – спешившийся Донгар почтительно склонился перед Аякчан. – Сейчас поплывем!

Крошка-Почак, в этот момент одной рукой стаскивающий с оленя громадный, в сто раз больше него тюк, вздрогнул.

– Жрица, что ли? – недоверчиво пробормотал он, похоже, только сейчас разглядев выглядывающие из-под черной краски голубые волосы Аякчан.

– А как же! – задорно вскричал Донгар. – Понимать должен – почитай, сам Голубой огонь на своей лодчонке повезешь! – В голосе шамана вдруг прорезались угрожающие нотки, он многозначительно оглядел хорошо просушенную долбленку.

– Жрицы-то – они все больше в небесах летают, – буркнул Почак, все еще недоверчиво изучая пятнистую черно-синюю косу Аякчан и торчащие из-под рваной рубахи меховые штаны.

Сгребя в кулачок остатки самообладания, Аякчан старательно выпрямилась.

– Летать жрице или ходить – то дело Храма, а не твое, перевозчик! – ледяным тоном наставницы Солкокчон отчеканила она, глядя строго поверх головы Почака. Хоть Донгар и велел смотреть прямо, но взглянуть в искаженное лютой злобой крохотное личико было сверх ее сил! Вместо этого она задрала подбородок еще выше и направилась к лодке. Остановилась у самого борта и, не оглядываясь, презрительно скомандовала: – Эй, охранник! Помоги мне войти в лодку!

Наступила короткая тишина – никто не двигался. Потом сдавленный от ярости голос Хакмара у нее за спиной выдавил:

– Это ты – мне?

Послышалась короткая возня – похоже, черный шаман наглядно пояснял черному кузнецу, что сейчас не время для гордости. Рядом появился прихрамывающий Хакмар – вроде только что не хромал! – и, кинув на Аякчан совершенно бешеный взгляд… одним махом подхватил ее на руки.

Девочка испуганно пискнула, едва успев ухватить его за шею. На мгновение их лица оказались напротив, совсем близко… Аякчан вдруг почувствовала, как терзающий ее ужас отступает! Ей стало хорошо, легко… и она радостно улыбнулась Хакмару. Ярость в глазах кузнеца сменилась растерянностью. Он некоторое время стоял, не шевелясь, с Аякчан на руках и разглядывал девчонку – будто пытаясь понять, что у нее на уме! Потом словно спохватился – и торопливо, как если бы Аякчан была по самые уши полна Огнем и жгла ему руки, посадил ее на сложенные на корме тюки.

Ка-акие у него руки сильные! Не может быть, чтоб такой воин, как Хакмар, дал их в обиду какой-то мелкой нечисти, будь у той хоть тысячу раз громкий голос! Аякчан поерзала, поудобнее устраиваясь среди тюков, и бесстрашно уставилась прямо на запрыгнувшего в лодку Почака.

Свиток 17

В котором Аякчан приходится «слегка» искупаться

Долбленка наискось пересекала реку. То взбиралась заостренным носом на буруны, то скатывалась с них, пробиваясь на другой берег поперек течения. Не сводя настороженных глаз с Почака, Аякчан все-таки изредка косилась на противоположный берег – темная стена деревьев медленно, но неуклонно приближалась. Привязанные к корме олени меланхолично плыли сзади, держа над водой увенчанные рогами головы. Крохотный перевозчик, казалось, даже не чувствовал сопротивления стремнины. Повиснув на самых кончиках двух здоровенных, намного больше его самого весел, Почак подпрыгивал на дне лодки:

– И-и-йэх! И-и-йэх! – И весла проворачивались в воде, выкидывая тяжело груженную долбленку на гребень волны. Физиономия уродца корчилась в совершенно жутких гримасах – то перекашивалась на сторону, то собиралась складками у подбородка, как сползший чулок-ноговица, то, наоборот, перемещалась на затылок, оставляя вместо лица лишь туго натянутую гладкую кожу. Морда Почака вывернулась наизнанку, и вместо щек повисли лоскуты алого мяса, перевитого подергивающимися черными жилами. Аякчан отчаянно захотелось зажмуриться, она судорожно сглотнула – кислая гадость подкатила к горлу, прорываясь наружу. Сидящий рядом с ней на корме Хакмар обеспокоенно шевельнулся, и едва не теряющая сознание от омерзения девочка вдруг почувствовала, как он крепко стиснул ей руку – то ли успокаивая ее, то ли сам ища помощи. Но ей это точно помогло! Вцепившись в пальцы мальчишки, будто она тонула, Аякчан заставила себя не отрываясь смотреть Почаку в то сжимающееся складками, то расползающееся в блин лицо.

– Чего уставилась? – рявкнул Почак, выпучившись на Аякчан в ответ – глаза его выскочили из орбит, волоча за собой студенистые веревочки-стебельки, и закачались перед Аякчан, пялясь на оцепеневшую девочку неподвижным, ледяным зрачком. – Как гребут, не видела?

– Очень надо достопочтенной жрице на ваши ничтожные дела смотреть! – немедленно откликнулся устроившийся на носу лодки Донгар. – А ты язык-то попридержи, Почак, не то гореть тебе и лодке твоей Синим пламенем!

– Язык, говоришь? – Глумливая улыбка растянулась на всю физиономию уродца и сомкнулась на затылке. Между оскаленных мелких зубешек выскользнул похожий на плеть длинный черный язык и ринулся прямо к Аякчан.

Испуганно завизжав, девочка невольно привычным движением стиснула руку в ожидании вскипающего на ладони Огня – и лишь потом вспомнила, что его не будет. Метнувшись к ней, язык Почака мгновенно обвился у Аякчан вокруг талии…

Она почувствовала, что взмывает в воздух… и полетела в пенящуюся воду за кормой. Вода залила глаза, хлынула в ноздри… Руку страшно дернуло в суставе… и Аякчан поняла, что висит через борт Почаковой лодки, а бледный Хакмар изо всех сил сжимает ее ладонь, не давая соскользнуть в реку окончательно.

– Ха-ха-ха! – за спиной у Хакмара с веслом в руке приплясывал счастливый уродец, – Жрица! Как же, жрица! Обмануть меня хотели, думали, поверит Почак, если вы волосы своей девке синей краской вымажете!

– У меня… не крашеные волосы… – захлебываясь хлещущей в лицо пеной, прокричала Аякчан. – То есть крашеные, но… не в тот цвет…

– Ха-ха-ха! Врешь! Не поможет! Огня-то нету! Нету! – зашелся весельем Почак и с жутким хохотом обрушил весло на удерживающего девочку Хакмара.

Не выпуская Аякчан, тот отклонился в сторону – девочку проволокло вдоль борта. Левой рукой Хакмар рвал рукоять меча, пытаясь вытащить его из ножен… Пальцы Аякчан, мокрые, холодные, начали выскальзывать из его хватки. Почак с хохотом вскинул весло, готовясь обрушить его мальчишке на голову… Развернувшись боком, Хакмар изо всей силы пнул по веслу ногой.

– А-а! Проклятый мальчишка! – От удара весло завалилось назад, – подкинув держащегося за его конец крохотного гребца высоко в воздух.

Хакмар тут же перевесился через борт и, ухватив Аякчан обеими руками под мышки, рванул ее обратно в лодку.

– Сзади! – завопила девочка.

За спиной у Хакмара словно само собой вознеслось весло – и с размаху шарахнуло парня.

– А-а! – с коротким воплем кузнец улетел в воду следом за Аякчан.

Девочка почувствовала, что ее больше никто не держит – и тут же стремительное течение поволокло ее прочь от лодки.

– Я не уме… Я не умею плавать! – захлебываясь, прокричала Аякчан. Она успела увидеть, как Хакмар длинными гребками плывет к ней, а вскипающие на воде буруны кидаются ему навстречу, отгоняя прочь, как натравленные псы. И тут же словно чьи-то безжалостные сильные руки потащили ее вниз. Темная вода сомкнулась над головой. Сквозь плывущие перед лицом волосы она увидела мерцающие в плотной толще воды лунные пятна. Аякчан ощутила холод – совсем не тот бодрящий веселый холодок, к которому она привыкла. Это был жуткий, цепенящий холод, не позволяющий двинуть ни рукой, ни ногой. Последней, ускользающей мыслью было, что напрасно она отказалась высасывать Огонь из малых Храмиков для костра – эта капля Пламени, показавшаяся ей такой ничтожной, сейчас могла бы спасти ей жизнь! Она бы поднялась над водой…

Аякчан почувствовала, что всплывает. Захлебываясь, она жадно хватала ртом воздух, будто запихивая его в себя целыми кусками. Сквозь грохот реки она услышала задыхающийся крик:

– Кара сугда карбангылап, кадыргызын мунганнарым… Мои духи плавают по черной воде, они скачут на хариусах… – На носу Почаковой лодки, размахивая колотушкой, неистово прыгал Донгар.

Аякчан почувствовала, как под ней что-то шевелится. Девочка посмотрела вниз… Она лежала на… сперва ей показалось, что это серебряный поднос. Но с каких пор подносы стали плавать по воде, да еще держать на себе девчонок? И тут она поняла! Это были плотно, одна серебристая спинка к другой, прижавшиеся друг к другу рыбины – и именно они-то и подняли Аякчан из глубины. Девчонка взвизгнула – от неожиданности едва не соскользнув с живого плота в воду.

– Не кричите, девушка, вы нам рыбок распугаете! – послышался тоненький, как Дневной комариный звон, голосочек, и мимо Аякчан, то выпрыгивая, то заныривая обратно в воду, пронеслась блестящая рыбка. На ее спине, крепко ухватившись за плавник, сидел полупрозрачный, будто отлитый из воды человечек. Следуя за скачущим на хариусе водяным духом, рыбный косяк помчал к берегу, унося на себе Аякчан.

– Куда? – ринувшийся им вслед вопль Почака был страшен. – В моей речке духов заклинать? Ах ты подлый шаман!

Гигантская волна подняла живой плот Аякчан на пенящемся гребне – и понесла его обратно на стремнину. С высоты Аякчан успела увидеть, как крохотный уродец раскручивает весло над головой.

Песнь шамана смолкла – несущая Аякчан волна рухнула вниз.

– А-а! – клубящаяся бурунами темная река ринулась ей навстречу.

– А-а! – сильный удар о воду – и Аякчан скорее почувствовала, чем увидела, как распадается под ней живой плот – сотни рыбок порскнули во все стороны, исчезая в волнах. Перед носом у Аякчан всплеснул раздвоенный хвостик – и девочка снова с головой окунулась в воду. Забила руками и ногами, судорожно прорываясь к поверхности. Отчаянно отплевываясь, она смогла вынырнуть…

Неподалеку плясал качающийся борт долбленки. Донгар метался на носу, уворачиваясь от орудующего веслом Почака.

Хрясь! Хрясь! Хрясь!

– Помогите! – захлебываясь, закричала Аякчан, но грохот вскипающей воды заглушил ее слабый вскрик.

Лодка резко завалилась набок, едва не черпнув воду. Подтянувшись на руках, Хакмар перевалился через борт – вскочил и побежал на нос, на ходу выхватывая из ножен меч.

Девочку подбросило вверх, словно она была мячом в игре волн. Она увидела всего много и сразу. Черную реку и кипящие волны, на которых, как серебристые рыбки, скакали и дробились блики лунного света, мрачную непроницаемую стену деревьев и заснеженный берег, отсвечивающий белым мерцанием. Оставляя извилистый след на снегу, по берегу стремительно неслось что-то тонкое, змеистое – вытянувшись стрелой, оно сигануло прямо в воду.

Волна ухнула вниз, швыряя Аякчан в разверзшийся у кормы пенный провал.

Почак развернулся к новому противнику. Здоровенное весло, казалось, действовало само, без участия болтающегося где-то внизу уродца – удар, парирование, снова удар… Тонкое жало Хакмарова клинка нацелилось сверху, как клюв бросающейся на добычу хищной птицы, впритирку скользнуло вдоль весла и ткнулось прямо в крохотное плечо Почака…

– Нее-т! – страшный крик снова заметался над рекой, но… на этот раз кричал Донгар. – Нельзя бить его напрямую – в себя попадешь! Спиной, из-под руки бить надо!

И тут же раздался ухающий хохот Почака.

Хакмар стоял, ошеломленно глядя на зажатый в руке меч. Покачнулся – из его плеча брызнула кровь.

Воду у носа лодки вспорола длинная полоса – как игла, проткнувшая Огненный шелк. Нечто гибкое, тонкое приподнялось над рекой, будто высматривая добычу, – и ринулось прямо к Аякчан. Вокруг нее вскипели буруны, ее завертело в стремнине, поволокло вперед и вниз. Вода заливала рот, ноздри, уши, в груди невыносимо жгло, хотелось воздуха, воздуха, воздуха… Девочка бессмысленно забилась… Что-то тонкое обвилось вокруг ее руки, крепко стиснуло и с силой рвануло вверх. Только что казавшаяся непроницаемой, как гранитый монолит, толща воды расплескалась над головой. Хватая ртом воздух вперемешку с водой, она поняла, что ее на большой скорости волочет прямо к лодке – и без того многострадальная рука болит, будто вот-вот оторвется напрочь. Сквозь летящие в лицо брызги Аякчан разглядела намотанную на запястье веревку. Второй ее конец тянулся к лодке. «Донгарова веревка! – поняла Аякчан. – Он же велел ей возвращаться побыстрее! Вот она и вернулась!»

Аякчан снова дернуло – и она втиснулась между плывущими за лодкой оленями. Отчаянно вцепилась в мокрую шкуру рогатого красавца. Хватка на ее запястье ослабла.

Девочка обессиленно закачалась на воде между оленями. Жуткое оцепенение охватило немеющее тело. Не двигаться. Не шевелиться. Разжать стиснутые на гладкой оленьей шкуре пальцы и позволить воде поглотить себя.

Из лодки слышался шум схватки. Аякчан едва шевельнулась – она ничего не может сделать. Ей плохо. Совсем плохо. Она умирает. Эта мысль принесла едва ли не облегечение – ничего сделать нельзя. И не надо ничего делать.

Сверху раздался короткий вопль боли – корма лодки отчаянно закачалась из стороны в сторону. Привязанные олени недовольно зафыркали, запрокидывая рогатые головы и дергая туда-сюда обвисшую между ними девочку. Ну что? Что такое? Аякчан с трудом подняла голову и, цепляясь за оленьи рога, глянула поверх кормы.

Почак бушевал в своей долбленке, как взбесившийся вихрь. Теперь уже два весла вразнобой вертелись у него в руках. Одним он отбивался от шаманской колотушки, удерживая на носу пытающегося броситься на него Донгара. А второе с радостным уханьем занес над головой. Припавший на одно колено Хакмар еще отмахивался мечом, отбивая рушащиеся на него удары. Но видно было, что кузнец уже едва двигается. Борта лодки вокруг него были забрызганы кровью. Пальцы Аякчан невольно скрючились, готовясь принять шар несуществующего Огня. Но в ладони у нее была только вода… и эта вода быстро твердела! Девочка ошеломленно глянула на возникший в ее руке крепкий угловатый обломок льда… и, вложив в бросок остаток сил, швырнула его в Почака, стараясь угодить точно между полосующими воздух веслами.

– Бац! А-а! – брошенный ею обломок льда ударил… Аякчан в лоб! И булькнулся в речку. Девчонка захлебнулась сдавленным криком… Замахнувшийся на Хакмара Почак лишь быстро покосился за корму. Он чуть замешкался, прежде чем нанести удар… Хакмар крутанулся на колене, разворачиваясь к Почаку спиной. Его меч описал сверкающую дугу – и мальчишка, не глядя, не оборачиваясь, пырнул клинком назад. Острие вонзилось Почаку точно в грудь. Проклюнулось из спины, роняя на дно лодки тяжелые, как камешки, капли дымящейся черной крови. Глухо ударяясь о борта, выпавшие из крохотных ручек весла свалились в воду. Нанизанный на клинок Почак обвис… и вдруг лопнул, разлетевшись окрест сотней маслянистых брызг.

Меч со звоном вывалился из руки Хакмара. Пошатываясь, как будто лодку качало в шторм, мальчишка проковылял на корму. Некоторое время он молча смотрел на цепляющуюся за оленей Аякчан… Наклонился… И, намотав ее мокрые волосы на руку, потянул наверх.

– Ты что делаешь, мне больно! – завизжала Аякчан. Жуткая боль разогнала даже охватившее ее оцепенение.

– Лезь давай! – сквозь зубы процедил мальчишка. Смешиваясь с водой, по рукаву его куртки скатывались алые капли крови. Пища от боли, Аякчан торопливо вскарабкалась на корму.

– Совсем чуда? – отпуская ее волосы, заплетающимся языком спросил Хакмар. – Тебе же кричали – нельзя напрямую бить, обратно вернется!

– Если б девочка-жрица Почака не отвлекла – прибил бы он тебя, – пропыхтел Донгар, вылавливая оброненное жутким перевозчиком весло. – А так – ты его!

– А я его прибил? – с болезненной гримасой опускаясь на корму, вяло удивился Хакмар.

– Не-а, – радостно оповестил Донгар, торопливо выгребая в сторону берега. – Он же – лунг, дух. Не совсем живой, однако, значит, и помереть по-настоящему тоже не может!

Трясущаяся Аякчан приподнялась, с ужасом ожидая, что мелкая тварь сейчас перемахнет через бортик.

– Но здесь он больше не появится, – закончил Донгар.

Бурлящая река начала постепенно успокаиваться, вскипающие буруны сменились медлительным, даже каким-то вялым течением. Река будто засыпала. Донгар забеспокоился и изо всех сил заработал веслами. Нос долбленки ткнулся в заснеженный берег. Выручившая Аякчан веревка торопливо скользнула с кормы на нос, захлестнулась на торчащих из-под снега кустах и, дергаясь, будто придавленная змея, выволокла лодку. Донгар уже швырял вещи на берег.

– Давайте скорее, однако! Скорее надо! – обхватив за плечи, он помог выбраться дрожащей Аякчан. Хакмар вылез сам, тяжело перевалившись через борт. Скорчился на земле, даже не вздрогнув, когда выведенные из воды олени принялись недовольно отряхиваться, обдавая ребят целыми водопадами холодной и какой-то маслянистой воды.

– Скорее, скорее! – суетился Донгар, подталкивая Аякчан к оленю.

– Я… не могу, – цепляясь за седло, пробормотала девочка, облизывая губы, как прошлодневная листва, сухие, в то время как вся она насквозь мокрая.

– Надо, однако, – с неожиданной суровостью сказал Донгар, помогая ей взобраться в седло.

Хакмар постоял, шатаясь, кожа на скулах напряглась так, что испуганной Аякчан показалось, она видит просвечивающий череп, – и одним махом взлетел на спину оленя.

– Цо! Цо! – выкрикнул Донгар, встряхивая уздой. Усталые олени сперва двинулись шагом, потом, постепенно разгоняясь, перешли на мелкую рысцу.

Позади хлюпнуло – будто жадный рот со свистом потянул жирное варево из плошки. Сидящая в седле перед Донгаром девочка тихо застонала – что там еще за напасть на них! – и попыталась обернуться…

– Не оглядываться! – возвысив голос, скомандовал Донгар. – Кто оглянется, через День умрет! – И, ухватив Хакмарова оленя за повод, погнал рогатых скакунов галопом.

Молотя копытами в слежавшийся наст, олени рванули вперед. Вцепившаяся в узду Аякчан чувствовала, как позади них колеблется земля – будто чуть не утопившая ее речная волна вырвалась на сушу и теперь катится за ними, норовя накрыть и утащить назад. За спиной журчало и хлюпало, словно чьи-то гигантские мокрые шаги шлепали следом. То и дело их обдавали брызги, а волосы на затылке шевелило пахнущее тиной влажное дыхание.

Девочке нестерпимо хотелось обернуться – даже смерть сейчас пугала ее не так, как настигающий неведомый ужас. Она крепко зажмурилась и изо всех сил вцепилась в луку седла. И вдруг все стихло. Мчащиеся во весь опор олени начали замедлять ход, их бег затихал, затихал, затихал… они встали, тяжело поводя боками. Аякчан услышала, как Донгар шумно перевел дух:

– Вот теперь – все!

Аякчан открыла глаза и медленно, нерешительно глянула поверх Донгарова плеча.

Позади них сплошной стеной стояла тайга. Лунные лучи серебристыми пятнами скользили по нетронутому слою снега на толстых ветвях. И никакой реки. Ни следа. Ни журчания.

– Вот потому никто и не знает, где Почакова речка течет, – глубокомысленно заметил Донгар. – Где Почак хочет – там она и течет.

Лежащий на шее своего оленя Хакмар поднял голову, окинул черно-белую стену леса мутным взором воспаленных глаз и со стоном соскользнул с седла на землю. Вокруг него в белоснежном снегу медленно расплывалось кровавое пятно.

Свиток 18

Повествующий о торжественном въезде троих героев в ледяной город

Аякчан обхватила себя руками за плечи. Омерзительный жар, совсем не похожий на такой ласковый, такой родной Жар, что дает переполняющий тело Голубой огонь, трепал ее от самой Почаковой речки. Штаны и одеяло на плечах совершенно не грели, но все равно волосы под изображающей платок засаленной тряпкой слиплись от пота. И как только люди носят эту мерзость! Аякчан чувствовала себя невыносимо грязной: хотелось в школьную купальню с бассейнами подогретой на Голубом огне воды, хотелось расчесать волосы, сменить рубаху! В сравнении с собственной замызганностью встающий впереди ледяной город во всем его нежно-голубом великолепии казался ей чуть ли не насмешкой! А ведь она уже почти стала забывать, что на Средней земле есть не только выжженные леса и прячущиеся в чаще чудовища, а все еще существуют сверкающие, как сахские алмазы, улицы, где по гладко отполированным тротуарам скользят нарядные деловитые люди. Как она появится среди них – в таком-то виде! В который раз за дорогу на глазах у Аякчан вскипели слезы. Хорошо, что вокруг никого, никто ее не видит, шмыгая носом в отчаянной попытке не разреветься самым позорным образом, подумала девочка.

Кстати, а почему вокруг никого? Мгновенно позабыв о страданиях, Аякчан отерла ладонью слезы, чтоб не мешали смотреть, и настороженно огляделась по сторонам.

Их олени выбрались из леса на широкую просеку, на несколько сотен локтей тянущуюся вокруг города, и теперь медленно и осторожно, чтобы не споткнуться о торчащие тут и там мелкие пеньки вырубленного подлеска, пробирались к дороге. На памяти Аякчан широченное снежное поле вокруг города Днем и Ночью пестрело туго натянутыми цветными палатками никогда не затихающего торжища. В натыканных где попало белых чумах слабенькие, малого посвещения шаманы Мал тадебя (их еще называют шаманами без бубна) гадали на ноже и топоре, костях птиц и животных, предсказывая приезжим торговцам барыш и неизменную удачу в делах. На обтянутых веревочными канатами площадках схватывались борцы, утверждавшие, что открыли давно утерянные секреты борьбы нанайских мальчиков, и травили бесконечные байки певцы-олонхо попроще, из тех, что не сумели пристроиться в самом городе. Но сейчас поле сияло первозданной белизной и пустотой. Приподнявшись в стременах, Аякчан поглядела в сторону города – даже отсюда можно было различить, что впаянные в высоченную, под самые небеса ледяную стену громадные железные ворота, обычно распахнутые, плотно закрыты. Поток запряженных оленями саней, всадников и немногочисленных пешеходов медленно втягивался внутрь через низенькую боковую створку. Аякчан разглядела поблескивающие под луной шлемы городских стражников – те придирчиво допрашивали проезжих. Но все равно растянувшаяся на дороге очередь была чуть не втрое меньше обычной.

– Ничего не понимаю! Раньше тут не протолкнуться было, а сейчас, почитай, и нет никого! – растерянно покачала головой Аякчан.

– Мэнквы, – пробормотал Хакмар, тяжело поднимая голову и моргая покрасневшими веками. – Все боятся. – Он мучительно сморщился от боли – даже туго перевязанное и обложенное Донгаровыми припарками, плечо все равно давало о себе знать. На лице у мальчишки выступили крупные капли пота, он отчаянно цеплялся за повод, видно, боясь соскользнуть.

Аякчан вдруг почувствовала желание подогнать своего оленя поближе и поддержать скособочившегося в седле Хакмара… и не подъехала. Не хочет она, чтоб на нее опять смотрели как на пустое место! Ведь даже сейчас – вроде бы ей ответил, а сам перед собой смотрит, будто с воздухом разговаривает!

– Сказать надо, что нету больше мэнквов! – ведущий их оленей в поводу Донгар оглянулся. – Пусть не боятся! Хотел бы я, однако, посмотреть, как тут все обычно-то! – Глаза его блестели от возбуждения и любопытства. На тянущуюся к городским воротам жиденькую очередь проезжающих он глядел восторженно и слегка недоверчиво, будто боялся, что та вот-вот развеется, как морок.

Аякчан зло отвернулась – ну да, спутничек совершенно под стать ее нынешнему виду, такой же убогий!

– Если твоя черная женщина здесь – им есть пока чего опасаться, – с трудом выпрямляясь в седле, буркнул Хакмар.

Донгар мгновенно посерьезнел, настороженно разглядывая венчающие городскую стену башни, на вершинах которых голубыми флагами взвивались и опадали лепестки Голубого огня. Но тут же вид прохаживающегося вдоль саней стражника в доспехе из пропитанной жиром рыбьей кожи вызвал на его губах совершенно дурацкую улыбку – волоча оленей за собой и аж подпрыгивая от нетерпения, Донгар устремился в конец очереди. Они пристроились позади раздолбанных саней, едва ли до половины груженных мешками с рыбной порсой. И тут же ощутили устремленные на них со всех сторон любопытные взгляды.

– Ай-ой – откуда родом-племенем, ребятки? – оборачиваясь с облучка саней, немедленно спросил их высушенный, будто сухой сучок, старикан в хант-манской малице. – Не из тайги ли едете?

– Не-е! Мы – кто откуда, он вот… – указывая на Хакмара, радостно принялся излагать Донгар.

Хакмар дернул ногой. Твердый носок его кожаного, совсем не похожего на обычные торбоза, сапога изо всей силы заехал по стоящему под оленем Донгару.

– Эй, ты чего? – хватаясь за ушибленное ухо, мальчишка-шаман отпрянул.

– Ничего, – сквозь зубы процедил кузнец. – Судорога. Из тайги, дедушка, из тайги, – поворачиваясь к любопытному старикану, сказал он.

– Беженцы небось? – сочувственно поцокал языком дедок, оглядывая почему-то именно Аякчан.

Девочка недобро покосилась на него из-под края спадающего на лицо платка.

– Ну и как там мэнквы-то, лютуют? – выкрикнули из передней части очереди.

– Не-е! Мэнквы, они… – опять счастливо осклабился Донгар.

Сапог Хакмара снова вошел в прямое соприкосновение с его ухом.

– Чего, опять судорога? – хватаясь за резко покрасневшую мочку, обернулся Донгар.

– Она самая. Еще чуть-чуть – и совсем покорчит, – угрожающе глядя на него, процедил кузнец. – Лютуют, дедушка, – успокаивающим тоном, словно это сообщение должно невесть как утешить старика, сообщил Хакмар. – Нет и слов таких, чтоб описать, чего творят людоеды.

Аякчан вмешалась прежде, чем вытянувший от любопытства шею дед попросит Хакмара все-таки поднапрячься и найти подходящие слова.

– А что это у вас, дедушка, сани наполовину пустые? – поинтересовалась она. Первейший из уроков, преподанных будущим жрицам на человековедении: что выберет простой человек – возможность получить ценные сведения или поговорить о самом себе? Ответ: конечно, себя предпочтет, любимого! Впрочем, как Аякчан убедилась на практике, с вроде бы непростыми жрицами это правило тоже срабатывало.

– Как же им быть полными, девонька, как быть полными? – тряся жиденькой седой косицей, немедленно вскинулся старик. – Как беда-то пришла, чэк-наи, потопы Огненные подниматься стали, да Вэс появились, да мэнквы ваши поналезли… – приехавших из тайги ребят он мгновенно записал в «мэнквовладельцы», – вовсе никакой торговли не стало! Пушнины нет, рыбы хоть те же ороки, хоть поморы вдвое меньше возят…

– А чего возят, то все жрицы забирают! – снова выкрикнули из очереди.

– Но-но, поговори у меня против Храма! – мгновенно появившийся рядом стражник, поигрывая длинной плетью, обвел очередь недобрым взглядом.

– Да что ж вы напраслину-то возводите, господин стражник! – возмутился все тот же голос. – Вот же люди слышат – разве ж хоть слово против Храма кто сказал? Наоборот, спасибо нашим благодетельницам-жрицам, кабы не они, кто на Сивире все хорошее к рукам-то прибрал бы? Благодарны мы им за то аж до потери всех имеющихся душ и полного исхудания тела!

Сопровождаемый злорадным хихиканьем очереди, стражник разбуженным посреди Ночи медведем ринулся в толпу отыскивать шутника.

Зато лицо Донгара вдруг просветлело, будто с души мальчишки разом свалился тяжкий груз.

– Я знал, однако! – во весь голос застонал он. – Чувствовал! Это у нас в пауле все темные, необразованные, а здесь, в городе, понимают люди правильно, что жрицы еду забира… Ай! Хакмар, может, тебе отвар приготовить – не прекращаются, однако, судороги?!

– Ты рот закрыть попробуй – глядишь, мне и полегчает, – ласково предложил Хакмар.

Аякчан невольно захихикала, глядя, как сперва Донгар недоуменно приоткрыл рот, а потом быстро его захлопнул и даже зажал ладонями в страхе перед обострением Хакмаровой неведомой болезни. Ну какой из него Кайгал Грозный, убийца жриц? Разве что от хохота какая из них помрет.

Неторопливо движущаяся очередь придвинулась почти к самой городской стене. Парочка откормленных стражников во главе с красномордым мужиком в куртке с нашитыми железными пластинами – не иначе как начальником, – не обращая внимания на жалобные причитания старика, принялась потрошить мешки с порсой.

– Игрок-то ты, может, и хороший, однако – какой из тебя стражник? Разве ж стражнику только сила нужна? Ум нужен, соображение!

Аякчан лениво повернула голову на раздающиеся поблизости голоса. Маленький и какой-то приплюснутый, будто великан вроде мэнква ему по голове дал, стражник наскакивал на подпирающего воротную створку здоровенного, как медведь, парнягу. Тот и впрямь походил на медведя – с короткой, будто шерсть, и такой же жесткой щетиной на голове, бугристыми мускулами, от которых потрескивала на плечах толстая стражницкая куртка, и маленькими прижмуренными глазками на простоватой, плоской, как бубен, физиономии. Далеко не сразу Аякчан сообразила, что парень-то совсем мальчишка, не старше ее самой – уж больно здоровенным тот был. Девочка невольно хихикнула: даже в высоком шлеме наскакивающий на мальчишку-переростка немолодой дядька выглядел нелепо – как цыпленок, атакующий медведя! Тот, видно, и сам понимал, что смешон, а от того ярился еще больше:

– Стражник должен только взглянуть на человека и враз понять – можно его в город пускать али нет! А ты? Ты ж тупой! Вот гляди, ты, гора мяса… – взгляд мелкого стражника обежал толпу и вдруг хищно блеснул. – А ну иди за мной! – скомандовал он молодому и ринулся вперед. Его здоровенный товарищ неспешно отвалился от стены и, косолопя, двинулся следом.

У Аякчан стало жарко на сердце – смешная парочка, здоровенный и мелкий, направлялась прямо к ним! И сейчас ей вовсе не было смешно!

– Во-от! – задирая голову и оглядывая сидящих на оленях Аякчан и Хакмара, протянул стражник. – На ребят этих погляди! – со злорадным удовлетворением протянул он. – Вот кто они такие и можно ли их пропускать – не натворят ли чего? – строго вопросил он у младшего.

У Аякчан даже ладони вспотели. «Не пропустит!» – со всей отчетливостью поняла она. Найдет к чему придраться! Просто чтоб доказать младшему, но более сильному, кто здесь на самом деле главный! Конечно, она может сорвать платок, показать свои голубые волосы – на руках в ворота внесут, будут вперед забегать и мелко кланяться. Но все ее планы полетят в Нижний мир! Не пройдет и пары мгновений, как она окажется в Храме – и тогда ей уже не удастся использовать Черных самой! Самое большее, что ей светит, – благодарность от настоятельницы местного Храма, которая уже от своего имени преподнесет бесценный подарок верховным жрицам! А потом от нее же – Огненный шар в живот где-нибудь в темном уголке, чтобы избавиться от слишком много знающей девчонки!

– Так можно их пропускать? – клюнутым петушком подпрыгивая от нетерпения, требовательно вопросил старший стражник.

Похожий на медведя мальчишка лениво взглянул на их троицу из-под полуопущенных век и хрипловатым голосом сказал:

– Никак нельзя.

– Ч-чего? – явно ожидавший услышать совсем другой ответ, поперхнулся старший.

– Беспокойства от них будет много, – обстоятельно, но немногословно пояснил здоровяк.

Мнение мелкого стражника о юных приезжих моментально переменилось:

– Вот и видно, что ты ничего не понимаешь! Не видишь разве – олени у молодого господина добрые, поклажа во вьюках… – кивая на Хакмара, затараторил он. – Парень с ним – проводник, не иначе, – бесцеремонно тыча пальцем в Донгара, сообщил он. – Да девка-прислужница! – И палец уперся прямо в Аякчан.

Что-о? Прислужница? Она – прислужница? Аякчан почувствовала, как от бешенства аж взмывает над седлом оленя. Будь в ней хоть капля Огня – она б уже вся искрилась!

– Какое от них беспокойство, а? Вот и выходит – тупой ты, как есть глупый! – с торжеством закончил старший стражник и благосклонно кивнул Хакмару: – Проезжайте, молодой господин, поклажи у вас немного, чего в очереди-то томиться? – И, смочив кисточку в стоящем у ворот ведерке, мазнул краской под хвостами их оленей. Пометил.

– Благодарю вас, славный воин, – любезно, но явно несколько свысока, как и положено молодому господину в разговоре с каким-то стражником, кивнул Хакмар.

Аякчан моментально преисполнилась черной, чернее, чем кузнец с шаманом, завистью. Правду об этих южанах рассказывают – вот что значит древняя кровь! А их в школе манерам учат-учат, а все равно, вот так, одним наклоном головы дать понять, кто есть кто – нет, такому не научишься!

– Примите за труд. – И из пальцев Хакмара небрежно вылетела мелкая серебряная монетка.

– Так это ж наша послед… – не выдержав, начал Донгар. – Ой! Понял-понял, молчу – судороги.

– Они самые, – процедил Хакмар, направляя своего оленя в ворота.

«Славный воин», и без того ставший от Хакмаровых слов аж выше ростом, при виде серебрушки окончательно уверился, что перед ним настоящий благородный господин.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – забормотал он, переламываясь в поясе, как деревянная кукла. – Заезжайте к нам в город, располагайтесь… – Судя по всему, располагаться Хакмару предлагалось прямо за городской стеной. Стражник поглядел на зажатый в кулаке маленький серебряный кругляш и, видно, решив отплатить щедрому мальчишке добром, громко крикнул Хакмару вслед: – За девкой вашей приглядывайте, молодой господин! Как бы не сперла чего! По лицу видать – та еще пройда!

– Вы удивительно наблюдательны, славный воин! – не оглядываясь, громко сказал Хакмар.

Так, ну все! Аякчан схватилась за повод. Сейчас она вернется и даже без всякого Огня просто оторвет этому перегревшемуся под луной стражнику голову! А потом догонит второго перегретого…

– Может, мне палку с гвоздем завести? – как всегда, в пространство вопросил Хакмар. – А то нога устала. От судорог.

Аякчан шумно выдохнула. Как ни противно это признавать, а чванливый южный гордец прав – сейчас не время и не место. Она оглянулась через плечо – внимательно разглядывая мелкого наглеца, суетящегося под боком у похожего на медведя парнишки. Кивнула сама себе – вспомнит при случае – и, толкнув пятками оленя, догнала мальчишек.

– Палкой с гвоздем – это уже будут колики, – смущенно пробормотала она. И довольно засмеялась, поймав на губах Хакмара быструю улыбку. Он, правда, моментально снова нахмурился, но улыбка была, она сама видела!

Свиток 19

О городской жизни

– Ай-ой! Ой-ай! – Голова Донгара вертелась во все стороны, будто была приделана на веревочке. Глаза его все время щурились от переплетения лунных бликов и отблесков Голубого огня в сверкающих стенах ледяных домов. – Гляди, гляди, чего делают! – всплескивая руками, как старая бабка, охнул он – чертя отполированную гладь дороги надетыми на ноги тонкими полосками стали, мимо пронеслась стайка молодых парней и девушек.

Аякчан прерывисто вздохнула им вслед. Городские были такими нарядными, веселыми, разрумянившимися на морозе. А она… Ну почему ей приходится вырывать, выгрызать, отнимать у жизни то, что другим дается просто так, даром – и обруч с самоцветами в косы, и высокие щегольские сапожки на шнуровке вместо растоптанных торбозов, и эти полосочки стали на ноги, каждая из которых стоит не меньше пары добрых оленей!

– А парку-то ее видела? – дергая Аякчан за край намотанного на плечи одеяла, спросил Донгар.

Аякчан поглядела на мальчишку с некоторой симпатией – надо же, придурковатый, а даже он проникся! Еще бы, такая парка: приталенная, коротенькая, на горностаях! Да она бы за такую в Нижний мир сошла и обратно вернулась – с паркой наперевес!

– У нас бы за подобную тетка Секак все косы по волоску повыдергивала б! – неодобрительно глядя вслед унесшейся далеко вперед городской девчонке, буркнул Донгар. – Тьфу, срам! – И он смачно сплюнул на присыпанный толстым слоем песка, чтоб не поскользнуться, тротуар.

– Действительно, очень сильно отличается от южной моды, – так же неодобрительно кивнул Хакмар.

Аякчан злобно покосилась на них – да что б вы понимали, безмозглые!

– Ух ты, а это как? Лед выпиливают, однако? – снова вспенился от восторга Донгар при виде узоров, вьющихся по то голубоватым, то молочно-матовым стенам ледяных домов.

– Намораживают, – с видом бывалой горожанки пояснила Аякчан. – Летом, как подтаивает, специальные трубочки такие, желобки, по стенам да вокруг окон прокладывают, чтоб талая вода в них набиралась. А как подмерзать снова начинает, тут она и схватывается. Это еще что! – со снисходительным пренебрежением разглядывая ажурное переплетение линий на стенах невысоких домиков с засыпанными снегом коническими крышами, махнула рукой Аякчан. – Тут-то окраина, мастеровые живут. Вот где больших родов дома, там есть что посмотреть! Такие искусники работали – и звери по стенам бегут, и цветы ледяные на крышах, и морские чудища Седны прямо как из окон вылезают!

– Очень интересно, – уставившись на стиснутые в руках поводья, пробормотал Хакмар.

Аякчан с невольной тревогой покосилась на него – его голос звучал с мучительным безразличием, будто он враз стал и вправду равнодушен ко всем городским чудесам, а не делал вид, как обычно. А впрочем, почему она должна о нем беспокоиться! – И Аякчан отвернулась. Но на всякий случай, будто невзначай, подогнала своего оленя к Хакмару поближе. Мало ли что…

– Так пошли поглядим! – немедленно загорелся даже не думающий скрывать свое восхищение Донгар.

– Ну посмотрим, а потом что? – с явным трудом выталкивая слова, спросил Хакмар. – Что мы в этом городе вообще делать собираемся?

– Как что – черную женщину искать-ловить! – удивился Донгар.

– А как? – поинтересовался кузнец. – Будем бродить по улицам, любоваться местными достопримечательностями…

– Ай-ой! – восхищенно цокая языком, перебил его Донгар. – Их тут аж до ста!

– Кого? – обалдел Хакмар.

– Ну этих… примечательностей. До ста! – наивно глядя на него снизу вверх, пояснил Донгар.

– Иногда я думаю, что ты надо мной издеваешься, – после долгой паузы процедил Хакмар. – Ты как свою черную бабу искать собираешься, спрашиваю? От дома к дому бегать, спрашивать: «А у вас тут душу ни у кого случайно не высосали?» – проорал он так громко, что на них начали оглядываться спешащие по песчаным тротуарам деловитые прохожие.

Тяжело дышащий Хакмар повис на узде своего оленя.

– Думаешь, не найдем сразу женщину-то? – подумав, спросил Донгар и внимательно оглядел освещенную жаровнями с Огнем улицу. Будто надеялся, что нижняя албасы сейчас выскочит из какой-нибудь лавки, избавив их от необходимости ее разыскивать. – Тогда… Ну… Поспать бы надо где-то, однако… Поесть…

Живот Аякчан ответил на его слова громким, казалось, слышным на всю улицу урчанием.

– Дома, в тундре-то, я бы в любой чум попросился, а здесь… – Донгар неуверенно покосился на смущенную Аякчан. – Нельзя, наверное? Что скажешь, девочка-жрица?

«Надо же, тупой, а проблески сознания иногда и у него случаются!» – злобно передернула плечами Аякчан.

– Тут особые дома есть, для приезжих. Были бы деньги… – пробормотала она, только сейчас с ужасом сообразив, что и сама не знает, где же им пристроиться в показавшемся вдруг таким огромным, таким… ледяным… ледяном городе! В ее единственный приезд их ждал Храмовый стол и гостевые комнатки для путешествующих жриц, всегда поражавшие ее своей роскошью после убогого убранства общей ученической спальни. Но сейчас-то она вовсе не собиралась обращаться в Храм!

– Деньги Хакмар стражнику кинул, – недовольно косясь на кузнеца, буркнул Донгар.

– Мелочь… – отмахнулся Хакмар.

– Ничего себе мелочь, однако! – возмутился шаман. – У нас в пауле серебро только у торговца Аккаля водилось!

– Нам что, теперь всю жизнь на ваше стойбище равняться? – разозлился кузнец. – Здесь все по-другому, здесь положение обязывает! – И, поглядев на явно не понимающую физиономию Донгара, раздраженно пояснил: – Если б я не кинул, тот стражник засомневался – правда ли я «господин» – и неизвестно, чем бы это обернулось! Тенгри – Высокое Небо, даже в городе от вас никакого проку! – сползая с оленя, простонал Хакмар и решительно направился в ответвляющийся от ярко освещенной улицы проулок.

Донгар вопросительно поглядел на Аякчан – будто спрашивая, что теперь делать. А что, у них есть выбор? И девочка двинулась следом за Хакмаром, предоставив стойбищному дурачку самому позаботиться о поклаже и оленях.

Они прошли один переулок, второй, свернули в третий. Голубые огни больше не пылали на каждом углу, и Аякчан то и дело оскальзывалась на изрытом колдобинами льду дороги. Дома из точеного льда сменились деревянными срубами, а то и просто наскоро обтянутыми берестой чумами. Не выдержав, девочка поравнялась с Хакмаром.

– Ты знаешь, куда идти? – спросила она.

Сперва ей показалось, что он, как всегда, не ответит. Но потом подбородок его чуть заметно дернулся.

– Не знаю – чувствую, – бросил он. Остановился, настороженно поводя головой туда-сюда. – А теперь и слышу! – И со всех ног устремился вперед.

Аякчан на мгновение замешкалась и кинулась следом. Что он такое может слышать? Но топот бегущего позади Донгара – а может, оленей – глушил все. Хакмар проскочил в проем между двумя домами. Аякчан вылетела следом – и с разбегу врезалась в спину остановившегося мальчишки.

– Тиш-ше! – ломким от боли голосом простонал тот.

Аякчан молча отстранилась, моргая полуослепшими глазами, как сова. Вокруг опять был свет – даже слишком много света! Из каждой распахнутой двери падал длинный, перекрывающий всю улицу бледно-голубой прямоугольник, за каждым окошком пылали отблески Огня – и доносился редкий ухающий или, наоборот, частый звонкий перестук молотов.

– Ну вот! – Хакмар вздохнул глубоко, как человек, после долгих странствий вернувшийся домой. – Тут здешние кузнецы живут! – И он уверенно двинулся между тянущихся вдоль улицы кузнечных подворий.

Невольно стараясь держаться поближе к нему, Аякчан озиралась по сторонам. Вокруг не было ни единого ледяного дома – только металл и камень, да еще изредка старое закопченное дерево. Хакмар почему-то направился к самому маленькому, всего лишь с простым деревянным срубом подворью. Стук молота о наковальню доносился из-под обтянутого вымоченными – для защиты от случайной искры – шкурами сооружения на простых деревянных столбах.

– А почему сюда? – спросила Аякчан, невольно оглядываясь на оставшиеся позади добротные каменные кузницы.

– Потому что он только недавно стал мастером, – кивая на видную сквозь поднятый полог невысокую фигуру кузнеца, уверенно заявил Хакмар. Он повернулся к оленям – и вытащил спрятанную во вьюках свою приметную кожаную куртку и меч.

– Не надо бы, чтоб в тебе южанина признали, – наблюдая за ним, неуверенно пробормотал Донгар. – Сам знаешь – ищут тебя!

– Вот сейчас как раз – надо! – натягивая на плечи куртку, отрезал Хакмар и направился к кузнице. – Эгей, уважаемый мастер! – похлопывая по мокрому пологу, окликнул он. – Вам помощник не нужен ли?

– Какой еще… – Выглядывающая из-за Хакмарова плеча Аякчан увидела, как кузнец у наковальни резко обернулся, угрожающе поднимая клещи с зажатой в них заготовкой. Кузнец был еще молод – Дней двадцать, а может, и того меньше, но физиономия его уже казалась дубленой от постоянно пылающего в горне Огня. Глаза раздраженно щурились, пытаясь сквозь ползущий по кузнице дым разглядеть незваного гостя. Разглядел. Раздражение немедленно сменилось интересом – кузнец впился взглядом в куртку Хакмара. Мальчишка демонстративно передвинул вперед оголовье меча.

– Южанин? – опуская раскаленную заготовку в воду и обтирая руки грязной ветощью, настороженно спросил молодой кузнец. – Каким ветром?

– Южным, – вымученно усмехнулся Хакмар.

– Южанин, – задумчиво повторил кузнец. – Слыхал я про вас. Только мне, сам видишь, подмастерью платить нечем, – взмахом руки обводя бедную кузницу, сказал он.

Хакмар сморщился при слове «подмастерье», тяжко вздохнул и шагнул внутрь.

– Нам много не надо, – просительные слова пробивались по одному, будто мальчишка тянул их из себя клещами. – Поспать… Подкормиться… Я отработаю…

– Много вас, – с явным сомнением каясь на Аякчан и заглядывающего с улицы Донгара, пробормотал кузнец. – Беженцы, поди? Как вас стража в город-то пустила? – Он снова задумался, видно было, как желание борется в нем с опаской. – Ну-у… Все-таки… Такое починить сумеешь? – наконец решившись, выдохнул кузнец и протянул на широкой темной ладони пару простеньких – дутыми колечками – серебряных сережек.

Хакмар хмыкнул и, стараясь не зацепить раненую руку, принялся стягивать куртку. Зацепил все равно, зашипел от боли, конечно, обозлился – Аякчан уже поняла, что, когда он чего не умеет, не понимает или не может, всегда начинает злиться! Грубо сграбастав сережки с ладони кузнеца, мальчишка шагнул к выставленным на поставце разномерным плавильным тиглям. Голубое пламя в горне зашипело разъяренной кошкой и метнулось прочь от приблизившегося черного кузнеца.

Если Огонь откажется ему повиноваться… Аякчан мысленно представила их, всех троих, забившихся в какую-нибудь темную щель, прижимающихся к теплым бокам оленей, – и городскую стражу, вытаскивающую их оттуда! Потом у одной из пойманных побродяжек окажутся голубые волосы, а остальные двое… ой-ей-ей! Огонь в горне продолжал шипеть и дергаться, уворачиваясь от протянутой к нему руки Хакмара.

«А ну-ка, цыц! Цыц, я тебе говорю!» – мысленно рявкнула Аякчан и чуть сама не охнула от удивления, когда Огонь вдруг испуганно и покорно припал к земле, словно заслышавший хозяйский окрик пес.

«А ну, не балуй!» – уже с меньшей уверенностью добавила Аякчан, но Огонь моментально подпрыгнул и загорелся сильно и ровно, помахивая язычками Пламени, будто извиняющийся пес – хвостом.

– Я бы и сам справился, – не оглядываясь на Аякчан, процедил Хакмар.

Конечно-конечно! Она обиженно отвернулась. Ему помогают, а он выпендривается! Еще немножко – и она возненавидит этого мальчишку даже больше, чем Донгара, обозвавшего ее ведьмой-албасы и объявившего своей женой!

– Э, парень, ты чего? Там только застежку починить надобно, а переплавлять их ни к чему! – Испуганный вопль местного кузнеца заставил Аякчан снова оглянуться – и она увидела, как брошенные в тигелек сережки-кольца медленно сминаются, растекаясь в серебряную жижу на жарко пылающем Огне.

– Вы так думаете, мастер? – рассеянно откликнулся Хакмар, не сводя внимательного взгляда с плавящегося серебра. Удовлетворенно кивнул и ловким движением накренил тигль. Бойко и весело, словно музыка, застучал крохотный молоточек. Руки Хакмара замелькали в стремительном танце. Инструменты, казалось, сами прыгали ему в подставленную ладонь – молоточек сменялся еще меньшими щипцами, а те – крючком, потом – иглой. Мальчишка что-то загибал, выравнивал, спрямлял. Руки его взлетали, падали, переплетались между собой, уследить за его движениями было невозможно, и Аякчан зачарованно уставилась ему в лицо, наблюдая, как он то сосредоточенно сдвигает брови, то щурится, будто высматривая что-то, прячущееся между пальцами, то забавно дергает кончиком носа, стряхивая катящуюся каплю пота. Вот нахмуренные брови разошлись, на лице мелькнула тень улыбки, Хакмар придирчиво постучал молоточком там и тут и медленно отнял его, словно вытягивая за собой длинную звонкую ноту – донн-н!

– Вот и все! – хрипло сказал Хакмар, тяжело опираясь на поставец здоровой левой рукой.

Стоящая у откинутого полога Аякчан вытянула шею, пытаясь рассмотреть изделие Хакмара, но хозяин кузницы шагнул ближе, закрыв от нее наковальню.

– Вот это? – сказал он, и тон его был странным. Вовсе не довольным, скорее печальным, словно то, что он видел, было самым грустным зрелищем в его жизни. Неужели выгонит? Аякчан перевела испуганный взор на мальчишку: Хакмар был бледен, по лицу его катился пот. Он сглотнул, будто собираясь что-то сказать… но вместо этого пошатнулся и стал тихо оседать на пол. Подскочившие с двух сторон кузнец и Донгар подхватили его под руки.

– Да ты никак ранен, парень, – испуганно пробормотал кузнец, глядя, как на плече Хакмара медленно проступает багровое пятно, и вдруг громко заорал: – Ингама! Инга! Жена! Иди сюда!

Послышался топот ног, и, удивленно покосившись на стоящую у порога Аякчан, в кузницу вбежала женщина – примерно одного возраста с хозяином кузницы, не старше девятнадцати Дней.

– Что тебе, Бута? – недовольно спросила она, вытирая испачканные в тесте руки. – Что так кричишь? Ай, да у него кровь! – наконец разглядев в полумраке повисшего на кузнеце Хакмара, вскрикнула она. – Кто эти ребята, Бута? – переводя испуганный взгляд с мальчишек на Аякчан, требовательно спросила она. – Что делают они в нашем доме?

– Это ученик одного моего давнего друга, – не оглядываясь на жену, отрывисто бросил кузнец. – Они погостят у нас пока. Приготовь воды и полотна чистого – видишь, перевязать надо парня – и… давай, разжигай печь, подкорми ребят с дороги.

– Но… – Ингама продолжала вертеть головой, как сорока, – похоже, гости, да еще такие многочисленные, ее вовсе не радовали. – Конечно… Ты в доме хозяин… Только… С едой-то у нас… Не очень… А ведь своя дочка есть…

– Ничего – не обеднеем, – тряхнул головой кузнец. – Давай, давай – делай, что я сказал! Только сережки свои забери – ты их починить просила! – с деланой небрежностью бросил он и медленно поднял за дужки пару выкованных Хакмаром серег.

Аякчан прерывисто вздохнула. Дешевеньких дутых колечек больше не было. Нежно позванивая и загадочно мерцая в свете весело танцующего Огня, в руках Буты плавно раскачивались ажурные творения из тончайшего сплетения серебряных нитей. Это были не серьги, это были… морозные узоры на окне, и сверкающая дымка над водопадом, и прозрачные шарики росы, нежно мерцающие на летней паутинке. Это было…

Аякчан увидела, как у Ингамы враз пресеклось дыхание, как вспыхнули ее глаза, лихорадочный румянец заиграл на щеках, и она протянула дрожащие руки к невесомому диву. Девочка отвернулась. Теперь она хорошо понимала печаль в голосе кузнеца Буты – печаль перед мастерством, которое никогда не станет ему доступным, терзающую так же сильно, как и ее нынешняя печаль перед красотой, к которой она никогда не сможет даже прикоснуться.

Свиток 20

Подтверждающий общеизвестный факт, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок

– Тут и на троих-то есть нечего, а уж на шестерых… И не стыдятся у ребенка кусок отнимать! – возящаяся у очага Ингама покосилась на Аякчан, проверяя, достаточно ли хорошо та слышит ее ворчание.

Упомянутый ребенок, четырехдневная Нэлэнчик, оторвала жадные глазенки от разложенного по столу толстого сига и испуганно покосилась на Аякчан, словно и впрямь боясь, что та сейчас схватит рыбину и убежит. Аякчан старательно сделала вид, что ничего не заметила, с деланой задумчивостью погрузившись в созерцание пляски Голубого огня в очаге.

В конце концов, они смогли перевязать Хакмара и даже напоить его оленьим молоком. Когда измученный парень заснул, она тут же отправила Донгара за водой и наконец-то вымылась целиком, с головы до ног, и перестирала затвердевшую от грязи одежду. Пока Ингама бегала к мужу в кузницу жаловаться на наглость нежеланных гостей, заплюхавших водой всю кухню, Аякчан даже успела стянуть платок и наскоро прополоскать волосы. А потом и Донгара заставила вымыться! Если в тайге запашок этого так называемого шамана еще как-то ветром отдувало, то нюхать его в закрытом помещении у нее не было уже ни физических, ни душевных сил! А этот тундровый засра… ах, извините, недомыток, в лохань лезть ни в какую не хотел! Сдавленным шепотом, чтоб не услышала любопытная Ингама, Аякчан пришлось пригрозить ему Храмовым проклятием за нечистоту телесную, наверняка влекущую за собой нечистоту помыслов, и только тогда дрожащий мальчишка сподобился влезть в бадью. И сидел, глядя, как многодневная грязь отделяется от его тела – а рожа была такая несчастная, будто он с лучшим другом расставался!

А потом Аякчан и Донгар начали зевать наперегонки, словно вся усталость долгого пути враз навалилась на них, – и уснули по обе стороны от Хакмара, так и не догрызя подсунутые им хозяйкой горелые лепешки. Проснулась Аякчан поздно, очень поздно. Натянула высохшие штаны, волосы, на которых не осталось и капли черной краски, тщательно укрыла платком. И теперь сидела на лавке в углу, дожидаясь, пока Ингама наконец перестанет ворчать и сподобится сделать из лежащего на столе сига хоть что-то съедобное. Вот поест – и уже на сытый желудок придумает, что бы такое наплести здешним жрицам, чтоб те дали ей связаться с Айгыр.

– Вокруг невесть что творится, а Бута бродяг приваживает! – громко стуча мисками, продолжала бормотать Ингама, похоже, раздраженная молчанием девочки. – Понаехали тут – цены и подскочили! За нож, что Бута выковал, одну рыбину всего торговка и дала – никогда такого не было! А в ней половина веса – потроха, считай, на выброс пойдут. А скоро небось и того не будет, потому что вы все лезете и лезете, пропади вы пропадом, стойбищные! – выкованные Хакмаром серьги подрагивали и нежно позвякивали, когда Ингама трясла головой от возмущения.

– Они – пропадом, а вы – в городских колодцах рыбку ловить станете? – лениво поинтересовалась Аякчан.

Ингама недоуменно захлопала глазами, похоже, даже не понимая, что ей сейчас сказали. Аякчан зло скривила губы. Ну не объяснять же этой дурехе, что дальше и впрямь будет хуже, но не потому, что беженцы лезут в ее драгоценный город, а потому, что большая часть их, бедолаг, и так уже пропала – в мэнквовых желудках или в Алом пламени чэк-наев. Обезлюдели стойбища Югрской земли – и кто теперь рыбку-то поймает? Вот эта говорливая Инга? Ну ладно, кузнецовой женке, может, и впрямь такие вещи понимать ни к чему, а вот любопытно, что себе жрица-наместница да ее Совет думают? Паники они испугались, город закрыли! Как же! За добро свое они испугались, за Храмовые запасы! А подумать своими дурными голубоволосыми головами – откуда на безлюдье-то новые запасы возьмутся? А Храмовый налог? Кто его платить станет? Не-ет, передаст Черных Айгыр, будет просить верховную, чтоб перевела ее из школы – в Югрской земле еще долго голодно будет! Вот прям как сейчас! – Аякчан прислушалась к ворчанию в пустом желудке.

– Попробуй к торговке в этих серьгах сходить, – примирительно предложила она Ингаме. – Может, за еще одну такую же пару она даст больше, чем за какой-то нож!

– Но я совсем не хочу, чтоб у кого-то были такие же! – снова возмутилась Ингама, невольно прикрывая серьги ладонями.

– А Хакмар хочет есть, – прислушиваясь к стуку молота в кузнице, возразила Аякчан. Не след бы Хакмару сейчас работать – с раненой рукой да на пустой живот! – И дочка твоя тоже. – Если эта дуреха не соображает, что работников хорошо кормить надо, может, хоть ребенка пожалеет.

– Я получше тебя знаю, чего хочет моя дочь, – одарив Аякчан уничтожающим взглядом, фыркнула жена кузнеца. Она явно заколебалась, искоса поглядывая на девочку. Наконец, видно, решившись, сдернула с крючка меховую безрукавку и, строго сдвинув брови, уставилась на девчонку. – Смотри у меня! Дом не пустой, Бута… где-то здесь Бута. По хозяйству возится! И ты тоже, чем сидеть, как жрица в гостях, дров бы, что ли, наколола…

– Я совершенно не умею колоть дрова! – обворожительно улыбнулась Аякчан. – Топор вам сломаю.

Она ведь и в самом деле жрица! Будущая… Не будет она дрова колоть, еще недоставало! В стойбище, у отца с мачехой, на всю жизнь топором намахалась, хватит!

– А что вы, стойбищные, вообще умеете, кроме как есть! – презрительно выдохнула Ингама и, бросив дочери: – Нелька, приглядывай за ними! – направилась прочь, горделиво позвякивая сережками.

– Эй, погоди! А что есть-то? – подпрыгнула на лавке Аякчан, не ожидавшая такого быстрого результата своих слов. – Рыбу кто приготовит? – косясь на разложенного по столу сига, крикнула она вслед кузнечихе, но та уже вымелась прочь со двора и горделиво зашагала по улице, ловя взгляды прохожих на покачивающихся в ушах серьгах.

– Неправду мамка сказала – папки на самом деле и нету вовсе, – печально вздохнула маленькая Нэлэнчик. – Он к медной площадке, на которой в каменный мяч играют, пошел. Перековывать…

– А зачем ее перековывать? – все еще прислушиваясь к урчанию собственного желудка, рассеянно поинтересовалась Аякчан.

Старательно подражая матери, Нэлэнчик оттопырила губу и поглядела на Аякчан сверху вниз, что при ее малом росте было довольно затруднительно:

– Совсем стойбищная ты! Огонь у нас там с неба потек! Страшный, Рыжий – башню растопил, и площадка от него вся исплавилась, еле игроки попрыгать успели! Я знаю – папка мой там был! – явно гордясь сведениями из первых рук, задрала нос Нэлэнчик. – Он за команду городской стражи болеет. – И уточнила: – Тяжело болеет. Громко. Как думаешь, вылечится?

– Насколько я знаю, эта болезнь не лечится! – фыркнула Аякчан. Еще бы – раненый и некормленый Хакмар в раскаленной кузне корячится, пока хозяин дома, видите ли, площадку ремонтирует! Всегда считала, что этот их каменный мяч – глупость и непотребство! Но тут она посмотрела на встревоженную мордаху Нэлэнчик и поспешила успокоить малышку: – Но от нее и не помирают!

В отличие от голода!

– Был бы папка, он бы хоть лепешек напек, – грустно закончила Нэлэнчик, сглатывая голодную слюну.

Аякчан снова фыркнула – конечно, вроде тех, что Донгар в золе костра пек и даже горелую корку не срезал! Вот уж еда! Только ведь Ингаму тоже ждать – смысла нет. Сперва они с торговкой сережки обсудят, потом на беженцев сетовать начнут. А дома ребенок некормленый! В лучшем стиле наставницы Солкокчон Аякчан неодобрительно поджала губы. Готовить не хотелось. Тут только начни – потом не отвертишься. А она не какая-нибудь стойбищная женка, что дальше своего котла и не глядит! Она будет жрицей! А может, и кем побольше! Но есть-то как хочется!

Аякчан покосилась на бледное личико маленькой Нэлэнчик. Смешная, на младшую сестренку похожа, единственную из отцова семейства, кто не гнал прочь нежеланную старшую дочь. Наоборот, жалась, ластилась, когда Аякчан ее кашкой на рыбном бульоне кормила, пока мачеха, точно как эта Ингама, с соседками языком чесала. И зачем сиговы потроха-то выбрасывать? С этого сига не то что на шесть – на десять человек еды наготовить можно, если умеючи.

– Ну-ка, Нелька, где у вас молоко? – решительно вставая, спросила Аякчан.

– А в холодильнике, – Нэлэнчик кивнула на виднеющийся у самого пола квадрат холодильной ниши, вырезанной прямо в вечно мерзлой земле. – Только его брать нельзя – мамка ругаться будет!

– Авось от ругани уши не заболят, – вытаскивая из ниши замерзший белый куб оленьего молока, рассеянно буркнула Аякчан.

– Не знаешь ты моей мамки! – авторитетно сообщила девочка. – Когда она ругается, так и уши болят, и попа ноет!

Но Аякчан ее уже не слушала. Сиговы потроха полетели в кипящую воду. Аякчан наскоро разболтала в котелке несколько ложек порсы – заварится, загустеет на рыбном бульоне, быстро да сытно – и принялась сбивать с оттаявшим на очаге молоком икру да мелко посеченную сигову печень. Нэлэнчик увлеченно следила, как она орудует мутовкой, и подбирала на пальчик отлетающие капли молока. Сколотив икру с молоком в крепкую смесь, Аякчан выложила ее на куски рыбьего мяса и принялась аккуратно сворачивать тугой рулет. На широкой деревянной лопате сунула его томиться над очагом. По дому пополз одуряющий запах печеной рыбы.

– Ешь! – она плюхнула перед аж сопящей от счастья Нэлэнчик плошку с густым варевом и отхватила добрый ломоть источающего сок рыбного рулета. Нэлэнчик неверящими глазами посмотрела на выставленные перед ней миски, робко взяла ложку… Порывисто вскочила, обняла Аякчан за пояс – выше не дотянулась – и кинулась обратно к столу. Аякчан смущенно засмеялась. Ощущение было странное – она то млела от удовольствия, глядя на увлеченно чавкающую малышку, то начинала злиться – после двух Дней учебы могла б уже и не вспоминать, каково оно, у очага возиться. «Трижды шелковая» небось даже не знает, с какой стороны к чувалу подходить. – А я Хакмару в кузницу отнесу, – Аякчан подхватила с Огня котелок.

– Этот Хакмар – он твой жених? – Нэлэнчик облизала ложку.

Аякчан остановилась.

– Нет. Никакой он мне не жених, – ровным голосом сказала она. Только Хакмара ей в женихи не хватало, упаси Огненноглазая! А может… Аякчан вернулась и прихватила со стола разделочный нож. Даже если Хакмар ради рыбного рулета не станет с ней разговаривать, то уж нож-то наточить не откажется – кузнец все-таки! – От Огня отсядь подальше, а то, гляди, мордаху обожжешь! – прикрикнула она на скребущую ложкой по дну миски Нэлэнчик и побежала через двор к кузнице.

В горне весело пылал Голубой огонь, похоже, окончательно смирившийся с присутствием черного кузнеца. Стоящий у наковальни Хакмар вскинул голову – при виде поднявшей полог девочки лицо его, как всегда, стало будто высеченным из камня. Но тут ноздри мальчишки пощекотал сочащийся из котелка сытный дух, он мгновение колебался – и наконец отложив молот, шагнул Аякчан навстречу.

– Хозяйка наконец решилась нас покормить? – глядя поверх головы Аякчан, надменно спросил он.

Что бы он о себе ни воображал – на самом деле этот мальчишка даже не человек, а всего лишь ключик к ее, Аякчан, блистательному будущему! А потому она обижаться на него не станет!

– Хозяйка отправилась к подружке сережками хвастаться, – весело сказала она, водружая котелок на шаткий поставец у наковальни, и сунула мальчишке ложку в левую руку – правая висела на перевязи.

Все с тем же надменно-отстраненным видом, будто ложка сама собой выпрыгнула на него из ниоткуда, Хакмар зачерпнул еще булькающее варево – и принялся наворачивать с не меньшим увлеченим, чем Нэлэнчик, разве что без чавканья. Аякчан торопливо отрезала ему рулета.

– Надо же, вкусно! Да ты настоящая… как тут у вас называется – чумохозяйка? – насмешливо протянул Хакмар. – Не знал, что жриц учат готовить!

– Не думаю, что ты много знаешь о жрицах! – сквозь зубы процедила Аякчан. Ну это уже слишком! Она для него старается – а он ее чумохозяйкой обзывает?

– И не хочу знать! – отрезал он, изящно промакивая губы кузнечной ветошью, отчего под носом у него моментально нарисовались черные усы. – Был бы счастлив ни с кем из вас не знакомиться!

– Храму что, в Нижний мир провалиться ради твоего счастья? – фыркнула Аякчан, дрожащими руками собирая со стола плошки. Правильно все-таки в Храме говорят – нельзя с этими южанами по-хорошему!

– А это было бы счастьем для всего Сивира! – отрезал Хакмар, снова поворачиваясь к наковальне.

Вот и поговорили. Аякчан почувствовала, как на глазах у нее закипают слезы, и торопливо направилась к выходу.

– За обед – спасибо, – не оглядываясь, буркнул ей вслед Хакмар.

– Я еще нож хотела наточить… – шмыгая носом, чтоб удержать бегущие из глаз слезы, пробормотала она.

– Возле наковальни возьми – я новый сделал, – все так же не глядя, ответил он, тихо и, кажется, совершенно бесцельно потюкивая молоточком.

Аякчан снова отставила котелок и направилась к наковальне. Она наклонилась, перебирая ножи, пару шильев и даже запаянный чайник – сегодняшнюю работу Хакмара. В рядок лежали с десяток медных колокольцев для шаманского бубна.

– А это зачем? – Аякчан дотронулась до колокольчика пальцем, и тот сам собой откликнулся тихим, но басовитым гулом. Она прикоснулась ко второму – отозвавшаяся нота была прозрачна и исполнена печали. Третий затенькал, будто расхохотался.

– Да я и сам не знаю, – оглядываясь на многоголосый перезвон, слегка смущенно ответил Хакмар. – Донгар бубен просил починить. Вроде не к спеху, но мне почему-то захотелось сделать…

Оставив колокольчики – надо же, как некоторые гордые кузнецы готовы суетиться ради всяких полудурков! – Аякчан взяла один из выкованных ножей. Поглядела на хозяйский нож. Снова на Хакмаров.

– Почему? – не выдержав, спросила она, поднося старый хозяйский нож к творению Хакмара. – Почему они… такие?

Ножи в ее руках были вроде бы одинаковыми – два широких кованых лезвия, насаженные на простые деревянные рукояти. И в то же время совершенно разными. Принесенному из дома ножу самое место было… у очага. Он не потеряется и не сломается, и не украдет его никто. Ингама, и Нэлэнчик, и дочка ее, и внучка станут пользоваться этим ножом День за Днем, непрестанно жалуясь, что и тяжелый он, и тупой, и ручка неудобная… Хакмаров нож скользил в руку, будто ласкаясь, он словно порхал между пальцами, легко ложась и в прямой, и в обратный перехват. Лезвие хищно отблескивало в свете Огня, обещая помочь на охоте, сражаться в бою и уютно коротать вечер у костра, отхватывая от жарящейся туши истекающие соком куски. Этот нож мог стать другом. Этот нож мог стать врагом.

– Почему у тебя это… получается? – требовательно спросила она. – Потому что ты – черный кузнец? – она опасливо понизила голос, косясь на Огонь в горне. – Или просто ты… талантливый? – Только б не подумал, что она к нему подлизывается!

Хакмар молчал так долго, что она была уже уверена – не ответит.

– Мой… мой отец… – слово «отец» он выдавил с трудом, будто оно жгло ему губы.

Аякчан покосилась на него с интересом – у него что, тоже проблемы с отцом? Как у нее? Да не может быть! Не был бы он таким… гордым… уверенным… если бы жил, как она!

– Мой отец, – продолжал Хакмар, второй раз неприятное слово далось ему легче – Он… белый кузнец. Но у него тоже – получается. И у его братьев. И у двоюродных. Дело вот в этом. – И он кивнул на маленькую, совсем неприметную металлическую полоску, висящую на стене кузницы.

– Что это? – подходя поближе, с любопытством спросила Аякчан. – Тут какие-то насечки.

– Каждая насечка – предок-кузнец. На этой пластинке видно, сколько их у тебя было. Сколько мастерства скопилось в твоей крови, – тихо сказал Хакмар.

– У нашего хозяина… У Буты – всего два предка-кузнеца? – Аякчан обернулась к Хакмару. – А у тебя?

Мальчишка подумал… и полез за пазуху, протягивая в сторону Аякчан висящую на шнуре такую же металлическую полоску.

– Сколько… Сколько же их тут? – изумленно ахнула девочка, разглядывая сплошь иссеченную с обеих сторон пластину.

– Девяносто девять. Я – сотый, – гордо вскидывая голову, отчеканил Хакмар.

– Твой род существовал еще во времена Кайгаловых войн! – с невольным почтением протянула девочка.

– Поправочка! Мой род уже был древним во времена Кайгаловых войн, – криво усмехнулся мальчишка. – Именно поэтому такие ножи я могу ковать одной левой! – Он тут же подтвердил это, ухватив молот здоровой рукой. – Ну и еще… Да! У нас в горах я считался очень талантливым. Надеждой клана. Пока твои сестрички не заставили меня бежать оттуда! – В голосе его зазвучала неизбывная горечь, он отвернулся, явно давая понять, что разговор окончен.

Позабыв на поставце оба ножа, Аякчан побрела обратно к своему котелку. Если б у нее вместо жирного папаши, готового на все ради сильной и богатой родни, и вправду был род – почти бесконечная вереница гордых и славных предков и если бы она в этом роду была не разменной медной полушкой, а – надеждой… Она бы никогда не простила тех, по чьей вине лишилась всего этого! Хакмар всегда будет ненавидеть жриц! Она должна как можно скорее избавить Храм – свой Храм, тот Храм, который со временем даст ей все! – от такого врага. И позабыть о мальчишке, забыть его навсегда. Только вот сумеет ли она? Сумеет – что? Избавить? Или забыть?

У дверей кузницы послышался торопливый топот ног – и внутрь влетел запыхавшийся Донгар.

– Ты где был? – яростно накинулась на него Аякчан, радуясь возможности отвлечься от неприятных мыслей. – Хакмар работает! Я тоже… Даже я работаю! А ты шляешься где-то?

– Шляюсь, однако, – кивнул Донгар и уселся на закопченную лавку, нахохлившись, как больной ворон. – Я тоже работал, ты не думай, девочка-жрица. И даже денег заработал – много, – печально, будто это было невесть каким горем, вздохнул Донгар и запустил руку под парку. На поставец перед Аякчан упали две медные полушки.

– Может, для твоего пауля это и много, а для города… – зло фыркнула Аякчан.

– Заработал – и хорошо, – словно Аякчан и не открывала рта, вмешался Хакмар. Голос его звучал успокаивающе, а сам он вглядывался в бледное и какое-то аж перевернутое лицо Донгара тревожно, будто отыскивая в нем признаки неведомой болезни. – А где… Где ты работал, Донгар?

– Очень большое место этот город, – неотрывно глядя в одну точку, пробормотал Донгар. – Все совсем не так, как у нас в пауле. Все у них тут по особенным местам. Если кому нужна одежда – зверя не бьют, шкуру не дерут, малицу не шьют. Идут в отдельное место – а там уже и парки, и малицы, и рубахи – и берут себе, как на торжище. Если кому посуда нужна – с березы кору не дерут, не…

– Да-да, тоже идут в отдельное место! – нетерпеливо мотнула головой Аякчан. – Общий принцип мы поняли…

– Даже тех, кто помер, везут в отдельное место! – вскричал Донгар. Похоже, впервые он не слушал, что говорит ему «девочка-жрица». – Нынче много померло – три семьи, пять семей за один раз померло! Со всеми родичами… Старики померли, охотники, женщины… Я помогал… Дерево долбил, чтоб положить, – старое дерево для стариков, молодое для молодых… Люди мне за то деньги бросали…

Аякчан поглядела на него с отвращением. Правильно, конечно, что работу пошел искать – она даже не ожидала от него! Но на кладбище? Она, конечно, понимала, что за время странствий они с Хакмаром всякого навидались – но Донгар всего лишь мальчишка, ему тринадцать! И самому, добровольно пойти на кладбище?

– Я этим, которые померли, в лицо заглядывал – одному, второму, третьему… – все так же размеренно и монотонно продолжал Донгар.

– Да ты вовсе придурочный! – не выдержав, взорвалась Аякчан. – Покойникам в лицо заглядывать! Зачем тебе это нужно?

– Вовсе старенькие есть, а есть… – шаман сглотнул, – и мальчишки совсем. Вот как мы… И в каждой помершей семье… В каждой… На лицах… Ожог… Красный… Вздутый… А лица такие… Будто перед смертью… они что-то страшное… Страшное видели… – Его остановившийся взгляд вдруг ожил, он перевел страдающие, испуганные глаза на Хакмара, потом на Аякчан и тихо-тихо прошептал: – Она здесь… Черная женщина здесь – и она забирает!

Свиток 21

В котором Донгар решается камлать в Ночи

– Пять семей… – тихо повторила Аякчан и, протянув руку, медленно взяла валяющиеся на поставце медные полушки. – Судя по тому, сколько тебе денег дали, – умершие небогатые были. Бедные. Странно.

– Что ж странного, – буркнул Хакмар. – Все верно. Умри среди местных богатеев пять семей сразу, шум бы поднялся! А так ты сама говорила – никто и не приметит! Донгар, похороны из одного места или из разных пришли?

Донгар подумал и, наконец, неуверенно пробормотал:

– Вроде с разных сторон шли. Я-то за одними побежал, а там и остальные подоспели…

– Это-то и странно, – с усталым долготерпением вздохнула Аякчан. Все-таки даже самые лучшие мальчишки – все равно тупые! Природа у них такая… – Если черная женщина в Средней земле тысячу Дней не появлялась, откуда она знает, как в городе все устроено? Что, пока она бедняков забирает, ее никто не выследит, что забирать надо из разных концов города? Будто подсказывают ей!

– Кто с ней разговаривать-то станет? – недоверчиво дернул плечом Хакмар. – Разве что черный шаман. Шутка. – Тут же торопливо сказал он, когда Донгар устремил на него полный бесконечной тоски и укора взгляд печального ежика. – Я пошутил. Неудачно.

– Напрасно говоришь, девочка-жрица, что ее никто не выследит, – одними губами прошептал Донгар, вставая. – Мне на самом деле больше денег дали, только я в специальное место, в лавку, заходил, кожу купил. Почини мой бубен, Хакмар, камлать буду! Не уйдет Черная!

Хакмар молча уставился – не на Донгара. На заранее выкованные им колокольчики к шаманскому бубну.

– Так вот почему… – прошептал он. – Спасибо за подсказку, Хожирой.

Аякчан покосилась на мальчишку с любопытством. Хожирой – нижний кузнец, покровитель всех Черных. Как Хакмару не страшно взывать к такому жуткому существу – о нем ведь только подумаешь, оторопь берет!

– А если услышит кто, как в Ночи камлают? – уже вытаскивая из вещевого мешка тщательно завернутый обод сломанного Аякчан бубна, спросил Хакмар.

– У хозяев только дочка в доме маленькая – наелась да спит! – мотнул головой Донгар.

– Ты б, Донгар, тоже поел. – И с трудом, будто в преступлении каком признавался, Хакмар выдавил: – Вкусно.

– Я… не могу. Не хочу, – оглядываясь на остывающий котелок, выдохнул молодой шаман. Был он бледен, уголок глаза нервно подергивался, а руки находились в непрестанном движении, в голосе появились визгливые нотки – он вскочил и принялся расхаживать по кузнице, не в силах усидеть на месте. – У меня будет самый сильный на Средней земле бубен! – воскликнул он, глядя, как Хакмар прилаживает к ободу колокольчики. – Ведь его делает самый сильный в Средней земле кузнец! Чем сильней кузнец – тем сильнее бубен!

Хакмар ничего не ответил на эту истеричную похвалу, только поглядел тревожно на мечущегося по кузнице Донгара – и словно заторопился, во всяком случае, руки его стали двигаться еще проворнее.

– Мальчишки, вы что – всерьез? – растерянно глядя то на одного, то на другого, сросила Аякчан. – Он что – и правда будет камлать… Ночью? – Голос ее задрожал, она вскочила. – Совсем рехнулись, да? Сюда поналезут нижние духи… – она огляделась с таким ужасом, будто всю кузницу уже заполнили чудовища. – Они нас сожрут!

Хакмар лишь молча усмехнулся, продолжая возиться с позвякивающими колокольчиками.

– Верхние духи тоже сожрать могут, большая девочка-жрица! – продолжая мерить кузницу нервными шагами, откликнулся Донгар.

– Я не большая! – огрызнулась Аякчан, и впрямь чувствуя себя маленькой и беззащитной. Как в тот День, когда только появившаяся в их доме мачеха, ругаясь, била ее, пятидневную, оленьим поводом, а искалеченная мать лишь скулила у порога, вздрагивая каждый раз, когда жесткая кожа хлестала по вскинутым ладошкам плачущей Аякчан – но так и не пришла на помощь! Конечно, мальчишкам что – они сами Черные, им нижние духи как родные, а она – жрица Огня!

– А если мимо стража пройдет да услышит, как камлают в Ночи, – верховные жрицы сразу узнают, что вы здесь! – попыталась зайти с другой стороны Аякчан.

– Что ж, на этот риск нам придется пойти, – невозмутимо отозвался Хакмар. – На вот тебе. – И он сунул Аякчан уже вырезанный по кругу кусок кожи. – Тут у кузнеца я краски видел – разрисуй, пока я с ободом закончу! Бубен-то должны женщины разрисовывать!

Аякчан растерянно посмотрела на выставленные перед ней краски.

– Почему мы должны на него работать, пока он бездельничает? – злобно прошипела она.

– Потому что я нашел нам жилье, ты нас накормила, а он тем временем выполнил основную задачу – отыскал следы черной женщины, – серьезно объяснил Хакмар. – Мы вроде бы за тем в город и ехали? И он не бездельничает.

Аякчан оглянулась – суетящийся Донгар торопливо натягивал вдоль стен кузницы веревку – от наковальни к поставцу, от поставца – к опорному столбу, так что та поднималась уступами все выше и выше. Вдоль всей веревки были привязаны цветные пучки конского волоса.

– Лестница это, – поймав вопросительный взгляд Аякчан, каким-то лязгающим голосом пояснил он – глаз его подергивался все сильнее, потом начал судорожно кривиться рот. – Лестница к верхним духам подниматься, вопросы задавать, Черную искать.

– Разве ты можешь к верхним духам камлать – ты ж Черный? – пробормотала Аякчан, неловко вертя в руке кисточку из беличьей шерсти.

– Я все могу, – отозвался Донгар, и голос его стал глухим, будто вырывался не изо рта, а прямо из утробы. И губы шевелились не в лад. Он критически оглядел свою «веревочную лестницу» в небеса. – Надо б еще подмести в кузне – мелких духов вымести, чтоб камланию не мешали.

– Подметать – женская работа, – ехидно сообщил Хакмар.

Что-о? Аякчан круто повернулась к наглому мальчишке. Она так и знала! Знала, что если она хоть раз для них что-то женское сделает – рубашку зашьет или вот поесть приготовит, наглые мальчишки тут же опеределят ее в обслугу! Полы мести! Твари неблагодарные, если бы она не возилась с их обедом, а как Донгар, ушла – да сразу в Храм, они б сейчас не веник ей в руки совали, а в Храмовых подвалах ждали решения своей черной участи! И никаких рыбных рулетиков – вода да горелые лепешки! От бешенства у нее потемнело в голове, взор затянуло ало-голубым маревом, на мгновение Аякчан ослепла…

Спокойно, жрица должна сохранять спокойствие, она поставит на место паршивых мальчишек… Аякчан глубоко вдохнула едкий воздух кузницы. Перед глазами стало проясняться…

– Что, закончила уже? Здорово! И готовит хорошо, и рисует нормально – не была бы жрицей, стала бы отличной девчонкой! – услышала она над собой насмешливый голос Хакмара.

Аякчан заморгала, разгоняя плывущий перед глазами цветной туман, – и увидела, как лежащая перед ней вырезанная шкура скользит прочь.

Аккуратно подрезая кожу, Хакмар принялся натягивать ее на бубен.

Но она же ничего не рисовала! Аякчан поглядела на свои руки – и обомлела. Слипшаяся от краски беличья кисть лежала рядом, а пальцы и ладони девочки покрывали пятна алой охры, синего ультрамарина и черного угля.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Хакмар, отстраняя от себя наново перетянутый бубен, и непонятно добавил: – Не хуже Минькиных барабанов!

«Интересно, Минька – это парень или девчонка? – ревниво подумала Аякчан. – Наверняка девчонка! Глупая, страшная, ходит и в барабан бьет, чтоб народ разбегался!»

Хакмар повернул свое творение. Бубен, к которому она и не притронулась – она точно помнила! – и впрямь был разрисован! Очерченная несколькими волнистыми черными линиями Великая река, основа вселенной, зачиналась в Нижней земле, текла сквозь Среднюю, могучим бурным потоком вздымаясь аж до Верхней и, выгибаясь петлей, бурлящим водопадом опадала обратно, в Нижнюю, устьем соединяясь с собственным истоком, впадая сама в себя и замыкая все три мира в неразрывное кольцо. Но ведь это же ересь, за которую Храм любого предал бы смерти в Огне, – верхний мир светлых духов не может смыкаться с обителью злобных нижних тварей! Но еще больше пугали ее прорисованные у Реки фигурки – мальчишка с тяжелым кузнечным молотом у истока, словно летящая сквозь воды верхней петли девочка с развевающимися голубыми волосами, а у пронзающего Средний мир русла в настороженной позе застыл медведь.

– Ай-ой, девочка-жрица, вот это рисунок, ай-ой! – глядя на Аякчан растроганными глазами одаренного косточкой пса, захлебывался от восторга Донгар. – Это Хакмар, моя нижняя душа, – тыча ногтем с черной каймой в изображение мальчишки у истока, шмыгнул носом он. – Это ты летишь, моя верхняя душа, а это? – указывая на медведя, вопросительно глянул он. – Мой иччитэ – дух Среднего мира?

– Брат Медведя, – невольно шепнула Аякчан и уже совсем неслышно, одними губами произнесла: – Черный шаман, черный кузнец, Мать-основательница и Брат Медведя. – И тут же вскочила, фырча, как закипающий на Огне чайник. – Не знаю я ничего! И никакая я не твоя верхняя душа, понял? Я этого вообще не рисовала.

– Угу, – ухмыльнулся Хакмар. – Оно само нарисовалось – хрен моржовый сотрешь!

– Ну… да… само… – растерянно разводя руками, пробормотала Аякчан и уже совсем жалобно добавила: – И не ругайся, пожалуйста! – понимая, что стереть противную Огню и Храму картинку с проклятого бубна и впрямь не удастся – все линии рисунка были глубоко процарапаны. Аякчан поднесла дрожащие руки к глазам – под ногтями застряли крохотные кусочки дубленой кожи. Что с ней сделал проклятый черный шаман? Она резко повернулась к Донгару…

Отведя руку с бубном за спину, мальчишка стоял на одной ноге, и лицо его было безумное – совершенно пустое, будто населяющие его души враз отправились погулять, оставив оболочку. И это пустое бездушное тело закружилось по кузнице, потряхивая бубном. С губ мальчишки срывалось монотонное бормотание, в котором Аякчан с трудом уловила невнятные слова:

– Мой волк… моя душа-волк… приди, мой волк, дам тебе рыбы…

Черты мальчишки начали искажаться, сминаться – оставаясь вроде бы человеческим, его лицо вдруг вытянулось, неуловимо напоминая волчью морду. Шаман замер, жутко, по-звериному горбатя плечи и поводя туда-сюда головой, будто принюхиваясь. Губы его приподнялись, открывая заострившиеся клыки, из груди вырвалось рычание. Путаясь в бубне и колотушке, Донгар на четвереньках рванул к блюду с рулетом из сига. Вцепившись зубами в край глиняной миски, с утробным ворчанием стянул на пол – глина с грохотом разлетелась в мелкие осколки. Прижимая рулет рукой, как лапой, принялся прямо зубами отдирать крупные куски и глотать, не жуя.

– А еще говорил – есть не хочет! – трясущимися губами пробормотала Аякчан, невольно пятясь к Хакмару.

Существо крутанулось на месте – Аякчан даже показалось, что на тощем заду мальчишки-шамана теперь болтается хвост, – и, припав к полу, Донгар-волк принялся старательно поводить носом. Замер, будто принюхиваясь. Запрокинув голову, издал длинный переливчатый вой идущего по следу волка. Его руки и ноги пришли в движение – не сходя с места, Донгар-волк словно бы перешел на размашистый бег. Шаманский бубен сорвался на быструю ритмичную дробь. Звон резко оборвался… и мальчишка с истошным звериным визгом покатился по полу, будто сбитый с погони страшным ударом.

Донгар упруго вскочил – это снова был мальчишка-шаман, человек. Вот только… Аякчан испуганно схватилась за плечо Хакмара – лицо черного шамана покраснело, точно на него дохнули Огнем.

– Она знает, что мы ее ищем, – невнятно шевеля растрескавшимися губами, пробормотал Донгар. – Отгоняет меня. Ничего – поймаю! Спускайся с небес, мой ворон, – пританцовывая, забубнил он, – на мою голову падай! – Мальчишка присел, будто ему на макушку и впрямь приземлилась тяжелая птица… и глаза его стали круглыми с таким же круглым птичьим зрачком, полным охотничьей ярости. Хрипло каркая, Донгар птичьей прискочкой двинулся к разбитой миске и принялся… Аякчан застонала от жуткой невозможности происходящего: мальчишка тыкал носом, будто клевал раскиданные крошки рыбы – и те и впрямь исчезали в невидимом клюве! Донгар выпрямился, простирая руки… Бубен издал длинный глухой рокот рассекаемого крыльями ветра… И тут же в туго натянутую кожу грохотнул сильный удар. С длинным криком мальчишка снова полетел на пол – так падают с огромной высоты. Мгновение его скомканное, как тряпка, тело неподвижно лежало на полу кузницы… потом шевельнулось… Лицо Донгара было разбито в кровь – словно на него накинули красный платок!

– В волка Огнем дыхнула… Ворона сбросила… – пошатываясь, мальчишка-шаман поднимался на ноги. – Мне нужен дух! Сильный дух, с которым черная женщина не сможет справиться!

Аякчан показалось, что вырезанное на рукоятке колотушки неправильное, словно немножко перекошенное мужское лицо вдруг шевельнулось – проемы глаз глянули вверх, на Донгара, деревянные губы дрогнули.

– Ты з-знаешь, к-как его п-позвать, – неожиданно сказал прямо из пустоты заикающийся голос.

– Кэлэни? – встрепенувшийся Донгар уставился на свою колотушку, но вырезанное лицо вновь было совершенно неподвижно, а голос молчал.

Аякчан и без того почему-то казалось, что он наговорил достаточно. Донгар искоса поглядел на нее… Расправил плечи… Вскинул голову и, мерно ударяя колотушкой в бубен, горделиво пошел по кузнице – как подходят парни к девушкам, зовя в хоровод:

– Булуттуг дээрнин, алды-биле… Будуктуг ыяштын, кыры-биле… Моя небесная албасы прилетает, ведьма моя, с шорохом, с шумом, у нее раздвоенный язык, она – острее шила, она – хитрее лазутчика…

– Ты куда меня тянешь? – шепнул Хакмар, оборачиваясь к Аякчан.

– Я никуда тебя не тяну. Это меня… меня тянет, – прошептала в ответ девочка, с ужасом глядя, как ее пальцы неумолимо сползают с плеч мальчишки. Она попыталась удержаться, схватившись за его белую рубашку, но плотная ткань выскользнула из ее пальцев, как Огненный шелк, ее поволокло, будто кто тащил за руки, и швырнуло прямо на мальчишку-шамана. Аякчан выставила вперед ладони, пытаясь оттолкнуть его… и пролетела сквозь пустоту.

Свиток 22

О том, что совсем не просто сесть на голову албасы

Она висела в серых небесах. Но это не были небеса, знакомые ей по редким полетам – с резким ветром в лицо, хмурыми облаками и перепуганными птицами, шарахающимися прочь от проносящейся мимо девчонки. Эти небеса источали слабое мерцание. Что-то укололо ее в ухо. Девочка запрокинула голову – луч мерцающей совсем рядом звезды чуть не ткнулся ей в глаз. Она услышала тихий шелест и журчание – и поняла, что парит над медленно текущей Рекой. Темной, как сама Ночь, неспешно катящей густые маслянистые воды вверх… и в то же время вниз. В темных водах не отражалось ничего – и в то же время от них исходило слабое мерцание. Аякчан присмотрелась – из густого мрака Реки медленно проступало даже не отражение, а скорее изображение города, словно нарисованное на поверхности черной воды: россыпи домов с теплящимися внутри крохотными Огоньками вокруг сверкающей громады храма. Аякчан попыталась приглядеться – что-то с местным храмом было не так… Девочке показалось, что он как-то нелепо топырится на кряхтящей под его тяжестью земле. Будто присевшая перед прыжком лягушка.

– Красная кровь заалеет… С красным дыханием прощается… – шепнул ей в ухо показавшийся знакомым голос.

Аякчан сложила ладони ковшиком, и тут же они до краев наполнились дымящейся алой кровью.

– Беда, ох, беда! Дурной знак! – простонал все тот же голос. – Ищи, ищи Черную! – на плечи ей словно обрушилось что-то тяжелое, шею стиснуло. – Не расплещи кровь!

Не сводя глаз с крови, наполнившей ее ладони, Аякчан стала подниматься по возникшей рядом с ней лестнице. Веревочные ступеньки прогибались под ногой. Лестницу качало, и качалась туда-сюда кровь в ладонях, густые темные капли одна за другой просачивались между пальцами и с шипением исчезали в пустоте. Лестница затряслась, Аякчан почувствовала запах паленого – и, цепляясь за веревочные ступеньки только пальцами ног, мгновенно крутанулась в сторону, расплескав из чаши ладоней веер алых брызг. Там, где она только что стояла, разбрызгивая искры, прокатился шар Алого огня. Аякчан зашлась скрежещущим хохотом и вернулась обратно на ступеньки. Снова шаг за шагом начала подниматься. Только вот тяжесть на плечах мешала…

Девочка запрокинула голову. Прямо на нее, подскакивая на колючих звездах, как на дорожных ухабах, катился громадный сверкающий ледяной шар. Аякчан неторопливо шагнула назад и зависла в пустоте. Шар с грохотом пронесся мимо. Аякчан чуть раздвинула ладони, позволяя алой струйке улететь вдогонку шару. Лед зашипел, как от кипятка, в гладких отполированных боках появились безобразные дымящиеся язвы, и шар понесся вниз, постепенно истаивая. Аякчан двинулась дальше по ступеням…

– Трах! Бабах! Бум! – приглушенный грохот донесся до нее сверху. Аякчан подняла глаза. Цепляясь за веревочные ступеньки, на нее мчалась бугристая каменная глыба. Изрытые вмятинами бока дышали Алым жаром, будто глыба только что вырвалась из-под земли, следом волочился шлейф черного дыма. Аякчан еще раз рассмеялась своим новым, скрежещущим смехом и, как только глыба оказалась у нее над головой, с размаху выплеснула на нее кровь из ладоней.

– А-а-а! – раздался нечеловеческий вопль боли. Глыбу раздуло, будто протухшую рыбину, и она с треском лопнула, распространяя вокруг себя волну удушливого черного дыма. На Аякчан, скаля кривые железные зубы, уставилась черная морда с подернутым пленкой глазом и одной железной ноздрей.

– Чш-што тебе надо, Эрлика дочь? – прохрипела тварь.

– Тебя, с-сестренка! – прошипела Аякчан в ответ и ничуть не удивилась, когда из ее собственных уст выскочил длинный раздвоенный язык и закачался перед мордой твари, извиваясь, как змея.

Черная женщина издала длинный пронзительный вопль – два шлейфа дыма взметнулись вокруг ее плеч, как крылья нетопыря. Кувыркнувшись в воздухе, она понеслась прочь.

– Выан! – вырвался из глотки Аякчан пронзительный охотничий крик. – Не уйдешь! Выан-ан! – и вытянув тонкие до прозрачности руки с изящными пальцами, заканчивающимися кривыми, черными, отблескивающими сталью когтями, Аякчан ринулась в погоню.

– Скорее, моя албасы! Скорее, девочка-жрица! – завизжал ей в ухо знакомый голос.

«Какая еще девочка-жрица?» – сквозь яростный азарт погони промелькнула мысль. Аякчан прибавила скорость – спина черной женщины словно прыгнула на нее, оказавшись совсем близко, на расстоянии хорошего рывка. Аякчан растопырила когти… «Да ведь это я – девочка-жрица! – пробилась новая мысль. – Ученица Храма, третий День обучения… И куда это я лечу?»

– Не останавливайся, девочка-жрица, быстрее! – снова завопил все тот же голос – и Аякчан что-то брыкнуло.

Девочка опустила глаза и увидела… свисающие ей на грудь пару ног в залатанных меховых штанах и старых торбозах. Она повернула голову – и уткнулась носом… в чью-то коленку.

– Не стой, не стой – улетит Черная, снова людей высасывать станет! – тяжесть у нее на плечах заскакала.

Аякчан запрокинула голову… и глаза в глаза уставилась на сидящего у нее на плечах Донгара.

– Да чтоб она тебя засосала по самые торбоза! – чувствуя, как от дикой ярости ее начинает трясти, процедила девчонка. – Ты чего это мне на голову сел и ножки свесил?

Проклятый мальчишка удивленно похлопал глазами и, как нечто само собой разумеющееся, сообщил:

– Потому что ты все-таки моя небесная жена! Ну давай, полетели, а то и правда она уйдет, даже где прячется, не увидим. – И еще шею ей коленями сдавил, как верховой оленихе!

– Поех-хали! – трепеща раздвоенным языком, согласилась Аякчан… и, взбрыкнув ногами, кувыркнулась вниз головой.

– Ты что делае-ешь! – отчаянно цепляясь за ее уши, заорал Донгар.

Ах, ты еще и за уши хватать! Девчонка заверетелась в воздухе, рассекая плотную серую дымку окружающей пустоты.

– Прекра… Прекрати! – отчаянно орал Донгар, хватаясь то за шею, то за волосы.

«Больно же, гад ты ползучий! Ну сейчас получишь! – Аякчан помчалась сквозь пустоту, резко кренясь то в одну сторону, то в другую. – Эх, жаль, тут и впрямь пустота, а то б шарахнула незваного седока обо что-нибудь!»

– А ну отпустил волосы! – приказным тоном школьной богатырки Алтын-Арыг гаркнула девчонка. Рык подействовал – хватка на ее волосах разжалась. И точно в тот же миг Аякчан перевернулась вниз головой…

– А-а-а! – с отчаянным воплем Донгар сверзился с ее плеч.

Извернулся в полете… и судорожно вцепился Аякчан в ногу. Повис, раскачиваясь в пустоте. Хватка его пальцев на щиколотке была как кандалы. Аякчан улыбнулась со змеиной ласковостью наставницы Солкокчон, глядя сверху в бледное запрокинутое лицо мальчишки. И медленно подняла вторую ногу – вот сейчас этот недоделанный шаман огребет пяткой в нос!

– А нос парню сломаешь – кто чинить будет? Кузнец железный выкует? И не много вам железноносых?

Аякчан обернулась. Топча серую пустоту раздолбанными торбозами, к ней ковыляла ветхая сгорбленная старушонка. Неопрятно-седая голова осуждающе качалась, тряслись битые молью накладные черные косы, качались золотые подвески в виде гусей и зайцев. Старушонка остановилась, уперев руки в бока, точно как скандальные стойбищные бабки, и уставилась на Аякчан… совсем молодыми, девчоночьими глазами.

– Вот всегда ты такая драчливая была – будто не девочка, а сорванец в платье! Кончай безобразничать, а то матери расскажу! – потребовала она. – Пущай она на тебя Огнем дыхнет!

Аякчан недоуменно похлопала глазами – а потом издала короткий недоуменный смешок. Ее несчастная жалкая мать, дышащая Огнем, – нелепее картины невозможно и вообразить! Разве что похудевший отец да подобревшая мачеха!

– Вы, бабушка, сами не понимаете, о чем говорите! – стараясь сохранять остатки хороших манер, вместо того чтоб просто предложить назойливой старухе валить прямо в Нижний мир, сказала Аякчан.

– А ты не говори, не говори, что другие не понимают! – визгливо прикрикнула на нее старуха. – А то ведь может оказаться, что это ты не понимаешь – то-то над тобой смеху будет! – И старуха зашлась мелким кудахтающим хохотком, скаля щербатые зубы.

– И вовсе ничего смешного, бабушка Калтащ! – заорал висящий на ноге у Аякчан мальчишка. – Она и правда ничего не понимает!

«Калтащ? – Аякчан растерянно уставилась на старуху. – Неужто это и вправду – сама великая Мать?»

– Она – моя небесная жена, а меня не слушается! Нижнюю ведьму ловить надо, а она меня скинула! Неправильно так-то! – крикнул болтающийся над пустотой Донгар и попытался вскарабкаться повыше, ухватившись за коленку Аякчан. За что тут же хлестко получил по руке и когтями по физиономии. – Видишь, бабушка Калтащ? Скажи ей!

– Сам скажи, – фыркнула старуха. – Она твоя небесная жена, вот ты с ней и справляйся!

– Никакая я ему не ж-ш-шена! – прошипела Аякчан, разъяренно трепеща раздвоенным языком и угрожающе сжимая и разжимая когти. – И никто, слышишь, ты, ведьма старая, никто не сможет со мной справиться!

– Я-то не ведьма! Я-то дух, – с ядовитой вкрадчивостью сообщила старуха. При этом голос ее менялся, пропадало стариковское шамканье, и уже совсем звонкий девчоночий голосок закончил. – Это ты – ведьма! Албасы! – На месте старухи стояла невысокого роста девчонка…

Проклятье! Аякчан аж дернулась, взбрыкнув ногой с висящим на ней Донгаром. На девчонке была та самая моднячая короткая горностаевая парка! А из-под стильной шапочки, расшитой раковинами-каури, спускались толстые золотисто-медные косы. Дух там она или не дух, а это ж от зависти лопнуть можно – голубые волосы все-таки у многих бывают, но такого роскошного цвета Аякчан в жизни не видала!

– Албаса-колбаса, на веревочке оса! – дразнясь, пропела девчонка. – И есть все ж таки человек, против которого тебе не устоять! – задорно скаля белые ровные зубки, засмеялась она. – Лови! – И в сторону Аякчан полетело что-то маленькое, круглое.

– Что это? – Аякчан невольно подставила руки…

– Там его увидишь! – угасающим эхом прошелестел голос Калтащ, и медленно, словно пролитое в воду масло, золотокосая девчонка исчезла.

– Слыхала? Ты – албасы! Должна делать, что я тебе велю! А ну-ка, подними меня обратно! – завопил Донгар.

Аякчан задумчиво поглядела на дрыгающего ногами над пустотой мальчишку. Нагнулась и, крепко ухватив его за плечи, с неожиданной для самой себя силой вздернула наверх, на уровень своих глаз.

– Вот так-то правильней будет! – удовлетворенно заявил Донгар. – От своей судьбы не уйдешь, и есть все ж таки человек, перед которым тебе не устоять! – самодовольно повторил он слова Калтащ.

– Только с чего ты решил, что это – ты? – притягивая его к самому лицу, прошипела Аякчан.

– Что ты дела… – испуганно завопил шаман.

Длинные когти располосовали парку на груди у мальчишки. Коленка Аякчан с силой врезалась во что-то мягкое. Их завертело, перевернуло, Аякчан мгновенно оказалась верхом на мальчишке, и тут же ее кулачки обрушились ему на голову. Сцепившись, они сорвались с небес и со страшным свистом понеслись вниз. Ею владело только одно желание: убить, уничтожить, растерзать проклятого Черного, осмелившегося предъявить на нее свои права! Жаль, что нет Огня, но она справится и так! Кувыркаясь в пустоте, Аякчан вцепилась в волосы мальчишки, яростно рванула… Ее черные кривые когти метнулись к открывшейся беззащитной шее. И тут же она почувствовала, как некая сила отдирает ее от шамана. Отчаянно завизжала, словно прихлопнутая крышкой сундука летучая мышь… и, пролетев через всю кузницу, больно приложилась спиной о наковальню.

Свиток 23

Где Аякчан все же попадает к верховной жрице

– Ты что делаешь? – хрипло дышащий Хакмар встал над ней, глядя сузившимися от ярости глазами.

– Ничего особенного. – Аякчан попыталась вскочить с той же легкостью, с какой двигалась в том, сером туманном мире над Великой рекой. Не получилось. В спину будто длинную иглу вонзили. Девочка зашипела, скорчившись от боли… и увидела поднимающегося с пола Донгара в растерзанной парке. Она заорала и рванула к шаману, хищно протянув скрюченные пальцы – вместо грозных когтей на них были всего лишь обломанные и безобразно не ухоженные ногти! Это все он виноват!

Держась за располосованное в кровь лицо, шаман метнулся за спину кузнецу:

– Она пыталась меня убить!

– И я еще не закончила! – взвыла Аякчан, пытаясь проскочить мимо Хакмара и достать прячущегося у него за спиной шамана. Донгар истошно завопил и заметался на месте, судорожно прикрываясь Хакмаром, как щитом:

– Ты моя верхняя албасы! Я камлал – ты пришла! Помогать должна, а ты меня бить принялась!

– Я пришла? Ты меня заставил! – завизжала Аякчан, подпрыгивая, чтобы дотянуться до прячущегося Донгара поверх Хакмарова плеча. – Ты на мне ездил, как… – она задохнулась от невероятного, оглушительного бешенства, – как на оленихе какой! Ты… ты на меня уселся, гад! Словно на лавку! А теперь чуть что не так – наказывать будешь, точно свою веревку? Или пороть, как того лунга в лесу? Потому что я тебе небесная жена? Значит – вроде вещи? Захотел – попользовался, захотел – поломал, захотел – выкинул? – Девчонка подняла безнадежно-ненавидящий взгляд и тихо добавила: – Я не дух. И не вещь. Я – человек. И никто – слышите, никто! – не заставит меня делать то, чего я не хочу! А вы… Да я вас… Да я с вами больше… – Позорные слезы, слезы слабости, такие же жалкие и никчемные, какие проливала ее избитая мать, подступили к горлу – и, едва не сорвав полог на дверях кузницы, Аякчан кинулась на двор.

За болтающимся пологом Донгар растерянно пробормотал:

– Чего она так-то? Она ж девчонка! Значит, если по обычаю – не так чтоб совсем и человек! И вообще, если она жена – хоть земная, хоть небесная! – должна делать, чего муж велел! Правда, наша-то еще и жрица. – В голосе Донгара зазвучало сомнение.

– А мама твоя – тоже, выходит, не совсем человек? – зло откликнулся Хакмар. – Ты от березового дупла на свет народился?

– Мама у меня – самая лучшая! – глухо отозвался Донгар. – И если кто про нее дурное слово скажет – даже ты, Хакмар! – я того…

– А ты не задумывался, что раз мама – человек, так и девчонки – тоже люди? – перебил его Хакмар.

В кузнице повисло потрясенное молчание – похоже, шаман переваривал совершенно новую, поражающую оригинальностью идею.

– У нас в горах совсем другой обычай к девчонкам относиться! Правда… – теперь уже в голосе кузнеца зазвучали мучительные сомнения, – наша-то – еще и жрица!

Подслушивающая у полога Аякчан завизжала от ярости и, захлебываясь слезами, кинулась прочь со двора. «Ненавижу, ненавижу, ненавижу! – ударами проклятого шаманского бубна отдавалось в голове. – Ненавижу обоих!» Ориентируясь по пылающим в небесах Огням на Храмовых башнях, она бежала по полутемным улицам – к центру. В Храм, сейчас же! И плевать на будущее, на карьеру, главное – избавиться от проклятых мальчишек! Она пойдет к первой попавшейся жрице – и потребует отряд Храмовых стражей! И будет хохотать, да, хохотать и плясать от радости, когда связанных кузнеца и шамана под улюлюканье толпы поволокут в Храмовые подвалы! Вот там они могут сидеть и обсуждать – человек она или нет!

Улочка, в которую она забежала, выглядела побогаче кузнечной слободы, и даже на тротуарах кое-где виднелись следы песочной присыпки – Аякчан приближалась к центру. За поворотом послышалось бряканье металла и слаженный топот ног. Кажется, сама Огненноглазая одобрила ее намерения – в улочку торопливым шагом вступал отряд Храмовой стражи с копьями наперевес, будто в бой собрались. Радостно вскрикнув, Аякчан ринулась навстречу.

– Вы мне нужны! – едва не напоровшись на выставленные копья, Аякчан подскочила к командиру… и вдруг остановилась, рассматривая его с пристальным недобрым вниманием. Ну надо же! В обшитой железными пластинами синей куртке Храмового десятника перед ней стоял тот самый, похожий на щипаного цыпленка тщедушный стражник, что так нелестно высказался на ее счет у городских ворот! Странно, она думала, он из городской стражи, таких мелких полудурков при Храме не держат. Хотя – какая разница? Так даже лучше – вот она сейчас поглядит, как у него рожа вытянется, когда он поймет, кого вороватой прислужницей обозвал! И, гордо откинув голову, она властно скомандовала: – Пойдемте со мной, немедленно!

Щуплый десятник напыжился, мгновенно став похожим на цыпленка разъяренного. Покрутил тощей шеей, словно вывинчиваясь из своей новой куртки, выпятил впалую грудь и, глядя мимо Аякчан, визгливо скомандовал:

– Убрать бродяжку!

Из-за его спины выдвинулся здоровенный красномордый стражник, лениво перекинул копье из руки в руку… Аякчан показалось, что все дальнейшее происходит во сне! Затянутая в грубую кожу толстая, как оленья ляжка, ручища лениво поднялась и… съездила ее по лицу.

– Пошла прочь, пока в тюрьму не уволокли! – Хлесткая оплеуха швырнула Аякчан на обочину.

В рядах стражников послышался громкий хохот, кто-то насмешливо засвистел, и, громко топоча сапогами, отряд проследовал мимо. Держась за горящую щеку, Аякчан сидела на жестком льду и смотрела им вслед с растерянным недоумением. Воин Храма, поднявший руку на одну из храмовниц, – да от такого сам Голубой огонь замерзнет! Мало ее Черные сегодня унижали! С нечленораздельным воплем девочка вскочила и помчалась за отрядом. Разъяренным вихрем пронеслась мимо стражников, ноги ее разъехались на скользком льду дороги, завертев руками, как обезумевший шаман во время пляски, она вылетела прямо перед щупленьким командиром и… вцепилась в него изо всех сил, чтоб не упасть.

– Нападение на Храмового десятника! На помощь! – пронзительно завопил тот и изо всех сил заехал Аякчан костлявым кулачонком в грудь.

От удара ноги у Аякчан разъехались, и она кубарем полетела на дорогу. В груди невыносимо жгло – то ли от удара, то ли от охватившего ее бешенства.

– Вот так будет с каждым, кто покусится… – поднимая крепко стиснутый кулачок, торжественно провозгласил мелкий десятник.

– Покусается, – прогудел из-за его спины красномордый.

– Не поправлять десятника, десятник лучше знает, кто кого кусает! – заорал щуплый.

Сидящая на льду Аякчан подняла полные ненависти глаза – ну сейчас она этого… Ее пальцы невольно скрючились в ожидании соскальзывающего в ладонь Огненного шара.

– Гляди-ка, братцы! – захохотали в задних рядах стражи. – Бродяжка-то пальцами перебирает, будто жрица! Будто Огонь к ней сейчас явится!

– Головой скорбная, должно быть! – вздохнул кто-то жалостливый. – Беги отсюда, глупая, пока господин десятник не осерчал да выпороть не велел!

– Да я сама его выпорю! – завопила Аякчан.

Физиономия щуплого десятника побагровела, щеки аж раздулись от гнева, цыплячьей прискочкой он прыгнул к Аякчан… и его ладонь взметнулась, готовая отвесить ей новую затрещину. И ни капли Огня, чтобы влепить ему в мерзкую рожу! Аякчан взвыла от ярости и унижения – и перехватила его поднятую руку. На миг ей показалось, что вокруг ее собственной ладони закружился серый сумрак – и откуда-то издалека потянуло холодным влажным дыханием Великой реки. Самодовольное выражение сползло с физиономии десятника, глаза его широко распахнулись, и он заорал совершенной дурниной:

– А-а-а! Пусти, ты что делаешь, дрянь, а-а-а!

От неожиданности Аякчан выпустила его и отскочила.

Десятник остановившимися глазами пялился на свою руку – толстый, обшитый металлом рукав был изодран в клочья. Покореженные железные пластины жалко свисали с кожаных лоскутов, а на голубовато-белое полотно дороги капала алая кровь.

– Напали! На господина десятника напала! Нож, у девчонки нож!

Аякчан увидела перекошенную растерянной злобой рожу стражника под надвинутым на лоб шлемом и едва успела увернуться от свиснувшего у плеча копья. Второе копье плашмя ударило по голове, и тут же ее подшибли под коленки. Девочка распростерлась на льду дороги… На нее навалились сверху, дыша в лицо прогорклым жиром. Она закричала от боли в вывернутых назад руках, ее вздернули на ноги и огрели по спине с такой силой, что она чуть не влетела головой щуплому десятнику в грудь.

– Да я ж тебя сейчас… – визгливо заорал он, здоровой рукой вцепляясь в платок на ее волосах. Послышался треск…

И вдруг все замерли. Кривая ухмылка будто прилипла к физиономии десятника – и медленно стекла, как капля талой воды по оконному льду. Разорванный в клочья ветхий платок так и остался у щуплого в руке, а тот, не отрываясь, глядел на рассыпавшиеся по плечам голубые волосы Аякчан.

– Спаси Огненноглазая – жрица! И вправду – жрица! – полным ужаса голосом выдохнул кто-то.

– Руки-то отпустите, – тихо сказала Аякчан, сдувая упавшую на глаза ультрамариновую прядь.

Хватка на ее руках мгновенно разжалась. Больше всего ей хотелось потереть отчаянно ноющие запястья, но этого она делать не стала – жрица должна быть выше мелкой боли. Но не выше мелкой мести!

Пристально глядя в насмерть перепуганные глаза десятника, Аякчан шагнула к нему и невозмутимо изъяла из его зацепеневших пальцев платок. Накинула на слипшиеся от пота волосы. На кого она сейчас похожа! Еще и губу разбили! Аякчан бережно потрогала языком саднящую рану.

– По возвращении в Храм передашь, что я велела тебя выпороть – за нападение на жрицу, – сладко-сладко, совсем как «Трижды шелковая», протянула Аякчан. – Думаю… – она и впрямь сделала вид, что задумалась, – десятка плетей будет достаточно – для десятника-то!

– Дык это… – дрожащим голоском пробормотал он – его крысиная физиономия враз побелела и еще больше вытянулась. – Не признали госпожу жрицу-то… В эдаком наряде…

– А всякий истинно верующий в Огонь должен узнавать жрицу сердцем! И под любыми лохмотьями, – ехидно пропела девчонка.

Десятник совсем помрачнел.

– Что говорить – кто хоть велел-то выпороть? – горестно выдохнул он.

– Аякчан, ученица третьего Дня обучения, – с достоинством сообщила девочка. Ему, крысюку мелкому, и ее ученического звания хватит, чтоб спиной поплатиться. Не попустит Огонь, чтоб простой человек безнаказанно ударил храмовницу, пусть даже всего лишь бесплатную ученицу!

Но в глазах напуганного до полусмерти десятника вдруг промелькнула надежда. Он как-то судорожно дернул остреньким подбородком – потерянно сгрудившиеся стражники разом подхватили копья и сомкнулись вокруг Аякчан плотным кольцом. Девочка видела устремленные на нее острия.

– Это что еще такое, десятник? – угрожающе процедила она. – Хочешь, чтоб я тебя вовсе велела насмерть запороть?

– Не могу знать, госпожа ученица! – отмороженно глядя поверх головы Аякчан и вытягивая ручонки по швам, рявкнул десятник. – Имею приказ – отыскать ученицу… госпожу ученицу третьего Дня обучения, именем Аякчан, и под стражей сопроводить ее в Храм! Мы как раз за госпожой в кузнечную слободку и направлялись – а тут вы сами на нас выскочили!

Аякчан придвинулась к самому лицу щуплого, брезгливо морщась от запаха араки и оленьего сала с черемшой, и накрепко поймала глазами его воровато бегающий взгляд:

– Что ж вы сами-то пошли, без единой жрицы? Не боитесь, что я сейчас весь ваш отряд Огнем пожгу?

– Никак нет! – выпучив глаза, пролаял десятник. – У нас есть сведения, что госпожа ученица не имеет Огнезапаса! – и на его губах на миг промелькнула издевательская ухмылка.

Аякчан некоторое время пристально разглядывала его, как диковинную зверушку, – пока десятник снова не начал переминаться с ноги на ногу, а по лбу его покатились крупные капли пота. И только тогда она наконец кивнула и небрежным тоном, будто принимая приглашение от старых и слегка докучливых знакомых, объявила:

– Что ж, поглядим, кому я в Храме так срочно понадобилась. – И, не обращая ни малейшего внимания на устремленные на нее со всех сторон копья, неспешно пошла по переулку.

После мгновенной растерянности стражи перестроились и деловито зашагали вокруг Аякчан. Девочка горделиво шествовала в окружении настороженных вояк, и по ее виду никак нельзя было понять – стража то или почетный караул. Но под невозмутимо-небрежной улыбкой скрывался самый настоящий ужас. Про истраченный на мэнквов Огнезапас могли узнать от Синяптучки – если та сбежала и вернулась в Храм! Но откуда толстой мальвине знать, что Аякчан придет в город и тем паче поселится среди кузнецов?

Пляшущие на земле голубые отсветы подсказали ей, что городской Храм уже близко. Они вступили на огромную, усеянную палатками торговцев площадь. Аякчан выпрямилась еще горделивее – аж до прогиба спины – и надменно вскинула голову в облаке голубых волос, не столько видя, сколько чувствуя подобострастные поклоны со всех сторон и ощущая устремленные на нее и тут же испуганно, как мыши, шарахающиеся прочь взгляды. Горькая улыбка кривила ей губы – знали бы они…

Тень громадных Храмовых ворот между двумя выточенными изо льда статуями Огненноглазой накрыла ее. Аякчан аж затрясло – там, позади окованных металлом створок, был Огонь! Он пылал в чашах, щедро разбрасывая свет над Ночным городом, спал под землей, бурлил в трубах широких и узких, расползаясь по городу сверкающей голубой сетью, свернувшись, как спящая змея, мерцал в телах снующих то в ворота, то из ворот жриц. Пустота внутри Аякчан взвыла, перед глазами поплыли ярко-голубые круги. Девочка облизнула враз пересохшие губы и прижала руки к сведенному судорогой животу. Она была как голодающий на пиру, жадно глядящий на расставленные вокруг яства и не смеющий к ним прикоснуться. Ей бы любую трубу да хоть на пару ударов сердца избавиться от стражи… Она торопливо заозиралась – и тут поняла, что они вовсе не направляются к городскому Храму! С топотом и звоном оружия их отряд повернул, двигаясь вдоль Храмовой стены. Аякчан растерянно оглянулась на медленно удаляющиеся от нее Храмовые башни. Куда ее ведут?

Словно гусенок, прячущийся за растопырившей крылья мамашей, позади городского Храма пристроился небольшой изящный дворец из нежно-голубого льда. Девочка и ее конвоиры гуськом вошли в невысокую дверь и зашагали между резных ледяных колонн. Тут и там деловито сновали нагруженные свитками жрицы, молодые и постарше, и всех их отличало одно – полосатые сине-черные шевелюры, ни одна из здешних жриц не могла похвастаться полностью голубыми волосами. То ли здесь работали не слишком способные, то ли… существовал запрет на краску. А вот Огня вокруг тоже было немало – Аякчан чувствовала, как он перетекает в здешних стенах. Пустота внутри нее зарычала голодным волком. Аякчан проводила пробегающую мимо жрицу жадным взглядом – наверное, им все-таки запрещали краситься, внутри этой тетки было немало Огня! Вот бы вытянуть!

Десятник остановился перед покрытой изящной резьбой двустворчатой дверью – не столько постучался, сколько поскребся в нее – и робко выдохнул в приоткрывшуюся щелку:

– Приказ госпожи… Приказ верховной госпожи выполнен! Ученица Аякчан доставлена…

– Так что вы там стоите! – перебил его резкий и так хорошо знакомый Аякчан голос. – Пусть немедленно заходит!

Десятник помялся, неуверенно оглядываясь то на Аякчан, то на дверь, и, наконец решившись, пробормотал:

– А девчонка… Госпожа ученица третьего Дня… велели, однако, чтоб меня выпороли…

– А велели – так иди и выпорись! – удивился голос за дверью. – Или ты думал, что госпожа ученица шутит с тобой? Да сколько же я могу ждать? Где ты там, Аякчан? – и в приоткрытую щелку высунулась тонкая женская рука – с черными, отблескивающими сталью когтями. Растягиваясь, будто стекающая изо рта слюна, и извиваясь, как змея, она проскользнула между стражниками – и, вцепившись девочке в плечо, потащила ее внутрь. – А ты знаешь, что на самом деле только у тебя всегда были по-настоящему, до последнего волоска, голубые патлы? – Кривой черный коготь подхватил свисающую вдоль щеки Аякчан длинную голубую прядь. – Даже у меня – видишь? – И верховная жрица Айгыр стащила с головы свой неизменный белый шарф. Среди ярко-сапфировых волос красовалась одна прядь, густо-черная, похожая на оттаявший торговый тракт летним Днем.

– Впрочем, чего и ожидать от дочери Огненноглазой, – пожала плечами верховная.

Свиток 24

Весь из откровений голубоволосой ведьмы

– Того дугэе ачин, госпожа верховная! Огонь не имеет конца! – растерянно пробормотала ритуальное приветствие Аякчан. – А почему… Почему вы ее не закрасите, госпожа Айгыр? – ляпнула Аякчан, кивая на черную прядь в коротко обрезанных волосах верховной, и тут же испуганно зажала себе рот рукой. Да что ж она такое несет!

– Никогда не хотела казаться лучше, чем я есть, – фыркнула Айгыр… и между ее растянутыми в холодной усмешке губами вдруг быстро промелькнул длинный язычок, раздвоенный, как жало змеи!

Такой же… такой же, как был у самой Аякчан в междумирье над Великой рекой. Девочку мелко затрясло.

– Разве чтоб народ не пугать, – пробормотала верховная, и жуткие кривые когти на кончиках ее пальцев втянулись под кожу, сменившись привычными, инкрустированными сапфирами ногтями. Айгыр придирчиво поправила отклеившийся камешек. Взялась за кувшин на столике. В высокую золотую чашу потекла только слабая кумысная струйка. Жрица поморщилась, отставляя кувшин прочь. – Как говорится, сначала привет – потом разговоры! Приветствую тебя, девочка, в местной резиденции верховных! Всегда в таких дворцах останавливаюсь – не люблю жить при Храме. У меня от тамошнего изобилия Огня… хвост чешется! – она невозмутимо поскребла высунувшийся из-под жреческой рубахи чешуйчатый, будто ящериный, хвост. – Есть хочешь? – внимательно разглядывая Аякчан поверх ободка чаши, поинтересовалась Айгыр. – Впрочем, что я спрашиваю? Под глазами тени, губы растрескались – в междумирье к Великой реке ходила? После такого всегда есть хочется. – Она распахнула дверь и крикнула: – Еды, да побольше! И новый кувшин с кумысом, этот кончился!

– Запомни на будущее – каждый раз, как туда идешь, лицо кремом на тюленьем жиру мажь, – наставительно сказала она, прикрывая дверь. – Очень уж воздух над Великой рекой для кожи нехорош.

Аякчан невольно поднесла руку к щеке – кожа и впрямь шелушилась. И есть хотелось.

– Вы… вы получили мое послание? – промямлила она. Надо срочно объяснить, что Солкокчон и Кэтэри заставили ее написать, что на самом деле она хотела предупредить верховную о заговоре…

– Получила, – легко кивнула Айгыр. – И сразу поняла спрятанное предупреждение.

Аякчан даже глаза на мгновение прикрыла – уж она-то точно знала, что никакого предупреждения не прятала!

– Как хорошо! А я-то боялась, вы не догадаетесь. – От звучавшей в собственном голосе фальши самой стало противно.

– Ха! Что ты там написала – мэнквы явились в Среднюю землю на призыв черного кузнеца? Помнится, он всегда терпеть не мог всякую уродливую нечисть! Ты ему даже коготки свои никогда не показывала, верно, Айка? – И верховная Айгыр, хихикая, подтолкнула девочку локтем, так что Аякчан даже пошатнулась. – Вряд ли он так уж сильно изменился в новом рождении. Хотя я и впрямь не поняла, с чего это Солка с Кэти пытались отвадить нас от своей школы? Неужто раздумали убивать? Уж не из чувства ли благодарности за все, что я для них сделала? – Губы Айгыр скривились в горьковато-презрительной усмешке. – Или побоялись, что потом на них всех ездовых собак навешают? – показывая глубокое знание характера своих подопечных, предположила верховная.

– Так вы… знали про заговор? – слабо откликнулась Аякчан.

– Всегда есть какой-нибудь заговор, – легкомысленно отмахнулась Айгыр. – Каждое новое поколение жриц пытается нас отравить, задушить, заколоть… Кстати, что на этот раз? – небрежно поинтересовалась она.

– Взорвать, – выдавила Аякчан. – Южным оружием против мэнквов.

– Надо же! – искренне восхитилась Айгыр. – Вот этого никто еще не пробовал. Мысль человеческая не стоит на месте! Могло даже и получиться. Хотя на самом деле заговоры против верховных удаются, только когда в них участвуют другие верховные, – задумчиво заметила она и с меланхоличной улыбкой добавила: – Тебе ли этого не знать… Мать-основательница?

– Вы… что-то путаете, госпожа Айгыр, – пробормотала Аякчан, на всякий случай пятясь от неожиданно свихнувшейся жрицы.

– Если хочешь сказать, что у меня юрта откочевала, – так и говори, – резко бросила Айгыр. – Раньше ты всегда высказывалась прямо, подружка! Хотя раньше мало кто осмеливался тебе возражать – повелительнице Голубого огня, дочери Эрлика Нижнего мира и Уот Огненноглазой, – все так же задумчиво разглядывая девочку, сказала Айгыр. – Разве что твой шаман… Может, оно и к лучшему, что в этом рождении ты немножко другая, – решительно кивнув, заключила она.

– Вы это второй раз уже говорите, – чуть не плача, шмыгнула носом Аякчан. Огненноглазая, что за чушь несусветная! – Насчет Уот…

– Ну если с первых двух раз ты не понимаешь, могу повторить в третий, – слегка раздраженно буркнула Айгыр. – Ты – Аякчан, албасы Голубого огня. Твоя мать Уот создала его специально для тебя – чтоб тебе было чем заняться!

– Чем заняться? – тупо повторила Аякчан.

– Развитием умственных способностей! – уже совсем злобно рявкнула Айгыр. – Надо будет выяснить – тебя за эту тысячу Дней в Нижнем мире по голове не били? Что-то ты, Верховная мать, с прошлого рождения поглупела изрядно! Неужели я должна повторять тебе то, что ты сама когда-то говорила мне? Что все миры и все стихии уже поделены между старшими духами Верхней и Нижней земли? Что у каждой звезды давным-давно свой дух и у каждого дерева свой лунг, а что же остается делать нам, детям старших духов, нам, албасы Верхнего и Нижнего миров? Мальчишки сбиваются в тупые стаи, которые они зовут богатырскими ватагами, и устраивают идиотские войны – небожители-аи против подземных авахи, – на них старшие слетаются смотреть, как на развлечение! А нам, девушкам-албасы, одна судьба – в небесные жены шаманов Среднего мира! Подчиняться вздорным желаниям какого-нибудь объевшегося мухоморов старикашки – души оленей им пригонять, чтоб было чем араку закусывать! – фыркнула Айгыр, похоже, то, что она говорила, задевало ее за живое.

– Я не хочу… подчиняться шаманам! – невольно вскидывая голову, выпалила Аякчан. – Я не позволю собой пользоваться!

– Вот! – энергично кивнула Айгыр. – Ты и в прошлый раз не хотела! Твой Донгар, конечно, был не кто-нибудь – сам Великий Черный, но и ты ведь – дочь Эрлика Нижнего да Уот Верхней, дитя двух миров! Да ты сроду никому не подчинялась, а тут вдруг к шаману какому-то по первому зову бубна лететь, приказы его выполнять!

Только сейчас Аякчан не желает повиноваться Донгару не потому, что сроду никому не подчинялась, а потому, что с самого детства подчинялась всем – отцовской плетке, мачеховой ругани, даже младшему брату, даже крошке-сестренке! И больше не хочет! Хватит с нее хозяев! Аякчан потрясла головой – да что это она! Будто всерьез безумный рассказ верховной принимает!

– С тех пор как грохот Донгарова бубна в первый раз сорвал тебя с небес, ты места себе не находила! Всю Верхнюю землю взбаламутила, всю Нижнюю распугала. Твой дядюшка Высокое Небо вместе с твоим папашей, ханом Нижнего мира, к повелительнице Седне в Морскую Бездну смылись! – Айгыр усмехнулась. – Всех ее морских гадов под жертвенную араку чуть не выжрали от расстройства! Седна уж думала, опустеет Океан. Вот тогда твоя мать Огненноглазая и создала для тебя Огонь, что сиял голубизной, как Верхние Небеса, а пылал, как Рыжее пламя подземного мира. Огонь, с которым ты могла бы отбиться от любых шаманов!

– Из слез создала? – невольно переспросила Аякчан, думая лишь об одном – Голубой огонь защищает от шаманов! Ей достаточно только вновь наполнить свое тело Пламенем – и никто не сможет подчинить ее себе!

– Знаешь, давай не будем уточнять, из чего! – хмыкнула Айгыр. – Во всяком случае, у нового Огня оказалось много свойств – он не только давал тепло и свет, из него еще можно было, как из глины, лепить всякие вещи. Ты оказалась щедра – научила пользоваться им своих подруг в Верхнем и Нижнем мирах: меня, Айбансу, Дьябыллу с Демаан, еще нескольких… Хотя… Ну меня-то понятно, а вот зачем тебе остальные понадобились – до сих пор уразуметь не могу! – вдруг сердито фыркнула Айгыр, и раздвоенный язычок снова затрепетал у ее рта. Верховная с усилием втянула его обратно. – Дождалась, пока Донгар в очередной раз призовет свою албасы… – Айгыр сделала паузу и вдруг захихикала. – Больше тысячи Дней прошло, а до сих пор его рожу забыть не могу – когда мы явились к нему все вместе и во всем Пламенном блеске! А вызывал-то – из-за ерунды, из-за девчонки хворой! – Айгыр презрительно скривила губки. – Мы пришли и остались – сама знаешь, призванному в Средний мир духу обратной дороги нет. Но мы-то и не хотели уходить! Создали Храм… Наверное, то было самое счастливое время! – мечтательно прикрыв глаза, вздохнула она. – Впервые у нас было что-то свое. Целый мир… И мы были нужны здесь – во всяком случае, тогда! – В голосе ее зазвучала горечь. – Правда, черные шаманы… Единственные, кто мог спровадить нас обратно. – Айгыр вдруг резко отвернулась к окну. – Только сейчас я начинаю понимать, что мы не должны были стирать их с лица Средней земли, – упираясь лбом в затянутый зимними узорами прозрачный оконный лед, прошептала она. – Ты и сама это знаешь – иначе бы не вернулась.

В комнате повисло долгое молчание.

– А девочка больная… Из-за которой Донгар… черный шаман… вызвал свою албасы – она поправилась? – разлепила пересохшие губы Аякчан.

Айгыр одарила ее удивленным взглядом:

– Какая разница? Раньше тебя это не волновало!

– Меня и сейчас не… – независимо повела плечом Аякчан и тут же осеклась. – Да я вам просто не верю! Вы сами согласились с наставницей Солкокчон, что у меня нет никаких особых способностей!

– А ты подслушивала! – снова по-девчоночьи захихикала Айгыр. – Вот теперь узнаю старую подругу Айку! Дорогуша, неужто ты всерьез думаешь, что любая необученная девчонка могла учинить пожарище на полтайги – как ты в родном стойбище?! Да на такое и многоопытная жрица не способна! А мэнквы? Это ж на них твой Огнезапас ушел? – хитро прищурилась Айгыр. – Всех перебила, можем насчет людоедов больше не беспокоиться?

Аякчан покаянно кивнула – будто уничтожение мэнквов было невесть каким проступком. И тут же снова вскинула голову – напоминание о родном стойбище давало надежду.

– Не могу я быть дочерью Огненноглазой! У меня же мать есть! И отец!

– Как будто тебя кто спрашивает – можешь ты или не можешь, – проворчала Айгыр и зачем-то полезла в стоящий у стены деревянный ларь. – Вот! – В руках у верховной был зажат берестяной свиток. – Сразу после того, как я подобрала тебя в том лесу, верный мне человек подкараулил это несчастное существо, которое ты называешь матерью, да с ней поговорил! Здесь ее показания! Читать, надеюсь, не разучилась?

Дрожащими руками Аякчан развернула свиток. Мелкие корявые буквы – видно было, что писали в спешке, – прыгали перед глазами, ни в какую не желая складываться в слова: «Ребенок… родился мертвым… подобрала…»

Но картинка, будто окошко в прошлое, сама заплясала перед глазами.

– …Иди-иди! – молодой, но уже с изрядным брюшком парень зевнул в кулак. – Начнешь рожать, кто за дровами пойдет? Я, что ли? – По его тону было понятно, что такую ерунду и вообразить-то невозможно!

Жена покорно кивнула и, по-утиному переваливаясь, поковыляла в сторону леса. Ее муж зевнул, постоял немного посреди чума в задумчивости – хотелось и спать лечь, и пожевать оленины. Наконец, решив соединить приятное с приятным, отчекрыжил добрый кусок мяса и, зажав его в кулаке, завалился на лавку.

В лесу, под елкой, молодая женщина корчилась в муках у перетянутой веревкой громадной вязанки хвороста. Отчаянные стоны боли сменились безнадежным, почти звериным криком – на руках у полуживой матери лежал крохотный синий младенец. Мертвый.

– Пропала я! – раскачиваясь, будто в нестерпимой муке, женщина вцепилась обеими руками себе в волосы. – Дитя народить не смогла – кому я нужна такая! Прибьет муж, как есть прибьет!

Погруженной в свой ужас несчастной показалось, что земля под ней раскачивается. И вправду, качается! Женщину швырнуло на бок, покатило по снегу… Приближающийся из-под земли все нарастающий гул заставил ее заскулить в панике, отползая под прикрытие деревьев. Земля треснула. Похолодев, женщина смотрела, как, играя и переливаясь сверкающими боками, из распоровшей снег черной расщелины медленно выдувается ослепительно красивый шар Голубого огня. Шар раздувался, раздувался, раздувался – скорчившаяся на земле женщина чувствовала, как трещат от жара выбившиеся из косы пряди. С оглушительным треском шар лопнул. Так и не встав с четверенек, испуганная женщина подползла поближе. Большой черный камень, формой похожий на новорожденного младенца, лежал в курящейся дымом расщелине. Женщина протянула ладонь – и робко дотронулась до его гладкого бока. Нестерпимо холодного, несмотря на полыхавший здесь Огонь.

– У-а! У-а-а! – требовательный крик голодного младенца разорвал тишину заснеженного леса. Там, где только что был камень, дрыгая ручками и ножками и заходясь плачем, лежал крохотный живой ребенок. Дрожащими руками женщина подхватила малыша… и со всех ног кинулась бежать к стойбищу.

Дома ей все равно попадет от мужа – за то, что бросила дрова в тайге, да за то, что крикливый младенец окажется всего лишь девчонкой. Но это будет уже не страшно!

Аякчан стиснула свиток в руках так, что жесткая береста с хрустом треснула по краям.

– А она ведь все равно оказалась ему не нужна – как ни старалась! – с чужим хриплым смешком сказала она. Впрочем, чего ей-то переживать? Она больше не имеет никакого касательства ни к той несчастной женщине, ни к ее подлому муженьку – они ей даже не родня! Все сходилось – и недавнее странствие над Великой рекой, и ее сила во владении Огнем, и так легко найденные ею древние свитки – выходит, она сама их писала тысячу Дней назад? Спаси Огненноглазая! Огненноглазая… Ее мать? Она – дочь самой Уот! И даже – Эрлика, хотя это ученице Храма казалось странным и пугающим. Но почему-то даже самого малого прилива гордости не было в ее душе. Только боль. Бесконечная боль. И пустота, большая, чем в опустевшем без Огня теле.

– Ну хватит уже себя жалеть, – с грубоватым смущением в голосе буркнула Айгыр. – Не так все и плохо… Черные с тобой? – деловито поинтересовалась она.

Чувствуя себя будто оглушенная, Аякчан слабо кивнула.

– И ты, конечно, решила сдать их Храму – и начать свою карьеру где-нибудь в большом городе, – скорее утвердительно, нежели вопросительно сказала Айгыр, и голос ее звучал печальной насмешкой.

– А что в этом плохого? – мрачно зыркнула на нее Аякчан.

– Ничего плохого, – пожала плечами верховная. – Только не слишком ли мало – для той, что некогда создала весь Храм?

– Я этого не помню, – прижимая дрожащие пальцы к пылающему лбу, пробормотала Аякчан. Все это – уж точно слишком для нее. С лихвой!

– Ничего, разберешься! – небрежно повела плечом Айгыр. – Ох, как же я рада, что ты снова здесь, в Средней земле, Айка! Как же я рада! – Казалось, сейчас в обычно невозмутимой верховной прорвались давно сдерживаемые чувства – и первое из них, невыносимое, почти до обморока, облегчение. Она словно бы вся обмякла, перестав быть обычной ледяной Айгыр.

– Если ты… если вы… – Аякчан замолчала – ну и как теперь к Айгыр обращаться? Из разговора выходит, что они вроде как давние подружки (ничего себе, давние – тысяча Дней!) и Аякчан даже покруче будет. Но… Дружить с тысячедневной старой теткой, да еще верховной – как-то это… странновато! Еще больше помрачнев, Аякчан буркнула: – Если без меня плохо – зачем было убивать-то?

Вот-вот, подругой себя называет – а сама копьем в живот!

– Ничего себе – вспомнила! – недовольно проворчала Айгыр. – Ты только не преувеличивай! Мы с тобой все-таки ведьмы-албасы – и совсем убить ни тебя, ни меня нельзя! Только в Нижний мир спровадить… Без права возвращения в Средний. Но и это можно преодолеть, – Айгыр вдруг криво усмехнулся, – сейчас, когда твой шаман снова здесь!

Аякчан невольно покачала головой – не нравилось ей это «ее шаман»! Донгар, может, и не такой полудурок, каким сначала показался – ей-Уот, до того, как в междумирье над Великой рекой он уселся ей на голову, она его даже слегка зауважала! Но в любом случае не надо ей такого добра!

– …И с парнями своими, которые тебя в Нижнем мире поджидали, ты договорилась – вернулись-то вместе. – Айгыр вдруг прервала оправдательную скороговорку и гордо выпрямилась. – Я люблю Средний мир! Я уже тогда поняла, что нигде и никогда не быть мне счастливее, чем здесь! А ты… Тебе всегда был нужен бой! Чудовищ истребили, Черных не осталось – и ты неминуемо начала бы бороться с тем, что сама же и создала! С Храмом! У меня оставалась единственная… последняя возможность выпроводить тебя отсюда… Кровь черного шамана… последнего черного шамана – на твоем копье! – Айгыр подняла на девочку горячечные глаза.

Копье… сон… Ее сон! Разглядывая покрытое запекшейся черной коркой острие, Айгыр спросила: «Это его кровь?» – потом… Аякчан содрогнулась, будто наяву ощущая вонзающееся ей в живот копье!

– Что-то страшное грядет, Айка, – тихо и жалобно прошептала всегда самоуверенная верховная. – Мэнквы и Вэс только маленькая частичка того, что надвигается на эту землю! Хорошо, что ты здесь! – настойчиво, будто заклиная духов, повторила она.

Девочка смущенно заерзала. Что это госпожа Айгыр с ней и правда как с верховным существом каким-то… Верховной матерью… Матерью-основательницей и албасы Голубого огня! Аякчан вдруг вскинулась от неожиданной мысли.

– А что – все жрицы Храма тоже… ну, албасы… Ведьмы? – быстро спросила она.

Неужели и Синяптучка, и Кэтэри? Ну, «Трижды шелковая», та точно ведьма! Но другие ученицы в ее школе – гадина Тайрыма, Дарпек и даже маленькая Юлька?

– Нет, что ты! – засмеялась Айгыр, которую, похоже, развеселил ее вопрос. – Просто набирали способных девчонок из местных. У нас в Храме и без того гадюшник, а были б они все албасы… Ха, Нижний мир бы показался Верхним по сравнению с тем, что они тут устроили! Нет, – она еще раз покачала головой, – только я, да Айбанса, да Дьябылла с Демаан. Две албасы Верхнего, две – Нижнего мира. Было, конечно, больше… – она снова вдруг засмущалась. – Но… Внутренние несогласия… Кое-кто из нас считал, что такое количество албасы многовато для Средней земли…

«Ага, и тоже – копьем в живот!» – мысленно закончила за нее Аякчан.

– Так что теперь только на тебя вся надежда!

Аякчан мрачно нахохлилась, обхватив себя руками за плечи. Сперва друг друга били-колотили, а теперь – «на тебя вся надежда»! А ей на кого надеяться – на самом-то деле она всего лишь тринадцатидневная девчонка! Аякчан на всякий случай поглядела в полированный ледяной пол – словно хотела убедиться, что и впрямь не постарела за время этого разговора на тысячу Дней! На нее уставилась собственная, искаженная льдом, перепуганная физиономия с разбитой губой. И на щеке, кажется, будет синяк – вот еще радость-то! Аякчан осторожно подвигала ноющей челюстью. Хоть бы тот десятник после плетей всю Ночь сесть не мог!

Дверь покоев тихонько приоткрылась, и, шатаясь под тяжестью груженного снедью подноса, внутрь ввалилась невысокая девушка. Судя по полосатым – черно-синим – волосам, из недавно окончивших курс жриц, а может, и вовсе ученица-старшедневка.

– Наконец-то! – проворчала Айгыр, отворачиваясь от Аякчан и направляясь к столу.

Вошедшая девушка принялась сноровисто перегружать еду с подноса на столик, заполняя его горшочками, цветными мисками и тарелками. Аякчан все еще печально смотрела в ледяной пол, но ноздри ее невольно шевельнулись, втягивая одуряющий запах свежей снеди.

– Кумыса мне налей! – коротко бросила девушке Айгыр.

Та отвесила глубокий поклон, одновременно хватаясь за ручку кувшина. И в прозрачной поверхности льда Аякчан четко увидела ее отражение! У согнувшейся в низком поклоне девицы с черно-синими волосами была физиономия их школьной богатырки Алтын-Арыг! Ее желтые тигриные глаза!

Свиток 25

Где заговор все же удался

Аякчан растерянно глядела в спину девушке. Откуда здесь Алтын-Арыг? И куда она дела свои вызывающие розовые волосы? Смыла краску? А под ними оказались черно-синие пряди? Но Алтын-Арыг ведь не жрица! Своим новым, вероятно, обострившимся из-за пустоты внутри чутьем на Огонь Аякчан потянулась к девушке. Да нету же в ней Огня! И не было никогда!

Пока погруженная в полное смятение Аякчан пыталась нащупать в нежданной гостье хоть Искру, девушка с лицом Алтын-Арыг наполнила чашу кумысом и, каждым своим движением выражая почтительность, направилась к Айгыр. Сидящая на подушках верховная, не глядя, протянула руку… Алтын – если это была она – наклонилась… Пальцы Айгыр сомкнулись на точеной ножке золотой чаши… В тот же миг что-то блестящее, что пряталось в ладони Алтын, юркой рыбкой скользнуло вдоль руки верховной – прямо к сердцу!

– Ах-х! – Из уст Аякчан вырвался вскрик. Девочка подалась вперед, отлично понимая, что не успеет уже ни остановить, ни предупредить – Айгыр умрет от богатырского удара, и это сейчас, когда она только начала приоткрывать скрытые за тысячами Дней тайны! «Нет! Не хочу!» В душе Аякчан что-то дернулось – как тетива лука под пальцами.

Покои верховной располосовал пронзительный вопль боли. Кричала женщина.

Верховная жрица Айгыр остановившимися глазами смотрела перед собой – потом медленно-медленно, словно каждое движение давалось ей страшным напряжением воли, опустила взгляд на застывший у самой ее груди широкий, остро отточенный нож. Рука, сжимавшая нож, не двигалась – лишь мелко-мелко дрожала. И неудивительно – ее запястье было насквозь проткнуто выросшей прямо из ледяного пола сосулькой! Сочащиеся из пробитой руки Алтын капли крови растекались по прозрачному льду, окрашивая сосульку в любимый богатыркой розовый цвет.

Аякчан вспомнила полное оружия укрывище под школьной площадкой для игры в мяч и баночки с краской для волос – и все ей стало понятно.

– Надеюсь, я ничему не помешала? – очень вежливо осведомилась Аякчан – и тут же едва не растеклась в лужицу от гордости за себя. Мало того, что Айгыр спасла, так еще и фразу какую крутую завернула! И теперь она по крайней мере знает, откуда ее умение ладить со льдом – албасы всегда умели обращаться со стихиями, на то они и албасы! Надо будет обязательно попросить Айгыр научить ее ездить на тучах!

– Чему-то… – Айгыр перевела дыхание и тут же уточнила: – Кому-то… ты, безусловно, помешала. – Вновь обретя обычную невозмутимость, верховная поставила чашу с кумысом на пол, и, не вставая с подушек, насмешливо уставилась своей несостоявшейся убийце в лицо. – Ты чья такая, девочка?

– Это наша школьная богатырка, Алтын-Арыг, – поторопилась ответить Аякчан и уже чуть менее уверенно добавила: – Кажется…

– Обрати внимание, я не спрашивала – кто она, я спросила – чья! – наставительно подняв палец, сказала Айгыр. – Впрочем, и так понятно – Солка и Кэти боятся убивать меня на своей территории, но вовсе не против угрохать прямо на моей! – И она с презрительной жалостью поглядела на богатырку. – Не надо было тебе за это браться, девонька! Они-то, может, еще и выкрутятся, а вот ты – погорела! Синим пламенем! – И на ладони Айгыр мгновенно возник нестерпимо сияющий шар Огня.

Клубок Пламени просвистел у самого плеча богатырки – неспособная освободиться Алтын, как волк с защемленной лапой, метнулась в сторону. Кровь из пробитой руки потекла сильнее. Зарычав совсем по-волчьи, Алтын перехватила нож здоровой рукой и метнула его в Айгыр. С грацией, выдающей опыт многих схваток, верховная уклонилась. Нож звякнул о лед.

– Ух ты, какая бойкая! – засмеялась Айгыр, выбрасывая на обе ладони по Огненному шару. Ее коротко обрезанные голубые волосы трещали от переполнявшего ее Пламени. Убийственный Огонь ринулся к плененной богатырке – вслед первым двум шарам Айгыр метнула еще пару…

Окованный железом каблук Алтын-Арыг ударил в сотворенную Аякчан ледяную иглу. С громким треском сосулька переломилась. Огненные шары верховной жрицы врезались в пол. Секущие осколки льда брызнули во все стороны, оставляя дымящуюся черную вмятину в полу, но богатырки на месте уже не было. Перекатом Алтын ушла в сторону. С воплем рванула сосульку из пробитой руки и метнула ее, как копье. Ледяное острие вонзилось в поднятый верховной Огненный щит и разлетелось кипящими брызгами.

Богатырка кинулась мимо Айгыр к столу. Крышка самого большого блюда с грохотом отлетела в сторону… Лязгнула стальная цепь… И с тяжелым гулким свистом в воздухе завертелся шипастый каменный шар. Аякчан невольно попятилась, зато хохочущая Айгыр прыгнула противнице навстречу. Богатырка крутанула цепь – выписывающий восьмерки каменный мяч сбил брошенный ей в лицо Огонь. С пальцев верховной соскользнула лазоревая Огненная лента и метнулась к ногам богатырки – Алтын подпрыгнула, не давая опутать свои щиколотки. Айгыр снова засмеялась, разворачивая перед собой сплошное полотно Пламени – богатырка рухнула на пол, пропуская его над собой. Сильным толчком попыталась запустить мяч противнице в ноги. Не вышло. Богатырка снова вскочила, увернулась от нового всплеска Огня – женщины закружили в сложном смертоносном танце. Покои верховной наполнились шипением Огня и грохотом каменного мяча.

Растерянная Аякчан только успевала вертеть головой. Ей бы сейчас хоть немного внутреннего Огня – одна очередь, и богатырке конец! Но стоящая в углу чаша для Огнезапаса была совершенно пуста. Аякчан криво усмехнулась – может, верховная Айгыр и радовалась возрождению древней Матери-основательницы, но снабжать ее Огнем, похоже, не собиралась. Но нельзя же позволить прикончить Айгыр! А если еще раз льдом? Аякчан сосредоточилась, глядя в пол под ногами богатырки…

Алтын-Арыг взмахнула мячом, Айгыр метнулась в сторону – и сражающиеся поменялись местами. Выметнувшаяся из пола ледяная игла едва не проколола Айгыр насквозь.

– Айка, не лезь! – заверещала верховная, обстреливая противницу Огнем. – Без тебя разберемся!

Почему никто не спешит на помощь – ни жрицы, ни стражники? Неужели не слышат грохота? Надо позвать! Аякчан метнулась мимо сцепившихся женщин к двери…

– Ку-уда?

Железная цепь мгновенно развернулась в воздухе. Подплавленный в Огне каменный мяч ринулся наперерез Аякчан. Девочка увидела несущиеся ей в лицо железные шипы…

– Нет! – Окутанная пылающим Голубым щитом Айгыр выпрыгнула между девочкой и мчащимся на нее смертоносным снарядом… Камень рухнул в ее сверкающие голубым ореолом руки, зашипел, растворяясь от прикосновения всесокрушающего Пламени, Айгыр торжествующе вскрикнула, как принявший сложную подачу игрок…

Раздался громкий щелчок, будто десятки сундуков разом захлопнули свои крышки. И вдруг что-то изменилось. Только что казавшаяся неудержимой Айгыр замерла, словно враз окаменела от прикосновения к каменному мячу.

Остановившимися глазами Аякчан следила, как из спины верховной медленно проклевывается окровавленное металлическое острие. Так же медленно по белой рубахе растекалось алое пятно.

Девочка задохнулась от ужаса. Верховная по-прежнему сжимала в руках пойманный ею каменный мяч. Только сейчас он больше походил на растопырившего иголки ежа. Торчащие по его бокам короткие граненые острия вдруг удлинились, превратившись в стальные пики, и три из них насквозь пронзили живот и грудь прикрывшей Аякчан жрицы.

Каменная глыба шара странно хлюпнула – будто была сделана из воды – и начала стремительно наливаться чернотой. В одно мгновение в руках Айгыр оказался тугой пузырь… черной воды! Такой же, как в Великой реке! Торчащие из спины Айгыр острия начали изламываться, растекаться, роняя на пол шипящие черные капли. И в этот миг внутри черного пузыря вспыхнула алая точка… Одна, вторая, третья… Шар полыхнул слепящей алой вспышкой. Длинные язычки Рыжего пламени пронеслись по остриям… и исчезли в теле Айгыр.

Верховная выгнулась дугой… и страшно закричала.

Голубой огонь в ее теле взвился сапфировым костром, переплетаясь с колеблющимися вокруг лентами Рыжего пламени… Нестерпимо сверкающий рыже-голубой ореол охватил тело Айгыр. Полыхнуло снова…

Черными мушками хлопья сухой золы осыпались на ледяной пол.

Снова став каменным, богатырский мяч с грохотом упал.

Айгыр не было.

Рванув за цепь, тяжело дышащая Алтын-Арыг дернула мяч к себе. Коротко щелкнув, стальные пики втянулись внутрь. Аякчан шарахнулась назад, уверенная, что сейчас шипастый мяч обрушится ей на голову… Алтын-Арыг не шевелилась, лишь пристально разглядывала девчонку шалыми после недавней схватки глазами.

В наступившей тишине Аякчан услышала шлепающие шаги в коридоре. С тихим, каким-то очень домашним, но оттого еще более страшным скрипом дверь покоев медленно отворилась.

– Заговоры против верховных удаются, только когда в них участвуют другие верховные! – немеющими губами прошептала Аякчан.

На пороге стояла приземистая, как пенек, фигура, с ног до головы закутанная в грязные тряпки. Красный, в желтых прожилках глаз крутанулся в слишком большой для него глазнице, наскоро окинув покои пылающим взглядом.

– Сделано? – хрипло выдохнула верховная жрица Демаан, не обнаружив в покоях ни следа своей давней подруги Айгыр.

Алтын-Арыг молча кивнула.

Красный глаз уставился прямо на Аякчан:

– А это кто?

– Ученица нашей школы. Третий День. Уже умеет летать. Верховная Айгыр говорила с ней о Черных… – отрывисто бросила Алтын.

– Ч-ш-шерные! – яростное шипение, до жути напомнившее Аякчан то, что вырывалось из зубастой пасти черной женщины, раздалось из-под тряпок Демаан. – С-совсем рехнулась Айгырка – реш-шила связаться с Черными! Где они, там уж нам места нет!

– Верховная Айгыр закрыла эту девочку собой! – отчеканила Алтын-Арыг, и Аякчан стало невыносимо страшно под взглядом ее ярко-желтых глаз – школьная богатырка рассматривала ее, как… выпрыгнувший из чащи хищник добычу.

Демаан хрипло вскрикнула – и, вмиг окутавшись голубым сиянием, перелетела через всю комнату. Плюхнулась рядом с девочкой, обдав ее запахом старых прелых тряпок. Красный глаз, слепящий, как зажженный светильник, уставился в лицо Аякчан.

– Айгыр, которой никогда и ни до кого не было дела, тебя спасала! – подлетев в воздухе, как ворона, и шаг за шагом наступая на пятящуюся Аякчан, хрипела Демаан. – Ты летаеш-шь! И Ч-ш-шерные… Ч-ш-шерные… – Тряпки Демаан зашевелились, будто живые, – и в образовавшуюся щель скользнула тонкая, как сухая ветка, шестипалая рука, вся покрытая короткой и плотной, словно чешуя, бурой шерстью.

Взвизгнув, Аякчан отскочила назад – и уперлась спиной в стену. Отступать было некуда. Выламываясь и изгибаясь в десятке мест сразу и звучно клацая венчающими пальцы когтями, поросшая шерстью рука протянулась к голове Аякчан… и больно вцепилась в волосы.

– А если твои волосы вымыть – краска потечет? – рывком запрокидывая голову девочки назад и шаря алым глазом по ее лицу, прохрипела Демаан. – Или… – ее голос упал до шепота, – или – нет?

Аякчан поняла, это – конец! Верховная жрица не ищет спасения для Средней земли и не нуждается в черных шаманах. А тем более ей не нужна девчонка из Храмовой школы, в которой возродилась сама Мать-основательница.

Огня, чтобы сражаться с верховной, у Аякчан нет, но… Огонь есть у Демаан! Аякчан зажмурилась и жалобно заскулила, делая вид, что сама не своя от ужаса. Захохотав, Демаан придвинулась совсем близко, так что девочка почувствовала на лице ее смрадное дыхание.

Аякчан резко впечатала раскрытую ладонь в лицо Демаан. И тут же отдернула, сгребая в горсть голубые Огненные ниточки. Она выдернула Огонь, как выдирают клок шерсти из старой шубы!

Демаан хрипло заорала! Обвисшие тряпки на ее лице задымились, отделяясь от лица… А на пальцах Аякчан уже выметнулись черные когти, вцепляясь в выхваченный из Демаан Огонь, пытаясь втянуть его себе под кожу!

Похожая на бездонный провал пасть распахнулась, и Демаан завизжала, будто целая стая летучих мышей. Вибрирующий вопль копьем ударил Аякчан в грудь и отшвырнул к стене. Девочка попыталась удержаться на ногах, повиснув на захваченном в пригоршню Огне. Голубые нити сверкающей паутиной натянулись между ней и Демаан – и вдруг пришли в движение! Переплетаясь и утолщаясь, они проскользнули у Аякчан между когтями, вдоль руки, юркими змейками оплели оба запястья и… переливающимися голубыми кандалами приковали девочку к ледяной поверхности стены. Аякчан отчаянно забилась, пытаясь освободиться, но Огненные кандалы держали ее крепко.

Демаан ляпнулась на пол и, судорожно извиваясь, как полураздавленный червяк, отползла прочь, волоча за собой изодранные тряпки. Ее алый глаз вращался в глазнице – впервые в нем мелькнуло что-то, похожее на страх!

– Только одна… Только она могла вытягивать Огонь из других! Ну Айгырка, ну гадина! Так вот кого она выращивала все эти Дни! – прохрипела Демаан, глядя на распятую на стене девочку. – Немножко не дорастила… Убей ее! – завизжала она Алтын. – Убей, быстро!

Невозмутимая богатырка ухватилась за цепь. Каменный мяч закачался туда-сюда, набирая разгон. Он взлетал все выше и выше, описал полный оборот… Крутя мяч на цепи, богатырка направилась к Аякчан.

От перехватившего горло ужаса Аякчан даже кричать не могла. С глухим вибрирующим гулом шипастый шар описывал круги в воздухе… Сейчас он разможит ей голову! Камень пронесся у самого ее лица. Аякчан закрыла глаза и вжалась спиной в лед.

И провалилась сквозь стену. Девочка широко распахнула глаза. Она стояла внутри ледяной стены, впаянная в нее, как какой-нибудь отморозок. Перед ней, на втянувшей ее в себя ледяной поверхности, двумя ярко-голубыми штрихами сияли опустевшие Огненные кандалы. И смутными размытыми силуэтами виднелись высокая фигура Алтын-Арыг и приземистая – Демаан.

Лед перед глазами Аякчан взорвался. От врезавшегося в стену каменного мяча во все второны плеснули струи черной воды, мгновенно вспыхивая длинными рыжими Огненными трассами. Девочка рванула назад – и вывалилась из стены, прямо под ноги жриц с сине-черными волосами, с ужасом прислушивающихся к доносящимся из покоев верховной грохоту. Аякчан вскочила – жрицы с выражением тихой паники на лицах только плотнее сбились в кучу. Вытянув руки лодочкой, Аякчан, как в воду, кинулась в соседнюю стену. И уже исчезая в ней, услышала дикий вопль Демаан:

– Держите ее – чего встали!

Напрямик, сквозь переходы и стены, Аякчан прошила дворец верховной – и вылетела наружу, с размаху врезавшись головой в живот проходящей мимо жрицы. Вздымая тучи песка, они кубарем покатились по присыпанной мостовой. Подвернувшаяся ей жрица была толстенькая и странно горячая, как только что вынутый из печи колобок. Широкое пухлое лицо показалось Аякчан знакомым, но сейчас ей было не до воспоминаний. Она извернулась, откатываясь в сторону, снова вскочила. Жрица так и осталась безучастно лежать на земле, хотя Аякчан видела – жива, шевелится! Может, ушиблась сильно? Эрлик с ней! Аякчан завертелась на месте – она была во внутреннем дворике, обнесенном высокой стеной!

Позади нее во вспучившейся ледяной стене дворца разгоралось пятно красного света. Многосуставчатая шестипалая лапа высунулась сквозь стену, впилась когтями в песок дворика… с громким чпоканьем, как пробка из бутылки, из стены выскочила Демаан. Ее алый пылающий глаз вперился в девочку с жадным торжеством. Аякчан со всех ног рванула к стене дворика – Демаан со свистом понеслась за ней. Девочка ощутила вонючее дыхание у себя за спиной. Хрипло хохоча, Демаан сделала круг у нее над головой…

Заливающий дворик серебристый свет луны померк. Дворец верховных накрыла громадная тень. Огни в светильниках затрепыхались от сильного порыва ветра – и начали гаснуть один за другим. Прямо перед Аякчан, вздымая крыльями песок, рухнул громадный – просто невиданных размеров! – орел. Даже на клюве орла его написано тягостное недоумение, будто он сам не понимал, как тут очутился, а вокруг его тела, медленно расползаясь, клубилась серая туманная мгла междумирья.

– Прыгай, чуда! Запрыгивай, кому говорят! – заорал откуда-то сверху знакомый мальчишеский голос, и Аякчан сиганула орлу на шею.

Удар крыла громадной птицы отшвырнул Демаан в сторону – и орел кругами пошел вверх, набирая высоту. Гоня крыльями ветер, он пронесся над стеной – под Аякчан замелькали изукрашенные то узорами, то целыми ледяными фигурами крыши богатого прихрамового квартала.

Аякчан оглянулась. Тяжело ныряя в воздухе, следом неслась Демаан.

– Скорее, орел, скорее, миленький! – вцепившись обеими руками в толстые перья, закричала девочка.

Будто почуяв настигающую сзади опасность, орел быстрее заработал крыльями… Летящая следом Демаан наддала тоже – верховная жрица не собиралась сдаваться! Ее многосуставчатая лапа потянулась-потянулась-потянулась… Кривые когти защелкали у самого орлиного хвоста.

– Вж-жик! – даже сквозь свист ветра Аякчан услышала басовитое жужжание пчелы. Это в морозную-то Ночь? Девочка снова оглянулась – и успела увидеть, как что-то маленькое, рассыпающее вокруг себя красные искры, промелькнуло между ней и Демаан. Жрица заорала от боли – начисто срезанный длинный палец с кривым когтем, кувыркаясь, полетел вниз. Из обрубка толчками хлынула черная кровь.

– Вжик! Вжик! Вжик! – стремительно вертясь, десятки маленьких стальных дисков с крутящимися вокруг них шлейфами Рыжего огня ринулись к Демаан, словно вгрызаясь в нее. В десятке мест на ее лохмотьях вспыхнули крохотные костерки. Жрица завихляла в воздухе – и, выпуская струи вонючего черного дыма, рухнула на изукрашенную скульптурами зверей крышу, прямо под копыта застывшего у края гигантского ледяного кабана.

– Так тебя, ведьма голубоволосая! – раздался торжествующий вопль.

И тут же Аякчан услышала перезвон шаманского бубна. Кабан медленно шевельнул клыкастой башкой – туда… сюда… Мелкая ледяная крошка осыпалась на крышу. В ледяных глазах вдруг вспыхнул алый Огонек ярости. Оглушительно захрюкав – будто льдины на реке столкнулись, – кабан поддел поднимающуюся жрицу клыками, отшвыривая ее прямо в лапы вставшего на дыбы медведя. Искусно выточенные изо льда когти со скрежетом сомкнулись вокруг брыкающейся верховной.

– Сюда! Сюда! – на соседней крыше, держа над головой расписной бубен, приплясывала маленькая мальчишеская фигурка. Мерно взмахивая крыльями, орел устремился прямо на этот бубен.

– Куда? Застрянем! – завизжала Аякчан, но гигантский орел уже ринулся прямо на маленький кожаный круг.

– Вш-ш-ших! – нахлынула мгновенная тьма.

Распростерши крылья, орел парил над темными водами Великой реки. Вокруг клубилась серая мгла междумирья. Кубарем Аякчан слетела с широкой спины птицы и шлепнулась на серый берег, ткнувшись носом в чьи-то босые ноги.

– Вставай! – мрачно буркнули над головой… и Аякчан уцепилась за протянутую ей руку.

Рывком ее поставили на ноги – и она оказалась лицом к лицу… с Айгыр!

– В-верховная? – заикаясь, переспросила девочка, – Вы… вы живы!

– Какая я теперь верховная! – отмахнулась Айгыр, и тут Аякчан поняла, что жрица и впрямь изменилась. Лицо не казалось таким льдисто-прекрасным, да и лишенной возраста ее бы уже никто не назвал. Айгыр выглядела не намного старше Аякчан – просто угловатая встрепанная девчонка Дней пятнадцати-шестнадцати. Да еще и с роскошным синяком под глазом.

– Это… так, – поймав взгляд Аякчан, бывшая верховная смутилась, быстрым движением дотрагиваясь до синяка, будто хотела стереть его. – Одна старая подружка в Нижнем мире поприветствовала… за все эти Дни заждалась… Ничего! Разберемся. – И в этом обещании звучала такая угроза, что Аякчан невольно даже посочувствовала «старой подружке». Видит Огненноглазая, лучше бы она встретила Айгыр как-нибудь… полюбезнее.

– А ты могла бы и запомнить, что мы, албасы, совсем не помираем! – обычным наставническим тоном пробурчала Айгыр.

Позади них что-то заскрипело. Аякчан обернулась – в серой полумгле прорезался залитый серебристым светом луны дверной проем.

– Ох! А я же тебе ничего не успела объяснить! – всполошилась Айгыр и, ухватив Аякчан за руку, поволокла ее прямо к двери. – Да шевелись же ты, опоздаешь! Скорее, скорее! – Айгыр зачем-то наскоро отряхнула на ней меховые штаны и одернула рубаху. – И помни! – знакомым жестом поднимая палец, провозгласила она. – Все, что тебе нужно, – ищи при Храме! Ну, пошла! – Айгыр развернула Аякчан спиною к себе и сильным толчком отправила в дверной проем. – Помни – при Храме! – летя сквозь лунный свет, услышала несущийся ей вслед крик Аякчан. – Сохрани Черных! Найдите своего четвертого! Защити Среднюю землю! И кстати – если отправишь ко мне Демаан, я буду тебе благодарна!

Лунные блики брызнули во все стороны, как разбегающиеся зайцы.

– А-ах! – И Аякчан с высоты рухнула кому-то на руки.

Они замерли, ошалело глядя друг на друга – она и Хакмар. Посреди освещенной голубыми Огнями улицы, где проходящие мимо люди удивленно оглядывались на странную парочку.

Свиток 26

Как герои уже было навострили лыжи

– Уходим быстрее, однако! – озабоченно озираясь, поторопил их Донгар. – Или ты девочку-жрицу так и понесешь? – поинтересовался он.

Хакмар и Аякчан одновременно повернули головы, уставившись на шамана в полной уверенности, что тот над ними издевается. Но тощая, с запавшими щеками физиономия Черного была убийственно серьезна – он и впрямь не видел ничего особенного в том, что Хакмар двинется через весь город с Аякчан на руках. Ну устала девочка-жрица, на птичках налеталась!

Не говоря ни слова, Хакмар разжал руки. Аякчан шлепнулась на присыпанный песком лед тротуара, но тут же вскочила и зло уставилась на обоих мальчишек.

– Теперь и я свалившихся с неба жриц подбираю – это заразное, наверно, – пробормотал Хакмар, схватил Аякчан за руку и поволок ее вдоль улицы, плечом расталкивая попадающихся навстречу людей. Донгар с бубном под мышкой поспешал следом. Аякчан просто спиной чувствовала, как прохожие глядят им вслед!

– Что произошло? – вырвав руку из ладони Хакмара, Аякчан встала посреди дороги.

– Это ты нам скажи! – фыркнул в ответ Хакмар. – Мы только видели, как тебя стражники окружили! Я был уверен, что ты нас Храму закладывать побежала, но вот этот… – он кивнул на Донгара, – все твердил – спасть ее надо, спасать… Причем он, кажется, был абсолютно уверен, что стражники тебя загребли по собственному почину, без разрешения жриц! – кузнец метнул быстрый насмешливый взгляд на шамана.

– А за что девочку-жрицу хватать? – невозмутимо возразил Донгар. – Девочку-жрицу награждать надо, она мэнквов перебила!

Аякчан невольно покраснела – и тут же разозлилась сама на себе. Да, собиралась! И еще обязательно их заложит! В конце концов, кто они ей – братья родные? Так братца своего противного она бы уже давно…

– Ну мы по крышам – и за тобой, – не обращая внимания на ее смущение, продолжал Хакмар. – Отличные здесь крыши, ничего не скажешь, – одобрил городскую архитектуру горец. – Прятаться на них – милое дело! Мы как раз к тому дворцу подобрались, куда тебя завели, а тут ты прямо из стенки вываливаешься в таком виде, будто тебя твои ведьмы на растопку пустить собирались! Ну, Донгар птичку высвистнул и сам за тобой рванул – а я за ним, – добавил Хакмар, старательно намекая, что уж он-то за Аякчан бегать ни за что бы не стал. Другое дело – с приятелем по крышам пробежаться, в пролетающих мимо жриц стальными звездочками с Рыжим огоньком пострелять. – Что хоть за чудище за тобой разлетелось?

– Верховная жрица Храма Демаан, – уныло откликнулась девочка. – Ну… вообще-то она еще и албасы Нижнего мира…

– Ух ты! – восхитился Хакмар. – А чего ей от тебя надо было?

– Ну… Вообще-то… – девчонка снова замялась, лихорадочно соображая, что рассказывать, а что придержать – и будет ли ей с того выгода. Или лучше рассказать все? – Я видела, как она убила… ну, вроде как убила… верховную жрицу Айгыр – которая еще и албасы Верхнего мира!

– Так надо немедленно рассказать другим жрицам! – всполошился Донгар. – Что у них албасы в Храме затаились!

– Кому рассказать? – уныло вздохнула Аякчан. – Верховным Айбансе с Дьябыллой? Так они тоже обе – албасы! И я – я! Тоже! Ты правду говорил, я – албасы! – Все ее раздумья и расчеты летели к папаше Эрлику, Аякчан чувствовала, как пережитое просто прет из нее, прорываясь наружу истерическим криком. Девчонка остановилась посреди улицы, не обращая внимания на толкающих ее прохожих. – Не человек! Албасы Голубого огня, можешь радоваться! И это я – слышишь, я! Я тысячу Дней назад создала Храм! И тебя убила! – она сильно толкнула Донгара ладонью в грудь. – И тебя, может быть, тоже… – она повернулась к Хакмару.

– Ти-их-а-а! – прошипел мальчишка, дергая ее к себе и накрепко зажимая рот. – Это она в сказительницы… да-да, в сказительницы готовится. – Он неловко улыбнулся небольшой толпе любопытных, успевшей собраться вокруг них. – Сказ про жриц и черных шаманов… Увлеклась немножко. – Хакмал потащил девчонку в щель между ледяными домами. И руку от ее рта не убрал, пока они не оказались в глубокой тени, подальше от освещающих улицу чаш с Голубым огнем. – Все я да я… – не выпуская больше руки Аякчан, он быстро повел ее дальше, стараясь не высовываться из тени домов. – Меня, между прочим, вот он убил! – неохотно кивнул на Донгара мальчишка. – Ну… не совсем меня, а этого… черного кузнеца!

– Ай-ой, Хакмарчик! – Перепуганный Донгар уставился на кузнеца виноватым взглядом печального ежика. – Я даже не знаю, однако, как у меня так неправильно получилось! В смысле, не помню… А мне… Как думаешь, мне обязательно это снова делать?

– Можешь не делать, – торопливо согласился Хакмар. – Я разрешаю.

Донгар мгновенно повеселел:

– Лучше я черную женщину убью – пока она больше никого не забрала!

– Без меня! – рявкнула Аякчан и тут же испуганно втянула голову в плечи, косясь на окна ледяных домов.

– А без тебя я не могу! – растерялся Донгар. – Албасы нижняя из Среднего мира сама не уйдет – только ежели ее черный шаман изгонит! А чтоб изгнать – найти надо, а город большой, однако, тут ее можно Днями искать…

– А Великая река выходит, маленькая? – насмешливо поинтересовалась Аякчан. Нет, тысячу Дней назад эти Черные, похоже, сами нарвались! Если они могли всех албасы по другим мирам разогнать – неудивительно, что от них поспешили избавиться. Она бы и сама поспешила!

«А ты и поспешила. Я – поспешила», – сказал в ее собственной голове уже знакомый, холодно-рассудительный женский голос. Только сейчас он был окрашен печалью.

– Так ты ж албасы! Ты другую албасы враз почуешь! – все пытался ей что-то объяснить Донгар.

– Знать ничего не желаю! – отрезала девочка, отвечая то ли ему, то ли тому печальному голосу. – Сесть себе на голову больше не дам! Голубой огонь, между прочим, для того и создан был, чтоб я от тебя… Ну, не совсем я и не совсем от тебя… В общем, чтобы Мать-основательница от того Великого Шамана отбиться могла!

Донгар перевел страдальческий взгляд на Хакмара, явно требуя, чтоб тот вмешался.

– Мы неправильно подходим к проблеме черной женщины! – неожиданно выдал Хакмар. – На самом деле она всего лишь частный случай, а нам следует взглянуть на проблему в целом и искать первопричину… – переулок вывел их на довольно широкую и людную площадь, Хакмар двинулся через нее, лавируя между прохожими.

– А можно – на понятном сивирском языке? – спотыкаясь, фыркнула волочащаяся за ним Аякчан. – По-тувински там или по-хакасски…

Хакмар досадливо обернулся.

– Просто если подумать – чего ни один из вас не сделал! – смотрите, что получается… – Он даже остановился на углу у лавчонки со всякой всячиной – гребнями, разноцветными платками, костяными бусами – и, слегка покачиваясь, когда кто-то из толкущихся у прилавка покупателей задевал его плечом, принялся деловито загибать пальцы: – Мы какбудто движемся от одной беды к другой! Сперва кули – духи болезней, потом мэнквы, потом Черная… Прибьем Черную – опять какая-нибудь пакость поналезет… – Он брезгливо скривил губы, и Аякчан моментально вспомнила слова верховной насчет того, что черный кузнец всегда терпеть не мог всякую Нижнюю нечисть. Еще один повод больше никогда, никогда-никогда, не шастать между мирами, не обрастать когтями и раздвоенным языком. И никакой шаман ее не заставит! – Но раньше-то их всех не было, – продолжал рассуждать Хакмар. – Значит, есть какая-то общая причина, по которой они наверх рванули! Какая?

«А действительно, какая?» – Аякчан слегка ошарашенно уставилась на мальчишку-кузнеца. Вопросы задавать легко, а попробуй догадайся! Мудрецом надо быть!

– Рыжий огонь! Чэк-наи! – вдруг выпалил Донгар. – У нас в пауле чудища Вэс с двумя хвостами отморозились, когда чэк-най поднялся! Как Рыжее пламя вылезет из-под земли, так с ним и еще какая беда!

Аякчан раздраженно поглядела на шамана – теперь будет думать, что самый умный? И просто чтоб не дать ему загордиться, буркнула:

– Осталось только выяснить, отчего сами чэк-наи поперли! Их-то раньше тоже не было!

– Это ты, конечно, верно догадалась, – с неохотой признал Хакмар. – Надо искать причину самих чэк-наев, иначе Донгар нас до конца Дней заставит за нижними духами гоняться – то за одним, то за другим!

– А давайте мы их обеих поищем – и причину, и черную женщину? – переводя глаза с кузнеца на девочку и обратно, жалобно протянул шаман. – Пока она еще из кого душу не высосала!

– Давайте сперва домой доберемся? – предложила Аякчан, которой не хотелось искать ни причину, ни женщину, а хотелось только спать! Может, немного сна – и она все-таки смирится с тем, что узнала? И поесть не мешает. Интересно, от рулета хоть что-то осталось?

– Домой, – неожиданно печально вздохнул Хакмар. – Разве ж чужая кузница – это дом?

– А у меня все дома такие – чужие, – небрежно передернула плечами Аякчан, вспомнив свой жалкий закуток в отцовском чуме, а потом – длинные ряды ледяных лавок под казенными матрацами в школьной спальне. И тут же торопливо добавила, чтоб никто не подумал, что она на жалость напрашивается: – Нигде надолго задержаться не получается.

Громкий звон медного била заставил их удивленно обернуться. Через площадь двигалась неторопливая процессия. Впереди вышагивал тот самый похожий на медведя парень – даже не парень, мальчишка, просто здоровый очень, – которого они видели у ворот. В одной руке он с легкостью волок большую и, видно, тяжелую тарелку, в которую и колотил таким же медным молотком. Создаваемый им грохот напрочь перекрывал даже шум и гам заполненной людьми площади. Следом за ним гордо, весь преисполненный значимостью собственной миссии, вышагивал тоже старый знакомый – арестовывавший Аякчан мелкий Храмовый десятник с берестяным свитком в руке. Дальше для большей солидности маршировала пара городских стражников с копьями. Процессия остановилась. Здоровенный парень еще разок шарахнул в било – тонкий отзвук меди завис в оглушительной тишине. Прочистив горло, мелкий стражник развернул свиток и с подвыванием, как волк в лунную Ночь, затянул:

– Слу-ушайте, люди Сивира, слу-ушайте! Разыскивается – девица, именем Аякчан, тринадцати Дней от роду, мошенница, имеющая наглость выдавать себя за ученицу Огненного Храма! Да с нею – южанин, за кузнеца себя выдающий, вооружен мечом…

– Убийца небось, – уверенно прошептал круглый, похожий на колобок на ножках, мужичонка в мохнатой малице, прижимая к себе такой же круглый бочонок с сочащимся сквозь щели рассолом. – Девка под храмовницу подделывается, чтоб в дом пустили, а южанин мечом по горлу – р-раз!

– Точно-точно! Уж двадцать человек в одном только нашем городе зарезал, – с уверенностью, будто сама была свидетелем каждого из двадцати убийств, кивнула худая тетка. – Южане – они все такие!

– …Да с ними – хант-ман лесной… – продолжал выкрикивать стражник.

– Проводник, – припечатал мужик с бочонком. – От города к городу бандюг водит – один подчистую вырежут, за другой принимаются!

– И награбленное прячет! – взвизгнула тетка. – У них, у хант-манов, поляна такая есть, они туда дань Золотой Бабе сносят – там все деревья золотыми ожерельями увешаны, земля самоцветами по колено завалена, а кто чужой оттуда хоть камешек возьмет – у того рука сразу отсохнет! Вот там эти бандиты добычу и прячут!

– И никакие они не бандиты вовсе! – немедленно вмешался щуплый парень с перепуганной физиономией. – Это только Храмовые так говорят, чтоб в своем слабосилии не признаваться! А на самом-то деле… – он понизил голос еще больше, заставляя собеседников сдвинуть головы поближе, – Черные вернулись!

– Ах! – троица дружно отпрянула друг от друга, будто страшные Черные выскочили прямо между ними.

– А что ж? – дрожащим голосом пробормотал мужик с бочонком. – Огонь-то Рыжий, подземный, уж с неба сыпался – а как он туда забрался да откуда взялся?

– По всему выходит – Черные! – с неприкрытым торжеством объявил парень. – Двоюродный брат соседа моего соседа сам слышал – камлает в городе кто-то! Это в Ночи-то!

Дружное «ах» раздалось снова! Аякчан и Хакмар, при первых словах стражника нырнувшие под прикрытие высокого прилавка, переглянулись и стали вертеть головами, отыскивая шамана. Но Донгара рядом не было!

– А девчонка-то, девчонка! – парень аж захлебывался, сбиваясь с шепота на крик и тут же опасливо начиная шептать снова. – Девчонка, думаете, кто? Албасы, вот кто! Ведьма, как есть ведьма! На то шаман и камлал – из Нижнего мира ее зазывал! В городе народ целыми семьями мрет, и у всех – вот так подземным Огнем поперек лица, – парень наискось полоснул ладонью себя по носу. – Она, албасы, помечает всех, кого жрать будет! А первым делом саму верховную жрицу Храма поймала да съела!

– Которую верховную – их четыре вроде? – деловито поинтересовалась тетка.

– А всех! – немедленно заключил парень. – Волосы с головы вместе с кожей содрала и на себя напялила – храмовницей теперь прикидывается, чтоб к людям поближе подобраться да кровь из них пить!

– Храмовницы, они и без того… кровь-то… из людей-то… А то – еще и албасы! – запечалилась тетка.

– Слышь… – придвигаясь совсем близко, прошептал парень. – Выходит, верно говорят люди господина Советника… – он нервно огляделся и понизил голос еще больше, – что жрицы-то наши не умеют вовсе ничего – раз албасы даже с их верховных волосья дерут! Только приношения грести и могут…

– Тихо ты, парень! – шикнул на него мужик с бочонком. – Совсем дурной – посередь народу такое сказать… – Он тоже огляделся. – Услышит кто – пропадешь! И мы с тобой!

– Без того все пропадем! – твердо, как о свершившемся факте, объявила тетка.

Мужичок хотел возразить… и передумал. Только вздохнул тяжко – и уныло поглядел на свой бочонок.

– И брусника вздорожает моченая, – сказал он. – Что на Сивире ни делайся, а брусника все дорожает и дорожает!

Напряженно прислушивающийся Хакмар принялся ожесточенно сдирать с себя куртку.

– Накинь на голову, – скомандовал мальчишка, тыча куртку Аякчан в руки. – Твои волосы привлекают внимание, а нам еще нашего чуда найти нужно, куда он пропал!

– Думаешь, с курткой на голове я привлеку меньше внимания? – злобно прошипела девочка, а зубы у нее нервно постукивали – вот теперь она точно пропала! Мать-Огненноглазая, помоги! А, все равно не поможет – от этих родителей, хоть земных, хоть небесных, толку, как… как от их черного шамана!

Послышался шорох, и под прилавок, где они прятались, на четвереньках вполз Донгар.

– Надевай, девочка-жрица! – сказал он, протягивая Аякчан платок в крупных снежинках.

– Ты где его взял? – подозрительно поинтересовался кузнец.

– Купил! – оскорбился шаман. – Вон, на прилавке лежал!

– А хоть бы и не покупал! – уничтожающе глянув на Хакмара, Аякчан схватила платок. Нашел время из-за грошовой тряпки переживать! – Уходим, быстро! – И, наскоро запихивая волосы под платок, так же на четвереньках двинулась вдоль прилавка.

Догнавший ее Хакмар рывком поднял девчонку на ноги.

– Спокойнее, просто иди – и никто на тебя не посмотрит! – сквозь зубы процедил он. – У тебя даже есть время Донгару спасибо за платочек сказать!

Аякчан возмущенно уставилась на мальчишку. И без «спасибо» его распрекрасный Донгар как-нибудь не облезет! Из-за него все, если б он ее своим камланием к Великой реке не загнал… «То что б было? – ехидно осведомился все тот же холодно-рассудительный голос, последнее время все чаще звучащий в ее душе. – Айгыр позабыла бы, кто ты такая? Или Демаан передумала убивать Айгыр? И спасибо тоже можно сказать – а то в следующий раз мальчишки еще подумают, стоит ли им спасать такую неблагодарную… гм, ведьму».

– Спа… Спасибо, – оборачиваясь на шагающего позади них шамана, пробормотала Аякчан. – За платок и… за то, что меня вытащили! Вам обоим спасибо!

– Надо же – сказала. Не иначе, что-то большое в лесу сдохло, – буркнул Хакмар.

– Не благодари, девочка-жрица! – торжественно провозгласил Донгар. – Я теперь понял все! Храм – он не всегда прав!

Хакмар на этих словах аж споткнулся, чуть не сбив с ног Аякчан.

– Все, – почти безнадежно сказал он. – Массовый падеж мамонтов! Проблема Вэс решена! Донгар, ты ли это? – он покосился на шамана, будто перед ним и впрямь предстало чудище Нижнего мира. На всякий случай ускорил шаг, сворачивая с шумной площади в переулок. Аякчан шмыгнула следом и нервно перевела дух, когда людная площадь осталась позади. Хотя народу было немало и здесь – любопытно вытягивая шеи, все поспешали к площади. Ребятам приходилось лавировать против встречного потока прохожих.

– Мальчик! – едва не налетев на Хакмара, в унисон пропели две очень похожие девочки в таких же простеньких, как на Аякчан, платках. – Что там на площади случилось, мальчик?

– Черный шаман из-под земли выскочил, – буркнула Аякчан, недовольно косясь на них. Других мальчишек им на улице не нашлось?

– Ай-ой! – сестры вцепились друг в друга, глаза их стали круглыми от ужаса. – Он нас всех пожрет! – И, не разжимая рук, бегом кинулись прямиком на площадь. Видно, чтоб оголодавший Черный не разыскивал их по всему городу.

Донгар укоризненно покосился им вслед и продолжил бормотать за плечом у торопящейся вперед Аякчан:

– Сбился с пути Храм – вот что! Я это только сейчас понял! Я видел – на указе, что стражник читал, Храмовая печать висела! Не мог, значит, тот стражник сам все сочинить! Это жрицы про нас так врут – и не краснеют!

Аякчан хмыкнула – во дает! Да если б жрицы краснели каждый раз, как врали, их бы давно из голубоволосых в красномордых переименовали! Они свернули в кузнечную слободу. В конце улочки виднелось приютившее их подворье кузнеца Буты.

– Потому ты и пришла на Среднюю землю, Мать-основательница Храма! – торжественно провозгласил Донгар. – Чтоб беду поправить, снова Храм правильным сделать! Не ты мне должна помогать – я тебе помогать буду! Сначала мы черную женщину найдем, потом причину выясним, Храм поправим, потом весь Сивир…

– Подровняем, – в тон ему закончил Хакмар. – Горы снесем и Ледяное море Байгала засыплем, реки вспять повернем…

– Слушайте, вы! – придерживая под подбородком норовящий свалиться платок, прошипела Аякчан. – Никого я не собираюсь искать! Ни женщину, ни причину, а реки сам поворачивай, если с речными духами договоришься! Вы что – не поняли? Храм объявил на нас охоту! Единственное, что мы можем, – бежать отсюда скорее, пока нас не схватили и втихую не прикончили!

– Бежать, а Черную тут оставить? – кажется, впервые Донгар посмотрел на «девочку-жрицу» с возмущением.

– Ничего, главное, вещи не оставлять, – хладнокровно отрезала Аякчан, торопливо шагая к подворью приютившего их кузнеца.

Черная его волнует! Она тут всю свою жизнь оставляет, все мечты, все надежды! Не будет ничего: не то что Ледяного трона – смешно сейчас и думать о таком! – не будет ни положения жрицы, ни обеспеченной жизни. Сейчас ей даже хуже, чем два Дня назад – тогда у нее был хоть и нежеланный, но жених, хоть и неласковый, но дом. А сейчас? Рубаха с чужого плеча да штаны… с чужой задницы. Вот так вот, дочь Эрлик-хана и Уот Огненноглазой! Легко Айгыр в междумирье говорить, что, мол, все нужное Аякчан есть при Храме! Будто Аякчан сама того не знает! Только Храм мог дать ей то, о чем она мечтала: возможность доказать всем, и в первую очередь себе, что она – не никто, не ничто, не вещь, которую можно использовать для своей выгоды и выкинуть за ненадобностью, у нее своя воля, своя жизнь! Теперь все кончено – для ученицы Аякчан нет больше дороги к Храму! И даже откупиться, сдав Черных, не получится. Для Демаан они все трое из одной компании, в одном Костре гореть будут!

Аякчан вихрем ворвалась на подворье. Хозяева так и не явились, вот и хорошо. Аякчан забежала в остывшую кузницу и принялась лихорадочно увязывать их полураспакованные вьюки. Подхватила один тюк, вывалилась на двор, где за загородкой бродили непривязанные олени.

– Обещал помочь – давай, помогай! – сваливая тюк у ног мальчишки, скомандовала она Донгару. – Вещи собирай! А я еды прихвачу.

Она решительно направилась к бревенчатому дому.

– Знаешь, в виде исключения я с ней согласен, – пробормотал у нее за спиной Хакмар. – Много мы кому поможем, если нас Храмовая стража загребет! Уезжать надо!

Аякчан тихо приоткрыла скрипучую дверь на ременных петлях. Внутри было темно – даже Огонь в очаге потух. На ощупь Аякчан двинулась к столу – подвернувшаяся ей под руку глиняная миска громко задребезжала.

– Кто? Кто здесь? – послышался в темноте испуганный детский голосок. – Мама? Папа?

– Тише, Нэлэнчик! Это не мама, – прошептала Аякчан. – Это я…

– А, Аякчан, – послышался сонный зевок, и Аякчан наконец разглядела смутный силуэт лежащей у очага девочки. – А ты еще что-нибудь вкусненькое потом приготовишь? – Нэлэнчик завозилась, поудобнее умащиваясь на лавке, укрывающая ее рысья шкура сползла на присыпанный хвоей пол.

– Я… постараюсь, – пробормотала Аякчан. Она подняла шкуру и укутала худенькие плечики девочки.

– Какая ты хорошая, Аякчан, – не поднимая мордашки от укрывающих лавку шкур, сонно вздохнула Нэлэнчик. – Вот бы мне такую сестричку!

Почувствовав, как совершенно неожиданный – и ненужный, ненужный! – комок встает в горле, Аякчан погладила засопевшую малышку по спутанным волосам и, так и не взяв ничего из еды, выскользнула наружу. Ничего, как-нибудь управятся!

Во дворе яростно препирающиеся рядом с уже оседланными и навьюченными оленями мальчишки разом смолкли и уставились на нее, будто ожидая окончательного решения. У нее нет сил с ними спорить. Аякчан молча ухватила оленя за узду – и повела к воротам. Она уезжает. Они – как хотят! Аякчан толкнула створку…

Проклятье! Девочка резко отпрыгнула назад. Хозяева возвращаются. Нельзя попадаться им на глаза – неизвестно, что они устроят! Потянув оленя за повод, Аякчан втащила его под прикрытие кузницы, взглядом велев мальчишкам тоже спрятаться. Сейчас хозяева уйдут в дом – и они смогут выбраться!

Воротная створка яростно грохнула.

– Это они! Говорю тебе – те самые бандиты! – раздался звенящий голос Ингамы.

Зажав ноздри оленя рукой, чтоб зверь не выдал их фырканьем, Аякчан осторожно выглянула из тени.

Уперев руки в бока и зло подавшись вперед, Ингама стояла перед мужем.

– Сам слышал, что глашатай кричал! Южанин за кузнеца себя выдает!

– Как же выдает, когда и правда – он получше меня кует, – всей пятерней скребя коротко стриженную голову, прогудел Бута.

– А как бы он себя выдавал, если б ковать не умел? – немедленно возразила Ингама. – А девчонка, люди говорят, и вовсе ведьма. Как хочешь, а я к стражникам иду, – Ингама летучей мышью метнулась в дом. Продолжающий потерянно чухать затылок Бута поплелся за ней.

Приложив палец к губам, Аякчан потянула повод и двинулась к воротам. Мальчишки неслышно крались за ней – судя по напряженному лицу, даже Донгар понял, что отсюда надо удирать! Олени тихо переступали копытами по заснеженному двору. Лишь бы сбруя не звякнула, лишь бы створка не заскрипела.

В доме что-то двигали, и хлопали крышки сундуков.

– Ищешь-то что? – несчастным тоном спросил Бута.

– Платок свой новый – не могу ж я к стражникам, как нищенка, идти! Они меня и слушать не станут! Да зажги же Огонь, Бута!

Послышалось настырное щелканье Храмика – и стук дверцы очага. Щель под дверью засветилась голубизной – внутри разожгли Огонь. На подворье Аякчан ухватилась за засов – и неслышно потянула створку на себя.

– Нелька, хватит спать! – прикрикнула Ингама. – Платка моего не видела?

– Не-а, – сонно зевнула Нэлэнчик. Лавка заскрипела – видно, девочка повернулась лицом к родителям.

Стук крышек прекратился. В доме воцарилась страшная тишина – более оглушительная, чем любой шум. Аякчан, с оленем в поводу уже двинувшаяся в ворота, невольно замерла, занеся ногу над порогом.

– Что это? – громким шепотом спрсила Ингама. – Бута, что это? Нэлэнчик, доченька… Не-елька!

Аякчан знала, что надо бежать – убираться отсюда сейчас же, покуда хозяевам не до них. И она побежала – отшвырнув повод оленя, кинулась обратно в дом, где, захлебываясь слезами, Ингама выкрикивала имя дочери.

Едва не сорвав дверь с ременных петель, девчонка ворвалась внутрь…

Стоя на коленях перед лавкой, Ингама держала в ладонях заспанное и слегка недоумевающее личико дочери.

Поперек смуглой детской щечки, будто метка, проведенная длинным когтистым пальцем, тянулась красная полоса ожога.

– Черная женщина! – прошептал возникший у Аякчан за спиной Донгар.

Свиток 27

В котором охота на черную женщину продолжается

– Нэлэнчик! Маленькая… – С расширенными от ужаса глазами Аякчан невольно шагнула к девочке – ноги почему-то враз ослабли, ее повело в сторону, Ингама, прижимающая к себе дочку, мерцала, как отражение в воде. Аякчан обнаружила, что стоит, ухватившись за бревенчатую стену с законопаченными коричневым мхом щелями. Кто-то держал ее за плечо – медленно, с трудом повернув голову, она обнаружила рядом с тревогой глядящего на нее Хакмара. Аякчан с недоумением покосилась на мальчишку, потом на стену – это что еще такое? С чего она эдакой нервной заделалась! Слабость да страдания душевные дочкам богатых родов вроде Тайрымы дозволены, а ни голодранке из стойбища, ни… ни дочери Эрлика Нижнего и Уот Огненной такая роскошь не положена! Аякчан зло дернула плечом, стряхнув Хакмарову руку. Расправила плечи – до хруста в позвоночнике! – и, сохраняя на лице невозмутимую и даже равнодушную мину, шагнула к малышке. Спокойнее, спокойнее, Нэлэнчик совсем крошка, нельзя испугать ее, чтоб даже не догадалась, какая опасность ей грозит!

– Нет! Не подходи! – завопила Ингама, обхватывая дочь руками. Прижимая девочку к себе, она шарахнулась от приближающейся Аякчан, рухнула с лавки, увлекая ребенка за собой. Завозилась на полу, неспособная встать сама и не давая подняться перепуганной Нэлэнчик.

Старательно сохраняя невозмутимость, Аякчан некоторое время сверху вниз глядела на эту возню, потом нагнулась, ухватила переполошенную женщину за меховой капюшон и вздернула на ноги.

– Спасибо, – полузадушенно прохрипела Ингама, посмотрела на Аякчан, и глаза ее налились каким-то кукольным ужасом, выпучились, как круглые пуговицы на лице тряпичной иттэрма. – Уйди, уйди, это все ты, ведьма! Ты убила мою дочь! – завизжала Ингама, сгребая Нэлэнчик в охапку и всем телом вжимаясь в бревенчатую стену.

– Мам, ты чего? – выкручиваясь из обхвативших ее голову рук, пробубнила Нэлэнчик. – Никто меня не убивал! Это ж Аякчан, мы с ней дру-ужим! – протянула девочка.

– Не убила, так еще убьет – будешь знать, как дружить с кем попало! – немедленно рявкнула мамаша, и тут же рот у нее перекосился, она схватилась за голову и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону. – Доченька моя бедная, дитятко мое ненаглядное, пропала моя девочка, злобная албасы ребенка моего пометила, погубит теперь, лютой смертью изведет!

Нэлэнчик недоверчиво посмотрела на бьющуюся в истерике мать, губешки у нее задрожали, и она басовито заревела, разбрызгивая слезы со смуглых щек.

– Не бойся! – словно воодушевленная этим отчаянным ревом, Ингама дернула дочь к себе и крепко стиснула ее вздрагивающие плечики. – Я тебя спасу! Я спасу тебя, доченька! – Ингама с силой оторвала от себя зареванную Нэлэнчик и пихнула дочь в сторону безмолвно замершего в углу мужа. – Не подпускай ведьму к ребенку! – повелительно крикнула она и вылетела прочь из дому – только дверь грохнула и обвисла на оборвавшейся ременной петле.

– У вас, достопочтенный кузнец, женка всегда такой нервной была? – заступая дорогу нерешительно шагнувшему к дочери Буте, холодно поинтересовалась Аякчан. Она повернулась к кузнецу спиной, и вся ее фигура излучала совершенную, непробиваемую уверенность. Бута потерянно затоптался, почему-то ощущая, что спорить с этой девчонкой в простеньком платочке ему вовсе не под силу!

Аякчан присела на корточки перед захлебывающейся слезами Нэлэнчик. Надо быстро исправлять то, что придурковатая мамаша наделала! Она растянула непослушные губы в улыбке и тоном вредной старшей сестрицы выдала:

– Ой, какая ты страшная стала, Нелька! Сопли из-под носа подбери! Мамы своей, что ли, не знаешь – у нее вечно то от голода все перемрут, то беженцы у людей все отнимут. Никто пока не помер!

Нэлэнчик длинно вибрирующе всхлипнула и недоверчиво поглядела на Аякчан сквозь закрывающие лицо маленькие пальчики.

– Поду-умаешь, мордаху обожгла! – протянула Аякчан. – Вон, иди к тому мальчишке, он на шамана учится, поможет.

Нэлэнчик оглянулась на Донгара и тоном мелкой вредины, торгующейся со врединой старшей, потребовала:

– А ты пирог испечешь?

– Вот еще, только мне и дела тебе пироги печь! – фыркнула Аякчан, потом вроде подумала и неохотно согласилась: – Ладно, будешь слушаться, испеку! – И подтолкнула малышку к Донгару.

И поймала на себе недоверчиво-восхищенный взгляд Хакмара – но ей почему-то сейчас было все равно.

Мальчишка-шаман ухватил совсем успокоившуюся малышку за щеки – и медленно провел над ее ожогом рукой. Кожа на его ладони враз покраснела, Донгар сморщился, как от боли, и на тревожный взгляд Аякчан только медленно опустил веки – да, она, Черная, сомнений быть не может. И именно сейчас, в этот самый момент Аякчан окончательно поверила – это он, Великий Черный Шаман, гроза трех миров и повелитель духов! Таким вдруг собранным, решительным и сильным показался ей обычный тощий мальчишка!

Донгар прижал ко лбу Нэлэнчик собранные щепотью пальцы. Девочка пошатнулась, глаза ее закрылись, и она осела ему на руки.

– Пусть спит, – решительно заявил Донгар, относя девочку на лавку и закутывая ее в потрепанную шкуру. – Не нужно ей видеть, что тут будет. – Он посмотрел на перепуганного Буту и растянул губы в такой же деланой улыбке, какая только что была у Аякчан. – Не волнуйтесь, досточтимый мастер, – слышат духи, все с вашей дочерью будет в порядке!

Аякчан зябко обхватила себя за плечи – духи слышат все, особенно обещания шаманов. Мальчишка явно решил драться до смерти!

– Думаешь, Черная придет? – напряженно спросил Хакмар.

– Обязательно, – Донгар понизил голос, – сперва девочку заберет, через нее родителей возьмет, а после них и всю кузнечную слободу прихватит! – Он с сожалением поглядел на Буту, растерянно поглаживающего косы спящей дочери. – Черной все время души людские нужны, тогда она здесь, в Среднем мире, своей будет, даже сам Эрлик-хан ее назад в Нижнюю землю не затащит. – Донгар вышел на двор и вскоре вернулся – на поясе у него висел вытащенный из тюка шаманский бубен. Хакмар некоторое время смотрел на него – и тоже вышел. Аякчан слышала, как он возится – не иначе, меч достает и куртку с заклепками. Аякчан заметила – всегда он ту куртку надевает, когда опасное дело. Будто оружие, пусть даже Огнем пышущее, поможет против нижней ведьмы, с которой и сам Эрлик сейчас не справится! Ее и бубном не прогонишь, ее можно только растерзать, разорвать горло когтями, спустить в Великую реку ее черную кровь, а тело вколотить прямо в Нижнюю землю! Сила шаманов – всего лишь сила духов, которыми они повелевают, а ни один из Донгаровых духов на такое не способен. Против албасы устоит только другая албасы!

Но она не покорный Донгару дух и ею он не повелевает! Аякчан враждебно покосилась на мальчишек… Те даже не смотрели на нее! И Аякчан поняла – они не станут ее просить! Так и будут молча и сосредоточенно готовиться к бою, в котором у них нет ни единого шанса!

«Ну и слава Огню, даже спорить не придется!» – неуверенно подумала Аякчан. Можно просто вскочить на оленя и убраться подальше, как она и намеревалась, это единственный разумный выход… Но… Мальчишки спасли ее – никто и никогда ее не спасал! Потом они, все трое, ссорились, и она настояла на своем – Хакмар был на ее стороне! Только что они были все вместе, и вдруг она снова осталась совсем одна – как в отцовском чуме, как в школьной спальне… Она еще немного подумала и тихонько подобралась к ошеломленно разглядывающему Донгаров бубен Буте.

– Мастер, а у вас… запас Огня в кузнице есть? – потянув хозяина за рукав, тихонько спросила она.

Бута вздрогнул, отрываясь от созерцания бубна, и виновато посмотрел на Аякчан:

– Последнюю чашу в горн заправил! Думал, поделки твоего дружка продам, – он кивнул на вернувшегося в дом Хакмара, – и новый прикуплю.

– Он мне не дружок! – рявкнула Аякчан, с возмущением глядя на смутившегося кузнеца. Что муженек, что женка, совершенно безответственная семейка! Да будь у нее хоть малый Огнезапас, она встретила бы Черную здесь, в Среднем мире – а так… если она хочет спасти маленькую Нельку и не дать этим двум дурням погибнуть, остается только признать себя Донгаровой албасы!

Девочка чуть не застонала. Выходит, права была Калтащ – есть все же человек, против которого ей не устоять? За поясом ее меховых штанов вдруг что-то шевельнулось. Аякчан недоуменно запустила туда руку – на ее ладони лежало то маленькое и круглое, что кинула ей Калтащ в междумирье над Великой рекой! Крохотное медное зеркальце, то самое, в котором она должна увидеть своего покорителя, того, кто заставит ее принять судьбу албасы. Она и позабыла вовсе! Аякчан медленно поднесла полированную пластинку к лицу, внутренне готовясь увидеть там лицо Донгар Кайгала, Великого Черного – и возненавидеть его до скончания Дней!

Но в медном зеркальце не было ничего… кроме ее собственного отражения! Она… она сама… Все зависит от нее – и даже виноватым никого не сделаешь!

Аякчан вдруг резко дернули за рукав – она вскинула голову и уставилась в потерянную физиономию Буты.

– А твой… твой приятель… – кузнец замялся, подбирая слово, – камлать будет? – Он ткнул грязным пальцем в Донгаров бубен. – Нельзя ж Ночью-то!

– Он мне не приятель! – мрачно рыкнула Аякан. – А вы, Бута, странный какой-то! Кто ж Ночью-то камлать станет, смешно даже?! Он просто вообразит, что нынче День! – И она стиснула медное зеркальце в ладони так крепко, что его края больно врезались в пальцы.

– Тиха-а! – страшным шепотом просвистел Донгар, хватаясь за бубен и колотушку. – Идут!

Хакмар с тихим шелестом потянул из ножен меч…

«Как – идут?» – в растерянности замерла Аякчан. Но… Она же еще ничего для себя не решила! Она – ученица Храма, она должна подумать, взвесить все последствия, она не может так быстро! Она невольно шагнула к дверям… Фу, глупость какая, будто можно попросить черную женщину зайти как-нибудь попозже! Аякчан остановилась… За дверью слышался шорох и шарканье… многих ног. Черная что, подружек пригласила?

Могучий удар с грохотом обрушился на дверь. Аякчан шарахнулась в темный угол. И без того болтающаяся на одной петле створка отлетела, рухнув внутрь дома. Топоча торбозами, ворвалась встрепанная Ингама.

– Не-е, это еще не Черная! – отпуская рукоять меча, с облегчением пробормотал Хакмар. – Это пока еще припадочная!

Свиток 28

О странных похоронах без покойника

– Доченька! – Ингама с воплем рванула к лежащей у очага дочери. – Родная моя, проснись! Да что ж такое – я тебя спасаю, а ты спишь и спишь, не глядишь на меня… Я соседей привела, и шамана нашего тоже! Тебе помогут, доченька, тебе обязательно помогут, – обнимая спящую девочку, зашептала Ингама.

Деревянные ступеньки тяжело заскрипели под шагами, и, заполняя собой весь дверной проем, возник человек в сделанном из перьев облачении белого шамана. Сразу понятно стало, что это шаман кузнечной слободы – плащ аж топорщился на широченных плечищах. Шагая так, что доски пола прогибались, он направился к очагу. В опустевшем дверном проеме немедленно появились физиономии помянутых Ингамой соседей. Аякчан неприязненно поморщилась. На торчащих из-за дверного косяка лицах было написано любопытство и немножко злости. Но над всем этим господствовал мерцающий в глазах страх. Одуряющий смертный ужас, от которого жалобно кривятся губы, дробно постукивают зубы и дрожат пальцы. Ужас, от которого утрачивают разум, превращаются в скулящих тварей или в скалящихся чудовищ, в котором все человеческое тонет, как в болоте, оставляя вместо людей – безмозглую и бессмысленную стаю, готовую как убивать, так и спасаться бегством.

Белый шаман принял из рук Ингамы расслабленное теплое тело дочери и наклонился над ней, напряженно всматриваясь в ее лицо.

– А этот что же – тоже вообразит, что нынче День? – пробормотал Бута и принялся искать взглядом Аякчан, похоже, считая, что она разбирается в шаманских причудах.

Местный шаман вскинул голову, так что украшавшие его шапку перья прошлись по закопченному бревенчатому потолку, а мрачные темные глаза вперились в кузнеца.

– Нашел время шутки шутить, Бута! Беда в доме твоем, кузнец, беда великая! – голос белого шамана стал мерным и в то же время грозным, как рокот темной волны, накатывающей на обледенелый берег. Он начал раскачиваться из стороны в сторону. – Беда страшная пришла, беда черная, в городе беда, в слободе беда! Метит, метит людей злая сила, семьями забирает, улицами губит… Ночью беда пришла, не Днем, Днем побоялась… – Качания его становились все шире, шире, спящая девочка на его руках то взлетала, то опускалась. – Днем белый шаман кузнечную слободу стережет, Днем белый шаман беду бы за косу поймал да по ветру развеял… – черная тень шамана, похожая на встопорщившуюся птицу, расползлась на все четыре бревенчатые стены, вскарабкалась на потолок и замерла там, горестно нахохлившись, – но беда Ночью прокралась, подлая! – мерный речитатив шамана сорвался на пронзительный визг.

Будто эхом в ответ ему взвыла Ингама – и, дергая себя за косы, принялась биться головой о стену. За дверями немедленно завопила какая-то старуха – и даже у топчущихся на крыльце здоровенных кузнецов начали жалостно, как у маленьких, кривиться дубленые физиономии. Дом кузнеца Буты наполнился рыданием, казалось, горе и страх лились через край, захлестывая всю слободу и расползаясь дальше, дальше по городу…

У Аякчан появилось острое желание вылезти из угла, куда она забилась, и отхлестать истеричку Ингаму по щекам, предварительно выпустив когти. Да и Белому тоже всыпать – для ума. Недаром всех этих шаманов в Храме считают мошенниками и прохиндеями! Да и врет он, что Днем мог с нижней албасы справиться! Как есть врет!

– Албасы! – рявкнул шаман так, что Голубой огонь в очаге заметался. Заполнявший дом вой немедленно стих, как отрезанный. – На девочке – метка албасы! – страшным шепотом, казалось, порождавшим в стенах крохотного домика потустороннее гулкое эхо, пророкотал шаман. – Чую… Чую… Здесь… Здесь ведьма!

«Так это ж он меня чует!» – в панике подумала Аякчан. Действительно, кому нужно искать какую-то неведомую черную бабу, когда поблизости есть такая удобная маленькая албасы Голубого огня, да еще без капли Огнезапаса внутри! Можно, конечно, кусаться и царапаться, но… она уныло посмотрела на жадно заглядывающих в дверной проем обитателей кузнечной слободы – их дубленые шкуры даже ее когтями не раздерешь!

Шаман еще качнулся раз, другой… и, мерно притопывая, так, что весь домик затрясся с ним вместе в едином ритме, стал поворачиваться, шаря вокруг пронзительным темным взором.

Вот он уже вполоборота к Аякчан, вон он почти обернулся… Девочка чувствовала, как вибрируют у нее за спиной бревна, будто выталкивая ее прямо на глаза шаману. Увидела, как изменилось лицо Донгара, как Хакмар взялся за меч и осторожно переместился белому шаману за спину… Белый повернулся к девочке лицом – и его темный взор, как копье, ударил в угол, где скрывалась Аякчан. Испуганно пискнув, она шмыгнула сквозь стену.

Ее ноги по щиколотку увязли в сером песке. Вокруг, неспешно перемещаясь, скользил густой серый туман. Позади слышался тихий плеск. Девочка стремительно обернулась – и увидала мерно плещущие у берега темные воды Великой реки. Стук стремительно, с перерывами колотящегося сердца стал успокаиваться. Аякчан огляделась по сторонам. Позади, там, откуда Великая река катила свои воды, серая мгла была окрашена красным, будто сверкал огромный алый рубин. Аякчан поняла, что может пойти туда – и там ей будут рады, и там будет ее дом, и будет ярость, и быстротечная красота схватки, и торжество победы, и упоение унижением побежденного. Аякчан посмотрела вперед, по течению – там мгла отблескивала голубым, будто мерцал вдали гигантский сапфир. Аякчан могла пойти и туда – и там ей тоже будут рады, и там тоже дом, и покой, и власть, на которую никто не смеет посягнуть, и вечная красота бессмертных звезд. Девочка всерьез задумалась – если с Храмом не вышло, может, стоит уйти: туда или туда, вверх или вниз по Реке… Все лучше, чем в чужих штанах скитаться по Средней земле в компании двух ненормальных Черных… Наверное, она и пойдет, вот только поглядит, что там с маленькой Нэлэнчик. Аякчан шагнула к Реке, в непрозрачных водах которой медленно проступили Голубые огни города…

…Шаман кузнечной слободы глупо, как разбуженный филин, похлопал веками, словно не веря, что угол, в который он уставился, вовсе пуст, что окутанной серыми тенями хрупкой фигурки и след простыл. Долгая пауза затягивалась…

– Гм… да… – неловко откашлялся Белый. – Вот… – он стрельнул глазами по сторонам, соображая, не приметил ли кто его смущения. Со всех сторон пялились круглые испуганные глаза обитателей слободы.

– Бум! – шаман гулко топнул ногой в пол – будто ставя некую оглушительную точку. Народ вокруг дружно вздрогнул и шарахнулся, глядя на шамана с бо́льшим страхом, чем смотрели бы на самого Эрлика, Повелителя Нижнего мира, случись тому вылезти из подпола.

– Спасаться надо, люди! – жутко выдохнул Белый, на вытянутых руках вскидывая безвольное тельце Нэлэнчик к потолку. – Не то всей слободой пропадем!

В повисшей оглушительной тишине слышались сдавленные, боязливые рыдания женщин. Держа спящую девочку на поднятых руках и задрав голову к потолку, будто глядя сквозь закопченные бревна в звездное небо, шаман величественным шагом двинулся к двери. Слобожане метнулись в разные стороны, освобождая проход…

– А вы знаете, как остановить нижнюю албасы? – с любопытством спросил мальчишеский голос.

Занесший было ногу шаман замер на мгновение, словно надеясь, что застрявший в проеме тощий тринадцатидневный мальчишка сам опомнится и уберется с его пути. Но мальчишка только с интересом разглядывал его блестящими от любопытства глазами. Понимая, что выглядит глупо с задранным подбородком и воздетыми вверх руками, шаман нехотя опустил взгляд на мальчишку.

– А ты кто такой, что спрашиваешь?

– Я… – обстоятельно начал было тот, но тут вмешался второй паренек в дорогой кожаной куртке с блестящими бляшками из настоящей стали:

– Из тундры он! Ученик тамошнего шамана! Сюда того… опыта приехал набираться! Учиться!

Глядящая сквозь колеблющиеся воды Реки Аякчан увидела, как Донгар на мгновение отвел глаза от спящей на руках у шамана Нэлэнчик, чтобы бросить на Хакмара недовольный взгляд – похоже, этому малодневному Великому Черному так же приятно выдавать себя за ученика шамана, как Хакмару прикидываться подмастерьем кузнеца! А вот Аякчан никогда не стыдилась быть ученицей Храма! Ну-у… по крайней мере до того, как ей объяснили, что она этот Храм и основала!

– Ты девочку усыпил? – голос белого шамана звучал до странности глухо – может, воды Великой реки так искажали звук. – Вовремя, вовремя… Помог… Легче будет… Всем. А сейчас… шел бы ты лучше отсюда, а, парень? – вдруг просительно сказал шаман. – Ну знаю я, как остановить албасы… только мал ты еще такому учиться!

Аякчан вдруг поняла – врет Белый! Нет, не врет… И снова не так! Ни в одном слове вранья не было, но где-то в глубине, в дыхании, в тени, в голове, под сердцем этого Белого таилась ложь чернее самой черной Ночи.

А страшный черный шаман, недоделанное исчадие Нижнего мира Донгар Кайгал расплылся в счастливой, совершенно детской улыбке и радостно толкнул Хакмара локтем:

– Слыхал? Мы-то перепугались, а городской шаман – р-раз! Ночь пришла, камлать не может, а средство против албасы все едино знает! Господин Белый, уж не гоните! – И Донгар закланялся, как деревянная кукла.

Городского шамана искренний восторг тундрового мальчишки вовсе не порадовал.

– Смотри, как бы ты нынче о шаманстве не узнал больше, чем хотел! – рыкнул он и уже без всякой торжественности ринулся к дверям со спящей девочкой под мышкой.

«Донгар, он врет, врет, он что-то недоброе задумал, ну как же ты не видишь, ну ты же черный шаман, должен зло на полет стрелы чуять!» – похоже, даже не осознавая, что белый шаман с девочкой на руках там, в Средней земле, а она здесь, в междумирье, Аякчан ринулась за ним следом – прямо по поверхности Великой реки. Темные воды пружинили под ногами, как лесной мох, но она не обращала на это внимания. Она бежала, стараясь не потерять процессию из виду.

Быстрым размашистым шагом шаман шел вдоль погруженной во мрак улицы. Люди, как черные тени Нижнего мира, в полной тишине выскальзывали из домов, присоединяясь к безмолвной процессии – мужчины, женщины, старики… И ни одного ребенка, кроме спящей на руках шамана Нэлэнчик. В темных водах реки Аякчан удавалось разглядеть то напряженное, будто выхваченный из ножен клинок, лицо Хакмара – похоже, тот тоже не доверял здоровяку-Белому, – то улыбающегося Донгара, аж светящегося от облегчения. Аякчан вдруг отчетливо поняла, как боялся мальчишка-шаман сам, без поддержки, встречаться с нижней албасы, уже утянувшей не одну душу, и как теперь он рад, что есть другое средство, другой способ, не надо быть героем, кто-то другой, большой и сильный, спасет девочку вместо него…

«Но он же врет, этот Белый врет, как же ты не видишь, Великий Черный, ну что ж ты за телок такой доверчивый!» – хотела закричать Аякчан.

Впереди мелькнула невысокая ограда белого дерева… Аякчан поняла – это же то, что Донгар называл «специальным местом»!

– А зачем это мы на кладбище идем, господин белый шаман? – крайне неприятным голосом вдруг спросил Хакмар, оглядывая беспорядочное нагромождение деревянных помостов, на которых громоздились вытесанные из цельных стволов дерева ящики с покойниками, кое-где перемежающиеся с грубо обтесанными ледяными надгробиями.

Не оглядываясь на мальчишку, шаман молча двинулся вперед.

– Должно быть, земля нужна, землей нижнюю останавливать будет, – продолжая восторженно скалиться, пробормотал Донгар.

– Не больно-то земля ее в прошлый раз остановила, – не сводя с широкой спины шамана полных подозрения глаз, буркнул Хакмар.

– А может, духов предков о помощи попросит, – в голосе Донгара наконец зазвучало сомнение. – Только как, однако, попросит – не камлая-то?

Шаман вдруг замер, будто споткнувшись.

В междумирье на Великой реке запыхавшаяся Аякчан остановилась, прижимая руку к готовому выпрыгнуть из груди сердцу, и прищурилась, пытаясь разглядеть в колеблющейся воде то, что заставило шамана замереть.

Белый стоял на самом краю выкопанной ямы. Рядом грудой валялись испачканные землей деревянные лопаты. Аякчан вдруг почувствовала, как во рту у нее стало сухо, будто она тысячу Дней не пила! Яма была маленькой! Как раз для… как раз для…

Шаман размахнулся – и швырнул Нэлэнчик в яму! Резко развернулся… и громадным кулачищем влепил в челюсть стоящему позади него Буте. Глаза кузнеца закатились, коротко хрюкнув, отец Нэлэнчик осел на землю. Шаман сгреб в охапку с воплем ринувшуюся к дочери Ингаму и отбросил ее в сомкнувшуюся над ней толпу.

– Закапывайте, люди, закапывайте! – рявкнул он. – Закапывайте, не то всей слободой пропадем!

Первые комья земли упали на грудь спящей девочки.

– Вы что делаете, люди! – истошно завопил Донгар, пытаясь вырвать лопату у здоровенного мужика. – Она ж ребенок!

Сильный толчок в грудь отшвырнул мальчишку под ноги Белому.

– Не лезь, парень, – мрачно буркнул мужик, продолжая споро орудовать лопатой. – Она-то ребенок, да у нас-то свои дети есть, коли ее в живых оставить – и ей конец, и нашим пропадать!

– Ты хотел знать средство против нижней албасы? – глядя сверху вниз на распростертого у его ног мальчишку, тихо сказал взрослый шаман. – Нет от нее другого спасения, кроме как помеченного ею человека живьем в землю закопать – тогда ни родичей его, ни селения ей не найти! Учись, парень! Вот что значит быть белым шаманом – селение любой ценой спасать, ясно?!

Взрослый шаман еще бормотал что-то нравоучительным тоном, но голос его вдруг начал подрагивать и срываться. С мальчишкой происходили странные изменения. Очертания его тела жутко, неузнаваемо изломались, будто лежащее на земле существо было вовсе и не человеком! Будто некая чудовищная тварь, тощий паренек подобрал под себя многосуставчатые руки и ноги – и коротким упругим толчком взвился с земли. Перед оцепеневшим от мгновенного, одуряющего ужаса белым шаманом появилось блеклое и ноздреватое, как творог из оленьего молока, лицо. Бурлящие алым огненные провалы, открывшиеся на месте глаз мальчишки, вперились в него.

– Но я-то не Белый! – выдохнул жуткий, как рев поднимащегося чэк-ная, голос. – Я – Черный!

И пылающие, как жадное Пламя, пальцы сомкнулись у Белого на горле.

– Да ваши дети б от стыда сгорели, узнай они, какие у них родители! – разнесся яростный голос Хакмара, и в самозваных могильщиков врезался вихрь сверкающей стали.

Здоровяк кузнец небрежно отмахнулся от налетевшего на него парня – этот еще лезет, маловат пока взрослых мастеров учить! Перед глазами блеснула сталь – и кузнец замер, изумленно уставившись на перерезанный, будто камышинка ножом, толстый черенок лопаты. Дерево почернело, словно побывало в Огне, и над ним клубился слабый дымок. Оголовье меча с хрустом въехало кузнецу по зубам. Тонкая, затянутая в черное мальчишеская фигура промелькнула над ним, в прыжке с силой оттолкнувшись от упавшего на колени мужика. Вооруженный мечом парень приземлился прямо на чью-то голову. Вскочил, взмахом клинка отбивая удар длинного ножа – лязгнула сталь, сверкнули искры, и нож переломился у рукояти.

– Да что вы за кузнецы – сердечник в ноже ни к какому кулю! – рявкнул Хакмар, и заточенное острие его меча полоснуло нападавшего по руке. Рукав толстой меховой парки распался надвое, будто был сшит из тончайшего Огненного шелка, и незадачливый боец шарахнулся в сторону, скуля и зажимая располосованную ладонь.

– Вы, духи воздуха, для которых облако стало платком, а черная туча безрукавкой, примите кровь эту! – немедленно провыл утробный голос.

Белый шаман, бьющийся в руках жуткого существа, которое он так легкомысленно принял за мальчишку, почувствовал, как его вздергивает в воздух. Твердые, как стальные прутья, и такие же раскаленные пальцы все теснее сжимались у него на горле.

– С тварями Нижнего мира дра-а-а-ться надо, а не детишек им живьем ска-а-армливать! – прогудел черный шаман. – Не то сам тварью станешь, хуже, чем из Нижнего мира лезут!

«Кто б говорил!» – мелькнуло в голове у задыхающегося Белого, он судорожно царапал сомкнувшиеся на горле руки Черного, но куда там! Как нашкодившего щенка волоча полузадушенного здоровяка за собой, Донгар широким шагом двинулся к могиле.

Хакмар врезался в сгрудившихся слободчан, и его стремительно вертящийся меч загудел зло, как разъяренная пчела, раздавая хлесткие удары направо и налево.

– Да это ж мальчишки! – заорал кто-то из слободчан, набегая на Хакмара сзади и норовя огреть его заступом по голове. – Бейте их!

– Ах, как благородно! – Хакмар стремительно присел, пропуская лопату над собой, и та с треском раскололась, обрушившись на голову другого слободчанина. Острая деревянная щепа разлетелась по сторонам, Хакмар крутанулся, подсечкой опрокидывая незадачливого противника и для большего ускорения наподдавая ему кованым сапогом под зад.

– О мать моя земля Калтащ-эква, Хозяйка жизни и смерти, великая Умай! – взвился мерный речитатив Донгара. – Я всего лишь шаман, также могущий умереть, помоги мне спасти ребенка, и я отдам тебе взрослого, делай с ним, что хочешь!

– Скрип-бум-хруп! – разнесшийся по кладбищу глухой гул заставил перепуганных слободчан позабыть о Хакмаре и завертеть головами.

Ледяные надгробия медленно раскачивались, выбираясь из промерзлой земли.

– Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! – с ревом рассекая воздух, глыбы льда пронеслись над головами рухнувших наземь людей. Полузасыпанная могила, на дне которой, ничего не ощущая, безмятежно спала маленькая девочка, зашевелилась. Из глубины земли послышался рокот, нарастающий, как шум близкого водопада. И вдруг могила словно взорвалась! Комья мерзлой земли взметнулись в воздух и затарабанили по головам, глуша здоровенных мужиков не хуже камней! Могила вспучилась… и вывернулась наизнанку – высоченный земляной столб выметнулся наружу. На его вершине к небесам вздымалась маленькая спящая девочка!

Столб рос, рос, рос… Замер на мгновение, казалось, упираясь в самые небеса – и стремительно начал опадать, втягиваясь обратно в могилу и унося Нэлэнчик за собой! Раздался отчаянный женский вскрик, прыжок – женщина, извернувшись, как атакующая кошка, сдернула проносящуюся мимо девочку и откатилась в сторону, крепко прижимая бесчувственную малышку к груди. В тот же миг земляной столб рухнул в глубь земли, в уводящий в бесконечность черный тоннель. Размахнувшись, Донгар швырнул туда изобретательного шамана кузнечной слободы.

– А-а-а! – долгий отчаянный крик донесся из разверзшегося в кладбищенской земле бескрайнего провала, на мгновение летящий вниз белый шаман словно завис на фоне всепоглощающей черной пустоты… И тут же пласты земли задвигались с грозным рокотом, длинные земляные языки поползли, медленно смыкаясь между собой и отрезая искаженное ужасом лицо белого шамана от глаз глядящих ему вслед людей. Мгновение – и с чавкающим звуком провал сомкнулся, взметнувшаяся вихрем земля стянулась на свое место. Посреди изломанного наста кладбища отвратительной черной дырой осталась зиять пустая детская могилка, да у кромки ее, тихо постанывая, но не смея подняться, валялись избитые и облепленные грязью слободчане.

Девочка в коротенькой белой парке и с золотыми подвесками в виде гусей и зайцев в медно-рыжих волосах отвела глаза от темных вод Великой реки, текущей поперек громадного ярко-алого чума. Раздраженным движением она смахнула в воду стоящие рядом с ней пустые плошки и принялась с грохотом полоскать их прямо в Великой реке, гремя мисками так, как обычно гремят посудой только сильно обозленные девчонки. За спиной у нее послышался шум и грохот, отверстие громадного чувала само собой распахнулось, открывая бесконечный темный тоннель, и оттуда со свистом вылетел здоровенный мужик в птичьем плаще белого шамана. Сидящая на корточках у Великой реки меднокосая девчонка неторопливо отставила прочь чистую миску и, деловито обтирая мокрые руки о подол, подошла к скорчившемуся на полу здоровяку…

– Так это ты тот белый шаман, что детишек живьем в меня закапывает? – свистящим шепотом спросила она.

Белый поднял голову – и, увидев пронзительные старческие глаза на юном девичьем личике, завыл от ужаса и безнадежности.

Свиток 29

В котором черной женщине опять удается уйти

Женщина, оскальзываясь и спотыкаясь, бежала к воротам, унося лежащую у нее на руках маленькую Нэлэнчик прочь, прочь!

Задыхаясь от навалившейся вдруг нечеловеческой усталости, Донгар почувствовал, как колени у него подламываются, и сам рухнул в истоптанный торбозами наст.

– Девочка… где?.. – тяжело опираясь на меч, прохрипел возвышающийся над ним Хакмар.

Донгар только по-оленьи мотнул головой в сторону убегающей:

– Вон… уносит ее… Ингама…

Скорчившаяся у могилы полузасыпанная фигура шевельнулась, посыпались комья земли, и выглянуло до черноты перемазанное женское лицо.

– Тута я… – послышался рядом непривычно тихий и кроткий голос, совсем не похожий на обычные скандальные вопли Ингамы. – Нельку-то уже забрать можно или как, а, почтенные и уважаемые черные мальчики из Нижнего мира?

– На себя-то поглядите, тетенька, – кто тут чернее! – невольно огрызнулся Хакмар… и тут же замер с открытым ртом, глядя вслед торопливо поспешающей прочь женщине. – Если Ингама тут, то кто тогда… – не договорив, он сорвался с места и с обнаженным мечом в руке ринулся в погоню. – Эй ты, а ну, стой! Стой, кому сказано!

Женщина оглянулась на мгновение и тут же припустила еще быстрее, но Хакмару и этого было достаточно.

– Да это ж та толстая ведьма, что с твоей албасы прилетала! – завопил он, завидев широкую физиономию да выбившуюся из-под капюшона парки синюю прядь.

Донгар молча пронесся мимо – земля перед улепетывающей теткой вздулась горбом, отрезая ей выход с кладбища. Ни на миг не сбавляя бега, та окуталась голубоватой дымкой – и со свистом взвилась в небо, унося с собой спящую девочку. Донгар заорал…

Поток резко пахнущей воды, темной, как сажа, и густой, хлынул на улетающую жрицу прямо из Ночного воздуха! Черная вода бешено зашипела, столкнувшись с Огненным ореолом вокруг толстухи – и полыхнула алым! Вопя, жрица шлепнулась на землю, как ворона с опалеными перьями! Воздух рядом с ней глухо чпокнул – из пустоты высунулась тонкая девичья рука с крючковатыми, отблескивающими сталью когтями. И вцепилась толстухе в волосы прямо сквозь капюшон парки!

– Бросай девочку! Бросай, Синяптучка, кому говорю! – раздался яростный вопль, и из воздуха вывалилась Аякчан. Длиннющими черными когтями она ухватила растрепанные грязно-синие патлы толстухи и принялась бешено их трясти. Да она сейчас все имеющиеся души из этой синей поганки вытрясет! Мало она в школе девчонок мучила, теперь за совсем маленьких принялась! Рыча, как разъяренный медведь, Аякчан остановилась… Что-то было не так, что-то… Синяптук не орала, не визжала и не пыталась сопротивляться – это Синяптук-то! Толстая наставница болталась в ее хватке, как тряпичная кукла, и физиономия у нее была безучастной и равнодушной: выпученные и неподвижные, как пуговицы, глаза, застывшая полуулыбка на слишком красных, будто вымазанных кровью губах, и волосы… Аякчан стало мерзко – волосы, в которые она вцепилась, были сухими и крошились под пальцами, как тысячедневная пыль. А еще от Синяптук веяло жаром, как от разогретого чувала!

Аякчан невольно попятилась, отстраняя странно изменившуюся мальвину на расстояние вытянутой руки… Сверху обрушился истошный визг, и что-то черное и растопыренное, похожее на громадную летучую мышь, рухнуло между ней и Синяптук. Аякчан показалось, что ей заехали в грудь осадным бревном! Ее швырнуло в сторону, она перекувырнулась через голову и, как сброшенная с высоты лягушка, ляпнулась у самых ног Хакмара.

– Что, нравлюсь такая? – сдавленно прохрипела она, с трудом поднимая голову и ловя на себе совершенно безумный взгляд мальчишки. Она отлично знала, что он сейчас видит, будто по-прежнему глядела на свое изменившееся отражение в зеркале темных вод: зубы-шилья, между которыми пляшет длинный, хоть вокруг собственных коленок обматывай, раздвоенный язык, и глаза – полные сапфирового блеска треугольные глаза на заострившемся лице! Ну и когти, конечно!

– Хи-хи-хи! Сестричка Айка показала кузнецу свое личико! – захихикал сзади мерзкий старушечий голосок.

– Черная! – завопил Донгар.

– Какая я тебе сестричка, ты, старая вешалка Нижнего мира! – изогнувшись, как кошка, Аякчан кинулась на черную женщину. Та метнулась в сторону – Аякчан пролетела мимо, взрыв когтями снег, стремительно развернулась и взмахнула рукой – мгла междумирья развернулась, окутывая ее серым платком. Вихрь закрутился у Черной под ногами, вознося ее в воздух, – серая мгла безобидным редким туманом растянулась между Черной и землей. Стремительно крутящийся смерч трепал полы и ворот парки, поднимая Черную все выше и выше…

Аякчан щелкнула пальцами. Плывущая поперек луны жиденькая белая тучка ринулась к ней. Девочка с маху вскочила на облако – вот и не пришлось просить Айгыр научить ее ездить на тучах…

Застывшая, как древесный столб, Синяптук вдруг резко вскинула руки – столб Огня ударил прямо в Аякчан.

– Ложись! – кто-то сшиб девочку с ног, тучка под ней лопнула с громким хлопком. Они прокатились по земле и рухнули в выкопанную для Нэлэнчик могилу. Огненный шквал с сухим шелестом пронесся над головой и исчез.

– Слезь с меня немедленно! – завопила Аякчан и с силой отпихнула навалившегося на нее Хакмара.

Подтянувшись, она выскочила из могилы.

Но в битву уже вступил Донгар. Земля под Черной вздыбилась – похоже, Калтащ еще соглашалась отдавать черному шаману свою силу. Длинный корень захлестнулся на ноге повисшей в воздухе старушонки. Визжащую Черную рвануло к земле. Хрустнул проломленный снежный наст – второй корень выметнулся из трещины и обвился вокруг шеи Черной…

– Дави ее, шаман! – свирепо завопила вылезающая из могилы Аякчан… и замолчала, издав жалобный полузадушенный писк.

Длинная парка бьющейся в хватке корней нижней албасы задралась… в кольцах обвившейся, как змея, единственной руки черной женщины безмятежно спала Нэлэнчик. А острый, как Хакмаров клинок, коготь Черной был прижат к пульсирующей жилке на шее девочки.

Аякчан почувствовала, что сейчас она почти ненавидит этого ребенка! Это не девочка, это переходящее школьное Пламя какое-то!

– Отпус-сти меня, ш-шаман, быс-стро! – просипела Черная.

Корень на ее шее еще несколько мгновений держался, потом одним судорожным движением стиснул Черной горло, будто сожалея о невозможности задавить эту тварь окончательно, и, размотавшись, со скрипом втянулся в землю. Путы на ногах тоже опали. Судорожно кашляя, Черная откатилась в сторону. С громкими отчетливыми щелчками ее длинная многосуставчатая рука размоталась – спящая Нэлэнчик повисла в хватке когтей, как пойманный за шкирку щенок.

– С-стой на мес-сте, ш-шаман, – брезгливо держа девочку на вытянутой руке, прошипела нижняя албасы. – Только ш-шевельнись, и я порву ей горло! И всю слободу выс-сосу!

Шагнувший было вперед Донгар неуверенно попятился, следя за нижней раскаленными, как зев чэк-ная, глазами. Пригибая мальчишку к земле, на плечи ему рухнула непомерная тяжесть. Шаман упал на колени, извернулся, пытаясь подняться, – заламывая ему руки за спину, на него навалился кузнец Бута. Глаза его были пусты, словно кто-то протер их снегом, лишая всякого выражения. Чьи-то пальцы крепко дернули Аякчан за щиколотку, и она плашмя рухнула на землю. Распростертая на насте Ингама крепко сжимала пальцы на ноге Аякчан, и лицо женщины было неживым, совершенно неподвижным. Рывок – Ингама подтянулась поближе… и впилась в ногу девочки зубами!

– А-а! – от неожиданной боли заорала Аякчан.

Хакмар подскочил и изо всей силы съездил Ингаму рукояткой меча по голове. Но со всех сторон уже поднимались слободчане – с такими же пустыми, безжизненными лицами, как у Синяптук. Уставившись перед собой совершенно неподвижными, пуговичными глазами, они неспешно двинулись на пятящихся ребят.

– Ха-ха-ха! – широко разевая ржавозубую пасть, Черная захохотала. – А я их уже высосала! Они мои, мои, мои! – Она завертелась на месте – повисшая в ее хватке Нэлэнчик болталась, как тряпочка. – Здесь все будет моим! – Черный вихрь закружился у ее ног, поднимая нижнюю албасы над землей.

Громогласный рев раздался в ответ. Из-за могилы выметнулся кто-то, огромный, как гора! И лохматый, как шуба! В лунном свете блеснули оскаленные клыки и маленькие, налитые яростью глазки. Громадные, когтистые и мохнатые лапы сгребли Черную в охапку, как пойманную мышь. Торжествующие вопли нижней албасы оборвались, сменившись жутким булькающим звуком… Спящая Нэлэнчик отлетела в сторону – и, сонно заворчав, свернулась клубочком прямо на истоптанном снежном насте! На шее девочки по-прежнему сжимались страшные черные когтистые пальцы – только вот прилагавшейся к ним руки больше не было! Из перекушенного обрубка запястья сочилась черная кровь, растекаясь по снежному насту.

Пульсирующим сгустком тьмы Черная рванулась вверх. Напавшее на нее чудовище разочарованно взревело – и прыгнуло к Донгару, сгребло и отбросило навалившегося на мальчишку Буту. Скаля внушительные желтые клыки, повернулось к бессмысленно прущим на него слободчанам…

В небе завизжала черная женщина – в этом крике слились ярость, разочарование и лютая угроза! Вихрь у ее ног завертелся высокой черной воронкой, заложил лихой вираж – и стремительно понес ее прочь.

– Встретимся еще! – жутким обещанием донесся из поднебесья голос Черной. – А ты что встала, марш за мной! – И Синяптук прянула в небо вслед за ней.

– Ее нельзя упускать – она вернется! – отчаянно потрясая кулаками вслед растворяющимся в темном небе силуэтам, закричал Донгар.

– Я знаю, куда они полетят! – уже на бегу бросила Аякчан.

– Откуда? – рявкнул нагнавший ее Хакмар.

– Догадалась! – прокричала она…

Вставший между ними и слободчанами нежданный заступник махнул когтистой лапой – дескать, бегите!

Аякчан вылетела за ворота кладбища…

– Ты знаешь, кто это? – на бегу прокричал ей Хакмар, оглядываясь на носящийся по кладбищу стремительный мохнатый вихрь.

– Догадываюсь!

– Какая ты нынче догадливая! – презрительно фыркнул Хакмар. – Кстати – да, мне понравилось!

– Что понравилось? – опешила девочка.

– Ну ты тут недавно спрашивала – нравишься ли ты мне такая! – невозмутимо ответил Хакмар.

Аякчан споткнулась на бегу, едва не угодив головой в спину вырвавшегося вперед Донгара. Это когда она клыками да когтями обросла? Но Айгыр ведь говорила, что кузнец всегда терпеть не мог облик нижнего мира, аж трясся от отвращения!

– Когти, клыки – все было довольно стильно! Вот только… – черный кузнец весь аж затрясся от отвращения, – если бы не эти твои голубые волосы!

Свиток 30

Повествующий о битве прямо в тронном зале дворца верховных

– Ты бы хоть по сторонам глядела, а то сейчас прямо на стражников и наткнемся, – пониже нагибая голову и бросая беспокойные взгляды на мелькающие в толпе шлемы, пробормотал Хакмар. – После того, что за нами осталось в кузнечной слободе, я бы и сам не поверил, что мы не разбойники.

– Плевать! – прорычала Аякчан, проносясь мимо патруля и на бегу одаривая стражников мрачным взглядом.

Щуплый мелкий мужичонка в синей куртке Храмового десятника подозрительно вглядывался в стремительно приближающуюся к нему троицу ребят. Девчонка и двое мальчишек, один – натуральный хант-ман, а у второго на поясе настоящий южный меч – что он, южного меча не узнает! Стражник уже шагнул навстречу, собираясь потребовать, чтоб девчонка показала волосы… И как на копье, наткнулся на брошенный из-под надвинутого на лоб платка взгляд. Перед глазами у вояки поплыло, затуманилось серой мглой, все завертелось, казалось, он смотрел на мир из нескольких точек сразу, будто его души уже вырвались из тела… И вдруг схлынуло. Десятник привалился к стене – по спине его струйками тек холодный пот. Троицы ребят уже не было.

Не заботясь, поспевают ли за ней мальчишки, Аякчан бегом завернула за угол. Она была просто в ярости! Старшие – они даже хуже мальчишек, да-да, хуже! Почему каждая вредная тетка – хоть верхняя, хоть нижняя, хоть средняя! – считает себя вправе что угодно делать с девчонками! Просто потому, что они старше и успели нахапать власти – в доме, как мачеха, в школе, как Солкокчон, во всем Сивире, как Демаан! Значит, имеют право хоть замуж выдавать, хоть убивать? Просто потому, что могут это сделать, потому, что у младших не хватает сил отбиться? Хамство таежное, бескультурье тундровое, наглость всесивирская! А вот посмотрим, кого на что хватит! Синяптук вместе с нижней албасы – вот кто ответит ей за все! За всех! Любите силу? Будет вам сила!

– Куда мы так шустро бежим? – слегка задыхаясь, спросил Хакмар.

Аякчан покосилась на него неприязненно. По сравнению с этим красавчиком даже Донгар иногда казался ей милым! Вон, бежит себе сзади молча и не мешает ей яриться!

– Нижняя албасы и впрямь мало что знает о законах Средней земли! Но это еще не значит, что она дура! – все же неохотно буркнула она. – Женщины, даже Черные, вообще редко бывают дурами!

Хакмар хмыкнул с сомнением, но промолчал – видно, хотел доказать, что и среди мальчишек мало дураков, чтоб спорить с разъяренной девчонкой!

– Тогда, на поляне с мэнквами, она сразу сообразила, кто может ей пригодиться, – заморочила нам головы и под шумок не только улетела сама, но и уволокла Синяптук! Та ее и научила, что если Черная начнет высасывать души в бедных кварталах, где люди и без того мрут как мухи с приходом Ночи, никто внимания на это не обратит! Но даже если высосанных ею станет так много, что в городе забеспокоятся, есть место, где никакие шаманы, никакие стражники ее не найдут! Где прячется Черная? – с торжеством вопросила Аякчан.

– Среди богачей, – разлепив сухие губы, хрипло выдохнул Донгар.

Теперь Аякчан разозлилась и на него. Думает, тоже умный, да?

– А где в этом городе самое богатое и безопасное место, куда ни одному стражнику сунуться и в голову не придет, а если и придет – то кто ж его туда пустит? – спросила Аякчан, в очередной раз сворачивая за угол.

– Здесь? – недоверчиво пробормотал Хакмар, задирая голову к нежно-голубым башням дворца верховных жриц!

– И ты сама догадалась, что Черная прячется здесь? – со смесью недоверия и искреннего восхищения переспросил кузнец.

– Конечно, – независимо повела плечом Аякчан. Ну еще очень ей помогло то, что жрица, в которую она врезалась во дворцовом дворике, удирая от разъяренной Демаан, была как раз Синяптук! Только тогда она мальвину не признала – с этим новым, равнодушным выражением лица, вовсе не свойственным скандальной толстухе. И лишь увидев Синяптук на кладбище, она сообразила! Но рассказывать об этом мальчишкам Аякчан вовсе не собиралась!

– А эта твоя Айгыр даже не заметила, что у нее под носом лишняя албасы завелась? – возмутился Хакмар. – Совсем ваши верховные жрицы мышей не ловят?

– Жрицы – хоть верховные, хоть младшие – мышей не ловят! – ледяным тоном отрезала Аякчан. – Мышей ловят коты! Вряд ли Черная совалась Айгыр под нос, а сейчас верховной там и вовсе нет! – Аякчан вздохнула. Верховная Айгыр теперь в Нижнем мире, где ее уже тысячу Дней поджидают не забывшие обид давние враги… – Для Черной во дворце нынче полное раздолье!

– Ну и как мы внутрь попадем? – все еще недоверчиво спросил Хакмар, разглядывая выходящую в переулок глухую, без единого окошка, стену толстого непрозрачного льда.

– Скрытно и предельно осторожно, – деловито сообщила девчонка. – Там внутри полно жриц, и все до ушей накачаны Огнем, поэтому нам нужно в безлюдное место. Какую-нибудь кладовку или заброшенное хранилище…

– Вот они! Попались, бандюги! Хватайте их, братцы, да поосторожнее с девчонкой, она меня заморочить пыталась!

Из соседнего переулка, размахивая мечом, выскочил все тот же старый знакомый – мелкий мужичонка с куртке Храмового десятника! А за ним, выставив копья, отряд Храмовой стражи!

Аякчан взвизгнула и, ухватив мальчишек за руки… прыгнула прямо сквозь толстенную ледяную стену.

– Кха-кха-кха… Как ты… это сделала? П-предупреждать же н-надо, кха-кха… – Хакмар согнулся пополам от кашля. Ртом он жадно хватал воздух, пот заливал красное лицо мальчишки. Он с трудом выпрямился, недоверчиво уставившись на стену – в голубоватом льду красовались три темных пятна, очертаниями напоминавшие двух мальчишек и девочку с разметавшимися волосами! В толще льда, словно вмороженный туда, висел свалившийся с Аякчан платок. Хакмар еще раз сильно потянул носом воздух – и выпрямился, озираясь по сторонам.

– Как-то это мало похоже на кладовку… – пробормотал он.

– Но безлюдно же, – растерянно возразила Аякчан.

Они стояли в центре огромного зала. В глубине мерцали вытесанные изо льда четыре трона – два из молочно-белого льда и два из черного, – роскошные и величественные настолько, что даже становилось слегка смешно. Аякчан криво усмехнулась – албасы, в своих мирах всего лишь беспечные и бесполезные дочери верховных духов, здесь, в Средней земле, никому не позволяли забыть, кто на Сивире хозяйки! Не сдержавшись, девочка фыркнула. Тысячедневные мудрые правительницы – а ведут себя точь-в-точь как Тайрыма, каждый миг напоминавшая окружающим про силу своего рода и богатство отца!

– А мне нравитс-ся, – с коротким смешком сообщил старушечий голосок. Из-под потолка на сиденье трона неспешно опустилась черная женщина. Ржавые зубы насмешливо скалились, железная ноздря с шумом втягивала и выпускала воздух. – Верно я говорю, ты? – Черная переползла на другой трон и, кажется, собралась схватить за растрепанные волосы спланировавшую на ступеньки Синяптук. Но лишенная кисти культя ее единственной руки только ткнулась толстой жрице в голову. Молчаливая и безучастная Синяптук качнулась, как кукла, и не ответила. Черная женщина злобно зашипела, косясь на Аякчан, и, как белка, перепрыгнула на третий трон…

А чего коситься-то, спрашивается – она ей, что ли, ручку отгрызла? И вообще, не тянула бы свои черные немытые пальчики куда не надо – было бы чем толстых мальвин за волосы таскать! Нельзя иметь все сразу!

– Еще бы тебе не нравилось, – делая аккуратный шажок поближе, в тон ей откликнулась Аякчан. – Ты с нашими верховными с одного гнилого болотца клюковка!

– Так ведь и ты, с-сестричка Аякчан, и ты! – засмеялась Черная. – Только тебе удача привалила, удрала ты оттуда да других с с-собой прихватила. А меня не взяла!

– Похоже, и в предыдущем рождении у меня голова работала, – пробормотала Аякчан, еще на один осторожный шаг приближаясь к трону.

– Бедненькая я, несчш-ш-шастненькая, обделенная! – растягиваясь поперек всех четырех тронов, взвыла Черная, отчаянно дрыгая в воздухе ногами.

– А тебе четыре трона сразу – не много? – ничуть не впечатленная этой истерикой, поинтересовалась Аякчан, несколькими быстрыми шажками подбираясь совсем близко. – Задницы хватит?

– Ч-ш-шетыре? – Черная подняла голову, уставившись на Аякчан затянутым мутным бельмом единственным глазом. – И правда, много. А у тс-себя сколько было, когда ты тут правила, – один?

Пол заколебался, словно лодка-долбленка на речной волне. Очертания четырех тронов поплыли, изламываясь… Их потянуло вверх, растянуло вширь и тут же сплющило. Послышался скрежет ломающегося льда, и вихрь мелких секущих осколков пронесся над головами ребят. Будто смятые великанской ладонью, черные и белые троны лепились друг к другу, скатались в ком и тут же взвились ввысь… Мгновение, и, вырастая под самый потолок, в зале воздвигся громадный трон. Черно-белый. Полосатый. Кошмар!

– А я-то думал, она задницу расширит, – разочарованно сказал Хакмар, задирая голову, чтоб разглядеть сидящую на самой верхушке трона Черную.

– Молчш-шать, мальчиш-шка! – завизжала-зашипела нижняя албасы. – Теперь это мой трон! А скоро весь Средний мир будет мой! Людишки – мои! И даже местные духи – тоже мои! Я стану здесь править! А вас всех, чуть что…

– Веником? – спросил Донгар.

– Почему веником? – опешила подпрыгивающая на троне нижняя албасы.

– Не знаю, – Донгар смутился. – Просто показалось… Как навеяло откуда-то, – словно извиняясь перед Черной, развел руками шаман.

– А вот я тебя сейчас сож-шру, мальчишка, поглядим, ч-што тебе тогда навеет! – завизжала Черная. Вывалившийся из ее пасти язык, похожий на шмат сырого мяса, начал удлиняться, удлиняться, скользя по черно-белому боку высоченного трона, как омерзительная алая змея… метнулся к ногам черного шамана…

– Съесть-то ты съешь, да кто ж тебе даст! – несколько даже снисходительно фыркнула Аякчан и всеми десятью когтями впилась в этот пульсирующий язык.

Черная завизжала так, как еще не орала до этого, и судорожно втянула язык обратно. Вцепившаяся в него Аякчан в мгновение ока вознеслась на высоту гигантского ледяного трона – и изо всех сил залепила Черной кулаком в единственный глаз!

Белесая пелена на нем лопнула, обрызгав все окрест вонючим гноем. Лед под каплями гноя задымился и вскипел. Аякчан закричала, закрывая обожженное лицо, и снова слепо ударила. Ее кулак врезался в спинку трона – ломаные трещины побежали по льду, щетинясь острыми краями разлома. Громадный кусок черно-белого льда откололся и с грохотом рухнул.

Черная завизжала. Туго закрученный вихрь вознес ее в воздух.

Лицо Аякчан отчаянно, до слез жгло, девочка чувствовала, как облезает кожа! На кого ж она похожа-то будет!

– Да я тебе сейчас этот глаз на корпус натяну! – в дикой ярости заорала Аякчан.

– Это такая специальная казнь для одноглазых албасы? – внизу поинтересовался Хакмар – гулкое эхо разнесло его слова по всему залу.

Но Аякчан было не до него. Без Огня ей не взлететь, и тучек тут тоже нет! Трескучий Огненный шар просвистел у самого ее плеча. Скорее почувствовав, чем заметив его приближение, Аякчан метнулась под прикрытие высокой спинки трона. Повисла, всадив в лед когти. Туго скатанный клубок Голубого огня врезался в сиденье, разбрызгивая кипящую воду и мелкие ледяные осколки. Трон зашатался, трещины расползались все шире.

– Ты зачем мое имущество портишь? – завопила Черная на стоящую внизу Синяптук. – Сюда бей, тут она! – словно громадная ворона, она зависла над макушкой Аякчан.

Мелкой побежкой Синяптук рванула в обход трона – пальцы ее были окутаны голубым сиянием нарождающегося Огненного шара. Что-то бормоча, Донгар ринулся ей наперерез. Стоящая на крутящемся вихре Черная захохотала:

– Твои духи не услышат тебя, шаман, слишком много вокруг Огня! Здесь моя власть!

Донгар замолчал. Набычился. И на полной скорости врезался бегущей ему навстречу жрице головой в живот. Синяптук коротко хакнула – ее отшвырнуло к подножию трона, и она замерла без движения. Огненный шар сорвался с ее пальцев и беспорядочно заметался по тронному залу – будто разыскивая выход!

«Почему, если вокруг много Огня, это дает власть черной женщине?» – мелькнуло в голове у Аякчан. Ведь это же она, Аякчан, на самом деле албасы Голубого огня, значит, должна быть ее власть! Едва не подпалив Аякчан ее меховые штаны, потерявшийся Огненный шар пронесся мимо – Аякчан зашипела, уставившись ему вслед злобным взглядом. Шар затормозил в воздухе, как разогнавшийся пес, когда он, упираясь всеми четырьмя лапами, катится по снегу… и ринулся прямо на Черную!

– В-я-я-у! – с перепуганным воплем Черная вильнула в сторону – теперь шар с каким-то осмысленным упорством гонялся за ней.

«Это я сделала?» – Вспарывая лед когтями, Аякчан заскользила вниз – сеть новых трещин располосовала трон. Послышался скрип – черно-белая громада качалась. Посыпавшиеся здоровенные обломки заставили мальчишек отскочить.

Босые ноги Аякчан стукнулись о ледяной пол. Задрав голову, чтобы видеть мечущихся под потолком шар и Черную, Аякчан побежала следом.

«В угол! Загоняй ее в угол!» – мысленно приказала она шару. Клубок Огня вспыхнул – раздался треск. Сверкающий шар ощетинился лучами, как еж. Черная попыталась прошмыгнуть мимо – едва не пропоров ее насквозь, нестерпимо переливающиеся Огнем лучи выметнулись ей навстречу.

Черная отпрянула назад и сама ринулась к стене. Спиной врезалась в лед… Зал содрогнулся. На гладкой ледяной поверхности зияло здоровенное звездчатое отверстие – Черная исчезла. Шипя, шар метнулся за ней. Вопя еще злобнее, Аякчан ударилась о стену всем телом – и исчезла в таком же звездчатом отверстии.

Навстречу ей ринулся сплошной поток Голубого пламени. С испуганным писком девочка нырнула обратно в дыру. Пламя врезалось в стену зала, затрещало – подплавленная стена потекла ручьями. Пламя опало… Аякчан завопила снова. Перекрывая коридор, перед ней стояли дворцовые жрицы. Толстые и худые, старые и совсем юные – и у каждой было такое же безучастное, неподвижное лицо, как у Синяптук! А на щеках красовались взбухшие ярко-красные пятна ожогов!

Зависнув в воздухе над жрицами, заходилась хохотом Черная.

В один шаг, будто по команде, жрицы шагнули вперед. Одним слитным движением подняли руки – и Огонь вскипел у них на ладонях.

– Она подчинила жриц! – с воплем Аякчан ринулась обратно. Зал содрогнулся снова…

Пробоины изрешетили стены. Ворвавшееся внутрь Пламя волной разбежалось по полу – и сквозь пробоины в зал вступили вооруженные стражники.

– И стражников тоже! – крикнул в ответ Донгар, уворачиваясь от просвистевшего над плечом копья и отступая к искореженному ледяному трону.

Чья-то рука ухватила Аякчан за волосы, и на плечах у нее повисла неожиданная тяжесть. Девочка пошатнулась и упала на колени. Отправленный ею на порку щуплый Храмовый десятник тоже едва не свалился, слишком большой шлем сполз ему на глаза, но девчонку он не отпустил. Его губы растянулись в радостной ухмылке.

– Меня никто не подчинял! – скаля мелкие крысиные зубы, выдохнул он. – Я тебя, тварь, спиной почуял!

Меч десятника взлетел над головой девочки… Второй клинок метнулся ему навстречу.

– Хоть подкорочу твои проклятые волосы! – Меч Хакмара полоснул по зажатым в руке десятника волосам Аякчан. Девочка мотнула изрядно укоротившейся гривой, почувствовала, что свободна, и распластавшись по льду, откатилась в сторону. Десятки мечей ударили ей вслед, откалывая куски льда от пола. Перед ее носом промелькнули стоптанные торбоза, над головой с шелестом прошло древко копья. Донгар с подобранным копьем в руках закружился над ней. От короткого толчка древком в живот щуплого унесло обратно к стене. Вертя вокруг себя мечом, Хакмар ринулся сквозь строй стражников. Те шарахнулись от свистящего стального вихря – и тут же сомкнулись, сжимая вокруг троицы ребят кольцо ощетинившихся копий. Мальчишки встали спина к спине, прикрывая Аякчан.

Девочка поднялась на дрожащие ноги. Сквозь выбитые в стенах проломы в зал медленно вступали жрицы. И так же медленно и торжественно вплыла стоящая на вихре Черная. Ее злорадный хохот наполнил тронный зал. Длинные языки Голубого огня заметались между пальцами жриц. Послышалась короткая команда – и стражники ринулись прочь.

Мальчишек сметет первыми – а потом и от нее останется лишь кучка пепла, удара такой мощи не выдержать никому!

Будто пылающие котята, Огненные шары клубочками свернулись на ладонях жриц.

Надо поставить щит, но она пуста, пуста, в ней самой нет ни капли Пламени!

Все с теми же безучастными неживыми лицами жрицы занесли руки для броска – хохот Черной стал нестерпимым!

От злости и бессилия Аякчан заскрежетала зубами. Почему Огонь есть у кого угодно, только не у нее, ведь это она здесь – албасы Голубого огня, он и создан-то был для нее! Почему кто-то вечно пытается захапать то, что по праву принадлежит ей!

– Мой Огонь! – завопила Аякчан, вытягивая руки со скрюченными пальцами.

И в ту же секунду Огненные шары вырвались из рук жриц… и помчались к Аякчан, как собаки на окрик.

И врезались в девочку – так кидается на шею хозяйке соскучившийся пес. Мир утонул в сплошной нестерпимой голубой вспышке. Аякчан завертело, она услышала чей-то страшный вопль, потом грохот…

Огненные языки взвились к потолку, вылизывая в нем длинные черные дорожки. Ледяной трон задрожал и стал разваливаться. Оплавленные ледяные глыбы рушились вниз. Вопящие стражники ринулись вон из зала, сшибая на ходу падающих, как куклы, жриц.

Иззубренный и почерневший, как гнилой зуб, остов ледяного трона окутался сплошным облаком пара. Раздался страшный треск – трон ухнул в разверзшуюся в полу громадную дыру. Белые и густые, как высыпавшиеся из подушки перья, облака шипящего пара поползли над дырой. Тронный зал заволокло непроницаемым туманом. Потом, словно нехотя, туман стал редеть, рассасываясь и открывая искореженные стены, лежащих на ледяном полу бесчувственных жриц… Наконец, пар стянулся к центру зала – и исчез в гигантском проломе в полу. Троицы ребят – двух мальчишек и девочки с голубыми волосами – нигде не было.

Стоящая на вращающемся вихре Черная заголосила, как над покойником, и стремительно вылетела вон из зала.

Держась за разбитую голову, щуплый десятник поднялся, цепляясь за стену. По заваленному обломками залу прокатилось шевеление. Стряхивая с себя осколки льда, медленно, одна за другой, поднимались жрицы. На прямых ногах, будто враз позабыв, как сгибаются колени, они двинулись к иззубренным, дымящимся краям провала. Их лица были полны одинаковой свирепой решимости, а на ладонях закручивались голубые Огненные спирали.

– Найти-врагов-хозяйки, – зал наполнил монотонный бубнеж десятков голосов. – Убить-врагов-хозяйки…

Как ожившие деревянные куклы, переваливаясь с боку на бок, жрицы затоптались у края провала. Десятник затаил дыхание – сейчас они одна за другой… Вниз…

Одна из жриц медленно, рывками, будто повинуясь чужой воле, начала поднимать ногу…

– А кто такая хозяйка? – вдруг спросил совершенно трезвый женский голос.

Жрицы перестали раскачиваться. Сейчас они походили на внезапно разбуженных после тяжелого сна. Лица оживали – скомканные неодолимой решимостью черты стали разглаживаться, в глазах проступали недоумение и растерянность, они вопросительно переглядывались, смущенно втягивая обратно боевые шары Огня.

– Может, хозяйка – кто из верховных? – неуверенно пробормотала одна.

– Кто? – немедленно откликнулась другая. – И где они? Что здесь вообще происходит? Что это такое? – она заглянула в провал…

– А давайте пойдем… и разберемся… – дрогнувшим голосом откликнулась еще одна, пятясь от черной дыры посреди зала.

Из глубины провала послышался негромкий гул – как от далекой реки. Гул все усиливался…

– Да-да! Идем… Подальше отсюда! – раздались истерические крики, и, обгоняя друг друга, жрицы ринулись вон из разрушенного тронного зала.

Десятник посмотрел им вслед, потом перевел потерянный взгляд на провал… и с нечленораздельным воплем кинулся жрицам вдогонку.

Над черной дырой стремительно разгоралось зловещее алое свечение.

Свиток 31

О чаше, из которой не всякий может напиться

– Тш-ш-пш-ш-ш! Тш-ш-пш-ш-ш!

Аякчан медленно открыла глаза. Ничего не видно. Муть какая-то, как белесая пленка в единственном глазу Черной. Неужели и у нее теперь такая же? Девочка судорожно заморгала – по щекам потекло теплое. Слезы…

Ввысь уходили сложенные из гранита стены. Потолка не видно, сверху нависает сплошная чернота… Оттуда тянуло ветерком. Уютная чернота, подсвеченная голубыми бликами Огня.

«Я в школьной спальне, – подумала Аякчан. – Просто мне приснился очень странный и страшный сон – где школьная богатырка убивает верховную жрицу, Синяптук служит нижней албасы, а я сама оказалась Матерью-основательницей Храма и странствую с черным шаманом и кузнецом. Я открою глаза – и все станет как обычно: спящие девчонки, Голубой огонь в светильнике, вытесанная изо льда койка, жесткая… Даже бугристая вся…» Аякчан заворочалась, пытаясь умоститься поудобнее… С глухим стуком из-под нее посыпались осколки льда.

Широко распахнув глаза, девочка села. И тут же зажмурилась – тело прошила резкая боль. Она плотно прижала веки пальцами и подумала – этого не может быть! Она все-таки спит! Но то, чего не может быть, продолжало тихо гудеть и потрескивать, и Аякчан опять открыла глаза.

Она сидела на краю… озера? Или просто большой ямы? Больше всего это походило на огромную чашу с Огнем, по самый обод закопанную в землю. И был в чаше именно Огонь – сплошное сапфировое сияние, по поверхности которого иной раз проносились голубовато-золотистые язычки Пламени. От чаши веяло веселым сухим жаром – таким… бесценным, таким… желанным. Аякчан вытянула руки и даже застонала – она так устала быть пустой!

Послышавшийся в ответ стон заставил девочку оторваться от созерцания Огня и торопливо оглядеться по сторонам. Край чаши был завален обломками ледяного трона. У Огня лед тихонько подтаивал. Капли падали в чашу и с шипением испарялись, не долетая до поверхности.

Стон повторился. Оскальзываясь на кусках льда, Аякчан поднялась – из-под громадного черного обломка рядом с ней торчала окровавленная рука. В ладони был зажат меч.

– Хакмар! – испуганно крикнула Аякчан и, спотыкаясь, ринулась к ледяной глыбе. Она упала на колени, сжала липкие от крови пальцы мальчишки – живой? Непонятно! Попыталась нащупать биение жилки на запястье, не нащупала, распласталась на льду, заглядывая под глыбу. Щель была слишком узкой. Аякчан сосредоточилась – растворись! Исчезни! Лед должен, должен послушаться ее… Глыба не дрогнула – девочке казалось, что издалека она слышит призрачное хихиканье черной женщины. Плача от бессилия, Аякчан принялась судорожно драть лед когтями – расколоть, разбить на осколочки, вытащить Хакмара… Сотрясающие тело рыдания заставили ее остановиться…

Девочка замерла – и вдруг глубоко перевела дух.

– Идиотка! Ненормальная! – громко выругала она себя – и, прыгая по выворачивающимся из-под ног ледышкам, кинулась к чаше.

– Давно без Огня, слишком давно… Совсем отвыкла, – оправдывающимся тоном бормотала она. Нога поехала на скользком ледяном булыжничке – и головой вперед Аякчан рухнула прямо в чашу. Пронзительный вопль отразился от гранитных стен – Аякчан забилась в Пламени. А потом Огонь хлынул ей в рот, она судорожно глотнула – как когда-то, в школе, кажется, бесконечно давно… Нестерпимый, жгучий Жар охватил ее снаружи, сжигая кожу и испаряя кровь, он вливался внутрь – пожирая внутренности и плавя кости. Она поняла, что это все, конец – обычная судьба жриц явилась и к ней тоже…

Девочка опустилась на дно чаши – и запрокинула голову, вглядываясь в сомкнувшуюся у нее над головой сплошную сапфировую толщу Пламени. Жива! Она жива! И ей было хорошо, как никогда раньше! Какая же она глупая! Она – албасы Голубого огня! Она – Мать-основательница Храма, и никогда Огонь не причинит ей вреда! Он – ее лучший друг! Ей ничего не нужно, кроме этого ласкового Пламени! Она засмеялась, широко расправив руки. Извиваясь и трепеща, будто сами были языками Огня, ее длинные волосы поднялись дыбом. Вихрь золотисто-синих, колючих, как иглы, искр, закружился вокруг нее. Вертясь вместе со спиралью Пламени, она ринулась вверх, вознеслась над поверхностью чаши, кружась и захлебываясь восторженным хохотом. Огонь, словно крылья, трепетал за ее раскинутыми руками. Невесомое, как пушинка, сверкающее всеми оттенками золота и синевы, пылающее существо взмыло над Огнем. Она свободна! Она – сильна! Взметнулись Огненные крылья, и сияющий дух Голубого огня упоенно понесся вверх, вверх, вверх, разгоняя своим светом царящую вокруг черноту…

Долгий мучительный стон снова донесся снизу.

Дух Голубого пламени замер. Его нестерпимое сияние пригасло – сквозь Огненный ореол проступил силуэт угловатой тринадцатидневной девчонки. Она посмотрела вниз, сосредоточенно хмуря брови, будто стараясь что-то вспомнить… И вдруг схватилась за голову!

– Хакмар!

Окутанная голубым сиянием, Аякчан стремительно ринулась вниз – к заваленному ледяными обломками краю Огненной чаши. Кувырнувшись в воздухе, она впечатала ладони в черную глыбу, из-под которой торчала окровавленная рука. Поверхность льда мгновенно взбурлила под ее прикосновением… Талая вода хлынула во все стороны, открывая скорчившееся тело…

– Кха! Кха-кха-кха! – захлебываясь в потоке, Хакмар задергался. Аякчан села в растопленную ею лужу и обхватила мальчишку за плечи.

– Где… Где этот… стойбищный? – отплевываясь попавшей в рот водой, прохрипел кузнец.

Аякчан растерянно огляделась. Вокруг только лед… Если Донгар не свалился прямо в чашу – он должен быть где-то тут, под обломками! Только бы не перестараться – а то они получат вареного в крутом кипятке шамана! Она вытянула руку… сверкающие сапфировые иглы сорвались с ее пальцев…

– Бац! Бац! Бац! – ледяные обломки взрывались один за другим, серебристой пылью тая на поверхности Огня, оседая на каменных стенах, на запрокинутом худом лице…

– Вот он! – заорал Хакмар.

В неверных бликах Огня лицо Донгара казалось еще более изможденным, чем обычно. Глаза мальчишки были закрыты. Рыча и всхлипывая, точно как она сама только что, Хакмар пытался отгребать обломки трона окровавленными руками – мелкая ледяная крошка сыпалась на Донгара. Меткий плевок Огнем – и лежащий без чувств шаман оказался в луже на очищенном ото льда пространстве.

– Хоть на что-то полезное твой Огонь годится! – буркнул Хакмар, наклоняясь к Донгару в надежде услышать его дыхание.

– Живой? – пробормотала Аякчан, присаживаясь рядом с Хакмаром на корточки. Неожиданно она поняла, что ей на самом деле не все равно – жив ли этот олух хана подземного, – и удивилась.

– Вроде да… – неуверенно кивнул Хакмар.

– Не знаю, однако, – не открывая глаз, не согласился Донгар. – Жить-то хорошо, однако, а сейчас погано как-то очень…

– Это у тебя просто неправильное представление о жизни, – снисходительно фыркнула Аякчан. Почему-то тот простой факт, что паршивый шаманишка жив и даже разговаривает, наполнил ее сердце пьянящей радостью, ей хотелось расцеловать Донгара… Или это она от переизбытка Пламени так разгулялась? Да-да, конечно, все дело в Огне…

– Кто-нибудь представляет, куда мы провалились? – Пошатываясь, Хакмар с трудом поднялся на ноги и огляделся по сторонам.

– В Огнехранилище, – сказала Аякчан. – Добытый Храмом Огонь закачивают сюда, а уж отсюда распределяют по городу и Сивиру. – Она озадаченно поглядела на чашу. Недавно та была полна до краев, теперь сапфировое сияние доставало меньше чем до половины. Аякчан озадаченно посмотрела на свои искрящие руки – неужели это она его вытянула? Ничего себе! Да ведь здесь было запасов – на весь Сюр-гуд до конца Ночи! Девочка почувствовала, как горячая лапа страха гуляет по позвоночнику – это было как-то… слишком! Да есть ли предел ее собственной мощи? Она не станет об этом думать! Она потрясла головой, отгоняя пугающие мысли, и вслух сказала совсем другое: – Не понимаю только, почему Огнехранилище не под самим Храмом, а под дворцом верховных? И железяки тут какие-то… – она кивнула в сторону уходящего от чаши скального тоннеля с проложенными по полу двумя ровными одинаковыми полосками металла. Тускло отблескивающие в свете Огня стальные рельсы начинались от края чаши и пропадали в темноте.

– Железная дорога! – хором выдали мальчишки и переглянулись.

– Пошли, – глухо скомандовал Донгар. – Если по железной дороге пойти, обязательно в особенное место придешь.

– Я все тринадцать Дней своей жизни у нас в горах по железным дорогам ездил – и попадал в самые обычные места! – фыркнул Хакмар.

– Это потому, что ты ездил, – наставительно заметил шаман. – А надо было – ходить! – И он уверенно зашлепал вдоль уводящих в глубь земли рельс. Хакмар огляделся, пожал плечами – все равно идти больше некуда! – и пошагал следом.

Задрав голову, Аякчан посмотрела наверх. В отделяющей их от разрушенного тронного зала черноте мелькали слабые голубые блики и даже слышался едва различимый рокот голосов – или ей только казалось, что слышится? Жрицы дворца верховных, нынешние бессмысленные и бесчувственные рабыни Черной, наверняка станут искать их. Аякчан поглядела на свои светящиеся голубизной ладони – даже с закачанными ею запасами Огня она вряд ли сможет противостоять такой толпе. А ведь если верить верховной Айгыр – это ее, Аякчан, жрицы! Такие же, как те, кого тысячу Дней назад она называла «мои девочки». И Храм – тоже ее! Не говоря уж об Огне! И она не потерпит никаких наглых претенденток снизу! Аякчан нервно стиснула и разжала кулаки – не замечая, как на кончиках ее пальцев появляются отливающие сталью когти, с шипением удлиняясь тонкими, как иглы, вспышками Голубого пламени. До чего же бывают албасы… до чужого добра жадные! Аякчан еще мгновение постояла – и поспешила за ушедшими вперед мальчишками.

– А ты уверен, что это особенное место будет то самое, где прячется Черная? – нагоняя Донгара, спросила она.

Свиток 32

О победе над черной женщиной

Шаман мгновение подумал, кивнул – и снял с пояса свой бубен.

Кончики его пальцев легонько ударили в туго натянутую кожу.

– Хозяйки гор и долин, вы, медно-желтые красавицы, вы, духи подземелий, чьи камни сверкают, как бусы, вы, сыновья небес и дети Нижнего мира!.. – полился мерный речитатив. – Укажите нам дорогу! – Перестук бубна все нарастал, становился громче, настойчивее. – Проводите нас к своей шумной черной сестре, что никогда не дарила вам ничего! Откройте нам ее убежище, и я дам вам… – Донгар на мгновение растерялся, так что даже рокот бубна затих. Шаман неуверенно оглянулся, видно, только сейчас вспомнив, что, кроме его бубна и Хакмарова меча, у них нет ничего, что дорожные вьюки остались на подворье у кузнеца Буты. Донгар решительно нахмурился – и вытащил из-под парки широкий стальной нож. И с маху полоснул им себя по руке. – Отдайте нам черную женщину, и я дам вам любимое лакомство – кровь черного шамана! – Он широко размахнулся и швырнул горсть алых брызг вокруг себя.

И снова зарокотал бубен.

Аякчан еще успела подумать, что раньше не видела у Донгара такого роскошного ножа и выглядит ножичек как-то знакомо…

Тыг-дым-тыг-дым… Тыг-дым-тыг-дым… Звук бубна изменился. Земля под ногами тихонько дрогнула – и завибрировала в такт. Тыг-дым-тыг-дым… Тыг-дым-тыг-дым… Аякчан вдруг поняла, что рокочет вовсе не бубен! Мерно подрагивала и ритмично стучала железная дорога под ногами! Эти, как их… Рельсы!

Два желтых конуса света скрестились на ребятах… Аякчан обернулась, прикрываясь рукой… И завопила от ужаса! Прямо на них, перекрывая собой все пространство тоннеля, неслась громадная морда чудовища с плоским прозрачным лбом и неподвижными, как у насекомого, пылающими нестерпимо ярким светом глазами!

Истошно крича, Аякчан кинулась бежать… Но невероятный – не Голубой и не Рыжий – холодный огонь уже налетел на них, закружил, она почувствовала глухой удар… И полетела куда-то, кувыркаясь в сплошном море слепящего желтого света…

Сбоку мелькнуло видение – громадный, облицованный южным гранитом зал с колоннами, наполненный толпами диковинно одетых людей. Идущий, казалось, отовсюду металлический голос прогремел:

– Двери закрываются, следующая станция – «Черная Речка»…

Аякчан почувствовала влажное дыхание Великой реки, вокруг заклубилась серая мгла… и девочка провалилась в мчащийся ей навстречу тоннель из темной воды… Сквозь мрак и пустоту бледным эхом зашебуршали знакомые голоса…

– Она здесь, здесь! – захлебываясь, бормотал голос черной женщины – только вместо обычного злоехидного старушечьего торжества в нем слышался откровенный страх. – Раскидала всех моих жриц! Разогнала моих стражников! Уничтожила мой трон! – Черная сорвалась на пронзительный визг.

В ответ послышался ухающий смех.

– Ишь ты – жрицы у нее, стражники… Уже и троном обзавестись успела! – проскрежетал второй, насмешливый голос. – На что тебе трон, убогая, твой уровень – табуретка!

«Демаан!» – несясь сквозь мрак навстречу все усиливающимся голосам, потрясенно поняла Аякчан. Демаан, которую она в последний раз видела над городскими крышами – в лапах одушевленного Донгаром ледяного медведя!

– Не смей насмешничать, нижняя тварь! Я здесь буду править! – снова завизжала Черная.

– От нижней твари слышу! – скрежетнула Демаан.

– Она привела с собой Черных – шамана и кузнеца!

– Черные – это плохо, Черные – это она напрасно, – пробурчала в ответ Демаан. – И что это их всех потянуло Черных приваживать – что Айгырку, что Айку? Не иначе как те им головы задурили, – тоном престарелой бабули, сокрушающейся о глупостях легкомысленных внучек, пробубнила Демаан.

– Да-а, мы, Черные, такие – обаятельные! – от самодовольства даже перестав паниковать, кокетливо протянула черная женщина и, судя по звуку, от полноты чувств шмыгнула железной ноздрей. – Слушай, Демка… – теперь в голосе Черной звучали просительные нотки, – давай так – ты поможешь мне совладать с девчонкой и ее дружками, а я… Ну-у… – похоже, теперь она соображала, чего ж ей не жаль за такую услугу. – Я тебя освобожу!

«Демаан – пленница!» – поняла Аякчан.

– А хочешь – будем править вместе! – торопливо «надбавила» Черная – видно, первое ее предложение не вызвало бурного восторга. – Когда я всех людишек на этой земле помечу – половина из них будет служить тебе! – великодушно предложила она.

От гулкого уханья Демаан завибрировал окружающий Аякчан непроницаемый мрак.

– Вот уж спасибо за щедрость! – проскрежетала верховная. – Думаешь, зря тебя Айка и в прошлый-то раз брать не велела? С твоими аппетитами через пару Дней Сивир обезлюдеет вовсе – кто ж мне тогда служить будет? – насмешливо поинтересовалась она.

– Тогда я тебя убью-у-у! – взвыла Черная.

И в облепившей Аякчан плотной темноте вспыхнула одна-единственная светящаяся точка. Кулак Аякчан вдруг окутался пылающим Огненным ореолом – и девочка с размаху врезала им по этой точке. Окружающий ее мрак осыпался, как разбитое вдребезги черное стекло…

Девочка отчаянно заморгала из-за вздыбившейся вокруг мелкой каменной пыли…

Вытянув пылающий кулак, она стояла в проломе каменной стены. Вынесенный ударом обломок с грохотом рухнул внутрь облицованной гранитом камеры, открывая что-то вроде свертка грязного тряпья, прикованого к уцелевшей стене пылающей алой цепью.

– Чтоб тебя Эрлик забодал! – словно придавленная летучая мышь, Черная билась под свалившейся на нее гранитной глыбой. Ее лишенная кисти рука судорожно скребла камень в попытке сбросить его с себя.

– Мы с папой давно не виделись – не знала, что у него выросли рога! – скользящим шагом продвигаясь к придавленной Черной, процедила Аякчан.

– Так отправляйся к нему! – Черная выгнулась, и глыба полетела в голову Аякчан.

Девочка выбросила вперед окутанную Пламенем ладонь – скала разлетелась мелкими осколками. Позади послышался скрипучий вопль прикованной к стене Демаан:

– Освободи меня! Освободи!

Тут же громыхнуло и запахло паленым – крик Демаан стал нестерпимым, но Аякчан не могла даже обернуться.

Черная пронзительно завизжала – воронка вихря пронеслась по камере, ударяясь в стены и выворачивая из них гранитные глыбы. Аякчан шарахнулась в сторону, пропуская рухнувшую рядом каменюку. Вскинув руки над головой, разнесла валящуюся на нее с потолка плиту.

Вновь хохоча, Черная вскочила на несущийся вдоль стен вихрь.

– Дум! Дум-дум-дум-дум! – судорожно дергаясь в локте, ее рука с обрубленной кистью лупила в вылетающие из стены камни, бросая их в Аякчан.

– Ба-бах! Ба-бах! Бах! – пылающие ладони Аякчан двигались стремительно, разнося камни вдребезги. Дождь секущих гранитных осколков разлетался во все стороны.

– Освободи-и-и! – исполосованным кулем тряпок Демаан судорожно дергалась в оковах. Стена вокруг нее походила на каменное решето, сквозь которое был виден разнесенный вдребезги тоннель.

– Н-на! Получай!

Гранитные стены вокруг ходили ходуном, Аякчан уже не могла понять, качаются ли они сами – или это ее качает! Она только чувствовала, что уже не успевает отбиваться, не успевает…

Две глыбы ринулись на Аякчан с обеих сторон…

Бах! Ба-бах! – девочка широко раскинула пылающие руки, заставляя камень взорваться вихрями пыли и мелкого щебня. И тут же громадный темный монолит словно соткался перед ее лицом – сквозь него, корча омерзительные рожи, проступила гримасничающая физиономия Черной.

– Морда-морда, я гранит, иду на сближение! – скаля ржавые зубы, провыла она…

Аякчан только сдавленно пискнула…

Алый росчерк Пламени перечеркнул пространство между ней и летящим камнем. Треща и разбрызгивая искры, окутанный Алым огнем меч рубанул торчащую из гранита физиономию поперек ржавозубого рта. Глыба распалась – будто комок жира под раскаленным ножом – и двумя половинками свалилась под ноги Аякчан.

– Ах ты ж… – яростно шипя, Черная отлетела прочь.

– Нет! Не позволяй ему! Останови его! – как полураздавленный червяк, извиваясь в пылающих Алым огнем путах, завизжала Демаан.

Комок Алого пламени с клинка Хакмара ударил в Черную.

Алое пламя… Алые огненные путы, удерживающие Демаан…

– Нет! – тоже закричала Аякчан. Черная женщина является из Рыжего пламени, метит своих жертв Алым огнем… Ведьма подземного Огня, албасы страшных Огненных потопов чэк-наев, как Аякчан – албасы Голубого огня! Сестренка… – Не делай этого, Хакмар!

Поздно.

– Ам! – распахнувшаяся, как крышка туеса, ржавозубая пасть Черной защелкнулась, на лету заглатывая Рыжий огонь. Черная облизнулась красным, как шмат сырого мяса, языком. И опять захохотала. Ее обрубленная рука метнулась наперехват пылающему клинку Хакмара. Ударила в него – Рыжее пламя вспыхнуло со страшной силой. По-змеиному извиваясь, рука Черной захлестнулась вокруг рукояти. Лицо Хакмара стало безучастным, как у жителей кузнечной слободы, как у жриц во дворце… Двигаясь неловкими рывками, точно кукла, он повернулся… и занес свой пылающий Алым меч над стоящим у него за спиной Донгаром. Мальчишка-шаман посмотрел на него недоуменно, явно не понимая, что происходит…

– Беги же, дурень! – мысленно простонала Аякчан, вскидывая руку с растопыренными пальцами. Тончайшая нежно-голубая нить метнулась к клинку – обмоталась вокруг тугими кольцами, не давая мечу опуститься на голову Донгару. Еще две нити захлестнулись вокруг ног, перехватили раззявленную в диком хохоте пасть Черной, отгибая ей голову назад, оттаскивая от мальчишек.

Это было тяжело. Это было все равно, что держать на привязи взбесившийся поток, ураганный ветер. Аякчан чувствовала, как вытянутый из Хакмара Алый огонь впитывается в Черную, наполняя ее злой, сокрушительной силой. Тело Аякчан прошила острая боль. Одна из невидимых нитей лопнула с тонким звоном, будто перетянутая тетива лука. Черная снова засмеялась.

– Освободи меня… – едва шевеля губами, прошептала прикованная Демаан. – Я пуста – Черная захватила меня… Дай… Огонь… Помогу…

Вторая нить разлетелась с треском. Аякчан резко бросила свободную руку вниз. Длинные голубые ленты Пламени потекли на пол. Сверкающей волной ринулись к Демаан, впились в алую цепь. Оковы запылали ярче, потом словно подернулись серым пеплом – и растворились, оставляя на тряпках Демаан длинные горелые полосы. А ленты Огня со свистом втянулись в тело верховной.

Алый глаз Демаан вперился точно в лоб девочке – на миг вспыхнул торжеством, и верховная прыгнула. Грязным тряпичным кулем зависла над головой у Аякчан… и рухнула на Черную!

Невидимая нить, стягивающая рот Черной, как раз в этот момент с треском лопнула. Клацнули ржавые зубы, и Черная вцепилась в тряпки Демаан.

– Дура! – мотая верховной, как пес пойманным за шкирку котом, сквозь забившие рот тряпки прошамкала Черная. – Ты должна была напасть на нее!

– Ничего я тебе не должна! – в ответ пропыхтела Демаан.

И тут на Черную обрушилась Аякчан! Будто громадный молот, столб Голубого пламени шарахнул нижнюю албасы по затылку, до колен вколачивая в гранит! Демаан кулем шлепнулась на пол, и тут же взвилась Черной на плечи – запрыгала там, вбивая ее все глубже и глубже. Аякчан обрушила сомкнутые в замок пальцы на макушку Черной! Пальцы, полыхающие Голубым пламенем!

Лицо Хакмара ожило! Мальчишка яростно рванулся… Послышался жуткий треск… Кузнец отлетел прочь, сшибая с ног Донгара. На пылающем Алым огнем мече, судорожно извиваясь, как полураздавленный червь, дергалась начисто оторванная рука Черной!

Нижняя албасы завыла, корчась под рушащимися на нее сверху ударами.

– Даже если вы выдавите меня в Нижний мир, – прохрипела она, – я все равно вернусь! Ваш нижний кузнец сам разожжет для меня мой Огонь!

– Не надо мешать Хакмару работать! – прошептала Аякчан в мохнатое оттопыренное ухо Черной. – Не попадешь ты в Нижний мир! Донгар! – завопила она, вцепляясь в неистово отбивающуюся албасы. – Ты можешь позвать Калтащ? Зови ее, Донгар! Донгар!

– И нечего так кричать! – раздался недовольный голос, и перед глазами Аякчан на мгновение взметнулась завеса из белых, как снег, волос. – Я и так тебя прекрасно слышу, племянница!

– Племянница? – растерянно пробормотала Аякчан, но тут же Черная под ней забилась с удвоенной силой, и ей стало не до родственных отношений. – Тебе нужна нижняя албасы, Великая Мать? Я отдаю ее тебе, возьми ее, Умай, забери ее в себя, в свою землю, Калтащ-эква! – прокричала Аякчан.

Раздавшийся удивленный смешок заставил содрогнуться все пространство – будто и камень, и земля под ним, и гранитные своды усмехнулись разом.

А потом земля под Черной разверзлась.

Аякчан и Демаан одновременным прыжком взвились в воздух. Черная рухнула сквозь гранитный пол, ставший вдруг вязким, как болотная жижа.

– Но… Ведь я албасы! Нас не приносят в жертву! – проваливаясь по пояс, завизжала Черная. – Это нам, нам приносят… – Ее крики вдруг сменились сдавленным бульканьем.

Текучая, как вода, земля, накрыла Черную с головой… Схлынула, оставляя за собой обглоданное туловище, ворочающееся в мутной жиже. Нахлынула снова… Черная расползалась в обтекающей ее земле, как расползается в воде намокшая лепешка. Расползается, распадаясь на рыхлые куски, – пока не растворится совсем.

Мгновение еще белесый, сочащийся мутной жижей глаз судорожно моргал из кипящей вокруг земли, да щелкала ржавыми зубами оскаленная пасть, и, словно Рыжее пламя, колебался над ней похожий на кусок сырого мяса язык. Потом земля глухо заворчала… и все исчезло.

В ярко-алом чуме старуха с белыми волосами, перевитыми накладными черными косами и украшенными золотыми подвесками в виде гусей и зайцев, обернулась на грохот в пылающем чувале. Заслонка отлетела сама собой, и из отверстия вывалилась облепленная черной грязью фигура. С глухим хлюпом упала на громадный дубовый стол. Заворочалась…

Старуха склонилась над ней, брезгливо разглядывая сочащийся черной кровью обрывок руки…

– Немножко потрепанная, однако, – прошамкала она. – Но все едино – кто ж от албасы в хозяйстве откажется?

Черная женщина встретила оценивающий, как на торжище, взгляд молодых девчоночьих глаз на сморщенном, точно старая кора, лице и страшно закричала.

Свиток 33

Где еще одна верховная отправляется в Нижнюю землю

– Видишь, какие они, эти Черные! – с упреком сказала Демаан, взлетая повыше и сверху глядя на взбаламученную землю под ней. – Не надо было тебе с ними связываться! – И она медленно повернулась к парящей в воздухе Аякчан.

– Может быть, – согласилась та, огорченно разглядывая свои изломанные и покореженные о шкуру Черной ногти. – Но это уж мне решать.

Ответа не последовало, – в издырявленном долгим сражением гранитном подземелье стояла странная тишина.

Губы Аякчан скривились в торжествующей, но в то же время горькой усмешке, и она глянула через плечо на зависшую в воздухе Демаан. Окутанная неистовым сапфировым свечением, верховная отчаянно дергалась, неспособная даже шелохнуться. Заостренные, будто копья, из нее во все стороны торчали сверкающие пики Голубого огня. Словно гигантский еж растопырил свои иглы внутри тела верховной жрицы, полностью парализуя ее. Только начавший формироваться на ладони верховной шар Голубого огня пришпилило к ее руке, и теперь он мерно пульсировал в такт биению ее сердца, то наливаясь синевой, то бледнея.

Аякчан посмотрела на этот шар – и укоризненно покачала головой:

– Тс-тс-тс! Бить в спину – как нехорошо, госпожа верховная жрица!

– Ты… с самого начала… это… задумала… ты… дала приказ… своему Огню… – едва шевеля губами, прошептала Демаан.

– А что, мне надо было ждать, пока вы первой на меня нападете? – пожала плечами Аякчан, кивая на шар на ладони у верховной.

– Всегда… такой была… Никому… не верила… Вспомнила… себя? – с трудом выдавила верховная – торчащие из ее живота и груди лучи судорожно дергались в такт каждому слову.

– Не вспомнила, – отчеканила Аякчан, и лицо ее словно окаменело. – Вы меня заново научили… с-сестренки! К тому же старая подруга тебя уже заждалась, там, внизу… – криво усмехнулась она.

Будто падающий на добычу орел, она ринулась вниз и выхватила из-за пояса у испуганно шарахнувшегося Донгара его широкий стальной нож. Извернулась, взмывая в воздух, – и с размаху полоснула этим ножом скованную Огнем Демаан поперек туловища.

В грязных тряпках раскрылся длинный ровный разрез. Попавший под острие ножа Голубой луч переломился пополам. Демаан завизжала и, вновь обретя способность двигаться, метнулась прочь. Ее тонкая, как сухая ветка, шестипалая рука, вся покрытая короткой бурой шерстью, вырвалась сквозь разрез в лохмотьях и вцепилась в торчащий у нее из живота Огненный луч. Ее пальцы задымились – и Демаан медленно потянула луч из себя, оставляя в животе круглую сквозную дыру, до краев налитую пылающей голубизной.

– Глупая девчонка, ты и впрямь ничего не помнишь! – проскрежетала верховная. – Меня нельзя убить простым ножом!

– Даже ножом, омытым в крови черного шамана? – насмешливо подняла брови Аякчан.

– Кровь Черного… – растерянно пробормотала Демаан, застывая в воздухе.

Ее пылающий алый глаз медленно опустился на зияющий в тряпках разрез. У Аякчан враз похолодели ладони. А вдруг она ошиблась? А Айгыр солгала, рассказывая о ее собственной смерти, и кровь черных шаманов не имеет никакой силы против албасы? А вдруг на широком Донгаровом клинке не осталось ни капли от принесенной им в жертву крови?

Из разреза в тряпках Демаан медленно и будто задумчиво выкатилась одна черная капля… и со звоном ударилась во взбаламученную землю.

Лишь недавно сомкнувшаяся почва задрожала. Длинный язык Пламени – Алого пламени! – выметнулся из нее. Крохотная дырочка стала стремительно расползаться, заставляя мальчишек пятиться все дальше и дальше, спотыкаясь, падая и отползая прочь от обугленных краев расщелины. Снизу, из беспредельной глубины, дохнуло сокрушительным жаром, и перед парящей в воздухе Аякчан открылось огромное, как Ледяное море Байгала, пространство воды, заточенное между изломанных черных скал. Вода тоже была черной и непрозрачной, густой, как в Великой реке, – и по ее поверхности от края до края носились пылающие Огненные волны.

Озеро. Пылающее озеро. Огненное озеро. Но Огонь был не Голубым, как в Огнехранилище. Огонь был Рыжим.

– А где… А где… А где… – захлебываясь вдруг заполнившей рот тягучей мерзкой слюной, забормотала Аякчан. – А где Огонь? Где-е-е?

– Тебе мало? – в гулком гудении мечущегося по поверхности темных вод Алого пламени ей послышался насмешливый женский голос, похожий на голос верховной Айгыр.

– Нет… Мне… Я имею в виду… Голубой огонь где? – снова завизжала Аякчан, сквозь толщу земли глядя в бушующее под ней невероятное, жуткое, пугающее Рыжее пламя. – Тут же Храм Голубого огня – под ним должен быть Голубой огонь! Где? Где он?

– Знаешь, я тоже удивилась… Но Голубого огня тут никогда и не было… – прогудело из Озера, и Огненные волны понеслись по его поверхности, взвиваясь черными дымными барашками.

Вскипающая Пламенная волна рванулась вверх, вытянулась, превращаясь в громадный сверкающий силуэт Огненной женщины с коротко обрезанными волосами верховной Айгыр!

Верховная Демаан издала вопль – хлещущий из нее Голубой огонь запульсировал, и она рванула вверх сквозь разрушенный свод подземелья, отчаянно спасаясь от настигающей ее Пламенной фигуры.

Огненная женщина начала разрастаться, устремляясь следом за удирающей Демаан. Стены подземелья шатались, скрежет камней глушило яростное гудение Пламени. Аякчан ринулась к мальчишкам, на лету разворачивая над ними щит Голубого огня.

Становясь все больше, Огненная Айгыр пошевелила пылающими плечами. Каменные перекрытия треснули от жара. Ударившись о полупрозрачный потолок, Демаан прошибла в нем звездчатую дыру – и тут же потолок исчез вовсе. Над рушащимся дворцом вставала гигантская Огненная Айгыр.

Среди мелких колючих звезд несся пылающий сгусток Голубого огня в развевающихся тряпках! Поднявшаяся над потрясенным городом Огненная Айгыр протянула пылающую руку через все небо и накрыла отчаянно улепетывающую Демаан!

Айгыр плотно стиснула кулак – ярко-сапфировые искры коротко вспыхнули и погасли в бущующем Алом пламени. Запрокинув гигантскую пылающую голову, Айгыр торжествующе заорала! Изо рта ее вырвался новый столб Рыжего огня, очертания женской фигуры поплыли, растворяясь в сплошном, бьющем в небеса фонтане пламени. Оно хищно изогнулось, будто вглядываясь в беззащитный город внизу…

Коротко вскрикнув, Аякчан прянула вверх. Втянутое в тело Голубое пламя радостно зашипело, выплескиваясь на ее ладони. Аякчан встряхнула ею, гоня Пламя сквозь пальцы – оно растянулось до размера одеяла. Встряхнула еще – и стремительно понеслась в небеса, разворачивая за собой Огненное полотнище, похожее на сияющую голубую речку.

Она знала, что ни одна жрица не смогла бы удержать такое количество Огня – но рвушееся из нее Пламя оставляло после себя лишь ощущение неистового восторга! Она могла все! Она была всесильной!

Невыносимо жаркий ветер трепал ее разметавшиеся волосы, зло, словно скребком для оленей, драл лицо. Аякчан летела. Голубой огонь, сперва казавшийся невесомо легким, вдруг начал оттягивать ей руки, как железная чушка. Еще чуть-чуть! Еще… Неистовым рывком Аякчан подбросила себя почти к самой вершине Рыжего огненного столба… Алое пламя изогнулось, падая на ледяные крыши Сюр-гуда… В тот же миг Аякчан вскинула сапфировое полотнище Пламени – и набросила его на Рыжий огонь, как набрасывают мокрое одеяло на разбушевавшийся пожар. И навалилась сверху, прижимая его к земле.

Злое шипение гаснущего костра, но усиленное в сотню, в тысячу раз, оглушающе ударило по ушам! Лазоревые прожилки Голубого огня переплелись с толщей Рыжего пламени. И двухцветный Огонь с яростным гулом рухнул в проплавленную на месте дворца верховных жриц дыру, унося оседлавшую его девчонку.

Восторг по-прежнему бушевал в ней, гася понимание того, что ее уносит в Нижний мир, что ей уже не вернуться, она отправляется навстречу Айгыр и Демаан. Ну и пусть, и плевать! Она все равно переиграла всех этих теток! И даже спасла город, хотя это уже не так важно!

На один краткий миг Аякчан увидела промелькнувшее мимо нее лицо Хакмара – лезвие меча рыбкой нырнуло в Огонь, отсекая Пламя от задыхающейся девчонки. И тут же Аякчан ощутила крепкую хватку на запястье, ее рвануло в сторону… Уже без нее двухцветный Огонь с ревом обрушился в подземелье, на мгновение растекся полосатой ало-голубой заплаткой над дырой в Нижнюю землю, забурлил – алое свечение стремительно гасло, словно всасывалось вниз, оставляя сплошную голубизну…

Стены подземелья с грохотом рухнули. Аякчан почувствовала сильный удар по голове. Перед глазами завертелись синие и алые круги – и сверху навалилась сплошная, беззвездная Ночь!

Свиток 34

В котором хороших ребят становится на одного больше

…Кап. Кап-кап. Кап.

Аякчан медленно приоткрыла глаза. Так. Они в подземелье – это понятно. Они вывалились туда из тронного зала верховных жриц, рядом с ней Голубого огня – полная чаша, бери сколько хочешь! А над ней – черный провал, дыра, пробитая из тронного зала, в которой мелькают голубые блики Огня разыскивающих их дворцовых жриц. Их ищут, их обязательно найдут. Почему-то эта мысль больше не пугала, а, наоборот, успокаивала ее.

Аякчан подняла руку… Кончики пальцев уперлись во что-то твердое… Девочка распахнула глаза широко-широко. Вокруг была непроницаемая чернота – никакой пылающей чаши, никаких бликов в вышине! Она лихорадочно защелкала пальцами… Слабенький лепесток Огня нехотя возник на самом кончике…

Аякчан издала сдавленный вздох. Каменный свод смыкался над самой ее головой. Но это был не прежний, тщательно возведенный свод дворцового подземелья. Это было беспорядочное нагромождение обломков, из которого торчали грубые валуны, отполированные края гранитных плит и даже кусок деревянной лавки. Сквозь их стыки медленно сочилась вода – кап, кап!

Темная груда рядом с ней с трудом пошевелилась, и ломкий, как от боли, голос Хакмара потребовал:

– Немедленно погаси! Воздух выжжешь!

– Раз вода просачивается, значит, и воздух тоже, – возразила Аякчан, но Огонь все-таки погасила.

Глубокая тьма снова навалилась на них, как огромная душная шкура.

– А ты, девочка-жрица, не могла бы… своим Огнем… снова дырку пробить…Только в этот раз наверх, пожалуйста, – раздался голос Донгара.

Аякчан прислушалась к себе. Огня снова осталось совсем чуть-чуть, на самом донышке… Пользуясь тем, что в этой темноте ее никто не видит, она лишь смиренно пожала плечами. Она ведь не создательница Голубого огня, а всего лишь его албасы.

– Не могла бы.

– Ну и ладно – неизвестно, какого размера завал, может, только хуже станет, – рассудительно буркнул Хакмар.

– Завал там небольшой, – так же рассудительно откликнулась Аякчан. – Над подземельями был только дворец верховных, а он весь растаял в чэк-нае.

– Который ты вызвала! – разъяренный крик Хакмара заставил завал над ними затрещать. Мальчишка понизил голос и сдавленно прошептал: – Сколько в том же дворце народу погибнет, ты подумала? Ладно бы только твои сестрички-жрицы – но там и нормальные люди были!

– Кто? Стражники, с которыми ты рубился? – усмехнулась Аякчан. – А что касается моих с-сестричек, – это слово она почти прошипела в лучшем стиле черной женщины, – то жрицы Храма не имеют дурной привычки топтаться там, где земля дрожит и стены рушатся.

«Кроме, разве что, меня самой», – мысленно добавила она.

– Думаю, как только мы затолкали Черную в землю, они очухались и сбежали. Вместе со стражниками!

– А в кузнечной слободе – тоже очухались? – озабоченно сросил Донгар.

Аякчан кивнула, но тут же сообразила, что в темноте ее не видно, и подтверждающе угукнула.

– Надеюсь, шрам у Нельки на щеке пройдет – такие вещи могут здорово испортить девушке жизнь. Зато мы теперь знаем, откуда чэк-наи берутся! – легкомысленно бросила она.

Слышно было, как в темноте прерывисто вздохнул Донгар.

– Смотрите сами, – поудобнее устраиваясь на обломках – ясно же, что какое-то время придется здесь проторчать, – надменным тоном явного превосходства сказала Аякчан. – Бедствия начались у нас в Югрской земле, так? Куда стремились мэнквы и черная женщина? Сюда!

– Так ведь и правда – ближе всего сюда было, – неуверенно предположил Донгар.

– Угу, а почему? – хмыкнула Аякчан. – Почему черная женщина, албасы чэк-наев, власть над Средней землей начала загребать именно отсюда? Да потому, что здешний Храм построен не на Месте Рождения Голубого огня, а над целым озером Рыжего. Над Озером Уот Усуутума, Хозяйки Огня, – медленно добавила Аякчан.

– Ты хочешь сказать, что кто-то нашел Озеро Уот… – так же медленно сказал Хакмар.

– Знаю я, кто нашел, – мрачно откликнулся из темноты Донгар. – Отец мой. Геологом он был, жрецом странствующим, Места Рождения Огня искал. В пауль наш заходил… – Донгар помолчал. – Потом дальше пошел… А через День и еще чуть-чуть Ночи я родился.

Аякчан наконец сообразила, почему широкий нож Донгара показался ей знакомым. Конечно, она видела уже такие – ножи геологов, странствующих жрецов, единственных мужчин, допущенных к служению Голубому огню!

– Значит, потом твой отец нашел не Голубой, а Рыжий огонь. Здесь основали Храм и город… Сюр-гуд…

– Думаешь, это верховные? – жалобно протянул Донгар. – Разве ж им Голубого мало – зачем им Рыжий?

– Значит, понадобился – раз основали Храм! – отрезал Хакмар.

– Тринадцать Дней назад… – многозначительно напомнила Аякчан.

А в далеком стойбище – или как там его, пауле? – шаман позвал души детей. И в новорожденного сына открывшего Озеро Рыжего огня геолога вошел дух проклятого, Донгара, Великого Черного Шамана. И вернулась в Среднюю землю она, Аякчан. Родился Хакмар. И еще один ребенок, четвертый…

Храм и город строились – а они подрастали! И теперь встретились. Именно сейчас, когда бедствия захлестнули Югрскую землю, норовя затопить собой всю Сивир-среднюю. Аякчан ощутила гордость… и одновременно безнадежность. Все было правдой – она действительно великая Мать-основательница Храма! Все было не зря – от спасения Сивира им никак не отвертеться!

– Круто ты все сообразила! – с невольным уважением пробормотал Хакмар.

Аякчан неловко заерзала. Признаваться в собственной глупости не хотелось совершенно, но и врать опасно – им предстоит непростое дело, и мальчишки должны знать все.

– Мне Айгыр в междумирье подсказала… все, что нужно, все, что я ищу, – будет при Храме! Только я думала, это она… ну, не про причину чэк-наев, а про меня. Про мое будущее…

– Вот всегда ты только о себе! – довольно припечатал Хакмар.

– У нас в пауле тоже парень один к девчонке вечно прикапывался, – задумчиво пробормотал Донгар. – И в пять Дней прикапывался, и в тринадцать прикапывался, а в семнадцать женился. Нравилась она ему сильно.

В темноте под завалами наступила еще и абсолютная тишина. «А может, все-таки подсветить? – отнимая ладони от пылающих щек, подумала Аякчан. – Чтоб не промахнуться Огненным шаром – да в лоб этому великому и черному знатоку человеческих душ!»

– Мне это не грозит, – со сдавленным нервным смешком выдавил Хакмар. – Она ж вроде твоя… небесная жена?

Во мраке зашипело – и на ладонях Аякчан вспыхнули Огненные шары. Два. Девочка резко села, едва не упираясь макушкой в завал, и, зло сузив глаза, оглядела притихших мальчишек.

– Вы это бросьте! – процедила она. – Я вам помогала только ради Нэлэнчик! Ну, и города… И Черная эта меня разозлила… Но если кто попробует меня снова заалбасить, – она перевела прицельный взгляд на Донгара и многозначительно подбросила шар на руке, – или, упаси вас Уот, небесной женой назовет… – теперь подпрыгнули оба шара. – В общем, вы меня поняли! – с угрозой процедила она, перекатывая шары на ладонях.

– Тебя-то мы, однако, поняли, – тоскливо пробормотал Донгар. – Мы не поняли, чего делать, ежели нынешние бедствия из-под здешнего Храма лезут!

Аякчан пожала плечами и небрежно бросила:

– Разрушить его, что ж еще. – И наставительно, как Айгыр, добавила: – Иногда Храм полезнее разрушить, чем построить.

Воцарившаяся тишина была тяжелой и плотной, как давящие сверху гранитные плиты.

– Полная чуда… – наконец тихо пробормотал Хакмар. – Ну совсем…

– А что такого? – вдруг очень рассудительно откликнулся Донгар. – Она ведь Мать-основательница. Ей лучше знать – какой Храм правильный, а какой – не очень, какому быть, а какому не стоит.

– Меня не волнует, правильный Храм или неправильный! – заорал Хакмар – шепотом, все-таки горное воспитание не позволяло забыть, что они под завалом. – Как вы собираетесь это сделать? Как вы в Храм попадете? Мы под завалом сидим, забыли? Мы отсюда не выберемся никогда!

– Нас, будущих жриц, учат не впадать в отчаяние! – с важностью заявила Аякчан. – Ибо мы верим, что Огонь нас не оставит и пошлет помощь и в воздухе, и на земле, и под землей…

Вода вдруг перестала капать. Завал над их головами затрещал – и тонкая струйка мелкого щебня посыпалсь сверху. А потом здоровенный валун взмыл вверх.

– Это что – Голубой огонь? – задирая голову, благоговейным шепотом выдохнул Донгар.

– Ну да? – с сомнением протянул Хакмар. – Огонь – с такими-то лапами?

Две здоровенные, как ковши, когтистые мохнатые лапищи подхватили валящиеся на ребят плиты. Шкура вздулась от перекатывающихся под ней мускулов, послышался натужный рев – и плиты разлетелись в разные стороны!

В открывшийся пролом хлынул пьянящий морозный воздух.

Глядя на обалдевшие лица мальчишек, Аякчан не выдержала и захохотала.

– Все-таки все парни – тупые, – сквозь смех выдавила она. – Ну головами подумайте! Если трое – черный шаман, черный кузнец и Мать-основательница – уже встретились, наверное, самое время познакомиться с четвертым?

Щебень на краю пролома зашуршал – и сверху свесился… мальчишка. То есть не сразу стало понятно, что это мальчишка – такой он был здоровенный. Да еще в стражницкой куртке и шлеме. Его маленькие, но проницательные глазки окинули вскочивших ребят.

– Мы его видели – у ворот! – невольно вырвалось у Хакмара.

– Не только, не только, – сытой кошкой промурлыкала Аякчан.

– Я вас тоже узнал! – хрипловато-рычащим голосом откликнулся мальчишка-стражник, и его плоское, как бубен, лицо расплылось в улыбке, открывая солидные желтоватые клыки. – Вы-то мне и нужны! – В голосе его прозвучала недвусмысленно зловещая угроза.

– Ты будешь смеяться… Но ты нам тоже очень, очень нужен… Брат Медведя! – ласково протянула Аякчан – и засмеялась сама, любуясь его обалдевшей физиономией.

Глоссарий

АВАХИ – коренные обитатели Нижнего мира, живут там постоянно в отличие от умерших, которые со временем возвращаются в Средний. Потомки нижних духов от их браков между собой, с верхними и людьми Среднего мира, а также богатыри Нижнего мира и шаманы (в Нижнем мире бывают только шаманы-мужчины). Женщины-авахи все как одна наделены волшебной силой, поэтому их часто отождествляют с ведьмами-албасы. Богатыри-авахи необычайно могучие, грозные, выносливые и жестокие воины, склонны к людоедству и похищению верхне– и среднемирских девиц с разными целями – как жениться, так и перекусить. Справиться с авахи могут только лучшие богатыри Среднего мира, которых Верхний мир обычно привлекает в случае больших сражений. Все авахи чрезвычайно уродливы (шесть, восемь ног или, наоборот, всего одна, руки, растущие из груди, железные или каменные зубы, железные волосы, которые они используют как оружие и т. д.), но умеют менять облик, набрасывая на себя видимость привлекательности с помощью содранной с красавцев-аи кожи.

АИ – племя коренных обитателей небес, жителей Верхнего мира. Далеко не все аи относятся к верхним духам, часто это дети и более отдаленные потомки верхних духов от их браков между собой и с людьми Среднего, а иногда и Нижнего мира, а также небесные богатыри и небесные шаманки-удаганки (в Верхнем мире бывают только женщины-шаманки). Женщины-аи, как правило, наделены волшебной силой, кто-то больше, кто-то меньше. А вот богатыри-аи ничего особенного собой не представляют, их часто побеждают воины Нижнего и Среднего миров. Все аи исключительно красивы и хорошо одеты, Верхний мир бедности не знает.

АЙЫЫ-ТАНГРА (он же НУМИ-ТОРУМ, ТЕНГРИ – ВЫСОКОЕ НЕБО) – глава верхних духов и повелитель Верхнего мира.

АКБУЗАТ – крылатый серый конь Урал-батыра, подаренный ему четвертой женой Хумай (Умай). По некоторым преданиям, после гибели Урала попал к водным духам, где стал родоначальником водных коней акбузатов.

АЛАХЧЫН-ХОТУН (она же УМАЙ, КАЛТАЩ-ЭКВА). Дух земли, пожалуй, самый сильный и значимый дух. Может являться в разных обликах – старухи, девочки, гусыни, зайца. В горах и предгорьях известна как Хозяйка пещер, повелевает всеми богатствами земных недр, потому волосы у нее иногда белые, а иногда – цвета золота и меди. Своим мужем, Айыы-Тангра (Тенгри – Высокое Небо, Нуми-Торумом), сброшена с Верхних небес в Средний мир за связь с его братом Арсан Дуолаем (Эрликом, Куль-отыром), владыкой Нижнего мира. Повелевает как рождением всего живого, так и смертью, а также судьбой. К тем, кому суждено жить, Алахчын-Умай приходит в белых одеждах, кому умереть – в черных. Ответственна за воспитание, обучение и наделение силой шаманов. Известна во множестве образов и ипостасей у всех народов.

АЛБАСЫ (АЛБАСА, АБААСЫ, АЛ-БЫС) – дочери верхних и нижних духов, сами наделенные волшебной силой. Живут как в Верхнем, так и в Нижнем мирах, могут быть как фантастически уродливы (с когтями, раздвоенным языком, грудями, закинутыми за плечи), так и прекрасны. Умеют повелевать различными силами – водой, огнем, землей, скалами, человеком, – но сами духами не являются, т. е. не имеют какой-то области, где властвуют. Поэтому обычно становятся небесными женами шаманов, через которых те могут просить о помощи духов, а также видеть вещие сны и странствовать по Великой реке между мирами. Могут также сделать любого человека шаманом. Возглавляет албасы дочь верховного духа, хозяина верхних небес («Дочь исступленного неба»). Убить албасы невозможно, они могут сами покинуть Средний мир или быть изгнаны сильным шаманом, но могут и вернуться, приняв любой угодный им облик, а также став невидимыми. Наиболее могучие албасы представляют угрозу не только для людей, но и для верхних и нижних духов, а также для равновесия всех трех миров.

АРСАН ДУОЛАЙ (он же ЭРЛИК-ХАН, КУЛЬ-ОТЫР) – дух-повелитель Нижнего, подземного мира. При этом сам относится не к нижним, а к верхним, небесным духам и должен регулярно появляться в Верхнем мире, на девятых небесах духов для пополнения своей силы, позволяющей поддерживать существование Нижнего мира. Один из «старших», самых значимых и сильных духов, вместе со своим братом – Айыы-Тангра (Тенгри – Высокое Небо, Нуми-Торумом), повелителем Верхнего мира, и его женой Алахчын-хотун (Умай, Калтащ-эквой), Матерью-Землей.

ВЭС – громадное древнее чудовище, иногда появляющееся из мерзлых недр земли, а иногда живущее в отдаленных озерах, реках или горных пещерах. Чаще всего описывается как мохнатый зверь с двумя хвостами и торчащими из морды рогами (бивнями), т. е. как мамонт. Но существуют и описания Вэс как гигантской рыбы, нападающей на лодки. Бытует предположение, что Вэс может менять облик.

ВЕЛИКАЯ РЕКА – река, текущая через все три мира – Верхний, Нижний и Средний – и соединяющая их между собой. Истоки Реки находятся в Нижнем мире, оттуда она поднимается в Средний, в Верхнем делает петлю и вновь через Средний опускается в Нижний, впадая сама в себя. По Реке души умерших уходят в Нижний мир, а души новорожденных возвращаются в Средний. Путешествовать по Великой реке по своему собственному желанию могут только шаманы. Иногда Великая река предстает в образе Великого древа – его корни растут из Нижнего мира, ствол – в Среднем, крона – в Верхнем, где она служит коновязью скакунам духов, потом Древо кренится так, что его ветви свисают обратно в Нижний мир, смыкаясь с корнями (и обитатели Нижнего мира вешают на них чайники).

ДЕВЯТЬ НЕБЕС – Верхний мир состоит из девяти небесных ярусов, населенных духами. В нижних небесах имеются отверстия-звезды, через которые верхние духи могут наблюдать за жизнью в Средней земле. Край нижних небес свисает над землей, задевая верхушки гор Сумэру. Все девять небес связаны между собой небесной коновязью, в которой духи привязывают своих скакунов (Полярной звездой). Двигаясь вдоль коновязи, можно попасть с одного неба на другое.

ДОЛГАЯ НОЧЬ – период, когда Солнце уходит за горы Сумэру и царит постоянная тьма. ДОЛГИЙ ДЕНЬ – продолжительный период, когда Солнце все время на небе. Между ними есть Вечерняя заря (когда последние лучи заходящего Солнца падают из-за отрогов Сумэру) и Утренняя заря (подъем Солнца из-за отрогов Сумэру). Все вместе они составляет Сивирский год.

ИТТЕРМА – кукла, изображающая умершего, делается в день похорон. У каждого человека несколько душ (4 – у женщин, 6 – у мужчин). После смерти некоторые души уходят в Нижний мир, другие остаются с похороненным телом, пока оно не сгниет в земле, а некоторые вселяются в сделанную потомками фигурку иттерма. Иттерма можно приносить дары и просить предка о помощи. Хранятся в специальном ящике – ив-тотап.

ИЧЧИТЭ (ИЧЧИ) – дух-хозяин, некая загадочная и недоступная людям сила, охраняющая все живые существа Среднего мира.

КУЛЬ – мелкий дух из Нижнего мира, настолько чуждый Среднему, что само его появление в Средней земле вызывает различные болезни и приводит к эпидемиям.

КЭЭЛЭЭНИ – дух-посредник, обеспечивающий связь между другими духами и камлающими шаманами. Дух-переводчик, знает все языки всех трех миров, а потому заикается – они у него путаются. Большой любитель шуток и розыгрышей. Изображение Кээлээни обычно вырезается на шаманской колотушке.

ЛУНГ – дух, как правило мелкий, хотя бывают и сильные лунги, живущий только в Средней земле. Чаще всего обитает в деревьях с расходящимися стволами – тремя и более. Бывают также лунги гор, пещер, озер и т. д., иногда обитают в жилище человека – над очагом или над входом, иногда селятся в предметах. К человеку настроены равнодушно, могут как принести пользу, так и причинить вред – как отношения сложатся. Если лунг нападает, избавиться от него можно, ударив его или предмет, в котором он живет, но бить надо не глядя, повернувшись спиной. При прямом ударе по лунгу человек ранит самого себя.

МАЯЧКА – дух, чей образ может видеться – маячиться – людям, заманивая их в опасные места.

МЭНКВ (ДЭВ, ДЕЙЕУ) – лесной великан-людоед. Обычно мэнквы имеют две и больше голов, единственный способ убить их – пробить сердце. Могут вступать в брачные союзы с людьми и даже иметь от них детей, но дети урождаются в человеческих родителей (разве что потом вырастают силачами), а потому мэнкв всегда пытается их съесть.

ПОЧАК – дух, обитающий только в Среднем мире (лунг). Отличается крохотным ростом и громовым голосом. На своей лодке подстерегает путников у речных переправ. Старается вывезти на середину реки и утопить. Переправляясь с Почаком, надо крепко держаться, чтоб Почак не смог вытряхнуть пассажира, сильно раскачивая лодку, и глядеть на него, следя за каждым его движением, но при этом ни в коем случае не встречаться глазами. Если удается переправиться благополучно, от реки надо уходить, не оглядываясь, – кто оглянется, все равно вскоре умрет.

СЕДНА – дух-повелительница Ледяного Океана. Управляет движением волн и льдов и всеми обитателями вод. Ездит верхом на тюлене. Несмотря на то что Седна живет в глубинах вод, ее длинные волосы всегда грязные – в них запутываются все дурные поступки людей, которые ветер несет с суши в море.

СУМЭРУ – горы, сложенные великим героем Уралом из тел гигантских змеев и великанов-дейеу. Ограничивают пределы мира. Солнце и луна вращаются вокруг их вершин. В горах живут гигантские птицы и прячется загадочный город-обсерватория Аркаим. На горы Сумэру тенгрии спускают с неба богатырских коней с полным боевым снаряжением для героев.

ТЕНГРИИ – верхние духи, всего 99, из них 55 добрых западных тенгрии и 44 злых восточных. Однако не следует переоценивать доброту первых и злобу вторых. Людям гораздо легче договориться с восточными тенгрии, которые не отказываются помочь человеку за приношение. Зато у добрых западных всегда есть свои идеи насчет того, что для человека лучше – а вот с желаниями самого человека их представления могут и не совпадать. Между собой западные и восточные тенгрии иногда ссорятся, но чаще живут в мире, заключая браки, порождающие духов-хатов, что регулярно наведываются в Среднюю землю. Тенгрии могут также вступать в браки с людьми Среднего мира (как правило, шаманами, шаманками или их родичами).

УРАЛ – великий древний герой, искавший способ победить смерть. Сверг кровавого падишаха Катилу, приносившего своих людей в жертву. Уничтожил царство змеев Кахкахи, нападавших на людей, сражался с многоголовыми великанами-дейеу. Из тел убитых змеев и великанов сложил горный хребет Сумэру. Погиб, выпив озеро, где прятались последние великаны и змеи, нападавшие на людей.

УОТ (она же УТ, НАЙ-ЭКВА) – верхний дух огня, а также вулканической лавы, сестра верховного божества. Уот повелевает огнем в целом в его двойной сущности – огня подземного и огня небесного. Кроме нее, еще существуют духи (эжины) каждого конкретного костра, очага и т. д. Уот хоть и относится к верхним (благим) духам, но может обернуться и своей страшной, убийственной стороной. Имеет свободный доступ в Нижний мир, а также собственное владение там – Огненное озеро. Может оборачиваться как женщиной в сверкающих одеждах, так и крылатым змеем (драконицей) о трех головах и шести когтистых лапах.

ХОЖИР (КЫДАЙ БАХСЫ ТОЙОН, ХОЖИ ХАРА ДАРХАН) – восточный тенгрии, создатель первой кузницы. У него есть семь сыновей-кузнецов: 1) Сар хара, мечущий искры из головы, 2) Бок шара, у которого искры сыплются из-под ног, 3) Худэрэ хара, в правой руке держит молот, 4) Нухур хара хара – сжигая красную лиственницу, добывает уголь, 5) Аляа ху-бун – шаловливый сын, создатель прекрасного, ведающий онгонами – фигурками, в которые могут вселятся духи, 6) Абтай хубун – сын с волшебными чарами (кузнечными), 7) Альгандаа арбан гурбан абтай жибтэй хубун, с тринадцатью волшебными чарами в ладонях. Покровительствуют родам черных кузнецов, с которыми встречаются у подножия гор Сумэру. Хожира и его сыновей традиционно относят к нижним духам, но к людям те относятся благожелательно, причиняя вред лишь тем, кто обидит кузнеца. Остальные духи – как верхние, так и нижние – кузнецов побаиваются.

ЧУДЫ – загадочное племя, потаенно живущее в горных пещерах. Некоторые предания описывают чудов как могучий народ, в древние времена властвовавший над горами, другие – наоборот, как маленьких и не очень разумных человечков, покрытых густой белой шерстью. Наверное, точного описания невозможно получить потому, что любой, встретивший в горах странное человекообразное существо, теряет сознание и забывает несколько последних часов, а то и дней своей жизни.

ЭРЫГ ОТЫР – древние богатыри. Отличались огромным ростом и силой, а также неукротимой воинственностью. Перебили друг друга в постоянных схватках.

ЮЕР – духи умерших, не ушедшие в Нижний мир. Иногда после смерти души умершего не разделяются, чтобы отправиться в Нижний мир, а остаются в Среднем. Чаще всего это происходит с сильными шаманами (даже ушедшие в Нижний мир шаманы способны порой ненадолго возвращаться в Средний, навестить род или поправить собственную могилку). Характер юер полностью зависит от того, каким был сам человек при жизни и какими были его отношения с родом. Обиженный при жизни юер будет мстить роду, насылая несчастья и болезни, благожелательный юер станет помощником и защитником. Например, на могилах шаманов, где обитает их юер, можно найти убежище от любых злых духов.

Примечания

1

Порса – мелко перемолотая сухая рыба – подлежит долгому хранению.

2

Юлтэк – белочка (эвенк.).

3

Голицы – скоростные лыжи с гладкой поверхностью, снегоступы (лыжи камусные, подволошные или просто подволоки, т. е. подшитые лыжи) – широкие овальные лыжи, по поверхности подклеенные мехом, дают возможность не скользить, а ступать по снегу, не проваливаясь.

Content

Илона Волынская, Кирилл Кащеев
Жрица голубого огня

Пролог о том, как заарканить невесту

Свиток 1 О школе будущих жриц

Свиток 2 В котором все узнают, кто же украл Голубой огонь

Свиток 3 Где все ждут Снежную Королеву

Свиток 4 Знакомящий с разными бедами земли Югрской

Свиток 5 В котором Аякчан ввязывается в настоящий воздушный бой

Свиток 6 Где от интриг хоть под землю провались

Свиток 7 Об истинных причинах Кайгаловых войн

Свиток 8 В котором против верховных назревает новый заговор

Свиток 9 О том, как неприятно быть пойманной на холодненьком

Свиток 10 Где Аякчан еще на подлете и уже многое подозревает

Свиток 11 Объясняющий, почему на Сивире больше нет мэнквов-людоедов

Свиток 12 О том, как тяжело договориться с черными кузнецом и шаманом

Свиток 13 В котором новые неприятности появляются на месте старых

Свиток 14 Где все-таки пришлось ехать в город всем вместе

Свиток 15 о правильном обращениии с духами

Свиток 16 о Почаке и его речке

Свиток 17 В котором Аякчан приходится «слегка» искупаться

Свиток 18 Повествующий о торжественном въезде троих героев в ледяной город

Свиток 19 О городской жизни

Свиток 20 Подтверждающий общеизвестный факт, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок

Свиток 21 В котором Донгар решается камлать в Ночи

Свиток 22 О том, что совсем не просто сесть на голову албасы

Свиток 23 Где Аякчан все же попадает к верховной жрице

Свиток 24 Весь из откровений голубоволосой ведьмы

Свиток 25 Где заговор все же удался

Свиток 26 Как герои уже было навострили лыжи

Свиток 27 В котором охота на черную женщину продолжается

Свиток 28 О странных похоронах без покойника

Свиток 29 В котором черной женщине опять удается уйти

Свиток 30 Повествующий о битве прямо в тронном зале дворца верховных

Свиток 31 О чаше, из которой не всякий может напиться

Свиток 32 О победе над черной женщиной

Свиток 33 Где еще одна верховная отправляется в Нижнюю землю

Свиток 34 В котором хороших ребят становится на одного больше

Глоссарий

Примечания