Игорь Николаевич Лощилов

Отчаянный корпус

Большие проказники

Екатерина II вставала рано. То ли в подражание Петру Великому, начинавшему трудовой день до света, то ли в противоположность своей предшественнице, которая после развеселых ночных гульбищ отходила ко сну лишь на заре. Обычно государыня сама одевалась, зажигала свечи, а пару раз из озорства даже сама разводила огонь в камине, что угодливые историки вменили ей потом в повседневную привычку. Прибегать к подобным домыслам не следовало, она и в самом деле не была капризной в быту и часто повторяла: «Надо жить самой и давать другим». То и другое делалось ею с величайшей охотой, не убавившейся даже сейчас, в пору закатной зрелости.

Сегодня вышло проснуться совсем рано и так сразу, словно бы от властного толчка, каким часто награждал ее в свое время бесцеремонный муженек. Она удивилась появлению неожиданного соседа и пошарила рукой по постели — нет, никого. Значит, примстилось.

Движение нарушило покой лежавших в ногах собачек. Сэр Томас недовольно заворчал, а капризная Мими неприятно взвизгнула. В спальне было темно, тусклый свет от лампады не мог разогнать ночной мрак. Собачки успокоились, кругом стояла тишина, казалось, почивай себе без огляда, но сон отлетел. Екатерина продолжала нежиться до тех пор, пока в соседней туалетной не послышались тяжелые шаги горничной — мужиковатой камчадалки Алексеевой, набеленной и нарумяненной, подобно шаману на ее родине. Дитя природы доселе не научилась управляться в комнатах, казавшихся ей тесными, и поминутно натыкалась на мебель. Екатерина прислушалась к неловкому шуму. Вдруг раздался звонкий грохот, произведенный упавшим медным тазом, в котором приносился лед для обтирания лица императрицы.

«Вот растяпа, — воскликнула государыня, — придется все-таки отказать ей от места». Собачки снова заволновались, и Екатерина подгребла их к себе. В туалетной установилась тишина, Алексеева ползала по полу, собирая лед и наскоро обтирая его от сора передником. «Откажу, сегодня же откажу», — снова подумала Екатерина, но уже без прежней решимости, ибо не любила менять свою прислугу. Во время туалета она удержалась от выговора, памятуя правило — не выказывать гнев тотчас же. Потом прошла в кабинет, выпила крепчайшего кофе с гренками, покормила собачек и принялась за бумаги. От писания она испытывала истинное наслаждение, чистый лист манил ее, как ломберный стол заядлого игрока. Этому делу можно было бы отдавать все время, и, чтобы хоть как-то ограничивать себя, она приказала слугам очинивать только два пера. Первое предназначалось для утренних часов, и в такое счастливое время ее никто не смел тревожить. Привычный, точно соблюдаемый уклад быстро успокоил, и утреннее происшествие, к счастью неосторожной камчадалки, вовсе забылось.

Незадолго до девяти утра раздался знакомый стук в дверь, и в кабинет вошел статс-секретарь Храповицкий. Высокую должность он стал исполнять недавно, но до того уже долгое время состоял при государыне для совершения разных проворных дел. Храповицкий был сметлив и расторопен, почтителен без угодливости, остроумен без дерзости, услужлив без назойливости — словом, удобен на всякий случай, только чересчур проказлив, за что нередко испытывал недовольство государыни. Та, однако, мирилась с шалуном и далеко от себя не отпускала. Ценила, как и в прежнем своем секретаре Безбородко, преданность делу. Они вообще были людьми одного склада. Бывало прокутят всю ночь, а под утро отворят себе кровь из обеих рук, чтобы выпустить дурной угар, и в назначенный час предстанут пред державные очи — чистые, как стеклышки.

Екатерина посмотрела на вошедшего и усмехнулась: возможно, он и нынче прибегал к спасительной операции — опять едва не просвечивает, будто из царства теней заявился. Но догадки строить не стала, только кивнула в знак приветствия и показала глазами на приемную — кто, дескать, там дожидается. Это был знакомый, каждодневный ритуал: Храповицкий рассказывал о пришедших на прием людях, упирая на пикантные подробности, которые императрица затем ловко вплетала в беседу.

— Так я слушаю, — поторопила она секретаря.

Тот сделал почтительное лицо и проговорил:

— К вашему величеству изволил пожаловать царь греческий, правитель Фив…

— Да вы никак пьяны, Адам Васильевич? — Лицо Александра Храповицкого, нареченного по воле императрицы Адамом, не выражало ничего, кроме почтительности, разве глаза странно блестели. — Ну-ка, признавайтесь, где шалили.

Храповицкий опустил глаза и виновато проговорил:

— Его сиятельство граф Безбородко княжий стол устраивал.

— Княжий? Мы, как помнится, его этим титлом не удостаивали.

— По нашим обычаям всяк жених называется князем, а от княжеских приглашений отказываться не полагается.

— Да вам что князь, что грязь — все едино. С кем ни поведетесь, все равно наберетесь. Итак, кто у нас в приемной?

Храповицкий вздохнул и стал перечислять посетителей. Они были обычны и хорошо знакомы: государственный канцлер Безбородко, обер-полицмейстер с ежедневным утренним докладом, придворный ювелир, несколько генералов и важных чиновников, а из прочих — механик-изобретатель, уже с неделю ждущий приема. Государыне пришла охота заказать ему какой-то проект, но потом желание прошло, а настырный старик каждое утро исправно приходит и отсиживает в приемной.

— Это все?

— А еще царь греческий, правитель Фив, — сказал Храповицкий, упрямо наклонив голову, и скороговоркой пояснил: — Ваше величество, будучи давеча на представлении трагедии «Эдип в Афинах», приказали этого царя к себе привести. Вот он и дожидается.

О боже! Она действительно говорила что-то в этом роде. Екатерина вспомнила недавнее представление Озеровской трагедии и актера, игравшего роль царя Эдипа. У него был звучный голос и молодая стать, плохо скрывавшаяся под личиной слепого, удрученного жизнью старца. Но вместе с тем угадывался незаурядный темперамент. Ей захотелось взглянуть на молодого человека поближе, чтобы дать несколько наставлений. Так, по-матерински. Как же могла она забыть об этом и отчитать секретаря столь вульгарным образом? Она взглянула на потупившегося Храповицкого, который, кажется, хорошо понимал угрызения ее совести. Но не извиняться же перед ним. Не жалко поклона, жалко признаваться в собственной недогадливости.

— Нельзя, чтобы царь Эдип томился в приемной среди обычных смертных, — наконец сказала она. — Кстати, кто он таков?

— Выпускник кадетского корпуса Нащокин Павел Васильевич.

— У нас в армии есть такой генерал. Не родственник ли он тому?

— Младший брат-с. Поведения похвального и прилежания отменного. Старший пошустрее будет, хоть и невелик ростом, но с бо-ольшим гонором…

— Это теперь так называется? — усмехнулась Екатерина, а Храповицкий возликовал, почувствовав во фривольном тоне государыни стремление сгладить допущенную несправедливость. Но вида не подал и продолжил:

— Тот, говорят, никакого начальства над собой не признает, даже бога считает у себя в подручниках. Светлейший князь Григорий Александрович на этот счет пошутить изволил, когда Нащокина в генерал-поручики произвели: «Ну, теперь и богу повезло, тоже в приличные люди вышел».

— Услышал бы светлейшего кто-нибудь из епископов, — сказала Екатерина с притворной строгостью, но на самом деле напоминание о Потемкине, с которым у нее сохранились дружеские отношения, было ей приятно.

Царь Эдип оказался скромным юношей, несколько растерявшимся от близости с таким могуществом. Затворническая жизнь не давала доселе ему возможности соприкасаться с высокими особами. Самым значительным из досягаемых лиц являлся директор корпуса, а тут — российская императрица.

— Смелее, молодой человек, — ласково проговорила Екатерина, — я не кусаюсь. Неужели вы считаете меня страшной?

— Вы… вы прекрасны, ваше величество! — с неожиданным жаром воскликнул юноша и приклонил колени.

— C’est trop fort![1] Однако смею заметить, что в роль придворного льстеца вы зашли быстро. Чему же еще вас научили в корпусе?

Юноша вскинул голову и несколько напыщенно произнес:

Пройти всю жизнь дорогой чести,

Дорогой доблести суметь,

К одной отечественной пользе

Лишь рассуждение иметь!

— Прекрасно сказано! — Екатерина подхватила его тон и уже более деловито уточнила: — Род Нащокиных, это ведь старинный род?

— Так точно, мы одного корня с Романовыми.

— Уж не родственник ли вы мне? — насторожилась императрица, которой нередко досаждали сомнительные родственные связи.

— Родственник, — согласился молодой человек.

— И в какой же степени?

— Вы мать России, а я сын ее!

Екатерина не была падка на лесть. Долгое пребывание на вершине власти убедило, что льстецы обычно преследуют своекорыстные цели, но сейчас голос юноши прозвучал так искренне, что было трудно подозревать его в каких-то иных намерениях.

— Каков молодец! — воскликнула она с неменьшей искренностью. — И почему он до сих пор не произведен в офицеры?

— Выпускные кадеты ждут Вашего указа, — пояснил Храповицкий.

— Считайте, что для этого молодого человека он последовал. Поздравляю вас, господин поручик.

Нащокин проворно преклонил колени.

— Рад стараться, ваше величество!

— Не стоит благодарности, мною руководит своя выгода: по логике вашего брата, я тоже выхожу в приличные люди. Интересно, какой чин вы мне дадите?

Шутка Потемкина была хорошо известна, Нащокин смешался, но только на мгновение, и сказал:

— Поскольку ваш верный слуга удостоился офицерского чина, его повелительница должна стать генералом… полным генералом.

Екатерина была склонна к полноте, усугублявшейся возрастом и жирной пищей, до которой была большой охотницей. Как всякая стареющая женщина, она пыталась бороться с этой напастью, но война с нею складывалась неудачно, позиции сдавались одна за другой, и любые напоминания насчет ее полноты воспринимались крайне болезненно. Так на какую же полноту намекает сей вьюнош?

Храповицкий быстро оценил шутку и пришел на выручку:

— Главного, юноша хотел сказать, главного генерала!

— Тогда еще куда ни пошло. Я хоть и не имею девичьей стройности, но все же…

Екатерина заметно успокоилась, она окинула Нащокина благосклонным взглядом и поинтересовалась, кто готовил с ним роль царя Эдипа, а, услышав фамилию Дмитревского, сказала:

— Иван Афанасьевич хорошо потрудился, только зачем он заставил вас кричать на слуг?

— Для строгости…

— Это совершенно зря. «То повеление исполнится с охотой, что сказано не злом, а разуменьем» — такого правила придерживаются монархи, можете поверить мне на слово. Впрочем, я дам вам возможность убедиться в том лично. Ступайте за ширму и слушайте, как следует говорить с подчиненными, это пригодится для службы. Только сидите тихо, чтобы люди ничего не подумали.

Новоиспеченный поручик быстро занял свой первый офицерский пост, и с этого времени прием пошел заведенным порядком. На очереди оказался граф Безбородко, который, по уверению Храповицкого, находился в большом возбуждении. Екатерина не удивилась. «Это у графа обычное состояние, — заметила она, — оно знакомо многим нашим девицам. Кстати, как зовут его новую пассию?» Храповицкий замялся и пробормотал, что ее имя не объявлялось и держится в сугубом секрете. Императрица подозрительно посмотрела на него — кажется, эти греховодники что-то задумали, но допытываться не стала и решила обратиться к первоисточнику.

Граф стремительно ворвался в кабинет и, едва сдерживаясь от ликования, припал к руке императрицы.

— Она согласна, согласна, ваше величество!

Голос Екатерины прозвучал невозмутимо:

— Я в том нисколько не сомневалась, удивляюсь, что вам пришлось ее еще уламывать.

— Как же-с, три дня и три ночи, но куда деться, если она оказалась почти раздетой?

С возрастом Екатерина сделалась более строгой в нравах и допускала фривольности только во время своих куртуазных собраний. Поэтому нахмурилась и произнесла:

— Ну, уж здесь эти подробности ни к чему. — Любопытство все же взяло верх: — И сколько же взяли приданого?

Безбородко приосанился и гордо произнес:

— Десять миллионов золотом!

— Боже, я и не знала, что у нас есть такие богатеи! Уж не родственница ли она самому Харун-аль-Рашиду?

— Родство несомненно наличествует.

— Она, что ж, не нашенской веры?

— Магометанской.

— Как же вы теперь жить будете?

— В мире и согласии, так и прописали. По сему случаю я завтра устраиваю маскерад и прошу вас почтить его своим присутствием.

Граф весь сиял, какая-то внутренняя радость переполняла его, и Екатерина решила состорожничать:

— Не знаю, как и быть… — Однако женское любопытство снова взяло верх, и она проговорила: — Надобно взглянуть на невесту… Как ее, кстати, зовут?

— Турция, ваше величество.

— Что за странное имя! — удивилась императрица.

— Прикажете изменить?

— Господи! Что вы несете, граф?

Так и есть, старый проказник опять что-то задумал. Граф, несмотря на возраст и солидное положение, нет-нет да преподносил сюрпризы, так что с ним всегда нужно было держать ухо востро. А он, как ни в чем не бывало, продолжил все в том же радостном тоне:

— После побед вашего величества она на все согласна, так прямо в трактат и впишем…

Екатерина с недоумением посмотрела на Безбородко, потом перевела взгляд на Храповицкого, и тот пояснил:

— Граф подразумевает трактат о мире с Турцией, который он имеет честь преподнести вашему величеству.

— Однако, господа… Давайте, граф, свои бумаги. Так вот какова истинная причина вашего ликования.

— Точно так-с, ваше величество, — сказал он, подавая бумаги, — три дня, говорю, уламывали. Турок понять можно: раздели, как говорится, и по миру пустили. Пусть знают, как супротив нас воевать.

— И что же? — сказала Екатерина, просмотрев бумаги. — Помыслили бы, как жить с нищим и озлобленным соседом, токмо о реванше помышляющем.

— Эко дело, полезут — сызнова поколотим. Только при таких издержках им денег на скорую войну никак не собрать.

Екатерина наставительно сказала:

— Вы далее загляните. Чем великую силу в Крыму содержать, лучше нам с южным соседом в добросердечии состоять — выгоднее.

Граф, однако, твердо стоял на своем.

— Турки и так на Крым более не посягают. Только просят вписать в трактат, чтобы мы помимо их никому его не передавали, нам, говорят, этого Аллах не простит.

— Коли просят, впишите. В России таких дураков не найдется, чтобы земли раздаривать, по крайней мере, за сто лет вперед ручаюсь. А с трактатом — вот! — Она надорвала бумагу и придвинула к Безбородко. — Скажите, что российская государыня в их деньгах не нуждается.

— Ай, и отчаянна ты, матушка! — с досадой воскликнул тот. — Я ведь те деньги Австрии пообещал, уж больно молили о вспомоществовании. Нашего тамошнего посла Чернышева своими просьбами прямо-таки в гроб вогнали.

— Они же еще с прежним долгом не расплатились.

— Точно, не расплатились. Да и куда им, коли все время танцуют и на армию деньги жалеют, вот и ходят с протянутой рукой.

— Ничего, пусть перебьют себя, — заметила государыня, а верный своим обязанностям Храповицкий ненавязчиво поправил:

— Перебьются…

— Именно, — подтвердила Екатерина. — Они без армии, а мы без их менуэтов обойдемся. И запомните: нельзя, чтобы один сосед торжествовал через унижение другого. Так Чернышеву и передайте. Кстати, как его здоровье?

— До сей поры после удара не отойдет.

— А ведь мы совсем недавно отправили его в Вену. Нет, нельзя более допускать, чтобы немощные люди назначались на видные должности — подумают, что в России гнилой народ. У нас совсем недавно уже был подобный случай.

Она посмотрела на Храповицкого, и тот подтвердил:

— Точно так-с. Ваше величество тогда же отдали распоряжение проверять здоровье кандидатов на государственные должности.

— Так что же?

— По сему случаю в мастерской Кулибина особый аппаратус сработали и готовы вашему величеству показать.

— Столь необычное усердие невозможно оставить без внимания, позовите мастера, — приказала Екатерина и уже собиралась отпустить графа, как вдруг, что-то вспомнив, задержала его: — Постойте, я остаюсь в недоумении: Адам Васильевич сказал, что вы вчера устраивали княжий стол, не соблаговолите ли открыть мне имя вашей избранницы? Ежели, конечно, не секрет.

— У меня от вашего величества секретов нет, — радостно воскликнул Безбородко, — тем паче, что наши вкусы совпадают. Свобода — вот моя нареченная, только с ней пребываю в истинном счастии. Свобода!

На сей раз государыня заявление графа вполне одобрила.

— Не имею повода к упрекам, — призналась она, — сама грешна.

Выпорхнувший из кабинета Безбородко едва не столкнулся с высоким креслом, увенчанным несколькими прозрачными разновысокими шарами. Его катил благообразный старик с узкой, на манер козлиной, бородой. Он остановил свое сооружение перед столом государыни, степенно поклонился и застыл, ожидая приказаний.

— Здравствуйте, сударь, — приветливо сказала Екатерина, — что это у вас за чудище обло огромное?

Храповицкий подтолкнул — ну же, отвечай. Старик сделал небольшую отступочку, как бы отстраняясь от назойливого существа, и спокойно заговорил:

— Эта пособка измыслена для измерения здоровья и потому названа здравомером…

— Как? Без докторских трубок и иных приспособлений? — В тоне императрицы слышалось явное недоверие.

— У нас своеобычная метода, — продолжил старик, — Взяв за цель проверку человека, определенного к государственной службе, мы рассудили, что он справлять оную пригоден, когда работают все евонные органы…

— Как справедливо ваше рассуждение! — воскликнула Екатерина.

— Засим садим его в кресло и заставляем поелику возможно двигать своими членами: руками, ногами, шеей, спиной — всем, что может шевелиться. Каждый член давит на свой рычаг, у того — своя пружина. Пружины натягиваются и образуют совокупную силу, по которой можно судить, годен человек к службе али нет.

Объяснение выглядело слишком просто, чтобы быть убедительным, и Екатерина выразила желание лично проверить аппаратус. Старик, однако, решительно воспротивился: его здравомер рассчитывался на мужскую силу, для женщин требовались иные пружины. Раз так, рисковать не следовало. Екатерина остановила взгляд на статс-секретаре, раздумывая, стоит ли подвергать столь нужного человека сомнительному испытанию. Возможно, что, несмотря на бессонную ночь, тому все-таки пришлось бы отстаивать свое право на государственную службу, но императрица рассудила, что найдет другой объект для проверки.

Как раз в это время из приемной донесся необычный шум, и Екатерина послала Храповицкого выяснить его причину. Бушевал приехавший с Дона казачий генерал, который кричал, что имеет к государыне дело большой неотложности и ждать никак не может. Екатерина усмехнулась: эти казачки, как дети, — неумеренны и крайне настойчивы в капризах. Посему лучше не дразнить.

Генерал стремительно вбежал и ударил лбом об пол.

— Смилуйся, матушка-государыня, — вскричал он диким голосом сына степей. — Не вели казнить верного слугу! Возьми повинную голову и вырви язык мой поганый, всю остатнюю жизнь буду на тебя молиться.

— Но что, что случилось? Поднимитесь и объясните, в чем дело.

— Не встану, матушка.

— Ну, хорошо, делайте, как вам удобно. Так что же случилось?

— Я, видит бог, матушка, всю жизнь голову за тебя ложил, у смерти рядышком стоял, и ран на моем теле счесть не можно. Дело воинское свято справлял, за что чинами и наградами по твоей милости не обойден. Да вот, видишь, потянуло меня, старого дурня, столицу посмотреть. Хорош твой город — что ни курень, то дворец, зато и соблазнов много. Доконали они меня, матушка. Люди здесь приветливые, в гости зовут, еды-питья не считают. В общем, свеселел я вчера и с седла сшибся, даром что на земле не лежал. Я во хмелю спокойный, только шибко говорливый.

— Вижу, он у вас до сих пор не прошел, — заметила Екатерина.

— Еще бы, полведра, должно быть, принял. Так вот, натыкаюсь на одного человека, в годах уже, совсем седого, но гладкого и цветом красного, наподобие клопа. Они, к слову сказать, матушка, здесь настоящие звери. Но этот, вижу, кусать не собирается — улыбается и словами наводит, как там казачки, чем живут и что говорят. Я ему и начал класть. Язык-то без костей, все мелет. И чего только не намолол спьяну. Уж потом добрый человек шепнул: поостерегись, мол, с разговором, ведь это сам Шешковский. Тут с меня весь хмель разом слетел. А старик этот, стало быть, Шешковский, сказал, что я ему дюже понравился, и пригласил к себе на обед. Обещал борщом накормить и на ноги поставить… Спаси, матушка, освободи от обеда. Слышал я об евонных борщах, не дай опозориться на старости лет.

— Уж и не знаю, как быть, — засомневалась Екатерина, — кто знает, что вы такое ему наговорили, может, о делах государственных…

— Вестимо, о них, матушка. О чем же еще говорить по пьянке?

— Ну и что же именно?

— Да все то же, о чем казаки толкуют. Не след бы нам холопов беглых принимать и на свою землю садить. Через них голытьбы стало так много, что трава в степи примялась, лошадям пасущимся пригинаться приходится. Дон наш Тихий не голытьбою был завсегда силен, а домовитыми казаками. Их же по твоему указу на Кавказ гонят селиться. Из балок да в горы — какая радость? Казаку, матушка, простор нужен и воля вольная, без нее он уже не казак.

— Зато государству от вашей вольницы беда. От нее смута идет, Разины и Пугачевы рождаются! — гневно воскликнула Екатерина.

— И-и, матушка, черви на мертвом дереве не живут. Коли есть плоды, то и черви будут. А у нашего Дона плодов куда как много, всю степь аж до самого моря повоевали и тебе отдали.

— Еще что говорили?

— А то еще, что хохлов ты зря приваживаешь. Ненадежный это народ, все время по сторонам зыркают, от России отложиться норовят. И кто они есть на самом деле? Те же русские, только язык коверкают. Можно ли верить таким, кто из родной семьи убечь хочет? И нам, казакам, то обидно, что преданных слуг своих теснишь, а этих приватно ласкаешь.

— Ну уж, это не ваше дело мне указывать.

— Не мое, матушка. За то и говорю, язык поганый отрезать надо.

— И про меня, верно, судачили?

— А то как же, матушка? Пьяному разговору без бабы нельзя.

Храповицкий не выдержал:

— Опомнитесь, сударь, перед вами российская императрица!

Тот даже привстал в недоумении.

— Нешто она не баба? Самая что ни есть. У нас таких кралей в красный угол садят, чтобы любоваться. Казаки в этом толк знают. Баба! Только не простая, а первая на всю империю.

Екатерина покрылась легким румянцем.

— Оставьте его, Адам Васильевич. И что же обо мне говорили?

Генерал помолчал, опустив голову, потом ударил ею об пол.

— Смилуйся, матушка, отрежь язык мой поганый.

— Верно, пакости какие-нибудь?

— Как можно, матушка, о богоданной царице такое говорить? Меня бы в одночасье громом поразило. Нет, окромя вольных речей ничего худого не было.

— Ну, так расскажите все, только сохраняйте приличия.

Генерал встряхнул головой и осторожно начал:

— Я этому старику так сказал: всем, говорю, наша матушка-государыня хороша, слажена-сделана — посмотреть любо-дорого, катится мягко, без скрипа, как искусная бричка…

— Я же вас просила, — укоризненно воскликнула Екатерина и посмотрела на Храповицкого.

Тот сделал успокаивающий жест и пояснил:

— Бричка — это навроде кареты.

— Вот-вот, — продолжил генерал, — всем, говорю, хороша бричка, только передок слабоват. Много в ней народу поездило, а вот казаку не пришлось. Изрядно в том, говорю, наша государыня потеряла, потому как нет на свете справнее человека, нежели донской казак…

— Довольно! — огневалась Екатерина. — Ваше бесстыдство переходит все границы. Кто дал вам право заглядывать в сокрытые для постороннего глаза места?

— Сам господь, — громко сказал не потерявший присутствия духа генерал. Сказал так убежденно, что Екатерина осеклась. — Сам господь, — повторил тот, — ведь это он вознес тебя над всеми. А если на бабу снизу вверх смотреть, что прежде всего видно?

Он победно задрал голову да еще рот приоткрыл. Императрица на мгновение представила толпу глазеющих обывателей и рассмеялась. Смех не раз выручал ее в затруднительных случаях.

— Ваша логика примитивна, но очень наглядна, — сказала она, — теперь понятно, почему ходит столько сплетен… Что же касается казаков, то, возможно, вы и правы. Я слышала, что это весьма мужественный народ. Жаль, что время ушло.

— Грех так говорить, матушка. Ты вон у нас какая красавица, в самой женской сладости.

И снова Екатерина зарделась. Она давно отучила окружающих от грубой лести, заставив завертывать предназначавшиеся ей сласти в изящные облатки, но, оказывается, что бесхитростное прямодушие доставляет не меньшее удовольствие.

— Ах вы, негодник… Может, посватаетесь?

— С великой радостию! Я даром что сед, но еще молодец. Одна загвоздка: моя хозяйка Домна Пантелеевна не дозволит, она насчет этого строгая. Зато если хочешь, мы тебе такого казака найдем, что все европейские королевы от зависти лопнут.

— Надо подумать… Что ж, придется вас простить, но с уговором: впредь в своих речах быть осторожливым. Договорились?

— Вот уважила, матушка! Спасибо превеликое. Только как насчет старика, заступишься?

— Я же сказала, что прощаю.

— Мне сказала, а вдруг Шешковский не поверит? — Генерал снова ударил головой. — Яви уж до конца монаршую милость, освободи от проклятого обеда.

Екатерина пожала плечами:

— Никак не возьму в толк, чем это бедный Шешковский так страшен? Отравит он вас, что ли?

— Отравит — не беда, боюсь, надругается.

— Эка важность, поругаетесь — помиритесь.

Тут пришла пора вмешаться Храповицкому, и он пояснил:

— В русском языке поругаться и надругаться — разные вещи. Надругаться — значит опозорить действием.

— Вот-вот, действием! — испуганно воскликнул генерал.

— Каким же, позвольте спросить?

— Ну, скверным, про которое сказать стыдно… Понимаешь? — Екатерина недоуменно посмотрела на собеседников. — Ну, штаны спустят, понимаешь?

— Это я понимаю, а дальше что?

— Дальше, кому какое наказание выйдет, — посуровел Калмыков, — кого пороть начнут, кого железом жечь, а кому вовсе ноги выдернут…

— О! Как можно такое допустить?

Храповицкий не счел возможным выступить с разъяснениями, решил, что у генерала это получится лучше.

— Так и можно, у него для этого дела сотня подручников имеется да еще разные хитрости напридуманы. Сядешь, скажем, на лавку, а она тебя к потолку подбросит, навроде норовистой кобылы, или, того хуже, в подвал сбросит. Там тебя и отметелят. Такое дело. Заступись, матушка, защити от позора.

— Ну, хорошо, — согласилась Екатерина, — попробую договориться прямо при вас, я жду его с минуты на минуту. А вы, генерал, присядьте вон в то кресло. Кстати, заодно проверю вашу мужскую силу.

Простодушный генерал околичностей не любил, все воспринимал буквально и, конечно же, удивился: как?

— У меня для сего дела есть свой аппаратус, — призналась императрица, чем привела генерала в такое замешательство, что он смог исторгать лишь односложные слова.

— Как? — повторил он.

— Весьма просто.

— Когда?

— Прямо сейчас.

— Где?

— Да вон же в кресле.

— При всех?

— Испугались? А еще пели мне тут про казачью удаль.

— Ну раз так, гляди, матушка…

— Сударь, — обратилась Екатерина к мастеру, — приведите генерала в надлежащий вид.

— Пожалте сюда, ваше превосходительство, — ласково заговорил старик. — Мундир извольте снять, он у вас тяжелый, давить будет. Сабельку тоже отстегните, чтоб не мешала управляться. И сапоги… очень уж в них несподручно. А штаны не надо, это самый крайний случай.

Он усадил генерала в кресло, стал пристегивать ремни и что-то объяснять, затем подошел к императрице и доложил о готовности:

— Теперь, матушка-государыня, он по вашему слову силу свою начнет изъявлять.

— И как же мы узнаем результат?

— Вы за правым шаром следите, к нему стрелка будет подниматься. Коли дотянется и шар лопнет, значит здоров его превосходительство и годен службу справлять далее.

— На что ж другие шары?

— Они для других промыслов. У каждого промысла, извольте заметить, своя работа и свои органы в деле. Писцу, скажем, ноги не шибко нужны, ему главное, чтобы пальцы писали да спина гнулась, ну и, понятно, то, что пониже. Для полицейского же это место вовсе даже лишнее, ему руки-ноги надобны да горло, а солдату опричь того и голова, чтоб было на чем кивер носить. Раз так, то и шары на разной высоте, не след же кенаря и орла одним аршином мерить.

Императрица нашла такое устройство разумным и приказала приступить к делу. На кресле начала совершаться работа, оно заскрипело, и скоро один из шаров лопнул, издав громкий хлопок.

— Вижу, вы и впрямь молодец, — похвалила его Екатерина. — И все-таки не могу понять, как такой отважный человек может верить нелепым слухам о Шешковском? Ежели такое и в самом деле имело место, уже давно бы кто-нибудь пожаловался.

— Боятся, ваше величество, да и как докажешь?

— Если все так, как вы говорите, то доказательства налицо.

— Верно, налицо. Только никто это лицо выставлять не хочет. Стыдно.

Она прислушалась к бою курантов и таинственно шепнула:

— Тихо, кажется, ваш Полидевк на подходе.

Генерал резво соскочил с кресла и прошмыгнул за ширму.

Было одиннадцать часов. Это время каждый четверг отводилось Степану Ивановичу Шешковскому, секретарю Тайной экспедиции. Предшественницей сего заведения, ведавшего политическим сыском, была Тайная канцелярия разыскных дел, упраздненная Петром III как страшный символ прежнего правления. Во времена оные по ее решению летели головы и колесовались тела именитых сановников, случались даже казни чисто азиатской жестокости, когда сажали на кол. Все это оставило такую ужасную память, что Екатерина не решилась дать возрожденному учреждению прежнее название. Более того, она наделила Шешковского полной свободой действий, что позволяло ей находиться как бы в стороне от дел Тайной экспедиции и не пятнать образ милосердной правительницы. Шешковский успешно играл отведенную ему роль. Он был вездесущ и с помощью широкой сети агентов знал обо всем, что творилось в умах государевых подданых. Наказание же избирал по своему усмотрению: от снисходительной журбы до ссылки в Сибирь и смертной казни. Поговаривали, что он нередко самолично истязал провинившихся, хотя по отсутствию свидетелей никто этого не знал наверняка. Потемкин, встречая Шешковского, обычно спрашивал: «Ну как, Степан Иванович, все кнутобойничаешь?» На что тот неизменно отвечал: «Помаленьку, ваша светлость». Но то была только шутка, и позволить ее мог только Потемкин. Все прочие Степана Ивановича просто боялись. Боялся и Храповицкий, на что имелись особые причины.

Несколько лет назад, еще до нынешней должности, Храповицкий увлекся идеями масонства. Увлечение это вряд ли шло от глубоких убеждений. Незнатного, но подающего надежды молодого человека просто увлекла возможность вращаться в компании знаменитых аристократов. Зачинщики собирались у князя Николая Голицына в его доме на Фонтанке. Там в одной из мрачных молелен стояло покрытое плащаницей подобие гроба, над которым тлела лампада из красного стекла в виде человеческого сердца. Об их таинственных собраниях шли разные толки, волновавшие воображение, а в особенности — любопытство Шешковского. Но того, разумеется, ни во что не посвящали. После нескольких неудачных попыток дознания он прибегнул к привычному средству: удалил под разными предлогами из столицы наиболее видных организаторов — кого за границу, кого в действующую армию, а кого на службу в дальние губернии. Подозревали, что легкость, с какой открылись разом столько вакансий, объяснялась вмешательством самой императрицы, но начал все Шешковский, и оставшиеся решили ему отомстить.

Была у Степана Ивановича странная привязанность к собачьей братии, а в особенности к невзрачной собачонке Аглае, звавшейся по имени давно умершей жены. Он ее повсюду таскал с собой, держал под мышкой, перебирая шерстку на загривке, и лишь изредка опускал на землю. Зимой обувал в башмачки. И благо была бы она какой-нибудь знатной породы, так нет, обычная дворняжка, к тому же еще и хроменькая. Ее-то и избрали орудием мести, рассудив, что опасность, если что и откроется, будет невелика: ну какой может быть спрос за убогую безродную тварь? Однако выполнить задуманное оказалось не так просто. Аглая не поддавалась на приманки, а с приближением посторонних заливалась визгливым лаем. В конце концов ее все же удалось выкрасть с помощью подкупленного слуги. Что тут началось! Все явные и тайные агенты экспедиции переключились на поиск пропажи. Они действовали так рьяно, что из опасения разоблачения несчастное животное пришлось удавить, а труп подбросить хозяину.

Старик был неутешен и прекратил на целую неделю свое неусыпное бдение. Окончив траур, он принялся за расследование и скоро отыскал злоумышленника. Им оказался Храповицкий. Шешковский не показал вида, что все ему известно, и обычной своей любезности не потерял, а, встретив Храповицкого, пригласил к себе отобедать. Никакие отговорки в таких случаях не принимались, старик настойчиво повторял приглашение и, наклонив голову, упрямо повторял: «Уважьте, сударь, не побрезгуйте угощением, мне ваш совет крайне надобен». Дома он показал себя вполне радушным хозяином, о происшедшем не заикался, говорил все больше на отвлеченные темы, сопровождая свои рассуждения ссылкой на развешенные по стенам немецкие гравюры. Увидев, что гость порядком утомился, он всплеснул руками и сказал с притворным отчаянием:

— Ах я, старый дурень, совсем вас заговорил, прошу покорно извинить. Извольте-ка пересесть в это креслице, сразу взбодритесь. Оно принесено в дар прежней государыне ради чудесных свойств: лечения хандры и утишения страстей.

Кресло стояло на возвышении и имело необычный вид. Оно представляло собой сидящего льва, задние лапы которого служили опорой, а передние — подлокотниками. Храповицкий занял предложенное место и сразу ощутил, что достоинства кресла ограничиваются его внешним видом, сидеть же на нем было крайне неудобно.

— Потерпите, сударь, — сказал Шешковский, заметив его удивление, — я уже говорил: оно не для отдыха, но для лечения, — и с этими словами нажал на правую львиную лапу. Внутри что-то щелкнуло, лапы-подлокотники пришли в движение, обхватили сидящего и мертвой хваткой прижали его к львиной груди. Храповицкий почувствовал, что сиденье куда-то провалилось.

— Что за шутки, Степан Иванович? — воскликнул он с недоумением, а старик в ответ топнул ногой, и кресло стало опускаться вниз.

То, что произошло потом, Храповицкий и по сей день не мог вспомнить без стыда. Где-то внизу, под полом, сильные руки стащили с него нижнюю часть туалета. Тело пронзила острая боль. Он вздрогнул и по забытому детскому ощущению понял, что ударили розгой. От боли, бессилья, унижения у него брызнули слезы, он что-то кричал, ругался, грозил, а Шешковский был поглощен созерцанием своих картинок и делал вид, что ничего не слышит. Наконец истязание закончилось, и кресло водворилось на прежнее место. Храповицкий намеревался было броситься на обидчика с кулаками, но тут в комнату вошел здоровенный, свирепого вида пес и спокойно улегся у ног хозяина. Поневоле пришлось сдержаться и спешно покинуть дом.

— Куда же вы, сударь? — бросил вдогонку Шешковский. — Я еще не показал всех картин. Ах, спешите… Ну, не задерживаю, только пуговичку подберите.

Храповицкий не помнил, как очутился на улице. Он был вне себя от ярости и острого желания отомстить. Однако зрелое размышление охладило первоначальный пыл. Обнародование постыдного наказания грозило превратить его в общее посмешище и закрыло бы путь в приличные дома. Жаловаться императрице тоже не имело смысла. Та была известна своей любовью к животным и, узнав о причине наказания, вполне могла посчитать его достойным преступления. Пришлось затаиться и ждать удобного случая, который до сих пор так и не представился. Шешковский был расчетлив и осторожен. По-видимому, он неоднократно прибегал к подобному наказанию, умножая число позорных жертв, хотя в явном виде пока никто из них еще не объявлялся. Просто ходили слухи, упорно ходили…

Это происшествие с особенной отчетливостью вспомнилось сегодня. Храповицкий невольно испугался, когда государыня остановила на нем взгляд, намереваясь подвергнуть испытанию стариковского здравомера. У него образовалась устойчивая неприязнь к такого рода аппаратусам. Но, слава богу, пронесло. Интересно, до каких же пор суждено ему носить этот страх и быть неотомщенным?

Обязанности секретаря императрицы не позволяли ему выказывать истинного отношения к приглашенным. Шешковский воспринял его поклон как должное и уверенно прошел в кабинет. Это был румяный крепыш с седой истончившейся проседью вокруг розового темечка. Его круглое лицо почти не имело морщин, а черты так примялись временем, что казались нарисованными на надутом шарике. Он поклонился и произнес неизменное приветствие:

— Здрава будь, царица земная, защити тебя царица небесная!

Таким вступлением начинался всякий доклад, который Шешковский именовал «Извещением о злокозненных деяниях и умышлениях, споспешествующих нанесению вреда монаршиему правлению». Форма его вполне соответствовала напыщенности названия, но императрица не считала нужным изменять стиль доклада. Ее забавляло умение Шешковского усматривать вред в совершенно невинных вещах: например, в «говорящей стене» кадетского корпуса, на которой для лучшего запоминания кадетами писались пословицы и разные мудрости, или в концертах роговой музыки, сотрясавшей окрестности усадьбы Нарышкиных. Любая злокозненность, по убеждению Шешковского, была не одиночным актом, а непременно явлением и требовала не простого ответа, а целой войны или хотя бы похода. Императрица намеренно не сужала круг его интересов, предпочитая извлекать рациональные зерна самолично.

Сегодня Шешковский удумал развернуть кампанию против болтунов, к коим причислялись все невоздержанные на язык лица. Сначала он намеревался порассуждать о том, сколь пагубно для нации брожение умов, вызываемое вольными рассуждениями (пример несчастной Франции у всех на виду), потом хотел сослаться на отечественный опыт (тут следовало рассказать об уличных толках и светских сплетнях), а под конец выходило вполне уместным попросить денег на поощрение лиц, способствующих выявлению обладателей длинных языков. Незначительность повода для обращения за вспомоществованием нисколько не смущала Шешковского. Он использовал любую возможность, чтобы обратить внимание на свою службу и повысить ее до сих пор не определенный статус хотя бы до уровня прежних заведений.

Однако государыня сразу же нарушила намеченную последовательность доклада.

— Я прекрасно знаю, о чем вы намереваетесь говорить, — сказала она, — речь ведь пойдет о казачьем генерале?

— Точно так-с, — ответил растерявшийся Шешковский, — хотя…

— Тогда не будем напрасно тратить время, — Екатерина решительно вклинилась в образовавшуюся паузу, исключив возможность дальнейших пояснений. — Я уже видела виновника, он в полном раскаянии и молит о прощении. Пришлось простить и пригласить отобедать, потому позвольте ему не являться на ваш борщ.

Шешковскому ничего не оставалось, как развести руками и поклониться. Увидев такой скорый исход своего дела, генерал не смог сдержать ликования, он выскочил из-за ширмы и, направив в сторону Шешковского кукиш, воскликнул:

— А, что, взял?!

Вид бравого вояки, сиявшего неподдельным ребячьим восторгом, так развеселил императрицу, что она не в силах была сказать приличные случаю слова и лишь жестом показала Храповицкому, что седого шалуна следует удалить прочь. Возвращению к делу помог вид удрученного Шешковского.

— Не сердитесь, Степан Иванович, — мягко сказала императрица, — я ценю ваше усердие, но мое положение предписывает быть милостивой там, где закон изъявляет строгость.

— Закон? — воскликнул Шешковский, обрадовавшийся случаю повернуть разговор в нужном направлении. — Я не знаю закона, дающего регламент моим действиям. Они суть самонадзорны есть.

— Чем же вам не по нраву такая самонадзорность?

— Премного облагодетельствованный доверием вашего величества, одначе гложусь угрызениями всякий раз, когда принужден по любой малости обращаться за высочайшим соизволением или испрашивать деньги на осуществление необходимой сущности. В прежние времена, когда Тайная канцелярия…

Екатерина перебила его:

— Времена Тайной канцелярии прошли и более не вернутся. Довольно сих ужасных заведений, коими пугали малолетних детей.

Шешковский чуть помолчал и вкрадчиво продолжил:

— Детишкам завсегда острастка нужна, и тако же разным смутьянам. Потому есть необходимость в беспрерывном бдении и строгом остережении покусителей на монаршие деяния. Их, ваше величество, по одному не словить, с ними, как с тараканами, следует воевать — не за каждым гоняться, а всю братию зараз выморозить. Но для того большая сила нужна и особое уложение. И смета особая, постоянная. А название, что ж, его изменить легко: не канцелярия, так экспедиция, не экспедиция, так комиссия. И тайн никаких больше не надо. Скажем, Комиссия беспрерывного бдения — кто устрашится. Для большей безобидности можно вообще одне начальные буквицы оставить — КББ…

— Нашему народу противны подобные аббревиации, как, впрочем, и то, что они означают. Нет, я не желаю переменять заведенный порядок и расширять ваши полномочия. Государство, где торжествует надзор и суровая кара, недостойно уважения других народов. Предпочитаю, чтобы о делах такого рода более говорилось, чем они бы имели место в действительности. Для остережения обывателей этого вполне достаточно.

Она немного помолчала, раздумывая, как бы поделикатнее проверить то, чего так боялся бравый казацкий генерал, и сказала:

— Ваше чрезмерное усилие в этом направлении порождает ненужные толки. Говорят, у вас в доме творятся ужасные вещи…

— Врут! — воскликнул Шешковский и слегка покраснел. — Проявляют злостное покусительство на верного слугу престола. Как смею? Случается, приглашаю злоумышленников для отеческого наставления, но не более того. Да и какие у меня полномочия? Двадцать лет в одном чине пребываю-с.

Екатерина решила все обратить в шутку и посочувствовала:

— Мне ваша досада вполне понятна, ибо я в одном чине пребываю побольше вашего. Однако ежели это вас так заботит…

О, старик был не так прост. Другой бы пал на колени и залопотал от счастья, а Шешковский нет, махнул рукой и с притворным равнодушием сказал:

— Бог с ним, с чином, это я к слову. У таких, как я, один чин — быть верным псом вашего величества. Правда, положение верных псов разное: перед одними шляпы снимают, в других камни швыряют. И как не швырнуть, когда я единственный обер-секретарь и в какой ряд меня поставить, никто не знает.

— Вижу, что вы все-таки озабочены своим положением. Делу сему мы поможем и ряд для вас сыщем. Будете отныне называться министром, согласны?

А вот теперь Шешковскому выдержки не хватило, ноги сами собой подогнулись и глаза увлажнились.

— Достоин ли я сей милости по трудам своим? — прошептал он.

— Достоин, достоин. Адам Васильевич, подготовьте указ.

Тут даже осторожный Храповицкий не мог остаться в стороне и напомнил: ваше величество только что распорядились назначать на подобные должности не иначе как после проверки здоровья кандидатов. Но Екатерина проявила настойчивость: так давайте сразу проверим — и послала за мастером.

— Вы как себя чувствуете, Степан Иванович?

— Отменно-с, — ответствовал тот.

— В таком случае для вас не составит труда выдержать наше испытание. — Она подождала появления мастера Якова и приказала: — Сударь, в вашем аппаратусе появилась новая нужда. Проверьте его превосходительство на предмет годности к министерской должности. Что вы мнетесь? Какие трудности?

Тот набрался смелости и пояснил:

— Наш здравомер, извольте видеть, на разные членодвижения рассчитан и на разные должности: на фельдмаршала, обер-полицейского, даже на генерал-прокурора, а министр — это особая стать, тут не руками махать, а мозгой надо шевелить. Недаром говорят: министерская голова, — для нее другой настрой нужен.

— И много ли понадобиться времени?

— Месяца должно хватить.

Шешковскому, однако, очень хотелось стать министром, и он решительно заявил:

— Врет, бестия. Я, ваше величество, его давно знаю: мастер хороший, однако цену любит набивать. В два дня управится.

Тот попробовал было воспротивиться:

— Что вы, ваше превосходительство, в два дня никак не можно.

— Можно, я покажу тебе как…

— Ну не спорьте! — прекратила полемику Екатерина. — Как будет готово, тогда и проверим.

Она отпустила стариков. Храповицкий не скрывал недовольного вида, и Екатерина поинтересовалась причиной.

— Вы слишком высоко оценили заслуги своего верного пса, — ответил тот, — боюсь, что теперь он начнет кусать всех без разбора.

— И вы верите всем этим разговорам?

— Не верил бы, кабы в молодости сам не пострадал. От него ни одному молодому человеку прохода нет, можете у кадета спросить, — и кивнул на ширму.

Екатерина всполошилась:

— Боже мой, я о нем совершенно забыла. Господин поручик, идите сюда. Вы все слышали?

Нащокин выбрался из своего заточения, которое вовсе не утомило его. Он был бодр и радостно воскликнул:

— Слышал все, но услышал только то, что свидетельствует о мудрости и добросердечии вашего величества.

Ответ пришелся по вкусу, императрица милостиво проговорила:

— Вы делаете слишком большую апологию моим качествам, но на добром слове спасибо. Сослужите-ка мне службу, найдите способ посетить господина Шешковского и получить от него отеческое наставление, о чем мне после лично доложите. Только никому ни слова, пусть это будет нашей маленькой тайной. — Она протянула руку для поцелуя и, когда тот удалился, воскликнула: — Какой ловкий юноша! Надеюсь, он благополучно разрешит наш спор.

— Если вернется целым и невредимым, — буркнул Храповицкий.

Екатерина возмутилась:

— Адам Васильевич, вы совершенно невозможны! Будьте снисходительны, Шешковский вам в отцы годится.

— В деды, ваше величество.

— Тем более. Вам бы давно сказать, я бы приняла меры. Всегда есть средство успокоить мужчину, когда он проявляет агрессию.

— Боюсь, что Шешковский для этого средства староват.

— Вы плохо знаете мужчин. Они во все годы склоняются к женской ласке и умиротворяются через нее. Шешковский ведь давно вдовствует?

— Как себя помню.

— Вот видите, очерствел душой. Мы его, пожалуй, женим на какой-нибудь девице, заодно ее пристроим — жених не беден.

— Девицу сыскать легко, а старик может заупрямиться, в его годы трудно менять привычки.

— Пустяки, я уговорю. Я это умею и сосватала уже не одну пару.

Екатерина задумалась. Если говорить об умиротворении, то женитьба может и в самом деле оказаться подходящим средством. Она это хорошо знала и потому любила устраивать судьбы людей из своего ближайшего окружения. Сколько счастливых браков состоялось с ее легкой руки! Случалось, разумеется, и по-другому, но тут уж не ее вина. Она давала верный начальный толчок, а если семейный возок уводило в сторону, то винить следовало седоков. Правда, в последнее время ей приходилось исполнять роль не свахи, а доброй бабушки, чем не прочь были злоупотребить некоторые хитрецы. Нынешний воспитанник Эстергази был бы славным мальчонкой, кабы постоянно не плакался о бедности своих родителей. Он явно фальшивит, напевая с чужого голоса, и издает естественные звуки лишь когда пукает. Слава богу, таких не очень много.

Она знает довольно скромных и милых девиц, способных окружить старика заботой и лаской. Что еще нужно человеку на склоне лет? Вот хотя бы Аннушка Веселова. Сиротка имеет весьма скромный достаток и могла бы прилично устроить свою жизнь. Шешковский должен удовольствоваться малым приданым, ибо получит добрую супругу с золотым характером. Остается только уговорить его. Но ничего, она это умеет. Главное — возбудить в нем охоту к семейной жизни и навести на нужное решение.

Строго и по-деловому она распорядилась:

— Адам Васильевич, пусть наш жених будет завтра на балу у Безбородки. И велите прислать ко мне Анну Веселову.

Привыкший ко всему Храповицкий не удержался от досадного возгласа. Надо же так повернуть дело, чтобы мерзкий старик вместо наказания получил награду. И это с его собственной подачи! К несчастью, мысль о женитьбе так прочно овладела государыней, что для освобождения от нее понадобится время и особое ухищрение. С таким горьким для себя выводом отправился Храповицкий выполнять полученное распоряжение.

Аннушка Веселова была дочерью придворной портнихи, пользовавшейся большим расположением императрицы. Екатерина подчеркивала дружеские отношения с простолюдинкой, заставляла обращаться к себе на «ты», а семнадцать лет назад, облачившись в акушерский фартук, собственноручно помогла появлению на свет прелестной малютки. С тех пор государыня проявляла к девочке особое внимание и со смертью матери приблизила ее к себе. Положение Аннушки было неопределенно, но, судя по высочайшему вниманию, весьма завидно.

Девушка имела добрый нрав, всякая живность относилась к ней с удивительным доверием: поднимали хвосты и спешили прильнуть пугливые кошки, скалились в улыбке свирепые псы, безбоязненно слетались к руке веселые синички, даже деловито шныряющие мыши не спешили прятаться в норки, а спокойно поблескивали черными бусинками глаз. И люди, как бы ни хотели, не могли обидеть ее. Это был чистый лесной родник, замутить который не поднималась рука даже у самого худого человека.

Екатерина в полной мере испытывала очищающее действие этого родника и часто предпочитала общество скромной девушки многим высокородным особам. Она любила слушать в ее чтении модные романы — Аннушка так искренне переживала судьбу героев, что поневоле заставляла увлекаться слушательницу. У нее оказался несомненный сценический талант, и Екатерина с удовольствием занимала девушку в своих пьесах. С ней было интересно судачить и на житейские темы. Никто не умел так сгладить чужую вину, объяснить дурной поступок и увидеть светлую искорку в заведомо темном деле. Понятно, сколь ценен был такой лучик в дворцовой атмосфере угодничества и интриг, как желанны были искренние похвалы деяниям императрицы, произнесенные чистыми устами. Немудрено, что она часто приглашала Аннушку для доверительных бесед.

С недавних пор ее стала заботить дальнейшая судьба любимицы. Низкое происхождение исключало возможность достойного брака, а видеть Аннушку замужем за каким-нибудь писаришкой императрице не хотелось. К тому же щедрое приданое, на которое она бы не поскупилась, могло привлечь многих охотников до чужого добра. Мысль о соединении с богатым стариком показалась Екатерине привлекательной. Аннушка сразу же вспрыгивала на высокую общественную ступень, и через несколько лет, на которые природа продлит жизнь старика, девушка будет иметь прекрасную возможность распорядиться собственной судьбой. Ну а то, что у Аннушки могли быть на этот счет свои намерения, Екатерину ничуть не заботило. Она пребывала на такой высоте, где понимались только собственные чувства, все же остальное рассматривалось с точки зрения целесообразности.

— Подойди ближе, дитя мое, — ласково проговорила императрица в ответ на церемонный реверанс Аннушки. — Что это ты раскраснелась, или румян переложила?

— Упаси Господь, я их не пользую. Просто очень спешила к вашему величеству.

Государыня усмехнулась:

— А мое величество так давно ушло из девичества, что приходится краситься. Иначе кто глянет на старуху?

Аннушку вовсе жаром окатило.

— Полно на себя наговаривать. У вас кожа да зубки — девушкам на зависть. О стати же и говорить не надо.

— Не надо, коли глаза есть, тем паче им теперь вон какой снаряд помогает, — Екатерина указала на очки. — У тебя сердечко доброе, всем усладить готово, токмо в усладе сей своя горечь. Возьми-ка лучше книжицу, ту, в синем сафьяне, да почитай с закладки.

Закладка открывала пьесу, которая не так давно представлялась в дворцовом театре. Называлась пьеса «Преданная любовь». В ней говорилось, как выданная за старца девушка стойко противостояла обольщению молодого офицера Повесова и сохранила супружескую верность. Аннушка хорошо помнила свою роль и читала, почти не заглядывая в книжку. Скоро она полностью вошла в образ и заключительный, обращенный к мужу монолог произнесла со слезами на глазах:

Что мне сиянье солнца, шелест трав,

Мерцанье звезд и листьев трепетанье,

Когда из сердца твоего уйдет благоволенье

И добрый свет изымется из глаз?

Да пусть покроется все вечным мраком ночи,

Когда любить меня ты более не схочешь!

Екатерина отерла глаза платочком и задумчиво проговорила:

— Сколь удивительна такая жертвенность в молодой девушке. Жаль, что она проявляется только в пиесах.

— Но это не так! — горячо воскликнула Аннушка, которая, должно быть, единственная во дворце осмеливалась возражать императрице столь откровенным образом. — Я бы себя нисколечко не пожалела, кабы маменьку возвернуть или вашему величеству какое угождение сделать.

— Маменька — другое дело. А ты представь себе статного молодого красавца…

Аннушке тотчас же привиделся кадет Павлуша, с которым пришлось играть в пьесах, его горящие глаза и прикосновения, от чего брала оторопь и бросало в дрожь. Она с усилием прогнала наваждение и обратилась к словам императрицы.

…и какого-нибудь старика, тянущего к тебе костлявые руки. Просто ли не прельститься? — закончила мысль Екатерина.

Аннушка подумала и сказала:

— Ежели старик богом отдан, то что тут говорить? Сей крест нести надобно и об ином не помышлять.

Екатерина притянула ее к себе.

— Я в твои годы была не столь тверда. Впрочем, это ведь токмо слова, никто не знает, как на самом деле повернется.

— Я знаю, — тихо, но твердо проговорила Аннушка.

— Посмотрим, — загадочно сказала императрица и попросила напомнить о тех, кто играл с нею в пьесе.

— Иван Афанасьевич Дмитревский и Павлуша Нащокин из кадетского корпуса… — произнося последние слова, девушка запнулась и заметно покраснела.

Екатерина, конечно, заметила это смущение и прибавила:

— Твой кадет нынче произведен в офицеры. Надеюсь, что сие добавит ему искренности на завтрашнем представлении.

— Как?! — охнула Аннушка.

— Да, да… Завтра на публике вы дадите несколько сцен из читанной пиесы. Но к тебе, дитя мое, особая просьба: постарайся сыграть так натурально, чтобы рыдала не менее половины залы, а все старики наши более не сомневались в молодых женах.

Государыня смотрела по-прежнему ласково, но сердце девушки внезапно сжалось от недоброго предчувствия, и ей пришлось сделать особенно низкий поклон, чтобы скрыть испуганное лицо.

Дом Александра Андреевича Безбородко находился неподалеку от Исаакиевской площади и был в ту пору едва ли не самым знаменитым в Петербурге. Он удивлял уже с самого входа, где высились четыре гранитные колонны такой невозможной гладкости, что отражали свет, подобно наилучшему венецианскому стеклу. Но главные чудеса таились, конечно, внутри. Хозяин слыл за просвещенного человека, охочего до разных редкостей, и не жалел на них денег. Картинная галерея из собраний герцога Орлеанского и польских королей, мебель знаменитых европейских дворцов, коллекция китайского фарфора и золотой посуды, древнегреческие статуи и работы из мрамора известных итальянских мастеров, роскошное убранство комнат — все поражало самое причудливое воображение.

Хозяин был щедр и радушен. Богатств своих не таил, диковины выставлял наружу, кормил гостей с тарелок знаменитых севрских сервизов, строил для них двухметровые горки из золотых и серебряных сосудов, одевал слуг в причудливые костюмы, специально купленные в дальних землях. Во время своих знаменитых маскарадов проявлял много выдумки и сам проказил, как мальчишка. Однажды, нарядившись пастухом, провел по парадным залам стадо гусей, бесцеремонно тянувших шеи под дамские платья, другой раз изобразил себя персидским шахом, окруженным полуголыми красавицами. Уверяли, что такие представления выходят у него очень натурально, и злые острословы вкладывали в это вполне определенный смысл, ибо граф когда-то действительно пас гусей в родной станице, а позже на своей даче в Полюстрове содержал настоящий крепостной гарем.

На маскарадные балы в ожидании его очередных чудачеств съезжалось много гостей. Ныне, из-за слухов о приезде государыни, их число было особенно велико. Хозяин любезно встречал прибывающих на верхней площадке широкой мраморной лестницы под портретом императрицы, недавно собственноручно скопированным Левицким со своей ранней работы. Он был одет в костюм испанского гранда. В глаза бросались алмазные застежки и отменное золотое шитье широкого кафтана, удачно скрывающего добреющую графскую плоть, а потом уж замечались небрежно надетые чулки со складками и расстегнутые башмаки, должно быть, стеснявшие ему ноги. Рядом стоял наряженный шутом Храповицкий. Гранд говорил приличные слова, шут звенел бубенчиками на колпаке и говорил шутки, иногда довольно соленые. Приятели любили повеселиться.

Большинство гостей прибывало в своих костюмах и представлялось сообразно избранному наряду. Их сразу же отправляли к закусочным столам. Прочие препровождались в обширную костюмерную для переодевания. Удобная позиция позволяла хозяину наблюдать за вновь прибывающими и теми, кто занимался предварительной разминкой. Среди них его внимание давно уже привлекал прогуливавшийся между столами Шешковский, чей вид никого не вводил в заблуждение — с его приближением замолкали разговоры даже самого невинного содержания, и гости расходились. Так при грозящей опасности разлетаются с поклевки весело чирикающие воробьи. Наконец граф не выдержал и велел доставить к себе Шешковского. На вопрос, отчего тот не в костюме, Шешковский повел глазами и прошептал, что долг службы, по которому он здесь находится, не позволяет надевать на себя потешные личины.

— Так вы, дядько, чи с глузду зъихалы? Я вас на службу до сэбэ нэ приймав. — Безбородко всегда так: коли замечал, что собеседник важничает, тут же переходил на малороссийский говор.

Шешковский совсем закатил глаза и прошелестел одними губами, что пришел по личному приглашению императрицы.

— Ничого нэ разумию! — изобразил граф полную озадаченность и повернулся к приятелю.

— Чего тут не понимать? Дядьку пригласили в чужие гости, — объяснил тот.

— Как же ему быть?

— Как ведут себя на чужом пиру.

— А-а! — догадался граф и хлопнул в ладоши. Тотчас же явился большой кубок. — Вот вам, сударь, штраф за нарушение порядка.

Шешковский стал было отнекиваться и опять ссылаться на важное государственное дело.

— Пий, бисов дид! — вышел из себя Безбородко и так топнул ногой, что на чулке появились новые складки.

— Вы, ваше сиятельство, его звиняйте, — заступился Храповицкий, наблюдая, как Шешковский цедит из кубка, — он в гишпанском не шибко силен.

Убедившись, что вино выпито, граф приказал отвести гостя в костюмерную и помочь подобрать приличный наряд. Храповицкий состроил уморительную рожу и потянул за собой враз захмелевшего старика. В костюмерной он резвился как дитя, ничем не напоминая ловкого царедворца, перебирал наряды и рассуждал вслух:

— Сия одежда палача нам не подходит, зане ваша нынешняя ничуть не хуже. И сей наряд дона Хуана, прелестника многих женщин, вам славы не добавит…

Старик, не вникая в смысл, согласно клонил голову. Только когда Храповицкий забраковал одежду римского гладиатора по причине, что не след выставлять напоказ старые подагрические ноги, он попытался возразить. Правда, не очень вразумительно. Наконец выбор остановился на костюме древнеримского поэта. Наряд состоял из белоснежной тоги, золоченой лиры и лаврового венка.

— Это очень удачный наряд, — говорил Храповицкий, суетясь вокруг Шешковского, — он чрево несытное ваше в складках глубоких припрячет, зеленью листьев лавровых плешку седую прикроет. Надобно лишь подбирати длинные полы одежды, дабы на них не ступити и не удариться оземь… Чувствуете, что глядя на ваш наряд, всяк становится пиитом. Жаль, что вам самому это свойство недоступно.

Шешковский не на шутку обиделся. Он уже начал оправляться от первого хмельного удара и обрел способность говорить.

— Ты — дурак! Тебя не было на свете, а я уже Тредь-як… як… ковскому свои вирши читывал. Я — ему, он — мне…

Храповицкий подпрыгнул от радости и потащил российского Овидия к Безбородко.

— Смею представить пиита нашего бала, гордым обличьем он римским собратам подобный, а изнутри — точный Тредь-як… яковский.

— Ваше сиятельство, явите милость отогнать от меня своего болтливого дурака, — попросил Шешковский, — тако бо сладость будет обретена, не токмо сердце, но душа спасена.

— Чашу ему! — восторженно крикнул Безбородко и бросился обнимать старика. Тот что-то растроганно бормотал в графских объятиях, а когда страсти утихли, смиренно попросил уволить его от пития по причине нездоровья.

— Будь по-вашему, — неожиданно быстро согласился Безбородко, — но в ответ вы должны сочинить оду нашему балу, каковую затем прочесть в присутствии гостей и государыни.

Шешковский поклонился и выдал неожиданный экспромт:

Чтоб просьбу выполнить, придется с кожи лезть —

Не можно спеть о всем, что тута знатно есть…

— Тогда скажи, но так, чтоб можно произнесть, — тут же высунулся Храповицкий.

Граф поддержал:

— Вы уж потщитесь поскладнее, не то государыня осердится.

Приятели весело переглянулись: Шешковского удалось отстранить от исполнения обязанностей его зловредной службы, и теперь участники бала могли вести себя вполне естественно.

Тем временем в одной из дальних комнат огромного дома шли репетиции назначенных к представлению сцен. Дмитревский, статный старик благородной внешности, сидел в кресле и наблюдал за молодыми партнерами. Игралась сцена обольщения. Нащокин в новеньком офицерском мундире, удачно пригодившемся для театрального костюма, с необыкновенным пылом произносил свой монолог:

О, свет очей, сердечная отрада!

Когда я зрю, как ты проходишь мимо,

Касаясь лебединою рукой

Корявой, дряхлой старческой десницы,

То можно ль видеть большее кощунство?

Ведь это все одно, что юну розу

Поставить в старый, битый черепок,

Что гибкую лозу заставить виться

Между замшелых каменных руин.

Живому разуму, основам мирозданья

Противуречит эта несовместность!

На щеках Аннушки полыхал румянец и приметно вздымалась грудь, когда она обрывала домогательства:

Под вашим языком лежит аспиден яд,

Мне невозможно слушать эти речи,

Союз согласный или несовместность —

На все на свете божье изволенье,

Не в наших силах изменить его!

Дмитревский с неожиданным проворством поднялся из кресла, превратившись в статного, нестарого человека, и заговорил звучным голосом:

— Поменьше пыла, юные друзья! Этак можно до срока выпустить весь пар. Вы, сударь, слишком благородны, что не соответствует отзыву о вас этой особы, помните? «Болван, напудрен, распещрен, болтал не знаю что, жеманился, кривлялся». Надобно оправдывать такие слова. А ты, душа моя, чересчур волнительна, ровно девка на выданье. Полыхаешь маковым цветом, глазенками сверкаешь. Кто поверит, что ты его сейчас отвергнешь? Помните о представляемых лицах и не переносите на них собственную страсть.

Аннушка вовсе вспыхнула огнем, а за ней загорелся и Нащокин. Не обращая внимания на их смущение, Дмитревский по-стариковски заперхал и с трудом опустился в кресло. Он как бы показывал молодым артистам свои удивительные превращения, но его советов хватило не надолго. Поблуждав окольными тропинками, они снова вышли на привычную стезю и дали волю темпераменту. К счастью, наставник более не вмешивался, ибо погрузился в сон. Нащокин поначалу косился на него осторожным взглядом, но, видя, как тот подергивается и всхлипывает запавшим ртом, совсем перестал стесняться.

— Милая Аннушка, нет сил более таиться! Денно и нощно пребываю в помышлении о тебе, потому как люблю до глубины сердца. Ответь наконец, могу ли я надеяться?

Девушка потупила взор, голос ее дрогнул.

— Как вы можете, Павел Васильевич, над сиротою смеяться? Думаете, коли некому заступиться…

— Ты люба мне с первого взгляда, но до сих пор я не мог объясниться по стесненности своего состояния. Теперь, с производством в офицеры, предлагаю тебе законным образом руку и сердце. Ужели есть в том насмешка, можно ли так говорить?

— Но что-то ведь нужно сказать, — еще тише прошептала Аннушка, — не след же мне сразу пасть в твои объятия.

Нащокин в радостном порыве бросился к девушке, и она доверчиво склонила голову ему на грудь.

— Отсебятину несете, — закряхтел Дмитревский из своего кресла, — в пиесе нет такой сцены.

Аннушка подбежала и поцеловала его.

— Иван Афанасьевич, миленький, ведь вы мне как батюшка. Я так счастлива! Мне до сей поры только на сцене лебезили, а по-настоящему — первый раз. Что говорить и как повести, не знаю. Научите, миленький.

Старый артист ласково потрепал ее по щеке и вздохнул.

— Эх, голубушка! Старику ли наставлять, когда вы все так безыскусно разыграли? Тут и мне поучиться не грех, кабы времечко не ушло. А совет один: не терзайтесь сомнениями, не тушите в себе пожар. Молодость — божественный дар, праздник жизни — на то и дана, чтобы любить. Не приносите в жертву своей любви унылые рассуждения и холодные расчеты. Слушайте токмо музыку согласных сердец, зрите токмо огнь пылающих душ!

Тихо начав свою речь, Дмитревский все более воодушевлялся, крепнул голосом и под конец превратился в пылкого молодого человека. Нет, он не красовался и не играл на публику, просто лицедейство сделалось его второй (а может быть, первой) натурой, пригодной для всякого случая. Окончив монолог, он почти мгновенно вернулся в исходное состояние и вполне по-стариковски пробурчал, что сейчас не след взвинчивать себя посторонними сценами.

Императрица приехала к самому концу ужина не без умысла: вечерами она привыкла обходиться стаканом простой воды и томиться за обильным столом не желала. Чтобы не нарушать шумного застолья, она захотела познакомиться с последними приобретениями хозяина и была препровождена в парадную графскую спальню, украшенную картинами Верне. Екатерина слабо разбиралась в живописи, но считала, что положение обязывает ее не только проявлять интерес, но и по примеру просвещенных европейских монархов создавать собственные коллекции. Точно так же обстояло дело и с музыкой. Здесь наивысшим достижением, по ее собственному признанию, было умение различать соло каждой из девяти дворцовых собак, выступающих в общем хоре. Однако те же соображения заставляли ее присутствовать на утомительных музыкальных концертах. Там она предавалась собственным размышлениям, а чтобы не попасть впросак, наказала Платону Зубову подавать знак к началу аплодисментов. К счастью, влияние фаворита этим ограничилось и на художнические вкусы императрицы не распространялись, ибо наилучшей картиной тот считал золотой империал с ее профилем.

Екатерина осталась довольно равнодушной к морским пейзажам художника и заинтересовалась лишь одной картиной, изображавшей развалины в устье реки. Она призналась графу, что подобные виды будят фантазию, заставляют воображать, какие величественные замки высились ранее на месте показанных руин, и тут же получила картину в подарок. Затем любезный хозяин пригласил высокую гостью в картинную галерею. Благодаря цепкой памяти и живому языку, он оказался хорошим гидом, хотя и несколько утомительным в подробностях. Желая окончить экскурсию, Екатерина выразила желание посмотреть на гостей и особенно на Шешковского. Однако того, на удивление, долго не могли сыскать. Виденный многими в начале ужина, он потом как сквозь землю провалился. «Но не съеден же он», — изволила пошутить императрица.

— Съеден! — радостно воскликнул невесть откуда взявшийся Храповицкий. — Вернее, поглощен.

— Кем же?

— Седьмой музой, матушка.

— Это…

— Совершенно верно, Полигимнией — оду для нашего бала сочиняет.

Императрица улыбнулась, в этом виде искусства она чувствовала себя наиболее уверенно. Наконец Шешковского отыскали в каких-то глухих покоях. Его наряд и отрешенно задумчивый вид произвели должное впечатление. С трудом сохраняя серьезность, императрица выразила радость по случаю рождения нового поэта и захотела ознакомиться с его сочинением. Шешковский растерянно пробормотал, что за малостью времени еще не сподобился создать нечто, достойное высочайшего внимания.

— Не бойтесь, сударь, — успокоила Екатерина, — мы не намерены мешать вашей музе, но, может быть, имея кое-какой опыт в сочинительстве, будем полезны советами. Поделитесь своими замышлениями.

Шешковский наморщил лоб, зашевелил губами — чувствовалось, что в голове его происходит напряженная работа мысли, потом стал старательно прочищать горло. Екатерина подозвала лакея с подносом и указала на бокал с вином:

— Выпейте, Степан Иванович, это придаст звучность вашему голосу.

Тот, не смея ослушаться, схватил и единым махом осушил бокал. Лицо его тотчас же залоснилось, листочки лаврового венка прилипли к лбу.

— Я, ваше величество, — исподволь начал он, — хотел бы восславить мудрость венценосной орлицы, от коей благоденствие и милость разным племенам проистекают. Воззрите, сколь их вокруг, довольных и щастливых…

— Это мило с вашей стороны, но где же обещанная ода?

— Здесь, — Шешковский вынул из складок тоги листок бумаги, отставил его на всю вытянутую руку. Храповицкий громко ударил в бубен и радостно подпрыгнул, как это делают дети в ожидании потехи. Смерив его презрительным взглядом, старик сделал округлый жест и возопил:

Се новый Вавилон! Мелькают разны лица

И речи говорят на многие языцы,

Однако ж за столом все дружно восседают…

— И под столом согласье тоже проявляют, — высунулся из-под его руки Храповицкий.

— Прочь, дурак, — рассердился Шешковский, — не то я поколочу тебя.

— Успокойтесь, сударь, — вмешалась Екатерина, — на дураков, как известно, не обижаются. Тем паче что ваш стих получается неприлично серьезным. Вспомните, что у нас веселый маскарад, да еще извольте учесть, что кроме венценосной орлицы здесь довольно иных птичек.

Шешковский, трудно усваивающий шутливый тон, напыщенно произнес:

— Я, ваше величество, не тщусь на ихнее созерцание, поелику един помысел о государственной пользе имею.

— Одно другому не мешает. Кстати, отчего вы до сей поры не женаты? Ведь у нас принято одиночествовать только монахам…

— Еще дуракам и вольнодумцам, — высунулся Храповицкий.

С дураками еще куда ни шло, но последнего слова Шешковский стерпеть не мог и чуть не запустил в наглого шута лирой. Екатерина напомнила:

— Я жду ответа на свой вопрос: долго ли намерены вдовствовать?

Шешковский приметно покраснел и пробормотал:

— Мне по возрасту не пристало…

— Это совершенная ерунда! На нашей службе не выставляются границы для возраста, токмо требуется телесная крепость. Конечно, ежели вы не в силах жить семьею…

— Я в силах, ваше величество, — встрепенулся Шешковский, — да кто польстится на старика?

— Как кто? Их сколь угодно, почитающих за честь связать с вами судьбу. Лично я хорошо знаю одну из них. Впрочем, давайте сначала посмотрим спектаклю. Граф, распорядитесь!

Безбородко дал сигнал к началу представления.

Заиграла музыка, и выпорхнувшая на подмостки Аннушка запела чистеньким голоском о том, как хорошо и спокойно живется птичке в ветвях тенистого дуба. Трогательный девичий голосок постепенно заглушил шум зала и заставил угомониться даже самых непоседливых зрителей. Вышедший вслед Нащокин запел о пленительных дальних странах и радости совместного полета в заоблачные выси. За пением игралась сцена обольщения. Юные артисты держались превосходно и быстро завоевали общие симпатии. Екатерина с интересом наблюдала за покрасневшим от удовольствия Шешковским. Однако вскоре благостное выражение на его лице стало уступать место угрюмой озабоченности.

О, как знакомы были ему эти наглецы, вертоплясы, прожигающие жизни, проматывающие отцовские имения, оскверняющие чужих жен… Не такая ли участь обманутого мужа ожидает и его на старости лет? Стать всеобщим посмешищем, рогоносцем, героем язвительных стишков — достойна ли его беспорочная жизнь такого окончания? А многочисленные родственники, которых всегда тянут за собой жены? Можно сойти с ума от одного представления о том, как они рыщут по некогда тихому дому и со злобой пинают любимых собачек. Нет, этому не бывать! Лучше отставка, лучше монарший гнев…

Он взглянул на профиль государыни: высокий лоб, прямой нос, тяжелый подбородок, мясистая шея — все знакомо. Только вот глаза, которые сейчас искрятся, а в гневе мечут страшные молнии. Коли в тебя попадут, зашибут до смерти. А попасть точно попадут, если посмеешь ослушаться. Его решимости сразу поубавилось.

В это время Аннушка повела сцену со своим старым мужем, и мысли Шешковского приняли другое направление: «Великая отрадность есть пребывать в счастливом единении душ. Сколь приятственно старому человеку повсечасную заботу иметь, не за плату, но по единственно душевному изъявлению. Стол повкуснее да место потеплее — много ли надо? Ежели ко времени и без понукания, получится близко в отношении райской жизни. Вишь, как резвится ласточка весенняя, легка, проворна, голосок кудрявенький — тюить, тюить, тью… Можно совсем выйти из себя от удовольствия!» Он даже заерзал в кресле от такой счастливой возможности.

Но вот пришел час для заключительной сцены, когда верная жена устраивает ловушку надоедливому ухажеру и тот оказывается в объятиях дворовой скотницы Матрены. Почтенные зрители, составлявшие половину зала, довольно смеялись и плескали в ладоши, Шешковский был едва ли не самым усердным из них. Представление кончилось тем, что добродетельная супруга, склонившись на грудь благородного старца, поклялась в своей вечной преданности.

Государыня, оставшись довольной игрой артистов, приказала привести их к себе. И, между прочим, поинтересовалась мнением Шешковского. Тот силился сказать нечто значительное, но мысли смешались, вертелась только одна строчка из любимого Тредьяковского, которая и была выдана:

— Мыслить умом есть много охоты…

— Скажите, не мудрствуя лукаво: понравилась девица?

— Выше всяких похвал.

— То-то, нрава самого благопристойного и характера добрейшего.

— Из чьих же она будет?

— Не из чьих, сиротка. А вообще — крестница моя, потому и участие в ней принимаю. Жаль такую пташку на волю выпускать, коршунов теперь ой как много. Взяли бы под крыло.

Шешковский сразу отрезвел. Неспроста его сегодня обхаживают, наверное, у сей пташки птенчик завелся, вот и хотят прикрыться. Втянулся в кресло и пробормотал:

— Я хоть и стар, одначе выйдет неприлично у себя в доме молодицу держать.

— Я не в содержанки ее прочу, — нахмурилась Екатерина, — а в законные жены, чтоб вам в радость, ей — в защиту. Так как же?

«Точно, с птенчиком», — уныло подумал Шешковский и чуть слышно выдавил:

— Мне монаршией воле противиться не пристало.

Подошли артисты. Императрица похвалила их за усердие и повелела выдать по сто рублей.

— А тебе, Аннушка, будет особый подарочек. Очень ты все натурально разыграла, но их превосходительство, — Екатерина указала на Шешковского, — посчитал это искусным притворством. Что скажешь?

Шешковский, пристально изучающий стан девушки на предмет обнаружения «птенчика», вздрогнул и смущенно улыбнулся.

— Я играла по своим чувствам, — ответила Аннушка, — и только ими была влекома.

— Мне тоже так показалось, — продолжила Екатерина, — но поскольку его превосходительство проявил настойчивость, я, памятуя о нашем вчерашнем разговоре, предложила пари на тот предмет, что ты не только сыграть на сцене, но и в жизни поступить так горазда.

— Вестимо, матушка, — сказала Аннушка, еще не понявшая, куда клонится дело.

— Вот и докажи! Степан Иванович Шешковский, тайный советник и многих орденов кавалер, просит твоей руки.

До Аннушки плохо дошел смысл сказанных слов. Она впервые взглянула по-настоящему на улыбающегося краснолицего старика, пытающегося с трудом выкарабкаться из кресла. Полно! Это, должно быть, шутка, у государыни, как известно, веселый нрав. А как же Павлуша? Он-то почему молчит и на ее защиту не встает?

— Почитаю за честь, сударыня, совокупиться с вами на честное житие…

Аннушка услышала скрипучий старческий голос и жалобно посмотрела на государыню. Та понимающе улыбнулась:

— Не пугайся, дитя мое, не ты первая, не ты последняя — такова наша женская доля. Жених, хоть и не молод, зато богат и в чести, будешь за ним, как за каменной стеной. Что же ты молчишь? Ну-ка, напомни свои последние слова по роли: «И сердце, и красу…»

Аннушка механически проговорила: «И сердце, и красу, и молодость беспечну тебе я отдаю, мой господин, навечно».

— Слышали, Степан Иванович? — обратилась Екатерина к Шешковскому. — Она согласна. Возьмите-ка сей перстень и передайте невесте в знак благодарности.

Шешковский взял бриллиантовый перстень, который императрица сняла со своего мизинца, и подошел к Аннушке, намереваясь надеть его. Но лишь только дотронулся до девушки, как она в беспамятстве опустилась на пол. Жених крякнул и бестолково затоптался вокруг. Нащокин бесцеремонно оттолкнул его и поднял девушку на руки. С этой ношей обратился к государыне:

— Ваше величество, явите милость, не разлучайте любящих сердец. Аннушка только что изъявила согласие стать моей женой и ждала удобного случая, дабы испросить на то ваше всемилостивейшее соизволение.

Екатерина казалась удивленной. Почувствовав ее замешательство, Нащокин с жаром продолжил:

— Мы давеча поклялись друг другу в вечной любви. Заклинаю вас всем святым: добротою матери, сыновней преданностью, страстью первого чувства, не позволить нам нарушить сей клятвы. Без Аннушки нет мне жизни, и с нею никому другому жизни не будет.

Екатерина задумалась:

«Интересно, когда они успели сговориться? Вчера Аннушка ничего мне не сказала, неужто притворялась? Нет, не похоже… Должно быть, и впрямь только что на глазах у этого старого греховодника объяснились…»

— Иван Афанасьевич, — обратилась она к Дмитревскому, — у вас под носом молодежь амуры разводит, а вы вроде как не замечаете.

— Виноват, ваше величество, — артист сокрушенно развел руками, — глаза за носом не видят…

Екатерина недовольно сжала губы. «Ишь, умник, пословицей решил отговориться. Будто у меня на сей счет других не найдется. А и молодые хороши, восхотели ожениться, никого не спросясь. Нужно объяснить им, без чего остается тот, кто делает без спроса. Знать бы, как далеко у них зашло».

Нащокин уловил брошенный на него взгляд государыни и страстно воскликнул:

— Ваше величество, помогите нашей любви! Ведь вы сами были когда-то молодыми.

Ах, как не ко времени вырвалась эта фраза, будто гром среди ясного неба. Тень набежала на лицо императрицы — разве можно так громко напоминать всем о ее далекой молодости? Кстати, ей тогда в любви никто не помогал, наоборот, только чинили препятствия. А спешки так и вовсе не допускали. Но какова Аннушка! Как быстро дала согласие — наскоком, без розмысла, будто в омут головой. Глупое, несмышленое дитя! Ей неведомо, что государыня все наперед обдумала и об ее счастье позаботилась. Кадетик тоже хорош! Вырвался на волю и хвать что послаще. Такова нынешняя молодежь: не взращивать, токмо понадкусывать. Нет, милые мои, где не сеяно, там и жатвы не выйдет. Так, кажется, говорится? Или…

— Где не посеешь, там не пожнешь, — произнесла она вслух, — нам противны скороспелые решения. Представление закончилось, и пора приступать к танцам. Вы же, Степан Иванович, — повернулась она к Шешковскому, — готовьтесь к свадьбе. Ждем вашего приглашения и стихов. Надеюсь, вы смените музу и побалуете нас сегодня любовной лирикой.

Она направилась в танцевальную залу. Все потянулись за ней и, обходя застывшего Нащокина, старались как бы не замечать его. Аннушка открыла глаза, он осторожно усадил ее в кресло. Девушка, должно быть, не сразу вспомнила происшедшее и ласково улыбнулась. У Нащокина горло перехватило.

— Не кручинься, любовь моя, — еле-еле выговорил он, — клянусь, что не отдам тебя в грязные руки старика и прежде заставлю его обручиться со смертью.

Аннушка кротко вздохнула.

— Бог с тобой, Павлуша, что ты такое говоришь? Нельзя свое счастие на чужой крови замешивать. От судьбы и воли государыни никуда не денешься.

— Но что же делать? — отчаянно воскликнул Нащокин и обратился к стоявшему рядом Храповицкому: — Александр Васильевич, помогите, научите…

— Не говорить и не поступать, не подумавши, — живо отозвался тот в своей шутовской манере. Потом переменил тон и вполне серьезно добавил: — Могу помочь лишь при одном условии: точно выполнять то, что будет впредь мною сказано.

— О, клянусь в том своею жизнью и любовью!

— Тогда вверь девицу попечительству слуг, а сам готовься к новой роли.

Между тем веселье шло своим чередом и переместилось из-за столов в танцевальную залу. Она составляла одну из главных примечательностей дома Безбородко. Огромные хрустальные люстры на сотни свечей, отражаясь в зеркальных простенках и мраморных колоннах, образовывали живое, дрожащее марево. Торцевая стена, где располагался оркестр и хор певчих, была прозрачной, в нее заглядывали кущи зимнего сада, отчего вся зала казалась бесконечной. Капители боковых колонн были увиты зеленью и цветами. Они перекликались с искусно вырезанными травяными узорами над скамьями для отдыха.

За ними шел ряд раскрытых ломберных столов, к которым почти сразу устремились гости солидного возраста. А молодежь танцевала до упада. За торжественным полонезом следовала стремительная мазурка, чинный менуэт сменялся шумным галопадом, чопорный английский променад уступал место игривой хлопушке, потом шли альман, уточка, матадур, экосезы, в конце предлагался изощренный котильон, и все начиналось снова.

Время давно перевалило за полночь, императрица тишком уехала, но веселье было в полном разгаре. Хозяин восседал на помосте под искусно освещенным ребристым сводом в виде раковины и не проявлял никакой склонности к прекращению бала. Он послал за придворным поэтом и в ожидании предстоящей потехи оживленно беседовал с окружающими, в числе которых находился и его неизменный приятель.

— Как там наша девица? — поинтересовался он у Храповицкого.

— Пришла в себя.

— Ну, слава богу! И что за блажь нашла на государыню?

— У нее свои рассуждения: Шешковский стар и долго не протянет, со смертью по отсутствию наследников все его богатство жене перейдет. Так крестницу и облагодетельствует, заодно старика умиротворит — кругом получается польза.

— Польза пользой, а все же жаль бедняжку такому пауку отдавать.

— Жаль, ваше сиятельство.

— И помочь никак нельзя, государыня всегда упорствует в своих намерениях.

— Точно так, упорствует. А девица вас, между прочим, поминала. Одна, говорит, надежда на графа Александра Андреича, благодетеля моего.

— Но что я могу? Нешто государыню отговоришь?

— Никак не отговоришь, только девица того не знает. Одну надежду имеет.

Храповицкий обычно не бывал таким покладистым. Несмотря на разницу в положении между ним и графом существовали вполне доверительные отношения, в которых каждый имел право на собственное мнение. То, что приятель так безоговорочно с ним соглашался, вызвало естественные подозрения.

— Дразнишься, негодник! — бросил граф. — Говори, что удумал.

— Надобно убедить государыню, что Шешковский по немощи своей стариковской вступить в брак не способен.

— Ее убедишь, как же.

— А мы доказательства представим, наглядные.

— Эк хватил! Наша матушка столько наглядных повидала, что на шешковскую и глядеть не станет.

— Станет. Она сама назначила ему прийти на предмет проверки здоровья — хочет министром назначить.

Известие вызвало у графа неподдельный испуг:

— Да ведь нам тогда и вовсе от него житья не будет.

— В том и беда. Давайте-ка пошлем к нему поручика, что о девице хлопотал, с поручением привести старца в надлежащее состояние.

— Опасное дело! Если старик пожалуется…

— Ни за что не пожалуется, ручательство даю! Тем паче что приводить в состояние будем его же собственной методой.

Он склонился к графскому уху и прошептал ему нечто такое, что Безбородко подпрыгнул.

— Гарно придумано…

Однако через некоторое время природная осторожность взяла верх, и он засомневался:

— Государыня упряма, завсегда на своем настоит и свадьбу может отсрочить. Нужно что-то иное… Знаешь, какая у нее слабость?

— Об этом кто у нас не знает?

— Ты все об одном, греховодник! Главная слабость у всех рассейских правителей, да будет тебе известно, это страсть к сочинительству. Лишь взойдут, начинают писать: мемуары, исповеди, заповеди, трактаты, пиесы — бог весть что. Вникаешь?

— Вникаю, но без проникновения.

— Государыня за время своего правления чего только не написала, одних пиес не менее дюжины. Вот и нужно, чтобы нынешняя свадьба сопровождалась каким-либо ее собственным сочинительством, тогда она ни за что не отставится. Недавно, помнится, представлялась пиеса государыни про князя Олега, и там игралась свадьба, от нее и будем плясать. Костюмы и декорации, думаю, сохранились, сыскать нетрудно.

— А как насчет актеров? Времени мало.

— Актеров искать не надобно, все здесь. Кстати, вот один из них, — сказал граф, указав на Шешковского. — Ну-ка, диду, иды до мэнэ. Рад узреть счастливого жениха, поздравляю.

Тот приблизился и церемонно поклонился.

— Весьма тронут удовольствием вашего сиятельства.

— А как насчет оды? Учли пожелания государыни?

— Безмерно обласканный высочайшим вниманием, токмо и помышлял о том, чтобы удостоверить наличие иных, опричь венценосной орлицы, птиц дамского пола.

— Ну-ну, видел, как вы одну удостоверили… Что ж, давайте слушать. Тишина!

Храповицкий забегал по залу, приглашая гостей, и они поспешили к графскому помосту в предвкушении нового представления. Шешковский тем временем вынул свое творение из кармана и, вставши в позу, провозгласил:

— Ода по случаю знатного маскерада у графа Безбородки…

Среди присутствующих раздались одобрительные возгласы и поощрительные хлопки в ладоши, на что Шешковский недовольно поморщился, ибо рассчитывал ознакомить со своим творением только избранных. Он понизил голос и, доверчиво склонившись к графскому уху, произнес:

— Я, ваше сиятельство, сначала хочу описать удивительную разноплеменность вашего собрания…

— Вы читайте, читайте, — бросил ему Безбородко, — Fiat lux![2]

— Слушаю-с! — откликнулся Шешковский на первую часть графского приказа. Вторая осталась вне понимания. Он прочистил горло и напыщенно произнес:

Мелькают дамских птичек лица,

И слышны разные языцы.

Вот эфиопка издалеча

К турки́ склонилася на пли́чо…

— К кому? — не понял граф.

— К турки́… Это такой народ, с коим мы воевать изволим.

— Николы нэ чуяв, — признался Безбородко, недавно вернувшийся с русско-турецких переговоров о мире.

Храповицкий громко пояснил:

— Не к турки́, а к туркэ. У турк пли́ча не бывает.

— Много ты понимаешь! — вступился Шешковский за свое творение. — Сравни: турка — чарка, склоняются к чему? К чарке.

— Так вам чарка надобна?

Безбородко с ходу включился в игру и хлопнул в ладоши. Тотчас явилось питье и зазвенели бокалы. Шум не позволил Шешковскому разрешить недоразумение, и он решил переждать. Окружение графа громко смеялось, лишь Нащокин мрачно смотрел вокруг. Краснолицый старик, всеобщее посмешище, воспринимался как настоящий жених, и сам обещавший помощь Храповицкий вполне серьезно поздравлял его — чему радоваться бедному влюбленному?

— Ты все теперь понял? — поинтересовался Безбородко у шута, когда партия питья уничтожилась.

— Отнюдь, — упрямо тряхнул он звонкими бубенчиками. — Пиит все равно не там ударил. Возьми, к примеру, рог, склоняются к чему? К рогу. Тако же и к турку надобно…

Безбородко махнул рукой.

— Ты не по-дурацки умничаешь. Зачем тут рог?

— Вот и я думаю, зачем. Не женился, и рога не было бы. Ты, дядюшка, не позволяй ему турка не по тому месту ударять. Не дай бог, снова размирка выйдет.

Шешковский начал терять терпение.

— Ты хоть и дурак, а должен знать, что законы стихосложения дозволяют делать разны ударения, и к твоим туркам они касательства не имеют. Можешь у самих спросить, — он раздраженно ткнул пальцем в сторону стоявшей неподалеку маски в чалме.

Маска обиженно произнесла:

— Я не турок, а перс.

— Какая разница? Они все друг на друга похожи.

— Тогда так и скажи, — Храповицкий выступил вперед и, подражая манере Шешковского, продекламировал:

Льнет эфиопка сдалека

К персе, похожем на турка.

Дружный хохот совсем вывел Шешковского из себя. Он топнул ногой и крикнул:

— Коли вам по нраву дурацкие вирши, то их и слушайте!

Безбородко миролюбиво сказал:

— Та шо вы, диду, серчаете? Хлопцы дюже проказливы и зараз веселятся. Мы скажем так:

Довольно публика уся:

Фиопка, турка и перся.

Снова раздался хохот. Шешковский, уже не зная, что делать, переминался с ноги на ногу.

— Читайте дальше, — приказал граф.

Пришлось продолжить:

Здесь девы так веселье имут,

Что сразу мертвого подымут…

— Дядюшка, а что такое сраз? — вполголоса спросил Храповицкий.

— Чего тебе еще?

— Сраз у мертвого, что это такое?

— Не мешай слушать. Обыкновенный сраз, не знаешь, что ли?

Недовольный Шешковский зыркнул глазом, однако сдержался и продолжил:

В их взорах огнь призывный блещет,

Уста похвальну песнь измещут,

Они чисты, слова не ложны,

Почесть за лесть мне невозможно…

— Куда залезть, дедушка? — Храповицкий проявил новый интерес.

— От бисов сын, хиба не знаешь?

— Я-то знаю, токмо ежели невозможно, зачем под венец идти? Ужель затем ему жениться, чтоб сохранить невинность у девицы?

Шешковский видел, как графское окружение корчится от смеха, и ярость стала заполнять его. Она уже была готова выплеснуться наружу, как вдруг вперед выскочил Нащокин и вскричал:

— Молчите, сударь! Не скверните своими устами той, чье имя — символ чистоты. Вы, кто ради насмешки и красного словца готовы отдать невинную душу на поругание. Кто кичится всевластьем и по прихоти готов разбить любящие сердца. Кто срывает плод, дабы не отдать другому, хотя сам не в силах даже надкусить его…

Шешковский слушал молодого человека, и лицо его все более наливалось кровью. Все копившиеся унижения сегодняшнего дня готовы были вырваться наружу, тем паче, что объект позволял применять к нему любые меры.

— Знаю, что говорю в последний раз, — продолжал Нащокин, — но жизнь без любезной все одно для меня потеряна. Вас ослепляет вседозволенность, вы тщитесь простереть свою власть на тело, душу, мысли, желания, однако ж никогда не преуспеете в том. Аз есмь человеце! Не принимаю вашего надзора и гибель предпочту я своему позору.

— Молодец, — сказал граф, — налейте ему!

— Он крамолу речет! — крикнул Шешковский. — Решениям нашей государыни противится.

Нащокин сделал к нему решительный шаг, так что Шешковский отшатнулся, и воскликнул:

Но если и цари потворствуют страстям,

То должно ль полну власть присваивать царям?

В наступившей тишине голос Шешковского прозвучал особенно внятно:

— А вот за это, сударь, вам придется на каторгу последовать.

— Это откуда? — как ни в чем не бывало поинтересовался граф.

— Трагедия Николева «Сорена и Земфира», ваше сиятельство, — почтительно ответил Нащокин.

А Храповицкий добавил:

— Сочинение, дозволенное к публичному представлению ее императорским величеством.

Шешковский на мгновение застыл в растерянности, потом изобразил улыбку и покачал головой:

— Хорошо же вы старика разыграли! Очень натурально и с большим чувством представить изволили. О-ох, молодежь, пальчик в рот не клади. У вас, молодой человек, настоящий талант, хотелось бы поближе познакомиться.

— Вы его отобедать пригласите, — хохотнул Храповицкий.

— С превеликим удовольствием. Приходите завтра, у меня все просто, без церемоний. Последний раз по-холостяцки, а?

Нащокину показалось, что тот хитро подмигнул. Боже, как хотелось ему чем-нибудь запустить в эту самодовольную рожу, но Храповицкий ткнул его в бок и прошептал: «Благодари и соглашайся».

Пришлось покориться.

Зимний дворец был занят подготовкой к предстоящей свадьбе. Работы проходили под личным наблюдением императрицы. Для организации торжеств она согласилась воспользоваться собственной пьесой «Начальное управление Олега», не так давно представленной в Эрмитажном театре. До тех пор такую блестящую постановку в столице еще не видели. В распоряжение артистов предоставили полный гардероб прежних императриц, а к изготовлению декораций привлекли самых искусных мастеров, изобразивших виды Киева, Москвы, Константинополя, интерьеры княжеских теремов и императорских дворцов. Сейчас на той же самой сцене устанавливались декорации к третьему акту, показывающие великолепные княжеские палаты в Киеве. Там должны были происходить главные предсвадебные действия: наряжание изборской княжны Прекрасы и ее представление урманскому князю Олегу, затем их превращение в настоящих жениха и невесту, наставление молодым и после балета с аллегориями семейного счастья торжественное шествие к венцу.

Екатерина постоянно уточняла первоначальный текст, сообразуя его с нынешней потребой. Торжественную песнь из пятого акта, положенную на стихи Ломоносова «Коликой славой днесь блистает», она дополнила заключительным четверостишьем, славящим новобрачных:

Так пребывай же вечно славна,

Прекрасна дщерь княгиня Анна!

И пусть звучит всегда осанна

Для князя славного Степана!

Она ежечасно интересовалась ходом подготовки и ради поистине не имевшего границ авторского тщеславия даже отставила на время государственные дела. Храповицкий без устали сновал с поручениями, правил текст, сочинял реплики. В минуты увлеченности Екатерина действовала, как настоящий фонтан, и, если бы частично не отводить исторгнутого, случилось бы наводнение. Храповицкий, до тонкости изучив нрав своей повелительницы, всегда чувствовал, какое поручение возникло в случайном порыве и его можно направить в сток, а какое требует действительной работы. Это, последнее, бесполезно было оспаривать, императрица могла спокойно выслушать доводы, даже согласиться с ними, но все равно поинтересовалась бы, исполнена ли ее воля.

Как-то во время обсуждения одной из сцен с участием жениха она вдруг сказала:

— А что, Адам Васильевич, учитывая желание нашего старичка, не произвести ли его и вправду в министерский чин? Ведь тогда его жену можно с полным правом назначить моей фрейлиной. То-то закудахтают наши кичливые куры!

— Превосходная мысль! — воскликнул Храповицкий, стараясь выглядеть как можно естественнее. — Степан Иванович и вправду заслужил сию монаршую милость.

— Подготовьте соответствующий указ, — сказала Екатерина, — это будет мой подарок новобрачным.

Храповицкий еле-еле удержался от того, чтобы напомнить о ее только что сделанном распоряжении учинить испытание Шешковского на здравомере. Государыня не любит, когда в ее распоряжениях обнаруживаются подобные противоречия. Тут следовало действовать тоньше.

Некоторое время спустя, обсуждая детали предстоящей постановки, Храповицкий как бы между прочим сказал:

— Просматривая записи мыслей вашего величества, я обратил внимание на одну, весьма примечательную: правитель должен остерегаться издания неисполнимых законов и распоряжений, поскольку сие лишает доверия подданных. Наоборот, он обязан действовать так, чтобы любое его пожелание, даже намек, обретало силу закона и распространялась на всех без исключения.

— Это действительно мое мнение, — согласилась Екатерина, — и я всегда следовала ему.

— Не разрешите ли мне воспользоваться сей мыслию в куплетах, прославляющих мудрый образ правления Олега?

Екатерина, соглашаясь, наклонила голову.

— Тогда послушайте, что получилось. Хор поет похвальну песнь своему князю пред появлением оного:

Храня родной удел

От посягательств орд,

Наш князь в поступках смел,

А в намереньях тверд.

И сказанному раз

Всегда привержен он:

Совет его — приказ,

Желание — закон!

— Прекрасно! — воскликнула императрица. — Вы становитесь настоящим пиитом. Но не мешает ли это делам? Готов ли указ, о котором я говорила?

— Готов, ваше величество, даже два. Вы давеча изъявляли также желание включить Мордвинова в списки сенаторов.

— А, верно, — согласилась императрица, — давайте бумаги.

Храповицкий с некоторым замешательством проговорил:

— Осмелюсь, однако, напомнить, что данное вами два дня тому назад распоряжение предусматривает проверку телесной крепости кандидатов к несению служебных тягот.

— Как же, как же, хорошо помню, в чем же задержка?

— В исключительной обремененности вашего величества государственными делами.

— Не лукавьте, Адам Васильевич, несколько минут для такой проверки у меня всегда найдутся.

— Осмелюсь также напомнить, что ваш новый кандидат на министерскую должность также не молод, а годами даже постарше будет. Нешто для него сделать исключение?

Екатерина сжала губы и после некоторого раздумья сказала:

— Разве в ваших записях нет моей мысли о том, что всякое исключение свидетельствует о недостаточной продуманности правила? Не вижу причин для уклонения от сделанного распоряжения. Приведите жениха завтра для испытания, возможно, оно придаст ему уверенности в действиях с молодой женой. Кстати, как она себя чувствует, не терпит ли в чем нужды? Проверьте и дайте мне знать.

Храповицкий поспешил из кабинета, довольный решением государыни.

Шешковский неприкаянно бродил по дому. Так часто бывает с теми, кто готовится к неожиданным переменам в своем жилище. Яков, управляющий домашними делами, удивлялся поведению хозяина, заглядывавшего в самые неожиданные места. Его обычно рассеянный взгляд вдруг сделался пронзительным и везде находил упущения: грязные занавеси, погрызенную мебель, мусор.

— А это что такое? — Шешковский едва не наступил на кучку из черных бобов.

— Это щенята вашей Альфы, — Яков сгреб бобы в ладонь и ссыпал в цветочный горшок, — беспрестанно серут, хучь следом ходи.

— Ты ныне поостерегись. Барыня таких слов, поди, не знает.

— Научим, — убежденно сказал Яков, вытирая руки о занавеску, — она, сказывают, девица простая, стало быть, понятливая.

Шешковский спустился в подвал и заглянул в экзекуторскую — обширное помещение с пыточными принадлежностями. Картина была привычной, но в этот раз показалась особенно мрачной. Покрутил носом, приказал дверь, ведущую из дома в подвал, закрыть, ею более не пользоваться и барыню ни при каких случаях сюда не допускать. Митрич, здоровенный мужик, главный заплечник, постукивавший у наковальни, оторвался от дела и усмехнулся в сивую бороду: нашего ремесла все равно-де не утаишь. Шешковский понял его с полуслова — столько лет вместе и почитай каждый день в работе. Сразу отозвался: ты, сказал, потише брякай, а не то затычки придумай, чтобы гости шибко не вопили. Митрич разогнулся, утерся рукавом и сказал:

— Без крику, ваше сходительство, никак нельзя. Он нашего брата бодрит и в кураж вводит.

— Н-но, поговори… Сказано — сполняй!

Велеречивый в светском обиходе, Шешковский был немногословен в разговоре со слугами. Случалось, вместо слов и руку прикладывал. Двинулся к Митричу, чтобы глянуть на его работу, и по неосторожности за свисавший крюк зацепился, так что малость надорвал карман камзола. Разозлился и швырнул крюк в сторону Митрича, хорошо, что веревка удар сдержала, и крюк только чуть щеку оцарапал. Митрич ничего, царапину промокнул рукавом и снова над наковальней склонился. Шешковский помялся, понял, что зазря обидел подручника, положил ему руку на плечо.

— Ты это, ладно… Слыхал про мою женитьбу?

— Ну…

— Что скажешь?

— Так че, кому жениться, кому под глазом светиться.

Шешковский полез в надорванный карман за денежкой. На ощупь, как назло, попадались большие пятаки — посчитал, что много, пивом залиться можно. Наконец нащупал алтын и сказал:

— Нынче гость у меня будет, молодой и глупый. Уму-разуму буду учить, ты уж постарайся от души. Криков не слушай, может, последний раз без хозяйки. Вот тебе задаток…

Митрич покосился на покидавшего подвал благодетеля и плюнул на зашипевшую поковку.

Приближалось назначенное гостю обеденное время, и Шешковский напялил на себя светскую личину. Он встретил Нащокина с искренней радостью, излучая саму любезность.

— Ах, сударь, сколь мне отрадно ваше непогнушение к посещению моей скромной обители. Молодежь, да будет известно, склонна к попиранию старости, не находя иных чувствований, кроме высокомерного презрения. Но мы тоже хороши, требуя от вас только усугубленной ревности в службе, а все забавы нежного возраста, почитая за вздорную блажь. Надобно пойти навстречу, одним набравшись терпения, а другим снисходительности. Именно в сретении сих невозможных доселе качеств вижу я залог всеобщего благорасположения…

Нащокин с трудом сдерживался. Ему был отвратителен этот краснолицый старик с монотонной речью и жалкими потугами на глубокомыслие, но он обещал Храповицкому вести себя благочинно, чтобы не дать до времени повод к малейшим подозрениям.

— Я, сударь, несмотря на злостное в отношении меня покусительство, на вас обиды не держу, — продолжал Шешковский, — ибо вполне понимаю молодое телесное томление. Однако ж не для оправдания, но единой истины ради, скажу, что побуждаюсь к браку не по собственному дерзновенному желанию, но по одному высочайшему соизволению.

— Помилуйте, — не выдержал Нащокин, — мы ведь с вами не подлого сословия, чтобы безропотно сносить подобные веления.

Шешковский резво поднялся из-за стола и замахал руками, так что даже кубок опрокинул.

— Бог знает, что вы такое говорите, сударь! Ужели вас не научали в корпусе, что прямое благочестие токмо безусловным повиновением учреждается и единственно через него проистекает? Вот уж не знал, что любезный граф Федор Евстафьевич от сей непреложной истины своих выучеников отваживает и приводит в состояние, которое может подать повод к повреждению нравов. То-то зрю промеж кадет довольно пагубные измышления, надо бы графа остеречь.

Директор кадетского корпуса Федор Евстафьевич Ангальт был на редкость сердечным и мягким человеком, пользовавшимся любовью своих питомцев. Ласка, доверие, просветительство, гуманность — эти принципы, на которых зиждилась его система воспитания, дали удивительно плодотворные всходы, выпускники корпуса занимали в то время едва ли не половину важнейших мест в государстве. Одни начальствовали в армии, другие заседали в сенате, коллегиях, управляли наместничествами, председательствовали в важных комиссиях. По сей причине Екатерина, первоначально благосклонная к Ангальту, назвала корпус «рассадником великих людей России». Времена, однако, изменились. Гуманизм и просвещение, обернувшиеся ядовитыми плевелами на французской почве, более не поощрялись. На деятельность графа стали смотреть косо; книжки, купленные им на собственные деньги, из корпусной библиотеки изымались; изображения великих мужей, призванных служить юношам образцами, упрятывались в кладовые; с «говорящей стены», предмета особой гордости директора, удалялись мудрые изречения, долженствующие направлять питомцев на жизненной дороге. Кадеты ощущали происходящие перемены и были готовы защищать любимого наставника. Услышав про новую для него угрозу, Нащокин тотчас забыл о натянутой на себя маске презрения и растерянно проговорил:

— Господин директор всегда учит, что послушание вкупе со скромностью служат главными добродетелями юношества.

— Это токмо слова…

— Да вот же, — Нащокин вынул из кармана книжицу, которую Ангальт вручал каждому покидающему корпус. Она содержала все мудрости «говорящей стены». — Вот же: «Всякая власть от бога», «Повиновение начальству — повиновение богу», «Послушание паче поста и молитвы»…

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Шешковский и, взяв книжицу, быстро перелистал ее. Потом подбежал к шкафу и, достав какой-то древний фолиант, радостно воскликнул: — Наконец-то я нашел совершенное удостоверение своим догадкам. Ангальтовы заповеди, выдаваемые за непреложные истины, суть измышления иезуитов. Они слово в слово заимствованы из ихнего устава. Помилуй господи! Нежная опора Отечеству доверена иезуиту! Вот где корень зла, вот где источник повреждения нравов!

Шешковского охватило крайнее возбуждение, какое бывает у человека, обнаружившего возгорание. Казалось, еще немного, и он заколотит в пожарное било или пригонит водовозку, чтобы залить пламя. Нащокин с удивлением смотрел на проявления внезапного пыла, не желая поверить, что явился невольной причиной его возникновения.

— Разве в сих истинах есть какая-либо крамола?

— Крамола не в самих истинах, а в том, что лежит за ними. Иезуиты признают власть только папы и своих орденских начальников, им они отдают всю преданность, зато допускают неповиновение земной юдоли. Они хотят возбудить постепенное народное презрение к своим законным монархам, от древности до посейчасного времени. Для того поощряют охоту кадет к писанию злобных пиес. Может быть, напомните мне имена известных сочинителей?

— Сумароков, Херасков, Княжнин, Веревкин, Николаев…

— Не странно ли, что все это ваши кадеты?

— Кроме Николева. Он слепец и к службе не пригоден.

— Сей выкормыш княгини Дашковой из того же помета. Вы вчера с пылом читали его призыв: не надо-де полную власть отдавать царям. Тому же учат иезуиты. А что пишет Княжнин? — Шешковский достал книгу и открыл на закладке. — «Так есть на свете власть превыше и царей, от коей и в венце не избежит злодей!» Все к одному.

— Но при чем тут граф Ангальт? Он престолу верный слуга и нас тому же учит. Загляните в его книжицу: «Без царя — земля вдова», «Воля царская — закон», «Не судима воля царская». А если есть на земле неправда, то она не от царя, но от его слуг проистекает: «Не царь грешит, а думцы наводят».

Шешковский радостно поддержал:

— «Царь гладит, бояре скребут» — была и такая заповедь. Или нет?

Нащокин сразу осекся — старику о всех корпусных делах ведомо. Была одно время на говорящей стене и такая надпись, пока один из озорников ночью не стер букву «л» во втором слове. Вышло хоть и смешно, но очень неприлично. Ангальт учредил дознание и вскоре отыскал виновника, но делу хода не дал, просто убрал надпись и более о ней не напоминал.

— Что же вы замолчали, сударь мой? — вкрадчиво спросил Шешковский. — Разве при благонамеренном воспитании могут такие мысли исторгнуться? А ежели исторглись, можно ли их покрывать? К счастию, мы сих пагубных ласкателей теперь выведем на солнышко и тем их приспешников остережем. С вашей помощью…

— Позвольте, какая помощь? — вскричал уязвленный Нащокин. — Я не давал никакого повода.

— А на книжицу не вы ли указали и через нее на мысль навели? Я так и говорить всем стану: вот он, честный юноша, коий споспешествовал погублению крамолы и наведению благоучрежденного порядка.

Нащокин растерялся. Бог свидетель, что он не сказал ни одного порочащего слова, но кто поверит в это, если на корпус и директора обрушится опала? Мерзкий старик знает, как опорочить доброе имя. Шешковский, будто не замечая смятения гостя, все так же вкрадчиво продолжал:

— Однако если вы по зрелом рассуждении заблагорассудите объявить соизволение свое на оказание действительной помощи престолу и согласитесь разоблачить растлителей юношества, то мы потщимся сокрыть ваше истинное участие и достойно вознаградим вас. Льщусь надеждой, что за разорение иезуитского гнезда монаршая милость позволит мне стать высокопревосходительством, а вам — высокоблагородием. Я давно превосхотел это разорение, дабы выбить из-под иезуитской братии самую нижнюю ступень и низринуть их в бездну.

Шешковский смотрел на гостя выцветшими белесыми глазами, в которых мелькали тлеющие огоньки, и снисходительно улыбался, вполне уверенный в благоприятном ответе. А у Нащокина вдруг всякое смятение прошло. Он улыбнулся ему в ответ и четко выговорил:

— Нет, сударь, вашему низкому пре-вос-хо-ти-тель-ству я не помощник.

Что-то неуловимое изменилось в лице Шешковского, все вроде то же: улыбка, глаза, разве огоньки стали чуть ярче, а вот, поди же, сразу пропало прежнее выражение.

— Вы плохо подумали, сударь, — тихо проговорил он, — жаль портить службу в самом начале. Ведь вы мне не чужой, может быть, даже родственником станете, — и так противно осклабился, что Нащокин едва не плюнул в эту гаденькую улыбающуюся физиономию. — Так вы поразмыслите еще немножко. У меня для того звериное креслице имеется — утишает страсти и располагает к умосозерцанию. Прошу вас.

Нащокин встал и поклонился.

— Благодарю за угощение, я премного насытился и утруждать себя розмыслами не намерен.

— А вы все-таки утрудитесь, — продолжал настаивать Шешковский, а сам потихоньку стал подталкивать его к креслу. — Посидите, подумайте. Креслице не простое, подарено персидским шахом прежней государыне, оно лечит хандру и утишает страсти. Примечательное креслице, вам, чай, еще не приходилось на льве сиживать.

Нащокин смотрел на него сверху вниз — старик был ему по плечо, но упрямо упирался в живот, так что приходилось пятиться. Оставался уже какой-нибудь вершок, когда Нащокин крепко встал и перестал поддаваться толчкам.

— Ну же, ну… — закряхтел старик, — уважьте хозяина.

Внезапно Нащокин обхватил его руками и, оборотившись на полкруга, усадил самого прямо под свирепую звериную морду. Шешковский издал изумленный крик, а Нащокин в полном соответствии с указаниями Храповицкого повернул правую львиную лапу, отчего механизм кресла пришел в движение и мертвой хваткой прижал старика к спинке. Следуя тем же инструкциям, Нащокин топнул ногой. Кресло плавно пошло вниз. Шешковский стал испускать протяжные крики и со страхом прислушивался: что происходит внизу. Там же все шло в соответствии с заведенным порядком.

Митрич и помогавший ему Яков сноровисто стянули с жертвы штаны, что вызвало наверху новый приступ ругани. Что-то слишком знакомое почудилось Якову в теле жертвы, и он, указав на обнажившуюся вялую плоть, сказал:

— Сдается, нам не молодого, а старичка сунули — вишь, гузно совсем прожелкло, его никак лет семьдесят мнут.

Митрич взял из кадки мокрую розгу, попробовал языком — подсолить бы! Вынул из кармана подаренный алтын и протянул Якову — принеси соли да насыпь от души. Тот сорвался с места и наполнил кадушку с верхом. А Митрич тем временем деловито осмотрел место предстоящей работы и, заметив свисающую полу камзола с оторванным карманом, неспешно подвязал ее, чтоб не мешала.

— Нам рассуждать не велено, — буркнул он, вытащил розгу, обсыпанную еще не растаявшими кристалликами соли, с довольным видом поглядел на нее и ударил с жесткой оттяжкой.

Сверху донесся дикий вопль.

— О-ой-ой! Прекратить! Я вас в тюрьме сгною, на дыбу отправлю!

— Сердитый, однако, гость, — удивился Яков, а Митрич все так же угрюмо заметил:

— Сказано, криков не слушать.

Сам же подумал: «Однако слабенький нынче гость, цельного круга не выдержит». У него для таких слабаков рука словно свинцом наливалась, размахнулся и ударил снова. Вышло, должно быть, крепко, ибо вопль перешел в поросячий визг.

— А-а! Пальцы выдерну, глаза выкручу, мясы поджарю! — неслось сверху.

Митрич, наполнившись совершенным презрением, решил в полной мере исполнить наказ хозяина и заработал с остервенением мастера, соскучившегося по работе.

Шешковский не вынес и половины обычной дозы показания. Человек, уже тридцать лет занимавшийся палаческим ремеслом, оказывается, совсем не выносил боли и потерял сознание, когда число ударов едва перевалило за сотню. Правда, тут могло сказаться особое рвение, с каким в этот раз отнесся Митрич к своим обязанностям.

Полученного оказалось достаточным, чтобы Шешковский промаялся ночь в жестокой лихорадке и почувствовал себя совсем разбитым. Когда утром к нему прибыл курьер с приказом немедленно прибыть во дворец, первой мыслью было отказаться от поездки по причине внезапной болезни. Духа, однако, перечить не хватило, к тому же императрица проявила особую милость, прислав собственную карету.

Кряхтя и стеная, Шешковский сполз с кровати и начал приводить себя в порядок. Трудность состояла в том, что, опасаясь огласки, он не стал признаваться слугам в позоре, велел только принести чистую холстину. Когда принесли, помочил ее собственной влагой — единственным признававшимся им «снадобьем», применявшимся во всех случаях, и стал обматывать пострадавшее место. Ах, как болело избитое старое тело, какую боль причиняло каждое движение! Он стонал, пускал невольные слезы, ругался. Ноги и руки плохо повиновались, а походка была такая, будто его поставили на ходули. С трудом доковылял старик до кареты, но там не мог пристроиться и простоял весь путь враскорячку, благо потолок оказался высоким.

По дворцовым покоям он прошествовал в одиночку — наслышанные о вздорном нраве старика, обитатели предпочитали уклоняться от встречи с ним. Лишь в приемной пришлось задержаться.

— Поздравляю с торжеством! Как здоровьице? Императрица скоро примет вас, прошу присесть… — Храповицкий так и вился возле него. — Что же вы стоите? Если есть какое недомогание, сразу объявите, вам предстоит нынче много трудиться.

— Я в полном порядке, — буркнул Шешковский и, поймав недоверчивый взгляд Храповицкого, подумал: «Должно быть, знает, подлец, о случившемся, сам и научил молокососа. Ничего, я все вызнаю и, коли причастен, воздам по заслугам».

Через некоторое время Шешковского позвали в кабинет. Императрица встретила его ласковой улыбкой, но, по мере того как он демонстрировал свою странную походку, улыбка сходила с ее лица. А после нелепого поклона совсем встревожилась:

— Что с вами, Степан Иванович? Уж не больны ли вы?

Шешковский с трудом выпрямился и бросил негодующий взгляд на Храповицкого — уже, должно быть, нашептал государыне. Стараясь выглядеть как можно более уверенным, проговорил:

— Благодарствую, здоров. Я, ваше величество, навроде рабочей лошади: вида не имею и прыгать не горазд, но воз еще свезу.

— Прекрасно, — обрадовалась Екатерина и подвинула лежащий на столе указ, — было бы досадно не получить приготовленный для вас подарок. И все же придется пройти небольшую проверку. Извольте сесть вон на то кресло и сделать, как скажет Адам Васильевич.

Шешковский несколько замешкался, однако, встретившись с подозрительным взглядом государыни, заковылял в указанном направлении.

— Садитесь, сударь, — любезно предложил Храповицкий.

Шешковский начал с великим тщанием готовиться к посадке.

— Помогите же ему, Адам Васильевич, у нас не так много времени, — напомнила императрица.

Храповицкий с видимым удовольствием схватил Шешковского и с силой вдавил его в сиденье. Раздался ужасный крик, и старик потерял сознание. Екатерина не на шутку испугалась, поспешила к креслу и при виде неподвижного старика стала тормошить его.

— Что, что с ним такое? Боже, а какой запах!

— Запах рабочей лошади, — пояснил Храповицкий.

— Но почему вы стоите? Сделайте хоть что-нибудь, пошлите, наконец, за лекарем.

В это время Шешковский открыл глаза. Увидев склоненное над собой лицо императрицы, он слабо улыбнулся и прошептал:

— Простите, ваше величество, сомлел не ко времени.

— Вы обманщик, — сердито сказала Екатерина, — притворились здоровым, а на самом деле больны.

Шешковский протестующе поднял руки и начал доказывать свое отменное самочувствие обычным способом изъяснения, к которому привык:

— Не извольте сердиться, матушка-государыня. Несмотря на злостное покусительство сквернителей верных слуг престола, заверяю, что не дошел до состояния полного погубления, но токмо немного сомлел от кратковременного отсутствия духа.

— Жених снова возвращается к жизни, — заметил Храповицкий.

Императрица с несвойственной несдержанностью оборвала его:

— Ваши замечания неуместны. Позаботьтесь, чтобы больному оказали помощь.

Храповицкий вызвал слуг и приказал препроводить Шешковского в лекарские покои. Екатерина стала ходить по кабинету, изредка останавливаясь у столика, чтобы сделать глоток воды. Это свидетельствовало об ее крайнем раздражении. Сердито сопроводив взглядом ковыляющего Шешковского, она с досадой воскликнула:

— Ну что вы на сие скажете?

— Боюсь, наш конь не доскачет до венца, — сказал Храповицкий.

Императрица поморщилась и хотела снова отругать статс-секретаря, но тот услужливо поднес ей стакан воды. Она поблагодарила. Нет, секретарь, конечно, ни при чем. Но, согласитесь, обидно потратить столько сил, чтобы в последний момент все рухнуло из-за какого-то пустяка. Неужели нельзя ничего сделать? Храповицкий понял этот немой вопрос и как бы между прочим сказал:

— Спектакль может быть сыгран вторым составом.

— Что вы имеете в виду?

— Ваше величество знает, что случай часто благоприятствует молодым исполнителям.

— Вы говорите об этом молодом человеке, Нащокине?

— Точно так-с. Уверен, что он отлично справится с ролью, во всяком случае без всякого труда сможет постоять, посидеть и даже…

— Довольно, довольно… вам никак не обойтись без пошлостей… Ну а как же величальная, там же другое имя?

— Не извольте беспокоиться, все будет сделано в наилучшем виде.

Екатерина задумалась. Кажется, предложение заслуживает внимания, не отменять же торжество. Правда, перед стариком неудобно.

— Возможно, он еще поправится, — нерешительно проговорила она.

— Без сомнения поправится, — уверил Храповицкий, — мы тогда этому скакуну другую пару подберем.

Екатерина погрозила ему пальцем, но не строго, было видно, что предложение принято. Храповицкий попросил разрешения удалиться, дабы сделать новые распоряжения.

— Прошу вас не афишировать наше решение, — напутствовала его императрица, обожавшая разного рода сюрпризы, — особенно невесте. Я ведь обещала окончить дело к ее полному удовольствию.

Храповицкий приложил палец к губам — дескать, могила. Через некоторое время хористы получили новые слова величальной:

Так пребывай же вечно славна,

Прекрасна дщерь княгиня Анна!

И чтоб потомством род прославил

Наш князь младой Нащокин Павел.

Им строго наказали, чтобы они до времени никому ничего не говорили. Они и не говорили, только пели.

Представление началось в означенное время. Все участники играли свои роли с большим воодушевлением, хотя неожиданно введенный в спектакль Нащокин безбожно путал слова. Зато Аннушка, обрадовавшись замене партнера, выглядела сущим ангелом, от нее будто свет исходил. В зале не нашлось, верно, ни одного сердца, которое бы не дрогнуло в ответ на излучаемое ликование. А потом, стоя перед алтарем, она не сводила глаз с божественного лика и, шевеля губами, вела с ним доверительный разговор. Юная пара вызывала общее умиление, и довольная императрица призналась:

— У этого дела есть хороший конец, только Шешковского жалко.

— Да, про его тело такое не скажешь, — согласился Храповицкий.

— Вы это про что? — насторожилась Екатерина и погрозила ему пальцем: — Вы настоящая проказа!

— Проказник, всего лишь проказник, ваше величество.

Она поглядела на улыбнувшегося Храповицкого и нахмурилась. Просто так, для острастки — сегодня ей совсем не хотелось сердиться.

Тихая месть

Петя Тихонов поступил в кадетский корпус 10-летним мальчиком. Мать его незадолго до того умерла, а отец, полковой командир, был так занят хлопотливой должностью, что руки до сына не доходили. Отдавать его сестрам он не рискнул из-за боязни испортить характер наследника женским воспитанием и после недолгих раздумий привез в корпус, дав на прощание такое наставление:

— Учись, сын, по своему разумению, но нашей фамилии не позорь.

По правде говоря, Петя в таком наставлении не нуждался, поскольку имел характер своенравный, всегда коноводил и в корпусе своих привычек менять не захотел. Сразу же остановил Ваню Горохова, самого маленького кадетика, и деловито осведомился:

— Обижают?

— Еще чего? — вскинул тот голову и показал рогатку. — Пусть только сунутся.

— Молодец! — одобрил Петя. — Ты — за себя, а мы — за тебя!

С тех пор их всегда видели вместе.

Во всяком заведении новички подвергаются испытаниям и доверчиво воспринимают разного рода наставления. Для старожилов наступала благодатная пора — появлялась возможность распространить свое влияние на новое поколение и обложить его данью. Не успели новенькие обустроиться, как к ним в гости пожаловали «старички». Петиному отделению достался старшеклассник, чье пребывание в корпусе перешагнуло на второй десяток, поскольку тот оставался на второй год чуть ли не в каждом классе. Его фамилия была Кабанов, хотя более известен он был как Вепрь, что вполне соответствовало его вздорному нраву.

Начал Вепрь вполне миролюбиво: предложил померяться с ним ростом. Он оказался на голову выше всех, Горохов едва достигал ему до второй пуговицы на гимнастерке. Вепрь задержал его и объявил:

— На каждом завтраке будешь отдавать мне полбулки, — немного помолчал и соизволил пояснить: — У меня больше энергии уходит. Справедливо?

Ему отважился возразить только Петя:

— Нет! Вы уже не растете, а Гороху нужно усиленное питание.

Вепрь осмотрел его с ног до головы и зевнул:

— Ты тоже будешь приносить мне полбулки.

— А хуже не будет? — бесстрашно поинтересовался Петя.

Вепрь протянул руку, намереваясь схватить насмешника, но Петя ловко увернулся, еще и нос показал. Вепрь разразился бранью и устремился за ним. Дело происходило в классной комнате, особенно не разбежишься, а Петя и не думал. Проскочил между парт, прыгнул на тумбу, где хранились учебные пособия, и пока Вепрь разворачивался, он уже с кафедры показал ему нос. Тут и помощь подоспела в виде Ваниной рогатки, и на лбу у Вепря появился кровоподтек. Дрались обычно до первой крови, да разве теперь до правил? Взревел Вепрь и устремился на обидчиков, тем волей-неволей пришлось убегать.

Далеко, правда, убежать не удалось — в коридоре наткнулись на своего офицера-воспитателя майора Батова. В кадетские выяснения отношений он предпочитал не вникать, полагая, что его питомцы сами должны находить выход из своих затруднений. Это был старый служака, уставший от службы и потому предпочитавший пользоваться неуставной терминологией.

— Вы куда это, детки? — озадачил он вопросом налетевших на него кадет. Впрочем, при виде старшеклассника с кровоточащим лбом ответ на этот вопрос не понадобился.

— А вы куда, юноша? — переиначил вопрос Батов.

Юноша молчал, только тяжело дышал и раздувал ноздри.

— Кто же вас так? Не эти ли бессердечные дети?

Как ни зол был Вепрь, но ответить на такой вопрос он не мог. В корпусах существовало исконное правило, согласно которому на товарища, каков бы тот ни был, показывать нельзя.

— Тогда я обращусь к вам: не вы ли, дети, обидели этого юношу?

Петя изобразил на лице покаянное выражение и выдавил:

— Мы…

Вепрь даже взвыл от негодования.

— Ах, какие злые мальчики! Попросите прощения у бедного товарища и пообещайте никогда не обижать его больше.

— А меньше? — деловито поинтересовался Петя.

Этого Вепрь вынести уже не мог.

— Да я тебя с дерьмом смешаю! — выкрикнул он самую страшную угрозу, которая допускалась в формальной обстановке.

— Как это грубо! — возмутился Батов и отправил Кабанова в карцер. Петя, довершив издевку, стал притворно канючить: дескать, не наказывайте, он исправится и будет вести себя хорошо. Вепрь только зубами заскрипел.

Понятно, что такое «восстание рабов» не могло быть оставленным без внимания, и рабы со страхом ожидали развития событий. Петя крепился и призывал товарищей к стойкости. И тревожиться они имели все основания. Действительно, вскоре в спальню младшей роты пожаловали «старички». Об их приближении уведомила заблаговременно выставленная стража. Сыграли срочный «подъем», малыши вооружились подушками и поясными ремнями. Первые должны были служить щитами, а вторые, вернее их бляхи, — оружием. Было проявлено редкое единодушие, лишь два отщепенца остались в кроватях, изображая, что крепко спят. Увы, сражению не было суждено состояться, — в самый последний момент появился Батов, предвидевший подобное развитие событий.

— Вы почему в расположении нашей роты? — строго обратился он к непрошеным гостям.

Те растерянно молчали, устремив взоры на предводительствующего в их компании Вепря. Ну от того и в более благоприятной обстановке было трудно ожидать вразумительного ответа.

— У нас вечер дружбы! — пришел ему на помощь Петя. Вепрь продолжал молчать, гордость не позволяла поддержать соперника.

— Вон оно что, ну так я тоже покажу вам вечер дружбы!

Голос Бати не предвещал ничего хорошего.

— Становись! — зычно скомандовал он.

Кадеты образовали две шеренги, каждая сторона свою. Последовало еще несколько строевых команд, их выполняли автоматически, не задумываясь, как и полагалось в хорошо натренированном подразделении. В результате всех действий образовался круг, где вперемежку стояли старшие и младшие кадеты.

— Хотите дружить? — сурово обратился к ним Батя.

— Так точно! — дружно отозвался круг.

— Это хорошо, — одобрил он и неожиданно скомандовал: — Целуй налево!

Не ожидавшие такого поворота кадеты стояли не шелохнувшись.

— Вы что, не слышали команду?! Целуй, вашу мать, налево!

Площадная брань в отношении воспитанников применялась крайне редко, когда совсем уж доведут, за исключением разве что строевых учений — там без ругани и шага не сделаешь. Как бы то ни было, команду следовало исполнять, и ее исполнили. Петя, оказавшийся рядом с Вепрем, нехотя чмокнул его в щеку и невольно поморщился оттого, что едва не поцарапался о небритую щетину.

— Брезгуешь, сука… — процедил сквозь зубы Вепрь, от которого не укрылась недовольная гримаса партнера.

— Отставить разговоры в строю! — предупредил Батя. — Целуй направо!

Петя с готовностью подставил нежную детскую щеку, а когда Вепрь чмокнул ее, игриво закатил глаза и поинтересовался: «Ну как?» Партнер еле-еле удержал негодующий возглас.

— Ничего, — успокоил его Петя, — стерпится — слюбится.

— Целуй налево!

Петя исполнил команду и издевательски прошептал на ухо Вепрю: «Следующий раз брейся чище».

— Подожди у меня, дрянь этакая… — выдавил Вепрь очередные ласковые слова.

— Премного довольны вашей милостью… — громко воскликнул Петя, чем обратил на себя строгое внимание Бати.

— Вы, двое, — указал он на Вепря и Петю, — останьтесь, остальным разойтись. С вами будем отрабатывать приемы отдельно.

Немного помолчал и стал командовать:

— Целуй направо!

— Целуй налево!

Команды следовали одна за другой, так что на обмен репликами времени не оставалось. Следовало безропотно подчиниться, что в конце концов успокоило Батю.

— Получили удовольствие? — поинтересовался он.

— Так точно!

Оба воскликнули в один голос, что вызвало у Бати снисходительную усмешку:

— Ладно, братцы, сделайте перерыв. Но если еще раз…

— Так точно! — вскричали они и разбежались в разные стороны.

Больше визитов в младшую роту не предпринималось.

К своему Бате кадеты относились с большим уважением, он не отличался мелочной придирчивостью, чем грешат иные воспитатели, и предоставлял им большую самостоятельность, давая возможность самим находить выход из затруднительных положений. Это они смогли оценить по-настоящему много позже. А сначала на их отношение повлияли рассказы старого майора. Семьи у него не было, поэтому его всегда можно было найти в корпусе. В свободное время сядет где-нибудь в уголке, вокруг него тотчас собираются кадеты и просят что-нибудь рассказать. Батя долго не упрямится, начинает какую-нибудь историю вспоминать, их у него великое множество. Мелькают разные страны, эпохи, лица, иногда вовсе несовместные, на что никто не обращает внимания.

Сначала, учитывая юный возраст воспитанников, он забавлял их сказками. Чаще всего рассказывал о Негусе, который живет в снежных горах и питается теплой кровью. Ничто не может его погубить: ни огонь, ни вода, ни стрелы — никакое уязвление, потому что вместо пораженных органов и частей тела у него сразу же вырастают новые. Единственное, чего он боится, это недостатка кровавой пищи, ибо тогда собственный яд разливается по телу и приводит к гибели. С этим самым Негусом сражались русские витязи и, естественно, всегда одерживали победы. Со временем, когда питомцы повзрослели, Батя заменил сказки историями о доблести российских воинов и их славных предводителей. Наиболее часто рассказывал о русских полководцах — Румянцеве, Суворове, Кутузове, Паскевиче… Под началом последнего он участвовал в персидском и турецком походах, поэтому им уделял особое внимание. Свесит седую голову на грудь, задумается — это знак, что вспоминается новая история, тогда все вокруг замирают, на подходящих шикают и подносят палец к губам. Те сразу встают на цыпочки, а Батя начинает:

— Было это дело в войну с турками. В августе 1828 года подошли мы к городу Ахалциху, бывшему тогда в турецком владении. Как положено, выслали парламентера с требованием сдаться по примеру предыдущих крепостей. Нам отвечали так: «Мы не эриванские и не карские жители, мы — ахалцихские; у нас нет ни жен, ни имущества; мы все решили умереть на стенах нашего города!» Так на самом деле и оказалось: нарядились они в белые рубахи и показали тем самым, что обрекают себя на смерть. После жестокого обстрела сделали мы пролом в крепостной стене, защитники, однако, не оробели, бросились к пролому и завязали отчаянный рукопашный бой. О сдаче и в самом деле никто из них не помышлял, мужчины и женщины бросались на нас с кинжалами в руках, каждый дом приходилось брать с боем. Мы были вынуждены зажечь город, пламя быстро распространялось, и неприятель либо запирался в своих домах, предпочитая принять смерть в родных стенах, либо без раздумий прыгал в огонь. Нигде не видел я, братцы, столько трупов с обеих сторон. Но наши солдатики не ожесточились, на честь женщин не посягали, а детишек спасали. Отводили их в безопасное место, и если иные не могли идти от ран или изнеможения, брали на руки. Это для нашего военного брата закон — помочь слабому. Суворов так и учил: «Солдат — не разбойник, врага сокруши, поверженного накорми и обогрей».

Подобные рассказы Батя перемежал с нравоучениями. Делал он это не назойливо, как бы рассуждал сам с собою.

— Главное и основное правило состоит в том, чтобы всегда и со всеми соблюдать вежливость и благопристойность, а также моду и чистоту в одежде, — говорил он. — Помните пословицу: «По платью встречают», а на улице встречных много. Уступайте всем дорогу, не толкайтесь, а если кто вас толкнет, извинитесь. Это лучший способ дать понять невежде все неприличие его поведения. Особенно старательно уступайте место, во-первых, носильщикам, а, во-вторых, дамам. Первым потому, что им нет времени соблюдать этикет, они управляются своей тяжелой ношей. Дамам же давайте дорогу как образованный человек. Если вы встретитесь с женщиной на одновершковой тропинке, а кругом грязь или болото, не задумывайтесь, прыгайте в грязь! Легче замарать сапоги и панталоны, чем запятнать себя невежеством и неуважением к женскому полу!..

Казалось бы, ну какой интерес могут вызвать подобные наставления у подростков? Но ведь слушали, и не как присказку к интересной истории, а как настоящее руководство боевого офицера. И тот, в полной уверенности, что молодежь внимает, продолжал:

— В дождливое время не ступайте в лужи и не ходите вприпрыжку. Не частите, не семените, иначе так забрызгаетесь, что не только в порядочный дом, но и в магазин зайти будет стыдно. Взирайте на образцовую поступь старых пехотных офицеров, которые даже в распутицу едва замочат себе подошвы…

Так протекала их кадетская жизнь, которую время от времени разнообразили ребяческие проказы. Петя был от природы наделен прекрасными способностями и при желании мог легко стать первым учеником. Однако подобное желание он решительно подавлял, считая, что воля воспитывается совершением неординарных поступков, идущих вразрез с требованиями начальства и общепринятыми представлениями. Скажем, заболел зуб — Батов намерен отправить его в лазарет. Еще чего? Достает шпагат и привязывает его одним концом к зубу, а другим к ручке дежурной комнаты, предварительно удостоверившись, что Батя находится там. Изготовившись, начинает орать благим матом. Батов, естественно, опрометью бросается на крик. Трах! На его пути встает Петя с куском шпагата, на котором болтается вырванный зуб.

— Вот, господин майор! А вы что говорили?

Не мудрено, что через недолгое время он был произведен в Отчаянные — звание, которое заслуживали единицы, и то в старших классах. Отчаянный — это не просто недисциплинированный кадет, это кадет, способный на неординарные, рисковые действия. Например, пройти по карнизу третьего этажа или спуститься в пустой бочке с крутой лестницы. Среди Отчаянных случались Отпетые, типа Вепря, которым, вследствие неспособности к учению, ничего не оставалось делать, как проявлять себя в непозволительных действиях. Петя же был другого замеса, с выдающимися, как уже говорилось, способностями. К примеру, читая на уроке постороннюю книгу, мог без труда повторить только что сказанное преподавателем. Однажды на спор с ребятами даже сделался отличником — как ни спросят, отвечает урок без запинки. Удивленные учителя стали выставлять ему высший балл, но как только он получил десять «дюжин», как именовалась высшая 12-балльная оценка, и выиграл спор, учебу забросил — посчитал, что есть дела поважнее.

А каковы эти дела, можно только диву даваться. В числе распространенных развлечений были прыжки через кафедру, ту, что стояла в каждом классе и предназначалась для преподавателя. Иногда на нее водружали стопку книг, ходили слухи, что в соседнем классе кто-то умудрился перемахнуть даже через пять географических атласов. И вот однажды Петя объявил, что сможет взять более высокое препятствие, составленное из кафедры и ящика, куда сваливали мусор. Назначили час состязаний. Приглашенный на аттракцион прыгун из соседнего класса расквасил себе нос, тогда как Петя спокойно одолел препятствие. И никто не знал, что перед тем, как похвалиться, он несколько дней втайне от всех уходил после обеда в класс тренироваться.

Петина изобретательность проявлялась в разных формах, ее объектом становились воспитатели, преподаватели и сами кадеты, но если кому-то из товарищей грозила опасность, он бесстрашно брал вину на себя.

Идет урок химии. Преподаватель, добрейший Николай Иванович спрашивает Ваню Горохова, как добывается углерод. Тот, как говорится, ни в зуб ногой.

— Это который С?

— Верно, но как это С добывается?

Ваня в полной растерянности, вертит в разные стороны головой, надеясь услышать какую-нибудь подсказку. Обостренный слух улавливает разные слова, но в голове полный хаос, и он, чтобы не молчать, вываливает все услышанное: газ, уголь, нагревание, хлор…

Николай Иванович оживляется:

— Это какой же хлор?

— Тот, который CL, — пишет Ваня его латинское обозначение на доске и нагло добавляет: — Не знаете, что ли?

— О, как интересно, и что же дальше?

— Начинают нагревать…

— Так, так, — радостно поощряет его Николай Иванович.

— L постепенно улетучивается, а C остается…

— Прекрасно! — восклицает Николай Иванович. — Ставлю вам 12 баллов. Начинаю их нагревать, «1» улетучивается, а «2» остается. Садитесь.

— За что?! — возмущенно восклицает Ваня, затем меняет тон: — Двойка — это ведь без отпуска, а у меня мама больна… Смилуйтесь, господин преподаватель, следующий раз выучу, ей-богу…

Николай Иванович непреклонен и с притворной строгостью сажает его на место. Ваня неутешен. Соседствующий с ним Петя успокаивает:

— Чего расстраиваешься? Он начнет сейчас писать свои формулы, а я стащу журнал и допишу единицу — выйдет «12», хватит?

— Что ты? У меня сроду «12» не было.

— Не было, так будет, ты же сам обещал ему выучить урок.

Сказано — сделано. Николай Иванович ничего не заметил, но в конце урока, когда закрывал журнал, удивился:

— Горохов! Откуда у вас стоит «13», когда я вам «3» поставил?

— Как «3»? Вы же сказали, что «2»!

— Да вот так, вашу матушку пожалел. И что же теперь делать?

Петя тут как тут:

— Это я, господин преподаватель. Говорят, что вы все видите и помните, а я усомнился, вот и решил проверить. Теперь вижу, что был не прав.

Лесть, однако, не помогла.

— Вот и расскажите об этом всем, — посоветовал Николай Иванович, — в том числе и своему офицеру-воспитателю.

Петя послушался и был в очередной раз водворен в карцер.

На третьем году обучения в их отделении появился новичок — Федор Романов. Он был связан с императорской фамилией, чем безмерно похвалялся и требовал особого положения. Начальство ему потакало, а кадеты возмущались, ибо поведение новичка противоречило одному из основных правил их общежития — не высовываться. Батову такое его положение тоже не нравилось, но он до поры до времени терпел.

Учился Романов скверно, преподаватели его не спрашивали в уверенности, что тот не потянет даже на балл душевного спокойствия, а двойку ставить не решались, поскольку это означало неувольнение в город и, значит, автоматически становилось известным наверху. Поди потом доказывай, ученик ли нерадивый или педагог никудышний. Такое положение, однако, не могло продолжаться вечно. Первым возмутился литератор Медведев, который, сколько ни спрашивал Романова, так и не смог добиться от него вразумительного ответа. В конце концов добрейший Сергей Петрович возмутился и влепил ему единицу. Директор схватился за голову. Единица — это ведь не только неувольнение, это еще и порка. Да, да, так было введено в корпусе с его приходом: за каждую единицу полагалось 10 розог в наказание, за двойку — пять. Экзекуция проходила по субботам перед всем строем. Ну что тут делать? Директор после лихорадочных раздумий заболел, у инспектора классов тоже оказались неожиданные семейные обстоятельства, в силу которых он на службе не появился, словом, в субботу решение должен был принимать Батов.

Корпус с интересом ждал судного дня. В назначенный час рота выстроилась в актовом зале. Обстановка была привычной: лавка с тремя служителями да пук розог в кадке с водой. Наказуемого раздевали и клали на лавку, два служителя держали его за руки и ноги, а третий стегал. Считать удары должны были все хором, чтобы заглушить вопли истязаемого. Первым в этот день наказывали Тихонова за очередную провинность. Дело было для него привычным, наказание он переносил в высшей степени стойко, без звука. Поднимется, застегнется и как ни в чем не бывало встанет в строй. Так произошло на этот раз, он еще и поблагодарил служителей — спасибо, дескать, братцы, за то, что поучили уму-разуму. Постегали еще двух нерадивцев, дело дошло до Романова, все замерли в ожидании.

— Раздевайтесь! — приказал ему Батов и показал на лавку.

Тот не шевельнулся. Батя повысил голос и повторил приказание.

— Меня нельзя пороть! — выкрикнул Романов. — Я — князь!

Батя качнул головой в сторону служителей, и те проворно спустили с него штаны.

— Вы не смеете, я — князь! — закричал тот что было мочи.

Батя сделал удивленное лицо и поинтересовался у служителя:

— Савельич, глянь-ка, что там?

Служитель добросовестно осмотрел наказанного и доложил:

— Все как есть!

— Вот видишь, зад как зад, — глубокомысленно изрек Батя, — что у князя, что у нас, грешных. Пори!

И актовый зал разразился громкими воплями.

Истории этой не суждено было кончиться благополучно. Избитая светлость, впервые подвергшаяся прилюдному позору, громко стенала и грозила всем страшными карами. Сначала на ее угрозы не обращали внимания, считая их следствием нервного потрясения, но поскольку светлость не унималась, ее следовало остудить. За дело взялся самый рассудительный из их класса Сережа Волков. Он увлекался геральдикой, знал всю родословную императорской фамилии и решил поставить задаваку на место.

— Скажи-ка, ваша светлость, — обратился он к нему с непривычной почтительностью, так что тот со страхом взглянул на него, ожидая какого-то нового подвоха. — Тебе ведь знакома фамилия Виттельсбахов?

— Ну как же? — оживился юный князь. — Моя бабушка носила в девичестве эту фамилию.

— До каких же пор?

— Пока не вышла замуж за дедушку Макса.

— Это не тот ли знаменитый мюнхенский банкир?

— Тот самый. О его несметных богатствах ходили целые легенды…

— А ты не знаешь его фамилию?

Борис пожал плечами:

— Зачем? У нас это не принято.

— А зря! — повысил голос Сережа. — Его фамилия была Рабинович, и происходил он из богатого еврейского рода…

— Что ж из этого?

— Ничего особенного, кроме одного: ты не Романов, а Рабинович!

Романовский отпрыск застыл с повисшей челюстью. Отношение к евреям было в то время довольно презрительное, их допускали только к некоторым отраслям жизни страны — банковскому делу, юриспруденции, ну еще к публицистике, что же касается государственных учреждений или, скажем, военной службы, то появление там евреев было совершенно исключено. Борис Романов не стал даже спорить, повернулся и побежал с жалобой — так, мол, и так, оскорбляют императорскую фамилию, нужно принимать меры, не то доложу самому государю.

Директор корпуса тут же учинил строгое разбирательство. Кадетов, одного за другим, стали таскать к нему для допросов. Класс, конечно же, возмутился. Вступать в геральдические споры он не стал, но одно знал твердо: жалобы и доносительства на товарищей недопустимы. Темная! — таков был единодушный приговор. В тот же вечер, едва объявили «укладку» и погасили огни, к кровати виновника прокрались две тени. Одна схватила его за ноги, другая накрыла голову подушкой. Делалось это для того, чтобы, как говорилось, не испортить прическу, но на самом деле предохраняло жертву от серьезных травм. Раздался призывный свист, и к месту экзекуции двинулись «палачи» с поясными ремнями. Спальня наполнилась звуками тяжелых шлепков и княжескими воплями. Дежурный офицер, сам бывший кадетов, от внимания которого не ускользнули ведущиеся приготовления, предпочел «отсутствовать по делам службы», так что совершению кадетского правосудия никто не помешал.

Утром избитая и стонущая светлость попросила отправить его домой. Над отделением нависла грозовая туча — отец Бориса великий князь Александр Михайлович славился крутым характером. Он, например, устраивал долгие строевые смотры в лютые морозы, проявлял чрезвычайную строгость к провинившимся нижним чинам, которых нередко забивали до смерти, офицера же мог лишить чина по самому ничтожному поводу.

Первым пострадал Батя, получивший предписание на увольнение с действительной службы. Ему даже не дали толком проститься с отделением.

— Ждал четыре года, а можно, оказывается, в 24 часа, — грустно пошутил он.

По всем признакам, эта жертва была не последней. Корпус лихорадочно готовился к посещению великого князя: служители натирали полы и мыли окна, офицеры стали чрезвычайно вежливыми и говорили вполголоса, кадет обрядили в обмундирование первого срока. Прошли две недели тревожного ожидания, и вот наконец он пожаловал сам.

Роту выстроили в актовом зале. В дверном проеме появилась грузная фигура великого князя в генеральском мундире. Строй не мог удержать вздоха ужаса. За генералом уныло плелся фискал. Генерал вышел на середину зала, обвел кадет пронзительным взглядом и поздоровался, словно прокаркал. Голос у него был громкий и хриплый. Приготовившиеся к самому худшему кадеты ответили недружно, и сопровождавший великого князя начальник корпуса взглянул на него с опаской.

Александр Михайлович вытолкнул вперед своего отпрыска и обратился к выстроившимся с неожиданным вопросом:

— Ну что мне с ним делать?

Вопреки ожиданиям в его тоне не было ничего угрожающего, и общее напряжение разом спало.

— Он ведь и мне наябедничал, — доверительно продолжил великий князь и, приблизившись к строю, сказал: — Я вас прошу, побейте его хорошенько еще раз, чтобы он навсегда забыл фискалить.

После мгновения тишины кадеты разразились громкими криками. Еще ни разу им не приходилось кричать так самозабвенно и радостно. Начальник корпуса осуждающе покачал головой, но, увидев на лице великого князя некое подобие улыбки, смягчился и приказал Борису Романову встать в строй. Конечно же, вопреки просьбе отца его никто пальцем не тронул, но и он с этой поры стал почти настоящим кадетом. Почти — потому что высокое происхождение иногда все-таки мешало ему. Впрочем, врожденную спесь он в большинстве случаев стал прятать, охотно принимал участие во всех кадетских шалостях, и, где было можно, выручал ребят.

Как-то решили проучить Карла Ивановича, учителя немецкого языка. Это был вздорный старикашка, придира и большой любитель жаловаться начальству на нерадивость кадет. Из-за своей феноменальной рассеянности и скверной памяти он был вынужден пользоваться кондуитом — небольшой записной книжкой, куда заносил все классные дела. Наступала экзаменационная пора, и кондуит для многих мог обернуться бедой. После долгих размышлений его решили у немца стащить. Едва окончился очередной урок, к Карлуше устремилась добрая половина класса.

— С днем ангела, герр лэрэр! Ура! — раздались радостные крики.

— Ви ошибайт! — испуганно закричал тот. — Я нет день ангел…

Его, понятно, никто не слушал. Подхватили на руки и давай качать, подбрасывая к потолку, пока из заднего кармана не вывалилась вожделенная книжка. Тогда «именинника» осторожно поставили на пол и пожелали счастливого пути.

В тот же день книжка подверглась торжественному сожжению. Но эта была лишь первая часть многоходовой комбинации. Немец, отчаявшись отыскать невесть куда запропастившийся кондуит, решил устроить строгую контрольную работу и с ее помощью восстановить свои знания о «ленивый мальшишка». Те, однако, подготовились к такому развитию событий. Классные парты приблизили к боковым стенам, чтобы немец в узких проходах не появлялся, и протянули там суровые нитки — нечто вроде транспортера. К ним должны были прикрепляться ответы на коварные вопросы, которые приготовил Карлуша. Отвечать же на них предстояло Романову — тот знал немецкий не хуже русского, да еще с баварским диалектом — родство обязывало.

Контрольная началась и шла на высшем уровне: класс показывал редкую дисциплину и прилежно скрипел перьями, заглушая неутомимую работу таинственного транспортера. С коварными вопросами он справился столь блестяще, что Карлуша побежал жаловаться инспектору: такого, дескать, быть не может, они наверняка все списали. Инспектором классов был в то время полковник Ковалев, который более всего заботился о собственном покое. Выслушав Карла Ивановича, он поморщился и спросил:

— А вы видели, как они списывали?

— Я не видель, но я имел чуйство…

Ковалев сразу оживился и воскликнул:

— Э-эх, батенька, вы себе цены не знаете, счастье учителя — в прилежных учениках. Позвольте вам выразить искреннюю признательность за успешную педагогическую работу…

Немец поклацал вставной челюстью и развел руками. Это был его последний урок перед уходом на пенсию, и разбираться в происшедшем никто не захотел. Это и спасло класс.

Происшедшие события и последовавшие за ними каникулы сделали уход Батова незаметным. Кадеты смогли по-настоящему оценить его только с приходом нового воспитателя. Им оказался поручик Снегирев, небольшого роста, с ярко-рыжей головой, как нельзя лучше оправдывающей его фамилию.

Маленький, да удаленький — таково было первое впечатление. Форма сидела на нем ловко, все до мелочей было пригнано, сапоги ослепительно сверкали, а от самого веяло дорогим одеколоном. До прихода в корпус он служил в кавалерии Преображенского полка, откуда принес с собой весьма своеобразный жаргон. Увидев, например, что после завтрака осталось много приевшейся всем «шрапнели», он заявил:

— Каша ячменная — самая отменная! Ежели хотите иметь приличный вид, нужно съедать все. У нас говорят: каков фураж, таков и антураж! — Когда же ребята начали хихикать, Снегирев решительно пресек вольности: — Громкое ржание — от недоедания.

Согласно бытовавшим правилам, кадеты тут же стали устраивать экзаменовку новоприбывшему начальству. Она касалась разнообразных предметов: знания традиций, ритуалов, а то и просто элементарных сведений из учебной программы. Делалось это не в насмешку, а для того, чтобы узнать, в каких областях новичок силен и спорить с ним не следует, а в каких его можно дурить. Подойдет, скажем, новый воспитатель к громко сопящим питомцам и поинтересуется, что за тяжелую работу они выполняют.

— Да вот, ваше благородие, корень извлекаем…

— Ну-ну, извлекайте, только не шумите…

Сразу становится ясно, кто он таков и тотчас нарекут его в насмешку Бернуллем или Виттом. Снегирев оказался в меру образованным. На корень не купился, даже изволил пошутить: прежде чем извлекать, нужно посадить — и отправил насмешников в карцер. Похоже, что шутить дозволяется только ему.

Очень скоро определилась его истинная цена, и оказалась она невысокой. Кадет более всего возмущали пренебрежительные насмешки Снегиря. Они привыкли, что в корпусе им все терпеливо объясняют, да еще по несколько раз, а этот особо себя не утруждал. Началась у них, скажем, верховая езда. Кто-то уже имел к ней навыки в прежней домашней жизни, а иные, городские, видели лошадок разве что со стороны. Эти удостаивались ядовитых насмешек. Встанет Снегирь перед строем, расставит ноги и начнет поучения:

— Офицер должен к любому военному ремеслу навык иметь: посади его хоть на быка, хоть на верблюда, ну а на коне вообще должен чувствовать себя уверенно. Для всех бывших штатских напоминаю положения петровского устава: если едущий верхом пехотный чин увидел кавалериста, то ему следует немедля слезть с лошади и вести ее на поводу, дабы своей гнусной посадкой не возмущать кавалериста и не вызывать его на ссору…

По сравнению с героическими рассказами Бати все это выглядело грубовато. Он вообще много суетился, беспрестанно делал замечания и почти всякий раз завершал их унылым выводом:

— Будем воспитывать…

Петя, глядя на его суматошные метания, припомнил Державина:

Что ты заводишь песню военну

Флейте подобно, милый снегирь?

Припомнил, должно быть, слишком явственно, потому что Снегирев быстро усмотрел в нем своего главного недоброжелателя и стал придираться по мелочам.

Прежние корпуса имели, как известно, двойную организацию: учебную и строевую. Первую составлял учительский состав во главе с инспектором классов. Она отвечала за учебную работу. Воспитанием кадет и всем укладом внутренней жизни занимались офицеры-воспитатели и командиры рот. Обе ветви существовали довольно мирно, во всяком случае, особых противоречий между ними не возникало. Снегирев вздумал было такое положение переиначить. Как только оканчивался урок и наступала перемена, он появлялся в классе и выдавал очередные указания. Говорил о разной чепухе: плохой заправке кроватей, непорядке в шкафчиках, грязной обуви, разбитых стеклах, поцарапанной мебели, оторванных пуговицах, плохом внешнем виде, громкой ругани, скверно начищенных бляхах, табачном дыме в уборных, хлебных крошках в карманах… Особенно усердствовал перед уроками истории, вызнав привычку рассеянного учителя опаздывать к началу урока. Ребята, которым довольно быстро надоели утомительные наставления нового воспитателя, решили постоять за свои права.

Однажды, как только прозвучал сигнал на перемену и в класс влетел Снегирь с очередными наставлениями, они затопали ногами. Столкнувшись с таким явлением впервые, тот даже опешил от негодования, однако вскоре пришел в себя и стал подавать команды противным голосом:

— Встать! Сесть! Встать! Сесть!

Когда вставали, топот прекращался, когда садились, возникал снова. На шум прибежал инспектор классов полковник Ковалев. На его грозный вопрос о причине беспорядка объяснили, что отделение хочет в уборную, а поскольку его не пускают, оно непроизвольно стучит ножками во избежание избежания…

Полковник приказал отделению идти по своим надобностям, а Снегиря пригласил к себе на беседу. Более тот на переменах не появлялся, зато скоро отыгрался по-своему.

По вечерам после укладки в дальнем конце кадетской спальни начинался «треп» — каждый по очереди должен был рассказать какую-либо историю. Она могла быть заимствована из прочитанной книги, от кого-то услышанной или просто сочиненной самим. Дежурные офицеры с этим мирились и, едва раздавался сигнал на укладку, отправлялись по своим делам, дабы не мешать вошедшему в обиход ритуалу. Но не таков был Снегирь. Он взял себе в привычку решительно пресекать ночные бдения, а в очередное дежурство пошел еще дальше.

Среди рассказчиков имелись отменные трепачи, которые с удовольствием за какую-либо мзду (компот, сахар или неизменные полбулки) могли заменить очередника. В их числе оказался и маленький Ваня, у которого обнаружилось богатое воображение. Сегодня подошла как раз его очередь.

— Хотите верьте, хотите нет, — начал он свой рассказ с обязательной фразы, — но эта история произошла в нашем корпусе вскоре после его основания. Тогда в кадеты принимали сразу после рождения, а выкармливать младенцев должны были особые кормилицы. Считалось, что в этом случае дитя не будет впитывать родительских грехов и всецело отдастся службе. Эти кормилицы находились под началом одного старого унтера, большого любителя выпить…

— Молока? — послышался чей-то ехидный голос.

— От бешеной коровы. Будете перебивать, не стану рассказывать…

На любопытного сразу же зашикали, а Ваню успокоили:

— Мы больше не будем, трепанируй дальше.

— Так вот, однажды, когда унтеру пришлось быть в подпитии, появилась молодая красивая кормилица, которую он сразу же приставил к недавно принятому младенцу. Все шло обычным порядком, но по прошествии некоторого времени стали замечать, что эта самая кормилица никогда не молится и уклоняется от посещения церкви. Унтеру об этом сказали, только тот не поверил, потому как она ему очень нравилась. Тогда решили подождать, когда он очередной раз напьется, и свести ее в церковь насильно. Взяли под руки и повели. Она ничего, поначалу шла спокойно, но на подходе к церкви вдруг забеспокоилась, стала вырываться, а когда взошли на паперть, вовсе взбеленилась, вспыхнула синим огнем и исчезла. Одни рукава остались от платья, за которые ее держали. Ясное дело, ведьма. Что делать? Унтера, понятно, от дела отставили, а за младенцем, которого она кормила, учинили строгий надзор. Однако ничего необычного не нашли, и вскоре это дело забылось.

Прошло довольно времени, младенец вырос, перешел в средние классы, где изучались серьезные предметы, и тут выявились странности. По русскому и географии учится средне, а по математике и физике — преотлично, причем, когда отвечал по этим предметам, голос у него менялся и становился таким резким, будто железом по стеклу царапают…

— Это что за сборище? — строго спросил невесть откуда появившийся Снегирь. Ребят будто ветром сдуло, только захихикали, потому как его голос очень напоминал тот, о котором только что рассказывалось. — Всем спать и прекратить посторонние разговоры!

Как только он вышел, вокруг Вани образовался прежний кружок, давай, дескать, дальше. Ваня как ни в чем не бывало продолжил:

— По всему вышло, что с молоком ведьмы этот кадет впитал в себя нечто бесовское, которое время от времени проявлялось. Тогда случались презабавные вещи. Запоет, скажем, песню, а бесенок, который в нем сидит, начнет подтягивать вторым голосом, и ладно у них выходит. Зато если молитву петь или из Священного Писания читать, лад куда-то уходит, один скрип получается.

Нашему кадету в том особого убытка не выходило, потому как корпусной батюшка был добрый, ему хоть пой, хоть скрипи, все одно. Зато физик с математиком им не нахвалятся, выставляют наивысшие баллы. А чего не выставлять, если он со своим бесенком мог часами разговаривать? Так и уроки стал учить — одним голосом за учителя спрашивает, а другим сам отвечает. Если вызовут, себе же и подсказывает, а понадобится, и соседа выручит: станет с ним рядом у доски и за него ответит. Ему-то что, разве жалко, если бесенок резвится?

А то еще петь начнут. Он баритоном, бесенок тенорком, и так у них ладно получалось, что из других возрастов приходили слушать. Однажды только казус вышел. Наш кадет вдруг затянул: «Да исправится молитва моя», а бесенок поперхнулся и замолчал. Насчет молитвы у них никакого согласия не выходило. Зато если посадят его в карцер, начинают так петь, что половина корпуса сбегается. У них для полного благозвучия откуда-то еще один подголосок появлялся и кажется, что в карцере много народа сидит. Прибегут дядьки, воспитатели, а наш кадет их как ни в чем не бывало спрашивает: «Что прикажете, господа?» И уже другим голосом кричит: «Это не он, это мы кричали». Всех с толку собьет…

— А что с ним стало? — не выдержали слушатели, но ответа на свой вопрос не дождались, ибо в спальню снова вошел Снегирь.

— Вам что, не спится? — спросил он у сгрудившихся кадет и, получив утвердительный ответ, скомандовал подъем. — Не желаете валяться, так извольте прогуляться, — изрек он очередную сентенцию и вывел отделение во двор.

Погода была скверная, почти целый день сеял надоедливый дождь, весь двор был в лужах. А Снегиреву хоть бы что — скомандовал «Бегом марш!» и заставил сделать добрый круг. Затем остановил отделение перед большой лужей и после короткой нравоучительной проповеди о необходимости неуклонного соблюдения распорядка дня скомандовал: «Шаг вперед, марш!» Кадеты напрягли силенки и перешагнули через лужу. Снегирева это не устроило, он усмехнулся и скомандовал сделать полшага назад. Отделение перешагнуло лужу в обратном направлении. Последовала уточненная команда, по всему выходило, что поручик вознамерился загнать отделение в лужу.

— Второе крещение Руси… — донеслось из строя.

— Кто сказал?

Ну да, захотела птичка зернышка, да не тут-то было.

— Кто сказал?.. Будете стоять до тех пор, пока не признаетесь…

Последовало минутное молчание, и Петя, припомнив сказки старого майора, прошептал:

— Придется признаваться, он ведь как Негус — хочет теплой крови.

А Снегирев вдруг и услышал, но не все, а чего не услышал, домыслил и отнес на свой счет.

— Я сейчас вам покажу Снегуса…

В строю раздались смешки, что особенно возмутило поручика.

— Прекратить! Тихонов, выйти из строя!

Это у него вошло в привычку — чуть что, сразу Тихонов. Петя сделал несколько шагов вперед и не удержался от маленькой мести: на последнем шаге выразил строевое усердие и так стукнул ногой по луже, что окатил поручика грязью чуть ли не до пояса. У того даже голос отнялся от возмущения.

— В карцер! — пропищал он.

— Надолго ли? — поинтересовался Петя.

— Навсегда…

Карцер для Пети — привычное место. Сиди, думай, а хочешь, сочиняй разные истории или стихи. Затворничество этому содействовало, все стены сего угрюмого заведения были заполнены пометками страдальцев. Сначала с ними боролись: забеливали, тогда их стали выцарапывать, и начальство во избежание серьезной порчи стен перестало обращать внимание на подписи. Петя как завсегдатай этого места был хорошо знаком с творчеством узников.

Сюда попал по воле рока

За то, что спал в конце урока.

Ну, это старая запись, она еле-еле проглядывает через побелку.

Отворите мне темницу,

И подать сюда девицу!

Это вольное переложение Лермонтова принадлежало возмужавшему старшекласснику. Петя помнил, что просьбу его не уважили и после выпуска сослали в такую глушь, где женщин не видали со времен Адама.

На двери нацарапано намертво:

Томлюсь, грущу, вздыхаю

И лето вспоминаю…

«Тоже мне лирик», — поморщился Петя. А вот целая поэма:

По воле провидения,

Чтоб не болтался зря,

В сие влип заведение

К началу октября.

Кутузка препоганая,

Скамейка, стол стоит,

И шельма бородатая

У двери сторожит.

Следующие строфы скрывались за деревянным топчаном, который, верно, и установили сюда, чтобы не позволить любознательному узнику познакомиться со страданиями предшественника полностью. Читал-читал Петя надписи, и скучно ему стало. Ведь это все равно, что зачитанную до дыр книгу в сотый раз перелистывать. Он эти надписи уже наизусть знал. Решил тогда петь на два голоса, как тот кадет, о котором Ваня рассказывал. Начал с наиболее подходящей песни:

Сижу за решеткой в темнице сырой,

Вскормленный в неволе орел мо-о-лодой…

С первым голосом еще куда ни шло, а вот второй никак не получался. Он и тихо, и громко пробовал — никак. Время позднее, тишина, все кругом спят, лишь Петин голос раздается. Гуляет по каменным закоулкам, отражается от стен многоголосым эхом, и действительно кажется, что целый хор поет. Снаружи загремел засов, и в дверь просунулась бородатая голова служителя.

— Чего горланишь, господин кадет?

Петя не ответил, прикрыл глаза и свое:

Мой грустный товарищ, махая крылом,

Кровавую пищу клюет по-од окном.

Служитель скрылся, а когда Петя повторил куплет, возник снова.

— Может, ты есть хочешь?

Видно, песня его проняла.

— А что у тебя есть? — прервал Петя свое соло.

— Хлебушек имею и редьку найду.

Петя пренебрежительно махнул рукой и продолжил про кровавую пищу. Служитель закрыл дверь и отправился к дежурному офицеру докладывать о странном поведении узника. Спустя некоторое время прилетел Снегирь и стал чирикать свое: почему, дескать, нарушаете тишину и мешаете людям спать? Петя его не слушает и опять про орла вспоминает, как тот к узнику пристает и выручить хочет: давай, мол, улетим. Выругался Снегирь, приказал проверить запоры, чтобы орелик впрямь не улетел, и, пригрозив разными карами, пошел в дежурку досыпать. Петя наконец угомонился и остаток ночи провел спокойно.

Рано утром его подняли и повели к доктору Ивану Ивановичу. Это был глубокий старик, скучавший в своем лазарете. Больных у него всегда было мало, потому что самым распространенным методом его лечения была обычная клизма, а в виде особого внимания — двойная с мылом. Кадеты обращались к нему лишь в крайнем случае.

— На что жалуетесь, юноша? — оживился он при виде потенциального пациента.

Петя ответил, что здоров и жалоб у него совершенно никаких нет. Доктор посмотрел на сопровождавшего унтера. Тот пояснил:

— Цельную ночь песни горланил, про кровавую пищу, значить…

Доктор перевел взгляд на Петю, и тот с готовностью пояснил:

— Сижу, значить, за решеткой в темнице сырой.

— Вон! — скомандовал доктор и отвернулся.

Петю возвратили в карцер. Долго ему, однако, скучать в одиночестве не пришлось. Оставшийся за директора полковник Ковалев решил сам поговорить с арестованным. Пришел в карцер, сморщился от скверного духа и начал выспрашивать, почему Петя нарушает дисциплину и не пора ли ему переменить свое поведение, если хочет дальше оставаться в корпусе. Петя покаянно вздыхал.

— Ну что вы молчите? — не выдержал Ковалев. — Будете еще безобразничать?

— Никак нет! — ответил тот. — Только так и не знаю, за что сижу.

— То есть как это?

Тут Петя и поведал ему про вчерашний ночной выгул: «Я про „крещение Руси“ не говорил, потому как этот период истории отчетливо не помню, ну а кто говорил, пусть сам признается, ибо у нас не принято на товарища показывать. А если на сапоги их благородия брызнул, так ведь кругом были лужи и темно — не разглядел…»

Заниматься подобной ерундой Ковалеву не с руки, его другое заинтересовало: почему отделение оказалось на строевых занятиях в столь поздний час, когда спать положено. Петя пояснил. Тогда Ковалев приказал Пете идти на уроки, а сам вызвал к себе Снегирева и устроил ему разнос за вопиющее нарушение распорядка дня. Петя возвратился в отделение героем, а Снегирь — ощипанной птицей. Некоторое время между ними было этакое динамическое равновесие, они как бы не замечали друг друга. Первым не выдержал Снегирь, вызвал к себе Петю и устроил с ним задушевную беседу: я, мол, с вами и так и сяк, а вы никак ни этак. Однако Петю одной беседой не возьмешь, он на все разглагольствования отвечал казенно: «так точно» или «никак нет», иногда «покорно благодарю».

— Ну почему вы не похожи на моего сына? — с горечью воскликнул Снегирь.

— Виноват, господин поручик, — покаянно ответил Петя, а когда наконец был отпущен, задумался: «Может быть, и вправду надо пожалеть воспитателя, ежели он про сынка заговорил? Нужно будет поглядеть на этот экспонат, который в пример выставляется».

Офицерские квартиры располагались прямо при корпусе, только вход к ним был со двора. Выбрал Петя время, когда хозяин будет там отсутствовать, и постучался. Дверь открыл денщик, Петя ему: так, мол, и так, дозвольте посмотреть на сына господина поручика. Тот подозрительно глянул на него и ответил:

— Нет у их благородия сыночка, помер при рождении…

Вот, оказывается, каков этот Снегус, которого он чуть не пожалел. Ну ладно. В очередное, не так часто случавшееся увольнение в город пришел Петя в находившуюся по соседству редакцию «Губернских ведомостей» и заказал там объявление. Через некоторое время приходит в корпус газета, и там написано:

«К нам прибыл ученый попугай — зеленокрылый ара. Нижняя часть зеленая, а верхняя красная. По раскраске напоминает форму Преображенского полка, где он долгое время стоял на довольствии. Знает много команд для строя и часто их применяет. Смотреть в кадетском корпусе на квартире поручика Снегирева от семи до девяти часов».

Объявление нашло восторженное одобрение, все ждали интересных последствий, и они не замедлили появиться. Вскоре у квартиры Снегирева оказался местный купец, который торговал разными военными причиндалами. По своей купеческой мысли он решил, что подобная птица-попугай будет весьма способствовать его торговому делу.

«Так, мол, и так, — сказал он вышедшему денщику, — хочу самолично глянуть на говорящую птицу и, ежели понравится, приспособить ее к своему делу за приличную плату». Денщик, конечно, ничего не понял. Ступай, говорит, дядя, отсель, никакой такой птицы мы не имеем. А купец настаивает, на газету показывает и денщику гривенник сует. Тот, однако, на своем стоит. Тогда на шум вышел сам хозяин, он уже был при форме, поскольку пришло время идти на службу. Принял он важный вид и стал выспрашивать про купеческое дело, а тот, как глянул на него, забормотал молитву — птица-то оказалась в человечьем облике, хотя по объявлению все цвета сходились. Извиняйте, говорит, ваше благородие, думал красненькой обойтись, а ныне вижу, что вы птица не по моему карману. Ушел он и газетку оставил, из нее-то Снегирев и узнал про новую кадетскую проделку. Чьих она рук, гадать не приходилось, и тогда решил он приложить все силы, чтобы от Тихонова избавиться. Раз и навсегда.

Стал он ждать подходящего момента, а пока стороны продолжали обмениваться мелкими уколами. Скажем, на полевых занятиях Пете предстоит идти в разведывательный дозор. Снегирев отстраняет его, громогласно объявляя:

— В разведку ходят только те, у кого хорошее поведение… — Стоит, подрагивает ногой и с улыбкой поясняет: — Кто там на противной стороне за вами следить будет?

Петя в ответ свою улыбочку демонстрирует:

— Если ваше благородие тут, то та сторона не может быть противной. Очень даже…

— Двое суток! — обрывает его Снегирев.

Этим обычно их разговоры и оканчивались.

И вот пока Снегирев вынашивал решительную месть непокорному кадету, всю корпусную жизнь на некоторое время заполнила подготовка к ежегодно устраиваемому кадетскому балу. Петя к этому времени стал уже в таком возрасте, когда подобное действо вызывает особый интерес. На бал приглашались гимназистки, для многих кадетов это был первый опыт близкого общения с юными дамами.

Все происходило по извечному ритуалу. Сначала кавалеры подпирали стены танцевального зала, сосредоточенно разглядывая лепнину потолка, и лишь через некоторое время решались пригласить какую-либо гостью на танец. И нередко случайный выбор со временем оборачивался долгой и нежной дружбой. Так, в частности, и случилось с Ваней. Полновесное кадетское питание пошло ему на пользу, он уже не был тем щупленьким малышом, которым поступил в корпус, а превратился в крепкого юношу. От прежнего Вани у него осталась лишь небольшая голова — обстоятельство, приносящее затруднение разве что в подборе фуражки, хотя случается, что и такие маловажные обстоятельства могут сыграть решающую роль в жизни.

В этот самый вечер очень ему понравилась одна гимназистка, но он никак не решался к ней подойти и тогда решил обратиться за помощью к другу. Петя поглядел на избранницу — ничего интересного, из разряда серых мышат, да ведь не станешь друга разубеждать, тем более ему уже удалось прочитать сказку про то, как гадкий утенок со временем может превратиться в прекрасного лебедя. В общем, законы дружбы оказались сильнее сомнений, и он решительно направился к его симпатии. Как раз объявили мазурку, которую Петя танцевал довольно лихо. Дама тоже оказалась искусной танцовщицей. Окончив танец, Петя изящно поклонился:

— Благодарю вас, сударыня. Позвольте представиться: Тихонов Петр Иванович.

Она смерила его взглядом и удивилась:

— Вы считаете, что один танец — достаточный повод для знакомства?

— Считаю. Однако, если этого мало, приглашаю вас на следующий.

— Умерьте натиск, Петр Иванович. Впрочем, танцор вы превосходный. Должно быть, в корпусе танцам уделяется первостепенное внимание.

— Отнюдь. У нас много разных предметов, например, учат, как брать крепости.

— И как же?

— Натиском, сударыня…

— Вера Петровна Панова. Только не думайте, что преуспели в первом приступе. Мы просто ведем переговоры. Дерзайте далее!

— С удовольствием. Аудентес фортуна джуват.

— Знаю, знаю! — оживилась девушка, — «Смелым судьба помогает». Нас ведь тоже кое-чему научили.

— И где же, позвольте спросить?

— В гатчинской гимназии.

— Бог мой! — обрадовался Петя, который лихорадочно искал повод для того, чтобы оказать услугу приятелю. — В Гатчине служит батюшка моего друга, он командует там кирасирским полком. Ваня, иди скорее сюда, я познакомлю тебя с землячкой.

Ваня не замедлил явиться. Петя представил его, снабдив лестным замечанием: сей милейший юноша, дескать, только и мечтает о том, чтобы скорее выйти в гатчинские кирасиры. Ваня смутился и пробормотал что-то маловразумительное. Он вообще вел себя довольно странно. В это время к ним подошел Романов и, представившись, пригласил гостью на следующий танец.

— Сожалею, князь, но он уже обещан, — быстро ответила она, взглянув на разом вспыхнувшего Ваню.

— Кто же он, этот счастливец?

— Мой гатчинский земляк.

— Земляк? Насколько я знаю, Гороховы к гатчинской земле не имеют никакого отношения.

Постепенно приходящий в себя Ваня выдавил, что его отец командует там кирасирским полком. Романов тотчас подхватил:

— А-а, «Курнопени кирасиры носят синие мундиры» — так, кажется, гласит их журавель. И знаете, говорят, что в память о моем царственном родственнике в этот полк набирают преимущественно курносых. Здорово, правда? Тогда как насчет следующего танца?

Вера взглянула на Петю и проговорила:

— Прошу прощения, но он обещан другому.

Похоже, ей не хотелось танцевать с представителем царской фамилии. Романов это почувствовал и сокрушенно развел руками:

— Должно быть, повезло еще одному Сентябрейшему. Вижу, Гатчина нынче в моде, хоть сам определяйся в синие кирасиры.

Петя решил сгладить неловкость и пошутил:

— Твое высочество носом не вышло, вряд ли зачислят.

— Такая жалость! Придется идти в лейб-гвардию.

Романов откланялся. А девушка повернулась к Ване:

— Вы же не будете страдать из-за того, что царская фамилия получила отказ? Кстати, что такое Сентябрейший?

Уже полностью пришедший в себя Ваня пояснил, что так у них зовут тех, кто учится на казенный счет.

— Но почему Сентябрейший?

— Это давняя история.

— Не вредничайте и расскажите. Я страшно любопытная.

— Видите ли, один чиновник подал прошение государю о зачислении сына в наш корпус, но не знал, как обратиться. Ему посоветовали написать: августейший государь. Пока он раздумывал, наступил сентябрь, и старик по зрелом размышлении изменил титул на сентябрейший.

— В логике бедняге не откажешь. И что же?

— Император Николай Павлович положил резолюцию: «Принять и учить на казенный счет, дабы не был таким дураком, как отец».

Вера улыбнулась:

— Государь не стесняется в выражениях.

— С тех пор в обиходе так и пошло. Впрочем, я заговорился, уже объявили вальс. Прошу вас, Вера Петровна.

Ваня решительно увлек свою новую знакомую, а Петя радостно перевел дух, посчитав свою миссию выполненной. Они действительно более в нем не нуждались и после этого вечера завязали между собой оживленную переписку. Правила тех лет были строги, вся корреспонденция просматривалась в корпусе воспитателями, в гимназиях — классными дамами, но это ли препятствие для изобретательной молодежи? Между этими учебными заведениями давно была налажена неофициальная связь с помощью уличных мальчишек, которые за небольшую плату выполняли функции почтальонов и приносили корреспонденцию в тайные места. Ваня писал охотно и часто. В основном стихи, из тех, что ходили в списках.

Смелей! Дадим друг другу руки

И вместе двинемся вперед.

И пусть под знаменем науки

Союз наш крепнет и растет.

Писал одно, думал про другое, корреспондентка отвечала в том же духе:

Разорвав тоски оковы,

Цепи пошлые разбив,

Набегает жизни новой

Торжествующий прилив.

Они писали друг другу, обрадовавшись возможности быть услышанными и поверить друг другу мысли, непривычные в своей среде. Кадет выглядел более лиричным, у гимназистки преобладали гражданские мотивы. Ваня вспоминал Языкова:

Покинув край непросвещенный,

Душой высокое любя,

Опять тобой воспламененный,

Я стану петь и шум военный,

И меченосцев, и тебя!

Вера более склонялась к набиравшему силу Некрасову:

Злобою сердце питаться устало —

Много в ней злости, да радости мало…

Ваня стал с нетерпением ждать очередного увольнения и страшился возможности потерять на него право. Но корпусная жизнь таила немало нежданных препятствий.

На заднем дворе корпуса стоял заброшенный сарай, куда свозился всякий хлам. Во время инспекторских поверок он зачастую оказывал начальству неоценимые услуги, поскольку позволял извлекать какую-либо недостающую вещь и при соответствующей подготовке поверяющего предъявить ее вместо отсутствующей. Но это во время поверок, а в обычные дни сарай служил местом тайных кадетских сборищ. Здесь они обсуждали свои дела, курили, играли в запретные игры. Среди картежных игр властвовал «фараон», им тогда увлекались многие из-за простоты и невозможности плутовства. Судите сами. Играющий выбирал карту из одной колоды и держал ее возле себя рубашкой кверху. Банкомет начинал раскладывать карты из другой колоды по одной налево и направо. Если выбранная игроком карта ложилась направо, он забирал выигрыш, если налево — платил в банк. Вообще-то по правилам игры ставку следовало класть на выбранную игроком карту и расплачиваться сразу. Но в данном случае расплатой служила не наличность, а булки, пирожные, компоты — словом, все небольшие радости кадетской жизни.

В этом злачном, если так можно выразиться, месте побывали все, кому надоела унылость предписанного бытия, а их было большинство, поскольку корпуса того времени особым разнообразием в организации досуга похвастаться не могли. Петя, понятно, был здесь завсегдатаем, ибо, благодаря особому пристрастию Снегирева, часто лишался увольнения.

Однажды шла большая игра. Банк держал Петя, который, будучи завсегдатаем игорного дома, как почтительно именовался сарай, обладал особым доверием игроков. Внезапно в момент наивысшего накала игры раздался пронзительный и до боли знакомый голос:

— Всем оставаться на своих местах!

Снегус! Как уж смог он проникнуть незаметно в это тайное обиталище, тем более что у его входа всегда выставлялись часовые? Впрочем, что ж, хитрый змей в любую щелочку пролезет. Разумеется, игроки и наблюдатели команду не исполнили, разбежались, как испуганные мышата по щелям, оставив лишь карты да кем-то оброненную фуражку.

С этой фуражки все и началось. Взял ее Снегирев и объявил роте построение. Это вызвало понятное неудовольствие, поскольку произошло в свободное время, когда кадеты могли заниматься своими делами. Но более всех был обеспокоен Ваня, так как фуражка принадлежала именно ему. Теперь уж точно он лишится увольнения, и, значит, свидания с Верой, о котором они договорились заранее, уже не будет. Узнав о причине его тревоги, Петя успокоил:

— Не печалься, Ромео, будем считать, что найденная Снегусом фуражка моя, мне ведь все равно увольнение не светит.

Ваня от радости просветлел лицом. А между тем Снегирев, в ожидании, пока кадеты соберутся на объявленное построение, начал исследовать найденную фуражку и обнаружил внутри за отворотом листок бумаги. Это Ваня приготовил очередное послание для своего предмета обожания — стихотворение… Прочитал Снегирев его, и возникло у него подозрение. Решил посоветоваться с учителем Медведевым, который литературу преподавал. Тот на беду еще находился в корпусе. Прочитал он стихи и говорит:

— Это не по программе, и вообще их лучше уничтожить.

— То есть как? — оживился поручик.

— А так. Могут быть неприятности, поскольку эти стихи не дозволены цензурой.

Вон оно что! Построил Снегирев роту и стал допытываться, кому принадлежит найденная им фуражка. Вопреки ожиданию это долгого времени не отняло, Петя сразу откликнулся — мне!

Поручик так обрадовался, что не стал даже его ругать, прочирикал почти ласково: это-де вам, Тихонов, дорого обойдется. А Петя, глядя на его довольный вид, заломил фуражку так, что всем стало видно, как она ему мала, и буркнул: нужно-де быть ослом, чтобы не заметить такое.

— Что?! — взвизгнул Снегус.

— Я не про вас, господин поручик, — успокоил его Петя.

— Так кто я, по-вашему?

— Не могу знать.

— А кто знает?

— Наверное, господин Васильев.

Снегирев так и застыл с раскрытым клювом. Васильев служил в корпусе ветеринаром и преподавал у них так называемую «скотоврачебную науку». Рота разразилась смехом, а Петя отправился в карцер.

В тот же вечер была составлена бумага, в которой говорилось, что «кадет Тихонов, имея в своей природе наклонность к нарушению установленного порядка, разлагающе действует на других, не приобретших отчетливых устоев, подбивает их на азартные игры, давая злостные примеры торжества порока над добродетелью и с каждым годом усугубляет его тлетворное проявление…». А напоследок сообщалось, что «кадет Тихонов распространяет среди других запрещенные противуправительственные листки, чем вносит смятение в умы нетвердых в нравственности юношей».

В армии испокон веков действовало правило: адресованные наверх бумаги направляются по команде, то есть последовательно проходят все ступени подчиненности, начиная с нижней. Существуют, однако, органы, которые предпочитают, чтобы к ним обращались напрямую. Снегирев как раз туда свою бумагу и направил.

Ведомство это находилось под началом великого князя Александра Михайловича, который в это самое время отдыхал где-то на юге Франции. В его отсутствие всеми делами заправлял заместитель, личность настолько неприметная, что немногие знали, как заместителя зовут, ибо обращались к нему не иначе как «ваше превосходительство», а в письменной форме — просто «ВП». Именно так он подписывал все бумаги. Сам ВП постоянно подчеркивал свое ничтожество, уверяя, что всем распоряжается его светлость, тогда как остальные только отражают его сияние. История, однако, дает одинаковые примеры во все времена: чем раболепнее ведет себя с начальником нижестоящий, тем грознее предстает он перед своими подчиненными.

Получив донос поручика Снегирева, ВП прежде всего обратил внимание на утверждение о том, что кадет Тихонов занимается распространением «противуправительственных листков». Среди власть держащих еще сохранялась яркая память о декабрьском восстании, и ВП, не долго думая, начертал на доносе свою резолюцию: «Пр. искл. выд. юн. в КК д. испр.». Начальник корпуса голову ломать не стал и послал Снегирева к правителю канцелярии за уточнением. Тот принес ответ: «Примерно исключить, выдворить юнкером в Кавказский Корпус для исправления».

В кадетском корпусе пришедшее указание приняли к неуклонному исполнению. Не стали даже разбираться. Зато весь возраст пришел в большое возбуждение. Неслыханное дело, чтобы за ничтожную провинность подвергали столь суровому наказанию. Ну, посидел бы в карцере, оставили бы без увольнения, выпороли бы, на худой конец, но чтобы вот так исключить и отправить на возможную погибель — это не укладывалось в голове. Более всех страдал Ваня, явившийся истинным виновником происшествия, он все порывался идти наверх, чтобы признаться в случившемся. Петя его с трудом удерживал. Сам он в том, что произошло, никакой трагедии не усматривал, и стал выбирать место будущей службы, для чего занялся изучением военного фольклора, так называемых «журавлей». Это были своеобразные девизы, которые являлись отличительной маркой полков. Придумывали их, конечно, не в военных ведомствах, а в ходе дружеских застолий, потом они «шли в народ» и нередко на многие годы становились своеобразной характеристикой воинской части. Одними из самых престижных являлись кавалергарды, попасть к ним было не так просто, выбирали самых видных и красивых. А тем, кто не отвечал такому начальному критерию, приходилось довольствоваться сочинением обидных «журавлей»:

Начнем с первых мы полков —

С кавалергардов дураков,

Кавалергарды дураки

Подпирают потолки!

На Кавказе кавалергардов не было, поэтому служба у них Пете не светила. Далее шли полки поскромнее.

Тащит ментик на базар

Нищий гродненский гусар.

Слава богу, гродненцы в списках Кавказского Корпуса тоже не числились — пронесло.

Морды бьют на всем скаку

В Мариупольском полку.

Эти на Кавказе воевали, однако надобно уточнить. Но что знали достоверно, так это про куринцев и тенгинцев, поскольку они часто фигурировал в рассказах Бати. Он и девиз их сообщил:

Все абреки жмурятся,

Как увидят куринцев.

В бой пошли тенгинцы —

Выйдет на гостинцы.

Исследовав еще десяток девизов, Петя объявил, что будет проситься в Куринский полк. Ребята особенно не ерничали, хотя знали, что у юнкера, того же солдата, место службы не спрашивают. Они решили действовать по-своему, во что бы то ни стало добиться правды и, если потребуется, обратиться к самому великому князю. Тем более что кадет Романов обещал всякое заступничество.

А пока суд да дело, Петю обрядили в юнкерскую форму и отправили с ближайшей оказией к новому месту службы. Кадеты успокаивали:

— Не волнуйся, не успеешь добраться до места, как придется собираться обратно. Мы дело так не оставим и тебя в обиду не дадим.

Доля истины в такой уверенности была. Поезда в ту пору еще не ходили, ездили на почтовых, а Пете и того не сулилось — двинулся с войсковым обозом. Так что времени для сражения за правду было предостаточно. Впрочем, он обещаниями не обольщался и рассуждал так: чем корпеть в классах над учебниками, лучше постигать военную науку на деле. И ребят просил не волноваться: дескать, из юнкеров в офицеры тоже выходят, еще быстрее вашего получу звездочки! Кто-то пошутил:

— Это и будет местью Тихонова?

— Тихой местью, — уточнил Петя.

Итак, все застыли в ожидании: Петя — приключений, связанных с новой службы, друзья — приезда великого князя и справедливого разрешения дела, а господа из тайного департамента — поступления очередной кляузы.

Наберемся терпения и мы.

На Кавказе

В ту пору на Кавказе шла бесконечная война. Прошли времена Ермолова и Паскевича, ознаменованные блестящими победами русского оружия над персами и турками. Кавказские народы, в полной мере познавшие нрав своих поработителей, с готовностью отдались под власть России, но как только исконный враг был разгромлен, подняли оружие против ее самой, ибо не хотели подчиняться никому. Они наскакивали на русские отряды, грабили станицы, постоянно тревожили кордонную линию. Сильный буйвол может отбиться от самого свирепого хищника, даже одолеть его, но бывает бессилен против бесчисленных слепней и прочей кровососущей дряни. Петербург то усиливал военное присутствие на Кавказе, то заигрывал с местными князьками, но потушить пожар никак не удавалось. Так горит торф в наших северных краях: собьешь верхнее пламя, а оно уходит под землю и через некоторое время вырывается на поверхность в другом месте.

Но русский человек привыкает ко всему. Приспособился к такому типу войны и Кавказский Корпус. Его воины научились не обращать внимания на то, что предписывали мудреные наставления и циркуляры, составленные столичными чиновниками. Они сами вырабатывали и тактику, и нормы поведения. Осторожная политика Александра I, предписывающая «покорять горские народы постепенно, но настоятельно; занимать лишь то, что удержать за собою можно», наконец сменилась более решительными действиями. Император Николай, посетивший Кавказ в 1837 году, выразил недовольство общим состоянием края. Последовали многочисленные перестановки в командном составе, которые, впрочем, не дали заметного результата. Обстановка заметно обострилась с активизацией действий Шамиля, который нанес нашим войскам несколько довольно чувствительных поражений. Русское правительство наконец-то осознало необходимость самых решительных действий и стало усиливать кавказскую группировку. Наместником на Кавказе был назначен генерал-адъютант Михаил Воронцов, пользовавшийся безграничным доверием императора.

Воронцов был в ту пору уже в преклонном возрасте. Времена боевой славы, добытой в войне с Наполеоном, прошли. Его успехи на послевоенном посту новороссийского генерал-губернатора оказались более скромными, хотя и не заслуживали уничижительной характеристики молодого Пушкина (помните: «полумилорд, полукупец, полумудрец, полуневежда…»). Ко времени назначения кавказским наместником это был еще довольно крепкий мужчина, хотя и с явными склеротическими отклонениями, что служило причиной его феноменальной забывчивости, о которой ходило немало анекдотов. К счастью, новая высокая должность, позволявшая иметь при себе много помощников, именуемых адъютантами, позволяла легко мириться с этим недостатком.

Юнкер Тихонов прибыл к новому месту службы незадолго до появления нового главнокомандующего. Сначала Петю хотели приписать к штабу корпуса, где служили офицеры, знавшие его отца. Однако он решительно воспротивился, ибо юный возраст звал его на подвиги и горячие дела. Спорить не стали и направили Петю в Куринский полк, в роту капитана Махтина, стоявшую на самой Кавказской Линии. Строить ее начали еще до Ермолова, состояла она из казацких станиц и малочисленных застав. Никакой тебе цивилизации, на первом месте служба, на втором — она же. Досуг разнообразили охота, редкие письма, карты и отпуска.

Капитан Махтин, человек уже немолодой, имел круглое лицо, на которое всегда была надвинута лохматая папаха, и весьма подвижное тело, упакованное в черкеску. Те, кто служил здесь долго, имели привычку отходить от установленной формы и носить одежду горцев. Капитан выказал новоприбывшему настоящее кавказское гостеприимство: подарил бурку со своего плеча, выставил бурдюк вина и приказал зарезать барашка. Пока денщик, исполнив привычное дело, занимался приготовлением к шашлыку, Махтин, засучив рукава, стал готовить яичницу на огромной сковороде. Похоже, что сословные различия здесь уже давно стерлись, и сослуживцы не считали зазорным выполнять черновую работу. Через некоторое время скромное жилище капитана стало наполняться — пришли взводные, фельдфебель и какой-то побитый молью старик, оказавшийся местным князем. (Петя за малостью времени еще не смог разобраться в тонкостях местных отношений, а время, когда в России любого татарина называли князем, еще не наступило.)

Гости, искренно расположенные к юноше, заставили его выпить рог вина. Сладкая и терпкая жидкость особого действия на него не оказала, а вот фирменная настойка «перламутровка» прямо-таки сбила с ног. И ведь ничего хитрого в ней не было — просто в кувшин с местной чачей торжественно бросили блестящую пуговицу, после чего «настойку» торжественно разлили по стаканам. Быстро разомлевшего Петю осторожно уложили на одну полу подаренной бурки, другой полой покрыли и пожелали геройских снов, после чего вся компания с шумом отбыла в соседнюю станицу, чтобы продолжить «обмывку» нового сослуживца. К этому времени туда должны были доставить жалованье офицерам и ротные деньги на содержание солдат. Оно так и вышло, что явилось причиной нового застолья, которое закончилось традиционной карточной игрой. Капитану в этот день на редкость не везло, он проиграл все, что имел при себе, в том числе и ротные деньги.

Происшедшее выветрило из него весь хмель. Глубокой ночью явился он на заставу и, подняв свою роту, рассказал о случившемся. «Утром, — объявил Махтин, — я отправлюсь к командиру полка и предам себя суду, но прежде хочу покаяться перед вами. Простите меня, ребята, я с вами делил горе и радость, не откажите мне в милости, когда буду разжалован, принять меня в ваши ряды солдатом, чтобы честной смертию искупить свой грех перед вами».

Отправился капитан писать свой рапорт начальству, а рота пришла в сильное беспокойство, так что мирно почивавшему Пете пришлось вылезать из-под своей бурки. Погоревали о случившемся, тут кто-то возьми и предложи собрать деньги, чтобы выручить командира. Мы, сказал, с ним общие тягости делили, так давайте и эту всем миром поднимем. Никто не стал упираться. Развязали солдатики платочки и стали бренчать пятаками. Вывернулись наизнанку, но более 120 рублей собрать не смогли. Петя свои полсотни выложил, почти все, что у него было, а до нужной суммы никак недоставало. Пожался он немного и последнюю оставшуюся десятку отдал — все! Только капитанского долга все одно никак не покрыть.

Взял тогда фельдфебель Петрович мешок с пятаками и пошел к командиру. Так и так, говорит, пришел к вам от роты, больно жаль ваше благородие. Собрали, что было у нас денег, идите опять играть — бог поможет отыграться. Махтин взял мешок и поскакал в станицу. Игра уже заканчивалась, но все же упросил он сделать свою ставку. На сей раз судьба над ним смилостивилась: отыграл все и даже остался в выигрыше. На заставу вернулся уже на рассвете, а там никто не спит. Спрашивают: «Что, ваше благородие, помог ли Бог? Мы за вас все время молились». Махтин, обнимаясь с солдатами, поведал о своем спасении и отдал роте выигранные деньги.

Тут же было решено торжествовать это событие. Фельдфебель послал за Линию солдат, купили в ближайшем ауле баранов, вина и закатили пир.

На радостях Махтин был необыкновенно говорлив. Тем для рассуждений хватало — вся его служба прошла на Кавказе, а за словом капитан никогда в карман не лазил. До сих пор вспоминали, как заявившийся на заставу генерал Нейдгардт, бывший в то время кавказским наместником, спросил у Махтина, давно ли тот служит в здешних местах, и, услышав о 10-летнем сроке, посочувствовал: не надоело ли?

— Только во вкус вхожу! — браво ответил капитан, чем немало озадачил генерала, которого все время донимали просьбами о переводе на службу в Россию.

Сейчас, попивая вино и потягивая трубку, он делился с сослуживцами своими рассуждениями:

— Кавказцы — народ дикий, а уж такие шельмы. Писатели о них бог весть что напридумали: они и честные, и благородные, и великодушные… Вздор! Совершенный вздор! Плуты, каких мало, весь их ум направлен на то, чтобы русского человека объегорить. Ну, этих писак понять, конечно, можно. Им здешняя служба — вроде забавы. Проедут по Линии, шашкой помашут, а потом отпросятся на воды, как бы для лечения. И что там молодым людям лечить и в грязях барахтаться? Однако нет, попьют водички вперемежку с водочкой, начнут воспоминания писать, после для освежения памяти вновь по Линии проедут и — опять на воды. Ну, чем не житье? Это совсем не то, что годами здесь блох кормить…

Кто-то спросил Махтина про Лермонтова, не доводилось ли встречаться? Тот сокрушенно развел руками, слышать, сказал, слышал, а видеть не пришлось, хоть и воевали совсем рядом. В свое время о поручике Лермонтове говорилось много, он слыл за храбреца и со своей сотней преотчаянные дела творил, не чета этим лоботрясам…

— Каким? — воскликнули слушатели.

Махтин прильнул к кувшину с вином, прочищая горло.

— Тем самым, что в Пятигорске бедокурили. Ребята молодые, соберутся вместе и ну дурака валять, право. Иногда придет в голову изобразить богов Олимпа, тогда появляются перед публикой в чем мать родила, хорошо еще если веточкой лавровой прикроются, а нет, так прямо своими сучками и размахивают. Никакой управы на них не находилось, ибо у большинства имелись влиятельные дядюшки в Петербурге и связываться с ними пятигорскому коменданту не хотелось. Однажды он все же вышел из терпения и потребовал буйных жеребчиков для объяснения. Те явились в парадной форме, уселись на стене его дома, а когда комендант вышел на крыльцо, начали на него лаять, совсем по-собачьи. Ну что тут делать? Донести начальству? Не солидно. Выгнать из города? Взволнуются в Петербурге. Плюнул комендант и ушел в комнаты… Лермонтов, понятно, не святой, тоже любил пошутить, но большей частью с чеченцами. Они его шуток очень боялись…

Капитан снова приложился к кувшину.

Петя потихоньку выскользнул во двор. Стояла темная майская ночь, напоенная запахами цветущего разнотравья. С неба свешивались большие яркие звезды. Он вздохнул полной грудью, словно желая вобрать в себя окружающую благодать. Надолго ли занесла его судьба в эти края и как сложится дальнейшая жизнь? Сейчас по сравнению с обступившим его бескрайним мирозданием эти вопросы показались ничтожными, и он отправился спать.

Правда, удалось это сделать не сразу, ибо казарма гуляла тоже. Солдаты, сидя вокруг винного бочонка, вели свои разговоры. Держали они себя степенно, не кричали и не махали руками, давали высказаться друг другу. Так было заведено издавна, и тот, кто нарушал установленные правила, изгонялся из общего круга. Сейчас говорил Кузьма, небольшого роста, рыженький солдатик, с кем у Пети сразу же сложились дружеские отношения. Он рассказывал о недавнем нападении черкесов на казацкий хутор. Некоторые слушатели сами участвовали в этих событиях, однако терпеливо слушали рассказ своего товарища, не перебивая и не дополняя, — так было положено. Кузьма держался с достоинством, промочит горло глоточком вина и продолжает:

— Бросились мы в хутор, хоть у самих сил было мало, зачали с ружей и пистолей бить, гикаем, крик подняли: «Сюда, сюда, братцы!» А ночь — хоть глаза выколи: ничего не видно. Услышали это черкесы, сначала ничего, а как задело пулями одного да другого, подумали, что взаправду отряды подошли. Они все побросали и побежали прочь, дай бог только ноги унести. Наши за ними вдогон, кричат, а черкесы все шибче уходят, напужались дюже. Казаки к ним в самую середку ворвались, скачут рядом, а бить кого, не знают: ничего не видно, своего бы не зацепить. Стали это они прислушиваться, как зачнет кто по-своему: «джюр-джюр», — пыр того кинжалом в бок, а они наших никого.

Потом и другие казаки смекнули делом: обскакали их зáраз сбоку, гикнули и заворотили всю ораву на такое место, где крутой спуск к реке был. Тут еще их немало положили, пока те не убрались восвояси. Нам с казаками тогда немало чего досталось: оружия, одежи, седел этих — пересказать трудно. А я так шашку ухватил, знатную, должно быть, гурда настоящая!

Кто-то недоверчиво хмыкнул — кому в дело, то шашка-гурда на вес золота ценится, а тебе-то она зачем? Кузьма не смутился:

— Мне не век с вами ножками топать, подамся в казаки на хлеба вольные, тогда и шашечка сгодится…

Петя заснул, не дождавшись окончания солдатского сидения. Казарма угомонилась за полночь, а еще до света прискакал казак из соседней станицы с известием о нападении чеченцев, и роту пришлось поднимать по тревоге.

Они выступили на рассвете. Безлесная равнина, по которой предстояло идти, выглядела безжизненной и бескрайней. Но вот прямо по ходу появилось солнце, земля начала парить и оживать. Замелькали бабочки, затрещали кузнечики, в небе повисли жаворонки, оглашая окрестности своим пением, а над ними, степенно расправив крылья, поплыл коршун, как бы производя утренний осмотр. Степь, принарядившись в зеленый наряд, раскинулась во всей красе, в траве замелькали желтые и красные лазорики, как здесь назывались тюльпаны, пронзительно запахло вымытое росою разнотравье. Но тем, кто спешил на помощь к попавшей в беду станице, было не до красоты. Они вглядывались в даль и скоро заметили темное облако — то горели подожженные грабителями строения.

Станица имела типичный для такого рода кавказских поселений вид. Ее окружал земляной вал, по вершине которого шел плетень, служащий для прикрытия защитников. В центре возвышалась церковь, опоясанная глухой каменной оградой — то был второй оборонительный рубеж. При нападении горцев сюда перемещались те, кто не участвовал в боевых действиях. Внешний вал перерезался двумя воротами: одни выходили к реке, другие — в степь. В обычное время половина жителей жила в разбросанных по округе хуторах. Там пасли скот, растили хлеб и бахчевые, а в тревожное время все собирались в станице, чтобы вместе противостоять напасти.

Нападение произошло ночью. В это страдное время защитников в станице оказалось мало, поэтому разбойники быстро преодолели внешний вал, однако у каменной церковной ограды были встречены дружным огнем. Штурмовать ее у них не было ни сил, ни намерений, и большая часть нападавших разбежалась по хатам для грабежа. Оставшиеся должны были удерживать станичников за оградой. Грабители быстро растеклись по станице, и скоро часть ее домов занялась огнем — их-то и увидел спешащий на выручку отряд.

Махтин разделил своих людей: часть послал к речным воротам, чтобы воспретить отход разбойникам, а с основными силами ворвался в станицу с другой стороны.

— Будешь моим начальником штаба, — объявил он Пете и приказал фельдфебелю передать ему ротную книгу, в которой велись все дела. Петя, настроенный на участие в своем первом военном деле, попытался что-то пробормотать, но капитан решительно пресек пререкания.

Станица предстала перед ними в самом жалком виде. Хаты встретили закопченными саманными стенами, их соломенные крыши горели. По дворам суматошно металась живность, ее испуганным крикам вторил отчаянный бабий плач. Махтин развернул полуроту в цепь и приказал прочесать станицу. Разбойники спешно обратились в бегство, взяв с собой все, что попалось под руку. Удалось захватить лишь нескольких, самых нерасторопных. Отличился Кузьма, который первым привел какого-то замешкавшегося абрека. Пленник был здоров и упитан, каким образом справился с ним маленький Кузя, приходилось только гадать, но, похоже, в силу своего нового господина тот уверовал и подчинялся ему беспрекословно. Кузьма подвел его к остову спаленной хаты, где стоял Петя, и начал давать наставления:

— Ты покуда здесь посиди и не дай бог отойти хоть на шаг. Жди меня тута и молись, коли хочешь, но больше чтоб ни-ни…

— Он что, по-нашему понимает? — удивился Петя.

— Нет, ничего не понимает, — сокрушенно развел руками Кузя, — куда ему…

И отправился за очередным пленником.

Петя томился от вынужденного безделья, тем более что вокруг шел бой, слышались крики и гремели выстрелы. Внезапно он увидел в нескольких шагах от себя смуглого мальчонку, который делал какие-то ужимки, словно порывался что-то сказать. Петя сделал навстречу несколько шагов, а тот, отбежав в сторону, вдруг повернулся и, задрав рубаху, показал ему смуглый зад. Оскорбленный Петя бросился вперед, чтобы наказать хулигана, а мальчишка в мгновение ока скрылся за углом ближней хаты. Едва Петя завернул туда, как был повержен наземь крепким ударом грабителя. По счастью, ему на выручку пришел фельдфебель, заметивший исчезновение Пети.

— Дурак ты, ваше благородие, — терпеливо выговаривал Петрович, приводя его в чувство. — Энти абреки — сволочной народ, своих дитев не жалеют, не говоря за других. Видят, что ты молодой да гладкий, вот и решили полонить, у них глаз на барчуков наметанный, опосля бы выкуп заломили. Господин капитан не зря тебя к ротной книге приставил — глядеть вкруг себя да на ус мотать. Он завсегда большое попечение о молодых имеет, чтоб до времени на лету не пришибли. Жалко ведь… Так что ты более не брыкайся, а учись. На твой век войны хватит, еще навоюешься…

Петя слушал вполуха, болела ушибленная голова, да и стыдно было из-за того, что сумел опозориться в своем первом боевом деле. Капитан не стал его ругать, велел посадить на лошадь и отправить восвояси. Наездником Петя был никудышным, в корпусе верховой езде обучали только в строевой роте, и научиться ей по-настоящему он не успел. Ну что ж, не признаваться же в своем неумении, взгромоздился он на лошадку и потюхал, как бог на душу положил. Сначала вроде бы ничего, со стороны-то себя не видел, а как приехал, сполз на землю едва живой — оказалось, что копчик себе разбил и колени стер до крови. Вот какими ранами обернулось для него первое боевое дело — с головы, можно сказать, чуть ли не до пят получил увечья. Промаялся он полдня и ночь, а с утра решил начать новую жизнь.

Договорился с Махтиным, что будет обучаться верховой езде, владению саблей, стрельбе и прочим военным премудростям. Тот разрешил, даже обрадовался, что люди будут при деле, все лучше, чем вино попивать да языки чесать. Однако долгой науки для Пети не вышло, ибо пришла новому главнокомандующему весть о том, что Шамиль со своими военачальниками скоро прибудет в аул Дарго для важного совещания. Тогда Воронцов приказал войскам поспешить в этот самый аул, чтобы всю чеченскую верхушку прихватить и тем самым быстро кончить войну. Задачу эту поручили линейным войскам, кто находился ближе всего к аулу, в том числе Махтину и его роте. На сборы времени не дали, подняли по тревоге и — вперед.

Экспедиция, казалось, сулила удачу. Марш совершили быстро, горцы вели себя смирно и о движении войска как бы не ведали.

Петю не покидал радостный настрой — ведь это было его первое по-настоящему боевое дело. Стычка с разбойниками в станице не в счет, о ней не хотелось даже вспоминать. Сейчас же все походило на настоящую войну. Войска шли бесконечной колонной, которую нельзя было охватить взглядом. Через некоторое время, когда вышли к Регельскому перевалу, открылась такая картина, что дух захватило. У ног прямо на восток был спуск к аулу, далее виднелась вся лесистая Ичкерия, пересеченная горными грядами и долинами. К северу тянулась большая Чечня с долиной, на которой блестела серебристая лента Терека, и где-то далеко на горизонте виднелась синяя полоса — то ли край неба, то ли Каспийское море. День был ясный, небо безоблачно, и с высокого постамента, на который взошли войска, даль просматривалась на сотню, а то и более верст.

Этот радостный настрой, ожидание чего-то необычного, готовность к подвигу владели Петей в течение всего марша и несколько потеснились разочарованием, когда по прибытии в Дарго ни Шамиля, ни его окружения там не оказалось. Наверное, кто-то вовремя предупредил чеченских вождей о движении русских войск. Осмотрелись, подождали и повернули обратно, не век же сидеть в разбойничьем гнезде. Вот тут-то и ждали их сюрпризы. На только что пройденных свободных дорогах вдруг оказались лесные и каменные завалы, в то время как их разгребали, войска подвергались нападению летучих отрядов горцев. В горных узостях не было возможности развернуться, растянутую колонну разбойники методично щипали без всякого урона для своей стороны, ибо прятались в чащах и после нападения стремительно исчезали. Сам Воронцов, мужественно шедший вместе с войсками, несколько раз подвергался нападению и только чудом остался цел. По всему выходило, что русских специально заманили в глубь Ичкерии, чтобы по возвращении наносить стремительные удары. Они потеряли сотню солдат, прежде чем осознали грозящую опасность. Воронцов заставил выставить сторожевые посты и боевое охранение, как того предписывала военная наука, и стал метаться по колонне, проверяя организацию службы. Движение, хотя и замедлилось, но приобрело необходимую стройность.

Через некоторое время настал черед идти в боевое охранение и роте Махтина. Сам капитан двинулся вперед, а по бокам выслал дозоры. Пете с несколькими солдатами вышло идти справа. Дорога шла по распадкам, когда горы оказывались в непосредственной близости, или по ущельям с крутыми склонами, а иногда через лес — все способствовало внезапности появления горцев и мешало дозору двигаться на приличном удалении, чтобы заблаговременно предупредить колонну об опасности очередного нападения. Петя отнесся к заданию серьезно, о том, чтобы словчить и облегчить себе путь, не помышлял. Он вообще весь этот поход проводил в предчувствии чего-то необычного, способного разительно переменить его судьбу.

Солдаты из Петиной команды к ретивости юного начальника проявили снисходительность, так бывают терпеливы родители к проказам ребенка, и последовали за ним. Внезапно сосняк, по которому они шли, стал редеть, впереди открылось просторное небо. Петя остановил свою команду и выслал Кузьму на разведку. Отсутствовал тот недолго, вернулся назад и коротко объявил:

— Абреки!

Более толково он объяснить не мог, и Петя, затаив дозорных, осторожно двинулся вперед. В самом деле, едва кончился лес, как впереди за скальной россыпью он увидел горцев, видимо, готовящихся к очередному наскоку на русские войска. Что делать? Петя долго раздумывать не стал — одного солдата послал к Махтину с сообщением о засаде, а сам решил вступить в неравный бой в надежде на то, что звуки выстрелов привлекут внимание капитана быстрее, чем это сделает посыльный.

Он рассредоточил солдат по опушке, приказав ждать сигнала, а сам осторожно двинулся вперед, чтобы действовать наверняка. Его целью был горец, отдававший приказания резким гортанным голосом. Впереди был небольшой бугорок, Петя расположился за ним и стал наводить ружье на вражеского предводителя. Действовал он в полном соответствии с недавними уроками, полученными во время кратковременного обучения от фельдфебеля, и результат не замедлил сказаться — после его выстрела вражеский начальник взмахнул руками и повалился на землю. О, как всполошились горцы, как залопотали и, казалось, все как один были готовы броситься на обидчика, но тут открыли огонь солдаты из русского дозора, и тем пришлось поневоле умерить свой пыл. Завязалась перестрелка, силы, однако, были неравными, и малочисленному русскому дозору выстоять против разбойничьей оравы никак не выходило.

Петя дал сигнал к отходу и сам поспешил к спасительному лесу, тут-то его и зацепило. Он сначала ничего не почувствовал — просто какой-то толчок в ногу, только через мгновение пронзила жуткая боль, будто все тело с головы до пят окатило крутым кипятком. Он вскрикнул, жалобно, по-детски — не успел ведь привыкнуть к боевому ремеслу. Солдаты услышали, рады бы помочь молодому начальнику, так ведь у самих дел по горло, надо горцев держать под огнем, чтобы не догадались об их малочисленности. А Пете своя боль белый свет застит, кричит что есть мочи. Не выдержал Кузя — знать, говорит, нашего барчука до костей проняло, нужно спасать. И пополз к нему на выручку. На счастье, тут солдаты подоспели, капитан Махтин, когда услышал перестрелку, их подослал. В общем, горцев отогнали. Осмотрели Петю — рана серьезная, кровищи целый сапог натекло, а много ли внутри повреждено, того им знать не дано. Срубили две сосенки, перевязали веревками — вот тебе и носилки. Приготовились было нести Петю к докторам, да Петрович остановил. Когда еще, сказал, до этих докторов доберемся, мы по-старому сделаем, чтоб наверняка донести. Посыпал Петину рану порохом и поджег. Тот в новый крик. «Ничего, — сказал фельдфебель, — всякому своя рана больна, только мертвому ничего». В общем, успокоил.

Понесли Петю к колонне, там ведь где-то санитары со своими инструментами, дай бог, окажут помощь барчуку. Вышли они из леса и как раз наткнулись на Воронцова, прискакавшего на очередную стрельбу. Махтин доложил: так, мол, и так, разогнали разбойный сброд, теперь путь впереди чист.

— А это кто? — спросил граф, указав на носилки.

— Юнкер Тихонов. Это он обнаружил засаду и первым принял бой.

— Молодец, голубчик Тихонов! — воскликнул граф. — В силу дарованного мне государем права произвожу вас в прапорщики. — И обернулся к адъютанту: не забудьте, дескать, вставить в приказ.

Петя, поглощенный чудовищной болью, сразу и не понял графской милости, только простонал в ответ, солдаты же не растерялись и гаркнули:

— Покорно благодарим ваше сиятельство!

А когда граф отъехал, положили они носилки на землю и взялись за фляжки, чтобы обмыть новопроизведенного. Плеснули и Пете, но тот пить не стал, только закашлялся и спросил, какое ныне число. Ему ответили: с утра Петровки зачались, нешто своих аманин не помнишь? Петя нашел в себе силы улыбнуться, ибо в этот день в кадетских корпусах ожидали высочайший приказ о производстве в офицеры. Выходит, нынешнее звание как раз вышло к сроку. Солдаты этого не успели узнать, ибо рассыпались по колонне в надежде пристроить раненого. И напрасно — все немногочисленные повозки оказались забитыми. Ничего не поделаешь, Махтин отдал своего коня, солдаты привязали одни концы носилок к стременами, за вторые взялись сами — все легче! И решили дойти так до ближайшего на пути аула, там обязательно найдется арба, а к ней какая-нибудь животина.

Вот идут это они, а жарко, а пыльно, от большого многолюдия духота стоит неимоверная, будто воздуха на всех не хватает. Вдруг сзади опять стрельба да гам — знать, новое разбойное нападение. Остановились солдатики со своей ношей, чтобы узнать, в чем дело, а заодно передохнуть. Особого беспокойства у них не было, там ведь граф Воронцов, он знает, как с абреками управиться. Граф и вправду угодил в самое жаркое место, лошадь под ним убило, так он на адъютантскую пересел. Слава богу, отогнали и этих злодеев. Командиры людей поторапливают — вперед, дескать, вперед! Скоро равнина начнется, очень уж им хочется поскорее опасное место миновать. Двинулись дальше, да как ни спеши, колонна по узости места идет, значит, не быстро. Нагоняет их граф Воронцов, видит необычную повозку без колес и спрашивает опять, кого везут. Солдаты бодро ответили:

— Раненого прапорщика Тихонова.

— Поздравляю его подпоручиком! — объявил граф и наказал уже другому адъютанту записать о новом производстве.

Тот записывает, солдаты гаркают свое: «Покорно благодарим», а граф мчится вперед к новой перестрелке.

Идут они дальше, идти все тяжелее: жара донимает, а пуще того — жажда. Уж и разговоры все стихли, только шум от тысяч ног да скрип на зубах от пыли, густым облаком повисшей над колонной. Вдруг из лесной чащи, что подступила к дороге, выкатила арба, а на ней ликующий Кузя. Он, непоседа, все время шарил по окрестностям и вот поблизости нашел какого-то осетина, косившего траву. Кузя, хоть и маленький, а ружье большое, направил его на осетина, тот от страха убежал с поляны и скрылся в чаще. Вот эту самую арбу Кузя и реквизировал для нужд армии. Очень ко времени реквизировал, потому как солдатики совсем выбились из сил. Переложили они раненого товарища на арбу и побрели дальше. Не прошли и сотню шагов, как встречает их главнокомандующий своим неизменным вопросом:

— Кого везете, братцы?

— Подпоручика Тихонова, — отвечают братцы, хоть и не так отчетливо, как прежде, — устали.

— Поздравляю вас поручиком, милейший Тихонов, — произнес Воронцов привычную фразу, сразу заставившую оживиться солдат.

— Покорно благодарим ваше сиятельство! — радостно воскликнули они, так что даже страдающий от боли Петя посветлел ликом.

— Потерпите, братцы, скоро привал, — утешил их граф и поскакал дальше по своим командирским делам.

Слова о скором привале всех обрадовали. Люди взбодрились, марш перестал казаться до невозможности утомительным. Судьба, однако, приготовила им еще одно испытание — вдруг, когда до остановки оставалось совсем уже ничего, у арбы отвалилось колесо. Может быть, осетин так удружил и незаметно вытащил чеку, а может быть, и сама арба развалилась. Слава богу, что солдаты успели Петю подхватить и не дали упасть на раненую ногу. Что за незадача нынче?! Ну ладно, скрестили солдатики руки, сделали из них сиденье и понесли поручика к забелевшим палаткам. И ведь как им нынче на начальство везет — снова вышли на главнокомандующего. Он встретил их неизменным вопросом:

— Кого несете, братцы?

Тут уж сам Петя не выдержал и четким, хоть и слабым голосом, выговорил:

— Поручик Тихонов, ваше сиятельство …

— Как себя чувствуете, голубчик? — поинтересовался граф.

— Слава богу, — только и успел простонать бедняга.

— Все будет хорошо, — утешил его граф и приказал солдатам: — Несите капитана в лазарет, — а сам повернулся к адъютанту, чтобы поведать об очередном производстве Тихонова. Тот нашел в себе силы, чтобы простонать слова благодарности, и граф ласково улыбнулся ему в ответ.

Принялись за обустройство. На этих кратковременных привалах и ночевках тяжелее всего приходилось лекарям — нужно разбить палатки, перегрузить в них раненых и хоть как-то облегчить страдания несчастных. Особо сложных операций тут не делали. Повозки прибывали одна за другой, с приближением каждой все яснее и отчетливее раздавались стоны, перемежаемые криками.

— Пить, пить… — слышатся слабые голоса.

Санитары спешат с медными чайниками, в иных горячая вода, в других теплая водка, вся жидкость мгновенно выпивается.

— Довольно, довольно, — осторожничают санитары, — как бы на первый раз не повредило.

— Больно, братки, ох, как больно, — стонут несчастные и еще крепче прижимают кружки к губам.

Между ними прохаживает лекарь, сегодня у него много работы.

— Жаркий, крепко жаркий был день, — качает он головой, заглядывая в переполненную офицерскую палатку, и дает распоряжение разбить новую. К нему обратились солдаты, доставившие Тихонова:

— Куда нести, ваше благородие?

Тот раздумывал недолго:

— Да вот хоть сюда, там уже некуда…

Скоро заполнилась и новая палатка, так что пришлось класть несчастных чуть ли не друг на друга.

Подъехал еще один фургон, с него тяжело слез высокий поручик и, доковыляв до Петиной палатки, попросил места. Какое еще место, когда все кругом забито? Кто-то поинтересовался: из какого полка?

Тот ответил: из Навагинского. Этот полк в прошлом деле показал себя плохо, запоздал с помощью тенгинцам, отчего те понесли значительные потери. Такие промашки в боевом содружестве помнятся долго, и ответ на просьбу прозвучал соответственный:

— Навагинцам между нами места нет.

Офицер немного помялся и расстегнул сюртук. Под ним была окровавленная рубашка и перевязанная грудь.

— Господа, — тихо проговорил он, — утром я ранен двумя пулями, но не оставил фронта и вывел свою роту к нашей общей колонне. Судите, достоин ли я лежать рядом с вами?

В ответ раздались одобрительные крики, офицеры потеснились, явилось шампанское, и бутылка пошла по кругу. Откуда могла она взяться среди войска, терпящего нужду в самом необходимом? Оказывается, вместе с ним двигались бойкие маркитанты с осликами, нагруженными корзинами с вином. За него приходилось расплачиваться золотом, но здесь не скупились, ибо в боевых условиях оно имело совсем другую цену.

Когда бутылка дошла до Пети, все обратили внимание на юный вид товарища по несчастью и стали интересоваться, как он здесь оказался. Петя хотел было ответить, но из дальнего конца палатки донесся возглас:

— Из малолетнего отделения…

В то время появились несколько так называемых неранжированных кадетских корпусов, куда принимались дети 6–7 лет, их в просторечье звали малолетними — вот на что намекал насмешник. Петя тяжело страдал от своей раны, и обычная находчивость ему изменила. Пока собирался с ответом, выручил сосед, громадного роста поручик, раненный в грудь.

— Чем моложе, тем дороже — так говаривали предки, не стесняйтесь, юноша, глотните за здравие…

Какое там стеснение? Несмотря на боль, ему было хорошо среди товарищей по несчастью, он честно завоевал свое право находиться в этой наполненной страданиями палатке. Глоток шампанского несколько притупил боль, позволил мысленно перекинуться в свой ставший теперь далеким кадетский корпус, к однокашникам, получившим ныне первый офицерский чин и, должно быть, уже начавшим отмечать столь важное событие. И так получилось, что в это самое время новопроизведенные офицеры тоже вспоминали о нем.

Великий князь Александр Михайлович, к помощи которого обещали прибегнуть Петины товарищи, задержался на отдыхе и прибыл в Россию только в июне. Рассмотрение дела о допущенной по отношению к какому-то там кадету несправедливости не входило в число неотложных дел, требующих немедленного решения. Однако его сынок, довольно твердо усвоивший кадетские правила, не отступал и в конце концов вынудил отца разобраться в происшедшем. Великий князь вызвал директора корпуса для объяснения причин исключения кадета выпускной роты. Тот сослался на вышестоящий приказ. Великий князь послал за своим заместителем. ВП пожал плечами — ведать не ведаю, слыхом не слыхал.

— Как же так-с? — возмутился директор и представил Александру Михайловичу присланную резолюцию. Тот стал читать:

— Пр. искл. выд. юн. в КК д. Испр… — Повторил еще раз и отбросил в раздражении: — Черт знает что, белиберда какая-то… И на этом основании вы выслали мальчика, не дав закончить корпус?

Директор покраснел.

— Позвольте объяснить, ваше высочество. Мы обратились за уточнениями, и нам резолюцию его высокопревосходительства разъяснили так: «Примерно исключить, выдворить юнкером в Кавказский Корпус для исправления», что мы и сделали-с.

Великий князь сердито повернулся к своему заместителю. Тот не стал дожидаться изъявления высочайшего гнева и быстро проговорил:

— Мою резолюцию извратили. Она говорит совершенно о другом: «Проявлять исключительную выдержку, юноша в Кадетском корпусе должен исправиться».

Великий князь побагровел, что служило проявлением исключительного гнева, и ВП, хорошо знавший крутой нрав своего начальника, опередил его вопросом к директору корпуса:

— Кто же вынудил вас прочитать резолюцию этаким образом?

Директор сослался на поручика Снегирева, уточнявшего смысл присланного распоряжения.

— И что вы можете сказать об этом поручике?

— Добросовестный, исполнительный офицер, хотя… — директор помялся, — хотя особого взаимопонимания с кадетами не достиг…

— И с этим кадетом… э… Тихоновым поладить не мог, так? — Получив утвердительный ответ директора, ВП повернулся к своему начальнику: — Что и требовалось доказать, ваше высочество. Поручик решил отделаться от неудобного кадета и прибег сначала к доносу, а затем и вовсе извратил решение, которое я принял. Думаю, его более не следует привлекать к воспитанию кадет…

Тут и сам великий князь обрел дар речи:

— Кадета вернуть в корпус, а поручика послать на его место, пусть воюет…

Однако полностью распоряжению великого князя не суждено было исполнится. Вечером 12 июля, когда войска, возвращавшиеся из злополучного аула Дарго, расположились на ночлег, главнокомандующий Кавказским Корпусом генерал-адъютант Воронцов подводил итоги боевого дня. Тут-то в присутствии всех адъютантов и выяснился факт головокружительной карьеры юнкера Тихонова. Начальник штаба осторожно намекнул, что подобного прецедента еще не было, потому распоряжение главнокомандующего нужно… дезавуировать, для юнкера будет вполне достаточно первого офицерского чина. Однако ему возразили, что главнокомандующий объявлял о своем решении в присутствии многих лиц, об этом станет известно всему корпусу, и отказ от объявленного решения возбудит ненужные толки. Спор разрешил сам Воронцов:

— От своих слов я отказываться не привык, пишите приказ!

Так в поздний час 12 июля юнкер Тихонов официально стал капитаном.

Но вернемся в эту наполненную болью походную палатку. Петин сосед, судя по всему, был ранен очень тяжело, в груди его хлюпало, как в осеннюю распутицу, дыхание было прерывистым, со свистом. О нем ничего узнать не удалось, на вопрос об имени сосед ответил неразборчиво и на дальнейшие расспросы отвечал только слабым пожатием руки. Между тем люди в палатке металась в криках и стонах, шампанское лишь на короткое время смогло приглушить их. Духота стояла страшная, она все время сгущалась, теснила дыхание и скоро навалилась такой горячей тяжестью, что Петя провалился во тьму. Проснулся он на рассвете, когда через палаточную ткань с трудом пробивался тусклый свет. Палатка по-прежнему была наполнена страданиями людей, только сосед вел себя тихо, Петя слегка затеребил его, но не ощутил ответного действия, и не мудрено — тот скончался еще ночью, так что его большое тело успело приобрести все признаки неживого.

Утром всех скончавшихся от ран предали земле и на свежих могилах развели костры. Делали это для того, чтобы скрыть места погребения и избежать надругательства, к чему нередко прибегали горцы, разрывая могилы «неверных». К этому времени удалось пригнать из соседних аулов несколько десятков арб, и раненых уложили на них. На троих полагалась одна арба, различий между солдатами и офицерами не делалось, распределение шло по иным критериям: два легко раненных назначались к одному тяжелому. Петя угодил как раз в эту категорию. Тяжелых перевозили по-особому: чтобы сделать тряску менее ощутимой, одну сторону носилок привязывали к ярму быков, а другую — к арбе. На саму же арбу накидывали траву и клали двух других… Двигались очень медленно, и станицы, где находился госпиталь, удалось достигнуть только на следующий день.

Тут их ожидала торжественная встреча. Вышло почти все население во главе с атаманом и стариками, которые кланялись в пояс раненым и выражали им искреннее сочувствие. По всей колонне казачки разносили вино и угощение, отыскивали знакомых и расспрашивали про случившееся.

Благодаря вниманию и заботливому уходу Петя быстро пошел на поправку. Уже через неделю на его щеках заиграл румянец, а еще через неделю костыли оказалось возможным заменить на палку. Выздоравливающих офицеров обычно отправляли в Пятигорск для окончательного восстановления. Получил туда предписание и капитан Тихонов. По пути он заехал на свою заставу. Там его приняли с распростертыми объятиями. Махтин по обыкновению принялся за приготовление огромной яичницы и послал денщика за чихирем. Оба капитана выпили за здоровье, затем за производство, причем Махтин собирался было поднимать чарку за каждый чин, от чего Петя решительно отказался. Махтин не смог скрыть разочарования и сделал скидку разве что на предстоящую дальнюю дорогу. Однако удержаться от того, чтобы не рассказать очередную поучительную историю, не мог.

— Молодому человеку там нужно держать ухо востро. Пятигорск — это вроде ярмарки невест, папаши специально засидевшихся дочек своих туда вывозят, чтобы женишка поймать. Бывает и наоборот. Помнится, был случай с одним офицером, проигрался он в пух и в прах, а тут как раз богатая дамочка появилась. Он принялся за ней ухаживать, да не просто, а с большим размахом. Устроил как-то званый вечер и пригласил ее себе. Даме все в диковинку, всем восхищается, подошла к окну и говорит: «Какой красивый должен быть ваш сад под снегом зимой». Вызвал он тогда подрядчика-еврея и приказал ему скупить в городе крупную соль. Уже на другой же день эта дама могла любоваться зимним пейзажем. Разумеется, устоять против такого ухаживания она не смогла.

Эта история, однако, со счастливым концом, а на самом деле ваш брат попадается на удочку женщин чаще. Ребята приедут с Линии, от женского пола отвыкшие, им в мужскую охотку любая юбка глянется… Ты вот что, браток, дай-ка мне слово, что от этих наскоков устоишь, скажи, что с родителем нужно снестись или еще какой предлог придумай, но непременно воздержись… Пообещай, дорогой, капитан Махтин плохого не посоветует…

Петя, конечно, пообещал, у него ни о чем подобном мысли вообще не было.

Пятигорск того времени уже пользовался широкой известностью, сюда приезжали офицеры с Линии для лечения и кратковременного отдыха, а из России — папаши с семейством, среди которого обязательно была дочка на выданье. Расчет был прост: отвыкшие от женского общества линейные офицеры окажутся менее привередливыми и смогут составить дочерям хорошую партию.

В течение всего пути Петя предавался новым для себя ощущениям. Непривычная свобода кружила голову, обещала самые радужные надежды. Он с нетерпением ожидал окончания казавшегося бесконечным пути. Проезжали одно за другим селения, но дорога шла все дальше и дальше, когда же его терпение вовсе иссякло, возница, указав на ряд белеющих домиков, утешил:

— Вот она, Солдатская слободка, теперь уж недалече…

Проехав слободку, они обогнули длинный пригорок и выехали на площадку, с которой открылся вид на чистенький городок, раскинувшийся у подножия Машука. После перенесенных тягот город казался едва ли не земным раем: бульвар, по которому беспечно прогуливалась оживленная публика, звуки музыки, дамские туалеты, постриженные деревья и обилие цветов, чистота на улицах — все было необычно и приятно поражало взор. Петя устроился в гостинице, выглядевшей в сравнении со ставшей привычной походной жизнью просто роскошной. В этой обстановке особенно нелепым показалось ему грубое сукно юнкерской куртки, и он тотчас же послал за портным, чтобы заказать офицерское обмундирование. Старый еврей, пришедший снять мерку, цокал языком и закатывал глаза:

— Уф-уф, молодой человек, ваша талия, как у девицы. Чтоб я так жил! Где взять лекала? Хоть посылай за Линию! Вы часом не из тех, что танцуют на цыпочках? У тех тоже талия — перестаньте сказать…

Петя благодушно слушал его болтовню и улыбался, ему было вольно и хорошо.

Несколько дней, пока шилось обмундирование, он ходил к нарзанным источникам, стараясь держаться в тени. Вид хромоногого юнкера с палочкой никого не заинтересовал. У источника было много увечных, жаждущих скорого исцеления и потому употребляющих целебную воду в безмерном количестве. Что же касается отдыхающих дам и их кавалеров, то они вели себя более церемонно: цедили воду из принесенных стаканчиков и картинно оттопыривали мизинчики.

Пете хватило двух дней, чтобы осмотреть достопримечательности маленького городка и его окрестностей. В гостинице, где он остановился, по вечерам собиралось общество: танцевали, пели, играли в карты, обменивались новостями. На третий день своего пребывания он тоже отважился появиться здесь в новом мундире, сразу вызвавшем интерес женской половины. И немудрено: вид румяного юноши, носящего высокий, явно не по возрасту чин, не мог оставить их равнодушными.

Потекли беспечные радостные дни, приглашения следовали одно за другим: на обеды, прогулки по живописным окрестностям, музыкальные вечера — лучших средств для лечения и восстановления сил еще не было придумано. Единственное, от чего он воздерживался, это от карточных игр, впрочем, развлечениями подобного рода его не донимали, ибо цветущий вид юного капитана очень уж плохо гармонировал с унынием ломберных столов.

Среди приехавших на воды семейств его особенно привлекало одно, возглавляемое отставным полковником Семеновым. У того был брат, несколькими годами моложе его, чопорная, вечно всем недовольная жена и семнадцатилетняя хорошенькая Мари. Семейство добросовестно ходило к источнику, папа раздавал всем серебряные стаканчики и каким-то совершенно незаметным для дам образом умудрялся заменять содержимое двух из них более крепким напитком из фляжки, которую он ловко извлекал из потайного кармана. Оба старых шалуна с непритворным удовольствием цедили содержимое своих стаканчиков и улыбались, демонстрируя оздоровительное влияние чудесного напитка. Дамы, естественно, ничего не замечали. Затем семейство совершало церемонные прогулки, сначала в полном составе, а со временем молодым стали давать некоторую свободу и дозволяли оставаться вдвоем. Такова была, по-видимому, благодарная плата шалунов Пете, заметившему их проделки.

Молодые люди все более привязывались друг к другу. Мари оказалась весьма начитанной по части французских романов, довольно бойко пересказывала бушевавшие в них страсти и заметно краснела, когда неискушенный Петя задавал уточняющие вопросы. Иногда он и в самом деле чего-то не понимал, а временами прикидывался простачком и поддразнивал ее. Они часто ходили к эоловой арфе — беседке, расположенной у подножия Машука. Относительно недавно к ней пристроили механизм, который силою вращающегося флюгера издавал мелодичные звуки. Отсюда открывался прекрасный вид на серебряную цепь Кавказских гор, вдали белел двуглавый Эльбрус, и невольно вспоминались поэтические строки: «Кавказ подо мною…». Однажды Петя в избытке чувств склонился к своей спутнице, она невольно потянулась к нему, их уста уже готовы были соединиться в поцелуе, когда послышались радостные восклицания, и оба старика Семеновы, появившиеся из примыкающих зарослей, принялись поздравлять молодых.

— Дело житейское! — без устали повторял старший, очень порозовевший от принятого нарзана и нахлынувших чувств. — Теперь, помолясь, и за свадебку…

Менее эмоциональный братец одобрительно наклонял голову.

— А теперь, дети, можете поцеловаться, — великодушно разрешил папа.

Петя послушался, правда, восторженность, которая владела им минуту назад, куда-то пропала.

Далее все шло, будто во сне, Пете казалось, что им руководит какая-то иная воля, и он автоматически повиновался ей. Мари ему действительно нравилась, она казалась воплощением чистоты и изящества, на губах до сих пор горел ее, хоть и вынужденный, поцелуй, но к столь решительному повороту в своей судьбе он не был подготовлен. А старший Семенов, не давая времени осознать случившееся, решительно взял инициативу в свои руки, засыпал Петю вопросами и высказывал соображения относительно предстоящей свадьбы. Тот поневоле ощущал себя неопытным пловцом, попавшим в сильный водоворот, и был готов прекратить борьбу со стихией. Об обещании, данном Махтину, он даже не вспоминал.

Дело разрешилось удивительно просто: в гостинице его ждало предписание военного коменданта, согласно которому капитану Тихонову надлежало срочно явиться к главнокомандующему. Петя уведомил об этом Мари и ее деятельного папашу, пообещав сразу же известить их о причине вызова и его последствиях, а на другой день ни свет ни заря убыл из гостеприимного, но опасного городка.

Ставрополь, где располагался штаб корпуса, в то время был небольшим, обдуваемым со всех сторон сухими ветрами городом, по которому носились тучи пыли. Адъютант, занимающийся распределением офицерского состава, скептически оглядел юношескую фигуру румяного капитана. Пришедшее сверху указание предписывало направить его на обучение в кадетский корпус, и он ломал голову, как выйти из положения. Поинтересовался, где бы хотел продолжить столь удачно начатую службу юный капитан, и, услышав, что его амбиции не выходят за границы Линии, обрадовался, ибо в связи с неудачным походом к Дарго в войсках ощущалась большая нехватка офицеров. Он рассудил, что поступившее сверху распоряжение способно затеряться в ворохе бумаг, а когда о нем вспомнят, юный капитан тоже может затеряться в степях Предкавказья.

Делу с его незамедлительным назначением помог еще один счастливый случай. При выходе из штаба Петя неожиданно встретился с самим главнокомандующим. Тот милостиво улыбнулся и поинтересовался службой. Капитан представился, и Воронцов вспомнил:

— Я знал одного Тихонова, храбрейший, скажу вам, человек: получил несколько ран, но вел себя в высшей степени достойно… Вам не доводилось встречаться?

Петя замялся с ответом, он никак не мог примерить на себя мученический венец, нарисованный графом. Тот пришел ему на помощь:

— Если встретите, передайте храбрецу мое благоволение, я его хорошо помню. А сами здесь по какому случаю?

Сопровождавший Петю адъютант пришел на выручку:

— Господин капитан после излечения от ран изъявил желание продолжить службу на Линии в своем Куринском полку.

Граф оглядел ловкую фигуру офицера, одетую в новенький мундир, и сказал:

— Вы, должно быть, из кадет, я замечал, что они носят форму с особым шиком. Вот и хорошо, корпуса дают нам отличных офицеров. Они, как правило, держатся друг друга…

Он повернулся к адъютанту и сказал:

— Позаботьтесь, чтобы у капитана… э…

— Тихонова, — услужливо подсказал тот.

— Вот-вот, чтобы у капитана Тихонова была приличная компания.

В тот же день капитан Тихонов убыл к месту назначения.

Штаб Куринского полка был взбудоражен. Горцы совершили дерзкий набег на линейные посты, в результате чего русские войска понесли потери. Несколько офицеров были взяты в плен, и о них не было известий. Полковой командир обрадовался прибывшему офицеру, но несколько помрачнел, увидев капитанский чин. Уж очень не вязался он с его юным обликом. Полковник поинтересовался прежней службой и, услышав ответ, помрачнел еще больше. Дело в том, что рота капитана Махтина, которую упомянул Петя, оказалась в числе пострадавших, а ее командира разбойники захватили в плен и увезли в неизвестном направлении. Петя без раздумий попросился на его место. Командир согласился с большой неохотой, поскольку застава была довольно самостоятельным подразделением, требовавшим от ее начальника немалого опыта. Он пожелал ему удачи и заверил, что в самое ближайшее время подошлет кого-нибудь в помощь.

— И еще пушку, — отважился попросить Петя.

— На что она? У вас нет должной прислуги.

— Научимся, — уверил его Петя, — но абреки, как я заметил, это дело очень не любят.

— Ваш боевой опыт заслуживает внимания, — не без иронии заметил полковник. Однако просьбу обещал удовлетворить.

Петя немедленно отправился на заставу. С волнением смотрел он на знакомые места и удивлялся произведенным опустошениям. Фельдфебель Петрович, показывая разоренное хозяйство, едва сдерживал слезы: сгорела конюшня и часть казармы, офицерские домики зияли черными дырами окон. Бедный Петрович сокрушался, трогал каждую щепочку, ведь все когда-то прошло через его руки. Но самое главное — погибли полтора десятка человек, в роте не осталось ни одного офицера: кто ранен, а кто, подобно капитану Махтину, похищен.

Петя был по-настоящему растерян. За недолгое проведенное здесь время ему не приходилось задумываться о быте. Казалось, что все идет как бы само собой, не требуя усилий. И вот теперь придется все налаживать заново, о том же, как это сделать, юный капитан не имел никакого понятия. Он вообще цены человеческому труду еще не знал, для него все делалось как в сказке: дворцы и города вырастали за одну ночь. Сейчас думалось только об одном: как вызволить капитана Махтина из плена. Тот говорил, что в России у него никого не осталось, выкупа никто не пришлет, значит, надежда только на боевых товарищей. Между прочим, они тоже не из богачей, да и с бандитами торговаться не привыкли. И как тут быть? Впрочем, сначала нужно узнать, кто его похитил и где скрывает. Петя вспомнил про старого князя, который нередко делил трапезу с капитаном.

— Икрам, что ли? — уточнил Петрович. — Он тута живет, рядышком, да ведь пустой старик, от него вашему благородию никакого прока.

— А ты все же сведи меня к нему, — попросил Петя.

— Воля ваша, — неохотно отозвался Петрович.

Аул, в котором жил старик, и впрямь оказался рядом. Икрам выказал неожиданному гостю большое гостеприимство, выставил угощение, однако сам был очень немногословен и ограничивался жестами.

— Слышал, что похитили капитана?

Тот кивнул.

— Знаешь, кто?

Икрам пожал плечами.

— А кто знает?

Старик закатил глаза — на все, дескать, воля Аллаха.

— Ни за что не скажет, — уверил Петрович, — и ничем не прельстится. В этих краях самый главный Булат, кто ихним тейпом управляет, по-нашему, родом. Он без его разрешения только барана может зарезать, чтобы ваше благородие угостить.

— Тогда нечего воду в ступе толочь, поговори с ним насчет леса для нашего обустройства да за цену не держись…

Петрович неодобрительно покачал головой, деньги хоть и казенные, а все ж не годится на ветер пускать, и он стал оживленно обсуждать дело о поставке леса.

Дома Петю ожидал настоящий сюрприз. Дежурный солдат доложил: так, мол, и так, прибыла к нам на заставу пушка, а с ней новый офицер, и весь извелся, вас дожидаючи. Петя приказал позвать нетерпеливого и при его появлении едва сдержал возглас изумления — перед ним стоял поручик Снегирев. Для того тоже появление бывшего кадета в форме капитана было подобно взрыву гранаты. Он, конечно, слышал фамилию начальника заставы, куда его определили для службы, но никак не мог допустить даже в мыслях, что им окажется кадет, из-за которого его сослали в этот богом забытый уголок. Пете вспомнились многочисленные «мысли вслух», которыми изводил их когда-то Снегус, одна показалась уместной, и он проговорил:

— Что ж, от службы не отказываются, на службу не напрашиваются…

Появление Снегирева Петю не очень взволновало, над ним в то время довлела одна мысль — как вызволить из разбойничьего плена боевого товарища. Хотя через пару дней все же поинтересовался у фельдфебеля о новоприбывшем офицере. Тот неопределенно махнул рукой и поморщился:

— Он как коряга — в дело не пустишь и в печь не лезет…

Петя тяжело вздохнул, он и сам не знал, что делать с этой корягой. Одна надежда, что суровый быт и служба, которая не терпит показухи, выправит ее.

— Будем воспитывать, — непроизвольно вырвалась у Пети фраза, которой в свое время досаждал им бывший наставник.

Каждое утро, как и договорились с Икрамом, из заставы отправлялся обоз за Линию, а вечером возвращался со строевым лесом. Горцы к тому привыкли и никаких препятствий не чинили. Поскольку людей на заставе не хватало, Петя договорился с казаками соседней станицы о взаимопомощи. И вот однажды вместе с очередным обозом на заготовку леса отправился десяток казаков. Сводный отряд возглавил сам капитан Тихонов. К вечеру обоз с лесом, как обычно, направился на заставу, а Петя в сопровождении казаков поехал на переговоры к Булату. Икрам, которого взяли с собой, заметно нервничал. Из него, и без того молчаливого, слова вытягивали с трудом.

Булат, старейшина тейпа, пользовался всеобщим уважением, но из-за весьма преклонного возраста никаких дел не водил, всем заправлял его сын Дауд. Аул, где они жили, располагался верстах в двадцати от Линии. Подъехали к нему, когда уже совсем стемнело, поэтому было трудно что-нибудь разобрать — так, груда больших камней, приткнувшихся к подножию горы. Петя оставил казаков на въезде, а сам последовал за Икрамом к хозяевам. Их дом отличался от прочих размерами и весь светился огнями. Вошли. Направо из сеней располагалась горница, вся увешанная дорогими коврами с богатым оружием. Пол, хоть и глиняный, был гладкий, как стекло. По его краям, у стен — ковры и подушки.

Их приняли с честью, должно быть, благодаря Икраму — какой-никакой, а все-таки князь. Усадили на подушки, стали потчевать лепешками да бузой. Петя в долгу не остался, кликнул Кузю, тот принес торбу с угощениями, в общем, вышло богатое застолье. Потрапезничав, завели разговор о деле. А дело простое — нужно, чтобы горцы вернули взятого в плен капитана. Хозяева сразу посуровели. Дауд сказал: нельзя, дескать, вашего капитана просто так возвратить, он многих наших погубил.

— А если не просто так?

— Это совсем другое дело.

И пошел у них торг, стали выяснять, какова цена этому «не просто так». Петя по отсутствию навыка к подобным делам говорил горячо, с запалом. Икрам переводил по привычке немногословно и всю его тираду в одно или два слова укладывал. Торг с непривычки Петю утомил, да и хозяйский запал пошел на убыль. Глаза у них помутнели, языками стали не столь проворно ворочать — то ли устали, то ли привезенное угощение на них подействовало. Заметил Петя такое дело и дал знак Кузе. Тот за дверь, и скоро в горницу ворвались казаки. Повязали разомлевших хозяев, вынесли во двор, прикрутили к седлам и спокойно отправились восвояси. Происшедшее никого не встревожило, разве что собаки оживились, да ведь их собачье дело такое, чтобы по ночам голос подавать. В ауле на лай привыкли не обращать внимания, спохватились, когда похитители были уже далеко.

К Линии отряд подъезжал на рассвете. Тихонов остановился и велел развязать пленников. Дауду объяснил, что старого Булата оставляет у себя, а его готов отпустить, если он привезет взятого в плен русского капитана. Тогда в обмен получит своего отца. И время на все про все дал одни сутки. Икрам перевел. Дауд злобно ощерился и вспыхнул так, что можно трут запалить. Но ничего не поделаешь, сцепил зубы и умчался. В том, что он вернется, ни у кого сомнений не было — старики у горцев были в чести, и оставить их без выручки никто не мог. Однако Петя все же решил обезопаситься и приказал подготовиться к завтрашнему приезду гостей. А прибывшую пушку поручил заботам Снегирева. Тот пробовал было отговориться незнанием артиллерийского дела, но Петя припомнил фразу, которой он в свое время пичкал кадет:

— Русский офицер должен уметь все: и посадить вовремя, и корень извлечь…

Смысл ее до посторонних не дошел, Снегирев же понял и более не отнекивался. Однако для надежности к нему был приставлен Петрович, который, кажется, знал все на свете. Оно и правда, в молодости ему приходилось быть орудийной прислугой, хотя самих навыков в стрельбе он не имел.

С утра следующего дня стали поджидать званых гостей, и они не замедлили явиться небольшим отрядом, человек в пятьдесят. Среди подъехавших горцев находился и капитан Махтин, которого трудно было узнать. За время пребывания в плену его круглое лицо превратилось в осколок от прежнего лица, весь заросший седым волосом. О пленнике можно было догадаться лишь по веревкам, которыми он был прикручен к седлу.

— Что они, нехристи, с человеком сделали, — покачал головой Петрович, а Петя и того не сумел сказать, настолько был поражен видом бывшего командира. Однако нынешнее положение обязывало его быть сдержанным и своих эмоций не показывать. Пришлось набраться терпения и вступить в переговоры, хотя, казалось бы, о чем тут говорить? Разменялись пленниками, и дело с концом. Это Петя так думал, однако Петрович, которого он взял в помощники как немного понимающего язык горцев, пояснил, что здесь не принято дело кончать разом, обязательно нужно поторговаться, вроде как на базаре. Ладно, раз нужно, придется торговаться.

Пока начальники говорили, стороны застыли в ожидании. Самым нетерпеливым оказался Снегирев, он суетливо двигался возле доверенной ему пушки, вытягивал голову, стараясь вызнать, о чем можно так долго переговариваться с абреками, наконец не выдержал и поднес огонь к затравочному отверстию. Пушка зашипела и после некоторого раздумья выстрелила. Ядро, описав небольшую траекторию, упало, взметнув комья грязи. Горцы быстро пришли в себя, наперебой закричали и вытащили сабли. Пете немалых трудов стоило их успокоить — это, сказал он, нам сигнал, чтобы время на слова не тратить.

— А за потраву кто заплатит?

Оказалось, что в ближнем загоне осколками поранило несколько овец.

— За овец заплатим, — заверил Петя к большому неудовольствию Петровича, — нам все равно вашего пленника откармливать нужно.

Тем дело и кончилось.

Бросился Петя к бывшему командиру с объятиями, а тот его сторонится.

— Что, Алексей Иванович, неужто не признали?

— Как не признать? — отвечал тот. — Только я нынче такой паршивый, что сам бы до себя не дотрагивался.

Тут же препроводили Махтина в баню и стали готовить праздник. Через некоторое время собрались, как и полагается, чтобы отметить возвращение. Начали выспрашивать.

Бедного капитана почти два месяца продержали в открытой глубокой яме. Сидел он там безвылазно, иногда лишь кидали ему лепешку и спускали бурдюк с водой. Оправляться приходилось на месте, слава богу, из-за такого корма делать это было несложно, хотя запахом отхожей ямы он пропитался насквозь. Слушатели негодовали, кажется, больше самого узника. Тот даже попытался их успокоить:

— Эти абреки уж такой народ, для них свое страдание ничто, а о других и не подумают. Вот совсем недавно до нашего похода на Дарго был такой случай…

Слушатели притихли, пусть выговаривается капитан, ему после своего безвылазного сидения нужно язык развивать.

— Мы в это время их так прижали, что они мириться надумали. А как это сделать, когда ихний имам Шамиль об этом не то что говорить, даже думать запретил? Тогда решили прибегнуть к посредничеству его матери, направили к ней делегацию, расписали все свои страдания и попросили о ходатайстве. Мать у него сердобольная, подумала-подумала и согласилась переговорить с сыном. Тот ее выслушал и сказал, что объявит о своем решении через три дня.

Хорошо. Пошел Шамиль в мечеть, молится день, молится другой, молится третий. Все в нетерпеливом ожидании окружили мечеть и ждут. На четвертый день выходит он и объявляет о снизошедшей на него воле Аллаха. Вы, сказал он людям, не горные орлы, а трусливые шакалы. Вы, говорит, вместо того чтобы бороться за свободу своей земли, падаете ниц перед презренными гяурами. Среди вас, говорит, нет достойных мужчин, ибо, не имея мужества высказать свое мнение, вы прибегли к помощи слабой женщины. Я обратился к Аллаху, и он мне сказал, что любой, кто осмелился просить о мире с неверными, достоин сурового наказания, самое малое — это сто ударов плетью, будь то старик или малое дите, здоровый или слабый. И первой будет наказана — моя родная мать!

Бедная женщина в отчаянии упала к ногам сына. Народ разразился воплями, стал просить об отмене приговора. Но Шамиль остался неумолим, велел привязать мать к столбу и, более того, взяв плеть из рук палачей, стал сам стегать ее. После пятого удара старуха лишилась чувств. Шамиль прильнул к ней, стал молиться, а затем воскликнул: «Да будет имя Аллаха благословенно! Он внял моей молитве и разрешил переложить остаток наказания на меня. Я с гордостью повинуюсь воле Аллаха».

С этими словами он разорвал черкеску, обнажил спину и приказал продолжить наказание, пригрозив исполнителям смертью, если они не будут соблюдать положенное по закону. В протяжении всей экзекуции Шамиль, превратившись в статую, не издал ни звука, наказание проходило в полнейшей тишине коленопреклоненных людей. После девяносто пятого удара Шамиль спокойно встал с колен, клочья кожи свисали с его окровавленной спины. Толпа заревела, как дикий зверь, стала неистовствовать, крикам и ликованиям не было конца. Шум продолжался до тех пор, пока Шамиль не спросил, где чеченские изменники, которые явились причиной наказания его матери.

В мгновение ока чеченцы были схвачены мюридами и брошены к ногам Шамиля, возле которого уже стояли наибы с обнаженными шашками. Распластавшись перед Шамилем, они и не помышляли просить о пощаде, и лишь по шевелящимся губам можно было догадаться, что они молятся в ожидании неминуемой смерти.

Но Шамиль поступил иначе. Подойдя к лежавшим в пыли чеченцам, он поднял каждого, увещевая иметь веру, быть впредь стойким, не поддаваться соблазнам и слабости. «Идите с миром в свои аулы и сакли. Расскажите всем о виденном и слышанном здесь, и да благословит Аллах путь ваш», — так напутствовал их Шамиль.

С быстротой молнии происшедшее разнеслось по всему Кавказу, понятно, почему они сопротивляются теперь так ожесточенно…

Потрясенные рассказом слушатели некоторое время хранили молчание. Первым подал голос Снегирев, который в ходе повествования несколько раз намеревался вставить слово и с трудом сдерживал себя. Теперь он торопливо проговорил:

— Примитивные существа малочувствительны к боли. Возьмите, к примеру, собаку, на которой, как известно, все быстро заживает.

— Это вы к чему? — не понял Махтин.

— К тому, что по вашему рассказу получается, что эти горцы ведут себя как благородные люди, а на самом деле они разбойники, каких мало.

Махтин спокойно проговорил:

— Не буду с вами спорить по недостатку опыта. Знаю лишь то, что говаривали мои предки: молодца нужно ценить и в татарине… Хотя делать это непросто. Чеченцы отличаются злобой и свирепым бесстрашием, сражаются с отчаянной храбростью, в плен не сдаются, а ежели такое случится, на всю семью ложится позор. Для них суровые скалы — вроде поднебесного рая. Шамиль так и говорит: «Наша природа делает меня сильнее многих монархов. В благодарность я готов помазать деревья маслом, глину смешать с пахучим медом, а горы оросить благовониями, ибо все они помогают мне в борьбе за освобождение Кавказа».

— Прямо Робин Гуд какой-то! — не удержался от насмешливого восклицания Снегирев.

Махтин покосился на него, но прямо выражать неудовольствия не стал, лишь пояснил:

— Ну, до рыцаря ему далеко. Ежели захватит какой непокорный аул, сразу начинает суд вершить. По его приказу пленникам отрубают кисти рук и со смехом отправляют в лес добывать себе пропитание, несчастным не удается протянуть и сутки, они истекают кровью. А иных привязывают к деревьям рядом с дуплами диких пчел, пленники раздуваются от их укусов и лопаются, подобно бычьему пузырю…

Кто-то из слушателей спросил, как же они обращаются с пленниками, если столь беспощадны к своим. Махтин пояснил, что пленных у них вообще брать не принято, какой это, говорят, мужчина, если не сумел за себя постоять и сдался врагу? А на вопрос, который висел в воздухе, но так и не был произнесен, Махтин ответил так:

— Чеченцы народ хоть и дикий, но бесхитростный, как дети. Этим пользуются разные проходимцы. Объявились тут купцы из Персии, которые вздумали торговать людьми. По их наказу чеченцы устроили форменную охоту на нашего брата офицера. Солдатиков-то в плен не берут, какой с них барыш? А я вот словился, правда, после того, как они мне голову продырявили. Только оклемался от раны, привели к какому-то персу. Толстый такой, шея шире морды, а пальцы — что черенки от лопаты. Стал он в меня ими тыкать, будто в скотину на базаре. Истыкал всего, а потом цену объявил — полтыщи рублей. Я поначалу даже приосанился, до меня полковник за триста рублей пошел, ну там, правда, и смотреть было не на что — тот и телом не вышел, и росточком мал. Потом, однако, пришлось мне одуматься. Перс дал сроку до холодов, и ежели денег не будет, то придется мне околеть от холода и голода. О том же, есть ли у меня такие деньги и где я их достану, они и знать не хотели. Халас! Это, по-ихнему, конец разговору, и черенками своими показал, убирайся, дескать, обратно в свою помойную яму.

— Я же говорю, что это животные, дикари, с ними нужно разговаривать только пулями да плетьми… — вставил свое Снегирев. Он явно злоупотреблял терпением присутствующих, и Петя, обычно воздерживавшийся от прямого столкновения с бывшим воспитателем, уже хотел было его одернуть, но тут Махтин издал какой-то странный звук и свесил голову. Возле него засуетились, с трудом привели в чувство, но не полностью, он как-то жалко улыбался и что-то бормотал. Петя испугался, приказал заложить повозку и доставить капитана в станицу, где находился госпиталь. Как потом выяснилось, ничего страшного с ним не произошло, просто после долгого воздержания он не рассчитал свои силы. И вот пока лечение, питание и отдых восстанавливали его силы, Петя надумал сделать еще одно доброе дело.

Поехал он к Икраму, чтобы побольше узнать об этом самом Хафизе, кто русскими офицерами торгует. Старик хоть и трусоват, но русских соседей очень уважал, а этого самого перса, чья жадность ложилось позором на доброе имя горца, ненавидел от души. Вот Петя и попросил старика подробнее узнать о купце — где обитает, как водит свои торговые дела, с кем дружит, кого сторонится.

Перс появился у них сравнительно недавно и стал промышлять торговлей пленниками. У горцев это не было принято. Пленников они-то брали, но использовали их как рабов. Если, конечно, кто-нибудь из них исхитрялся достать денег через родственников или товарищей и предлагал их для выкупа, то соглашались, но так, чтобы специально брать ради наживы, такого не было. Сначала на промысел этого перса смотрели косо, даже с осуждением, потом ничего, привыкли, особенно когда перс давал приличные деньги. Привыкали, правда, те, кто помоложе, старики же этот промысел считали грехом. Икрам, конечно же, был в их числе.

Пете не давал покоя рассказ Махтина о многочисленных русских пленниках, ждущих своего выкупа, он приехал как-то к Икраму и стал выспрашивать, знает ли тот что-нибудь о таковых. И сослался на то, что это будто бы Махтин попросил узнать о своих товарищах. Знал ведь, что старик Махтина уважает и на такую просьбу должен откликнуться. И не ошибся — Икрам пообещал узнать. В самом деле, через несколько дней приехал он на заставу и рассказал о четырех русских офицерах, томящихся в плену, и места указал, где они содержатся.

И вот Петя, договорившись, как и прежде, с казаками, сформировал небольшой отряд и поехал к этому самому Хафизу. Подробности своей задумки он от казаков утаил, сказал только, что идет выручать пленных русских офицеров. Казаков такая благородная задача вполне удовлетворила, на правое дело они всегда были легки на подъем.

До места добрались без приключений. Когда узнавали, что едут к Хафизу, им охотно показывали дорогу, думали, верно, что везут выкуп за очередного пленника. В ауле найти жилище Хафиза не составило труда — это было белокаменное здание, обильно украшенное причудливым восточным орнаментом. Петя действовал совсем как в прошлый раз — казаков затаил вблизи дома, а сам с переводчиком Данилычем отправился к персу. Тот принял их с пренебрежительной важностью, никакого желания вести переговоры не выказал — весь был поглощен игрой со своим семилетним сыном. А может быть, решил преподать ему предметный урок, как нужно разговаривать с презренными гяурами.

Петя тоже вести переговоры с работорговцем не пожелал. Показал глазами Данилычу на чванливого хозяина, тот живо его скрутил и кляп в рот засунул. С мальчонкой же Петя сам управился. Кликнули они казаков, передали им пленников и помчались восвояси. И все опять вышло ловко, без стрельбы и драки. Охранники перса спохватились, когда похитители были уже далеко.

На подъезде к своей заставе Петя сказал Хафизу, что его сына оставляет у себя, дабы научить уважению к русским, но готов обменять его на четверех русских офицеров, приготовленных к продаже. Отец согласился без раздумий, и предложенный обмен состоялся очень быстро.

Освобожденных пленников доставили на заставу, их радости не было предела. По обыкновению устроилось торжество, на котором более всех неуютно чувствовал себя поручик Снегирев. Бывшего его кадета опять славят и превозносят до небес, сам же он по-прежнему остается незаметным и удостаивается внимания не более, чем придорожная трава. Жаба так начала душить его, что он не выдержал и написал новый донос.

Так, мол, и так, написал он, капитан Тихонов входит в непозволительные сношения с местными разбойниками, устраивает похищения людей, чтобы обменять на других, позоря таковыми разбойными действиями честь российского офицера. И так как не знал, есть ли на Кавказе подразделение своего любимого ведомства, где любят читать доносы, то направил его прямо кавказскому наместнику, то есть графу Воронцову.

В провинции не как в центре, доносы долго ходили вместе с другими бумагами и, попав в штаб наместника, не застали его. Воронцов в это время находился на Линии и, по счастливой случайности, скоро оказался в станице, где находился госпиталь с вызволенными из чеченского плена офицерами. Там он узнал об их чудесном освобождении и о том, кому они были обязаны своим спасением. Петю срочно позвали к наместнику, тот признал в нем старого знакомого и с радостью привесил ему на грудь георгиевский крест. Петя к великому изумлению Снегирева явился на заставу с новой высокой наградой.

Бедный кляузник весь извелся с досады — от его доносов бывший кадет все время получает не укор, а одобрение. Что за судьба у счастливчика?!

Сам Петя о новой подлости Снегирева не ведал и по-прежнему его не замечал. Над ним все еще довлели обиды, полученные во время учебы, он невольно вспоминал рассказы своего Бати о свирепом Негусе, который пуще всего боялся, что его лишат кровавой пищи, возможно, потому и отстранял Снегирева от боевой работы. Между тем в результате еще нескольких удачных вылазок разбои в округе прекратились, и чеченцы, убедившись, что на заставе служба поставлена строго и никакого спуска им не дают, тревожить эту сторону перестали. Видя несомненные и, главное, зримые успехи юного командира, Снегирев пересилил себя и смиренно попросил взять его в очередное дело. Петя немного помолчал и сказал:

— Это же противная сторона, кто там за вами следить будет?..

Сказал теми же словами, какие сам Снегирев говорил бывшему кадету. На поручика накатила яростная волна, и он подумал: «Хорошо же, щенок, ты об этом еще пожалеешь».

Может быть, подумал вслух, потому что Петя довольно усмехнулся.

И все осталось на своих местах: у Тихонова доблестная боевая работа, а у Снегирева невидная хозяйственная. Еще пуще прежнего стала его жаба душить от такой несправедливости. Начал он усиленно думать, как этот порядок переменить и проявить собственное геройство, не век же быть ему вторым лицом после бывшего кадета. Зачастил он с той поры в соседний аул, якобы для выполнения приказа начальника заставы, а сам все вынюхивал и выслеживал — искал возможность, чтобы выместить свою досаду.

Тут повадился к ним ездить из аула абрек Селим. Промышлял он по торговому делу, брал солдатские рубахи да сапоги, взамен давал баранов и разную снедь. Для всякого находящегося на отшибе подразделения натуральный обмен — обычное дело. От этого Селима узнавали все новости. И вот рассказал однажды Селим, что скоро в их краях ожидают прибытия самого имама Шамиля, который объезжает чеченские селения и призывает жителей к новой войне с гяурами, беспощадной и жестокой.

— Наши люди, — говорил Селим, — слушают его вполуха. На что, говорят, нам с соседями воевать, если мы мирно живем? Молодежь, правда, по-другому думает, ну да у них всегда руки чешутся…

После такого сообщения Снегиреву подумалось: коли этого имама изловить, то никаких противороссийских настроений более не будет, и костер, который он хочет раздуть, погаснет сам собой. Получится, что тот, кто его изловит, пресечет новую войну и получит такую награду, которая капитану Тихонову даже не снилась.

И так запала ему в голову эта мысль, что он решил ее во что бы то ни стало воплотить в жизнь, причем сам, своими собственными силами, чтобы славой спасителя Отечества ни с кем не делиться.

Стал он осторожно говорить с Селимом — зачем-де нужен здесь такой человек, который стороны смущает и существующий мир намерен разрушить? Нашим народам это вовсе даже ни к чему. Селим сначала держался сторожко, потом стал поддакивать, и в конце концов пришли они к общему соглашению — такой человек для нашего края действительно не надобен. Тогда Снегирев предложил: давай-ка его украдем и увезем подальше, чтобы своими разговорами он местных людей более не смущал. А за помощь в этом деле пообещал Селиму десять пар новых солдатских сапог. Селим сразу ответа не дал, обещал подумать — боязно на отмеченного Аллахом человека руку поднимать.

— Мы ему вреда не причиним, — уверял Снегирев, — просто увезем из здешних мест, зато мир не разрушим и тебя на всю жизнь обуем.

Селим долго думал и все загибал пальцы, наконец решительно сказал:

— Пятнадцать!

— Чего? — не сразу понял Снегирев.

— Пятнадцать пар сапог, — уточнил Селим результаты подсчета оставшейся жизни.

На том и сговорились.

Был уже конец октября, еще не совсем холодно, и многие деревья оставались в листе. Дела решили не тянуть.

И вот однажды ранним утром Снегирев тайком уехал за Линию, как о том предварительно и договорился с Селимом. Путь обещал быть недолгим. Только въехал в урочище, его остановили. Осмотрелся Снегирев, а вокруг не менее дюжины горцев, смотрят и довольно улыбаются: якши, говорят, якши.

Но улыбки эти оказались вовсе не знаком гостеприимства — обрадовались, что русского офицера поймали. Связали его, прикрутили к седлу и куда-то повезли. Как оказалось, повезли к одному из помощников Шамиля — Абдулле. Это был маленький человечек, бритоголовый, с крючковатым носом и густыми кустистыми бровями, из-под которых выглядывали маленькие злобные глазенки. Посмотрел он на пленного русского офицера и довольно осклабился.

Оказывается, попытки похищения Шамиля предпринимались неоднократно, и тот, чтобы обезопаситься, организовал свою охранную службу. Ее-то и возглавлял этот самый помощник. Разговор с пленником был у него короток. Приказал своим нукерам загудеть в гнусавые рожки, по звукам которых стал собираться народ. Начали они молиться и по кругу ходить, как лошади на выездке, а Снегирева привязали к столбу. Не для потехи привязали — для позора, мальчишки стали бросаться камнями и мусором, норовя засыпать глаза. Какая-то древняя старуха пару раз своей клюкой потыкала в него, но те, которые не скакали по кругу, стояли молча.

Вдруг все стихло, и Абдулла заговорил. Снегирев слов не понимал, но чувствовал, что разговор плохой и жить ему осталось совсем ничего. Стал он тогда молиться, а между привычными словами думал: зря он затеял это дело в одиночку и все потому, что хотел своему бывшему кадету нос утереть, то есть от глупого тщеславия. Он довольно равнодушно смотрел на дикие движения чеченцев, памятуя, что просить их о чем-либо бесполезно и нужно приготовиться к тому, чтобы умереть, как подобает русскому офицеру.

Абдулла закончил речь. Хищно ощерившись, он сделал возле пленника несколько ходок, пританцовывая и потряхивая изгибающимися руками, потом выхватил из-за пояса кинжал и полоснул поручика по горлу. Брызнула кровь, толпа издала торжествующий вопль и неистовствала, пока Абдулла водил по горлу своим кинжалом. А когда он взмахнул отрезанной головой, зашлась в диком безумии.

Так бесславно оборвалась жизнь поручика Снегирева. Впрочем, следует отдать ему должное: чести русского офицера он не посрамил, до предсмертной мольбы перед палачами не унизился и умер достойно.

А через некоторое время какой-то оборванец из-за Линии подъехал к сторожевой будке, стоявшей у въезда на заставу, и бросил окровавленный бурдюк — в нем, когда открыли, находилась голова поручика Снегирева.

Петя поднял заставу в ружье и послал в станицу за казаками. В ожидании их прибытия то, что осталось от поручика, предали земле и на могиле поклялись отомстить за мученическую смерть своего товарища. А когда прибыли казаки, общими силами двинулись в аул, где совершилась кровавая казнь.

Дело шло к полудню. На подъезде к аулу рассредоточились и напали сразу со всех сторон. Людей вытаскивали из щелей, как тараканов. Бить не били, разве только тех, кто сильно упирался. И вскоре согнали всех к тому самому месту, где они недавно водили свои хороводы и издевались над русским офицером.

Петя приказал привести Икрама. Испуганный старик пал на колени.

— Как твои люди допустили казнь русского офицера? — строго спросил Тихонов.

— На нас нет вины, — возопил старик, — всем распоряжался Абдулла и его подручники.

Петя приказал схватить всех, причастных к злодеянию, однако с ними разговор не получился. Они бросали на русских злобные взгляды и тихо молились.

— Та чого з ними нянькаться? — воскликнул казачий есаул. — Зараз усих в воду покидаемо, пущай тама с рыбами в молчанку играють.

— Делай как знаешь! — отозвался Петя, в роли палача ему выступать не хотелось, но и прощать бессмысленную казнь русского офицера он был не намерен. Только подумал: жил человек не в радость окружающим и умер позорной смертью — не награда ли это за такую вредную жизнь? Но эту мысль он от себя тут же отогнал.

Тихонов возвращался на заставу в подавленном состоянии. Его мало беспокоила судьба извергов, отданных казакам. У тех сложились с горцами своеобразные отношения, в которых жестокость сочеталась с великодушием, так что постороннему человеку в них было трудно разобраться. Всю ночь провел он в раздумьях. Вспоминалась кадетская жизнь и его столкновения с Снегиревым — в то время противнее существа на свете для него не существовало. И то, что случилось потом, тоже диктовалось недружественным по отношению к нему актом. Однако никакого злорадства он не испытывал.

Утром капитан Тихонов отправился в полк и обратился к начальнику штаба с просьбой написать представление о награждении поручика Снегирева, причем изложил подвиг погибшего в самых радужных красках. Через некоторое время на столе командующего появилось представление на поручика Снегирева. Вспомнил Воронцов о его доносе и после недолгих раздумий начертал:

«Beatitudo non est virtutis praemium».[3]

Не поднялась у боевого генерала рука, чтобы наградить доносчика.

Намерению Воронцова установить мир на Кавказе одним мощным ударом не суждено было свершиться. Пришлось вернуться к изначальному плану Ермолова — постепенному вытеснению горцев с плодородных долин и переманиванию на свою сторону их вождей. Повсюду застучали топоры, вырубались леса, учреждались новые заставы и станицы. Такая работа не требовала наличия многочисленного войска и масштабных военных действий, поэтому часть дивизий и полков Кавказского Корпуса была отозвана в Россию.

Но капитан Тихонов предпочел остаться.

В дальнейшем на его счету накопилось немало славных дел, он уже считался опытным боевым офицером и эту славу подтвердил в последовавшей вскоре новой Кавказской кампании. В бою при Нигоети его батальон прорвал боевой порядок турецких войск, чем определил успех всего дела, за что Куринский полк получил георгиевское знамя, а сам Тихонов удостоился новой награды.

Дальнейшую судьбу нашего героя проследить не удалось. На одном из кладбищ Даниловского монастыря под обелиском из серого гранита покоится прах генерала Петра Ивановича Тихонова. Полустершаяся надпись гласит:

Он проявлял доблесть в бою

И справедливость в миру,

Да воздастся ему должное!

Тот ли это Тихонов или его однофамилец, сказать трудно. Их немало, скромных ратных тружеников, воспитанных кадетскими корпусами. А если еще учесть негромкую фамилию и имя с отчеством, на которых держится добрая половина России?

Да будет им вечная слава!

Последний парад

Ваня Воробьев рос сиротою. Мама говорила, что отец Вани погиб в борьбе с басмачами еще до его рождения. Сама она работала секретарем у какого-то военного чина с четырьмя шпалами, была занята с утра до ночи, и Ваня приучился полностью обслуживать себя сам. Учился он хорошо, увлекался радиоделом, с хулиганьем не водился и без особых трудностей дошел до восьмого класса.

Наступило время определяться с профессией, что у Вани особых затруднений не вызывало, ибо он давно уже решил стать военным. А тут, на его счастье, организовались специальные артиллерийские школы, куда принимали как раз с восьмого класса. Мама не возражала, военную публику она уважала. Ее начальник оказал содействие — позвонил кому надо, и Ваню приняли без всяких мытарств. Он с гордостью надел военную форму — на черных петлицах зеленой гимнастерки красовались скрещенные пушки и надпись «СШ».

Кто-то назвал этих мальчиков «сталинскими кадетами», конечно, неофициально, ибо пролетарская власть была заносчива и унижаться до сравнения со старыми царскими заведениями не желала. О своих предшественниках ребята мало что знали, и отцы-командиры им не рассказывали, но в народе еще жива была память о ловких юношах в черных шинелях, так что теперь уличные мальчишки, увидев одетых в военную форму сверстников, принимались кричать старую дразнилку: «Кадет на палочку надет».

Школа, куда поступил Ваня, располагалась в старом здании на окраине Ленинграда. Район был рабочий, со своими традициями, на улицах властвовала заводская шпана. Спецы, как окрестила их народная молва, держались независимо, поначалу задирали нос и с местными не вздорили, но куда денешься? Тем более что многие воспитанники были из местных и привнесли в школу свои нравы.

Среди них выделялся Шурка Петров по прозвищу Шуруп. Трудно сказать, как он очутился в этом заведении, призванном проверить новые принципы советской военной педагогики. Он курил, разумеется, тайком, изощренно ругался, а на груди имел татуировку: «Года идуть, а щастья нету». Возможно, у него тоже был высокий ходатай, позвонивший насчет приема и заставивший комиссию закрыть глаза на пессимистическую наколку. Вечерами в туалете, выставив «махальщиков», он давал сольные концерты, аккомпанируя себе на гитаре. Песнями, которые распевала страна, про отважного капитана или про то, как легко на сердце от песни веселой, он пренебрегал, репертуар был свой. Шуруп приспосабливал блатные песни к новой обстановке, и получалось нечто вроде:

Фура набекрень, стянутый ремень,

Подметают клеши мостовую,

Финка на груди, счастье впереди,

Он ласкает каждый день другую.

Таких песен о странном типе в заломленной военной фуражке и в клешах у него было множество. Ребята, конечно, слушали — экзотика манила. Скоро, однако, многое переменилось, и не без помощи Вани.

У Шурупа, как у всякого атамана, были свои прихлебатели, через которых тот осуществлял власть. Они были сборщиками «дани» — булок, компотов и разной вкуснятины, которой снабжали юных артиллеристов сердобольные родители. Через них же происходило наказание ослушников. Помимо обычных кулаков применялись более изощренные методы, например, экзекуторы засовывали спящему между пальцами ног бумажку и поджигали ее. Бедняга начинал лихорадочно сучить ножками, будто велосипедист на финише. Наказание так и называлось: сделать велосипед.

Ваня давать дань отказался и вскоре получил в темном углу затрещину — в виде аванса. Меры более серьезного воздействия обещали применить в случае дальнейшего ослушания. Но Ваня не испугался и решил сам наказать Шурупа. Принес из класса радиотехники батарею, служащую для питания радиостанции боевой связи — РБС. В тот же вечер во время очередного концерта он с невинным видом стоял возле Шурупа и внимал очередной песне про страдания франта в заломленной фуражке:

Но пришел другой, с фиксой золотой,

И прижался жадными губами…

И она ушла, счастье унесла,

И любовь растаяла с мечтами.

Когда во время повторения куплета накал страстей достиг апогея, Ваня приложил два конца от батареи к певцу, отчего тот задергался и заревел благим матом. Оказалось, что казавшийся доселе грозным атаман может визжать, подобно поросенку, что вызвало смех у окружающих ребят. Конечно, давать отпор при народе Шуруп не решился, на что Ваня и рассчитывал. Но самое главное — этим визжанием он так подпортил свой авторитет, что более навязывать свою волю окружающим уже не решался.

С низвержением Шурупа бои местного значения закончились. Наступила пора для более серьезных сражений. Теперь главным врагом сделался старшина батареи Рогов. Это был высокий человек крепкого телосложения, казавшийся особенно внушительным по сравнению со своими подчиненными. Он носил пышные усы, предназначавшиеся, наверное, для того, чтобы скрыть нос внушительных размеров, но свое назначение они выполняли плохо. Рогов отличался большой придирчивостью и взыскивал с ослушников по полной мере, не принимая во внимание юный возраст подчиненных. К их несчастью, командир батареи капитан Головин был хорошим стрелком и часто отсутствовал из-за того, что привлекался на спортивные сборы. На это время вся полнота власти передавалась старшине, превращавшемуся в настоящее недреманное око и не прощавшему ребятам малейшей оплошности. Особую нетерпимость он проявлял к нарушителям строя, любое шевеление или посторонний звук выводили его из себя. Ваня, вычитавший в какой-то книжке об Африке, что носороги очень бурно реагируют на покачивающиеся перед ним фигуры, рассказал об этом ребятам, после чего Рогов в их обиходе стал зваться Носорогом.

Второй его слабостью была проверка чистоты ушей, рук и ногтей. Он придирчиво исследовал своих подчиненных по этой части и при малейшем намеке на грязь отправлял их в туалет. Здесь ему удалось одержать скорую и решительную победу. Хуже обстояло дело с носовыми платками. Пролетарское происхождение ребят, да и самого старшины, вовсю сопротивлялось внедрению этих буржуазных причиндалов, ибо до сей поры они очищали нос самым естественным способом. Однако Носорог, как и полагалось его породе, был упрям. Каждый утренний осмотр он начинал с проверки носовых платков и редко кого оставлял без замечания. В конце концов стороны пришли к взаимному соглашению: платки к удовольствию старшины стали блистать первозданной чистотой, а ребята продолжали выбивать носы, повинуясь врожденной вековой традиции.

Зато в деле подшивки подворотничков он одержал сокрушительную победу, без дураков. Неумехам приходилось пришивать их по нескольку раз, добиваясь, чтобы белая ткань выступала за край ворота ровно на три миллиметра. Хитрецам тоже не удавалось его провести: после прихода из увольнения он заставлял их снимать гимнастерку и исследовал подворотнички на предмет швов. Если была видна женская рука, отпарывал и заставлял пришивать заново. Старшина не успокоился, пока не были достигнуты выдающиеся результаты, и если бы проводилось мировое первенство по подшивке подворотничков, то их взвод наверняка занял бы призовое место.

Учебный процесс несколько сдерживал деятельность Носорога, зато во время лагерных сборов для нее никаких преград не существовало. Сборы проходили в течение полутора месяцев. Ребята выезжали в район Красногвардейска, как называлась тогда Гатчина, где знакомились с артиллерийским и стрелковым вооружением, инженерным оборудованием местности, совершали марши, обучались плаванию, делали физические упражнения. Носорог с присущей ему выдумкой дополнял лагерную программу. Ее главным и наиболее трудоемким пунктом являлось корчевание пней, которых в окрестностях лагерной стоянки оказалось так много, что хватало в избытке на всех нарушителей дисциплины.

К десятому классу Ваня вытянулся и с привычного места на левом фланге перешел в середину строя. С ребятами он ладил, особенно тесные, дружеские отношения сложились с Сашей Сорокиным, высоким и красивым парнем. Тот был уверен в благосклонности судьбы и успешности своей военной карьеры, видя себя не менее чем маршалом, и уже сейчас готовил себя к этой роли. Утверждая, что главным отличительным признаком высокого военного чина являются блестящие сапоги, Саша то и дело надраивал их неизменно присутствующей бархоткой. Ваня пытался с ним спорить, ибо сам особой аккуратностью не отличался. Он упирал на то, что полководец должен воспитывать в себе характер и постоянно учиться, а Саша в противовес приводил пример Ворошилова и Буденного, которые, как известно, не могли похвастать образованностью. Впрочем, их споры никогда не становились ожесточенными, Саша был находчивым парнем и возникшую напряженность умел разрядить шуткой.

К ним в компанию все время набивался Гриша Петухов, маленький, неказистый, обмундированный явно не по размеру: длинная гимнастерка пузырилась на спине, а средняя часть бридж, скрывающая Гришино хозяйство, простиралась чуть ли не до колен. Он несколько раз порывался обратиться к старшине с просьбой заменить обмундирование, но Саша его отговаривал и совершенно серьезно уверял, что в таком виде он представляет главную угрозу для мирового империализма.

Главным достоинством Гриши был голос — негромкий, но необыкновенно чистый и красивый, прямо-таки ангельский. Он знал все песни той поры и мог без особых уговоров воспроизвести каждую, успешно исполняя роль живого патефона. Благодаря своим способностям Гриша был бессменным батарейным запевалой и непременным участником художественной самодеятельности. К этим обязанностям он подходил творчески и все время разнообразил репертуар, отдавая предпочтение солдатской классике. Особой любовью пользовались знаменитые «Солдатушки, бравы ребятушки». Куплеты этой песни все время наращивались озорными, а иногда и не совсем приличными строчками. Среди них были как всем известные «Наши тетки — две бутылки водки», так и доморощенные «Наши братья — Рогова проклятья» или «Нам братаны — злые тараканы». Начальство уж и не знало, как бороться с этаким народным творчеством. Сам запевала начинал с классических строчек, не придерешься, а озорные пел весь строй, кого тут накажешь? В конце концов «Солдатушек» петь запретили, и Грише пришлось менять репертуар.

В остальном же он был неудачник. Любое мероприятие, в котором Гриша принимал участие, было заведомо обречено на провал: воспитанники, самовольно вышедшие за школьную ограду, непременно попадались на глаза начальству; спортивная команда, если в игре участвовал Гриша, обязательно проигрывала; переданные им шпаргалки редко когда благополучно достигали адресата, а у тех, с кем поделился Гриша принесенными из дома гостинцами, обязательно заболевал живот… В конце концов его стали сторониться, и он, смирившийся с ролью изгоя, обычно сидел в сторонке, наблюдая, как ребята гоняют мяч или замышляют очередную каверзу.

Носорог, пытаясь исправить такое положение, часто давал коллективные задания «птичьей» команде: назначал Петухова в помощь Воробьеву и Сорокину. Друзьям приходилось соглашаться скрепя сердце, поскольку в таком составе избежать неприятностей удавалось редко. Очередное происшествие привело их к решительной попытке изменить несчастливый рок сладкоголосого товарища.

В подвале школы был оборудован винтовочный полигон. Он представлял собой поле боя. Имелось также картографическое изображение этого участка местности. Сличая карту с макетом, следовало определить величину прицела до выделенных пристрельных точек — так называемых реперов. Орудием служил закрепленный на станке винтовочный стволик. Задача пристрельщиков заключалось в том, чтобы экспериментально проверить правильность прицелов. Выполняя полученное задание, Ваня с Сашей ползали по макету с картой в руках, а находящийся на вышке Гриша по их команде производил выстрел.

Работа была достаточно монотонной. Это только первые пристрелки вызывали какой-то интерес, а затем грохот и гарь от выстрелов так надоедали, что хотелось поскорее закончить и вырваться из душного подвала на свежий воздух. Первым сломался Гриша — когда ребята корректировали предыдущий выстрел и измеряли линейкой его отклонение от указанной точки, он вдруг пальнул без команды, так что линейку, которую держал Ваня, разнесло в щепки. Ваня вскрикнул, дернулся и затих. Саша принялся его безуспешно тормошить. Побледневший Гриша сполз с вышки и на негнувшихся ногах поспешил к своей жертве. Присоединившись к Саше, он бессвязно забормотал, что не хотел, просит простить, что пусть тот требует от него что угодно, он все выполнит, только не надо докладывать… Ваня оставался недвижим, даже не дышал.

— Что ты наделал? — пристыдил его Саша. — Угробил парня, да еще просишь не докладывать. Шкура!

Гриша впал в совершенное отчаяние. Ну какой выкуп мог предложить за свою оплошность бедный воспитанник? Он лихорадочно перечислял все ценности, которые подсказывала убогая фантазия мальчишки довоенной поры: кино, мороженое, цирк, значок Осоавиахима, тир, второй завтрак, компот… Услышав последнее слово, жертва вздрогнула. Обрадовавшийся Гриша стал быстро увеличивать число жертвенных компотов, но когда оно достигло семи, в помещение зашел почувствовавший что-то неладное Носорог. Грише пришлось поневоле замолчать, а Ване открыть глаза и встать.

— У вас все в порядке? — подозрительно спросил старшина.

— Так точно! — разом вскричала команда, и тому пришлось удалиться без привычного нагоняя. Он сделал это очень своевременно, ибо Петух как-то подозрительно закудахтал и пустил слезу — сказалось напряжение последней минуты и обида, оттого что над ним так безжалостно пошутили.

— Чего нюни распустил, — прикрикнул на него Саша, — компотов жалко?

Гриша, которому никак не удавалось унять горловую судорожь, только затряс головой, на что Саша махнул рукой и, обратившись к Ване, решительно произнес:

— Все! Начинаем из Петуха делать мужчину.

Ваня пожал плечами, с маршалами не спорят. Но относительно того, как начинать процесс возмужания, у него оставалось недоумение — до сих пор он знал только об одном способе, и то понаслышке. Неужели женщина? Саша подтвердил и стал развивать свою мысль.

— Ты читал Макаренко? — Ваня неопределенно кивнул, литературой такого рода он не увлекался, но признаваться в своей отсталости ему не хотелось. — Нужно, чтобы Гриша поверил в себя, в свои силы, а для этого он должен проявить заботу о ком-то более слабом и беззащитном. Мы познакомим его с Лизкой…

Лиза работала в медпункте на соседней чулочно-прядильной фабрике и принимала участие во всех школьных вечерах. Это была маленькая худенькая девочка в непременном белом берете, из-под которого выглядывала волнистая, уложенная на лбу плойкой челка. Ее парадной формой одежды являлась матроска, в которую наряжалась добрая половина девочек довоенной поры, а на ногах красовались парусиновые, натертые зубным порошком туфельки — никакая взрослая обувь для ее маленьких ножек не годилась.

Лиза служила начальным предметом обожания многих спецов, но, к несчастью, кавалеры очень быстро вырастали, и ей часто приходилось начинать цикл дружеских отношений заново. На очередном танцевальном вечере Саша подошел к ней и попросил в память о былом заняться воспитанием товарища. Протеста не последовало, Лиза всегда была готова к благородной миссии. Она взялась обучить партнера модным танцам, и вскоре новая дружба была скреплена быстрым фокстротом и стаканом газированной воды с малиновым сиропом.

Грише новая подруга очень понравилась. Неизбалованный человеческим вниманием, он всей душой потянулся к недоступному доселе «предмету» любви. В истинность общеизвестного правила: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей», он вследствие малолетства еще не уверовал. Влияние «предмета» любви сказывалось благотворно: Гриша на удивление быстро подогнал обмундирование, сразу превратившись в ловкого солдатика, приобрел уверенность и даже стал более удачливым — несколько самовольных отлучек на свидания прошли незамеченными, ибо даже всевидящий Носорог не ожидал от него такой прыти.

Однако ничто не может быть тайным до конца. Однажды накануне первомайских праздников школа была взбудоражена истошным криком: «Наших бьют!» Во время завтрашней демонстрации воспитанники должны были стоять в оцеплении и обеспечивать благопристойное движение трудовых колонн, поэтому увольнение в город было отменено. Как оказались «наши» за пределами школы, выяснять было недосуг. В таких случаях предписывалось реагировать немедленно, и ничто, даже самые строгие приказы, не могло удержать бросившихся на выручку товарищей. Спецы поспешили к клубу соседней фабрики, где обычно затевались потасовки. Оказавшийся в это время на дежурстве Носорог самолично возглавил поход.

Они подоспели вовремя — кучка воспитанников была зажата в углу танцевального зала и готовилась к отражению атаки местных кавалеров. В первом ряду оборонявшихся с самым решительным видом стоял Гриша, грудью заслонивший свой испуганный «предмет» любви. Старшина громовым голосом скомандовал разойтись.

— Уйди, сука! Не то щас прицелю! — вскричал один из предводителей местных и взмахнул финкой. Старшина ловко заломил ему руку и бросил на пол, после чего остальные предпочли отойти на безопасное расстояние.

— Выходи строиться! — скомандовал старшина и как ни в чем не бывало приказал: — Запевай!

Вечернюю тишину прорезали звонкие голоса:

Стоим на страже

Всегда, всегда!

А если скажет

Страна труда,

Прицелом точным

Врага в упор!

Дальневосточная,

Даешь отпор!

Причем фразы о точном прицеле и отпоре прозвучали особенно звонко.

Коллективная самовольная отлучка, как и само происшествие, оказались вне внимания начальства, старшина об этом не докладывал, поэтому никаких наказаний не последовало, а Носорог приобрел невиданное доселе уважение. В выпускном классе ребята вообще стали мудрее, научились отличать добро от зла и даже с придирчивостью Носорога в какой-то мере смирились. Об их нравственном росте свидетельствует другая история.

В начале учебного года в батарее появился новичок по фамилии Чириков, перевели из другого специального учебного заведения. Повел он себя непривычно, то и дело поминал дядю, занимавшего какой-то важный дипломатический пост в Африке. Хвалиться родней в то время было не принято, поскольку ее ценность к категории твердых валют не принадлежала. Сегодня человек на коне, а завтра объявлен врагом народа и пропадает без следа. Поэтому предпочитали помалкивать. Этот же в полном соответствии с фамилией все время чирикал: мой дядя, мой дядя… Его в конце концов так и стали называть.

Была у этого Дяди странная привычка — спать с натянутой на голову простыней. Однажды во время подъема после мертвого часа дежурный лихо стянул с него простыню и увидел, что тот втихаря уплетает сласти, яблоки и какие-то диковинные фрукты. Его, понятно, подняли на смех, к жмотам отношение было в высшей степени презрительное, а в младших батареях, случалось, устраивали «темную». Так или иначе, к выпуску от такого порока излечивали полностью. Теперь же не знали, как быть, ибо кулаки у ребят налились силою, и последствия «темной» могли быть самыми тяжелыми. Решили на первый раз ограничиться всеобщим осуждением и насмешками.

На уроке литературы, а проходили как раз современный раздел, стали то и дело возникать «гастрономические» образы: «Ешь ананасы, рябчиков жуй…» или вовсе детские: «В Африке бананы, в Африке гориллы…». При этом все поглядывали на тайного обжору, который, впрочем, не подавал явных признаков обиды. Ничего, подумали ребята, мы тебя все равно достанем. Во время учебной стрельбы в тире, когда Дядя послал пулю в «молоко», ему предложили накрыться простыней, тогда, дескать, точно попадешь в «яблочко», а на уроке физкультуры после неудачного для Дяди забега посоветовали питаться для резвости мясом африканских антилоп.

На одном из школьных вечеров стали хвалиться перед приглашенными девчонками собственным любителем чужеземной вкуснятины. Дядя не на шутку рассердился и пожаловался Носорогу. Тот, понятно, стал стыдить своих воспитанников. Упирал на то, что есть неписаные воинские правила — разбираться с такого рода делами самим, а марку заведения не позорить и сора не выносить. Старшина был, разумеется, прав, ребята вину осознали, а потому на донос Дяди не обратили должного внимания.

С той поры Дядя накрываться простыней перестал, поедал свою экзотику в другом месте, но от скверной привычки жмотничать, как выяснилось, не отучился и скоро проявил ее в полной мере.

Только что закончившаяся война с белофиннами показала, что русские войска имеют существенные пробелы в физической подготовке, и на этот счет был издан строгий приказ наркома обороны, предписывающий проводить все занятия с максимальным приближением к боевой обстановке. Началась очередная кампания, в которую включились и военно-учебные заведения. Весной, после майских праздников, батарею подняли по тревоге и устроили марш-бросок. После него предстояло атаковать какую-то высоту, причем со стрельбой, для чего каждому выдали холостые патроны. Марш был тяжелым, перед атакой лежали, едва дыша, казалось, ничто не заставит подняться с земли. Однако все-таки нашли в себе силы и с криком «ура» пошли вперед. А взяв высоту, свалились замертво.

Немного погодя при построении вдруг обнаружили отсутствие Дяди. Пустились на поиски и вскоре нашли его на исходном для атаки рубеже, бледного, даже зеленого, корчащегося от боли в животе. Вокруг краснело множество фантиков от «Столичных» — были такие конфеты с коньячной начинкой. Выходит, когда ребята из последних сил шли в атаку, он лежал здесь и обжирался. Первое естественное сострадание сразу прошло.

Суд был простой и скорый. Поставили жадюгу на ноги и скомандовали:

— По трусу и обжоре — пли!

У кого остались патроны, выстрелили. Дядя жалко улыбнулся и вдруг свалился на землю. Ребятам стало даже страшно, неужели у кого-то оказался настоящий патрон? Но нет, ничего, у того просто подкосились ноги, наверное, от напряжения или, может быть, даже от стыда.

Тем временем появился Носорог, и узнав, в чем дело, набросился на батарею с упреками. Вы, кричал он, недоумки, как могли направить оружие на своего товарища? Кто вас только воспитывал?!

Батарея молчала. Хотя насчет товарища могла поспорить, да и с воспитателем вопросов не возникало. Но ребята Носорога хорошо изучили, тот от возражений очень возбуждался, потому и молчали.

О происшедшем, разумеется, тотчас стало известно наверху, и в школе Дядю с той поры не видели — должно быть, перевели в другое место, может быть, отправили в любимую Африку. Но ребятам и в этот раз не попало. Солдатский телеграф донес, что будто бы начальник школы их даже похвалил: молодцы хлопцы — жлобство пакостнику простили, ябеду тоже, но вот что вместе со всеми в атаку не пошел, простить не смогли…

А по-иному и быть не могло, ибо их так воспитывали.

Время летело быстро, незаметно подошли выпускные экзамены. Для батареи они закончились вполне благополучно, а Ваня едва не дотянул до медали — подвело сочинение, зато по точным наукам он был полным отличником. В общем, аттестат зрелости должны были получить все. Дальше выпускникам предстояло одолеть следующую ступень — окончить артиллерийские училища и стать командирами. Училища, куда направляли по разнарядке, располагались в разных городах. Большинство, конечно, хотело остаться в Ленинграде. Однако особого, всепоглощающего желания зацепиться за родной город не было. Кому-то надоел родительский надзор, кто-то хотел посмотреть мир, кто-то желал радикальных перемен в жизни. Но сейчас все отступало на задний план перед самым важным мероприятием — выпускным вечером.

Хотя армейская жизнь у ребят только начиналась, кое-какие традиции уже были ими усвоены, и в их числе одна из главных: всякую взятую высоту нужно отмечать. И вот друзья решили после выпускного вечера устроить скромное застолье. Опыта в таких делах ни у кого не было, что и сколько брать не знали, да и с финансами было туговато.

Вопрос взялся разрешить Ваня, его прямо-таки распирало от желания применить на практике полученные знания. Спиртной ассортимент ближайшего магазина он стал проверять по специально разработанному критерию: емкость бутылки, умноженную на количество градусов, делил на стоимость. Понятно, что объем и градусы положительно влияли на результат, а стоимость — отрицательно. Оказалось, что наилучшим показателем в этом плане обладает портвейн «777» — интересно, что к такому же выводу, хотя и без строгого научного обоснования, пришли многие трудящиеся страны. Приобретенные загодя две бутылки портвейна-победителя были уложены вместе со стаканами в скромный чемоданчик и спрятаны в клубной раздевалке между верхней одеждой приглашенных гостей. В разгар веселья Ваня принес звякающий вожделенный чемоданчик в условленное место на школьном дворе, где его уже с нетерпением ожидали ребята со своими подругами. И каково же было их негодование, когда при вскрытии чемоданчика оказалось, что бутылки из него исчезли, вместо них лежали несколько рыжих рублевок — их стоимость, а звякающий звук издавали пустые стаканы.

О, какая ругань обрушилась на Носорога! Его причастность к подлой акции сомнений не вызывала. Ведь он накануне проводил с ними беседу, где напоминал о необходимости соблюдения бдительности, поскольку «будут ходить всякие». Подожди же, сказали ребята, мы просто так не сдадимся. Добавили еще несколько рыжих на третью бутылку — гулять так гулять — и решили провести новую операцию уже с помощью Лизы. Теперь ставка делалась на ее малые размеры — кто, дескать, станет подозревать дитя?

Пока дитя выполняло общественное поручение, танцы продолжались. Они стали уже подходить к концу, но посланница все не появлялась. Ясно, что-то случилось, и точно — Ваню вызвали на КПП. Пришел, а там уже Носорог с чемоданчиком. У входа переминалась бедная Лиза с личиком, покрытым красными пятнами — видно, Носорог выдал ей сполна насчет «всяких». Но она держалась стойко, свой «предмет» любви решила не выдавать и назвала первое вспомнившееся имя.

— Ваш? — строго спросил старшина Ваню.

— Наш. — Куда денешься?

Носорог осторожно открыл его — там призывно темнели три бутылки.

— Придете завтра за получением, а пока гуляйте на сухую.

Все ясно — до 24.00 выпускники еще «не созрели», Носорог считает их детьми и несет ответственность, а затем — поступайте, как знаете. Вот ведь какое упрямое непарнокопытное!

За гулянием-провожанием ночь промелькнула незаметно. Легли уже на рассвете и встали поздно. Ваня привел себя в порядок, наскоро перекусил и отправился к Носорогу, приготовившись к строгому наказанию. Подумал: «Хорошо еще, что не в лагере, а то заставил бы корчевать новый пень». Но старшина был настроен миролюбиво. Наверное, осознал, что былая власть кончилась. Просто сказал: рано-де вы вином решили баловаться, для молодого организма это вещь опасная. Может быть, не удержался бы и от более пространного внушения, но тут прибежал кто-то из дежурных и крикнул:

— Товарищ старшина, война!

По радио выступал Молотов.

Ваня схватил чемоданчик и побежал к ребятам, новость касалась их напрямую. О, как хотелось им успеть повоевать с подлым врагом до того, как он будет разбит победоносной Красной Армией, которая, как всем известно, является самой сильной — от тайги до британских морей. Кто-то предложил подать рапорта о направлении на фронт, и они принялись за их составление. А когда написали и стали ждать ответа, вспомнили о боеприпасах в виде трех бутылок портвейна. Теперь сам бог велел выпить за скорую победу!

Так в этот день 22 июня началось их возмужание — с рапортов о немедленной отправке на войну.

Обычно за сдачей экзаменов на аттестат зрелости следовали лагерные сборы, затем отпуск, после которого бывшие школьники должны были разъехаться по училищам. Как будет теперь, никто не ведал, в одном лишь были уверены твердо: об отпуске нужно забыть. На лагерные сборы их все же повезли, но на этот раз проходили они не так, как всегда.

Вчерашних школьников стали гонять по всем правилам солдатской науки, детство кончилось, причем так внезапно, словно на театральном представлении: дан занавес, декорации переменились, и вот уже новое действие. Никаких скидок на малолетство не делалось, и почти каждый день приходилось совершать марш-бросок на полигон в полной выкладке: карабин, подсумок, пара учебных гранат, противогаз, малая саперная лопатка, вещмешок, фляжка… Пить воду, однако, запрещалось. На коротких привалах разрешалось только курить; если уж совсем невмоготу, можно было поднести фляжку и послушать, как внутри нее булькает вода. А лето 41-го года было жаркое, можно даже сказать изнурительное. Гимнастерки дубели от соли, выступавшей вместе с потом. Их приходилось часто стирать, но уже не в прачечной, как раньше, а собственными, пока еще неумелыми руками, и скоро гимнастерки почти у всех стали рваться на спине. Кормежка тоже была странной — каша, снабженная куском селедки. Откуда ее столько выплыло и когда она успела круто просолиться, приходилось только гадать.

Теперь на боеприпасах не экономили, как обычно. Стволы пушек, из которых вели учебную стрельбу, раскалялись и едва успевали остывать за короткую летнюю ночь. У ребят звенело в ушах и глаза слезились от пороховой гари. «Огневые дни», казавшиеся раньше такими желанными, теперь были наполнены изнурительным трудом, и тем, кому удавалось избежать их из-за дежурства или хозяйственных работ, завидовали. Ваня, не чувствуя рук и ног от усталости, еле добирался до соломенного матраца и сразу же забывался тяжелым сном. А в голове продолжали настойчиво звучать одни и те же команды: «По танку, бронебойным, взрыватель… заряд… буссоль… уровень… прицел… Один снаряд, огонь!»

Война с немцами считалась неизбежной, но не такой скорой, и к ней по-настоящему не готовились. На полигоне не смогли даже подготовить мишени, похожие на немецкие танки, обходились обычными фанерными щитами. Ваня и его товарищи рвались на войну, хотя все еще оставались вчерашними школьниками, которым хотелось поскорее отвязаться от надоевшей учебы, и думали они вовсе не о том, чтобы по-настоящему научиться стрелять и приобрести солдатские навыки. Собрали на два «малыша» и с их помощью уговорили плотников из полигонной команды увеличить размеры мишеней, чтобы было легче выполнять нормативы. Проделку заметил Носорог и стал стыдить хитрецов. Его по привычке слушали, но без всякого раскаяния; война, на которую они рвались, должна была списать все.

Вести с фронтов были тревожные, несмотря на то что лишь в малой степени отражали складывающуюся обстановку. По радио передавали сводки Информбюро, перерывы между ними заполнялись бодрыми песнями и рассказами о самоотверженности красноармейцев. Наверное, истинного положения не знало и само школьное начальство, ибо к концу второй недели пребывания юношей в лагерях оно разрешило родственникам навестить молодых воинов. К Ване приехала мама, а к Грише, у которого мамы не было, Лиза. Бедняжка приволокла две огромные сетки с едой (просто удивительно, как она смогла их дотащить), с которыми солдатики расправились в один присест. После этого юная пара, к зависти остальных, отправилась на прогулку по живописным окрестностям Гатчины. Те, кто принимал настоящих родственников, почему-то особой зависти не вызывали.

Увы, больше такой возможности им не предоставляли. Наши войска отступали, и, несмотря на их героическое сопротивление, враг неуклонно приближался. Уже к середине июля немцы оказались в пределах Ленинградской области, а в начале августа начали наступление на красногвардейском направлении. Навстречу им после спешного принятия присяги были брошены и вчерашние спецшкольники.

Их оборонительным рубежом стал Красногвардейский укрепрайон, представлявший собой систему долговременных оборонительных точек — дотов, соединенных ходами сообщений. Эта система тянулась до самой Балтики, но не относилась к объектам первостепенной важности и потому находилась в полузапущенном состоянии. Некоторые участки так и остались необорудованными до конца и средств вооружения не имели. С угрозой немецкого нашествия укрепрайон пришлось срочно приводить в порядок и укомплектовывать огневыми средствами.

Бойцам достался участок в районе деревни Войсковицы. Дот, где приказали обосноваться Ване и его приятелям, оказался в особенно скверном состоянии, он был почти наполовину заполнен мусором и многолетними следами бродящих по здешним местам грибников. Сутки ушли на расчистку, еще сутки на то, чтобы превратить его в огневую точку, пусть даже не особенно долговременную. Новая 45-миллиметровая пушка образца 1938 года, полученная прямо со склада, была в заводской смазке и, должно быть, как и юные артиллеристы, еще не нюхала пороха.

Фронт неуклонно приближался, с запада уже доносились звуки канонады, но новоиспеченные бойцы все еще воспринимали войну по-детски. Пребывание в лагерях и на этом пустынном рубеже не позволило им видеть страдания и боль беженцев, тянувшихся по дорогам, а канонада казалась не более чем летним громом. Повзрослеть им пришлось через несколько дней, когда укрепрайон был подвергнут массовому авиационному налету. Небо почернело от крыльев пикирующих бомбардировщиков. Сколько их было — двадцать, тридцать, сто? Разве сосчитаешь в такой момент?

Через амбразуру, в которую смотрел ствол их жалкой пушечки, были видны эти стаи ревущих птиц, от которых отделялись черные капли и с воем неслись к земле; каждому чудилось, что прямо на него. Бетонная коробка, где они находились, казалась не прочнее яичной скорлупы — попади в нее хоть одна из этих капель, и она разлетится на куски. Осколки железа и комья вздымаемой земли колотили по бетону, он звенел и стонал, как раненое существо. Страх и отчаяние наполняли пространство бетонной коробки. Более всего удручала безысходность, невозможность отразить или хоть каким-то образом ответить стервятникам, ибо укрепрайон на этом участке не располагал зенитными средствами.

Время, казалось, остановилось. Сколько его прошло в этом ужасающем грохоте, никто не знал. Первый естественный страх, преодоленный усилием воли, желанием не показать свою слабость и надеждой, что скоро все кончится, уступил место тупому равнодушию. Такому, какое, верно, овладевает скотиной, покорно шествующей на убой. Юные бойцы были лишены привычки отцов молиться перед смертным часом и получать хоть какое-то нравственное утешение. Впрочем, о смерти никто по-настоящему не думал, им казалось невероятным вдруг лишиться привычного мира — свежего запаха травы, лучезарного неба, шумящего леса. В эти последние минуты их головы были забиты разной чепухой. Ваня вдруг ощутил страшный голод и пожалел, что утром не доел до конца свою порцию этой странной каши, прозванной секретной, потому что никто не знал, из какой крупы она сварена. Саша тупо смотрел на свои запыленные сапоги и с трудом подавлял желание провести по ним бархоткой. А Гриша потихоньку молился своей мадонне — Лизе — и думал о том, что в их последнюю встречу она так и не дала обещания дождаться его победного возвращения с войны. Здесь вместе с ними находился старшина Рогов, проверявший готовность расчета и не успевший покинуть дот до начала авианалета. Он был бледен и все время теребил свои усы, должно быть, в надежде найти спасительный волшебный волосок. Увы, чуду не дано было свершиться, налет продолжался с незатихающей силой.

Первым не выдержал Саша. Будущий маршал никак не мог смириться с ролью пассивного наблюдателя. Он вдруг выхватил наган, которым его вооружили как командира расчета, и бросился на волю, должно быть, полагая, что фашистские асы испугаются этого грозного оружия. Старшина спохватился первым.

— Куда?! — дико заорал он и ухватил беглеца за ногу. Саша уткнулся лицом в ход сообщения и применил другое русское оружие — отборный мат. Вокруг стоял такой грохот, что о его содержании можно было только догадаться. Тут раздался свист очередной бомбы, и старшина, бросившись на Сашу, подмял его под себя. Бомба разорвалась рядом, по стенкам и крыше дота забарабанили осколки. Ваня выглянул из укрытия и увидел, как по неподвижной спине старшины расплывается кровавое пятно. С большим трудом они втащили Рогова внутрь дота. Он был без сознания и громко стонал. Телефонная связь с командиром батареи пока еще действовала, и Ваня, сообщив о ранении старшины, попросил прислать санитара.

Авианалет понемногу стихал. Отбомбившиеся самолеты возвращались на аэродромы. В это время из хода сообщений послышался шум, и в дверном проеме показалась маленькая фигурка. Обитатели дота так и ахнули — Лиза! Оказывается, она на свой страх и риск двинулась к укрепрайону, а потом, предъявив документы, предложила начальству воспользоваться ее медицинскими навыками. В той страшной неразберихе на формальности не обращали внимания, были рады любому добровольному помощнику, и Лизу временно причислили к наспех сформированной санитарной части.

Быстро пришедший в себя от неожиданности Гриша устремился к ней, но Лиза решительно остановила его и принялась за раненого. Она показала удивительную сноровку, мигом разрезала гимнастерку, стала ловко обрабатывать рану маленькими руками и ласково, по-матерински успокаивать стонущего. Со стороны могло бы показаться странным, как эта пичужка хлопочет возле громадного пациента, но здесь сторонних наблюдателей не было, здесь были все свои, даже этот строгий старшина, совсем недавно отчитавший ее у КПП школы.

Раздался зуммер полевой радиостанции — комбат приказал приготовиться к отражению танковой атаки, и почти сразу же донесся гул моторов.

На дальнем конце раскинувшегося перед их рубежом поля показались маленькие темные жучки, за каждым тянулся сизый шлейф. Они быстро увеличивались в размерах, вместе с ними наползал и низкий, тревожный гул. Это двинулись в атаку вражеские танки. Саша все еще не пришел в себя. Он с ужасом смотрел на обездвиженного старшину, постепенно сознавая, что явился главной причиной его ранения, и непроизвольно шептал какие-то слова. Ваня не стал терять времени на его возвращение к командирским обязанностям и решительно скомандовал:

— Орудие к бою!

В памяти автоматически возникла последовательность команд, которую требовалось подавать после подготовки необходимых исходных данных, но тут же дошло, что ничего этого сейчас не нужно — враг быстро приближается и стрелять по нему следует прямой наводкой. Он прильнул к панораме и быстро заработал рычагами.

— Заряжай!

Гриша сноровисто дослал снаряд в казенник пушки.

— Орудие! — скомандовал Ваня и произвел выстрел. К сожалению, неудачный — сказалось волнение. Но постепенно он стал приобретать уверенность, движения сделались расчетливыми, как у тренированного спортсмена.

— Заряжай!..

— Орудие!

По броне вражеского танка посыпались искры.

— Заряжай!..

— Орудие!

Теперь снаряд угодил в гусеницу, и танк развернуло. Далее, как говорится, дело техники — очередной снаряд попал в топливный бак, и танк вспыхнул.

— Плохо стреляем! — оборвал Ваня ликующие возгласы расчета. Так обычно комментировал неудачную стрельбу своих учеников преподаватель по огневой подготовке. Ваня имел в виду большой расход боеприпасов, но на пояснение времени не оставалось — приближалась очередная цель.

— Заряжай!..

— Орудие!

Выстрелы следовали один за другим. Так же сноровисто действовали другие расчеты, на поле боя дымился уже десяток вражеских машин. Не ожидавшие столь крепкого отпора немцы дрогнули, атака захлебнулась, танки стали давать задний ход. Радостные крики заполнили пространство бетонной коробки. Опасность отступила, появилась возможность осмотреться и даже пошутить. Ваня повернулся к склонившейся над старшиной Лизе и хотел было пропеть из популярной в то время песни Дженни:

Если ранили друга,

Перевяжет подруга

Горячие раны его.

Пения, однако, не получилось, удалось произвести нечто хриплое, но Лиза, похоже, поняла и улыбнулась. Воспользовавшись моментом, Гриша с бойким шепотом поспешил к ней. Саша тоже преодолел свою растерянность, ему было неловко за проявленную слабость, и сейчас, продолжая возиться с взрывателями, он издавал бодрые возгласы.

К сожалению, ликовать им пришлось недолго. Снова послышался гул моторов, возвестивший о начале воздушного налета. На этот раз он не воспринимался с первоначальным страхом, сказывались какой-никакой опыт и откуда-то взявшаяся уверенность в собственной неуязвимости. Им и в самом деле повезло, потому что соседний дот был разворочен прямым попаданием бомбы, и ни один из его защитников не уцелел. После налета пришлось отражать новую танковую атаку и опять успешно, хотя огонь наших пушек заметно ослабел.

Затем наступило некоторое затишье. Они не знали, чем это вызвано, ибо даже небольшой боевой опыт не позволял надеяться на столь быстрый разгром сильного врага. А дело объяснялось просто: с выходом на оперативный простор передовые отряды немцев получили приказ не задерживаться у очагов сопротивления. Их предписывалось огибать, оставляя на разгром следующим сзади более мощным группировкам.

Случившееся затишье использовали те, кто оказался в тылу противника, для воссоединения со своими войсками. Красноармейцы выходили израненные, покрытые толстым слоем пыли, с потухшими глазами, еще не верящие в то, что вырвались из ада. С ними удалось отправить раненого старшину, но Лиза сопровождать его решительно отказалась. Отговорилась тем, что она не военнообязанная, присягу не давала и подчиняться приказам не намерена. Спорить с ней не стали, тем более что бой продолжался, и ее помощь еще могла понадобиться.

Где-то около полудня у их дота появилась утомленная женщина, оказавшаяся заведующей детского лагеря. Ей не удалось вывезти часть своих питомцев, и теперь она металась по округе в поисках путей эвакуации. От нее отмахивались, ссылаясь на отсутствие полномочий, советовали обратиться к более высокому начальству. Обезумев от неразберихи и людского безучастия, та была готова упасть в ноги первому встречному.

— Товарищи командиры, помогите, это же дети, — негромко повторяла она, уже не совсем понимая, кто перед ней находится. — У нас нет транспорта, мы не знаем, куда идти. Помогите!

И молодые товарищи командиры решили откликнуться. Приступивший к своим прямым обязанностям Саша попытался связаться с начальством. Попытка оказалась безуспешной. Они не знали, что в ходе очередного авианалета командно-наблюдательный пункт батареи был разрушен, и все его обитатели погибли. Что делать? Решили все-таки помочь ребятишкам и этой измученной женщине. Не станешь же объяснять ей, что сами оказались в неопределенном положении.

— Где ваш личный состав? — спросил у нее Саша. Та недоуменно посмотрела на него, поскольку никак не могла применить это строгое словосочетание к горстке сопливых ребятишек. Потом сообразила, о ком спрашивает юный командир, и пояснила, что дети находятся недалеко, в укрытии. За время ее скитаний это был первый вопрос по существу, и она радостно заговорила, что все, слава богу, живы, но очень устали и хотят пить, потому что жарко, а воду с собой не взяли, да и нести ее было не в чем…

Немного посовещавшись, решили поручить дело спасения детей Лизе, припомнив ее же слова о том, что она присягу не давала и поэтому с позиции может уйти. Пусть, дескать, приведет ребятишек, а мы тем временем свяжемся с командованием и организуем их переправку в тыл.

Не успела Лиза с заведующей отправиться за ребятишками, как с бойцами случилось еще одно происшествие. В окрестностях дота появилась новая группа отступающих, возглавляемая суровым командиром. Увидев юных защитников, тот вдруг напустился на них:

— Это что еще за детский сад? Кто старший?

Саша с достоинством представился.

— Почему здесь?! Недоумки чертовы, немцы вот-вот появятся, а они солнечные ванны принимают…

Саша попытался ему что-то объяснить, но он, измотанный непрерывными боями, постоянным недосыпом, потерей большей части личного состава, не хотел ничего слушать. Это был комок обнаженных нервов, который нуждался в решительной встряске.

— Молчать! Немедленно отходить! Или вы задумали сдаться немцам? Так я вам…

— Это я вам! — громко выкрикнул побелевший от злости Саша и поднес к лицу командира свой наган. Действовал он куда как проворнее, и тому оставалось только метать яростные взгляды. Сашина выходка была поддержана орудийным расчетом, который дружно наставил на командира карабины. Ваня применил более миролюбивую тактику и посоветовал:

— Следуйте далее… Мы выполняем специальное задание…

И у того хватило ума более не пререкаться. В эти часы, на грани жизни и смерти, приходилось иногда действовать исходя из минутной целесообразности, вопреки законам воинской дисциплины, к которой вчерашние школьники еще не имели устойчивой привычки. Кто тут прав, кто виноват? Свой приговор выносила сама жизнь.

Спустя некоторое время появились дети. Они шли в белых панамках, разобравшись по парам и взявшись за руки. Маленькая Лиза, росточком чуть больше своих подопечных, пролагала дорогу, выбирая по возможности безопасный путь. Это оказалось трудновыполнимой задачей. Воронки от бомб, бугорки вздыбленной земли, чадящие машины, вражеские трупы — детские ножки в пыльных сандалиях старательно огибали грозные следы пронесшегося боя. Шествие замыкала заведующая, призывавшая «не вертеться», «не смотреть по сторонам», «не отставать», но на ее команды никто не обращал внимания. Дети шли притихшие, слишком уж много необычного пришлось увидеть им за несколько последних часов.

Гриша на мгновение оторвался от своих обязанностей артиллерийского наблюдателя, чтобы посмотреть на Лизу. Времени для разговора у них не оставалось, только взмахнули на прощанье друг другу рукой. Бойцы грустно проводили детей взглядом — самое время задуматься о собственной судьбе. Но приказа на то, чтобы оставить позицию, у них все еще не было. Да если бы он сейчас и поступил, вряд ли нашлись бы у кого-нибудь силы оставить врагу этот маленький отряд. Однако судьба к детишкам оказалась благосклонной, ибо наступило временное затишье.

Теперь затосковали юные бойцы, сразу вспомнилось, что с утра у них во рту не было ни крошки. Сухой паек им не выдали, поскольку обещали кормить из котла, а где он, этот котел, никто не знал, не иначе как куда-то провалился. Следовало послать за едой, а поскольку в артиллерийском расчете имеются такие специалисты, как подносчик и заряжающий, вопросов с теми, кого направлять за припасами, не возникало.

— Петухов! — строго скомандовал Саша. — Разыскать кухню и доставить сюда обед. В помощь возьми Гаврилова.

Гаврилов — это подносчик снарядов из их расчета, его-то зачем? Саша не стал дожидаться вопроса и пояснил:

— Компотов возьми побольше, по три порции на человека. Скажи, что это нам премия за три подбитых танка.

Оба посланца отправились выполнять приказание. Гриша спешил, помимо голода его гнало желание увидеть Лизу и попрощаться с ней по-человечески.

Добраться до командно-наблюдательного пункта батареи оказалось не просто, поскольку ход сообщения был частично завален. Тогда решили передвигаться по открытой местности, что тоже оказалось не простым делом, ибо вся она была изуродована авиационным налетом и перепахана вражескими снарядами. От командно-наблюдательного пункта батареи ничего не осталось, пришлось углубиться в тыл. Скоро в небольшой рощице им удалось наткнуться на ППП — полевой пункт питания. Его окружала группа красноармейцев. Хорошо, что очередь оказалась небольшой и предъявлять никаких документов не требовалось, ибо наливали всем. Но когда Гриша заикнулся насчет компотов, его подняли на смех. Это, сказали, у мамки спросишь, когда с войны вернешься. Ну, нет так нет.

— А детишек не видали, в панамках?

— Как же, вон твои солдатики, в кустиках сидят и кашу рубают, тоже, однако, без компота.

Гриша поспешил к указанному месту, где и нашел эту самую команду вместе с ее предводительницей, орудующей у большой кастрюли. Дети исправно работали ложками, а некоторые в лучших солдатских традициях просили добавки. Увидев Гришу, Лиза отставила черпак и бросилась к нему. Они взялись за руки и застыли, ничего не говоря, просто смотрели друг на друга. И тут, откуда ни возьмись, появилась заведующая.

— Дети! — закричала она. — Прекращаем есть, вытираем руки и дружно говорим военным дядям спа-си-бо! Лиза! Пересчитайте детей, начинаем готовиться к отъезду, нам выделили машину.

Лиза решительно вскинула голову и сказала, что теперь, когда дети в безопасности, она должна вернуться назад, к бойцам.

— А как же мы? Дети к вам привыкли, и потом, мне одной не справиться. Товарищ командир! — Заведующая умоляюще посмотрела на Гришу. — Пусть Лиза нас не бросает, я ведь сама еле-еле стою на ногах и вряд ли долго выдержу, что тогда будет с ними?

Она вдруг сникла прямо на глазах, так что сразу стало видно, как немолода эта женщина и как она нуждается в поддержке.

Гриша посмотрел на подругу. О, как много хотелось ему сейчас сказать, сколько нежных слов он приготовил ей, но, пересилив это желание, он произнес с неожиданной твердостью:

— Ты нам всем нужна, но детишкам сейчас больше всего. Проводи их и жди, я обязательно вернусь…

Он не позволил себе тратить время на прощание и поспешил к своим ребятам. Меню доставленного обеда, а в особенности отсутствие компота, радости у них не вызвало. Но более всего огорчило известие о разрушении командно-наблюдательного пункта батареи. Что теперь им делать? Приказа на отход не было, пушку на руках не вынесешь, а здесь оставить никак нельзя — дело подсудное. Тем более что линия обороны еще существовала, о чем говорило присутствие соседей слева и справа. В конце концов решили подождать сумерек и направить посыльного к командованию за получением распоряжений. Однако выполнить такое решение не удалось.

Уже под вечер откуда-то издалека донесся глухой рокот. Он мало напоминал звуки недавней вражеской атаки. Ту следовало бы уподобить огромному костру, в котором, однако, можно услышать треск поленьев и увидеть, как они распадаются. Теперь же это был лесной пожар, сплошной вал гудящего огня, поглощающего все отдельные деревья и не оставляющего надежды спастись ничему живому. На красногвардейское направление вышли основные силы 18-й немецкой армии.

Они шли в походных колоннах. Немецкому командованию, должно быть, стало известно об отходе советских войск с некоторых участков Красногвардейского укрепрайона, и серьезного сопротивления здесь не ожидалось. А не представляющие угрозу для немецкой армии мальчики стали деловито готовиться к отражению очередной атаки. Вместе с ними, чуть поодаль, держали оборону такие же неопытные юнцы из Петергофского пехотного училища, а на другом конце — только что брошенные на позиции пожилые ополченцы из Ленинграда. Подобные формирования, лишенные отработанной системы передачи распоряжений командования, оказались в более сложном положении по сравнению с регулярными войсками. Приказ о переходе на новый рубеж обороны к ним своевременно не поступил, оставалось единственное извечное правило, которым руководствовались русские воины во все времена, — стоять насмерть. И они были намерены его выполнить.

Саша звонко скомандовал:

— По колонне, гранатой, взрыватель КГМ-1 без колпачка, прицел 221, один снаряд, огонь!

Граната разорвалась в середине вражеской колонны. Следующая команда была на открытие беглого огня, и расчет заработал в полную силу. Их выстрелы были поддержаны оставшимися на линии соседями. Это было, конечно, не то что утром, но немцы забеспокоились, стали выпрыгивать из остановившихся машин и разворачиваться в цепь. Однако разрозненные выстрелы быстро убедили их в отсутствии сплошной обороны и заставили устремиться в обнаруженные бреши.

Бронетехники у немцев было мало, вся она находилась в передовом отряде, но юным защитникам от этого вышла только беда — из пушки по воробьям, известно, не настреляешься. Теперь основная надежда возлагалась на стрелковое оружие, а точнее, на старый пулемет «максим», установленный у амбразуры в дальнем конце дота. Он и так работал без умолку, словно стараясь достойно исполнить свою последнюю песнь. Но вот подошла к концу и она — пулеметный расчет был уничтожен вражеской гранатой. Немцы осмелели и решительно бросились вперед. Скоро они оказались в непосредственной близости от дота, окружили его. Защитники слышали их злобные голоса, причем с призывами сдаться к ним не обращались. Враги поняли, что здесь русские пощады не запросят и будут стоять до конца.

Какое-то неведомое чутье подсказывало ребятам, что близится решительная минута. Помощи ждать неоткуда, силы для дальнейшей борьбы иссякли. Умом они еще не осознавали, что можно в одно мгновение лишиться этого светлого мира, но в одном были уверены твердо: увидеть торжество врага им не придется. Времени для речей и прощаний не оставалось, Саша повернулся к Грише, взял из его рук очередной снаряд и дал последнюю команду:

— Запевай!

Гриша разогнал пороховой дым, откашлялся и начал:

Солдатушки, бравы ребятушки,

А где ваши гости?

Наши гости фрицы на погосте —

Вот где наши гости!

И когда только успел он сочинить продолжение этой вечной для их батареи песни? Ребята, конечно, поддержали. Однако новый куплет уж очень не соответствовал действительности, ибо галдящие наверху незваные гости были пока еще здесь, а не на отведенном для них месте.

Ваня поднял руку и хриплым голосом начал другую песню, с которой они тоже ходили строем:

Наверх вы, товарищи, все по местам,

Последний парад наступает…

К нему тут же присоединились остальные… Голоса крепли, набирали силу, и враги, окружившие дот, притихли, понимая, что происходит нечто необычное. Саша подошел к нише, где хранился боекомплект…

Прощайте, товарищи, с богом, ура!..

Он резко ткнул взрыватель находившегося в руках снаряда в бетонную стенку. Раздался оглушительный взрыв — вместе со снарядом взорвался и весь боекомплект. На месте дота образовалась огромная воронка, поглотившая защитников и окруживших их врагов.

* * *

Километрах в двадцати западнее Гатчины можно видеть остатки прежнего Красногвардейского укрепрайона. На некоторых дотах установлены мемориальные доски, свидетельствующие о том, что летом 1941 года здесь шли ожесточенные бои с немцами на подступах к Ленинграду. Но большинство укреплений сравнялись с землей — иные разрушены огнем противника, другие взорваны самими защитниками. На этом месте растет густая трава, цветут ромашки, и внешне уже ничто не напоминает о том, как в жару 41-го здесь стонала земля, принимая в свои объятия павших. Но если приникнуть к ней и немного полежать, устремив глаза в небо, то до тебя донесутся звонкие голоса мальчишек.

Не скажет ни камень, ни крест, где легли

Во славу мы русского флага…

Они проникнут в тебя сквозь неумолчный звон лета и напряженное гудение мохнатых шмелей, сквозь звуки жизни, за которую они сложили юные головы…

Ах, друзья мои кадеты!

Суворовское училище занимало добрую половину городского квартала. Приземистое старинное здание, широко раскинув крылья, охватывало просторный двор. В глубине его за толстыми стволами вековых каштанов виднелся главный вход, охраняемый двумя трехдюймовыми пушками. Они смотрели на бывшую главную площадь, превращенную теперь в огромный пустырь, где добывался строительный камень, — время от времени там бухали взрывы, и в училище позвякивали стекла. До недавней поры внешний мир только тем о себе и напоминал. Лишь после того как исполнилось четырнадцать лет, в нем стали различаться тонкие голоса и дробный топот девчонок, бегущих в соседнюю школу.

Но как бы властно ни заявляла о себе природа, затворническая жизнь мало способствовала развитию этого направления. Более важным следствием мужания явились первые попытки задуматься о своем месте в жизни и превратить осмысленные отвлеченности в конкретные поступки. В них все явственнее проявлялись личности взрослеющих мальчиков, подобно тому как оживает при акварельной раскраске начальный черно-белый набросок.

Молодой мозг бурлил, открывал новые истины, искал и находил кумиров среди литературных героев, осмелившихся бросить вызов обыденности. Печорин, Базаров, Рахметов властвовали над юношескими умами более, чем страдающие от любовного недуга высокомерные франты из прошлого или простые героические современники. Переполненные новыми, неожиданными мыслями, юноши не могли таиться и чутко прислушивались к резонансным отзвукам. Пришла пора для настоящей дружбы — верного признака созревающей души.

Нельзя сказать, чтобы это чувство было им совсем неведомо. Они пришли сюда десятилетними пацанами и уже долго жили вместе. В училище более всего почитались сила и ловкость, поэтому сначала выделились те, кого природа щедро оделила этими качествами с рождения. Добившиеся внимания лидеров отплачивали им преданностью и полнейшей самоотверженностью, но ничего более предложить не могли, а в дружбе так важно равноправие! Только теперь, с обретением собственного достоинства, они стали внимательно приглядываться друг к другу.

Их было трое друзей, и каждый имел свои принципы.

Самым выдающимся по праву считался Алик Новиков. У него была большая голова, что вызывало немалые трудности в подборе фуражки. Умное лицо восточного типа дало основание для прозвища Алишер, после просмотра кинофильма об узбекском мудреце и поэте. Новиков обладал поистине железной логикой, дававшей возможность объяснять непонятные явления и находить неопровержимые аргументы в споре, отличался безукоризненной честностью, независимостью суждений и каким-то врожденным чувством справедливости, поэтому привлекался для разрешения товарищеских конфликтов. Роль миротворца Алишер исполнял охотно, ибо в будущем хотел посвятить себя военной юриспруденции. Среди ребят, почти поголовно мечтающих стать летчиками, это намерение не вызывало ни понимания, ни симпатии. Но что за дело? Алишер мало считался с общепринятыми суждениями и на все имел свое особой мнение. Его главный принцип — говорить правду и только правду — был вырезан на ластике в виде латинского выражения: Vitam impredo vero.[4] Этой печаткой помечались все его бумаги. Алишер вообще был неравнодушен к латыни и часто произносил ее чеканные мудрости.

Вторым был отличник Сережа Ильин — красивый блондин с румянцем во все щеки. Со своими выглаженными брюками, аккуратно заправленной кроватью, идеальным порядком в тумбочке, вовремя сделанными уроками, чистенькими, без единой помарочки тетрадками, он вообще мог обходиться без всякий принципов, но они у него были, в том числе и такой опасный, как говорить всегда то, что думаешь. Правда, этот принцип никогда не доставлял ему неприятностей, ибо думал Сережа всегда правильно.

Третий, Женя Ветров, отличался здравой смекалкой и желанием что-нибудь мастерить. Это была увлекающаяся натура. Он то объявлял себя женоненавистником и избегал всякого знакомства с девчонками, то начинал решительно бороться со шпаргалками, то пытался внести усовершенствования в уставной военный быт. Периоды увлечений не отличались продолжительностью, но более строгого ревнителя очередного принципа в это время не существовало.

Алишер и Женя учились в одном отделении. Офицером-воспитателем у них был капитан Семен Осипович Кратов по прозвищу Сократ, что прямо следовало из его раскудрявленной росписи. Правда, на своего соименника тот походил мало, ибо имел узкий лоб, густую иссиня-черную шевелюру и мудростью не отличался, скорее даже наоборот. Насмешкам подвергалось не само по себе данное обстоятельство, а то, что для его сокрытия он прибегал к вычурной речи и обильно оснащал «культурными» словами свои не совсем грамотные выражения. На уроке военной подготовки им ставилась, к примеру, цель занятия «добиться осуществления выхода из строя и постановки себя в строй», а при объяснении принципа работы автоматического оружия утверждалось, что «затвор возвертается в исходное состояние после проведения мероприятий по воспламенению порохового заряда». Сократ разговаривал с методичной угрюмостью, никогда не улыбался и, должно быть, нарочно лишал себя возможности обратить в шутку какую-нибудь явную оговорку, но достиг противоположного результата: его выступления не принимались всерьез, их смысл проходил мимо обостренного внимания проказников, стремящихся непременно выудить очередную хохму и пополнить ведущийся в отделении журнал «Беседы Сократа».

Ветров, основатель журнала, активно способствовал неожиданной славе своего воспитателя. Алишер же был настроен снисходительно и считал, что косноязычие Сократа свидетельствует не об отсутствии ума, а лишь о недостатке образования.

— Представь себе деревенского парня, которого наскоро обучили на трехмесячных курсах и отправили воевать. Скажи, было ли у него время учиться или хотя бы читать книжки?

— Пусть наверстывает теперь, — спорил Ветров, — путем задействования учебных пособий при проведении познания…

— Может быть, и наверстывает, мы с тобой не знаем.

Алишер был недалек от истины. Кратов уже второй год учился в вечерней школе при доме офицеров. Поступить его туда заставил случай, происшедший в ту пору, когда он командовал еще прежним выпускным классом. Там были крепкие молодцы, учившиеся с первого, 1943 года. Со многими из них, невольными переростками, у Кратова сложились поначалу доверительные отношения, но сохранить их обе стороны не смогли, одна по великовозрастной глупости, другая по недостатку опыта. Однажды на самоподготовке в отделении затеялся спор, дело дошло до крика, так что пришлось вмешаться дежурившему по училищу Кратову. Он долго увещевал своих воспитанников и все пытался выяснить причину спора. Класс загадочно молчал.

— Про что так громко спорите, про что? — не отставал Кратов.

— Про-ту-бе-ран-цы, — четко выговорил Ленька Дорохов единственное, что осталось у него после сегодняшнего урока астрономии.

— Про что? — не понял Кратов.

— Про то, что всем выдали, а нам опять не хватило, знают, что вы на дежурстве, что постоять за нас некому, вот и расхватали, а нам, детям войны, опять мерзнуть…

Претензии выглядели справедливыми, и Кратов нахмурился.

— Идите к старшине и узнайте.

— Что узнать?

— Когда выдадут.

— Что выдадут?

— Ну эти…

— Что эти? — смотрело наглым взором дитя войны.

— Буранцы, — буркнул Кратов, и класс удовлетворенно покатился со смеха.

История быстро вышла за пределы отделения и стала известной даже руководству училища. Кратова особенно не ругали, но настоятельно посоветовали повышать свой образовательный уровень и пересмотреть отношения с воспитанниками. Тот был исполнительным офицером и принял совет как приказ — сразу же подал заявление в вечернюю школу и стал сугубо официален. И то, и другое давалось ему с трудом, особенно учеба, которую он, опасаясь насмешек, тщательно скрывал. Тайна лишала его возможности заглядывать в учебники на службе, а иного провождения времени он не знал. Лишь иногда для ликвидации накопившихся задолженностей он исчезал на пару дней, обычно в субботу и воскресенье. Его заинтригованные питомцы пытались докопаться до истины, но дальше примитивных представлений об офицерской жизни не шли и по понедельникам внимательно рассматривали сократовское лицо, старясь отыскать на нем следы мужских удовольствий. Старания, однако, были тщетными.

Заканчивалась благословенная послевоенная пора, когда в народе сохранялось военное братство и относительная свобода действий. У малочисленных чиновников еще недоставало сил на мелочную регламентацию, люди знали, что возвращение к нормальной жизни зависит не от закупки товаров за рубежом, а только от них самих, потому трудились, не жалея сил. Энтузиазм и здравый смысл позволили в невиданно короткие сроки восстановить народное хозяйство. Правда, временами над страной разражались идеологические грозы, но для глубокой провинции они были не более чем отдаленными раскатами грома. Это там, в центре, где вили осиные гнезда космополиты, а мушки-дрозофилы ползали чуть ли не в каждой пробирке, молнии попадали в живых людей, и наглядные примеры безжалостно растоптанного дела наводили на тени сомнений. В провинции же по-прежнему верили в силу печатного слова и постановлений, тем более освященных великими именами. А вера предполагает высокую нравственность. Хотя город кишел множеством всяческих шалманов и спиртное задешево продавалось на каждом углу, пьяные замечались разве среди катящихся на тележках безногих гвардейцев. Нет, подозревать в таком низменном пороке офицера училища не приходило в голову даже самым изощренным выдумщикам. Тут непременно должно быть что-то другое.

Впервые эта мысль возникла у Ветрова во время подпольного чтения «Королевы Марго». Читать художественную литературу на самоподготовке категорически воспрещалось, даже если сделаны все уроки, но Жене удавалось обманывать бдительность Сократа. На поверхности его парты была прорезана щель, а с внутренней стороны приделан ящичек, куда помещалась раскрытая книга. Причем, если поднималась откидная крышка, книга втягивалась в глубь парты, а щель автоматически закрывалась изнутри освобожденной планкой. Следовало только покрепче стукнуть крышкой, чтобы заглушить работу таинственного механизма. Именно так и поступал Сократ, любивший внезапно заглядывать в чрево парт, но ему и в голову не приходило, что посторонний предмет может находиться в верхней, скрытой от глаз внутренности, и тайник долгое время давал возможность читать вне очереди самые интересные книги.

— А я знаю! — воскликнул Женя, едва дождавшись, когда Сократ выйдет из класса на перерыве. — Я знаю, зачем время от времени убывает наше величество. У него есть младенец, запретный плод несчастной любви.

Послышались возгласы сомнения — тридцатилетний Кратов казался старым для таких проказ. Ветров не согласился и в доказательство своей правоты сообщил, что настоящий Сократ женился на молоденькой девице аж в сорок лет. В конце концов гипотезу решили проверить. Едва начался следующий час, Сократа засыпали вопросами о жизни грудных детей — чем болеют, долго ли вскармливаются молоком, когда прорезаются зубы. Тот покраснел, что-то пробурчал насчет поноса и приказал прекратить посторонние разговоры. Все это выглядело довольно подозрительным, и следствие в данном направлении решили продолжить.

Как-то в пятницу, накануне очередного таинственного исчезновения Сократа, в училище состоялся митинг по случаю подписки на государственный заем. День выдался погожий, и личный состав собрался во дворе перед центральным входом — там на лестничной площадке между пушками была установлена трибуна. Начальник политотдела зачитал постановление Совета министров и предоставил слово преподавателю истории майору Зайкину — знаменитому училищному оратору. В обычной жизни это был невзрачный сухопарый человек с лицом какого-то представителя из отряда воробьиных и тонким, немного надтреснутым голосом. На трибуне, однако, с ним прямо на глазах происходило чудесное преображение. Первые слова он произносил негромко, в своей обычной манере, потом голос его крепнул, тонкие звуки приобретали стальной оттенок, а надтреснутость превращалась в раскатистые басы. Покачивания, сначала едва заметные, все более увеличивали размах, фигура то съеживалась до невидимости, то вдруг вырастала в стремительном порыве и нависала над слушателями. Это ораторское чудо, как и всякое настоящее искусство, имело многих почитателей, и Зайкина слушали с удовольствием, независимо от темы выступления.

Он взошел на трибуну, как на капитанский мостик, оглядел с тонким прищуром притихшую команду и бросил первые слова:

— Великий вождь и учитель прогрессивного человечества…

Потом после небольшой паузы усилил нажим:

— …прозорливый стратег и великий кормчий коммунизма…

Снова помолчал, как бы прислушиваясь и оценивая, чего не хватает, прибавил ликования:

— …непревзойденный корифей науки…

Голос будто зазвенел литаврами:

— …гениальнейший полководец всех времен и народов…

И уже с ни с чем не сдерживаемым восторгом провозгласил:

— …мудрый учитель и лучший друг советской молодежи, генералиссимус Иосиф Виссарионович Сталин…

Казалось, что судно, набравшее полный разбег, взобралось на крутой гребень и вот-вот оторвется от хляби, но капитан осторожно возвратил его в основание новой волны и спокойно закончил предложение:

— …подписал постановление о новом государственном займе развития народного хозяйства нашей страны.

Слушатели радостно перевели дух, а Зайкин начал взбираться на новый гребень:

— Это постановление — акт величайшего доверия вождя к своему народу, ко всем советским людям. Прислушайтесь, как весело гудят ожившие заводы, как яростно клокочут воды возрожденных гидроэлектростанций, каким радостным детским смехом наполнены поднятые из руин города…

Зайкин сделал паузу, и тишина наполнилась городскими звуками.

— …А там, вдали, — теперь он напоминал впередсмотрящего, вглядывающегося в кромку неведомой земли, — зримо сияют остроконечные вершины коммунизма, заветной мечты многострадального человечества. Велики наши свершения и грандиозны планы, а все это требует немалых средств. Есть ли они у нас?

Зайкин снова возвысил голос почти до предела и затем бросил в звенящую тишину как нечто само собой разумеющееся:

— Безусловно, есть. Необъятны просторы нашей Родины, плодородны нивы, обильны воды, богаты недра. В наше народное хозяйство за последнее пятилетие вложено около пятисот миллиардов рублей. Много это или мало? Таким количеством, если класть рубль к рублю, можно выложить расстояние от Земли до Луны! До Луны!

Тут многие непроизвольно обратили лица к синеве, где пролегала эта рублевая трасса.

— Тогда спрашивается, может ли государство при этаком богатстве обойтись без нашей скромной помощи? Безусловно, может. Зачем же в таком случае оно обращается к нам?

Снова наступила тишина, только начальник политотдела тревожно шевельнулся: что за странная постановка вопроса?

— Здесь-то и заключается мудрость нашего гениального вождя! — не дал обостриться тревоге Зайкин. — Он хочет сделать каждого человека причастным к торжеству общего дела. Ведь государство с помощью облигаций вступает в прямые финансовые отношения с каждым желающим, поднимает его до своего уровня, делает в какой-то степени деятелем государственного масштаба. Государственного! В этом возвеличивании человека труда и есть политический смысл подписной кампании, ибо, как учит товарищ Сталин, из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим капиталом являются люди, кадры. Можно ли после познания истинного смысла подписанного вождем постановления не оправдать его доверия?

Здесь настало время для громогласного призыва к активному участию в новой кампании, но Зайкин не унижался до банальностей. Его дело — заложить идеологический фундамент и предоставить другим под застройку. Он со значением оглядел слушателей, как бы давая понять, что ответ на заданный вопрос очевиден, и закончил непременным экскурсом в историю:

— Тесей, сын царя Эгея, одолел злобного Минотавра, но он вечно блуждал бы во тьме лабиринта, если бы не имел путеводной нити Ариадны. Для нас такой путеводной нитью служат указания товарища Сталина. Будем же неуклонно следовать им по пути к лучезарному будущему!

Зайкина наградили шумными аплодисментами, он сошел с трибуны и почти сразу же обрел обычную безликость. За ним стал нудно читать речь по бумажке старшина Сердюк из пятой роты. Имел он недобрую славу. Был известен чрезвычайной скаредностью, например выдавал нитки на подшивку подворотничков, отмеряя их по линейке, но еще более — зловредностью, границы которой далеко выходили за скромные обязанности старшины роты. Говорили, что до училища он служил в каких-то органах, то ли НКВД, то ли СМЕРШ, во всяком случае, таких, при упоминании которых принято невольно снижать голос. Прежняя служба наложила отпечаток на его отношения с воспитанниками: он устраивал засады на самовольщиков, делал внезапные обыски на предмет выявления курильщиков, проводил долгие допросы нарушителей. В память о прошлой службе у него сохранился именной миноискатель, с которым он в первое время часто ходил по училищным окрестностям в надежде наткнуться на следы вражеских лазутчиков и диверсантов. Понятно, что суворовцы платили ему активной нелюбовью, а сейчас демонстративно не слушали. Лишь Зайкин изображал подчеркнутое внимание и аплодировал громче других.

Затем говорил помощник начальника политотдела по комсомолу лейтенант Беляков. Его тоже никто не слушал. Причина такого пренебрежения для питомцев Кратова не требовала объяснений: он был у них когда-то помощником офицера-воспитателя и запомнился вздорным характером да еще красными щегольскими сапожками, давшими прозвище — Гусек. К счастью, у него не было возможности проявляться в полной мере. Он хорошо рисовал и часто привлекался для оформительских работ. Особенно ему удавались копии творений художников Кравченко и Решетникова, поговаривали даже, что он пишет собственную картину «Сталин под Ржевом», в которой вождь будет изображен рядом с орудием, стреляющим прямой наводкой. Словно в подтверждение таких разговоров он скоро исчез, но спустя некоторое время появился снова, уже лейтенантом — художник, видимо, из него не состоялся и уступил место комсомольскому работнику.

Гусек был суетлив и подвижен, как ртуть, и с такой же легкостью относился ко всякому делу. Прибежит, скажем, на собрание и сразу же начинает томиться, сучить своими маленькими ножками (красных сапожек уже не носил, с формой стало построже), потом не выдержит, бросит несколько общих фраз и сбежит — ему-де еще на три собрания надо поспеть. Рядовых комсомольцев не замечал в упор, не мог запомнить ни одной фамилии и не разговаривал, разве что прочтет стихотворную строчку и спросит: кто написал? Читал обычно из Маяковского или Светлова, так что ребята скоро научились отвечать безошибочно. Зато комсомольских секретарей признавал издали. Улыбается, тянет руку — как дела? Тот, кто неопытный, начинает рассказывать, а Гусек уже завидел другого, бежит навстречу — как дела? Особенно скор он оказался на комсомольские почины, чуть что, призыв напишет, а там и с рапортом подоспеет.

Сейчас Гусек закатывался в привычном раже: «Мы все в едином порыве», «Коммунизм — это молодость мира», «Тебе, Родина, — жар молодых сердец». Перешел на стройки коммунизма, помянул блюминги, тюбинги, слябинги и шагающие экскаваторы, а в конце речи, говоря об указаниях вождя, осмелился уточнить Зайкина: «Для нас, молодых, это не нить, а яркая путеводная звезда!» Ну да это уточнение показалось жалким даже суворовцам самой младшей роты.

Тут объявили незнакомую фамилию, и на трибуне появился дядя Вася из училищной мастерской — он, должно быть, обеспечивал представительство рабочего класса. Дядя Вася был известен тем, что умел все на свете: сколотить шкаф и украсить его затейливой резьбой, выточить сложную деталь, запустить двигатель, сшить сапоги, переплести книгу, починить конскую сбрую. Словом, это был мастер на все руки, несмотря на то что в наличии у него была всего одна рука — вторую он потерял в 43-м году при форсировании Днепра. Ветров любил захаживать к нему в мастерскую, пахнущую свежей стружкой и сыромятной кожей, смотреть на работу умной руки и подручника, как называл дядя Вася искусно сделанный им самим протез. Секретов он не держал и поощрял всякое мальчишеское любопытство: сунет рубанок — строгай, только не поранься.

— Вот стоишь и думаешь: зачем мне, будущему ахвицеру, все это, — поучал он какого-нибудь карапуза. — Сяду я на коня и начну перед девками гарцевать. Ну! Так я тебе скажу: нет большей радости, как своими руками чтой-то исделать или погиблую вещь людям вернуть. А как же! Человек живет и вещь оставляет. Больше исделал, больше оставил. Человека нету, а вещь служит, о нем напоминает. Раньше-то, знашь, какие мастера бывали? Ну! Струмент слабый, образованиев никаких, а как ухищрялись, не чета теперешним.

Сколько раз потом вспоминал его Ветров, слыша, как «теперешние» цедят сквозь зубы: «Не ремонтируем, деталей нет, вещь нестандартная…» Дядя Вася любой нестандартности только радовался, она была для него что брусок для жала — только сильней острила.

— Не горазд я речи говорить, — начал он, — но начальство просило. Много зла немец на нашей земле сотворил, особливо вначале. Потом-то недосуг было — спешил, бежал, кровавым потом утирался, да и уже все порушено было. Шел я по земле, как ослобонили — ну! Одни трубья, под ногами бурялом — век, думал, не отстроиться. А и десяти лет не прошло, как отстроились. Выходит, деньги наши, которы в заем отдавали, на дело пошли… Опять же под 1 марта репродукторы с ночи втыкаем, сообщений о снижении цен ждем — приучили. Потому я на новый заем согласный, раз такое дело, значит…

Он собрался покинуть трибуну, но, что-то вспомнив, остановился.

— Тут говорилось, что за малостью наши деньги государству вроде не очень нужны. Тут я не согласный. В общем деле рази знаешь, какой рупь самый нужный? Гляньте сюды, — указал он на каменную арку над въездными воротами, — тута тысяча кирпичей, а свод на одном держится. Может, мой рупь и будет самым главным. Потому, значит, получку на это дело кладу и пенсию туда ж. От нее все одно рука не отрастет…

Хлопали ему громче и больше всех.

Митинг закончился, но еще долго обсуждался. На самоподготовке Кратова забросали вопросами про блюминги и слябинги, настырный Лабутенко допытывался, как шагает экскаватор, Ветров интересовался судьбой Минотавра. Сократ хмурился и наконец приказал прекратить посторонние разговоры:

— Сначала выполните домашнее задание, а потом говорите про свои слюбинги.

Класс отозвался смешками. Витька Седов, недавно назначенный старшим отделения и получивший звание вице-сержанта, вертелся в разные стороны и пытался утихомирить:

— Тише, ребята, ну что вы все набросились? Читайте книжки.

Он уже предвкушал передачу в свои руки двухдневной власти и примеривался к браздам провления. Потом решил перевести разговор в более спокойное русло и поднял руку:

— Товарищ капитан, а мы будем подписываться на заем?

Сократ поднял брови:

— Это с каких же доходов? Подписку осуществляют те, кто получает денежное довольствие.

— А как же Гусек… виноват, лейтенант Беляков говорил про комсомольский долг, что мы должны все, как один?

— Он говорил про тех, кто получает денежное довольствие, — упрямо повторил Сократ. — Ваш долг — хорошо учиться и обеспечивать своевременное выполнение домашних заданий. Получите звание лейтенанта и будете осуществлять. — Помолчал и ехидно добавил: — Хотите сразу, с места в карьеру.

Класс снова захихикал, а Ветров потянулся к журналу, чтобы записать для потомков новую сократовскую мысль.

После ужина началась подготовка к общеучилищной вечерней поверке, которая всегда проходила по пятницам. Выкроив несколько минут, друзья сошлись вместе, чтобы обменяться впечатлениями минувшего дня, и Сережа похвалился, что по результатом проверки учебного отдела их отделение снова заняло первое место.

«Повезло ребятам с папой, не то что нам с Сократом», — подумал Женя, но развивать свою мысль не стал — раздались команды для построения.

Через некоторое время весь личный состав: суворовцы со своими офицерами, преподаватели, офицеры учебного отдела и разных служб выстроились во дворе на строго определенных местах. Ритуал был один и тот же. Сначала докладывалось о наличии личного состава, потом отдавался рапорт начальнику училища генералу Клименко. Это был рыхлый полный человек, тяжело переставлявший «елочкой» больные ноги. Приняв рапорт, он делал несколько шагов и говорил, растягивая последний слог:

— Здравствуйте, товарисчи-и!

Ответ, каким бы ни был дружным, никогда не удовлетворял генерала, он здоровался снова и снова, пока наконец после пятого или шестого раза не произносил:

— Оце гарно… — и махал рукою. На языке строевого устава это означало «вольно». Наступало время для генеральского слова.

Говорить Клименко любил и умел. Простонародная манера его речи в сочетании с украинским акцентом давала возможность изрекать вольности, мало сообразуемые с правилами литературного языка. Хотя последним он владел не хуже родного. Как-то, придя на урок литературы в третью роту, он принялся читать наизусть «Евгения Онегина», которого как раз проходили, причем читал на чисто русском языке и даже букву «г» произносил на старопетербургский манер без малейшей южной мягкости.

Многочисленные случаи давали возможность убедиться в его разносторонних знаниях. На уроке математики, например, он мог предложить новый вариант доказательства теоремы о равнобедренном треугольнике. Шествуя по коридору, он выуживал какого-нибудь прижавшего к стене «хлопчика» и спрашивал его о дате второго похода Святослава или Кючук-Кайнарджийского мира. Провести его по этой части никому не удавалось. А на одном уроке иностранного языка он вдруг решил внести свой вклад в борьбу с космополитизмом и утверждал о славянском происхождении английского языка. Англичанка Шапиро недоуменно хлопала своими черными навыкате глазами, а Клименко убеждал:

— Как по-ихнему хибара будет?

— A hat, — отвечала она в классической манере, — а hat…

— Слухайте, слухайте, — радовался генерал, — хат — це ж украинська хата. Или форест, шо такэ?

— Лес! — дружно ответствовал класс.

— Вирно, да тильки цей лис с нашего хворосту зроблен.

В своих выступлениях на вечерней поверке он подводил недельные итоги, отмечал полезные начинания, определял передовые отделения и предоставлял им право открыть прохождение торжественным маршем в конце церемонии. Почти всегда это перемежалось с поучительными военными историями или боевыми эпизодами. С недавнего времени он взял за правило рассказывать о каком-либо роде войск и наделял отличившихся его характерными чертами. Те, кто проявил себя в борьбе с колорадским жуком в училищном ботаническом саду, «давили цыи подарунки дяди Сэма, як наши славны танкисты фашистских гадов под Корсунь-Шевченковским», а победители последнего марш-броска «обошли усих, бо лэтили, як сталинськи сокилы».

После исполнения «Зари» на исходное положение для прохождения торжественным маршем двинулось отделение Сережи Ильина. Он сосредоточенно шагал в первой шеренге, всем своим видом показывая, что более привычного дела для него не существует.

В эту ночь питомцы Кратова долго не могли уснуть. Сначала занимались обычными делами: кто-то брызгал на брюки и устраивал их под простыню, готовясь к завтрашнему увольнению; кто-то обсуждал события минувшего дня; Мишка Голубев хрустел сухарями, которые в больших количествах приготовлял из остатков столовского хлеба; Степа Лабутенко рассказывал очередной анекдот из новой интернациональной серии; Седов с деловым видом что-то заносил в записную книжку. Уже с разных концов спальни стал доноситься мерный сап, когда Иван Строев, безотрывно полирующий суконкой бляху ремня, вспомнил про высокорослых ребят первого отделения:

— Наши слоны опять впереди всех топали.

— Что, завидки взяли? — съехидничал Ветров.

— Была охота! Если захотеть, мы бы тоже смогли.

— С нашим Сократом мы вряд ли что-нибудь сможем.

— При чем тут Сократ? — потянулся Алишер. — Дело, братцы, не в бабине…

Иван подышал на бляху и сказал:

— Разве мы хуже всех?

Алишер спокойно ответил:

— Нет, не хуже, но на то, чтобы пойти впереди всех, не потянем.

— Почему?

— Потому что для этого нужно сделать что-то особенное, а мы не любим напрягаться.

— Что, например?

— Например, всем сдать нормы ГТО, — вклинился Ветров.

— Ну, ты даешь! — воскликнул Иван и яростно плюнул на бляху — с нормами ГТО у него был полнейший завал.

— По этому поводу есть анекдот, — оживился Степа, — поспорили американец, француз и русский, кто из них самый быстрый…

— Да подожди ты, — оборвал его Седов, — давайте что-нибудь придумаем.

— Женька уже предложил, — сказал Алишер, — а можно еще всем стать отличниками или выиграть спартакиаду.

— Да нет, тут мы действительно не потянем, нужно что-то попроще.

— Лучше всего клад найти, — мечтательно проговорил Иван, у которого страсть к блестящему металлу была в крови — его дядя был какой-то шишкой в министерстве финансов, — сдали бы государству этак миллиончиков десять…

— Дорого выйдет торжественный марш, лучше совсем не сдавать.

— Дура, это ж подсудное дело! А если по-честному, то двадцать пять процентов законно наших. Два с половиной миллиона, по сто тысяч на каждого. Если положить на бессрочный вклад, три процента годовых — три тысячи в год на брата, или 250 рублей в месяц.

— Дошли! — воскликнул Алишер. — Зачем рантье офицерские погоны? Нужно тогда вообще прекратить учебу.

Ветров зевнул и голосом Сократа сказал:

— Ты хочешь сразу с места в карьеру.

— Придумал! — радостно вскричал Седов. — Нам нужно подписаться на заем. Выступить с инициативой.

— Это с каких же доходов? Подписку осуществляют те, кто получает денежное удовольствие, — напомнил Женя тем же голосом.

— Брось ты, — отмахнулся Седов. — Что мы, жлобы какие? Попросим из дома, пусть вышлют по пятьдесят-сто… Тоже мне деньги, лишний раз конфет не купишь…

После упоминания о жлобстве ребята осторожно молчали, лишь Алишер напомнил, что Сократ запретил делать это, и нечего лезть на рожон. Но Седов не хотел расставаться с придумкой и убежденно продолжил:

— Дело провернем, пока власть в наших руках. Поставим Сократа перед свершившимся фактом, проинформируем Гуська про почин, тот живо ухватится.

— Скажем: вот нажарили молодыми сердцами на комсомольский слюбинг, — усмехнулся Ветров и заключил: — Ерунда!

— У тебя все ерунда, — с неожиданной злостью сказал Строев, — легче всего ехидничать и зубы скалить.

— Есть анекдот, — снова возник Степа, — русский колет дрова и гыкает. Еврей его спрашивает: зачем гыкаешь? «Так легче», — отвечает тот. «Тогда давай я гыкать буду», — предлагает еврей.

— Знаешь, кто клинопись расшифровал? — спросил Ветров.

— Какой-то немец, а что?

— А то, что твой анекдот был клинописью выбит. Не помню только, в третьем или втором тысячелетии до нашей эры.

— Да заткнитесь вы! — прикрикнул Седов. — Давайте о деле.

— Я — за! — воскликнул Седов.

— И я! — сказал из своего угла Голубев.

— А я — против, — твердо произнес Алишер, — у меня нет денег.

— Особо нуждающихся не привлекаем. А ты, Лабутя?

— «Я как все», — сказал японец и сделал вид, будто совершает харакири.

— Ясно, тогда узнаем, как думают все. Будите! — приказал Седов и ткнул в бок сопящего соседа.

Вскоре спальня зашумела возбужденными голосами. Привлеченный шумом, прибежал дневальный, за ним дежурный по роте. На них не обращали внимания. Седов заносил в свой блокнот фамилии и сумму подписки. Те, кто уже успел заснуть, медленно приходили в себя, а когда до них доходило, в чем дело, недовольно бурчали и откидывались на подушки. Настойчивый Седов с группой единомышленников принимался за разъяснительную работу, и многие вскоре поняли, что лучше всего согласиться. Список «добровольцев» рос довольно быстро.

— Атас! Дежурный по училищу! — запоздало предупредил кто-то, и в спальню стремительно вошел майор Мамедов, командир отличившейся сегодня пятой роты.

— Зачем шум? Зачем свет после отбоя? — сердито выкрикнул он.

Спальня молчала, демонстрируя редкую дисциплинированность: все, как требовалось правилами поведения, лежали на правом боку, правая рука под головой, левая — поверх одеяла. Кто-то неумело изображал храп.

— Молчите? Не хотите разговаривать со старшими лежа? Придется сыграть вам подъем…

Седов опередил ненавистную команду и проговорил:

— Мы осуществляли комсомольский почин.

Его ехидно поддержали:

— Хотим шагать в ногу со всем народом…

Ветров не удержался и добавил:

— …к остроконечным вершинам коммунизма.

— Прекратить говорить! — строго сказал Мамедов. — Если услышу хоть одно слово, будете шагать в ногу, но не с народом, а одни, вокруг училища.

Он потушил свет и вышел.

— Продолжим, — сказал упрямый Седов, вынимая из-под подушки электрический фонарик, — в списке семнадцать человек. Общая сумма… общая сумма девятьсот сорок рублей. Маловато…

— А сколько нужно?

— Хотя бы пару тысяч, чтобы на почин потянуло.

И кампания продолжилась. Вскоре сдались самые стойкие, только Алишер остался непоколебим. Посчитали снова. До заветной цифры оставалось совсем немного. Седов предложил накинуть еще по десятке.

— Пусть накидывают те, у кого меньше всех, — сказал Лабутя.

— Раскошеливайся, Женя, — Седов посветил в сторону Ветрова, — у тебя всего тридцать рублей.

— Я больше не могу, — смешался тот, ему было почему-то стыдно.

— А кто может? — настаивал Седов. — Вон Иван и так на двести рублей подписался.

Женя молчал. Перед ним возникло лицо мамы, вечно озабоченной нехваткой денег. Разве имел право он, живущий в сытости, просить хотя бы рубль у нее, получающей скромную зарплату машинистки и воспитывающей двух малолетних дочек?

— Еще один особо нуждающийся? — прервал молчание Строев и зевнул. — Ладно, я внесу за него десятку. Мне все равно, просить двести или двести десять.

А такого прозвучавшего в его голосе презрения Женя стерпеть не мог.

— Не надо мне твоей десятки, — вспыхнул он, — сколько там не хватает? Девяносто рублей? Вот и напиши их на меня.

— Молоток, — обрадовался Седов, — лавочка закрыта, всем спать.

И вскоре все вокруг затихло. Лишь Женя Ветров никак не мог заснуть. Он беспокойно ворочался, корил себя за несдержанность и все думал, где сможет достать эти несчастные сто двадцать рублей.

Утром после подъема вопрос возник снова и не оставлял в покое Ветрова весь день. Женя поглядывал на лица товарищей, стараясь отыскать в них ту же озабоченность, — но нет, похоже, случившееся мало кого волновало. Может быть, это шутка? — мелькала мысль. Увы, надежды рассеялись во время второго завтрака. В столовой к ним подошел Гусек и приказал собраться во дворе у главного входа, где будет производиться фотографирование — почин стал оформляться документально. Сначала сделали общий снимок, потом запечатлели наиболее щедрых подписчиков. Среди них оказался и Ветров. Он хотел было уклониться, но Седов решительно потянул его к аппарату.

— Ты что упираешься? Страна должна знать своих героев, — сказал Лабутенко.

— Да он просто вчера трепанулся! — Строев пренебрежительно махнул рукой, а Лабутя веско напомнил:

— Трепотня — это присвоение не принадлежащих тебе благ.

И Ветрову ничего не оставалось, как предстать перед объективом. Он затравленно смотрел в черный зрачок и видел боковым зрением презрительное лицо стоявшего в стороне Алишера.

— А что я могу сделать? — пробовал он оправдаться после фотографирования.

Алишер презрительно глянул на него и вынес приговор:

— Слабак, сразу не смог отказаться, теперь начнешь вертеться.

Он пошел прочь, а Ветров даже задохнулся от обиды. Ну и друг! Ведь все началось в противовес мнению Сократа, которого Ветров назвал первопричиной их незавидного положения. Мог ли он после этого уклониться от подписки? Правда, сначала думалось, что его участие будет символическим, — не вышло! Интересно, а как бы реагировал сам Алишер на строевскую подначку? И хотя Женя находил все новые причины для оправдания своих поступков, подспудно довлела мысль, что относительно слабака Алишер был прав. Найди он в себе силы отвергнуть то, что с самого начала показалось ерундой, и не пойди на поводу большинства, не было бы сейчас этого унизительного положения и постоянно гложущей мысли о деньгах. Ну где, где достать эти несчастные сто двадцать рублей?

Запела труба, извещавшая о конце перемены. Предстоял урок литературы. На пути к классу Седов спросил у Ветрова, что задавалось на дом. Тот удивился, ибо на самоподготовке задание громогласно обсуждалось с весьма нелестными выражениями в адрес литератора.

Капитан административной службы Гурин стал преподавать у них совсем недавно, и класс еще не успел привыкнуть к нему. С предшественницей все было просто и понятно. Это была статная женщина, кубанская казачка, с мягким говором и твердым характером. Из всей литературы ею безоговорочно воспринимались только две книжки: учебник и хрестоматия, по которым она задавала «от и до», отмечая границы твердым ногтем. К ним же отсылались все задающие вопросы, что отучило всех любознательных спрашивать. То, что выходило за рамки, отвергалось, ибо «Учпедгиз знает, шо нужно печатать, а шо нет». С Казачкой было скучно, но зато беззаботно, система ее опросов отличалась простотой и вычислить ее не составляло труда. Очереднику оставалось только внятно проговорить «от и до», поэтому о тройках, не говоря уже о двойках, класс не ведал. На беду, он вышла замуж за преподавателя физкультуры, после чего стала так быстро терять свою стать, что не могла дотянуть до окончания года.

Капитан Гурин оказался полной противоположностью — этакий кругленький розовощекий колобок с пуговичкой вместо носа, а по манере преподавания отличие проявлялось еще разительнее. Он сразу же выказал полное пренебрежение к учебнику, который и в самом деле не содержал прямые ответы на домашнее задание. Тема предстоящего урока значилась как «Гражданственность поэзии Некрасова». Объявляя ее накануне, Гурин предупредил, что в ходе подготовки нужно сделать упор не на учебник, а обратиться к первоисточникам. Перечислив полтора десятка стихотворений, он уверил, что их внимательное прочтение неизбежно «высечет искру озарения» и позволит полностью раскрыть тему. Мысль о том, что не нужно читать надоевший учебник, показалась такой привлекательной, что класс охотно записал рекомендованное и стал ждать обещанного озарения. А искры все не было. Потому-то и честили на вчерашней самоподготовке бедного Гурина, дерзнувшего запрыгнуть выше, чем «Образ Хриши Добросклонова».

— Нужно выручать ребят, — твердо сказал Седов.

Ветров пожал плечами:

— Меня только что спрашивали.

— Придумай что-нибудь. Нам сейчас никак нельзя получать даже трояки — дело политическое! Гусек специально предупредил, понял?

Ветров опять пожал плечами, придумать можно было только одно: знавшие Гурина ребята говорили, что если его «завести», он может проговорить все сорок пять минут, забыв про опросы и даже про саму тему урока. Нужно только сработать по-умному, ибо Гурин на дешевку не ловится. Этот прием не выглядел особенно надежным и нуждался в проверке, а что касается вопросов, то их у Ветрова имелось предостаточно.

Гурин начал урок вполне миролюбиво:

— Ну, как мы справились с домашним заданием?

Ветров сразу же потянул руку.

— Подождите, мы вас только что слушали. Отвечать пойдет…

— У меня вопрос, — продолжал тянуть руку Ветров.

— Отвечать пойдет суворовец Лабутенко, он и постарается ответить на ваш вопрос.

Степа крякнул от неожиданности, стал что-то судорожно листать и обреченно направился к доске. «Ну и находочка», — удивленно прошелестел класс.

— Так о чем вы хотели спросить?

Ветров замешкался — вопрос рассчитывался на другой уровень, но отступать было поздно, и он не совсем внятно проговорил:

— Я прочитал, что некоторые современники не признавали поэзии Некрасова, а Фет считал его вообще псевдопоэтом…

— В чем же вопрос?

— Вопрос в том, какие были у Фета основания так считать? Он же разбирался в поэзии.

— Ну-с, слушаем, — Гурин повернулся к Лабутенко. Тот скорчил недоуменную гримасу и украдкой показал Ветрову кулак. — Кто может ответить на этот вопрос?

Строев, славящийся умением быстро находить требуемое, прошелестел страницами и поднял руку.

— Фет имел монархические, ретроградные взгляды, выступал в защиту помещиков. Еще у него… в творчестве Фета… — Иван поднял глаза и вспомнил выхваченную взглядом строчку учебника, — присутствуют религиозные и мистические мотивы…

Лабутенко воспрянул духом и бросил Ветрову:

— Зачем же нам его слушать? С приветом был твой Фет.

— Сам ты с приветом, — буркнул Ветров.

— Нет, правда, — растерянность Степы прошла, и память услужливо подсказала, — он же сам написал: «я пришел к тебе с приветом…».

Класс захихикал, а Гурин стал медленно краснеть.

— Меня поражает ваше невежество, — наконец сказал он, — но еще больше примитивизм рассуждений, не соответствующий ни возрасту, ни положению. Что за наивная простота: прогрессивное — реакционное, за царя — за народ, борец — обыватель. Если бы поэты укладывались в такие простые схемы, они бы не оставили заметного следа в литературе.

Гурин сделал небольшую паузу, и Ветров, опасаясь, что «заряд» кончился, бросил реплику:

— Гений, когда он настоящий, признается всеми, как Пушкин.

— И Пушкина в свое время многие не признавали. Тот же Некрасов мечтал, как вы знаете, чтобы мужик покупал книги не Пушкина, а Белинского и Гоголя. Именно некрасовское направление в поэзии противопоставлялось пушкинскому, служившему знаменем сторонников «чистого искусства». Но под этим знаменем собралась плеяда блестящих поэтов, не уступающих по дарованию своим литературным противникам. Тютчев, Толстой, Майков, Полонский, Фет — какие таланты, какие личности!

Все еще топтавшийся у доски Лабутенко решил напомнить о себе и вставил:

— Они писали о листочках и море, воспевали ласки милой, а народ стонал под игом самодержавия.

Строев тоже щегольнул вычитанными строчками:

— Марксистско-ленинская эстетика с категорической непримиримостью относится к антиобщественным тенденциям в искусстве…

Ах, доброе недавнее время. Оно сразу бы принесло ему пятерку и одобрительный кивок гордой Казачки. Гурин же только вздохнул. Ветрову, правда, показалось, что необходимый заряд наконец-то получен и за исход сегодняшнего урока можно не опасаться.

— Утверждение верное, хотя и не совсем уместное, — сказал Гурин, — все дело в том, что нужно считать антиобщественной тенденцией. Жизнь сложна, ее явления многообразны, и у любого предмета тысячи сторон. Искусство не описывает предмет скрупулезно, не фотографирует его, а воспроизводит наиболее существенные черты. Все дело, с какой точки смотреть. Представители «чистого искусства» искали чистоту и гармонию, они считали, что поэзия должна просветлять невзрачную сторону жизни. Представители критического реализма показывали язвы общества, отсюда целенаправленный отбор предметов и особый угол зрения…

Ветров с удовлетворением поглядывал на порозовевшего Гурина, но полностью вникнуть в то, что он говорил, мешала неотвязная мысль о деньгах: где же все-таки можно достать эти несчастные сто двадцать рублей, на которые он так безоглядно подписался? Может быть, обратиться к дяде Пете? Он офицер, может войти в положение. Женя стал обдумывать эту мысль, теперь голос Гурина доходил как бы из отдаления.

После окончания урока Ветров остался на своем месте. Письмо дяде он не начинал. Ведь совсем недавно Женя решил воспитывать в себе независимость в суждениях и поступках, но случилось затруднение — сразу собрался клянчить денежки у богатого дядюшки. Нет уж! Это безнравственно — рассчитывать на чужое… Однако где же все-таки достать несчастные сто двадцать рублей?

К счастью, этот сверлящий голову вопрос вскоре отступил, ибо после обеда началась подготовка к увольнению в город — мероприятию, перед которым отступали все иные заботы. Сколько надежд, ожиданий и тревог вместило оно в себя, сколько соединило и поломало судеб! Всякий, кто был когда-нибудь стеснен в свободе, знает, как сладостен миг ее обретения. А те, кому дано право распоряжаться ею, знают, каким сладким пряником или жестким кнутом может она быть. Как только не изощрялись эти распорядители. Начинали, понятно, с простого: в город не увольнялись нарушители дисциплины и двоечники. Потом планка поднялась выше: увольнения лишались неряхи или, наоборот, франты с обрезанными козырьками и расклешенными брюками. А потом уже шли кто во что горазд. Один, например, придумал выдавать увольнительную записку на троих, тогда по городу бродили возбужденные тройки, никак не могущие договориться, куда пойти, и поэтому вынужденные проводить все время в упорных переговорах. Встречались ретивцы, которые пропускали увольняемых через спортивного коня: прыгнешь — получай увольнительную, а то еще прикрепляли ее к самой макушке спортивного каната: достанешь — забирай. Ну а нет, тренируйся и лазай до следующего выходного. Рассказывали, что один чудак старшина во время лагерного сбора приклеил увольнительные записки с помощью водонепроницаемой пленки ко дну котла, заполненного мокрой картошкой. Достать их можно было, лишь почистив картошку, вымыв и высушив котел. Но в отделении Кратова подобного никогда не наблюдалось, потому что их наставник всегда строго следовал уставу и ни на какие выдумки не отваживался. Тем более сейчас, когда он отсутствовал, всякие сюрпризы вообще исключались, и вскоре Женя Ветров, блестя надраенными пуговицами, бляхой, ботинками и свежим подворотничком, шагал в направлении своего дома. Впереди ожидала встреча с мамой, сестренками, а если повезет, с Ниной, недавно поселившейся в домике напротив.

Первое, что делал Женя по приходе домой, брал ведра и шел к уличной колонке. Мама всегда предупреждала: не надорвись. Ее беспокойство возникло пять лет назад и с тех пор не проходило, несмотря на то что за это время Женя подрос чуть ли не на полметра. Там, у колонки, он впервые увидел Нину. Стройная смуглая девчонка показалась необычайно красивой, прямо-таки феей со сказочной планеты. Опыта общения с инопланетянками у него не было, с землянками тоже. Он молча наблюдал, как поднятая сильной струей водяная пыль оседает на чуть выставленную вперед гладкую девичью ногу. Было жарко, и Женя завидовал, поскольку не мог позволить себе такой роскоши: тогдашняя целомудренная мода не знала шортов или подобных открытых одежд, так что приходилось во всех случаях носить черные суконные брюки.

Потом он встречал ее несколько раз на улице, но здороваться не смел — еще подумает, что навязывается. Маме она тоже нравилась: «Такая аккуратная, воспитанная девочка, несмотря ни на что». Этим «что», как потом выяснилось, была ее мама Агния Львовна, женщина с властным характером, активно включившаяся в уличные баталии. Впрочем, такие дела взрослых его не интересовали. Домик напротив манил все сильнее. Оттуда часто слышались звуки пианино — Нина старательно разучивала музыкальные пьесы. Женя участил уличные прогулки, несколько раз ему удавалось увидеть ее издали, и вот наконец они столкнулись чуть ли не нос к носу.

— Что-то вас давно не было видно, — дружелюбно сказала она.

Конечно, его хождения возле калитки вряд ли остались незамеченными, но сомневаться в ее искренности не хотелось. Они разговорились, перешли на «ты». Так же, как и Женя, Нина училась в девятом классе, правда, в училище применялась другая нумерация: девятый класс общеобразовательной школы соответствовал училищному шестому. Это служило предметом шуток. Если, например, Женя признавался в незнании какой-либо книжки (Нина глотала в основном зарубежную классику), она пренебрежительно махала рукой: ну да, у тебя даже нет неполного среднего образования.

Он зачастил в гости. Агния Львовна была любезна. Она вела великосветские разговоры, намекая на свою принадлежность к театральной богеме, хотя конкретные формы принадлежности никогда не упоминались. Во всяком случае об артистах, чьи имена были у всех на слуху, здесь говорилось как о близких знакомых и с такими интимными подробностями, что Женя краснел, досадуя на свою провинциальную целомудренность.

Как бы то ни было, его отношения с Ниной развивались в самом естественном направлении. В день шестнадцатилетия Женя получил от нее в подарок книгу «Далеко от Москвы», снабженную по тогдашнему обычаю надписью «Вперед и — выше!». Скоро аналогичный повод представился Жене. Он вручил ей книжку «Алитет уходит в горы», где проинформировал, как выполняется ее пожелание:

Я исполняю твой наказ,

Но сил на то не трачу буйных.

Иду вперед — в десятый класс,

Расту — и вырос на полдюйма.

— Вам нужно писать пародии, — поощрила его Агния Львовна. — Будете знаменитым, как Архангельский.

Женя кивнул — по-иному в этом доме на нее не реагировали.

А через месяц они поцеловались. Инициативу проявила Нина. Вечером, прощаясь у калитки, Женя задержал ее руку. Он редко решался на такую вольность, но теперь обстоятельства позволили: полтора часа назад в городе началась весна. Они ощутили это одновременно и зафиксировали на Нининых часах, у Жени своих не было.

— Мы начинаем одинаково чувствовать, — как-то слишком обыденно сказала тогда Нина, а сейчас, глядя на свою стиснутую руку, как бы продолжила:

— О чем ты думаешь на этот раз?

Женя продекламировал:

Какой-то тайной жаждою

Мечта распалена —

И над душою каждого

Проносится весна.

— Это Щипачев?

— Нет, это Фет.

— Все равно, мы уже не только чувствуем, но и думаем одинаково, верно?

Женя кивнул, а она задержала его наклоненную голову и неумело ткнулась губами в переносицу. Его будто током ударило, он даже не сразу понял, что произошло, а когда понял, Нина уже скрылась за дверью своего дома. Неведомая доселе нежность переполнила все его существо. «Милая, милая, — думал он, смотря на вспыхнувшее окошко ее комнаты, — догадываешься ли ты, каким восторгом наполнена моя душа, и что за буря поднялась в ней из-за твоего прикосновения?» В голове вертелся еще какой-то романтический вздор, сквозь голые ветви мигали расшалившиеся звезды, а сладкий тенор, пробиваясь сквозь открытую форточку, настойчиво советовал: «Лови, лови часы любви, когда ого-о-онь гори-ит в крови».

Неделя пролетела, словно во сне, чего только не напридумывал он в своем затворничестве, какие слова не наготовил, но при очередной встрече Нина держалась как ни в чем не бывало, даже недоуменно поморщилась, поймав его нетерпеливые взгляды. Зато Агния Львовна веско сказала:

— Ранние браки бывают, как правило, самыми крепкими.

Женя по привычке кивнул, хотя так и не понял, к чему это было сказано. Когда они все-таки поцеловались, и уже более основательно, Нина спросила: «А дальше что?» Не знавший ответа Женя потянулся к ней снова. Она отстранилась:

— Мы не дети и должны отдавать отчет в своих поступках.

В ее словах проглядывала житейская мудрость Агнии Львовны, но так ли была она необходима для зарождающегося чувства? Женя не мог понять, что от него хотят, и Нина презрительно скривила губы: «Видишь, тебе даже нечего ответить». После нескольких подобных отповедей Женя замкнулся и стал утомительно скучным, их отношения сделались менее доверительными, в простых словах чудился тайный смысл, а Нина стала явно опасаться укромных уголков.

— Мама сказала, что ты человек страстей и не способен на глубокое чувство, — как-то объяснила она свое поведение.

Ему показалось глупым доказывать обратное, просто решил умерить пыл и временно прекратить встречи. Как ни трудно, но характер был выдержан. И все же, всякий раз идя в увольнение, он надеялся на счастливый случай. Надеялся и сейчас.

Дома был праздник, пахло пирогами, мама весело суетилась у керосинки. Она похвалилась, что получила за сверхурочные и теперь на покупку пальто для Лены, младшей дочки, не хватает совсем немного. А еще у них было собрание, ее отметили и выдали в виде премии два билета на концерт.

— И знаешь, куда? — мама весело помахала билетами. — На Нечаева.

Город был действительно обклеен афишами московской знаменитости, заливавшейся по радио с раннего утра до позднего вечера.

— Интересно только, почему он без своего приятеля?

Приятель — это певший с ним дуэтом Бунчиков. Женя вспомнил уроки Агнии Львовны и снисходительно пояснил:

— Они теперь вместе не поют. Поссорились.

— Как жаль, — сказала мама, — у них так хорошо получалось. Но все равно интересно послушать. Возьми билеты и пригласи Нину.

— А ты?

— Я свое отслушала, — она бросилась к задымившей керосинке.

Ах, милая мама, ей ведь недавно исполнилось только сорок лет. И вообще, будь Женя более сообразительным, он бы догадался, что никому в голову не придет награждать всегда нуждающуюся машинистку столь редкостными билетами, что они появились усилиями самой мамы, обеспокоенной его невеселым в последнее время настроением. Но куда там! Разве могла подняться до такого подозрения эгоистическая юность? Женя сразу же подумал о том, как было бы интересно пойти на концерт, тем более, что ему еще не приходилось слушать столичных «соловьев». В училище нередко устраивались концерты, но в основном силами областной филармонии или окружного ансамбля, те же, чей голос был на слуху у всей страны, сюда пока еще не долетали. Потом он подумал, что это хороший повод для встречи с Ниной, и придвинул билеты. А когда увидел цену — 20 рублей каждый — сразу вспомнил о своих затруднениях. Вместе с десяткой, которую непременно сунет мама на лимонад и пирожные, у него на руках окажется почти половина требуемой суммы. Случай посылал счастливую возможность начать хоть как-нибудь выбираться из создавшегося положения. А пока он мысленно благодарил его, у калитки коварного домика мелькнул знакомый силуэт, и Женя, враз позабыв обо всем, стремительно загромыхал к колонке.

— Не смей наливать полные ведра! — крикнула вдогонку мама.

У Нины был печальный вид, глаза припухли от слез. На вопрос — как живешь? — горько махнула рукой.

— Ты даже не можешь представить, как опостылела мне здешняя жизнь, — чуть не плача говорила она, когда Женя, исполнив обязанности водоноса, повел ее к центру города. — Иногда думаю: брошу все, завербуюсь и уеду в дальние края, чтобы не видеть, не слышать. Мама стала очень утомительной, все обсчитывает: с этим нужно дружить, потому что у него папа доцент медицинского института и может помочь при поступлении; на этого тратить времени не стоит; зато вон тот — перспективен, поскольку может научить сценическому мастерству. Нас ведь, ко всему прочему, готовят в артистки… Я потеряла себя, перестала быть сама собою. Обо всем нужно рассказывать, на все спрашивать совет. Я подавлена, боюсь, ничего не соображаю, путаюсь в простейших вопросах, и тогда она с каким-то злорадным торжеством говорит, что без нее я никуда не гожусь.

Жене было искренне жаль Нину, хотелось как-нибудь помочь, но как? Он сказал:

— Есть простой способ: соглашайся, но делай по-своему. Мне, во всяком случае, это часто помогает. Нужно потерпеть, осталось совсем немного. Окончишь школу, поступишь в институт и будешь жить по-своему.

Нина посмотрела исподлобья:

— Ах, какая у вас у всех одинаковая мудрость, и слова одинаковые. Тошно… Думала, что хоть ты что-нибудь свое скажешь.

Они остановились на площади, в разных концах которой громоздились афиши с изображением упитанного певца.

— Давай завтра пойдем на концерт, — предложил Женя.

Нина поморщилась:

— Терпеть не могу этих эстрадников. Мама говорит, что они такого поведения… — и осеклась — уж очень неуместной оказалась ссылка на мамочку, чей утомительный надзор только что осуждался. Женя попытался успокоить и погладил руку, но Нина раздраженно отняла ее. Нет, общаться с капризной девчонкой — одно мучение! Он досадливо отвернулся и вдруг заметил Сережу, внимательно изучавшего соседнюю афишу: наверное, шел в их направлении, а заметив, притормозил, чтобы не мешать разговору. Как бы то ни было, но его появление оказалось кстати.

— Вам нравится Нечаев? — спросила Нина после знакомства.

Сережа обаятельно улыбнулся, это у него всегда здорово выходило.

— Есть старое правило: что не видел, смотри, что не слышал, слушай. И только потом суди.

— Да, но кто же его не слышал? — воскликнула Нина. — Нет, лично мне он совсем не нравится. Поет, будто под шарманку, да еще ногой притопывает: бум-па-па, бум-па-па… Хотя, конечно, вам, любителям четких ритмов, он должен быть по душе.

Женю всегда коробило от этих безапелляционных суждений о вкусе военных, и в другое время он бы не удержался от ядовитого ответа, но сейчас защищать честь мундира предстояло не ему.

Сережа опять улыбнулся и спокойно сказал:

— Ритмы нравятся не только военным. Еще древние говорили: «В каждом живом — сообразный порядок движенья: в танце искусном и беге коней торопливых».

«Браво, Серж, — мысленно восхитился Женя, — вот уж не думал, что его так кстати занесет к древним грекам».

— По-вашему, мы все маршируем? — В голосе Нины слышалось кокетство.

— Если бы! Нам как раз не хватает организованности.

— Ну уж нетушки! Мы все так заорганизованы, что дальше некуда. Только и слышишь: сюда — можно, туда — нельзя.

— Это внешняя видимость. Я имею в виду самоорганизованность, которая позволяет ставить взвешенные жизненные цели, правильно распределять силы и не допускать малополезных действий.

— Какие же цели у вас, если не секрет?

— Мои цели расписаны на двадцать шесть лет вперед.

— Почему именно на двадцать шесть?

— Через год окончу училище, потом двадцать пять лет службы.

— И в конце, конечно, генеральские погоны?

— Конечно, в 1979 году.

— Как долго! И женитьба…

— В 1963 году.

— Но ведь так неинтересно жить, если все известно.

— Интерес в том, чтобы ускорять хорошее и отодвигать плохое.

— Вот! Бери пример с человека, которому все ясно, — повернулась Нина в сторону Жени.

Конечно, можно было бы поспорить и сослаться на известное мнение поэта о тех, кто постоянно ясен, но Женя не счел возможным задирать друга, к тому же ему показалось, что он просто дурачится.

— Я обязательно перепишу, — ответил он, — в двух экземплярах.

Нина пропустила колкость. Она остановилась у калитки своего дома и протянула руку:

— Было приятно познакомиться. Заходите как-нибудь в гости, я познакомлю вас с мамочкой. Она любит людей с четкой жизненной программой. И ты нас не забывай.

Она дружески дернула Женю за рукав.

— Хорошая девчонка, — сказал ей вслед Сережа.

— Хорошая, — согласился Женя, — хотя…

Но тут же оборвал себя: теперь, когда выяснилась причина, не стоило распространяться о странных заскоках этой девчонки. Гордая, не склонная к жалобам Нина впервые приоткрыла душу и дала понять, что нуждается в его защите. Правда, на этот раз он оказался не на высоте и не мог сказать ничего путного. Оправдывало одно: опыта в таких делах у него не было.

По предложению Жени друзья отправились к нему домой пить чай с пирогами. Здесь Сережу хорошо знали и любили. Мама призывала всегда равняться на него, на что самолюбивый Женя никогда не обижался, поскольку служить примером было для Сережи основным функциональным назначением. Когда они стали уплетать пироги, мама спросила:

— Ну как, ты пригласил Нину?

Женя промычал набитым ртом что-то невразумительное.

— Представляете, Сережа, меня премировали двумя билетами на Нечаева. Премировали, как школьницу, на дневной концерт.

Бедная мама так поверила в свою выдумку, что стала дополнять ее новыми, кажущимися убедительными подробностями. И хотя за столом ему удалось уйти от прямого ответа, на пути в училище он был вынужден рассказать Сереже о своих затруднениях.

— Ты повел себя как разгулявшийся купчик, — отреагировал тот, — нужно все-таки рассчитывать свои возможности.

Женя согласился:

— Сразу не хватило сил, чтобы отказаться от подписки, теперь приходится ловчить.

— Отказаться не поздно и сейчас. Будет, по крайней мере, честнее, потому что избавит от дальнейшей лжи. Формальное оправдание есть: дело все-таки добровольное.

— Нет, нет! Чтобы опять слышать насмешки об особо нуждающихся? Да я лучше вывернусь наизнанку.

— Женька, ты дурак. Ну зачем выдумывать себе трудности? Все училище, пятьсот человек, живут спокойно, а у тебя неразрешимые вопросы. Ну, хочешь, я дам тебе в долг полсотни? Больше нет.

— Не надо! Ты сам сказал, что нужно рассчитывать свои возможности. Однако, если желаешь, могу уступить… — и Женя протянул билеты.

— А теперь, — сказал Сережа, отдавая деньги, — приглашаю тебя на концерт, который будет завтра в нашей филармонии.

— Девиц приглашай, — вспыхнул Женя и ускорил шаг.

В эту ночь он долго не мог уснуть, перебирая подробности встречи с Ниной. Ее печальные глаза, жалобный голос вызывали неведомое доселе чувство — какое-то обретение внутренней силы, желание помочь попавшему в беду дорогому человеку. «Может быть, так и приходит любовь? — в который раз спрашивал он себя, но не слышал твердого ответа. — Да, я сомневаюсь, во мне нет столь любезной для Нины ясности, и, возможно, в ответ на это она надевает маску равнодушия? А если я расскажу о своей тоске, о желании всегда видеть, слышать, чувствовать рядом, может быть, упадет маска? Но дальше что?»

Снова этот Нинин вопрос, на который никак не находился ответ. Он решил, что на следующий день опять поговорит с Ниной, и направился к ее дому. По пути пришла мысль убедить ее расстаться с маменькиной мечтой о сцене, пусть настраивается на медицинский институт. Женя, если надо, поможет в математике и физике, или что они там сдают при поступлении. Он выберет училище в городе, где есть хороший медицинский институт, и они будут жить вместе. Ну не совсем-совсем, а так, рядом.

Не заходя домой, он ткнулся в заветную калитку и постучал. Дверь открыла Агния Львовна.

— А Нины нет, — сказала она, — только что ушла на концерт Нечаева. Ее неожиданно пригласил такой симпатичный молодой человек. Признаться, сама я не поклонница этого певца, будто ногой притопывает: бум-па-па, бум-па-па. В наше время это считалось признаком дурного тона. Но куда же вы? Расскажите про этого молодого человека, ведь вы его, должно быть, хорошо знаете…

Женя не помнил, как очутился на улице. Он еще никогда не испытывал такого стыда и отчаяния. Сергей! Презренный предатель, он воспользовался его затруднительным положением и увел девушку из-под носа. И это человек, которого принимали дома как родного. Да за такие вещи нужно расквасить рожу, пусть потом утирается своими выглаженными платочками. А эта обманщица и того лучше — начала перед ним разыгрывать роль, ей, видите ли, Нечаев не нравится. С ним, значит, не нравится, а с красавчиком сойдет. У, артисточка! Сама ведь начала плакаться, по своей воле, а он раздулся от гордости: доверие, участие, любовь. Или ей все равно, к какой груди прислоняться? Нет, все! Теперь он знает женщин и так просто его не провести. Больше ни шагу в ее лживый дом, пусть пляшет под дудку своей мамочки вместе с новым кавалером: бум-па-па, бум-па-па…

Женя шагал быстро, сам не зная куда. Появляться дома было нельзя — для мамы он на концерте с Ниной. Еще одна вынужденная, никому не нужная ложь. Не жизнь, а сплошной обман, частью из-за собственной глупости, частью из-за слишком верных друзей. Но такое с ним происходит последний раз. Нужно поскорее раздобыть недостающие восемьдесят рублей и начать новую жизнь — чистую, независимую, без единого слова лжи…

— Ты куды разбежался, парень? — окликнул его дядя Вася из училищной мастерской. Он стоял на тротуаре рядом с безногим приятелем на тележке и был немного навеселе. — Может, тревогу сыграли?

Женя помотал головой.

— Значит, от бабы, — нетвердо проговорил приятель на тележке.

Женя смутился и пробормотал что-то невразумительное.

— Чего краснеешь? Сейчас самое время бегать, а как оседлают, будет поздно. У меня в эти годы иных мыслей не бывало ни днем, ни тем более ночью. Как ни проснешься, простыня натянута, что твоя палатка, верно?

Женя совсем залился краской.

— Будет тебе, Петька, парня дурум красить, — вмешался дядя Вася, — он у нас завсегда такой моторный, ну!

Приятель примирительно сказал:

— Не сердись, пацан, трепанулся я: не было у меня в твои годы простыней, а сейчас тем более, и ваще…

Он вдруг оперся сильными руками о тротуар, поднял тулово, резко развернул его и, сделав мощный гребок, быстро покатил в сторону. По улице раскатился его звонкий голос:

Говорят, что судьба не индейка,

И за это я песню пою,

Как фашистская пуля-злодейка

Оторвала способность мою.

Дядя Вася горько вздохнул вслед:

— Ему под самый под конец войны ноги оторвало, а где фриц не сподобился, дохтора дотянулись. Ниче, пообвыкнет… Он в кураж по молодости входит — всего годков на пять постарше тебе будет. Конечно, кровя играють, ну! Супротив евойной беды все другое — посмешка. Так што у тебе стряслось?

Женя помялся и рассказал о подписке — на то, чтобы темнить дяде Васе, язык не повернулся.

— Коли похвалился, сполнять надо, — согласился тот, — хоша за язык никто не тянул. Деньга, конечно, невелика, да ить зараз нету у меня. Подручник, хоша не ест, а пить просит, — похлопал он по протезу.

Женя вспыхнул:

— Я ведь не милости прошу. Научите, как заработать.

— Дурум деньги достать — не задача, так тебе ведь нужно честь по чести… — Женя кивнул, — тады слухай. Спроси в младших ротах старые ботинки, из тех, что на новые поменялись, они все одно у топку пойдут. Научу, как починить, небось, пара али две выйдет. После на рынок снесу — мальчуковая обутка ноне в большом спросе. Сойдет? Тады дуй и держи хвост пистолетом.

Старшина пятой роты Сердюк был в этот день дежурным. Он находился в своей каптерке и наводил порядок. Накануне производилась выдача обмундирования, и вся комната была завалена тюками, коробками и грудами разнообразных предметов. Все это требовалось рассортировать и сдать на склад. Пока не сдашь, одолеют молодые франты, измучат многократными просьбами заменить полученное имущество. То им фуражка не подошла, то ворот гимнастерки давит, то жмут новые ботинки. А нынче и вовсе обнаглели: прибежали менять носкодержатели, цвет, видите ли не понравился. Его бы воля, снял бы брюки, да этими носкодержателями… Разве в армии так положено, чтоб на манер барышень по десять раз примеривать обновки и вертеться перед зеркалами? Не положено! Зеркала нужно снять, потому как один вред от них. Недаром, сказывают, сам Суворов их не жаловал. Да что Суворов, в красноармейскую юность Сердюка зеркал в казарме тоже не было. Тогда брали то, что дают, а если не подходил размер, менялись с товарищами. Зато и порядок был, старшин уважали и лишний раз подойти остерегались, не то что теперь — приходится нянькаться и ублажать каждого сопляка. А еще насмешничают, дразнятся, сундуками да топорами обзывают, или вовсе обидно — колуном. Нет, не будет толку от этих умников. Разве солдата на пончиках воспитаешь или на таких вот помочах?

Сердюк раздраженно отбросил в сторону подтяжки, которые кто-то оставил на старых брюках. Оставил, видно, намеренно, поскольку эти насильно внедряемые в обиход принадлежности не пользовались популярностью у воспитанников. Сердюк тоже не испытывал к ним особых симпатий, но одно дело он, с многолетним опытом службы, а другое дело малолетки, которые должны носить все, что положено, а не разбрасывать казенное имущество. Сегодня же ночью он изымет брючные ремни, и нарушители уже во время утреннего бега поймут, зачем государство выдает им помочи.

Сердюк вытряхнул следующий тюк с обмундированием и продолжил счет. Считал он всегда вслух и по-своему: …восемь, девять, десять, десять раз, десять два… Суворовцев он не жаловал, видя в них лишь нарушителей дисциплины и растратчиков народного добра. Об его истинном отношении к ним свидетельствовал такой случай. Тогда в моде была дурацкая игра: соберутся несколько человек и давай ловить ротозея, чтобы прижать его к стенке. Если поймают, будут давить до тех пор, пока не заставят откупиться какой-либо вещичкой. Один хитрец, попав в ловушку, решил изобразить повреждение внутренних органов и стал вопить, да так натурально, что испугал игроков. Проходивший мимо Сердюк разгневался, но, как оказалось, совсем по другому поводу. «Давя человека, вы вместе с ним портите народное имущество», — отчитал он участников и отправил вне очереди мыть туалет. Это любимое наказание непременно сопровождалось напутствием: «Ну станут все грамотными, а кто же уборные будет чистить?»

Женя Ветров долго слушал нудный счет Сердюка, прежде чем отважился открыть дверь в каптерку.

— Разрешите, товарищ старшина?

Тот предупреждающе поднял руку:

— Девяносто раз, девяносто два… — досчитав до ста, он недовольно посмотрел на вошедшего: — В чем дело?

Женя показал на возвышающуюся в углу гору старой обуви:

— Разрешите выбрать несколько пар… нам для кружка…

— Это какого кружка, — недоверчиво спросил тот, — сапожного?

Женя хотел сослаться на готовящиеся к представлению костюмированные сценки из похождений Робин Гуда. Но если Сердюк подсказывает сам… Тем более отпадает необходимость объяснять, какое отношение имеют «скороходовские» ботинки к башмакам робингудовских лесных братьев. И Женя кивнул.

— Совсем заучились, — хмыкнул старшина, — вы хоть знаете, где находитесь и что такое Сэ Вэ У?

Женя снова кивнул.

— Вы не трясите головой, а отвечайте, как положено.

Женя посмотрел в потолок и вздохнул — ничего не поделаешь, ради дела придется отвечать и на глупые вопросы.

— Так точно, товарищ старшина. Сэ Вэ У — значит суворовское военное училище.

— Правильно. Суворовское, а не сапожное! — и он громко захохотал. Потом посерьезнел: — Идите и не мешайте работать. Учите офицерские науки, а сапожников у нас и так слишком много развелось.

«Ах, какой изысканный юмор», — подумал Женя, глядя на довольного своей шуткой Сердюка. Тут бы ему сдержаться и снова попросить, но характера не хватило — трудно в таком возрасте переносить насмешки, потому и сказал:

— Между прочим, товарищ Сталин тоже из сапожников.

Сказал просто так, чтобы не остаться в долгу, но Сердюк вдруг разом побелел и вскричал:

— Щенок? Контру пришить хочешь? Да я тебя сейчас своими руками, мразь этакую, раздавлю.

Женя едва успел выскочить из каптерки, он даже не успел по-настоящему испугаться — ноги оказались проворнее головы, и только поразмыслив, понял истинную причину необычайной злости Сердюка. Тот никак не ожидал связки пренебрежительных слов о сапожниках с именем вождя. А Ветров связал, что, наверное, не так уж безобидно было для старого придурка. Но пусть успокоится: никто ни о чем говорить не собирается, доносительство здесь не в почете. Жаль только, что с ботинками ничего не вышло, ведь это была последняя возможность — в других ротах их выдали раньше. И что за неудачный день сегодня!

— Ты зачем нашего Колуна обидел?

Перед Женей стоял его старый приятель Мартиросов.

— Мы не сошлись взглядами на некоторые профессии, — объяснил Женя и, приглядевшись, не сдержал удивления: — Где это тебя так?

Лицо Мартиросова имело помятый вид: нос расширился вдвое, под правым глазом темнел синяк, на лбу розовела шишка.

— Зашибся, ваше благородие! — с излишней бодростью ответил тот словами матроса из часто показываемого кинофильма «В дальнем плавании».

— Темную делали? — догадался Женя о воспитательной мере, применявшейся в младших классах. — Допрыгался?

— Это им даром не пройдет.

— Дурак ты, Лешка. Идти против коллектива — дело бесполезное. Темная — это высшая мера справедливости.

— Ничего себе справедливость: все на одного. В гробу я видел такую справедливость.

— Ну да, по-твоему, справедливость, это когда ты, здоровый лоб, малышей колотишь и компоты отбираешь, но если они решили за себя постоять, то получается уже несправедливость.

Мартиросов упрямо сказал:

— Меня не за компоты били, а за нарушение установленного порядка. Колун так и сказал… Ну ничего, я ему на прощанье устрою веселую жизнь, надолго запомнит.

— На прощанье? Куда же ты намылился?

Он пожал плечами:

— Еще не знаю, наверное, снова в домик определят. Только я туда не пойду, стану сам по себе жить. Деньжат, правда, нету.

— Что-то ты рано засобирался.

— Ничего не рано. Колун сказал, что из училища меня все равно исключат, поэтому новой формы мне не положено, и не дал. Видишь? — он показал на потертый локоть гимнастерки. — А я сам ее достану.

— Это как же?

— Запросто! Не веришь? — Мартиросов зыркнул по сторонам и, приблизившись к Жене, зашептал: — В каптерку к нему залезу. Колун привык только другим замечания делать, а то, что у него форточка на соплях держится, не видит. Обмундируюсь втихаря да еще память оставлю, — он достал из кармана пузырек, — вот у химика солянку стырил. Побрызгаю на его новые шмотки, что вчера со склада приволок, пусть сам в старом походит.

— Тебя же сразу вычислят.

— Сначала поймать надо.

— Чего тут ловить? Увидят в новой гимнастерке и сразу поймут.

Мартиросов какое-то время выглядел озадаченным, но быстро нашелся:

— А-а, на фига мне новое обмундирование? Подберу из старья, что поприличнее, не на парад же. Но Колуну в обновках не ходить, не я буду…

Его глаза сверкали радостным блеском, а заплывшее лицо растянулось в широкой улыбке.

— Эх ты, дурачок, — потрепал Женя бугристую голову, отчего тот непроизвольно ойкнул — должно быть, темная оставила чувствительные следы и на ней.

Конечно, Сердюк нуждался в наказании, его вообще следовало навсегда отучить от вредных привычек. Женя помнил, как в первые дни после поступления в училище он старшинствовал у них в роте и тоже грозился исключить из училища за какие-то шалости, а напуганные малыши плакали навзрыд и просили: «Дяденька старшина, не исключайте…» Но портить соляной кислотой новые вещи, нет, это никуда не годится.

— Ты хочешь деньги заработать? — ему в голову пришла неожиданная мысль привлечь Лешку к своей затее.

— Спрашиваешь! — живо откликнулся тот.

И тогда Женька рассказал все без утайки.

— Восемьдесят рублей мои, а все, что сверху, возьмешь себе, — и со знанием дела добавил: — Мальчиковая обувь нынче в цене. Заодно сапожному мастерству обучишься, глядишь, и пригодится.

— Сегодня же принесу тебе этих лаптей, сколько хочешь, — радостно пообещал Мартиросов.

— Много не надо, пар пять, из тех, что поновее. И кислоту пока не расходуй, нам сначала дело нужно сделать.

— Ну, это понятно, — солидно согласился Леша и шмыгнул носом: — Так я пойду?

— А ты уверен, что пролезешь? — засомневался Женя, уж что-то слишком легко все получалось.

— Голова запросто проходит, сам проверял. Значит, и все остальное пройдет — первый закон форточника.

— Ну, давай.

Мероприятие решили провести после ужина, когда в клубе будет демонстрироваться так любимый всеми и никогда не надоедающий кинофильм «Подвиг разведчика».

Задний двор училища был обнесен высоким каменным забором. С левой стороны к нему примыкало здание тира, с центра — соседняя воинская часть и лишь правая выходила на городскую улицу. Там росли старые липы, одна из которых разрослась так широко, что захватила военную территорию. Это было самое удобное место для проникновения в училище, и им часто пользовались самовольщики.

Сердюк занимал место в непосредственной близости от традиционного перехода обычно минут за сорок до вечерней поверки. Когда возвращающийся из города уже почти оканчивал опасный путь и повисал на ветвях, Сердюк со словами: «Стой! Кто идет?» — зажигал трофейный фонарь и принимал нарушителя в крепкие объятия. По-видимому, его все время тревожила слава Карацюпы, с которым ему вроде бы пришлось служить на границе. Рассказывали, что в первое время Сердюк даже устраивал допросы, начиная их неизменным: с кем связан и где рация? Кто-то из старших, кажется, Ленька Дорохов, решил отхохмить и на очередном допросе показал, что задание ему давал мистер Скаундрел,[5] а рация закопана во дворе. При этом он выговаривал фамилию резидента с таким откровенно зарубежным прононсом, что Сердюк подумал о поимке крупной птицы. Но чтобы совсем обезопаситься от розыгрыша, он решил проверить показания с помощью родимого миноискателя. Тот действительно показал наличие металла. Сердюк принялся копать и вскоре к всеобщему удовольствию ребят обнаружил обыкновенный колун, который Ленька стащил с дровяного склада. С тех пор Сердюк и стал Колуном. С возрастом он все реже выходил на охоту, но сегодня у него было дежурство и не воспользоваться казенным временем для любимого занятия было бы совсем грешно. Он устроился на обычном месте и уже приготовился к отлову нарушителей, как вдруг его внимание привлекло засветившееся окно на первом этаже главного корпуса. Сколько ни считал, оно все время выходило восьмым от угла и, значит, принадлежало комнате для хранения имущества пятой роты, его комнате. Неужели он забыл потушить свет? Нет, нет, свет зажегся только что, до этого все окна нижнего этажа были темными. Чрезвычайно обеспокоенный Сердюк бросил свой пост и поспешил к корпусу.

А тем временем злоумышленники уже сделали половину своего дела. Как и положено во всяком детективе, они позаботились об алиби и перед началом сеанса потолкались в фойе, где красовалось свежее произведение Гуська: образцово-показательный суворовец указывал неотвратимым перстом на всяк проходившего мимо и вопрошал: «Ты подписался на заем?» Затем обменялись оживленными репликами с соседями, а во время демонстрации фильма выскользнули из зала. Для этого был выбран самый напряженный момент, когда опознанный в немецком тылу советский разведчик, не затрудняя себя особыми объяснениями, уверенно и с достоинством говорит опознавшему: «Вы болван, Штюбинг». Эти слова и служили сигналом для начала дела. Его планировалось быстро закончить и в конце сеанса снова занять свои места. В каптерку удалось проникнуть действительно легко. Леша отобрал ботинки, сложил их в наволочку и передал Жене через окно, а тот оттащил в укромное место неподалеку от мастерской. Теперь оставалось последнее: присмотреть более или менее приличное обмундирование и обменять на свое старое. Это оказалось не таким легким делом — мелковатыми были Лешины одноклассники. Наконец ему удалось найти замену, и он с радостью швырнул свое старье в общую кучу. Только стал одеваться, как вдруг со стороны окна раздался грозный окрик: «Руки вверх!»

Леша вздрогнул и упустил брюки. Секунду он стоял в полной растерянности, потом, опомнившись, шагнул к двери и — растянулся на полу. Еще через секунду на нем уже сидел Сердюк и профессионально заламывал руки.

— Пустите, ваша взяла, — выдавил Леша.

Сердюк отпустил и, наблюдая, как Мартиросов натягивает брюки, неожиданно для себя припомнил прежнюю службу:

— От кого шел? С кем связан? Где рация?

Озадаченный Леша молчал.

— Будете говорить? — наседал Сердюк.

— Буду, — согласился Леша и вдруг попросил: — Дайте закурить.

«Вот наглец», — подумал Сердюк, но потом вспомнил, что именно так говорят те, кто начинает раскалываться, поэтому решил не выражать свою мысль вслух и полез в карман.

— Курите, — щелкнул он портсигаром перед Лешей.

Тот неторопливо вынул папиросу и размял ее. Сердюк чиркнул спичкой. Леша сделал несколько затяжек, потом картинно отставил руку и, стряхнув пепел, сказал:

— Как разведчик разведчику скажу, что вы болван, Сердюк!

«Испортит дорожку», — тоскливо подумал старшина, смотря на падающий пепел, и только тут до него дошел смысл услышанного.

— Что?! — не поверил он.

— Как разведчик разведчику скажу, что вы болван, Сер… — докончить Леша не успел, ибо получил такой крепкий удар под ложечку, что у него перехватило дыхание, и на глазах выступили слезы.

— Говори, говори, — попросил Сердюк, видя, как тот беззвучно открывает рот. — Не можешь? Ну, так я тебе помогу, — и ударил снова. Леша мотнул головой и повалился на дорожку.

— У, падла, фашист поганый, — обрел он наконец дар слова.

— Что?! — снова вскричал Сердюк. — Ах ты… в… твою… тебя… в… такую…

Эта длинная очередь из грязной ругани достигла ушей Ветрова, понявшего, что напарник засыпался. Что было делать — сматываться или спешить на выручку? Из каптерки снова послышались крики, сопровождаемые крепкими ударами, и он, больше не раздумывая, бросился к освещенному окну.

— С кем связан? — кричал Сердюк, а Леша, зажимая кровоточащий нос, гнусаво отвечал, повернувшись в сторону окна:

— Один я шел, один…

Внимательный наблюдатель сразу бы понял, что его ответы предназначаются вовсе не для старшины, но тот, видимо, совсем утратил отпущенную от природы небольшую возможность соображать и упрямо продолжал:

— Явки? Пароли? Адреса?

В это время Леша увидел подбежавшего к окну Ветрова и сделал знак уходить. Сам же выпрямился и гордо сказал:

— Хорошо, я дам показания, но только офицеру.

За это он получил прощальную затрещину.

— Руки за спину! — скомандовал Сердюк и повел его в карцер.

Женя побежал в корпус, не зная, что предпринять. Перед ним стояло окровавленное лицо Мартиросова. «Что же он сделал с пацаном, жлоб проклятый? — яростно думал он. — Как поднялась рука?» За долгую жизнь в училище у него на памяти был лишь один случай рукоприкладства, за что допустивший его офицер жестоко поплатился и был немедленно изгнан из училища. Конечно, Леша — не сахар, кого хочешь выведет из себя, но чтобы подвергнуться такому жестокому избиению… И даже после того, как показалась первая кровь… Нет, он завтра же расскажет обо всем увиденном командиру пятой роты майору Мамедову, да что там майору, он пойдет выше — Колун должен за все получить сполна. Правда, придется рассказать и о своем участии… Ну и пусть, умные люди поймут, что у них с Мартиросовым не было преступных намерений.

Он решил обратиться за советом к Алишеру — прокурор наверняка подскажет что-нибудь дельное.

Тот слушал молча, полуприкрыв по обыкновению глаза, а когда Женя закончил свой сбивчивый рассказ, заговорил рассудительно и неторопливо:

— Давай взвесим все «за» и «против». Сердюк виноват в том, что: а) необоснованно отказал в выдаче положенного обмундирования, чем толкнул Мартиросова на противоправные действия, и б) нанес ему телесные повреждения. Доказательства того и другого имеются, как говорится, налицо.

— Он и мне угрожал, — Женя попытался расширить список преступлений Сердюка, — не выскочи вовремя, и у меня были бы доказательства на лице.

— Нет, твой случай не подходит, ибо не может быть подтвержден независимыми свидетелями. Довольно и двух упомянутых пунктов обвинения. Теперь о вашей вине. Мартиросов проник в каптерку, сломав форточку, и совершил кражу.

— Постой, какая кража? Старые ботинки, подлежащие уничтожению.

— Тут важно, что противоправное деяние — кража со взломом, имела место сама по себе, а предмет кражи — дело второе. Твоя же вина — соучастие. Оружия не было?

— Ты что?

— Это хорошо, иначе дело потянуло бы на бандитизм. И тем не менее для правосудия вы — преступная группа, что уже само по себе является отягчающим обстоятельством.

— Что же делать?

— Сердюк тебя видел?

— Вроде бы нет, он и пропажу ботинок вряд ли заметил, там, знаешь, какая куча?

— Поэтому тебе лучше всего пока не возникать.

— Как?! — Женя даже потерял дар речи от возмущения. Выходит, он должен прятаться за спину малолетки и молчать об его избиении!

— Ты погоди пыхтеть, — попытался успокоить его Алишер, — ты рассуждай логически. Если не возникаешь, значит, не было кражи, значит, Мартиросов залез в каптерку только для того, чтобы ликвидировать допущенную по отношению к нему несправедливость. И при этом был еще избит. Дело поворачивается совсем по-другому, понимаешь?

Женя с трудом сдерживался, в нем все протестовало, и доводы Алишера отскакивали, как камешки от бетонной стены. Ведь они обосновывали необходимость его трусости и, что самое обидное, исходили от такого правдолюбца, как Алишер. Или он считает, что право служить истине и быть честным принадлежит только ему? Женя стал в запальчивости высказывать это, но услышал в ответ как всегда спокойные и обоснованные возражения: не надо-де уходить от существа дела и обсуждать чужие принципы, что его не заставляют лгать, а советуют лишь промолчать, ибо в данном случае молчание красноречивее слов и вполне соответствуют свидетельскому правилу древних римлян: Tacet, sed loquitur.[6]

— К тому же мы еще не знаем, как намерен действовать Сердюк, — заключил он. — Может быть, дело уже разрешилось к обоюдному согласию сторон. Ведь твоему Мартиросову тоже не нужна новая слава.

Нет, убедить друга ему не удалось. Единственное, с чем Женя был вынужден согласиться, это набраться терпения и подождать до завтра. Итак, опять ждать, строить догадки и беспокойно ворочаться на кровати, думая о том, как лучше поступить. Накануне он уже испытал все это, правда, предмет размышления был другой. Женя с удивлением отметил, что вспомнил о прежнем «предмете» без острой недавней обиды и почти без всякого интереса. Он даже не успел удивиться такому равнодушию, потому что против ожидания быстро заснул.

Утром сразу же после физзарядки Ветров забежал в пятую роту, но Мартиросова не нашел, тот вообще не ночевал на своем месте, и объяснить причину его отсутствия никто из товарищей не смог. Мелькнула мысль: может быть, Алишер прав, и Сердюк никому не докладывал о случившемся? Мысль, однако, скоро была опровергнута. На утреннем осмотре майор Мамедов объявил о том, что в роте произошло ЧП: суворовец Мартиросов обокрал комнату для хранения ротного имущества и взят под стражу. Размеры похищенного будут установлены после инвентаризации, для чего нужно немедленно сдать все лишнее обмундирование. На завтрак пятая рота опоздала, и Ветров, увидев пустующие столы, догадался, что дело принимает плохой оборот. На перемене его опасения подтвердились, и скоро о ЧП заговорило все училище. Среди похищенного упоминалось все, на что способна юная фантазия: деньги, оружие, драгоценности… Казалось, что ограблена не жалкая ротная каптерка, а пиратская пещера веселого адмирала Дрейка. Женя возмущенно сказал Алишеру:

— Ну и Колун! Это ведь он распускает слухи. Чего доброго, припишет нам то, что украл сам. Нужно принимать немедленные меры.

Алишер снова попытался призвать друга к осмотрительности, но в конце концов был вынужден согласиться. Только настоял, что в интересах дела нужно действовать постепенно: не идти сразу наверх, а начать с того же Сердюка и попытаться объяснить, какими неприятностями грозит ему дальнейшее преследование Мартиросова.

— Словом, поставим ультиматум, — заключил он, — либо Сердюк глушит дело, либо мы предъявляем ему публичное обвинение.

Едва прозвучал сигнал на большую перемену, они отправились в пятую роту. Сердюк находился в каптерке, сплошь заваленной сданным имуществом, но сейчас было не до порядка: согласно расписанию, рота сегодня выполняла учебные стрельбы из мелкокалиберной винтовки, и на старшине лежали заботы по материальному обеспечению столь важного мероприятия. Друзья вошли, когда Сердюк вскрывал полученный на складе ящик с патронами.

— Я занят, — резко сказал он, не поднимая головы.

— Гражданин Сердюк, мы пришли с ультиматумом, — четко сказал Алишер.

Обращение прозвучало так необычно, что старшина тут же оставил свой ящик и вскричал:

— Вы что, забыли, где находитесь? Тогда я прочищу вам мозги!

Ветров не сдержался и выступил вперед:

— Чистить не надо, мы в суворовском, а не в сапожном.

Алишер оттянул его назад и продолжил как ни в чем не бывало:

— Ультиматум такой: либо Мартиросов сейчас же возвращается в роту, либо мы рассказываем генералу, как вы его избили.

— Брехня! — еще громче вскричал Сердюк. — Разве товарищ генерал поверят такой брехне?

— Увидит Мартиросова и поверит. Доказательство налицо.

— А они про ваши доказательства уже знают, — Сердюк заметно успокоился. — Мартиросова этими доказательствами прошлой ночью товарищи наградили, так что я тут ни при чем. Конечно, погорячились ребята, их можно понять…

Ветров возмутился, он впервые встречался с такой наглой ложью взрослого человека, и кого — старшины, который поминутно всех воспитывает и делает замечания.

— И вас я понимаю, — продолжал полностью пришедший в себя Сердюк, — потому как войсковое товарищество для нашего брата военного — наипервейшее дело. Понимаю и про ваше безобразное поведение докладывать пока не стану, но учтите — пока! А теперь идите и не мешайте мне работать.

— Вы лжете, вы подло лжете, — не выдержал Ветров, — я сам, своими глазами видел вчера, как вы его избивали, слышал, как ругали последними словами. Сам, вот отсюда, из этого окна. Да вы просто… вы… вы…

И тут против ожидания Сердюк обрадовано всплеснул руками и заговорил, обращаясь только к Алишеру:

— Ну, слава богу, нашелся. Я все время думал: не мог Мартиросов один на такое дело пойти, всенепременно должен быть у него пособник, чтобы ворованное принимать и куда-то относить. Вот он и проговорился: сам, говорит, под окном стоял. Теперь, понятное дело, тайник ихний надо искать. Или сами будете признаваться? — он наконец глянул на взбешенного Ветрова.

— Да как вы смеете? Вы сами вор! — крикнул тот.

— Значит, признаваться не будете, — заключил Сердюк, — ну ничего, попадете в военную прокуратуру, там все расскажете, как миленькие, там вас научат свободу любить…

Алишер прервал:

— Значит, наш ультиматум вами отвергается, гражданин Сердюк?

— Вон отсюда! — закричал снова потерявший самообладание Сердюк. — Не то услышите такой ультимат…

На него все-таки здорово действовало это неуставное обращение.

Друзья покинули каптерку, но Ветров еще долго не мог успокоиться, возмущаясь лживостью старшины. Алишер слушал молча, лишь однажды укорил: не надо было говорить, что мы располагаем свидетельством избиения, ибо такой важный козырь может быть неверно истолкован. Женя, однако, укора не понял, поскольку то, что совершилось у него на глазах вчера вечером, являлось очевидным фактом, простым и понятным даже первокласснику, таким, как «мама мыла раму», и не могло быть истолковано иначе, чем было. Они зашли в канцелярию роты и, не найдя там майора Мамедова, поспешили в политотдел.

Помощник начальника политотдела по комсомольской работе лейтенант Беляков радостно бросился к Алишеру с протянутой рукой — тот был группкомсоргом, а активистов Гусек всегда отличал.

— Как дела? Как подписка на заем? Учтите, ваш почин — дело большой политической важности, мы намерены придать ему громкое общественное звучание, — зачастил он и повел Алишера к своему столу. А Жене просто сунул руку, даже не взглянув в его сторону. Тот так и остался стоять у двери, пока Алишер излагал суть дела.

— Слышал, слышал, как отличился этот Мартиросов, — сказал Гусек. — К сожалению, к нам в училище попадает и такой материал.

— Этот материал был вчера избит старшиной, — тихо буркнул Женя, решивший пока не вмешиваться в разговор, но Гусек услышал и недоумевающе посмотрел на него. Потом перевел взгляд на Алишера, словно бы спрашивая, что тут делают посторонние.

— Это комсомолец Ветров, который видел факт избиения, — пояснил Алишер.

Гусек вытянул руку и снова побежал к порогу, приговаривая:

— Да, да, просто возмутительно, нужно обязательно разобраться.

— Мы за тем и пришли, — сказал удивленный Женя и поздоровался вторично.

— Да, но при чем тут я? — тоже удивился Гусек. — Оба несоюзные, один еще не дорос, второй давно вышел по возрасту, а у меня на своих времени не хватает.

Нет, не вмешаться было нельзя, и Женя воскликнул:

— Разве он чужой?

— Я имел в виду, что он не комсомолец, не передергивайте, Вихрев.

— Моя фамилия Ветров, товарищ лейтенант.

— Какая разница? У меня на учете более четырехсот человек.

Гусек отвернулся и начал говорить с Алишером совсем о другом, давая понять, что сама тема и комсомолец со столь плохо запоминающейся фамилией его больше не интересуют. Женя решил, что здесь никакой помощи своему делу они не найдут, и вышел. Алишер тоже не задержался.

— Черт нас понес к этому Гуську, — сказал он, не теряя, однако, своей невозмутимости. — Всегда уходит от прямого ответа. Придешь с одним вопросом, забросает тебя другими, так что забудешь, с чем приходил.

Тут запела труба, возвещая о конце перемены, и друзья поспешили в класс, решив, что продолжат свое дело после занятий.

Следующим был урок английского языка. Он ожидался с особым нетерпением, ибо сегодня его предстояло проводить девушкам, прибывшим на стажировку из военно-педагогического института. По традиции старшие классы устраивали соревнования, чья «иностранка» лучше, при этом, разумеется, их знания и методические навыки имели далеко не первостепенное значение. Показатели оценки юных мисс, мадмуазелей и фройлен были давно отработаны, тем более что все они носили ладно пригнанную военную форму. Например, талия и объем груди определялись по количеству дырочек, на которые застегивались ремень и портупея, а для деликатных измерений существовали более сложные процедуры. Скажем, парты сдвигались так, чтобы образовать сужающийся проход, и края помечались мелом. Во время первого урока все внимательно следили, в каком месте бедра испытуемой одновременно коснутся обеих парт. Измерения производились сразу же по окончании урока, а результаты выписывались в правом верхнем углу классной доски и становились таким образом предметом всенародного обсуждения. В это время отмечалась повышенная активность молодых офицеров, под разным предлогом заглядывавших в классы и украдкой косившихся на доски. И вот среди такого интересного урока Ветрова вызвал к себе командир пятой роты.

Выходя из класса, Женя увидел, как Алишер в знак солидарности потряс сжатым кулаком, и подумал, что к его совету все-таки стоит прислушаться и, если позволят обстоятельства, не надо высовываться с этими несчастными ботинками.

Майор Мамедов выглядел встревоженным. Его обычно гладко зачесанные волосы растрепались и на макушке вздыбились хохолком.

— Вы зачем меня искали? Что хотели сказать? — перебил он рапорт о прибытии.

Ветров начал было рассказывать об избиении Мартиросова, но майора этот рассказ нисколько не взволновал.

— А как вы оказались там, за окном? — неожиданно спросил он.

— Гулял, — ответил Ветров.

— Хо, все училище смотрело «Подвиг разведчика», а вы в это время гуляли.

— Так точно! — подтвердил Ветров и перекрестил пальцы на левой руке, чтобы избежать кары за явную ложь.

— Почему вы гуляли под окнами именно нашей комнаты?

— Я прибежал туда, когда услышал удары и ругань.

— И как выглядел Мартиросов?

— Он одной рукой зажимал разбитый нос, а другой поддерживал брюки.

— Скажите, какая правдоподобная деталь, — произнес с сарказмом майор, а Женя, почувствовав насмешку, с вызовом сказал:

— Не подобная, а правдивая.

— Пусть будет так. Но зачем ему понадобилось поддерживать брюки?

— Старшина Сердюк отказал ему в выдаче положенного обмундирования, и он решил обмундироваться сам …

— Ах, какой плохой старшина Сердюк! Он сам рассказал вам об этом?

— Нет, об этом мне рассказал сам Мартиросов.

— Выходит, вы знали о его намерении залезть в каптерку?

Женя пожал плечами — выходит, знал, тут Мамед сообразил правильно.

— И зная это, вы совершенно случайно оказываетесь под окнами… Послушайте, врите, но знайте меру.

— Я не вру! — вспыхнул Ветров.

— Хорошо, тогда дайте честное слово, что он вам из окна ничего не передавал.

Женя замялся — ох, и подловил его хитрый Мамед, придется признаваться. Он вздохнул и начал рассказ о ботинках.

— Хо, опять врете, — оборвал его майор, — зачем ботинки, кому ботинки? Не уводите меня в сторону и говорите все, что было.

— Я так и говорю.

— Так, да не так. Учтите, Мартиросов во всем признался, теперь очередь за вами.

«В чем мог признаться Лешка? — удивился Женя. — Темнит Мамед, вернее, берет на пушку».

Майор заметил его озадаченность и решил помочь.

— Ладно, не надо говорить все, что было. Скажите просто, где спрятали?

— Ботинки?

— Не считайте меня за дурака! — у майора все-таки лопнуло терпение. — Скажите, где оружие, которое вы с Мартиросовым украли из каптерки?!

«Ну все, и этот рехнулся», — подумал Ветров. Он даже не смог по-настоящему разозлиться, таким нелепым показалось обвинение. Зато Мамедов дал полную волю своему кавказскому темпераменту. Как же! Час тому назад встревоженный старшина доложил ему о пропаже мелкокалиберной винтовки и нескольких пачек патронов. Майор в поисках пропажи самолично облазил каждый закоулок, но все оказалось тщетным. Тогда оставалось одно: связать исчезновение оружия с кражей в каптерке. Он снял роту со стрельбы и послал на осмотр училищной территории, туда же пошел Сердюк с неизменным миноискателем. А Мамедов решил поговорить с похитителями. Первый ничего не сказал, второй врет напропалую, пытается сбить со следа и запудрить мозги какими-то ботинками.

— Признавайтесь и не валяйте дурака! — снова крикнул Мамедов.

— Что вы, товарищ майор, я до вас даже не дотрагивался, — нагло ответил Ветров, которому надоел идиотский допрос.

И все-таки, как ни обидно стать предметом нелепого подозрения, он после недолгих размышлений понял, что на майора не стоило обижаться. Для военного человека нет ничего позорнее, чем пропажа оружия, и коли случилось такое, командир роты обязан его расспросить. Конечно, лучше было бы сначала разобраться, а не сразу выступать с обвинениями. Более всего обидно, что его уличают во лжи как раз сегодня, когда он дал себе слово говорить только правду. Ну ничего, они прорвутся… Колун не должен торжествовать, иначе как дальше жить и во что верить? Интересно все-таки, зачем ему понадобилась эта затея с мелкашкой? Что с ней делать, если бы действительно стащили? Глупее ничего нельзя придумать. Тут следовало хорошенько помозговать и посоветоваться с Алишером.

Женя подходил к своему классу, когда кончился пятый урок. Из двери выпорхнула хорошенькая лейтенантка и дружелюбно поинтересовалась:

— Ну как, все в порядке?

— О’кей, — ответил он с уверенностью бывалого ковбоя. Практикантка хотела изобразить строгость, но у нее это еще не получалось.

— Вы запачкались, товарищ лейтенант, — сказал Женя.

— Ой, — пискнула она и стала оттирать мел с юбки. — Thank you, what is your name?

— My name is Vetrov. I am sixteen years old. I was born in Siberia, in a little calm town…[7]

— Enough, you will tell me about yourself at the next lesson. I am in a hurry now. Good bye.[8]

В этот день занятия заканчивались недавно введенной в их роте верховой ездой. Пожалуй, это был единственный урок, от которого в училище никогда не отлынивали. С лошадьми встречались дважды в неделю. Один раз утром, когда наступала очередь идти на конюшню и почистить своих любимцев. Другой раз после обеда, когда совершалась верховая поездка за город. Но это произойдет несколько позже после первоначального знакомства. Сейчас пока их обучали основным правилам верховой езды и действиям в конном строю. Занятия проводил капитан Лялин — молодцеватый офицер с тонкими усиками и зачесанными вперед висками, что придавало ему некоторое сходство с Лермонтовым. Да и весь он был изящен: белые продолговатые кисти рук, тонкая талия, подчеркнутая гарнизонным портным, ослепительные сапоги с прямыми, не собиравшимися по тогдашней моде голенищами и терпкий запах совершенно особого одеколона. Его аристократический вид и замашки странным образом уживались с крепкими словами, которыми он пользовался при общении с лошадьми. Иногда ему случалось наказывать их за строптивость ударом сверкающего сапога под брюхо, но чаще всего они повиновались одной только ругани и, услышав капитанский голос, боязливо прижимали уши. Зато если Лялин хвалил какую-нибудь лошадку и трепал ее по холке, она радостно вертела головой и норовила ткнуться губами в капитанское плечо.

— Н-но, не балуй, твою… — говорил Лялин, а лошадка кокетливо фыркала и скалила желтые зубы.

Суворовцы недоумевали: они ли не баловали своих лошадей, — и прижимались к их бархатным губам, и шептали ласковые слова, и угощали припрятанным сахаром, но те не выказывали и доли подобной привязанности. Хрумкает сахар в своем стойле, а сама косится на ворота, где появился капитан, — не подойдет ли, не наградит ли привычным хлопком или крепким словом.

Генерал Клименко, часто навещавший в конюшне свою черную красавицу Аргентину, как-то пожурил Лялина за лексикон.

— Ничего не поделаешь, — объяснил тот, — лошади пожилые, войну прошли и других слов не знают. Наверное, слышат и вспоминают минувшие дни… Стоять, зараза!

Кто-то из суворовцев пытался подражать ему, но получил строгий нагоняй. Да и лошади обижались, ибо в конюшне признавалась только капитанская ругань. Кстати, в строю они отличались хорошими манерами и никаких лишних слов, кроме команды, не требовали. Но уж коли крикнет Лялин: «Вольт налево, марш!» или «Перемена направления по головному!», будут выполнять эти команды, как бы ни дергал поводья юный седок.

Конечно, начинающие кавалеристы старались подражать Лялину, если не в большом, то хотя бы в малом. И когда расседлывали лошадей после занятий, медленно уносили седла и плотнее прижимали потники, чтобы пропитаться терпким духом лялинского одеколона. Женя посмотрел на оживленные лица своих товарищей и уточнил: «Пойдем после обеда?» У него была опасность не только лишиться удовольствия, но и потерять своего красавца Вихря, которого мог захватить кто-нибудь другой. Те же опасения беспокоили, наверное, и Алишера, но законы дружбы оказались выше. «Periculum in mora[9]», — сказал он и решительно направился в ту часть корпуса, где располагалось командование училища.

Женя уже забыл, когда бывал здесь, и с особой осторожностью ступал по ковровой дорожке, вдыхая неведомый запах ароматного табака и тонких духов.

— Пойдем лучше к начпо, — предложил Алишер, — он мужик справедливый.

Женя не спорил, с начальником политотдела ему встречаться не приходилось, но было известно, что у него больше всех орденов и среди них есть совсем диковинные, иностранные, что для той поры являлось лучшей рекомендацией.

Алишер постучался, и они вошли. Сидевший за столом начальника Гусек поднял удивленные глаза и, проворно вскочив, побежал к ним с протянутой рукой.

— Здравствуйте, герои! Правильно, что сами пришли, правильно, — радостно заговорил он. — Человеку свойственно ошибаться, но лишь глупец упорствует в ошибке. Кто сказал? Цицерон… Марк Тулий… Мне только что позвонили, что винтовочку вашу нашли в пожарном ящике для песка. Место, конечно, ненадежное, тут вы по неопытности допустили промашку, хотя в остальном действовали инициативно и с большой выдумкой…

Женя смотрел на оживленного Гуська и тоскливо думал о том, как быстро распространяется этот нелепый слух о краже мелкашки. Пожалуй, зря они отказались от верховой езды.

— Не брали мы никакой винтовки, — сказал он с плохо скрытым раздражением, — зачем она нам нужна?

— Я тоже вначале удивился, — всплеснул руками Гусек и с задумчивой значительностью стал ходить по большому кабинету. Он, по-видимому, остался здесь для дежурства и испытывал от такой прогулки обостренное удовольствие временщика. — Удивился, а потом вспомнил свою юность. И мы тогда были боевыми ребятами — бегали в Испанию воевать с фашистами. «Я хату покинул, пошел воевать, чтоб землю крестьянам в Гренаде отдать». Вот какой был у нас задор. А в войну и говорить нечего — метрики подчищали, года прибавляли, чтобы на фронт поскорее попасть. Бывало, и оружие доставали, но это между нами, конечно. Так что ваш патриотический настрой мне понятен.

Друзья недоуменно переглянулись, они пока не понимали, куда клонит Гусек. А тот в молчании сделал еще одну ходку по кабинету, как бы припоминая эпизоды своей задорной юности, и продолжил:

— Я бы тоже пошел бить американских империалистов, дважды подавал рапорт, чтобы послали добровольцем в Корею, но не пустили. Сказали, что нужен здесь. Нужен так нужен. Мы бойцы партии и должны быть там, где нужны. У вас, конечно, такой ответственности пока нет. Эх, романтики! На что рассчитывали, куда бежали?

«Что за бред? — думал Женя, все более возмущаясь. — Сначала оружие, теперь побег за границу, завтра и того пуще, произведут в шпионы». Алишер почувствовал его внутренний протест и попытался осадить, дергая за гимнастерку. Наконец Ветров не выдержал и резко сказал:

— Не брали мы оружия и никуда не собирались бежать.

Гусек оборвал восторженную речь и по-будничному спросил:

— Зачем же тогда лезли в каптерку?

Наконец-то прозвучал вопрос по существу, и Женя стал с горячностью рассказывать о том, что произошло вчера. Гусек изображал внимание, но было видно, что к рассказу относится с большим недоверием, а когда услышал про операцию с ботинками, перебил:

— И вы пришли сюда с таким признанием? Прежде нужно было бы подумать, на чью мельницу льете воду и в какое болото вас тянет. Государству нужны честные деньги, а не те, что даст спекуляция украденными ботинками. Объективно ваши действия направлены на компрометацию комсомольского почина и срыв подписной кампании. Хорошо, что вместо начальника политотдела здесь оказался я, тот дал бы строгую большевистскую оценку вашему непродуманному заявлению.

Женя несколько растерялся и неуверенно сказал:

— Мы пришли в поисках справедливости. Старшина Сердюк избил суворовца и должен быть наказан, а с винтовкой он сам все устроил.

— В это трудно поверить и вряд ли можно доказать, — убежденно заговорил Гусек, — и не в том, собственно, суть. Что такое справедливость? Вы уже взрослые люди, комсомольцы, и должны изживать обывательские представления. Чистой справедливости не существует, это понятие классовое. Революция, высший акт справедливости, может, с точки зрения тех же эксплуататоров, показаться и не справедливой, так? Значит, для нас справедливость — это то, что полезно общему делу, согласны? Вот и рассмотрим случившееся под таким углом.

Гусек неторопливо прошелся в дальний угол, словно для того, чтобы подыскать аргументы, и продолжил:

— Пусть будет все так, как вы сказали. Злодей Сердюк наказан и изгнан из училища. Сосчитаем издержки. Мартиросова придется отчислить, слишком много у него грехов — раз! — Гусек сделал шаг из угла и загнул палец. — И вас кара не минует, с комсомолом придется расстаться — два! Этого дядю Васю придется уволить, чтобы впредь не использовал суворовцев для сомнительных делишек, — три! Училище лишится опытного и требовательного старшины — четыре! Наконец, у нашего руководства будут неприятности — пять! Но самое главное, опозорено патриотическое начинание вашего отделения — участие суворовцев в подписной кампании. Одно это по своим негативным последствиям не меньше всего остального, понимаете? — Лейтенант подскочил к ним с растопыренными пальцами на обеих руках. — Десять! Смотрите, какова цена разбитому носу разгильдяя Мартиросова… Теперь предположим, что моя догадка оказалась верна. Два суворовца, воодушевленные справедливой борьбой корейского народа за свою независимость, решили оказать ему братскую помощь, для чего и попытались достать оружие. А старшие товарищи вовремя пресекли их попытку. Ну, поругают неудачливых вояк, ну, накажут для видимости — и все, понимаете?

Как ни напряжена была ситуация, Женя не удержался от ехидства:

— И старших товарищей наградят за проявленную бдительность?

— Ну, это дело начальства, — скромно потупился Гусек. — Я правильно рассудил, товарищ Алишер?

Теперь настала очередь растеряться Алишеру, и он с недоумением посмотрел на друга. Женя поймал этот необычный взгляд всегда уверенного в себе Алишера, но не стал удивляться. Перед ним снова возникла освещенная комната и измазанное кровью Лешкино лицо. И после случившегося Сердюк останется в героях? Ну уж…

— Вы все логично рассудили, товарищ лейтенант, — сказал он, — только не по правде.

Гусек прямо-таки взвился:

— Да кому нужна ваша правда? Людям идея нужна и вера. Вы своей правдой идею убиваете, Громов.

— Моя фамилия Ветров.

— Ветров, Громов, какая разница? Вы явление, которое мешает двигаться вперед и с которым нужно бороться.

Женя уже было собирался выпалить дерзкий ответ, но Алишер, почувствовав его решимость, снова дернул за гимнастерку и выступил вперед.

— Зря вы так, товарищ лейтенант. Ветров — честный, ищущий парень, активный комсомолец.

Реплика только подлила масла в огонь.

— Честные парни не воруют, — крикнул Гусек. — Он участвовал в краже? Факт! А факты, как учит товарищ Сталин, упрямая вещь. Комсомольскому руководителю негоже покрывать вора, где же ваша хваленая принципиальность, Новиков? Нужно немедленно поставить о нем принципиальный вопрос, наша задача не пройти мимо этого безобразного явления, создать атмосферу нетерпимости к нарушителям комсомольской морали, сделать так, чтобы земля под ними горела. Сегодня же соберите комсомольскую группу, сегодня, я сам приду на собрание. Хорошо бы подготовить сатирический листок, поищите что-нибудь у Маяковского. Да вот хотя бы: «Ну и романтика! Хитры и ловки, деньгу прикарманьте-ка и марш в Соловки». Или ладно, я посмотрю сам…

Женя вышел в коридор, он был в каком-то тумане, все существо протестовало против несправедливости. Он не снимает с себя вины, но ведь она несоизмерима с виной того же Сердюка, о котором никто не хочет даже слушать. И почему вообще так заведено, что комсомольцы должны прежде всего не защищать, а осуждать своего товарища, и почему их наставник толкает на заведомую ложь, а когда она отвергается, требует непременной крови? Выходит, прав был Алишер, когда советовал промолчать, ибо все началось с их прихода к Сердюку. Не пришли бы утром, сейчас катались бы на лошадках и горя не знали. Но неужели правда должна так наказываться? Нет, этого никак не может быть, он сейчас же пойдет к генералу…

— Вы что здесь делаете? — перед ним стоял капитан Кратов. — Почему не на занятиях?

Женя сказал о своем намерении пойти к начальнику училища. Кратов не выразил удивления, но ровным механическим голосом проговорил:

— В армии существует порядок: к начальнику надо обращаться по команде и в соответствующее время, он принимает с 16 часов. О вашем нарушении дисциплины мы поговорим позже, а сейчас отправляйтесь на занятия.

— Что я там не видел? — воскликнул Ветров громче, чем позволяла обстановка. — Мне нужно отправляться на Соловки.

По лицу капитана проскользнула тень недоумения, но лишь проскользнула.

— Идите в класс и напишите рапорт о случившемся, — так же монотонно продолжил он, — подробный и деловой рапорт без всяких восклицательных знаков. Перед обедом принесете, — и почувствовав, что Ветров собирается возразить, строго скомандовал: — Кру-гом! Шагом марш!

Женя пошел выполнять приказание. Встреча с Сократом представлялась новым звеном в цепи сегодняшних неудач — и надо же было тому так неудачно встать на пути к генералу. Он высказал свою досаду догнавшему Алишеру. Тот попытался успокоить:

— И хорошо, что встал. Он сейчас, знаешь, как на Гуська набросился, от того только перья полетели.

Несмотря на малоподходящую обстановку, Женя усмехнулся — уж очень это не походило на всегда невозмутимого Сократа.

— Сообщение принимается как свидетельство дружеского участия, — хлопнул он по плечу Алишера, — ладно, иди собирай дрова, зажигай землю под моими ногами. А я пойду сочинять рапорт.

На обеде от ребят, вернувшихся с верховой езды, веяло крепким, честно заработанным ароматом. Они так оживленно обменивались впечатлениями, что позабыли выразить обычный восторг по поводу любимой всеми иностранной ветчины. Только Мишка Голубев, наполнив рот вкусными дрыгушками, блаженно прошептал:

— В роте хорошо…

— Будем делать роту отличной, — немедленно откликнулся Лабутенко.

За столом дружно рассмеялись, лишь Жене было не до смеха. После обеда он вместо положенного сна отправился на задний двор к своему тайнику. Наволочка с ботинками оказалась на месте, и Женя с презрительной усмешкой вспомнил безосновательный упрек Гуська. Уж если бы они в самом деле стащили винтовку, то не стали бы пользоваться открытым для всех песочным ящиком. Нашли бы местечко, будьте спокойны.

Мастерская была наполнена визгливыми звуками, дядя Вася работал у точильного камня, извергавшего сноп веселых искр.

— Что, солдатик, обутку принес? — крикнул он Жене и отложил работу. — А почто смурной, или сызнова беда?

И Женя в какой уж раз за сегодняшний день начал свой рассказ. Сейчас это оказалось совсем простым делом, ибо не так давно составил и вручил капитану Кратову рапорт о случившемся. Дядя Вася слушал и покряхтывал.

— Вона зачем они по двору шастали, — сказал он, — я как увидел смершевца с палкой, подумал, что сызнова эхо войны, а тут, значить…

Женя не умолчал об угрозах Гуська, на что дядя Вася только усмехнулся:

— Я ить не заднесидячим местом. На хлеб завсегда будеть и подручнику найду что поставить. А заскучаю, в гости приду или вас позову. Прибегете?

Вместо ответа Женя ткнулся ему в плечо.

— Ну, ну, — растрогался дядя Вася, — ты не переживай и сам не казнись, за правду пострадать не грех…

С таким напутствием Женя и отправился на собрание.

После подъема комсомольская группа, то есть все их отделение, собралось в ротной ленинской комнате. Энтузиазма это, понятно, не вызвало, ибо по распорядку начиналось свободное время. Гусек нервничал и беспрестанно подгонял Алишера:

— Начинайте, Новиков. У меня сегодня еще два собрания, что вы тянете?

Алишер ждал Сократа и удивлялся его отсутствию, ведь он же был предупрежден и обещал быть. В конце концов решили начинать без него. Гусек взял слово и принялся клеймить комсомольца Ветрова. Речь состояла из обычного набора штамповок: нравственное падение, потеря облика, тлетворное влияние, позорное перерождение. Как ни готовил себя Ветров к поношению, но подобного не ожидал. Особенно обидным было обвинение в лицемерии и политической спекуляции, это по поводу того, что он будто бы пытается оправдать свои действия необходимостью подписки на заем и таким образом спрятаться за благородное патриотическое движение. Совсем недавно Гусек сам предлагал ему спрятаться, подсунув дурацкую идейку о побеге на корейскую войну, а теперь обвиняет в том, от чего Женя отказался. Он с трудом сдерживался, чтобы не вскочить и громко не крикнуть о несправедливости обвинений, а когда все же не сдержался и открыл рот, с удивлением обнаружил, что губы дрожат и плохо повинуются ему. Пришлось поневоле держать их сомкнутыми, чтобы не выдать своего жалкого состояния.

Недаром говорят, что гнев ослепляет, а обида мутит разум. Когда предоставили слово, Женя смешался и невнятно заговорил, не понимая, куда делась четкая логика и неотразимые доводы. С легкой руки Гуська во всем чудился ему изнаночный смысл, за каждым словом стоял двурушник, приспособленец и пособник. А Гусек продолжал палить новыми зарядами из своей неиссякаемой обоймы: не виляйте, имейте мужество признаться, посмотрите в глаза товарищам, нам нужно не рассуждение, а осуждение… В общем, он так и не смог ничего толком объяснить ребятам, хорошо еще, что те, словно понимая его состояние, не задавали никаких вопросов. Ведущий собрание Седов напрасно призывал к активности. Гусек, то и дело поглядывавший на часы, наконец сказал, что товарищам, по-видимому, все ясно, поэтому нужно переходить к прениям. Снова помолчали, тогда слово взял Алишер.

— Комсомолец Ветров наделал много ошибок, — сказал он, и Гусек радостно закивал. — Его вина состоит в том, что он не пресек незаконных намерений младшего товарища достать новое обмундирование и даже способствовал их осуществлению. Далее его вина состоит в том, что он воспользовался этими намерениями младшего товарища, чтобы достать вещи, в которых отказал старшина Сердюк. Но главная его вина, уже психологического свойства, состоит в том, что он, не располагая необходимыми средствами, не мог с самого начала отказаться от участия в так называемом почине.

Ленкомната встревожено зашумела, Гусек прервал одобрительные кивания и сердито заговорил, но за шумом его не было слышно. Довольный Алишер полуприкрыл глаза и наслаждался произведенным эффектом. Наконец поднял руку и продолжил:

— Все остальное — не вина, а достоинство. Он мог не говорить о своем участии в краже, но тогда нужно было умолчать об избиении суворовца Мартиросова, и Ветров выбрал правду. Опасную для себя, но правду. На него пытаются повесить вздорное обвинение в краже оружия, подсказывали, как можно соврать и выкрутиться, но он опять выбрал правду.

За что же нам его судить? Думаю, что сначала нужно разобраться с этим Сердюком, который за годы службы в училище показал много примеров недоброго отношения к нам, суворовцам, а теперь допустил вопиющий случай рукоприкладства. Вот кто истинный виновник случившегося, вот с кого надо начинать. Sublata causa, tollitur morbus. Устраните причину, пройдет и болезнь…

Тут Гусек, все время порывавшийся что-то сказать, вскочил с места и крикнул:

— Не уводите нас в сторону! Мы разбираем персональное дело Ветрова, а не Сердюка.

Собрание опять зашумело, и Гусек, еще не уловивший общего настроения, повысил голос:

— Мы слышали сейчас путаную и совершенно незрелую речь комсомольца, не нашедшего в себе мужества подняться выше приятельских отношений. Сомневаюсь, способен ли после этого Новиков быть вашим руководителем. Лично я не могу ему более доверять. Не могу!

Наступившую тишину прервал возглас Степы Лабутенко:

— Ой, не могу, вскричала королева, увидев меч персидского царя. Кто сказал?

Вышло похоже, и все рассмеялись.

— Не превращайте наш суд в балаган, — строго сказал Гусек и обратился к Седову: — Ведите же наконец собрание.

— Хорошо, — сразу откликнулся тот. — Я тоже скажу. Ветров допускает нарушения: плохо заправляет кровать, иногда опаздывает на построения, любит срываться с мертвого часа. Но он честный человек и по-большому никогда не врет. И еще, никогда не идет против коллектива. Если все решили участвовать в подписке, то и он со всеми. Не то что некоторые. Считаю, что судить его не за что. А Сердюка нужно убрать из училища. Так и записать в решении.

— Не имеете права! Не имеете права! — вскричал Гусек.

Витька Седов, такой дисциплинированный и всегда уважающий начальство, вдруг бесстрашно одернул его:

— Сядьте на место, товарищ лейтенант, я вам слова не давал!

Это вышло так необычно, что все затихли. Тогда поднялся Мишка Голубев и сказал:

— Ветров ехидный и любит подначивать, зато всегда держит слово. Мне еще перед каникулами проспорил два вторых завтрака, я уже забыл, а он отдал, даже с пирожным. Женька не жадный. Если из дома принесет что-нибудь вкусное, то со всеми делится и не ест под простыней, — он скользнул взглядом по Строеву, когда-то поплатившемуся за такой грех. — Потому поддерживаю предложение Седова, чтобы Ветрова не осуждать, а старшину Сердюка выгнать из училища. Он у меня в младшей роте сахар отобрал. Что смеетесь? Месяц собирал, чтобы домой послать, там про сахар только понаслышке знали. А он отобрал и прижмотил.

Тут все зашумели и стали говорить кто во что горазд. Кто-то вспомнил, как Сердюк требовал расписки за получение зубной пасты, зажиливал мыло и выдавал одно на троих. Лабутя сказал, что Женька, конечно, задавака, но всегда объяснит и поможет решить задачу. Строев, несмотря на напряженные отношения, в подтверждение Жениной честности сказал, что тот никогда не пользуется шпаргалками. В этой похвале содержался особый смысл. Шпоры писали все, и заглядывать в них не считалось зазорным, но только не для отличников. Здесь должно было быть все по-честному — так класс заботился о сохранении и чистоте своего генофонда. Женя условия соблюдал, и ребята это ценили.

Гусек тоже что-то выкрикивал и призывал к порядку, правда, к председателю больше не обращался. Наконец, видя, что собрание стало неуправляемым, он звонко скомандовал:

— Встать! Смирно!

Когда отделение автоматически выполнило команду, он объявил:

— Я как представитель политического отдела закрываю ваше реакционное сборище.

— Разрешите вопрос? — спросил Седов, хотевший уточнить, в какой момент собрание, где он председательствует, превратилось в сборище.

— Не разрешаю, — сказал Гусек. — Демократия в армии существует до тех пор, пока не противоречит политическим установкам. Поскольку собрание закрыто, никаких решений вы принимать не правомочны. А с Ветровым разберемся в другом месте. Уверен, что комсомольцы роты окажутся более сознательными и не пойдут на поводу горлопанов.

И тогда отделение загудело. Мальчишки стояли по стойке «смирно», смотрели прямо перед собой и гудели, не разжимая губ. То была традиционная форма протеста, в которой нельзя было отыскать зачинщиков или выделить активистов — все действовали как один и несли равную ответственность.

— Что такое? Прекратите! — закричал Гусек.

Отделение отозвалось суровым и скорбным мычанием.

— Коллективка?! — Гусек произнес слово, которое более всего страшило руководителей. Согласно тогдашним правилам, подразделение, совершившее коллективные действия протеста, подлежало расформированию. Бывали даже случаи перевода участников коллективок в другие училища, и, конечно, летели разные головы.

— Да вы знаете, что за это бывает?

— М-м-м… — отвечало отделение.

В ленкомнату стали заглядывать любопытные. Они улыбались, глядя на мечущегося Гуська, который наконец понял нелепость своего положения и с угрозами выскочил за дверь. Седов скомандовал «вольно», и гудение перешло в радостные крики. Они радовались победе над собой, преодолению того злобного зверька, который охраняет собственный покой. Одни передразнивали интонации и изображали метания Гуська, другие вспоминали, как лихо посадил его Витька на место, третьи тормошили Женьку и выказывали ему свое расположение, а он, растроганный общей поддержкой, чувствовал, как щиплет в носу и заволакивает глаза.

Первым пришел в себя Седов, который начал успокаивать ребят и напоминать, что решение относительно Сердюка так и не принято. Алишер согласился, только сказал, что комсомольское собрание принимать такое решение не правомочно. Кто-то предложил тогда принять резолюцию от имени всего отделения, но ему возразили, что это будет похоже на коллективную жалобу, подавать которую категорически запрещается. Отвергли и другое предложение — отправить делегацию к начальнику училища, ибо в случае неблагополучного исхода ребята из делегации могли поплатиться за свою активность. Женя вызвался пойти в одиночку и объявить волю отделения, мотивируя это тем, что ему терять нечего. Вызов не приняли под предлогом, что раскалываться и выделяться недопустимо.

— Куды бедному крестьянину податься? — воскликнул Лабутя и, припомнив притчу о Магомете и горе, предложил сделать так, чтобы начальство к ним пожаловало само.

— Прекрасно! Но где взять пригласительные билеты? — спросил Ветров.

Лабутя быстро погасил насмешки, сказав, что билеты не нужны и вообще ничего не нужно, достаточно лишь не прийти сегодня всем на ужин. А что? Сразу вспомнили, как три года назад такую же штуку откололи старшие ребята, протестуя против того, что их офицер-воспитатель стал частенько во время свободного времени устраивать строевые занятия. Конфликт тогда быстро разрешился, но его последствия ощущались еще долго, во всяком случае отделение выпускалось другим офицером и в довольно измененном составе. Алишер сказал, что предотвратить возможные репрессии можно в том случае, если протест примет широкий масштаб. Все обрадовались — конечно! Так и нужно сделать, все должны встать на защиту избитого кадета, всем сплотиться. Кто-то выкрикнул лозунг: «Кадеты всех рот, соединяйтесь!» Было решено разослать своих представителей с призывом не идти на ужин. Голубев несколько раз пытался поправить и перенести протест на завтра, поскольку вечером большого начальства не бывает. От него отмахивались, и Мишке пришлось выдвинуть главный аргумент:

— Ребята, ведь сегодня на ужин будут пончики!

Все дружно рассмеялись. После самопреодоления они уверовали в справедливость своего дела и находились на взлете, оставив внизу всякие опасения и даже обыкновенный здравый смысл. Могло ли теперь остановить полет упоминание о жалких пончиках? Уверенность придавала их словам особую убедительность, и ребята из других отделений начали быстро откликаться. Пример показала малышня из пятой роты, обеспокоенная долгим отсутствием своего товарища. Когда же стало известно о главном требовании протестующих относительно ненавистного Сердюка, их восторгам не было предела. Даже выпускники, этакая училищная аристократия, снисходительно относящаяся ко всему, что не связано с грядущей курсантской жизнью, обещали свою поддержку.

Свободное время кончилось, и центр заговора пришлось переместить из ленкомнаты в класс второго отделения. По непонятным причинам Сократ все еще отсутствовал, что только способствовало организации задуманного. Постоянно сновали тайные посланцы, слышались слова пароля, разыгравшаяся фантазия занималась поиском достойных исторических аналогий. «Вопросы есть?» — имитировал Лабутя надменного заговорщика и отвечал голосом популярного артиста Ванина: «Есть предложение. Кроме Спасских ворот, открыть и Никольские». «Не надо», — отвечали ему уже по-настоящему, ибо упоминание о мятеже левых эсеров казалось неуместным — их дело было правое.

Сережа Ильин забежал к ним и как ни в чем не бывало попросил Ветрова уточнить складывающуюся обстановку. Женя презрительно отвернулся — с предателями он разговаривать не намерен.

— Вот чудак, — искренне удивился Сережа, в его открытом взгляде не было и тени раскаяния. — Обиделся на то, что я пригласил Нину? Но не пропадать же билету, ты ведь сам отказался. Или считаешь, что у тебя есть на нее особые права? Тогда, конечно…

— Ничего я не считаю, — буркнул Женя и подумал: «И правда, что это я изображаю крепостника? Они свободные люди и вольны поступать, как заблагорассудится». Сережа уловил его сомнения и выдал заключительный аккорд:

— Тогда зачем нам ссориться из-за девчонки? Тут, брат, такие дела завертелись. Наше отделение за вас встало, без раздумий. Лучше расскажи, как и что.

Сережа, по обыкновению, прав. Дружба проверяется серьезным делом, и мелочи, которые царапают самолюбие, не должны ее касаться. Серьезное же дело — вот оно. Бросили призыв, и откликнулись все: отличники и двоечники, пай-мальчики и разгильдяи, друзья и враги. До обид ли тут? И Женя стал рассказывать свою историю.

Сережа слушал внимательно, потом вдруг всполошился: пост наблюдения передал, что к классу приближается дежурный офицер-воспитатель старший лейтенант Мухин.

— Держитесь, ребята. Враг будет разбит, победа будет за нами, — быстро проговорил Сережа и поспешил убраться восвояси.

Его присутствие, наверное, не осталось не замеченным. Старший лейтенант Мухин поинтересовался у вице-сержанта об отсутствующих, а потом строго спросил, что делали в классе посторонние.

— Уточняли домашнее задание, — четко ответил Седов, не моргнув глазом. Это умение давать с убедительным видом бестолковые ответы обнаружилось у него еще в младшей роте, когда на вопрос о причине опоздания в строй, он твердо и достойно сказал: «Я бежал!»

Мухин усмехнулся:

— Знаю я о вашем задании и удивляюсь его неразумности. В армии много способов разрешения конфликтов, но вы избрали самый бездарный. Нужно не шушукаться по углам, а действовать прямо и честно, как ваш офицер-воспитатель, который сейчас сражается и защищает своих суворовцев.

«Тоже мне вояка», — неприязненно подумал Ветров, припомнив муторное наставление Сократа при вручении своего рапорта.

— Товарищ старший лейтенант! — поднял руку Алишер. — Мы с самого утра пытаемся рассказать обо всем, но нас никто не слушает.

— Значит, не тем рассказывали. Доложили бы капитану Кратову, уже бы все решилось. Зло побеждается не мычанием, а фактами.

— Зачем нам факты? — поднялся Голубев. — Мы вместе уже не один пуд соли съели и верим Ветрову, как себе.

— Факты нужны тем, кто делает выводы и принимает решение…

— Мысли, выводы, наблюдения… — произнес Лабутя голосом лысого провокатора из «Подвига разведчика».

Класс захихикал. Мухин, хоть и хороший парень, но начал утомлять нравоучениями. И потом ни от него, ни от Сократа ничего не зависит. Даешь генерала — и все! Других авторитетов для них сейчас не существовало. И тут, как по заказу, к ним прибежал дневальный с известием, что к ним в роту направляется начальник училища. Мухин побежал встречать его. Отделение притихло, только Лабутя вертелся за партой, всем своим ликующим видом показывая, что все эти визиты происходят в результате его придумки.

— Тихо! — предупредил Седов. — На общие вопросы отвечать буду я.

Тут дверь открылась, и в класс вошел генерал Клименко, сопровождаемый капитаном Кратовым и суворовцем Мартиросовым.

— Встать! Смирно! — скомандовал Витька и отрапортовал: — Товарищ генерал! Второе отделение второй роты занимается самоподготовкой. Старший отделения вице-сержант Седов.

— Здравствуйте, товарисчи-и! — протянул по обыкновению Клименко и, услышав ответ, поморщился: — Ну-ка другой раз… А ну еще… Оце гарно, сидайте.

Отделение село и замерло, внимательно наблюдая за вошедшими. Сократ выглядел взволнованным, лицо его покраснело. Мартиросов стоял у двери в куцей гимнастерке — из-под обшлагов высовывались кисти длинных рук — и старался напустить на себя строгий вид. Это ему плохо удавалось: глаза блестели, а губы то и дело растягивались в улыбке. Генерал прошелся перед классной доской, остановился у стола и неожиданно спросил:

— И что же вы робите на цей самоподготовке?

Витька встал и четко ответил:

— Бином Ньютона. Годы жизни — 1643–1725.

— От шустряк, — удивился Клименко, — захотел посадить генерала в галошу, да тильки мало каши ил. Цей англичанин помер через два року писле Петра Першего, значит, у двадцать седьмом, а не у двадцать пьятом роке. Вирно?

— Так точно, — охотно согласился Седов и сменил опасную тему: — По литературе — гражданственность поэзии Некрасова.

— А здесь что выучили?

— «Не может сын глядеть спокойно на горе матери родной», — бойко процитировал Витька стихи под портретом Некрасова в читальном зале.

Генерал махнул рукой.

— То уси знають, лучше вот шо скажи. «О! сколько есть душой свободных сынов у родины моей…» Дальше. — Седов молчал. — Кто знае?

Женя поднялся и продолжил:

Великодушных, благородных

И неподкупно верных ей,

Кто в человеке брата видит,

Кто зло клеймит и ненавидит,

Чей светел ум и ясен взгляд…

— Молодец, — остановил его генерал. — Как фамилия?

— Суворовец Ветров.

— А, так це ты с Мартиросовым працювал? И на кой ляд сдались тебе драные чоботы?

Ветров объяснил.

— Ну, голова, — удивился генерал, — така маленька и така державна голова. Бачите, як разумил: народ его кормит та обувае, вин его тож схотел обуть, своими обносками… И богато у вас таких благодеятелей?

Витька поднялся и доложил:

— Товарищ генерал, наше отделение решило подписаться на заем. Но деньги мы надеялись получить из дома.

— Скильки?

— Две тысячи рублей.

— Могли и бильше — тыщ десять, а мабуть, и сто, от всего щирого сердця. Гроши все одно не ваши. Цей хлопец хоть сам хотел заробыть, а у вас на дом надия — пусть у маток голова болить, где взять. А у кого родителев нэма, теи зовсем не подписуются, вирно? На вас, барчуков, бачут и по ночам плачут, свою сиротскую долю поминают. Э-э, дурни… Семен Осипович, что же вы их уму-розуму не научили?

— Виноват, товарищ генерал, — глухо отозвался Кратов.

Седов попытался восстановить справедливость и сказал:

— Капитан Кратов запретил нам осуществлять подписку на заем. Мы решили сами, когда его не было.

— Ось як! — Клименко посмотрел на враз покрасневшего капитана и перешел на официальный тон: — Что же вы, опытный офицер, не можете обеспечить порядок в свое отсутствие. Может быть, вам не под силу справляться с должностью? Тогда напишите рапорт.

Седов хотел что-то добавить, но на него зашикали и посадили на место — защитником он оказался скверным.

— Я уже говорил, что всякие мероприятия, связанные со сбором денег у суворовцев, недопустимы. По этому поводу будет издан особый приказ. — Генерал повернулся к классу и продолжил в своей обычной манере: — Уси слыхали? Подписку прекратить, гроши, что собраны, раздать. Ясно? — Класс отозвался невнятным говором. — Нэ разумию, ясно?

— Так точно! — гаркнуло отделение.

— Оце гарно. Не спешите поперед батькив, у вас пока задача одна: учить науки та военное дело. Вопросы е?

— Разрешите? — поднял руку Ветров. — Товарищ генерал, я докладывал, что старшина Сердюк…

— Цей старшина с училища откомандирован. Еще вопросы е?

Отделение молча переваривало неожиданную весть. Сколько сил отдано подготовке наступления, а враг бежал, даже не приняв боя.

— Тогда спытаю я, — генерал поманил мнущегося у двери Мартиросова и спросил: — Знаешь цих хлопцив?

Тот оглядел класс и пожал плечами:

— Не всех.

— И воны не знают, но уси встали на твою защиту, разумиешь?

Лешка опустил голову и буркнул:

— Я их просил, что ли? — ему хотелось сохранить свою независимость.

— Как можно, ты — гордый. А вот их просить не трэба, бо воны — одна суворовска семья, бо воны в чоловике брата видять…

Тут запела труба, объявляя конец урока самоподготовки, и коридор мигом наполнился топотом и криками.

— От бисовы диты, — усмехнулся генерал. Кратов собрался было выйти, чтобы навести порядок, но столкнулся в двери с малышом-первогодком.

— Ой, — пискнул тот от неожиданности, но быстро пришел в себя и поправился: — Виноват!

— Постой! — прервал генерал его намерение выскочить в коридор. — Тебе чого тут трэба?

— Уточнить домашнее задание! — ответил первогодок условленной фразой, чем вызвал оживление в классе.

— Пийдешь нынче на ужин? — неожиданно спросил его генерал.

— Никак нет! — звонко ответил тот и после недолгих колебаний жалостливо добавил: — Живот болит…

— Правду сказать злякався. А коли спытаю честь по чести?

Суворовец помялся и хитренько взглянул на притихший класс. Кто-то махнул рукой — дескать, давай. И тогда он решился:

— Старшина пятой роты побил суворовца…

— Твоего друга?

— Никак нет.

— Так шо тоби за дило?

— Как же так, товарищ генерал? Сам погибай, а товарища выручай — первая суворовская заповедь.

— Бачишь, який защитник? — сказал генерал Мартиросову. — И колы писля такого ты не сробишься чоловиком, мы тебя изгоним из своей семьи. То я перед усими хлопцами остатний раз кажу… — Он подошел к малышу и растроганно потрепал его по голове. — Ось, побачь, здоров твий товарищ с пьятой роты, мы его в обиду нэ дали… Ну иди, хлопчик… Погодь, а як же домашнее задание, вже нэ трэба? Ни, ты передай товарищам, что нынче у нас бином Ньютона. Теперь иди, да чтобы к ужину живот справил… Пийдем и мы, Семен Осипович, бо хлопцы вжэ зовсим засидились…

Едва дверь закрылась за начальством, ребята сорвались с мест, их ликованию не было предела — вот что значит кадетская выручка, она побеждает все! Лешку дружески теребили, он смущенно отмахивался и пренебрежительно отзывался об еще не прошедших синяках.

— А ваш капитан — молоток, — сказал он Жене, когда ребята начали расходиться, чтобы сыграть отбой намеченной голодовке. — Знаешь, какая голова? — Женя недоуменно пожал плечами — кому-кому, а главному редактору журнала «Беседы Сократа» это было очень хорошо известно. — Кабы не он, воевать бы нам с Колуном до посинения. Да, да! Когда мелкашку с патронами нашли, он серию на коробках записал и отправился на склад. А там выяснилось, что патроны этой серии Колун получил только сегодня.

— Ну и что? — не понял Женя.

— Как что? Колун же сказал, что мы их вчера у него сперли. Ну, раз такое дело, его за шкирку и к генералу. Там он во всем и признался. Очень уж ему хотелось меня из училища исключить, вот и подстроил, гад.

«Ну и ну, — растерянно думал Женя, — мы с Алишером бегали весь день и ничего не получили, кроме неприятностей. А Сократ без всякого шума сделал все, что надо: и Колуна вывел на чистую воду, и к генералу пошел. Мухин так и сказал, что он за нас сражался. Выходит, никто из нас по-настоящему его не знает. Нужно быть совсем дураком, чтобы за столько лет не разглядеть достойного человека. Я ведь только насмешничал…»

Лешка будто вторил его мыслям:

— Головастый мужик, хоть с виду не скажешь. Нам бы такого офицера-воспитателя, мы бы горя не знали. И что, он всегда такой?

— А ты думал! — гордо воскликнул Женя.

На него накатила радостная волна. Столько разного случилось сегодня, но подтвердилось самое главное: вокруг верные, надежные друзья, на которых можно положиться, как на самого себя. Это радостное настроение не покидало его весь вечер. Начался второй час самоподготовки, но Жене было не до уроков. Он поглядывал на оживленных товарищей, и в голове вертелось одно: «Ах, друзья-кадеты, дорогие мои друзья! Верные, честные ребята, не способные предать и отступиться в трудную минуту…»

Мишка Голубев заметил необычное состояние своего соседа. Причина была ему хорошо известна.

— Сочиняешь? — спросил он Женю. — Про что?

Женя обычно сердился на такие вопросы, но сейчас спокойно ответил:

— Рифмую твою мысль.

— Прочти! — потребовал Мишка.

Женя опять изменил своему правилу не обнародовать полуфабрикаты и вполголоса прочитал:

Ах, друзья мои кадеты —

Связка крепких пут,

Нами соли вместе съето

Более, чем пуд.

— Правильно, — сказал Мишка, — я подсчитывал. А еще каждый выпил по 65 ведер компота и съел по 31 метру селедки. Зарифмуй для точности.

Через некоторое время появилась еще одна строфа:

Нам родительские ласки

Не дала судьба,

А под вечер пела сказки

Звонкая труба.

Окончился второй час, и наступило время ужина. Когда проходили мимо клубного фойе, суворовца с указующим перстом и надписью «Ты подписался на заем?» уже не было. Вместо него рдело еще невысохшей краской: «Мускул свой, дыханье и тело тренируй с пользой для военного дела!» Оперативности Гуська оставалось только завидовать.

На третьем часе самоподготовки присутствовал Сократ. Держался он как ни в чем не бывало и прекращал всякий разговор о происшедших событиях. Лишь в конце поднял Мишку строгим вопросом:

— Что вам не сидится, Голубев?

— Товарищ капитан, Ветров стихи написал про нас, вот такие! Можно, он прочтет?

Женя встал и прочел. К предыдущим строфам добавилось еще три:

Двадцать шесть детей упрямых

И один Сократ —

Он и папа, он и мама,

Он и старший брат.

Но судьбой все эти дети

Связаны одной:

Друг за друга мы в ответе

И всегда — горой.

Мне без вас ходить по свету,

Что блуждать впотьмах.

Ах, друзья мои кадеты,

Ах!..

Отделение выжидательно смотрело на Сократа. Его прозвище ни для кого не было секретом, но в стихах это совсем другое дело, почти публикация.

Кратов помолчал потом хмуро сказал:

— Кадеты — это французское слово, у нас есть свое — суворовцы.

Самоподготовка закончилась, и Седов подал команду. Выполнили ее без должного рвения, и Кратов не преминул сделать замечание:

— Поднимаетесь, как старики. Лабутенко, вам что, генерал нужен или шагающий экскаватор?

Ветров вздохнул и полез за журналом.

Оценка за контрольную

Математику в старших классах преподавал капитан Александр Дмитриевич Демидов. Известен он был тем, что единственный из офицеров училища имел орден Александра Невского. По торжественным дням вокруг него всегда толпилась малышня, разглядывавшая диковинную награду, а потом долго спорящая о замеченных деталях: количестве стрел в колчане или заклепок на щите. О своем подвиге Демидов не распространялся, но все знали, что он служил в артиллерии Верховного Главного командования и, значит, совершил что-то очень значительное: ну там накрыл своей батареей крупный немецкий штаб или разрушил стратегически важный мост.

Суворовцы вопреки традиции не наделили его никаким прозвищем, называли просто: Сандимыч. Уважали не за награду и не за стать — вида он был неказистого, а ростом меньше многих своих учеников — уважали за увлеченность и немелочность. То, что иными считалось обязательным атрибутом педагогики: борьба со шпаргалками, подсказками, списыванием, — для него не имело никакого значения. Он позволял все, но, странное дело, у Сандимыча занимались этим меньше, чем у других.

Методика его преподавания была необычной. Математике у нас учат известно как: заставляют зубрить теоремы да формулы, смысл которых для иных остается на всю жизнь непознанным — рисуют себе фигурки с буковками, и ладно. У Демидова же все обстояло по-другому. Введение нового понятия он всегда предварял каким-либо рассказом, из которого уяснялся житейский смысл математической абстракции. Тематика была сугубо артиллерийской, а действующие лица ограничивались командиром батареи капитаном Громом и артиллерийским наблюдателем сержантом Загоруйко. Один вычислял поправки на смещения и прочие артиллерийские премудрости, другой засекал цели и корректировал стрельбу. С их помощью класс довольно успешно постигал азы алгебры, геометрии и тригонометрии, а кроме всего прочего выносил твердую уверенность в жизненной необходимости этих наук. По мере углубления в программу интеллект славных артиллеристов быстро рос: капитан Гром блестяще выходил из затруднений, связанных с нехваткой боеприпасов, за счет того, что правильно распределял их по целям, а сержант Загоруйко быстро вычислял площади поражения целей сложной конфигурации. За ними, понятно, тянулся и весь класс, который как-то незаметно, самым естественным для себя образом выехал из элементарной в высшую математику.

Однако некоторым педагогам такой выезд из школьной программы показался довольно опасным. Особое неприятие выказывала лейтенант административной службы Юлия Петровна Наумова, обвинявшая коллегу в потрясении педагогических основ. Аргумент, что класс Демидова отличался особенно высокой математической подготовкой, о чем говорили результаты многочисленных контрольных, на нее не действовал. Задача школы, считала она, состоит в том, чтобы усвоить необходимые правила и прививать навыки к систематической работе, а не поощрять воображение, которого в этом возрасте и без того хватает. Подобные эксперименты особенно недопустимы в военном заведении, где все построено на жесткой регламентации. Что ж из того, что суворовцы хорошо усваивают понятия из высшей математики. Дифференцированию можно научить даже медведя…

Начальство в педагогический спор не влезало, но успехи демидовского класса были настолько очевидны, что ему разрешили в виде исключения преподавать курс математического анализа не только у себя, но и в классе Наумовой. Сама она медвежьими способностями, по-видимому, не обладала. Решение это еще больше обострило их отношения, особенно после того, как обозначился явный прогресс в изучении математики ее бывшего класса.

Но Наумова сдаваться не собиралась. Как всякая красивая женщина, она была упряма и привыкла добиваться своего. Перед ее яркой восточной красотой и в самом деле было трудно устоять. Изящно очерченные губы, плавно изогнутый нос с тонкими крыльями, неправдоподобные четкие ниточки бровей над большими миндалевидными глазами, гладкие иссиня-черные волосы, стянутые на затылке в пучок очень правильной формы — нигде ни изломов, ни углов, всюду благородные кривые высших порядков. И все это подчеркивалось безукоризненной аккуратностью. Форма сидела на ней, как на манекене, лицо из тонкой кожи тоже казалось натянутым на искусно выточенную основу — ни морщинки, ни складочки, словно лик сошел со стенок древнеегипетской вазы. И от своих учеников она требовала того же: опрятности, четкости в мыслях, словах, почерке. Неряхи просто выводили ее из себя, к шпаргальщикам не было никакого снисхождения, как и вообще к нарушителям. Если уж придерется к чему-нибудь, добьет до конца. Захочет, например, посмотреть, что у тебя в руке или в кармане, обязательно посмотрит, хоть весь урок уйдет на такую ерунду. Конечно, ее никто не любил. По крайней мере, из суворовцев. Фамилию переделали в Неумову, потом нашли английский эквивалент и, совместив с именем, получили окончательное — Фулия. Так и называли.

Не найдя особой поддержки в педагогическом споре, Наумова затаила обиду и стала ждать удобного случая. Он скоро представился. В училище приехала комиссия из Москвы во главе с полковником Киселевым. Про него было известно, что он знает назубок все инструкции и положения, касающиеся суворовских училищ. Любое увиденное мгновенно сопоставлялось им с соответствующим параграфом и непременно выползало за рамки установленных ограничений. Другими словами, у него был профессиональный взгляд проверяющего, который видел все. Причем о замеченном прямо никогда не говорил, только скажет с полуулыбкой: грубо-де нарушается статья 93. Бедный ротный бежит за соответствующим документом, читает статью и, ничего не поняв, возвращается за разъяснениями.

— Товарищ полковник, в чем дело? Статья 93 говорит, что каждому суворовцу положены кровать, одеяло, подушка с наволочкой, две простыни, полотенце… Какое у нас нарушение?

— А что сказано в конце? «Кровать должна быть аккуратно заправлена».

Так с поднятым пальцем и уходит.

К нему-то и обратилась Наумова со своими педагогическими раздумьями. Киселев был совсем по другой части, но положение проверяющего обязывало выслушивать каждого. Он смотрел на красавицу, мечущую молнии в своего коллегу, и даже позавидовал отчаянному математику, вызвавшему ее интерес.

— А что говорят результаты контрольных проверок?

Наумова заявила, что контрольные тут ни при чем, поскольку речь должна идти не о простой проверке знаний, а о системе воспитания, на ее взгляд, порочной и вредной. Суворовцев надо приучать к исполнительности и строгому соблюдению той программы, по которой учатся все дети, а заниматься отсебятиной и высшим пилотажем ни к чему.

— Высший пилотаж тоже нужен, но для него существуют свои правила.

Киселев сказал это так строго, что Наумова осеклась. До сих пор, видя внимание, с каким слушал и глядел на нее полковник, она рассчитывала на его поддержку. Выходит, ошиблась? А тот поднял палец и повторил:

— Высший пилотаж нужен, но его следует проверять по соответствующим инструкциям.

Наумова посмотрела на него широко раскрытыми глазами и вдруг поняла — как она сама-то раньше не додумалась? Теперь она добьется, чтобы очередная контрольная проходила по официальной программе.

Сандимыч к известию о предстоящей контрольной отнесся спокойно. Его жизненная философия основывалась на том, что во всем происходящем, даже самом плохом, всегда имеются элементы положительного. Тем более такие вещи, как контрольные и экзамены вообще. Он любил говаривать, что память — это склад, который человек всю жизнь заполняет знаниями. И что ее, как и всякий склад, нужно проветривать и периодически перетряхивать, иначе содержимое придет в негодность. Вызов к доске — это улучшение циркуляции воздуха, контрольная — принудительная вентиляция, экзамены — плановая ревизия и очистка. Складская аналогия налагала свои правила подготовки к разного рода проверкам: нужно не зубрить и не рыскать по учебникам (зачем захламлять помещение перед ревизией), а только систематизировать имеющееся и уточнять, что где находится. И потом, перед смертью все равно не надышишься… Этим по существу и закончилась общая установка классу на контрольную. Лишь в самом конце урока Сандимыч порекомендовал освежить в памяти кое-какие параграфы. Вечно что-нибудь жующий Голубев разочарованно протянул:

— Ну, вот, а говорили: перед смертью не надышишься…

— Не надышишься, — подхватил Сандимыч, — но раз-другой дыхнуть все-таки можно.

Когда после проведенного урока Демидов вошел в преподавательскую, шедший там возбужденный разговор сразу прекратился. Офицеры разошлись по своим местам, как бы не замечая появления коллеги. Начальник кабинета майор Пискунов в напряженной позе склонился над столом, перебирая бумаги, только Наумова еще больше вытянула шею и направила на вошедшего сверкающие глаза. Сейчас она напоминала изящную кобру, вставшую в оборонительную позу. Наконец начальник нарушил тишину и поинтересовался ходом подготовки к контрольной работе. Демидов ответил, что все идет нормально, у него подготовлены четыре варианта примеров — в полном соответствии с утвержденной программой обучения.

— Утвержденной? Кем? — спросил начальник.

— Вами, — удивился Демидов вопросу и полез в стол за подтверждением.

Майор жестом остановил его — дескать, помню, помню. Обычно добрый и покладистый, он был явно не в своей тарелке и после некоторого замешательства сказал:

— Тут возникли сомнения относительно правильности вашей программы и правомочности моей подписи… Поэтому предлагают, так сказать, независимую экспертизу… Не то чтобы вам не доверяют, но эксперимент должен быть чистым, понимаете?

Демидов, конечно, ничего не понял.

— Ну, в общем… Юлия Петровна с любезной помощью коллег из пединститута разработала свои варианты… Они не сочли возможным сказать раньше… Думаю, что простим им женский каприз…

Демидов равнодушно пожал плечами.

— Я могу взглянуть на труд этих любезных подпольщиц?

— Да, да! — вскричал Пискунов, предваряя начало возможной перепалки. — Вот варианты, Александр Дмитриевич, знакомьтесь.

Демидов взял протянутые листы и медленно направился к своему столу, но, не дойдя до места, вернулся к начальнику.

— Позвольте! Мы же этого еще не проходили: числовые ряды, задачи на экстремум. Вот же программа…

Он снова побежал к столу и задвигал ящиками. Пискунов, схватив первые попавшиеся под руку бумаги, стремительно поднялся, намереваясь покинуть кабинет. Демидов встал у него на пути.

— Вот же программа. Мы начнем изучать ряды на следующей неделе.

— Ну не знаю, не знаю… Согласуйте с Юлией Петровной… — Пискунов очень торопился.

— А что со мной согласовывать? — живо откликнулась она. — Мы руководствовались вузовской программой, поскольку средняя школа Александра Дмитриевича уже не устраивает. Если же он испугался своих сомнительных новшеств, то давайте вернемся к обычной программе и окончим эксперимент. Хватит сидеть между стульями, пора выбирать что-нибудь одно.

— Но позвольте, — продолжал горячиться Демидов, — ребята не готовы к такому стремительному повороту. Они действительно выросли из школьной программы и продвинулись вперед в плане общей математической подготовки. Нужно притормозить? Согласен. Мы так и планировали, чтобы перед экзаменами пройти все заново и освежить память. Вы же были согласны, вот подпись.

Майор находился в безвыходном положении. Спину его жалил неукротимый взгляд не знающей компромиссов Наумовой, на пути стоял возмущенный Демидов, потрясая утвержденным им же документом.

— Пустите, мне надо на урок, — отчаянно взмолился он, ибо был сугубо штатским человеком, случайно надевшим десять лет назад погоны младшего лейтенанта, а потом совершенно незаметно для себя доросшим до майорского чина, так и не научившись ни командовать, ни отдавать приказаний, — пустите же, наконец…

Демидов отступил в сторону и сказал вслед уходящему начальнику:

— Только учтите: я проводить эту контрольную отказываюсь.

— То есть как? — застрял в дверях Пискунов. — Нет уж, вы не должны, теперь не время. Потом, вы, наверное, не все знаете: эта проверка проводится по требованию полковника из Москвы. Понимаете, что подобные демонстрации сейчас особенно неуместны…

— Что вы его уговариваете? Я проведу! — сделала Наумова свой последний и решительный бросок.

— Ну, знаете… — потоптался у двери Пискунов и побрел, поникший, по коридору.

Слухи о неожиданной отставке Сандимыча быстро достигли чутких ребячьих ушей. Сережа Ильин, который занимался в кабинете математики какими-то оформительскими делами, рассказал о случившемся и подтвердил: да, завтрашнюю контрольную проводит Фулия, причем сразу в двух классах, для чего дана команда подготовить актовый зал. Понятно, что очередное заседание в укромном местечке заднего двора, называемом Курилами, было полностью посвящено этому событию.

В том, что имели место чьи-то происки, сомнений не возникало, ибо Сандимыч, как следовало из сегодняшнего урока, намеревался проводить контрольную сам. Факт, что такая скоропалительность совершилась за его спиной, говорит о нечистоплотности предприятия, а на него и реагировать нужно соответственно. Но как? Открытое выступление может только навредить Сандимычу. И потом, ничего неизвестно наверняка. В общем, все сошлись на том, что эту чертову контрольную нужно постараться всем написать и посадить Фулию в лужу. Сказать, конечно, легче, чем сделать, ибо трудно предположить, что им подсунет Фулия, да и шпоры не помогут: потеряли навыки, поскольку Сандимыч отучил. Ну, может быть, осталась лишь пара «шпорсменов» высокой квалификации.

Первым среди них считался Петя Малеев — знаменитый училищный художник. Офицерская служба вряд ли ожидала его, и на учебу он не обращал никакого внимания. Принципиально. У нас, говорил, у художников, это не принято. Зато шпорсмен был отменный. Его художественный талант как раз и начал проявляться в изготовлении изящных, убористых шпаргалок, так что если бы не переманила станковая живопись, быть бы ему мастером книжной миниатюры. Недюжинные способности проявлял он и по части изобретательного использования своих шедевров. Все его обмундирование было напичкано потайными карманчиками: поясной ремень вмещал десяток фотокопий, за обшлагами прятался набор расцарапанных целлулоидных манжет, а латунная бляха прикрывала вход в самое потайное место, отведенное для документов особой важности. Он и Фулия были бойцами одного класса и, похоже, испытывали удовольствие от обоюдного общения, ибо оно заставляло непрерывно совершенствоваться. К чему только не прибегала Фулия в стремлении уличить Малеева, сколько ни конфисковывала его произведений, он на все реагировал спокойно и на всякое изъятие делал успокоительный жест: не волнуйтесь, все не выгребла. С возрастом Петя стал все чаще одерживать верх. Еще в прошлом году Фулия позволяла себе прощупывать рукава или исследовать нижнюю часть его мундира. Петя всему подчинялся, как голубь, пока кто-то из класса не бросил реплику, что обыскивать человека — значит ущемлять его достоинство.

— Это кто там заговорил о достоинстве? — возмутилась Фулия. — Нечестный человек не имеет никакого достоинства. Никакого!

— Показать? — неожиданно спросил Петя.

— Что? — оторопела Фулия.

— Достоинство, — как ни в чем не бывало ответил Петя.

— Джентльменское, — хихикнули сзади.

Петя и суфлер были немедленно изгнаны с урока, но с тех пор досмотры прекратились.

Эта история вспомнилась недаром: в предстоящих событиях Пете отводилась далеко не второстепенная роль. Разработанный на Курилах план заключался в том, чтобы на время контрольной всем сгруппироваться возле нескольких отличников, дождаться от них решений, а затем организовать передачу шпаргалок по цепочкам. Чтобы исключить возможность перехвата, передачу следовало сделать одновременно, «всем вдруг», и на этот момент отвлечь внимание Фулии. Отвлекающий маневр возлагался на Марью Ивановну. То было доброе и общительное существо, привязанное к ребятам, особенно к тем, кто припрятывал угощение и, по определению начальника училища, относился к пасюкам. Марья Ивановна принадлежала к тому же племени, только имела опрятную белую шерстку. Ее цвет, конечно, не устраивал проказников, и для выполнения заданной операции форму одежды Марьи Ивановны требовалось сменить. Перекрашивать должен был Петя Малеев, ему же поручалось выпустить ее на задание. Тот испытывал гордость и даже нечто вроде охотничьего азарта, который прорывался через обычную невозмутимость, — поручение поднимало поединок с Фулией на новую ступень, переводило в сферу художественного творчества, где в отличие от математики Петя чувствовал себя более уверенно.

На большой перемене, как раз перед контрольной, агента доставили в комнату художников, где у Пети был свой уголок, и тот приступил к работе. Сделать это раньше посчитали нецелесообразным по соображениям конспирации и из опасения, что крыса-чистюля попытается нарушить боевую раскраску. Результата увидеть не удалось, Петя завернул удивленную Марью Ивановну в холстину и в сопровождении телохранителей последовал в актовый зал. Предосторожность не оказалась лишней. На пути им встретился старший лейтенант Мухин, офицер-воспитатель Сережи Ильина, который подозрительно уставился на почтительно транспортируемую тряпку и уже был готов заглянуть в нее. Одному из телохранителей пришлось вскрикнуть и гулко шлепнуться на пол. Обеспокоенный Мухин бросился на помощь, сразу же позабыв о подозрении, после чего боец невидимого фронта благополучно занял исходную позицию.

Контрольная началась и пошла обычным ходом, ну, может быть, испытуемые вели себя смирнее обычного. Фулию это обстоятельство особенно не удивило: работа серьезная, не до озорства. Она ходила по рядам, пристально наблюдая за каждым, и только для острастки роняла привычные фразы: «прекратите шептаться», «я все вижу», «не вертите головой»…

Заветная минута наступала все ближе, но дела у отличников, кажется, шли не блестяще. Ветров еле одолел один пример, а к остальным даже не знал, как подступиться. Похоже, что в таком же положении находились и другие. Сидевший впереди Алишер передергивал плечами, его поза выражала крайнюю озабоченность, Сережа Ильин вытянул по столу бездеятельные руки и отрешенно уставился в одну точку, недоуменные лица мелькали и за другими столами. Беспокойство начало ощущаться и среди тех, кто ожидал результатов решения: время урока перевалило за половину, а авральной работы пока не предвиделось. Фулия почувствовала нарастающее напряжение и усилила дозор.

— Перестаньте вертеться! — накинулась она на Малеева, пытавшегося поймать чей-нибудь разрешающий взгляд. — Где ваши руки?

— Петенька, вынь пальчик из… — Лабутя решил отвести удар на себя.

— Лабутенко! — Фулия, переменив маршрут, направилась к нему.

— Подождите, — изобразил он чрезмерную увлеченность, — сейчас долопиталю…

По рядам пронеслось оживление: один из примеров как раз предусматривал нахождение предела двух функций по правилу французского математика Лопиталя. Ох, уж этот Лабутя, всегда учудит.

— Встать! — рассердилась Фулия.

Лабутя стал неохотно подниматься. На его лице явно читалось неудовольствие занятого человека, которого отрывают по пустяку. И вдруг оно разом изменилось — Малеев, воспользовавшись тем, что внимание Фулии отвлечено, достал затворницу из тряпицы и осторожно опустил на пол. Ребятам, которым был виден проход, не могли подавить изумленные звуки. Петя постарался на славу: Марья Ивановна превратилась в гадкий серый комок, с ярко оранжевым хвостом, начинавшимся чуть ли не от самых ушей. Вокруг ее красных глаз шло белое обрамление, а вся мордочка располосована, как у людоедов племени «ням-ням». Марья Ивановна схватила брошенный кем-то кусочек сыра и, присев на задние лапы, стала пробовать угощение. Брюхо ее тоже было располосовано, так что создавалось впечатление скелета. Лабутя радостно хмыкнул. Фулия проследила за его взглядом и стала бледнеть. Петя шикнул, Марья Ивановна, бросив сыр, побежала по проходу, за ней тянулся мерзкий оранжевый хвост.

— А-а… — закричала Фулия и начала оседать на пол.

Такого, конечно, никто не ожидал. В зале наступила мертвая тишина. Лабутя испуганно смотрел на поверженную Фулию — на полу она выглядела совсем маленькой — и беззвучно шевелил губами. Наконец у него прорвалось: «Мы не хотели… мы не хотели…» Ему стал надоедливо вторить вице-сержант Седов: «Что же теперь будет? Что будет?» Первым вышел из оцепенения Алишер.

— Кончайте скулеж! — сказал он с неожиданной властностью. — Мишка, беги за врачом. И запомните: мы ни при чем — женщина увидела мышь и испугалась. Петя, забирай Марью Ивановну и куда-нибудь спрячь…

— Да, да, — сразу оживился Седов, — мы ничего не знаем и ничего не делали, так и доложу.

Хороший он был парень, Витька Седов, особенно не вредничал и ребят никогда не продавал. Правда, очень любил докладывать. В его характеристиках, настоящих и грядущих, всегда будет значиться: целеустремлен, настойчив в достижении целей… Однако цель ему всегда нужно указывать. Иное дело Алишер: тот вовсе не гусарского вида и на парадах может ходить только в середине колонны, зато в неожиданной обстановке никогда не растеряется. Это, можно сказать, его стихия.

Прибежал испуганный доктор. Его усилиями Фулия наконец-то пришла в себя, пробормотала, чтобы все немедленно заняли свои места, после чего ее с величайшей предосторожностью принялись выводить из зала. На выходе она вдруг спохватилась насчет листков с контрольной работой и даже выказала намерение вернуться. Ее дружно успокоили, а Мухин дал громкую команду и с показной ретивостью стал собирать листки, не имевшие большей частью никаких следов работы испытуемых.

— Похоже, у нас нынче нулевой результат, — удивился Мухин, часто придерживающийся спортивной терминологии, — вернее: противник одержал победу за явным преимуществом.

— Но она далась ему нелегко, — заметил пришедший в себя Лабутя.

Мухин поднял его и попросил объяснить, что произошло. Лабутя молча переминался с ноги на ногу. Раскалываться он не собирался. Такая же просьба последовала к Ильину. Однако самый честный и неподкупный тоже молчал. Мухин вышел из себя:

— Вы без пяти минут курсанты, а ведете себя как примитивные чайники. Произошло ЧП, и объяснять его все равно придется, так лучше все рассказать сразу и попытаться погасить инцидент.

— Разрешите доложить, — поднялся Седов, — ее испугала крыса.

— Мышка, — уточнил Лабутя, — мышка бежала, хвостиком вильнула…

Мухин осмотрелся.

— Откуда она здесь взялась? Кто принес?

Ребята почувствовали нечто вроде стыда. Ах, Мухин, Мухин! Знаменитый спортсмен, гордость училища и предмет для подражания многих суворовцев, неужели он не понимает, что задавать подобные вопросы считается признаком дурного тона, тем более отвечать на них?

— Кто принес? — повторил Мухин постыдный вопрос. — Мышь оказалась здесь не случайно.

— В жизни очень часто так случается, — глубокомысленно заметил Лабутя.

— По весне, когда растает снег… — поддержали его раздумья.

Мухин махнул рукой и, схватив пачку листков с контрольной работой, побежал гасить инцидент собственными силами. В дверях он столкнулся с возбужденным Сандимычем. Этот допытываться не стал, сразу набросился с упреками: как могли совершить они такое надругательство?

И снова пришлось удивляться: причина возмущения Сандимыча была непонятной. Разве Фулия не досаждала ему более всех, разве не она явилась причиной злых умышлений, в том числе и сегодняшней контрольной?

— Где же ваше благородство? — восклицал тот. — Сильный всегда оберегает слабого — это закон природы, ему подчиняются даже дикари. Мужчины защищают стариков, детей, женщин. Самым сильным дают в руки оружие и обязывают защищать весь род, племя, народ. Иди, показывай силу, воюй с себе подобными, убивай их, но не поднимай руку на слабого, кто не способен дать сдачи. Зрячий не должен соревноваться со слепым в зоркости — это безнравственно. Здоровые юноши с крепкими нервами не должны пугать крысами тех, кто боится их. Это тоже безнравственно. Боже мой, неужели мы не научили вас такой простой истине?

Ветров не сдержался и бросил реплику:

— А давать примеры из разделов, которые не проходили, нравственно?

— Нет! — тотчас же откликнулся Сандимыч. — К нравственности это никакого отношения не имеет. Я так расхваливал вашу сообразительность, что педагоги решили проверить ее на деле. И вот, вместо того чтобы взять головы в руки и оправдать мои надежды, вы устраиваете недостойную травлю женщины. Как же мне теперь смотреть ей в глаза?

— Вы-то тут при чем? — буркнул кто-то.

— Как это при чем? Лейбниц, великий математик, считал, что всякий нормальный человек, являющийся свидетелем неприличного поступка, должен сам испытывать чувство стыда. Сегодня мне стыдно…

— Разрешите доложить? — поднял руку Седов. — Перемена кончается, нам нужно идти на следующий урок.

— Да, конечно, — вздохнул Сандимыч, — учитесь дальше.

Следующий урок проходил на редкость спокойно. Придавленный случившимся класс размышлял и искал выход из положения. Физик, не привыкший к такой обстановке, начал заикаться и путаться, его оптические приборы забарахлили и перестали отражать свет так, как требовалось. Пока он с ними возился, произошли события, изменившие ход этой истории.

Полковник Киселев решил ознакомиться с устроенной в фойе выставкой работ училищных художников. У Пети Малеева там была представлена серия портретов под общим названием «Друзья мои, товарищи». Написаны они были отлично, ребята получились прямо-таки как живые, а вот Киселеву не понравились. В них, сказал он, не хватает строгости, приличествующей военному человеку. Особенное неприятие вызвал Петин автопортрет. Киселев долго рассматривал его, а потом обратился к сопровождавшему офицеру:

— Помните, о чем говорит статья 9 Положения о суворовских училищах?

Тот застенчиво улыбнулся и развел руками.

— «Появляясь в общественном месте, суворовец должен быть всегда одет по форме, соблюдать чистоту и аккуратность, не допускать небрежности в одежде…» А что видим мы? Растрепанные волосы, признаки небритости, смятый погон, нагрудные знаки размещены не на месте. Но что самое возмутительное — мундир застегнут на левую сторону! Это, скажу прямо, не по-мужски. И такой образчик выставляется на всеобщее обозрение.

— Виноваты, недоглядели, — повинился сопровождающий, — сейчас снимем.

Полковник мягко уточнил:

— Ну, зачем же так резко — снимем… Никто не против, чтобы дети занимались рисованием, просто их следует направлять должным образом.

— Направим…

На перемене Петя был вызван в канцелярию роты. Пробыл он там недолго и вскоре появился со своим автопортретом. Вышедший вслед за ним Мухин закрыл дверь канцелярии на ключ, подергал ее, убеждаясь в прочности запора, и поспешил по своим делам. Ребята окружили Петю — в чем дело? Тот недоуменно пожимал плечами, потом показал на картину:

— Приказано причесаться, побриться, а мундир перекроить.

Голубев хрустнул сухарем и похвалился только что вынесенным с урока:

— Неполное внутреннее отражение. Ты же перед зеркалом себя малевал, а оно у нас мутное…

Петя оставался невозмутимым. Лабутя попытался вывести его из состояния прострации:

— Ну, что же ты застыл, образ? Иди, лакируй действительность.

Петя никак не отреагировал, потом вроде бы совсем ни к чему выдавил:

— Там это, наша контрольная…

— Ну, конечно, там, где же ей еще быть, если Мухин забрал листки с собой? Выходит, вместо того чтобы слушать, как исправить шедевр, он пялился на эту несчастную контрольную. И где только соображение у этого Рафаэля?

— Вот, — сказал Петя, — вот… — и вытащил листки из-за холста.

Ребята так и ахнули. Зачем он это сделал? Куда теперь их девать и как вернуть обратно? Будь на его месте кто-нибудь другой, он попытался бы хоть как-нибудь объяснить свой поступок. Сказал бы, на худой конец, что все вышло непроизвольно, и для всех, знакомых с Петиными привычками, это звучало бы вполне правдоподобно, но Петя молчал и задумчиво трогал несколько волосков на своем вечно небритом подбородке. Создавалось впечатление, что он совершил самое нужное дело и теперь ждет его достойного развития.

Ну, задача… И все-таки, как распорядиться неожиданным сюрпризом? Ведь сорок пять минут не дали почти никакого результата, и нет гарантии, что поможет дополнительное время. Впереди один урок, потом обед, потом мертвый час… Дежурный офицер появится только к подъему, значит, не раньше, чем через два часа. Ах, если бы эти часы смогли что-нибудь прибавить к мозгам! И тут снова возник Алишер. Нужно, сказал он, сделать еще одну попытку. Пусть все отправляются на урок, а мы, несколько человек, запремся в классе и начнем мозговую атаку. Будем сидеть до посинения, на обед не пойдем, пусть только принесут что-либо на перекус и снабдят куревом. Да еще пусть достанут учебник по высшей математике, настоящий, вузовский. Если Сандимыч надеялся, значит, задача в принципе решаема. Условия, разумеется, были приняты и команду сообразительных препроводили в одно из свободных помещений.

По счастью, последний урок в этот день был отдан спортивным играм, и отсутствующих удалось легко скрыть. Незадолго до окончания уроков, когда ребята, наскоро порезвившись, снова собрались в классе, от математиков прибыл гонец с первыми решениями. Трудно сказать, что стимулировало их сообразительность: ответственность, свобода, угроза остаться без обеда или все вместе. Дела решили не откладывать, и Седов стал раздавать листки с контрольной. Невостребованным остался лишь один.

— Ильин, тебе нужно особое приглашение? — сердито крикнул Седов.

— Я не буду брать листок, — тихо ответил Ильин.

— Что? — не понял Седов. — Ладно, кончай дурить, время не ждет.

— Я не буду брать листок, — повторил тот.

— Почему же?

— Не буду, и все.

— Ему списывать совесть не позволяет, — предположил кто-то.

— Так ведь пару влепят, — привел Седов аргумент, который для записного отличника должен быть особенно убедительным.

— Что заслужил, то и получу.

Его принялись убеждать, всяк на свой манер: негоже выпячиваться и идти против всех, что речь сейчас идет не об оценках, а о защите Сандимыча и его дела, что упражняться в твердости своих принципов можно в другой раз, когда вопрос не коснется общих интересов, что, наконец, получение им единственным двойки вызовет подозрение и сведет все их усилия на нет. Тщетно! Ильин твердо стоял на своем: чужими решениями он пользоваться не станет.

Пока спорили, пришел новый гонец с решенными примерами. Если так дело пойдет и дальше, они все получат отличные оценки, ну дела!

Тогда договорились, что жадничать не следует и полностью никому всю контрольную не выполнять, оставить по одному-два примера нерешенными, дабы не вызывать подозрений. Попробовали снова убедить Ильина, но тот уже спорить не стал, просто вышел из класса.

Теперь ему досталось по полной мере. Были обвинения в возможном предательстве, фискальстве, желании выслужиться, чтобы получить хорошее назначение, в пренебрежении интересами коллектива. Бойкот! Суровый общественный приговор так и витал в воздухе. В отсутствие друзей — Ветрова и Алишера, за него и вступиться-то было некому — бойкот!

Уже при следовании на обед в колонне по два для Ильина не нашлось напарника, за столом он лишился привычных соседей, вокруг создавалось и ширилось кольцо отчуждения. Сергей сразу ощутил его и замкнулся сам. Все изменилось в считаные минуты, стало неестественным, ибо каждый на свой лад пытался продемонстрировать, что недавний товарищ превратился в изгоя. Ветров тоже тогда сплоховал: разрываясь между законами дружбы и общественным приговором, он не нашел ничего лучшего, как всячески избегать встречи, и это удавалось делать целых два дня. За уловку ему потом долго было стыдно перед собой.

Возвратившихся с обеда ребят ждали новые решения. Согласно принятому уговору, многие уже выполнили план-минимум и с удивлением изучали написанное. Лишь Голубев безостановочно строчил — ему впервые были предоставлены столь комфортабельные условия для написания контрольной по математике, да еще не простой, а высшей. В жизни больше никогда такого не будет. Он аккуратно, можно даже сказать, любовно, переписывал решения своим красивым почерком, намереваясь вот-вот поставить точку, а когда поставил, оказалось, что переписал все. Сделал вид, что удивился, что рука будто сама по себе вывела неведомую цифирь, но теперь поздно, не станешь же зачернять все, что так красиво написано. Да и подозрительно выйдет… Дальнейшие сомнения были прерваны тем, что наступило время возвращать контрольную в канцелярию, и Голубев поспешил запрятать свой листок в общую пачку — будь что будет.

Их расчеты полностью оправдались. Минут за десять до подъема появился Мухин — румяный, веселый, со свежим запахом одеколона, интересно, где это его так напрыскали? Он забрал из канцелярии контрольные работы и отнес их в кабинет математики. Тщательные наблюдения показали, что какого-либо выражения недоумения с его стороны не последовало. Значит, пронесло. Теперь оставалось только ждать.

На следующем уроке математики Сандимыча не расспрашивали, проявили деликатность и даже поинтересовались самочувствием Юлии Петровны. Небольшое нервное расстройство. Понятно. А кто же будет проверять контрольную и ставить оценки? Контрольная была экспериментальной и оцениваться не будет, объяснил Сандимыч. По классу прокатился вздох разочарования. Выходит, все их усилия — кошке под хвост. Зачем же проводить такие эксперименты, тем более на живых людях? Кто-то спросил: неужели и разбора не будет? Нужно же объяснить, как и что для тех, кто не все решил.

— Нам все объяснит суворовец Голубев, — сказал Сандимыч. — Это единственный человек, представивший безупречное решение примеров. Признаться, не ожидал. Однако горжусь!

— Еще бы, национальное достояние…

— Не надо ехидничать, Ветров, — с напускной строгостью сказал Сандимыч, — вы не одолели элементарного примера, тогда как Голубев решил все. Нуте-с, прошу.

Мишка встал и деревянной походкой направился к доске.

— Начинайте, начинайте, — поторопил его Сандимыч, — прямо с первого примера. Не помните? Ну, вот же ваша контрольная, пишите и объясняйте.

Голубев лихо заработал мелом, писать он умел, ничего не скажешь.

— Теперь объясните свои действия.

А вот с этим дело не пошло. Он мялся и тщетно пытался выдавить из себя слова. Наконец выдавил:

— Чего объяснять? Тут все написано.

— Хорошо, тогда сотрите… — Голубев выполнил команду, — и напишите решение снова уже по памяти.

Мишка пожал плечами и застучал мелом. Память у него действительно была цепкая. Задержка вышла только на третьей строке.

— Какие трудности? — поинтересовался Сандимыч.

— Сейчас, сейчас, — Мишка устремил глаза в потолок.

— Вы на доску смотрите, Голубев, тут же пошли простые арифметические действия.

В самом деле, после произведенного дифференцирования решение сводилось к сложению элементарных дробей, но Голубев так увлекся воспоминаниями, что на простейшую сообразительность сил уже не осталось. Из каких-то глубин выплыл нахальный двучлен, он с радостью воспроизвел его, но, оказалось, вовсе не к месту, потом написал еще какую-то ерунду и вконец запутался.

— Бывает, — спокойно сказал Сандимыч. — Говорят, сам Эйнштейн не ладил с арифметикой, а Пуанкаре, без труда запоминавший расписания поездов, плохо ориентировался в простых житейских делах из-за феноменальной рассеянности. Надеюсь, что с этим примером все ясно. Тогда примемся за следующий. Голубев, пишите дальше.

Дальше вышло то же самое. Мишка аккуратно заполнял доску решениями примеров, но ничего не мог объяснить. Выглядел он крайне растерянным, с совершенно бестолковым видом пялился на доску и закатывал глаза к потолку.

— И после этого вы осмеливаетесь утверждать, что писали контрольную сами?

— Сам, сам, — подтвердил Голубев с неожиданной уверенностью.

— Тогда садитесь. Единица!

— Жадность фраера сгубила, — отозвался Лабутя.

— За что?! — воскликнул Мишка и затянул привычную песню: — Неправильно поставили, неправильно поставили…

Класс попытался прийти ему на помощь: сами же говорили, что контрольная экспериментальная и оцениваться не будет.

— Оценка не за контрольную, оценка за порядочность. — Сандимыч взял классный журнал и раскрыл его на чистой странице. — Вот, пишу заголовок: порядочность, честь, достоинство… А теперь пусть каждый сам попытается объяснить свое поведение в свете происшедших событий. Ветров!

— Тройка, — поднялся Женя.

— Но вы-то хоть сами решили?

— Сам.

— Это хорошо, значит, кого-то я чему-нибудь научил.

— Малеев!

— Двойка.

— А вы, выходит, списывали?

— Двойка, — дипломатично повторил Петя.

— Лабутенко!

— Двойка с плюсом.

— Плюс за что?

— Списывал, но с отвращением…

— Новиков!

— Тройка.

— Понятно. Далее, полагаю, опять пошли двоечники. И неужели не нашелся ни один человек, который имел бы в себе мужество уклониться от недостойных действий? Ни один из полсотни?

Ну как же, нашелся — Ильин. Класс вспомнил про изгоя, наказанного общественным презрением, и теперь чуть ли не с гордостью прошелестел его именем. Сандимыч, однако, не обратил внимания на шелест и сказал так:

— Теперь каждый должен поработать сам: сравнить прибытки с издержками и образовать общий результат. А потом подумать, стоило ли ради получения жалких оценок ловчить, лгать, ссориться? Тем более что оценки оказались мнимыми. Жизнь еще не раз поставит вас перед выбором: либо сиюминутная выгода, либо измена самому себе. В таких случаях нужно всегда помнить, что сиюминутность быстро исчезает, а пятна на совести остаются навсегда.

Этими словами Сандимыч закончил урок и собирался покинуть класс.

— Товарищ капитан! — бросился к нему Голубев. — Поставьте мне тоже двойку, как всем. Вы же меня не поняли. Вы же спросили, сам ли я писал, я и ответил по-честному. За меня ведь никто не писал, почерк мой, проверьте. Если бы спросили, списывал или нет, тогда другое дело…

На него было жалко смотреть. Сандимыч покачал головой.

— Что ж, если вы считаете, что я оценил вас неправильно, спросим товарищей, пусть оценят они.

Класс, решивший по примеру Ильина проявить принципиальность, согласно прошумел: единица. Пусть знает, как идти против общего уговора.

— Вы слышали?

— Товарищ капитан, вы еще меня не спросили.

— Нуте-с?

— Ноль целых пять десятых! — звонко отчеканил Голубев.

— Хорошо, что вы сами сознаете недостойность своего поведения.

Сандимыч опять было собрался идти, но Голубев чуть не остановил его за рукав.

— Товарищ капитан, подождите! Вы как-то нам сказали, что человек подобен дроби: в числителе то, что о нем думают, а в знаменателе то, что он думает о себе сам.

— Это не я, это Толстой сказал.

— Тем более. Теперь посчитайте, что выходит: они — единица, я — ноль целых пять десятых. Посчитайте, дробь ведь простая…

Сандимыч улыбнулся:

— Были бы вы таким же находчивым у доски, горя бы не знали. Ладно, если уж вспомнили действия с дробями, ставлю вам двойку.

— Ура-а! — закричал Мишка.

За всю историю училища это был, пожалуй, первый случай, когда двойка сделалась предметом радости.

Вечерняя поверка

Полковник Ветров просматривал рабочие материалы к научному отчету, которые подготовили сотрудники отдела. Материалы были так себе, скорее даже никакие, ибо не давали возможности понять, что же хотели сказать исполнители. Этот наукообразный стиль Ветрову был хорошо знаком. Он начал расцветать в послевоенную пору, когда требовалось дать политическую оценку исследуемой проблеме и обязательно покопаться в истории, чтобы обосновать отечественный приоритет.

От работы его оторвал пронзительный звонок красного телефона — прямая связь с начальником института. В просторечии его именовали «трубой» — по аналогии с допотопным видом связи капитанского мостика с машинным отделением, тем более, что их начальник имел морское происхождение и носил звание контр-адмирала.

Полковник взял трубку и представился.

— Здравствуйте, Евгений Петрович, — услышал он мягкий адмиральский баритон, — чем заняты?

Ветров доложил о работе над отчетом.

— Понимаю, что время у вас напряженное, — сказал контр-адмирал, — и все же не могли бы найти минуту, чтобы зайти ко мне?

Зеленцов возглавлял институт не очень давно. Раньше он работал в высоких сферах, чуть ли не в ЦК, и принес оттуда необычайную обходительность. Это был руководитель новой формации, не отягощенный знаниями из узких областей, но обладающий особой широтой мышления, способностью быстро ориентироваться в обстановке и хорошо ладить с людьми любого ранга. Он легко связывал лабораторные испытания нового приемника с последними нашими мирным инициативами в Европе, а разработку пульта управления связным комплексом с принципиальными вопросами военного строительства. Причем его цепкий ум умел выявлять такие связи, которые им, технарям, никогда не пришли бы в голову. «Ну, такой у нас не задержится, — сделали вывод в институте, — получит вторую звезду и уплывет». Так, по-видимому, и должно было случиться — уж больно скромным казалось их суденышко для такого капитана.

Зеленцов в отличие от предшественников избегал всякого хождения «в народ» и, должно быть, даже не представлял, где находятся основные научные подразделения и службы института. Посещению кубриков и трюмов он предпочитал постоянное бдение на капитанском мостике, но тем не менее всегда располагал свежей информацией о положении дел. Для этого учредили специальную группу — адмиральский штаб. Конечно, за счет научных сотрудников, ибо штатным расписанием такая группа не предусматривалась. Из нее сразу же посыпались в подразделения разнообразные распоряжения, анкеты, таблицы, которые следовало немедленно заполнять. Часто представители штаба появлялись сами, учтивые и надменные. Большинству из них дозволялось ходить в гражданской одежде под предлогом частого выезда в «почтовые ящики» и правительственные учреждения, где не принято появляться в форме. Но на самом деле это служило только предлогом. От капитана, пришедшего за очередной справкой к полковнику, можно было легко отмахнуться, тогда как общение с сугубо вежливым человеком в штатском требовало по традиции особой почтительности.

Старый «предбанник» перед кабинетом начальника института переделали в просторную приемную, для чего сломали стенку соседней комнаты. Вместо дежурного по части, который занимал предбанник при выезде начальника, в приемной теперь постоянно находился адмиральский адъютант — лощеный лейтенант в форме такой изящности, словно ее прислали из Парижа, если там, разумеется, шьют форму для советских офицеров. Ветрова он отличал, заметив, с какой уважительностью относится к нему босс, и сейчас, увидев его, резво вскочил, открывая дверь в адмиральский кабинет.

Зеленцов вышел из-за стола. Здоровался он примечательно, не так, как иной — сунет клешню да еще смотрит в сторону, не прекращая постороннего разговора. Нет, адмирал не протягивал, он выдавал свою руку как подарок, обратив ладонью вверх, фиксировал на пару секунд пожатие и пристально заглядывал в глаза. Казалось бы, мелочь, но человеку становилось приятно даже от такого мимолетного внимания.

Нет, он положительно нравился Ветрову не только обходительностью, но и этими расчетливыми движениями теннисиста, которыми может похвастаться далеко не каждый человек такого звания. Сколько ни помнил Ветров, а он надел погоны в десятилетнем возрасте, армия всегда славилась дебелыми генералами. Но сейчас появление нового поколения генералов-теннисистов не могло не вызвать симпатии. К тому же еще этот демократизм, непривычная свобода суждений и ироничная манера разговора с непременным подтекстом. Адмирал тоже испытывал симпатию к Ветрову, видя в нем не только авторитетного в своей области специалиста, но и всесторонне образованного человека.

— Плохо, говорите, пишет молодежь? — спросил Зеленцов, как бы продолжая телефонный разговор, и показал на кресло за небольшим столиком в затемненном углу кабинета.

Ветров не помнил, чтобы говорил такое вслух, скорее всего адмирал догадался о его недовольстве по тону ответа.

— Да, пишут неважно, — сказал он, — но не это самое страшное. Хуже, что думать боятся. Не то чтобы не умеют, просто боятся. Вместо того чтобы раскинуть мозгами и самим найти решение, будут рыскать по чужим работам и прежним отчетам в надежде наткнуться на готовенькое. А это так заметно, думал ли человек сам или откуда-нибудь переписывал.

— Может быть, вы и правы, хотя сдается, что чересчур строги, — мягко возразил адмирал. — Найти решение способен далеко не каждый, таких в науке процентов десять, а то и менее. И вы в их числе. Но бывают умники. Вы слышали что-нибудь о Денисове?

Ветров пожал плечами:

— Не приходилось.

— Отстаете от жизни. Денисов служит в нашем округе и имеет редкое ученое звание — старший лейтенант. Он считает, что решил задачу повышения эффективности обмена информацией, о чем поведал нашим высшим партийным органам. Обычный путь изобретателя показался ему, видимо, ненадежным. Оттуда его послание было направлено Главкому. Представляете, наш скромный Эдисон из Озерного решил задачу, над которой трудятся десятки научных коллективов, в том числе и мы с вами. Отношение армейцев к науке известное, но Алексей Иванович не воспользовался удобным случаем для насмешки, а деликатно отфутболил послание Петру Семеновичу…

Поднапрягшись, Ветров вычислил, что в футбол играли Главком и Начальник Связи, с которыми Зеленцов был, разумеется, лично знаком.

— …и, вспомнив старика Ломоносова, сделал приписку: «Дерзают ныне ободренны». Петр Семенович тоже решил не уступать и приказал разобраться с «быстрым разумом Невтоном». А теперь, после того как наши полководцы поупражнялись в изящной словесности, нам предстоит заняться грубой прозой. Затем вас и позвамши.

«Не повезло», — подумал Ветров и обреченно спросил:

— Идея-то хоть стоящая?

— Насколько я понял, речь идет о сжатии сообщений, то есть как раз по проблеме вашего стола.

У Ветрова появилась робкая надежда уклониться.

— Видите ли, Василий Кузьмич, — заговорил он как можно убедительнее, — мы действительно занимаемся сжатием спектра с точки зрения повышения информационной плотности канала связи. Это проблема техническая. Если же речь идет о сжатии сообщения, то имеют в виду прежде всего смысловое содержание. Это проблема уже лингвистическая или, если хотите, искусственного интеллекта. Тут я разбираюсь слабо, тут более полезны кибернетики.

— Ну-ну, — усмехнулся Зеленцов, — думаю, что вашего профессорского интеллекта достаточно, чтобы разобраться в идее старшего лейтенанта. А не хватит, воспользуйтесь искусственным. Хотя, по правде говоря, сама идея меня интересует мало, ибо в дело вступили потусторонние силы. У нашего Эдисона появился адвокат в лице местного политработника, который тоже прошелся по высшим адресам. Им заинтересовалось политуправление, — он кивнул в сторону аппарата правительственной связи, — звонил Николай Григорьевич и обещал подослать своего политбойца. Так что материал на двойном контроле. Словом, возьмите эти бумаги и разберитесь. Или, чтобы не выбиваться из стиля вышестоящих резолюций, потщитесь раченьем вашим показать. Следует поехать в Озерное и лично познакомиться с коллегой. Путь хоть и недолгий, но все равно мытарства. Что делать, пока инициатива ненаказуема, придется страдать.

Полковник вернулся к себе и начал просматривать врученные адмиралом документы. Письму неведомого старшего лейтенанта предшествовали препроводительные и листки с резолюциями. Волею судеб оно попало в большой бюрократический заповедник, каждый обитатель которого постарался поставить метку в зоне своей ответственности. Большей частью совершенно бесполезную.

Написано письмо было довольно бестолково, что также сказалось на длительности его блуждания по кабинету. Из письма следовало, что старший лейтенант Денисов служит инженером связного вычислительного комплекса, в котором осуществляется архивное хранение донесений. С помощью разработанной программы он наладил их статистический учет и нашел, что по содержанию они могут быть разбиты всего на несколько групп. Словарный состав донесений оказался тоже довольно ограниченным. Собственно, ничего интересного в наблюдении старшего лейтенанта не было. В любой сфере человеческой деятельности существуют устойчивые обороты и своя терминология, что позволяет применять различные формализованные языки. И размер словарного запаса ни о чем не говорит. Математики, на что народ интеллектуальный, а способны обойтись вообще двумя сотнями слов, так что по сравнению с ними военные абоненты связного комплекса в Озерном могли сойти за настоящих языковедов.

Заурядное наблюдение породило вопрос: если донесения так похожи друг на друга, какой смысл в том, чтобы записывать их дословно? Наверное, достаточно указать группу и ключевые слова, в которых содержится необходимая информация. Денисов разработал и экспериментально проверил программу, позволяющую восстанавливать исходное донесение по ограниченному набору ключевых слов, и предложил применить свой способ при хранении больших массивов информации. Выигрыш, как показала его практика, состоял в многократном увеличении информационной плотности и соответственно экономии расходных материалов. Следовало только ввести несколько несложных ограничений в процесс подготовки донесений.

Несмотря на кажущуюся заманчивость, идея Денисова не встретила никакой заинтересованности. Местное начальство от него отмахнулось, окружное тоже, что было вполне объяснимо, поскольку органы, куда обращался изобретатель, не занимались вопросами подготовки донесений. Его предложение совершало бесцельный круговорот не в той административно-командной пирамиде, но вырваться из нее не могло по причине малозначительности автора. По той же причине оказались безответными и другие пирамиды, куда обращался старший лейтенант, ибо там по традиции переписывались только с беспросветными адресатами. И тогда он с отчаяния закинул свое предложение наверх, к той грозной, всезнающей вершине, с высоты которой и лейтенанты и генералы кажутся одинаково незначительными. Так оно было запущено на новый большой круг, частью которого предстояло стать полковнику Ветрову.

Предложение это, в чем он твердо уверился, было мало связано с направлением работы его отдела, что давало основание поступить как все предшественники, то есть попросту отмахнуться. И греха тут особого не будет, проблемой должны заниматься те, кому положено по долгу службы, хотя бы тот же Краснов.

Генерал-майор в отставке Краснов ранее служил в академии Генерального штаба в качестве ученого секретаря. Путем вольного соединения двух официальных наименований он образовал нештатную категорию и шутливо именовал себя генеральным секретарем.

Ветрову повезло: из кабинета Краснова плыл малиновый звон — позвенькивание ложечки о стакан, свидетельствующее, что сектор информации находится на боевом посту и пьет чай.

— Как здоровье? — спросил он, приветствуя коллегу.

— Пока выписываю.

Старик хорошо относился к Ветрову и часто отзывался немудреной шуткой: все знали, что «Здоровье» — единственный журнал, который тот позволял себе читать. Он смотрел на посетителя добрыми вылинявшими глазами, редкие белые волосенки едва прикрывали розоватое темя, обильно усыпанное старческими родинками. Летний посев — так он сам называл эту ниву и, чтобы не было заблуждения, уточнял: посев годов. Зная, что «генеральный секретарь» весьма искусно избегает участия в любом деле, Ветров решил применить метод древнегреческого мудреца Сократа: в дискуссии с оппонентами нужно начинать с очевидных утверждений, с которыми те не могут не согласиться, а затем уже изложить спорную точку зрения, тогда высока вероятность, что они согласятся и с ней.

— Виктор Иванович, — обратился к нему Ветров, — вам ведь приходилось заниматься подготовкой донесений?

— И, милый, я их столько насочинял, что институт военной истории до сих пор изучает.

— А скажите, есть ли какие-нибудь правила их составления?

— Есть, но только одно: нужно, чтобы здесь была не солома, — Краснов показал на свой летний посев.

Ветров не унимался:

— Ну, помимо головы должен быть опыт, навыки, а, следовательно, правила…

— Должны, — обречено согласился Краснов, а Ветров, получив третье «да», сказал, что хочет показать материалы, касающиеся этого вопроса.

Старик с опаской посмотрел на готовую открыться папку и даже перестал тренькать ложечкой.

— Ты меня в эти дела не втравливай, — сказал он с неожиданной твердостью.

— Но, может быть, посмотрит кто-нибудь из ваших парней? Тут наблюдения, практика, статистика. Словом, ваша тематика.

Голос Краснова окреп, в глазах сверкнул давно потухший огонек.

— Ваша-наша, откуда такое местничество? Информация — это наше общее дело. Кто владеет информацией, тот знает обстановку, а кто знает обстановку, тот побеждает…

Пришлось уйти несолоно хлебавши, унести нераскрытую папку и несработавший метод Сократа, оказавшийся бессильным в столкновении с мудростью бывшего генерального секретаря.

Затем Ветров сделал попытку заинтересовать кибернетиков, у которых как раз шла тема о создании автоматизированных массивов информации для связной аппаратуры. Командовал ими подполковник Кротов, даровитый ученый и, как считали многие, самый умный человек в институте. Он пришел к ним из университета и имел редкую для военной среды ученую степень доктора физико-математических наук, что сыграло решающую роль в приговоре общественности. Сам Кротов службой очень дорожил — по-видимому, в университете его дела шли менее успешно — и часто повторял тютчевское: «Блажен, кто посетил сей мир». Но если при этом подразумевался мир военных, то он оказался явно не от мира сего. Из-за малой выслуги лет его больше всего страшила возможность досрочного увольнения из кадров, причем со временем страх все более усугублялся.

Кротов бегло пробежал принесенные бумаги, хмыкнул на некоторую неуклюжесть объяснений, но суть ухватил сразу и, похоже, заинтересовался.

— Может быть, я оставлю документы? — обрадовался Ветров.

— Оставляйте, — охотно согласился тот. — Хотя… Видите ли, проблема, безусловно, наша, и Василию Кузьмичу это хорошо известно. Но он не счел возможным адресовать ее нам. Может быть, у него есть какие-то особые соображения или просто не доверяет. Скорее всего, действительно так: зачем привлекать меня, не имеющего опыта службы в войсках? Вы пойдите к нему и скажите: так, мол, и так, Кротов не против принять участие, если вы сочтете нужным. Или нет, лучше мою фамилию не упоминайте, скажите просто, что наш отдел готов… Впрочем, получится так, что мы напрашиваемся…

Ветрову стало стыдно. За себя, за коллег, за всю камарилью с ее бездеятельной суетой и бульдозерным принципом, направленным на отвал всего, с чем приходится соприкасаться. Он досадовал, что сам включился в эту бессовестную игру.

Выйдя от Кротова, Ветров посчитал унизительными дальнейшие хождения по отделам и решил завершить дело самолично. Утром следующего дня он сел за руль своей машины и отправился в Озерное.

Наступила весна, лопались почки, трескались дороги. В салон струился теплый воздух и будоражил воображение. Была самая загадочная пора: еще ничего нет, но все может быть. Пора неопределенности и высокой энтропии, как сказали бы информационщики. В эту бы пору мечтать и мечтать, но российские дороги такой возможности водителям не представляли. Покореженный вешними водами асфальт дыбился, отваливался кусками, обнажая старые слои.

И вот наконец замелькали знакомые места — Ветрову в пору учебы в академии довелось проходить здесь лагерные сборы.

На КПП Ветрова встретил командир батальона майор Белов, которого предупредили о приезде полковника из Москвы. Любой приезжий в гарнизон — это лишняя головная боль, и комбат выглядел настороженно. Он пригласил Ветрова в кабинет, где уже находился замполит Микулин — рыжий увалень в звании капитана. Комбат хмурился и пытался догадаться, какая именно промашка в работе части вызвала этот неожиданный приезд, что придавало ему строгий и сосредоточенный вид. Сурово выглядел и замполит, он наклонил упрямую голову и тяжело смотрел на уровне полковничьих погон.

— У вас служит старший лейтенант Денисов, — начал Ветров, — что вы можете о нем сказать?

В вопросе не было и намека на то, какого рода интерес вызвал его подчиненный, поэтому комбат начал осторожно:

— Старший лейтенант Денисов служит у нас четвертый год. За это время показал себя хорошо подготовленным специалистом, хотя технику знает недостаточно. Дисциплинирован, но не собран. Инициативен, решителен, однако мало выдержан, способен на необдуманные поступки…

О, как хорошо был знаком Ветрову этот канонический стиль служебных аттестаций!

— Вы знакомы с его предложениями? — прервал Ветров Белова.

Тот быстро отреагировал и продолжил в своем стиле:

— Активно занимается рационализаторской работой, но требует постоянного контроля, ибо допускает своеволие.

— Это как?

— А так, что имеется утвержденный перечень, по которому следует заниматься рационализацией. Денисов же все время норовит идти особняком.

— Разрешите? — услышал Ветров глуховатый голос замполита и кивнул. — Я что хочу сказать, Денисов — человек настырный и упрямый, в общем, серьезный человек. Теперешняя молодежь, сами знаете, отдых очень любит, кто холост, в дискотеке перепонки барабанит, кто женатый, в дом бежит, а Денисов все на своей эвеэме пропадает. Все что-то считает, пишет, заявки подает…

— Да какой нам толк от его заявок? — не выдержал комбат. По-видимому, они с замполитом частенько спорили на эту тему. — В армии каждый должен делать то, что положено. Не больше и не меньше, только то, что положено. А Денисов мечется: вроде гребет, да все не туда.

Замполит еще ниже наклонил рыжую голову и сказал:

— Это так, спорить не буду, но в его положение нужно войти.

Комбат насмешливо хмыкнул, а Микулин посмотрел на Ветрова и продолжил:

— Я, товарищ полковник, что хочу сказать, вышла у Денисова семейная неурядица. Поехал в отпуск холостяком, вернулся женатым. Вы же знаете молодых дурачков: и квартиры нет, и скучно им, словом, вырвутся из военного городка и начинают по сторонам глазами зыркать. У теперешних девиц никакой строгости нет, вот Денисов и попался. Ему бы получше приглядеться, да времени не хватило и воспитание не позволило. Я, говорит, как порядочный человек был обязан на ней жениться. А дамочка эта, между прочим, не то что не девушка — настоящая секс-бомба. Доняла она Денисова до того, что тот стал от нее скрываться. Сначала в науку, потом в общественную деятельность ударился, клуб избирателей организовал. Как ни придешь, он там торчит. Мне бы как политработнику только радоваться такой активности, а не могу: уж очень странно, когда от молодой жены в политику убегают. Пришлось как-то разговорить. Мается парень, считает, что совершил ошибку, видеть ее не может, тем более, что она его обманула и, как выяснилось, уже успела побывать замужем. Я намекнул, что ошибку можно, пока не поздно исправить, но дело опять в воспитание уперлось: за свои ошибки, говорит, нужно расплачиваться. Видите, какой это человек? И ведь не скажешь, что дурак — очень подготовленный офицер.

Ветров слушал с неподдельным интересом, этот рыжий увалень привлекал какой-то нестандартностью поведения. Чего греха таить, среди политработников чаще встречаются люди, более озабоченные не своевременным исправлением ошибок молодости, а стремлением во что бы то ни стало сохранить семью. Сам вопрос, нужна ли кому-нибудь семья, держащаяся на страхе получить партийно-комсомольское взыскание или неприятности по службе, у них обычно не возникает. И вот долгие годы живут бок о бок нелюбимые, чья попытка обрести счастье была когда-то остановлена опытной уздой. Живут, увязнув в тине равнодушия и затягивая в нее свое потомство.

— То, что подготовленный, спорить не стану, — согласился комбат, — сам отмечал. Только и мороки от его идей больше, чем нужно, очень неуправляемый товарищ.

— Вот и хорошо! — воскликнул Микулин. — Мы как-то забываем, что у нас в подчинении живые люди со своими склонностями, все настраиваем их, регулируем и зарегулировали так, что у них всякий интерес к службе пропадает. Потому к бутылке и тянутся. А у парня склонность к мудрствованию. Я что хочу сказать, Денисов — творческая личность и нуждается в поддержке, даже если его работа для батальона бесполезна. Тут нужен государственный подход.

— Ну уж, куда уж нам, — посетовал комбат и пояснил причину сарказма: — Нашего замполита в депутаты прочат, вот он и заговорил по-государственному. Кстати, очередная идея Денисова.

Микулин на насмешку не отреагировал, сказал просто:

— Идея неудачная, но только в той части, которая касается лично меня. А так, если офицеры хотят иметь в высшем органе власти своего представителя, что ж тут плохого?

— Да я что? — смешался комбат. — Я чтоб товарищ полковник был в курсе.

— Идите, занимайтесь своими делами, — сказал Ветров, — мы с капитаном управимся сами, — и, проводив взглядом обрадовавшегося комбата, спросил: — Вам что-нибудь известно об обращении Денисова в ЦК?

— Конечно, я сам ему это посоветовал. А что здесь такого?

Полковник удивленно вскинул брови.

— В общем-то, ничего, но если каждый начнет писать в ЦК…

— Каждый не начнет, товарищ полковник, — уверенно сказал Микулин. — Для этого нужно иметь активную жизненную позицию, к чему нас все время призывают. Денисов — талант, за что ни возьмется, все дается легко. Я таким всегда завидую, потому как сам долго раскачиваюсь. Нас в детдоме приучили всего опасаться.

Рассуждения Микулина были не бесспорными, но Ветров решил дискуссию не открывать и попросил отвести его к Денисову. Философскому спору он предпочел знакомство с его субъектом.

Старшего лейтенанта Денисова они нашли в аппаратной. Это был невысокий молодой человек с остроносым лицом и тонким голосом. Как следовало из не очень четкого доклада, здесь шли плановые регламентные работы. «Солдатское радио» сработало безотказно, предупредив о приходе полковника из Москвы, и плановый регламент носил явные следы поспешной организации. Белобрысый сержант, демонстрируя редкое прилежание, сидел за инструкциями, компьютер гонял проверочный тест, пульт управления игриво подмигивал разноцветными индикаторами. Ветров приказал погасить праздничную иллюминацию и перейти к будням. Для начала попросил ознакомить с результатами работы комплекса за последние несколько месяцев. Денисов стал докладывать, нервно, сбивчиво. Говорил он быстро, словно стрелял короткими очередями, а паузы заполнял протяжным гудением, чем-то вроде «о-от».

— И часто обращаются к вашему архиву? — спросил Ветров, услышав, что в комплексе осуществляется долгосрочное хранение принимаемых и отсылаемых сообщений.

— Очень редко, о-от. У нас технике не верят, предпочитают бумажные копии, о-от… Они в штабе целую комнату занимают, о-от.

— Не тяни, — прервал замполит, — товарищ полковник и так все знает.

Денисов заметно оживился, даже заговорил более плавно. Подчищая архив, он обратил внимание, что все записи похожи друг на друга и отличаются только цифрами. Тут-то и возникла мысль об унификации сообщений и хранении только значащей информации. Это позволило высвободить один накопитель.

Замполит снова счел необходимым вмешаться:

— Товарищи работали с огоньком, и результат налицо — сэкономили много государственного материала…

Ветров, глядя на него и довольного Микулина, еле сдерживался, чтобы не показать досаду, ибо, сколько ни сталкивался с несообразностями нашей жизни, никак не мог свыкнуться с ними. Он прекрасно понимал, какого труда стоило пересортировать весь архив, и не сомневался, что работали с огоньком, только для чего это делалось? Магнитная лента — самый дешевый компонент вычислительной техники, и здесь ее должно быть в достатке, так что экономить этот «государственный материал» за счет напряженной работы не было особого смысла. И, слушая дальнейший доклад, никак не мог отделаться от возникшей предубежденности. Денисов, словно уловив эти сомнения, смешался и загудел снова.

— Ты покажи, покажи, — пришел ему на выручку замполит и пояснил: — Он тут показ приготовил, хороший показ, сразу все ясно.

Белобрысый сержант захлопотал у пульта, а Денисов пояснил, что сейчас будет отображено исходное сообщение в том виде, в каком оно поступило из канала связи. Цифры внизу укажут на его объем и количество занятых ячеек в накопителе.

— А вот это же донесение, записанное в сжатом виде, о-от… — сказал Денисов, демонстрируя на дисплее новое изображение, — количество ячеек уменьшилось о-от… почти в сто раз. Это не все. Если ввести стандартный набор ключевых слов и перейти на пословное кодирование, то можно сжать информацию еще в десятки раз.

Он захлопотал у пульта, демонстрируя возможности своей программы по восстановлению исходного текста, но Ветров уже потерял интерес. «В технике нередко можно получить частную выгоду за счет внешних ограничений, — думал он, — а какой выигрыш здесь? Сотня метров магнитной ленты. И стоит ради этого мудрить? При передаче самое узкое место — канал связи, вот если бы…»

И тут ему пришла мысль, что передача сообщений с помощью набора ключевых слов вполне пригодна для тех самых «информационных выстрелов» — принципа, над реализацией которого работает его отдел. Этот принцип предусматривает накопление сообщений перед выстрелом, там и можно осуществить необходимую перекодировку. Сжатие спектра будет сочетаться со сжатием смысла — двойной эффект.

Денисов продолжал увлеченно пояснять, а он всецело отдался новой идее. Начальный скептицизм уступил место заинтересованному возбуждению; прежние сомнения теперь легко опровергались. Конечно, введение ключевых слов скажется на гибкости языка, но в экстремальных случаях, в случае передачи боевых донесений, она не нужна. Точность и дисциплина выражений обернется только благом. И работа оператора ничуть не усложнится, даже наоборот. Теперь ему будет достаточно вызвать на дисплей требуемый формат сообщения с «дежурным» текстом и вставить ключевые слова. Все остальное произойдет автоматически…

Раздался телефонный звонок, замполит осторожно взял трубку и ответил, прикрывшись согнутой ладонью, но тут же вскочил — известие отняло возможность соблюдать этикет.

— Приехал Борзых, а у нас электронный щит с периодически сменяемой информацией выключен, разрешите? — проговорил он и поспешил из аппаратной.

Подполковник Борзых служил инструктором политуправления и был известен необычайной дотошностью, его изощренный мозг рождал тысячи вопросов, на которые не было заведомо готовых ответов. Начинал он со скромной должности начальника клуба. Привлеченный случаем к какой-то проверке, он показал такую въедливость, что вскоре стал непременным членом всяких комиссий. Проверять — не работать, это Борзых усвоил четко, тут главное уметь поставить проверяемого в тупик и придать вопросам необыкновенную значительность. Он и ставил.

Отправляясь в Озерное, Борзых имел перед собой четко означенную цель: разобраться по фактам обращения офицеров в высшие партийные инстанции. Но это, разумеется, был только повод. Наверх пишут многие, в том числе и офицеры. Если разбираться с каждым, не хватит никаких сил. А тут послали именно его, да еще по личному указанию начальника политуправления. Так бывает, когда обозначается какое-нибудь общественно значимое явление, требующее особой политической реакции. Для обоснования явления подбираются факты, и если оно состоялось, готовится директива, направляемая в войска для изучения и руководства. Сейчас все напоминает именно такую ситуацию, осталось только вычислить явление. Впрочем, область поиска невелика: начальник только что выступал с докладом по поводу избирательной кампании в Верховный Совет и говорил о борьбе за власть деструктивных сил. К ним, по его утверждению, примкнули некоторые офицеры, которые забыли о своих прямых обязанностях и используют кампанию в целях политического карьеризма. Многие из них стали забрасывать верха разной ерундой, надеясь нажить политический капитал. Изучая перед поездкой обстановку в Озерном, Борзых нашел, что она вполне соответствует тезисам начальника, особенно когда узнал, что здешнего замполита пытаются выдвинуть кандидатом в депутаты.

В аппаратной тем временем кипела напряженная работа. Денисов радостно терзал свой компьютер и готов был вытрясти из него то, что интересовало гостя. Он то и дело бросал на полковника восхищенные взгляды. Таких проверяющих ему встречать еще не приходилось: не мелочится, все ухватывает с полуслова и с ходу подсказал, как можно развить предложенную идею. Ведь если сжимать информацию непосредственно у абонента до отправки в канал связи, получится принципиально новая система передачи данных. Она сулит такие выгоды, о которых даже не мечтается…

Ветров же был занят своими мыслями: проблема, которой походя коснулся этот молодой человек, должна получить фундаментальную проработку. Передача информации на поле боя традиционными средствами становится все более затруднительной из-за возрастания возможностей средств радиоэлектронного противодействия. Хитроумные способы ее защиты становятся весьма обременительными. В этих условиях необходимо сокращать количество информации, выпускаемой в эфир, тогда как для эффективного управления войсками ее требуется все больше и больше. Возникшее противоречие можно разрешить путем сжатия информации, так что общую направленность развития техники связи юноша уловил правильно. Однако подобные проблемы — дело будущего. Сейчас же следует признать, что данное предложение имеет сомнительную практическую ценность и более соответствует категории желаемого, чем действительного. Хотя, конечно, топить юношу не следует — пусть надежду питает и отраду старцам подает. Хорошо бы забрать его к себе в институт и привлечь к разработке новой системы, где можно будет попытаться использовать принцип сжатия информации…

Вернулся сумрачный Микулин: инструктор политуправления замучил дурацкими вопросами и объявил, что Борзых имеет желание поговорить со старшим лейтенантом Денисовым. Тот не смог сдержать досады — хуже нет, когда отрывают от программы или машинного счета, ибо придется многое восстанавливать заново. Микулин, предчувствуя, какие предстоят ему испытания, не стал выговаривать за показанное недовольство, лишь попросил быть спокойным и не скрывать никакой малости, поскольку товарищ подполковник и так все вскроют.

Борзых начал разговор с дежурных вопросов: как жизнь? Как служба? Чем заняты? Какие проблемы? Денисов отвечал односложно, он был еще во власти компьютерных циклов и условных переходов, да и вопросы не требовали напряжения. Впервые оно возникло, когда Борзых попросил проинформировать, сколько рационализаторских предложений подается ежегодно по Союзу, каков поток обращений граждан в центральные органы, сколько, по его мнению, трудится там людей и как следует работать с письмами граждан в соответствии с последним анализом опыта такой работы в Тамбовской области. Денисов ничего об этом не знал.

— Вижу, что вы озадачены моими вопросами, — правильно понял его недоумение Борзых. — Капитан Микулин характеризовал вас как человека с четко организованным мышлением (он сделал ударение на первом слоге, как стало модно в партийно-политических кругах), склонного к математическим расчетам, вот и давайте посчитаем. Если каждый из четырех миллионов имеющихся у нас рационализаторов напишет по письму, к которому нужно в соответствии с упомянутым постановлением внимательно отнестись, то есть изучить, проверить, дать ответ и проконтролировать, то на это потребуется не менее двух миллионов человеко-дней, что значительно превышает фонд рабочего времени аппарата ЦК. Следовательно, работа центрального органа нашей партии будет дезорганизована. Вы согласны?

Денисов молчал. Похоже, его недоумение только усугубилось.

— Допускаю, что подобные расчеты не могли прийти вам в голову из-за крайнего примитивизма, — продолжил Борзых, — ведь вас больше волнуют проблемы высшего порядка. Но неужели нельзя было посоветоваться со старшими? Или, может быть, они сами подсказали вам такой путь?

Денисов был поражен столь нелепыми рассуждениями и даже собрался возразить, да вовремя удержался, поняв, что опровергать все это — значит втянуться в бесплодный спор и уйти от существа дела. Только и сказал, что не сделал ничего запретного, а воспользовался своим правом коммуниста обращаться с предложениями в любые инстанции, вплоть до…

— Ну, это тоже не аргумент! — прервал его Борзых. — Наличие прав и возможность их реализации — совершенно разные вещи. Есть же у вас неотъемлемое право быть избранным в Верховный Совет, но вы пока не требуете этого. И потом, знаете, потрясать правами — это не самая лучшая позиция, особенно сейчас, когда многие люди, в том числе и вы, считаете возможным отступить от своих прямых обязанностей. Не делайте удивленное лицо, я постараюсь доказать свое утверждение.

И Борзых стал доказывать, упорно, методично, вскрывая его недостатки и упущения. Факты брались непосредственно из письма, личного дела, беседы с замполитом, а то и вовсе предполагались. Он становился все более уверенным, воодушевленным — по-видимому, нисходило вдохновение. Денисов же крепился из последних сил, возмущаясь тем, что разговор ушел в другую плоскость, в иное измерение, совершенно не связанное с существом письма. Ведь с ним только что разговаривал полковник, с пониманием, уважительно, даже похвалил за правильно ухваченное направление исследований и, хоть покритиковал, но за дело. Этот же без всякого понятия приклеивает чернуху. Терпение лопнуло, когда Борзых стал упрекать его в нежелании наладить нормальную семейную жизнь.

— При чем здесь это? — почти выкрикнул он. — И вообще, о-от… какое вы имеете право? Это мое личное дело, о-от.

Борзых ответил спокойно и весомо:

— Такое право мне дала партия. Ее основатель, как помните, писал: «В любви участвуют двое, и возникает третья, новая жизнь. Здесь кроется общественный интерес…» Это из его письма к Кларе Цеткин. Вот почему мы не можем проходить мимо…

— Основатель много чего говорил, — с вызовом перебил Денисов, — в частности, о том, что нужно быть компетентным, не судить с кондачка о работе специалистов и не чваниться своим правом «не утверждать», о-от… Это из его 42-го тома сочинений. Разрешите идти?

«Каков, однако, наглец», — думал Борзых, наблюдая в окно за спешно удаляющимся Денисовым. Он чуть подался вперед и скосил глаза на уже включенный электронный щит, где, будто по заказу, сияла надпись:

«Управлять без компетентности… без знания науки управлять? Смешно».

«Так вот где причины столь необычной политической просвещенности, — продолжил свои мысли Борзых, — ну ничего, мы посмеемся позже и в другом месте».

Теперь он точно знал, в какую сторону нужно раскручивать дело.

Полковник Ветров считал свою миссию выполненной и собирался уже уезжать, когда узнал о том, что его разыскивает инструктор политуправления. Пришлось пойти на свидание. Борзых встретил его по всем правилам воинской вежливости и, сверх того, даже громко пристукнул каблуками. Опытный взгляд сразу отметил не очень уместную щеголеватость подполковника — материал его отлично сшитой формы не соответствовал требуемому артикулу, звездочки на погонах были вышиты на генеральский манер, сапоги с бутылочными голенищами и фуражка со вздернутой тульей тоже шились по особому заказу. Вычурности формы вполне соответствовало и поведение, позаимствованное у деревянных командиров из довоенных кинофильмов. Однако его белесые, несколько навыкате глаза выражали такой неподдельный интерес, что Ветров решил не обращать внимания на лубочный вид инструктора.

Борзых начал с довольно приятного для самолюбия утверждения, что в армии ценят ветровские труды. Затем, сославшись на мнение какого-то высокого чина, сказал, что сейчас следует пересмотреть принципы военно-научной работы и приблизить ее к конкретной практике войск. Не то, дескать, получается, что майоры начинают предлагать военную реформу, а лейтенанты учат, как нужно составлять донесения. Потом вовсе перестал на кого-либо ссылаться, так и говорил: интересы укрепления обороноспособности требуют… партия считает… нас не может не беспокоить… Наконец перешел к существу дела и попросил сообщить, насколько реально предложение Денисова, поскольку «политуправление хочет знать мнение такого авторитетного специалиста». Ветров ответил, что предложение трудно реализовать на практике, но в какой-нибудь специальной системе оно может найти применение уже в недалеком будущем.

Борзых сделал пометку в своей кожаной тетрадке и спросил:

— А какого мнения вы о местных порядках вообще?

— Мне показалось, что здесь служат трудолюбивые и неравнодушные люди, в которых теперь большая общественная нужда.

— Да, конечно, — вяловато согласился Борзых, — но нам важно выяснить побудительные причины этого неравнодушия, вскрыть, так сказать, глубинные процессы. Сдается, что в данном случае подлинной причиной является не забота о боеготовности, а стремление к самопроявлению, этакое самовыпячивание молодого человека, нашедшее, к сожалению, поддержку со стороны старших товарищей.

Ветров пожал плечами, он считал бессмысленным продолжать обмен кажущимися впечатлениями, и Борзых, будто уловив его мысли, сказал:

— Конечно, мы не имеем права доверяться поверхностному взгляду, тут нужно копнуть поглубже. Придется создать специальную комиссию с представительством политработников, офицеров штаба округа, не забыть, разумеется, науку. Вы как на это смотрите?

— Резко отрицательно, — тотчас же откликнулся Ветров. — Нет никакого смысла отрывать десятки людей от работы, чтобы покопаться в глубинных, как вы изволили выразиться, процессах молодого человека. Не нахожу, кстати, никакого криминала в том, что ему хочется самопроявиться. Это естественное желание молодости.

Борзых, не ожидавший столь решительного возражения, несколько растерялся, но быстро пришел в себя и охотно согласился:

— Конечно, вы правы, товарищ полковник, когда имеете в виду этого Денисова. Но я говорю не столько о нем, сколько о явлении. Мы все за перестройку, она давно назрела, но при всем ее положительном, очищающем влиянии нельзя не замечать отрицательных моментов. Люди переключаются на проблемы государственного переустройства и начинают забывать о своих прямых обязанностях. А это немалая опасность. Еще Ленин предупреждал, — Борзых перелистнул страницы в своей тетрадке и прочитал: — «Как можно меньше общих перестроек, как можно больше деловых, практически испробованных, проверенных достигнутыми уже результатами, мер, приемов, способов, указаний…» — Он внимательно проследил за эффектом и для пущей убедительности добавил: — Том 40, страница 142. Как видите, явление имеет исторические корни и нуждается в том, чтобы получить серьезную политическую оценку. Думаю, что по результатам работы комиссии можно будет подготовить специальную директиву и разослать ее в войска. Так как же?

— Я уже сказал свое мнение о комиссии.

Глаза Борзых стали злыми, в голосе появились металлические нотки.

— Вопрос о комиссии уже не стоит, она так или иначе будет создана. Речь идет о вашем участии в ней. Политуправление считает это крайне желательным. Вопрос с вашим начальством согласован.

Ветров твердо ответил:

— Видите ли, молодой человек, я слишком ценю время, чтобы тратить его на пустые затеи. Честь имею!

Борзых не выразил никакой досады от исхода беседы и, казалось, еще более охотно исполнил прощальный церемониал.

«Они, что, у него, из жести?» — подумал Ветров, услышав напутственный гром его блестящих сапог.

Через полчаса дорога привела к военному городку, в центре которого находилось довольно импозантное здание с колоннами. Сквозь полинявший кумач и пристроечный хлам явно проглядывали черты русского классицизма. О том же свидетельствовала доска у входа, сообщавшая, что памятник архитектуры первой половины XIX века охраняется государством. Это государственное дело было, по всей видимости, возложено полностью на военных, но они чего-то недопоняли и охраняли только вход. Впрочем, не так уж бдительно, поскольку Ветрову удалось войти без всякого труда. Командующего на месте не оказалось. Из руководства был только заместитель командующего, но и тот не принимал — проводил совещание.

— А как его фамилия? — поинтересовался Ветров у дежурного офицера.

— Генерал-майор Ильин.

— Сергей Михайлович? Тогда прикажите посыльному проводить меня к нему. — И Ветров протянул визитную карточку. Офицер недоуменно повертел кусочек плотной бумаги с изящным шрифтом — доктор, профессор, лауреат… Таких штуковин ему держать в руках не приходилось, и он решил самолично исполнить роль провожатого, выказывая по пути знаки почтения. И, кажется, посетитель стоил того, ибо генерал-майор Ильин, взглянув на визитку, сразу выскочил в приемную.

— Женька! Какими судьбами?!

— Сережка! Сколько лет!

Они не виделись почти с самого окончания суворовского училища и с любопытством разглядывали друг друга. Тридцать лет — срок немалый, седина, складочки, мешочки, но в общем еще ничего. Правда, появилось уже генеральское брюшко, пока еще небольшое, для большого, судя по новенькой генеральской форме, еще не имелось достаточного времени. Хотя, как знать, Сережка всегда был чистоплюем. Об этом же свидетельствовал порядок в его кабинете и ухоженный стол с аккуратными папочками, хорошо заточенными карандашами, набором разноцветных фломастеров и часами в форме штурвального колеса, ставшими с 70-х годов обязательной частью кабинета преуспевающего руководителя.

— Ну, надо же, вот молодец, — радостно повторял Ильин, — надо же… Хорош, ничего не скажешь. То, что доктор, профессор, давно знаю, а про лауреатство не слышал. Давно? Постой, тут написано: государственных премий, значит, не одной? Ну, молодец, это надо отметить.

Он полез в стол. Ветров уже хотел сказать, что отмечать ему сейчас никак нельзя, но вовремя понял, что речь шла о другом.

— Тут у меня особый материал, — сообщил Ильин, развязывая зеленую папку, — все, что касается наших ребят — адреса, переписка, кто есть кто. Вот и ты — Ветров Евгений Петрович — доктор, профессор, а еще, значит, и лауреат. Вот, отмечаю. Да, хорошо шагнули наши ребята — ученые, писатели, артисты, журналисты, композиторы, космонавты, тренеры, кого только нет. Случаются даже генералы, но не так много, из нашего выпуска только три. Ничего удивительного, молодежь по-настоящему двинулась только сейчас, а в наше время нужно было долго высиживать, вот и засиделись.

При встрече однокашников такие разговоры — дело обычное, а для тех, кто пошел по военной линии, данные о прохождении службы имеют первостепенный интерес. И озабоченность Ильина своим дальнейшим продвижением была для Ветрова понятна. Правда, его самого такая проблема не волновала, поскольку научная карьера имеет другую область измерения.

На первый взгляд, разнообразие профессий, где стали проявляться бывшие суворовцы, достойно удивления. Ведь им, подобранным с обочин войны, вроде бы некуда было деваться, кроме армии, да и цель суворовских училищ состояла в том, чтобы «подготовить мальчиков к военной службе в офицерском звании». Но причин для отклонения оказалось много. Что взять с пацана послевоенных голодных лет, когда появилась возможность не только надеть красивую форму, но и наконец-то наесться? Зато потом, когда представился удобный случай сделать осознанный выбор, многие оставили военную службу. А иным наследила война и голодное детство, искалечив здоровье и сделав непригодным к строевой службе уже на подступах к курсантскому училищу. Нет, достойно удивления другое: как они с одинаковой подготовкой и равными стартовыми возможностями могли проявиться в столь разнородных сферах? Это ведь не теперешние фокусы с артистическими и полководческими династиями, тогда отцов не было ни у кого. Объяснение одно: уровень обучения и воспитания заложил прочный фундамент для возведения различных построек. Воспоминания и расспросы грозили потерять счет времени, и хозяин спохватился первым:

— Чего же мы сидим? Немедленно ко мне, организуем встречу по высшему разряду! — И, видя, что гость несколько замялся, успокоил: — Не волнуйся, сегодня я, как по заказу, холостякую — Нина на очередном курорте.

Отсутствия хозяйки в генеральской квартире нисколько не чувствовалось: пыль вытерта, одежда на стульях не висит, немытой посуды нет и в помине. По-видимому, Сергей за долгие годы так настерилизовался, что грязь от него просто отскакивала. Подготовка к трапезе много времени не заняла, и вскоре они по всем непреложным правилам отметили свою встречу и помянули ушедших ребят. Когда же хозяин торжественно положил на стол визитную карточку гостя, намереваясь отметить его успехи уже по-настоящему, Ветров поведал о причине их неожиданной встречи и своем намерении укротить инструктора политотдела.

— Знаю этого Борзых, — отозвался Ильин, — он у нас не одному офицеру попортил нервы, даже мне досталось. Но тебе что за дело?

— Дела особого нет. Просто стало обидно: шастают по гарнизонам надутые от важности гастролеры, бормочут идеологические догмы и попусту тревожат армейских трудяг.

Ильин равнодушно пожал плечами:

— Всяко бывает… На то, как говорится, и щука, чтобы карась не дремал.

— Как бы они наших карасей вовсе не извели. Знаешь, у меня такое впечатление, что идет по узкоколейке шахтерская лошадка, тянет свой рабочий воз, а на ее спине громоздятся возницы, стегают кнутом, изображают направляющую силу, хотя лошадке от того никакой пользы, только тяжелее. И никто не хочет останавливать их псевдодеятельность, боятся, что ли? Вот и подумалось: кому, как не нам, защищенным такими вот свидетельствами о благонадежности, — Ветров кивнул в сторону своей визитки, — вытащить наконец голову из песка и назвать все своими именами.

— А тебе не кажется, что избранная цель для тебя несколько мелковата? Все равно что из пушки по воробьям. Ведь эти щучки — только порождение системы…

— Значит, нужно переделывать систему!

— Ах, еще одна переделка? — недовольно поморщился Ильин. — Меня уже тошнит от всех этих «пере», после которых остаются одни развалины. Разве нам мало сомнительных новаций, разве не они разрегулировали хорошо отлаженный армейский механизм? Какое еще «пере» нам нужно? — Генерал-майор махнул рукой и вернулся к прерванной теме. — Теперь, знаешь ли, в моде другой стиль — больше изображать работу, чем работать на конечный результат. Ты был прав, когда говорил о наездниках и рабочей лошадке. Борзых — их типичный и преуспевающий представитель.

— Но если это так ясно, почему бы тебе не употребить свою власть?

— По той же причине, что и ты, ибо не можешь просто так остановить научного проходимца. Нужно доказывать другим то, что тебе совершенно ясно, а кому хочется тратить время?.. Ладно, мы своих офицеров в обиду не дадим, не беспокойся. Пусть Борзых проверяет сколько хочет, но результаты будем оценивать объективно и произвола не допустим. Но и ты помоги, организуй приличный отзыв о нашем изобретателе, посолиднее. Понимаешь, Борзых должен лишиться всех козырей…

«Выходит, нам нужно принимать правила, навязанные малопочтенным деятелем, вместо того чтобы просто осадить его бесполезную ретивость?» — подумал Ветров, но не стал затевать новый спор, заметив, что хозяин проявляет признаки усталости. И потом, на хрустящем туго накрахмаленными простынями ложе, он продолжил свои размышления о том, что общество нередко само себя загоняет в жесткие рамки искусственных условий и запутывает изначальную ясность дела. Нужно иметь простые механизмы определения добра и зла. У них в суворовском они существовали и действовали безупречно. Если уж отделение или рота выносили свой приговор, его нельзя было отменить никакими приказами. Позже, к сожалению, так просто не получалось. Наверное, для этого необходимы и максимализм, и безоглядность молодости…

Когда Ветров возвратился из Озерного, начальника института на месте не оказалось, тот срочно уехал в зарубежную командировку. Такая неожиданность — лучший показатель для записного командированного. Новичок начинает суетиться за несколько месяцев до выезда, переживает, за его оформительскими хлопотами сочувственно наблюдает весь институт. Ну а таким, как Зеленцов, полагалось убывать немедленно, с явным намеком на то, что в советском адмирале обнаружилась срочная международная потребность.

Отсутствие начальника Ветрова вполне устраивало, поскольку давало возможность отправить благожелательный отзыв о предложении Денисова. Единственное, что сейчас требовалось, это подписать бумагу у заместителя по научной работе генерала Павлова. Тот был деликатным и довольно либеральным человеком, так что содержание отзыва не вызвало бы никаких возражений. Единственная трудность состояла в том, что, оставаясь за начальника, он становился не в меру осторожным и безоговорочно подписывал только отпускные билеты. Намерение Ветрова у него, как и ожидалось, энтузиазма не вызвало:

— Отсрочить никак нельзя?

— Бумага на контроле, а инстанция сами видите какая.

Генерал принялся за отзыв и по прочтении поморщился:

— Эк, расписал… Надо поскромнее, а то действительно получается не простой старший лейтенант, а настоящий Эдисон…

«Ох, не зря выплыла фамилия американского изобретателя, — подумал Ветров, — наверное, у него с Зеленцовым все-таки был разговор на эту тему». Вслух же сказал:

— Что-то мы слишком страхуемся. Будто не рацпредложение, а докторская диссертация.

Генерал оживился:

— Была бы диссертация, подписал бы не глядя — какой с нее спрос? А тут — предложение. Армейский закон сам знаешь: кто предлагает, тот и…

— Мы и так выполним, тут же написано: предполагаем применить данное предложение в нашем изделии.

— Вот применишь, тогда и напишешь, а сейчас трубить об этом преждевременно. Если же не говорить о практическом применении, какой во всем этом толк?

В общем, так ничего у Ветрова и не вышло, но попытка оказалось не бесполезной — подумалось: а почему бы, действительно, не прикинуть вариант практического применения? И тут же закипела работа.

Сейчас ему предстояло практически воплотить режим ускоренной передачи боевых донесений. Предложение Денисова имело к этому режиму отдаленное отношение, хотя и послужило исходным пунктом. Общие контуры новой системы вырисовывались следующим образом. Набросок сообщения, составленный из стандартных блоков, поступает на передающую аппаратуру. Как только радиотракт будет установлен, сообщение «выстрелится» в эфир. На приемном конце произойдет выделение стандартных блоков, включатся соответствующие программные генераторы, восстанавливающие полный текст, и после автоматической компоновки и редактирования полученное донесение будет представлено адресату.

Ветров был так увлечен новой разработкой, что возвращение начальника института из командировки прошло для него незамеченным. Об этом возвестила только красная «труба» — тот самый телефон прямой связи, свидетельствующий о восхождении адмирала на капитанский мостик.

Зеленцов выглядел довольным и посвежевшим. Врученный Ветровым отзыв о предложении Денисова он отложил в сторону, как бы показывая, что с этим делом можно повременить, и сказал:

— Слышал, хотите нас чем-то удивить. Поделитесь, если не секрет.

«Информация у командира поставлена на должном уровне», — мысленно отметил Ветров и стал делиться.

Адмирал слушал внимательно, это он умел. И не просто показывал, потому что следы услышанного обнаруживались в последующих разговорах.

— Интересно, интересно, — сказал он, — вы, сдается, смешали здесь несколько новаций. Кстати, методам адаптивной радиосвязи и сжатия информации был посвящен ряд докладов на конференции, проблемы актуальные. И в результате может выйти стоящая вещь.

— Вот-вот, — обрадовался Ветров, — эффект будет поразительным.

— А вы не пробовали оценить его?

— Пока нет. Тут многое зависит от внешних условий: структуры донесений, радиоэлектронной обстановки, помехового фона…

— Ну-ну, не надо набивать цену, — прервал его адмирал. — Расчетом боевой эффективности следует заняться прежде всего. Если появятся обнадеживающие результаты, нужно сразу же готовить правительственное постановление. Сделаем упор на новые идеи и отечественный приоритет, теперь это в цене. Работа может потянуть на премию, если, конечно, хорошенько посчитать и соответствующим образом представить. Смекаете?

— До премии пока далековато, — осторожно заметил Ветров.

— Ничего, ничего, учитесь сразу же ставить высокие цели, такие, чтоб миллиарда было не жалко. У исполнителей миллиардного заказа соответствующие полномочия и награды тоже соответствующие, ясно? Бросайте сюда всех своих людей, скажите, кого надо дополнительно, подкинем…

Только теперь Зеленцов занялся принесенным отзывом. Как и следовало ожидать, он ему явно не понравился. Правда, не настолько, чтобы испортить хорошее настроение.

— Неужели этот Денисов и впрямь такой толковый парень?

— Толковый, — подтвердил Ветров и, решив, что настал удобный случай, заговорил о целесообразности его перевода в институт и подключения к данной разработке.

Адмирал восторга не выразил. Люди его положения поневоле поставлены в такие условия, что главным достоинством потенциального сотрудника является не способность к научному творчеству, а наличие жилплощади.

— Посмотрим, — вяло сказал Зеленцов, — на всякий случай составьте справку на вашего протеже… А отзыв придется переписать. Там, наверху, любят четкие однозначные выводы, без двусмысленностей. Все эти армейские выкрутасы, типа «честен, но требует постоянного контроля», оставьте для аттестаций. Что, не согласны?

— Я сделал заключение по существу вопроса и написал, как умею.

— Этого мало! — Голос адмирала стал жестким. — Нужно писать так, как это требуется! — Вот где прорвалось недовольство профессорским своеволием, ему ведь были даны четкие намеки о содержании отзыва. — Удивляюсь вашему упрямству, особенно после того, как получили режим, о котором мечтает всякий ученый. Дело-то выеденного яйца не стоит.

Он замолчал, ожидая реакции, и Ветров отреагировал:

— Я сам теряюсь в догадках. Дело действительно не стоит того, чтобы идти на сделку со своей совестью. В жизни приходилось нередко поступаться собственными взглядами, а теперь хочется жить честно и называть цвет таким, каким его вижу.

— Рассуждаете не по чину, — прервал его Зеленцов. — Вооруженные силы, в которых вы изволите служить, построены по такому принципу, чтобы младшие выполняли волю старших и имели взгляды, которые диктуются интересами обороноспособности страны. Это раз. И второе, человек вашего звания не может уподобляться примитивному кочевнику: что видит, о том и поет. Степные элегии нужно оставить лейтенантам. Полковник должен всегда усматривать более высокие цели, и если вы их не увидели, то очень жаль. Они лежат на поверхности.

Вопрос о новой большой разработке будет решаться в той же инстанции, которая направила нам предложение этого старшего лейтенанта. Если сейчас признать, что одно вытекает из другого, мы лишимся приоритета. Особенно потом, когда встанет вопрос о премиях. Там подобные связки умеют хорошо отслеживать. И еще одно обстоятельство. В Озерное направлена специальная комиссия, направлена, надо понимать, не просто так. Будут, очевидно, оргвыводы, которым нам нет смысла противоречить. В таких случаях дело лучше всего притушить, тогда без шума, легко и спокойно можно будет решить вопрос о переводе Денисова к нам. Убедитесь, что никаких мафиозных мотивов в моих намерениях не просматривается, только элементарная предосторожность, продиктованная жизненным опытом. Конечно, удобно оградить себя научной скорлупой и следовать дискретной логике: да — нет, черное — белое… Разбейте скорлупу и посмотрите, что происходит вокруг. Разве не видите?

— Степь да степь кругом, — сказал Ветров, не выдержавший оскорбительных поучений.

Атмосфера беседы разительно переменилась. Адмирал, не способный даже представить, что ирония может распространяться в армейской структуре не только сверху вниз, брезгливо пододвинул Ветрову отзыв и сухо сказал:

— Извините, что начеркал. Напишите, как считаете нужным, заверьте свою подпись и передайте мне в установленном порядке.

«В установленном — это значит через адъютанта, — подумал Ветров, — отныне я лишаюсь счастья лицезреть его особу». Вслух же сказал: «Есть!» и повернулся кругом, как на строевом плацу.

— И вот еще что, — услышал он в спину, — готовьтесь доложить о научном замысле предполагаемой разработки на ученом совете. Он у нас планируется на следующей неделе.

Вот так неудачно закончился разговор с адмиралом. Ветров сначала подосадовал на неосторожно вырвавшиеся слова, да что толку сожалеть о случившемся? Рано или поздно такое все равно должно было произойти. Они с адмиралом действуют на непересекающихся плоскостях. Один хочет распространить законы военной жизни на все области, в том числе и на науку, где считает возможным диктовать свою волю. Другой не терпит некомпетентного вмешательства в сферу, где имеет устойчивый авторитет, и не стесняется говорить об этом прямо. Две плоскости — все равно что обкладки конденсатора, на которых скапливаются разнополярные заряды. В нормальном режиме они могут долго функционировать, а усилилось напряжение — вот тебе и пробой.

Как ни успокаивал себя Ветров, его не покидало ощущение явной нелогичности происшедшего. Он занят конкретными разработками, приносит, надо полагать, пользу и просит только не мешать работать, тем более, что сам ни на что не претендует, кроме самостоятельности. Какой был смысл в том, чтобы посылать его в Озерное с заданием, результаты которого заранее предопределены? Неужели не нашлось никого более покладистого? Зеленцов достаточно хорошо разбирается в людях, чтобы так опрометчиво идти на возможный конфликт. И эта неожиданная специальная комиссия в Озерном с таким вздорным поводом. Кому понадобилось отрывать людей от дела? Нельзя же всерьез говорить о всесилии Борзых. Интересно все-таки, что у них там происходит?

А там происходило вот что.

Уже неделю военный городок в Озерном жил напряженной жизнью. О работе комиссии знали все, ее членов надежно узнавали издалека, что давало возможность своевременно уклониться от встречи. Это была естественная реакция людей, напуганных необычностью ситуации. Проверяющие вели себя неординарно: ходили по удивительным маршрутам, задавали странные вопросы. Судя по всему, то были настоящие мастера своего дела, большинство в годах, хотя и в сравнительно небольших званиях. Таким вообще уже можно никуда не ходить, ничего не спрашивать, а сразу писать акты проверок. Тем не менее они ходили и спрашивали. Под их проницательным и всевидящим оком спрашиваемые терялись, путались с ответами и вели себя скованно, хотя те никого ни в чем не уличали, только делали какие-то хитрые пометки в своих блокнотах.

А вообще это были вполне нормальные люди. Майора Юсупова, проверявшего службу режима и секретное делопроизводство, на что, казалось бы, зверя, рискнули пригласить на холостяцкую пирушку. Майор пришел и вел себя вполне прилично, напоминая хищника лишь тем, что все время молчал и налегал на мясо. В остальном же был как все: пил, смеялся над забавными историями из местной жизни, а от анекдотов про Хабибуллина вообще укатывался. Однако своих профессиональных качеств не потерял, наоборот, стал проявлять их более откровенно — наверное, водка сыграла роль катализатора. В тот же вечер он облазил с биноклем окрестности гарнизона, а утром порекомендовал Микулину выключить электронный щит с наглядной агитацией.

— Почему? — удивился замполит, ревниво оберегающий свое изделие.

— Далеко видно, — проронил сквозь зубы Юсупов.

— Что видно? Ленинские слова? Призывы повышать боеготовность, изучать оружие и боевую технику?

Юсупов поглядел на него, как на недоумка, и снова цвыркнул:

— Э-э… Табунщикам говорят про оружие? Нет. Нефтяникам говорят? Нет. А кому говорят? То-то…

Упрямый Микулин, собравшийся пуститься в методологический спор, был вовремя остановлен комбатом. Спорить действительно не имело никакого смысла, поскольку служба Юсупова обладала незыблемым суверенитетом: свои кадры, свои средства, свои законы, логика тоже своя.

И Микулину пришлось смириться, упорство могло обернуться дополнительными хлопотами: заставили бы, скажем, прятать щит за маскировочную сетку или снизить яркость до минимума, чтобы никто ничего не видел. На всякий случай он дал команду прекратить звонкое пение песен — хитрый враг не только видит, но и слышит.

В общем, в городке стало мрачно и тихо.

Финансовую службу проверял толстый пожилой майор. В этом звании он пребывал почти четверть века, чему способствовала, должно быть, его фамилия — Майоров. Звали его повсюду одинаково — ММ, то есть майор Майоров. Злоупотребления он обнаружил, как только попросил представить данные о том, сколько расходуется денег на покупку кумача.

Вооружившись привычными счетами, он итожил закупленные метры. Ничего, кроме этого, его уже не интересовало.

Зато подполковник Борзых интересовался, кажется, всем и всеми. Возле отведенной ему для бесед комнаты постоянно теснился народ. Одной из первых на исповедь была приглашена жена Денисова, довольно симпатичная, хотя и до времени расплывшаяся блондинка. Она уселась на стул, и часть блондинки сразу же свесилась с одного края. «Экая квашня», — брезгливо подумал Борзых, не любивший полных женщин.

— Сигареткой не угостите? — спросила она хриплым голосом.

Борзых протянул пачку «Мальборо» и щелкнул зажигалкой.

— Шикарно живете, гражданин начальник, — она выпустила струю дыма и картинно отставила руку с ярко накрашенными ногтями.

— Почему же сразу гражданин?

— А разве я не под следствием?

— Ну что вы? У нас неофициальная, дружеская беседа.

— Жалко, было бы хоть какое-нибудь развлечение. Э-эх, пропадает девушка в Нечерноземье…

— Вас, кажется, зовут Валентина Павловна?

— Валя… если дружеская беседа, то просто Валя.

— Хорошо. И как же вам здесь живется, просто Валя?

— Плохо, — сказала она и повесила перед Борзых колечко дыма, — что хорошего в этой дыре? Работать негде, условий никаких, развлекаются сплетнями, у кого кислые щи, полгородка чувствует. В общем, скука.

Борзых заговорил о неизбежности временных трудностей, о том, что нужно ждать и надеяться, подумать о расширении семьи. Услышав это, Валентина, доселе равнодушно генерирующая дымовые кольца, вдруг резко колыхнулась вперед и, приблизившись к подполковнику, насколько позволял разделяющий их стол, жарко шепнула:

— Я не Дева Мария.

— Что? — не понял Борзых.

— Ну, не Дева, — повторила она шепотом, — не могу от дождя.

Борзых откинулся на безопасное расстояние и растерянно промямлил:

— Вы хотите сказать…

— Вот именно, — громко сказала она, — хочу… уже два месяца.

— А супруг, как он это все объясняет?

— Никак, у него на объяснения времени нет, уходит рано, приходит поздно, а то и вовсе дома не ночует.

— Может быть, он вам изменяет? — Борзых уже полностью пришел в себя и сделал пометку в тетрадке.

Валентина презрительно скривила пухлые губы:

— Да кто на него польстится? Все здешние связисты — профессиональные слабаки, это из-за облучения, я узнавала. Говорят, чем короче волны, тем меньше антенна, а Денисов вообще миллиметровщик, представляете?

«Ну и дура баба, — подумал Борзых, — и где только этот умник нашел такую?» Вслух же посоветовал обратиться к врачу.

— Бросьте, — махнула она рукой, — если с двадцати пяти лет по врачам с этим делом ходить, что потом-то будет? Нет, нет, если хотите сохранить молодую семью, нас отсюда нужно срочно переводить. Я уже сколько раз Микулину говорила.

— А он что?

— Ничего. Разбегайтесь, говорит, пока не поздно, — во, выдал! Хотя мог бы помочь, Денисов сколько для него сделал, в депутаты, можно сказать, вывел. Не верите? Сами увидите, у них тут целый избирательный клуб в его поддержку. Собираются вечерами, болтают про военную реформу, демократизацию в армии, социальную защищенность военнослужащих…

— Интересно, интересно, — приговаривал Борзых, строча в тетрадке. — Значит, по-вашему, местное население их поддерживает?

— Дак чего, насмотрелись теледебатов и самим хоца.

— А вы, лично вы?

Валентина потянулась за новой сигаретой, и Борзых засуетился с огнем — нужно ловить момент, пока в дымоходе хорошая тяга.

— Я-то? — выдохнула она плотную сизую струю. — Я тоже ящик смотрю и все понимаю. Они нам разные идейки подбрасывают, лодку качают, армию по национальным квартирам растаскивают, одеяло перетягивают. Неприемлемо!

— Прекрасно! — воскликнул Борзых. — Если бы вам удалось еще внушить такие взгляды мужу, вопрос о его переводе решился бы довольно быстро. Обществу нужна консолидация, и допустить, чтобы в высшем российском органе оказались случайные, малокомпетентные люди никак нельзя. Народ этого не допустит.

— Идет борьба за власть, — солидно согласилась Валентина.

Стороны расстались весьма довольные друг другом.

А вот с женой Микулина Анной Ивановной разговор не получился. Женщина была бесхитростной, отвечала прямо, то и дело попадая в хитро расставленные ловушки, так что Борзых, пытавшийся замаскировать их десятками пустых вопросов, чувствовал разочарование. Пытаясь вскрыть тайну семейного бюджета Микулиных, он выявил неожиданную статью доходов — теплицу, сооруженную под окнами его квартиры. Дело оказалось выгодным и успешно латало дыры в семейном бюджете.

— Хорошо вам за таким хозяйственным мужем, — сказал Борзых и радостно подумал, что случай подарил ему прекрасную тему для гневной статьи о перерождении политработника.

— Ну, что вы, — притушила радость подполковника Анна Ивановна, — муж этих дел не касается. Да и когда ему? С утра до вечера на службе.

— Неужели вы все сами, в одиночку?

— Сама. Тепличку, правда, Миша поставил.

— Это кто такой?

— Прапорщик Иванов, релейкой командует. Вот уж парень, я вам скажу, такой умелец: и телевизор починит, и мотор отладит, и любую плотницкую работу сделает — одно слово, золотые руки.

Борзых понимающе кивнул и записал: «Использование подчиненных для работы на приусадебном участке».

Так собиралось по крупице и росло дело. О его направленности догадались уже все, но сам Микулин был невозмутим. Активно вели себя лишь молодые офицеры из клуба избирателей, упорно продолжавшие борьбу за регистрацию Микулина в качестве кандидата в депутаты. Их первый заход окружная избирательная комиссия отвергла, сославшись на отсутствие общего собрания избирателей, хотя по предварительному согласию, выдвижение кандидатов разрешили проводить по подразделениям. Молодежь наседала на Белова, требуя всеобщего сбора. Узнавший об этом Борзых предостерег комбата от опрометчивых поступков и предупредил, что дело об его заместителе будет передано в высшие инстанции и наверняка не обойдется без прокурорского вмешательства.

Напрасно говорил Белов о безукоризненной честности своего замполита и его полнейшей невиновности. От выдвинутых Борзых пунктов обвинения отдавало профессиональной внушительностью. В них фигурировали такие достойные крупномасштабного деятеля формулировки как политическая спекуляция, борьба за власть и потеря политической бдительности. Они дополнялись также обвинениями в развале политработы, финансовых злоупотреблениях, использовании подчиненных в личных целях и прочих грехах. После этого Белов был несколько поколеблен в своей первоначальной уверенности, хотя и не настолько, чтобы его совсем оставила мысль о необходимости помочь попавшему в беду товарищу. Требовался совет, и, поразмыслив, он решил позвонить полковнику Ветрову.

В институте под председательством адмирала Зеленцова шло заседание ученого совета. На этот раз порядок его проведения отличался от традиционного: поскольку накануне членов совета обязали ознакомиться с тезисами доклада, самого Ветрова решили не заслушивать, а сразу перейти к вопросам и обсуждению. Против новшества никто не возражал, хотя было ясно, что многие из-за недостатка времени указания не выполнили и теперь смутно понимали, о чем идет речь. Особенно полковник из вышестоящей организации, который обычно никогда не принимал участия в заседаниях. Затянувшуюся паузу прервал заслуженный деятель науки отставной генерал Краснов, подавший голос из глубоко кожаного кресла:

— Скажите, каково влияние вашей системы на эффективность управления войсками.

Вопрос числился в разряде ожидаемых. Ветров почтительно сказал, что вопрос, поднятый профессором Красновым, требует глубокого исследования и на данном этапе не может быть решен полностью. Однако предварительные прикидки показали, что цикл управления сокращается на 8—10 процентов, в зависимости от состава войск.

— А на какую группировку вы ориентировались? — поймался тот на крючок Ветрова.

— На Западную.

— А на Восточную?

— Пока не осилили, — огорченно вздохнул Ветров, — но для полноты картины ваше замечание, конечно, нужно учесть.

Краснов издал удовлетворенный возглас и глубже погрузился в кожаное кресло. Теперь на все заседание совета он полностью нейтрализовался по причине глубокого и безмятежного сна. После нескольких напоминаний председательствующего о необходимости задавать вопросы поднялся подполковник Кротов и сбивчиво спросил о том, какие законы распределения времени поступления донесений использованы в расчетах. Выслушав ответ, он потоптался, как бы намереваясь вступить в научный спор, но передумал и нерешительно присел на краешек стула.

Потом подал голос присутственный полковник, поинтересовавшийся тем, можно ли применить предлагаемую систему для передачи другой информации. Когда Ветров напомнил, что данная система предназначена для передачи боевых донесений в условиях напряженной радиоэлектронной обстановки, он попросил не уходить от прямого ответа на поставленный вопрос и сказать четко: можно или нельзя. «Можно», — ответил Ветров любителю четких ответов. «И с какой же эффективностью?» — озадаченно спросил тот. «Примерно с такой же, как освещать комнату телевизором». Тут многие присутствующие заулыбались, и напряженная атмосфера совета чуть-чуть разрядилась. Зеленцов порекомендовал докладчику пользоваться более строгими критериями, однако никакой агрессивности в его тоне не чувствовалось.

— Раз дело дошло до шуток, вопросы можно прекратить, — предложил он. — Кто желает выступить?

Снова настала томительная тишина.

— Может быть, Иван Петрович?

Кротов резво вскочил, но такая готовность решительности не прибавила. По всему было видно, что у него внутри происходит тяжелая работа, от которой даже запотели очки. Он снял их, обнаружив по-детски беззащитный взгляд близоруких глаз.

— Ну, так что? — поторопил его Зеленцов.

И Кротов заговорил, путаясь и заикаясь, что он, конечно, не считает себя таким специалистом, как профессор Ветров, и не обладает даже частицей его опыта. Но сознание своей ущербности заставляет его постоянно читать разные книжки, и вот он прочитал, что поток входящих сообщений более соответствует распределению Эрланга, чем Пуассона, как использовал в расчетах уважаемый коллега. Поэтому к его докладу нужно отнестись критически и порекомендовать автору уточнить свои выводы, чтобы избежать упреков в измерениях неправильным метром… «Что за ахинею он несет? — подумал Ветров. — На этапе обсуждения научно-технического замысла вид входящего потока имеет десятистепенное значение, примерно такое же, что цвет ручки на макете первого радиоприемника».

Присутственный полковник выразился более масштабно, и немудрено: из-за его представительной фигуры вырисовывались государственные интересы. Он сказал, что в свете мировой тенденции к интеграции сетей связи предложение о разработке еще одной специальной системы выглядит архаичным. К тому же нужно учесть проблемы конверсии: если ориентироваться только на передачу боевых донесений, то впоследствии ее будет трудно приспособить к решению народнохозяйственных задач.

К этому времени Ветров уже в полной мере оценил заданность устроенного обсуждения и понял, что ни возражать, ни спорить не имело никакого смысла. К нему вернулись спокойствие и способность наблюдать за происходящим с известной долей иронии. «С этой конверсией у нас, связистов, еще не окончательный беспредел, — думал он. — Будем передавать сводки с полей битвы за урожай. И моряки смогут приспособиться: организуют, скажем, кругосветное путешествие туристов на подводных лодках, чем не экзотика? Особенно если без всплытия. А вот артиллеристам совсем плохо, у них, поди, тоже имеются свои радетели государственных интересов…»

— Ну что, товарищи, будем принимать решение, — сказал Зеленцов и кивнул ученому секретарю. Тот встал и начал читать по бумажке. Послушный механизм сначала разогревался на холостых деепричастных оборотах — заслушав, обсудив, учитывая… Потом устойчиво пророкотал: «Из-за недостаточно проработанной концепции режима ускоренной передачи донесений считать выступление по данному вопросу преждевременным».

Ветров даже вздрогнул от такого щелчка — как будто он сам напросился на это скоропалительное обсуждение. Ученый секретарь посмотрел поверх очков и покачал бумажкой. Стало видно, что текст решения напечатан на машинке, и, значит, вывод был сделан заранее.

— Вы хотите что-нибудь сказать? — любезно спросил Зеленцов.

— Да нет, — в тон ему ответил Ветров, — разве только выразить благодарность за внимание и глубину обсуждения моего доклада.

Адмирал укоризненно вздохнул:

— Ну вот, вы опять ерничаете… Кто-нибудь еще разделяет мнение профессора Ветрова?

Тишина.

— Тогда прошу голосовать за предложенное решение.

Члены ученого совета расходились без обычного оживления. Они сосредоточено огибали остановившегося в коридоре Ветрова, торопясь по своим делам. Подполковник Кротов тоже проскользнул мимо, но вдруг замедлил ход и быстро возвратился.

— Вы, конечно, меня презираете, — заговорил он, — но иного выхода не было. Сами знаете мое положение: стал служить поздно, выслуги не хватает, а грядет сокращение армии. Говорят, начнут с тех, у кого нет военного образования. Вам-то хорошо, у вас все есть. Я не мог отказаться, понимаете? Когда сказали…

— Кто сказал?

— Сами понимаете кто. Не прямо, конечно, просто дали понять. Но я вам ничего не говорил, ничего…

Заметив, что из зала заседаний совета собирается выходить очередная фигура, Кротов стремительно отошел, продолжая путь к заветной выслуге. Фигура оказалась отставным генералом Красновым.

— Поздравляю! — радостно сказал он. — В военном деле, как и в любви, главное — что? Вовремя донести!

Он так и не понял, что произошло на совете, но сон его порядком освежил и навеял приятные воспоминания.

Когда Ветров вернулся к себе, в кабинете настойчиво звонил телефон — это прорывался Белов из Озерного. Он выслушал еще одну нерадостную весть и задумался. Получалось, что обкладывали по всем охотничьим правилам, со всех сторон. Чуть позже стало известно, что отдел лишили выделенного ранее машинного времени для отработки задач по новой тематике. Эта акция, конечно же, была совершена по прямому указанию Зеленцова. Тот давно уже самолично занимался распределением разного рода дефицита: квартир, автомобилей, помещений, аппаратуры, машинного времени. Интенсивность их выделения напрямую зависела от адмиральского неудовольствия, и в данном случае оно было налицо. Оставалась неясной только его истинная причина. Нельзя же, в самом деле, считать, что оно вызвано расхождениями в оценках предложения Денисова. Ему и раньше приходилось идти наперекор мнению начальства, причем в куда более важных вопросах, но даже тогда особых последствий научное упрямство не имело. В чем же дело теперь? Неужели намекают, что пора на отдых?

Вообще-то предстоящее увольнение из кадров его не страшило. Научная квалификация и авторитет гарантировали приличный заработок, так что материальных издержек не ожидалось, скорее наоборот. К тому же старшие по возрасту коллеги в один голос утверждали, что на гражданке сейчас неизмеримо лучше, и переход в этот «лучший мир» военного ученого не должен беспокоить. Хорошо осведомленный Зеленцов вряд ли пойдет на такую малоэффективную меру. Тогда в чем же дело? Ох, был бы Алишер…

Ветров внезапно вспомнил о своем кадетском друге, который любил все раскладывать по логическим полочкам. Вот кто бы докопался до истины. Правда, в последнее время они как-то отошли друг от друга, обменивались редкими звонками, а в более тесном общении потребности не возникало. Да и телефон, наверное, изменился… впрочем, чем черт не шутит? Ветров отыскал в записной книжке и набрал номер его телефона. Алишер сразу отозвался хриплым прокуренным голосом — смолил он безбожно.

— Ты как смотришь на то, что через два часа я буду твоим гостем?

— Резко положительно. Если с бутылкой, то будешь хозяином.

По пути к другу он стал вспоминать своих однокашников. По-разному сложились их судьбы, и далеко не все пошли по военной линии.

Мишка Голубев, неисправимый обжора, был забракован уже на подступе к курсантскому училищу. Но духом не пал и стал известным философом — вот уже совсем неожиданный поворот у подростка, не подававшего и намека на склонность к размышлениям. На одной из встреч он попытался объясниться: «Все считали меня тупицей, по сравнению с вами я действительно выглядел бледно. Когда комиссовали, страшно переживал: со всех сторон, выходит, обижен. Тут-то и решил доказать. Кому? Да прежде всего самому себе».

Имелись истории и с менее благополучным концом. Витька Седов, их боевой командир, весь устремленный на «ловлю счастья и чинов», что было для него одно и то же, начал службу резво, форменным образом «с места в карьеру». Быстро доскакал до замкомполка и уже примеривался к должности полкового командира, когда случилось несчастье — при выполнении учебных стрельб погиб солдат. Витька слетел с должности, пристроился в военкомы. Но спокойная жизнь лихому скакуну быстро надоела. Попавшись на злоупотреблениях, он был вынужден расседлать коня и отправиться начальником ведомственной охраны. Обратный путь из карьеры оказался не менее стремительным — сейчас он занимал скромную должность стрелка и в свободное время играл в бильярд.

По сравнению с этими крайностями судьба Алишера находилась где-то посередине. Он добился-таки своей цели, окончил юридический факультет военного института, прошел все судейские должности и дорос до военного прокурора. Главное испытание свалилось на него в Закавказском военном округе, откуда пришла позорная болезнь, от которой наш офицерский корпус был вроде бы застрахован, — взяточничество. Командирам стали предлагать солидный бакшиш, давали за все: за краткосрочный отпуск, за первоочередный дембель, за назначение на блатную солдатскую должность, за перевод ближе к дому… Столкнувшись со столь позорными фактами, Алишер проявил свою железную принципиальность и пошел крушить, не останавливаясь ни перед кем. А противостояли ему не пешки. Против мелких взяточников они не возражали, выдали даже нескольких средних, но все потянувшиеся наверх нити мгновенно обрубали. Пришлось обращаться в главную военную прокуратуру, дело грозило приобрести скандальную окраску, и Алишера судили по закону гор — пырнули ножом. Ранение оказалось достаточно серьезным, чтобы уволить в запас и наградить полной пенсией.

Алишер не смирился, писал в высокие инстанции разоблачительные письма, которые не имели никакого результата. Тогда он решил бороться не с фактами, а с явлениями, подготовил несколько статей, но не смог их опубликовать из-за смелых для того времени обобщений. Невысказанность привела к попытке художественного творчества. Написал повесть о военных прокурорах, которая разделила участь статей из-за якобы узкой тематики. Раздвинул рамки, снял с героев военную форму и надел на них синие костюмы партийных функционеров — снова неудача. Он ожесточился, его стиль стал язвительным, персонажи — сатирическими, но смена жанра успеха не принесла.

Алишер жил в одном из спальных районов в двухэтажном бараке, окруженном густым палисадником. У подъезда на лавочке сидело несколько женщин, встретивших приезд незнакомого полковника подозрительными взглядами. На обшарпанной лестнице пахло кошками и старым жильем. Звонок в квартиру отсутствовал, о его былом существовании свидетельствовала лишь деревянная плашка. Пришлось поколотить в дверь с лопнувшей обивкой. Стук вышел глухим, невнятным, тем не менее в квартире послышались шаги и звук отодвигаемого засова.

Они обнялись на пороге. В квартире было сумрачно, стоял тяжелый запах табака. Алишер выглядел неважно: желтое лицо, большие темные подглазники, по-старчески изогнутая спина. Правда, это первое впечатление вскоре как бы испарилось, сквозь налет времени все явственнее проступал знакомый облик, для которого внешние черты имеют второстепенное значение. Из кухни вышла его жена Мария, ставшая за годы, прошедшие со времени их последней встречи, совсем маленькой. Она поблагодарила за цветы и, как всякая хозяйка, испытывающая неловкость от неустроенного жилья, сразу же пожаловалась на задержку в переселении — оказывается, их дом должны были сломать еще два года назад, но все время откладывают. Сейчас обещали дать смотровой ордер к Первомаю и опять обманули.

— Ордер — ёк, в квартире — бар, сижу куру, — сказал Алишер и чиркнул спичкой.

— У него уже из ушей дым идет, — Мария с притворной строгостью погрозила пальцем: — Погоди, в новой квартире ты у меня покуришь. Ладно, мальчики, пообщайтесь, а я пока приготовлю ужин.

Тут Ветров вынул из «дипломата» коньяк и попытался вручить его собравшейся уходить Марии. Та испуганно отдернула руки:

— Ну что вы? У нас в семье сухой закон.

Алишер усмехнулся:

— Он все позабыл, Маня, и купился по дешевке. Ничего, будет знать, как забывать друзей.

Они прошли в маленькую комнату, служившую Алишеру кабинетом. Здесь находились письменный стол, лежанка и два книжных шкафа — все старое, закопченное. Стол стоял у окна, затененного черемуховыми ветвями. Одна из них терлась о стекло и издавала скрипучий звук. «В окно врывались гроздья белые», — вспомнились Ветрову слова из модной в их время песни. Он растворил настежь створки, впуская пронзительный аромат весны. «Цвела черемуха, о, как она цвела», — отозвался Алишер. Старое танго, подобно чуткому камертону, настроило их души на одинаковый лад, отчуждение растаяло, они стали бесхитростными и открытыми, как прежде.

С Алишером всегда было интересно поговорить об общих знакомых. Он не обладал такими скрупулезными сведениями, как Сережка Ильин, фиксирующий данные о каждом кадете. Предметы его интересов обладали странной избирательностью, зато о каждом из них он мог рассказать интересные вещи, ибо поддерживал со многими постоянную связь. В их числе находился и Сократ — С.О. Кратов, который в течение пяти лет был у них офицером-воспитателем. Он, как оказалось, окончил педагогический институт и после увольнения из армии стал преподавать в нем.

— С Семеном Осиповичем мы регулярно переписываемся, — рассказал Алишер. — Он на редкость интересный человек, тот тип кондового мужика, проложившего путь собственным разумением и трудом. Но сам он считает, что всему обязан нашему отделению. Мы, видите ли, все время заставляли его тянуться и своими насмешками возбудили желание учиться. Я тут задумал одну вещицу — повесть из жизни суворовцев. Хотелось нарисовать не сусальные картинки, а дать настоящую правду, то, что было на самом деле. Семен Осипович горячо поддержал и вот что прислал мне в помощь.

Алишер полез в шкаф и достал аккуратно переплетенную книжку. Ветров раскрыл и ахнул — это был журнал «Беседы Сократа», журнал, основанный им и заботливо продолженный следующими поколениями. Он растроганно листал пожелтевшие страницы, находя собственноручные записи и удивляясь своему нескладному почерку. Многое теперь казалось наивным и не очень смешным, особенно если не знать предшествующих обстоятельств.

Э-эх, дорогой Семен Осипович, сколько же пришлось вам хлебнуть со своими воспитанниками — робкими и дерзкими, скромными и нахальными, чистюлями и неряхами, старательными и неслухами, но всеми одинаково помраченными и не замечавшими вашего педагогического такта и неимоверного терпения.

— Мальчики, ужинать! — позвала Мария.

Тема застольного разговора нашлась не сразу. Ветров поинтересовался писательскими делами, но услышал в ответ что-то весьма неопределенное и понял, что литературы лучше не касаться. Затем разговор лег в традиционное для советских кухонь политическое русло. Алишер постепенно разговорился, суждения приобрели характерную для него основательность и логическую четкость. Ветров слушал не без зависти, отмечая, что в умении ставить и анализировать проблемы товарищ сохранил былое превосходство. Все-таки странно, насколько прочно сохраняются в нас юношеские впечатления и привязанности: ученики нередко превосходят своих учителей в зримых отличиях, но по-прежнему считают их мнение непререкаемым. Вот и он, со своими многочисленными знаками учености охотно признает, что его неостепененный товарищ видит дальше и глубже.

Алишер досадливо поморщился — меркантильные заботы жены казались не очень уместными, после ужина он увел гостя в свое прокуренное логово. Там он закурил новую сигарету и, основательно расположившись на скрипучем венском стуле, участливо спросил:

— Так что у тебя случилось?

И Ветров рассказал все как есть, с самого начала. Как был послан с неожиданным и вроде бы мелочным заданием в Озерное, чтобы дать оценку предложенного местным офицером способа сжатия сообщений, причем ему сразу дали понять, что оценка должна быть отрицательной. Но предложение того не заслуживало и, больше того, нашло неожиданную интерпретацию в его новой разработке. Ему вообще показалось, что в гарнизоне служат хорошие, добросовестные офицеры, у них толковые руководители, пользующиеся авторитетом и уважением, недаром одного из них выдвинули кандидатом в депутаты. Тем непонятнее оказалась предубежденность представителя политуправления, который будто нарочно хотел их скомпрометировать и, не найдя у него поддержки, устроил никому не нужную проверку. Ветров подробно остановился на своей встрече с Ильиным, который пообещал защитить Микулина, но, по-видимому, что-то не сработало, ибо в Озерном сейчас развернута самая настоящая «охота на ведьм». Ему непонятно, почему к технической проблеме проявлен столь необычный интерес, а у всех, соприкасающихся с ней, начинаются неприятности. Сначала они были у автора предложения Денисова, потом у поддержавшего его Микулина, а теперь в эту полосу попал и он сам. Кому это нужно?

Алишер сидел в клубах густого дыма. Сейчас он напоминал того волшебника из послевоенной экранизации «Золушки», который готовился сделать всем что-то приятное. Задав несколько уточняющих вопросов, «волшебник» задумчиво заговорил:

— Думаю, что ты напрасно ищешь свою черную кошку в этой темной комнате, ибо ее там нет. Или в переводе китайской мудрости на русскую: дело, братцы, не в бабине. Я сейчас изложу свою версию, она классически укладывается в общую схему.

Известно, что по избирательному округу, где живут твои герои, в Верховный Совет баллотируется секретарь обкома. Нужно почитывать газетки, в них уже писалось, как в тамошних краях разделываются с нежелательными кандидатами. Первый этап этой процедуры в избиркоме прошел без хлопот: Микулина не зарегистрировали по причине отсутствия общего собрания избирателей. Основание сомнительное, поскольку статья 32 Закона РСФСР о выборах предоставляет военнослужащим право проводить собрания по подразделениям. Чтобы обезопаситься на случай опротестования такого решения, предпринята попытка дискредитации возможного кандидата, в которой немаловажная роль отводилась тебе. Но ты отказался дать отрицательное заключение. Для системы ничего страшного не произошло, у нее большой опыт, она изменила направление дискредитации и наслала для проверки профессиональных гробокопателей. В их выводах можно, разумеется, не сомневаться. А тебе за ослушание преподан урок. Сделал бы как велено, получил бы благорасположение, а стал своевольничать, оставайся ни с чем. Вопросы есть?

— Вопрос один, — встрепенулся Ветров, — что делать?

— Не нарушать системных принципов.

— Подожди, Алишер. Я не очень уверен в плодотворности общих подходов при объяснении конкретных ситуаций и знаю, что нет смысла абстрактно рассуждать, когда требуется действие.

Все это Ветров высказал в такой запальчивости, что Алишер одобрительно заметил:

— А ты сохранил приличные бойцовские качества.

— Так что все-таки делать?

Алишер пускал дым и думал.

— Поздновато приехал, — наконец сказал он. — Если бы Микулина успели зарегистрировать, он находился бы под охраной закона…

— И был бы огражден от посягательства разных придурков, — обрадовано подхватил Ветров.

— Только от преследования в судебном порядке, — уточнил Алишер, — а от придурков сам господь бессилен. Но дело даже не в том. Тогда бы у него была своя официальная команда, способная достойно ответить на всякий лай, да и не каждая собака подавала бы голос.

«Правильно, — сразу же усек Ветров, — тогда вся эта массированная атака натолкнется на надежный заслон. Ай да Алишер, узрел-таки корень, так и сделаем. Кто сказал, что поздно? Времени навалом, целых три дня. Алишер в своей дымной берлоге перестал знать ему счет, поскольку мыслит эпохами, зато настоящему связисту такой прорвы секунд даже многовато. Нужно только действовать».

Ветров тут же позвонил в Озерное. Комбат Белов откликнулся сразу, словно ждал его звонка, но никакого энтузиазма не выразил — судя по всему, обстановка там накалялась. Ветров не стал интересоваться новостями, а прямо перешел к делу и сказал, что, если бы Микулина удалось зарегистрировать кандидатом в депутаты, его не смогли бы до выборов подвергнуть наказанию. Белов сосредоточенно задышал в трубку, вникая в услышанное.

— Сколько нужно на подготовку общего собрания? — напористо продолжал Ветров. — Учтите, в нашем распоряжении всего три дня.

Белов перестал дышать, наверное, вник и, снизив голос почти до шепота, ответил, что они постараются провести это… мм… мероприятие в воскресение, хотя он ручаться не может. Товарищ полковник знает, что люди разбросаны по объектам и снимать их без согласования с вышестоящим начальством нельзя…

— Не волнуйтесь, — прервал его Ветров, — указания о проведении собрания вам будут даны. Сделайте только все аккуратно, чтобы у избирательной комиссии не было никакого повода для отказа.

— Сделаем честь по чести! — откликнулся повеселевший комбат.

Алишер, наблюдавший за ходом переговоров, не удержался от обобщающего вывода: склонность к сомнительным мероприятиям, которая проявлялась у его друга в юности, теперь развилась в махровый авантюризм. Неужели он намерен тягаться с системой, изощренной в такого рода потасовках? Неужели действительно надеется провернуть дело с регистрацией после столь долгой заморочки?

— С вашей помощью, дорогие товарищи, — ответил Ветров и набрал номер Ильина: — Товарищ генерал, не сможете ли завтра уделить часок своего драгоценного времени бывшим однокашникам? Мы намереваемся быть в 14 часов.

У того и времени на раздумья не было, только и хватило на несколько ошарашенный отклик:

— О чем разговор, ребята? Приезжайте в любое время.

— У Сережки кадетская закалка, против совести не пойдет, — положил трубку Ветров, — завтра сможешь сам в этом убедиться.

В ответ Алишер выпустил особо плотную струю дыма и весь окутался завесой — по-видимому, то было естественной реакцией человека, испытающего чувство недоверия. Тем не менее возражений против того, чтобы вместе съездить к другу, не последовало, и на другой день они отправились по уже известному Ветрову маршруту.

Теперь, в пору настоящего буйства весны, дорога казалась более привлекательной. Алишер очень оживился; заключенный долгое время в четырех стенах и закопченный в процессе творчества дымом, он был опьянен быстрой ездой и бурным цветением природы. Лишь на подъезде начал брюзжать о том, что Ветров до сих пор пребывает в какой-то эйфории насчет кадетской закалки. Тридцать лет — срок немалый, многие разительно переменились, особенно те, кто воспринял правила системы и стал беззастенчиво делать карьеру. Сережка в их числе. Ветров возразил, что так прямолинейно судить нельзя, у того свои убеждения.

— Нет у него никаких убеждений! — воскликнул Алишер. — Может быть, когда-нибудь и были, но он их так часто менял, что все забыл. Сережка по своему складу — аккуратный исполнитель. В такой роли он действует четко, потому и преуспел. Странно, что высоким воинским званием удостоен не самый отважный или умный, а самый осмотрительный. У системы был богатый выбор, но она остановилась на нем, представляешь, какого качества ее остальные функционеры?

В рассуждениях Алишера сквозила явная предвзятость, и Ветров посетовал, что тот слишком бесцеремонно расправляется со старым другом, не располагая по существу реальными фактами.

— Фактов много, — вздохнул Алишер, — мы одно время регулярно переписывались, так что все Сережкины коллизии мне хорошо известны. Семейная жизнь у него не вышла. Нина — баба властная и практичная, но уж больно неряшлива. Представляешь, какое это испытание для нашего чистюли? На этой почве начали конфликтовать, Сергей вздумал разводиться, да не тут-то было — Нинка забросала всех жалобами. В конце концов его вызвали и сказали: будет хотя бы еще одно письмо, ставь крест на своей карьере. И тот сломался, принял-таки Нинкин modus vivendi.[10]

— Вот и врешь, — обрадовался Ветров, — таким же чистюлей и остался, сам видел.

— Он душу отводит, когда ее на время выпроваживает. И плиту скребет, и унитаз чистит, не то давно бы грязью заросли. Говорю не в осуждение их быта, у нас не чище. Зато я никогда не был занудливым чистюлей, не возводил это дело в принцип. Да не это главное! Понимаешь, Нинка по существу предала его да еще пригрозила: будешь настаивать на разводе, всю жизнь поломаю. И наш очень правильный друг простил предательство.

Алишер открывал неизвестные Ветрову страницы жизни Ильина. Во время своей недавней встречи они с Сережкой как-то не особенно касались личного. И сейчас вести с Алишером квалифицированный спор о чете Ильиных он не мог, однако надеялся, что предстоящая встреча внесет существенные коррективы в прокурорское обвинение.

Ильины встретили радушно. Ветров давно не видел Нину. Знал, что после их разлада у нее с Сережкой завертелась горячая любовь, и предприимчивая Агния Львовна, решившая ковать железо, пока горячо, благословила молодых еще до того, как Сергей получил офицерские погоны. Лет десять спустя Женя случайно встретил Нину на отдыхе, заметно округлившуюся, и, глядя на ее соблазнительные формы, почему-то подумал, что Сергей вряд ли не носит рогов. И вот теперь он не без удивления смотрел на полную увядшую женщину с весьма выдающейся грудью, напоминающей палубу покачнувшегося авианосца. Нина не стала слушать извинений за приезд и необходимость делового разговора.

— Никаких дел! — решительно заявила она. — В кои веки встретились, сейчас будем обедать.

Ильины действительно готовились к трапезе, из кухни струились необыкновенно заманчивые запахи. Гости по привычке направились было туда, но наткнулись на недоуменный возглас хозяйки:

— Боже мой, джентльмены на кухне! Прошу в столовую.

В возгласе сразу обозначились аристократические замашки Агнии Львовны, которые теперь в полной мере проявляла ее дочь.

— Может быть, мы пройдем сначала в гостиную, — деликатно попросил Ветров, которому захотелось включиться в игру и потешиться над многокомнатной гордостью хозяйки.

— Нет, нет, у нас там не убрано, — откликнулась Нина из кухонных глубин, — прошу в столовую. Сергей Михайлович, проводите гостей, — и не успели друзья погадать относительно личности Сергея Михайловича, как она довольно громко прошипела: — Да не путайся ты под ногами, займи же их чем-нибудь.

Сережа вышел и широким жестом открыл дверь в столовую. Если здесь, по мнению Нины, был порядок, то можно себе представить, что творилось в других комнатах. Обстановка неестественной стерильности, окружавшая Ветрова в прошлый приезд, теперь разительно изменилась. Сергей как-то напряженно засуетился, стал убирать разбросанные по комнате вещи, задвигать ящики буфета, поправлять стулья. Потом принялся расстилать скатерть, на которой обнаружились пятна, смутился и отправился за советом. Супруги советовались громко и не очень миролюбиво, после чего он возвратился и с виноватой улыбкой сказал, что все скатерти в стирке. Гости в один голос попросили не придавать значения пустякам и предложили посильную помощь.

— Джентльменов просят набраться терпения и не возникать, — попросил он.

— Курить хотя бы джентльменам можно? — не выдержал Алишер.

— Это сколько угодно, у нас семья богемная, сами понимаете.

Едва они расположились в углу, как в столовую с шумом и дребезжанием въехала большая телега, вся уставленная посудой, бутылями и закусками. Нина уже успела переодеться, теперь на ней была светлая и довольно тесная блузка, призванная, надо полагать, сыграть своеобразную роль корсета, а на палубе развернуты две линии украшений. Предпринят также намек на боевую раскраску. Просто удивительно, когда она, занятая кухонными делами, все это успела. Правда, позже при внимательном рассмотрении Ветров понял, что особенно удивляться нечему. Нина действительно все делала чрезвычайно быстро, но как-то через пень-колоду, даже не делала, а обозначала действие. Румяна положены неаккуратно, бровь нарисована только одна, брошь перевернута, блузка сбита, посуда расставлена без всякого лада. Сергей шел вслед за ней и пытался придать сервировке хоть какое-то благообразие. Наконец сводными усилиями четы стол был накрыт и, как бы ни судили завистники-злопыхатели, вышел невиданно роскошным. Во всяком случае, вчерашние слова Алишера о бутылке и хозяине казались здесь пещерным юмором. Наличие хозяина в этом доме исключалось.

Особенно поражала номенклатура напитков. Эстеты по этой части в результате проведения антиалкогольной кампании почти совсем перевелись. Гости с изумлением смотрели на хоровод бутылок с давно забытыми названиями — «Оджалеши», «Ахашени», «Тэтра». В центре хоровода гордо мерцал серебряной этикеткой «Енисели», а в стороне от благородных напитков жались скромные «Три богатыря». Из телеги торчали головки других винных раритетов, правда, когда Сергей схватился за одну из них с намерением выставить на стол, Нина сердито пресекла попытку:

— Куда? Неужели вас не научили, что «Шартрез» подается к десерту? — и развела руками, как бы извиняясь за вопиющую этикетную неграмотность. Гости великодушно извинили, тем более что последовательность употребления напитков для них не играла роли — одному предстояло вести машину, а второй хранил верность сухому закону. После недолгих и безрезультатных переговоров каждый был предоставлен самому себе.

Мужчины вели себя осторожно, опасаясь уронить джентльменское достоинство, зато первоначальная чопорность хозяйки исчезала на глазах. Она уже не требовала пополнять свою рюмку, а наливала сама, отдавая предпочтение объятиям крепких «Богатырей». Лицо ее раскраснелось, палуба ходила ходуном, принимая на себя часть закусок. Такая метаморфоза симпатий у Ветрова не вызывала, его вообще раздражала всякая чрезмерность: будь то хлещущие будто из пожарных шлангов кинематографические дожди или десятки кружек, которыми обставляют себя иные посетители пивных.

«Куда же исчезла та ангельская девочка из юности, изящно выточенная статуэтка, у которой даже от кваса кружилась голова? — думал он, поглядывая на ту, что носила высокое звание „Первая любовь“. Какое же счастье, что мне был вовремя ниспослан ангел-хранитель, излечивший от любовного недуга». Сам ангел сидел в торце обеденного стола и демонстрировал все правила хорошего тона. Если он работал на контраст, то это у него здорово выходило.

Употребление напитков и закусок хозяйка пыталась сочетать со светской беседой об искусстве и модных книжных новинках. Суждения ее были очень поверхностными, особенно в сравнении с основательными приговорами Алишера.

— Да что книжки, — не в них дело, — тряхнула Нина куриным крылышком, которым собиралась закусить, и тут же посадила на свой аэродром часть этого летательного аппарата, — надо уметь жить — вот мудрость жизни! Вам, господа хорошие, этой мудрости никак не осилить. Все принципы свои выставляете, слова красивые говорите. Не в них дело! Нужно сначала занять высокое положение, добраться до командных рычагов, а потом уж говорить о принципах. Тогда от них будет польза и своя жизнь устроена.

— Мы вроде бы и так не жалуемся, — заметил Алишер, — Женя вон профессор, доктор наук…

— Лауреат государственных премий, — дополнил Сергей.

Нина махнула рукой:

— Знаю, как эти премии дают. Да и докторов у нас нынче развелось раз в десять больше, чем генералов.

Ах, как узнаваема была Агния Львовна в суждениях дочери, всегда внушавшая Нине, что ценность людей определяется по принадлежности к кругу избранных. Чем ýже круг, тем выше ценность. Ради напоминания о юности не стоило обращать внимания на бестактность, тем не менее Сергей решил несколько сгладить слова жены и воскликнул:

— Это же прекрасно, когда в обществе больше ученых, чем генералов!

— Ну что я говорила? — хмыкнула Нина. — Опять про общество, опять про «жила бы страна родная». Седой солидный человек, но по-прежнему с комсомольским задорчиком, как петушок. Давно бы пора успокоиться, угомониться. Нет, работает, надрывается, во всякое дело лезет, все сам, сам… Сначала доказывал, что может работать, теперь показывает, как нужно работать, но награды, между прочим, получают другие…

Сергей испытывал очевидную неловкость и попытался остановить жену, но та прочно оседлала своего конька, чувствовалось, что подобные разговоры здесь были не редкостью. И лишь когда запахло жареным, хозяйка была вынуждена оставить седло ради кухонных обязанностей.

Ветров, не теряя времени, изложил суть приведшего их сюда дела. Он позволил себе даже несколько сгустить обстановку в Озерном и высказал предположение, что решительность ребят из клуба молодых избирателей не остановит их перед обращением в высокие инстанции. Тогда вся деятельность Борзых будет смахивать на попытку устранения неугодного кандидата. А если пронюхает пресса? Можно из-за пустяка прогреметь на всю страну. И, наконец, нужно действовать по справедливости и защищать своих людей. Разве Сергей не говорил, что Микулина в обиду не даст?

Тот испытывал явное замешательство: да, говорил, но тогда не подозревал, что будет выявлено столько безобразий.

— Ты в самом деле веришь, что в действиях Микулина имеется злой умысел? — наседал Ветров.

— Да нет, человек он честный, но против фактов не пойдешь.

— Почему не пойдешь? Сократ ходил, он верил своему чутью воспитателя больше, чем фактам. И потом, меня возмущает легкость, с какой начальники отказываются от защиты своих подчиненных. Вроде бы это не их прямая обязанность и нравственный долг.

Алишер убеждал по-своему: тех, кто совершенно невиновен, защищать нетрудно, но вот для поддержки споткнувшегося требуются и благородство и мужество.

Общими усилиями дело все же склонилось к тому, что Ильин даст необходимые распоряжения для своевременного прибытия людей на собрание в Озерном и даже пошлет туда своего представителя. Достигнутое согласие чуть было не нарушилось с появлением хозяйки. Она поставила на стол блюдо дымящегося жаркого и деловито спросила мужа:

— Это не тот ли Микулин, который на прошлой конференции тебя критиковал?

— Так уж критиковал! — вспыхнул Сергей. Ему стало неловко от мысли, что товарищи могут неправильно истолковать истинные причины его упорства. — Он просто говорил, что командование часто использует людей не по назначению, гоняет на хозяйственные работы. Правильно говорил, так ведь это наша общая беда.

Нина раздраженно прогремела тарелками и сказала, что таких критиканов лучше не выдвигать, ибо они ни на что не способны.

— Ну, по крайней мере, в смелости им не откажешь, — осторожно заметил Ветров.

— В смелости? Посмотрели бы вы на них три года назад, все были тихими, ничем не выделялись. Но лишь вожжи отпустили, тут у них гражданское мужество сразу и взыграло. А как же? В крике все одинаковы: и умные, и глупые. Как же еще ничтожеству проявиться?

Ветров понимал всю бесперспективность застольного спора, но удержаться не мог.

— Почему же тогда молчат достойные? Если они так же смелы, пусть спорят и отстаивают свою правоту. Да не здесь, за роскошным столом, а при всем честном народе, как исстари водилось на Руси.

— Не знаю, как там водилось, не жила. Зато теперь знаю, что честного народа просто нет. Есть орущая, кипящая злобой толпа, настраиваемая на ненависть к существующей власти. Нет, я бы на месте Сергея все эти сборища решительно запретила.

Алишер тут же заметил, что на месте Сергея она сидела бы недолго, поскольку была бы привлечена к ответственности за действия, препятствующие свободному ведению гражданами предвыборной агитации. Нина несколько растерялась, авторитет Алишера на нее все-таки действовал, а тот для пущей убедительности еще небрежно обронил: «Статья 14 Закона РСФСР о выборах».

Тогда она грузно опустилась за стол и потянулась к бутылке. Теперь, кажется, серьезных препятствий к проведению собрания в Озерном не существовало.

Вскоре гости уехали.

— Так что будем делать? — спросила Нина у мужа.

Вопрос не показался необычным, в семье Ильиных было принято обсуждать сообща более или менее важные проблемы.

— Пришлю людей, как обещал, — ответил тот.

Нина тяжело вздохнула:

— И что за судьба у нас такая, чуть что, сразу сюда бегут.

— Ребята не о себе хлопочут.

— Ну да, за чужой счет нетрудно быть добренькими. Они приехали и уехали, а отвечать тебе.

— Отвечать? Да за что же?

— Не знаю, но чувствую, что дело непростое. Годами не знались, а тут вдруг прикатили, времени не пожалели. Ты на всякий случай согласуй с политуправлением и комиссию предупреди… Ну-ну, не дергайся, во хмелю все мы смелые.

И тут Ильин в первый раз серьезно задумался над причинами столь необычной активности своих друзей.

А те на пути к дому вели свой разговор. Ветров радовался успешному завершению переговоров и своей правоте в оценке товарища. Алишер радости не разделял и в искренности Сергея сомневался.

— Понимаешь, я его насквозь вижу, — говорил он, дымя ядовитой «Примой». — Ушла из Сережки кадетская закалка, начисто ушла. И пусть тебя не обманывают всякие внешние проявления. Опытному уху достаточно уловить хотя бы одну фальшивую ноту, чтобы узнать, каков перед ним музыкант. А я ловлю такие ноты на каждом шагу. Приезжайте, говорит, ребята, все, что могу, для вас сделаю.

— Ну и что?

— Он уверен, что Микулин — не его, а наше дело, что это нам делается одолжение. Он уже не верит в бескорыстную людскую помощь, в то, что можно испытывать нравственную потребность в защите обиженного. В его мире все делается с расчетом. Так их настроила система, небось сидит сейчас со своей «мамочкой» и гадает про наш визит. Глядишь, что-нибудь нагадает.

— Ты что, сомневаешься, что он пошлет людей на собрание?

— Сомневаюсь. Даже уверен и готов биться об заклад.

Ветров биться не стал. Он просто развернул машину и сказал:

— Сергей — честный человек, не трепач. Но твоя уверенность заслуживает внимания. Поедем в Озерное и попробуем подстраховаться.

Алишер только усмехнулся и закурил новую сигарету.

Военный городок жил скучноватой субботней жизнью. Дежурный проводил приехавших к комбату. Тот сидел в своем кабинете за столом, заваленном бумагами. Неожиданные гости его порядком смутили. Он засуетился и стал объяснять, что суббота — единственный день, когда можно заняться всей этой канцелярией, что у них еще работает комиссия, которая требует новых и новых данных, а начальник штаба как на зло в отпуске. Насчет завтрашнего собрания указания даны, хотя тоже имеются сложности. Микулин хандрит, да и не с руки ему организовать выдвижение собственной кандидатуры. Денисов вывихнул ногу, бюллетенит, а без него клубу избирателей никак не раскачаться. Но он надеется, что все будет хорошо, сам лично проконтролирует, вот только с бумагами разберется, пусть товарищ полковник не беспокоится…

Долгая военная служба научила выдержке, но иногда взрывная натура давала себя знать, и Ветров не сдержался:

— Не делом вы занимаетесь, майор, не делом! Речь идет о судьбе человека, вашего друга, вы же сидите и бумажки перекладываете…

Белов стал очищать стол и сделал попытку оправдаться:

— Я с вами согласен, товарищ полковник. Только что можно сделать в одиночку?

— Многое! — жестко сказал Ветров. — И прежде всего организовать дело. Нужно, чтобы каждый четко знал свою задачу и выполнял ее. Соберите-ка людей, задействованных в завтрашнем мероприятии, да не забудьте про хандрящих и болящих.

Вскоре в комнате собралось с десяток офицеров. Ветров посчитал нужным убедиться в их решимости и строго спросил:

— До командования дошли сведения, что вы намерены выдвинуть в парламент России своего представителя, это так?

Озадаченные его тоном офицеры осторожно молчали.

— А что… от… разве у нас нет права? — наконец сказал с вызовом Денисов. Он оперся на костыль и сделал попытку подняться.

— Сидите, — остановил его Ветров, — только отвечайте без надрыва и прямо: вы намерены выдвинуть своего представителя?

— Намерены! — первое требование Денисов так и не выполнил. Встал.

— Кто из присутствующих еще так думает?

— Я! — поднялся один из офицеров.

— И я, и я, — послышались голоса.

— Вот это другое дело, — подвел итоги Ветров. — Право у вас действительно есть, желание тоже, чего же тогда ждете? Стонем от беспорядков в своем отечестве, но сами не можем сделать для общественной пользы даже малости. Только разговоры ведем. Всем известно о завтрашнем собрании? Вот, опытный военный юрист, — он указал на Алишера, — расскажет вам об основных положениях российского закона о выборах.

Алишер встал и, нимало не смутившись от неожиданного предложения выступить, толково рассказал об особенностях идущей кампании.

— Теперь по существу, — продолжил Ветров в том же решительном тоне. — Ваша, майор, задача, — повернулся он к Белову, — обеспечить явку людей с объектов. Команда генералом Ильиным дана, садитесь за телефон и распоряжайтесь до конца: время, транспорт, количество людей, питание. Нужно обеспечить самое широкое представительство. Проинформируйте избирком о собрании. Если там захотят прислать своего представителя, помогите с транспортом. За вами, капитан, — это к Микулину, — оповещение городка, подготовка помещения и общая организация собрания. Позаботьтесь о буфете, кино, музыке — у людей должно быть ощущение праздника. Какие возражения?

— Я что хочу сказать, — тяжело поднялся Микулин. — Мне как-то неудобно возникать: меня выдвигают, я же и активничаю.

— Оставьте эти девичьи замашки. Товарищи высказали свое намерение, вы дали согласие, так действуйте! Формируйте команду в свою поддержку, добивайтесь результата, проявляйте бойцовские качества! Если люди верят, надо веру оправдывать. У вас, Денисов, тоже ответственная задача. Соберите членов своего клуба, распределите по домам и подъездам, пусть дойдут до каждой семьи, поговорят, соберут наказы, пригласят на собрание. Мы должны быть застрахованы на тот случай, если не приедут с объектов. Подумайте, чем можно привлечь людей дополнительно. Организуйте какую-нибудь лотерею, розыгрыши…

Да, выделите кого-нибудь, чтобы обобщить предложения и отразить их в программе Микулина. Люди должны воочию убедиться, что к ним прислушиваются. Дайте четкую задачу активу на проведение бесед с личным составом, нужно собрать предложения и у них. Особо обговорите ход ведения собрания, подберите авторитетного председательствующего, способного твердо проводить вашу линию, нескольких выступающих. Стесняться нечего — наша руководящая и направляющая сила много лет действовала именно таким образом. Ну и, конечно, сами проявляйте инициативу. Сейчас полезно все, что работает на конечную цель.

После немногих вопросов офицеры стали расходиться, задержался лишь Микулин. Он рассказал, что накануне с ним беседовал Борзых, который расценил предстоящее собрание как вредный политический акт и рекомендовал ему снять свою кандидатуру.

— И чем же он мотивировал? — заинтересовался Алишер.

— Многим, сразу и не вспомнишь. Говорил, что партия уже выдвинула своего кандидата в лице секретаря обкома, а я, значит, иду против этой линии и искусственно обостряю предвыборную борьбу. К армии, говорит, и так настороженное отношение, мы же только усиливаем противостояние, когда пытаемся выдвинуть военного человека. И еще говорил: вопросы, которые я хочу включить в свою программу, слишком мелки для такого уровня, нужен-де государственный подход, какого у меня якобы нет.

— И что же вы ему ответили?

— Я, говорю, не сам лезу во власть, меня люди выдвинули. Раз просят, нужно им послужить. А что, в нашей программе так и записано: мы — партия народа и служим народу.

— Правильно ответили, — сказал Ветров, — но заметьте: Борзых прав, когда говорил об обострении борьбы. Потому-то и готовиться к ней нужно серьезно.

Поздним вечером друзья покидали оживший военный городок. Ветров был уверен в успехе завтрашнего предприятия, даже если Сергей не сдержит своего обещания. Скептицизм Алишера при виде общего энтузиазма, кажется, тоже был поколеблен. Хотя, конечно, сомнения у него как у осторожного юриста оставались.

Уверенность Ветрова в эту ночь разделял и Денисов. После обхода жителей городка ребята принесли много предложений. Он разбирал торопливые записи, поражаясь обилию толковых мыслей. Хватало, конечно, обычных жалоб, но не они определяли общий настрой: людям надоело выпрашивать подачки у властей, им хотелось взяться за дело самим. Один предлагал создать тепличное хозяйство для снабжения городка свежими овощами. Другой брался за организацию кооператива по сборке телефонной аппаратуры — в городе на этот счет висит объявление, а здесь столько квалифицированных специалистов, находящихся не у дел. Третий призывал к восстановлению молочного стада (у антенных полей много сенокосных угодий). Четвертый ратовал за рыборазведение на озере. Разумеется, не упустил возможности заявить о себе и старый кавалерист дядя Гриша, мечтающий уже много лет завести конеферму для «воспитания детишек».

Работы хватило надолго. За ширмой мирно посапывала жена Валентина, привыкшая к долгим бдениям мужа, стоявшая за окном звездная ночь незаметно перешла в рассвет, наступало тихое и ясное утро.

И вдруг утренний покой был разорван пронзительным звуком сирены. Тревога! Всегда готовый на этот случай чемодан ждал хозяина на привычном месте в шкафу. Денисов непроизвольно бросился туда, наступил на больную ногу и со стоном повалился на пол. Звук был необычен, и Валентина прореагировала:

— Ты чего?

— Тревога, — простонал тот.

— Сиди-и ты, — насмешливо протянула та, — а то без тебя, колченогого, там не обойдутся.

Подумалось: действительно, от него сейчас никакого толка, одна помеха. Он выглянул в окно. Весь дом светился огнями и ходил ходуном. Из подъездов выскакивали сослуживцы, застегиваясь и поправляя снаряжение. Из парка уже доносились звуки запускаемых двигателей. «Как там у нас, сбоев не будет? — беспокоила мысль. — Не должно быть, ребята надежные, недавно выезжали на тренировку в район сосредоточения и замечаний не получили. А все ж обидно смотреть со стороны». Прошло еще немного времени, и весь парк загудел от машинного рева, на выезде стала формироваться походная колонна.

— Ну что, накрылось ваше собраньице? — зевнула Валентина. — Не успели выдвинуть, уже задвинули.

«Действительно, как же теперь будет?» — подумал Денисов и не смог сдержать сожаления:

— Да, не повезло.

— Не повезло? Или ты в самом деле считаешь это случайностью? — она засмеялась, как закудахтала. — Вот наивняк! Молодец Андрюшка, так и нужно дурачков учить.

Андрюшкой окрестили Борзых, по имени пылящегося в магазине игрушечного солдатика, такого же лакированного и деревянного.

— Не болтай глупостей! — вскрикнул Денисов и услышал в ответ новое кудахтанье. По всей видимости, она все же была права. Как-то подозрительно быстро отстал Андрюшка от их клуба. Сначала убеждал, потом грозил, и вдруг — как отрезало. Им бы насторожиться и подумать, не затеяли ли чего — да где там? Все умничали, документами прикрывались, права качали. А он решил вон как просто.

Огорченный Денисов поковылял к выходу, находиться рядом с торжествующей Валентиной было сейчас невмоготу. На скамейке у подъезда сидел дядя Гриша и курил самокрутку. Иных табачных изделий он не признавал.

— Что, парень, отставка нынче вышла?

Денисов виновато шевельнул костылем.

— Да я не про то, — пыхнул он дымком. — Не схотели, значит, чтоб у нас свой человек в Кремле был, али забоялись, как думаешь?

«Вот и ему стало ясно, без подсказок», — укорил Денисов себя за недогадливость, а вслух сказал:

— Они против Микулина… о-от… Борзых говорил, что его все равно не пропустят.

— Это почему так? Мужик он справедливый, опять же молодой, не чета нынешним старперам. Справился бы… Вот, головой трясешь, а настоять не мог. А почему? Живья у вас теперь мало, одне моторы да гетеродины, от них только чих и никакой душевной стяжки. Раньше, когда люди при конях служили, они друг за дружку крепко стояли — все за одного! Видел кино про мушкетеров? То-то! А потому что ребята не на бронетранспортерах. Вот у нас случай был. Решили комэска отправить на новое место служить. Он против, мы тож, просим: оставьте командира, но к нам ноль внимания. Мы обиделись, но вида не подаем — служба. Зато лошадки нашу обиду почувствовали и забастовали. В строй не становятся, команд не слухают. Комиссар озверел, людей с другого эскадрона пригнал — инспекция на носу, а все без толка. Пришлось комэска обратно вертать.

У дяди Гриши таких баек великое множество. Послушать, так они только и делали, что за справедливость боролись. На самом же деле сидели с прижатыми ушками и орали: «Эх, хорошо в стране Советской жить!» В лагеря и то с песнями шли, весельчаки… Денисов с трудом гасил поднимающееся раздражение.

— Ты обожди, — предупредил дядя Гриша его намерение уйти, — не паникуй раньше времени. Сколько, говоришь, людей нужно собрать, триста? Так мы и без твоих солдатиков соберем. Нашим галантеркам все одно нынче без дела маяться, магазин-то закрытый. Старичков агитну, посетители наедут, им тож полдня обратного автобуса дожидаться. Соберем! Народ у нас хоть и ленивый, а в дураках оставаться не любит. Кругом разговор за свободу, нам же по-прежнему только свою волю изъявляют.

Денисов слушал с усталой снисходительностью. Совсем наш казак разум потерял, ну настоящий всадник без головы. Надеяться на такую неорганизованную массу, как женщины и пенсионеры, после того как не удалось собрать даже часть батальона. Но тот, похоже, настроился на решительные действия. Денисов не стал отговаривать, а поковылял в штаб, надеясь узнать какие-либо новости. Их было немного, но одна прямо-таки поразила: звонили с объектов и спрашивали относительно собрания — там, оказывается, никакой тревоги не объявлялось. По счастью, дежурил молодой лейтенант, не научившийся принимать самостоятельные решения и обещавший уточнить ответ. «А где уточнить, когда никого из начальства нет?» — недоумевал он. Денисову показалось, что удача сама плывет в руки, там хоть и немного людей, но все добавка к здешним казакам.

— Нечего ломать голову, — наставительно сказал он лейтенанту, — приказа никто не отменял, собрания тоже… о-от. Так что пусть едут.

Вот теперь-то пришлось завертеться. Все легло на него: помещение, музыка, регистрация, выступления… Попросили бы объяснить, что подвигнуло на действие, не смог бы. То была какая-то неподотчетная сила, заставляющая вступиться за себя, за товарищей, за всех, кого до сих пор считают быдлом и твердят о государственной необходимости не выходить из загона. Так думал, наверное, не только он, потому что к назначенному сроку клуб стал заполняться.

Первыми пожаловали несколько обязательных стариков, за ними потянулись женщины, многие с детьми, тут же устроившими крикливую возню. Подошли две машины с объектов, сразу стало легче — появились помощники. Заметное пополнение произошло после прихода автобуса, приехавшие поспешили сюда в надежде прояснить обстановку. И все же до требуемого представительства было еще далековато. Можно, конечно, потянуть время, но зал уже выражал признаки нетерпения и подходил к той критической черте, когда утомленные ожиданием люди начинают подумывать об уходе.

Дядя Гриша потянулся к столу президиума:

— Давай, парень, начинай, остальные подойдут позже.

Денисов застучал по графину, шум начал постепенно стихать. Он уже готовился объявить об открытии, когда у входной двери возникло оживление. Там появилась его жена Валентина с большой коробкой в руках. «Товар… товар привезли», — поползло по залу. Денисов застучал снова, но шум не стихал. «Сапоги… польта… туфли…» — прорывались голоса.

— Тихо! Нонче магазин закрыт, — громко крикнул дядя Гриша.

— А может, открыли. По случаю праздника… демократии…

Зал притих, переваривая услышанное, тут-то и прорвался топот бегающей по проходу малышни. Дети или взрослые, кто в такую минуту разберет? Люди вскочили и бросились к выходу. Первыми приезжие, народ привычный и добычливый, за ними свои. На крики здравомыслящих, пытавшихся остановить бегство, не обращали внимания. Вскоре зал опустел наполовину. Это был конец.

На Денисова навалилась какая-то тяжесть, он почувствовал, как задрожала нога. Денисов сел, уронил голову на руки и неожиданно для себя заплакал — верно, сказалась бессонная ночь и напряжение последних часов. Было горько, обидно, как от детских ран, и как в детстве, не чувствовалось стыда.

Когда Ветров узнал о происшедшем, он сразу позвонил Алишеру. Тот заклокотал в ответ булькающим смехом:

— Что и требовалось доказать.

— Нужно не доказывать, а разобраться в том, что случилось.

Алишер тяжело вздохнул.

— Нам никак не договориться. Ты — про случайности, я — про систему. Не такая уж она у нас примитивная. Завтра батальон вернется на место и сможет выдвигать в депутаты, кого захочет. Поезд, правда, уже уйдет. Пока же проведению собрания не помогло даже личное знакомство с генералом Ильиным. Нет, каков наш милый друг? Я его, честно говоря, недооценил. С магазином так это вообще режиссерская находочка…

— Ну, уж здесь-то Сергей ни при чем, — твердо сказал Ветров.

— Как знать… Только не пытайся провести расследование и выяснить, кто давал указания. Получишь новый тбилисский вариант. Систему нельзя победить примитивными средствами, она надежно застрахована от таких любителей, как мы с тобой. Нужно сначала достигнуть уровня ее выживаемости…

Господи, как же здорово научились мы рассуждать. На все имеем объяснения, хвалимся проницательностью, умением исчислять негативные последствия, так что в конце концов предпочитаем не действовать вообще. Но кто же будет налаживать жизнь, если мудрые отойдут в сторону?

И потом, ну, не может Серега заниматься недостойным обманом. Он, который еще в училище закалял свой характер и всегда хранил верность данному слову, не способен вести двойную игру. Ветров уверен в этом. Ему вообще кажется странным, что Алишер так предубежден против старого друга и пытается свалить на него всякую неудачу. Пусть он лучше вспомнит, сколько доставалось Сереге из-за своей твердости, вплоть до разрыва с коллективом.

— Это когда же? — удивился Алишер.

— Да хотя бы в истории с контрольной.

— По математике? Ну, брат, думаю, что ты не все знаешь.

— Мне достаточно того, что я видел своими глазами, — резко сказал Ветров. Его стала раздражать вечная подозрительность Алишера и вошедшие в профессиональную привычку разговоры о незнании всех обстоятельств. Он знает главное, а блох пусть ищут неутомимые знатоки.

Прошел год, у каждого по-своему.

Алишер по-прежнему дымил в своей берлоге, с квартирой вышла новая отсрочка. Возвратились две старые рукописи с одинаковыми отказами: поднятые проблемы уже нашли широкое отражение в публицистике и вряд ли вызовут читательский интерес, так что извините. Несколько лет назад, когда тема только обозначилась, смелых на публикацию не нашлось. Теперь же, обмусоленная конъюнктурщиками, она навязла в зубах, и ему намекнули, что не следует повторять пройденного. Воистину ужасна у нас судьба умных людей!

Зато Ильин, по обыкновению, процветал: занял должность командующего и получил еще одну генеральскую звездочку. Тут тоже рок, но уже счастливый: как бы ни менялись власти, он не проигрывает. Вот, кажется, и усилий особых не прилагает, и не подличает, а все на коне. Одно слово — удачник.

У Ветрова дела обстояли хуже. За всю свою службу он, пожалуй, еще никогда не чувствовал себя так плохо: прямо на глазах разваливалось хорошо налаженное дело. Ну, кому теперь нужны сверхустойчивые системы связи, рассчитанные на условия ракетно-ядерной войны, и все его блестящие инженерные находки? В военной науке вообще воцарилась неразбериха. Большинство питавших ее тем нацеливалось на отражение внезапной атаки коварного и злобного агрессора, который, судя по всему, теперь исчезал с горизонта. Официально такие темы не закрывались, но интерес к ним терялся. Заговорили о хозрасчете и самофинансировании, что для бюджетной организации с уникальными сверхсекретными разработками звучало более чем нелепо. Руководители занялись поисками выгодной халтуры, молодежь не вылезала из курилок, обсуждая проблемы общественного переустройства, а наиболее деятельные поглядывали в сторону совместных предприятий и примеряли гражданские пиджаки.

Пожалуй, самым первым в этой обстановке сориентировался адмирал Зеленцов, который как-то вдруг отпустил строгие вожжи и занялся наукой. Разумеется, своей собственной. Адмиральский штаб преобразовался в специальное научное подразделение по разработке автоматизированной системы научных исследований института, и Зеленцов стал ее главным конструктором. По счастливому совпадению, этому же была посвящена тема его диссертации, сразу же получившая, таким образом, высокую актуальность и практическую реализацию. Теперь он предпочитал, чтобы его не тревожили и лишь иногда баловали новостями.

Стоял тихий август. Ветров догуливал отпуск и впервые за долгое время не чувствовал необходимости в досрочном появлении на службе. Так бы и отдыхал, если бы от одного из приятелей не поступило предложение заняться разработкой информационной системы для какой-то новой организации. Выгода состояла в том, что организация была правительственной и за ценой не постояла бы. Новая власть, вовсю критиковавшая старые структуры за разорительные траты, сама скромностью пока не отличалась и старалась солиднее обставить свою деятельность. Несмотря на заманчивость, предложение требовало предварительного обсуждения с коллегами, потому-то пришлось на время отставить нескончаемые дачные хлопоты и приехать в институт.

Обстановка там была необычной, сотрудники кучковались в коридорах и что-то оживленно обсуждали. Появление отпускника всегда вызывает интерес, а тут ничем, кроме дежурного «ну как дела?», Ветров не удостаивался. Правда, показалось, что вопрос лишен обычного безразличия. Ситуацию прояснил подполковник Кротов.

— Евгений Петрович, рад вас видеть! — вскричал он, прерывая обмен любезностями Ветрова с очередным коллегой. — Поздравляю: наконец-то пришли решительные люди, которые прекратят все это словоблудие. Вы слышали, они заявили о необходимости укрепления обороноспособности. Значит, теперь обещанного сокращения армии не будет. Я так понимаю?

— Кто эти решительные и что, собственно, произошло?

— Как, вы ничего не знаете? Ведь у нас… у нас…

— Военный переворот, — подсказал коллега.

— Ну уж скажете, — сразу понизил голос Кротов и испуганно огляделся, — я ничего такого не говорил, ничего…

Тут-то и услышал Ветров новость о заявлении советского руководства и отстранении Горбачева. Новость, которую все утро передавали по радио, в то время как он ехал в машине и легкомысленно слушал музыку.

Наконец-то! Это была первая и самая естественная реакция. Наконец-то в стране нашлись те, кто наведет порядок и заставит людей работать, а не шнырять по митингам. Правда, когда чуть позже услышал заявление сам, надежда угасла: те же привычно обтекаемые фразы, большинство из них уже говорились предшественниками новоявленного «советского руководства»: и о благе народа, и об обновлении Союза, и о приверженности к подлинной демократии. Свежим словом было, пожалуй, ГКЧП, но оно почему-то ассоциировалось с мрачным подвалом, обвитым большими трубами, из которых с шипением вырываются струйки белесого пара.

Ветров отогнал неприятное видение — нужно делать то, ради чего приехал, а не предаваться пустым фантазиям. Поскольку начальник института отсутствовал, он пошел к генералу Павлову.

— Что, уже отозвали? — встретил тот вопросом.

Ветров объяснил цель прихода.

— Какая еще система, какая организация? — замахал он руками. — Теперь всем братам-демократам конец вышел. Вынимай прежние технические задания и колдуй над своими каналами. Пора приниматься за дело. Людям передай, чтобы глубже исследовали и без надобности по улицам не бегали. Если уж совсем невтерпеж, то пусть одеваются в гражданку. И самому нечего здесь болтаться, пока в отпуске. Они там еще не раз переворачиваться будут, а нам нужно силы восстанавливать.

Ох и добряк этот генерал Павлов, никому серьги не жалко: нашим и вашим. Конечно, новая ситуация Ветрова вполне устраивала: возвращалась тематика, все входило в прежнее русло. И тем не менее его не покидало ощущение нечистоплотности, какой-то игры. Ну ладно, раньше — играли и говорили, что так нужно для Великого Дела. Потом признали: и Великое надо делать законно. Пришел, стало быть, его величество Закон. Почему же сейчас не следуют ему? Откуда возникла эта чавкающая уродина — ГКЧП? Недаром сразу заговорили о перевороте, даже осторожный добряк Павлов.

Ветров вышел на улицу. Люди спешили мимо, поглощенные собственными заботами, по привычке опустив глаза. Они давно уже не заглядывали друг другу в лица, а смотрели на то, что кто несет, и вычисляли откуда. Кажется, случившееся их вовсе не волновало. В подземном переходе у налепленного листка сгрудились несколько человек. Кто-то громко читал:

«…В ночь с 18 на 19 августа 1991 года отстранен от власти законно избранный президент страны. Какими бы причинами ни оправдывалось это отстранение, мы имеем дело с правым, реакционным, антиконституционным переворотом…»

Вот это да! Впервые официальным руководителям Союза брошен прямой и открытый вызов. Эти слова нашли у него живой отклик: правильно, какими бы ни были причины, обращаться подобным образом с народом уже нельзя. «Что же делать?» — думал он, слушая текст обращения.

«…Мы абсолютно уверены, что наши соотечественники не дадут утвердиться произволу и беззаконию потерявших всякий стыд и совесть путчистов. Обращаемся к военнослужащим… проявить высокую гражданственность и не принимать участия в реакционном перевороте…»

Легко сказать! Как это не принимать участие солдату, когда его поднимут по тревоге и дадут приказ на марш? Он что, должен сначала узнать, зачем подняли? Нет, браты-демократы, тут не все продумано. Солдат всегда должен выполнять приказ, другое дело, что его не должны отдавать, но тогда и обращаться нужно по иным адресам. Конечно, лично ему не составляет труда выполнить призыв российского Президента, но сейчас просто не принимать участия мало, да и не привычно ничего не делать.

Он вышел из перехода и снова попал в равнодушный людской поток. Немного потолкавшись, Ветров решил возвратиться на дачу, чтобы послушать, о чем говорят в мире, и поразмыслить о происшедшем.

К счастью, в этот день нашлось немало людей, которым не потребовалось долгих раздумий. К зданию российского парламента, еще не окрещенному Белым домом, стали стекаться людские потоки. Они были разной величины. Один, самый мощный, хлынул с Тверской и бесстрашно разорвал ревущее Садовое кольцо. Его обычные железные обитатели покорно расступились и боязливо прижались к тротуарам. Другой заполнил Краснопресненскую набережную и тоже прервал движение. С Москвы-реки к нему примкнули дружные речники на своих рабочих судах. Без всякого призыва сверху начали возводиться баррикады, слабенькие, не представляющие серьезной опасности, — из прутьев, арматуры, ящиков, скамеек, строительного мусора — всего, что могли поднять люди, сразу понявшие, что самозванцы не потерпят существования оппозиции. Дело нашли себе многие. Самые решительные разливали по бутылкам бензин и готовили горючую смесь, суматошные расклеивали листовки, изобретательные пытались организовать радиотрансляцию, заботливые строгали бутерброды и сшивали бело-сине-красные полотнища для российских флагов.

Ничего подобного Ветров тогда не увидел, но по пути на дачу встретил несколько танковых колонн, двигающихся к Москве. Войска красноречивее всего говорили о намерениях новых руководителей. А вечером, когда довелось увидеть их лица и услышать прерывающиеся голоса, стало ясно, что они изначально обречены, ибо с первых шагов лгут и сомневаются в том, что затеяли. Нет, ему как военному нужно не просто не принимать участия — против таких нужно бороться. Оставалось только определить как.

Ночь не принесла решения. Едва проснувшись, бросился к приемнику за новостями. Официальный эфир был заполнен классической музыкой. Власть стыдливо пряталась за Прокофьевым и Шостаковичем, которых когда-то травила сама, а в коротких перерывах надоедливо бубнила о том, с каким одобрением восприняли трудящиеся воцарение ГКЧП и с какой привычной монолитностью сплачивают вокруг него свои ряды. Воистину нужно обладать полной политической бездарностью, чтобы даже не попытаться поискать для ушей народа ничего, кроме классической лапши. Как всегда в таких случаях, выручали зарубежные голоса. Они сообщали об указах российского президента; негативной реакции мировой общественности; концентрации войск в столице; угрозе нападения на российский парламент; общегородском митинге, намеченном у его здания; осуждении путчистов в ряде городов. Среди массы разноречивых сведений одно было четкое и конкретное — митинг.

Над Белым домом висел воздушный шар в виде дирижабля, под ним реял трехцветный российский флаг. Он служил хорошим ориентиром для всех, кто шел сюда. Площадь перед зданием уже вся заполнилась народом, но безотказно принимала все новые и новые тысячи. На балконе второго этажа, превращенного в импровизированную трибуну, толпились многочисленные ораторы. Хотя речи были одного толка, собравшиеся чутко реагировали на каждую, легко переходя от гнева к ликованию и обратно. Больше, чем обычно, звучали радикальные лозунги, но все выглядело миролюбиво, и многие, наверное, не сознавали настоящей опасности.

А вообще атмосфера выглядела не очень естественной. Казалось, что на всем лежит налет театральщины, люди ощущают себя участниками сценического действа и по окончании спектакля должны разойтись по домам. Никто не нацеливался на поступки: ни те, кто выкрикивал громкие призывы, ни те, кто искренне вторил им. Все предпочитали видеть себя оракулами, обличителями, но не организаторами, а тем более исполнителями. Сейчас же помимо общих призывов следовало бы нацеливать людей на конкретику, на какой-нибудь быстро выполнимый согласованный акт…

Так рассуждал Ветров, стиснутый людскими телами, радующийся и негодующий вместе со всеми, полный готовности сделать нечто большее и полезное, чем участие в дружном реве. Когда же надежда окончательно угасла, возник естественный вопрос: почему же он сам ждет каких-то особенных призывов, а не идет выполнять посильное дело? Ведь сейчас самое главное — не допустить военного столкновения, на которое толкают путчисты. Значит, нужно идти в войска, убеждать их не выполнять преступные приказы. Да! Он скомплектует группу офицеров-единомышленников, они наденут форму, чтобы все видели: перед ними не говорливые политики, а свои братья, у которых есть что сказать друг другу.

Приняв решение, Ветров стал проталкиваться к трибуне. «Разрешите… Извините… Позвольте… Господи, а это кто? — перед ним возникла знакомая сутулая фигура. — Алишер?»

— Ты слышал? На нашу сторону перешли десантники и несколько экипажей танкистов с техникой, — возбужденно заговорил он вместо приветствия. — Это, брат, показательно: армия уже не та. И опасно — если она расколется, будет кровь.

— Нужно сделать все, чтоб такого не произошло! — воскликнул Ветров и рассказал о своем решении. — Ты поедешь вместе со мной?

Алишер не раздумывал и мгновения:

— Конечно! Только чего мы будем добиваться — обещаний не стрелять в народ? Но сейчас даже самый отъявленный негодяй не станет говорить иначе… Поэтому нужно добиваться немедленного вывода войск из города и воспретить подход новых частей. Понимаешь?

Обрадованный Ветров решительно продолжил свой путь — голова у Алишера работала в нужном направлении. С большим трудом им удалось пробиться почти к самому зданию, вернее, к цепочке автобусов, прикрывавших доступ к подъездам. Здесь шла своя жизнь: суетились организаторы, сновали фотокорреспонденты и телерепортеры, степенно прохаживались милиционеры и еще какие-то люди в форме. Около одного из автобусов с надписью «Штаб самообороны» было особенно оживленно. Похоже, сюда устремились все те, кто, так же как и Ветров, ждал конкретных действий. Большинство хотело записаться в неведомую национальную гвардию и принять участие в обороне Белого дома. Их вежливо направляли к другому автобусу. Оставшиеся толкались у дверей и говорили о приведшем сюда деле. Молодой человек выслушивал и что-то помечал в толстой тетради. Высокий бородатый мужчина говорил ему уверенно и настырно:

— Ты ветродуи видел когда-нибудь? Ими взлетные полосы сушат. Вот скажу тебе, тайфун…

— Короче давай.

— Так я уже все сказал. Ты пиши: пригнать парочку и включить, когда штурм начнется. Гэкачеписты отсюда бабочками полетят.

Следующий — молодой человек с картавой речью. Он предлагал простой способ защиты от возможной газовой атаки — нужно распылять воду с помощью пожарных гидрантов. «Отравляющие вещества, находящиеся в газообразном состоянии, будут абсорбироваться водяными парами», — ему будто нарочно попадались слова, подчеркивающие дефект речи.

За ним — поджарый мужчина, на лице — тонкая сетка морщин, говорит отрывисто и угрюмо:

— Я бывший командир десантного полка. Воевал в Афгане. Дайте на обучение крепких ребят. Покажу приемы. Через нас никто не пройдет. Я этим гадам глотку перегрызу.

Он громко скрипит зубами. Этот перегрызет — сомнений нет.

Ветров коротко изложил свою идею. Парень выслушал и попросил пройти в салон, где уже находился мрачный афганец. Вскоре к ним присоединился старец в берете, из-под которого выглядывали белые кудряшки. Он, художник-оформитель, хочет установить на подступах к зданию несколько щитов-обращений к тем, кого направят на штурм Белого дома.

Четверть часа прошли без всякого движения. Парень добросовестно строчил в своей тетрадке — предложения сыпались одно за другим. Салон постепенно заполнялся, на площади все так же гремел митинг.

— Кажется, мы напрасно просиживаем, — выразил общую мысль Ветров.

Парень услышал и сказал, что так оно и есть. Он сам недавно был в их положении, пока не понял, что если хочешь принести какую-нибудь пользу, нужно действовать по собственному разумению. Да, рассчитывать на каких-то официальных представителей не приходилось, тем более на депутатов, которые, наверное, сейчас с вожделением смотрят на микрофон. Нужно комплектовать команду самим и ехать на свой страх и риск. Они договорились с Алишером разъехаться, чтобы переодеться, и условились о встрече. Ветров предложил афганцу поехать с ними.

— Какой из меня оратор? — нахмурился тот. — Мое дело кулаками махать.

Тут неожиданно встал старец и церемонно представился:

— Владислав Кириллович. Позволю предложить свои услуги. Правда, звание у меня небольшое, лейтенантское, и формы нет, зато наград хватает. Нужно только сбегать за парадным пиджачком.

— Дело небезопасное, — попробовал отговорить его Ветров.

— Не опаснее, чем на войне. Или вам мое скромное звание не подходит?

Волей-неволей старика пришлось зачислить в команду.

Приехав домой, Ветров попытался ее доукомплектовать, сознавая, однако, что сделать это будет непросто: лето, дачи, отпуска… Так и вышло — большинство телефонов глухо молчало. Наконец отозвался Иван Строев, он недавно вышел в запас и теперь активничал по общественной линии: председательствовал то ли в обществе тюльпановодов, то ли в клубе любителей солдатской песни. Слушать до конца он не стал и перебил:

— К сожалению, ничем не могу быть полезен. Столько дел, столько дел, совершенно нет времени. И кроме того, мы решили быть вне политики. Обрыдло это грязное дело, не хочу мараться. Извини, старик, бежать надо.

Что ж, самое время блюсти свою гражданскую невинность.

Следующим удалось достать Степу Лабутенко, этот еще служил, но от предложения отказался по той причине, что уезжает в отпуск.

— Понимаешь, билет в кармане, хочу улететь, пока не отозвали, а там пусть ищут по всему Крыму. Где, говоришь, встречаетесь? А-а, не поспею. Рад бы увидеться, но такое дело…

«А друзья мои кадеты помельчали как-то где-то», — огорченно подумал Ветров и понял, что более никого уговаривать не надо. Каждый действует по законам собственной совести, и тут, как говорится, что выросло, то выросло. Он уже собирался уходить, но, взглянув на окно, за которым начинался мелкий дождик, решил, что нужно надеть сапоги. Кто знает, по каким дорогам придется таскаться? На переодевание ушло время, потому к месту встречи подъехал с опозданием. Там, однако, находился только Владислав Кириллович. Облаченный в свой «парадный пиджачок», он беспокойно переминался под зонтиком и при каждом движении звенел, подобно камлающему шаману. Не успели обменяться дежурными фразами о погоде, как к ним подбежал запыхавшийся Лабутенко. За последнее время он стал быстро раздаваться вширь и сейчас выглядел довольно монументально.

— О-ох, боялся, что не успею. Возьмите в дело.

— А как же отпуск, Степа?

— В гробу я видел этот отпуск. Понял: если уеду, всю жизнь себе потом не прощу. И откуда ты взялся на мою голову?

Ветров притянул его к себе. На такую жертву трудно было рассчитывать, но и цена ей немалая: чистая совесть и гордость, что сумел преодолеть привычное равнодушие.

Вскоре команда пополнилась еще одним членом: подошел переодетый в пятнистую форму хмурый афганец и, козырнув, встал в отдалении.

— Что, решили с нами ехать? Тогда давайте знакомиться.

— Петров, Владимир, — отрывисто бросил тот.

Спустя несколько минут из метро вынырнул окутанный сизым сигаретным дымом Алишер. Ветров поспешил с посадкой: если заговорит еще одна совесть, мест в машине уже не хватит. О направлении движения особых дискуссий не возникло: Алишер слышал, что к Москве подтягивают войска из Приволжско-Уральского, и, значит, нужно ехать на восток.

Сначала разговор в машине вертелся вокруг кадетских новостей и общих знакомых. Удивляло, что многие из уволившихся в запас бросились в неведомую для себя предпринимательскую деятельность. Говорили, естественно, трое: Алишер, Лабутя и Ветров. Владислав Кириллович рискнул вмешаться, когда в разговоре возникла небольшая пауза, и выяснилось, что к кадетскому племени он имеет самое непосредственное отношение.

Оказывается, его отец учился в Одесском кадетском корпусе, воевал в Добровольческой армии и был в ее составе эвакуирован из Крыма. Бедная мать всю жизнь скрывала «связь» с белогвардейцем, придумав для своего мужа приличную революционную биографию, согласно которой его, продотрядовца, утопили в проруби кровопийцы кулаки. Так большую часть жизни он прожил с верой в чистоту своего пролетарского происхождения, и лишь перед самой смертью мать открыла истину. Российские кадеты все время оставались противниками большевизма и в войну действовали против Красной Армии. Возможно, что им с отцом приходилось даже стрелять друг в друга, но он тогда еще ничего не знал, а когда узнал, то понял, что самый большой грех совершается, когда власть доводит народ до такой ожесточенности, которая позволяет переступать через кровные узы.

— Я потому и напросился, чтобы поспособствовать согласию.

— Вы не из попов ли будете? — нарушил молчание Петров.

— Священного сана не имею, но в Бога верую.

— Какой толк от вашей веры? — хмуро продолжил тот. — На Сталина молились, на других вождей, потом помои лили. Я так никому не верю.

— Врешь, — спокойно отозвался Алишер, — не верил бы, не поехал.

Тут впереди обозначилась бензоколонка, и Ветров свернул на заправку. Станция эта была известна двумя чрезвычайно агрессивными служительницами — Граней и Кланей. Редкая встреча с ними обходилась без словесной перепалки, что толстая Граня объясняла просто: «Мне ругаться заместо покурить». Как назло, Ветрову всегда выпадала именно их смена, и сейчас он с некоторой опаской готовился к неминуемой перепалке. К счастью, Граня уже находилась в состоянии перекура и, судя по всему, довольно затяжного. Она стояла в окружении возбужденных военных и, как загнанный могучий зверь, лениво отбивалась от них. Успех был на ее стороне, и тощая Клава молча скучала в резерве. Только увидев вновь прибывших, она немного оживилась:

— Гляди, начальство подкатило. Да нам на все ваши звезды за две недели не набрызгать. Чего встали? Нет бензина и не будет.

«В такое мгновение поневоле возникает желание записаться в какую-нибудь хунту, чтобы научить этих фурий уважать человека с ружьем», — подумал Ветров, намереваясь вернуться к машине, но тут услышал оклик:

— Товарищ полковник! — к нему бежал капитан Махтин.

Они не виделись с тех самых событий, хотя Ветров знал, что история с выборами не имела видимых последствий — все остались на своих местах в полном соответствии с прогнозами Алишера.

— Ну как там, товарищ полковник? Я что хочу сказать, как с Ельциным? Был слух, что его арестовали вместе с правительством. Я, конечно, не верю и разъясняю личному составу, что такого быть не может, потому, значит, как настоящий фашизм. Но сомнения имеются. А кто-то по «Голосу» слышал, будто армия теперь в подчинении у России. В общем, много неясного.

— И вы захотели выяснить обстановку?

Микулин немного замялся, потом решил, что темнить не надо, ибо самому надоело находиться в состоянии неопределенности. У них, по его словам, предстоял плановый ремонт тропосферных станций. Документы все оформили, хотели отправить еще на прошлой неделе, да задержались. Когда в связи с событиями пришел приказ запретить все выезды, испугались, что наряды на ремонт могут пропасть. И вот выехали, прикрывшись в случае чего старыми документами, только заправиться у себя не смогли.

«Обычная ситуация, — подумал Ветров, — думают прежде всего о житейских мелочах. Как сказал бы генерал Павлов, они там еще не раз переворачиваться будут, а у нас наряды пропадают». Между тем Микулин смотрел так, будто не сказал самого главного. Он был из тех бесхитростных людей, у которых всякая недомолвка на лице написана. Наконец осторожно заговорил:

— Свою охрану взяли, потому что техника боевая… С оружием, как положено… С боеприпасами…

И Ветрова осенило: «Он же хочет, чтобы я сказал ему, куда нужно ехать. Ремонт — это только прикрытие».

— Зачем же играть в прятки, дорогой капитан? — воскликнул он. — Коли принял решение, так и шагай прямо. Нашей России нужна сейчас всякая помощь, кто на что горазд. Мы с товарищами едем войска останавливать, а вам путь на Красную Пресню. Там самое место для таких железок.

Микулин даже немного обиделся:

— Вы не думайте, товарищ полковник, что если в ремонт, то железки. Работают у нас станции. Я что хочу сказать: приедем, развернем, наладим прямую связь, чтоб в нашей округе все знали доподлинно. А то одних лебедей смотрят да скрипки слушают…

Микулин говорил еще, а Ветров не слышал, ибо все его существо заливало чувство радости. До сих пор они действовали на свой страх и риск и при внутренней уверенности в правильности избранного пути испытывали понятные опасения. И вот когда на большой дороге встречаются единомышленники, которые сами, вопреки официальной дури, приходят к тому же, это ли не лучшая поддержка? Он махнул рукой, приглашая своих товарищей, а когда те подошли, представил Микулина и рассказал о его намерении. Те сразу заулыбались, загомонили, стали радостно тискать капитанскую руку, так что заинтересовалась даже настороженная Кланя.

— Слышь, Грань, — сказала она, — а эти едут вроде Ельцина защищать.

— Ну? Это точно? — удивилась та.

Окружение принялось горячо подтверждать.

— Зачем же тогда дурака валяете? Мы-то думали, что вы за печистов, или как их там, поганцев. Поди, Клань, побултыхай, кажись, в одной танке кое-что осталось. Ну вот, встали, как остолбенелые, валите к колонке, наливаться будем!

Микулина она особенно отличила:

— Погоди, кудряш, тебе сколько годков-то? А ребятам и того меньше, вы уж поберегитесь там…

Если Граня проявила несвойственное дружелюбие, то Кланя, усевшаяся у пульта, почувствовала свою стихию и заорала:

— Шевелитесь быстрей, господа обмеренные. Пистолетом не тряси без вынему и не брызгай по сторонам, чай, не свой прибор. А «Волга» тоже на запад? Ах, ей в другую строну, тады пусть чешет мимо.

Микулин объяснил Гране, и та сделала подруге разрешающий жест, только предупредила:

— Там, кого встретите, скажите, чтобы далее на Москву не ходили, Кланя с Граней все одно не пустят. Ну давайте, ребятки, я вас покрещу, хоть вы все и нехристи. А тебя, черта, отдельно.

— Это почему? — удивился Микулин.

— Почему, почему. Потому что среди святых рыжих нету.

Некоторое время команда проехала молча, обдумывая случившееся.

— Вот уж никогда не ожидал, — наконец сказал Ветров, — такие стервозные бабы, и вдруг…

— А все равно с верой, — заметил Алишер, как бы продолжая начатый перед заправкой разговор.

Лабутя, ехавший на переднем сиденье, почувствовал, что атмосфера в салоне накаляется от нового спора, и решил разрядить обстановку очередной байкой:

— Заметили, что на пресс-конференции двух гекачепистов не было? И все почему — Янаев перед этим пригласил их на совещание. Достал бутылку и предложил дернуть для храбрости. Только, говорит, разлейте сами, а то мне в рюмку никак не попасть. Язов отвечает: я бы с удовольствием, но сам только в железные кружки разливаю — привычка с войны такая. Павлов тоже отказался: ни разу, сказал, никому не отливал и привыкать не хочу. Так и не смогли разлить, а помощников не было — совещание-то секретное. Ну, Янаев их в отместку не взял с собой, зато у самого руки и тряслись.

Впереди заблестели огни, и Ветров предупреждающе поднял руку. На обочине стояли несколько военных машин, еще одна засела в кювете. Примерно через километр картина повторилась.

— Ну, погодка, — сказал Владислав Кириллович, — дождь, скользко, темно.

— Салаги, ездить не умеют, их бы туда, на практику, — прохрипел афганец.

— Дело, братцы, не в бабине, — выразил свое неизменное мнение Алишер, а Ветров, заметив новую группу огней, предположил, что, возможно, у водителей, искусно загоняющих свои машины в кюветы, умения никак не меньше, чем у остальных. Впрочем, на этот раз стояла уже целая колонна, стало быть, наступало время для настоящей работы.

Согласно предварительной договоренности, начинать следовало Лабутенко, обладающему громким голосом и представительным видом. Он с такой решительностью направился к командирской машине, что находившийся в ней подполковник подумал о приезде большого начальства и поспешил с рапортом. Лабутенко его предположения оправдал: важно принял рапорт, поинтересовался ходом марша, а затем приказал собрать офицерский состав. Тот побежал отдавать распоряжения, а Лабутя поделился узнанным с товарищами. Полк двигается в трех колоннах, первая уже прошла. Очень много аварий и отставших, потому командир приказал снизить скорость и выбился из графика. В Москве у Кольцевой дороги их должен встретить представитель коменданта и сопроводить в конечный пункт. Время встречи скоро наступит, и командир волнуется.

Вскоре на небольшой площадке, образованной стыком с примыкающим проселком, собрались несколько десятков офицеров. Сюда направили свет с ближних машин. Яркие снопы с трудом пробивались через мокрую мглу и меркли сразу же у границ площадки, будто натыкались на темную стену. Лабутенко объявил, что сейчас перед ними выступит представитель российского правительства, и Ветров, не успевший даже удивиться столь неожиданному титулу, поспешно вышел в центр освещенного круга.

— Товарищи офицеры! — начал он ясным и несколько бесстрастным голосом. — Вы знаете, что вчера власть в стране перешла в руки Государственного комитета по чрезвычайному положению. Российское правительство считает происшедшее антиконституционным переворотом и объявляет все акты и распоряжения ГКЧП недействительными. В ответ отдан приказ об аресте российского Президента и штурме здания Правительства России. В Москве введено чрезвычайное положение, туда стягиваются войска.

Краем глаза Ветров заметил легкое замешательство среди офицеров — его речь слишком контрастировала с тем, что доводилось слышать до сих пор. «То ли еще будет», — подумал Ветров и, закончив на этом информационную часть, уже с подъемом продолжил:

— Но путчисты не приняли во внимание силу народного гнева. Десятки тысяч людей бросились на защиту своего избранника. Вокруг его резиденции сооружены баррикады, идет запись в национальную гвардию, на сторону российского правительства переходят воинские формирования, командиры частей московского гарнизона заявляют, что не будут подчиняться преступным приказам и не поведут войска на безоружный народ.

Среди собравшихся прошел ропот. «Мы не по своей воле… У нас приказ», — послышались голоса.

— Тихо! Дайте договорить! — рыкнул Лабутенко и кивнул Ветрову: — Давай дальше.

— Да, мы люди военные, знаем силу дисциплины и воинского приказа. Но нам известна и мера человеческой бессовестности. Наши руководители клялись после тбилисских событий, что силы армии не будут применяться против мирного населения, а сейчас отдают такие приказы в расчете на наше безусловное повиновение.

Раздался резкий и злой голос:

— Мы не против населения, наша задача — не допустить беспорядка.

— Бросьте! В Москве нет беспорядков, а вот присутствие тысяч вооруженных людей их несомненно вызовет. И произойдет это помимо вашей воли. Люди крайне возбуждены: кто-то может оскорбить, бросить камень, бутылку, просто плюнуть — и какова будет реакция вооруженного человека?

Поэтому мы обращаемся с призывом остановиться. Встанете вы, встанут другие, выйдут из города войска — только так можно избежать столкновения. А через несколько дней соберется Верховный Совет, и вы, повинуясь законному органу, выполните все его распоряжения. Пока же мы взываем к вашему гражданскому мужеству: остановитесь!

Его слова потонули в громком шуме. Подбежал растерянный командир.

— Что же вы такое говорите, товарищ полковник? Ведь у меня приказ. Как я могу его не выполнить? Это же подсудное дело.

Лабутенко подал зычный голос. Роль его оставалась все еще не выясненной, и офицеры на всякий случай притихли.

— Говорить будет военный прокурор, — объявил он.

Алишер выступил вперед и снял накидку. Помятая, изрядно потертая форма висела на нем мешковато, и весь он выглядел сейчас не грозным военным прокурором, а пожилым школьным учителем.

— Разберем ситуацию с юридической точки зрения. Воинские законы действительно предусматривают ответственность за невыполнение приказа, вплоть до уголовной. Но приказ приказу рознь. Сейчас мы имеем дело не с боевым приказом, а с приказом как актом применения права. Теперь спрашивается, кто имеет право отдавать приказ на движение войск в стране? Президент, наш Верховный Главнокомандующий, от должности отстранен, его преемник в должность не введен и необходимых полномочий не имеет. Министр обороны вошел в состав ГКЧП — образования явно незаконного, и от его имени приказывать не может. И вот, чтобы остановить анархию, появляется Указ Президента РСФСР… — Алишер вынул из папки бумагу и показал ее собравшимся, — согласно которому он берет верховную власть над всеми воинскими формированиями, находящимися на территории России, и приказывает им вернуться в пункты своей постоянной дислокации.

Командир полка взял Указ и с недоумением повертел его.

— Но мне нужен приказ моего непосредственного начальника.

— Этот Указ — документ прямого действия, но тем не менее мы едем к вашему командующему и до поступления его приказа предлагаем оставаться на месте. Этого же от вас требует и гражданская позиция, о которой только что говорил представитель Правительства России.

Все это звучало довольно убедительно, и командир окончательно растерялся. Человек он был, судя по всему, податливый и, верно, недолго противостоял бы натиску приехавших, но тут вмешался замполит, обладатель того самого резкого голоса.

— Товарищи! — закричал он. — Народ переживает тяжелое время, под угрозой его социальные завоевания, рушится наш Союз — оплот мира и прогресса. Нашлись, наконец, истинные патриоты, желающие навести порядок. Они зовут на помощь, против оголтелых критиканов, так называемых дермократов. Что же мы, остановимся на полпути? Откуда взялись эти люди, и почему они ведут вражескую пропаганду в расположении воинской части? Нужно их задержать и отправить в особый отдел для выяснения. Сдается, что форма на них с чужого плеча — настоящий советский офицер такие разговоры вести не может.

По мере его речи Петров все более распалялся, катал желваки и скрипел зубами. Наконец не выдержал и бросился чуть ли не с кулаками.

— Ах ты, гнида трескучая! Это я не настоящий?! Погляди на документ! — Он поднял куртку и продемонстрировал уродливый шрам. — Полживота в Афгане оторвало. И на руки погляди — трясутся, но не от поллитры, как у твоего истинного патриота, а от контузии — фугас рядом рванул.

Друзья! Я провоевал три года, командовал десантным полком. Положил не один десяток ребят, гнал их на верную смерть. Себя тоже не жалел. Зачем? Недосуг было задуматься, все — приказ, приказ. Теперь разобрались и объявили, что приказ был неправильный. А ребят нет, и сам покалеченный. Вот и вам нужно думать: не такие ли преступники сейчас приказ отдают?

Если речь Петрова и произвела на кого-нибудь впечатление, то только не на замполита.

— Ты горлом не бери, — его и без того резкий голос приобрел металлический оттенок, — а если нервный, дома сиди. У нас против вашей бумажки своя есть, — он развернул полевую сумку и прочел: — «Приказ командующего округом от 20 августа, пункт 2: „Эмиссаров, космополитов, предателей Родины, Союза задерживать, проводить допрос, сдавать правоохранительным органам“. Так что убирайтесь с дороги, пока мы его не применили. Пощадим, так сказать, раны.

Офицеры глухо зашумели. Петров рванулся было в новую атаку, но Ветров остановил — брань повредит делу. Заминкой воспользовался Владислав Кириллович, он вышел вперед, звякнув иконостасом, и заговорил:

— Друзья мои! Я тоже бывший офицер, провоевал четыре года, часто убивал, за то и награды. Но скажу: главное мужество не в этом. Главное мужество в том, чтобы не ударить, когда разрешают бить. Не выстрелить, когда приказывают стрелять. Оно доступно по-настоящему сильным людям. Таких у нас мало. Семьдесят три года только и знаем, что целимся друг в друга, и что же в итоге?

Старик сделал небольшую паузу и вдруг прочитал звонким помолодевшим голосом:

Все рядком лежат,

Не развесть межой.

Поглядеть: солдат.

Где свой, где чужой?

Белый был — красный стал:

Кровь обагрила.

Красный был — белый стал:

Смерть побелила.

Написано в двадцатом году, а мы до сих пор целимся.

Друзья! Проявите мужество и откажитесь стрелять в братьев. Не подчиняйтесь приказам хунты! Заявите об этом прямо, как подобает русским офицерам!

Голос Владислава Кирилловича дрогнул, наверное, не выдержал напряжения, однако эта дрожь подействовала сильнее металлического звона, чувствовалось, что слушатели готовы поддержать призыв, и не хватает малого. Тогда вышел Лабутенко и провозгласил:

— Слушай резолюцию. Офицеры полка осуждают применение вооруженной силы против мирного населения. Во избежание кровопролития они считают незаконным ввод полка в Москву до подтверждения такой необходимости законными органами власти. Так?

Офицеры отозвались нестройными голосами.

— Не понял. Поскольку темно и рук не видно, будем ориентироваться по звуку. Отвечать «да» или «нет». Согласны с такой резолюцией? Да? Не слышу. Да? Мало каши ели… Да?.. Оце гарно. Кто нет? Не слышу. Нет таких? И оце гарно… Уси разумилы? А замполит, где вин? Утек… ну и бис с им. Оставайтесь тута, а мы пийдемо дальше…

Он повелительно махнул рукой, призывая товарищей поспешить в дальнейший путь.

В машине царило веселое оживление.

— Ты чего под генерала Клименко стал работать? — спросил Алишер, вспомнив начальника суворовского училища.

— Не знаю, — пожал плечами Лабутя, — само нашло, я ведь украинской мовы не разумию. Вот чудно! Так представилось ясно, что мы на общеучилищной поверке, и генерал речь держит…

— Это и была поверка, — заметил Ветров.

Афганец дружелюбно ткнул в бок Владислава Кирилловича:

— Вы, батя, хорошо сказали: белого кровь покрасила, а красного смерть побелила. Кто написал?

— Цветаева.

— Баба? Вот не подумал бы…

Впереди опять засверкала россыпь огней, и Ветров сбросил газ.

— Интересно, куда пропал этот «металлист»? — сказал он, имея в виду замполита. — Так бесславно оставить поле боя! Мне-то подумалось, что такой будет стоять до конца.

— Может, и постоит. Впереди еще одна колонна, — отозвался Алишер.

Правая сторона шоссе была занята БМП. Фары высветили военного регулировщика, который показал им на обочину. Там стояли несколько человек. От них отделилась фигура в офицерской накидке.

— Ваши документы?

— А в чем дело?

— Ваши документы, — повторил он строгим тоном.

«Да это не инспектор», — подумал Ветров и тоже строго спросил:

— Кто вы такой и почему я должен предъявлять документы?

— Вопросы задаю я! — крикнул офицер и сделал знак, по которому машину окружили четверо солдат, по одному на каждую дверь. — Выйти из машины!

При таком оформлении команду, конечно, пришлось выполнить. Офицер показал им на освещенное перед машиной пространство и прошел туда сам. Лицо его было маловыразительно: глаза — плошки, нос — картошкой, рот — щелью, так обычно изображают деревенских Ваньков.

— Я офицер особого отдела Цыпляев. Все здесь или кто еще с вам?

Петров издевательски фыркнул:

— С вам! Говорить хоть бы выучился, Кострома.

Он попал в точку — нынче особый отдел действительно представлялся костромским парнем, а те всегда сердятся, когда им об этом напоминают, ибо, кроме всего прочего, кострома — чучело из соломы. Поди знай, какую букву имеют в виду насмешники, большую или маленькую?

Цыпляев смерил его гневным взглядом:

— Это откуда такой грамотей? Документы!

— А этого не хочешь? — Петров поводил перед ним согнутой рукой.

Взбешенный особист стал расстегивать кобуру и яростно крикнул:

— Руки за голову!

Петров смотрел с улыбкой и не спешил выполнить команду.

— Кому сказано?

Цыпляев принялся раздувать ноздри и, не отрывая горящих плошек, передернул затвор. Ну, сколько на это нужно? — доли секунды, а Петрову и их оказалось довольно — в результате молниеносного приема пистолет оказался на земле, а особист в кювете.

— Взять его! Чего стоите? — закричал он оттуда.

Солдат, бросившийся выполнять приказ, тотчас же присоединился к нему.

— Третьего ломаю! — предупредил Петров.

Желающих ломаться не оказалось. Он поднял пистолет и скомандовал выходить. Цыпляев неуклюже выбрался на обочину.

— Вы за это ответите, — хрипло выдохнул он.

— Уже и вежливости научился, — хмыкнул Петров. — И кто тебе про нас насигналил, не замполит ли?

— У меня была с нем беседа, — последовал уклончивый ответ.

— Ясно. И где сейчас этот сигнальщик?

— Поехал навстречу колонне.

— А с нами что хотел сделать?

— Допросил бы, выяснил, где сообщники, кто за вами стоит…

Ветрову сразу вспомнился старшина Сердюк с его неизменным: «От кого шел? Пароли, явки, адреса?» Подумалось: столько лет прошло, выросло новое поколение, а они — будто в спящем королевстве. Петров, верно, подумал о том же и удивился:

— И кто тебя в органы определил? Нахватался слов: ответите, вопросы задаю я, где сообщники? А безоружного человека взять не мог.

Цыпляев шмыгнул разбитым носом:

— Пистолет отдайте.

— Успеется. Пойди, приведи себя в порядок.

Тот тяжело потопал к притаившейся машине, а Петров, глядя на эти нескладные движения, покачал головой и выразительно плюнул.

По вопросу дальнейших действий выявились разногласия. Одни предлагали ехать дальше, проводить собрания и принимать резолюции, другие считали целесообразным ехать к Ильину и убедить его отдать приказ об остановке движения подчиненных частей. Примирил Петров — пусть все отправляются навстречу колонне и там поработают, а он с особистом найдет командующего и привезет его.

— Вы же все толковали про кадетское братство, что же он, не послушает своих ребят? Дайте только знак…

«Ребята» переглянулись — а ведь верно! Ветров поспешил в машину и черканул несколько строк. Пока писал, Лабутя незаметно шепнул особисту:

— Видел, что за птицы? Брать преждевременно, выявим связи. Оставь своих людей для наблюдения, а сам немедленно к командующему. Доставь полковника Петрова с донесением.

— Петрова? А-а, псевдоним, понимаю, — обрадовался тот и побежал отдавать распоряжение.

Лабутя заглянул к Ветрову в машину:

— Написал? Курьер готов. И не надо мучиться. Хам сказал царице Хаме: прозы нет, пиши стихами.

— Я так и сделал, — улыбнулся Ветров и протянул Лабуте записку. Там стояло его старое четверостишие с несколько измененными словами:

Мы давно уже не дети,

Но девиз былой:

Друг за друга мы в ответе

И всегда — горой!

Под ним подписи: Алишер, Лабутя, Жека.

— Молоток! — одобрил Лабутя. — Пусть теперь попробует не откликнуться.

Через минуту машина офицера особого отдела понеслась в мокрую темноту.

Ночь для генерал-лейтенанта Ильина выдалась тревожной. Смена власти — событие незаурядное, и так уж повелось, что лидеры у нас по своей воле не уходят, все как-то внезапно, словно специально для проверки боевой готовности войск. Помимо обычной работы хватало разного рода звонков от однокашников по Академии Генштаба, партийных и советских работников, с кем приходилось встречаться в повседневной жизни. Интересовались обстановкой, прощупывали отношение к происходящему. У него на этот счет было давнее правило: не принимать участия в политических играх. Кое-кто из коллег, кому показался узким военный мундир, начал мечтать о масштабах государственного деятеля, даже о президентстве, он же профессии изменять не намеревался и хотел делать свое дело. Так и отвечал: у меня-де сапоги в порядке, а выше сапога не сужу.

Он привык гнать от себя всякие сомнения в целесообразности полученных свыше распоряжений и способности руководителей страны принимать верные политические решения. Гнал даже в самую глухую пору, когда «маразм крепчал». Слава богу, жизнь щадила и не заставляла применять силу против сограждан. Некоторым однокашникам повезло менее, но и там, например в Тбилиси, приходилось успокаивать не народ, а бесчинствующих молодчиков и хулиганов, в общем, как стали говорить, деструктивных элементов. Так что привычная схема работала.

Во второй половине дня пришел приказ о выдвижении его войск к Москве, и проблемы пошли обвалом. Это ведь не стандартная тревожная ситуация, годами отработанная до мелочей. Возникли сотни неожиданных вопросов, начиная от инструкций по применению огнестрельного оружия и кончая сугубо земными: как будет отправлять естественные надобности большая человеческая масса в столичном городе. Офицеры-то у нас не очень-то приучены принимать самостоятельные решения. Если нет инструкций, предпочитают обращаться по команде, вот и повалила лавина, не до политики.

Но как бы ни гнать сомнения, как бы ни хоронить их в обвальной мелочевке, они в этот вечер то и дело возникали. В московском гарнизоне войск достаточно, почему потребовался дополнительный контингент? Если для усиления, то утверждения о жалкой горстке деструктивных элементов нелепы. Если для замены, то ситуация и вовсе необычная: за долгую службу еще не приходилось сталкиваться с фактами открытого неповиновения войск распоряжениям правительства. Дошли, правда, слухи о строптивости десантников, флотских командиров и ленинградских полководцев, но им верилось с трудом. Пришлось вызвать начальника разведки и приказать разобраться в обстановке. Тот выглядел растерянным: какими силами, какими средствами? Он знает, как вести разведку противника в полосе армии, а разведкой своих войск занимается другое ведомство… Ильин вышел из себя: делайте, что хотите — посылайте людей, обзванивайте знакомых, читайте листовки, слушайте «голоса». Проявите же, наконец, профессионализм и находчивость. Накричал, конечно, зря и понимал, что не по делу, а все потому, что чувствовал себя не в своей тарелке.

С каждой минутой тревога нарастала. Есть такое понятие — профессиональное чутье. Все показатели вроде в норме и нет причин для особого беспокойства, а предчувствие скорой беды не покидает. Докладывали о двух офицерах, выступивших на гарнизонном митинге с осуждением ГКЧП, о начальнике службы, отказавшемся выдавать боекомплект, о небывало большом количестве неисправной автотехники. Досадно, конечно, но в большом армейском хозяйстве случается всякое. Более настораживало то, что колонны войск двигались крайне медленно и в них недопустимо много отставших. Все валили на машины и погодные условия, пришлось дать нагоняй технической службе. Ее начальник вразумительных объяснений дать не мог и высказал предположение о преднамеренной порче техники.

— Вы соображаете, что несете? — снова не сдержался Ильин.

— Соображаю, — спокойно ответил тот, — если бы послали против своих, я бы тоже что-нибудь напортил.

Пришлось пригрозить суровой карой и потребовать тщательного расследования каждого случая поломки и аварии.

Офицеры ходили по штабу, притихшие в ожидании неминуемой грозы. Несмотря на глубокую ночь, об отдыхе никто не заикался. В такое время и прибыл Петров со своим сопровождающим. Будь он один, кто бы решился тревожить нервничающего командующего? Но офицеру особого отдела — особое почтение.

Цыпляев стал докладывать о большом количестве «экстермистов», ведущих подрывную работу среди личного состава армии, беспечности многих командиров и потерю бдительности, что создает благоприятные условия для действия иностранных разведок. Ильин раздраженно отмахнулся — знаю, мол, ваши обычные песни. Но тут он сказал, что имеются случаи проведения офицерских собраний, на которых принимаются решения не выполнять приказы по борьбе с бесчинствующими элементами. В подобную анархию верилось с трудом, несмотря на то что назывались точные адреса. Тогда Цыпляев привел главное доказательство:

— Нами установлено наблюдение за группой эмиссаров с целью выявить их связи. У товарища есть конфиденциальное сообщение.

Петров вышел вперед и передал записку. Ильин сразу не сообразил — шифр, что ли? А внизу что — клички? Уж больно много разговоров об иностранных агентах. Прочитал снова — вроде из старых кадетских стихов. Ну, конечно, — ребята! Выходит, они и есть эмиссары?

Особист был вполне удовлетворен произведенным эффектом.

— Где они? Недалеко? Едем!

Пора, наконец, проверить свое профессиональное чутье и разобраться, что же происходит в войсках.

Около трех часов ночи генерал-лейтенант Ильин в сопровождении нескольких штабных машин подъехал к стоявшей на обочине колонне войск. Люди такого ранга редко появляются внезапно, об их приезде знают заранее, готовятся и встречают на самых дальних подступах. Тем непривычнее выглядела прикорнувшая колонна, никак не прореагировавшая на приезд командующего, пока он не достиг головной машины. Выскочивший из нее ладный подполковник доложил, что батальон находится на марше. Держался он уверенно, на вопросы отвечал четко, но начальствующего гнева не избежал.

— Вижу, как маршируете, — недовольно сказал Ильин, — почему стоите?

Подполковник ответил, что остановка вызвана плохими дорожными условиями, чем заслужил ничем не прикрытое раздражение.

— Ах, вояки хреновы, барышни кисейные! Магистраль им уже не подходит, автобан подавай. Хороша выучка! По возвращении проверю лично, как вы готовите людей. А пока немедленно начинайте движение.

— Есть! — бодро ответил подполковник, но уточнил: — В какую сторону?

— Туда, куда получили приказ.

Подполковник чуть замешкался, потом сказал:

— В Москву мы не поедем.

— Что?! — не поверил своим ушам Ильин.

— В Москву мы не поедем, — повторил он уже более твердо, — такое решение приняли офицеры батальона.

— Он, наверное, не в своем уме? — Ильин повернулся к окружению, и оно с готовностью закивало: да, неслыханно, да, крыша поехала. — Я отстраняю вас от командования. Вызовите заместителя.

Вскоре явился заспанный майор. Ильин на него и не посмотрел, только бросил через плечо:

— Принимайте командование батальоном и начинайте движение!

— Есть! — ответил майор первое, что сразу приходит в голову военному человеку, и уже было повернулся, но пересилил себя и сказал: — Офицеры идти на Москву отказываются.

— А, ч-черт, так высадите всех, кто отказывается, и ведите колонну сами.

— Не могу.

— Почему? — вскинулся Ильин, уже по-настоящему взбешенный.

Майор выдержал его яростный взгляд.

— Я… я тоже отказываюсь. Стрелять в мирное население мы не будем.

— Пойдете под трибунал. Все! Так и передайте своим офицерам.

«Вот вам демократизация с либерализацией, загубили армию, сволочи», — думал Ильин, но не знал, кому конкретно адресовать свою злость. Окружающие догадывались о растерянности командующего и предпочитали прятать глаза. Лишь Цыпляев с ликованием пялил свои плошки: «Ну, что я говорил?» И еще где-то там за знакомыми лицами мелькнул осуждающий взгляд прибывшего с ним офицера в куртке десантника.

— Так, где эти люди… — обратился он к Цыпляеву и, не будучи уверенным, кто они есть на самом деле, обозначил просто: — Ну те, кто под вашим наблюдением?

— Сейчас разузнаю, — проявил тот готовность, а десантный полковник хмуро проронил:

— Вон их машина, пятая отсюда… Разведчик, твою бабушку…

Последнее относилось к наблюдательной способности особиста.

— Пригласите их ко мне в штабную машину.

Так произошла их встреча. Стороны пытались проявить сдержанность, понимая, что предстоит серьезный разговор. Меньше всего это удалось Ильину, когда попросил объяснить, что все это значит. Ветров объяснил.

— Ну, вы даете, ребята! — воскликнул Сергей. — Какое-то мальчишество, авантюризм, у меня слов нет…

Алишер сказал, что им слов и не надо. Пусть он только отдаст приказ об остановке движения войск.

— Да ты понимаешь, что говоришь? Или ты уже забыл про такие понятия, как дисциплина, приказ, присяга? Извини, конечно, за банальность.

Алишер извинил и спокойно изложил свои соображения, заключив: пора-де принимать мужественные решения и не быть винтиками. Постепенно до Ильина стало доходить, что товарищи настроены серьезно. Возможно, что они даже правы, во всяком случае, их порыв благороден, а в доводах много истины. Но это не повод, чтобы замахиваться на основы государственности, которые предполагают безусловное повиновение властям.

— Мы не замахиваемся, — сказал Алишер, — мы просто хотим, чтобы ты повиновался законной власти, а не кучке самозванцев.

— Для военного человека вся власть — это непосредственный начальник, для меня, стало быть, командующий округом. Все иное — от лукавого. Усложните эту простую схему, и начнется анархия, с чем мы уже сегодня столкнулись. О ее последствиях в военное время не стоит даже говорить.

— Почему же не стоит? — не выдержал Ветров. — Войны выигрываются не одним безропотным повиновением. Умные головы давно отметили, что покладистость начальника более важна для успешной карьеры, чем для победы над неприятелем.

— Зато другая умная голова говорила, что вся твердость воинского правления основана на послушании. И была эта голова не менее мудрая, ибо принадлежала Суворову.

Поскольку дело дошло до цитат и мудрых мыслей, пришлось подать голос и Лабутенко.

— Но ты ведь не солдат, чтобы все время говорить о послушании. Ты — генерал-лейтенант, ваше превосходительство. И Суворов в своих требованиях был не одинаков. Вспомни: «Солдату — бодрость, офицеру — храбрость, генералу — мужество». Вряд ли оно нужно, чтобы безропотно повиноваться непосредственному начальнику.

Ильин задумчиво оглядел салон и наткнулся на взгляд угрюмого десантника. Какое-то смутное видение промелькнуло перед его взором.

— Кажется, мы с вами где-то встречались?

— Встречались, — подтвердил тот, — под Кандагаром.

«Ах, Афганистан! Да, там было немало встреч».

Петров заметил равнодушный взгляд генерала и напомнил:

— Вы приказали мне взять один кишлак. Я подозревал, что «духи» устроили там ловушку, и предлагал проверку. Но вы очень торопились, настаивали, и в результате — двенадцать «ноль двадцать первых». Зря погибли.

Ильин стал припоминать. Действительно, был такой случай. В Кандагар прибыла группа журналистов, и ему предписывалось свозить их в селение, только что освобожденное бойцами афганской народной армии. Но те воевать не захотели, пришлось приказывать своим. Тогда действительно оказалось много убитых — тех самых «ноль двадцать первых», как они значились в сводках. Их пришлось спешно вытаскивать, прежде чем запускать журналистов. Но что значит зря? На войне напрасных жертв не бывает.

— Сожалею, — сказал Ильин, — или у вас ко мне претензии?

Петров скрипнул зубами.

— У меня к себе претензии, теперь мучаюсь и никак за ваш приказ не спрятаться.

В салоне стало тихо.

Ветров тяжело вздохнул и заговорил о том, что над каждым довлеет груз грехов и им, не приученным отдавать душу на покаяние, особенно тяжело. Но нужно хотя бы не прибавлять новых и сейчас не взять на себя грех пролития родной крови. Тут все страхи должны отступить.

«Ой ли, — подумал Ильин, — ведь ваши страхи с моими не сравнить. Прикиньте-ка, кто чем рискует. Вы, ребята, на пенсии или у ее порога, мне же по чину еще служить и служить. Хорошо, если просто погонят, но могут быть и последствия».

Алишер подтвердил:

— Твой вклад может быть самым весомым, но и риск по вкладу. Если эта свора одержит верх, тебе несдобровать. Но вряд ли такое случится, во всяком случае, долго удержаться у власти они не смогут. Народ победил страх, и в прежнее состояние его не вернуть. Ты убедился сегодня сам: офицеры не испугались принять опасное для себя решение и заявить о нем. А ведь им много опаснее, чем тебе: ни выслуги, ни пенсии, да еще трибуналом пригрозили. Зато в случае победы у тебя помимо чистой совести откроется дорога к новым высотам. Для тех, кто активно служит, такое соображение тоже нельзя сбрасывать со счета.

Ох, уж этот Алишер, всегда отыщет чувствительную струну. Ильин поднял трубку радиотелефона и приказал доложить обстановку. Явился разведчик и стал докладывать. Сведения, по его словам, крайне противоречивы. Отмечается интенсивное передвижение военной техники в Москве и на подступах к ней. В частности, передают, что по Можайскому шоссе движется Витебская дивизия ВДВ. Много разговоров о предполагаемом штурме здания российского правительства, но штурма пока нет. Особых беспорядков, кажется, не наблюдается, хотя приводят случаи столкновения гражданского населения с военными и даже со смертельным исходом…

— И это называется отсутствием беспорядков? — раздраженно сказал Ильин.

— Трудно говорить определенно. Об одном столкновении известно наверняка, там горела БМП и были жертвы. Корреспонденты передают, что видели только что сооруженный березовый крест…

И тут в рассветной тиши зазвучала музыка.

Ильин вопросительно посмотрел на разведчика.

— Это Ростропович, играет в память о погибших.

— А он-то как здесь оказался?

— Передали, что специально прилетел и находится в Белом доме.

Владислав Кириллович открыл дверь. Виолончель зарыдала громче. Густые протяжные звуки прерывались тонкими всплесками — казалось, что это вырывается наружу трудно сдерживаемое страдание. Скорбь звала ввысь, поднимала над суетой, и Ильин с горечью подумал, что те жертвы, к которым он невольно причастен, не всегда оправдывались побудительными причинами. А в Афганистане, как теперь становится ясным, не было даже высокой цели, на которую принято списывать все.

Он вдруг ясно представил себе солдатика с запрокинутой на тонкой цыплячьей шее головой. «Духи» отрезали ему ноги и предусмотрительно перетянули ремнями, чтобы бедняга не истек кровью, прежде чем товарищи заглянут в его наполненные мукой глаза. И еще вспомнился только что прибывший из училища розовощекий юноша, который выступал на митинге и клялся отдать все за счастье братского народа, «если понадобится, то и жизнь». Контуженный и захваченный в плен в первом же бою, он к вечеру был подброшен обратно, окровавленный, лишенный мужского достоинства — да не родит от него никогда русская женщина. И как же потом озверевшие воины-интернационалисты с помутненным рассудком мстили за своих товарищей, не разбирая, где стар и млад! Вооруженные люди взращивали посеянные безответственными политиками семена ненависти и не чувствовали своей прямой вины за страшные всходы. А те так переплелись, что не поддавались никакому распутыванию. Чтобы спасти землю, надлежало уничтожить все: и хорошее, и дурное. Так стоило ли засевать вообще?

Он всю жизнь воспитывал в себе послушание, доведя его до главного правила, способа существования. Сначала действовал авторитет воинских законов, предписывающих безусловное повиновение старшим, потом авторитет самих старших и уверенность в том, что они знают нечто большее. А по мере продвижения по службе становилось очевидным, что носители высших интересов — вполне заурядные люди. И даже когда механизм возникновения очередной высокой глупости был вполне очевиден, у него не доставало сил, чтобы остановить его или хотя бы подрегулировать. Вот доберусь, думалось, до главного рычага, тогда и остановлю, а в положении колесика нужно просто правильно вертеться.

И все же, что это с ним сегодня творится? Кто навевает крамольные мысли? Ребята, уверенные в своих действиях, выходящие из повиновения офицеры или музыка, которая каким-то непостижимым образом проникает в душу и рвет ее на части? Конечно, сегодняшняя кровь может стать витком нового кровопролития, ему нужно поставить заслон. Но почему это должен делать он, генерал Ильин? Ведь перед ним такой высокий барьер…

— Барьер, Сережа, у всех одинаков, просто твой на другом уровне, — сказал Ветров.

Странное дело, неужели он говорил вслух? Ильин поднял голову. Ребята смотрели с верой, с надеждой. Да, пришла пора принимать решение. Самое главное. Он вызвал офицера штаба и сказал:

— Подготовьте приказ: всем войскам возвратиться в пункты постоянной дислокации. Оформите надлежащим образом и немедленно разошлите для исполнения.

Чинная обстановка штабной машины нарушилась радостными возгласами. Все повскакивали с мест, поспешили к Ильину, стараясь выказать свое одобрение, а он, стиснутый дружескими руками, говорил:

— Ну что вы, ребята? Это вам спасибо… Вот уж не думал, что устроите такое испытание в конце службы…

— Поверку, — поправил Лабутя.

— Что? — не понял Ильин.

— Вечернюю поверку…

Они возвращались домой, когда совсем рассвело. Несмотря на бессонную ночь, в машине никто не спал. В стране еще царил ГКЧП, кое-где действовало чрезвычайное положение, в столице только что закончился комендантский час, но теперь все это казалось детской игрой. То, что она скоро закончится, сомнений не вызывало. Дождь прекратился, небо быстро очищалось, день обещал быть погожим. По случаю установления летной погоды Лабутенко рекомендовали убыть в отпуск. Тот не возражал, ибо предвидел, что после победы над путчистами начнется закономерный этап награждения непричастных и наказания невиновных, от которого лучше всего остаться в стороне. Мысль эту начали развивать, фантазией старались никого не обойти.

Иван Строев наконец-то приходил к Белому дому, где вместе с хором солдатской песни исполнял «Гром победы раздавайся!». И получал благодарность от Верховного.

Капитану Микулину и его комбату объявлялся выговор за самовольный вывод техники из расположения части.

Цыпляев отмечался правительственной наградой за проявленную бдительность и высокий профессионализм при блокировке опасной группы пособников американского империализма.

Полковник Петров привлекался к ответственности за сопротивление работникам правоохранительных органов, а Владислав Кириллович за успешную пропагандистскую работу награждался хроническим радикулитом.

Подполковнику юстиции Новикову по прозвищу Алишер выдавался сюжет для неопубликованного рассказа, а профессору Ветрову — «черная метка» на увольнение с действительной военной службы по случаю победы демократии и сокращения Вооруженных Сил.

Генерал-лейтенант Ильин получал третью звезду.

Время за дурачеством прошло незаметно. Они быстро проехали значительную часть пути и вдруг прочно застряли у железнодорожного переезда. Дорога там сужалась, а навстречу шла большая колонна — то начал выполняться приказ Ильина. Ветров остановился за «жигуленком» с прицепом, водитель которого выражал явное нетерпение. Он очень недружелюбно поглядывал в сторону вышедших из машины офицеров и что-то бормотал себе под нос. Наконец, когда раздражение переполнилось, громко заговорил о дармоедах, которые сидят на шее у народа и не дают простым людям покоя ни днем, ни ночью. У военных в таких случаях вошло в привычку прижимать уши и делать вид, что сказанное к ним как бы не относится. На этот раз, однако, товарищ попался очень агрессивный. Он стал кричать, что день и ночь работает на участке, выращивая урожай, и полночи провел в дороге, намереваясь поспеть к открытию рынка, а теперь там займут лучшие места. Что на трассе нет бензина, а военные жгут его тоннами. Что у генералов и полковников имеются госдачи с гектарами земли, на которых работают солдаты, когда он сам, вот этими руками…

Петров не выдержал и, не говоря ни слова, так сжал ему «вот эти руки», что скандалист вскрикнул от боли и убрался к себе в машину, где продолжал клеймить военных уже в обществе своей толстой спутницы. Неприятный дорожный инцидент не мог испортить настроения. Команда Ветрова стояла на обочине и с гордостью смотрела на лязгающую и рычащую, окутанную сизым дымом колонну.

Солнце вставало все выше. Колонна ехала. Солдаты спали. Служба шла.

Примечания

1

Это уж слишком! (фр.)

2

Да будет свет! (лат.)

3

Счастье не в награде за доблесть (лат.).

4

Жизнь правде посвящать (лат.).

5

От английского scoundrel — негодяй.

6

Молчит, но говорит (лат.).

7

Спасибо, как ваша фамилия? — Ветров. Мне шестнадцать лет. Я родился в Сибири, в маленьком тихом городке…

8

Довольно, вы расскажете о себе на следующем уроке, сейчас я очень спешу. До свидания (англ.).

9

Опасность в промедлении (лат.).

10

Образ жизни (лат.).

Content

Игорь Николаевич Лощилов
Отчаянный корпус

Большие проказники

Тихая месть

На Кавказе

Последний парад

Ах, друзья мои кадеты!

Оценка за контрольную

Вечерняя поверка

Примечания