Святослав Логинов

Мухино чертовье

Старенький «пазик», остающийся на ходу, кажется, только из любви к своему водителю, дребезжал по грунтовке, основательно разбитой тяжелыми лесовозами. Пассажиры автобуса — обычные для подобного маршрута: старухи, утренним рейсом ездившие в райцентр в поликлинику и по магазинам, а теперь разъезжающиеся по родным деревням. Большая часть кругового маршрута была уже позади, так что мест в автобусе имелось в избытке. Все друг друга знали, лишь один, явно приезжий, полный мужчина лет пятидесяти сидел, чувствуя себя посторонним. И потому, когда автобус остановился едва ли не среди леса и раскрыл двери еще одному пассажиру, тоже в годах и городской внешности, а тот уселся рядом с приезжим, между ними немедленно завязался разговор.

—  За грибами ходили?

—  Нет, просто с дачи. Понадобилось в город съездить. Но как только управлюсь — сразу назад. В такую пору в городе киснуть грех.

—  Дом куплен или с самого начала ваш был?

—  Куплен... — Собеседник улыбнулся так, что сразу было видно: дача приобретена недавно, и радость домовладельца еще не остыла.

—  А я никак не могу дом подыскать приличный, — вздохнул первый пассажир. — Сплошь развалюхи, которые только на дрова и годятся. Опять же речку хотелось бы и лес грибной. По отдельности все есть, а вместе — нету. Я уже сам над собой смеяться начал: мол, неудачник — весь район изъездил, а остался не удачи...

—  Плохо искали. — Удачливый дачник прямо-таки излучал Довольство. — Я купил домик — просто загляденье. Пятистенка, обшита вагонкой, крыша шиферная. Дом не новый, но недавно подрублен, и бетонный фундамент подведен. Русская печка с плитой, все как полагается. Я даже ремонта не делал, прежняя хозяйка перед продажей обои переклеила.

—   Готовите на печи?

—   Зачем? Газ есть. Баллоны привозят, так одного большого баллона на все лето хватает.

—   В такую глушь и газ возят?

—  А чего им не возить? Закажешь, так и привезут.

—   Вода далеко?

—   Колодец под окнами. Глубокий, пока ведро вытащишь, семь потов сойдет. Но я думаю насос поставить. Тогда и душ можно будет организовать, и огород поливать.

—  А настоящая вода?.. В смысле, речка.

—   У нас не речка, у нас озеро! Приличное, полкилометра поперек. Лещики водятся.

—  А лес?

—   Что лес? Лес сейчас везде хороший, покуда не вырубили. Народу в деревнях почти не осталось, за грибами ходить некому, вот мне и достается более чем достаточно. Черничник тоже есть, но это не для меня — по ягодке клевать.

—   И где такое чудо сыскалось? — поинтересовался неудачник.

—   Вы же видели, где я садился. От перекрестка километра полтора проселком — деревня Мухино...

—   Чертовье! — неожиданно каркнула старуха, сидевшая неподалеку.

Непонятно было, вмешалась она в разговор или просто по стариковской привычке к одиночеству сердитым словом завершила свои невысказанные мысли. Собеседники повернулись к бабушке, но она уже поднялась со своего места и направилась к передней двери:

—   Милок, ты у автопредприятия-то останови! Мне тута вылезать!

Дребезжащее чудо техники сплюнуло бабульку возле самого въезда в город. Маршрут заканчивался, ехать оставалось пять минут.

—      А деревня, — сказал дачевладелец, — и впрямь когда-то называлась Мухино Чертовье. Но сейчас во всех документах просто Мухино.

—   И как там с мухами? До черта?..

—  Летом есть, куда они денутся. Особенно в июне слепней было — страсть! Это потому , что озеро рядом. Слепни всегда у воды кружат. Старухи говорили, что прежде, когда совхозное стадо было, к водопою хоть не подходи. Думаю, что и название от этого возникло.

—   От совхозного стада?

—   От слепней у водопоя. Там и до революции стада были — дай бог! Кругом покосы, трава в человеческий рост вымахивает. Даже ивняк заглушить умудряется. Жаль, уже не косит никто... Зато озеро чистым стало, а то при советской власти туда, говорят, навоз от коровников стекал... — Рассказчик поднялся, кивнул на прощанье: — Ну, все, мне здесь выходить.

—  А мне до вокзала, — печально резюмировал первый пассажир.

* * *

Дом, так удачно купленный в деревне Мухино, стоял на пригорке, круто спускавшемся к озеру. Вид из окон был чудеснейший: палисадничек с флоксами и тигровыми лилиями, спадающий к воде луг, озеро, местами заросшее вдоль берега, но у самой деревни высвобождающее песчаный пляжик, а за озером — лес, уходящий к горизонту, где он незнакомо синел, словно грозовая туча, пугающая, но немощная ворваться в мирный деревенский покой. Единственное, что портило идиллию, — ржавый остов трактора, вросший в землю в полусотне шагов от воды. Судя по всему, битвы за урожай здесь гремели нешуточные, так что память о давних потерях сохранилась до сего дня.

Владлен Михайлович Голомянов — именно так звали счастливого владельца дачи — вернулся из города уже через день, на ближайшем автобусе. Он еще не привык к званию домовладельца, буржуазное слово «мое» грело ему душу. В былые годы только редкие автомобилисты имели в собственности нечто крупное, но Владлен Михайлович и не мечтал никогда об автомобиле или хотя бы о чем-то размерами больше шкафа.

А тут — целый дом, и весь, от подпола до чердака, принадлежит ему! Заходя в сени, Владлен Михайлович иной раз от избытка эмоций гладил кончиками пальцев толстые сосновые бревна, хранящие следы струга, которым не слишком аккуратно ошкуривали бревно.

Конец августа и сентябрь выдались нежаркими, за сутки дом успел выстыть, и Владлен Михайлович первым делом затопил плиту. Сберегая дрова, топил Владлен Михайлович древесным ломом, в изобилии валявшимся вокруг дома, а на растопку использовал старую дранку, охапку которой приволок от развалин весовой. Таким образом достигалась экономия, а в округе наводился порядок.

Пламя гудело, чайник на плите грелся, экономя газ, настроение было прекрасное, хотя обычно Владлен Михайлович не любил рано вставать.

Хотя чайник еще не закипел, оконные стекла быстро запотели. Владлен Михайлович распахнул фрамугу, чтобы проветрить комнату, а заодно выгнать на улицу сонных мух, рассевшихся на стекле. Мух в деревне Мухино и впрямь было изрядно, особенно сейчас, когда они потянулись из сентябрьской прохлады в теплый дом. Большую часть времени они смурно сидели на окнах, но порой начинали бешено и бессмысленно носиться под потолком, падать в суп и чай, что согласно народной примете обещает скорый подарок, путаться в волосах, по поводу чего иная народная мудрость утверждает, что человек этот умом не задался. Вообще крылатые мерзавочки, в честь которых была названа деревня, портили хозяину жизнь изрядно, о чем он умолчал, разговаривая в автобусе с незнакомым попутчиком.

— Помирать собираются, — сказала в ответ на сетования Голомянова его соседка Анюта, — вот и дурят, сердешные.

Мух, даже помирающих, было не жалко, и Владлен Михайлович боролся с ними как мог.

Из сумки, с которой ездил в райцентр, Владлен Михайлович извлек три желтых цилиндра, напоминающих ружейные патроны. Сорвал обертку, развернул медово-липкие ленты, одну за другой прикнопил их к потолку. Старые ленты, густо обсиженные еще шевелящимися мухами и трупиками их подруг по несчастью, осторожно снял, опустил в полиэтиленовый мешок и, скомкав, кинул в топку. Очень неаппетитное занятие, но уж лучше так, чем позволять мухам летать по комнате или травить их химической пакостью, которая не столько мух гробит, сколько человека. В таких делах Голомянов был специалистом и потому бытовой химии избегал.

Для огородника конец лета — пора отдыха. Июньские и июльские прополки закончены, овощ пошел в рост, теперь не трава его, а он траву заглушит. Только если очень дождливый год, в межгрядных ровках невесть откуда попрет мокрица и, если не выдрать ее немедля культиватором, может сгноить весь потенциальный урожай. Зато на мокрице хорошо настаивается гнилая вода, опрыскивать капусту от прожорливой гусеницы.

Огород у Голомянова был немалый, с весны его вспахали лошадью, содрав за работу триста рублей, и теперь городской пенсионер, выслуживший раннюю пенсию непорочной службой на вредном предприятии, стремился оправдать затраты, получив небывалый для средней полосы урожай.

Сотрудники вредных предприятий даже по внешнему виду делятся на две категории: те, что план выполняют, и те, что занимаются общественной работой. Первые, наоблучавшись или надышавшись на рабочем месте всякой вредностью, ходят желтые, тощие и редко доживают до обещанной ранней пенсии. Ни усиленное питание, ни большие отпуска этим доходягам не впрок. Зато те, кто не ленился гулять за отгулы в рядах добровольной дружины, не отказывался от поездок на сельхозработы, хотя там рабочий день не семь часов, а все девять, кто донорскую кровь сдавал (опять же за отгулы), кто долгие рабочие часы просиживал на профсоюзных конференциях или, устроившись подальше от реактора, не важно, химического или ядерного, вдохновенно рисовал стенную газету, тот нагуливал здоровый румянец, отъедал в ведомственной столовой широкую ряху и на пенсию выходил толстым и красивым. Подобное положение вещей доказывает, что естественный отбор среди вида хомо сапиенс отнюдь не прекратился.

У Владлена Михайловича здоровье было отменное, и ничего дурного в том не было. Бесплатно кровь сдавать дважды в год имеет право любой, а вот пользуются этим правом почему-то далеко не все. А что отгулов за донорство на предприятии давали не один, как законом предписано, а три — так это не Голомянов придумал. Донорская кровь нужна; не выполнит предприятие плана по сдаче, так недостающую кровь с замдиректора по общим вопросам всю как есть выцедят. Вот и поощряли заводы энтузиастов как только могли. И олимпийские объекты строить было нужно, иначе не направляли бы разнарядку на все предприятия, включая военные заводы, чтобы посылали рабочих на строительство спортивных сооружений. И кто виноват, что одни соглашались таскать кирпичи на свежем воздухе, а другие предпочитали оставаться в цеху, где мягкий свет, и стерильность, и тяжестей поднимать не надо, но где, несмотря на многослойную защиту и отличную вентиляцию, все же подсасывает почти незаметно ядовитые фториды, неведомо зачем нужные неведомым секретным организациям.

А на пенсию и те, и другие выходили одинаково, в сорок пять лет, только одни — жить, а другие — доживать. И это тоже придумал не Голомянов.

Зато теперь Владлен Михайлович в самом расцвете сил и несокрушимого здоровья. Сил и здоровья хватало, чтобы как следует разрабатывать вспаханный огород, ходить в лес и ежедневно, покуда держалось тепло, купаться в озере. А морковь, свекла и черная июньская редька тем временем наливались на грядках, доказывая, что буржуазное слово «мое» относится к самому разнообразному сонму предметов и вовсе не обязательно связано с бесчестными приобретениями олигархов. Мой огород — моя и редька; мой дом — значит, мухи под потолком тоже мои.

К вечеру на недавно чистой ленте уже копошилось с десяток страдалиц. Иная пыталась взлететь, работая единственным свободным крылышком, другие заваливались на спину и беспомощно сучили ножками, причащаясь перед скорой кончиной, некоторые попросту висели, потеряв надежду на спасение, и освободиться не пытались.

Утреннее пробуждение оказалось не из приятных. Еще толком не рассвело, а ошалелая осенняя муха, жирная навозница, какие нечасто залетают в дом, спикировала Владлену Михайловичу на макушку, запуталась в волосах и была спросонья раздавлена. Владлен Михайлович не был особо брезглив, но необходимость вычищать из волос мушиные внутренности энтузиазма не вызывала. Пришлось вставать и идти мыться, когда еще хотелось полежать под одеялом, лениво представляя грядущие дела. Ну а чтобы день не пошел наперекосяк, Голомянов, наскоро позавтракав, убрался в лес. За грибами ходить всегда приятно, даже если не особо любишь эти грибы кушать.

Назад топал с полной корзиной маслят и тонких пушистых белянок, которые у местных ценились больше прочих грибов. Деревенские белянки не солили, а, отмочив в трех водах, жарили со сметаной. Владлен Михайлович все собирался попробовать это блюдо, но каждый раз оказывалось некогда или лениво. Когда все твое время принадлежит тебе, его особенно не хватает.

В сторону леса Владлен Михайлович обычно проходил околицами, а назад возвращался улицей, желая похвалиться грибным изобилием. Знал, что деревенские уважают добытчиков: у кого на огороде растет и кто из лесу много приносит.

В деревне народ, как назло, не попадался, лишь дед Антоний сидел на лавке возле калитки. Шел Антонию девятый десяток, и он по старости уже ничего не делал, бродил в проулке у дома, вытаскивал какой-то инструмент, какому и названия уже нет, потом убирал на место, так ничего и не начав мастерить. А чаще просто сидел на лавочке, зорко поглядывая на проходящих. Первое время Владлен Михайлович полагал, что старика зовут Антоном, но потом узнал, что тот и по паспорту Антоний. Глухая русская деревня богата на подобные кунштюки. Деревенская жизнь проста и прямолинейна, так хоть в выборе имен можно порадовать себя разнообразием.

Владлен Михайлович поздоровался, поставил корзину так, чтобы дед мог разглядеть сбор, и сам присел на край скамейки.

—  Пошли беляночки, — констатировал дед.

—  Да уж давненько, — в тон ответствовал Голомянов. — Давайте-ка я отсыплю вам, а то куда мне столько, а вам Анюта пожарит.

—  Отсыпь, — не стал кочевряжиться Антоний. — Беляночки мягкие, а то зубы у меня совсем плохи стали.

Зубы у Антония были что у лошади: большие, желтые, все свои, ни один не потерян. Но полагается жаловаться на здоровье, и Антоний жалуется.

—   Мухи меня замучили, — продолжил беседу Владлен Михайлович. — Обнаглели вконец. В июле их столько не было.

—   Помирать собираются, — видимо, эта отговорка была общей для всей деревни. — Вот и гуляют на прощание. Это мне все в жизни надоело, так я и сижу тишком, а мушка живет коротко, вот ей и обидно.

—   Откуда их столько на мою голову? — не мог успокоиться дачник. — Я давеча просыпаюсь, так в избе черно от мух. Сотня, да и не одна...

—  Ты небось весной мух бил? — раздумчиво спросил старик.

—   Ну, бил. Я их терпеть ненавижу и всегда бью.

—   Так что ж теперь хочешь? Это старая примета, от дедов досталась: кто весной муху убьет, тому под осень полное лукошко мух народится. А ты набил их по весне целое кострище, вот теперь и страдай.

—  А осенью бить можно?

—   Осенью можно. От каждой убитой мухи лукошко мух убывает.

—   Тогда пойду, — Владлен Михайлович усмехнулся, — с мухами разбираться.

—   Давай, разбирайся. Ты большой, они маленькие. Осилишь.

Владлен Михайлович пересыпал старику добрую треть собранного и отправился к дому. По дороге пытался представить лукошко, полное мух... Странная, однако, манера считать мух лукошками и кострищами. Кострищами деревенские называли круглые поленницы в человеческий рост высотой. Кострище мух — подобную ахинею самая разнузданная фантазия осилить не могла.

Изба встретила хозяина могучим слитным гудением. Осеннее солнышко как следует нагрело горницу, превратив ее в подобие теплицы, и, привлеченные нежданной жарой, отовсюду слетелись ненавистные мухи. Бесчисленные лукошки и кострища мух гудели под потолком, навечно обживали липкую ленту, засиживали зеркало, засирали обои и поверхность стола, колотились головами о мутноватую прозрачность оконного стекла, зудели и выли на разные голоса. Такого изобилия Владлену Михайловичу видеть еще не доводилось. Он бросил на пороге корзину, ринувшись сквозь сонмища мух, распахнул окно, замахал кухонным полотенцем, стараясь выгнать нежданных гостей наружу.

— Кыш! Кыш! — Как будто мухи — это курица, с велика ума вломившаяся в дом.

В сентябрьскую прохладу не хотелось, мухи продолжали долбиться головами в закрытые окна, игнорируя распахнутое.

От подобного зрелища Владлен Михайлович пришел в остервенение. Кинулся к тому окну, что не открывалось, будучи наглухо заколоченным, и принялся голыми руками давить на стекле мух. Мухи почти не уклонялись, не пытались спастись. Скоро весь подоконник, весь пол были усыпаны черными раздавленными трупиками. Руки стали липкими, словно вымазанными в сладком. Владлен Михайлович вспомнил, как варил летом чернику, а мухи, которых и тогда было изрядно, лезли в варенье, совались хоботками в пенки, которые новоявленный кондитер выкладывал на блюдечко. Тогда мухи не казались бедствием, чтобы предохранить продукты, казалось достаточным куска марли. Теперь отъевшиеся на варенье и размножившиеся мухи исходили сиропом под руками убийцы.

Владлен Михайлович инстинктивно лизнул пальцы, которые и впрямь оказались приторно сладкими. В следующее мгновение до него дошла отвратность ситуации, и Владлена Михайловича затошнило. Он стремглав выскочил на улицу, согнулся у стены в неудержимых приступах рвоты. Потом долго мыл руки с мылом, тер лицо, полоскал рот, затем пил воду, и его снова начинало рвать.

В дом вернулся окончательно измученным и не способным ни на какие активные действия.

Мух не было. Почти. Неспособные улететь копошились на липкой ленте, несколько штук не то живых, не то недодавленных ползали по стеклу, да одна жирная мясная муха с брюшком цвета перекаленного железа победно кружила вокруг лампочки.

И кому взбрело в голову, будто брюхо у гадины позолоченное? И намека на такое нет. У мелкой мушки оно черное, как и все остальное тело, у мясных мух, прозванных так за то, что опарышами заражали некогда несвежее базарное мясо, брюшко черное с синим металлическим отливом. Летает такая муха целеустремленно и на огромных скоростях, отчего навевает техногенные ассоциации, не имеющие ничего общего с живой природой. Подобный бомбардировщик и барражировал сейчас под потолком, выбирая удобный миг для атаки.

Бороться с мерзавкой не было сил. Владлен Михайлович добрался до кровати и, несмотря на полуденный час, укутался с головой в простыню и провалился в забытье.

Проснувшись, долго не мог понять, где он и что происходит. Часы показывали половину пятого, время, когда в сентябре солнце еще высоко, но уже не греет, обещая скорый вечер и беспросветно темную ночь. С трудом поднялся, отпихнул корзину с неперебранными грибами, с отвращением принялся мести пол. Кучка мушиных тел оказалась вовсе не такой большой, не то что лукошка, стакана не наберется. Сгреб убиенных мух на совок, кинул в топку. Завтра с утра истопит печку, и кошмар с мушиным нашествием забудется.

Огонь все вычищает, недаром говорится: «Не выноси сор из избы». Знаменитый писатель и знаток русской жизни Сергей Максимов по этому поводу лепит какую-то лажу, мол, пороги в деревенских избах были такими высокими, что вымести мусор на улицу не представлялось возможным и приходилось сжигать его прямо дома. В доме у Владлена Михайловича пороги были самые обычные — полтора вершка в высоту. Гнать мусор веником через такую преграду и впрямь невозможно, а на совке вынести — запросто. Только зачем? Рассеивать сор по проулку, красиво заросшему муравой и кашкой? Затевать вместо лужайки ненужную помойку? Мух разводить? А совок в избе стоит возле печки, потому что главное его предназначение — выгребать золу из поддувала. Так и появился обычай мелкий мусор жечь. А поговорка уже потом родилась и даже получила подтверждение в целом ряде суеверий, вроде того, что по выброшенному мусору можно на хозяйку порчу навести.

Можно было бы истопить печку прямо сейчас, но смертельно не хотелось возиться с дровами и растопкой, а потом следить, когда придет пора закрывать вьюшку, чтобы и угара не напустить, и дом не выстудить. Владлен Михайлович вскипятил на электроплитке чайник, заварил покрепче индийскую ««Принцессу Канди» и уселся за круглый стол пить чай. Пил без сахара, о сладком теперь долго и подумать нельзя будет. Стол был протерт начисто, но все равно под стакан Владлен Михайлович подложил бумажную салфетку.

Окна голомяновского дома смотрели на восход, так что вечером в парадной комнате солнца не было, а тень от дома тянулась чуть не до самого озера. Покой, долгожданное умиротворение, и только дурацкий трактор портит вид.

Внизу, за пригорком, «за бугром», как говорил Владлен Михайлович, обозначилось какое-то шевеление, а потом на открытое пространство луга выползла муха. Гигантское страшилище высотой под верхний обрез окон тяжело тащило раздутое сине-стальное чрево. Щетинистые лапы попирали землю, оставляя глубокие вмятины в луговом дерне.

Владлен Михайлович вздрогнул, потом нервно рассмеялся. Вот так люди и седеют прежде времени! А ведь случай-то известный, в литературе описан, у Эдгара По или Гофмана, кажется. Муха, та самая, что не давала спать, ползет по оконному стеклу, но чудится, будто она, тысячекратно увеличенная, бродит по лугу около трактора, который по сравнению с крылатым монстром глядится жалковато. Великая вещь — проекция!

Муха поравнялась с трактором и, не считая нужным свернуть в сторону, толкнула его всей тушей. Трактор завалился набок, выставив перемазанные землей катки, с которых свисал обрывок гусеницы. Муха направилась было к дому, где Владлен Михайлович хватался за сердце и беззвучно разевал рот, но, передумав, бесцельно развернулась и пропала за бугром.

Владлен Михайлович не мог сказать, сколько времени он приходил в чувство, как долго порывался и не решался выйти из дома, чтобы позвать на помощь хоть кого-нибудь. И какой помощи можно ожидать от горстки выживших из ума стариков и старух и нескольких мужиков помоложе, пропившихся До потери человеческого образа... не поверит ему никто, а если Поверят, тогда еще хуже, потому что это значит, что зверская муха не почудилась ему спросонья, а действительно ползает в окрестностях, переворачивая трактора.

Наконец выбрался из дома через двор, превращенный в дровяной сарай. Выходить через крыльцо, обращенное к озеру, решимости не хватило. Пробежал меж грядок, затем по соседским угодьям, выбрался на улицу и там встретил первого живого человека — Антоху Мухина. Было Антохе лет около сорока, но, как всякий законченный алкоголик, он соединял в себе инфантильные черты пацана, не выкроившего времени, чтобы повзрослеть, и внешность дряхлого мужичка, давно уже глядящего в могилу. Весной Антоха задолжал Владлену Михайловичу семьдесят рублей, а поскольку отдавать было не из чего, а совесть Антоха пропил не окончательно, то от заимодавца он прятался, стыдясь смотреть ему в глаза. А тут дачник вывалился из чужого заулка, так что деваться стало некуда.

—   Михалыч! — радостно возопил Антоха. — Какими судьбами? К Лизе заходил? Так ее нету, сегодня в Комнине престольный праздник, она туда уплелась к родне. В Комнине и у меня родственники имеются, но ведь не нальют, так я и не пошел. У меня так: сперва налей, а после бей. Здорово я сказанул, а?

—   Слушай, Антон, — тяжело дыша, заговорил Владлен Михайлович, — я тут сейчас видел, из лесу выползло... я своим глазам не поверил... огромное... с виду вроде мухи, а величиной с дом. Трактор перевернуло...

—  Ты, Михалыч, никак сам под мухой, — подхватил разговор Антоха, — вот тебе мухи и мерещатся. Зацени, как я сказал, а?

—   Но я же видел!..

—   Мало ли что видел. Мне с бодуна и не такое видится. А ты сам посуди, у нас в деревне ни одного трактора, что там переворачивать ?

—  Да не целый! Битый трактор на берегу стоял напротив моего дома, так оно его пхнуло и завалило набок.

—   Ну да, есть там тракторишко разобранный. Говорят, его я раздел, но это неправда. Сам посуди: он же гусеничный! На хрена мне гусеничный трактор раздевать? Серега его раздел, Васнецов, понял? И никто его не переворачивал, он так и стоит, как стоял. Не веришь, пошли глянем, что там за муха завелась.

Владлену Михайловичу очень не хотелось идти на берег, но напор Антохи был так силен, что отказаться не представлялось возможным.

Трактор был виден издали. Как назло, он скончался в самом живописном месте села и портил пейзаж, с какой стороны ни посмотри. Прежде его хотя бы в сумерках можно было принять за нормальную сельскохозяйственную машину, оставленную здесь для какой-то надобности. Теперь, лежа на боку, он годился только на картину Сальвадора Дали отечественного разлива.

—   Вот, видишь! — плачущим шепотом закричал Владлен Михайлович.

—   Ну, че — вижу? Трактор валяется. Так он тут от сотворения валяется. Как его Серега бросил, так он тут и того...

—   Но ведь он стоял! Стоял, понимаешь, а теперь на боку лежит! Муха его толканула!..

—   Ты меня-то не толкай, я тебе не муха, а Мухин Антон Васильевич. Здорово я сказал? Другие так не умеют. А трактор так и лежит, как лежал.

—   Кто ж его набок-то кинул? — в отчаянии возрыдал Владлен Михайлович, уже готовый поверить, что трактор так и валялся все эти месяцы на боку. Слишком уж прочно и основательно он угнездился в новом положении, возвышаясь ржавой скалой, вечной, как всякие горы.

—  А я откуда знаю? Я его не трогал, мне без надобности. Серега, наверное, его откантовал, больше некому.

—  Да нет же! — вскричал Владлен Михайлович, вдруг поразившись, что в одном восклицании сошлись «да» и «нет» — отрицание очевидного нонсенса и готовность сдаться, поверить в невозможное. — Земля на гусеницах совсем свежая. И вот, гляди, следы, это она ходила!

Антоха внимательно осмотрел глубокие, в ладонь вмятины, оставленные в луговой дерновине. Не заметить их было невозможно, и уж они-то явно свидетельствовали, что совсем недавно на лугу бесчинствовала неведомая сила, которую и земля носить не может, проваливается под щетинистой хитиновой лапой.

—  Ишь ты, какие копанки, — изрек он наконец. — Это кабаны постарались. К самой деревне вышли, мерзавцы. Надо бы у Одежки Зайца ружьишко стрельнуть да кабана подстрелить, какой помясистей.

Владлен Михайлович в отчаянии слушал очередные Антохины каламбуры. Ничто, самые очевидные свидетельства не действовали на веселого мужика. Нет ничего и не было; с перепою почудилось. Ему, Антохе Мухину, и не такое чудилось, а вот жив, однакося.

— Да ты не слушаешь! — обиделся Антоха. — Культурный человек, а такой вещи заценить не умеешь. Ружьишко надо стрельнуть — во как сказанул! У Зайца взять да на кабана пойти — усекай, тут сразу две штуки!

Владлен Михайлович повернулся и понуро направился к дому, который теперь не казался его крепостью и не обещал ни уюта, ни защиты.

«Нервы пора лечить, — думал он. — Нервишки расшалились».

В доме хозяйничали мухи. Гудели, жрали, срали... радостно готовились помирать. Еще не кострища, но уже целые лукошки мух. Когда они успели налететь, оставалось тайной.

Выдержки у Владлена Михайловича хватило ровно настолько, чтобы не кинуться на отвратительных насекомых с голыми руками, с которых опять придется смывать мушиный сироп. Владлен Михайлович натянул нитяные перчатки «Капкан», в каких работал на огороде, и ринулся в бой. Уже не думал о том, чтобы сберечь обои, не вспоминал, что дело к холодам, а окна придется мыть. Он бил мух.

Покончил с этим полезным занятием, когда за окном уже густо темнело.

В доме царил бардак, которого обычно Голомянов не терпел. Расхристанная постель, немытая посуда. И всюду мушиные трупы. Завтра надо сгонять в город и привезти дихлофоса. Вредно, конечно, но такая жизнь еще вреднее.

В сенях сиротливо стояла забытая корзина с грибами. Где уж их сейчас чистить, а к утру все маслята червями возьмутся... если уже не взялись. Хорошо хоть деду грибов подарил, все не пропадет. Хотел выкинуть испорченный сбор на компостную кучу, но не стал выходить в проулок. Надо же, в жизни ничего не боялся, а тут стой и прислушивайся: не гудит ли басово муха-людоед, народившаяся взамен набитых кострищ?

И главное, как местные-то живут? У них сортиры антисептиками не залиты, а в хлеву кой у кого еще поросята хрюкают. У деревенских грязь, антисанитария, а мухи у дачника.

Вернулся в дом, перетряс простыни на постели, чтобы не улечься ненароком на полураздавленную муху. Только после этого смог лечь. Смурно подумал, что надо бы пол еще раз подмести, а то валяются всюду... эти, но вставать и зажигать электричество не стал. Явится на свет что-нибудь крылатое, толканет избу каленым боком, а потом Антоха будет божиться, что и вовек тут дома не стояло, а завсегда были развалины. А что под развалинами дачник валяется, так на то они и развалины, чтобы валяться. Да и дачник-то тоже — тьфу! — развалина, о таком и говорить не стоит. И предложит слушателю заценить, как сказануто...

Выспавшись днем, Владлен Михайлович ночью спал скверно и окончательно пробудился в непроглядный ночной час. Лежал, вслушиваясь в бездонную тишину, пытался понять, что его разбудило. Потом до него дошло: смолк чуть слышный, но постоянный шорох мышей за обоями. Недели две назад крошечные мыши-полевки, шумливые, но безобидные, до того жившие, как и полагается, в поле, пришли зимовать в тепло. Вреда от них не было ни малейшего, разве что скорый топоток лапок за обоями порой начинал раздражать. А тут притихли, молчат, дрожат... И вместе с ними замер в тягостном ожидании Владлен Михайлович Голомянов. Хотя для кого это он Владлен Михайлович, да еще и Голомянов? Имя-отчество у человека только днем бывает, на свету, да еще желательно в городской квартире, где железобетон заглушил все, особенно ждущую тишину. А тут он никто и звать его никак. И это даже хорошо, потому как если оно позовет...

Тьфу ты, не иначе от Антохи заразился...

Отчего-то вдруг вспомнился старушечий разговор, невольно подслушанный в ожидании приезда автолавки. Лавка задерживалась, и старухи, собравшиеся у развалин сельпо, где по традиции шла приезжая торговля, беседовали о своих, непонятных постороннему делах, произнося непонятные постороннему уху слова. Речь шла о каком-то Роде, уж на что мужик был годячий, а поча взяла, и начал он болеть до самой смерти. Что за поча? Порча, что ли, или почки у него заболели? Кто не знает, тот уж и не догадается. Запомнилась из разговора простодушная до ужаса фраза, оброненная одной из старух в заключение беседы: «Для всех весна, а он в земельку умер».

С безжалостной ясностью Владлен Михайлович понял, что это и про него тоже сказано. Ничем не провинился, ни в чем не дразнил судьбу, а вот пришла в ночи Поча, и лежи теперь, слушай недоброе молчание и гадай, возьмет она тебя или по первому разу только присмотрится и отпустит на время. Это самое «на время» и есть хуже всего, оно означает, что тому, что пришло, торопиться некуда. Ты временно, а оно навсегда.

Хозяйка пришла.

Надо бы встать, включить свет, разрушить смертельное очарование безотчетного ужаса, но Владлен Михайлович, и в детстве-то не особо заморачивавшийся ночными страхами, на этот раз не мог пересилить себя. Лежал, ждал не пойми чего, слушал отсутствие звуков и сам для себя незаметно отключился, «умер в сон», как сказала бы мудрая бабулька.

Проснулся, когда за окном серел рахитичный, бессолнечный рассвет. День, судя по всему, обещал быть пасмурным, а это хорошо, потому что в такой день меньше мух летает.

Ночной приход Хозяйки, простодушно именуемой Почей, поутру уже не тревожил, а вот вспоминать о мушином нашествии было неприятно. Все-таки надо купить дихлофоса, а потом проветрить дом как следует.

В таком настроении поднялся, начал было готовить завтрак: творог со сметаной — все магазинные, где ж при нынешнем отсутствии коров взять деревенского? Туда же — зеленый лук, соль и мелко натертую редьку. Перемешать со тщанием и намазывать на ломтики ржаного хлеба. Булки Владлен Михайлович, опасаясь ожирения, предусмотрительно избегал. Продавщица в автолавке уже знала это и даже не предлагала свеженький батончик.

Но еще до завтрака вспомнил о вчерашнем и решил прежде подмести пол и плиту истопить, чтобы очистить дом от скверны. В чистый дом никакая Поча не придет, в том Владлен Михайлович был крепко уверен. Потому он и жив по сей день, и здоров, что всегда стремился к чистоте и порядку. Работа на вредном производстве к такому крепко приучает; кто работал нечисто, давно получил свою дозу нитрилфторида и умер в земельку.

Взялся было за веник, но обнаружил, что убирать нечего. (Пол был чист, хоть носовым платочком проверяй; ни единого мушиного трупика из сотен вчерашних на полу не валялось. Но не могло же такого быть! Не бывает столь подробных и сложных галлюцинаций! В перевернутый трактор еще можно ;поверить, но исчезновение всяких следов вчерашнего побоища ни в какие ворота не лезет.

Владлен Михайлович вышел на крыльцо. Сюда он бросил вчера испоганенные перчатки. Перчатки были на месте, все в засохших пятнах, к одному пальчику прилипло оторванное мушиное крылышко.

Значит, было, не почудилось. Но куда в таком случае девались мушиные останки?..

В раздраженном воображении услужливо нарисовалась картина: в ночной тишине убитые мухи оживают одна за другой и скрываются в своем убежище, чтобы в нужную минуту воющей тучей наполнить дом. И лишь одна, потерявшая крыло, ползает беспомощно, а потом забивается в недоступную щель, чтобы там умереть окончательно.

Подобные миракли чудятся неподготовленному человеку, вздумавшему вести отшельническую жизнь. Куда там святому Антонию...

Владлен Михайлович напряг ослабевший аналитический ум и нашел правдоподобное объяснение.

Ничего ему не чудилось, кроме, быть может, трактора. Было нашествие и избиение мух, а ночью и впрямь приходила хозяйка — огромная седая крыса. Тишком осмотрела избу, которую не собиралась уступать какому-то там человечишке, подъела раскиданных по полу мух и, удовлетворившись угощением, неслышно удалилась. Старая крыса не станет шуметь и топотать наподобие молодых крысюков, она не будет бесцельно грызть мебель, не станет хулиганства ради сбрасывать в три часа ночи оставленную на столе кастрюлю. Она пройдет и посмотрит, как положено хозяйке, но само ее появление до полусмерти перепутает бестолковых полевок. И если хозяйка останется недовольна осмотром... что будет в этом случае, Владлен Михайлович не знал, но твердо решил на ближайшем автобусе съездить в город и, кроме дихлофоса, купить еще крысиного яда. Не беспокойтесь, он покажет, кто здесь хозяин. А заодно и с полевками разберется; нечего, понимаешь, пищать над самой головой!

Перчатки Владлен Михайлович осторожно взял двумя пальцами, отнес в избу, чтобы кинуть в печь. Перчатки совсем целые, но надевать их он не станет ни в коем случае. Работая с землей или даже навозом, Владлен Михайлович не менял рабочих перчаток, пока они совсем не изорвутся, но в данном случае второй раз эти перчатки надевать нельзя. Только сжечь!

Слишком много императивов за последние два дня... Валерьяночки, что ли, попить? Корни валерианы — аверьянки, как ее звали деревенские, — были им собственноручно накопаны, помыты и высушены, хотя подобными лекарствами Владлен Михайлович в жизни не пользовался. Но раз растет, надо заготовить.

Открыв дверцу плиты, Владлен Михайлович долго всматривался в темную глубину, даже фонариком подсвечивал, стараясь понять, есть там останки мух или тоже пропали бесследно. Зола из плиты давно не выгребалась, и разобрать ничего не удалось. Вот они, результаты нерадения, поленился в свое время выгрести золу, теперь мучайся и не знай, чем закончилось вчерашнее безобразие.

Вздохнул, бросил в топку перчатки и пошел во двор за дровами. Плита в избе была не слишком удачная, вся железная справа была у нее взята от прошлой печи и давно просилась на покой, в металлолом. Конфорки лежали неплотно, во время топки сквозь щели просвечивал огонь. Пока плита не раскочегарилась как следует, в непромазанные щели между металлом и кирпичом сочился дым. Но Владлен Михайлович не жаловался. Живой огонь всегда привлекателен, особенно для городского человека, всю жизнь гревшегося у мертвой паровой батареи. Растапливать что плиту, что русскую печь было удовольствием, так что Владлен Михайлович иногда разжигал огонь безо всякой причины, не оттого, что холодно, а оттого, что скучно.

По краям положил два больших полена, от них потом будет уголь и жар, в середку кинул смятую четвертинку старой газеты, сверху — наломанные полоски дранки, а уже на них полешки помельче, для розжигу. Чиркнул спичкой...

Разжигая огонь в печи, Владлен Михайлович всегда вспоминал пионерские журналы своего детства. В статьях того времени великой добродетелью считалось умение разжигать костер с одной спички. Между собой мальчишки даже спорили, что разожгут одной спичкой два костра, для чего полагалось спичку расколоть вдоль при помощи бритвенного лезвия. С нынешними спичками такой фокус не пройдет, иной раз полкоробка исчиркаешь да изломаешь, прежде чем хоть одна спичина зашипит и воспламенится. Антоха нынешние спички называл череповецкими изделиями, поясняя, что спички — чтобы гореть, а эти — чтобы в коробке греметь.

На этот раз борьба с череповецкими изделиями длилась не так долго, уже третья спичка согласилась загореться и поджечь бумагу. Владлен Михайлович закрыл дверцу, взамен распахнул поддувало, выпрямился и покачнулся, ухватившись за стояк печного колпака.

Бывает, что полный или пожилой человек посидит некоторое время согнувшись, а потом резко встанет или еще какое движение совершит, отчего кровь отхлынет от головы, качнется под ногами земля, а перед глазами замельтешат черные мушки или, как говорили в старину, мальчики. У натур апоплексических случаются в глазах кровавые мальчики — верный признак близящегося инсульта. Именно их поминал пушкинский Годунов, даже наедине с собой ни в чем не сознавшийся. Но уж Владлену-то Михайловичу, человеку не старому и за здоровьем следящему, о таком и думать смешно. И тем не менее покачнулся и чуть что не упал, пораженный увиденным. Перед глазами кружили черные мушки; не пресловутые годуновские мальчики, а настоящие мухи, которых только что было в избе раз-два и обчелся. Откуда и когда они успели появиться, Владлен Михайлович понять не мог.

— Нет! — фальцетом закричал Владлен Михайлович. — Что же это такое ?!

Ринулся сквозь черную тучу, замахал бестолково руками, попадая не столько по двукрылым насекомым, сколь впустую по стенам и столу.

Откуда? Откуда взялись?..

Распахнул окно, дверь в сени, но кажется, ни единая муха не пожелала вылететь на свежий воздух. Злобно рассмеявшись, Владлен Михайлович плотно задвинул печную вьюшку. Сейчас тут будет столько дыма, что ни одна тварюга не выживет. Россыпью кинул на успевшую разогреться плиту несколько упаковок мушкиталевых пластинок от комаров... говорят, на мух они тоже действуют. В доме было уже нечем дышать, лишенное вытяжки пламя в печи погасло, и дрова тлели, извергая клубы дыма. Струйки сизой копоти сочились сквозь щели в плите, дым клубами валил из распахнутой дверцы, и тут же, прямо на глазах, черные точки копоти превращались в новые полчища мух. Печь, укоренившаяся посреди избы, извергала из огненного жерла жужжащие тучи отвратительных насекомых.

Бежать через всю избу сквозь мушиное сонмище Владлен Михайлович не решился. Оставалось прыгать в окно и удирать сломя голову, куда угодно, лишь бы подальше от Мухина Чертовья.

Ну, зачем он связался с этой деревней? В пансионатах, что ли, плохо отдыхалось? Вот ведь дурак! Недаром говорится: на дурака и мухи падают...

Сильный удар потряс дом. С потолка посыпался мусор, треснувшая печь изрыгнула новые тучи мух. С неслышным звоном осыпались стекла в боковом окне, и в избу просунулся чудовищный хобот толщиной с сосновое бревно. Он слепо зашарил по комнате, выискивая, что всосать, нашлепка на его конце мокро лоснилась. За окном фасеточный глаз размером с колесо «КамАЗа» таращился в никуда, ничуть не помогая хоботу в его поисках.

Новый толчок, сильнее прежнего. Небывалая муха ломилась туда, где ее мелкие подруги вершили бессмысленный осенний танец. Дом накренился, прямоугольник окна превратился в готовый схлопнуться параллелограмм. Владлен Михайлович едва успел вывалиться наружу.

Он медленно бежал на непослушных, подкашивающихся ногах через луг, мимо трактора, который валялся теперь вверх колесами. Бежал, понимая, что если захотят догнать, то догонят.

Уже у самого озера оглянулся. Супермухи нигде не было видно, дом лежал в развалинах. В остатках печи еще что-то горело, там поднимался черный дым, свивался в живую гудящую ленту, грозно ревущий смерч, который упруго качнулся в воздухе и ринулся на покорно замершего Голомянова.

* * *

На городском вокзале полный гражданин в ожидании поезда читал объявление, приклеенное к бетонному столбу.

«Продается дом в деревне Мухино. Изба-пятистенка, в хорошем состоянии, стены — вагонка, крыша — шифер. На берегу озера. Лес рядом. Разработанный огород. Недорого. Спрашивать Мухину Агафью Петровну».

«Мухино... — попытался сообразить толстяк. — Никак это та деревня, о которой рассказывал случайный попутчик. Что ж он не сказал, что там еще один дом продается? Или это тот самый? Во всяком случае, надо будет съездить, поглядеть. Понравится — куплю».

Будущий дачник сорвал объявление, целиком, чтобы конкурентам ничего не досталось, аккуратно сложил и спрятал в бумажник.

Content

Святослав Логинов
Мухино чертовье