Анна Берсенева

Уроки зависти

Часть I

Глава 1

Ехали-ехали, как медведи, только не на велосипеде, а на серебряной машине, и все никак доехать не могли. А ведь думали, за полчаса доберутся.

– Ну, Сашка, где твое Шахматово? – спросил Федор Ильич.

– Не мое, а Блока, – ответила Александра.

– Блоку хорошо было на коне по таким дорогам скакать, а я подвеску угроблю, – заметил он.

Это было не просто резонно, а очевидно. Даже для Любы, которая про подвеску знать не знала, а только смотрела на Федора Ильича и чувствовала, как сердце ее сжимается от этого счастья – видеть его долго и близко. Так что она-то с радостью ездила бы по лугам хоть до ночи, и ночью ездила бы тоже. Но раз Федор Ильич недоволен, значит, надо найти это Шахматово поскорее.

Проселочная дорога, шедшая через прозрачный лесок, должна была бы именоваться просто бездорожьем. Ее указала продавщица из магазина, расположенного в дощатом вагончике. Вагончик стоял на перекрестке двух таких же проселочных дорог и выглядел в пустынных лугах фантасмагорически – что здесь можно продавать, кому? Непонятно!

На пороге вагончика сидела толстая веснушчатая деваха с сонным взглядом и лузгала семечки. За ее спиной виднелся уставленный бутылками прилавок.

– Шахматово? А вон туда езжайте. – Продавщица лениво махнула рукой прямо в луга. – Как лесочек проедете, так оно вам и будет.

– Странный какой вагончик, – сказала Александра, когда двинулись в указанном девахой направлении. – Как будто здесь когда-то была железная дорога, и он отцепился от поезда, и его забыли в траве.

– Вечно у тебя фантазии на пустом месте. И никакой он не странный, а просто дурацкий, – сердито возразила Кира. – Идиотский. И едем мы куда-то не туда, точно.

– А ты откуда знаешь, что не туда? – спросила Люба.

– Оттуда, что в Шахматово экскурсии должны возить, – объяснила Кира. – На автобусах, надо полагать. И не только летом. А по этому раздолбайству никакой автобус не пройдет, особенно если дождь или снег.

Словно в подтверждение ее слов, машину подбросило так, что у Любы клацнули зубы, и она больно прикусила язык.

Но все-таки по всему похоже было, что едут они правильно: и на карте Шахматово было обозначено именно здесь, в этом квадрате, и таджики, кажется, единственные здешние обитатели, которых они то и дело встречали в пустынных лугах, и теперь вот продавщица, явно местная, – все указывали именно сюда.

– Смотри, какие здесь рабочие продвинутые, – заметил по поводу таджиков Саня. – По выходным, что ли, усадьбу Блока посещают?

Это было в самом деле странно, но факт: все встречные таджики указывали направление на Шахматово сразу, без запинки.

И теперь оно было уже наконец близко, оставался только вот этот прозрачный лесок, пронизанный августовским солнцем и едва заметными в густой траве тропинками.

– Позарастали стежки-дорожки, где проходили милого ножки, – оглядевшись, пропела Александра. И увлеклась, продолжила: – Позарастали мохом-травою, где мы гуляли, милый, с тобою!

Голос у нее был красоты неземной, и песня звучала задушевно, хотя, Люба точно знала, никакой душевности в Сашке не было и помину. Она была капризная, непредсказуемая и любила на всем белом свете только себя. Но при таких чертах характера, которые не считала нужным даже скрывать, почему-то вызывала безусловную и всеобщую любовь. И добро бы у мужчин – это, учитывая Сашкину красоту, было хотя бы понятно. Но ведь и у всех живых существ, включая уличных кошек и домашних канареек, вот же в чем загадка!

– Птички-певуньи, правду скажите, весть про милого вы принесите, – легко подхватил Саня. – Где милый скрылся, где пропадает? Бедное сердце плачет-страдает!

Что собой в смысле душевности представляет этот Саня, Люба не знала: Сашка только сегодня утром привезла его на дачу и познакомила со всеми. Но вместе ее звонкое сопрано и его негромкий баритон звучали с таким пронзительным чувством, что хоть зарыдай в голос. Люба, во всяком случае, и впрямь шмыгнула носом – потихоньку, конечно, чтобы никто не услышал и не заметил.

Ладно она с ее сермяжными корнями, но эти-то оба откуда такие песни знают? Если и пели за деревенской околицей какие-нибудь их предки, то очень далекие.

«Училась бы я в консе, тоже бы так умела! – сердито подумала Люба. – Что особенного?»

Но в консерватории она, в отличие от Сашки и Сани, не училась, и не на что ей было сердиться.

Прекрасные голоса вырывались в открытые окна машины, пронизывали воздух, сливались с голосами птиц, перелетающих над стежками-дорожками.

– Ну вы даете! – сказал Федор Ильич, когда песня закончилась. – Чуть не зарыдал, честное слово.

Вот он-то, в отличие от Любы, ничего в себе никогда не скрывал и не стеснялся. Одно слово, Царь.

– Ты, Царь, чем рыдать, на дорогу лучше смотри, – скомандовала Кира. – Проедем сейчас какой-нибудь поворот, вовек потом это Шахматово не найдем. Далось оно вам!

Но проехать поворот они не смогли бы, даже если бы и захотели: никаких поворотов больше не было. Выйдя из лесу, сомнительная дорога закончилась вовсе, уперевшись в дачный поселок.

Старых домов в этом поселке не было, а были только совсем новые. На многих участках дома возводились как раз сейчас, и на каждой такой стройке работали таджики.

– Не подскажете, Шахматово где? – крикнул в окно машины Федор Ильич.

– Это Шахматово! – махнув прямо вниз, крикнул ему в ответ смуглый строитель, сидящий на стропилах крыши.

– Что значит – это? – возмутилась Кира.

– Царь, узнай толком, – распорядилась Александра.

Но Федор Ильич и без ее распоряжения уже выходил из машины.

– Так и знала, что ничего не найдем, – сердилась Кира, пока он разговаривал с таджиками; никаких местных уроженцев в обозримом пространстве не наблюдалось. – А все твои фантазии дурацкие, Сашка!

– Кирка, хватит нудить, – отмахнулась Александра. – На филфаке, между прочим, ты учишься, а не я. Так что Шахматово тебя должно больше интересовать. И как мы можем его не найти, если оно на карте нарисовано? Я своими глазами карту утром смотрела, Федька подтвердит.

– По-твоему, это оно и есть? – съехидничала Кира. – Сейчас таджики позовут Александра Александровича с Любовью Дмитриевной! Смотри, не прозевай.

Саня в их беседу не вмешивался – наверное, потому что в качестве гостя готов был ехать куда везут, а Люба – потому что ждала, когда вернется Федор Ильич, и, кроме этого, ее ничего не интересовало.

– Это действительно Шахматово, – сообщил он, подойдя к машине. – Они точно знают, второй год здесь работают. Про Блока понятия не имеют.

– Бред какой-то! – фыркнула Кира.

Огляделись. Кругом простирались все те же луга. Ни души не было на просторах, которые они только что проехали насквозь. Никаких усадеб, кроме вот этих недостроенных домов, в обозримом пространстве тоже не было и помину.

Александра прошла метров пятьдесят вперед и, обойдя вокруг, прочитала надпись на стоящей у дороги табличке, которую никто не заметил раньше.

– Точно – Шахматово! – крикнула она. – Так и написано. Можете сами посмотреть.

– Такое только у нас возможно! – Кира кипела от возмущения. – Чтобы на карте одно, а на местности совсем другое!

– Кстати, – сказал Федор Ильич, – посмотрю-ка я карту еще раз. Дома-то ее только Сашка изучала.

Он развернул на коленях карту и через три минуты сообщил:

– Это действительно Шахматово. Только не то.

– Что значит – не то? – хмыкнула Кира. – Мы что, в противоположную сторону ехали? Да хоть бы и в противоположную! Сколько Шахматовых может быть в радиусе каких-нибудь тридцати километров?

– Два, – ответил Федор Ильич. – Одно вот это, а второе, надо полагать, блоковское. На расстоянии тридцати километров друг от друга. Вот они оба, можешь убедиться. – Он протянул Кире развернутую карту. – Если бы я вчера сам внимательнее посмотрел, то оба и обнаружил бы. Не ездили бы зря.

– И что, при Блоке тоже так было? – поинтересовался Саня.

В его голосе не звучало ни малейшего удивления тем, что почти рядом находятся два населенных пункта с одинаковыми названиями.

– При Блоке – не знаю, а теперь так, – ответил Федор Ильич. – Чтобы попасть в то Шахматово, надо было с Ленинградки не на Шахматово сворачивать, а на Тараканово и потом искать указатель на Боблово.

– Они в своем вообще уме?! – воскликнула Кира. – Кто это может догадаться, что вместо Шахматова надо сворачивать на какое-то никому не известное Тараканово?!

– Тараканово вообще-то тоже известное, – пожала плечами Александра. – Там Блок с Любой Менделеевой венчался.

– Ну и ищи свое Тараканово! – сердито сказала Кира. – Мы-то при чем? Целый день кружили, все почки отбили на ухабах, и без всякого результата!

– Кирка все делает только с полезной целью, – обернувшись к Сане, безмятежным тоном объяснила Сашка. – И от любого своего действия непременно ожидает результата.

– И, заметь, если я действую так, как сама считаю нужным, то мои ожидания никогда не оказываются напрасными, – уточнила Кира.

– Но вот сегодня оказались же! – засмеялась Сашка.

– Потому что сегодня я послушалась тебя!

– И прекрасно провела день.

Александра привыкла, чтобы последнее слово оставалось за ней. Кира тоже к этому привыкла, но ее железная самоуверенность все же проигрывала Сашкиному воздушному легкомыслию.

Люба видела Киру с Сашкой насквозь. Конечно, она часто на них сердилась и привычно им завидовала, но от того, что она знала их как себя, притом знала всю жизнь, и они всю жизнь ее знали, – от этого ей было с ними так легко, как ни с кем другим никогда не бывало.

Но вот Федора Ильича она тоже ведь знала всю жизнь, однако вместо легкости испытывала в его присутствии только пугающий восторг и смятенное ожидание. Хотя чего ей вообще-то было ожидать от Федора Ильича? Только покровительства, ну так оно и так есть и всегда наличествовало в неизменном виде.

Люба вздохнула. Покровительство со стороны Федора Ильича ее категорически не устраивало.

Пока обсуждали, что делать с не тем Шахматовым и стоит ли искать то, все успели выбраться из машины.

– Едем в наше Шахматово, – решил Федор Ильич.

Видимо, он понял, что обсуждение затянулось и вот-вот приведет к тому, что горе-путешественники растворятся в лугах.

– Наше – это какое? – завелась было упрямая Кира. – То, где стройка?

– Кирка, не начинай, – тут же остановил ее Федор Ильич. – И от машины не удаляйся. Усаживайтесь, поехали к Блоку.

Кира снова села впереди, рядом с Царем, хотя для нее точно не имело значения, с ним она рядом или с кем-то другим. Даже не спросила – может, кто-нибудь другой вперед хочет! Хотя к чему пустые расспросы? Сашка пригласила Саню, значит, с ним и сядет рядом на заднем сиденье. А Любу и спрашивать не обязательно: не тот она человек, который принимает решение, во всяком случае, если есть кому его принять, кроме нее, и к этому все тоже привыкли с детства.

Стоило Федору Ильичу сказать, чтобы все усаживались, и все сразу оказались на своих местах. Он-то как раз был тем человеком, который принимает решение при любом составе компании. Своих решений Царь никогда никому не навязывал, но все сами подчинялись ему с охотой; эта его способность была такой же данностью, как Сашкино обаяние.

Еще когда все они только в первый класс пошли, Любина мама говорила, что Федя Кузнецов будет крупным руководителем, и Люба была с ней согласна. Кем же еще ему быть и кому же быть крупным руководителем, если не ему? Когда он выбрал в МГУ математический факультет, все даже удивились, потому что было не очень понятно, чем может руководить математик, а по мужской линии все в семье Кузнецовых чем-нибудь руководили. Его отец был главным врачом Боткинской больницы, а прапрадед так даже экономическим министром при последнем царе или не министром, но кем-то вроде.

Должность прапрадеда в соединении с личными качествами Феди Кузнецова и породила прозвище Царь. И Федором Ильичом его называли тоже из-за особенных личных качеств. Вот этих самых, благодаря которым именно он сейчас решил, ехать им на поиски Шахматова или возвращаться домой.

Сашка, затеявшая всю эту бестолковую поездку, тем временем болтала с Саней, сидящим на заднем сиденье между нею и Любой. Никаких угрызений совести она при этом явно не испытывала; кто бы сомневался!

– И ты представь, что она мне заявляет вчера на вокзале? – особенно не прислушиваясь, все же слышала Люба. – Ты, говорит, Александра, ежедневно должна Бога благодарить за то, что он дал тебе голос. Каждое утро – лбом в пол и благодари. Потому что, говорит, на свете миллионы людей, которые и хотели бы как-то себя выразить, да им нечем, а тебе Бог дал, чем себя выражать, вот и благодари его по гроб жизни лбом об пол за две связочки у тебя в горле.

– Интересная теория, – заметил Саня.

– Я всегда знала, что Тамонникова сумасшедшая! – Сашкин смех сверкнул, как солнечные блики, прыгающие по сиденьям. – Неистовая прелесть. Я ее, конечно, люблю, но лоб у меня не для поклонов.

Скосив взгляд, Люба увидела темные веселые Сашкины глаза и затылок глядящего на нее кавалера.

Всех Сашкиных многочисленных поклонников именовала кавалерами Любина мама. Ей просто слово это нравилось, потому что любимой ее книгой была «Манон Леско» и любимым персонажем, соответственно, кавалер де Грие.

Когда Любе было четырнадцать лет и все связанное со взрослыми вообще и с мамой в частности вызывало у нее раздражение и злость, она поинтересовалась, читала ли та хоть одну книгу, кроме этой своей «Манон».

– Не читала, ну и что? – пожала плечами мама. – Я и не понимаю, зачем было другие писать, когда эта есть.

Очередной Сашкин кавалер отличался разве что берущим за душу голосом. В остальном он выглядел точной копией прежних: смотрит на Сашку не отрываясь и соглашается со всеми глупостями, которые без малейших сомнений слетают с ее языка.

– Да и Богу вряд ли необходимо, чтобы ты об пол колотилась, – сказал он. И, повернувшись к Любе, спросил: – Ты бы стала лбом стучать, если бы у тебя голос был?

– Не стала бы, – ответила она. – Что у меня от этого голоса прибавилось бы?

– Жаннетта у нас мыслит исключительно утилитарно, – засмеялась Сашка. – Но в отличие от Кирки цели у нее куда менее масштабные.

– Жаннетта? – удивился Саня. – Мне показалось, тебя как-то иначе зовут.

Хоть Сашкин кавалер и был Любе безразличен, но все-таки ее уязвило, что он даже имени ее не запомнил, хотя целый день, можно сказать, бок о бок с ней провел.

– Да, она Жаннетта, – с удовольствием повторила Сашка. – Два «н» и два «т».

Имя было Любиным проклятием. Мама назвала ее в соответствии со своими представлениями о прекрасном и, сообщая кому бы то ни было, как зовут ее дочку, всегда уточняла:

– Не Жанна, а Жаннетта. Два «н» и два «т».

Сашка впервые услышала это почти двадцать лет назад, когда они пошли в детский сад – до этого она была уверена, что Любу зовут Любой, – и с тех пор считала нужным объявлять ее настоящее имя всем, кто об этом просил и не просил. Сама Люба уж точно ее об этом не просила.

– А ты бы, Александра, не лезла, когда тебя не просят, – обернувшись с переднего сиденья, заметила Кира.

Когда жесткая прямота не требовалась для дела, Кира была тактична. В отличие от Александры, которая бывала тактичной или бестактной и вообще доброй или злой только в зависимости от собственного настроения.

– А что особенного? – пожал плечами Саня. – Обыкновенное имя. У моего друга бабушку Электростанцией зовут, и ничего.

И то, что он не нашел в Любе ничего особенного и что сравнил с какой-то бабушкой, – все это ее уязвило тоже.

Пока разбирались с Любиным именем, машина снова выехала на Ленинградское шоссе, потом свернула на узкую, но все же заасфальтированную дорогу, ведущую в Тараканово, и наконец подъехала к перекрестку, на котором имелся указатель на Боблово.

– Ой! – почему-то обрадовалась Александра. – Это же Боблово! То самое!

– То самое – это какое? – язвительно поинтересовалась Кира.

– Где Люба Менделеева жила!

– А также создатель Периодической системы, – напомнил Федор Ильич.

– Но главная – она! – заявила Александра.

«Считает, что сама на Любу Менделееву похожа», – догадалась Люба.

Луга здесь, на дороге между Бобловым и тем самым Шахматовым, были точно такие же, как возле не того самого Шахматова, – тихие и прекрасные в своем однообразии. Дневная жара спала, и они полны были вечерним покоем, как реки водою, и кузнечики стрекотали в траве.

– А шахматовская въездная аллея состояла из лирных берез, – задумчиво проговорила Александра.

– Что такое лирные березы? – спросил Саня.

– Вот мне и хотелось посмотреть, – ответила она.

Из-за лирных берез, выходит, она и затеяла всю эту бестолковую поездку.

Пока выбирались из машины, выяснилось, что Александра желала также повидать куртину шиповника и какую-то тургеневскую калитку, через которую можно было выйти из сада к пруду. А при чем Тургенев, если в Шахматове Блок жил? За эту непонятную калитку Люба особенно на Сашку сердилась.

Никакой въездной аллеи по дороге к усадебному дому не обнаружилось. Берез было всего несколько, а лирные они или какие-нибудь другие и росли ли здесь при Блоке, понять было невозможно.

Куст шиповника, правда, действительно рос посреди двора перед неказистым флигелем, но вряд ли этот одинокий куст мог считаться куртиной.

Любе почему-то было обидно до слез. От того, что она не понимала, на что обижается, слезы так и просились у нее из глаз, и глаза делались от этого еще более узкими, чем обычно.

«Слезки на колесках» – так мама говорила, когда маленькая Жаннетта собиралась плакать. И напоминала, что глаза у нее от слез в щелки превратятся, и тогда все будут ее дразнить.

Во дворе все, кому не лень, Жаннетту в детстве и так дразнили за ее узкие глаза. Пока Федор Ильич не надавал по шее особо наглому Борьке Ужанкову; после этого дразнилки прекратились.

«Еще не хватало не пойми от чего перед всеми разреветься!» – сердито подумала Люба.

Она замедлила шаг, чтобы приотстать от всех и успокоиться. Унимать свои эмоции она умела быстро – дороги до усадебного дома должно было для этого вполне хватить.

Александра летела впереди всех, срывала колокольчики-ромашки и прямо на ходу плела из них венок.

Федор Ильич шел сразу вслед за ней и смотрел, как она летит, и слушал, как она напевает.

Где был при этом Сашкин кавалер, Люба не знала. Ей было достаточно, что Федор Ильич любуется Сашкой. Хоть она и видела только его спину, но точно знала, что любуется.

Кира шла позади всех – ага, вот как раз с Сашкиным кавалером и шла, беседуя. Люба обернулась и увидела обоих. Кира была не то чтобы толстая, но все же довольно тяжеловесная и всяких подвижных игр с детства не любила, потому сейчас и отстала. Ну а кавалер, наверное, отстал потому, что рассердился на Сашку, которая вдруг перестала обращать на него внимание.

– Ну, и зачем мы ехали? – громко и возмущенно произнесла Кира. – Дома-то нет!

– Кого дома нет? – усмехнулся Саня. – Блока?

Кира не только говорила, но и смотрела возмущенно, а он смотрел насмешливо.

– Не Блока, а просто никакого дома нет, – объяснила Кира.

Обстоятельность мешала ей понимать даже самый незамысловатый юмор.

Но усадебного дома действительно не было. Он только строился – вернее, только что был построен, и его как раз обшивали тесом.

– Стройка совсем как в предыдущем Шахматове, – заметил Федор Ильич.

В отличие от Сани он произнес это без всякой иронии, просто констатировал факт, сочувственно при этом глядя на расстроенное Сашкино лицо.

Сочувственное выражение его лица, когда он смотрит на Сашку, – это было для Любы уже слишком. Она замедлила шаг – так, чтобы Кира с Саней ее обогнали, – и, стараясь ступать потише, свернула с центральной аллеи в сторону, в заросли, которые, наверное, раньше были усадебным садом.

Впрочем, ступать потише она могла бы и не стараться: ее исчезновения и так никто не заметил.

Глава 2

– Как это все-таки странно!

Лунные блики плясали в листьях девичьего винограда, увивающего веранду, в Сашкиных глазах, в завитках ее волос. Темные глаза, в которых пляшет лунный свет, да еще в сочетании со светлыми локонами производили завораживающее впечатление даже на Любу. Что уж говорить про Федора Ильича! Люба старалась не смотреть в его сторону, хотя в полумраке лунной ночи, может, и не разглядела бы толком, какое на его лице выражение.

– Что странно, Саш? – спросил Саня.

– Что все это, оказывается, было так близко. «Леса, поляны, и проселки, и шоссе, наша русская дорога, наши русские туманы, наши шелесты в овсе…» Все это, оказывается, не где-то, а прямо здесь, понимаете? Прямо рядом с нашей дачей!

Она сердилась, что никто ее не понимает. А сама же виновата – объясни понятно.

– А ты думала, Шахматово в Сибири? – пожала плечами Кира. – Конечно, рядом. От Москвы сорок минут.

– Мне казалось, Блок все это про какую-то очень глубокую Россию писал, – проговорила Александра. – И про какую-то очень давнюю. Мне казалось, что я ее никогда не увижу.

– Да вон она, за забором. Любуйся, – усмехнулась Кира. – Вчера на речке россияне свадьбу праздновали – сегодня к берегу не подойти, битые стекла кругом.

– Так я же и говорю! – воскликнула Александра. – Сейчас, здесь – ведь совсем другое все, вот именно же! Потому я и думала, что той России вообще никогда и нигде не увижу.

– Можно подумать, в Шахматове ты сегодня что-то принципиально иное увидела, – хмыкнула Кира. – Обычный новострой на блоковскую тему. Могла бы к Горяиновым на участок сходить посмотреть. У них, кстати, и шиповник погуще.

– Кир, в Шахматове все-таки не совсем новострой, – возразил Федор Ильич. – Люди пытаются что-то человеческое восстановить. Достойно уважения.

– Да я же не говорю, что недостойно… – пошла на попятный Кира.

С Федором Ильичом трудно было спорить даже при ее самоуверенности. Он ничего не говорил попусту.

Любина обида давно прошла. Теперь ей было просто грустно. И правда, что это она вдруг вздумала обижаться на весь белый свет? Разве Федор Ильич когда-нибудь относился к ней иначе, чем с обычным расположением, с которым относится он ко всем, кто нуждается в защите? Ну, насчет защиты Царь, положим, теперь уже ошибается: Любины слезы из-за мальчишеских дразнилок давно остались в прошлом, и давать отпор она давно уже умеет. Но ни на что, кроме дружеского расположения с его стороны, рассчитывать по-прежнему не может.

К себе в Кофельцы вернулись поздно, когда сумерки уже были не голубыми, а темно-синими. Хорошо, что Люба еще днем все купила к ужину: хоть Сашка и уверяла, что они едут часика на два, не больше, только посмотреть, что за Шахматово такое, – Люба как чувствовала, что к их возвращению деревенский магазин будет уже закрыт.

Ужинать решили у Сашки. Веранда на половине дома, отведенной Иваровским, была самая большая, и если они приезжали в Кофельцы в отсутствие родителей с их вечными перемещениями от одной дачи к другой, то на этой веранде всегда и собирались.

С дороги все устали, и желания готовить никто не выказал. Развели костер на обычном своем месте, у самого дома, в кругу, образованном пятью соснами, напекли картошки, сварили сосиски и намыли полную миску помидоров с огурцами. И в семье у Киры Тенеты, и у Иваровских принято было готовить вкусно и много, да и Люба умела накрыть стол, за который не стыдно пригласить самых взыскательных гостей, но если можно было не тратить времени на приготовление пищи, то никто его и не тратил. А Саня пусть в качестве гостя подстраивается под обычаи хозяев.

Впрочем, недовольства спартанским ужином, он же обед, не выразил и Саня – наворачивал вместе со всеми огурцы с картошкой и вместе со всеми разговаривал про туманы и шелесты, запивая разговор вином. Вина, правда, нашлось всего две бутылки, да и то кислого до оскомины «Рислинга». На дачу-то приехали еще вчера и еще до поездки к Блоку уничтожили все, что привезли с собой, а в кофельцевском магазине имелась в наличии одна только водка неизвестного происхождения, которую брать не стали.

Люба сидела в том углу веранды, куда не падал свет. Ее в темноте никто не видел, а перед нею все были как на большой лунной ладони. Да она и без света могла представить себе их всех и даже Саню, хотя его видела всего один день. Зрительная память была у нее хорошая – не такая, как у художников, а цепкая, какая бывает у людей, которым ничего в жизни не дается само собою, по праву рождения или вследствие особой удачливости. Ни того, ни другого судьба ей не отпустила, приходилось самой заботиться о своем благополучии, а для этого память была совсем нелишней, как и способность быстро соображать, которой Люба тоже была наделена в полной мере.

– Какое сегодня число? – вдруг спросила Александра.

Ответили не сразу – даже заспорили, пока Царь не назвал точно: двенадцатое августа.

– Значит, сегодня над Землей пролетают Персеиды! – провозгласила Александра. – Поток метеоров. Или метеоритов? Неважно! Главное, всю ночь будет звездопад.

– В августе всегда звездопад, – пожала плечами Кира. – Никаких Персеид и никаких особенных ночей для этого не надо.

– Ты, Кирка, просто соня и в небо смотреть не хочешь, потому что это неконструктивно, – махнула рукой Александра.

– Нет, ну если прямо отсюда, с веранды, а не ехать за тридевять земель, то почему не посмотреть? – милостиво согласилась Кира.

Так они и сидели теперь, время от времени поглядывая на небо. Звезды держались крепко и падать не собирались. Общий разговор перелетал с одной темы на другую с ночной легкостью.

Сидя в своем темном углу, у самых ступенек, Люба прислушивалась к их разговору рассеянно, потому что думала о другом.

Она хотела переменить свою жизнь. В одном из ярких журналов, которые продавались теперь в бывших киосках «Союзпечати», было написано, что именно с этого желания и начинаются самые большие свершения. Денег на дорогие журналы у Любы, конечно, не было, но Иваровские и Тенета покупали их время от времени, а прочитав, не хранили – отдавали Любиной маме, и та приносила их домой.

Да, так вот: собственная жизнь надоела Любе до чертиков, и совершенно очевидно было, что пора ее менять. А если не менять, значит, надо смириться с тем, что проживешь всю свою единственную и неповторимую жизнь так, как мама.

Смириться с этим Люба не согласилась бы ни за какие коврижки. Но что может означать в ее жизни само даже слово «перемены», понять не могла, как ни старалась.

– Вот я недавно читала, что в Японии в восемнадцатом веке было такое понятие «ики», – донесся до нее Кирин голос. – Это значит – чувство стиля. Но не то, что наша стильность, а в том смысле, что нельзя быть прямолинейным. В одежде, в словах и в мыслях. По-моему, это глупо.

– И совсем не глупо, – возразила Александра. – Просто для тебя прямолинейность – это достоинство, вот ты и не понимаешь, как ее можно считать недостатком.

– А ее и нельзя считать недостатком, – хмыкнула Кира. – Да, я не понимаю, какое уж такое достоинство в том, чтобы человек тебе врал!

– Ну почему обязательно врал? – пожала плечами Александра.

– Потому что непрямолинейность в словах – это и есть вранье, – отчеканила Кира. – Или вот, например, непрямолинейность в одежде. У них там в древней Японии считалось особым шиком купить самое простое пальто, а подкладку на него поставить из самого дорогого шелка и вдобавок самому дорогому художнику отдать, чтобы он вручную эту подкладку расписал. По-твоему, это умно?

– По-моему, это красиво, – ответила Александра.

– А по-моему, это дешевая рисовка и больше ничего, – снова отрубила Кира.

– Пальто с расписной подкладкой, может быть, и рисовка. Понты, проще говоря, – заметил Федор Ильич. Люба прислушалась повнимательнее. – Но это ведь не единственное. Я про японскую философию тоже читал. Там, например, есть такое понятие – скрытое очарование вещей. Это значит, что человек одновременно и любуется красотой внешнего мира, и понимает иллюзорность всего, что может быть проявлено внешне.

– Не понимаю, Царь, как ты, при твоем-то здравом уме, придаешь значение таким отвлеченностям, – фыркнула Кира.

Она была отличница и уж что-что, а умно выражаться умела в совершенстве. Федору Ильичу такого умения тоже было не занимать, так что они отлично понимали друг друга.

– Это не отвлеченности, а основополагания, по которым живут народы, – сказал он. – С ними нельзя не считаться.

Люба вздохнула. Она-то как раз не очень понимала, о чем они говорят, а главное, зачем им надо говорить об этом.

«Одним своим желанием жизнь не изменишь. – Люба перестала слушать чужой разговор, отвернулась от спорщиков и снова нырнула в собственные мысли. – Ну да, надоело вечно чувствовать себя на вторых ролях. Да что там на вторых – вообще ни на каких. И что с этим делать? В институт после училища поступить? Но в какой институт, если ни в какой не хочется? Поступить-то, может, куда-нибудь и поступлю, даже точно поступлю – маме только скажи, она всех на ноги поднимет, и кто-нибудь поможет обязательно, хоть те же Иваровские или Тенета… Черт, опять все то же самое! – рассердилась она. – Опять все возвращается к тому, что унижаться придется, просить!»

И хотя трудно было представить, чтобы Сашкины или Кирины родители потребовали от Любы или ее мамы унижения, но вот ведь самим Сашке и Кире никого не пришлось просить, чтобы им помогли, – само собой разумелось, что после школы они будут поступать и поступят; так оно и вышло. А для Любы это не разумеется само собой и потребует отдельных чьих-то усилий. И, значит, поступление в институт никакой переменой жизни для нее не станет, а просто в очередной раз выяснится, что добрым людям надо помочь уборщицыной дочке.

Никаких у нее не вырисовывалось планов, одни мечтания. И от того, что мечтания не облекались ни во что конкретное, Люба испытывала не какое-нибудь новое, а самое для себя привычное чувство – уязвленность.

На освещенной части веранды тем временем разговаривали уже не о японских художествах, а о чем-то другом.

– Способность человека к риску не является ни достоинством, ни недостатком, – сказал Царь. – Это просто та или иная комбинация гормонов.

– Очень даже является недостатком, – не согласилась Кира. – Привязаться резинкой за ногу и прыгать вниз головой с моста могут только идиоты.

– Что рискового в том, чтобы с тарзанки прыгать? – заметил Федор Ильич. – Развлечение абсолютно безопасное. Значит, это не риск, а просто искусственный вброс адреналина.

Сашки и Сани слышно не было. Может, им было не до разговоров, потому что они пожимали друг другу ручки под дощатым столом или даже целовались, выбравшись из освещенного луной круга. Люба на их месте так бы и делала.

Нет, все-таки они не целовались – Люба услышала Санин голос.

– Без способности к риску жизнь не имеет смысла, – сказал он.

– К разумному риску, – уточнила Кира. – Разумный, я согласна, может потребоваться для достижения целей. Но риск как таковой…

– К любому, – перебил ее Саня.

Люба обернулась, всмотрелась в спорщиков. Кирка, как обычно, выглядела растрепанной, ее короткие рыжеватые волосы торчали во все стороны, как перья у курицы. Сашкины кудри под луной сияли серебром. Саня тоже вроде был русый, как она, но в отличие от Сашкиной его голова в лунных лучах казалась не светлой, а темной. Наверное, волосы не шелковистые, как у нее, а жесткие.

«Если бы я мысли так же схватывала, как внешность, то уже давно бы гением была», – с досадой на себя подумала Люба.

Да, жизнь не наградила ее ни единым полезным дарованием. Умение шить невозможно было считать ни дарованием, ни тем более наградой.

– Нельзя жить без способности к риску, – повторил Саня. – И не то что нельзя, а невозможно. Если мы себя отдаем чему-то или кому-то, то уже рискуем собой. А если отдавать себя не умеем, то ничего у нас в жизни и не получится.

Кажется, на этот раз не только Люба, но и все остальные не поняли, о чем он говорит. Или, по крайней мере, не совсем поняли.

– Ну-у… – протянула Кира. – Это как-то слишком заумно.

– Надо же! – Александра рассмеялась. – А я уж и не надеялась когда-нибудь услышать от Кирки признание в том, что она чего-то не понимает. Поздравляю, Санечка, это твоя заслуга!

Серебряный Сашкин смех прозвенел так, словно это лунные лучи закачались от едва ощутимого ночного ветра и коснулись друг друга, как трубочки китайского колокольчика.

Смеясь, Сашка подмигнула Сане, ведь это именно он щелкнул Кирку по носу. Правда, Любе показалось, что он вовсе не собирался этого делать, но важно ведь не намерение, а результат; так она думала.

– Ну, и где твои Персеиды? – Кира демонстративно зевнула. – Два часа ночи, между прочим. Спать пора. Правда, Царь?

– Пора, – сказал Федор Ильич, вставая. – Я завтра в восемь уезжаю. То есть сегодня уже. Кому в Москву надо, могу захватить.

Он прекращал глупые споры не словами даже, а самим фактом своего существования.

– Мне надо, но я не поеду, – ответила Александра.

Наверное, она ожидала, что ее начнут расспрашивать о смысле этой дурацкой фразы. Но к Сашкиным парадоксам все привыкли, и никто на них особого внимания уже не обращал.

– Маму мою отвези, – сказала Кира. – Она завтра точно поедет. – И разъяснила: – Послезавтра отец из Коктебеля возвращается, маман торжественный прием будет организовывать.

Фанатичное отношение Кириной мамы к своему мужу было всем известно. Окружающие воспринимали его в диапазоне от восхищения до недоумения или даже оторопи.

– Я вам утром в окно стукну, – кивнул Федор Ильич. – Ты ее заранее разбуди только.

Все встали, задвигались. В темноте кто-то столкнул со стола бокал, он покатился по доскам покосившейся веранды, упал на камень у крыльца и разбился с тоненьким звоном. Будь Люба одна, конечно, убрала бы осколки, тем более из-под самых ступенек. Но раз никто не собирается этого делать, что ей, больше всех надо? Они будут про всякие японские штучки рассуждать, а она стекло битое мести? Нет уж.

Кира спустилась с веранды и свернула за угол. Там был вход на другую половину дома, которую занимало семейство Тенета.

Дом, в котором жил Федор Ильич, стоял неподалеку, за сосновым кругом, где разводили костер.

«А вдруг Царь у Сашки останется?» – мелькнуло у Любы в голове.

Она вздрогнула от такого предположения, и все-таки на секунду ей стало интересно: как же они тогда с Саней будут разбираться?

Но на даче Иваровских Царь не остался. Он пошел по заросшей травою тропинке к своему дому – высокий, широкоплечий и даже издалека такой красивый, что сердце у Любы сжималось, когда она смотрела ему вслед. Прямо как у брошенной девушки в песне про стежки-дорожки.

– Пойдем, покажу твою комнату, – глядя на Саню поблескивающими глазами, сказала Сашка.

– Пойдем.

Глаза у него тоже блеснули, хотя и совсем иначе, чем у нее: не дразнящее обещание было в них, а… Непонятно, что в них было! Вернее, Любе просто неинтересно было в этом разбираться.

Глава 3

Саня с Сашкой ушли в дом. Люба посидела еще немного – пусть улягутся. Можно подумать, Сашка и правда его в какую-то отдельную комнату поведет! Уж она, Люба, если бы пригласила парня в гости с ночевкой, то не лицемерила бы, сразу в свою кровать и отвела бы. Ну да и Сашка не из лицемерок – разберется.

Дождавшись, пока в доме смолкнут шаги и шорохи, Люба тоже пошла к себе. Ее комнатка находилась под самой крышей. Александра называла ее мансардой, на парижский манер, хотя на самом деле это был самый обыкновенный чердак, обшитый вагонкой.

Собственно, это была не лично Любина, а просто гостевая комната, но поскольку Люба была на даче Иваровских чем-то средним между очень частым гостем и постоянным обитателем, то можно было считать, что мансарда принадлежит ей.

Дачный поселок Кофельцы построили сразу после войны для Академии наук, но не для самих академиков, а для сотрудников академических институтов. Первые кофельцевские жители были историками, филологами, географами и этнографами. С тех пор все, конечно, переменилось, перемешалось, но людей совсем уж чужеродных в дачном поселке, как ни странно, не завелось.

Постоянство жизни проявлялось среди прочего и в том, что дома, выстроенные сорок лет назад, ни разу капитально не ремонтировались. В восемьдесят пятом году пошел слух, что на кофельцевских дачах будто бы грядет ремонт, но тут началась перестройка, а после нее никому не стало дела даже до самой Академии наук, а уж тем более до академических потомков, которым принадлежали теперь дачные дома.

Да, кстати, дома вообще-то и не принадлежали своим жильцам, а всего лишь сдавались им в аренду, и было непонятно даже, какой станет арендная плата, кому ее надо будет платить, и слухи ходили теперь такие, что никакой арендной платы вообще не потребуется, потому что академия вот-вот начнет избавляться от лишнего имущества, и Кофельцы продадут какому-нибудь новоявленному капиталисту, так как расположены они в живописном месте – старый сосновый парк на холме, река, монастырь за рекою…

Ну да Люба об этом сейчас не думала. Что ей до чужих дач, пусть даже и прошло на них детство и первая юность, но что ей до них, когда собственная жизнь не вызывает ничего, кроме досады?

«Царь меня никогда не полюбит. – Впервые эта мысль прозвучала у нее в голове не вопросительно и тихо, а громко и отчетливо, как литавры. – Никогда! Я для него чужого поля ягода, и что он знает меня с рождения, ничего не значит, и, даже если я хоть сто институтов окончу, ничего не изменится. Все равно я не смогу разговаривать с ним ни про Блока, ни про японскую философию, ни про другое такое же, потому что мне все это ни интересно, ни хотя бы понятно никогда не будет. И ночь не спать ради каких-то Персеид мне тоже никогда не захочется. Я такая, как есть, и он такой, как есть, и ничего с этим не поделаешь!»

Догадка эта ударила ее как молния. Странно, что это случилось только теперь: Люба влюблена была в Федора Ильича столько лет, сколько его знала, вернее, осознавала его существование, и забота о том, как бы ему понравиться, столько же лет ее точила.

Новизна догадки некстати взбодрила ее, напрочь прогнала сон.

Люба сбросила одеяло, встала, распахнула окно. Прохладный воздух большим шаром вкатился в комнату, накаленную дневной жарой.

Она перевесилась через подоконник, покрутила головой, охлаждая пылающие щеки. Ночная тьма была такой плотной, что казалось, ее рукой можно потрогать. Звезды сияли на темном небе неподвижно и остро.

Она выбралась из этой плотной тьмы обратно в комнату, оглянулась. Тускло поблескивало зеркало на противоположной стене мансарды. В зеркале Люба отражалась вся, и тоска ее, наверное, отражалась тоже.

«Ведь я совсем даже ничего себе. – Она подошла поближе к зеркалу, остановилась прямо перед ним, вглядываясь в свое отражение. – Конечно, не красавица, как Сашка, но все-таки внешность оригинальная. И что мама у меня не академик, это не суть, уж для Царя точно – он без предрассудков. Но… Но что же тогда?»

Она смотрела на свое пылающее лицо – даже в темноте было заметно, как алеют от волнения высокие скулы и глаза поблескивают тревожными узкими лепестками. Оригинально, оригинально, что и говорить. Есть даже что-то от японки – вот вам к вашим японским разговорам! – только не от настоящей японки – Люба видела настоящих японок только по телевизору, и все они были какие-то некрасивые, – а от такой, каких рисуют на старинных картинках, где каждое лицо – утонченное произведение искусства.

Бабушка Киры Тенеты была востоковедом, и когда Любина мама ходила к ней убираться и брала с собой маленькую дочку, то Люба всегда рассматривала японские картинки и всегда находила на них себя. Может, конечно, она и фантазировала на свой счет, но некоторое сходство имелось, этого нельзя было отрицать.

Да, ничего в ее внешности не было такого, во что категорически невозможно было бы влюбиться. И вот Женька Смирнов говорил же, что фигура у нее сексапильная. Вспомнив Женьку Смирнова, Люба, впрочем, поежилась: очень уж обыденно, будто само собой разумеется, обнял он ее вечером у подъезда… Она тогда поздно возвращалась из школы после кружка спортивных танцев – с пятого класса занималась, – а Женька поджидал ее у выхода из арки и обнял с какой-то необъяснимой уверенностью. Ну да почему же с необъяснимой? Она ведь не оттолкнула его, а дала себя поцеловать, а когда он повел ее к себе домой – его родители были в отъезде, – то и все ему дала с такой же дурацкой покорностью… И очень все это было объяснимо: не надеялась, что привлечет внимание парня более интересного, чем прыщавый Женька. Как выяснилось, правильно, что не надеялась: вот ей уже восемнадцать лет, а парни обращают на нее не больше внимания, чем на Киру Тенету, ну так Кира всегда была синим чулком и сама не смотрела в их сторону, а она-то никакой не синий чулок, значит…

Что все это значит, думать больше не хотелось. Прохладный воздушный шар, вкатившийся в окно, уже растворился в комнате, и жар ее мыслей ничем не охлаждался извне.

Люба надела сарафан и спустилась из мансарды вниз.

Доски веранды тоже не остыли еще после дневной жары, и казалось, что притаившееся в них солнце щекочет босые пятки.

Она села на нижнюю ступеньку, спрятала ноги в траве. Ноги сразу стали мокрыми от ночной росы, но голова пылала по-прежнему. Любу охватила тоска предутреннего часа – самая, наверное, безнадежная тоска из всех, какие подстерегают человека.

Дверь, ведущая из дома на веранду, открылась у нее за спиной. Люба оглянулась.

«Быстро они, однако! – подумала она. – Или это я долго в кровати вертелась?»

Саня прошел через всю веранду и уселся рядом с Любой на последней ступеньке. Он тоже опустил ноги в траву, и Люба поняла, что ему тоже жарко. Ну, ему-то ясно отчего.

– Не помешаю? – спросил он.

– Нет, – пожала плечами Люба. – А Сашка где?

– Спит.

По такому его ответу нетрудно было догадаться, что Александра в самом деле не стала разводить антимонии, и легли они в одну кровать. Вот, видимо, уже справились со своим приятным делом.

Саня молчал. Его молчание не угнетало, хотя Любу слегка задевало то, что он так явно не видит в ней собеседника.

– Вы с Сашкой красиво пели, – зачем-то сказала она. – Даже странно.

– Почему странно? – усмехнулся он.

– Не думала, что вас там в консерватории таким песням учат.

– Там всяким учат.

Вот и разговаривай с ним! Она отвернулась, вернее, задрала голову, чтобы не слишком явно показывать свою дурацкую уязвленность.

Люба задрала голову и… И вскочила, как будто кто-то подбросил ее вверх сильной рукой!

– Смотри! – воскликнула она. – Саня, смотри!

Небо над кофельцевским парком было прочерчено звездными линиями. Оно даже и не прочерчено было – тонкие острые всплески возникали на нем прямо сейчас, на глазах у изумленной Любы. Они появлялись, исчезали, на их месте сразу же возникали новые… Все небо сверкало звездным дождем!

От восторга Люба напрочь забыла и свое равнодушие к Сане, и свою уязвленность его равнодушием к ней. Она даже за руку его схватила, подпрыгивая на ступеньках, как несмышленый ребенок! И хорошо, между прочим, что схватила: если бы он не поднялся и не держал ее, то она бы ноги переломала, наверное. Даже несчастная любовь вылетела на мгновение из ее сердца.

Может, это она и сияла сейчас над целым мирозданием, Любина любовь – свободная от всего выдуманного и случайного, вся состоящая из чистого света, из небесного огня, сквозь который Земля проносилась вместе с Любой.

– Загадала желание? – спросил Саня.

Люба наконец оторвала взгляд от неба и перевела на него. Он смотрел без насмешки, со вполне человеческим интересом; все-таки зря она на него обижалась.

– Не-а, – улыбнулась Люба. – Не успела сформулировать.

Последние звездные капли растворились в небе. Поток Персеид исчез во Вселенной, и поздно было просить у него какой-нибудь определенной для себя радости.

Но то, что она не успела загадать ничего конкретного, нисколько Любу не опечалило: ей было достаточно того непонятного, необъяснимого и очень сильного счастья, которое она только что пережила.

Саня снова сел на ступеньки, и она села с ним рядом.

– Подожди-ка, – сказал он и, наклонившись, собрал в ладонь стекляшки, лежащие на земле у веранды.

Да, бокал ведь разбился. Любе стало стыдно оттого, что она сразу не убрала осколки.

Может быть, конечно, Санин восторг от звездопада не был таким сильным – во всяком случае, он не выказал его так, как Люба, – но после того как они вместе этот восторг пережили, она уже не испытывала к нему настороженности.

– Я тебя, кажется, обидел, – сказал он.

– Чем это? – удивилась Люба.

– Что имени твоему удивился.

– Все удивляются, – улыбнулась она. – Никто не понимает, почему если Жаннетта, то Люба.

– А почему? – с интересом спросил он.

– Когда мама эту свою глупость излагала – что я не Жанна, а Жаннетта, два «н» и два «т», – то все, естественно, спрашивали: «А дома как вы ее зовете?» А она отвечала: «Дома я ее зову Люблюха». Ну, вот и Люба.

Саня расхохотался. Люба вздохнула. Все правильно – что, кроме смеха, может вызвать эта дурацкая история?

– Интересно! – сказал он.

– Ничего интересного, – пожала плечами она.

– Почему? – не согласился Саня. – В мире нет больше ни одного человека с таким именем, как у тебя, – полностью Жаннетта, сокращенно Люблюха. Представь: на всей Земле ты одна такая.

Его слова удивили ее. Она никогда не думала о себе в таком смысле. А от того, что минуту назад, стоя под звездным дождем, она впервые в жизни ощутила себя обитательницей не просто земли, а Земли как планеты, – от этого Санины слова показались ей особенно убедительными.

– Вообще-то да. – Люба снова улыбнулась. – В смысле, мама любит все оригинальное.

Вообще-то она считала, что у мамы просто нет вкуса, потому она и любит все, что не по ней, и попросту такое называется «не по одежке протягивать ножки». Но не объяснять же это едва знакомому человеку.

– Ты, я понял, с Сашей в одном доме живешь? – спросил Саня.

– Мы все в одном доме живем. И я, и Сашка, и Кирка, и Царь. Спиридоньевский, угол Малой Бронной. А тебе Сашка не говорила разве?

– Нет.

Ну да, Сашка любит разводить тайны на пустом месте. Может, наплела ему, что в средневековом замке обитает.

– Но я ведь и не спрашивал, – словно подслушав Любины мысли, сказал Саня.

– Вы вместе учитесь? – поинтересовалась Люба.

– На разных курсах. И специальности разные. Мы с Сашей только сегодня познакомились.

Судя по тому, что он сидел сейчас в полурасстегнутой рубашке и русые волосы прилипли к его лбу мокрыми черточками, знакомство с Александрой привело к приятному результату.

Стоило Любе об этом подумать, как и все остальные мысли сразу же вернулись в ее голову. В частности, о том, что ей хотелось бы изменить свою жизнь, но как это сделать, она не знает.

«Раскричалась тут, как младенец, – с прежней досадой на себя подумала она. – Ну, звездопад, что особенного? На жизнь это никак не влияет».

– Я – спать, – сказала Люба, поднимаясь со ступенек. – Хоть на пару часов.

– Спокойной ночи, – без тени разочарования пожелал ей вслед Саня.

Люба чувствовала себя Золушкой, обнаружившей, что, несмотря на все ее восторги, волшебная карета превратилась в тыкву, как и было обещано, да и принц вдобавок совсем не тот, о котором она мечтала.

И что это она себе вдруг выдумала, будто мир как-то переменился к ней? Видимо, все-таки мамин ген пустой романтичности время от времени дает о себе знать. Осталось только упавшую звезду на веранде поискать!

Люба оглянулась. Саня сидел на ступеньках, ноги его тонули в тумане, который уже стелился по траве, обещая утреннюю росу, и что-то поблескивало рядом с ним на досках веранды. Люба вздрогнула. Но, присмотревшись, поняла, что никакая это, конечно, не звезда, а просто осколки.

Коснулся их последний лунный луч, оттого-то и кажется, что сидит на ступеньках Маленький Принц рядом с упавшей звездою.

Глава 4

Люба провела по ступенькам ладонью. Да, вот здесь они и сидели той ночью. Почему ей вдруг это вспомнилось? Три года прошло.

Впрочем, догадаться нетрудно: ничего выдающегося за эти три года в ее жизни не случилось, вот и вспоминаются только малозначительные или вовсе не значительные события.

Люба выжала тряпку и выплеснула в кусты воду из ведра. Дверь в дом она оставила открытой, чтобы просохли вымытые полы.

Две недели подряд шли нудные дожди, и вдруг явилось бабье лето, и мама тут же решила, что самое время убраться перед зимой на дачах, как делала она всегда. К октябрю все кофельцевские обитатели обычно возвращались в город, никто не путался под ногами и не мешал ей вытряхивать одеяла, сушить на ветерке подушки, вычищать кухонные шкафы ввиду зимнего нашествия мышей и мыть окна.

Из-за окон-то мама и не успела с уборкой у Иваровских: ветерок хоть и был легкий, но прохватывал уже по-осеннему, и она простыла, когда мыла окна на даче у Тенета. Люба рассердилась на нее за это так, что чуть не расплакалась. Ну что, в самом деле, за энтузиазм такой идиотский? Двадцать лет в прислугах, а ведет себя до сих пор так, будто ее только что взяли на испытательный срок!

– Ну при чем здесь испытательный срок? – оправдывалась мама, выслушивая Любины возмущенные возгласы. – Ангелина Константиновна мне всегда говорила: «Делай, Норочка, как сама считаешь нужным». И Илья Кириллович с Марией Игнатьевной всегда полную свободу предоставляли, и тем более Иваровские.

– Ну конечно, свободу! – сердито фыркнула Люба. – Хочешь, Норочка, сегодня окна вымой, хочешь, послезавтра. Вот и сиди теперь дома, молоко с инжиром хлебай!

Прокипяченное с инжиром молоко считала вернейшим средством от простуды как раз Ангелина Константиновна Тенета. Она говорила, что это старинный восточный рецепт, и лечила с его помощью и свою внучку Киру, и Сашку Иваровскую, и Федора Ильича, и Любу, когда все они были маленькими. Да и взрослые этим средством пользовались – мама вот и сейчас инжирное молоко пьет.

– Но как же – дома сиди? – начала было она. – Надо же еще…

– У Иваровских я сама уберу, – буркнула Люба. – Завтра съезжу в Кофельцы и за день все сделаю.

– Они сердиться будут, – вздохнула мама.

Любино участие в маминой работе всегда являлось непростым вопросом их общей жизни. Вернее, простым вопросом оно являлось.

Когда Любе было лет семь, она принялась было помогать маме во время уборки у Тенета – стала вытирать пыль с книжек их большой библиотеки. Тогда-то Ангелина Константиновна и сказала:

– Нора, я тебя настоятельно прошу: ребенка к уборке не привлекай. Во всяком случае, у нас в квартире. И Кузнецовы с Иваровскими к моей просьбе присоединяются. У взрослых своя субординация, а дети к ней отношения иметь не должны. Дружат, и на здоровье, и ничем Жаннетта от других не отличается.

Как будто такие вопросы решаются одним лишь намерением! Да и вряд ли это намерение было таким уж искренним; Люба, во всяком случае, считала его лицемерным. Вот ведь не рассматривают ее, например, Кузнецовы как возможную невестку, даже мысль такая им в голову не приходила. А Сашку в этой роли все представляют прекрасно. Ну и в чем тогда равенство? В том, что с детства их обеих приглашали к Царю на дни рождения или что они все вместе клеили ангелочков для рождественской елки у Иваровских? Не смешите, пожалуйста!

– Алиция не одобрит, если ты у них на даче убираться станешь, – повторила мама.

– Она и не узнает, если сама не проболтаешься, – отрезала Люба. – И вообще хоть ты в эти игры не играй, пожалуйста, а?

– Это не игры, – вздохнула мама.

Переубеждать ее было бесполезно. Люба считала, что повесть «Кроткая» Достоевский должен был бы написать про жизнь ее мамы. Правда, это была бы совсем другая повесть – ровная, тихая, без страстей, – но название подходило в точности.

Из-за маминого неуместного трудолюбия Люба провела на даче Иваровских целый день, хотя самой ей надо было всего лишь забрать оттуда для стирки свои летние платья. Но вот только к вечеру вымыла наконец веранду. Можно уезжать.

Она села на ступеньки и закурила. Дым не растворялся в воздухе, а кружился и улетал вместе с ветром, как осенняя паутина. Возле дальнего дома жгли костер, и оттуда дым улетал в воздух тоже.

В кружении ветра, паутины и дыма появился на тропинке между соснами Федор.

– Привет, – сказал он, подойдя.

Люба всегда поражалась обыденности его появления. Для нее оно было как удар в сердце, а вот же – просто идет по тропинке, подходит, останавливается прямо перед нею…

– Привет, – ответила она. – Давно приехал?

Кузнецовы возвращались с дачи в город первыми: у Марии Игнатьевны была стенокардия, и она боялась оставаться в Кофельцах, когда здесь становилось не по-летнему безлюдно. Мама и убрала их дачу первой, и уже заперла на зиму; Люба видела навесной замок на двери и закрытые ставни.

– Только что, – ответил Федор. – Конспекты забрать. По матанализу.

– Зачем они тебе? – удивилась Люба.

Федор окончил университет год назад, учился теперь в аспирантуре, и с чего бы вдруг ему понадобились старые тетрадки?

– Уезжаю, Люба, – сказал он.

У нее сердце оборвалось. Она сразу поняла, что он говорит не о краткой поездке – на отдых куда-нибудь, например, – а совсем о другом.

– Навсегда? – помолчав, спросила она.

– Ну, вечность я в свои дела не вмешиваю, – усмехнулся он. – Как сложится.

Надо было спросить, куда он едет и зачем, но Люба не могла произнести ни слова.

Она видела Федора не то чтобы редко, просто не чаще, чем остальных друзей своих детских игр, да и видела-то в последнее время почти всегда на ходу и мельком, но сознание того, что он рядом, было для нее очень существенным. Любовь к нему осталась в ее жизни тем единственным, что не имело отношения к повседневности, да, именно так.

Когда она была маленькая, всего такого было много – сказки, которые читала им всем Ангелина Константиновна, или страшные истории, которые во множестве выдумывала Сашка, когда они переходили из первого класса во второй или из второго в третий и собирались у нее на даче вечерами во время каникул. Но ведь стоит только вырасти, и сказки уже не увлекают, и страшные истории перестают пугать… Все необыденное в Любиной жизни давно закончилось.

Все, кроме ее любви к Федору. И вот он уезжает. И куда теперь денется ее любовь?

Этот вопрос оказался для нее неожиданным и поразительным. В самом деле, куда? Исчезнет, растворится, как дым в соснах, или наоборот – вопьется в сердце, измучит, иссушит совсем? Это было непонятно.

– Куда ты едешь? – с трудом выговорила она.

Не молчать же. Ей не хотелось, чтобы Федор заметил ее убитый вид. Хотя теперь и это, наверное, все равно.

– В Прагу.

– Зачем?

А какая разница, зачем? Навсегда, навсегда!

– Гены, наверное, взыграли.

– Разве у тебя пражские гены? – удивилась Люба.

Федор засмеялся:

– Тебе романы писать! Увидел бы я книжку с названием «Пражские гены», обязательно купил бы.

Скажи такое не он, Люба обиделась бы. Ей – романы писать? Да она их и читает-то раз в год по обещанию! И вообще способностей у нее ни к чему такому нет.

– Гены у меня взыграли в том смысле, – объяснил он, – что я понял свою неспособность жить в мире абстрактных величин.

Ага, объяснил, называется! Наверное, с Кирой ее перепутал: та бы уж точно поняла, что он имеет в виду.

– Проще, Федь, проще, – напомнила Люба. – Мы гимназиев не кончали.

В школах они учились в разных – Федор в наилучшей математической, а она в обыкновенной, которая рядом с домом, да и из той после восьмого класса в швейное училище ушла, – но некоторые книжки все-таки читали одновременно и чуть ли даже не вместе. А потому про то, как в «Золотом теленке» выпускник Пажеского корпуса любил напоминать, что не кончал гимназиев, – знали оба.

– Надоела мне чистая математика, – сказал Федор. – В детстве манила – вот этой самой абстрактностью своей, я думаю, – а теперь тем же самым и надоела. Экономикой буду заниматься. Как на роду написано.

– А почему в Праге? – спросила Люба.

Что там кому на роду написано, это были такие тонкости, которых она в самом деле не понимала, а главное, не чувствовала, чтобы они были сколько-нибудь важны для жизни.

– Потому что на Гарвард денег нет. А в Праге что-то вроде подготовительных курсов. Если прилично окончу, могу учиться в любом американском университете бесплатно.

Вот это было уже не про какие-то абстрактные величины, а про человеческие дела, и это было Любе полностью понятно. Он окончит курсы в Праге – стоит ли сомневаться, что окончит наилучшим образом? – а потом уедет в Америку. Навсегда. Никуда не деться от этого леденящего слова.

– Федя! – послышалось у него из-за спины.

Люба вытянула шею, даже чуть передвинулась на ступеньках – из-за его плеч ей ничего не было видно – и посмотрела на ведущую к его дому тропинку между соснами.

На тропинке стояла девочка. Солнце уже опустилось к нижним веткам деревьев и освещало ее прямыми лучами. И вот то ли из-за того, что она стояла в сплошном, но не слепящем солнце, то ли по другой какой-то причине, но Любе показалось, что девочка эта слетела на тропинку, как лесной эльф. Даже с нимфой ее невозможно было сравнить – нимфы вроде должны быть пышнотелые. Эльф, именно эльф! Ну или Дюймовочка. Нежнейшее существо.

– Федя, – повторило это существо, подойдя к веранде, – я уже все собрала.

Когда девочка вышла из сплошного светового потока, то ощущение ее неземной природы развеялось. Стало понятно, что она не воздушная и не сказочная, а просто очень милая и симпатичная и Любина ровесница.

– Здравствуйте, – сказала она, глядя на Любу с ясной доброжелательностью.

«Одноплановая, – подумала Люба. – Не одноклеточная, конечно, нет, а вся на одном плане. Ни единой задней мысли».

У нее была коса, длинная, словно изо льна сплетенная, и глаза синели, как васильки на ситцевом сарафанчике, в который она была одета.

Любину резкую внешность можно было, конечно, считать оригинальной, но все-таки это было условное допущение – на любителя, как говорится. А тут все было безусловно – милота совершенная, окончательная, обжалованию не подлежащая.

Господи, откуда такие только берутся?! В каком заповеднике Федор ее отыскал?

– Познакомьтесь, – сказал он. – Это Люба, друг мой с детства. А это Варя. Моя невеста.

«Вот так. А ты чего ожидала?» – подумала Люба.

Сердце ее сжалось уже не просто печалью, как в ту минуту, когда она узнала, что он уезжает, а мертвой тоской. А сначала, до тоски, в него будто изо всех сил талым ледяным снежком запульнули, в ее сердце; Люба чуть не охнула.

Вот так вот тебе все сразу – и Америка, и Варвара-краса, длинная коса! Смысл слова «навсегда» усилился многократно.

– Очень приятно. – Варя улыбнулась и добавила: – Буду рада познакомиться ближе.

Хотя что уж такого радостного в знакомстве с какой-то Любой, будь она хоть сто раз с детства друг, как Царь изволил выразиться? Головами покивали и разошлись и забыли.

– Ты когда в город? – спросил Федор. – Поехали с нами.

– Нет, я еще не скоро. – Люба замотала головой так, что чуть шею не свернула. Взгляд ее при этом упал на ведро, которое она, выплеснув, поставила на ступеньки. – Еще за грибами пойду! Я за ними и приехала.

Разве мыслимо было раньше, чтобы она отказалась? Это же счастье было бы безмерное – ехать с ним вдвоем, болтать по дороге о чем-нибудь, все равно о чем, или всю дорогу молчать. А теперь что же? Теперь все.

– К вечеру – за грибами? – удивился Федор. Люба пожала плечами: мол, почему бы и нет, разве у меня не может быть своих причуд? – Смотри, – предупредил он. – Говорят, вчера две электрички из Клина отменили. Третью чуть с рельсов потом не снесли.

– То вчера было, а то сегодня. Доберусь.

Люба еле выдавила из себя эту глупость. О чем она говорит, и с кем, и зачем?

– Ну, пока тогда.

Он махнул ей на прощание и пошел по тропинке к дому, и нежнейшая невеста тоже приветливо помахала Любе и пошла вместе с ним, и… И это все, что ли? Они больше, что ли, не увидятся?!

– Федь! – Люба заорала так, словно он успел скрыться за горизонтом. – Так ты уже уезжаешь, что ли?

Федор остановился, оглянулся, посмотрел удивленно.

– Ну да, – кивнул он. И, догадавшись, пояснил: – В Москву, в Москву. В Прагу через месяц. Еще и свадьба впереди, и отвальная – увидимся. Пока!

«Конечно, он знал, что я по нему сохну, – думала Люба, глядя ему вслед; на его длиннокосую Варю она уже не смотрела. – Именно что сохну, правильно мама говорила. От того и хлесткая, как лоза, что по нему высохла. А эта его, невеста эта – как белый налив на просвет! Прекрасно он все про меня знал, да и кто не знал? Даже Ангелина Константиновна, хоть и старуха, даже Кирка, наверное, не говоря про Иваровских. Кто сочувствовал, кто посмеивался, а мне все равно было. А теперь все это неважно, кто и что… Теперь все это… Навсегда!»

Глава 5

Жаннетта уехала в Кофельцы так рано, что Нора еще спала.

То есть, конечно, она проспала дочкин отъезд не оттого, что было раннее утро – Нора всю жизнь вставала на рассвете, – а оттого, что захворала не на шутку.

Еще когда она была совсем девчонкой, моложе Жаннетты нынешней, Ангелина Константиновна говорила, что у Норочки хрупкий организм. Тогда она этому не верила – у нее-то, у сибирячки, да с чего бы? – а теперь вот то и дело приходилось убеждаться, что это правда. В прошлую зиму обычные простуды укладывали ее в постель трижды, а когда она однажды попыталась не обращать на кашель внимания, то даже в больницу с воспалением легких угодила, вот как. И сейчас наверняка бронхит – ночью с трудом сдерживала кашель, чтобы не разбудить Жаннетту, а теперь, очнувшись от полубреда-полусна в одиночестве, закашлялась так, что пот прошиб.

Нора встала, укуталась в халат – ее знобило – и поплелась в кухню. Надо было вскипятить молока с инжиром, может, кашель если не пройдет, то хотя бы размягчится, а то ведь грудь просто на части рвет.

Как рано она увяла! Оттого и болезни, что потребности жить не осталось. Иногда Нора ловила себя на том, что если бы не дочка, то легла бы навзничь, и никто бы ее не поднял, и ничто к жизни не вернуло бы. Жаннетта говорит, что это низкий гемоглобин, и, конечно, с медицинской точки зрения так оно и есть, но если смотреть не с медицинской точки, а с жизненной, то причина и следствие тотчас меняются местами.

Сколько Нора себя помнила, она всегда знала, что с чем связано, что из чего происходит. Никаких способностей Бог ей не дал, но все же наградил таким вот странным качеством – чутьем его считать, что ли? Чутье это не выливалось ни в какие практические навыки, во всяком случае, Нора ни к чему его применить не сумела, но в жизни оно ей все же помогало. Она считала, что именно благодаря ему не совершала непоправимых ошибок. А это ведь немало. У других и того нету, и совесть свою они калечат легко, а там и вся жизнь идет вразнос.

Нора начинала вспоминать свою жизнь только во время болезни, вот ведь странность какая. Может, просто в здоровом состоянии у нее не оставалось времени на воспоминания, а может, то, из чего состояла ее память, как раз и требовало болезни, чтобы выбраться наружу, и сразу же пряталось при здоровом состоянии духа. Кто знает!

Она помнила себя довольно поздно, лет с семи. До этого ясной памяти не было, все было смутно и освещалось лишь отдельными вспышками, такими же яркими, как и непонятными. Виделась вдруг большая собака, похожая на волка, и будто бы она, Нора, обнимает эту собаку за шею, и, чтобы обнять, ей приходится вставать на цыпочки. Это помнилось так отчетливо, что она даже чувствовала, какая у той собаки жесткая шерсть, как царапается ее язык, когда она лижет Норино лицо.

А что это за воспоминание, к чему оно? В поселке Каменка собак было много, может, которая-нибудь ее в детстве и лизала, ну и что? Одно было странно: наяву Нора собак не боялась, а память была окрашена ужасом, притом каким-то беспросветным, всеохватным. Может, не с собакой тот ужас был связан? Или все-таки с собакой – с тем, что она ее укусила, ведь, наверное, это от собачьего укуса на плече шрам остался? Нора не знала.

Но задумываться о таких вещах ей было некогда. Она шла утром по школьному двору и думала о том, что вот уже подмораживает и не сегодня завтра в резиновых ботах на улицу не выйдешь, а валенки у нее еще в прошлом году прохудились, и надо найти, чем их залатать, потому что завхоз Трифоныч хоть и обещал новые, да непременно обманет, уж он такой.

В школу она шла не учиться – уже три года как окончила восьмилетку. Но еще когда Нора в шестой класс ходила, Трифоныч приметил, как споро и ловко работает она во время субботников или когда он без всякого субботника велит ей вымыть коридоры да окна – все равно ведь при школе живет, трудно ли вечером прибраться, вот и пусть, мол.

Она выполняла его задания безропотно: боялась, что сдадут в детдом. Одной-то несовершеннолетней жить не положено, и тетя Валя, техничка, с малых лет ее пугала: не будешь слушаться, станешь кому поперек, а тот сразу куда надо и стукнет, тут и вспомнят про тебя, и заберут в детдом, вот тогда узнаешь!

Что она тогда узнает, Нора старалась не думать. И изо всех сил стремилась никому поперек не становиться.

Поэтому, когда она окончила восьмилетку и узнала, что завхоз Трифоныч сказал на педсовете, мол, надо Маланину оформить техничкой, потому что Валентина старая стала, на пенсию пора, – Нора не знала, радоваться ей или печалиться. Вообще-то она мечтала уехать в райцентр или даже в сам Красноярск и поступить в девятый класс, но понимала, что это лишь прекрасные мечтания. Завучиха Вера Матвеевна рассказывала, что при Сталине десятилетка была платная, сто пятьдесят рублей в год отдай как с куста, но ведь и сейчас, хотя Сталин десять лет как помер и денег за учебу не берут, да жить-то где она будет в райцентре и на что будет жить? Путались ее мысли! Получалось, что решению педсовета, который Трифоныча поддержал, Нора должна была бы радоваться: останется жить при школе, как с малых лет жила, комнатка у нее хоть, считай, и чулан, зато теплая, потому что примыкает к печке, которой топится младший класс, и с утра будут давать бесплатно кашу, как раньше давали, когда она еще ученицей была, это ей Трифоныч твердо пообещал, вроде как прибавку к зарплате…

Должна она была радоваться, но не радовалась. Печаль лежала у нее на сердце. Словно кто-то обещал, что будет у Норы, когда вырастет, другая жизнь, что увидит она что-то дальнее и новое, и вдруг обещания своего не сдержал… Но ведь никто ей не обещал ничего такого, а если бы и обещал, то к обманным обещаниям ей тоже не привыкать, она только такие за свою жизнь и знала.

Жизнь ее – во всяком случае, та часть, которая была ей известна, – и началась-то с обмана. Ведь обманом же оставил ее в Каменке моряк, неизвестно откуда ее сюда привезший.

Тетя Валя, техничка, сама всю жизнь при школе прожившая, за Нору радовалась.

– Хоть не пропадешь теперь, – объясняла она. – Кабы на работу не взяли, так куда б тебе деваться? Ни кола, ни двора, ни документов путных. Только в детдом сдаваться. А так еще два годочка мышкой просидишь, а там и восемнадцать стукнет, и никуда уж тебя не заберут, живи в свое удовольствие, хоть замуж, если дурень найдется безо всего взять, хоть что.

И снова-заново начинала пугать детдомом, в котором морят голодом и запирают в холодную.

Тетя Валя хоть и растила Нору с трех лет – это именно Валин двоюродный брат свалился когда-то в Каменку как снег на голову и навязал родственнице непонятно откуда у него взявшуюся девчонку, – но удочерять ее никогда не хотела. Фамилию подкидышу она записала не свою, а братнину – Маланина.

– Ежели я тебя на себя запишу, – без обиняков говорила она Норе, – дак я за тебя и отвечай. Чтоб одета-обута, училась бы как положено. А на кой мне эдакий камень на шею? С моими-то хворобами еще девку приблудную ростить! Пашка тебя, может, от бляди портовой нагулял, самого ищи, как ветра в поле, а я рость? Нету на то моего согласия! Доглядываю тебя, как могу, и на том скажи спасибо.

Валины хворобы заключались главным образом в пристрастии к самогонке, поэтому Нора и сама не хотела становиться ее дочкой. И благодарность к ней испытывала умеренную: спасибо, конечно, что на улицу не выбросила и в детдом не сдала, но никаких знаков Валиной заботы, кроме скудной еды-одежки да обильных тумаков, детская память не сохранила, а едва выкарабкавшись из раннего детства, Нора стала заботиться о себе сама.

В общем, никуда она после восьмого класса не уехала, а осталась при поселковой школе, и было тому уже четыре года.

Утром первого января она шла по школьному двору с вязанкой дров, чтобы протопить помещение и приняться за его уборку. Полгода назад, после смерти тети Вали, Нора перебралась из своего чулана в примыкающий к зданию школы флигель, большую часть которого занимал дровяной сарай, а меньшую – комната технички.

Вчера был новогодний вечер, после которого все школьное крыльцо было засыпано конфетти вперемешку с серпантином. Нора на вечере тоже была, повеселилась не хуже старшеклассников, и танцевала, и вина вместе с ними потихоньку выпила за углом. Хорошо ей было! Ну а теперь работать пора.

Она поднялась на крыльцо и увидела, что входная дверь не заперта. Это ее удивило: кому здесь быть в выходной? Нора вошла и прислушалась.

Из кабинета физики, расположенного дальше всего от входа, доносился мужской голос. Он был так прекрасен, что Нора замерла, не решаясь сделать дальше ни шагу и даже вязанку не решаясь скинуть с плеча. Она застыла на месте не потому, что испугалась, а потому, что это был не просто незнакомый голос, а голос поющий.

И так необычно пел этот человек, что восторг и оцепенение охватили Нору с равной силой.

Необычным был и сам голос – низкий, глубокий, и песни – ни одной из них Нора никогда не слыхала; так ей сначала показалось.

«Да нет же, слыхала! – тотчас вспомнила она. – По радио только, не вживую, потому и не узнала. Ну так и есть, про три карты он поет, а это из оперы «Пиковая дама», недавно передавали».

Она потихоньку прошла по недлинному коридору и остановилась под самой дверью физкабинета. Теперь голос звучал совсем рядом с ней. Нора закрыла глаза, чтобы не видеть прямо перед собою дверь с облупившейся краской, и слушала, и слушала, чуть не лбом к этой двери прижавшись.

Голос не просто звучал совсем рядом – он прикасался к ней, и обнимал, и делал с нею что-то такое, чего она никогда в своей жизни не знала, но догадывалась, что это называется нежностью и лаской, и от того, что он был близко, этот чудесный голос, ей становилось счастливо и стыдно, и тем счастливее, и тем стыднее, чем более он приближался…

Голос приблизился совсем, и дверь распахнулась, стукнув Нору по лбу. Она отшатнулась и упала, больно ударившись спиной. Вязанка, которую она так и не скинула с плеча, при этом рассыпалась, дрова полетели на пол с оглушительным грохотом. Искры брызнули у Норы из глаз, и она не сдержала вскрик.

– Ах ты, что!.. – услышала она. – Ушиб тебя, а?

От испуга она зажмурилась, когда падала, и вот только теперь открыла глаза. Над нею нависал огромный незнакомый мужчина. Он присел на корточки, и только тогда Нора его узнала – это же физик новый, перед самыми каникулами из райцентра прислали. Зовут Петр Васильевич. И никакой он не огромный, просто с полу ей так кажется.

– Лоб тебе разбил? – спросил физик. – Что ж ты под дверью стоишь? Входила бы.

– Да я протопить только шла… – пробормотала она. – А заслушалась.

– Ну и топи, и слушай себе на здоровье.

Он взял Нору за руку и, распрямляясь сам, рывком поднял ее с пола. При этом он не рассчитал силы: Нора резко взлетела вверх и снова ткнулась лбом, только не в дверь уже, а прямо ему в грудь, потому что он был хоть и не огромный, но все же довольно высокий, а она маленькая, тетя Валя говорила, – плюгавая.

Она почувствовала, какая твердая у него грудь, каменная прямо. Это почему-то страшно ее смутило, и она отпрянула от него, будто обожглась.

– Мало что лоб тебе расшиб, так и напугал еще.

Петр Васильевич усмехнулся. Хотя он уже и не пел, но то, что было в его голосе, что заставило Нору замереть под дверью, никуда не делось. Видно, это принадлежало не голосу, а ему самому.

Она стояла на пороге, и он держал ее за руку, потому что она не выдернула ее сразу, а теперь вот замерла, оцепенела.

– Техничкой тут? – спросил он.

Нора кивнула. Он не отпускал ее руки.

– А зовут тебя как?

Пение разгорячило его, воодушевило – глаза блестели. Они у него были узкие, сибирские, в таких блеск особенно заметен. Норе показалось, что она заглянула в глубь земли сквозь ее разломы.

– Нора, – чуть слышно ответила она.

– Ишь ты! – Он покрутил головой. – Это как же полностью будет?

– Так и будет.

Имя – это было единственное, что о ней было известно с самого начала; с ним ее привез в Каменку непутевый тети-Валин родственник. Норе казалось, что при таком необычном имени должно было бы сохраниться что-нибудь еще – какой-нибудь алмазный перстень, или гранатовый крестик, или золотая булавка с рубиновым сердцем, или медальон с локоном и портретом прекрасной женщины, которая окажется ее мамой, – в общем, что-то такое, по чему ее когда-нибудь нашли бы и безошибочно узнали родные. Но ничего такого при ней не имелось, а если бы и был, к примеру, золотой медальон, то тетя Валя сразу бы его пропила, а если бы каким-нибудь чудом не пропила, то кто бы стал искать по белу свету ее родню? У всех своих забот хватает.

– С фантазией твоя мамка! – весело сказал физик. – Здешняя сама, каменская?

– Я при школе живу, – неопределенно ответила Нора. – Во флигеле.

– Ну проходи, что стоишь?

Он сделал шаг в сторону, пропуская ее в класс, и она подалась за ним, потому что рука-то до сих пор была в его руке.

– Топи, раз собралась, – сказал он и принялся подбирать рассыпанные дрова.

Как только он отпустил ее руку, Нора почувствовала такую грусть, что чуть не заплакала.

– А вы… – пробормотала она.

– Сейчас соберу, – не оборачиваясь, ответил он.

– Да я не про то, – набравшись смелости, сказала Нора. – Петь вы больше разве не будете?

Он разогнулся, посмотрел на нее и засмеялся: наверное, очень уж растерянное было у нее лицо.

– А надо? – спросил он.

– Да, – серьезно кивнула она.

– Надо, значит, надо. – Видно было, что ее просьба ему приятна. – Слушай тогда. Не мешай только.

Еще бы она стала ему мешать! Нора села на краешек парты – они еще стояли у стен после вчерашнего праздника, – и с нею сделалось то, что в книжках называют «вся превратилась в слух».

Но и во взгляд она вся превратилась тоже – он у нее стал таким, каким никогда в жизни не был. И вот этим своим новым пронзительным взглядом она смотрела, как Петр Васильевич открывает большой нотный альбом, лежащий на подоконнике, пролистывает его – выражение лица при этом стало у него рассеянным, даже отрешенным, – наклоняет голову…

Он как будто бы и не сам запел, не горлом, не грудью – из такой бездонной глубины зазвучал его голос. Нора снова подумала про земные разломы. Если можно было назвать мыслями то, что с нею происходило.

Пел он теперь совсем другое, не из «Пиковой дамы», а просто песню. От ошеломления, от растерянности Нора не могла ее смысл не то что запомнить, но даже уловить. Была она про то, как ветер занавесочку тихонько шевелит, и еще про времечко – час двенадцатый, разлука нам дана…

Она прижала руки к груди и сидела так, неподвижно, когда его голос уже и умолк.

– Понравилась песня? – спросил Петр Васильевич.

Нора кивнула. Она боялась поднять на него глаза. Понравилась!.. Да разве такое слово нужно, чтобы передать, что она чувствует?

Он снова засмеялся – конечно, над нею, над ее ошеломлением. Но она на его смех не обиделась, и даже не потому, что вообще была не из обидчивых, а потому что разве можно обидеться на человека, у которого в голосе нежность и сила сплетены так, что не расплетешь?

– Чуткая ты, – сказал он.

И, быстро притянув к себе, поцеловал Нору в губы. Это было так неожиданно, что она ахнула. Но тут же и замолкла, и замерла в его руках…

Когда Петр Васильевич отпустил ее, сама она вся дрожала, а губы огнем горели от его поцелуя.

– И сладкая. – Его голос звучал спокойно и весело. – Лет тебе сколько?

– Д-двадцать… – с трудом выговорила она.

– Для любви самый срок.

Этого Нора не знала. Вернее, она никогда об этом не думала. Любовь представлялась ей чувством воздушным и необыкновенным, а значит, это было что-то не из ее жизни, потому что ее жизнь шла трудно и ровно.

Наверное, он думал иначе, потому что обнял Нору еще крепче и поцеловал еще сильнее. А может, ни о чем он не думал, а целовал так же, как пел, – всем своим существом.

И тут, во время этого нового поцелуя, ошеломление перестало быть главным Нориным чувством. Потому что главным стало счастье. Оно переполнило ее до самой макушки, от него защипало в носу, как от слез, но это было именно счастье, не что иное. Хотя Нора никогда его прежде не знала, но теперь, так неожиданно став счастливой, встретила это свое новое состояние с таким восторгом узнавания, как будто родилась с ним, а потом по какой-то непонятной причине утратила, и вот оно вернулось, наконец-то вернулось, и так оно и должно быть, и никак иначе!..

Она вскинула руки и тоже обняла Петра Васильевича. Жаль, что не сразу она это сделала – как раз в этот момент поцелуй закончился.

Петр Васильевич внимательно посмотрел Норе в глаза – она сама чувствовала, как сияет в них счастье, – и ласково погладил ее по плечу.

– Ну, будет, будет, – сказал он. – Однако и я что-то… Раздухарился.

– Вы ничего! – горячо проговорила она. – Просто вы пели, и… и душа у вас взметнулась!

– Душа взметнулась? – Он засмеялся. – Хорошая ты. Ну, топи свою печку.

И с этими словами он вышел из класса, на ходу прихватив свой нотный альбом – так, что и песни словно бы вышли вместе с ним. А Нора осталась в ошеломлении еще большем, чем от обоих его поцелуев, которые пылали на ее губах.

Глава 6

Хлопнула входная дверь.

– Ты, Люблюха? – спросила Нора.

– А ты будто бы еще кого-то ждешь.

Дочка вошла в комнату. Волосы у нее были мокрые, потому что к вечеру начался дождь, а глаза расстроенные и сердитые, это уж Нора не знала почему.

– Врач был? – спросила Жаннетта.

– Да я и не вызывала.

– Кто бы сомневался! – Жаннетта рассердилась так, что в глазах у нее молнии полыхнули. – Что они знают, доктора, разве они вылечат… Деревенская болтовня!

– Ну когда я такое про врачей говорила? – От того, что дочка рассердилась, Нора расстроилась. – Я же, наоборот, всегда хотела, чтобы ты на врача выучилась.

– Отстаньте вы от меня все!

Жаннетта вдруг взмахнула руками и выбежала из комнаты. Зашумела в ванной вода.

И как поймешь, что с ней случилось? Дочка с детства скрытная, и даже она, мать, с детства же не знает, что у нее в душе творится, какие там бури гуляют.

Жаннетта вернулась минут через пятнадцать. Лицо у нее уже было непроницаемое, а в руках она держала маленькую рюмочку и флакон с микстурой.

– Хоть лекарство выпей, – сказала она. – Не все же бедуинскими средствами лечиться.

– Убралась у Иваровских? – спросила Нора, принимая у нее из рук лекарство.

– Убралась, не бойся.

– Не боюсь. – Нора улыбнулась. – А грязь на зиму оставлять нехорошо.

– Нет там никакой грязи, – буркнула Жаннетта. – Откуда ей у них взяться?

Она наполнила рюмочку и дождалась, пока Нора выпьет микстуру.

– Что там в Кофельцах? – поморщившись от горького, спросила Нора. – Все в город перебрались?

Жаннетта кивнула и отошла к буфету, чтобы спрятать в него флакончик. Но не открыла буфет, а, обернувшись, вдруг сказала:

– Царь там. С невестой.

Как-то странно она это сказала. Но Нора так удивилась самому известию, что не обратила на дочкин тон внимания.

– Феденька женится? – ахнула она. – Вот Илье Кирилловичу с Марией Игнатьевной радость!

– Что уж им за радость такая? – хмыкнула Жаннетта. – Можно подумать, Федька старый холостяк! Ему двадцать пять всего.

– У них в семье принято рано жениться, – объяснила Нора. – И правильно.

– Ничего правильного!

– Правильно, правильно, – покачала головой Нора. – По-твоему, хорошо, если мужчина до седых волос мальчишкой гуляет?

– Не знаю, – вздохнула Жаннетта. – По-моему, Царю жениться просто глупо. Тем более он в Прагу уезжает. И тем более невеста его вообще черт знает что. Сестрица Аленушка из мультика.

– Но ведь он тебя не любит, Люблюха. – Нора только теперь сообразила, отчего так расстроена ее дочка. – И никогда не любил, и не полюбит уже. Разве ты не знала?

– Знала.

Произнеся это, Жаннетта тоненько вздохнула, словно всхлипнула. Все-таки и стойкость ее, и решительность – все, что Ангелина Константиновна называет Любочкиной жизнеспособностью, не такое в ней глубокое, как думают все, кроме Норы. А что в ней самое глубокое и прочное, этого даже Нора не знает. Родилась у нее девочка-камешек, девочка-загадка, и никому, видно, не разгадать, что в ней есть и откуда.

– Я ложусь спать, – объявила Жаннетта. – И не думай, что я от его женитьбы страдаю! – добавила она уже из-за занавески.

Занавеска отделяла альков, который был ее спальней; Нора жила в той части комнаты, которую они считали общей.

Занавеска была плотная, но Нора все же выключила свет, когда услышала, что дочка улеглась. Вряд ли, конечно, Жаннетта уснула, лежит небось с открытыми глазами и переживает и, может, даже плачет. Жалко ее! Но все равно это лучше, чем если бы пришлось ей другими слезами плакать. А так бы оно, конечно, и было, если бы Федя ее любовью воспользовался. Хорошо, что этого и быть не могло: кузнецовскую порядочность ничем не собьешь, и уж не Жаннеттиными фантазиями точно. И слава богу, и пусть дочка чистыми слезами поплачет, а не горькими, как Норе довелось.

Пришел он к ней той же ночью.

Нора поняла, что это он, в ту же секунду, как тоненько звякнуло стекло, к которому он прикоснулся пальцем. Он постучал по оконной раме, и стекло отозвалось, и сердце ее отозвалось тоже – вздрогнуло, взметнулось к горлу и сразу же покатилось в пятки.

Она вскочила, стала зачем-то надевать валенки, один надела, другого в темноте не нашла, побежала к окну в одном, запнулась о сбившийся половик, чуть не упала…

Схватившись обеими руками за оконную раму, Нора прижалась лбом к стеклу.

Прямо перед ее глазами были его глаза – темные земные разломы. И губы его она тоже видела, и ни слова не было на его губах. Он молча смотрел – глаза блестели. Он ждал.

Нора отпрянула от окна. Сердце колотилось теперь во всем теле, и все тело от этого тряслось как в лихорадке. Голова кружилась, и она боялась, что потеряет сознание. Это было бы совсем стыдно: здоровая девка, тетя Валя говорила, на ней пахать можно…

«Что же я? – вдруг мелькнуло у нее в голове. – Что стою-то? Он же уйдет!»

Она бросилась к двери, на ходу скидывая валенок, который непонятно зачем напялила. Засов как нарочно заело, она чуть не вырвала его из петель, пока сумела отодвинуть. Но тут уж распахнула дверь широко, поспешно и чуть на снег не вылетела, потому что крыльца у флигеля не было, дверь выходила прямо на улицу.

– Куда разлетелась? – Петр Васильевич засмеялся в темноте и подхватил Нору под мышки. – На снег босая! Ну-ка пойдем.

Он завел ее обратно в дом и закрыл дверь. Глухо брякнул засов.

Когда Нора проснулась от стука в окно, то свет не зажгла. Но сейчас она и в темноте видела Петра Васильевича так же ясно, как нынче утром в освещенном солнцем классе.

Только недолго смотрела она сейчас в его глаза – он крепко прижал ее к себе и поцеловал.

Совсем другой был этот поцелуй, чем два прежних, в физкабинете. Те были горячие и веселые, а этот хоть и тоже горячий, но… яростный, вот какой; от него губам стало больно, и Нора вскрикнула.

Она вскрикнула и сразу испугалась: вдруг он на это рассердится, оттолкнет ее? Но на Петра Васильевича ее вскрик оказал совсем другое воздействие. Он дернулся весь, как от удара, и с губ его сорвался глухой рык, от которого у Норы губы задрожали, потому что их поцелуй при этом не прервался.

– Ох, не могу!..

Петр Васильевич оттолкнул ее от себя быстро и грубо. Нора не поняла, в чем причина. Но прежде чем она успела что-либо сказать, он вскинул ее на руки и понес к кровати.

Комнатка была маленькая, и ему понадобилось сделать всего несколько шагов, и сделал он их мгновенно. Но что она за эти мгновения пережила!

Никто и никогда не держал ее на руках. Ей казалось, что и мама в детстве не держала. Ведь если держала бы, то она запомнила бы это счастье, этот разрывающий душу восторг! И что с того, что был он сейчас так краток? Ей хватило.

Петр Васильевич положил Нору на раскрытую постель, а сам стал расстегивать пуговицы на своих брюках и на полушубке. Но терпения на все это у него не хватило – он рванул полы полушубка, а потом и рубашки, пуговицы брызнули по углам, и сразу же Нора почувствовала на себе его тело, голое, горячее.

Ей стало страшно.

«Что же это я? Как же?.. Зачем?!» – пронеслось у нее в голове.

Во всем она была обычная деревенская девчонка, но вот в этом… Как ни старалась, Нора не могла относиться к этому попросту, как все. Не то чтобы задумывалась излишне, а просто… Просто ей было противно. Как позволить, чтобы тебя лапали, дышали в лицо перегаром, как не раз пытались взрослые мужики, или пусть даже обнимали, как порывались ее обнять молодые парни, – как позволить им все это, если они тебе чужие и ничто в тебе не отзывается на их желание?

Но ведь сейчас, ведь с ним все совсем по-другому? Или все-таки нет? Нора не знала.

Чтобы понять это, она зажмурилась. И сразу ей вспомнился его голос… Не теперешний, обычный, которым он произнес «ох, не могу», а тот, которым пел про ветер за занавесочкой и про разлуку двенадцатого часа. И тут уж все мысли выветрились у нее из головы, все сомнения улетучились, и, обхватив Петра Васильевича руками за шею, Нора полностью отдалась на его волю.

А воля его была сильна! И сильным было его тело. Упершись локтями в подушку, он коленями рванул, раздвинул ее ноги. Ночная сорочка сама собою задралась от этого, и ничто уж больше не мешало тому, чтобы Нора стала его, вся его, и сама она этому не мешала, а не то что сорочка.

Ей стало больно. Она закусила губы и запрокинула голову назад, за сбившуюся в ком подушку. Шея ее при этом выгнулась, и Петр Васильевич сразу стал целовать ее в шею, а потому ее закушенных губ не заметил.

Да хоть бы и заметил – что уж он мог бы с собою поделать? Весь он уже бился у Норы между ног, и если она и сама не понимала, больно ей или сладко, то ему наверняка было сладко, и только, без всяких сомнений. Он хрипел, и стонал, и упирался в ее плечи ладонями, и сжимал их до новой сильной боли, все новой и новой, которой она отдавалась то ли с привычной безропотностью, то ли с непривычной для себя страстью.

Да, сладко ему было – Нора не ошиблась.

– Сладкая ты моя! – вырвалось у него.

Она не поняла, что он вложил в этот возглас, какое чувство, но решила, что все-таки нежность. Ведь он не был с нею груб – был, пожалуй, даже ласков, так, как может быть ласков мужчина. Как-то… для себя ласков, но заодно и для нее все же. Нора, конечно, не знала, какая бывает мужская ласка, но когда эта ласка обратилась на нее, то сразу же ее угадала.

Только боль-то все равно разрывала ее изнутри, и скрыть эту боль было так же трудно, как кровь, льющуюся на простыню. Она чувствовала, что кровь не сочится даже, а именно что льется, хлюпает у нее между ног.

«Ему противно, может?» – подумала Нора.

Но уж этого она наверняка знать не могла – все ее догадки на его счет были только догадками, а реальностью было мужское тело, которое вбивалось в нее короткими, сильными ударами.

Последний его удар, самый сильный, она еле выдержала, и опять непонятно, что ее при этом охватило, только боль или что-то еще.

Петр Васильевич упал головою на ее плечо и замер. Он лежал так минуту, две… Нора не решалась пошевелиться, хотя задыхалась под ним: его тело и так было тяжелым, а теперь, когда все кончилось, стало таким, что ей показалось, будто ее завалило землею в шахте.

Наконец он поднял голову. Глаза у него были виноватые, как у ребенка. Нежность к нему сразу же залила ее сердце.

– Ах ты, люблюха моя, – проговорил он. – Надо же, как на тебя потянуло!

Что он назвал ее так необычно и что добавил «моя», было Норе приятно. Ведь, значит, не случайно для него то, что между ними сейчас произошло? Для нее это было неслучайным и ошеломляющим.

– Всю постель замарали, – сказал он. – Эх, девка! Нехорошо вышло.

– Я застираю! – торопливо заверила она.

– Да я не о том. Нехорошо, что мужа не дождалась.

– У меня мужа нету, – растерянно проговорила Нора.

– Вот именно. Ну, что уж теперь. Может, оно для тебя и лучше. Хоть полюбишься всласть.

Он говорил просто, как все в деревне говорили, и такой странной казалась Норе эта простота, когда она вспоминала, как он пел арию из «Пиковой дамы»… Но она чувствовала, что то его пение и эта грубоватая речь – одно, общее, что из того и другого он состоит в равной мере, и этого не разделить, и не отделить от этого его мужскую силу, из-за которой до сих пор вспыхивает в ней боль, не отделить и страсть его, и волю.

Он перекатился на бок, тяжело и вольно, лег рядом с Норой и сразу же обнял ее.

– Ты не думай, что мне дурь в голову ударила, – сказал Петр Васильевич. – То есть в голову-то ударило сильно, это так. Но ты мне сразу понравилась. Как увидел тебя, прямо сердце зашлось. Сама тоненькая, пробор ниточкой, волосы на щеки – волнами темными… Красота-то, думаю, какая невиданная!

Вот это была неожиданность! Что он пришел к ней ночью, что захотел ее и взял, это было в общем-то понятно: мужчина есть мужчина, по-другому у него и быть не может, наверное. Но что он назвал ее красотой невиданной… От этих его слов у Норы и у самой зашлось сердце.

– Ну-ну! – Он погладил ее по плечу. – Что закраснелась?

– Я ничего, – пробормотала она. И не выдержала, спросила: – А как вы увидели, что закраснелась? Темно же.

Он засмеялся. И смех у него был такой же, как пение, – та же грубоватая задушевность была в нем.

– Темно! Так ведь глаз у меня зоркий, – объяснил Петр Васильевич, отсмеявшись. – Казацкий.

– Разве вы казак? – удивилась Нора.

– Донской казак и есть. А чему удивляешься? Не похож?

– Не знаю. Я донских казаков не видала. А только глаза у вас наши, сибирские, наискось чуть-чуть. И лицо скуластое.

– Ну так кровей в нас, донских-то, много понамешано, – усмехнулся Петр Васильевич. – В степях наших кто только не кочевал, и в походы казаки куда только не ходили, чьих только женщин не любили. Вот и глаза тебе, и скулы. А ты местная? – спросил он.

– Сама не знаю, – ответила Нора.

– Как это? – не понял он.

– Да вот так. Подкидыш. Меня один моряк из плаванья привез и у сестры своей оставил. Она местная. Техничкой в школе работала, померла уже.

– Вот оно как… – протянул Петр Васильевич. – Ты сирота, значит?

Нора кивнула и спросила:

– А вы давно в Сибирь приехали?

– Три года назад. Сначала на стройку завербовался, думал, годик поработаю, и домой. А потом еще на год остался, и еще. Приморозился я к Сибири! Хорошо тут у вас. Из баньки выскочишь, в снежок завернешься… Ты чего улыбаешься? – заметил он.

– Говорите вы… Необычно так! Очень слова у вас приметные. А что же на стройку пошли? Вы же учитель.

– Заскучал. Плечи размять захотелось. Без этого мужику никак, – объяснил он. – Намахался на стройке, теперь вот снова в школе буду работать. – И, подмигнув, спросил: – Примешь меня?

Нора поспешно кивнула. Она не очень поняла, что означают эти слова: то ли он интересуется, примет ли она его на работу, и тогда это шутка, конечно, то ли о другом его вопрос… Впрочем, он сразу ее сомнения развеял.

– Жилье меня сюда привлекло, – сказал Петр Васильевич. – Надоело по баракам маяться. А тут квартиру дают в доме для специалистов, большое дело.

Три двухэтажных дома из белого силикатного кирпича построили в Каменке полгода назад. Квартиры в них были совсем как городские, их выделили работникам колхозного правления, агроному, ветеринару и кому-то еще; кому именно, Нора не интересовалась – ей-то какое дело? Значит, и он будет жить в одном из этих домов, а совсем не с нею, как ей на минуту почудилось.

Что мелькнуло при этой мысли в ее сердце, Нора понять не успела. Петр Васильевич притянул ее к себе, ласково поцеловал и сказал:

– Ну, пойду. Ты давай справляйся тут. Прости, если что не так.

Нежность, с которой он поцеловал ее, была безусловной, такой, которую ни с чем не перепутаешь. И таким же был голос, все его глубокие тона. Но как же не соединялось все это со смыслом произнесенных им небрежных слов! Это несоединение, несочетание было почти мучительным.

Но только почти: все же Нора привыкла, что она на белом свете одна, что от жизни не стоит ждать никаких подарков и до сердца допускать никого не стоит, потому что от этого может быть только боль, а если тяжесть жизни саму по себе выдержать еще можно, то с болью в сердце – никак.

Она сдержала вздох и встала с кровати вместе с Петром Васильевичем. Пока он одевался, Нора сжимала ногами ночную сорочку. Может, и правда он в темноте видит, и неловко же, если потянется за ней по полу дорожка из кровяных капель.

У двери он снова поцеловал ее, и снова с нежностью – особенной, ненадежной, мужской; Нора уже понимала, что это такое, она вообще была понятлива.

За то недолгое время, что он провел у нее, на улице завьюжило. Снег ударил ей в лицо, как только она открыла дверь, и Петр Васильевич исчез в снежной заверти мгновенно, едва за порог шагнул.

А Нора вернулась в дом и поставила греть воду, чтобы помыться и выстирать простыню с сорочкой.

Глава 7

Стояли на балконе, курили, пили шампанское и смеялись, глядя, как в рассветных лучах целуются у аптеки на углу девчонка с мальчишкой чуть не детсадовского возраста, и требовали, чтобы Царь тоже немедленно поцеловал Варю, потому что чем вы хуже каких-то малолеток. Свадьба уже была на излете, но веселье еще не перешло в похмелье.

Федор требованиям друзей не противился: обнимал, целовал молодую свою жену, и ее льняные пряди – фату Варя давно сняла – путались при этом в его пальцах.

Люба еле сдерживала злые слезы, глядя на это, а Александра, наоборот, наблюдала за всем происходящим с живейшим интересом. Наверное, запоминала, что это такое, когда женится парень, которого ты считала влюбленным в тебя, и прикидывала, как этот новый опыт перелить в песни. Люба понимала Сашкину артистическую натуру как свои пять пальцев и завидовала невыносимо – все ей не на муку, а на пользу!

Сашка, по ее наблюдениям, приложила немало усилий, чтобы выглядеть на свадьбе гораздо эффектнее, чем невеста, и усилия эти не пропали даром. Платье на ней было очень простого и безупречного, точно по фигуре покроя, по черной ткани еле заметно пробегали серебряные искры, и Сашка – высокая, стройная – казалась в этом наряде просто волшебной драгоценностью. И когда только это платье у нее появилось? Люба видела его впервые, а ведь Сашка советовалась с ней по поводу всех своих нарядов.

На шее, на черной бархотке, висело у нее маленькое, как овальная монетка, зеркальце в тонкой серебряной оправе. Оно то отражало чьи-нибудь лица, чем придавало Сашкиному облику ошеломляющую странность, то ловило разнообразные лучи и стреляло световой россыпью. В общем, Варя ей в подметки не годилась, это было очевидно и доставляло Сашке явное удовольствие.

А Люба на такое удовольствие рассчитывать не могла. Сашкино отношение к жизни, ее самовлюбленная снисходительность, ее талант, который все перекрывает, – это ведь или есть у человека, или нету. У Любы – не было. Вот и смотри, как твой с детских лет любимый целуется с другой, и скрипи зубами от злого отчаяния.

Ну, зубами Люба, конечно, не скрипела. И платье на ней было не хуже, чем Сашкино, она его специально к свадьбе сшила из синего шелка и вручную расписала по декольте и недлинному подолу таким разноцветным перистым рисунком, что все только и всматривались в ее грудь и колени – видимо, чтобы рисунок этот получше разглядеть.

– Любка, нам с тобой эта ангельская птаха в подметки не годится. – Сашка ткнула ее локтем в бок. – Федька с этой цыпочкой скоро разведется, вот увидишь, она же пресная, как аптечная вода. Платье у тебя – упасть, и ты посмотри, нет, ты только глянь, как вон тот мужик на твою грудь пялится! Он кто, не знаешь?

Люба проследила за Сашкиным взглядом и только плечами пожала. Она понятия не имела, что за мужик стоит в комнате у выхода на балкон, с интересом глядя на веселящуюся молодежь. Судя по благородной седине, это какой-нибудь друг Федькиных родителей или их родственник, только дальний, потому что близких Люба всех знала, да и не так уж много их было. Ну да, этот приезжий, конечно: вид у него не московский. Правда, и ничего провинциального в нем тоже не наблюдается, даже наоборот, внешность какая-то иностранная.

– Будьте добры, принесите мне шампанское, оно вон там, на журнальном столике.

Голос Александры пролился серебром, и глаза сверкнули похлеще зеркальной россыпи, когда она обратилась к привлекшему ее внимание товарищу. Что с того, что он, по ее же собственным наблюдениям, пялился на Любу? Сашка не была бы собой, если бы это имело для нее значение. Впрочем, и для Любы это значения не имело. Что ей до какого-то постороннего мужика, которого заинтересовала ее грудь?

– О, с удовольствием!

Он улыбнулся приятной европейской улыбкой, шагнул обратно в комнату и сразу же снова появился в проеме балконной двери, уже с бутылкой шампанского в руке.

– Благодарю вас.

Александра мило склонила голову и, взмахнув ресницами, подставила бокал. Шампанское тут же зашипело – иностранец правильно понял свою задачу и ее бокал наполнил.

Понятно, что Сашка решила свести с ума очередную мужскую особь. Люба наблюдала этот процесс неоднократно, и он ее ничуть не интересовал. Тем более что Федор, закончив целовать свою жену, ласково провел ладонью по Вариной раскрасневшейся щеке, задержал руку у краешка ее губ.

Рука у него была широкая, тяжелая, и в обрамлении этой тяжести, мужской этой силы особенно заметна была нежность прикосновения. Люба глаз не могла отвести от его руки, лежащей на Вариной щеке. Ей казалось, что жизнь ее кончена, и жизни своей было ей не жалко.

– Все-таки хорошо, что Царь на этой девице женился.

Кира шепнула это Любе прямо в ухо. Голос у нее был командный, поэтому даже от шепота Люба вздрогнула и потерла ухо.

– Что хорошего? – хмыкнула она.

– А то, что жениться надо на совершенно посторонних людях, – с обычным своим авторитетным видом заявила Кира. – Я, например, представить себя замужем за Федькой не могу. Мы же с ним практически в одной коляске спали. И после этого в одной постели спать? Нонсенс.

Да уж, представить Киру замужем за Федором было трудновато. Это показалось Любе до того нелепым, что она даже улыбнулась, хотя ей было совсем не до смеха.

– Так что не переживай, Люб, – заключила Кира. – Ничего у тебя с ним все равно не получилось бы. И вообще Федька для тебя, мне кажется, не человек, а волшебный образ.

И все-то они про нее знали, и все-то лезли к ней с утешениями! Ладно еще Сашка, но даже Кира, которая в любви понимает не больше, чем Люба в метафорах каких-нибудь!

От их дурацких утешений Люба так рассердилась, что даже про свою печаль по поводу Федькиной женитьбы отчасти забыла. Она отвернулась от милующихся молодоженов так резко, что толкнула Киру. Та, вместо того чтобы обидеться, сочувственно вздохнула и посторонилась, пропуская Любу с балкона в комнату.

Почти всю большую гостиную кузнецовской квартиры занимал свадебный стол. Вид у него был уже не праздничный, а утренний, бестолковый, да и гости уже разошлись. Кроме лучших друзей – они-то и стояли сейчас там, на балконе, любуясь поцелуями счастливой парочки.

Люба отыскала на столе более-менее чистый бокал и доверху налила в него водки из чудом не опустошенной, хотя и откупоренной бутылки.

«Все равно сейчас домой, – подумала она. – Вот и выпью, и усну как убитая».

Слова «как убитая», впрочем, и без водки характеризовали ее состояние наилучшим образом.

– Это не водка, а только вода, – услышала Люба.

Как раз в этот момент она поднесла бокал ко рту. От неожиданности рука у нее дрогнула, и водка пролилась в другую руку, которую она успела подставить горсточкой.

– Почему вода? – удивленно спросила Люба.

– Я налил в эту бутылку воду для себя, потому что, к моему сожалению, не могу пить водку.

Разъяснения давал тот самый мужчина с благородной внешностью, которого только что увела обольщать Александра. Самой Сашки в комнате уже не было, а он стоял напротив через стол и смотрел на Любу с той приятной учтивостью, которую она с первого взгляда отметила в нем. Говорил он с акцентом, значит, и в его иностранном происхождении она тоже не ошиблась.

– Я не мог пить водку из-за моей нездоровой почки, – снова объяснил он. – Но не хотел, чтобы все обратили на это внимание. Потому что у вас это считают ненормально, если я не пью, и все этим интересуются. Я правильно понял?

– Может быть, – пожала плечами Люба. – Но вам-то что? Пусть считают что хотят.

– Но мне просто не хотелось отвлекать на себя внимание во время свадьбы и вызывать… как это? Недоразумение?

Люба быстро лизнула свою ладонь. В самом деле вода. Надо же, какой деликатный гражданин.

– Никакого недоразумения, – успокоила его она. – И недоумения тоже никакого. Не берите в голову.

– Что это значит? – с интересом спросил он. – Не надо наливать в голову водку?

Любе стало смешно, и она улыбнулась. Очень уж он был трогательный с этим живым интересом ко всякой ерунде и с открытой доброжелательностью во взгляде.

– Это значит, что не надо обращать ни на кого внимания, – объяснила она.

– Меня зовут Бернхард Менцель, – сказал он.

Люба не поняла, что здесь имя, а что фамилия. Или, может, у него два имени? У иностранцев вроде бы принято. Но уточнять она не стала. Не все ли равно?

Поневоле пришлось представиться и самой.

– Меня – Люба Маланина, – сказала она.

– Люба – это означает любовь? – спросил он.

– Ничего это не означает, – отрезала Люба.

– А мне сказали, что есть русское имя, которое означает любовь.

– Есть такое имя, – вздохнула Люба. – Только… Ну, неважно. Любовь так любовь.

Не разъяснять же ему про Жаннетту с двумя «н» и двумя «т». Проще согласиться.

– Вы подруга жениха или невесты? – уточнил Бернхард Менцель.

Для него в отличие от Любы имели значение, похоже, все подробности без разбора.

– Жениха, – буркнула Люба.

– А я коллега господина Кузнецова. Не жениха, а его отца. Получилось какое-то недоразумение с моим отелем, и Илья пригласил меня жить сегодня у него и, может быть, завтра тоже. И поэтому я попал на свадьбу его сына.

Это было вполне в кузнецовском духе, зазвать к себе жить человека, проблемы которого лично к тебе не имеют никакого отношения, да еще зазвать в самый неподходящий момент, когда в доме и так все вверх дном.

– Я постараюсь найти для вас водку, – сказал Бернхард Менцель.

– Не надо, – вздохнула Люба.

– Но ведь вы хотели ее выпить.

– Не очень хотела. Так. Дурость накатила. Подумала, пока домой дойду, как раз опьянею и сразу засну.

– Вы живете рядом? – в очередной раз уточнил он. – И уже идете домой?

Вообще-то Люба терпеть не могла занудства, особенно в мужчинах. Но то, что звучало в голосе этого Бернхарда Менцеля, занудством почему-то не казалось, хотя вроде бы именно им и было. Наверное, все дело было в открытой доброжелательности, с которой он смотрел на нее и которую она заметила в нем сразу, как главное, что можно было в нем заметить.

– Да, – кивнула она.

– Вы разрешите мне вас проводить?

В его голосе и взгляде при этом вопросе мелькнула робость.

– Зачем? – удивилась Люба. – Я не заблужусь.

– Я слышал, в Москве опасно на улицах.

Люба невольно улыбнулась серьзности его тона.

– Во-первых, ничего особенного, – сказала она. – А во-вторых, если бы и опасно, так вы что, мастер боевых искусств?

– О нет! – Он улыбнулся. – Но все-таки мне кажется, что вдвоем пойти на улицу надежнее, чем одной. И к тому же Москва мне кажется утром очень красивая, и я хочу на нее смотреть.

– Ну пойдемте, раз так, – пожала плечами Люба. – Только Москву вы со мной не посмотрите, я в соседнем подъезде живу.

На душе у нее было так тошно, что лень было даже отбояриваться от постороннего и ненужного внимания.

– Вы точно не хотите водки? – уточнил напоследок Бернхард Менцель.

– Точно, – вздохнула Люба.

Все-таки он надоел ей своей дотошностью. Но куда теперь деваться? Пускай провожает.

Глава 8

– В этом доме есть эклектика. Я думаю, его строили не сразу до конца, а несколько раз.

– Вы архитектор? – без интереса спросила Люба.

– Я врач.

«Ну да, Федькиного отца коллега», – вспомнила она.

– Но я много занимался своим домом, – пояснил он.

– Строили?

– Это была реставрация.

«Во дворце, что ли, живет?» – подумала Люба.

Но расспрашивать не стала. Ей-то какая разница? К тому же они уже подошли к ее подъезду. Дом у них был угловой, к Царю и Кире надо было входить с Малой Бронной, а к Любе и Сашке со Спиридоньевского переулка.

– Спасибо, что проводили, – сказала она, взявшись за ручку подъездной двери. – Мне сюда.

– Вы уже пришли домой?

Он расстроился так неподдельно, что это тронуло даже Любу.

«Никто и не заметил, что я ушла, не то чтобы расстроиться, – подумала она. – А у этого, смотри ты, прямо горе».

– Ну да, – кивнула она. – Я же вам говорила, что мне в соседний подъезд.

– Я не очень верно понимаю по-русски, – вздохнул он.

– А вы сами откуда? – спросила Люба.

Не то чтобы ее равнодушие к Бернхарду Менцелю сделалось меньше, но ей почему-то стало неловко демонстрировать свое равнодушие так откровенно.

– Я живу в Германии. В Шварцавальде. Вы знаете про него?

– Откуда мне знать?

– У нас в Шварцвальде умер писатель Чехов. В городе Баденвайлер. Поэтому я думал, что вы могли слышать.

«Где я, где Чехов», – подумала Люба.

Но все же ей не хотелось, чтобы этот немец счел ее какой-то мещанкой, которой нет дела ни до чего, кроме водки и закуски.

– Я, конечно, слышала, что Чехов умер, – улыбнулась Люба.

Бернхард Менцель сразу же улыбнулся в ответ.

– У вас хороший юмор, – сказал он.

– Но про Шварцвальд ничего не знаю, – отрезала она.

– Я могу вам рассказать, – поспешно произнес Бернхард Менцель. – Мы можем выпить вместе кофе и поговорить об этом.

– Зачем? – пожала плечами Люба.

– Но разве у вас нужна причина? – удивился он. – Для того чтобы поговорить?

– У нас – это где?

– В России. У вас в России нужна особенная причина для того, чтобы люди могли посидеть за чашкой кофе?

– А в Германии не нужна?

Ей все-таки стало интересно.

– Совсем нет, – улыбнулся Бернхард Менцель. – Но мне кажется, я понял, почему вы спрашиваете. Мне рассказывал мой приятель из Восточной Германии, он ездил в Россию, когда это был Советский Союз. Он рассказывал, что люди боялись поговорить с другим человеком, если не знали его хорошо. Наверное, они боялись, что он… как это… доноситель?

– Доносчик, – поправила Люба. – Но вообще-то не обязательно поэтому.

– Тогда почему? Почему нельзя просто провести с незнакомым человеком половину часа, выпить с ним вместе кофе или пиво?

– Ну-у…

Люба вдруг поняла, что совершенно не может объяснить, почему общение с незнакомым человеком сразу делает его знакомым, а значит, обязывает к дальнейшему общению, которого, может быть, совсем и не захочется. Вдобавок мелькнула в голове глупая фразочка: «Кто девушку ужинает, тот ее и танцует». Интересно, к чашке кофе это тоже относится? Она почувствовала себя круглой дурой.

– Пива у меня нет. – Чтобы избавиться от неприятного ощущения собственной глупости, она засмеялась. – Но кофе мы с вами вполне можем выпить.

– Вы покажете, где здесь есть кафе? – оживился он.

– Нигде здесь нет кафе, – усмехнулась Люба.

Кое-какие кафе в окрестностях уже, конечно, были – появились в перестройку. Но чтобы хоть одно из них было открыто в шесть утра, не стоило и мечтать.

– Но тогда где же… – начал Бернхард Менцель.

– Кофе будем пить у меня дома.

– О! – воскликнул он. – Это будет мне очень неловко!

– Почему? Сами же удивлялись, почему нельзя за чашкой кофе посидеть.

– Но домой… О, это слишком беспокойно для вас!

– Странные вы люди, – пожала плечами Люба. – То вроде без комплексов, то из-за ерунды церемонничаете.

– Я не хотел принуждать вас, чтобы вы приглашали меня к себе домой. – Он сокрушенно покачал головой. – Это не ерунда.

Вместо ответа Люба распахнула дверь и выжидающе взглянула на Бернхарда Менцеля. Он благодарно кивнул.

– Только лифт сломался, – предупредила она, когда вошли в подъезд. – Нам на пятый этаж.

– Это ничего. Я много хожу пешком у себя дома.

– Тоже лифт ломается?

– Нет, я хожу по прямой земле. Или по горам. Там, где стоит мой дом. И еще еду на велосипеде через лес.

Все это он рассказывал, пока поднимались по лестнице. Шаги гулко отдавались под высоким потолком.

– Да, теперь я уверен, что ваш дом строили несколько раз, – сказал Бернхард Менцель, когда дошли до пятого этажа. – Вон там, вы замечаете? Лестница на следующий этаж отличается от тех, которые мы прошли.

– Ну да, сначала этажей меньше было, – кивнула Люба, останавливаясь перед своей дверью. – Только очень давно, я не родилась еще. Этот дом в двадцать седьмом году построили. Возле подъезда табличка висит, видели? Дом сотрудников Госстраха. На крыше тогда солярий был и розарий даже.

Про солярий и розарий на мемориальной табличке написано не было, про них рассказывала Кирина бабушка, которую выгуливала на этой крыше няня, пока ее отец трудился в Госстрахе.

Тенета были, наверное, самыми старинными жильцами дома на углу Малой Бронной и Спиридоньевского. Ангелина Константиновна утверждала, что в их квартире живет домовой, который чудом уцелел с первоначальных времен. Все дети боялись домового, даже, кажется, Федор Ильич, а Люба не боялась, потому что в него не верила.

Ее мир с самого детства был внятен и, как та же Ангелина Константиновна говорила, стоял на твердых основах.

Она открыла дверь квартиры и пригласила:

– Проходите, только тихо. Вон туда, в кухню. В комнате мама спит.

– Но зачем вы, Люба!.. – шепотом воскликнул Бернхард Менцель и отшатнулся от порога. – Зачем так неудобно для вашей мамы?

– Проходите, раз зову. – Она взяла его за руку и почти втащила с лестничной площадки. – Между кухней и комнатой коридор еще, а стены у нас тут такие, что хоть песни пой.

В квартиру Бернхард Менцель вошел на цыпочках. Его виноватый вид усугублялся тем, что он со своим немаленьким ростом заполнил всю кухню, очень как раз таки маленькую.

Когда пять лет назад жильцы дружно взялись превращать коммуналки в отдельные квартиры, Любина мама в этом многосложном процессе не участвовала: не из тех она была, кто умеет чего-то для себя добиться, и даже не из тех, кто этого хотя бы хочет. Но ведь не мог же произойти такой абсурд, чтобы у всех жильцов получились отдельные квартиры, а у нее одной осталась коммунальная. Так что все образовалось и без маминого желания, просто по логике вещей. Правда, кухня в доставшейся им с Любой квартире выгородилась такая, что два человека помещались в ней с трудом, да и то если один сидел, а другой стоял. Но тут уж удивляться не приходилось: без житейского напора получить хоромы – это было бы уже за гранью всякой логики.

– Вот сюда садитесь, – распорядилась Люба, указывая на табуретку в углу у стола. – И начинайте кофе молоть.

Бернхард Менцель уселся на указанную табуретку и принял у нее из рук металлическую трубку – грузинскую кофейную мельницу, которую лет пятнадцать назад подарили маме Иваровские. У мамы с юности было низкое давление, и кофе она пила не столько по пристрастию, сколько по необходимости.

– Вы мелите, – сказала Люба, – и рассказывайте. А я воду поставлю кипятиться.

– Но что я должен рассказать?

– Ну, вы же про Шварцвальд хотели? Про него и рассказывайте. У вас там лес и горы, я так поняла?

– Да, – кивнул он. – Шварцвальд по-русски будет Черный Лес. Мой дом стоит на горе, и течет вода, и это очень красивый ручей, почти река. И есть косули. Они приходят из леса прямо к моему дому.

Бернхард Менцель крутил металлическую трубку – он сразу, без объяснений, разобрался, как с нею обходиться, – и смотрел на Любу. Кухню заполнял запах свежесмолотого кофе, и это каким-то необъяснимым образом соединялось, а вернее, совпадало с его рассказом про дом на горе и про лесных косуль, и даже шум воды, закипающей в медной турке, напоминал шум ручья.

– Но ведь вы врач. Кого же вы в лесу лечите? – спросила Люба. – Косуль?

Ей почему-то стало не по себе от идилличности происходящего – не в шварцвальдском лесу, а здесь, у нее в кухне. Неловко ей было чувствовать на себе взгляд Бернхарда Менцеля, хотя и непонятно, в чем тут неловкость.

– О, конечно, не косуль. Ведь я не ветеринарный врач, – ответил он. – Но я сорок минут еду до Фрайбурга, и там находится моя клиника. Это город, в котором есть университет, очень старый в Германии. Илья Кузнецов не один раз приезжал туда в командировку, он знает.

При упоминании этой фамилии Любе сразу же вспомнилось все, что ненадолго заслонилось в ее сознании Бернхардом Менцелем, – свадьба, поцелуй под крики «горько!», большая Федорова ладонь на Вариной нежной щеке, – и все неловкости, все неясности, которые она только что чувствовала в разговоре с этим вежливым немцем, сменились другим чувством, очень даже ясным: досадой.

Как глупо, как бессмысленно закончился большущий кусок ее жизни! И, главное, как ей жить дальше, вот же что непонятно.

«А как захочу, так и буду! – с этой сильной, ясной досадой подумала она. – Ни на кого больше оглядываться не стану. У всех своя жизнь, ну и у меня своя будет».

Только теперь она поняла: до сих пор ее жизнь так была осенена жизнями чужими, что, можно считать, полностью из них состояла. Федина покровительствующая сила, Сашкина красота и талант, Кирина ученая бестолковость, насмешливая мудрость Ангелины Константиновны Тенеты, снисходительная забота Кузнецовых и Иваровских – вот что такое была ее жизнь. И даже когда она шила, например, сногсшибательный наряд для какой-нибудь театральной знаменитости, даже тогда все это стояло за нею, и каждый стежок, который она делала, определялся теми представлениями о красоте, вкусе и правильном порядке, которые она усвоила в этом плотном облаке чужих жизней.

А теперь это должно закончиться. Теперь жизнь у нее будет своя. И хорошо, что Федор женился, – ей нужен был очень сильный удар разочарования, чтобы осознать свою ото всех отдельность.

– Что с вами, Люба? – спросил Бернхард Менцель. – У вас произошло нехорошее?

Его голос прозвучал без малейшего оттенка любопытства, но с такой тревогой и с таким искренним сочувствием, что Люба удивилась. С чего бы ему о ней тревожиться, если час назад они знать друг друга не знали? Да и сейчас не знают, собственно.

Но он говорил именно так, как говорил; в его сочувствии невозможно было ошибиться.

– Ничего у меня не произошло. – Люба сама расслышала, как предательски дрогнул ее голос, словно возражая смыслу произносимых слов. И, всхлипнув, повторила: – Н-ничего…

Но тут в носу у нее защипало, и слезы, неожиданные, в самом деле предательские слезы как по трубам поднялись откуда-то из живота, и сразу же перелились через края этих труб, и хлынули вниз, по щекам, по губам, по подбородку. Не могла она их сдержать, вот ведь странность какая! Никогда с ней такого не было.

Можно было ожидать, что при виде ее бурных и совершенно неожиданных рыданий Бернхард Менцель всполошится, растеряется, начнет бестолково метаться, хотя где тут метаться-то, кухня с пятачок…

Но ничего подобного он делать не стал.

Он поднялся с табуретки, взял за руку стоящую у плиты Любу, благо для этого ему ни шагу сделать не пришлось, и, притянув к себе, поцеловал.

Это было так неожиданно, что она даже плакать перестала.

Он был совсем отдельный от нее, он был из совершенно другого мира, и не потому что из Германии, а потому что не имел с нею ни единой точки соприкосновения – ничто их не соединяло, ничто!

Но в его поцелуе не было ничего для нее чужого и чуждого. Его поцелуй утешал, успокаивал и… И еще он нес в себе что-то почти знакомое – почти то же, что до сих пор связывалось в Любином сознании только с Федором.

Это было физическое возбуждение. Не такое, от которого у нее взрывалось все тело и темнело в глазах, – именно так это бывало, стоило ей только посмотреть на Федора. Нет, сейчас все, конечно, было не так… Но было же! Люба почувствовала, как внутри у нее разливается что-то горячее, течет по всем жилам, приливает к голове и к губам тоже приливает, и от этого поцелуй становится таким сладким, что хоть не прерывайся он никогда.

Бернхард Менцель прижал ее к себе чуть покрепче – осторожно прижал, словно спрашивая: можно ли? Да, – сказала она ответным движением, которого он не мог не почувствовать. Он и почувствовал – прижал ее к себе совсем крепко и стал покрывать короткими сильными поцелуями ее лицо и шею. Возбуждение, которое при первом его прикосновении она лишь едва почувствовала, сразу же сделалось острее, резче.

«Я его хочу, – откидывая голову, чтобы ему удобнее было целовать ее так, как он хочет, подумала Люба. – У меня никого нет. А он есть. И он меня притягивает. Как магнит. Я страшно его хочу!»

Впервые в жизни ее желание было таким телесным, таким простым. И таким осуществимым.

Да, осуществимым оно было точно: Бернхард Менцель уже расстегивал молнию у нее на спине. Молния была длинная, и если бы он расстегнул ее до конца, то платье, под которым на ней ничего не было, сразу же упало бы к Любиным ногам.

Она быстро коснулась его руки, коротко сжала.

– Это слишком сразу? – спросил он. Его голос звучал взволнованно. – Но мне показалось, ты тоже будешь не против.

– Тебе не показалось, – сказала Люба. Ее голос звучал спокойно, хотя желание не ослабевало. – Я только посмотрю, не проснулась ли мама.

Люба высвободилась из его рук и вышла из кухни. Конечно, надо было убедиться, что мама спит, и запереть кухонную дверь изнутри – все двери в доме запирались, длинные старинные ключи торчали в каждой замочной скважине. Но кроме этого, Люба хотела убедиться в том, что ее желание не окажется таким же мимолетным, как неожиданным, что оно не пройдет сразу, как только она высвободится из объятий Бернхарда Менцеля.

Она и вышла из кухни с тем, чтобы это проверить.

Коридор, отделяющий кухню от комнаты, был даже не коридором, а таким же тесным пятачком, как и сама кухня. Собственно, кухня и была раньше куском коридора, а вся квартира представляла собою кургузый хвостик, отделенный стенкой от большой коммуналки, комнаты в которой ее жильцы дружно или не слишком, но продали одному соседу, сумевшему разбогатеть от первого же щелчка свободы. Сначала он собирался и Любе с мамой взамен их тупиковой комнатки купить квартиру где-нибудь в Жулебине, но потом рассудил, что дешевле и быстрее отделить их стенкой и подмазать кого следует в домоуправлении, чтобы этот аппендикс стал считаться полноценным жильем.

За те секунды, которые понадобились Любе, чтобы перейти пятачковый коридор, ничего не изменилось – желание по-прежнему пульсировало в ней, и градус его не понижался.

Она прислушивалась к себе и радовалась, что это так. Приоткрыв дверь в комнату, она подумала: «Глупо не иметь мужчины в двадцать два года. Глупо жить фантазиями, да еще сексуальными, их надо осуществлять. Тем более когда самой этого хочется».

Она не удивлялась жесткости своих мыслей. Они у нее никогда другими и не были, а теперь она вдобавок убедилась, что эта жесткость, а может, просто ясность, присущая ей с детства, не мешает быть самой обыкновенной женщиной – не мешает естественным женским желаниям.

Сознавать это было очень приятно. Любе надоело чувствовать себя никому не нужной, а значит, и неполноценной.

Она осторожно приоткрыла дверь в комнату. Сон у мамы был чуткий, и вполне возможно, что она давно уже проснулась. Это Любу, впрочем, не смущало – надо просто сказать маме, чтобы не выходила в кухню, и можно не сомневаться, что она не задаст ни одного вопроса.

Мамина кровать была застелена клетчатым югославским пледом – ее любимым, хотя и вытертым уже до просветов между нитками; его подарили ей когда-то на тридцатилетие Иваровские.

«Ничего себе! – подумала Люба. – Где это она ночует?»

Но ни удивляться, ни обдумывать эту загадку сейчас совсем не хотелось. Не до того ей было сейчас! Руки Бернхарда Менцеля – Люба вдруг вспомнила и только теперь, в воспоминании, заметила, что они у него мускулистые от плеч до самых запястий, – представились ей так живо, что мурашки пробежали по телу.

Не прикрыв дверь, она поскорее повернула обратно. Все складывается так, будто нарочно для них выдумано. Им нет нужды тесниться в кухне. Сейчас она запрет входную дверь, и они пойдут в комнату, на кровать. И она не она будет, если не станет им на этой кровати так хорошо, как никому никогда не бывало в жизни!

Глава 9

Нора проснулась, как только Жаннетта открыла дверь в квартиру. И сразу же услышала, что дочка пришла не одна. И мужской голос тоже услышала сразу, хотя он звучал совсем тихо, и сразу же поняла, что мужчина незнакомый.

Это заставило ее замереть. Жаннетта была не из тех, кто водит в дом случайных мужчин, а неслучайных у нее не было, и Нора не знала даже, радоваться этому или печалиться. Собственный опыт отношений с мужчинами ничего не мог ей подсказать, потому что был мал и безрадостен.

Голоса были слышны не дольше минуты, потом смолкли: Жаннетта и ее мужчина ушли в кухню. Да, ее мужчина; Нора и сама не знала, почему это вдруг стало ей понятно.

Она села на кровати, тихо, стараясь ни одной пружиной не скрипнуть, опустила ноги на пол. Она следила за каждым своим движением, хотя знала, что сквозь стены старого дома не проникает из комнаты в кухню ни единый звук.

Что-то решалось в жизни ее дочери. Нора не хотела мешать.

Она быстро и бесшумно застелила кровать – нехорошо, если войдут в комнату и увидят разобранную постель, – оделась, вышла в коридор. Она волновалась так, словно ее дочь выходила замуж, и, как ни ругала себя дурой за это волнение, ничего не могла с собою поделать.

Проходя – да что там проходя, пухом скользя! – мимо кухни, Нора прислушалась. Голоса звучали ровно. В них не было ничего такого, что могло бы ее насторожить. Правильно, что она уходит: этого мужчины Жаннетте бояться не надо. Почему так думает, Нора объяснить не могла, но первоначальная ее тревога улеглась за то время, что она открывала входную дверь.

Каким солнечным, каким ясным было утро!

«Как в Сибири у нас».

Нора усмехнулась. Сколько она уже в Москве, двадцать два года? Да и не в годах дело – вообще ведь не с чего ей говорить про Сибирь «у нас». Но нет, все еще проскакивает, обычно при мысли о природе и погоде. Правда, в последнее время все реже. Видно, все ее чувства тускнеют, вот и воспоминания робкой юности – тоже.

Впрочем, сегодня чувства ее были не тусклы, а наоборот – пронзительны, как холодный октябрьский воздух.

Нора прошла по Спиридоньевскому, повернула направо, налево… На минуту ей показалось, что она заблудилась в переулках вокруг Малой Бронной. Но, конечно, этого быть не могло. Она знала эти улицы, эти переулки лучше, чем собственную жизнь. Да они и были ее жизнью. А до них ничего не было. Ничего!

Всю зиму Нора провела будто в горячке. Щеки пылали, в голове пульсировали раскаленные клубки, губы стали сухие, как песок в пустыне.

«Да откуда мне знать, какой там песок? – подумала она, облизывая губы. – Никогда я в пустыне не была, а тут у нас только снег кругом».

Нора шла по тропинке между высокими, до плеч громоздящимися сугробами, и ей казалось, тропинка вытаяла от того, что у нее горячее тело.

Оно, ее тело, стало ей словно чужое. Оно теперь не принадлежало ей, вернее, не ей принадлежало. Мужчина, непонятный и властный, стал его хозяином. Нора с трепетом ждала каждого появления этого мужчины, а когда он появлялся, то трепет не проходил, а только сильнее становился. Она робела его, это она понимала, но чувствовала к нему и что-то еще, а как называется это «еще», не знала. И спросить было не у кого.

Приходил он часто, почти каждую ночь, но днем, если встречались в школе или в поселке, держался так, будто ничего меж ними и нету: был приветлив и спокоен, равнодушен даже. Очень не сходилось это его дневное равнодушие с тем, что делал он с нею ночами! Когда он уходил, у нее после него даже кости ныли, а кожа и вовсе горела огнем.

Да и вся Нора огнем горела, и ночью, и днем тоже. Даже он заметил, Петр Васильевич.

– Не простыла? – спросил он однажды, неторопливо одеваясь. – Вроде как горишь вся, и губы вон растрескались. Продуло тебя, может?

– Нет, ничего.

Она сидела на кровати, натянув ночную сорочку на колени, и смотрела, как он одевается, как говорит – провожала взглядом его руки, губы.

– Чего ты? – заметив ее взгляд, удивленно спросил он.

Лампу не зажигали, только месяц освещал комнату, а месяц был молодой, тоненький, и странно, что Петр Васильевич заметил при его слабом свете, как она на него смотрит.

– Нет, ничего, – повторила Нора.

– Так простыла, может?

– Я здоровая.

– Это да. Вам, сибирякам, не с чего тут болеть.

Он усмехнулся. Взлетел вверх край его темной изогнутой брови. Такие брови собольими называют – где-то слыхала.

Петр Васильевич вдруг шагнул к кровати, взял Нору за подбородок и, приподняв ее лицо, строго посмотрел в глаза.

– Смотри, люблюха, – сказал он.

– Что смотреть? – пролепетала Нора.

Она не поняла ни вопроса его, ни испытующего взгляда и испугалась своего непонимания.

– Сама должна понимать.

Он опустил руку, застегнул последнюю пуговицу на рубашке, пошел к двери. Нора вздохнула с облегчением. Петр Васильевич никогда не целовал ее на прощание, да и при встрече не целовал. Казаки суровые, он сам говорил. Зато как полюбят, он говорил, так все косточки заломит. У нее косточки и ломило после его любви, это правда.

Закрылась за ним входная дверь. Нора слезла с кровати, пошла запереть.

В сенях привстала на цыпочки, глянула в маленькое окошко.

Он шел, освещенный ясным молодым месяцем, шел по сверкающему снегу прочь не оглядываясь, такой высокий, такой ладный и видный! Как может быть, что он – и вдруг с нею? Что в ней могло его привлечь?

От этих мыслей щеки у Норы запылали еще жарче. И тут же она вспомнила его суровое «смотри, люблюха», и ей стало не по себе. Что у него было на уме, когда он это говорил? До чего ж непонятные они, мужчины! Только с виду на женщин похожи – руки, ноги, голова… Тут Нора некстати вспомнила, чем мужчины не похожи на женщин «с виду», и застыдилась вконец.

Хотела ли она его вот этим своим пылающим телом, хотела ли так, как – точно знала – он ее хочет? Ох, навряд ли… В ее тяге к нему мало было телесного. Но что же тогда? Нора не знала.

В такой вот неясности, телесной и душевной, в горячей и однообразной ночной тревоге провела она зиму.

Весна же принесла неожиданную перемену: Петр Васильевич позвал Нору на свидание. На самое настоящее, над рекою, как в песне поется.

Он сказал ей об этом утром, когда она мыла коридор. Своих занятий Петр Васильевич не оставил – Нора уже знала, что он окончил музыкальную школу, а когда учился в Ростовском пединституте, то участвовал в самодеятельности, – и посвящал пению каждое утро перед уроками. А Норе по утрам и раньше случалось прибираться, если она не успевала это сделать с вечера. Теперь же она каждый день наладилась убирать половину школы вечером, а половину следующим утром, как раз в то время, когда Петр Васильевич пел.

Если бы ее спросили, когда она более всего счастлива с ним, то она без раздумий назвала бы эти утренние часы. И даже не часы, а всего один час перед уроками, когда она неподвижно стояла под закрытой дверью физкабинета и со звенящим сердцем слушала, как он поет. Вот в этот час не знала она ни сомнений, ни тревоги на его счет – так сладко и радостно смешивались в его голосе сила и нежность, только сила и нежность, больше ничего.

Коридор потом приходилось домывать второпях, но это было Норе нипочем. Не зря завхоз Трифоныч говорил, что она родилась на белый свет поломойкой, чисто бульдозер какой, молодец, девка. Что ей стоит на скорую руку коридор помыть! А песни… Да, песни она слушала замерев и арии тоже.

В такой вот восхищенной неподвижности застал ее Петр Васильевич, неожиданно распахнув дверь, под которой она стояла в коридоре.

– Слушаешь? – спросил он.

Глаза его блестели так весело, так любовно и молодо, что Нора задохнулась счастьем.

– Ага, – кивнула она.

– Нравится?

– Да!

– А по мне как, соскучилась?

На этот вопрос потруднее было ответить. Петр Васильевич не был у нее уже неделю, и Норе хотелось побыть с ним наедине, в полумраке, в общей их свободе. Но стоило ей представить, как это будет, и ее охватывало странное чувство. Это не была ни тоска, ни страсть – это было ощущение невозможности. Да, вот что! Нора изумилась, неожиданно догадавшись, как это назвать.

Невозможность чего-то огромного, главного, чего хватило бы на целую жизнь, была связана с Петром Васильевичем. Почему именно с ним, что это такое вообще, Нора не знала.

– Не соскучилась, значит? – переспросил Петр Васильевич.

Ей показалось, что в глазах его сверкнул какой-то новый, недобрый огонек.

– Соскучилась, – поспешно кивнула она.

– Ну так, может, придешь ко мне сегодня?

– Куда? – опешила Нора.

Жилплощадь от колхоза он еще не получил, жил на постое у бабки Семенихи, это она знала. Так куда же ее зовет?

– На свидание, – усмехнулся Петр Васильевич. – Никогда, что ли, по свиданкам не бегала?

Бегала, конечно. В школе, когда еще была девчонкой, а мальчишки были мальчишками. Но то время оказалось недолгим. Мальчишки выросли и про свидания, ограничивающиеся одними поцелуями, стали говорить: «Все равно что и не погулял». А Норе казалось, что и поцелуи – это слишком много, и губ своих ей было жалко для чужих людей. Так ее свидания и сошли на нет.

Но рассказывать про такие глупости Петру Васильевичу было стыдно.

– А… куда мне прийти? – спросила Нора.

Петр Васильевич расхохотался – всласть, как всегда, когда ему бывало хорошо; а когда ему бывает хорошо, Нора уже знала.

– Вот это девка! – сказал он, утирая веселые слезы. – Партия сказала: «Надо», комсомол ответил: «Есть!»

Он похлопал Нору по плечу и на мгновение задержал на нем свою руку, тихонько сжал пальцы. Первое движение было снисходительно-небрежным, а второе – полным особой, мужской ласки. От их соединения Нора почувствовала растерянность и радость.

– К речке приходи, – сказал он, опуская руку. – Под утес, знаешь?

Она кивнула – конечно, знаю, – и спросила:

– Как стемнеет?

– Зачем – как стемнеет? – улыбнулся он. – Выходной же завтра, работы нет. Погуляем, окрестностями полюбуемся. Я и природы вашей толком не видал еще. То снег лежал, то времени не было. А красивая, говорят. Покажешь?

Нора опять кивнула. Надо же, она и не думала, что его может интересовать природа. Не такой он человек. Хотя – разве она знает, какой он человек? Загадка он для нее, был и, несмотря ни на что, остается.

Глава 10

Река Каменка, по которой назвали поселок, текла неблизко. Надо было, выйдя за околицу, пройти через поле, потом через распадок, потом через лес.

Когда Нора вышла к реке, Петр Васильевич был уже на месте – сидел на большом валуне под утесом и смотрел, как белым ключом кипит у его ног шальная весенняя вода.

– Опоздала я, простите! – запыхавшись, проговорила Нора.

Она не могла называть его на «ты». «Разве я тебе чужой?» – спросил он однажды, и она чуть не ответила «да». Он в самом деле был ей чужой, хотя она знала его всем телом и все его тело знала. Он был ей тайна за семью печатями.

К «выканью» ее он привык и больше про это не спрашивал.

– За что – простите? – усмехнулся Петр Васильевич. – Ты же не полковник, девушка молодая, не грех и опоздать. Эх, люблюха! В городах такие, как ты, разве так живут?

– А почему вы меня люблюхой зовете? – спросила Нора.

Она давно собиралась об этом спросить и вот сейчас вдруг вспомнила.

– Так ведь любишь ты меня, – пожал он плечами. – Или нет?

Нора поспешно кивнула. Не объяснять же ему!.. Тут и сама не разберешься, что у тебя там внутри к чему, куда уж мужчине растолковать.

– А как в городах такие, как я, живут? – спросила она, присаживаясь на другой валун, гораздо поменьше. – Какое отличие?

Этот валун лежал рядом с тем, на котором сидел Петр Васильевич, и получилось, что Нора села у его ног.

– Что комфортабельнее – газ, центральное отопление, вода горячая, прачечные всякие, химчистки – это одно. Но не только.

– А что еще?

Она смотрела на него снизу вверх с жадным интересом. Он ведь столько всего на свете видел! Даже в Африке бывал, когда срочную служил на флоте. А ей навряд ли доведется увидеть что-нибудь, кроме вот этих лесных окрестностей, в которые ее неизвестно откуда забросила судьба.

– В городах люди себе цену знают, – ответил Петр Васильевич. – Высоко себя держат. Особенно такие, как ты.

– Как я?.. – задумчиво проговорила Нора. – Да разве во мне что особенное?

– Так ведь красивая ты, – спокойно, как об очевидном, сказал он. – Будто ножницами тебя вырезали. В Сочи на набережной умельцы сидят – за пять минут кого хочешь из черной бумаги вырезают. Портрет-силуэт. Похоже получается, только тоненько очень. Так-то, в жизни, человек погрубее. Ну а ты и в жизни из тонкого материала сделана.

– Вы скажете!..

Нора даже покраснела от смущения. Он редко говорил что-нибудь о ней, за три месяца, что они любились, во второй раз всего, но уж когда говорил, то вот такое – необычное.

– Что есть, то и говорю. К тому же не стерва ты, тоже плюс. Ваша сестра, знаешь ли… Ты книжку про Манон Леско читала?

Про Манон Леско Нора не читала. С книгами у нее вообще отношения не складывались. У тети Вали ни одной книги не было, поэтому почитать их, когда была маленькая, Норе не пришлось. Когда немного подросла, то книги, конечно, можно было взять в библиотеке. Но днем читать их все равно было некогда: при вечно пьяной тете Вале приходилось раздобывать, что поесть, что надеть, чем комнату протопить – помогать себе вырасти, а ей от пьянки не помереть. Вечерами же тетя Валя свет не зажигала – считала, что нечего деньги жечь, ночью спать надо, для делов белый день даден, а книжки и не дело никакое. Так что в детстве книги Нору обошли. А когда повзрослела…

Учительница литературы была на всю школу одна, злая и скучная, и вечно рассказывала про какие-нибудь революционные задачи, даже когда проходили Лермонтова, хотя при нем ведь никакой революции и помину не было. Ее уроки Нора воспринимала как кару небесную, когда же пыталась читать самостоятельно, то все, что написано в книгах, представлялось ей какой-то тусклой пеленой, скрывающей настоящую жизнь. Она не умела пробиться сквозь эту пелену, и смысл книг оставался для нее темен.

Да и времени у нее на книги было не так уж много: в школе каждый день дым коромыслом, и так-то не наубираешься, да еще то директор, то завуч, то завхоз норовят какое-нибудь отдельное поручение дать, и ведь не откажешь… К вечеру Нора, бывало, без сил валилась у себя во флигеле на кровать – не до книжек.

– Была такая дамочка, – бросив на Норино смущенное лицо догадливый взгляд, сказал Петр Васильевич. – Во Франции в старину жила. Всем стервам была стерва! Мужиками вертела как хотела. Я, как на баб смотрю, так в каждой кусочек Манон Леско этой вижу. Кроме тебя…

С этими словами он поднялся со своего валуна и за плечи поднял Нору. Она неловко подвернула ногу, но не вскрикнула – что зря кричать? – а поскорее обняла его за шею, и нога выправилась.

– Подарок ты, – негромко произнес Петр Васильевич. Его голос почти слился с шумом воды, но Нора расслышала. – Кому достанешься?

Она чуть было не сказала, что ведь уже досталась – ему, но промолчала. Отчасти потому, что говорить такие вещи стеснялась и это было между ними не принято, отчасти же просто потому, что он поцеловал ее в губы, и она задохнулась его поцелуем.

Поцелуй у него сегодня получился какой-то особенный. Мужская сила, нетерпение и всегда-то сказывались в нем. Но нынче… Он целовал ее так, что губы у нее вспухали прямо под его губами.

– Ох, раззадорила ты меня! – Оторвавшись от ее губ, он покрутил головой, тяжело дыша и глядя на Нору туманными глазами. – Две недели не ходил, думал, все уже. Так ведь нет! Главное, чем раззадорила-то? Покладистая, сама в руки идешь. Никакого ведь нет в тебе задору! А вот поди ж ты… Одна причина – люблюха, больше взять тебе меня было нечем. А крошечка от Манон Леско тебе бы не повредила!

Петр Васильевич подмигнул, улыбнулся. Туман улетел из его глаз.

– Какая… – начала было Нора.

Она хотела спросить, какая же крошечка этой самой Манон Леско ей требуется, но он не дал спросить.

– А и ладно! – махнул рукой Петр Васильевич. – Может, и хорошо, что такая у меня к тебе тяга. Как раз и отгуляемся, пока… – Он не договорил, снова поцеловал Нору и нетерпеливо сказал: – Давай-ка куртку расстелем. Земля холодная еще.

Что она все-таки замерзла, даже на его расстеленной куртке, Нора поняла, только когда он уже застегивал штаны, стоя над нею. Хоть весна в этом году выдалась ранняя, теплая, хоть речка и скинула лед уже в апреле, так ведь речка с гор течет, бурная, быстрая, а Нора не бурная, а самая обыкновенная, и на голой весенней земле застыла так, что ни спины не чуяла, ни ног.

Однако пока была под ним, то не замечала холода. Он был твердый, тяжелый, как камень-валун, но при том горячий, будто его в огне раскалили. Одно слово, казак.

«Надо посмотреть, что за Манон Леско такая», – думала Нора, застегивая блузку и со смущением замечая, как проступают у нее на груди красно-синие следы от его губ.

Хорошо, что застежка глухая, до горла, а то как бы она ходила такая?

– Ну, пошли природу вашу смотреть! – весело сказал Петр Васильевич. – Вон она у вас какая! Глаз отдыхает, и сердце радуется.

Нора поднялась с земли, и они пошли вдоль берега Каменки. Мелкая галька хрустела у них под ногами – на берегу целая россыпь была намыта рекою, – и в алом свете закатного солнца казалось, что идут они по сверкающим драгоценным камням.

Петр Васильевич присел, зачерпнул полную горсть мокрых камешков.

– Смотри-ка, – сказал он. – Ведь это опалы. Из таких в Индии перстни делают. А вот агаты. Видишь, рисунок какой? Марсианские камни.

– Почему марсианские? – не поняла Нора.

За свою жизнь она видела все эти камешки тысячи раз, когда ходила на речку полоскать белье. Красивые, конечно. Но все-таки самые обыкновенные.

– А вот посмотри. – Петр Васильевич провел пальцем по плоскому, отшлифованному водой камню. – Посмотри, рисунок какой. Горы, реки, кратеры… Марс! Или Венера. Не земной, во всяком случае, пейзаж. А на этом – земной. – Он указал на другой камень, лежащий у него на ладони. – Вот дерево ветки раскинуло, вот трава под ним стелется. Неужели никогда не замечала?

Никогда она всего этого не замечала. Не до этого ей было в той жизни, частью которой она была. Или не была, а стала когда-то, в покрытые мраком бессознания времена? Как бы там ни было – не до этого.

Но теперь, когда он рассказывал обо всем этом, когда касался пальцами рисунков на камнях, Нора ясно видела и еще яснее чувствовала их красоту и загадочность. И сердце у нее замирало. Это было сродни тому, что чувствовала она, когда он пел. Это было в нем, было такой же его частью, как грубая и властная сила его желания, как изогнутый рисунок собольих бровей и каменная тяжесть тела. И вот этим – волшебными тонами голоса, который ласкает и нежит, взглядом, который видит в рисунке камней то, чего она не видит, – всем этим он держал ее крепче, чем силой тела и властью воли.

Они прошли по кромке леса – далеко в тайгу не заходили, там и заблудиться недолго, даже Норе, хотя она здешние места с закрытыми глазами знает, – потом вернулись к берегу и, сидя на валунах, смотрели, как сумерки сходят на стремительную речную воду, словно усмиряя ее, и скалы над берегом делаются темными, даже на взгляд холодными.

– Спойте, Петр Васильевич, – попросила Нора.

Это вырвалось у нее как-то внезапно, для самой себя неожиданно – она ведь никогда ни о чем его не просила. Но, наверное, холод и мрак над весенней рекою так тяжелы были сердцу, что невольно высказалась эта просьба.

– Что тебе спеть? – не удивившись, спросил он.

– Про ветер за занавесочкой.

Нора ни разу не могла уловить, когда он начинает петь. Его голос как будто был всегда, и просто она вдруг начинала его слышать, и не слышать даже, а чувствовать.

Он сгустился, как сумерки, его голос над рекой, и вместе с ним, вместе со словами, которые он откуда-то принес в эти суровые места, где судьба повелела ей жить, входило в Норину душу что-то такое, чего на белом свете нет и, видно, быть не может:

Ветер занавесочку

Тихонько шевелит,

А милый под окошечком

С другою говорит.

Времечко – час двенадцатый.

Разлука нам дана.

Все люди спят, спокойно спят,

Лишь я не сплю одна…

Любовь была в его голосе, и печаль была, и все это было пронзительно, чисто, единственно, все сливалось с тревожными весенними токами, которыми был пронизан воздух, и улетало в пространство, где был Марс, и Венера была, и все загадочные неземные пейзажи, которые он разглядел на каменной россыпи у реки…

– Дура ты, Люблюха, – сказал Петр Васильевич, когда слова и звуки окончательно стихли в темноте, в которую полностью погрузились окрестности. – Да и я не умнее оказался.

– Почему?

Эти слова словно ударили Нору, даже слезы из глаз брызнули. Хорошо, что в темноте он не мог этого разглядеть.

– Потому что не по тебе все это. Песни эти… Зачем они тебе, здесь-то? – Несмотря на темноту, заметно было, как он взмахнул рукой, обводя ею вокруг. – Мало что испортил тебя, так еще и из жизни выбил.

Он сказал об этом спокойно, без сожаления и раскаяния. Да и в чем бы ему раскаиваться?

«Сучка не захочет, кобель не вскочит», – это Нора с детства от тети Вали слышала.

Ну и ей раскаиваться не в чем. Если б не дала ему, как только он захотел, то и нынешнего счастья, вот этого, когда летел над рекой его голос, не было бы. А что это настоящее счастье и есть, Нора не сомневалась.

– Пойдем. – Петр Васильевич снял руку с ее плеча и поднялся. – Зябко стало.

«Последний раз он сегодня со мной», – подумала Нора.

Эта мысль не имела объяснения. Но была в ее сознании так же отчетлива, как в теле – память о его теле.

Они пошли от реки прочь, чуть поодаль друг от друга, и ветер провожал их легко, чуть слышно, и это был тот же самый ветер, который развевал придуманную, всего лишь спетую, но непреложно существующую в мире занавесочку.

Глава 11

– Ты очень сексуальная, Люба.

– Да? Вот не знала.

– Ты можешь поверить мне. Когда я снял с тебя платье, то сразу понял: ты более сексуальная, чем Шэрон Стоун.

Люба смутилась от этих слов. Конечно, она специально сшила узкое, как перчатка, платье и не надела под него белье именно в подражание Шэрон Стоун из «Основного инстинкта». Но все же как-то неловко, что он об этом догадался.

Хотя – что такого неловкого? Люба уже сообразила, что с Бернхардом Менцелем можно не испытывать никакой неловкости. Если бы он был русским, то его прямота выглядела бы, пожалуй, грубостью. Но он был немцем, и прямота его была просто прямотой. Природной и естественной.

Люба впервые понимала, что означает загадочное слово «ментальность», которое до сих пор казалось ей Киркиной ученой выдумкой.

– Я беспокоюсь, что мы с тобой не воспользовались презервативами, – сказал Бернхард Менцель. – Мне следовало о них позаботиться. Но я не думал, что у меня будет сексуальная связь в эти дни моей командировки.

Вообще-то Люба тоже опасалась, как бы чего не вышло от их нежданной-негаданной связи. Но забеременеть от случайного секса казалось ей такой глупостью, что она понадеялась, что этого просто быть не может.

– Не беспокойся, – усмехнулась она. – Как-нибудь пронесет. Если у тебя, конечно, СПИДа нет.

Люба спохватилась, что он, пожалуй, обидится. Но ему это и в голову не пришло.

– У меня нет заболеваний, которые передаются через секс, – сказал он.

Что и говорить, грубоватость немецкой ментальности с лихвой окупалась удобством общения.

– Слушай, а Бернхард Менцель – это имя или фамилия? – спросила Люба.

Надо же его как-то называть.

– Бернхард – имя, а Менцель – фамилия, – разъяснил он.

– А!..

Они помолчали. Им приятно было отдыхать после бурного секса, который у них так неожиданно приключился. Во всяком случае, Любе это точно было приятно – и секс, и отдых на руке у партнера, внезапного, но оказавшегося таким подходящим. Тем более что рука у него в самом деле была мускулистая; неудивительно, что она сразу обратила на это внимание. И лежать на такой руке было очень удобно.

«Прямо как под меня весь сделан, – подумала она, покосившись на Бернхарда. – Под меня заточен!»

Это наблюдение снова заставило ее смутиться, и от смущения она засмеялась.

– Тебе хорошо? – догадался Бернхард.

– Ага, – кивнула Люба. – Ты классный!

– Я думаю, что это было в ответ на тебя. Ты меня сильно возбудила.

– Ну, спасибо. А откуда ты так хорошо русский знаешь?

– Не так хорошо. Мой отец знает русский язык. Он хотел, чтобы я изучал. Я уважал его желание.

– Почему?

– Потому что оно было мне понятно.

Люба не поняла, что означают эти слова, но переспрашивать не стала. Какое ей дело до его отца?

А вот до него самого ей дело есть точно. Она снова скосила глаза, вгляделась в его профиль. Ничего такой, почти красивый. Глаза, правда, маловаты, зато нос прямо-таки римский. Но главное не в этом. Главное в том, что ей давно пора было иметь мужчину, и какая же она дура, что раньше не поняла такой простой вещи. То-то и злилась вечно непонятно на что, и топорщилась, как еж. Обычная сексуальная неудовлетворенность. А уж она-то черт знает чего вокруг этого накрутила. Чуть ли не о смысле жизни взялась раздумывать! Или о какой-то там заклятой своей, мучительной и несчастной любви.

Сейчас она никакой любви не чувствовала. Ни заклятой, ни несчастной. Мучений тем более помину не было – лежа затылком на твердой мускулатуре Бернхарда Менцеля, Люба чувствовала лишь приятное умиротворение в душе и теле.

Что только он с нею не вытворял всего каких-нибудь полчаса назад – Любе пришлось вспомнить все навыки, приобретенные на занятиях спортивными танцами, – а результатом этих акробатических этюдов оказался именно покой. Абсолютный! Сердце ее билось ровно, воображение не пылало, разум тоже, и мысли о Федоре впервые не казались раскаленными иглами, которые неизвестно зачем впиваются в мозг.

Да и не думала она сейчас о Федоре. Она думала о том, что удовлетворение ее все же не может считаться полным, потому что вскоре ей захочется повторить все сначала. На новый лад и с еще более высокой степенью развратности. Непременно захочется!

Чувствовать себя развратной было так весело, что Люба снова засмеялась.

– Люба, я хотел бы, чтобы мы с тобой через месяц занимались любовью уже в Германии, – сказал Бернхард.

Господи, ну как он может сейчас говорить о том, что будет через месяц? Одно слово, немец.

– Через месяц? – хмыкнула Люба. – А я вот не против заняться любовью прямо сейчас.

Словосочетание «заняться любовью», конечно, идиотское, ну и наплевать. Она выросла среди множества правильно сочетаемых слов, которые произносились умными людьми, – и что с того? Сделало это ее счастливой? Да ни капельки! Человек, которого она считала самым умным, относился к ней не с большей страстью, чем к какой-нибудь птичке, которая каждый день клюет зернышки у него под окошком, и женился на первой же смазливой дуре, попавшейся на его пути.

– Сейчас мы сделаем это обязательно! – засмеялся Бернхард.

Люба быстро перевернулась на живот и зазывно посмотрела на него через плечо. Она чувствовала, какое сильное, какое неукротимое желание горит в ее глазах. И пусть горит! Чего ради она должна себя окорачивать? У нее вон даже губы пересохли, так она его хочет.

Похоже, и Бернхард хотел ее не меньше. Он в мгновение ока навис над нею, обнял сверху всем телом; Люба спиной почувствовала его жар. Наверное, со стороны они были похожи на двух полных сил животных, каждое движение которых завораживает сторонний взгляд.

Впрочем, уже через минуту Люба даже помыслить не могла о каком-то там взгляде со стороны. Она любила Бернхарда так, как этого требовало все ее тело – какое-то новое, полностью преобразившееся с той самой минуты, как он снял с нее платье и провел ладонями по ее голым плечам, по груди, по бедрам… У него были желающие ладони, вот что. Он зажег ее своим желанием, зажег и преобразил, и не было уже возврата к ней прежней, холодной и острой, не было, и она была счастлива, что возврата нет!..

Она билась под ним, выгибала спину так, словно хотела вырваться из-под него, но на самом-то деле, конечно, не вырывалась, а только заводила его тем, что сначала прижималась спиной к его животу, а потом распластывалась под ним – заводила всеми своими изгибами, рывками, стонами. Да, и стонами тоже – Люба не могла их сдержать и не хотела, и они сопровождали каждое его новое движение у нее внутри, а движения его становились все резче, все сильнее, неудержимее по мере того, как возрастало его возбуждение.

Сама же она не чувствовала никакого физического возрастания – с той самой минуты, когда они соединились впервые, наслаждение ее сразу же стало острым, а вспышки света в закрытых глазах – яркими, ослепительными. В этих бешеных вспышках, в этих рвущих ее изнутри ударах чужого и желанного тела она готова была провести всю отведенную ей жизнь. Именно так – и не меньше!

Но это кончилось, понятно, не вместе с жизнью. Бернхард задергался над нею, вжался в ее спину всем телом, придавил ее к кровати, к сбившейся комком простыне. Из груди его вырывались при этом какие-то резкие, короткие звуки, а пальцы впивались в Любины плечи так, что в другой раз она, пожалуй, закричала бы от боли. Но сейчас был не другой раз. Совсем не другой!..

– Это было бешено! – Он перекатился на спину, лег рядом, тяжело дыша. – Ты фантастическая женщина.

– По-моему, ничего фантастического я не делала. – Люба еле наскребла в себе достаточно спокойствия для того, чтобы усмехнуться. – Что все, то и я.

– Не то же, что все, можешь мне поверить. У меня были женщины, и поэтому я знаю, что говорю. У тебя бешеный темперамент. Я думаю, что тебе нелегко ходить по улицам!

– Почему? – удивилась Люба.

– Ты вызываешь очень сильное сексуальное возбуждение у каждого мужчины, когда он идет тебе навстречу. Или следом за тобой. Я думаю, в Москве это является опасно.

– Ничего опасного, – хмыкнула Люба. – Во всяком случае, на улицах никто на меня не бросается.

Его комплименты были так же незамысловаты, как любовные приемы, и так же действенны: от того и от другого у Любы начинало приятно покалывать между ног и хотелось немедленно повторить и слова, и приемы сначала.

«А что? – весело подумала она. – Неплохо было бы в койке неделю-другую провести!»

Во всяком случае, это было бы явно не хуже, чем то, как проводила она до сих пор неделю за неделей своей жизни.

Но провести новым приятным образом не то что неделю, а даже один только сегодняшний день до вечера вряд ли было возможно. Непонятно, куда подевалась мама, но придет же когда-нибудь. Любе совсем не хотелось встречать ее в перевернутой вверх дном постели и тем более в компании голого мужчины.

– Люба, к сожалению, сейчас я должен уйти, – сказал Бернхард. – У меня через два часа начнется конференция, для которой я приехал в Москву.

«Золото, а не мужчина!» – подумала Люба.

Неизвестно, конечно, являлся ли Бернхард Менцель золотом, но, во всяком случае, за все время их недолгого и феерического общения от него не поступило ни единого неприятного сообщения. Вот и сейчас: стоило ей подумать, что пора его как-нибудь выпроваживать – пожалуйста, он уже и сам выражает правильное намерение.

– Надо так надо, – кивнула Люба. Но все же ей показалось, что это прозвучало слишком равнодушно, и она добавила: – Мне было с тобой хорошо.

Он поцеловал ее, встал с кровати и начал одеваться. Это почему-то удивило Любу. Не то, конечно, что он одевается, – ей показался каким-то неожиданным его поцелуй после того неистового, что весь прошлый час происходило между ними.

«Разве после этого целуются?» – подумала она.

Мысль была, конечно, совсем уж дурацкая, стыдно кому и сказать.

– Я понимаю, что тебя беспокоит, – сказал Бернхард.

Люба вздрогнула. Еще не хватало ему это понимать!

– Мое предложение кажется тебе слишком быстрым, – объяснил он.

– Какое предложение? – удивилась она.

– Чтобы ты приехала ко мне в Германию.

Хоть убей, она не помнила, чтобы он предлагал ей куда-нибудь приехать… А! Он же говорил, что хотел бы заняться с ней любовью в Германии. Но она вовсе не восприняла его слова как какое-то предложение – мало ли кто чего хочет! А он, оказывается…

– Я попрошу тебя, чтобы ты приехала ко мне в Германию, Люба, – повторил Бернхард. – Не надо думать, что мои слова были спонтанные.

– Я и не думаю, – пожала плечами Люба.

Она вообще не думала о его словах, ни о каких. Ей было хорошо, легко, и она радовалась изменениям, которые так неожиданно в ней произошли.

– Пожалуйста, напиши для меня твой адрес и фамилию, чтобы я мог присылать тебе приглашение для приезда. И твое отчество.

– Имя тоже написать? – усмехнулась Люба.

– Твое имя я знаю.

– Ты уверен?

Бернхард достал из кармана пиджака блокнот, открыл его и протянул ей. В другой руке он уже держал наготове ручку. Люба пожала плечами и написала через весь лист: Маланина Жаннетта Павловна.

– Спасибо, – сказал Бернхард, когда она вернула ему блокнот. – Я направлю приглашение сразу же, как только вернусь домой. Это будет завтра. Я вышлю экспресс-почтой, чтобы ты получила его быстро. – Он помолчал и добавил: – Но я все-таки не требую, чтобы ты приняла такое решение, которое хотел бы я. Это разумеется, что ты можешь делать так, как хочется тебе.

Объяснял он все слишком подробно и обстоятельно, но голос у него при этом был вполне человеческий. Неуверенные и едва ли не робкие интонации слышались в его голосе. Что-то дрогнуло от них в Любином сердце.

Она не ожидала от себя такой чувствительности. Очень уж просто, почти грубо выглядело все, что связывало ее с Бернхардом. Если вообще что-нибудь ее с ним связывало.

– Ты что, сегодня уезжаешь? – спросила она.

Ей хотелось скрыть свою необъяснимую сердечную дрожь от него, да и от себя тоже.

– Да. Сразу после конференции меня доставят в аэропорт.

Он был уже совсем одет и внимательно смотрел на Любу. Оттого, что глаза у него были небольшие, внимание почему-то казалось в них усиленным.

– Я очень хотел бы, чтобы ты приехала ко мне, Люба, – повторил Бернхард. – Очень!

Он вышел из комнаты быстрее, чем она успела встать с кровати. Ей показалось, он боится: вдруг она прямо сейчас скажет, что не приедет к нему?

«А разве приеду?» – подумала Люба.

Но размышлять об отвлеченных вещах она не любила и не умела. А приглашение Бернхарда Менцеля было сейчас делом именно что отвлеченным. Очень может быть, что он забудет о нем уже во время этой своей конференции. А уж как только вернется домой, то забудет почти наверняка. А если все-таки не забудет прямо в день возвращения, то все равно не захочет со всем этим возиться и, значит, забудет всего лишь на несколько дней позже.

Ну и какой же тогда смысл об этом раздумывать?

Тем более что она и без всяких мыслей чувствует себя прекрасно. Люба вспомнила, как когда-то Алиция, Сашкина мама, говорила, что у новорожденных младенцев во сне бывает желудочная улыбка. То есть они улыбаются просто потому, что сыты. Причина физиологическая, а улыбка получается ангельская.

Улыбку, которая была на Любином лице, когда она одевалась и застилала кровать, следовало бы назвать не желудочной, а… Н-да, и произнести-то неудобно! Она засмеялась и побежала в ванную – вернее, в узенькую душевую кабинку, выгороженную в углу коридора рядом с кухней.

Мама вернулась домой, когда Люба уже стояла у плиты и, насвистывая, жарила яичницу.

– Не свисти в доме, Люблюха, – сказала мама, входя в кухню.

– А то денег не будет? – засмеялась Люба.

– Хороший он человек?

– Почему ты так решила?

– Потому что ты веселая.

– А может, я без причины веселая? От абстрактного жизненного счастья.

– Что-то раньше ты от счастья не пела. А сейчас вон как разливаешься. Прямо как Сашенька.

– Ерунда!

К чему относилось это определение, Люба уточнять не стала. Но мама умела быть настойчивой, когда это касалось не ее, а Любиного благополучия. В том, что она уже считает мужчину, с которым явилась сегодня утром домой ее дочь – выходит, мама это слышала, потому и ушла потихоньку, – в том, что она считает этого мужчину частью Любиного благополучия, сомневаться не приходилось.

– Так что он за человек? – повторила она.

– Мам, ну откуда я знаю! – возмутилась Люба. – Я его сегодня впервые увидела.

– Тогда зачем же… – начала было мама.

– Что – зачем? – сердито прищурилась Люба.

– Ничего. Осторожнее будь, Люблюха, – вздохнула мама.

– В смысле предохранения?

– В смысле себя побереги.

– Да незачем мне от него беречься, – усмехнулась Люба. – Он сам кого хочешь убережет.

– А что ты смеешься? Считаешь, мало этого? Очень немало!

Учитывая особенности маминой биографии, мужская надежность должна была считаться в ее понимании таким великим достоинством, ради которого стоило броситься на шею хоть первому встречному. Но у Любы-то биография не мамина, а своя. Впрочем, Бернхарду Менцелю она именно что на шею бросилась. И нисколько об этом не жалеет, даже наоборот.

Вспомнив, что означают по отношению к Бернхарду слова «бросилась на шею», Люба почувствовала, как мурашки пробежали у нее по всему телу. Все-таки очень сильно он ей понравился! Чтобы не сказать больше.

– Ладно тебе, мам, – примирительно проговорила она. И неожиданно для самой себя добавила: – Он немец. И хочет, чтобы я к нему в Германию приехала.

– Поедешь? – помолчав, спросила мама.

Спокойствие, с которым звучал ее голос, не могло обмануть Любу.

– Не бойся, – ответила она.

– Я не боюсь.

Им обеим не требовалось уточнять, что означают эти слова. Они были друг у друга одни на всем белом свете, и никакие Бернхарды Менцели не могли иметь для них настоящего значения.

– Я ведь не старуха еще, – улыбнулась мама. – С ложечки меня кормить не требуется.

– Да он пошутил, скорее всего.

– Вряд ли пошутил.

– Почему ты так думаешь?

– У Ангелины Константиновны студенты занимались, немцы. На дом приходили – я присмотрелась. Немцы, даже молодые, и те очень основательные. Зря не говорят. А у этого твоего, мне показалось, голос не такой уж молодой.

– Ему лет сорок пять. Или даже больше.

Мама ничего на это не сказала. Конечно, мир ее был довольно незамысловат, но примитивность, заставляющая говорить банальности, не была ей свойственна. Так что можно было не ожидать от нее какого-нибудь бессмысленного умозаключения о том, что возраст, дескать, украшает мужчину или что двадцать пять лет разницы – это ничего, был бы человек хороший.

– Яичница пригорает, Жаннетта, – сказала она.

Люба сняла сковородку с огня, положила на стол деревянную подставку под горячее.

– Может, и лучше тебе в Германию уехать, – сказала мама. – Времена-то сейчас вон какие, все повернулось, и к чему идет, не поймешь. – И, улыбнувшись той кроткой улыбкой, которая порой раздражала Любу, а порой делала счастивой, добавила: – Когда-то я думала, что уж дальше Москвы счастья не бывает. А теперь видишь как переменилось все.

– Просто теперь железного занавеса нет, – хмыкнула Люба. – Границы счастья существенно расширились.

– Как Кирочка говоришь, – снова улыбнулась мама. – Умно так.

– Вот именно.

– Что – вот именно? – не поняла та.

– А то! – Люба сердито бухнула сковороду на подставку. – То, что у меня ничего своего! То от Кирочки, се от Сашеньки, это от Федора Ильича. А также от их родителей.

– Ну и что? – недоуменно спросила мама. – Можно подумать, они тебя плохому научили.

– Мне самой пора чему-то учиться, мама, – сказала Люба. – И не учиться уже, а жить. Самой мне пора жить. Своим светом, а не отраженным.

– Значит, уедешь?

– Да забудь ты про этого немца! – засмеялась Люба. – Я для него приятный эпизод, не больше.

– А он для тебя?

– И он для меня. И не смотри на меня, пожалуйста, со своей фирменной тревогой. Никаких для нее нету причин.

Впрочем, предлагать маме не тревожиться, если уж она взяла себе в голову, что для тревоги за дочку есть основания, – было бесполезно. Когда Люба была маленькая, то ужасно на нее за это сердилась. А теперь перестала сердиться.

– И что ж ты у меня такая проницательная? – чтобы отвлечь маму от ее бессмысленной тревоги, спросила она. – От рождения или жизнь научила?

– Насчет рождения – не знаю.

– А жизнь?..

– А жизнь научила точно, – ответила мама.

Глава 12

Что думают в поселке о происходящем между нею и учителем физики Петром Васильевичем Туроверовым, Нора не знала.

Она понимала, что их отношения вряд ли являются тайной: деревня есть деревня, все друг у друга на виду, и неужели уж никто ни разу не глянул в окошко, когда он шел к ней ночью или от нее под утро, и неужели уж бабка Семениха не заметила, что ее постоялец бегает к Норке-подкидышу, и не рассказала про это старухам да бабам. Если что и было Норе непонятно, так только – почему никто до сих пор не высказался напрямую, ей в глаза. Что сучка она гулящая или, наоборот, молодец, ловко мужика подцепила. Ни то, ни другое не было правдой, и она старалась просто об этом не думать.

А с недавних пор все ее мысли о Петре Васильевиче сделались тревожными. То есть сначала тревожными, а потом и отчаянными, и пугающими…

Через месяц после вечера, проведенного с ним у реки под утесом, Нора поняла, что во время того свидания забеременела.

«Точно, что тогда! – От одних только мыслей об этом руки у нее холодели и тяжкий ком страха вставал в груди. – Перед тем месячные прошли, а после того вечера мы уж не встречались».

Стоило словам «тот вечер» только всплыть в ее сознании, и сразу же вспоминались его поцелуи, от которых мгновенно вспухали у нее губы, и как он придавил ее к холодной весенней земле, будто камень-валун, и ой какой же горячий камень, – все это вспоминалось разом, и щеки вспыхивали от таких воспоминаний. И не могла она понять, стыд зажигает ей щеки или какое-то другое чувство.

Да какая теперь разница! Вечер тот принес беременность, в которой не приходилось сомневаться. Не только месячные задержались, но и тошнота мучила, и голова кружилась, и темнело в глазах.

Когда Нора еще в школе училась, в Каменку приезжал автобус с врачами, которые проводили медосмотр. Пожилая врачиха тогда сказала ей:

– У тебя, детка, малокровие. Без анализов видно – вон какая бледная. Прямо тургеневская барышня! С чего бы на свежем-то воздухе крестьянской девочке бледной быть? – И посоветовала: – Свеклы побольше ешь, в ней гемоглобин.

Свеклу Нора ела, но толку от этого было немного: бледность никуда не делась. А теперь, когда забеременела, еще и головокружения начались и чуть не обмороки.

Что ей делать, она не знала. Как открыться Петру Васильевичу? Но, с другой стороны, понятно же, что рано или поздно должно было этим кончиться. Что с того, что малокровие, так-то она здоровая, ну и забеременела, куда деваться. Понимал же он, что это случится, значит, прикидывал, что станет делать. Значит, надо ему сказать, ничего не попишешь.

С недельку Нора все-таки еще подождала: надеялась, что Петр Васильевич придет к ней во флигель ночью, и тогда разговор начнется сам собою, в постели. Но он все не приходил – не зря показалось в тот вечер у реки, что последний раз он с нею, хоть и непонятно ей тогда было, почему так кажется.

Ну, что теперь гадать, отчего да почему.

Все это время Петр Васильевич по утрам не пел в кабинете физики; тоже непонятно, какая причина. Решив переговорить с ним, Нора еле дождалась, когда он придет в школу пораньше.

Она увидела его в окошко флигеля, когда еще лежала в постели, перемогая тошноту, а увидев, вскочила и стала одеваться так торопливо, что все роняла на пол. Даже зубную щетку уронила – Нора чистила зубы всегда, хотя тетя Валя считала это блажью. И выскочила она из флигеля стремительно, на ходу застегивая жакетку, и на школьное крыльцо взлетела, как белка на дерево. Мало ли, вдруг сейчас кто-нибудь еще спозаранку на работу явится, и не успеют они поговорить наедине.

Нора думала, что еще в коридоре услышит его голос: обычно, распеваясь, Петр Васильевич выводил какие-то простенькие мелодии без слов. Но за дверью физкабинета стояла тишина. Она осторожно подошла к двери, помедлила, потом постучалась. Никто не отозвался. Нора толкнула дверь, но осталась стоять на пороге, не решаясь войти в класс.

Дверь рассохлась и, открываясь, громко скрипнула. Но Петр Васильевич не обернулся на этот звук. Он не пел, а стоял за учительским столом, который здесь, в физкабинете, был поднят на несколько ступенек вверх, словно бы на невысокую эстраду, и крутил ручку прибора. Нора знала этот прибор: с его помощью показывали, как возникает электричество, – проскакивала между блестящими шариками ослепительная, как молния, белая дуга.

Петр Васильевич стоял к ней спиной и что-то подкручивал в приборе. От того, что стоял на помосте, он казался еще выше, чем на самом деле.

– Петр Васильевич… – проговорила Нора.

Не молчать же, раз уж пришла. Она переступила через порог и закрыла за собой дверь.

– Ну? – Он наконец обернулся. – Что тебе?

– Я… Да ничего вообще-то. – Она поежилась от холода, которым дышал его голос. – Я только поговорить.

– Говори.

– Петр Васильевич…

– Ну? – нетерпеливо повторил он. – Говори! Что глазки мне строишь?

Это было обидно, потому что несправедливо. Нора совсем не строила ему глазки, у нее и в мыслях этого не было!

Обида придала ей решимости. В самом деле, чего она мнется?

– Я только сказать вам хотела, – больше не подбадривая себя, не подыскивая, с чего начать да какими словами выразить, произнесла она. – Я беременная. С того вечера, как мы у речки были. Тогда вот и вышло.

Как-то переменилось от ее слов его лицо, но как, понять Нора не успела, потому что оно сразу же застыло, сделалось таким… Каменным, вот каким. Разным она видела до сих пор его лицо – веселым, мрачным, сведенным желанием, расслабленным после того как желание было удовлетворено, – но таким не видела никогда.

Он молчал. Нора тоже.

– И что? – наконец проговорил он.

– Я… вас хотела спросить… – пролепетала она.

Ей вдруг стало страшно. До сих пор было волнение, робость была, а теперь явился страх. Таким тяжелым, таким пугающим было выражение его лица…

– Так и знал!

И выкрик этот рокочущий он бросил тяжело, как камень. Нора вздрогнула.

Петр Васильевич шагнул вниз через обе ступеньки. Рассохшиеся половицы задрожали под ним, и коленки у Норы от этого задрожали тоже. И не только ее коленки – наверное, от того же самого дрогнул и учительский стол, на котором стоял подготовленный к уроку прибор, и белая электрическая дуга, ослепительная молния с громким треском проскочила между блестящими шариками.

– Так и знал, что этим кончится! – повторил он. Теперь в его голосе, в его горле клокотала ярость. – Говорил же тебе: смотри, смотри!

Это он ей в самом деле говорил, Нора помнила. Но к чему относится его «смотри», ей тогда и в голову не приходило. А он вот про что, оказывается.

– Но чем же кончиться могло? – чуть слышно выговорила она. – Как же по-другому? Я думала, вы понимаете…

– Думала она! – заорал он. Лицо исказилось так, будто его схватила судорога. – Между ног твои думки! – Он забегал по классу, потирая ладонями щеки, лоб. – И ведь решил уже, как раз решил… Раньше надо было!.. И надо же, чтоб как раз сейчас… Думала она! Кошка тем же местом думает! – Он вдруг остановился и, глядя на Нору сузившимися глазами, процедил сквозь зубы: – Чтоб больше я про это от тебя не слышал.

– Так разве же что изменится, если и не услышите? – воскликнула Нора.

Восклицание вырвалось невольно: таким глупым, таким на него самого не похожим показалось ей это его требование. Тетя Валя спьяну и то такой дурости не сказала бы!

Но он был не пьяная тетя Валя – он был мужчина, тот самый, тело которого было тверже камня. И все это его тяжелое тело вдруг обрушилось на нее!..

От его удара Нора отлетела к стенке и припечаталась к ней так, что, если бы не успела инстинктивно повернуться и ударилась бы не плечом, а спиной, то, наверное, сломала бы позвоночник. Но и плечо, ей показалось, она сломала – такая боль пронзила всю руку до кончиков пальцев.

Нора вскрикнула и упала на пол. Она раскачивалась, стоя на коленях и не понимая, что с ней произошло.

Медленно наваливалось на нее это понимание. После мгновенной и острой вспышки боль постепенно придавливала каменной тяжестью.

– Взнуздать меня решила? – услышала Нора. Голос звучал у нее над головой. Не голос, а клокотанье. – Пузом напугать вздумала? Не такие пытались!

Да, боль была очень сильной. Но страх… Страха теперь не было совсем. Ни страха, ни растерянности.

Схватившись за стенку другою, не повисшей, не онемевшей рукой, Нора поднялась с пола и побрела к выходу из класса. Может, не брести надо было, а бежать, не то он схватит ее, заставит вернуться, ударит снова. Но сил на то, чтобы бежать, у нее не было, и она просто брела и в кромешной тишине добрела до двери. Непонятно было, что эта тишина значит. Но Нора и не хотела этого понимать. Это было ей все равно. Она открыла дверь и вышла из класса.

Глава 13

На работу она в тот день не пошла. Такое случилось с Норой впервые с тех пор, как она вообще стала работать; прежде во время любой болезни выходила. Но нынче, вернувшись к себе во флигель, легла не раздеваясь на кровать и даже завхозу Трифонычу не открыла, а только ответила через дверь, что больная.

Она лежала неподвижно, сжавшись в комок. Плечо ныло. Голова кружилась. Тошнота подкатывала к горлу. Одиночество ее было полным и безысходным.

«А ты на что надеялась? – подумала Нора. – Что он твое одиночество избудет?»

Эта мысль как-то… охладила ее, что ли. Она села на кровати, помотала растрепанной головой, огляделась и увидела, что за окошком уже темно. Целый день, длинный майский день, прошел будто в обмороке.

«Поесть надо, – решила Нора, спуская ноги на пол. Но тут же почувствовала такой сильный спазм в желудке, что с отвращением подумала: – Нет, не могу! Ну, хоть попить».

Со вчерашнего дня на столе стоял полный кувшин взвара из сушеных ягод.

Нора щелкнула выключателем. Свет не зажегся. Это было привычно: подстанция в Каменке была такая старая, что чаще ломалась, чем работала. Электриков, бывало, приходилось ждать по нескольку дней, но никто не возмущался: ведь повсюду электричество старое, рук не напасешься чинить, дойдет и до Каменки дело в свой черед.

Нора подошла к столу, присела на стул. Зажгла свечу. Свеча последняя осталась, и надо бы купить, да в сельпо давно уже не завозили, и неизвестно, завезут ли вообще.

Все какая-то никчемная ерунда лезла ей в голову.

На противоположном краю стола лежала книжка. «История кавалера де Грие и Манон Леско», написал аббат Прево. Нора зачем-то придвинула ее к себе. Книжку она взяла в колхозной библиотеке, потому что в школьной ее не оказалось – библиотекарша Мария Ивановна объяснила Норе, что книжка взрослая, не для учеников. Взяла-то Нора эту «Манон Леско» уже давно, да волнения из-за беременности так захватили ее, что до сих пор не собралась почитать.

Она наугад открыла книжку, полистала. Взгляд задержался на случайной странице из середины.

«Я бы покончил с собой, если бы не держал в объятиях единственное сокровище, привязывавшее меня к жизни, – прочитала Нора. – Одна лишь эта мысль вернула мне самообладание. «Во всяком случае, Манон со мною, – думал я, – она любит меня, она принадлежит мне; это не призрак счастья. Погибай хоть вся вселенная, я останусь безучастным. Почему? Потому что у меня нет привязанности ни к чему остальному».

Эти слова были так поразительны, что она растерялась. Она не понимала, ни в чем состоит сила их воздействия на нее, ни что ей делать дальше, после того как они уже прочитаны.

Собственная жизнь вдруг отступила от нее. Все, что томило и мучило, в одно мгновение сделалось неважным. А почему? Нора не знала.

Она решила читать книжку с самого начала, но взгляд ее снова упал на строчки в середине, и она не смогла от них оторваться.

«Я так тесно сжал Манон в своих объятиях, что мы занимали только одно место в карете. Она плакала от радости, и я чувствовал, как слезы ее текут по моему лицу».

Ей так ясно, так пронзительно представилось, как это было – как двое обнялись так крепко, что превратились в одно целое, и как бежали по лицу мужчины слезы женщины, которая плакала от счастья его любить, да, конечно, именно от этого счастья она плакала, Нора сразу поняла, и как этот мужчина тоже большего счастья в своей жизни не хотел… Но кто был этот мужчина, какой он был, как он мог быть таким, если, если… Если этого не может быть вообще, потому что жизнь не такая, потому что ничего этого в ней нет и быть не может?!

Волосы выбились из низкого узла, в который она всегда их убирала, пряди падали на лоб, мешая различать строчки. Нора с досадой отбросила спутанные пряди и, подперев лоб руками, принялась читать при дрожащем огне свечи о том, как кавалер де Грие, чистый и нежный сердцем, полюбил женщину такую же пленительную, как и лживую, и сердцем жестокую, как, уже понимая ее жестокосердие, отказался ради нее от всех благ, которые принадлежали ему от рождения, как готов был принять любые удары судьбы ради минуты счастья с этой женщиной.

Норе казалось, что она должна возненавидеть эту Манон, и если бы дело происходило в обычной, обыденной жизни, то и непременно бы ее возненавидела, но жизнь, описанная в книжке, не была обычной, потому что в ней был кавалер де Грие, и его существование озаряло все происходящее таким особенным светом, в котором оно виделось совсем иначе, и справедливость по отношению к Манон отступала, потому что кавалер де Грие любил ее, а ради его любви Нора готова была простить этой женщине все, что бы та ни совершила, – так же, как и он готов был ей все простить.

«Я люблю Манон; грешен путь, которым я иду, но надежда достигнуть желаемой цели смягчает его трудности, и я сочту себя с избытком вознагражденным одним мгновением, проведенным с Манон, за все печали, испытанные ради нее», – прочитала Нора.

И разве могла она ненавидеть эту женщину, раз любил ее мужчина с таким сердцем?

Огонек вспыхнул ярче и сразу же погас. Оторвав взгляд от книги, Нора увидела, что свеча догорела и осталась от нее только стеариновая лужица. В темноте не разглядеть уже было ни буквы.

Нора схватила книгу, подбежала к окну. Огромная луна стояла в небе. В ее серебряном свете все было исполнено тайны – широкий школьный двор, старая сосна в его середине, крыши спящих домов.

Но Норе было не до природы с ее ненужной тайной – она вглядывалась в едва различимые строчки, рассказывающие о гибели Манон Леско и об отчаянии кавалера де Грие. Она читала и плакала, и слезы мешали ей читать, но они же, эти слезы, приносили ей такое счастье, какого никогда она не знала в жизни.

Что-то важное, неизмеримое поднималось в ее душе вместе с этими слезами, и было оно больше, чем луна, чем земля и природа и даже чем она сама, Нора, и если был в ее жизни какой-нибудь смысл, то заключался он только в том огромном и значительном, что она так неожиданно почувствовала в себе в те минуты, когда читала эту книгу.

Манон умерла. Кавалер де Грие остался жить с разбитым сердцем, потому что небу неугодно было, чтобы его душа последовала за ее душою. Но печальный покой, который все-таки был ему послан в награду за его любовь и верность, каким-то непонятным образом сошел с книжных страниц и в Норину душу.

Она закрыла книгу, положила на подоконник. Сердце ее разрывалось от печали и счастья. Значит, это было в жизни, значит, был этот необыкновенный человек, и все это есть, есть! Значит, не зря и луна, и ветер, ворвавшийся в окно, которое она распахнула, и весенний птичий голос – далекая соловьиная трель…

– Люблюха!

Нора вздрогнула и отшатнулась. Петр Васильевич стоял под окном и смотрел прямо ей в глаза.

– Открой, – сказал он. – В дверь стучу, стучу. Не слышишь, что ли?

– Зачем? – спросила она.

– Открой, поговорим.

Нора заколебалась. Говорить с ним ей не хотелось, но, зная его, она понимала: захочет – все равно войдет. Хоть через окно, хоть и дверь вышибет. Для него преград нет. Во всяком случае, не ей преграды ему ставить.

Нора молча отошла от окна. Не спрашивая, что она собирается делать, Петр Васильевич пошел ко входу во флигель. Сразу же, как только она отодвинула засов, он поспешно шагнул через порог в сени.

Войдя в комнату, Петр Васильевич поскорее закрыл окно, задернул занавеску. Потом повернулся к Норе.

– Не сердись, Люблюха, – сказал он, кладя руку ей на плечо.

От его прикосновения Нора вздрогнула, отстранилась.

– Ну прости, прости. – Его голос звучал примирительно и почти виновато. – Кровь дурная в голову ударила, вот и… Говорил же тебе, предупреждал: мы такие, казаки, можем и руку поднять. Наши-то бабы привычные. Но ты, конечно, другой коленкор. Больно, а?

Он снова коснулся рукой Нориного плеча, осторожно погладил. На этот раз она не стала уже отстраняться: все равно без толку. Захочет – погладит, захочет – ударит. Уныние охватило ее, придавило. Выходит, этот чужой человек так и будет распоряжаться ее жизнью, и ничего ей с этим не поделать?..

Петр Васильевич подождал ее ответа и, не дождавшись, сказал:

– Я, конечно, сам виноват, раньше должен был тебя предупредить. Семья у меня, вот какое дело. Детей двое. Завтра сюда прибывают, супруга телеграмму отбила. Так что ты меня тоже пойми. Тут и так заботы – как снег на голову, а тут ты со своим здрасте-нате. Я тебе разве жениться обещал? Не обещал. Ну, сделал бабой – может, и зря, не знаю. Но ты ведь и сама не против была, а мужики такое сразу чуют. И какие, скажи на милость, у тебя ко мне могут быть претензии?

Нора молчала. Она не очень понимала, что он говорит. Не его слова, а собственная мысль, неожиданная, но очень ясная, вдруг поразила ее.

«Он мне чужой? – с удивлением думала она. – Да! Как же я до сих пор не понимала? Совсем чужой, ненужный. И что же это я раздумывала: люблю его, не люблю? Да разве это любовь, господи?!»

– Сколько ты будешь молчать? – Он наконец рассердился. – Семья у меня, понимаешь? Жена с детьми завтра приезжает.

«Жена с детьми… – Мысли потекли в Нориной голове как-то медленно. Словно и не в голове даже, а где-то в заоблачной дали текли ее мысли. – Как же я сама не догадалась? Конечно, мужчина он завидный, как не быть семье? Ну да не в том дело. Чужой он мне, вот что. Чужой!»

– Так что беременность эту свою ты брось! – решительным тоном заключил Петр Васильевич.

Нора не сдержала улыбку, хотя ей было совсем не до смеха.

– Как же я ее брошу? – сказала она.

– Сама должна понимать, не маленькая, – отрубил он. – К бабке какой-нибудь сходи, пусть травку даст или что там они дают.

– Я не знаю никого.

– Ну так в район езжай, к врачу, пускай выскоблит! – Петр Васильевич начал сердиться. В его голосе мелькнули уже знакомые клокочущие тона. – Да не бойся, не бойся. – Он сбавил тон, заметив, как Нора отшатнулась от него. – Больше не трону, сказал же. Но беременность убери. Тебе она еще меньше нужна, чем мне.

И тут, видно, решив, что привел ей уже все доводы и убедил ее в своей правоте наверняка, он нетерпеливо притянул ее к себе и обнял. Нора тихонько забилась в его объятиях, попыталась вырваться.

– Чего ты? – Петр Васильевич наклонил голову, недоуменно глянул ей в глаза. – Давай уж напоследок полюбимся. Теперь-то беречься нечего. – И добавил, хохотнув: – Может, после того и врач не понадобится – сама скинешь.

Он будто кулаком ее ударил, сказав это. Даже хуже его утреннего удара показались ей его слова! Она представила, что он будет сейчас с нею вытворять, чтобы заставить ее скинуть, и самые обыкновенные, привычные его прикосновения стали для нее невыносимы.

Слезы брызнули без всякой ее воли. Оттого, что Петр Васильевич тесно прижимал ее к себе и голова его была наклонена, Норины слезы попали прямо ему в лицо.

И тут ей стало так противно, что хоть в голос кричи. Только что она читала, как слезы Манон текли по лицу кавалера де Грие, когда он прижимал ее к себе так крепко, что они сделались одним целым, – и вот, словно какое-то отвратительное подражание…

Она уперлась ладонями в грудь Петра Васильевича и попыталась отодвинуть его от себя.

– Да чего ты, в самом деле? – с еще большим недоумением повторил он.

– Пустите, Петр Васильевич, – сказала Нора. – Вы идите себе. Про меня не думайте.

– Как же не думать, когда… – начал было он.

Но тут Нора выскользнула наконец из его рук и торопливо вышла из комнаты в сени. Нарочно громко лязгнув, отодвинула засов, открыла входную дверь. Ночной холод побежал по полу; Петр Васильевич не мог не почувствовать, что дверь открыта.

Он и почувствовал, и вышел вслед за нею в сени.

– Гонишь меня, значит? – с усмешкой спросил Петр Васильевич. Нора поняла, что он уязвлен. – Смотри, пожалеешь. Подушку будешь грызть, да без толку. Ладно! Это дело твое. – Петр Васильевич шагнул за порог и бросил через плечо: – А насчет пуза поскорее решай. Я предупредил – от меня тебе ничего не обломится.

Он скрылся в кромешной темноте весенней ночи. Нора вздохнула с облегчением.

Ничего не было решено в ее жизни – наоборот, все вздыбилось, перевернулось, сбилось. И уверенности она не чувствовала ни в чем. Но слабое, со стороны почти незаметное движение, которое она сделала, высвобождая вокруг себя пространство, куда не было доступа никому чужому и ничему чуждому, – сделало ее если не счастливой, то спокойной.

Нора подняла глаза. Полная луна сияла нежно и чисто. Была, была где-то совсем другая жизнь, такая же чистая и тонкая, как лунный абрис, и в той, другой жизни мужчина мог чувствовать, как текут по его лицу слезы женщины, которую он любит, и легче было в жизни этой, чистоты и тонкости лишенной, от сознания того, что не конечна она, не окончательна.

Нора стояла на пороге, смотрела на чистую луну, и душа ее была охвачена не счастьем, но покоем.

Глава 14

На каком сроке округляется живот и беременность становится заметной, Нора не знала. И спросить было не у кого. Она пыталась вспомнить, как это бывало у тех женщин, которые родили недавно, на ее памяти, но высчитать помесячно все же не могла. Ну, вроде Танька Замахаева родила где-то через полгода после того, как вся Каменка заметила ее живот и принялась судачить, от кого она его нагуляла. Или не через полгода, а через семь месяцев? Или даже через восемь? Но тогда, получается, и ее, Норин, живот скоро уже станет заметен? Ведь уже июнь, и с того вечера у реки прошло почти два месяца.

Она по-прежнему чувствовала себя плохо: и голова кружилась по-прежнему, и тошнило. Но что-то переменилось в ней в ту ночь, когда она при свете свечи и луны читала про кавалера де Грие. И эта перемена была так значительна, что затмевала собою даже беременность. Беременность Нора почему-то никак не могла осознать, она не существовала для нее как что-то явственное, непреложное. А перемена, произошедшая в ее душе, была вот именно явственна и непреложна.

Нора поняла, что нет на свете такого человека, которого она допустила бы в свою жизнь. Все, кого она знала, могли бы только сапогами топтаться на том маленьком пространстве, которое она считала своим и одно лишь прикосновение к которому было для нее болезненным. А значит, и нечего им в ее жизни делать. Никому!

Но что бы она про себя ни думала, а со стороны ее жизнь выглядела точно такой же, как и всегда. Да и что могло измениться? Что-то есть и где-то жить по-прежнему надо, а значит, точно так же, как и раньше, надо ходить на работу, чтобы не выгнали из школы и из флигеля.

Единственная новизна, которую Нора попыталась внести в свою жизнь, состояла в том, что она набрала в библиотеке разных книжек – наугад. Но ни одна из них не захватила ее чувств, а само по себе чтение ее не увлекало, и она его забросила. Про книжку же о кавалере де Грие сказала в библиотеке, что утеряла, и, заплатив тройную цену, оставила «Манон Леско» себе и время от времени перечитывала то одну, то другую страницу.

Занятия в школе закончились, выпускной вечер тоже отпраздновали. Петр Васильевич Туроверов пришел на вечер уже с женой, крепкой, бойкой и приветливой женщиной лет на десять постарше Норы. Звали ее Катериной Николаевной, она быстро со всеми перезнакомилась и даже, кажется, сдружилась – беседовала про то, как налаживает житье в квартире, выделенной мужу, как готовит к школе своих мальчишек-близнецов, как думает устроиться в правление колхоза счетоводом.

Ну да Нора особо к ее разговорам не прислушивалась и к ней не приглядывалась.

Она и сама удивлялась равнодушию, которое вызывал у нее теперь Петр Васильевич. Он как-то враз сделался для нее совсем другим человеком. Ей даже не верилось, что все, что у нее с ним было, было именно с ним.

Наверное, и он чувствовал что-то подобное. Во всяком случае, не только не пытался больше поговорить с Норой, но при случайных встречах в школе даже не смотрел в ее сторону.

А может, ничего он и не чувствовал – просто решил, что раз она не предъявляет ему никаких претензий, значит, последовала его совету и сходила к бабке или к врачу.

Тошнота у нее прошла, и беременность теперь была совершенно неощутима. Нора о ней и не думала – ходила на работу, как всегда и как все.

Вместе со всеми пришла она и на последнее в учебном году собрание коллектива. Директрису Наталью Платоновну назначили к ним в Каменскую школу недавно; она перевелась откуда-то из Поволжья. Оказалась она деятельной, общественно активной, всех стремилась сплотить и воодушевить.

На собрании Наталья Платоновна отчитывалась о проделанной работе. Нора слушала вполуха. Потихоньку работало радио – оно всегда было включено в учительской. Передавали концерт классической музыки, и, сопровождая привычные слова, музыка не мешала им, а, наоборот, создавала какой-то другой, с обыденными этими словами никак не связанный смысл.

Директриса закончила говорить, и музыка закончилась. Все собрались уже расходиться, но Наталья Платоновна неожиданно предложила:

– Товарищи, давайте послушаем лекцию о музыке!

– О какой музыке? – удивленно переспросила Ольга Даниловна, математичка.

– Которую только что передавали. Музыка Баха, слышали? Это был абонемент Московской консерватории, а там после каждого исполнения лектор выступает. Чтобы во всех уголках нашей страны люди могли получать знания.

Нора вспомнила, как слушали они вот так же, в учительской, «Пиковую даму» Чайковского. И как потом она узнала арию из этой оперы, когда пел ее Петр Васильевич… Сейчас это вспомнилось с тем же странным спокойствием, которым наполнено было все, связанное с ним; ничто в сердце не дрогнуло.

Наталья Платоновна сделала звук погромче.

– Сама бобылка, спешить ей некуда, и людей домой не отпускает, – проворчала у Норы над ухом Надежда Степановна, которая учила младшеклассников. – Дел других нету, как байки эти слушать!

Но осталась слушать и она: что поделаешь, раз начальство велит?

– Бах начал эту мелодию в миноре, а закончил в мажоре, – прозвучало из радиоприемника. – Почему? Это известно физикам: для того чтобы получился звук вообще, в физическом смысле этого слова, должно быть такое соединение колебаний, которое присуще именно мажорной тональности. Мажор – это естественная музыка космоса. И Бах слышал ее, шел к ней и нас к ней привел.

Голос у лектора был молодой, но то, что чувствовалось в нем, показалось Норе более значительным, чем могущее принадлежать молодости. Может, дело было не в голосе, не в тоне, а в смысле слов этого человека? Да нет, смысл-то как раз не должен был Норе быть понятен, она ведь никогда не понимала того, что слишком далеко выходило за пределы ее собственного опыта.

Но нет! Это раньше она ничего такого не понимала, а теперь какой-то новый, совсем новый смысл вдруг забрезжил для нее в словах этого незнакомого лектора с глуховатым голосом. Она вспомнила, как нежно и чисто сияла полная луна – над школьным двором, над спящей землей, над ее, Нориным, одиночеством. И как она поняла вдруг, что бывает где-то совсем другая жизнь, такая же чистая и тонкая, как лунный абрис.

– Но откуда же в таком случае берется в мире печаль минора? – спросил лектор.

Норе показалось, что он спрашивает об этом не столько слушателей, сколько самого себя. Его мысль, его чувство – все это рождалось прямо сейчас, когда он вот так вот негромко разговаривал с людьми, которые слушали его на огромных притихших пространствах земли.

– Это наша с вами печаль, – ответил его глуховатый голос. – Мы с вами привносим ее в мир, и так же невозможно представить мир без нее, как невозможно представить его без человека.

И это было так ясно, так много это говорило сердцу! Именно сердцу – умной Нора никогда себя не считала. Но сейчас она не думала ни о своем уме, ни вообще о себе – она просто слушала и понимала смысл каждого слова.

– Ах, какой же он молодец, этот Иваровский! – воскликнула Наталья Платоновна, когда лектор закончил говорить. – Я каждый раз восхищаюсь: как просто он умеет объяснять такие сложные вещи, как до каждого сердца доходит!

В Каменке любили посудачить о том, что школьная директриса – баба-то с придурью, а все потому, что замуж не вышла, детей не вырастила. Раньше Нора считала, что так оно и есть: слишком уж много было в Наталье Платоновне восторженности, странной для ее солидного возраста. Но это прежняя Нора так считала, а теперь она смотрела в горящие восторгом глаза директрисы, и этот восторг был ей понятен.

Это был восторг перед тем чистым и тонким миром, в котором действовали совсем другие правила, чем в мире, где все они проживали свою жизнь день за днем.

Музыка Баха зазвучала снова. Надежда Степановна приподнялась было со стула, чтобы уйти, но тут же села обратно. Нора обвела взглядом учителей. Все слушали, даже завхоз Трифоныч. На некоторых лицах было недоумение, на некоторых скука, но и у математички Ольги Даниловны, и у трудовика Власова, и у Петра Васильевича Туроверова – да, у него тоже – горел в глазах живой интерес.

– Интересно тебе, Нора? – негромко спросила директриса. – Как молодому человеку – интересно?

– Да, Наталья Платоновна.

Нора ответила совершенно искренне. Не то что даже интересно… Это было то, про что цыганки говорят «чем сердце успокоится».

Сердце ее успокаивалось в этой музыке и в глуховатом голосе человека, который музыку объяснял.

– Товарищи! – решительно произнесла Наталья Платоновна, когда музыка закончилась. – Я считаю, мы должны написать коллективную благодарность профессору Московской консерватории Иваровскому.

– Он не профессор, – заметил Туроверов. – Просто преподаватель.

– Это неважно! Он делает замечательное, благородное дело и заслуживает добрых слов с нашей стороны! Напишем ему благодарность от всего коллектива, все подпишемся и отправим. И укажем, что просим передавать его лекции почаще.

– Да, грамотно он выступает, – согласился Петр Васильевич. – И с физикой интересно связал. Только почему письмо, Наталья Платоновна?

– В письме можно более подробно выразить наши впечатления, – разъяснила она. – Телеграмма не позволяет этого сделать.

– Да я не про телеграмму. А про то, что можно бы и человека направить в Москву. Выразить, так сказать, товарищу Иваровскому наше восхищение.

– Как это – в Москву? – удивленно спросила Наталья Платоновна. – Кого направить?

Все посмотрели на Петра Васильевича, и Нора тоже.

О том, что он скажет, она догадалась прежде, чем он произнес первое слово. Она и сама не знала, почему об этом догадалась, но догадка ее оказалась правильной.

– А вот Маланина у нас самый молодой член коллектива, – сказал Петр Васильевич. – И что с того, что она техничка простая? Комсомолка, работает добросовестно, а главное, вся жизнь ведь у нее впереди. Разве справедливо, что она не имеет возможности расширить свой кругозор? Учеников на экскурсии возим, а она разве не заслужила? Я считаю, мы должны командировать ее в Москву. Составить коллективное письмо – и командировать. Пускай встретится с товарищем Иваровским, поговорит, передаст нашу благодарность. И ей польза, и ему как специалисту будет приятно.

Он прямо посмотрел в глаза Норе. Ей показалось, что она слышит его голос.

«Захочешь, постараешься – все в Москве решишь, – сказал этот голос. – Там тебе не деревня и не район, никто тебя не знает. Не будь же ты дурой!»

– Слушайте, товарищи… – изумленно проговорила директриса. И радостно воскликнула: – А ведь правильно! Ведь прав Петр Васильевич! Нора! Как ты относишься к этому предложению?

Кажется, из всех, кто собрался в учительской, только Наталья Платоновна и не испытывала никакой неловкости. То ли восторженность застила ей глаза, то ли то, что была она приезжей и не очень-то разбиралась в здешних отношениях. Во всяком случае, все, кроме нее, либо отвели взгляд от Туроверова, либо и вовсе глаза опустили; все им было понятно не хуже, чем Норе. А Платоновна смотрела весело и ответа требовала бодро.

– Я согласна с предложением Петра Васильевича, – глядя прямо в лицо Туроверову, тихо проговорила Нора. – Это правда, у меня вся жизнь впереди. Спасибо, Наталья Платоновна.

– Вот и отлично! Значит, так в протоколе и запишем. Что общее собрание коллектива постановило премировать комсомолку Маланину и из денег, отведенных на экскурсии для старшеклассников, выделить средства на ее командировку в Москву с культурно-познавательной целью. А тебе, Нора, – добавила она, – вообще пора задуматься о своей дальнейшей жизни. Очень странно, что ты не стремишься учиться дальше, получать профессию. Что, так и будешь всю жизнь полы мыть? Надо, надо думать на перспективу! Вот и будем надеяться, что поездка тебе в этом поможет, – заключила она. – Что ж, товарищи, все свободны.

Все потянулись к выходу. Как Нора ни медлила выходить из школы, все-таки столкнулась на крыльце с Туроверовым.

– Не будешь дурой – все свои вопросы в Москве решишь, – негромко сказал он и усмехнулся.

Нора даже не удивилась, что почти слово в слово угадала его мысли. Да, для нее он необычно все придумал. Но сам он был так обычен, что она видела его насквозь – его желания, страхи, намерения.

Впрочем, сразу же выяснилось, что не все его намерения были ей понятны.

– А не решишь вопрос, – еще более понизив голос, добавил Туроверов, – обратно я тебе возвращаться не советую. Иначе я сам твой вопрос тут на месте решу. Своими методами. Надежными.

Что означают его слова, догадаться было нетрудно. Убьет вряд ли, но вот изобьет так, что, как он говорил, сама она скинет, – это не ходи к гадалке. Или насильно вольет в горло какую-нибудь отраву, которая убьет в ней ребенка; в самом же деле есть, наверное, бабки, которые такой отравой промышляют. Или к еще какой похуже бабке отведет и за руки-ноги будет держать, пока та выскоблит из нее ненужный ему плод. Да мало ли что еще придет в голову человеку, который не привык встречать на своем пути препятствий! Уж такое препятствие, как Нора, он запросто сметет.

Она растерянно посмотрела на Туроверова. Но взгляд ее уперся уже только ему в спину – он сбежал с крыльца и, широко шагая, пошел прочь через школьный двор.

«Не вернусь! – подумала Нора. – Лучше на вокзале сдохну, а сюда не вернусь!»

Она чувствовала, как слезы встают у нее в горле. И как тут же превращаются в большой ледяной ком, от которого всю ее пронизывает холодом. Мертвым холодом.

Глава 15

Через три дня после Федькиной свадьбы, словно дождавшись, чтобы он отгулял при хорошей погоде, в Москву наконец пришла настоящая осень, не умилительно-золотая. Небо стало серым и будто опало, опустилось низко к земле, и ветер пронесся по Патриаршим, сдул с деревьев все листья, и пруд пошел мрачной темной рябью.

Люба выскочила из дому чуть свет: заказчица назначила снимать мерки прямо у себя на работе до начала утреннего совещания, а потом надо было сразу же бежать домой, чтобы к вечеру раскроить и сметать платье. Заказчица торопилась: новое платье требовалось ей к завтрашнему дню. А поскольку заплатить она готова была тройную цену, то приходилось поторопиться и Любе.

– Еле с постели соскреблась, – пожаловалась Кира. – Главное, теперь на полгода такое зарядило.

Они встретились на углу у аптеки. Кирка напросилась идти вместе с Любой, потому что Любина заказчица была знакомой ее мамы и пообещала дать Кире подработку или что-то вроде того, Люба особо не вникала. Ее саму рекомендовала этой Мироновой одна давняя клиентка, и, учитывая, что в последнее время заказов было совсем мало, обещанную тройную оплату можно было считать редкостной удачей.

– Ну что это за страна? – Кира наступила в лужу и потрясла ногой, как собачонка. – С октября по май зима!

– Она всегда такая была, – пожала плечами Люба.

– Везет тебе, ты самодостаточная, – вздохнула Кирка. – А у меня от этой мути небесной сразу настроение портится.

Они пошли по Малой Бронной к Садовому кольцу – Любина заказчица работала на Садовой-Черногрязской. Собрались было проехать на «бэшке», но народу на остановке возле чеховского дома-«комода» столпилось столько, что троллейбуса даже ждать не стали и двинулись пешком.

Начался дождь. Вместе с ветром он бил в лицо так, что пришлось сложить зонтик, от которого все равно не было никакого толку. Кира надвинула капюшон пониже на лоб и, пыхтя, завязала шарф на затылке, чтобы горло было закрыто.

Искоса глядя, как она колдует с шарфом, Люба вспомнила, как воспитательница в детском саду учила бестолковую Кирку завязывать шнурки на башмаках. Кирка всегда говорила не ботинки, а башмаки, потому что так говорила ее бабушка Ангелина Константиновна, и, значит, именно так говорить было правильно. А воспитательница хоть и работала в детсаду на Большой Бронной, но сама была откуда-то из Чертанова и не умела говорить как положено. И вечно ругала Киру неумехой.

Люба и шнурки умела завязывать, и даже косичку заплетать, но этого никто не замечал. Уже когда стала постарше, она догадалась, что все ее умения кажутся окружающим какими-то… само собой разумеющимися, что ли. В ней самой не было ничего особенного, а потому и все, что она делала, выглядело в глазах людей самым обыкновенным. Ну да, имя у нее было особенное, но это вызывало у всех только недоумение или смех.

По адресу, который дала Любе заказчица, обнаружился старинный особнячок.

Здоровенный парень, сидящий в фойе перед лестницей вместо вахтерши, наотрез отказался принять в качестве удостоверения личности Кирин студенческий билет – потребовал паспорт.

– Положено паспорт, – твердил он как автомат, и стриженный ежиком мысок волос все ниже сползал ему на лоб. – А вдруг вы не свой студенческий предъявляете, а своей сестры-близнеца?

– А вдруг я и паспорт своей сестры-близнеца предъявлю? – возмутилась Кира. – Логика у вас есть?

С таким же успехом можно было взывать к логике турникета, перегораживающего проход к лестнице.

– Подожди здесь, – сказала Люба. – Я поднимусь и попрошу, чтобы тебя по студенческому пустили.

У нее паспорт всегда лежал в сумке, поэтому к ней претензий у охранника не было. Да у него, похоже, и вообще не было никаких особенных претензий к жизни. Как только он выполнил свою функцию, лицо его сразу же приняло безучастное и даже задумчивое выражение.

– Главное, как будто и правда думает! – бросив взгляд на это задумчивое лицо, фыркнула Кирка.

– Дурак мыслями богат, – пожала плечами Люба. – Жди, я сейчас.

Непонятно, чего ради охранник защищал проход так рьяно. Внутри особнячок, которому было лет, наверное, двести, не напоминал ни военный завод, ни какой бы то ни было другой секретный объект.

Интерьеры здесь явно не менялись с советских времен. У лестницы встречал массивный стенд под названием «За доблестный труд», хоть уже и без фотографий передовиков производства, но все-таки до сих пор не убранный. Ступеньки лестницы были затерты до мертвенной блеклости, перила, перекрашенные за последние двести лет раз тоже двести, липли к рукам всеми слоями этой вечной краски.

Люба понятия не имела, кем работает в этой конторе ее заказчица. Оказалось, президентом – об этом сообщала золотая табличка на массивной дубовой двери, к которой ее направила встреченная в коридоре сотрудница.

О том, зачем она идет к госпоже Мироновой, пришлось отчитываться еще и перед секретаршей в приемной. Та сверялась с каким-то списком – значится или не значится в нем Любина фамилия, – потом взялась объяснять, что пропустить Киру по студенческому билету можно только с письменного распоряжения начальства… Может, все это было и правильно, но выглядело глупо. Как толстые золотые кольца, надетые на каждый палец, – смотрите, можем себе позволить!

Именно золотые кольца сразу бросились Любе в глаза, когда она наконец была допущена в кабинет. Они в самом деле были надеты на каждый палец приземистой толстой женщины, президентши обветшалого особняка.

– У тебя десять минут, – не здороваясь, сказала она, как только Люба появилась на пороге.

Любе сразу же захотелось развернуться и уйти. Но тут же она вспомнила про новые сапоги – пробегать еще и эту зиму в старых было уже невозможно, – вошла в кабинет и закрыла за собой дверь.

Толстая дама уже расстегивала пуговицы на пиджаке. В ярком свете ламп кольца на ее пальцах казались такими крупными, что напоминали гайки.

Люба вынула из сумки сантиметр и принялась снимать с Мироновой мерки.

«Какой же ей фасон придумать? – соображала она при этом. – На такую-то фигурку».

Но тут же выяснилось, что придумывать ничего не требуется. Дождавшись, когда Люба снимет мерки, госпожа Миронова указала пальцем на журнал, лежащий посередине низкого зеркального столика на золотых львиных лапах. Журнал был открыт на фотографии Джулии Робертс в вечернем туалете.

– Платье как у нее, – сказала Миронова. – Чтоб спереди до шеи все закрыто, а сзади вырез.

Джулия Робертс была снята вполоборота, и ее узкая открытая спина выглядела безупречно.

– Вам такое не пойдет, – сказала Люба.

– Не твое дело, – отрезала мадам Миронова. – Будешь богатая – начнешь выступать. А пока не лезь со своими пятью копейками.

– Как хотите, – пожала плечами Люба.

Ей пришлось собрать все свое самообладание для этого равнодушного жеста. Было так противно, словно наелась дерьма.

Богатой она не будет никогда, и в общем-то на это наплевать, но это означает, что все эти хабалки так всегда и будут разговаривать с ней таким вот хамским тоном. Всегда! Это неизбежно, от этого никуда не деться. Они не умеют по-другому разговаривать с прислугой, а она всегда будет для них прислугой, ей над этим не подняться. Почему, ну почему природа, раз уж не дала ей никаких способностей, не отмерила хотя бы безропотности?!

Люба еле сдержалась, чтобы не запустить в расплывшуюся рожу Мироновой яблоком из вазы, которая стояла тут же на столике. Больше всего удерживало то, что не хотелось брать эти поганые яблоки, которыми ее не угощали.

– Вырез вот досюда. – Миронова провела ребром ладони себе по пояснице. – Вечером принесешь примерять. Завтра к утру – готовое.

Таким тоном, наверное, мачеха выдавала Золушке указание разобрать к утру горох, перемешанный с пшеном, или с чем там что было перемешано.

Меньше всего Люба согласна была считать себя Золушкой. Да она даже о хрустальных туфельках никогда в жизни не мечтала и уж тем более о том, чтобы разбирать горох и пшено!

– Ткань какая будет? – сквозь зубы процедила она.

– Вот.

Миронова достала из шкафа и бросила на столик отрез. Край его скользнул вниз и эффектно свесился до пола. Это был блестящий алый шелк с золотыми нитями.

Люба смотрела на эту аляповую тряпку, не веря собственным глазам. Все это было похоже на какую-то кинокомедию. Правда, она такое кино при случае и смотреть бы не стала: слишком примитивной, преувеличенной до пародии показалась бы ей выдумка.

– Ну?

Миронова смотрела прищурившись. От этого ее маленькие глазки сделались просто поросячьими.

– Из этого – вам платье? – зачем-то уточнила Люба. – И вырез до попы?

– Так ведь никто не заставляет, – усмехнулась Миронова. – Я за свои деньги желающих найду. А ты со своим выпендрежем можешь простыни солдатские строчить.

Она была права. И сапоги были нужны. И заказов больше не было, не то что за тройную цену, а вообще никаких.

Люба подошла к столику, наклонилась: очень он был низкий. Да вдобавок скользкий отрез, как живой, вырвался у нее из рук – пришлось чуть не земной поклон отвесить, вытаскивая его из-под стола.

– Вечером принесу примерять, – не глядя на Миронову, буркнула она.

– К девятнадцати тридцати.

Не обязательно было и глядеть, чтобы понять, что Миронова ухмыляется. Люба затолкала отрез в сумку и вышла из кабинета. От того, чтобы хлопнуть дверью, она удержалась. Это было бы еще более глупо и унизительно, чем все, что уже произошло.

С Кирой она столкнулась на лестнице.

– Пропустили все-таки, – сказала та. – Чем они, интересно, здесь занимаются? Обещали, что какую-то рекламную листовку дадут написать, но порядки же, смотри, как на зоне. И что здесь тогда рекламировать? А ты почему такая мрачная? – наконец заметила она. – Мадам заказ отменила?

– Не отменила, – хмуро проговорила Люба. – Иди, Кирка. Я тебя на улице жду.

Ждать пришлось недолго, она даже замерзнуть не успела. Только приходилось все время отворачиваться от ветра, который то и дело менял направление, норовя швырнуть в лицо очередную порцию дождя.

Когда Кира вышла из особняка, то тоже была мрачнее тучи.

– Ну и баба! – Она покрутила головой. – Карикатура на человеческую особь. Главное, на кривой козе ее не объедешь, – вздохнула она. – Деньги-то нужны.

– Да. Деньги нужны, – как эхо откликнулась Люба.

– Матери в ИМЛИ копейки платят. Отец вообще сидит весь в белом – пошлость, говорит, нынче правит бал, и зарабатывать я в таких условиях отказываюсь. У меня стипендия – кошкины слезы. Что, всей семьей на бабушкину пенсию жить?

– Что ты оправдываешься? – сердито сказала Люба. – Пошли! Время – деньги.

– Вообще-то везде на раздаче денег сидят неандертальцы. – Толстенькая Кира семенила рядом с Любой, которая летела по Садовой-Черногрязской как фурия и даже, кажется, не касалась протекающими туфлями мутного от дождевой воды асфальта. – Вот, например, в издательстве «СИМ» – знаешь такое?

– Не знаю.

– Да подожди ты, Любка, не лети как на помеле! – возмутилась запыхавшаяся Кирка. – Ну, это новое издательство, штампует любовные романы немереным тиражом. Дали мне один шедевр редактировать. Платят три копейки, зато сразу и из тумбочки. Так, представляешь, авторша пишет черным по белому: «прикрастно» и «эдиально». Я еле сообразила, что это значит! А этих все устраивает. Я их заведующему сказала про «прикрастно», так он усмехнулся и заявляет: вам что, с грамматическими ошибками смысл текста не понятен? Так что Миронова наша – еще не худший случай.

– Наша?! – Люба остановилась так резко, что вода брызнула у нее из-под каблуков, словно из-под колес автомобиля. – Сама и возись со своим не худшим случаем! Пиши ей листовки, рекламируй ее жлобский бизнес!

– А ты ей платьица шей!

Кира тоже остановилась прямо посреди лужи. Казалось, она даже встопорщилась, сразу сделавшись похожей на растрепанную курицу. Люба несколько секунд смотрела в ее сердитое, возмущенное лицо. Потом развернулась и бросилась обратно.

– Лю-уб!.. – услышала она у себя за спиной. – Ну ты что?

Люба влетела в особняк так, будто ее поддало в спину дверью.

– Вот. – Она бросила алый рулон на стол перед низколобым охранником. – Передайте Мироновой.

– Чего передать?

Охранник непонимающе таращился на красную тряпку. Не дожидаясь, пока он сообразит, что к чему, Люба широким шагом пошла обратно к дверям.

– Эй, ты чего?! – заорал охранник. – Бзиканулась, да?! А ну забирай!

Люба выскочила на улицу.

Кира дожидалась ее там же, посреди лужи.

– Ну что ты обозлилась, Любка? – примирительно проговорила она. И добавила типичным своим менторским тоном: – Мы все находимся в одинаково зависимом положении. Максимум, к чему можно призывать, – чтобы не стреляли в пианиста. Но чтобы ему еще и деньги платили за его чистое искусство – к этому призывать бессмысленно. Время такое.

– А мне наплевать на ваше время! – выкрикнула Люба. – И в положении вашем дурацком я больше находиться не хочу!

– А кто хочет? – пожала плечами Кира. – И что ты предлагаешь? У тебя хоть профессия, а мне что, водкой в киоск пойти торговать? Так у меня с устным счетом проблемы. По-моему, таким, как мы, в этой стране теперь будут платить деньги только за унижение.

– У тебя есть про запас другая страна? – усмехнулась Люба. – А нет, так и нечего зря болтать. Пошли домой, Кирка.

Она почувствовала такую усталость, которой не чувствовала, даже когда сидела за швейной машинкой три дня не вставая, как это было однажды, когда подвернулся срочный заказ костюмов к детсадовскому утреннику.

И тут же, одновременно с воспоминанием о срочном заказе, она вспомнила поросячьи глазки Мироновой. При мысли, что на безропотное общение с ней и ей подобными, да что там на общение – на обслуживание ей подобных! – уйдет вся жизнь, хотелось биться головой о фонарный столб.

«Ни за что, – подумала Люба. – Лучше под забором сдохнуть».

Но ей ничуть не хотелось сдыхать под забором! В двадцать один год, с какой стати? Что она вообще видела в жизни, вечно толпясь за чужими спинами?!

– Я – в универ, – сказала Кира. – А ты шить пойдешь, да?

Шить сегодня уже не было необходимости, но сообщать об этом Кирке Люба не стала. Хорошо, что не придется идти вместе с ней домой и всю дорогу выслушивать рассуждения и нравоучения.

Когда Люба вошла в прихожую, мама выбежала ей навстречу из комнаты – насколько, конечно, можно было бегать в их тесной квартирке.

– И почему я на тебя не похожа, не знаешь? – спросила Люба, снимая мокрые туфли. – Все бы меня в жизни устраивало, никаких бы ни к кому претензий…

– Жаннетта! – воскликнула мама. – К тебе курьер приходил!

– Какой курьер? – не поняла Люба.

– С почтой! Я по твоей метрике и по своему паспорту получила.

На конверт, который лежал на полочке у зеркала, мама указывала с таким выражением лица, словно это была кобра. Люба взяла конверт, вскрыла.

Что сказано в письме, она не поняла, потому что не знала немецкого. Но имя Бернхарда Менцеля не понять было невозможно.

– Это тот немец? – спросила мама. – К себе зовет?

Люба кивнула. Удивление, которое она почувствовала, увидев его имя на официальном бланке, было связано даже не с тем, что он не забыл своего намерения пригласить ее к себе. По правде говоря, из-за чертовой мадам Мироновой она и про него-то самого не сразу вспомнила, не то что про его приглашение.

Удивление ее, изумление было из-за того, как все совпало. Только что Кирка сказала: «В этой стране», – а она поинтересовалась, есть ли у нее в запасе другая страна. И вот – приглашение от Бернхарда Менцеля.

Чуть только его имя мелькнуло у Любы перед глазами, как сразу же воспоминание о нем пробежало по всему телу, как ветер. Это телесное воспоминание было таким отчетливым, что она даже поежилась.

Что такое ее жизнь? Одиночество, второсортность, нищета, безропотность перед увешанными золотом хамками?

– Если сомневаешься, то лучше сделать, – сказала мама. – Чтобы потом не жалеть, что не сделала.

Вот уж от кого меньше всего можно было ожидать решительности! Мир, в котором мама жила, был до того равновесен, что Люба не понимала, что вообще позволяет маме проживать день до вечера, как работает в ее зачарованном царстве тот двигатель, который есть у каждого человека, во всяком случае, должен быть, чтобы человек мог жить.

Да, должен быть у человека такой двигатель. Но у мамы его не было. Однако жила же она чем-то. Чем – это было загадкой для Любы, и не только для нее, наверное.

Можно было спросить, что мама имеет в виду, говоря «лучше сделать». Но Люба не стала спрашивать понапрасну – все ей и так было понятно.

– Ты, можно подумать, только и делаешь, что что-нибудь делаешь, – хмыкнула она.

– Ты себя со мной не равняй, Люблюха, – сказала мама. – Я свое счастье нашла. А ты еще нет.

– Что же ты такого уж счастливого в жизни нашла? – снова усмехнулась Люба.

– А вот что есть, то и нашла. Это для тебя моя жизнь скучная. А у меня другое мнение. Мне-то есть с чем сравнивать.

Глава 16

Нора никогда не представляла себя в Москве. Да что там себя – она просто никогда не представляла себе Москву. Не могла вообразить, что этот город существует на самом деле. В этом и признаться-то было стыдно, но когда в каменский клуб привозили какое-нибудь кино и перед сеансом показывали документальную хронику, Норе казалось, что Москва есть только там, на экране. Как будто художественный фильм, нарочно снятый.

Когда Петр Васильевич сказал, что надо командировать ее к музыканту Иваровскому, она подумала лишь о злых его планах на ее счет, а совсем не о том, что ей придется ехать в Москву. И только потом…

Потом все завертелось, как в вихре полевом. Директриса Наталья Платоновна проявила всю свою активность и уже через три дня приказала Норе собираться в дорогу. В ответ на слабые возражения пристыдила. Письмо от коллектива вручила со всей торжественностью. Деньги выдала под расписку. Билет, сказала, отложен для нее прямо в кассе на полустанке близ Каменки, где на три минуты останавливается поезд Владивосток – Москва. Ночевать, объяснила, можно будет в школе-интернате в Перхушкове – это полчаса электричкой от Москвы, – там когда-то останавливались школьники, которых привозили на экскурсию из Каменки, вот и Нору приютят.

В общем, пути на попятный для Норы не было. А стоило ей представить блестящие шальной темной злостью глаза Туроверова, как она уже и сама не хотела никакого попятного.

Но того чувства, которое охватило ее, когда она вышла из вагона на Ярославском вокзале, Нора не ожидала совсем. Всю дорогу она провела словно в бреду, и потому двое суток промелькнули как-то незаметно, хотя она впервые в жизни ехала в поезде, и уже одно это должно было бы взбудоражить ее любопытство.

Однако то состояние, в котором она шла по перрону, назвать любопытством было невозможно.

Ей казалось, что она плывет в море сплошного гула, при этом и в глазах у нее все плыло, и в голове гудело, и ноги были не то ватные, не то вообще не ее.

У нее был и адрес консерватории – улица Герцена, и даже домашний адрес Иваровского – улица Малая Бронная. Это Наталья Платоновна расстаралась – позвонила какой-то своей однокурснице в Москву, и та добыла адресный справочник Союза композиторов, в котором и отыскала нужные сведения.

Чтобы попасть по любому из этих двух адресов, следовало доехать до станции метро «Горьковская»; это было указано в шпаргалке, которую вручила Норе директриса.

Но несмотря на все это, Нора не чувствовала ничего, хотя бы отдаленно похожего на уверенность. Она вдруг и разом забыла все, что ей втолковывали перед поездкой.

Счастье еще, что Наталья Платоновна запретила давать ей какие-либо поручения.

– Вы что? – возмутилась она, увидев, как математичка Ольга Даниловна пытается вручить Норе целый список вещей, которые той следует приобрести для нее в московском ГУМе. – Она, по-вашему, едет в столицу, чтобы все три дня по магазинам бегать?

– Зачем все три дня? – смутилась Ольга Даниловна. – Один день по ГУМу походит, все купит.

– Ни минуты Маланина на это не потратит, – отрезала директриса. – Цель ее командировки – культурная. В Третьяковку она пойдет, а не в ГУМ!

Так что никаких посторонних поручений у Норы не было, иначе она совсем растерялась бы. Но все равно она чувствовала себя растерянной, потерянной и от этого чуть ли не больной.

Кое-как, с помощью какой-то добросердечной старушки, она наменяла в кассе пятачков для входа в метро. Войти, правда, удалось не сразу: Нора замешкалась, и ее стукнуло по ногам, когда она с опозданием принялась пробираться через турникет. Увидев, как она испугалась, ее пропустила в метро вахтерша, потом Нора поплутала по станции «Комсомольская», которая ошеломила ее огромными мозаиками и скульптурами, а станцию, на которой надо было сделать пересадку, чтобы попасть на «Горьковскую», она проехала, пришлось возвращаться…

Когда Нора наконец вышла из метро на площади, у самых ног недвижного печального Пушкина-памятника, то ей показалось, что сил куда-либо идти у нее уже нет.

Может, надо было сначала ехать в это Перхушково, оставить вещи в интернате, а уж потом искать консерваторию? Нет, это было бы еще хуже. Растерялась бы она не меньше, чем сейчас, да еще и время зря потратила бы. И много ли у нее вещей, чтобы ради них куда-то ехать? В маленьком фанерном чемоданчике, который Нора, присев на лавочку, поставила рядом с собою, самым тяжелым предметом была тоненькая книжка про кавалера де Грие.

Она сидела на лавочке пять минут, десять, полчаса уже, а ватная слабость в ногах не проходила, и перед глазами пульсировали красно-черные пятна, точно такие же, как в первые минуты после дороги. Тогда она приписывала все это своей усталости, а чем объяснить это теперь, было ей непонятно.

И сплошной гул огромного города не сделался тише от того, что Нора ушла с вокзальной площади, и отчаяние от своей беспомощности, от своего одиночества не проходило.

«Что мне в голову взбрело? – со всей тоской этого отчаяния думала Нора. – Что мне эта Москва, да разве она поможет?»

Москва, огромная и чужая, не только не могла ей помочь в ее запутавшейся жизни – наоборот, словно тяжестью неподъемной придавила.

«А он-то, он-то что думал? – Нора мысленно передразнила Петра Васильевича; теперь, на далеком расстоянии, она не чувствовала перед ним никакого страха. – «Решай свои вопросы!» Да что ж я тут решу, как?!»

Но сидеть вот так вот посреди площади было бессмысленно. Надо было как-то отбыть эту поездку да возвращаться домой. А там будь что будет.

Нора поднялась с лавочки, взяла чемодан – почему-то тяжелым он стал за то время, что она здесь сидела, – и пошла к широкой улице Горького; еще в метро ей объяснили, как пройти от нее к консерватории.

У подземного перехода она оглянулась. Пушкин смотрел ей вслед сочувственно. Нора с удивлением поняла, что только сейчас заметила этот памятник, хотя провела рядом с ним полчаса.

В консерватории окончательно выяснилось, что приехала она в Москву напрасно.

– Александр Станиславович в отпуске, – сообщила секретарша в учительской.

Пока Нора плутала по консерваторским коридорам в поисках этой учительской – или как это здесь называется? – ей казалось, что все вокруг состоит из музыки. Звуки скрипок, пианино и множества других, совсем ей неведомых инструментов слышались из-за каждой двери.

К собственному ее удивлению, ей было легко в этом музыкальном рое. Даже слишком как-то легко – ноги двигались словно в невесомости.

Но известие о том, что с преподавателем Иваровским поговорить невозможно, все-таки ее ошеломило.

– В отпуске? – растерянно повторила она. – Значит, уехал?

– Ну да, – кивнула секретарша. – Он в Крым собирался. Может быть, что-нибудь ему передать?

Нора хотела уже было открыть чемоданчик, в котором лежало письмо – что же делать, раз человек уехал? – но все-таки решила, что надо поступить по-честному и поискать Иваровского еще по его домашнему адресу.

Она вышла на улицу и, оглянувшись на здание консерватории, необыкновенно красивое, пошла к площади Никитских ворот, от которой, как ей объяснил первый же прохожий, нужно было свернуть на Малую Бронную.

Ей было страшно жалко, что она почему-то не может толком вглядеться в Москву, во все ее улицы, площади, дома и памятники. Только иногда внимание задерживалось на чем-либо, вот как на Пушкине или консерватории, но все же она никак не могла вынырнуть из странного тумана, которым было окутано ее сознание.

А может, это и хорошо даже было. По крайней мере, она совсем не волновалась, когда вошла в подъезд многоэтажного, с виду какого-то тяжелого дома, стоящего на углу Малой Бронной улицы.

Квартира Иваровского находилась на третьем этаже. Дверь распахнулась прежде, чем Нора успела позвонить.

– Ой! – воскликнула девушка, стоящая на пороге. – Вы к кому? – Девушка была очень высокая и очень красивая. Не дождавшись ответа и, кажется, даже не ожидая его, она закричала: – Ма-ам, это к тебе! – И, весело подмигнув Норе, сказала: – Ты ведь не ко мне, да? Тогда я побежала.

Побежать она, правда, не побежала, а пошла, и небыстро. Присмотревшись, Нора увидела, что девушка беременная – живот уже очень был заметен.

«Может, рожать пошла?» – мелькнула глупая мысль.

– Здравствуйте. – Женщина, вышедшая вслед за девушкой на порог квартиры, смотрела на Нору приветливо. – Вы ко мне?

Ей было на вид лет сорок. То есть догадаться можно было, что ей лет сорок, раз беременная девушка назвала ее мамой. А выглядела она так, как деревенские женщины и в тридцать лет не выглядят. Лицо у нее было не морщинистое и ничуть не оплывшее – правильный овал. И от лица ее, и от всего облика веяло приветливым спокойствием. Это было главное ее качество, Нора как-то сразу поняла.

– Я к Александру Станиславовичу Иваровскому, – сказала Нора. И, спохватившись, добавила: – Здравствуйте.

– Александр Станиславович в отъезде. Вы его студентка? Проходите, пожалуйста. Что-нибудь ему передать?

– Я… Нет, я… проходить… Зачем? Передайте, пожалуйста, – сказала Нора. Теперь-то уж можно было со спокойной совестью оставить конверт для Иваровского: увидеться с ним ей точно не удастся. – Я ему письмо привезла, – объяснила она. – Из Каменской школы. Это поселок в Сибири, Каменка. Мы его лекции по радио слушали и решили ему написать. Поблагодарить его.

– Спасибо! – Лицо женщины осветилось таким чистым светом, что на него еще радостнее стало смотреть. – Как жаль, что вы не застали Сашу! Ему было бы очень приятно. Но все-таки пройдите, пожалуйста. Алиция убежала? – спросила она.

– Да, – догадавшись, что Алицией зовут беременную девушку, кивнула Нора.

– Проходите, проходите. Расскажете, что у вас за школа и что за Каменка такая.

В квартире стоял полумрак. Войдя в прихожую, Нора сразу почувствовала, что голова у нее стала болеть куда меньше. Оказывается, ей уличный свет глаза резал, а она-то не могла сообразить, в чем дело. Почему вдруг ее глаза так странно на свет стали отзываться, она не понимала.

– А у меня как раз пирог, вот как удачно получилось, – говорила женщина, провожая Нору в комнату. – Я Ольга, жена вашего адресата. А вас как зовут?

Странно было, что взрослая и даже не очень молодая женщина представляется без отчества. Такого Норе слышать еще не приходилось. Ну да, может, в Москве так принято, откуда она знает.

– Нора, – назвалась она.

– Для Сибири, мне кажется, очень необычное имя, – удивилась Ольга. – Вы ведь в деревне живете?

– В поселке, – кивнула Нора.

Если Ольге казалось необычным ее имя, то ей должна была бы показаться не то что необычной, а просто необыкновенной, даже ошеломляющей вся обстановка квартиры Иваровских. Не мебель, а вот именно обстановка – весь этот продуманный, совершенный в своей красоте покой. Ничего подобного она в своей жизни ведь не видела.

Но ни удивления, ни тем более ошеломления Нора не чувствовала, а чувствовала внутри себя лишь простоту и ясность. А почему? Она не знала.

– Садитесь, Нора, – пригласила Ольга. – Несу пирог.

Запах свежей выпечки разносился по квартире. Ольга накрыла стол светло-желтой накрахмаленной скатертью с кружевами, потом, Норе показалось, одним движением расставила на этой скатерти тарелки с тонким, похожим на буквы узором, разложила ложки, вилки, ножи, салфетки и ушла за пирогом.

Она проделала все это так легко и быстро, словно пить чай на такой скатерти и с такой посудой принято было в этом доме каждый день. А может, и было это принято? Норе, во всяком случае, показалось именно так.

– Вот и пирог, и бульон.

Ольга появилась в дверях комнаты с большим подносом, на котором стояли огромные дымящиеся чашки и накрытое салфеткой блюдо.

– Я думала, мы просто чай будем пить, – смутилась Нора.

– Ну уж! Успеется чай. Вы из такой дали ехали и думаете, вас в Москве не накормят? – улыбнулась Ольга. – Бульон из настоящей курицы. Алькина свекровь из деревни прислала. Уверяет, что вчера эта птичка еще по травке бегала.

Бульон был такого золотого цвета, от него шел такой густой и аппетитный запах, что у Норы, которая доела свои скудные дорожные припасы еще в поезде, должны были бы слюнки потечь. Но вместо бодрого аппетита она почувствовала совсем другое…

Туман, в котором она так странно плавала весь сегодняшний день, вдруг сгустился у нее перед глазами, в голову, словно разреженный воздух, вошел – и комната закружилась перед нею, закружилась вокруг стола, вокруг блюда с пирогом, вокруг Ольгиного встревоженного лица.

Что это значит, Нора понять не успела. Она почувствовала, что сползает со стула, стекает с него, как вода, – и больше уже не чувствовала ничего.

Глава 17

– Кирилл Георгиевич никогда не ошибается. Раз сказал, что есть улучшение, значит, есть.

– Мама, ну это анекдот прямо! Доктор сказал, в морг, значит, в морг. Ты посмотри на нее только! Какое улучшение? Лицо как у мертвой.

– Алька, не говори глупостей. Она вполне живая. А лицо у нее просто утонченное. Не девочка, а камея, даже удивительно.

Нора открыла глаза. Две женщины стояли над нею, их лица были похожи на небесные светила. На солнце и луну, может?

– Ой, глаза открыла! – воскликнула та, у которой лицо было молодое и солнечное.

– Нора, вам лучше? – спросила вторая.

У нее лицо было хоть и постарше, но красивое, как раз будто светлая луна.

«Вы кто?» – хотела спросить Нора.

Но ничего у нее не получилось: губы не двигались. Она смогла только повести глазами – вверх, потом по сторонам. Сверху был потолок – разводы от водяных потеков, а по краю лепной узор, как в царском дворце, который Нора в кино видела. По сторонам – сплошь книжные шкафы, и между ними пианино. Ага, еще письменный стол, широкий и длинный, стоял у окна. За окном видны были окна и балконы городского дома. Понять, где она находится, Нора не могла.

– Принеси морс, Алиция, – распорядилась женщина постарше. – У нее губы пересохли.

Морс был кисленький – клюквенный, Нора сразу поняла. Она глотала его, чуть не захлебываясь, так сильно пить хотелось. А женщину, которая держит стакан у ее губ, Ольгой зовут; Нора вспомнила. Оставалось вспомнить, как она сюда попала. И еще: сюда – это куда?

– Надо у Ангелины Константиновны кисловодскую кружку попросить, – сказала Ольга. – Знаешь, с носиком, поильник? Сходи, Алька. Видишь, ей из стакана трудно пить – захлебывается.

– Мне… нетрудно… – проговорила Нора. – Спасибо…

Да, губы наконец сложились так, чтобы произнести что-то внятное.

– Вежливая какая, – сказала Ольга. – Просто феномен.

– А что такого? – Молодая женщина, беременная и очень красивая, пожала плечами. – Почему вежливая – это феномен?

– Потому что у нее в паспорте лежит справка, и по этой справке она уборщица из сибирской деревни. Ну и сравни ее с нашей недоброй памяти Мотей.

– Наша Мотя была из смоленской деревни! – засмеялась молодая. – Может быть, дело только в этом.

Теперь Нора вспомнила и ее имя – Алиция.

Она в квартире музыканта Иваровского. Приехала, чтобы отдать ему благодарственное письмо. И еще зачем-то она в Москву приехала… Но это почему-то не вспоминается.

– Нора, вам надо поесть, – сказала Ольга. – У вас сильнейший упадок сил. Организм просто сложился, как карточный домик. При беременности нельзя доводить себя до такого состояния.

Да!.. Беременность. Вот о чем она никак не могла вспомнить. Видно, организм ее, который Ольга назвала карточным домиком, охранял себя от таких мыслей. Только вот откуда Ольга-то про ее беременность знает? Ведь ничего еще не заметно.

Нора опустила глаза, чтобы увидеть свой живот. Но увидела только одеяло в белом пододеяльнике, под которым очертания ее тела едва угадывались. Никакого живота не было видно точно, не то что у Алиции.

– Вы простите… – сказала она и попробовала сесть. – Я сейчас пойду. Спасибо, что помогли.

Сесть не удалось. Нора чуть не заплакала от своего бессилия.

– Куда же вы, интересно, пойдете, да еще прямо сейчас? – спросила Ольга.

– Мне в Перхушково, в интернат. Там переночевать… У меня билет на послезавтра. – Все это Нора вспоминала одновременно с тем, как произносила вслух. – Да, я послезавтра обратно в Каменку уеду.

– Ты от какого дня считаешь послезавтра? – усмехнулась Ольга. – У тебя билет на вчера был. Так что лежи, пожалуйста, и приходи в разум. Через полчаса врач придет, посмотрит тебя, тогда и будем с твоим отъездом разбираться.

Это известие Нору словно обухом по голове ударило. Как это – послезавтра было вчера?! Она, получается, уже три дня здесь лежит или даже четыре? Да что же это с ней, господи?!

Удивление стало растерянностью, а потом и подавленностью, и все это не исчезло, когда пришел врач и стал Нору осматривать и ощупывать.

У врача Кирилла Георгиевича не только пальцы, но и профиль был тонкий, причудливый. Нора видела такой профиль у верблюда в учебнике географии. Кирилл Георгиевич сидел за столом на фоне окна, на фоне прозрачного летнего города и писал рецепт, не глядя на Нору. Закончив с рецептом, он подошел к кожаному дивану, на котором она лежала в сверкающе-белой постели. От него веяло такой надежностью, что даже ее подавленность словно бы уменьшилась.

– Поберегите себя, барышня, – сказал он. – И ребенка своего тоже. Никаких волнений, даже приятных. Организм у вас на редкость мимозный, для него это губительно. Будете принимать препараты железа и рыбий жир. Не беспокойтесь, все наладится.

Он коротко пожал ее руку, безвольно лежащую поверх одеяла. Пальцы у него были прохладные.

Врач ушел. Тишина стояла в комнате. Нора лежала на диване, натянув одеяло до подбородка. Открылась дверь – Ольга вошла в комнату.

– Отчего же организм у тебя такой мимозный, а, барышня? – спросила она.

Голос звучал весело.

«Что ж тут веселого? – подумала Нора. – Стыд-то какой!»

– Я скоро поеду, вы не беспокойтесь, – поспешно сказала она. – Полежу еще часок, и все пройдет. Я вообще-то здоровая, сама не знаю, что вдруг такое на меня нашло.

– Еще чего – поеду! – махнула рукой Ольга. – Во-первых, через часок это не пройдет, а во-вторых, скажи-ка, муж у тебя есть? Я к тому, что неплохо бы его вызвать. Тебе в таком состоянии одной в поезде трое суток трястись совершенно ни к чему. Так как насчет мужа?

Оттого, что Ольга перестала называть ее на «вы», Норе стало полегче с ней разговаривать. Наверное, от этого. Или от другого чего?

– Мужа нету, – сказала она.

– А отец ребенка не приедет? – уточнила Ольга.

Нора представила, как бы это могло быть, чтобы приехал отец ребенка, и даже улыбнулась, таким невероятным показалось ей это предположение.

– Нет у него никакого отца, – сказала она.

– А у тебя?

– И у меня нету. Вообще никого нет.

– Ты уверена, что хочешь рожать? – Ольга прищурилась, спрашивая.

– Ну а как по-другому? – пожала плечами Нора. – Так уж природа решила.

– Однако! – усмехнулась Ольга. – Ты, я смотрю, фаталистка. Природа, должна тебе сказать, вовсе не решила, что женщина должна рожать всех детей, которых в состоянии зачать. Особенно если у этой женщины хроническая анемия и она одна как перст на свете. Не хочешь рожать, значит, и не надо.

Это было то, ради чего она приехала в Москву. Невозможность чего поняла, побродив час-другой по огромному городу. Женщина с лицом как ясная луна предлагала ей это, словно само собою разумеющееся, и понятно было, что не просто так она это предлагает, а поможет, как помогла, когда Нора потеряла сознание прямо за ее обеденным столом.

Цель поездки была достигнута хотя и неожиданно, но очевидно.

– Так как, Нора? – повторила Ольга. – Будешь рожать или нет?

– Буду, – удивляясь тому, что слышит свой голос откуда-то со стороны, произнесла Нора. – Надо родить.

– Кому надо?

Голос Ольги звучал как-то… Не настороженно, а внимательно, вот как.

– Не знаю, – проговорила Нора. – А только чувствую, что надо. Ну и рожу, значит, ничего не поделаешь.

– Поразительная девочка! – рассмеялась Ольга. И, обернувшись к вошедшей в комнату дочери, объяснила: – Безропотность, фатализм, затурканность даже, я бы сказала, а стержень характера при этом – как сталь. Первый раз в жизни вижу такое сочетание. Говорю же, феномен.

– А папа говорит, что стержень характера не зависит от самого характера, – сказала Алиция.

– Твой папа известный парадоксалист. Ладно, дорогая, раз эта стальная девочка собирается вставать, пойду суп разогрею.

Прежде чем Нора успела возразить, Ольга вышла из комнаты.

– Я только книжку возьму, – сказала Алиция, открывая один из книжных шкафов. – Не буду тебе мешать.

Алиция и сразу показалась Норе красавицей, а теперь, разглядев ее получше, она поняла, что таких раскрасивых красавиц просто никогда в жизни не видала.

Волосы у Алиции были белые, как снег, и вились шелковыми кудрями. А глаза были похожи на листья и касались своими уголками самых висков. И были эти глаза зелеными, тоже как листья весение.

«Она артистка, наверное, – подумала Нора. – Кем же ей еще быть? Такую красоту все должны видеть».

– Ты спи, если хочешь, – сказала Алиция.

– Я уже выспалась, – улыбнулась Нора.

– Ну да, ты спала как в балете.

Алиция тоже улыбнулась. Улыбка сделала ее лицо совсем уж ослепительным.

– Почему как в балете? – удивилась Нора.

– Потому что ты была как Спящая красавица! – засмеялась Алиция. – Мы даже испугались – подумали, ты в летаргию впала. Но Кирилл сказал, что просто твой ослабленный организм защищается от слишком сильного потрясения чем-то вроде анабиоза. Это так загадочно! – Глаза ее сверкнули. – Иногда я жалею, что не стала врачом.

– А кем ты стала? – спросила Нора.

Легкость, которую она чувствовала в этом доме, с обеими этими женщинами, была так же очевидна для нее, как и необъяснима.

Все здесь было для нее ново. Все должно было для нее быть не просто чужим, а чуждым. Но ни чужим, ни чуждым, ни хотя бы непонятным ничто здесь для нее не было.

– Пока что я стала женой, – ответила Алиция. – Скоро стану мамашкой. А там посмотрим. Если Андрюшка будет меня слишком активно на руках носить, то я, может, разленюсь и вообще никем не стану. А если не разленюсь, то окончу физтех, несмотря ни на что.

То, что красавица Алиция не только не артистка, но физик или даже техник, было, конечно, очень удивительно. Но Нора ничему уже не удивлялась.

Она чувствовала себя как рыба, которая была выброшена из воды и вдруг опять в воде оказалась. Некоторое время, конечно, будет эта рыба судорожно дергать жабрами, не понимая, где она и что с ней, а потом поплывет себе, будто так и надо. Да так оно ведь ей, рыбе, и надо.

– А можно я умоюсь? Ну, и все вообще…

Нора села, спустила ноги на пол. Пол весь состоял из маленьких деревянных дощечек золотисто-коричневого цвета; никогда она таких не видела. Голова еще кружилась, но это было уже неважно. Появилось у нее внутри равновесие, и так ясно она его ощущала, что ей казалось даже, если пойдет сейчас сама, то и не упадет, несмотря даже на головокружение.

– Туалет в конце коридора, – сказала Алиция. – И ванная рядом. Давай я тебя провожу.

Несмотря на Норины возражения, она довела ее до туалета и ванной.

– Только не запирайся, ты слабая пока, – напомнила она, когда Нора уже вошла в ванную. – Никто не войдет, мы одни.

Над умывальником висело большое зеркало в тонкой металлической раме. Наверное, оно было очень старое: поверхность его была волнистой, и отражение в такой поверхности колебалось, как в воде.

Нора и смотрела в это зеркало, как в живую воду. Жизнь ее, как озеро в берега, вошла в тонкое обрамление.

Ничего в ее жизни не переменилось. Но счастье – не печальное и пронзительное, как в ту ночь, когда она читала про кавалера де Грие, а простое и ясное счастье, – заполнило ее доверху, до самых краев всего ее существа.

Никогда еще она не чувствовала такого полного, такого совершенного совпадения с собственным счастьем.

Часть II

Глава 1

Люба ехала по кружевной дороге.

Кружев, конечно, никаких на дороге не было, а вот деревья вдоль нее стояли высокие, старые, и тени от их переплетенных веток ложились на асфальт длинным прозрачным узором.

По этому узору Люба и ехала на велосипеде.

Велосипед был замечательный – горный, швейцарский. Бернхард подарил его Любе на двадцатипятилетие. Правда, через неделю после ее юбилея он и себе купил точно такой же, но ведь ему очень хотелось кататься вместе с женой по шварцвальдским дорогам, и поэтому, когда он спросил, не обижается ли Люба, что подарок таким образом нивелируется, она ответила, что не обижается ничуть.

За три немецких года не было в ее жизни ни одного события, которое могло бы считаться обидным.

Люба ехала и посмеивалась. Только что она встретила на дороге грибников, которые вышли из леса прямо к своей машине, оставленной у обочины. Грибы сейчас, в сентябре, все разом проснулись в лесу. Когда Люба там оказывалась, ей казалось, что из-под каждого палого листа доносится тихий шорох – гриб раздвигает сухие сосновые иглы и выкарабкивается из-под земли.

Завидев едущую на велосипеде Любу, грибники бросились ее останавливать – якобы для того, чтобы посоветоваться, не ядовиты ли собранные ими грибы. На самом же деле они, конечно, хотели задобрить ее, чтобы не сообщила куда следует, что они собирают грибы без разрешения.

Когда она только приехала в Германию, ее удивляли такие вещи. Что грибы нельзя собирать где угодно, например. Это казалось ей странным. Не то чтобы теперь это стало казаться ей таким уж разумным – она просто перестала обращать на это внимание. Такой здесь строй жизни, такие обыкновения, что толку удивляться?

Но настучать на грибников в полицию – это ей, конечно, и в голову бы не пришло; зря они волновались. Кстати, среди десятка подосиновиков и боровиков, которые они собрали, попались два желчных, о чем Люба им сразу же и сообщила. Так что пусть радуются: она спасла им хоть и не жизнь – желчными-то грибами не отравишься, потому что, попади они в рот, сразу их выплюнешь, – но все-таки приятный ужин.

– О, как вы сразу их отличили! – нервно восхитился мужчина, который и вынес корзинку свежесобранных грибов из леса прямо на проезжающую Любу.

– Не многие знают виды грибов так точно! – фальшиво улыбнулась его спутница.

– У нас все знают, – усмехнулась Люба.

– У вас – это где? – спросила женщина.

– В России.

– Вы живете в России? – обрадовался грибник.

Наверное, подумал, что Люба, возможно, прямо сегодня вернется на родину и не успеет сообщить куда следует о его страшном преступлении.

– Теперь я живу в Германии. – Люба отвесила ему самую обворожительную из имевшихся у нее в запасе улыбок. За три года она целую коллекцию их собрала, на все случаи жизни. – Здесь, неподалеку. В Берггартене.

Грибник от этих ее слов прямо в лице переменился. Что Люба может оказаться хозяйкой Берггартена, ему, пожалуй, и в голову не пришло. Но ведь и русская прислуга может доложить хозяевам, что в окрестностях их поместья промышляют незаконной грибной охотой.

– Позвольте я подарю вам маленький сувенир от моей фирмы! – воскликнул он.

Дама тут же метнулась к машине и принесла ярко-розовый пакет, от которого за версту несло туалетной водой.

– Благодарю вас. – Еще улыбка! – Но мой муж предпочитает, чтобы я пользовалась духами «Герлен».

Люба вскочила на велосипед и, оставив грибников в оторопи, покатила дальше по шоссе. Пусть страдают! Пусть ждут сурового возмездия за обезображенные ими леса! Если люди такие дураки, что боятся всякой ерунды, значит, заслуживают того, чтобы помучиться страхом.

А она будет катить по гладкой кружевной дороге и радоваться своей свободе от всего, что отравляет жизнь.

Справа от шоссе появились белые ворота Берггартена. За ними начиналась дорога, ведущая к дому. Люба достала из кармана пульт, открыла ворота и поехала по ней. От ворот до дома было неблизко, пешком не очень-то дойдешь.

Тузик выскочил из-за поворота дороги и с радостным лаем бросился навстречу хозяйке. Пес был немаленький, ростом с приличного лабрадора. Вообще-то Люба больших собак боялась, даже непонятно почему, но бояться Тузика никаких причин не нашлось бы и у самого пугливого младенца: представить себе животное добрее и преданнее было невозможно.

Бернхард купил щенка три года назад к приезду Любы и предложил ей придумать ему имя – она и назвала Тузиком, хотя в паспорте у него было записано что-то очень длинное и сложное. Порода Тузика называлась вельдердакель, или шварцвальдский бракк, и Бернхард с гордостью объяснял, что она выведена здесь, в окрестностях Фрайбурга и Баденвайлера, специально для охоты в горных лесах.

Для охоты, которая являлась самой сильной его страстью, он и купил Тузика, но большую часть своей жизни пес все же проводил не в охотничьей службе, а в беготне по горам и долам огромного, в несколько десятков гектар, поместья Берггартен.

– Все, Тузик, все! – Люба дрыгнула ногой, отгоняя собаку от педали. – Я же тебе сказала, что скоро вернусь.

Пока она ездила на рынок, Кристина убрала в доме – ее машины у крыльца уже не было. Люба спрыгнула с велосипеда, отвязала от багажника корзину с продуктами и поднялась по ступенькам к входной двери. Тузик побежал вслед за нею.

Корзина оттягивала руку. Ко многому Люба здесь привыкла, но на рынке в Баденвайлере у нее по-прежнему разбегались глаза, и она набирала всего гораздо больше, чем могла довезти до дому без усилия.

Бернхард выговаривал ей за это, но она ничего не могла с собой поделать. Что с того, что картошка к праздничному столу уже имеется в достаточном количестве? Сегодняшняя – совсем другая картошка, чем та, которая уже есть. Та слишком розовая, какая-то целлулоидная, а эта золотисто-коричневая, от одного ее вида аппетит появляется.

Но дело вообще-то совсем не в картошке, она ее и не ест, только для Бернхарда жарит или, вот как сегодня, для гостей. Любе доставляла неизмеримое удовольствие жизнь, которую она вела вот уже три года, и одной из примет этой жизни были ее поездки на маленький крестьянский рынок в Баденвайлере. Ей вот именно нравилось ездить в этот очень дорогой, очень респектабельный курортный город по таким простым домашним делам, как покупка свежих продуктов к обеду.

Дом, в который Люба вошла, был настоящий шварцвальдский дом – с покатой крышей, крытой крупной потемневшей соломой, с балконом-галереей на втором этаже, под низкой стрехой. Впрочем, галереей такой балкон назвать можно было лишь условно: все в этом краю, лесном и горном, было так приземисто, тяжеловесно даже, что воздушные слова совсем не подходили для названий любых предметов, которые относились к здешнему быту.

Внутри дом, конечно, был переделан, чтобы в нем удобно было жить не помещику столетней давности, а современному человеку. Но все-таки он оставался тем самым домом, в котором семейство Менцель жило на протяжении именно что столетий.

Люба зашла в кухню, поставила корзину на лавку у стены и взглянула на плиту. Форель уже была залита уксусным маринадом, который придавал ей необычный голубой цвет, и уложена в рыбницу, ее оставалось только разварить, а тесто для пирогов еще подходило в большой деревянной миске, стоящей на углу теплой плиты.

Плита эта была сооружена одновременно с домом, и хотя теперь она топилась не дровами, а электричеством, размеры ее оставались прежними, внушительными, и выглядела она массивно.

Пироги были маминым вкладом в меню сегодняшнего праздничного ужина. Люба считала, что шойфеле – копченой свиной лопатки – будет вполне достаточно, чтобы гости наелись до отвала. Народу-то будет немного, кроме Любиной мамы и Бернхардова отца, еще человек пять всего.

Вообще-то Люба особо не вникала, кто именно придет сегодня к Бернхарду на день рождения, давние ли его друзья с семьями, новые ли какие-нибудь приятели. Маму удивляло такое ее безразличие, а ей оно казалось вполне естественным.

– Мам, для меня все они появились на свет три года назад, – объясняла Люба. – Из одного яйца вылупились. Какое мне дело до подробностей?

– Бернхард был бы рад, чтобы ты уделяла ему внимание, – возражала мама.

– Бернхард рад, что я его жена, – усмехалась в ответ Люба. – Здесь это ценят. Здесь вообще все по-другому, мам. Люди ценят простые вещи. Которых мы и не заметили бы.

Она говорила это и понимала, что все-таки не может объяснить свое ощущение, в ее сознании очень ясное, так доходчиво, чтобы понятно стало даже маме.

– Жаннетта, ну что за мода собаку в кухню пускать? Иди, иди гуляй. – Мама похлопала Тузика по блестящему, как очищенный каштан, боку и указала ему на дверь, через которую только что вошла в кухню сама. Тузик послушно поплелся к выходу, а она обернулась к дочке: – Пора пироги лепить, а тебя нет и нет.

– Давай один большой пирог сделаем, а? – предложила Люба. – Ну не все ли равно, один большой или десять маленьких?

– А начинку куда денем? Не ленись. Люди с удовольствием домашнего поедят.

– Эти люди и так голодными не сидят, – хмыкнула было Люба, но спорить не стала.

В конце концов, ей самой все это нравится – жизнь, полная ежечасного удобства и бытовой красоты, которая наконец ей досталась.

– Смотрю, ты оценила скромное обаяние буржуазии! – так высказалась на этот счет Сашка Иваровская, когда в прошлом году приезжала к Любе в гости.

То есть она не то чтобы именно в гости к ней приезжала, просто консерваторские студенты были с концертами в Баден-Бадене, вот и завернула на денек в Берггартен, благо ехать недалеко.

Вроде бы ничего такого особенного не было в том ее высказывании, но Люба почувствовала себя уязвленной. Никак ей не сбросить с себя эту лягушачью шкурку вечной второсортности! Чего бы она ни достигла, все будут относиться к этому не как к чему-то естественному, а как к поводу для добродушных дружеских насмешек.

– Огурцы вымой, Жаннетта, – сказала мама, заглядывая в принесенную Любой корзинку. – И зелень тоже. А я пока начну тесто разделывать.

Вот что Люба стала делать в Германии спустя рукава – это мыть овощи и фрукты. Она еще в первый свой немецкий год с удивлением обнаружила, что здесь этому придают гораздо меньше значения, чем в Москве. Дома ее с детства стращали микробами и дизентерией, а здесь она своими глазами видела, как двухлетний ребенок катал по полу супермаркета яблоко, время от времени с аппетитом от него откусывая, а мамаша его, ничуть не похожая на бомжиху, преспокойно за этим наблюдала.

Киркина бабушка объяснила это просто.

– Вспомни Гончарова, – сказала она. Люба, как ни напрягалась, не могла вспомнить из Гончарова ни единого слова. – Захар, слуга Обломова, с презрением говорил: «Это же немцы, откуда им и взять грязи?» – И добавила ровно с такой же, как и у Сашки, сниходительной усмешкой: – Видишь, даже Захар понимал. Немцы менее тщательно моют овощи, потому что у них повсюду чистота. И сознание этого сидит у них в голове, даже когда чистота относительная.

После таких снисходительных замечаний у Любы сама собою отпадала охота приезжать в Москву. Вот за последние два года ни разу не была, и нисколько не тянет. Мама к ней сюда приезжает, и достаточно.

«А Леонид Викторович сказал, что германцы не моют овощи, потому что варвары! – злорадно вспомнила она мнение на этот счет Киркиного отца. – И сказал, что это еще со времен Римской империи известно».

Что там было с германцами во времена Римской империи, Люба, конечно, не помнила, но ей было приятно думать сейчас, что Ангелина Константиновна ошибалась со своими насмешками в ее адрес.

Она достала из корзинки огурцы, зелень. Для салатных листьев среди кухонной утвари имелась специальная миска, в которой те особым образом прокручивались, чтобы из них вымывался песок.

На кухонных полках и в шкафах вперемежку стояла посуда, появившаяся здесь и сто, и пять лет назад.

Столетним был медный кофейник – Бернхард с гордостью показал его Любе, когда она впервые вошла в кухню, и попросил, чтобы она непременно им пользовалась, потому что его приобрел самый давний из известных ему предков еще в семнадцатом веке, и с тех самых пор он всегда был у дел.

А всякие штуки вроде приспособления для мытья салатных листьев или для прокалывания яичной скорлупы, чтобы она не лопалась во время варки, – это было куплено уже самим Бернхардом еще до Любиного здесь появления.

Сама она ничего нового в эту кухню не привнесла: ей казалось, что для приготовления пищи для двоих взрослых людей здесь и так всего более чем достаточно.

– А родить ты не собираешься, Жаннетта? – спросила мама.

Люба вздрогнула от неожиданности. Только что мама спрашивала, куда она подевала сушеный укроп, и вдруг… Да еще тем же обыденным тоном!

– Я не беременная, – ответила Люба.

Но маму не провести было уклончивым ответом.

– Я и спрашиваю: не собираешься? – повторила она.

– Мам! – Люба сердито шмякнула в раковину пучок петрушки. – Ну какая мне спешка рожать? Мне двадцать пять лет, а…

– Для первого самое время, – ввернула мама.

«А жизнь здесь такая, столько в ней разного, что рожать – это последнее, что может прийти в голову», – хотела сказать Люба.

Нет, ну в самом деле! Столько всего можно делать, что глаза разбегаются. Шварцвальд начинается в Германии, а заканчивается в Швейцарии и Франции – вон они, обе границы, чуть не из окошка видны. А она и в Париже-то была всего два раза, не говоря про какой-нибудь Лондон!

При мимолетном воспоминании о Париже у Любы даже голова закружилась. Город этот, в который они с Бернхардом поехали вскоре после того как она появилась в его доме, оказался таким пронзительным, таким… ранящим! Его словно острым ножом прочертили по ее сознанию. Она намеревалась бывать там почаще, у нее на этот счет уже сложились вполне определенные планы – и что, отказаться от них?

И Лондон, кстати, тоже посмотреть охота, и в Америку неплохо бы съездить. Мир, огромный мир открыт перед нею всеми своими пространствами и чудесами, она не чужая в этом мире, она много может найти в нем такого, что насыщает ее душу и пробуждает разум…

Все это Люба хотела сказать маме. Но не сказала. Вряд ли та ее поняла бы, зачем же зря воздух сотрясать?

Может, мама не отстала бы от нее так быстро, но, на Любино счастье, дверь кухни снова открылась, и вошел Бернхард.

– О!.. – радостно воскликнула Люба. Надо же, как кстати появился муж! – Ты же сказал, что задержишься.

– Мы поработали эффективно и закончили быстро, – улыбнулся он. – А я был самый эффективный. И получил награду.

С этими словами он поставил на кухонный стол бутылку белого вина. Она весело заблестела на широкой столешнице из темного дерева.

Занятие, которому Бернхард посвятил первую половину своего выходного дня, на который к тому же пришелся день его рождения, было почтенным и приятным: он ездил на заседание комитета, который готовил празднование юбилея шварцвальдского винограда. Самому старому здешнему сорту, гутэделю, вот-вот должно было исполниться пять тысяч лет – упоминания о нем были отысканы в древнеегипетских папирусах, а появился он, говорили, еще раньше в Палестине. И хотя здесь, в Маркграфской области Шварцвальда, его начали возделывать всего-навсего в семнадцатом веке, отпраздновать решили с размахом.

«И вот спрашивается, чего мама меня пилит, что я ему внимания не уделяю? – подумала Люба, глядя на мужа. – Я, что ли, должна виноградным юбилеем интересоваться?»

Интересоваться подобными вещами казалось ей, самое малое, наивным. Но мужа она любила.

– Пообедаешь? – спросила Люба.

– Нет. Я чувствую такие запахи, что лучше дождусь ужина. А сейчас только выпью вина, и достаточно. Ты будешь выпивать со мной, Люба?

Она кивнула. Бернхард достал из буфета маленькую фаянсовую вазочку с галетным печеньем и откупорил принесенную бутылку.

Люба улыбнулась, вспомнив, как в самом начале своей германской жизни не могла уловить, как меняется роль вина в проведении вечера. Немцы либо пили вино – и в этом случае совсем не ели, а только закусывали его такими вот крошечными печенюшками и орешками, либо ели – и тогда вином запивали еду, которая и становилась во всем процессе главной.

Бернхард налил вино в два бокала и спросил:

– Ты попробуешь, Нора?

– Нет, спасибо, – отказалась мама. – У меня от вина только голова разболится, ты же знаешь.

– Но гутэдель совсем особенное вино. Совсем мало кислоты, поэтому очень полезно. И ласковый вкус. И к тому же вино с каждого виноградника отличается от другого, потому что реагирует на почву, на влагу. Даже на ветер! Итак, ты, может быть, все-таки выпьешь вместе с нами?

Мама улыбнулась, отрицательно покачала головой и отвернулась к пирогам, в которые уже раскладывала начинку.

– На твое здоровье, Либхен, – сказал Бернхард и, прежде чем выпить, поцеловал Любу в щеку.

По-русски они говорили, только когда приезжала мама, поэтому за время между ее приездами он забывал многие русские слова и обороты.

Это Люба сама решила, что друг с другом они будут говорить только по-немецки. Бернхарду она объяснила, что это поможет ей быстрее выучить язык, но вообще-то ей хотелось говорить по-немецки совсем по другой причине…

Жизнь ее переменилась совершенно. Она чувствовала это тем, что называют всеми фибрами души. И ей не просто необходимо было переменить в себе все, что составляло ее сущность, и язык ей хотелось переменить тоже. А при том, что при посещении курсов во Фрайбурге у нее вдруг обнаружились вполне приличные способности к языкам, это оказалось и вовсе легко и даже приятно.

Вино было нежное, от него только настроение улучшалось, ничего больше. Оно, правда, у Любы и так было прекрасное. Хоть сами по себе сегодняшние гости и были ей довольно безразличны, но ей нравилось, что они придут, – нравилась предпраздничная обстановка, которая так чувствовалась в доме, и то, что сейчас она достанет из старинного буфета большие серебряные ножи с вилками и мейсенский столовый сервиз, и что стол накроют в главной комнате, и зажгут свечи в бронзовых подсвечниках… Она сама не ожидала, что так естественно, как лодка в реку, войдет во всю эту жизнь, совсем для нее ведь новую, совсем необычную.

Это произошло. И теперь река этой жизни несла ее легко и бережно, поддерживала всем своим течением. И ей было неизмеримо хорошо!

Глава 2

– По Шварцвальду без подъемов? Не верю! Здесь же сплошные горы.

– Но можно найти подходящий маршрут, поверь, Эрих! Мы ездили на велосипедах с детьми, и они легко преодолевали дорогу. Были совсем небольшие холмы, и везде асфальт, только кое-где встречалась щебенка. И можно было видеть ущелье – то, где течет Вутах, – и при желании заезжать во все городки по дороге. Их целое множество, они прелестны, и даже…

Люба почти не вслушивалась в разговоры, которые гудели по всей комнате, и на балконе, куда гости вышли покурить, гудели тоже. Ужин уже окончен, и можно не беспокоиться о том, чтобы вовремя и в должном виде поданы были все блюда. Все уже похвалили и ее голубую форель – ах, Люба, как прекрасно ты научилась готовить традиционные шварцвальдские блюда! – и мамины пироги. Кофе и дижестив взял на себя Бернхард; можно полностью расслабиться.

Потому разговоры и доносились до нее лишь в виде ровного гула. Да они для того и были предназначены, эти послезастольные разговоры, чтобы умиротворять сознание.

– Устала, Люба?

Отец Бернхарда подошел незаметно; Люба думала, что он беседует с гостями на балконе.

– Нет, Клаус, – покачала головой она. – Кристина все заранее подготовила, и мы ведь все делали вместе с мамой.

– Да, твоя мама просто клад. Может, предложить ей выйти за меня замуж? – поинтересовался он.

– Она не согласится.

– Почему?

– Хочет жить так, как она живет.

– Это убийственный аргумент, – усмехнулся Клаус.

– Не убийственный, а исчерпывающий.

– Ты стала говорить по-немецки как на родном языке, Люба.

– Спасибо, Клаус.

Вообще-то для разговоров с ним учить язык ей было почти не нужно. Даже не потому, что Клаус Менцель более-менее знал русский, а потому что Люба с Бернхардовым отцом понимали друг друга без лишних слов.

Она улыбнулась, вспомнив, каким неприятным, даже удручающим он показался ей при первой встрече. До чего же бестолковой она тогда была, как же мало понимала в людях!

Люба прилетела в Германию накануне Рождественского сочельника.

Она ни о каком сочельнике не думала. Правда, о европейском Рождестве в день ее отъезда напоминала Ангелина Константиновна, но Любины сборы в дорогу были такими бестолковыми, такими какими-то лихорадочными, что любые посторонние сведения пронзали ее сознание, как метеоры, и так же, как метеоры, бесследно исчезали.

И когда она вышла из самолета во Франкфурте, то ее ошеломление было таким сильным, что действительность казалась призрачной. И то, как Бернхард поцеловал ее у таможенной калитки, и то, как гудел огромный, невиданно огромный аэропорт, сплошь гудел чужой и непонятной речью, – все это не способствовало тому, чтобы она пришла в себя.

Разрывалось, разбивалось на мелкие осколки ее сознание, и не до подробностей ему было.

Наверное, Бернхард это понял.

– Сейчас мы поедем на поезде во Фрайбург, – сказал он. – Я оставил машину там. А уже оттуда мы поедем ко мне домой и вместе проведем Рождественский сочельник. Ведь он будет сегодня, ты это знаешь?

Вместо ответа Люба то ли отрицательно помотала головой, то ли кивнула.

– Фрайбург очень спокойный город, – сказал Бернхард. – Совсем другой, чем Франкфурт. Он маленький. Ты можешь не волноваться.

Странно было, что он приводит ей такие доводы, ведь жила-то она в Москве, и ее совсем не должны были бы пугать большие города. Но, видимо, смятение слишком уж явственно читалось на ее лице, и он просто не нашел, чем можно объяснить его природу, потому и подумал, что она взволнована ритмом города Франкфурта.

В аэропорту пахло кофе, притом таким, какого Люба не пила никогда в жизни. И странно ей было, что именно в аэропорту стоит такой сильный, густой, будто в магазине «Чай – Кофе» на улице Кирова, запах.

И в вагоне пахло совсем не так, как может пахнуть в поезде, и жизнь в этом вагоне была какая-то совсем не такая, которая прежде связывалась в Любином сознании с вокзалами и поездами. Размеренная, что ли, от всего внешнего отдельная? Впрочем, сейчас она вообще не могла собрать свои мысли воедино, не то что какие-то определения придумывать.

Поезд летел стремительно, Бернхард что-то говорил, она кивала, летели за окнами мерные пейзажи, красота которых была так естественна и вместе с тем так неожиданна, что Люба не могла ее осознать… К тому моменту, когда поезд прибыл во Фрайбург, она чувствовала такую сильную растерянность, какой и предположить не могла в себе, всегда решительной, даже резкой.

– Моя машина стоит недалеко от вокзала, – сказал Бернхард. – Но я предлагаю тебе немного прогуляться до ратуши. Там на площади рождественский базар, это красиво.

Площадь перед старинным зданием ратуши напоминала картинку – переливчатую, всю в золотых звездах и серебряных блестках. Люба, правда, никогда таких картинок не видела, но – вот странность! – как только они вышли на площадь перед ратушей, ей сразу же показалось, что она любовалась такими открытками в детстве.

«Наверное, все это в детстве и должно у каждого быть, – подумала она. – Наверное, детство должно быть такое, из всего такого и должно состоять».

Это была первая связная мысль, которая сложилась у нее в голове. Ну, не то чтобы очень уж связная, но более-менее ею осознаваемая.

– Ты хотела бы выпить глинтвейн? – спросил Бернхард.

Люба кивнула. Не потому что хотела глинтвейна, а потому что ей просто необходимо было выпить, все равно что: может, растерянность хоть немного пройдет.

Они подошли к палатке, сверкающей серебряной и золотой росписью, миловидная тетенька налила им глинтвейн в высокие стаканы, протянула два пряника, сделанные в форме звезд.

Из стакана пахнуло гвоздикой и корицей. Теплый хмель вкатился в голову ласковой волною. И правда, стало как-то полегче. Свободнее стало, вот как. Люба отдышалась и огляделась.

Площадь была пронизана счастьем и весельем. Откуда оно берется, в чем его источник, Люба не понимала. И небо было точно таким же низким и хмурым, как сегодня в Москве, и точно так же вместо рождественского снега моросил мелкий дождь… Но счастье искрилось в каждой блестке на фигурках ангелов, которыми были уставлены прилавки и украшены бесчисленные елки и елочки. И в переливах золотых гирлянд оно сияло, счастье, и в ласковом сверкании разноцветных лампочек.

Заглядевшись на гирлянды и лампочки, Люба уронила пряник. Наклонившись за ним, она увидела, что площадь вымощена небольшими речными камешками. Они составляли какой-то замысловатый узор, и казалось, что под ногами у людей настоящая мозаика.

– Это галька с берега Рейна, – сказал Бернхард, заметив, что Люба, присев, разглядывает мостовую. – Все камни разрезаны пополам и уложены на улицу. Это красиво, правда?

– Правда, – кивнула она, вставая.

– Я хочу подарить тебе этого ангела, – сказал Бернхард.

Оказывается, пока Люба пила глинтвейн и рассматривала камешки, он выбирал подарок.

Стеклянный ангел, которого он протягивал Любе, напоминал девочку лет пяти. Все черты ее лица воспроизведены были тщательно и трогательно: падающая на лоб косая челка, зажмуренные глаза, тихая улыбка. Но при таком сходстве с живой девочкой это был все же именно ангел.

– Это фигурка из Кельна, – объяснил Бернхард. – Именно там делают лучших стеклянных ангелов в Германии. Мне кажется, его лицо похоже на твое. Какое оно было в твоем детстве.

– Спасибо, – сказала Люба.

К ней никогда и никто не относился так трогательно. Даже мама была по-сибирски сурова или, во всяком случае, сдержанна. А он вот, пожалуйста…

Люба протянула руку, и Бернхард поставил фигурку ей на ладонь.

– Мы можем ехать, Люба, – сказал он. – Мой дом недалеко от Фрайбурга, и мы еще приедем сюда не один раз. А сейчас ты взволновалась и устала.

Они пошли обратно к вокзалу, где Бернхард оставил машину. По обе стороны улицы по каменным желобам с журчанием бежали узкие ручейки.

– Это бэхле, – сказал Бернхард. – Такие городские ручейки. Когда-то из них брали воду, а сейчас это просто красиво. Только надо осторожно ходить, чтобы не сломать через них ноги и потом шею.

Оглянувшись, чтобы еще раз взглянуть на площадь, Люба увидела фонтан, в центре которого стояла какая-то скульптура.

– Кто это? – спросила она, указывая на памятник.

Все-таки сознание ее понемногу восстанавливалось, раз она уже могла задавать внятные вопросы.

– Монах Бертольд Шварц, – ответил Бернхард. – Он придумал порох. Почему ты смеешься? – спросил он, заметив, что Люба улыбнулась.

– Так. Остап Бендер привел Кису Воробьянинова в общежитие имени монаха Бертольда Шварца. Это русская книга такая, – пояснила Люба. – Я думала, Бертольд Шварц придуманный. А здесь он стоит возле ратуши, и все всерьез.

– К счастью, у нас во Фрайбурге жил не только изобретатель пороха. Еще Эразм Роттердамский, и он не хотел кого-нибудь убивать, а писал книги и их печатал. Мы вернемся сюда, Люба, вернемся, – повторил он. – Во Фрайбурге много красоты, и есть собор Богоматери, ты обязательно должна его увидеть. У него такой… как это… верх? Нет, шпиль, вот как. Такой, как будто кружево. В мире есть церкви, которые более красивые, но такого шпиля, как кружево, больше нет нигде. Я был там сегодня во время рождественской службы. Но подумал, что с тобой пойду в другой раз. Ты, может быть, не захочешь на службу, и к тому же сейчас нам мешает чемодан.

– Ты стал лучше говорить по-русски, – сказала Люба.

– Я ждал тебя. – Бернхард смотрел на нее прямым взглядом маленьких внимательных глаз. Она уже забыла этот взгляд и теперь с удовольствием поняла, что он ей по-прежнему приятен. – И я занимался с учителем и практиковался с моим отцом. Ты сегодня его увидишь. – И, словно извиняясь, добавил: – Я понимаю, что тебе хотелось бы провести не самый первый вечер с кем-то посторонним. Но сегодня сочельник. А мой отец всегда приезжает на этот вечер ко мне в дом Менцелей, такая традиция нашей семьи. Надеюсь, это не будет неловкость для тебя.

– Ну что ты извиняешься? – пожала плечами она.

Все-таки неловкость была, и очень сильная, но его отец был здесь так же ни при чем, как Рождественский сочельник.

Люба не понимала, как относится к Бернхарду. Она приехала к нему, поддавшись порыву, который был связан не с ним, а с ней самою, с ее собственным состоянием, и потому, собираясь в Германию, совсем о нем не думала, даже позабыла как будто о его существовании. И вдруг оказалось, что он есть, что он реален и всего за несколько часов сделался центром мира, в котором ей предстоит жить в ближайшее время.

Люба не знала, что ей в этом мире делать.

Обо всем этом она думала, пока ехали в полумгле по шоссе. То ли Бернхард вел машину осторожно, то ли вообще эта машина, темно-синий «Мерседес», шла легко и плавно даже по здешней горной дороге. Во всяком случае, Любе никогда не приходилось ездить таким приятным образом.

Лес густо темнел по обе стороны дороги, и казалось, сейчас оттуда выйдут гномы, или тролли, или эльфы, или еще какие-нибудь существа из сказок братьев Гримм.

Была у Кирки огромная книжка этих сказок, и все они – Сашка, Федор Ильич, Люба, сама Кирка – читали ее вслух, сидя на веранде у Тенета в Кофельцах. Читать всем было лень, но слушать, опять-таки всем, хотелось ужасно, вот они и читали по очереди.

Люба не заметила, как машина свернула с дороги и остановилась у белых ворот. Бернхард вышел, открыл их, снова сел за руль.

– Уже скоро будет готов такой механизм, чтобы открывать ворота на дистанции, – сказал он. – Здесь мой дом, Люба.

Никакого дома, впрочем, видно не было. Дорога по-прежнему шла через лес, только сделалась поуже.

– Это Берггартен, – пояснил Бернхард. – Я думаю, по-русски это надо называть усадьбой или поместьем, мы с моим отцом вчера посмотрели в словаре. А, он уже приехал. Вот его машина.

Он остановил «Мерседес» рядом с таким же, только черным, стоящим возле большого массивного дома, крыша которого состояла из чего-то вроде темной соломы и была похожа на низко надвинутую шапку. Яркий свет горел в окнах обоих этажей.

– Добро пожаловать в мой дом, Люба, – сказал Бернхард, выходя из машины. – И прошу тебя, чтобы ты почувствовала себя уютно.

Пожелание было неуклюжее, но явно искреннее.

Люба пошла к крыльцу. Бернхард нес за нею чемодан.

Дверь дома открылась, и в освещенном проеме показался мужчина, невысокий и коренастый.

– Здравствуйте, – сказал он, сходя с крыльца и протягивая Любе руку. – Клаус Менцель. Вы удобно прилетели, Люба?

Он заметно прихрамывал. Вообще-то отец и сын очень были похожи, но рукопожатие у Бернхарда было покрепче. Ну да, он же и моложе, и хирург, у них кисти сильные.

– Здравствуйте, – ответила Люба. – Спасибо, я долетела хорошо.

Ее вдруг охватило что-то похожее едва ли не на панику. Как она будет общаться с этим человеком, о чем говорить? И, главное, зачем ей говорить с ним?

Бернхард прервал ее смятенные мысли.

– Хорошо, что мы успели к ужину, – сказал он. – Пойдем, Люба, я покажу тебе твою комнату. А мы с отцом будем ждать тебя внизу.

Комната, которая была ей отведена, выглядела довольно аскетично: в ней совсем не было разноцветья – белые стены, широкая кровать под белым покрывалом, темные деревянные балки на потолке и такие же оконные рамы.

Люба заглянула в ванную, которую приметила рядом со своей спальней, еще когда поднималась по лестнице, и, вернувшись в комнату, открыла чемодан. Хорошо, хоть одежды стесняться не приходилось: к поездке она предостаточно нашила себе новых нарядов.

Одно платье нравилось ей особенно – его она и вынула из чемодана. Ткань для него Люба купила на тишинской барахолке; даже непонятно, откуда взялась такая стильная ткань у тихонькой старушки, которая продала ей отрез.

Платье словно из мятой оберточной бумаги было сделано. И фасон Люба придумала такой, чтобы подходил к фактуре этой ткани, похожей на крафт: все линии кроя были резкими, неожиданными, асимметричными. Она знала, что в этом платье каждое ее движение становится отточенным, как у танцовщицы фламенко. Хотя ничего испанского ни в фасоне платья, ни в ткани не было и помину.

Это был настоящий высокий стиль, и Люба гордилась, что сумела такое платье придумать.

К тому же, как она уже успела понять, оно отлично подходило к общему стилю этого дома, в котором не было ни единой лишней или тем более лишенной вкуса детали.

Когда Люба спускалась вниз по скрипучей крутой лестнице, по всему дому начали бить часы.

«Как Золушка на бал», – подумала она.

Впрочем, Золушка бежала под бой часов не на бал, а с бала. И к тому же сейчас било не полночь, а одиннадцать вечера.

В большой комнате, куда Люба вошла, ее встретили вопли кукушки, которая раз за разом выскакивала из настенных часов, похожих на сказочный лесной домик.

– Это шварцвальдские часы, – сразу же разъяснил Клаус. Здесь, в большой комнате, через которую он прошел ей навстречу, его хромота была еще больше заметна. – Им двести лет. – В комнату вошел Бернхард с огромным блюдом в руках, и Менцель-старший провозгласил: – Я приглашаю к столу, Люба.

Накрытый стол стоял посередине большой комнаты. Как угодно это выглядело, только не уютно, несмотря даже на то, что на блюде исходило ароматнейшим паром что-то мясное и явно необычное.

Шампанское, которое открыл Бернхард, было таким сухим, какого Люба никогда в жизни не пила. Это ей понравилось: она терпеть не могла сладкий сироп, который назывался шампанским в Москве и который обожала, например, Кирка Тенета.

Мясо, исходящее паром, оказалось спинкой косули, приправленной местными травами.

После шампанского Бернхард и Люба перешли на белое вино, а Клаус на кирш – так называлась шварцвальдская традиционная водка, которую делали здесь из вишен на протяжении веков.

«Интересно, есть здесь хоть что-нибудь не вековое и не традиционное?» – подумала Люба.

Но вообще-то она чувствовала себя уже вполне в своей тарелке. Наверное, шампанское и вино помогли ей в этом лесном доме, как у фрайбургской ратуши помог глинтвейн. Да и вообще, что она, старины не видала? Одно пианино Сашкиного отца чего стоит, не говоря про коллекцию вьетнамских фигурок, которые, как Ангелина Константиновна говорит, были ей подарены еще в те времена, когда Вьетнам именовался Индокитаем.

Они ели, пили и неторопливо разговаривали на какие-то темы, которые казались Любе случайными и малозначащими. Но ведь ей и не о чем было с ним разговаривать, так что подобные темы ее вполне устраивали.

Часы на стене пробили двенадцать. Откричалась кукушка. Все поздравили друг друга с Рождеством.

– Рождество – очень семейный праздник у нас, – сказал Клаус. – Все сидят дома, на улицах пусто и скучно. Особенно здесь, в нашем лесу. Но не надо расстраиваться, Люба. На Новый год все будут гулять и будет весело, много красивых фейерверков. И много людей будут танцевать все вместе на улице.

– Я не расстраиваюсь, – пожала плечами Люба. – А потанцевать и сама могу, без компании. Я спортивными танцами занималась.

Она вспомнила, как Кирка восхищалась ее самодостаточностью. Теперь было окончательно ясно, что это качество действительно ей присуще: никто ей не нужен, если она пребывает в согласии с самой собою.

Именно такое согласие она почувствовала в этом незнакомом доме. Вот странность!

– О, спортивные танцы! – восхитился Клаус. – А я сразу понял, что ты спортвумен. Ты идешь очень красиво. Как лодка на быстром течении.

Он не спросил, можно ли называть Любу на «ты», просто стал ее так называть, и все. Она только теперь заметила, что он чем-то взволнован. А может, просто выпил слишком много кирша, ядреного, как всякий самогон, – опрокидывал рюмку чаще, чем Люба и Бернхард наполняли свои бокалы вином. Ну да, конечно: лицо у Клауса покраснело, даже побагровело.

– Я рад, что мой сын нашел женщину в России! – вдруг громогласно заявил он. И, заметив протестующий жест Бернхарда, подтвердил еще громче: – Да, Люба – настоящая русская женщина, я умею это понимать! И у меня тоже была Люба. Это такое совпадение. И это важно для меня.

– Папа! – поспешно и укоризненно проговорил Бернхард. – Не надо начинать с этой темы.

– Надо начинать с самой главной темы. Всегда! – отрезал отец. Он снова налил себе кирша, выпил. – Или я не понимаю, зачем вообще надо говорить. Если о неглавных темах, – пояснил он, глядя на Любу. – Когда наш танковый полк стоял в станице на реке Дон, то у всех солдат были русские женщины. Я был молодой, у меня еще была нога, и женщины меня любили.

– У моего отца протез ноги, – негромко сказал Бернхард, наклонившись к Любе. – Это последствие войны.

Не успел он договорить, как Менцель-старший приподнял край штанины, чтобы Люба могла в этом убедиться.

– Так будет с каждым, кто пойдет туда воевать! – почти выкрикнул он. – Это все равно что ходить на медведя с вилкой!

Люба быстро положила руку на вздрогнувшую руку Бернхарда.

– Ничего страшного, – сказала она. – Не переживай. От кирша кто хочешь опьянеет, тем более пожилой человек. И что я, пьяных, думаешь, не видала?

Уж чего-чего, а этого сколько угодно и в самых разных вариантах. Да хоть Киркин отец, Леонид Викторович, даром что филолог и все такое, когда напивался, то сразу же во весь голос начинал кричать, обвиняя всех, кто под руку подвернется, что они загубили его талант. Хотя кто его загубил, Киркина мама всю жизнь вокруг него только и пляшет.

А тут настоящая причина есть, человек войну вспомнил, понятно же, что разволновался.

– Папа, успокойся, – сказал Бернхард. – Помочь тебе лечь?

– Нет. – Клаус стукнул ладонью по столу. Вздрогнули и тоненько зазвенели бокалы. – Я хочу сразу сказать это Любе. Я специально для этого занимался с учителем, чтобы вспомнить русский язык, когда она приедет в наш дом. Это самая главная тема! Потому что мне за это стыдно. Этот стыд никогда не пройдет, будет всю жизнь. И у моего сына тоже, Люба, я знаю. И у любого немецкого сына, и у внука. Мы никогда не сможем простить себя!

– Клаус, да совсем вы не должны… – начала было Люба.

Она хотела сказать, что он не должен перед ней исповедоваться и что ни в чем он лично перед ней не виноват. Война – да когда ж это было! Мама и то после войны родилась. И при чем здесь Бернхард, кстати? У него-то уж точно вины за войну никакой.

Но сказать все это Менцель-старший ей не дал.

– Может быть, мы были просто дураки! – Его маленькие, как у Бернхарда, глаза сверкали ярче свечных огней. – Но за глупость тоже надо платить. Она тоже преступление. Ты понимаешь… – Он заговорил быстро, не отводя от Любы взгляда. – Нам говорили наци: в России уничтожают церкви. Да! Это оказалось правдой. Я моими глазами видел, как возле церквей лежали под дождем иконы, я сам брал их и чистил, а потом приносил обратно в церковь, если у нее еще была крыша. Нам говорили: крестьяне очень тяжело живут из-за большевиков. Да! Это тоже было правдой. Крестьяне жили не тяжело, они жили совсем страшно, мы это увидели. Я видел, как дети лежали в грязи, на одной подстилке с телятами и овцами, и это было не в сарае для скота, а прямо в доме, и дети ели одну только соленую капусту, но ее было очень мало, и они плакали от голода. А в тех деревнях еще не было войны, а просто крестьяне всегда так жили при большевиках. Все это было правда! И мы видели только это, и думали, что пришли их освободить, и не видели, что за нами идут части СС… А когда мы поняли, что происходит, было уже поздно. Поздно! Мы уже были не солдаты армии, которая воюет с армией, а помощники тех, кто убивает детей. Да, когда они вешали партизан, то мы видели, что это совсем дети, которые учились в школе. И не все ли равно, что мы попали в эту ловушку из-за нашей глупости? За глупость тоже надо платить! Может быть, еще дороже, чем за злобу.

– Папа! – Бернхард встал. – Люба устала и хочет спать. Пойдем, я помогу тебе лечь.

Наверное, кирш наконец подействовал на Клауса не возбуждающе, а так, как в конце концов и действует крепкое спиртное, – как удар по голове. Он послушно поднялся из-за стола, уронив стул, и, тяжело опираясь на руку сына, пошел вместе с ним из комнаты.

– Я сейчас вернусь, – сказал Бернхард уже от двери.

Люба подняла упавший стул. Судя по всему, Рождественский сочельник был окончен. Что и говорить, приятного в нем оказалось мало. Разве что спинка косули да настоящий брют.

Она накрыла блюдо с остатками мяса большой металлической крышкой. Наверное, надо было его куда-нибудь убрать, но Люба понятия не имела куда.

Бернхард вернулся через пять минут.

– Извини, Люба, – сказал он.

– Что извинять? – пожала плечами она.

– О, есть что. Мой отец не должен был портить тебе вечер своими… как это?.. Откровениями. Это может быть совсем не интересно тебе, знать про его молодость. Но, с другой стороны… – Он посмотрел на Любу тем прямым взглядом, который, она уже поняла, был у отца и сына одинаковым. А может, и не только у этих отца и сына. – С другой стороны, – повторил Бернхард, – мой отец сказал то, что для него самое главное. Это было с его стороны прямо и честно, а значит, уже не так важно, тактично это было или нет для праздничного вечера.

Люба не знала, что на это ответить. По правде говоря, ей это было и не очень понятно, и не очень важно.

– Куда убрать мясо? – спросила она. – И вообще все со стола.

– Я сделаю сам, – сказал Бернхард. – Ты помнишь, как идти в твою комнату?

– Да, – кивнула Люба.

– Я хотел бы прийти на ночь к тебе. Я могу это сделать? – спросил он.

«С ума сойдешь с их прямотой и честностью!» – подумала Люба.

Но в ту же минуту поняла, что ей все это нравится. Очень нравится! Она и сама не любила разводить антимонии вокруг очевидных вещей.

– Можешь, – сказала она. – Только через полчаса, ладно? Я душ приму.

Глава 3

Сегодня Клаус тоже выпил своего любимого кирша, но умеренно.

«Русский бы на трех рюмках не остановился», – подумала Люба.

Это было одно из тех немецких качеств, которые так и остались для нее необъяснимыми: немцы напивались не меньше, чем русские, а то и больше – и орали во весь голос, и с ног валились, пьяные, – но при этом она не знала здесь ни одного алкоголика и подозревала, что дело не в ее неосведомленности, а в том, что у немцев просто нет такой болезни или она встречается редко. Пьяницы – пожалуйста. Но зависимые – нет.

Когда она однажды поделилась своими наблюдениями с Бернхардом, он не нашел в них ничего удивительного.

– Просто у всех народностей различный состав ферментов, – объяснил он с обычной своей обстоятельностью. – Поэтому зависимость от алкоголя наступает по-разному. Тем, кто принадлежит к северным народам, достаточно выпивать понемногу в течение одной недели, чтобы их зависимость стала необратимой. А, например, у жителей винодельческих областей Средиземноморья ферменты работают очень эффективно, и хотя они много пьют, но алкоголь своевременно расщепляется. Германия тоже принадлежит к винодельческим странам, я думаю, это одна из причин того, что наши ферменты помогают нам не приобрести зависимость.

Бернхард знал все, что имело отношение к виноделию. Не только в связи со своим медицинским образованием, но и потому, что семейству Менцель принадлежали в Маркграфской области виноградники и винные заводы. Так что он лекции мог читать на эти темы.

Тут Любе пришлось прервать свои необременительные размышления о вине и вино пьющих, потому что в комнату вошел опоздавший гость. Судя по тому, с каким жизнерадостным выражением лица Клаус двинулся ему навстречу, тот прибыл в Берггартен по его приглашению. Да и по годам он годился в друзья Менцелю-старшему: возраст у обоих был такой, про который принято говорить просто «крепкий старик», а годы не поддаются уточнению: что-то за семьдесят.

– Извини! – Гость раскинул объятия навстречу Клаусу. – Видишь, пенсионеры тоже попадают в цейтнот. Совсем забыл, что сегодня собрание нашего ферайна – готовим юбилей председателя. Пришлось задержаться.

– Мне-то что? – Менцель-старший широко улыбнулся. – Я рад тебя видеть даже с опозданием. Перед Берни извиняйся. Хотя он тебя точно поймет: сам вечно на работе, а в день своего рождения заседал в юбилейном комитете.

– А что за юбилей они готовят? – с живейшим интересом спросил гость.

– Пять тысяч лет нашему гутэделю.

– Гутэдель – отличное вино, – одобрил тот. – Правильный повод для праздника. Берни! – воскликнул он, увидев именинника. – Рад тебя видеть, старик!

Бернхард вошел в комнату, держа в руках бутылку в паутинном гнездышке. Он нес ее бережно, как хрустальную, и Люба понимала почему: это была мальвазия, которая хранилась в винном погребе Берггартена с тех незапамятных пор, когда была приобретена на Кипре каким-то Менцелем-мореплавателем. Бернхард еще неделю тому назад советовался с женой, не против ли она, чтобы он угостил этой мальвазией гостей в день своего сорокадевятилетия.

– К пятидесятилетнему юбилею мы достанем кое-что еще более старое, Либхен, – объяснял он.

– Да хоть весь погреб прямо сегодня открывай, – отбивалась от этих совещаний Люба. Но, сообразив, что ее безразличие к такому важному вопросу, пожалуй, и правда может показаться ему обидным, добавляла: – Ты достоин любой бутылки в любой день своей жизни.

Ее маленькую супружескую лесть муж воспринял как одобрение – и вот она, мальвазия.

Бернхард осторожно поставил бутылку на низкий столик и подошел к гостю.

– Привет, Сигурд, – сказал он. – Спасибо, что приехал меня поздравить.

– Хоть с опозданием, зато с настоящим подарком. Не для меня эта ваша манера на все случаи жизни дарить деньги. Тем более тебе подарок выбрать легко. Как страстному охотнику.

С этими словами он достал из кармана длинную плоскую коробку из вишневого дерева.

Лицо Бернхарда просияло, как у ребенка, который ожидает замечательного сюрприза. Охотником он в самом деле был страстным и самозабвенным. Даже удивительно, при его-то уравновешенности.

Услышав про охоту, все мужчины тут же подошли поближе. В шварцвальдских горных лесах водилось столько зверья – даже Люба не раз встречала оленей прямо возле дома, – что охота была излюбленным увлечением многих местных жителей.

Словно почувствовав, с чем связан всеобщий интерес, Тузик, который весь вечер крутился среди гостей, тоже подошел к дарителю.

В коробке лежал длинный охотничий кинжал. Бернхард благоговейно взял его в руки. По лезвию, как и по ножнам, вился тонкий золотой узор.

– О!.. – только и мог он выговорить. – Сигурд!..

– А?! – с довольным видом воскликнул Сигурд. – Как тебе? Настоящий Златоуст! Сталь у нас в России делают не хуже дамасской. А красота какая!

Любу кинжал не заинтересовал. Ну, красивый, конечно. Как ювелирное изделие. Так она и к ювелирным изделиям довольно равнодушна. А вот почему этот Сигурд сказал про Россию «у нас», это интересно.

– Позвольте всем представить, – спохватился Бернхард. – Сигурд Яновский.

– Мы с Клаусом месяц назад познакомились, когда оба лежали у Берни в клинике, – пояснил гость. – И пусть кто-нибудь мне после этого скажет, что больничная палата – плохое место для общения!

– А это моя жена Люба. И ее мама Нора, – сказал Бернхард.

– Наслышан. – Повернувшись к ним обеим, Сигурд перешел на русский язык. Норе он пожал руку, а Любе и руку пожал, и сказал: – Ваш супруг и свекор говорят о вас только в превосходной степени.

Кажется, здороваясь, он слишком сдавил маме кисть – она побледнела. Это Любу слегка удивило: его рукопожатие никак не напоминало нарочитую демонстрацию силы, оно было просто крепким и приятным. Как, впрочем, и вся его внешность – Сигурд был высокий, широкоплечий, и сильная проседь в его густых вьющихся волосах смотрелась очень красиво.

– А вы давно из России? – тихо спросила мама.

Люба взглянула на нее с еще большим удивлением. Чтобы мама интересовалась подробностями жизни совершенно незнакомого человека? Никогда такого не бывало!

Неизвестно, какие качества Люба унаследовала от своего неведомого отца, но самодостаточность – это в ней точно было от мамы. Да вдобавок у той еще и тактичности сверх всякой меры. И что это она вдруг спрашивает, когда прибыл с родины Бернхардов гость? Не все ли ей равно?

– Ой, давно я из России! – весело ответил Сигурд Яновский. – Двадцать пять лет в Германии собкором отработал. А как пошло такое дело, перестройка и полная свобода, – почему, думаю, на пенсии здесь не осесть? Практически родина. Вот, приземлился во Фрайбурге.

– Сначала выпей, – напомнил Менцель-старший, – а потом будешь давать интервью.

Тут Люба спохватилась, что запоздавшему гостю необходимо не только выпить, но и поесть, а для этого еду следует разогреть и стол для него сервировать заново.

И она поспешила в кухню, оставив гостей разглядывать кинжал и обсуждать сравнительные достоинства охотничьих ружей, составлявших солидную Бернхардову коллекцию.

Вечер шел как по писаному и так же завершился: распили мальвазию, выразили по этому поводу все положенные восторги, торжественно разрезали именинный пирог – самый большой из испеченных мамой, восхитились ее кулинарным талантом и вниманием к зятю…

Гостей провожали уже в темноте.

К вечеру стало прохладно, но зато утих ветер, поднявшийся было днем. Небо вызвездило, оно переливалось над столетними деревьями Берггартена, и казалось, что звезды сияют прямо на вершинах огромных дубов.

У мамы разболелась голова – видно, кто-нибудь все же соблазнил ее выпить вина, – и на улицу она не вышла. А Бернхард с Любой проводили гостей до самых ворот.

Обратно возвращались молча. Им нравилось идти по лесной аллее к своему дому, в надежные его объятия, нравилось сияние звезд в чистом темном небе, и далекий крик ночной птицы в горах, и то, что обоим все это нравится одинаково. Да, именно одинаково – Люба чувствовала это, хотя Бернхард в Шварцвальде родился, а она о самом существовании этой местности и узнала-то всего три года назад.

– Давай ничего не будем убирать сегодня? – предложил он. – Мы успеем сделать это завтра. А сейчас отправимся прямо в спальню.

– Давай, – кивнула Люба.

Намерения мужа были для нее ясны, как божий день. Он не то чтобы устал – как всякий врач, да еще работающий в реанимации, Бернхард был очень вынослив, – но ему хотелось поскорее оказаться в постели с женой.

Люба прислушалась к себе, к своему телу, – она уже умела это делать. Хочет она Бернхарда сейчас? Пожалуй, нет: хлопоты, связанные с приемом гостей и с долгим с ними общением, не столько утомили ее, сколько отвлекли от того ровного течения жизни, на фоне которого обычно и возникала у нее физическая тяга к мужу.

Но, в конце концов, не обязательно ведь каждый раз делать это в охотку. Люба уже убедилась, что мужчина хочет секса всегда, во всяком случае, с Бернхардом дело обстоит именно так, а женщина все равно не каждый раз получает от него удовольствие, а значит, иной раз может и потерпеть – просто порадовать партнера.

Это она и решила сегодня сделать.

Бернхард не был грубым в постели. Вернее, его грубость имела не душевный, а лишь физиологический характер. Он относился к близости с женой таким образом, чтобы доставить и ей, и себе максимально возможное удовольствие, а это означало для него, что он должен соблюдать ряд определенных правил, которые позволяют такое удовольствие получить. И что поделаешь, если эти правила вовсе не напоминают прелестные тонкости, которые описываются в дамских розовых романах? Что поделаешь, если объятия, от которых у женщины и мужчины наступает возбуждение, – это всегда объятия крепкие, а движения, которые совершает мужское тело, соединяясь с телом женским, – это всегда движения резкие и жесткие?

Именно резкие движения делал Бернхард сегодня, и крепко он обнимал жену. И ему совсем не обязательно было знать, что сегодня она все это лишь перетерпела.

Люба была ничуть не в обиде на мужа за такую его непроницательность. В конце концов, ей просто лень было сегодня потрудиться вместе с ним, вот она и не получила никакого удовольствия, а он-то делал все как всегда. И как всегда ласково поцеловал ее, когда все закончилось, и нежно погладил по плечам и груди.

– Как бы Клаус от нашего шума не проснулся, – сказала она, лежа рядом с отдыхающим мужем.

Менцель-старший остался ночевать в доме сына.

«Что-то я переборщила с экстазом», – подумала Люба, вспомнив, как громко вскрикивала, чтобы Бернхард достиг полного удовольствия.

– Не думаю, что он может услышать, – возразил тот. – Здесь стены как в крепости.

Это уж точно. Дом в Берггартене существовал в неизменном виде с восемнадцатого века и охранялся государством. Когда четыре года назад, незадолго до знакомства с Любой, Бернхард взялся приспосабливать его к современным представлениям об удобстве, то пришлось делать не просто ремонт, а настоящую реставрацию. Так что темные бревна, из которых он был построен, принадлежали к тем временам, когда к строительству относились основательно, и были эти бревна огромны, как в жилище великана.

Супружеской спальней являлась у них не та комната, в которой Люба провела свою первую ночь в Берггартене, а другая, побольше. Но стиль этой комнаты был такой же, как и во всем доме, и стиль этот Люба менять не стала, потому что он нравился ей своей надежностью и простотой.

Вход в ванную был не из коридора, а прямо из спальни. Лежа под включенным торшером – Бернхард не любил секс в темноте, говорил, что это лишает его половины удовольствия, – Люба ожидала, когда он закончит плескаться и уляжется. Ей хотелось спать, и душ поэтому хотелось принять поскорее.

Наконец он появился в дверях ванной, голый, благоухающий гелем с древесным запахом.

«Как будто дубовой корой натерся», – почувствовав этот приятный аромат, подумала Люба.

Ароматические пристрастия мужа вообще нравились ей. Бернхард и для нее парфюмерию выбирал, и всегда безошибочно.

Впервые он занялся этим в Париже, через год после того как Люба осталась жить с ним в Берггартене. Он тогда повез ее во Францию на выходные, сказав, что намерен купить для нее какие-то исключительные духи «Эсте Лаудер», и такие продаются только в «Галери Лафайетт», и ее ждет большой сюрприз.

Именно в Париже он предложил ей пожениться. Люба совсем этого не ожидала – она и правда поверила, что они едут покупать духи на Больших Бульварах, и удивлялась такой странной его идее, и думала вообще-то только о самом Париже, который ей предстояло тогда увидеть впервые, а вовсе не о нем.

Во взгляде, которым Бернхард смотрел на нее в тот вечер, восторг, вызыванный тем, что сюрприз удался и она изумлена его предложением, смешивался с тщательно скрываемой, но все равно заметной тревогой: что она ответит?..

Она ответила «да», и вот он стоит теперь на пороге супружеской спальни, и они уже настолько близки друг другу, что вид его голого тела стал для нее привычным.

– Все-таки даже я сегодня устал, – сказал Бернхард. – Представляю, как вы с Норой утомлены. Я ей очень благодарен за сегодняшний праздник. Все-таки, мне кажется, ты должна более настоятельно предложить ей остаться у нас подольше. Жаль, что она через два дня уезжает. И куда ей спешить?

В искренности его слов сомневаться не приходилось. И потому, что Бернхард в самом деле относился к маме с приязнью, и потому, что немцы вообще, по Любиным наблюдениям, не делали никаких предложений из вежливости. Раз предлагает, чтобы Нора пожила в Берггартене подольше, значит, уже обдумал, по какой схеме переоформить для нее медицинскую страховку.

Что ж, если сугубая прямота в сексе кому-то нравится, а кому-то нет, то прямота и честность житейских намерений хороша однозначно, в этом и сомненеваться не приходится.

– Спокойной ночи, Либхен, – сказал Бернхард.

И тут же растянулся на кровати, сладко вздохнул и уснул, кажется, прежде, чем Люба вошла в ванную. Ей бы так научиться! Но для этого, самое малое, врачом пришлось бы стать.

Он оставил в ванной открытым полукруглое окно почти под самым потолком – наверное, чтобы поскорее прояснело зеркало, затуманившееся горячим паром. Люба вздрогнула от ночного холода и, приподнявшись на цыпочки, стала закрывать окно. При этом взгляд ее упал на большую поляну, которую образовывали перед домом невысокие горные сосны, – и она так на цыпочках и замерла.

Мама сидела за дощатым столом, вкопанным посередине поляны. В мертвенном свете восходящей луны она казалась застывшей, как памятник на могиле.

Что-то с ней не то! Любе не по себе стало. Она знала, что мама человек не слишком-то замысловатый, и даже ее редкостная интуиция лишь подтверждала это – была сродни интуиции кошки. Вслух такого Люба говорить бы, конечно, никому не стала, но знала это точно.

Так что беспричинной бессонницы у мамы не могло быть никак, не присущи ей были внутренние сложности и противоречия. Но и никаких видимых причин для ее бессонницы не наблюдалось тоже.

Люба поскорее закрыла окно и, запахнув длинный махровый халат, вышла из ванной.

Когда она спустилась с крыльца, мама не обернулась. Быть такого не могло, чтобы она не услышала дочкиных шагов! Она их всегда не то что слышала, а каким-то странным образом чувствовала. В детстве Люба даже сердилась, что мама ее будто бы выслеживает, и поняла этот механизм только когда выросла, да и то не совсем поняла.

– Ты почему не спишь? – спросила она, подходя к столу. – Голова болит?

Мама молчала.

– Да что с тобой? – повторила Люба.

– Люблюха, а тот гость… – не глядя на нее и даже не оборачиваясь, произнесла мама. – Он ваш друг?

– Какой гость? – не поняла Люба.

– Тот… Сигурд Яновский.

Она выговорила это имя с таким усилием, словно оно ранило изнутри ее рот.

– Не знаю, – удивленно проговорила Люба. – Может, Бернхарда друг или Клауса. А тебе-то что? Ты его знаешь, что ли?

И тут произошло такое, чего Люба и предположить не могла. Мама упала головой на стол и заплакала. Она плакала в голос, ее плечи вздрагивали, и вздрагивал деревянный стол, о который бился ее лоб.

– Мама! – воскликнула Люба. – Что случилось?!

Никогда, никогда в своей жизни она не была так потрясена! Чтобы ее мама – вот так…

– Я… не думала!.. – прерывисто воскликнула та. – Не думала, что это… когда-нибудь… может быть!.. Что это будет… вот так!..

Рыдания висели в ночном воздухе однообразной невыносимой нотой.

Люба опомнилась первой.

– Мама, – решительно сказала она, – прекращай плакать. И сейчас же говори мне, кто этот Яновский, что он тебе сделал и откуда ты его вообще знаешь.

– Я… – Мама наконец подняла голову. В отчаянных слезах ее лицо, и без того бледное и тонкое, было теперь похоже на только что народившийся месяц. – Я его не знаю.

Люба смотрела на нее в полной растерянности. Ничего она не понимала!

Глава 4

Что бы там ни говорили Ольга и Алиция, а уехать домой Нора собиралась сразу же, как только к ней вернутся силы. И хорошо бы успеть, пока не вернулся из отпуска Александр Станиславович и из командировки – Андрей, муж Алиции. Не хватало еще при мужчинах тут разлеживаться!

Ей уже и так до слез было стыдно, что она лежит бревно бревном в квартире у посторонних людей и пользы от нее никакой и забот с нею полон рот.

Одно ее удивляло: что мать и дочь Иваровские посторонними людьми ей почему-то не кажутся. Но что ей кажется или не кажется, это к делу не относится. Как только голова перестанет кружиться, так она сразу пойдет на вокзал и купит билет домой, благо деньги есть, потому что имевшийся у нее обратный билет Алиция вовремя сдала в кассу, когда Нора заболела.

Но планам ее не суждено было осуществиться. Как только доктор Кирилл Георгиевич сказал, что, пожалуй, с завтрашнего дня Норе можно будет выходить на улицу, – и здрасте вам нате, сразу же у нее началась тянущая боль в животе, и, как она ни противилась, Ольга вызвала «Скорую», которая увезла Нору в больницу, определив угрозу выкидыша.

Сначала Нора даже обрадовалась: больница все-таки заведение казенное, это не дома людям глаза мозолить. Но когда палатный врач сказал, что ей придется пролежать здесь чуть не весь срок, если она не хочет потерять ребенка, она пришла в отчаяние.

Да что ж это за невезение такое?! Что ни соберется сделать, все прахом идет.

Когда на следующий день Алиция забежала ее навестить, Нора еле сдерживала слезы.

– Рыдаешь? – осведомилась Алиция. – Лучше бульон пей, пока теплый. – Она развязала узел на пуховом платке, который принесла с собой, и достала из него кастрюльку. – И говядину из него съешь, в ней гемоглобин.

От этих слов слезы уже не просто защипали у Норы в носу, а полились по щекам; она больше не могла их сдержать.

– Да что ж такое!.. – всхлипывала она. – Никогда же я… Что же это такое со мной творится?!

– Это гормоны, – авторитетно заявила Алиция. – Во время беременности все гормоны как-то усиливаются или, наоборот, ослабевают, я забыла. В общем, меняются. Вот мы и становимся слезливыми.

Сама она, однако же, при своей беременности плакать не собиралась. Наоборот, глаза у нее смеялись – конечно, над Норой.

Норе стало неловко, и она поскорее утерла слезы.

– Да я не потому, – смущенно объяснила она. – Ни при чем гормоны эти. А беспокойство доставляю вам, вот что. Никогда никому от меня хлопот не было, тише мыши жила, и вдруг…

– Да, – заметила Алиция, – ты какая-то чересчур тихая. Можно подумать, тебя все детство били.

– Ну, от тети Вали попадало, конечно, – улыбнулась Нора. – Но не так чтобы сильно. Под пьяную руку тумаков отвесит, и все.

– И все!.. Каменный век какой-то! – возмущенно фыркнула Алиция. – А знаешь… – В ее глазах появился тот блеск, который, Нора уже заметила, появлялся всегда, когда ей что-нибудь становилось интересно, то есть очень часто. – Мне Ленька Тенета – это из соседнего подъезда парень, в Институте мировой литературы диссер пишет, – рассказывал. Он в американском журнале читал, что у детей и даже внуков тех, кто был в фашистских лагерях или гетто, гораздо чаще случаются самоубийства, душевные болезни. Видимо, ужас и отчаяние – это чувства настолько сильные, что накладывают даже генетический отпечаток. Ну, у тебя, конечно, концлагеря ни при чем, но что-то в твоем детстве, может, было. Ты ведь родителей не помнишь, правильно? – Нора кивнула. – А вдруг тебя похитили! – воскликнула Алиция. – Вдруг тебя прятали, скрывали, передавали из рук в руки? – Она задумалась и сама себе возразила: – Нет, в таком случае генетика ни при чем. Это же с тобой, получается, было, а не с твоими предками.

– Ничего со мной не было, – вздохнула Нора. – Жила себе, и все. А родитель мой, я так думаю, просто меня бросил. Сестре двоюродной привез, да и сбежал от хлопот подальше. Тетя Валя говорила, что меня какая-нибудь девка портовая ему родила, он моряк был.

– И ты его ни разу не видела?

– Нет, – покачала головой Нора. – Тетя Валя говорила, он шебутной был и дурной, брат ее.

– Почему был?

– Так сгинул же. Как в Каменку меня привез, так ни слуху от него ни духу с тех пор не стало.

– В общем, ешь говядину, – подытожила Алиция. – И гречневую кашу тоже, мама ее вот сюда, в банку, положила. Я только дня через три смогу к тебе забежать.

– Алиция… – Нора теребила угол одеяла. – Так мне стыдно, сил моих нет!

– Брось, Нора. – Глаза Алиции сделались серьезными. – Стеснение твое – просто глупости. Все это очень странно, конечно, как ты к нам пришла. Но, может быть, это судьба.

– Кому – судьба? – тихо спросила Нора.

– Неизвестно, – так же серьезно ответила Алиция. – Да не расстраивайся ты, – добавила она уже обычным своим тоном. – Папа с Андрюшкой вернутся, что-нибудь придумаем.

Алиция затолкала пуховый платок в сумку и убежала. Нора даже не успела спросить, когда приезжают ее отец и муж. Да и разве в этом дело? Дело-то в том, что надо успеть вернуться домой, пока не родился ребенок. А как это сделать, если врачи ей даже с кровати вставать не разрешают? Сейчас вот все соседки в больничный парк гулять пошли, погода-то солнечная, теплая, а она на койке лежит, и даже шевелиться ей не велено.

Так пролежала она две недели, и ни одной толковой мысли о будущем в голову ей не пришло. И когда ее все-таки выписали с напутствием дома тоже лежать не вставая, она чувствовала себя такой подавленной, что хоть в больнице оставайся.

Хорошо им говорить – «дома»! А что делать, если дома никакого и нету? Куда вот завтра идти, и то непонятно.

Но об этом, как вскоре выяснилось, ей заботиться было не нужно. В день выписки за Норой приехал Андрей.

Нора впервые видела мужа Алиции. Она боялась его не меньше, чем самого Александра Станиславовича Иваровского. Но оказалось, что с Андреем она чувствует себя даже легче, чем с его женой и тещей.

Он был простой человек, душою ясный – это одно. А второе – были у него мысли, которых Нора, конечно, не понимала, но которые, она чувствовала, были очень важные. И так эти два качества, простое и сложное, соединялись в нем, что он казался ей не человеком даже, а деревом. Большим живым деревом, которое растет, как природа велела, а людям только и остается, что любоваться им да прислоняться к крепкому его стволу.

Хотя ростом этот Андрей был совсем невысокий; Алиция точно была повыше мужа. Увидев его, Нора вдруг вспомнила, как тетя Валя с презрением говорила про высоких мужиков: «А чего с той ихней высоты? Хорошая палка – говно мешать».

Вспомнив это, она улыбнулась.

– О! – заметил Андрей. – А Алька говорит, ты целыми днями плачешь.

Он ожидал Нору в вестибюле, и она сразу его узнала – Алиция описала своего мужа очень выразительно: крепкий такой, и лицо ясное.

– Может, тебя до такси донести? – спросил он. – Тебе же вроде ходить нельзя.

Он спросил об этом так деловито, что Нора не улыбнулась уже даже, а рассмеялась.

– Чего ты? – удивился Андрей.

– Ничего. – Она постаралась сделать серьезное лицо. – Ты не волнуйся, я сама дойду.

Оказывается, когда Алиция говорила: «Если Андрюшка будет меня на руках носить», – то не выдумывала, а просто называла то, что есть на самом деле.

И робеть перед ним, оказывается, незачем. И Нора даже не заметила, что сразу стала звать его на «ты».

В такси выяснилось, что едут они не на Малую Бронную, а за город.

– Теща сказала, чтобы я тебя на дачу привез, – объяснил Андрей. – Они там вчера полдня совещались, с врачами созванивались и решили, что на свежем воздухе все-таки лучше будет. Тем более Кузнецовы тоже в Кофельцах уже, первую помощь, если что, окажут.

– Почему это? – тихо, словно и не у него, а у себя самой, спросила Нора.

– Потому что Кузнецовы врачи, – ответил Андрей. – Илья Кириллович – взрослый, а Мария Игнатьевна – детский.

– Возитесь вы со мной – это почему? – объяснила Нора.

– А почему же не помочь? – пожал плечами Андрей. Потом обернулся к сидящей на заднем сиденье Норе и, улыбнувшись, добавил: – А дамы наши, между прочим, всякую мистику вокруг тебя развели.

– Какую мистику? – не поняла Нора.

– Ну, что твое появление не случайно, и все такое. Ты, они считают, из сказки Андерсена. – Он окинул Нору веселым взглядом. – А похожа, кстати. Теща с Алькой спорят, на кого больше – на Балерину из «Стойкого оловянного солдатика» или на Принцессу на горошине.

– Ни на кого я не похожа, – вздохнула она. – Свалилась людям на голову. Только я ведь правда не хотела вас в хлопоты вводить. И в мыслях у меня не было, честное слово!

– Ты не переживай. – В голосе Андрея было что-то такое, от чего сразу хотелось так и сделать, как он говорит: не переживать. – Все наладится. Потруднее бывало. Ты лучше вот что… Посиди-ка тихо. Можешь?

– Конечно, – кивнула Нора.

– Мне одну штуку надо обдумать, – объяснил Андрей. – Одну формулу. Я на тебя не буду реагировать, ты не обижайся.

Да разве можно на него обижаться? Пусть он обдумывает хоть сто всяких формул, если ему надо.

Ехали долго; Нора даже задремала. И проснулась, только когда такси остановилось на травяной дорожке возле двухэтажного деревянного дома, обшитого серым тесом.

– Приехали, – сказал Андрей. – Вот наша веранда. А Тенета – с другой стороны. А к Кузнецовым – вон по той тропинке. Запоминай на всякий случай.

Нора не знала, кто такие Тенета и Кузнецовы, но на всякий случай запомнила. Раз Андрей велел.

Из глубины дома доносилась музыка – тихая, наверное, на пианино играли. На веранде стоял стол, на столе вазочка с печеньем. Вокруг вазочки вертелся воробей и клевал печенюшку. Пока Андрей расплачивался с таксистом, Нора подошла к ступенькам веранды.

Из окна на первом этаже выглянула Алиция.

– Приехали! – сказала она.

Такси стало разворачиваться на узкой улице, а Андрей подошел к окну и взял Алицию за руку.

Ничем он не был похож на кавалера де Грие, каким представляла его себе Нора. Лицо у него было ни капельки не французское, и не только что русское, а даже совсем простое. Но то, как он взял за руку свою жену, как посмотрел ей в лицо, стоя под ее окном, – все это было как у кавалера де Грие, когда он сжимал Манон в своих объятиях так тесно, что они занимали только одно место в карете.

И точно так же, как в ту ночь, когда впервые восстал в ее воображении этот французский кавалер, Нора почувствовала, что собственная жизнь отступает от нее, и все, что до сих пор томило ее и мучило, становится неважным.

Не зря, нет, не зря она сразу поняла, почувствовала, что все это не выдумка, что все это и правда бывает на свете! Судьба привела ее увидеть это собственными глазами.

– И совсем ваша Нора не плакала, – сказал Андрей, не отводя глаз от Алиции. – Выдумала ты, Алька.

– Нора, ну что ты стоишь, как засватанная? – Ольга вышла из дома на веранду. – Проходи, сейчас обедать будем. Скажи мне, пожалуйста, честно: тебе не очень трудно будет в мансарду подниматься?

Что такое мансарда, Нора не знала, но никакая просьба этой женщины не показалась бы ей чрезмерной.

– Совсем нетрудно, – сказала она.

– Просто мансарда самое тихое место в доме, – объяснила Ольга. – Внизу все мельтешат, а там спокойно. Андрей, – распорядилась она, – оставь Альку в покое и неси Норины вещи наверх, в гостевую. Она туда потом пойдет, после обеда.

И сразу же после ее слов жизнь всего дома, и Норина жизнь тоже, пошла по тому руслу, которое Ольга для нее проложила.

Не только на луну была похожа эта женщина, но и на реку, как дочка ее была похожа на солнечный ручеек, а зять – на крепкое дерево.

А муж ее, Александр Станиславович Иваровский, был похож на музыку. Это Нора тоже поняла сразу, как только его увидела. Как поняла и то, что, кроме музыки, ему мало что требуется в жизни.

Он или играл музыку – Нора слушала его пианино, лежа в мансарде, которая оказалась маленькой комнаткой под самой крышей, – или думал о музыке; никаких других состояний он, кажется, не знал вовсе.

В первый день Александр Станиславович поблагодарил Нору за доставленное ему доброе письмо, а то, что она теперь живет в его доме, воспринял, судя по всему, как само собой разумеющееся. Только осведомился однажды, не беспокоит ли он ее своими занятиями.

Пианино, на котором он играл здесь, в Кофельцах, было особенное. То есть и домашнее его пианино, «Стейнвей», было очень даже непростое, но вот это, дачное, имело необыкновенную историю.

Александр Станиславович родом был из маленького городка в Нижегородской области, и пианино стояло в доме его соседки, купчихи Фарятьевой. То есть это сначала оно стояло в ее доме, до революции. А в первые полгода после революции к гражданке Фарятьевой подселили других граждан, и в собственном доме стала ей принадлежать одна комната, самая маленькая. А еще через полгода по домам принялись ходить революционные солдаты, которые отбирали и уничтожали музыкальные инструменты как пережиток мещанства, хотя какое уж им дело до музыки, никто понять не мог. Ну да им до всего было дело – всею жизнью человеческой они взялись на свой лад распоряжаться.

Гражданка Фарятьева свое пианино пережитком мещанства отнюдь не считала, потому что его заказал для нее в Петербурге и подарил на день рождения покойный, а точнее, расстрелянный теми же солдатами папенька. Поэтому Наталья Денисовна обшила пианино со всех сторон досками, сверху насыпала мерзлой картошки и таким вот образом, выдав за овощной ларь, сохранила от борцов за новую культуру.

На этом-то пианино десять лет спустя она стала учить музыке соседского мальчика Сашу Иваровского, сына ссыльного поляка-сапожника, обнаружив у этого тихого ребенка абсолютный слух. Ему она и завещала после своей смерти инструмент, и Александр Станиславович, съездив в родной городок и похоронив незабвенную Наталью Денисовну, перевез фортепиано в Москву. Летом оно со всеми предосторожностями перевозилось на дачу, а осенью водворялось обратно, хотя в квартире имелся дорогой «Стейнвей».

– Было бы у нас здесь нормальное отопление, не приходилось бы туда-сюда его возить, – сказала Ольга. – Оставляли бы на зиму на даче. Вообще жаль, что Алька у нас получилась совершенно без слуха, – добавила она. – Ну, может быть, ребенок у нее музыкальный получится. Хотя и Андрею медведь на ухо наступил… Ладно, не в этом счастье!

«А в чем?» – чуть не спросила Нора.

Но не стала спрашивать. Когда она вот так сидела на просторной, нагретой за день солнцем веранде, когда доносились из окон звуки музыки и золотился в закатных лучах свежий чай в невиданном прозрачном чайнике – вопрос этот казался ей смешным.

Вот оно, счастье. Здесь оно, под сенью этого дома.

– Иди-ка ты спать, Нора, – вдруг распорядилась Ольга. – Устала, носом клюешь.

Вообще-то Нора совсем не чувствовала усталости. Она даже удивилась: что это Ольга вдруг спать ее отправляет, будто она дитя малое? Но по привычке не спрашивать о том, чего сами не говорят, она кивнула и встала из-за стола.

Алиция помахала ей и крикнула издалека:

– Я тоже сейчас пойду!

Она лежала в гамаке, подвешенном между двумя соснами, а Андрей сидел рядом на траве и время от времени покачивал гамак, не отрываясь от книжки с каким-то непроизносимым математическим названием.

Живот возвышался над лежащей Алицией горою. Рожать ей было через неделю, и в Кофельцах она жила последние дни – Ольга уже гнала дочь в город, боясь, что роды застигнут ее на даче врасплох.

Вообще беременность в это лето носила в Кофельцах, по Ольгиному замечанию, эпидемический характер.

Дом у Иваровских был общий с Ангелиной Константиновной Тенета, только веранды находились с противоположных сторон, так вот ее сын Леня тоже ожидал ребенка. Вернее, Леня никого не ожидал – женился после бурного скандала на некстати, как он считал, забеременевшей однокурснице и теперь переживал, что младенец помешает ему написать диссертацию по ассиро-вавилонскому эпосу. Но как бы там ни было, жена его тоже была беременна и родить должна была где-то в промежутке между Алицией и Норой.

Ольга считала, что это неплохо: все дети откричатся одновременно, а не по очереди, и на дачах разом станет тихо, когда они вырастут.

Глава 5

Нора поднялась к себе в мансарду, сняла покрывало с кровати. Комнатка у нее была маленькая, но она чувствовала себя здесь так легко, так свободно, словно не рукою можно в этой комнатке достать до потолка, а парит он где-то под небесами.

Окно она оставляла на ночь приоткрытым. Комары ее не пугали – далеко им до сибирских! – а в духоте спать было бы тяжело. Да сон и приходил к ней скорее, когда она смотрела на глядящие в открытое окно августовские звезды. Иной раз и падала какая-нибудь из них, и Нора загадывала желание: чтобы никогда не кончалось вот это счастье, которое свалилось на нее так неожиданно. И за какие такие ее заслуги? Непонятно!

Звезды мерцали, деревья шелестели, и Нора начала уже покачиваться на тихой сонной лодочке, и голоса сидящих на веранде людей начали уже доноситься до нее как сквозь вату… Но вдруг она услышала свое имя и встрепенулась, и прислушалась повнимательнее.

– Нора спит? – спросил женский голос.

– Да, я ее отправила, – ответила Ольга. – Садитесь, Ангелина Константиновна.

– И правильно, ей нас слушать незачем. – Это уже, Нора узнала, Мария Игнатьевна вступила в разговор. – Илья, я для Феди яблоко захватила, дай ему, – сказала она. – В сумке у меня.

Значит, и Илья Кириллович пришел, и Феденьку Кузнецовы зачем-то с собой взяли, хотя ему-то уж скорее, чем Норе, спать пора: мальчику три года едва исполнилось.

Ну, Федя-то ладно: наверное, просто оставить его не с кем. Но все остальные… Странное что-то происходит! В том, что гости пришли, ничего странного, конечно, нет, но вот то, что ее при этом спать услали… В чем тут дело?

– В общем, ребята, с Оксаной я поговорила, – сказала Ольга. – Она говорит, что решать вопрос надо с Козявиной, комнаты распределяет в конечном счете она, и взятку давать надо ей, а мелким сошкам своим она сама раздаст, сколько им положено.

– И сколько им положено? – спросила Ангелина Константиновна Тенета. – Не персонально сошкам, а всему этому прелестному коллективу?

– Пятьсот рублей, – сказала Ольга.

– Что-то мало, – удивился Илья Кириллович.

– Новыми деньгами. Нас партия и правительство денежной реформой осчастливили, забыл? И потом, это же не на квартиру ордер, а на комнату, – объяснила Ольга. – На пятом этаже у нас, в общежитии.

– Но с пропиской? – уточнила Мария Игнатьевна. – Федя, не клади огрызок в карман.

– Конечно, с пропиской, – ответила Ольга. – У Петраковых домработница комнату на пятом получила, ну и Нора получит.

– А разрешат вам иногороднюю домработницей оформить? – спросил Илья Кириллович. – Смотрите, если надо, могу я этим заняться. Через горздрав пробью.

– Не надо ничего пробивать, – сказала Ольга. – Зря, что ли, Саша у нас без пяти минут профессор и вообще светило? И потом, Мотю прописали же, никто слова не сказал. А она из Смоленской области была.

– Не вспоминай Мотю! – К своему удивлению, Нора услышала голос Александра Станиславовича. – Это не домработница была, а исчадие ада. До сих пор Бога благодарю, что сестра ей дом в деревне завещала. Что бы мы делали, если бы она не уехала?

Нора-то думала, Александр Станиславович ни о чем, кроме музыки, и говорить не умеет! А он вон как рассуждает.

Щеки у нее пылали. Она не знала, что делать. Может, выйти, сказать, что стыдно ей за такие их хлопоты? Да только говорить об этом еще стыднее.

– В общем, сбрасываемся по двести рублей, – подытожила Ангелина Константиновна. – Пятьсот Козявиной, а Оксане сотни, я думаю, за посреднические услуги будет довольно.

– Будет, будет, – согласилась Ольга. – Кстати, мы вовремя этим озаботились. Пять месяцев, как после Блинкиной-старухи комната освободилась. Если все гладко пройдет, через месяц Нора может ее получить.

– А когда ей рожать? – спросил Илья Кириллович.

– В декабре. Не исключено, что в новогоднюю ночь, – ответила Ольга.

– Это не есть хорошо, – заметил он. – В новогоднюю ночь акушерок не дозовешься.

– Завтрашний день сам о себе подумает, – сказал Александр Станиславович. – Будем действовать последовательно.

– Мама, у Норы сын родится? – спросил Федя.

Когда Нора в первый раз его увидела, то сразу поняла, какой это серьезный мальчик. От него не то что пустого крика нельзя было услышать, но и ни единого глупого слова. Может, потому что был он у Кузнецовых поздний ребенок: Марии Игнатьевне на вид было лет сорок, а Илье Кирилловичу и того больше.

А может, и будь они молодыми, Федя у них родился бы точно такой же, спокойный и основательный. И не зря Ангелина Константиновна называла его за эти качества как взрослого – Федором Ильичом.

– Может быть, сын, а может, девочка, – ответила Мария Игнатьевна. – Будешь ее любить и защищать, Федя?

– Любить – не знаю, а защищать буду.

Несмотря на все свое волнение, Нора едва сдержала смех. Ведь совсем маленький парнишка! Но в твердости его обещания можно не сомневаться.

– Все-таки я не пойму, что она такое, – сказала Ангелина Константиновна.

– Во всяком случае, никакого темного начала я в ней не чувствую, – ответила Ольга. – И жалко мне ее страшно. Просто пронзительная жалость. Даже не понимаю почему. Какая-то она… Неприкаянная.

– Да что ты оправдываешься, Оля? – заметил Илья Кириллович. – Ничего странного нет в том, чтобы помочь одинокой беременной женщине. Которую к тому же счастливый отец ее ребенка обещал прибить, если она ему глаза будет мозолить.

Рассказ про Петра Васильевича правдами и неправдами выманила у Норы Алиция. И снова – стыд какой! Подумают, она специально про это рассказала, разжалобить хотела, подумают.

– В том, чтобы помочь, конечно, ничего странного… – задумчиво проговорила Ольга. – Но сама она странная очень. Совершенно необъяснимое создание!

Гости посидели еще немного и разошлись. Нора поскорее закрыла окно: вдруг Ольга поднимет голову и догадается, что она подслушивала.

Но Ольга все равно об этом догадалась.

Проводив гостей, она поднялась к Норе в мансарду и прямо с порога сказала:

– Все слышала? Да я же видела, что у тебя окно открыто.

Нора сбросила одеяло и села на кровати. Щеки у нее горели так, что даже в темноте, наверное, было заметно.

– Нора, – сказала Ольга, – рассуди логически. Выпроводить тебя восвояси в таком положении мы не можем. Прими это без объяснений, как данность: не можем. Поселить тебя с младенцем у Саши в кабинете тоже не можем. Нам и так сумасшедший дом предстоит, когда Алька разродится. Одним словом, тебе негде жить и вдобавок не на что жить, потому что твоя сельская школа тебе даже декретных платить не будет, если ты немедленно туда не вернешься. А возвращаться туда тебе нельзя. Так?

Олька смотрела на Нору таким строгим взглядом, что та почувствовала, как вся кровь отливает у нее от лица.

– Так… – чуть слышно проговорила она.

– При таких вводных, как говорит мой прекрасный зять, задачка решается одним способом. Ты можешь устроиться только домработницей, нравится тебе это или нет.

– Да разве я потому!.. – воскликнула Нора. – Да я… Я же за счастье посчитаю!..

– Мне все-таки интересно, – не обращая внимания на ее возгласы, перебила Ольга. – Невероятно интересно: откуда у тебя эта… Даже не знаю, как назвать. Непритязательность? Кроткость эта нечеловеческая, вот что. Я вот, например, сразу насторожилась, когда заметила, какими глазами ты на Андрюшку смотришь.

– Вы что?! – ахнула Нора. – У меня и в мыслях не было! Насчет Андрея.

– Тоже заметила, – усмехнулась Ольга. – И успокоилась. Но ведь в том-то и дело! Смотришь ты на него как на сказочного принца, но при этом тебе даже в голову не приходит, что этот принц может стать твоим. Любая девчонка с твоей внешностью хоть попыталась бы отбить, ну хоть безотчетно глазки стала бы строить. А ты смотришь, как на картину в Эрмитаже, и – даже в мыслях не имеешь.

– При чем тут картина? – покачала головой Нора. – Он Алин муж. Это же… Это нельзя. Никак нельзя!

– Я и говорю: первый раз такое вижу. Такое сочетание благородства феноменального – думаю, врожденного – и совершенной непритязательности – можно предположить, приобретенной. Ладно! – Ольга наконец улыбнулась привычной своей улыбкой. – Насчет Андрея я пошутила. Что он поразил твое воображение, это в порядке вещей. Ты не умная, но проницательная, а проницательной женщине он не может не понравиться. Алька вон в него на первом курсе влюбилась, хотя и происхождение у него деревенское, и выбор у нее был – слава богу. В физтехе-то, там же одни парни, девчонкам лафа. Андрей сильный, талантливый, это много значит.

– Для меня ничего все это не значит, – тихо проговорила Нора. – Я, знаете… Меня как будто платком накрыли. Вот как у Али платок пуховый есть – таким. Как будто я маленькая, и меня кто-то таким платком накрыл, и мне под ним так хорошо, так спокойно, что… Ничего мне другого не надо, – твердо сказала она. – Вам я всем по гроб жизни благодарна. А счастья большего… Не может мне большего счастья быть, и не надо мне оно. Вот что я про себя поняла.

– А вот мне этого не понять, – вздохнула Ольга. – Чтобы так безропотно относиться к собственной жизни, так довольствоваться тем, что есть… Ну, тебе жить. Кстати, давно хочу спросить: как ребенка назовешь? – поинтересовалась она.

– Я ее назову Жаннеттой, – сказала Нора. И уточнила: – Два «н» и два «т».

Это имя бросилось ей в глаза в одной из книг, которые она попыталась было читать после «Манон Леско». Имя было французское, потому и понравилось.

– Как?! – поразилась Ольга. – Откуда ты такое выкопала?

– В книжке прочитала, – улыбнулась Нора.

– Что еще за книжка?

– Забыла, – смутилась она. – Но какая разница? Имя-то красивое.

– Жаннетта Маланина? – хмыкнула Ольга. – Красота неописуемая. Или ты ей фамилию другую запишешь?

– Нет. Жаннетта Маланина.

– Девочка тебе скажет большое человеческое спасибо. Ладно, дело твое. А отчество?

– Отчество как у меня пусть будет. Павловна. Все-таки он мне жизнь дал, Пашка этот Маланин. Ну и ей, значит.

– Кстати, почему обязательно ей? Может, мальчик родится.

– Нет. Девочка, я чувствую.

– Интуиция у тебя зашкаливает, – пожала плечами Ольга. – Что ж, посмотрим!

Глава 6

Девочка родилась в новогоднюю ночь.

Насчет акушерок Илья Кириллович не ошибся: все они смотрели «Голубой огонек» и на крики рожениц не очень-то обращали внимание. Заходили изредка в предродовую палату, убеждались, что все живы и никто не разродился, и шли себе снова в сестринскую к телевизору.

В отличие от соседок по палате Нора не кричала. Она ведь заранее знала, что рожать больно. И чего же тогда кричать? Легче не станет.

Девочка явилась на белый свет под бой курантов.

– Смотри, какой у тебя подарочек!

Акушерка подержала ее перед Нориным лицом, слегка встряхнула. Девочка возмущенно закричала. Голос у нее был решительный.

«Вот уж она-то не кроткая будет!» – весело подумала Нора.

Ей было так легко, так хорошо! Она впервые видела, чувствовала всем своим существом, что у нее есть ребенок. Пока он был в животе, даже когда шевелиться стал, это было совсем не то. А теперь, когда эту девочку можно было взять на руки, к себе прижать, – только теперь Нора убедилась, что не одна она больше на свете. Не одна!

Чувство это было таким новым и таким захватывающим, что ее даже в слезы бросило.

– Поплачь, поплачь, – добродушно сказала акушерка. – А то на схватках как гвоздик крепилась, хоть бы раз крикнула.

– Какая она… – сквозь слезы проговорила Нора. – Какая… Люблюха!

Не был хорошим человек, от которого услышала она это слово, но само оно было очень хорошее, простое и ласковое. И раз уж оказалась ее дочка на своего отца похожа, так пусть оно останется ей от него на память.

А похожа она была на Петра Васильевича очень. Нора и не думала, что между крошечным ребенком и взрослым мужчиной может быть такое сходство. И глаза темные, как угольки, и скулы высокие, и даже маленькие бровки, Нора видела, у Жаннетты собольи, как у ее отца, который, впрочем, теперь уже казался Норе все равно что несуществующим.

Но вот как со своей этой девочкой обходиться, Нора совсем не знала. Только когда Жаннетта родилась, она поняла, что ни разу не видала даже, как растят маленьких детей. Хорошо еще, что детское приданое помогла подготовить Ольга – что-то собрали по знакомым, кое-какие вещи отдала Алиция от четырехмесячной Сашеньки, а атласный конвертик, в котором Жаннетту забирали из роддома, купила в «Детском мире» Мария Игнатьевна.

Как пеленать ребенка, Норе более-менее объяснили перед выпиской. Чем кормить, тоже понятно: грудь у нее увеличилась вдвое, если не втрое.

Правда, с грудью получилось целое несчастье. Нора считала, так и должно быть, чтобы она болела и к ней не притронуться было. Как же иначе, если молоко все прибывает и прибывает? И только когда вместо молока из груди полился гной, она перепугалась и вызвала «Скорую», которая и забрала ее в больницу с маститом и температурой сорок.

– Норка, ну чем надо было думать, чтобы до такого себя довести? – возмущалась Алиция.

Ее Нора вызвала к себе на пятый этаж, когда врачи сказали, что без больницы не обойтись. Алиция пришла с орущей Сашенькой на одной руке, а другой рукой подхватила спящую Жаннетту, которая не обратила на Сашенькин ор ни малейшего внимания.

– Я думала, так и надо, что грудь болит, – оправдывалась Нора.

– Правильно мама говорит: такая безропотность, как у тебя, просто неприлична! – в сердцах воскликнула Алиция.

За две недели, пока лежала в больнице, Нора вся извелась: как Алиция справляется с ее Люблюхой, хватает ли ей молока, чтобы кормить двоих детей? Но когда она вернулась домой, то выяснилось, что хлопот с ее дочкой у Алиции было раз в сто меньше, чем с собственной, потому что Сашка требует, чтобы ее целыми днями на руках таскали, а Жаннетта если не спит, то не плачет, а рассматривает окружающий мир с таким сосредоточенным видом, будто что-то в нем понимает.

Мария Игнатьевна добавила, что Федя в этом возрасте был точно такой же, очень спокойный, а Ангелина Константиновна, которая время от времени выгуливала Жаннетту вместе с Сашенькой и с собственной внучкой Кирой, заявила, что дети все одинаковые и от всех от них ум заходит за разум.

Это оказалась единственная запинка в тихом течении Нориной жизни. После нее все пошло ясно и ровно. Она жила себе потихоньку в комнате, которую получила на пятом, отведенном под общежитие этаже, растила свою Люблюху, убиралась то у Иваровских, то у Тенеты, то у Кузнецовых и ничего другого для себя в жизни не желала.

Глава 7

У Жаннетты резались зубы, и это очень ее беспокоило. Поэтому, когда она засыпала, Нора тоже старалась прикорнуть – неважно, ночью или днем, и хоть даже на пятнадцать минут, уже хорошо.

Она и спала, наверное, минут пятнадцать, когда в прихожей раздался звонок. Один, второй… пятый – считала Нора из своего сна. И только потом сообразила, что пять звонков – это к ней, и побежала открывать.

Она думала, что Алиция пришла или Андрея прислала, и надо будет посидеть с Сашенькой, пока они куда-нибудь сходят. Норе часто приходилось нянчиться то с Сашенькой, то с Кирой, то с Федей, и это ее совсем не затрудняло.

Но мужчина, который появился перед нею, когда она открыла дверь, никакого отношения ни к кому из них не имел; Нора видела его впервые. Он был щуплый и весь насквозь прокуренный. Знала она таких – курят одну папиросу за другой так яростно, будто им за это платят.

– Ты Нора Маланина? – спросил он.

И в интонациях его, и во всем виде было то, чего Нора давно уже не встречала в людях: бесцеремонность, отсутствие душевной тонкости. Вокруг нее, кроме соседей по коммуналке, да и то не всех, просто не было теперь людей с такими душевными качествами, вот она и отвыкла от того, что человек, разговаривая с тобой, того и гляди сплюнет себе под ноги.

Этот, что стоял на пороге, не то что под ноги мог сплюнуть, а и чего похуже сделать, сразу видно. Поэтому на вопрос его отвечать и тем более пускать его в квартиру Нора не поспешила.

Она молча смотрела на незнакомца, ожидая, когда он уйдет.

– Ты, ты, – ничуть не смутившись ее молчанием, сказал он. – Выросла, но не изменилась. А я Павел Маланин.

Нора ахнула и отшатнулась. Если бы предстал перед нею Ленин из Мавзолея, то она была бы потрясена меньше.

– Чего испугалась? – усмехнулся он. – Думала, я покойник?

– Н-не думала… – пробормотала Нора.

Это была правда. Она совсем не думала об этом человеке, который, может, был ее отцом. Не хотелось ей думать ни о чем из той жизни, которую она оставила за чертой Москвы. Навсегда оставила!

Несмотря на все свое потрясение, Нора окинула его быстрым взглядом. Ей такого взгляда бывало достаточно, чтобы понять, что человек собой представляет и даже чего от него ждать. Ольга считала, что такая способность – часть Нориной необъяснимой интуиции.

В этом человеке ничего плохого или опасного не было. Несмотря на прокуренный вид, и седую щетину, и нервность каждого жеста. Его можно было не бояться, это Нора поняла.

– Проходите в дом, – сказала она, отступая от порога.

– В дом! – хмыкнул он. – Не отвыкла по-деревенски.

Соседи, попадавшиеся в коридоре, провожали ее любопытными взглядами: кого привела? Вряд ли Павел Маланин мог показаться им видным кавалером.

Жаннеттиному сну посторонние звуки обычно не мешали. Но все-таки в комнате Нора стала говорить потише.

– Ребенок у тебя? – спросил Павел Маланин.

Она кивнула.

– Кто?

– Дочь.

– Хорошо.

– Почему хорошо, что дочь? – не поняла Нора.

– Дочь или сын, все равно. Что ребенок есть, это хорошо, – уточнил он. – Не зря я тебя, значит, с того света вытащил.

Нора даже покачнулась. Не могла она спокойно такое слушать! Может, вся ее жизнь должна была перевернуться от его слов.

– Я ничего не знаю, – с трудом выговорила она. – Ничего. Расскажите мне.

– Хоть чаю бы налила. – Он снова усмехнулся. – Или у вас в Москве не принято?

Что принято во всей Москве, Нора, конечно, не знала, но вот Ангелина Константиновна говорила, что если человек, даже случайно зашедший в дом, уходит голодным, то это просто неприлично. В этом смысле Москва совпадала с Каменкой. Хотя во всех других смыслах нелегко было Норе привыкнуть к московским обыкновениям; за год с небольшим она москвичкой, конечно, не стала.

– А ведь ты сама московская, – сказал Павел Маланин.

Каждое его новое сообщение приводило ее во все большую тревогу.

– Вы садитесь, садитесь, – поспешно сказала она. – Вот сюда, к столу. Я сейчас вам суп разогрею.

С тех пор как перестала кормить грудью, Нора ничего отдельного для себя не готовила. Доедала вечером или следующим утром то, что оставалось за день после Люблюхи – не держать же для ребенка несвежее, – и этого ей вполне хватало.

Люблюхин овощной суп она и бросилась было разогревать для нежданого гостя.

Но Павел Маланин не дал ей выскочить в кухню.

– Сядь, я пошутил, – сказал он. – Я там тебе конфет принес, апельсинов, бананов. – Он кивнул на пакет, который поставил в углу комнаты. – Потом съедите с дочкой. А суп мне твой не нужен, в поезде поем.

– Вы далеко едете? – спросила Нора.

Она не знала, какой хочет услышать ответ.

– В Мурманск, – ответил он. – Люди к пенсии с северов уезжают, а я вот наоборот. Потянуло туда, где молодой был.

– Скажите, что значит – жизнь вы мне спасли? – глядя на него так, словно взгляд ее магнитом к этому человеку притянуло, спросила Нора. – Кто я вообще?

– Девочка московская, – повторил он. – Фамилия твоя – Лазарева. Имя – Нора и есть. Ты мне его сразу сказала, как я тебя увидел.

– Где вы меня увидели?

Она едва слышала собственный голос и не узнавала его.

– В море Лаптевых.

– Как?.. – Ничего она не понимала! – Я там что… Плавала?

– На острове ты была. Море Лаптевых, Северный Ледовитый океан. Якутия это. А остров как называется, уже не помню. Заячий, что ли? Нет, не помню, – повторил он. – Подошли запасы воды пополнить, встали на рейд. Нас, матросов, на берег отпустили, чтоб передохнули маленько, а то рейс длинный был – в порт назначения мы уже шли, в Мурманск. Из Певека груз доставляли. Ну, это неважно. Остров тот небольшой, за час обойдешь. Я от ребят оторвался, один пошел. – Он улыбнулся и объяснил, словно извиняясь: – Хоть я по молодости совсем простой парень был, а все-таки уединения мне не хватало. Иду – вдруг слышу: вроде дети галдят. Думал, померещилось – какие тут дети, в глуши этой ледяной? Тундра, одни оленьи стада зимой с материка по льду переходят да собаки бегают.

– Откуда там собаки? – чуть слышно спросила Нора.

Ей хотелось хвататься за мелочи. Слишком большим, непонятным, грозным было главное, о чем он рассказывал.

– Я тоже удивился, – кивнул Павел Маланин. – Бегают по тундре здоровенные такие псы вроде волков. Может, пастушьи, кто их знает. Глаза злые, волчьи, но меня сторонятся, однако же, не нападают. В общем, дошел я до того края острова, где галдеж стоял, смотрю, правда дети. Маленькие совсем, лет по шесть, может. И не якутские дети, вот же я что сразу понял! Вообще не местные. Одеты по-городскому и легко так – платьица, штанишки. Ни пальто, ни шапок. Уже август был, а в сентябре там снег ложится, если не раньше еще. На одной, самой маленькой, года три на вид, вообще сарафанчик такой голубенький, на бретельках, а под ним блузочка с кружевами. Это ты была, – сказал он.

– Я его помню, – с трудом выговорила Нора. – Сарафанчик этот – помню. И блузку с кружевами. Я ее носила, носила… Она на мне разлезлась, но я ее на тряпки не давала пустить. Тетя Валя меня отлупила даже.

– Да, Валюха не сахар, – кивнул Павел Маланин. – Но что мне было делать? Другой родни у меня не было. Царство ей Небесное. Я тебя сейчас через Каменку нашел, – пояснил он. – Туда приехал, а мне говорят: в Москву выбыла. И адрес дали.

Свой московский адрес Нора указала, когда посылала в Каменку заявление на выписку. Ее не выписали бы в никуда, где-то же обязана она состоять на государственном учете.

– Тетя Валя меня вырастила все же, – сказала она.

– Знал, что на улицу не выкинет, – кивнул Павел. – Хотя, конечно, добра от нее ждать не приходилось, да и…

– Как я к вам попала? – перебила его Нора.

– Да как – само как-то вышло. Стою, дети на меня так смотрят… Как те собаки. Близко не подходят. А ты подошла. Перепуганная ты была очень, а я все-таки взрослый человек, хоть и незнакомый. Можно, закурю? – спросил он. И тут же вспомнил: – Да, ребенок… Потерплю, ладно. На всех одежда рваная была, а на тебе целая, только вымазанная, конечно. И сама ты чумазая была, волосы спутались. Я тогда, помню, подумал: как будто девочка в парк культуры с мамой пошла и потерялась. Такой у тебя был вид. Как тебя, спрашиваю, зовут? Ты отвечаешь: Нора. Я такого имени ни разу не слышал. А фамилия, спрашиваю? И тут мне кто-то сзади отвечает: «Фамилия ее – Лазарева». Я аж подпрыгнул. Поворачиваюсь – военный. В каком звании, теперь уже не помню. Погоны голубые – НКВД. Во, думаю, сходил в увольнение! С ними встречаться кому ж охота? Что такое, спрашивает, товарищ матрос, почему девочкой интересуетесь? Ну, я заблажил: не интересуюсь, мол, сама она, в руку вон, видите, как вцепилась. Страшно мне стало, чуть зубы не стучат. Остров этот пустой, энкавэдэшник глазами меня сверлит, собака еще вдобавок подошла, в холке выше волка… И ты за палец меня держишь, ручка у тебя дрожит. А собака рядом с тобой зубы выскаливает.

– Я с детства собак боялась, – сказала Нора. – Не понимала почему. Ничего они мне плохого не сделали.

– Еще бы не бояться! – хмыкнул Павел. – Тебя ж та псина чуть не загрызла. Ну, энкавэдэшник вроде как смягчился, папироску мне предложил. Сели, закурили. Дети в стороне стоят, ты рядом. У меня их здесь, он говорит, целый список. Дети врагов народа. Везли их на Колыму, да не довезли – не то перепутали чего-то, не то думали, что по дороге перемрут. А они вот, видишь, живучие оказались. А куда их девать, не определено. И довольствия на них нет, один списочный состав. Что мне прикажешь с ними делать? Высадили тут до особого распоряжения. Майор мне на ухо шепнул, что через два дня катер за мной пришлет. Вот так, значит, этот, с холодными руками, рассказывает. Или что там у них, у чекистов, холодное? – усмехнулся Павел. – Рассказывает, как он тут мается. Я, конечно, то киваю, то плечами пожимаю сочувственно. А у самого мороз по коже. Спокойно так он все это говорит. Куда, мол, детей вражьих девать? Как про стеклотару нестандартную. Придется, говорит, здесь оставить, на острове.

– Как на острове?! – Нора почувствовала, что у нее у самой идет по коже даже не мороз, а ледяной ветер.

– Да вот так и говорит. Родители у них, говорит, расстреляны, а по ним в делопроизводстве ошибка вышла, и девать их теперь некуда. – Голос у Павла стал таким, словно тот разговор происходил только что. – Здесь, говорит, их оставим, – повторил он. – На зиму. В сарафанчике этом голубом. С собаками. Этого всего он уже не говорит – само собой понятно. И тут я, знаешь, успокоился. Потому что это ведь уже что-то запредельное. Чего ж дрожать, когда такое?.. Ну и спокойно так я его спрашиваю: эту, говорите, Нора Лазарева зовут? Он списочек свой поганый из кармана достает, сверяется. Да, говорит, Нора Лазарева, тысяча девятьсот сорок седьмого года рождения, проживала в Москве по адресу Брюсов переулок, дом пять.

– Это рядом здесь, – сказала Нора. – Там церковь, на улице Неждановой. В ней Сашеньку крестили, и Жаннетту мою тоже. Ее Любой крестили.

– Ну все, говорю, товарищу этому, как там его, не помню, – не слушая ее, продолжил Павел. – Мне на судно пора, шлюпка ждет. Тут он ко мне интерес, конечно, теряет. Поболтал со скуки, а так – чего ему с меня? Ничего. Поворачивается и идет к детям этим, которые кучкой в отдалении стоят. Орет на них что-то, это я смутно помню уже. Хотя вообще-то у меня голова тогда как часы заработала. Я тебя на руки беру, тихонько так встряхиваю – молчи, мол, – и иду себе к берегу, к шлюпке. Сначала иду, потом бегу. И не вижу, что собака эта, волчиха поганая, за мной идет. Потом тоже бежит. Потом как кинется на тебя – отнять хотела, вот как! Не хотела свое отдавать. Хорошо, что молча кинулась, без лая. Это, наверное, дикая стая на острове жила. Я уже потом проанализировал. А тогда понимаю, что ты через секунду криком зайдешься. Ребенок же, а тут собака кидается. Я тогда рот тебе одной рукой зажал, а другой рукой от псины отбиваюсь. И к берегу бегу. Тут уже мне навстречу ребята – что такое, как ты? Собака отстала. Успела тебя цапнуть, однако же.

– За плечо, – сказала Нора. – Шрам есть.

– На судне перевязали, – кивнул Павел. – Я тогда ребятам шепотом так кричу: давайте ее в шлюпку, потом объясню! Ну, они понятливые, война-то недавно только кончилась, с фронта все, хоть и грузовое судно. В шлюпку тебя бросили, бушлатом накрыли. Ты вся трясешься, но молчишь. Ни звука. Перепугалась, видно, насмерть. А кто бы не перепугался? На судне потом, конечно, скандал. Но капитан у нас был хороший, понимающий такой. Я ему все рассказал, что видел-слышал, он сначала: не может такого быть! Чтобы детей… А потом посмурнел так и говорит: да нет – может… Может! И приказ отдал, чтобы мне на тебя бушлат выдали и на довольствие пищевое чтобы поставили тебя. А когда в Мурманск пришли, я отпуск взял краткосрочный. Не мог я в детдом тебя сдать. Что б с тобой там сделали? С врагом народа… Но не на судне же тебя было держать. Ну и отвез к Валентине. И ей велел, чтоб в детдом не сдавала. Она Бога не признавала, да я и сам его не признаю, но страх божий у нее был. Пообещала, что не сдаст.

– Что же вы не приезжали никогда? – проговорила Нора. – Я ведь думала, вы мой отец. Бросили меня, думала.

– Да я не то что совсем бросил, – с некоторым смущением сказал Павел. – Думал, женюсь – заберу тебя. Была у меня там одна в Мурманске. Приезжаю – а она с другим загуляла. Ну, вмазал ему слегка, слово за слово, тут нож… А на зону ведь только попасть легко, а выйти ой как трудно. Так и пошла жизнь по кривой дорожке. Был человек – и нет человека. Но тебя я помнил, – сказал он. – Однажды, как в очередной раз вышел, в Москве проездом был, так даже по адресу этому сходил – улица Неждановой, дом пять. Но Лазаревы там уже не проживали.

– Давно это было? – спросила Нора.

– Лет пятнадцать назад. Я и квартиру нашел, где они жили, – коммуналка была, и соседку ихнюю повидал. А, вот что! – Павел оживился. – Может, тебе интересно будет. Соседка та, старуха, кое-чего мне про твоих родственников порассказала. Дед твой в библиотеке работал. Большая шишка был, главный хранитель или что-то такое. Поточнее не запомнил, прости. Жена его, бабка твоя, как положено, дома сидела, гостей принимала. В войну их обоих арестовали как английских шпионов. И расстреляли, видимо: никаких с тех пор от них вестей не было. А дочку их, мамку твою, – ту уже после войны. Ее, соседка сказала, не просто так, а за дело: она артистка была, а муж ее писатель, который для театра истории пишет, забыл, как называется. Так они организацию сделали, листовки против Сталина распространяли.

– Это все соседка рассказала? – спросила Нора.

Она чувствовала сейчас то самое ледяное спокойствие, которое почувствовал Павел Маланин, когда узнал, что детей собираются бросить на острове в Ледовитом океане.

– Она не только по квартире была ихняя соседка, еще и в театре с ними работала. Вахтершей. Сказала, весь театр тогда перешерстили, людей посадили много, кого за дело, а кого и просто так, за компанию. Злая она была на родителей твоих, старуха эта. У самих, говорила, молоко на губах не обсохло, а туда же – чувство собственного достоинства, видишь ли! А на кой им то достоинство? Плетью обуха не перешибешь. И сами погибли, и ребенка своего погубили. А Сталин через год сам собою окочурился, без их помощи. Вот так вот, Нора. – Павел встал. – Больше рассказать мне нечего. Поеду я.

– Куда же вы поедете? – воскликнула Нора. – У вас же никого! Оставайтесь у нас. Что с того, что вы не отец? Вы – больше…

Павел посмотрел на нее, покачал головой.

– Поздно, милая, – сказал он. – Не гожусь я в дедушки, сильно меня жизнь перекорежила. Посмотрел на тебя, и ладно. Хоть что-то хорошее после меня останется. – Он пошел к двери. Нора не могла с места двинуться. У двери он обернулся, помедлил и сказал: – Я вот еще что… Не знаю, надо ли. Скажу все-таки. Соседка та знала, кто твоих родителей сдал. Дружок у них был, журналист. Молодой, она сказала, активный. Балагур такой, и имя необычное, она потому и запомнила – Сигурд Яновский. Из поляков, наверно.

– Откуда она знала, что это он? – еле шевелящимися губами спросила Нора.

– Этого не спрашивал. Сказала: точно знаю. Я тебе и передаю. Сигурд Яновский. Хочешь, забудь, а хочешь – запомни. Все, пойду. Курить хочу, аж во рту кисло.

Он вышел. Жаннетта захныкала в алькове, потом заплакала. Нора схватила ее на руки, бросилась в коридор. Но услышала только стук закрывающейся входной двери.

– Сигурд Яновский, – проговорила она, застыв посреди коридора. – Сигурд Яновский!

– Ты кого зовешь? – спросила соседка, вышедшая из туалета. – Смотри, твоя Любка пальто в рот тянет!

Соседка отняла у Жаннетты рукав пальто, висящего в коридоре на одежной вешалке. Нора стояла как громом пораженная.

– Сигурд Яновский, – повторила она, сама не зная зачем.

– Понимаешь, что со мной сделалось, когда я его сегодня здесь увидела?

Мама смотрела на Любу усталым взглядом: вымотал ее этот рассказ.

То же, что чувствовала сейчас Люба, невозможно было назвать ни усталостью, ни даже потрясением.

Ненависть это была, всепобеждающая ненависть! Она горела у нее внутри леденящим огнем. И хотя Люба не понимала, как огонь может быть леденящим, но чувствовала сейчас именно это, и не было в ее жизни чувства сильнее.

Однажды Кира Тенета рассказывала ей, что по одному социологическому опросу выяснилось: большинство российских граждан называют самым сильным своим чувством зависть.

– Нет, ну подумай, даже не любовь, а зависть! – восклицала Кирка. – Ну и как жить в такой стране, ты скажи, а?

Ничего Люба ей тогда говорить не стала, потому что и сама про себя знала то же самое.

Да, самым сильным чувством, которое она когда-либо испытывала, была именно зависть. К Сашкиной красоте и таланту. К Киркиному уму. К той уверенности в себе, с которой они родились и шли по жизни. К тому, что они – такие, и родители у них – такие, и бабушки, и дедушки, а ей, Любе, никогда такой не быть, а она всегда будет чувствовать себя человеком второго сорта, стань она даже хозяйкой огромного поместья в шварцвальдских горах, и виноградников, и виноделен, и старинного дома.

Какая там любовь могла сравниться с этой вечной ее завистью! Ни к Федору Ильичу, ни тем более к Бернхарду она не испытывала чувства равной силы и знала, что равного зависти чувства в самом деле нет на свете, все правильно говорят социологические опросы.

И только теперь выяснилось, что она ошибалась. Во всяком случае, на собственный счет. Ненависть оказалась сильнее. Ледяной ее огонь не просто обжигал, а выжигал, сжигал насмерть, и непонятно было, чем его погасить.

– Почему же ты его не нашла? – побелевшими, заледеневшими от ненависти губами проговорила Люба. – Мама, почему?!

– Ну где бы я стала его искать? – вздохнула Нора. – В дом тот на Неждановой я, конечно, сходила. Но Павел ведь мне даже квартиру не назвал. Я только потом спохватилась, когда он ушел уже. На окна не знала на какие посмотреть. И Лазаревых никто, конечно, в том доме уже не помнил. Тем более Сигурда Яновского. Я ведь даже не знала, там ли он жил. Может, за Рогожской заставой или в Марьиной Роще где-нибудь. Да и что мне было его искать, Люблюха? – устало проговорила она. – Зачем?

– Как зачем?! – воскликнула Люба. – Чтобы… чтобы…

Она с трудом заставила себя замолчать. Даже за плечи себя обхватить руками пришлось. Нет смысла объяснять маме то, чего она не в состоянии понять, почувствовать.

– Ведь у нас совсем другая жизнь могла быть, если бы не этот… Сигурд Яновский. – Люба еле выговорила его имя. – И у тебя, и у меня. Ведь я совсем другая была бы, – выдохнула она. – Другая, всем равная!

– Все я понимаю, дочка, – сказала мама. – Но ничего уже не изменишь. Да и зачем менять? Моя жизнь счастливо сложилась. А твоя тем более.

«Счастливо! – подумала Люба. – Всю жизнь – как мышь за веником! Ни мужа ей не надо было, ничего. Одна мечта – чтобы хуже не было!»

Но, конечно, ничего этого она маме говорить не стала. Как пенять человеку на то, что он не бесстрашный Илья Муромец и не пламенный Колумб какой-нибудь? После той собаки на ледяном острове… К маме Люба чувствовала лишь пронзительную жалость.

Но вот к Сигурду Яновскому… По отношению к нему жалела она только об одном: что не может сию минуту задушить его собственными руками. Или сжечь. Или…

– Пойдем, мама, – сказала Люба. – Хорошо, что хоть сейчас ты мне все это рассказала.

– Я не хотела тебя… Жизнь твою не хотела корежить, Люблюха, потому и не рассказывала, – сказала мама. – Ты же не в меня у меня вышла. Отец твой неистовость свою казацкую тебе передал – я и боялась.

– А чего бояться? – пожала плечами Люба. Про отца-казака мама ей давно уже рассказала, и этот рассказ не вызвал у нее ничего, кроме брезгливого недоумения: бывают же такие козлы! – Что бы я изменила?

– Вот именно. Ничего бы не изменила. А если знала бы, что совсем по-другому могла твоя жизнь сложиться, то как тебя бы это мучило, представляешь? Хотя на самом-то деле – ну что значит «могла бы»? Это ведь уже не ты была бы.

– Ладно, мам, хватит философствовать, – улыбнулась Люба. – Пошли спать.

Но ненависть ее не стала меньше от улыбки. И когда шла она вслед за мамой к крыльцу, под полыхающими в небе осенними звездами, то ледянящий огонь ненависти пылал у нее внутри с прежней силой.

Глава 8

Мама уехала, как и собиралась, через два дня. Удерживать ее не имело смысла: не хотела она выходить из привычного тихого круга своей жизни, да и не могла уже, наверное.

А Любина жизнь после той ночи переменилась совершенно.

То есть внешне-то все оставалось по-прежнему; Бернхард и не заметил ничего, и никто из обитателей Берггартена ничего не заметил.

Люба, как всегда, занималась привычными хозяйственными делами – немало их было в поместье, большую часть которого составлял горный лес. Надо было поддерживать этот лес в порядке, надо было следить за животными, которые в него забредали, и за деревьями, которые в нем росли и умирали. И поэтому надо было толково организовывать жизнь десятка людей, которые непосредственно всем этим занимались, и это было ее обязанностью.

Вдобавок Люба не хотела забрасывать занятие, которое только недавно для себя наладила: шитье карнавальных костюмов.

Здесь, в Германии, костюмированных праздников было гораздо больше, чем в России, где поводом для карнавала являлся только Новый год, да и то главным образом в детских садах и школах.

Юбилей гутэделя, День молодого вина, День святого Валентина, еще какого-нибудь святого, который считался покровителем какой-нибудь деревни и потому удостоился в этой деревне ежегодного веселого шествия… А были еще юбилеи всевозможных ферайнов, в которые объединялись любители охоты, или рыбалки, или вязания, или сбора грибов. Ко всем своим празднованиям немцы охотно шили карнавальные костюмы, так что Люба без заказов не сидела.

Она постепенно увлеклась своим личным предприятием, хотя изначально затевала его только из одного желания: иметь собственные деньги. Не то чтобы Бернхард ограничивал ее в необходимых расходах или был чрезмерно скуп. То есть, конечно, более расчетлив он был, чем всякий русский мужчина, но, во-первых, тут уж ничего не поделаешь, немец есть немец, а во-вторых, его финансовые планы всегда бывали разумны.

Однако необходимость обращаться к нему по любому пустячному поводу все же Любу угнетала.

Да и в клинике занят он был так, что она не каждый день успевала с ним и поговорить – бывало, они встречались только за ужином или даже только в спальне. А в выходные он часто ездил на охоту в мужской компании.

В общем, все ее повседневные занятия отнимали немало времени и сил.

Но все это ничего не значило в сравнении с Сигурдом Яновским.

Он был вне всего. Он был всажен ей в сердце иглой, леденящей и обжигающей, мысль о нем билась в ее мозгу постоянно и с каждым днем не ослабевала, а делалась все мучительнее.

Не могла она жить, зная, что в получасе езды от ее дома живет человек, который перекорежил жизнь ее матери, да и ее собственную жизнь – ее характер, стремления, возможности!

Он как призрак вставал в темном окне, когда Люба без сна лежала в кровати.

Он бесшумно пробирался за ней между деревьями, когда она уходила в лес, чтобы охладить пылающую свою голову.

Он возникал перед ней ежедневно, еженощно, ежечасно, ежеминутно, он рвал ее на части, подступая со всех сторон, и не было ей от него ни сна, ни покоя!

Через месяц такой жизни Люба поняла, что есть только один способ избавиться от этого кошмара.

Она должна убить Сигурда Яновского.

Именно для этого судьба придумала такое феноменальное совпадение – чтобы на всем огромном земном шаре этот человек выбрал для жизни именно ту точку, в которой оказалась и она, притом оказалась самым непредсказуемым образом.

Этот знак судьбы был слишком явственен, чтобы его можно было не заметить и не понять.

Оставалось только продумать, как осуществить свое намерение.

И в общем-то это было не так уж трудно. Если Сигурд Яновский появился в Берггартене один раз, то появится и второй, и третий. Почему бы Клаусу опять не пригласить в семейный дом своего нового приятеля? Так что надо просто этого дождаться. А до тех пор решить только одну задачу: заполучить любое Бернхардово ружье из специального шкафа, в котором они хранятся.

Эта задача, конечно, была не совсем уж простой, потому что шкаф являлся сейфом и всегда был заперт; Бернхард скрупулезно выполнял правила хранения оружия. Прежде Любе и в голову не приходило выяснять, где он держит ключ от этого шкафа. Но раз уж ей этот ключ теперь понадобился, то нет ничего особо сложного в том, чтобы это выяснить.

Она знала, что сделать это следует поскорее. Может, интуиция у нее была и не такая, как у мамы, но это она знала точно: Сигурд Яновский появится в Берггартене в ближайшее время.

И все-таки, когда он появился, Люба растерялась. То есть все у нее было готово к его появлению, все продумано и рассчитано. Но ей казалось, это произойдет как-то иначе. Не так, что однажды вечером она вернется домой из Баденвайлера, куда ездила за пайетками для рождественских костюмов, и увидит у крыльца его машину.

Она смотрела на эту машину, как на инопланетный корабль. Как может такое быть, что он ездит на этой сверкающей «Ауди», что к заднему стеклу прицеплена смешная обезьянка, которая дружески помахивает лапкой? Как все это может быть… после всего?

Любина растерянность длилась минут пять – ровно это время стояла она у крыльца, делая вид, что не может отцепить сумку от багажника своего велосипеда. Да, она ездит в Баденвайлер на велосипеде, но недавно Бернхард сказал, что подарит ей ко дню рождения машину, и у нее уже давно есть права, и надо, пожалуй, взять несколько уроков экстремального вождения, после этого, говорят, обыкновенное вождение дается совсем легко…

«О чем я думаю? – оборвала себя Люба. – Он приехал. Он здесь. Все!»

Бернхард, Клаус и Сигурд Яновский сидели в гостиной; оттуда доносились их негромкие голоса, там играла музыка. Люба узнала – Моцарт, «Маленькая ночная серенада». Хоть эту часть своих музыкальных способностей папаша ей передал – слышать и чувствовать музыку. Правда, и тут судьба над ней посмеялась: слышать-то она музыку слышала и чувствовала очень сильно, но какие бы то ни было собственные музыкальные таланты у нее отсутствовали, и это доставляло ей неизмеримую досаду и в очередной раз заставляло завидовать Сашке Иваровской.

– Ты, Либхен? – громко спросил из комнаты Бернхард.

– Я! – крикнула она – тихий голос он не услышал бы из-за музыки. – Сейчас переоденусь и приду к вам.

Люба отнесла коробочки с пайетками на третий этаж в мастерскую, потом спустилась этажом ниже, потихоньку прошла к Бернхарду в кабинет, благо он был рядом со спальней.

Ключ лежал в верхнем ящике стола. Люба его давно уже обнаружила, да Бернхард особо и не прятал – зачем, если в доме нет детей, а есть только вполне вменяемые взрослые люди?

Она достала ключ, открыла оружейный шкаф. Здесь тоже все давно уже было исследовано. Люба достала штуцер. Она выбрала именно это ружье, потому что оно было короткоствольное и предназначалось для стрельбы в крупного зверя с близкого расстояния. Бернхард намеревался ходить с ним на кабана. Он купил штуцер недавно, покупка была дорогая, готовился он к ней долго и так же долго о ней говорил, поэтому Люба знала характеристики этого оружия. Человека из него убить можно было наверняка.

Что делать со штуцером после того как он выстрелит, Люба продумала тоже: сразу же утопит его в ручье, который течет между скалами неподалеку от дома, и забросает камнями, ей на это хватит пяти минут, потом пойдет в гостиную, а при первой возможности достанет штуцер, изломает и закопает по частям. Нет оружия – невозможно доказать, что выстрел был сделан именно из него.

Голова ее работала холодно и ясно. Руки не дрожали. Она делала то единственное, что можно и нужно было сделать, что диктовали ей ненависть и правда. Самое сильное, что есть на свете.

Патроны к штуцеру тоже были уже отобраны среди тех, что имелись в сейфе. Люба вложила их в ствол, поставила щтуцер на предохранитель.

По лестнице она спустилась тихо, как индеец. Штуцер, который она повесила на плечо, заставлял держать спину прямо.

Она вышла на улицу через заднюю дверь, которая вела не на въездную дорогу, а в лес. Дом стоял к лесу спиной, как в сказке про Бабу-ягу.

Туда же, на лес, выходило и окно гостиной. Люба прошла вдоль дома, остановилась под этим окном. Оно было довольно высоко над землей и над ее головой – этого, продумывая свои действия во всей их последовательности, она не учла. Да она ведь и не знала, где именно окажется Сигурд Яновский.

«Дура! – зло подумала Люба. – Могла бы сообразить!»

Ну где, в самом деле, с наибольшей вероятностью может оказаться гость? В гостиной!

Она огляделась. Вот! Судьба на ее стороне, подает ей знак за знаком. Пару дней назад Бернхард нанял для работы в Берггартене новых рабочих, они занялись очисткой леса от упавших деревьев. Одно из этих деревьев, столетнюю пихту, распилили на десяток чурбаков и сложили здесь, на заднем дворе дома.

Люба подкатила под окно один чурбак, другой, третий. Поставила их рядом. Попробовала – они стояли крепко, не шатались. Только бы, когда она будет стрелять, руки не задрожали от напряжения, все-таки катить чурбаки было нелегко.

Она взобралась на чурбаки, осторожно заглянула в окно. Сигурд Яновский сидел удачно: чуть сбоку, так, что для выстрела ей можно не появляться в центре окна, а целиться из-за наличника.

Люба сняла штуцер с плеча, сдвинула предохранитель. Прижала приклад к щеке. Странно – стреляла она только в школе на уроках по военной подготовке, и хоть и метко, но все же из обычной пневматики. Как стрелять из настоящего оружия, она знала лишь теоретически, но все необходимые действия выполняла сейчас как привычные. Тоже, наверное, папочкино казачье наследство. Немало, видно, врагов постреляли ее предки в донских степях!

Или это ненависть ее вела, подсказывала каждое следующее движение?

Неважно! Люба прищурилась, прицелилась. Крупная седеющая голова Сигурда Яновского видна была отчетливо, как пламенем прорисованная. Он смотрел на Клауса с Бернхардом и жизнерадостно хохотал. Палец коснулся спускового крючка… И тут она почувствовала, что какой-то непонятный и сильный рывок сшибает ее с чурбаков, валит на землю!

Это было так неожиданно, что она чуть не вскрикнула – лишь ненависть и воля заставили ее не разомкнуть губ.

Не только сама она слетела на землю – штуцер тоже вырвался у нее из рук. Но не выстрелил и даже не упал; Люба не услышала никакого звука.

Просто она стояла теперь неподвижно и не могла даже руками шевельнуть, потому что кто-то крепко держал ее руки и плечи, обхватывая сзади.

Но вся Любина оторопь длилась ровно мгновение. Потом она ударила назад локтями и яростно рванулась вперед.

– Ты что?! – Непонятно, отчего сорвался у нее голос, но она не прокричала эти слова и даже не проговорила, а едва слышно просипела. – Пусти-и!..

– Жаннетта, стой! – услышала она. – Да стой же, тебе говорю, Люблюха!

Держащий Любу человек не разомкнул рук, а встряхнул ее так сильно, что у нее клацнули зубы. Но не это заставило ее замереть в его руках.

Откуда он знает ее имя, дурацкое ее двойное имя, откуда мог здесь взяться человек, который это знает?!

– Ты… кто?.. – этим своим неожиданно осипшим голосом пробормотала она.

Ей хотелось обернуться, но он по-прежнему держал ее так, что она и пошевеиться не могла.

– Ну-ка, пошли!

Он отпустил одну ее руку, но только для того, чтобы резко дернуть за другую и потащить Любу за собой. Если бы она не была так ошеломлена всем происшедшим, то, может, как раз сейчас и вырвалась бы. Но она вот именно и ошеломлена была, и подавлена, и совершенно уничтожена.

Да как же это, что же это вдруг, почему?!

Он тащил ее вниз по склону, начинавшемуся за домом. Она чуть не падала, цепляясь ногами за древесные корни, выступающие на поверхность земли, за скальные жилы и одиночные камни, она съезжала по осыпям и по сухим иглам… Она не понимала, какая сила ее несет, заставляет подчиняться этому неожиданному человеку!

Неизвестно, сколько она мчалась бы вслед его силе, если бы спуск с горы не сменился подъемом; весь Берггартен состоял из перемежающихся гор и лощин. Тут Люба наконец поняла, что сила-то, влекущая ее, физически совсем не велика. Она остановилась и вырвала руку.

– Пусти! – повторила она уже не осипло, хотя и задыхаясь. – Пошел ты!.. Кто ты?!

– Люба! – Он тоже остановился. – Ты что такое надумала?

– Не твое дело! – яростно закричала она. – Кто ты вообще такой, а?! Говори!

Стояла кромешная тьма, его было не разглядеть, она не знала, кто он, но ненавидела его в эту минуту едва ли не больше, чем Сигурда Яновского. Как он смел ей помешать?!

– Ты меня вряд ли помнишь. – Его голос звучал совершенно спокойно. – Или помнишь все же? Как в Шахматово ездили, помнишь? Я с Сашей Иваровской тогда к вам в Кофельцы приезжал.

Мозг ее был сейчас так воспален, что все необходимое отыскивалось в памяти мгновенно. И день, про который он говорил, она вспомнила сразу, и его самого вспомнила!

Да, ездили они в Шахматово, и был с ними этот кавалер – она тогда так и назвала его про себя с насмешкой, кавалер де Грие, – и пели они с Сашкой про стежки-дорожки, и она, Люба, даже, кажется, растрогалась от того, с какой пронзительной красотою звучали их голоса… Но что ей до этого теперь?

– Господи-и!.. – зажмурившись, чтобы хоть как-то сдержать слезы, простонала она. – Да откуда ж ты взялся на мою голову, кто ж тебя прислал?!

И, не в силах больше сдерживать ни слез, ни отчаяния, она заколотила его в грудь кулаками, и горькие рыдания вырывались при этом из ее груди.

Глава 9

Фамилия у Сани была знатная – Остерман-Серебряный.

Схожая была у знаменитого графа Остермана-Толстого, но тот был генерал от инфантерии и герой первой Отечественной войны – с Наполеоном, а Санин дед даже во вторую Отечественную войну не смог повоевать, потому что в первый ее день был арестован вместе с родителями и – уже отдельно от них – отправлен из Москвы на Колыму по случаю немецкой фамилии. Он-то и был Остерман и действительно был немец, хотя его семья и обрусела за жизни двух поколений, прошедшие в Москве. Так что поступили с ним логично. В логике тогдашней власти, разумеется.

Дед был рассудителен и умел понимать логику любых событий.

– К тому же на судьбу грех жаловаться, – объяснял он впоследствии своему единственному внуку Сане. – В лагере я встретил много талантливых и просто порядочных людей, которые определили все мое дальнейшее развитие, умственное и нравственное. А главное, именно там я встретил твою бабушку.

Серебряная – это была фамилия бабушки. Поженившись, они с дедом решили свои фамилии объединить, так как полагали, что у каждого из них есть повод гордиться своими предками, и желали дать своим детям вдвое больший зримый повод для гордости. Жениху было в то время девятнадцать лет, а невесте восемнадцать.

Уже позже, изучая восточную философию, дед понял, что, судя по всему течению их с Машей жизни, предки сделали им обоим огромную любезность, не испортив карму какими-нибудь недостойными поступками.

Но восточная философия была далеко впереди, а выйдя из лагерей в связи со смертью Сталина, Александр Дмитриевич Остерман-Серебряный намеревался посвятить себя какой-нибудь более практической деятельности, так как его жена была на сносях и он считал, что сейчас не время для его личных духовных удовольствий.

Мария Вадимовна освободилась из лагеря несколько раньше, но с Колымы не уехала, так как считала своим долгом находиться рядом с супругом, пусть и через колючую проволоку. Да и не по долгу, а по душе желала она рядом с ним находиться.

Роды у нее начались в поезде, которым семейство следовало в город Ярославль, где ему определено было жить. Ярославль и записали сыну Мите в качестве места рождения, потому что советскому ребенку было положено рождаться не где попало, а по месту прописки родителей, тем более если таковое место, как в случае Остерманов-Серебряных, было назначено организацией, с которой не принято было спорить.

В Ярославле они и прожили всю жизнь. Александр Дмитриевич работал механиком на судостроительном заводе, Мария Вадимовна окончила педучилище – в институт ее из-за особенностей анкеты не приняли – и стала учительницей младших классов.

Возможно, биографии их предков предопределяли для них нечто большее, но они своим жизненным путем были довольны. Подлостей не делали даже в лагерных обстоятельствах, которые очень сильно располагали к подлостям, выйдя из лагеря, не спились и не растеклись по поверхности жизни бесформенной лужей, сына вырастили порядочным человеком, выучили на геолога – чем же быть недовольными?

Конечно, обоим хотелось вернуться в Москву, которая была для них родным городом, но была она в то же время и городом с закрытой пропиской, и никаких надежд получить обратно свое московское жилье Остерманы-Серебряные не имели – не только потому, что никто не собирался им его возвращать, но и потому, что в их квартирах давно уже жили другие люди, которые, вероятно, ни в чем перед ними не были виноваты. А раз так, то и незачем мечтать о несбыточном.

Кто-то мог бы счесть Александра Дмитриевича и Марию Вадимовну людьми безропотными, кто-то – фаталистами, сами же они считали, что просто мыслят логически. И вполне логичным было то, что, выйдя на пенсию, Александр Дмитриевич наконец взялся за изучение философии, с которой впервые познакомился, беседуя в лагере с профессором Ленинградского университета.

Беседы происходили в лагерной больничке, куда Саша Остерман и знаменитый профессор Северцев попали с пеллагрой, от которой у обоих сошла кожа с рук и ног. Ничего сверхъестественного, учитывая военный лагерный паек, начальство в пеллагре не находило, так что помещение в больничку являлось большим везением.

Но еще бульшим везением Александр Дмитриевич всю жизнь считал те долгие разговоры, которые вел с ним Северцев. Он хранил их в своей памяти и ожидал, когда у него будет возможность посвящать занятиям философией и чтению соответствующих книг не случайные вечера и выходные, а все свое время.

Возможность такую он для себя изыскал, лишь выйдя на пенсию. Маша еще работала, а внуку Сане было четыре года, и воспитывался он у дедушки с бабушкой, так как его родители проводили большую часть своей жизни в геологических экспедициях. Поэтому именно Александр Дмитриевич-младший стал главным собеседником Александра Дмитриевича-старшего.

И что это были за беседы! Спустя десять лет, сидя ночами за книгами в общежитии Центральной музыкальной школы – днем времени на книги оставалось мало, потому что все оно было занято музыкой, – так вот, сидя за книгами, многие из которых явно были слишком сложны для четырнадцатилетнего мальчика, Саня Остерман-Серебряный никакой сложности в их восприятии не ощущал, так как припоминал, что нечто подобное рассказывал ему, четырехлетнему, дед.

Из тех давних бесед он вспоминал, конечно, лишь отдельные слова – цветущая сложность, бритва Оккама, категорический императив, – но, опираясь на них, выстраивалась в его сознании непростая и вместе с тем очень слаженная картина мира. И теперь эта картина включала в себя не только услышанное от деда, но и увиденное самостоятельно, и самостоятельно осмысленное и прочувствованное.

Одно смущало Саню: что в чувствах своих он был очень замкнут и сам это сознавал. Он не был даже уверен, что переживаемое им внутри собственной души можно считать настоящими чувствами. Потому что в основе их лежали не события жизни – не влюбленность, например, – а то, что говорила ему музыка, что происходило в ее особенном мире.

Вообще музыка вошла в Санину жизнь незаметно для него самого, но очень заметно для его родных, потому что совершенно для них неожиданно.

В один из промежутков между экспедициями Санина мама Наташа с удивлением обнаружила, что ее сын слушает пластинки не со сказками, что было бы естественно для его пяти лет, а с записями концертов из Московской консерватории.

– А чему ты удивляешься? – заметила на этот счет бабушка Маша. – Мы Санечку и в нашу филармонию на концерты водим. Он у нас умный, вдумчивый, тонкий человек.

В ее словах «мы» и «у нас» слышался мягкий укор невестке. Мария Вадимовна не могла согласиться с тем, что Санина мама сделала свой жизненный выбор в пользу профессии, а не ребенка. Ее несколько примиряло с этим лишь то, что таким образом Наташа сделала также и выбор в пользу своего мужа, с которым в противном случае ей пришлось бы жить практически раздельно, так как база экспедиции находилась слишком далеко от Ярославля, в Красноярском крае. Нежелание разделяться с мужем было Марии Вадимовне очень даже понятно, потому ее укоры и имели столь завуалированную форму.

И по той же причине мама Наташа на эти укоры не отвечала, понимая их справедливость и одновременно – невозможность что-либо изменить.

Она познакомилась со своим будущим мужем в экспедиции, сразу же поняла, что любит его больше жизни, но сразу же и забеременела, то есть поставлена была перед выбором, с кем ей проживать каждый день своей жизни в дальнейшем – с сыном или с мужем.

До родов Наташе казалось, что никакого выбора в этом нет вообще и дело состоит лишь в том, чтобы поскорее разродиться и сдать ребенка на попечение своих родителей. Но когда этот ребенок появился на свет, она сразу же поняла, что все обстоит куда сложнее. И не только потому, что ее родители, проживающие в городе Туле, категорически отказались сидеть с внуком, так как были заняты собственным разводом, новыми браками, и им было не до дочкиных семейных проблем, но, главное, потому что расстаться с сыном ради того, чтобы идти по жизни рядом с мужем, оказалось совсем не просто для нее самой.

Саня помнил, что сама суть маминого выбора стала ему понятна примерно тогда же, когда стала понятна и музыка. Мамины чувства к нему и к папе, очень сильные, пронзительные и в противоречивом своем соединении горестные, несли в себе то же, что несли гармонические звуки. Когда он слушал, например, «Зиму» Вивальди, то каким-то странным образом понимал, что чувствует мама, когда уезжает от него к папе в Красноярск.

Странно было бы, если бы бабушка и дедушка не поняли, что означает музыка для их внука. Бабушку удивляло лишь то, что она не могла обнаружить никаких генетических истоков Санечкиных музыкальных способностей.

– Кажется, моя бабушка была настоящей певицей, – вспоминала Мария Вадимовна. – Впрочем, не могу судить наверняка: она сбежала за границу с оперным певцом, может быть, оттого и возникла семейная легенда.

Дед же считал, что музыка есть часть философии, то есть понимания жизни, и Саниным способностям не удивлялся вовсе.

А способности были, и несомненные. В музыкальную школу по классу фортепиано Саню приняли в пять лет. В десять он ее окончил. Что делать дальше, было непонятно. То есть понятно это было, но очень уж нелегко. Как отпустить ребенка в Москву? Да не просто ребенка, а единственного внука, любимого, выпестованного? Как он будет там один, никем не защищенный? Это не давало покоя деду с бабушкой. Ну да, конечно, они прошли лагеря, и жизненная закалка у них особая. Но ведь Санечка – совсем другое дело…

За что он был деду особенно благодарен – что тот вовремя понял: внук его Саня – дело не другое, а абсолютно то же самое. Чтобы разглядеть сходное с собою, бывшим зэком, начало в музыкальном домашнем мальчике, надо было обладать недюжинной проницательностью. Которой дед и обладал, как впоследствии выяснилось.

Выяснилось это, когда Саня оканчивал ЦМШ в Москве и было уже понятно, что его поступление в консерваторию – вопрос решенный. Дело было даже не в сильной фортепианной технике, которой он, несомненно, обладал. Всей его исполнительской манере, к шестнадцати годам уже сложившейся, было присуще еще нечто, чему с трудом можно было подобрать название, но что ощущалось сразу: такая нюансированная и вместе с тем ясная выраженность чувств, которой невозможно было ожидать от мальчика, почти ребенка.

Когда Саня готовился к вступительным экзаменам, из Красноярска пришла телеграмма, в которой сообщалось, что его родители погибли во время таежного пожара, который накрыл лагерь геологов. Родственникам предлагалось прибыть для опознания тел. Саня в тот же день приехал в Ярославль, но на опознание дед не взял с собой ни его, ни бабушку – привез тела сына и невестки сам, в закрытых гробах.

Бабушка умерла на третий день после похорон. Стояла у плиты, варила суп и вдруг тихо опустилась на пол, и когда Саня вошел в кухню, она уже не дышала.

На третий день после ее похорон у деда случился инсульт. Он не умер, но физически был разбит полностью – не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже пальцем. В больницу его не забрали – сказали, что смысла нет, достаточно будет приходящей с уколами медсестры, да и уколы вряд ли чем помогут.

Таким образом в течение недели из всеми лелеемого, бережно помещенного под музыкальный купол мальчика Саня превратился в человека не просто одинокого, а имеющего на руках беспомощного старика и не имеющего при этом ни доходов, ни специальности, которая могла бы таковые доходы принести в Ярославле тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.

В Москву он не вернулся. Попросил одноклассников по ЦМШ прислать его вещи, оставшиеся в общежитии, и взялся обустраивать свою с дедом жизнь.

Все происшедшее было очень сильным, страшно болезненным ударом в его сердце. Но это была именно боль от потери любимых людей – и ничего больше. Александр Остерман-Серебряный-младший не проклинал несправедливость бытия. Он не задавал себе глупого вопроса: «За что?!», не воздевал очи к холодным небесам, не бился в отчаянии о грешную землю.

Конечно, он никогда не думал, что могут в одночасье погибнуть его родители, умереть от инфаркта бабушка и оказаться в беспомощном положении дед. Но то, что трагедия есть составляющая жизни, было ему известно не на уровне отвлеченных размышлений. Об этом говорила ему Шестая симфония Чайковского, об этом был весь Бетховен, и о мужестве человека перед лицом трагедии свидетельствовали фуги Баха, которые особенно удавались Сане в фортепианном исполнении.

Впрочем, от фортепианных занятий пришлось отказаться. То есть Саня пытался, конечно, заниматься вечерами, когда возвращался с работы, но в таких занятиях мало было толку. После рабочего дня, проведенного на судостроительном заводе, сил для игры на фортепиано не оставалось даже у него, несмотря на воспитанную музыкальной учебой привычку к ежедневному над собой усилию.

Преподавать в музыкальной школе его не взяли бы из-за отсутствия педагогического образования, доходные места ресторанных лабухов были прочно заняты. Возможно, он все же устроился бы не на завод, а в городскую контору по обслуживанию свадеб или стал бы еще каким-нибудь музыкальным леваком. Однако любое из этих занятий не приносило заработка, который позволил бы содержать сиделку для деда и, главное, покупать у спекулянтов иностранные лекарства, дающие надежду восстановить хотя бы его речь.

Тем более и времени на поиски у Сани не было: и лекарства, и сиделка, и просто оплата коммунальных услуг и продуктов – все это требовалось не завтра, а уже сегодня. Поэтому он просто пошел туда, где всю жизнь проработал дед и куда его приняли поэтому без лишних разговоров, и стал учеником монтажника металлических корпусов.

Дед потерял способность двигаться, но сохранил ясную голову. Логика, которая всю жизнь была ему присуща, подсказывала, что это лучше, чем если бы случилось наоборот. Но положение, в котором из-за него оказался внук, приводило Александра Остермана-Серебряного-старшего в отчаяние вопреки всей его склонности к логике. Единственное, что если не утешало, то хоть немного снижало градус его отчаяния: он видел, что сам-то внук относится к своей жизненной ситуации без уныния, и понимал природу такого его отношения.

Саня не был записным оптимистом. Пожалуй, он не был оптимистом вовсе, как не может им быть сколько-нибудь умный человек любого возраста, потому что, подобно Маяковскому, понимает, что для веселия планета наша мало оборудована.

Но то самое, что называется не характером даже, а стержнем характера, что было в его деде, бабушке, родителях, которых он редко видел, но любил, что было, наверное, в его предках, которых он совсем не знал, потому что связь с ними была прервана расстрелами, лагерями, высылками, – все это было и в нем, и все это было слишком сильным, чтобы забота о любимом и беспомощном человеке воспринималась им как повод для уныния или тем более отчаяния.

Он жил как жил, и музыкальное ученье, и уход за лежачим дедом воспринимались им и как личная его жизнь, и как часть некоего внеличного замысла, о котором он мог лишь догадываться – главным образом через музыку, но также и через способность к углубленному мышлению, вызванную и воспитанную в нем дедом.

Но о том, что будущее его как музыканта оборвалось, Саня жалел страшно. Это даже сожалением нельзя было назвать – это было гораздо больше… Техника, без которой для пианиста невозможно выражение чувств и мыслей, в первый же год работы на заводе была им утрачена, это он сознавал отчетливо. И даже во второй его ярославский год, когда он освоился с работой монтажника настолько, что у него стали оставаться силы для вечерних фортепианных занятий, ничего уже нельзя было исправить принципиально.

С этим невозможно было смириться. Это невозможно было изменить. Сшибка двух взаимоисключающих невозможностей приводила Саню в растерянность.

Когда он играл на пианино, дед всегда просил оставлять дверь в его комнату открытой, чтобы получше слышать музыку. Саня несколько раз повторял один особенно трудный пассаж и, повторяя, понимал, что по-настоящему сыграть его не может. Потому что, чтобы по-настоящему его сыграть, надо сидеть за инструментом не два вечерних часа и даже не два выходных кряду, а пять часов, десять часов, дней, недель…

Он резко убрал руки с клавиатуры и оперся о нее локтями, подперев голову. Из-под локтей вырвался при этом какой-то нелепый аккорд.

Он чувствовал себя растерянным и жалким, и это было совсем не то, что он хотел бы о себе знать.

О том, что дед его видит и слышит, Саня в этот момент забыл. Слишком тяжелый это был момент.

– Саня! – услышал он и обернулся. – Подойди ко мне.

Дедова кровать стояла так, что от нее до пианино шла прямая линия. Сане показалось, что это линия дедова взгляда.

Он встал, прошел через всю квартиру к кровати.

– Не кори себя, – сказал дед.

– Да я не корю… – начал было Саня. Но тут же ему стало стыдно: что это он перед дедом хорохорится? – Растерялся я, – сказал он. – Сам себе поэтому противен.

– Зря, – сказал дед. – Положение у тебя, учитывая твои жизненные установки и нашу с тобой житейскую ситуацию, патовое. Ни туда, ни сюда. А патовое положение – всегда дурацкое. И хорошо, что ты реагируешь на него растерянностью.

– Что хорошего? – пожал плечами Саня.

В общем-то он уже взял себя в руки. Что, в самом деле, нервы распустил?

– А то, что растерянность твоя доказывает: человек ты сильный и смелый.

– Ну да! – хмыкнул Саня. – Как растерянность может это доказывать?

– Только это она и доказывает, – твердо сказал дед. – Естественная реакция сильного и смелого человека на ситуацию, в которой его сила и смелость не имеют смысла, – это не злость, не агрессия, а вот именно растерянность.

– Ты, дед, прям психолог, – улыбнулся Саня.

– Жизнь научила, – усмехнулся дед. – Я такую растерянность, которая есть следствие душевной силы, не раз наблюдал. К лучшим людям, каких я знал, она приходила. А у слабаков трусливых ее не бывает и быть не может.

Может, это была софистика. Но дед ведь ссылался на собственный жизненный опыт, которому можно было доверять… Как бы там ни было, Саня вернулся к инструменту приободренный.

Он играл не отрываясь, он погрузился в музыку полностью и не видел, что по дедовым щекам текут слезы. Единственное, чего хотел сейчас Александр Дмитриевич-старший, – умереть как можно скорее. И единственное, что он сейчас ненавидел, – избыток жизненных сил в собственном организме, который не позволяет ему сделать это немедленно.

Глава 10

Дед умер спустя год. На следующий день после поминок – их организовали женщины из цеха, в котором работал сначала Александр Дмитриевич-старший, а потом Александр Дмитриевич-младший, – Саня взял расчет на заводе, где его с пониманием отпустили без обязательной двухнедельной отработки, и уехал в Москву. Или вернулся в Москву? Теперь он этого уже не понимал.

Ехал он в общем вагоне: денег у него было немного, а дорога из Ярославля не дальняя. Он ехал и тосковал о деде так, что хоть бейся головой об оконное стекло. Он все отдал бы за то, чтобы дед не умирал. Пусть бы лежал еще много лет неподвижно, пусть бы… Саня не знал, имеет ли право хотеть подобного, но ничего не мог с собой поделать.

Он встал и вышел в тамбур, потому что не мог оставаться на месте: тоска гнала его.

В тамбуре было накурено так, что воздух сгустился, стал сизым. Саня смотрел в тусклое от грязи окно на пролетающую мимо мрачную осеннюю природу.

Таким же мраком встретила его Москва. Площадь трех вокзалов была запружена людьми, каждый из которых что-нибудь продавал или покупал. На лицах тех и других лежала печать мелочности и суетливого уныния.

Никто не понимал, что будет дальше, и настроение Москвы, которое Саня почувствовал еще в первое свое в ней появление, когда был совсем маленький, и которое чувствовал с тех пор при каждой новой встрече, – настроение это было лихорадочным и подавленным одновременно.

Но сам он подавленным себя не чувствовал. Он шел к своему бывшему преподавателю специальности, чтобы понять, что ему теперь делать.

Ясно было, что поступать в консерваторию на отделение фортепиано ему не имеет смысла: не поступит, время упущено. Ясно было также, что жить без музыки он не может, а значит, и не будет. Но «не будет» – это в его ситуации означает что?..

– Поступать тебе, Саня, надо обязательно, – сказал тот. – Мне кажется, на хоровое дирижирование. Экзамены ты, я думаю, сдашь.

Почему он так думал, было в общем-то непонятно: ведь вполне могло быть, что его любимый ученик утратил за прошедшие годы те качества, которые и делали его любимым.

Но идея показалась Сане привлекательной. Во время учебы в ЦМШ он пел в хоре, и это получалось у него неплохо – голос был не худшим инструментом для выражения чувств, чем фортепиано. И соединение человеческих голосов – хор – он чувствовал не хуже, чем соединение звуков, производимых клавишами.

Если все это даст возможность вернуться в ту жизнь, которую пришлось оставить… Тем более и желающих поступать в консерваторию за три года, в которые Саня выпал из музыкальной жизни, заметно поубавилось, так как перспективы ее выпускников были в новом времени более чем туманны.

Так состоялась его, как он в духе почитаемого дедом буддизма, но с небуддистской иронией говорил, реинкарнация.

Кроме специальности, Саню чрезвычайно интересовала в годы учебы теория музыки. Видимо, сказывались философические беседы с дедом – и детские, и те, что они вели, когда Александр Дмитриевич-старший лежал после инсульта, после того как у него восстановилась речь.

Интересу этому серьезно поспособствовали книги по теории музыки, и едва ли не в самой большой степени книги профессора Александра Станиславовича Иваровского. Саня очень жалел, что профессор этот уже умер – ему хотелось бы с ним поговорить.

И он чрезвычайно обрадовался, когда узнал, что дочь Иваровского обратилась к ректору консерватории с просьбой прислать какого-нибудь толкового студента для разбора профессорского архива. Она, эта дочь, была специалистом по электронике, муж ее был физиком-теоретиком, а внучка Иваровского, Саша, хоть и была вокалисткой, но училась в консерватории на первом курсе и в теории музыки разбиралась еще слабовато.

Саша и открыла Сане дверь, когда ранним летним утром он явился к Иваровским в дом на углу Малой Бронной и Спиридоньевского переулка.

В ту минуту, когда он увидел ее на пороге квартиры, то понял, что эта девушка способна превратить жизнь мужчины в фейерверк. Но только в том случае, если мужчина готов, чтобы его жизнь в этом фейерверке сгорела.

К этому времени Санины отношения с девушками давно уже не были невинными. Определяя их в целом, можно было сказать, что они состояли из кратких влюбленностей, скорых разочарований и незамысловатых привычек, которые шли вразрез с его представлениями об отношениях мужчины и женщины вообще, а потому доставляли ему быстрое удовольствие и долгий стыд.

За три года работы на заводе он не только утратил навыки фортепианной игры и приобрел навыки материального труда, но и увидел, что отношения полов куда проще, чем он себе представлял.

Он был молод, хорош лицом и телом, не пил – этого было более чем достаточно для того, чтобы женщины испытывали к нему стойкий интерес. Да что там интерес! Они не только заигрывали с ним, но и предлагали ему себя без всяких обиняков, и ему надо было бы быть лет на пятьдесят старше, чтобы не принять любое из этих предложений или их все поочередно.

Его смущало, что физическая тяга возникает у него прежде, чем какие бы то ни было чувства; ему казалось, что женщина должна сразу это распознавать и что для нее это должно быть оскорбительно. Но вскоре он с удивлением понял, что большинство женщин не только не замечает, что он их просто хочет, а не любит, но даже и не понимает разницы между этими двумя понятиями.

Это показалось ему таким диким, что первую свою подружку – она работала на судостроительном сборщицей – он даже попытался просвещать в этом направлении. Но, увидев ее искреннее недоумение – «да ну, Сань, выдумал сам не поймешь чего!», – попытки эти прекратил. Его совсем не вдохновляла участь революционного демократа Добролюбова, который звал проститутку из борделя к новой светлой жизни.

Были, конечно, и совсем другие девушки, тонкие и умные. И в Ярославле они были, и странно было бы, если бы их не оказалось в Московской консерватории – там был настоящий цветник. Но краткие влюбленности и скорые разочарования – это с ними как раз и происходило, и Саня сам не понимал почему. Может, музыка требовала слишком большой самоотдачи и на долгие личные отношения запала уже недоставало? Загадка!

Да, в отношениях с женщинами были загадки. Но сами по себе женщины загадкой для Сани не являлись. Он видел их с той проницательностью, с которой видел людей вообще.

И вот эта проницательность подсказывала ему сейчас, что Саша Иваровская – девушка-фейерверк и что она намерена зажечь его немедленно, а через самое короткое время сжечь.

Сгорать он не собирался, но зажечься был совсем не против. Ему сразу понравилась Сашина живость, и к тому же она была просто очень красивая, в самом что ни на есть общепринятом представлении: большие темно-серые глаза, длинные волосы, светлые локоны…

Она провела его в дедов кабинет, в котором все стены были заняты книжными стеллажами. Под открытыми полками тянулись полки закрытые.

– Дедово все там, – указывая на эти закрытые полки, объяснила Саша. – Куча разных папок. Все интересно, сядешь читать – из времени выпадаешь. Но всего этого слишком много. Моя голова, во всяком случае, не рассчитана на такое количество умных мыслей. А твоя?

Она смотрела на него сверкающим взглядом. Ею хотелось любоваться, как картиной. Оттого, что Саня сразу разгадал ее возжигающие намерения, он мог вот именно любоваться ею, отвлеченно и с удовольствием.

– Посмотрим, – ответил он.

– Кабинет в твоем распоряжении, – сказала Саша. – Родители в отпуске. Как тебя зовут?

– Александр. Можно Саня.

– Так мы тезки! А фамилия твоя как?

– Остерман-Серебряный.

– Эффектно! – хмыкнула Саша. – Ладно, не буду мешать. Мне к Кирке надо сбегать. Как проголодаешься, иди в кухню, открывай холодильник и ешь что понравится. Только там, кажется, еды мало осталось, – припомнила она. – Суп лучше не ешь. Мама его неделю назад перед отъездом сварила, он уже испортился, наверное.

Саша убежала к какому-то Кирке. Саня взял с полки картонную папку с ботиночными завязками. В ней оказалась рукопись статьи о миноре и мажоре в фугах Баха. Он положил стопку пожелтевших листов перед собою на стол и погрузился в чтение.

Это и было то, из-за чего он так хотел поговорить с профессором Иваровским, когда читал его работы. В этой рукописи, как и в изданных его книгах, и, наверное, в других его рукописях, было то же самое ощущение надличностного замысла мироустройства, та же попытка его понять, которая заставляла Саниного деда обращаться к философии, а самого Саню – к музыке.

Он читал о том, как Бах начинал свои мелодии в миноре, а заканчивал в мажоре, потому что звук вообще, в физическом смысле этого слова, есть такое соединение колебаний, которое присуще именно мажорной тональности, и потому мажор – это музыка космоса, которую Бах слышал сквозь минор, привносимый в мир человеком… Он читал, и сердце его билось быстрее от того, что на высотах таких мыслей воздух был разрежен.

– Да-а, не скоро ты все это разберешь!

Саня вздрогнул. Саша стояла у него за спиной и, наклонившись, заглядывала в рукопись через его плечо. Светлые локоны, которые так привлекли сразу его внимание, щекотали ему при этом висок.

– Да. – Он с трудом заставил себя вернуться из музыкальной в обычную действительность. Локоны у виска очень этому поспособствовали. – Ты права, ощущение времени теряется напрочь.

– Предлагаю следующее, – сказала она. – Мы сейчас едем на дачу. Своей компанией. Присоединяйся.

И снова – тот же сверкающий взгляд. На этот раз он был дразнящим и испытующим. Саня должен был бы считать себя идиотом, если бы не принял такой соблазнительный вызов. Правда, архив…

– Далеко дача? – спросил он.

– В Кофельцах, за Солнечногорском. Не волнуйся, архив никуда не убежит. У Федора Ильича машина – доедем быстро. Там переночуем, завтра вернемся.

Что можно было на это ответить?

– Спасибо, – кивнул Саня. – С удовольствием.

Глава 11

Компания, в которую он так неожиданно попал, оказалась очень даже интересной, потому что в ней были представлены разные психологические типы и разные типы отношений между ними. Да, отношения вовсе не были ровными, хотя, как Саня понял, все знали друг друга с детства.

Кирка оказалась не парнем, а девушкой. Она была толстушка, от всех на ходу отставала и всех поучала, но мало кто обращал на ее поучения внимание, хотя, если вслушаться, они были разумны.

Федор Ильич был старше девчонок года на три-четыре, не больше, и то, что они называли его по имени-отчеству, было, видимо, данью какому-то детскому обыкновению. Или тому, что он был надежен как скала, и именно ему поэтому предоставляли право принимать решения; это было главное его качество, Саня сразу понял.

Вообще вокруг Федора Ильича так или иначе вращались интересы всех трех девчонок этой компании: Люба была в него влюблена, Саша дразнила Любу, направляя на него все свое обаяние, а Кира не давала им рассориться.

Любу было жалко, потому что Федор не испытывал к ней ничего, кроме дружеской приязни. Это было видно невооруженным глазом и доводило ее до отчаяния, которое проявлялось во всем – в том, как она молчала по дороге в Шахматово и обратно, и в том, как накрывала на стол, пока все остальные были увлечены разговором, и в том, как сердито поглядывала на Сашу своими узкими черными глазами.

Похоже, она была просто задавлена комплексами. Причину этого Саня не понял – на его взгляд, внешность у Любы была в необычности своей интересная, и переживать ей на этот счет не стоило.

Непонятно было, умна ли она, но что проницательна – точно, этого нельзя было не заметить. Хоть она в основном и молчала, но вот когда затеялся, например, разговор про какого-то общего знакомого, сказала мимоходом:

– Он из двух зол всегда выбирает оба.

Это было интересно по сути и необычно по словам, и уж точно не должен был испытывать комплексы человек, способный делать такие наблюдения.

То, что она из-за чего-то внутри себя переживает – даже, может, просто из-за своего странноватого имени, – вызывало у Сани уважение: самоуверенность казалась ему признаком мелкотравчатости, а люди, в которых самоуверенности не было, сразу становились ему симпатичны.

В общем, Сашина компания ему понравилась. В ней было принято думать и говорить о том, чего нельзя съесть или надеть на себя; Саня ценил в людях потребность таких разговоров.

И когда Кира объявила засидевшейся на веранде компании, что пора спать, он даже почувствовал сожаление. И разговор, интересный для него, прервется, и придется ведь еще объяснять Саше, что не хочет он завершать такой хороший день обычным удовлетворением физиологической потребности, а ничего, кроме физической тяги, он к ней и не испытывает…

Но ничего ему Саше объяснять не пришлось.

Они ушли с веранды вдвоем, и вдвоем же дошли до конца коридора внутри дачного дома.

– Тебе сюда, – сказала Саша, указывая на дверь комнаты. – А мне на второй этаж. – Она вдруг посмотрела на Саню совсем просто, без привычного натиска обаяния, улыбнулась и сказала: – Ты не сердись.

– За что?

Он не мог не улыбнуться в ответ: без специального натиска обаяния в ней было еще больше.

– Что я тебя так нагло клеила. Я просто не сразу поняла, что ты талантливый, – объяснила она.

– При чем здесь талант? – удивился он.

– При том, что ты, значит, видишь меня насквозь! – рассмеялась она. – А я не сразу об этом догадалась. И спать я с тобой совсем не хочу, не думай!

Она повернулась и побежала на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице. Саня стоял, прислушиваясь к дразнящему топоту ее ног и к еще более дразнящему ее смеху. Улыбнулся, головой покрутил и вошел в отведенную ему комнату.

Но заснуть он не мог.

Ум его взбудоражили разговоры, которые велись на веранде, – о скрытом очаровании вещей, осмысляемом японской философией, о лесах и туманах в блоковских стихах, о потоке Персеид, который нынешней ночью подойдет к Земле, о сути риска в человеческой жизни… Чем дальше они отодвигались по времени, эти разговоры, тем более важными ему казались, более редкостными и существенными.

А тело его было взбудоражено Сашиным кокетством. Все-таки что там ни говори про талант, который позволяет видеть человека насквозь, а хорошо было бы снять с этого человека соблазнительно просвечивающую батистовую блузочку, и губами коснуться груди, и… Саню даже в пот бросило от этих мыслей.

Он быстро встал, оделся и, не застегнув рубашку, вышел из комнаты.

Оказывается, не он один не мог уснуть этой ночью: на ступеньках веранды сидела Люба. Она сидела, опустив ноги в траву, и такая резкая беззащитность была в ее темном силуэте, что Сане стало ее жалко.

Он сел рядом и сразу почувствовал, что она охвачена тем, что называется тоской предутреннего часа. Саня по себе знал, что это самая безнадежная тоска из всех, какие подстерегают человека, потому что она не имеет рационального объяснения и вследствие этого не может быть преодолена усилием воли.

Но молчать рядом с нею было легко – видимо, потому что не было к ней той тяги, которая была у Сани к Саше, – и они долго молчали, опустив босые ноги со ступенек в холодную от ночной росы траву.

И вдруг Люба вскочила, как рукою чьей-то подброшенная! Он не понял, в чем дело, а она смотрела в небо, и подпрыгивала как маленькая, и кричала:

– Смотри, Саня, смотри!

Такое сильное выражение чувств было настолько неожиданно в ней с ее замкнутостью и зажатостью, что Саня сразу задрал голову.

Небо было прочерчено звездными линиями. Оно даже и не прочерчено было – тонкие острые всплески возникали на нем прямо сейчас, на глазах. Они появлялись, исчезали, на их месте сразу же возникали новые… Все небо сверкало звездным дождем!

Это и был поток Персеид, словно возникший, соткавшийся из вдохновенных ночных разговоров.

Люба так была этим потрясена, что даже за руку Саню схватила, подпрыгивая на ступеньках. Он встал, чтобы ее поддерживать, а то она ноги переломала бы от этих прыжков. Кажется, она даже про свою несчастную любовь к Федору Ильичу забыла в эту минуту – перешла в то состояние, в котором не бывает несчастья, а бывает только чистый детский восторг.

– Загадала желание? – спросил Саня.

Она отвела взгляд от неба, посмотрела на него и улыбнулась. Это была совершенно человеческая улыбка, без всякой уязвленности, подавленности – без всего, что, как ему показалось сегодня днем, составляло Любину сущность.

Она была двойная, вот что. Как ее имя – Жаннетта и Люблюха. Когда он понял это теперь, то почему-то обрадовался.

– Не-а, – с детской интонацией ответила Люба. – Не успела сформулировать.

Они снова сели рядом на ступеньки и стали разговаривать. Люба уже не испытывала к нему настороженности, и ему было с ней легко и даже радостно – непонятно, правда, почему.

Они даже не разговаривали, а просто болтали в темноте. О Любином необычном имени, о доме на углу Малой Бронной и Спиридоньевского, еще о чем-то подобном, что мгновенно возникает, когда мысли, и чувства, и речь текут без усилия.

Что-то в Любе было такое, что позволяло говорить с нею, как будто с самим собой.

Но что это в ней такое есть, Саня понять не успел – она вдруг вспомнила о чем-то прежнем, для нее мучительном, и сразу же закрылась, схлопнулась, как физическая величина, и только физической величиной сразу же и стала. И ушла в дом.

Что ж, бывают такие встречи – когда человек лишь на мгновение позволяет тебе увидеть яркий свет, сияющий у него внутри. И не обязательно такое должно повториться в твоей жизни, да и встреча с этим человеком не обязательно должна повториться.

Но она повторилась, встреча, и человек этот колотил сейчас Саню кулаками в грудь, и рыдал, и бился, и ненавидел его за то, что он не дал ему убить другого человека.

Глава 12

– Ненавижу тебя! – выкрикнула Люба.

И вдруг почувствовала, что силы ее оставили. Из ее рук словно проволоку вынули, и они повисли как веревки, и кулаки разжались. И ноги подкосились.

Она шагнула назад, села на большой валун и закрыла лицо руками.

– Зачем ты мне помешал?

Она сама слышала, с какой глухой усталостью звучит ее голос.

– Люба, как бы ты жила, если бы убила?

Его голос звучал спокойно. Что-то еще было в его голосе, кроме спокойствия, но что, понять она не могла. Да и не хотела. Какое ей дело до его голоса, до него самого, до того, откуда он взялся ночью под окнами дома в Берггартене, откуда он взялся в Германии, вообще на белом свете!..

Он не дал ей убить Сигурда Яновского и вырвать таким образом из своего сердца леденящую ненависть, с которой невозможно было жить. И жить она теперь не хотела.

– Что бы ты делала? – повторил он.

Люба отняла руки от лица, посмотрела на него. Взошла луна, и лицо было видно во всех его чертах, в пронзительных контрастах света и тени. В нем было очень много жизни, и особенной жизни, Любе неведомой. В том состоянии, в котором она находилась сейчас – после сильного напряжения многих дней, после еще более сильного разочарования, которым напряжение это разрешилось так внезапно, – она чувствовала эту неизвестную ей жизнь ясно и остро.

Но ей не хотелось чувствовать жизнь! Ни свою, ни тем более чужую.

Однако ненависть, которая полностью поглощала ее всего полчаса назад, теперь исчезла – сменилась злостью. Не к Сигурду Яновскому – он каким-то странным образом вообще исчез из Любиного сознания, и на том месте, где был он, осталось лишь садняще пустое место, – а к этому так некстати явившемуся кавалеру; Люба приладилась так называть его в мыслях и упрямо называла.

– Я спрятала бы ружье, пошла в гостиную и ахала бы вместе со всеми над несчастным покойником, – глядя в его глаза сощуренными злыми глазами, отчеканила она.

– Допустим, – усмехнулся он. – Ты понимаешь, что через пятнадцать минут здесь была бы полиция?

– А я при чем? Нет оружия – нет отпечатков пальцев, нет экспертизы.

– Жаннетта, ты просто дура. – Он вздохнул. – Еще через пятнадцать минут они обнаружили бы твои следы под окном. Я уж не говорю о том, что от тебя бы порохом несло за километр.

Он был прав. Об этом она не подумала. Люба постепенно начинала понимать, что состояние, в котором она пребывала все время с тех пор, как мама рассказала ей, кто такой Сигурд Яновский, вообще не предполагало способности думать.

В какую-то запредельную область сдвинулось ее сознание, и обычный человеческий мир виделся из той области совсем другим, чем был на самом деле.

А теперь она вернулась обратно. И это далось ей так тяжело, что всю ее, не руки и ноги только, а вот именно всю, до донышка, охватила страшная усталость. Даже злости к этому Сане она больше не чувствовала. Ничего она не чувствовала. Ничего.

Судьба подала ей пустой знак. И ее саму опустошила насмерть.

– Помоги мне. – Люба произнесла это неожиданно для себя. Что-то другое она хотела сказать, но сказала это. – Я домой не дойду.

– Пойдем.

Саня взял ее за руки и поднял с валуна. Обнял за плечи и повел вверх по склону. Она шла спотыкаясь, цепляясь за полу его куртки.

Перед домом слышались голоса. Поочередно завелись моторы одной машины, другой. Гости собирались уезжать, Бернхард провожал их.

– Т-туда… – пробормотала Люба и слабо махнула в сторону заднего крыльца.

Что будет, если Бернхард увидит, как она входит в дом в таком состоянии? Люба не знала. Но знала, что взять себя в руки и притвориться бодрой у нее не получится.

Саня довел ее до задней двери. Она так и осталась незапертой с тех пор, как Люба вышла через нее из дому. Значит, Бернхард не выглядывал сюда, иначе не оставил бы дверь открытой.

– Куда ружье? – спросил Саня.

Оказывается, он подобрал с земли штуцер. Люба уже и забыла о том, что он отнял у нее оружие.

– Там шкаф. Сейф, – сказала она.

– Пойдем, покажешь.

Появление ее в доме с незнакомым человеком тем более не показалось бы Бернхарду обычным делом. Но и об этом она думать не могла.

Они вошли в кабинет. Люба достала из стола ключ, отперла оружейный шкаф. Саня положил туда штуцер. Она заперла шкаф и бросла ключ обратно в ящик стола.

– Ложись спать, – сказал Саня. Люба кивнула. Сил говорить у нее больше не было. – Где твоя комната?

Она покачала головой и побрела к спальне. Саня придерживал ее за локоть – она еле переставляла ноги.

Она вошла в спальню, не оглянувшись на него, услышала только, что входная дверь, ведущая в лес, открылась и закрылась за ним почти бесшумно.

В спальне Люба разделась и легла за минуту до того, как в комнату вошел Бернхард.

– Либхен? – удивленно сказал он, заметив ее в полутьме; свет она выключила, но луна светила в окно. – А я искал тебя в мастерской. Почему ты не зашла к нам в гостиную?

– П-простыла… – пробормотала Люба. – Знобит…

За три года, прожитые в Германии, она стала говорить по-немецки без затруднений. Но сейчас с трудом шевелила губами. Впрочем, и говори она по-русски, было бы то же самое.

– Давай я тебя посмотрю, – встревожился Бернхард.

– Не надо, – вяло проговорила она. – Сейчас пройдет. Я усну.

Для убедительности она закрыла глаза. И к собственному изумлению, действительно провалилась в сон. Мгновенно.

Нет, едва ли можно было назвать сном то состояние, в которое она впала.

Пять лет назад Любе удаляли аппендикс. Операцию делали под каким-то странным наркозом – она не забылась от него, а словно переместилась в другое пространство. В этом пространстве клубились темные и багровые облака, переливались друг в друга какие-то огнедышащие субстанции, бесконечно множились одинаковые сущности… Люба тогда еле дождалась, когда операция пройдет и весь этот ужас закончится.

И что-то подобное переживала она сейчас. Мир, в котором она оказалась, был страшен. И самое страшное в нем было не то, что он состоял из каких-то непонятных веществ и субстанций – Люба вообще не сознавала, из чего он состоит, – а то, что он был бесконечен.

Он нес в себе ужас, и этому ужасу не было конца.

Люба попыталась из этого ужаса вырваться – бесполезно. Она хрипела, стонала – никому не было дела до ее крика.

Наконец она взвыла, как одичалая собака… И села на кровати.

Пот лился по всему ее телу ручьями, длинными скользкими дорожками. Зубы стучали. Ужас не проходил.

Она взглянула на спящего рядом Бернхарда.

«Я могла попасть в него, – все с тем же неодолимым ужасом подумала она. – С чего я взяла, что не промахнусь? Ведь я никогда не стреляла из штуцера. А если бы и попала в кого хотела… Из Бернхардова оружия!»

Думать об этом было так мучительно, что она застонала. Бернхард открыл глаза, тоже сел на кровати.

– Люба, тебе плохо? – спросил он, включая торшер.

Она кивнула.

– Дать воду? Или жаропонижающее?

– У меня нет жара, – проговорила она. – Бернхард…

– Что? – с недоумением спросил он, не дождавшись продолжения фразы.

– Попроси Клауса, чтобы он никогда не привозил сюда этого человека.

– Кого?

Спросонья, конечно, нелегко было понять, что это вдруг ей в голову взбрело.

– Сигурда Яновского, – сказала Люба.

Бернхард помолчал и спросил:

– Ты знала его раньше?

– Нет. Берни, пожалуйста, не спрашивай почему… так. Попроси Клауса больше его не привозить.

Он помолчал еще несколько секунд. Потом сказал:

– Он больше сюда не приедет. Ложись, Либхен. Тебе надо успокоиться.

Люба легла. Бернхард выключил свет, лег, притянул ее к себе. Она вспомнила, что в первый же день их близости заметила, как хорошо лежать на мускулистой его руке.

Сейчас ей не было хорошо. Она ненавидела себя, свое тело, и душа ее залита была чернотой.

Она потерлась щекой о руку мужа и сказала:

– Спи. Я проснусь здоровой.

Он уснул сразу – он всегда так засыпал.

Люба лежала без сна, вглядываясь в белесое пятно луны за оконной занавеской. Там, за занавеской, гулял по небу ветер, и казалось поэтому, что луна живая.

«Как бы я жила, если бы убила?»

Только сейчас она подумала о главном. Только сейчас! Она даже не подумала об этом, а просто вспомнила, как спросил ее этот… Люба вдруг забыла его имя… Да неважно! Кавалер де Грие.

Он спросил: «Как бы ты жила, если бы убила?» – а она тогда подумала, что он имеет в виду последовательность ее дальнейших действий.

Последовательность была бы неважна. И неважно было бы, где она оказалась бы после выстрела – в доме Бернхарда, в лесу, в тюрьме. Она оказалась бы в сплошном ужасе, и ужас этот был бы несовместим с жизнью, но при этом так же долог, как жизнь. Или даже еще дольше.

«Я живая! – вытирая со лба пот, подумала Люба. – Ничего не случилось, я живая!»

Непонятно было, почему она повторяет эти слова. Ведь не себя же она собиралась убить.

Да нет, все ей было теперь понятно.

Глава 13

Люба пролежала в постели неделю.

Хорошо, что в Германии не было принято вызывать врача на дом, даже к маленьким детям с температурой сорок, только «Скорую» в экстренных случаях.

Ее случай экстренным не был, ехать в клинику во Фрайбург она отказалась наотрез – и лежала дома, глядя в окно пустыми глазами.

Бернхард был достаточно умен, чтобы понять связь Любиного состояния с ее странной ночной просьбой, и достаточно тактичен, чтобы не задавать ей лишних вопросов. Да и вообще здесь не принято было вмешиваться в чужую личную жизнь, это воспитывалось с детства; он и не вмешивался.

– Принимай от стресса эти таблетки, – лишь посоветовал он, оставляя на ее швейном столе облатку. – Это не транквилизатор, а просто легкое успокоительное на растительном сырье. Он не вызывает привыкания. Твой стресс постепенно пройдет.

Таблетки Люба пить не стала. Выбрасывала их по одной в унитаз на случай, если Бернхард проверит, и снова ложилась. Собственно, она и вставала-то только для того, чтобы дойти до унитаза; даже к окну не подходила. Кристина, помощница по дому, приносила еду в ее мастерскую, там же, а не в супружеской спальне, она теперь и спала на неразложенном диване.

Время шло, а стресс не проходил. Вернее, не проходило то состояние, в которое она впала: абсолютное нежелание жить.

Все, что совсем недавно казалось таким привлекательным – горы и лес Берггартена, сказочный мир Фрайбурга, обустроенность старинного дома, разнообразие тканей, которыми была завалена ее мастерская и каждая из которых будила фантазию, – все это потеряло для нее всякую значимость.

Ненависть перегорела в ней, но что осталось после ненависти, Люба не понимала. Кто она, что она, как ей жить, зачем? Пустота.

На седьмой день она случайно глянула в зеркало и увидела бело-зеленое пятно, в которое превратилось за это время ее лицо. Не то чтобы ее расстроил собственный вид, но рука сама собой потянулась к оконной задвижке.

Люба распахнула окно.

Не было такого времени года, которое казалось бы здесь, в Шварцвальде, угнетающим. И теперь, в ноябре, природа была охвачена не унынием, а особенной бодростью поздней осени в горных лесах.

Воздух этой поздней осени хлынул в комнату так неожиданно, что у Любы закружилась голова. Она глотнула этот воздух как вино, молодое вино, и что-то отозвалось в ней на этот глоток. Не то чтобы легче стало, но взгляд как-то прояснился.

Листья уже облетели, и лес стоял прозрачный, сквозной, и видно было далеко, на все стороны света.

Какие-то люди ходили по лесу, гулко звучали их перекликающиеся голоса. Застучал топор, коротко взвизгнула бензопила.

«Да лес ведь чистят, – вспомнила Люба. – А я все забросила».

Не то чтобы ей захотелось включиться в привычные свои дела, но неловкость перед Бернхардом все же охватила ее. Он-то каждое утро, как всегда, уезжает в клинику и возвращается, бывает, поздно ночью, и это тоже как всегда, а обычные работы, которые необходимо выполнять в большом хозяйстве, никто при этом не отменял, и раз их не организует она, значит, приходится ему как-то находить для этого время и силы. Стыдно, стыдно!

Люба закрыла окно и сняла свою куртку с вешалки у двери.

На улице щеки у нее сразу же защипало от ноябрьского холода. Она спустилась с крыльца и пошла в лес, на перекликающиеся голоса.

Двое рабочих несли недлинный сосновый ствол, третий шел за ними с бензопилой. Еще двое везли тачки, на которых лежали горы валежника. Время было обеденное – наверное, обедать они и направлялись.

Рабочие прошли стороной и Любу не заметили. Или, скорее, не узнали: Бернхард ведь нанял их как раз в тот день, когда и произошло… все это.

Она вспомнила, что с одного из горных склонов – того, что выходил к широкому ручью, – недавно начали падать камни, и надо было этот склон укрепить. Знали об этом рабочие или нет? Может, и укрепили уже.

Туда, к ручью, Люба и пошла. Да, следовало, конечно, посмотреть, как там обстоит дело с падающими камнями. Но ей и просто захотелось вдруг побыть рядом с этим ручьем – прежде это было ее любимое место в лесу Берггартена, – и она шла не столько из необходимости, сколько отвечая этому едва шевельнувшемуся у нее внутри желанию.

Одиночество у воды – может, это и есть то, что ей сейчас нужно.

Дойдя до ручья – протекал он от дома неблизко, – Люба запыхалась: сказалось недельное унылое безделье. Она вышла из-за скалы, стала спускаться к воде… И остановилась в досаде.

Накрылось ее одиночество! Один из рабочих не пошел на обед в столовую, оборудованную в специальной постройке, а остался здесь. Он сидел на длинном скальном обломке над водой и насвистывал. Напротив на валуне была расстелена салфетка, на ней лежал хлеб и еще какая-то еда.

Камешки хрустнули у Любы под ногами. Рабочий обернулся.

– Привет, Жаннетта, – сказал он. – Выздоровела? Хорошо.

Радость ударила ей в сердце так же, как свежий воздух чуть прежде того ударил в голову. Так же сильно и так же неожиданно.

– Саня! – воскликнула она. – Это ты?

Вопрос был не из разумных. Что на него ответишь – да, это я?

Он не ответил ничего – улыбнулся и подвинулся. Люба села рядом с ним на обломок скалы.

– Все-таки ты еще бледная. Как Спящая красавица, – сказал он. – Хотя твой муж сказал, что тебе лучше.

Когда Люба только приехала в Шварцвальд, тоже на каждом шагу вспоминала какие-нибудь сказки. Такая уж это местность, того и гляди гном какой-нибудь из-за камня появится.

Но на красавицу она уж точно не была похожа, ни раньше, ни тем более сейчас, с этим своим бело-зеленым лицом.

А у Сани лицо обветрилось; наверное, много времени проводит на воздухе. Ну да, конечно, он же одет в плотную рабочую куртку. У Любы тоже такая есть, в ней она убирает в саду, когда готовит к зиме кусты и яблони.

Значит, он появился в Берггартене с бригадой новых рабочих, которых она встретила по дороге.

Странным было его появление, но еще более странным было то, что оно казалось ей совершенно естественным. Весь он был естественен, как воздух; может, это самое главное в нем и было. А может, что-то еще; она не знала.

– А… что ты свистел? – спросила Люба.

Что ж это ее сегодня на дурацкие вопросы тянет! Наверное, слишком быстро ударил в голову свежий горный воздух.

Саня не удивился этому ее дурацкому вопросу так же, как предыдущему.

– Казачью песню, – сказал он.

– Ну да! – хмыкнула Люба.

– А что такого особенного? – пожал плечами он.

Объяснять, что ее биологический отец происходил из казаков, Люба не стала. Но узнать, что у этих казаков за песни, ей было интересно.

– А можешь еще посвистеть? – спросила она.

– Могу. – Он снова улыбнулся. – Даже спеть могу.

Она вспомнила, как он пел вместе с Сашкой в тот день, когда ездили в Шахматово, как вырывались их голоса в открытые окна машины, пронизывали воздух, сливались с голосами птиц, перелетающих над стежками-дорожками.

– Спой, – сказала Люба.

Спеть-то она его попросила, но той минуты, в которую зазвучал его голос, уловить не смогла. Его голос как будто был всегда, и просто она вдруг стала его слышать, и не слышать даже, а чувствовать.

Он был как воздух, его голос над водою, и вместе с ним, вместе со словами, которые были так просты, что явились на свет, наверное, вместе с горным этим ручьем, а может, и еще раньше, входило в Любину душу что-то такое, чего никогда она прежде не знала, даже не подозревала, что это существует на свете, но, так неожиданно узнав теперь, не хотела уже, не могла уже с этим расстаться:

Ветер занавесочку

Тихонько шевелит,

А милый под окошечком

С другою говорит.

Времечко – час двенадцатый.

Разлука нам дана.

Все люди спят, спокойно спят,

Лишь я не сплю одна…

Все было в его голосе пронзительно, единственно, все сливалось с чистыми осенними токами, которыми был пронизан горный воздух, и улетало в пространство, где не было ни зависти, ни ненависти, ни пустоты.

И оттого, что пространство это было не где-то далеко, а здесь, в его голосе, и уже не в голосе даже только, а прямо у нее груди, – Люба заплакала.

Это как-то само собою вышло, она совсем не собиралась плакать, никогда она не плакала из-за песен, а на людях не плакала вообще ни от чего… Нет, однажды плакала при совсем постороннем человеке, но не хотела она сейчас об этом думать, не могла сейчас… Сейчас слезы лились и лились, и вместе со слезами выливалось из ее сердца все, что язвило его, выжигало, опустошало.

– Люба!

Сквозь туман своих слез она едва различала выражение Саниного лица. Но его взгляд она видела ясно – он пронизывал слезный туман насквозь.

– Ты почему плачешь? – спросил Саня с тревогой.

– Просто… Не обращай… вни… – всхлипнула она.

И тут же разрыдалась так, что даже шум ручья перестала слышать, да и все перестала слышать.

– Что ты, Люблюха, ну что? Вот дурак, ты же после такого… А я тебя разбередил!

Это она услышала у самых своих губ. Саня прижал ее к себе так тесно, что слезы ее текли теперь по его лицу. Она не думала, что такое возможно, но мало ли о чем она никогда не думала прежде! Теперь она видела это воочию.

Его глаза были прямо перед ее глазами, но вдруг приблизились еще, еще, и губы его приблизились тоже – и поцелуй коснулся ее губ с нежностью такой бесконечной, что она захлебнулась ею.

Нет, не захлебнулась – поцелуй все длился и длился, а она дышала, и жила, и жизни в ней с каждым мгновением его поцелуя становилось больше, как больше становится воды в реке, когда вливается в нее ливень.

Люба не заметила, когда закончился этот поцелуй. Да он и не закончился, а остался в ней, как казачья песня, которая тоже не началась и не закончилась, Саней пропетая.

Может быть, Люба не думала обо всем этом так отчетливо. Даже наверняка не думала. Она ни о чем связном не могла сейчас думать, потому что прижалась ухом к Саниной груди и слушала его дыхание. Оно было прерывистым.

– Люба… – услышала она оттуда, из глубины его груди, из его дыхания. – Что ж такое, а?

Он был удивлен и, кажется, даже растерян. Она вспомнила, как ни тени растерянности не слышалось в его голосе и какими были все его движения, когда он отнял у нее штуцер в последнюю секунду перед выстрелом. Хотя тогда ведь что угодно могло быть – вдруг бы она развернулась да выстрелила в него в упор, вдруг бы штуцер выстрелил сам? Но в то мгновение очевидной опасности он, похоже, об опасности не думал.

А сейчас растерялся.

Она подняла голову и поцеловала его снова, теперь уже сама. И теперь она не закрывала глаз, а смотрела ему в глаза, и на то, как волосы перечерчивают его лоб русыми стрелками, и на тонкий изгиб темных бровей смотрела тоже.

Она чувствовала, что ему в эту минуту так же хорошо, как и ей. Да, ей было просто и хорошо, и оттого, что чувство ее было таким ясным, она засмеялась.

– Ну вот! – Саня чуть отстранился и посмотрел на Любу. – Наконец-то плакать перестала.

Он осторожно развел руки; объятие его разомкнулось. Это было страшно жалко! Но счастье осталось у нее внутри, от объятий оно уже не зависело. В нем не было ничего телесного, в ее счастье; даже странно.

Нет, правда это было странно, потому что смятение совсем покинуло ее, и, глядя на Саню, она уже могла осознавать, что он не дух бесплотный, не мелодический звук, а мужчина молодой и для всякой нормальной женщины привлекательный.

Все в нем притягивало взгляд – и ум, такой ясный в его глазах, и высокий лоб, перечеркнутый русыми стрелками, от одного вида которых весь ее ум-разум, наоборот, вылетал из головы…

Люба протянула руку и провела пальцем по этим тонким стрелкам. Они были жесткие, как трава на осеннем склоне.

Это казалось ей таким важным, так волновало ее, что она хотела даже сказать ему об этом. Но не успела.

– Лю-уба!

Она вздрогнула, отшатнулась, обернулась.

Бернхард махал ей рукой сверху, с горы. Другой рукой он держал за руль велосипед. Откуда он здесь взялся посередине рабочего дня? Не велоспед, а Бернхард, должен ведь быть в клинике.

– Иди, – сказал Саня. – Холодно, ты одета легко.

Он тоже сделал шаг назад и смотрел теперь не на нее, а в сторону.

– Но как же?! – воскликнула Люба.

Она чувствовала такое отчаяние, что не могла даже и выразить толком, о чем спрашивает. Тем более что Бернхард, она увидела, прислонил велосипед к дереву и, похоже, собирался спуститься к подошве скалы, у которой она стояла с Саней.

Люба сделала еще два шага назад, наткнулась спиной на выступ скалы, покачнулась, повернулась и, все ускоряя шаг, пошла вокруг скалы в обход, к пологой тропинке, ведущей наверх, к мужу.

Глава 14

Саня остался стоять как громом пораженный.

Он впервые понимал, что означают эти нелепые слова. Да, гром не может поражать, конечно, но потрясение от происшедшего было таким сильным, что напоминало именно сотрясение, какое-то немыслимое попадание в самую сердцевину грома.

Ничего он не понимал – что с ним вдруг произошло, как это произошло? Когда он отобрал у Любы ночью ружье и отвел ее, всю трясущуюся, домой, когда узнал потом от ее мужа, что она заболела, ему стало жаль ее. Да, только жалость он тогда почувствовал, и сильную. Очень уж она была несчастная, эта Жаннетта-Люблюха.

Конечно, и красивая она была – взгляд не отвести от высоких тонких скул и узких темных лепестков, на которые походили ее глаза, сверкающие из-под косой резкой челки. Она была светловолосая, но почему-то хотелось назвать ее черным тюльпаном. Из-за этих лепестковых глаз, может. Или так, вообще, из-за чего-то непонятного. Необычная у нее была внешность, что и говорить.

Но и восхищение этой ее необычной красотою было у Сани отвлеченным – опять-таки из-за жалости, которая была по отношению к Любе сильнее всех других чувств.

И, увидев ее перед собой на берегу ручья, он ведь просто обрадовался, что она выздоровела, что восстановилась после того, как чуть не натворила с собой страшного зла. И почему вдруг эта естественная в общем-то радость превратилась в такое сильное чувство, которое заставило его поцеловать Любу, и не просто поцеловать, а захлебнуться от счастья, которым показался ему этот поцелуй? Непонятно!

Что делать дальше, непонятно было тоже. Все происшедшее почему-то казалось Сане таким значительным, что требовало от него каких-то немедленных шагов. Уехать из Берггартена. Или догнать Любу и сказать, что он никуда ее от себя не отпустит. Или сделать еще что-то малообъяснимое.

Он присел на корточки у ручья и плеснул холодной воды себе в лицо. Что за бред! В конце концов, что особенного в том, чтобы поцеловать девушку? Конечно, она не девушка, а чужая жена, ну так ведь он не замуж ее позвал и даже не в постель. Случился от жалости какой-то странный порыв, и все на том. Пора идти работать, сейчас ребята из столовой вернутся. А он так и не поел, кстати. Хорошо себе задержался у ручья!

Действительно, голоса парней послышались в лесу. Они шли сюда, к скале, – хозяин попросил заняться сегодня укреплением склона, с которого начали падать камни. Саня завернул хлеб обратно в салфетку, спрятал в карман и пошел им навстречу.

Работа в Берггартене подвернулась случайно, и они ей обрадовались. Потому что, что делать в Германии дальше, было непонятно. Может, получше станет к Рождеству, снова пойдут заработки. И хорошо, что до тех пор появилась возможность остановиться-оглядеться; месяца, который они подрядились работать на расчистке леса и на других хозяйственных делах, должно было для этого хватить.

Вся Санина жизнь после окончания учебы представляла собою какое-то необъяснимое движение. Общая цель была ему неясна, но каждый следующий шаг он делал потому, что должен был его сделать, и каждый необходимый поворот при этом чувствовал безошибочно. Такой вот парадокс.

Когда Саня поступал в консерваторию, сомнения в необходимости в ней учиться уже веяли в воздухе. Он мало обращал внимания на чьи бы то ни было сомнения такого рода и радовался только, что конкурс при поступлении был невелик: после трехлетнего перерыва в занятиях это было для него существенно.

Но когда он консерваторию окончил, то не обращать внимания на подобные настроения было уже невозможно.

Ему надо было где-то работать, где-то жить и на что-то жить. Положим, материальные его запросы были невелики по очень простой причине: он был один, и ничья судьба не требовала его денежного участия. Но те запросы, которые не имели отношения к материальному миру, были у него как раз велики или, вернее, жестки.

Он хотел заниматься тем, чему учился в консерватории. В том судорожном движении, которое происходило вокруг, эта его претензия выглядела бессмысленной.

В центре Москвы стояли на мосту танки и стреляли по Дому правительства. Никто не понимал, как к этому относиться. Вроде бы это неправильно, чтобы танки стреляли по живым людям, но ведь эти живые люди зовут на погромы и командуют бомбардировщикам лететь бомбить Кремль… Значит, правильно, что по ним стреляют? Непонятно, непонятно!

И еще более непонятно, как жить, чем жить, на что жить. Все та же сказка про белого бычка.

Полагать, что в этом хаосе перерождающейся жизни будут востребованы музыкальные специальности вообще и хоровое дирижирование в частности, было просто глупо. Они и не были востребованы, во всяком случае, не настолько, чтобы оплата за них позволила снять в Москве хотя бы комнату, не говоря уж квартиру.

Все это Саня осознал очень быстро, потыкавшись в разные углы – музыкальная школа, музыкальная студия, музыкальный кружок, доживающий последние дни при какой-то умирающей государственной организации, – и все это не вызвало у него оптимизма.

Оставалось идти на завод, вспомнив навыки монтажника металлических судовых корпусов или приобретя еще какие-либо подобные. Другого пути он не видел, но повторение пройденного вызывало у него такую злость, что он его для себя не допускал.

– Ну что ты к нам ходишь, Остерман-Серебряный! – в сердцах сказали ему в учебной части, куда он, уже понимая, что это бессмысленно, все же обращался с неуместными вопросами. – Ну куда мы тебя можем направить? В сельский дом культуры в Смоленской области! Поедешь?

Это было сказано как раз в тот момент, когда злость просто закипала в нем. Он ненавидел свою ненужность, и свою упертость, и одиночество свое, и чуждость всему, что его притягивало, – Москве, чистой музыкальной жизни… Он просто не мог больше все это терпеть!

– Поеду, – ответил Саня на этот явно риторический вопрос. – Когда?

Выяснилось, что ехать можно хоть завтра. Понятие «распределение», правда, уже отсутствовало, как и обязательность такового, и льготы для молодых специалистов отсутствовали тоже. Но в Рославльский район, несмотря на отсутствие всего этого, требовался руководитель народных хоровых коллективов, и жить предлагалось все же не в деревне, а в райцентре.

Еще по дороге в Рославль Саня с недоумением подумал: «Зачем я туда еду? Уж лучше было в Ярославль вернуться, нашел бы что-нибудь не хуже».

По приезде он получил комнату в общежитии какой-то строительной организации, которая выделяла места для работников культурных учреждений, и, войдя в эту комнату, понял, что ему хочется выть от одиночества и тоски.

Он всегда считал себя не в меру рассудительным и, может быть, совершил этот импульсивный поступок лишь для того, чтобы перемениться самому и таким образом переменить свою жизнь, придать ей какое-то сильное ускорение. Но в чем может состоять желанная перемена, Саня не понимал.

В первую неделю работы выяснилось, что хоровые коллективы, с которыми он должен заниматься, по два раза в неделю с каждым, разбросаны по нескольким деревням района, и отстоят эти деревни друг от друга на такое расстояние, преодолеть которое по смоленским дорогам представляется делом непростым.

Дороги эти, пожалуй, не слишком переменились со времен наполеоновского нашествия. А уж со времен Второй мировой войны не переменились вовсе. Так ему, по крайней мере, показалось, когда в кромешную январскую метель пришлось добираться из деревни Васильево в деревню Хлебники.

Метель началась, когда Саня занимался с детским хором в Васильеве. Хором этим он гордился, потому что сам набирал для него ребят, чуть не по домам за ними ходил. За месяц перед этим он съездил в деревню Талашкино, где когда-то княгиня Тенишева устраивала школу искусств для крестьянских детей, и, видно, примером ее вдохновился, вот и затеялся с этим детским хором.

Вообще и городок Рославль, и деревни, которые Саня успел увидеть, при ближайшем с ними знакомстве немного развеяли уныние, которое охватило его поначалу. Наверное, то первоначальное уныние было связано в основном с ощущением импульсивной глупости собственного поступка.

Нельзя сказать, что ощущение это у него прошло. Но местность, в которую он попал, оказалась даже хороша. В городе Смоленске каждый час, подобно бою курантов, из динамика, укрепленного на здании филармонии, раздавалась музыка Глинки, и проходящие мимо люди ее слышали; Саня находил, что для них это совсем неплохо. И усадьба Глинки имелась в селе Новоспасском; он туда съездил. И Талашкино вот это, с осыпающимися рериховскими мозаиками на церкви Святого Духа, и еще Смоленское Поозерье, в котором озер было столько, что даже Саня, выросший на берегу Волги, оторопел от такого количества большой прекрасной воды…

Кротость только здесь повсеместно была какая-то нечеловеческая, это его сердило. Кротость он заметил в смоленских жителях сразу, и первое впечатление не менялось все время, что он здесь жил. Может, дело было в том, что все войны катились через эту землю и все захватчики, непременно через нее проходя, раз за разом выжигали ее дотла.

Как бы там ни было, а у Сани складывалось ощущение, что нет такой жизненной несправедливости, которую здешние жители не считали бы в глубине своей души не только возможной, но и неизбежной. Ему казалось, что они относятся к жизни с безропотностью не людей, а льна, который рос на их полях. Впрочем, росло его все меньше: не выдерживая давления непонятных перемен, льняные хозяйства приходили в такой же упадок, как и деревенские хоровые коллективы.

И вот через эту льняную местность добирался он метельным вечером из Васильева в Хлебники.

Водитель, мужик неопределенного возраста и невыразительной внешности, взявшийся довезти его на колхозной «буханке», был вдребезину пьян. Саня заметил это, только когда уже выехали из деревни. Впрочем, выбирать не приходилось, в Хлебниках ожидал занятия с ним точно такой же хор, как в Васильеве, и ему было бы стыдно эти ожидания обмануть.

Все бы ничего, но на полпути водитель стал выпускать из рук руль так часто, что его способность вообще дорулить до места стала вызывать у Сани сомнения.

– Может, отдохнешь? – спросил он после очередного рывка «буханки» в сторону. – Постоишь, в себя придешь, потом поедем.

– Не… – пробормотал водитель, останавливаясь. – В себя не приду. Садись за руль, а то замерзнем тут к хренам.

Дорога к этому времени представляла собою сплошное снежное поле, смутно белеющее в безлунной темноте. Никаких различий между собственно дорогой, ее обочинами и придорожными оврагами Саня определить не мог. Вдобавок он никогда не водил машину.

Шофер уронил голову на руль. Саня потряс его за плечо. Тот поднял голову, посмотрел мутным взглядом и повторил:

– Садись, говорю. Пока не окочурились тут оба.

Что оставалось делать? Они поменялись местами.

– Вот на эту педаль жми, – заплетающимся языком объяснил шофер. У него не хватало уже сил даже материться. – Заводи, поехали.

– Дорога где? – спросил Саня.

С педалями он более-менее разобрался, хотя мотор несколько раз глох. Но однообразная белизна впереди беспокоила его.

– Покажу. Ее не больно-то и занесло еще. Езжай.

Как различал дорогу шофер, было для Сани загадкой. Ему казалось, тот бормочет свои «правее-левее» без всякого смысла. Но ни в кювет, ни даже на обочину они по сплошной снежной пелене не съезжали, и «буханка» двигалась вперед с уверенностью танка.

Они ехали, снег летел с небес, вихрями кружился в поле, и строчки пушкинских «Бесов» в такт ему кружились у Сани в голове.

Природная рассудительность не позволяла ему воспринимать ситуацию как отчаянную, и в этом смысле его рассудительность была подобна водке, выпитой шофером.

Что ж, так сложилась его жизнь. Или сам он так ее сложил, если это возможно.

Только теперь Саня по-настоящему понимал природу и суть смоленской кротости. Не только льняной она была, но и снежной тоже.

До Хлебников они доехали, ни разу не завязнув в снегу. Но следующие три дня пришлось прожить в красном уголке при местном разваливающемся доме культуры: за два часа, что длилось занятие с детьми, все вокруг занесло уже окончательно. Да и шофер свалился спать как убитый, некому было показывать обратную дорогу. Оставалось только ждать, когда доберется до Хлебников трактор и расчистит путь в большой мир.

Природу-то смоленской кротости Саня понял, но осознание того, что и его собственную жизнь эта кротость, безропотность эта охватывает, наполняет, топит, – радости ему не доставило. Глядя хлебниковскими ночами в полузалепленное снегом окно на полуутонувшие в сугробах березы, он понимал, что жизнь свою надо менять.

Он вспомнил, как точно такой же сухой морозной зимою ходил слушать музыку – шел в консерваторию ко второй или к третьей части концерта и ожидал того чувства, которое появится в нем, когда он войдет на балкон Большого зала, глянет вниз, на сцену, и услышит первые звуки. Лучше всего звучала здесь музыка именно такими вот сухими морозными зимами, на которые была настроена консерваторская акустика.

Когда через три дня Саня вернулся в Рославль, его ожидало письмо от однокурсника Алекса Мартемьянова. Алекс был краток: он предлагал Сане, с которым они вместе прожили пять лет в консерваторском общежитии, присоединиться к ансамблю вокалистов, состоящему из парней, окончивших кто Гнесинку, кто Мерзляковку, кто консерваторию. От Сани требовалось поставить казачий певческий репертуар, так как решено было ехать на заработки в Германию, и именно казачьи песни почему-то пользовались там даже бульшим успехом, чем цыганские.

Это был следующий шаг. Куда? Непонятно. Но сделать его было необходимо.

Назавтра он сходил в нотный отдел областной библиотеки и нашел среди старинных нот множество казачьих песен. Некоторые он откуда-то знал и раньше, а иные узнал впервые. Одна особенно хороша была – про ветер за занавесочкой. Саня уже знал цену такой простоте, какая была в ней; да, может, он и всегда это знал, с рождения.

Через неделю он ожидал Алекса Мартемьянова у входа в подвал на Рождественском бульваре. В подвале этом должна была состояться первая репетиция новоявленного коллектива.

Саня ощущал себя при этом одним из бременских музыкантов. Возможно, ослом.

И вот теперь он шел через облетевший шварцвальдский лес, лицо его было мокрым от холодной воды и все равно горело. И кем должен ощущать себя теперь, он не понимал.

Глава 15

Любе казалось, что жизнь ее после поцелуя у ручья переменится полностью.

Однако она не только не переменилась, но и вошла в русло самого жесткого однообразия. И дело было не в том, что ей пришлось вернуться к обычным своим обязанностям, а в том, что Саня не обращал на нее внимания. Ни малейшего.

Познакомившись с новыми сезонниками, она узнала, что вообще-то они приехали в Германию зарабатывать уличным пением или, если повезет, концертами на каких-нибудь вечеринках. С вечеринками не заладилось, потому что ни у кого из них не было соответствующих знакомств, – пришлось ограничиться выступлениями на улицах. Это было лучше, чем петь в московских подземных переходах, так как немцы в отличие от соотечественников считали необходимым платить за полученное от пения удовольствие, да и платили они не в обесценивающихся от утра к вечеру рублях, а в полновесных немецких марках.

Но, во-первых, заработок этот был непостоянный, и непонятно было, от чего зависит взлет и падение доходов, а во-вторых, разрешения на работу не было, поэтому они только и знали что бегать от полиции в Вестфалии, Баварии и Баден-Вюртемберге.

В общем, выискав во фрайбургской газете объявление о найме сезонных рабочих в Берггартен, парни решили временно сменить квалификацию.

Все это поведал Любе самый веселый из них, Алекс Мартемьянов. Когда он рассказывал, Саня стоял рядом, как и все остальные – было время перекура, – но не смотрел в Любину сторону, а в середине рассказа вообще ушел.

Еще раз они чуть не лбами столкнулись на тропинке, ведущей из леса на хозяйственный двор. Саня нес вместе с еще одним парнем длинную сухую сосну, которую – Люба видела – они незадолго перед этим спилили, и только кивнул ей на ходу, вежливо и безучастно.

И еще раз он ей точно так же кивнул, когда чистил от гниющих веток русло ручья, а она подошла и спросила, все ли в порядке.

После этого Люба перестала о чем-либо его спрашивать и подходить к нему перестала тоже.

Бригада работала слаженно, старшим был Алекс Мартемьянов, и необходимости общаться с каждым из рабочих по отдельности у хозяйки Берггартена не было. А жили рабочие во флигеле, стоящем на отшибе, довольно далеко от главного дома, так что столкнуться с Саней, например на кухне, Люба не могла.

Будь все это какой-нибудь месяц назад, она уже извела бы себя мыслями о том, что все дело в ее второсортности, что другие чувствуют себя в жизни главными, а она всегда останется второстепенной, что ей никогда не стать такой, как эти другие…

Но то, что начало происходить с нею после того, как Саня рывком оттащил ее от окна, в которое она собиралась стрелять, и выбил штуцер у нее из рук, – каким-то непонятным образом переменило ее взгляд и на себя, и на мир в целом.

Да, она чувствовала себя теперь не случайной и досадной соринкой, а частью мира, частью жизни, которая устроена по неведомым ей, но ощущаемым ею законам. Все мелкое, ничтожное словно выдуло из нее очень сильным ветром.

Какая здесь связь с неудавшимся выстрелом, Люба не объяснила бы, но что связь есть, и именно со всем происшедшим, – это она чувствовала.

И потому Санино равнодушие не подавляло ее. Но приводило в трепет, рождало невыносимую тревогу – она места себе не находила от того, что он был совсем рядом и совсем чужой.

Она подолгу наблюдала за ним, но лишь украдкой, чтобы он не заметил, благо из окна мастерской, из-под самой крыши, было видно далеко вокруг. И как же ей нравилось все, что он делал!

Может, из-за того, что Люба сама немало всего умела делать руками, она знала, как нелегко даются эти навыки. И видела, что живой мир вещей, и не вещей даже, а деревьев, камней, быстротекущей воды, подчиняется Саниным усилиям с такой же радостью, с какой его голос подчинялся тому, что было у него внутри. И с такой же радостью действовали в его руках орудия и инструменты – пила, лопата, топор.

Сначала Люба удивлялась – где только он успел этому научиться? – и полагала, что уж наверняка не в консерватории. Но потом она подумала, что между тем особенным, что чувствуется в Санином голосе, во всех его интонациях необъяснимых, и тем, как послушен ему мир простых вещей и явлений, есть прямая связь.

Она удивилась своей догадке. Никогда прежде не приходили к ней догадки такого рода.

Но Саня не смотрел в ее сторону, и тоска сжимала ей сердце.

Люба сидела поздним вечером в гостиной на первом этаже и пришивала серебряные кружева к платью для феи. Рождество было уже близко, у нее собралось много заказов.

Она шила машинально, думая не о шитье и не о Рождестве.

Длинный шуршащий звук раздался снаружи. Словно кто-то прошел вдоль стены дома и провел по ней чем-то жестким и сухим.

Следующий звук показался Любе еще более странным – низкий стон какой-то, что ли?

Она отложила свое серебряное шитье и подошла к окну, выходящему на задний двор дома, к лесу. Хоть двор и был освещен, но никого нельзя было разглядеть даже после того, как Люба выключила свет в комнате.

Бернхард уехал на охоту в Швейцарию – не со штуцером, о котором Люба вспоминала с содроганием, а с ружьем, предназначенным для стрельбы по зайцам. Тузика он взял с собой, иначе пес залаял бы, может. А может, и не залаял бы – не факт ведь, что кто-то чужой бродит поблизости.

Все-таки это надо было выяснить точно, бродит здесь кто-нибудь или нет.

Люба надела куртку и вышла из комнаты. Она не испытывала ни малейшего страха: в Шварцвальде было настолько спокойно, что можно было отпускать малое дитя на прогулку без присмотра.

Люба вышла во двор, обошла дом вокруг – никого. Вернувшись обратно, она не сразу поднялась на крыльцо, а прошла на дальний край двора, почти к самому лесу – там тоже никого не обнаружилось.

Надо было возвращаться домой и, пожалуй, запереться получше. Может, на задвижку даже, а не только на ключ.

Люба пошла обратно к крыльцу. Она была уже в середине двора, в самом освещенном его месте, когда услышала у себя за спиной тот же непонятный звук, который привлек ее внимание, заставив выйти из дома.

Это был то ли стон, то ли глухой гул. Люба обернулась.

Большая собака стояла посередине двора и рычала. Даже не большая она была, а огромная – Любе по грудь точно.

«Волк!» – с ужасом подумала она.

Но в следующую секунду поняла: нет, все же именно собака – уши не волчьи, не торчком, а какие-то прижатые, и башка круглая, как у льва.

В свете фонаря Люба явственно видела и эту огромную голову, и свалявшуюся шерсть, и мощные лапы… И оскал, обнажающий длинные клыки.

Что это за существо, откуда оно здесь взялось, Люба понятия не имела. Да она и утратила в эту минуту всякую способность к понятию, к пониманию чего-либо. Ее обуял такой ужас, что и разумных действий она предпринимать не могла тоже.

Смертный страх смотрел на нее безжалостным взглядом, и из ощеренной пасти несся тот самый гул, который не гул был, а зловещий рык.

Люба вскрикнула, как заяц, и бросилась бежать. Конечно, не куда глаза глядят, а все же к крыльцу – на это ей хватило разума или, вернее, инстинкта самосохранения.

Но то ли ноги у нее ослабели от ужаса, то ли просто не повезло – не сделав и пяти шагов, она запнулась и не то что упала даже, а грохнулась плашмя, ударившись щекой о щебенку, которой был посыпан двор.

Неизвестно, что делал жуткий зверь до этих пор, но стоило Любе упасть, как он бросился к ней – она услышала, как захрустела под его лапами щебенка.

Люба не относила себя к робкому десятку, но сейчас ее парализовало ужасом. Она смогла только перевернуться на спину, но это оказалось еще хуже: теперь она не только слышала это жуткое созданье, а видела его на фоне темной стены леса.

Надо было кричать, звать на помощь, но голос у Любы отняло – она не могла вырвать из своего горла ни звука. Хотя когда зажмурилась, то ей показалось, что она кричит.

Собственного крика не было. Но и звериного удара, которого Люба ожидала, не было тоже. Она открыла глаза.

И ничего не увидела. То есть не могла она понять, что видит – какие-то темные столбы или стволы, что ли. Собаки не было перед нею, хотя рык слышен был.

За те несколько секунд, которые Люба не видела это чудовище, самообладание почти вернулось к ней. Во всяком случае, она смогла уже оттолкнуться от земли и вскочить на ноги.

И только тогда картина происходящего восстановилась наконец в ее сознании.

Она увидела животное, припавшее к земле и готовящееся к прыжку, и Саню, который стоял перед этим осатаневшим животным. А столбы или стволы, которые она видела, когда лежала на щебенке, это были, значит, его сапоги.

В руках у него был длинный кол – или нет, не кол, а коряга, кривая. Ну да, еще днем сложили здесь, на заднем дворе, коряги, чтобы напилить из них дров для камина…

Все это мелькнуло в Любином сознании в мгновение ока. В следующее мгновение собака ударила вперед всем своим огромным телом.

Если бы Саня отшатнулся, то, может, этот ее рывок пришелся бы мимо. Но отшатываться он не стал.

Раздался глухой удар – собака взвизгнула, коротко и негромко. Странная она была, не лаяла, не выла даже. Может, и не собака вовсе.

Люба с ужасом видела, как она снова взметнулась с земли вверх – теперь, кажется, прямо к Саниному горлу.

Второй удар корягой пришелся собаке по голове, но она успела впиться Сане в рукав. Он попытался ее отшвырнуть, она не отпускала, коряга выпала из его руки на щебенку…

– Люба, не стой, беги в дом! – крикнул он, не оборачиваясь.

Он ее не видел, стоя спиной, но, может, она как-нибудь чересчур громко пыхтела? Неизвестно, как он знал, что она здесь и что она сейчас стоит, а не лежит, к примеру.

Люба наклонилась, схватила упавшую корягу и, разогнувшись, изо всех сил стукнула собаку по башке. Та глухо рыкнула и, наверное, при этом разжала зубы, сомкнутые на Саниной руке. Люба подняла корягу вверх снова, но с секундной заминкой, которой хватило собаке для того, чтобы броситься к лесу. Она бежала неровно, но быстро. Кощей Бессмертный какой-то, а не животное!

Саня держал правую руку вытянутой перед собою.

– Саня! – закричала Люба. – Больно, да?!

Голос вернулся к ней сразу вслед за самообладанием. Но разум вернулся еще не в полной мере. Она бестолково вертелась вокруг Сани и разве что не поскуливала.

– Давай в дом! – Левой рукой Саня схватил Любу за руку и потащил к крыльцу. – Сколько их здесь?

– Не знаю… – пробормотала она уже на бегу.

Ей представилась целая стая подобных существ, и она содрогнулась.

Саня распахнул дверь и втолкнул Любу в дом. Потом вошел сам и закрыл дверь на задвижку.

– Черт знает что в твоем лесу творится! – сказал он. – Людоедов нет? Осталось только повторить подвиг Мальчика-с-пальчика.

– Ой, Саня… – проговорила Люба. – Она же могла тебя убить…

– Ну, это вряд ли. – Он улыбнулся. – Это же не чудище лесное все-таки. Хотя кто его знает… Может, вервольф!

От его улыбки хотелось прыгать и смеяться. Но надо было понять, что у него с рукой, и прыгать Люба не стала.

– Пойдем, – сказала она. – Надо руку твою посмотреть.

Саня помедлил, но, прежде чем он успел возразить, Люба сама взяла его за левую руку и повела по лестнице наверх, в мастерскую.

Глава 16

– Ты сидела на веранде, рядом с тобой лежала книжка. Открытая – ветер страницы шевелил. А по ней ползал шмель и очень внимательно ее изучал, страницу за страницей. Вчитывался прямо. Неужели совсем не помнишь?

– Совсем не помню, – покачала головой Люба. – Странно, что ты все это заметил.

– Ну так книжка ведь рядом с тобой лежала. А ты очень заметная была.

– Ну да! – не поверила Люба. – Я тогда была… В общем, довольно отвратительная.

Саня засмеялся. Наверное, глупо она сказала.

Но ей было не до того, чтобы размышлять, что она сказала в тот день в Кофельцах, когда они увидели друг друга впервые. Она смотрела на него, и каждая секунда этого взгляда была ей так дорога, что странно было бы переливать из пустого в порожнее какие-то пустые мысли.

– Правда рука не болит? – спросила Люба.

– Правда, правда. Она куртку не прокусила.

– Но синяк же вон какой!

– Пройдет.

Саня сидел на березовом чурбаке у камина. Рабочая куртка с разорванным рукавом лежала возле него на полу. Рукав рубашки был закатан, и видно было огромное синее пятно на запястье.

– Никогда в жизни так не пугалась, – вздохнула Люба. – Мне, знаешь, показалось, что это не я, а… Ну, в общем, одна девочка трехлетняя. Ее хотела сожрать собака, но появился один человек и спас ее.

Она хотела сказать: «А потом исчез», – но не сказала.

Схожесть того, что происходило с мамой сорок лет назад, с тем, что произошло сегодня с нею самой, не давала Любе покоя. Кирка всегда говорила, что любые аналогии хромают и потому неуместны. Но эта аналогия казалась Любе очень даже уместной и совсем не хромой.

Она поражала, эта аналогия. Люба не могла понять ее смысла и последствий.

– Как ты ее назвал? – спросила она.

– Кого?

– Собаку эту. Вер… вор…

– А!.. Вервольф. Волк-оборотень немецких легенд. А ты разве про них не слышала?

«Ничего я ни про что не слышала, – подумала Люба. – Не слышала, не знала».

Ее брала досада от того, как глупо коротала она свою жизнь. Видно, по контрасту с тем, как наполнилась ее жизнь от появления, одного лишь появления Сани, прошлая пустота казалась теперь особенно бессмысленной.

– Может, здесь какая-нибудь дикая собачья стая появилась? – вздохнула Люба. – Все же это не волк был, по-моему.

– Вряд ли это дикая собака, тем более стая. Скорее, чья-нибудь домашняя псина из дому ушла и от стресса разум потеряла. Но мужу скажи. Пусть в полицию сообщит. Когда он вернется?

Наверное, Саня спросил об этом просто для того, чтобы понять, надо ли ждать Бернхарда или самому сообщить в полицию об опасном животном. Но как только прозвучал этот вопрос, оба они почувствовали смущение.

Та Люба, какой была она еще совсем недавно, не поняла бы, что во всем этом может смущать, и такое смущение показалось бы ей неправдоподобным, даже рассердило бы ее. Но теперь оно было ей понятно в Сане и понятно в себе. Оно было мучительным и острым.

– Люба, – сказал Саня, – ну что нам в прятки друг с другом играть?

– Я не играю, – вздохнула она.

– Твоя правда. Ты смелая, – улыбнулся он. И тут же лицо снова стало серьезным, и брови изогнулись иначе, придавая ему печальное и сосредоточенное выражение. – Ты не играешь. Это я прячусь, как мальчишка. Но что-то произошло, важная какая-то перемена. Я пытаюсь проанализировать, отчего она произошла. Что ты смеешься? – заметил он.

– Так. Как отличник сказал – проанализировать…

– Отличник и был. Плюс немецкая кровь, может, дает о себе знать. Предки немцы были, – объяснил Саня. – Ну, это все неважно. А важно, что все у меня внутри переменилось. Как, знаешь, вода стоит-стоит в ведре на морозе, а потом ты по ведру этому только пальцем слегка щелкнешь, и она мгновенно в лед превращается.

– Это-то откуда ты знаешь? – покрутила головой Люба. – Про ведро на морозе.

– Приходилось видеть.

– Много тебе приходилось видеть, я смотрю, – заметила она.

– Наверное, – кивнул он. – Опыт у меня разнообразный и в разнообразии своем бессмысленный.

«Ну уж это нет», – подумала Люба.

Она вспомнила, как подчиняются его рукам явления и предметы, и опыт, о котором он говорил, предстал перед нею во всей его осмысленной красоте.

Она осторожно коснулась его запястья – повыше синего пятна, чтобы не сделать больно. Она была уверена, что к синяку не прикоснулась, но Саня вздрогнул.

– Больно? – Люба отдернула руку.

– Нет.

Он вдруг поднялся с чурбака. Люба закинула голову, чтобы его видеть: она сидела напротив на низкой скамеечке. Саня наклонился и оттуда, сверху поцеловал ее в губы. Потом присел рядом, обнял ее.

– Мне трудно это объяснять, – чуть слышно сказал он.

– Почему?

– Ты сильная, резкая, для тебя это пустые разговоры, никчемные, эти мои объяснения. – Он увидел, что она хочет возразить, и тихонько сжал ее руку. – И не только для тебя – для любой женщины, я думаю. Но для меня это все-таки… Не могу я, Люба. Не могу делать вид, что мужа у тебя нет. Или что хоть он и есть, но это не имеет значения. Имеет это для меня значение. Относись к этому как хочешь, но это так.

Он поднялся. Люба опустила голову.

Это не казалось ей пустыми разговорами. До встречи с ним – да, показалось бы, а теперь – нет.

Не поднимая головы, она слышала его шаги – медленно, тяжело шел он к двери. Но вдруг остановился, вернулся – теперь уже стремительно, одним шагом, кажется.

– Поедем со мной, Люба! – Саня снова присел перед нею и заглянул ей в глаза. – Не знаю, как тебе сказать, что сказать… Если только поедешь, если…

Он словно захлебнулся. И, быстро поднявшись, вышел из комнаты.

Конечно, он оставил ее думать. Но она не раздумывала ни минуты.

Глава 17

Бернхард должен был вернуться через два дня. Люба провела эти дни в лихорадочном нетерпении. Она то бросалась собирать свои вещи, то оставляла это занятие, потому что хотела сначала сказать ему, что уходит, уезжает, то снова вытаскивала из шкафа чемодан, с которым приехала сюда три года назад…

Она часы считала до его появления, но приехал он неожиданно. Или это ей так показалось?

Люба была в мастерской – собирала рассыпанные там и сям пуговицы и складывала их в коробку. Ей не хотелось оставлять здесь беспорядок. При этом она то и дело посматривала на камин и вспоминала, как Саня подкладывал в него дрова, и как отблески огня подсвечивали его лицо, и как завораживало оно ее неслучайностью всех черт.

Внизу открылась дверь, залаял Тузик. Раздались Бернхардовы шаги по лестнице.

Люба стояла посередине комнаты, держа коробку с пуговицами в руке. Она не думала, что это будет… вот так.

– Либхен! – Бернхард вошел в мастерскую и поцеловал ее. Она вздрогнула. – Почему ты заперлась? Хорошо, что у меня был ключ, а то пришлось бы кричать под окном.

– Я… Здесь собака бегает. Дикая или одичала, – с трудом проговорила Люба.

– Собака? – встревожился он. – Она тебя напугала? Ты позвонила в полицию?

– Кажется, рабочие позвонили… Ее уже ищут, я думаю. Может, уже нашли.

Собака, которая два дня назад в самом деле напугала Любу до полусмерти, сейчас не существовала для нее.

Как только она увидела Бернхарда, произошло то, чего она совершенно не ожидала: все связанное с ним вдруг обрушилось на нее разом, как водопад.

Как он встречал ее во Фрайбурге и повел на рождественскую ярмарку, и стеклянный елочный ангел явился перед Любой на его ладони, и он был взволнован – не ангел, а Бернхард.

И как они катались на лыжах прошлой зимой, очень снежной в Берггартене, и Бернхард ударял лыжной палкой по деревьям так, чтобы снежные шапки слетали с них и падали на Любу, рассыпаясь в пыль. Она вопила, что снег попадает ей за шиворот, а он смеялся так весело и безыскусно, что грех было смеяться над таким смехом.

И… Все ей вспомнилось разом – оказалось вдруг, что всего очень много.

Он доверил ей какую-то важную часть своей жизни. Он отдал ей это полностью, она всегда знала. Да, всегда. Только на некоторое время стала делать перед собою вид, будто ничего этого не было. Но это было. Было!

И вот теперь она должна ему сказать, что всего этого – всего, что связано с ней, – больше в его жизни не будет. Эта часть его жизни кончилась. Но разве он того хотел? Разве это он решил, что ничего больше не будет? Нет, она, она мгновенным своим решением обрекла его на одиночество.

Люба застыла как соляной стоп. Соляной столп с пуговицами.

– Собака напугала тебя, Либхен? – повторил Бернхард.

– Нет… Да… Как ты съездил?

Она не понимала, зачем спрашивает об этом. Но ничего не оставалось теперь, как слушать его рассказ об охоте, о зайцах, о какой-то еще лисе, которую не стали догонять, потому что на лису не было лицензии…

Бернхард рассказывал об этом за ужином, потом за рюмкой коньяку, которую выпил, сидя у камина. Спиртное было ему запрещено из-за больной почки, но иногда он позволял себе это удовольствие. Вот как сейчас, после удачной охоты, в родном доме, у камина с любимой женой.

– Я устал как собака, Либхен, – сказал он наконец. – Возможно, как та твоя собака Баскервилей. Давай пойдем спать.

Люба вздрогнула. Но что в его словах неожиданного? Знала же, что это ей предстоит.

– Бернхард, я и сегодня посплю в мастерской, – пробормотала Люба. Он посмотрел удивленно, но ничего не сказал. – Я… начала там убирать, но не успела, и… Я плохо чувствую себя сегодня! – в отчаянии выпалила она. – И поэтому… Ты иди один, ладно? Я… завтра…

Что она плела, зачем? Бернхард посмотрел в Любины глаза чуть внимательнее, чем ей хотелось бы, и встал.

– Спокойной ночи, Либхен, – сказал он. – Постарайся хорошенько отдохнуть.

Всю ночь Люба не сомкнула глаз. Она едва дышала – так навалились на нее воспоминания. Снег с деревьев, стеклянный ангел и снова снег, только уже не летящий с деревьев россыпью, а лежащий сплошным покровом на лугу, и Бернхард объясняет ей что-то про цепочки заячьих следов, и она видит, как он счастлив объяснять это ей, и как поэтому серьезен, как старается, чтобы она все поняла…

И самое невыносимое воспоминание восставало в ее сознании – о первом его поцелуе. Она расплакалась при нем от дурацкой обиды – оттого, что Федор женился не на ней, – и Бернхард спросил, что случилось, и в его вопросе не было ни малейшего оттенка любопытства, а было лишь такое искреннее сочувствие, что Люба удивилась: с чего вдруг тревожится о ней человек, с которым они час назад даже знакомы не были? А потом он поцеловал ее, и в его поцелуе не было ничего чужого и чуждого, он утешал, успокаивал… Уже потом, в Германии, Бернхард говорил ей, что именно в ту минуту понял, что хочет, чтобы она стала его женой.

А она гнала от себя воспоминание о его первом поцелуе, изо всех сил гнала! Потому что другой поцелуй, тот, у ручья, перекрыл все силой чувства, которое взметнулось в ней, и никаких других поцелуев после этого быть уже не должно было, не хотела она о них помнить!

Она – не хотела. Но они были, эти поцелуи. Поцелуи, ласки, доверие – были в их с Бернхардом общей жизни все эти очень простые вещи, без которых жизнь не имеет смысла и которые поэтому… непредаваемы. Не могут быть преданы. Не должны.

Все это Люба понимала сейчас так ясно, как если бы кто-то сказал ей об этом. Прежде она не думала ни о чем подобном, это не имело для нее никакого значения. Но после того как Саня вошел в ее жизнь, в ее душу, заполнил собою весь огромный мир, который с ним же только для нее и открылся, – с тех пор Люба стала видеть и сознавать в этом мире то, чего не сознавала прежде.

Как странно это было, как страшно! Саня, именно тот человек, без которого жизнь ей не нужна, стал причиной того, что жизнь с ним оказалась для нее невозможна.

Рассвет в декабре был поздний. Люба еле дождалась, когда начнется рабочий день.

Она стояла на тропинке, ответвляющейся от той, что вела от рабочего флигеля к лесу. Саня не мог не увидеть ее в прозрачном зимнем лесу по дороге на работу и не мог не подойти. Или мог?

Он подошел. Стоял, смотрел на нее, молчал.

– Саня, – сказала Люба, – я не уеду с тобой.

Может, еще что-то надо было сказать, объяснить… Но она не могла.

Саня помолчал еще немного. Люба видела, что он не осмысливает сказанное ею, а просто не может говорить.

– По-другому и быть не могло, – произнес он наконец.

И тоже ничего больше ни говорить, ни объяснять не стал.

В суровом утреннем свете смотрела Люба, как уходит, удаляется, исчезает в полумраке леса единственное счастье ее жизни.

Глава 18

А разве это могло быть иначе?

Что он мог предложить женщине такого, что заставило бы ее бросить все, отказаться от всей прежней своей, налаженной жизни и решить, что теперь ее жизнь будет проходить с ним? Да не какой-то абстрактной женщине что он мог предложить, а вот этой, Любе, которая каким-то неожиданным и незаметным образом стала частью его самого, и очень важной частью, главной, может быть?

Ничего он ей предложить не мог. И как еще пришло ему в голову сказать: «Поедем со мной»?

Куда он ее звал? Самое простое – по какому адресу собирался везти ее из Берггартена? Где должна она была поставить чемоданы? Здесь, что ли, в съемной квартирке Алекса на четвертом этаже старого кельнского дома?

В квартиру эту Саня зашел вот именно для того, чтобы временно поставить чемодан и не тащиться с ним на вокзал за билетами. Он собирался купить билеты на сегодняшний же день, за тем и приехал в Кельн. Путь до Москвы из Кельна был не намного короче, чем из Фрайбурга, но отсюда ходил автобус, которым можно было добраться гораздо дешевле, чем поездом. О самолете и речи быть не могло – не великими деньгами обогатила Саню Германия.

«Вот именно, – зло подумал он о себе. – Нашелся бременский музыкант! Осел, больше никто».

Когда начались его немецкие странствия, то он вообще-то о бременских музыкантах позабыл. Больше вспоминался стишок, который бабушка читала ему в детстве, – о том, как веселый птицелов Дидель идет через Гарц, поросший лесом, вдоль по рейнским берегам, по Тюрингии дубовой, по Саксонии сосновой, по Вестфалии бузинной, по Баварии хмельной, – идет и насвистывает песни. Заканчивалось это стихотворение: «Марта, Марта, надо ль плакать, если Дидель ходит в поле, если Дидель свищет птицам и смеется невзначай?»

Когда был маленький, Саня никак не мог понять, отчего она плачет, эта Марта, ведь такой счастливый достался ей друг. А теперь он очень даже понимал это и понимал еще, что Марта не плакать должна, а надавать этому весельчаку-птицелову пощечин, да и послать его подальше. Иди куда глаза глядят, свисти, любуйся собой и природой! Только не рассчитывай, что женщина, в которую ты так нелепо влюбился, станет тебя сопровождать.

Он нарочно думал о себе как можно злее. Злость хоть немного перешибала боль, которая саднила в сердце. Не увидит он больше свою Жаннетту. Да и не его она совсем, эта Люблюха.

Квартирка, которую снимал Алекс, находилась в районе Ниппес. За то время, что пели в Кельне, Саня успел изучить город, и Ниппес вызывал у него наибольшую приязнь. Не потому, что район был простонародный, и не вопреки этому. Просто нравились его живость, и узкие улицы, и простые деревянные дома, и кнайпе, в которых вечерами стоял гул мужских голосов, и маленькие пекарни, куда каждое утро приходили хозяйки за свежими булочками к завтраку. Немецкая идилличность вызывала у него понимание; может, и правда кровь отзывалась.

Но сейчас он шел к метро на Эбертплатц и думал только о том, как непростительно, как самовлюбленно было все, что он делал до сих пор.

С чего он взял, что Москва просто так, сама собой, должна была распахнуть ему объятия? Что он сделал для Москвы, чтобы она хотела что-либо для него сделать? Только фыркнул возмущенно да уехал в Рославль, а потом и оттуда уехал, бросил свои хоры в Васильеве, и в Хлебниках, и в Клёнове, а теперь вот и из Германии уезжает, бросив все.

Оправданием себе он чувствовал лишь то, что из Германии он уезжал с совсем другим чувством, чем из Рославля, – с чувством новым, прежде неведомым. Хаотичность его передвижений по белу свету, которую он, самоуверенный осел, склонен был считать сложностью, неоднозначностью собственного внутреннего мира, сменилась теперь движением сильным, направленным, как выстрел.

В таком-то движении настоящая сложность и заключалась, и никогда бы он этого не понял, если бы не Люба.

«Что там с собакой этой? – подумал он. – Вдруг опять напала?»

Невольно лезли эти мысли в голову – не хотела Люблюха исчезать из его жизни, из круга его забот. Да только она одна и была ведь в этом кругу. Только она.

Саня вышел из метро у Кельнского собора, прямо под его сень; дымная громада медленно выплывала перед ним, когда он поднимался на улицу на эскалаторе.

Он вышел на площадь и сразу же оказался в центре рождественской ярмарки – она светилась, сверкала, сияла, играла всеми красками настоящего немецкого праздника. Саня только теперь вспомнил, что Алекс уверял: каждый, кто проезжает в рождественское время через Кельн, обязательно приходит сюда, на Соборную площадь, хотя бы в промежутке между поездами. А у кого этот промежуток подлиннее, те и к Рейну идут, а там уже другая ярмарка, прямо на пришвартованном корабле, который тоже сияет и сверкает, и кажется, что вот-вот уплывет он по реке прямо к скале Лорелеи, к золотым ее волосам…

Саня вспомнил, как коснулась его губ Любина резкая, косая челка, и вся красота Лорелеи испарилась из его сознания. Да что ж за наваждение такое? Даже в лицах стеклянных ангелов – их особенно много было среди ярмарочных игрушек – мерещится ее лицо!

– Вы не подскажете, где начинается криппенвег? – спросила старушка в белых буклях.

Саня знал немецкий язык с детства – дед неплохо на нем разговаривал и внука учил, – но что значит «криппенвег», понял не сразу.

– Я ищу романские церкви, – пояснила старушка. – Я приехала из Мюнхена, чтобы их посмотреть.

Тут он догадался, что посмотреть она хочет главную кельнскую праздничную достопримечательность – рождественские ясли, которые устраивают возле каждой из многочисленных здешних церквей, а «криппенвег» это и есть «путь по яслям». Он сам только что проходил мимо одной из церквей, и как раз романской, возле которой была сооружена такая модернистская композиция, которой позавидовал бы любой концептуалист; Саня еле догадался, что загадочные фигуры, окружающие золотую звезду – младенца Христа, – это короли-волхвы Мельхиор, Балтазар и Гаспар.

Он объяснил старушке, куда идти, она кивнула с приветливой благодарностью и тут же исчезла, будто по волшебству. Саня с удивлением посмотрел старушке вслед – фея это была, что ли? И сразу же некстати вспомнилось, как Люба шила костюм для феи в тот вечер, когда он стоял у нее под окном, потому что не мог больше ее не видеть…

О ней надо было забыть. Забыть! Он пошел к вокзалу, пробираясь в толпе, и, несмотря на толпу, все ускоряя шаг.

Той же ночью, глядя в окно автобуса, как исчезают в зимней мгле рейнские берега, Саня повторял это «забыть!» раз за разом, как заклинание. Только слабо оно ему помогало.

Глава 19

За время, прошедшее до Рождества, Люба возненавидела праздники. Еще совсем недавно этого и представить было невозможно, немецкие праздники приводили ее в детский какой-то восторг. Да они и были детские, настоящие, особенно Рождество – повсеместная сказка, которую воссоздавали здесь со всей тщательной бережностью, свойственной немцам.

Теперь же она воспринимала Рождество как тяжкую повинность, которую ей придется отбыть, раз уж так получилось.

Люба попросила Кристину приготовить еду к праздничному столу самостоятельно – не могла себя заставить этим заниматься – и не стала шить себе новое платье к празднику – на это уж совсем руки не поднимались.

Русские ребята уехали через неделю после Сани: все работы, на которые Бернхард подписал с ними договор, были выполнены.

Клаус отправился на праздник в Цюрих к какой-то даме, с которой познакомился на водах в Баден-Бадене.

Любе и Бернхарду предстояло встречать Рождество вдвоем в лесном доме.

Правда, Бернхард предлагал ей куда-нибудь поехать – например, в Париж, или в Рим, или в Скандинавию, – но совместная поездка вызывала у нее еще большее уныние, чем сидение за праздничным столом в Берггартене. И она была рада, что накануне Рождества у Бернхарда было много работы в клинике и он мало времени проводил дома.

Но к сочельнику он домой, конечно, приехал.

Стол был уже накрыт, и Люба вставляла свечи в шандалы, которыми со старинных времен украшена была гостиная.

Елка, стоящая посередине комнаты, благоухала хвоей. Хоть ставить живые елки считалось в Германии неэкологичным и потому неприличным, Бернхард полагал, что в их лесной местности нет большого греха в том, чтобы использовать для праздника какое-нибудь дерево, предназначенное к вычистке. Он тщательно следил за тем, чтобы новые деревья высаживались ежегодно, поэтому считал себя вправе ставить живую рождественскую елку.

Люба поправила на елке золоченую цепочку с такими же золочеными шишечками. Подойдя к окну, она увидела, как подъехала к дому Бернхардова машина.

Она стояла у окна неподвижно и смотрела, как он входит в дом. Надо было разбудить себя, как Спящую красавицу, и заставить жить.

Кто это недавно говорил ей про Спящую красавицу? Она вздрогнула, вспомнив.

– Я сильно задержался, Люба?

Бернхард зашел сначала к себе в комнату и только потом в гостиную. Он принял душ, переоделся в костюм, который они с Любой купили для него еще полгода назад, чтобы в нем он встретил Рождественский сочельник.

Ничего не изменилось в ней. Она по-прежнему знала, что уйти от него невозможно, потому что невозможно разрушить его жизнь. Но при мысли о том, что ей и дальше придется покупать с ним вместе костюмы и чашки, Любу охватывала такая тоска, что хоть волком вой.

– Я задержал тебя? – повторил Бернхард.

– Нет. – Она покачала головой. – Я не голодна.

– Ты хочешь сесть за стол позже?

– Нет, почему. Давай сядем сейчас.

Они сели. Люба положила Бернхарду в тарелку картофельный салат и шойфеле. Он налил ей и себе вина. Они выпили за праздник.

– Я сегодня специально остановился там, где от шоссе ведет тропинка к нам, – сказал Бернхард, разворачивая салфетку. – Там, где полицейские поймали собаку. Смотрел, нет ли еще каких-нибудь следов. Ведь могут и волки пройти по этой тропинке прямо к дому. Ты тогда сильно испугалась, Либхен.

– Да, – подтвердила она. – Очень сильно.

Все, что происходило в тот вечер, когда на нее напала собака, что она всеми силами гнала от себя, чтобы появились у нее силы жить, – все сделалось от этих его слов в ее памяти ясным, как будто даже не вчера произошло, а происходило прямо сейчас.

– Что с тобой, Люба? – спросил Бернхард.

«Ничего», – хотела она ответить. Но не смогла даже губ разомкнуть.

Санины глаза восстали перед нею, и обветренные его губы, и русые черточки прилипших ко лбу волос… Люба коротко вскрикнула внутри себя, едва удержавшись от того, чтобы крикнуть в голос.

Она была уверена, что ей это удалось.

– Люба, – сказал Бернхард, – скажи, что произошло с тобой такое, что ты разлюбила меня?

Он поставил на скатерть бокал с недопитым гутэделем и смотрел на нее внимательно и серьезно.

– Я полюбила другого, – ответила Люба.

Минуту назад она не сказала бы ему этого даже под пытками. Но под этим серьезным взглядом небольших его глаз – сказала.

– Я это понял. Примерно месяц тому назад. Да, когда ты заболела. Ты заболела по этой причине?

Люба кивнула.

– Когда я думал, чем русские отличаются от немцев, то пришел к выводу: русские понимают, что живут один раз. Мы здесь то ли не понимаем этого, то ли стараемся об этом не думать. Именно поэтому мы слишком буржуазны.

– К чему ты это говоришь? – тихо спросила она.

– Ты очень русская, Люба. Поэтому я удивлен, как ты ведешь себя сейчас. Ты предполагаешь, что твое чувство к тому человеку пройдет?

Она невольно улыбнулась. Очень уж обстоятельно он спросил – как о болезни, которая имеет некоторые признаки, позволяющие судить о ее течении и строить прогнозы.

– Нет. Не предполагаю, – ответила она. – Не пройдет.

Что он может на это сказать, Люба не представляла. Ей было страшно жалко его. Она рада была бы не говорить ему того, что сказала сейчас, но, к ее собственному удивлению, выяснилось, что она не может врать, отвечая на его прямые вопросы.

– В таком случае ты должна что-то предпринять, – сказал он.

– Я ничего не могу предпринять, Бернхард, – вздохнула Люба.

– Почему?

– Потому что не могу тебя оставить.

– Где? – не понял он.

– Везде. Я не смогу быть счастливой, оставив тебя одного. Это странно звучит, я понимаю, и…

– Это не звучит странно, – перебил ее Бернхард.

– …и раньше это не было для меня так. Но вот теперь… так стало.

– Это не звучит странно, – повторил Бернхард. – В порядочности нет ничего странного. Но, Люба, почему ты решила, что возможно жить во лжи?

– Ну почему во лжи… – начала было она.

– Если ты не надеешься, что твоя любовь к другому мужчине пройдет, то это означает, что со мной ты собираешься жить во лжи.

Он объяснил это обстоятельно, как объяснял ей все, чего она не понимала.

– Бернхард, дело в том, что я вдруг узнала про себя, что не могу доставить тебе боль, – невольно подстраиваясь под его обстоятельность, объяснила она в ответ.

– Но кто тебе сказал, что ложь лучше, чем боль? Боль проходит, а ложь длится и длится, пока не заканчивается правдой. И это может быть трагический конец.

Люба не знала, что на это сказать.

– Почему ты не спросишь, кто он? – помолчав, спросила она.

– Я думаю, это тот молодой человек из бригады рабочих, который уехал внезапно.

– У нас с ним ничего не было, – быстро сказала Люба. – Ну… Я с ним не спала.

– Это не имеет значения. Мне была бы неприятна твоя физическая близость с другим мужчиной, но в общем-то дело не в ней. – Он встал из-за стола, подошел к елке, тронул золоченую цепь. Сказочные шишечки звякнули тихо и жалобно. – Люба, я думаю, будет правильно, если я уеду на рождственские каникулы, – сказал он, не оборачиваясь.

– Куда? – опустив голову, спросила она.

– Предположим, к другу во Францию. Он давно приглашает меня посетить его замок. Я уеду завтра и вернусь через три дня.

– Спасибо, Бернхард, – сказала Люба.

Лицо ее пылало от стыда, и боль, которую она чувствовала, была очень сильна.

Но он оказался прав: эта боль была лучше, чем ложь.

Глава 20

Только когда такси остановилось на углу Малой Бронной и Спиридоньевского, Люба поняла, отчего таким странным кажется ей родной город.

Она не была здесь два года. И с удивлением обнаружила, что не только она переменилась за это время очень сильно, но не менее сильно переменилась Москва.

Размашистость в ней появилась, какая-то новая живость во всем. Кондитерская вот открылась прямо напротив Любиного подъезда, и не сильно-то хуже выглядела эта кондитерская, чем во Фрайбурге.

Впрочем, Люба не была сейчас склонна ни о кондитерских размышлять, ни о переменчивом облике родины.

Она хотела найти Саню и приехала в Москву только для этого. Если бы выяснилось, что искать его следует на острове Мадагаскар или в Антарктиде, то она отправилась бы туда.

Но пока насчет Сани не выяснилось ничего. Кельнский телефон Алекса Мартемьянова, указанный в договоре, был отключен, видимо, за неуплату. Значит, надо было искать других людей, которые могли знать, где Саня.

Единственным таким человеком была Сашка Иваровская. Все-таки она училась с ним в консерватории, и она привезла его тогда в Кофельцы, и с ней у него был роман, и, может, роман этот продолжается до сих пор.

Мысль об их романе была для Любы одновременно неприятна и несущественна.

Хорошо, что хоть мамы не было дома: она наконец-то выбралась в санаторий. Это стало следствием ее знакомства с Германией: кажется, она убедилась, что забота о себе или хотя бы о собственном здоровье – это не блажь, как она всю жизнь считала. Могла бы, конечно, и раньше догадаться. Хоть с Ангелины Константиновны пример взять – та в свои восемьдесят лет регулярно посещала Карловы Вары, как привыкла с молодости.

Но и об этом Люба подумала лишь мельком. А в квартиру свою она зашла только для того, чтобы поставить чемодан.

Она никого не предупредила о своем приезде – точнее, о своем возвращении, – поэтому не знала даже, в Москве ли Сашка. Может, на гастроли укатила; ее певческая карьера складывалась, насколько Люба знала, успешно.

Так оно и вышло: Сашки дома не оказалось. Дверь Любе открыла Кира.

– Ничего себе! – воскликнула она. – Ты когда приехала?

– Только что, – нетерпеливо ответила Люба.

Впрочем, Киркин вид подействовал на нее умиротворяюще. Волосы у нее все так же торчали во все стороны, как перья у взъерошенной курицы, и каждое слово она по-прежнему не произносила, а чеканила.

Было в этом что-то до того родное, что у Любы даже сердце сжалось.

– А Сашка где? – спросила она, проходя в прихожую.

– В Кофельцах.

– Одна?

– Не знаю, – удивленно ответила Кира. – Она мне что, докладывает? Ты бы лучше спросила, как это она в Кофельцы зимой поехала. А у нас там печку сложили! Посередине дома, на две половины, дверцы и к нам, и к вам.

Кира сказала «к нам и к вам» как само собой разумеющееся, хотя дача принадлежала только Тенета и Иваровским; Люба с мамой не имели к владению никакого отношения. Но Люба жила на этой даче всю жизнь, и Кира не задумываясь сказала то, что есть.

«А она всегда так и говорила, – подумала Люба. – Почему я раньше не замечала?»

Но надо было не размышлять на отвлеченные темы, а добраться до Сашки, и поскорее. После всего, что произошло в последний месяц, любое промедление казалось Любе никчемным.

Сильно уплотнилось ее время и от плотности событий совсем с другой скоростью пошло.

– Кир, а ты что здесь делаешь? – все-таки спросила она.

– Диплом пишу. У меня диплом по лингвистике, а в ней большой элемент математики, а у Сашкиного папы по математике такие книги есть, что и в Ленинке не найдешь. Никогда не думала, что опять математикой придется заняться, – вздохнула Кира. – У нас же все гуманитарии, я всегда на Федьку с ужасом смотрела: как он, бедный, всю жизнь с этими интегралами мучается?

«И по Федору Ильичу ведь я страдала! – вспомнила Люба. – И что люблю его, думала. Как все это могло со мной быть?»

Она словно заново знакомилась с собой прежней и прежнюю себя не узнавала. Какими мелкими, ничтожными были ее чувства! Зависть, влюбленность… Зависть вообще гроша медного не стоила – когда любовь заполнила ее душу, никакой зависти не осталось и помину. Ей просто перестало хватать в ее душе места.

А влюбленность… Люба вспомнила, как в шестом классе гуляли по партам вопросники, на которые все девчонки старательно отвечали. Любимый вопрос был: «Как отличить влюбленность от любви?» Все писали длинные объяснения, которые выглядели чересчур сложно и сомнительно.

Теперь Люба не понимала, что в этом вообще сложного. Любовь оказалась так убедительна, что перепутать ее невозможно было ни с чем.

– А Царь в Гарварде уже, знаешь? – сказала Кира.

– Не-а, – покачала головой Люба. – Нравится ему?

– По-моему, да. Мы с ним через Интернет переписываемся. Это, знаешь, такая интересная штука! Ты в компьютер пишешь, а он в ту же секунду в своем компьютере все читает. Мне этого не понять! – засмеялась она. – Я, честно говоря, даже про электрический ток не понимаю, как он по проводам может течь.

«Почему я ей завидовала? – думала Люба, глядя в сверкающие интересом ко всему и вся Кирины глаза. – Во всех смертных грехах подозревала – и презирает-то она меня, и сверху вниз смотрит. И она, и Сашка… Что ж я за дура была беспросветная?!»

С этим еще следовало разобраться, и не так-то просто было разобраться с тем, что осталось в Любином прошлом.

– Сашка скоро приедет, – сказала Кира. – Хочешь, прямо здесь ее жди. Я буду математику конспектировать.

«А ты пока квартиру убери», – подумала бы та, прежняя Люба.

Но Любе нынешней противно было даже вспоминать о том, что она могла подобным образом о Кире думать.

«Все-таки с образцовостью моей выходит перебор, – усмехнулась она про себя. – Хоть в пионеры заново вступай. Или их уже не бывает?»

Кирка отправилась в кабинет, а Люба в кухню. На отсутствие воли она никогда не жаловалась, но сейчас не знала, как выдержать ожидание.

Она села за стол, привычно провела пальцем по его поверхности слева – там, где Сашка вырезала несколько нот на нотном стане, когда начала учиться музыке. Это была какая-то мелодия, но Люба так и не запомнила какая.

Она положила голову на руки, замерла. Скрипнула дверь – в кухню вошла Кира.

– Люб, – сказала она, – ты какая-то не такая. Ты с мужем поссорилась, да?

– Нет, Кир. – Люба покачала головой. – Я от него ушла.

– Да ты что! – ахнула Кирка. И тут же догадалась: – Менталитеты не совпали?

– Не совпали, – кивнула Люба. – У него гораздо лучше оказался менталитет. Серьезнее.

– Ну, это известно, – хмыкнула Кира. – Например, Мандельштам писал в виде совета соотечественникам: «Есть между нами похвала без лести, и дружба есть в упор, без фарисейства. Поучимся ж серьезности и чести на Западе, у чуждого семейства».

– Это да, – сказала Люба. – Серьезности и чести у них хватает.

– Ты, наверное, в кого-нибудь влюбилась, – с авторитетным видом заключила Кира. – Я сразу заметила.

Люба не выдержала и прыснула. У Кирки никогда в жизни не было ни единого ухажера. Сама она, может, и влюблялась, но чувства свои выказывать опасалась – наверное, боялась, что объект любви ее просто засмеет. И пожалуйста, сразу заметила, оказывается!

В прихожей раздался звонок.

– Ну вот, Сашка приехала, – сказала Кира. – Ключ, как всегда, забыла. Интересно, что бы она делала, если бы я домой уже ушла?

– Зашла бы к тебе за ключом, – разъяснила Люба. – Сиди, я открою.

Она прошла в прихожую, повернула кругляшок замка. Это был очень старый и очень надежный английский замок; они с Сашкой, когда болели, не ходили в детсад и оставались одни дома, не раз пытались его раскурочить, но им это так и не удалось.

Вся эта квартира была наполнена воспоминаниями, и только теперь она понимала, как бережно держат они ее сердце.

Люба открыла дверь.

Она хотела сразу же, с порога, спросить у Сашки, где ей искать Саню. Она уже открыла рот, чтобы об этом спросить, – и замерла с открытым ртом, как дурочка из переулочка.

Саня стоял перед ней и смотрел на нее как на призрак. Да, на нее он смотрел именно так, но сам он был так реален, так осязаем, что Люба сразу же протянула руку и коснулась его лба.

На улице шел снег, и мокрые волосы перечерчивали его лоб русыми дорожками. Люба провела по ним пальцем. Саня поднял руку и Любину руку прижал к своему лбу, как будто хотел, чтобы она определила, есть ли у него температура.

– Жаннетта, – сказал он.

Она никогда не воспринимала это имя как свое – оно казалось ей вымышленным и никчемным. Только когда мама его произносила, оно становилось для Любы родным.

И вот теперь – когда произнес его Саня.

– У тебя еще царапины со щеки не сошли, – сказал он, вглядываясь в ее лицо. Люба хотела убрать руку с его лба, но он не дал. – Не нападала больше собака?

– Ее поймали, – сказала Люба. – Она из Франции прибежала. Заблудилась и испугалась. Ты правильно догадался. А почему ты тогда возле дома был? – вспомнила она.

– Под окном стоял. На тебя смотрел, – ответил он.

– Люб, ты с кем разговариваешь? – В прихожую вышла Кира. – Ой, Сань, привет! Ты чего на пороге стоишь?

Она нисколько не удивилась его появлению. И конечно, ей даже в голову не пришло, что Люба влюбилась именно в него, очень уж сложным должен был бы быть ход ее мысли для такой догадки.

В ответ на Кирины слова Саня перешагнул порог и обнял Любу. Она замерла, уткнувшись носом в молнию его куртки. Он расстегнул молнию, и Люба уткнулась носом ему в свитер. Он сделал еще какое-то движение – она догадалась, что он хочет совсем раздеться, чтобы она уткнулась носом ему в голую грудь. Она засмеялась от своей догадки, и он засмеялся тоже – значит, догадалась она правильно.

– Вы чего? – удивленно сказала Кира. И тут же ахнула: – Так вы… Ой!

Когда она бочком обходила Саню и Любу, обнимающихся у порога, вид у нее был совсем оторопелый; Люба заметила это краем глаза. И больше уже она не замечала ничего постороннего.

Закрылась входная дверь, повернулся в замке ключ. Видно, Кира не рассчитывала на то, что они сами догадаются запереться. И правильно, что не рассчитывала, – они забыли обо всем.

– Я не знала, где тебя искать, – заглядывая снизу Сане в лицо, сказала Люба. – Думала, Сашка знает.

– Сашка знает, – подтвердил он. – Я сюда каждый день прихожу.

– Ты ее любишь? – спросила Люба.

Вопрос был глупый, вдобавок прозвучал жалобно. Саня от этого улыбнулся.

– Я тебя люблю, – сказал он. – Откуда ты здесь взялась?

– К тебе приехала.

Они разговаривали как дети в песочнице, ей-богу. Самим было смешно. Они и засмеялись – то ли над этим своим детским разговором, то ли просто от счастья. Люба, во всяком случае, смеялась просто от счастья – точно.

Саня расстегнул пуговку у нее на блузке.

– Можно, я тебя ни о чем сейчас спрашивать не буду? – чуть слышно сказал он.

Люба расстегнула вторую пуговку сама – ей показалось, что этого ответа достаточно.

Она не знала, хочет ли его. То, что она чувствовала к нему, было настолько больше, чем телесное желание, что ей трудно было разобраться, телесное-то есть вообще или нет.

Но Саня хотел ее сильно – когда пуговки все расстегнулись, и он сбросил куртку на пол, и рывком снял свитер, и прижал Любу наконец к себе, к голой своей груди, сомневаться в этом было невозможно.

Они не знали, не придут ли сюда с минуты на минуту хозяева, и вполне мог кто-нибудь прийти, и, конечно, лучше было им подняться двумя этажами выше, в Любину квартиру. Но оба они не могли делать как лучше, потому что, уже стоя обнявшись, все равно рвались друг к другу так, что им жаль было потерять хотя бы минуту.

Да уже и не друг к другу они рвались, а просто друг в друга. Люба прислонилась спиной к вешалке, Саня обнимал ее, искал ее тело своим, и нашел, и оба они почувствовали, что соединение между ними стало абсолютным и что все равно никуда им не деться от неутоленности, потому что то, что они чувствуют друг к другу, – неутоляемо.

Глава 21

– … не имел права тебе это предлагать, и ты все правильно мне ответила.

Люба слушала не слова его, а голос – глубокий баритон.

«Все-таки я в музыке немножко, а понимаю», – думала она при этом.

Она не вслушивалась в то, что говорил Саня, потому что говорил он, по ее понятию, глупости.

– Ты не хотел, чтобы я уехала с тобой? – все-таки уточнила она, приоткрыв глаза.

– Хотел. Но не должен был, потому что…

– Саня, хватит!

Она быстро перевернулась и уселась ему на живот. Они лежали на ковре в кабинете рядом с пианино. Сюда они все-таки из прихожей перебрались. Не сразу, правда.

– Хватит! – повторила Люба. – Я без тебя не могу. Не хочу. Нет, не могу, – секунду подумав, уточнила она. – Если я без тебя, это ложь. А то, о чем ты думаешь и мне пытаешься сказать, это просто глупость какая-то.

– Это не глупость. – Он устроил Любу у себя на животе поудобнее. Ей, правда, всяко удобно было у него на животе. – Я жил легкомысленно и безответственно.

– Слушай, – поморщилась она, – мне уже про себя сегодня показалось, что пора в пионеры вступать. Еще тебя не хватало в этой организации!

– Ее уже нет.

– И черт с ней.

– Ну хорошо – я болтался, как дерьмо в проруби, если так тебе больше нравится.

– Живи, как тебе надо, – сказала Люба. – Плохо у тебя все равно не получится.

Он засмеялся, обнял ее, и все, что происходило сначала в прихожей, а потом здесь, на ковре, повторилось снова. То есть не повторилось, а заново произошло – любовь сплела их вместе так, что руки, ноги, стоны не расплести было человеческой силе.

Потом лежали рядом и смотрели снизу на мир, в который едва вернулись из своего страстного мира.

– Мы с Сашкой под этим пианино играли, – сказала Люба. – Как будто мы едем в машине, и вдруг как будто снег пошел, и дорогу завалило. И мы не знаем, куда ехать, и на все педали нажимаем, и на все клавиши. Ты чего улыбаешься? – заметила она.

– Я однажды так и ехал – снег все завалил, и я не знал, на какие педали нажимать.

– И что? – с интересом спросила Люба.

– Ничего. Разобрался.

– В общем, можешь за свою жизнь не переживать, – заключила она. – Все в ней правильно.

– Как это ты так быстро в моей жизни разобралась?

– А я не разобралась еще. Все впереди, если ты не против.

– Я же тебе сказал: не против.

– Когда ты такое сказал? – удивилась Люба.

– В Германии.

Она промолчала.

– Ты жалеешь? – спросил Саня.

Она поняла, о чем его вопрос.

– Бернхарда – жалею, – сказала Люба. – А что ушла – нет.

– Я ведь правда ничего не могу тебе предложить. Руководитель хора при Дворце пионеров на Воробьевых горах, пока ничего больше не просматривается.

– Сань, если ты из-за денег переживаешь, то это мне до фонаря. – Люба нарочно произнесла это резко и даже грубо. Ей не казалось, что в этом вопросе надо разводить антимонии. – Я хоть в Париже проживу, хоть в Москве в перестройку, хоть в джунглях. Везде людям надо одежду шить. Я вообще…

Она запнулась.

– Что – ты вообще? – спросил он.

– Вообще о другом думаю. Я ведь… Ну, слишком долго, наверное, завистью питалась. И другой пищи не искала. И теперь у меня такое ощущение, что я скелет, и ты со мной долго не пробудешь.

Саня расхохотался так, что Любе показалось, даже струны в пианино загудели.

– Люблюха! – сказал он, когда наконец успокоился. – Не знаю, кем ты себя там считаешь в духовном смысле, но с виду ты на скелет не похожа. Не стал бы я, поверь, со скелетом проделывать то, что мы с тобой уже два часа тут проделываем. Хватит фантазировать. Давай я тебе лучше поиграю. Я, знаешь, смотрел, как ты песенку ту у ручья слушала, и очень мне хотелось тебе поиграть.

– Давай! – кивнула Люба.

Саня сел на круглую табуретку, а она устроилась на полу возле фортепианного бока. Оба они забыли, что одежда их разбросана по ковру и что со стороны они поэтому являют собою то еще зрелище: голый мужчина за пианино и голая женщина у его ног.

Но ни музыке не было дела до таких мелочей, ни им обоим.

Саня поднял крышку, посмотрел на клавиши. Что он там видел? Люба не знала.

Но то, что она чувствовала в нем, было важнее и точнее не знаемых ею нот. Это чувство привело ее к нему, и переменило ее саму совершенно, и мир переменило для нее.

Оно одушевляло звуки, возникающие под Саниными пальцами, и звездные потоки, текущие по небу, и поцелуи, горящие на губах, и усталость, охватывающую тело, когда оно насыщено любовью… Мир, огромный мир, существовал благодаря этому чувству, и впервые в жизни Люба была в этом мире своя.

Content

Анна Берсенева
Уроки зависти

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21