Сакариас Топелиус

Звездоглазка

А случилось это некогда в Сочельник.

Лежало однажды в снежном сугробе малое дитя.

Как оно попало туда?.. Да его просто потеряли.

Старый лопарь ехал в своей пулке, запряженной оленем, в пустынных безлюдных горах, а следом за ним в другой пулке с оленем поспешала его жена. Сверкал снег, искрилось, переливаясь всеми цветами радуги, Северное сияние, на небе светили ясные звезды. Женщина держала в объятиях младенца, укутанного в толстую полость из оленьей шкуры.

Лопарь находил их поездку прекрасной, и все время оглядывался, не отстает ли от него жена. Она ехала одна в своих маленьких лапландских санях-пулке, ведь олень не может везти более одного ездока.

Только они поднялись на самую высокую вершину гор и собирались спуститься вниз с перевала, как повстречали волков, огромную стаю, их было сорок или пятьдесят, как это часто случается в Лапландии. Волки, которым не удалось полакомиться олениной, выли от голода и тотчас помчались следом за лопарем и его женой. Почуяв волков, олени обратились в бегство. С головокружительной быстротой ринулись они вниз с горы, да так, что сани непрестанно кренились, бесконечно объезжая сугробы. Однако лопарь с лопаркой были привычны к такой езде, они крепко держались за сани, правда, ни видеть, ни слышать ничего не могли.

В этой суматохе и случилось так, что лопарка выронила ребенка в снег. Но даже отчаянные ее крики не могли остановить бег оленя. Олень чуял, что волки следуют за ними по пятам. Он прядал ушами и мчался еще быстрее. Его кости трещали так, словно кто-то щелкал орехи.

Вскоре олени и пулки были уже далеко впереди.

Маленькое дитя лежало в сугробе в своей оленьей полости и разглядывало звезды. Миг — и волки уже там, а ребенок не в силах шевельнуть ни ручкой, ни ножкой, он лишь глядел на волков. Младенец не плакал, не шевелился, он только глядел…

Но невинные глазки малютки обладают диковинной силой. Голодные хищники остановили свой бег и не посмели тронуть дитя. Некоторое время они молча постояли, глядя на него. Потом быстро умчались прочь по оленьим следам — продолжить охоту.

Младенец одиноко лежал зимней ночью в снегу на огромной безлюдной дикой вересковой пустоши. Он смотрел на звезды, а звезды смотрели на дитя, и между ними возникла дружба. Казалось, звезды — эти непомерно огромные бесчисленные и прекрасные отдаленные солнца, что зажигаются в ночном небе, сжалились над беззащитным земным дитятей, лежавшим на заснеженной земле, и пока они смотрели на него, а он смотрел на них, звездный свет задержался в глазах ребенка.

Однако же младенец все равно замерз бы насмерть, если бы Господь не распорядился так, что той же дорогой по дикой безлюдной вересковой пустоши ехал еще один путник.

То был финский новосел из прихода Энаре, который вез из норвежского города Вадсё соль и муку на Рождество. Он нашел ребенка, поднял его и положил в сани.

Новосел вернулся домой в свою усадьбу под утро в Сочельник, когда колокола в церкви прихода Энаре начали звонить к заутрене. Он внес ребенка в теплую горницу и протянул его жене.

— Вот тебе рождественский подарок, Лису, — сказал он, стряхивая иней со своих каштановых волос.

И рассказал, как нашел ребенка.

Жена новосела взяла ребенка, вытащила его из оленьей полости и напоила теплым молоком.

— Бог послал тебя нам, бедное ты дитятко, — молвила она. — Как же ты чудно смотришь на меня! Коли нет у тебя ни отца ни матери, Симон Сорса будет тебе отцом, я буду тебе матерью, а ты будешь — наше дитя. Малыши Симму, Пальте и Матте будут рады сестренке, ведь я вижу, что ты — девочка. Надеюсь, ты — крещеная?

— Кто его знает, полагаться на это нельзя, — заметил новосел Симон Сорса. — Добираться в церковь и к пастору лопарям далеко, поэтому они ждут, когда ребятишек наберется целая куча, и тогда везут их сами к пастору. А когда он окрестит их, говорят «Аминь»! Раз нынче в церкви Рождественская заутреня, девочку лучше всего сейчас же отнести туда да и окрестить.

Жена сочла совет Симона добрым, и найденку тут же окрестили и нарекли в честь названой матери — Элисабет. Пастор немало подивился тому, что, когда он благословлял девочку, глазки ее сияли, словно звездочки. И поэтому он шутя молвил:

— Наречь бы тебя Звездоглазкой, а не Элисабет!

Жена новосела сочла, что речь пастора — не речь христианина. Но Симон Сорса заметил то же самое, что и пастор, и согласился:

— Звездоглазка — было бы имя ничуть не хуже, чем Элисабет.

— Еще чего! — рассердилась жена. — Нечего называть девочку колдовским именем, ведь она — лопарка, а лопари и так колдовать умеют. Глянь-ка, у Симму и Пальте, да и у Матте одинаковые красивые серые глаза; они ничуть не хуже ее карих, и уж коли хочешь дать ей прозвище, зови ее Кошкоглазкой. Это все одно.

Новосел не хотел огорчать жену и прикинул, будто забыл другое имя девочки, но слова пастора невольно получили огласку, и соседи стали с того дня называть найденку Симона Сорсы — Звездоглазкой.

Девочка подрастала вместе с тремя назваными братьями и стала тоненькой и хрупкой, а все трое мальчишек — сильными и крепкими. Почти как у всех маленьких лапландцев, волосы у нее были черными, глаза — карими, а нрав — спокойный, мирный и тихий. Хотя лопарята порой бывают такими же пылкими и своенравными, как негритята, все четверо детей отлично уживались меж собой. Правда, мальчишки иной раз в шутку таскали друг друга за волосы.

Новосел и его жена любили их всех одинаково, в семье царили мир да лад, и ни родной отец ни мать девочки никогда не разыскивали Звездоглазку. Да и лопарь с лопаркой, верно, ничего иного и подумать не могли, кроме того, что волки съели их малютку…

Звездоглазке было не более трех лет от роду, когда названая мать начала замечать за девочкой нечто ей непонятное. У нее в глазах была такая сила, которой никто противостоять не мог.

Звездоглазка никогда никому не перечила, она не защищалась, когда мальчишки дразнили ее: она только смотрела на них, и братья тут же делали все, чего хотела она. Черная кошка со сверкающими искристыми зрачками не смела на нее глаз поднять. Стоило Звездоглазке взглянуть на бурого лохматого Кетту, дворового пса, как он тут же переставал лаять и ворчать. Названая мать внушила себе, будто видела, как глаза девочки мерцали в темноте. А однажды, когда бушевал снежный буран и Звездоглазка, крадучись, тайком выбралась на крыльцо, могло почти наверняка показаться, будто она укротила буран. Ведь буквально через несколько минут установилась тихая ясная погода.

Жена новосела как ни любила девочку, такое ей было не по душе. Ей не раз приходилось слышать, что лопари — мастера колдовать, и теперь она в это поверила.

— Не смей глазеть не меня, — порой нетерпеливо говорила она малютке. — Сдается, ты думаешь, будто видишь меня насквозь!

Звездоглазка огорчалась и опускала глазки, понимая лишь, что опечалила добрую свою матушку. Тогда названая мать любовно гладила ее по щеке и говорила:

— Не плачь, милая Элисабет, ведь ты не виновата, что ты — лопарское дитя!

Однажды жена новосела сидела за прялкой и думала о муже, который снова куда-то уехал. И вдруг вспомнила, что лошадь его потеряла подкову с левой задней ноги. Звездоглазка сидела в углу верхом на лавке, словно на деревянной лошадке, делая вид, будто скачет верхом. Внезапно она сказала оседланной ею лавке:

— Матушка думает, что ты потеряла подкову на левой задней ноге.

Жена новосела прекратила прясть и удивленно спросила:

— А ты откуда знаешь?

— Элисабет видела это, — ответила о себе самой Звездоглазка.

Названой матери стало не по себе, и она сделала вид, что ничего не заметила, но решила построже приглядывать за девочкой.

Спустя несколько дней у них в горнице заночевал какой-то чужак, а утром хватились: пропал золотой перстень, что лежал на столе. В краже заподозрили чужого парня, обыскали его одежду, но перстень так и не нашли. В этот миг проснулась Звездоглазка, глянула удивленно на чужака да и говорит:

— А перстень у него во рту!

Перстень и в самом деле оказался там, парня же выгнали вон.

Прошло некоторое время. Пальте захворал корью, и в дом пришел пастор — поглядеть, что с мальчиком, ведь пастор был сведущ и в лекарском искусстве. А у названой матери хранились тогда в кладовке два свежих лосося, и она подумала:

«Как быть? Дать тебе, пастор, маленького лосося или большого? Сдается, с тебя и маленького с лихвой хватит!»

Звездоглазка сидела в углу. На коленях у нее лежала щетка, и она будто бы изображала хворого мальчика. Затем появился и веник, и он будто бы изображал пастора. А Звездоглазка вдруг возьми да и спроси его:

— Дать тебе маленького лосося или большого? Сдается, с тебя и маленького с лихвой хватит!

Названая мать, услыхав эти слова, испугалась, но и разозлилась тоже. Когда пастор ушел, она сказала Звездоглазке:

— Вижу, тебе никогда не избавиться от колдовства, лопарка ты этакая! Поэтому не смей больше глазеть на меня, ведьмины твои глаза! Будешь жить в погребе под полом и только раз в день подниматься наверх — поесть, но глаза твои будут повязаны тогда толстым платком. Незачем тебе видеть людей насквозь, пока от своего поганого колдовства не избавишься.

Не очень-то красиво обошлась жена новосела с несчастной малюткой, что никому никогда худа не сделала. Но Элисабет была суеверна, как и многие другие; она твердо и нерушимо верила, что все лопари — колдуны. Поэтому она заперла Звездоглазку в темном погребе, однако же дала ей и съестное, и одежку, и постель, чтобы дитя не голодало и не холодало. У Звездоглазки было все необходимое, кроме свободы, любви, общения с людьми и дневного света.

Новосел уехал из дома, а Звездоглазка сидела в погребе. Не очень-то это весело, но не так уж и скучно. Девочка была там не одна, а с целой компанией: старая толстая палка, с которой она играла, разбитый кувшин, деревянный чурбан да стеклянный сосуд без горлышка. Палка изображала мать, кувшин отца, чурбан — ткацкий челнок, стеклянный сосуд трех названых братьев. И все они, кроме палки, жили в пустой бочке. Все в бочке занимались своим делом, Звездоглазка пела им, а мыши и крысы слушали ее песни.

У Лису, жены новосела, была соседка по имени Мурра. Как-то за день до Рождества обе женщины сидели в горнице и толковали про колдовские фокусы лопарей. Хозяйка дома вязала шерстяные рукавички. Симму играл с медными монетками, Пальте толок осколки кирпича, а Матте обвязал веревочкой кошкины лапки. И тут вдруг они услыхали, как в погребе, укачивая ткацкий челнок, поет Звездоглазка.

Матушка перебирает,

Разговаривая, спицы.

Симму на полу играет —

Любит с медью он возиться.

Матте вяжет кошке лапки

И толчет кирпичик Пальте…

Солнце светит из-под лавки

И светлым-светло в подвале!

— О чем поет внизу эта маленькая лопарка? — спросила Мурра.

— Она поет колыбельную своим игрушкам, что живут в бочке, — отвечала Лису.

— Но ведь она видит сквозь пол все, что делается в горнице, — возмутилась Мурра. — Она видит, как в темном погребе светит месяц!

— По правде говоря, не верю я, что это так. Однако, сдается, девчонка — маленькая колдунья!

— От колдовства есть средство, — посоветовала злая Мурра. — Повяжи девчонке ее звездистые глаза семью шерстяными платками да положи семь циновок на творило погреба, тогда она точно ничего не увидит!

— Попытаюсь, — ответила Лису.

Она тут же спустилась в погреб, повязала семью шерстяными платками маленькие глазки-звездочки, а потом положила семь циновок на творило погреба. Но через некоторое время стемнело, на небе засветились звезды, а Северное сияние двумя большими бледно-алыми дугами поднялось на вечернем небе.

И тогда послышалась новая песенка, которую запела Звездоглазка:

Расстилает небосвод

Звезды вечерами,

И сияние встает

Прямо над горами:

Словно радуга, вдали

В небе хороводит…

Видят звездочки мои:

Рождество приходит!

— Нет, вы только послушайте, — снова возмутилась Мурра, — теперь она видит Северное сияние и звезды! Страшнее троллева отродья, чем Звездоглазка, я в жизни не видала.

— Да нет, быть такого не может, — молвила жена новосела. — Спущусь-ка я в погреб!

Откинув творило под семью циновками, она спустилась вниз, где нашла Звездоглазку, повязанную семью шерстяными платками, и спросила ее:

— Видишь ты звезды?

— Да, вижу, их так много-премного, — ответила Звездоглазка. — Они такие ясные и светлые. Матушка! Вот-вот наступит Рождество!

Названая мать снова поднялась наверх и поведала обо всем Мурре.

А Мурра сказала:

— Никакого другого средства больше нет, только одно осталось: в подполе надо вырыть яму в семь альнов глубиной, положить в ту яму троллево отродье да засыпать яму песком. Только это и поможет!

— Нет, — отказалась Лису, — этого я никогда не сделаю. Жаль мне дитя, да и боюсь, муженек мой больно опечалится, когда узнает, что сталось со Звездоглазкой.

— Тогда отдай девочку мне, — предложила Мурра, — я отвезу ее обратно в горы Лапландии.

— Только коли не причинишь ей зла! — предупредила жена новосела.

— Какое зло могу я ей причинить? Я просто отвезу ее туда, откуда она родом.

Получив девочку, Мурра завернула ее в старую оленью доху и отвезла в горы. Положила она там Звездоглазку в снежный сугроб, да и ушла со словами:

— Я сделала то, что обещала! Раз она из снежного сугроба явилась, дорога ей только одна — обратно в сугроб.

Звездоглазка, завернутая в оленью доху, лежала в сугробе и глядела вверх на звезды. Снова, как и три года назад, наступила Рождественская ночь, и многие сотни тысяч прекрасных небесных солнц, таких ясных, непомерно великих и отдаленных, одержимые жалостью, смотрели вниз на невинное дитя. Они светили в ее глазках, они заглядывали в ее детское сердечко и не находили там ничего, кроме доброты и любви к Богу. И глазки ребенка обрели тогда еще более диковинный блеск. Они могли видеть еще дальше, дальше звезд… Зоркий взгляд Звездоглазки проник до самого невидимого трона Господня, где ангелы поднимаются ввысь и спускаются долу с посланиями к великим неисчислимым мирам в бесконечном творении Божьем. А ночь стояла ясная и тихая, преисполненная безмолвного обожания. И одно лишь Северное сияние искрилось на небе. Вместе со своей радугой высилось оно над головкой Звездоглазки.

Ранним рождественским утром, когда ребятишки еще спали в горнице, домой из поездки воротился новосел. Стряхнув иней со своих каштановых волос, он обнял жену и спросил о детях. Жена рассказала, что Пальте хворал корью, но уже здоров, Симму же и Матте пухленькие, словно пшеничные булочки.

— А как поживает Звездоглазка? — спросил Симон Сорса.

— Хорошо, — ответила Лису, она боялась мужа, да и совесть ее замучила.

— Надо хорошенько заботиться о Звездоглазке, — продолжал новосел, — нынче ночью, когда я спал в санях, мне привиделся сон, будто звезда упала на полость моих саней и молвила: «Возьми меня, заботься обо мне хорошенько, ведь я — благословение твоего дома!» Но когда я протянул руку, чтобы взять звезду, глядь, а она уже исчезла! Я проснулся и подумал о том, как Божье благословение сопутствовало нам во всем, что бы мы ни предпринимали все эти три года с тех пор, как взяли к себе чужое дитя. Прежде нам ни в чем удачи не было. Мы были нищие и хворые, поле наше сгубил мороз, медведь задрал наших коров, волк отнял наших овец. А нынче мы благоденствуем! А все оттого, что мы благословенны! Бог милостив к милосердным, а ангелы его особо пекутся о невинных детях.

Когда Лису услыхала эти слова, у нее снова защемило сердце, но она не посмела вымолвить ни слова.

Когда наконец мальчики проснулись, отец обнял их, радуясь, что они такие здоровенькие и сильные. Покачав их некоторое время на колене, он снова спросил:

— Где же Звездоглазка?

Тогда Симму ответил:

— Матушка заперла ее в погребе.

А Пальте сказал:

— Матушка повязала ей глазки семью шерстяными платками и положила семь циновок на творило погреба.

Матте же добавил:

— Матушка отдала ее Мурре, а Мурра увезла ее в горы.

Услыхав слова сыновей, Симон Сорса побагровел от гнева, однако жена его побелела как полотно и смогла лишь вымолвить:

— Она ведь лопарка, а все лопари — мастера колдовать!

Новосел, не ответив ни слова, несмотря на усталость, тут же отправился на конюшню и снова запряг лошадь в сани. Сперва он подъехал к лачуге Мурры, потащил ее за собой, толкнул в сани и заставил показать то место, где она оставила ребенка. Они туда и отправились, поднялись в горы, вылезли из саней и пошли на лыжах по окутанным снегом ущельям. Когда они подошли к сугробу, где Мурра оставила ребенка, там виднелась еще маленькая-премаленькая вмятинка, а чуть подальше в снегу — следы лыж. Но Звездоглазку они так и не нашли, она исчезла. Они долго искали ее, однако же, не найдя, в конце концов повернули назад. Новосел бежал впереди на лыжах, а Мурра следовала чуть поодаль за ним. Тут послышался крик, Симон Сорса, мчавшийся словно ветер, обернулся и увидел, как на вершине горы целая стая голодных лапландских волков кинулась на Мурру и стала рвать ее на куски. Но помочь ей он не смог. Ему помешал крутой горный склон, и когда он с великим трудом поднялся в гору, волки уже сожрали Мурру. Опечаленный, вернулся Симон Сорса домой, как раз когда церковные колокола перестали звонить к Рождественской заутрене.

В горнице сидела в горьком раскаянии его жена. У нее не хватило смелости пойти в церковь восславить Бога, ведь когда она поутру пошла в овчарню задать корму овцам, то увидела, что волки побывали и там. Среди ночи вломились они в овчарню, и никого в живых не оставили.

— Это лишь начало нашей кары, — горько вымолвил новосел. — Пойдем в церковь вместе с детьми. Это нужно нам куда больше прежнего, нам должно замолить великий грех…

Никто не знал, куда подевалась Звездоглазка. Следы лыж в снегу неподалеку от сугроба, в котором она лежала, позволяли надеяться, что какой-то путник, странствовавший в горах, снова с помощью доброго ангела был приведен на эту дикую безлюдную вересковую пустошь, нашел дитя и взял его с собой. Нам ведь должно думать, что все именно так оно и случилось, но никому не ведомо, кто был тот путник или куда потом отвезли Звездоглазку и где обрела она ныне свой новый, надеемся, лучший дом… Но она принесет туда с собой благословение и увидит там куда больше, чем видят другие.

Да, она заглянет в человеческое сердце, она заглянет в Зазвездье, заглянет даже в обители святых.

Content

Сакариас Топелиус
Звездоглазка