Ирина Мазаева

Тетрис с холостяками

Глава первая,

Которая знакомит нас с Эллочкой Виноградовой

Эллочке Виноградовой исполнилось двадцать восемь, и она решила, что в жизни непременно надо что-то поменять. Поменять что-то гораздо более значимое, чем занавески, стрижку или привычку встречаться по пятницам с подругами в кафе напротив театра. И Эллочка с редкой для дам ее положения решимостью подала заявление об уходе из школы. Из той самой школы, где учительствовала целых пять лет после окончания вуза.

Директор очень удивился: Эллочка была хорошим педагогом. Она до самозабвения, до сладкой дрожи любила русскую литературу. Она читала и перечитывала старенькие томики не столько из-за требований программы, сколько из-за вот этой, настоящей, действительной любви к литературе. Любила она и русский язык, могла так и эдак вертеть самое заумное предложение, чтобы сделать его понятнее пятнадцатилетним оболтусам. С оболтусами Эллочка быстро находила контакт. Когда надо, была требовательна, когда надо – сближалась до фамильярности, многое им позволяла и не прощала только одного – пренебрежительного отношения к любимому ею предмету. С этой точки зрения уход Эллочки казался странным: ведь она же была на своем месте? Но, с другой стороны, и директор это понимал отлично: чтобы жить на учительскую зарплату, требовалось нечто большее, чем просто любовь к своему предмету. Получив диплом, выпускники спешили проститься с альма-матер и броситься в мутные воды коммерции, бизнес-ланчей, дорогих авто и черт еще знает чего, но очень красивого. Более того, в свое время директор и сам бросился, но то ли не глубоко нырнул, то ли не рассчитал силы, но его быстренько прибило обратно, в тихую школьную гавань, где, по крайней мере, всегда можно рассчитывать на свой скромный кусок. Директор отнесся к Эллочке по-отечески, можно сказать, благословил ее на поиски прекрасной жизни, а про себя сказал: «Баба с возу...» – и немного взгрустнул, что не видать ему больше полной Эллочкиной груди, колышущейся в любимых им вырезах редко, но надеваемых ею открытых джемперов.

Коллектив дружно проводил Эллочку. Выпили, как полагается. Пожурили, что не дотянула до конца учебного года. Эллочка потупилась. Она хотела было начать объяснять, что у каждого в жизни наступает такой час, когда что-то там в кладовых судьбы происходит, запоры слабнут и, если поднатужиться, можно ухватить себе что-нибудь, о чем давно мечталось. Когда приходит такой час, тогда главное – сориентироваться, отдаться на волю этого самого часа, и пусть он решает за тебя, а ты только помни, помни, чего ты на самом деле хочешь. Эллочка не была решительной женщиной, авантюристкой, она просто почувствовала канву своей жизни и вдруг ясно увидела ту дырочку, куда именно в этот момент нужно было нырнуть.

Посмотрим внимательней, что собой представляла Эллочка Виноградова в свои двадцать восемь. У нее был диплом об окончании филфака и пять лет педагогического стажа за спиной. Как уже говорилось, Эллочка любила русскую литературу и жила в вычитанном из книг мире балов, прекрасных дам и галантных кавалеров. Даже проверяя сочинения, она между строк видела себя в белом платье со шлейфом, в белых перчатках, с хлыстиком – с каким хлыстиком?! – с букетом роз, а рядом – молодого человека со свежим румяным лицом и печатью ума на челе, декламирующего ей стихи о любви...

Любовь – вот о чем грезила Эллочка Виноградова. Не находя ее в жизни (по крайней мере, не находя той любви, о которой она мечтала), Эллочка искала ее в книгах, и книги щедро показывали ей любовь. Ее не смущал тот факт, что большинство героинь нашей классики были брошены своими возлюбленными, начиная от карамзинской Лизы и заканчивая благородной Аглаей, оставленной князем Мышкиным ради беспутной Настасьи Филипповны.

Мир грез Эллочки Виноградовой был прекрасен. Едва прикоснувшись щекой к подушке, едва закрыв глаза, скромная невзрачная учительница слышала стук копыт под окном, скрип рессор и снизу, из передней, голос швейцара: «Карета подана!» Она смотрелась в зеркало и видела себя совсем другой – такой, какой она была, как ей казалось, на самом деле: в бледно-сиреневом атласном платье с глубоким декольте и затянутой корсетом талией, с глазами глубокого синего цвета, с высокими скулами, с волосами, собранными в пышную прическу... Лепила кокетливую мушку над верхней губой – я свободна, я готова к любви! – и срывалась в шуме нижних юбок, и бежала, стуча каблучками, вниз, к карете, на бал – навстречу своей судьбе...

Но к двадцати восьми годам Эллочка поняла, что всех оболтусов любить литературу не научишь, а любовь в чисто женском коллективе – не считая женатого и многодетного директора – не встретишь. Наверное, это была очень сильная мысль для забитой романтическими фантазиями Эллочкиной головы. К тому же она почувствовала свой час, колокол над ухом, или как оно там ей дало о себе знать? И написала заявление об увольнении. Теперь больше апокалипсиса она боялась признаться в содеянном своим родителям.

Эллочка жила отдельно от них в завещанной ей бабушкой однокомнатной хрущевке и была совершенно самостоятельной девочкой, но родители упорно не желали этого признавать. Как объяснить им, что она сама хозяйка своей судьбы, Эллочка не знала...

А родители встретили это известие довольно сносно, почти не кричали. Сказали, конечно, про недальновидность и то, что сначала надо было найти новую работу, а потом увольняться. Тайная канва и предопределенность им не сказали ничего, ведь они не верили в какой-то там звездный час. Больше всего их расстроило, что Эллочка не представляла себе, кем она хочет быть, если не учительницей. И при этом она упорно отказывалась переучиваться на бухгалтера. Но ничего, и это они, родители, пережили. Мама у Эллочки всегда была догадлива – это раз, и очень хотела скорее получить внуков – это два. И она быстро сообразила, что от новой дочкиной работы требовалось в первую очередь одно – наличие коллег-мужчин. И при этом молодых, симпатичных и неженатых. А в бухгалтериях мужчин не бывает...

Скажем же немного об Эллочкиной внешности. Эллочка была среднего роста, блондинкой. Эллочка не была худенькой. Формы у нее были самое то, самое оно, пожалуй. Руки у нее были красивые: маленькие, мягкие. Будь у нее лицо попроще – отбою бы от мужиков не было. Мечта сантехника Огурцова, так сказать. Но не зря же Эллочка окончила филологический факультет, прочитала всего Достоевского и обыгрывала отца в шахматы. Увы, у нее были все основания считать себя умной, и это как-то само собой отражалось у нее на лице. Плюс очки. Плюс дурацкий учительский пучок на голове (волосы отвлекали ее от умных мыслей). И опять же, как одевалась Эллочка? Неизменный свитер и длинная широкая юбка. Обувь на низком, в лучшем случае – на среднем, но широком каблуке. Пальто, которое ей купили еще в институте. Самое большее, на что ее хватало, – это надеть джемпер с вырезом, чтобы грудь слегка было видно. И тот она надевала, только когда у нее появлялся поклонник, и носила ровно до его исчезновения с ее, Эллочкиного, горизонта.

Почувствовав дуновение судьбы в затылок, поймав свой час, Эллочка сделала вещь неслыханную, дерзкую, из ряда вон выходящую. Получив расчет, она потратила больше половины немаленькой по Эллочкиным меркам суммы на тряпки. И пошла она за ними не на рынок, а в модный магазин. И обошла за неделю – страшно представить! – треть города, но экипировалась полностью, с ног до головы. Оказалось, что при наличии времени и определенной удачи даже в дорогих магазинах со скидкой можно купить отличнейшие наимоднейшие вещи.

Эллочка купила себе кожаный пиджачок, кокетливую шляпку – дань книгам (оказалось, что шляпки ей неимоверно к лицу), три пары хорошей кожаной обуви, перчатки и сумочку, а также юбку и блузку, кардинально отличающиеся от того, что она носила до сих пор. Эллочка не стеснялась отдавать предпочтение смелым расцветкам, и апофеозом шопинга стала покупка красного вечернего платья, которое Эллочке решительно некуда было носить.

Впрочем, внимательный психолог заметил бы преобладание в покупках теплых коричневых оттенков, что говорит о том, что человек настроился или созрел для уютного семейного гнездышка. Что ж, неудивительно, ведь Эллочке исполнилось двадцать восемь, карьеру она не делала и не планировала, стало быть, давно пора заполнить некий вакуум ее жизни семьей. Но для этого Эллочке, хоть тресни, нужна была большая, как в толстых романах, любовь.

А для любви – мужской коллектив. (Не знакомиться же, право слово, по объявлению!) Для мужского коллектива – соответствующая упаковка ее, Эллочкиных, достоинств. Понятно, что достоинства – а у госпожи Виноградовой с самомнением и самолюбием было все в порядке – говорили сами за себя, но одежда в этом случае была призвана сыграть роль рупора, усилителя... Итак, Эллочка экипировалась. Оставалось только ожидать появления на горизонте фирмы, фирмочки, готовой предоставить нашей героине полигон для трудовых подвигов и исключительно мужское окружение.

Глава вторая

Звездный час Эллочки Виноградовой

Как ни странно, фирма, вернее, огромный завод не заставил себя долго ждать. То ли Эллочка действительно правильно сориентировалась в своей судьбе, то ли безработица в нашей стране резко пошла на убыль, но в первой же открытой газете она увидела набранное крупным шрифтом объявление: «Крупному предприятию в корпоративную газету требуется работник. Высшее образование, навыки литературного творчества, знание русского языка». У Эллочке в головке дзинькнуло. Журналистика – вот он, ее Клондайк. Журналистика – это общение, общение и еще раз общение. С кем общаться, работая в корпоративной газете? С руководителями и специалистами. А кто руководители и специалисты? Мужчины!

Восемь часов в день общаться с молодыми, симпатичными, неженатыми мужчинами – казалось, это предел мечтаний Эллочки. К тому же с подобной работой у нее проблем быть не могло: все годы учебы она подрабатывала в газетках. Эллочка смело набрала указанный номер телефона. Ей сразу же предложили приехать и предстать пред очи ее возможной непосредственной начальницы.

То есть непосредственный начальник оказался женщиной. Эллочка немного расстроилась, добираясь транспортом до завода, но решила не отступать. Троллейбус, завезя ее на жуткую окраину, остановился прямо перед зданием заводоуправления, как и объяснили по телефону. Эллочка легко, с видом человека, вступающего в новую жизнь, спрыгнула с последней ступеньки, два раза глубоко вздохнула и широким шагом направилась по аллее, ведущей к центральному входу.

На входе ей долго выписывали пропуск, кому-то звонили, проверяли документы, но смотрели на нее на всякий случай уважительно, как на будущее возможное начальство. Эллочке было приятно. В новом кожаном пиджаке, новеньких сапожках, вообще во всем модном и новеньком она чувствовала себя каким-то новым и важным человеком.

Главное, она чувствовала себя защищенной этой дорогой и модной одеждой, как будто та все сразу говорила о своей хозяйке: «Моя хозяйка – богатая, независимая женщина, она по определению не может быть одинокой – за такой женщиной обязательно кто-то стоит». И Эллочка чувствовала себя уверенно. Понятно, что вся эта уверенность должна идти изнутри человека, но народ нынче пошел нечуткий, и обмануть его можно было легко. Куда ни глянь, маленькие, слабые и пугливые люди выходили из дорогих машин, неся на плечах дорогую одежду, и все покупались, считали их большими, сильными и уверенными и даже завидовали им.

Маленькой, слабой и пугливой Эллочка, однако, не была. Она вовсе себя не знала: кто она, что она и что она сама от себя могла ожидать. Точнее, до того она уже сама о себе напридумывала (после все тех же красивых романов и романтических красавиц), что только окончательно запуталась. Но, сидя перед своей возможной будущей начальницей, к которой ее наконец допустили, Эллочка чувствовала себя цельной и сильной личностью. Неважно, кем она была, важно то, что ей удалось произвести впечатление. Эллочка показалась Ирине Александровне Драгуновой девушкой умной, знающей себе цену, умеющей постоять за себя, но в то же время послушной и, где надо, беспринципной, что для журналиста едва ли не основное достоинство. Ирине Александровне понравились представленные Эллочкой заметки, ее стиль, язык, а также новые сапожки, о которых уже два месяца задумывалась сама Ирина. И Эллочка была принята на работу. С испытательным сроком и более низкой зарплатой, конечно, но поскольку и эта пониженная зарплата была выше учительской, Эллочка Виноградова была счастлива.

Так началась новая Эллочкина жизнь. И даже первые неприятности на новой работе были новыми и особенными: не такими, как в школе.

Неприятность главная, собственно говоря, была одна. Эллочку приняли корреспондентом, а редактором был пятидесятилетний некрасивый мужчина по фамилии Козловцев. Фамилия говорила сама за себя. Он был самовлюблен, упрям и туп. Более того, он все не мог понять, что времена уже давно изменились, что в страну пришли рыночные отношения вместо плановой экономики. Он ничего не понимал в компьютерах и, более того, этим кичился. На работе же его держали, видимо, за то, что выглядел он солидно, молчал с умным видом и умел, как никто, почтительно наклонять голову перед генеральным и говорить: «Да-да, как скажете». «Типичный лакей», – подумала Эллочка, увидев однажды его манеру общаться с начальством, и воображение тотчас унесло ее в обжитой мир книжных фантазий.

Фантазии и стали первым предметом их разногласий. Эллочка работала быстро, все схватывала на лету, ловко печатала на компьютере и потому считала, что имеет законное право отдаваться фантазиям все оставшееся рабочее время. Играть в тетрис, умиротворенно складывать в неизменный стакан любимые загогулинки, палочки и квадратики. Или вот, например, в колор-тетрис, когда стоит сложить три квадратика одного цвета по горизонтали, вертикали или диагонали, как они пропадают... И мечтать, мечтать... Редактор так не считал. И чуть заприметив блаженное выражение на ее лице в рабочее время, выходил из себя и начинал объяснять Эллочке, кто она и что ей надлежит делать. От вида тетриса он просто свирепел.

– Вы – не Пушкин, – гремел он, подскочив со своего кресла.

Эллочка и сама ни минуты не сомневалась в том, что она не Александр Сергеевич, а Элла Геннадьевна, но «не Пушкин» в устах редактора значило «вы – бездарность» и подразумевало «работать вам надо в поте лица, чтобы хоть немножко соответствовать занимаемой должности и моему огромному журналистскому опыту». Впрочем, обделяя Эллочку еще и логическими способностями, Козловцев все это подробно ей растолковывал.

Надо ли говорить, что помощи в освоении по сути новой для нее профессии, а также специфики производства, про которую приходилось писать, с его стороны ожидать не приходилось? Отрываясь от голубого монитора и выходя в цех, Эллочка оказывалась среди чуждых ей гофрировальных валов, котлов-утилизаторов, электродов, дефектоскопистов и главных специалистов непонятного и потому страшного ППО.

Первый Эллочкин опыт погружения в производство был и вовсе ужасен. Эллочку отправили в «литейку» – литейное производство. Вся такая новая, красивая, воздушная Эллочка впорхнула на второй этаж, пробежалась по коридору, ведущему в цех, и влетела... в ад. По крайней мере, ад ей всегда представлялся именно так: оглушительный грохот, копоть и вонь, черные страшные черти, почему-то жуткий холод и при этом везде призрачные огни. По инерции Эллочка проскочила куда-то в эту темень и гарь. Ноги у нее замерзли, а правую щеку при этом нестерпимо припекло жаром. Эллочка отшатнулась. Справа на толстой черной цепи висел котел с расплавленным металлом, в котором – сразу же представилось Эллочке – уже были заживо сварены с десяток систематических прогульщиков, казнокрадов и непрофессиональных журналистов. Эллочка рванулась было дальше, но ее путь неожиданно преградила красная линия.

Эллочка замерла. За линией была надпись: «При работающем конвейере – не переходить». Тут только Эллочка заметила конвейер.

Конвейер – маленькие вагончики с какой-то рудой, как у гномов в их пещерах, – медленно двигался. На площадке стоял черный, как черт, мужик и лениво нажимал какой-то рычаг. Каждый раз при нажатии из котла, висевшего над конвейером, выливалась порция раскаленного металла в очередной вагончик. Эллочка стояла как вкопанная. На заднем плане, как в кино, мерно двигались черные страшные фигуры и вспыхивали огни. Буйному Эллочкиному воображению происходящее тут же напомнило средневековую мистерию, и она задрожала, потому что непосвященным такое видеть не полагается.

Мужик, впрочем, тоже засмотрелся на Эллочку. И забыл вовремя дернуть рычаг...

Раскаленный металл перелился через край вагончика, брызнул на пол, разбился на ослепительные осколки, часть которых полетела далеко за красную черту и впилась в симпатичные Эллочкины ножки. Эллочка взвизгнула, как ошпаренный поросеночек, и бросилась бежать сломя голову и не разбирая дороги.

...Потом Эллочка, правда, поговорила все-таки с рабочими, гревшимися у костра, разведенного в бочке. А затем ей пришлось выкинуть еще совсем новое бежевое пальтишко, потому что копоть не взялись очистить ни в одной химчистке. Драгунова же, похихикав, выдала ей – издеваясь? – тулуп специально для посещения литейки. Эллочка же весь вечер пребывала в полной прострации, и ей казалось, что она просто чудом осталась жива.

Таким было неведомое ей доселе производство, в котором бывшей училке необходимо срочно разобраться. Стать своей.

Эллочка начала с азов. Завод производил нефтехимическое и целлюлозно-бумажное оборудование. У нее, до сего момента не знавшей, что такое целлюлоза и что бензин получают из нефти, периодически начиналась паника. Своей головы не хватало. Приходилось постоянно всех спрашивать, а ведь не так-то просто, отработав пять лет учителем, вдруг оказаться бестолковой ученицей. И с утра до вечера ей все объясняли очевидные для них вещи, а она продолжала приносить им на вычитку тексты с глупейшими ошибками.

– Емкости для хранения сжиженного пропана – это не бумагоделательное оборудование, а нефтехимическое, – объяснял Эллочке главный «химик» предприятия Виктор Иванович Мальков и как можно мягче, но с видом человека, пытающегося что-то объяснить недоумку, спрашивал: – Разве для производства бумаги нужен пропан?

– Нет, – послушно отвечала Эллочка.

– Правильно, – радовался Мальков, – а что такое пропан, помните? Ну же, с уроков химии?

Модная одежда не спасала. Эллочка чувствовала свою полную несостоятельность. Ведь от нее все ждали, что она будет скрупулезно вникать в суть их дел, выявлять и безжалостно обличать недостатки, тонко подмечать удачи и успехи...

Более того, те самые мужчины, которых она так жаждала видеть вокруг себя, оказались в большинстве своем пред– либо уже пенсионного возраста (хотя некоторые были очень даже ничего...), великими специалистами, которые в Эллочке видели всего лишь глупую девочку, дурочку, брали с ней сразу же сюсюкающий тон и пытались объяснять совсем уж очевидные вещи. А Эллочка, проработав пять лет в женском (читай – бабском) коллективе, начисто забыла, как с этими особями противоположного пола обращаться. Эллочка столкнулась с мужским шовинизмом во всей своей красе (правильнее было бы сказать – уродстве). «Почему бы вам не пойти в другую газету, писать о юбочках-помадках?» – постоянно спрашивали Эллочку. Добиться же их внимания – взять у них интервью! – можно было только после звонка Драгуновой. Любые разговоры с Эллочкой начальникам и специалистам казались пустой тратой времени. А надо было как-то правильно поставить себя, завоевать уважение! Ну или хотя бы просто перестать их бояться...

Эллочка потихоньку впадала в транс.

...Высокие блондины, стройные брюнеты, неженатые остряки, нежно любящие детей молодые мужчины, грезившиеся ей в сладких снах, работали, очевидно, на каком-то другом предприятии...

Вместо них ей приходилось общаться с заводским фотографом Пупкиным – мешковатым мужчиной неопределенного возраста. Пупкин был суетлив и чересчур разговорчив. Что бы он ни фотографировал, выходило страшненько. Котлы-утилизаторы на его фотографиях были неотличимы от корообдирочных барабанов, мужчины и женщины выглядели старше на десять лет. По совместительству он числился в редакции, и Эллочке приходилось его таскать за собой по цехам и кабинетам, контролировать каждое действие, но выходило все равно хуже некуда. А вообще-то он был ничего, милым... Но некрасивым и женатым.

Пупкин Пупкиным, но и на прочих редких особей мужского пола, которым до пенсии еще оставалось хотя бы с десяток лет, Эллочка реагировала как-то вяло. Были, конечно, какие-то мелкие конструкторишки, компьютерщики, переводчики, чьи-то ассистенты и молодые станочники с фигурами атлетов. Те, кто хотя бы не смотрел на нее, как на дуру. Но это все равно было не то, кто-то не те. Эллочка спокойно смотрела им прямо в глаза, откликалась на шутки, но разговаривала с ними как-то не так, без задоринки, не закидывала ногу на ногу и не играла туфелькой.

Гораздо больше, чем непривычное и постоянное присутствие рядом потенциальных женихов, ее волновали трудности в освоении новой стороны жизни в виде котлов-утилизаторов и корообдирочных барабанов, а также упорный отказ со стороны руководства и главных специалистов признать у нее наличие хотя бы зачатков интеллекта, способного в этом разобраться. Неужели же она, человек, который смог понять все психологические выверты романов Достоевского, не сможет разобраться с котлами и барабанами?! В Эллочке неожиданно взыграло честолюбие.

Эта новая сторона жизни была реальной в отличие от Эллочкиного выдуманного мира с балами, красивыми тайными пороками, конными прогулками и пикниками.

Самое интересное, что эта новая, реальная сторона окружающего ее мира – промышленное предприятие, производство, экспортные поставки, экономические расклады, аудиторские проверки и прочее – неожиданно по-настоящему, всерьез увлекла Эллочку. Эллочке стало вдруг интересно вникать в детали производства, в экономику, читать журнал «Бумагоделательное производство» и смотреть политические ток-шоу. «На чем же держится российская экономика? Реален ли на данный момент двойной прирост ВВП? Как работают предприятия? В чем их проблемы?» – такими непривычными для самой Эллочки вопросами вдруг оказалась занята ее голова. Эллочку распирало изнутри. Когда она шагала по территории завода между громадных железобетонных конструкций, среди высоченных кранов, трейлеров, вывозящих пугающих размеров детали, чего-то еще более огромного и монументального, сердце Эллочки трепетало. Она, наша девочка, родилась и выросла в Советском Союзе с гигантскими производствами и свинарниками на десятки тысяч голов, в стране, где каждый человек среди всего этого имел полное право проходить как хозяин. Страна уже давно была не та, а Эллочка со своей нищенской – по меркам развитых стран – зарплатой шагала себе среди корпусов предприятия как хозяйка и радовалась непонятно чему.

– Ну почему, почему вы не ведете активной работы по поиску новых заказчиков? Почему вы работаете только с теми, кто заказывал у вас еще в советские времена? – вопрошала Эллочка главного «бумажника» Кузнецова, который по совместительству был и директором по маркетингу в своем, бумагоделательном, производстве. Равно как и Мальков – в своем нефтехимическом.

– Потому что в нашей стране за последние десять-пятнадцать лет предприятия только разваливаются и разворовываются, а не создаются. Поверьте, Элла Геннадьевна, если бы нам удалось сохранить хотя бы прежний круг заказчиков, мы бы жили сейчас припеваючи. Но бумагоделательные предприятия – наши заказчики, – попав в собственность самих рабочих, сейчас уже прибраны к рукам. Если туда пришли наши русские предприниматели, единственная их цель – хапнуть денег, выжать с предприятия побольше и уйти. Они не хотят вкладывать средства в модернизацию производства, покупку оборудования. Им нужна прибыль сейчас, а не стабильная работа в будущем. А на том оборудовании, которое там имеется, можно худо-бедно проработать еще лет пять-семь. Я понятно объясняю? Таким образом, нам интересны только те предприятия, куда пришел иностранный капитал, которые превратились в совместные предприятия. Потому что они работают на будущее.

Но и это не останавливало Эллочку, не охлаждало ее задор. Замороженные станки, полупустые цеха, злые рабочие пенсионного возраста, получающие копейки за свою работу, – все это проходило мимо Эллочки. Эллочка видела только светлое будущее, увеличение ВВП, подъем в экономике и всеобщую солидарность трудящихся...

Глава третья

О том, как Эллочка обзавелась новой подругой

Наступила пятница, вторая пятница новой Эллочкиной жизни. В типографию сдали второй номер газеты, где на последней полосе было набрано: «Корреспондент Элла Виноградова». Редактор как уехал с утра в типографию, так, видимо, с концами, и Эллочка неожиданно расслабилась. Две недели непривычного нервного напряжения, новых впечатлений, мужчин, обвинений в бездарности, туфель на умопомрачительных каблуках, попыток добиться уважения, котлов-утилизаторов дали о себе знать. Не то чтобы Эллочка, как в рекламе, сгорела на работе, а, скажем, она слегка подгорела, подсадила свои аккумуляторы да просто устала, чего уж там, выдохлась. Любимый тетрис ее не радовал.

Эллочка насыпала в чашку растворимый кофе, залила его кипятком, скинула ненавистные к концу недели туфли и забралась в старое кресло с ногами. Сидела, размешивала дешевую коричневую бурду в чашке и грустила.

– Привет, ты одна? – С этими словами совершенно неожиданно для Эллочки, так, что она даже чуть не пролила кофе на клавиатуру, в редакцию ввалилась неопределенного возраста девица в джинсах и без косметики. Эллочка, которая не мыслила себе даже за хлебом выскочить без макияжа, обалдела, но, как человек все-таки большей частью не пасующий перед неожиданностями, взяла себя в руки и вежливо ответила:

– Здравствуйте, чему обязана?..

– Не появится твой-то?

– Э-э... – Эллочка напряглась. – Вы про редактора? Нет, скорее всего его уже не будет.

– Ну и отлично. О, в тетрис играешь? А я все больше квесты люблю, стрелялки. Я сяду? – И девица плюхнулась в редакторское кресло. – А я смотрела, как ты снуешь по коридорам, смотрела... Газетку вот, – свесившись с кресла, она взяла со стеллажа предыдущий номер и помахала у Эллочки перед носом, – почитала – свой, думаю, человек, эта Элла Виноградова, дай, думаю, схожу познакомлюсь. Меня, кстати, Мариной зовут, я у Малькова – это тот, который по химаппаратуре главный, ну, у него кабинет на втором этаже рядом с профсоюзом, с твоей начальничкой Драгуновой, – секретарь я у него. Ну, как тебе на новом месте работается?

– Хочешь кофе? – Эллочка понемногу начала чувствовать себя хозяйкой, сообразила, что гостья младше ее, и успокоилась. Маринка кивнула, и Эллочка поставила перед ней чашку. – Да осваиваюсь потихоньку, – Эллочка подвинула гостье сахар, ложечку, какие-то печенюшки; Маринка довольно кивала. – Только вот смотрят на меня все, как на дурочку. Как будто сами сразу родились со всеми своими знаниями! – Эллочка чувствовала себя уже совсем легко.

– Ерунда! – махнула рукой Маринка. – Меня тоже сначала ни в грош не ставили. Суешь им, суешь бумажки на подпись, а они как от мухи отмахиваются. А я знаешь, как боялась в кабинеты входить. Они сидят там – такие важные, серьезные дядьки! Трусишь?

– Трушу!..

– Ерунда. Есть отличный способ спокойно с ними общаться. Даже когда они на тебя орут, что ты отвлекаешь их от важных дел. Готова? – Маринка аж подскочила с кресла. – Все просто: представляй себе их голыми.

– ???

– Ну да, без одежды. Слышала, как мой Малек кричит, что в коридоре слышно? А я как представлю себе его без одежды, голенького, с кривыми ножками, толстым брюшком...

Эллочка возмущенно замахала на нее руками.

– Ну, ладно, – согласилась Маринка, – представляй их для начала в трусах. Они же все носят семейные трусы. В горошек или в полосочку. До колен. Он на тебя кричит, а ты его в трусах представляешь – и не страшно.

Эллочка тут же представила себе Козловцева с его обычным напыщенным видом, но при этом в семейных трусах в цветочек и захихикала.

– Козловцева своего представила? – спросила проницательная Маринка, – молодец, способная ты, однако.

– А сколько тебе лет?

– Мне? Двадцать три. Я универ бросила и приперлась сюда работать. Предки устроили. Второй год уже тут коридоры протираю. Теперь уже никого и ничего не боюсь. А тебе сколько?

– Двадцать восемь.

– А выглядишь моложе. Хорошо сохранилась, старушка. Говорят, в школе работала до этого?

– Кто говорит?! – испугалась Эллочка, – что еще про меня говорят?

– Расслабься. Здесь все про всех говорят. Или у вас в школе этого не было? Так чему учила-то подрастающее поколение?

– Русскому языку и литературе...

– Чего это вдруг тебя к нам потянуло – на завод?

– С моим образованием журналистика – хороший выход, а в настоящую газету меня не взяли бы...

– А ты знаешь, – Маринка наклонилась к Эллочке и вкрадчиво зашептала ей на ухо, – здесь происходят такие странные вещи...

– Какие?.. – тоже перешла на шепот Эллочка; где-то под ложечкой у нее защекотало.

– Кругом интриги. Не все так просто, как кажется...

– ???

Маринка отодвинулась:

– Видела Пупкина?

– Еще бы, я же с ним часто общаюсь по работе. А у него правда такая фамилия?

– Представь себе. Что ты о нем можешь сказать?

Пупкин как Пупкин. Глуповат. Неуклюж, неряшлив. Вежливый такой, милый даже. Беззащитный какой-то.

– Ну, еще?! Где интуиция?

– А он что – не тот, за кого себя выдает? Он такой простой, совсем простой, весь нараспашку, как будто никаких тайн у него и быть не может. Предлагал мне за двадцатку сфотографировать меня на загранпаспорт или еще на какие-нибудь документы. Двадцатка – это смешно.

– То-то и оно, что он с виду слишком прост. Это и настораживает. В этом есть какая-то загадка, которую мы – мы! – должны отгадать. Кто в наше время цифровых камер ходит с «Зенитом» и печатает фотографии сам? Ты, кстати, была у него в фотолаборатории?

– Нет, он всегда сам прибегает и все приносит.

Маринка хитро улыбалась и непрестанно многозначительно подмигивала Эллочке. Хотя, может, это у нее был нервный тик.

– Я знаю, зачем ты пришла именно на завод, – неожиданно выдала она, но не закончила свою мысль, а вдруг предложила: – Слушай, а у нас есть коньячок в шкафчике. Мой сегодня в хорошем настроении. Сбегать?

– Сбегай, – Эллочка решила ничему не удивляться, а отдаться во власть стихии.

Маринка вернулась с початой бутылкой коньяка, двумя рюмками и шоколадкой.

– У меня этими шоколадками весь стол забит: носят, носят... вот и пригодилось. А коньяком наши – в смысле начальник ОВС, ну, отдела внешнеэкономических связей, Белоножко, первый зам генерального Кауфман – с иностранцами договора обмывают. – Она ловко разлила. – За любовь! – Чокнулись, выпили, и Маринка констатировала: – Мужичка себе здесь ты хочешь подцепить.

Эллочка чуть с кресла не упала.

Новая подруга пожала плечами:

– У тебя же на лбу написано: «Хочу выйти замуж».

Эллочка в ужасе схватилась за лоб.

– Да не пугайся ты так, все в твоем возрасте хотят выйти замуж. Только не надо это так афишировать.

Эллочка взвыла.

– Основная твоя проблема, – потягивая коньячок, медленно вещала Маринка, почуяв, что ее слова падают на благодатную почву, – у тебя на лбу написано, что ты хочешь замуж. Ты же фактически говоришь это каждому встречному мужику, заглядывая к нему в глаза: «А не ты ли мой будущий муж?» А мужик – это охотник. Так, о чем это я? А, мужик – охотник. У меня племяшка есть, в садик еще ходит. Так вот она как-то сказала: «Теть Марина, а я знаю, что нужно сделать, чтобы за тобой все мальчики бегали!» У меня аж челюсть отвисла. «Что?» – спрашиваю. А она выдает: «Надо встать перед мальчиком и побежать». Беги, Эллочка, беги. И все будут твоими. Хочешь заполучить его – стань жертвой. Но достойной жертвой. Будь независимой, легкой. Флиртуй! – Маринка подлила коньяка себе и Эллочке. – Флиртуй! Но при этом делай вид, что сам по себе тебе этот кадр вовсе и не нужен. И тогда – что?

– Что? – восторженно внимала розовощекая Эллочка.

– Он начнет доказывать, что именно он-то тебе и нужен. А иначе мужик тебе на шею сядет. Вот такой пермендюр.

Иными словами, все было просто.

У Маринки – Эллочка поняла – все было просто. Простые джинсики (но в такую обтяжку... в какую надо, в общем), простой прямой взгляд, изучающий собеседника до печенок, простые истины, но сказанные особым вкрадчивым голосом, как внушение, под гипнозом, – уже не отвертишься. Но Эллочке всего этого и хотелось: коньяка, уюта, простого человеческого участия и «не отвертишься».

– Ты – феминистка? – вопрошала Эллочка в пятый раз.

– Каждый раз, когда я не позволяю вытирать об себя ноги, они говорят мне, что я – феминистка, – отвечала Маринка.

Эллочка снова купилась и даже заплакала, такая это была выстраданная правда.

Потом Эллочка шумно рассказывала Маринке про емкости для хранения пропана и котлы-утилизаторы. Восторгалась новым неожиданно открывшимся для нее миром, так не стыкующимся с привычно книжным.

– А мужиков кругом полно! – соглашалась Маринка. – Ты это зря, что «не те», очень даже те! Я вот себе такого клевого компьютерщика подцепила. Знаешь отдел компьютеризации на первом этаже пристройки? Их там пруд пруди. Уже полгода встречаемся! Слушай, а почему у тебя вечно так тихо? – Маринка с темы на тему переключалась неожиданно, не давая Эллочки времени опомниться.

– Не люблю я радио...

– К черту радио! Почему ты диски не слушаешь на компе?

– Да у меня ни дисков, ни колонок нет...

– Айн момент. – И Маринка схватила телефон, Эллочка даже пикнуть не успела. – Отдел компьютеризации? Будьте добры Данилу. Данилка?! Это я, привет, как дела? Слушай, тут бы в редакцию пару колонок, да, да, нашему новому редактору. Не знаешь? Козловцева уволили, Виноградова – редактор. Да, так вот, ей бы колонки, музычку слушать. Ага, и пару болванок, я ей что-нибудь запишу. Что она любит? Элка, ты что вообще слушаешь? – Эллочка пожала плечиками. – Данилка? Потом выясним. Так что, принесешь? О’кей, целую, пока. Вот так, Эллочка, дела делаются!

Глава четвертая

Важная встреча, которой Эллочка, впрочем, не придала особого значения

Эллочка работала на новом месте уже больше месяца. Как-то само собой котлы-утилизаторы и емкости для хранения сжиженного пропана перестали сниться ей в страшных снах, похожих на фильмы о Терминаторе. (Иногда, правда, ей снилось, что черные, с голыми торсами, рабочие литейки обмакивают ее, обнаженную, в котел с расплавленным металлом, ей страшно, но не больно, а тепло и щекотно...) Она наконец научилась отличать, какое оборудование нефтехимическое, а какое – бумагоделательное, и перестала ойкать от любых резких звуков в пролетах цехов. Как только начальник, специалист, любая шовинистски настроенная шишка мужского пола повышала на нее голос или говорила: «Нет, я занят», Эллочка тут же представляла себе его в одних трусах. А иногда даже совсем без одежды... Помогало стопроцентно. Голый Козловцев был особенно смешон: общение с ним теперь протекало ровно и без эксцессов.

Дружба с Маринкой крепла день ото дня. Правда, Маринка постоянно удивляла Эллочку, сбивала ее с толку. Точнее, сбивала ее морально-этические настройки, заставляла ее снова и снова задумываться над вопросами, которые, как Эллочке казалось, у нее давным-давно решены. Так, Марина могла прибежать к ней в отсутствие Козловцева с мобильником в руках и начать кому-то названивать:

– Привет, это я. Лучше всех. Как у тебя? Я зайду? Может быть, и до утра... Целую. Надеюсь. – И, довольная, отключалась. Глазки ее блестели. Надо сказать, Маринке постоянно кто-то звонил, куда-то звал, что-то предлагал, и только Эллочкин телефон лежал в сумочке, как мертвая, ни на что не годная пластмасса.

– С кем это ты так? – обалдевала Эллочка.

– Да есть у меня один друг. Лелик. Клевый мужик. Алкоголик, правда, зато – настоящий художник.

– А Данилка? – пыталась Эллочка собрать в голове этот пазл.

– А что Данилка? Нити у него, понимаешь, мировые, законы хреновы – а я его у кинотеатра часами жди. И вообще, друг у меня уже давно, а Данилка – без году неделя.

– Так уж и без году... А родителям ты говоришь, что у Данилки ночуешь?

– Нет, конечно, тайное ведь всегда становится явным. Я им правду говорю.

– ?!

– А я им давно сказала, что Лелик – импотент. На почве алкоголизма. Влюблен в меня до смерти, а никак.

– А он правда, того?..

– Того-этого, да все с ним о’кей, – и Маринка хитро подмигивала.

Раньше бы Эллочка жестко осудила Маринку, а теперь почему-то нет, даже веселилась вместе с ней. Иногда, впрочем, посещали ее интересные мысли на эту тему, но времени их обдумать не было, и Эллочка плыла по течению.

Течение кружило и укачивало ее. Она и Маринка ловко выкраивали время посплетничать, выпить чайку или кофейку, сбегать в буфет, подефилировать по коридорам во время наибольшего скопления особей противоположного пола на квадратный метр – да мало ли дел у женщин на работе?

У Эллочки не оставалось времени зацикливаться над проблемами, досконально обсасывать свои явные или мнимые неудачи, засыпала она легко и быстро, и если ей и снились тревожные сны, утром она их не помнила.

Впрочем, сны в Эллочкиной жизни занимали место видное, значимое. Она любила их разгадывать. На полочке около кровати у нее вперемежку с трудами Юнга и Фрейда стояли сонники. Но единственный вопрос, по которому ей удалось договориться с подсознанием, была прочная связь обуви в ее снах с мужчинами в жизни. Весь последний год, с уходом ее прошлого возлюбленного, Эллочка просыпалась от кошмарных снов, в которых она ходила по городу босиком, мучительно краснея от стыда и обиды. Но сейчас все изменилось: каждую ночь Эллочка попадала в огромные обувные магазины, гипермаркеты, дурела поначалу от обилия туфелек, сапожек и ботиночек, а потом примеряла, примеряла и примеряла их до утра.

Жизнь потихоньку налаживалась, и в один бесспорно замечательный день Эллочка вдруг, оглянувшись, увидела, что она окружена, буквально атакована со всех сторон мужчинами.

Ах ты, господи! У Эллочки даже коленки задрожали, когда она это наконец осознала. Эллочка шагала по бесконечному коридору заводоуправления, по второму этажу, где располагались: отдел внешнеэкономических связей – Белоножко и семеро умнейших мужичков, вышколенных красавцев, со знанием двух иностранных языков (из них трое – холостые), неженатый директор по качеству и при нем – бюро сертификации, буквально нашпигованное молодыми людьми, часть из которых явно еще не была связана узами Гименея... и все в таком духе!

Когда-то была у Эллочки подруга Лариса – женщина, знающая себе цену, немного старше, немного выше и гораздо удачливее в обращении с мужчинами. Она не была красивой, но мужчины липли к ней как мухи на мед. Все годы дружбы, наблюдая удачливость подруги, Эллочка мучительно пыталась разгадать эту загадку. Она перенимала поочередно Ларискину манеру одеваться, манеру краситься, манеру говорить немного в нос, бросать лукавые взгляды и даже пыталась научиться курить, выгибая запястье, нервно перебирать пальчиками... Но это не помогало. Мужчины продолжали липнуть к Лариске, как ворсинки к черному пальто, и только будучи отвергнутыми – ну не могла же Лариска, право слово, встречаться сразу с целой бригадой! – обращали внимание на Эллочку.

Эллочка, которая легко могла состроить из себя решительную, уверенную в себе женщину на работе, с мужчинами как-то сразу терялась. Начинала говорить им правду и моментально становилась неинтересной.

Может, все дело в том, что отец Эллочки был всегда толст, ленив и мягок, как баба. Или в том, что однажды в детстве в подъезде к ней привалился пьяный сосед дядя Петя. Живи Эллочка на Западе, хороший психоаналитик несомненно докопался бы до истины, но здесь, в России, тайна Эллочкиной робости перед существами противоположного пола грозила навсегда остаться тайной.

Так или иначе, имеющей такую подругу Эллочке мужики иногда перепадали. Эллочка им всегда несказанно радовалась. Каждый мужик виделся Эллочке как некий дар свыше, как нечто желанное, заслуженное ею, заработанное бессонными ночами и мокрыми от слез подушками. А свое, заполученное таким трудом, Эллочка пыталась схватить крепко и никому не отдавать.

«Как это так? – размышляла Эллочка. – Я так ждала его, столько ночей провела одна (так старательно работала, бегала по магазинам, ухаживала за родителями – варианты бывали разные), открыла ему свою душу, излила свои страдания, помогла устроить его ребенка от первого брака в садик без очереди (здесь тоже могли быть варианты), отказала всем остальным (это, конечно, Эллочка загибала...), одним словом, отдалась ему душой и телом и готова жить с ним в печали и радости – разве он не должен отдать мне все, что у него есть, быть со мной, когда он мне нужен, не звонить своей первой жене и не пить каждое воскресенье пиво с друзьями?»

Мужики сбегали. Сбегали бесславно, с комплексом неполноценности по причине непонимания Достоевского и со стойким убеждением, что все бабы только и мечтают о том, чтобы захомутать мужика, лишить его всех прелестей жизни, обженить на себе, довести до полной прострации и импотенции. А Эллочка убеждалась, что «все мужики – сволочи».

Жила с этой мыслью месяца два, а потом потихоньку возвышенная, радужная, оптимистичная ее натура брала верх, и Эллочка снова слышала стук копыт белого коня. И бросалась в новый омут с головой.

Постепенно Эллочка стала видеть, что так привлекает мужчин к ее подруге. Все оказалось просто: у Лариски на лбу было написано: «Я – отличная любовница». После этого открытия Эллочка пришла к выводу, что у всех людей на лбу что-то написано. Не важно, кто ты есть на самом деле, важно, кем ты себя чувствуешь и как ты это рекламируешь. Реклама – двигатель торговли, начало поиска деловых партнеров и причина заключения удачных сделок. Окунувшись в мир производства, где главный экономист и главный бухгалтер стоят так же высоко, как главный инженер и главный технолог, Эллочка понемножку начала что-то там соображать. Хочешь выгодно продать – убеди всех, что им это нужно. Хочешь выйти замуж – убеди всех, что ты – самая выгодная партия. Реклама – такая штука, что свято место пусто не бывает. Стоит хоть на день не включить вывеску «Я – самая обаятельная и привлекательная!», как тут же появляется надпись «Я – неудачница».

Однажды осознав это, Эллочка тут же воспарила над протертым линолеумом, вся такая счастливая-счастливая, независимая-независимая, совершенно не желающая выходить замуж, как учила ее Маринка.

Но тут Эллочку подловила Драгунова, кабинет которой также размещался на втором этаже.

– Эллочка, сегодня в профкоме планерка – сходите-ка вы туда, послушайте, о чем они говорят, может быть, что-то пригодится для газеты. – Ирина Александровна с интересом рассматривала новую Эллочкину надпись на лбу. – В конференц-зале, в три часа.

Эллочка кивнула и уже готова была упорхнуть, но Ирина Александровна успела перехватить ее.

– Кстати, – сказала она, увидев кого-то в коридоре, – а вот идет председатель профсоюзного комитета Алексей Владимирович Бубнов. Я вас представлю. – И она приветливо махнула рукой высокому грузному мужчине в конце коридора.

Тот, кого назвали Алексеем Владимировичем, немедленно подошел. И тут же начал рассыпаться в комплиментах Ирине Александровне, приложился к ее ручке и только потом углядел рядом оробевшую по привычке Эллочку. И тут же сгреб ее маленькую ручку в свою лапу, но целовать не стал, а потряс, скажем так, по-товарищески.

– Знакомьтесь, корреспондент газеты Эллочка Виноградова, – представила Эллочку Ирина Александровна, – прошу любить и жаловать, а также оказывать всяческое содействие.

– Вы – член профсоюза? – Не отпускавший до сих пор Эллочкину руку, председатель профкома тут же сжал ее еще сильнее.

– Нет, – честно призналась струхнувшая Эллочка.

– Пойдемте ко мне в кабинет – напишете заявление о вступлении. – И Алексей Владимирович поволок Эллочку, как свою законную добычу, в свой кабинет, который оказался почти напротив драгуновского.

– Ну вот и познакомились... – неопределенно, с ухмылкой, протянула Ирина Александровна.

Кабинет у председателя профкома был не менее стильный и просторный, чем у Драгуновой. А мягкие кожаные диваны показались Эллочке еще более внушительных размеров. И столы...

– Присаживайтесь, – и Бубнов ловко усадил Эллочку, слава богу, не на диван, а на стул у своего стола, а сам сел за стол. – Как вам у нас на предприятии?

– Мне все нравится. – Эллочка потихоньку приходила в себя, осваивалась, старалась принять вид гордый, независимый, что, впрочем, сделать было легко, ибо сидящий рядом мужчина не вызвал у нее каких-либо определенных чувств. – Я уже освоилась со всей этой терминологией, названиями оборудования, станков, профессий.

– Уже освоились? – улыбаясь, переспросил Бубнов. – Так быстро? Давно ли вы у нас? – И ловко подсунул Эллочке бланк заявления о вступлении в профсоюз. – Да вы пишите, пишите.

– А мне, как я уже сказала, нравится здесь. А когда что-то нравится, то и разобраться в этом легко. – Эллочка и вовсе пришла в себя, закинула ножку на ножку и послушно писала.

– А кем, если не секрет, вы работали до этого?

– Секрет, но я вам его открою: учителем русской словесности.

– Я тронут вашим доверием... – И забрав у нее заявление, сунул его в папку.

Они проболтали час. Эллочка забылась. Рядом с незнакомым мужчиной, в рабочее время, зная о тотальном контроле со стороны редактора, Эллочка забылась совершенно, отключилась от обычных проблем, расслабилась.

Что поделать, Алексей Владимирович Бубнов умел располагать к себе женщин. Это был высокий, солидный, но в то же время по-мальчишески задорный мужчина лет сорока. Со своей уже наметившейся плешкой и животиком – атрибутами возраста – он все-таки вид имел холеный, как человек, у которого есть деньги и который знает себе цену. Одет был хорошо, даже с некоторым шиком, и аккуратно, что свидетельствовало о том, что за ним кто-то следит: жена ли, мать ли...

На данный момент он видел перед собой новую, еще неизведанную женщину, и глаза его горели. И язык, как обычно в таких случаях, работал как помело. На все случаи жизни у него были заготовлены подходящий комплимент, удачная шутка, ловкий пассаж, и он чувствовал себя на коне. Кроме того, он умел ненавязчиво прикасаться к понравившейся ему женщине, заглядывать в глаза, рассказывать в сотый раз одни и те же «откровения» про себя, но так, чтобы жертва поверила, что все это доверяется именно ей одной. Вся эта артиллерия и была пущена в ход для завоевания глупой разоткровенничавшейся Эллочки, а Эллочка об этом даже и не подозревала.

– Вы знаете последнюю сплетню? – Бубнов перешел на зловещий шепот. – Грядет передел собственности. Пока что предприятие формально в собственности трудового коллектива. Но, говорят, нашелся некий бизнесмен, желающий прибрать его к рукам.

– Я думала, его давно кто-то «прибрал к рукам». Ну, когда все все хапали что ни попадя.

– Тем не менее. Здесь хапать-то особо нечего – одни долги. Это-то и странно, что кому-то наш завод понадобился. Знаете, – Бубнов неожиданно придвинулся к Эллочке почти вплотную, – здесь не все так просто, как кажется... Не зря же Он хочет нас купить...

– Кто? – ахнула Эллочка.

– Окунев. – Профсоюзник шепнул в самое Эллочкино ушко фамилию известного в городе предпринимателя.

– Но зачем ему завод? – удивилась Эллочка. – У него же сеть продуктовых магазинов, турфирм, игровых центров. Он же ничего не понимает в производстве!

– То, что ему интересно, он понимает. Не беспокойтесь. А интересны ему только деньги.

– Так завод ведь еле-еле концы с концами сводит, никакой прибыли. Нечем поживиться.

– По документам – это так. Но ведь зарплату же пусть с опозданием, но платят. И банкротом завод не объявляют. Получается, Окуневу есть чем поживиться.

Эллочка с интересом смотрела на Бубнова. Не сердце ее екнуло, нет. У нее снова отчаянно защекотало под ложечкой и даже больше: все похолодело внутри. Впрочем, все тут же и прошло, как не было.

А вечером, когда она сидела в кабинете одна, в дверь постучали.

– Да-да, войдите, – отозвалась Эллочка.

В кабинет всунулся высокий молодой человек примерно Эллочкиного возраста, в длинном поношенном свитере и, как говорили в школе ее оболтусы, хайрастый.

– Я это... колонки принес, – пояснил он цель своего появления, не глядя на Эллочку, и тут же бросился их подсоединять к компьютеру.

– Вы – Данила? – сориентировалась Эллочка, про себя потирая руки от удовольствия разглядеть Маринкиного возлюбленного.

– Да, а вы – Элла Геннадьевна?

– Да просто Элла.

Данилка неожиданно развернулся от компьютера к Эллочке и, близоруко щурясь, попытался ее рассмотреть. Эллочка в ужасе покосилась в зеркало на свое отражение, но все было на месте. Да и к тому же Данилка был чужим мальчиком, а на чужое Эллочка старалась не покушаться. Хотя он ей и понравился.

Данилка снова залез в системный блок, а Эллочка, быстро припудрив носик, уселась в редакторское кресло и продолжала его разглядывать. Что-то в нем определенно было, но что – Эллочка уловить не могла, и ей стало очень любопытно.

– Принести вам сканер? А то вы все к нам бегаете сканировать – неудобно же... – Данилка присоединил колонки и поставил какой-то свой диск с музыкой – заиграли «Битлз». У него оказалась очень милая детская улыбка. Эллочка непроизвольно заулыбалась в ответ:

– Да, будет очень кстати...

Глава пятая,

в которой события идут своим чередом...

Эллочка жила себе спокойненько дальше. Она побывала на планерке профкома, написала заметку в газету, сходила на вручение наград, посетила совещание по пожарной безопасности, поприсутствовала на встрече с китайскими заказчиками...

Как только Эллочка благожелательно настроилась по отношению к миру, мир тут же начал щедро одаривать ее своей любовью. Все было хорошо в Эллочкиной новой жизни. Каждый раз люди – страшное руководство в семейных трусах, незнакомые специалисты, у которых предстояло взять интервью, – в большинстве своем оказывались добрыми. Пусть непонятно, но объясняли ей одно и то же столько раз, сколько она просила. Водили на экскурсии по цехам и производствам. Снабжали литературой. Поили чаем. Может, конечно, сыграли свою роль первые удачные статьи Эллочки и то, что она вечерами читала теперь не «Темные аллеи» Бунина, а справочник по сварке металлов...

Каждый день она знакомилась с новыми мужчинами. Старательно записывала в книжечку особенности рынка Юго-Восточной Азии, а сама с упоением разглядывала лицо, прическу, одежду собеседника, вслушивалась в его голос, приценивалась... Эллочка помаленьку училась шутить, хохмить, делать комплименты, отвлекать начальников и специалистов от рутинной, ответственной работы. От нее уже не спешили отмахнуться, как от надоедливой мухи, от глупой девочки. Зачем? С ней можно было расслабиться. Среди напряженного графика, контрактов и технологий можно было расслабиться. Просто посмотреть на порхающую нездешнюю Эллочку и забыть о вечно горящем плане, предстоящей декадке, факсе конкурентов. Эллочку начали охотно зазывать в гости. Эллочка научилась ладить с людьми, подстраиваться под них, иногда требовать с них, иногда позволять им лишнее...

Эллочка, по совету Маринкиной племянницы, научилась неожиданно появляться перед мужчинами, рассеянно здороваться, начинать какую-нибудь фразу, а потом неожиданно, будто вспомнив о неотложном деле, срываться с места и убегать. И это срабатывало. У каждого второго мужчины тут же возникало желание кидаться следом. После каждого чаепития с тем же Белоножко или Мальковым Эллочка обязательно пропадала хотя бы на недельку – бежала, бежала, бежала... И ее догоняли, ловили, захватывали, брали штурмом. И она была счастлива.

В Эллочкиной жизни теперь было все, что нужно хорошенькой молодой женщине, чтобы чувствовать себя на все сто: работа и деньги, внимание мужчин и подруга, и даже большая и немного страшная тайна в лице Пупкина, который являлся не тем, за кого себя выдавал.

При каждой встрече Эллочка внимательно всматривалась в лицо Пупкина, вслушивалась в интонации. Запоминала все фразы и, если он говорил что-то, выходящее за рамки необходимого служебного общения, сразу же звонила Маринке. Чем больше Эллочка следила за Пупкиным, тем страннее ей казалось его поведение. Наученная подругой, она звонила ему по десять раз на дню с мелкими вопросами и дурацкими поручениями, если он говорил, что идет в цех, то Эллочка через раз следовала за ним и переспрашивала, был ли здесь фотограф. Таким образом, казалось бы, они должны были быть в курсе всех его перемещений, ан нет, случались довольно продолжительные периоды, когда Пупкина нигде не видели. Нигде: ни в цехах, ни в фотолаборатории (они подслушивали под дверью – там все было тихо). С Пупкиным на самом деле была связана какая-то тайна.

Все началось с того, что как-то с утра в ее кабинет влетела Маринка, вся на эмоциях, и, сбиваясь, выложила:

– Наши получили крупный заказ на химоборудование! Для белорусского комбината. А белорусский комбинат наполовину американцы выкупили, своих управленцев посадили, алкоголиков разогнали, зарплату в десять раз повысили – и люди работают. Там с деньгами все нормально, платить будут вовремя. Наши должны им сделать восемь емкостей-колонн. Огро-омных. Стоит такая дура – тридцать метров высотой и больше, представляешь?

Эллочка не представляла.

– Это очень выгодный заказ. Договор подписали. В баню их, американцев, сводили в русскую, водки налили – и все в порядке. Уже кучу денег авансом получили. Все с утра пьют. Жаль, конечно, что передел собственности идет по полной программе – не нам уже эти денежки достанутся.

– Кому не нам-то? Ты что, акционеркой, что ли, была?

– Да не я, а отец мой. Заставили его все-таки продать акции Окуневу. Он до последнего сопротивлялся, а они так документы подделали, будто по его вине в Архангельск на ЦБК бракованные барабаны ушли, а архангельцы эти знаешь какой нам иск вкатили – виноватым до смерти не рассчитаться. Вот ему и пришлось.

Маринка с Эллочкой вздохнули одновременно: так хочется, чтобы все в жизни было по справедливости и без Окуневых... Но про странный, запоздавший какой-то передел собственности Эллочка тут же забыла, ухватившись за новую тему для газеты.

Оказалось, что Драгунова с Козловцевым уже вовсю носились по заводу то с полупьяными белорусскими американцами, то с телевидением, то с прессой. Тогда Эллочка взяла все в свои руки (точнее – Пупкина под мышку) и стала бегать за Мальковым, чтобы получить информацию и попросить о встрече с заказчиками, чтобы Пупкин сделал снимок. К обеду Мальков сдался.

Американские заказчики оказались просто специально обученными белорусами. И фамилии у них были самые что ни на есть неамериканские: Поползенок и Поносенок. Как Водкин, Стопкин и Огурцов в двадцать втором цехе. Так белорусские фамилии еще и склоняются! Эллочка представила себе будущий материал: «По словам главного специалиста Поносенка, этот заказ...» Пупкин, впрочем, лишенный чувства юмора и исполненный профессионализма, уже встал в стойку. «Фас!» – скомандовала Эллочка, и он начал щелкать.

Фотографии эти взмыленный Пупкин принес ей только под вечер.

На фотографиях лица Поносенка и Поползенка отражали понимание всей важности момента. У начальника отдела внешнеэкономических связей Белоножко и главного «химика» Малькова были туповато-солидные рожи. На столе красовался весь ассортимент соседнего ликеро-водочного завода.

Почуяв это, позвонил протрезвевший к вечеру Белоножко:

– Элла Геннадьевна, м-м... – он явно смущался. – Могу я увидеть сегодняшние фотографии с заказчиками?..

Эллочка сухо сказала в трубку:

– Завтра я положу вам их в буфер в электронном виде. Всего хорошего.

Эллочка начинала чувствовать свою силу.

Эллочка добилась уважения начальства.

Эллочка купила себе дорогую ручку с золотым пером. Эллочка видела редактором себя, себя, родную, себя, любимую, в новом суперсовременном кресле, как у Драгуновой, командующую двумя корреспондентами и фотографом.

И только Козловцев был бельмом на глазу новой Эллочкиной жизни, ложкой дегтя в ее личной огромной бочке меда. Эллочка сумела адаптироваться к его ругани, упрекам, но от этого редактор начал злиться еще больше. Уже через месяц совместной работы ему удалось спихнуть на бедную Эллочку свои прямые обязанности, он заставлял ее одну писать целый номер – все четыре полосы. Под предлогом «в типографию» он постоянно отлучался куда-то по своим личным делам, в остальное же время шпионил за Эллочкой. Он проверял, куда Эллочка пошла, выяснял у начальников цехов, как долго она была на производстве, звонил людям, с которыми у Эллочки была назначена встреча, там ли она...

Эллочка сидела и тупо смотрела в монитор на раскрасневшиеся физиономии американских белорусов. Понятно, что в таком виде фотографии в номер пойти не могли. Эллочка открыла «Фотошоп» и лениво замазала водочные бутылки на столе, залепила их папками с предыдущих фотографий. Потом сделала копию, вставила в нее букет ромашек из Маринкиного фотоальбома и, хихикая, отослала Белоножко.

А Козловцев безжалостно наступал на горло Эллочкиной песне. И еще он ненавидел Маринку. Все Эллочкино время, Эллочкины таланты, Эллочкины наряды принадлежали только Козловцеву. Видя кругом приятных молодых людей без обручальных колец, она была вынуждена львиную долю своего времени проводить с человеком, который методично доказывал ей ее несостоятельность. Эллочка осатанела.

– Прошу, – широким жестом профсоюзный лидер открыл перед Эллочкой заднюю дверцу служебной «Волги».

Иногда, как ангел-спаситель, в кабинет впархивал Бубнов. Раскланявшись с Козловцевым, прилагался к Эллочкиной ручке и, не выпуская, умыкал ее куда-нибудь на районную профсоюзную планерку. Как ему удавалось убеждать редактора, что присутствие на нем корреспондента газеты «Корпоративная правда» обязательно, Эллочка не знала. Да она и не задумывалась об этом. Зато именно так Эллочка и представляла свое спасение в этой жизни: принц на белом коне, умчавший ее прочь от всех проблем...

Эллочка занесла ножку в открытую дверцу:

– А давайте возьмем Пупкина с собой, – спохватилась она.

– Нет, не возьмем мы Пупкина, – с каким-то непонятным Эллочке намеком промурлыкал Бубнов. Уселся впереди, и они поехали. – Как жизнь? Хорошая работа у журналистов – любой вопрос можно задавать кому угодно, а не мучиться от любопытства, не так ли?

Непонятно было, к чему это он, но Эллочкиным мыслям это оказалось созвучно.

– Да-да, – задумчиво сказала она, – можно зайти в отдел кадров и все про всех узнать, взять личное дело под предлогом, что собираюсь писать...

Бубнов довольно потер руки: видимо, Эллочка попалась на какую-то его удочку.

– Только вот про меня вам не узнать ничего.

– А с чего вы взяли, что я что-то хочу про вас узнать? – очнулась Эллочка, но тут же повелась: – А почему это?

– А потому, что у профкома свой отдел кадров, своя бухгалтерия, своя служебная машина, которую вместе с кабинетом по закону ему обязано выделять предприятие, и свой счет в банке!

– Да?

– Да!

«Интересно, женат он или нет», – лениво подумала Эллочка...

Провести полдня, болтая с Бубновым на заднем ряду огромного зала районного комитета профсоюзов, это, конечно, было хорошо. Но возвращаться на рабочее место все же приходилось. Каждый раз Эллочка шла к себе в кабинет, как на баррикады, – так ей хотелось высказать Козловцеву все, что она о нем думает. Но тот, как правило, предусмотрительно в кабинете отсутствовал.

Тем не менее развязка уже была неотвратима.

Эту неотвратимость событий чувствуют все. Даже если они не читали Юнга и не помнят своих тревожных пророческих снов. Эту неотвратимость чувствовал Раскольников, пришивая под мышку пальто петельку для топора. А Эллочка, как уже упоминалось, Достоевского уважала.

Это случилось в среду. Выдав очередную порцию уничижительных замечаний в адрес корреспондента, Козловцев подцепил со стола какие-то бумажки и гордо удалился, бросив свое извечное: «Я в типографию». И это оказалось той последней каплей, соломинкой, грозившей переломить натруженную Эллочкину уверенность в себе. А этого она позволить не могла.

Эллочка вдруг почувствовала себя полным ничтожеством. А это – очень, очень неприятное ощущение. Вот так, реакция была запущена, чека выдернута – Эллочка жаждала крови.

Так или иначе, все мы агрессивны. Вопрос в том, куда направлять агрессию: на себя или во внешний мир. Эллочка в этом смысле была более рациональной: во всех своих неудачах она всегда находила, кого обвинить, а это для личного физического и психического здоровья выгоднее. Поэтому долгие депрессии, мысли о суициде, чувство вины и комплекс неполноценности ей были мало знакомы. Слишком уж любила себя Эллочка, пестовала, холила и тетешкала свои таланты, достоинства, положительные эмоции и прочее и была в этом права, очень даже права.

Эллочка легко кидалась из одной крайности в другую, но при этом последняя соломинка не ломала ей спину, а поднимала на подвиги, на баррикады. Кроме того, Эллочка была уверена, что, во-первых, Козловцев мешает общему делу, мешает газете стать интересной, живой, злободневной, по-настоящему нужной людям, а, во-вторых, Ирина Александровна всецело на ее стороне и тоже, может, не столь явно, но недолюбливает редактора. Праведный гнев захлестнул Эллочку, и, сама не зная как, она очутилась в кабинете Драгуновой.

Ирина Александровна Драгунова была ровно в два раза старше Эллочки. Это была женщина представительная, высокая, если не сказать красивая, то – эффектная. Не современная тощая и нервная бизнес-леди, пытающаяся играть по мужским правилам и наравне с мужчинами, а эдакая бизнес-мать, если так можно выразиться, со спокойным, но твердым голосом, которая, когда надо, сможет отчитать, потребовать, когда надо, успокоить, посоветовать, помочь. На заводе Драгунову ценили, и жила она, как у Христа за пазухой.

Драгунова была помощником генерального директора по связям с общественностью. Подчинялась она только генеральному, а указывать и давать поручения могла кому угодно. Даже его замам. Это первый плюс. А второй – небольшой круг забот: время от времени тиснуть статейку, восхваляющую предприятие, в крупную газету, да позвать на завод, когда есть что показать, местные телекомпании. Да вот газетку еще курировала, то есть мягко внушала Козловцеву, о чем писать, а о чем и помолчать следует. Все остальное время Драгунова с чувством исполненного долга гоняла чаи с секретарями генерального и его замов. Драгунова была человеком хорошим и подолгу вела с каждым задушевные беседы. Когда к ней влетела Эллочка, Ирина Александровна, на удивление, оказалась одна.

– Ах, Ирина Александровна! – начала Эллочка и ахала-охала примерно минут пять.

Все понимающая Ирина Александровна успела подогреть чай и разлить его по стильным чашкам французского сервиза.

И Эллочка, не особо выбирая слова, но честно глядя в глаза начальству, заложила редактора по всем пунктам: уходит по личных делам, уклоняется от выполнения обязанностей... Не то чтобы Эллочка специально за этим прибежала... Просто так вышло. В конце Эллочка присовокупила свои переживания по поводу газеты, поратовала, умничка, за общее дело и расплакалась совершенно искренне, по-детски, чего бизнес-мать Драгунова уж совсем не смогла вынести...

Глава шестая,

где Маринка продолжает делать из Эллочки человека

А между тем уже вовсю звенел капелями апрель. Эллочка наконец почувствовала, что наступила весна. Март, с увольнением, проводами коллег, объяснениями с родителями, хлопотами, передрягами, не дал ощущения весны, пробуждения, свободы, и вот только сейчас, в конце апреля, Эллочка начала приходить в себя. Сердцу ее, как всегда весной, страстно захотелось любви. Большой, неземной, главное – взаимной. С романтическими прогулками под луной. Чтобы удрать куда-нибудь на Багамы, к морю, пальмам, ходить там нагишом...

Нагишом. Эллочка часто разглядывала себя в зеркале. То, что она там видела, ей не нравилось.

– Откормилась за зиму, – озвучила Маринка Эллочкины немые вздохи, – пойди на шейпинг запишись. Мэнс сана ин корпорэ сано! В здоровом теле – здоровый дух.

Ходить на шейпинг – это было из ряда подвигов, но Эллочка послушно записалась. Брала теперь три раза в неделю себя в руки и шагала в фитнес-клуб прыгать, дрыгать ногами, крутить задом и выжимать вес на тренажерах.

Что поделать, вся наша жизнь – борьба с ленью. Хочется, как хочется быть стройной, красивой, с крепкими красивыми мышцами вместо жиров и целлюлита! И чтобы спина от компьютера вечерами не болела, и чтобы на пятый этаж подниматься бодро, не задыхаясь. Как ясна и притягательна эта цель – здоровое красивое тело, и как же лень что-либо делать для ее достижения. Как же лень, оказывается, шевелиться, двигаться, заставлять себя наклоняться, отжиматься и прыгать. Бросить все к черту, лечь на диван с глянцевым журнальчиком и ждать своего принца, который обязан полюбить тебя такой, какая ты есть, с лишними килограммами, авитаминозом, вялую и немощную в двадцать восемь лет, кандидатку в старушки.

Но Эллочка брала себя в руки и шла в фитнес-клуб. Эллочка ведь была умной и все понимала. Ну или почти все. Ну или хотя бы то, что двадцать восемь – это уже не семнадцать, а бабий век короток и его надо всеми силами продлевать. И в этом фитнес-клубе Эллочкино тело оживало, понемногу просыпалось, скрипело, но гнулось, растягивалось и выгибалось. Среди жировых отложений на бедрах неожиданно начали прорисовываться мышцы, а весы в коридоре заводской медсанчасти стабильно показывали убывание веса. Эллочке стало приятно смотреть на себя в зеркало.

Эллочка даже в солярий записалась. Не в самый лучший, конечно, но ведь на загорелом личике не разглядеть, в каком подвале и на каком оборудовании этот загар получен, не так ли? А все ради кого? Ради них, мужчин: руководителей производств в возрасте и молодых конструкторов, экономистов и болтунов из отдела информации. Все они поголовно были доступны Эллочке. Она могла позвонить любому и, не боясь, что ее тайное желание выйти замуж будет раскрыто, заговорить, пригласить к себе в кабинет, попросить сходить с ней к емкостям для хранения сжиженного пропана. Два раза Эллочку провожали до остановки. И даже Профсоюзник заметил в ней изменения.

– Элла, у вас какая оценка была в школе по физкультуре? – спросил он ее как-то при встрече посреди коридора на третьем этаже.

– Четверка, – соврала Эллочка, уже привыкшая к его неожиданным вопросам, и тут же задала встречный: – А у вас, наверное, пятерка? Вид у вас спортивный, – помня, что мужчин надо поощрять рассказывать о себе.

– Угадали, – Бубнов был польщен, – я всю молодость легкой атлетикой занимался. Вы, Элла, вдруг стали хорошо выглядеть, спортивно, можно сказать – И тут же слегка прижался к ней бочком и шепнул заговорщицки: – А давайте, кто быстрее, рванем по коридору?

– Увидят! – испугалась Эллочка, как будто они действительно могли побежать наперегонки.

– Да, наверное, не получится, – на полном серьезе расстроился Профсоюзник, – хотя, если бы вы меня обогнали, я бы расстроился.

– Ах, вам бы удалось вырвать эту победу в суровой борьбе, – у Эллочки уже отлично получалось ему подыгрывать.

И они разошлись, довольные собой и друг другом.

Иными словами, тема спорта и здорового образа жизни витала в воздухе.

Маринка, кстати, по выходным пропадала на конюшне, где у нее была любимая лошадь. Эллочка видела фотографии, которые Маринка часто приносила на работу: Маринка рядом с лошадью, Маринка на лошади, Маринка скачет, Маринка вместе с лошадью эффектно преодолевают препятствие. Маринка даже Данилку своего приохотила к этому делу. Вместе на лошадях они смотрелись замечательно.

...Эллочка закрывала глаза и видела себя в дамском седле. Лошадь высокая, вороная, а на Эллочке амазонка цвета морской волны, шляпка с вуалью. Из-под длинной юбки виден ладный блестящий ботиночек и темный гладкий чулок.

А кругом лошади, гончие и мужчины, и все ждут звука рога – знака, что охота началась, что егеря нашли лису и гонят ее навстречу господам. И лошади нервно бьют копытами, и гончие азартно лают, и мужчины рядом с Эллочкой уже истомились и готовы скакать и двадцать, и сорок, и сто верст, но не за лисицей, а за красивой ножкой, призывно выглядывающей из-под амазонки...

Маринка с Данилой ездили верхом, но Эллочка сесть на лошадь категорически отказывалась. Мечты мечтами, а ей – она считала – хватало фитнеса.

– Ах, чего не сделаешь ради мужчин, – кокетливо ныла Эллочка, растирая болевшие после очередного занятия шейпингом мышцы. Маринка, к которой высказывание обращалось, тут же решила расставить все точки над «i»:

– Ты что, это ради мужчин делаешь?

– Да, а что? – удивилась Эллочка.

– Ты для себя это делаешь! Тебе самой разве не приятно быть красивой? Не для кого-то, а для себя?

– Для себя – это эгоистично!

– Ну и спи тогда со всеми, если такая щедрая!

– Как это? – не поняла Эллочка, а потом поняла и обиделась. – Тебе что, жалко, что я для мужчин стараюсь?

– Мне тебя жалко, что ты так для них стараешься. Чем меньше ты для них делаешь, чем больше от них получаешь. Это же аксиома. Ой, Элка, какая ты дремучая, к жизни не приспособленная. Всему-то тебя учить надо.

Маринка бы и дальше продолжала ее воспитывать, но в кабинет неожиданно бочком втиснулся Данилка.

– Здравствуйте, – протянул он, не глядя на Эллочку, – Мариночка, вот, я тебе книжку принес. Ты хотела ее прочитать – я вчера полгорода оббегал, но нашел.

– Ай, кинь на стол. Не видишь, у нас важный разговор! Чего тебе еще?

Данилка тихо положил книжку на стол, неловко потоптался и вышел. Маринка радостно кинулась к книжке.

– Ага! Клево, что он ее нашел, – я так рада! – Маринка даже расцеловала книжку. – Видела, как я с ним разговариваю? Так их, мужиков, надо, к ногтю, чтобы не распускались! Ничего, будешь редактором – научишься всех строить. Хочешь, небось, редактором-то стать?

– Хочу, – согласно вздохнула Эллочка: это была больная мозоль.

Ах, как Эллочка хотела, чтобы Козловцева уволили!

Она ложилась спать с этой мыслью и с ней же вставала на работу. Она уже во всех подробностях напредставляла себе, как генеральный скажет Козловцеву о его увольнении и тот потом будет судорожно собирать свои вещи, не глядя на счастливую Эллочку.

Интересно, можем ли мы влиять на развитие событий в своей жизни? Кто говорит, что нужно не только страстно хотеть чего-то, но и всеми силами что-то делать в этом направлении. Другие говорят, что, напротив, надо сделать мысленный заказ и плыть далее по течению, ожидая, что все произойдет само собой; кому-то кажется, что надо перестать придавать этому значение, идеализировать желаемое событие и принять все как есть, тогда-то оно и случится. А кто-то и вовсе уверен, что нужно желать совершенно противоположного.

– В конце концов, на это существует нейролингвистическое программирование, – сказала по этому поводу Маринка. – Есть книжки, пособия. Семинары даже проводятся. Давно занялась бы: купила книжку, поставила бы себе задачу – и работала над ней. Весна, энергии через край – э-эх!

Видно было, что саму Маринку эта тема очень даже интересовала. Эллочка смотрела на нее, как на гуру.

– НЛП – орудие для поднятия эффективности жизни. Хочется стать богатой, сделать карьеру, удачно выйти замуж? Так, чтобы не ждать, пока кто-то раздаст карты, а сразу вытянуть себе из колоды джокер. Играешь в покер? Кто на что замахивается. Иными словами, урвать поскорее и с наименьшими затратами свой большой вкусный кусок от общественного пирога.

– Знаешь, – задумалась Эллочка, – мне как-то ближе другое... Ну, действовать как-то, но через сердце, что ли. Я, ты знаешь, на какие-то высшие силы, что ли, надеюсь...

– Какие высшие силы?! Не нравится НЛП – действуй проще: есть твой путь, есть знаки; видишь знаки – действуешь.

– Коэльо начиталась?

– Я и сама все знала до него, – обиделась Маринка, – и вообще, мне работать надо!

А Эллочка закрылась в кабинете, скинула туфельки и села по-турецки в кресле. Настроилась на связь с миром и старательно сформулировала свое желание: «Хочу, чтобы Козловцева уволили!»

Вечером, почти перед уходом, к Эллочке в кабинет неожиданно ввалился Данилка в обнимку со старым сканером.

– Вот, – сказал он, посмотрел Эллочке в глаза и покраснел, – я подумал, вам нужно...

Эллочка даже запрыгала от радости: нужен ли ей сканер – конечно, да! Теперь можно сканировать фотографии самой, обрабатывать их в «Фотошопе», а не унижаться, не клянчить каждый раз в типографии, не просить. Энергия лавы бурлила в Эллочке – она кинулась на шею Данилке и расцеловала его:

– Данилка, я вам так благодарна! – В конце концов, Данилка был только маленький смущенный мальчик, к тому же – Маринкин.

Глава седьмая,

которая повествует о том, что мечты сбываются

Козловцева уволили.

Неизвестно, что рассказала Драгунова генеральному. А может, у него и у самого был зуб на редактора. Или Эллочкина связь с миром окрепла за последние месяцы. Так или иначе, отправившись вразвалочку, даже не надев пиджак, к Лифшицу, Козловцев вернулся в кабинет редакции вспотевшим, молча собрал свои вещи и вышел вон, не посмотрев на Эллочку. Эллочка особого счастья не испытала.

Эллочка растерялась и даже расстроилась. Едва за Козловцевым закрылась дверь, как Эллочке тут же начало казаться, что не такой уж и плохой человек он и, может, не надо было с ним так круто поступать. Иными словами, к Эллочке подкралось чувство вины. Но Эллочка, девушка к рефлексии не склонная, тут же взяла себя в руки и придушила этими самыми руками чувство вины в самом зародыше. Еще не хватало – портить себе жизнь из-за кого-то недостойного! Нет ничего более гадкого и мешающего жить, чем чувство вины.

Но будущее Эллочки оставалось неопределенным. Ей отчего-то вдруг захотелось всплакнуть, и, сама не зная как, она очутилась в кабинете Драгуновой.

– Как – ушел? – удивилась Ирина Александровна. – Сегодня среда, завтра надо верстать, в пятницу – печатать. Ему же было предложено доработать неделю, выпустить текущий номер.

Эллочка растерянно развела руками.

– Что ж, придется вам, Элла Геннадьевна, везти номер в типографию, следить за версткой, подписывать в печать и сдавать.

У Эллочки случился стресс.

– Он хоть макет-то сделал?

Эллочка в предчувствии кондратия замотала головой: макета не было.

Ирина Александровна ободряюще похлопала подчиненную по плечу:

– Сейчас сядем, раскидаем материальчик, сделаем макетик, съездите в типографию – отвезете, проветритесь.

Эллочка, ловя ускользающее сознание, последними остатками сил взяла себя в руки и сказала:

– Легко.

И они пошли в кабинет редактора делать макет.

Люди делятся на два типа: одних стресс, препятствия, неудачи прибивают, вгоняют в депрессию, других – заставляют мобилизовать все силы, воодушевляют, зовут в бой. Эллочка относилась к людям второго типа.

Эллочка быстро научилась подсчитывать знаки, сочинять заголовки. Она словно стала выше ростом и даже немножко солиднее... Ирина Александровна с удовольствием оглядела Эллочку, хмыкнула, помогла ей собрать все бумаги в папку и сунула в руки дискеты:

– Ну что, скачивайте материалы и фотографии на дискеты. Вечером поедете в типографию. Я пойду выпишу вам у Бернштейна, финансового директора, проездной.

Этот «проездной» особенно растрогал Эллочку. Ей, конечно, мерещилась служебная «Волга», но проездной сулил немалую экономию средств вне работы, чтобы ездить по магазинам, к родителям...

Только Драгунова вышла, тут же в кабинет влетела Маринка:

– Эллочка, что я слышала! Тебя можно поздравить? Поздравляю! Редактор ты наш! Когда приказ выйдет? Утверждают или и.о. будешь?

Эллочка, сидя за компьютером с дискетами в руках, растерялась:

– Э-э... Я не думала еще... Да дай ты мне в себя прийти! Я, конечно, хотела стать редактором, но не так же сразу.

– Дура! Мне бы так! Уволили бы Малькова, а я бы сразу – главным спецом по химаппаратуре.

– Ты ничего не понимаешь в химаппаратуре.

Маринка обиделась:

– Я уже столько понимаю, что тебе и не снилось. Я же бумажки все читаю, договора... А во-вторых, ты что думаешь, тут кто-нибудь из начальства что-то в чем-то понимает? Знаешь принцип Питера? Все, кто был когда-то хорошим рабочим или, скажем, конструктором, потом стали начальниками цехов или конструкторских бюро и выше, и выше. Дотянули их до больших должностей – понятно стало, что они давно достигли уровня своей некомпетентности: хороший конструктор не обязательно становится хорошим начальником, правильно? С больших постов попытались спихнуть, чтобы уж совсем делу-то не мешали. Напридумывали им никчемных должностей, на которых можно ничего не делать, ни за что не отвечать... Просто пристроили все своих сынков, зятьев, братьев, чтобы должность посолиднее да оклад побольше... Окунев придет – еще столько же своих зятьев-братьев-племянников приведет. Что будет... А-ай, – Маринке надоело говорить на эту тему.

Эллочка слушала вполуха и работу делала, скидывала материалы на дискеты, кивала.

– То есть, – резюмировала Маринка, – ты не знаешь, утвердят тебя или будешь и.о.?

– Совершенно верно.

– А ты узнай. Хотя все равно обманут. Ты же новенькая, молодая еще, детей у тебя нет – чего тебе большую зарплату платить? Будешь и.о., двадцать процентов тебе подкинут от твоей зарплаты – выйдет, наверное, меньше редакторской, а вкалывать за двоих будешь.

– Как это? – испугалась Эллочка: редакторское кресло виделось ей только вместе с редакторской зарплатой.

– Ха! – Маринка удобно развалилась в этом самом вожделенном Эллочкой кресле, закинула ноги на стол. – Будешь сидеть в нем, будешь, но только бесплатно. Это завод, Эллочка, совковый завод. Главная по зарплате Анна Гольденберг посмотрит в твои ясные очи, по плечику похлопает, а может, и приобнимет по-матерински, а денег не даст. Экономит государственные, как она до сих пор считает, средства.

Эллочка даже копировать файлы перестала.

– Хочешь, чтобы утвердили редактором и дали нормальные бабки, работай над своим имиджем.

– А что с моим имиджем?

– А то! Выглядишь ты несолидно. Что ты в зеленом пиджаке ходишь?

– Мне от родственников ткань бесплатно досталась давно еще, в школе, ну и сшили пиджак, тетя сшила... – начала оправдываться Эллочка. – Он мне по фигуре!

– В натуре по фигуре! Только бизнес-леди зеленые пиджаки не носят. И потом, как ты ходишь? Что за мечтательные прогулки по коридорам? Деловая женщина должна ходить стремительно, с решимостью на лице, будто дела у нее глобальные. Даже когда она в туалет идет. Всему-то тебя учить надо! А мечтать у себя в кабинете можешь. Села и мечтай! О ком, кстати, мечтаешь-то, а?

– В смысле?

– С Бубновым познакомилась? Видела я, как вы лихо на профсоюзной «Волге» в неизвестном направлении укатывали...

– Мы... это, – растерялась Эллочка, – просто на конференцию ездили...

– С Профсоюзником «просто» никуда не ездят. Нравится он тебе? Что ты про него думаешь?

– Да ничего особенного. – Эллочка и правда о нем особенно-то и не думала.

– А как там Пупкин – не проявляется в истинном свете?

– Да нет, не проявляется.

– Надо все брать в свои руки, все! – Маринка нервно забегала по кабинету. – Что он у себя в фотолаборатории делает? Элка, решено, ты должна попасть к нему туда и все узнать. Мне пришла гениальная идея! – И Маринка неожиданно пропела: – Наш паровоз вперед летит, в коммуне остановка, иного нет у нас пути, в руках у нас винтовка!

– Какая винтовка? То есть какая идея?

– Все гениальное просто. Ты выслеживаешь его у фотолаборатории и, когда он туда входит или выходит, резво проскакиваешь внутрь. Сечешь? И видишь в натуре все его тайны. Пойду обдумаю план. Выше голову, госпожа редактор!

– Хорошо... – промямлила Эллочка, у которой голова уже давно шла кругом.

Стоило Маринке скрыться, как в дверь бочком пропихнулся Пупкин. Эллочка даже на кресле подпрыгнула от неожиданности, и душа ее ушла в пятки.

– Элла Геннадьевна, я это... Слышал, вы теперь редактор? Я того, поздравить пришел. Будут у вас какие-нибудь пожелания?

Эллочка растерялась:

– Да я это... не знаю, может, и.о. пока... Спасибо, конечно. Все хорошо, Василий Егорович, пока ничего не нужно... Вы в цех наведывайтесь постоянно и фотографируйте ход работ по белорусскому заказу...

– Хорошо, хорошо... Ну, я пойду тогда... Ладно... – И Пупкин пошел было, но его огромная бесформенная сумка предательски расстегнулась, и из нее на пол высыпалось ее содержимое: футляры и металлические трубки, ручки и карандаши, какие-то газетные вырезки и документы и, конечно же, кипа черно-белых и цветных фотографий. Пупкин тут же побледнел и принялся быстро все это хватать и неловко засовывать обратно.

Эллочка стояла замерев: никогда она еще не была так близка к разгадке тайны Пупкина, как сейчас.

Пупкин вспотел, покраснел весь, но неожиданно шустро для его неуклюжести засунул все обратно и сбежал. Сбежал, вылетел пулей, как и не было. Хлоп! – и растаял в воздухе.

Эллочка страшно расстроилась. Но тут ее внимание привлек какой-то яркий пакетик под редакторским столом... Эллочка, задрожав от возбуждения, полезла под стол. В пакете из-под фотобумаги были фотографии: сердце Эллочки бешено колотилось. Эллочка уже стала было вытаскивать их, облизываясь и изнемогая, как сверху раздалось:

– У вас аппетитная попка!

Эллочка с испугу резко выпрямилась и впечаталась головой в столешницу. Над ней возвышался Профсоюзник и наслаждался представившимся ему видом. Эллочка кое-как выскочила из-под стола и одернула юбку:

– Стучаться надо!

– А я стучался! Сначала, правда, меня чуть Пупкин не убил дверью... Что это от вас, Элла Геннадьевна, выскакивают красные потные мужчины?

– Какие потные мужчины! – озверела Эллочка; пачка с фотографиями жгла ей руки, а при Бубнове смотреть их не хотелось. – Выйдите вон с вашими пошлыми предположениями! Сию минуту!

– Да я вас поздравить пришел...

– Вон!

– Слушаюсь и повинуюсь, – и Профсоюзник неожиданно легко убрался.

Эллочка тут же вытряхнула на стол все содержимое конверта, но фотографии тут же, прямо у нее на глазах, превратились просто в пачку черной бумаги.

Глава восьмая,

в которой выясняется, что Эллочка уже давно на крючке

Все случилось именно так, как предсказывала Маринка. В смысле зарплаты. Приказ вышел – «назначить и.о. редактора газеты „Корпоративная правда“, и Анна Иосифовна Гольденберг действительно по-матерински приобняла Эллочку, заглянула ей в глазки, похлопала по плечику и поставила в бумажке: „Добавить двадцать процентов от зарплаты редактора“. Эллочка встала на дыбки. Аннушка укоризненно покачала головой:

– Ну-ну, девочка, моя дочка окончила мединститут с красным дипломом и работает врачом за пять тысяч. И живет ведь. А ты – молодая, бездетная, и хочешь настолько больше получать?

– А зарплату что, за наличие детей платят? – не сдержалась Эллочка.

Но Аннушка посмотрела на нее ласково, как на убогую:

– Не нравится – иди обратно в школу. Но, думаю, тебе нравится.

Эллочка про себя чертыхнулась.

Если школа, несмотря на колоссальную инерцию учительниц-пенсионерок, все-таки потихоньку семенила почти в ногу со временем – была вынуждена это делать под влиянием продвинутых старшеклассников, родителей, министерства, где чудом появилось несколько молодых энергичных управленцев, – то завод на поверку оказался территорией полнейшей совковости. Работягам и лентяям здесь платили одинаково. Рабочий с золотыми руками, сам налаживающий свой допотопный станок и выдающий на нем изделия высочайшего качества, соизмеримого с западными суперточными машинами, получал столько же, сколько алкоголик-матерщинник за соседним станком, отправляющий в брак каждое второе изделие. Каждый второй – бездарь, названный по-новому менеджером, даже не знал, как это слово переводится с английского и что в точности означает, и тоже получал свою зарплату. В кабинетах руководителей через одного висели портреты Ленина – о чем с этими людьми можно было говорить?

А скупка акций шла полным ходом. Кто-то позарился на копейки и продал акции добровольно, чтобы скорее все пропить на радостях. Кто-то продал, не веря, что дивиденды когда-нибудь наконец начнут выплачивать, а тут – хоть какие-то деньги. Кто-то – по привычке: надо продать – значит, надо. С теми, кто поумнее, заговорили по-другому. В цехах, конструкторских и технологических бюро, в отделах и подразделениях с людьми была «проведена работа», в ходе которой всем дали понять, что тот, кто не продаст акции, будет уволен. По заводу даже пошел шепоток, что в каком-то цехе на самом деле уволили какого-то рабочего, который подбивал бригаду не продавать акции, а ждать, когда «эти гады сами на коленях приползут», чтобы «бросить им в рожу их бумажки». А начальника конструкторского бюро, затребовавшего документы акционерного общества, чтобы узнать, можно ли насильно заставить человека продать акции, понизили до простого технолога. Кого конкретно уволили или понизили и было ли это взаправду, никто не знал.

Редакцию, а стало быть, нашу Эллочку Виноградову, осаждали анонимными звонками.

Эллочка была отчасти идеалисткой и стояла «за правду».

– Никто не может заставить вас продать акции, – митинговала она в трубку, – никто не может вас уволить просто так! Наша газета обязательно напишет об этом беззаконии.

Как-то за этим занятием ее и застал Бубнов.

– Элла Геннадьевна, вы не идеалистка, а идиотка. – Он, немного послушав, мягко забрал у нее трубку и тихо опустил на рычаг.

Эллочка оскорбилась. Профсоюзник покачал головой, уселся в кресло напротив и уставился на нее, подперев рукой подбородок.

– Эллочка, вы что, не знаете, что все телефоны прослушиваются? Да-да, и не надо так удивляться. Здесь на каждого еще с советских времен ведется досье. Вы что, не подписывали бумаг о неразглашении коммерческой тайны у бывшего кагэбиста, директора по безопасности – Кривцова? Вы хотите завтра вылететь с работы? Все равно всех заставят продать акции. Несогласных уволят. Когда придет Окунев, уволят еще половину и посадят кучу новых начальников из его команды. Сценарий всегда один и тот же. Не надо чегеварить.

– Разве можно уволить человека просто так? – не сдавалась Эллочка.

– Можно все, что угодно. Формально – два выговора и до свидания. Думаете, кто-то будет судиться? Бесполезно. Работодатель всегда прав. И даже если выиграть суд, работать здесь уже станет невозможно, сами понимаете. И даже я – профсоюз – ничего не смогу сделать.

Эллочка схватилась за голову.

– Пишите, пишите на эту тему статью. Вы что, серьезно думаете, что Драгунова разрешит вам ее опубликовать?

– Драгунова справедливая, она все правильно понимает... – Но Эллочка уже и сама сообразила, что это – детский лепет.

– Мой вам совет – не вздумайте соваться к ней с этой темой. Ведите себя так, будто ничего не происходит. И это будет оценено по достоинству.

Эллочка расстроилась, конечно, но назвалась редактором – надо соответствовать.

Бубнов ушел, а она продолжала думать: что для нее, бывшей училки русского и литературы Эллочки Виноградовой, несет приход нового хозяина? Или Окунев решит посадить на ее место своего человека? Ее размышления прервал звонок: сам первый зам генерального пригласил ее на декадку, куда доселе допускался только Козловцев.

Эллочка разволновалась, схватила сумочку и на всякий случай стремительно, как учила Маринка, хотя до места назначения было всего метров десять, припустила в туалетную комнату. Эллочка подкрасилась, напудрилась, прорепетировала умное выражение лица, три раза глубоко вдохнула и помчалась обратно. Влетела в кабинет вся такая эмоциональная, взволнованная. За ее компьютером, сдвинув в сторону документы, играла в тетрис Маринка:

– Ой, Элка, что тут у меня случилось! – Но осеклась: – Ты откуда такая?

– Ах, – Эллочка закатила глазки, – из туалета.

Маринка посмотрела на нее подозрительно.

– Я иду на декадку!

– А-а. Колонки поют? Я тут тебе музычку принесла. Когда появишься-то?

– Появлюсь, появлюсь, заканчивай с тетрисом. – Эллочка подхватила блокнотик, ручку с золотым пером. – Выходи, выходи, я убегаю. – И выпроводила Маринку.

Декадные совещания проводились в конференц-зале на третьем этаже. Эллочка прибежала, но зал был еще закрыт, и около дверей, неспешно беседуя, стояли или прохаживались мужчины, мужчины, мужчины... Эллочка знала из них немногих: главного «химика» Малькова, главного «бумажника» Кузнецова, начальника ОВС Белоножко, финансового директора Бернштейна и начальника двадцать второго цеха Семенова. Все. Эллочка стояла с независимым видом, но втихаря всех разглядывала, приценивалась, прислушивалась к своему сердцу, которое, как она полагала, почуяв суженого, должно было екнуть. Народ прибывал. Сердце молчало. Пришел первый зам генерального Кауфман с ключами:

– Господа-товарищи, проходите. – И все вошли.

Эллочка уселась подальше от стола и некоего подобия кафедры, у прохода, но, подумав, забилась к самой стенке. Что-то она немного застеснялась. Было с чего: все разглядывали нового редактора с любопытством и перешептывались. Кто сказал, что мужики не сплетничают?

Вошел генеральный, а за ним Сам, Окунев, и все тут же смолкли. Эллочка насторожилась: вот он, этот загадочный человек, в чьих руках были все их судьбы, кто ворочал огромными деньгами, умопомрачительными суммами, количествами, объемами, подписывал контракты с забугорьем на правительственном уровне и теперь станет (а в этом уже никто не сомневался) их Хозяином... А он был очень даже ничего: высокий лоб, орлиный нос... У Эллочки задрожали коленки. И тут же кто-то плюхнулся на кресло рядом с ней:

– Вы заняли мое место, – горячо дыша, прошептал ей на ухо Бубнов, и Эллочка чуть не потеряла сознание.

– Не смейте ко мне приближаться, – прошептала она.

– Сидите, – прижал ее к сиденью Профсоюзник.

Сердце у Эллочки забилось чаще.

– Слышали последнюю новость? Говорят, правительство вмешалось. На стороне Окунева, разумеется. Все, практически он наш владелец – контрольный пакет у него в кармане. – Судя по всему, Бубнов этому был несказанно рад и не считал нужным скрывать свою радость. – Теперь процентов двадцать – сократят.

– А вас – оставят?

– Меня – точно оставят. Сократят технологов, конструкторов, рабочих. Начальству всегда кажется, что люди мало работают, а получают много – так почему бы половину не выпнуть? – Он настроился порассуждать на эту тему: – Ну что...

После того как генеральный представил Окунева и тот степенно опустился в кресло в переднем ряду, он начал декадное совещание:

– Выходи, Павел Иванович! – Со второго ряда неловко высунулся маленький человечек и, волоча ноги, как на Голгофу, поплелся к кафедре. – Ну расскажи нам, что на сердце, что под сердцем, что будет, чем дело кончится, чем сердце успокоится...

– Держитесь ближе к профсоюзу, и вас оставят... – продолжал нашептывать Бубнов.

– Не мешайте мне слушать, – взмолилась Эллочка, пытаясь сохранять важный вид, внимательно слушать (что, надо сказать, с заднего ряда было непросто, ибо все вызванные на лобное место лепетали себе под нос) и записывать сказанное для будущей заметки.

Профсоюзник ненадолго замолчал, но при этом пристально и без малейшего стеснения разглядывал Эллочку. Эллочка начала краснеть.

– Элла, хотите, я вам подарю новые колготки?

Эллочка чуть не сверзилась с кресла. Но при этом она страшно разозлилась. В конце-то концов, что он себе позволяет!!!

– А что, эти вам не нравятся?

– Сейчас разгляжу. Нравятся. Но колготки, я знаю, дорого стоят. И вам в любом случае пригодятся.

– Я сама могу купить себе колготки. И к тому же я дорогие не ношу!

– Почему?

– А зачем переплачивать? Да еще с нашим общественным транспортом и старыми стульями, когда колготки рвутся через день? Вот вы можете визуально определить, дорогие на женщине колготки или дешевые?

– Только на ощупь, – прошептал он ей в самое ухо.

Эллочка покраснела, но наставительно закончила мысль:

– А когда доходит до ощупи, разве уже имеет значение, какие на женщине колготки?

Бубнов посмотрел на Эллочку с интересом.

– Для «Кинефа» закончили отгрузку пяти из восьми заказанных емкостей для хранения сжиженного пропана, – лепетал Павел Иванович Семенов, начальник двадцать второго цеха.

– Что ты мне рассказываешь! – ревел генеральный. – Вы там когда должны были шестую и седьмую емкости закончить?! И вообще, самое главное для нас сейчас – заказ для Белоруссии. Спросят нас завтра Поносенок с Поползенком, что сделано, что мы им скажем?!

Никто не знал. И все, судорожно стиснув зубы, молчали.

Эллочка записывала.

– Завтра протокол будет – с него и спишете, расслабьтесь, – снова пошел в атаку Бубнов. – Ах да, я ж так вас и не поздравил – поздравляю, вы у нас теперь редактор! – И он ловко подцепил Эллочкину руку, сжимавшую блокнот, поднес к губам и звонко чмокнул, глядя ей прямо в глаза.

– А-ах, ну не мешайте же мне работать, – в изнеможении простонала Эллочка.

– Хотите, я вам дам номер моего мобильного телефона? Вдруг вам захочется мне позвонить?

– Нет!!!

– Хорошо. Тогда я вам расскажу пошлый анекдот.

И Эллочка поняла, что записывать ей на этой декадке не придется.

Вернулась она к себе в кабинет уставшая и в растрепанных чувствах. Маринка сидела под дверью и била копытом в нетерпении. Эллочка еле-еле вползла на кресло, Маринка бодро плюхнулась на второе.

– Элка, что творится! Кругом одни уроды! Надо выпить.

Это, как уже знала Эллочка, было традиционное Маринкино начало, если случалось что-то нехорошее. Эллочка и сама была не против расслабиться, слишком уж все сразу на нее навалилось. У Маринки снова были традиционные шоколадка и коньяк, и они налили каждая себе.

– Представляешь, познакомилась я вчера с клевым мужичком. Мы с ним в кафе посидели, в боулинг поиграли – все пучком. Я почти влюбилась. Данилка – это, конечно, хорошо, но, во-первых, новые впечатления – это суровая необходимость, без влюбленности душа умирает, а во-вторых, ему отец свою машину подарил и он теперь все вечера с ней проводит, а не со мной. Мало мне его компьютера – хакер недоделанный, так теперь машина эта, «Жигули» гребаные, мать их за ногу.

Видела Эллочка эти «Жигули». «Пятерка» вишневая. Выглядит ничего, красиво. Для Эллочки же, для которой машина являлась больше чем машина – символом сбывшихся надежд, комфорта и элегантности, это была безумно красивая машина. «Свой выезд», который до революции тоже не каждый барин мог себе позволить. А Данилка еще, как специально (почему, собственно, «как»?..), парковал ее все время под окнами редакции.

– Вот-вот, – поддакнула Маринка, – а меня даже за руль не пускает. У меня ведь, между прочим, права есть! Выпьем. – Чокнулись, выпили. – Так что имею полное моральное право влюбляться. А мужик мой привозит меня на квартиру. Я думала, он меня домой везет, в гости (еще не поздно было), а он сначала в один дом забежал зачем-то в подъезд, потом к другому меня привез и притащил в какую-то странную хату... Мебели минимум, пусто, гнусно как-то, аура, знаешь, такая нездоровая... Я-то, дурочка, уши развесила, комплименты выслушиваю, а потом-то до меня дошло.

– Что? – не поняла Эллочка.

– Все дошло! Квартира-то из тех, что «сдам квартиру на час, сутки», понятно?

– В смысле?..

– Нумера! Понимаешь? Ага-ага, – Маринка налила себе, внимательно отслеживая бульки, и хлопнула.

– И ты съездила ему по морде! – Допила свое Эллочка, щеки у нее горели, и она автоматически подставила рюмку.

– Я думаю: пропадай все пропадом, жизнь моя жестянка, – Маринка театрально взвыла. – Ты закусывай, Элка, а то опьянеешь быстро. – И сама набила полный рот шоколада. – Да какая мне разница: домой, не домой. Мужик-то клевый. Симпатяга такой. А главное – знает, что бабе сказать надо, и говорит по полной программе. А какой он любовник!.. Сказка. Все умеет, все знает. При этом – такой послушный: что скажешь, то и делает. Мы с ним сначала все обсудили: ну, кто чего хочет от секса, а потом...

– Как это обсудили? – удивилась красная как помидор Эллочка. – Все же само должно быть понятно... Если все обговорить заранее – никакой тайны не остается.

– Какой тайны?! Если все не обговорить заранее – он быстренько справит свое дело, а ты останешься лежать неудовлетворенная дура дурой. Фригидных женщин не бывает – бывают безъязыкие дуры!

Эллочка поняла, что она – именно такая.

– Мужики не могут читать мыслей, им надо все объяснять. Особенно если ты его видишь первый раз в жизни. Для первого раза все было пучком.

– Если все было пучком, почему «кругом одни уроды»?

– Потому! Просыпаюсь я утром, а его нет. Сбежал. И на столе записка: «Извини, не хочу проснуться с незнакомой женщиной. Ключ верни в дом такой-то, квартиру такую-то, денежный залог за ключ возьми себе в качестве компенсации. В квартире можно находиться до десяти вечера – никто не придет». Вот такой перминдюр.

– Я бы умерла.

– Вот уж фига с два – умирать из-за этих уродов. Я, конечно, с утра рвала и метала и никакой ключ никуда не понесла. Встречу, думаю, убью. А потом... – Маринка выдержала паузу. – Мне пришла гениальная идея.

– О боже, какая?

– Знаешь, сколько народу хотят снять квартиру и какие на квартиры цены?..

– И что?

– А то, что я прямо утром позвонила по двум объявлениям и сдала ее, взяв деньги за полгода вперед. Интересная сумма, надо сказать, получилась.

– Как – сдала?! – выпала из кресла Эллочка.

– Так, – пожала плечами Маринка, – свозила их быстренько, показала квартиру, обговорила условия и взяла деньги. Они и не пытались выяснить, моя ли это квартира. Сами виноваты.

– А настоящие хозяева?

– А что? Они меня не видели. Выселят, конечно, тех, кому я сдала. Что делать – се ля ви.

У Эллочки встали дыбом волосы, но при этом она спросила:

– А деньги на что потратишь?

– А, не решила еще. Может, махну в Египет. С детства хотела на пирамиды посмотреть. Выпьем за Египет? Мечты надо воплощать в реальность. Как, кстати, твое редакторство?

– Что бы я делала без Драгуновой... Она мне во всем пока что помогает, нянчится со мной...

Эллочка, в очередной раз сбитая с толку окончательно и бесповоротно, задумчиво перебирала бумаги на столе. Пока на пол не выпал конверт Пупкина.

– Что это? – спросила Маринка, с удивлением разглядывая пачку черной фотобумаги.

– Я совсем забыла! Маринка! – Эллочка схватилась за голову и быстренько выложила ей все происшедшее с Пупкиным.

– Мистика! Это – мистика! – митинговала Маринка, размахивая бутылкой коньяка. – А как с ней бороться, будь спок, я знаю. Все будет пучком. Выпьем.

Эллочка выпила. Но все силилась что-то понять, что-то главное, что от нее ускользало. Что-то, что могло объяснить, зачем все это с ней происходило, куда ее уносило и уносило.

Странные, непонятные люди собирались вокруг Эллочки. Странные события стягивались вокруг нее, как узел, как воронка, которая все больше затягивала ее, засасывала...

Глава девятая,

в которой наш паровоз летит вперед полным ходом

Итак, власть сменилась.

Цеха и бюро замерли. Все знали, что вот-вот начнется волна сокращений, и с ужасом вглядывались друг другу в лица: кого? Никто не работал, и все пили.

На душе у Эллочки было тревожно. Ей продолжали сниться обувные развалы, но все чаще ночами среди кучи разномастной обуви она приглядывала себе какие-то определенные туфельки и радостно покупала их. Эллочка помнила эти сны, возвращалась к ним по десять раз на дню и, ободренная предзнаменованием, всматривалась в лица окружающих ее мужчин все настойчивее.

Вечерами Эллочка, если не шла на фитнес, бродила по магазинам. Весна любую женщину располагает бродить по магазинам. Весной как-то особенно хочется выглядеть хорошо: красиво, молодо, бодро. Как никогда, отчаянно, хочется соответствовать московскому глянцевому эталону современной женщины: одетой с иголочки, уверенной в себе, независимой. Днем Эллочка испуганно хваталась за Маринку, шептала: «О ужас! У меня целлюлит! Что делать?!» И та что-то советовала, например добавлять в крем для тела апельсиновое масло, и тогда время и старость отступят. После работы Эллочке казалось: стоит купить дорогие, хорошо пахнущие тонко выделанной кожей туфли на высоком каблуке, как все и сразу в этой жизни удастся.

Вот она, беспощадная сила рекламы: едут в розовом «Кадиллаке» молодые женщины, весело смеются, высовывая над розовыми дверками длинные глянцевые ноги. Главное – каждый день брить ноги, и будет у тебя и розовый «Кадиллак», и море с пальмами за окном, и счастья – сколько хочешь. Главное – каждый день брить ноги, пользоваться дорогими духами, покупать в кредит бытовую технику... А если вдруг у тебя не получается стать счастливой, сделав все, на чем настаивала реклама, сама виновата. Сама что-то упустила, что-то недокупила, куда-то не успела. И будешь теперь коротать свои дни в одиночестве, ибо ты – неудачница.

Эллочка чувствовала, что что-то должно случиться. Вернее, что-то уже случилось, но она просто не знает об этом, не поняла, не спохватилась еще, а потом, может быть, уже будет поздно...

В понедельник прямо с утра Эллочке позвонила Ирина Александровна и позвала к себе в кабинет. Эллочка поднялась.

– Элла Геннадьевна, завтра я уезжаю в командировку на неделю. Этот номер у вас уже наполовину сделан. Это хорошо. Следующий спланируйте сами. У вас получится. У секретарей генерального есть ключи от моего кабинета, если какие-то материалы понадобятся – берите. Пароль моего компьютера вы знаете. Так, что еще? Не забудьте: в следующем номере День Победы 9 мая надо будет осветить. Проведите какой-нибудь опрос, например «Что для вас значит 9 мая?». Спросите рабочих из литейного, из механосборки, конструкторов, технологов поспрашивайте... Бернштейна спросите, того же Малькова, например. Женщин из бухгалтерии. Человек восемь-десять разного возраста. Понятно, о чем я? Поздравление генерального я вам уже кинула в буфер. Вроде бы все. Я уже ухожу. Все будет хорошо?

– Да, конечно, – заверила Эллочка.

– И еще... – Драгунова помедлила. – Не касайтесь пока темы смены хозяев. Тем более что собрания акционеров еще не было. А по предприятию и без вас много слухов гуляет. И слухи поменьше слушайте. Вы же не хотите попасть под сокращение?

Когда Эллочка спустилась к себе в кабинет, ноги ее уже не держали. Эллочка почти в обморок упала в широкое редакторское кресло.

Хозяин сменился. Все закрылись в своих кабинетах и слова бояться сказать. Что писать? Как писать? Ведь две недели, а это два номера, обязанности редактора фактически исполняла Драгунова. Она придумывала темы, проговаривала с Эллочкой планы материалов, знакомила ее с нужными людьми и назначала встречи, она вычитывала тексты, правила их и придумывала заголовки, подсказывала, как лучше сделать макет, и благословляла на поездки в типографию. В ежедневнике у Эллочке значилось: «Поговорить с директором по качеству о стандарте ISO-9001», и эта запись ввергла Эллочку в ступор. Как найти директора по качеству? Как убедить его выделить часок, чтобы он поговорил с ней? Что такое стандарт ISO-9001? Эллочка ощутила себя маленькой девочкой на большом страшном предприятии, полном неизвестных опасностей. На нее нахлынули муки сиротства, и, сама не зная как, она очутилась в кабинете председателя профкома.

– А-ах, Алексей Владимирович, помогите мне, пожалуйста, вы же всех здесь знаете, во всем разбираетесь, вы так легко разговариваете с людьми, вам все рады... – Эллочка полулежала на кожаном диване и прижимала руки к груди. – Как же я одна-то управлюсь? – В ее глазах светилась детская доверчивость. Сердце Профсоюзника дрогнуло.

Бубнов набрал чей-то номер, договорился о встрече, кратенько ознакомил Эллочку со страшным стандартом и почти за ручку отвел в кабинет директора по качеству.

– Ну же, Эллочка, не кисните, все у вас получится! – он ободряюще похлопал ее по плечу.

Эллочка снова почувствовала себя взрослой деловой женщиной. Уже в кабинете директора по качеству она решительно пожала протянутую руку и свободно расположилась в предложенном кресле.

Директора по качеству звали Антоном Львовичем, фамилия у него была финская – Янтунен. Это был на редкость интеллигентный человек, в хорошем костюме и в очках. В кабинете на стене за ним висел портрет президента в старинной бронзовой раме. На общем фоне Янтунен выглядел продвинутым.

– Вы знаете, на Западе сейчас сильно ужесточились требования к качеству продукции, – Антон Львович тщательно выбирал слова и старался не смотреть собеседнице в глаза.

Эллочка записывала.

Янтунен подробно описал стандарт ISO-9001.

Эллочка все старательно законспектировала. И снова рванула в профком с бумагами под мышкой и с ручкой с золотым пером наперевес, как с винтовкой.

Бубнов оказался на редкость милым и заботливым. Он вдруг яростно бросился помогать несчастному редактору Виноградовой. Что-то в нем заговорило: отцовский инстинкт, комплекс неполноценности, чувство одиночества, любовь? Так или иначе, но на добровольных началах он взялся ей помогать, опекать ее, учить уму-разуму...

Эллочка приезжала из типографии и сразу же неслась в профком. Раскладывала на бубновском столе выведенные на принтере полосы, и они вместе сидели и правили тексты. Советы Бубнова, как ни странно, – Эллочке он поначалу показался немного недалеким – были дельными и точными. И вообще высказывания Профсоюзника, ход его рассуждений частенько поражали Эллочку своей неординарностью. Она начала глядеть на него, по крайней мере, с уважением.

– Наш паровоз вперед летит? – выловив ее наконец-то в коридоре, подморгнула Маринка. – В тетрис уже некогда играть?

Эллочка не поняла.

– Ну, ты молодец, соображаешь, – пояснила та, – вот нагрузила мужика! Это правильно, пусть повкалывает на тебя, ты же сама говорила: мужики всегда больше ценят то, что отдают, а не то, что получают.

– Я говорила? – удивилась Эллочка: все ее действия с Бубновым были чисто интуитивными, а никак уж не логически обоснованными.

Не знала Маринка, что наша искренняя Эллочка кроме Бубнова умудрилась припахать к своим делам и Данилку.

С Данилкой тоже вышло все просто. Сканер сканером, но ведь надо научиться им пользоваться. Когда Эллочка поняла, что ничегошеньки не понимает, слезы от собственного бессилия навернулись ей на глаза, и она, как-то само собой, стала названивать Данилке. Тот прибежал. Сел рядом и, объясняя каждый свой шаг, обучая мило хлопающую глазами ученицу, сделал за нее всю работу. Эллочка была в восторге. От Данилки, от своей смышлености, от того, что все так хорошо вышло.

Поскольку Эллочка была девушкой честной, она честно упомянула как-то в разговоре с Маринкой, что вызывала Данилку обучить ее работе со сканером. Но Маринка только рукой махнула: мол, чему этот Данилка может научить... А зря.

Бубнов зашел к ней в четверг, когда вся взмыленная Эллочка пыталась хоть как-нибудь расслабиться. И ни «здрасте», ни «как номер», а:

– Есть у вас на компьютере игрушки?

Эллочка даже растерялась от неожиданности:

– Что?

Профсоюзник же никогда не терялся:

– Мне так хочется с вами во что-нибудь поиграть. – Тон его, по крайней мере, был игрив.

Он ловко приставил стул к Эллочкиному креслу и уселся рядом.

– Ну же, улыбнитесь! А давайте сыграем в какую-нибудь стрелялку?

– Да у меня только тетрис... – промямлила Эллочка, у которой почему-то от неожиданной и беспардонной близости Бубнова начало часто-часто стучать сердце.

Эллочка попыталась отодвинуться от Профсоюзника, но он тут же придвинулся, и она оказалась и вовсе прижатой к батарее.

– Знаете, – Профсоюзник вдруг перешел на шепот, – а ведь скоро надо будет заключать новый коллективный договор. Срок предыдущего уже истек. Знаете, что такое коллективный договор?

– Нет, – прошептала Эллочка. От Профсоюзника приятно пахло хорошим одеколоном, и она мучительно не знала, куда девать руки.

– Это я вам материальчик для газеты хочу подкинуть. Вы же теперь сама себе редактор. Вот существующий договор, – он как фокусник достал из воздуха какие-то бумаги, – видите? Коллективный договор заключается между руководством предприятия и работниками в лице профсоюза. Понимаете?

Эллочка ничего не понимала.

– Коллективный договор, по Трудовому кодексу, не может ухудшать условий работы трудящихся, только улучшать их. Например, предоставлять дополнительные дни к отпуску. Вам понятно? – С этими словами он положил руку Эллочке на коленку.

Эллочка обалдела: она была застигнута врасплох.

Рука была тяжелая и теплая.

Эллочка кивнула.

– Например, мы пытались добиться, чтобы в случае задержки зарплаты рабочим выплачивалась бы пеня за каждый просроченный день, но из этого ничего не вышло.

Рука начала свое путешествие по бедру и быстренько добралась до резинки чулка.

– Почему, – прошептала Эллочка упавшим голосом. Щеки ее пылали. Про себя Эллочка решила, что если рука на резинке – это еще ничего, но если она поднимется выше, Эллочка вскочит и влепит ему пощечину.

– Потому что размер пени, на которую согласилась администрация, оказался таким незначительным, что это выглядело просто насмешкой, и решение пришлось отменить, – невозмутимо продолжал Профсоюзник.

Его рука, как бы сама собой, тщательно обследовав резинку, медлила, медлила... И наконец напала на ничем не прикрытое тело. Эллочка поняла, что она пропала.

– Между нами говоря, коллективный договор – это не более чем советская традиция, ныне реально никаких дивидендов работникам не приносящая.

– Тогда зачем же вы его принимаете?.. – слабым голосом протянула Эллочка.

И тут же вдруг оказалось, что никакой посторонней руки у нее под юбкой уже нет, а Профсоюзник деловито складывает бумаги в папку, из которой он их и достал.

– Потому что на время принятия договора, на два месяца, меня освобождают от основной работы и за меня работает мой зам. А с коллективным договором возни немного. Вы что думаете, Элла Геннадьевна, мне с вами о коллективном договоре говорить хочется? – И Бубнов неожиданно посмотрел на нее с выражением отчаянного страдания на лице. – Мне с вами совсем о другом говорить хочется. А вы на меня внимания не обращаете. Или нет, обращаете, но только если вам в чем-то помочь нужно. Эх вы...

Профсоюзник встал, и, когда Эллочка наконец опомнилась, его уже не было в кабинете. И даже стул стоял на своем месте.

Глава десятая,

которая открывает нам глаза на ранимую Эллочкину душу

В пятницу Эллочка окончательно поняла, что пропала.

В смысле – влюбилась.

В школе Эллочка отчаянно завидовала женам декабристов. Ей, книжной до мозга костей девочке, хотелось этой судьбы: бросить все – богатство, балы, наряды – и отправиться за любимым на край света в Сибирь, в мороз, в нищету. Ехать туда на санях, запряженных тощими лошадьми, с двумя сундуками добра, с замерзшими ногами, с пустой головой, доверчиво прижимаясь к теплому, такому родному плечу...

На первом курсе она написала письмо пятикурснику Гаврилову, лидеру университетской рок-группы, снившемуся в мучительных, жарких снах всей женской части пяти факультетов, учившейся в главном корпусе. «Я Вам пишу, чего же боле? Что я могу еще сказать?..» «Каплю жалости» к ее «несчастной доле» он не хранил, поэтому тут же завлек ее в чью-то квартиру, а после, без малейшего зазрения совести, оставил.

Когда через два месяца его задержали с пакетом марихуаны и посадили в СИЗО, Эллочка побежала под окна кричать ему какие-то важные слова. И обнаружила под этими самыми окнами все ту же женскую часть пяти факультетов в полном составе. Это, наверное, был шанс отрезвиться, вытереть сопли и впервые поглядеть на мир осмысленно, но она его прозевала. Злобно поджав губки, искоса окинув взглядом соперниц, она гордо подняла головку и отправилась восвояси. И, обиженная, писем Гаврилову в колонию не писала.

Потом был Иванов. Иванов рок-музыкой не увлекался, но подвернулся ей как нельзя вовремя. Эллочка уже окончила университет, помыкавшись годик без работы, устроилась в школу и получила в наследство от бабушки скромную однокомнатную квартирку. Таким образом, одна часть заложенного в нее добрыми родителями жизненного сценария – образование, работа, налаженный быт – была отыграна, пора было переходить к следующей серии.

Тут, собственно, и явился Иванов. В меру красив, в меру умен, в меру разговорчив. Каждый встретившийся с ним впервые сразу же начинал подозревать, что видел его раньше, столь привычна и уместна в любых обстоятельствах была его внешность. На женщин он производил впечатление человека, которому можно довериться. С ним было спокойно.

Впрочем, и на это бы не клюнула Эллочка, пришедшая уже к своим двадцати трем годам к выводу, что «все мужики – сволочи», если бы не одно обстоятельство: к моменту встречи с ней Иванов Андрей Павлович почему-то оказался брошен женой и безутешен. Брошен и безутешен – а потому его артистичная (вернее, истеричная) натура выказала себя во всей красе. В первую очередь – с друзьями. Друзья сначала молча наливали ему водки, а потом почему-то оставили страдать в одиночестве. Неудовлетворенный Андрей Павлович решил наверстать на работе: женский коллектив, конечно, синхронно с ним закатил глазки, но начальство этого не оценило, и маячившая до того должность уплыла к другому. Странно было, если бы Иванов и Эллочка не встретились.

Эллочка со своим филологическим образованием, скромной учительской зарплатой и квартиркой с ситцевыми занавесочками вдруг почувствовала себя постыдно успешной, сильной и смелой и рьяно бросилась спасать Андрея Павловича, быстро, впрочем, превратившегося в Андрюшеньку. Тем более что тот поступил благородно: ушел от жены – как и подобает настоящему мужчине – с одной зубной щеткой. Так, с единственным предметом личной гигиены, он и пришел к Эллочке буквально на следующий день знакомства, озаботив новую подругу покупкой всего прочего, без чего человеку обойтись невозможно, начиная с трусов и заканчивая вторым компьютером в кредит.

А спасать никого нельзя. Можно, разве что, помочь немного, и то при условии, что человек сам прилагает хоть какие-то усилия для собственного спасения. Вспоминать бы ей в таких случаях девиз первого конгресса российской благотворительности: «Лучшая помощь – помочь человеку не нуждаться в помощи», висевший в их школе в кабинете истории, но Эллочка с историчкой не дружила и в кабинете у нее не бывала.

Жизнь их – Эллочки и Иванова – сложилась самая обычная, мало похожая на счастливую. Как-то неожиданно быстро из сильной и смелой спасительницы Эллочка превратилась в забитую, запуганную мышку, в жертву. Обиды на мужчину, еженощно сопящего рядом, накручивались – налепливались одна на другую, давили, душили и постепенно убивали обоих. «Доброе утро», – говорил Эллочке Иванов в те редкие мгновения, когда забывал о постоянном чувстве вины перед ней, и пытался поцеловать, но она в ужасе отстранялась: в этих словах и действиях ей виделся какой-то страшный подвох, какая-то особенно изощренная попытка обидеть ее.

Но и уйти, точнее, прогнать его, разорвать мучительную связь не могла. По ночам ей снился один и тот же сон: она идет по центру города, кругом люди, а у нее – глянь! – обуви-то на ногах нет – босая! И все смотрят и показывают пальцем, и так это унизительно, так позорно... Так жалко она каждый раз во сне опускала глаза, сжималась в комок, что, просыпаясь, изо всех сил хваталась за спящего рядом мужчину, плакала и обещала все простить ему. Иванову в такие минуты становилось противно и досадно. И неловко за нее. Спать в обнимку он не любил и не мог и потому раздражался.

Эллочка всегда знала, что однажды он уйдет к другой. К какой-то другой – красивой, сильной, уверенной в себе женщине. «К стерве, – успокаивала она сама себя, – все мужики любят стерв. А таких, как я – милых, добрых, заботливых, – просто используют». И заранее смотрела на Иванова с ненавистью. И он ушел. Хотя совсем по другой причине.

Эллочка – принципиальная, пионерски правильная – жила с ним как бы авансом, ради «светлого будущего», видя в нем не того, кто он есть, а того, кем он может стать. И чтобы скорее это великолепное превращение осуществилось, она всячески воспитывала и переделывала его. Каждый день она уговаривала себя, убеждала, что нужно всего лишь немного подождать, немного потерпеть и так тщательно взращиваемые в нем достоинства наконец дадут свои плоды, а старательно искореняемые недостатки завянут. И когда вот-вот уже должна была свершиться эта волшебная перемена, Иванов ушел к другой женщине с массой недостатков и полным отсутствием каких-либо достоинств.

Но ведь есть достоинства, которые не сразу заметишь, – эта женщина всего лишь приняла Иванова таким, какой он есть сейчас, на данный момент, а не таким, каким он мог бы стать. По крайней мере, Иванову так показалось. Ведь все мы, в общем-то, хотим, чтобы нас любили сейчас и таких, какие мы есть.

«Как же это было давно, давно!» – думала Эллочка, играя на работе в тетрис.

Еще бы, вместе с Ивановым из ее жизни исчезли, казалось, вообще все особи противоположного пола. И эти долгие годы бабских разговоров на работе, бесконечных проверок школьных сочинений дома едва не превратили принцессу в лягушку. Этакая сказка наоборот. Но это мы теперь все знаем про нее, а Эллочка, оптимистично настроенная, свято верящая в светлое будущее, уже и думать забыла про Гаврилова, Иванова, про долгие годы одиночества и мокрые подушки. Вот она вся на ладони: светится, глупо хихикает и ждет звонка из профсоюза.

Да, да, Эллочка влюбилась. У нее в голове начался тот самый бесконечный монолог, в котором она постоянно оправдывалась перед ним, что-то ему объясняла про себя, в чем-то его обвиняла – то самое состояние, которое женщины называют «думаю о нем и днем и ночью».

Сначала Эллочка обвиняла его в хамстве, представляла себе, как она входит в его кабинет и дает ему пощечину. Она подолгу вспоминала это самое лицо, по которому следовало ударить, но чем больше она его себе представляла, тем меньше ей хотелось приводить глупый план в действие. Эллочка ни минуты не сомневалась, что Профсоюзник – бабник и вообще такая же сволочь, как все остальные мужики, но при этом умудрялась часами изводить себя, укоряя в нечуткости и невнимании к нему. Эллочка постоянно повторяла его последние слова о том, что она обращает на него внимание, только когда ей что-нибудь от него нужно, и чувствовала себя эгоисткой, жестокой и черствой.

А он между тем – полдня уже прошло! – не звонил и не заходил.

Эллочка чуть было не бросилась на второй этаж в профком, но вовремя перехватила себя и остановилась в нерешительности. А что она ему скажет? Даст пощечину, а потом расплачется и предложит свою дружбу? Глупо, как глупо! Эллочка села за компьютер и снова влезла в тетрис, чтобы прийти в себя. «Но как же приятна была его рука под юбкой!»

Последняя мысль сразила Эллочку наповал, она в испуге закрыла тетрис и открыла недописанную статью о технике безопасности на предприятии. «За последний месяц имело место восемь падений рабочих со станков» – тупо прочитала она собственные слова. Видела Эллочка эти станки – залезать надо на трехметровую высоту, чтобы добраться до пульта управления: падать, стало быть, есть откуда. Интересно, это один и тот же рабочий падал со станка или восемь разных звезданулись? Каждый месяц они, что ли, так падают? Эллочка перечитала свой черновик с совещания – выходит, каждый месяц. Перечитала статью – отчет о падающих рабочих – звучало непередаваемо глупо. Эллочка писала ее уже вторую неделю и все не могла закончить. Она плюнула и снова открыла тетрис.

– Я уже и забыла, как ты выглядишь, – в кабинете материализовалась Маринка. – Что я тебе скажу!!! Покажу!

Эллочка не отреагировала.

– Ну ты, госпожа редактор, что происходит-то? До чего людей любовь доводит. Что там у тебя с твоим Профсоюзником?

– А что у меня с Профсоюзником?

– Был сад любви – там все завяло?

– Ах, Мариночка, – Эллочка не смогла дольше сдерживать себя и отдалась на волю эмоциям, – Мариночка, он ко мне с утра не заходит – он меня не лю-юбит...

– Валяй все по порядку, – Маринка уселась в кресло.

Эллочка вкратце, часа за три, рассказала.

– Резюме, – Маринка подняла кверху указательный палец, – он к тебе проявил внимание, так? Ты сначала не среагировала, а потом – повелась. Он приступил к решительным действиям – залез к тебе под юбку, ты – влюбилась. Готова отдаться ему душой и телом, он – в кусты. Так?!

– Это у-у-ужас, – проблеяла в слезах и соплях Эллочка, – он меня не лю-юбит...

– Это – классика жанра. Вспомни: «Надо встать перед мальчиком и побежать». Так ведь и на девочек это тоже действует. Он сделал пару решительных шагов тебе навстречу, увидел, что ты попалась на крючок, и тут же отступил. Продолжай он в том же духе, ты бы – все по тем же законам жанра – оскорбилась, съездила бы ему по морде, а потом неделю ждала бы от него цветов, и ему следовало бы прибежать. А при нашем раскладе ты сама к нему вот-вот с цветами побежишь.

– Побегу-у...

– Я те побегу! Не вздумай ему звонить!

– А что мне делать?

– Сиди и жди. Мне кажется, он на тебя серьезно запал, с азартом, а это значит – что? Что он проявится. Дождешься – он твой. Только не вздумай ему говорить, что ты ждала его звонка.

– Как сидеть и ждать? Я не могу сидеть и ждать. Не хочу я сидеть и ждать! – Эллочка вскочила, глаза горят...

Маринка за голову схватилась:

– Вот, – подняла палец, – вот, все наши бабьи беды оттого, что мы не умеем ждать. Просто сидеть и ждать. А бабе положено ждать. Я же тебе говорила: охотник – мужчина, а баба – добыча.

– А что же он не охотится?

– Может, – Маринка задумалась о своем, – он мировым нитям следует...

– Каким нитям?!

– Таким! Чем, по-твоему, мужчина от женщины отличается?

– Я анатомию в школе проходила, – обиделась Эллочка.

– Не анатомией, а головой! Головой он отличается. У мужчины в отличие от женщины с головой плохо, понимаешь?.. Мужики считают, что они во все космические законы врубаются. И следуют мировым нитям. Пути космическому. – Маринка неожиданно загрустила. – Спросишь у него: чего это ты, урод, меня вчера продинамил – я тебя сорок минут (а я больше не жду) около кинотеатра ждала? А он мне: я следовал мировым нитям, и они показали, что не надо мне было с тобой вчера видеться. И хоть ты убейся, доказывая, что это не нити, а лень и эгоизм у него выказались, – только сверху вниз смотрит и усмехается: мол, чего там глупой женщине объяснять – все равно не врубится в мировые законы. А мне вот где их мировые законы! – Маринка вцепилась себе в горло двумя руками и выпучила глаза, а потом прохрипела: – Задолбали...

Эллочка решилась спросить:

– А какие – мировые законы?..

– Ай, – Маринка понемногу отходила от влияния мировых законов, – есть у мужиков такая теория, что перед принятием любого решения, ну, например, вынести мусор или нет, следует в мировую матрицу подключиться: мол, правильно это будет – сейчас вынести мусор или хрен с ним, пусть кто-нибудь другой вынесет. Вопрос в том, кто этим «кем-нибудь другим» постоянно оказывается...

– Кто оказывается?..

– Ты меня вообще понимаешь или нет?

– Почти. Слушай, а может он – голубой на самом деле?

– Бубнов? Ну ты, мать, загнула. Заговорила ты меня, – спохватилась Маринка. – Что мы все твои проблемы-то обсуждаем? Посмотри-ка лучше в окно.

Эллочка посмотрела. За окном все было, как обычно.

– Да сюда, сюда, – Маринка ткнула пальцем, – видишь рядом с Данилкиными «Жигулями» красная машинка стоит? Хорошенькая такая?

– Ну...

– Это я купила.

Эллочка уставилась на нее тем взглядом, каким баран обычно смотрит на новые ворота.

– Ну квартиру ту я того, сдала, что мне, думаю, Египет, куплю лучше машину. «Форд Сиерра». Две двери, правда, старенький, конечно, но зато двигатель работает – класс! Это такой кайф, Элка, за рулем мчаться по дороге! Магнитола – орет, стекло опущено – ветер. Все документы на нее оформила – полдня на работе не была. Только номер еще в ГИБДД не получила. Побегу Данилке похвастаюсь. Утру ему нос с его «пятеркой». – И, счастливая, она убежала.

Эллочка вставила первый попавшийся диск в дисковод, но это ей не помогло. Тогда она начала открыто завидовать, чтобы не копить негативную энергию в себе и не получить невроз.

– Вот ведь как у людей все в жизни просто. Одного любит, с другим на съемную квартиру ездит, потом еще и совершенно безнаказанно сдает эту чужую квартиру, получает деньги и покупает иномарку. А я сижу, как дура, и реву из-за какого-то морального урода, тьфу ты... – высказала Эллочка вслух и действительно сплюнула.

«За последний месяц имело место восемь падений рабочих со станков...» – Эллочка вздохнула и закрыла «Ворд».

Глава одиннадцатая

О наших деревянных лошадках

В понедельник утром Эллочка в коридоре нос к носу столкнулась с Окуневым. Он выходил из туалета, а она бежала на разбор полетов к Драгуновой. От неожиданной близости высокого начальства Эллочка слегка опешила. Впрочем, Окунев тоже опешил. Но не от близости молодой симпатичной Эллочки, а просто потому, что каждый человек, выходя из столь интимного места, как туалет, чувствует себя немного не в своей тарелке. И еще потому, что ему, Хозяину, как-то не пристало посещать один туалет с его работниками, но, что поделать, личный окуневский туалет еще только строился. Равно как и отделывался, благоговейно, его личный кабинет.

Эллочка увидела Окунева и встала как вкопанная. Окунев наткнулся на вставшую столбом Эллочку, поморщился и вальяжно направился дальше. Эллочка неопределенно вздохнула ему вслед и пошла к начальнице.

– А номер-то ничего, ничего, получился... – Ирина Александровна пробежалась глазами по материалам; Эллочка довольно улыбалась. – Во всяком случае, выглядит ничего, заголовки хорошие... Вот видите, Элла, все у вас отлично получилось. А вы боялись. – Драгунова отложила газету. – Думаю, моя помощь вам больше не понадобится. Сами теперь справитесь. Потерпите немного, Элла, мы найдем редактора, и вам снова станет полегче.

У Эллочки ножки подкосились:

– К-как – редактора?

– Вы же – исполняющая обязанности. А редактора мы просто найти не можем, вот и объявление дали, но никто не торопится звонить.

Это был удар ниже пояса.

У Эллочки даже слезы на глаза навернулись. Она что-то пролепетала и бросилась вон из кабинета.

Судьба повела себя так некрасиво, так несправедливо по отношению к ней, к Эллочке. Да как она могла с ней так поступить?! Как они – Драгунова, генеральный, Окунев этот ужасный – могут с ней так поступить, когда у нее вот-вот все стало получаться, когда она уже купила новый пиджак вместо того, институтского, зеленого?! Что ни говори, а жизнь умеет дать в морду, когда этого меньше всего ожидаешь. Эллочка влетела в свой кабинет, закрылась, забилась в кресло и разрыдалась.

Нарыдавшись, Эллочка позвонила Маринке. Маринки на месте не было. Судьба продолжала наносить Эллочке удар за ударом. Размазывая по лицу слезы и сопли, Эллочка бросилась дозваниваться бывшей подруге Лариске.

– Да, кто это? – ответила трубка знакомым голосом.

Эллочка разрыдалась.

– Элка, ты? Чего ревешь-то? – спросила Лариска, но без особого энтузиазма.

Эллочка путано начала рассказывать ей о тотальной несправедливости, царящей на свете. Рассказывая, Эллочка мучительно пыталась вспомнить, когда последний раз она виделась с Лариской и что та знает о ее новой жизни, а что – нет. Вспомнить не получалось, поэтому Эллочка решила рассказать все с самого что ни на есть начала. Лариска ее остановила:

– Да это я знаю, мы же виделись, ты ведь на той неделе у меня была. В пятницу.

Эллочка удивилась: она начисто забыла, что забегала к Лариске.

– Лучше скажи толком, что у тебя там с этим Бубновым. – Лариску загибы Эллочкиной карьеры не интересовали, и она гнула свое.

– А что у меня с Бубновым? – испугалась Эллочка.

– Да ты же через слово этого Бубнова своего поминаешь: Бубнов пришел, Бубнов сказал. А знаешь, кстати, я тут все-все про него узнала.

– И что?!

– Он в разводе!

– ???

– И дети у него есть!

– Дети? – Эллочка окончательно растерялась.

– Я-то думаю, что мне его фамилия так знакома. Помнишь мою двоюродную сестру Женьку? Так вот, мать Бубнова у нее английский в школе преподавала, она у него училка. И мать Женьки с его матерью подружились. Так вот, он разведен, живет с этой самой своей матерью-училкой в том доме, где в подвале новый фитнес-клуб открылся. В трехкомнатной квартире. У него машина «Жигули», и дача у них есть, а где – не знаю. А детей у него двое, старшему пятнадцать. А самому ему, кстати, сорок в августе исполнится. Не очень жених, между прочим – бабник. Дети опять же...

– Да наплевать мне на его детей! – Эллочка даже рассердилась. – И на машину с дачей. И знать ничего не хочу. Кто тебя просил сплетни собирать?

– Я ей помочь хочу, предостеречь, а она на меня же орет, – обиделась Лариска. – Правильно говорят: не делай людям добро – сама же поплатишься. – Буркнула «пока» и повесила трубку.

У Эллочки голова шла кругом: Профсоюзник свободен, а дети – что дети? Эллочка подскочила:

– Какое мне вообще дело – женат он или нет? – вслух сказала она и прошлась по кабинету от окна к дверям, а сердце пело: «Не-же-нат, не-же-нат!» – Меня больше волнует, утвердят ли меня редактором, – с этими словами Эллочка прошлась от дверей к окну. Сердце, правда, говорило о другом...

А потом села и снова собралась было разрыдаться, как вдруг зазвонил телефон. Эллочка схватила трубку, но это оказался не Бубнов, не Маринка и даже не Лариска. Незнакомый голос, не здороваясь, спросил:

– Редакция? Вы сами сегодняшний номер читали?

Эллочка растерянно подтвердила.

– А мне кажется – не читали. У вас там опрос есть: «Что для вас значит 9 мая?» Так вот, там один рабочий говорит, что для него 9 мая – трагедия, потому что на войне погиб его отец. А год рождения самого рабочего – какой?

– Какой? – послушно переспросила Эллочка, отчаянно пытаясь переключиться с детей Бубнова на работу.

– 1947-й! – торжествующе сказала трубка.

– Ну и?.. – не поняла Эллочка.

– Вы считать умеете? – взревела трубка. – Отца его на войне убили, то есть до 9 мая 1945 года, а родился он – в 1947-м.

До Эллочки не доходило.

– Скорее бы нормального грамотного редактора взяли бы! – И в трубке раздались гудки.

Последняя фраза до Эллочки дошла очень даже хорошо. И она разрыдалась.

Эллочка чувствовала себя выбитой из седла.

...Еще совсем недавно она скакала во весь опор впереди всех. Скакала уверенно, точно и верно направляя лошадь, лихо преодолевая препятствия. Впереди собаки – быстрые, стремительные гончие, а все остальные охотники – за спиной. Хрипят их лошади где-то сзади, улюлюкают наездники, высылая коней, а догнать не могут, не могут поравняться с ней, с Эллочкой. А впереди уже видно лису. Вон она, рыжая, мелькает то там, то здесь. А собаки уже подходят, настигают неотвратимо. И сердце Эллочки заходится от радости – вот она, удача, в руках уже почти, роскошный рыжий мех на воротник, поздравления и восторги друзей.

А лошадь спотыкается. Делает одно неверное движение в седле Эллочка. И теряет равновесие. И позорно, обидно и больно падает на желтые листья, на мокрую землю. Лежит с задравшейся юбкой, глупо и нелепо. И все заканчивается...

В дверь постучали. Эллочка никого не хотела видеть, но это оказалась догадливая Маринка, которая принялась колотить в дверь и звать ее: «Элка, я же знаю, что ты там... Открывай!» Эллочка, вся в слезах, открыла.

– Ну ты, старушка, даешь – ревешь так, что на все заводоуправление слышно. Что – по-прежнему не любит?

Эллочка рассказала.

– Фигня, давай лучше кофе пить. Я вот ништяков принесла, – Маринка помахала у нее перед носом пакетом с пряниками, бросила их на стол и отправилась с чайником за водой.

Вернувшись, пояснила:

– Редактора еще не нашли? Не нашли. И не найдут. Какой дурак за такие деньги пойдет работать, да еще в малотиражку. Это же не круто.

– А что, – продолжая хныкать, удивилась Эллочка, – деньги – маленькие?

– Конечно, мать, это же копейки! Не все же такие дуры, как ты. Ну или как я – я ведь тоже за копейки работаю. На заводе все за копейки работают. Кроме начальства, разумеется. Так что не найдут они никого. А ты еще десять раз себя показать сможешь. Имидж, главное – имидж нужный создать.

– Да купила я пиджак...

– Пиджак!.. Пиджака мало. Ты во сколько с работы уходишь? В пять, как положено? То-то и оно. А начальство все в шесть уходит. Уходи в шесть, пусть видят, как ты, не жалея сил, вкалываешь.

– Да нечего мне до шести здесь делать. А к семи мне на фитнес...

– Фитнес! Тебе должность важнее или фитнес? Успеешь на свой фитнес. А если тебе вечером уже делать нечего – расслабляйся днем. Играй в свой тетрис. Свитер Бубнову вяжи.

– Какой свитер?! – взвилась Эллочка. – И вообще, у него дети есть! – И рассказала Маринке про детей Бубнова.

– А чего ты удивляешься? И что теперь, ты ему глазки строить не будешь?

– Да не строю я ему глазки! Он первый в меня влюбился, а потом передума-а-ал!

Маринка понимающе кивала: «Да-да-да, а как же иначе...» Стала кофе насыпать: чайник вскипел. А Эллочка уже видела себя на балу в роскошном платье и с алмазными подвесками, а рядом Бубнова, всего такого красивого в орденах. И карета за окном, и огромное поместье в десяти верстах, и куча прислуги...

– Так из-за чего ты ревешь-то? – вернула ее Маринка на грешную землю.

– Ничего ты не понимаешь, Маринка! Все гораздо сложнее. Я же из-за несправедливости жизни реву. Почему она так со мной обходится? Обидно же: только-только себя редактором почувствовала – и на тебе.

– Жизнь, Эллочка, – это игра в тетрис. Не задумывалась? Ты разве обижаешься, если тебе срочно нужно, чтобы красненький квадратик выпал, а выпадает голубенький? Не обижаешься. Потому что обижаться – глупо. Можно, конечно, выкинуть несправедливый компьютер в окно, но кому потом за него расплачиваться? А можно дальше играть и получать удовольствие от процесса. Ну и в жизни так же. Я вот как для себя этот принцип открыла – так мне сразу ништяк, полегчало, все – трын-трава. А что заморачиваться-то, саму себя изводить обидами?

– Я что, себя извожу? – Эллочка чувствовала, что в Маринкиных речах есть зерно истины.

– Полдня уже. И к тому же разве мы можем знать, что лучше? Вспомни, как ты хотела вместо Козловцева какого-нибудь клевого редактора. А ведь был бы клевый – его бы не выпнули. И не видать бы тебе этого кресла как своих ушей. Так-то, мать.

Эллочка уже серьезно задумалась:

– А Бубнов? Он меня не любит...

– Элка, первым делом – что?

– Что?

– Самолеты! Хочешь стать редактором – добивайся цели. Глядишь – еще двух корреспондентов возьмут тебе в помощь. Окунев, говорят, уже какой-то бумажный заводик выкупил в пригороде. Выкупит нас – будет холдинг, тираж газеты увеличат. Сечешь тему? А Бубнов от тебя никуда не денется. Что я тебе говорила? Сиди и жди.

Воодушевленная перспективами укрепиться в редакторском кресле, Эллочка послушно закивала.

– Да не воспринимай ты все буквально, – поморщилась Маринка, – понедельник – день релаксации. Ты видела, чтобы кто-нибудь на заводе в понедельник работал? Все расслабляются. Пей свой кофе. Вот такой пермендюр.

– Что такое пермендюр?

– Сплав железа с цинком.

– А я думала – это что-то по-французски, ну, пеньюар, например...

Маринка ушла.

Полчаса после ее ухода Эллочка то плакала, то смеялась, то снова наливала себе кофе, а потом поняла, что ей срочно нужно к психотерапевту. И тут же вспомнила глупый Маринкин анекдот, рассказанный по неизвестно какому случаю.

«Сидит мужик в тоске-печали дома один неделю, не ест, не пьет, все у него хреново. Друг на него смотрел-смотрел: „Тебе, – говорит, – срочно нужно к психоаналитику“. А тот: „Зачем? Чтобы он мне популярно объяснил, что все мои проблемы от того, что я в три года испытывал влечение к своей деревянной лошадке?“

Эллочка тут же в ужасе вспомнила, что в детстве и у нее была деревянная лошадка. Нормальная такая советская, слегка облезлая деревянная лошадка – нечто среднее между собакой и верблюдом. Она хлебнула кофе залпом, как водку, и срочно попыталась вспомнить, что конкретно она испытывала к этому чудовищу. Вспомнить не получилось. Эллочка не на шутку испугалась.

Всю неделю Эллочка держала себя в руках: когда левая ее рука тянулась к телефонной трубке, правая ее останавливала, и наоборот. Не считая три раза измененной прически, вызывающего мини и поспешных удираний всякий раз, когда существовала хоть малейшая опасность столкнуться с Бубновым в коридоре, Эллочка ничем не выдавала своих чувств.

До четверга Эллочка старательно окапывалась в своем кресле. Чтобы никакие недруги не смогли прорвать ее рубежи. Нашла на антресолях свою деревянную лошадку и безжалостно вынесла на помойку. Сидела на работе до восьми вечера и вела себя серьезно.

И крепилась в смысле Бубнова. Не то чтобы она всерьез наступала на горло собственной песне, не набирая заветные цифры профкома... На самом-то деле ей было некогда. С утра она отвезла в типографию первые полосы, затем судорожно дописывала остальные, потом снова неслась в типографию...

Половина пятницы также проскочила впопыхах, в добавлении воды, где не хватило материала, вычитке, корректуре. И только когда номер наконец был подписан в печать и Эллочка по инерции, все так же галопом, примчалась к себе в кабинет, она плюхнулась с разгону в кресло и расслабилась. И тут же противно-противно, по-деловому зазвонил телефон. Эллочка рванула трубку и обалдела от близкого, вкрадчивого, такого знакомого голоса:

– Как ваши дела, Элла Геннадьевна? – спросил Бубнов, и захваченная врасплох Эллочка тут же уши развесила и честно брякнула вразрез со всеми Маринкиными внушениями:

– Я так ждала вашего звонка...

– Да я просто сижу, пятница, нечего делать, дай, думаю, в редакцию звякну... – пояснил Профсоюзник скучным голосом, но Эллочка его настроения не заметила и продолжала свое:

– ...Мы так странно с вами поговорили в прошлый раз...

– Как – странно? – Бесстыжий Профсоюзник прикидывался, что ничего особенно не произошло.

– Ну, э-э... Вы говорили про коллективный договор... и вы тогда сидели рядом... и...

– А, вас так задело, что коллективный договор – это фикция? – лениво протянул он и даже, кажется, зевнул в трубку.

Эллочка обалдела.

– ВЫ ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЕ НЕ МОЖЕТЕ, КАК МЕНЯ ЗАДЕЛА ЭТА ВАША ФИКЦИЯ! – взревела Эллочка, как взлетающий «Боинг», и кинула трубку на рычаг.

Бубнов, со своей стороны, довольно, как муха, севшая на варенье, потер ручки и, закинув голову назад, стал мечтательно почесывать кадык. Мировые законы были на его стороне.

Глава двенадцатая,

в которой Эллочка окончательно теряет голову

Все было бы очень хорошо, если бы в пятницу все на этом и закончилось. Но! Но вечером, когда Эллочка уже выключила компьютер, три раза посмотрелась в зеркало, пять раз подкрасила губки, в дверь ее кабинета постучали. Сердце – этот уникальный датчик – тут же зашлось дробью, ножки подкосились, и Эллочка, еле живая, с трудом выдавила из себя:

– Да-да...

И вошел Профсоюзник.

И не просто вошел – вкрался, втерся в узкое пространство между приоткрытой дверью и косяком, просочился, как неприятный запах из гальванического цеха, внедрился, как шпион.

– Элла! – Он нервно схватил Эллочку повыше локтей и прижал к стене. – На заводе творится что-то неописуемое, кругом интриги, готовится теракт – черт знает что творится в этом мире! Какая разница! В жизни, в жизни моей творится что-то непонятное и пугающее. Мне нужно с вами поговорить!

Эллочка еще билась поначалу в его руках, уворачивалась от взволнованного шепота, обиженная на «фикцию», а потом сдалась, прошептала:

– Садитесь, поговорим...

– Что вы! – Отпустив ее, театрально заломил руки Бубнов. – Не здесь! Надо срочно уезжать, убегать отсюда! – схватил ее в охапку и потащил.

На белой профсоюзной «Волге» они прикатили в ресторан. Профсоюзник заказал вина и еды и все подливал и подливал Эллочке... Эллочка сидела уже вся никакая от нахлынувших на нее чувств и мучительно вспоминала, какое на ней белье: то, новое, в кружавчиках, или ей снова с утра второпях подвернулись мамины хлопчатобумажные запасы. Профсоюзник же снова, как в кабинете, стал хватать ее за руки и шептать:

– Вы слышали что-нибудь про ОЯТ? – прошептал Бубнов.

– О-о! – обессиленно выдохнула Эллочка, не понимая ровным счетом ничего.

– Ну? – Профсоюзник сжал ее руки еще сильнее. – ОЯТ – отработанное ядерное топливо! Вы слышали, что наша страна начала принимать отходы на хранение?

Эллочка, всеми силами пытаясь собрать в кучу остатки интеллекта, кивнула.

– Контейнеры будут делать у нас на предприятии, поэтому Окунев и заинтересовался нами и стал вкладывать деньги. Ведь и в советское время в обстановке повышенной секретности на предприятии работал специальный цех. Делали КНМ – каркасно-надувные макеты, имитаторы военной техники. Каркас из труб, сверху брезент. Загрузят такими целый поезд и везут открыто. Американцы отследят и в ужасе рапортуют: русские технику повезли, что-то замышляют... Официально завод не военный, а на самом деле... К нам и «головастики» приезжали... Я с ними виделся.

– Кто?..

– Ну, те, кто боеголовки ядерные привозит.

– Ядерные боеголовки! – ахнула Эллочка.

Профсоюзник молча многозначительно кивнул. Остальное дорисовало Эллочкино воображение.

Эллочка неожиданно вспомнила свое детство.

В советской стране первоклассники знали такие слова, как «облучение», «радиация», «атомный гриб», и умели шить ватно-марлевые повязки, надевать противогазы. Эллочка хорошо помнила вой сирен за окном школы, помнила, как все бежали в бомбоубежище, чтобы, когда начнется всамделишная атомная война, быть к этому готовыми.

Она не хотела быть готовой к атомной войне. Слушая, что падать на землю на открытом пространстве следует не головой к взрыву, а обязательно – ногами, сутью своей, детской наивной тягой к жизни она понимала, что в любом случае – умрут все...

Но детство – на то оно и детство: все быстро забывается. Стали забываться слова «радиация» и «атомный». В 1986 году – это потом, гораздо позже, Эллочка вспомнила этот год, соотнесла даты, – в 1986 году, в мае, ее родителям случайно достались три дешевые путевки на Украину. На юге все было так ярко, необычно. Там вовсю продавали крупную спелую клубнику, и вода в реке уже была теплая. Только местные почему-то не купались, стояли и смотрели с берега, но ничего не говорили.

И вот теперь здесь, на предприятии, где она работала, у нее под боком, кто-то собирает ракеты с ядерными боеголовками! У Эллочки в голове это не укладывалось. Она разволновалась. Схватила бутылку и залпом опустошила ее.

– Вы думаете, ваш Пупкин – просто фотограф? – добил ее Профсоюзник.

Из ресторана поехали в казино. Эллочке казалось, что все, завтра непременно начнется война и все умрут. И не будет балов, скачек, прогулок... Не будет завода, ее, Маринки, Бубнова... Вообще – завтра не будет, а есть только сегодня, и нужно жить.

Сели за покерный стол с самыми мизерными ставками. Но Эллочке все это было непонятно. К тому же и денег на столе не было, а только фишки разных цветов. Ставишь на кон фишку, а сколько это денег? Сколько выигрываешь, сколько проигрываешь? Но каждой новой фишке в их общей кучке Эллочка радовалась, как ребенок. Начинала смеяться и хлопать в ладоши. Профсоюзник притягивал ее к себе рукой, засунутой под кофточку и даже под бюстгальтер, и целовал в шею. Эллочке было щекотно, и она смеялась еще громче. За соседним столом, где ставки были намного больше, люди проигрывали машины, дачи, состояния... Молча и сосредоточенно. Сердито оглядываясь на Эллочку.

Напротив Эллочки сидела полная дама со множеством перстней на пальцах, а рядом с Эллочкой – она только сейчас заметила – тощий юноша с бородкой и в очках. Впрочем, он тут же встал и отошел к рулетке. Эллочка потянула Бубнова к рулетке. Фишек у них было уже гораздо меньше.

Кто-то всунул бокал Эллочке в руку. Ей было жарко, и она выпила его залпом, ожидая свежести. Эллочка так волновалась, так волновалась, ноги не держали ее.

– У вас есть любимое число? – спросил Профсоюзник.

– Нет... А зачем вам?..

– Надо на что-то ставить. И у меня нет...

– Ставьте на зеро, – сказал кто-то рядом.

Эллочка быстренько вытащила фишки из рук Профсоюзника и шлепнула все на зеро. Он испуганно хотел было забрать, оставить одну, но Эллочка тут же повисла на нем, а крупье сказал:

– Ставки сделаны.

И шарик бежал, бежал по кругу, прыгал...

Выпало зеро.

Когда веселые, хвалясь везением, они выходили из казино, Эллочка в последний раз оглянулась, чтобы понять, кто шепнул им про зеро, и ее взгляд тут же наткнулся на тощего юношу с бородкой и в очках. Это – Достоевский, поняла Эллочка. И успокоилась.

Потом они ехали куда-то на такси. Затем ехали в фаэтоне на настоящей тройке. Только лошади были не серые в яблоках, как всегда почему-то представлялось Эллочке, а вороные. Фаэтон был обшарпанный, и левое заднее колесо – с шишкой на резине, отчего левая сторона его подпрыгивала и качалась. Профсоюзник все притягивал к себе Эллочку, а она почему-то валилась на бок. Так, что ей была видна пристяжная, сползшая шлея с оборванными кисточками и роскошный длинный хвост лошади. Все-таки это было красиво. И романтично.

Тройка. Тройка-птица...

– Что вы, не знаю, не нужно... – заплетающимся языком шептала Эллочка, пытаясь выпутаться из кофточки, предательски обхватывающей ей руки и шею.

– Но завтра же война, не надо ни о чем думать... – шептал Профсоюзник.

– Какая... ик!.. война? – не понимала Эллочка и старалась не смотреть на огромные семейные трусы Бубнова в мелкий цветочек.

– Ты же сама кричала в казино: «Ставим все на кон – все равно завтра умирать!»

– Ты хочешь умереть в моих объятиях? – прослезилась Эллочка.

– Да, я хочу, хочу...

– Только сними скорее эти трусы. В них умирать как-то пошло...

Глава тринадцатая

Эллочка ищет спасения и находит его в себе

Эллочка рвала и метала. За выходные она:

– три раза сбегала к Лариске;

– сто двадцать восемь раз позвонила Маринке и Данилке, но они с утра до вечера пропадали то у своих лошадей, то по гостям;

– узнала через двоюродного брата-милиционера дату рождения Бубнова, точный адрес и номер мобильного;

– пять раз гадала на картах на него и на себя, и все у нее выходили дама пик, туз пик и любовные хлопоты, а ему – деньги, письма и никаких хлопот.

Эллочкина проблема была в том, что она не умела ждать. Она, как советская правильная пионерская девочка, умела заводиться с полоборота, бросаться в бой. В начальной школе она всегда больше всех приносила макулатуры и таскала самые тяжелые ржавые трубы в металлолом. В средних классах она была самой активной пионервожатой, больше всех времени проводила, занимаясь с отстающими, посещала кружки: литературный, драматургический и макраме. И только в старших классах потихоньку осознала, что она давно за бортом, что и курс уже другой, и самого корабля больше нет. Самыми лучшими, лидерами и кумирами в классе считались совсем другие девчонки. Те, которые носили ничего не прикрывающие мини-юбки, посещали самые злачные места района и курили в туалете... Или они всегда курили в туалете, просто Эллочка не замечала? А кабаки и дискотеки – это тоже было всегда?

Почему Эллочка не ходила на дискотеки? Эллочка и сама не знала. Наверное, было не с кем. А если было с кем – она чувствовала себя чужой. Если она выпивала столько, чтобы чувствовать себя посвященной, – никто не считал ее таковой. И Эллочка перестала стараться. Засела за книжки. Закрылась от мира внешнего в своем внутреннем уютном мирке мечтаний и фантазий, балов и роскошных туалетов, леди и джентльменов. Плюнула, можно сказать, на весь этот внешний мир, плюнула и растерла...

Но разбуженная пионерией энергия никуда не делась. Вулкан притих, затаился, заснул, но не окончательно, не навсегда, и стоило любви – этому вечному женскому двигателю – появиться на краешке ее мира, замаячить, как фонтан лавы (от английского love), он проснулся.

Двое суток Эллочка смотрела на мобильный телефон, как удав на кролика. Двое суток Эллочка прослушивала в своей голове марш Мендельсона и в мечтах танцевала на балу в честь своей свадьбы. Двое суток Эллочка металась по своей квартирке, как зверь в клетке.

Весь мир изменился за эти два дня. Солнце светило иначе. В городе цвели яблони, и весь он, этот родной город, казалось, плыл куда-то в этом белом яблочном цветении, как огромный пароход по волнам неведомого моря. Эллочка открывала окна на своем верхнем этаже и вглядывалась в даль, как впередсмотрящий, от которого в первую очередь зависит, попадет корабль на рифы или благополучно минует опасность.

Два дня Эллочка не мылась, и, принюхиваясь к самой себе, утыкаясь носом в нежную ямочку локтевого сгиба, она чувствовала, что пахнет мужчиной, тем самым мужчиной, которому вся целиком принадлежала недавно. И запах этот, смешиваясь с яблочным ароматом, смешиваясь с собственным Эллочкиным запахом, звал и вел ее куда-то, в какие-то неведомые дали, которые ни с Эллочкиного пятого, ни с пятнадцатого, ни с верхнего этажа небоскреба было не разглядеть: куда-то дальше, дальше, чем можно увидеть, дальше, чем можно себе представить.

Эллочке страстно хотелось счастья. Простого человеческого счастья. А бывает – не простое? Или – не человеческое? Зачем люди живут на свете? Какой смысл вообще всего этого – мельтешения, суеты этой, дум и надежд, радости и отчаяния, – качелей этих, не нами выдуманных? По молодости высоко взлетают качели, подкидывают, поднимают надо всем, перетряхивают все внутри – и жива ты, живешь и дышишь, не только выдыхаешь, но и вдыхаешь полной грудью на взлете. Взлетаешь – знаешь, конечно, что, взлетев, только и будет тебе – вниз, но знаешь также, что, упав, отчаявшись, снова подкинут тебя, встряхнут, покажут все это сверху – вот оно какое! И красивое же, черт побери, красивое, и яблони внизу.

А в любви – это уже и не качели, это горки американские: еще секунду назад любила и верила, что любима, а сейчас вдруг затянуло тебя в мертвую петлю отчаяния: не любит, не любит, не любит, не– зачем все это, пустое, обманулась опять, напридумывала. И Эллочка опять начинала биться головой о стены, закусывать до боли губы. Вспоминала Профсоюзника, Алешеньку своего, восстанавливала в памяти черточку за черточкой лицо его – и не получалось у нее ничего...

В какой-то момент Эллочка прервала свой нервный бег от окна до стены, остановилась, замерла и попробовала взять себя в руки.

– Что же это я делаю? – спросила себя вслух Эллочка. – Что же это со мной происходит?

Спросила себя, одернула. Села в кресло, закинула ногу на ногу.

– Все будет хорошо, – сказала сама себе, как заклинание. – Ему просто нужно время разобраться в своих чувствах. В понедельник увидимся, и все будет хорошо.

А обида уже росла где-то внутри ее существа: не прибежал с цветами, не позвонил даже, забыл.

Эллочка еле дожила до понедельника.

Дожила до понедельника, затащила в свой кабинет Маринку и тут же созналась ей во всем: и в птице-тройке, и в яблочном пароходе города.

– Ну и дура, какая же ты дура! Ну как так можно!!! – взвыла Маринка.

– Ну... Он сказал: завтра война... – Почти плакала Эллочка.

– Какая война?!

– ОЯТ к нам привозят, ракеты на заводе делают...

– Какие ракеты?!

– Ну делали же, – Эллочка притянула Маринку к себе и прошептала ей в ухо: – КНМ...

– Господи, да об этом все знают. Это же не военная техника, это так, вспомогательная...

– Пупкин, он сказал, замешан...

– Что, Пупкин ядерные боеголовки тайно в чемоданах возит?

Эллочка разрыдалась. Маринка нервно забегала от двери к окну и обратно.

– Час от часу не легче. Ну Профсоюзник, ну наплел. Все, привет, теперь он на коне. Да разве можно умной женщине показывать свое истинное отношение к мужикам?! – И Маринка разошлась на два часа.

Эллочка по полной программе осознала глубину своего интеллектуального падения.

– И коньяка-то под рукой нет, – резюмировала Маринка.

– Но знаю я, знаю, что он – бабник... – убивалась Эллочка.

– Бабники бывают разные! – обрадованно начала вещать Маринка. – Их надо знать в лицо.

– Разные? – ахала Эллочка.

– Они делятся на классы. Класс первый – Голодная Дворняжка. Вникай. Все просто. Как голодная дворняжка, сколько ее ни корми, везде прячет на черный день косточки, так он – постоянно припасает женщин (на одинокую старость, что ли?). Как его узнать? Внешне может выглядеть очень даже непрезентабельно. Вид несчастный и одинокий. Рос, скорее всего, без отца. Твой Профсоюзник рос без отца?

– Да вроде с отцом...

– Фиг знает. Так, что еще? Голодная Дворняжка ждет спасения. Баба, решившая его спасти, потихоньку открывает в нем массу полезных качеств: он дарит шоколадки, чинит ее машину, ездит на дачу сажать ее бабушке картошку. Как только она расслабляется, оказывается, что есть и другие бабы, которым он дарит шоколадки, чинит... Она с ним ссорится – он тут же бежит к припасенной на будущее прошлой подруге. Если она с ним не ссорится – он припасает ее, а сам берется обхаживать следующую. Усекла?

– Да, Профсоюзник мне помогал... – Эллочка слушала восхищенно. – А какие они еще бывают?

– Бывают Мотыльки. Это, кстати, самый простой тип бабника: покажи ему лампочку – он тут же начинает вокруг нее виться. Внешне выглядит оригинально. Весел, мил и непосредственен, как ребенок. С ним легко и просто. Ему трудно в чем-то отказать. Баба, попавшая под магию его чар, начинает дарить ему шоколадки, чинить ему компьютер... В один не самый прекрасный момент оказывается, что все их отношения держатся только на ней: она ему звонит, она его приглашает. А когда поблизости оказывается другая фигуристая красотка, он быстренько к ней притягивается. Так-то, мать.

– Не, я ему ничего не чинила.

– Отпадает. Хорошо. Есть еще Тренер сборной. От его взгляда все бабы сразу начинают чувствовать себя женщинами. Обычно он старше и намного опытнее своих спортсменок, склонен к воспитательной деятельности. Он ведь старше тебя?

– Старше, – обреченно вздохнула Эллочка.

– Внешне он может выглядеть как настоящий мачо (примитивный тип) или вовсе не выглядеть как мачо (замаскированный тип). Профсоюзник, кстати, как мачо не выглядит. И что ты в нем нашла?..

– Да не нравятся мне мачо! А Профсоюзник – он такой трогательно-детский...

– «Трогательно-детский»... – передразнила Маринка. – Инфантильный он. Детский сад – штаны на лямках. Нет, он все-таки не Тренер сборной. Тренер всегда отмечает, как женщина одета, как пахнут ее волосы, и делает комплименты. Сразу переходит к активным действиям и целует. Его цель – быстрее начать тренироваться, потому что, что еще с ней можно делать, он не знает. При этом убеждает бабу, что она – настоящая женщина, самая сексуальная, самая желанная и т.п. В общем-то для маленьких девочек он даже полезен: вселяет уверенность в их сексапильности. Но если она ему уступает – через пару недель зачисляет в команду следующую. И разбивает ее сердце.

Эллочка не дышала.

– Есть еще Коллекционеры, – со знанием дела продолжала Маринка. – Название говорит само за себя. Кружить голову бабам – его хобби. Часто он просит фотографию жертвы, чтобы вклеить в альбом и вписать точные даты начала отношений, первого поцелуя, когда она призналась ему в любви... Выглядит клево, стильно. Часто имеет приличный доход. В предпочтениях неразборчив – хочет всех и сразу. Умеет обхаживать, знает, что сказать и что подарить. Его цель – минимум затрат, максимум результата. Любит говорить о себе и не умеет ничего чинить. До смерти боится откровенных разговоров. Стоит потерять голову, как он тут же находит себе следующий экземпляр для коллекции.

– Хочет всех и сразу?.. – вздохнула Эллочка.

– Да. В ранней молодости Коллекционеры, как правило, забитые прыщавые подростки. Цепляются за первую встреченную девушку, таскают ей цветы охапками. В одиночестве много работают над собой. Читают мужские журналы – все эти дурацкие статейки из серии «101 способ уложить ее в постель». И, как ни странно, в один прекрасный (для них прекрасный, а для баб – отвратительный) момент у них начинает получаться.

– Ну как все-таки можно хотеть всех и сразу? Женщины ведь такие разные, с какими-то больше... не знаю... общих интересов, с другими – вообще не о чем поговорить... – все не могла понять Эллочка.

– Да не хотят они ни о чем говорить! Как ты не понимаешь, им ведь только самолюбие свое потешить надо. Просто в постель затащить. Что, они с тобой в постели о Достоевском говорить будут?

– Ну не в постели... после...

– А после им вообще незачем говорить с бабой. Дело-то уже сделано. Не сбивай меня! Кого-то забыла... А, Пьедестал. Разрывается между застенчивостью, неуверенностью в себе и огромным самомнением, выбирает уверенных, талантливых и уже чего-то добившихся в жизни женщин и становится их пьедесталом. Производит впечатление утонченной возвышенной натуры. Рядом с талантливой и/или богатой дамой сам расцветает. Его оружие – лесть, лесть и еще раз лесть. Считает, что этого достаточно. Шоколадок не дарит и принципиально не обижается, когда ему говорят, что он – не мужчина. Когда баба полностью ему доверится и встанет на предложенный ей пьедестал – он с особым мстительным удовольствием свергает ее на грешную землю. При этом говорит много обидного и незаслуженного. Видимо, таким образом он самоутверждается.

– Не, Бубнов точно не Пьедестал. Он мне не льстил. Он был че-естен...

– А кто?

– Коллекционер... – снова печально вздохнула Эллочка. – Неужели он и правда просто хочет всех и сразу?

– Ну... до тебя у него была Галька из бухгалтерии, до нее – вообще какая-то крановщица из двадцать второго цеха...

– И ты молчала!!!

– Да ты мне сама втирала, что у тебя с ним ничего серьезного! Я и думала, ты просто пофлиртовать с ним хочешь. С ним же весело.

– Крановщица! – схватилась за голову Эллочка. – Я – и рядом какая-то крановщица! Это все равно что я променяла бы его на какого-нибудь токаря.

– Вот в этом и разница между вами. Для него крановщица – такая же женщина, как и любая другая, тоже достойная и его комплиментов, и шоколадок, и его пусть мимолетной, но любви. А для тебя токарь – это мужчина второго сорта, ты и говоришь о нем с презрением.

– Но... – Эллочка растерялась.

– Вот такой пермендюр. Бабники – они тем и прекрасны, что в каждой женщине могут разглядеть изюминку. Подумай об этом.

И ушла.

Эллочка полчасика поиграла в тетрис, размышляя.

Знала Эллочка изначально, что Бубнов – бабник? Положа руку на сердце, знала. Ведь не пятнадцатилетняя девочка, пожила уже, горюшка с этими мужиками хлебнула и знала все прекрасно, видела. Эллочка опустила очередную кривульку в стакан – ушло целых три ряда – и печально вздохнула. Так почему же повелась, обманулась – дала себя обмануть? Как так могло случиться? Ведь любая умная женщина, а Эллочка причисляла себя именно к таковым, знает, как себя вести с бабниками.

Во-первых, с ними лучше не связываться. Вообще. Ни под каким видом. ИГ-НО-РИ-РО-ВАТЬ. Бабник для умной женщины – это не мужчина. Не достойный даже взгляда ее. Не то, чтобы чего-то большего.

Во-вторых, – Эллочка сама не заметила, как появилось это «во-вторых», – с бабником можно только флиртовать. Можно томно закатывать глазки, можно выслушивать комплименты – не забывая при этом, что грош им цена! – можно позволять бабнику тратить на тебя деньги, но не больше. С бабником можно весело проводить время, но нельзя – нельзя! – допускать его близко. Бабник, по определению, не полноценный мужчина, то есть мужчина – не годный для каких-либо отношений.

В-третьих (вот уже и «в-третьих» появилось в Эллочкиной голове), с бабником можно только играть в увлекательную игру, которая, конечно, может называться «любовь», но быть ею, любовью, не может ни в коем разе. Можно, конечно, летать в яблочном запахе, можно названивать подругам с воплями «Я влюбилась!», изводить их многочасовыми душещипательными разговорами, но ни-ни, ни в коем случае, ни за что не верить, что это все – настоящее.

Бабники нужны. Бабники нужны исключительно для того, чтобы жизнь была не такой скучной и монотонной.

Эллочка успокоилась, даже тетрис закрыла. Она неожиданно остро почувствовала себя умной женщиной.

«Бубнов мне очень удобен, – подумала она. – Без него я бы гораздо дольше разбиралась, кто есть кто на предприятии. Без него мне было бы просто скучно среди этих токарных станков и колонн нефтехимического оборудования».

Довольная собой, она позвонила Маринке на мобильный и подробно рассказала о своих умозаключениях.

– Молодец, старушка, а то я уж испугалась за тебя. Нашла о ком рыдать: такие, как Профсоюзник, не стоят наших слез.

«То – они прекрасны, то – не стоят наших слез...» – подумала сбитая с толку Эллочка.

А потом подумала: «Что ж, раз в этом тетрисе мне выпала вместо прямой зелененькой палочки разноцветная кривулька, то ее и будем пристраивать. Раз Профсоюзник – бабник, Коллекционер, то и будем играть в эту увлекательную игру. Пофлиртуем. Поговорим о пустяках. Весело проведем время».

Эллочка встала из-за стола, подошла к зеркалу. Тщательно поправила макияж – боевую раскраску женщины. И надушила шейку, запястья и ямочки в локтевых сгибах, которые еще совсем недавно пахли мужчиной, духами.

Глава четырнадцатая,

где, к сожалению, все возвращается на круги своя

В понедельник Бубнов так и не позвонил и не объявился. Но Эллочка была спокойна. Во вторник перед работой она еще тщательнее уложила волосы, шикарнее оделась, ярче накрасилась. За ней, как она это делала время от времени от доброты душевной, заехала на своем «Форде Сиерра» Маринка. Оглядела с ног до головы сияющую, уверенную в себе, порхающую Эллочку и осталась довольна.

Эллочка порхала еще ровно полдня. Порхала из кабинета в кабинет, от Малькова к Кузнецову, от Белоножко к Кауфману, старательно исполняя свои должностные обязанности, порхала от зеркала в туалетной комнате к зеркалу в приемной генерального, старательно разглядывая себя, порхала просто по длинным коридорам заводоуправления, старательно демонстрируя всем свою новую надпись на лбу. «Я свободна! – старательно сияла ее новая надпись. – Я умею и люблю флиртовать. Вы, мужчины, окружающие меня, прекрасны, вы все мне интересны, все нужны мне, но не более, чем для легкого флирта».

Иными словами, Эллочка старалась показать всем и себе в первую очередь, что она в этом мире понимает все правильно, что она знает все мировые законы, видит все мировые нити и точно следует им.

И продолжалось это в высшей степени экзальтированное Эллочкино порхание ровно до того момента, как она налетела на выходивших из профкома Бубнова под ручку с Драгуновой...

Драгунова сухо поздоровалась с и.о. редактора, Бубнов и вовсе равнодушно скользнул по ней взглядом.

И тут Эллочка поняла все.

Эллочка на самом деле поняла все.

На сей раз не о мире. На сей раз о себе.

Эллочка вбежала в свой кабинет, запрыгнула в кресло, забилась в него с ногами и затихла.

Проклятые качели, подкинув ее к блестящим небесам, снова жестоко сбросили вниз.

Эллочка не хотела флирта. Не хотела она этой простой и ясной для всех участников игры под названием «флирт». Эллочке хотелось настоящего. Настоящих людей рядом, настоящих отношений и самой что ни на есть настоящей любви. И снова слышался ей стук копыт, и ежилась она в своем маленьком душном кабинетике от промозглых сибирских ветров. И хотелось ей идти куда-то, за кем-то, чтобы этот кто-то, единственный и любимый, держал ее за руку, и идти за ним слепо, доверившись, крепко сжимая теплую и родную руку, и не бояться ничего.

Эллочке казалось, что за все свои годы, через всех Гавриловых и Ивановых, она научилась всему, стала не просто умной, а мудрой. А оказалось, что всего и научилась она – обманывать себя. Научилась внешне соответствовать нарядным глянцевым обложкам – бодро порхать в новых туфельках по длинным коридорам жизни, здороваясь, кокетничая и тут же забывая имена новых знакомых. Но внутри-то она осталась той же самой неуклюжей школьницей Элкой Виноградовой из 9 «А», которой звезда параллели Петя Мережко при всех сказал: «А я тебя НЕ ЛЮБЛЮ. И не пиши мне больше записок».

Во всей своей беспощадной ясности Эллочка вдруг поняла, что Профсоюзник на самом деле просто использовал ее симпатию к нему. Что он и правда всего лишь коллекционер, и женщины для него все одинаковы: и она, и Галька из бухгалтерии, и неизвестная крановщица, которая, говорят, даже пыталась броситься на рельсы под свой кран.

Эллочка встала и подошла к зеркалу. Оттуда на нее смотрела молодая, немного растрепанная женщина с отчаянием в глазах.

– Я некрасивая! – воскликнула Эллочка. – Меня нельзя любить. Вот такой, какая я есть, – нельзя!

– А как же душа, как же душа человека? – Эллочка закрыла зеркало руками. – Неужели же я ничем не отличаюсь от крановщицы?..

В среду Эллочке пришлось задуматься об агрегатах по производству гофрированного картона: работать все-таки нужно было.

Гофроагрегаты и запасные части к ним на заводе делали с конца шестидесятых. Сейчас же предприятие получило заказ на комплект суперсовременных рифленых валов в качестве запчасти к такому агрегату фирмы «Peters». А это – один из сложнейших узлов гофроагрегата, как сказал Эллочке доверительным шепотом директор по производству бумагоделательного оборудования Кузнецов (имя-отчество она не помнила). Эллочка эти валы видела – они мало отличались от всех прочих валов, которые постоянно крутились на станках, летали в воздухе на рельсовых кранах и пылились по всем углам в цехах. Но Кузнецов сказал: «Подобное оборудование будет изготавливаться впервые не только на нашем заводе, но и в нашей стране» – и многозначительно поднял вверх указательный палец, при этом как-то хитро завернув внутрь безымянный, на котором – к большому сожалению для начальника – глазастая Эллочка все-таки углядела обручальное кольцо. И, увидев кольцо, она дальше просто записывала то, что он говорил.

Эллочка сидела за компьютером и все это, записанное, теперь расшифровывала, формулировала в полноценные предложения и излагала на виртуальной бумаге монитора. «На нашем предприятии работает целый комплект оборудования для изготовления рифленых валов, закупленный в Германии (фирма „Waldich Coburg“) и пущенный в 1988 году. В него входят термическое оборудование для закалки, строгальный и два шлифовальных станка плюс измерительный центр фирмы „Wenzel“. Но до сих пор на нем изготавливались валы длиной до 2300 мм, на которую оборудование и было рассчитано. А нынешние валы предполагается делать длиной 2600 мм, поэтому пришлось долго готовить оснастку. Заказав комплект рифленых валов у нас, ЦБК заказал второй комплект в Германии. Вторая покупка обойдется комбинату несравнимо дороже, и ясно, что при примерно равном качестве преимущество будет на стороне нашего завода, который автоматически станет потенциальным поставщиком».

Эллочка перечитала написанное и порадовалась сама за себя: как грамотно она подчеркнула важность и значимость заказа!

«Дело в том, что в проект заложены уникальные требования по радиальному биению и геометрии профиля и направлению рифов. Сейчас валы прошли предварительную строжку и находятся на шлифовке. Шлифовка – один из самых ответственных моментов в изготовлении».

В коридоре раздались шаги: Эллочка вздрогнула вся, как испуганная лань, вжалась поглубже в кресло: кто? Ее кабинет располагался в тупике, и если шли, то к ней. Но шаги, потоптавшись у двери, – разглядывали номер кабинета? искали кого-то? – удалились. Эллочка зло щелкнула по клавише «Еnter», отбив абзац.

«Первый этап – точно попасть в геометрию, во все размеры их гофроагрегата, чтобы валы работали. Давали продукцию».

«Первый этап прошел», – думала Эллочка о своем. Первый этап – роковая встреча, знакомство, взаимная симпатия – состоялся.

«Вторым этапом будет увеличение долговечности валов. Но это отдельный вопрос, который уже решается».

Второй этап – свидание, ресторан, ночь любви – тоже прошел. А значит – что? В ее личном, Эллочкином, производстве долгих и крепких отношений должен был начаться третий этап.

Она в выходные и трусики новые купила, и новую прическу сделала, и про коллективный договор в Трудовом кодексе почитала. А оказалось, все зря, все ее старания – зря.

Эллочка редко бывала с собою честна, предпочитая жить в мире выдуманном, гораздо более красивом, а потому, с точки зрения Эллочки, и более настоящем, чем тот, что окружал ее. Но события последней недели заставили ее выбраться из мира фантазий, вытряхнули, как какую-то мелочь из сумки, столкнули с реальностью нос к носу.

А Эллочка все не верила и не верила, что Бубнов, ее Алешенька, – бабник, какой-то Коллекционер, что она для него – всего лишь одна из многих. Что она для него – никто, ноль, в лучшем случае – приятное, но мимолетное воспоминание.

Где же произошел сбой, где в расчеты Эллочки вкралась ошибка?.. Ей до визга, до судорог хотелось верить, что «вопрос решается».

«Главное же сейчас – чтобы все люди, службы, подразделения сработали грамотно, быстро, качественно и сделали все от них зависящее в изготовлении валов».

«Главное сейчас, – думала Эллочка, – сработать грамотно, быстро и качественно». Но как это должно выглядеть на деле, она пока еще себе не представляла и оттого нервничала.

Ей-то, глупенькой, в пятницу, там, в ресторане, показалось, что рыбка клюнула, что зайчик попался в капкан, что добыча у нее в руках надежно и навечно. И она, счастливая, самоуверенная, праздновала победу, осушая, всячески поддерживаемая Бубновым, каждый бокал до дна.

Не верила Эллочка Виноградова в свой проигрыш. Не могла поверить. Слишком это было несправедливо. И жестоко. А не поздоровался с ней Бубнов, потому что не заметил. Просто не заметил ее.

Окончание статьи она уже домучивала, не в силах отделаться от мыслей о Профсоюзнике. Наконец закончив ее, Эллочка радостно нажала на кнопочку «Сохранить», но компьютер, вместо того чтобы совершить указанное действие, почему-то заморгал, сообщил, что все несохраненные данные будут потеряны, завис. Тут же – совершенно неожиданно – в кабинет вплыла Драгунова.

– Элла Геннадьевна, – сухо и по-деловому сказала она, – в прошлом номере у вас вышло слишком много неточностей.

И Драгунова обстоятельно пояснила Эллочке, где и в чем та оплошала. Эллочка нервно кусала губы и вяло пыталась оправдываться. Хотя оправданий и не было: она действительно ошиблась.

– Что у вас есть в следующий номер? – задала начальница, по сути, самый обычный вопрос.

– Я написала про гофроагрегат... – Эллочка беспомощно показала на зависший компьютер.

– Где материал?

Сказать было нечего. Эллочке захотелось расплакаться.

И почему так происходит в жизни? Как там говорит народная мудрость? Пришла беда – отворяй ворота? Стоило великолепной, новехонькой, деловой Эллочкиной жизни слегка войти в колею, стоило хозяйке этой самой жизни хоть немного расслабиться, разнежиться под теплым июньским солнцем, под ласковыми взглядами мужчин заводоуправления, как все тут же, стремительно, пошло кувырком. А ведь счастье – выстраданное, вымученное Эллочкино счастье было так близко, так невозможно близко, ярко и ощутимо, что теперь, когда оно в одночасье оказалось лишь миражом, лишь мечтой, которой до воплощения еще как желудю до дуба, Эллочка совсем растерялась.

Эллочка, как и всякая нормальная женщина, всей своей душой, сущностью своею тяготела к стабильности. Жизнь, мир, окружающий ее, представлявшиеся ей одним непонятным и потому пугающим хаосом, требовали упорядоченности. Может, кто и мог упиваться случайностями, спонтанными откровениями и чудесами, но уж никак не Эллочка. Она любила железобетонные конструкции, вековые деревья и кровные узы – все то, что привязывало ее к этому миру, задавало точку отсчета, поддерживало и вело ее по давно изведанному другими, а потому надежному фарватеру.

Эллочка любила всевозможные правила. Была бы на то ее воля, она бы заставила людей следовать им: пропускать женщин вперед, обязательно дарить им на свиданиях цветы и отвечать за свои слова.

Как ни странно, Эллочку, на первый взгляд взбалмошную и сумасбродную, вполне бы устроили простые, понятные и доступные отношения с Бубновым. Такие традиционно пошлые, в меру романтические, в меру расчетливые – обыкновенные. Познакомились, понравились друг другу, он начал звонить. Звонил, звонил, она сдалась – первое свидание. Потом проводы, поцелуй в щечку. Затем еще месяц поцелуев, и – розы, ресторан, свечи. Ресторан, поздно, «ой, мы как раз недалеко от моего дома – не зайти ли выпить чашечку кофе?». Кофе, кружевные трусики, утреннее совместное пробуждение, солнце в окна. Пудра на полочке, вторая зубная щетка в стаканчике в ванной, собственные тапочки. «Дорогая... – волнуясь, на коленях, с кольцом в руках. – Ты выйдешь за меня замуж?» – Марш Мендельсона и «жили долго и счастливо».

Эллочку все это вполне, окончательно и бесповоротно устраивало. Более того, она по-другому себе и помыслить не могла – настолько лаконичной и завершенной казалась ей схема взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Даже неудачный опыт жизни с Ивановым не навел ее на размышления. Это не схема была неправильной, это Иванов оказался бракованной деталью, не вписавшейся в технологию изготовления ее, Эллочкиной, счастливой семейной жизни.

Нет, нет! Все должно было быть именно так, как считала Эллочка: просто, ясно, уверенно. Разве что в мечтах своих она время от времени отклонялась немного в сторону, пририсовывала виньетки, не в состоянии выбрать между белым лимузином и каретой, запряженной четверкой цугом. И так, и так было хорошо.

Почему же тогда упрямый Бубнов не желал вписываться в эту столь замечательную схему? Как так случилось, что и сама Эллочка соскочила с резьбы, нарушила свои правила, сломала схему? Она откровенно не могла этого понять, программа в ее личном компьютере давала сбой за сбоем, и Эллочка в ужасе чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Драгунова ушла, и она тут же вцепилась в телефонную трубку и стала названивать Данилке: нужно было возвращать из небытия гофроагрегаты. А когда он пришел, рассказала ему про Бубнова. Не все, конечно, мудро остановившись на казино.

– Ну, я не знаю... – смутился Данилка. – Я с ним никогда не общался... А он тебе нравится?

– Да он ужасен! – возопила Эллочка. – Что он себе позволяет?! Как он смеет вообще! – И потупилась: – Нравится.

Данилка покраснел, побледнел, а потом неожиданно вцепился Эллочке в руку:

– Элла Геннадьевна, Элла!.. Он ничего не понимает! Вот я бы, вот мне бы... тогда бы я... если бы вы... ты...

Эллочка в ответ тоже закатила глазки:

– Данила, вы такой, такой... Ты так все тонко чувствуешь!.. – И в свою очередь вцепилась в него: – Ну сделай же что-нибудь!!!

– Я... Да я... Да я для тебя... Ты совсем не такая, как Маринка, ты нежная, ты добрая, ты женственная. А она постоянно учит меня, дрессирует, как собачку. Она... она меня унижает... этой своей иномаркой... как мужчину... она – с другими! Она – чудовище... – Данилка вылил ушат помоев на возлюбленную и сам растерялся.

Сдернул Эллочку с кресла и уткнулся в монитор.

Вечером, когда Эллочка после трудового дня выпорхнула из бетонной клетки заводоуправления под сень немного обломанных, но по-прежнему дивно благоухающих кустов сирени, она с удивлением заметила, что из Данилкиной машины кто-то делает ей странные знаки. За рулем сидел сам хозяин машины, но неуловимо изменившийся: с чистыми, расчесанными волосами и в новом, очень милом свитерке. Не заметив как, Эллочка оказалась рядом с ним на соседнем сиденье. Взревел мотор, мелькнули в окнах заводские здания, обломанная сирень, мостовая...

Глава пятнадцатая

О жестоком и несправедливом мире

Бубнов не звонил.

А Эллочку снова подбросили вверх качели. И опять яблони цвели, и опять казалось, что никакой Бубнов не бабник и что она, Эллочка, настолько лучше и краше и бухгалтерши, и крановщицы, что не влюбиться в нее было просто невозможно. И сидит там где-то Бубнов, и страдает, и пытается отстоять свою свободу, а сам только и повторяет про себя заветные цифры Эллочкиного телефона.

Вот и пусть звонит первым. А она, Эллочка, подождет.

Весь четверг снова Эллочка держала себя в руках: когда левая рука тянулась к телефонной трубке, правая ее останавливала, и наоборот. Не считая три раза – с понедельника – измененной прически, вызывающего мини и поспешных удираний всякий раз, когда существовала хоть малейшая опасность столкнуться с Бубновым в коридоре, Эллочка ничем не выдавала своих чувств. Номер едва не был сорван.

В пятницу Эллочка старательно избегала Драгунову: проще говоря, закрыла кабинет на ключ, повесила на дверь записку: «Я в цехе» – и смылась к Маринке. Не застала ее на месте, несказанно этому удивилась и, поразмыслив, удрала в ближайшее к заводу кафе, прихватив с собой свежий номер «Космополитэна».

И опять качели скинули ее вниз. Не звонил Профсоюзник. И не мучился он, глядя на телефон. А просто выкинул глупую Эллочку из своей жизни, как использованный одноразовый носовой платок.

И вот уже и кофе – горький, и журнал – глупый, и погода – испортилась. И яблони отцвели.

И все кругом виноваты в Эллочкиных неудачах.

Да, да все кругом были виноваты в Эллочкиных неудачах. Как уже говорилось, Эллочка была натурой цельной, имела устойчивую психику и никогда не рефлексировала, предпочитая быстренько найти виноватых и оправдать свои неудачи.

Драгунова была не права. Во-первых, она не спешила искать Эллочке корреспондентов в подчинение. Причем корреспондентов толковых, молодых и мужского пола. Эллочка уже мнила себя начальницей, грамотным и справедливым руководителем. Когда под конец недели квадратная морда монитора начинала вызывать у нее отвращение, она видела двух красивых мальчиков – блондина и брюнета – за соседними столами, и от этого у нее начинало сладко сосать под ложечкой.

Во-вторых, злая начальница однажды вызвала ее в свой кабинет и всучила ей старенькую цифровую «мыльницу», посетовав на то, что Пупкин вечно не успевает и вечно все портит, лишив, по сути, Эллочку ее единственного подчиненного и, более того, возложив на нее дополнительные – не прописанные в трудовом договоре! – обязанности.

В-третьих, именно она, Драгунова, каждый понедельник по утрам ходила на закрытые планерки, и только через нее Эллочка – уже опытный редактор – узнавала новости. Новому хозяину завода, Окуневу, Виноградова представлена не была.

И, наконец, в-двадцатьпятых, именно в эту неделю, когда у Эллочки вся жизнь полетела псу под хвост, начальница была с ней как-то особенно строга и неприветлива.

И – главное! – она флиртовала с Бубновым! С ее, Эллочкиным, Бубновым, с ее нераздельной собственностью.

И Профсоюзник был не прав. Ох как не прав! Как смел он так поступить с Эллочкой?! Как смел он после того, что произошло, как ни в чем не бывало общаться с Драгуновой, которая к тому же старше его?

«Ах, как жесток и несправедлив мир!» – думала Эллочка, попивая кофе с эклерами в разгар рабочего дня. И так ей было жалко себя, так жалко. Если бы не Данилка, который помог ей разобраться с фотоаппаратом, Эллочка бы точно сошла с ума от страданий. Ей даже удалось пару раз зазвать его в цеха скрасить ее одинокие блуждания между валов и станков в поисках новостей. Говорить на производстве не получалось, но прогулки среди грохота, свиста, расплавленного металла и неизвестных и пугающих железяк все равно вышли романтичными. Они перешли на «ты».

Но это не спасало.

Любовь приходит, уходит и возвращается, и никто не подает три звонка, чтобы мы успели сориентироваться. Когда конкретно должны произойти эти события, известно где-то на небесах примерно между стратосферой и ионосферой.

В понедельник Эллочка уверила себя: Бубнов для нее – лишь мимолетное увлечение. Что такие, как он, важны и нужны на любом предприятии, чтобы не было так грустно писать однообразные статейки.

Во вторник она честно призналась, что в понедельник она обманывала себя. Но еще не верила в свой проигрыш, еще строила наполеоновские планы по захвату выскользнувшей из рук добычи. Перебирала способы, как-то: магию рун, ворожбу, любимое Маринкой нейролингвистическое программирование, гипноз и моделирование своего будущего усилием мысли. Пришла к выводу, что лучше воспользоваться всем сразу.

Она даже вспомнила настоящее цыганское заклинание, способное вернуть любого, даже самого пропащего возлюбленного. Вот оно: «Любчик мой, голубчик мой, я любушка твоя, съем тебя карими глазами, съем тебя черными очами, стань моим на век свой, аминь». Заклинание должно быть прочитано три раза про себя, с должной верой, глядя на него, но не в глаза (например, на его коленку).

В среду она решила заняться работой над собой. Села и попыталась проанализировать свое поведение. Попутно задумалась над тем, а что, собственно, она хочет от человека рядом с собой? Вышло следующее.

1) Знать, что тебя кто-то любит и ты кого-то любишь.

2) Чтобы было чувство собственной уникальности, неповторимости и незаменимости.

3) А также – чувство собственной значимости, полезности и нужности кому-то.

4) И еще ощущение того, что ты – женщина.

5) Естественно, чувство уверенности, надежности и защищенности.

6) И уверенность в том, что, когда тебе плохо, кто-то подойдет, обнимет и утешит тебя.

В пятницу, начитавшись «Космополитэна», она решила стать женщиной-вамп. Одеться соответственно.

В пятницу с обеда зашла Маринка, выслушала отчет подруги и уверенно заявила:

– Какие заклинания, какая ворожба! Элка, мы живем в двадцать первом веке. Все просто. – Маринка уютно устроилась в редакторском кресле, давая понять, что вещать собирается долго и многозначительно. – Слышала про эффект двадцать пятого кадра?

Эллочка отрицательно помотала головой.

– Все просто. Мозг человека успевает усвоить только двадцать четыре кадра. А двадцать пятый как бы не замечает. Но на самом деле он, этот кадр, откладывается где-то глубоко в подсознании. Не слышала про опыты в американских кинотеатрах, когда каждым двадцать пятым кадром в фильме шли картинки с попкорном и продажи этой гадости сразу увеличились в два раза?

– И что? – все еще не понимала Эллочка.

– А то! Данилка работает с программами, которые позволяют делать свое видео. Он берет песню, которая ему нравится, и делает на нее клип, нарезая видеоряд с какого-нибудь фильма. Получается занятно. Все замечательно: берем у него какой-нибудь клип, вставляем вместо каждого двадцать пятого кадра твои фотки в соблазнительных позах и показываем Профсоюзнику. Он просматривает, говорит: мол, ничего, хороший клип. А потом у него возникает неодолимое желание видеться с тобой. Как тебе идейка?

– У меня нет фотографий в соблазнительных позах... – покраснела Эллочка.

– Ерунда. Обратись к Пупкину. Хватит ему боеголовки чемоданами возить. Пусть своим делом позанимается. Я, кстати, видела тут его шушукающимся с твоим Профсоюзником в курилке. Что у них может быть общего? – И убежала, оставив бедную Эллочку сбитой с толку окончательно и бесповоротно.

Качели стали взлетать и падать все стремительнее. Вот буквально минуту назад Эллочка, уверовав в двадцать пятый кадр, предавалась мечтам, как все еще может быть хорошо... Снова видела себя в богатой карете, где они ехали вдвоем, а за окном мелькали «пушкинские дали» – пейзажи средней полосы России: березовые рощи, поля до горизонта... Они направлялись в собственное имение, как в новую прекрасную жизнь, в которой просто по определению не могло быть ничего плохого, никакой боли, никакого предательства, никаких обид...

И тут же опять делала страшное в своей простоте открытие: Профсоюзник ее использовал.

И уже не сердце Эллочкино, а ее самолюбие жестоко страдало. Потерпеть фиаско на глазах у всего предприятия! Быть использованной, оставленной, не нужной лягушкой на глазах у всех этих толстых теток, серьезных напыщенных мужиков, старательно прятавших своих деревянных лошадок! Примерить хрустальный башмачок и обнаружить, что он тебе мал – какой позор!

Эллочка сидела на рабочем месте, но отвернув монитор к окну, чтобы не раздражал.

Разве достоин Профсоюзник вести ее, Эллочку, по жизни за руку, спасать и оберегать такое большое сокровище, как она?!

Разве достоин он подхватить ее на руки и усадить в карету? Ну какой мужик может оставить столь прекрасную женщину, как Эллочка?!

Эллочка, эта маленькая сильная девочка, ни за что не могла признаться себе, что хрустальный башмачок ей не подошел. Поэтому быстро придумала себе, будто это не Бубнов потерял к ней интерес, а она сочла его недостойным и решила его бросить.

(«Если тебе оказался мал хрустальный башмачок, значит, это был не твой башмачок», – мудро сказала бы Маринка, но Маринка была занята своими делами и даже на звонки по мобильному не отвечала.)

И Эллочка решила сказать Бубнову все в глаза, а как девушка с сильной эстетической составляющей, решила бросить его красиво.

Она быстренько повернула монитор к окну задом к себе передом и накатала стихотворение, чего, надо сказать, она не делала со времен пламенной любви к Гаврилову.

Не надо женщине награды,

Ей очень-очень мало надо:

Мужчиной сильным быть ведомой

К теплу и к собственному дому,

Идти за ним, считая светом

Хоть огонек от сигареты,

Идти за ним по буеракам

Не королевой, а собакой,

Какой-то бесприютной псиной

В тоске...

...В любви неугасимой,

Которой хватит до могилы,

С непостижимой бабьей силой

Спасать, терпеть, не знать досады,

Всегда быть милой, доброй, рядом,

Нести одной двойное бремя

И верить: все излечит время;

Из лоскутков кроить одежды,

Из ничего черпать надежды,

Идти за миражом, за мимом,

И верить: все дороги к Риму;

И верить: все дороги к раю,

Нести ему свой дар бесценный...

А он... обыкновенный.

Эллочка перевела дух и залюбовалась собственным творением.

Если бы в течение последующих двух часов к ней заглянул кто-нибудь в кабинет, то этот «кто-нибудь» застал бы редактора «Корпоративной правды» скачущей на одной ножке и мурлыкающей себе под нос: «Я – гений, гений, гений! Я снова могу писать стихи».

Перед уходом с работы Эллочка забежала на территорию предприятия, вспомнив, что нужно забрать у Пупкина фотографии гофровалов. Забыв напрочь обо всех смешных тайнах, она уверенно толкнула дверь в фотолабораторию и, когда та неожиданно распахнулась, крикнула в темноту:

– Василий Егорович!

Никто не отозвался. Эллочка хотела было уйти, но в темноте на веревочках сушились, покачиваясь от организованного Эллочкой сквозняка, фотографии. Когда глаза и.о. редактора «Корпоративной правды» привыкли к темноте, она разглядела их...

На снимках во всей своей красе был увековечен обнаженный председатель профкома Бубнов А.В. в разных позах.

Глава шестнадцатая

О том, что и мудрых женщин бросают

В понедельник ее вызвал к себе директор по безопасности Кривцов.

Надо отметить, что передел собственности завершился, и Окунев воцарился на предприятии безраздельно и бесповоротно. Библиотеку с третьего этажа выгнали на территорию, а в ее помещениях отделывали апартаменты для нового хозяина. Начались и другие нововведения. В частности, всем сотрудникам, отвечающим за кабинеты, выдали по маленькой печатке, а на двери прибили круглые мелкие баночки с пластилином внутри. Уходя, следовало прикладывать веревочку, прибитую на косяк на уровне баночки, и впечатывать ее в пластилин печаткой. Что это было и зачем, никто не знал. Люди молча чесали затылки, но ничего не спрашивали, возясь с дешевым, пачкающим руки пластилином. За ними навязчиво и заметно наблюдал Кривцов и его люди.

Кривцов был слегка помятый мужчина лет пятидесяти пяти, пытавшийся держать осанку и ходить бесшумно. Именно этим – псевдовоенной выправкой и шумным сопением по коридорам – он и выделялся. Он никогда и никому не смотрел в глаза.

Впрочем, для Эллочки все начальники сливались в одну пожилую фигуру в неизбежном пиджаке. Шаблонные, с одинаковым лексиконом, вечно всего боящиеся, они до сих пор, казалось, жили в Советском Союзе с плановой экономикой и партбилетом в кармане. Эллочке трудно было подстраиваться под них, говорить на их языке, трудно и неприятно. Но приходилось. Такова судьба журналиста: уметь находить общий язык со всеми. Утешало только одно: люди все-таки были они не плохие, можно даже сказать – хорошие.

У Кривцова в кабинете перпендикулярно к письменному столу стоял роскошный стол с зеленым сукном. Удивленная Эллочка не сдержалась:

– В картишки поигрываете?

– Что?! – Выпучил глаза бывший кагэбэшник. – Какие картишки?!

– Ну... – струхнула Эллочка, но рукой махнула. – Стол у вас картежный стоит. С зеленым сукном.

– Картежный? – на сей раз испугался Кривцов и сделал странное движение: не то кинулся через свой письменный стол к Эллочке, не то попытался прикрыть грудью зеленое сукно. – Мне э... по бартеру достался... Я думал, это солидно.

Эллочка, не дождавшись приглашения, уселась. Кривцов тоже вроде как пришел в себя. Но сообразить, чего он хочет от посетительницы, не мог. Наконец ему удалось сменить растерянно-глупое выражение лица на умную мину.

– Элла Геннадьевна, вы в курсе, что на нашем предприятии произошла смена руководства? А вы в курсе, под началом какого человека нам придется работать? – он показал пальцем наверх и немного назад.

Эллочка, не понимая, покосилась на портрет Ленина за его спиной.

– Я о Нем, – снова важно сказал Кривцов, показав на сей раз строго наверх. – Об Окуневе.

И подсунул ей какие-то бумажки.

– Но я же подписывала уже о неразглашении!

– Подпишите еще раз, лишним не будет.

Лишним не стало еще раз прослушать длинную и малопонятную лекцию о том, что в газете упоминать можно. Едва не заснув, досконально изучив свои ногти и пятнышки на сукне, Эллочка с облегчением поднялась, услышав загадочное «идите, я к вам еще зайду».

– Скажите, а зачем нам эти пластилиновые печати на двери ставить? – вспомнила Эллочка уже в дверях давно мучивший ее вопрос.

Кривцов испуганно огляделся по сторонам, неловко втащил Эллочку обратно в кабинет и прикрыл дверь:

– У нас же на заводе это... ну... это... – он перешел на шепот. – Как его... О! Ноу-хау! Чтобы не унесли.

Что такое в его понимании «ноу-хау», Эллочка спрашивать не стала. Распрощалась и вышла. Вслед ей донеслось многозначительное:

– Лучше перебдеть, чем недобдеть.

Маринки с утра не было видно. К четырем часам Эллочка заметила это, перестала складывать фигурки и отправилась на второй этаж. Сердце Эллочки почувствовало недоброе. Кабинет Малькова был закрыт.

Эллочка уже собралась было уходить, но тут ей почудились какие-то звуки за дверью. Она прислушалась. Там явно кто-то был. Эллочка, оглядевшись внимательно в обе стороны коридора, осторожно поскреблась в дверь и прошептала: «Маринка, это я – Элла». Звуки прекратились. Эллочка постучалась. Дверь ей открыла Маринка с красным опухшим лицом, втащила внутрь и быстренько защелкнула замок.

– Марина, что с тобой? Ты плачешь? – Эллочка даже растерялась: плачущая Маринка никак не укладывалась у нее в голове.

– Нет, не плачу, радуюсь и улыбаюсь, – Маринка наскоро вытерла слезы и сопли и села за стол на свое место. Перед ней лежали бумаги с размытой принтерной краской и подписями начальства, куча одноразовых носовых платков и разорванная фотография ее с Данилой.

– Маринка, – охнула Эллочка, – ты разошлась с Данилкой?!

– Разошлась! – фыркнула Маринка и неожиданно взвыла. – Он меня бросил, Элка, бросил, понимаешь? – ее прорвало. – Я ему весь день звоню, а он трубку кидает, я три раза в компьютерный отдел бегала, якобы бумаги относила, а он от меня но-о-ос во-оро-отит...

Эллочка Маринку обняла, к сердцу прижала и пыталась вытереть ей лицо, но почему-то не одноразовыми платочками, а документами по мозырьским колоннам. Маринка от колонн нетвердо отмахивалась.

– Что случилось, что случилось? – тупо бубнила Эллочка.

– Я ему весь день звоню, а он трубку кидает...

– А вчера?

– А вчера я думала, его в самом деле нет или связь плохая, а позавчера он мне домой не позвонил, а обеща-а-ал... Два дня уже от меня бе-е-егает. Ничего страшного не случилось, чего он на меня обиделся-а-а?

– А позапозавчера?

– А позапозавчера я ему сказала, что к нам скоро аист прилетит с подозрительным свертком...

Эллочка обалдела:

– Каким свертком?!

– Ма-а-аленьким таким...

– Откуда?!

– Отсюда! – Маринка похлопала себя по животу.

Эллочка окончательно впала в транс и, перестав утирать сопли Маринке, сама высморкалась в проектную документацию. Маринка тут же почему-то перестала ныть.

– Представляешь, сволочь какая! Я ему говорю: у нас ребеночек будет, а он меня дурой обозвал и не звонит. Все они, мужики, такие! – Маринка отпихнула Эллочку, вскочила со стула и, размахивая кулаком перед носами воображаемых мужиков, скандировала: – Козлы! Козлы!

– Козлы... – радостно согласилась Эллочка: все-таки приятно, что не тебя одну бросили.

– Ну я ему покажу! Я ему дам! Бросить меня! Нет чтобы обрадоваться, что я беременна, предложить мне руку и сердце, так он меня бросил!

– Может, он просто не знает, как себя вести?.. Не готов стать отцом...

– Ага! Это, – Маринка сделала неприличный жест, – он всегда готов, а отцом – фиг вам. Все они одинаковые.

– Мариночка, все еще образуется... – Эллочка попыталась усадить Маринку на стул, обнять. – Он же тебя любит.

– Да у него другая завелась! Его видели с другой – город маленький!

– Видно, такая наша бабья участь...

– Не такая... – загадочно сказала Маринка, слезы у нее высохли моментально. – Ничего, я ему уже показала кузькину мать.

– Что ты сделала?!

– Я тут ночью мимо его дома проходила... С ведром краски. А у него там машина стоит под окнами.

– Ты подожгла его машину?!

– Нет. Я ему ее расписала.

– Что ты написала?

– Любимое русское слово из трех букв с одного боку и с другого по всей длине, – Маринка довольно улыбнулась.

– Марина! Ты что – с ума сошла?!

– А что? Мне нужно было написать ему: «Мой милый, что тебе я сделала?..», – обиделась та.

– Но почему – матерное слово?

– Филолог хренов, потому что мы – в России, а это слово – как раз все, что нужно, выражает. Всю полноту моих чувств. Ладно, я и без него проживу, и ребенка сама воспитаю.

Эллочка была в трансе.

– Это же такие деньги! – В Эллочкином понимании машина – это было святое, что-то очень дорогое, холимое и лелеемое.

– А жизнь мне ломать – можно, да? Пусть теперь в такую машину свою новую возлюбленную сажает. – И довольно заметила: – Он сегодня на работу на троллейбусе приехал.

Вечером, ровно в пять, подруги закрылись в редакции. Эллочка, озираясь в окно, в которое прекрасно было видно радостно покидающих рабочие места трудящихся, нацедила бальзама. Выпили.

– Легче тебе стало от твоей ночной акции? – спросила Эллочка, разжевывая буфетский бутерброд.

– Ты не представляешь! Ей-богу – с души отлегло, – но вид у Маринки был печальный-печальный, и она тут же налила еще.

Выпили.

– А ты как?

– А никак.

Выпили еще. Эллочка поставила диск с какой-то музыкой, но веселее не стало. Пить продолжили.

– Я одного не могу понять, почему, стоит перед мужиком открыться, стать самой собой, расслабиться... Оставить всех других, поверить, что именно он – мужчина твоей мечты, не испугаться зачать от него ребенка... Как он тут же тебя бросает. Да еще дает напоследок под дых... – Маринка потеряла мысль.

– Мариночка, а может, ты сама немного не права была в отношениях с ним? Ну... с этим своим «воспитывать мужиков надо»? Мужик – он ведь тоже человек. Ему ласки хочется, добра...

– Может... – ныла Маринка. – Только что теперь делать-то?.. На машину мою он обиделся. «Унизила ты меня», – говорит. Но я же не хотела. Что мне ее, продать теперь?

– Ты думаешь, и меня Профсоюзник бросил? – тянула свое Эллочка.

– Бросил.

– А что же мне делать?

– А послать его к едрене фене, – Маринка махнула рюмкой в неопределенном направлении, – давай пошлем их всех к едрене фене, а? – Приступ вины перед Данилкой у нее прошел.

– Маринка, я становлюсь алкоголичкой.

– Элка, ты становишься феминисткой.

На пустой желудок они уже дошли до стадии уважения.

– А это одно и то же?

– Не знаю...

– А ты кто по гороскопу? А Данилка?

– Я – Овен. А Данила – Близнецы.

– А я – Рыбы. А Профсоюзник – Рак.

– И что?

– А у меня подруга в центральной газете работает журналистом. И попутно гороскопы сочиняет. Мне когда грустно, я ей звоню и говорю: «Напиши, пожалуйста, что у Рыб на следующей неделе все будет замечательно...» А потом покупаю свежий номер, открываю гороскоп и на душе так хорошо становится...

– Пусть напишет, что к Овнам вернутся их возлюбленные...

– А у Раков все будет хуже некуда, потому что они не в состоянии оценить по достоинству тех, кто их любит...

– А Близнецам нужно срочно повзрослеть и восстановить отношения с теми, кто им дорог.

Эллочка позвонила.

– Знаешь, – Маринка немного от нее отстранилась и залюбовалась подругой, – я так тебя люблю.

– Я тебя тоже.

– Давай станем лесбиянками.

– Давай. А как ими становятся?

– Не знаю. Сначала, наверное, целуются. А то сразу как-то неприлично.

Эллочка с готовностью потянулась к ней губами. Маринка долго примеривалась – видимо, перед ней сидели две Эллочки, – потом решительно взяла подругу за уши и прильнула к ней губами.

Под окнами яростно сигналила машина.

Эллочка открыв один глаз, тот, который был ближе к окну, пыталась, не прекращая поцелуя, разглядеть, кому и что там нужно. За окном во всей своей красе стояла вишневая «пятерка» с размашисто начертанным непечатным словом из трех букв по всей длине. «Красиво написано, ядрена-матрена», – подумала Эллочка. А Маринка, уже оставив Эллочкины губы, стояла на подоконнике и орала в форточку:

– Поздно, дорогой! Я поняла, что моя истинная любовь – женщины!

А Данила орал:

– Дура! Какая же ты дура! – но смотрел при этом на Эллочку.

Страшная догадка осенила Эллочку.

Глава семнадцатая

О том, что жизнь – это чудо

Страшная догадка осенила Эллочку.

Как уже говорилось, Эллочка больше всего на свете любила всевозможные правила. И если то, что когда-то было газоном, ограждали красными флажками, всегда шла в обход. Жизнь ее была полна красных флажков, которые нельзя было переступать.

Нельзя быть бедной, нельзя быть больной, нельзя быть несчастной. Нужно, соответственно, быть богатой, здоровой и улыбающейся. А что там у тебя при этом на душе – это твое личное дело. Эллочка всю жизнь подавала нищим, переводила старушек через улицу и каждые выходные навещала свою бабушку. Потому что быть злой тоже было нельзя.

Ночью ей приснился сон. Они с Маринкой были у кого-то в гостях и уже уходили – одевались в прихожей. И Эллочке почему-то страшно понравились Маринкины ботинки. Так понравились, что она быстренько, пока подруга шумно прощалась с хозяевами, влезла в них, выскочила за дверь и была такова.

Проснувшись, Эллочка старательно записала свой сон в тетрадку. Но разгадывать его было незачем: и так все ясно. Эллочка посмотрела на часы – было еще очень рано, но ложиться досыпать не стала, накинула халат и сварила себе кофе. Сидела на кухне и думала.

Данилка был чужой мальчик. Мальчик ее подруги. Подруги, к которой собирался прилететь аист. То есть окольцованный красными флажками в несколько рядов. Эллочка отпила кофе и томно закатила глазки. Ей тут же представилась смущенная Данилкина улыбка, как он хватает ее за руку и обещает сделать все-все... Эллочка постаралась посмотреть правде в лицо.

Лицо правды ей не понравилось. Выходило все один к одному: своими постоянными обращениями к нему, комплиментами, ахами и охами Эллочка влюбила в себя несчастного мальчика. Но влюбилась ли сама Эллочка в него? Эллочка снова задумалась. Данилка ей, конечно, нравился, но было в нем что-то не то... Точнее, чего-то «того», того самого: дрожи в коленочках, сердечного «еканья», мучительного желания видеть его постоянно – не было. Влюбиться, может быть, и влюбилась... И именно в том смысле, который отличает «влюбиться» от «полюбить». Эллочка протяжно, как корова, вздохнула.

Что отличает влюбленность от любви? Эллочка встала, налила себе еще кофе и снова задумалась. Любила ли она когда-нибудь или только влюблялась? Она вспомнила университетского рок-музыканта Гаврилова, как, волнуясь, бегала на его концерты, прорывалась на репетиции. Как с маниакальной навязчивостью прогуливалась вечерами в его районе и замирала, как нашкодивший школяр, всякий раз, когда в переулке мелькал силуэт, хоть отдаленно напоминающий предмет ее воздыханий.

Вспомнила их первую и единственную ночь любви. А любви ли? Все, что осталось в памяти, это ощущение себя как молодой здоровой самочки, головокружение от своей мнимой, как оказалось, сногсшибательной сексуальности, животной радости соития. А из человеческих чувств... А из человеческих чувств не вспоминалось почему-то ничего. Мутная смесь робости, нелепости и непонятности.

Эллочка даже поморщилась. А ведь как убивалась потом. Поглядывала на рельсы. Сочиняла последнюю записку. Выходило на роман в четырех томах. Писать было лень.

Все это было не то, не то.

Вспомнила своего несостоявшегося мужа Иванова. Прожили вместе не один год. А что осталось в памяти? Ощущение превосходства над одинокими подругами. Уверенность в завтрашнем дне. Стабильность в жизни: цветы на 8 Марта и день рождения, секс по субботам, совместные ужины через день в молчании, потому что говорить было не о чем. И никакого полета, дрожи, прогулок под луной – никакой романтики, одним словом. Ничего, что запало бы в память навсегда, к чему можно было бы возвращаться в трудные минуты и черпать оттуда и веру, и надежду, и любовь.

Снова не то, совсем не то.

Эллочка допила кофе и грустно посмотрела на грязно-коричневое донце пустой чашки. И до того ей стало жалко себя, так ни разу никого по-настоящему не любившую, так ни разу никем по-настоящему не любимую, бедную маленькую двадцативосьмилетнюю женщину...

Эллочка даже всхлипнула. И слезу пустила. Промокнула ее тут же полой халата чьим-то чужим сериальным жестом.

Вот и Данилку она не любила. Льстило ей, конечно, его внимание. Льстило ее самолюбию. Хотелось устроить Профсоюзнику что-то в ответ: охмурить какого-нибудь мальчика, закрутить головокружительный роман, отыграться. И Данилка как нельзя лучше подходил для этого дела... Но такая пустота сквозила за этим... Никаких коней, карет, имений и балов. Впервые Эллочка не витала в мечтах, а прочно сидела на табуреточке в стиле хай-тек за полторы тысячи рублей.

Данилка... И флажки, флажки, флажки.

И Маринку Эллочка любила всем своим истосковавшимся по мужской любви сердцем.

Жалко было Эллочке терять Данилку, но чувство долга перевесило в ней мелкие эгоистичные замашки. Окрыленная близостью подвига – что ни говори, а иногда побыть альтруисткой очень даже приятно, – она выудила из телефонной книжки его номер и нажала на соединение.

На работу Эллочка шла гордая, сильная и независимая.

Солнце светило ярко, и вся жизнь виделась Эллочке в этом новом свете простой и ясной, как дважды два. Эллочка по пути даже приняла два жизненно важных решения: навсегда забыть о Профсоюзнике и срочно записаться в бассейн. Ей почему-то показалось, что вода смоет с нее все горести и выходить она будет из бассейна как Афродита: прекрасная и недосягаемая.

Впрочем, недосягаемой Эллочке быть не хотелось. Разве что на время. А потом – снова очень даже досягаемой. Но досягаемой для одного-единственного настоящего мужчины, мужчины ее, Эллочкиной, мечты. Эллочка тут же задумалась.

...Ей представился высокий, стройный, в цилиндре, с тростью, аристократичный и богатый джентльмен, немного загадочный, но вместе с этим – понятный и предсказуемый. Чтобы первое свидание, цветы и подарки, ночь любви, кольцо с бриллиантом и марш Мендельсона под занавес.

И танцевать танго. Какое танго? Эллочка попыталась представить себе Наташу Ростову, вдохновенно танцующую танго с Андреем Болконским, закидывающую ему на бедро оголенную ножку, и поморщилась. И танцевать вальс Штрауса. И чинный строгий менуэт...

Тут у Эллочки под ухом раздался непонятный пронзительный звук, затем визг тормозов, потом кто-то со всей силы толкнул Эллочку в бок, и она, уже окончательно оторвавшись от земли, полетела куда-то, раскинув руки, как крылья, и нелепо растопырив ноги.

Очнулась Эллочка в мужских объятиях. Ощущение было такое приятное, что она не стала открывать глаза, боясь спугнуть наваждение, а просто наслаждалась этими руками, охватившими ее, запахом мужского парфюма и дорогих сигарет. Неизвестно, сколько продолжалось Эллочкино блаженство, но закончилось оно резко и как-то приземленно: ее встряхнули.

– Эй, дамочка, ну-ка приходите в себя. Хватит тут симулировать. Ничего страшного с вами не случилось.

Эллочка недовольно открыла глаза: лицо мужчины, несколько секунд назад еще державшего ее в объятиях, а сейчас довольно грубо отстранившего от себя и усадившего рядом, показалось ей знакомым. Но тут же ярко вспыхнула в левом боку боль. И Эллочка с изумлением обнаружила себя сидящей на асфальте перед заводоуправлением в задравшейся юбке и с разбитыми, как у девчонки, коленками, нагло торчащими из порвавшихся колготок. Рядом стоял черный джип. Сидел на корточках мужик со знакомым лицом. Стояли какие-то люди. Эллочка мучительно осознала смысл выражения «попасть впросак».

Через порядочную толпу, где несчастная и.о. редактора газеты «Корпоративная правда» узнавала все больше знакомых лиц – Мальков, Лившиц, Кривцов с жалостью пялились на нее, – к ней протиснулись два крепких и одинаковых с лица мужичка в черных строгих костюмах, подхватили под белы рученьки и ловко загрузили все в тот же черный джип. А выгрузили уже в медсанчасти на территории завода. И так же молча удалились.

– Здесь больно? А здесь? – вяло допытывалась докторша в белом халате, тыкая Эллочку под ребра и выкручивая ей ноги в коленках.

Эллочка, все еще не в силах прийти в себя от позора, так же вяло отнекивалась.

– Ничего страшного, до свадьбы заживет, – резюмировала доктор, и сердце Эллочки мучительно сжалось: там, в толпе, стоял и радостно, как ей показалось, созерцал ее унижение Профсоюзник. Более того: он стоял не один... Под ручку с Драгуновой.

У себя в кабинете Эллочка зашторила окна и разрыдалась.

Когда кажется, что в жизни все плохо, что хуже уже некуда, жизнь обязательно докажет тебе, что это еще были цветочки, и покажет свои ягодки.

Жизнь Эллы Виноградовой была кончена окончательно и бесповоротно. Рыдая, Эллочка написала заявление об уходе. Но выйти из кабинета, показаться всему заводоуправлению униженной и опозоренной, признаться прилюдно в своем полном поражении она не могла. Эллочке мучительно захотелось выскочить в окно и бежать, бежать, бежать куда глаза глядят.

В дверь постучали.

Эллочка, ни минуты не сомневаясь, что это пришла Маринка ее утешать, откликнулась:

– Входи, входи.

Но вошла не Маринка...

– Элла Геннадьевна, – с непроницаемым видом в дверь протиснулся один из двоих одинаковых мужиков в черных костюмах, – Элла Геннадьевна, Сергей Иванович приносит вам свои извинения и готов рассмотреть ваши претензии...

Кто такой Сергей Иванович, Эллочка не знала. И никакие претензии рассматривать с ним не собиралась. Раздавленная физически джипом и морально – позором, она взвыла:

– Оставьте же все наконец меня в покое!

Причем взвыла так яростно, что непрошеный гость вылетел из ее кабинета пулей и, что называется, со свистом. Эллочка в отчаянии схватилась за голову. И неожиданно почувствовала, что сжимает в руках какую-то бумажку. Эллочка воззрилась на нее как баран на новые ворота. Это был больничный лист из медсанчасти, который в последний момент ей всунула в руку докторша, а Эллочка по причине своих душевных терзаний не опознала сразу, как таковой.

– Господи, ты услышал мои молитвы! – воздела руки к потолку сроду не молившаяся Эллочка.

Собралась, заперла кабинет и была такова.

Глава восемнадцатая

О том, что тайм-аут в жизни бывает очень полезен

Итак, с божьей помощью Эллочка получила тайм-аут в виде больничного листа для приведения себя в надлежащую физическую и моральную форму. Сидела дома и носа на улицу не казала. Благо зачастили дожди.

Как ни странно, Эллочкой овладело некое подобие спокойствия. У нее было ощущение, что большим черным джипом ей вышибло из подреберья какой-то жизненно важный орган, ответственный за все человеческие чувства. Эллочка равнодушно признавала, что у нее отсохли все эмоции по поводу Профсоюзника, Данилки и остальных трех с половиной тысяч особей противоположного пола, работавших на заводе. «Любилку отбила», – констатировала в телефонном разговоре Маринка. «А была ли она – эта самая „любилка“?» – грустно подумала Эллочка, но вслух ничего не сказала. Ей не то чтобы полегчало, скорее, стало на все и на всех наплевать.

В своем новом странном состоянии Эллочка взялась наводить порядок в своей квартире. Она методично доставала с полки книжку за книжкой, медленно возила по ней влажной тряпкой, вглядывалась, как будто видела впервые, в оглавление, лениво листала страницы... Ставила на место и тянула следующую. Этой томительной процедуре уже подверглись в виде собрания сочинений Лев Тостой, Достоевский, Тургенев с Буниным. Эллочка взялась за трехтомник Цветаевой.

За этим занятием и застала ее в семь двадцать вечера третьего дня добровольного заточения Маринка.

– Ну ты, мать, даешь! – Маринка с размаху плюхнулась на кухонный стул и закинула ноги на стоящую рядом табуретку.

Эллочка лишь пожала плечами, разглядывая стол с парочкой салатиков из ближайшего супермаркета, копченой курицей и початой бутылкой коньяка из запасов Малькова.

– Ты что, отшила телохранителя Окунева? – сформулировала Маринка свою мысль точнее. – Окунев же совсем перепугался. Он думает, что ты его теперь засудишь. Это же он виноват – понтов вагон и маленькая тележка, гоняет на своем джипе и на дорогу не смотрит. Он думал, сунет тебе пару купюр по-тихому, ты и исчезнешь с его горизонта. А теперь на заводе шухер. Бегает его адвокат. Драгунову посадили всю прессу прочитывать – все боятся, что ты скандал в СМИ раздуешь.

– В каком смысле – Окунев испугался? – удивилась Эллочка, разливая коньяк. – Так это он меня задавил? – наконец дошло до нее. – То-то я думаю, рожа у мужика знакомая была...

– О боже! – всплеснула руками Маринка. – Так ты что – ничего не поняла? Конечно, Окунев. Тебе так несказанно повезло, Элка, ты даже не представляешь, как. Выборы ведь на носу. А он собирается баллотироваться в законодательное собрание. Если ты сейчас устроишь скандал в газетах, то это на его репутации очень плохо отразится. Тебе и карты в руки. Проси у него, что хочешь. Хоть отпуск и поездку на Багамы. Он сейчас на все будет согласен. Выпьем за блестящие перспективы!

Они, чокнувшись, выпили. Эллочка хотела было что-то сказать, но Маринка ее опередила.

– Сейчас мы все придумаем! Проси у него машину, а? Знаешь, как клево на машине. Врубаешь пятую передачу и летишь по трассе. С опущенным стеклом, чтобы ветер...

– И высовываешь гладковыбритые ноги в окно, – вспомнила Эллочка розово-кадиллачный стандарт.

– Какие ноги?!

– Гладковыбритые. Эту ногу я побрила, а эту намазала «фэри».

– Что ты меня с мысли сбиваешь! – обиделась Маринка. – Я ей дело говорю, как Окунева на бабки развести, а она мне какой-то бред несет.

– Не хочу я Окунева на деньги разводить, – грустно сказала Эллочка и задумчиво отщипнула кусок копченой курицы.

– Правильно, – обрадовалась Маринка, – мыслишь верно. Пусть он Драгунову на пенсию спровадит. Ей ведь уже за полтинник. А тебя возьмет к себе в пресс-службу. Это и статус, и оклад. И Профсоюзник безраздельно твой. Видела я, как Драгунова после работы увозит его в неопределенном направлении. Старая уже, а все туда же – мужикам глазки строит. И когда только снюхаться успели?

– Марина, ау! Ты меня не слушаешь. Ничего я не хочу от Окунева. Ни денег, ни должности. Не собираюсь я ему карьеру портить. Мне ничего не нужно. И, послушай меня, – глазки у Эллочки заблестели, щечки раскраснелись, – есть ведь еще на свете такие понятия, как благородство, достоинство, гордость. Ты что, не понимаешь? Да, я нищая исполняющая обязанности редактора в маленькой газетке, одинокая и неприметная женщина под тридцать со всеми вытекающими из этого последствиями. Но у меня есть своя гордость, и я не пойду унижаться к какому-то богатому выскочке ради жалкой подачки.

– Ну... – воинственно протянула Маринка, набирая в легкие воздух, чтобы пойти в атаку.

Но на сей раз Эллочка не дала ей высказаться:

– Пусть я не приспособленная к жизни. А ты? Ты младше меня на каких-то пять лет, а такое ощущение, что у нас разница в целое поколение. Меня уже тошнит от твоего стремления ко всему приспосабливаться, использовать все и всех в личных целях. Много ты поиспользовала Данилку? Долго он тебя выдержал? Ты думаешь, кому-то нравится, чтобы его использовали?

– А Данилка ко мне вернулся! – обиженно вставила Маринка, и Эллочка едва сдержалась, чтобы не ляпнуть, почему.

– Но если ты будешь продолжать в том же духе, то он снова уйдет, – сказала она и смутилась, решив, что перебрала со своей атакой на подругу.

– А я-то думала, ты мне подруга... А ты меня, оказывается, осуждаешь! Сама меня слушает, моими советами пользуется и меня же осуждает. Какая благородная натура!

– Прости, Мариночка, – тут же пошла на попятную Эллочка. – Я совсем не хотела тебя обидеть. Но я, правда, не хочу ничего у него брать. Не нужно мне ничего. Может, я уволюсь, может, останусь в газете, и Драгунова найдет редактора, а я снова буду корреспондентом. Но, по крайней мере, я сама себя уважать буду.

Маринка озадаченно почесала голову. И решила перевести разговор на другую тему.

– Знаешь последнюю новость? Кривцов наш в истовом желании перебдеть заказал отделу компьютеризации отследить всех итээровцев, кто и сколько времени проводит в Интернете и, главное, на каких сайтах. Думал, он поймает половину завода на тайной переписке с зарубежными заводами по производству бумагоделательного или нефтехимического оборудования. А выяснилось, что львиная доля инженеров и технологов висит часами на порносайтах. Причем, знаешь, кто лидирует?

– Пупкин?! – ахнула Эллочка, вспомнив темноту фотолаборатории.

– Почему Пупкин? Твой Бубнов. Всех переплюнул.

Минут двадцать на весь дом смеялась Эллочка счастливым смехом свободного человека.

А по Интернету галопом скакали деревянные лошадки с профсоюзными билетами.

– А почему ты решила, что Пупкин? – удивилась Маринка.

– Ах, – закатила глазки Эллочка, – я же тебе не рассказывала... – И срочно поведала, как она узнала страшную тайну Пупкина.

Теперь двадцать минут хохотала Маринка.

– Ну, Элка, ты даешь! Это в ту пятницу было? Я же тоже была в фотолаборатории. Я тебя искала, и мне сказали, что ты к Пупкину пошла. Тебя не застала, а «страшную тайну» видела. Не Бубнов это. Слишком много ты про него думаешь.

– А кто?!

– Кто? Сам Пупкин. Он сам себя фотографирует. Потом ретуширует. И не голый он на фотографиях, просто с обнаженным торсом. Ты удрала, а я с ним мило побеседовала. Он мне показывал свои фотографии двадцатилетней давности. А наш Пупкин, оказывается, еще тот красавчик был! Бедный, до сих пор смириться не может, что ему уже не двадцать. И не смейся, как еще мы свою старость переживать будем. А ты – боеголовки! Стареть человеку страшно.

Эллочка расчувствовалась.

– Мариночка, – она быстро разлила коньяк, прижала к себе Маринку, – обещай мне, что мы никогда не будем старыми...

За полночь, после того как подруги успели сбегать еще за одной бутылочкой коньячка и благословенно ее прикончить, Маринка ушла, и Эллочка тут же выкинула из головы все сказанное ею: Окунева, предстоящие выборы и возможность «развести его на бабки».

Но не тут-то было. На следующий же день, с утра пораньше, Эллочкин мобильный телефон зазвонил и призывно завибрировал. На дисплее высветился незнакомый номер, и Эллочка сонно-недовольным голосом отозвалась:

– Алло...

– Здравствуйте. Элла Геннадьевна?

– Здравствуйте, да.

– Вас беспокоит секретарь Сергея Ивановича Окунева Марианна Ильинична. Соединяю вас с Сергеем Ивановичем.

Эллочка едва успела прийти в себя, как в трубке раздался вкрадчивый бархатный баритон:

– Как ваше здоровье, Элла Геннадьевна? Я знаю, что вы на больничном, но вы не могли бы приехать на завод и уделить мне несколько минут? Я пришлю за вами служебную «Волгу».

Эллочка растерялась. Но тут же привычка беспрекословно слушаться начальство, тем более столь высокого уровня, тут же взяла верх, и она испуганно пролепетала:

– Да-да, конечно.

– Машина заедет за вами в одиннадцать. Всего хорошего.

Эллочка сидела на кухне, в халате и с чашкой крепкого кофе на столе. «И что же теперь делать?» – думала Эллочка. Сам факт личного звонка Окунева потряс ее до глубины души. И сам голос Сергея Ивановича почему-то показался ей необыкновенно красивым и проникновенным...

Но Эллочка моментально взяла себя в руки. То, что она не сможет повторить свой вчерашний вдохновенный монолог хозяину завода, было очевидно. Не идти же к нему с бутылкой коньяка и копченой курицей? А что она сможет сказать? Эллочка не придумала ничего лучше, как позвонить в его приемную и через секретаря отказаться от встречи.

И Эллочка стала жить дальше. Вытирать с книжек пыль, мыть полы, переставлять мебель... А чем еще может заниматься на больничном одинокая женщина, которой неожиданно все в жизни осточертело?

Стабильность стабильностью, а для поддержания жизненного тонуса каждой полноценной женщине нужно менять прическу и полностью весь гардероб, переклеивать обои и передвигать мебель. Благо бок уже не болел и коленки зажили. И на фитнес-клуб денег не было по вышеперечисленным причинам, а оставаться в форме хотелось. И не ради мужиков.

Эллочка с помощью мужичков из фирмы «Муж на час» поклеила специальные обои под покраску и – самолично! – выкрасила стены в своей единственной комнатке в разные цвета: желтый и голубой. Желтый – цвет солнца и оптимистов, цвет радости и хорошего пищеварения. А голубой – цвет умиротворения и покоя, цвет, успокаивающий одиноких женщин и психопатов. Навесила над кроватью балдахин и купила фонтанчик. Иными словами, навела полный фэн-шуй.

Такой же полный фэн-шуй царил в ее сердце.

Глава девятнадцатая,

в которой на горизонте появляется Окунев

Фэн-шуй фэн-шуем, а идти на завод Эллочке пришлось. По крайней мере, хотя бы для того, чтобы закрыть больничный.

– Здесь больно? А здесь? – вяло допытывалась докторша в белом халате, снова тыкая Эллочку под ребра и выкручивая ей ноги в коленках.

Эллочка отнекивалась: больно уже не было. И не только коленкам и ребрам.

– Ничего страшного и не было, – резюмировала доктор, – до свадьбы окончательно заживет.

И Эллочка даже не вздохнула.

Здоровая и относительно бодрая Эллочка вышла из корпуса механосборочного цеха, где на первом этаже располагалась медсанчасть. Окинула взглядом уже давно не то что знакомую, но и почти родную территорию предприятия от механосборки через центральную аллею до главной проходной. Кругом стараниями отдела озеленения цвели цветы. Буйно и радостно.

Эллочка медленно прошлась по аллее. А решать все-таки что-то нужно было...

Ах, как не хотелось Эллочке, всегда тяготеющей к стабильности во всем, увольняться! С такого уже привычного и насиженного места с приятной, по сравнению с учительской, заработной платой, с такой нехлопотной должности. Как же не хотелось ей снова пускаться в коварные волны свободного плавания поиска новой работы! Но и в то же время не хотелось снова видеть всех этих людей: Бубнова, Пупкина, Драгунову... Весы в Эллочкиной голове качались, качались, и все никак не получалось одной чаше перевесить другую.

Эллочка вышла за проходную, но идти к центральному зданию заводоуправления не спешила. Десять раз посмотрела на часы, поправила волосы, посмотрела на мобильный телефон: не звонил ли кто – тянула время, изо всех сил пытаясь услышать глас судьбы, уловить подсказки своего израненного сердца, снова поймать за хвост удачу.

И тут кто-то крепко ухватил Эллочку за локоток.

Эллочка вздрогнула.

– Почему вы отказались от встречи? – спросил кто-то знакомым бархатным голосом. – Я не привык, чтобы мне отказывали.

Эллочка обернулась и тут же сощурилась, стоя против солнца. Но смотреть ей и не нужно было, так как с первого звука голоса, с неожиданного прикосновения почему-то сразу точно опознала Окунева.

– Во-первых, здравствуйте, – расставила все по своим местам Эллочка уже несколько подзабытым ею тоном строгой, но доброй учительницы. Чаша весов с нежеланием видеть Бубнова начала перевешивать, и она чувствовала себя необыкновенно свободной. – Во-вторых... – но что должно было быть «во-вторых», Эллочка почему-то забыла. У нее внезапно вспотели ладони.

– Здравствуйте. – Окунев же от неожиданности даже руку от Эллочкиного локотка отдернул. – Я это... – Он, похоже, тоже вдруг перестал владеть вербальным способом общения. Вместо слов хозяин «заводов, газет, пароходов» развел руками, переступил с ноги на ногу и резюмировал: – Вот.

Поскольку дар речи к Эллочке не возвращался, она в ответ тоже неопределенно махнула в пространство:

– А...

Невдалеке с отсутствующим видом стояли и разглядывали ромашки на газоне его телохранители.

– Ну... – Окунев наконец-то взял себя в руки: – Ну... Я виноват перед вами, – выдавил он из себя. – Я хотел бы пригласить вас в ресторан. Сегодня в семь. За вами заедет мой водитель – Обошел остолбеневшую Эллочку и скрылся за углом здания, как сгинул.

Впрочем, и Эллочка быстро пришла в себя. Пожала плечиками и отправилась прямиком на остановку, чтобы ехать домой. Чутье подсказало ей, что принятие решения об увольнении следует отложить. К тому же хоть Эллочку и выписали, но сегодняшний день все еще считался днем ее больничного.

Дома Эллочка в своей желто-голубой комнате среди завала книг и строительного мусора вдруг поняла, что волнуется. Она краснела, бледнела, потела, путалась в своих мыслях, дрожала и зябла и бесцельно уже полчаса терла на полу одно и то же место.

Что хочет ей сказать Окунев? Предложить деньги? Тур на Багамы? Должность? Или, наоборот, будет запугивать? Угрожать увольнением? Чем еще он может пригрозить? Тогда почему он пригласил ее не в свой кабинет, а в ресторан? В кабинете Эллочка чувствовала бы себя спокойнее – все-таки столько народу кругом. Вряд ли он смог бы причинить ей какой-нибудь вред. А в ресторане к кому она обратится за помощью? Может, ресторан – это вообще только повод выманить ее из дома! Сядет Эллочка в «Волгу» в семь вечера, и больше никто никогда ее не увидит. Эллочка ведь была впечатлительной: слишком часто смотрела криминальные новости по телевизору и была стопроцентно уверена, что «бизнесмен» и «бандит» в нашей стране – слова-синонимы. Может, стоит быстренько собрать вещи и уехать к бабушке в Тмутаракань? Вопросов было много, а ответов – ни одного.

Продолжая краснеть, бледнеть и путаться в мыслях, Эллочка собрала в чемодан вещи и вырядилась в свое единственное, купленное ею сразу после увольнения из школы, красное вечернее платье. Посмотрела на себя в зеркало: «Как хорошо сидит! – подумала Эллочка. – В какой я хорошей форме!» И эта мысль сразу успокоила Эллочку, как и всякую женщину, обнаружившую, что годы никак не повлияли на ее фигуру. Решение пришло само собой: в ресторан!

Ровно в семь незнакомый голос по мобильному телефону пригласил Эллочку спускаться: у подъезда ее действительно ждала «Волга» с заводскими номерами. Но уже в машине Эллочка снова разволновалась. Глас судьбы и собственное сердце, которых она так жаждала услышать у заводоуправления, перебивая друг друга, кричали ей одно и то же: что-то судьбоносное, жизненно важное для Эллочки, что-то дивное должно было случиться сегодня вечером. И Эллочка, затаив дыхание, внимала им.

В ресторане за столиком ее действительно ждал Окунев. Один из его охранников все с тем же непроницаемым видом отодвинул для Эллочки стул, помог ей сесть и незаметно удалился.

– Как ваше здоровье, Элла Геннадьевна? – не столько для того, чтобы начать разговор, сколько, как показалось Эллочке, действительно озабоченно спросил Окунев, когда они уже сделали заказ и он разлил по бокалам вино. – Давайте выпьем за ваше здоровье.

– Бок еще немного побаливает, – честно ответила Эллочка и попыталась сразу расставить все точки над «i»: – Вы зря столько всего заказали, Сергей Иванович, у меня не так много времени, меня ждут дела. И еще я практически не пью, поэтому, с вашего позволения, до дна пить даже за собственное здоровье не буду. – Она немного отпила вина. – Но в любом случае спасибо за внимание.

– Я читаю вашу газету, и мне нравится, как вы пишете. Вы уже хорошо разбираетесь в проблемах предприятия.

– Снова спасибо. Но если у вас есть что мне сказать, давайте сразу приступим к делу. Я действительно спешу.

– Я не знаю, с чего начать...

Принесли их заказ, и, пока официантки расставляли тарелки на столике, Эллочка исподтишка разглядывала Окунева. Сейчас в приглушенном свете ресторана и в непосредственной близости Эллочка вдруг заметила, что Сергей Иванович – мужчина. Да, именно мужчина. Не просто полумифическая фигура «Хозяин», а обычный, из плоти и крови человек, мужчина немного за сорок, но, как говорится, хорошо сохранившийся. «А колечка-то на пальчике нет... – по привычке обратила внимание Эллочка, но тут же себя одернула: – Да кто в наше время его носит...»

Эллочка неожиданно почувствовала себя спокойно.

– Я не знаю, с чего начать...

– Начните с начала, – посоветовала Эллочка ехидно, но по-доброму: ситуация почему-то начинала ее веселить.

Она, Эллочка Виноградова, несчастная и.о. редактора корпоративной газетенки, сидела в дорогущем ресторане за одним столиком с крупным бизнесменом их города, и он смущался ее! Эллочка поднесла бокал к губам, но не отпила, а, хитро улыбаясь, прямо посмотрела на своего визави.

– Хорошо, – согласился с ней Окунев и улыбнулся в ответ. – Мне ваша подруга Марина, секретарша Малькова, все рассказала.

У Эллочки похолодело внутри. Страшно было представить, что могла рассказать про Эллочку Маринка.

– Ну, не все, это я, конечно, загнул, – как будто почувствовал ее состояние Окунев. – Она мне рассказала про ваш разговор.

– Что конкретно? – До Эллочки не доходило, но она снова заулыбалась, допила вино и приступила к салату.

– Вино прекрасное, – теперь уже Окунев хитро улыбался, глядя то в бокал, то на Эллочку. – Вы ешьте, Элла Геннадьевна. Мне нравится, когда у женщины хороший аппетит.

Аппетит у Эллочки был отменный. Занимаясь неделю уборкой и ремонтом, она ничего не готовила, пила кефирчик и как раз сейчас поняла, что организм страстно желает наверстать упущенное.

Так они и сидели за одним столиком, ели и пили, хитро улыбались друг другу и обменивались намеками. Пока наконец Окунев не объяснился.

– Вы мне нравитесь, Элла Геннадьевна, – где-то между обсуждением соуса к семге и перспективами развития производства котельных на биотопливе вставил он, все так же открыто улыбаясь. – Марина мне рассказала о вашей позиции. В связи с инцидентом. Ну, о том, что вы совершенно не хотите сделать на произошедшем деньги, что вы не собираетесь предъявлять мне претензии. Что вы совсем не сердитесь на меня.

Эллочка аж рот открыла от изумления, а Окунев, довольный, тут же продолжил, не дав ей вставить и слова.

– Представляете, прорвалась ко мне в кабинет через охрану и секретаршу, ввалилась, оперлась эдак о стол и говорит: «Что вы тут перепугались, адвокатов своих наплодили по коридорам?! Наша Эллочка – человек чистейшей души, благородная и гордая и т.д. и т.п.» И пересказала в красках все, что вы ей говорили по этому поводу. И я теперь хочу извиниться перед вами. Да-да, именно извиниться. За то, что подумал о вас плохо. Что вы будете тянуть с меня деньги или, опять же за деньги, раздуете скандал в СМИ. – Окунев выпалил все это на одном дыхании, но под конец не сдержался: – А вы правда этого не будете делать? Или просто вы хитрее, чем я думал?

Размякшая от его речей и вина Эллочка обиженно встрепенулась:

– Я что, теперь должна вам доказывать, что не буду этого делать? Вы мне не верите? – И грустно добавила, вырвалось у нее, можно сказать, из самой глубины измученной несовершенством мироздания души: – Неужели вы, Сергей Иванович, и правда думаете, что в этом мире единственная ценность – это деньги? Верите, что все можно купить? Пригласили меня в ресторан, кормите тут семгой! Вы все еще боитесь скандала? Так вот знайте, что я увольняюсь, ухожу с завода, уезжаю к бабушке в деревню – лето заканчивается, а я так и не отдохнула еще – и вы никогда больше обо мне не услышите, понятно? До свидания, Сергей Иванович.

С этими словами Эллочка вскочила, схватила сумочку и пулей, едва не сбив с ног его охранников, официанта и швейцара, вылетела за дверь. Никогда в жизни Эллочка не была столь стремительна и столь деструктивна. Но, с другой стороны, никогда с ней ничего подобного не происходило. Впрочем, что конкретно с ней произошло, Эллочка и сама бы не смогла объяснить. Произошло, и точка. Было и сплыло.

Окунев выскочил следом за ней, но все, что ему осталось, – углядеть только мелькнувшую Эллочкину ножку в новой кожаной туфельке, прячущуюся в такси. Быстрее надо бегать. А точнее – лучше соображать. Окунев озадаченно почесал затылок.

Глава двадцатая,

Сказочно правдоподобная

В понедельник Эллочка вышла на работу.

Можно, конечно, долго и старательно прикидываться гордой и равнодушной, но сам факт приглашения ее, Эллочки, им, Окуневым, хозяином, в ресторан грел ей сердце, как батареи центрального отопления. Пятничное событие возвышало ее в собственных глазах, приподнимало над истертым линолеумом коридоров и позволяло поглядывать на всех свысока. Ах, как ловко поставила его Эллочка на место, как гордо и неприступно сумела она выглядеть, как умно говорила и как была хороша собой! Сердце бы ее и запело, но у этого события, как, увы, у всего в этой жизни, была и другая сторона.

Черт бы побрал эту другую сторону! Бедная Эллочка с ее книжным воспитанием! Мужик на улице к ней прицепился, под ручку взял, комплиментов навесил – душа поет: «Я самая обаятельная и привлекательная», а тут – бац! – русские классики вспоминаются, из-за плеча шепчут: «Ему одно от тебя надо, одно!..» И рубит прямолинейная Эллочка сплеча: «Все вы, мужики, одинаковые: сначала им ручку поцеловать, потом локоток, потом плечико!»

А мужик-то – мальчик ее возраста всего-навсего, впервые смелости набрался с незнакомой девушкой на улице заговорить. А она ему мало того, что сразу от ворот поворот, так еще и во всех смертных грехах подозревать начинает. Нежная его юношеская психика не выдерживает, и лечится он потом у психиатра... А Эллочка уходит, еще раз убеждаясь, что все мужики – сволочи, и сидит потом дома одиноко, пьет чай из блюдечка и плачет...

Вот и сейчас Эллочка, позанимавшись делами: проболтав с часок с Маринкой, выпив три раза кофе, продефилировав пять раз по коридорам, уселась за компьютер работать. А мысли-то, мысли роились у нее в голове. После первого же глотка вина подозрительно легко и хорошо ей было сидеть с Окуневым и хитро улыбаться. Вспомнила об этом Эллочка и тут же почему-то покраснела.

А Маринка – молодец. Эллочка не ожидала от подруги такой прыти. Это же надо было додуматься – прийти к Окуневу и рассказать про ее, Эллочкины, разглагольствования по поводу ситуации! Эллочке тут же мучительно стыдно стало, что она чуть не потеряла такую замечательную подругу – и из-за чего? Из-за какого-то мальчика, мужика, по сути. Из-за Эллочкиной глупой прихоти взять реванш за Бубнова. Ведь, положа руку на сердце, были, были у Эллочки колебания, не простое это было решение – разом оборвать все мечтательные разговоры с Данилкой, прекратить лихие поездки с крутыми виражами на его «пятерке». Эллочка чувствовала себя героиней.

Но мысли ее снова и снова возвращались к Окуневу. К Сергею Ивановичу. Но на сей раз Эллочка старательно себя одергивала. Все, никаких коней, балов, псовых охот и имений. Эллочке впервые страшно было мечтать. Слишком много она намечтала себе с Бубновым: романтические ночи, свадьбу с кучей гостей, семейные радости, двоих детей – долгую счастливую жизнь. А теперь вдруг словно пелена спала с ее глаз: сходила к двенадцати часам на декадку и понаблюдала за Профсоюзником. Сидела и рассматривала его. И показался он ей совершенно обычным, немного толстоватым, немного лысоватым, стареющим ловеласом. Герой-любовник в семейных трусах в цветочек! Интернетный эротоман.

И не больно уже было Эллочке. Только грустно. В ресторане Окунев упомянул, что Драгунова вроде бы собирается уходить с завода, что у них с Бубновым какой-то проект – свою фирму, что ли, открывать собираются. Эллочка долго смеялась. Над собой, над своими нелепыми домыслами. Но даже мысли постараться вернуть себе Профсоюзника – раз выяснилось, что соперницы нет, – мысли у нее не возникло. Посидела она на декадке, посмотрела на бывшего возлюбленного и вдохнула глубоко воздух, а выдохнула все свои переживания. Никакой любви не было в ее сердце к этому человеку. Никогда. «Сегодня мы завершили сборку корообдирочных барабанов для Сегежского ЦБК», – написала Эллочка и развеселилась.

Зазвонил телефон, и Эллочка спокойно, не ожидая ни счастья, ни разочарования, взяла трубку.

– Элла Геннадьевна, Сергей Иванович просит вас подойти к нему в кабинет, – ровным голосом сообщила ей секретарь, и ножки у Эллочки подкосились.

Ни счастья, ни разочарования... Тогда почему она сразу так разволновалась?

Эллочка подскочила к зеркалу, поправила косметику и прическу. Постучала по дереву, три раза плюнула через левое плечо, положила в левую туфельку под пятку пятак, чуть было даже не перекрестилась и пошла к Окуневу.

– Проходите, Элла Геннадьевна, садитесь, – широким жестом Окунев указал ей на стул.

Сегодня, у себя, в новом роскошном кабинете, он выглядел совсем иначе. Невидимая стена субординации отделяла его от Эллочки, отдаляла на многие километры.

Эллочка почему-то почувствовала себя обманутой, но на стул села и назло закинула ножку на ножку.

– Почему вы убежали из ресторана? – прямо в упор спросил Окунев.

Эллочка ожидала чего угодно, но не выяснения отношений. Она испугалась и растерялась сначала, но тут же взяла себя в руки и пошла в атаку.

– Вы считаете, что главное в жизни – деньги. Что все можно купить. Вы не знали меня и сразу обвинили во всех смертных грехах. Поставили в положение, в котором я должна была оправдываться, что я не верблюд. Но я не обязана ни перед кем оправдываться. Разве вы не поняли, почему я ушла? – И Эллочка, гордая собой, прямо посмотрела на Окунева.

– Почему вы думаете, что я считаю, что главное в жизни – деньги? И что все можно купить? Вы не знаете меня, а так сразу во всем обвинили? Может, у вас просто сработал стереотип? Сейчас вы поставили меня в положение, что я должен оправдываться. Разве вы не поняли, почему на самом деле я пригласил вас в ресторан? – Окунев, хитро улыбаясь, наблюдал за ее реакцией.

Эллочка сначала обалдела, затем засовестилась, потом покраснела. Были, были у Эллочки мысли, «почему на самом деле он пригласил ее в ресторан»... Просто она боялась в это поверить. И тут же Эллочка почувствовала, что никакой стены уже между ними нет, а есть только то, что было в начале в ресторане, – легкость и свобода. И это ее добило окончательно.

– Хорошо, – опередил Окунев ее ответ, который она, впрочем, еще была не в состоянии сформулировать, – я скажу вам серьезно. Вы мне нравитесь, Элла Геннадьевна. Я уже давно отчаялся встретить женщину, которой от меня не нужны были бы в первую очередь деньги, а во вторую... во вторую тоже деньги и в третью – они же. Я... – Он встал из-за стола и теперь как-то неопределенно топтался между ним и окном. – Я, встретив вас, вдруг поверил, что это возможно... Я хотел вас проверить... Даже после того, как ваша подруга мне все это рассказала... Понимаете, я уже несколько раз ошибался в людях. Короче... Элла Геннадьевна, давайте забудем о том, что было. Я снова приглашаю вас в ресторан. В семь за вами заедет «Волга». А сейчас идите, идите скорее и не думайте ни о чем плохом.

Эллочке ничего не оставалось, как уйти.

В растрепанных чувствах, она спустилась к себе на первый этаж. Эллочка негодовала: «Зовет в ресторан, говорит, что я ему нравлюсь, а сам выгоняет!» Но сердце ее пело. И с этим уже ничего нельзя было поделать.

– Марина! Ты не представляешь, что было! – И Эллочка вывалила на едва успевшую войти к ней в кабинет Маринку все, что случилось в кабинете у Окунева.

– Да... – только и нашлась, что сказать, та.

Эллочка налила им обеим кофе. Сидели и пили, переглядываясь.

– И что ты думаешь по этому поводу? – наконец спросила Маринка.

– В том-то и дело, что я не знаю, что и думать. Понимаешь, страшно верить, что я действительно могла ему понравиться.

– А он не женат...

– Ах, Маринка, я так уже боюсь, боюсь во что-то верить, на что-то надеяться! Бубнов тут еще этот. Меня ведь только сейчас отпустило. А как плохо было – ты не представляешь.

– А держалась ты ничего. Я думала, тебе изначально этот Бубнов был до лампочки.

– Держалась!.. – вздохнула Эллочка. – А теперь я боюсь. Может, не ехать с ним в ресторан? Теперь-то я точно знаю, что он за мной ухаживать пытается. А после ресторана в казино потащит. А после казино...

– Элка! Стоп! Нельзя быть такой пессимисткой. Этак ты мимо счастья своего и проскочишь со своими страхами. Если один козел попался, то это не значит, что все кругом козлы.

– И это ты мне говоришь?

– Ну, – Маринка смутилась, – мало ли что я до этого говорила. А мне по-человечески этот Окунев понравился. Когда я к нему в кабинет ворвалась, думала, он меня выставит, а он не только выслушал, но и подробно расспросил о тебе. Будь спок, я ему все грамотно рассказала.

– Что ты ему рассказала?! – в ужасе схватилась Эллочка за голову: от Маринки можно было ожидать чего угодно.

– Да все я ему правильно рассказала, – обиделась та, – видишь: результаты налицо.

– И что мне теперь делать?

– Думай, старушка, думай. Слушай свое сердце. А я тебе больше ничего советовать не буду. Хватит с меня – со своей жизнью нужно разобраться. Мне ведь Данилка предложение сделал. И ребеночек будет. Так что я пошла, поработаю немного. Последние деньки. В пять зайду за тобой, проконтролирую, чтобы совсем от счастья голову не потеряла.

– Какого счастья?

– Ты посмотри на себя в зеркало: сияешь, как прожектор.

В пять часов, с окончанием рабочего дня, к ней ввалились Маринка с Данилкой, вытащили на солнце. Потом втроем они поехали куда-то на вишневой, с ромашками по бокам, «пятерке». И город, и весь мир вдруг показались Эллочке такими прекрасными – все без исключения парки, улицы, перекрестки, небо над головой, люди, которые проплывали за открытыми окнами машины и улыбались, коты и собаки во дворах. И не было в Эллочкиной голове никаких мыслей, страхов, мечтаний, никаких качелей и железобетонных планов на будущее, только хотелось любить всех... И она любила.

Третий глаз, шлюз и портал открылись одновременно во всем Эллочкином существе. Высунувшись в окно машины, Эллочка захлебывалась от встречного счастья. И машина не была розовым «Кадиллаком», и не лежало в Эллочкиной сумочке ничего из того, что, судя по рекламе, нужно купить, чтобы стать счастливой, и не помнила Эллочка, побриты ноги у нее или нет.

Потом, уже ближе к семи часам, они завезли ее домой. Эллочка едва успела переодеться, как уже под окнами у нее стояла заводская «Волга».

Эллочка легко впорхнула в нее, и на ножках у нее сияли всеми цветами радуги хрустальные башмачки.

Глава двадцать первая,

полная размышлений

Эллочка полюбила.

Скромная, незаметная среднестатистическая учительница вытащила в жизни свой счастливый билет.

Что нужно, чтобы выиграть в лотерее? Правильно заполнить билетик. Выбрать именно те свои счастливые цифры. Эллочка старательно обозначила свой выбор – обвела кружочками честность и принципиальность, скромность и достоинство, доброжелательность и внимание к людям – и выиграла. Безжалостно вычеркнув из своей жизни стремление везде и во всем искать выгоду, удалила осуждение и нетерпимость.

Эллочка сидела в дорогом ресторане с услужливыми официантами, попивая сухое красное вино и ожидая Окунева. Он задерживался в администрации, о чем с тысячью извинений уведомил ее минут пятнадцать назад. И Эллочка сидела, пила вино и ждала. Не раздражаясь. Не закатывая истерик по телефону.

Каким-то двадцать пятым женским чувством Эллочка сразу угадала, что вместе со своею сказочною любовью, с отношениями, о которых давно мечтала, она получила массу мелких неудобств. Бизнесмен такого уровня всегда занят. Он отменяет встречи, опаздывает на свидания, ей и именно ей приходится постоянно подстраиваться под его график. Принц, который может позволить себе белый «Мерседес», бывает устал, раздражен и грубоват. Ведь он же привык к другим отношениям: деловым, часто жестким, напористым и бескомпромиссным, к отношениям «утром – деньги, вечером – стулья».

Эллочка отпила вино, отломила кусочек любимого пирожного и перелистнула страницу глянцевого журнала. Она была готова ко всему этому. Потому что сквозь весь внешний антураж Эллочка видела в Окуневе чуткого и ранимого человека. Доброго, внимательного и романтичного. И вместе с этим – настоящего героя, стойко встречающего все превратности жизни.

«Быть за мужчиной как за каменной стеной» – как часто в детстве слышала Эллочка эту фразу! А поняла ее истинный смысл только сейчас. Окунев потихоньку, по мере своей занятости, разбирался не только со своими проблемами, но и с Эллочкиными. Он утвердил ее на должность редактора и озаботил Драгунову поиском корреспондентов ей в помощь. Он прислал к ней на дом мастеров, которые в два счета закончили затянувшийся Эллочкин ремонт, и она тут же поняла, как на самом деле уже устала от неустроенности быта. Он устроил Эллочку на курсы продвинутых пользователей компьютеров, и теперь с каждым днем все меньше ей приходится бегать в ужасе в отдел компьютеризации из-за любой мелочи.

Эллочка почувствовала себя защищенной. Не уверенной в себе, длинноногой, с накладными ногтями, девицей с глянцевой обложки, вертящей мужиками, как захочется, – нет. Просто настоящей женщиной, которая, имея надежную опору в жизни, способна жить и творить.

Эллочка перестала бояться цветастых передников, борща по воскресеньям и маленьких детей. Эта прежде невыносимая для нее сторона жизни открылась теперь в каком-то ином свете. Когда-то Эллочка, проработавшая пять лет в бабском коллективе, насмотревшаяся сериалов и пережившая первый неуклюжий брак, до смерти боялась обабиться. А теперь с удивлением обнаружила в себе тайную любовь к жарке котлет для того единственного мужчины, который звонил в дверной звонок длинно и призывно и всегда приходил с подарочком. Эллочка открывала – Окунев входил.

Можно было, конечно, не жарить котлеты, а ужинать в ресторане, и не устраивать рандеву в хрущевке, а встречаться в роскошной, с настоящим камином, квартире Окунева. Окунев сначала не мог понять, зачем все это нужно, но потом и до него сквозь проценты по кредитам и цены на рынке Юго-Восточной Азии стали доходить одна за другой простые истины.

У себя дома Эллочка была хозяйкой. Эллочка стояла у плиты в цветастом передничке, а Окунев сидел на шаткой табуреточке и смотрел на нее. Котлеты шипели и распространяли восхитительный запах по всей квартире. Тикали часы, в ванной капало из крана, а соседский мальчик выводил за стеной что-то томное на скрипке. Однажды шаткая табуретка сломалась под Окуневым, и он упал под стол. Они вместе смеялись.

Потом Окунев порывался выкинуть на помойку табуретку и заказать новый кухонный гарнитур. А Эллочка, расстроенная, сказала, что это табуретка досталась ей от бабушки и дорога как память. Тогда Окунев взял в руки инструменты и, чертыхаясь, стал чинить табуретку. Эллочка стояла у плиты – Окунев в коридоре возился с табуреткой. И до того у них обоих хорошо было на сердце...

«Никого не нужно переделывать, – думала Эллочка, – нужно просто суметь увидеть человека таким, какой он есть на самом деле – настоящим».

Оживал, оттаивал, очеловечивался рядом с нею «владелец заводов, газет, пароходов», превращался в Сереженьку.

Расцветала, хорошела день ото дня, умиротворялась рядом с ним Эллочка.

И не надо им было играть в игры, придумывать интриги, бороться не на жизнь, а на смерть.

«Мужчины упрекают женщин в том, что им постоянно нужны шубы, машины, Канары – деньги, – думала Эллочка, – но ведь по-настоящему женщинам нужны только любовь и забота. И лишь когда мужчина не может дать ей это, женщина начинает требовать денег».

Починенная табуретка грела Эллочкину душу гораздо лучше, чем грела бы тело норковая шуба.

Эллочка понятия не имела, сколько денег у Окунева, сколько он может позволить себе тратить. Иногда, когда она ночевала одна, Эллочка лежала на кровати, пялилась в потолок и думала о том, чего бы ей хотелось.

Шубу? Но Эллочка была против шуб из натурального меха. Однажды она была с классом на экскурсии на норковой ферме, тысячи маленьких грязных озлобленных зверьков в клетках поразили ее до глубины души.

Машину? Но Эллочке не хотелось водить машину. Ей гораздо приятнее было сидеть на заднем сиденье рядом с Сереженькой. Или рядом с ним впереди, когда он сам садился за руль. Или заказывать такси.

Украшения? Эллочка не представляла себе, куда она сможет выйти, увешанная бриллиантами. На работу? В паб с Маринкой и Данилкой? Разве что в ресторан с самим Окуневым. Но зачем? Чтобы потрясти его, подаренными им же, драгоценностями?

Или просто Эллочка все не могла поверить в то, что не нужно больше считать деньги от получки до получки? Не могла поверить, что можно на самом деле купить пару вороных и ландо, можно устроить бал, можно купить загородный дом?

«Дура ты, дура! – хваталась за голову Маринка. – Багамы, Гавайи и Мальдивы, Париж, Лондон, Нью-Йорк, бутики, бассейны, апартаменты, кофе в постель, вышколенная прислуга, умелые массажисты, конные прогулки, коктейли, банкеты, вечерние платья, драгоценности, „Бейлиз“, „Джек Дениелс“, „Вдова Клико“, кредитные карты, ванна с шампанским, личный самолет и жизнь, как праздник. Вот твое будущее! Вот, о чем надо мечтать, к чему нужно стремиться! А она сидит и пускает слезу умиления от того, что ему удалось лишний раз заскочить к ней на ужин!»

Эпилог

Багамы, Гавайи и Мальдивы, Париж, Лондон, Нью-Йорк, бутики, бассейны, апартаменты, кофе в постель, вышколенная прислуга, умелые массажисты, конные прогулки, коктейли...

– Милая, – Окунев сгреб Эллочку в охапку, – ты никогда меня ни о чем не просишь. А ведь я на самом деле далеко не бедный человек. Я решил устроить тебе праздник. Собирайся!

...Банкеты, вечерние платья, драгоценности, «Бейлиз», «Джек Дениелс», «Вдова Клико», кредитные карты, ванна с шампанским, личный самолет и жизнь, как праздник.

Черный джип, легко покачиваясь – скорость почти не чувствовалась, – летел по шоссе прямиком в рай. Эллочка, свежеиспеченный помощник по связям с общественностью, сидела на переднем сиденье с завязанными глазами и игриво ныла:

– Дорогой, ну скажи, куда ты меня везешь? Я умру от любопытства раньше, чем мы доедем.

Багажник был забит Эллочкиными чемоданами: самыми роскошными платьями, которые щедро дарил ей Окунев, самыми откровенными купальниками, которые она, каждый день – все сексуальнее, покупала себе сама, самыми лучшими туфлями и босоножками – вместе они скупили все, что хоть сколько-нибудь понравилось Эллочке, благо магазин принадлежал Окуневу.

– Ну, потерпи, дорогая, – шептал Сергей, наклоняясь, ей в ухо, – уже скоро.

«Багамы или Мальдивы? – загадывала Эллочка. – Или это уже не модно? Ах, главное – не опростоволоситься. Может, теперь отдыхают только в Папуа – Новой Гвинее?»

Последние три часа их поездки машину нещадно трясло, но Эллочка, свернувшись калачиком на широком сиденье, ничего уже не замечала – она спала.

– Дорогая, просыпайся, мы приехали.

Эллочка, сонная, мало что понимающая, вылезла из машины и тут же провалилась по щиколотку в своих туфельках от «Dolce & Gabbana» в рыхлую землю.

Джип стоял на краю картофельного поля. С противоположной стороны к полю прилепился деревенский домик, откуда им радостно махала рукой какая-то бабулька. Справа торчали три кривые яблони, под которыми стояла и равнодушно жевала жвачку корова.

Эллочку едва не хватил кондратий.

Окунев восхищенно оглядел пейзаж, вдохнул воздух всей грудью и гордо произнес:

– Красиво?

Эллочка, чтобы не упасть, прислонилась к машине.

– Ты не представляешь, как надоели все эти Багамы, Мальдивы. Я ведь русский мужик. Дед мой был простым крестьянином... И мне вдруг так захотелось провести отпуск на земле. Пить по утрам парное молоко. Представляешь, только ты и я... Будем спать на сеновале... Купаться на закате в речке...

– Это прекрасно, – сказала Эллочка, которую с детства готовили к преодолению жизненных трудностей.

И когда корова, незаметно подойдя сзади, методично стала зажевывать ее платье, Эллочка, зажмурившись от страха, деловито шлепнула ее по морде.

– Милая, поаккуратней с коровой, я плачу за ее аренду тысячу баксов в неделю...

Content

Ирина Мазаева
Тетрис с холостяками

Глава первая, Которая знакомит нас с Эллочкой Виноградовой

Глава вторая Звездный час Эллочки Виноградовой

Глава третья О том, как Эллочка обзавелась новой подругой

Глава четвертая Важная встреча, которой Эллочка, впрочем, не придала особого значения

Глава пятая, в которой события идут своим чередом...

Глава шестая, где Маринка продолжает делать из Эллочки человека

Глава седьмая, которая повествует о том, что мечты сбываются

Глава восьмая, в которой выясняется, что Эллочка уже давно на крючке

Глава девятая, в которой наш паровоз летит вперед полным ходом

Глава десятая, которая открывает нам глаза на ранимую Эллочкину душу

Глава одиннадцатая О наших деревянных лошадках

Глава двенадцатая, в которой Эллочка окончательно теряет голову

Глава тринадцатая Эллочка ищет спасения и находит его в себе

Глава четырнадцатая, где, к сожалению, все возвращается на круги своя

Глава пятнадцатая О жестоком и несправедливом мире

Глава шестнадцатая О том, что и мудрых женщин бросают

Глава семнадцатая О том, что жизнь – это чудо

Глава восемнадцатая О том, что тайм-аут в жизни бывает очень полезен

Глава девятнадцатая, в которой на горизонте появляется Окунев

Глава двадцатая, Сказочно правдоподобная

Глава двадцать первая, полная размышлений

Эпилог