Ховард Линда

Все, что блестит

Линда Ховард

Все, что блестит

Он резко взмахнул рукой.

— Я никогда не упоминал о браке с тобой, Джессика. Не обманывай себя. Я не настолько глуп.

Джессика почувствовала, как кровь отхлынула от её лица, и обрадовалась темноте. Нет, он не был глуп, но она была. Когда она заговорила, её голос прозвучал ровно, почти холодно.

— Странно. Мне казалось, что брак является естественным следствием любви. Но, с другой стороны, ты ведь действительно никогда не говорил, что любишь меня, Николас, не так ли?

Его рот скривился, он поднялся с постели, и, подойдя к окну, выглянул на улицу, демонстрируя ей своё великолепное тело. Он не беспокоился по поводу отсутствия одежды и стоял так небрежно, словно на нем были костюм и галстук.

— Я никогда не лгал тебе, Джессика, — жестко сказал он. — Я хочу тебя, как никогда не хотел ни одну женщину, но ты — не тот тип женщины, которую я бы хотел видеть в качестве своей жены.

Глава 1

Чарльз сказал сразу, без обиняков:

— Сегодня утром Константинос прибыл в Лондон.

Джессика подняла глаза, ничего не соображая в этот момент, но потом поняла, о чём он говорил, и печально улыбнулась.

— Ну, что же, ты предупреждал меня, Чарльз. Кажется, ты был прав.

Вообще-то, она не сомневалась в нём, ведь деловые инстинкты Чарльза казались сверхъестественными. Он говорил ей, что, если она проголосует принадлежащими ей акциями «КонТеха» против предложения Константиноса, то навлечёт на свою голову гнев одного из самых крупных акционеров и председателя правления — Николаса Константиноса, и, как выяснилось, Чарльз в очередной раз оказался прав. Вчера состоялось голосование по поводу «Драйдена». Несмотря на предупреждение Чарльза, она проголосовала против поглощения, и большинство поддержало ее предложение. Меньше, чем через двадцать четыре часа, Константинос прибыл в Лондон.

Джессика никогда не встречала его, но была слишком хорошо наслышана о ходивших о нём ужасах, чтобы считать это обстоятельство удачным для себя. Молва утверждала, что он был совершенно безжалостен в своих деловых операциях; конечно, само собой разумеется, он не достиг бы своего нынешнего могущества, будучи кротким и мягким. Он был миллиардером и владел впечатляющим, даже по греческим меркам, состоянием, она же была лишь мелким акционером, и, с усмешкой подумала она, это было слишком с его стороны — пускать в ход свою тяжелую артиллерию против нее, но, похоже, не существовало проблемы, которая оказалась бы слишком незначительна для его личного внимания.

Чарльз отметил, что, проголосовав за поглощение, она, вероятно, оградила бы себя от больших неприятностей, но было одно, чему Роберт научил её за три года супружества, — это не давать себя в обиду, верить собственному чутью и никогда сразу не сдаваться. Джессика чувствовала, что выступление против «Драйдена» было хитрым ходом, и потому голосовала против. Если Константинос не способен принять, что она имеет право голосовать своими акциями, как хочет, то ему придётся этому научиться. Независимо от того, какой властью он обладал, она настроена не отступать от своего, и Чарльз находил, что она может быть очень упорной, стремясь к своей цели.

— Ты должна быть с ним очень осторожна во всех отношениях, — ворвался в её мысли со своими инструкциями Чарльз. — Джессика, дорогая моя, мне кажется, ты даже не понимаешь, какое давление может оказать на тебя этот человек. Он может причинить тебе вред таким образом, что ты и вообразить не в состоянии. Твои друзья потеряют работу, кредиты будут аннулированы, банки прекратят вести с тобой дела. Это может даже распространяться на такие мелочи, как задержка ремонта твоей машины или невозможность купить авиабилеты. Теперь ты понимаешь, что затеяла, дорогая моя?

Джессика недоверчиво уставилась на него.

— Право слово, Чарльз, ты это серьёзно? Это же просто смешно!

— К сожалению, я очень серьёзен. Константинос хочет получить то, что позволит ему осуществить свои цели, и у него есть деньги и власть, чтобы обеспечить всё это. Не стоит недооценивать его, Джессика.

— Но это варварство!

— Константинос и есть в какой-то степени варвар, — отрезал Чарльз. — Если он предоставит тебе возможность продать ему акции, Джессика, то я настоятельно рекомендую так и сделать. Это будет наиболее безопасным выходом для тебя.

— Но Роберт…

— Да, я знаю, — прервал он, хотя голос его при этом смягчился. — Ты чувствуешь, что Роберт доверил тебе эти акции, и что он тоже проголосовал бы против захвата «Драйдена». Роберт был прекрасным, особенным человеком, но теперь он мёртв и не сможет защитить тебя. Ты должна позаботиться о себе сама, у тебя нет оружия против Константиноса. Он может тебя уничтожить.

— Но я не хочу сражаться с ним, — запротестовала она. — Я только хочу продолжать делать то, что привыкла. Это же так глупо с его стороны — расстраиваться из-за моего голосования. Почему он принял это так близко к сердцу?

— Он не принимает это на свой счёт, — объяснил Чарльз. — У него нет для этого причин. Но ты пошла против него, и он заставит тебя подчиниться, независимо от того, что придется предпринять для этого. И не думай, будто сможешь апеллировать к лучшей стороне его натуры…

— Знаю, — прервала она его с мягкой улыбкой. — У него её нет!

— Точно, — сказал Чарльз. — И при этом он не может испытывать к тебе благожелательных чувств, ведь ты проголосовала против него.

— О, господи, — усмехнулась она, — а я-то не знала. Но, по крайней мере, я последовательна!

Чарльз невольно рассмеялся, в его холодных глазах отражалось восхищение. Казалось, Джессика всегда была собрана, способна расставить вещи по своим местам и превратить кризисную ситуацию всего лишь в досадное недоразумение, но он опасался, что на этот раз она действовала, руководствуясь отнюдь не разумом. Он не хотел причинять ей боль; он ни за что не хотел снова увидеть то выражение безутешного горя и отчаяния в ее глазах, которое можно было прочитать в них после смерти Роберта. Она справилась, она была сильной женщиной и бойцом, но Чарльз всегда старался и дальше защищать её от любых страданий. Она достаточно натерпелась за свою короткую жизнь.

Зазвонил телефон, и Джессика встала, чтобы ответить на звонок, двигаясь, как всегда, по-кошачьи гибко и грациозно. Она прижала трубку к плечу.

— Дом Стэнтонов.

— Миссис Стэнтон, будьте добры, — произнёс прохладный, безликий мужской голос, и её острый слух уловил еле заметный акцент. Константинос, уже?

— Я слушаю, — ответила она.

— Миссис Стэнтон, это секретарь мистера Константиноса. Он хотел бы видеть вас сегодня, скажем, в три тридцать?

— В три тридцать? — повторила она, взглянув на наручные часы. Сейчас было почти два часа.

— Благодарю вас, миссис Стэнтон, — удовлетворённо произнёс голос. — Я сообщу мистеру Константиносу, он будет Вас ждать. До свидания.

Щелчок телефона заставил её отнести трубку от уха и с недоверием уставиться на неё.

— Какая бесцеремонность, — пробормотала она себе под нос. Вполне вероятно, что он воспринял ее слова, как подтверждение согласия, но инстинктивно она была уверена в обратном. Нет, просто на том конце провода считали, что она и не подумает возражать, но даже если и так, это не имело значения.

— Кто звонил, дорогая? — рассеянно спросил Чарльз, собирая документы, которые принёс ей на подпись.

— Секретарь мистера Константиноса. Меня вызвали предстать перед его величеством сегодня днём в три тридцать.

Чарльз приподнял свои изящные тонкие брови.

— Тогда я предлагаю тебе поторопиться.

— В четыре пятнадцать у меня назначен приём у стоматолога, — раздраженно бросила она.

— Отмени его.

Она бросила на него холодный взгляд, и он рассмеялся.

— Я прошу прощения, моя дорогая, и снимаю это предложение. Но будь осторожна, и помни, что было бы лучше продать акции, чем пытаться бороться с Константиносом. Мне пора идти, я позвоню позже.

— До встречи, — попрощалась она, провожая его до двери.

После того, как он ушел, Джессика бросилась наверх и приняла душ, но затем замешкалась, выбирая одежду. Она не была уверена, что ей надеть, и долгое время исследовала содержимое своего гардероба, затем, разозлившись на себя, достала трикотажное платье бежевого цвета и натянула его. Это было простое платье классического покроя, и она носила его с четырехдюймовыми каблуками, благодаря которым казалась выше и не походила на ребенка.

Она была не очень высокой и в силу хрупкого телосложения выглядела лет на шестнадцать, поэтому, чтобы придать своей внешности зрелый вид, прибегала к разнообразным трюкам и уловкам. Почти всегда, когда было возможно, она носила простую одежду строгого покроя и высокие каблуки. Свои длинные, густые, рыжие волосы она закручивала в тугой узел на затылке, и эта строгая прическа открывала безупречные, классические линии ее лица, делая ее молодость менее очевидной. Слишком большое количество косметики сделало бы Джессику похожей на пытающегося выглядеть взрослым подростка, поэтому она использовала лишь нежные, едва заметные тени для век, помаду для губ натуральных тонов и румяна персикового цвета. Она смотрелась в зеркало лишь для того, чтобы удостовериться, что волосы не выбились из прически, а на лице написаны сдержанность и невозмутимость. Но она никогда не замечала очарования своих миндалевидных зеленых глаз, обрамленных густыми ресницами, или провокационного изгиба нежных губ. Мир флирта и сексуальных похождений был настолько далек от ее сознания, что она никогда не считала себя женщиной, которая может вызвать желание. Она была совсем еще ребенком, когда Роберт взял ее под свою защиту — угрюмым, замкнутым, подозрительным ребенком. Он превратил ее во взрослого ответственного человека, но ни разу не сделал попытки познакомить с физической стороной брака, и в свои двадцать три года она была также невинна, как и в тот день, когда родилась.

Собравшись, она снова сверилась с часами и обнаружила, что у неё в запасе три четверти часа, чтобы успеть добраться до здания «КонТеха», но в условиях лондонского движения дорога была каждая минута. Она схватила свою сумочку и сбежала вниз, чтобы проверить, как там ее крайне беременная собака Саманта. Последняя лежала в своей корзинке, мирно посапывая, несмотря на то, что ее бока невероятно раздались из-за щенков, которых она носила. Джессика убедилась, что в собачьей миске есть вода, и только после этого вышла из дома и зашагала к своей элегантной темно-зеленой машине спортивной модели. Она любила её спокойную силу и размеренное движение, и сейчас Джессика нуждалась в каждой капле этой силы и спокойствия.

Светофоры были с ней заодно, и она вышла из лифта на нужном этаже «КонТеха» точно в три двадцать девять. Секретарь в приёмной направил ее к «королевским» апартаментам, и в назначенное время она открыла тяжёлую дубовую дверь.

Перед ней простиралась большая комната с приглушающим звуки ковровым покрытием и креслами, выдержанными в золотисто-коричневых тонах. Сбоку от массивных двустворчатых дверей стоял большой письменный стол, за которым сидел стройный темноволосый мужчина, поднявшийся, едва она вошла в кабинет.

Холодные темные глаза изучающе оглядывали её, пока она шла к нему через комнату, и она почувствовала себя так, словно в чём-то провинилась.

— Добрый день, — сказала Джессика, стараясь говорить как можно спокойнее. — Я миссис Стэнтон.

Темные глаза снова окинули ее взглядом, в котором читалось легкое пренебрежение.

— Ах, да. Пожалуйста, присаживайтесь, миссис Стэнтон. К сожалению, мистер Константинос задерживается, но он освободится в ближайшее время, чтобы встретиться с вами.

Джессика кивнула и, выбрав одно из удобных кресел, опустилась в него, скрестив свои изящные ноги. Она постаралась, чтобы ее лицо оставалось бесстрастным, но мысленно желала выцарапать глаза этому молодому человеку. Его поведение заставило её сцепить зубы; снисходительная мина на его лице и его явная враждебность вызывали у неё страстное желание трясти его до тех пор, пока это чопорное выражение не исчезнет с его лица.

Десять минут спустя она задалась вопросом, уж не думают ли они, что она будет здесь ждать неизвестно сколько времени, пока Константинос соизволит встретиться с ней. Взглянув на часы, Джессика решила подождать еще 5 минут, после чего ей придется уйти, если она хочет успеть посетить стоматолога.

В тишине громко зазвонил телефон, и она увидела, как секретарь схватил трубку одного из трех аппаратов, стоявших на столе.

— Да, сэр, — отрывисто сказал он и повесил трубку. Он взял папку из одного из металлических шкафов, располагавшихся рядом с ним, и отнёс её в святые святых, почти сразу же вернувшись и закрыв за собой двустворчатые двери. Судя по всему, пройдет еще какое-то время, прежде чем Константинос освободится, а отведенные ею пять минут почти истекли. Джессика встала с кресла. Холодно приподнятые брови спросили об ее намерениях.

— У меня есть другие дела, — спокойно проговорила она, не собираясь извиняться за свой уход. — Возможно, мистер Константинос пригласит меня, когда у него будет больше свободного времени.

Возмущенное удивление ясно читалось на лице молодого человека, когда она взяла сумку и приготовилась уходить.

— Но вы не можете уйти… — начал он.

— Очень даже могу, — перебила она его. — Всего хорошего.

Гнев заставил её громко стучать каблуками по пути к своей машине, но, прежде чем завести двигатель, она сделала несколько глубоких вдохов. Она не допустит, чтобы поведение этого человека расстроило ее настолько, что это могло привести к аварии, сказала она себе. Она не станет обращать на это внимания, как научилась делать, когда подвергалась суровому осуждению из-за брака с Робертом. Она узнала, как терпеть и выживать, и не подведет Роберта и сейчас.

После приёма у стоматолога, бывшим на самом деле всего лишь ежегодным осмотром и потому занявшим мало времени, Джессика поехала в небольшой магазинчик женской одежды неподалёку от Пиккадилли, которым владела и управляла ее соседка Салли Риз, и помогла Салли закрыть его. Она также просмотрела стойки с одеждой и выбрала пару модных вечерних платьев, только что полученных Салли. Вероятно, от того, что у неё никогда не было ничего красивого в детстве и юности, Джессика любила красивую одежду и не отказывала себе в удовольствии приобретать её, хотя во всём остальном она не была расточительна. Она не носила драгоценности и уж, во всяком случае, не баловала себя, но одежда — ну, это другое дело. Роберта всегда забавляло то, как она радовалась, словно маленькая, при виде нового платья, пары джинсов или туфель; на самом деле, не имело значения, что это было, главное — это была обновка, и ей это нравилось.

Печально улыбнувшись воспоминаниям, она заплатила Салли за платья. Хотя она никогда не переставала скучать по Роберту, но была рада, что ей удалось принести немного смеха и радости в его жизнь, в последние её годы.

— Уф, это был трудный день, — вздохнула Салли, подсчитывая дневную выручку. — Но продажи оказались хорошими, совсем не тот случай, когда люди просто рассматривает витрины. Джоэл будет в восторге, я обещала ему, что он сможет купить тот навороченный стерео, по которому он сходит с ума, если у нас будет удачная неделя.

Джессика фыркнула. У Джоэла было особое пристрастие к стерео, и вот уже целых два месяца он беспрестанно говорил о новой, удивительной установке, которую увидел и непременно должен заполучить, иначе его жизнь навсегда потеряет смысл. Салли проигнорировала его нытье, но всё же это был лишь вопрос времени, когда она согласится купить новую стереоустановку. Джессика была рада, что теперь ее друзья могли позволить немного побаловать себя без особого вреда для их бюджета. Магазин женской одежды подвернулся им весьма удачно, потому что сейчас бухгалтерской зарплаты Джоэла не хватило бы, чтобы содержать молодую семью.

Когда Роберт умер, Джессика не смогла жить без него в роскошном пентхаусе и съехала оттуда, купив старый викторианский дом, преобразованный в жилье на две семьи, и заняла свободную половину дома. Джоэл, Салли и их близнецы — пятилетние сорванцы, которых звали Патриция и Пенелопа, — жили в другой половине старого дома, и со временем две молодые женщины подружились. Джессика узнала, что Салли вынуждена экономить и рассчитывать расходы, да ещё полностью шить себе одежду, и именно рукоделие Салли подало Джессике идею.

У Ризов не было средств, чтобы открыть магазин, но у Джессики они были, и, когда она нашла маленький, уютный магазинчик на Пикадилли, то сразу купила его. В течение месяца он был отремонтирован, укомплектован и готов к работе под вывеской, гласившей: «Женская одежда Салли». Пэтти и Пенни ходили в детский сад, и Салли благополучно занялась своим магазином. Часть одежды она шила сама, но постепенно магазин расширил ассортимент товаров, и сейчас, кроме Салли и еще одной женщины, которая помогала ей с пошивом одежды, в магазине работали две продавщицы, принятые на полный рабочий день. Не прошло и года, как Салли вернула Джессике долг, раскрасневшись от гордости за то, как хорошо смогла наладить бизнес.

Салли выглядела сейчас очень мило, округлившись благодаря тому, что ждала третьего ребенка Ризов, но ни она, ни Джоэл больше не беспокоились о расходах, и поэтому молодая женщина была в восторге от своей беременности. Она выглядела цветущей и здоровой и находилась в приподнятом настроении, и даже сейчас, хотя она и устала, на щеках ее играл румянец, а глаза блестели.

После того, как магазин был закрыт, Джессика отвезла Салли за Пэтти и Пенни, которые по пятницам допоздна оставались с няней, поскольку именно в этот день Салли подводила итоги торговли за неделю. Близнецы находились в школе большую часть дня, а с наступлением летних каникул Салли намеревалась сидеть с ними дома, тем более, что к тому времени ее беременность будет подходить к концу. Когда Джессика подъехала к дому няни, обе девочки побежали к машине, крича: «Здравствуйте, тетя Джесси! Вы привезли нам конфеты?». Это было обычное пятничное угощение и Джессика не забыла о конфетах. Девочки обступили ее, а Салли, посмеиваясь, вышла из машины, чтобы заплатить няне и поблагодарить ее, а когда вернулась, неся в руках книги и свитера девочек, Джессика уже усадила ее дочерей в машину.

Салли пригласила Джессику поужинать с ними, но та отказалась, потому что не хотела излишне надоедать им своим обществом. Не то, чтобы она была замкнутым человеком, просто чувствовала, что Салли хочет побыть вдвоем с Джоэлом, чтобы отпраздновать хорошую выручку в магазине за неделю. Они еще не совсем привыкли к такому количеству денег, каждая удача приводила их в восторг, и Джессика не хотела смущать их своим присутствием.

Телефон начал звонить, едва она открыла дверь, но, прежде чем ответить на звонок, Джессика проведала Саманту. Собака все еще лежала в своей корзине, выглядя довольно мирно. Она помахала хвостом в знак приветствия, но не встала.

— Щенков еще нет? — поинтересовалась у нее Джессика, направляясь к телефону. — При таком темпе, старушка, они вырастут, прежде чем появятся на свет, — она сняла трубку телефона, стоявшего на кухне. — Миссис Стентон слушает.

— Миссис Стентон, это Николас Константинос, — раздавшийся в трубке бас был настолько низким, что, казалось, будто он рычит на нее, а акцент, к ее удивлению, больше напоминал американский, чем греческий. Она крепче вцепилась в трубку, когда тёплая волна пробежала по ее телу. Как глупо, упрекнула она саму себя, таять от звука голоса с американским акцентом лишь потому, что она сама американка! Она полюбила Англию, была довольна своей жизнью здесь, но, все же, этот отрывистый говор заставил ее улыбнуться.

— Да, мистер Константинос? — с трудом выдавила она из себя, надеясь, что это прозвучало не слишком грубо. Но она бы солгала, сказав нечто банальное, вроде «как приятно вас слышать», поскольку ей это было не слишком приятно, а, фактически, даже противно.

— Я хотел бы перенести нашу встречу на завтра, миссис Стентон, — сказал он. — Во сколько вам будет удобно?

Джессика с удивлением отметила, что Константинос кажется не таким высокомерным, как его секретарь. По крайней мере, он спросил, во сколько ей будет удобно, а не приказал ей явиться в такое-то время. Вслух же она произнесла:

— Как насчет субботы, мистер Константинос?

— Я понимаю, что это выходной, миссис Стентон, — с легким оттенком раздражения ответил глубокий голос. — Тем не менее, у меня есть дела, независимо от дня недели.

Это было больше похоже на то, что она ожидала услышать. Слегка улыбнувшись, она ответила:

— Тогда мне подходит любое время, мистер Константинос, у меня не назначено на завтра никаких дел.

— Очень хорошо, давайте встретимся завтра днем, скажем, в два часа.

Он замолчал, а затем добавил:

— И, миссис Стентон, мне не нравятся игры. Почему вы назначили мне встречу на сегодня, если не собирались на ней присутствовать?

Уязвленная, она холодно ответила:

— Встречу назначила не я. Ваш секретарь позвонил мне и сказал, в какое время следует прийти, после чего повесил трубку, прежде чем я успела согласиться или отказаться. Это заставило меня поторопиться, но я приложила все усилия, чтобы успеть, и ждала так долго, как смогла, но у меня была назначена другая встреча. Прошу прощения, если моих усилий было недостаточно, — тон ее голоса явно давал понять, что ее не интересует его мнение, и ей было все равно, мудро она поступает или нет. Ее взбесило то, что этот таракан — его секретарь — осмелился повернуть дело так, словно в произошедшем была ее вина.

— Понимаю, — спустя некоторое время проговорил Константинос. — Теперь мой черед извиняться перед вами, миссис Стентон, и мои извинения искренние. Такое больше не повторится. Что же, тогда до завтра, — он отключился, и в телефонной трубке раздались короткие гудки.

Джессика сердито бросила трубку на аппарат и еще с минуту стояла, притаптывая ногой и стараясь взять себя в руки, затем ее лицо просветлело, и она рассмеялась вслух. Он, несомненно, поставил ее на место! Она уже практически с нетерпением ждала встречи с пресловутым Николасом Константиносом.

На следующий день, одеваясь на встречу, Джессика начала собираться заранее, чтобы у нее оставалось достаточно времени на раздумья о том, что надеть. Она примерила несколько вещей и, наконец, выбрала строгий, сшитый на заказ матово-золотистый костюм, в котором она выглядела зрелой и серьезной, и подобрала подходящую шелковую блузку кремового цвета. Приглушённый золотой цвет перекликался с золотистыми прядями ее рыжевато-каштановых волос и легким загаром кожи, но она не понимала, какую картину являет собой, иначе немедленно бы переоделась. Как бы то ни было, она выглядела, словно ожившая золотая статуя с блестящими, как драгоценные камни, зелеными глазами.

Джессика с нетерпением ждала этой встречи. Когда в два часа дня она вошла в приемную, ее сердце билось в предвкушении, глаза блестели, а на щеках играл румянец. При ее появлении секретарь вскочил на ноги с живостью, которая сказала ей, что он получил сполна за свое поведение в прошлый раз. Хотя в его глазах читалась неприкрытая враждебность, он, тем не менее, сразу проводил ее во внутренний офис.

— Миссис Стэнтон, сэр, — объявил он и вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

Джессика пересекала офис своей гордой, грациозной походкой, и сидящий за столом мужчина медленно поднялся на ноги при ее приближении. Он оказался высоким, гораздо выше, чем среднестатистический грек, дорогая ткань его тёмно-серого костюма плотно облегала широкие плечи. Он стоял неподвижно, прищуренным взглядом наблюдая за тем, как его гостья идет к нему. Джессика приблизилась к столу и протянула руку для пожатия. Но, вместо того, чтобы пожать ей руку, он медленно обхватил ее пальцы и склонился над ними своей темноволосой головой. Теплые губы быстро коснулись их, и он тут же поднял голову, отпустив ее руку.

Слегка озадаченная, Джессика уставилась в чёрные, как ночь, глаза под бровями, которые почти соединялись в прямую линию на его лице. Надменный прямой нос, резко очерченные скулы, твердая линия губ, квадратный упрямый подбородок завершали это истинно греческое лицо. Века греческого наследия легко просматривались в этом лице, лице спартанских воинов. Чарльз был прав: этот человек абсолютно безжалостен, но Джессика не ощущала угрозы. Она чувствовала душевный подъем, словно находилась в комнате с тигром, которым может управлять, если будет очень осторожной. Ее сердце забилось сильнее, а глаза засверкали ярче, и, маскируя свой невольный отклик, она улыбнулась и пробормотала:

— Вы пытаетесь очаровать меня, чтобы я проголосовала так, как вам надо, прежде чем полностью растоптать?

К ее удивлению, он улыбнулся в ответ:

— С женщиной я всегда стараюсь сначала очаровывать, — произнес он глубоким голосом, который произвел на нее еще более сильное впечатление, чем по телефону прошлым вечером.

— В самом деле? — спросила она с насмешливым удивлением. — И это срабатывает?

— Обычно да, — признался он, все еще улыбаясь. — Почему у меня такое чувство, миссис Стэнтон, что вы будете исключением?

— Возможно, потому что вы весьма проницательный человек, мистер Константинос, — парировала она.

Он громко рассмеялся и указал на ряд стульев за столом.

— Присаживайтесь, пожалуйста, миссис Стэнтон. Если мы собираемся спорить, давайте, по крайней мере, будем делать это, устроившись поудобнее.

Джессика села и неожиданно сказала:

— У вас ведь американский акцент, верно? Это заставляет меня чувствовать себя так, будто я дома!

— Я учился говорить по-английски в Техасе, на нефтяном месторождении, — объяснил он. — Боюсь, даже Оксфорд не помог стереть техасский выговор из моей речи, хотя полагаю, мои преподаватели считали, что мой акцент — греческий! А вы из Техаса, миссис Стэнтон?

— Нет, но протяжный говор Техаса знаком любому американцу! Как долго вы находились в Техасе?

— В течение трёх лет. А сколько времени вы проживаете в Англии, миссис Стэнтон?

— Я приехала сюда незадолго до того, как вышла замуж, то есть, немногим более пяти лет. — Значит, вы были еще почти ребенком, когда вышли замуж, — заметил он, хмуро приподняв одну бровь. — Я полагал, вы будете, по крайней мере, лет тридцати, но вижу, что это не так.

Вздернув изящный подбородок, Джессика ответила:

— Нет, я была достаточно взрослая в свои восемнадцать, чтобы выйти замуж.

Она напряглась, почувствовав, что ей снова ставят в упрек то, за что осуждали в течение последних пяти лет.

— Как я и сказал, почти ребенок. И хотя, полагаю, существует множество жен и матерей в возрасте восемнадцати лет, но они кажутся куда моложе, если выбирают себе в мужья человека, который годится им в дедушки.

Джессика отодвинулась и холодно проговорила:

— Не вижу смысла обсуждать мой брак. Убеждена, что наше дело касается акций.

Он снова улыбнулся, но на этот раз улыбкой хищника, и в ней не было ни намека на юмор.

— Вы, безусловно, правы, — согласился он. — Тем не менее, наши разногласия можно уладить довольно легко. Когда вы продавали свое тело и молодость семидесятишестилетнему старику, вы осознавали тот факт, что финансовая выгода занимает очень высокое место в списке ваших приоритетов. Единственная вещь, которую остается обсудить, это — сколько?

Глава 2

Многолетний опыт научил Джессику скрывать свою боль за маской гордости, и она надела эту маску теперь, не выказывая перед ним ни чувств, ни мыслей.

— Прошу прощения, мистер Константинос, но вы, кажется, неправильно оценили ситуацию, — сдержанно произнесла она. — Я пришла сюда не за взяткой.

— Но я не предлагаю вам взятку, миссис Стэнтон, — отчеканил он, и его глаза заблестели. — Я предлагаю купить вашу долю акций.

— Они не продаются.

— Конечно, продаются, — вкрадчиво возразил он. — Я готов заплатить больше рыночной стоимости ради того, чтобы получить эти акции из ваших рук. Поскольку вы — женщина, я иду на определенные уступки, но моей доброте есть предел, миссис Стэнтон, и я бы не советовал вам пытаться даже немного поднимать цену. Вы можете оказаться ни с чем.

Джессика встала и спрятала руки за спину, чтобы он не мог увидеть, как ногти впились ей в ладони.

— Меня не интересует никакая цена, мистер Константинос, я даже не желаю слушать ваше предложение. Акции не продаются, ни теперь, ни когда-либо, и в особенности вам. Всего хорошего, мистер Константинос.

Но этот человек не был покорным секретарем и не намеревался позволить ей уйти, пока не закончит свое дело. Он двинулся широким гибким шагом, чтобы остановить её, и она вдруг обнаружила, что дорогу ей преграждают очень широкие плечи.

— Ах, нет, миссис Стэнтон, — ласково пророкотал он. — Я не могу позволить вам уйти сейчас, пока между нами все не улажено. Я оставил свой остров и прилетел в Англию с единственной целью — встретиться с вами и покончить с вашими глупыми идеями, которые к тому же наносят серьезный ущерб компании. Вы же не думали, что меня остановит ваша заносчивость?

— Мне ничего не известно о собственной заносчивости, но ваш принцип короля горы действует мне на нервы, — язвительно бросила Джессика. — Акции принадлежат мне, и я голосую так, как считаю нужным. Захват «Драйдена» отдает нечистоплотностью, и потому я проголосовала против. И сделала бы это снова, если бы пришлось. И, кроме того, многие другие акционеры тоже голосовали против, однако следует заметить, что вы хотите купить только мои акции. Или я — лишь первая из тех, кто должен подчиниться?

— Присядьте, миссис Стэнтон, — мрачно сказал Николас, — и я попытаюсь объяснить вам основы финансирования и расширения.

— Я не желаю садиться…

— Я сказал, сядьте! — рявкнул он, и его голос внезапно стал угрожающе резким.

Джессика машинально села, но тут же пожалела, что поддалась и дрогнула перед ним.

— Я вам не прислуга, — вспыхнула она, но не встала. У неё было неприятное чувство, что он толкнул бы ее обратно, попытайся она подняться и уйти.

— Я отдаю себе в этом отчет, миссис Стэнтон. Поверьте, если бы вы были кем-то из моих служащих, то давно научились бы вести себя подобающе, — с убийственной иронией парировал он.

— Я считаю, что веду себя отлично!

Николас мрачно улыбнулся.

— Отлично? Или всего лишь хитро и искусно манипулируя? Думаю, вам было не слишком трудно обольстить старика и заставить его жениться на себе, и вы оказались достаточно умны, чтобы выбрать человека, который вскоре должен был умереть. Вас это устраивало, не так ли?

Джессика чуть не вскрикнула, шокированная его словами, и лишь годы тренировки по выработке самоконтроля позволили ей сдержаться и промолчать. Она отвернулась, потому что не могла позволить ему увидеть выражение своих глаз, иначе он поймет, насколько глубоко она уязвлена.

Он улыбнулся ее молчанию.

— Вы полагали, что мне не известна ваша история, миссис Стэнтон? Уверяю, я знаю о вас довольно много. Ваш брак с Робертом Стэнтоном оказался настоящим скандалом для всех, кто знал и восхищался этим человеком. Но я никак не мог понять, как вам удалось заманить его в ловушку брака, до тех пор пока не увидел вас. Зато теперь все стало ясно: любой мужчина, даже старый, ухватился бы за шанс получить в свое распоряжение ваше великолепное тело.

Джессика вздрогнула от оскорбления, и он заметил мелкую дрожь, пробежавшую по ее телу.

— Не слишком приятные воспоминания? — тихо спросил он. — Пришлось заплатить больше, чем вы рассчитывали?

Она изо всех сил пыталась обрести самообладание, чтобы поднять голову, и вскоре справилась с собой.

— Я уверена, что моя частная жизнь вас не касается, — услышала она свой холодный голос и почувствовала короткую вспышку гордости от того, насколько хорошо ей удалось взять себя в руки.

Черные глаза Николаса сузились, когда он посмотрел на нее, и он открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но зазвонил телефон, и, выругавшись про себя по-гречески, он отступил от Джессики и поднес трубку к уху. Быстро и отрывисто проговорив что-то на греческом, он замолчал. Его глаза скользнули по Джессике.

— У меня срочный звонок из Франции, миссис Стэнтон. Я вернусь через минуту.

Он нажал кнопку на телефоне и произнес приветствие, легко перейдя на хороший французский. Джессика с минуту наблюдала за ним, все еще ошеломленная болью, которую причинили его слова, но, осознав, что он занят, решила воспользоваться предоставленной возможностью. Не говоря ни слова, она встала и вышла из кабинета.

Ей удавалось держать себя в руках до тех пор, пока она не приехала домой, но как только она благополучно оказалась в родных стенах, то села на диван и тихо заплакала. Неужели эти отвратительные сплетни и единогласное осуждение ее брака с Робертом никогда не закончатся? Почему по умолчанию считалось, что она была не более, чем проституткой? В течение пяти лет она несла свою боль и ни разу не позволила никому узнать, как больно это режет ее изнутри, но сейчас она чувствовала себя так, словно у нее больше не осталось сил сопротивляться. Господи, если бы только Роберт был жив!

Даже спустя два года Джессика все еще не могла привыкнуть к тому, что уже не имеет возможности делиться с ним своими мыслями, что он не сможет успокоить ее своей бесстрастной, нажитой годами мудростью. Он никогда не сомневался в ее любви, что бы ни говорили об их декабрьско-майском[1] браке, и она всегда чувствовала тепло его поддержки. Да, он обеспечил ей финансовую независимость и научил, как распоряжаться деньгами, которые завещал ей. Но он дал ей гораздо больше! Материальные блага, которыми он щедро одарил ее, были ничем по сравнению с другими его подарками: любовь, безопасность, самоуважение, уверенность в себе. Он поощрял ее желание к интеллектуальному развитию; он был ее учителем в мире акций и облигаций, поощряя доверять собственному чутью, когда что-то вызывало ее сомнение. Милый, мудрый Роберт! И все же из-за его брака с нею над ним смеялись и издевались, а ее презирали. Когда семидесятишестилетний джентльмен женится на прекрасной молодой девушке восемнадцати лет, сплетни допускают возможность такого только в двух случаях: жадность с ее стороны и попытка воскресить увядающую страсть — с его.

Но все было совершенно не так. Роберт был единственным человеком, которого она когда-либо любила, и любила она его очень сильно, но их отношения были больше похожи на отношения отца и дочери или дедушки и внучки, чем мужа и жены. До их брака Роберт серьезно рассматривал возможность удочерить ее, но, в конечном счете, решил, что брак создаст меньше юридических сложностей. Он хотел, чтобы у нее была уверенность, которой ей всегда не хватало, поскольку она выросла в приюте и была вынуждена отгораживаться ото всех стеной колючей угрюмой покорности. Роберт был твердо намерен сделать так, чтобы ей никогда больше не пришлось бороться за еду, одежду или свой угол; у нее будет все лучшее, а лучшим способом гарантировать ей такой образ жизни было взять ее в жены.

Скандал, который вызвал их брак, потряс лондонское общество, грязные статьи о ней появились в колонках светской хроники, и Джессика была потрясена и пришла в ужас, прочитав несколько откровений от мужчин, которые якобы были в прошлом «любовниками предприимчивой миссис С.». Ее реакция была такой же, как и у Роберта: держать голову еще выше и не обращать внимания на клеветников. Они с Робертом знали правду о своём браке, и Роберт был единственным человеком на земле, которого она любила, единственным человеком, который когда-либо заботился о ней. Их нежная любовь выдержала все испытания, и Джессика оставалась невинной в течение всего их брака.

Впрочем, Роберт никогда не давал понять, что хотел бы изменить сложившуюся ситуацию. Она была единственным членом его семьи, дочерью, если не от плоти, то от сердца; он обучал ее, направлял и работал, устраивая свои финансовые дела таким образом, чтобы те никогда не смогли выйти из-под ее контроля. И он безоговорочно доверял ей.

Просто в этом мире они были двумя одинокими людьми, которые нашли друг друга. Она — сирота, выросшая в приюте, не получавшая в достаточной мере хоть какой-то любви, он — старик, чья первая жена давно умерла, и который остался без семьи в последние годы своей жизни. Он дал приют недоверчивой юной девушке и окружил ее всевозможными удобствами, всячески защитил ее, даже женился на ней ради того, чтобы она никогда больше ни в чем не нуждалась. Джессика, в свою очередь, чувствовала прилив любви к ласковому пожилому человеку, который дал ей так много и просил так мало взамен. А он любил ее за то, что она принесла юность, красоту и звонкий смех, скрасившие последние годы его жизни, и взамен направлял и развивал ее живой ум с любящей снисходительностью родного отца.

Пока Роберт был жив, недостаток в друзьях не тревожил ее, хотя она и страдала от оскорблений, которыми ее осыпали. У них было несколько настоящих друзей — таких, как Чарльз, — и этого было достаточно. Но теперь Роберт покинул ее, и она жила одна, и ядовитые уколы, которые она до сих пор получала, терзали ее, причиняя боль и не давая спать по ночам. Большинство женщин отказывались разговаривать с ней, а мужчины действовали так, будто она была неплохой добычей, и того факта, что она вела себя сдержанно, очевидно, было недостаточно, чтобы изменить их мнение о ней. Думая об этом сейчас, она осознала, что, кроме Чарльза и Салли, у нее нет друзей. Даже Джоэл, муж Салли, был немного скован с нею, и она знала, что он осуждал ее. Лишь когда вечерние тени накрыли комнату, она очнулась от своего удрученного состояния, в котором пребывала, сидя на софе; она медленно поднялась наверх и встала под душ. Джессика чувствовала себя опустошенной, полностью лишенной сил, и долго стояла под колючими брызгами, пока не потекла горячая вода, затем она вышла, вытерлась полотенцем и натянула пару старых джинсов и рубашку. Вяло расчесав волосы, она оставила их свободно рассыпавшимися по плечам, как всегда, когда была дома. Джессика чувствовала потребность в более строгой прическе, благодаря которой выглядела взрослее, только когда собиралась куда-то идти, но сегодня она планировала остаться дома. Словно раненное животное, она хотела лишь забиться в темный угол и зализать свои раны.

Когда она вошла на кухню, то увидела, что Саманта беспокойно вертится в своей корзине. Нахмурившись, Джессика наблюдала, как собака резко изогнулась, тихо заскулив от боли, и легла. Джессика подошла и погладила шелковистую черную голову.

— Так, похоже, сегодня та самая ночь, девочка! И как раз вовремя. Если я правильно помню, именно в субботу ты сбежала от меня и ввязалась в это, так что, теперь пора расплачиваться за совершенное.

Саманту не заботила философия, хотя она нежно лизнула поглаживающую ее руку. Затем собака опустила голову и опять начала тонко поскуливать.

Джессика осталась на кухне вместе с Самантой, и, поскольку время шло, а щенки не появлялись, она начала волноваться, так как Саманта, по-видимому, оказалась в бедственном положении. Неужели что-то пошло не так? Джессика понятия не имела, какого четвероногого Ромео повстречала Саманта. Возможно ли, что она слюбилась с представителем более крупной породы, и теперь щенки оказались слишком большими, чтобы родиться? Ну конечно, ведь маленькая черная собачка выглядела слишком раздувшейся.

Она позвонила Салли, своей соседке по дому, но к телефону никто не подходил, и она повесила трубку. Соседей не было дома. Закусив в нерешительности губу, Джессика взяла телефонный справочник и начала искать номер ветеринара. Она не знала, можно ли перевозить Саманту во время родов, но, возможно, ветеринара можно вызвать на дом. Она нашла номер и потянулась к телефону, но, едва она его коснулась, как аппарат зазвонил. Испуганно вскрикнув, Джессика отскочила назад, потом схватила трубку:

— Миссис Стэнтон.

— Это Николас Константинос.

Ну конечно, подумала она в смятении. У кого еще такой глубокий голос?

— Что вы хотите? — спросила она.

— У нас есть незаконченное дело… — начал он.

— Оно и останется незаконченным, — перебила она. — Моя собака щенится, и я не могу с вами разговаривать. До свидания, мистер Константинос.

Она положила трубку и, подождав секунду, сняла ее снова. Услышав гудок, она опять взглянула на номер ветеринара, а затем начала набирать.

Полчаса спустя Джессика плакала от отчаяния. Она не смогла дозвониться до своего ветеринара, равно как и до любого другого, возможно, потому что это был субботний вечер. Она была уверена, что Саманта умрет. Собака скулила от боли, извиваясь и вздрагивая от сильных мышечных сокращений. Джессика чувствовала себя ужасно беспомощной, и от переполнявшего ее горя по щекам текли слезы.

Когда раздался звонок в дверь, она поспешила открыть, радуясь любой компании, даже если звонивший ничего не знал о собаках. Может, это Чарльз, который всегда был так спокоен, хотя пользы от него никакой, как и от нее. Она резко распахнула дверь, и Николас Константинос вошел в дом так, словно тот принадлежал ему, и закрыл за собой дверь. Затем он повернулся к ней, и она мельком увидела мрачное, рассерженное лицо, прежде чем выражение его резко изменилось. Он окинул взглядом ее затянутую в джинсы фигуру, гриву волос и залитое слезами лицо, выглядя при этом недоверчиво, словно не верил, что это действительно она.

— Что случилось? — спросил он, доставая носовой платок и протягивая ей.

Не задумываясь, Джессика взяла его и вытерла щеки.

— Эт… это моя собака, — с трудом выдавила она, с усилием сглатывая снова подступающие к глазам слезы. — Я не думаю, что она сможет ощениться, а я не могу дозвониться до ветеринара…

Он нахмурился.

— Ваша собака действительно щенится?

Вместо ответа она разразилась новым потоком слез, вытирая лицо носовым платком. Ее плечи вздрагивали от рыданий, а через мгновение она почувствовала руки, скользнувшие ей на талию.

— Не плачьте, — пробормотал Константинос. — Где она? Возможно, я смогу помочь.

Ну, конечно, почему бы и нет? Она должна была об этом догадаться, ведь каждому известно, что миллиардеры прошли подготовку в области животноводства, истерично твердила она себе, ведя гостя на кухню.

Тем не менее, несмотря на нелепость ситуации, Николас Константинос снял пиджак и бросил его на спинку стула, вынул золотые запонки из манжет и сунул их в карман брюк, затем закатал рукава своей белой шелковой рубашки. Он присел на корточки около подстилки Саманты, и Джессика опустилась на колени рядом с ним, потому что Саманта была склонна к раздражительности с незнакомцами, даже пребывая в более хорошем расположении духа. Но собака и не думала огрызаться на него, только с мольбой смотрела слезящимися глазами, пока он осторожно водил руками поверх ее раздутого тела, осматривая ее. Закончив, он легонько погладил голову Саманты и ласково прошептал ей несколько слов по-гречески, а потом повернулся к Джессике и ободряюще улыбнулся.

— Кажется, все в порядке. Мы вот-вот увидим первого щенка.

— Правда? — вскинулась Джессика, ее волнение усиливалось, по мере того, как страхи проходили. — Саманта в порядке?

— Да, вы довели себя до слез совершенно напрасно. Разве у нее раньше не было щенков?

Джессика уныло покачала головой:

— Прежде я всегда удерживала ее. Но на этот раз ей удалось убежать от меня и… ну, вы знаете, как это происходит.

— Мммм, да, я знаю, как это происходит, — мягко поддразнил ее он. Его черные глаза пробежали по ее стройному телу, давая понять, что он подразумевал кое-что еще. Он был мужчиной и смотрел на нее, как на женщину, и инстинктивно она избегала думать о нем, как о мужчине.

Но несмотря на это, и невзирая на все, что он сказал ей днем, она чувствовала себя лучше сейчас, когда он был рядом. Он мог быть каким угодно плохим, но польза от него была.

Саманта издала короткий резкий взвизг, и Джессика с тревогой повернулась к собаке. Николас обнял Джессику за плечи и притянул к себе, и от этого прикосновения ее словно обожгло огнем.

— Видите, начинается, — прошептал он. — Вот и первый щенок.

Очарованная, Джессика встала на колени и широко раскрытыми, как у ребенка, глазами наблюдала, как Саманта произвела на свет пять скользких, копошащихся маленьких существ, которых она подталкивала одного за другим к своему теплому животу.

Когда стало ясно, что щенят больше не будет, и все эти пищащие крошки прижались к черному пушистому животу, а уставшая, довольная собака улеглась, Николас поднялся на ноги и поднял Джессику, придерживая, пока к ее онемевшим ногам не вернулась чувствительность.

— Вы впервые стали свидетельницей того, как кому-то дают жизнь? — спросил он, приподнимая большим пальцем ее подбородок, и улыбнулся, глядя в ее потрясенные глаза.

— Да… разве это не чудесно? — выдохнула она.

— Чудесно, — согласился он. Он перестал улыбаться, внимательно разглядывая поднятое к нему лицо.

Когда он снова заговорил, его голос прозвучал негромко и спокойно:

— Теперь все хорошо, ваши слезы высохли, и вы — счастливы и молоды. Я приехал сюда, собираясь преподать вам урок хороших манер. Я не советую вам снова обрывать со мной разговор, Джессика. Я обладаю вспыльчивым темпераментом — он пожал широкими плечами, будто принимая то, что он не может изменить.

Краешком сознания она отметила тот факт, что он назвал ее по имени и что его язык, казалось, слегка запинался, растягивая слова на слоги, и, повинуясь импульсу, она положила свою руку поверх его.

— Простите, — горячо извинилась она. — Я бы не поступила так, если бы не переживала за Саманту. В тот момент я пыталась дозвониться ветеринару.

— Теперь я это понимаю. Но тогда я подумал, что вы пытались поскорее отделаться от меня, причем очень грубым образом. Я и так был не в лучшем настроении, когда вы ушли от меня сегодня днем. Но, когда я увидел вас… — он снова окинул ее с головы до ног прищуренным взглядом. — Вы заставили меня забыть свой гнев.

Джессика с минуту непонимающе смотрела на него, прежде чем вспомнила, что на ее лице нет никакой косметики, волосы свободно распущены по плечам, и, хуже того, она босиком! Удивительно, как он вообще узнал ее! Он приготовился сражаться с искушенной светской львицей, а вместо этого обнаружил плачущую, взъерошенную девочку, которая ростом даже не доставала ему до плеча. Ее щеки вспыхнули румянцем.

Нервничая, она отвела с лица прядь волос.

— Я… гммм… я, должно быть, ужасно выгляжу, — она запнулась, когда он протянул руку и коснулся золотистых прядей ее волос, заставив ее на полуслове забыть, о чем она говорила.

— Нет, вы не выглядите ужасно, — рассеянно заверил он, наблюдая, как её волосы скользят меж его смуглыми пальцами. — Вы выглядите волнующе юной, но прекрасной, несмотря на ваши мокрые ресницы и опухшие веки, — он снова перевел взгляд своих черных глаз на ее лицо. — Вы уже ужинали, Джессика?

— Ужинала? — переспросила она, прежде чем мысленно успела пнуть себя за то, что вовремя не сообразила уверить его в том, что уже ела.

— Да, ужинали? — поддразнил он. — Вижу, что нет. Переоденьтесь, и я отвезу вас на ужин. У нас еще есть дело, которое необходимо обсудить, и, я думаю, будет разумнее, если мы сделаем это вне вашего дома.

Джессика не была уверена, что он хотел этим сказать, но решила не уточнять.

И неохотно согласилась на приглашение.

— Мне потребуется около десяти минут, — сказала она. — Не желаете выпить, пока я переодеваюсь?

— Нет, я подожду, пока вы сможете присоединиться ко мне, — ответил он.

Джессика побежала наверх и умылась холодной водой, что заставило ее почувствовать себя гораздо лучше. Нанося макияж, она заметила, что ее рот слегка изогнут в улыбке, которая не сходит с лица. Закончив, она осмотрела себя и расстроилась из-за открывшейся картины. Ее веки опухли от слез, но благодаря слою теней и туши для ресниц, выглядели так, словно она всего лишь не выспалась, а радужка глаз загадочно мерцала влажной зеленью. В этих удлиненных, словно у египтянки, глазах отражались кипящие внутри страсти. На щеках горел естественный румянец, потому что сердце бешено колотилось в груди, и она могла почувствовать биение пульса на своих все еще улыбающихся губах.

Поскольку был уже вечер, она скрутила волосы в пучок и закрепила на макушке золотой заколкой в виде бабочки. Она уже знала, какое платье наденет. Ее руки слегка дрожали, когда Джессика вынула его из шкафа — на бретельках, из облегающего шелка, почти сверкающее белизной. Она шагнула в платье, надевая его через ноги, и подтянула лиф вверх, завязав бретели на шее. Роскошное платье обтягивало ее грудь, как вторая кожа, тогда как струящийся шелк изящными складками спускался по изгибам тела к ногам до самого пола. Но когда она надела туфли, длина платья стала идеальной. Она перебросила через руку легкую золотую шаль из газа, и была готова, ей оставалось только кинуть расческу и губную помаду в маленькую вечернюю сумочку и не забыть захватить ключи от дома. Вниз по лестнице она спускалась с гораздо большим достоинством, чем поднималась по ней: тонкие ремешки ее туфелек не были приспособлены для того, чтобы бегать. Едва она достигла середины лестницы, как Николас вышел из комнаты и остановился у подножия в ожидании ее. Его горящие глаза вбирали каждый дюйм ее тела в этом сверкающем белом шелке, и она вздрогнула от выражения, которое увидела в них. Там был… голод. Или… что?

Дойдя до нижней ступеньки, она остановилась и посмотрела на него, глаза в глаза, но все же не смогла определить наверняка, что это было, что светилось в этих черных омутах. Он взял ее за руку и помог сделать последний шаг, затем молча взял у нее золотую шаль и обернул ее обнаженные плечи. Она невольно вздрогнула от его прикосновения, а он пожирал ее взглядом. На этот раз она сделала все, чтобы суметь остаться спокойной, поскольку ее встревожила собственная реакция на легкое касание его пальцев.

— Вы… более, чем красивы, — тихо сказал он.

Что он имел в виду? Джессика неуверенно облизнула губы, и его руки сжались на ее плечах; быстро взглянув на него, она увидела, что он пристально следит за движением ее языка. Ее сердце против воли подскочило в ответ, но он убрал от нее руки и отступил назад.

— Если мы не пойдем сейчас же, мы не пойдем вообще, — сказал он, и она знала совершенно точно, что это означает. Он хотел ее. Одно из двух: либо это, либо он разыграл отличную сцену, и чем больше она думала об этом, тем больше вероятным казалась мысль, что это лишь представление. Разве он не признался, что всегда старался очаровать женщину, чтобы добиться желаемого?

Он, разумеется, отчаянно хочет получить ее долю акций, раздумывала она, чувствуя себя более спокойно сейчас, когда решила, что он только изображал любовную сцену, чтобы завладеть ее акциями. По-настоящему влюбленный Константинос опасен для женского сердца, подумала она, но ее собственные взбаламученные чувства улеглись, как только она поняла его истинные мотивы, и она снова обрела способность ясно мыслить. Видимо, ей все же придется продать акции, Чарльз ей советовал так и поступить, да и она теперь знала, что вряд ли сможет постоянно бросать вызов этому человеку.

Он погасил везде свет, за исключением тускло горящей лампы на кухне для Саманты, и теперь проверял, закрылась ли за ними дверь на замок.

— Разве у вас нет кого-нибудь, кто помогает вам и живет с вами в доме? — спросил он, взяв ее под локоть, когда они направились к его машине.

— Нет, — ответила Джессика, откровенно забавляясь. — Я не такая уж грязнуля и ем не слишком много, так что не нуждаюсь ни в чьей помощи.

— Но это означает, что вы остаетесь одна ночью.

— Я не боюсь, не с Самантой. Она сразу начинает выть, едва почует чужие шаги, и кроме того, Салли и Джоэл Ризы находятся в соседней половине дома, так что я не так уж и одна.

Он открыл дверцу мощного спортивного автомобиля и помог ей сесть на сиденье, затем обошел вокруг машины к водительскому месту. Она защелкнула пряжку ремня безопасности, с интересом рассматривая различные приборы и датчики. Все это напоминало кабину самолета и отличалось от того, что она ожидала увидеть. Где же огромный черный лимузин с шофером в униформе?

Как только он скользнул на свое место и пристегнулся, она спросила:

— Вы всегда водите сами?

— Нет, но бывают ситуации, когда присутствие шофера нежелательно, — слегка улыбнувшись, ответил он. Мощный двигатель взревел, и Константинос, плавно выжав газ, так быстро и вместе с тем плавно тронулся с места, что Джессику откинуло на спинку сиденья.

— Вы продали загородный дом? — неожиданно спросил он. Она удивилась, как много ему известно о ней. Явно больше, чем только порочащие сплетни. Но он был знаком с Робертом до их свадьбы, поэтому естественно, что он знал о загородном доме Роберта.

— Роберт продал его за год до смерти, — спокойно ответила она. — И после того, как он умер, я решила оставить пентхаус, он был слишком велик для меня одной. Мои полдома достаточно просторны.

— Мне кажется, что небольшая квартира была бы предпочтительнее…

— Я не люблю жить в квартире, и потом, есть Саманта. Ей нужно место, чтобы бегать, к тому же здесь дружелюбные соседи, у которых есть дети.

— Не очень гламурно, — сухо прокомментировал он, и ее начавшее возрастать раздражение улеглось, приглушенное неожиданным всплеском веселья.

— Нет, если вы не находите гламурным вид сохнущих на веревках вещей, — согласилась Джессика, чуть улыбнувшись. — Но здесь тихо, и меня это устраивает.

— В этом платье вы выглядите так, будто должны быть укутаны в меха и обсыпаны бриллиантами, а не развешивать белье на веревках.

— Ну, хорошо, а что относительно вас? — весело спросила она. — Вы, в вашей шелковой рубашке и дорогом костюме, сидящий на корточках возле собаки, чтобы помочь ей ощениться?

Он бросил на нее взгляд, в котором плясали зеленые огоньки, отражающиеся от приборной доски.

— На острове жизнь намного проще, чем в Лондоне или Париже. Я рос там, бегая на свободе, подобно молодому козлику.

Она представила, как он — худой мальчишка со сверкающими черными глазами — носился босиком по диким горам своего острова. Подавили ли годы, деньги и приобретенный опыт вольный дух его ранних лет? И когда эта мысль только еще рождалась у нее в голове, она уже знала, что он все такой же дикий и неприрученный, несмотря на шелковые рубашки, которые он носил.

Разговор замер после того, как каждый из них погрузился в собственные мысли, и не возобновлялся, пока Константинос не остановился перед скромно освещенным рестораном. Швейцар приблизился, чтобы открыть для них дверь, и тут Джессика поняла, куда он ее привез. Ее пальцы сжались в кулаки от мрачного предчувствия, живот скрутило, но она заставила себя расслабиться. Он не мог знать, что она всегда избегала таких мест. Или мог? Нет, это невозможно. Никто не знал об ее боли, на людях она всегда вела себя отчужденно и сдержанно.

Глубоко вздохнув, Джессика позволила себе принять помощь, чтобы выйти из автомобиля. Машину отогнали, и Николас взял ее под руку, сопровождая к двери. Она не позволит этому испортить ей настроение, в отчаянии твердила себе Джессика. Она будет разговаривать с ним, есть заказанные блюда, и это пройдет. Она не должна обращать внимания, кого бы они не встретили.

Несколько раз свозив ее на ужин после их свадьбы, Роберт понял, что его юной жене причиняло сильную боль то, как открыто сторонились их его знакомые, и они перестали питаться вне дома, за исключением тех ресторанов, в которых он был постоянным клиентом.

Это был тот самый ресторан, в котором они встретили группу людей, буквально повернувшихся к ней спиной, и Роберт осторожно увел ее оттуда, несмотря на недоеденный ужин, прежде чем она потеряла всякий контроль и разрыдалась на глазах у всех, как ребенок. Но это случилось пять лет назад, и хотя у нее так и не пропал ужас при мысли о еде в таком месте — и особенно в этом ресторане, — она гордо держала голову, без колебаний следуя прямо к дверям, которые швейцар в униформе держал открытыми.

Едва увидев Николаса, метрдотель чуть ли не переломился в поклоне:

— Мистер Константинос, какая честь для нас!

— Добрый вечер, Свейн, мы хотели бы столик в тихом месте, пожалуйста. Подальше от толпы.

Пока они следовали за метрдотелем, обходя по пути столы, Джессика пришла в себя достаточно, чтобы с веселым удивлением взглянуть на высокого мужчину рядом с ней:

— Стоящий поодаль столик? — поинтересовалась она, ее губы дрогнули, подавляя улыбку. — Чтобы никто не заметил учиненный погром?

Темноволосая голова склонилась к ней, и она увидела его сверкнувшую усмешку:

— Думаю, мы сможем уладить все более цивилизованным путем.

Столик, который выбрал для них Свен, был изолирован, насколько это вообще было возможно в оживленный субботний вечер. Он был частично закрыт рядом растений, которые заставили Джессику ощутить себя в джунглях, и она даже постаралась расслышать крики птиц, прежде чем упрекнула себя за глупость.

Пока Николас выбирал вино, она мельком поглядывала на другие столы, немного опасаясь увидеть знакомые лица. Она обратила внимание на кратковременное молчание, наступившее при их появлении, и вновь возникшее шипение быстрой беседы, волной катившееся им вслед, пока они пробирались к своему столику. Заметил ли это Николас? Возможно, она слишком чувствительна, возможно, эта реакция, скорее, на Николаса, чем на нее.

Как миллиардер, он был, безусловно, более заметен, чем большинство людей!

— Вам не нравится столик? — голос Николаса прервал ее раздумья, и, подняв на него взгляд, она обнаружила, что он пристально смотрит на нее, и при этом на его суровом смуглом лице написано раздражение.

— Нет, прекрасный столик, — поспешно ответила она.

— Тогда почему вы хмуритесь? — требовательно спросил он.

— Плохие воспоминания, — пояснила она. — Все в порядке, мистер Константинос. У меня всего лишь был… неприятный опыт здесь однажды.

Мгновение он наблюдал за нею, затем спокойно произнес:

— Мы можем уйти, если это беспокоит вас.

— Беспокоит, — согласилась она, — но я не уйду. Полагаю, что пришло время преодолеть свои глупые страхи, а какое время подходит для этого лучше, чем сейчас, когда мне предстоит бороться с вами и тем самым отвлечься от старых проблем?

— Вы уже второй раз упоминаете о разногласиях между нами, — прокомментировал Николас. Он низко наклонился к ней и протянул сильную смуглую руку, коснувшись небольшой икебаны между ними. — Сегодня вечером не будет никаких разногласий. Вы слишком красивы, чтобы тратить наше общее время, бросаясь гневными словами. Если вы начнете спорить, то я просто наклонюсь и буду целовать вас до тех пор, пока вы не успокоитесь. Теперь я вас предупредил, поэтому, если вы решили бросить мне вызов, как рассерженный котенок, то я могу только заключить, что вы хотите, чтобы вас поцеловали. Что вы думаете об этом, ммм?

Джессика уставилась на него, пытаясь справиться со своими губами, но они все равно изогнулись в очаровательной улыбке, и, наконец, она рассмеялась. Взрыв смеха заставил присутствующих в зале повернуться в их сторону. Она тоже наклонилась над столом и тихо ответила:

— Я думаю, мистер Константинос, что буду сама любезность и очарование этим вечером!

Он оставил в покое цветы и резко протянул руку, схватив ее за запястье, его большой палец поглаживал нежные голубые жилки на внутренней стороне ее руки.

— Будучи милой и очаровательной, вы также получите поцелуй, — хрипло пошутил он. — Думаю, я окажусь победителем в любом случае! И обещаю вам, что крепко вас поцелую, если еще раз назовете меня мистером. Попробуйте сказать Николас, думаю, вы обнаружите, что это не так уж трудно. Или зовите меня Нико, как это делают мои друзья.

— Хорошо, — согласилась она.

Наступил подходящий момент, чтобы сказать ему об акциях, прежде чем он стал слишком серьезно относиться к своей очаровательной игре.

— Но я хочу сказать, что решила продать вам акции; в конце концов, если у вас нет желания, вы не обязаны быть любезным со мной. Я не изменю своего решения, даже если вы разозлитесь.

— Забудьте об акциях, — пробормотал он. — Давайте не будем говорить о них сегодня вечером.

— Но ведь вы пригласили меня на обед именно по этой причине, — запротестовала Джессика.

— Да, так и было, хотя, без сомнения, я мог придумать другую вескую причину, если бы эта не сработала.

Он лукаво усмехнулся:

— Бедняжка с заплаканным лицом была очень привлекательна, тем более, я знал, что за слезами скрывается холодная, сводящая с ума, искушенная женщина.

Она покачала головой:

— Я не думаю, что вы понимаете, мистер Кон… э… Николас. Акции — ваши. Незачем продолжать это представление.

Он на мгновение опустил глаза, скрыв за веками темный блеск глаз, а его рука сжала ее запястье.

— Хорошо, давайте обсудим проклятые акции и покончим с этим, раз уж вы не хотите забыть об этом на время. Почему вы передумали?

— Мой финансовый консультант, Чарльз Уэлби, уже советовал мне продать их, а не бороться с вами. И я готова была это сделать, но ваше поведение разозлило меня, и я отказалась из чистого упрямства, но, как всегда, Чарльз оказался прав. Я не могу противостоять вам, не хочу впутываться в политику совета директоров. И нет никакой необходимости приобретать мои акции за ту возмутительную цену, о которой вы упоминали. Достаточно рыночной стоимости.

Он выпрямился, отпустив ее руку, и резко ответил:

— Я уже сделал вам предложение и не возьму свои слова назад.

— Вам придется, если хотите получить мои акции, потому что я согласна только на их рыночную стоимость.

Она спокойно смотрела на него, несмотря на мелькнувшую на его лице вспышку раздражения.

Он кратко и резко пробормотал что-то на греческом.

— Мне не верится, что вы можете отказаться от такой суммы. Это просто глупый порыв.

— А мне не верится, что вы останетесь миллиардером, если будете настаивать на таких глупых коммерческих сделках! — парировала она.

На мгновение его глаза превратились в кинжалы, а затем он с явным удовольствием рассмеялся, откинув назад голову.

Не обращая внимания на множество любопытных взглядов, направленных на них, он снова наклонился вперед и взял ее за руку.

— Вы — великолепная снежная королева, — хрипло произнес он. — Стоило лишиться доходов от «Драйдена» ради встречи с вами. Думаю, я вернусь в Грецию не так быстро, как собирался.

Джессика уставилась на него широко открытыми глазами. Кажется, он говорил серьезно; он действительно увлечен ею! По ее телу пробежало тревожное предчувствие, сменившееся горячей волной, когда она встретила пристальный хищный взгляд этих полуночных глаз.

Глава 3

Подали вино, и это принесло ей долгожданное облегчение от пристального, проникновенного взгляда Николаса, но лишь на мгновение.

— Вас беспокоит то, что я увлечён вами? — растягивая слова, поинтересовался он, как только они снова остались одни. Я думал, что вызывать в мужчине желание — обычное для вас дело.

Джессика попробовала отнять свою руку, но его пальцы крепко держали ее, отказываясь отпускать. Зеленые искры вспыхнули в ее глазах, когда она посмотрела на него.

— Я не думаю, что вы увлечены, — бросила она резко. — Я думаю, вы всё еще пытаетесь поставить меня на место, потому что я не собираюсь кланяться и целовать ваши ноги. Я же сказала, что акции уже ваши, а теперь, пожалуйста, отпустите мою руку.

— Вы ошибаетесь, — заверил он, до боли сжимая ее руку, так что она вздрогнула.

— С того момента, как вы вошли в мой офис сегодня днем, каждый нерв в моем теле кричит. Я хочу вас, Джессика, и, продав эти акции мне, вы не вычеркнете меня из своей жизни.

— А что вычеркнет? — поджав губы, поинтересовалась она. — Какова ваша цена за то, чтобы оставить меня в покое?

Сильный гнев отразился на его лице, но вдруг он улыбнулся, и от этой улыбки у нее в жилах — застыла кровь.

Черные, как ночь, глаза ощупывали ее лицо и грудь.

— Цена? — пробормотал он. — Вы знаете, чем заплатить, чтобы я, в итоге, оставил вас в покое. Я хочу насытиться вами, так глубоко заклеймить вас своим прикосновением, что вы никогда не освободитесь от меня, так, чтобы всякий раз, когда другой мужчина будет прикасаться к вам, вы думали бы только обо мне и видели на его месте лишь меня.

Картина, представшая перед ее мысленным взором, ужаснула.

Она в страхе смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Нет, — сдавленно пробормотала она. — О, нет! Никогда!

— Не будьте такой уверенной, — язвительно произнес он. — Уж не думаете ли вы, что я не сумею преодолеть любое сопротивление, которое вы можете мне оказать? И я не говорю о том, чтобы принудить вас, Джессика, я говорю о желании. Я могу заставить вас желать меня, я могу заставить вас настолько жаждать моих любовных ласк, что вы сами будете просить меня взять вас.

— Нет! — она покачала головой, испугавшись, что он выполнит свое обещание.

Она не позволит этого, никогда! Она пережила ад на земле, потому что все видели в ней золотую проститутку, но она никогда не позволит себе опуститься до уровня содержанки, любовницы, то есть, той, кем ее считали.

— Неужели вы не понимаете? — с трудом тихо проговорила она. — Я не желаю иметь никаких дел ни с вами, ни с каким-либо другим мужчиной.

— Очень интересно, — глядя ей в лицо сузившимися глазами, произнес Николас. — Я понимаю, что вы могли найти супружеские обязанности по отношению к старику отвратительными, но, конечно, все ваши любовники не могли быть настолько плохи. И не пытайтесь делать вид, что вы вступили в этот брак такой же чистой, как свежевыпавший снег, потому что я вам не верю. Невинный не будет продавать себя старику, и, кроме того, слишком многие мужчины утверждают, что они… знакомы с вами.

Джессика с трудом преодолела нахлынувшую на нее тошноту, и вздернула подбородок. Зеленые глаза сверкнули на побледневшем лице. Она резко выдохнула.

— Наоборот, Роберт был ангелом! Это другие мужчины оставили неприятный привкус во рту, и я думаю, господин Константинос, что, несмотря на все ваши деньги, вы являетесь самым неприятным из всех.

Она мгновенно поняла, что зашла слишком далеко. Выражение его лица стало жестким, и, едва она успела осознать, что он собирается сделать, как его рука сильнее сжала ее пальцы, и он потянул ее на себя. Николас поднимал ее до тех пор, пока она не встала, перегнувшись через стол. Он поднялся и встретил ее на полпути, его горячий, твердый, ищущий рот заглушил ее потрясенное восклицание, и она оказалась беззащитной перед вторжением его языка.

Она смутно слышала нарастающий шепот позади себя, различила вспышку света сквозь сомкнутые веки, но поцелуй все продолжался, и у нее не хватало сил, чтобы вырваться. На нее нахлынула удушающая паника, и из горла вырвалось жалобное хныканье. Только тогда он прервал свой карающий поцелуй, но не отпустил ее, а продолжал удерживать, глядя на ее бледное лицо и дрожащие губы, затем очень мягко усадил обратно и сам вернулся на свое место.

— Не провоцируйте меня снова, — процедил он сквозь зубы. — Я предупредил вас, Джессика, это был легкий поцелуй по сравнению с тем, который вы получите в следующий раз.

Джессика не осмеливалась поднять на него глаза, она просто сидела, не сводя взгляда с бокала с вином и дрожа всем телом. Ей очень хотелось дать ему пощечину, но гораздо больше она желала убежать и спрятаться. Та вспышка света, которую она заметила, была вспышкой камеры, она знала об этом, и у нее внутри все сжалось, когда она подумала о знаменательном дне и газетном скандале с этой фотографией. Отчаянно борясь с подступившей тошнотой, Джессика, схватила дрожащей рукой свой бокал и принялась пить прохладное, сухое вино, и пила до тех пор, пока снова не взяла себя в руки.

Появившийся с меню официант явно чувствовал себя неловко, и Джессика сконцентрировала все свое внимание на выборе еды.

На самом деле она думала позволить Константиносу сделать заказ вместо нее. Казалось, он даже ожидал, что именно так она и поступит, но ей вдруг стало очень важным проявить свою независимость хотя бы в таком незначительном деле.

Буквально осязая на себе сверлящие любопытные взгляды, направленные на нее со всех сторон, она чувствовала потребность уцепиться за что-то, отгородиться, а напротив нее сидел мужчина, по сравнению с которым даже тигр-людоед казался ручным.

— Бесполезно дуться, — прервав ее мысли, проговорил он спокойным, глубоким голосом. — Я не позволю вам этого, Джессика, в конце концов, это был лишь поцелуй. Не хотели бы вы поплавать со мной завтра? Синоптики предсказывают теплый солнечный день, и вы сможете узнать меня получше, пока мы будем бездельничать, лежа под солнечными лучами.

— Нет, — резко выдохнула она. — Я больше никогда не захочу даже видеть вас снова.

Николас засмеялся, запрокинув голову с блестящими темными волосами. Его белые зубы сверкнули в темноте, словно у хищника.

— Вы похожи на разозлившегося ребенка, — негромко заметил он. — Почему вы не кричите, что ненавидите меня и не топаете в раздражении ногами, чтобы я получил еще большее удовольствие, приручив вас? Я бы наслаждался борьбой с вами, перекатываясь до тех пор, пока вы не устанете и не прекратите сопротивляться, затихнув подо мной.

— Я не ненавижу вас, — сказала она ему, немного взяв себя в руки, несмотря на его тревожащие слова. Ей даже удалось достаточно хладнокровно посмотреть на него. — Я не буду тратить энергию впустую на то, чтобы ненавидеть вас, потому что вы здесь надолго не задержитесь. После того, как документы будут подписаны и акции перейдут к вам, я никогда больше не увижу вас снова и вряд ли стану проливать по этому поводу слезы.

— Я не могу позволить вам продолжать заблуждаться, — усмехнулся он. — Я здесь не просто проездом; я изменил свои планы, и вы в них входите. Я буду в Лондоне достаточно долгое время — столько, сколько потребуется. Не пытайтесь противостоять мне, моя дорогая, это пустая трата времени, которое можно провести гораздо лучше.

— Ваше эго должно быть огромным, — заметила она, потягивая вино. — Похоже, вы никак не можете поверить в то, что не нравитесь мне. Очень хорошо, если для того, чтобы избавиться от вас, мне придется сделать то, чего вы хотите, то вы можете отвезти меня домой, мы поднимемся наверх, и вы сможете удовлетворить ваши небольшие странные потребности. Это не потребует большого усилия, и оно стоит того, чтобы вы оставили меня в покое.

Как только эти слова сорвались с ее губ, Джессика едва не вскочила от удивления к самой себе. Боже мой, как ей удавалось казаться настолько спокойной и равнодушной и произнести при этом такие ужасные слова? Что же она будет делать, если он согласится? Она не собиралась ложиться с ним в постель, даже если ей придется поплатиться за это своей глупой головой и устроить скандал, после которого они оба будут вынуждены покинуть страну.

Его лицо каменело по мере того, как она говорила, а глаза начали сужаться, пока не превратились в щелочки. Она почувствовала сильное желание поднять руки, чтобы защитить лицо, хотя он не пошевелил ни одним мускулом. Наконец, он заговорил, с трудом выдавливая слова сквозь зубы:

— Вы, холодная, маленькая сучка, вы заплатите за это. Прежде чем я закончу с вами, вы пожалеете, что вообще открыли рот, и принесете мне извинения за каждое свое слово. Пойти с вами наверх? Сомневаюсь, что мне придется долго этого ждать!

Она должна уйти, должна сбежать от него. Джессика без раздумий схватила свою сумочку и сказала:

— Мне нужно в дамскую комнату…

— Нет, — отрезал он. — Вы никуда не пойдете. Вы останетесь сидеть здесь, пока мы не закончим с ужином, и после этого я отвезу вас домой.

Джессика сидела неподвижно, сердито глядя на него, но ее враждебность, казалось, не беспокоила его. Когда принесли их заказ, Николас невозмутимо принялся за еду, как будто все было совершенно спокойно и нормально. Она тоже пожевала несколько кусочков, но нежный ягненок с тушеной морковью комом застрял в ее горле, и она не могла проглотить его. Джессика сделала еще глоток вина, и ее снова ослепила вспышка камеры. Она быстро поставила на стол бокал и, побледнев, отвернулась.

От его внимания ничего не ускользало, даже когда казалось, что он ни на что не обращает внимания.

— Не расстраивайтесь из-за этого, — прохладным тоном посоветовал он. — Камеры повсюду. Они ничего не значат, просто им нужно чем-то заполнять свои бессмысленные бульварные газетенки.

Джессика не ответила, но вспомнила предыдущую вспышку, когда он так грубо поцеловал ее. Она почувствовала тошноту при мысли о том, что эта фотография займет всю первую страницу светской хроники.

— Вы, кажется, не возражаете против того, чтобы быть объектом сплетен, — выдавила она из себя, и, хотя ее голос был немного напряженным, ей удалось произнести слова, а не захлебнуться в рыданиях.

Он пожал плечами.

— Это вполне безобидно. Если кто-то действительно заинтересован в том, с кем я ужинал или кто остановился поговорить за нашим столом, то я не возражаю. Когда я хочу уединения, то не иду в общественное место.

Джессика задалась вопросом, а был ли он когда-нибудь объектом таких лживых сплетен, какие пришлось пережить ей. Хотя в газетах всегда упоминали о том, что он заключил сделку или полетел куда-то на конференцию, иногда прозрачно намекая о его последней «красотке», она ничего не могла вспомнить о его частной жизни. Он сказал, что живет на острове…

— Как называется остров, на котором вы живете? — спросила она, потому что эта тема казалась ей безопаснее любой другой, и она очень надеялась на то, что у нее будет время успокоиться.

Он насмешливо приподнял бровь.

— Я живу на острове Зенас, что означает подарок Зевса или, в более свободном переводе, дар богов. Конечно, я использую греческое имя этого бога, его римская версия — Юпитер.

— Понятно, — произнесла она. — Вы давно там живете?

Бровь поднялась еще выше.

— Я родился там. Остров принадлежит мне.

— О!

Конечно, он принадлежит ему, почему он должен жить на чужом острове? Она уже забыла, но сейчас вдруг вспомнила, что он говорил о том, каким свободным там рос.

— Это большой остров? Живут ли там еще люди? Или вы один обитаете в своем логове?

Николас улыбнулся.

— Остров примерно десять миль длиной и в одном месте целых пять миль шириной. На нем есть небольшой рыбацкий поселок, жители которого пасут коз на окрестных холмах. Моя мать живет на нашей вилле круглый год, ей больше не нравится путешествовать. И, конечно, на вилле есть небольшой штат прислуги. Полагаю, на острове проживает примерно двести человек, а также ассортимент коз, цыплят, собак, несколько коров.

Это прозвучало так очаровательно, что она на время позабыла о своих тревогах, предавшись мечтам о такой спокойной и простой жизни. Ее глаза сияли, когда она спросила:

— Как вы смогли оставить его?

Он пожал плечами.

— У меня много интересов, которые занимают мое время и внимание, и, хотя я всегда буду считать остров своим домом, все же я не отшельник. Современный мир также имеет свои прелести, — он отсалютовал ей бокалом с вином, и она поняла, что большая часть мировой привлекательности заключается в его женщинах. Вне всяких сомнений, на маленьком греческом острове молодые женщины находятся под строгим надзором до самой свадьбы, а здоровому мужчине хочется удовлетворить свои насущные потребности.

Его жест с бокалом вина заставил ее обратить внимание к своему собственному бокалу, и, взглянув на него, она увидела, что тот почти пуст.

— Можно мне еще вина?

— Нет, — спокойно ответил он. — Вы уже выпили два бокала, а еду всего лишь размазали по тарелке, вместо того, чтобы съесть. Вы опьянеете, если продолжите в том же духе. Ешьте свой ужин. Или он вам не нравится? Мне вернуть его на кухню?

— Нет, еда великолепна, спасибо, — что еще она могла сказать? Только правду.

— Тогда почему вы не едите?

Джессика окинула его серьезным взглядом, а потом решила, что он уже большой мальчик и определенно будет в состоянии выдержать правду.

— Я не получаю от нее совершенно никакого удовольствия, — призналась она. — Вы довольно неплохо отбили мне весь аппетит.

Его губы изогнулись в мрачной усмешке.

— Мне вы аппетит не отбили, но, без сомнения, расстроили мои планы во всем остальном! С момента нашей встречи я совершенно оправдываю глупость Роберта Стэнтона, кроме, разве что, чересчур оптимистичных ожиданий, которые он, возможно, имел. Вы очаровательны, даже когда оскорбляете меня.

Она никогда никому не упоминала о своих отношениях с Робертом, но теперь испытывала настойчивое желание закричать, что любила его, что все были не правы относительно нее. Только долгие годы практики в умении казаться равнодушной удержали ее от дикого крика боли, но не помогли сдержать замечание:

— Роберт был наименее глупым человеком, которого я когда-либо встречала. Он всегда знал, кто его окружает.

Николас прищурил глаза.

— Вы говорите, что он знал, что вы вышли за него замуж только из-за денег?

— Я ничего подобного не говорила, — резко ответила она. — Я не желаю обсуждать с вами свой брак, это не ваше дело, и, если вы закончили со своей едой, я хотела бы отправиться домой.

— Я закончил, — сказал он, многозначительно глядя на ее тарелку. — Однако вы даже не начали есть. Вы должны поесть, чтобы уменьшить воздействие выпитого вами вина, и мы не уйдем отсюда, пока вы не поедите.

— Я проглочу это, не жуя, если это поможет мне избавиться от вашей компании, — пробормотала она, поднимая вилку и вонзая ее в кусок мяса.

Он подождал, пока она положила кусочек мяса в рот и начала жевать, затем сказал.

— Но это не сработает. Если я правильно запомнил, вы пригласили меня к себе, когда я провожу вас до дома. Чтобы удовлетворить мои «небольшие странные потребности», кажется, вы именно так выразились. Я принимаю ваше приглашение.

Джессика проглотила кусочек мяса и напала на еще один.

— Вы, должно быть, не так поняли, — холодно проговорила она. — Я бы не позволила вам войти в свой дом, не говоря уже о собственной спальне.

— Вполне подойдет и моя квартира, — ответил он, сверкнув глазами. — Или земля, если вы испытываете трудности в этом вопросе.

— Послушайте, — огрызнулась она, со стуком бросая вилку на стол. — Это зашло очень далеко. Я хочу, чтобы вы четко поняли: я не свободна! Ни для вас, ни для любого другого мужчины, и, если вы дотронетесь до меня, я подниму такой крик, что меня услышит весь Лондон.

— Если сможете, — пробормотал он. — Вам не кажется, Джессика, что я смогу подавить любые крики?

— Да ну? — подняв брови, требовательно спросила она. — Так вы насильник? Потому что это будет насилие, в чем у меня нет ни малейшего сомнения.

— Позволите, — уверенно произнес Николас, и ей захотелось завизжать от отчаяния. Неужели он действительно настолько тупой, а его эго так неуязвимо, что он просто не может поверить, что она не хочет спать с ним? Что ж, если он не верит, что она закричит, то определенно будет удивлен, если попытается что-нибудь с ней сделать!

Джессика быстро поднялась, полная решимости уйти.

— Спасибо за еду, — любезно поблагодарила она. — Думаю, будет лучше, если я возьму такси, чтобы добраться до дома, и попрошу Чарльза связаться с вами в понедельник, чтобы решить вопрос об акциях.

Он тоже поднялся, спокойно отложив салфетку в сторону.

— Я отвезу вас домой, — сказал он, — даже если буду вынужден тащить вас к своей машине. Так что вы предпочитаете: уйти с достоинством или будучи перекинутой через мое плечо? Прежде чем вы примите решение, позвольте вас заверить, что никто не придет вам на помощь. Деньги могут все, как вам известно.

— Да, знаю, — бесстрастно согласилась она. — Они позволяют некоторым людям вести себя подобно варварам и не опасаться возмездия. Ну что же, тогда идем?

Улыбнувшись с мрачным торжеством, Николас положил на стол счет, и, даже пребывая в состоянии ярости, Джессика была удивлена суммой, которую он оставил. В следующее мгновение она увидела, как он кивнул метрдотелю, и к тому времени, как они пробрались через весь зал к выходу, ее уже ждали с шалью. Николас взял шаль и нежно обернул ее плечи, его руки задержались на мгновенье, касаясь пальцами ее тела.

Ослепительная вспышка света сказала ей, что их опять сфотографировали, и Джессика невольно прижалась к нему поближе, желая скрыться. Его руки сжали ее плечи, нахмурившись, он посмотрел сверху вниз на ее побледневшее лицо.

Оглядевшись вокруг, Николас определил местонахождение фотографа, и, хотя он ничего не произнес, где-то позади них раздалось бормотание с извинениями.

Затем, крепко обхватив ее за талию, Николас вышел вместе с ней на улицу, где уже подогнали его автомобиль. Дав чаевые швейцару и молодому человеку, подогнавшему машину, Николас проследил, чтобы Джессика удобно устроилась на пассажирском сиденье и пристегнулась ремнем безопасности, и только после этого поинтересовался:

— Почему вы вздрагиваете от каждой вспышки камеры?

— Я не люблю публичности, — проговорила она.

— Думаю, дело не в том, нравится вам это или нет, — тихо произнес он. — Своими действиями и поступками вы в любом случае привлекаете общественность, и, безусловно, уже должны были привыкнуть к этому. Ваш брак вызвал немало пересудов.

— Я в курсе, — ответила она. — Меня называли сукой прямо в лицо, и, что еще хуже, за спиной, но это не значит, что я когда-нибудь привыкну к этому. Мне было восемнадцать лет, господин Константинос, — подчеркнуто произнесла она, — когда пресса выставила меня на всеобщее осмеяние. Я никогда не забываю об этом.

— Выходя замуж за такого известного человека, как Роберт Стэнтон, вы думали, что никто не обратит на это внимания? — сердито поинтересовался он. — Ради бога, Джессика, вы сами напрашивались на то, чтобы над вами смеялись!

— Я поняла это позже, — надломленным голосом произнесла она. — Мы с Робертом перестали появляться в обществе, когда стало очевидным, что меня никогда не примут в качестве его жены, хотя он легко относился к этому. Он хотел выяснить, кто его настоящие друзья, и некоторые таковыми оказались. Видимо, он ценил их, и никогда не заговаривал о том, что хочет, чтобы его жизнь была другой, — по крайней мере, в моем присутствии. Роберт был бесконечно добр, — тихо закончила она, осознав, что даже воспоминания о нем помогают ей успокоиться. Он смотрел на жизнь так ясно, без иллюзий и с большой долей юмора. Что бы он подумал об этом хищнике, сидевшем сейчас около нее?

Он молча вел машину, и она, усталая и совершенно измученная, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. В конце концов, это был долгий день и самое худшее еще впереди, если только он не решил повести себя достойно и оставить ее в покое.

Но, в любом случае, она сомневалась, что Николас Константинос когда-либо действовал иначе, кроме как в угоду себе, поэтому она все же готовилась к войне.

Когда он свернул на дорогу, ведущую к ее дому, Джессика с облегчением заметила, что Салли и Джоэл у себя и еще не спят, хотя уже было поздно — часы показывали половину одиннадцатого. Николас выключил двигатель, положил ключи в карман, затем вышел из машины и обошел вокруг, чтобы открыть дверцу с ее стороны. Наклонившись, он помог ей подобрать подол длинного платья, затем почти на руках вынес ее из автомобиля.

— Я не инвалид, — язвительно заметила она, когда его руки обхватили ее за талию и притянули к себе.

— Именно поэтому я и держу вас, — прокомментировал он, хрипло рассмеявшись и слегка касаясь ее волос. — Чтобы вы не сбежали.

Вся кипя от осознания собственной беспомощности, Джессика наблюдала, как он взял ключ из ее сумки и открыл дверь, после чего подтолкнул ее внутрь, железной рукой придерживая за спину. Игнорируя его, она прошла на кухню, чтобы проверить, как дела у Саманты. Встав на колени, она почесала собаку за ушами, получив в ответ любовное облизывание рук. Щенок, покой которого нарушили, пискнул, и его, в свою очередь, лизнули теплым языком. Затем Джессика вздрогнула, ощутив две крепкие руки, обхватившие ее за плечи и заставившие подняться на ноги.

С нее было достаточно. Она устала от него и его высокомерия. Она взорвалась от ярости и стала хлестать его по лицу, извиваясь в его руках, когда он попытался удержать ее.

— Нет, черт бы вас побрал, — закричала она. — Я сказала, что не буду!

Саманта встала на лапы и зарычала при виде того, как грубо обращаются с ее хозяйкой, но щенки начали тревожно скулить, поскольку мать оставила их, и она вернулась назад, чтобы присматривать за своим потомством. Николас тем временем подхватил Джессику на руки и прошел через кухонную дверь, закрыв ее плечом. У него даже не сбилось дыхание во время схватки, и это еще больше разозлило ее. Она выгнула спину и с силой толкнула его, в попытке вырваться из его рук. Она без разбору колотила его по широкой груди, и, когда это не остановило его, открыла рот, чтобы закричать. Он быстро прижал ее голову к своему плечу и заглушил все звуки. Ослепленная и задыхающаяся от ярости, Джессика издала сдавленный вскрик в момент, когда он внезапно бросил ее.

Мягкие подушки смягчили падение, а затем он упал на нее и накрыл своим телом, пригвоздив к кровати.

— Успокойся, черт побери, — прошипел Николас, вытянув руку над ее головой. На какой-то момент она с ужасом подумала, что он ударит ее, и затаила дыхание, но удара не последовало. Вместо этого он включил лампу, стоящую у изголовья дивана, и мягкий свет залил комнату. Джессика не осознавала, где они находились, пока он не включил свет, и теперь она оглядывалась вокруг себя, узнавая свою уютную, хорошо обставленную гостиную. Она повернула голову, с недоумением взглянув в разъяренное смуглое лицо, склонившееся над ней.

— Что с тобой? — рявкнул он.

Джессика моргнула. Он не собирался бить ее? Он явно грубо обращался с ней! Даже сейчас его тяжелая нога давила на нее, и она знала, что ее юбка задралась выше колен. Она беспокойно задвигалась под ним, и он еще сильнее придавил её своим телом, предупреждая не сопротивляться.

— Ну? — проворчал он.

— Но… я думала… разве вы не собирались ударить меня? — нахмурившись, спросила Джессика. — Я думала, что вы ударите меня, и Саманта тоже так решила.

— Если бы я ударил тебя, ситуация могла измениться, прежде чем я зашел бы слишком далеко, — фыркнул он. — Проклятье, Джессика, ты не знаешь, как ты соблазнительна… и как умеешь приводить в бешенство…

Николас замолчал, взгляд его черных глаз обратился к ее губам. Она заерзала и отвернулась, выдохнув еле слышное «нет», но он обхватил ее голову руками и снова повернул лицом к себе. Его губы уже почти коснулись ее, и она опять попыталась увернуться, но было уже слишком поздно. Твердый рот прижался к ее мягким губам, заставляя их раскрыться, и его теплое, пахнущее вином дыхание заполнило ее рот. Затем он просунул язык между ее губами, лаская и изучая ее, порхая над ее языком, заставляя весь ее мир пошатнуться.

Она испугалась, когда его большое, твердое тело придавило ее своей тяжестью, и какое-то мгновение ее руки упирались ему в плечи, пытаясь оттолкнуть от себя. Но его рот был таким горячим, сейчас он не причинял ей боли, и никогда прежде ее не целовали так. Минуту, только одну минуту, пообещала она себе, извиваясь в его руках и отвечая на поцелуи. Ее руки скользнули по его широким плечам, обхватив за шею, язык неуверенно коснулся его — и после этого она лишилась выбора, отвечать на его ласки или нет. Николас вздрогнул, а его руки до боли сжались вокруг нее, изо рта вырвался дикий стон, он с жадностью целовал ее, лишая возможности вздохнуть. Он что-то страстно прошептал по-французски, и до ее затуманенного сознания лишь спустя минуту дошло значение его слов. Тогда же ее лицо вспыхнуло, и она попыталась оттолкнуть его, но обнаружила, что все так же беспомощна перед ним.

Он незаметно скользнул рукой ниже ее шеи и ловко развязал бретели, удерживающие лиф платья. Как только его губы оторвались от ее рта и спустились к шее, она смогла выдавить из себя приглушенное «нет», на которое он не обратил никакого внимания.

Губами сдвинув развязанные бретели лифа вниз, он в тот же момент неистовыми поцелуями покрыл ее плечо и ключицу, полизывая чувствительное местечко на впадинке плеча, так что она почти позабыла о растущем в ней страхе и задрожала от удовольствия, ухватившись за него слабыми руками. Он заторопился с бретелями, находящимися на пути его блуждающего рта, и грубо рванул их, стремясь обнажить ее тело до талии, и паника вспыхнула в Джессике с силой вулкана.

Сдавленно вскрикнув, она начала неистово вырываться из его объятий, удерживая лиф одной рукой, в то время как другой пыталась оттолкнуть его голову от себя. Он зарычал от отчаяния и дернул ее за руку и завел ее за голову, схватив за платье другой рукой. Ее сердце замерло, нечеловеческим усилием она вырвала руку и стала наносить удары по его спине.

— Нет! — закричала она, почти в истерике. — Нет, Николас, нет! Я прошу вас!

Он заглушил эти слова, закрыв ей рот поцелуем, и она с ужасом осознала, что не может контролировать его — он был одержим желанием взять ее. Рыдания вырвались из ее горла, и она выпустила лиф платья, чтобы отбиваться от него обеими руками, горько плача и умоляя приглушенным от рыданий голосом:

— Нет, нет …

Он оторвался от нее, и она простонала:

— Пожалуйста! Николас! Не надо!

Необузданные движения его рук прекратились, он замер, и только грудь неровно вздымалась от тяжелого дыхания. Она содрогалась от рыданий, ее маленькое лицо было залито слезами. Из его горла вырвался стон, и, соскользнув с дивана, он встал возле него на колени, положив темноволосую голову на подушку рядом с Джессикой. В комнате снова воцарилась тишина, и она попыталась подавить рыдания. Она нерешительно дотронулась до головы Николаса, пропуская его густые волосы сквозь пальцы, не понимая своего желания успокоить его, но не в силах противиться этому порыву. Он мелко задрожал от прикосновения ее рук, и она почувствовала терпкий аромат его влажной от пота кожи, ощутила ее мужскую шероховатость и поняла, как он был возбужден. Но он остановился; он не взял ее силой, и она чувствовала, как исчезает его враждебность по отношению к ней. При всей своей неопытности она достаточно знала о мужчинах, чтобы понимать, что для него это было настоящим мучением — остановиться, будучи настолько возбужденным, и она была очень благодарна ему за это.

Николас медленно поднял голову, и она затаила дыхание, увидев напряженное, мрачное выражение его лица.

— Поправьте платье, — хриплым голосом произнёс он, — или будет слишком поздно.

Джессика поспешно завязала бретели платья и одернула подол. Она хотела сесть, но Николас находился так близко, что это было бы неловко, поэтому она осталась лежать на подушках, пока он не подвинулся. Он устало провел рукой по волосам.

— Пожалуй, это даже к лучшему, — сказал он через минуту, вставая. — Мы не были подготовлены, и я знаю, что вряд ли смог бы… тебя испугало именно это, Джессика? Мысль о риске нежелательной беременности?

Ее голос был хриплым, когда она ответила:

— Нет, это… дело было не в этом. Ты просто…. пугаешь меня.

Она села и вытерла ладонями мокрые от слез щеки. Николас посмотрел на нее и с мрачным выражением лица извлек платок, который она использовала ранее, чтобы осушить слезы с глаз, когда он приехал в первый раз. Неужели это было всего лишь несколько часов назад? Она приняла льняной прямоугольник и вытерла лицо, потом вернула ему.

Он издал короткий, резкий смешок.

— Значит, я испугал тебя? Я хотел бы проделать с тобой разные вещи, но не пугать. Ты опасная женщина, моя дорогая, смертельная в своем очаровании. Ты оставляешь мужчину опустошенным, умирающим от желания, сначала притягивая, а затем отталкивая от себя.

Он глубоко вздохнул и начал застегивать рубашку, и только тогда она заметила, что его пиджак каким-то образом оказался отброшен в сторону, а рубашка расстегнута и вытащена из брюк. Она не помнила, как вышло, что рубашка получилась расстегнутой, но только она сама могла сделать это, поскольку его руки были слишком заняты ею.

Его лицо все еще оставалось напряженным, и, поддавшись порыву, Джессика произнесла:

— Мне очень жаль, Николас.

— Мне тоже, моя дорогая, — его темный, пристальный взгляд метнулся к ней, и напряженная улыбка коснулась губ. — Но зато теперь ты называешь меня Николасом. Хотя бы этого я смог добиться.

Он заправил рубашку в брюки и опустился на диван рядом с ней.

— Я хочу снова встретиться с тобой в ближайшее время, — сказал он, взяв ее за руку. — Ты поедешь со мной завтра поплавать под парусом? Я обещаю, что не буду набрасываться на тебя, я не буду пугать тебя так, как сделал сегодня вечером. Я дам тебе время, чтобы узнать меня, понять, что со мной ты в полной безопасности. Кто бы тебя ни напугал, эти мужчины заслуживают быть расстрелянными, но со мной все будет не так, как с ними. Я обещаю, — ободряюще добавил он.

В безопасности! Будет ли она когда-либо в безопасности с этим человеком? Она сильно сомневалась в этом, но он вел себя лучше, чем она ожидала. Джессика не хотела его сердить, поэтому постаралась произнести как можно мягче.

— Я так не думаю, Николас. Не завтра. Это слишком рано.

Его рот зловеще сжался в тонкую линию, затем он вздохнул и поднялся на ноги.

— Я позвоню тебе завтра, и не пытайся делать глупостей, например, прятаться от меня. Я все равно найду тебя, и тебе не понравятся последствия. Я не буду откладывать это снова. Понимаешь?

— Я понимаю, что ты угрожаешь мне! — решительно ответила она.

Он вдруг улыбнулся.

— Ты в безопасности, до тех пор, пока не вынудишь меня прибегнуть к крайним мерам, Джессика. Я хочу тебя, но могу подождать.

Джессика тряхнула головой.

— Ждать, возможно, придется долго, — предупредила она.

— А может, и не очень, — парировал он. — Как я и сказал, я позвоню тебе завтра. Подумай о прогулке на яхте. Тебе понравится.

— Я никогда не плавала на яхте и ничего не знаю об этом. Что, если я страдаю морской болезнью?

— Будет забавно научить тебя тому, чего ты не знаешь, — сказал Николас, подразумевая больше, чем прогулку на яхте. Он наклонился и запечатлел на ее губах теплый поцелуй, затем отстранился, прежде чем она смогла ответить или начать сопротивляться. — Не надо меня провожать. Спокойной ночи, Джессика.

— Спокойной ночи, Николас.

Она испытывала странное чувство, прощаясь с ним, как если бы этих моментов страсти и ужаса никогда не было. Она видела, как он поднял свой пиджак с пола и вышел, его высокое, поджарое тело двигалось с дикой, тигриной грацией. Когда он ушел, дом показался пустым и слишком тихим, и она поникла, чувствуя, что Николас Константинос собирается перевернуть ее жизнь вверх дном.

Глава 4

Несмотря на тревожное чувство, владевшее ею перед сном, Джессика спала глубоко и проснулась в хорошем настроении. Глупо было позволять этому человеку действовать ей на нервы, и впредь она постарается избегать его. Чарльз мог бы заняться всеми деталями по продаже акций.

Напевая, она покормила Саманту и похвалила гордой матери её щенков, а потом сделала тост и для себя. Джессика не приобрела английской привычки к чаю, так что вместо этого выпила кофе. Она размышляла над тем, не налить ли себе еще чашечку, когда Салли постучала в окно черного входа. Джессика встала, чтобы отпереть дверь и впустить соседку, и заметила хмурое выражение, которое омрачало обычно улыбающееся лицо подруги. В руках Салли держала сложенную газету.

— Что-то не так? — спросила Джессика. — Но, прежде чем расскажешь, может, выпьешь чашечку кофе?

Салли скривилась:

— Кофе, девочка моя? Да ты так и не приобщилась к цивилизации! Нет, Джесс, думаю, ты должна увидеть это. Это неприятно, и как раз в то время, когда вся та история стала забываться. Я не принесла бы этого, — Джоэл считает, что я не должна, — но, понимаешь, ты будешь поражена, когда выйдешь из дома, и я подумала, что будет лучше, если ты увидишь это в стороне от чужих глаз.

Джессика молча протянула руку за газетой, но она уже знала, что там было. Салли сложила газету так, чтобы на лицевой стороне виднелись две фотографии. На одной из них, разумеется, Николас целовал ее. Она равнодушно заметила, что это была хорошая фотография: склонившийся над столом Николас — такой загадочный и сильный, она — гораздо более хрупкая, их слившиеся в поцелуе губы. Другая фотография была сделана в тот момент, когда они покидали ресторан, и Николас положил свои руки ей на плечи, глядя на нее с таким выражением, от которого ее бросило в дрожь. Примитивный голод явственно читался на его лице, и это напомнило ей, что произошло после того, как он привез ее домой и опять удивил, когда остановился, поняв, что она испугалась.

Но Салли указала на колонку под фотографиями, и Джессика села за стол, чтобы прочесть ее. Это была остроумная, изощрённая статья, местами едкая, но в определенный момент журналист стал откровенно жестоким. Преодолевая подкатившую тошноту, Джессика пробежала глазами заметку:

«Вчера вечером можно было наблюдать, как печально известная лондонская „черная вдова“, начала плести свою паутину, опутывая очередную беспомощную, восхищенную ею жертву. Николас Константинос, неуловимый греческий миллиардер, казалось, полностью капитулировал перед очарованием вдовы. Возможно, она исчерпала фонды, оставленные ей покойным супругом, уважаемым Робертом Стэнтоном? Конечно, Николас в состоянии поддержать ее привычный образ жизни, но вся известная об этом человеке информация позволяет заключить, что его не так легко очаровать, как она проделала это со своим первым мужем. Остается только гадать, кто же, в итоге, выйдет победителем. Кажется, что вдова не остановится ни перед чем, но выбранная ею жертва может оказаться ей не по зубам. Мы будем с интересом наблюдать за развитием событий».

Джессика бросила газету на стол и сидела, слепо глядя через всю комнату. Она не должна позволить этому беспокоить ее, она ждала, что это случится. И конечно, надо бы уже привыкнуть к такому после пяти лет, но вместо того, чтобы зачерстветь, теперь она стала еще более чувствительной, чем несколько лет назад. Тогда у нее был Роберт, чтобы защитить ее, облегчить боль и заставить рассмеяться, но теперь у нее никого не было. Любую боль она переносила в одиночку. Чёрная вдова. Это определение немедленно приклеилось к ней после смерти Роберта, да так и осталось. Прежде ее, по крайней мере, называли по имени. Газетные заметки всегда были омерзительны, но не доходили до клеветы, хотя она все равно не стала бы обращаться в суд. Громкое судебное дело стало бы еще большим кошмаром, и Джессика предпочитала жить тихой жизнью, общаясь со своими немногочисленными друзьями и довольствуясь малыми радостями. Она даже вернулась бы в Штаты, если бы не деловые интересы Роберта, — она хотела позаботиться о них и использовать знания, которые дал ей Роберт. Она знала, что Роберт тоже хотел бы этого.

Салли с тревогой наблюдала за ней, поэтому Джессика, глубоко и судорожно вздохнув, заставила себя заговорить.

— Ну, что ж, это, конечно, немного неприятно, верно? Я почти забыла, насколько это все гнусно… Но я не собираюсь расстраиваться из-за такой глупости. Это того не стоит.

— Но ты не можешь прятаться всю свою жизнь, — запротестовала Салли. — Ты так молода. Это несправедливо — смотреть на тебя, как на прокаженную!

Прокаженная — что за ужасная мысль! И все же Салли была отчасти права, хотя Джессику пока еще не выживают из города. Она все еще была желанной гостьей в некоторых домах.

Салли постаралась сменить тему, потому что, хотя Джессика пыталась небрежно отмахнуться от статьи, лицо ее побледнело, и выглядела она больной. Салли указала на фотографию в газете и спросила:

— Что насчет этого красавчика? Какой великолепный мужчина! Когда вы с ним познакомились?

— Что? — Джессика опустила взгляд, и, увидев фотографию, на которой Николас целовал ее, покраснела. — О… на самом деле, я только вчера познакомилась с ним.

— Ого! Он, без сомнения, быстрый малый! Выглядит сильным, своевольным типом, а его репутация просто ошеломляет! Каков он?

— Сильный, своевольный, ошеломляющий, — вздохнула Джессика. — Все так, как ты сказала. Надеюсь, мне не придется с ним снова встречаться.

— У тебя в голове каша! — воскликнула с негодованием Салли. — Честно, Джесс, ты невозможна. Большинство женщин отдали бы свою правую руку, только чтобы показаться с таким человеком, богатым и красивым, а тебя он не интересует!

— И потом, я опасаюсь богатых мужчин, — тихо ответила Джессика. — Перед тобой пример того, что будут говорить, и я не думаю, что смогу пройти через это снова.

— Ох! Прости, дорогая, — сказала Салли. — Я не подумала. Но нет, надо же! Николас Константинос!

Джессика не желала думать о Николасе, она хотела забыть тот вечер. Взглянув на бледное, отрешенное лицо подруги, Салли похлопала ее по плечу и, не попрощавшись, ушла. Джессика сидела какое-то время за столом, ни о чем не думая, но, когда она поднялась, чтобы поставить чашку с блюдцем в мойку, то вдруг не выдержала и горько расплакалась.

Когда слезы иссякли, обессиленная, она побрела в гостиную, чтобы прилечь на диван, но это напомнило ей о Николасе, лежащем там с нею, и вместо дивана она рухнула в кресло, подвернув под себя ноги и обернув вокруг них полы халата. Она чувствовала себя мертвой, опустошенной, и, когда зазвонил телефон, то долго сидела, молча уставившись на него, прежде чем снять трубку.

— Алло, — вяло произнесла она.

— Джессика, вы…

Она отнесла трубку от уха, услышав этот глубокий голос, и равнодушно уронила ее на рычаг. Нет, она не могла сейчас говорить с ним, ей было слишком больно.

Когда какое-то время спустя в дверь позвонили, она продолжала спокойно сидеть, решив не открывать, но через минуту услышала голос Чарльза, зовущий ее по имени, и поднялась на ноги.

— Доброе утро, — поздоровалась она, в то время как он внимательно ее рассматривал. Она выглядела измученной.

— Я прочитал газету, — осторожно сказал он. — Пойди наверх, умойся и одень что-нибудь, тогда мы с тобой сможем поговорить об этом. Я собирался позвонить тебе вчера, но мне пришлось уехать из города, не то я, возможно, сделал бы что-нибудь. Ну, ступай, дорогая, ступай наверх.

Джессика сделала, как ей велели, умывшись холодной водой и пригладив спутанные волосы, потом сменила ночную рубашку и халат на миленький белый в голубой цветочек сарафан. Несмотря на оцепенение, она была рада присутствию Чарльза. С его холодным умом юриста он сможет разложить всё по полочкам так, чтобы она сама все поняла, и тогда он сможет проанализировать ее чувства. Чарльз мог проанализировать даже скалу.

— Да, теперь намного лучше, — одобрил он, когда она вошла в гостиную. — Ну, совершенно очевидно, что мои страхи за тебя оказались напрасными. Ты явно очаровала Константиноса. Он упоминал о «Драйдене»?

— Да, — сказала Джессика и даже сумела ему улыбнуться. — Я продаю ему акции, но я даже не представляла, что все окажется так легко и просто. Мы с ним все время ведем себя, как пресловутые кошка с собакой. Его высказывания о моем браке заставляют бледнеть светскую хронику, а я вывела его из себя и расстроила один раз — нет, дважды. Он звонил сегодня утром, но я не стала с ним разговаривать. Будет лучше, если я больше его не увижу, и ты сам обсудишь с ним все детали фондовой сделки.

— Разумеется, я все сделаю, — быстро ответил Чарльз. — Но, я уверен, ты недооцениваешь этого человека. Судя по фотографии в газете, он неравнодушен больше к тебе, чем к твоим акциям.

— Да, — призналась Джессика, — но это бессмысленно. Я не смогу жить, снова осуждаемая всеми, а он слишком привлекателен для прессы и папарацци.

— Это правда, но, если он не хочет, чтобы что-то было опубликовано, это не публикуется. Его власть огромна.

— Ты принимаешь его сторону, Чарльз? — спросила в изумлении Джессика. — Ты ведь, конечно, понимаешь, что его внимание — явление временное, что его интересует только секс?

Чарльз пожал плечами.

— Как и большинство мужчин, — сухо сказал он. — Вначале.

— Да, но мне это не интересно. Кстати, акции идут по рыночной стоимости. Он предложил гораздо больше, но я отказалась.

— Я вижу здесь принципы Роберта, — заметил он.

— Я продам ему акции, но сама не продаюсь.

— Я никогда так не думал. Хотелось бы мне стать невидимкой и присутствовать при вашей встрече, должно быть, это было забавно, — сказал он, посылая ей улыбку. Его холодное, аристократическое лицо отражало сдержанное веселье, скрывающееся за утонченными, безупречными манерами.

— Очень, но едва не дошло до убийства.

Вдруг она вспомнила и по-настоящему улыбнулась — впервые после прочтения отвратительной газетной сплетни:

— Чарльз, у Саманты вчера вечером родились щенки, целых пять!

— Как раз вовремя, — заметил он. — Что ты будешь делать с пятью скулящими щенками в доме?

— Отдам их, когда они достаточно подрастут. По соседству множество детей, это вряд ли будет трудным делом.

— Ты так думаешь? Когда ты в последний раз пробовала отдать кому-то щенков неизвестного происхождения? Сколько там самок?

— Откуда я знаю? — ответила она и рассмеялась. — Ты же знаешь, они не появляются с розовыми и голубыми бантиками на шее.

Чарльз улыбнулся в ответ и проследовал за ней на кухню, где она с гордостью продемонстрировала щенков, сгрудившихся в небольшую кучку. Саманта внимательно следила за Чарльзом, готовая тяпнуть его, если он подойдет слишком близко к ее потомству, но он хорошо изучил привычки Саманты и держался от нее на безопасном расстоянии. Чарльз к тому же был слишком рафинированным, чтобы считаться любителем животных, и собака чувствовала это.

— Я вижу, ты не приготовила чай, — заметил он, взглянув на кофейник. — Налей воды, дорогая, и расскажи мне о своей встрече с Константиносом. Это действительно превратилось в настоящую битву, или вы лишь слегка укололи друг друга?

Вздохнув, Джессика налила в чайник воды из-под крана и поставила его на плиту.

— Встреча была однозначно не дружественной, даже враждебной. Не позволяй той фотографии с поцелуем одурачить себя, Чарльз, он поступил так, исключительно чтобы наказать меня и заставить замолчать. Я не могу… — она начала было говорить, что не могла решить — доверять ему или нет, но тут звонок в дверь прервал ее, и она замолчала. По спине пробежал холодок. — О, господи, — Джессика сглотнула. — Это он. Я знаю, это он! Я бросила трубку, и он будет вне себя от ярости.

— Пока ты готовишь чай, я наберусь храбрости и открою за тебя дверь, — предложил Чарльз, ища предлог для того, чтобы добраться до Константиноса, прежде чем тот сможет еще больше вывести Джессику из душевного равновесия. Этот загнанный взгляд начал исчезать из ее глаз, но она все еще испытывала боль, чувствовала себя уязвимой и была не в состоянии отражать удары кого-то, подобного Константиносу. Джессика поняла, почему Чарльз предложил открыть дверь. Он был самым тактичным человеком в мире, думала она, доставая чайные чашки с блюдцами. И одним из самых добрых. Он всегда старался оградить ее от любых неприятностей.

Она вдруг задумалась, направив ход своих мыслей в другую сторону. Почему Чарльз не предложил встретиться с Константиносом, чтобы самому разрешить с ним вопросы по сделке с акциями, а вместо этого позволил ей лично отправиться на встречу? Чем больше она думала об этом, тем более странным ей это казалось. Невероятное подозрение вспыхнуло у нее в голове, и она тут же отбросила его, но оно медленно вернулось. Чарльз намеренно столкнул ее с Николасом? Неужели он сводничал? Какой ужас! О чем он думал? Разве он не знал, что Николас Константинос наверняка попросит ее быть его любовницей, но не станет даже рассматривать вопрос о браке? И Чарльз, разумеется, знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать, что она никогда и ни за что даже не задумается об этом. Но!

Брак? С Николасом? Она задрожала так сильно, что была вынуждена поставить поднос. Что было не так с нею? Она только вчера познакомилась с этим человеком и уже думает, что никогда не согласится на меньшее, чем замужество! Это только оттого, что он оказался физически привлекательным, отчаянно сказала она себе. Но Джессика была бы в высшей степени нечестна с собой, если бы сразу не признала, что прячется от правды. То, что она испытывала к Николасу, было не только физическим влечением. Она встречала немало внешне красивых мужчин, проявлявших к ней интерес, но ни к кому ее не влекло так, как вчера вечером влекло к Николасу. Она не была бы так восприимчива к ласкам Николаса, если бы разум и чувства не откликались на него. Он был жесток и безжалостен, и невыносимо высокомерен, но она почувствовала его мужской интерес к ней, как к женщине, и это разрушало барьеры ее враждебности. Николас хочет ее. Это очевидно, и она могла бы сопротивляться этому, если бы не понимала, что он восхищается ее острым умом так же, как и не менее острым язычком.

Как бы то ни было, ее опасно тянуло к нему, она оказалась беззащитна перед ним до такой степени, что могла вот-вот влюбиться в него, и осознание этого оказалось ударом, сила которого превзошла потрясение от злобной газетной сплетни. Бледная, дрожащая, она уставилась на кипящий чайник, задаваясь вопросом, что же ей теперь делать. Как ей защититься от него? Джессика знала, что он не был человеком, который безоговорочно примет ее отказ, а кроме того, она знала, что в любом случае не сможет сказать ему «нет». Но находиться в его компании означало испытывать еще большую боль, потому что он не предложит брак, а она не удовлетворится меньшим.

Наконец, пронзительный свист чайника вернул ее мысли к настоящему, и она поспешно выключила плиту и заварила чай. Она понятия не имела, пьет ли Николас чай, и решила, что нет, поэтому она налила кофе для него и для себя. Потом, не давая себе времени подумать, подняла поднос и понесла его в гостиную, пока не растеряла всё своё мужество.

Николас сидел, развалившись на диване, словно огромный кот, тогда как Чарльз присел на стул. Оба поднялись, когда она вошла, и Николас шагнул вперед, чтобы забрать у нее из рук тяжелый поднос и поставить его на низкий столик. Джессика бросила на него осторожный взгляд из-под ресниц, но он не выглядел сердитым. Он внимательно следил за нею, его пристальный взгляд был таким пронизывающим, что она вздрогнула. Николас сразу же заметил ее реакцию и изогнул рот в иронической полуулыбке. Он положил свою руку ей на плечо и мягко заставил ее сесть на диван, а затем сел рядом.

— Мы с Чарльзом обсуждали сложившуюся ситуацию, — легко сказал он, и она бросила отчаянный взгляд на Чарльза. Но тот лишь улыбнулся, и она ничего не смогла прочесть по выражению его лица.

— Что за ситуация? — спросила она, постепенно обретая некоторое спокойствие.

— Освещение прессой наших взаимоотношений, — спокойно объяснил он, когда она подавала Чарльзу чай. Каким-то чудом она сумела не уронить чашку с блюдцем, хотя почувствовала дрожь во всём теле. Чарльз спас свой напиток, а она подняла бледное лицо к Николасу.

— Что вы имеете в виду? — прошептала она.

— Я думаю, вы знаете, моя дорогая, вы далеко не глупы. Я предприму определенные шаги, которые ясно дадут всем понять, что мне не нужно вмешательство прессы для защиты от вас, и что всякий, кто сунет свой любопытный нос в мою частную жизнь, вызовет мое… раздражение. Вам больше не нужно волноваться о том, что вы станете предметом сплетен утренней воскресной колонки. Фактически, после того, как я закончу убеждать журналистов в необходимости поступать так, как я хочу, все симпатии, вероятно, окажутся на вашей стороне.

— В этом нет необходимости, — опустив ресницы, ответила она, подавая ему чашку кофе. Джессика чувствовала себя растерянной. Ей не приходило в голову, что Николас может использовать свое влияние, чтобы защитить ее, но вместо чувства благодарности она погрузилась в молчание. Она не хотела быть обязанной Николасу, чтобы он и дальше имел на нее влияние. Газетчики все поняли превратно: он был пауком [2], а не она! Если бы она только позволила, он опутывал бы ее всю шелковыми нитями, пока она не оказалась бы беспомощной перед ним.

— Я все улажу, — отрезал Николас. — Если бы вы сказали вчера вечером, почему вас так расстроил тот проклятый фотограф, то я смог бы предотвратить выход в печать и статьи, и фотографий. Вместо этого вы позволяете гордости взять надо всем верх, и посмотрите, что вам приходится в итоге незаслуженно терпеть. Теперь мне понятна суть проблемы, и я буду действовать так, как, на мой взгляд, будет лучше.

Чарльз мягко сказал:

— Будь благоразумна, Джессика. Нет никакой необходимости терпеть злобные сплетни. Ты страдала пять лет, пришло время изменить положение дел.

— Да, но…

Она остановилась, потому что хотела сказать: но не Николасу их менять, — но не была настолько уверена в реакции Николаса, чтобы рисковать. Она глубоко вздохнула и начала снова:

— Я имела в виду, что не вижу необходимости в каком-либо вмешательстве, потому что не будет другой возможности для повторения случившегося. Я должна быть полной дурой, чтобы позволить себе попасть в такую же ситуацию после того, что произошло вчера вечером. Я просто буду жить здесь так тихо, как только возможно. Мне нет никакой необходимости посещать те места, где меня могли бы узнать.

— Я не допущу этого, — мрачно заявил Николас. — Отныне вы будете рядом со мной, когда я устраиваю приемы или выхожу куда-то сам. Люди будут встречаться с вами, познакомятся с вами. Это единственно верный способ, чтобы навсегда разделаться со сплетнями, чтобы позволить этим людям узнать вас и понять, что вы им нравитесь. Вы милая девушка, несмотря на ваш мерзкий характер.

— Спасибо! — вежливо поблагодарила она, и Чарльз усмехнулся.

— Я готов убить себя за то, что пропустил вашу первую встречу, — посетовал он, и Николас хищно улыбнулся ему.

— Первая была не так интересна, как вторая, — сухо сообщил он Чарльзу. — И третья встреча тоже не началась так уж хорошо. Вероятно, у меня уйдет весь день на то, чтобы убедить ее не упрямиться в этом деле.

— Да, я вижу, — подмигнул Чарльз и поставил пустую чашку на поднос. — Я тогда оставлю вас, мне надо немного поработать.

— Позвоните мне завтра, и мы займемся акциями, — сказал Николас, поднимаясь и протягивая руку.

Джессика заподозрила неладное:

— Вопрос с акциями уже улажен, — заявила она с яростной решительностью. — Только рыночная стоимость! Я говорила вам, Николас, я не подпишу бумаги, если попытаетесь подкупить меня по нелепо высокой цене!

— Я, наверное, сверну вам шею еще до исхода дня, — ласково произнес Николас, но взгляд его при этом был тяжёлым. Чарльз громко рассмеялся, что являлось редкостью для него, и Джессика свирепо сверлила его взглядом, пока он и Николас шли к двери. Они обменялись несколькими тихими словами, и ее подозрения вспыхнули с новой силой. Николас проводил Чарльза и вернулся, став перед ней, уперев руки в бока и уставившись на нее сверху вниз с непреклонным выражением на суровом лице.

— Я имела в виду именно то, что сказала, — она вспыхнула, с трудом поднимаясь на ноги, чтобы стать перед ним, храбро встретив его горящий неистовством взгляд.

— Я тоже, — пробормотал он, поднимая руку и рассеянно поглаживая ее обнаженное плечо одним пальцем, прикосновением легким и нежным, будто крылья бабочки. У Джессики перехватило дыхание, и она стояла совершенно неподвижно, пока эта ласка не довела ее до потери контроля, и она задрожала. Палец переместился от её плеча к шее, а затем двинулся вверх. Взяв ее за подбородок, Николас приподнял ее лицо.

— Ты уже решила, хочешь ли поплавать со мной? — спросил он, в то время как его взгляд опустился к ее губам.

— Я… да. Я хочу сказать, да, я решила, и нет, я не хочу этого, — объясняла она в смятении, и уголки его рта приподнялись в кривой улыбке.

— Тогда я предлагаю пойти прогуляться, чтобы хоть чем-то отвлечь меня. Если мы останемся здесь на весь день, ты знаешь, что произойдет, так что, решать тебе, Джессика.

— Я вообще не приглашала вас оставаться, тем более на целый день! — заявила она с негодованием, отпрянув от него.

Он уронил руку и внимательно смотрел, как ее щеки заливает румянец.

— Ты боишься меня, — заметил он с некоторым удивлением.

Несмотря на смелое, дерзкое противостояние, в ее глазах отразился настоящий страх, и он нахмурился.

— Что есть такого во мне, что пугает тебя, Джессика? Ты боишься меня как мужчину? Твой опыт с другими оказался настолько скверным, что ты боишься моих любовных ласк?

Она в оцепенении уставилась на него, будучи не в состоянии сформулировать ответ. Да, она боялась его, как никогда раньше никого не боялась. Он был настолько вне закона — нет, не то. Он устанавливал собственные законы, его влияние было огромным, он являлся практически неприкосновенным для любой власти. Она уже знала, что слишком уязвима в своих чувствах к нему и у нее нет никакого оружия против него.

Но он ждал ответа, и его лицо каменело, по мере того как она невольно отодвигалась. Она сглотнула и испуганно прошептала:

— Вы… вы не поймете, Николас. Я думаю, с вами женщина будет в хороших руках, если можно так выразиться, ведь так?

— Мне нравится думать, что так, — протянул он. — Но, если дело не в этом, Джессика, то что во мне такого, что заставляет тебя вести себя настороженно, будто испуганная лань? Обещаю, что не стану тебя бить.

— Не станете?

Произнесенные дрожащим шепотом слова едва слетели с ее губ, как он в два гибких шага сократил расстояние между ними и схватил ее. Джессика издала встревоженный крик и попыталась вырваться. Обняв ее за талию левой рукой, он решительно притянул ее к себе, правой одновременно схватив горсть ее рыжевато-каштановых волос, и потянул за них, запрокидывая ее лицо вверх.

— Теперь, — проворчал он, — скажи мне, почему ты боишься.

— Вы делаете мне больно! — закричала она в гневе, который немного изгнал из нее инстинктивный страх. Она ударила его в голень, и он издал приглушенное проклятие, выпустив ее волосы, но взамен хватая за плечи. Держа ее в плену, Николас сел на диван с нею на коленях, прижимая сопротивляющееся тело. Борьба была крайне неравной, Джессика, наконец, исчерпала силы и, покоренная, тихо замерла на его руке, такой твердой и неподатливой за ее спиной.

Он хмыкнул.

— Независимо от того, в чем состоят твои страхи, ты определенно не боишься сражаться со мной. А теперь, маленькая тигрица, расскажи, что тебя беспокоит.

Джессика устала, слишком устала, чтобы бороться с ним прямо сейчас. Она начинала понимать, что, в любом случае, делать это бесполезно. Он был полон решимости поступить по-своему. Вздохнув, она уткнулась лицом в его плечо и втянула носом теплый, грубоватый мужской аромат, немного отдающий потом в результате их борьбы.

Что она могла сказать? То, что она боялась его физически, потому что не знала еще ни одного мужчины, и это был инстинктивный страх девственницы? Николас никогда не поверит ей, ведь он предпочитает верить байкам, что многие мужчины имели ее в любовницах. И она не могла сказать ему, что боялась своих чувств к нему, что слишком уязвима перед его властью над нею, иначе он использует это знание против нее.

И тут ее осенило. Он сам подкинул ей идею. Почему бы не позволить ему поверить, что с ней настолько плохо обращались, что теперь она боялась всех мужчин? Кажется, он готов принять такое объяснение.

— Я не хочу говорить об этом, — пробормотала она, пряча лицо у него на плече.

Обнимавшие ее руки напряглись.

— Ты должна рассказать, — произнес он с нажимом, прижавшись губами к ее виску. — Ты должна выговориться, тогда тебе самой станет легче.

— Я… я не думаю, что смогу, — проговорила она, задыхаясь, его руки мешали нормально дышать. — Дайте мне время, Николас.

— Если нужно, — сказал он в ее волосы. — Я не причиню тебе боли, Джессика, я хочу, чтобы ты знала это. Я могу быть очень внимательным, когда получаю то, чего хочу.

Да, он, вероятно, мог. Но он думал только о деле, в то время как она уже начинала осознавать, что ее сердце было распахнуто для него, отдано ему, но он не хотел его. Он хотел только ее тело, ему были не нужны те нежные чувства, которые она могла бы ему подарить.

Его руки беспокойно двигались: одна гладила ее спину и обнаженные плечи, другая ласкала бедра от талии до колен. Он хотел заняться любовью прямо сейчас, она чувствовала, как его тело содрогается от желания. Она застонала и сказала:

— Нет, Николас, пожалуйста. Я не могу…

— Я могу научить тебя, — бормотал он. — Ты не знаешь, что делаешь со мной, человек — не камень!

Но он был. Чистый гранит. Ее стройное тело изогнулось в его руках, когда она попыталась выскользнуть из его рук.

— Нет, Николас! Нет!

Он раскрыл свои объятия, как будто освобождал птицу, и Джессика соскользнула с его колен на пол и села, как ребенок, положив голову на диван. Он тяжело вздохнул.

— Не задерживайся, — посоветовал он глубоким хриплым голосом. — Отправляйтесь наверх и сделай все необходимое, прежде чем мы пойдём гулять. Я должен выбраться отсюда, иначе я могу не сдержаться.

Ему не пришлось повторять дважды. На дрожащих ногах Джессика побежала наверх, где причесалась, наложила макияж, а после переобулась, надев туфли на невысоком каблучке.

Ее сердце бешено стучало, когда она спустилась вниз, к нему. Она едва знала его, и все же он получил пугающую власть над нею. И она оказалась не в силах устоять перед ним.

Когда Джессика приблизилась к нему, он встал и властно притянул ее к себе, и его теплый рот лениво и уверенно завладел ее губами. Оторвавшись от нее, Николас улыбнулся, и она подумала, что у него есть основания для улыбки, потому что ответ оказался настолько же горячим, насколько вынужденным.

— Ты будешь иметь блестящий успех в обществе, — предсказал он, сопровождая ее к двери. — Все мужчины падут к твоим ногам, если ты продолжишь так же привлекательно выглядеть и так же восхитительно краснеть. Я не знаю, как у тебя получается управлять своим румянцем, но какое это, действительно, имеет значение, коли результат так прекрасен.

— Я не могу управлять тем, как краснею, — ответила она, раздраженная тем, что он считает ее способной сфальсифицировать румянец. — Вы считаете, что ваши поцелуи никак на меня не действуют?

Он посмотрел на нее и подарил улыбку, от которой она растаяла.

— Напротив, моя кошечка. Но если это волнение заставляет заливаться румянцем твои щечки, то я распознаю, когда ты начинаешь возбуждаться, и немедленно утащу тебя в укромное местечко. Ты должна посвятить меня в свои маленькие секреты.

Она небрежно пожала плечами.

— Прежде чем вы утащите меня, чтобы изнасиловать, советую вам сначала удостовериться, что я не в боевом запале. Учтите, гнев вызывает такую же реакцию. И я не представляю, как даже ваша поддержка защитит меня от всех камней в мой огород!

— Я хочу знать о каждом камне, что попадется тебе под ноги, — твердо сказал он. — Я настаиваю, Джессика. Я не позволю повториться чему-то, вроде того вздора, что я прочел нынешним утром, даже если мне придется надеть намордник на каждого журналиста светской хроники в Лондоне!

К ее ужасу, это прозвучало не пустой угрозой.

Глава 5

Когда зазвонил дверной звонок, Джессика затихла. Николас обвил ее талию рукой и мягко нажал, упорно подталкивая к двери. Она непроизвольно воспротивилась этому давлению, и он посмотрел на нее, изогнув губы в холодной улыбке.

— Не будь такой трусишкой, — поддразнил он. — Я не позволю этим чудовищам съесть тебя, так почему бы тебе не расслабиться и не получить удовольствие от всего происходящего?

Она молча покачала головой. За те несколько дней, что она знала Николаса Константиноса, он перевернул ее жизнь вверх дном, в корне изменив. Этим утром он отдал секретарю список тех, кто был приглашен к нему в пентхаус на этот вечер, и, естественно, все приняли его приглашение. Кто же откажет Константиносу? После обеда, часа в четыре, Николас позвонил Джессике и сообщил, что ей нужно подготовиться к вечеру и что он заберет ее через два часа. Она предположила, что они снова будут обедать вне дома, и, хотя совсем не хотела этого, но понимала, что сопротивляться воле Николаса бесполезно. И, только когда они оказались в его пентхаусе, он посвятил ее в свои планы.

Джессика рассердилась, ее возмутило, что он решил все, не посоветовавшись с ней. Она почти не разговаривала с ним после приезда, что, казалось, его вовсе и не обеспокоило. Но за ее гневом скрывались тревога и печаль. Хотя она отлично понимала, что, благодаря поддержке Николаса, никто не посмеет обращаться с нею холодно или враждебно, но все же сама была достаточно чувствительна, поэтому на самом деле не имело значения, была неприязнь всех этих людей скрытой или явной. Она знала, что окружающие к ней относятся враждебно, и страдала от этого. Не улучшало настроение и присутствие Андроса, секретаря Николаса, который выказывал ей свое презрение, тщательно скрываемое от босса, но насмешливо показываемое ей всякий раз, когда тот не видел. Как выяснилось, Андрос был двоюродным братом Николаса, возможно, именно поэтому он считал свое положение неуязвимым.

— Ты слишком бледна, — критически заметил Николас, задержав руку на ручке двери. Он нагнулся и основательно, не торопясь, поцеловал ее, позволяя почувствовать его язык, затем выпрямился и открыл дверь, прежде чем она смогла отреагировать как-то иначе, кроме как ярким румянцем, вспыхнувшем на ее щеках.

Ей захотелось пнуть его, и она пообещала себе, что он еще получит сполна за свое слишком вольное поведение, а пока она заставила себя приветствовать прибывающих небольшими группами гостей.

Украдкой взглянув на Николаса, Джессика заметила, что на его твердых мужских губах остался легкий налет ее помады. Она снова покраснела, особенно когда это заметили несколько проницательных женщин, которые бросали взгляды на ее помаду, словно сравнивая оттенки.

Николас вдруг протянул свою сильную руку и крепче обнял ее, представив как «своего дорогого друга и делового партнера, Джессику Стэнтон».

Определение «дорогой друг» вызвало выражение понимания на многих лицах, и Джессика с яростью подумала, что он мог просто сказать «chere amie», поскольку именно это все подразумевали, глядя на них.

Конечно, именно этого и добивался Николас, однако она не собиралась пасть так низко, смиренно потакая его желаниям.

Когда до всех дошел смысл его второго определения, то они сразу стали так вежливы, что на мгновение она почувствовала к ним открытое пренебрежение. Chere amie — это одно, а деловой партнер — совсем другое. Произнеся всего несколько слов, Николас ясно дал всем понять, что, если кто-то обидит Джессику, он будет считать это личным оскорблением.

К ее удивлению и замешательству, высокую, модно одетую блондинку Николас представил ей как журналистку, и по пожатию его пальцев она поняла, что именно эта женщина была автором той порочащей ее сплетни, которую напечатали в воскресной газете. Она приветствовала Аманду Уоринг спокойно и невозмутимо, хотя на это потребовалось все ее самообладание. На какую-то долю секунды мисс Уоринг впилась в нее злым взглядом, прежде чем фальшиво улыбнуться и произнести полагающееся приветствие.

Внимание Джессики вновь переключилось на Николаса, когда сногсшибательная рыжеволосая женщина нежной рукой обвила его мускулистую шею и, встав на цыпочки, медленно поцеловала прямо в губы. Поцелуй не был ни долгим, ни глубоким, но, тем не менее, буквально кричал о близости. Джессика с отвращением почувствовала, как ее охватывает неожиданное и нежелательное чувство ревности.

Как смеет эта женщина трогать его! Она задрожала и едва сдержала себя, чтобы резко не оттолкнуть эту женщину от него, и, если бы Николас сам не убрал руку женщины со своей шеи и не отстранился от нее, Джессика, скорее всего, устроила бы сцену. Николас бросил на нее извиняющийся взгляд, поскольку именно это все и ожидали увидеть, но весь эффект был испорчен веселой искрой, блеснувшей в глубине его темных глаз. Николас демонстративно вытянул из кармана носовой платок и вытер помаду светло-кораллового цвета со своих губ, чего не сделал после поцелуя с Джессикой.

Взяв Джессику за руку, он сказал:

— Дорогая, я хотел бы познакомить тебя со своей давней подругой, Дианой Мюррей. Диана, это Джессика Стентон.

Прелестные глаза глубокого голубого цвета посмотрели на Джессику, но в них сверкало бешенство. Затем нежные губы растянулись в улыбке.

— Ах, да, действительно, я полагаю, что слышала о вас, — промурлыкала Диана.

Джессика почувствовала, что стоящий рядом с ней Николас вдруг замер, словно готовящийся к прыжку хищник. Крепче сжав пальцами его руку, она спокойно ответила:

— Правда? Как интересно, — после чего повернулась, чтобы ей представили спутника Дианы, который наблюдал за всем со сдержанным выражением на лице, как будто не хотел принимать в этом никакого участия.

Несмотря на сногсшибательную новость Николаса, или, скорее, именно благодаря ей, в помещении не умолкали разговоры. Андрос переходил от одной группы к другой, спокойно принимая на себя часть обязанностей хозяина, тем самым по большей части освободив Николоса. Какое-то время Николас водил Джессику от одной небольшой группы людей к другой, непринужденно общаясь, вовлекая ее в разговоры и властно держа за руку или обнимая за талию, ясно давал всем понять, что она принадлежит ему и имеет его поддержку. Затем Джессика внезапно почувствовала, что осталась одна, а он покинул ее ради деловой беседы.

На мгновение ее охватила паника, и она огляделась вокруг, выискивая какой-нибудь скрытый от глаз уголок. И вдруг встретила холодный, насмешливый взгляд Андроса и поняла, что тот ждет — не дождется, когда она выставит себя дурой. Зажав в кулак расшатавшиеся нервы, она заставила себя подойти к небольшой группе женщин, которые смеялись и обсуждали какую-то комедийную пьесу текущего сезона. Только присоединившись к ним, она заметила, что в этот кружок также входит Аманда Уоринг. Женщины тут же ненадолго замолчали, глядя на нее, оценивая ее положение и задаваясь вопросом, как далеко они могут зайти, сохраняя хорошие манеры.

Джессика гордо подняла подбородок и спокойным голосом произнесла:

— Разве ведущую роль играет не та актриса — Пенелопа «какая-то там», — которая так потрясла Америку в прошлом году?

— Пенелопа Дюрвин, — сообщила полноватая женщина средних лет после короткой паузы. — Да, она была номинирована на награду, как их лучшая актриса, но она, кажется, предпочитает живой театр больше, чем фильмы.

— А вы разве не американка? — негромким бархатистым голосом спросила Аманда Уоринг, не сводя с Джессики ледяного взгляда.

— Да, я родилась в Америке, — сказала Джессика. Это что — интервью?

— Вы собираетесь вернуться жить в Америку?

Джессика подавила вздох.

— Не сейчас, мне нравится Англия, я довольна своей жизнью здесь.

Повисла неловкая пауза, затем Аманда снова нарушила тишину:

— Вы давно знаете мистера Константиноса?

Независимо от того, какие чувства испытывала к ней Аманда, прежде всего она была журналисткой, а Джессика представляла собой хороший материал для статьи. Даже больше — фантастический материал! Помимо ее собственной, печально известной репутации, она, вероятно, также являлась нынешней любовницей одного из наиболее влиятельных людей в мире, неуловимого и сексуального греческого миллиардера. Каждое слово, которое она произносила, заслуживало освещения в печати.

— Нет, недолго, — равнодушным тоном ответила Джессика, и вдруг рядом раздался другой голос — мягко мурлыкающий и открыто враждебный:

— Но с таким человеком, как Николас, не стоит терять время даром, не так ли, миссис Стэнтон?

При этих звуках Джессика вздрогнула, и, повернувшись, чтобы взглянуть на Диану, встретилась с ее невыразимо прекрасными голубыми глазами.

Джессика достаточно долго молча смотрела на нее. Повисшая тишина сгустилась до того, что стала почти удушающей, — все ждали развития событий. Джессика не могла даже как следует разозлиться, чтобы дать достойный ответ, она могла лишь пожалеть это великолепное создание, взирающее на нее сейчас с такой яростью. Диана так явно обожала Николаса, а Джессика знала, насколько беспомощной может быть женщина перед его очарованием и могуществом. Когда тишина стала почти непереносима, она мягко проговорила:

— Вам лучше знать, — и снова повернулась к Аманде Уоринг. — Впервые мы встретились в прошлую субботу, — сообщила она, давая журналистке больше информации, чем собиралась изначально, но глупо было позволить потакать ее антагонизму, когда с такой легкостью можно удовлетворить профессиональное любопытство мисс Уоринг.

Ее уловка сработала. Глаза Аманды заблестели, и другие женщины нерешительно присоединись к беседе, спрашивая Джессику, планирует ли она посетить мистера Константиноса на его острове, который, как они слышали, просто великолепен, скоро ли он покидает Англию, не поедет ли она с ним. Ответив на половину их вопросов, Джессика заметила, что Диана оставила их группу, и мысленно вздохнула с облегчением, поскольку считала, что та была настроена спровоцировать сцену.

Остаток вечера прошел легко. Женщины, казалось, немного расслабились, обнаружив, что миссис Стэнтон — довольно скромная молодая женщина с безупречными манерами, которая ни в коей мере не посягала на их мужей. Кроме того, тот факт, что она является объектом повышенного внимания Николаса Константиноса, явно заставлял их чувствовать себя спокойнее. Даже будучи в кругу мужчин и обсуждая с ними дела, он своими темными глазами то и дело скользил по стройной фигурке Джессики, словно проверяя, где она. Конечно, этот взгляд любому одинокому мужчине давал понять, что мудрее всего будет не приближаться к ней.

Лишь однажды, когда Джессика ускользнула на минутку, чтобы поправить прическу и макияж, она почувствовала себя неловко. Она увидела, как Диана что-то весьма настойчиво втолковывает Андросу, и как раз в тот момент, когда Джессика смотрела на них, Андрос полоснул по ней холодным, презрительным взглядом, который заставил ее похолодеть. Джессика поспешила уйти в спальню Николаса, где несколько минут пыталась унять колотящую ее дрожь, говоря себя, что не должна переживать из-за этого взгляда. О, господи, она должна бы уже привыкнуть к таким взглядам!

Стук в дверь отвлек ее от переживаний, и она повернулась, чтобы открыть дверь. На пороге стояла Аманда Уоринг.

— Могу я побеспокоить вас? — холодно поинтересовалась она.

— Да, конечно, я просто поправляла прическу, — ответила Джессика, отступая, чтобы пропустить женщину. Она заметила, как Аманда, озираясь, внимательно разглядывает обстановку с таким видом, будто ожидает увидеть черные атласные простыни и зеркала на потолке. На самом же деле, вкус у Николаса был скорее спартанским, и поэтому большая спальня казалась почти голой без мебели. Само собой разумеется, огромная кровать занимала доминирующее положение в комнате.

— Я хотела поговорить с вами, миссис Стэнтон, — начала Аманда. — Мне хотелось бы заверить вас, что ничего из того, что вы сказали, не появится в моей колонке, мистер Константинос ясно дал понять, что моя работа висит на волоске, а я не дура. Я поняла предупреждение.

Джессика ахнула и отшатнулась от зеркала, у которого приглаживала волосы. Она с ужасом посмотрела на Аманду, затем, опомнившись, достаточно сдержанно спросила:

— Что он сделал?

Тонкие губы Аманды искривились.

— Я уверена, что вы знаете, — с горечью произнесла она. — Этим утром мой редактор сказал мне, что, если еще хоть одно слово о «черной вдове» появится в моей колонке, это будет стоить мне не только работы, я буду внесена в «черный список». Потребовался лишь один телефонный звонок издателю газеты от мистера Константиноса, чтобы добиться этого. Поздравляю, вы победили.

Губы Джессики сжались, и она гордо подняла подбородок.

— Я должна извиниться за Николаса, мисс Уоринг, — сказала она спокойным, ровным голосом, полная решимости не допустить того, чтобы эта женщина догадалась об ее внутреннем смятении. — Я заверяю вас, что не просила его ни о чем подобном. Он понятия не имеет о деликатности, не так ли?

Несмотря на холод в глазах женщины, на ее губах появилась слабая улыбка.

— Нет, не имеет, — согласилась она.

— Я сожалею, что он угрожал вам. Понимаю, это ваша работа, а я, безусловно, — лучший объект для травли, — продолжала Джессика. — Я поговорю с ним.

Дверь открылась, и в комнату вошел Николас, он холодно посмотрел на Аманду Уоринг.

— Мисс Уоринг, — с угрозой в голосе произнес он.

Джессика сразу же поняла, что он видел, как журналистка вошла в комнату вслед за ней, и поспешил на помощь. Прежде чем он успел произнести то, что еще враждебнее настроило бы эту женщину, она подошла к нему и спокойно спросила:

— Николас, вы действительно угрожали мисс Уоринг увольнением, если она напечатает что-либо обо мне?

Стиснув губы, он сверху вниз посмотрел на нее.

— Да, я это сделал, — признался он, полоснув Аманду жестким взглядом. — Но я больше не причиню ей вреда, — спокойно добавил он, однако его тон был неумолим.

— Спасибо, Николас, я вполне способна позаботиться о себе сама, — колко произнесла Джессика.

— Конечно, можешь, — снисходительно согласился он, разговаривая с ней, словно с ребенком.

Разъяренная, Джессика схватила его за руку, вонзив в нее свои ногти:

— Нет, Николас. Я не буду стоять в стороне и спокойно наблюдать, как все кругом бросают мне милостыню под воздействием твоего давления. Я не ребенок и, тем более, не идиотка, я взрослый человек, и не надо обращаться со мной, как с сумасшедшей!

Когда он посмотрел на нее, в глубине его темных глаз вспыхнули золотистые искорки. Свободной рукой он накрыл ее руку, препятствуя ее ногтям и дальше вонзаться в него. Это можно было расценить, как жест нежности, но его твердые пальцы жестко сжали ее ладонь.

— Очень хорошо, милая, — прошептал он, поднося ее руку к губам.

Коснувшись легким, обжигающим поцелуем ее пальцев, Николас надменно поднял темноволосую голову и посмотрел на Аманду.

— Мисс Уоринг, я не буду возражать, если вы в своей колонке упомянете, что прекрасная Джессика Стэнтон выступила на моем приеме в качестве хозяйки, но я впредь не буду мириться с упоминаниями о «черной вдове» или о финансовом положении миссис Стэнтон. К вашему сведению, мы только что завершили деловую сделку — очень выгодную для миссис Стэнтон, — и она не имела, не имеет и никогда не будет иметь нужды в средствах от кого-либо еще.

Аманда Уоринг была женщиной, которую нелегко запугать.

— Могу ли я сослаться на вас, упоминая об этом? — вздернув подбородок, спросила она.

Внезапно Николас улыбнулся.

— В пределах разумного, — произнес он, и она улыбнулась в ответ.

— Спасибо, мистер Константинос… и вам, миссис Стэнтон, — добавила она, кинув быстрый взгляд на Джессику.

Аманда вышла из комнаты, и Николас перевел на Джессику взгляд, в котором плясали золотистые искорки.

— Ты — маленькая кошечка, — лениво протянул он. — Разве ты не знаешь, что теперь должна будешь заплатить?

— Ты это заслужил, ведя себя так бесцеремонно, — спокойно ответила Джессика, нисколько не испугавшись.

— И ты заслуживаешь своего наказания за то, что так обольстительна, — прошептал он и легко притянул ее в свои объятия. Она попыталась отстраниться, но обнаружила, что беспомощна против его железной хватки.

— Пусти меня, — выдохнула она, пытаясь вырваться из его объятий.

— Почему? — пробормотал он, наклоняя голову, чтобы коснуться горячими губами ямочки на ее плече. — Ты сейчас в моей спальне, и потребовалось бы лишь небольшое усилие, чтобы скинуть с тебя это платье. Джессика, ты должна была знать, что от такого наряда даже у святого вскипела бы кровь, а я святым никогда не был.

Ее бы позабавило это заявление, если бы прикосновение его губ к ее коже не посылало танцевать по венам дрожь наслаждения. Она была рада, что ему понравилось платье. Оно было вызывающим, Джессика знала это и надела его специально — словно бабочка, заигрывающая с пламенем, которое опалит ее крылья. Это было восхитительное платье, сшитое из шифона, переливающегося цветами морской волны и изумрудным, струящееся по ее стройному телу, как волны, а лиф платья был без бретелек и держался на тонкой резинке выше груди. Николас был прав, одного рывка будет достаточно, чтобы платье исчезло прочь, к тому же Джессика не планировала оставаться наедине с ним в его спальне. Она заметила, что его голова снова наклоняется и вовремя отвернулась.

— Николас, прекрати! У тебя гости! Ты не можешь просто исчезнуть в спальне и остаться в ней!

— Нет, могу, — ответил он, сильной рукой схватив ее за подбородок и повернув лицом к себе. Прежде чем Джессика смогла снова возразить, он накрыл ее рот своим, опалив горячим дыханием. Его язык исследовал, дразнил, призывая ее ответить, и через минуту она забыла про свои протесты, приподнявшись на цыпочках, прижавшись вплотную к его твердому телу и предлагая всю сладость своих губ. Николас без колебаний принял ее, его поцелуи становились более страстными и глубокими, по мере того как он с жадностью вкушал ее. Он застонал, и его рука начала подниматься вверх по ее телу. Только когда его сильные пальцы обхватили ее нежную грудь, Джессика поняла его намерения, и ледяной страх снова потушил огонь ее собственного желания. Она задрожала и попыталась вырваться из его объятий; его рука до боли напряглась вокруг нее, он прижал ее стройное тело к себе, все яростнее целуя ее.

Джессика замерла и хрипло вскрикнула:

— Нет, пожалуйста!

Николас выругался на греческом и притянул ее обратно в свои объятья, поскольку она попыталась убежать от него, но вместо того чтобы продолжать ласкать, он просто крепко прижал ее на мгновение к себе, и она услышала оглушительный стук его сердца.

— Я не буду заставлять тебя, — наконец, проговорил Николас, целуя ее в висок — У тебя был горький опыт, и я могу понять твой страх. Но я хочу, чтобы и ты поняла, Джессика, что, когда ты придешь ко мне, я не оставлю тебя неудовлетворенной. Ты можешь доверять мне, милая.

Она слабо покачала головой.

— Нет, ты не понимаешь, — проговорила она. — Николас, я…

она хотела рассказать ему, что никогда прежде не занималась любовью, что именно страх перед неведомым заставлял ее убегать от его объятий, но он прижал палец к ее губам.

— Я не желаю знать, — прорычал он. — Я не хочу слышать о том, как тебя касался другой мужчина. Я думал, что смогу вынести это, но ошибался. Я слишком ревнив и не желаю никогда слышать, как ты говоришь о другом мужчине.

Джессика покачала головой.

— Ах, Николас, не будь так глуп! Позволь мне рассказать тебе.

— Нет, — отрезал он, схватив ее за плечи и яростно встряхнув.

С растущим раздражением, Джессика отпрянула от него и гордо вскинула голову.

— Хорошо, — язвительно произнесла она. — Если ты желаешь быть похожим на страуса, то прячь голову в песок. Для меня не имеет значения, что ты делаешь!

Он впился в нее взглядом, потом напряжение оставило его широкие плечи, и губы задрожали от с трудом сдерживаемого смеха.

— Это имеет значение, — сообщил он ей насмешливо. — Ты просто еще не призналась в этом самой себе. Я вижу, что мне придется разделаться с твоим упрямством так же, как и развеять твои страхи. Несколько ночей любовных ласк — и плюющаяся тигрица превратится в сладкого, послушного маленького котенка.

Джессика обошла его, направляясь к двери с высоко поднятой головой. Открыв дверь, она обернулась и спокойно сказала:

— Ты не просто дурак, Николас, ты — высокомерный дурак.

Его мягкий смех звучал ей вслед. Вернувшись в зал, она заметила несколько понимающих взглядов. Диана посмотрела на нее, а затем в ярости отвернулась. Вздохнув, Джессика задалась вопросом, включал ли Николас в свои многочисленные развлечения Диану. Она надеялась, что нет, но у нее было ощущение, что ее надеждам не суждено сбыться.

С того вечера Николас полностью завладел ее жизнью. Почти каждый вечер он водил ее на небольшие приемы и встречи или обедать в самые шикарные, самые исключительные рестораны. У нее почти не оставалось свободного времени, чтобы провести его с Салли, но практичная молодая женщина была только рада, что ее подруга все чаще выбирается в свет и никакие новые порочащие статьи о ней не появляются в прессе. Аманда Уоринг часто упоминала имя Джессики в тандеме с Николасом и даже намекнула, что столь длительное присутствие грека в Лондоне является исключительно заслугой очарования госпожи Стэнтон, но журналистка никогда не упоминала о Джессике как о «черной вдове» да и вообще о ее репутации.

Даже Чарльз был рад, что Николас завладел ее жизнью, часто задумчиво размышляла Джессика. Она восприняла это, как если бы лучший друг предал ее, бросив в логово льва. Неужели Чарльз действительно не понимал, чего Николас добивался от нее? Конечно, понимал, мужчины есть мужчины, в конце концов. Тем не менее, все больше казалось, что Чарльз подчиняется Николасу в принятии решений в отношении ее активов, и, хотя Джессика знала, что Николас финансовый гений, она по-прежнему была против его вторжения в ее жизнь.

Она была горько разочарована, но не очень удивлена, когда вскоре после ее согласия продать Николасу акции, Чарльз дал ей на подпись какие-то документы, сказав, что они касаются лишь второстепенных вопросов. Она слепо доверяла ему прежде, но сейчас как-то инстинктивно решила внимательно, от начала до конца, прочитать бумаги, предложенные суетящимся Чарльзом.

Большинство бумаг, действительно, касались незначительных дел, но где-то в середине стопки, обнаружился документ о продаже Николасу акций «КонТех» по нелепо высокой цене, а не по рыночной, на которой она настаивала. Джессика спокойно вытащила лист и отложила его в сторону.

— Я не подпишу это, — тихо сказала она Чарльзу.

Он лишь сухо улыбнулся, не спрашивая, что это за документ.

— Я надеялся, что ты этого не заметишь, — признался он. — Джессика, не пытайся бороться с ним. Он хочет, чтобы у тебя были деньги, возьми их.

— Я не продаюсь, — произнесла она, подняв голову и посмотрев ему в глаза. — А это то, что он пытается сделать, — купить меня! Ведь у тебя наверняка нет никаких иллюзий относительно его намерений?

Чарльз внимательно изучал носки своих безупречно чистых ботинок.

— У меня абсолютно нет иллюзий. Наверное, это печально, а может, и нет. Суровая реальность имеет мало общего с иллюзиями. Однако, будучи реалистом, я знаю, что у тебя нет ничего лучше, чем предложение Константиноса. Подпиши документы, моя дорогая, и не буди в нем зверя.

— Он не спит, — засмеялась она. — Всего лишь затаился в ожидании, — Джессика решительно покачала головой. — Нет, я не буду подписывать эти документы. Я предпочитаю не продавать акции вообще, нежели позволить ему думать, что он все купил и за все заплатил, — или же я продам их третьему лицу. По рыночной цене на эти акции тут же набросятся.

— Как и на тебя, — предупредил ее Чарльз. — Он не хочет, чтобы эти акции попали в чужие руки.

— Тогда ему придется заплатить мне их рыночную стоимость.

Хотя бы один раз, подумала она, у нее есть возможность обыграть Николаса. Джессика улыбнулась, ее зеленые глаза удовлетворенно заблестели. Почему она до сих пор не подумала пригрозить тем, что продаст акции третьему лицу?

Чарльз уехал с неподписанными документами, и Джессика знала, что он немедленно сообщит об этом Николасу.

Этим вечером она договорилась с ним встретиться, чтобы посетить деловой обед, на котором должны присутствовать несколько партнеров Николаса, и она даже ненароком подумала, не лучше ли просто уехать из города и сбежать от него, чем спорить с ним, но это было бы ребячеством и только отложило бы неизбежное. Скрепя сердце, она приняла душ и оделась, тщательно выбирая платье, которое не казалось бы слишком вызывающим: она знала, что могла доверять налету показной цивилизованности Николаса только до некоторых пор.

Все же скромное платье было провокационным само по себе, суровая строгость черной ткани вызывала резкий контраст по сравнению с ее светлой, сияющей кожей. Уставившись на свое отражение в зеркале, она насмешливо и вместе с тем с горечью подумала о навешенном ярлыке «черной вдовы» и задалась вопросом, вспомнит ли об этом кто-то еще.

Как она и предполагала, Николас прибыл на целых полчаса раньше, возможно надеясь застать ее за одеванием, чтобы она была более уязвима для него.

Когда Джессика открыла дверь, он вошел и посмотрел на нее своими темными глазами так мрачно, что, даже ожидая его гнева, она все равно была поражена. Едва дверь за ним закрылась, как он схватил ее за запястья и прижал к себе, подавляя своими размерами и силой.

— Почему? — тихо проскрежетал он, так близко наклонив к ней голову, что она почувствовала на лице его теплое дыхание.

Джессика знала, что сопротивляться ему бесполезно — это лишь усилило бы его раздражение. Вместо этого она покорно позволила ему прижать ее к себе и так же спокойно ответила:

— Я уже сказала тебе, на какие условиях согласна продать акции, и не изменила своего решения. У меня есть гордость, Николас, и меня нельзя купить.

Темные глаза окинули ее сердитым взглядом.

— Я не пытаюсь тебя купить, — фыркнул он, в то время как его руки медленно поглаживали ее спину, что так не соответствовало той злости, которую она чувствовала в нем. Потом он обнял ее, сильнее прижав к своей твердой груди, и еще ниже наклонил голову, касаясь легкими, быстрыми поцелуями ее губ. — Я всего лишь хочу защитить тебя, сделать так, чтобы ты больше никогда не продавала свое тело, даже выходя замуж.

Она тут же ощетинилась в его руках и опалила его гневным взглядом.

— Берегитесь греков, дары приносящих, — колко ответила она. — Ты всего лишь хочешь сказать, что желаешь быть единственным покупателем моего тела!

Его руки напряглись, когда она перевела дыхание и попыталась оттолкнуть его от себя.

— Мне никогда не приходилось покупать женщину! — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — И тебя я не покупаю! Когда мы займемся любовью, это будет не из-за денег, а потому, что ты будешь хотеть меня так же, как я тебя.

Она в отчаянии отвернулась от его приближающихся для поцелуя губ и выдохнула:

— Ты делаешь мне больно!

Его руки тут же разомкнулись, и она судорожно втянула воздух, положив голову ему на грудь. Неужели ничто из того, что она могла сказать, не заставит его понять ее?

— Подпиши это, — мягко приказал он.

Джессика спрятала руки за спину, словно ребенок.

— Только по рыночной цене, — продолжала настаивать она, спокойно встретив его взгляд, и выложила свой последний козырь: — Если они тебе не нужны, я уверена, что найдутся другие покупатели, которые с радостью купят эти акции по рыночной цене.

Он выпрямился.

— Не сомневаюсь в этом, — согласился он, его голос все еще звучал спокойно и мягко. — И также уверен, что, если ты продашь этот пакет акций кому-либо, кроме меня, ты пожалеешь об этом. Почему ты так упрямишься насчет денег? Сумма, за которую ты продашь акции, никак не повлияет на наши отношения. Это уже решено.

— Да неужели? — вскричала она, в ярости сжав руки в маленькие кулачки при виде демонстрируемой им самоуверенности. — Тогда почему бы тебе не уйти и не оставить меня в покое? Я ничего не хочу от тебя, ни денег, ни защиты, и уж конечно, мне не нужен ты!

— Не лги себе, — жестко сказал он, делая шаг вперед, чтобы снова обнять ее и прижать к себе. Она откинула голову назад, давая понять, что не обманывает себя, и он воспользовался этим шансом.

Наклонившись, он накрыл ее губы своим ртом. Его поцелуй не был грубым, но рот Николаса настойчиво ласкал ее губы, приглашая ответить на поцелуй, отнимая у нее дыхание и заставляя ослабеть в его руках. Джессика закрыла глаза, беспомощно раскрыв губы под напором его языка, позволяя ему целовать себя до тех пор, пока не повисла безвольно в его руках. Его нежность была еще более опасна, чем злость, потому что она со все большей страстью отвечала ему, привыкая к нему и чувствуя, что ее капитуляция близка. Он был опытен в отношениях с женщинами, и не хуже, чем она, понимал, что желание, которое он расшевелил в ней, становится все сильнее.

— И мне тоже не лги, — прошептал он, касаясь своими губами ее. — Ты хочешь меня, и мы оба знаем это. Я заставлю тебя признаться, — Николас снова начал целовать ее, полностью завладев ее ртом. Он поглаживал ее груди, намеренно лаская их со всем своим мастерством, легонько проводя кончиками пальцев по мягким изгибам, опаляя ее кожу. Джессика тихо застонала, протестуя, но он заглушил ее стон поцелуем; она захлебывалась под его натиском, отчаянно пытаясь глотнуть воздуха, чувствуя на себе его горячее дыхание. Его рука свободно скользнула под ее платье и сжала нежную округлость в ладони. От этой интимной ласки Джессика почувствовала себя так, словно тонет в том чувственном наслаждении, которое он возбудил в ней, и со стоном сдалась, обвив его шею руками.

Он быстро наклонился и подхватил ее на руки, поднес к дивану и опустил на него, после чего лег рядом сам, не переставая дарить ей опьяняющие поцелуи и держа ее под своим чувственным контролем. Она беспокойно пошевелилась, запустив руки в его волосы, пытаясь прижаться к нему теснее, чувствуя почти физическую боль от желания и пустоты, которых не понимала, но которые не могла игнорировать.

В его глазах блеснул триумф, когда он лег на нее, накрыв своим телом, и, открыв глаза, Джессика прочитала на его лице выражение торжества, но ее взгляд застилала пелена желания, и разум был затуманен. Сейчас ничего не имело значения, лишь бы он продолжал целовать ее.

Его пальцы исследовали ее белоснежную грудь, дразнили нежные соски, пока те не затвердели, явившись доказательством того воздействия, которое он оказывал на нее. Легко скользя вдоль ее тела, он ласкал каждую ее частичку губами и языком, наполняя жаром своего рта. Ее руки отпустили его волосы и упали ему на плечи, пальцы впились в его мускулы, напрягающиеся при каждом движении. По всему ее телу разлилось золотистое пламя, она таяла и растворялась в нем, позволяя себе лететь вниз к собственной гибели. Она хотела узнать больше, хотела почувствовать его еще сильнее и подумала, что умрет от удовольствия, которое он дарит ей.

Он оставил ее груди, чтобы подняться выше, снова принялся целовать ее, и теперь она могла чувствовать его всего, всю силу его желания.

— Позволь мне остаться с тобой этой ночью, — прошептал он ей на ухо. — Ты хочешь меня, я нужен тебе, так же, как я хочу и нуждаюсь в тебе. Не бойся, милая, здесь нечего бояться. Я позабочусь о тебе. Позволь мне остаться, — снова попросил он, но, хотя голос его звучал мягко, это была не просьба, а приказ.

Джессика задрожала и крепко зажмурилась, чувствуя, как от разочарования кровь сильнее струится по жилам. Да, она хотела его и признавала это, но он слишком уж плохого мнения о ней, и ей тяжело простить ему это. Как только он заговорил, она начала возвращаться к реальности и вспомнила, почему не хотела заниматься с ним любовью. Джессика отвернулась, избегая его поцелуев.

Если она позволит ему заняться с ней любовью, он поймет, что был неправ в своих обвинениях, как только овладеет ею. Но в глубине души она также знала, что тогда опустится до уровня той, кем он считал ее сейчас, а ее принципы слишком высоки, чтобы допустить подобное. Он не предлагал ничего, кроме физического удовольствия и материальной выгоды, а она предлагала есердце, которое было разбито и очень чувствительно к каждому удару судьбы. Он не желал ее любви, тем не менее, она знала, что любит его, вопреки всякой логике и чувству самосохранения.

Николас слегка встряхнул ее, вынуждая открыть глаза, и хрипло повторил.

— Ты позволишь мне остаться, милая? Ты позволишь показать тебе, как сладко это будет между нами?

— Нет, — заставила она себя ответить, осипшим от напряжения голосом. Как он среагирует сейчас, когда так возбужден? У него ведь бешеный темперамент, будет ли он разъярен?

Джессика с очевидным страхом пристально посмотрела в его потемневшие глаза, и он никак не мог предположить, что же послужило причиной этому страху.

— Нет, Николас. Нет… не сейчас. Я еще не готова. Пожалуйста.

Он глубоко втянул в себя воздух, пытаясь справиться с разочарованием, и она буквально обмякла от сильного облегчения, когда поняла, что он не сердится.

Николас грубоватым жестом притянул ее голову к своему плечу, поглаживая ее по волосам, и, вдыхая свежий мужской запах его кожи, она позволила ему успокоить себя.

— Ты не должна бояться, — настойчиво повторил Николас хриплым голосом. — Поверь мне. Доверься мне. Это должно произойти в ближайшее время, я не могу больше ждать. Я не причиню тебе боли. Только позволь показать тебе, что значит быть моей женщиной.

«Но ведь я уже знаю это», — с отчаянием подумала она. Его уверенная мужественность манила ее вопреки здравому смыслу. Его любовные ласки будут сладкими и жаркими, сжигающими ее самообладание, рушащими в пух и прах ее защиту, оставляя совершенно беспомощной под его мастерским напором. И, когда он получит желаемое и его интерес к ней пропадет, когда его внимание отвлечет другая женщина, сама Джессика рассыплется в прах. Но как долго она сможет сдерживать его, когда с каждым днем он становился нужен ей все сильнее?

Глава 6

Стуча каблуками, она вошла в здание «КонТеха». Джессика старалась сдерживаться, пока не окажется наедине с Николасом, но решительный стук каблуков выдавал её, и она постаралась умерить свой шаг. Её мягкие губы были недобро сжаты. Ну, погодите, сейчас она покажет!

— Добрый день, миссис Стэнтон, — поздоровался портье с дружеской улыбкой, и Джессика автоматически возвратила приветствие. За несколько коротких недель Николас перевернул её мир, теперь люди улыбались ей, и каждый, связанный с «КонТехом», относился к ней со всевозможной учтивостью. Но признание огромного влияния Николаса Константиноса не вызывало в ней большей благосклонности к нему, вместо этого ей хотелось его задушить!

Как только Джессика вышла из лифта, то сразу увидела знакомую фигуру, покидавшую кабинет Николаса, и вздёрнула подбородок при приближении Дианы Мюррей. Диана остановилась, поджидая, пока Джессика приблизится к ней, и благовоспитанность вынудила ту приветствовать Диану.

— Дорогая, разве Николас не занят сегодня днём? — промурлыкала Диана, в то время как её прекрасные глаза внимательно наблюдали за Джессикой в поисках хотя бы каких-то признаков ревности.

— Не знаю, занят ли он, — отпарировала Джессика холодно. — Это не имеет значения, он в любом случае встретится со мной.

— Уверена, что встретится. Но дайте ему минуту, — пропела Диана таким сладким голосом, что вызвала у Джессики огромное желание влепить ей пощечину. Она предпочитала неприкрытую враждебность сахарному яду Дианы.

Диана улыбнулась и добавила:

— Дайте ему время, чтобы привести себя в порядок. Вы знаете, какой он.

И она ушла, слегка более, чем следовало, покачивая бедрами. Вероятно, мужчины находили Диану неотразимой, в ярости подумала Джессика и пообещала себе, что, если Николас не будет выглядеть аккуратным, то получит проблемы на свою высокомерную голову.

Она с шумом распахнула дверь, и Андрос оторвал взгляд от своей нескончаемой почты. Как всегда, когда он видел Джессику, в его глазах отразилась холодная неприязнь.

— Миссис Стэнтон, не думаю, что мистер Константинос ожидает вас.

— Нет, не ожидает, — согласилась Джессика. — Сообщите ему, пожалуйста, что я здесь.

Андрос неохотно выполнил её требование, и почти тотчас после того, как он повесил трубку, Николас открыл дверь и улыбнулся ей:

— Здравствуй, милая. Ты — приятный сюрприз. Не ожидал увидеть тебя так скоро. Решила подписать бумаги?

Эта ссылка на покупку им её акций ещё сильнее распалила Джессику, но она сдерживалась, пока не вошла в кабинет, а он плотно не прикрыл за ними дверь. Краем глаза она заметила его приближение с явным намерением заключить её в объятия и ловко увернулась, оказавшись вне поля его досягаемости.

— Нет, я не решила что-либо подписывать, — отчеканила она. — Я приехала сюда, чтобы получить объяснение вот этому.

Она открыла сумочку и вытащила оттуда тонкую пачку бумаг, скреплённых скрепкой с мятым конвертом. Она швырнула ему бумаги, и он взял их, хмуро морща лоб.

— Что это? — спросил он, вглядываясь в тёмно-зелёные глаза и оценивая силу её гнева.

— Это ты мне скажи, — не выдержала Джессика. — Уверена, это твоих рук дело.

Он снял скрепку и быстро просмотрел документы, листая их один за другим. Это заняло всего минуту, потом он снова скрепил их.

— Что-то не так? Всё, кажется, в порядке.

— Уверена, всё в совершенном, законном порядке, — нетерпеливо сказала она. — Проблема не в том, и тебе это известно.

— Хорошо, тогда в чём проблема? — спросил он, опустив ресницы, чтобы скрыть выражение своих глаз, но она знала, что он наблюдает за нею и замечает каждое малейшее изменение в выражении её лица, прежде чем она также сумеет спрятаться за непроницаемой маской.

Подогнув ногу, он присел на край стола и полностью расслабился.

— Я не понимаю, почему ты расстроилась, — спокойно произнёс он. — Полагаю, ты пояснишь, что именно тебе не нравится в соглашении. Пока оно не подписано, мы всегда можем внести изменения. Я не хотел, чтобы ты получала свою копию по почте, — задумчиво добавил он. — Я могу только предположить, что мой поверенный пытался предугадать мои намерения, и он, разумеется, ещё услышит, что я думаю об этой инициативе.

— Мне наплевать на твоего поверенного, и не имеет никакого значения, как я получила эту дрянь, потому что я не стану это подписывать! — раскрасневшись, в гневе кричала она на него. — Ты — самый высокомерный тип, какого я когда-либо встречала, и я ненавижу тебя!

Весёлое выражение, таившееся в глубине его глаз, внезапно пропало, когда она, развернувшись на каблуках, направилась к двери, слишком взбешённая, чтобы быть в состоянии что-либо говорить. Николас рванулся со своего места на столе, сумев перехватить её, прежде чем она успела сделать хотя бы три шага. Едва его пальцы сомкнулись на её запястье, как она ударила его свободной рукой. Он выбросил свою руку вверх, чтобы отвести удар, затем ловко извернулся и поймал также вторую её руку, притянув Джессику к себе.

— Пусти меня! — выдохнула она, слишком разъяренная, чтобы заботиться о том, слышит ли её Андрос. Джессика вертелась и боролась со стальной мощью его рук, пытаясь освободиться, ей придавал силы гнев, но, в конце концов, и гнев был исчерпан. Когда она задрожала и опустила голову ему на плечо, он легко поднял её и обошёл вокруг стола, где сел в своё кресло и качал её, убаюкивая, у себя на коленях.

Джессика чувствовала слабость, истощённая собственным гневом и борьбой, и теперь лежала, будто немощная, у него в руках. Его сердце билось сильно и ровно, и она заметила, что его дыхание даже не участилось. Он легко справился с ней и позволил ей выпустить пар. Николас потянулся к телефону и набрал одну цифру, а затем спокойно сказал:

— Удерживайте все звонки, Андрос. Я не хочу, чтобы меня беспокоили по какой бы то ни было причине.

Потом он уронил трубку на рычаг и обхватил её обеими руками, сжимая в надёжных объятиях.

— Дорогая, — прошептал он в её волосы, — не надо так расстраиваться. Это всего лишь простой документ…

— Там нет ничего простого! — прервала она яростно. — Ты собираешься обращаться со мной, как с дорогостоящей шлюхой, но я тебе этого не позволю! Если это то, что ты обо мне думаешь, то я не желаю видеть тебя.

— Я не думаю о тебе, как о шлюхе, — успокаивал он её. — Ты сейчас не можешь ясно мыслить. Всё, о чём ты думаешь в данный момент, — это то, что я предлагаю тебе плату за время в моей постели, но это не так.

— О, нет, конечно, не так, — горько усмехнулась Джессика.

Она попыталась сесть и избежать тепла его тела, но его руки ещё крепче сжали её в объятиях, так что она не могла двинуться. Слёзы заблестели у неё в глазах, когда она сдалась и смирилась с поражением.

— Да, не так, — настаивал он. — Я просто хочу заботиться о тебе — оттого и счёт в банке, и дом. Я знаю, дом, где ты живешь сейчас, твой собственный, но, признаться, соседство не самое лучшее.

— Да, не лучшее, но я совершенно счастлива там! Я никогда ничего не просила у тебя, и не прошу сейчас. Я не хочу твоих денег, и ты оскорбил меня просьбой подписать документ, в котором я обязуюсь никогда не предъявлять каких-либо требований в отношении твоего имущества за оказанные услуги.

— Я был бы чрезвычайно глуп, если б не предпринимал шагов по обеспечению безопасности своего состояния, — заметил он. — Я не думаю, что ты предъявила бы мне иск, дорогая, но я должен учитывать то, что несу ответственность перед другими людьми, доверившимися мне. Финансовое благополучие множества людей зависит от меня — как моей семьи, так и моих служащих, — и я не могу со спокойной совестью делать то, что может угрожать их будущему.

— Все твои любовницы в обязательном порядке подписывали отказ от всяческих претензий к тебе? — требовательно спросила она, сердито смахивая одинокую слезу, упавшую с её ресниц. — Для этого существует единая форма, полностью заполненная, за исключением имени и даты? Сколько же других женщин проживает в квартирах или домах, которые ты так любезно им предоставил?

— Нет! — отрезал он. — Не думаю, что прошу слишком многого. Ты что, искренне полагала, что я, сделав тебя своей любовницей, забуду о других своих интересах? Не потому ли ты так разозлилась, что я сделал так, чтобы ты наверняка не смогла получить от меня денег больше, чем те, что я добровольно тебе даю?

Он допустил ошибку, выпустив её руку: она размахнулась изо всех сил и влепила ему такую пощечину, что её ладонь загорелась от удара. Джессика заплакала, слёзы ручьями полились по её лицу, а она сглатывала их, стараясь остановить, и снова в попытке вырваться от него начала бороться. Результат оказался таким же, как прежде: он просто держал её, не давая возможности наносить новые удары, пока она не выдохлась и не обессилела. Боль и гнев смешались с её чувством полной беспомощности от того, что он держал её таким образом, и с полным расстройством от того, что она не смогла заставить его увидеть, как глубоко он ошибается в ней, и она перестала даже пытаться унять слёзы. Мучительно рыдая, она уткнулась лицом ему в плечо и дала выход охватившей её душевной буре.

— Джессика! — процедил он сквозь зубы, но она едва слышала его и не обратила внимания. Какая-то малая часть её знала, что он должен быть разъярён из-за того, что она ударила его, — Николас был не из тех, кто позволил бы любому, будь то мужчина или женщина, безнаказанно бить себя, — но в данный момент ей просто не было до этого дела. Её хрупкая фигурка судорожно содрогалась от плача. Этому никогда не будет конца — сплетням и инсинуациям по поводу её брака. Даже если Николас не позволяет кому-либо ещё злословить о ней, сам он, однако же, верит во всю эту ложь. И он, казалось, не понимал того, что она могла вынести оскорбления от всех остальных, но только не от него, потому что любила его.

— Джессика, — его голос звучал теперь ниже, мягче, и он успокаивающе сжал её плечи. Она почувствовала, как его руки коснулись её спины, успокаивающе поглаживая вверх-вниз, и он крепче прижал её к себе.

С нежными уговорами Николас убедил её отнять лицо от его плеча, вытер ей нос и глаза своим носовым платком, словно она была ребёнком. Джессика уставилась на него, её глаза всё ещё блестели от слёз, но даже сквозь застилавшую взгляд пелену она смогла увидеть красную отметину у него на щеке в том месте, где ударила его. Дрожа всем телом, она дотронулась до пятна.

— Я… мне очень жаль, — проговорила она, произнося извинения срывающимся хриплым голосом.

Без слов он повернул голову и поцеловал её пальцы, затем слегка наклонился, одновременно приподняв её, и прежде чем она смогла перевести дыхание, начал целовать. Его горячий и неистовый рот, словно изголодавшийся хищник, вкушал её, обжигал и исследовал. Его рука передвинулась вниз в поисках её груди, скользнула по её бедру от талии и ниже, к коленям, нетерпеливо переместившись под ткань её платья. Джессика с ужасом поняла, что он потерял контроль над собой, движимый своим гневом и борьбой с нею, плавностью изгибов её тела и собственным возбуждением. Он даже не предоставил ей шанс воспрепятствовать ему, и страх заставил участиться её сердцебиение, как только она представила себе, что на этот раз может оказаться не в состоянии остановить его.

— Николас, нет. Не здесь. Нет! Перестань, милый, — шептала она горячо и нежно. Она не пыталась бороться с ним, чувствуя, что сейчас это распалит его ещё больше. Он причинял ей боль. Его руки были всюду, касаясь её там, где никто никогда раньше не касался, он потянул её за одежду. Она подняла руки и взяла в ладони его лицо, тихо и быстро повторяя снова и снова его имя до тех пор, пока он вдруг не взглянул на неё, и она поняла, что завладела его вниманием.

Судорога пробежала по лицу Николаса, и он заскрежетал зубами, грубо ругаясь себе под нос. Он медленно помог ей встать на ноги, сталкивая её со своих коленей, а затем поднялся сам, будто страдая от боли. Он стоял и секунду-другую смотрел на неё, прислонившуюся в поисках опоры к столу. Затем снова ругнулся и отошёл на несколько шагов, став к ней спиной и устало массируя свой затылок.

Джессика молча упёрлась взглядом в его широкую мускулистую спину, чересчур обессиленная, чтобы сказать ему что-то, не зная, будет ли это безопасно. Что же ей теперь делать? Она хотела уйти, но её ноги так дрожали, что она сомневалась в своей возможности передвигаться без посторонней помощи. И одежда находилась в беспорядке: перекручена и частью расстёгнута. Медленно, неловкими пальцами она привела себя в порядок, а затем неуверенно посмотрела на него. Он выглядел как человек, борющийся с собой, и она не хотела сделать чего-то, что вызвало бы его раздражение. Но повисшая тишина была настолько плотной, что ей стало неудобно, и она, наконец, заставила себя двинуться на нетвёрдых ногах, чтобы найти свою сумку там, где она её уронила, и уйти, прежде чем ситуация ухудшится.

— Ты никуда не пойдёшь, — произнёс он низким голосом, и она остановилась, успев сделать всего несколько шагов.

Он обернулся к ней, на его смуглом лице застыло хмурое выражение.

— Прости, — вздохнул он. — Я причинил тебе боль?

Его извинение оказалось противоположным той реакции, которую она ожидала, и в течение минуты она не могла думать об ответе. Потом молча покачала головой, и Николас, казалось, расслабился. Он подошёл к ней вплотную и обвил рукой за талию, с нежной настойчивостью притягивая к себе. Джессика не оказала никакого сопротивления и положила голову на его надёжное плечо.

— Я не знаю, что сказать, — пробормотал он. — Я хочу, чтобы ты доверяла мне, но вместо этого я напугал тебя.

— Не говори ничего, — ответила она, наконец справившись с голосом. — Нет никакой нужды проходить всё это снова. Я не стану подписывать бумаги, вот и всё.

— Это не следует рассматривать как оскорбление, лишь как юридическую необходимость.

— Но я не твоя любовница, — заметила она. — Так что нет никакой нужды в этом документе.

— Пока нет, — не согласился он. — Как я уже говорил, мой поверенный предугадал мои желания. Он ошибся.

Тон его голоса не предвещал ничего хорошего для бедного адвоката, но Джессика испытывала благодарность к неизвестному человеку. По крайней мере, теперь она знала точно, что Николас думает о ней, и предпочитала горькую правду сладкой лжи.

— Возможно, будет лучше, если мы больше не станем встречаться, — начала она, но его рука сжалась вокруг неё, и хмурый взгляд омрачил лицо.

— Не будь смешной, — рявкнул он. — Я не отпущу тебя теперь, так что советую не расточать впустую свою энергию. Я обещаю в будущем контролировать себя, и мы забудем о том, что произошло сегодня.

Отняв голову от его плеча, Джессика с горечью взглянула на него. Неужели он действительно думает, будто она сможет забыть, что он считает её женщиной такого сорта, которая доступна за определённую цену? Это знание — словно удар ножа в грудь, но не менее болезненной была уверенность в том, что она не хотела, чтобы он исчез из её жизни. Не важно, почему он занял такое важное место в её душе, мысль, что она никогда не увидит его снова, заставляла её чувствовать себя опустошенной. Она рисковала своим внутренним покоем, заигрывая со стихийным бедствием, но теперь убежать от него было равносильно тому, чтобы перестать дышать.

Прошло несколько недель, оказавшихся немного более спокойными, так как Николас теперь предстал со своей лучшей стороны, и ей удалось отодвинуть переживания. По его настоянию она сопровождала его всякий раз, когда он появлялся в обществе, и была хозяйкой на его приёмах.

На её плечи легла весьма ощутимая нагрузка. В очередной раз почувствовав, что задыхается, Джессика спешила в прохладу тёмного сада, где глубоко втягивала в себя свежий, душистый воздух. Она была не в состоянии дышать в задымленной атмосфере внутри дома. За те недели, что она встречалась с Николасом, Джессика научилась вести себя непринуждённо, однако изредка всё ещё ощущала потребность в уединении, но такие спокойные моменты случались редко. Николас был подобен действующему вулкану, извергающему распоряжения и приводящему в движение каждого, находящегося в лаве его влияния. Она не была уверена, где он находится именно в это мгновение, но использовала любой момент вне его внимания к ней, чтобы скрыться в тишине сада.

В тот вечер, как раз перед отъездом на званый обед, у них состоялся жаркий спор в связи с её отказом продать ему свои акции, их первый спор с той безобразной сцены у него в офисе. Он не отступил ни на дюйм, с яростью накинувшись на неё за то, что бросила ему вызов, и даже обвинил в попытке провести его с целью увеличить цену его предложения. Раздосадованная до смерти из-за отсутствия понимания с его стороны и уставшая от постоянных баталий, Джессика схватила бумагу и подписала её, а затем в сердцах швырнула на пол.

— На, получи! — яростно выдохнула она.

И только когда он наклонился и подобрал бумагу, чтобы сложить и убрать к себе в карман, она заметила удовлетворённый блеск в его глазах и поняла, что допустила ошибку. Подписание документа теперь, после того, как он обвинил её в желании установить более высокую цену и заверил в том, что она этого не получит, убедило его, что она всё время добивалась как раз этого, дожидаясь удобного момента и надеясь на более высокую цену. Но теперь было слишком поздно что-либо исправлять, и Джессика безжалостно сдерживала подступившие к глазам слёзы, мучительно страдая из-за его подозрений.

Прогуливаясь по влажной от вечерней росы тропинке, посыпанной белым гравием, она печально спрашивала себя, было ли чувство непринуждённости, которое вошло в их взаимоотношения в последнее время, разрушено. Он ослабил давление на неё, позволяя себе флиртовать с нею, становясь и в самом деле всё более нежным, как если бы наконец-то начал заботиться о ней. Такая мысль заставила её задохнуться, ибо всё это походило на сбывшуюся мечту. Тысячами способов он баловал её и обуздывал свою нетерпеливую природу, и она была более не в состоянии бороться со своей любовью к нему. Она даже не хотела больше этого, потому что окончательно уступила его влиянию.

Но всё это могло теперь исчезнуть. Она ни за что не должна была подписывать то соглашение! Ослеплённая гневом, она поддалась его тактике запугивания, и то, что она сделала, только укрепило его во мнении о ней как о корыстной соблазнительнице. А то, что она приобрела, было потеряно в один момент.

Медленно, с опущенной головой двигаясь вперёд, Джессика с тоской думала о свадьбе с Николасом и их общих детях — что вряд ли случится теперь, — как вдруг услышала приглушённый шум голосов. Она почти наткнулась на парочку, прежде чем поняла это. Она остановилась, но они, казалось, не заметили её. Смутные силуэты угадывались в сумерках: женское платье бледным пятном сливалось во тьме с мужским смокингом — они обнимались.

Стараясь двигаться тихо, Джессика отступила, собираясь уйти не привлекая к себе внимания, как вдруг женщина, резко выдохнув, простонала:

— Николас! Ах, любовь моя…

Ноги Джессики приросли к земле и отказались повиноваться, потому что силы покинули её. Николас? Её Николас? Она была слишком ошеломлена, чтобы что-то почувствовать. На самом деле она не поверила в это. Наконец, ей удалось повернуться и ещё раз посмотреть на переплетённую пару. Диана. Ну, конечно же, Диана. Она узнала этот голос. И — Николас? Склонённая темноволосая голова, мощные плечи — это мог быть Николас, но у неё не было уверенности. И вот он поднял голову и негромко произнес по-английски:

— Что случилось, Диана? Разве никто не заботился о такой прелестной девушке, как ты?

— Нет, никто, — прошептала она. — Я ждала тебя.

— Ты была так уверена, что я вернусь? — с удивлением в голосе спросил он, поднимая голову, чтобы взглянуть на её красивое, обращённое вверх лицо.

Джессика отвернулась, не желая видеть, как он снова поцелует другую женщину. Боль затопила её, вырываясь наружу, когда она поняла, что Николас был тем мужчиной, который так страстно обнимал Диану, но Джессика решительно загнала свою боль внутрь. Если бы она отпустила её, то заплакала бы и выставила себя дурочкой, поэтому она надменно вскинула подбородок и проигнорировала сжимающие грудь тиски и вонзающийся в неё нож. Позади себя она услышала, как он зовет её по имени, но стремительно летела через внутренний дворик под защиту дома и толпы гостей. Люди теперь улыбались ей и разговаривали с нею, и она, приклеив слабую улыбку на свои непослушные губы, неторопливо пробиралась к неофициальному бару.

Здесь каждый сам обслуживал себя, создавая собственный напиток, так что Джессика налила себе щедрую порцию терпкого белого вина и потягивала его, непрерывно фланируя по залу, улыбаясь, но не позволяя втянуть себя в беседу. Она не могла сейчас ни с кем разговаривать, она будет только прохаживаться, потягивая вино, и сосредоточит все свои усилия на преодолении жестокой боли внутри себя. Она не была уверена в том, как выйдет из ситуации: была ли она достаточно сильна, чтобы уйти с Николасом, или будет лучше вызвать такси, — но она побеспокоится об этом позже. Позже, после того, как выпьет достаточно вина, чтобы притупить чувства.

Краем глаза она заметила, как Николас движется к ней с мрачной решимостью, и, нырнув влево, заговорила с парой, с которой чуть не столкнулась, удивляясь, что её голос может звучать настолько естественно. Но, прежде чем она успела отойти, сильная рука ухватила её за локоть, и Николас шутливо проговорил:

— Джессика, дорогая, я гонялся за тобой по всему залу, пытаясь привлечь твоё внимание. Привет, Гленна, Кларк… как дети?

С обаятельной улыбкой он заставил Гленну рассмеяться и рассказать ему про своих двух маленьких сыновей, с которыми Николас, кажется, был лично знаком. Всё время, пока они разговаривали, Николас держал, крепко стискивая, руку Джессики, и когда она предприняла попытку вырваться, его пальцы сжались с такой силой, что она едва не задохнулась от боли. Потом, когда он уводил её от Гленны и Кларка, его пальцы ослабили хватку, но недостаточно, чтобы позволить ей вырваться.

— Ты делаешь мне больно, — холодно сказала Джессика, когда они пробирались через смеющуюся, переговаривающуюся толпу.

— Заткнись, — выдавил он сквозь зубы. — По крайней мере, пока мы не одни. По-моему, кабинет свободен, пошли.

Он буквально тащил её за собой и, прежде чем он втолкнул её в комнату, перед Джессикой мелькнуло лицо Дианы, и выражение чистого триумфа на лице женщины привело её в уныние.

Гордость заставила её выпрямить спину, и когда Николас закрыл и запер за ними дверь кабинета, Джессика повернулась к нему лицом и, вздёрнув подбородок, одарила Николаса надменным взглядом.

— Ну? — спросила она. — Чего ты хочешь теперь, когда приволок меня сюда?

Он стоял, мрачно глядя на неё своими тёмными глазами и сжав рот в тонкую линию, что в любое другое время привело бы её в испуг, но теперь оставило странно равнодушной. Он сунул было руки в карманы брюк, как если бы не был уверен, что сможет сдержаться, но теперь вынул их и сверкнул глазами:

— Меня всегда поражало, как ты можешь выглядеть королевой, просто вздёрнув этот маленький подбородок.

На её лице не отразилось никаких чувств.

— Это всё, что ты хотел мне сказать, притащив сюда? — невозмутимо спросила она.

— Ты чертовски хорошо знаешь, что нет.

У него хватило совести какую-то минуту выглядеть виноватым, и лёгкий румянец разлился по его жёстким скулам.

— Джессика, то, что ты видела… это было несерьезно.

— Это и в самом деле не имеет никакого значения, — презрительно процедила она, — ведь наши отношения несерьёзны. Ты не должен отчитываться передо мной, Николас, у меня нет на тебя притязаний. Обделывай свои небольшие делишки, как тебе нравится, меня это не волнует.

Он дёрнулся всем телом от этих брошенных в него слов и замер, покрывшись мертвенной бледностью и впившись в неё напряжённым взглядом. В его глазах читалась смерть, и за мгновение до того, как он начал двигаться, она поняла, что перегнула палку, заставив его выйти из себя. Она едва успела набрать в лёгкие воздух, чтобы в тревоге закричать, как он уже пересёк комнату гибким движением хищника и схватил её за плечи. Он яростно встряхнул её, настолько яростно, что волосы Джессики рассыпались по плечам и слёзы хлынули из глаз перед тем, как его рот накрыл её и беспощадный поцелуй вобрал её дыхание. Когда она подумала, что под его бешеным натиском сейчас потеряет сознание, он подхватил её оседающее тело на руки и перенёс на мягкий, видавший виды диван, на котором, очевидно, его хозяин провёл немало уютных часов. Безжалостно бросив её на диван, он накрыл её своим телом, придавив широкими плечами и мускулистыми бёдрами.

— Будь ты проклята! — прерывисто прошептал он, резко отклоняя её голову безжалостными пальцами, запутавшимися в её волосах. — Ты скрутила меня в узел, я не могу даже спать без того, чтоб не видеть тебя во сне, и ты говоришь, что тебя не волнует, что я делаю? Я заставлю тебя волноваться, я разрушу все твои барьеры…

Он целовал её жестоко, сминая своими губами её губы и вызвав протестующий стон из её горла, но он не обращал внимания на её страдания. Свободной рукой он скользящим движением расстегнул молнию её платья и потянул ткань с плеч, и только тогда его рот отпустил её губы, чтобы припасть в чувственной атаке к мягким возвышенностям её грудей.

Джессика испуганно всхлипнула, как только её рот освободился, но, когда его горячие губы жадно двинулись вниз по её телу, странная потребность поднялась в ней. Она отчаянно боролась с этим, решив ни за что не сдаваться Николасу после того, что произошло между ними сегодня вечером, зная, что он думает о ней ненамного лучше, чем о шлюхе. И тогда он отправился прямо в объятия Дианы! Пытаясь вырваться из стального захвата его рук, она вдруг вспомнила самодовольную, победоносную улыбку, которой её одарила эта женщина, и из глаз снова хлынули слёзы. Он проигнорировал её попытки освободиться и накрыл её собой полностью, его руки с силой обхватили её вздымающуюся грудь. Им овладело лихорадочное желание, и она была беспомощна перед ним. Он взял бы её, но, когда поднял голову от её вздымающейся груди, то увидел залитое слезами лицо и немедленно остановился.

— Джессика, — хрипло произнёс он, — не плачь. Я не причиню тебе боли.

Как он не понимает? Он уже причинил ей боль, он разбил её сердце. Она отвернулась от него и судорожно закусила до боли губу, не в силах что-либо сказать.

Он приподнялся над ней и вынул из кармана носовой платок, чтобы вытереть ей лицо.

— Ладно, — сказал он мрачно, — я не хочу заниматься впервые с тобой любовью на диване в чужом доме. Я хочу тебя в постели, ma chere, долгие часы, когда я смогу показать тебе, как это должно происходить между мужчиной и женщиной.

— С любой женщиной, — горько сказала она, вспоминая Диану.

— Нет! — отчаянно запротестовал он. — Не думай о ней, она значит для меня меньше, чем ничего. Я был глуп… прости, дорогая. Я хотел разрядиться с нею, снять напряжение, которое ты вызываешь во мне и не даёшь удовлетворения, а вместо этого я обнаружил, что она оставляет меня холодным.

— Правда? — язвительно спросила Джессика, впиваясь в него взглядом. — Ты не показался мне таким холодным.

Он отбросил мокрый от слёз платок и схватил её подбородок одной рукой.

— Ты думаешь, нет? Я действовал так, как если бы был охвачен страстью? — требовательно спросил он, вынуждая её смотреть на него. — Разве я целовал её так, как целую тебя? Разве я говорил ей нежности?

— Да! Ты называл её… Нет, — запутавшись, перебила она сама себя. — Ты сказал, что она прекрасна, но ты не…

— Я не называл её любимой — так, как я называю тебя, верно? Один поцелуй, Джессика! Один поцелуй, и я понял, что она не в состоянии даже пытаться затушить тот пожар, который ты во мне зажгла. Ты меня не простишь за тот единственный поцелуй?

— А ты простил бы мне? — выдохнула она, пытаясь отвернуться, но он крепко держал её. Против собственной воли она смягчалась, помимо воли позволяя ему убеждать себя. Ей так было уютно под тяжестью его прижимающегося к ней тела, в кольце его надежных рук, что она почувствовала готовность простить ему любой проступок, при условии что у неё по-прежнему будет возможность прикасаться к нему.

— Я бы вырвал тебя из рук любого, кто оказался бы достаточно глуп, чтобы прикоснуться к тебе, — мрачно заверил он её, — и свернул бы ему челюсть. Не думаю, что сумел бы справиться с собой, если бы увидел, что кто-то целует тебя, Джессика. Но я никогда не убегал бы от тебя, я забрал бы тебя с собой.

Она вздрогнула и прикрыла глаза, вспоминая те ужасные мгновения, когда она застала их в объятиях друг друга.

— Я тоже не могу сдержаться, Николас, — призналась она хрипло. — Я не могу вынести, видя, как ты любезничаешь с другой женщиной. Это разрывает меня на части.

— Джессика!

Это было её первое признание в том, что она к нему неравнодушна, хотя бы немного. Несмотря на их сближение, произошедшее за последние недели, она всё ещё отказывалась говорить ему о своём влечении к нему. Теперь она больше не могла этого скрывать.

— Джессика! Посмотри на меня! Посмотри на меня!

Он неистово встряхнул её, и её глаза распахнулись, уставившись в его — пылающие и торжествующие.

— Скажи мне, — настойчиво потребовал он, всё ниже склоняясь к ней, приближая свой рот к её. Его рука легла на её грудь, почувствовав предательское усиленное сердцебиение, и задержалась, чтобы с нежностью погладить мягкие женственные изгибы.

— Скажи мне, — прошептал он и легко коснулся её губ своими губами.

Она положила руки ему на плечи и крепко прильнула к нему, к его силе, поскольку её собственная была смыта половодьем чувств.

— Я люблю тебя, — хрипло простонала она. — Я пыталась не… ты так… высокомерен. Но я не смогла справиться с собой.

Николас прижал её к себе так сильно, что она вскрикнула, и он сразу же ослабил хватку.

— Моя, — пробормотал он, осыпая горячими поцелуями её лицо. — Ты моя, я никогда не отпущу тебя. Я обожаю тебя, милая. За эти недели я стал полубезумен от отчаянья, желая тебя, но боясь отпугнуть. Больше тебе не будет пощады, ты станешь моей женщиной сейчас же!

И он радостно рассмеялся, а потом сел и помог ей натянуть платье. Он застегнул молнию, и его крепкие руки сомкнулись на её талии.

— Давай уедем сейчас, — произнёс он прерывистым голосом. — Я так тебя хочу!

Джессика вздрогнула от неприкрытого желания, прозвучавшего в его голосе, радостного, но также и пугающего. Пришло время, когда он больше не позволит ей избегать его, и хотя на душе у неё всё пело от его признания в любви, она по-прежнему опасалась этого человека и той власти, которую он приобрёл над нею.

Николас почувствовал её нерешительность и притянул к себе собственническим жестом.

— Не бойся, — пробормотал он ей в волосы. — Забудь то, что случилось с тобой, я никогда не сделаю что-то, что причинит тебе боль. Ты говорила, что не боишься меня, но я видел, что это не так. Вот почему эти недели я терпел адские муки в ожидании, что ты одолеешь свой страх. Доверься мне, милая. Я возьму все заботы на себя.

Она уткнулась лицом в его плечо. Настало время рассказать ему, что она никогда раньше не занималась любовью, но только она набралась достаточно храбрости, чтобы поднять голову и открыть рот, он опередил её, нежно прикоснувшись пальцами к её припухшим губам.

— Нет, ничего не говори, — прошептал он. — Просто пойдём со мной, позволь мне позаботиться о тебе.

Её волосы мягкой массой рассыпались по плечам, и она подняла руки, чтобы привести их в порядок.

— Не волнуйся, — сказал Николас, ловя её руку. — Ты выглядишь восхитительно. Чтобы никто нас не заметил, мы выйдем с чёрного хода. Подожди здесь, а я принесу извинения нашему хозяину, я быстро.

Оставшись одна, ошеломлённая, Джессика села и попробовала собрать свои рассеянные мысли. Николас любил её, он признался в этом. Любовь — это когда «обожают», не так ли? Конечно, она любила его, но также была смущена и неуверенна. Она всегда думала, что взаимное объяснение в любви ведёт к сладким планам о будущем, но вместо этого Николас, похоже, строил планы только о том, чтобы заполучить её в постель. Она пыталась уговорить себя, что он был чрезвычайно одержим плотским желанием, но позже захочет поговорить о свадьбе. Это было то, о чём она всегда втайне мечтала, — идти к алтарю в белом платье, служащим символом чистоты. Какой-то момент она обыгрывала мысль сказать Николасу, что ей не хочется уезжать, но потом покачала головой. Быть может, ей стоит доказать свою любовь, доверившись ему, как он и просил, и воздать ему полной мерой своей любви.

Теперь уже слишком поздно беспокоиться, потому что Николас вернулся, и она погрузилась в собственнический жар его тёмных глаз. Её нервозность исчезла благодаря непроизвольной реакции на его близость, и она доверчиво опёрлась на него, когда он вывел её из дома чёрным ходом к своему автомобилю, припаркованному на тихой улице.

Ночной Лондон был весь в золотых огнях, сверкая подобно короне на берегах Темзы, и он никогда не казался ей таким золотым, как нынче вечером, когда она спокойно сидела рядом с Николасом, проезжая через город. Она смотрела на знакомые места, будто никогда не видела их прежде, захваченная несказанным очарованием мира, который она делила с любимым.

Он не повез её домой, как она думала, вместо этого они отправились в его пентхаус. Это встревожило её, хотя Джессика не могла понять, почему, и она подалась назад, но Николас потянул её в лифт и прижал к себе, нашёптывая горячие слова любви. Когда двери лифта заскользили, открываясь, он взял её за руку и повёл по тихому, приглушённо освещённому коридору к своей двери. Отперев её, он пропустил Джессику внутрь и последовал за нею, со щелчком закрыв за собой дверь. Она прошла несколько шагов вперед и теперь стояла неподвижно в темноте, пока он, щёлкнув пальцами, не включил две лампы, а затем подошёл к телефону проверить работу автоответчика.

— Чтобы сегодня нам ничто не мешало, — сказал он, поворачиваясь к ней. Его веки чувственно опустились, прикрыв блестящие глаза, когда он приблизился к ней и привлёк к своему твёрдому телу.

— Не хочешь чего-нибудь выпить? — спросил он, почти касаясь губами её виска.

Она в экстазе закрыла глаза, вдыхая его пьянящий мужской аромат, наслаждаясь его страстностью.

— Нет, ничего, — хрипло ответила она.

— Я тоже, — сказал он. — Я не хочу, чтобы сегодня ночью алкоголь притупил мои чувства, я хочу наслаждаться каждым мгновением. Я одержим тобой с той самой минуты, как впервые увидел тебя, поэтому прости меня, если я кажусь… — он остановился, пытаясь подобрать слово, и она нежно улыбнулась:

— Если ты кажешься торжествующим?

— Торжествующий — слишком сильное слово, но, признаюсь, я чувствую себя победителем, — ухмыльнулся он.

С бьющимся сердцем она смотрела, как он снял свой смокинг и кинул его на спинку стула. Следом отправился галстук, за ним — атласный жилет. Николас подошёл к ней. Она отступила назад, не отрывая взгляда от его лица. Так выглядели бы в далёком прошлом спартанские воины, гордые, жестокие и необузданные. Он напугал её, и ей захотелось убежать, но как только он её обнял и накрыл своим ртом её губы, все мысли исчезли, потому что все чувства сосредоточились на нём.

Он поднял её и понёс по коридору в спальню, плечом закрыв за собой дверь, прошёл к огромной кровати и остановился.

Здравомыслие боролось с желанием, и она выдохнула:

— Нет, Николас, подожди! Я должна тебе сказать…

— Но я не могу ждать, — перебил он её хриплым голосом, прерывисто дыша. — Ты должна стать моей, милая. Доверься мне, позволь мне стереть прикосновения тех, кто причинил тебе боль.

Он закрыл её рот своим, не дав ей возможности что-то сказать. Вопреки её обычным ожиданиям, он был гораздо более нежным, его руки двигались по ней в настойчивой ласке, вжимая в себя, а губы жадно пили её дыхание. Она захлебывалась в волне наслаждения, согревающей её, и обвив своими тонкими руками его шею, прогнувшись, прижималась к сильному телу, слыша его глухие стоны, музыкой отзывавшиеся у неё ушах. Дрожащими руками он расстегнул молнию на её платье, и оно соскользнуло вниз по бёдрам, легло шёлковой лужицей у её ног. Он вдыхал хрупкую, утончённую нежность её тела, потом снова схватил её в свои объятья, и его рот потерял свою мягкость, когда он жадно поцеловал её. Он невнятно повторял слова любви на французском и греческом, а его сильные тонкие пальцы снимали её нижнее бельё и небрежно бросали его на пол. Она пришла в трепет от его неприкрытого желания, столь очевидного в звучании его голоса. Это правда, это должно быть правдой, он любит её, и она любит его.

Она лихорадочно расстёгивала его шёлковую рубашку, прижимаясь губами, быстро и горячо целуя его тело там, где уже обнажила его. Она никогда прежде так свободно не ласкала его, как теперь, с наслаждением обнаружив вьющиеся волосы, делавшие шероховатой его грудь, сбегавшие суживающейся полоской вниз, к его животу. Её пальцы бездумно сжимали его волосы, немного потянув, а потом руки опустились к ремню, неловко завозились с пряжкой.

— Ах, милая, — воскликнул он, почти болезненно сжимая её пальцы своими. Он отвёл в стороны её руки и помог ей, потому что из-за собственной сильной дрожи ей не удавалось расстегнуть пряжку ремня.

Он быстро разделся, и она задохнулась при виде его сильного, невероятно красивого тела.

— Я люблю тебя! — простонала она, входя в его объятия. — О, Николас, моя любовь!

Он вздрогнул и, подняв её, отнёс на постель и опустил вниз, его губы и руки были на ней повсюду, подводя её к более неистовым и более сладостным высотам, а потом снижая напор и позволяя её сознанию вернуться, но затем он снова усиливал свой натиск и подводил к краю безумия и вновь отодвигался. Он тонко обольщал её, убеждаясь в её удовольствии, несмотря на то, что сдерживал собственное дикое желание, когда ласкал её восхитительные нежные изгибы.

Наконец, изнывая от желания полностью отдаться, Джессика лихорадочно заёрзала под ним. Она не знала, как попросить о том, в чём нуждалась, она могла только стонать, исступлённо вцепившись в него пальцами, мотая головой из стороны в сторону и разметав волосы по рыжевато-коричневой подушке.

— Николас… ах, любимый, — стонала она, сама едва понимая, что говорила, потому что слова не шли с её языка. Она хотела только его прикосновений, ощущения вкуса его губ.

— Я никогда не знала… о, милый, пожалуйста! Быть твоей женой будет райским блаженством.

Её руки блуждали по его мускулистому телу, притягивая к себе, и она взывала к нему с явно слышимой капитуляцией в голосе:

— Николас! Николас!

Но он одеревенел, и, оторвавшись от неё, приподнялся на локте, чтобы вглядеться в её лицо. Через мгновение она поняла, что покинута, и повернулась, вопросительно посмотрев на него:

— Николас? — пробормотала она.

Сгустилась долгая тишина, затем он резко, даже свирепо взмахнул рукой.

— Я никогда не упоминал о браке с тобой, Джессика. Не обманывай себя. Я не настолько глуп.

Джессика почувствовала, как кровь отхлынула от её лица, и обрадовалась темноте, тусклому свету, который оставлял взгляду только чёрно-белые тени, скрывая все цвета. От тошноты в желудке у неё замутило, когда она подняла на него глаза. Нет, он не был глуп, но она была. Она отчаянно сопротивлялась недугу, который угрожал сокрушить её, и когда заговорила, её голос прозвучал ровно, почти холодно:

— Странно. Мне казалось, что брак является естественным следствием любви. Но, с другой стороны, ты ведь, действительно, никогда не говорил, что любишь меня, Николас, не так ли?

Его рот скривился, он поднялся с постели, и, подойдя к окну, выглянул на улицу, демонстрируя ей свое великолепное тело во всей его наготе. Он не беспокоился по поводу отсутствия одежды и стоял так небрежно, словно на нём были костюм и галстук.

— Я никогда не лгал тебе, Джессика, — жёстко произнёс он. — Я хочу тебя, как никогда не хотел ни одну женщину, но ты — не тот тип женщины, которую я бы желал видеть в качестве своей жены. (Эта фраза присутствует в прологе. Я и тогда сомневалась… Трижды подряд «хотеть»… В общем, там тоже надо будет поправить).

Джессика заскрежетала зубами, чтобы удержаться и не закричать от боли. Рывком приподнявшись на подушках, она прикрыла свою наготу, ибо не могла, как он, не придавать ей значения.

— О? — спросила она, обнаружив едва заметную напряжённость в голосе, уж не она ли, в конце концов, обладает многолетним опытом в том, чтобы скрывать свои чувства! — И какая же это я женщина?

Он пожал широкими плечами.

— Дорогая моя, это же очевидно. Только тот факт, что Роберт Стентон на тебе женился, не делает это чем-то иным, чем актом проституции, но, по крайней мере, он женился на тебе. А как насчёт остальных? Они не обеспокоились. Ты получила некоторый неприятный опыт, который отвратил тебя от мужчин, и я был готов обходиться с тобой с большим уважением, но я никогда не собирался делать тебя своей женой. Я не оскорбил бы мать знакомством с такой женщиной, как ты, не привёл бы тебя в свой дом.

Гордость всегда была сильной стороной характера Джессики и пришла ей на помощь сейчас. Вздёрнув подбородок, она спросила:

— Какого сорта женщину ты приведёшь в дом к матери? Монахиню?

— Не зли меня, — тихо зарычал он и предупредил: — Я могу обойтись с тобой таким образом, что весь твой предыдущий опыт покажется тебе раем. Но, чтобы ответить на твой вопрос, скажу: женщина, на которой я женюсь, будет невинна и чиста, как в день, когда она родилась, женщина, которая будет обладать и характером, и нравственностью. Я признаю, что у тебя имеется характер, дорогая, но в нравственности ты испытываешь недостаток.

— Где же ты найдешь такой образец? — спросила она, насмехаясь, нисколько не испугавшись. Он уже причинил ей боль — такую ужасную, какую ей уже не доведётся испытать. Что ещё он мог сделать?

Он резко ответил:

— Я уже нашёл её, я собираюсь жениться на дочери старого друга семьи. Елене только девятнадцать, она воспитывалась в монастыре. Я хотел подождать, пока она не станет старше, чтобы обручиться. Она заслуживает беззаботной юности.

— Ты её любишь, Николас? — этот вопрос сорвался у неё с языка, поскольку для неё, в итоге, оказалось ещё большей болью думать, что он любит другую женщину. В сравнении с этой совсем неизвестной Еленой Диана представлялась жалкой соперницей.

— Она мне очень нравится, — сказал он. — Любовь придёт позже, когда девочка повзрослеет. Елена будет любящей, послушной женой, женой, которой я смогу гордиться, хорошей матерью моим детям.

— И ты сможешь привести её в дом своей матери, — насмешливо заметила Джессика, страдая от боли.

Она отбросила в сторону покрывало и поднялась, гордо выпрямившись и высоко подняв голову.

— Ты прав в одном, — произнесла она срывающимся голосом. — Я — не для тебя.

Он молча наблюдал, как она подошла к своему платью и подняла его с пола, быстро скользнув в него. Сунув ноги в туфли, она сказала:

— До свидания, Николас. Это был интересный опыт.

— Не так быстро, дорогая, — безжалостно издеваясь, сказал он. — Прежде чем выйти в эту дверь, тебе стоить учесть, что будучи моей любовницей ты извлекла бы пользы даже больше, чем выйдя замуж за Роберта Стэнтона. Я готов хорошо заплатить.

Уязвлённая гордость удержала её от ответа на эту насмешку.

— Благодарю, но нет, спасибо, — небрежно произнесла она, открывая дверь. — Я подожду лучшего предложения от кого-нибудь другого. Не трудись меня провожать, Николас. Ты для этого не одет.

Он даже рассмеялся, откинув назад свою высокомерную голову:

— Позови меня, когда передумаешь, — сказал он вместо прощания, и она вышла, не оглядываясь.

Она позвонила Чарльзу ранним утром следующего дня и сообщила, что на несколько недель покидает город. Она не плакала, её глаза оставались сухими и воспалёнными, и она знала, что не может оставаться в Лондоне. Она вернётся, только когда Николас уедет, улетит обратно на свой остров.

— Я собираюсь в загородный дом, — сказала она Чарльзу. — И не говори Николасу, где я, хотя сомневаюсь, что он станет докучать расспросами. Если ты подведёшь меня, Чарльз, клянусь, я никогда больше даже не заговорю с тобой.

— Небольшая размолвка? — спросил он с очевидным весельем в голосе.

— Нет, наши пути действительно мирно разошлись. Он меня назвал шлюхой и заявил, что я недостаточно хороша для того, чтобы он женился на мне, и я ушла, — хладнокровно объяснила она.

— Боже мой! — Чарльз произнёс что-то себе под нос, а потом быстро спросил: — Ты в порядке, Джессика? Ты уверена, что должна мчаться в Корнуолл прямо сейчас? Дай себе время, чтобы успокоиться.

— Я очень спокойна, — ответила она, и это было правдой. — Мне нужен отпуск, и я беру его. Ты знаешь, где меня найти, если появится что-то срочное, но в любом ином случае я не собираюсь видеться с тобой в течение нескольких недель.

— Очень хорошо. Джессика, дорогая, ты уверена?

— Разумеется. Я в полном порядке. Не беспокойся, Чарльз. Я забираю с собой Саманту и щенков. В Корнуолле они с удовольствием порезвятся.

Повесив трубку, она убедилась, что всё в доме выключено, взяла сумку и вышла, тщательно заперев за собой дверь. Её багаж находился уже в автомобиле, также как Саманта и её копошащееся неутомимое семейство, путешествующее в большой коробке.

Отдых в Корнуолле пойдёт ей на пользу, поможет забыть Николаса Константиноса. Она отделалась малой кровью и, к счастью, сумела уйти, сохранив чувство собственного достоинства. По крайней мере, не позволила ему понять, насколько она была разбита.

Проворачивая в уме всё снова и снова в течение долгой дороги в Корнуолл, она задавалась вопросом, не знала ли она с самого начала наверняка, что Николас думает о ней. Иначе, почему она упомянула о браке в такой момент, когда Николас, занимаясь с ней любовью, был уже на пределе, готовый окончательно овладеть ею? Не понимала ли она на подсознательном уровне, что он не позволит ей думать, что, обольстив её, намеревается жениться?

Она была рада, что не открыла ему тот факт, что до сих пор оставалась девственницей, — он бы рассмеялся ей в лицо. Она могла доказать это ему. Без сомнения, он потребовал бы доказательств, но она слишком горда. Почему она должна что-то ему доказывать? Она любила Роберта, и он любил её, и она не станет извиняться за их брак. Как-нибудь она забудет Николаса Константиноса, сотрёт память о нём. Она не позволит воспоминаниям о нём разрушить свою жизнь!

Глава 7

В течение шести недель Джессика детально изучала газеты в поисках любого, даже самого маленького сообщения о том, что Николас вернулся в Грецию. Несколько раз его имя упоминалось, но речь всегда шла о том, что он полетел в то или иное место на очередное совещание, а днём позже она читала, что он возвратился в Лондон. Почему он оставался в Англии? Прежде он никогда не задерживался здесь так надолго, всегда возвращаясь на свой остров при первой же возможности. Она никак не связывалась с Чарльзом, и потому не могла получить от него ни малейшей информации — не той, которую черпала из газет. «Я ничего не хочу знать о Николасе», — отчаянно твердила она себе снова и снова, но боль в сердце не утихала, заставляя её ночь за ночью лежать до рассвета с открытыми глазами, и превращала любую еду во рту в горечь.

Она быстро худела, её и без того тоненькая фигурка становилась совсем хрупкой. «Вместо выздоровления я рискую превратиться в символ упадка викторианской эпохи», — насмешливо подтрунивала она над собой, но никакие усилия не могли заставить её проглотить более одного-двух кусочков какой-либо еды.

Долгие прогулки с Самантой и её резвящимися щенками, которых она брала для компании, утомляли, но не доводили до изнеможения, в котором она нуждалась, чтобы, наконец, поспать. Вскоре она начала испытывать такое чувство, будто её окружают призраки. Всё напоминало ей о Николасе, хотя ничего не было в точности таким, ведь он находился в Лондоне. Она слышала его голос и вспоминала его жадные поцелуи, его неистовое чувство собственности. Возможно, он не любил её, но, безусловно, хотел и был весьма откровенен в своём желании.

Неужели он ожидал, что она вернётся к нему? Было ли это причиной тому, что он всё ещё оставался в Лондоне? Мысль эта опьяняла, но Джессика понимала, что на самом деле ничего не изменилось. Он либо примет её на своих условиях, либо не примет вообще.

И она по-прежнему продолжала оставаться в своём загородном доме, спускаясь каждый день вниз на пляж, где отдыхающие — и взрослые, и дети — затевали возню и неистово радовались при виде пяти толстеньких прыгающих щенков. Тех уже отняли от матери, и, помня о том, как быстро они растут, Джессика отдала их, одного за другим, восхищённым детям. Теперь с ней оставалась только Саманта, и дни тянулись бесконечно долго.

Как-то однажды утром она посмотрела на себя в зеркало, завязывая лентой волосы, по-настоящему посмотрела на себя, и была поражена тем, что увидела. Она действительно позволила Николасу Константиносу превратить себя в это бледное, хилое существо с огромными тёмными кругами под глазами? Что было с ней не так? Да, она любит его. Несмотря на всё, что он сказал ей, она всё ещё любит его, но не настолько пала духом, чтобы позволить ему уничтожить себя!

Джессика начала понимать, что решение укрыться здесь, в Корнуолле, ничего не изменит. Она не может справиться с собой; скорее, наоборот, её просто снедает потребность видеть его, прикасаться к нему.

Внезапно в её голове созрел план, и она гордо вскинула подбородок. Пусть она всё ещё любила Николаса и не могла освободиться от этой любви, но это уже не была чистая, светлая любовь, которую она предложила ему в первый раз. Мучительный огонь опалил её сердце. Для сожжённых руин былой нежности могло хватить простой физической любви. Возможно, в его руках она сможет понять, что вся её любовь сгорела, и Джессика обретёт свободу. А если нет, если она поймёт, что, несмотря ни на что, продолжает любить его, что ж, когда он женится на своей чистой, целомудренной маленькой Елене, у неё останутся воспоминания и познание его страсти — страсти, которой Елена никогда не узнает.

Вдруг Джессика поняла, что, если она станет его любовницей, он поймёт, что никто другой никогда не прикасался к ней. Что он подумает? Принесёт извинения, попросит у неё прощения? Мысль оставила её странно равнодушной за исключением горечи от забавных размышлений о том, что единственный способ доказать ему свою невинность, — потерять её. Ситуация была нелепа, и Джессика задавалась вопросом, оценит ли Николас комизм положения, когда всё узнает.

В глубине души она уже приняла решение. Она примет Николаса на его условиях, отбросит свою респектабельность и целомудрие ради физического наслаждения, которое он может ей дать. Но она не позволит ему содержать себя, она будет держаться за свою независимость и гордость, и, когда он женится на своей чистой, маленькой греческой девочке, она уйдёт и ни за что не увидит его снова. Она согласна стать его любовницей, но не участницей прелюбодеяния.

Решив так, Джессика упаковала свою одежду и закрыла дом, поместила Саманту в автомобиль и начала длинный путь назад в Лондон. Первая вещь, которую она сделала, был звонок Чарльзу с сообщением о том, что она возвращается, и уверениями, что с ней всё прекрасно. Он должен был выехать из города после полудня или позже, и она была довольна, что их встреча откладывается. Если бы Чарльз увидел её сейчас, такую худую и бледную, он бы сразу понял — с ней далеко не всё в порядке.

Та же самая проблема волновала её следующим утром, когда она одевалась. Она не могла найти в себе смелость позвонить Николасу: он мог бы сказать ей, что больше не интересуется ею, — но она чувствовала, что должна увидеть его снова, даже если он не захочет взглянуть ей в лицо. Она пойдет в его офис, при этом будет держаться очень спокойно и беспечно — но как выдержать это, выглядя настолько хрупкой?

Она с особым тщанием занялась макияжем, наложив немного больше румян, чем обычно, и уделила больше внимания глазам. Волосы понадобилось опустить вниз, чтобы скрыть тонкие линии шеи и смягчить обтянутые контуры скул. Когда она начала одеваться, то выбрала лёгкое платье нежного персикового цвета и осталась довольна, посмотрев в зеркало. Невозможно было скрыть, какой худенькой она стала, но при этом не выглядела совсем уж измученной.

Когда Джессика добралась до «КонТеха», то вспомнила, как впервые проделала этот путь, чтобы встретиться с Николасом. Тогда она примчалась раздражённая и очень недовольная. Теперь — собиралась предложить ему то, что никогда и не помыслила бы предложить никому другому, — использовать для удовольствия своё тело без надежды на брак, и единственное утешение, которое она смогла найти для себя, было то, что он получит только её тело, больше ничего. Однажды она предложила ему своё сердце, и он с презрением отверг его. Никогда больше она не даст ему шанс ранить её, как тогда.

Она поднималась в лифте, и все узнавали её теперь, поскольку она часто встречалась с Николасом за ленчем. Удивлённые бормотания: «Доброе утро, миссис Стэнтон», — следовали за ней, и она впервые задалась вопросом, добивается ли Николас кого-то ещё в настоящий момент, но даже если и так, это на самом деле не имело теперь никакого значения. Он мог просто отвернуться от неё, если больше не интересуется ею, но в конечном счёте любая другая соперница будет вынуждена уступить дорогу драгоценной невинной Елене.

Секретарь подняла глаза, когда она вошла, и тепло улыбнулась:

— Миссис Стэнтон! Как приятно видеть вас снова!

Приветствие казалось искренне дружелюбным, и Джессика улыбнулась в ответ:

— Привет, Ирена. Николас у себя?

— Да, он здесь, хотя, кажется, он собирается сегодня уехать.

— Спасибо. Я войду, если позволите. Андрос здесь?

— На посту, как обычно, — сказала Ирена и совсем не по-деловому непочтительно сморщила нос в лёгкой гримасе, которая заставила Джессику громко рассмеяться. Очевидно, Андрос не пользовался любовью сотрудников.

Она спокойно вошла в офис, и Андрос немедленно поднялся со своего места.

— Миссис Стэнтон! — воскликнул он.

— Привет, Андрос, — ответила она, пока он окидывал её откровенно неприязненным взглядом. — Прошу вас, я хотела бы увидеть Николаса.

— Сожалею, — произнёс он прохладным, нейтральным тоном, хотя глаза его горели торжеством от того, что он способен отказать ей. — Но у мистера Константиноса сейчас люди, и он не сможет уделить вам время.

— И он сегодня уезжает в командировку, — сухо продолжила Джессика.

— Да, уезжает, — сказал Андрос, его губы изогнулись в торжествующей насмешливой улыбке.

Джессика мгновение рассматривала его, и гнев начал подниматься в ней. Она почувствовала тошноту, ей надоело, что с ней обращались, словно с грязью, но с этого момента решила не давать себя в обиду.

— Очень хорошо, — ответствовала она. — Передайте ему, пожалуйста, сообщение от меня, Андрос. Скажите ему, что я согласна на его условия, если он всё ещё этим интересуется, и что он может позвонить мне. Это всё.

Она развернулась на каблуках и услышала, как Андрос воскликнул в тревоге.

— Миссис Стэнтон! — возразил он. — Я не могу…

— Сможете, — бросила она коротко, и, открыв дверь, покидая офис, мельком увидела испуг в его чёрных глазах. Он проклянёт себя в любом случае, поскольку если он передаст сообщение Николасу, тот узнает, что Андрос отказался её впустить, а не передать он не посмеет, потому что если Николас когда-нибудь узнает об этом — а сомневаться не приходилось, что Джессика это устроит, — Андрос чертовски дорого заплатит за своеволие. Джессика улыбнулась сама себе, направляясь обратно к лифту. Андрос надолго запомнит её визит.

Лифт задерживался, но она не спешила. Она полагала, что Николас получит известие от Андроса приблизительно через десять минут и попытается дозвониться ей, когда решит, что у неё было достаточно времени, чтобы вернуться домой. Если она задержится с возвращением, это пойдет ей только на пользу. Пусть Николас немного подождёт.

Когда лифт, наконец, прибыл, в нём оказалось несколько человек, и им пришлось останавливаться на каждом этаже по пути на первый этаж.

Джессика направилась к стеклянным дверям, но когда она потянулась к ним, чтобы открыть, одетая в тёмное рука показалась из-за её спины и распахнула для неё дверь. Она подняла голову, чтобы поблагодарить человека за любезность, но слова застряли у неё в горле, когда её взгляд наткнулся на чёрные глаза Николаса.

— Ты запугала Андроса на десять лет вперёд, — небрежно произнёс он, об руку с нею проходя через двери.

— Отлично. Он заслужил это, — ответила она, взирая на него с любопытством. Он нёс свой портфель, как будто уже собрался уезжать. — Но как ты спустился так быстро?

— Лестница, — признался он и усмехнулся, глядя на неё. — Я не рискнул позволить тебе уйти от меня и таким образом потерять возможность найти тебя, прежде чем сегодня днём я уеду. Это, вероятно, единственная причина, по которой Андрос нашёл в себе смелость передать мне твоё сообщение так быстро: он знал, что я свернул бы ему шею, передай он мне его позже. Ты это серьёзно, Джессика?

— Абсолютно, — уверила она его.

Николас всё ещё держал её за руку, и хотя его пальцы были тёплыми и ласкающими, хватка — властной и твёрдой. Лимузин подъехал к тротуару, она скользнула на просторное заднее сиденье, а он сел рядом с ней. Назвав шофёру её адрес, он закрыл скользящее окно, изолирующее водителя от пассажиров.

— Но здесь моя машина, — заволновалась Джессика.

— Она будет в полной безопасности, пока мы не вернёмся, — сказал он, поднося её пальцы к губам и легко касаясь их поцелуем. — Или ты решила, что я спокойно уеду в унылую командировку после того, как получил подобное сообщение? Нет, любимая, это невозможно. Я возьму тебя с собой, — и он посмотрел на неё таким горящим, полным примитивного голода, взглядом, что она невольно задрожала в ответ на его чувственный призыв.

— Но я не могу просто уехать, — возразила она. — Саманта…

— Не смеши меня, — мягко прервал он её. — Неужели ты думаешь, что я не смогу решить вопрос с маленькой собачкой или позволю такому пустяку встать на моём пути? Саманту поместят в превосходную конуру, я лично займусь всем до последней мелочи. Тебе нужно только собрать вещи.

— Куда мы отправимся? — спросила она, повернув голову, чтобы посмотреть на пролетающие мимо улицы города. Очевидно, его страсть не остыла, и он не испытывал никаких сомнений.

— В Париж. Правда, всего на нескольких дней. Прекрасный город, чтобы начать отношения, — заметил он. — К сожалению, днём я должен присутствовать на деловых встречах, но ночи будут полностью принадлежать нам. Или, возможно, я просто отменю встречи и вовсе не выпущу тебя из постели.

— Не очень хорошая деловая практика, — небрежно заметила она. — Я не расстроюсь, если ты должен будешь отправиться на свои встречи.

— Какой удар по моему эго, — поддразнил он, потирая её запястье своими сильными пальцами. — Мне хочется думать, что ты сгораешь от ожидания встречи со мною так же, как и я. Я почти достиг предела своего терпения, любимая: ещё неделя — и я поехал бы за тобой в Корнуолл.

Поражённая, она посмотрела на него:

— Ты знал, где я была?

— Конечно. Ты думала, что я позволю тебе просто бросить меня? Если бы ты не вернулась ко мне, я решил бы проблему, сделав тебя своей, даже если бы ты кусалась и царапалась, но не думаю, что ты сопротивлялись бы слишком долго, нет?

Было оскорбительно думать, что она не смогла оказаться вне его досягаемости даже в Корнуолле; он знал, где она находилась, и, по сути, позволил ей всё обдумать. Джессика снова отвернулась, невидяще глядя в окно, безуспешно пытаясь найти утешение в том факте, что его, в конце концов, всё ещё влекло к ней. Возможно, он её не любит, во всяком случае так, как она понимала любовь, но она действительно обладала некоторой властью над ним.

Он снова поднял её руку и нежно прижался губами к мягкой ладони.

— Не сердись, любимая, — тихо сказал Николас. — Я знал, что ты возвратишься ко мне, когда решишь стать реалисткой. Я могу быть очень щедрым человеком, тебе ни в чём не придётся нуждаться. Ты будешь выглядеть, как королева, я обещаю тебе.

Джессика демонстративно отняла руку.

— Есть кое-что, что я хочу обсудить с тобой, Николас, — произнесла она отстранённым тоном. — Есть несколько условий, при соблюдении которых я буду с тобой встречаться, иначе у нас с тобой не будет никаких отношений.

— Конечно, — согласился он сухо, и его сильный рот изогнулся в циничной усмешке. — Сколько, моя дорогая? И как ты хочешь получать — наличными, акциями или драгоценностями?

Не обращая внимания на его слова, он продолжила:

— Для начала, я хочу иметь свой собственный дом. Я не хочу жить с тобой. Ты можешь навещать меня, или я буду приходить к тебе, если для тебя это предпочтительней, но я хочу жить собственной жизнью помимо тебя.

— В это нет необходимости, — съязвил он, и его прямые брови сошлись над внезапно посуровевшими глазами.

— Есть и очень большая, — ровным тоном твёрдо заявила Джессика. — Я не заблуждаюсь относительно того, что отношения у нас с тобой будут постоянными, и не хочу оказаться перед необходимостью жить в гостинице, потому что у меня нет собственного дома. И, как я уже говорила, меня не интересует совместное проживание с тобой.

— Не будь настолько уверенной в этом, — поддразнил он её. — Очень хорошо, я согласен на это условие. Ты всегда сможешь переехать ко мне, если передумаешь.

— Спасибо. Во-вторых, Николас, — теперь она обернулась к нему и впилась в него взглядом своих ясных зелёных глаз, в которых светилась решительность, её мягкий голос при этом звенел сталью так, чтобы он осознал каждое предназначенное ему слово, — я никогда, ни при каких обстоятельствах не буду принимать от тебя ни деньги, ни дорогие подарки. Как ты и сказал Аманде Вонг, я не нуждаюсь в твоих деньгах. Я буду твоей любовницей, но ни при каких обстоятельствах не стану твоей содержанкой. И, наконец, в тот день, когда ты обручишься со своей Еленой, я уйду от тебя и никогда больше тебя не увижу. Если ты и станешь изменять жене, то не со мной.

Тёмный румянец, признак гнева, разливался по его лицу, пока она говорила, Николас просто остолбенел.

— Ты думаешь, что мой брак изменит твои чувства ко мне? — резким тоном требовательно спросил он. — Сейчас ты можешь думать, что тебе будет легко уйти от меня, но, после того как ты узнаешь мои прикосновения, после того как мы займемся любовью, ты действительно думаешь, что сможешь забыть меня?

— Я не говорила, что забуду тебя, — через ком в горле выдавила она. — Я сказала, что никогда не увижу тебя снова, и я имею в виду именно то, что сказала. Я очень серьёзно отношусь к брачным обетам и ни разу не посмотрела на другого мужчину, пока была замужем за Робертом.

Он резко провёл рукой по волосам, взлохматив прическу и уронив волосы на лоб.

— А если я не соглашусь на эти последние два условия? — поинтересовался он.

Николас был явно сердит — напряжённая челюсть и губы, мрачно сжатые в линию, — но держал себя в руках. Его глаза сузились в щёлочку, когда он посмотрел на неё.

— Тогда я не поеду с тобой, — мягко ответила она. — Дай мне слово, что ты будешь соблюдать эти условия, Николас.

— Я могу заставить тебя уехать со мной, — сказал он угрожающе и почти беззвучно, едва шевеля губами. — Одно моё слово — и тебя вывезут из Англии, никто не будет знать, где ты и куда уехала. Тебя полностью изолируют, и ты вынуждена будешь жить так, как я тебе скажу.

— Не угрожай мне, Николас, — сказала она, не позволяя страху овладеть собой. — Да, я знаю, что ты можешь всё это сделать, но таким способом ты не добьешься цели, я не позволю издеваться над собой. Ты ведь хочешь, чтобы женщина сама пришла к тебе в объятия, не так ли?

— Ты, чёртова маленькая ведьма, — выдохнул он, через сиденье притянув её к себе и мёртвой хваткой сжав её запястье. — Очень хорошо, я согласен на твои условия, если ты думаешь, что у тебя хватит силы воли, чтобы соблюдать их. Ты, вероятно, сможешь отказаться от любых моих подарков, не расстраиваясь из-за них, но когда придёт время оставить меня, — вот тогда и посмотрим. Ты создана для меня, а я — для тебя, и мой брак с Еленой не погасит мою жажду, я по-прежнему буду владеть твоим нежным телом, милая. Впрочем, я не думаю, что ты сможешь так легко меня оставить, как предполагаешь. Разве ты не возвратилась ко мне теперь? Разве не ты только что предложила себя мне?

— Только своё тело, — поправила она его. — Ты поставил эти условия, Николас. Ты получишь только моё тело. Остальная часть меня останется свободной.

— Ты уже призналась, что любишь меня, — сказал он грубо. — Или это была только уловка, чтобы попытаться заманить меня в ловушку брака?

Несмотря на боль в запястье, которое он так сильно сжимал, она сумела беспечно пожать плечами:

— Что ты знаешь о любви, Николас? К чему об этом говорить? Я готова спать с тобой, что ещё тебе нужно?

Он резко отбросил её руку обратно ей на колени.

— Не выводи меня из себя, — предупредил он. — Я мог бы причинить тебе боль, Джессика. Я болен от жажды обладать тобой, и моё терпение на исходе. До сегодняшнего вечера, моя дорогая, веди себя тихо.

Джессика взглянула в его лицо: это было предупреждение, к которому следовало отнестись серьёзно. Она спокойно сидела рядом с ним, пока шофёр не остановил лимузин возле её дома, и тогда она позволила ему помочь ей выйти. Николас наклонился и дал инструкции шофёру — собрать его багаж и вернуться, — потом вместе с Джессикой стал медленно подниматься по ступенькам. Он взял у неё ключ, отпер и распахнул перед нею дверь.

— Ты сможешь собраться за час? — спросил он, посмотрев на часы. — Наш самолёт вылетает в полдень.

— Да, конечно, но разве не нужно забронировать для меня билет?

— Ты займешь место Андроса, — ответил он. — Он прилетит позже, следующим рейсом.

— О, боже, он сейчас, конечно, невероятно злится на меня, — поддразнила она его, направляясь к лестнице.

— Ему придется справиться со своим раздражением, — сказал Николас. — Иди, я позабочусь о Саманте и щенках.

— Только о Саманте, — поправила она его. — Я раздала щенков, пока мы были Корнуолле.

— Это значительно всё упрощает, — усмехнулся он.

Джессика вошла в свою комнату и снова достала чемоданы. Упаковка вещей становилась обыденным делом. Она тщательно уложила в кожаные чехлы одежду и предметы первой необходимости, а также подходящие к её нарядам обувь и аксессуары. Николас вошёл в комнату, когда она упаковала только половину вещей, вытянулся на кровати, как будто имел законное право быть там, и из-под полуприкрытых глаз стал рассматривать Джессику.

— Ты очень похудела, — сказал он спокойно. — Мне это не нравится. Что ты с собой сделала?

— Я сидела на диете, — дерзко ответила она.

— На какой, к чёрту, диете! — он поднялся с кровати и, поймав её за руку, схватил за подбородок, повернув её лицо к себе. Чёрные глаза прошлись цепким взглядом по её чертам, отмечая тени под глазами и беззащитную дрожь мягкого рта. Его рука смело скользнула вниз по её телу, сжала грудь и погладила живот и бёдра. — Ты, маленькая дурочка! — резко выдохнул Николас. — От тебя осталась только тень. Ты почти угробила себя! Почему ты ничего не ела?

— Я не хотела есть, — объяснила она. — Ничего особенного, просто каприз.

— Ничего особенного? Ты находишься на грани истощения, Джессика, — он обнял её и сильно прижал к себе, наклонив голову, чтобы поцеловать её в висок. — Теперь я буду заботиться о тебе и хочу быть уверенным, что ты ешь достаточно. Тебе понадобятся все твои силы, любимая, потому что я мужчина с сильными потребностями. Если бы я был джентльменом, то дал бы тебе несколько дней, чтобы восстановить силы, но, боюсь, я чрезмерно эгоистичен и слишком изголодался по тебе, чтобы позволить это.

— Если бы я могла отказаться от тебя, — прошептала она ему в грудь, медленно скользя по нему руками вверх и чувствуя всё возрастающее желание его сильного крепкого тела, прижимающегося к ней. Она так ужасно тосковала без него! — Я тоже хочу тебя, Николас!

— Я взял бы тебя прямо сейчас, — пробормотал он, — но скоро вернётся машина, а мне нужно гораздо больше времени, чтобы утолить жажду после всех этих полных разочарования недель. Но сегодня вечером… только дождись сегодняшнего вечера!

Несколько долгих минут Джессика просто стояла, прислонившись головой к его широкой груди. Она была разбита и подавлена, и счастлива оттого, что теперь, защищаемая им, может опереться на него и, наконец, отдохнуть, почерпнув силы в его силе. Хотя она и не сомневалась в принятом решении, но всё же оно было вопреки всей её сущности, шло вразрез со всеми её жизненными устоями, и Джессика с грустью поняла, что её любовь к Николасу не остыла, несмотря на уязвлённую гордость. Она должна была согласиться на это, хотя и понимала, что он просто хочет её физически, не любит её, и, вероятно, никогда не полюбит. Николас планировал свою жизнь, и он был не тем человеком, чтобы позволить — кому бы то ни было — разрушить свои планы.

Всего несколько часов спустя Джессика сидела одна в роскошном номере, который зарезервировал Николас, и озиралась вокруг в немом изумлении. После того, как их самолет приземлился в Орли, Николас быстро провёл её через таможню и посадил в такси; после безумной поездки по парижским дорогам, он устроил её в этой гостинице и тут же умчался на свою встречу. Она чувствовала себя покинутой и одинокой, и в ожидании его возвращения её начала бить мелкая нервная дрожь. В течение долгих недель она просто существовала, не чувствуя ничего, кроме мучительных страданий отвергнутой женщины, но теперь, оглядываясь вокруг, начала задаваться вопросом, что она делает здесь.

Джессика отрешённо изучала окружающую обстановку, отмечая, как точно бледно-зелёный ковёр соответствовал нитям в сине-зелёной парче дивана, на котором она сидела, и тяжёлым складкам штор. Великолепный номер… даже цветы подобраны соответствующего оттенка. И прекрасная обстановка для соблазнения, когда огни будут погашены, и Николас обратит на неё взгляд горящих тёмных глаз.

Она отмахнулась от мыслей о Николасе, не желая думать о приближающейся встрече. Джессика согласилась стать его любовницей, но находясь здесь, почувствовала, как всё в ней этому воспротивилось. Она думала о том, что скажет Николас, если она откажется отдаться ему, и решила, что тот впадёт в ярость. Поэтому она отбросила это намерение, но с течением времени эта мысль возвращалась к ней снова и снова, каждый раз с большей силой, пока, наконец, Джессика не начала в волнении шагать по комнате, не в состоянии справиться с до боли натянутыми нервами.

Могли ли страдания отвергнутой женщины настолько помрачить её рассудок? О чём она только думала? Она не станет любовницей Николаса Константиноса! Она никогда не станет ничьей любовницей! Разве Роберт не привил ей больше чувства собственного достоинства, чем есть у неё сейчас? Николас не любит её, он никогда не полюбит её. Его единственной движущей силой было вожделение, и преподнесение ему в подарок своей девственности лишь доказало бы, что эта потеря станет таковой только для неё и абсолютно ничего не будет значить для него. Девственность не заставит его полюбить её.

Она помнила рассказы из своих подростковых лет, рассказы девочек, друзья которых оказали давление на них, чтобы те «доказали им свою любовь». Потом, спустя несколько недель, друзья бегали за какой-нибудь другой девочкой. Джессика росла слишком замкнутой, чтобы попасть в подобную ситуацию, на самом деле, она даже ни с кем не встречалась, но уже в то время думала, что девочки были просто дурочками. Любой мог увидеть, что мальчики хотят только секса и готовы на всё, чтобы получить желаемое. Разве сейчас не та же самая ситуация? О, Николас далёк от образа озабоченного подростка, но всё, чего он хочет, — это секс. Он может довольно ловко жонглировать словами «желание» и «потребность» и, время от времени, называть её любимой и говорить, что он её обожает, но, в целом, ситуация такая же.

Просто она бросила ему вызов, вот почему он горит желанием заняться с ней любовью. Он не может принять поражение, он слишком вспыльчив и высокомерен. Всё в ней раззадоривает его — и её холодность, и её сопротивление его любовным ласкам.

Джессика уже достаточно долго стояла у окна, поглядывая на мерцающие в темноте огни Парижа, когда Николас возвратился. Она не повернулась, когда он вошёл в комнату, и он мягко поинтересовался:

— Джессика? Что случилось, любимая?

— Ничего, — ответила она равнодушно. — Я просто смотрю.

Она услышала приглушённый глухой стук, когда он опустил свой портфель и подошёл к ней сзади, чтобы обнять, его тёплые руки скользнули по её рукам и сомкнулись, прижимая к своему телу. Николас наклонил голову и слегка коснулся губами её шеи. На мгновение у неё подкосились ноги, и моментально вспыхнувшее желание охватило её до самых кончиков нервов, и тогда она в панике поспешно вывернулась из его объятий.

Нахмурившись, Николас посмотрел на неё и попытался снова шагнуть к ней, но она отступила, выставив перед собой руки в отвращающем жесте.

— Джессика? — нерешительно произнес он, сбитый с толку.

— Не подходи ко мне!

— Что это значит? — требовательно спросил он, сдвигая брови. — В какую игру ты играешь теперь?

— Я… я передумала, — выпалила она. — Я не могу, Николас. Я сожалею, но я просто не могу пойти на это.

— О, нет, можешь! — взорвался он, перекрывая расстояние между ними двумя длинными шагами и ловя её руку, которую она пыталась отвести от него. — О, нет, можешь, — он тяжело дышал, притягивая её к себе. — Больше никаких ожиданий, никаких отсрочек. Сейчас, Джессика. Немедленно.

Она прочитала его намерения в блестящих чёрных глазах, когда он наклонился, чтобы поднять её на руки. Ужас затмил её разум, и она стала бешено извиваться, пытаясь уклониться от его губ и вырваться из железных объятий. Слёзы полились из её глаз, и она надрывно зарыдала, умоляя его не трогать её. Истерия начала подниматься в ней, когда она поняла, что не сможет вырваться из его жёсткой хватки, и она задохнулась от недостатка воздуха в груди.

Внезапно он, казалось, понял, что она в ужасе. Поражённый, он опустил её на ноги и пристально посмотрел в искажённое, обескровленное лицо.

Глава 8

— Хорошо, — произнёс он напряжённым голосом, отступая от неё назад, и поднял руки, как будто желая показать, что разоружён. — Я не трону тебя, обещаю. Видишь? Я даже сяду, — он подтвердил свои слова действиями и уставился на неё чёрными мрачными глазами. — Но, бог ты мой, Джессика, почему? Она стояла на месте на дрожащих ногах, пытаясь справиться с рыданиями и обрести голос для каких-либо объяснений, но никакие слова не приходили в голову, и она лишь молча смотрела на него. Со стоном он поднял руки и потёр глаза, словно невероятно устал, что, возможно, на самом деле так и было. Потом Николас уронил руки на колени, а выражение его лица стало мрачным и решительным.

— Ты победила, — произнёс он бесцветным голосом. — Я не знаю, почему тебя ужасает мысль о сексе со мной, но допускаю, что ты слишком испугана, чтобы отдаться мне без каких-либо гарантий на будущее. Чёрт побери, если для того, чтобы заполучить тебя, требуется вступить в брак, то ты получишь этот брак. Мы можем пожениться на острове на следующей неделе.

Потрясение заставило её неуверенно нащупать ближайший стул, и, когда она благополучно опустилась на него, то заговорила с дрожью в голосе:

— Нет, ты не понимаешь…

— Я понимаю, что у тебя есть своя цена, — пробормотал он сердито. — И я полностью раздавлен, Джессика, так что не надо начинать спорить со мной сейчас. С мужем ты спать будешь, не так ли? Или ты преподнесёшь мне ещё какой-нибудь маленький неприятный сюрприз после того, как я надену тебе на палец кольцо?

Гнев спас её — чистый, дающий силу гнев. Он заставил её выпрямить спину и высушил слёзы. Николас был слишком высокомерен и упрям, чтобы выслушать её, и Джессика на минуту соблазнилась мыслью швырнуть его предложение ему в лицо, но собственное сердце остановило её. Возможно, он сделал предложение по совершенно неправильным причинам, но, тем не менее, это было предложение о браке. И, хотя он злился, и злость его была направлена конкретно на неё, он успокоится, и она найдёт способ сказать ему правду. Он должен будет её выслушать, она добьется этого. Сейчас он расстроен и не в самом хорошем расположении духа для рассуждений, так что, лучшее, что она могла сделать, — уменьшить его гнев.

— Да, — сказала она почти неслышно, опустив голову. — Я буду спать с тобой, когда мы поженимся, и, независимо от того, как меня это пугает, я стану твоей.

Николас вздохнул и наклонился вперёд, чтобы упереться локтями в колени в позе совершенного изнеможения.

— Только это спасло тебя сегодня вечером, — признался он коротко. — Ты на самом деле испугалась, ты не притворялась. С тобой действительно грубо обошлись, не так ли, Джессика? Но я не хочу слышать об этом, я не смогу справиться с этим сейчас.

— Хорошо, — прошептала она.

— И прекрати изображать приблудного котёнка! — закричал Николас, вскакивая на ноги и сердито подходя к окну. Он засунул руки глубоко в карманы и стоял, глядя в замешательстве на ярко освещённые улицы. — Я позвоню матери завтра, — сказал он, стараясь успокоиться. — И я попробую закончить все свои встречи пораньше, чтобы мы смогли купить тебе свадебное платье. Так как мы должны будем пожениться на острове, все приготовления там будут сделаны, — с горечью добавил он.

— Почему мы должны пожениться на острове? — нерешительно спросила Джессика.

— Потому что я вырос там, — прорычал он. — Остров принадлежит мне, а я принадлежу острову. Местные жители никогда не простят мне, если я сыграю свадьбу не там, а где-то ещё, без всех этих традиционных празднований. Женщины начнут суетиться над моей невестой, мужчины захотят поздравить меня и надавать советов по обращению с женой.

— А твоя мать?

Николас обернулся, чтобы посмотреть ей в лицо, и взгляд его стал тяжёлым.

— Она будет в шоке, но ни о чём не станет меня расспрашивать. И позволь предупредить тебя, Джессика, прямо сейчас: если ты когда-либо сделаешь хоть что-нибудь, что ранит или оскорбит мою мать, я заставлю тебя пожалеть о том, что ты родилась на свет. Независимо от того, через что ты прошла раньше, это покажется тебе царствием небесным по сравнению с адом, который я тебе устрою.

Ей стало трудно дышать при виде ненависти в его глазах. Она пыталась защититься и отчаянно выкрикнула:

— Ты же знаешь, я совсем не такая! Не пытайся сделать из меня злодейку, ведь я никогда не обижу твоих близких, потому что ты любишь их! Я не хотела, чтобы всё это произошло между нами.

— Я вижу, — сказал он мрачно. — Ты предпочла бы, чтобы я был столь же легковерен, как Роберт Стэнтон, который видел только твоё ангельское личико и готов был дать тебе всё, что ты захочешь. Но я знаю, что ты из себя представляешь, и ты не заманишь меня невинностью, как сделала это со стариком. У тебя был выбор, Джессика. Как моя любовница, ты имела бы испорченную репутацию, но жила бы, как королева. Как моя жена, ты будешь иметь моё имя и мало что ещё, но ты сделала свой выбор и будешь жить с этим. Только не ожидай больше щедрого содержания, подобного тому, что я предлагал тебе раньше, и, прежде всего, помни, что я — грек, и после свадьбы ты будешь принадлежать мне душой и телом. Подумай об этом, любимая, — он придал ласковому выражению ядовитый вкус, и она вздрогнула от жестокости его тона.

— Ты неправ, — сказала она дрожащим голосом. — Я совсем не такая, Николас, ты же знаешь, что нет. Почему ты говоришь такие ужасные вещи? Пожалуйста, позволь мне рассказать тебе, как это было…

— Я не интересуюсь тем, как это было, — закричал он внезапно, его лицо исказилось гневом, с которым он больше не мог справиться. — Разве ты не знаешь, когда надо замолчать? Не провоцируй меня!

Дрожа, Джессика отвернулась от него и направилась в спальню. Нет, она не могла сделать этого. Независимо от того, как сильно она любила его, было ясно, что Николас никогда не полюбит её, и, если она сделает ошибку, выйдя за него замуж, он превратит её жизнь в кошмар. Он никогда не простит ей, что она довела его до такого состояния, что он согласился на брак. Николас горд и вспыльчив, и, как он и сказал, он грек. Греки никогда не забывают обид, грек пойдёт на всё ради мести.

Было бы лучше полностью порвать с ним и никогда больше не видеться. Немыслимо забыть его, невозможно, но она понимала, что и никакие супружеские отношения между ними невозможны. Она жила под гнётом презрения и подозрительности незнакомых людей, но не могла принять такого отношения от собственного мужа. Настало время оставить Англию навсегда и вернуться в Штаты, где она сможет жить в тихом уединении.

— Положи его на место, — раздался от двери неумолимый голос Николаса, когда она достала свой чемодан из стенного шкафа.

Побледнев, Джессика бросила на него потрясенный взгляд.

— Это единственный выход, — умоляюще сказала она. — Ты же наверняка понимаешь, что брак между нами не сложится. Позволь мне уйти, Николас, пока мы не разорвали друг друга на части.

Его рот цинично скривился.

— Отступаешь, когда поняла, что не сможешь обвести меня вокруг пальца? Это не сработает, Джессика. Мы поженимся на следующей неделе… если только ты не хочешь заплатить за выписку из этой гостиницы без меня?

Она знала, что он имел в виду, и вздёрнула подбородок. Потом молча запихнула свой чемодан назад на полку и закрыла дверь.

— Я так и подумал, — пробормотал он. — Выкинь из головы идею о бегстве от меня или пожалеешь об этом. Теперь иди сюда и садись. Я закажу обед в номер, и мы обсудим детали нашего соглашения.

Николас говорил об этом так хладнокровно, что последняя вещь, которую она хотела, — это разговор с ним, но она пошла вперёд и, не глядя на него, села на диван.

Николас заказал обед, не спрашивая её предпочтений, потом вызвал Андроса, который жил этажом ниже, и велел ему придти в номер через час и взять с собой блокнот для записей. Потом он положил телефонную трубку и подошёл, чтобы занять место на диване возле неё. В тревоге Джессика отодвинулась подальше от него, и он издал короткий лающий смешок.

— Очень странное поведение для предполагаемой невесты, — усмехнулся он. — Крайне надменное. Я не позволю тебе совершать ничего подобного, ты же знаешь. Я плачу за право трогать тебя, когда захочу и как захочу, и не потерплю больше никакого притворства.

— Я не притворяюсь, — возразила она гневно. — Ты же знаешь, что нет.

Николас задумчиво посмотрел на неё.

— Да, полагаю, ты не притворяешься. Ты боишься меня, не так ли? Но ты будешь делать всё, что я захочу, сразу после того, как я женюсь на тебе. Очень жаль, но всё это убивает во мне любое чувство сострадания, которым я, возможно, обладал.

Его нельзя было переубедить. Джессика затихла и попыталась собрать воедино обрывки своего достоинства и самообладания. Он был разъярён, и её попытки доказать свою целомудренность лишь ещё больше злили его, так что она решила соглашаться с ним во всём. Если ничто иное не могло спасти её гордость.

— Нечего сказать? — насмешливо спросил он.

Она холодно пожала плечами:

— Зачем попусту тратить время? Ты, так или иначе, будешь делать то, что пожелаешь, и потому я вполне могу начать готовиться к поездке.

— Это подразумевает, что ты согласна выйти за меня замуж? — тон был насмешливым, но в глубине его она ощущала серьёзность, и Джессика поняла, что он не был уверен, что она останется.

— Да, я выйду за тебя замуж, — ответила она. — На тех же самых условиях, на которых я согласилась стать твоей любовницей.

— Ты отступила от них, — подчеркнул он недоброжелательно.

— Больше этого не повторится.

— А у тебя больше и не будет такого шанса. Те же самые условия, да? Помнится, ты не хотела жить со мной, — само собой разумеется, это условие отклоняется.

— Так же, как и соглашение о деньгах, — сказала она, глядя на него зелёными глазами, непроницаемыми и таинственными, скрывающими напряжённость и глубину мыслей. — Мне не нужны твои деньги. Если я чего-нибудь захочу, то оплачу это сама.

— Это интересно, хотя и неубедительно, — он растягивал слова, положив свою сильную загорелую руку ей на шею и слегка поглаживая её кожу. — Если ты выходишь за меня замуж не из-за моих денег, то почему ты выходишь за меня? Ради меня самого?

— Да, — призналась она, смело встретив его пристальный взгляд.

— Хорошо, потому что это — всё, что ты получишь, — пробормотал Николас, наклоняясь к ней, как будто её рот неумолимо притягивал его.

Его губы сердито впились в её, руки были сильными и наказывающими, он притянул её ближе к себе, но она не сопротивлялась. Джессика расслабилась, мягко прильнула к нему и позволила ему терзать свои губы, пока его гнев не начал таять, но голод желания в нем стал ещё сильнее. Тогда она нерешительно поцеловала его в ответ, и давление его жёсткого рта уменьшилось. Долгий поцелуй дал выход его неистовому гневу, и Джессика почувствовала, что он успокаивается, хотя страсть его нарастала. Теперь он был готов подождать: он знал, что она будет принадлежать ему через неделю. Николас отодвинулся и пристально посмотрел в её бледное лицо, на мягкие дрожащие губы, затем снова жадно поцеловал её.

Доставка обеда прервала их, и он отпустил её, чтобы подняться на ноги и открыть дверь. Николас выглядел теперь более спокойным, и, пока они ели, даже вёл с ней светскую беседу, рассказывая о своих встречах и о проблемах, которые на них обсуждались. Она расслабилась, ощущая, что худшие проявления его характера позади.

Андрос появился как раз тогда, когда они заканчивали обед, и его тёмные глаза сверкнули молчаливой враждебностью, прежде чем он обратил внимание на Николаса.

— Мы с Джессикой собираемся пожениться, — объявил Николас небрежно. — На следующей неделе, на острове. Во вторник. Организуй всё необходимое, размести объявление в прессе, но не сообщай им никаких деталей о том, где и когда состоится свадьба. Матери я позвоню сам, завтра рано утром.

Удивление Андроса было очевидным, и, хотя он даже не взглянул на Джессику, она ощущала его встревоженность. Без сомнения, его длинный нос оказался не таким уж и длинным, раз не сумел пронюхать о том, что женщина, которая ему настолько не нравилась, собиралась выйти замуж за его работодателя!

— Мы также должны составить брачный контракт, — продолжал Николас. — Запиши всё это, Андрос, и положи на стол Лео завтра утром. Скажи ему, что я хочу получить этот контракт самое позднее послезавтра. Он будет подписан до того, как мы уедем на остров.

Андрос сел и открыл свой блокнот, приготовил ручку. Николас бросил на Джессику пристальный взгляд, прежде чем начал говорить снова.

— Джессика заранее отказывается от всех материально-денежных претензий на моё состояние, — неторопливо заговорил он, садясь и вытягивая длинные ноги перед собой. — В случае развода она не будет иметь права ни на какие алименты и ни на какую мою собственность, кроме подарков, которые я ей подарю и которые будут считаться её личной собственностью.

Андрос вскинул на Джессику поражённый взгляд, как будто ожидая её протестов, но она сидела спокойно, с задумчивым лицом, наблюдая за мрачным Николасом. Она чувствовала себя спокойной теперь, хотя знала, что всё её будущее под угрозой. Николас согласился на брак, тогда как она думала, что этого никогда не произойдёт, но страдания её на этом не закончились.

— Всё время, пока будет длиться наш брак, — продолжал Николас, откинув темноволосую голову назад на спинку дивана, — Джессика должна будет вести себя с подобающей пристойностью. Она не должна покидать остров без моей личной охраны или, с моего разрешения, с другой охраной, которую я выберу. Она также доверит мне управление всеми доходами, доставшимися ей от первого мужа, — он снова посмотрел на Джессику, но она, как ни странно, опять не выразила никакого протеста. Её денежные дела попали бы в удивительно компетентные руки Николаса, и у неё не было никаких опасений, что он может обмануть её.

Неожиданно ей в голову пришла мысль, и, прежде чем она смогла остановить себя, Джессика сказала ровно:

— Я полагаю, это один из способов возвратить деньги, которые ты заплатил за мои акции.

Челюсть Николаса напряглась, и она пожалела, что не придержала язык, чтобы не рассердить его ещё больше. Она совсем не возражала против того, чтобы разрешить ему управлять своими финансами, она даже хотела этого. Он же хотел всецело распоряжаться ею, и она охотно пойдет на это. Это был шанс, за который она ухватилась в надежде на то, что, узнав, как был неправ, он смягчит свою позицию.

После напряжённого момента Николас высказал свое заключительное условие.

— И последнее. Я буду иметь исключительные юридические права на всех детей, которые родятся в этом браке. В случае развода я оставлю их у себя, хотя, конечно, Джессике будет разрешено посещать их, если она захочет прибыть на остров. Ни при каких условиях ей не будет разрешено забрать ребёнка или детей с острова или видеться с ними без моего разрешения.

Боль скрутила её сердце от этого последнего условия, и Джессика торопливо склонила голову, чтобы они не увидели заблестевшие в глазах слёзы. Он казался таким непреклонным! Возможно, она круглая дура, возможно, он никогда не полюбит её. Только мысль о том, что он наверняка узнает, что она досталась ему невинной, давала ей мужество согласиться на его условия. Он, по крайней мере, понял бы, что она не собиралась наносить вред их детям.

Если бы только у них появились дети! Николас, казалось, принимал как очевидное, что их брак продлится недолго, но она точно знала, что для неё это — навсегда.

Независимо от того, что он сделает, в своем сердце она всегда будет замужем за ним. Она хотела иметь от него детей, несколько детей, его миниатюрных точных копий, темноволосых и с блестящими чёрными глазами.

— Никаких комментариев, Джессика? — мягко спросил Николас с явной насмешкой в голосе.

Вернувшись мыслями в настоящее, она оторвалась от воображаемой восхитительной картины, в которой представляла себя держащей на руках крошечного черноглазого малыша, и на мгновение уставилась на него, словно не узнавая, потом сосредоточилась и ответила почти неслышно:

— Нет. Я согласна на все твои условия, Николас.

— Это всё, — сказал он Андросу, и, когда они снова остались одни, рявкнул на нее: — Ты не выразишь даже символического протеста, чтобы оставить себе детей, не так ли? Или ты надеешься, что я заплачу тебе, чтобы ты держалась от них подальше? Если так, тебя ждёт большое разочарование. Ты ни при каких обстоятельствах не получишь от меня ни пенни!

— Я согласилась на все твои условия, — закричала она, её самообладание рухнуло, сломленное тяжёлой болью в груди. — Чего ещё ты хочешь? Я поняла, что не могу бороться с тобой, так что я не хочу попусту сотрясать воздух. Что касается любых детей, которых мы сможем произвести на свет, я хочу детей — твоих детей, — и единственный способ заставить меня когда-либо оставить их — физически вышвырнуть меня с острова. И не оскорбляй меня гнусными подозрениями, что я не буду хорошей матерью.

Он изумлённо смотрел на неё, на желваках рефлекторно задергалась жилка.

— Ты говоришь, что не можешь бороться со мной, — пробормотал он хрипло, — но ты всё ещё отказываешь мне.

— Нет, нет, — застонала она, в отчаянии от того, что не может заставить его понять. — Я не отказываю тебе. Разве ты не видишь этого, Николас? Я хочу от тебя большего, чем ты мне предлагаешь, и я говорю не о деньгах. Я говорю лично о тебе. Пока ты предложил мне только ту же часть самого себя, что отдал Диане, а я хочу больше, чем это.

— А что насчёт тебя? — прорычал он, вскакивая на ноги и беспокойно шагая по комнате. — Ты не очень-то отдаёшь мне себя; ты держишься как можно дальше от меня, но требуешь, чтобы я признал тебя во всех отношениях.

— Ты не обязан жениться на мне, — сказала она подчёркнуто резко, внезапно утомленная их препирательством. — Ты можешь позволить мне выйти в эту дверь, и я обещаю тебе, что ты никогда больше не увидишь меня, если это то, чего ты хочешь.

Его рот зло скривился.

— Ты знаешь, что я не могу сделать этого. Нет, ты настолько измучила меня внутри, что я должен получить тебя; я никогда не избавлюсь от проклятья, если не смогу утолить эту боль. Это не свадьба, Джессика, это — изгнание нечистой силы.

Его слова всё ещё звенели у неё в ушах на следующий день, пока она металась по номеру, ожидая его возвращения с очередной встречи. Андрос был здесь; он находился здесь всё утро, молча наблюдая за ней, и эта молчаливая бдительность мучительно отражалась на её нервах. Это была адская ночь — спать в одиночестве на большой кровати, которую Николас намеревался разделить с ней, и слышать его беспокойные метания на диване. Она предлагала ему занять кровать, а самой лечь на диване, но он впился в неё таким отчаянным взглядом, что она не стала настаивать. Они оба спали очень мало.

Ранним утром он позвонил своей матери, и Джессика закрылась в ванной, решив не слушать беседу. Когда она вышла из ванной, Николас ушёл, и только Андрос был ещё здесь.

Едва она подумала, что не сможет больше выдерживать тишину, как Андрос заговорил, и она испуганно вздрогнула.

— Почему вы согласились на все условия Нико, миссис Стэнтон?

Джессика посмотрела на него, как на сумасшедшего.

— Почему? — возмущённо спросила она. — Вы думаете, что он был в таком настроении, чтобы прислушаться к голосу разума? Он походил на бочонок с порохом, ожидающий какого-нибудь идиота, чтобы взорваться.

— Тем не менее, вы его не боитесь, — задумчиво произнес Андрос. — По крайней мере, вы не боитесь его характера. Очень многие люди не посмели бы, как вы, противостоять худшим чертам его натуры. Я много раз прокручивал это в голове, и смог придумать только одну причину, по которой вы согласились на его оскорбительные условия.

— Вот как? И что же вы решили? — поинтересовалась Джессика, убирая с глаз локон густых волос. Она была слишком расстроена этим утром, чтобы заниматься прической, и теперь волосы в беспорядке рассыпались по плечам.

— Я думаю, что вы любите его, — сказал Андрос спокойно. — Я думаю, что вы хотите выйти за него замуж на любых условиях, потому что любите его.

Она тяжело сглотнула, услышав эти слова. Андрос наблюдал за ней с несомненным одобрением и необычным блеском в тёмных глазах, явно начиная что-то понимать.

— Конечно, я люблю его, — призналась она напряжённым шёпотом. — Единственная проблема — заставить его поверить в это.

Внезапно Андрос улыбнулся.

— Это не проблема для вас, миссис Стэнтон. Нико опьянён вами. Когда он успокоится, то поймет, так же, как и я, что единственная причина, по которой вы соглашаетесь выйти за него замуж на установленных им условиях, — любовь. Он до сих пор не понял этого только потому, что слишком зол.

Андрос не мог знать этого наверняка, но, тем не менее, его слова вселяли надежду. Он сказал, что Николас опьянён ею. В это было не слишком легко поверить — Николас всегда так контролировал себя, но было верно и то, что он хотел жениться на ней, потому что не мог заполучить её другим способом.

Николас появился в номере, помешав её дальнейшему разговору с Андросом, но она почувствовала себя лучше. Двое мужчин совещались над пачкой бумаг, которые Николас вытащил из своего портфеля, потом Андрос взял документы и возвратился в свой номер, а Николас направился к Джессике.

— Надеюсь, ты готова? — как-то отстранённо спросил он.

— Готова? — не поняла она.

Он нетерпеливо вздохнул.

— Я сказал тебе, что мы пойдём за покупками для твоего свадебного наряда. И тебе нужны будут кольца, Джессика, их надо заказать.

— Я должна уложить волосы, — сказала она, поворачиваясь к спальне, и он последовал за ней.

— Просто причеши их и оставь, как есть, — распорядился он. — Мне больше нравится, когда они свободно падают на плечи.

Она молча повиновалась ему и достала помаду.

— Подожди, — сказал он, ловя её запястье и притягивая Джессику к себе. Она знала, чего он хотел, и на сердце стало легче, когда она прислонилась к нему и подняла лицо для поцелуя. Его губы прижались к её, горячее дыхание заполнило её рот, заставив почувствовать головокружение. Николас хотел большего, поцелуи не могли удовлетворить его, но, дрожа всем телом, он отстранился от неё, и на этот раз его взгляд был просто убийственным.

— Теперь можешь красить губы своей помадой, — пробормотал он и, хлопнув дверью, вышел из спальни.

Дрожащей рукой она подкрасила губы. Его характер не улучшился, и она боялась, что, отвергая даже его поцелуи, приведёт его в ещё большую ярость. Нет, ничего, кроме её полной капитуляции, не удовлетворило бы Николаса, и она страстно желала, чтобы следующая неделя пролетела скорее.

Но как целая неделя могла пролететь быстро, если даже один день тянулся невыносимо долго? Она чувствовала, как напряжённость нарастает в ней, пока они сидели в эксклюзивном ювелирном салоне и изучали лотки с кольцами, которые им предложили. Николас не оказывал ей вообще никакой помощи, он просто сел и велел ей выбрать то, что понравится, его же это не волновало. Ничего из сказанного им ранее не могло быть лучше рассчитано на то, чтобы уничтожить любую радость, которую Джессика могла бы почувствовать, выбирая кольца. С другой стороны, ювелир был настолько любезен и так старался помочь, что ей крайне неприятно было разочаровывать его своей незаинтересованностью, так что она вынудила себя тщательно рассматривать каждое кольцо, которое, по его разумению, могло ей понравиться. Но, как она ни старалась, ничего не могла выбрать. Ей было всё равно, сверкающие это бриллианты или стекляшки, она лишь хотела найти тихий уголок и выплакаться. Наконец, она произнесла надломленным от напряжение голосом:

— Нет… нет! Мне не нравится ни одно из них! — и сделала движение, как будто собиралась вскочить на ноги.

Николас остановил её, железной хваткой удерживая запястье, и усадил Джессику снова на стул.

— Не расстраивайся, дорогая, — сказал он более нежным тоном, чем использовал весь день. — Успокойся, ты не должна плакать, это расстроит хозяина магазина. Можно, я выберу кольцо для тебя?

— Да, пожалуйста, — сказала она задыхающимся голосом, отворачивая лицо, чтобы он не смог увидеть наполнившиеся слезами глаза, ведь он сказал, что она не должна терять достоинства.

— Меня также не интересуют бриллианты, месье, — заговорил Николас. — Цвет её кожи требует чего-то более тёплого … да, пожалуй, изумруды в золотой оправе больше подойдут её глазам.

— Конечно… у меня как раз есть такая вещь! — взволнованно сказал ювелир, убирая подносы с бриллиантами.

— Джессика?

— Что? — спросила она, всё ещё не поворачиваясь к нему лицом.

Она должна была бы знать, что он никогда не позволит ей отворачиваться от него. Длинным указательным пальцем он погладил её подбородок, а затем мягко вынудил её повернуться к нему лицом. Чёрные глаза отметили её бледность, напряжённое выражение лица и слезы, готовые вот-вот пролиться из глаз.

Николас молча вынул свой носовой платок и вытер её глаза, словно она была ребёнком.

— Ты знаешь, что я не переношу, когда ты плачешь, — прошептал он. — Если я пообещаю не быть таким животным, ты улыбнёшься мне?

Она не могла противостоять ему, когда он был столь нежен, даже если за мгновение до этого он был холоден, как лёд. Её губы раздвинулись в нежной улыбке, Николас коснулся пальцем её губ, очерчивая их контуры.

— Так-то лучше, — пробормотал он. — Ты понимаешь, почему я не стану целовать тебя здесь, но я хочу этого, очень.

Джессика поцеловала в ответ его пальцы, но тут он увидел, что ювелир вернулся, и выпрямился, убирая руку, однако его недолгое внимание вернуло румянец на её щёки и заставило неуверенно улыбнуться.

— Да, это нам больше подходит, — сказал Николас, решительно выбрав кольцо, как только ювелир выложил перед ними лоток. Он взял тонкую руку Джессики и надел кольцо на палец — оно было слишком большим, но при виде его у неё перехватило дыхание.

— Какой прекрасный цвет, — выдохнула она.

— Да, это то, что я хочу, — решил Николас. Прямоугольный изумруд не был настолько большим, чтобы выглядеть неуместно на её изящной руке, и эта тёмно-зелёная роскошь смотрелась на ней лучше, чем могла бы выглядеть тысяча бриллиантов. Её золотистая кожа и рыжевато-коричневые волосы являлись совершенной оправой для загадочных египетских зелёных глаз, и изумрудное кольцо только оттеняло их цвет. Сверкающие бриллианты окружали изумруд, но они были достаточно мелкими, чтобы не затмевать глубокий цвет драгоценного камня. Он мягко снял кольцо с её пальца и отдал его ювелиру, который бережно отложил его и измерил палец Джессики. — И обручальное кольцо, — добавил Николас.

— Два, — вставила Джессика смело, встречаясь с ним глазами. Через мгновение он сдался, согласно кивнув.

— Я не люблю носить кольца, — заметил он, когда они вышли от ювелира, и его рука крепко обхватила её талию.

— Мы собираемся пожениться, Николас, — сказала она, поворачиваясь, чтобы встать перед ним, и положила обе руки ему на грудь. — Разве мы не должны приложить все усилия, какие только сможем, чтобы сделать наш союз удачным? Или ты вступаешь в этот брак с мыслями о разводе? — голос Джессики задрожал, едва она подумала об этом, но она твёрдо встретила пристальный взгляд его тёмных глаз.

— Я думаю лишь об обладании тобой, — сказал он прямо. — Кольца не важны для меня. Если ты хочешь, чтобы я носил обручальное кольцо, то я буду его носить. Кольцо не остановит меня, если я захочу освободиться от тебя.

Джессика почти задохнулась от боли, вспыхнувшей в груди, и резко отпрянула подальше от него, пытаясь вернуть себе самообладание. Когда Николас догнал её, она сумела изобразить спокойное выражение на лице, на котором никак не отражались её душевные переживания.

Когда они сели в такси, Джессика услышала, что он назвал адрес известного кутюрье, и сказала спокойно:

— Я не знаю, что ты задумал, Николас, но у нас нет времени, чтобы заказывать платье. Для меня прекрасно подойдёт и готовый наряд.

Он даже не взглянул на неё, и после его нежности в ювелирном магазине холод ощущался просто ледяным.

— Ты забываешь, кто я, — высокомерно заявил он. — Если я захочу, чтобы платье было готово к завтрашнему дню, — оно будет готово.

Ей нечего было возразить ему, потому что это было правдой, она подумала о людях, которые будут работать всю ночь над изысканной, непременно выполненной вручную вышивкой, и поняла, что это не стоило такого труда. Но Николас сидел со сжатыми челюстями, и она не решилась спорить с ним, поэтому, подавленная, ехала молча.

Насколько Джессике было известно, Николас не имел привычки лично выбирать одежду для своих женщин, но его узнали, едва он переступил порог прохладного салона. Высокая стройная женщина с уложенными в стильную прическу пепельными волосами немедленно подошла к ним, скользя по серо-голубому ковру, чтобы поприветствовать их:

— Если господин Константинос желает увидеть что-нибудь особенное…

Николас был само обаяние, поднося пальцы женщины к своим губам, его волчьи чёрные глаза заставили вспыхнуть её щёки румянцем, в котором не было ничего искусственного. Николас представил Джессику, затем сказал ровно:

— Мы должны пожениться на следующей неделе в Греции. Я сумел убедить её только вчера и хочу немедленно сыграть свадьбу, пока она не передумала. Но это, как вы понимаете, оставляет очень мало времени на заказ платья, поскольку мы уезжаем в Грецию послезавтра.

Женщина понимающе кивнула и уверила его, что вполне возможно подобрать готовое платье, если они захотят взглянуть на некоторые модели.

Начался показ платьев, некоторые были белыми, но большинство нарядов были пастельных тонов, изящного нежного цвета, но, однако, не девственно-белыми. Николас рассмотрел их все очень внимательно и, наконец, выбрал платье с простыми классическими линиями, и потребовал выполнить его в нежно-персиковом цвете. Джессика внезапно нахмурилась. Это было её свадебное платье, и она имела право надеть одежду традиционного белого цвета.

— Я не люблю персиковый цвет, — сказала она твёрдо. — Белое, пожалуйста, мадам.

Николас впился в неё взглядом, женщина тоже выглядела изумлённой, но Джессика стояла на своём. Или платье будет белым, или его вообще не будет.

Наконец, Николас сдался, поскольку не хотел устраивать сцену перед чрезвычайно заинтересованными свидетелями, и Джессика была препровождена в примерочную комнату для снятия мерок.

— Ты выставила себя дурой, настаивая на белом, — коротко бросил Николас по пути назад в гостиницу. — Твоё имя известно даже во Франции, Джессика.

— Это и моя свадьба тоже, — сказала она упрямо.

— Ты уже была замужем, сладкая моя, и теперь белое совсем неактуально для тебя.

Её нижняя губа задрожала от его резкости, но она быстро взяла себя в руки.

— Мы с Робертом сочетались браком по гражданской церемонии, а не церковной. Я имею право на белое платье, Николас!

Если он и понял смысл её слов, то проигнорировал его. Или, возможно, просто не поверил этому. Николас мрачно сказал:

— Учитывая твоё прошлое, ты должна быть счастлива, что я вообще женюсь на тебе. Я, должно быть, самый большой дурак в мире, но начну волноваться об этом позже. И одно я знаю наверняка — как моя жена, ты будешь самой благовоспитанной женщиной в Европе.

Джессика расстроено отвернулась, разглядывая из окна элегантных парижских прохожих и изящные кафе. Она не видела в Париже ничего, кроме мимолетных картинок через окно такси и весёлых ночных огней, своим светом дразнящее подмигивающих ей в окна номера в гостинице.

Уже было слишком поздно отступать, но в сознание вползала внушающая ужас мысль, что она сделала ошибку, согласившись на этот брак. Николас был не из тех людей, которые легко прощают, и даже осознание того, что она не вступала в беспорядочные связи, не заставит его забыть, каким образом он узнал об этом, и что она продала ему себя за большую цену — брак с ним.

Глава 9

— Там! — закричал Андрос Джессике, перекрывая рёв лопастей вертолёта. — Это Зенос.

Она наклонилась вперёд, нетерпеливо вглядываясь вдаль, как только маленькая точка в синем Эгейском море начала стремительно увеличиваться, приближаясь к ним, и вот они уже не над морем, а над совершенно бесплодными холмами, и впереди под ними, похожая на гигантского москита, скользит тень вертолёта. Джессика поглядела на Николаса, сидящего за штурвалом, но он не реагировал на её присутствие даже взмахом ресниц. Она хотела, чтобы он улыбнулся ей и показал достопримечательности на своём острове, но это Андрос коснулся её руки и направил внимание к дому, к которому они приближались, всего лишь Андрос.

Это был огромный вытянутый дом, построенный на крутой отвесной скале, с террасой из каменных плит, огибающей дом с трёх сторон, с крышей, крытой красной черепицей. Сам дом был белым и стоял в прохладной тени лимонных и апельсиновых деревьев. Глядя вниз, она могла видеть, как маленькие фигурки оставили дом и приблизились к вертолётной площадке, построенной справа от дома, на гребне невысокого холма. Выложенная плиткой дорожка соединяла дом с вертолётной площадкой, и Андрос сказал ей, что на острове было только одно транспортное средство — старый армейский джип местного мэра.

Николас посадил вертолёт настолько легко, что она даже не почувствовала удара, потом выключил двигатель и снял наушники. Он повернул мрачное, неулыбающееся лицо к Джессике.

— Прибыли, — сказал он по-французски. — Я представлю тебя своей матери и помни, Джессика, что ты не должна расстраивать её.

Он открыл дверь и вышел, наклоняя голову навстречу воздушной струе, поднимаемой всё еще крутящимися лопастями вертолета. Джессика глубоко вздохнула, чтобы успокоить биение сердца, и Андрос тихо сказал:

— Не волнуйтесь. Моя тётя — приветливая женщина, Николас нисколько не походит на неё. Он — копия своего отца, и, как ранее его отец, оберегает мою тётю.

Джессика послала ему благодарную улыбку, но тут Николас нетерпеливо позвал её, и она выкарабкалась из вертолёта, отчаянно хватаясь за руку Николаса, которую он протянул ей на помощь. Он слегка нахмурился, почувствовав холод её пальцев, потом подтолкнул Джессику вперёд к группе людей, которые собрались у края вертолётной площадки.

Миниатюрная женщина с осанкой королевы выступила вперёд. Она была всё ещё красива, несмотря на седые волосы, уложенные в изящном стиле, — как на картинах Гибсона, — и взгляд её ласковых, ясных голубых глаз был столь же открытым, как у ребёнка. Она посмотрела Джессике прямо в глаза пронизывающим взглядом, потом стремительно повернулась к сыну.

Николас наклонился и коснулся нежным поцелуем её бледно-розовой щеки, а затем губ.

— Я соскучился по тебе, мама, — сказал он, обнимая и прижимая ее к себе.

— И я тосковала без тебя, — ответила она мелодичным голосом. — Я очень рада, что ты вернулся.

Всё ещё обнимая мать одной рукой, Николас подозвал Джессику, и, когда она подошла ближе, многозначительно посмотрел на неё, давая понять, чтобы она вела себя прилично.

— Мама, я хочу познакомить тебя со своей невестой, Джессикой Стэнтон. Джессика, это — моя мать, Маделон Константинос.

— Я очень рада, наконец, познакомиться с вами, — пробормотала Джессика, встречая этот ясный пристальный взгляд настолько смело, насколько смогла, и обнаружила, к своему удивлению, что она с мадам Константинос почти одного роста. Старая женщина выглядела настолько хрупкой, что Джессика чувствовала себя амазонкой, но теперь обнаружила, что их глаза находятся на одном уровне, и это явно поразило Джессику.

— И я рада познакомиться с вами, — сказала мадам Константинос, освобождаясь из объятий Николаса, чтобы обнять Джессику и поцеловать её в щёку. — Я была, конечно, удивлена неожиданным звонком Нико по телефону, да ещё и с такими новостями! Это было … неожиданно.

— Да, это было внезапное решение, — согласилась Джессика, но её сердце упало от прохладного тона пожилой женщины. Было очевидно, что та далеко не в восторге от того, какую невесту выбрал себе её сын. Однако Джессика удерживала на лице дрожащую улыбку, а мадам Константинос была слишком хорошо воспитана, чтобы открыто демонстрировать своё неудовольствие. Она говорила на очень хорошем английском, слегка растягивая слова, что могла перенять только у Николаса, но, когда она обернулась, чтобы представить Джессику другим людям, то перешла на французский и греческий языки. Джессика не понимала ни слова по-гречески, но все присутствующие говорили на французском языке.

Ей представили Петру — высокую, крупную женщину с тёмными волосами, чёрными глазами, классическим греческим носом и улыбкой, освещающей её лицо. Она была домоправительницей и личной компаньонкой своей работодательницы, поскольку они были вместе с тех пор, как мадам Константинос прибыла на остров. В этой крупной женщине присутствовало естественное изящество и гордость, которые делали её красивой, несмотря на почти мужские размеры, и материнский свет замерцал в её глазах при виде скрытого опасения и растерянности на лице Джессики.

Вторая женщина была низенькой и пухленькой, её круглое лицо было самым добрым из всех, когда-либо виденных Джессикой. Её звали Софией, она была поваром; София пожала руку Джессики с открытой приветливостью и готовностью немедленно принять любую женщину, которую kyrios [3] Николас приведёт в дом, чтобы объявить своей невестой.

Муж Софии, Джейсон Кавакис, был невысоким стройным мужчиной с серьезными тёмными глазами, он работал садовником. Они с Софией жили в своём собственном доме в деревне, но Петра была вдовой, и ей была отведена личная комната на вилле. Эти трое были единственным штатом в особняке, хотя все женщины из деревни помогали с приготовлениями к свадьбе.

Открытый добродушный приём, который ей оказали работники виллы, помог Джессике расслабиться, и она улыбнулась более естественно, когда мадам Константинос переплела руку с рукой Николаса и занялась организацией доставки их багажа в особняк.

— Андрос, пожалуйста, помоги Джейсону отнести сумки вниз, — потом она высвободила свою руку и слегка подтолкнула Николаса. — И ты тоже! Почему бы тебе не помочь? Я провожу миссис Стэнтон к её комнате, она, наверное, уже полумертвая от усталости. Ты никогда не научишься делать путешествие лёгким.

— Да, maman, — ответил он, обращаясь к её удаляющейся спине, но его тёмные глаза предупреждающе взглянули на Джессику.

Несмотря на прохладный приём мадам Константинос, Джессика почувствовала себя лучше. Старая леди не была деспотичной главой семьи, и Джессика ощущала, что под её сдержанностью скрывается весёлая и мягкая женщина, для которой Николас был прежде всего сыном, а не миллиардером. И сам Николас немедленно смягчился, став Нико, который вырос здесь и знал этих людей с младенчества. Она не могла представить его запуганным Петрой, которая, должно быть, пеленала его и наблюдала за его первыми неуверенными шагами, хотя Джессике было трудно представить себе Николаса младенцем или малышом. Наверняка, он всегда был высоким и сильным, с тем же неистовым светом в тёмных глазах.

На вилле было прохладно, толщина её белых стен защищала от жгучего греческого солнца, и тихий гул центрального кондиционирования подсказал ей, что Николас принял меры, чтобы постоянно поддерживать в доме комфортную температуру.

Она уже поняла, что вкусы Николаса были типично греческими, и весь вид виллы подтверждал это. Немногочисленная мебель стояла в огромных помещениях с перекрытиями в виде открытых балок, но всё было самого высокого качества и построено с расчётом на много лет вперёд. Пол был выложен плиткой тёплого кирпичного цвета, и по всему полу были разбросаны бесценные персидские коврики приглушённых зелёных тонов; обивка мебели представляла собой натуральное льняное полотно. Маленькие мраморные статуи различных оттенков выглядывали из ниш, здесь же красовались невероятно изящные вазы и удобно расставленная керамическая посуда — конечно же, местного производства.

— Ваша спальня, — проговорила мадам Константинос, открывая дверь в квадратную белую комнату с изящными арочными окнами и обстановкой в золотисто-розовых тонах. — Здесь ваша собственная ванная комната, — продолжала она, пересекая помещение, чтобы открыть дверь и указать на выложенную плиткой ванну. — Ах, Нико, ты должен показать Джессике виллу, пока Петра распаковывает её багаж, — тут же добавила она, когда Николас появился с багажом Джессики и установил его в середине комнаты.

Николас улыбнулся, глаза его сверкнули.

— Джессика, вероятно, хотела бы принять ванну вместо этого. Уверен в этом, потому что мне тоже хочется именно этого! Правда, дорогая? — спросил он, поворачиваясь к Джессике с улыбкой, всё ещё плескавшейся в глазах. — Что ты выбираешь — экскурсию по вилле или ванну?

— И то, и другое, — сказала она быстро. — Хотя сначала ванну.

Он кивнул и вышел из комнаты, небрежно бросив через плечо:

— Тогда я приду через полчаса.

Вскоре после этого и мадам Константинос ушла, оставив Джессику, которая стояла, оглядывая очаровательную комнату и чувствуя себя совершенно одинокой. Она сняла свою помятую в путешествии одежду и неторопливо приняла ванну. Вернувшись в комнату, она обнаружила, что Петра за это время умело распаковала её багаж. Джессика оделась в лёгкое летнее платье и стала ждать Николаса, но время шло, и через некоторое время она поняла, что он не собирался возвращаться за ней. Он просто предложил ей экскурсию по просьбе матери, он не имел никакого намерения проводить столько времени в её обществе. Она неподвижно сидела на кровати и спрашивала себя, помогут ли молитвы когда-нибудь завоевать его любовь.

Намного позже, после лёгкого обеда из рыбы и греческого soupa avgolemono — приправленного лимоном куриного рисового супа, который Джессика нашла восхитительным, — Николас приблизился к ней, когда она стояла на террасе, наблюдая, как внизу волны накатывали на песчаный берег. Ей хотелось избежать встречи с ним, но это выглядело бы странным, так что она осталась у стены террасы. Своими сильными пальцами он сжал её плечи и притянул к себе, склонив свою голову к её. Со стороны это, должно быть, выглядело так, как будто он шептал ей на ушко какие-нибудь нежности, но спросил только:

— Ты сказала моей матери что-нибудь, что могло расстроить её?

— Конечно, нет, — прошептала она громко, признавая силу этих пальцев и прислоняясь к его груди. — Я вообще не видела её с того момента, когда она привела меня в мою комнату, ещё до обеда. Я не нравлюсь ей, несомненно. Это ведь не то, чего бы тебе хотелось?

— Нет, — скривившись, с горечью ответил он. — Я вообще не хотел бы видеть тебя здесь, Джессика.

Её подбородок гордо поднялся.

— Так отошли меня, — бросила она ему вызывающе.

— Ты прекрасно знаешь, что я не могу сделать этого, — грубо отрезал он. — Я живу с мучительной болью, и я или выберусь из этого ада, или утащу тебя с собой.

Потом он отпустил Джессику и ушёл, оставив её с горьким осознанием его ненависти.

В день её свадьбы рассвет занимался ясный, чистый и удивительно прозрачный, какой бывает только в Греции. Она стояла у окна и рассматривала бесплодные холмы, каждая деталь которых была такой чёткой и ясной, словно достаточно было просто протянуть руку, чтобы коснуться их. Чистый солнечный свет заставил её почувствовать, что, если бы она смогла открыть глаза достаточно широко, то узрела бы вечность. Она чувствовала себя здесь как дома, на этом скалистом острове, с его голыми холмами, в окружении безмолвной тысячелетней истории, с тёплым и, безусловно, искренним приёмом темноглазых людей, которые обнимали её, как будто она была одной из них. И сегодня она выходила замуж за мужчину, который владел всем этим.

Хотя враждебность Николаса всё ещё создавала барьер между ними, сегодня она чувствовала себя более жизнерадостной, поскольку именно сегодня мучительное ожидание должно было закончиться. Традиционная церемония и пышное торжество, которое последует за ней, смягчат его; он должен будет выслушать её сегодня вечером, когда они останутся наедине в его спальне, и узнает, наконец, правду, когда она отдаст ему бесценный подарок — своё целомудрие. Улыбаясь, Джессика отвернулась от окна, чтобы начать приятный ритуал купания и украшения своих волос.

В течение этих нескольких дней, проведённых на острове, она успела погрузиться в традиции этих людей. Она воображала свадебную церемонию в маленькой белой церкви, с арочными окнами и куполообразной крышей, солнечный свет, льющийся через витражные окна, но Петра опровергла её представления. Религиозная церемония редко проводилась в церкви, чаще в доме крёстного отца её жениха, или koumbaros, который также обеспечивал свадебное торжество. Крёстным отцом Николаса был Ангелос Паламас, полный мужчина с благородными и мягкими манерами, его волосы и брови над чёрными, как уголь, глазами были абсолютно белыми. Импровизированный алтарь был установлен в середине самой большой комнаты дома kyrios Паламаса, где она и Николас будут стоять у алтаря перед священником, отцом Амброузом. Им с Николасом возложат на голову венки из флёрдоранжа — венки, благословлённые священником и связанные лентой, так же как и их жизни будут благословлены и связаны между собой.

Неторопливыми, мечтательными движениями Джессика переплела свои волосы одной широкой лентой и уложила их на голове в прическе, которая подчеркивала её девственность. Вскоре должны были прийти мадам Константинос и Петра, чтобы помочь ей с платьем, и Джессика пошла к шкафу и достала белый полиэтиленовый пакет на молнии, в который было упаковано её свадебное платье. Она не видела его прежде, приберегая напоследок почти детское восхищение, и теперь действовала очень аккуратно, положив чехол на кровать и осторожно расстегнув на нём молнию, чтобы не зацепить кусочек материи застежкой.

Но, когда она вытащила изысканное, прекрасное платье, её сердце и дыхание остановились, и она отбросила его, как будто оно превратилось в змею, потом отвернулась, глядя вдаль невидящими глазами, и жгучие слёзы скатились вниз по щекам. Он сделал это! Он отменил её указания, пока с неё снимали мерки в примерочной комнате, и вместо белого платья, о котором она мечтала, сшили это, которое лежало, скомканное, на кровати и было бледно-персикового цвета. Джессика знала, что салон не допустил ошибки, она была абсолютно уверена, что заказала платье белого цвета. Нет, это было делом рук Николаса, и она чувствовала себя так, словно он вырвал ей сердце.

В ярости она хотела уничтожить платье и сделала бы это, если бы ей попалось под руку что-нибудь подходящее, но ничего не было. И при этом она не могла заставить себя взять его в руки и сидела у окна, чувствуя, как слезы жгут и слепят ей глаза, а горло сжимается от рыданий. Именно такой и застала ее Петра.

Сильные ласковые руки прошлись по ней, и она оказалась прижатой к груди женщины в нежном покачивании.

— Ах, это всегда так, — нараспев сказала Петра своим глубоким голосом. — Ты плачешь, хотя должна смеяться.

— Нет, — Джессика справилась с прерывающимся голосом и указала на кровать. — Это моё платье.

— Свадебное платье? Оно порвано, запачкано? — Петра подошла к кровати и подняла платье, осматривая его.

— Предполагалось, что оно будет белым, — прошептала Джессика, снова поворачивая несчастное, заплаканное лицо к окну.

— Ах! — воскликнула Петра и покинула комнату. Она возвратилась через мгновение с мадам Константинос, которая сразу подошла к Джессике и положила руку ей на плечо в первом тёплом жесте, который она себе позволила.

— Я знаю, что вы расстроены, моя дорогая, но это, тем не менее, прекрасное платье, и вы не должны позволить ошибке испортить день вашей свадьбы. Вы будете очень красивы в нём…

— Николас заменил цвет, — объяснила Джессика напряжённо, справившись с потоком слёз. — Я настаивала на белом, я пыталась заставить его понять, но он не послушал. Он позволил мне думать, что платье будет белым, но, пока я была в примерочной, заменил цвет.

Мадам Константинос вздохнула.

— Вы настаиваете на своих словах?

Джессика устало потёрла лоб, видя, что настало время всё объяснить. Пожалуй, мадам Константинос должна узнать истинную историю. Она не знала, с чего начать и, в конце концов, выпалила:

— Я хочу, чтобы вы знали, мадам, что ничего из того, что вы слышали обо мне, не соответствует действительности.

Медленно, мадам Константинос кивнула, глядя на неё грустными голубыми глазами.

— Я думаю, что уже поняла это, — сказала она мягко. — Женщина, так много повидавшая и познавшая так много любовников, которых ей приписывают, будет иметь на лице отпечаток бурной жизни, а ваше лицо говорит о невинности. Я забыла, что сплетня может распространяться, как раковая опухоль, и питаться сама собой, но вы напомнили мне, и я обещаю, что не забуду этого снова.

Поощренная, Джессика нерешительно продолжила:

— Николас сказал мне, что вы дружили с Робертом.

— Да, — признала мадам Константинос. — Я знала Роберта Стэнтона большую часть своей жизни, он был близким другом моего отца и любим всем нашим семейством. Я должна была бы помнить, что он видел вещи намного более ясно, чем остальные из нас. Я очень плохо думала о вас прежде, моя дорогая, и глубоко стыжусь самой себя. Пожалуйста, вы сможете когда-нибудь простить меня?

— Конечно, — воскликнула Джессика, вскакивая на ноги, чтобы обнять пожилую женщину и вытереть слёзы, которые хлынули снова. — Но я хочу рассказать вам, как всё было, как получилось, что я вышла замуж за Роберта. В конце концов, вы имеете право знать, так как я собираюсь выйти замуж за вашего сына.

— Если вы хотите рассказать мне, пожалуйста, сделайте это, но не чувствуйте себя обязанной объяснять мне, — ответила мадам Константинос. — Если Нико удовлетворён, то и я тоже.

Джессика снова погрустнела.

— Но он не удовлетворён, — сказала она горько. — Он верит всем рассказам, которые слышал, и он ненавидит меня почти так же, как хочет.

— Невозможно, — задохнулась от удивления мать Николаса. — Нико не может быть настолько глупым, ведь очевидно, что вы — не коварная авантюристка!

— О, но он верит этому, совершенно! Отчасти это моя ошибка, — признала она с несчастным видом. — Сначала, когда я хотела удержать его, то позволяла ему думать, что я… была испугана, потому что со мной плохо обращались. Я не раз пыталась все объяснить ему с тех пор, но он попросту не хотел меня слушать. Он отказывается говорить о моих прошлых делах и разъярён, потому что я не стала спать с ним… — она остановилась, ошеломлённая тем, что выболтала его матери, но мадам Константинос кинула на неё поражённый взгляд, а затем взорвалась смехом.

— Да, я могу вообразить, что привело его в ярость, потому что у него характер его отца, — она захихикала. — Итак, вы должны убедить моего ослеплённого упрямством сына, что ваша искушённость является полностью вымышленной. У вас есть какие-нибудь идеи, как вы могли бы исправить это?

— Он узнает, — сказала Джессика спокойно. — Сегодня вечером. Тогда он поймёт, что я имею право на белое свадебное платье.

Мадам Константинос задохнулась, когда, наконец, поняла значение платья.

— Моя дорогая! Но Роберт… нет, конечно, нет. Роберт не был тем мужчиной, который мог жениться на юной девушке ради физического удовольствия. Да, я думаю, что должна услышать, как всё это вышло, в конце концов!

Джессика спокойно рассказала ей о том, что была молода и совершенно одинока, и Роберт хотел защитить её, и сколько злобных сплетен она вынесла. Она не утаила ничего, даже того, как Николас добивался её и какие предложения ей делал, и мадам Константинос была глубоко обеспокоена, когда рассказ закончился.

— Порой, — медленно проговорила она, — мне хочется разбить вазу о голову Нико, несмотря на то, что он мой сын! — она посмотрела на свадебное платье. — У тебя нет ничего другого, чтобы надеть? Ничего белого?

Джессика покачала головой.

— Нет, ничего. Я должна буду надеть это.

Петра принесла наколотый лёд, завёрнутый в небольшое полотенце, чтобы приложить его к глазам Джессики, и через полчаса все следы слёз пропали, но она была неестественно бледна. Она двигалась очень медленно, жизненные силы покинули её, все искры радости погасли. Мадам Константинос и Петра бережно одели Джессику в платье персикового цвета и закрепили такого же цвета фату на её голове, потом вывели её из комнаты.

Николаса здесь не было, он уже ушёл в дом своего крёстного отца, но вилла была заполнена родственниками, тётями, дядями и кузенами, которые улыбались, болтали и тепло приветствовали её, когда она вошла. Ни одного из её друзей не было здесь, она поняла это с самого начала, но, с другой стороны, их и было-то только двое: Чарльз и Салли. Это заставило её почувствовать себя ещё более одинокой и замерзшей так, как будто она никогда больше не почувствует тепла.

Андрос должен был сопровождать её вниз по дорожке, ведущей к деревне, и он уже ждал её, высокий и темноволосый, в смокинге, и на мгновение стал так похож на Николаса, что Джессика задохнулась. Андрос улыбнулся и подал ей руку; его отношение к ней слегка потеплело за прошедшие несколько дней, и теперь он был искренне озабочен, когда обнаружил, что она дрожит, а её руки холодны, как лёд.

Родственницы Николаса высыпали наружу, чтобы образовать проход с вершины холма вниз к деревне, стоя с обеих сторон дорожки. Когда Джессика и Андрос приблизились к ним, они начали бросать флёрдоранж им под ноги вниз на дорожку. Были здесь и деревенские женщины в традиционных платьях, которые бросали маленькие, ароматные белые и розовые цветы. Они начали петь, и Джессика пошла по цветам вниз по дорожке, чтобы присоединиться к мужчине, за которого выходила замуж, и, тем не менее, чувствовала, как внутри у неё всё застыло.

В дверях дома kyrios Паламаса Андрос передал Джессику в руки крёстного отца Николаса, который повёл её к алтарю, где ждали Николас и отец Амброуз. Алтарь — большая комната, украшенная свечами, — и сладкий запах ладана заставили её ощутить, что исполняется ее мечта. Отец Амброуз благословил венки из флёрдоранжа, которые были надеты им на головы, до того как они встали на колени перед алтарём, и с этого момента всё воспринималось ею, как в тумане. Она машинально говорила то, что нужно было сказать, и, должно быть, всё сказала верно. Когда Николас произносил свои клятвы, его глубокий, низкий голос проник в её сознание, и она немного растерянно огляделась.

Наконец, церемония закончилась, отец Амброуз соединил их руки, положил поверх свою и повёл за собой. Они трижды обошли вокруг алтаря, в это время маленький Костис, один из бесчисленных кузенов Николаса, шёл перед ними, размахивая кадилом, так что они двигались сквозь облако ладана.

Почти немедленно переполненная комната взорвалась приветственными криками, все смеялись и целовали друг друга, и крики «Бокал! Бокал!» нарастали. Молодожёнов со смехом толкали к очагу, где стоял бокал, перевёрнутый вверх дном. Джессика вспомнила, что должна была сделать, но, вследствие царившего в ее душе смятения, реакция ее оказалась вялой, и Николас легко опередил её, его нога разбила бокал, и сельские жители приветствовали то, что kyrios Константинос будет хозяином в их доме. «Как будто это когда-нибудь могло быть по-другому», — оцепенело подумала Джессика, отворачиваясь от дьявольского блеска в чёрных глазах Николаса.

Но он прижал её спиной к себе, его руки крепко обхватили её талию, а глаза заблестели, когда он поднял её голову.

— Теперь ты моя по закону, — пробормотал он, склонил голову и захватил её губы.

Она не боролась с ним, но ответа, который он всегда получал, не последовало. Николас поднял голову, и нахмурился, увидев слёзы, дрожащие на ресницах.

— Джессика? — вопросительно произнёс он, беря её за руку, его хмурый взгляд потемнел, когда он почувствовал её холод, хотя день был знойным и солнечным.

Так или иначе, хотя позже она и удивлялась своей стойкости, она выдержала этот долгий день пиршества и танцев. Ей помогали и мадам Константинос, и Петра, и София, которая мягко поясняла, что новая kyria слишком перенервничала и поэтому не может танцевать. Николас окунулся в празднование с энтузиазмом, который удивил её, пока она не вспомнила, что он был греком до мозга костей. Но даже за всем этим весельем, танцами и стаканчиками узо [4], которые он опустошал, он часто возвращался к своей молодой жене и пытался разбудить её аппетит разными деликатесами, которые приносил ей. Джессика пыталась отвечать, пробовала вести себя как обычно, но правда состояла в том, что она не могла заставить себя смотреть на своего мужа. Как бы она ни спорила сама с собой, но не могла игнорировать тот факт, что она была женщиной, и её женское сердце было разбито. Николас этим платьем персикового цвета разрушил всю радость в день её свадьбы, и она не думала, что когда-нибудь сумеет простить ему это.

Стемнело, на небе уже высыпали звёзды, и свечи оставались единственным освещением в доме, когда Николас приблизился к ней и мягко поднял на руки.

Никто ничего не сказал, никаких шуток не прозвучало, когда широкоплечий мужчина оставил дом крёстного отца и понёс свою молодую жену на холм, к собственному дому, и после того, как он исчез из вида, празднование началось с новой силой, поскольку это была не просто обычная свадьба. Нет, kyrios, наконец, взял жену, и теперь они могли с нетерпением ждать наследника.

Пока Николас без видимого усилия нёс её по дорожке, Джессика пыталась собрать разбегающиеся мысли и забыть о своём несчастье, но, тем не менее, холодное страдание лежало, как глыба, в её груди. Она цеплялась руками за его шею и желала, чтобы до виллы были мили и мили, и, возможно, тогда она сможет взять себя в руки, когда они дойдут до места. Прохладный вечерний воздух успокаивал лицо, она слышала ритмичный грохот волн, которые бились среди камней, и всё это казалось ей более реальными, чем мужчина из плоти и крови, который нёс её на руках.

Когда они подошли к вилле, он понёс её вокруг одной стороны террасы, пока они не достигли двойных раздвигающихся дверей из стекла, ведущих в его спальню. Двери тихо открылись от его прикосновения, и он вступил внутрь, позволяя ей мягко соскользнуть на пол.

— Твою одежду принесли сюда, — сказал он нежно, целуя её в висок. — Я знаю, что ты испугана, дорогая, ты очень странно вела себя весь день. Просто расслабься, я принесу тебе вина, пока ты надеваешь ночную рубашку. Не то чтобы она тебе понадобится, но тебе действительно нужно какое-то время, чтобы успокоиться, — сказал он, усмехаясь, и внезапно она задалась простым вопросом, сколько же стаканчиков узо он выпил.

Николас оставил её, и она обвела комнату растерянным взглядом. Джессика не могла сделать этого, она не могла разделить с ним эту большую кровать, находясь в таком состоянии. Она хотела кричать, визжать, выцарапать ему глаза, и во внезапном взрыве слёз и неподдельного гнева Джессика сорвала с себя платье ненавистного персикового цвета и осмотрелась вокруг в поисках ножниц, чтобы уничтожить его. Но никаких ножниц в спальне она не нашла и тогда стала дергать его по швам, пока они не разорвались, и тут она бросила платье на пол и стала топтать его ногами.

Наконец, она глубоко, прерывисто вздохнула и стерла со щёк слезы ярости. Жест был ребяческий, она знала это, но почувствовала себя гораздо лучше. Она ненавидела это платье и Николаса за то, что он разрушил день её свадьбы!

Он должен был скоро вернуться, и Джессика не хотела оказаться перед ним одетой лишь в нижнее белье, но при этом не имела никакого намерения надевать соблазнительную длинную ночную рубашку, чтобы уважить его. Джессика открыла дверцу шкафа и схватила слаксы и топ, которые привезла с собой. Она торопливо надела топ через голову, и как раз в это время дверь открылась.

В комнате воцарилась плотная тишина, когда Николас увидел неожиданную картину и её, сжимающую пару слаксов и уставившуюся на него с гневом и явным опасением в огромных глазах. Пристальный взгляд его чёрных глаз блуждал от изодранного в клочья свадебного платья на полу назад к ней.

— Успокойся, — сказал он мягко, почти шёпотом. — Я не причиню тебе боли, любимая, я обещаю…

— Побереги свои обещания, — закричала она хрипло, опуская слаксы на пол, и прижимая руки к щекам, потому что слёзы снова полились из глаз. — Я ненавижу тебя, ты слышишь? Ты… ты погубил день моей свадьбы! Я хотела белое платье, Николас, а ты сделал так, чтобы был взят этот ужасный персиковый цвет! Я никогда не прощу тебе этого! Я была так счастлива этим утром, но потом открыла чехол и увидела эту уродливую вещь цвета персика и я… я… о, будь ты проклят, я достаточно плакала из-за тебя, я больше никогда не позволю тебе снова заставить меня плакать, ты слышишь? Я ненавижу тебя!

Николас стремительно пересёк комнату и подошёл к ней, положил руки ей на плечи и схватил её, не причиняя боли, однако очень крепко.

— Это действительно было настолько важным для тебя? — пробормотал он. — Именно это причина того, что ты не смотрела на меня весь день — из-за этого дурацкого платья?

— Ты не понимаешь, — настаивала она сквозь слезы. — Я хотела белое платье, я хотела сохранить его и отдать нашей дочери на её свадьбу… — её голос прервался, и она начала рыдать, пытаясь отстраниться от него.

Бормоча проклятья, он притянул ее к себе и сильно сжал в своих руках, склонив темноволосую голову к её золотисто-каштановой макушке.

— Я сожалею, — прошептал он в её волосы. — Я не догадывался. Не плачь, любимая, пожалуйста, не плачь.

Его извинение, столь неожиданное, произвело поразительный эффект на её слёзы, и, отдышавшись, она подняла на него мокрые глаза. На мгновение их взгляды встретились, потом его пристальный, непроницаемый взгляд скользнул к её рту, и он стал нетерпеливо целовать её, притянув ещё ближе к своему мощному телу, как будто хотел сделать её частью себя, его рот был ещё более страстным и ненасытным, чем когда-либо прежде. Она ощущала вкус узо, которую он пил, и это так опьяняло, что она вынуждена была цепляться за него, чтобы сохранить равновесие.

Нетерпеливо, он поднял её на руки и понёс к кровати, и на мгновение она напрягалась в тревоге, вспомнив, что всё еще не сказала ему правду.

— Николас … подожди! — закричала она, задыхаясь.

— Я ждал, — хрипло ответил он, его неугомонный рот осыпал дождём поцелуев всё её лицо и шею. — Я ждал тебя, пока не понял, что сойду с ума. Не отталкивай меня сегодня вечером, любимая, только не сегодня вечером.

Прежде чем она смогла сказать ещё что-нибудь, его рот снова приник к её губам. В сладком опьянении, распространяющимся по её телу от прикосновения его губ, Джессика на мгновение забыла свои опасения, а потом стало слишком поздно. Он не слышал её, ни одна её просьба не доходила до него, поскольку он отвечал только на силу своей страсти.

Тем не менее, она попыталась достучаться до него.

— Нет, подожди! — воскликнула она, но он проигнорировал и эту просьбу, поскольку тянул топ через её голову, на мгновение почти задушив Джессику в складках материи, прежде чем освободил её от него и отбросил одежду в сторону. Его глаза лихорадочно заблестели, когда он стал снимать её нижнее белье, и просьбы о терпении застряли у неё в горле, поскольку он сбросил свою одежду и накрыл её своим мощным телом. Паника поднялась в ней, она пыталась взять себя в руки, вынуждая себя думать о других вещах, пока не восстановит хотя бы малую часть самообладания, но это было бесполезно. Беспомощное рыдание вырвалось из её горла, поскольку Николас тащил её вниз, в бездонный омут своего желания, и она инстинктивно цеплялась за него, как за единственную надёжную опору в безумно сотрясающемся мире.

Глава 10

Джессика лежала в темноте, прислушиваясь к дыханию спящего Николаса, она вся сжалась, когда он придвинулся во сне, и его рука коснулась её груди. Медленно, страшась его разбудить, Джессика потихоньку отодвинулась и встала с кровати. Она не могла просто лежать рядом с ним, когда каждый нерв в её теле взывал к освобождению; лучше пойти прогуляться, постараться успокоить себя и разобраться в своих запутанных чувствах.

Бесшумно натянув отброшенные ранее слаксы и топ, Джессика проскользнула через раздвижные двери на террасу. Босые ноги ступали неслышно, когда она медленно шла вдоль террасы, глядя на слабое свечение разбивающихся о скалы волн. Пляж манил её, она могла пойти туда, не рискуя кого-то потревожить, впрочем, она сомневалась, что в это время там мог кто-то оказаться. Должно быть, близился рассвет, а может, и нет, но её не оставляло ощущение, что она провела долгие часы в спальне с Николасом.

На неё каменной тяжестью навалилась депрессия. Как наивно и глупо хотя бы на минуту было поверить в то, что она окажется в состоянии контролировать Николаса. Такое возможно было бы допустить только в том случае, если бы он любил её, но горькая истина заключалась в том, что Николас ничего, кроме похоти, к ней не испытывал, и теперь она должна жить с этим знанием.

Джессика медленно шла по краю утёса, разыскивая узкую, каменистую тропинку, которая вела вниз к пляжу, и, найдя, стала осторожно спускаться, хорошо зная о предательски шатающихся камнях. Добравшись до пляжа, она обнаружила, что у моря осталась видна только тонкая полоса песка, и, пока она шла, прибывающие волны омывали её лодыжки. Должно быть, начался прилив, рассеянно подумала Джессика, ей нужно соблюдать осторожность, а значит, подняться наверх до того, как вода поднимется слишком высоко.

На какое-то время она сумела отодвинуть мысли о Николасе, но теперь они вернулись, атакуя её усталый ум, словно хищные птицы. В схватке с Николасом она поставила на карту своё счастье — и проиграла. Она отдала свою невинность человеку, который не любил её, и всё впустую. Впустую! В эти тёмные, страшные ночные часы в её сознании возникло понимание того, что она ничего не приобрела, а он получил всё. Он хотел только освобождения, которое нашёл в её плоти, а не её девственности или любви. Джессика чувствовала себя использованной, униженной и самым горьким из всего было осознание того, что ей придётся это пережить. Он никогда не позволит ей уйти от него. Она на своём опыте убедилась, что милосердие не относится к числу отличительных черт Николаса.

Джессика чуть не задохнулась от горя. Всё оказалось совсем не так, как она себе воображала. Может быть, если бы Николас был нежным, любящим и терпеливым с ней, она бы не чувствовала себя сейчас такой потрясённой и разбитой. Или, возможно, если бы он не был так обозлён, если бы не выпил столько узо, то не стал бы так торопиться, лучше справился бы с её испугом. Если, если!!! Она пыталась оправдать его, убеждая себя, что он потерял самообладание, снова и снова повторяя себе, что это её собственная вина, что она должна была заставить его выслушать её. Но после целого дня непрерывной боли и страданий Джессика чувствовала, что пережила слишком многое, чтобы разбираться в этом сейчас.

Волна вдруг плеснула выше колен, и, вздрогнув, Джессика огляделась. Прилив всё ещё прибывал, а пройти по тропинке вдоль берега предстояло немало. Решив, что будет легче карабкаться по скалам, чем противостоять волне, она взобралась на острые камни, которые выстроились вдоль пляжа, и начала выбирать себе путь по ним. Она действовала очень аккуратно, поскольку обманчивый лунный свет не позволял верно оценивать расстояние. Несколько раз Джессика спотыкалась, несмотря на принятые меры предосторожности, но упорно поднималась и, когда, наконец, подняла голову, то увидела, что ей оставалось лишь несколько метров пути.

С облегчением она выпрямилась и ступила на плоский камень, но оказалось, что тот лежал непрочно, и она его сдвинула, отчего он, скатившись вниз, плюхнулся в воду. С минуту она стояла, пытаясь восстановить равновесие, но тут под ногами заскользил другой камень, и Джессика с криком упала на бок. Она ударилась головой о скалу, и мгновенно желудок отвратительно сжался, только инстинкт заставлял её хвататься за камни в стремлении удержаться от дальнейшего падения. Её руки вырвали другой нетвёрдо лежащий камень, и она упала, больно ударившись, а освободившиеся камни посыпались вниз на неё, сдвигая, в свою очередь, другие, и Джессику накрыла вызванная ею небольшая лавина.

Когда град из камней прекратился, Джессика подняла голову и ахнула от боли при вздохе, не понимая, что случилось. В голове тревожно запульсировало, и, подняв руку, она обнаружила быстро увеличивающуюся шишку. По крайней мере, у неё не было кровотечения, и она не упала в воду. Джессика села, пытаясь унять тревожное мельтешение перед глазами и подступающую тошноту. Тошнота победила, и её беспомощно вырвало, но и после этого она нисколько не почувствовала себя лучше. Постепенно Джессика осознала, что, должно быть, ударилась головой сильнее, чем думала вначале, и, ощупав пальцами голову, поняла, что шишка выросла до угрожающих размеров. Джессику начала колотить неудержимая дрожь.

Ей не станет лучше, если она продолжит здесь сидеть, необходимо добраться до виллы и разбудить кого-нибудь, чтобы вызвать врача. Она попыталась встать и громко застонала от боли в голове. Она не чувствовала своих ног под тяжестью камней, они не желали двигаться. Джессика снова попыталась подняться и, сдвинув один из камней, увидела, что камни завалили её ноги.

Неудивительно, что она не смогла встать, неуверенно сказала она себе, сдвигая камни. Ей удалось переместить несколько камней, несмотря на головокружение, которое заставляло её желать лишь одного — лечь и отдохнуть, и она столкнула каменистые обломки в море, бурлящее внизу всего лишь в нескольких шагах от неё.

Но остальные камни были слишком тяжёлыми, и её ноги ниже колен оказались прочно придавлены. Она превратила в хаос свою полуночную прогулку, так же как сделала хаосом свой брак. Кажется, она ничего не может сделать так, как надо! Джессика горько рассмеялась, но сразу же остановилась, потому что от смеха заболела голова.

Джессика пробовала кричать, зная, что никто не услышит её из-за грохота волн, особенно когда она была так далеко от виллы, к тому же крик причинял боль ещё большую, чем смех. Она замолчала и, откинув голову назад, уставилась на две луны, которые раскачивались в небе, будто сумасшедшие. Две луны. Всего по два.

Волна ударила ей в лицо и на мгновение привела в чувство. Прилив всё ещё не закончился. Какой высоты он достигал здесь? Она не могла вспомнить, что слышала об этом. Был ли сейчас почти пик прилива? Скоро ли начнется отлив? Устало усмехнувшись, Джессика наклонилась и оперлась пульсирующей головой на согнутую руку.

Прошло немало времени, прежде чем Джессика очнулась от того, что кто-то звал её по имени. Странно, она не могла поднять голову, но открыла глаза и теперь пристально вглядывалась сквозь предрассветные сумерки, пытаясь распознать, кто её звал. Она замёрзла, так сильно замёрзла, и как же больно держать глаза открытыми. Со вздохом она снова их закрыла. Её опять громко позвали, но теперь голос звучал придушенно. Похоже, кто-то ранен и нуждается в помощи. Собрав все свои силы, Джессика попыталась сесть, но от взрыва боли в голове всё завертелось перед глазами, и её унесло в тёмный туннель беспамятства.

Её мучили кошмары. Черноглазый дьявол всё время склонялся над нею, мучая её, и она кричала, пробовала отодвинуть его от себя, но он постоянно возвращался, когда она меньше всего этого ждала. Она хотела, чтобы здесь был Николас, он бы не позволил дьяволу мучить её, но затем вспоминала, что Николас не любит её, и понимала, что должна бороться в одиночку. И каждый раз, когда Джессика пыталась оттолкнуть дьявола, эти действия отдавались болью в голове и ногах. Иногда она слабо кричала про себя, задаваясь вопросом, когда всё это закончится и кто-нибудь ей поможет.

Постепенно Джессика поняла, что находится в больнице. Она узнала запахи, звуки, накрахмаленные белые униформы, мелькающие перед её взглядом. Что же случилось? Ах, да, она упала на камни. Но, даже поняв, где находится, она всё равно закричала от страха, когда большой темноглазый мужчина склонился над ней. Краешком сознания она теперь понимала, что он не дьявол, он, должно быть, доктор, но было что-то в нём… знакомое…

И вот, наконец, она открыла глаза, которые теперь видели всё ясно и отчётливо. Она неподвижно лежала на высокой больничной койке, мысленно ощупывая себя и пытаясь понять, какие части тела целы, а какие пострадали. Её плечи и руки подчинялись командам, хотя на внутренней стороне левой руки стоял катетер, а отходящая от него прозрачная пластиковая трубка соединялась с перевёрнутым пакетом с жидкостью, висящим над её головой. Джессика нахмурилась, глядя на устройство, пока в её голове не исчез туман, и она поняла, что это такое. Ноги также действовали, хотя любое движение вызывало ужасную боль, отдававшуюся в каждом мускуле.

Её голова. Она ударилась головой. Джессика медленно подняла правую руку и дотронулась до головы, которая болезненно отозвалась на прикосновение, и там всё ещё оставалась опухоль. Но волосы были на месте, из чего она сделала вывод, что травма недостаточно серьёзная для хирургического вмешательства. В общем, ей очень повезло ещё и потому, что она не утонула.

Джессика повернула голову и сразу же обнаружила, что это было не очень-то мудро с её стороны. Она закрыла глаза от разрывающей голову боли, и, дождавшись, пока боль не станет терпимой, снова открыла глаза, но на этот раз не стала двигать головой. Вместо этого она осторожно, одним лишь движением глаз осмотрела больничную палату и увидела приятную комнату с раздвинутыми, чтобы впускать золотисто-прозрачный солнечный свет, занавесями на окнах. Расставленные в комнате стулья выглядели удобными, один стоял рядом с её кроватью, а несколько других — у дальней стены. В углу был устроен алтарь, отделанный в синих и золотых цветах, с нежной миниатюрной статуей Девы Марии, и даже с другого конца комнаты Джессика разобрала ласковое, светящееся терпением лицо. Она тихо вздохнула, успокоенная утонченной статуэткой Божьей Матери.

Комната благоухала сладким ароматом, который перебивал даже больничные запахи лекарств и дезинфицирующих средств.

Большие вазы с цветами были расставлены по палате, не розы, как она могла бы ожидать, а белые французские лилии, и Джессика улыбнулась, глядя на них. Она любила лилии — такие высокие, изящные цветы.

Дверь медленно, почти нерешительно открылась, и краешком глаза Джессика заметила белые волосы мадам Константинос. Она была не настолько глупа, чтобы снова повернуть голову, но смогла произнести:

— Maman, — и была удивлена слабостью своего голоса.

— Джессика, дорогая, ты проснулась, — радостно сказала мадам Константинос, входя в комнату и закрывая за собой дверь. — Знаю, я должна сказать врачу, но сначала хочу поцеловать тебя, если можно. Мы все так волновались.

— Я упала на камни, — попыталась объяснить ей Джессика.

— Да, мы знаем, — ответила мадам Константинос, касаясь щеки Джессики мягкими губами. — Это было три дня назад. Помимо осложнённого сотрясения мозга, у тебя ещё воспаление лёгких — ты же промокла насквозь, — и в довершение всего шок. Нико обезумел, мы не могли заставить его покинуть больницу, даже чтобы поспать.

Николас. Джессика не хотела думать о Николасе. Она гнала все мысли о нём из утомленного сознания.

— Я так устала, — прошептала она, её ресницы, затрепетав, снова закрылись.

— Да, конечно, — мягко проговорила мадам Константинос, поглаживая её руку. — Я должна теперь сказать медсёстрам, что ты проснулась, и доктор захочет тебя видеть.

Она вышла из палаты, и Джессика задремала, но недолгое время спустя её разбудил незнакомый человек, чьи прохладные пальцы обхватили её запястье. Она открыла глаза и сонно посмотрела на смуглого, хрупкого сложения доктора, который измерял её пульс.

— Привет, — проговорила она, когда он опустил её руку на кровать.

— Приветствую вас, — улыбнувшись, ответил он на прекрасном английском. — Я ваш врач, Александр Теотокас. Просто расслабьтесь и позвольте мне быстренько посмотреть ваши глаза, хммм?

Он посветил своим маленьким фонариком-карандашом в её глаза, и, казалось, остался доволен увиденным. Затем он внимательно прослушал её сердце и легкие, и, наконец, отложив свои записи, улыбнулся ей.

— Итак, вы решили проснуться. Вы перенесли довольно серьёзное сотрясение мозга, но находились в состоянии шока, поэтому мы отложили хирургическое вмешательство, пока состояние не стабилизовалось, а затем вы посрамили нас, начав поправляться самостоятельно, — поддразнил он.

— Я рада, — ответила Джессика, слабо улыбаясь. — Не представляю себя лысой.

— Да, это было бы большой потерей, — сказал он, касаясь густой рыжей пряди. — Но только до тех пор, пока вы бы не увидели, как восхитительно смотритесь с короткими кудряшками по всей голове, словно у ребёнка! Как бы то ни было, ваше состояние стабилизируется. Лёгкие почти чистые, и опухоль на лодыжках почти спала. Обе ноги были в синяках, но кости не сломаны, хотя имеется растяжение обеих лодыжек.

— Удивительно, что я не утонула, — проговорила она. — Ведь начался прилив.

— В любом случае, вы насквозь промокли, вода достигла ваших ног, — сказал он ей. — Но вы замечательно поправляетесь, я думаю, что, возможно, на следующей неделе или дней через десять вы сможете пойти домой.

— Так долго? — сонно спросила она.

— Следует подождать, пока вашей голове не станет гораздо лучше, — мягким, но настойчивым тоном объяснил он. — Сейчас вас снаружи ждет посетитель, который протоптал траншею в коридоре. Я поставлю свечу вечером в благодарность за то, что вы очнулись, поскольку Нико вёл себя, словно сумасшедший, и я был бы не в своём уме, пытаясь успокоить его. Возможно, поговорив с вами, он, наконец, выспится и нормально поест?

— Николас? — спросила Джессика, беспокойно нахмурившись. Она не чувствовала в себе готовности увидеться с Николасом сейчас, поскольку пребывала в растерянности. Многое из того, что случилось между ними, было так неправильно…

— Нет! — вскрикнула она, протягивая руку и хватая доктора за рукав ослабевшими пальцами. — Ещё нет… я не могу его пока видеть. Скажите ему, что я снова уснула…

— Успокойтесь, успокойтесь, — пробормотал доктор Теотокас, строго глядя на неё. — Если вы не хотите его видеть, то не нужно. Просто он так волновался, я подумал, что вы могли бы, по крайней мере, посоветовать ему пойти в отель и как следует выспаться. В течение трёх суток, которые он пробыл здесь, он так и не сомкнул глаз.

Мадам Константинос сказала почти то же самое, так что, это должно было быть правдой. Глубоко вздохнув, Джессика попыталась взять себя в руки и пробормотала, что согласна увидеть Николаса.

Доктор и сопровождавшие его медсестры покинули комнату, но сразу же дверь распахнулась снова, и Николас, оттолкнув в сторону со своего пути медсестру, выходившую последней, влетел в палату. Джессика бросила на него всего один потрясённый взгляд и отвернулась. Ему следовало побриться, глаза глубоко запали и покраснели от усталости. На бледном лице застыло напряжённое выражение.

— Джессика, — хрипло позвал он.

Она судорожно сглотнула. После одного быстрого взгляда она поняла, что дьявол, который мучил её в кошмарах, был Николас, дьявол имел те же смуглые, строгие и властные черты лица. Она вспомнила, как он склонился над ней в ту ночь, первую брачную ночь, и вздрогнула.

— Ты… ты выглядишь ужасно, — сумела прошептать она. — Ты должен поспать. Maman и доктор сказали, что ты почти не спал.

— Посмотри на меня, — прозвучал его срывающийся голос.

Она не могла. Она не хотела видеть его, у него было лицо дьявола из её кошмаров, а она всё ещё находилась между реальностью и миром сновидений.

— Бог мой, Джессика, посмотри на меня!

— Я не могу, — задыхаясь, произнесла она. — Уходи, Николас. Поспи немного, со мной всё будет хорошо. Я… я просто пока не могу говорить с тобой.

Она чувствовала, что он стоит рядом, желая, чтобы она посмотрела на него, но она лишь снова закрыла глаза из-за едких обжигающих слёз, и он вышел из палаты с приглушённым восклицанием.

Прошло два дня, прежде чем он снова навестил её, и Джессика была благодарна за передышку. Мадам Константинос осторожно объяснила, что Николас спал, и Джессика поверила. Он выглядел полностью измученным. По словам его матери, он проспал тридцать шесть часов, а когда она с удовлетворением в голосе сообщила, что Нико, наконец, проснулся, Джессика собралась с духом. Она понимала, что он вернётся, как и то, что на этот раз она не сможет отказать ему. Тогда он уступил ей только потому, что она была ещё слишком слаба, а он утомлён, но в этот раз она не сумеет защититься. Во всяком случае, теперь она могла думать ясно, хотя ещё не представляла себе, что будет делать. Единственное, в чём она была уверена, это в своих чувствах: она горько обиделась на него за то, что он погубил день её свадьбы, хотя и понимала, что это ребячество. Она также злилась на него и на себя из-за фиаско в их первую брачную ночь. Гнев, унижение, обида и оскорблённая гордость — все эти чувства боролись внутри неё, и Джессика не знала, сможет ли когда-нибудь простить его.

Она поправилась настолько, что ей позволили встать с постели, хотя она и не дошла дальше, чем до ближайшего стула. Голова ещё болела до тошноты, если она старалась двигаться быстро, и, в любом случае, больные лодыжки не позволяли ей много ходить. Она нашла, что стул удивительно удобен, после того как ей пришлось так долго находиться в постели, и уговорила медсестёр оставить её там, пока не устанет. Она всё ещё сидела, когда пришёл Николас.

Дневные солнечные лучи, лившиеся через окно, падали на его лицо, освещая резко очерченные скулы, мрачное выражение лица. В течение долгого времени он молча смотрел на неё, и она так же безмолвно смотрела в ответ, не в состоянии ни думать, ни говорить о чём-то. Затем он повернулся и повесил на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ» — или, по крайней мере, она решила, что именно это там написано, поскольку не умела читать по-гречески.

Он надёжно запер дверь за собой, и, обойдя вокруг кровати, встал перед стулом, глядя на неё.

— На сей раз я не позволю тебе избегать меня, — мрачно сказал он.

— Нет, — согласилась она, глядя на свои сцепленные пальцы.

— Нам есть о чём поговорить.

— Не понимаю, к чему этот разговор, — равнодушно проговорила Джессика. — Тут не о чем говорить. Что случилось, то случилось. Разговор об этом ничего не изменит.

Кожа на его скулах натянулась, и внезапно он присел перед ней так, чтобы можно было наблюдать за её лицом. Его чётко очерченные губы растянулись в тонкую линию, а взгляд чёрных глаз опалил её лицо. Джессика отпрянула от него, ярость и желание боролись в его глазах, и она испугалась и того, и другого. Но, взяв себя в руки, она ответила на его внимательный взгляд.

— Я хочу знать о твоём браке, — сухо потребовал он. — Я хочу знать, как случилось так, что ты пришла ко мне ещё девственницей, и, чёрт побери, Джессика, я хочу знать почему, к дьяволу, ты не сказала мне!

— Я пыталась — ответила она так же резко. — Хотя не понимаю, зачем. Я не обязана тебе что-то объяснять, — продолжала она, не желая поддаваться его гневу. Она вынесла слишком много от Николаса и больше не могла.

Жилка опасно задёргалась на его виске.

— Я должен знать, — пробормотал он низким от напряжения голосом. — Ради Бога, Джессика, пожалуйста!!!

Она задрожала, услышав от него это слово, — услышав, как Николас Константинос говорит кому-либо «пожалуйста». Он тоже был сильно напряжён. Это было видно по неподвижно застывшим плечам, волевой линии рта и подбородка. Она судорожно вздохнула.

— Я вышла замуж за Роберта, потому что любила его, — наконец, прошептала она, бессознательно сжимая пальцами свой халат. — И до сих пор люблю. Он был самым добрым человеком, которого я когда-либо знала. И он любил меня! — заявила она с нотками отчаяния в голосе, гордо подняв голову со спутанными рыжими локонами. — Независимо от того, сколько грязи ты и такие же, как ты, бросаете в меня, вы не можете изменить тот факт, что мы любили друг друга. Может быть… возможно, это была другая любовь, потому что мы не спали вместе, не пробовали заняться сексом, но я бы отдала свою жизнь за этого человека, и он это знал.

Николас поднял руку, и, хотя Джессика вжалась в спинку стула, положил её ей на шею, лаская её нежную кожу и позволяя пальцам скользнуть вниз, к тёплому плечу, а затем обхватить грудь, обтянутую халатом. Несмотря на тревожные мурашки, которые пробежали по её коже, она не стала возражать против его прикосновений, потому что, на свою беду, уже знала, что он может быть опасен, когда ему перечат. Вместо этого она просто смотрела на него и видела примитивный голод, который внезапно возник в его глазах.

Его пристальный взгляд оторвался от того места, где большой палец дразнил и пробуждал её тело, чтобы наблюдать за её лицом.

— А это, Джессика? — хрипло спросил он. — Делал он когда-нибудь с тобой такое? Или был неспособен на это? Он пытался заняться с тобой любовью и потерпел неудачу?

— Нет! На все твои вопросы — «нет»! — её голос сорвался, и Джессика глубоко вздохнула, пытаясь сдержаться, но было сложно притворяться спокойной, когда простое прикосновение его пальца к её груди так жгло её плоть. — Он никогда и не пытался. Однажды он сказал, что любовь бывает намного приятней, когда она не перепутана с основным инстинктом.

— Он был стар, — пробормотал Николас, и, внезапно потеряв терпение, он развязал халат, открывая длинную шёлковую ночную сорочку под ним. Его пальцы проскользнули в низкий вырез, чтобы обхватить грудь и погладить проступившие под шёлком вершинки, заставляя её дрожать от смешанного чувства принятия и отторжения. — Слишком стар, — продолжал он, глядя на её грудь. — Он забыл тот огонь, который может сжечь рассудок человека. Взгляни на мою руку, Джессика. Увидь её на своём теле. Меня сводила с ума сама мысль о сморщенной руке старика, так же прикасающейся к тебе. Это было ещё хуже, чем думать о тебе с другими мужчинами.

Она невольно посмотрела вниз, и непроизвольная дрожь пробежала по её телу из-за контраста его сильных тёмных пальцев на её абрикосового оттенка коже.

— Не говори о нём так, — слабо защищалась Джессика. — Я любила его, и однажды ты тоже станешь старым, Николас.

— Да, но всё же именно моя рука будет касаться тебя, — он поднял голову, и от возбуждения на его скулах появились два ярких пятна. — Не важно, какого он был возраста, — признался он нехотя. — Я не мог вынести мысли о любом мужчине, прикасающемся к тебе, а когда ты не позволила заняться с тобой любовью, я думал, что сойду с ума от отчаянья.

Джессика не могла ни думать, ни говорить о чём-либо, она откинулась назад так, чтобы его рука отодвинулась от её груди. В его глазах вспыхнул гнев, и она поняла, что Николас никогда не сможет поставить её желание выше своего, даже если речь идёт о желаниях её тела. Эта мысль убила в ней последнюю тёплую искру, и она холодно бросила:

— Всё это теперь не имеет никакого значения, с этим покончено. Думаю, будет лучше, если я вернусь в Лондон…

— Нет! — вставая на ноги, жёстко отрезал он, и начал беспокойно, будто хищник в клетке, вышагивать по маленькой комнате. — Я не позволю тебе убежать от меня. Ты убежала тем вечером и посмотри, что с тобой случилось. Почему, Джессика? — неожиданно спросил он охрипшим голосом. — Ты так испугалась, что не могла оставаться в моей постели? Я знаю, что я… Боже мой, почему ты мне не сказала? Почему не заставила выслушать тебя? К тому времени, когда я всё понял, я уже не мог остановиться. В следующий раз всё будет по-другому, сладкая, я обещаю. Я чувствовал себя таким виноватым, когда увидел, как ты лежишь на тех скалах, я решил, что ты… — он остановился с помрачневшим лицом, и внезапно Джессика вспомнила голос, который звал её, и который она сочла игрой своего воображения. Так значит, её нашел Николас.

Но от его слов всё у неё в душе застыло. Он чувствовал себя виноватым. Она могла придумать множество причин, по которым он мог желать, чтобы она осталась, но ни одна из них не могла так оскорбить её чувство гордости. Да она скорее вплавь доберется до Англии, чем останется ради того, чтобы позволить ему успокоить свою совесть! Ей хотелось обрушить на него всю ярость, вызванную испытываемыми ею болью и унижением, но вместо этого она напустила на себя обманчиво спокойный вид, инстинктивно всеми силами стараясь скрыться за маской холодного презрения, так тщательно создаваемой все эти годы.

— Почему я должна была сказать тебе? — спросила Джессика отчужденным, тихим голосом, игнорируя тот факт, что именно это она и пыталась сделать в течение нескольких недель. — Ты поверил бы мне?

Он сделал резкое движение рукой, словно это было не важно.

— Ты могла бы сделать так, чтобы доктор, обследовав тебя, предоставил мне доказательство, — прорычал Николас. — Ты могла бы позволить мне убедиться в этом самому, но гораздо менее жестоко, чем то, как всё случилось. Если бы ты сказала мне, если бы не боролась…

Некоторое время она просто смотрела на него, дивясь его невероятному высокомерию. Независимо от его миллиардов и внешней утончённости, внутри он был греком до мозга костей, и женская гордость не имела для него никакого значения.

— Почему я должна доказывать что-либо тебе? — насмешливо вырвалось у неё из глубины её страданий. — А ты был девственником? Кто дал тебе право судить меня?

Краска гнева залила его лицо, и он шагнул к ней, сделав такое движение, словно хотел встряхнуть её, но потом, вспомнив об её ранах, опустил руки. Джессика пристально наблюдала за ним с каменным выражением лица, и Николас глубоко вздохнул, пытаясь сдержать свой темперамент.

— Ты сама виновата в этом, — наконец, жёстко произнес он. — Если такова твоя точка зрения.

— Разве я виновата, что ты агрессор и тиран? — возразила она, слыша, как вместе с гневом поднимается её голос. — Я пыталась сказать тебе с того дня, как мы встретились, что ты не прав по отношению ко мне, но ты категорически отказывался слушать, поэтому не пытайся переложить свою вину на меня! Мне не следовало возвращаться из Корнуолла.

Николас стоял и смотрел на неё сверху вниз, с суровым бесстрастным выражением лица, затем его рот горько скривился.

— Я приехал бы за тобой, — сказал Николас.

Она оттолкнула от себя эти тревожащие слова, стараясь совладать с гневом. Когда Джессика смогла говорить без ярости в голосе, то равнодушно продолжила:

— Так или иначе, всё кончено, бесполезно кричать о том, что могло бы быть. Я предлагаю тихий, быстрый развод…

— Нет! — убийственным тоном проскрежетал он. — Ты моя жена, и таковой ты и останешься. Я собственник, и я не позволю своей собственности уйти. Ты моя, Джессика, как фактически, так и по названию, и ты останешься на острове, даже если мне придётся взять тебя под стражу.

— Какая очаровательная картина! — в отчаянии внезапно закричала Джессика. — Позволь мне уйти, Николас. Я не хочу оставаться с тобой.

— Придётся, — отрезал он, и его чёрные глаза заблестели. — Остров мой, и никто не уедет без моего разрешения. Люди лояльны ко мне, они не помогут тебе убежать, как бы ты не пыталась их очаровать.

Она беспомощно смотрела на него.

— Я сделаю тебя посмешищем, — предупредила она.

— Попробуй, дорогая моя, и ты узнаешь силу власти греческого мужа над женой, — предупредил Николас. — Я не позволю тебе марать мою репутацию, в то время как ты будешь выглядеть белой и пушистой.

— Тебе лучше не поднимать на меня руку! — яростно вскричала Джессика. — Ты, может быть, и грек, но я — нет, и я не позволю тебе наказывать меня.

— Я сомневаюсь, будет ли это необходимо, — с подчёркнутой небрежностью ответил Николас, и она поняла, что он снова держит ситуацию под контролем и знает, что делать. — Ты теперь будешь более осторожна, оказывая давление на меня, не правда ли, любовь моя?

— Уходи! — закричала она, вскакивая в гневе на ноги, забыв о своей многострадальной голове, и та с силой напомнила ей о телесных повреждениях тошнотворной болью.

Джессика зашаталась на нетвёрдых ногах. В то же мгновение он оказался рядом с ней, взял на руки и опустил на постель, устраивая на подушках. Через туман боли она снова произнесла:

— Убирайся отсюда!

— Я уйду, подожду, пока ты не успокоишься, — ответил Николас, склонившись над ней, как дьявол в её снах. — Но я приду и заберу тебя с собой на остров. Нравится нам это или нет, но сейчас ты моя жена, и ею ты и останешься.

С этими словами он оставил её, а она сквозь туман слёз смотрела в потолок, спрашивая себя, как сможет вынести такую открытую войну вместо брака.

Глава 11

Это не было открытым противостоянием. Николас не позволил бы ей бороться с ним, и здесь она была беспомощна. Единственным её оружием была холодность, и Джессика пользовалась этим оружием с завидным постоянством во время его посещений. Он игнорировал её молчание и ласково разговаривал с ней, сообщая о событиях на острове и людях, которые спрашивали о ней. Все желали ей скорейшего выздоровления и хотели знать, когда её выпишут из больницы, и Джессике было очень трудно сдержаться и не ответить на эти послания. За несколько коротких дней, что она провела на острове, с ней так приветливо обращались, что она скучала по всем тем людям, особенно по Петре и Софии.

Утром того дня, когда её выписали из больницы, Николас вдребезги разбил её самообладание, причём проделал это настолько легко, что Джессика поняла: он только и ждал, пока она достаточно окрепнет, чтобы нанести ей очередной удар. Войдя в палату и застав её одетой и готовой к отъезду, он небрежно поцеловал её, прежде чем Джессика успела оттолкнуть его, а затем отпустил, пока она не успела отодвинуться сама.

— Я рад, что ты готова, — заметил он, подхватывая маленький чемодан с её вещами, которые он привёз для неё в больницу. — Maman и Петра дали мне строгий наказ доставить тебя как можно скорее, а София приготовила праздничный ужин для тебя. Ты хотела бы поесть soupa avgolemono, правда? Ведь он тебе понравился.

— Почему бы тебе не перестать беспокоиться о моём возвращении на остров и не посадить меня на самолет до Лондона? — холодно поинтересовалась она.

— И что бы ты делала, если бы действительно полетела в Лондон? — ответил он, раздражённо посмотрев на неё. — Ты бы осталась одна-одинёшенька, и даже представить себе не можешь, какому жестокому осмеянию бы подверглась — гораздо более жестокому, чем прежде, — в особенности, если ты беременна.

Джессика подняла на него ошеломлённый взгляд, и он насмешливо добавил:

— Или ты приняла меры предосторожности? Нет? И я, признаться, не подумал о предохранении.

Она беспомощно уставилась на него. Ей хотелось его ударить, и в то же время внутри неё всё странно таяло при мысли о его ребёнке. Будь он проклят, несмотря ни на что, она с горьким чувством покорности осознала, что всё ещё любит его. И хотя это не улучшило бы её самочувствия, всё же она хотела причинить ему боль в ответ на доставленные им страдания. Осознав, насколько сильны её чувства к нему, она ощутила шок и, отведя от Николаса взгляд, опустила его на свои руки.

Только благодаря волевому усилию, она удержалась от слёз и расстроенно сказала:

— Хорошо. Я останусь до тех пор, пока не узнаю, беременна я или нет.

— Для этого потребуется время, — отозвался Николас с самодовольной улыбкой. — После падения весь твой организм вышел из равновесия. А я собираюсь сделать всё, чтобы ты забеременела, если только это поможет мне удержать тебя на острове.

— Нет, — закричала она, отшатнувшись от него, в ужасе от этой мысли. Когда она посмотрела на него, в её глазах ясно читался безмерный страх: — Николас, нет. Я не смогу пройти через это снова.

— Всё будет по-другому, — заверил он, потянувшись к ней, чтобы взять за руку.

— Я не позволю тебе дотрагиваться до меня!

— Это ещё одно право, которым обладают мужья над своими жёнами, — он усмехнулся, притягивая её к себе. — Привыкай к этой мысли, милая. Я собираюсь вволю насладиться своими супружескими правами. Именно поэтому я и женился на тебе.

Джессика была настолько выбита из колеи, что без протестов позволила ему отвести себя к ожидавшему их такси и молчала всю дорогу, пока они ехали через Афины в аэропорт. В любое другое время этот город очаровал бы её, но сейчас она была слишком напугана словами Николаса, к тому же у неё снова начала болеть голова.

В аэропорту стоял его личный вертолёт, уже заправленный и готовый к полёту, и сквозь туманящую сознание боль Джессика поняла, что он, должно быть, доставил её в больницу на вертолёте. Она не помнила ничего с того момента, как потеряла сознание на скалах, и внезапно захотела узнать, что же тогда произошло.

— Николас, ведь это ты нашёл меня, да? Когда я упала?

— Да, — нахмурившись, подтвердил он, и, искоса бросив на неё взгляд, отметил бледное, напряжённое лицо.

— И что тогда произошло? После того, как ты нашёл меня?

Он взял её за руку и медленно, позволяя ей опираться на него, повёл по лётному полю к вертолёту.

— Сначала я подумал, что ты мертва, — спокойным тоном проговорил он, но вырвавшийся судорожный вздох подсказал ей, что ему до сих пор нелегко вспоминать об этом. — Когда я опустился рядом с тобой, то обнаружил, что ты жива, и я вытащил тебя из-под камней и принёс на виллу. София уже встала, она как раз начинала готовить, когда увидела, как я иду по дорожке с тобой на руках, и подбежала, чтобы помочь мне.

Они подошли к вертолету, Николас открыл дверцу и, подняв и усадив в кресло Джессику, надёжно запер дверь. Обойдя вокруг, он скользнул своим длинным телом на место пилота и потянулся за наушниками, и, взяв их в руки, хмуро и рассеянно уставился на них.

— Ты вся промокла и дрожала, — продолжал он. — Пока Андрос связывался с больницей и организовывал транспорт от аэропорта до больницы, мы с maman раздели тебя и закутали в одеяла, потом полетели сюда. Ты была в глубоком шоке, и, несмотря на озабоченность докторов, операцию отложили, но Алекс сказал мне, что в таком состоянии ты почти наверняка не сможешь её пережить. Твоё состояние стабилизировалось, прежде чем он даже смог начать что-то такое планировать.

— Потом мне стало лучше, — закончила она, несмело улыбаясь.

Он не улыбнулся в ответ.

— Тебе стало лучше, — пробормотал он, — но у тебя началось воспаление лёгких, тебя била лихорадка. Иногда ты была без сознания, иногда, в бреду, кричала всякий раз, когда я или кто-то из докторов подходил к тебе, — повернув голову, Николас посмотрел на неё тусклым и горестным взглядом. — По крайней мере, я был не одинок, ты кричала на каждого человека.

Джессика не смогла сказать ему, что это всегда был он, — это его она боялась, и после минутного молчания Николас надел наушники и потянулся к панели управления.

Она откинулась назад и закрыла глаза, желая уменьшить стук в висках и отрешиться от действительности, но, как только заработали моторы, вздрогнула от боли.

Почувствовав руку на своем колене, она подняла трепещущие веки, и, встретив озабоченный пристальный взгляд Николаса, закрыла руками уши, чтобы дать ему понять, что случилось.

Он кивнул и с сочувствием погладил её по ноге, от чего ей захотелось закричать. Джессика снова закрыла глаза, лишь бы не видеть его. Невероятно, но она проспала весь полёт. Возможно, всё дело в лекарствах, которые она всё ещё принимала и которые делали её сонливой, но Николасу пришлось её разбудить, когда полёт закончился. Она сидела и в замешательстве смотрела перед собой, ей показалось, что снаружи для встречи с ней собралось всё население острова.

Все улыбались и махали ей, и она махала им в ответ, тронутая до слёз теплым отношением островитян. Николас выпрыгнул из вертолёта и прокричал что-то, заставившее всех рассмеяться, затем подошёл к вертолёту с её стороны. Джессика как раз отстегнула привязные ремни, когда он распахнул дверцу.

С лёгкостью, которая одновременно пугала и приводила в восторг, он подхватил её и притянул к своей груди.

— Я могу идти, — запротестовала она.

— Но не вниз же, с холма, — возразил он. — Ты всё ещё слишком слаба. Обними меня, любовь моя, позволь всем увидеть то, что они ожидают увидеть.

И действительно, когда она обхватила руками его мускулистую шею, казалось, это пришлось по душе каждому встречающему, и до неё донеслись несколько шутливых замечаний в адрес Николаса, на которые тот, улыбнувшись, ответил парой-тройкой фраз. Джессика пообещала себе, что без промедления приступит к изучению греческого языка, она очень хотела знать то, что он говорил о ней.

Он принес её на виллу прямиком в свою спальню — она не могла думать о ней как об общей.

Как только он опустил её на кровать, Джессика затравленным взглядом осмотрелась вокруг, и, прежде чем успела подумать, выдохнула:

— Я не могу здесь спать, Николас!

Вздохнув, он присел на край кровати.

— Мне жаль, если это задевает твои чувства, любимая, потому что ты будешь спать здесь. Вернее, ты должна будешь спать здесь со мной, а ведь тебя волнует именно это, не так ли?

— Разве можно обвинить меня в этом? — в гневе воскликнула она.

— Можно, — спокойно ответил он с неумолимым выражением в глазах. — Ты умная, взрослая женщина и должна понимать, что теперь физическая близость между нами будет совсем другой, чем в брачную ночь. Я был тогда немного пьян, расстроен и потерял над собой контроль. Ты была напугана и рассержена, ты противилась мне. Результат оказался предсказуем, поэтому тебе было больно. Теперь тебе это понравится, Джессика. В следующий раз, когда я возьму тебя, ты станешь этим наслаждаться так же, как и я.

— Разве ты не понимаешь, что я не хочу тебя? — вспыхнула она, непомерно злясь на него за то, что он так спокойно планировал заняться с ней любовью, хотя она сказала, что не станет заниматься этим с ним. — В самом деле, Николас, у тебя, должно быть, колоссальная самоуверенность, если ты воображаешь, что я захочу спать с тобой после той ночи.

— Благодари Бога, что я так хорошо тебя знаю, Джессика, иначе я бы заставил тебя пожалеть об этих словах! — рявкнул он. — Но я действительно знаю тебя, знаю, что, когда тебе больно и ты напугана, ты ведёшь себя, словно шипящий и выпустивший коготки котёнок, к тому же у тебя были годы на то, чтобы научиться надевать на лицо эту холодную маску. Но нет, дорогая, меня ты не одурачишь. Неважно, что твоя гордость говорит тебе противостоять мне, я помню ту ночь в Лондоне, когда ты пришла ко мне и прошептала, что любишь меня. Ты была такой восхитительно-застенчивой той ночью, ты не играла. Ты тоже это помнишь?

Джессика в ужасе закрыла глаза. Та ночь! Могла ли она забыть? И как же нравится Николасу напоминать ей о том потаённом, в чём она открылась ему, думая, что он ответит на её нежные слова и признается, что тоже любит её. Но он так и не сделал этого, ни тогда, ни сейчас. С его губ слетали слова страсти, но никогда он не говорил ей о любви. Задрожав, она закричала:

— Помню ли я? Как могу я забыть об этом? Словно идиотка, я подпустила тебя слишком близко к себе, и, едва я успела признаться тебе в любви, как ты откровенно высказал своё настоящее мнение обо мне. По крайней мере, ты раскрыл мне глаза и вырвал меня из моих глупых мечтаний. Любовь — вещь не бессмертная, Николас. Она может умереть.

— Твоя любовь ко мне не умерла, — уверенно заявил он, и улыбка искривила его твёрдые, чётко очерченные губы. — Ты вышла за меня замуж, ты хотела надеть на свадьбу белое платье. Для свадебной церемонии ты зачесала волосы, словно девственница, — да, я заметил это. Всё, что ты делала, просто кричало о том, что выходя за меня замуж, ты собиралась стать моей навсегда, а я сделал тебя несчастной, но я поправлю это. К тому времени, как родится наш первый ребёнок, ты забудешь, что я когда-то заставил тебя пролить хотя бы одну слезинку.

Его слова почти заставили её вскочить с кровати, и, словно в их опровержение, она разразилась слезами, что только усилило её головную боль. Шепча что-то утешительное, Николас обнял её и лег рядом с ней на кровать, чтобы, успокаивая, держать её в объятиях. Каким-то образом его близость в самом деле заставила её перестать плакать. Она лишь тихо всхлипывала, прижавшись к нему, уткнувшись лицом ему в рубашку.

— Николас? — произнесла она из своего сомнительного укрытия.

— Да, милая? — пробормотал он рядом с её ухом.

— Дай… дай мне, пожалуйста, немного времени, — попросила она, поднимая к нему залитое слезами лицо.

— Я дам тебе время, чтобы окончательно поправиться, — ответил он, нежно убирая прядь волос с её виска. — Но сверх того ждать не буду. Не могу. Я всё ещё безумно хочу вас, миссис Константинос. И наша брачная ночь лишь подогрела мой аппетит.

Она задрожала в его руках, внезапно представив себе, как он пожирает её, словно голодный зверь. Джессика терзалась неуверенностью, потому что любя его, не могла уступить ему, доверять ему или же понять его.

— Пожалуйста, не дави на меня, — прошептала она. — Я постараюсь; я действительно буду стараться. Но я… я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя.

Уголок его рта дернулся, потом он сжал губы и процедил:

— Простишь ты меня или нет, ты всё ещё моя, и я никогда не позволю тебе уйти. И я повторю это столько, сколько понадобится, чтобы заставить тебя понять это.

— Мы всё запутали, Нико, — мучительно прошептала она, на глаза снова навернулись слёзы, потому что впервые она назвала его этим уменьшительным ласковым именем.

— Знаю, — пробормотал он, и его взгляд похолодел. — Нам придётся попытаться спасти хоть что-то и укрепить наш брак.

После того как он ушёл, Джессика осталась лежать в кровати, пытаясь справиться с путаницей множества разом навалившихся на неё сложных чувств. Она хотела растаять в его руках и признаться в любви, которую всё ещё питала к нему, несмотря на всё, что случилось, но в то же время сердилась и страдала от горькой обиды и хотела убежать от него так далеко, как только возможно. Долгие годы она подавляла боль и одиночество, но Николас лишил её самообладания, разметав все защитные барьеры, и она больше не могла отодвинуть или игнорировать боль. Так долго сдерживаемые эмоции ожесточённо кипели в ней, стремясь вырваться наружу, и её возмущало, насколько легко он разрушил все её защитные укрепления.

Какая насмешка над браком, подумала она устало. Женщина не должна держать оборону против собственного мужа, брак должен основываться на взаимном доверии и уважении, но даже теперь Николас не чувствует к ней ни того, ни другого. Она надеялась, что когда он поймёт, как неверно думал о ней, то совершенно изменит своё отношение к ней, но ошиблась. Возможно, он больше не обижается на неё так сильно, как поначалу, но всё равно не позволит ей распоряжаться собственной жизнью. Он хочет управлять ею, следить за каждым шагом, подчинить своим желаниям, а Джессика не думала, что сможет смириться с такой жизнью.

Под эти мысли она задремала и проснулась только к концу дня. Головная боль утихла, почти совсем пропала, и Джессика чувствовала себя лучше, чем когда-либо после несчастного случая. Встав с кровати, она осторожно побрела в ванную, опасаясь вызвать заново головную боль, но этого не произошло, и она с облегчением сняла измятую одежду и включила воду в огромной, выложенной красной плиткой и утопленной в пол, ванне. Петра снабдила туалетную комнату полным ассортиментом туалетных принадлежностей, которые Николас, конечно, никогда не использовал, если только не питал тайную страсть к ароматной пенистой ванне. Джессика наливала воду, пока пена не поднялась горой. Закрепив волосы, она ступила в ванну и погружалась в воду, пока пузырьки не защекотали подбородок. Джессика дотянулась до мыла, затем испуганно взвизгнула, когда без предупреждения открылась дверь. Озабоченно насупив брови, Николас ступил через порог, но хмарь на лице сменилась весёлым оскалом широкой улыбки, как только он рассмотрел, что она лежит, почти полностью погруженная в пузырьки пены.

— Извини, не хотел напугать тебя, — хмыкнул он.

— Я принимаю ванну, — ответила она с негодованием, и его ухмылка стала еще шире.

— Я вижу, — согласился он и опустился на пол перед ванной, вытянувшись во весь рост и оперевшись на локоть. — Пожалуй, составлю тебе компанию, ведь я впервые наслаждаюсь привилегией быть свидетелем твоего купания, и даже дикие лошади не смогли бы утащить меня отсюда.

— Николас! — завопила она, заливаясь румянцем.

— Да ладно, успокойся, — усмехнулся он, проведя пальцем по ее носу. — Я обещал, что не стану приближаться к тебе, и не буду, но я не давал обещания, что не попытаюсь узнать свою жену и дать ей привыкнуть ко мне.

Он лжёт. Внезапно она поняла, что он лжёт, и дёрнулась подальше от его руки, к глазам подступили слёзы.

— Уйди от меня! — закричала она хрипло. — Я не верю тебе, Николас! Я не выдержу этого. Пожалуйста, пожалуйста, уходи!

Если он останется, то затащит её в постель, чтобы заняться с ней любовью, наплевав на все обещания. Он сказал это только для того, чтобы усыпить её бдительность, но она не хотела подчиняться ему снова. Судорожные рыдания сотрясали её тело, с приглушенным проклятьем он поднялся на ноги, лицо потемнело от ярости.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Я оставлю тебя в покое. Бог свидетель, я оставлю тебя в покое! Мужчина может многое перенести, Джессика, и я долго терпел! Береги свою пустую постель, я буду спать в другом месте.

Он вылетел из ванной, захлопнув за собой дверь с такой силой, что та затряслась на петлях, и секунду спустя Джессика услышала грохот двери спальни.

Она вздрогнула и судорожно вздохнула, пытаясь снова взять себя в руки. О, всё бесполезно, этот брак никогда не сложится. Так или иначе, она должна убедить Николаса отпустить её, и после сегодняшнего вечера это не составит большого труда.

Николас, однако, проявил упорное нежелание позволить ей покинуть остров. Она знала, что он воспринимал ситуацию как сражение, в котором намерен победить, несмотря на её постоянные уловки, чтобы удерживать его на безопасном расстоянии. Она ясно видела, что его гнев в ванной в значительной степени инсценирован, но не знала по какой причине. Он злится, что она не падает в его объятия при любом прикосновении, как это было до свадьбы, но не собирается отказываться от наслаждения её телом, если сможет хотя бы чуть-чуть ослабить её сопротивление. Он просто ждёт, внимательно наблюдая за ней, всегда готовый напасть.

С большим трудом Джессика сохраняла внешнее спокойствие и невозмутимость, ничего никому не рассказывая, она просто не хотела беспокоить мать Николаса, или даже Петру, или Софию. Все были очень добры к ней, после выписки из больницы все домашние так откровенно баловали её, что последнее, что она хотела сделать, заставлять их переживать из-за враждебной атмосферы вокруг её с Николасом отношений. По негласной взаимной договорённости они с Николасом позволили всем думать, что он спал в другой комнате из-за её недомогания, и его беспокойный сон мешал ей спать. Поскольку её и в самом деле всё ещё мучили головные боли при любом движении или напряжении, объяснение было принято без вопросов.

Не прилагая больших усилий, она притворялась, что поправляется не так быстро, как это было на самом деле, используя физическое состояние как оружие против Николаса. Она часто отдыхала и иногда убегала без объяснений, чтобы прилечь, положив холодную влажную ткань на лоб и глаза. Кто-то обычно проверял, как она, если она отсутствовала слишком долго, и такой манерой поведения Джессика добилась, что все домашние поверили в её болезненное состояние. Джессика испытывала крайне неприятное чувство, таким образом обманывая всех, но она должна была защитить себя и знала, что надо рискнуть, продолжая притворяться, если собирается убежать с острова. Если все будут считать её более слабой, чем на самом деле, у неё появится больше шансов на побег.

Возможность представилась на следующей неделе, когда Николас сообщил за обедом, что утром они с Андросом улетают в Афины; они будут отсутствовать целую ночь и вернутся на остров на следующий день. Джессика слушала внимательно, не поднимая глаз, уверенная, что выражение лица выдаст её. Вот он, шанс! Всё, что она должна сделать, это спрятаться на борту вертолёта, и, как только они приземлятся в Афинах и Николас с Андросом уедут на встречу, выскользнуть из вертолёта, добраться до здания терминала и купить билет на рейс из Афин.

Джессика провела вечер, строя планы. Она рано удалилась к себе и упаковала предметы первой необходимости, которые собиралась взять с собой, в свой самый маленький чемодан, затем спрятала его в гардеробной. Она проверила сумочку, чтобы убедиться, что деньги, которые она привезла с собой, всё ещё в кошельке; они лежали там, поскольку Николас, без сомнения, был уверен, что никто на острове не польстится на взятку, и в этом он наверняка был прав. Но она даже не задумывалась об этом и теперь была довольна, что даже не заикнулась ему о такой возможности, потому что он, вероятно, забрал бы у неё всё, если бы она только попыталась совершить нечто подобное.

Джессика тщательно пересчитала деньги; когда она покинула Англию, чтобы ехать в Париж с Николасом, то захватила с собой достаточную сумму наличных, чтобы купить себе что-нибудь, если захочется, или разрешить непредвиденную ситуацию, с которой могла столкнуться. Каждый пенни всё ещё находился на своём месте. Она не была уверена, что денег достаточно, чтобы купить билет до Лондона, но их, конечно, хватит чтобы улететь из Греции. Даже если она доберется только до Парижа, то сможет позвонить Чарльзу и попросить выслать ей дополнительные средства. Николас управлял её делами, но свой счёт в банке она не опустошила, и лежащие там деньги были всё ещё ей доступны.

Позже, когда все разойдутся, она возьмёт чемодан и спрячет его в вертолёте. По предыдущим поездкам она знала, что за задними сидениями оставалось маленькое пространство, и решила, что там достаточно места и для неё самой, и для чемодана. Для надёжности она возьмет тёмное одеяло и просто укроется им, улегшись на пол, если не сможет спрятаться за сидения. Вспоминая устройство вертолёта, она подумала, что одному человеку вполне возможно спрятаться таким образом. Вертолёт мог вместить шесть пассажиров, и места были широкими и удобными. Николас сядет за штурвал, чтобы управлять машиной, Андрос разместится рядом с ним; у них не будет никаких причин оглядываться на задние сидения.

План имел свои недостатки, слишком многое было рассчитано на удачу и случай, но это было единственное, что ей удалось придумать, и, вероятно, единственная возможность, которая ей могла представиться, так что она должна рискнуть. Джессика и в мыслях не держала исчезнуть навсегда, только до тех пор, пока не получит шанс разобраться в самой себе, понять, что она чувствует к Николасу и действительно ли хочет сохранить их брак. Все, что ей нужно, — немного времени и небольшое расстояние, но Николас добровольно не даст ей то, в чём она так нуждается. Джессика чувствовала, что на неё давят сильнее, чем она может вынести. С того момента, как она встретила Николаса, он манипулировал ею, пока она не почувствовала себя скорее куклой, чем женщиной, и главным стало ощущение, что она теряет контроль над собственной жизнью.

Когда-то она, наивная, думала, что любовь может решить любую проблему, но это стало ещё одной рухнувшей мечтой. Любовь не решала ничего, она ещё больше всё усложняла. Любовь к Николасу принесла ей много боли и очень немного счастья. Некоторые женщины, возможно, были бы довольны физическим удовольствием, которое он предлагал, и признанием, что он не любит их, но Джессика сомневалась, что сможет смириться с этим. Именно это она должна понять для себя: любит ли она Николаса настолько сильно, чтобы жить с ним независимо от обстоятельств, сможет ли заставить себя принять тот факт, что он хочет её, но не любит. Множество браков основывается вовсе не на любви, но она должна разобраться в себе, прежде чем позволит ещё раз загнать себя в угол, из которого некуда деться.

Джессика знала своего мужа; его план состоял в том, чтобы сделать её беременной, таким способом безвозвратно привязав к острову и к нему. Она также знала, что у неё осталось очень мало времени до того, как он начнёт приводить свой план в действие. Сейчас он оставил её в покое, но она почти полностью выздоровела и ясно понимала, что его совсем не убедила её игра, и он может прийти в её постель в любое время. Она знала, что должна убежать сейчас, если хочет побыть какое-то время наедине с собой, чтобы спокойно обо всем поразмыслить и решить, сможет ли продолжать жить с ним.

Убрав сумочку, она легла в кровать и выключила свет, не желая делать что-либо подозрительное. Она спокойно лежала, тело расслабилось, но тревожные мысли заставляли прислушиваться к каждому звуку в доме.

Дверь спальни открылась, и тень высокой широкоплечей фигуры упала на нее.

— Не спишь? — спокойно спросил Николас.

Прежде чем ответить, Джессика протянула руку и включила лампу.

— Что-то не так?

Она с трудом приподнялась и опёрлась на локоть, широко раскрытыми глазами подозрительно наблюдая за тем, как он вошёл в комнату и закрыл за собой дверь.

— Мне нужно забрать кое-что из гардеробной, — сказал он, и её сердце почти остановилось, когда она, парализованная от страха, наблюдала, как он идёт к шкафу и открывает двери.

Что, если он захочет взять чемодан, в котором лежит её упакованная одежда? Почему она не настояла, чтобы он забрал свои вещи из шкафа? Но это показалось бы странным его матери, да и, честно говоря, он не использовал ситуацию в своих интересах. Днём он забирал всё, что собирался надеть, и никогда, даже невзначай, не заходил туда в то время, когда мог застать её раздетой.

Он снял один из своих чемоданов из тёмно-коричневой кожи, и Джессика с облегчением судорожно выдохнула. Он внимательно посмотрел на неё.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Ты странно выглядишь.

— Просто обычная головная боль.

Она вынудила себя отвечать спокойно, и, прежде чем смогла остановиться, неожиданно выпалила:

— Хочешь, я помогу тебе упаковать вещи?

На его мрачном лице мелькнула усмешка.

— Боишься, что устрою полнейший беспорядок, складывая рубашки? Я прекрасно справлюсь с этим, но спасибо за предложение. Когда вернусь, — добавил он задумчиво, — отведу тебя к доктору Теотокасу для дополнительного обследования.

Она не хотела этого, но поскольку к тому времени уже думала сбежать, то протестовать не стала.

— Из-за головной боли? Разве он не говорил, что должно пройти какое-то время, прежде чем она пройдёт?

Он снял рубашку с вешалки для одежды и аккуратно сложил, перед тем как убрать в открытый чемодан.

— Говорил, но я думаю, что ты должна быстрее идти на поправку, чем сейчас. Я хочу проверить, нет ли каких-нибудь других осложнений.

Например, беременности? Эта мысль неожиданно возникла у неё в голове, и Джессика задрожала. Конечно, это возможно, но слишком рано утверждать наверняка. Никаких мыслей на этот счёт у неё пока ещё не было. Ну не смешно ли, если она сумеет избежать когтей Николаса и обнаружит, что уже беременна? Она не знала, что станет делать в таком случае, так что просто выкинула эту мысль из головы.

Беседа иссякла, и Джессика устроилась повыше на подушках, наблюдая, как он заканчивает упаковывать вещи. Николас закрыл чемодан и убрал его, затем подошёл и присел рядом с ней на кровать. Напрягшись от его близости, она молчала, немигающими глазами наблюдая за ним.

Его губы дёрнулись в кривой улыбке.

— Я уеду на рассвете, — негромко сказал он, — и не стану будить тебя. Ты подаришь мне прощальный поцелуй сегодня вечером?

Надо было отказаться, но какая-то часть её хотела уступить, и потому Джессика лежала неподвижно, когда он наклонился и слегка коснулся её губ. Этот поцелуй ничего не требовал, и Николас немедленно выпрямился и отстранился от неё.

— Спокойной ночи, любимая, — ласково сказал он, положив руку ей на грудь и мягко подталкивая лечь на прохладные простыни, после чего заботливо подоткнул одеяло.

Она подняла глаза, чтобы встретить его взгляд, и подарила ему лёгкую, робкую улыбку, но этого оказалось достаточно, чтобы его руки продолжили свое занятие. Он вздохнул, тёмные глаза заблестели в приглушённом свете лампы.

— Спокойной ночи, — повторил он и снова склонился к ней.

На сей раз его рот задержался, двигаясь по её губам, сминая их под давлением его рта. Нажим не был сильным, прикосновение оставалось тёплым и соблазнительным, в свежем горячем дыхании ощущался привкус вина, которое они пили за обедом. Неосознанно она положила ладонь на его руку и провела пальцами вверх, чтобы сжать плечо, затем обвила его шею. Он углубил поцелуй, его язык встретился с её языком, исследовал и совершал захватывающие набеги на обнаруженные чувствительные местечки, и Джессика почувствовала, что уплывает в раскалённый туман чувственного удовольствия, возбуждаясь от его прикосновений.

Медленным движением он откинул простыню достаточно далеко, чтобы позволить мягким изгибам её грудей обнажиться под жадным взглядом. Он поднял голову и наблюдал, как длинные пальцы скользнули под тонкий шёлк ночной рубашки, обвели роскошное тело, затем снова поднялись вверх, чтобы поймать бретельку и стянуть её вниз по руке. Джессика опасливо вздрогнула, но он был настолько медлителен и нежен, что она не стала сопротивляться, вместо этого её губы начали нетерпеливо искать его плоть, дегустировать немного солёный вкус кожи — на скулах, на окружности подбородка. Он повернул голову и их губы встретились снова, её ресницы, трепеща, опустились. Под неторопливым движением руки розовый шёлк медленно сполз, обнажая верхний изгиб одной груди. Когда нежный розовый сосок освободился, рука оставила бретельку, чтобы обхватить обнажившуюся красоту.

— Теперь я подарю тебе поцелуй на ночь, — прошептал он и передвинулся так, что его рот заскользил вниз по изгибу горла.

Он сделал паузу, и его язык исследовал чувствительное местечко между шеей и плечом, заставив её задрожать от удовольствия, быстро нараставшего вопреки воле. Но её это не тревожило. Если бы он был таким мягким и ласковым в свадебную ночь, возможно, никаких проблем не возникло бы вообще. Она спокойно лежала под его блуждающими прикосновениями, наслаждаясь изысканными ощущениями и разгорающимся жаром в теле.

Потом его губы продолжили путешествие и переместились вниз, он поднял шёлковую ткань, чтобы зарыться ртом в лихорадочно пульсирующую плоть. Джессика громко застонала и выгнула спину, руки судорожно сжали копну волос, отчаянно прижимая к себе его голову. Мягкие тянущие движения его рта вызвали мучительную боль чистого физического желания, бьющего по нервным окончаниям. Она задрожала ещё сильнее и подалась к нему; тогда он оторвался от её плоти и поднял голову, отодвигаясь.

Он улыбался, но улыбка светилась язвительным торжеством.

— Спокойной ночи, любимая, — пробормотал он, снова возвращая бретельку на плечо. — Увидимся через два дня.

После того, как он ушёл, забрав чемодан и тихо закрыв за собой дверь, Джессика осталась лежать на кровати, нервно кусая губы, чтобы удержаться и не закричать от ярости и разочарования одновременно. Он сделал это преднамеренно, совратил мягкостью, так что она забыла свои страхи, а потом бросил, не доведя до удовлетворения. Мотивом его действий была месть за то, что прежде она отказывалась пойти ему навстречу, или это всего лишь расчётливый манёвр, чтобы поставить её на колени? Она склонялась к последнему, но больше, чем когда-либо, была настроена не уступать ему. Она не станет его сексуальной игрушкой!

Мысль о бегстве доставляла мрачное удовольствие. Он был абсолютно уверен в своей победе; пусть потом поломает голову, что пошло не так, как надо, когда обнаружит, что жена сбежала, вместо того чтобы спать с ним. Николас слишком эгоистичен и уверен в себе, ему пойдёт на пользу узнать, что хоть кто-то способен устоять перед ним, хотя бы иногда.

Джессика установила будильник на два часа ночи, затем улеглась в кровать, надеясь, что сможет заснуть. В конце концов, ей это удалось, но отдохнуть удалось всего пару часов, когда зазвенел будильник. Она поспешно выключила его и встала с кровати, затем включила фонарик, который всегда лежал в ящике стола у кровати, чтобы найти джинсы, рубашку и ботинки на резиновой подошве. Она открыла дверь в шкаф, достала свой маленький чемодан, затем перешла к раздвижным стеклянным дверям, которые вели на террасу. Со слабым щелчком отперла замок, уверенным движением раздвинула двери, открыв их ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть через них. Она торопливо выключила фонарик, надеясь, что в такой поздний час никто не заметил предательский свет.

Луны на небе не было, но и слабого звёздного света хватило, чтобы увидеть, куда идти, она осторожно обошла мебель, поставленную на террасе, и незаметно прокралась вокруг фасада дома. Джессика оставила террасу и двинулась по дорожке из каменных плит, которая вела на холм к вертолётной площадке. Она прошла совсем немного, когда ноги начали болеть и дрожать от усталости: неприятное напоминание о том, что она в действительности не совсем выздоровела. Сердце бешено стучало в груди, когда она, наконец, добралась до вертолёта и на мгновение остановилась, задыхаясь.

Дверь вертолёта легко открылась, Джессика влезла внутрь, больно ударившись бедром о чемодан и бормоча проклятья в адрес громоздкого багажа. Затем снова включила фонарик, чтобы осветить проход между сидениями в хвосте машины. Место за задними местами было всего два фута в высоту, и она немедленно попробовала свернуться там, но пространства не хватало для неё и чемодана. Она поставила чемодан на пол между последними двумя рядами мест, но решила, что его слишком легко заметить в таком положении.

Джессика с минуту изучала обстановку вертолёта, затем ещё раз вернулась в потайное место и поставила чемодан между собой и сиденьем; спинка кресла немного наклонилась вперед, но она надеялась, что не очень заметно. Пространство было тесным, и ей придётся не шевелиться вообще, пока они не приземлятся в Афинах и Николас с Андросом уедут, но это лучшее, на что можно рассчитывать. Она оставила чемодан и выползла оттуда, ноги и руки уже закостенели за то короткое время, что она просидела там. Она собиралась принести одеяло, но забыла, и теперь пообещала себе, что, когда спрячется перед взлетом, то захватит одеяло, чтобы смягчить прикосновение к твёрдому холодному металлу.

Ликуя, Джессика осторожно сползла вниз с холма, прокралась в спальню и закрыла за собой раздвижные двери. Она могла бы подождать в вертолёте, но подсознательно опасалась, что Николас может заглянуть к ней до отъезда, и решила улечься в кровать, но под длинной ночной рубашкой оставить одежду.

И тут Джессика увидела, что ей придется снять блузку, если она не хочет, чтобы ту было видно из-под ночной сорочки, но у неё не будет шанса надеть её снова. Останется очень мало времени, чтобы добраться до вертолёта раньше обоих мужчин, и она не хотела впустую тратить время на переодевание. Она останется в блузке, но натянет покрывало до подбородка.

Джессика скинула ботинки и поставила их с другой стороны кровати, подальше от двери, затем прилегла, чтобы отдохнуть. Но не смогла даже задремать, от волнения кровь бурно струилась по венам, она нетерпеливо прислушивалась к слабым звукам в притихшем доме, которые укажут, если поблизости кто-то начнёт передвигаться.

Небо только начало светлеть, когда она услышала звук льющейся воды и поняла, что ждать осталось недолго. Она повернула встревоженное лицо в сторону двери и плотно натянула покрывало до подбородка. Джессика ждала, заставляя себя глубоко и ровно дышать.

Она не услышала его шагов, он двигался неслышно, как большой кот, и первым признаком, сообщившим о его присутствии, было то, что дверь почти беззвучно открылась, и тонкая полоса света упала на кровать. Джессика сосредоточилась на дыхании и сквозь ресницы взглянула на него — он стоял в дверном проёме, наблюдая за ней. Секунды текли, и от страха начало крутить в желудке: чего он ждет? Ощущает что-то необычное?

Потом он медленно закрыл дверь, и она глубоко и судорожно выдохнула с облегчением. Джессика сбросила с себя одеяло и засунула ноги в приготовленные ботинки, затем подхватила тёмно-коричневое одеяло, которое ещё раньше собиралась взять с собой, но забыла о нём, и направилась к раздвижным дверям.

Сердце билось в горле, сбивая дыхание, пока она бежала так тихо, как могла, вокруг дома на холм. Сколько у неё времени? Секунды? Если они покинут дом до того, как она спрячется в вертолёте, то увидят её. Николас оделся? Она не могла вспомнить. Задыхаясь, Джессика взобралась на гребень холма и бросилась к вертолёту, чтобы открыть дверь. Раньше она очень легко открывались, но теперь никак не хотела поддаваться, и с ней пришлось провозиться нескольких мучительных секунд, пока ручка не повернулась и дверь не открылась. Она взобралась внутрь и закрыла дверь, бросив торопливый взгляд на дом, чтобы увидеть, идут ли они. К счастью, насколько хватал глаз, никого вокруг не было видно, и она рухнула на сидение, переведя с облегчением дух. «Вот уж не предполагала, что побег окажется настолько нервирующим», — подумала она устало. Все тело болело от непривычного напряжения, и в голове запульсировало.

Медленно передвигаясь, она доползла до задней части вертолёта и нагнула спинку кресла, чтобы пробраться в потайное место. Джессика развернула одеяло, свернулась калачиком и положила голову на руку. Она настолько измучилась, что несмотря на неудобное положение почувствовала, что засыпает, и только когда Николас и Андрос сели в вертолет, вернулась к реальности. Кажется, они не заметили ничего необычного, но она затаила дыхание.

Они обменялись несколькими словами на греческом, и она закусила губу от расстройства, что не может понять их. Мадам Константинос и Петра научили её нескольким словам, но большого прогресса в языке она не достигла.

Затем Джессика услышала шум винта вертолёта, поскольку лопасти начали вращаться, и поняла, что план сработал.

От вибрации металла у неё возникло ощущение, будто с неё сползает кожа, и левая нога уже затекла. Она осторожно передвинула руку, чтобы растереть сведённую болезненной судорогой ногу, довольная, что грохочущий рев лопастей заглушает все звуки. Шум превратился в своеобразный вой, они взлетели, вертолет накренился вперед, когда Николас направил его от дома к морю, простиравшемуся на пути от острова к Афинам.

Джессика понятия не имела, как долго продолжался полёт — голова болела настолько сильно, что она закрыла глаза, пытаясь забыться во сне. Но не очень преуспела в этом, хотя, должно быть, задремала, потому что, когда лопасти замедлили вращение, а шум затих, она встрепенулась и поняла, что они приземлились. Николас и Андрос о чём-то переговорили, и быстро оба оставили вертолёт. Джессика лежала и прислушивалась к затихающему шуму лопастей. Она побоялась выходить сразу, на случай, если они всё ещё рядом, так что медленно досчитала до тысячи, прежде чем покинула своё укрытие.

Тело настолько закостенело, что она вынуждена была посидеть на месте и растереть занемевшие ноги, чтобы они вновь могли служить ей. Конечности покалывало, потому что восстанавливалось кровообращение. Достав чемодан из-за сидений, она огляделась, но не увидела никого, похожего на мужа; потом глубоко вздохнула, открыла дверь и вышла из вертолёта.

Удивительно, но никто не обращал на неё никакого внимания, пока она, как ни в чем не бывало, шла по забетонированной полосе и входила в здание терминала. Она знала из собственного опыта, что входы и выходы в аэровокзалах тщательно отслеживались, и сам факт, что никто её не остановил, чтобы спросить, что она здесь делает, тревожил её. В такую рань, хотя в здании и находилось очень много людей, ещё не было давки более поздних часов. Женская комната отдыха была почти пуста, и ни одна из женщин не обратила на нее внимания, когда она скользнула в одну из кабинок и заперла дверь, затем открыла чемодан и вытащила сумку и платье, которое собиралась надеть. Восхищаясь современными, не мнущимися тканями, она сняла джинсы и рубашку, уложила их в открытый чемодан, затем с трудом надела колготки и натянула через голову платье. Гладкая шелковистая ткань приятно прилегала к коже. Джессика расправила платье льдисто-голубого цвета по фигуре, затем завела руки за спину, чтобы застегнуть застёжку-молнию.

Удобные классические туфли завершили наряд. Она уложила в чемодан ботинки, затем закрыла его и, подхватив одной рукой, покинула кабинку.

Она быстро привела в порядок волосы, закрутила их и закрепила несколькими оставшимися заколками, нанесла блеск кораллового цвета на губы. Глаза — широко раскрытые и наполненные тревогой — смотрели на неё из зеркала, и она пожалела, что не взяла солнечные очки, чтобы спрятаться за ними.

Оставив безопасную комнату отдыха, она подошла к билетной кассе и спросила, сколько стоит билета эконом-класса до Лондона. К счастью ей хватало денег, чтобы оплатить проезд, и она купила билет на следующий ближайший рейс, но тут столкнулась с трудностями. Следующий вылет был только после обеда, и Джессика вздрогнула от мысли о таком долгом ожидании. На острове её хватятся задолго до этого, вероятно, уже сейчас заметили, что её нигде не могут найти. Они сначала обыщут остров или сообщат Николасу, что его жена исчезла? Если бы только она сообразила оставить им записку, что уехала с мужем! Тогда никто бы не узнал, что она пропала, пока Николас не возвратился бы без неё.

В животе заурчало от голода, и она пошла в ресторан и заказала лёгкий завтрак, затем села за маленький столик, пытаясь съесть заказанное. Мысль о том, что в последний момент что-то может пойти не так, как надо, просто ужасала.

Оставив большую часть пищи на тарелке, Джессика купила журнал мод и попыталась не обращать внимание на беспокойство, просматривая глянцевые страницы и отмечая самые новые стили. Взглянув на часы, она ещё больше забеспокоилась; конечно, к настоящему времени Николас уже всё знал. Что он сделает? У него огромные возможности. Он мог напрячь службу безопасности, чтобы проверить, не оставила ли она страну. Ей необходимо попасть на этот самолет до того, как он обнаружит, что она покинула остров.

Часы тикали медленно и трудолюбиво. Джессика заставляла себя сидеть спокойно, не желая привлекать внимание, меряя помещение шагами или ещё как-то выдавая свою нервозность. Теперь терминал был переполнен прибывающими в Афины туристами, и она пыталась сосредоточиться на потоке людей. Сколько ещё ждать? Уже почти полдень. Ещё полтора часа — и она будет в воздухе при условии, что не произойдет никаких задержек рейса.

Когда она почувствовала кого-то у своего локтя, то не стала тут же реагировать, надеясь, что это незнакомец, но его абсолютная неподвижность подсказала ей, что это напрасная надежда. Покорившись судьбе, Джессика повернула голову и хладнокровно взглянула в безжалостные чёрные глаза мужа.

Хотя его лицо ничего не выражало, она в полной мере чувствовала силу его гнева, он был мертвенно бледен. Никогда прежде она не видела его настолько разъярённым и понимала, что потребуется больше мужества, чем есть у неё, чтобы встать перед ним и посмотреть прямо в глаза, но она сделала это, вызывающе вздёрнув подбородок. На долю секунды дикий блеск сверкнул в его в глазах, но потом он взял себя в руки и наклонился, чтобы забрать её чемодан.

— Идём со мной, — произнёс он сквозь сжатые зубы и длинными пальцами схватил её за руку, чтобы гарантировать, что она выполнит его приказ.

Глава 12

Он подвел её к стоянке, где их ждал тёмно-синий лимузин. К её смущению, Андрос сидел на заднем сидении. Он отодвинулся на противоположный конец сидения, и Николас помог Джессике, а затем и сам разместился рядом с ней. Он отрывистым тоном отдал распоряжения водителю, и автомобиль тронулся с места.

Это была абсолютно безмолвная поездка. Николас был мрачен и неразговорчив, а она не собиралась разжигать его гнев, если можно было этого избежать. Джессика решила, что в каком-то смысле она даже рада присутствию Андроса, поскольку это вынуждало её мужа сдерживать себя. Она не могла и думать о том, что будет, когда они останутся наедине.

Лимузин остановился у главного входа в отель — настолько современный, что он больше соответствовал бы центру Лос-Анджелеса, чем городу, который стоял уже тысячи лет. Николас взял её за руку и потащил за собой, словно ребёнка, и Джессика была вынуждена приноравливаться к его широким шагам, когда они вошли в отель и на лифте поднялись до пентхауса. Она отстранённо подумала, что он, вероятно, владеет этой гостиницей.

Она готовилась к худшему и почувствовала облегчение, когда Николас открыл дверь и сопроводил её во внутреннюю часть роскошных апартаментов, коротко бросив Андросу:

— Глаз с неё не спускай, — и затем вышел, даже не взглянув на неё.

Когда дверь за ним закрылась, Андрос беззвучно изобразил межзубный свист. Он посмотрел на Джессику с сожалением.

— Я никогда прежде не видел его настолько разозлённым, — сказал он ей.

— Я знаю, — глубоко вздохнув, отозвалась она. — Мне жаль, что вы оказались втянуты во всё это.

Он пожал плечами.

— Он не рассердится на меня, если только я не позволю вам сбежать, а я намерен не допустить этого. Мне дорога моя голова, и я предпочитаю, чтобы она оставалась у меня на плечах. Как вы уехали с острова?

— Я спряталась в вертолёте, — объяснила она, садясь в одно из чрезвычайно удобных кресел и проводя пальцами по ярко-синей обивке. — Я все спланировала, и это, вероятно, прекрасно сработало бы, если бы рейс на Лондон не перенесли на вторую половину дня.

Андрос покачал головой.

— Это ничего бы не изменило. Разве вы не понимаете, что Нико проследил бы за вами от самой посадки на рейс, и вас встретили бы после сразу приземления? Встретили и задержали?

Она не подумала об этом, вздохнула Джессика про себя. Если бы только она оставила эту записку!

— Я не собиралась уезжать от него навсегда, — расстроено объяснила она. — Просто мне необходимо некоторое время побыть в одиночестве, чтобы подумать…

Она замолчала, не желая обсуждать свой брак с Андросом. Теперь, после того как он понял, что она любит Николаса, Андрос относился к ней гораздо дружелюбнее, чем раньше, но какая-то внутренняя сдержанность мешала ей быть откровенной до конца.

Андрос сел напротив неё, его сухощавое смуглое лицо выражало беспокойство.

— Джессика, пожалуйста, помните, что Нико — не тот мужчина, который склонен к компромиссам, и всё же он постоянно нарушает свои собственные правила, с тех пор как встретил вас. Я не знаю, что пошло не так между вами. Я думал, после свадьбы положение дел улучшится. Брак должен был заставить вас почувствовать себя более уверенной в том, что Николас будет заботиться о вас, или он не выполняет свои обязанности так, как надо?

Нет, брак не помог. Иногда она думала, что Николас поддался вожделению, которое испытывал к ней, и теперь ощущает свою вину за то, что их брачная ночь стала таким разочарованием для неё. Их отношения были настолько запутаны, что она спрашивала себя, могло ли что-нибудь спасти их теперь.

— Куда он пошёл? — спросила Джессика, совсем упав духом при воспоминании о том, что он отказался даже взглянуть на неё.

Она оскорбила и обманула его, и ему будет нелегко простить её.

— Снова на встречу, на которой присутствовал, — ответил Андрос. — Это срочно, и он не мог не вернуться.

Ещё одна причина быть крайне недовольным ею. Николас оставил важную встречу, чтобы забрать её, и он будет разъярён, когда другие узнают, что его жена пыталась сбежать от него.

— Никто ещё ничего не знает, — Андрос словно прочитал её мысли. — Он сказал только мне по пути в аэропорт.

Благодарение Богу за малые милости, подумалось Джессике, хотя она сомневалась, что это будет иметь большое значение, чтобы как-то повлиять на настроение Николаса.

Не было ничего, чем можно было бы заняться, ожидая его возвращения: хотя в апартаментах было много книг, она не могла успокоиться, чтобы читать. Андрос заказал завтрак для них обоих, и снова ей пришлось заставить себя поесть. После завтрака время тянулось медленно. Джессика вставила диски в стереопроигрыватель и попробовала расслабиться — бесполезная попытка. Она только металась по комнате и тёрла руки друг о друга, словно старалась их согреть.

Величественное солнце клонилось к закату, когда дверь, наконец, открылась, и вошёл Николас. Его смуглое лицо было похоже на ничего не выражающую маску. Он не сказал Джессике ни слова, но о чём-то быстро переговорил с Андросом на греческом. Наконец, Андрос кивнул и вышел из комнаты, и она осталась наедине с мужем.

Её живот скрутило от напряжения, но Николас по-прежнему не смотрел на неё. Стянув галстук и освободив шею, он пробормотал:

— Закажи обед, пока я принимаю душ. И даже не пытайся сбежать — охрана остановит тебя, прежде чем ты выйдешь на улицу.

Джессика поверила ему и в расстройстве закусила губу, когда он исчез в одной из смежных с гостиной комнат. Она не обследовала апартаменты, будучи слишком возбуждена, чтобы проявлять хоть какой-то интерес к окружающей обстановке, поэтому понятия не имела о том, какие ещё комнаты здесь были. Джессика покорно взяла телефон и заказала обед у кого-то, кто говорил на превосходном английском, и подсознательно выбирала те блюда, которые, как она заметила, Николас особенно любил. Был ли это женский инстинкт — попытаться утихомирить его гнев едой? — спрашивала она себя. Когда Джессика поняла, что именно это и сделала, то криво улыбнулась сама себе, чувствуя странное родство с первобытными женщинами, жившими тысячи и тысячи лет назад.

Обед доставили, когда Николас вернулся в гостиную. Его чёрные волосы были всё ещё влажными после душа. Он надел простые чёрные брюки и белую шёлковую рубашку, которая прилипла к его телу в тех местах, где кожа была ещё влажная, открывая взгляду его смуглое тело под прозрачной тканью. Она наблюдала за его лицом, пытаясь определить степень его гнева, но это походило на попытку пробиться сквозь глухую стену.

— Садись, — сказал он отстранённо. — У тебя был очень трудный день, тебе нужно восстановить силы.

Отбивные из ягнёнка с сердцевинами артишоков были лучшим, что она когда-либо пробовала, и Джессике удалось поесть с возросшим аппетитом, несмотря на враждебное присутствие напротив неё. Она почти закончила ужин, когда он заговорил снова, и она поняла, что он ждал этого момента, сдерживая себя от нападок на неё, чтобы не испортить ей аппетит.

— Я позвонил матери, — сказал он, — и сказал, что ты была со мной. Она была в ужасе, конечно, как и все остальные. Ты принесёшь извинения за свою неосмотрительность, когда мы вернёмся домой, хотя я сумел замять дело, сказав матери, что ты тайком пробралась в Афины, чтобы побыть со мной. Она была довольна, что ты чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы так романтично преследовать меня, — закончил он саркастически, и Джессика вспыхнула.

— Я не догадалась оставить записку до отъезда, а потом было уже слишком поздно, — призналась она.

Он пожал плечами.

— Неважно. Ты будешь прощена.

Она медленно положила вилку около тарелки и собрала всю свою храбрость.

— Я не оставляла тебя, — попыталась объяснить она. — По крайней мере…

— Проклятье, а выглядело всё именно так! — рявкнул он.

— … не навсегда, — упорствовала она.

— Вот тут ты права. Я вернул бы тебя назад самое большее в течение двух дней, — он, казалось, хотел добавить к этому что-то ещё, но воздержался и сказал только: — Если ты закончила, возможно, самым разумным с твоей стороны будет пойти и принять ванну. Я могу свернуть тебе шею, если должен буду выслушивать твои оправдания прямо сейчас!

Мгновение Джессика сидела с вызывающим видом, а потом упрямо сжала губы и пошла туда, куда он её направил. Прямо сейчас он был не в том настроении, чтобы проявить благоразумие, и, если она станет и дальше выслушивать его язвительные упрёки, то может потерять самообладание, а ей бы не хотелось, чтобы это случилось. Сцены между ней и Николасом быстро превращались в яростные схватки, но всегда заканчивались одним и тем же — он начинал ласкать её, желая заняться с ней любовью.

Джессика заперлась в гигантской ванной и встала под душ, будучи не в настроении принимать долгую расслабляющую ванну. Когда она вытерлась полотенцем, то заметила тёмно-синий халат, висящий на крючке на двери, и поскольку она не принесла с собой ночную рубашку, то позаимствовала халат и закуталась в него. Он был огромным, и ей пришлось подвернуть рукава, чтобы из них выглядывали руки, и поднять подол, чтобы можно было ходить. Так, держа собранную материю в руках, Джессика и вышла из ванной.

— Очень соблазнительно, — растягивая слова, медленно произнёс развалившийся на кровати Николас.

Джессика застыла на месте, уставившись на него. Он везде погасил свет, кроме прикроватной лампы, и сбросил покрывало с кровати. И он был полностью раздет.

Она не стала изображать, что неправильно истолковала его намерения. Нервным движением она отбросила волосы с лица.

— Я не хочу спать с тобой.

— Это хорошо, потому что я тоже не собираюсь спать.

Её лицо запылало от гнева.

— Не играй со мной в словесные игры! Ты очень хорошо понимаешь, что я имею в виду.

Сощурив свои чёрные глаза, он обвёл её взглядом от пальчиков голых ног до взъерошенных волос.

— Да, я знаю очень хорошо, что ты испытываешь отвращение к тому, чтобы разделить со мной постель, но я — твой муж, и я устал спать в пустой кровати. Очевидно, что, если ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы тайком переправиться в Афины, то способна и на то, чтобы выполнить свои супружеские обязанности.

— Ты слишком сильный, и я не смогу помешать тебе, — с отчаянием воскликнула Джессика. — Но ты знаешь, что я не хочу тебя. Почему ты не хочешь прислушаться ко мне? Почему ты отказываешься позволить мне самой разобраться в своих чувствах?

Он только покачал головой.

— Не пытайся спрятаться за словами, это не сработает. Сбрось халат и иди сюда.

Она вызывающе обхватила себя руками и впилась в него взглядом.

— Я не бросала тебя! — настаивала она. — Я просто хотела провести некоторое время в одиночестве и подумать наедине сама с собой, обрести душевное равновесие, но я знала, что ты никогда не ослабишь цепи и не позволишь мне уйти, если я попрошу тебя.

— Я сожалею, что ты именно так воспринимаешь наш брак, — его голос звучал вкрадчиво, но выражение лица было угрожающим. — Джессика, любимая, ты сама подойдешь ко мне, или мне придётся привести тебя?

— Я полагаю, что ты вынужден будешь привести меня сам, — заявила она, не сдвигаясь ни на дюйм.

Она задрожала всем телом при мысли о повторении его прежних любовных ласк, и страх, который она чувствовала, должно быть, не остался незамеченным, потому что она увидела, как выражение его лица слегка смягчилось.

— Ты не должна бояться, — сказал он, поднявшись с кровати и с естественной грацией выпрямляясь во весь рост.

У неё в горле спёрло дыхание от непривычной красоты его обнажённого тела, но в то же самое время, охваченная тревогой, она попятилась от него.

— Нет. Я не хочу этого, — словно ребёнок, сказала она, поднимая руку, чтобы оттолкнуть его. Но Николас просто поймал ее руки и притянул ее поближе к себе, его мужской аромат окутал ее и создал ощущение, что она окружена им.

— Не противься мне, — прошептал он, распахивая халат свободной рукой и сдвигая его с её плеч, позволяя одежде стечь к её ногам синей лужицей. — Я обещаю, что не причиню тебе боли, любимая. Настало время, чтобы ты узнала о том, что значит быть моей женой, и это урок, которым ты будешь наслаждаться.

Джессика вздрогнула, застыв от страха, её кожа покрылась мурашками, когда он наклонился, чтобы прижаться горячим ртом к нежному изгибу её плеча. Она помнила прежнюю ночь, когда он мягко разбудил её желание, а затем оставил неудовлетворённой — расчётливый шаг, который оскорбил её и выбил из колеи. Его физические ласки были горячими и требовательными, но мозг всегда оставался настороженным и холодным, незатронутым безумно меняющимися ощущениями, которые настолько волновали её. Неужели это просто другой, более расчётливый маневр, чтобы попытаться сломить её дух и приручить её, подчинить его власти?

Она вырвалась от него, протестующе мотая головой.

— Нет, — повторила она, хотя и не питала надежды, что он примет её отказ.

Николас двигался стремительно, поднял её на руки и пронёс несколько шагов до кровати. Он уложил её на прохладные простыни и опустился следом, руками и ногами обхватывая её и удерживая в неподвижности.

— Просто расслабься, — почти напевал он, покрывая нежными поцелуями её плечи и шею, коснулся дрожащих губ. — Я позабочусь о тебе, любимая, на этот раз тебе нечего бояться.

Джессика яростно отворачивалась от него, и тогда он прижал губы к её подбородку, к чувствительной раковине уха. Она издала сдавленный протестующий звук, и он пробормотал ей что-то успокаивающее, касаясь её лёгкими поцелуями, проводя пальцами по телу, познавая мягкие изгибы фигуры, и заверяя её, что на сей раз он не собирается быть таким нетерпеливым с ней.

Она пыталась отстраниться от соблазнительной силы этого огня, от неуловимых прикосновений к своей коже, но она не была холодной по своей природе, и, в конце концов, разум её начал тускнеть и затуманиваться. Незаметно она стала расслабляться в его руках, и согретая ласками кожа воспламенила жар женщины, в которой пробуждалось желание. Между тем он не спешил, поглаживая и лаская её так, как будто она была котёнком, и, наконец, она сумела судорожно вздохнуть и повернула голову, чтобы встретиться с его губами.

Его поцелуй был медленным и глубоким, страстным, но ничего не требующим, и он длил его, пока, наконец, она не потеряла самообладание, и нетерпеливо задвигалась навстречу Николасу, обвив руками его шею. Возбуждение бежало по её венам, она чувствовала себя как в огне, кожа пылала, и только прикосновения его рук и тела давали ей какое-то облегчение.

Наконец, она почувствовала, что больше не в силах выдержать это и отчаянно сжала его руками, он накрыл её податливое тело своим и овладел ею с нетерпеливым желанием. Джессика, всхлипывая, выдохнула и выгнулась под ним, упиваясь ощущением слияния с его телом, целиком погружённая в растущую пульсирующую жажду своего тела, которую он нежно удовлетворил.

Но его нельзя было так легко удовлетворить. Она ранила его надменную греческую гордость, когда попыталась оставить его, и он потратил долгие ночные часы, заставляя её признавать снова и снова, что он полностью владеет её телом. Николас не был жестоким, он ни разу не потерял самообладания. Но он возбуждал её своими настойчивыми, долгими ласками и вынуждал умолять его об освобождении. В это время она была полностью погружена в страсть, и ничто не имело значения для неё, кроме потребности быть в его руках и принимать его любовные ласки. Только следующим утром, когда Джессика проснулась и посмотрела на спящего мужа, по её спине пробежал холодок, и она задумалась о его побуждениях.

Была ли эта ночь призвана продемонстрировать ей его мастерство? Ни разу, даже на пике собственной страсти, он не произнёс ни слова о любви. Она начала чувствовать, что его любовные ласки были столь же обдуманными, как и прежде, рассчитанными на то, чтобы заставить её принять его господство; к тому же она помнила о высказанном им намерении сделать её беременной.

В тревоге Джессика опустила голову на подушку, чувствуя, как холод сжимает её внутренности. Она не хотела верить ничему из этого, она хотела, чтобы он любил её, как она любила его, и всё же, что ещё она могла думать? Она уставилась в потолок, и слёзы скользили по щекам. Чарльз предупреждал с самого начала — не бросать вызов Николасу Константиносу. Этот человек по натуре завоеватель, это в его характере, и всё же она противилась своим собственным желаниям и сопротивлялась ему на каждом шагу. Стоило ли удивляться, что он так настроен подчинить её?

С тех пор, как она встретила его, она словно утратила душевное равновесие, но внезапно бесконечного напряжения стало слишком много. Джессика заплакала — беззвучно, безостановочно — и никак не могла остановиться, её подушка стала влажной под легким дождём слез.

— Джессика? — услышала она сонный голос — Николас приподнялся, опираясь на локоть.

Обернувшись, с дрожащими губами, она посмотрела на него пустым взглядом. Он вглядывался в неё, обеспокоено нахмурившись, потом прикоснулся пальцами к влажной щеке.

— Что случилось?

Она не смогла ответить. Она не знала точно, что было не так. Она знала только, что настолько несчастна, что хочет умереть. И снова тихо заплакала.

Позже суровый доктор Теотокас сделал ей укол и погладил руку.

— Это просто лёгкое успокоительное средство, вам даже не захочется спать, — уверял он её. — Хотя, по моему мнению, всё, что вам необходимо, — отдых и время, чтобы снова хорошо себя чувствовать. Серьёзное сотрясение — это не что-то такое, от чего любой может оправиться за несколько дней. Вы перенапряглись — и физически, и эмоционально, и теперь расплачиваетесь за это.

— Я знаю, — сумела произнести она, выдавливая слабую улыбку.

Слёзы утихли, и успокоительное уже подействовало, и Джессика смогла расслабиться. Действительно ли её слёзы являлись одной из форм истерии? Вероятно, так, и доктор не был дураком. Она лежала обнажённая в кровати мужа. Надо быть слепым, чтобы не понять, как они провели ночь, отсюда и осторожное предупреждение о перенапряжении.

Николас по-гречески говорил с доктором Теотокасом напряжённым и резким тоном, но доктор был очень уверен в своих ответах. Затем доктор ушёл, и Николас присел на кровать рядом с Джессикой, поместив руку с другой стороны от неё и опираясь на ладонь.

— Ты чувствуешь себя лучше? — мягко спросил он, пристально всматриваясь в неё своими тёмными глазами.

— Да. Прости, мне очень жаль, — вздохнула она.

— Ш-ш, — пробормотал он. — Именно я должен извиниться. Александр только что проклинал меня за то, что я вёл себя как последний дурак и не проявил большей заботы о тебе. Я не буду рассказывать, что он сказал, но Александр знает, как выразить свою точку зрения, — закончил он, скривив рот.

— И… что теперь? — спросила она.

— Мы возвращаемся на остров, и ты должна будешь проводить всё своё время, не делая ничего более утомительного, чем прогулки по пляжу.

Николас пристально посмотрел ей в глаза и встретил её прямой взгляд.

— Мне запретили делить с тобой постель, пока ты полностью не поправишься, но мы оба знаем, что сотрясение — не единственная проблема. Ты победила, Джессика. Я не стану снова беспокоить тебя, пока ты сама не захочешь этого. Даю тебе слово.

Семь недель спустя Джессика стояла на террасе и рассеянно смотрела на сверкающую белоснежную яхту, поставленную на якорь в заливе. Подсознательно её рука нашла живот, и пальцы легко погладили по его плоской пока поверхности. Николас тщательно соблюдал своё обещание, но было уже слишком поздно. И хотя ещё оставалось время до того, как её состояние станет заметным, но она уже видела лёгкие улыбки, которыми Петра и София обменивались всякий раз, когда она была не в состоянии съесть хоть что-нибудь на завтрак, а позже с волчьим аппетитом совершала набег на кухню. Тысячей способов она выдавала себя этим женщинам — от усилившейся сонливости до способа передвижения: она училась двигаться медленно, чтобы предотвратить головокружение, которое начиналось, если она резко вставала.

Ребёнок! Она металась между невероятным блаженством от того, что действительно носит ребёнка Николаса, и глубокой депрессией, потому что отношения между ними не улучшились совсем, с тех пор как они возвратились на остров. Он по-прежнему был сдержан и невозмутим. Она знала, что это беспокоило мадам Константинос, но не могла заставить себя помириться с Николасом, и он тоже ничего не предпринимал. Он однозначно дал понять, что это она должна сделать следующий шаг, но она не хотела этого. Если и было что-нибудь, что запутывало всё ещё сильнее прежнего, так это осознание растущей в ней новой жизни. Непредсказуемое поведение, являющееся результатом беременности, отражалось на её эмоциях, делало её нерешительной, неспособной выбрать линию поведения. Вот и сейчас она только что справилась с приступом тошноты, чувствовала себя расстроенной, оттого что Николас так легко сделал её беременной, и впилась взглядом в яхту, стоящую внизу.

Андрос привёл яхту вчера. Николас работал как проклятый последние недели, чтобы наверстать упущенное и отвлечься, но решил, что круиз станет долгожданной переменой, и послал Андроса к причалу, где яхта стояла на якоре, чтобы привести судно к острову. Николас планировал уехать с Джессикой и своей матерью через два дня, и она начала подозревать, что муж решил уладить все недоразумения между ними, как только они окажутся на яхте, хочет она этого или нет. Он дал ей слово, что не будет беспокоить её, но, вероятно, не мог и предположить, что ситуация может затянуться так надолго.

Она неприязненно отвернулась от вида элегантного судна и встретила улыбающиеся тёмные глаза Софии, которая протягивала ей стакан с охлаждённым фруктовым соком. Джессика безропотно взяла стакан, хотя и удивилась, каким образом София всегда узнавала, что её желудок бунтует. Теперь каждое утро ей приносили также поднос с сухими тостами и слабым чаем, и она знала, что её будут баловать ещё больше из-за растущей беременности. Женщины всё же ни о чем не спрашивали её, зная, что она не сообщила Николасу о предстоявшем отцовстве, но скоро должна будет сказать ему.

— Я пойду, прогуляюсь, — сказала она Софии, отдавая ей пустой стакан. Похоже, их способность понимать друг друга улучшилась настолько, что София впервые поняла её и просияла в ответ.

Двигаясь медленно, старательно избегая солнца всякий раз, когда это было возможно, Джессика осторожно выбирала путь вниз по крутой дорожке, ведущей к пляжу. Рядом прыгала, резвясь, присоединившаяся к прогулке Саманта — Николас даже привёз ей её маленькую собачку, и Саманта проводила время в шумных играх, пользуясь неограниченной свободой. Деревенские дети ужасно испортили её, к тому же она очень привязалась к Николасу, и сейчас Джессика скривилась в её сторону.

— Предательница! — крикнула она собаке, но Саманта залаяла настолько радостно, что Джессика против воли улыбнулась.

Она нашла какую-то деревяшку и развлекала себя, бросая её Саманте, чтобы та приносила её обратно, но приостановила игру, когда собака стала проявлять признаки утомления. Джессика подозревала, что её маленькая собачка снова собиралась обзавестись потомством.

Николас сообщил со смехом, что видел, какой весьма дружелюбной Саманта была с местными псами. Джессика села на песок и погладила шелковистую голову собаки.

— Мы обе в ожидании, моя девочка, — сказала она печально, и Саманта заскулила от удовольствия.

Наконец, она пустилась в обратный путь, шагая вверх по дорожке, сосредоточенно выбирая, куда ступить, чтобы быть уверенной, что не упадёт. И была полностью застигнута врасплох, когда грубый голос позади неё шутливо залаял.

— Что ты делаешь? — испугавшись, завопила Джессика, стремительно поворачиваясь, и это движение оказалось слишком сложным для неё.

Она мельком увидела смуглое смеющееся лицо Николаса, прежде чем тошнота подкатила к ней изнутри, и она вскинула обе руки, чтобы не упасть, наклоняясь вперёд.

Джессика не помнила, упала она на землю или нет.

Когда она очнулась, то обнаружила себя на кровати в своей спальне. Николас с мрачным выражением на смуглом лице сидел на краю матраца, обтирая её лицо холодной влажной тканью.

— Я… мне жаль, — слабо извинилась она. — Не понимаю, почему я упала в обморок.

Он посмотрел на неё задумчивым взглядом.

— Не понимаешь? — спросил он. — У матери имеется очень хорошая догадка, также как и у Петры с Софией. Почему ты не сказала мне, Джессика? Все знают, кроме меня.

— Не сказала тебе что?

Она изобразила недовольную гримасу и надулась, пытаясь отложить момент, когда должна будет сказать ему правду.

Он стиснул челюсти.

— Не играй со мной в игры, — сказал он резко, угрожающе нависнув над ней. — Ты носишь моего ребёнка?

Несмотря ни на что, какое-то умиление охватило её. Они были в комнате наедине друг с другом, и этот момент никогда не повторится снова. Медленная, блаженная и вместе с тем таинственная улыбка изогнула её губы, когда она коснулась его руки. Извечным жестом будущей матери она положила его ладонь поверх своего пока ещё плоского живота, как будто он мог почувствовать, как там растёт его крошечный ребёнок.

— Да, — призналась она с абсолютным спокойствием, поднимая к нему сияющие глаза. — Мы зачали ребёнка, Николас.

Его большое тело задрожало, чёрные глаза невероятно смягчились, потом он растянулся на кровати около неё и обхватил её руками. Отчаянно дрожащими пальцами Николас погладил золотисто-каштановую гриву её волос.

— Ребёнок, — пробормотал он. — Ты, невозможная женщина, почему ты не сказала мне раньше? Разве ты не понимала, каким счастливым меня сделаешь? Почему, Джессика?

Опьяняющее ощущение его тёплого тела, лежащего около неё, так ошеломило разум, что она забыла думать о чём-нибудь ещё. Ей пришлось собраться с мыслями, прежде чем она смогла ответить.

— Я думала, ты будешь злорадствовать, — сказала Джессика хрипло, проводя кончикам языка по сухим губам. — Я знала, что ты никогда не позволишь мне уйти, если узнаешь о ребёнке …

Его пристальный взгляд впился в её губы, словно притягиваемый магнитом.

— Ты всё ещё хочешь уйти? — пробормотал он. — Ты не сможешь, ты же знаешь, ты правильно думаешь, что я никогда не позволю тебе уйти. Никогда.

Его тон стал ниже, когда он сказал:

— Подари мне поцелуй, любимая. Это продолжается слишком долго, а мне очень нужны твои прикосновения.

Долго. Николас был верен своему обещанию не трогать её, возможно, сомневаясь в своей способности сохранить самообладание, если позволит себе целовать её и ласкать. И, как только Джессика оправилась от шока, ей стало не хватать его прикосновений и жаждущих поцелуев. Слегка дрожа от воспоминаний, она повернулась к нему и подняла лицо.

Его губы коснулись её губ легко, сладко, это был совсем не такой поцелуй, какие она получала от Николаса прежде. Она таяла под мягкими, как лепестки, прикосновениями, словно котёнок прильнув к нему поближе, обвивая его шею руками. Инстинктивно её губы раскрылись, она высунула язычок, чтобы коснуться его губ, и проникла в его рот, чтобы найти нежность его собственного языка. Николас громко застонал и резко изменил поцелуй. Его рот стал очень жадным, давление губ усилилось. Внутри Джессики немедленно разгорелся огонь, превратившись в то же самое безрассудное желание, которое он будил в ней до того, как гордость и гнев вынудили их расстаться. Она жаждала его, она чувствовала, что умрёт без его прикосновений. Её тело выгнулось к нему, ища облегчения, которое мог дать только он.

Самообладание покинуло Николаса, и он хрипло застонал. Каждый мускул в его большом теле дрожал, пока он расстёгивал и снимал её платье. Дикий свет в его глазах подсказал ей, что он может причинить боль, если она станет сопротивляться, и это напомнило ей о нескольких ужасных моментах их свадебной ночи, но пугающее видение быстро исчезло, и она устремилась ему навстречу. Её пальцы дрожали, расстёгивая его рубашку, её губы жадно ласкали его поросшую волосами грудь, заставляя сбиться его дыхание. Когда она дотянулась до его ремня, он вынужден был помочь ей, нетерпеливо сбросив брюки, лёг на неё.

Своим ртом он поил умирающую от жажды женщину, своими руками он доводил её до исступленного восторга, где бы ни прикасался к ней. Джессика отдавала ему себя искренне, нежно, послушная каждой его прихоти, и он вознаградил её десятикратной заботой, жарким желанием доставить ей наслаждение. Она любила этого мужчину, любила всем сердцем, и внезапно он стал всем, что имело для неё значение.

Когда Джессика спустилась с небес на землю, то обнаружила, что лежит в его объятиях, её голова покоится на его плече, а он лениво гладит её тело, как насытившийся кот. Улыбаясь, Джессика подняла голову, чтобы посмотреть на него и увидела, что он тоже улыбается, — торжествующей, удовлетворённой улыбкой. Его чёрные глаза смотрели лениво и пресыщено, когда он встретил её пристальный взгляд.

— Я понятия не имел, что беременные женщины настолько сексуальны, — растягивая слова, произнёс он, и пылающий румянец обжёг её лицо.

— Не смей дразнить меня сейчас! — возразила она, не желая чем-нибудь испортить невероятное ощущение тепла, которое всё ещё окутывало её.

— Но я вовсе не дразню тебя. Видит Бог, ты была желанна и прежде, но теперь, когда я знаю, что внутри тебя растёт мой ребёнок, я не хочу отпускать тебя от себя даже на минуту, — его глубокий голос зазвучал ещё более низко и хрипло. — Не думаю, что смогу держаться подальше от тебя, Джес.

Она молча играла завитками волос на его груди. Этот день изменил всё, и, прежде всего, её собственное отношение к нему. Она любила его, и была беспомощна перед этим фактом. Она должна отбросить все обиды и сосредоточиться на своей любви, иначе жизнь потеряет всякую ценность, потому что она привязана душой и телом к этому мужчине. Возможно, он не любит её, но, конечно, она ему небезразлична. Она отдала бы ему свою любовь, окружила бы такими сильными нежными узами своего сердца, что когда-нибудь он тоже смог полюбить её. И у неё было мощное оружие — ребёнок, которого она носила. Николас будет обожать малыша.

Гнетущее беспокойство, терзавшее её ранее, ушло. С тех пор, как они вернулись на остров, её ужасала мысль, что он будет заниматься с ней любовью, её часто посещали противоречивые, но всё ещё мучительные воспоминания об их свадебной ночи, и той, другой ночи, которую она провела с ним. Но этим днём, в золотом солнечном свете, он доказал ей, что любовные ласки могут быть и очень нежными, и удовлетворил её, используя всё свое любовное мастерство. Она знала теперь, что со временем те горькие воспоминания исчезнут, растворятся в новых впечатлениях о ночах в его объятиях.

— Больше никаких одиноких ночей, — зарычал он, вторя её мыслям.

Николас навис над ней, его смуглое лицо стало жёстким, почти жестоким от вновь вспыхнувшего желания. К несчастью, Джессика всё ещё думала об их свадебной ночи и замерла встревожено, когда увидела, что его глаза смотрят на неё так же, как и тогда. Прежде чем она смогла остановить себя, её руки упёрлись в его плечи, и она выкрикнула:

— Не трогай меня!

Он дёрнулся, как будто его ударили, лицо побледнело.

— Не переживай, — глухо проговорил он, рывком поднялся с кровати и схватил брюки. — Я сделал всё, что мог, я думал только о том, как помириться с тобой, а ты швырнула мне всё это в лицо. У меня больше нет аргументов, Джессика, и нет больше доводов. Я устал, чёрт побери, устал…

Его голос прервался, он рывком натянул брюки. Джессика справилась с леденящим ужасом, охватившим ее при осознании того, что она натворила.

— Николас, подожди… это не…

— Я не собираюсь гадать, что, чёрт возьми, значит «это не…»! — жёстко оборвал он её, и его лицо словно окаменело. — Я больше не побеспокою тебя.

Он хлопнул дверью спальни, даже не взглянув на неё, и Джессика осталась лежать в кровати, ошеломлённая силой его реакции и обжигающими чувствами, которые слышались в его голосе. Она больно ранила его, хотя никогда не думала, что это возможно. Николас всегда казался настолько непреклонным и недоступным для всего, что она говорила или делала, кроме гнева на то, что она бросила ему вызов. Но он также обладал чувством собственного достоинства; возможно, он, наконец, пресытился женщиной, которая сопротивлялась ему на каждом шагу. От осознания этого у неё всё внутри сжалось, как и от мыслей о том, как остаться без его всепоглощающего интереса ко всему, что она делала, и его восхищения её телом.

Джессика поднялась с постели и надела ночную рубашку. Беспокойная, несчастная, она металась по комнате. Как могла она сделать ему больно? Именно теперь, когда она осознала, насколько нуждалась в нём, она позволила своим глупым страхам прогнать его, а без него она чувствовала себя полностью потерянной. Как сможет она обойтись без его высокомерной силы, которая поддерживала её, когда она была угнетена или расстроена? С того дня, как они встретились, он поддерживал и защищал её.

В голове у неё застучало, и Джессика рассеянно потёрла виски?. Наконец, она собралась с силами и дрожащими руками стала одеваться. Она должна найти Николаса и заставить его выслушать её, объяснить ему, почему она оттолкнула его.

Когда она вошла в гостиную, находившаяся там мадам Константинос, оторвалась от книги, увидев входившую невестку.

— Всё хорошо, моя дорогая? — мягко спросила свекровь по-французски, на её миловидном лице отразилась озабоченность.

— Да, — пробормотала Джессика. — Я… Вы знаете, где Николас, maman?

— Знаю, они с Андросом заперлись у себя в кабинете, со строгим приказом не беспокоить их. Андрос летит в Нью-Йорк завтра, где они завершат слияние компаний.

Андрос занимался этим? Джессика провела дрожащими руками по глазам. Николас должен был заниматься этим слиянием компаний, она не знала, что он делегировал полномочия Андросу, он хотел освободить время, чтобы побыть с нею на яхте. Как это возможно, что она была настолько слепа?

— Что-то не так? — встревожено спросила мадам Константинос.

— Да… нет. Да, именно. Мы поссорились, — призналась Джессика. — Я должна увидеть его. Он неправильно истолковал кое-какие мои слова.

— Ммм, понимаю, — сказала его мать.

Она посмотрела на Джессику ясными синими глазами.

— Ты сказала ему о ребёнке, правда?

Очевидно, её состояние известно всем женщинам их дома, отстранённо подумала Джессика. Она села и устало вздохнула.

— Да. Но он сердит не из-за этого.

— Нет, конечно, нет. Николас никогда бы не рассердился от мысли, что станет отцом, — задумчиво, с лёгкой улыбкой, проговорила мадам Константинос. — Он, несомненно, горд, как павлин.

— Да, — признала Джессика хрипло, вспомнив выражение его лица, когда она сказала ему о ребёнке.

Мадам Константинос поглядывала сквозь стеклянные двери террасы, слегка улыбаясь.

— Значит, Нико сердит и расстроен, вот как? Позволь ему побыть одному сегодня вечером, дорогая. Он, скорее всего, не станет слушать тебя прямо сейчас, так что позволь ему некоторое время пострадать в одиночестве. Это очень небольшое наказание за мучения, которые он тебе доставил. Ты никогда не рассказывала, почему оказалась на берегу тем ранним утром, милая, и я не люблю расспрашивать, но я действительно представляю довольно точную картину того, что случилось той ночью. Да, заставь Нико поволноваться сегодня вечером.

Слезы хлынули из глаз Джессики.

— Это не только его ошибка, maman, — попыталась она вступиться за Николаса.

Она чувствовала себя так, словно умирает. Она любила его и всё же прогнала.

— Не мучайся, — посоветовала мадам Константинос безмятежно. — Ты не можешь сейчас мыслить ясно. Завтра всё будет лучше, вот увидишь.

Да, думала Джессика, глотая слёзы. Завтра она попытается возместить Николасу сторицей за свою прошлую холодность, и ей было страшно даже думать о том, что она будет делать, если он отвергнет её.

Глава 13

Утром Джессика поднялась, будучи бледна от собственных горестных раздумий. Она хотела только одного — положить конец ссоре между ней и Николасом, но не знала, как это сделать, если он просто не захочет уладить недоразумения между ними. Она мучилась от потребности увидеть его и всё объяснить, дотронуться до него. Больше, чем когда-либо, она хотела почувствовать прикосновение его рук и услышать его глубокий голос, шепчущий слова любви. Она любит его! Возможно, для этого не было никакой разумной причины, но разве это имело значение? Она знала с самого начала, что он единственный мужчина, который сможет разрушить ту стену, которую она возвела вокруг себя, и она устала бороться со своей любовью.

Джессика поспешно оделась, не обращая особого внимания на то, как выглядит, — просто расчесала волосы и оставила их распущенными. Когда она примчалась в гостиную и увидела, что мадам Константинос сидит на террасе, то поспешила через стеклянную дверь, чтобы поприветствовать её.

— Где Нико, maman? — спросила она дрожащим голосом.

— Он на яхте. Присядь, дитя, позавтракай со мной. София принесёт что-нибудь лёгкое. Ты сегодня с утра неважно себя чувствуешь?

Удивительно, но нет. Это единственное хорошее, что случилась с ней за утро.

— Но я должна увидеть Николаса как можно скорее, — старалась убедить Джессика.

— Всему свое время. Ты не можешь поговорить с ним сейчас, так что вполне успеешь позавтракать. Ты должна заботиться о ребёнке, дорогая.

Джессика неохотно села, и в ту же минуту появилась София с подносом. Улыбаясь, она поставила перед Джессикой лёгкий завтрак. На неуверенном греческом, который Джессика освоила за недели, что провела на острове, она поблагодарила Софию, и была вознаграждена одобрительным материнским похлопыванием.

Давясь, Джессика жевала булочку, пытаясь проглотить её через комок в горле. Вдалеке виднелся белый силуэт яхты. Николас был там, но с таким же успехом он мог находиться где-то за тысячу миль отсюда. Не было никакого способа добраться до него, если только один из рыбаков не возьмет её с собой, но для этого ей нужно дойти до деревни. Это была не такая уж длинная прогулка, и раньше она проделала бы её без долгих размышлений, но беременность ужасно подорвала её выносливость, и Джессика сомневалась, что сможет преодолеть такое расстояние при невыносимой жаре. Да и мадам Константинос сказала, что надо заботиться о драгоценной жизни в ней. Николас возненавидит её, если она сделает что-нибудь, что может навредить его ребёнку.

После того, как она съела достаточно, чтобы удовлетворить и свою свекровь, и Софию, Джессика отодвинула поднос, и мадам Константинос тихо спросила:

— Скажи мне, дорогая, ты любишь Нико?

«Зачем она спрашивает?» — с печальным удивлением подумала Джессика. Это должно было быть настолько очевидным — в каждом слове, которое она произнесла с тех пор, как Николас вчера в гневе выскочил из её спальни. Но мягкие синие глаза мадам Константинос были устремлены прямо на неё, и Джессика призналась напряжённым шепотом:

— Да! Но я все разрушила… и он никогда не простит меня за то, что я сказала ему! Если бы он любил меня, всё могло бы сложиться по-другому…

— Откуда ты знаешь, что он не любит тебя?

— Потому что с тех пор как мы встретились, всё, что его интересует, — уложить меня в постель, — в глубоком унынии призналась Джессика. — Он говорил, что хочет меня, но никогда не говорил, что любит меня.

— О, я понимаю, — мадам Константинос согласно закивала седой головой. — Он также никогда не говорил тебе, что небо синее, но ты же знаешь, что оно не может быть другого цвета! Джессика, дорогая, открой глаза! Ты действительно думаешь, что Нико настолько слабоволен, что стал рабом своего вожделения? Он хочет тебя, да, но плотское желание — часть любви.

Джессика не смела надеяться, что это может быть правдой и что Николас любит её — слишком часто он полностью игнорировал её чувства, о чём она и сказала мадам Константинос.

— Я никогда не говорила, что он обходительный человек, — парировала та. — Я говорю о личном опыте. Нико — копия своего отца, они с ним словно один и тот же человек. Это не всегда было легко — быть женой Дэймона. Я постоянно должна была следовать его дорогой, иначе он впадал в ярость, и Нико точно такой же. Он настолько силён, что иногда не в состоянии понять — большинство людей не обладают такой же силой, и поэтому он должен смягчить свой подход к ним.

— Но ваш муж любил вас, — указала Джессика мягко, её глаза привычно сосредоточились на отдаленном свете яхты в прозрачном море.

— Да, он любил меня. Но мы были женаты уже шесть лет, когда он сказал мне об этом, и то только потому, что я горько переживала потерю нашего второго ребёнка, который родился мёртвым. Когда я спросила его, как давно он любил меня, он с удивлением посмотрел на меня и сказал: «С самого начала. Как женщина может быть настолько слепой? Никогда не сомневайся, что я люблю тебя, даже если слова эти не сказаны». И точно так же с Нико.

Спокойно глядя на Джессику ясными синими глазами, мадам Константинос повторила:

— Да, Нико любит тебя.

Джессика побледнела ещё сильнее, потрясённая пронзившей её неудержимой волной надежды. Он любит её? Он всё ещё может любить её, после вчерашнего?

— Он любит тебя, — заверила её свекровь. — Я знаю своего сына, потому что я знала своего мужа. Нико потерял голову из-за тебя. Я видела, как он смотрит на тебя, — с такой тоской в глазах, что у меня останавливалось дыхание, и, поскольку он сильный мужчина, то не может любить только слегка.

— Но… но он никогда не говорил мне о любви, — возразила Джессика неуверенно, всё ещё не осмеливаясь позволить себе надеяться.

— Да, я знаю. Он гордый человек, и он был зол на самого себя, потому что не смог справиться с неимоверной тягой к тебе. Частично это моя ошибка — неприязнь между вами. Он любит меня, а я была очень расстроена, думая, что мой дорогой друг Роберт женился на авантюристке. Нико хотел защитить меня, но не смог заставить себя оставить тебя в покое. И ты, Джессика, была слишком горда, чтобы рассказать ему правду.

— Я знаю, — тихо ответила Джессика, и слёзы хлынули у неё из глаз. — И я так ужасно обошлась с ним вчера! Я всё разрушила, maman, он никогда больше не простит меня.

Слёзы закапали с ресниц при воспоминании выражения глаз Николаса, когда он покидал её спальню. Ей хотелось умереть. Она чувствовала себя так, как будто своими собственными руками вдребезги разбила рай.

— Не мучай себя. Если ты сможешь простить его гордость, моя дорогая, он простит тебе твою.

Джессика задохнулась от такого выпада, но была вынуждена согласиться в отношении себя с правотой этого утверждения. Она из гордости держала Николаса подальше и теперь платила по счетам.

Мадам Константинос положила ладонь на руку Джессики.

— Нико скоро покинет яхту, — мягко сказала она. — Почему бы тебе не пойти ему навстречу?

— Я… да, — сглотнула Джессика, вскакивая на ноги.

— Будь осторожна, — напутствовала её мадам Константинос. — Помни о моём внуке!

Не спуская глаз с приближающейся гребной шлюпки в узком проломе между скалой и берегом, Джессика начала спускаться вниз по дорожке, ведущей к воде. Она шла с бешено бьющимся сердцем, спрашивая себя, права ли мадам Константинос в том, что Николас действительно любит её. Когда она вспоминала прошлое, то ей казалось, что любит… или любил. Если только она всё не разрушила!

Пока Джессика шла по песчаному берегу к Николасу, он стоял, стараясь удержать от набегающих волн вытащенную на берег шлюпку. Он был одет только в пару обрезанных синих джинсов и, когда двигался, видно было, как плавно перекатываются мускулы у него под кожей. У Джессики от восхищения перехватило дыхание и, не дойдя до него нескольких шагов, она остановилась.

Николас выпрямился и посмотрел на неё. В его тёмных глазах невозможно было ничего прочитать, пока он стоял, глядя на неё, и она судорожно вздохнула. Он не сделает первый шаг, она знала это, первый шаг должна сделать она. Собрав всё своё мужество, Джессика тихо промолвила:

— Николас, я люблю тебя. Ты сможешь когда-нибудь простить меня?

Что-то промелькнуло в глубине его чёрных глаз и тут же исчезло.

— Конечно, — сказал он просто и направился к ней.

Когда он подошёл настолько близко, что она смогла почувствовать запах его вспотевшего тела, он остановился и спросил:

— С чего бы это?

— Твоя мать раскрыла мне глаза, — сказала она, с трудом сглатывая.

Её сердце билось так сильно, что она с трудом могла говорить. Николас не собирался облегчать ей задачу, она ясно это видела.

— Она заставила меня понять, что я позволила своей гордости разрушить мою жизнь. Я… я люблю тебя, и, даже если ты не любишь меня, я хочу провести с тобой остаток своей жизни. Я надеюсь, что ты любишь меня, maman тоже думает, что ты любишь меня, но даже если ты не… не сможешь полюбить меня, это не имеет значения.

Николас резко провел пальцами по чёрным волосам, его лицо внезапно помрачнело и ожесточилось.

— Ты что — слепая? — грубо спросил он. — Вся Европа знает, что, стоило мне бросить на тебя один взгляд, — и я сошёл с ума. Ты думаешь, я такой раб своего вожделения, что преследовал бы тебя с такой настойчивостью, если бы хотел от тебя только секса?

Её сердце пропустило удар, потому что он сказал то же самое, что несколько минут назад говорила ей его мать. Мадам Константинос действительно знала своего сына! И, как она и сказала, Нико очень походил на своего отца. Джессика потянулась к нему дрожащими руками и крепко прижалась ладонями к его тёплой, надёжной груди.

— Я люблю тебя, — прошептала она нерешительно. — Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за то, что я была такой слепой и глупой?

Дрожь прокатилась по всему его телу, и с глубоким стоном он схватил её и прижал к себе, спрятав лицо в её спутанных волосах.

— Это не проблема — простить тебя, — пробормотал он отчаянно. — Если ты сможешь простить меня, если ты сможешь всё ещё любить меня после того, как я так беспощадно преследовал тебя, как я могу держать обиду на тебя? Да и моя жизнь потеряет всякий смысл, если я позволю тебе уйти. Я люблю тебя, — он поднял голову и повторил: — Я люблю тебя.

Джессика вся затрепетала, едва услышала этот глубокий голос, произносящий слова любви, и, признавшись ей в своей любви раз, Николас продолжал повторять эти слова снова и снова, а она цеплялась за него с отчаянной силой, прятала лицо в жёстких курчавых волосах, покрывавших его грудь. Николас обхватил ладонью её подбородок, поднял лицо к себе и захватил её губы голодным, собственническим поцелуем. Лёгкие беспорядочные покалывания понеслись по её нервам, Джессика встала на цыпочки, чтобы теснее прижаться к нему, и её руки, скользнув по нему, обвили его шею. Его гладкая тёплая кожа под её пальцами пьянила, и теперь Джессика больше не хотела сопротивляться ему, она отвечала ему безоглядно. Наконец она могла дать волю своей собственной потребности трогать его, поглаживать его смуглую загорелую кожу и ощущать вкус его губ. Глубокий стон вырвался из его груди, когда она сделала именно то, о чём мечтала, и в следующий момент он поднял её на руки и зашагал по песку.

— Куда ты несёшь меня? — прошептала Джессика, проводя губами поперёк его плеча, и он ответил ей напряжённым голосом:

— Вон туда, где камни скроют нас из вида.

И через мгновение они оказались в окружении камней. Николас осторожно уложил её на нагретый солнцем песок. Несмотря на дикое желание, которое она чувствовала в нём, он был нежен и занимался любовью с ней, сдерживая себя, как будто боялся причинить ей вред. Его искусное, терпеливое внимание привело Джессику в экстаз, и, когда она спустилась с небес на землю, то ощутила, что их любовные ласки были чистыми и исцеляющими, они стирали всю боль и гнев прошедших месяцев. Это скрепило договор о признании их любви, по-настоящему сделало их мужем и женой. Нежась в его крепких объятьях, она спрятала лицо на его бурно вздымающейся груди и прошептала:

— Всё это время потрачено впустую! Если бы только я сказала тебе…

— Ш-ш, — прервал он, поглаживая её волосы. — Никаких взаимных обвинений, любимая, потому что я тоже во многом виноват, а я не очень-то легко признаю свою неправоту.

Его жёсткий рот изогнулся в кривой улыбке, он положил руку ей на спину, продолжая нежно ласкать, как будто она была котёнком.

— Я понимаю теперь, почему ты так боялась меня, но в то время каждый твой отказ я воспринимал, как удар в лицо, — мягко продолжил он. — Я хотел оставить тебя в покое; ты никогда не узнаешь, сколько раз я пытался найти силы уйти и забыть о тебе, и меня приводило в ярость то, что я не мог этого сделать. Я никогда никому не позволял обрести такую власть над собой, — признался он с самоиронией. — Я не мог согласиться с тем, что всё-таки потерпел поражение, я сделал всё, что мог, чтобы снова взять верх над тобой, пытался управлять своими эмоциями, но ничего не помогало, даже Диана.

Джессика задохнулась от того, что он посмел даже упомянуть при ней это имя, и подняла голову от его груди, чтобы впиться в него ревнивым взглядом.

— Так что насчёт Дианы? — резко спросила она.

— Ой! — моргнул он, щёлкнув её по носу длинным смуглым пальцем. — И зачем я только открыл свой чёртов рот, когда мог бы держать его закрытым, а?

Но его чёрные глаза искрились радостью, Джессика видела, что он наслаждается её ревностью.

Но она твёрдо решила докопаться до истины.

— Да уж, — согласилась она. — Расскажи мне о Диане. Той ночью ты сказал мне, что поцеловал её только однажды, это правда?

— Более-менее, — ограничился он коротким ответом.

Разъярённая, она сжала кулак и со всего маху ударила его в живот, удар был не настолько сильным, чтобы действительно причинить какой-то вред, но всё же заставил Николаса издать некий утробный звук.

— Эй! — запротестовал он, схватив и удерживая её руку.

Но он смеялся, смеялся беззаботным смехом, которого она никогда прежде не слышала у него. Он выглядел ликующим, он выглядел счастливым, и это заставило её ревновать ещё сильнее.

— Нико, — подтолкнула она его, — расскажи мне!

— Хорошо, — сказал он, и его смех, затихая, превратился в слабую улыбку.

Чёрные глаза внимательно наблюдали за ней, когда он признался:

— Я хотел взять её. Она тоже была совсем не против, и это проливалось бальзамом на моё разбитое эго. У нас с Дианой случился короткий роман за несколько месяцев до того, как я встретил тебя, и она ясно дала понять, что хотела бы возобновить наши отношения. Ты настолько озадачила меня, настолько измучила, что я не мог думать ни о чём другом, кроме как попытаться сломить тебя и овладеть тобой. Ты не позволяла мне этого, но я снова и снова возвращался, чтобы встретить ещё более холодный и вежливый приём, и я злился на самого себя. Ты вела себя так, будто не могла выносить моих прикосновений, в то время как Диана со всей очевидностью показывала, что хочет меня. И я желал почувствовать в своих руках отзывчивую женщину, но, когда я начал целовать её, то понял, что это всё не то. Она не была тобой, и я не хотел её. Я хотел только тебя, даже если не мог тогда признаться сам себе, что люблю тебя.

Его объяснение едва ли успокоило её, но, поскольку он всё ещё крепко держал её кулак, а другую руку надёжно прижимал к ней сбоку, она не могла применить физическую силу, чтобы излить на него свой гнев. Поэтому она лишь свирепо сверкнула глазами и приказным тоном заявила:

— Не смей больше целовать других женщин, слышишь? Я не позволю тебе этого!

— Я обещаю, — прошептал он. — Я весь твой, любимая. Я стал бы твоим с того момента, когда ты шла ко мне через мой офис, если бы ты захотела этого. Но, должен признаться, мне нравится этот зелёный огонь в твоих глазах, ты очень красивая, когда ревнуешь.

Его слова сопровождались очаровательной коварной усмешкой, которая достигла своей цели, — Джессика растаяла, заметив, с какой любовью и видом собственника он смотрит на неё.

— Полагаю, моя ревность щекочет твое эго? — спросила она, позволяя себе расслабиться рядом с ним.

— Конечно. Я прошёл через адские муки ревности, и это только справедливо, если ты тоже немного поревнуешь.

За признанием последовал жадный поцелуй, который воспламенил её, и страсть к нему, так долго сдерживаемая, полностью лишила её самообладания, и она не смогла сдержать стон удовольствия. Животным чутьём он почувствовал её наслаждение и немедленно воспользовался этим, углубляя поцелуй, поглаживая её тело уверенными, опытными руками.

— Ты красивая, — говорил он отрывистым шёпотом. — Я так долго мечтал обладать тобой, любить тебя, я не позволю тебе уйти даже на минуту.

— Но нам пора домой, — ответила Джессика как во сне, взгляд её зелёных глаз стал ленивым от любви и желания. — Maman ждёт нас.

— Тогда, я думаю, нам пора возвращаться, — проворчал Николас, вставая и поднимая её, обхватив рукой за талию. — Я не хотел бы заставлять её посылать кого-то на наши поиски. И ты очень хочешь спать, правда?

— Спать? — поражённо спросила Джессика.

— Ты просто не в состоянии бодрствовать, не так ли? — продолжал он, сверкнув чёрными глазами. — Тебе надо немного вздремнуть.

— О! — воскликнула она, её глаза расширились, засветившись пониманием. — Думаю, ты прав, я настолько сонная, что совершенно не способна бодрствовать до ланча.

Николас рассмеялся, помог ей расправить платье, и, взявшись за руки, они пошли по дорожке. Крепко держа его сильную руку, Джессика почувствовала, как золотой жар любви разгорается в ней, растёт и вот уже охватил целый мир. Впервые в жизни у неё было всё, чего она хотела, — она любит Николаса, он любит её, и она уже носит его ребёнка. Она расскажет ему подлинную историю своего брака, объяснит, почему пряталась за этой ложью ото всех, даже от него, но она знала, что это не имеет никакого значения для их любви. Совершенно удовлетворённая, она спросила:

— Когда ты признался сам себе, что любишь меня?

— Когда ты была в Корнуолле, — угрюмо сознался он, и его пальцы сжались.

Николас остановился и повернулся, чтобы встать перед ней, смуглое лицо помрачнело от воспоминания.

— Это было за два дня до того, как Чарльз соизволил сказать мне, куда ты уехала, и я был на грани безумия, пока он решал, достаточно ли я наказан. Я потратил два дня, пытаясь застать тебя по телефону, часами сидел у твоего дома, ожидая, когда ты вернёшься. Я продолжал думать о том, что наговорил тебе, вспоминал взгляд твоих глаз, когда ты уходила, и я просыпался в холодном поту, думая, что потерял тебя. Именно тогда я понял, что люблю тебя, потому что мысль о том, что не увижу тебя снова, была убийственно мучительна.

Джессика смотрела на него с удивлением. Если он любит её так давно, почему настаивал на тех оскорбительных условиях в брачном контракте? Она с беспокойством спросила его об этом, и в ответ на эхо боли, которое он увидел в её глазах, Николас притянул её в свои объятия и прижался щекой к голове.

— Мне было больно, и я набросился на тебя, — пробормотал он. — Мне очень жаль, любимая, и я буду вечно проклинать себя за это. Но я продолжал думать, что ты добивалась свадьбы только для того, чтобы добраться до моих денег, и это приводило меня в ярость, потому что я любил тебя, хотел обладать тобой, даже думая, что всё, что тебе нужно, — это мои деньги.

— Я никогда не хотела твоих денег. Я была даже довольна, что ты взял под свой контроль мои деньги, потому что была в ярости на тебя из-за того, как ты измывался надо мной ради получения такой большой суммы за акции «КонТеха», чего я совершенно не хотела.

— Теперь я это знаю, но тогда я думал, что именно этого ты и добивалась. Глаза у меня открылись в нашу брачную ночь, но, когда я проснулся, ты уже ушла…

Не договорив, Николас закрыл глаза, на лице у него застыло страдальческое выражение.

— Не думай об этом, — мягко произнесла она. — Я люблю тебя.

Он открыл глаза и посмотрел на неё, заглянув в ясную глубину её глаз, сияющих любовью.

— Даже когда я обезумел от ревности и крушения всех надежд, у меня всё ещё оставались крупицы здравомыслия, — он весело усмехнулся. — У меня хватило ума сделать тебя своей женой.

Он наклонился и поднял её на руки.

— Maman ждет нас. Пойдём и сообщим ей хорошие новости, а затем немного вздремнём. Я доставлю тебя домой, любовь моя.

И Николас зашагал по тропинке, ведущей к их дому. Он, несмотря на то, что нёс её, шёл легко своими широкими шагами. Джессика обвила руками его шею и расслабилась в объятиях мужа, ощущая абсолютную уверенность в силе его любви.

Примечания

1

Речь идет о возрасте.

2

Черная вдова (Latrodectus spp.) — это вид ядовитых пауков, распространённых в Америке, печально известных своим нейротоксическим ядом — чёрные вдовы считаются одними из наиболее опасных пауков в мире, их укус может быть смертельным.

3

kyrios/kyria (греч.) — господин/госпожа.

4

Узо (греч.????) — это алкогольный напиток, производимый и распространяемый повсеместно в Греции. Его также можно сравнить с абсентом, французским пастисом, часто называемым Перно, по имени одного из производителей. По вкусу напоминающий ципуро (виноградная водка), этот напиток, однако, имеет другую технологию производства.

Узо — это дистиллят смеси этилового спирта (алкоголя) и различных ароматических трав, среди которых всегда присутствует анис. Узо, в отличие от ципуро, только в небольшой степени является продуктом перегонки винограда. По закону, этот процент составляет по крайней мере 20 %. Однако производится узо, имеющее и более высокий процент перегонки. Перегонка осуществляется в специальных дистилляторах (котлах), которые изготовлены предпочтительно из меди. После перемешивания составляющих частей наступает черёд «брожения» смеси, от одного раза и больше. Конечный продукт имеет как правило от 40 до 50 градусов.

Content

Ховард Линда Все, что блестит

Линда Ховард Все, что блестит

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания