Светлана Демидова

Неправильная женщина

1975 год

* * *

Лана Кондратенко, прехорошенькая сероглазая шатенка шестнадцати с половиной лет отроду, в некотором сомнении еще раз оглядела свою подругу Таньку Ермакову, а потом все же сказала, слегка растягивая слова:

– Он на тебя все время смотрит.

Лана всегда несколько тянула гласные. Она не жеманилась и не кокетничала. Просто у нее была такая манера. Те, кто хорошо относился к Лане, считали это ее милой особенностью. Другие, которых, прямо сказать, имелось гораздо больше, находили такой выговор вульгарным и претенциозным. Лане было все равно. Она не замечала за своей речью никаких особенностей. Танька тоже ничего не замечала или же привыкла, а потому не обращала на эти особенности внимания.

– Кто смотрит? – спросила она.

– Юра Майоров из десятого «А»!

– Да ла-а-адно… – протянула Танька в Ланином стиле, хотя обычно в отличие от подруги говорила самой настоящей скороговоркой.

– Точно! – Лана для пущей убедительности сильно тряхнула кудрявой головой. – Я давно за этими его взглядами наблюдаю.

Танька отставила в сторону стакан с компотом из сухофруктов и посмотрела в сторону соседнего стола, за которым обедали ребята из десятого «А». Юра Майоров был очень хорош собой: высок, широкоплеч, с длинными волнистыми, как у принца из сказки, волосами и ярко-голубыми глазами, а потому Танька сложила губы трубочкой, довольно громко выдула через нее воздух и еще раз протянула:

– Да ла-а-а-адно… – После этого она еще раз оглядела Юру и, опять взявшись за недопитый компот, с огорчением констатировала: – Разыгрываешь!

– Нет же! – Лана наклонилась к самому уху подруги и горячо зашептала: – Ты ему нравишься, и это совершенно очевидно! Я пыталась поймать его взгляд, но он на меня даже не реагирует! А раз смотрит в нашу сторону и не на меня, то, как ты думаешь, на кого?!

– На кого? – севшим скрипучим голосом глупо спросила совершенно растерявшаяся Ермакова.

– Ну даешь! – возмутилась Лана, отобрала у подруги компот, стукнула стаканом об стол, поднялась и за руку потащила ее из столовой. Танька послушно поплелась за ней, без конца оборачиваясь и глядя то с большим сожалением на недоеденные абрикосы, призывно оранжевевшие сквозь граненые бока стакана, то с большой надеждой – на Майорова, который почему-то не отрывал взгляда от тарелки с холодным борщом.

Когда подруги уселись на широкий подоконник в рекреации у кабинета литературы, Танька сказала:

– Этот твой Майоров смотрел только на свой борщ! Будто с голодного острова приехал…

– Правильно! Смотрел на борщ! – ничуть не смутилась Лана. – Наверняка проголодался, ведь сейчас шестой урок начнется! Но это не главное! Главное в том, что он понял: я заметила, как часто он на тебя смотрит, и смутился! Вот!

Чувствовалось, что Таньке очень хочется в третий раз с сомнением протянуть «да ла-а-адно», но она, видимо, поняла, что это будет перебор, а потому сказала:

– Ну… допустим… И что теперь с этим делать?

– Вот! Наконец-то слышу разумные слова! Раз парень смущается, думаю, тебе нужно начать действовать самой!

– Как это самой? – испугалась Танька, и ее щеки мгновенно из нежно-розовых сделались бордовыми.

– А так: возьми да и пригласи его погулять! – самым решительным образом предложила Лана.

– Совсем с ума сошла, да?! Как это я его приглашу?! Что он обо мне подумает?!

– Да он только обрадуется! Вот представь: сидит он сейчас над своим борщом и думает, как бы к Танечке подвалить… сомневается, мучается, а тут вдруг раз – и все оказывается решенным как бы само собой, остается только согласиться пойти с тобой гулять!

– Ну, ты вообще! – возмутилась Танька. – Не стану я его приглашать! Да я никогда в жизни не смогу этого сделать!

Лана закусила губу от огорчения. План мог сорваться. Допустить это нельзя. Надо идти ва-банк, и она пошла:

– Раз Юрка тебе нравится, значит, сможешь! Ломай стереотипы, и все получится!

Конечно, Танька могла сказать: «А с чего ты взяла, что он мне нравится?» Тогда пришлось бы срочно убеждать ее в том, что Майоров, вне всяких сомнений, ей нравится, и уже давно. Но потерявшая всякую ориентацию Ермакова только ловила ртом воздух, будто при кислородном голодании, и ничего не могла вымолвить. Лана решила ковать железо, пока горячо.

– Не обязательно действовать так примитивно, – сказала она. – Можно, например, узнать Юркин номер телефона и позвонить. А там за разговором… то да се… договоришься и о свидании. Если поведешь себя умно, он даже не догадается, что ты его пригласила. Подумает, что сам!

– Это как же? – прошептала сокрушенная железной логикой подруги Ермакова.

Лана хотела начать просветительскую работу, но как раз в это время прозвенел звонок, и пришлось идти на урок. Вообще-то Лана любила литературу, но в этот день метания героев классических произведений показались ей смешными и мелкими по сравнению с собственными мучительными переживаниями. Вовсе не Таньке, а ей самой безумно нравился Юра Майоров из параллельного класса, который в ее сторону почему-то никогда не смотрел. Все остальные парни смотрели, пытались ухаживать и предлагать всяческие отношения, а он – никогда. При этом Лана видела, что дело вовсе не в смущении молодого человека, который очень хочет, но не знает, с какой стороны подъехать к понравившейся девушке. Майорову она не нравится. Он ее не замечает. Проходит, будто мимо стенда с успеваемостью или планом эвакуации школы при пожаре. А Лана при встрече с ним болезненно вздрагивала, сердце ее стучало так, будто намеревалось пробить насквозь грудную клетку, чтобы вылететь в астрал. Лана мечтала об этом молодом человеке по ночам, подолгу не могла заснуть, потом забывалась тревожным поверхностным сном и просыпалась разбитой, с тяжелой головой и синяками под глазами. Девушка понимала, что так недалеко и до нервной горячки, а потому решила действовать. Несмотря на советы, щедро раздаваемые Таньке, сама Лана не могла первой обратиться к Майорову и признаться в своих чувствах. Что-то в этом было унизительное. То, что вполне могло сгодиться для простушки Ермаковой, ей, Лане, никак не пристало. Сегодня очередной полубессонной ночью в голове наконец созрел довольно сложный план привлечения интереса Юры Майорова к собственной персоне. Да, к собственной, а вовсе не к ермаковской! Танька ей нужна всего лишь как инструмент… Нет, скорее как липкая лента, в которой вязнут лапки бестолковых мух.

Вспомнив свои утренние размышления на предмет Таньки, липкой ленты и мух, Лана смутилась и даже бросила быстрый взгляд на подругу, будто та могла читать ее мысли, и довольно улыбнулась. Пока все шло точно по разработанному плану. На лице Ермаковой застыло мечтательное выражение. Было совершенно очевидно, что она думает о Майорове. Если Таньку сейчас вызовут к доске, она даже не сообразит, с чем и зачем к ней пристают. Впрочем, и она, Лана, тоже далека от того, о чем вещает литераторша Мария Константиновна.

Конечно, сравнивать красавца Юру, на лице которого к тому же явственно читается интеллект, с мухой тоже не очень-то красиво, но это всего лишь образное выражение. Лана решила завлечь его в собственные сети Танькой. Ермакова довольно хорошенькая, а потому Майоров на ее призыв наверняка откликнется. А когда они станут встречаться, Таньке обязательно придется познакомить своего молодого человека со своей же лучшей подругой, то есть с ней, Ланой. Они даже проведут втроем какое-то время. И вот тут-то Юра непременно разглядит, насколько выгодно Лана отличается от Таньки, и, конечно же, переметнется к ней. Лана поначалу, разумеется, начнет отнекиваться и утверждать, что счастье подруги для нее дороже личного благополучия, а потом все-таки сдастся, и они с Майоровым будут вместе всю оставшуюся жизнь. А поскольку оставшаяся жизнь гораздо длиннее уже пройденной, их счастью просто не будет конца. Что при этом станет делать брошенная Юрой Ермакова, Лану почему-то совершенно не волновало. В конце концов, зачем заглядывать в Танькину жизнь так далеко? Она ведь с Юрой даже не познакомилась еще. Однако удивительно, что подруга сразу согласилась с тем, будто Майоров ей нравится, хотя с утра этого еще ничто не предвещало, не говоря уже о вчерашнем дне! Как можно быть такой внушаемой?! Впрочем, это ей, Лане, сейчас только на руку.

Литература закончилась благополучно, как для не в меру размечтавшейся Таньки, так и для настроенной по-деловому Ланы. А когда девушки шли из школы домой, Ермакова уже сама завела разговор о Майорове:

– Вот ты говоришь, что можно позвонить Юрке… А где взять номер его телефона?

– Ну… это не проблема, – тут же успокоила ее Лана. – Ты же знаешь, что со мной на одной площадке живет Валерка Орлов из их класса. У него и узнаю.

– Да? А что ты скажешь?

– Что есть, то и скажу: что номер нужен моей подруге.

– Но тогда он сразу догадается, что мне!

– Ну и что?! Если ты влюблена, то зачем это скрывать? – Лана намеренно произнесла «ты влюблена» вместо «тебе нравится», чтобы проверить реакцию Ермаковой. Она оказалась положительной. Танька уже «была влюблена».

– Как-то неудобно… – отозвалась влюбленная по чужому желанию.

– Брось! Орлов еще будет завидовать Юрке. Ты ж у нас прехорошенькая!

Танька действительно была таковой. Лана душой не кривила. Но именно хорошенькой, миленькой – и только. Нет в ней той знаменитой изюминки, которая даже абсолютно некрасивую особу может сделать привлекательной, а хорошенькую – настоящей красавицей. По мнению Ланы, Татьяна Ермакова слишком уж простовата. Проста во всех смыслах. Ну разве умную девушку можно в одночасье убедить в том, что она влюблена в того, кого до этого даже не замечала в коридорах школы?! Да никогда в жизни!

После лестного замечания подруги о том, что она достаточно хороша для Юры Майорова, Танька огладила рукой волосы, туго стянутые на затылке черной аптечной резинкой, и спросила:

– А как думаешь, может, мне постричься?

– Зачем? – испугалась Лана, но тут же выдала свой испуг за удивление: – Ты же понравилась Юрке с хвостиком, зачем же стричься?!

– Ну… может быть, я стану еще привлекательней, и он все же сам решится ко мне подойти…

Это в Ланины планы не входило. Становиться лучше, чем есть на сегодняшний день, Таньке не стоит. Вдруг и правда у Майорова проснется к ней особый интерес, который потом будет никак и ничем не перебить?

– Я тебе предлагаю не тратить времени на стрижку, на которую Майоров еще неизвестно как отреагирует, а сегодня же вечером позвонить ему и пригласить прогуляться вечерком, благо погода еще стоит теплая, – быстро откликнулась Лана и добавила: – А Юркин телефон я сейчас же узнаю. Вон, видишь, Орлов как раз подходит к нашему подъезду!

Надо сказать, что до конца Лана не верила в успешность своей затеи. Все-таки Майоров мог оказаться далеко не так прост, как Танька. Если он уже десятый год ходит по школе, не замечая Ермаковой, то с чего бы ему вдруг ни с того ни с сего посмотреть на нее другими глазами! Конечно, Танькин смелый шаг, на который ее Лана же и подталкивает, может сыграть положительную роль, но вовсе не обязательно. Кроме того, у Юры, вполне возможно, есть девушка за пределами их учебного заведения. Не зря ведь в собственной школе он ни на кого не смотрит. Мысль о другой девушке показалась Лане до того неприятной, что ее передернуло, будто пришлось выпить горячего молока с отвратительными пенками, и она поспешила к дому вслед за Орловым.

– Ну и каков результат-то?! – нетерпеливо перебила Ермакову Лана, поскольку та слишком затянула рассказ о том, как долго набиралась смелости для звонка Майорову.

– Результат очень даже хороший! – счастливо пропела Танька. – Сегодня в 18.00 мы встречаемся с ним в городском саду возле танцплощадки!

– Так сегодня же вторник! А во вторник не бывает танцев! – выкрикнула Лана, которая тут же пожалела о том, что сама все это устроила, и теперь встречаться с Майоровым будет не она, а какая-то бестолковая Танька Ермакова.

– Это и хорошо! Нам пока танцы не нужны! Нам поговорить надо.

Лане вдруг стало трудно дышать. Они собираются разговаривать… Они же до такого договориться могут, что… С другой стороны, не этого ли она и хотела? Да! Именно этого! И хорошо, что сегодня нет танцулек! Еще не хватало, чтобы Юра обнял Таньку во время медленного танца! Этой дуре ведь непременно придет в голову как-нибудь интимно прижаться к нему, и результат ее телодвижения может стать совершенно непредсказуемым. Все-таки Танька очень фигуристая…

– Интересно, и о чем же ты будешь говорить с Майоровым? – спросила Лана, неожиданно для себя вложив в интонацию столько яду, что он, казалось, мог закапать прямо из телефонной трубки, которую Ермакова прижимала к уху.

Явно счастливая Танька никакой язвительности в словах подруги не заметила и доверительно прошептала:

– Ой, не знаю еще, Ланка… Я так волнуюсь… Прямо не могу…

– Не волнуйся! – покровительственным тоном отозвалась Кондратенко, как-то сразу успокоившись. Похоже, эта глупышка Танька станет держать ее в курсе всего, а потому именно она, Лана, будет продолжать руководить подругой, как куклой-марионеткой. Пожалуй, нужно срочно присоветовать Таньке тему для разговора, которая заинтересует Майорова, но не сделает интерес к ней чрезмерным. Лана чуть призадумалась и выдала: – Ты начни с того, куда собираешься поступать после школы. Расспроси про его намерения. Для выпускников эта тема самая беспроигрышная!

Танька с большим воодушевлением ухватилась за предложение подруги, рассыпалась в благодарностях и быстро попрощалась, а Лана еще долго стояла возле столика с телефоном, бессмысленно прижимая к уху трубку, исходящую короткими гудками. Она смогла очнуться только тогда, когда мозг, измученный впивающимися в него через равные промежутки раздражающими звуками, послал обратный сигнал sos. Девушка сначала вздрогнула, потом с неприязненной гримасой резко бросила трубку и опустилась на диван. Именно в этот момент Лана осознала, что запущенный ею механизм вряд ли можно будет остановить именно в тот момент, когда она посчитает нужным. Теперь двое – Ермакова и Майоров – станут крутить педали или штурвал, пока не надоест. Можно, конечно, начать вставлять им палки в колеса… Впрочем, не стоит заранее думать о худшем. Все еще только началось.

Весь последующий вечер Лана не находила себе места. Она так часто появлялась на кухне, чтобы то налить чаю, то что-нибудь отыскать в холодильнике и съесть, потом опять запить, потом снова что-то сгрызть, что мать в конце концов оторвалась от глажки постельного белья и недовольно сказала:

– Хватит кусочничать! Сейчас картошку разогрею! – и, отставив в сторону утюг, направилась к плите.

Лана не хотела ни есть, ни пить. Она просто нервничала. Представляла, как Танька с Юрой Майоровым гуляют по вечерним улицам, и ей делалось самым натуральным образом плохо: во рту пересыхало, сердце билось так учащенно, как позволяло себе раньше только тогда, когда девушка сильно пугалась. А разве она пугается? Ерунда какая… Чего это ей пугаться? А может быть, и не ерунда… А вдруг Танька на самом деле понравится Юре! И что тогда? Нет… не может она понравиться до такой степени, чтобы… А до какой степени она должна ему понравиться? Уж на эту степень она, Лана, повлиять никак не может…

Заставив себя проглотить ужин и почти не почувствовав его вкуса, Лана села на диван поближе к телефону и стала ждать девяти часов вечера, чтобы позвонить подруге и узнать, как дела. Почему она назначила в качестве контрольного часа для Танькиного возвращения домой 21.00, Лана и сама не знала. Просто решила, что трех часов – с шести до девяти – для первого свидания вполне достаточно.

Не дождавшись до девяти часов каких-то жалких пяти минут, девушка подняла трубку – пальцы враз стали липкими – и набрала номер Ермаковой. Нина Михайловна, мать подруги, узнав Лану по голосу, приветливо поздоровалась и сказала, что Танечка еще не вернулась с прогулки.

Через полчаса Лана позвонила Таньке домой еще раз. Ее так и не было. Не оказалось подруги дома и в 22.00, и в 22.30 и даже в 23.00. В 23.30 Лана звонить не посмела, поскольку уже в одиннадцать в голосе Нины Михайловны чувствовались явное недовольство настырностью Ланы и тревога по поводу того, куда провалилась ненаглядная доченька.

Спать Лана не могла. Она ругала себя самыми ужасными словами за то, что сама подтолкнула Таньку к молодому человеку, одни только мысли о котором вызывают у нее странную дрожь в руках и непонятное теснение в груди. Вот зачем она это сделала?! Чтобы Юра ночи напролет гулял не с ней, а с простушкой Танькой Ермаковой? Нет, конечно! Разве ж можно было предположить, что красавец Майоров готов пойти на прогулку с любой… с первой попавшейся… да еще и где-то находиться с ней аж после 23.00? Нет, не так… пойти-то он, конечно, должен был… Как раз это Лана и запланировала, но… но… В общем, надо же всему знать меру!!!

Когда прозвенел будильник, Лана с трудом вынырнула из тяжелого липкого сна, который ее все же сморил под самое утро. Прихлопнув будильник неверной рукой, она чертыхнулась и решила поспать еще. Пропади она пропадом, физика, а заодно и физкультура, которая в сегодняшнем расписании стоит вторым уроком! Да и вообще, если сегодня в школу не пойти, ничего страшного не случится.

Девушка снова улеглась в постель, уютно обернувшись одеялом, но тут же так резко села на диване, что подушка свалилась на пол. Как это не случится?! Еще как случится! Если она не будет держать ситуацию под контролем, эта несносная Танька привяжет Майорова к себе на веки вечные! Как-то она ведь умудрилась задержать Юру на первом же свидании почти до самой ночи! Прыткой девицей оказалась! А разве ж можно было такое о ней подумать?!

Лана собралась в школу быстрей обыкновенного. На нервной почве завтракать ей совершенно не хотелось. Она покидала в сумку учебники и тетрадки, которые с вечера в полном беспорядке валялись на письменном столе, тремя быстрыми движениями расчесала волосы, завязала их в два хвоста над ушами и вылетела из дома. Уже на лестнице заметила, что на коричневое форменное платье не надела передник, но решила не возвращаться – дурная примета.

– Ты, Кондратенко, не по форме одета! – сказала Галка Нестерова из десятого «А», который в этот день дежурил по школе. Вместе с одноклассником Мишкой Григорьевым Нестерова стояла на самом престижном посту – у входных дверей школы, чем очень гордилась. Этот пост был хорош тем, что можно отыграться на всех своих школьных врагах и недругах, а также, если надо, заслужить приязнь тех, с кем хотелось бы подружиться. Недруга можно, например, не пустить в школу без сменной обуви или отправить домой за галстуком. А какого-нибудь уважаемого в школе человека пропустить даже без дневника.

– Отстань, – равнодушно бросила Галке Лана, – у меня платье нормальное…

Она попыталась, чуть отодвинув Нестерову рукой, проскользнуть в дверь школы, но дежурная с красной повязкой на рукаве стояла неколебимо.

– Платье платьем, а передника нет! – строго сказала она.

– Ну и что?!

– А то, что на тебе еще и комсомольского значка не видно! Комсомолка называется!

Лана автоматически провела рукой по груди. Конечно, значка нет. Он ведь приколот к переднику, который остался висеть на стуле. Вот влипла… Да, без значка как-то не того… Неужели придется идти домой? А Танька тем временем…

Лана не успела придумать, что в ее отсутствие может случиться с Ермаковой, потому что, обернувшись, увидела подругу собственной персоной. И не одну. Непринужденно болтая с Юрой Майоровым, она подходила к крыльцу школы. Это зрелище произвело неизгладимое впечатление и на строгую дежурную Нестерову, чего Лана, не сводящая глаз с явно счастливой пары, заметить не могла. А все лицо и шея Галины Нестеровой между тем моментально покрылись красными пятнами с неприятно рваными краями. Тем не менее девушка взяла себя в руки и, загородив вход в школу, обратилась к спутнику Ермаковой:

– Опаздываешь, да?!! Кто за тебя, Майоров, будет дежурить?! Пушкин?!

– О-о-ох… – протянул Юра. – Совсем из головы вон… Сейчас еще и Антонина привяжется…

– Еще бы тебе не забыть! – многозначительно произнесла Галка, кивая на Ермакову. – У тебя голова совершенно другим забита!

Несмотря на то, что Лане очень хотелось досмотреть до конца, она решила все же проскользнуть в школу, пока бдительная Нестерова занята Юрой, который ей явно очень нравится. Она осторожно зашла за Галкину спину и нырнула в дверной проем. Второму дежурному, Мишке Григорьеву, абсолютно не до нарушителей школьных порядков – он сосредоточенно читает учебник химии, которая, скорее всего, будет у них первым уроком. Лана беспрепятственно прошла вестибюль с гардеробом, где мало кто задерживался, поскольку верхнюю одежду еще не надевали: сентябрь стоял по-летнему теплым. На втором посту у лестницы – два известных разгильдяя из десятого «А», Николаев с Дударевым. Им даже в ум не пришло требовать у Ланы Кондратенко предъявления школьного передника с комсомольским значком, поскольку они были заняты тем, что прилаживали красные повязки на коленки своих долговязых ног.

– Ну! Рассказывай! – с такими словами Лана бросилась к Таньке, когда та наконец появилась в рекреации у кабинета физики. – Что? Как?

Ермакова томно улыбнулась и послала подруге взгляд, который Лана определила бы как взрослый. Танька, казалось, со вчерашнего вечера знает уже что-то такое, что другим одноклассницам еще неведомо и, возможно, даже недоступно. Неужели они с Майоровым гуляли всю ночь? Нет, этого не может быть…

– Хорош улыбаться! – уже зло сказала Лана и потребовала: – Выкладывай все по порядку! Уж я-то имею право знать все!

Танька наградила ее еще одним взглядом, который показался Лане неприятно снисходительным, и ответила:

– Вот интересно, почему ты считаешь, что имеешь право лезть в мою личную жизнь?! Она на то и личная, что на нее никто, кроме меня, не имеет никакого права!

– Да?!!

– Да!

– Танька! Побойся бога! – Лана так возмутилась, что последним словом даже поперхнулась, а потому вынуждена была некоторое время откашливаться. Сквозь этот кашель она услышала Танькино невозмутимое:

– Никакого бога нет, и ты это прекрасно знаешь!

– Ладно, оставим это для диспута в кружке атеистов! У нас с тобой совершенно другие проблемы!

– Это ж какие?! У меня проблем нет!

– Нет?!

– Нет!

– А как же Майоров?

– А с Майоровым у меня все в порядке!

– За это ты должна мне спасибо сказать! – прокричала Лана, да так громко, что идущая мимо них завуч остановилась и со своими особыми наставительно-покровительственными интонациями произнесла:

– Девочки! Что за шум?! Вы же в школе!

– Да-да, мы будем тише… – Лана кивнула завучу и потащила подругу к одному из окон, возле которого никто из школьников не кучковался. Бросив сумку на подоконник, она уперла руки в бока и, глядя на Ермакову почти с ненавистью, чуть переиначила уже сказанное: – За то, что у тебя с Майоровым все в порядке, ты же меня должна благодарить!

Танька как-то странно выдохнула и ответила:

– Да с какой стати я должна благодарить тебя за то, что нравлюсь Майорову?! Ты сама-то подумай!

Лана почувствовала, как щеки запылали жаром. Наверняка она стала красной, как пионерский галстук, что ее украсить никак не могло. Но сейчас было не до этого.

– А с той стати, что это именно я предложила тебе позвонить Майорову и даже достала для тебя номер его телефона! – с возмущением продолжила она. – Разве нет?!

– Ну и что?! – презрительно выдала Танька. – Мы и без твоего участия стали бы встречаться! Ну… разве что чуть позже!

– Чуть позже?! Да ты вчера утром еще даже не думала о Майорове!

– Как это не думала?! Он мне всегда нравился!

– Да?! Всегда?! Может, еще скажешь, что прямо с первого класса!

– Ну… не с первого, конечно, но уже… достаточно давно…

– И с какого же времени? Ну-ка, назови! – Теперь Лана скрестила руки на груди и уставилась немигающим взором на Ермакову. Она не сможет назвать другое время! Не сможет! Ведь это она, Лана, заварила кашу, которую теперь, похоже, хлебать и хлебать.

– Я… мы… – замялась Танька, которая, судя по горящим решимостью глазам, легко сдаваться не собиралась. – В общем, есть вещи, которые нельзя определить словами, понятно! Юра мне давно нравился!

– И ты молчала?!

– Да, молчала! А почему я должна звонить о своих чувствах на каждом углу?!

– Ну, мне-то могла бы сказать! Мы ж подруги! Почему ж не сказала?!

– Потому что… в общем… потому что это мое личное дело…

– И вовсе не поэтому! – У Ланы на нервной почве самым неприятным образом зачесалась шея. Она несколько раз провела по ней ногтями, и над кружевным белым воротником-стоечкой форменного платья возникли красные полосы.

– А почему же?! – раздраженно отозвалась Ермакова.

– Да потому что я сама это придумала!

– Что придумала-то?!

– Да то, что тебе нравится Майоров! А еще то, будто он на тебя смотрит! Он на тебя никогда в жизни не смотрел!

Танька взглянула на подругу с большим сожалением, как на неожиданно сошедшую с ума прямо у нее на глазах, и уже очень тихо сказала:

– По-моему, ты мне просто завидуешь…

– Завидую?! – переспросила Лана, глядя на нее с настоящей ненавистью. Она хотела сказать что-нибудь уничижительное, но тут же решила с этим утверждением согласиться: – Да! Завидую! Потому что с Юрой должна встречаться я, а не ты!

Ермакова хотела что-то ответить, но Лана ей не позволила. Она бесцеремонно перебила подругу:

– Так вот, Танька, имей в виду, что мне самой нравится Майоров! И в отличие от тебя, скороспелки, действительно давно! И, скорее всего, слово «нравится» – неподходящее! Я люблю его, Танька! И именно поэтому придумала вас познакомить, чтобы через тебя как-то самой с ним подружиться! Да! Да! – опять перебила она подругу. – Я знаю, что ты хочешь сказать! Пусть мое поведение некрасиво, но зато я не выдумываю себе чувства, как ты! А тебя я просто убедила в том, что он тебе нравится! Ты чересчур внушаемая, Ермакова! Я тебя дергала за веревочки, как куклу, а ты делала всего лишь то, что я запланировала!

– Врешь… – прошипела Танька, которая, в отличие от раскрасневшейся Ланы, побледнела до синевы.

– Не вру! Спроси Юру сама, смотрел он на тебя хоть когда-нибудь до вчерашнего дня или нет?!

Ермакова сглотнула нервный ком и вдруг сказала то, чего Лане совсем не хотелось бы слышать:

– Что ж… возможно, все так и было, как ты говоришь… но… Словом, теперь все по-другому… не так, как ты задумывала. Юра заинтересовался мной, а я – им… И если ты утверждаешь, что наше знакомство – твоих рук дело, то можешь этим и утешиться. Могу тебе даже спасибо сказать. Кажется, ты этого хотела… А все остальное тебе не изменить, как бы ты ни дергала за свои веревочки… Мы понравились друг другу… и… и сегодня вечером у нас опять свидание!

Выговорив это, Танька одарила подругу очередным непонятным взглядом, но ничего не сказала. Именно в этот момент прозвенел звонок на урок. Ермакова сделала шаг к кабинету физики, но Кондратенко остановила ее фразой:

– Значит, война?

Танька вздрогнула, повернула к Лане все еще очень бледное лицо и спросила:

– Ты это серьезно?

Одноклассница кивнула и ответила:

– Да, Таня. Более чем серьезно! Я люблю Майорова! Из-за этой любви сделала непростительную глупость, да… Но сдаваться не собираюсь. Может быть, ты откажешься от Юры по доброй воле? Все же твоим чувствам, если они и впрямь возникли, всего лишь второй день…

Ермакова отрицательно покачала головой и быстро пошла к кабинету физики.

– Ну… как хочешь! Я тебя предупредила! – бросила ей в спину Лана и зло добавила: – Таким образом, у меня развязаны руки! Начинаю военные действия!

Танька не обернулась и не ответила. Лана поняла, что подруги у нее больше нет, но совершенно не огорчилась. У нее есть ее любовь, а это куда важнее дружбы. Пусть она, любовь, пока не разделенная, но это временно! Не простушке Таньке тягаться с ней, Ланой!

Физичка затеяла самостоятельную работу по решению задач. Лана не могла решить ни одной. Она думала только о том, что время теперь работает против нее. Чем дольше Танька будет с Юрой, тем крепче он к ней привяжется и тем труднее станет его от нее оторвать. Хотя… можно посмотреть на дело с другой стороны: чем дольше он с Ермаковой, тем быстрее убедится, что она ему совершенно не подходит. Ведь именно на этом и строился весь расчет. Да, но была еще и уверенность в том, что Танька их познакомит, и тогда на фоне ее, Ланы… Но теперь такого никак не случится… Бывшая подруга их никогда не познакомит… Да… бывшая… ну и пусть! Без подруг вполне можно обойтись! На что они?! Только завидовать, путаться под ногами и переходить дорогу!

Когда прозвенел звонок с урока, Лана сунула в сумку скомканный двойной листок в клетку, на котором были написаны только ее фамилия, класс и «Задача № 1. Дано…» Что такое пара по физике по сравнению с крахом любви! А может, еще вовсе и не крах?! Может, дело поправимо? А что?! Главное – не опоздать! Главное – найти Майорова сейчас, на перемене, и во всем признаться! Главное – успеть вперед Таньки! А это вполне возможно, потому что Ермакова все еще сидит за партой и, закусив от усердия губу, продолжает решать последнюю задачу. Ну что ж, кому задача важней, а кому – любовь!

Первым делом Лана бросилась на первый этаж к расписанию, чтобы узнать, какой предмет у «ашек» вторым уроком. Потом птицей взлетела на третий этаж к кабинету математики и тут же увидела Майорова, который, приложив тетрадь к стене коридора, записывал в нее что-то тригонометрическое. Лана успела заметить длинный ряд синусов и косинусов. Боясь передумать и убежать, она подошла к нему и сказала:

– Мне срочно надо с тобой поговорить!

Майоров оторвался от тетради, посмотрел на Лану полубессмысленными от синусов глазами, потом тряхнул головой, видимо, чтобы освободиться от тригонометрии, и переспросил:

– Что?

– Мне срочно надо с тобой поговорить! – повторила Лана.

– Прямо сейчас? – опять спросил Юра, с сожалением глядя на тетрадь, где так и не дописал решение примера.

Лана успела подумать, что он, этот пример, наверняка из домашнего задания, которое Майоров не успел сделать, потому что весь вчерашний вечер гулял с Танькой Ермаковой, и решительно произнесла:

– Да! Именно сейчас!

Юра закрыл тетрадь, пожал плечами и сказал:

– Ну… я тебя слушаю…

Лана хотела увести его с собой в более безлюдное место, но, обернувшись, увидела Таньку, которая с безумным лицом спешила к ним, жестоко расталкивая локтями школьный народ, заполнивший весь узкий коридорчик у кабинетов математики и химии. И Лана решилась. Она посмотрела Майорову в глаза и тихо, но четко произнесла:

– Я тебя люблю.

Юра выронил тетрадь со своими синусами и ошалело уставился на Лану. Именно в этот момент подбежала запыхавшаяся Ермакова, и перед бедным Майоровым теперь стояли две девушки, смотрящие на него горящими глазами и ждущие ответа. Впрочем, Танька долго ждать не могла. Она громко крикнула:

– Не верь ей, Юра! Все было не так, как она рассказывает!

Учащиеся десятого «А», которые пришли на математику, и девятого «В», толпящиеся перед кабинетом химии, тут же побросали все свои дела и уставились на троицу во главе с Майоровым, переговоры внутри которой обещали быть интересными. Их ожидания тут же оправдались.

– Вовсе не она все придумала! На самом деле ты давно мне нравился! С самого… с пятого класса… вот! – чуть запнувшись, выпалила Танька, не обращая внимания на Юриных одноклассников, которые тут же их окружили, мешая менее рослым ученикам девятого «В».

Лане очень хотелось выкрикнуть, что Ермакова все врет, что до вчерашнего дня она даже не думала о Юре, наоборот, заглядывалась на их одноклассника Семенова и находила, что у того красивые глаза, но промолчала. Ей сейчас казалось вовсе неважным принижение Таньки. Важным было лишь то, что она любит Юру, и он должен это знать. И она опять тихо, но не менее четко произнесла, по-прежнему глядя только в его глаза и не обращая внимания ни на кого вокруг:

– Я тебя люблю.

В толпе присвистнули. Кое-кто хихикнул, но его тут же заткнули, чтобы представление не было испорчено. Никто даже не заметил, как в толпу приятно развлекающихся перед уроком, словно нож в масло, вошла математичка и одновременно классная руководительница десятого «А» Антонина Кузьминична. А между тем Ермакова из десятого «Б» опять крикнула на весь коридорчик:

– Это я тебя люблю, Юра! А она все врет! Специально! Чтобы все у нас с тобой расстроить! Из зависти!

Именно в этот момент Майоров наконец заметил, что он с двумя девушками находится будто на арене цирка, что на них устремлены более двух десятков глаз. Первым его желанием было провалиться сквозь пол на второй этаж и дать деру из школы. Но поскольку такой финт неосуществим, он схватил за руку Лану Кондратенко из десятого «Б», намереваясь с ней вместе пробиться сквозь толпу и даже проигнорировать тригонометрию, к которой вчера не подготовился, да и сегодня не успел дорешать пример. Он так и сделал бы, если бы не вмешалась классная руководительница.

– Куда?! – гаркнула она во всю мощь своих натренированных за долгую школьную жизнь легких. – Устроили тут шабаш, а теперь хотите отвертеться?! Не выйдет! А ну марш за мной! Все трое!!!

В толпе опять присвистнули, уже сочувствующе.

– А тот, кто свистит в школе, рискует попасть к директору вместе с этой троицей! – еще громче рявкнула Антонина Кузьминична, и в коридорчике воцарилась мертвая тишина. И сквозь эту тишину заслуженный работник народного образования повела трех учащихся выпускных классов в кабинет директора, вход в который, к счастью, находился буквально напротив, а потому никто из провинившихся не смог бы сбежать, если бы даже и посмел.

– Вот, полюбуйтесь, Лидия Ивановна, на наших выпускничков! – с большим пафосом произнесла математичка. – У них даже в головах нет того, чтобы учиться, учиться и еще раз учиться, чтобы хорошо сдать выпускные экзамены и поступить в институты! Они совершенно другим заняты!

– И чем же они заняты? – осторожно спросила директриса, сняв очки и не менее осторожно положив их перед собой на стол.

Антонина Кузьминична несколько опешила, потому что сразу не смогла сообразить, как по форме доложить, что вытворяли эти дети. Поскольку пауза неприлично затягивалась, пришлось говорить как получится:

– Они… они… вы даже не можете себе представить, Лидия Ивановна, что они выделывали… В общем… они… при других детях… кричали друг другу… про якобы любовь… А вокруг – толпа, а они: «я тебя люблю» да «я тебя люблю»! И, главное, никого не стыдятся, будто так и надо! А у десятиклассников впереди тригонометрия! Как им после этого решать примеры?! Да и вообще, это же позор! Это же происходит не где-нибудь, а в советской школе! – Сообразив наконец, что радеет о престиже как родной школы, так и всех советских школ вообще, Антонина Кузьминична настолько приободрилась, что перестала мямлить, тянуть кота за хвост и даже позволила себе предупредить директрису о возможных последствиях разнузданного поведения отдельных представителей вверенного ей коллектива учащихся. – Вы только представьте, что будет, если кто-то донесет об этом чудовищном происшествии в роно! Или, например, в райком комсомола! А доброжелатели всегда найдутся! Вы уж мне поверьте! Я уже двадцать лет в образовании!

С чувством до конца выполненного долга Антонина Кузьминична опустилась на стул, вытащила из кармана строгого учительского сарафана носовой платок и даже демонстративно утерла со лба так и не выступивший пот, дабы еще раз дать всем понять, как серьезно создавшееся положение. В это время прозвенел звонок на урок. Директриса освобожденно вздохнула и сказала, обращаясь к бдительной математичке:

– Вы… идите, Антонина Кузьминична… У вас, кажется, тригонометрия у десятиклассников?

– Да, но… – начала было возражать учительница, которая посчитала для себя оскорбительным, что ее так вот запросто выгоняют с поля боя, где она могла бы еще себя проявить ого-го как. Да и вообще, хотелось бы знать, какое заслуженное наказание понесут вовремя отловленные ею нарушители приличий.

– Идите! – Директриса не дала ей закончить, а в голосе уже зазвенел металл.

– Ну… как хотите… – Антонина Кузьминична развела руками, что означало: она их умывает и за последствия уже не несет никакой ответственности.

Когда за учительницей математики захлопнулась дверь, Лидия Ивановна посмотрела на застывших статуями десятиклассников и сказала:

– Свои чувства надо уметь держать при себе. Не стоит их демонстрировать посторонним.

Поскольку ответа от юношества не последовало, директриса обратилась к Ермаковой из десятого «Б», которая стояла к ней ближе всего:

– Ну, что скажешь, Татьяна?

– Я ничего не демонстрировала, – сквозь зубы ответила та.

– Ничего?

– Ничего!

– То есть Антонина Кузьминична все сочинила?

– Сочинила… да…

– Зачем?

– Не знаю.

– То есть о любви ты не кричала?

– Нет. – Отвечая директрисе, Ермакова, почти не мигая, смотрела строго в стену, в просвет между портретом Владимира Ильича Ленина и грамотой, полученной школой по результатам проверки наглядной агитации.

– То есть любви в твоем сердце нет? – опять зачем-то спросила директриса, которая вдруг вспомнила себя семнадцатилетней, свою сумасшедшую влюбленность в одноклассника Вальку Соболева.

– Нет, – опять четко отрапортовала Ермакова, все так же глядя в стену.

Лидия Ивановна нацепила на нос очки, потом опять их сняла, подергала дужку, которая подозрительно оттопырилась в сторону, не нашла в ней никаких изъянов и сказала:

– Тогда иди, Таня, на урок.

Ермакова произвела разворот на сто восемьдесят градусов, как учили на уроках военного дела, и, чуть ли не печатая шаг, покинула кабинет директора, которая в этот момент некстати подумала, что Ермакова неплохо бы смотрелась рядом со знаменем комсомольской организации школы. Пожалуй, во время празднования очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции стоит включить Татьяну в знаменную группу. А с другой стороны, под знамя встанет Вадик Тимофеев из девятого «В». Он рослый, красивый и серьезный. А знаменосцем, между прочим, можно было бы сделать этого Майорова, если бы он не вляпался в любовь, которую так некстати выявила у него Антонина Кузьминична. Директриса опять отложила очки с оттопырившейся дужкой и, заставив себя оторваться от насущных дел, обратилась к Кондратенко:

– Ну, а ты что скажешь, Светлана? У тебя тоже любви ни в одном глазу?

Кондратенко посмотрела на нее совершенно больными глазами и еле слышно прошептала:

– Я люблю его… Лидия Ивановна…

Директор школы заметила, какой горящий взгляд при этом бросил на девушку Юра Майоров, и опять вспомнила своего Вальку Соболева, любовь с которым у нее так и не состоялась. Может, у этих двоих получится? Пожалуй, Майорова можно ни о чем не спрашивать. Или все же спросить? Мужчина, поди… А вдруг еще не мужчина? Вдруг тоже откажется от всего, как Ермакова? Ну… пусть откажется, зато Светланка увидит его во всей красе и, возможно, излечится от своей любви.

– Тебе есть, что сказать, Майоров? – обратилась она к молодому человеку.

Тот как-то неопределенно кивнул.

«Ну, держись, Кондратенко!» – подумала Лидия Ивановна и предложила Юре:

– Тогда говори.

Майоров нервно сглотнул, но сказал вполне членораздельно и даже достаточно громко:

– Я тоже ее… люблю…

Лана вздрогнула и уставилась на Юру глазами, в которых заплескалось удивление. Лидия Ивановна поняла, что вовсе не так просты отношения в этом любовном треугольнике, как пытались ей представить, но решила не вмешиваться. Если бы не взрослые, то ее любовь с Соболевым в свое время вполне могла бы состояться. И кто знает, может, она и сейчас была бы счастлива, а не мучилась со своим Веней, который чуть ли не раз в квартал впадает в жестокий недельный запой. Лидия Ивановна тяжело вздохнула, потому что ей вдруг захотелось бросить свои очки прямо в стену между портретом Ильича и недавно полученной грамотой за хорошую наглядность и с чувством, в голос разрыдаться. Вместо этого она проверила пальцами, не выкатилась ли из какого-нибудь глаза предательская слеза, и, не обнаружив оной, сказала:

– Значит, так: вы сейчас идете в свои классы на уроки, и с этой минуты прекращаете проявлять свои чувства там, где не положено. Да и вообще… поменьше их проявляйте на виду у всех. Любовь – дело двоих…

Лидия Ивановна чуть не сказала «дело интимное», но вовремя спохватилась. Не дай бог, эти дети воспримут ее слова буквально и перейдут к настоящему интиму, а отвечать потом ей. Скажут еще, что директор разрешила. С них станется… Да еще как-то надо будет вывернуться в разговоре с Антониной Кузьминичной. Непременно на следующей же перемене явится узнавать, какое наказание понесли преступники. Дай ей волю, так она бы показательный суд устроила.

Надо бы еще попенять Кондратенко за то, что ходит без фартука, но… пусть, пожалуй, немножко походит… Чем ближе выпуск, тем сильнее девчонкам хочется избавиться от школьной формы. Вот только без комсомольского значка ходить негоже… негоже… Но что уж теперь… не возвращать же девчонку ради этого значка. Кабинет директора у школьников положительных эмоций не вызывает.

– Ты… конечно… просто так это сказал… – пролепетала Лана, когда они с Юрой Майоровым вместо уроков, на которые их послала директриса, оказались в школьном яблоневом саду, раскинувшемся на берегу тихой и живописной речки Калинки. – Чтобы не меня одну Лидия Ивановна стыдила… да?

– Нет, – ответил Юра. – Это правда.

– Но… это же не может быть правдой! Ты же… вы же… тебе же Таня Ермакова нравится… вы же встречаетесь…

Майоров как-то невесело усмехнулся и ответил:

– Всего-то один раз встретились, да и то…

– Что «и то»? – не могла не ухватиться за соломинку Лана. Может быть, Танька ему все же не понравилась…

– Честно говоря, когда Ермакова мне предложила встретиться, я сразу подумал о тебе.

– Как это обо мне?

– Ну… так… Мне очень хотелось к тебе подойти, но я все не решался, а тут Татьяна… Я же знаю, что вы подруги, вот и подумал, что через нее мне будет легче познакомиться с тобой…

– Не может быть… – прошептала изумленная Лана.

– Почему же вдруг не может? Это так и есть!

– Но ты ведь никогда на меня даже не смотрел! Другие смотрели, я видела… чувствовала… А ты – никогда…

– Я тоже смотрел… – Юра улыбнулся одними уголками губ. – На тебя невозможно не смотреть… Но я старался, чтобы ты не замечала этого.

– Но почему?!!

– Сам не знаю… Стеснялся как-то… переживал… мучился…

– Глупость какая! – вскричала Лана.

– Да, наверно… – согласился Юра. – Но уж так получилось…

Лана сорвала травинку, закусила ее, но тут же выплюнула: сентябрьская трава была жесткой, горьковатой, с неприятным металлическим привкусом. Девушка прислонилась спиной к стволу яблони, все яблоки с которой уже перекочевали в школьную столовую, и сказала:

– Ты даже не представляешь, Юра, насколько одинаково мы с тобой мыслили! – И рассказала, как подослала к нему подругу.

– Не может быть! – в свою очередь изумился Юра. – То есть выходит, что на самом деле Татьяна сказала правду в кабинете директора? Ей нет до меня никакого дела? – И поторопился добавить: – Да это же просто здорово!

– Не уверена в этом… – Лана сокрушенно покачала головой. – Мне кажется, ты ей понравился. Впрочем, нет! Не кажется! Она умудрилась влюбиться в тебя по моему заказу! Так вот получилось…

– Мне кажется, что это невозможно – влюбиться по заказу, – усомнился Майоров.

– Если бы кто-то мне об этом рассказал, я бы тоже не поверила, но, к сожалению, все произошло именно так.

– Но ведь она только что отказалась от меня. Может быть, как накатило, так и прошло?

– Не знаю… Опять-таки не уверена. Думаю, Танька просто испугалась директрисы.

– Так Лидия вроде бы с самого начала была настроена миролюбиво. Тебе так не показалось?

– Пожалуй… Но с вашей классной лучше не связываться!

– С Антониной-то? Да… Она мне еще покажет, где раки зимуют…

– Боишься? – Лана вскинула на Майорова глаза с расширившимися зрачками. От того, что он сейчас скажет, зависит все. Что именно «все», девушка не знала, но они уже столько времени проговорили не о том, что пора было переходить к собственным чувствам.

Юра прижался боком к Ланиной яблоне и сказал девушке в самое ухо:

– Мне ничего не страшно, особенно теперь…

– Теперь? – повторила она с вопросительной интонацией, чтобы Майоров начал наконец говорить о том, чего так ждала ее душа. И он начал:

– Да, именно теперь, когда ты со мной… Ты ведь будешь со мной?

Лана еле выдохнула ответное «да». Она боялась его спугнуть. Он должен говорить дальше. И Юра, конечно же, продолжил:

– Ты мне очень нравишься…

– В кабинете у Лидии ты сказал другое… Повторить можешь?

– Могу… – Юра несколько замялся, а потом все же проговорил странным срывающимся голосом: – Я… я люблю тебя, Лана… Наверно, правильно это называется так… Мы, конечно, совсем не знаем друг друга, а говорят, чтобы полюбить, надо… – Он запнулся, и Лана тут же горячо то ли подхватила, то ли возразила:

– На самом деле никто не знает, что надо и как надо! Это я так думаю! Любовь, мне кажется, приходит к людям независимо от того, надо это или не надо… правильно это или нет… съели они вместе семь пудов соли или не съели… Знаешь, мне даже кажется, что эти самые пуды надо есть для дружбы… а любовь… она просто так дается…

– Я же не возражаю, – откликнулся Майоров и протянул руку к Ланиной щеке. Она с готовностью прижалась к ней. Молодой человек притянул голову девушки к себе и нежно поцеловал в висок.

Лана повернула лицо к Юре и долго вглядывалась в его глаза, которые он не отводил. Из них на девушку смотрела сама любовь…

Еще сегодня утром Светлана Кондратенко никак не рассчитывала на то, что с ней происходит. Утром она была убита и раздавлена. А сейчас ей так хорошо, как никогда еще в жизни! Она обняла Юру Майорова за шею и прижала лицо к его груди.

* * *

– К доске пойдет… – Палец учительницы математики заскользил по списку в журнале десятого «Б». Он пробежал фамилии сверху вниз, потом снизу вверх, так ни на ком и не задержался, но его хозяйка, ничуть не расстроившись этим, произнесла, вложив в голос как можно больше суровости: – Кондратенко.

Если бы заслуженного работника народного образования с двадцатилетним стажем, Антонину Кузьминичну Чеснокову, кто-нибудь спросил, за что она так возненавидела десятиклассницу Светлану Кондратенко, в ответ она плюнула бы тому в лицо. Она ко всем своим ученикам всегда относилась ровно. У нее никогда не было ни любимчиков, ни тех, кто вызывает необоримую неприязнь. Дети есть дети, и перед математикой они все равны. И тем не менее эта Светка, которую почему-то называют Ланой, ее раздражает. Вот раздражает, и все! Может, потому, что явилась свидетелем ее афронта? А скажите, кому было бы приятно, если бы ученики, которых она лично препроводила к директору для наказания, его не получили? Да никому! А после случившегося Кондратенко с Ермаковой и Майоровым могут сделать вывод, что на замечания учителя математики можно вовсе не реагировать, если сама директор школы их во внимание не принимает. А ведь этим шестнадцати-семнадцатилетним только дай волю! Только отпусти вожжи! Они ж еще в подоле принесут прямо на экзамен! И что тогда? Прощай, первое место, которое школа держит в районе по итогам прошлого года? И кто будет виноват? Уж только не она, Антонина Кузьминична Чеснокова, которая собиралась пресечь аморалку в самом зародыше. Ее не послушались – тогда она умывает руки! Но уж на своем уроке она себе хозяйка! Географичка-директриса не сможет запретить вкатить этой Кондратенко двойку, если она ее заслужит. А она заслужит. Это ясно, как день! У нее ж голова забита всякой сентиментальщиной и романтическими бреднями, которые не к лицу комсомолке. А с этим идиотом Майоровым она поговорит еще раз. В прошлый раз он играл с ней в молчанку, думал, что на этом все и кончится! Ничего подобного! Папаша у него суровый… Такой, каким и должен быть настоящий отец. Он у него всю дурь из головы мигом вышибет. Главное, вовремя ему просигнализировать.

– Садись, Кондратенко, ничего ты не знаешь, – удовлетворенно произнесла Антонина Кузьминична, прервав нить приятных размышлений. – Неси дневник. Два.

– Но… почему? – пискнула девушка. – Что неверно-то?

Антонина Кузьминична в самом конце примера поменяла плюс на минус и, с удовольствием постукивая по доске мелком, вывела другой ответ, жирно зачеркнув написанный Светланой.

– Но ведь это… мелочь… – попыталась возразить девушка. – Ход решения-то верный…

– Ты меня еще будешь учить, что мне делать? – гаркнула Антонина Кузьминична и, развернув ученицу за плечи, подтолкнула к парте, напомнив: – Неси дневник.

В дневнике Кондратенко она вывела особенно красивую крутолобую двойку и расписалась с лихой завитушкой на конце собственной фамилии. После этого, поймав злорадный взгляд Ермаковой, устремленный на вновь испеченную двоечницу, учительница математики подумала, что жизнь – все-таки весьма неплохая штука.

После того как Антонина Кузьминична своим способом поставила на место зарвавшуюся Кондратенко, весь рабочий день у нее прошел на большом подъеме. Она провела две самостоятельные, отдежурила положенные перемены в буфете, где под ее бдительным оком никто не смел лезть без очереди за пончиками и кусками пирога «Журавлевский». Когда классная руководительница пришла на пятый урок в свой десятый «А», первым делом отобрала дневник у Майорова и, украсив его размашистой надписью красными чернилами, пригласила таким образом в школу Юриного отца. На вопрос «зачем?» ответила: «За этим, за самым!» – и тут же вызвала Майорова к доске. Придраться к его решению было невозможно, да и не нужно в принципе. Успеваемость во вверенном ей классе должна быть всегда на высоком уровне. Поставив Юре пятерку, заслуженный педагог объяснила новый материал и пригласила к доске сразу четверых, чтобы его отрабатывать. После урока, который, как всегда, прошел качественно и дисциплинированно, Антонина Кузьминична съела в школьной столовой куриный суп с лапшой, биточки с рисом, запила еду жидковатым клюквенным киселем, а потом, присев боком к старенькой обшарпанной тумбочке в учительской, проверила самостоятельные. Двоек пришлось поставить всего лишь четыре на три выпускных класса, что говорило только в пользу ее недюжинных преподавательских способностей.

И лишь когда Антонина Кузьминична, исполнив все положенное по долгу службы на текущий день, вышла на школьное крыльцо, ее хорошее настроение резко испортилось. Она знала, что так будет, и, возможно, именно поэтому столь ревностно исполняла должностные обязанности в том заведении, где ее слово весомо, если, конечно, сбросить со счетов вчерашнее фиаско в директорском кабинете. Такое бывало нечасто. Нет, не так. Такое бывало редко. Честно говоря, Антонина Кузьминична, задержавшись на крыльце, так и не смогла больше припомнить ни одного подобного случая, а потому решила им пренебречь, как иногда пренебрегают в математике значением бесконечно малой величины. Надо идти домой. Туда, где на ее слова и увещевания никто особенного внимания не обращает.

Собственно говоря, обращать на нее внимание мог только сын Женька, месяц назад вернувшийся из армии. Но он жил сам по себе. С точки зрения Антонины Кузьминичны, он вообще не жил, а существовал. Как-то странно, тягуче, непонятно и неприемлемо для нее. По утрам Женька вставал поздно, в двенадцатом часу дня шел на овощебазу, куда устроился работать то ли грузчиком, то ли просто разнорабочим. Домой являлся за полночь и сразу заваливался спать, часто даже не ужиная и не показываясь на глаза матери. Из-за старинного шифоньера, за которым стояла его раскладушка, часто потягивало перегаром, что, конечно же, не могло не волновать Антонину Кузьминичну. Она пыталась поговорить с сыном, но он в ответ на все ее вопросы и предложения либо отшучивался, либо резко прекращал разговор, давая понять, что мнение матери его нисколько не интересует. До армии он пытался поступить в университет на физмат, для чего был неплохо подготовлен, но срезался на какой-то ерунде и почти сразу загремел в армию. Нынешний Женька о поступлении в институт больше не заговаривал, плыл по жизни в том направлении, в котором она его несла, и даже, как всем казалось, был вполне доволен происходящим. Лицо у него всегда выражало удовлетворенность и спокойствие, которые с некоторых пор Антонина Кузьминична стала расценивать как равнодушие к собственной судьбе. Причин этого равнодушия она выявить не могла, изменить ситуацию – тоже, а потому последнее время, возвращаясь домой из школы, каждый раз впадала в состояние черной тоски, которое ранее ей никогда не было свойственно.

Стоя на школьном крыльце, Антонина Кузьминична как следует потрясла головой, чтобы отогнать от себя наползавшую тоску, но та уже успела довольно крепко присосаться к ее виску и даже обвить своими неприятно мягкими щупальцами лоб и шею. Именно в этих местах ощущался дискомфорт и даже болезненность. Антонина Кузьминична отерла рукой лоб, слегка помассировала шею, сунув руку за воротник сиреневого кримпленового пиджака, и отправилась в магазин. Решила купить продуктов для пирогов с капустой, которые Женька особенно уважает. Ей хотелось сделать для сына что-нибудь приятное, чтобы на его лице появилось наконец выражение радости, которую она уже почти отчаялась увидеть.

Когда Антонина Кузьминична, нагруженная килограммовым пакетом с мукой, крупным кочаном капусты, бутылкой молока и прочим товаром, необходимым для пирогов, не без труда открыла дверь и зашла в квартиру, то сразу же почувствовала чье-то присутствие и испугалась до обмякших в ватные столбы ног. Женька уже должен уйти на свою овощебазу, а потому находиться в их скромном жилище больше некому. Неужели воры? А что?! Вчера в очереди за китайскими махровыми полотенцами тетки как раз судачили о том, что на прошлой неделе заезжие гастролеры прошлись по Привокзальной улице и обчистили квартир шесть. А что, если эти самые гастролеры, обрадованные легкой добычей, решили прошвырнуться и по центру их Дольска? Вот ведь десять раз уже просила Женьку поставить второй замок, а он только отмахивался. Дождались!

Антонина Кузьминична осторожно и совершенно беззвучно опустила тяжелые кошелки на пол узенького коридорчика, потом выпростала из одной литровую бутылку молока, перевернула ее вниз горлышком, и, держа, как булаву Ильи Муромца, стала потихоньку продвигаться к комнате. Дверь в нее была закрыта, что тоже не соответствовало уставу их с Женькой жизни. Антонина Кузьминична задержала в недрах организма воздух и решительно рванула на себя дверь. При этом бутылочная булава сама собой вознеслась над головой женщины, а кисть, ее сжимающая, закаменела. Не поздоровилось бы и самому Соловью-разбойнику, если бы он вздумал свить гнездо в квартире советской учительницы математики.

Разумеется, в комнате не оказалось ни Соловья-разбойника, ни свитого им гнезда. Не было даже самого завалящего, худосочного воришки, которого Антонина Кузьминична уложила бы наповал одним ударом молочной бутылки. На ее раскинутом диване, на чистом белье, в которое она не далее как вчера вечером упаковала свои одеяло и подушку, на простыне, еще сохранившей заутюженные складки, сидели, прижавшись друг к другу, два абсолютно голых человека, смотрели на нее сумасшедшими глазами и даже не пытались как-то прикрыться тем самым одеялом в чистом пододеяльнике, которое безобразным комом прижималось к их ногам. Один из этих двух был, безусловно, Женькой, собственным ее сыном, второй… то есть вторая – черт знает кем. Установить личность дамы оказалось невозможно, поскольку она закрыла ладонью почти все лицо, кроме выпученных то ли от страха, то ли от изумления глаз.

– Эт-т-то что еще такое?! – особенно напирая на троекратно умноженное «т», грозно произнесла Антонина Кузьминична, поскольку боевой настрой ее еще не покинул, а бутылка так и оставалась занесенной для поражения противника. Учительница даже зачем-то (наверно, для устрашения, на которое настроилась) очень энергично встряхнула своим оружием. При этом непрочно облепивший горлышко кружочек фольги не выдержал давления литра молока и отошел от положенного места всего лишь на какой-то миллиметр. Этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы весь литр, отодрав напрочь серебристую крышечку, хлынул на ноги заголившейся паре, залив при этом приличную часть их ложа.

– Мать! Да ты че!!! – вскрикнул Женька, резво соскочив с дивана в абсолютно голом виде.

Его дама тоже весьма пронзительно вскрикнула, но осталась на месте, лишь подтянула к себе ноги, покрытые капельками молока. При этом руку от своего лица женская особь убрала, и Антонина Кузьминична тут же идентифицировала ее личность. На диване сидела голяком и ежилась под ее суровым взглядом Раиска Никишина из квартиры напротив. Раиска разменяла уже тридцатник, но была незамужней и сильно охочей до мужеского пола. Антонине Кузьминичне и ранее не нравилось, что они живут дверь в дверь с гулящей бабой, но почему-то казалось, что уж ее-то Женька на лукавые взгляды и нечестивые происки перестарка Раиски ни за что не купится, поскольку собой недурен и вокруг него просто обязаны виться юные прехорошенькие девчонки. Теперь же размышлять об этом некогда – Раиску надо как можно быстрее вышвырнуть из квартиры, за что, собственно, Антонина Кузьминична и принялась. Она рявкнула во все свое луженое учительское горло в том же режиме, в каком обычно без всякого мегафона командовала линейкой в спортзале родной школы:

– А ну встать!!!

Раиска тут же послушно вскочила, безуспешно пытаясь прикрыться руками, но двух рук не хватало то на одно место, то на другое. Нужна была еще хотя бы одна рука, но где ж ее взять…

– Пошла вон!!! – продолжила изгнание нечистой силы из собственной квартиры учительница, и под ее испепеляющим взором Раиска стала пятиться к двери. Поскольку Антонина Кузьминична, как каменный командор, преследовала ее, тяжело печатая шаг, Никишина резко развернулась и, уже ничего не прикрывая, бросилась в коридор. Учительница скатала в безобразный ком ее одежду, аккуратно развешанную на стуле, и выбросила этот ком вслед за Раиской на лестничную площадку. При этом о кафельный пол что-то звякнуло, скорее всего, ключи от квартиры, а потому Антонина Кузьминична спокойно захлопнула дверь.

– Женька, ты совсем сдурел? – уже совсем другим тоном спросила она сына, вернувшись в комнату и опустившись на стул, на спинке которого только что висела чужая одежда. В учительнице будто кончился запал. Она вдруг почувствовала себя не просто уставшей от борьбы, а окончательно и непоправимо постаревшей. Если уж ее сын предается интимным забавам с тридцатилетними тетками, что тогда ей осталось в ее женской жизни… Ничего… Собственно говоря, ничего уже давно и не было, но она мужественно это переносила, отдавая всю себя школе и сыну, а теперь выходило, что Женьке нужна уже вовсе и не она, а одной школой сыт не будешь. Антонина Кузьминична посмотрела на сына, который успел натянуть домашние тренировочные брюки, и опять спросила, так и не получив ответа на первый вопрос: – Жень, ну почему Раиска-то? Тебе что, девчонок не хватает? И вообще, почему ты не на работе?

Женька натянул через голову футболку и наконец отозвался:

– Отвечаю на твои вопросы в порядке, обратном их поступлению! Я не на работе, потому что уволился! Девчонок мне действительно не хватает, а Раиска всегда и на все готова! И я вовсе не сдурел, а совершенно расчетливо пользуюсь тем, что мне предлагается!

– Но почему в нашей квартире? Почему не у этой… шалавы дома? – Антонина Кузьминична чувствовала, что после неприятных ответов сына первыми задала не те вопросы, но они уже вылетели, не поймать.

– А потому что я… брезгую домом этой, как ты справедливо выражаешься, шалавы! Предупреждая следующие твои вопросы, сразу отвечаю, почему использовал твой диван: потому что у меня за шкафом тесно и душно! И не моя вина, что ты всю постель залила молоком! Сумасшедшая! Сама и убирай!

– Жень, ты хотел, чтобы я потом ложилась спать на белье, на котором вы… ты с Раиской… Да?

– Да поменял бы я тебе белье! А если бы и не поменял, ничего бы с тобой не случилось!

Женька хотел выйти из комнаты, но Антонина Кузьминична остановила его следующим вопросом:

– Ты сказал, что брезгуешь домом Раиски… А ею самой… ты не брезгуешь?

Сын резко развернулся к ней и раздраженно ответил:

– Может быть… слегка… Но я хочу иметь определенные отношения с женщиной… Такой ответ тебя устраивает?

– Нет, не устраивает! – Голос Антонины Кузьминичны опять набрал силу. – Почему бы тебе не жениться тогда, коли захотелось интима?

– Куда я приведу свою жену?! – Женька выкрикнул это не менее мощно, чем мать. – За шкаф?!! Да и кого привести-то? Не получается у меня с девчонками, понимаешь?! Не получается! Не нравлюсь я им – и все!

– Почему вдруг не нравишься? – удивилась Антонина Кузьминична, придирчиво оглядела сына и констатировала: – У тебя все… нормально. Ты достаточно хорош собой…

– Видать, недостаточно… Ну… или что-то не так делаю… не знаю… А только они после первого же свидания… ну, или второго… предлагают остаться друзьями.

Антонину Кузьминичну так ошарашили заявления сына, что она была абсолютно не готова развести руками беду, в которой он только что расписался, а потому перешла к более насущному на настоящий момент вопросу:

– А почему ты уволился?

– А ты хотела бы, чтобы я всю жизнь грузил грязные ящики и пил горькую в вонючих подсобках овощебазы? – вопросом на вопрос запальчиво отозвался Женька.

– Ты прекрасно знаешь, что я сразу была недовольна тем, что ты устроился грузить эти ящики! – отбрила Антонина Кузьминична. – Но ты меня уверил, что эта работа – именно то, что тебе нужно после двух лет казармы и строя!

– Да! Какое-то время хотелось именно расслабухи! Но скоро выяснилось, что я не приспособлен к тупому труду, да и жрать каждый день водку, закусывая луком с солеными огурцами, – тоже не по мне! Вот тут уже сидит! – И парень полоснул себя ладонью по горлу.

– Но надо же было найти какую-то другую работу, прежде чем увольняться с этой!

– Да?! Да я ж там сопьюсь, прежде чем что-то найду!

Антонина Кузьминична тяжко вздохнула и сказала:

– Честно говоря, с твоим образованием ничего лучшего ты все равно не найдешь. Можно, конечно, устроиться на завод… у меня даже есть знакомые, которые тебя поставили бы за станок, но… работяги и на заводе здорово пьют. Учиться тебе надо. Может, все же попробуешь снова в институт поступить? Не дурак ведь…

– Может быть, и попробую… только поступать буду на вечернее отделение или на заочное. Я деньги хочу иметь. Так что работать все равно пойду. Узнай про завод. Думаю, все же есть разница между грузчиками овощебазы и квалифицированными рабочими.

Антонина Кузьминична кивнула и занялась диваном, залитым молоком.

Поскольку тщательно замытый диван оставался мокрым, спать Антонина Кузьминична улеглась на пол, на постель, сооруженную из нескольких старых пальтушек, накрытых детским Женькиным одеялком. Постель оказалась несколько коротковата, но женщина, поглощенная думами, не замечала этого. Она, конечно, и сама понимала, что овощебаза в жизни сына – явление временное, но даже эта временность ее устраивала, поскольку Женька все же был при деле, и она могла хоть какое-то время пожить без дополнительных уроков и тайного репетиторства, поскольку деньги у сына имелись. Теперь придется опять брать учеников для подготовки в вузы, всяко скрывая это от директрисы. А вот скрывать от нее свое желание подзаработать она не будет. Пожалуй, стоит попросить несколько часов под математический кружок, благо учебный год только начался, и еще можно вносить какие-то коррективы в распланированную летом работу школы. Может быть, и еще что-то получится урвать. Уж в школе она не упустит свое. Гораздо неприятнее другое: отношения Женьки с девчонками.

Антонина Кузьминична вызвала в своем воображении облик сына. Женька был всем хорош: гибкий, высокий, плечистый, с тонкой талией. Чистые серые глаза под высокими бровями, тонкий прямой нос, аккуратные розовые губы и пышные, чуть волнистые пшеничного цвета волосы. Да он просто красавец, ее Женька! Что девицам еще нужно – непонятно… Наверняка он сам виноват в том, что отношения не складываются, но помочь сыну в этом вопросе она не сможет. Вот если бы он был девчонкой, поговорила бы по душам, а с парнем… нет… Тем более что он уже и не парень, а мужик – раз с Раиской путается…

А может, познакомить его с какой-нибудь ученицей? Например, из ее десятого «А»! Одной уже восемнадцать, нескольким – исполнится вот-вот… Таким можно после выпускного и замуж, ежели вдруг что…

Антонина Кузьминична принялась мысленно перебирать своих девчонок. Ту, которой уже восемнадцать, Люську Говоркову, она отмела сразу: страшновата, нос, как у Гоголя. Даже если гоголеобразным детям суждено появиться на свет, пусть у других рождаются, а не у ее сына. Остальные ученицы десятого «А» на роль Женькиной жены тоже не тянули. Кое-кто откровенно туповат, а потому сыну понравиться не сможет. Две девчонки не подходят как раз по причине своей исключительной красоты. Какая из красотки жена? Какая хозяйка? Какая мать? Да никакая! А кроме того, зачем сыну постоянная ревность? Тут и до беды недалеко… Есть еще Люда Лазутина… Пожалуй, эта всем хороша, но уж больно нацелена на учебу, а хорошая жена должна не в библиотеках сидеть и диссертации писать, а мужа любить и дом в порядке содержать.

После своего десятого «А» Антонина Кузьминична перешла на десятый «Б», потом на десятый «В», а потом снова вернулась к «Б». Таким образом, в результате тщательного отбора среди множества кандидаток на роль Женькиной жены она остановилась на Татьяне Ермаковой именно из «Б». Таня подходила по всем статьям. Не красавица, на которую станут заглядываться все мужчины, что, безусловно, нервировало бы сына, но хорошенькой назвать ее вполне можно: невысокая, но фигуристая, с хорошо развитой грудью и стройными полненькими ножками. Яркие карие глаза и свежий цвет лица. Что еще мужчине надо?! Татьяна не была тупой или глупой, но училась средне, не делая из наук культа, как Лазутина, а потому по окончании школы вполне могла бы переключить свое внимание на семью, если бы у них с Женькой сложились отношения. Конечно, все десятиклассницы нацелены на институты, но Татьяна из-за некоторой безалаберности в вопросах учебы может и не поступить – вот тут-то ее и надо хватать горяченькой и вести, условно говоря, под венец. А что касается шкафа, то в случае Женькиной удачи с Ермаковой она сама переедет за шкаф, а проверять тетрадки можно и на кухне. А если еще купить туда небольшой телевизор, она и вовсе ни в чем не помешает молодым. Пусть живут да радуются.

Вполне удовлетворенная результатами своих сложных, многоступенчатых размышлений, Антонина Кузьминична довольно быстро заснула. На следующее же утро учительница математики умудрилась под довольно нелепым предлогом выпросить у директрисы личные дела учащихся десятого «Б» класса. Полистав для вида несколько совершенно не интересующих ее папок, она задержалась над бумагами Татьяны Ермаковой и выяснила, что она тоже, как и носатая Говоркова, по каким-то причинам пошла в школу с восьми лет, а потому к выпуску ей исполнится полных восемнадцать. Готовая невеста!

Задумавшись над тем, каким образом познакомить Ермакову с Женькой, Антонина Кузьминична чуть не опоздала на урок как раз в десятый «Б». Пристально разглядывая Татьяну, которая при этом даже начала беспокойно ерзать за партой, она еще раз убедилась, что находится на правильном пути. Более того, ей вдруг пришла в голову счастливая мысль пристроить Женьку в лаборанты физического кабинета школы. С начала сентября в лаборантках работала Олечка, племянница кого-то из учителей, которая за две недели едва начавшегося учебного года умудрилась вывести из строя несколько реостатов и уронила с ужасающими последствиями ящичек с пробирками, когда ее попросили помочь на лабораторных по химии. Последствия были ужасны тем, что тончайшие осколки пробирок так изрезали ногу бедной Олечки, что из школы ее увезли на «Скорой помощи», после чего она и уволилась, ко всеобщей радости. Место лаборанта оставалось вакантным, а потому Женька мог бы поработать в школе, пока не найдет себе что-нибудь более подходящее. Деньги, конечно, небольшие, зато много свободного времени для подготовки в вуз к следующему лету. К тому же Татьяна Ермакова каждый день будет на его на глазах. А уж чтобы именно Таня оказалась чаще всего на глазах у Женьки, она, Антонина Кузьминична, как-нибудь да устроит…

* * *

– О чем ты думаешь? – спросила Юру Майорова Лана Кондратенко.

– Представь, у нас все девчонки поголовно втрескались в этого нового лаборанта, Евгения Павловича! – ответил он. Улыбался Юра при этом несколько натужно, поскольку боялся, как бы глаза подруги не заискрились при этом сообщении с той же силой, что у одноклассниц, когда речь заходила о лаборанте или когда он собственной персоной в синем халате и суровым выражением лица появлялся в кабинете физики. – А какой он Павлович, Женька-то?! Да ему лет двадцать! Подумаешь, на три года нас старше, а ведет себя так, будто наимудрейший аксакал!

– Говорят, он уже в армии отслужил, – отозвалась Лана.

– Ну и что?

– Как это что? Армия – школа жизни! Там юноши становятся мужчинами!

– Ага! Становятся! Начиталась газетных статеек! Можно подумать, что в обычной жизни мужчиной не стать! – возмущенно воскликнул Майоров, который тут же решил, что Лана явно дает понять: ему не встать на одну доску с Женькой, поскольку тот мужчина, а он, Юра, всего лишь жалкий школьник. С этим надо было срочно что-то делать, но он не знал что.

– Перестань, Юра! – Лана рассмеялась и обняла молодого человека за шею. – Мне нет никакого дела до этого Женьки, будь он хоть трижды Евгением Павловичем!

– Точно?! – решил все же уточнить Майоров и, заключив девушку в свои объятия, хотел поцеловать, но потом отстранился и спросил снова: – А то, что он уже отслуживший армию мужчина, тебе кровь не волнует?

– Не волнует, Юрочка мой, – интимно прошептала Лана и подставила молодому человеку свои губы, к которым он тут же и приник, сразу забыв не только про Женьку, но и вообще разом про всех мужчин, которые окружали его девушку в повседневной жизни и могли так или иначе составить ему конкуренцию.

Они еще долго целовались в подъезде, пока Лана, чуть оттолкнув Юру, не сказала:

– Ну, все! Мне пора! До завтра!

– До завтра! – отозвался он, еще раз чмокнул ее в щеку и, сделав прощальный жест, вышел на улицу.

Лана сладко потянулась и принялась медленно подниматься по лестнице на свой четвертый этаж, сохраняя на лице безмятежно-счастливую улыбку. Когда дошла до площадки между третьим и четвертым этажом, ее улыбка сама собой превратилась в жесткий минус. На подоконнике, обняв ноги в коленках, сидела ее бывшая подруга. Лана не общалась с Ермаковой уже почти месяц, и потому ее появлению возле своей квартиры очень удивилась. Она подошла к подоконнику и молча остановилась перед Танькой. Спрашивать ее она ни о чем не собиралась. Сама пришла, пусть сама и говорит, что надо.

Танька отпустила коленки, спрыгнула на пол и сказала то, чего Кондратенко ожидала меньше всего:

– Давай помиримся.

– А что так? – Лана не смогла выжать из себя ничего более умного, оставаясь в растерянности. Кроме того, она считала себя виноватой перед Танькой, и немножко развязный тон был своего рода защитной реакцией.

– Ну… мы с тобой все же с первого класса дружим… я привыкла, что ты всегда рядом… одиноко как-то. Тебе-то, конечно, хорошо…

– Да, мне хорошо, Таня… Ты меня за это прости… за то, что все так получилось…

– Ладно… проехали… Мир?

– Ну… мир, если ты серьезно.

– Вполне.

– А как же… Майоров? Твоя… любовь к нему?

– А не было никакой любви! Ты действительно убедила меня в том, что она есть. Кому ж любви не хочется? Вот и мне захотелось, но ее, видимо, надо как-то… выстрадать… По чужому желанию не выйдет.

– То есть тебе совсем-совсем Юра больше не интересен? – на всякий случай спросила обрадованная Лана, которая без подруги тоже, в общем-то, скучала. Ей очень хотелось поделиться с кем-нибудь своим счастьем, но никому, кроме Таньки, она не доверяла.

– Совсем, – отозвалась Ермакова. – Как говорится, с глаз долой – из сердца вон. Значит, это не любовь была, а так – баловство, игры. Согласна?

– Я-то согласна, – наконец рассмеялась Лана. – Лишь бы ты больше зла на меня не держала.

Танька ответно улыбнулась и сказала:

– Я не держу. Ну… в общем, пошла я, раз все у нас опять хорошо. У меня, честно говоря, сочинение еще не написано, а завтра последний срок сдачи. Я побежала!

– Давай! – согласилась Лана. – Я за уроки вообще еще не садилась! Завтра зайти за тобой в школу?

– Конечно! Как раньше! Пока!

Лана кивнула подруге и поднялась к квартире. Надо же, как все нынче хорошо складывается: и Юра с ней, и Танька ее простила. Чего еще желать от жизни? Впрочем, есть что! Вспомнив об учительнице математики, Лана вздрогнула, и от хорошего настроения не осталось и следа. Конечно, учебный год только начался и до его конца еще далеко, но выше трех баллов она теперь не получает ни по алгебре, ни по тригонометрии. Как бы ни старалась. Как бы ни лезла вон из кожи. Таньке Лана сказала полуправду. Она действительно не садилась еще за уроки, если не считать алгебру. Домашнее задание по этому предмету она сделала сразу, как только вернулась из школы. Ответы на все примеры у нее сошлись с теми, которые в конце учебника, но она обязательно даст тетрадку отцу на проверку, чтобы тот посмотрел ход решения: вдруг можно решить проще и как-нибудь изящнее. Вообще-то он утверждал, что учительница явно придирается, и даже собирался идти в школу разбираться, но Лана упорно сопротивлялась. Как ей потом учиться дальше? Антонина ее просто живьем съест!

Даже после того как отец заверил Лану, что примеры решены идеально, девушка никак не могла успокоиться. Да, любовь – это здорово. Она несказанно счастлива с Юрой, но в институт поступить все же хочется. Она собирается в университет на филологический факультет. Сдавать математику на вступительных экзаменах, конечно, не придется, но средний балл аттестата сейчас играет существенную роль. А разве можно рассчитывать на высокий балл, если по трем предметам: алгебре, геометрии и тригонометрии – будут трояки? Хорошо, если хоть трояки удастся вытянуть… Может, все же запустить в школу отца? Нет, пожалуй, еще рано…

– На меня Антонина тоже все время как-то странно смотрит, – сказала Танька в ответ на Ланины жалобы на математичку.

– Брось… Чего ей на тебя смотреть? – Лана небрежно махнула рукой.

– Вот честное слово! У меня такое впечатление, что она хочет своим взглядом меня намертво приварить к парте!

– Ну и зачем ей это надо?

– Откуда я знаю? Ведь ей зачем-то надо к тебе придираться. Весь класс уже заметил, что Антонина тебя ненавидит. Можешь предположить, за что?

– В том-то и дело, что не могу!

– Слушай, а может, на нее пожаловаться?

– Кому?

– Директрисе!

– И что ты скажешь? Что она тебя к парте приваривает, а мне напрасные пары ставит? Мне предложат лучше готовиться к ее урокам, а тебе – провериться у психиатра.

– Пожа-а-алуй… – протянула Ермакова и замолчала. Молчала и Лана, размышляя, не пожаловаться ли на Чеснокову классной руководительнице, Маргарите Максимовне. В конце концов, Маргарита тоже заинтересована в успеваемости своего класса. Может быть, как-то поможет?

В этот момент мимо девушек, подпиравших стену в рекреации у кабинета физики, прошел лаборант Евгений Павлович. Лана проводила его равнодушным взглядом, но он вдруг вернулся, как-то странно посмотрел сначала на нее, потом на подругу и сказал, обращаясь уже только к Таньке:

– Ермакова, вы не могли бы помочь мне установить на парты приборы для лабораторной работы?

– Могу, конечно… – дрожащим голосом отозвалась Танька.

– Тогда пройдемте со мной, – проговорил он и, уже больше не оборачиваясь, направился к лаборантской. Танька засеменила за ним.

Об этом происшествии Лана тут же забыла, потому что к ней подошел Юра, и они начали договариваться о том, как проведут воскресенье. В предвкушении чудесного выходного дня она даже не заметила, что Танька, сидевшая с ней на лабораторной работе по физике, была необычно тиха и все время путалась, снимая показания с приборов.

Лана с Юрой договорились поехать в воскресенье в близлежащий лесопарк, но, как это часто случается, погода испортила их планы. С самого утра сизые тучи так низко опустились на город, что своей полупрозрачной дымчатой кисеей закрыли верхние этажи зданий. С девяти утра эта кисея начала как бы подтаивать, осыпая улицы мелкими горошками капель. К десяти, когда вся прозрачность искапала, из потемневших и уплотнившихся туч хлынул настоящий проливной дождь.

– Что будем делать? – огорченная Лана прокричала этот вопрос в телефонную трубку.

– Прямо и не знаю… – отозвался не менее огорченный Юра. – Впрочем, есть вариант… Мои родители, несмотря на эту дождяру, уехали в поселок Радужный. Там живет мамина старшая сестра, у нее сегодня юбилей, полтинник шандарахнул. Думаю, они вернутся поздно вечером.

Уже понимая, что он ей предложит, Лана, оттягивая этот момент, спросила:

– А ты чего не поехал?

– Ну… мы же с тобой договорились встретиться, – ответил Юра.

– Меня на юбилей к такой близкой родственнице, как родная тетя, родители все равно погнали бы силой!

– Меня не гнали. У тети Наташи детей нет, в поселке вообще молодежи мало, да я с ними и незнаком. Мама будет помогать готовить еду, у отца с мужем тети Наташи свои дела, так что я там был бы лишним. Меня, конечно, приглашали, но только для порядка. Когда я отказался, все только обрадовались.

Лана на это ничего не ответила, и Юра вынужден был продолжить сам:

– Ну что, придешь ко мне в гости? Ведь еще ни разу не была…

– Не была… – эхом откликнулась Лана.

– Так придешь?

– Приду… – еле слышно прошептала девушка. – Когда?

– Можешь прямо сейчас… – Голос Майорова тоже сразу сел.

– Какая у тебя квартира?

– Сорок седьмая, на втором этаже… Значит… я жду?

– Жди… – Лана никак не могла угнездить трубку на рычаг, руки неприятно дрожали. Девушка растревожилась, и было отчего: она еще ни разу не оставалась с молодым человеком наедине в квартире. Они встречались с Майоровым каждый день, но всегда на улице. Несколько раз, правда, ходили в кино. На сеансах сидели, держа друг друга за руки и мало понимая, что происходит на экране. Целовались в парках и подъезде Ланиного дома, но вполне пристойно, достаточно невинно и целомудренно. Молодые люди были так красивы и настолько нежны друг с другом, что любой из взрослых, застав их за поцелуями в подъезде, только пробормотал бы себе под нос что-нибудь вроде «где мои семнадцать лет?!» и пошел дальше, вспоминая собственную юность и сожалея, что она так быстро прошла. В квартире Майоровых с Ланой должно произойти что-то в принципе другое. Она и хотела этого, и боялась.

О том, чтобы объявить родителям, что она идет домой к Юре, не могло даже идти речи, поэтому, созвонившись с Ермаковой и перебросившись несколькими условными фразами, Лана сказала маме, что отправляется в гости к подруге.

– Ты погляди, какой дождь сечет! – отозвалась та, не отрывая глаз от капустного кочана, из которого намеревалась сделать голубцы.

– Мы не пойдем на улицу, – быстро ответила Лана. Ей казалась, что у нее даже голос изменился, но мама ничего не заметила, поскольку была очень занята капустными листами. Размышляла, отбить ли их толстые места молоточком для мяса или все проварится и так. Решив, что проварится, она спросила дочь:

– Что делать-то будете?

Лана, которая уже надевала в коридоре плащ, вздрогнула и тут же этого испугалась. Нормальные люди не вздрагивают от такого пустякового вопроса. Неужели она решилась на что-то неправильное… плохое… стыдное? Нет, этого не может быть! Они с Юрой любят друг друга, а потому ничего дурного между ними произойти не может.

– Будем готовиться к зачету по истории, а потом фильм посмотрим… Какую-то французскую комедию с Луи де Фюнесом должны показать… – ответила Лана. Голос ее окреп. Они с Юрой вполне могут и историю вместе почитать, и фильм посмотреть, так что она, возможно, не слишком кривит душой.

– К обеду-то придешь? – крикнула из кухни мама. Вслед ее словам до девушки донеслось звяканье деталей мясорубки.

– Ой, не знаю, мама… Материала к зачету очень много… – Лана вовсе не собиралась уходить от Майорова через какую-то жалкую пару часов. Когда еще выпадет такая удача, чтобы целый день не было дома его родителей!

– Ты гляди, не объедай там чужих людей! Дома голубцы будут и суп гороховый! Еще шарлотку сделаю… С Танечкой приходите потом… покушаете…

– Ладно! – уже с порога крикнула Лана и захлопнула за собой дверь.

– Пришла… – задушенным голосом проговорил Юра, как только увидел перед собой девушку, щеки которой пылали пожаром. Руки его заметно подрагивали, когда он помогал подруге снять плащ, и Лана четко осознала, что они сегодня не только не откроют учебника истории, но даже и фильма с де Фюнесом не посмотрят. Им ничего и никого не нужно, кроме друг друга.

– Разве я могла не прийти… – проговорила она и не узнала своего голоса. Он был странно низким и каким-то вязким. Казалось, что слова с трудом проходят сквозь щель рта. Сначала Лана испугалась того, что сделалось с голосом, поскольку это очень походило на симптом какого-то недуга, но через несколько минут поняла, что он ей просто больше не нужен, а потому сам собой свернул свои функции. Говорить им с Юрой совсем не надо. Сегодня они будут общаться другим способом. Каким же?

Девушка не успела продумать этот вопрос, потому что Юра притянул ее к себе, и она почувствовала на своих губах его чуть влажные теплые губы. Вот оно что! Вот каков будет их язык сегодня! Язык поцелуев! Язык прикосновений, нежных и ласковых! Или не очень ласковых? Почему-то Юрины губы прижимаются к ее губам уж очень сильно… Но разве это неприятно? Вовсе нет… Это странно… Очень странно и непривычно… И сладко… как же это сладко… И почему-то сделалось жарко внизу живота… Ощущение совершенно новое, необъяснимое… Боли нет, но боли сродни… Нужен какой-то выход из этого состояния… но какой же… Какой? Может быть, Юра знает? Его губы, которые всегда были прохладными, сейчас вдруг сделались горячими, его поцелуи жалят, будто укусы. Все лицо уже горит, шея – будто крапивой исхлестана. А губы занемели, как бывает у стоматолога, когда вводят анестезирующий препарат. Они кажутся толстыми, как сосиски, и уже ничего не чувствуют. Зато чувствует все тело… С низа живота жар поднимается все выше и выше, и вот уже вся Лана пылает, будто зашла в костер… Юра… Юра… Он ведь должен как-то облегчить это состояние сгорания, испепеления… Но все, что он делает, только поднимает температуру Ланиного тела. Да-да, он прав, одежда, конечно же, лишняя в такую нечеловеческую жару… Странно… вроде бы осень… но слишком жарко… слишком… Нет, теперь совсем не легче… Юрина кожа так же горяча, как Ланина, а может быть, еще горячее… Впрочем, уже невозможно понять, где Лана, где Юра… Да что же это такое? Она же сейчас просто взорвется! Юра! Юрочка! Да сделай же что-нибудь! Иначе не выжить… Не выжить! Да слышишь ли ты, любимый?!!

– Это что еще такое?!! – сквозь горячее марево услышала Лана. Она еще не могла сообразить, откуда в ее сознание проник этот вопрос, а тот, кто должен был облегчить ее сладостные страдания, не успев это сделать, уже оторвался от нее.

– Мама? – опять услышала Лана и наконец открыла глаза. Перед ними стояла женщина, до боли похожая на Юру, такая же голубоглазая, с копной темных волнистых волос.

– И не только мама! – жестко произнесла голубоглазая женщина. – Отец тоже здесь. В машине задержался. Сейчас придет сюда, а потому вам лучше немедленно одеться!

Только после этих ее слов Лана вдруг осознала, что лежит на диване перед Юриной матерью совершенно обнаженной. Ее тут же охватило таким холодом, что кожа покрылась отвратительными пупырышками. Вместо того чтобы начать одеваться, она пыталась как-то прикрыться руками, которые не слушались и совершали абсолютно бесполезные движения.

– Но… почему вы здесь? – деревянным голосом спросил Юра. – А как же юбилей тети Наташи?

– А у тети Наташи прямо при нас случился приступ аппендицита, и ее увезли в больницу! – ответила его мать. – Не до юбилеев ей нынче! Да и нам, похоже, не до праздников! – Женщина уселась на стул, бросила презрительный взгляд на Лану, которая наконец вспомнила, что одежда прикрывает тело куда лучше, чем дрожащие ладони, а потому судорожно натягивала чулки, и спросила сына: – Как давно вы этим занимаетесь?!

– Чем? – глупо спросил Юра.

– Ну… этим… самым… – Женщина выставила вперед тонкий палец с ногтем, покрытым ярким малиновым лаком, при этом Лане показалось, что она целит им прямо в ее сердце. – Я спрашиваю, давно ли у вас постельные отношения?

– Нет… недавно… То есть у нас их вообще не было…

– Понятно! Значит, стоило нам уехать, как ты тут же привел в дом девку!

– Это не девка, мама! – крикнул Юра. – Как ты можешь?! Это Лана из параллельного класса! Я люблю ее!

– Конечно! Что ты можешь еще сказать! А ты, милочка… – Мать Майорова наконец посмотрела Лане прямо в глаза. – Тоже будешь лепетать про любовь?

Лана, которая как раз натянула через голову тонкий свитерок, смогла только кивнуть, глядя на Юрину мать сквозь пряди волос, облепившие лицо. В этот момент в комнате появился Майоров-старший, высокий, но излишне полный мужчина с абсолютно седыми волосами, и застыл изваянием, как только увидел собственного сына, который успел натянуть одни лишь трусы, и незнакомую девушку, полностью одетую, с лицом, занавешенным волосами.

– Вот, полюбуйся, Саша, чем сынок занимается в наше отсутствие! Мы только за порог, а он – девку в постель!

– Я же попросил тебя, мама, выбирать выражения! – опять вскинулся Юра. – Это не девка! Это моя девушка! Я люблю ее! Очень люблю!!! И мы… мы поженимся, как только закончим школу!

– Нет, ты только посмотри на него, Саша! Он, видите ли, женится! – Женщина в раздражении ударила себя по коленкам, обтянутым нарядным платьем из васильковой шерсти с белой отделкой, которое очень шло к ее глубоким голубым глазам, и продолжила: – А содержать твою семью мы с папой должны, да?! Тебе учиться надо, чтобы получить приличную профессию! Тебе в институт готовиться надо, а не в постели… кувыркаться!

– Я поступлю на заочное отделение и устроюсь на работу!

– Тебя мигом заберут в армию! Или вы уже и ребеночка заготовили, чтобы тебя не забрали?!

– Что за бред, мама! – очередной раз возмутился Юра. – Прекрати немедленно! Или… или я… даже не знаю, что сделаю… Уйду из дома, да и все…

Женщина тут же призвала на помощь мужа:

– Саша! Ну что ты стоишь, как истукан, и молчишь?! Сын совершено спятил, а от тебя слова не дождешься!

– Да куда он уйдет, Леночка?! Где его ждут?! Не на улице же он собирается жить! Все обойдется, не волнуйся. – Седовласый мужчина подошел к жене, успокаивающим жестом положил ей руку на плечо и добавил: – А если они уже успели то, чего ты опасаешься, то есть ребеночка организовать, так против этого медицина уже давно научилась бороться. Все сделаем. Никаких денег не пожалеем.

Этого Лана вынести уже не могла. Она соскочила с дивана, на котором сидела с видом преступницы, застигнутой на месте преступления, выбежала в коридор, всунула ноги в туфельки, сдернула с вешалки плащ и выскочила на лестницу. Она слышала, как душераздирающе Юра выкрикнул ее имя, но бежать за ней, видимо, не смог. Во-первых, он раздет, во-вторых, огромный папаша наверняка не дал бы сыну этого сделать даже в том случае, если бы на том была застегнутая доверху куртка и уличные башмаки.

* * *

Таня Ермакова накручивала волосы на бигуди и размышляла о том, что лучше надеть: свое новое нарядное платье из цветастого финлена или трикотажный костюм старшей сестры, яркий, густо-малиновый, на который все всегда обращают внимание. Конечно, Нинка рассердится, когда узнает, что Таня опять надевала ее костюм, но пусть себе посердится. Вечно ведь злиться не будет. К тому же она иногда надевает Танины черные лакированные туфельки на небольшом каблучке, а потому есть, чем заткнуть ей рот. Успокоив себя таким образом, Таня достала из шкафа Нинкин костюм и пошла гладить его на кухонном столе.

Она должна сегодня быть неотразимой. В честь окончания первой четверти у одноклассницы Любы Михалковой состоится вечеринка. Не для всех. Для избранных. Она, Таня, в это число вошла. Пригласили еще нескольких человек из «А»-класса и кое-кого из «В». Ей, конечно, нет дела ни до кого, кроме Майорова. Юра тоже вошел в число приглашенных, только он не знает, что Кондратенко на эту вечеринку ни за что не пустят. После того как домой к ее родителям приходила майоровская мамаша, Ланку вообще держат дома чуть ли не на привязи. Даже гулять после девяти вечера не отпускают, как будто до девяти нельзя сделать того, чего они все так боятся. Ланку даже силой таскали к гинекологу, который никаких эмбрионов в ее организме не обнаружил. Ланка утверждает, что и не мог обнаружить, поскольку между ней и Юрой ничего такого не было, но что-то не верится. Она же сама рассказывала, как Юркина гром-мамаша застала их в постели. А в постели чем занимаются? Ежу ясно, чем.

Таня обманула Лану, когда утверждала, что ее любовь к Майорову растаяла, как дым, едва только она перестала с ним видеться. Во-первых, она не переставала его видеть: в школе-то Юра без конца попадался на глаза. Ему, правда, очень не нравилось попадаться, он каждый раз отводил взгляд и спешил скрыться от нее в первом же попавшемся кабинете, но дела это не меняло. Она, Таня, не могла его забыть. Да, пусть получилось так, что она влюбилась по Ланкиному заказу, но ведь именно влюбилась. Какая теперь разница, каким нелепым образом это с ней стряслось.

Сначала Таня не хотела больше знаться с Кондратенко, которая так чудовищно подло использовала ее в своих интересах, а потом поняла, что напрасно перестала с ней общаться. Только через Лану она могла опять выйти на Юру. Только снова притворившись подругой и расписавшись в равнодушии к Майорову, она сможет опять к нему приблизиться. Вот и вышло так, что Таня не прогадала, а Кондратенко невольно сама подсказала ей путь если и не к сердцу Юры, то к его телу. А от тела и до сердца недалеко. Раз он уже побывал с Ланкой в постели, значит, уже мужчина, и без ЭТОГО не может. Таня даже про себя не произносила «интимные отношения» или иногда проскальзывающее в разговорах девчонок иностранное словечко «секс». Она, конечно, в этом деле сильна не была. Более того, даже не знала, как там и что, хотя в медицинской энциклопедии, которую ей любезно предоставила все та же Люба Михалкова, прочитала все, что предлагалось по этому вопросу. В паре с энциклопедией Любка еще подсунула томик Мопассана для полного полового просвещения одноклассницы, но теория теорией, а практических навыков у Тани не имелось. Тем не менее настроена она была оптимистически: во всем можно достигнуть не только успеха, но даже и совершенства путем проб и ошибок. В конце концов, Майоров тоже не так давно начал подобные отношения практиковать. Не спец еще.

Возможно, спецом в этом деле был лаборант Евгений Павлович, который оказывал Татьяне постоянные знаки внимания. Во всяком случае, таким пронзительно-парализующим взглядом, как у него, не обладал ни один из парней-десятиклассников их школы. Когда лаборант смотрел на Таню, ей хотелось идти за ним, закрыв глаза и вытянув вперед руки, как крыса за крысоловом. Евгений Павлович по-прежнему иногда просил ее помочь расставить приборы для лабораторных работ, но, кроме особенных взглядов, ничего себе не позволял. Можно, конечно, считать особенными и те моменты, когда их пальцы соприкасались на клеммах приборов, но, скорее всего, это было лишь чистой случайностью. Тане нравился Евгений Павлович, но она побаивалась его. Он казался ей слишком взрослым и серьезным, да и о Юре Майорове она думала так часто и много, что места в ее душе еще и для лаборанта явно не хватало.

Малиновый костюмчик сидел на Татьяне как влитой. Подчеркивал талию и красиво округлившиеся бедра. Короткая по моде юбка открывала полненькие, очень соблазнительной формы ноги. Михалкова уже раз десять призналась Тане, что хотела бы иметь такие ноги, как у нее, взамен своих спичек.

Ермакова еще раз бросила довольный взгляд в зеркало, покрасивее распределила завитые локоны и на всякий случай позвонила Кондратенко. Все складывалось как нельзя лучше: Лану из дома по-прежнему не выпускали. Таня не успела надеть плащ, как позвонил телефон, видимо, Кондратенко хотела сказать что-то еще. Она схватила трубку и тут же покрылась испариной. Звонил Юра Майоров. Извинился, что беспокоит, и поинтересовался, будет ли в гостях у Михалковой Лана.

– Так ты бы позвонил ей сам, – предложила Таня, хотя точно знала, что звонить ему в семью Кондратенко бесполезно. Юра в этом не сомневался, а потому сказал:

– У них телефон отключен, ты не можешь этого не знать.

– Ах да… – будто бы спохватилась Ермакова и тут же добавила: – А к Любе она придет, потому что ее родители очень хорошо знакомы с Михалковыми и им доверяют. Так что не волнуйся, твоя Ланочка обязательно появится, только чуть попозже, чем все. Она сегодня еще к врачу должна успеть… – Таня сочиняла на ходу, поскольку ей было нужно, чтобы Юра обязательно пришел на вечеринку. Врача она приплела, чтобы Майоров не ушел сразу, как только не обнаружит среди гостей Кондратенко. Спохватившись, что в сложившихся обстоятельствах весть о посещении Ланой врача может как-то Юру насторожить, она поспешила добавить: – К зубному. Ей мать номерок достала.

Майоров поблагодарил за информацию и отключился. Таня очень осторожно, будто стеклянную, положила на рычаг трубку и отправилась к Михалковой, ступая тоже очень осторожно. Она не хотела испортить прическу и испачкать в дорожной пыли лакированные туфельки.

За стол Ермакова села рядом с Майоровым, уверяя его через каждые десять минут, что Лана вот-вот явится. Именно за это она, близко наклоняясь к его уху и щекоча щеку молодого человека круто завитыми локонами, предлагала выпить, когда все остальные, дружно чокаясь и гогоча во все горло, пили за поступление в институты и за мир во всем мире. На столе стояло только красное сухое вино, но парни принесли с собой водку и разливали ее под столом, чтобы случайно зашедшие в комнату родители Михалковой этого не заметили. Потом водку закрашивали морсом или прямо красным вином, чтобы держать фужеры на виду. Очень скоро щеки у всех разгорелись, разговор сделался громким, и родители вынуждены были заглянуть в комнату, где детишки праздновали окончание последней в своей жизни первой школьной четверти. Поскольку ничего предосудительного обнаружить не удалось, они опять удалились в маленькую комнату, которая вообще-то была Любашина, но в этот вечер служила убежищем им.

Таня видела, что Юра нервничает в отсутствие Кондратенко, поминутно смотрит то на часы, то на дверь, которая могла бы открыться, чтобы впустить в комнату Лану. Но дверь оставалась закрытой, и Таня подливала и подливала Майорову вина и уже совершенно открыто предлагала ему выпить за их с Кондратенко любовь и счастье в будущей семейной жизни. Водки, к сожалению, больше не было, но ее всем и так хватило с лихвой. С непривычки к крепким напиткам, да еще и смешанным с вином, все быстро опьянели.

В углу комнаты, специально освобожденном от мебели, начались танцы. Поднявшись со стула, Таня сильно покачнулась. Оказывается, она тоже довольно пьяна, как и все вокруг, чему совершенно не огорчилась. Пространство комнаты стало как-то выпуклее и ярче, школьные друзья казались самыми расчудесными людьми, а Юра Майоров – самым главным человеком на свете. Она потащила его от стола, предлагая потанцевать, чтобы скоротать время в ожидании Ланы. Оказалось, что его тоже сильно ведет в сторону, и, чтобы он не упал, Таня вынуждена была обнять его за талию. Он автоматически положил одну руку ей на плечо, и таким образом, практически обнявшись, они вступили в круг танцующих. В это время кто-то выключил верхний свет и зажег ночник на столике у дивана. Он представлял собой сову, выточенную из цельного камня, у которой желто светились только кругляшки глаз. В комнате было почти совсем темно, что всем присутствующим здорово понравилось. Медленные мелодии следовали одна за другой, и Таня не отпускала от себя Юру, который, казалось, пьянел все сильнее и сильнее, хотя ничего больше не пил. Родители Михалковой несколько раз наведывались к веселящимся десятиклассникам и включали верхний свет, но стоило им выйти за дверь комнаты, как свет вырубался снова, и лишь каменная сова круглила свои светящиеся желтые глаза.

Через некоторое время Юра Майоров перестал спрашивать Таню, когда же наконец придет Лана. Он жарко дышал ей в самое ухо и, казалось, вообще плохо соображал, с кем танцует. Несмотря на то что у Ермаковой тоже прилично кружилась голова, в обстановке она ориентировалась хорошо, а потому обняла Юру за шею и поцеловала в щеку. Она хотела в губы, но ее качнуло, и получилось не так, как планировалось. Но Майорову это, похоже, все равно понравилось. Он крепче прижал Таню к себе и так горячо поцеловал именно в губы, что у нее перехватило дыхание. Она еще никогда в жизни ни с кем не целовалась, а тут вдруг Юра, тот самый Юра, о котором она мечтала денно и нощно, одарил ее поцелуем, да не каким-то там дружеским, а настоящим, взрослым, сочным и влажным. И Таня отозвалась, как могла. Она принялась целовать Юру куда придется, куда доставала: в щеки, в подбородок, в ямочку между ключицами, открытую расстегнутым воротом рубашки. Но Майоров снова и снова ловил ее губы, и Таня перестала их отрывать. Ей казалось, что она слилась с молодым человеком. Но тут в очередной раз вспыхнул свет, включенный рукой бдительного Михалкова-старшего, и Таня резко отпрянула от Майорова. Совершенно размякший и осоловелый Юра по-прежнему тянулся к ней, и Ермакова вдруг осознала, что час ее пробил. Она подхватила молодого человека под руку и потащила в коридор. Проходя мимо Любиного отца, который настороженно приглядывался к гостям дочери и даже принюхивался, Таня, собрав в кулак всю силу воли, сказала, кивнув на Майорова:

– Ему плохо. Я отведу его домой.

– А справишься? – спросил Михалков. Разумеется, он мог бы и сам проводить домой чрезмерно опьяневшего юнца, но боялся оставить без присмотра компанию, которая нравилась ему все меньше и меньше.

– Конечно, – ответила Таня. – Он близко живет.

Любин отец ничего не ответил, поскольку увидел собственную дочь, неприлично виснувшую на шее у одноклассника, и поспешил принять срочные меры. Воспользовавшись этим, Ермакова вместе с Юрой выскользнула в коридор, где в груде верхней одежды не без труда отыскала свой плащ. Куртку Майорова найти не представилось возможным, поскольку в том состоянии, в котором парень находился, он не узнал бы и родную маму. В конце концов Таня прекратила бессмысленные поиски, предположив, что Майоров не замерзнет, поскольку пьяный, которому, говорят, море по колено, должен выдержать и осеннюю непогоду. Несмотря на одурманенность алкоголем, Танин мозг работал на полную мощность. Уже на лестничной площадке девушка догадалась, куда можно отвести Майорова. Уж конечно, не домой. Пусть Любкин отец на это даже не рассчитывает. Или рассчитывает. Ей, Тане, нет никакого дела до этого. У нее свой тонкий расчет.

Самым трудным было заставить Майорова подняться по металлической лестнице с площадки последнего этажа на чердак дома, где жили Михалковы. Еще труднее оказалось пропихнуть его в квадратный лаз. Пришлось лезть на чердак первой, а потом втягивать туда Юру, будто израненного камнепадом альпиниста, висящего в полной бессознанке над пропастью. Но для человека, которым владеет высокая идея, нет ничего невозможного, а потому Таня, изрядно намучившись, со своей задачей успешно справилась. Она умудрилась даже изготовить из наваленного в углу тряпья, на котором иногда резалась в карты местная пацанва, нечто вроде брачного ложа, застелила рвань своим новым бежевым плащиком и уложила сверху Майорова. Парень заснул мгновенно, но Ермакова не огорчилась – главное сделано. То, что обычно происходит на брачных ложах, ее страшило как неизведанное и не слишком привлекательное, а потому на данном этапе было ненужным.

Таня взглянула на часы и ужаснулась: всего 23.20. На чердаке непременно надо проторчать до самого утра, иначе пропадут все усилия. Родители, конечно, станут ее искать, но это как раз работает на ее идею. Пусть ищут, пусть сходят с ума. Возможно, родители Майорова тоже поднимут на ноги весь район. Это ее тоже устраивает. Вряд ли кому придет в голову искать их здесь, прямо над потолком квартиры Михалковых.

Пожалуй, надо принять еще кое-какие меры. Таня попыталась разбудить Юру, но успеха эти действия не возымели. Парень только на минуту открыл мутные глаза, всхрапнул, как бульдозер, и вновь заснул, тихо и мирно посапывая. Тогда Таня, несколько раз глубоко вздохнув и выдохнув, решительно задрала джемпер молодого человека, расстегнула его ремень, брюки, а потом стащила их с него уже без особых церемоний, поскольку просыпаться Юра не собирался. На большее Таня не решилась, хотя ей очень хотелось. Оставив, в конце концов, Майорова в трусах, она занялась приведением в беспорядок собственного туалета. Именно в этот момент Ермакова пожалела о том, что надела Нинкин костюм. Если бы на ней было финленовое платье, его можно было бы разорвать на груди, резко дернув за концы воротника. Конечно, кофточку костюма тоже можно попробовать дернуть, но трикотаж плотной вязки вряд ли порвется. А Нинка потом убьет, если даже ворот лишь растянется. Связываться с ней не стоит.

Таня сняла кофточку и прислушалась к себе. Пожалуй, не холодно… Конечно, не холодно! Именно в этом углу выходят на чердак трубы центрального отопления и поворачивают к другому подъезду. Не зря на чердаке женщины часто сушили белье. Жаль, что сейчас белье не висит: никто утром не придет его снимать, а значит, свидетелей того, что Таня с Юрой провели ночь на чердаке вместе, не будет. Сейчас она обрадовалась бы даже тому, чтобы дворовое хулиганье заявилось сюда играть в карты, но, похоже, у них нынешним вечером были дела поважнее.

Белую комбинацию из искусственного шелка вполне можно и разорвать – не жалко. Таня изо всех сил рванула ее на груди, и она послушно разошлась по шву между двумя кружевными вставками. Потом девушка сняла бюстгальтер, оторвала от него одну лямку и бросила сей предмет женского туалета поближе к Майорову. Подумав немного, сняла чулки, шелковый пояс с резинками, трусики, отправив все это к бюстгальтеру. После того как главное было сделано, она вдруг осознала, как замучилась, что немудрено: выпито на Любкиной вечеринке непривычно много, пьяненького Юру тащить на себе тоже оказалось нелегко. Таня улеглась Майорову под бочок, накрылась сверху кофточкой от Нинкиного костюма и заснула так же мгновенно, как минут десять назад это сделал Юра.

Когда молодые люди проснулись, Таня, вспомнив все, что было вечером, сказала Майорову стандартную фразу:

– Ты теперь должен на мне жениться.

– Почему вдруг? – спросил Юра и сморщился, поскольку каждое произнесенное слово производило эффект, подобный тому, как если бы в его голову забивали гвозди. Конечно, никогда в жизни гвозди в голову ему никто не забивал, но он предполагал, что это было бы отвратительно и чрезвычайно болезненно.

Таня порылась в складках сбитого и измятого плаща, вытащила оттуда по очереди сначала бежевые змейки чулок, потом нежно-голубой пояс с как-то особенно невинно болтающимися резинками, бюстгальтер с предусмотрительно оторванной лямочкой, трусики, предъявила эти детали собственного туалета Майорову, якобы для опознания, и даже спросила:

– Узнаешь?

Тот отрицательно качнул головой, хотя понимал, что выглядит при этом весьма и весьма глупо.

– Коне-э-э-эчно… – протянула Таня. – Ты же накинулся на меня, как зверь! Где тебе запомнить, что с меня содрал в один присест!

– Я содрал?! – Юра изумился так громко, что в мозгу будто проскочили жгучие, жалящие молнии.

– А ты видишь здесь еще кого-нибудь?

Майоров, морщась от дикой головной боли, зачем-то оглядел пыльный захламленный чердак, будто и в самом деле надеялся найти кого-то, кто неумело прятался за горой сломанных овощных ящиков или за мопедом без переднего колеса.

– Нечего озираться! – громко сказала Ермакова. – Мы здесь всю ночь были только вдвоем!

– Всю ночь?

– Всю ночь.

– Черт… Нас же наверняка с собаками по городу ищут…

– Ищут, конечно. Мои родители уж точно в милицию заявили.

– Так и мои, наверно…

Таня суровым взглядом лаборанта Евгения Павловича оглядела полуголого Майорова, тряхнула перед его носом своим бельем и спросила:

– А с этим-то что будем делать?

Юра, который, с трудом ворочая мозгами, наконец сообразил, в чем его обвиняют, ответил:

– Может, тебе для начала стоит… все это… хотя бы обратно надеть?

– А это ты видел? – И она опять ткнула ему в нос оторванной лямкой бюстгальтера.

– Ну уж трусы-то с чулками можно надеть…

– Можно, конечно… А ты, пожалуй, надевай брюки, потому что пора идти сдаваться.

– В смысле? – Майоров хотел саркастически прищуриться, но мозг опять прошила жгучая молния, и сарказм пришлось оставить до лучших времен.

– А в том смысле, что мы с тобой теперь практически… муж и жена! – с большим подъемом ответила Ермакова. – И скрывать я это ни от кого не собираюсь. Да и не скроешь… – Таня при этом так выразительно провела рукой по своему животу, что Юра, уже не обращая внимания на болезненные всполохи в мозгу, почти крикнул:

– Да что ты несешь?! Я никогда раньше… да я и не знаю, как это делается!

– Хватит врать! Ночью у тебя все очень здорово получалось!

– Врешь!

– Тебе принести справку от гинеколога? – спросила Таня. У нее саркастический прищур получился довольно легко, хотя голова тоже была не совсем в порядке. При этом она очень боялась, что Юра потребует каких-нибудь доказательств в виде капель крови на белье или плаще, исполняющем роль простыни. Но он не потребовал. Он только огорченно пробормотал:

– Ну… прямо не знаю… это атавизм какой-то… память предков… Я такого никогда не делал… Да и потом… – Он вскинул на нее совершенно очумелые глаза. – Даже если такой грех со мной произошел, не обязательно ведь прямо с первого раза будут какие-то последствия…

Таня перестроилась с саркастического лада на романтический и с большим чувством произнесла:

– Я же тебя люблю, Юрочка, ты же знаешь! А потому все наверняка получится! Ведь для меня счастье – иметь от тебя ребенка! Я слышала, как мама рассказывала своей подруге, что, когда была беременна мной, ее начало тошнить прямо с первой минуты. Так вот, меня, представь, тоже уже подташнивает!

Тане очень непросто дался этот текст. Слова «беременная» и «ребенок от тебя» такие неприличные, а тут пришлось их произнести, да еще и при парне. Но для дела это было нужно, и она себя заставила. Майоров скептически заметил:

– Скорее всего, ты тоже перепила вчера у Любки, вот тебя и подташнивает! Меня, знаешь ли, не просто подташнивает, а здорово тошнит, но вряд ли я… беременный…

– Шутки тебе все! – уже без всякого притворства вскричала Таня и резко поднялась. Потом резко вытащила из-под Майорова свой превратившийся в тряпку плащ, распихала так и не надетое белье в его карманы и решительным шагом пошла к лазу, ведущему с чердака на лестницу. Ермакова понимала, что первый тайм выиграла. Теперь надо суметь выдержать остальное, нигде не сбиться и все сделать правильно.

– Да, так получилось… – потупив взор, добавила Ермакова, рассказав Лане Кондратенко о том, что будто бы произошло на чердаке их дома после вечеринки у Михалковой.

– Не может быть… – еле ворочая языком, произнесла Лана и сделалась бледной, как голубоватые обои в комнате, с которыми краски ее лица совпали тон в тон.

– Что? Ты беременна от него?!! – вскричала Ермакова и тут же закусила губу. Во-первых, вопль был таким громким, что, услышав его, в комнату вполне могла ворваться кондратенковская мамаша. А во-вторых, непременно надо добавить слово «тоже». К счастью, Ланина мать, видимо, ничего не услышала, громыхая в кухне кастрюлями, и Таня, не дожидаясь ответа подруги, на всякий случай повторила вопрос, но уже с необходимым словом: – Ты тоже беременна от него?

Лана отрицательно качнула головой, и из ее глаз посыпались слезы.

– Ланка, ну… ты не плачь… – Ермакова даже сочувственно погладила ее по плечу. – Ну что же делать… Ты же не хочешь, чтобы я избавлялась от ребенка, правда?

– Правда… – едва прошелестела Лана и попыталась унять слезы, поскольку понимала, что в очередной раз придется давать объяснения, если мама их увидит.

– Да-а-а-а… Вот ведь как получилось: твои родители тебя уберегли от этого, а мои – нет… Похоже, придется выходить замуж за Майорова.

– Но ты же его не любишь! – воскликнула Лана, и ее глаза опять наполнились слезами.

– Ничего. Он мне не противен. Стерпится – слюбится. Ребенку нужен отец. Ты же это понимаешь?

Лане пришлось опять кивнуть.

– Родители уже все уши прожужжали о том, чтобы я от ребенка избавилась, Юркины предки приходили с деньгами и обещали устроить к самому хорошему врачу, но я не согласилась. Никто меня не может заставить сделать… аборт… – При слове «аборт» Ермакову передернуло, будто ей пришлось процарапать его железом по стеклу. Тем не менее она решила еще раз его произнести. Таня уже почти верила в то, что в ее чреве живет ребенок, а потому надо потихоньку привыкать ко всяким взрослым словам. – Да, я никогда не сделаю… аборт!

– А что Майоров? – тихо спросила Лана. – Что он говорит?

– А что он особенного скажет? Не может же он послать меня на аборт! Порядочный же человек! Сам натворил – сам и должен отвечать!

– То есть он согласен жениться? – опять еле слышно спросила Кондратенко.

– Куда он денется… – несколько неопределенно ответила Таня, надеясь, что подруга не станет ничего уточнять. Та действительно не стала, и Ермакова поспешила добавить: – Пойду я, Ланка… Тошнит, прямо не могу… Мать дома теперь все время морсик клюквенный готовит. Очень помогает.

Выйдя из квартиры подруги на лестницу, Таня прислушалась к себе. Вроде ее и впрямь тошнит… Может, в самом деле что-то было ночью? Нет, не может быть! Вовсе не до такого состояния она напилась, чтобы ничего не чувствовать. Да если бы Юра только ее поцеловал, она сразу бы откликнулась… А если бы еще что-то – тем более…

Юра Майоров действительно не посылал ее на аборт, но жениться отказался наотрез. Сказал, что ребенка обязательно обеспечит, поскольку сразу после школы пойдет работать, а учиться станет заочно, и больше с Таней общаться не желал. Она иногда звонила ему и говорила, что плохо себя чувствует, за что он тоже несет ответственность.

– Что мне для тебя сделать? – спрашивал Юра.

– Хотя бы погулять со мной, – отвечала Ермакова, но Майоров совершено справедливо замечал ей, что пока еще она вполне способна гулять самостоятельно.

Поскольку Таня была заинтересована в том, чтобы об истории с мнимым ребенком узнало как можно больше народу, она вполне прозрачными намеками поделилась этим с самыми болтливыми девчонками класса, и скоро школа загудела, как городской рынок. С Таней проводили душеспасительные беседы и классная руководительница, и директриса, и даже русачка, Мария Константиновна, которую привлекли к делу потому, что она могла извлечь много положительных примеров из закромов советской литературы и как-то воздействовать ими на оступившуюся ученицу. Ермакова была непреклонна. Она отвечала всем одно и то же:

– Я все равно буду рожать!

– Но ведь тебе надо как-то закончить школу! – ужасалась директриса. Она и готова была понять десятиклассницу Ермакову, и даже устроить той обучение на дому, когда у нее, как говорится, живот на нос полезет, но что-то ей во всей этой истории не нравилось. Она помнила, как Антонина Кузьминична Чеснокова приводила в ее кабинет эту Татьяну вместе с Майоровым и Кондратенко. Помнила, как Ермакова отказалась от молодого человека, а также то, с каким жаром говорила о своей любви Светлана. Да и сам Майоров, похоже, был влюблен именно в Кондратенко. С ней же он до этого происшествия и ходил по школе чуть ли не за ручку и с самым счастливым лицом. Как же он так опростоволосился? Почему же Ермакова, а не Кондратенко носит его ребенка, если это дитя все же майоровское? Конечно, было бы лучше, если бы никто никаких детей не носил, но если уж носят, так носили бы… Заплутав в разных вариациях глагола «носить», Лидия Ивановна от своих любимых очков подняла глаза на Таню, которая дерзко ответила ей: «Ну и что!» – и спросила:

– А ребенок-то тебе нужен?

Ермакова опоздала с ответом всего лишь на пару минут, но этого вполне хватило на то, чтобы умудренная опытом директриса утвердилась в своих подозрениях: что-то здесь не то.

– Может быть, помочь от него избавиться? – спросила она. – Я знаю хорошего врача.

– Ни за что! – отбрила ее Таня.

Лидия Ивановна отпустила непокорную ученицу, потому что на данный момент не представляла, ни что сказать, ни что сделать. Одно знала точно: ей, как члену партии, придется хапнуть кучу выговоров по этой линии. Хорошо, если без занесения в учетную карточку. Впрочем, на это нечего и рассчитывать. За беременность, допущенную в детском учреждении, еще придется хлебнуть всякого полной ложкой.

Разумеется, Танина мать требовала, чтобы дочь сходила в женскую консультацию и даже собиралась идти туда вместе с ней. Таня как могла жестче заявила, что с того момента, как с ней эта беременность приключилась, она является полностью взрослой, уже практически матерью, а потому никакие провожатые ей не нужны. Через некоторое время она доложила, что к врачу сходила и что ее состояние подтверждено медицински. На просьбу показать карту беременной женщины Таня грозно рявкнула, что никому больше не позволит лезть в ее дела. Мать, которая всегда была скора на расправу и вплоть до этой истории запросто могла отвесить дочери хороший подзатыльник, почему-то съежилась, скукожилась и все свои требования сняла.

Если бы с Ермаковой и впрямь приключилась беременность, она, скорее всего, вела бы себя тише воды и ниже травы, поскольку состояние должно быть необычным и советы взрослых, прошедших через роды женщин никак не помешали бы. Наверно, Таня смущалась бы и плакала и в кабинете директора, и на заседании школьного комитета комсомола. В той же ситуации, которую она срежиссировала сама, плакать и причитать ей было не к лицу. А уж ничьи советы и вовсе не нужны. Она ходила и дома, и по школе с гордым, независимым видом и с глубоким моральным удовлетворением ловила за спиной уважительный шепот: «Это та самая…»

Среди одноклассниц Ермакова чувствовала себя героиней. Ее «беременность» очень быстро приподняла ее над всеми: и над своими девчонками, и даже над признанными школьными красавицами из десятых «А» и «В». Получалась, что она, Таня, уже изведала в этой жизни нечто такое, чего никто из ее окружения еще не удостоился. И было это «нечто» серьезным, взрослым, а потому уважаемым, несмотря на всю пикантность ее положения. Даже то, что Майоров не искал с ней встреч, в разговорах с приятельницами Ермакова трактовала в свою пользу. Она представляла дело так, будто их отношения с Юрой сродни любви Ромео и Джульетты, против которых ополчились не только родственники с обеих сторон, но еще и учительский коллектив школы во главе с роно, откуда то и дело присылают представителей для постоянного контроля над сложившейся ситуацией.

С Ланой Кондратенко, которая клятвенно заверила, что отнимать отца у ребенка ни за что не будет, Таня почти раздружилась. Поначалу, конечно, зорко следила за тем, чтобы Лана не бросала особые взгляды на Юру, но потом удостоверилась, что та не бросает никаких взглядов не только на Майорова, но и вообще ни на кого, и даже вообще не участвует в культурной и общественной жизни школы, и на этот счет совершенно успокоилась.

Через некоторое время спокойствию Ермаковой пришел конец. Она вдруг заметила, что лаборант Евгений Павлович теперь вместо нее приглашает для помощи в своих лаборантских делах Лану Кондратенко. Это ей очень не понравилось. Во-первых, потому, что вообще неприятно, когда мужчина, даже такой молодой, как Евгений Павлович, вдруг переносит свое внимание на другую особу. Хоть на какую. Во-вторых, на лаборанта у Татьяны Ермаковой были большие виды. Поскольку на самом деле никакого ребенка она не носила, а вся общественность уже ожидала его появления, первоочередной задачей Тани стало удовлетворение ее ожидания, а именно: немедленное помещение ребенка внутрь собственного чрева. Евгений Павлович как инструмент был бы очень кстати. Когда Ермакова подсчитала количество проявленных им знаков внимания, то сделала утешительный вывод, что уклоняться от той роли, которую она ему отвела, лаборант не станет. И вот теперь, когда Ермакова решила отреагировать должным образом на все его знаки, Евгений Павлович вдруг переметнулся. И к кому?! Все к той же Ланке Кондратенко, из-за которой у нее и так вся жизнь кувырком!

Кроме того, Евгения Павловича можно даже заставить жениться в том случае, если Майоров это сделать так и не согласится. Конечно, Тане хотелось бы видеть своим мужем Юру, но на худой конец сгодится и лаборант. Парень он видный, лаборантом будет не всегда. Говорят, он поступил на эту не слишком хлебную должность только затем, чтобы иметь больше свободного времени для подготовки к поступлению в институт. О том, что она сама собиралась поступать на геолого-разведочный факультет Ленинградского горного института и после его окончания искать полезные стране ископаемые в тех землях, куда еще не ступала нога человека, Ермакова уже забыла и думать. Зачем ей надрываться, если она собралась замуж? Вот муж пусть учится, чтобы потом хорошо зарабатывать и содержать ее и ребенка. А сама она, этого самого ребенка ему родив, вполне может заняться разработкой новых планов завлечения в свои сети Юры Майорова, которого одного и любит. С мужем-лаборантом в случае успеха всегда можно развестись.

Поскольку ребенок вряд ли сможет родиться спустя месяц после означенного срока, времени у Тани Ермаковой было мало. Возможно, у нее ничего и не вышло бы, если бы не случился кстати день рождения Евгения Павловича. В этот свой день он ходил по школе не в обычном синем халате, в котором его все привыкли видеть, а в темном костюме, светлой рубашке и даже при галстуке. На большой перемене учителя заперлись у него в лаборантской для поздравления, и после того как они оттуда вышли, глаза у всех подозрительно блестели.

После уроков Ермакова быстро сбегала в близлежащий книжный магазин и купила в отделе канцелярских товаров три общие тетради с красивыми обложками ярко-зеленого цвета. Нерешительно потоптавшись некоторое время перед лаборантской, она все же постучалась и, не дожидаясь приглашения, открыла дверь. Евгений Павлович мыл в раковине чашки и стаканы, которые, видимо, были использованы учителями во время поздравления.

– Можно? – спросила Таня.

– Пожалуйста, – отозвался лаборант, поставил в раковину чашку, которую мыл, и даже завернул кран. После этого он вытер руки полотенцем, висевшим рядом с раковиной, и вежливо спросил: – Чем могу быть полезен?

Таня проскользнула в дверь, держа перед собой тетрадки. Потом обернулась и тщательно прикрыла ее за собой. Молодой человек с интересом следил за ее действиями. Ермакова откашлялась и произнесла таким же торжественным голосом, каким в детском саду читала стишки у елки:

– Евгений Павлович, поздравляю вас с днем рождения! Желаю вам обязательно поступить на будущий год в институт! Думаю, эти тетрадки вам как будущему студенту очень пригодятся.

Лаборант несколько смутился и даже решил уточнить:

– То есть ты мне эти тетрадки даришь, что ли?

– Ну да… Видите, какие красивые! Я первый раз увидела в магазине такие яркие. Вот и решила… подарить…

Евгений Павлович улыбнулся, подошел к ней поближе, взял тетради и поблагодарил. При этом Таня почувствовала исходящий от него легкий запах вина. Это ее устраивало. Жаль, конечно, что лаборант не в таком же невменяемом состоянии, как Майоров после Любкиной вечеринки, но и наличие в его организме той малости алкоголя, которую он успел принять, лучше, чем полное его отсутствие.

Вместо того чтобы уйти после вручения подарка, Таня, заглянув в глаза Евгения Павловича, с некоторой игривостью спросила:

– А почему вы больше никогда не приглашаете меня помочь вам приготовить класс к лабораторной работе?

Евгений Павлович опять улыбнулся и ответил:

– Я не думал, что тебе это так нравилось.

– Да, мне нравилось! – Ермакова рассмеялась, как могла серебристей, и добавила, решив идти до конца: – Вы мне вообще нравитесь, Евгений Павлович!

– Вот как? – изумился он, и его приветливая улыбка погасла, зато на лице стало четко прочитываться заинтересованное выражение. Заинтересованность девушка решила закрепить. Она подошла к лаборанту поближе и положила ладонь на его руку, которая опиралась о стол. У Евгения Павловича сначала приподнялась одна бровь, потом к ней подтянулась и другая. Он сжал пальцы девушки и, глядя ей в глаза, спросил: – Тогда, может быть, прогуляемся как-нибудь?

– Почему бы нет? – опять довольно игриво отозвалась Таня.

– Тогда давай завтра! Сегодня вечером у меня гости… День рождения все-таки… Двадцать один год! Полное совершеннолетие! Могу быть выбран – аж в парламент США! – Он раскатисто рассмеялся и продолжил: – А вот завтра… Приходи часикам к девяти ко входу в наш парк. Придешь?

– Приду! – Таня кивнула, послала ему ответную ослепительную улыбку, вытащила свои пальцы из его ладони и вышла из лаборантской, не оглядываясь. Какое-то чувство подсказывало ей, что оглядываться не надо. Пусть знает, что хоть она и пришла сама, но вовсе не навязывается и бегать за ним не будет. Захочет – придет завтра, а не захочет – так никто и не заставит.

Весь остаток того дня, когда она договорилась о свидании с Евгением Павловичем, и весь следующий день Таня провела на нерве. Поскольку для окружающих она продолжала играть роль беременной женщины, то несколько раз, полностью в эту роль войдя, даже одергивала себя: нельзя же так волноваться будущей матери. Потом вспоминала, что она пока еще никакая не мать, и волнение по поводу предстоящего свидания снова делалось приятным. В школьных коридорах она несколько раз сталкивалась с лаборантом, который опять облачился в привычный синий халат. Он смотрел на нее особым взглядом и один раз даже подмигнул. Таня улыбалась ему в ответ тоже с большим значением во взоре.

– Ну-с, учащаяся Ермакова, куда же мы с вами пойдем? – спросил Евгений Павлович и, не церемонясь, обнял Таню за плечико. Она с готовностью прижалась к его боку и ответила:

– Куда поведете!

Лаборант несколько отстранился от нее, заглянул в лицо и предложил:

– А давай на «ты»!

– Давай! – сразу согласилась она и на всякий случай решила уточнить: – Значит, я могу называть… тебя… Женей?

– Точно! Можешь, Татьяна! То есть Таня! То есть Танечка!

После «Танечки» бывший строгий Евгений Павлович, а нынче слегка развязный Женя сочно чмокнул Ермакову в щеку. Она опять почувствовала исходящий от него запах алкоголя, и ей даже показалось, что пил он не вино, а кое-что более крепкое. Разумеется, это расстроить не могло, поскольку работало на ее план. А Женя между тем развернул свою спутницу в другую сторону, а потом вытащил из кармана ключи. Держа их двумя пальцами за кольцо, он поболтал ими перед Таниным носом и сказал:

– Тут есть одно местечко, где мы с тобой некоторое время можем быть полноправными хозяевами. Пойдем… если, конечно, не возражаешь…

Разумеется, она не возражала, о чем ему с готовностью и объявила.

В квартире, в которую они зашли, было темно. Не включая света в коридоре, Евгений Павлович, как все же про себя продолжала его называть Таня, припечатал ее к стене. После этого, положив одну руку девушке на грудь, он так плотно обхватил ее губы своими, что она задохнулась. Ермакова успела вспомнить, что состояние нехватки воздуха, когда у Любки Михалковой ее так же яростно целовал Юра, резко отличалось от этого. Даже несмотря на то, что она тогда понимала – пьяному Майорову кажется, будто он целует Лану, – Таня была счастлива. Все ее существо откликалось на его поцелуи. Тело чуть ли не болело, напрягалось и, казалось, готово было слиться воедино с Юриным и даже раствориться в нем. Сейчас девушка чувствовала только не слишком нежные, а потому довольно неприятные мужские прикосновения. Рот школьного лаборанта казался слишком слюнявым, алкогольный перегар сделался более густым, а потому противным. Но Тане надо было все перетерпеть. Ей необходимо заполучить ребенка, которого все будут считать Юриным. Майоров, кажется, говорил, что это не всегда получается с первого раза, а потому Таня будет терпеть этого слюнявого Женю столько, сколько нужно для дела.

Когда лаборант все так же в темноте, к которой глаза несколько попривыкли, перенес Ермакову на уже раскинутый на полкомнаты диван и принялся раздевать, она с готовностью помогла ему: стянула с ног капрон, расстегнула множество меленьких пуговиц пояса и резко отбросила его, опять смешно и трогательно болтающего резинками, как осьминог щупальцами, в сторону. Таня удивилась тому, что в такой момент ей приходят в голову весьма образные сравнения, завела руки за спину и расстегнула сложную застежку бюстгальтера, с которой Женя никак не мог справиться. Трусики он двумя резкими движениями содрал с нее сам.

Все, что началось после этого, Таня потом долгое время вспоминала с содроганием. Школьный лаборант сначала несколько минут чуть ли не кусал ей соски, а потом так резко развел в стороны ее ноги, что она даже вскрикнула. Евгений Павлович не обратил на это никакого внимания и таким же резким движением сунул в нее что-то толстое, плотное, горячее. Танино тело отказывалось пускать внутрь себя это «что-то», отчаянно сопротивлялось, но оно продолжало и продолжало поступательно продвигаться внутрь ее организма, причиняя девушке жуткую боль. Она начала извиваться и стонать, но на мучителя это по-прежнему не производило должного впечатления. Он продолжал свое дело до тех пор, пока в Тане что-то не лопнуло. В этот момент то, что пихал в нее лаборант, довольно легко прошло внутрь тела, но боль сделалась нестерпимой. Девушка так жутко закричала, что парень понял: что-то происходит не по правилам, не так, как должно бы. Он выдернул из Тани то, что причиняло ей страдания, соскочил с дивана и включил свет. Ермакова ужаснулась тому, что увидела. Перед ней стоял мужчина, обнаженный подобно античной статуе. То, что у этих статуй мирно и спокойно висит между ног таким же мраморно белым, как и все тело, у стоящего перед ней было отвратительно окровавленным. Таня перевела взгляд на свои все еще раскинутые в стороны ноги. Они тоже были измазаны кровью, а на простыне между ними расплывалось приличное по размерам багровое пятно. У нее не хватило сил даже заплакать. Таня только хватала ртом воздух и даже не догадывалась свести вместе ноги. Ей казалось, что она теперь вечно станет сидеть на этом чужом диване, а кровь так и будет вытекать из нее до тех пор, пока не вытечет вся.

– Да ты что, девчонка, что ли?! – вскричал Евгений Павлович, которому в этих обстоятельствах абсолютно перестало идти домашнее и теплое имя Женя.

Таня никак не могла понять, о чем он спрашивает. Разумеется, она не мальчишка, и он это прекрасно знает. А еще он видит, что она истекает кровью, но вовсе не спешит вызвать «Скорую помощь» или хоть как-то помочь самостоятельно.

– Все ж в школе говорят, что ты… беременна… Даже на педсовете твой случай обсуждали… – продолжил лаборант, который так резко протрезвел, будто и не принял перед свиданием полстакана водки. – Как же так?! Обманула всех?! Зачем?!

Ермакова наконец несколько пришла в себя и, не отвечая на вопросы, еле слышно спросила:

– Я сейчас умру, да?

– От этого еще никто не умирал, – бросил ей Евгений Павлович и добавил: – А ну пошли в ванную!

– Я н-не м-могу… – заикаясь, объявила ему Таня и наконец заплакала.

– Вот только ныть не надо! Сама ведь набивалась… А мне-то откуда знать, что… Черт… Вот ведь влип…

Евгений Павлович безнадежно махнул рукой и вышел из комнаты. Спустя несколько минут Таня услышала звук льющейся воды. Обратно в комнату он вошел уже в брюках и белой майке. А она так и продолжала сидеть с разбросанными по сторонам ногами, в ужасе взирая на кровавое пятно перед ней. У нее уже хватило соображения понять, что оно не увеличивается в размерах, а значит, кровь из нее больше не вытекает. Девушка даже успокоилась на предмет того, что она вообще текла. Так и должно быть. Ермакова вспомнила термин «дефлорация», с которым ее познакомила медицинская энциклопедия. Но там почему-то не было написано, что дефлорация – необыкновенно болезненный и дико отвратительный по своей сути процесс. Пожалуй, она никогда не сможет себя заставить повторно пройти через этот ужас, если ребенок в ней вдруг не зародится.

– Ну и что теперь будем делать? – спросил ее Евгений Павлович и лично соединил ее ноги.

Ермакова посмотрела на него глазами, в которых уже не было ни слезинки, и спокойно сказала:

– Будем ждать.

– Чего? – изумился Евгений Павлович.

– Мне нужен ребенок.

– Вот как?! – еще более изумился лаборант, потом вдруг поднял на нее округлившиеся глаза и проговорил: – Слуша-а-ай, а я ведь понял твою комбинацию! Похоже, что с Юркой Майоровым у тебя что-то было, но не до конца, и ты решила привязать его к себе ребенком, хоть бы и моим, так?!

– Так, – не стала отрицать Таня.

– А если я ему все расскажу?

Ермакова посмотрела на взрослого, как ей казалось, человека с сожалением и ответила, опять перейдя на «вы»:

– А я скажу, что вы меня изнасиловали.

– Да кто тебе поверит-то? – крикнул Евгений Павлович и осекся. Кто знает, какие звенья комбинации Ермаковой ему еще неизвестны. А девушка между тем спокойно продолжила:

– Весь наш класс видел, какие вы на меня бросали взгляды до этой моей мнимой беременности, как мы с вами только вдвоем готовили кабинет физики к лабораторным работам при закрытых дверях. Я скажу, что вы держались до тех пор, пока я была непорочной девушкой, а как только у меня все произошло с Майоровым, вы решили, что ребенок во мне уже есть, а потому можно меня безнаказанно насиловать.

– Н-ну ты д-даешь… Ерм-макова… – начал заикаться лаборант. Он никак не мог придумать, что еще сказать этой стерве, тем более что кое в чем она была абсолютно права, а девушка уже одевалась, совершенно забыв, как только что извивалась и кричала от боли.

Когда за ученицей десятого «Б» захлопнулась входная дверь, Евгений Павлович вышел из ступора и уставился на кровавое пятно на простыне. Да-а-а… влип, так уж влип… по полной программе… А не надо зариться на тех, кто себя навязчиво предлагает! Впрочем, ему Таньку в свое время предлагала и мать. Даже она, такая ушлая, вряд ли могла предположить, во что с этой Ермаковой вляпается ее сын.

На следующий день после свидания с Евгением Павловичем Таня почувствовала приступ тошноты и поняла: удалось все, что она планировала.

1995 год

* * *

Антонина Кузьминична Чеснокова ненавидела своего внука. Вообще-то внуков у нее было аж четверо, но люто ненавидела она одного – Вовку. Конечно, не с рождения. Кто ж не любит маленьких детишек, особенно родных внуков! Когда-то Антонина Кузьминична души не чаяла в Вовке, но те времена давно и безвозвратно канули в Лету. Нынче Вовке было девятнадцать. Толком учиться он перестал уже в тринадцать лет, то есть в седьмом классе. Разумеется, она определила внука в ту школу, где преподавала математику. По темпераменту Вовка являлся чистым холериком, очень активным и непоседливым. Мороки с ним было полно и в начальной школе, но пожилая учительница в своем деле съела собаку, а потому худо-бедно с мальчишкой справлялась. При переходе Вовкиного класса в среднее звено Антонина Кузьминична взяла руководство на себя, и внук, таким образом, находился под ее постоянным и бдительным контролем. Но это не помогло. Поскольку бабуля преподавала не все предметы, а одну лишь математику, прямо с первой четверти седьмого класса Владимир Чесноков ударился в загулы. Антонина Кузьминична, закончив свой урок, с быстротой, которую позволяли развить ее крупные формы, летела с третьего этажа, где находился ее кабинет, на первый, к входным дверям школы, но перехватить внука успевала не всегда. Очень быстро Вовка съехал на одни двойки, и бабушке стоило большого труда упросить учителей позволить ему кое-что пересдавать им приватно, то есть с глазу на глаз, в кабинете с закрытыми дверями, которые она же лично и сторожила.

После того как благодаря усилиям Антонины Кузьминичны внук, сделавшийся абсолютно непутевым, с горем пополам окончил девятый класс, она же устроила его в ПТУ на специальность «Обработка металлов резаньем». Очень надеялась, что мастер этого училища, Иван Николаевич, которого она знала много лет и в группу которого определила Вовку, сделает из него нормального фрезеровщика. Поскольку квалифицированные станочники всегда требуются на любых заводах, с этой специальностью внук ни за что не пропадет, даже когда ее, Антонины Кузьминичны, не будет на белом свете. Не хочет мальчишка учиться – не надо. Пусть постигает профессию и начинает зарабатывать деньги! Не всем учиться в институтах и университетах. Кому-то надо и детали фрезеровать.

Но Вовка не хотел ни фрезеровать, ни зарабатывать. Целыми днями шлялся неизвестно где. Домой приходил только ночевать, а то и вовсе не приходил несколько дней подряд. Антонина Кузьминична много раз вытаскивала его в самом непотребном состоянии из жутких подвалов, чердаков и злачных мест вроде грязной кафешки «Шаверма» у вокзала. В конце концов, можно бы сдаться: пусть парень делает, что хочет. За него все равно его жизнь не проживешь. Но Вовка начал делать долги, которые приходили требовать с Антонины Кузьминичны. Конечно, правильнее было бы являться за деньгами к Вовкиной матери или отцу, но все его кредиторы очень скоро поняли, что чесноковская бабка через себя перепрыгнет, но деньги отдаст, чтобы внучонка не порезали, сначала показательно, а потом и по полной программе.

Отчаявшись повлиять на внука, Антонина Кузьминична даже ходила в военкомат со слезной просьбой забрать Вовку в армию, чтобы повыбить из него дурь и вернуть обществу нормальным человеком. В военкомате сказали, что у Владимира Чеснокова такой жутчайший сколиоз, который грозит ему реберным горбом, что его возьмут в армию разве что во время развернутых военных действий с другим государством, да и то только после того, как всех остальных нормальных мужиков перестреляют. Такого бедствия, как война, Антонина Кузьминична стране не желала, а потому спросила дополнительно лишь о том, нельзя ли как-нибудь вылечить сколиоз, чтобы не было у ребенка этого самого страшного межреберного горба. Втайне она думала о том, что после излечения можно Вовку как-нибудь все же в армию пропихнуть, но полный и одышливый усатый военврач ей сказал:

– А что ж вы раньше-то думали, бабуля? Сколиоз у него не вчера образовался! После двадцати спину уже не выпрямить.

– Но ему ж еще девятнадцать, – хваталась за соломинку Антонина Кузьминична.

Военврач только развел руками, давая понять, что плюс-минус год в данном случае роли уже не играет.

После посещения военкомата Антонина Кузьминична особо пристально вгляделась в Вовку, и признаки искривления позвоночника у него, безусловно, обнаружила. Собственно говоря, она и раньше замечала, что внук ходит несколько боком, но считала это особенностью его походки, выработавшейся от постоянного желания сделаться сколько-нибудь менее заметным, чтобы упрямая бабка хоть раз проглядела его в той же привокзальной «Шаверме».

Не очень доверившись усатому военкоматскому врачу, Антонина Кузьминична сходила в читальный зал соседней библиотеки и нашла в медицинском справочнике все про сколиоз. Врач сказал правду. Вовкин сколиоз останется с ним теперь на веки вечные, а чтобы не прогрессировал, нужны поддерживающая терапия, а также лечебная гимнастика, массаж, правильный режим дня и искоренение вредных привычек. Из этого выходило, что у бедного Вовки вполне может образоваться страшный межреберный горб, поскольку от вредных привычек он никогда не откажется, режима дня у него с тринадцати лет нет никакого, а к врачу за все эти шесть лет он согласился пойти только к зубному, чтобы тот удалил ему больной зуб. Врач настаивал на лечении, но Вовка лечиться не собирался. Врач пожал плечами да и выдрал зуб, вполне подлежащий восстановлению, ибо желание пациента – закон.

Некоторое время Антонина Кузьминична даже жалела непутевого внука, которому не светит ничего, кроме межреберного горба, а потом жалеть перестала, а два дня назад окончательно возненавидела. Приступы ненависти вообще-то накатывали на нее довольно регулярно, то есть каждый раз, когда выяснялось, что внучок стянул очередную пенсию. Она прятала деньги в разные потайные места, но он все равно находил, будто купюры персонально для него источали особый густой денежный запах, который сразу выводил Вовку к единственно верному месту. Антонина Кузьминична давно уже отказала ему от своего дома, несколько раз меняла замки, но даже они не останавливали его при продвижении к заветной цели – к тому месту, где деньги лежат. Бабушка подозревала, что внук так же легко открывает замки и в других квартирах, но поделать с этим ничего не могла. Не доносить же на родную кровь в милицию, тем более что Вовку Антонина Кузьминична вообще давно не видела в лицо, а потому никак не могла точно знать, чем он занимается. В ее квартиру он тоже не наведывался давненько, чему она, решив, что в этот раз поставила чрезвычайно надежные замки, была несказанно рада.

Радостный человек легко теряет бдительность, что и случилось с Антониной Кузьминичной. Два дня назад у нее очередной раз изъяли пенсию. Кроме того, из берестяной шкатулки с видом Новгородского кремля пропали нехитрые драгоценности: золотая цепочка с кулончиком в виде аметистовой искрящейся капельки, аметистовые же, под кулон, сережки и перстень-печатка с ее инициалами, выгравированными вензелем на золотом плато. Антонина Кузьминична давно перестала носить печатку, потому что слишком распухли пальцы. Больной сустав не позволял перстню опуститься на положенное для таких украшений место. Сережки с кулоном мирно лежали в шкатулке, поскольку последнее время она носила серебряные цепочку с крестиком и серьги листиками, которые купила в иконной лавке Александро-Невской лавры, когда ездила в Санкт-Петербург, и потому считала целебными. Никто, кроме Вовки, никогда не зарился на ее пенсию, да и на украшения позариться не мог.

Антонина Кузьминична очень не любила общаться с Татьяной, Вовкиной матерью, но поняла, что придется. Терпение ее вконец истощилось.

– С чего вы взяли, что это сделал Володя? – спросила Татьяна, опустившись напротив Антонины Кузьминичны в красивое мягкое кресло и указав ей на другое. Сама она тоже была красивая, не хуже кресла, яркая, нарядная и душистая. Состарившаяся школьная учительница подумала, что глаз у нее всегда был верный. Она ведь всячески советовала Женьке обратить внимание на Ермакову, еще когда та была всего лишь десятиклассницей. Нынче она выглядит куда эффектней Светланы. Но кто ж знал, что нутро у Таньки с гнильцой? Вот и яблоко от яблони…

– Ты ведь и сама не сомневаешься, что это сделал он, – пожевав губами, ответила Антонина Кузьминична.

Татьяна посмотрела на свои ухоженные руки с длинными острыми ногтями, покрытыми жемчужным лаком, осталась вполне довольна увиденным и сказала:

– У вас нет доказательств.

– Когда я обращусь в милицию, они найдут доказательства. Мое терпение закончилось!

– Они не станут заниматься разборками между родственниками. Это давно известно.

– Умная, да?! – во весь свой трубный голос, мощь которого нисколько не уменьшилась со времени выхода на пенсию, рявкнула Антонина Кузьминична. – Да твой сынок, думаю, регулярно чистит не только мою квартиру! Имей в виду, Танька, если сдам Вовку милиции и расскажу о своих подозрениях, на него навешают даже те кражи, которых он не совершал, чтобы какую-нибудь премию оторвать за раскрытие большого количества преступлений!

Татьяна, мгновенно покрывшись красными пятнами, крикнула ей в ответ не менее громко:

– Но он же ваш внук!

– Прежде всего он твой сын, которого надо было воспитывать, а не по мужикам шляться!

– Вот если бы ваш Женечка на мне женился, я нигде не шлялась бы! Он, между прочим, тоже должен был Володю воспитывать, а чем он все это время занимался? Чем?!

– Сама знаешь чем! У него своих трое!

– А этот что, не сын?! Не его, что ли?!

– Знаешь, Танька, наверно, хороший человек и не мог родиться от обмана! – произнесла Антонина Кузьминична.

– Сколько можно твердить про обман?! – взвилась Татьяна. – Володе уж девятнадцать, а вы никак не уйметесь! Не было никакого обмана! Не бы-ло! Вам своего сына следовало воспитывать лучше! Женька напился и изнасиловал меня, а вам потом наплел с три короба!

– Да мы ж всей школой были уверены, что ты беременна от Майорова! Скажешь, это не обман?!

– Вот это – обман! Да! Не отпираюсь! Влюбилась я в Юрку по-сумасшедшему. А ваш сынок воспользовался! Решил, что раз я беременная, так можно меня и… того… сами знаете… и все шито-крыто будет! А вот не вышло! А он куда? В кусты! И вы меня теперь учить будете, как я должна была своего сына воспитывать?! Да он просто в папеньку пошел, в Женьку вашего!

Вдруг навалившаяся усталость прижала Антонину Кузьминичну к мягкому креслу, как во время перегрузки в самолете. Она в самом деле никогда не сможет донести на Вовку в милицию даже в самом остром приступе ненависти. Он ее внук. Женькин сын. Он даже похож на него лицом куда больше, чем Виталик, сын Светланы. Еще раз взглянув на кривящийся Танькин рот, продолжающий изрыгать то, во что она уже не желала вслушиваться, Антонина Кузьминична решила уйти несолоно хлебавши. Тяжело поднялась на ноги, которые всегда отекали, если она сидела более пяти минут, махнула рукой и пошла к выходу из комнаты, когда вдруг услышала:

– А вы знаете, что Майоров объявился?

Антонина Кузьминична приросла к полу, потом медленно обернулась и смогла выронить только одно слово:

– Как…

– А вот так! Я его неожиданно встретила на улице… Сама чуть богу душу не отдала. Мы все были уверены, что он погиб в Афганистане…

– А что на самом деле?

– А на самом деле – чуть не погиб, был в плену… О том, что жив, никому сообщать не захотел. Родителей уж нет, а остальные без этой новости обойдутся. Это он так сказал. Еще сказал, что хотел начать новую жизнь, но она как-то не задалась, а потому вернулся в наш Дольск. У него здесь осталась родительская квартира. Уже на завод устроился. Мастером на какой-то там участок. Я не разбираюсь в этом…

– Женат? – спросила Антонина Кузьминична, которая уже почти справилась с первым потрясением, и теперь надо было узнать, насколько реальную угрозу он представляет для Женьки.

– Женат. Двое детей. Семью, разумеется, тоже привез.

– Это хорошо.

– Кому хорошо? – с усмешкой спросила Татьяна.

– Всем хорошо, – уже абсолютно спокойным голосом ответила Антонина Кузьминична, а потом вдруг опять встревожилась и спросила: – Ты никак что-то задумала, Танька?!

– Что хочу, то и задумываю! Я женщина свободная, и никто мне не указ!

– У него ж семья!

– А мне плевать! – Татьяна резко встала с кресла и добавила, глядя бывшей учительнице математики в глаза: – У меня семьи нет, а я хочу ее иметь!

– Вовка – твоя семья!

– Вовка – отрезанный ломоть! Он уже взрослый! А если хочет сесть в тюрьму – пусть садится! Я мешать не стану! Да и ваши показания о кражах пенсии и золота в этом случае как раз пригодятся! Я мужа хочу, понятно вам? Мужа! Не просто мужика на несколько ночей, а мужа навсегда! Вот видите эти ногти? – Татьяна сунула в нос Антонине Кузьминичне свои руки. – Так вот, я их отрежу под самый корень, чтобы мужу белье стирать, обед варить и гладить его тело! Понятно вам это?!

– Танька! Займись кем-нибудь другим! Ты женщина яркая, красивая! Да ты кого угодно охмурить можешь! Зачем тебе Юрину семью крушить?!

– А затем, что я его одного только всю жизнь и любила! Больше никого не смогла, как ни старалась! Думаете, мне никто замуж не предлагал? Да сто раз! Только я не хотела… Будто Юру ждала…

– Ты это брось! – взревела Антонина Кузьминична. – Не ждала ты его! Гуляла направо и налево! Нечего теперь Пенелопой прикидываться!

– Вот только не пытайтесь мне помешать! – программно заявила Татьяна и опять опустилась в кресло.

Антонина Кузьминична хотела сказать, что непременно помешает, а потом вдруг осеклась. Ведь Женькина жена, Лана, тоже вполне может испытывать какие-то чувства к предмету своей первой любви. Лучше уж пусть Танька уведет Майорова из его семьи, чем сам Майоров уведет Лану от Женьки. Исходя из этих соображений, она лишь буркнула:

– Да какое мне дело до всего этого, – и отправилась домой.

Дома пожилая женщина напилась чаю и углубилась в воспоминания.

Да-а-а… Антонина Кузьминична отчаянно невзлюбила Светлану Кондратенко после того, как потерпела фиаско в кабинете директора. Ей даже сейчас делается больно и досадно при воспоминании о том, что ни Кондратенко, ни Ермакова с Майоровым так и не получили наказания, которого заслуживали, вопя на весь коридор о любви. Вот если бы Лидия Ивановна проявила себя как настоящий директор советской школы, возможно, и не случилось бы того, что случилось. Антонина Кузьминична как чувствовала, что в подоле принесут! А почистили бы эту троицу с песочком на комсомольском собрании, может, Ермакова и не полезла бы к Женьке со своими гнусными предложениями. А как парню было устоять, когда из Таньки так и перло тогда то, что нынче называют сексапильностью? Нет, она сына вовсе не оправдывает. Она вообще его чуть не убила скалкой из цельного куска дерева, когда обо всем узнала.

Странно, почему при том раскладе она испытывала неприязнь все же не к Таньке, а к Светлане Кондратенко. Похоже, пришла пора в этом разобраться.

Антонина Кузьминична налила себе еще чаю, намазала сливовым вареньем кусок булки и, не донеся его до рта, вдруг обо всем догадалась. Ермакова чем-то напоминала Антонине Кузьминичне самое себя в юности. Она была такой же, как Таня, аккуратненькой, ладной, но несколько простоватой. Наверно, из-за этой ее простоватости Сеня Кузнецов, в которого она влюбилась со всем пылом юности, предпочел ей худенькую большеглазую Лидочку Ткачеву, чем-то неуловимо похожую на Кондратенко. Неужели она, Антонина Кузьминична, могла неосознанно мстить Лане за то, что Кузнецов выбрал не ее, а Ткачеву? Похоже, что так. Ей было невыносимо очередной раз убедиться в том, что в жизни всегда выигрывают большеглазые, тоненькие, с романтическими бреднями в голове, а положительным и основательным, как она сама и Таня Ермакова, приходится лишь локти кусать. Потом, правда, выяснилось, что Кондратенко проиграла. Антонина Кузьминична, конечно, не одобряла ермаковской беременности, но почему-то испытала чувство морального удовлетворения от проигрыша Светланы и даже перестала к ней цепляться и занижать оценки.

Когда у Тани Ермаковой, которая категорически отказалась от аборта, слегка обозначился животик, ее перевели на домашнее обучение. Даже экзамены приняли на дому, чтобы не смущать учащихся советской школы появлением в ее стенах несовершеннолетней беременной женщины. Юру Майорова всем педсоветом уговаривали жениться на Тане и даже обещали им, несовершеннолетним, свою помощь, но парень тоже отказался наотрез. Его долго стыдили, убеждали, что настоящие мужчины всегда должны отвечать за свои поступки, но поколебать его так и не смогли. Как потом выяснилось, поступать в институт Майоров не стал. Устроился на завод простым слесарем, всю свою зарплату передавал через родителей Ермаковой, а осенью, как только ему исполнилось восемнадцать, ушел в армию. Когда он служил, родители его погибли в автокатастрофе: в их легковушку врезался «КамАЗ», за рулем которого сидел пьяный водитель. После трагедии Юра остался в армии на сверхсрочную, попал в Афганистан, где, как все думали, и сложил голову. И вот теперь выходит, что не сложил…

Это известие растревожило Антонину Кузьминичну куда больше, чем она предполагала сначала. Танька оказалась вовсе не такой простой, как все когда-то думали, а потому вполне может закрутить новую интригу. Все дело упирается только в то, что Юра Майоров ее никогда не любил. А вот Лану… Не от Таньки, а от Ланы, которая не смогла ему простить Ермакову, он и сбежал в армию. Ведь Кондратенко не могла знать, что у Майорова ничего с Татьяной не было, если он и сам в этом сомневался.

Ермакова родила в июле, и по выписке из роддома принесла свежеиспеченного малыша Антонине Кузьминичне. Видимо, уже тогда она удостоверилась в том, что Юру женить на себе все равно не сможет. Изумлению учительницы математики не было предела. Она выгнала бы самозванку в три шеи вместе с довеском, если бы Женька не признался в отцовстве. Антонина Кузьминична, после того как несколько раз неслабо приложилась к спине сына той самой скалкой из цельного куска дерева, долго пыталась его убедить, что такая авантюристка, как Ермакова, после него вполне могла переспать еще с половиной мужского населения Дольска. Женька с этим не спорил, но считал себя виновным в том, что действительно хотел попользоваться ею, раз она все равно уже не девочка и сама откровенно набивается на интим. А сынишка Ермаковой очень скоро стал так похож на Женьку лицом, что никаких сомнений в том, кто приходится ему отцом, не осталось. Но жениться на Татьяне Евгений тоже отказался наотрез.

– Но ведь она тебе вроде бы нравилась, – сказала Антонина Кузьминична.

– Я просто приглядывался к ней по твоему же совету.

– Ну кто ж знал, что все так выйдет? Внешне она мне нравилась, такая была смирная, тихая. Скромницей казалась. Я ж не была их классной руководительницей, чтобы суметь разобраться в ее характере. Впрочем, Ермакова всем сюрприз преподнесла, даже собственным родителям.

Когда через полгода после рождения сына Женька сказал, что сделал предложение Лане Кондратенко, Антонина Кузьминична опять обомлела.

– Да ты что, совсем с ума сошел?! – вскрикнула она. – У нее ж сердечная драма!

– Знаю я все про ее драму. Излечу. Люблю я ее.

– Когда ж ты успел влюбиться-то?

– Честно говоря, именно тогда, когда по твоему совету к Таньке приглядывался. Они ж подругами были. Я не смел ничего предложить Лане, потому что знал: она влюблена в Майорова. Теперь вот смог…

– А ты уверен, что у нее к Майорову все перегорело?

Женька потерзал рукой свой нос, как всегда делал в минуты волнения или раздумий, и ответил:

– Не знаю… не уверен… Но я сделал ей предложение, и она его приняла. Мы даже уже и заявление в загс подали. Через два месяца свадьба.

– А как же Вовка? – только и сумела вымолвить Антонина Кузьминична.

– А что Вовка? Вовка Вовкой и останется. Моим сыном. На него я всегда буду давать Татьяне деньги. Лана с этим вполне согласна.

Во время подготовки к свадьбе Антонина Кузьминична окончательно удостоверилась, что Светлана Кондратенко ее сына не любит. Однажды, когда им довелось остаться наедине, она даже спросила девушку:

– Зачем ты это делаешь?

Та вздрогнула и, несмотря на то, что явно поняла, о чем идет речь, все же спросила:

– Что именно?

– Да за моего Женьку замуж идешь без любви!

Лана помолчала немного, крутя в руках веночек к фате, и ответила:

– Не волнуйтесь, Антонина Кузьминична. Я буду Жене хорошей женой. А полюбить я, видно, никого больше не смогу.

И Лана действительно стала хорошей женой. В квартире, которую Женька получил от завода, всегда полный порядок, сам он ухожен, чист, наглажен и, главное, абсолютно счастлив. Жена родила ему двух девочек. Женька их обожал, но очень хотел сына, которого вскорости и получил. Сама Лана несколько спала с лица, замотавшись с тремя детьми, но Женька сильно любил ее, а потому не замечал в ее внешности никаких изменений. Когда прошел слух о гибели в Афганистане первой любви Ланы, Юры Майорова, Антонина Кузьминична окончательно успокоилась. Смотреть на других мужчин Женькиной жене некогда, а потому счастью сына ничто не грозит. И вот теперь этот самый похороненный всеми Майоров вдруг восстал, яко настоящий мертвец, из гроба. Это не к добру…

* * *

Лана Кондратенко, в замужестве Чеснокова, была спокойна настолько, насколько это возможно с тремя детьми. В общем и целом дети хорошие и серьезных неприятностей доставляли мало, особенно если сравнивать с проблемным Вовкой, сыном Евгения и Татьяны Ермаковой. Конечно, дети Ланы болели, особенно в младенчестве и раннем детстве. Как ни уберегай от одного заболевшего двух других, все равно заражаются: квартира-то одна. Бывало, что дети ссорились, дрались, портили вещи, приносили из школы двойки и замечания учителей, но все это разрешалось как-то само собой и не лишало Лану сна или здоровья.

Своей женской судьбой Светлана Николаевна тоже была довольна. Муж любил ее. Не чувствовать этого она не могла. Называла она его почти официально – Евгений, но не для того, чтобы сохранять дистанцию. Это имя казалось ей красивым и мужественным, в отличие от простоватого уменьшительного – Женя. Иногда она думала, что за годы, проведенные вместе, тоже полюбила его. Разве может женщина не откликнуться душой на то обожание, которым постоянно окружена? Разве не будет испытывать приязнь к мужчине – замечательному отцу ее детям? Конечно, откликнется! Конечно, будет!

Но в другие дни приходило на ум, что она испытывает к Евгению именно только приязнь, дружеское расположение и даже родственные чувства. Скорее всего, любовью это не являлось. Но ведь сказал же кто-то из мудрых, что замуж надо выходить не за того, без кого жить не можешь, а за того, с кем можно жить. С Евгением жить ей было хорошо. Спокойно. Старшую дочку, Ритульку, Лана родила в тот же год, когда окончила университет в Санкт-Петербурге, куда из их Дольска за тридцать минут довозили электрички. Ни одного дня по полученной специальности учителя русского языка и литературы она не работала. Евгений предложил ей заниматься педагогикой внутри собственной семьи, на что Лана послушно согласилась. Она вообще соглашалась со всем, что муж ей предлагал, и ни разу не пожалела об этом. После Риты родилась вторая дочка, Олечка, а потом сынок Виталик. Забот прибавилось настолько, что об учительской доле молодая женщина даже не вспоминала. Ей было кого воспитывать дома, кому прививать вкус к русскому языку и литературе.

Лана ведь и замуж выйти за Евгения именно согласилась. Он предложил. Она согласилась. Он все рассказал ей про Татьяну Ермакову, признался в своем отцовстве, и этой своей откровенностью покорил. Ей захотелось сделать счастливым человека, который не знал, куда деваться от навалившихся на него проблем. Лана собиралась их с ним разделить. Помочь. Защитить. И у нее получилось. Она умудрилась оградить Евгения от Татьяны. Голосом, в котором явственно звенел металл, она потребовала от бывшей подруги, чтобы и духу ее возле Евгения не было. Пообещала, что ребенка они помогут ей вырастить и что она, Лана, никогда не будет препятствовать тому, чтобы отец встречался с сыном.

– Ты… ты змея! – крикнула ей тогда Танька. – Ты уже второй раз пытаешься разрушить мою жизнь! Сначала отобрала Майорова, а теперь Женьку! Неужели ты думаешь, что я тебе позволю?!

– Позволишь, – так спокойно сказала Лана, что Ермакова внутренне вздрогнула. Что-то раньше такой силы от Кондратенко не исходило.

– Поглядим… – сквозь зубы процедила Ермакова и добавила: – Я дождусь своего часа.

Лана ей ничего не ответила. Ушла. Танька пыталась еще как-то ерепениться, чего-то добиваться от Евгения, но потом стихла, нашла себе какого-то мужчину и стала с ним жить. Потом у нее появился другой, после третий. Ермакова порхала от одного к другому не только потому, что ей самой хотелось менять мужчин. Никто из них не мог долго выдержать скверный характер ее сына Вовки, который начал его демонстрировать с самых младых ногтей.

Иногда Татьяна все же являлась в дом к Чесноковым, слегка подвыпив, жаловалась на жизнь и даже плакала, но все непременно возвращалось на круги своя. Потом один из довольно богатых любовников подарил Татьяне однокомнатную квартиру и даже вполне обеспечил жизнь. Посещать Чесноковых она перестала.

Казалось бы, с исчезновением из их жизни Ермаковой Лана должна начисто забыть все, связанное с бывшей подругой, школой и первой любовью, но получилось с точностью до наоборот. От Таньки будто исходили какие-то особые эманации, которые питали Лану и без которых ей оказалось невмоготу жить. Сначала она решила, что просто соскучилась без подруги. Выйдя замуж через полгода после окончания школы и сразу погрузившись сначала в учебу, а потом – в материнские проблемы, других подруг вместо Ермаковой она так и не завела. Можно было, конечно, подружиться с кем-нибудь из молодых мамочек, вместе с которыми она иногда катала по парку коляску, стояла в очередях на кухне детского питания и у кабинета участкового педиатра, но как-то не получилось. Не смогла она близко сойтись и с женами друзей Евгения, хотя некоторые из них очень настойчиво набивались в подруги. Долгое время Лане хватало мужа и детей. Даже со свекровью, которая недолюбливала ее в девушках, она каким-то образом сумела найти общий язык. В общем, жила Лана в тесном семейном мирке и никуда из него не рвалась, решив, что это и есть ее удел на всю оставшуюся жизнь. Личная неустроенность Таньки Ермаковой, несмотря на приобретенные внешний лоск и холеность, оттеняла семейное благополучие Светланы Николаевны. Именно потому, почувствовав однажды тягучую тоску где-то под сердцем, она отнесла ее к проявлению самого отвратительного эгоизма: всегда приятно хорошо выглядеть на чьем-то не слишком удачном фоне (на ермаковском, например), а если этого фона нет, то выглядеть-то не перед кем! Особенно в отсутствие подруг вообще.

Лана уже собралась бороться с дурными чертами, которые вдруг проявились в ее характере, как Танька опять явилась к ним в дом прилично подшофе, с плачем, причитаниями и даже просьбой дать взаймы денег. Евгений дал, как давал всегда, несмотря на то что все вокруг знали: Татьяну Ермакову очень прилично содержит главный инженер местного завода. Спрятав в сумочку купюры, Танька слез не уняла, еще довольно долго кляла свою незадавшуюся жизнь, а потом вдруг начала угрожать Лане. Вконец рассерженный Евгений затолкал не в меру разошедшуюся женщину в машину и отвез в ее квартиру.

Унизительное положение бывшей подруги, нынешней содержанки, которая вынуждена ходить плакаться в жилетку тому, кого ненавидит, да еще и занимать деньги у чужого мужа, Лану вовсе не обрадовало и настроение ей не подняло. Она поняла, что поселившаяся в сердце тоска имеет совсем другое происхождение. Светлана Николаевна вдруг окончательно уразумела, что мужа своего не любит. Не любит! На самом деле она знала это уже тогда, когда только выходила замуж, но бесконечные хлопоты и заботы не давали ей сосредоточиться на своих переживаниях и желаниях. Возможно, что эти самые собственные желания у нее усохли, атрофировались и отвалились за ненадобностью. Теперь, когда дети подросли и уже не требовали ежечасной заботы и внимания, Танькины пьяные слезы вдруг пролились благодатной влагой на засохший куст Ланиной души, и она дала новые побеги желаний. Тридцатисемилетней женщине вновь захотелось любить. Возможно, слезы Ермаковой были и ни при чем. Просто очередной приход бывшей подруги совпал с осознанием того, что она связала свою жизнь не с тем человеком.

У Ланы по-прежнему не было никаких претензий к Евгению, но он начал раздражать ее даже тем, что никаких претензий к нему нельзя предъявить. То есть можно, конечно, начать цепляться к мелочам типа скомканных рубашек в кресле или хлебных крошек на кухонном столе, но Лана считала эти промахи мужа слишком мелкими и ничтожными, чтобы раздувать из них скандал или просто ссору. Она не хотела с Евгением ссориться. Она хотела жить отдельно от него, что, конечно же, совершенно невозможно устроить. У нее нет никаких оснований к уходу от мужа, к разводу. Никто ничего не поймет: ни сам Евгений, ни дети, ни немногочисленные друзья семьи. Да и сама Лана мало что понимала, но тоска все глубже и глубже вгрызалась ей в душу. Женщина стала ощущать себя физически больной. Она скрывала свое состояние от близких, поскольку помочь ей никто не мог и лекарства от ее болезни не существовало.

Евгений, как всякий любящий, был чуток. Он видел, что Лана борется с депрессией, но считал ее состояние следствием переутомления от бесконечной работы по дому и заботы о детях. Предлагал поехать отдохнуть и развеяться, поскольку детей уже вполне можно оставить на бабушку. Лана отказывалась, потому что тогда придется постоянно находиться с глазу на глаз с нелюбимым мужем. Этого ей не вынести. Она боялась сорваться и совершить что-нибудь непоправимое. Евгений что-то понял и в этом ее отказе, а потому стал предлагать Лане путевку за границу, куда соглашался отпустить ее одну. Говорил о том, что догадывается, как за годы брака обрыдли ей стены их квартиры и, возможно, даже он сам, а потому предлагал жене съездить посмотреть свет. Светлана Николаевна не хотела смотреть на свет, поскольку понимала, сколь тяжким станет возвращение в объятия Евгения. Она не сможет развеяться. Она не любит мужа. Не любит – и все! Никакая заграница ей не поможет.

Когда она отказалась и от этой поездки, муж тут же предложил другой вариант:

– А может, тебе устроиться на работу в школу? Будешь в коллективе, в заботах совершенно другого плана, нежели домашние, и, возможно, у тебя настроение повысится? Сейчас как раз август, скоро новый учебный год!

– Да я… уже забыла все… – растерянно произнесла Лана, но какой-то лучик надежды на то, что брак можно спасти таким образом, у нее все же забрезжил.

– Брось… – Евгений махнул рукой. – Все вспомнишь. Училась-то в юные годы, а эти знания ничем не выбьешь! Сейчас как раз нехватка учителей. Школы еще будут тебя рвать друг у друга! Вот увидишь!

Евгений оказался прав. Когда Лана пришла в роно, ей обрадовались, как родной. Ни одного инспектора не смутило, что Светлана Николаевна Чеснокова, получив диплом учителя русского языка и литературы, ни одного дня по специальности не работала. «Не боги горшки обжигают! – сказали ей. – У нас сейчас в некоторых школах русский преподают инженеры-расстриги, и ничего – справляются! А вас в институте учили! Почитаете свои конспекты, подготовитесь, а опытные учителя поддержат и помогут!»

В роно Лане предложили на выбор более пяти школ, в которых не хватало преподавателей. Она намеренно выбрала самую отдаленную от дома, в котором ей стало совершенно невыносимо. У женщины поднималось настроение только от общения со своими детьми, но старшие девочки вошли уже в тот подростковый возраст, когда очень хочется выскользнуть из-под родительской опеки. Помня себя подростком, Лана старалась им не навязываться и не мешать. Сыну исполнилось только десять, но он был мальчишкой, обожающим отца. Евгений тоже очень любил Виталика и много времени посвящал ему. У отца с сыном были особенные отношения, какие-то свои договоренности и свои тайны. Лана никогда не испытывала чувства ревности. Только радовалась тому, что им хорошо друг с другом. А теперь вдруг почувствовала себя одинокой. Она мало нужна собственным детям, а муж не нужен ей.

Первый свой урок Лана, как, наверно, любой начинающий учитель, давала в таком сомнамбулически-нервном состоянии, что не запомнила почти ничего, кроме слов мальчика по фамилии Тимофеев, которые он в большой задумчивости произнес после того, как прозвенел звонок:

– Это чё, и весь урок?

Тридцатисемилетняя учительница Чеснокова Светлана Николаевна покрылась румянцем стыда. Она поняла, что первое ее выступление в качестве преподавателя русского языка оказалось крайне неудачным. Что не понравилось мальчику Тимофееву, она, к сожалению, понять пока была не в состоянии. Вроде бы старалась, готовилась, а вот ведь что вышло: дети – и те сообразили, что урок никуда не годится.

Дома Лана плакала на плече у Евгения, и он утешал так, как только один он, любящий, умел. И женщина даже уверила себя в том, что все ее страдания надуманы: и школьные, и, что особенно важно, семейные. Ей хорошо с мужем. Он понимает ее, как никто другой, и всегда готов разделить с ней любые горести и тяготы. Кто еще смог бы целый час вытирать ей слезы и уверять в том, что этот самый ушлый Тимофеев в знак глубокой признательности скоро будет носить за ней стопки тетрадей и учебные пособия. И опять Евгений оказался прав. Лана быстро втянулась в работу, разобралась, что к чему, и сама уже потешалась над своим первым уроком, опять-таки вместе с мужем. А Артем Тимофеев действительно стал любимым учеником, потому что и впрямь оказался ушлым в овладении грамматикой русского языка, что всегда приятно учителю. Он не носил за Светланой Николаевной пособия только потому, что они всегда находились в кабинете.

Пятый «В», где учился Артем Тимофеев, учительница русского языка и литературы Чеснокова получила в классное руководство. В это новое дело она тоже ушла с головой. Светлана Николаевна должна была знать о своих учениках все, а потому первым делом затеяла походы по домам. Надо же быть уверенной, что с ученика можно что-то требовать. А вдруг у него нет даже своего рабочего места, а родители день-деньской пьют или просто ребенком не занимаются.

Все ученики Ланы жили рядом со школой, а потому она ходила по домам прямо по списку из журнала. В конце сентября дошла до буквы «м». В ее классе училась Света Майорова. Конечно, женщина вздрогнула, когда первый раз увидела в журнале эту фамилию. Память о первой любви, да еще несостоявшейся, вытравить нельзя ничем. Лана даже подумала, что могла бы стать тезкой этой девочки и по имени, и по фамилии, если бы обстоятельства сложились иначе. Она знала, что Юра погиб в Афганистане, а потому ученица никак не может быть именно его дочерью, даже несмотря на то, что ее отца тоже звать Юрием. Что ж из этого? Имя очень распространенное, да и фамилия не из редких. И все-таки каждый раз Лана пристально вглядывалась в ученицу и каждый раз убеждала себя в том, что быть Юриной дочерью она никак не может еще и потому, что абсолютно на него не похожа. Юра Майоров жил в памяти Ланы голубоглазым принцем с мягкими волнистыми волосами до плеч по моде того времени, а Света была кареглаза, веснушчата, с гривой прямых, жестких медно-рыжих волос.

И все же сердце Светланы Николаевны учащенно забилось, когда в один из субботних дней она позвонила в квартиру Майоровых, и не унялось даже тогда, когда дверь ей открыла миловидная женщина, такая же темно-рыжая и пышноволосая, как Света. Классная руководительница пятого «В» зашла в дом своей ученицы, задержав дыхание, будто ныряла в холодную воду. Между тем квартира Майоровых холодной не была во всех смыслах. Во-первых, только что включили отопление, а потому оказалось даже слегка душновато. Во-вторых, чувствовалось, что в этом доме живет семья, где все хорошо, то есть тепло и в переносном смысле. Комната, куда Ирина Викторовна Майорова привела учительницу дочери, была уютной, со вкусом обставленной.

– Вы, наверно, хотите посмотреть, где занимается Светланка? – с пониманием дела спросила мать ученицы.

– Конечно, – ответила Светлана Николаевна и улыбнулась.

– Пройдемте, – Ирина Викторовна пригласила ее в другую комнату.

Эта комната, значительно меньше предыдущей, явно была детской. Поскольку одну ее сторону занимали девчоночьи вещички, а другую – мальчишечьи, Светлана Николаевна поняла, что у ученицы имеется братишка.

– У вас есть еще сын? – спросила она для порядка. Информация о наличии у учеников братьев и сестер тоже очень важна для классного руководителя. Некоторые братья-сестры не ладят между собой, что может быть причиной излишней нервозности ученика. Надо знать, откуда «растут ноги» этой нервозности.

– Да! У нас есть еще сын, Сашка! Он пока еще в начальной школе учится, в третьем «А». Шустрый такой! Никакого сладу с ним нет! Сейчас дети вместе с отцом пошли Сашке велосипед покупать. День рождения у него завтра! – охотно доложила Ирина Викторовна, потом обернулась, взяла с полочки детского секретера фотографию в яркой пластиковой рамочке и подала учительнице со словами: – Вот посмотрите! Это мы всей семьей фотографировались в нашем парке! Видите, Светочка на меня похожа, а Сашка – вылитый папка!

Светлана Николаевна взяла в руки фотографию и тут же в испуге чуть не отбросила в сторону. Из рамочки на нее смотрел и улыбался… Юра Майоров. Не просто мужчина, имя и фамилия которого совпали с именем ее первого в жизни возлюбленного. Это был тот самый Юра Майоров. Возмужавший, с короткой стрижкой вместо пушистой волнистой шапки волос, с небольшим шрамом, косо перечеркивающим лоб над правой бровью, но с такими же глубокими голубыми глазами, с таким же выражением лица, какое она у него помнила: будто чуть в чем-то виноватым. К нему прижимался мальчик, действительно очень на него похожий, только с карими глазами. Лана совершенно некстати вспомнила законы Менделя и доминантные признаки наследования. На самом деле ей было не до доминантных признаков. Она близка к самому настоящему обмороку. Юра жив? Жив? Жив! Жив…

Ирина Викторовна между тем из-за плеча Ланы тыкала в фотографию длинным ноготком, поясняя: «Это я… это Сашка… это Светочка… это наш папа Юра», как будто можно было ошибиться, кто есть кто. Лана молча смотрела на фотографию, не в силах отвести глаз. В конце концов мать ученицы попыталась забрать рамочку, но пальцы учительницы ее не отпускали. Лана понимала, что надо отдать фотографию, но пальцы почему-то не разжимались. Ирина Викторовна с удивлением взглянула в лицо классной руководительницы и с испугом произнесла:

– Вам что, плохо, Светлана Николаевна?

– Да… мне плохо… – с трудом проговорила Лана. Ей действительно не хватало воздуху.

– Может, вызвать «Скорую»?

– Нет-нет… – Лана покачала головой, при этом сильно закачалась детская комната семейства Майоровых, будто была расположена на судне в бурлящем море. Женщина охнула, коленки ее подогнулись, и она опустилась на предусмотрительно подставленный Ириной Викторовной стул. Понимая, что ведет себя по меньшей мере странно, она перевела больной взгляд на мать ученицы и почти прошептала:

– Вы простите меня… У меня иногда так бывает… Вдруг спазм сосудов… – Лана говорила первое, что приходило в голову. Она плохо представляла, что происходит с человеком при спазме, но ей казалось, что нечто похожее. В следующий момент она пожалела о том, что сказала, поскольку родительница может потребовать убрать из школы спазматичку. Она же может напугать детей, если эдакий спазм случится с ней прямо на уроке.

Неизвестно, пришли ли подобные мысли в голову Ирине Викторовне, но даже если бы и пришли, вряд ли она стала бы делиться этим с самой Светланой Николаевной, если можно поделиться прямо с директрисой. Ирина Викторовна лишь выразила сожаление о том, что мужа нет дома, потому что он непременно отвез бы классную руководительницу дочери домой на собственной машине. Эти ее слова сразу привели Лану в чувство. Отсюда надо бежать… Бежать! И чем быстрее, тем лучше. Не хватало еще встретиться здесь с самим Юрой. Вдруг они уже купили велосипед и с минуты на минуту будут дома!

– Мне уже лучше… – шершавым голосом произнесла Лана и добавила: – Я вижу, у Светы дома есть все условия, чтобы готовить уроки и отдыхать от занятий. Так что… я пойду…

– Может быть, чаю? – гостеприимно предложила Ирина Викторовна. – Что-то вы еще бледноваты…

– Нет-нет… Спасибо… Мне еще к двум ученикам надо зайти…

– Куда же вы в таком состоянии?

– Ничего… все уже хорошо… А сейчас выйду на улицу, вдохну свежего воздуха, и станет еще легче… Всего наилучшего!

Растерянная Ирина Викторовна смогла произнести в ответ только одно слово «всего…», а классная руководительница уже самостоятельно открывала замок двери.

Вылетев из подъезда, Лана самым быстрым шагом пошла прочь от этого дома. Подальше. Побыстрее. Главное – навсегда забыть дорогу сюда. А еще убедить себя, что ей просто показалось, будто отец Светы Майоровой похож на ее первую любовь. Он всего лишь похож – и ничего более… Совпадение – и все! А тот… Юра… он давно уже…мертв… мертв… А если даже и жив, то для нее он все равно что мертв… И ей, мужней жене и матери троих детей, думать о нем не надо, тем более что она сама виновата в том, что они не вместе. Она прогнала Майорова от себя в юности, не смогла простить ему Ермакову, а он вовсе и не был виноват… Не был… Танька потом сама призналась Лане, чтобы сделать ей больно. Она прямо так и кричала тогда:

– А у нас с ним и не было ничего! Поняла? Не было! Не было!! Не было!!! И ты должна знать это! Кусай теперь локти! Никому красавчик Юрочка не достался: ни мне, ни тебе! Наверняка женился на какой-нибудь другой женщине и любит ее так, как мог бы любить тебя! А ты будешь вечно замужем за Чесноковым, которого не любишь, а только притворяешься! Я же вижу – слишком хорошо тебя знаю! Ты никогда не сможешь бросить Женьку! Как же! Ты же порядочная! Так и будешь маяться! А я – смотреть на тебя и радоваться тому, что у тебя все плохо!

Тогда Лана этот ее пассаж выдержала, потому что только-только вышла замуж и надеялась полюбить Евгения в ответ на его большую любовь. А потом пришло сообщение, что Юра погиб… И вот теперь, когда Светлана Николаевна осознала, какую роковую ошибку допустила, выйдя замуж без любви, на ее горизонте опять появился Майоров. Тот самый… Конечно же, тот самый! И нечего себя обманывать! Ну хорошо… она не будет обманывать… Отец пятиклассницы Светы и третьеклассника Саши – ее, Ланина, первая любовь. И что теперь с этим делать? А ничего… Он чужой муж, отец двоих детей… У него очень симпатичная, гостеприимная жена… «Скорую помощь» предлагала и чай… У них уютная квартира, дом – полная чаша. На фотографии они улыбаются, потому что любят друг друга. А кто такая Лана? Никто! Несчастная женщина, которая собственными руками сломала себе жизнь. Никто в этом не виноват. Юра – меньше всех.

А может быть, она его не любила? Ведь любовь на то и любовь, чтобы все прощать! Все! А она любимому человеку не простила Таньку, хотя уже тогда знала, что она собой представляет. Но даже если бы Майоров был виноват – выпил лишнего у Михалковой, вот и вышел грех, – и в таком случае можно простить. Ведь Юра каялся перед ней! Каялся! Он умолял о прощении, а она была неприступней мертвой холодной скалы. И он ушел. Потом уехал. И правильно сделал! Полюбил другую женщину – тоже правильно! Женился на ней – еще правильней! Родил детей – а чего ж не родить-то! Так ей, Лане, которая предала свою любовь, и надо! Но только как же ей теперь с этим жить? А так же, как жила! А вдруг Юра собственной персоной придет, например, на родительское собрание или на какой-нибудь школьный праздник, что тогда? Тоже ничего особенного! Он же больше ее, Лану, не любит… Он же теперь любит свою жену, медноволосую Ирину Викторовну… Любит свою дочку Свету… Свету… Светлану… Лану… Не-э-э-э-т!!!

Лана вдруг сообразила, что кричит это «не-э-э-э-т» во весь голос. Она с ужасом огляделась по сторонам и поняла, что никого не испугала. Ноги занесли ее на дальние аллеи городского парка, в котором никто не гуляет из-за плохой погоды. Ветер бросал в лицо женщине водяную пыль, но ей это было даже приятно, поскольку щеки горели, и охлаждение им только на пользу. Удостоверившись, что никто не примет ее за сумасшедшую, Лана попыталась вернуться к своим мыслям. Что же ее испугало до такой степени, что из груди сам собой вырвался крик? Что-то такое ужасное… Что же? Что?!! Ах да… Дочку Юры зовут Светой… Светланой… Кто назвал ее так? Он? Жена? Если жена, то это ничего… это нормально… Мало ли… может быть, это имя ей всегда нравилось… А вот если девочку так назвал Юра, то это… это все… это конец… А кому, собственно, конец? Ей, Лане?! Да! Ей! Но не только… Ее семье конец… Евгению конец… и… Юре Майорову конец… Всем конец!!!

– Простите, вы не подскажете, как найти третий «А»? – услышала Лана и обернулась. Руки ее непроизвольно разжались, и на пол упали, разлетевшись веером, листочки с самостоятельной работой по русскому, которые она несла в учительскую, чтобы проверить. Вместо пятого урока у нее была так называемая дырка, и она намеревалась успеть с проверкой до шестого.

Мужчина, который еще не понял, кого встретил, принялся подбирать листки. Лана не могла себя заставить нагнуться, чтобы помочь, чтобы дело у него пошло быстрее. Она очень хотела сбежать из школьного коридора куда глаза глядят, но боялась, что ноги, вмиг сделавшиеся ватными, подогнутся, и она упадет рядом с листочками прямо перед Юрой Майоровым.

– Вот, возьмите, пожалуйста, – сказал Юра, протянул Лане не слишком аккуратную пачку и тут же отдернул руку, прижав самостоятельные работы девятиклассников к груди, будто боялся, что учительница может наставить лишних двоек. Он пристально вглядывался в стоящую перед ним женщину, и по мере узнавания взгляд его теплел и теплел, а потом стал горячим настолько, что у Ланы опять, как в парке, разгорелись щеки.

Двое, мужчина и женщина, стояли посреди школьного вестибюля, не замечая носящихся мимо учеников, не слыша особого звонкого гула, присущего только детским учреждениям, и молча смотрели друг на друга. Неизвестно, сколь долго продлилось бы это стояние, это молчание, если бы вдруг к Майорову не бросился с криком сын:

– Папа! Ну что же ты не идешь?! Вероника Петровна тебя уже заждалась!

– Да-да… иду… – безучастно ответил Юра, продолжая глядеть Лане в глаза.

– Да пошли же! – Третьеклассник Саша, уже здорово рассердившись, за руку потащил отца за собой. И тот, все же сунув Лане листки с самостоятельными, вынужден был пойти за ним, то и дело оглядываясь на так и стоявшую столбом первую свою любовь.

Светлана Николаевна сдвинулась с места только тогда, когда прозвучал звонок, и поблагодарила судьбу за то, что у нее сейчас нет урока. Вряд ли она смогла бы его провести. Сердце женщины неприятно колотилось, виски взмокли, влажными стали и руки. Боясь испортить работы девятиклассников, она прижала их к себе локтем и поплелась в учительскую. Там уже проверяла тетрадки учительница английского языка, пожилая и не в меру болтливая. Она называла учителей коллегами, так четко артикулируя, что ясно слышались и «о», и удвоенный «л». Завидев Лану, она тут же с удовольствием оторвалась от работы.

– И вы сюда, коллега? – сказала она, отодвигая от себя тетради и явно намереваясь хорошо провести время за болтовней.

– Мне надо срочно проверить самостоятельную, – довольно резко отозвалась Лана, желая пресечь всякое общение на корню.

– Да кому нужна эта срочность?! – Эмма Эдуардовна саркастически улыбнулась. – Можно подумать, кто-то от этого поумнеет! Вот вы знаете, в десятом «Б» учится такой Разуваев… Петр… Так вот, он…

Не желая слушать про Петра Разуваева, Лана демонстративно углубилась в самостоятельную. То есть сделала вид, что углубилась. На самом деле она не видела букв на листочках, поскольку перед внутренним взором так и стояло Юрино лицо. Оно было таким… таким… потрясенным, смущенным и обрадованным одновременно, что учительнице его дочери сделалось ясно, кто назвал дочку Светланой.

Эмма Эдуардовна, не смущаясь невниманием коллеги, все трещала и трещала, благополучно перейдя от Петра Разуваева сначала к собственному мужу, который ничем не лучше Разуваева. Потом англичанка разделала под орех правительство страны, которое, по ее мнению, тоже состоит из одних лишь разуваевых, которые, безусловно, еще так «разуют» народ, что мало не покажется даже по сравнению с сегодняшним днем. Лана, углубленная в себя, не отвечала ей ни слова, потом вдруг резко поднялась, сгребла так и не проверенные листки в стопку и пошла к выходу. Ей вслед донеслось:

– Вот из-за таких равнодушных, как вы, коллега, мы и имеем то, что имеем!

В данный момент Лана была абсолютно не в состоянии мыслить в масштабах страны. Она с трудом ориентировалась и в делах школьных, но все же сообразила подойти к расписанию в вестибюле и узнать, какой урок сейчас у девятого «Г», который должен прийти к ней на шестой.

Приоткрыв дверь кабинета биологии, где маялся девятый «Г», Светлана Николаевна попросила разрешения сделать объявление. На сообщение о том, что шестого урока не будет, школьники отозвались оглушительным и одновременно благодарственным ревом. Даже не подумав о том, что об отмене урока надо поставить в известность администрацию, Лана быстренько собрала свои вещи и выбежала из школы. Работать она сегодня больше не могла. Она вообще ничего сейчас не могла, кроме как думать о Юре. Теперь ей уже казалось, что его взгляд источал не просто удивление и сохранившуюся приязнь, а самую настоящую любовь. Да! Он любил ее все эти годы, что и было написано на его лице. Хотел это скрыть за маской смущения, но не смог! У него не получилось. Он любит ее по-прежнему! Любит! А она любит его! Тоже все эти годы любила! Так и не смогла полюбить другого, очень хорошего, замечательного человека. Старалась изо всех сил, но не смогла. Да и как было смочь, если первая любовь так никуда и не делась. Она все это время жила в сердце.

Домой Лана идти не могла, а потому повернула от школы к парку. Сейчас, ненастной осенью, там по-прежнему не было посетителей. Медленно вышагивая по мокрым скользким аллеям, женщина удивлялась произошедшей в ней с возрастом перемене ценностей. В юности она не смогла простить любимому всего одной ночи, проведенной с другой. Сейчас она легко простила Юре семью. Он спал со своей женой много-много ночей и, возможно, даже был счастлив со своей Ириной Викторовной, но все это сейчас не имело никакого значения по сравнению с тем, какой силы любовь всколыхнулась к нему в Ланином сердце. Да, та, детская, и не умирала в ней, но сейчас она была уже совсем другой – женской. Лана хотела к Юре в постель. Она так долго делила ее с другим, с нелюбимым, что одни только мысли об интиме с Майоровым сводили ее с ума. Женщина даже наедине с собой смущалась и корила себя за примитивность желаний и несколько раз пыталась повернуть мысли в другую сторону. Пару минут она могла думать о том, что с Юрой у нее непременно была бы сейчас и душевная близость, поскольку уже в юности совпадали их желания и пристрастия. Конечно, прошло много времени, и человек мог сильно измениться, но не кардинально же! После этого мысли Ланы опять соскальзывали на объятия и постель, потом снова вспоминалось об общности их с Майоровым интересов, и в конце концов от избытка эмоций у нее так разболелась голова, что она вынуждена была поехать домой.

Лана не сомневалась, что в ближайшее же время непременно снова встретится с Майоровым в школе. Она теперь одевалась, причесывалась и красилась с особой тщательностью и каждый день брызгалась лучшими своими духами, которые раньше употребляла только по большим праздникам. Немножко смущало то, что духи подарил Евгений, но она тут же гнала от себя все неприятные мысли. Проходя по коридорам, рекреациям и вестибюлю школы, Светлана Николаевна теперь всегда внутренне собиралась, чтобы Юра не застал ее врасплох, но он все же застал. Майоров так неожиданно вырос перед ней опять именно в вестибюле, что Лана смогла только глупо сказать:

– Кабинет третьего «А» на втором этаже в левом коридоре от центральной рекреации.

– Я пришел поговорить с учительницей пятого «В», – отозвался Юра, и от звуков его голоса, который приобрел за прошедшие годы легкую хрипотцу, у Ланы завибрировал в унисон весь организм. Она даже бросила боязливый взгляд по сторонам: не заметил ли кто этой ее откровенной настроенности на стоящего рядом чужого мужа, но все вокруг были заняты исключительно своими делами.

– С какой именно? – зачем-то спросила она.

– С… вами… – ответил он.

– П-понятно… Вас, наверно, интересует успеваемость вашей дочери? Успеваемость у девочки…

– Я знаю, что успеваемость у моей дочери хорошая, – перебил ее Майоров и, понизив голос, сказал совсем о другом: – Нам надо с тобой встретиться.

– Зачем? – испуганно спросила Лана, хотя готова была встречаться с ним без всяких расспросов где угодно и сколько угодно.

– Сама знаешь…

– Да… знаю…

– Так когда? Где?

– М-может быть, в парке… Там сейчас пустынно… У меня сейчас последний урок…

– Это сорок пять минут плюс перемена?

– Уроки сейчас по сорок минут… А потом я занесу журнал в учительскую и… сразу выйду из школы. Так тебя устроит?

– Устроит, – отозвался Майоров без тени улыбки, и Лана поняла, что, несмотря на радужные мечтания, ничего простого и легкого им не уготовано.

– Только давай встретимся прямо в парке, – предложила она. – На дальней аллее. У домика, где раньше хранился садовый инвентарь: грабли… лопаты… Помнишь, мы там листья сгребали на газонах, когда в школе учились?

– Я все помню, – ответил он и опять не улыбнулся. – Буду ждать тебя там.

Последний урок у Ланы был опять в девятом «Г». Отменить его еще раз она не посмела, поскольку за отмененный прежде уже получила от директрисы хороший нагоняй. Но объяснять следующую тему, как было запланировано, Светлана Николаевна оказалась не в состоянии и решила устроить проверочную работу. Написала на доске номера довольно сложных упражнений по вариантам и, подперев голову руками, уставилась на работающий класс. Конечно, придется проверять эту спонтанно организованную проверочную, но, пожалуй, неплохо, что она ее устроила. До диктанта по теме еще далеко, а после этой работы можно будет понять, насколько глубоко ребята усвоили пройденный материал. Потом мысли очень плавно перетекли на Майорова, и Лана похвалила себя за то, что даже в предвкушении встречи с ним ее не трясет мелкой противной дрожью. Все-таки она сумела себя взять в руки. Юра – это ее личное. А работа есть работа!

Светлана Николаевна вздохнула, встала из-за стола и пошла по рядам, заглядывая в тетради, чтобы вовремя оказать детям помощь. Проверочная – это вам не самостоятельная! Тут ученики и учительница вполне могут работать вместе.

Подходя к парку, Лана опять взволновалась не на шутку. Может, ей все же надо было наступить на горло своим желаниям и отказать Майорову в свидании? Ну, что хорошего может выйти из этой встречи? Они оба несвободные люди, которые даже при самом лучшем раскладе, то есть при вновь страстно вспыхнувшей любви, никогда не соединятся, поскольку не смогут уйти из своих семей. Да и надо ли уходить? Они все же стали другими. Не кардинально, но другими. Возможно, их подтолкнули к встрече трогательные воспоминания юности, но что они могут дать друг другу сейчас? И в самом деле, только постель раз в неделю или в две. А может, и постель не получится… Где встречаться для интима? Негде! Не за ручку же им по парку гулять на четвертом десятке…

Светлана Николаевна остановилась на дорожке парка, сделав в его глубину всего пару шагов. Может быть, все же развернуться и уйти, пока они с Майоровым не натворили чего-нибудь непоправимого? Все-таки у них дети, которые ни в чем не виноваты… С другой стороны, может, Юра позвал ее сюда совсем не для того, что она себе вообразила… А для чего же? Вот и надо узнать… Остановившись на этой мысли, Светлана Николаевна решительным шагом пошла в глубь парка.

Майоров курил, прислонясь к стене домика, в котором хранили грабли, лопаты и прочий инструмент. Лана вспомнила, что в юности он не курил, в отличие от многих. Да что там! Ей и не вспомнить, кто из их парней в школе не курил. Юру никогда особенно не волновало мнение других.

При виде ее Майоров затушил сигарету и принялся оглядываться в поисках урны. Не найдя искомого, вынужден был бросить сигарету под ноги. После этого он наконец посмотрел на женщину, которая уже стояла перед ним и вбирала в себя глазами все его движения. Хотел что-то сказать и даже набрал воздуху для этого, но так и не смог вымолвить ни слова. И тогда уже Лана, чтобы прекратить затянувшееся неловкое молчание, решила похвалить дочь Майорова за успехи в школе и примерное поведение. Она даже заглянула в Юрины глаза, чтобы получше сориентироваться, с чего начать, с поведения или учебы, но вдруг поняла, что ничего этого не нужно, что пришли они сюда совсем для другого, и что это другое прямо сейчас и начнется, абсолютно независимо от того, какие мысли приходили ей в голову у входа в парк. Они с Майоровым уже не принадлежат себе, только друг другу, и не удастся избежать несущейся на них лавины событий, которые непременно последуют за этим свиданием в неуютном осеннем парке.

Лана шепотом произнесла:

– Юра…

И этого оказалось достаточно, чтобы Майоров сорвался с места и, не говоря ни слова, заключил ее в объятия. Она сразу ответно обняла его за шею, приникнув всем телом и подставив губы. И они принялись целоваться долго, неистово и страстно, как могли бы в свободной юности, но не умели. Их юные поцелуи были прозрачно чисты и нежны. Нынешние, горячие и неуемные, никак не могли дать им, двум взрослым людям, удовлетворения. Обоим хотелось полностью раствориться друг в друге, слиться, стать единым целым. Все слова были лишними и ничего не прибавили бы к тому, что чувствовали и Лана, и Юра, а потому они долго не произносили их. И только собачий лай, раздавшийся совсем близко, заставил их оторваться друг от друга. Ведь где собака, там и ее хозяин. Не надо, чтобы чужие глаза видели их объятия.

– Пошли, – сказал Майоров, когда на их аллею, держа на поводке крупную овчарку, вышел пожилой мужчина в смешной вязаной шапочке, очень похожей на женскую. Он посмотрел на них таким пустым взглядом, что Лана поняла: он давно забыл, что такое поцелуи и зачем они нужны.

– Куда? – спросила она, проводив взглядом сутулую мужскую фигуру и рвущегося с повода молодого, сильного пса.

– Ко мне…

– Нет! – вскрикнула Лана, и овчарка, резко рванув назад, хотела броситься к ней, но хозяин с силой, которую трудно было в нем заподозрить, одним движением руки развернул собаку.

– Не бойся… Ира с детьми уехала к матери на три дня. Она давно обещала им поездку к бабушке…

Лана вспомнила, что Светы Майоровой сегодня, в пятницу, действительно не было в школе.

– Все равно… Я не могу… – пробормотала она.

– Тебя ждут дома? – спросил Юра, и она услышала в его тоне неприязнь ко всем тем, кто ждет ее дома.

– Ну-у-у… ждут, конечно…

– Но ты ведь можешь задержаться в школе?

– Да… могу…

– Ну вот… Тебя и задержали…

Лана вырвала свою ладонь из его руки и опять почти крикнула:

– Как ты не понимаешь, что я не могу в твоем доме… где ты… твоя жена… – Вопрос повис незавершенным, но и так понятно было, что она хотела выразить.

– А разве у нас есть другой выход? – спросил он.

Лана кивнула и ответила:

– Да, есть. Надо просто разойтись по своим жизням.

Майоров помолчал немного, будто взвешивая все «за» и «против», а потом уверенно произнес:

– Ты и сама знаешь, что мы больше не разойдемся.

Женщина вздрогнула и ничего не сказала, сразу начав прикидывать, сможет ли вернуться к своей прежней жизни. По всему выходило, что не сможет. Если у нее сейчас кто-нибудь только попытается снова отнять Юру, она вгрызется ему в горло. Она и так потеряла целых двадцать лет. Нет, конечно, она не может жалеть о том, что родила троих детей… Она и не жалеет… Она их очень любит и будет любить всегда. А вот долг перед их отцом, возможно, уже и выполнен. Евгений два десятка лет был с ней счастлив. Она, Лана, обслуживала его, кормила, лечила, если заболевал, всегда вникала во все его проблемы и помогала их решать. Она, наконец, исполняла все его желания в постели и никогда ни в чем не перечила. Может быть, достаточно самоотречения? Не пора ли вспомнить о своих собственных желаниях и потребностях?

Видимо, то, о чем она думала, отразилось на лице Ланы, потому что Юра вдруг тихо сказал:

– Пойдем со мной, Ланочка… У нас нет другого выхода…

И она пошла за ним.

В квартире Майоровых Светлана Николаевна изо всех сил пыталась отвлечься от воспоминаний о том, как совсем недавно приходила сюда в качестве классной руководительницы. Но взгляд останавливался то на детском халатике с яркими бабочками, небрежно брошенном на кресло, то на кукле с неестественно вывернутой ручкой, то на модели пиратского корабля с черными парусами. Лана затравленно озиралась, стараясь не замечать хотя бы вещи Юриной жены. Но они назойливо и демонстративно лезли в глаза. Казалось, они специально особенным образом выпирали из интерьера, чтобы пришедшая сюда женщина лучше прочувствовала, на что покусилась. Лане захотелось заплакать, но она понимала всю бессмысленность слез в этой ситуации, и потому, когда Майоров вошел в комнату, наконец справившись с замком входной двери, который долго не желал закрываться, бросилась ему на шею. При этом подумала: даже замок пытался дать понять хозяину, что он задумал совершить в своей квартире святотатство.

Женщина прижималась к мужчине все тесней, потому что только в его объятиях могла спрятаться от того, чем ощетинился против нее чужой дом, и от собственных мучительных мыслей. Пожалуй, сейчас стоит забыть обо всем, что не касается их двоих. Возможно, это свидание будет первым и последним, вопреки их желанию. Впрочем, может быть, и желания-то больше не появится, а потому надо отпустить себя и отдаться течению времени и событий. И Лана выбросила из головы все, что могло помешать ей насладиться близостью единственно любимого мужчины. Одного лишь Юру она любила, но двадцать лет вынуждена была принимать любовь другого. Да она двадцать раз и заслужила это свидание! Она его выстрадала!

И в чужой постели, на белье, наглаженном руками Юриной жены, Лана все же отпустила себя. Она принимала ласки и объятия мужа Ирины Викторовны с той первобытной страстью, с которой, возможно, отдавалась Адаму прародительница Ева. Отброшено было все: страх, стыд, смущение, внушенные воспитанием понятия о нормах и приличиях. У нее не осталось ни имени, ни своего дома, ни родных и близких. Она была просто женщиной, которая до сих пор еще не исполнила своего предназначения – любить и быть любимой. Впервые в жизни ее женская суть полностью раскрылась и вывернулась навстречу мужским рукам и губам. И это казалось необычным. Женщина вдруг с большим удивлением почувствовала родившуюся внутри себя горячую, пульсирующую точку, которая начала расти, пылать все нестерпимей и обдавать настоящим жаром. На висках тут же проступили бисеринки влаги. Лане сделалось странно, необъяснимо хорошо, потом – нечеловечески хорошо, запредельно. Пришло в голову, что так не бывает в жизни, а раз не бывает, значит, они вдвоем перенеслись в какой-то иной мир, в другое измерение. Возможно, что остановилось даже время.

А жар продолжал заполнять ее всю. Закипала кровь. В ней бежали, переплетаясь и свиваясь, струйки пузырьков, и от этого дрожал каждый сосудик. Вслед ему сотрясалось все тело. Женщине казалось, что она на пределе, на самом верху параболы, будто это конец жизни, и больше ничего не будет. Потом можно лететь только вниз, в бездну, в черную бессмысленную пустоту. Она закусила губы. Ей хотелось остаться рядом со своим мужчиной в этом горячечном сумасшествии, внутри немыслимой чувственной ярости, но она понимала, что нельзя… не получится… невозможно… Вот перекрыло дыхание… пузырьки в крови начали лопаться… Женщина оказалась внутри пульсирующего светового сгустка. Да она уже вовсе и не женщина! Она сама сгусток света и есть! И это невозможно больше терпеть! Сделай же что-нибудь, милый! Да! Так! Это даже лучше, чем так!.. И женщина, протяжно вскрикнув, выпала на несколько мгновений из жизни, полностью растворившись в наслаждении…

Когда она вновь обрела себя и даже снова назвалась Ланой, ей захотелось отдать долг любви тому, кто только что подарил чувственное счастье. Она провела кончиком пальцев по Юриным губам. Они были чуть шершавыми даже во влажности своей, будто покрытые запекшейся корочкой страсти, отслаивающимися чешуйками поцелуев. Лана улыбнулась. Пусть отслаиваются. Она подарит любимому другие. Столько, сколько он захочет, сколько сможет вынести… А теперь вот так: сквозь легкую шершавость – к твердой скользкости зубов и к сладкой мякоти языка.

Оказывается, внутри поцелуя можно жить. Время будто искривляется, обтекает, а они вдвоем остаются в прозрачном коконе безвременья. Губами к губам. Телом к телу. Проникая друг в друга душами и перетекая сутью, мужской и женской, срастаясь, слепляясь, оплетая друг друга нитями взаимной приязни и желания. Лана уже не чувствовала шершавости Юриных губ. Да разве поймешь, где его губы, где ее? Есть только горячая, щемящая и беззащитная общность. Легко нарушить… Невозможно повторить с другими…

Пальцы Ланы соскользнули с мужских губ и побежали вниз, осторожно, нежно, самыми подушечками, чуть щекоча невесомыми прикосновениями. Подбородок слегка колюч… Дальше мелкие складочки кожи на шее, впадинка меж ключиц. В ней сгустился аромат мужчины, только для нее рожденного. А дальше – гладкая кожа, тоже ждущая ее поцелуев, зовущая, влекущая. Губами к ней. И своей кожей. От соприкосновения – трепет в унисон.

Юра лежал перед Ланой, слегка согнув руки в локтях и забросив их на подушку. Она опять улыбнулась. Так спят совсем маленькие дети… Но ее любимый не спал. Он находился в предвкушении. Он ждал. И ее губы отправились в путешествие по его телу. Поцелуй за поцелуем, поцелуй за поцелуем… А теперь языком – восьмерка вокруг сосков. Знак бесконечности любви, чуть горящее тавро…

Его кожа была слегка солоноватой от испарины… Вкус любимого человека… А после все ниже и ниже… Дар ему. Единственному… Одному ему такое… Никому и никогда больше… и трепещущими пальцами, и прикосновением собственной повлажневшей кожи, и жаркими губами, и дрожащим языком. Лана удивлялась тому, что для нее нет в этот момент ничего более важного, чем Юрины ощущения. Она хотела доставить ему такую чувственную радость, такое незабываемое наслаждение, чтобы оно было связано только с ней, чтобы ласки другой никогда не смогли бы даже сравниться.

И он откликнулся. Все его тело подалось к Ланиным губам, а с губ сорвался стон. Вот он, оказывается, каков – пик счастья женской сущности, которого Лана никогда не знала ранее. Любимому хорошо с ней! Что еще можно желать от жизни? Ничего… У нее есть самое главное – Юрина бесценная любовь и ее собственная, нежная и самозабвенная, – к нему.

Через несколько минут, окончательно придя в себя от того чувственного потрясения, которое испытала, Лана смогла рассуждать более здраво. Может быть, то, что произошло, не имеет никакого отношения к любви? В любом случае эпитеты вроде «бесценная», «нежная» и «самозабвенная», безусловно, употреблять еще рановато… Да и вообще, скорее всего, между ней и Майоровым случилось то, что называется коротеньким, но емким иностранным словечком – секс… С другой стороны, секс с ней случался уже неоднократно… с мужем… Но ничего подобного сегодняшнему по силе ощущений и эмоций она никогда не испытывала. Никогда! Да и вообще, она уже давно всякими правдами и неправдами уклонялась от секса с мужем. Как Евгений еще терпит, непонятно… А о постели с Майоровым она мечтала… Да… Но мечтала лишь о тесной близости, теплом соприкосновении тел. То, как это происходило, превзошло все ее ожидания. Лана будто вошла в костер, но не сгорела, а зажглась такой огненной страстью, которой в себе даже не подозревала.

– О чем задумалась? – прервал ее размышления Юра.

– О том, что сейчас произошло… – ответила она и коснулась губами его плеча, на котором в этот момент покоилась ее голова.

– Ну, и в каком же свете тебе все это видится?

– Трудно определить… То, что я сейчас лежу в постели… твоей жены – это безобразно… Но мне было хорошо с тобой… очень хорошо… – Лана приподнялась на локте, заглянула Майорову в глаза и добавила: – Мне никогда не было так хорошо… Веришь?

– Да… – после минутного раздумья ответил он. – Я тоже никогда не был так счастлив…

– И что же нам теперь делать? – уже с надрывом спросила она.

– Если бы я знал… Одно понятно: мы действительно больше не сможем расстаться… Ведь не сможем, да? – Майоров осторожным движением опустил Лану на спину и навис над ней, жадно оглядывая ее лицо.

– Я… не знаю… Юра… – честно ответила Лана. – Когда мы с тобой… ну… словом… только что я находилась в таком состоянии чувственного восторга, что мне казалось, любовь моя к тебе не имеет границ…

Она замолчала, и он вынужден был спросить:

– А сейчас уже что-то изменилось?

– Не знаю… не понимаю… Ведь радости интимных отношений – это одно, а любовь… это не только… секс… Может быть, мы с тобой сейчас здесь… вместе… только потому, что в юности нам не удалось… не получилось… И это своего рода реванш… некая сатисфакция… И завтра мы забудем друг о друге, потому что уже сделали то, чего не смогли тогда…

Майоров опустился рядом с ней на спину и, напряженно глядя в потолок, задумался. Молчание затягивалось, и Лана почувствовала, что опять хочет заплакать. Да что же это такое?!! Только что она была счастлива так, как только возможно в этом мире. И вот это счастье уже съеживается, сжимается и ускользает прямо сквозь пальцы, как песок. Не удержать… Неужели им с Юрой и отпущено одно лишь это свидание, чтобы дать понять: жить надо настоящим, а прошлое на то и прошлое, чтобы только вспоминать о нем, но никоим образом не возвращать?

Лана села на постели, оглядела комнату. Взгляд наткнулся на фотографию Юриной жены, стоящую на книжной полке. Женщина на ней беззаботно улыбалась. Она не знала, что ее ждет. Она свято верила в то, что все в ее жизни хорошо, что они всегда будут вместе: она, муж и двое детей. Лану передернуло от омерзения к себе. Как она могла залезть в чужую супружескую постель?! Какое имела право на это?! Впрочем, и право тут ни при чем… Она не должна была делать этого – и все!

Лана дернулась, чтобы спустить ноги с дивана, и в этот момент Юра обнял ее, прижался к ее обнаженной спине своей грудью и тихо сказал на ухо:

– Да, то что мы сейчас сделали, выглядит отвратительно по отношению к моей жене, но… Словом… у нас не было выбора, и ты это знаешь… Я никогда не изменял Ирине раньше, а потому у меня нет мест, где я мог бы прятаться от нее…

– Может быть, и не стоило ей изменять… – глухо проговорила Лана.

Майоров отпустил ее плечи, сел рядом и сказал:

– В отличие от тебя у меня нет сомнений в том, что я по-прежнему люблю тебя. Как влюбился в школе, так и… Если бы ты не вышла замуж, я после армии опять попытался бы вымолить у тебя прощение, но… ты вышла… Тогда я не смог влезть в чужую семью…

– А сейчас?

– А сейчас смог… Потому что… ну… словом, я никогда не был счастлив, Лана… при всем том, что у меня очень хорошая жена… любимые дети… Но ты ведь не могла не понять, почему я дочку назвал Светланой. Мы, конечно, зовем ее Светой, потому что имя Лана… я не смог бы выговорить по отношению к другой… даже пусть и дочери… Да и не похожа она на тебя, что, в общем-то, хорошо… Иринина дочка… Вылитая мама… во всех смыслах… Возможно, если бы не встретил тебя снова, так и прожил бы до конца своих дней добропорядочным мужем и отцом. Но мы встретились. Думаю, это не случайно.

– Не случайно… – эхом повторила Лана.

– Но если ты со своим мужем счастлива, и то, что ты сегодня здесь… со мной… лишь порыв под воздействием минуты и… воспоминаний… то ты скажи, и я опять уйду из твоей жизни. Мне будет теперь чем жить. Мы были вместе… едины… и счастливы… мне так кажется…

Лана уронила лицо в ладони и разрыдалась. Юра опять обнял ее, прижал к себе, поцеловал в висок и, проведя рукой по волосам, сказал:

– Не плачь, пожалуйста… все у тебя будет хорошо, как прежде… Я не буду тебе докучать… мешать… Ты больше не увидишь меня, Лана, клянусь! Я не собираюсь ломать тебе жизнь!

И тут женщина поняла, что если он уйдет от нее опять, то ей ничего больше в этой жизни не будет нужно. Для нее она закончится. И Лана крикнула, громко и душераздирающе:

– Не-э-э-эт! Только не уходи!!! Я не жила без тебя, Юра! Я будто проспала все это время… будто во сне выходила замуж, рожала детей, воспитывала их, заботилась о своей семье. Меня самой будто и не существовало вовсе! Я, наверно, и выжила только потому, что должна была с тобой снова встретиться! Я люблю тебя, Юра! Только тебя одного!!!

И он прижался к ее губам, а потом осторожно опустил на постель, и между ними снова произошло то, что, пожалуй, стоит называть все же не сексом, а любовью…

* * *

Татьяна Ермакова в ярости металась по квартире, которую ей купил богатый любовник. Ей, правда, казалось, что этот весьма недешевый подарок она уже отработала в постели с ним сполна. Возможно, что Виктор Михайлович считает по-другому, но ей на это наплевать. Не отберет же он квартиру, если вдруг что. Как-то будет не по-джентльменски, а он ведь именно джентльмена из себя и корчит. В конце концов, она пока не собирается отказывать ему в определенных услугах. Она нормальная женщина, которой нужен мужчина. Не ее вина в том, что мужской экземпляр ей попался очень состоятельный. Каждая на ее месте воспользовалась бы его состоятельностью! Да и вообще, показали бы ей ту, которая не воспользовалась бы мужчиной, к которому влечет.

Вот если взять проклятую Ланку Кондратенко, то есть Чеснокову, которая на людях всю жизнь изображает из себя особу чуть ли не с голубой кровью, так и она с самого детства строит всем козни. Авантюристка! Именно она ведь толкнула ее, нежную девочку, к Майорову, а потом самым жестоким образом забрала его себе. До чего ж дьявольский разработала план, где ей, несчастной Тане, отводилась роль куклы-марионетки! Конечно, она потом расквиталась с Ланкой сполна. Некоторое удовлетворение от этого, безусловно, получила, но бывшая подруга опять сломала все ее планы и вышла замуж за Евгения. Утешало то, что с мужем Ланка несчастлива. Не любит она его. Однажды Татьяна пыталась подъехать к Чеснокову и открыть ему глаза на жену, но он сразу сказал, как отрезал:

– Я все знаю, но очень люблю ее, а потому буду жить с ней столько, сколько она сама пожелает. Захочет уйти – держать не стану. Я любимой женщине не враг.

– Ты уж про нас с Володечкой не забудь, Евгений Палыч, если Ланка тебя бросит, – развязно проговорила тогда она и даже одарила бывшего школьного лаборанта одним из своих самых многообещающих взглядов.

– Даже и не рассчитывай, – горько усмехнувшись, ответил он. – Я тебя за километр обойду!

Теперь, когда в городе опять появился Юра Майоров, Татьяна Ермакова поняла, что жизнь подарила ей еще один шанс. Она должна вывернуться наизнанку, но устроить наконец свою жизнь с любимым мужчиной. Да, так вот глупо вышло, что она как влюбилась в Майорова по наущению Ланки, так никого другого полюбить и не смогла. Бывшая математичка, а нынешняя Володина бабушка, Антонина Кузьминична, правда, утверждает, что все мужчины ее бросали из-за ее же склочного характера, но Татьяна Ермакова знает точно: она просто никого из них не любила, а потому, кроме как в постели, для них никогда ни в чем не старалась. Постельные дела, они такие, что если сама не постараешься, так ничего хорошего в ответ и не получишь. А уж что касаемо всего остального – увольте! Еда – только полуфабрикатами, болеть – болейте, но, пожалуйста, от нее отдельно, с неприятностями разбирайтесь сами, носки с трусами стирайте тоже самостоятельно. Она даже свою машину не собирается о них марать. Володька тоже не был сахарным мальчиком, а потому мужички подле них с сыном и не задерживались. Виктор задержался потому, что Вовка давно живет у своих девчонок и не досаждает. Антонина, правда, достает всякими своими намеками о пропавшем золотишке и деньгах, но пусть докажет, что виноват внук. Впрочем, даже если и докажет – дела-то семейные. В них менты стараются не лезть. Других проблем полны рты.

В общем, Татьяна Ермакова старалась не занимать свою голову судьбой сына. В конце концов, она его вырастила до совершеннолетия, как могла, без отца. А что с безотцовщины взять? Нет, Чесноков, конечно, поначалу пытался участвовать в Вовкином воспитании, но тому лет с двенадцати уже всякое воспитание было поперек горла. К отцу он относился пренебрежительно и в грош его не ставил. Женька, что называется, побился головой об стену, да и отступился. Деньги, правда, матери своего сына всегда давал исправно, и жаловаться ей на это не приходилось.

Приносить себя в жертву сыну Татьяна не собиралась, считая, что и сама-то толком еще не жила, а только все готовилась к настоящей жизни. Наверно, никакой другой любви, кроме как к Майорову, ей на роду не написано, а потому она обязательно должна быть реализована. О том, что Юра вернулся в Дольск и привез с собой семью, ей рассказала одноклассница, та самая Люба Михалкова, которая нынче работает кассиром-контролером в универсаме рядом с ермаковским домом. Оказалось, что Любка теперь живет на одной площадке с Майоровыми. Михалкова с Юрой именно на площадке первый раз и встретилась, когда однажды, рассорившись с мужем, вышла покурить на нервной почве. Разумеется, Татьяна выпытала у нее адрес и уже строила планы, каким образом лучше всего подъехать к Юре, но не далее чем вчера вдруг увидела его вместе с Ланкой на улице. Характер их отношений был бы ясен любому, кого бы этот вопрос вдруг заинтересовал. И ведь никого не стеснялись, шли почти в обнимку. Да в их маленьком городишке чуть ли не все друг друга знают! Кто-нибудь непременно донесет Женьке о том, с кем гуляет его Светлана Николаевна. Да и жене Майорова вполне могут рассказать. И как только они не боятся? Или уже решились порвать со своими семьями? Нет!!! Этого она, Татьяна Ермакова, не допустит!!! То есть рвать-то они могут, это их дело, а вот соединиться она им ни за что не даст! Она любит Майорова! Единственного! Всю свою сознательную жизнь! Он должен стать ее мужем, а вовсе не Ланкиным! Ну… или хотя бы постоянным любовником… Витька подвинется, никуда не денется… А у Ланки есть Чесноков! И довольно с нее!

– Да, вот так несчастливо сложилась моя жизнь… – печально резюмировала Татьяна Ермакова и попыталась через соломинку вытянуть из бокала с коктейлем, который ей купил Майоров, остатки пряно-сладкой жидкости интенсивно-красного цвета. Остатков было мало, а потому раздался характерный звук, очень похожий на всхлип. Татьяна обрадовалась этой «подсказке» и тоже постаралась всхлипнуть. Это удалось легко и даже вполне правдиво, потому что под воздействием некоторого количества алкоголя в коктейле ей сделалось как-то по-особенному жалко себя, и из правого глаза даже выбежала одинокая слеза. Потом еще одна – из левого. На этом слезный поток напрочь иссяк, но это Ермакову даже обрадовало, поскольку Юра вполне мог подумать, что слезы она поборола с большим трудом и только лишь для того, чтобы его не расстраивать. Все работало на образ битой судьбой несчастной и кроткой женщины, которая стала таковой не без его же участия. Если Майоров вдруг за давностью лет забыл, как складывались дела у их троицы, она позволит себе напомнить: – А ведь я любила тебя, Юра… Очень… Тебя одного… По-настоящему… И только поэтому тогда… ну… все это и устроила… ты помнишь… Прости…

– Кто старое помянет, тому глаз вон! – ответил он, по-доброму улыбнувшись.

Улыбка Татьяне не понравилась. Так улыбаются люди, у которых все в жизни хорошо, а потому они готовы всех за все прощать оптом, особенно даже не разбираясь, кто и за что у них просит прощения. Она решила бы, что у Майорова все в порядке в личной жизни, если бы не видела его почти в обнимку с Ланой. Его безмятежная улыбка говорила о том, что у него все в порядке именно с ее бывшей подругой, которая, похоже, очередной раз пытается спутать ей, Татьяне Ермаковой, все карты. С этим надо срочно что-то делать. Похоже, бить на жалость, рассказывая о собственной неустроенности, в данном случае бесполезно. На это Майоров не реагирует. Может быть, тогда сделать ставку на самоотречение и жертвенность во имя любви? Да, но для этого надо еще раз об этой самой любви ему напомнить. Ненавязчиво, чтобы не раздражить, но при этом – впечатлить. Хоть он и сказал, что старое поминать не надо, может быть, все же напомнить, как Ланка ею, юной чистой Таней, манипулировала? Да, пожалуй, стоит сделать именно это!

– Ну… кое-что я, Юра, забыть не могу… Лана меня использовала, чтобы добиться своей цели, а я ведь как влюбилась в тебя тогда, в школьной юности, так и… в общем, люблю до сих пор…

Татьяна опустила глаза долу, хотя ей очень хотелось посмотреть, как Майоров среагировал на «до сих пор». Приходилось ждать его ответа, чтобы сориентироваться хотя бы по голосу.

– Я женат, – очень невыразительно сказал он.

Ермакова вскинула на него глаза. Лицо мужчины, сидящего перед ней за столиком кафе «Дивный сад», было бесстрастно. Но то, что с него хотя бы сошло выражение беспечности, Татьяну уже слегка удовлетворило.

– Это ничего… – все так же кротко отозвалась она. – Я привыкла быть одна… – Мне многого не надо… Лишь бы видеть, что тебе хорошо… А тебе ведь хорошо?

Майоров непонимающе уставился на нее, а потом все же ответил:

– Ну… в общем и целом нормально…

– Я видела вас с Ланой, – пошла ва-банк Ермакова и, чтобы предупредить ту его реакцию, которая ее не устроила бы, добавила: – Очень рада за вас! Честное слово! Вы очень естественно смотритесь вместе! Просто созданы друг для друга!

Юра никак не отреагировал на ее пассаж, но в щеки ему бросилась легкая краска, и Татьяна поняла, что выстрел попал в цель. Майоров забеспокоился. А что, если теперь его слегка припугнуть? Несмотря на то что они с Ланкой ходят вместе по улицам почти открыто, вряд ли их супруги об этом знают.

– А вы не боитесь, что кто-нибудь донесет о ваших отношениях Женьке Чеснокову или… твоей жене? Дольск – городок маленький. Здесь все всё друг про друга знают.

– Но ты ведь не расскажешь! – отреагировал Юра, при этом он не спрашивал. Он утверждал. Татьяне хотелось бы изо всех сил крикнуть: «Держи карман шире!», но она сказала другое:

– Конечно, нет… Более того… если вам негде встречаться, то я могу… помочь…

– Это чем же?

– У меня есть дачка в Солнцеве… Ты же знаешь, это минут двадцать по окружной дороге на автобусе. Родители мне свой участок отдали… Давно уже… Домик крохотный, но там есть все, что нужно. Я редко бываю на даче, но все же поддерживаю там порядок. Хочешь, дам ключ?

Юра смерил Ермакову изучающим взглядом и спросил после минутного раздумья:

– А с чего вдруг такая самоотверженность, коли, как говоришь, любишь?

– Так… Хочется для тебя хоть что-то сделать… Может быть, оценишь когда-нибудь… потом… позже…

Произнеся эту, как ей показалось, щемяще трогательную фразу, Татьяна хотела встать из-за стола, потому что уйти надо было красиво и, главное, вовремя. Навязываться нельзя. Хватит и того, что она сама зазвала Майорова в кафе. При этом пришлось довольно долго выслеживать Юру, изучать его распорядок дня и привычки, чтобы их столкновение на улице выглядело случайным и чтобы он сразу согласился по старой дружбе посидеть с ней несколько минут в кафе, которое она приглядела недалеко от его дома.

– А если я так и не оценю? – вдруг жестко спросил он.

Ермакова все же поднялась, как собиралась, и очень мягко, в отличие от него, ответила:

– Это ничего… Я привыкла тебя просто ждать… – Порывшись в сумочке, она вытащила какую-то квитанцию, быстро написала на ее обороте свой телефон, положила на столик возле Юриного бокала, сказала: – Вот… Если вдруг надумаешь, звони. Договоримся, как передать ключ… – и быстрым шагом, не оглядываясь, пошла прочь из кафе.

Ей очень хотелось оглянуться, очень… Но она себе запретила, потому что это не играло бы на образ. Она должна остаться в памяти Майорова нежной и самоотверженно любящей. А если им с Ланкой негде проводить время, что, конечно же, проблема номер один, то он обязательно попросит ключ. Надо просто заставить себя дождаться этого. Уж ей ли не знать мужчин! Да они маму родную продадут ради плотских утех!

И она дождалась… Через пару недель, когда она вообще-то уже почти отчаялась, Майоров позвонил. Для передачи ключа и уточнения месторасположения дачи условились встретиться на одной из автобусных остановок.

– Когда вы поедете? – спросила Ермакова и тут же добавила: – Мне надо знать, чтобы не позволить в этот день нагрянуть туда Володе… сыну… У него тоже ключ есть.

– Завтра, – буркнул Майоров.

– Все поняла. Завтра Володьки там не будет! – ответила она и тут же юркнула в открывшиеся двери кстати подъехавшего автобуса. Быстрый уход после передачи ключа тоже работал на образ женщины, готовой на все ради счастья любимого человека.

Ермакова не могла позволить себе спросить, в какое время Майоров предполагает повезти Ланку на дачу. Завтра четверг, рабочий день, но вряд ли они поедут в Солнцево после работы. Если уж ехать, когда он не занят на работе, то лучше в выходной. Раз едут в будни, значит, Юрка как раз собирается вернуться домой как обычно. Ланка в школе освобождается где-то после двух. Конечно, четверг у нее может оказаться вообще выходным, как у учителей бывает, но в любом случае они останутся на даче часов до четырех, пока Чесноков работает. Иначе чего и тащиться в Солнцево… Значит… значит… нагрянуть туда лучше всего часа в три, в начале четвертого! Возможно, конечно, что ее расчеты неверны, но попытать счастья стоит!

Расчеты оказались верны. Татьяна Ермакова увидела на крылечке дачного домика грязные следы. Рано утром прошел ливень, а потому пройти по участку до крыльца, не запачкав обуви, было невозможно. Передвигаясь так, чтобы ее нельзя было заметить в окно домика, Татьяна проскользнула в летнюю кухоньку, откуда собиралась наблюдать за происходящим. Она закрылась изнутри, чтобы любовники, вышедшие из дома и решившие зачем-нибудь дернуть дверь в это весьма нелепое сооруженьице, в него не попали. Но они не собирались выходить из дома и что-то зачем-то дергать. Они были заняты… Когда Ермакова представляла, чем, у нее сводило скулы от жалости к себе и от бессильной ярости. Ей хотелось разрыдаться в голос и перебить на собственной кухоньке все чашки-плошки, но она не могла этого сделать, чтобы шумом не спугнуть Ланку с Майоровым. Она, Татьяна, разработала такую сложную комбинацию вовсе не для того, чтобы сорвать ее, еще толком и не начавшуюся.

Впрочем, удача сегодня была явно на стороне Ермаковой. Все получалось именно так, как задумано, а потому она окончательно уверилась в том, что поступает правильно.

Минут через пятнадцать к калитке подошла медноволосая женщина в узеньком драповом пальтишке цвета охры, красиво подчеркивающем ее стройную фигуру. Она нерешительно потопталась возле калитки, с опаской огляделась по сторонам, не обнаружила ничего, что могло бы ее смутить, и осторожно, продолжая оглядываться, пошла к крыльцу. На крылечке она опять постояла пару минут, видимо, собираясь с духом, потом все же взялась за ручку двери и скрылась в доме. Именно в это время к калитке подъехала машина, из которой выскочил мужчина в светлой куртке. Он даже не думал оглядываться по сторонам. Видимо, его совершенно не интересовал вопрос, видит ли его кто-нибудь и что при этом может подумать. Он рысью проскочил участок, взлетел на крыльцо и вслед за женщиной скрылся в домике.

Ермакова, не отводя глаз от крыльца собственной дачки, глотнула воды прямо из носика чайника, благо кухонька была такой маленькой, что ей для этого даже вставать с табуретки не пришлось, достаточно протянуть руку.

Из домика долго никто не выходил, или Татьяне на нервной почве просто казалось, что минуты ползут, как садовые улитки. Она все еще продолжала глотать невкусную застоявшуюся воду из чайника, когда на крыльцо вылетела медноволосая женщина и сразу побежала прямо по грядкам к кухне. Ермакова выронила почти пустой чайник, но он не произвел никакого шума, потому что плюхнулся к ней на колени, выпустив из носика тонкую струйку воды. Было ясно, что жена Майорова совершенно не разбирает, куда бежит. Куда ноги несут. Татьяна еще раздумывала, не стоит ли открыть дверь и втащить несчастную женщину в кухню, как на крыльце дачи появился Чесноков. Он нервно повел шеей, огляделся по сторонам и, обнаружив искомое, в два прыжка нагнал медноволосую. Он так резко припечатал ее к хлипкой двери, что Ермакова испугалась, как бы та не выскочила из петель и эти двое не ввалились бы в кухню. Она даже отскочила в испуге к стене, но дверь выдержала.

– Не делайте глупостей! – услышала она голос Чеснокова.

– Какое вам дело до того, что я собираюсь делать?! – громко выкрикнула в ответ жена Майорова.

– У вас же дети!

– Какое вам дело до моих детей?!

– Вам должно быть до них дело!

– Послушайте… оставьте меня в покое… – Жена Майорова проговорила это таким тусклым голосом, будто и не она только что кричала. Ермаковой это очень не понравилось. Она должна продолжать кричать, плакать, рвать на себе волосы, грозиться выгнать гулящего мужа из дома. А медноволосая женщина между тем добавила: – Если вас не тронуло, что ваша жена в постели… с другим, то я… то мне… этого не перенести…

– Меня тронуло… – отозвался Чесноков, – очень даже тронуло… Но я всегда знал, что она меня не любит… терпит только… а потому всегда ждал чего-нибудь подобного…

– Вот видите… Мы с вами в разном положении. Я-то была уверена, что муж меня любит…

– Неужели уверены? Да эти двое были влюблены друг в друга еще в школе! Просто у них не сложилось… Не могли вы быть ни в чем уверены!

– Почему же вдруг не могла… Я ведь не знала, про его школьную… любовь… – Женщина, наверно, пристукнула по двери кулачком, потому что та довольно гулко отозвалась. – Хотя… вы правы… муж, пожалуй, никогда не говорил мне о любви, но мне казалось, что все и так ясно…

– Вот видите!

– Ну… вижу… И что? Что мне теперь с этим делать?

Некоторое время за дверью кухни молчали, потом Чесноков произнес:

– Думаю, нам с вами надо дать им… свободу…

– Да? А как все объяснить детям? И вообще: как жить дальше?! Я же сразу сказала, что лучше не жить! – В голосе жены Майорова опять зазвенели истеричные ноты. Потом возле двери послышались какие-то не очень понятные Ермаковой звуки, и голос Евгения произнес:

– Пойдемте-ка отсюда… У меня машина… Мы все решим…

Татьяна приникла к окну своей кухоньки и увидела, как Чесноков, обняв женщину за плечи, повел ее, нетвердо ступающую, по участку к калитке. Когда машина отъехала, Татьяна, все так же соблюдая осторожность, вышла из кухни и задворками отправилась к остановке автобуса. Она знала, что в ближайшее время его не будет, но на остановке иногда дежурят дачники со своими автомобилями, желая подзаработать.

Ермакова шла и никак не могла сообразить, получилось ли все именно так, как она и хотела, или что-то засбоило на каком-то этапе. По всему выходило, что засбоило… И не на этапе, а на Женьке Чеснокове! Он бы должен вытащить Майорова из постели, надавать по мордасам и голым в Африку пустить. Тут бы она, Татьяна, Юрочку и подхватила в состоянии раздрая, и утешила бы, как могла. А утешать она умеет очень хорошо, отточила мастерство на своих многочисленных мужичках.

Конечно, Майоров мог выставить претензии на предмет того, что она навела на их с Ланкой «гнездышко» жену вместе с Чесноковым, но Ермакова подготовила ответы на возможные вопросы. Во-первых, существует Любка Михалкова, которая живет с ним на одной площадке. Она вполне могла увидеть Юру с Ланкой на остановке дачного автобуса, поскольку именно в этот четверг, выйдя в очередной отпуск, тоже собиралась проведать свою дачу в том же Солнцеве. А увидев, могла вместо дачи вернуться домой и доложить майоровской жене, куда собрался ее муж с любовницей. Женщинам ведь только дай возможность покопаться в чужих тайнах – вмиг забудут про участки, тем более что на дворе уже вовсе не дачный сезон. А Чесноков мог следить за женой специально, поскольку давно подозревал ее в неверности. Вот все и совпало. Кроме того, Женька способен сам догадаться и о том, к кому на дачу отправилась его жена с любовником, и даже предположить, зачем Татьяна предоставила им свою дачу. Да, если придется держать ответ перед Юрой, она скажет ему еще, что Чесноков был уверен: таким образом она, Татьяна хочет поссорить его с женой и вернуть отца своему сыну. Ну, а майоровская жена как-нибудь могла и сама к Чеснокову приблудится в поисках дачи, где развлекается муж. В общем, на всякий случай оправдательная речь у Ермаковой заготовлена.

2005 год

* * *

– Они с ума сошли! Представь, Виталик объявил, что они уже подали заявление! Свадьба через два месяца! – сказала Лана и села напротив мужа за обеденный стол.

Юра размешал ложкой сметану в щах, полную тарелку которых жена только что поставила перед ним, и спокойно ответил:

– Ну и пусть женятся! Не вижу в этом ничего страшного! Чего ты взволновалась-то?

Лана на вопрос не ответила, с надеждой проронив в пространство:

– Ну… может быть, они за два-то месяца передумают…

Юра отложил ложку, посмотрел на жену долгим взглядом:

– Скажи, ну чем тебя не устраивает моя Светка?

Лана вздрогнула, помолчала немного, а потом ответила:

– Сама не знаю… Как-то странно все… Мы же живем одним домом. Что люди скажут?

– Да что они могут сказать?! В Дольске каждая собака знает, что Виталик и Светка ни в каком родстве не состоят! И потом… какое нам дело до того, что люди скажут?! Ты только вспомни, как нам кости мыли, когда мы поженились! А что теперь?

– А что?!

– А то, что языки почесали-почесали, да и перестали!

– Может, ты и прав… – задумчиво произнесла Лана. – Но, понимаешь… Светочка для меня как дочь… Виталик – сын… Как-то все это…

– Брось, Лана! Все нормально! На свадьбе погуляем!

В этот момент в кухню, где расположились супруги, зашел Саша, Юрин сын, и спросил:

– Слыхали, Светка с Виталькой женятся?

– Слыхали… – эхом отозвался отец.

– Ну вот, с почином вас! Дай бог, не последняя!

– Что это… не последняя… – Лана насторожилась и даже села на табуретку как-то боком.

– Свадьба не последняя! – сказал Саша и рассмеялся.

– Погоди-погоди… ты что, тоже собрался жениться?

– Ага! Чем я хуже Светки с Виталькой?

– Не может быть… – совсем перепугалась Лана.

– Успокойся, милая моя, – махнул рукой Юра и принялся наконец за щи. – Юмор у него такой, неужели не понимаешь?

– Фу… – выдохнула женщина и добавила: – Не торопись ты с этим, Сашенька! Тебе ж всего девятнадцать!

– Ага! Вот вы не торопились, и что из этого вышло?!

Его отец очередной раз бросил на стол ложку и сказал:

– А вот если бы поторопились, тебя вообще не было бы на свете, и никто бы нам сейчас всякие глупости не порол!

– Зато мама была бы жива…

– Ну… это вообще удар ниже пояса, – отозвался Юра, поднялся с места и встал у окна, спиной к тем, кто был на кухне.

– Ладно, папа… прости… И вы, тетя Лана, тоже… простите… Уж вы-то оба лучше других знаете, что мы со Светкой все приняли как должное… Нет, не так! Как неизбежное…

– Значит, ты на самом деле пошутил? – осторожно спросила Лана, изо всех сил стараясь не продолжать разговора о погибшей жене Юры.

– Конечно! – весело согласился он. – Хотя… мы вполне могли бы с Ольгой и пожениться… Чем мы хуже Светки с Виталькой?! Вот я возьму, переведусь на заочное отделение и сразу сделаю ей предложение!

– Как только переведешься, так и загремишь в армию! – рявкнул отец, так резко повернувшись к собеседникам, что чуть не уронил на пол горшок с любимой Ланиной фуксией.

– Не загремлю! – улыбаясь, ответил Саша, подхватил горшок и поставил его на место.

Лана тут же подскочила к цветку и принялась поправлять примятые листья, потому что это позволяло еще хоть какое-то время не думать о Сашиных словах. Ей показалось, что он вовсе не шутит.

– То есть?! – еще громче спросил ее муж.

Лана все так же поправляла и поправляла листья цветка, хотя они уже были в полном порядке. Она почему-то так сильно испугалась, что не знала, как себя вести дальше.

– Да ладно, батя! – Саша уже откровенно расхохотался. – Шучу, я шучу… Хотя… подумать над этим стоит! Завидно, понимаешь: у них свадьба, а мы с Лелькой чем хуже?

Лана наконец повернулась лицом к мужу и его сыну и жалобно произнесла:

– Сашенька, ну разве в городе мало других девушек?

– А что, я недостаточно хорош для вашей дочери? – Молодой человек опять рассмеялся, взял с тарелочки поварешку, зачерпнул из кастрюли щей и залил себе в рот.

– Нет-нет! – поспешила сказать Лана. – Вовсе не в этом дело! Ты прекрасно знаешь, что всем для меня хорош, потому что я люблю тебя, как сына, но это-то мне как раз и мешает!

– А должно бы помогать! Представьте, каково вам окажется, когда я приведу в дом какую-то неизвестную девицу! А Лелька – своя! Если мы поженимся, вам даже привыкать к моей жене не надо будет!

– К жене… – Лана повторила за ним таким потерянным голосом, что Саша от еле сдерживаемого смеха поперхнулся щами. Откашлявшись, сказал:

– Все! Молчу! А то вас совсем кондратий хватит! Шутки это у меня такие! Не берите в голову! Пошел я, значицца… прошвырнусь по улице…

– Черт знает что! – наконец возмутился Юра, когда за Сашей захлопнулась входная дверь. Он несколько раз прошелся по кухне от окна к двери и обратно, потом плюхнулся на табуретку к своим окончательно простывшим щам и сказал: – Прямо напугал… Ну а вообще-то… Сашка прав… Они с Лелей, как и Света с Виталиком, не родственники… А то, что она старше его… Да ну и что?! Мы же знаем, кто такая Лёля! Честно говоря, я лучшей жены своему сыну и не желал бы! Да и сам Сашка вовсе не так плох для Лели… Ну… разгильдяй… так ему всего девятнадцать… Повзрослеет, поумнеет…

– Вообще-то… я с тобой согласна, – отозвалась Лана. – Но люди не поймут. Осудят… Все же хорошо, что он только шутит так…

– Пожалуй… – согласился Юра, потом помешал ложкой щи и сказал: – Может, снова разогреть их, а?

Лана готовилась к свадьбе детей и вспоминала две свои. Первая, с Евгением, сохранилась в памяти плоховато, без подробностей. Может быть, потому, что это событие не имело для нее того сакрального значения, как обычно для юных девушек, впервые выходящих замуж. Она просто отдавала себя мужчине, чтобы составить его счастье и заняться делом – семьей, дабы отвлечься от собственной трагедии, выход из которой, как она тогда считала, невозможен.

Вторая свадьба, собственно, и свадьбой-то не была. Они просто расписались с Юрой в загсе, пригласив в свидетели первых попавшихся людей с улицы. Никто из знакомых тогда к ним в свидетели добровольно не пошел бы. Да и эти, первые попавшиеся, если бы вовремя сообразили, чье бракосочетание им приходится свидетельствовать, тут же порвали бы свежеподписанный документ на части. О случившемся с ними до регистрации очень долго говорил весь город. Даже в местной желтой газетенке «Только факты» на первой полосе, чтобы привлечь читателей-покупателей, поместили разухабистую статью под завлекательным названием: «Любовники-убийцы». Она была даже снабжена фотографией, сделанной особо проворным папарацци на кладбище во время похорон первой Юриной жены – Ирины.

Даже сейчас, вспоминая беду, в одночасье свалившуюся на них с Майоровым, Лана не могла не повести плечами от вновь охватившего ее ужаса. В тот день Юра ни за что не хотел признаться, кто дал им ключи от своей дачи, но, надо сказать, Лана не особенно упорно и расспрашивала, поскольку обрадовалась тому, что они смогут побыть наедине несколько дольше обычного. Они встречались нечасто: возможности для этого почти не было, да и места тоже. Иногда Юре давали ключи от своих квартир друзья, но время ограничивалось парой часов. В чужом доме они чувствовали себя скованно, боялись произвести беспорядок и оставить ненужные следы. От свиданий в квартире Майорова Лана отказалась наотрез. Она и так не могла себе простить, что позволила осквернить супружескую постель Ирины Викторовны.

На даче в Солнцеве Лана с Юрой собирались пробыть часов до четырех. Юра взял отгул, а у нее тот день был выходным. Дома она говорила, что раз в месяц по четвергам ездит на курсы повышения квалификации, и потому лишних вопросов ей никто не задал и в тот раз. Вернуться она собиралась до пяти, чтобы успеть разогреть ужин.

Они с Юрой как раз пытались очередной раз решить совершенно неразрешимый вопрос, как с наименьшими потерями развестись с супругами и соединить наконец свои жизни, когда эти супруги один за другим припожаловали прямо в ту комнатку дачного домика, где несколько минут назад совершился акт прелюбодеяния. Первой появилась Юрина жена, Ирина Викторовна. Она встала перед ними изваянием с безвольно упавшими вдоль тела руками и лицом, на котором застыло выражение брезгливого ужаса. Лане хотелось закрыться с головой одеялом, чтобы только не ощущать на себе этого взгляда. Если бы Юрина жена кричала, ругалась или даже швыряла в них первыми попавшимися под руку предметами, это было бы куда легче вынести. Но брезгливость, морщившая миловидное лицо Ирины Викторовны, оказалась оскорбительней всего. Нежный интим двух любящих людей вдруг сразу превратился в грязный вульгарный перепих на чужой даче.

Именно в тот момент Лана впервые заметила на своем обнажившемся бедре малиновые звездочки сосудиков и некстати подумала, что приближающийся сороковник ее не красит. Потом ей на глаза попался собственный бюстгальтер, который некрасиво свешивался со стула. На нем почти оторвалась лямочка, а чашечки, давно потерявшие форму, совершенно не радовали глаз. Лана очень редко покупала себе обновки, потому что до новой встречи с Майоровым считала это абсолютно бессмысленным. И вот теперь, когда в жизни наконец появился смысл, ей пришлось взглянуть на себя со стороны, глазами матери ее маленькой ученицы, и увиденное вызывало одну лишь неприязнь. Лана перевела взгляд на Юру и тоже будто впервые увидела пробивающуюся в его волосах седину и уже навечно ссутулившиеся плечи. В общем, никак не тянули они на прекрасных Ромео с Джульеттой. Обнаженные и еще взмокшие от любви, они могли вызвать одно лишь отвращение.

Майоров, половчее прикрывшись одеялом, хотел что-то сказать жене, но именно в этот момент в комнату ворвался Чесноков. Его лицо тут же исказила гримаса боли. Отвращения на нем никак не прочитывалось. Он так любил свою жену, что даже сейчас не мог смотреть на нее с отвращением. Лана уронила лицо в ладони и тихо заплакала.

– Не плачь, девочка моя… – проговорил Евгений. – Все будет нормально… как ты захочешь…

На этих его словах жена Майорова вышла из ступора и, резко развернувшись, вылетела из комнаты.

– Да-да… ты, Ланочка, не сомневайся… – продолжил Чесноков. – Я тебе не враг…

Лана ответить ему не могла, ее душили рыдания. Майоров тоже потерянно молчал. Евгений пробормотал что-то вроде: «Вот так, значит…» – и ушел вслед за Юриной женой.

Еще долго после его ухода тишина дачного домика нарушалась только слабыми Ланиными всхлипываниями. Потом Майоров произнес:

– И как я мог ей довериться?

Лана, почему-то сразу насторожившись, даже плакать перестала и спросила:

– Кому?

– Ермаковой… Это ее дача…

– Как Ермаковой?!

– Вот так… Кретин я… идиот… дебил…

От обуявшего ее ужаса Лана не могла даже расспрашивать дальше. Она явственно почувствовала сгустившиеся вокруг дачного домика электричество. Когда в их жизни появлялась Ермакова, последствия всегда были самыми отвратительными в своей безысходности. Главное, чего не могла себе простить Лана, – это того, что собственными руками все и устроила. Ведь именно она в школьной юности убедила тогда еще закадычную подружку Таньку в том, что та влюблена в Майорова! Если бы Лана сама решилась подойти к Юре, а не подсылала вперед себя Ермакову, будто бы на разведку боем, ничего дурного в их жизни, скорее всего, не случилось бы. Воистину, за все в этой жизни надо расплачиваться. Особенно за свою подлость. Впрочем, единожды сотворенная подлость человека уже не отпускает, и он продолжает и продолжает подличать, сам того не замечая или замечая, но не в силах остановиться. Вот и она, Лана, зачем-то вышла замуж за хорошего человека, никогда его не любила, а теперь окончательно предала. Она подла и низка, а он, ее муж, сумел подняться над обстоятельствами и даже не заметить пошлости ситуации, в которой они вчетвером оказались.

– Все из-за того, что нам совершенно негде встречаться, вот я и согласился на предложение Ермаковой… – продолжил Юра и рассказал о случайной встрече с Татьяной.

– Я думаю, что ваша встреча случайной не была, – проговорила Лана. – Этот человек давно уже не делает ничего случайного.

– Да… возможно… Я только не пойму, зачем она натравила на нас Иру… с твоим Евгением… Что она, Танька, от этого выиграла? Неужели не понимала, что я только возненавижу ее за это?

– Возможно, нормальным людям действительно не понять всей тонкости ее игры… а потому надо ждать дальнейшего развития событий, которые ни к чему хорошему, как я подозреваю, привести не могут.

– Да не стану я ждать! – выкрикнул Юра. – Сейчас пойду и… сверну ей шею! – Он вскочил и начал одеваться, спеша, а потому производя много лишних суетливых движений.

– Перестань, Юра! Нам сейчас надо думать не о Ермаковой, а о наших близких! – осадила его Лана. – Мы ведь не можем продолжать скрываться от всех на Танькиной даче! Придется же домой возвращаться! Что нам теперь делать-то?!

Майоров, который успел сунуть в брюки только одну ногу, в таком виде плюхнулся обратно на диван. Он обхватил голову руками, покачался взад-вперед, громко выдохнул и наконец сказал:

– Теперь у нас выбора нет. Надо разводиться… с ними…

– А если они не захотят?

– У них тоже выхода нет. Женька тебя отпустит, он же сказал… Любит он тебя, бедняга… зла не желает… А Ира… Думаю, она простить меня не сможет, а потому разводиться в любом случае придется.

– А дети?

– А что дети? С ними же мы разводиться не собираемся. А вырастут – поймут! В общем… собирайся. Поехали в город, надо начать расхлебывать ту кашу, что заварили… – Потом он помолчал немного, через плечо поглядел на Лану каким-то особенно пристальным взглядом и спросил: – А ты в себе уверена, Ланочка?

– В каком смысле? – испуганно отозвалась она.

– Ну… любишь ли ты меня до такой степени, чтобы порвать с Евгением? Он-то тебя обязательно простит… по нему было видно…

Лана обняла за шею Майорова, который так и сидел на постели в одной брючине, совершенно смяв в руках вторую, прижалась к его спине своим все еще обнаженным телом и ответила:

– Я не могу без тебя жить, Юра… Я же говорила, что все это время без тебя будто и не жила вовсе… да… Просто ждала, когда выполню свои обязательства перед семьей, выращу детей… да и… умру, наверно…

– Тогда все правильно… Жестоко, конечно, по отношению к Ире и Женьке, но… так все продолжаться не может. Даже если они оба решатся нас простить… Мы должны быть вместе, Лана… Должны!

Когда автобус, который вез Лану с Майоровым домой по окружной дороге, сделал крутой поворот, выруливая напрямую к Дольску, она дурным голосом крикнула на весь автобус:

– Же-э-э-ня!!! Не-э-э-т! – Потом рванулась с сиденья к кабинке шофера и замолотила по ней кулачками с воплями: – Выпустите меня немедленно! Выпустите! Там мой муж!!!

– Что, совсем сдурела?! – гаркнул во всю мощь своих легких шофер, здоровенный детина с бицепсами, которые шарами перекатывались под футболкой с длинными рукавами. – Здесь нельзя останавливаться вообще, а там еще и авария! А ну сядь на место, оглашенная!

– В той аварии машина моего мужа!!! Выпустите меня! Пожалуйста! – раненым зверем ревела Лана, и шофер вдруг понял, насколько ее требования серьезны.

– Ну если только муж… – понизив голос и уже с некоторой долей сочувствия произнес он, и автобус остановился у обочины. Когда с легким шипением сложилась гармошкой дверь, Лана прямо-таки вывалилась носом в пыль, но тут же поднялась и, зацепившись одной ногой за другую, свою же, но не желающую слушаться, упала бы снова, если бы ее не поддержал Майоров, который выскочил из автобуса вслед за ней.

Уже вместе они бросились назад, к тому крутому повороту, где вокруг двух столкнувшихся машин сгрудились инспекторы ГАИ. У машины Евгения оказался сильно смят передний бампер, выбиты стекла, а одна дверца висела, что называется, на честном слове. Салон автомобиля и асфальт под этой безвольно повисшей дверцей были усыпаны стеклом и залиты кровью. Людей в машине Лана и Юра не увидели.

– Где он?!! – крикнула Лана, повиснув на руке одного из гаишников.

– Чё надо? – грубо отозвался тот и попытался стряхнуть с себя женщину, будто случайно прицепившийся сухой лист, но сделать ему это не удалось: пальцы Ланы одеревенели и не разжимались.

– Где мой муж? Это его машина… – прошептала Лана, потому что ее разом оставили силы, и только пальцы продолжали держаться за рукав гаишника.

– А-а-а… – протянул он, все-таки отцепил от себя ее руки и добавил: – Понятно… В общем, так: мужика уже отвезли в хирургию… Жив он, жив… Врачи «Скорой» сказали, оклемается, а вот женщина…

– Что с женщиной?! – незнакомым Лане, странно высоким голосом спросил Майоров.

Страж дорожного порядка бросил на спросившего быстрый взгляд, тут же его отвел и проронил в пространство:

– С женщиной хуже… Основной удар как раз пришелся на место возле водителя, где она сидела…

– Так что с ней?! – взревел Юра.

– А ты ей кто?

– Я ей муж…

– Сейчас вон та машина… – мужчина, не отвечая на вопрос, указал на один из автомобилей своей службы, – поедет в Дольск. Садитесь, подбросят вас до городской больницы… Там все и узнаете…

Лана видела, как Юра всем телом подался к гаишнику, хотел все же выяснить, в каком состоянии Ирина, но то ли ему вдруг отказал голос, то ли он решил, что действительно лучше все узнать на месте, и потому промолчал.

В машине ГАИ и Лана, и Юра напряженно молчали. Лане казалось, что они думают об одном и том же: из-за них пострадали близкие люди… так любовь ли то, чему они только что так сладко предавались на даче, или всего лишь блуд, за который теперь так страшно наказаны. Лучше бы они сами с Юрой попали в аварию…

В больнице выяснилось, что Евгений Чесноков жив и в довольно сносном состоянии, ибо сломано всего лишь одно ребро. Ранения и царапины от рассыпавшегося в мелкие брызги стекла никто особенно во внимание не принимал: ерунда, заживет. Ирина Викторовна Майорова была мертва. На Юру стало страшно смотреть. Лане показалось, что его виски сделались абсолютно седыми прямо у нее на глазах. Возможно, они и были такими, просто она никогда не заостряла внимания на степени их белизны. Даже сегодня, когда их застали в постели, она лишь отметила, что ее возлюбленный уже поседел. Сейчас Юрино лицо сделалось серым, губы пересохли и покрылись отслаивающимися чешуйками растрескавшейся кожи. Лана чувствовала его боль, как свою. Они оба виноваты в том, что случилось с их супругами. За Евгением-то она будет ходить, как сестра милосердия, до тех пор, пока все у него не заживет, а Ирину Викторовну не вернуть, как ни плачь по ней, как ни убивайся, какие требы ни заказывай в самых намоленных местах.

Все дальнейшее слилось в мозгу Ланы в один длинный-длинный, почти непрерывающийся кошмарный день. На похоронах Ирины она видела только вытянутые голубоватые личики ее детей. Те никак не могли уяснить, что происходит, и в этом изумлении даже не боялись. Конечно, они уже были в том возрасте, когда знают, что такое смерть, но, поскольку в лицо никогда ее не видели, продолжали рассчитывать на то, что, может, все-таки не она уложила их мамочку в черный с золотом ящик. И даже когда закрыли крышку этого ящика и опустили его в разверстую черную яму, девочка и мальчик, держащиеся за руки, не вздрогнули и не заплакали. Их заставили бросить на гроб по горстке земли. Они сделали то, что требовали странные взрослые, играющие в какие-то непонятные игры, и опять застыли недвижимыми столбиками возле Ирининой сестры. Рыдающая женщина пыталась их приголубить, но в тот момент они в этом не нуждались. Светочка иногда поводила плечом, чтобы сбросить с него руку тетки, а Саша, казалось, вообще не замечал ее прикосновений. Уже тогда Лана полюбила этих детей, как своих. Они ведь были Юриными…

Конечно, стоять вместе со всеми возле гроба и могилы жены Майорова, которую, как ей думалось, она сама и убила, Светлана Николаевна считала себя не вправе, но не пойти на похороны не могла. Таилась за высокой мраморной стелой, которую недавно поставил своей умершей жене известный в городе хирург. Собственно, и таиться-то особенно не надо было. Разве есть дело родственникам и друзьям на таком тяжком мероприятии, как похороны еще довольно молодой и цветущей женщины, которой жить бы да жить, до какого-то человека, пришедшего на соседнюю могилу…

Юра, постаревший лет на десять, сгорбившийся и потерянный, стоял по одну сторону гроба и могилы – один. Все остальные, присутствующие на похоронах, будто не хотели к нему, жениному убийце, приближаться. Прогнать не имели права, но и стоять плечом к плечу не желали – запачкаешься еще…

Каким образом в город просочились слухи о том, куда, откуда и зачем ехали вместе на одной машине начальник техбюро местного завода Евгений Алексеевич Чесноков и домохозяйка Ирина Викторовна Майорова, удивляться не приходилось. И Лана, и Юра, оба, сразу сошлись во мнении, что все это дело рук, а вернее – языка Татьяны Ермаковой. Как-то разбираться с ней или призывать ее к ответу не посчитали нужным. Дело сделано. Ирины в живых уже нет. Если бы даже удалось закопать Таньку заживо в одну с ней могилу, лучше от этого никому не станет. Да и разве Танька виновата? Виноваты только они: Светлана Чеснокова и Юрий Майоров, преступники и прелюбодеи. Да, они себя таковыми считали, но возненавидеть за это друг друга так и не смогли. Слишком любили.

Сестра погибшей Ирины, Наталья, очень хотела забрать Светочку с Сашенькой к себе, чтобы они не росли подле материного убийцы, сексуально озабоченного мужика, который, возможно, в душе еще и растлитель несовершеннолетних, но юридических оснований к этому не было, а сам Юрий отказываться от детей не собирался. Наталья, к которой ни Света, ни Саша так и не смогли привыкнуть, поколготилась какое-то время в квартире погибшей сестры, да и уехала обратно в свой Клин.

Надо сказать, что, несмотря на полное общественное осуждение Юрия Александровича Майорова, пригреть его детей и как-то обиходить (только лишь заодно!) его самого, нашлось много желающих женщин, одиноких и тех, которые ради такого святого дела, как помощь страждущим, могли бы и освободиться. Из одного только цеха, где он работал, сразу две свободные женщины предложили свою помощь. Когда он вежливо отказался, они сделались самыми непримиримыми его врагинями, особо злостно осуждающими в заводских кулуарах аморала Майорова, из-за которого двое детишек остались сиротами, ибо такого папашу за полноценного отца и считать-то не стоит.

Что касается Евгения Чеснокова, то он, оправившись от шока и болезненных проявлений, которые довольно долго досаждали ему после аварии, повел себя более чем благородно. Жену он не осуждал, ни с кем не обсуждал, даже с родной матерью, у которой все нутро горело не только осудить, но и выгнать невестку из сыновней квартиры в три шеи. Лане Евгений сказал, что готов ее отпустить к Майорову, когда отойдет траур по погибшей жене, а пока просил пожить с ним вместе, как раньше, поскольку он всегда знал, что она его, мужа своего, не любит, а потому все будет у них так, как всегда. Лана бы и отказалась, но переезжать к родителям и объясняться с ними не хотела, да и от собственных детей – куда ж…

И они жили, как всегда, и даже какое-то время Лана не встречалась с Майоровым, поскольку у него тянулся траур, да и вообще она тогда еще не знала, выйдет ли у них снова что-либо или нет. Ни с кем больше у нее ничего не выходило. Особенно сложно оказалось на работе. Разумеется, весь учительский коллектив был в курсе происшедшего с ней и ничего не собирался ей прощать, поскольку педагог обязан являть собой образец морали и нравственности, а она его не являла. Бедной Светлане Николаевне казалось, что даже старшеклассницы показывают ей вслед пальцами и злобно шепчутся за спиной. Но труднее всего было с ученицей своего пятого «В» Светой Майоровой. Лана очень хотела приласкать девочку и боялась этих своих порывов. А вдруг Света на всю школу закричит: «Пошла вон, убийца!»

Но, как всегда бывает, вволю почесав языки, обыватели города Дольска притомились мусолить одно и то же и перекинулись на более свежие объекты и события, ибо в любом социуме новостей – хоть отбавляй. И однажды в воскресенье, когда на улице Лана столкнулась почти нос к носу с Майоровым и его дочерью, Света вдруг бросилась к ней с радостным криком:

– Светлана Николаевна, здравствуйте!!! – а потом вдруг уткнулась ей в грудь и заплакала навзрыд.

– Ну что ты… что ты… девочка моя… – приговаривала Лана, глядя ее по таким же медным и густым волосам, какие были у матери. Всю ее внутри при этом перекручивало винтом, и хотелось выть от душевной боли на всю улицу. Это она, Лана, виновна в том, что этот ребенок осиротел! Если бы она не поддалась на Юрины взгляды, признания в любви и уговоры, осталась бы добропорядочной женой, мать этой девочки была бы жива. Конечно, сама она, наверно, удавилась бы или отравилась при виде семейного счастья Майорова. Все равно одним человеком стало бы меньше на этой земле. И тогда, возможно, начала бы томиться виной перед ней ныне покойная Ирина Викторовна, поскольку самоубийство Ланы их Дольск тоже обсудил бы со всех сторон, и Юрина жена непременно узнала бы о причинах.

Но мертва была Ирина Майорова, а она, Лана Чеснокова, жива, здорова и почти благополучна. Евгений вел себя так, будто ничего дурного в их жизни не случилось. Но правая его бровь, здорово рассеченная осколком автомобильного стекла, являлась каждодневным напоминанием не только трагических событий, но и того, что она, Светлана Николаевна, мужу неверна. Все «стеклянные» порезы, конечно, давно зажили, но этот шрам на лице слегка приподнимал бровь относительно другой, и потому казалось, будто Евгений чему-то все время удивляется и вот-вот пошутит. На самом деле Ланиному мужу было не до шуток. Он изо всех сил старался держать себя в руках, но женщина видела, каких сил ему стоит делать вид, особенно перед детьми, будто они хорошая, дружная семья. А дети уже вошли в подростковый возраст и потому не могли не понимать, о чем судачит весь город. Старшая, Рита, однажды за обеденным столом даже спросила:

– Мама, а правду говорят, что ты папу больше не любишь?

Все семейство застыло над тарелками в тех позах, в каких их застал этот вопрос. Виталик хотел откусить хлеба, но так и не донес его до рта. Леля в тот момент поправляла волосы, чтобы не лезли в рот, да так и осталась с поднятыми к голове руками. Евгений невидящими глазами уставился в газету, которую как раз хотел отложить, чтобы приступить к грибному супу. А сама Лана застыла у плиты с поварешкой в руках, с которой на новые малиновые тапочки с мохнатой опушкой капали тягучие капли густо-коричневого варева.

– Ну что ты молчишь, мама? – опять спросила Рита и добавила фразу, которую недавно слышала в одном фильме: – Между прочим, молчание работает против тебя!

Лана медленным движением опустила поварешку в кастрюлю, стоявшую на плите, и так же медленно повернулась к семейству.

– Я не могу не любить вашего папу, потому что мы прожили с ним много лет, вас… почти вырастили… а потому сроднились, – сказала она совершеннейшую, с ее точки зрения, правду – и вдруг решила продолжать так же правдиво. Пусть лучше дети услышат все от нее, чем во дворе или в школе в каком-нибудь извращенном варианте. – Но… к сожалению, так получилось, что я люблю его теперь… только как родственника… очень хорошего человека… важного для меня, уважаемого…

На этом месте Лана замерла, потому что не знала, как закончить то, что начала. В ужасе покосилась на Евгения, который так и смотрел невидящими глазами на колонки сложенной газеты. Почувствовав ее взгляд, он поднял на нее потемневшие глаза, ободряюще кивнул, а потом, догадавшись, что продолжать она не в силах, начал говорить сам:

– Да… мы с мамой давно хотели поговорить с вами… Все как-то побаивались, но вы ведь уже не маленькие, а потому способны понять… В общем, мы… разводимся… Но! – Это второе в своей маленькой речи «но» Евгений почти выкрикнул довольно бодро и даже на некотором подъеме. – Разводиться с вами никто не собирается! Вы наши дети и ими останетесь! С кем будете жить – выбирать вам, но при этом знайте, что ни маму… ни меня… вы не потеряете…

Конец этого предложения Евгений несколько зажевал. Лана поняла, что он сам испугался того, что сказал. Он впервые произнес вслух слово «развод», которое пока только витало в воздухе, и оно тут же напугало и ее до дрожи в руках. За Евгением она, Лана, была, как за той самой знаменитой каменной стеной. Много лет они жили общими интересами, и вовсе неплохо. Может, не стоит разрушать хорошее ради лучшего? Да и лучшее ли то, что ее ждет с Майоровым?

Женщина почти без сил опустилась на табуретку.

– Ну и что с нами со всеми будет, когда вы разведетесь? – в полной тишине угрюмо спросила средняя дочь Леля. – Куда мы все денемся-то?

– Вы никуда не денетесь! – поспешил сказать Евгений. – Как жили в этой квартире, так и останетесь здесь. А я… я съедусь с бабушкой… Пока… А потом… в общем, потом видно будет…

Лана хотела возразить, что он вовсе не должен покидать квартиру, которую сам и получил, но тут же осеклась. Ей уезжать некуда. Мать с отцом живут в старом доме, в тесной двушке-распашонке, одну из комнат которой занимает парализованная бабушка. Привести туда своих детей Лана никогда не посмела бы. Она еще обдумывала создавшееся положение, когда послышались сдавленные всхлипы десятилетнего Виталика. Женщина дернулась было к сыну, но возле него первым оказался Евгений.

– Брось, парень! – сказал он ему, положив руку на плечо. – Ты ж мужчина! И потом… Мы с тобой не расстаемся! Будешь приходить к бабушке, и мы с тобой… как всегда… и на рыбалку, и за грибами… если задача какая-нибудь не будет получаться – тоже приходи… Да и так просто забегай… без задачи… ну… то есть… без всякого повода… Я тебе всегда буду рад. Да и вы, девчонки, приходите…

В конце концов голос Евгения сорвался, некрасиво забулькал, и его обладатель, отбросив наконец газету, вынужден был уйти из кухни. Вслед за отцом убежал Виталик, уже громко голося и даже как-то по-собачьи повизгивая.

– Ну вы даете! – громко возмутилась Рита, и тоже вышла из кухни, резко поднявшись и с грохотом опрокинув табурет. Вслед за ней с непроницаемым лицом отправилась вон и Леля.

Лана осталась одна подле кастрюли с наваристым грибным супом, который никто в тот день так и не попробовал.

Только Евгению Лана была обязана тем, что развод и разъезд не отвратили от нее детей. Муж вел себя настолько уважительно по отношению к прелюбодейке-жене, которая, как ни крути, хотела от него освободиться, что дети не смогли не проникнуться мамиными обстоятельствами. Отец побеседовал с девочками, и они, и без того романтически настроенные по природе своей, не могли не принять в сердца историю первой любви матери, а потому довольно быстро простили ее, тем более что видели: родители расходятся без ссор, скандалов и склок, оставаясь в теплых дружеских отношениях. С Виталиком было сложнее, но и он примирился с новым положением вещей, поскольку отец, как и обещал, его не забывал, часто приходил в гости, да и сам мальчик почти все выходные проводил у него, жившего теперь с бабушкой всего лишь в квартале от них.

Когда Лана наконец расписалась с Юрой, им удалось уговорить Любу Михалкову обменяться квартирами. Люба с семьей поехала в ту, которая принадлежала Чесноковым, а Лана с детьми стала соседкой Майоровых. Евгений никаких препятствий этому не чинил, а Юра сделал дверь между квартирами, пробив стену, и они зажили одной многодетной семьей.

Юрины дети выглядели такими испуганными и несчастными, что Ланины как-то сразу взяли их под свое покровительство и никаких сцен ревности не устраивали. А Светочка с Сашей были рады тому, что у них снова полная семья: с мамой, папой и даже с новыми сестрами и братиком. Они, конечно, называли Светлану Николаевну тетей Ланой, но очень скоро стали относиться к ней, как к настоящей матери, потому что чувствовали, что она искренне их любит. Иногда Лане делалось нестерпимо стыдно перед погибшей Юриной женой, которую даже собственные ее дети вспоминают все реже и реже. Ирина Викторовна будто освободила в этом мире место для Ланы, на котором одном она только и могла быть счастлива. Юра говорил ей на это стандартную фразу «живым живое», а потом они вместе ехали на могилу к Ирине с большим букетом цветов, и Лана как-то успокаивалась. В конце концов, мучайся не мучайся виной перед ней, изменить уже все равно ничего нельзя.

Конечно, Лана мучилась и виной перед Евгением. Выбросить его из своей жизни она не могла. Не было дня, чтобы женщина не вспомнила его, не упомянула в разговоре. Он будто просто уехал от нее куда-то на время, чтобы потом обязательно вернуться. Лана часто ловила себя на том, что какие-то события словно откладывает в памяти, чтобы потом рассказать мужу. Через пару минут поправляла себя: бывшему мужу… у нее теперь другой муж – Юра… А потом снова, забывшись, представляла, как Евгений прочтет вслед за ней книгу, которую они потом обсудят. Это вовсе не значило, что она не была счастлива с Юрой. Была! Еще как была! Но Евгений будто бы оставался с ней рядом.

А потом Чесноков вдруг куда-то пропал, перестал заходить в гости. На вопросы Ланы его мать, Антонина Кузьминична, сквозь зубы отвечала, что он уехал устраивать свою судьбу, поскольку является живым человеком, мужчиной, которому нужны женская забота и ласка. Не его вина в том, что женщина, которую он любил, оказалась предательницей, а потому лучше ей – этой самой предательнице – вообще забыть дорогу в дом бывшего мужа и даже не думать мозолить ему глаза в том случае, если он вдруг вернется из поездки не один.

Лана и не стала бы мозолить, если бы Евгений вернулся с другой женщиной, она ему не враг. Но через пару месяцев предстоит свадьба Виталика и Светы, и хотелось бы, чтобы Чесноков на ней присутствовал. Свадьба детей – это счастье, и Евгений – отец – должен им насладиться в полной мере. Конечно, лучше бы первой выдать замуж Риту, которой уже двадцать шесть, но над этим нет их родительской власти.

* * *

Татьяна Ермакова удовлетворенно оглядела сына, облаченного в строгий костюм-тройку цвета маренго, и сказала:

– Ну что ж… Если будешь держать спину, то, пожалуй, и сгодишься…

– Ты же знаешь, что спина у меня больная, – отозвался Владимир Чесноков, который с годами становился все более и более похожим на Евгения, если не считать несколько косоватой сколиозной сутулости, вылечить которую так и не удалось. Да и разве вылечишь ее на зоне, где он побывал уже дважды, оба раза попавшись на квартирных кражах. В тех местах все болезни только усугубляются. После второй отсидки Владимир решил завязать с криминалом и даже устроился на Дольский механический завод фрезеровщиком, как когда-то мечтала его бабушка Антонина Кузьминична. В двадцать девять лет он не был женат, что Татьяне очень хотелось исправить. Хорошо бы он еще и съехал от нее к жене, но для этого сначала надо эту самую жену ему отыскать. Именно с матримониальными целями Татьяна и собирала сына на свадьбу к Майоровым, у которых обязательно соберется самый девичий цвет Дольска – подружки со стороны невесты и незамужние дочери Ланы и Женьки, Ольга с Маргаритой.

– Только умоляю тебя, напьешься – не лезь к Ритке! – увещевала своего Володю Татьяна. – Она тебе сестра! Заруби это еще раз на носу, если до сих пор не зарубил!

– Но ведь не единоутробная! – отозвался он и неприятно расхохотался.

– Ну и что! По отцу она тебе самая настоящая сестра! Понял?!

– Да давно уже понял! – Володя вырвался из рук матери, которая поправляла ему узел галстука, и направился к дверям.

– И вообще Ритка тебе не пара! – крикнула ему в спину мать. – Она кто?! Красавица и умница, о которой парни всего Дольска мечтают. А ты кто? Недоучка и бывший зэк в квадрате!

– Заткнись! – бросил ей из-за плеча сын, и Татьяна мгновенно его послушалась. Вовку сердить – себе вредить. В конце концов, что ей в этой Ритке? Даже если пьяный Вовка затащит ее куда-нибудь и кое к чему принудит, так пусть Юрочка с Ланочкой и кусают локотки. Давно пора ответить за то, что они сделали с ее жизнью. А если после содеянного Юрка сможет упрятать Вовку на третий срок, то она, его несчастная мамаша, только обрадуется. Достал уж сынок, сил нет. Так что при любом раскладе она останется в выигрыше. Другие ей что-то давно не выпадают. Впрочем, что перед собой-то пыжиться? Выигрыш в ее жизни был только один – квартира, которую ей купил Виктор Михайлович, бывший главный инженер Дольского механического завода. Возможно, он, прикипевший к ее здоровому и крепкому телу, подарил бы ей еще что-нибудь приличное и дорогое, вроде машины или бриллиантового колье, но однажды скоропостижно умер от инфаркта. В одном из цехов завода погибли двое рабочих, которые во время второй смены трудились не над промышленным заказом, а над затейливым заборчиком, который должен был в самом скором времени окружить дачу главного инженера. Следствие по делу установило, что два здоровых мужика траванулись испарениями дюже некачественной краски, которой покрывали уже совсем готовый заборчик в маленьком, непроветриваемом помещении одной из цеховых подсобок. Виктор винил себя во всем и пережить такой удар судьбы не смог.

Татьяне не было жаль главного инженера. Ну разве что так… чуть-чуть, самую малость, живой ведь человек. Не любила она его, как не любила ни одного из своих многочисленных мужчин. Любила она по-прежнему лишь одного Юру Майорова, который все же умудрился соединиться с проклятой Ланкой. Заманивая Юру с бывшей подругой на собственную дачу, Татьяна даже не могла предположить, что все сложится так удачно: Майоров освободился от жены, а Ланка при своем Чеснокове и осталась. Но, конечно, не могла она ожидать и того, как поведет себя при этом идиот Чесноков. Ему бы начистить рыло Майорову так, чтобы тот не посмел больше даже приблизиться к его жене, а он взял да и самоустранился: любите друг друга, сколько хотите. Они тут же и сделали то, что он им милостиво разрешил. Татьяна после похорон Ирины опять подстроила встречу с Юрой, чтобы объясниться на предмет происшедшего на даче, но он даже слушать ее не стал, шуганул, как кошку шелудивую. А у нее, между прочим, такая история была заготовлена в свое оправдание, мертвый бы прослезился!

После того как ее постигла очередная неудача с Майоровым, Татьяна решила поговорить с Женькой. В конце концов, если сбросить со счетов Юру, Чесноков тоже мужчина хоть куда! Только фамилия слегка подкачала. Ну да не в ней дело. Одно время Татьяна даже жалела, что не заставила его жениться на себе. Антонина, их школьная математичка и одновременно Женькина мамаша, явно была на ее стороне, и если бы им вдвоем тогда поднажать, то… Впрочем, чего уж кусать на этот счет локти. Теперь надо думать о следующем захвате Чеснокова. Да! Чеснокова! С Майоровым наверняка ничего не выйдет, как ни старайся, а одинокого Женьку можно и пригреть. Он неделю назад как раз возвратился в Дольск. Говорят, жил в Питере и вроде даже был второй раз женат, но что-то, видать, не сложилось. Не к Ланке же ему возвращаться! Занята та на веки вечные! А она, Татьяна, – самая видная дольская невеста для тех, кому глубоко за сорок. Себя держит в строгости, лишнего не ест: сладкого там или жирного, а потому тело у нее крепкое, нерасплывшееся. Прическа всегда в порядке, ногти ухожены: на руках – маникюр, на ногах – педикюр. На ночь всегда делает маску из кислого молока, а потому кожа у нее чистая и белая. Лицо – моложавое, всегда при косметике. И вкус у нее хороший, одежда тщательно подобрана к лицу и фигуре, кое-что она даже по собственным эскизам шьет у Машки, одной из самых дорогих дольских портних. А уж как любить будет, если Женька ее в жены возьмет! Уж поднаторела, ублажая главного инженера… ну и прочих… неплохих мужчин… Майорова из головы сразу, пожалуй, и выкинет. На что ей эта синица в небе?

Татьяна оглядела диван, где были разбросаны Володины рубашки, из которых он долго выбирал лучшую, и сообразила, что Чесноков не может не знать про свадьбу собственного сына. Наверняка приглашен и обязательно придет поздравить. Пожалуй, прямо на свадебном пиршестве его и надо хватать тепленьким.

Женщина бросила взгляд на часы. До регистрации пятнадцать минут. Хорошо, что она даже по дому никогда не ходит распустехой. Собраться – это сменить домашний брючный костюм на нарядное платье, только и всего. Оно у нее немнущееся, гладить не надо, так что успеть вполне можно. Даже если и не к началу процесса, так к выходу новобрачных из загса. Прогнать ее никто не посмеет. Вовка Ланкиным детям – сводный брат, а она, Татьяна, – его мать, а значит, почти родственница.

Поскольку пришлось все же потратить некоторое время на добавочный вечерний макияж, Татьяна Ермакова действительно успела только к выходу новобрачных из загса. Цепким взглядом сразу выхватила из толпы гостей Юру. Он, сильно поседевший после смерти жены, все равно казался очень моложавым и был по-прежнему красив и статен. Приодетая и накрашенная Ланка тоже выглядела неплохо, но Татьяна не сомневалась, что до нее она никак не дотягивает. И платье-то у бывшей подруги простоватое, из какого-то древнего финлена, и помада явно не в тон. Невеста, конечно, хороша. Но что с нее взять? На то и невеста. А вот Маргарита Чеснокова – красавица редкая! Даже в простеньком кремовом костюмчике как королева! Конечно, Вовка станет возле нее тереться. Да вон он и трется уже, даже под локоток свою сводную сестрицу поддерживает. А Ритка ничего, не противится. Слава богу, уже давно совершеннолетняя. А где ж Женька-то? Может, не пригласили? Или не захотел на Ланкино счастье смотреть?

С букетом, купленным у ушлых бабок тут же, у загса, Татьяна подошла поздравить новобрачных. Боковым зрением отметила, как вытянулось при виде ее Ланкино лицо, но решила не обращать на эту вытянутость никакого внимания. Она ничего плохого не делает, их же с Юрой детей, между прочим, и поздравляет. Расцеловав в щечки Светку Майорову, Татьяна вдруг встретилась взглядом с тем, ради кого и пришла, с Евгением Чесноковым, отцом своего непутевого Вовки. Он смотрел на нее с непонятным выражением, и Татьяна тут же пошла на приступ. Растолкав крепкими локтями гостей, вьющихся вокруг молодых, она пробралась к Чеснокову и пропела ему на ухо самым нежным голоском:

– Здравствуй, Женечка! С приездом! Как живешь-поживаешь?

– Нормально, – неласково буркнул тот, но Татьяна заметила, какой жадный взгляд он бросил в вырез ее платья. Видать, с женщинами у него напряженно. Она ловким движением одернула платье пониже, чтобы полукружья груди обнажились еще соблазнительней, и опять спросила:

– Сына-то видел? Прямо вылитый ты в молодости!

– Его не увидишь… как же… Сам на глаза так и лезет! Но имей в виду: если твой уголовник будет клеиться к Рите, я его удавлю своими руками… не посмотрю, что сын…

– Да что ты, Женя?! Чего ему к ней клеиться? Он же ей брат! Вовке приятно просто рядом постоять с такой красавицей, как Рита. Он же все еще холост… – Татьяна быстро взглянула на Чеснокова и, решив, что момент подходящий, задала очередной вопрос: – А у тебя как в личной жизни? Женат?

– Нет, – отрезал он и стал проталкиваться к молодым, чтобы тоже поздравить.

Татьяна решила, что гнать лошадей не стоит. На свадебном торжестве, куда она непременно просочится, хоть ее и не приглашали, Женька наверняка напьется с радости и горя одновременно, а потому станет более легкой, нежели сейчас, добычей. Пожалуй, это последняя ее возможность устроить личную жизнь с мужчиной, которого она способна любить, а потому никак нельзя ее упускать.

Свадьбу праздновали в банкетном зале дольского Дома культуры. Татьяна умудрилась усесться рядом с Чесноковым. Она попросила у официанта чистую тарелку, поскольку на нее, конечно же, заказ не делали. Ну да и что! Без порционного блюда она обойдется, а салатов и выпивки на столах – ешь, пей – не хочу. Всем хватит.

Евгений действительно захмелел довольно быстро и даже приобнял Татьяну за плечо, то и дело приговаривая ей на ухо:

– Вот оно как все получилось-то, Танюха… Вот ведь как… И кто бы только мог подумать, что мой сын женится на Юркиной дочери? Даже во сне не приснилось бы…

– А что такого-то? – сладким голосом отвечала ему Ермакова, тоже наклоняясь к самому его уху и тесно прижимаясь грудью к плечу. – Ну… породнились – и хорошо… Пусть будут счастливы… Да и у нас еще не все потеряно, не правда ли, Женя… – Имя отца своего сына Татьяна выдохнула с таким придыханием, что тот с изумлением посмотрел ей в глаза и спросил:

– Да ты что снова липнешь-то ко мне, Танька? Что в тебе взыграло?

С минуту подумав, Татьяна решила, что момент, когда лошадей пора уже гнать в полную силу, настал, и ответила:

– А я давно по тебе тоскую, Женя! Мы тоже могли бы с тобой жить хорошо, если бы ты от меня в юности не отказался. Вовка ведь твой сын… и я… представь, до сих пор помню, как нам тогда было с тобой хорошо… Ты-то это помнишь?

– Брось! – Чесноков расхохотался. – Я тоже никогда не забуду, как ты орала, что сейчас умрешь! Ага! Очень хорошо нам было! Память на всю жизнь осталась!

После этих слов Чесноков опрокинул в рот стопку водки, словно желая запить и этим сгладить неприятные воспоминания. Потом кто-то провозгласил очередной тост за молодую пару, и Евгений выпил снова. Глаза его вконец осоловели и прочно остановились на Татьяниной груди, красиво приподнятой новым бюстгальтером на косточках. Небрежным жестом, будто бы нечаянно, женщина чуть приспустила с одного плеча платье вместе с бретелькой бюстгальтера, и ее грудь обнажилась чуть ли не до самого соска.

Когда объявили танцы, Татьяна потащила Чеснокова в круг, где он обнял ее так крепко, что у нее аж перехватило дух. Неужели все будет? Неужели?! Она в ответ прижалась к нему всем телом, как могла тесно, обвила шею руками и даже воздушно поцеловала в щеку, решив, что непременно надо соединять страсть с нежностью. Кто знает, что бывшему лаборанту Евгению Павловичу нынче нужно!

Бывший лаборант прореагировал на ее притязания так, как надо, и даже вроде бы полез целоваться слюнявым пьяным ртом. И все бы, возможно, сладилось так, как хотелось Татьяне, если бы не Вовка. Он вывел танцевать Риту и очень скоро оказался вместе с ней рядом с родителями, которых даже и не думал стесняться. Его руки так непристойно елозили по Ритиной спине и тому, что спины пониже, что девушка начала вырываться. Она старалась сделать это, не привлекая ненужного внимания, что, собственно, все и погубило. Ей бы прилюдно отвесить братцу хорошую оплеуху, чтобы все это видели и слышали, но она явно не хотела скандала. А Вовка был не таков, чтобы сдаться за здорово живешь. Он продолжал прижимать к себе девушку и оглаживать жадными руками ее ладную фигурку. Наконец телодвижения пары Вовки и Риты заметил Евгений. Он тут же бросил Татьяну и ринулся к ним. Весь хмель из Чеснокова разом вышел, и он почти трезвым голосом негромко сказал сыну на ухо:

– Отцепись от Риты по-хорошему.

Владимир от неожиданности слегка ослабил хватку, и девушка, выскользнув из его рук, присоединилась к стайке подруг. Ее обидчик нехорошо усмехнулся, посмотрел на отца тяжелым взглядом, отправился на свое место за столом, где тут же налил полный стакан водки и залпом выпил, ничем не закусывая. О сыне Татьяна не беспокоилась. Напьется, натворит что-нибудь, снова посадят – туда ему и дорога. А вот то, что Женька так легко протрезвел, ей понравиться не могло. Когда они с ним тоже добрались с танцпола до своих мест за столом, Чесноков, похоже, уже начисто забыл, что только что охотно прижимался к Татьяниной жаркой груди. Вся ее подготовительная работа пошла псу под хвост. Все надо начинать сначала.

И Татьяна Ермакова принялась подливать и подливать Евгению водки, и он, не пропуская ни одного тоста, пил и пил, но совершенно не пьянел. Возможно, потому, что продолжал зорко следить за Вовкой, абсолютно ему не доверяя и отчаянно беспокоясь за дочь. Лишь один раз Татьяна смогла заставить Женьку отвести глаза от сына и посмотреть себе в лицо. Совершенно отчаявшись завлечь его женскими чарами, она решила предложить ему себя открытым текстом:

– Послушай, Женя… – начала она. – Ты одинок… я одинока… Может быть, нам попробовать соединиться? Я все умею: и варить, и жарить, и пироги печь. Всегда будешь накормлен и ухожен. А уж в… постели… мужики меня всегда хвалили… Останешься доволен… Вот увидишь…

Евгений повернул к ней голову, внимательно посмотрел и спросил:

– А что ж не вышла ни за одного из тех, кто хвалил? Или не предлагали?

– Почему ж не предлагали? Еще как предлагали, только… не любила я никого из них. А замуж даже и в сорок с хвостом все же хочется по любви…

– Стало быть, ты хочешь за меня прямо замуж? – усмехнулся Евгений.

– Хочу… да… Но можно и не замуж… просто пожить рядом с любимым мужчиной…

– Только не надо мне заливать, что ты меня любишь!

Татьяна помолчала с минуту, а потом сказала совершенно искренне:

– Знаешь, Женя, ты мне не чужой, всегда был симпатичен… А сейчас… я так истосковалась по… мужским взглядам и прикосновениям, что готова полюбить, понимаешь? Я прикидывала так и сяк… Желающие со мной вступить в брак до сих пор имеются, но я не хочу этого ни с кем из них. А за тебя пошла бы… и любить, думаю, смогла бы… Ты только поверь, Жень… Одиночество – вещь не сладкая! Да ты и сам все знаешь…

Чесноков тоже некоторое время подумал, помолчал, а потом спросил:

– А как же твоя вечная любовь к Майорову?

– А так же, как твоя к Лане Кондратенко! Не нужны им мы с тобой! Им вдвоем слишком хорошо!

Евгений пожал плечами, потом потянулся за бутылкой и, не найдя ее под рукой, начал обводить глазами стол. Довольно быстро обнаружил, что проворонил Вовку. Не было на своем месте и Риты.

– Таня! Где Вовка?! – спросил он, тут же забыв про душещипательный разговор.

– Да откуда я знаю? – в гуле голосов подгулявших гостей вынуждена была почти прокричать она, потому что Чесноков опять срывался с крючка, который почти заглотил. Хотя напрасно ей в голову пришел какой-то крючок… Пожалуй, она на самом деле очень хочет устроить свою жизнь именно с ним. Они могли бы еще быть счастливы, если бы… если бы не этот чертов Вовка! Права была бабка Антонина, когда говорила, что из человека, зачатого в обмане, ничего хорошего не может получиться!

А Чеснокова между тем из-за стола как ветром сдуло. Татьяна немного поклевала жареного цыпленка, который давно остыл, сжевала веточку увядшей петрушки, а потом решила глянуть на Майорова, чтобы еще раз сравнить с Женькой, и удивилась тому, что сравнение совершенно неожиданно оказалось в пользу Чеснокова. Юра для нее уж слишком интеллигентен, а потому не совсем понятен. Евгений же, настоящий мужик и внешностью, и характером, теперь казался тем самым главным человеком, которого она упустила по собственной дурости. Сейчас надо сделать все возможное, чтобы его не перехватила какая-нибудь другая из невест за сорок, каких полным-полно в их Дольске!

Татьяна еще размышляла над этим, когда вдруг заметила, что и Майоров поднялся, с беспокойством оглядывая стол и уже сильно пьяненьких гостей. Похоже, он тоже искал Вовку и Риту. Не найдя ни ту, ни другого, склонился к Лане, что-то сказал ей на ухо, встал из-за стола и почти побежал к выходу. Ермаковой вдруг почему-то стало страшно, открытые нарядным платьем плечи покрылись мурашками, а во рту сделалось сухо и горько. Она поднялась со своего места медленно, но уже резким движением отодвинула стул. Он с грохотом упал на спинку, но никто этого не заметил. Гости, разгоряченные алкоголем, уже давно разговаривали все разом, смеялись, что-то выкрикивали. На одном конце стола даже пытались петь знаменитую застольную «Вот кто-то с горочки спустился…».

Татьяна, обогнув лежащий стул, бросилась из зала почти бегом, как Майоров. Никто не стал ее догонять, никому она не была интересна. Возможно, на ее быстрый уход обратила внимание одна Лана, но наверняка только обрадовалась исчезновению своей врагини, явившейся на семейный праздник нежданной, незваной.

На выходе из банкетного зала женщина остановилась, не представляя, в какую сторону бежать. Коридор тянулся на совершенно одинаковые расстояния влево и вправо. Правый конец выходил на лестницу, которая вела на другие этажи Дома культуры, а левый – в просторный холл с кассами кинозала и к выходу из здания. Логичнее, конечно, было бежать к выходу. Если Вовка что и задумал, да еще и смог утянуть за собой Риту, то претворить задуманное в жизнь, конечно, лучше всего на улице, благо осень стоит небывало теплая, а время уже позднее, темное. Татьяна бросила последний взгляд вправо и все же побежала к выходу из Дома культуры. В холле толпился народ в ожидании последнего киносеанса.

– Привет, Татьяна! – услышала она знакомый голос. – Чего такая взмыленная?

Ермакова поискала глазами соседку по лестничной площадке Тамару и, встретившись с ней взглядом, ответила:

– Да вот… Вовку своего тут потеряла. Ты, Том, его не видела? Не проходил он?

– Ну… мы тут минут пятнадцать киношку ждем, так за это время не проходил.

– А Женю Чеснокова не видела?

– Нет, и его не видела!

– А Майорова?

– Так они что, свадьбу-то тут справляют? – догадалась Тамара.

– Да, в банкетном зале, – отозвалась Татьяна, понимая, что пошла не в ту сторону. Уж Юру Томка обязательно увидела бы, если бы он побежал именно сюда, вслед за Евгением и Вовкой. Впрочем, надо было с самого начала идти по коридору вправо. Ее сын всегда мыслил нестандартно. Если любой другой человек повел бы понравившуюся девушку на улицу, то Вовка просто обязан пойти непроторенным путем.

Чувствовалось, что Тамаре очень хочется поговорить о свадьбе, но Татьяна, ответив, что самая красивая, на ее взгляд, вовсе не невеста, а Рита Чеснокова, резко развернулась и вновь нырнула в коридор, из которого только что появилась. Она уже несколько успокоилась. Ей даже стало казаться, что она зря так разволновалась. Мужички наверняка просто пошли покурить, а Ритка где-нибудь в туалете, что называется, пудрит носик. Вот она, Татьяна, сейчас вернется за стол, а там уже все в сборе: Вовка на своем месте, Рита – возле сестры Ольги, Юра при Ланке, а Женя сидит и ее дожидается, ведь она ему, ни много ни мало, себя посулила.

Дойдя до входа в зал, Ермакова уже взялась за ручку двери, когда из глубины того конца коридора, который вел к лестнице на верхние этажи, послышался шум, какая-то возня, ругань и вроде даже крики. По ее телу вновь поползли противные мелкие мурашки, а язык будто присох к нёбу. Так бывало всегда, когда она здорово пугалась. А напугать ее мог только один человек на белом свете: ее собственный сын Вовка. На всякий случай Татьяна заглянула в банкетный зал. За столом так и нет ни Риты с Вовкой, ни Майорова, ни Евгения. Значит, все-таки сын затеял что-то против Маргариты. И зачем она только за ним пошла? Весь Дольск знает, что он собой представляет, но девчонка по молодости и глупости, наверно, решила, что сводный брат ничего дурного ей сделать не посмеет. Еще как посмеет! Для Владимира Евгеньевича Чеснокова нет ничего святого.

Татьяна осторожно закрыла дверь в зал, где праздновали свадьбу, будто боялась спугнуть тех, кто странно возится где-то в дальних помещения коридора. На плохо слушающихся ногах она пошла вправо от банкетного зала. По мере продвижения вперед звуки делались слышней, но не становились понятней. Пройдя почти до самой лестницы, Татьяна замерла около последней двери с надписью «Служебное помещение», которая ее почему-то встревожила до враз взмокших висков, хотя, казалось, пугаться абсолютно нечего. В любом присутственном месте есть служебные помещения, куда посторонних не пускают. Какое-то время за дверью не раздавалось ни звука. Женщина, нервно сглотнув, опять начала уверять себя в том, что у нее просто разыгралось воображение, а на самом деле в коридоре всегда было тихо, и потому стоит поскорей вернуться в зал, где все те, кого она ищет, уже давно снова пьют за здоровье молодых. Татьяна развернулась, чтобы идти назад, но именно в этот момент совершенно явственно услышала за дверью женский всхлип, потом звук удара и матерщину. Вовкину. Уж его-то голос она не могла спутать ни с чьим другим, хотя сейчас очень хотелось. Ладони ее тоже стали неприятно влажными. Татьяна отерла их о нарядное платье, но искусственный шелк влагу не впитал, и руки остались скользкими, к тому же подрагивали.

Лучше всего, конечно, позвать кого-нибудь на помощь. С другой стороны, не стоит впутывать посторонних в семейные дела – себе дороже. Когда Ермакова, еще раз пораскинув мозгами, все же решила сходить в зал за каким-нибудь не слишком пьяным мужчиной, за дверью раздались полузадушенный женский крик «помогите!» и звук очередного удара. Потом что-то упало, и Вовкин трехэтажный мат, как показалось Татьяне, огласил весь коридор. Уже не думая о собственной безопасности, она повернула ручку двери и вошла в служебное помещение.

Это был почти темный чулан, жидко освещаемый лишь индикаторными лампочками какого-то щита. Но клин яркого света из коридора пришелся как раз на распростертое у дверей тело. Татьяна всмотрелась. Перед ней, странно вывернув шею и закатив глаза в потолок, лежал Майоров.

– Юра… – прошептала Татьяна сразу севшим голосом. Плюхнувшись перед ним на колени, она попыталась привести его голову в нормальное положение, но коленка заскользила в чем-то отвратительно липком. Переведя взгляд, женщина увидела, что подол голубого платья измазан чем-то темно-красным. Ей хотелось верить, что это, к примеру, разлитая гуашевая краска, которой кто-то рисовал здесь стенгазету, но в этом чулане не было никакой мебели, где можно раскинуть лист ватмана, да и стенгазет давно никто не выпускает. Татьяна еще удивлялась тому, какая ерунда лезет в голову, когда над ухом раздался голос сына:

– О! Маман! Какими, так сказать, судьбами? Столько лет… столько зим…

Вовка был сильно пьян. Страшно… В любой степени опьянения он всегда говорил связно и даже не терял координации движений, но делался агрессивным и совершенно неуправляемым. Горе тому, кто в такой момент пытался ему перечить. Майоров ему явно перечил.

– Ты что… убил его… – прошептала Татьяна без всякого вопроса в голосе. Она уже поняла, что именно убил.

– Разве? – удивился Вовка. – Ну… туда ему и дорога… Нечего лезть, когда у меня тут, понимаешь, интим назревает… Да и ты, маманька, шла бы своей дорогой…

– Я сейчас пойду… да… – Татьяна пыталась говорить спокойно, чтобы больше ни на что не спровоцировать сына. – А интим-то у тебя с кем?

– С кем, с кем? Сама знаешь… С Риткой… Сопротивлялась, правда, собака… Я ей врезал… Счас отойдет, мы и сольемся с ней в этом… как его?.. в анабиозе… Еще благодарна будет!

– Вов… Вова… – почти ласково начала Татьяна. – А отец где? Евгений сюда не заходил?

– Заходил, кажись… Что-то я не очень помню… Лез ко мне вроде… Но ты ж знаешь, меня лучше не трогать… Мне ж плевать, кто что думает… Я сам себе господин… – После этой маленькой речи Вовка отвернулся от Татьяны и, похоже, попытался привести в чувство Маргариту: – Ритка! Але! Ритулька! Хорош придуриваться! От меня все равно не уйдешь и свое получишь… Или я не мужик?!

Татьяна попыталась приблизиться к распростертой на пыльном полу Рите, но задела ногой еще чье-то тело. Громко, неконтролируемо ойкнув, она распахнула настежь дверь, чтобы свет из коридора позволил разглядеть, что делается в этом чулане. Возле самой стены, скорчившись и прижав руки к животу, лежал Чесноков.

– Женя-а-а-а!!! – душераздирающе крикнула Татьяна, когда увидела, что и из-под его бока натекла на пол лужица крови. Потом женщина глубоко вздохнула, повернулась к сыну и пошла на него с таким страшным лицом, будто собиралась задушить голыми руками, что совсем недавно грозился сделать Евгений.

– Э! Мамулька! Ты че?! – удивленно спросил Вовка. – Тебе че, больше всех надо?

Татьяна хотела сказать, что ей уже больше вообще ничего не надо в этой жизни, кроме смерти собственного сына, но смогла только резко охнуть и тяжко осела на пол, а потом повалилась навзничь и улеглась как раз между Юрием Майоровым и Евгением Чесноковым.

2010 год

* * *

Семидесятишестилетняя Антонина Кузьминична Чеснокова лежала на чистом хрустящем белье и думала о том, что жизнь все-таки удалась. Не во всем, конечно, но кто в этом мире получает все, что хочется? Разве миллиардеры какие, которые за все могут заплатить, все купить. Хотя… разве купишь, к примеру, любовь? Девочек да мальчиков по вызову купить можно, этого она не отрицает. Даже жену или мужа можно купить за очень большие деньги. А вот любовь не продается и не покупается. Она либо приходит к человеку, либо нет. Некоторым удается несколько раз полюбить, а ей вот – только один раз выпало. Уж как она была влюблена в своего одноклассника Сеню Кузнецова! Как влюблена! До сих пор совершенно отчетливо помнит его лицо, открытое и чистое, с чуть курносым носом и кудрявым чубом над крутым лбом. Сеня выбрал не ее, Тоню, а хрупкую Лидочку Ткачеву. Антонина Кузьминична, будучи девочкой Тоней, не испытывала к Лидочке никакой неприязни, потому что видела, как та хороша, будто воздушная стрекозка. В такую всякий влюбится. И Тонина любовь к Сене не была драматичной и горькой. Она любила светло и радостно. Конечно, очень хотела бы оказаться на месте Лидочки, но как-то легко простила любимому эту чудную девочку. За всю долгую жизнь ни один представитель мужского пола не смог возбудить в ней больше такого нежного и одновременно сильного чувства, как одноклассник Сеня. Впрочем, не так. Сначала – да, никто не мог, хотя многие пытались за ней ухаживать. А потом она вдруг резко подурнела, расплылась и сделалась даже какой-то мужиковатой. Но, может, так и надо было? Женщине в отсутствие мужского плеча приходится вкалывать за двоих.

Женькиного отца она очень хотела полюбить, вышла за него замуж и изо всех сил старалась свить с ним теплое уютное гнездо, но… так и не получилось. Павел Чесноков был неплохим мужиком, непьющим и работящим, но уж больно скучным. Ничего его не интересовало, кроме газеты «Правда», футбола с хоккеем по телевизору и игры в дурачка с соседом Николаем. Его трудно было вытащить даже в кино, а не то что в Дом культуры на концерт местной самодеятельности или на каких-нибудь ленинградских артистов. К ним в город даже сама Эдита Пьеха два раза приезжала, так Чесноков и на нее не пошел. Антонина Кузьминична оба раза ходила на концерт знаменитости с соседкой Евдокией.

В общем, помучилась она, помучилась с Павлом, да и предложила развестись. Он долго не мог взять в толк, в чем дело. Однажды даже, вразрез с собственными убеждениями и желаниями, выпил где-то на стороне с мужиками, а когда явился домой, спросил открытым текстом:

– Может, я тебя как мужчина не удовлетворяю?

Антонина не очень поняла, про какое такое удовлетворение он держит речь, а потому ответила напрямую:

– Всем ты, Пашка, хорош, да только… не люблю я тебя… а потому и жить с тобой более не хочу.

– А кого любишь? – встрепенулся Чесноков.

– Никого, – честно ответила она – не рассказывать же, что только одного Сеню в своей жизни любила, а никого другого полюбить, видать, уже и не приведется.

Павел еще долго сопротивлялся разводу, но потом все же вынужден был уступить. А потом еще долго заходил в гости, играл с сыном и просил Антонину, чтобы она бросила дурить и восстановила разрушенную ячейку общества. Она была непреклонна. Кому нужна эта ячейка, если в ней любви нет! Чесноков походил к ней, походил, а потом как-то быстро женился на тихой Анне Совковой, которая работала в хлебном магазине. И с этой Анной зажил он, похоже, душа в душу. Антонина Кузьминична была за него только рада и о том, что порушила свой брак, никогда не жалела. Всю свою кипучую энергию она направила на учеников и на собственного сына. И будто в награду за то, что она предпочла его отцу, Женька в общем и целом всегда был хорошим сыном. И лицом удался, и фигурой. Жизнь, конечно, его здорово побила, но в конце концов все утряслось, и он, похоже, на пятьдесят шестом году наконец абсолютно счастлив.

Вот один из Женькиных сыновей – Вовка – не удался… Это да… Но, опять же, кому все в жизни удается? А за счастье надо платить! Вот она, плата – Вовка!

Антонина Кузьминична отпила из удобной поилочки с носиком, которую ей принесла Лана, клюквенного морса и задумалась. А ведь похоже, что во всем дурном и страшном, что произошло с сыном, она одна изначально и виновата. Слишком любила… Хотела, чтобы все у него было хорошо, а получилось… Но ведь все матери любят своих детей! Все хотят им только хорошего! Или не все? Вот взять Татьяну – она ж сызмальства должного внимания Вовке не уделяла! С другой стороны, кто в юности подтолкнул Женьку к Ермаковой? Она, мать, которая безумно любила сына, нацелила его на Таньку, а эта Танька… Нет, конечно, она тоже хлебнула лиха… но все же… именно из-за ее козней погибла сначала жена Юры Майорова, а потом и он сам… Была бы Юрина жена жива – возможно, он так и не соединился бы с Ланой, их дети не познакомились бы и не поженились. А если бы не было их свадьбы, на нее не пошел бы Вовка, и Майоров остался бы жив… и тогда… А кто знает, что было бы тогда… Да и вообще, нечего все сваливать на Таньку. Это она, Антонина Кузьминична, во всем и виновата, когда захотела соединить десятиклассницу Татьяну Ермакову со своим сыном! А с другой стороны, может быть, только через такие тернии Женька мог добиться любви единственно нужной ему женщины – Ланы. Только вот таким чудовищно трудным способом. В награду за собственную любовь.

Антонина Кузьминична хотела крикнуть Лане, чтобы та принесла ей еще морсику, поскольку тот, в поилочке, незаметно закончился. Она даже набрала воздуху для крика, но услышала, что Лана о чем-то беседует на кухне с Женькой, и даже пить передумала. Пусть наконец наговорятся. Они столько времени разговаривали с другими… Конечно, она, старая и больная, им обуза, но невестка содержит ее в чистоте и даже виду не подает, что уход за больной свекровью ей в тягость. Антонина Кузьминична слышала, как участковый врач, который приходит раз в неделю ее проведать, говорил Лане, что вряд ли мать мужа переживет еще один гипертонический криз такой тяжести, но ее это нисколько не испугало. Пожила уже, хватит. Ее миссия на этом свете выполнена. Сын счастлив, а своих детей и внуков пусть сам воспитывает. Она, бабка, с воспитанием, например, Вовки, не справилась, так что нечего больше в воспитатели и лезть… Все. Конец. Всему.

* * *

Татьяна Бугаева, в девичестве Ермакова, чистила картошку для сырного супа. Боря его очень уважал, особенно с сухариками из белого хлеба. На второе у нее задуман жюльен с лисичками. Она недавно купила специальную жюльенницу с прехорошенькими маленькими кокотницами. Сегодня опробует. Конечно, жюльенчик – это так, Боре на один зубок, побаловать. Главное блюдо сегодняшнего обеда – это запеченная особым способом говядина в специях. Она уже однажды мясо так запекала. Боря сказал, что чуть язык не проглотил. Очень хочется его еще раз порадовать.

Татьяна положила в холодную воду последнюю картофелину, задержала взгляд на обрезанных под корень ногтях и счастливо улыбнулась. Ей больше не нужны длинные ногти. Ей нужны рабочие руки, чтобы удобнее было парить, жарить, варить… и вообще работать по дому, чтобы Боря приходил с работы, сгребал ее в охапку и шептал в ушко, что она самая-самая замечательная жена на свете, что все друзья ему завидуют черной завистью. Татьяна и за собственным весом перестала следить и сильно раздалась в талии. Боря был этим доволен. Говорил, что хорошего человека должно быть много. Да, он часто сыплет избитыми прибаутками, но Татьяне все в нем нравится: и эти прибаутки, и крупная фигура с небольшим мягким животиком, и крутой лоб с длинными розовыми залысинами, и низкий, чуть скрипучий голос, и спокойный веселый нрав. А особенно она довольна его крупными теплыми губами, которыми он так сладко целует ее, что каждый раз заходится сердце.

Иногда Татьяна просыпалась в холодной испарине, как ей казалось, – от звуков Вовкиного голоса, доносящегося из коридора. Там, где Вовка – непременно быть беде, а потому женщина резвой ланью вскакивала с постели и, как была, в ночнушке, бежала в коридор, чтобы сразу указать сыну на дверь. При этом Татьяна понимала, что он может и не уйти, а потому у нее заранее сводило страхом скулы, а ткань мягкой рубашки холодным пластырем приклеивалась к вспотевшей спине. Каждый раз коридор оказывался пустым. Татьяна, окончательно очнувшись от сна, соображала, что Вовке, осужденному за убийство и тяжкие телесные, еще сидеть и сидеть и, отдышавшись, шла на кухню, чтобы запить свой страх и вернуться в постель к Боре. Тот непременно просыпался, притягивал ее к себе, тесно прижимался горячим пухлым телом и тут же засыпал снова, довольно громко похрапывая ей на ухо. Этот его храп был для Татьяны лучше любой музыки, поскольку исходил от горячо любимого мужа. Вдыхая его теплый родной запах, она окончательно успокаивалась: у нее теперь есть защитник, и никакие Вовки ей больше не страшны. Она утыкалась носом в Борину руку и спокойно засыпала, умиротворенная и счастливая.

Иногда, правда, заснуть не удавалось, потому что, как ни крути, Вовка – не сосед-уголовник, на которого можно в случае чего и в милицию пожаловаться, а родной сын. Когда отсидит и вернется, никому не пожалуешься. А кроме как к ней, ему возвращаться некуда. Конечно, эта квартира – собственность Бориса, а сам он – мощный, крупный мужик, но какая разница Вовке, в кого вонзать нож… Вовкина бабка Антонина всегда винила ее, Татьяну, в том, что сын преступником-рецидивистом вырос. А что она могла поделать одна с мальчишкой-хулиганом? Она же не виновата, что не было крепкой мужской руки!

В такие бессонные ночи Татьяна вспоминала свою жизнь и удивлялась, как много сил и энергии потратила напрасно. Сейчас, купаясь в любви мужа, она не могла понять, зачем так упорно добивалась того мужчины, который вообще-то всегда был ей непонятен и чужд. Она не знала, о чем разговаривать с Майоровым, казалась себе при нем туповатой и недалекой. Даже то единственное настоящее свидание с ним в юности не могла вспоминать с нежностью или душевным трепетом. Помнились только неловкость, мешающая дышать, и стеснение. Но тогда ей казалось, что все переменится, как только Юра поймет, что именно она, Татьяна Ермакова, должна стать единственной его любовью в этой жизни. И именно ради того, чтобы стать единственной его любовью, она и плела свои интриги. И плод ее интриг – сын Вовка – лишил в конце концов Майорова жизни. Иногда в припадке самобичевания женщине казалось, что сидеть за убийство Юры должен вовсе не Вовка, а она, Татьяна Ермакова, собственной персоной. Она всю жизнь будто подталкивала к гибели мужчину, который был чужой судьбой. Пыталась, как на шахматной доске, расставить фигуры по собственному усмотрению вопреки правилам игры, и потому игра не шла, сбоила, из нее выпадали не те персонажи. Она пробовала перестроиться, поменять фигуры – белые на черные, но все равно выходило нескладно и неладно. Евгений Чесноков, которым она несколько раз пыталась подменить Майорова, тоже был не ее мужчиной. Она всячески мешала ему жить, заставляла расхлебывать то, что сама заваривала, провоцировала на циничные поступки, но он во всех щекотливых и жутких ситуациях, в которые попадал по ее вине, всегда оставался самим собой и был ягодой не ее поля. Может, сын Вовка и дан ей в наказание за то, что она пыталась манипулировать людьми. Когда-то в юности она получила от Ланы Кондратенко урок такой манипуляции и взяла этот прием себе на вооружение. Как много бед удалось бы избежать, если бы она простила Лане Юру и приветила какого-нибудь из тех парней, которые пытались за ней ухаживать! Не родись Вовка, плод обмана, – Майоров был бы жив.

С другой стороны, если бы не судебный процесс по делу убийцы Владимира Чеснокова, Татьяна, возможно, никогда не встретила бы Бориса. Они познакомились именно в помещениях суда. Она плохо помнит подробности, потому что была в тот момент как в чаду. Боря тогда как раз развелся с первой женой и приходил исправлять какую-то ошибку, допущенную в документе о разводе. Он тогда же потащил ее в кафешку неподалеку, и Татьяна ему, первому встречному, почему-то сразу все о себе рассказала без утайки: и про непутевого сына, и про личную неустроенную жизнь, и даже про двух своих мужчин, вокруг которых столько лет крутились все ее помыслы.

– Это мы исправим, – сказал он.

Татьяна тогда не очень вслушивалась в то, что говорит только что встреченный человек, представившийся Борисом Иннокентиевичем Бугаевым, заведующим местной ветеринарной станцией. Она была счастлива, что нашелся кто-то, готовый ее слушать, не поучая и не всплескивая руками с риторическими вопросами: «Да как же ты могла?» Она рассказывала, и всхлипывала, и утирала салфетками, которые вытаскивала из пластикового стаканчика, то и дело выползающие слезы, глотала их и снова давилась ими, а Бугаев Борис Иннокентиевич внимательно слушал и подливал кофе из своей чашки в ее. Татьяна, не замечая этого, запивала им свой рассказ и боялась только одного: как бы этот человек не ушел и не оставил ее одну в этом кафе за столиком, закиданным смятыми салфетками с черными разводами от туши для ресниц. И он не ушел. В тот же вечер Татьяна Ермакова оказалась в его постели. Утром, проснувшись раньше заведующего ветеринарной станцией, Татьяна хотела тихо уйти, решив, что больше ничего этому заведующему от нее не надо. Но он, чутко спавший, тотчас проснулся, вытащил из ее рук джемпер, который она пыталась натянуть, и сказал:

– Не уходи, ты теперь моя жена.

Слово «жена», которое Татьяна всю жизнь мечтала услышать, заставило ее опять прослезиться. Борис обнял ее, прижал к своей мощной теплой груди и повторил:

– Не уходи… Мы теперь всегда будем вместе, и ты забудешь все свои горести. Я всю жизнь искал такую женщину, как ты.

Татьяна боялась спросить, что он нашел в ней такого, что собрался больше не разлучаться, но испугалась. Вдруг он посмотрит на нее повнимательней и поймет, что на самом деле ничего особенного в ней нет. Пусть лучше заблуждается. А она изо всех сил постарается, чтобы его заблуждение подольше не рассеивалось. И оно не рассеивалось уже целых пять лет. Татьяна Ермакова вышла замуж за Бориса Бугаева и была с ним бесконечно счастлива.

* * *

Светлана Николаевна Чеснокова, приятная пятидесятидвухлетняя дама, катила по парку Дольска нарядную колясочку, в которой сидела годовалая Каринка, дочка ее старшей дочери Маргариты. По принятым меркам, Рита вышла замуж поздно, в двадцать девять лет. Хорошо, что все-таки вышла. Лана думала, что после случившегося на свадьбе брата она навсегда останется старой девой. Рита почти целый год не выходила из дома, потому что ей всюду мерещились насильники. Пришлось даже с работы уволиться. Лана долго лечила дочку, но, возможно, она никогда не отошла бы от потрясения, если бы однажды к соседям по площадке не приехали родственники из Санкт-Петербурга. Среди них был молодой мужчина по имени Глеб, довольно смешной: длинный, худющий и нескладный.

Соседка Нина однажды вечером вызвала Лану на лестницу и выпалила:

– Мне кажется, что наш Глеб мог бы составить твоей Маргарите хорошую пару.

Лана недовольно пожала плечами: не могла сказать соседке в лицо, что их Глеб уж сильно неказист для ее-то красавицы дочери.

– Да ты не жмись! – отозвалась Нина, которая, конечно же, не могла не заметить ее неприязненной ужимки. – Если твоя Ритка Глеба откормит, обогреет, так он краше любого другого станет. Он же высокий, видный… и лицо у него хорошее. А еще он добряк… и умница… Не пьет к тому же… ну разве что так… по праздникам… А с женщинами ему просто не везет. Всем нынче нужны брутальные мачо, а он стеснительный, неловкий… Не понимают дуры-бабы, что это для жизни самое то: не будет на других заглядываться… Домашний он, понимаешь, Ланка!

Лана тогда еще раз с большим сомнением пожала плечами. Не верила она в любовь по знакомству, без любви… Впрочем, совершенно непонятно, откуда эта любовь вдруг берется, куда исчезает и как просыпается снова. Чем черт не шутит! А вдруг и впрямь этот длинный Глеб – Риточкина судьба? С лица воды не пить! Хотя… Нина права: лицо у ее родственника вполне нормальное, мужское. А фигура… А что фигура? Если этого мужичка и впрямь хорошенько покормить пару месяцев – все в порядке будет…

– Ну, а как мы их… того… познакомим? – наконец спросила она Нину после этих своих раздумий. – Если открыто, то Риточка на это не пойдет, ты же все про нее знаешь…

– Да я уж голову сломала, обдумывая, – отозвалась соседка, – прямо ничего в ум не идет. Давай-ка ты тоже подумай, если, в принципе, не против. Ты же лучше свою дочку знаешь.

Озабоченная этой проблемой Лана только кивнула и ушла с площадки, но ничего придумывать не пришлось. Видимо, длинный Глеб на самом деле был Ритиной судьбой. Молодые люди на следующий же день столкнулись на лестнице и с тех пор проводили время вместе, пока Глебу не пришла пора уезжать. Лана сразу поняла, что Глебов отпуск подошел к концу, по тому, как почернело лицо дочери.

– Что случилось, девочка моя? – на всякий случай спросила Лана.

– Он завтра уезжает, мама… – прошептала Рита, и глаза ее наполнились слезами. – Все закончится, понимаешь…

– Ну почему ж непременно закончится? Будете перезваниваться… А потом и ты можешь в Питер съездить. Там же папина двоюродная сестра живет!

Но Рита уже не хотела слушать никаких доводов, советов и предложений. По лицу ее тихо ползли слезы, а выражение его опять сделалось таким, каким долго оставалось после приключившегося с ней несчастья. Лана настолько боялась, что дочь опять впадет в длительную депрессию, что решила сходить к Нине и расспросить про Глеба и его планы относительно своей Риты.

– Даже не сомневайся на этот предмет! – сразу утешила ее соседка. – Глеб только о Рите и трещит. Вот увидишь, он или с собой ее позовет, или… Ну… не знаю я, что «или»… но только он ни за что ее не бросит!

Но дальше все произошло куда лучше, чем предполагала Нина. На следующий же день Глеб пришел к Чесноковым в строгом костюме, торжественный и смущенный, с двумя букетами роз: для Риты и Ланы, с конфетами и шампанским.

– Вы, наверно, думаете, что все слишком поспешно… – начал он, когда все уселись за стол для чаепития. – Но времени же нет… мне уезжать… а потому… Словом: уважаемые Светлана Николаевна и Евгений Алексеевич, я прошу руки вашей дочери Маргариты.

Лана тут же бросила быстрый взгляд на Риту. По ее лицу опять ползли слезы, но выражение его изменилось. Дочь была счастлива.

Через несколько месяцев Рита и Глеб поженились. Жили они в Санкт-Петербурге, но в Дольск приезжали довольно часто. А чего и не приехать, если езды всего полчаса на электричке! Вот и сейчас Рита с Глебом гостят у них. Надо сказать, что откормить мужа Маргарите так и не удалось. Сколько бы Глеб ни ел, все равно оставался худощавым. Но счастливая семейная жизнь на нем все же сказалась благотворно. Исчезли лишние суетливые движения, и неловким или нелепым никто его сейчас уже не назвал бы. Словом, Лана была довольна выбором дочери, а внучку Каринку любила больше всех остальных своих внуков, потому что она оказалась очень похожа на нее в детстве. Если бы ее детские фотографии тоже были цветными, как внучкины, никто и не разобрал бы, где Каринка, а где маленькая Лана.

А вот сын Саши, который женился все же вовсе не на Ольге, а на своей однокурснице Олесе, очень похож на Юру. Ему всего два года, но взгляд уже сейчас такой же, как у деда: всегда немножко исподлобья. Когда Лана нянчилась с Генкой, ей становилось немножко не по себе, казалось, будто через внука на нее смотрит сам Юра, наблюдает за ее жизнью без него. Возможно, ему не нравится, что она опять сошлась с Евгением. Впрочем, сошлась – совсем не то слово. Но, возможно, Юра, находясь там, высоко, в небесном информационном поле, как раз понимает это лучше других. Он ведь очень хорошо знает свою Лану. Сам же он незабвенен. Лана регулярно ходит к нему на могилу, но не по обязанности. Ее туда тянет. Она ходит на кладбище только одна. Кладет один букет на могилу Юриной жены, Ирины, которая покоится рядом, а потом садится на врытую в землю скамеечку подле Юры и рассказывает ему обо всем, что с ней происходит. Нет, она ничего не бубнит себе под нос, просто вспоминает, что было, и таким образом будто делится с ним. Вот и сейчас не терпится посидеть возле Юриной могилы. Давно не была. Дома она передаст Каринку Рите и, пожалуй, съездит.

Днем в будний день на кладбище тихо и безлюдно. Светлана Николаевна год назад вышла на пенсию и с тех пор приходила на Юрину могилу только в будни. Принять его смерть она так и не сумела. Даже на кладбище казалось, что Юра просто отошел куда-то, пока она сидит у чьей-то могилки, а потом непременно вернется, обнимет ее за плечи, и они вместе пойдут домой. Она точно знала, что дома ее ждет муж Евгений, но совершенно не смущалась этим. Так уж выпало ей в жизни – любить двух мужчин разом. Да, сначала она, Лана, не понимала этого: жила с Чесноковым и маялась. Казалось, что с потерей своей первой любви она потеряла все. Возможно, дело было в том, что Юра не погиб в Афганистане, как все думали, а был жив и рвался к ней, а она это подспудно чувствовала. Когда он вновь возник перед ее глазами, сдерживать свои чувства Лана больше не смогла. Евгений отошел в сторону, позволив ей счастливо пожить с Майоровым. Возможно, другой мужчина не поступил бы так благородно, но с ней рядом и должен был тогда находиться только Женя, который всегда сильно любил ее, а потому ее интересы ставил выше своих.

Тот страшный день, когда их семья справляла свадьбу в дольском Доме культуры, она не забудет никогда. Местная желтая газетенка «Только факты» по горячим следам напечатала статейку под названием «Кровавая свадьба» и даже поместила отвратительную фотографию, сделанную в совершенно другом месте. На ней скалили зубы мерзкие окровавленные лица, даже отдаленно ничем не напоминающие ее любимых детей. Дольские обыватели утверждали, что молодые, на свадьбе которых совершено убийство, никогда не будут счастливы, но Лана не верила в это. Она видела, что дети любят друг друга, а потому смогут хорошо жить назло обстоятельствам, испортившим им самый торжественный день.

И все получилось так, как она и ожидала. Дети жили в мире и согласии. Светлана Николаевна была богатой бабушкой. У Светы с Виталиком детей было уже трое: трехлетние двойняшки Пашка с Машкой и шестимесячная Зойка-Зайка. Ольга, которая вышла замуж позже всех, тоже успела подарить бабушке внучку Маруську. Лелин муж, серьезный и обстоятельный врач-педиатр по имени Виктор, очень нравился Лане. Когда вся большая семья Майоровых – Чесноковых собиралась за праздничным столом, приходилось здорово тесниться, но женщина радовалась тому, что жизнь ее состоялась. Конечно же, она горевала по Юре, но не могла не наслаждаться тем, что дети здоровы и счастливы. Юра ни в чем не смог бы ее упрекнуть. Она одинаково крепко и нежно любила и своих, и его детей, так же теперь любит и всех своих внуков.

После похорон отца девятнадцатилетний Саша, обняв плачущую Лану за плечи, сказал:

– Вроде бы я должен ненавидеть вас, тетя Лана. И мамина смерть, и смерть отца, как ни крути, связана с вами, но я почему-то не могу ненавидеть. Я видел, как отец любил вас, а значит, все между вами так и должно было произойти… А что касается наших со Светкой родителей… лучше не искать виноватых в их смерти среди любимых людей… А папа с мамой, надеюсь, сейчас в лучшем из миров…

Евгений в тот роковой день тоже очень сильно пострадал. Он, как и Риточка, получил серьезное сотрясение мозга. Оба при падении ударились головами о стены тесной комнатушки. А ножевое ранение было для Чеснокова настолько тяжким, что почку спасти не удалось, пришлось ее отнять.

Антонина Кузьминична сначала не подпускала Лану к сыну и после операции ухаживала за ним сама. Понятно, что виновной во всех сыновних несчастьях она считала только Лану. У пожилой женщины не было причин любить бывшую невестку. Но от переживаний и бессонных ночей у нее случился первый в жизни гипертонический криз. Ухаживать за Евгением стало некому, а рана его почему-то никак не заживала, воспалялась и гноилась.

Уже тогда в больнице Лана смотрела на бывшего мужа, обессиленного кровопотерей и измученного непрекращающимися болями, и понимала, что оставить его больше не сможет никогда. Он первым бросился защищать их дочь от своего же собственного озверевшего сына. Возможно, если бы Евгений не принял на себя тот ножевой удар, он достался бы их Риточке, которая, конечно же, сопротивлялась Вовке, как могла. Второй удар получил Юра и оправиться от него так и не смог. Очень серьезно пострадало легкое. А от отека второго он и умер в больнице. Может быть, Рите достался бы третий удар, если бы не Татьяна. Сын и собственную мать не пощадил, вонзил ей в бок нож, что его, к счастью, отрезвило. Он сам, страшный и окровавленный, пришел в зал, где по-прежнему гуляла свадьба, и попросил вызвать милицию.

Татьяне повезло: скользящий удар повредил только мягкие ткани. Она довольно скоро вышла из больницы и даже помогла Лане ухаживать за Евгением, хотя сама была еще довольно слаба после ранения. Лана вместе с бывшей подругой детства, сменяя друг дружку, дежурили возле Чеснокова ночами, пока он не пошел на поправку. Татьяна в те дни сильно осунулась, подурнела и даже стала чуть приволакивать правую ногу. Именно в правый бок она и была ранена.

Женщины почти не разговаривали, но Лана видела, как жадно Татьяна ловит ее взгляды, как ждет приветливого слова, однако пересилить себя так и не смогла. Татьяна Ермакова приносила ей только несчастья. Лана не имела права прогонять ее от больничной постели Евгения и принимала ее помощь, но общаться с ней так и не пожелала.

Когда Евгения выписали из больницы, Лана предложила ему поселиться в своей квартире, где продолжала жить с семьей Виталика, мотивируя это тем, что он слишком слаб, а Антонина Кузьминична еще должным образом не оправилась от криза. Чесноков усмехнулся и спросил:

– И что же скажут на это люди?

– С каких пор тебя стало интересовать то, что скажут люди? – удивилась Лана. – Наше семейство все время поступает вразрез с общепринятыми нормами, а потому мне кажется, что никто даже и не удивится.

– Возможно, ты и права… – задумчиво произнес Евгений.

– Переезжай. Саша с Олесей отделились на прошлой неделе. После смерти бабушки мои родители окончательно переехали на дачу, где отец в конце концов достроил теплый зимний дом, а Ольге подарил свою двушку. А на моей половине нашей большой квартиры теперь слишком пустынно.

– Ты только поэтому и приглашаешь?

– Женя, может быть, не стоит препарировать мое предложение и разбирать его на атомы? – отозвалась Лана. – Просто переезжай, и все.

– Да я перееду только за одно то, что ты вдруг назвала меня Женей. Я для тебя всегда был только Евгением… даже… в самые интимные минуты… Хотя, возможно, ты давно уже постаралась эти минуты навсегда выбросить из своей памяти…

Лана ничего не ответила ему, только посмотрела укоризненно: зачем, мол, обсуждать такие скользкие темы, когда и так житье не слишком сладкое. Каждый из них является пострадавшим.

И бывший Ланин муж, больше ни о чем не расспрашивая и ничего не уточняя, перевез свои вещи к Лане.

– Ну, вы, родители, даете! – выдохнул Виталик, когда увидел отца с чемоданами в той части их большой квартиры, которая принадлежала матери.

– Ты что-нибудь имеешь против? – смущенно спросил тот.

– Я? Как я могу быть против! Да ты что, батя! – И Виталик подошел к нему и даже приобнял за плечо.

Света, которая явилась позвать мужа на прогулку, всплеснула руками, а потом вдруг сказала:

– Если честно, я сама уже хотела предложить тете Лане позвать вас жить к нам. Вы не чужой нашей семье, а тут теперь места много. А вы вдруг сами решили! Вот ведь как все хорошо сложилось!

Довольно долго Лана и Евгений жили, будто друзья или родственники, которых жизнь неожиданно соединила под одной крышей. Несколько раз к ним наведывалась Антонина Кузьминична, уже вполне отошедшая от своего первого и, как она тогда надеялась, последнего гипертонического криза. Она призывала сына не позорить ее на весь Дольск и возвратиться в их квартиру.

– Не выдумывай, мать! – возмущался Евгений. – Чем это я тебя вдруг позорю?!

– Конечно, больше всего ты позоришь сам себя! – хорошо поставленным голосом вещала учительница на пенсии. – Эта женщина… – Антонина Кузьминична, не глядя на бывшую невестку, тыкала в нее указательным пальцем, как в былые годы в подобные треугольники, начерченные на доске, – гонит тебя в дверь – ты влезаешь в окно, она гонит тебя в окно, так ты – в дверь! Это же, в конце концов, просто неприлично, Женя!

– Она не гонит меня, мама…

– Конечно, чего ей теперь тебя гнать?! Осталась одна, так на безрыбье и ты опять сгодишься! Кто на нее позарится-то теперь с таким количеством детей, у которых скоро еще и внуки пойдут? Тебя тут быстро в няньки определят. Нет у тебя, Евгений, никакого чувства собственного достоинства! А между прочим, Оксана… ну, ты помнишь нашу соседку… Так вот, она каждый день о тебе спрашивает! Очень приличная женщина!

– Мне не нужна Оксана, и ты это знаешь! А Лану я всегда любил… Тебе это тоже очень хорошо известно!

– Ты-то любил! А она никогда тебя не любила!

– Это… неважно… Главное, что я ее люблю…

И Антонина Кузьминична уходила ни с чем. Лана никогда не встревала в разговоры матери с сыном, предоставляя Евгению право самому выбирать, что делать: уйти или остаться. Он всегда оставался. Лана не обсуждала с ним приходы и уходы бывшей свекрови. Она нутром чувствовала, что все сейчас в жизни ее и Евгения идет правильно. Надо просто переждать, перетерпеть этот сложный период, потому что в самом скором времени непременно должно случиться нечто очень важное, что все расставит на свои места, и Антонина Кузьминична перестанет выступать перед ними, как перед учениками у школьной доски.

И однажды это важное случилось. Сначала Лана, конечно, ни о чем не догадывалась. И впрямь, трудно было представить, что этот обычный день станет каким-то особенным в ее жизни. Она поехала в гости в Санкт-Петербург к одной из своих институтских приятельниц, на юбилей. Вере Салтыковой, бывшей старосте их группы, исполнилось пятьдесят пять лет. Вера отмечала свой праздник в шикарном ресторане «Райская ночь». Было многолюдно, шумно и весело. Лана, которая редко бывала на подобных мероприятиях, слишком увлеклась разговорами и танцами с однокурсниками и чуть не забыла о том, что после ноля часов тридцати минут в их Дольск из Питера электрички уже не ходят. Когда спохватилась, до отправления последнего электропоезда оставалось всего полчаса. Вера предлагала Лане остаться ночевать у нее, поскольку места в их квартире вполне хватает, а ночью можно еще поболтать о том о сем, раз в ресторане при всех так и не удалось. Лана отказалась. Она привыкла ночевать только дома, спать в своей постели и изменять своим привычкам не собиралась.

Муж Веры специально для Ланы вызвал такси. Балагур-водитель уверял севшую в машину женщину, что еще не было случая, чтобы он опоздал к какому-то поезду, а потому все и у нее будет в порядке. Он оказался прав. Только Лана успела заскочить в тамбур, двери за ней со всхлипом захлопнулись, и электричка повезла ее в родной Дольск.

Сидя в полупустом вагоне, Лана бездумно смотрела в почти темное окно, и ей казалось, что она находится на пороге какого-то хорошего события. Может быть, завтра приедут Рита с Глебом? Что-то она по ним соскучилась… А может быть, зайдут на чай Саша с Олесей или Ольга с Виктором? Как все-таки хорошо, что у нее так много детей. Растить их было, конечно, не очень легко, зато в старости она никогда не будет одинокой! В старости? Разве уже наступила старость? Нет! Она давно не чувствовала себя такой молодой и полной сил!

Был уже второй час ночи, когда Лана, стараясь производить как можно меньше шума, открыла входную дверь и проскользнула в квартиру. Из большой комнаты пробивался тусклый красноватый свет ночника. Надеясь, что Евгений просто забыл его выключить, Лана, продолжая ступать на цыпочках, зашла в комнату. Бывший муж спал одетым, сидя в кресле и слегка склонив голову набок. В неярком свете его лицо казалось молодым и… таким родным, что у Ланы защемило сердце. Она подошла ближе, села на стул напротив Евгения, продолжая смотреть на него. Он, будто почувствовав ее взгляд, вздрогнул, открыл глаза, сразу широко улыбнулся и сказал:

– Ну наконец-то! Могла бы хоть позвонить…

– Я не думала, что ты будешь волноваться… – отозвалась Лана.

– Вот даешь! Как же я могу не волноваться… – Евгений осекся, будто испугался. Возможно, посчитал, что не вправе говорить о своих чувствах бывшей жене.

Лана продолжала смотреть на него теплым взглядом, и он с беспокойством спросил:

– Что-то не так? Что-то случилось?

– Случилось! – Она кивнула.

– Что? – спросил он еще более встревоженно. – Я как-то могу помочь?

– Только ты один и можешь, – улыбаясь, охотно ответила Лана.

Даже в неверном свете ночника стало видно, что щеки Евгения порозовели. Он так и не понимал, куда клонит бывшая жена, а потому нервничал все сильнее и сильнее. Может быть, он даже думал, что она хочет отказать ему от дома, потому что наконец полюбила кого-то другого.

– Женя… – произнесла его имя Лана.

Евгений потер ладонью подбородок и ничего не ответил.

– Я люблю тебя, Женя, – сказала она и встала со стула. Бывший муж, не сводя с нее глаз, тоже медленно поднялся со своего кресла и тихо спросил:

– А ты ничего не путаешь?

– Нет, не путаю, – ответила она. – Я тебя люблю. Я даже думаю, что любила всегда.

– Ну да… А как же Юра…

– А вот так получилось… Я любила вас обоих… Даже когда жила с Юрой, все равно по тебе скучала. Это я только сейчас поняла. Вы мне всегда были нужны, оба. Юра – первая любовь. А ты – отец моих детей, близкий человек, очень важный… Сейчас я окончательно поняла, что… и любимый… Наверно, я какая-то неправильная женщина…

– Ты самая правильная женщина на свете… – отозвался Евгений и привлек ее к себе. – И моя… Я всегда знал, что нельзя тебе мешать, потому что потом мы все равно будем вместе… Иначе просто и не могло быть… Мне никто нужен, кроме тебя… Столько лет прошло со времени нашего знакомства, а у меня сердце бьется, как у какого-нибудь сопливого мальчишки! Чувствуешь?

– Чувствую, – ответила Лана и попросила: – Поцелуй меня, Женя.

Он сжал ее еще сильнее и поцеловал в висок.

– Нет, не так… По-настоящему…

– Как скажешь, – согласился он и прижался к ее губам.

Впереди у них была целая ночь.

Лана очень хорошо помнила ночи, проведенные в замужестве с Евгением. Помнила, как пыталась отключить все органы чувств, поскольку тогда считала, что с ней не тот человек, для которого она рождена на свет. Сегодня она собиралась все исправить, отпустить себя и в полной мере наконец прочувствовать то, что может предложить ей именно этот мужчина, которого она, как оказалось, любит, несмотря на все жизненные перипетии.

И Евгений был трогательно нежен, будто эта ночь – самая первая в их жизни, а ему, между тем, исполнилось пятьдесят пять лет, Лане – пятьдесят два. Если бы им обоим в юности сказали, что они будут счастливы друг с другом чуть ли не в пенсионном возрасте, они, разумеется, не поверили бы и рассмеялись говорящему в лицо. Но в ту ночь они пережили пик чувственной любви и такое слияние душ и тел, которое, наверно, и невозможно в молодые годы. Для этого надо было пережить все то, что они пережили, и научиться дорожить каждым мгновеньем.

– Я люблю тебя, Женя, – опять сказала Лана, уткнувшись в плечо своего мужчины. – Ты мне веришь?

– Сегодня верю, – ответил он и провел рукой по ее волосам.

– Скажи мне, что и ты меня любишь…

– А разве ты этого не знаешь?

– Знаю, но ты все равно скажи… Я хочу снова услышать, как это звучит… выпить каждый звук…

– Пожалуйста… Я готов повторить это тысячу раз: я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя…

– Но я ведь уже старая и… некрасивая… У меня такие ужасные «гусиные лапки» у глаз…

– Для меня ты всегда была самой красивой! И сейчас – самая, самая лучшая… Где там у тебя эти «гусиные лапки»? Дай-ка я их сейчас поцелую…

И между ними опять повторилось то, что еще вчера оба уже считали навсегда вычеркнутым из жизни. Они любили друг друга и были счастливы этим.

– Ты выйдешь за меня замуж без родительского благословения или ехать на дачу и снова просить твоей руки у Николая Степановича и Ольги Сергеевны? – спросил Евгений, когда они опять обрели себя после чувственной радости.

– С ума сошел? – Лана расхохоталась. – Да отца удар хватит! Пощади старичка!

– То есть ты, значицца, отказываешь мне?! – притворно возмутился Евгений.

– А ты и обрадовался! – в тон ему ответила Лана. – Ничего не выйдет, молодой человек! После того, что только что между нами произошло… между прочим… уже целых два раза… ты просто обязан на мне жениться!

– И женюсь!

– Точно женишься?!

– Точно!

– Ну… гляди, не обмани девушку…

– Слушай, Ланка! – воскликнул Евгений. – А тебе не кажется, что эта мерзкая газетенка под названием «Только факты» просто жирует на нашей семье! Их гнусные папарацци наверняка все пронюхают и забацают новую зубодробительную статейку. Представь заголовок: «Престарелые извращенцы в Дольском загсе».

– Жень, ну почему вдруг извращенцы-то?

– А потому что корреспонденты в этих «Фактах» не старше тридцати лет, и для них мы уже глубокие стариканы, которым вдруг захотелось секса, совершенно непонятно зачем.

– А нам захотелось?

– По-моему, да…

– Тогда, может быть, пусть они пишут? Это ведь правда в отличие от всех их остальных материалов?

– Пусть пишут! И завидуют! – Евгений кивнул и хотел снова поцеловать свою бывшую и одновременно будущую жену, но она отстранилась и спросила:

– Жень, а что наши дети скажут?

– Я думаю, что они только обрадуются.

– А им не покажется, что мы престарелые извращенцы?

– А мы им не будем говорить о том, что нам хочется секса!

– Не будем?

– Не будем. Мы будем просто тихо любить друг друга, пока эта глупая молодежь спит.

Лана так громко фыркнула, что Евгений зажал ей рот рукой.

– А вот будить их все-таки не стоит… – шепнул он и сладко поцеловал ее в губы.

– Я согласна, – ответила она и обвила руками его шею.

Content

Светлана Демидова
Неправильная женщина

1975 год

1995 год

2005 год

2010 год