Станислав Востоков

Остров, одетый в джерси[1]

Должен признаться, что все люди — служители зоопарка, студенты, преподаватели и пассажиры — изображены в повести не такими, какими являются в жизни. Описанные события действительно происходили, но по-другому. Зато животные имеют портретное сходство.

В оправдание могу сказать, что характер и облик персонажей изменен в лучшую сторону.

1

— Там можно? — спросили меня.

Я стоял в аэропорту Хитроу и смотрел на огромный транспарант, изображающий остров Джерси. На транспаранте он был похож на пирог, который укусили сразу с нескольких сторон.

Над пирогом удивительными облаками плыли слова: «Посетите остров Джерси. Наш курорт — первый сорт!»

Вокруг меня суетились и пробегали англичане, индусы, персы. Один перс остановился возле транспаранта и минут пять смотрел на остров.

— Там можно? — вдруг спросил он меня.

Пока я думал, что ответить на такой вопрос, перс махнул чемоданами, как крыльями, и остановил полицейского, проходящего мимо.

— Там можно?

— Таможня у нас в третьем терминале, — вежливо объяснил полицейский. — Идемте, я вас провожу.

Я продолжал смотреть на транспарант. Удивительно было узнать, что этот достаточно северный остров славится своими пляжами. Но загорать на таких пляжах, вероятно, может не каждый. Есть у меня друг Женя, который каждое утро обливается холодной водой. Ему, например, все равно где загорать. Но на курорты часто едут как раз люди со слабым здоровьем.

Совершенно неожиданной новостью было и то, что Джерси является отдельным государством. Со своим парламентом и собственной валютой. Главный человек на острове — бейлиф. На заседаниях парламента бейлиф появляется со скипетром. Интересно заметить, что это самый большой скипетр в Европе. Его когда-то острову подарил король Карл, в благодарность за то, что джерсийцы укрыли его во время мятежа в Лондоне. Это время король, надо думать, не терял даром. Он хорошенько позагорал, укрепил свое здоровье морскими ваннами и, вернувшись в столицу, навел в стране порядок.

А рядом с Джерси есть другой остров — Гензи. Это тоже отдельное государство.

Я закинул на плечо сумку и понесся между улетающими и уже прилетевшими пассажирами к своему самолету, то застревая между чемоданами, то сам цепляя сумкой какие-то чапаны и кимоно.

Небольшой лайнерок уже принимал на борт пассажиров. Здесь не было ни чапанов, ни сари. Все пассажиры выглядели совершенными англичанами. В салоне прямо-таки пахло твидом. Кое-где сверкали монокли как круглые зеркала.

Я миновал великолепного стюарда в темно-вишневой форме. Он улыбнулся, и мне показалось, что у него во рту лежат тридцать два куска сахара.

Кресла, обтянутые клетчатыми чехлами, напоминали сидящих джентльменов.

Вокруг, улыбаясь, рассаживались другие пассажиры. Почему-то все они были или пожилыми дамами, или престарелыми джентльменами в котелках. Рассевшись, джентльмены сняли котелки, и самолет вдруг наполнился лысинами, стал похож на мостовую.

Салон самолета был выдержан в викторианском стиле. Где-то в хвосте что-то потрескивало. Вероятно, там находился камин.

Стюарт неспешно прошел между креслами, проверяя, все ли пристегнулись? Не поднял ли кто раньше времени свой столик?

Вернувшись в начало прохода, он вытянул руки по швам и, выдержал паузу.

— Леди э-энд джэ-энтльмены, мы вылетаем!

Многие пассажиры закрыли глаза и, мне показалось, начали молиться. Во всяком случае, было видно, что они задумались о Боге.

Тут кто-то дал мне подушкой по левому уху, а потом сразу по правому. Это капитан самолета понизил давление воздуха в салоне.

Аэропорт в иллюминаторе поехал куда-то вперед. На Джерси мы почему-то вылетали спиной.

В этот момент стюард одел на себя желтый спасательный пояс и стал объяснять, что нам делать, если самолет упадет в Ла-Манш. В этом случае нужно было достать из-под кресла спасательный пояс, одеть на себя и дернуть за шишечку, чтобы пояс надулся. Если же он не надулся (мало ли?), надо было его надуть самому. Затем следовало включить мигающую лампочку и начать свистеть в прикрепленный к поясу свисток.

Смешно было представить себе, что я плыву по Ла-Маншу, мигаю лампочкой и дую в свисток. Я не выдержал и расхохотался.

Джентльмен рядом вздрогнул и ослепил меня моноклем.

— Почему вы смеетесь?

— Я представил, как наш самолет упал в море, а все мы плывем, мигаем лампочками, свистим…

— Если вы будете молиться, как следует, то никогда не упадете в море!

— Извините.

Но я заметил, как джентльмен тайком пощупал под креслом пояс… На месте ли? На месте!

Самолет начал разворачиваться. Стало видно, что он прицеплен к какой-то желтой машине, похожей на трактор. Ага! Полетим все-таки передом! Как приличные люди.

Треск в хвосте усилился. Самолет коротко задвигался в стороны, назад и вперед, как пес, рвущийся с ошейника.

Желтый автомобиль выкатился на обочину.

Из него вышел человек и махнул рукой.

Издалека прилетело слово похожее на «Фас!».

Вдруг лайнерок ухнул. Дамы и джентльмены сделались плоскими в своих креслах. Лайнерок сорвался-таки с цепи, пронесся огромными скачками по полю и взлетел в небо. Туда, где самолеты живут своей настоящей жизнью.

Земля превратилась в географическую карту. Дороги на ней невероятно изгибались, и было непонятно, почему люди не сделали их прямыми. На дороги, как бусины на нити, были нанизаны населенные пункты. Возвышенностей видно не было.

Из-за каких-то занавесок в проход вышел стюард. Некоторое время он молчал. Держал паузу.

— Леди э-э-энд джэ-энтльмены! Сейчас будет завтрак!

Салон ожил. Пассажиры стали суетливо отстегиваться от кресел и опускать откидные столики. Лица вокруг посветлели.

Приготавливаясь к завтраку, я подумал: «Летим мы недолго, сорок пять минут. Но, может, еще успеем и пообедать? Хорошо бы!»

Стюарт выкатил из-за занавесочки столик, похожий на операционный, и покатил по проходу. Коробочки с едой и вправду напоминали медицинские кюветы. Стюарт в белом фартуке и колпачке походил на медбрата.

Добравшись до конца прохода, он медленно двинулся назад. Но теперь он раздавал пассажирам кюветы, обернутые серебряной фольгой.

— Рис или бобы?

— А бобы у вас с подливочкой?

— Бобы с салатиком. Рис с горошком.

— Ну что ж, давайте с салатиком.

— Сок апельсиновый, яблочный, красный гранат?

— Нет ли черного чая?

— Есть и зеленый.

— Все-таки черный.

— Пожалуйста.

— Рис или бобы?

Я взял рис с горошком и сок яблочный.

— Эх, — думал я, — хлеба бы еще бородинского. Да кто ж его даст?

Впрочем, и рис с горошком оказался вовсе не плох. Рис был теплым, а горошек — свежим.

Когда стюард раздал еду в первых рядах, последние уже поели, и он покатил назад — собирать пустые кюветы.

— Как вам бобы?

— Неплохо, сэр, неплохо. Но лучше было бы, знаете ли, добавить немного корички.

— Постараемся добавить.

— А можно, знаете, гвоздички положить.

— Попытаемся положить.

— А вообще, неплохо.

— Наша компания делает все для удобства своих клиентов, сэр.

Задние ряды взмахнули салфетками, прикладывая их к губам. Можно было подумать, что у всех у них одновременно заболели зубы.

Затем платки спрятались, и вместо них над креслами поднялись настоящие белые паруса. На парусах большими буквами было написано: «Сандей таймс», «Дейли телеграф», «Морнинг стар».

Мой сосед распахнул «Спорт». Я заглянул туда. С газетных полос на меня обрушились какие-то совсем неспортивные вопросы:

«Продаст ли „Арсенал“ Ширара?»

«Купит ли „Манчестер-Юнайтед“ МакМаннана?»

«Правда ли, что Беккер заработал миллиард?»

Не зная, как ответить на эти вопросы, я повернулся к иллюминатору.

Сквозь толстое стекло виднелось длинное, уходящее назад крыло. Оно махало как живое, под крылом висела турбина, похожая трубу. Но было не понятно, зачем живому крылу турбина.

Откуда-то со стороны носа налетали клочья серой ваты, и крыло их тут же разрезало пополам.

Далеко внизу лежала какая-то бесконечная площадь, покрытая свежим асфальтом. Не сразу я понял, что это блестит внизу Ла-Манш.

Тяжело лежал он не земле. С трудом шевелил свинцовыми волнами. Нет, никак не советовал бы я плыть по ним с мигающей лампочкой и дуть в свисток. За такое легкомыслие Ла-Манш мог запросто раздавить несчастного своими волнами.

Но вот мы пересекли какую-то невидимую границу. Вода внизу расколола асфальт, стала голубой. Вспыхнуло солнце, и я зажмурился.

Незамутненное облаками, оно сияло так, что его можно было увидеть, не открывая век.

Небо и море сделались действительно какими-то курортными.

Джентльмен рядом со мной сложил свой котелок в сумку и вдруг надел белую панаму с бахромой.

Перемена, произошедшая в его облике, была так невероятна, что сердце мое на секунду остановилось. В панаме джентльмен стал похож на ожившую бледную поганку чудовищных размеров.

Затем он спрятал газету в правый внутренний карман пиджака, а из левого он вынул книгу Джеральда Даррелла: «Сад богов».

2

Самолет завалился набок, заходя на посадку, и поплыл над Джерси.

И как я мог назвать этот остров пошлым пирогом?

Нет, нет! Он скорее был похож на палитру художника! И не какого-нибудь постного мазилы. Краски на этой палитре смешивала рука большого мастера. Типа Рембрандта. В сочетаниях цветов была сочность и одновременно правдивость.

Джерси можно было принять за коралловый атолл.

Он плыл в голубом иллюминаторе, как рыба в аквариуме.

Вдруг занавески у входа в салон раздвинулись как театральные кулисы. Из-за них выступил стюард с безумной панамой на голове. В руках его имелась некая книга, которую он читал.

На этот раз пауза его тянулась так долго, что по пути стала превращаться в вечное безмолвие.

Наконец стюард закрыл книгу и спрятал за свою бардовую пазуху.

— Мадам и месье, — неожиданно сказал он. — Наш самолет начинает снижение. Приведите спинки ваших кресел в вертикальное положение…

Кресла вокруг ожили и словно бы все разом сдвинулись к началу салона.

— Проверьте, убраны ли ваши столики?

Раздались редкие хлопки. Видимо, в основном столики были убраны.

— Осталось пристегнуться привязными ремнями…

Звук закрывающихся пряжек слился в один дружный щелчок.

— …и наш самолет заходит на посадку!

Теперь рыба в иллюминаторе раздулась до невероятных размеров. Она уже не влезала в один иллюминатор и понемногу, по кусочку, заполнила собою все остальные.

До этого самолет летел горизонтально. Но вдруг, не прекращая горизонтального движения, стал двигаться вертикально вниз. Крыло в иллюминаторе отчаянно махало, пытаясь найти в воздухе потерянную опору. От страха самолет выпустил шасси и тут же коснулся ими земли.

Леди и джентльмены передо мной мелко затряслись, вдруг нырнули вперед, будто бы пытаясь порвать свои привязные ремни, и наконец дружно откинулись на спинки.

Только теперь я увидел, что лысины исчезли из самолета и вместо них поднимается лес бледных панамок.

Я достал из кармана шерстяную спортивную шапочку-гребешок и надел на голову.

К нашему самолету опять подъехала желтая машина-трактор, зацепила его какой-то длинной железной палкой и потащила к аэропорту. Над зданием аэропорта стояла диспетчерская вышка, которая до странности походила на длинного человека все в той же панаме.

Рядом с нею на длинном шесте развевался гигантский желтый носок с малиновыми полосами.

— Что это за носок? — подумал я. — Для чего он тут?

В последний раз вздрогнула занавесочка-кулиса, пропуская стюарда. В последний раз он держал свою паузу, да так, как многие не могут держать и речь.

Нужно заметить, что под мышкой у него имелся свернутый матрас, на шее его болтались очки для плавания под водой.

— Мадам и месье! — (опять тот же зачин!) — Наш самолет произвел посадку в столице острова Джерси — Сент-Элье. Мы благодарим вас за то, что вы выбрали именно нашу авиакомпанию для своего путешествия. Надеемся, что в следующий раз, вы не измените своих принципов и снова выберете нашу авиакомпанию. Позвольте пожелать вам приятного отдыха. Аревуар!

Где и каким образом дамы и джентльмены успели превратиться в мадам и месье? Что за название Сент-Элье? Где мы вообще — в Англии или, может, уже во Франции?

Нет, конечно, мы не были во Франции. До нее отсюда еще порядочно. Но не были мы и в Англии. Никогда ни один джерсиец не назовет свою землю английской. Земля эта, разумеется, джерсийская. Правда, говорят тут все-таки по-английски, но живут на улицах с названиями совершенно французскими. И совсем удивительно, что на улице с французским названием можно зайти в китайский ресторан «Династия Мин» или в бистро со странным названием «Занзибар».

Внезапно панамы взметнулись над креслами и, размахивая книгами и полотенцами, бросились к выходу. Они будто бы хотели выйти из самолета сразу все вместе.

Я решил подождать в кресле.

Что мне делать с шапочкой-гребешком в этой толпе белых панам?

Опытный стюард пытался превратить море панам в реку и направить ее русло к выходу.

— Месье, мадам, не толкайтесь. Все выйдут.

Но пассажиры почему-то ему не верили и хотели выти все вместе и сразу.

Железная дверь самолета не выдержала напора в общем-то мягких панам. Она прогнулась, задрожала от напряжения и в конце концов отошла в сторону.

Если б она открылась на секунду раньше, то произошла ба трагедия. Непременно появились бы жертвы. Но она открылась вовремя, и панамы хлынули вниз, по только что подъехавшему трапу.

Неспешно я поднялся, взял сумку и вышел из самолета.

Возле трапа стоял стюард в панаме и печально осматривал повреждения на двери самолета.

— Аревуар, месье, — сказал он, прощаясь. — Я надеюсь, в следующий раз вы снова сделаете правильный выбор и снова полетите на самолете нашей авиакомпании.

— Возможно, — сказал я.

— Вам придется, месье, ведь другие самолеты сюда не летают.

Панамы завертелись у дверей аэровокзала и провалились внутрь.

Взлетное поле было похоже на черное зеркало. Тут не то что ногам, глазу не за что было зацепиться. Взлететь с такого поля, наверное, не стоило ничего.

Единственным, за что глаз все-таки мог зацепиться, был желто-красный носок, развевающийся над аэровокзалом. Когда ветер наполнял его, то казалось, что носок обтягивает прозрачную ногу невиданного размера.

Вдруг я понял, что это не носок, а указатель ветра.

Воздушные потоки на острове меняются чуть ли не каждую минуту. Тут уж летчикам надо знать, в какую сторону ветер дует. В прямом, конечно, смысле.

— Хорошо бы, чтоб кто-нибудь меня встретил, — думал я, входя в здание аэровокзала. — Да кто ж меня встретит?

Но я оказался глубоко не прав.

В вестибюле меня ожидал сам Джеральд Даррелл.

Несмотря на то, что уже наступил сентябрь, он был одет в рубашку с короткими рукавами, летние туфли и белые брюки. Хотя он был сед, но над сединой его стояла радуга. Лицо его озаряла отеческая улыбка. У ног Даррелла сидели два кольцехвостых лемура. Они смотрели на него, обожая и восторгаясь.

Над знаменитым звероловом висел пузырь, в который он говорил: «Добро пожаловать на Джерси!».

Все это было изображено на огромном плакате.

Под плакатом в стене чернели две дыры. Из левой дыры выезжала лента конвейера, нагруженная багажом пассажиров, а в правую втягивалась уже пустая. Только позабытый кем-то пластиковый пакет без конца крутился и крутился на конвейере, как спортсмен-марафонец. На пакете было написано: «Сильнее, выше, дальше!» Но всем было понятно, что дальше крутиться уже нельзя.

Я подхватил свой серый рюкзак, повесил его на плечо и двинулся к выходу из вокзала. Над огромными стеклянными дверями имелись слова, как бы висящие в пустоте: «Внимание! Через секунду вы ступите на джерсийскую землю!» Двери разъехались передо мною и, сделав шаг, я действительно ступил на джерсийскую землю. Но ничего особенного в этом не было.

Перед местным аэровокзалом, как и перед любым аэровокзалом мира, находилась автобусная остановка. На ней стоял одинокий желтый автобус, разделенный вдоль толстой красной полосой. Он был похож на биг-мак с кетчупом.

Я-то, конечно, думал, что автобус идет прямо в зоопарк. Но автобус, конечно, ехал совсем в другое место.

Над лобовым стеклом имелось окошко с табличкой: «Сент-Элье — Сент-Клемент». Кроме того, отсюда можно было уехать в Сент-Брелад, Сент-Питер, Сент-Оуэн, Сент-Мэри, Сент-Джон и так далее.

Все это — районы Джерси, которые называются интересным словом «парижи».

Можно было бы, поинтересоваться у водителя машины, не пойдет ли в скором времени какой-нибудь бас до зоопарка? Но кабина за широким лобовым стеклом отличалась редкой безлюдностью. Может, шофер улетел в Лондон?

Не зная, что делать, я вернулся к дверям аэропорта. Но входить внутрь я не стал, а встал рядом и стал наблюдать.

Часто наблюдение за незнакомыми людьми может дать больше, чем суетливые расспросы. Неудобно приставать к незнакомым, спрашивая, где эта улица, где этот дом? А стоя в сторонке и никому не мешая, ты можешь увидеть такое, о чем даже знакомый человек тебе не всегда расскажет.

Вот и теперь я, стоя, между прочим, у дверей, вроде бы смотрел на взлетающие самолеты. На самом же деле я наблюдал за действиями прилетевших пассажиров, которые только что ступили на джерсийскую землю.

Момент этот они встречали радостно, обнимались и хлопали друг друга по плечам, как солдаты соединившихся союзных армий.

Ожидая, когда они успокоятся, я на некоторое время действительно сосредоточился на самолетах.

Замечательны эти самолеты были тем, что имели некоторые признаки вертолетов. У них были очень короткие крылья, на которых, разрубая облака в клочья, вращались невидимые винты. Окрашенные желтыми и черными полосами, они напоминали гигантских пчел. И эти пчелы, жужжа, то уносились в облака, то опускались из них на землю и укатывали в ангар, похожий на улей.

За полчаса я увидел множество самолетов, а автобус как был, так и остался в единственном экземпляре.

Между тем количество панам перед аэровокзалом сильно поубавилось.

— В чем же дело? — думал я. — На чем же они уезжают?

А уезжали они просто. На такси.

Мне, привыкшему к автобусу, стало обидно за этот замечательный вид общественного транспорта. Видимо, не любили автобусов на Джерси. Если бы к ним относились теплее, то и они отвечали бы взаимностью. Лучшие воспоминания моей жизни связаны с автобусными поездками. Где вы теперь, милые зеленые, пробитые компостером как пулями, билеты?

Такси — это роскошь, а автобус — средство передвижения, которое не только экономит наши деньги, но и приучает с детства к коллективу.

Однако позже я узнал, что вопрос экономии денег джерсийцев не волнует, потому что чуть ли не каждый третий из них — миллионер.

Вот всего уже только три белых панамы стоят на остановке. Да и не белые они теперь. Измотавшееся за день солнце устало окрасило их в желтый цвет. Издалека их можно принять за три золотых гвоздя, вколоченных перед входом в аэровокзал.

Вот уже не осталось ни одного из прилетевших со мной пассажиров. Лишь я стою на остановке, одинокий, как космонавт Евгений Леонов во время своего знаменитого выхода в открытый космос.

Солнце сделалось из желтого апельсиновым. Глядя на него, я понял, что, хоть меня миллионером и не назовешь, а ехать мне все же придется на такси.

До этого момента, колор подъезжающих такси веселил глаз. Они были чисто-синими, стальными, бежевыми, а один автомобиль оказался раскрашенным под зебру.

Машина, которая подъехала в тот момент, о котором, идет речь, была черной, как лужа смолы на дне шахты. Страшно было садиться в такую машину, но страшнее было подумать о том, кто мог оказаться за ее рулем.

Однако за окном автомобиля я увидел джентльмена самого простецкого вида. При этом одет он был в элегантное джерси, хотя на голове все же имел твидовую кепку, какие носят типичные «водилы».

Прицелившись прямо под твидовый козырек, я выпалил:

— Зу?

— Оу'кей! — ответила кепка.

Я открыл дверь и сел на заднее сидение, которое шириной и мягкостью не уступило бы и дивану.

Внутри автомобиль оказался невероятно огромен. Глядя снаружи, никак нельзя было догадаться, что в нем скрываются такие значительные площади и пространства.

Я мог бы лечь на диване, вытянуть руки вперед и все равно не дотянулся бы до противоположной двери. Она скрывалась в далеких сумерках.

Шофер задвигал коленями, нажимая невидимые педали, но ожидаемого шума мотора и толчков не последовало. Машина начала движение бесшумно и плавно. Так отчаливают от берега лодки.

Пейзажи, проносящиеся за окном, были так красивы, что их хотелось вынуть из окна, вставить в рамку и повесить на стену. Ими хотелось любоваться, их хотелось оценивать и устраивать вокруг них жаркие споры об искусстве.

Но на пейзажи никак не удавалось посмотреть с толком — так, чтобы разглядеть, что там на переднем плане, что на заднем, какова идея этого произведения искусства? Слишком уж быстро они проносились за окном.

Однако глазу все же удавалось зацепить то зеленый пологий холм, утыканный коровами, то какую-то усадьбу в сирени.

Вдруг пейзажи кончились. По обочине встала гранитная стена, оттесняя холмы и усадьбы от дороги.

Через минуту стена провалилась куда-то вниз, показав на некоторое время холмы усадьбы, но тут же снова поднялась. И опять — нырь в землю! И долго она еще так то падала, то вставала, напоминая солдата, который исполняет команду «лечь-встать».

— Ныряй, ныряй, — думал я, — главное, чтоб перед машиной не вынырнула.

Позже я узнал, что почти все дороги на Джерси охвачены вот такими стенами. Сложно пришлось бы тут нашим водителям, которые любят нет-нет да и съехать на обочину. Починить чего-нибудь, понюхать ромашки, васильки…

А дорога-то узка! Машина неслась между стен, как пуля в стволе, и места для еще одной пули в этом стволе никак не было.

— А вот если встречный автомобиль?.. — подумал я. — Скорость-то километров восемьдесят. И у встречного восемьдесят. Вместе получается сто шестьдесят! А свернуть-то, некуда!

Некоторое время я, окаменев, ожидал встречный автомобиль, но того все не было, и я ожидать его перестал.

— Все равно от судьбы не уйдешь, — подумал я.

Но позже, между прочим, узнал, что дороги на Джерси — с односторонним движением. Здесь дорога туда никогда не бывает той же, что дорога оттуда. Они всегда разные. Иногда дороги туда и оттуда могут находиться даже в противоположных частях острова и проходить по совершенно разным парижам. И все-таки они всегда встретятся друг с другом в назначенном месте и приведут, в конце концов, шофера куда надо. Ездить по таким дорогам было интересно и разнообразно. Хотя, конечно, небезопасно.

Стенки придвинулись настолько, что сжатый между ними и автомобилем воздух начал громко свистеть.

Со свистом мчалась машина, как пуля летящая в стволе, и никак не могла из этого ствола вылететь. А ствол извивался, закручивался. И не понятно было, как снаряд, выпущенный из такого ствола, может угодить в цель.

В этот момент, когда внимание водителя должно было бы быть особенно напряженным, шофер в кепке решил завести дружескую беседу и слегка обернулся ко мне.

— Учиться приехал?

Я понимал, что ответить надо побыстрее да покороче. Но стены, пролетающие по сторонам лобового стекла, вводили в паралич. В любую секунду они могли перестать пролетать по сторонам и грянуть прямо по стеклу.

В этот момент водитель обернулся ко мне полностью — посмотреть, почему это я молчу? На лице его был написан большой вопрос.

— Учиться, учиться приехал, — почти закричал я. — Вы только на дорогу смотрите!

Шофер удовлетворенно кивнул и некоторое время, действительно смотрел на дорогу.

Спустя минуту кепка дрогнула и снова двинулась в мою сторону.

— А откуда приехал учиться-то?

— Из России. Из России приехал. Вы только следите за проезжей частью, не поворачивайтесь.

— А чего за ней следить, у нас движение спокойное.

Сказав это, нет-нет, да что же это такое?! Сказав это, он отпустил руль и стал заправлять выбившуюся из-под ремня рубашку.

Гранитные стены должны были немедленно расплющить машину, изломать двери, расколотить стекла.

Между тем ничего ужасного не произошло. Машина как по ниточке катилась посредине дороги и поворачивала только там, где нужно было поворачивать. Однако те немногие седые волосы, которые нынче есть у меня, появились именно в тот момент.

А водитель-то, елки-палки, попался разговорчивый. Но особенно разговориться я ему не давал и умудрялся отвечать на вопросы, когда они только начинали зарождаться под твидовой кепкой.

— А учеба длится…

— Три месяца.

— Семья-то…

— Большая.

— А в России…

— Холодно!

Водитель был большим любителем задушевной автомобильной беседы. Художественное автомобильное слово для него, безусловно, было важной деталью пассажирского извоза. Он, конечно, считал, что душевное слово — лучшее лекарство и лучший воспитатель. А я душил его слово на корню — боролся за свою молодую жизнь. И за его, пожилую, между прочим, тоже.

К счастью водитель не любил разбрасываться словами впустую и бросать их на ветер. Понимая, что его слова ничего для пассажира не значат, он умолк и больше не проронил ни слова.

— Слово — серебро, — наверное, думал водитель. — А молчание, вообще, — золото.

Тем временем стена, загораживающая пейзаж, ожила и превратилась в живую изгородь. Ехать стало повеселее. В какой-то момент изгородь на обочине расступилась. От ствола дороги протянулась новая ветка и нырнула в образовавшийся проем. Мы свернули со ствола и покатили по ветке.

Машина сбавила ход и вдруг нырнула носом, скатилась с горки и, захрапев как лошадь, встала.

За окном виднелся фрагмент какого-то строения. Трудно было сказать, зданию какого типа он принадлежит.

Но я мог сказать совершенно точно, что это не зоопарк.

— А где же зоопарк?

3

Шофер был мною обижен. За такую обиду он мог завезти куда-нибудь в глухое место и… Хотя вряд ли нашлось бы на этом острове место, которое можно было бы назвать «глухим». Здесь все проглядывалось и, если так можно сказать, прослушивалось насквозь.

Кепка повернулась, нацелив козырек прямо на мое сердце.

— А зачем тебе зоопарк?

— Да как же? Учиться!

— А семья-то большая?

Здрасте-приехали! Я понял, что шофер перечеркнул нашу неудавшуюся автомобильную беседу и не отпустит меня, пока она не будет проведена, должным образом. С огоньком. На дружеской ноге.

Темы, интересовавшие шофера, говорили о том, что это человек широкого кругозора. Обстоятельно и подробно мы побеседовали о России, затем об Англии, обсудили международное положение. И, когда все земные темы уже были охвачены, переключились на внеземное. Постепенно шофер стал называть меня «сынком», а я его «отцом».

— Англичане верят в загробную жизнь, сынок. Они считают, что умирает только тело, а душа живет вечно. А что происходит с душой русского?

— Точно не известно, — отвечал я. — Только известно с давних пор, что русская душа — загадка. Но куда это ты завез меня, отец?

«Отец» посмотрел на меня глазами большими от удивления.

— Как куда? Ты что, сынок? Куда просил, туда завез. Поместье Ле Ное, Международный Центр, Обучающий Спасению Редких Видов. Короче — МЦОСРВ.

— МЦОСРВ?

— Куда просил, туда и привез. Идем.

Я вышел из машины и вслед за шофером поднялся по гранитному крыльцу, прошел в белую дверь.

В коридоре полукругом стояли четыре человека. Не понятно было, встречали они нас или им просто так нравилось стоять, полукругом.

Серьезнее и основательнее других стояла в полукруге крупная пожилая женщина. Ее седые волосы были коротко подстрижены и напоминали купальную шапочку, а нос походил на молодую летнюю картошку, На нем, будто всадник на лошади, сидели очки с линзами огромными как экраны телевизора. Но показывали по ним все время одно и то же — громадные голубые глаза с черными зрачками. Зрачки были глубокими, как нефтяные скважины.

Она напоминала сову.

За нею стояла дама помоложе. Стояла не так крепко, видно было, что жизненного опыта у нее поменьше.

Замыкали полукруг два индуса. И кроме национальности, ничего общего между ними не было.

Первый индус был низкорослым, с носом крепким как молоток. Над румяными щеками черными опрокинутыми полумесяцами висели брови. Его телосложение приближалось к сферическому. Вообще же, этот индус удивительно походил на узбека.

Второй индус, надо отметить, тоже был низкорослым. Впрочем, я и не видел никогда ни одного высокого жителя Индии. Глаза его смотрели, кажется, из самой середины головы. Сложно было увидеть их в темных колодцах глазниц и понять их выражение. Насколько первый индус был толст, настолько же этот был худ. На его лице не было никаких щек, губы сразу переходили в скулы. Не понятно, на чем держалась его голова, да и на чем держалась душа в этом теле, тоже было не ясно. Руки и ноги его походили на слабые морковные корешки.

Зато зубы его сияли как тридцать два бриллианта «Кох-и-Нор».

Мы с шофером приблизились к полукругу стоящих и замкнули его, преобразив в круг.

Шофер снял кепку. Но волосы его так точно повторяли очертания головного убора, что, казалось, кепка по-прежнему надета на его голове.

Чтобы нарушить это неуместное сходство, шофер провел ладонью по волосам и сказал.

— Вот, новенький приехал.

Ох, неудобно быть новеньким! Все на тебя смотрят и думают про себя: Оба-на, новенький, приехал!

Но в своих потертых джинсах и в своей потертой джинсовой куртке я, конечно, больше тянул на старенького. И совсем древним был мой рюкзак, болтающийся за плечами.

— Здрасьте!

Женщина-сова сняла очки-телеэкраны, и глаза за ними оказались совсем не большими. Она протерла линзы платком и вернула очки на место. Глаза снова увеличились.

— Как вас зовут?

— Востоков Станислав.

— Он из России, — добавил шофер. — У них там не верят, что у человека есть душа.

— Как это не верят? Да знаете, какая у нашего человека душа? На распашку!

Я разгорячился. Молния на моей куртке разошлась и полы раскрылись, как бы обнажая мою душу.

— На распашку говоришь? А вот сейчас заплатишь за извоз, и мы поглядим, какая у тебя душа. Широкая или нет.

— Плачу пять долларов!

Я залез в карман, вынул американский денежный знак и замахал им, как бы показывая широту своей души. В воздухе доллар ломался пополам как лист капусты.

— Узкая у тебя душа, — недовольно поморщился шофер. — Душонка.

— Мало? Десять плачу! На!

Я достал капустный лист покрупнее.

— Ты знаешь, что с этим салатом сделай? Ты его на грядке сади. А мне-ка давай джерсийские фунты. Сейчас мы посмотрим, какая у тебя душа. А-то размахался!

Нет, не называл меня шофер больше «сынком». Дружеский огонек в его глазах, перешел в багровое пламя гнева. Он понял, что его хотят обмануть и не заплатить за извоз. Крепко шофер стоял на своих ногах. Он знал, куда и что надо упереть. Догадывался и о том, как из кого чего можно вышибить.

Качнув плечами, он шагнул ко мне.

Но женщина-сова стояла на ногах все-таки покрепче. Все-таки она была хозяйкой дома и хотела, чтобы все это чувствовали. И шофер почувствовал.

— А ну-ка постойте, сэр! Что вы сразу давите? Что вы сразу давите? Молодой человек из другой страны приехал, порядков наших не знает. А вы навалились!

— Да я не сразу, — вдруг стал оправдываться шофер. — Я только когда неплатеж пошел.

— Какой неплатеж? Какой, я говорю, неплатеж? За молодого человека МЦОСРВ платит.

— Да?

Шофер совсем растерялся, одел кепку и тут же снял. И снова надел. Но чрез секунду все-таки снова снял.

Женщина-сова взмахнула рукой, и в руке ее появился кошелек.

— Сколько?

— Ну, четыре фунта и шесть пенсов.

— Вот вам пять. И можете выпить на шесть оставшихся пенсов три стакана чая.

— О! Совсем не нужно, мэм. А впрочем, выпью.

Шофер снова надел кепку и тут же снова снял.

— До свидания, мэм, до свидания, леди и джентльмены. Пока, сынок. Извини уж, погорячился.

— Ничего, отец. Бывает.

— Да уж, ну, гудбай.

И, наконец, окончательно утвердив шапку на голове, он вышел в белую дверь.

Женщина-сова вновь махнула рукой, и кошелек растворился в воздухе. Она сняла очки. Глаза ее снова уменьшились и затем снова увеличились.

— Ты, наверное, есть хочешь?

— Не очень. Нас в самолете кормили.

— Рис с горошком?

— Ага.

Женщина-сова обернулась к стоящим рядом.

— Видно, меню в авиакомпании менять не собираются. Но, будьте уверены, в этом доме вам кое-что повкуснее предложат. Дело в том, что я кулинар-искусник!

Запахи пряностей, которые просачивались в коридор, подтверждали, что в доме этом действительно живет большой кулинарный художник. Прекрасные представлялись натюрморты вдохнувшему дивный запах — супы с золотыми сухариками, взрезанные пироги с грибами и фрукты разноцветные, как елочные игрушки. Уютно и сытно жить в доме с такими запахами.

— Скоро будет обед, и вы сможете почувствовать разницу между кулинарной халтурой и высоким искусством приготовления пищи. Если у вас, конечно, есть вкус! Идемте!

За коридором, конечно, должна была быть комната, но за дверью оказался еще один коридор. Через него можно было выйти на улицу с другой стороны дома и при этом ни разу не зайти в первую комнату. Впрочем, сюда можно было и зайти. Можно было повернуть налево и зайти в гостиную, подняться по лестнице в комнаты для студентов или повернуть направо и войти в столовую.

Мы повернули направо и вошли в столовую.

Здесь, понятно, было много столов. Были здесь еще стулья, шкафчики, холодильник и камин.

Сквозь два огромных окна, которые опускались чуть не до самой земли, видно было зеленую лужайку. На таких лужайках часто изображают миллионеров, которые, лениво помахивая клюшками, играют в гольф.

— Имейте место! — сказала вдруг женщина-сова. Именно такими словами англичане предлагают своим гостям присесть. Так и говорят: «Имейте место!».

Я приглядел место за столиком у камина. Расселись и остальные.

На камине стояла фотография с изображением пляжа, который белым клином рассекал синеву неба и моря. Позже я узнал, что этот пляж находится в Анталии, где проводит каждый отпуск женщина-сова.

Однако самой хозяйки среди купающихся на фотографии видно что-то не было.

Все по-прежнему смотрели на меня. Мол, что нам новенький расскажет? Но я специально ничего не говорил, и только разглядывал белый берег анталийского жаркого пляжа.

Женщина-сова попробовала нахмурится. Но сделать ей этого не удалось. Лицо ее было гладким как свежий абрикос и, видимо, не хмурилось никогда.

— Вы, кажется, должны были приехать вчера? Я, между прочим, вчера ездила встречать вас в аэропорт. Два часа стояла там с плакатиком «Добро пожаловать, Станислав Востоков!» Как клен на Пикадилли.

— Понимаете, я опоздал на самолет.

— Понимаю. Но надо было позвонить и сообщить об этом. Чтоб люди не волновались.

Трудно было вообразить, что подобная мелочь может взволновать человека с таким гладким лицом. Даже девятибалльный шторм не смог бы нахмурить его поверхность.

— Впрочем, в аэропорту работает моя подруга, и мы с ней неплохо посплетничали. А теперь, вот, познакомьтесь с вашими товарищами.

Женщина-сова показала на индуса-узбека.

— Это Мигрень из Индии.

Не могу сказать, чтобы такое имя меня не удивило. Но за границей может быть всякое. Мигрень, так Мигрень.

Я кивнул индусу. Он помахал мне рукой. Ага. С одним познакомились.

Как я узнал позже, индуса звали Мриген. Но англичанам никак не удавалось выговорить его имя правильно. Поэтому до самого конца учебы его продолжали звать Мигренью. Но мы-то будем называть его правильно.

Тем временем женщина-сова перешла к худому индусу.

— Это Кумарагуру-буру-муру…

Худой индус поднял указательный палец и сказал:

— Кумарагурубаран.

Он улыбнулся мне, и я улыбнулся ему. И с этим познакомились.

Понятно, что произнести подобного имени никто кроме самого Кумарагурубарана не мог. Поэтому до конца учебы мы называли его просто Кумар, что, между прочим, означает «Великий». Конечно, обладатель такого имени не мог быть простым человеком.

А мы продолжали знакомство.

— Это Ханна, она из Канады.

— Значит, все-таки не племянница, — понял я и помахал ей рукой.

4

— А меня зовут Олуэн. Веду тут хозяйство. Я — хаузкипер.

Слово это звучало также необычно и торжественно, как, например, «обергофмаршал». Оно походило на воинское звание. Я подумал, что если у обычной домашней хозяйки и может случиться на кухне или в комнатах беспорядок, то у хаузкипера — никогда.

Но «хаузкипер» я выговаривал легко, а вот Олуэн никак не выговаривалось. Всякий раз у меня выходило Оулен, что, между прочим, в переводе означает «сова». Так я и звал ее до конца курсов. И Олуэн на это не обижалась, потому что и вправду немного походила на сову.

Затем Олуэн поднялась, и я снова увидел, как крепко она стоит на ногах. Да и плечи у нее были такими, что без труда выдерживали тяжесть ведения хозяйства.

— А ТЕПЕРЬ: ЗАПОМНИТЕ НАШ РАСПОРЯДОК!

Я достал ручку с блокнотом, потому что это дело лучше было записать: Олуэн-хаузкипер принялась загибать пальцы один за другим, они ложились на ладонь как солдаты, которых обергофмаршал кладет на плац.

— Семь тридцать — подъем. Восемь ноль ноль — спуск к завтраку. Двенадцать тридцать — ланч. Восемнадцать тридцать — обед. Двадцать два ноль ноль — отбой. И постарайтесь не нарушать, а то, знаете…

Мы кивнули, показывая, что, может, конечно, и не знаем, но все же догадываемся.

— А по воскресеньям вы будете мыть посуду сами. Потому что воскресенье у меня выходной.

— Чуть-чуть помедленнее, — попросил я, — а-то я записываю.

Олуэн подождала, когда я закончу писать, и вдруг хлопнула ладонью по столу. От страха я начертил длинную линию через весь блокнот.

— И НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ УНОСИТЬ ПОСУДУ В КОМНАТЫ. НАКАЗАНИЕ ЗА УНОС ПОСУДЫ — СМЕРТЬ!

Если бы Кумар не имел такой темный цвет лица, то он наверняка побелел бы от страха, поскольку, говоря о смерти, Олуэн смотрела на него. То ли он уже уносил посуду в свою комнату, то ли вскоре намеревался это сделать. Во всяком случае, в этот момент кофейный цвет его лица разбавило молоко.

Затем Олуэн повернулась ко мне.

Я никой посуды в комнаты не уносил и поэтому мне бледнеть было нечего. Но я все же побледнел.

— А сейчас я покажу вам вашу комнату!

Вслед за Олуэн я вышел в коридорчик и стал подниматься по лестнице. Ступеньки походили на клавиши пианино. Когда на них нажимала Олуэн они говорили «крокодайл!». А когда наступал я шептали «сван».

Под эти странные звуки мы взошли на второй этаж и начали подниматься на третий.

На стене лестничного пролета висели за стеклами картины, изображающие различных животных. То я видел зебру, которая бежала по моему лбу, то птицу, которая высиживала яйца, в моем правом ухе.

На площадке третьего этажа Олуэн свернула к правой двери и провернула в ее скважине ключ.

Бело-золотой свет рухнул на меня, и я чуть не скатился вниз по лестнице.

Вслед за Олуэн я вошел в комнату, которую можно было справедливо назвать мансардой.

Мансарда — лучшее жилье для поэта. В мансарде легче и пишется, и дышится. Да и поглядеть на мир лучше из-под самой крыши.

Медитировать, кстати, в мансарде тоже хорошо.

Окно комнаты висело прямо над зоопарком. И я мог, не вставая из-за стола, поглядеть почти на любого зверя.

Над зоопарком плыли облака в форме редких и исчезающих зверей.

Напротив мансарды находилась вольера с лемурами. Они сидели на верхушках деревьев, как грачи, и кричали «гав-гав».

— Как вам комната? Не низковат ли потолок?

А потолок действительно был низковат. Я не мог здесь подпрыгнуть, не ударившись о него.

Но прыгать я и не собирался.

— Очень хорошая комната. И потолок не такой уж низкий. Тут даже в шапке-гребешке ходить можно.

В доказательство я надел на голову шапку-гребешок и стал в ней ходить по комнате. Туда-сюда, туда-сюда.

— Тогда держите ключ.

Я взял из рук Олуэн ключ и увидел, что на нем имеется брелок — пластмассовая рамочка с надписью «квагга».

— У нас все комнаты названы именами исчезнувших животных. Напротив вас — «Странствующий голубь», под вами — «Дронт», а Мигрень и Кумар живут в «Тасманском волке».

5

— А сейчас вы должны пройти к профессору Фа! — убедительно сказала Олуэн.

Я вздрогнул.

«Профессор Фа!» — это звучало страшно.

Это было похоже на вскрик африканца, плохо владеющего английским языком.

Но Олуэн улыбнулась мне.

— Сходите и приходите. Мы будем иметь ланч!

Именно так она и сказала — «иметь ланч». Англичане никогда не едят ланч, они его исключительно имеют. Мысль о ланче, который будет вскоре иметься, придавала храбрости.

Я выяснил, в какой именно части особняка можно искать профессора и пустился в поход по зданию, поскрипывая его деревянными полами.

Через пять минут я пересек прихожую в обратном направлении и вышел в мощеный крупнозернистым булыжником двор. Справа располагалась древнейшая пристройка. Оттуда пахло не то каретным смазочным маслом, не то породистыми гончими псами.

Из гаража вылетело безголовое приведение и, бряцая кандалами, попыталось меня испугать. Но неожиданно поднявшийся ветер, задул его со звоном обратно.

Усадьба Ле Ное напоминала букву «Ц», лежащую на земле плашмя. Комнаты студентов находились в ее основании. В левой части располагалась библиотека, лекторий и комнаты преподавателей, правую занимал гараж. В хвостике жил большой специалист-герпетолог Ричард Гибсон.

У главного входа в усадьбу на красной стене висела белая табличка: «МЦОСРВ — Международный Центр, Обучающий Сохранению Редких Видов». Но по-настоящему старинный особняк назывался Ле Ное. Только так и называли его между собою работники зоопарка. И верно, разве сравнится с этим плещущимся названием варварский «МЦОСРВ»?

Стеклянные двери главного входа напоминали те, что были в аэропорту. Однако сами они при моем появлении не открылись, и пришлось дернуть их за ручки. Войдя в вестибюль, я огляделся.

Справа находилась безмолвная пока библиотека, слева — лекторий, в котором еще никто не читал лекций.

Под лестницей, поднимающейся на второй этаж, стоял потрясающих размеров термос, похожий на трехведерный самовар.

Рядом с ним находилось три банки кофе. Попить кофе тут, вероятно, любили.

Воздух в вестибюле был напитан озоном. От этого в голове сразу становилось как-то яснее. Чувствовалось, что где-то недалеко работает чудовищной силы мозг. Я поднялся по лестнице и пошел по узкому коридору. Здесь каждый мой шаг эхо повторяло ровно десять раз.

По обе стороны располагалось множество дверей. Я толкнул семь запертых и сильнее всего восьмую — незапертую.

С вскриком «Ох!» ввалился я в комнату, забитую книгами.

Из-за стопок книг на меня смотрел человек с ужасной фамилией «Фа». И, надо сказать, внешность его весьма к этой фамилии подходила. Именно такой возглас бы издал африканец, неожиданно увидевший профессора. «Фа!» — вскрикнул бы он и убежал обратно в Африку. Левое веко у профессора завернулось к шапке черных кудрявых волос. А сама эта шапка напоминала папаху, в которой ходил знаменитый маршал Жуков.

Из-под папахи на меня смотрело точно такое лицо, какое в детстве я воображал у людоедов. Крепкое, скуластое, битком набитое ядреными зубами.

Мне очень захотелось вскрикнуть: «Фа!» и убежать куда-нибудь. Может, даже и в Африку.

К счастью, я заранее приготовил приветствие и, когда я остановился в центре комнаты, оно вылетело из меня и полетело дальше, прямо в скуластое лицо профессора со страшным завернутым веком.

— Станислав Востоков. Вчера опоздал, а сегодня приехал. Как поживаете?

Дурацкие, глупые слова, произнесенные в нелепейшей ситуации. Но большего я все равно не мог сказать и стоял с ужасом глядя на глаз с завернутым веком. В этот момент я, вероятно, напоминал манекен, какие часто можно увидеть за витриной магазина модной одежды.

Но ничего, совсем ничего модного в моей одежде не было. Старые джинсы, отнюдь не новая куртка, грязноватые ботинки.

Хотя, конечно, экстремальной модой это назвать можно было вполне.

Насмотревшись на меня вдоволь, Фа сказал железным голосом:

— Ты должен был прилететь вчера!

Я попытался объяснить в чем дело, но не смог раскрыть рта. Я поднял руки и развел их как можно шире, показывая шириной глубину своего сожаления о случившемся.

— Мне нет оправдания! — как бы говорила эта огромная ширина.

Фа встал, тяжело опершись на стол, и я увидел, что он очень похож на медведя. На косолапого с лицом людоеда.

— Да, двоечников у него, наверное, нет, — подумал я. — Он их просто…

Профессор Фа потянул носом, оскалился и вышел мимо меня в открытую дверь. И уже из коридора донеслось:

— Следуй за мной!

Я вышел в коридор и последовал за профессором, радуясь, что не вижу его странноватого глаза.

Профессор молодцевато сбежал по лестнице, потряхивая теми частями своего тела, которые принято называть «мягкими».

Когда я спускался по ступенькам, они все еще испуганно колебались от шагов профессора. Перед ним трепетали даже неодушевленные предметы.

Мы вошли в библиотеку. Фа остановился так резко, что я чуть не влепился щекой в его спину, круглую и твердую как ствол дерева.

Фа поднял со стола что-то похожее на бандероль и уронил ее мне на руки.

— Теперь это твоя Библия! Ты обязан выучить ее от сих до сих. И за два дня!

— Какая Библия? — пронеслось у меня в голове. — Ветхий завет или, может быть, Новый? Кто же ее мне сюда прислал? Неужели мама?

Однако на обложке вместо традиционных религиозных рисунков я увидел надпись: «Руководство для изучения программы МЦОСРВ» и понял, что такую бандероль, мне, конечно, мама прислать не могла. Такую бандероль можно было получить только от одного человека в мире, профессора Фа.

А по толщине-то «руководство», пожалуй, превосходило Библию и приближалось к Большой Советской Энциклопедии.

Ни за два и ни даже за двадцать два выучить такую книгу, понятно, было нельзя. Тут я понял, что дело охраны животных сложное и что взялся я за него зря и по глупости.

— Тебя наш хаузкипер уже устроила?

Я, моргнув, кивнул.

— Гуд!

Профессор по-хозяйски повел плечами.

Голова повернулась на них как крупный телескоп.

— Скоро вы будете иметь ланч! — объявил Фа и направился к двери.

Раздался скрип, звук удаляющихся шагов, и все стихло.

Тут бы мне облегченно вздохнуть, но я вздрогнул, увидев, что в комнате я, оказывается, не один.

За столом, овальным, как щит воина-скифа, сидели Мриген и Кумар.

Сидели они так, как сидят прилежные ученики, положив локти на стол. Перед ними, как неимоверной толщины буквари, лежали две «библии».

Я сел рядышком и открыл свое «руководство».

Неожиданные слова увидел я на первой странице:

«Уходя, гасите свет!»

Я стал раздумывать над смыслом гашения света в деле сохранения редких животных, но понял его далеко не сразу.

Вступительная часть «руководства» была посвящена правилам проживания в Ле Ное. Ознакомившись с ними, я понял, что мне запрещается готовить еду в комнате, но зато разрешается слушать магнитофон в гостиной и исповедывать свою религию.

Последний пункт меня обрадовал и напугал. Обрадовал, потому что мне в первый раз кто-то разрешил исповедывать мою религию. А испугал, так как оказалось, что до этого я исповедовал свою религию без разрешения.

В этот момент Мриген оторвал подбородок от своей «библии» и ловко подвигал усами над губой.

— Значиться, нам нужно идти иметь ланч.

Кумар закрыл «библию» и ответил:

— Значиться, нужно.

6

Вместе с Мригеном и Кумаром мы пересекли булыжный двор, вместе поднялись в ванную на втором этаже и по очереди вымыли руки. Затем мы спустились в столовую.

До этой самой минуты, до того как я вместе с Кумаром и Мригеном вошел столовую, мне казалось, что ланч — это прежде всего овсянка. Залитая молоком или просто политая маслом. Неважно. Важно, что овсянка.

Во всяком случае, именно такую картинку рисовали в отечественных учебниках английского языка напротив слова «ланч».

Тарелка, до верху наполненная овсянкой. А над нею словно пар клубилось слово «порридж».

Вероятно, создатели этих учебников и не подозревали о том, что обманывают миллионы отечественных учеников. Из всех обитателей поместья исправно ел по утрам овсянку только я. Мне казалось неудобным нарушать старинную английскую традицию.

А Олуэн радовалась, что наконец-таки появился человек, готовый оприходовать древнейшие запасы «геркулеса».

Итак, это была не овсянка.

Но что же это было, если не она?

— Мама, дорогая!

Увидев ланч, я застыл в нерешительности.

Он покоился в посудине, напоминающей гигантскую железную рюмку. В старинных романах такую штуку, кажется, называют «фруктовницей». Уже само название намекало на то, что вряд ли в нее кто-нибудь положит овсянку. Ланч нагловато смотрел на меня парой яблок из-под курчавых гроздьев черного винограда. Зеленые этикетки с красным словом «бразил» горели на яблочных боках как два зрачка. Ланч издевательски улыбался желтым спелым бананом. Он словно бы радовался тому, что обманул меня. Ажурная чаша фруктовницы обрамляла его фруктовую голову как испанский кружевной воротник.

— Да, — подумал я, — вот бы ты был овсянкой, тогда нечем было бы тебе улыбаться.

Мриген и Кумар подошли к фруктовнице и, к моему ужасу, мигом лишили ланч левого глаза, содрали половину виноградной шевелюры. Ланч стал похож на старого лысого одноглазого пирата.

— В конце концов, все мы там будем, — рассудил я и взял желтую банановую улыбку.

Надо сказать, овсянка оказалась не единственным моим заблуждением.

Еще когда Олуэн диктовала распорядок дня, я обратил внимание на то, что в нем нет ужина. По-местному — «саппера». Зато обед — в семь часов. Но где же саппер? Может, вовсе не английский ужин, как нас учили в школе, а немецкий? Есть в «саппере» что-то немецкое, на «муттер» похожее.

А ведь у нас в России основной прием пищи происходит как раз в ужин. Понятно, что его отсутствие радовать меня никак не могло. Ужасная мне рисовалась картина — я, ослабев от голода, падаю с тюком сена у копыт лошади Пржевальского, а она тычется губами в мое постепенно охладевающее тело.

Мы уже доедали ланч, когда в столовую, по-хозяйски вытирая руки полотенцем, вошла Олуэн. Она подошла к шкафчику у стены и распахнула его дверцы.

— Глядите сюда!

Мы заглянули в шкафчик, ожидая увидеть внутри нечто интересное. В шкафчике стояли какие-то разноцветные коробки.

— Тут у нас, ребята, находятся сухие завтраки. Вот хлопья кукурузные. А вот хлопья кукурузные с изюмом. Это хлопья кукурузные с изюмом и с шоколадом. Галеты. А теперь смотрите вот сюда! — И Олуэн открыла холодильник.

То, что находилось холодильнике, действительно нельзя было не показать. И на это стоило поглядеть! С железных полок свешивались птичьи хвосты ананасов, лисьи хвостики укропа и сельдерея. Апельсины и мандарины образовывали горы и пирамиды. Между ними стояли пачки с молоком, очень похожие на небольшие бидоны.

«Молоко от элитных джерсийских коров!»

Так утверждала надпись на пачках. Но этого производителям, видимо, было мало, и дальше значилось: «Наше молоко — ого-го-го-го!».

На полках ниже стояли хрустальные дворцы, наполненные баклажанной икрой, красным кетчупом и абрикосовым вареньем. И икра, и кетчуп, и варенье сидели в своих дворцах как настоящие короли. На верхней полке находился целый город, который наполняли хлебные и сырные здания, дома из кускового сливочного масла.

Но это еще не все.

В дверце холодильника тоже имелись полочки. И на них тоже кое-что стояло. Здесь, например, стояла баночка консервов. На ней имелась надпись, которая подсказывала, что если вы приподнимете колечко на крышке, а потом потянете его на себя, то увидите 100 грамм прекрасной техасской фасоли. Загорелый спортсмен на одной стороне банки показывал бицепс и говорил в пузырь, что фасоль из Техаса самая полноценная еда в мире. Толстый повар, изображенный на другой стороне, уверял, что потолстеть от фасоли невозможно. Видимо, сам он фасоль никогда не ел.

С этих полочек также можно было в случае необходимости взять баночки со специями, чеснок, похожий на белый мандарин и даже стручок жгучего красного перца — засушенный язык пламени.

— Теперь вы знаете, где и что лежит, — сказала Олуэн, закрывая дверь холодильника, — и за завтраком и ланчем сможете помочь себе сами!

Не сразу я понял смысл этих слов, но постепенно догадался. Олуэн хотела сказать, что кормить нас будет только во время ужина, а на завтрак и ланч мы берем любые продукты, какие нам нравятся. Одним словом, помогаем себе сами.

— Ну с этим-то мы как-нибудь справимся, — подумал я.

Олуэн сняла очки и глаза ее сразу уменьшились, сделались воробьиными. Она протерла линзы и посадила очки на нос, глаза опять выросли до совиных размеров.

— У меня рабочий день кончается в восемь! Все, опоздавшие к ужину, ничего не получат и будут расстреляны на месте.

Сказав эти мрачные слова, Олуэн повесила полотенце на плечо и вышла на кухню.

В это время у меня забурчало в желудке. Одного банана на обед мне было маловато.

Что ж, придется помогать себе самому.

Я взял из шкафчика большую коробку сухого завтрака, потряс ею над тарелкой. Оттуда словно осенние листья посыпались кукурузные хлопья. Это были простые хлопья. Без изюма, и шоколада.

Затем я залил это дело молоком элитных коров.

— Ого-го-го-го! — думал я, наворачивая кашу из кукурузных, разбухших от молока, хлопьев.

Кумар и Мриген ограничились бутербродами с сыром.

— Сыр — полезный продукт, — сказал Кумар, поедая бутерброд. — Он продлевает жизнь и укрепляет стенки кишечника.

Поимев завтрак, мы решили осмотреть окрестности.

Я почему-то очень хотел увидеть, какой жизнью живут простые англичане. Но, вспомнив, что Джерси — остров миллионеров, я изменил свои планы и решил посмотреть хотя бы на миллионера.

Перед выходом Мриген долго причесывался и все спрашивал у Кумара, красиво ли выглядит?

Но едва мы вышли во двор, ветер налетел на Мригена и поставил его волосы шалашом.

— Вот теперь красиво! — ехидничал Кумар. — Вот сейчас хорошо! Не трогай!

Мы неспешно поднимались по аллее, которая в свою очередь поднималась по горе. Слева в ряд стояли клены и махали листьями, похожими на желтые растопыренные ладони. Только было не ясно, здороваются они с нами или же, наоборот, прощаются.

Справа лежал луг, огромный как футбольное поле. Собственно, он футбольным полем и был. Сотрудники зоопарка, как мы узнали позже, любили погонять на нем мяч.

Несмотря на то, что мы шли, а луг лежал, нам долго не удавалось от него оторваться. Наконец аллея влилась в шоссе, которое вело к столице. Здесь кончалось одно поместье — Ле Ное и начиналось другое — Лез Огр. Около дороги мне сразу стало как-то страшно, а потом еще больше страшно.

Вдруг я сообразил, что, гуляя, мы все время будем находиться в чьих-то владениях, откуда, в случае чего, могут и выдворить. Это пугало. Но выдворить-то нас можно было только снова в чьи-то владения. Это пугало еще сильнее. Жизнь могла превратиться в одно бесконечное выдворение.

В это мгновенье из поместья Лез Огр донесся до нас громкий рык и тут же сменился хохотом фазана.

Там располагался зоопарк.

Размеры владений джерсийских помещиков были такими, что их в пору было называть садовыми участками. В них отсутствовала обширность, связанная с нашим пониманием этого слова. Мы привыкли, что, если поместье, так — с десятком деревень, да с рекою, да с лесом.

— Мужик, чей это лес?

— Помещицы Скоробогатовой, вашесокородие.

— А далеко ли до следующего именья?

— Далеко-о-о-о!!!

Какие уж тут деревни? Какая река?

Зато посреди каждого поместья костром полыхал ладный крепкий дом, сложенный из розового гранита. Над ним огненными языками поднимались красные башни. А из труб валил настоящий, черный дым. Тепло и уютно было смотреть на такой дом.

Дойдя до шоссе, я осторожно выглянул из-за поворота, чтобы убедится, не едет ли кто?

— Значиться, никто не едет, — вдруг сказал Мриген из-за моей спины.

— Как же ты видишь?

— Значиться, в зеркало надо посмотреть.

В зеркало, так в зеркало.

Я достал зеркальце из кармана и посмотрел в него. Там, и правда, никто никуда не ехал.

Мриген похлопал меня по плечу и показал пальцем на другую сторону дороги. Там стоял столб, а на нем висело огромное, как глаз кита, зеркало. Оно висело так хитро, что с обочины как раз можно было увидеть, едет кто-нибудь по дороге или нет.

Убедившись, что в зеркале над дорогой нет никаких опасных отражений, мы перешли шоссе и пошли по его обочине. Но это только так говорится «по обочине». На самом деле никакой обочины не было. От асфальта сразу начиналось поле, засеянное кудрявым клевером. Видимо, здесь по обочинам ходили мало. Потому что у всех были автомобили.

Кроме того, ходить по обочинам тут было опасно. Джерсийские водители никак не думали, что кто-то станет передвигаться тут пешим образом и потому нередко мчались, прижимаясь к самому краю дороги.

Но автомобиль нам, слава Богу, не повстречался. Зато нам навстречу откуда-то из-за куста выехал трактор. В нем сидел усатый тракторист, с ног до головы одетый в джерси. Ехал он, как ездят все трактористы — медленно и обдуманно. Но ширина его машины настолько точно совпадала с шириной дороги, что для нас на ней места уже не оставалось. Нам оставалось только одно — прыгать.

Гранитная стенка справа не давала возможности выбора. И мы прыгнули в кудрявый клевер слева.

Земля на поле оказалась мягкой, и мы ушли в нее почти по колени.

Проезжая мимо, тракторист высунул голову из окна и, улыбнувшись, прокричал:

— Доброе утро, джентльмены! А погодка-то какая! В самый раз укроп сажать!

Трактор выпустил синее ядовитое облако и уехал за поворот.

Медленно переставляя ноги, вынимая их и снова погружая в мягкий, как варенье, грунт, мы вышли на дорогу.

К счастью, тракторов больше не было.

— Наверное, они все на полях, — размышлял я. — Ведь сейчас самая жатва — жаркое время для тракториста.

Над нами пролетел одинокий скворец.

В его полете была осенняя задумчивость.

Он словно бы понимал, что пора лететь на юг, но жалко ему было покидать уютный остров.

«Эх, поживу еще недельку!», подумал скворец, и полет его стал повеселее.

Полет скворца навеял на Мригена мысли о доме, и он решил рассказать о своей жизни.

— Я в Индии форест-рейнджером работаю, — сказал он.

— Вот какая интересная работа, — подумал я. — В фильмах что ли снимается? Это не он в «Зорро» играл?

Но потом посмотрел на Мригена и решил, что все-таки не он.

— Значиться, в лесу работаю, — уточнил Мриген. — Ценных слонов и носорогов от нехороших людей берегу.

— От браконьеров что ли? — уточнил я.

— От браконьеров, — кивнул Мриген. — Они нехорошие люди.

— Да, — согласился я.

— Хорошие люди браконьерами не бывают, — поддержал Кумар. — Зачем хорошему человеку в браконьеры? Ему и так не плохо.

Мы все согласились, что хорошему человеку в браконьерах делать нечего, и очень этому радовались. Долго радовались. Минут пять.

Приятно было думать, что все мы — хорошие люди. А Мриген даже форест-рейнджер.

Затем Мриген попал на новую мысль.

— Знаете, почему браконьером быть плохо?

Мы очень заинтересовались этим вопросом. Почему же?

— Потому что их убивают. Я, например, 25 человек убил.

Теперь мы молчали гораздо дольше. Минут десять молчали. Думали о браконьерах, которых убил Мриген, и о слонах с носорогами, которых он этим спас. Как-то криво все получалось. Вроде и животных жалко, и людей. Но людей-то жальче. А более всего — Мригена, которому, спасая жизнь одних, пришлось отбирать ее у других. Косо как-то все выходило. Не по-человечески, да и не по-звериному. Фиг его знает, как выходит.

Небо сразу как-то опустилось ниже и набухло. Можно было подумать, что оно готовится поразить в нашем лице все человечество за неправедную жизнь.

— Нехорошие люди у мертвых слонов бивни отрезают, а потом из них фигурки животных делают.

Мриген посмотрел на нас, и мы пожали плечами. Мол, что тут спорить, делают.

— Но живой-то слон красивее!

— А нехорошим людям красота без разницы. — заметил Кумар. — Им деньги нужны.

Мриген подумал и поправил.

— Много денег.

Кумар задумался и не согласился.

— Нет, не много денег.

— Почему? — удивился Мриген.

— Потому что: очень много денег!

Мриген кивнул. Он тоже считал, что браконьеры хотели бы иметь такое огромное количество денежных знаков!..

— А у меня зарплата маленькая, — сказал вдруг Мриген.

— У всех хороших людей зарплата маленькая. — согласился Кумар.

— Поэтому я ресторан держу.

— А там у тебя большая зарплата? — насторожился Кумар.

— Нет, тоже маленькая.

— А две зарплаты вместе?

— Все равно маленькая. У нехороших людей куда больше.

— Да, да, — согласился Кумар. — Я тоже получаю мало.

Он подозрительно посмотрел на меня.

— А ты почему молчишь? Ты сколько получаешь?

— Даже сказать стыдно, — отвечаю. — Почти ничего и не зарабатываю.

— Ты, наверное, очень хороший человек! — закачал головой Мриген.

— А самые хорошие люди вообще ничего не получают, — согласился Кумар.

— Самые хорошие люди, наверное, за свою работу еще и доплачивают.

Мриген мечтательно посмотрел на вдруг поголубевшее небо, которое, будто бы вспомнило о существовании хороших людей.

— Вот бы таких в ресторан нанять!

Глаза Мригена сияли как две яркие черные лампочки. Я подумал, что это лицо хорошо бы смотрелось под поварским колпаком, но никак не с прикладом у щеки. Щеки у Мригена были совсем не военные. Румяные и домашние.

— А теперь я расскажу, что меня волнует, — сказал Кумар. — Меня проблема коридоров волнует.

— Ничего себе, — подумал я. — Коридоры его волнуют! Животные его не волнуют, а коридоры беспокоят! А почему не балконы?

Мысли Мригена, очевидно, двигались в том же направлении.

— А почему не балконы? — спросил он.

Кумар часто захлопал глазами. Если бы его веки были ладонями, то можно было бы сказать, что он бурно аплодировал.

— Балконы? Какие балконы? Я говорю о коридорах.

— Ха! — сказал Мриген и посмотрел на меня, как бы приглашая присоединиться к своему смеху. — Он не знает, что такое балкон! Скажи, что ты еще и о ванной не слышал!

Однако я присоединяться не торопился. Я сначала хотел семь раз отмерить, прежде чем один раз посмеяться.

— При чем тут ванная! — развел руками Кумар. — Я говорю о коридорах между заповедниками. Если один заповедник для слонов, например, слишком маленький, то можно несколько их соединить коридорами и слоны смогут ходить из одного в другой, как по одному большому заповеднику.

— Вот здорово! — обрадовался я. — Слоны в коридоре! Во придумали!

— Сам догадался? — спросил Мриген.

— Это западные ученые придумали. А я их идею в жизнь воплощу.

— Обязательно воплоти, — согласился Мриген. — Только покрепче коридоры делай, чтобы через них нехорошие люди не прошли.

— Это меня один миллионер попросил на его деньги заповедник сделать, — рассказывал Кумар. — И он хочет, чтобы там слоны были. А я ему сказал, что этот заповедник маленький, для слонов еще один купить надо и между ними коридор сделать. Поэтому меня очень проблема коридоров волнует.

— Молодец, Кум! — сказал Мриген. — Можно, я тебя просто Кум буду называть?

— Можно, — согласился он. — А «арагурубаран» вообще не говори.

— А тебя что волнует? — спросил меня Мриген. — Ты почему молчишь?

— Я не молчу. Меня гиббоны волнуют. Выучусь здесь и поеду гиббонов охранять, заповедник делать. Потом все туда будут приезжать, чтоб гиббонов послушать. Знаете, как гиббоны поют? Как соловьи! С коленцами, с раскатами!

— Мы к тебе обязательно приедем, — пообещал Мриген. — Ты только напиши, как добраться.

— Да меня там все знают! — почему-то сказал я. — В аэропорту спросите, где Стаса найти, вам покажут. Главное, страну запомните — Камбоджа.

— Я знаю, — сказал Кумар, — рядом с Индией, недалеко. Только я что-то ваших гиббонов у нас не слышал.

— Так там же горы, — объяснил я. — Мамонтов хребет. Он песне мешает. А вот во Вьетнаме гиббонов слышно.

В этот момент дорога перед нами взметнулась в небо, и мы стали подниматься по крутому склону.

Вдруг над нами кто-то крикнул:

— Край!

Мы остановились на склоне и оглянулись.

Весь остров лежал, развернувшись перед нами. Он был похож на невероятный кленовый лист, упавший с небесного дерева в озеро мирового океана. Между прожилками-дорогами лежало двенадцать зеленых парижей.

— Красивый край, — сказал Мриген. — Но кто это кричит?

Мы подняли головы и увидели два черных крыла, которые несли по воздуху белую чайку.

— Край! — орала она. — Край! Край!

— Неспроста она орет, — понял Кумар. — Надо идти поосторожнее.

Тут впереди послышался громкий плеск. Можно было подумать, за холмом отряд солдат полоскает в реке свое белье.

Внезапно мы выкатились на утес, который обрывался прямо в Ла-Манш. Мы стояли на краю острова.

Вода залива была похожа на серое картофельное поле, которое отчего-то шевелилось и поднималось волнами. Казалось, что это его толкает изнутри созревающая картошка. Далеко за картофельным полем виднелась темная полоса. Позже я узнал, что эта полоса — Франция.

— Удивительно, — размышлял я, — за спиной Англия, впереди Франция. Чего я здесь делаю — русский?

Но это я потом размышлял, а тогда мы сели на гранитные камни и стали смотреть на волны, совершенно бездумно.

Теперь я увидел, что и волны залива были гранитными. С каменным треском они стукались друг о друга и с хрустом наваливались на берег.

— Так остров и появился, — подумал я. — Навалило гранита из моря, и получился остров.

— Рай! — закричала чайка. — Рай!

— Рай это когда тепло, — не согласился Кумар. — Когда ветер хотя бы умеренный.

И верно, волосы на его голове метались как черное пламя, чего, конечно, не смогли бы делать при умеренном ветре. Пламя это то поворачивало на юго-восток, то вдруг отклонялось к северо-западу.

— Рай в Южной Индии, в Бомбее, — сказал Кумар, приглушая пламя рукой. А тут — север.

— Где север? — удивился я. — Здесь север? Не видали севера, не говорите! То же мне, север! Вот у нас в России — север! У нас белые медведи по городам ходят! А люди по избам сидят, изделия народных промыслов из березы режут и на улицу только через окно глядят.

— И на улицу не выходят? — испугался Мриген.

— Пошутил я, пошутил.

— Не до шуток теперь, — вдруг сказал Кумар, — думаю, нам следует обсудить положение охраны природы в мире.

И мы, сидя над Ла-Маншем, принялись обсуждать положение мировой охраны природы. Между прочим, очень много недочетов нашли.

А юго-восточный ветер летал над нами и удивлялся, откуда такие умные взялись? Сидят над обрывом, мировые проблемы обсуждают. Пейзажами совсем не любуются.

Нет, не любоваться мы сюда приехали, а Землю спасать.

Очень у нас на планете ситуация сложная. Такая тяжелая, что и любоваться, может быть, скоро нечем будет.

Но интересно, что многие люди этого не видят.

— А чего? — говорят они, срывая с булочки целлофан и кидая его в реку. — Нормально! Ты Клуб кинопутешествий смотришь? Знаешь, сколько у нас еще красот осталось!

— Сколько же?

— Да много.

А то, что все фильмы про Африку в одном и том же заповеднике снимаются, их не беспокоит. Такие люди покупают колбасу и не думают, что это — мясо существа, которое убили специально для них. Современный человек предпочитает не вникать. Потому что, если вникнуть, то нервы себе испортить можно. Зачем же их портить?

Современный человек, кажется, думает, что колбасы, как огурцы, на грядках растут, и что кожаные куртки из такого особенного кожаного растения делают. А кожу, между прочим, с убитых животных снимают.

Не хотелось нам про такое думать. Лучше было наблюдать небо, набитое чайками, и ловить лицом брызги моря, взлетающие с ветром на невиданную высоту.

Не хотелось, а приходилось.

— Кто виноват? — огорчался Кумар.

Мриген ставил вопрос более практично:

— Что делать?

Я предлагал кардинальное решение проблемы.

— За преступление — наказание!

Здесь наши мнения сошлись. Наказание за дикое отношение к планете должно быть суровым. Это дело пахло Армагеддоном.

Небо отвердело и потрескалось. Стали видны белые облачные прожилки.

— Что-то я скучаю, — сказал усталым голосом Мриген. — Домой хочу. На Родину.

— Гляди веселей, — посоветовал я. — Моргнуть не успеешь, как три месяца пройдет.

Мриген моргнул, но это, разумеется, не помогло. Грусть, поселившаяся в Мригене в этот момент, не покидала его до конца курсов. Иногда она доходила просто до неприличного состояния тоски. И тогда он становился похожим на Гамлета — принца Датского.

Совершенно счастливым я его видел лишь в день отлета.

— Смотри-ка, — сказал он тогда, — как три месяца быстро пролетели! Моргнуть не успел!

Серое небо темнело, темнело и превратилось в черное. Белые прожилки на нем погасли. Море, небо и земля окончательно слились в огромный черный шар. И где-то в середине этого шара, не разбирая, где небо, а где земля, мы возвращались в МЦОСРВ.

Слева и справа от нас вспыхнули и замерцали созвездия напоминающие Кассиопею, Волопаса и Гончих псов — это зажглись окна окрестных усадеб.

Поворот к усадьбе отмечало зеркало, которое блестело над шоссе как серебряная луна.

Спускаясь к МЦОСРВу мы уже не видели ни луга слева, ни кленов справа. Но они и в темноте, конечно же, продолжали помахивать своими листьями, похожими на ладони.

Вдруг в пустоте возник желтый прямоугольник — дверной проем. В нем стояла совершенно черная Олуэн.

— Опаздываем? — спросила она.

7

Нет, мы вовсе не опаздывали. У нас еще оставалось время для умыванья и еще кое для чего. Просто Олуэн не хотела, чтобы мы расслаблялись.

— Поволнуются, — думала она, — и опаздывать не будут.

— Правильно думает, — размышлял я, умываясь. — А-то мы от рук отобьемся и на голову сядем.

На ужин была цветная капуста, залитая сыром. Он облеплял капустные листья и стебли как свечной воск.

Вкус еды оказался странным. Он был знаком, но понять его я никак не мог. В этом вкусе, действительно, было что-то свечное.

— Брынза что ли? — думал я, пережевывая капусту, якобы политую сыром. — Есть тут что-то на брынзу похожее.

Мриген за своим столиком громко рыгнул, но смутиться и не подумал.

— Мриген, — сказал Кумар, — Ты бы смутился что ли?

— Что такое?

— Рыгнул же! Некрасиво!

— А все остальное на Земле красиво, да? — съехидничал Мриген. — Войны и миллионы голодающих — это хорошо… А вот то, что Мриген рыгнул, это плохо! Не то ты, Кум, замечаешь. Не туда смотришь. Ты бы в тарелку свою смотрел.

Прав был Мриген. Планета гибнет, а мы думаем прилично это — рыгать или нет?

Но Кумар все же смотрел в свою тарелку. И то, что он в ней видел, отражалось на его лице как в зеркале. На нем, понятно, была написана капуста с сыром.

Но, видимо, написана она была не теми, красками, какие ожидала Олуэн.

— Как ужин? — спросила она.

Кумар, испугавшись этого, не страшного в общем-то, вопроса, тут же заглотнул гигантскую порцию капусты.

С набитым ртом он умудрялся еще и нахваливать ужин.

— Ай, ай, ай какая капуста! — говорил Кумар.

Но вечером, проходя мимо его комнаты, я слышал совсем другие слова:

— Ой, ой, ой, какая капуста!

— Съешь «Смекту», — советовал Мриген. — «Смекта» — помощь для всей семьи!

А дело в том, что Кумар был джайном и поэтому — вегетарианцем. Джайнизм, вероятно, самая мирная религия на земле. Ее последователи ужасно боятся причинить вред какому-нибудь живому существу. Даже воду джайны пьют через марлю, чтобы не заглотнуть жучка или случайную водомерку.

Желудок вегетарианца Кумара прекрасно справился с капустой, но сыр, который растением никак не является, вызвал его бурный протест. И звук этого бурного протеста был хорошо слышен окружающим.

— Что же ты не извиняешься? — издевался над Кумаром Мриген, — Бурчать желудком — это некрасиво!

Пообедав, хотя правильнее все-таки сказать «поужинав», я отправился к себе. Неспешно я разобрал свой рюкзак, разложил одежду в небольшом гардеробчике. Затем взял щетку, полотенце, мыло и отправился в санузел.

Но она была занята. Кумар никак не мог оправиться от капусты с сыром.

Тогда я спустился на первый этаж.

Перед входом в ванную висела картина, которая называлась «Старый слон идет к национальному парку Нгоронгоро». Однако на картине не было изображено ничего кроме черного треугольника и желтого круга. Треугольник и круг соединялись голубой линией.

— Треугольник — это слон, — понял я. — Круг — это национальный парк. А линия? Линия — это путь, по которому слон идет к кратеру.

Я чистил зубы и радовался тому, что путь слона был прямым, без извилин. По такому пути он быстро дойдет до национального парка и будет там жить в безопасности.

Возвращаясь из ванной, я прошел мимо комнаты «Тасманский волк», где обитали Мриген и Кумар. Дверь туда была открыта, и я увидел, что Мриген сидит за столом, склонившись над руководством по сохранению редких видов. Издалека можно было подумать, что он внимательно изучает свою «библию», но я-то видел, что Мриген спал.

Подниматься по лестнице я пытался так, чтобы не скрипнула ни одна ступенька. Но последняя ступенька, тихо-тихо, а все же скрипнула. «Острич!» — сказала она с ударением на «о».

Я открыл дверь в свою комнату и хотел было зайти, но остановился на пороге. Оглянулся на лестницу.

В этой деревянной лестнице я пытался рассмотреть, чего же я достиг в своей жизни к сегодняшнему вечеру.

Короткой оказалась эта лестница, не на ту высоту поднималась, на какую хотелось бы.

А может, я чего-то не заметил? Может, были успехи и достижения?

Я попытался разглядеть какие-нибудь успехи, какие-нибудь достижения, но тут кто-то внизу, на первом этаже, сказал:

— Гашу свет!

И деревянная лестница ухнула в черную пропасть.

Следующее утро началось странно. Точно в семь тридцать утра я вскочил с постели и стал делать зарядку, хотя сроду этим не занимался.

Зарядившись энергией, я умылся и спустился к завтраку.

Весело распахнул двери столовой и улыбнулся, собираясь произнести бодрое приветствие и зарядить своей энергией товарищей. Но, шагнув в комнату, я захлебнулся. Энергия моя, с треском ушла в землю и где-то на огромной глубине ударила в подземный тоннель Лондон-Париж.

Посреди столовой сидел Мриген облаченный в белую пижаму и ел хлеб с маслом. Пижама эта была настолько белой, что осыпающиеся на нее крошки хлеба выглядели серыми. Она казалась светящейся.

На бутерброды, которые ел Мриген, тоже стоило посмотреть.

В своих размерах они могли бы сравниться с пирогами.

При этом Мриген умудрялся заглатывать их целиком, не кусая.

Шпагоглотание в сравнении с тем, что творил Мриген, могло бы показаться халтурой.

Пальцы его так глубоко забирались в рот вслед за бутербродом, что, казалось, Мриген кладет его сразу в желудок.

Заметив меня, он притормозил у рта очередной хлеб с маслом и вежливо поздоровался. Затем провел рукой по волосам, восстанавливая свою нарушенную за ночь красоту.

Я решил показать, что вовсе не удивляюсь тому, что в общественной столовой завтракает человек в пижаме, и, кивнув, хладнокровно прошел к своему столику.

Но на самом деле я удивлялся этому ужасно. Я попытался объяснить себе, что у каждого народа свои традиции, но пижама Мригена притягивала взгляд как магнит. В конце концов страшным усилием воли я обуздал свой взгляд. А когда через три дня за мой столик сел обедать африканец, одетый в национальный нигерийский костюм и тюбетейку, я даже бровью не повел.

Я достал из холодильника буханку хлеба и, странное дело, она оказалась нарезанной на ломти. Можно было подумать, что кто-то собрался сделать себе сразу десять бутербродов, но почему-то раздумал. На хлебном пакете был изображен французский мушкетер со шпагой. Мушкетер улыбался, намекая на то, что это он мог нарезать хлеб.

А ломти-то тонюсенькие! Когда я положил ломоть на руку, то увидел просвечивающую сквозь него ладонь. Тут действительно десять бутербродов слопаешь, пока наешься.

Для начала я намазал маслом пять ломтей.

Затем налил стакан молока и начал завтракать.

Бутерброды эти уж очень сильно прогибались под весом масла. И я решил укрепить каждый дополнительным ломтем хлеба.

Вскоре я понял, почему Мриген бутерброды не откусывает.

От малейшего резкого движения они разлетались в прах. И съесть их можно было только одним способом, положив в рот целиком.

Вот и получилось, что когда вошел Кумар, он увидел уже не одного, а двух человек, заглатывающих ломти, которые можно сравнить с пирогами.

Но нервная система у него, видимо, была покрепче моей.

Он не только энергично открыл дверь, но и затем бодро поздоровался.

И это, надо сказать, меня очень удивило. Не то, конечно, что он поздоровался. Что тут такого? Я тоже, стараюсь по утрам здороваться. «Доброе утро» сказать, или хотя бы просто «Салют».

Удивило меня то, что Кумар поздоровался с Мригеном по-английски. И Мриген по-английски ему ответил.

Как же так? Земляки, а говорят между собой на чужом языке?

Позже я узнал, что хотя они и земляки, и проживают оба в Индии, принадлежат все-таки к разным народам. А всего народов в Индии больше пятисот, и языков столько же. Мриген живет на севре Индии, в Ассаме, а Кумар на юге, в городе Бомбее. А между ними тысяча километров, где еще много кто живет и на разных языках разговаривает. Вот и получается, что хоть Индия одна страна, а в ней много разных других стран.

Разобраться во всем этом нелегко даже самими индийцам. Поэтому они подходят к этому вопросу философски. Паспортов, например, в Индии ни у кого нет. Их выдают, только когда человек за границу выезжает. А внутри страны все друг другу доверяют. Зачем же человеку паспорт, если ему все доверяют? Он и так скажет, как его зовут и сколько ему лет, по памяти.

— Какие у вас бутерброды! — удивился Кумар, — Зачем такие большие?

— А вот ты чем завтракать собираешься? — спросил Мриген.

— Да тем же, но только бутерброды поменьше сделаю.

— Давай, давай, — согласился Мриген. — А мы посмотрим.

— А чего тут смотреть? — ответил Кумар и достал из холодильника хлеб.

— Чего тут смотреть? — повторил он и стал намазывать ломоть сливочным маслом.

— Даже и нечего тут смотреть совсем.

Но посмотреть все-таки было на что. Бутерброд Кумара, не выдержав масла, стал медленно проваливаться в середине.

Тогда Кумар быстро выхватил из пакета еще ломоть и подложил под бутерброд. А затем добавил еще один сверху.

И бутербродец у него вышел побольше наших.

А тут-то пришла Ханна.

— Какие у вас бутерброды огромные!

— А мы сейчас посмотрим, какие у тебя маленькие будут.

— У меня-то, как раз маленькие будут.

— Посмотрим, посмотрим.

— Вы хлеб, наверное, сырым едите? — сказала она извлекая из холодильника пакет с мушкетером.

— То есть как это?

— Его нужно сначала в тостере поджарить. Хлеб нарезан специально под отверстия в тостере.

Она погрузила два ломтя в тостер. И в столовой вскоре распространился дивный запах жареного хлеба.

— Сырой-то хлеб и маслом не намажешь, — а жареный… — Ханна отрезала ножом масло и раскатала его по румяному ломтю. — …а жареный всегда намажешь.

— Сколько живу, столько учусь, — сказал Кумар.

А жил-то он пока немного, всего двадцать пять лет.

Тут Мриген расставил руки в стороны и стал зевать, помогая этому делу руками.

— Да ладно, — сказал он, позевав. — Подумаешь, хлеб какой-то. Планета вокруг гибнет. Катастрофы везде. А они про хлеб думают. Вы про нефтяные пятна лучше подумайте. Или, вот, про озоновый слой.

Мриген собрал крошки со стола и закинул в рот, сказав напоследок:

— Еще проблема ДДТ очень остро у нас стоит, — он вышел, и мы услышали как заскрипели ступени деревянной лестницы.

День этот оказался богат событиями. Его можно было бы назвать «африканским». Потому что в этот день приехали сразу трое студентов с Черного континента. Один утром, другой в обед, а третий тоже в обед, но немного позже первого.

Позавтракав, я сел в коридоре на трюмо и взял в руки «Книгу жалоб и предложений», которая лежала тут же. Жалоб у меня пока не было, предложения еще не созрели. Но все же интересно было ее полистать. Посмотреть, кто и на что тут мог пожаловаться? Какие предложения сумел внести?

Листая книгу, я отыскал запись сэра Дэвида Аттенборо и принцессы Анны. Перевернул еще несколько страниц и увидел запись Николая Николаевича Дроздова. Он ни на что не жаловался, зато предлагал.

— Жалко, что нету в зоопарке инсектария, — писал Николай Николаевич, а то можно было бы пауков завести или скорпионов.

Тут дверь в коридор распахнулась, и в проем стало протискиваться огромное тело. Чтобы попасть в коридор ему пришлось наклонить голову, подогнуть колени. И все-таки проходить пришлось боком. Лицо этого человека было так вытянуто вверх и вниз, словно он непрестанно чему-то изумлялся. Будто его удивлял и коридор, и лестница, и я, сидящий на трюмо с «Книгой жалоб и предложений».

Круглые очки подчеркивали изумленное выражение человека. И без того круглые глаза, делались в них еще более круглыми.

Когда голова эта поворачивалась и в стекла очков попадал свет, то казалось, что вместо глаз у этого человека — два зеркала.

Лоб его был обширен и гладок как яйцо. В таком лбу без сомнения могло поместиться семь пядей или даже больше.

— Добрый день, — сказал протиснувшийся. — Я ваш преподаватель Крис Кларк, помощник Джона Фа.

— Ничего себе, — подумал я. — Фа сам-то вон какой огромный. И помощничка себе взял такого же!

Если б не разные лица, наших преподавателей можно было бы назвать близнецами.

— Добрый день, — ответил я, вставая с трюмо.

— А ты, конечно, Станислав Востоков из России? — спросил меня Крис Кларк.

— Да, конечно, я Станислав Востоков, — подтвердил я. — Из России.

Тут Крис заметил гостевую книгу в моих руках.

— Не забудь внести свои жалобы и предложения.

— Нету пока жалоб, как появятся — внесу.

— Обязательно внеси, — согласился Крис Кларк, — мы должны знать свои недостатки.

— А это вот Наянго! — сказал он вдруг. — Познакомься!

Я удивленно осмотрел коридор, но никакого Наянго, с которым можно было бы познакомиться, не обнаружил. Лестница была пуста, за стеклянной дверью, ведущей в гостиную, тоже никого не было.

Тут Крис Кларк сделал шаг в сторону, и я увидел Наянго. За гигантской спиной Криса он смог укрыться вместе с чемоданом и плащом, перекинутым через руку.

Его лицо было черным, глазные яблоки белыми, а зрачки опять черными. Ладони оказались розовыми.

Наянго вдруг стал мерно опускать и поднимать голову, будто бы пытаясь выкачать из тела слова приветствия. И наконец сказал.

— Хай!

Он улыбнулся, и я увидел, канареечно-желтые зубы, крупные как конфеты-марципан.

— Привет! — ответил я.

— Вот и познакомились, — сказал Крис Кларк.

8

Что было дальше в этот день, вспоминается смутно.

Иногда выплывают какие-то детали, но остальное теряется в тумане.

День оказался невероятно длинным. Большую его часть мы провели в библиотеке, склонившись над своими «библиями».

Вконец обалдев от разных «кипингов» и «энричментов», мы вставали, покачиваясь, из-за стола овального как щит скифского воина и шли к книжным полкам. Тщетно мы пытались найти среди них свежую струю, которая дала бы небольшой отдых мозгам. Какого-нибудь Жюля Верна, какого-нибудь Вальтера Скотта, но с полок на нас валились все те же «консервэйшоны» и «реинтродукшоны». Свежей струи не было. Становилось трудно дышать.

Мы возвращались к «руководствам». Головы наши наливались тяжестью, как арбузы водой. Приходилось подпирать их руками.

В ланч Наянго сел за мой столик. Новому соседу я обрадовался.

Наянго еще не пришел в себя после путешествия. Слегка осовевший от двадцатичасового перелета и множества впечатлений, он смотрел на мир совершенно круглыми глазами. Зрачки бегали по ним, как наливные яблочки по волшебным блюдечкам.

Было видно, что Наянго еще не окончательно прилетел на Джерси. Почвы под своими ногами он пока не чувствовал.

Я взял себе из фруктовницы банан с яблоком, по-хозяйски открыл шкафчик с сухими завтраками. Выбрал хлопья с фруктами и шоколадом, отсыпал в свою тарелку и утопил их в молоке.

Затем я протянул коробку в сторону Наянго и тряхнул еще разок, предлагая ему попробовать сухой завтрак.

Наянго быстро-быстро замотал головой слева направо и справа налево. Можно было подумать, что он стоит у оживленного шоссе и смотрит на проезжающие мимо автомобили. Я понял, что надо дать ему успокоится, собраться с мыслями. Подождать, когда он все-таки прилетит. Тело-то его было уже здесь, а душа все еще летела в Англию или даже только собирала чемоданы в Африке.

Я поставил коробку, сел напротив Наянго и стал есть хоть сухой, а все же пропитанный молоком завтрак.

Надо сказать, что только на Джерси я и смог понять их, сухие завтраки.

Хитрая это еда. Вроде бы молоко-то, само по себе, не еда, и кукурузные хлопья, скорее — закуска. А смешаешь их и так натрескаешься, что никакие каши уже не нужны будут.

Съев в конце концов два яблока, мой сосед удалился в свои апартаменты.

А я решил сходить в зоопарк.

Надел свитер и вышел под небо, похожее на громадную опрокинутую чашу. Из чаши вытекал студеный воздух и затапливал остров. Сырость пробиралась сквозь одежду и хватала за душу холодными ладонями. Между кустами сирени простоквашей загустевал туман.

— Вот тебе и курорт! — подумал я. — Как тут загорают и купаются?

Погода стояла совсем подмосковная.

Я вдохнул воздух, и от него холодно сделалось в желудке.

Сойдя с крыльца, я зашагал вверх по липовой аллее, потом свернул на луг. Туман расплескивался под ботинками и оседал на них крупными молочными каплями.

Зоопарк лежал где-то впереди в тумане. Оттуда прилетал то хохот обезьян, то крики попугаев. Странно было слышать такие звуки в английском тумане.

Вдруг туман расступился. Из белой мути выплыла калитка с надписью: «Посторонним вход запрещен!»

— Это кто посторонний? — очень громко спросил я. — Это я посторонний?

Как я совершенно свой, я открыл калитку и вошел в зоопарк.

— Нашли постороннего! — продолжал возмущаться я. — Но где же тут касса?

Кассы нигде не было. Я вошел в зоопарк с черного хода.

Хотя, собственно, какая разница? Все равно со студентов денег не брали.

Не найдя кассы, я стал искать животных.

Я вертел головой, пытаясь различить в тумане снежного барса или гориллу.

Вдруг я увидел старика. Он сидел на дереве и сердито смотрел на меня сверху. Старикан был совершенно голый. При этом тело его покрывала серая заячья шерсть. Невероятно длинные седые волосы на голове опускались чуть не до земли. Длинные сухие руки он смиренно держал коленях. Он смотрел на меня глазами черными и крупными как ягода-смородина. В глазах читалось осуждение.

— Не нравится, что через черный ход зашел, — сообразил я.

Старик смотрел на меня так упорно, будто бы хотел взглядом вытолкнуть обратно через калитку на луг.

Не справившись с этим делом, дед плюнул на руки и полез на какое-то дерево. Стало видно, что сзади у старика имеется хвост. Забравшись повыше, он накрыл ладонями коленные чашечки и смежил веки.

Это, конечно, был не обычный дед. А если присмотреться получше, то стало бы видно, что это африканская обезьяна колобус, или, по-другому — гвереца.

Неподалеку я увидел и других обезьян. Все они сидели, накрыв ладонями коленные чашечки и молчали. Полуприкрытые их глаза ничего не видели. Они медитировали.

На цыпочках я отошел от клетки.

Колобусы — одни из первых животных, которых Даррелл привез в свой зоопарк. Было это около пятидесяти лет назад.

— Сколько с той поры воды утекло, — думал я. — Вода утекла, а колобусы-то остались.

Гранитная мостовая зоопарка, отполированная каблуками и подошвами, блестела как рыбья чешуя. Много лет посетители полировали ее сапогами, башмаками и простыми сандалиями. Особенно, конечно, старались школьники. Возле клеток, наиболее у них популярных, дорожки были гладкими как ледяной каток. Скользя по розовому граниту, я пересек небольшой двор, обнесенный стеной, нырнул в туман и вдруг попал в тоннель.

Самое странное, что я не увидел здания, сквозь которое он должен бы был проходить.

— Тоннель? Откуда?

— Куда, куда, куда…

— Что за шутки!

— Шутки, шутки, шутки…

Рассердившись, я вернулся в начало тоннеля и огляделся.

Все правильно. Тоннель действительно проходил сквозь дом. Но дом так плотно был укутан туманом, что с трех шагов его уже не было заметно.

Его стены чуть подкрашивали туман красным. Лиловая крыша висела облаком.

Приглядевшись, я увидел на стене дома табличку.

«Через этот проход неоднократно проходил Джеральд Даррелл».

— Не кисло! — решил я и вошел в тоннель, ощущая всем существом значительность момента. Сквозь такой замечательный проход хотелось проходить подольше.

Каменный коридор оказался длинным. Но скучать не приходилось. На его стенах, висели освещенные стенды, общий смысл которых можно было выразить словами: «Наши достижения». При знакомстве с ними, становилось понятно, что за пятьдесят лет зоопарк достиг многого. Человек в таком возрасте уже задумывается о пенсии, а для зоологического сада это возраст юношеский. Он только встал на ноги, но уже мечтает о подвигах и о большой славе. Кто-то может подумать, какая же слава у зоопарка?

А слава у зоопарка, между прочим, может быть громадная. Мы все, например, знаем Московский зоопарк, его белых медведей и моржей. Юбилей его отмечаем всей страной. Также в мире особой известностью пользуются Лондонский зоологический сад, зоопарк Сан-Диего. Джерсийская коллекция в этом почетном списке занимает не последнее место. А вскоре, может быть, станет самой лучшей.

Фотографии на стендах изображали, как сотрудники Джерсийского Треста идут по болотам, пересекают леса, сидят у костра в окружении туземцев. По лицам туземцев было видно, что они восхищены работой Джерсийского Треста и просят принять их в члены организации.

Ознакомившись с работой зоопарка, я двинулся дальше и вышел из тоннеля.

Передо мной лежала лужайка, с которой приятно было взглянуть на поместье Лез Огр. Оно разворачивалось перед зрителем со всеми подробностями.

Видна была речка, вдоль берегов которой, как рыбаки с короткими удочками, стояли японские журавли. Можно было увидеть лошадей Пржевальского, без отдыха скакавших вдоль своего загона, брыкающихся и подкидывающих в воздух осенние пламенные листья. Можно было подумать, что они находятся в родных монгольских степях.

Вдалеке я увидел гориллу. Она поднялась на холм и принялась зачем-то махать огромной палкой.

— А вот из-за Нила горилла идет, — сказал я. — Горилла идет, крокодила ведет.

Помахав палкой, горилла спустилась с холма и исчезла в овраге.

Как я узнал позже (уж так выходит, что все сразу узнать нельзя), так вот, позже я узнал, что на той лужайке, где я стоял, когда-то пил чай король Карл Стюарт. Тот самый, который подарил острову самый большой в Европе жезл.

Пил, наверное, он чай и думал.

— Чего они, там, в Лондоне бунтуют? Совсем с ума посходили? Сидели бы, чай пили.

Лужайка была охвачена гранитным барьером и украшена узором из желтых фиалок.

Дорога вправо вела на приусадебное хозяйство зоопарка. Дорога влево проходила под аркой, над которой торчал каменный крест. Крест будто бы намекал на то, что ходить по этой дороге небезопасно.

И все-таки другого пути не было. Не на приусадебное же хозяйство идти!

На всякий случай я плюнул три раза через левое плечо и двинул под арку.

За аркой дорога понемногу пошла вверх и вдруг сразу встала дыбом. Казалось, по ней можно взойти на самые облака.

Поднимаясь по дороге, мне пришлось так уклониться, что руки мои почти задевали мостовую, а булыжники проплывали невдалеке от лица.

На самом пике стояла высокая клетка, которая как бы поднимала возвышенность еще выше.

Три ее стены обтягивала сетка-рабица. Четвертая — гранитная, была утыкана какими-то полочками. На каждой полочке стояло по серпоклювому ибису. Они обстоятельно вертели клювами из стороны в сторону и были похожи на пограничников, которые наблюдают границу в кривые подзорные трубы:

— Спокойно ли у нас на границе? Не нарушает ли ее кто-нибудь?

Нет. Никто не нарушает.

Мундиры ибисов были черными с военным зеленым отливом. Красные ноги напоминали лампасы. Фуражки ибисов также были из красной кожи.

Вдруг один ибис хлопнул крыльями, как будто выстрелил из пистолета:

— Тревога! Нарушитель прошел границу!

Последовали еще выстрелы. Иногда они сливались в целые очереди, которые ибисы пускали сквозь сетку-рабицу.

— Елки-моталки! — сказал я от страха и сиганул в кусты.

Отстреливаясь из воображаемого автомата, на полусогнутых, я добежал до поворота и выглянул в чистое пространство:

— Нет ли засады?

Тыча в разные стороны автоматом, я добрался до пустой вроде бы вольеры со стеклянными стенами.

Осторожно я заглянул за стекло. В вольере стояли суковатые ветви, а с потолка свисали березовые, словно бы, веники.

К стеклу, огромному, словно магазинная витрина, была прилеплена табличка: «Алаотранский лемур».

Лемуры и березовые веники в первый раз встретились в моей голове одновременно. Левое полушарие заполнили лемуры, правое — веники. Но соединиться они не смогли.

— Веники! — соображала одна половина мозга.

— Лемуры! — кричала другая.

Эти две вещи разрывали ум и тормозили общую работу тела.

Спасти мозг можно было только, переключив его внимание на более привычный предмет.

Я оглянулся, пытаясь направить соображение по проторенной колее, и увидел красную стрелу. Можно было подумать, что индеец выпустил ее из-за кустов жасмина, и теперь она летит над газоном, чтобы ранить неосторожного посетителя в самое сердце. На самом деле она была нарисована на табличке. Над нею имелась надпись: «Выход».

— Какой-такой выход? Я же только зашел!

И я зашагал в сторону противоположную той, куда указывала стрела. В моем движении, конечно, чувствовалась уверенность и независимость от всяких табличек и указателей.

Мозг мой, вошедший в колею, работал четко как часы «Полет».

Выход, который, как я узнал позже, был и входом в зоопарк, остался за моей спиной.

Лавируя между кустами жасмина, я принялся поворачивать налево и направо. Почему-то кусты пахли мужским одеколоном «Шипр».

Я миновал две клетки, каждая из которых напоминала очертаниями знаменитый замок Тауэр. Под самым потолком в них орали и хлопали крыльями попугаи, большеголовые, как разводные ключи. Вечерний воздух сделал их желтое и зеленое оперенье серым. Можно было подумать, что в клетках сидят вороны, но кричат отчего-то попугаями.

Это были амазоны с острова Сент-Винсент, которых в мире осталось, кажется, не больше сотни.

— Вам бы поберечь себя, — сказал я попугаям. — А вы орете.

Попугаи тут же замолкли, видимо, решили поберечься.

В этот момент я вышел из лабиринта кустов и увидел клетку, в которой сидел человек. Но это только так говорится, что человек сидел, на самом-то деле он стоял. Однако стоять ему было неудобно, потому что потолок клетки опускался ниже роста человека. А расстояние между стенками было уже его плеч. Он напоминал артиста, который демонстрирует цирковой номер «человек в кубе».

Чтобы не развалить клетку на части, человеку приходилось подгибать ноги, горбиться и прижимать плечи к телу словно крылья. Двигаться в клетке незнакомцу было чудовищно неудобно. А двигаться надо было, потому что он чистил клетку граблями. Под ногами незнакомца с воплями бегали два фазана и пытались не попасть под горячие грабли. Иногда голова или плечо человека упиралось в клетку изнутри, и тогда снаружи на ней вздувался огромный пузырь.

Собрав мусор в кучу, человек ссыпал его в сито и стал внимательно просеивать. Песок сыпался вниз, а обертки и веточки оставались в сите. Человек напоминал золотоискателя, который моет песок на берегу американской реки, выискивая самородки.

Но какие же тут самородки? Только оберточки да веточки.

«Человек в кубе» поднял голову и посмотрел на меня. Его лоб надавил на потолок и тот поднялся железным пузырем.

Гигант оказался бородат и усат.

Глаза его были таким голубыми, что еще немного и их можно было бы назвать белыми.

На носу его покачивались очки, напоминающие гимнаста на перекладине.

В почти белых глазах человека читался примерно такой вопрос:

«Кто это пришел?»

На вопрос этот нужно было ответить.

— Станислав Востоков. Приехал учиться.

— Студент? — догадался гигант.

— Студент.

То, что я оказался студентом, человека сильно обрадовало.

— А ведь и я студентом был!

— Да что вы?

— Ага. В Летней школе учился. Но началось все не с нее.

— С чего же?

— Не хочешь помочь мне убрать клетку? — вдруг предложил гигант. — Ты ведь уходу за животными приехал учиться? Тут и поговорим!

— А чего, неужели мы клетку убрать не сумеем?

И я стал обходить клетки, которые стояли длинным рядом, напоминавшим рыночный. Только вместо продавцов за прилавками булькали фазаны — белые, красные, а также бело-красные.

Среди кустов я обнаружил проход и вошел в него, потряся плечами жасминовые ветви.

Человек ждал меня возле двери, ведущей в клетку к белым фазанам. Расправивший плечи и выпрямившийся он был подобен памятнику Петру Великому на Москве-реке. Не хватало ему под ноги только корабля со зданиями Санкт-Петербурга.

Да и зачем они бы здесь?..

— Можешь грабить? — спросил вдруг незнакомец.

— В смысле похищать?

— В смысле клетку убирать граблями.

— Тогда, конечно, могу. Чего ж тут не мочь?

— Ага. А меня зовут Крис, — сказал кстати гигант. — По фамилии Хейнс.

— Очень приятно, — ответил я. — Где будем грабить?

Незнакомец задумался. В его очках блеснуло сразу два заходящих солнца. Зрачки его сделались как у собаки из сказки «Огниво».

— Эту клетку я ограбил. Значит, следующую.

Мы зашли в следующую клетку.

Здесь тоже бегали фазаны. Но красного было в них больше, чем в предыдущих. Только зеркала на крыльях были белыми. Хотя в свете заката их вполне можно было принять за розовые.

Крис и один-то едва помещался в клетке. Вместе мы заполнили ее до невозможности. Фазаны, припертые к стенкам, вопили дурным голосом. Можно было подумать, что их режут ножом.

— Сначала соберешь мусор граблями, потом просеешь сквозь сито. Только старайся, чтоб следы от грабель ложились красиво.

— То есть как? На пробор что ли?

— Можно волнами. Главное, чтоб глазу было приятно.

Крис вышел из клетки в тамбур. Тамбур — такая штука, которая предохраняет от вылета фазанов наружу. Коли уж вылетят, то в тамбур.

Птицы отлипли от стен и задышали, стали приходить в себя.

— Волнами, так волнами, — сказал я и стал водить граблями, превращая песок в желтое застывшее море.

В тот момент я понял, что служитель зоопарка должен быть художником. Просеянный песок я насыпал как бы речной отмелью. А кормушки поставил так, чтобы уравновесить пятно куста справа.

Крис моей работой остался доволен.

— Ага, — сказал он. — Задатки есть.

— Задатки надо развивать, — поддержал я. — Так с чего же началась ваша работа на Джерси?

— Давно это было. И притом в графстве Эссекс.

— Да ну?

— Ага. Я как раз университет закончил. И очень любил читать книги Джеральда Даррелла.

— Так и мне они нравятся.

— Начитавшись этих книг, я захотел работать в джерсийском зоопарке. Ну, как же, знаешь, экспедиции, приключения!

— Знаю, знаю. Но что было дальше?

— Написал я ему письмо.

— Кому?

— Даррелу.

— Ну да?

— Ага. Так, мол, и так, мол. Хочу работать у вас в зоопарке. Парень толковый, вредных привычек не имею и хочу принести пользу хорошему делу.

— Какому делу? — не понял я.

— Охране животных, в смысле. Андерстенд?

— Андерстенд. А потом?

— А он пишет, в штате пока мест нет, но вы приезжайте поучится в Летнюю школу юных биологов, а там, может, чего и подвернется. Представляешь? Намекает!

— Представляю. Подвернулось?

— Нет, тогда не подвернулось. Закончил я школу и уехал в Эссекс. А через три месяца получаю письмо с Джерси. «Ага, — думаю, — подвернулось-таки!» И точно. Зовут работать.

— Здорово, — говорю. — Как в кино. В жизни так не бывает.

— Иногда бывает, — возразил Крис.

— Случается, — согласился я. — Но редко.

Болтать мы болтали, но между делом и клетки убирали. Почти весь ряд прошли. Только последняя вольера осталась. Фазаны в ней были уже вроде бы и не красными и не белыми, а пепельными. Потому что солнце скрылось за гранитными стенками и опустилось на самое дно пролива Ла-Манш.

— И как у вас там в России? — спросил Крис, — зоопарки есть?

— Зоопарки у нас в России есть, — ответил я. — Но не везде.

— Холодно, — догадался Крис, — не климат.

— Климат, конечно, у нас прохладный, — согласился я. — Но главная причина не в этом.

— А в чем? Уай, то есть?

— Потому что у нас традиции другие. У нас больше колхозы приняты и заповедники. Очень у нас охраняемых территорий много. В одной Якутии — половина края.

— А что же в другой половине?

— В другой — нефть ищут.

— А нефтевики животным не мешают?

— Нет. Они тихо работают и белыми халатами маскируются. У нас главный лозунг в государстве знаете какой?

— «Пролетарии всех стран соединяйтесь!» — вспомнил Крис.

— Нет, «Берегите природу — мать нашу».

— Здорово.

— Хорошо, — согласился я. — Только не все его придерживаются.

— А вот это плохо. Правда, у нас еще хуже.

— Что такое?

— У нас в Англии ни одного натурального леса не осталось. Даже за грибами сходить некуда. Все вырубили. Волков перетравили, медведей, тех перестреляли. Потом за голову схватились, да поздно. Ни один крупный хищник не выжил. Теперь думают их завозить откуда-нибудь. Вот у вас, к примеру, медведей не осталось?

— Да осталось, — говорю. Но я вообще-то на такие вопросы не могу отвечать.

— А кто же?

— Минприроды.

Тут мы как раз и последнюю клетку доубирали.

— А время-то уже позднее, — заметил Крис.

— Как у вас тут рано темнеет.

— А у вас позже? — удивился Крис.

— У нас в Архангельске один день полгода идет. А потом еще ночь столько же.

— О май год! — сказал Крис.

— Ну, до свиданья, — сказал я.

Возвращаясь домой, я думал, что при следующей встрече обязательно расскажу Крису, что в Москве находится самое красивое в мире метро и что самый великий писатель на свете был Лев Толстой.

— А то вдруг не знает? — думал я.

В потемках уже ничего не было видно и я перепутал ворота выхода и входа.

— Выход через соседний проход, — сказала кассирша.

— Да вы не волнуйтесь, — ответил я. — Я быстро пройду. Никто и не заметит.

— Вы из России, что ли? — догадалась кассирша.

— Да, — признался я.

— Тогда проходите.

Через полчаса я сидел за своим столом и ел крупную желтую тушеную кукурузу.

— Никто не опоздал, — сказала Олуэн, — надо же.

9

Да, никто не опоздал.

Даже свежий студент Наянго пришел во время.

Он вполне сознательно взял свою порцию ужина и сел напротив меня. Наянго наконец-таки долетел до острова.

Ужин его состоял из цветной капусты, обжаренной в яйце, и вермишели. На эту еду Наянго смотрел огромными глазами.

Он протыкал кусок цветной капусты вилкой, подносил к глазам и долго над ним смеялся.

Цветной капусты он никогда раньше не видел, тем более обжаренной в яйце.

Вермишель удивила Наянго еще сильнее. Он намотал одну вермишелину на вилку и стал поднимать вверх, ожидая, когда она оторвется от тарелки.

Но она никак не отрывались. Наянго встал, но хвост подлой вермишелины все еще продолжали лежать на тарелке.

Кумар следил за этими действиями из-за соседнего столика. Он быстро понял, что новичок находится в тупике и решил его из этого тупика вывести.

— Ты думаешь там много вермишелей, — сказал он, — а там на самом деле одна. Поэтому конца ей не будет.

Такая невероятная длина нанесла сильный удар по сознанию Наянго. Она сдвинула его с той точки, на которой оно находилось раньше и сильно продвинула вперед.

Стоя с бесконечной вермишелью на вилке, Наянго понял, что в этом мире не все просто и понятно. Случаются и загадки.

Разгадывая их, человечество движется вперед, открывает законы тяготения, выводит теории относительности.

— Как же ее есть? — спросил Наянго, опуская вермишель. — Она же вся рот не влезет.

— Просто, — объяснил Кумар. — Ее откусывать надо.

— Риали? — удивился мой сосед. — О-о-о!

Он аккуратно откусил от вермишели сантиметров двадцать и принялся их так осторожно жевать, будто опасался встретить там проволоку.

— А чего это мы молчим? — подумал я и спросил: — Как была дорога?

Видно, Наянго ждал этого вопроса.

Он опустил вилку, насмерть задушенную вермишелиной, и засмеялся.

Я закончил с кукурузой и переключился на тушеные овощи, среди которых пламенели помидоры и желтела тыква.

— Знаешь, как долго летел! Над Африкой летел, над морем летел, над Европой летел. Во сколько летел!

— Действительно, много получается, — согласился я.

— Сел в самолет вчера днем, прилетел сегодня утром. У-ух! — Глаза Наянго стали крупными, как бильярдные шары. — Спал, ел, снова спал и еще раз кушал! Потом опять спал! А мы все летим, летим! А прилетели в аэропорт! Ох-ох-ох!

Наянго зацокал языком, но этого ему, видимо, было недостаточно. Он отпустил вилку и стал щелкать пальцами.

— Сколько в аэропорту народу! И все эти люди оказываются в воздухе! Сколько народу в воздухе! Ах-ах-ах!

— Да, народу в небе много, — согласился. — А на земле-то еще больше.

— Больше, больше, — закивал Наянго и вдруг стал притопывать каблуками. — Народу в небе много, а туалета в самолете всего два. А меня в самолете так все время и пучило! Там всех пучило. Знаешь, какая очередь стояла? Во-о-от такая!

Наянго развел руки, словно разжимал пружинный эспандер.

— Да, — согласился я, — в самолете это бывает. Пучит.

— Кхм, кхм, — сказала Ханна из-за своего столика и Наянго снова взял вилку.

Он придвинул ко мне свою голову так близко, что я смог различить на его голове каждый волос, свернутый в черное кольцо. Их было намного больше, чем звезд на небе.

— А еда-то здесь какая странная, — доверительно сообщил он и оглянулся. — Вкуса еды нет. Боюсь, от нее опять пучить будет.

А еда местная, действительно, имела вкус странный. Капуста пахла чем-то на капусту не похожим, вермишель и вовсе не оставляла по себе никакого привкуса. Хотя нет, было какое-то резиновое послевкусие.

Но сказать об этом было нельзя.

Я видел, с каким старанием Олуэн готовит. Как сыпет в капусту корицу, как красиво укладывает салат. Она, конечно, в этот момент походила на Рембрандта, в моменты творения его лучших картин. Для нее ужины, ланчи и обеды были такими же картинами, даже скорее полотнами. А если этих полотен кто-то не понимает, то это его проблемы. Вот я Малевича тоже не понимаю, а другие его любят, говорят, гениально.

А я и не спорю. Гениально, так гениально. Отхожу в сторону и смотрю: Шишкина, Репина.

— Ешь-ешь, — сказал я Наянго. — Еда хорошая.

Смутившись, Наянго отодвинулся от меня и застенчиво поиграл вилкой.

— Смелее, — ободрил я.

Наянго вонзил вилку в цветную капусту и поднял ее ко рту. Но не удержался и, перед тем как съесть, все-таки тщательно ее обнюхал.

— Никакого запаха! — сказал он страшным голосом и съел капусту. Глаза его заморгали, помогая капусте опуститься в желудок.

Постепенно дело дошло и до вермишели.

Когда тарелка Наянго очистилась, он аккуратно сложил в нее столовый прибор и выжидающе посмотрел на меня.

Я понял, что настало время рассказа о личной жизни.

— Уот из е нэйм? — спросил Наянго.

— Станислав…, м-м, Стас. Лучше просто Стас. Это имя. А фамилия Востоков. Истмен — андерстенд?

Хотя, фамилию можно было и не говорить. Кому она тут, в столовой, нужна?

Наянго кивнул. Затем для чего-то поменял местами нож и вилку, лежащие на тарелке.

Я молчал, понимая, что сейчас мы перейдем к самой интересной теме. Я был стреляный воробей.

— Уеар ю фром? Откуда ты прилетел?

— Фром Раша. Из России.

— Из России! — Наянго подпрыгнул так, будто я сказал: «С Альдебарана».

Наянго вскочил со стула и сплясал танец шамана. При этом, как и положено шаману, он ухал, трясся всем телом, закатывал глаза.

Казалось, он сейчас начнет прорицать.

Однако тут он успокоился и сел на стул.

— Из России! Там же очень холодно!

Говорить, что я из такой России, где не так уж и холодно, я не стал, поскольку вряд ли знания Наянго простирались значительно дальше Северного Алжира. Для чего, к примеру, мне подробная информация о далеком Брунее?

Только про Тибет читаю я с интересом. Потому что съездить туда хочу.

— А вот ты, я интересуюсь, откуда, — спросил Наянго Кумара. — Не из Китая?

— Скажу тебе прямо и честно, — ответил Кумар, — я не из Китая, а из индийского города Бомбей. А по религии я джайн.

— Ва! — сказал Наянго, потому что о такой религии никогда не слышал.

Выяснив, кто откуда, мы стали сдавать тарелки.

А Олуэн внимательно оглядывала тарелки. Все ли съедено? Всем ли понравилась еда?

Съедено было все.

— Ну и как? — спросила подозрительно Олуэн. — Вкусно?

— Оф корз! — ответили мы хором.

В этот момент открылась дверь, и в нее вошел наш профессор.

— Фа! — сказал Наянго, хотя до этого момента с нашим преподавателем был не знаком.

Что могло заставить Фа спуститься в нашу столовую? Мы поняли, что произошло событие особой важности.

Может, Фа решил проверить, до конца ли мы выучили «библии»? Нет, он, конечно, знал, что за три дня и даже за тринадцать дней их выучить невозможно. Что же привело его к нам?

Фа догадывался, что мы не понимаем, почему он здесь и поэтому улыбался. Нам открывались его крепкие клыки, и можно было даже разглядеть огромные зубы мудрости. Стало ясно, что мудрости у нашего преподавателя — валом.

Позже я узнал, что у Фа, как у Луны, есть две стороны — темная и светлая. И сейчас он повернулся к нам золотой, хорошо освещенной стороной. Он был похож на английского Деда Мороза, который приготовил большой сюрприз, но пока его не показывает.

— А вот вам новый товарищ! — сказал наконец Фа.

Наш преподаватель посторонился, и в столовую вошел человек, который стать нам товарищем никак не мог.

На нем был черный пиджак, черные туфли, черный галстук и ослепительно белый воротник. Над белым воротником, как черная Луна, вращалось темное лицо. На лице были глаза, нос и губы. Это тоже был африканец.

Голова его была крепкая, как огромный кокосовый орех.

Ум, который помещался в такой голове, наверняка был гениальным.

Человек, которого прочили нам в товарищи, оглядел собравшихся, словно бы прикидывая их умственные возможности.

— Доктор Кахремере Стоми, — представил Фа. — Секретарь заирского общества охраны природы, специалист по бонобо.

Как доктор мог стать одним из нас, учащихся?

Между студентами и докторами пропасть, которую невозможно пересечь. Такая же разделяет поколения и разные цивилизации.

Нет, одним из нас он стать, конечно, не мог.

Мы понимали, что нужно поздороваться, но молчали.

И невозможно было соединить чем-нибудь края этой пропасти.

Профессор и доктор стояли на том краю, а мы на этом. И наши слова до них все равно не долетели бы. Упали бы на скалы и разбились вдребезги.

Доктор вытер белым платком черный блестящий лоб и сказал: «У-у-ух!».

— Надо пройти в свою комнату, — посоветовал Фа.

Он взял доктора Стоми под локоть, и они стали всходить по лестнице, которая закаркала как испуганная ворона.

За их спиной, гремя ключами, поднималась Олуэн.

Наконец тяжелые шаги заглохли где-то наверху.

— Я не понял, — сказал Кумар, — этот специалист учить приехал или учиться?

— Наверное, учиться, — ответил Мриген.

— Чему ж его учить, если он — доктор? — развел руками Кумар.

— В Ассаме знаешь, как говорят? Повторение — мать учения.

— А у нас по-другому говорят, — сказал я.

— Как?

— Семь раз отмерь, один раз отрежь!

— Что же мы должны отмерить? — удивился Мриген. — И чего потом отрезать?

— Мы еще не знаем, какой он доктор. Может, он терапевт? А теперь хочет на биолога переучиваться.

— Тогда он, конечно, может стать нам товарищем, — согласился Мриген. — У нас в Ассаме еще так говорят: «Ученью годы не помеха!»

— В Бомбее тоже так говорят, — вставил Кумар. — Но вот что такое бонобо?

Этот вопрос прояснить тогда никто не смог и ответ на него мы, конечно, узнали позже.

— Что это за бонобо? — думал я время от времени. — Наверное, опасная болезнь. Вроде бери-бери, но только опаснее.

А Кахремере Стоми всех обманул: он оказался доктором, который животных лечит. Ветеринаром.

10

Следующим утром в столовой я увидел уже трех африканцев. Три угольно-черные головы вращались над столами, поедая бутерброды с сыром и галеты.

Две головы были мне знакомы. Это головы Наянго и Стоми.

Третью голову я видел впервые. Она была такой удивительной формы, что если бы я встретил ее раньше, то, конечно бы, запомнил. Она была похожа на гигантский боб.

С обладателем новой головы следовало бы поздороваться и познакомиться. Но сделать этого было нельзя, потому что ее уши были закрыты наушниками плеера.

— Чего он там слушает?

Я подошел к своему столу, за которым сидели Наянго и Стоми.

— Гуд морнинг!

— Это правда, — кивнул Наянго. — Утречко во какое!

Стоми оторвал голову от бутерброда и, не прекращая жевать, задумчиво взглянул на меня. Он еще раз укусил бутерброд.

Мышцы его скул были мощными как бицепсы. Они так вздувались при каждом взмахе челюстей, что становилось ясно — если им надо будет, они откусят и рельсу.

Не дождавшись от Стоми ответа, я начал насыпать в тарелку овсянку и заливать ее горячим молоком.

Тщательно вытерев губы салфеткой, Стоми сложил ее корабликом и поставил в центр стола. Затем вдруг, не глядя на меня, сказал:

— Бонжур!

Тарелка поплыла вместе с овсянкой к краю стола.

— Почему ты говоришь по-французски? — спросил Наянго. — Ты разве не африканец?

— Е-е-е-е! — удивился Стоми. — Что, я не могу говорить по-французьки?

— Нет, — упорствовал Наянго. — Ты африканец, который находится в Англии. Ты должен обращаться ко всем по-английски. Зашел утром, скажи «Гуд морнинг!». Вот слышал, как Стас сказал.

— Ты слышал? — обратился он к Кумару.

— Я слышал, — ответил Кумар. — Я слышал как он тебе «Гуд морнинг!» сказал, а мне он почему-то ничего говорить не захотел.

— Как же я вам скажу, — удивился я, — если у вас сосед в наушниках не слышит ничего. Чего он вообще там слушает?

— Да, — сказал Наянго, — зачем здороваться, если тебя не слышат? А вот у Стоми нашего нет наушников!

— Э-э-э! — удивился Стоми. — Эти штучки пусть молодежь носит. А вот я хочу сказать, почему по-французьки говорю.

Мы, конечно, замерли, всем это узнать интересно.

— Потому что английським владею слабо. В Заире с детства французький учат. А я во Франции учился, в ее столице Париже.

— А вот мы интересуемся, — спросил Кумар, — кто такие бонобо? Некоторые, вот, думают, что это болезнь.

— Э-э-э! — удивился Стоми. — Вы не знаете, что такое бонобо?

Стоми хлопнул по столу ладонью и засмеялся.

Точно так же образованные люди смеются над теми, кто не знает, что Земля — шар.

Моя овсянка снова поползла к краю стола, явно намереваясь покончить с собой. Я поймал ее и вернул на место.

Смех Стоми тем временем перешел в плач, слезы покатились из его глаз стеклянными горошинами.

Но не ясно было, что это — слезы удивления или, наоборот, печали о том, что мы не знаем бонобо.

Наконец Стоми осушил лицо свежей салфеткой и, раз! — свернул из нее еще один кораблик и поставил рядом с первым.

Затем подумал, взял еще одну салфетку и к двум корабликам добавился третий.

— Ну насмешили! — сказал он. — Бонобо — это карликовый шимпаньзе. Шимпаньзе-то знаете?

Строгие лица вокруг чуть наклонились и махнули бровями, показывая, что шимпанзе мы, конечно, знаем.

— Молодцы, — обрадовался Стоми, — шимпаньзе они знают! Се формидабль!

Он хотел было снова засмеяться, но Наянго его предупредил.

— Ты, рассказывай, не отвлекайся.

— Ну вот, а бонобо такой же шимпаньзе, только ростом меньше и лицо у него, — Стоми провел ладонями по своему лицу, как бы надевая на него невидимую маску, — черное. — Се анималь е тре рар.

— Слушай, — говорит Наянго, — ты по-человечески говорить можешь? Тебя серьезные люди слушают, а ты к ним по-французски обращаешься. Что они могут о тебе подумать?

— Я в школе французский учила, — вдруг сообщила Ханна.

— Что же он сказал? — спросил Наянго, огорчаясь, что кто-то учил французский.

— Не знаю. Мы в школе только песню-считалочку про капризного котенка учили. Если интересно, могу спеть.

— Видишь, — Наянго повернулся к Стоми, — Люди тебя не понимают. А ведь они почти все с высшим образованием. Университеты окончили.

Зря так Наянго говрил. За исключением Ханны, никто из нас университетов не кончал. Я вот, например, в художественном училище учился.

Но лица у всех и вправду были такими, какие могут быть только у бакалавров и аспирантов. А уж Наянго выглядел кандидатом наук. Это позже я узнал, что он работает лесником.

— Говори по-человечески! — потребовал Наянго. И вдруг добавил. — Томи!

Стоми, вдруг превратившийся в банального Томи, удивился такому перевоплощению страшно. «Стоми» звучало авторитетно и загадочно. А что мы слышим в «Томи»? Что люди могут подумать о человеке, которого зовут подобным образом. Отсюда и до «Тома» не далеко. А это, как известно, распространенная кличка котов.

Бывший Стоми посмотрел на Наянго так страшно, что окажись на его месте кто-нибудь другой, он бы наверняка окаменел от подобного взгляда. Но Наянго-то был лесником. Он каждый день встречался со львами и леопардами и к ужасным взглядам имел иммунитет.

— Чего смотришь-то? Ты давай рассказывай, — и добавил с нажимом, — Томи.

Наянго окончательно закрепил за Кахеремере Стоми случайно появившееся прозвище, и бедный доктор понял, что изменить положение невозможно. Такая уж странная вещь — прозвище: рождается легко, а уничтожить его нельзя.

В следующий момент, безусловно, проявилась великая мудрость Стоми. Он не стал спорить и доказывать, что подобное прозвище ему вовсе не подходит, чем только усугубил бы свое положение.

Вместо этого, он стал рассказывать о бонобо. В тот момент все окружающие сообразили, какой мудрый сидит перед ними человек. И, хотя Стоми продолжали звать «Томи», звучало это вроде бы уменьшительное, вроде бы ласкательное имя уже солидно и уважительно. Не так, как котов кличут.

Томи вздохнул и стал рассказывать по-английски. Правда, сам не замечая того, он то и дело переходил на французский, но его уже не тормозили, и о сказанном приходилось догадываться по смыслу.

— Я живу и работаю в Киншасе, — говорил Томи. — Это столица нашего великого государства Конго.

При этих словах Томи поднял подбородок и расправил плечи. Сразу стало понятно, что страну свою он любит и ею гордится.

— Наше государство Конго о-о-очень большое. Оно раскинулось в Южной части Африки, имеет богатую флору и фауну.

Слушая Томи, мы мысленно переносились в большую страну Конго, любовались ее удивительной фауной и нюхали богатую флору.

— В Конго, — шпарил Томи дальше, — водятся самые интересьные африканськие животные. Гориллы, шимпаньзе, встречаются и слоны.

— А леопарды? Леопарды в Конго встречаются? — спросил Наянго. Он, понятно, считал, что самые интересные животные водятся в его стране, в великой Нигерии. — А бывают ли у вас носороги?

— И носороги у нас бывают, и леопарды. Но главное, что у нас бывают бонобо. И больше они нигде не бывают.

Томи посмотрел на Наянго, не заявит ли он, что бонобо бывают и в его стране? Но Наянго угрюмо молчал. Нет, не живут бонобо в великой Нигерии.

— Но и у нас, жителей Конго, есть проблемы. Се ля ви!

— Какие проблемы? — оживился Наянго.

— Коридоры, — сказал вдруг Кумар. — Любую проблему можно решить коридорами.

— Коридорами? — удивился Томи. — Наша главная проблема — браконьеры. Какими же ты решишь ее коридорами?

Кумар загрустил. Он понял, что хотя коридоры во многом могут помочь животным, но панацеей их назвать нельзя.

— Человек с ружьем, — воскликнул Томи, — это кровоточащая рана на теле мировой охраны природы! И решить ее, я скажу, сложно.

— Сложно, — согласился Мриген, — но можно.

— Как? — удивленно спросил Томи.

Мриген прищурился и направил в холодильник указательный палец, который как бы превратился в автоматный ствол.

— Бах, бах! — сказал Мриген.

Холодильник, пораженный выстрелом Мригена, коротко задергался в судорогах и затих. Мотор, словно пробитое сердце, замер в его глубине.

Но Томи прижал ладонь к груди, будто пуля попала в него.

— Убийство? — ахнул он. — Нет! Нет! И еще раз нет!

Каждое новое «нет», которое произносил Стоми, было громче прежнего и звучало гораздо тверже предыдущих.

Даже Мриген смутился и опустил дымящийся ствол, который снова превратился в обычную руку.

— Человек не может убить другого человека!

— Как это не может? — удивился Мриген.

— То есть, может, но не должен. В этом его главное отличие от животных.

Эти слова сильно Мригену в душу запали. Время от времени на протяжении учебы они перебирались из души Мригена в голову, и тогда Мриген становился задумчивым, уходил на задний двор и долго бродил среди кустов жасмина.

Иногда оттуда прилетал странный вопрос:

«Ба-бах или не ба-бах?»

— Человек своим хорошим отношением к другому человеку должен показывать пример животным, — говорил мудрый Томи. — А сильнее всех такой пример показывает Джейн Ван Лавик Гуддолл. Знаете ли вы, спрашиваю я вас, этого человека?

— Знаем, — говорю, — знаем мы этого человека, мы ее интересные книжки читали.

Однако по глазам Наянго вижу, что они сроду в эти книги не заглядывали.

Пытаясь выручить товарищей, я сказал:

— Думаешь, мы не знаем, что она среди шимпанзе в лесу жила и их поведение изучала? Она еще социальной структурой их групп и внутривидовым способом общения занималась. Это мы все хорошо знаем, верно Наянго?

Наянго посмотрел на меня такими огромными глазами, что в них отразилась вся столовая и даже часть кухни.

— Ка-а-анечно, — сказал он.

— Ты нам чего-нибудь новенькое расскажи, — поддержал я.

— Ву аля, — сказал Томи. — Эта героиня основала приют для сирот.

— При чем тут сироты? — удивился из-за своего стола Кумар. — Ты нам про шимпанзе рассказывай.

— Сироты и есть шимпанзе. Злые люди убивают взрослых обезьян, и их детеныши становятся сиротами. Тогда добрые люди находят их и приводят в приют.

— А зачем злым людям шимпанзе? — спросил Мриген. — На носорога охотятся из-за рога, на слона, из-за бивней. Но что взять с обезьяны?

— Я тебе лучше не буду говорить.

— Почему?

— Тебе плохо станет.

— Не станет.

— Их едят.

— И все?

— Нет, не все. Из их рук пепельницы делают.

Тут мягкосердечному Кумару стало плохо, и он поспешил покинуть столовую. Да и мне было не больно-то здорово. И кому же от такого станет хорошо? Шимпанзе доставляют нам радость. Мы смеемся над их фокусами в цирке, радуемся, наблюдая в роли киноартистов. И вдруг узнаем, что из рук делают пепельницы. Если б я думал год, то не смог бы придумать более жуткой вещи.

— На воле бонобо осталось очень мало. Чуть-чуть. А у нас в приюте их уже шестьсот штук скопилось.

— Чего же ты тогда волнуешься? — сказал Наянго. — Вырастут они, окрепнут. Выпустишь их, и опять в природе будет много этих, как их… бонобов.

Тут Томи так врезал ладонью по столу, что тарелка с овсянкой подскочила передо мной сантиметров на двадцать. Я поймал ее в полете и затем поймал тарелкой овсянку, которая из нее вылетела. Но этого трюка никто не заметил.

— Много ты понимаешь! Над этой проблемой ученые всего мира день и ночь думают и решить ее не могут. А Наянго, умнее всех да?

— Да нет, почему…

— Умнее, умнее. Вон чего предлагает: бонобо выпустить! Обезьян, которых вырастил человек, в природу возвращать нельзя. Потому что они из леса тут же обратно в город прибегут и будут под окнами стоять, еду выпрашивать. Вот тут то их злые люди и схватят. Эта проблема называется «проблемой реинтродукции». Тому, кто ее решит, сразу Нобелевскую премию дадут.

Кумар от таких слов сразу назад в столовую вернулся. И стал решения трудной проблемы предлагать. То ли на Нобелевскую премию рассчитывал, то ли так, от чистого сердца.

— Может людям, которые за обезьянами ухаживают, на себя мешки надевать, чтобы их лиц видно не было?

— А запах? Они же запах чувствуют. Компре ву?

— Одеколоном побрызгаться.

— Шимпанзе очень умные, почти как человек. Вот если, Кумар, я надену на голову мешок, духами надушусь и подойду к тебе, ты что подумаешь?

— Я подумаю, что Томи с ума сошел.

— Вот и бонобо то же самое подумают. Тут воспитывать не бонобо надо, а людей. Чтобы они добрее стали.

Тут не только Кумар, но и все остальные поняли, что эту задачу сроду не решить, потому что среди людей обязательно найдется злой человек. Он подумает: «Работы нет. Денег нет. Вот бивень, говорят, много стоит. Не завалить ли слона?». И обязательно завалит, и бивень продаст. А потом и шимпанзе хлопнет.

Через десять лет в саванну приедут туристы и не найдут ни слона, ни жирафа. И им придется фотографировать баобабы или местных ярко разукрашенных воинов. Грустно-то как. И печально.

— А как у вас устроен приют? — спросил Кумар. — Нет ли в нем коридоров?

— Тре симпль. Очень просто устроен. Несколько гектаров леса огорожено сеткой и на этой территории живут обезьяны. Но не просто на деревьях сидят, а учатся. Ходят по лесу, растения срывают. Попробуют на вкус, ага, съедобно, значит, этот тростник есть можно. А это чего? Белена? Вай, мама! Стошнит его, и больше он уже белену трогать не станет. Так и учится.

— А если он сильную отраву какую сожрет? Поганку, к примеру?

— Ва!!! Поганку!!! А я зачем? Я ему быстро смесь горчицы с солью в рот налью, чтоб поганка наружу вышла и желудок промою. Ведь по профессии я — ветеринар.

Так мы и узнали, что Томи — ветеринар.

— Вот ты — доктор лечащий, зверей лечишь, — говорит Кумар. — Так?

— Так, — отвечает Томи.

— А не хочешь ли также и «доктором наук» стать? Диссертацию защитить? И тема у тебя какая интересная, об обезьяньих сиротах…

Было видно, что сам Кумар доктором наук стать не прочь.

Томи подумал и отвечает:

— Нет. Никак не хочу.

— Отчего ж?

— Оттого, что некогда. За обезьянами смотреть нужно. Тут выбирать нужно — или ты доктор, который диссертации пишет, или тот, который лечит.

— Если правильно выбрать, — намекает Кумар, — то можно будет на зарубежные конгрессы ездить, лекции читать за бешеные деньги и ни в чем себе не отказывать. Ты подумай.

Томи опять подумал и говорит.

— Ты чем, Кумар, занимаешься, какими животными?

— Занимаюсь я слонами, но особенно — коридорами.

— Вот ты про коридоры диссертацию и пиши.

— Понял, — сказал Кумар.

И стал вчерне сочинять лекцию о коридорах. Чтоб потом ее читать за бешеные деньги.

В это время новый африканец как раз плеер выключил и наушники снял.

— А ты что думаешь о проблеме реинтродукции? — спросил его Наянго, приглашая принять участие в дискуссии. — Может, у тебя есть способ решения этой проблемы?

Новичок вытер губы салфеткой и бросил ее, скомкав, на тарелку.

— Ты ко мне со своими перлами не приставай, понял баклан. Я сам крутой.

— А кто ты, собственно, такой? — удивился лесник Наянго.

— Я-то, собственно, Деограция. Знаешь такого?

— Нет, не знаю.

— Ты, откудова, сам ваще?

— Из Нигерии.

— Тогда понятно. Далеко живешь, а то бы знал. От меня вся Уганда тащится, понял?

— Нет.

— Ты че! Я самый крутой репмэн в Уганде! Я Боба Марлиха на бамбуке играю!

Тут наступила тишина, которую смело можно было назвать гробовой. Даже часы на стене перестали тикать. Их стрелки напоминали брови, которые от удивления взлетели на самую вершину лба и там склеились. Все вокруг задумалось, пытаясь понять, что общего может быть между рэпом и охраной природы, и как можно играть Боба Марлиха на бамбуке.

— А сюда ты как попал? — наконец спросил Наянго.

— Меня сюда национальный парк, где я егерем работаю, на повышение квалификации прислал. Апгрейд, понял?

— Понял.

— А-то смотри, если не понял, я объясню.

Деограция надел наушники, встал из-за стола и направился к выходу. Тут стали видны кроссовки Део. Подошва на них была такой невероятной толщины, что, вероятно, позволяла безопасно спрыгнуть с пятого этажа. С такими кроссовками и вправду можно было объяснить все, что угодно.

— Ну и егерь! — сказал Наянго, — пальцы веером. Как-как его зовут?

— Деограция, — ответил я.

— Грация? — удивился Томи. — Какая там грация! Дубина он баобабовая!

И вправду, «грация» от имени новичка быстро отвалилась и он стал для нас просто Део. И парень он, между прочим, оказался неплохой. Верно говорят, нельзя о человеке судить по одежке. То есть по прикиду.

В гостиной центра стоял магнитофон. Как ни зайдешь туда, там Део сидит на диване, Боба Марлиха слушает.

— Стенд ап, гед ап! — ревет из магнитофона. — Стенд ап фо е райт.

А Део и не думает вставать, как Марлих предлагает, дальше сидит.

Спрашиваешь Део:

— Чего делаешь?

— Тусуюсь.

— А учиться не хочешь?

— Ломает.

Учиться его ломает.

А еще в гостиной телевизор стоял.

Его Део тоже поглядеть любил, особенно когда магнитофон надоедал.

Глядел он его так: посмотрит новости, потом — чик! на гонки «формулы один» переключит. И опять — чик! — передача о животных, о том, какие громадные на Мадагаскаре хамелеоны встречаются.

А Део потом в столовой всем рассказывает.

— В Африке такие хамелеоны бывают, ваще! А я-то и не знал!

Вернусь домой, расскажу пацанам, а то не в курсе.

Вот тут всем и становилось ясно, что не зря все-таки Део на курсы приехал. Здесь он много нового о животном мире узнает.

Потом он еще передачу про змей увидел и, потрясенный изложенными фактами, решил посвятить себя изучению рептилий.

А в столовой Део почти всегда сидел в наушниках. Это очень Олуэн не нравилось. Поскольку она считала, что общение во время еды спаивает коллектив учащихся. Делает их друзьями и товарищами на всю жизнь. А наушники Део мешали разговаривать с ним и припаивать его к нам.

Олуэн не признавала поговорки «когда я ем, я глух и нем», она другую любила: «когда я кушаю, я говорю и слушаю».

Олуэн очень боялась, что Део может быть потерян для общества, и делала все, чтобы этого не допустить.

— Вот вы едите, — говорила она нам, — как лучше природу сохранить, обсуждаете, а ваш товарищ в стороне от этого дела остается. Вы бы объяснили ему, что так он ничего не достигнет. Настоящим ученым не сделается.

Тут Део снял наушники и сказал.

— А я все секу, потому что у меня левый наушник не пашет. Только правый работает. У меня в одном ухле Марлих, а во втором ухле — базар кентов.

— Кто в ухле?

— Кенты базарят, по-простому — корифаны.

Но Олуэн языка Део не могла понять, потому что была из другого поколения.

Хотя на его счет она все-таки успокоилась, поскольку уяснила, что, хоть уши Део и закрыты наушниками, одно из них всегда для товарищей открыто. Для корифанов по-простому.

Если Олуэн вдруг обнаруживала, что беседа в столовой угасла, она тотчас принималась ее разжигать. Она прекрасно разбиралась в людях и видела, что с Део, например, беседы не разожжешь. Потому что ему «все по барабану». Зато Кумар — человек мягкотелый, нервный. Его заденешь, он сразу спорить начнет. Там, глядишь, и другие в разговор втянутся.

И натянув, так сказать, тетиву своего лука, Олуэн посылала стрелу, которая сразу попадала в самое сердце Кумара.

— Что-то Кумар ест много, а никак не поправляется, — говорила Олуэн. — Может, в нем живет кишечный паразит?

Хотя Кумар был почти черным, от таких слов он сразу делался белым.

— У кого паразит? У меня?

— Ну да, бычий цепень, наверное. Он вместо тебя все белки и жиры потребляет. С каждым днем все толще становится и толще. А ты — наоборот.

— У меня конституция такая!

— Да ладно тебе, — говорит мудрый Томи, — я тебе лекарство-пиперазин дам, от него все глисты выходят.

— Нет у меня, глистов! — кричит Кумар. — У меня строение такое! Тонкокостное.

— А никто и не спорит, — отвечает Томи. — Ты просто так съешь лекарство, для профилактики.

А Олуэн радуется, что беседа вновь закипела, забурлила, зажженная ее стрелой.

— Нет у него паразитов, — говорит Наянго. — Он же вегетарианец. А в тех, кто растениями питается, глисты не живут. Они в них от голода дохнут.

— Вуз аве, — говорит Томи, — был в моей практике случай… — и рассказывает историю, которую за едой могут слушать не все, а только узкие специалисты. Поэтому обойдемся без нее. Вдруг, читатель как раз за столом сидит, борщ кушает.

Понимая, что этот рассказ займет студентов надолго, Олуэн зевала и отправлялась на кухню. Хоть она уже и не ела, а про выведение глистов слушать не хотела.

Вообще же Олуэн была несурова и обходительна. И картошку фри готовила вкусную. С корочкой.

Теперь ежедневно во время еды я наблюдал перед собой два черных лица и одно чуть подальше, за соседним столом.

И меня, надо сказать, поразила разница, имевшаяся в этих, с виду схожих головах. Несмотря на объединяющую их темнокожесть, были они сильно неодинаковы. Да и темнота у каждой головы была разной силы. В конце концов, я понял, что между ними вообще нет ничего общего.

Голова Наянго была почти идеально круглой. Больше я такой ни у кого не видел. Белки его глаз вовсе не были белыми, они имели цвет гречишного меда, который словно непрестанно источали. Нос у Наянго был обычным, и челюсть была — как челюсть. Кудри покрывали голову Наянго так аккуратно, что казалось, он просто всегда носит шапочку, связанную из черной шерсти.

А вот волосы Део образовывали что-то вроде лохматой шапки-малахая. Однако вытянутый профиль Део больше подходил египетскому фараону Эхнатону. Нижняя его челюсть выдвигалась вперед с очевидной претензией. Но и она не могла сравниться с челюстью Томи.

Архитектура головы Томи была мощнее, чем здание МИД в Москве. Такую постройку греки бы, несомненно, назвали «дорической».

В смысле достижений головного строительства, Томи оставил Део с Наянго далеко позади. Тяжелые виски выступали из головы Томи, как рыцарские щиты. Лоб стоял над глазами, как забрало, которое в любую минуту могло опуститься и защитить органы зрения. Небольшой нос напоминал по форме африканский сосуд из тыквы — калебас.

Но самым важным элементом этой головы, без сомнения, были скулы. Их можно было сравнить с основанием здания. А мощью своих мышц они могли бы поспорить с прессом высокого давления. Они, как уже говорилось, легко перекусили бы рельсы, если бы это вдруг понадобилось. Но стоило взглянуть в глаза Томи, и сразу становилось ясно, что попусту разрушать железнодорожное полотно их хозяин не станет. Доброты, которая истекали из его глаз, хватало не только на шестьсот приютских бонобо, но и на тех, которые живут на воле. От Томи всегда пахло розами, хотя откуда в Африке розы, не знаю. Волосы Томи напоминали шапочку доктора-хирурга, которая со временем вполне могла бы стать профессорской.

Зато питались все студенты из Африки одинаково.

Бананы, которые давали на ланч, они сразу никогда не ели, а сохраняли на вечер, и закусывали ими цветную капусту или макароны, которые подавали на ужин. Также они могли посыпать цветную капусту сахаром, а потом туда же добавить перцу — если еда, к примеру, была недоперченой. Подобным образом питались и индийцы. Только перца в еду они клали меньше.

Я как-то спросил Наянго:

— Почему ты ешь одновременно сладкое и острое?

— Во-первых, — ответил он, — потому что это вкусно.

— Понятно, — говорю, — а во-вторых?

— А во-вторых, от этого микробы и глисты умирают.

Вот как. Это, оказывается, профилактическая мера, необходимая при проживании в тропиках.

Зато Наянго никак не мог понять, как можно молоко пить. От одного глотка молока у него сразу случалось расстройство. Да ведь ему, жителю жарких тропиков, и не нужен был этот продукт, богатый жирами.

— А вот русским, — сказал я Наянго, — он необходим.

И, надо сказать, конкурентов в потреблении джерсийского молока у меня почти не было. В Центр ежедневно привозили девять полулитровых пачек свежего молока. Как минимум, семь выпивал я. И желудок у меня, между прочим, работал преотлично!

11

Ну вот мы и добрались до Родриго. Он приехал через день после Део. По национальности Родриго был жаркий бразилец.

Едва глянув на нашего нового товарища, который, как водится, прибыл во время еды, все мы пришли к одному и тому же выводу.

— Пижон.

Хотя у Део этот образ был оформлен иным словом:

— Мажор.

Родриго вошел в дверь, улыбаясь, как артист, который рекламирует зубную пасту. Я даже ждал, что сейчас он начнет убеждать нас использовать для ухода за зубами какой-нибудь там «Жемчуг плюс». Но он ничего такого делать не стал, просто стоял и улыбался, раскидывая зубами по всей комнате солнечные зайчики.

Волосы, густо покрытые брильянтином, придавали ему вид человека, только что вышедшего из-под душа. Пиджак Родриго уж наверняка «от кого-нибудь» да был. Новый студент напоминал артиста Алена Делона на взлете своей карьеры. Я, помню, сразу подумал, что у Родриго мозги прикидом загорожены.

И оказался не прав. Хоть и распускал Родриго перья, хоть и выступал гоголем, а товарищем, надо сказать, был что надо.

Кроме того, Олуэн теперь уже не нужно было поддерживать разговоры в столовой. Там, где был жаркий Родриго, разговор не прекращался никогда. И, вот удивительно, английских слов Родриго знал не больше ста, а объяснить ими мог все, что хочешь.

Например, когда мы уже уезжали и упаковывали вещи, он сказал:

— Мой чемодан, как бомба, тронешь — взорвется.

Это означало: «Мой чемодан так набит вещами, что он в любой момент может открыться».

Родриго был, как уже говорилось, человеком жарким. Можно было подумать, что в его жилах течет не кровь, а бразильское кофе «Пеле». Любое дело, за которое брался Родриго, быстро превращалось в карнавал. На строгих лекциях он пытался серьезно слушать преподавателя и делать конспекты, но, увлекшись, начинал горячо жестикулировать и притопывать каблуками. Можно было подумать, что он танцует пылкое самбо.

— Это что за пляски в третьем ряду? — строго спрашивал Фа. — Прекратить немедленно!

На короткое время пляска-самбо затихала, но понемногу вновь начинала овладевать Родриго. Правда, теперь она уже больше походила на какую-нибудь румбу. Родриго размахивал тетрадью, словно веером, и стучал карандашами, как кастаньетами.

Постоять в очереди за ужином пять минут было для него пыткой. За это время он успевал три раза присесть на стул и два раза поинтересоваться у впередистоящих, не умерла ли там Олуэн?

Работал Родриго, между прочим, ветеринаром в небольшом зоопарке Сорокаба, который находился недалеко от большого бразильского города Сан-Паулу. Одновременно он заканчивал учебу в университете. Родриго был настолько перспективным биологом, что его послали учиться в Англию без знания английского языка. И ничему бы на Джерси он, конечно, не выучился, если бы Фа… Если бы Фа не был наполовину испанцем.

После каждой лекции он затаскивал Родриго в свой кабинет и повторял ему пройденный материал на испанском. Успехи этой методы были настолько велики, что по возвращении в зоопарк Сорокаба, Родриго сразу же стал его директором.

Надо заметить, Фа знал не только испанские и английские слова.

Увидев меня, он каждый раз ревел:

— Тоффаришш! Пальто!

Эти два слова и по отдельности услышать от Фа было удивительно. А уж их невероятное сочетание было просто ошеломительным. При чем тут товарищ? Какое пальто?

Позже я узнал, что в детстве Фа с родителями жил в Гибралтаре, где бывало продавал верхнюю одежду русским морякам.

— Тоффаришш! — кричал он, проплывающему судну. — Пальто!

Судно немедленно причаливало, и советские моряки скупали все имеющееся пальто.

Родриго, несмотря на легкость своего поведения, оказался тертым калачом. В Бразилии его даже называли «крутым». Для того, чтобы взять пробы из кишечника редкого пампасного оленя, он преследовал его на вертолете и усыплял выстрелом из особого ветеринарного ружья.

Вертолетом, правда, управлял летчик, но стрелял-то Родриго. И через открытую дверь. А через открытую дверь и выпасть можно.

Хотя думать, что страстью Родриго является изучение оленьего кишечника, было бы ошибкой.

Душа Родриго с потрохами была отдана футболу. Увидев, как он играет в футбол, Томи сказал:

— Вот теперь я увидел совершенного человека.

Я никогда не считал себя в футболе последним человеком. Да чего уж, одним из первых считал. Но это — пока мы не начали играть в Центре в футбол, и пока я не оказался в числе играющих против команды Родриго.

В первый же день он забил нам голы головой, спиной, коленями и ступнями. Однажды он каким-то образом подкатил мяч к нашим воротам, когда вся наша команда вместе с вратарем находилась на половине противника. Родриго сел на мяч и как бы задумался о том, стоит ли жить в мире, где никто кроме него не умеет играть в футбол? Увидев наконец приближающихся в суматохе противников, он стал пятиться, не вставая, и таким вот образом закатил нам гол, который, кажется, был десятым. Не знаю, существует ли более позорный способ получить гол?

На поле я рвал когти и лез из шкуры, пытаясь отнять мяч у Родриго. И всегда при этом мне казалось, что ног у него значительно больше двух, и вырвать мяч из этого сплетения конечностей просто невозможно.

Родриго привез с собой настоящий комплект одежды игрока бразильской сборной по футболу. Когда шла последняя неделя курсов, Родриго, очень серьезный, советовался со мною, кому подарить эту святыню? Сначала он намеревался преподнести ее кому-нибудь из преподавателей. Но, увидев габариты Фа и Криса, сразу понял, что в майку и трусы бразильского футболиста они ни за что не влезут. Это его огорчало. В конце концов он, кажется, подарил их парню из зоопарка по имени Доминик.

Родриго можно было назвать суперчеловеком. И обычных людей встреча с ним угнетала. Она показывала, какими мы могли бы стать, но не стали. Мы понимали, что никогда не смогли бы забить гол спиной и обязательно бы вывалились из открытой двери вертолета.

Глядя на Родриго, я думал: «Пожалуй, даже хорошо, что английского он не знает, все-таки какой-то минус!»

— Есть справедливость, — соглашался со мной Томи.

К месту сказать, мне довелось услышать маму Родриго. По телефонному автомату, который висел в коридоре, студенты всегда могли позвонить домой. А некоторым звонили из дома.

Как-то я услышал звонок и снял трубку. Голос в трубке был такой далекий, что я сразу понял — звонят из-за океана.

— Ха-але! — кричал голос пожилой женщины. — Родриго! Родриго Тексьерра!

Я сразу сообразил, кого нужно звать.

Мама Родриго звонила сыну каждую неделю, и их разговор длился без конца. Складывалось впечатление, что либо она имеет крупное состояние, либо работает на телефонной станции.

Пристроившись под лестницей на стуле, Родриго подробно рассказывал маме, что в Центре случилось нового, как часто и какими блюдами нас кормят. Но, видимо, объяснения Родриго успокаивали его родительницу не надолго. Не проходило и нескольких дней, как я вновь брал трубку и слышал далекий голос с того берега океана:

— Родриго! Родриго Тексьерра!

В тот же день, что Родриго, на курсы приехала девятая и последняя студентка — Мелисса.

В первую очередь изумляли ее волосы. При взгляде на них мне всегда вспоминалась теория о большом взрыве, который породил Вселенную.

Роста Мелисса была маленького, но ученым она оказалась большим.

С самого начала было ясно, что со временем ум Мелиссы приведет ее к академическим степеням и крупным премиям. Она подтвердила это своей отличной учебой.

Родиной Мелиссы был филиппинский остров Негрос. В самой середине остров был разделен ущельем, и от этого напоминал кофейное зерно.

Как и положено кофейному зерну, он был совершенно гол и лишь в ущелье, куда не смогли добраться люди с топорами и бензопилами, сохранился лес. Его верхушки выглядывали оттуда, как солдаты, спрятавшиеся в окоп.

— Не идут ли люди, пилить? Чего-то не идут. Наверное, бензин в пилах кончился.

Позже филиппинцы и сами за голову схватились. Без леса ведь земле на скалах не удержаться. Дождями и ветрами ее с острова в океан смывает да сдувает, и повсюду, как кости из-под кожи, выступают скалы.

Плохо без леса.

Решили филиппинцы сберечь хотя бы тот лес, что в ущелье остался. А на самом дне ущелья живут пятнистые олени редкой разновидности. Бродят под тяжелыми ветвями, рогами сучки сбивают. Но страшно делается, когда подумаешь, сколько их там осталось. Много ли оленей может выжить в ущелье?

Изучение этих оленей и было специальностью Мелиссы. Она очень хотела их сберечь и потому интересовалась, как в других странах оленей охраняют.

— Какие англичане все-таки молодцы! — говорила Мелисса. — Если бы они в своих зоопарках китайского оленя Давида не сохранили, то конец бы ему. Ведь во время наводнения реки Янгдинг все вольные олени погибли. Тут англичане взяли и послали в Китай своих оленей. Вот ведь какие благородные люди!

Очень Олуэн такие разговоры радовали. Приятно, когда твой народ хвалят.

В столовой-то Мелисса как раз за одним столом с Олуэн сидела. И так удивительно было на них, рядом сидящих, смотреть!

Олуэн большая, а Мелисса маленькая. У Олуэн волосы белые, а у Мелиссы — черные. У Олуэн есть очки, а у ее соседки нет очков.

Зато уж кофе они обе любили. И дисциплину. В этом смысле они как раз очень похожи были.

И вот теперь все девять студентов оказались в сборе. Комплект.

Можно бы и курсы начинать. Когда же это произойдет?

В тот же день, вечером, в гостиную зашел Крис Кларк.

— Завтра первая лекция!

Глянул на нас хитрым глазом, блеснул очками и ушел.

Мы сразу стали в волнении ожидать завтра.

Лишь Родриго был спокоен. Он сказал:

— Надо перед работа отдыхать. На гараж велосипеды есть. Около девять штук. Намеки поняли, мучачосы?

Мучачосы намек быстро раскусили и двинули в гараж. Там действительно имелось девять велосипедов. Только кое-каких деталей у некоторых машин не хватало. У выбранного мною «байсикла» руль был загнут, как рога матерого барана. Но от малейшего прикосновения эти рога-руль обрушивались вниз, и рулить тогда становилось трудновато.

У железного коня, на которого сел Кумар, цепь висела, как кишка, вывалившаяся из железного брюха. Родриго плюнул на руки и пообещал, что исправит эту неполадку за пять минут. И он действительно ее устранил, но теперь для того, чтоб машина двигалась вперед, педали нужно было крутить совершенно в противоположную сторону. С непривычки это дело давалось Кумару туго. Он отвлекался, крутил педали вперед и тогда начинал стремительно возвращаться к Центру. А нам приходилось жать на тормоза и ждать, когда наш товарищ обуздает своего железного коня.

Если мы проехали в этот вечер километров десять, то Кумар, отмахал не менее пятидесяти.

Наконец над нашими головами появились чайки, и мы выкатили на край острова, козырьком нависавший над проливом. Он напоминал каменную ладонь, которую остров приставил к своему лбу, пытаясь разглядеть, что это за полоска на том краю залива? Хотя каждому было понятно, что это — Европа.

В свете горячего солнца вода залива напоминала розовое масло. Волны пытались залезть на скалы, но, не добравшись даже до середины, падали вниз и оставляли на гранитных стенах мерцающие жирные следы.

Позже я узнал, что этот залив называется Розовый, или Роуз Бей.

И вода тут всегда розового цвета, хотя заметить это может не каждый. Глянет кто-нибудь в воду и скажет:

— Серая!

А она — розовая.

Мы расселись на козырьке и стали глядеть, как розовый поток уходит стрелой к французскому берегу, пронзает его и вливается в сияющее за ним громаднейшее солнце. Я-то все думал, где же ночью садится солнце? Теперь знаю — во Франции.

Постепенно море и воздух перемешивались и становились уже не понятно чем, то ли влажным воздухом, то ли легкой водой.

Волны хлестали где-то над нашими головами. В легких ощущалось явное присутствие морской соли.

Наконец солнце сомкнуло лепестки-лучи, превратившись в розовый бутон, и ушло в землю где-то в районе Прованса.

Вода почернела. Откуда-то из глубины выплыли на поверхность звезды и тут же отразились в небе. Из волн показалась блестящая спина дельфина. Но это выходил из воды месяц.

А мы сидели так тихо, что сами уже не понимали, кто мы — зрители, или отражение каких-то других людей?

Последняя чайка, крикнув: «Гжель!», обернулась рыбой и упала на самое дно залива. Хотя теперь он казался бездонным.

Наступила ночь.

Кумар первым сел на велосипед и, закрутив педали вперед, поехал назад.

12

Волнение…

Волнение совершенно стерло воспоминание о завтраке, который, вообще-то, должен бы был быть перед лекцией. Ел ли я что-то, был ли в столовой, не помню.

Однако вспоминаю, что в то утро я удивился лицам и внешнему виду своих товарищей. Они были похожи на кого угодно, но только не на себя.

Мы заново узнавали друг друга.

— Кумар?

— Да, а ты кто?

— Родриго. Родриго Тексьерра.

— Ага, теперь узнаю! Ну, тебя перекосило!

— А ты на себя-то зеркало глядеть, когда ванна умываться?

— А что?

— А ты поглядеть, — усмехался Родриго.

Кумар достал карманное зеркальце, заглянул в него и быстро спрятал обратно. Глаза у него стали большими как яблоки сорта «семиренко».

Я стоял перед дверью лектория в окружении товарищей, а все же чувствовал себя, как человек, попавший в толпу незнакомцев.

Лекторий находился точно под кабинетом Фа и Криса Кларка. Они парили над нами, как боги над землей, но вскоре должны были спуститься, чтобы принести нам свет знания. Они были нашими Прометеем и Гермесом.

Но в то первое утро они долго не могли спуститься со своего Олимпа. Вероятно, обсуждали, какое знание нам нужно дать в первую очередь — научить разведению огня или, может быть, сначала одеть в звериные шкуры?

Наконец над нами заскрипели ступени, и вскоре показались какие-то ноги. Однако летучих сандалий на них не было. Через секунду к нам, охваченный божественным сиянием, спустился профессор Фа.

Горшка с огнем, который должен был осветить наши умы, в его руках не было. Не было ни книги, ни даже папки.

Как же он будет читать лекцию, если читать не по чему?

Но ни книги, ни папки Фа не были нужны, потому что он был лектором-импровизатором. И при этом, хотя читал он всегда «из головы», лекции его никак нельзя было назвать выдуманными. Они держались на прочном каркасе фактов. Правда, профессор любил украсить этот невиданный каркас изящной лепниной и даже барельефами. Здания, которые рождались на лекциях Фа, можно было смело отнести к стилю «барокко».

Архитектурные построения Криса Кларка были послабее, но следить за их возведением было не менее увлекательно. Они напоминали деревянное зодчество.

Для чтения первой, самой ответственной лекции, к нам все-таки спустился Фа.

Он строго сверкнул на нас глазами и отпер дверь, ведущую в лекторий. Это помещение очень напоминало кинозал. Пол имел такой же сильный наклон. Но вместо киноэкрана на стене висела огромная пластиковая доска. Впрочем, иногда на ней действительно можно было увидеть кое-какие картины. Хотя в основном это были слайды — с каким-нибудь лесом, каким-нибудь зоопарком. А то и с каким-нибудь кишечным паразитом.

На противоположной стене имелось окошечко, в которое глядело дуло проектора.

Атмосфера в этом помещении была строгая, научная. Поп-корном тут и не пахло.

Мы сели поближе к «экрану». Из третьего ряда мне хорошо были видны затылки Родриго, Томи и Мригена.

В свою очередь, Део и Наянго могли полюбоваться на затылки мой, Кумара, Ханны и Мелиссы.

Затылка Фа, естественно, никто не мог увидеть, потому что профессор стоял к нам лицом.

Фа снял свитер и засучил рукава рубашки. Можно было подумать, что он готовится совершить ловкий гимнастический трюк. Например, встанет на руки или запрыгнет на кафедру в левом углу.

Хотя желтой кафедрой, на моей памяти, воспользовались всего дважды, она, тем не менее, играла значительную роль.

Своим присутствием она напоминала студентам о том, что они находятся в Храме Науки. Аура, распространяемая ею, заставляла учащихся поднимать успеваемость на невиданную высоту и постигать даже такие узко-специальные науки как, например, рекриация.

Во время лекции Джон двигал оголенными ширококостными руками, как боксер, который стремится нащупать слабину в обороне противника, достать его кулаком и повергнуть на ковер в сокрушительном нокауте.

Страшным противником профессора являлись наши сознания. Справится с ними было трудней, чем с Брюсом Ли. Наши сознания ловко уклонялись, отходили и избегали ударов Фа, ведущих к просветлению. Но Фа, великий Фа, потому и был велик, что умел просветить любого.

Единственным, кто смог противостоять Фа в этой битве умов, был Део. В своем роде он был не менее велик, чем Фа.

Обычно уже на второй минуте лекций он засыпал и уносился в астральный мир, который достать бодрствующему человеку решительно невозможно. Голова Део с глухим стуком падала на стол и лежала там два часа, как арбуз на прилавке.

А я все размышлял, если Фа одновременно и испанец и англичанин, то какая его часть английская, а какая испанская. Как он разделен вдоль или, может быть, поперек?

Но так делятся только грубые вещи, например, картошка. Разобраться в человеке сложнее.

Все же постепенно я раскусил профессора. Горячие движения Фа говорили о том, что тело у него, конечно, испанское. А слова указывали на английское происхождение его ума.

К концу курса я постиг и душу профессора. Она у него, как ни странно, оказалась русской.

Из лекций Фа я понял, что он большой оратор и крупный артист. Он мог бы сыграть Гамлета.

Выражения, с которыми он читал положения СИТЕС (Международной конвенции по торговле редкими видами), были бы к месту в монологе о бедном Йорике.

Фа не нужно было повторять сказанное дважды. Его трагические интонации закрепляли материал навечно. Можно стереть из памяти Смоктуновского в роли принца Датского? Как забыть лекции о СИТЕСе?

Когда Фа загнал наши умы в угол и там навечно вколотил в них сведения о главных категориях СИТЕС, он опустил натруженные руки и объявил.

— Брейк. Кофебрейк.

Во время простого брейка отдыхает тело бойцов, его обмахивают салфетками и обливают водой. Кофебрейк — время отдыха ума.

А профессор считал, что ничто так не восстанавливает умственные силы, как крепкий кофе. Фа и сам пил много кофе и другим советовал.

Вот когда я понял, зачем под лестницей у центрального входа стоит термос размером с трехведерный самовар и банка кофе.

И вправду, под действием кофе наши изрядно помятые умы, так сказать, поднимали голову и вновь начинали соображать. В теле появлялась приятная бодрость, а в памяти внезапно обнаруживались значительные резервы. Однако за время курсов я превратился в какого-то кофейного человека. Все вокруг меня стало пахнуть кофе, зато, нюхая кофе, я не чувствовал ничего.

После окончания курсов, я уже не пил кофе никогда.

Во время кофебрейка мы выходили с кружками дымящейся черноты во двор и гуляли, пытаясь восстановиться.

Выспавшийся Део был в отличном настроении. Он бодро потягивался и малоприятно хрустел костями. Но кофе, тем не менее, пил. И в огромных количествах.

Первые несколько дней лекций пронеслись быстрее быстрого. Фа, подобно Шахерезаде, умел оборвать свое выступление на самом захватывающем месте, чтобы мы с нетерпением ожидали продолжения.

Не такими были лекции молодого преподавателя Криса Кларка.

Через пять минут после начала его первой лекции я вдруг увидел как Кларк растянулся во всю ширину лектория и стал черным.

Я понял, что засыпаю и встряхнулся. Затем посмотрел на своего соседа Кумара. Сначала я подумал, что он внимательно рассматривает свитер на своей груди, но сообразил, что он дремлет. Слева от меня спал Наянго, притом — в очень неудобной позе. Голова его, не найдя опоры на короткой спинке кресла, свесилась назад. Лишь черный подбородок, возвышающийся над спинкой, говорил о том, что у этого тела есть голова.

— Уж Део, точно, свалило, — решил я.

Но, оглянувшись на место, где должен был находиться мой однокурсник из Уганды, я не увидел ни головы, ни даже плеч. Тела, к которому все это должно было бы крепиться, тоже не было. Вместо всего этого над спинкой как два солнца сияли белые подошвы суперкроссовок. Теперь можно стало увидеть, что на них есть надпись «Рибок».

Испуганный, я обернулся к преподавателю, не прервет ли он лекцию, чтоб вернуть Део в нормальное положение?

Но Крис Кларк не собирался останавливать рассказ из-за каких-то белых подошв.

Ему достаточно было и одного слушателя — Мелиссы.

Уж она-то на лекциях никогда не спала.

От Фа и Криса Кларка я с удивлением узнал, что содержание животных — такая же наука, как, например, физика. В ней есть не только свои аксиомы и теоремы, но даже имеются формулы, которыми эти теоремы можно доказать. Возможность вычисления идеального размера клетки для попугая или, например, белки меня потрясла.

Оказалось, что у науки о содержании животных в зоопарке, как и у всякой другой науки, есть своя история и свои отцы-основатели.

Конечно их не так много, как, например, в биологии. Всех отцов-основателей биологии и перечислить нельзя. Можно вспомнить лишь самых известных — Аристотеля, конечно, можно вспомнить, Ламарка, Линнея. А вот у науки о зоопарках — один «отец» — Карл Гагенбек.

Удивительно, зверинцы существуют со времен фараонов, ими владели сотни тысяч людей, а позаботиться о том, чтоб животные содержались в приличных условиях догадался только один человек. Он-то и сделал то, что не стыдно было назвать зоопарком. Ко всему, что существовало до Гагенбека, только это слово и годилось — «зверинец».

— О, майн год! — говорил, наверно, Гагенбек, глядя на грязные клетки и плохие корма. — О, майн год!

Сначала Гагенбек занимался тем, что привозил для европейских зверинцев африканских зверей. Но, посетив как-то один из зверинцев и увидев, до чего довели привезенных им животных, Гагенбек так жахнул кулаком по решетке, что звон пошел по всей Европе.

Очень хороший человек был Карл Готфридович.

Наконец после тягостных раздумий Гагенбек решил, что изменить положение животных в неволе можно только с помощью мировой революции.

Нет. Он не стал расклеивать по ночам листовки, обличающие зверинцы, и пилить решетки клеток. Нет. Мудрый Карл Готфридович решил на собственном примере показать, как следует относиться к живым существам.

— Я вам покажу! — сердился старый зверолов. — Вы у меня увидите небо в алмазах!

И показал. И увидели.

Гагенбек построил такой зверинец, в котором не было клеток. Зверинец без клеток! Такого в Европе и вправду еще не видели. Животные бродили по загонам, огороженным рвами, каналами и стенами, которые нельзя было отличить от настоящих оврагов, ручьев и скал.

Посетители, побывавшие в зоопарке Гагенбека впервые, не верили своим глазам. Перед ними разворачивалась натуральная саванна, в которой было все, что нужно: и слоны были, и львы и баобабы. Это, конечно, походило на чудо.

По Германии пошел слух, что Карлу Готфридовичу удалось купить и привезти на пароходе кусок Эфиопии. Люди, которые желали побывать в Эфиопии, но не имели на это денег, повалили к Гагенбеку валом.

Да и те, которые имели деньги и могли побывать в Эфиопии, предпочитали все-таки зоопарк. Ведь до Эфиопии еще доехать надо и совсем не факт, что там окажутся слоны. А уж у Гагенбека они обязательно будут.

Но владельцы зверинцев не верили, что успех Карла Готфридовича будет продолжаться долго.

— Не хитро сделать для животных большие вольеры и давать им хорошую пищу, — говорили они. — Но в таких условиях животные долго не протянут. Им нужна грязь, микробы и язвы, как в джунглях. От чистого воздуха и хорошей еды они протянут ноги.

Ан-нет: звери Гагенбека побили рекорды долгожительства.

Это обстоятельство заставило задуматься многих.

Особенно плодородной почвой для революционных идей Карла Готфридовича оказалась почва центральной Англии. Она была к ним, как говорится, исторически подготовлена.

Здесь незадолго до Второй Мировой Войны Лондонское зоологическое общество основало знаменитый нынче Уипснейдский парк. Волки тут, как и положено, жили в лесу, бегемоты — в реке, зебры скакали по равнине, которая действительно казалась бескрайней.

Между клетками вместе с посетителями бродили кенгуру и павлины. Время от времени павлины распускали хвосты, и англичане от удивления садились на скамейки, которых к счастью было много.

И вот во время войны Джеральд Даррелл решил поступить служителем в Уипснейдский парк. Он, конечно, видел, что парк это хороший, но все-таки хотел, чтобы содержание животных стало еще лучше.

— Куда лучше-то? — удивлялись другие работники Уипснейда. — Мы бы сами тут вместо животных жили, если бы разрешили.

Трудно поверить, но оказалось, что в хороших зоопарках животным жить даже лучше, чем на свободе. Если в природе горилла живет тридцать лет, то в хорошем зоопарке может прожить полвека. Черепахи, которые на свободе редко дотягивают до десяти лет, в зоопарке живут дольше человека.

Хотя, если подумать, ничего удивительного в этом нет. В природе у любого зверя есть враги, которые стремятся сделать его жизнь короче. Даже больного льва, или львенка, оставшегося без матери, как это ни грустно, наверняка сожрут. Сожрут и не подавятся.

А в зоопарке какие враги? Случается, конечно, что какой-нибудь посетитель кинет камень или ткнет зверя палкой. Но все-таки не сожрет. А ведь и по-другому бывало. Бывало, что тех, кто тыкал палками, съедали. Но это тоже неприятно.

Еще можно вспомнить о том, что в организме любого дикого животного почти наверняка есть паразиты, которые, по меньшей мере, неприятны. В хорошем зоопарке зверей от паразитов избавляют и следят, чтобы они снова не появились.

Да и большинство болезней, от которых дикие звери умирают, в хорошем зоопарке успешно лечат.

Но в том-то и дело, что не все зоопарки — хорошие.

До сих пор среди них встречаются никуда не годные.

Правда, в Англии таких зоопарков меньше. Всем известно, что любовь к животным — древняя традиция англичан. Они любили животных уже тогда, когда другим это и в голову не приходило.

Англичане даже создали комиссию, которая следит, чтобы зоопарки не нарушали славную традицию любви к животным. Раз в год инспекторы из этой комиссии осматривают все зоопарки. Но это так говорится: «осматривают», на самом деле, они еще и нюхают и даже пробуют.

— Что-то у вас даже в буфете медведями пахнет.

— Яблоки у вас горькие. Прошлогодние что ли?

— Вы, кажется, забываете о нашей древней традиции любви к животным!

Всех людей, владеющих дикими животными частным образом, в Англии быстро пересчитали и предупредили, что за нарушение древней традиции их строго накажут. Сначала на земле, а потом еще и на небе.

Вот дело и пошло.

Ученые стали сравнивать жизнь животных на воле и в зоопарке. И сначала разница между этими жизнями, надо признать, была большая. Однако зоопарки учли свои ошибки, начали обмениваться опытом друг с другом, и разница постепенно уменьшилась.

Сложно поверить, но теперь животные в хороших зоопарках выглядят лучше чем на воле.

Такие громадные успехи даже пугают.

Со временем появились специальные журналы по зооделу, образовались ассоциации зоопарков, и даже — профсоюзы смотрителей.

Можно с уверенностью сказать, что революция, начатая Гагенбеком, победила.

История зоодела, как и всякая история, разделяется на эпохи и периоды.

Постепенно на смену немыслимым гагенбекским просторам пришли умеренные вольеры, где легче было следить за животными. До этого заболевшее животное нередко замечали, лишь когда оно начинало качаться от слабости. Да и поймать его в небольшой вольере полегче.

Кроме того, ученые выяснили, что дикому животному, скажем, леопарду, вовсе не обязательно для нормальной жизни иметь территорию размером с индийский штат Ассам. Если, например, свободного леопарда кормить вдосталь и поить, он вообще никуда ходить не будет. Потому что — незачем.

Так наступил период камерного зоопарка, в котором большое место было отведено науке.

Но вот грянули семидесятые, и на удивление многих в зоопарках стали вырастать постройки, которые иначе как авангардными и не назовешь.

Медведей поселяли в бетонных кубах, лис в шарах, птицы сидели в сетчатых пирамидах. Спроектировать такое могли лишь люди, сильно увлекающиеся Кандинским и Малевичем.

Директора удивляясь тому, что вырастает в их зоопарках, но почему-то никак не могли повлиять на ситуацию.

В библиотеке Центра я обнаружил фотографию гиббона из Лондонского зоопарка, который висел на железной штуке, напоминающей решетку атомиума.

Ничего более ужасного я не видел никогда.

Только ум закоренелого абстракциониста мог совместить гиббона и атомиум.

Бетон несколько десятилетий оставался в зоопарках самым популярным строительным материалом. В то время посетители часто могли видеть медведя, который, часами стоя на одном месте, качался из стороны в сторону. Многие думали, что у него случилось огромное горе. На самом деле в однообразном движении животное пыталось хотя бы мысленно уйти из страшного окружения. Ходьба тигров вдоль решетки, объясняется тем же.

В восьмидесятых владельцы зоопарков будто бы наконец пробудились от кошмарного сна и ужаснулись содеянному. В это время в зоопарках появились чудо-мастера, которые могли так построить зимник или кормокухню, что они казались частью окружающего пейзажа. Служебные пристройки превратились в скалы, горы и холмы. Назывались те чудо-мастера «ландшафтными архитекторами».

На зоопарки стало приятно посмотреть.

У нас эти мастера пока что работают на некоторых дачах, имеющих отношение к газовой и нефтяной промышленностям.

— Для наших людей, — говорят директора отечественных зоопарков, — главное не внешность зоопарка, а его душа.

И они, конечно, правы. Душа наших зоопарков, то есть научные отделы и кружки юннатов, славятся далеко за пределами Родины.

Кое-где утверждают, что в таких условиях, как у нас, создать подобные отделы и кружки невозможно.

Но ведь создали!

Трудно даже подсчитать, сколько наших юных натуралистов, повзрослев, превратилось в кандидатов биологических наук и даже в докторов.

Сегодня в ненаших зоопарках новое поветрие — уход за животными там переводят на компьютерную основу.

— Это все хорошо, — возражают у нас. — Но зоопарк — это, прежде всего, духовные отношения. Сообщение души животного и души смотрителя. Где же душа у вашего компьютера? Мы, конечно, не Япония, но у нас свои традиции.

Странно доверять уход за животными машинам. Как можно животное с помощью компьютера любить?

Даррелл, которого можно назвать идейным наследником Карла Готфридовича Гагенбека и видным революционером в области зоодела, этого не понял бы. Не для того он, извините, создавал МЦОСРВ!

А создавал он его, кстати, вот как.

В восьмидесятых годах Даррелл организовал при Джерсийском зоопарке что-то вроде курсов повышения квалификации для смотрителей за животными и лесников.

Первым на эти курсы попал егерь с острова Маврикий, который на родине охранял невероятно редких розовых голубей.

Он постигал тонкости содержания исчезающих видов в течение года и оказался по завершении стажировки единственным мире человеком, получившим систематическое образование в этой уникальной области.

Когда я приехал на Джерси, студентов прошедших курсы, было уже больше пятисот. А сегодня это число перевалило за тысячу.

Теперь, я могу приехать почти в любую страну, отыскать там выпускника МЦОСРВа и сказать:

— Ты на Джерси учился? Так и я тоже!

Что же может быть лучше?

13

Первые лекции, как и положено, были посвящены основам науки, которую мы постигали. Фа и Крис рассказывали о том, какие материалы нужно использовать в клетках, чтобы животные случайно не поранились, не откусили что-нибудь лишнего или не отравились, если все-таки что-нибудь откусят.

При этом клетка должна быть такой, чтобы на нее было не противно смотреть.

Нам объясняли, какой величины должен быть выгул, чтобы посетители хорошо видели зверя, но при этом не пугали его своим присутствием.

Узнали мы, каких зверей нужно держать в коллекции, а каких не нужно. Есть, оказывается, и такие.

Кое-кто подсчитал, что прокормить слона в Индии в сто раз дешевле, чем в Англии. Во-первых, еда подходящая для слона в Индии дешевле, а во-вторых, там зимы нет, поэтому не нужно на обогрев животного расходовать газ и электричество.

Лучше вместо слона завести гималайских медведей, они едят то же, что человек, и обогревать их не надо.

А слонов, их и так в зоопарках много.

Молодой педагог Крис Кларк преподавал нам те предметы, которые полегче: выкармливание звериных младенцев, питание животных в неволе, правила перевозки зверей в воздушном и морском транспорте.

Самые трудные лекции читал Фа.

Двигая обнаженными по локоть руками, как иллюзионист Акопян, он вертел сложные научные термины то так, то эдак. Наконец они превращались в простые слова, какими, например, говорят на кухне.

Он так блестяще владел искусством «разжевывания», что смог объяснить работу хромосом буквально на своих пальцах.

О великий Фа!

Сила его слов была так велика, что им удавалось проникать в спящий мозг Део в виде снов, которые образно объясняли принципы содержания животных.

Просыпаясь в конце лекции, Део с ужасом обнаруживал, что не только помнит выступление Фа дословно, но и понимает его.

А темы-то были нелегкие.

Оказалось, что для успешного проведения полевых исследований биологу нужно не только знать целый набор формул, но и разбираться в геометрии. Согласно преподанной нам методике, прежде чем начать исследование, биолог должен нарисовать на плане местности некую фигуру, скажем, треугольник. Затем ему предписывается идти по этой самой местности, следуя нарисованным катетам и гипотенузе. Но сделать это не всегда легко. Хотя на бумаге линии выглядят ровно, на местности они могут проходить по оврагам, лесам или даже болотам. Часто биологу приходится сворачивать в сторону. И тогда у треугольника появляются новые углы, и он превращается в пяти, шести или даже семиугольник. В худшем случае он может стать и замкнутым кругом, из которого просто так не выйдешь.

Мы узнали, что в каждом лесу живет лишь столько животных, сколько он может прокормить. А когда у этих животных появятся детеныши, то им приходится в другой лес перебираться. В еще не занятый.

Только где они сейчас себе незанятый лес найдут, неизвестно. У нас и занятых-то лесов почти не осталось. А вот вырубленных много.

Фа был человеком основательным. И хотел, чтобы мы были такими же. Поэтому, прежде чем возвести, так сказать, здание наших знаний, он проверял, а хорошее ли у него основание? Фа подробно изучал мировоззрение каждого студента, его отношение к жизни, душу, в конце концов.

И он, вероятно, нередко натыкался на непрочные основания. Тогда он перетряхивал душу студента и переворачивал его мировоззрение неожиданными утверждениями.

— Мир — это набор чисел, а ты — цифра! Андерстенд?

— Э-э-э…

— И животные — цифры, и земля. Пойми, какие числа для планеты лучшие и приведи природу в соответствие с ними!

— М-м-м…

— Мозг! Ты должен забыть о душе и сердце и превратиться в большой мозг! И в этом тебе поможет кофе!

— О-о-о!

Фа умел обратить в свою веру всех, вне зависимости от того, какой религии они принадлежали до этого.

Не удивительно, что по возвращении домой многих учащихся не узнавали не только дальние родственники, но и родные матери.

Выпускники МЦОСРВ потрясали министерства родной страны, врываясь в них с криком:

— Природа — это числа! И в нашей стране они сильно друг другу не соответствуют. Надо бы их изменить!

Министры падали в обморок, президенты получали за неправильный цифры «втык» от ООН.

За это Фа прозвали «природоохранным террористом».

Нередко бывает, что заглядывая в статьи каких-нибудь непальских или конголезских биологов, я узнаю знакомую интонацию и понимаю, что эти биологи учились у Фа. Эти статьи напоминают ультиматумы.

Да и сам я однажды, для чего-то сочинив пару статей, обнаружил в них любимые выражения профессора.

Фа подковывал нас знаниями, как кузнец подковывает лошадей подковами. Конечно, подкованный, ты скользишь по жизни гораздо меньше. Но, глядя на других, неподкованных и диких, понимаешь, что тебя, в сущности, просто приручили и объездили. И теперь тебе век ходить по наезженной дорожке.

Зато уж попадая в какой-нибудь зоопарк, ты можешь разнести его в щепки без всякого трактора.

— А что это у вас дистанция между посетителями и медведем такая маленькая? Почему у него укрытия нет? Это — укрытие? Это для крыс-разносчиков-опасных-заболеваний укрытие. Медведь туда в жизни не влезет. Вы не замечали, что у него стереотипное поведение?

Главное, чтобы люди которые будут восстанавливать то, что ты разнес, учли твои пожелания и внесли в нужные коррективы.

А-то некоторые обижаются и назло строят еще хуже, чем было до этого. Из чувства мести. Чтоб знал, как чужое критиковать.

Вслед за первыми ласточками, если так можно назвать огромных Фа и Криса, потянулся целый караван других птиц, которые, конечно, были людьми.

Все преподаватели оказались интересными, но двое из них — потрясающими.

Один, Тони Оллчерч, умудрялся совмещать два несовместимых занятия: администратора зоопарка и ветеринара.

Непонятно, как он лечил животных, если ему нужно было ежедневно участвовал в заседании директоров и наносить визиты вежливости важным людям? Очевидно, Тони Оллчерч умел находиться в двух местах одновременно.

Видимо, опасаясь выдать эту невероятную тайну, Тони никогда не смотрел в глаза тому, с кем говорил. Рассказывая об эпидемии чумы в зоопарке, он старательно рассматривал занавески, скользил взглядом между столов, умея при этом не задеть студентов. Тайна, великая тайна, пряталась за его серыми как асфальт глазами. Они могли глядеть сквозь потолок и рассматривать созвездия! Он мог глядеть за горизонт, не испытывая неудобства от присутствия стен! Он опускал взгляд в недра планеты и следил за вращением его ядра! И ни разу не посмотрел никому в глаза.

Трудно приходится в нашем мире человеку, который умеет раздваиваться.

— Говоришь с ним, — обижалась Олуэн, — а он будто и не слышит тебя. На кастрюлю все смотрит. Будто это она с ним разговаривает. Нет в этом человеке к окружающим уважения.

А еще его коллег удручало, что он зарплату в два раза больше других получает.

Лицо Тони выглядывало из пиджака, как сыч из дупла. Казалось, что вот сейчас оно провалится внутрь, но оно так все время и сидело на пороге.

Пиджак, из которого глядело это лицо, явно покупался сразу на две зарплаты. Когда на этот пиджак падал солнечный луч, материя вспыхивала синим космическим огнем. Складок на нем никогда не появлялось.

На груди Тони сиял белый треугольник рубашки, в центре которого горел невероятно бордовый галстук. На галстуке различался белый дронт — эмблема джерсийского зоопарка.

Нижнюю половину Тони всегда скрывала кафедра. Приходя, он так быстро вставал за нее и, уходя, столь стремительно покидал, что разглядеть его брюки и башмаки не удавалось.

Заняв место за кафедрой, Тони некоторое время внимательно разглядывал потолок, ожидая увидеть в нем какие-либо изменения. Когда студенты начинали думать, что это будет продолжаться бесконечно, он неожиданно произносил:

— КХМ!

Мы вздрагивали, а заснувший было Део, просыпался.

Речь Тони была истинно научной. Он то и дело говорил «не могу не заметить» и «как мне представляется». Однако из-за частого повторения этих фраз не всегда удавалось понять, что именно не может не заметить Тони.

Для людей, интересующихся сведениями о карантине в зоопарке и способах усыпления животных, его информация была бесценной. Но для студентов, знавших язык не так, чтобы очень, лекции Тони были болотом, в котором они «плавали». Родриго же и вовсе тонул. Не понимая, о чем, собственно, речь, он подобно лектору, начинал задумчиво смотреть в потолок, видимо, пытаясь найти там ответы на свои вопросы.

В какое-то утро вместо Тони за кафедру встал Джон Хартли.

Он был таким большим, что все вокруг сразу стало маленьким. Лекторий сократился до размеров школьного класса. Даррелл не зря называл Джона «Долговязым».

Он действительно походил на какой-то долгий вяз, вырастающий из кафедры. В ходе лекции его руки-ветви непрестанно двигались и гнулись будто бы под напором ветра. Иногда они отделялись от тела и летали, взмахивая пальцами, над залом. Не сходя с кафедры, Джон мог дотянуться до любого поместья на острове, а, может быть, даже до Франции.

Рукава пиджака едва прикрывали локти Джона, да и любой пиджак ему был бы, наверное, короток.

Продолговатое лицо Джона было вытесано уверенными взмахами топора и, скорее всего, из березы. Черты лица были строги, но душевны. Глаза, несомненно, выполненные из драгоценного сапфира, разливали вокруг литры или даже тонны добра. Не даром фамилия Хартли на русском означает «сердечный».

Хотя пиджак Хартли был короток, он все же сидел на своем обладателе фасонисто. С форсом сидел. Пуговицы блестели, как золотые червонцы. Из кармана треугольничком торчал белейший платок, в который бы никто и никогда не решился сморкаться.

На шее Хартли, словно пламенный язык, болтался такой же фирменный галстук зоопарка как и у Тони. Но Джону больше подошла бы бабочка.

Хотя Джон занимал одну должность, она была удивительнее обоих постов Тони. Она называлась: «Личный помощник Джеральда Даррелла». Вряд ли кто-нибудь еще в мире занимает похожий пост. Конечно, Джона можно было бы назвать «секретарем». Но это официальное слово не отражало бы главного качества Хартли — душевности. Ведь всем известно, что у секретарей нет души.

Сердце у Джона было горячим. Но если на него случалось попасть искре вдохновения, становилось пламенным. А искры вдохновения появлялись у Джона часто.

В такие мгновенья он выскакивал из-за кафедры и подбегая к какому-нибудь студенту, склонялся и смотрел прямо ему в глаза.

— Со всего острова растения выкорчевали и новые посадили. Представляешь, со всего острова! Веришь?

— Верю, — говорил студент, отодвигаясь. — Верю, верю.

— Крыс уничтожили. Численность редких видов сразу в гору пошла! Представляете!

— Представляем, представляем. Только вы не волнуйтесь.

Но Джон не мог оставаться спокойным.

— Вот так мы возродили на острове Круглом его исконную флору и фауну! Делайте, как мы! Возрождайте уничтоженную флору! Восстанавливайте фауну!

— Хорошо, хорошо, будем восстанавливать.

Джон рассказывал о работе сотрудников зоопарка на островах Маврикий, Мадагаскар. От него мы узнали об удивительной науке рекриации, которая помогает восстановить уничтоженную природу острова, области или даже государства.

Образные жесты, которыми Джон сопровождал свою лекцию, помогали понять ее самые сложные места.

Родриго с удивлением обнаружил, что впервые понял весь материал от начала до конца.

Во время последней лекции Джон показал нам слайды, сделанные на островах Маврикий и Круглый. Мы видели сотрудников зоопарка, утомленных бананами и солнцем, которые то сидели на пляже, то лежали под бутылочным деревом с тетрадкой, то выглядывали из кроны бутылочного дерева с биноклем. С заднего плана накатывались волны Индийского океана и падали в зал. Брызги пены летели с экрана, лучи розового тропического солнца, ложась на наши лица, придавали им бронзовый цвет.

И мы понимали, вот где, елки-моталки, настоящая-то жизнь!

Джон уже закончил лекцию, потушил проектор и унесся куда-то. А нами все виделся остров, стоящий на синем стекле океана. На нем сидели бронзовые биологи и смотрели в бинокли, а иногда срывали гроздь бананов и ели, ели, ели…

Лекции на тему просвещения в зоопарке читал нам человек с фамилией «Кофе».

Интересно, что при такой фамилии он больше любил пить чай.

Я раньше думал, какое там особенное просвещение — в зоопарке?

А, оказывается, поход посетителя в зоопарк, это уже и есть просвещение. О том, чтобы во время этого похода он узнал побольше нового и полезного, заботится Отдел Просвещения.

— Таблички на клетках, мои дорогие, играют большую роль в просвещении человека, — утверждал Кофе. — Они просвещают его сильнее всего. Человек, который пришел в зоопарк, похож на чистый лист бумаги. И нам, мои дорогие, важно не замарать его. Запомните — человека формируют таблички!

Таблички в Джерсийском зоопарке и вправду были необыкновенными. Текст — крупный, рисунки животных — яркие. Такие таблички могли сформировать замечательных людей.

— Просвещением мы должны охватить все органы чувств человека! Зрение, слух, осязание, обоняние, вкус.

— Как это, охватить вкус? — удивлялись мы.

— Мои дорогие, чтение лекции действует на слух, показ слайдов на зрение, знакомство с ручными животными просвещает с помощью осязания и обоняния. А вкус, — хитро улыбнулся Кофе, — можно охватить в буфете! Посетитель ест пирожок, а мы охватываем его вкус. Потому что пирожок сделан в виде очкового медведя, а начинка — из бразильских фруктов, которыми этот вид питается! Вот какие у нас пироги!

Также Кофе научил нас экологической игре, которая просвещала с помощью бега.

Игроки разделяются на травоядных и хищных. Хищные ловят травоядных, и это наглядно показывает динамику малых популяций в природе.

Лекция о содержании ящериц и змей проходила в Доме рептилий.

За огромными витринами, покрытыми теплыми каплями, на сучьях лениво лежали ящерицы и змеи. Они тоже были покрыты каплями. Рептилии то закрывали глаза, то открывали, то закрывали, то открывали. От этого сильно клонило в сон.

Осмотрев экспозицию, мы вошли в подсобное помещение, где нас ожидал сотрудник Дома рептилий Ричард Гибсон.

Ричард оказался нашим сверстником. Ему было от силы лет двадцать пять. Круглые как обручи очки придавали ему вид круглого отличника.

Он говорил задумчиво, стараясь подкреплять свою речь фактами.

— Рептилии, коллеги, самый удивительный класс животных. Возьмем, к примеру, крокодила.

Ричард нагнулся к какому-то ящику и действительно вытащил из него крокодила метра в полтора.

Мы стеной отступили назад.

Ричард держал крокодила на руках и гладил его как кошку.

Крокодил урчал и прикрывал глаза белой пленкой — третьим веком.

— Крокодилы откладывают яйца в песок. Если температура песка будет тридцать градусов. То вылупятся только самки, если тридцать один, то самцы.

— А кто же вылупится, если температура будет тридцать с половиной? — спросил Кумар.

— Тогда вылупится пополам самцов и самок. Не менее удивительно устройство челюсти змей. Возьмем яичную змею.

Ричард вернул крокодила ящик, а из другого вытащил зеленую змею.

Мы отошли еще на шаг.

Змея обвила руку Ричарда и, положив голову ему на ладонь, стала по-собачьи лизать его пальцы.

— Посмотрите на эту голову! — говорил Ричард, протягивая нам ладонь. — Она размером не больше пенса! А питается куриными яйцами! Не верите?

Ричард достал откуда-то яйцо и поднес к голове змеи. Ее челюсти распахнулись как сложенный втрое зонт и всосали яйцо.

Наступая на какие-то обогреватели, мы прилипли к стене.

Яйцо было намного шире шеи змеи и распирало ее изнутри, как ядрышки — гороховый стручок. Медленно оно плыло от головы к хвосту, перевариваясь по пути…

Тихий Дэвид Джегго показал нам инкубаторную Птичьего отдела. Здесь все было белым. Столы, стены, инкубаторы… В инкубаторах лежали белые яйца. Одетые в белые халаты, мы стояли на белом кафеле в белых тапочках.

Лица африканцев казались черными воздушными шарами, висящими в воздухе без всякой опоры. Они медленно поворачивались, с интересом оглядывая инкубаторы.

Машины тикали, как часы, но очень громко, и это тиканье совершенно заглушало голос Дэвида.

— Любопытно, что во время насиживания температура под курицей выше, чем под уткой.

— Тик, тик, тик.

— Во избежание случаев раздавливания, мы забираем яйца у птиц и инкубируем их в инкубаторах.

— Тик, тик, тик.

— Вместо яиц мы кладем в гнезда куклы.

— Тик, тик, тик.

— Какие куклы? — шепнул мне Наянго.

— «Куклами» называют муляжи яиц из пластмассы.

— А-а!

— Тик, тик, тик.

14

Лекции читали не только сотрудники Джерсийского зоопарка. Были и приезжие.

На один день, специально, чтобы прочитать нам лекцию, из Лондонского Института Зоологии прилетела Виктория.

Количеством своих званий и титулов она наверняка могла поспорить с Леонидом Ильичом Брежневым.

Фа знал, кого надо приглашать на лекции.

Но если Леонид Ильич говорил языком простым и всем понятным, то речь Виктории была для нас недоступна совершенно.

Стыдно сказать, но я так и не понял, какая, собственно, была тема лекции. Слайды, которыми сопровождала Виктороия свой «спич» изображали, какие-то палочки и кружочки. Иногда я думал, что это — вирусы, а иногда предполагал, что хромосомы.

Ханна, для которой английский язык был родным, глядела на Викторию как сельдь на кита.

Самое разумное, что можно было сделать в такой ситуации, не упускать возможности и всхрапнуть.

И многие такой возможности не упустили.

Только трое отчаянно пытались уловить в говоре Виктории какое-нибудь знакомое слово. Но тщетно. Знакомых слов не было. Все что говорила Виктория, было чужим и пугающим.

Страшно становилось, оттого, что где-то есть страна, в которой люди говорят на таком языке.

Связи между аудиторией и докладчиком не было. И докладчица это, хоть в самом конце лекции, но все-таки почувствовала.

До сих пор она увлеченно говорила, показывая для чего-то на слайды и вдруг замолчала.

Шесть человек из девяти спали. Остальные сидели с открытыми ртами и круглыми глазами.

Виктория нервно забарабанила пальцами по доске, и звук этот смутно отразился в мозгах спящих. Наянго дернулся, но не проснулся.

— Есть вопросы? — вдруг сказала Виктория.

Вопросов было много. Прежде всего: о чем эта лекция?

Но такой вопрос задавать было как-то неудобно. Неловко.

Нет, никто вопросов задавать не собирался.

Я видел, что Викторию это сильно огорчает. И ведь действительно неприятно. Человек из Лондона летел, чтобы нам о своей работе рассказать, а мы уж его и спросить не можем.

Так мне обидно стало, что я решил все-таки чего-нибудь спросить.

И поднял руку.

— Пожалуйста, — предложила Виктория.

Я встал, кашлянув в кулак. Мелисса насторожилась, надеясь понять из моего вопроса общий смыл лекции. Или хотя бы из последующего на него ответа.

Виктория, увидев, что в публике все-таки есть заинтересованность, очень захотела ответить.

Пальцы перестали барабанить по доске.

Но поскольку вопрос свой я сформулировал из того, чего не понял, то докладчица ответить на него, конечно, никак не могла. Ей даже не за что было ухватить.

Так мы и стояли, как дуб с березой. Я очень желал спросить, а ей сильно хотелось ответить. Но понять друг друга дуб с березой никак не могли.

Наконец Виктория вздохнула и сказала:

— Раз вопросов нет, значит, материал вы усвоили хорошо. До свидания.

Много позже я понял, что тема-то действительно была увлекательная, можно даже сказать захватывающая. Но, к сожалению, рассказать ее можно было только таким строгим научным языком.

Потому что обычным людям, которые и создали нашу речь, никогда бы в жизни не пришло в голову говорить про аллели, мейоз и митоз.

На выездную лекцию мы отправились в крохотном микроавтобусе, какие в России зовут «полбуханками».

Джон неожиданно весело вертел руль «полбуханки», и она летела по мокрому шоссе зигзагами.

Через десять минут езды впереди показалось небо, отраженное в воде, и Джон вывернул руль. Машина торцом вылетела на берег и прижалась боком к высокой гранитной башне.

— Музей краеведения! — объявил Джон, вылезая наружу. — Вас ждет весьма эмоциональная лекция.

По высоким ступеням мы поднялись в тускло освещенный зал. Здесь нас встретил пожилой человек с огромными печальными глазами. Из затылка его исходил белый хвост, похожий на лошадиный.

Едва мы вошли в зал, человек с печальными глазами протянул к нам ладони широкие, как садовые лопатки, и сказал:

— Да! Жизнь — не танцы на лугу! И в этом вы сейчас убедитесь.

Он повернулся и направился к стене, где висели фотографии в рамках черного траурного цвета.

Они изображали животных, растения и какие-то камни.

Ожидая, пока мы подойдем к нему, человек то доставал из кармана белый платок, то прятал его обратно.

— Посмотрите на эту фотографию! Здесь изображена лиса, героиня с детства любимых нами народных сказок.

Человек, хрюкнул в платок и спрятал его в карман.

— А вот на Джерси она полностью истреблена.

— Перейдем к следующей фотографии.

Мы колыхнулись и передвинулись толпой дальше.

— Белка! Хрупкое, беззлобное создание. Помните? «Белка песенки поет, да орешки все грызет…» Но теперь ее песенка спета. На следующем изображении, прошу вас…

Мы снова толпой шагнули вперед.

— На следующем изображении вы видите джерсийскую квакшу.

Седой человек развернул платок и дунул в него носом.

— Извините. Я должен рассказать вам о джерсийской квакше, но трудно, трудно удержаться от слез.

Мы уже готовы были зарыдать вместе с ним.

— Эта квакша известна только на нашем острове и ее потеря, извините… хрррм! Ее потеря, была бы невосполнима. Однако…

В скорбном голосе вдруг послышался некоторый оптимизм.

— Однако, на самом краю пропасти мы сумели задуматься.

Седой человек задумался, как бы стоя на краю пропасти.

— Мы смогли понять и полюбить джерсийскую квакшу! Было создано общество защиты этого вида. Ее численность, извините… хрррм! Восстанавливается.

Седой человек свернул платок и окончательно спрятал его в карман.

— А теперь я приглашаю вас в нижний зал, где вы сможете познакомиться с панорамой: «Сопротивление джерсийских патриотов немецким захватчикам».

Лекторы менялись, нас бросало из одной области науки в другую. Это напоминало процесс изготовления деталей на сталеплавильном заводе. Сначала мы проходили в горячий цех, затем — в холодный, и, наконец, — в формовочный.

Не все детали выходят одинаковыми, не все студенты оканчивают курсы круглыми отличниками.

Качество изготовленной детали зависит не только от мастеров и заводских станков. Во многом оно зависит от самой стали. Иная деталь не выдерживает давления пресса и дает трещину. У другой скалывается на конвейере край. Такие детали на заводе называют бракованными. Но не может быть «бракованных» биологов. Вернее, не должно быть. Всем им предстоит работать с живыми существами, а некоторым — с очень редкими. Нет, когда речь идет о судьбе планеты, брака быть никак не должно.

И все же не все оканчивали теоретическую часть курсов с блестящими знаниями. Мои знания, например, не так уж и блестели. Скорее поблескивали.

Томи с равнодушным видом говорил, что он ничего нового не узнал. Все это он слышал в Сорбонне. И в США он это тоже слышал.

— Да, — соглашался Родриго, — Ничего нового. Все это мы слышали.

— А ты слышал, что повторение — мать учения? — говорил Наянго.

Не знаю, не знаю. Я бы нигде больше подобных знаний не приобрел. Это точно. И Наянго, и Кумар и Мриген тоже.

А вот Део так и не услышал то, что не раз слышали и Томи, и Родриго. Много ли услышишь во сне?

Да и как мог высидеть за столом целый день человек, который до этого по большей части ходил или лежал?

А лекции, между прочим, начинались в восемь часов и заканчивались ближе к восемнадцати. Все время, пока джерсийцы работали, ели, ходили друг к другу в гости, мы сидели, сидели, сидели.

И от этого вполне можно было поседеть.

Да и язык английский, хоть и великий, и могучий, но для большинства из нас все-таки был не родным.

Правда, к концу курсов даже Родриго настолько поднаторел в языке, что смог кое-что рассказать.

— Бразилия немножко огромная страна! — объяснял Родриго. — Я очень мечтаю однажды плыть по самая большая в мире река Амазонка и изучать, изучать, изучать! Вы знаете бразильская река Амазонка?

Хоть и долго шли лекции — целый месяц, а закончились быстро.

Недели, на протяжении которых мы слушали и записывали, уложились вдруг в один миг и стали прошлым. Так бывает во сне. Во сне проживешь целую жизнь, проснешься, а оказывается, спал-то всего час. Удивительно!

Но, правда, этот миг промигнул не сразу. Нужно было еще сдать экзамен.

Это, казалось бы, естественное, всеми ожидаемое событие, нагнало на нас такого страху, что даже наши «тертые калачи», наши «стреляные воробьи» — Томи и Родриго, схватились за «руководства».

Теперь, перед Страшным судом, мы поняли, почему Фа называет их «библиями».

Только Део поднявшаяся суматоха никак не коснулась.

— Мне эта буча без мазы. Меня от нее колбасит.

Зато от телевиденья его не «колбасило». Дни напролет он смотрел новости, комедийные шоу и даже прогноз погоды. Голова его постепенно превращалась в телевизор.

Перед экзаменом нам дали несколько дней на отдых. Но перед смертью мы, конечно, не могли надышаться.

Нарушая все запреты, я стал брать еду в комнату, чтобы не отрываться от «руководства». Я уже не разбирал, что сейчас за окном день или ночь. Сон слился с явью. Я научился подобно дельфину спать одной половиной мозга, пока другая работала. Я превратился в одностороннего человека.

Я прочитал свои конспекты сто раз. Но каждый раз находил новые, каким-то образом непрочитавшиеся материалы. Мои записи напоминали калейдоскоп, в котором всякую секунду складывалась новая картина. Я понял, что борьбы этой мне не выиграть никогда. Оставалось надеяться на случай и на внезапный прилив гениальности.

К тому же выводу, по отдельности, за день до экзаменов пришли все мои однокурсники. Но выводы они из этого сделали совершенно разные.

Наянго с утра уехал в церковь и вернулся лишь на границе глубокого вечера и ранней ночи.

Кумар молился в своей комнате.

Мриген ел столько, будто бы хотел наесться на всю предстоящую жизнь.

Томи с задумчивым выражением сидел в гостиной и смотрел абсолютно выключенный телевизор.

Ханна и Мелисса разговаривали о том, как печь пироги с грибами.

Део слушал Боба Марлиха.

Только Родриго нигде не было видно.

— Где Родриго, Део?

— А? — сказал Део, вынимая одно ухо из-под наушника. — Какой базар?

— Родриго, говорю, где?

— Чувак во Францию ломанулся. Тачку за бабло взял и поскакал.

— Какую тачку?

— Фордешник.

— Как это он поехал на машине по проливу?

— Ну ты, перец, какой-то недогоняющий. Тачка-то на пароме стоит. А паром едет. Чувак завтра прикатит. Допер?

— Допер, — говорю. — Чего ж тут не допереть? Все ясно.

Не ясно только было, каким образом я завтра сдам экзамен.

Я понимал, что возможность внезапного озарения почти равняется нулю. В схожей ситуации терпящие бедствие моряки отправляют в радиоэфир сигнал «СОС», а уже потерпевшие его кидают в море бутылки с записками.

Фа советовал нам, в случае непонимания материала, подниматься к нему. Но страшно было подниматься к профессору. От одного взгляда его глаза с завернутым веком студент мог провалиться под пол. Только лучше уж провалиться самому, чем провалить экзамен.

Однако пол в кабинете Фа, хотя и скрипел под моими ногами, все же не проваливался. Но провалившемуся мне, было бы все же легче.

Сознавая, что отрываю профессора от важных дел, от писания статей и подготовки лекций, я краснел, как очень быстро созревающий помидор.

— А! Товаришш! — неожиданно радовался Фа. — Какие дела?

— Плохие. Плохие мои дела.

— Кам он! — говорил Фа. — Да ладно!

— Точно говорю, плохие.

— И что же у нас плохого?

— По-моему, все.

— А точнее?

Я перечислял, что именно мне казалось плохим, а Фа вдруг зачем-то начинал мне рассказывать, о проекте на острове Биоко. В нашей стране этот остров известен под веселым названием Фернандо-По.

— Ученые, — объяснял Фа, — разработали компьютерную трехмерную модель острова. С вулканом, с реками, со всеми делами. В эту программу заложены данные о всех существующих на острове животных. Она может предсказать, что произойдет с ними, если на остров, например, обрушится цунами…

Фа вдруг замирал, внимательно глядя на меня, и я понимал, что он ждет моего восторга.

— Здорово! Ну, дела! Ух, ты!

— Правда же? Ну, если ты закончил со своими вопросами, то я еще поработаю.

А я с ними и не начинал.

Дело в том, что великий Фа, объяснив материал один раз, никогда не пытался своего объяснения повторить. Он понимал, что студент просто еще «не дошел» и незачем метать перед ним бисер. Однако он не «отшивал» студента, а предлагал ему какую-то историю, которая разжигала непонявшего, заставляла работать над собою и, в конце концов, понимать.

Но много ли можно понять за день, оставшийся до экзамена? При мыслях о Судном дне у студентов охладевала кровь и происходили судороги. Сердце то останавливалось, то вдруг начинало стучать как колеса опаздывающего поезда.

Встречаясь в полутемных коридорах, мы не узнавали друг друга. Вместо приветствий мы перекидывались фразами и целыми абзацами из «руководства по сохранению редких видов».

Прогуливаясь по двору, раскладывая вещи в шкафу и даже умываясь в кафельной ванной, я думал о разнообразных способах сохранения природы и удивлялся, почему при таком большом их количестве природу до сих пор не сохранили?

Сны оборачивались кошмарами. Во снах ко мне являлась комиссия, наблюдающая за работой английских зоопарков, и требовала доказать, что я — не козел. Я показывал комиссии свой паспорт, но в нем почему-то не говорилось, что я — не козел.

— Козел ты или не козел, — отвечала комиссия, — а за козла все ж таки ответишь.

Наши студенческие головы пухли, увеличивались в размерах, и взлетали воздушными шарами к облакам над Ла Маншем.

Там их подхватывали теплые ветры и несли на юг.

Пролетая над Африкой, наши головы наблюдали обрывки и огрызки лесов, в глубине которых, обняв друг друга от страха, затаились последние дикие животные.

Не было видно никаких стай и никаких стад, если не считать коровьих. Зато повсюду бродили люди с палками, ружьями и камнями, разыскивающие животных. Не найдя их, люди кидались друг на друга.

От увиденного наши головы наливались свинцовой тяжестью, летели вниз и с размаху падали на плечи. Свинец выливался из головы в тело, и тут мы особенно ясно понимали, что жизнь сейчас тяжелая.

Чтобы дать отдых мозгам, за едой мы говорили на темы, не касающиеся природы и ее охраны.

Мы толковали о способах приготовления национальных блюд, обменивались рецептами. Обещали чего-то приготовить.

— А вы знаете, что такое куличи? — хитро прищуривался я.

— О! Кулитши?

— Нужны мука, яйца, изюм, а больше почти и ничего. Главное в куличах — форма. Пеньком!

Мои товарищи удивлялись такой странной форме, записывали необыкновенный рецепт и обещали попробовать приготовить.

От мысли, что я могу приехать в Африку и попасть на куличи, мне становилось весело.

За двенадцать часов до экзамена я начал ощущать время физически. Хотя я ел, ходил, а то и лежал, совершенно не двигаясь, все же двигался в направлении экзамена. И остановить это движение не могло ничто.

В конце концов, мы очутились перед дверью лектория, где должен был состояться Страшный суд. Боги кармы, замерев, наблюдали за нами и готовились воздать каждому по заслугам. Буддийский бог сострадания Авалокитешвара грустно глядел на Део. Он понимал, что вряд ли сможет ему помочь.

Взрывами грозовых бомб и скрежетом молний разразилась деревянная лестница над нашими головами. В отблесках зарниц по ступеням спустился Джон, который теперь больше напоминал ключника рая Петра. По лицу бога было видно, что кого попало он в рай пускать не собирается.

Но, вероятно, древние христиане сильно удивились бы, заметив, что вместо ключей Петр держит в руке компьютер-ноутбук.

Мы молча расступились, открывая Джону проход к двери. Молча, он открыл ее, и без единого звука мы вошли в лекторий.

Но молочник, который в то утро привез в Центр молоко, уловил дрожание старого здания и услышал почти подземный гул.

— Наверное, студенты белье стирают в машинах, — сообразил молочник и удивился мощности бытовых аппаратов. — Это наверное «Бош»: «сделано с умом».

Но это был не «Бош». Это ровно и мощно работали наши мозги.

15

Над Джерси повис последний тепло-опаловый лист. Он долго кружился над островом, пытаясь отсрочить время своего падения. Но падение было неизбежно. Тепло-опаловый лист попал в воздушную спираль над МЦОСРВом и, сложив рыжие крылья, ударился в стекло. Но пробить его не смог.

Последним, что видел тепло-опаловый лист, были столы, за которыми сидели вдумчивые студенты. А такое приятно увидеть даже перед смертью. Это как-то обнадеживает.

— Значит, не все еще потеряно! — думал лист, умирая. — Значит, еще поборемся!

Конечно, приятно, когда в тебе кто-то уверен. Но плохо, если при этом сам ты не уверен в себе.

Я оглядел зал и увидел, что в окружающих лицах уверенности тоже маловато. На них действительно была написана вдумчивость, но она, скорее, была связана с будущим, чем с настоящим.

Сознания студентов дружно переместились в грядущее, где пытались разглядеть свои итоговые оценки. В тумане, словно диковинный извилистый корень покрытый мхом, перед ними темнело какое-то слово. Иногда в серой пелене появлялись окна, и тогда становилось видно, что оканчивается это слово буквами — «н» и «о».

«Отлично!» — радовалась в грядущем Мелисса.

«Неудовлетворительно», — разбирал в тумане Део.

А бездумные тела студентов сидели за столами, аккуратно сложив руки на крышках. Создавалось впечатление, что зал внимательно слушает профессора.

Фа в тот день был неожиданно бодр и улыбчив. Все понимали, что это — не к добру.

Опустившись за свой стол, который специально был принесен из кабинета, Джон открыл ноутбук, напоминающий «дипломат», и стал что-то печатать. Руки Фа были похожи на двух куриц, которые очень быстро клюют пшено и никак не могут наесться.

Глядя на улыбающееся лицо Джона, можно было подумать, что он пишет сатирический фельетон. Но какие могут быть фельетоны, когда решается судьба?

Нет, Джон дописывал статью для журнала «Праймат биолоджи», которую не успел закончить в кабинете.

Мы глядели на него ужасными глазами, предполагая, что он использует в личных целях время, отведенное для экзамена.

Когда я готов был закричать, руки-курицы взмахнули пальцами, словно крыльями, и слетели с компьютера на кресло.

Лицо Фа поднялось над крышкой «дипломата», как солнце над горизонтом.

Профессор нахмурился, и теперь казалось, что в солнечный диск залетели две черные птицы и столкнулись в его центре клювами.

Необходимость отрыва от статьи его огорчала.

Джон пошарил в столе и выудил пачку анкет.

— Анкеты? — подумали студенты разом. — При чем тут анкеты?

Фа встал с места и прошел между рядами, раздавая чистые бланки.

Наянго взял анкету, вздрогнув.

— А за орфографические ошибки оценку снижать будут?

— За ошибки оценку снижать будут, — ответил Фа. — Но несильно.

Трудно не сделать ошибки, если пишешь на иностранном языке. К счастью преподаватели это понимали.

Анкеты были сделаны интересно. Напротив каждого вопроса уже имелось четыре ответа с пустыми окошечками. Оставалось только поставить в одно из окошечек галочку. Главное — чтобы в правильное окошечко.

И лишь самые сложные задания требовали, чтобы студент ответил своими словами. Для этого ниже заданий имелись пустые прямоугольники, похожие уже не на окошечки, а на целые ворота.

И как же можно было не волноваться, ставя галочки и заполняя прямоугольники?

От волнения строчки вместо того, чтоб идти горизонтально, бежали по диагонали или выпирали из прямоугольника, как бревно из ворот.

Анкета, начиналась легкими, простыми вопросами и вселяла в студента ложную уверенность в себе. Но едва он расслаблялся, как на него наваливались задания, о которые сломал бы зубы сам Чарльз, извините, Дарвин.

Над этой анкетой работал целый коллектив ученых, которые сделали все, чтобы в науку не попали недостойные.

Но, надо думать, что и достойных она погубила немало.

Погибшие переживали душевный кризис, порывали с наукой и уезжали в село, где отдавали жизнь культивированию картошки.

В науке оставались только достойные.

Фа опустился за стол и строго поглядел на свое запястье.

— У вас три часа!

Три часа, три часа! Много это или мало? В начале кажется, что много, а потом все-таки понимаешь, что мало. Ужасно мало! И вроде бы не три часа, а всего десять минут прошло с начала экзамена, но уже нужно сдавать работу и начинать тоскливое ожидание результатов. Ждите, как говорится, ответа!

Интересно, что хотя пользоваться книгами на экзамене запрещалось, смотреть в конспекты Фа разрешал. И в этом, конечно, не было ошибки профессора. Гениальный педагог, он прекрасно понимал, что конспекты делает лишь человек жаждущий и стремящийся. Лентяи в такие записи заглянуть, понятно, не могли. Хотя в чужие посмотреть пробовали.

Это послабление профессора мне сильно помогло, и я легко ответил на простые вопросы. Однако, перейдя к сложным, я понял, что не понимаю в них ни единого слова. Вернее по отдельности все слова понимаю, но предложение целиком понять не могу. Смысл ускользал из рук, как скользкая рыба язь, а время текло между пальцев как вода.

И вот тут на меня и снизошло вдохновение. Вдруг слова соединились в словосочетания, словосочетания образовали предложения, и пошло-поехало!

Но, взглянув на часы, я на секунду остолбенел. До конца экзамена оставалось полчаса.

Полчаса, полчаса! Это много, или мало?

За эти полчаса можно было поднажать и затем получить Диплом. Или не получить Диплома.

Диплом означает, что ты не просто любишь животных, а знаешь их как специалист. Его же отсутствие говорит о том, что ты — просто любитель. Специалистов уважают, а вот любителей почему-то не любят.

К ним относятся свысока. «Птичек держит», — говорят про таких, или, — «рыбками занимается». Про специалиста такого не скажут. Любитель может стать знатоком, но специалистом — никогда. Для этого нужно иметь Диплом.

И можно себе представить, как возвышает человека Диплом в той стране, где никаких дипломов сроду не видывали. И каким горем оборачивается его неполучение!

Только Томи отсутствие диплома не могло навредить. У него и так их было два.

За двадцать девять минут до конца экзамена я приступил к решению задачи о павианах. Будучи поставлены в определенные условия, они должны были отреагировать на это правильным образом. Если павианы отреагируют неправильно, я останусь без Диплома.

Удивительно, но от поведения несуществующих павианов зависело мое будущее.

Между тем в ответе я сильно сомневался. А минуты как ласточки пролетали.

К такому заданию на хромой козе не подъедешь. Здесь нельзя было выбрать готовый ответ. Писать нужно было из головы. У меня в голове имелось предположение, что павианы, поставленные в определенные условия, отреагируют положительно и увеличат свое поголовье. Это я и написал.

Я поглядел на часы и понял, что закончил экзамен на пятнадцать минут раньше срока.

К этому моменту в зале осталось только пятеро из нас.

Сдав работу Фа, я вышел за дверь и присоединился к окончившим экзамен, которые огромными глотками пили в вестибюле кофе.

Лица окончивших были светлыми и чистыми.

Они еще не скоро узнают, какие оценки поставят за сданные ими анкеты. Но они сделали все, что было в их силах, и изменить что-либо уже было нельзя. Эта мысль почему-то успокаивала и даже радовала.

Солнце, небо и чистый воздух, которых до этого вроде бы и вовсе не существовало, вдруг разом обрушились на меня.

— Радость-то какая! — подумал я. — Как красива наша Земля!

Тут дверь лектория открылась, и потный, взволнованный, из нее вышел Мриген. Его грудь вздрагивала от ударов сердца. Можно было подумать, что под его красным свитером сидит не до конца прирученный мангуст.

Мриген непрестанно оглядывался, словно опасался, что сданная им анкета соскользнет со стола Фа и снова накинется на него — со своими окошками и воротами.

Я видел, что Мриген хотел обсудить свои ответы. Но еще больше он желал пить.

Мриген навалился на термос и сунул ему под нос бокал. Термос, не выдержав, пустил черную горячую струю.

В это мгновенье из-за дверей лектория прилетели страшные слова:

— Финиш! Экзамен окончен!

В лектории находились еще четыре наших товарища, и нам оставалось только снять шляпы в память о погибших.

На выходящих из зала стоящие в вестибюле старались не смотреть.

Результатов пришлось ждать долго. Для проверки анкеты были отправлены в университет.

Сначала Джон заверил нас, что в университете это дело обтяпают в две недели. По истечении этого срока мы снова поинтересовались, как там анкеты? Не проверены ли?

— НЕТ!!! — рявкнул Фа, и мы в ужасе скатились со второго этажа. То ли в этом университете работали уж очень неторопливо, то ли ответы наши были очень неоднозначными.

Уже ветер смел желтые листья с острова и бросил их в помутневший от холодов пролив. Уже служители зоопарка вынесли все каштаны, попадавшие в клетки. Уже из Франции, в конце концов, приплыла сизая туча и начала обсыпать остров снегом. А мы все ждали ответа, как зрители — балета.

Время обучения уже подходило к концу, когда, вернувшись из зоопарка, я вдруг столкнулся в коридоре с толпой студентов. Не сразу я разобрал, что происходит, то ли все они разом обуваются, то ли, наоборот, раздеваются.

— Анкеты прислали, — обернулся ко мне Наянго. — Вон оценки на стене висят.

И верно, на стене висел листок с фамилиями, и напротив каждой стояла оценка. Тут было и «отлично», и «неудовлетворительно».

Лица студентов, рассматривающих листок, были разными: сердитыми, радостными, отстраненными. Но больше всего было лиц печальных.

Не будем говорить, кому эти лица принадлежали. Хотя догадаться об этом несложно.

Но, надо сказать, что эта оценка не являлась итоговой.

Наше обучение разделялось на практическую часть и теоретическую. Экзамен подводил итоги теоретического курса. Практические навыки мы должны были получить, поработав под началом служителей зоопарка. По окончании работы служители должны были написать на каждого из нас характеристику, где были бы отражены даже такие наши черты, как пунктуальность и мотивировка.

Сдал студент экзамен или не сдал, он в любом случае должен был написать курсовую.

Хотя Фа охотником не был, курсовой убивал сразу двух больших зайцев. Если студенты экзамен выдерживали, их курсовые могли вырасти в докторскую диссертацию. Остальные за время написания курсовой получали представление о том, как пишутся научные работы.

Тема курсовой избиралась студентами, правда, с учетом пожеланий Фа. Романтически настроенные студенты хотели исследовать обезьян и крупных хищников. Однако Фа таких студентов приземлял и объяснял — писать надо только о том, что может пригодиться твоей Родине. Африканцы должны изучать горилл, бразильцы — попугаев-амазонов.

А кого же изучать русскому? Надо бы медведей. Но в зоопарке есть только бразильский очковый медведь. Что же делать?

Этот вопрос обдумывался долго и не одной головой. Особенно старалась голова Фа. Решение, к которому пришли задействованные головы, казалось странным и даже диким.

Неужели Фа ошибся? Неужели его железная логика на этот раз оказалась не такой уж железной?

Нет. Сапер ошибается один раз, а Фа — никогда.

Хотя, гуляя после экзамена во дворе, мы, конечно, не задумывались ни о каких курсовых.

Я весело поднял тепло-опаловый лист и снова подбросил его в воздух.

— Лети!

16

Камни, которые, как оказалось, долго лежали на наших душах, вдруг с грохотом свалились. Освобожденные души немедленно захотели летать. У студентов неожиданно появилась способность к левитации.

Мы взлетали над поместьем и кружили вместе со стаями чаек.

Но джерсийцы, замечавшие наш полет, не удивлялись.

— Опять в МЦОСРВе экзамены сдавали, — говорили они.

— Откуда знаете? — спрашивали туристы.

— Да вон, студенты летают.

Глаза студентов, ранее заслонные «руководством» теперь широко распахнулись. Они сразу увидели под лестницей набор для бадминтона и какие-то деревянные молотки с длинными ручками.

Я взял такой молоток, взмахнул и ударил по гвоздю, выступавшему из лестницы. Но гвоздь забить не удалось. Молоток мягко лег на шляпку и на его деревянном носу появилась вмятина.

— Как же им гвозди забивать?

— А им и не надо ничего забивать, — сказала Олуэн. — Этими молотками нужно по шарам бить.

— По каким шарам?

Я оглядел коридор в поисках шаров, но ничего похожего не увидел. Да не по тем ли уж бить шарикам, которые заходят за ролики?

— По крикетным. Это молоток для игры в крикет.

— Ага, — понял я. — А куда же их надо забивать?

— В ворота. На лужайке за домом есть ворота. Вот в них.

— Спасибо, — ответил я и пошел на лужайку.

Я почему-то думал, что крикетные ворота должны быть такими же, как футбольные, или хотя бы — хоккейные. Ничего подобного на лужайке не стояло. Зато там имелось множество каких-то железных скобок воткнутых в землю.

— Какие же это ворота? Это какие-то ручки от чайников.

Я поискал на поле шары, заглянул под елки-березы, но ничего не нашел. Видимо, их все давно уже забили. Да так, что искать и не стоило.

Я плюнул на это дело и решил полетать, пока есть возможность.

На наших душах много чего накипело за месяц, и теперь под ударами морского ветра накипь отделялась с ружейным треском и падала на черные поля, с которых давно уже собрали последний урожай.

Мы сбрасывали с себя моральную тяжесть и не подозревали, что очень скоро на нас обрушится тяжесть совершенно иная — физическая.

Человеческий глаз, находясь на высоте птичьего полета, легко охватывал остров. Зрачок накрывал его вместе со всей Северной Францией.

При очень сильном напряжении можно было различить Эйфелеву башню. За ней туманно вставала какая-то красная гора. Вероятно, это был Кремль.

Летающим Родриго и Кумару было легче легкого разглядеть паб, который находился по дороге от Зоопарка к Сент-Элье. Огромную, во всю стену дома, надпись «Паб — Руки Тринити», можно было заметить даже из космоса.

Надпись эта, конечно, наводила на размышления. Ну «Тринити» — это ясно, так называется округ, где находится паб. А вот «руки» заставляли задуматься. Может, это память о руках, которые построили здание? Или намек на длинные руки, которые в случае чего достанут?

Действительно тех, кто познакомился с этими руками, они то и дело хватали за шиворот и затаскивали в паб. Отвязаться от «Рук Тринити» было не легко.

Когда Родриго и Кумар, заинтересовавшись, подлетели к «заведению», из двери немедленно вылетели две руки и утянули студентов внутрь.

На одной руке имелась повязка с надписью «Руки», а на другой повязка со словом «Тринити».

Случилось это через день после экзаменов, когда до конца учебы оставалось еще два месяца. За это время я не раз я видел, как в серых, глухих сумерках, над поместьем, словно две вороны, проносились эти руки. Они стучались костяшками в двери, заглядывали пальцами в окна:

— Нет ли тут Родриго или, например, Кумара?

Иногда успевали залететь в форточку, и тогда приходилось их ловить в одеяло и вытряхивать на улицу. Пойманные руки неприятно шевелили пальцами и складывали из них дули.

Действительно, тому, кто попал однажды в паб, трудно было не придти сюда снова. Здесь стоял биллиардный стол, такой просторный, что на нем, пожалуй, можно было сыграть и в футбол. Тут находился телевизор, который, правда, всегда показывал лишь футбол. Наконец, здесь собиралась местная команда по метанию оперенных дротиков — дартов. Известность этой команды не только шагнула за пределы паба, но даже перевалила за границы округа. Об этом свидетельствовали кубки и почетные грамоты, украшавшие стены паба.

Вот в честь каких рук был назван паб! Этими руками справедливо можно гордиться, их даже можно было назвать «золотыми»!

Я видел как эти руки, взяв дротик, долго наводили его иглу на цель. И вдруг, нащупав верную линию, со свистом кидали в воздух. И обычно эта линия приводила куда надо — в центр глаза-мишени, окрашенного в шахматный цвет. Все окружающие руки тут же разражались аплодисментами, а те, которые попали, церемонно кланялись, изгибаясь в запястьях.

Но теперь по субботам и воскресеньям меткие руки оттеснялись ладонями, принадлежавшими студентам. Правда, те ничего не кидали, разве только иногда бросали деньги в прорезь игрового автомата. Он назывался: «Проверь свои знания!» Человек, ответивший на все вопросы автомата, мог получить немалый приз.

Но вопросов было столько, что ответить на все никто и никогда не смог бы.

Нередко входящие в паб наталкивались на Родриго или Кумара, которые, стоя перед аппаратом, пытались вспомнить длину Китайской стены или глубину Марианской впадины. Среди посетителей всегда находился люди, готовые подсказать, но удивительно, что их ответы никогда не бывали верными. Аппарат тактично извинялся пред игроком и проглатывал очередной фунт.

К концу нашего обучения, команда дартистов совсем перестала наведываться в паб. Вероятно, они метали дротики в окрестных лесах. Зато к Родриго и Кумару прибавился Део. Хозяева паба стали подумывать, не переименовать ли его в «Руки студентов»? К счастью, до этого не дошло: студенты уехали вместе со своими руками, а команда метателей дротиков вернулась в паб.

Но тогда еще было воскресенье — пауза между теоретической частью и практической. Темнота за окном намекала на то, что скоро пауза эта должна кончиться. Я лежал на кровати и, засыпая, слышал как хлопают окна, в которые залетают на ночевку студенты.

Клетки моего физического мозга одна за другой прекращали свою работу. Зато пробуждался мозг астральный. Постепенно я вышел из своего материального тела и повис над кроватью.

— Устал, бедный, — сказал я к своему телу. — Налетался. Ну, спи, набирайся сил. Завтра тяжелый день. Понедельник все-таки. За воскресеньем всегда понедельник следует.

И я вылетел на улицу прямо сквозь стену.

— Вставай! Ну, вставай же ты, елочки-палочки!

От диких криков невозможно было не проснуться.

Я открыл глаза и сел на кровати. Кто же так орет?

В комнате, конечно, никого не было, и я понял, что я астральный будил себя физического.

— Не мог раньше разбудить?

— Разбудишь тебя!.. Спишь как бревно. Чересчур уж ты материален.

— А ты, вообще, призрак.

Я посмотрел на часы. Стрелки образовывали фигуру, которая напоминала пистолет. Его ручка показывала на восемь, а дуло на двенадцать. Секундная стрелка двигалась по кругу, как невероятно длинный курок.

Положение дел было угрожающим.

Через двадцать секунд я должен был стоять у кормокухни «Мелких млекопитающих». Так нам Фа и сказал вчера:

— В восемь часов вы должны находиться на назначенном вам месте прохождения практики.

Особенно он напирал на слова «должны» и «назначенном».

— Вы не можете опоздать! — сказал он.

И мы сразу поняли, что сделать это действительно невозможно. Так же невозможно, как, например, пройти сквозь стену или раствориться в воздухе. Хотя, так ли уж невозможно?

Одевшись за пять секунд, я растворился в своей комнате и материализовался возле кормокухни.

Я был одет в зеленый комбинезон. И об этой штуке стоит рассказать поподробнее.

Именно в тот год администрация Джерсийского зоопарка решила одеть студентов в комбинезоны. Комбинезоны были зеленого травяного цвета с желтой надписью «МЦОСРВ».

— Потренируйтесь их надевать, — сказал нам Фа. — Может, возникнут проблемы.

И проблемы действительно возникли.

Оказалось, что влезть в этот комбинезон невероятно трудно. А вылезти практически невозможно. Для этого требовалась помощь товарища.

Не облегчали дела и резиновые сапоги, которые надевались раз и навсегда. Снимали мы их обычно втроем. Один сидел, а двое тянули.

Но правила есть правила.

— Правила есть правила, — сказал Фа, — и вы не должны их нарушать.

Но мы все-таки нарушали.

Комбинезоны стесняли движения, мешали резать, носить ведра и даже есть.

Когда между клетками появлялись студенты, одетые в зеленые комбинезоны, казалось, что в зоопарк приехали космонавты.

Особенно сложно приходилось Родриго. Комбинезон душил его горячее самбо. Он не давал махать руками и отнимал у Родриго возможность полноценного общения с другими.

Но наш товарищ нашел выход. Он расстегнул молнию комбинезона, свернул его верхнюю часть и завязал рукава вокруг пояса.

Студенты, одетые в комбинезон, приобретали упорядоченность. Они были, как бы приведены к одному знаменателю. Студенты полуодетые были даже хуже снявших комбинезоны. Полуодетость бросала вызов. Студенты как бы махали на все правила завязанными вокруг пояса рукавами.

Когда полуодетые студенты выходили на практику, можно было подумать, что в зоопарк пришли неформалы.

Английские пенсионеры удивлялись развязности молодежи. А пенсионерки ругали дирекцию, которая пускает в зоопарк хиппи.

Кормокухня «Мелких млекопитающих» находилась в здании, которое когда-то, вероятно, служило сараем. Но прошу не путать английских сараев с нашими. Это был добротный сарай из джерсийского розового гранита. Здание простояло триста лет и, без сомнения, простоит еще столько же.

Однако снаружи оно все же выглядело как сарай, поэтому, оказавшись внутри, я удивился.

Пол и стены помещения были выложены кремовым кафелем. Здесь стояло два стола. Они тоже для чего-то были покрыты кафелем.

Один стол находился в центре. Другой, невероятно длинный, извините за такое выражение, окружал его квадратом. Между столами стояли служители, которые чего-то резали, что-то крошили.

Возле входа орудовал огромным ножом Мриген. Он приканчивал на разделочной доске пока еще живой огурец. Через секунду от огурца остался только ряд бледных кружочков.

Сдвинув останки лезвием ножа, Мриген освободил место в центре доски и положил на нее новый огурец. В движениях Мригена чувствовались опыт и профессиональность. Я вспомнил, что он — владелец ресторана «Синдерелла». И только теперь меня удивило это странное сочетание — Индия и ресторан «Синдерелла», что значит «Золушка».

— Как дела? — спросил я Мригена.

— Огурцы вот режу.

— Давай, давай.

Я еще раз осмотрел кухню, ожидая, что кто-нибудь заинтересуется мной и позовет к себе работать. Нет, никто не зовет. Все сосредоточенно режут, внимательно крошат.

Я уже собирался спросить:

— А с кем сегодня работает Востоков Станислав из России?

Как вдруг за моей спиной раздались тяжелые шаги, и хриплый голос сказал:

— Сдвинься!

Я вздрогнул и стал сдвигаться к Мригену, стараясь не попасть под острый нож. По дороге я успел повернуться, и к Мригену приблизился уже спиной.

На крыльце стояла некая леди в очках и огромных сапогах.

То ли работница была простужена, то ли и впрямь имела хриплый голос от рождения.

Несмотря на небольшой рост, она легко помахивала ведрами, доверху наполненными морковью и свеклой. Казалось, она без труда могла бы отжать пудовую гирю.

— А где тут Востоков Станислав из России?

Я со страхом глядел на летающие передо мной ведра и никак не мог сообразить, что Станислав Востоков из России — это я.

— Вот он, — толкнул меня в спину Мриген. — Я-то из Индии.

— Правда ли, что в России любят труд? — спросила работница.

Вопрос был неожиданный, и ответил я на него поэтому как-то неожиданно.

— Без труда не выловишь рыбку из пруда.

— Точно! — обрадовалась работница. — Сейчас будешь овощи мыть.

— И помою, — думал я, — что я овощи никогда не мыл?

— А зовут меня Эуленетт. Только ты овощи горячей водой мой.

Я подошел к железной раковине и стал с грохотом мыть морковь горячей водой. Эуленетт вынимала ее и с невиданной скоростью начинала отсекать от нее красные колеса. В середине каждого колеса горело зеленое солнце.

— А морковь-то еще не дошла! — думал я, гремя овощами в раковине.

— Ты и яблоки потом помой.

Раковина была такого размера, что в случае надобности в ней можно было помыться самому.

Чтобы достать яблоко, катающееся по дну, приходилось так сильно нагибаться, что создавалась опасность падения в раковину.

Одним точным ударом Эуленетт умудрялась разрезать яблоко сразу на четыре части. Причем, уже разрезанное, оно еще некоторое время стояло как совершенно целое, и лишь через секунду распадалось на дольки, раскрываясь как священный цветок лотос.

А Мриген все резал и резал свои огурцы. Огуречные семечки лежали на его усах, бледный огуречный сок стекал по щекам к шее.

— Для кого же столько огурцов? — думал я. — Не для зайцев ли?

Да только не слышал я что-то о редких зайцах.

Добив яблоки, Эуленетт открыла крышку какого-то пластмассового бака, похожего на мусорный. Под крышкой плескалась мутная светлая жидкость.

На баке было написано «соук».

— Какой это сок? — удивился я. — Не березовый ли?

Тут такой крепкий и обжигающий запах ударил мне в нос, что глаза над ним выпучились и надулись как воздушные шары.

Нет, это был не сок, а дезинфекционная жидкость, в которую после каждого кормления погружались кормушки.

Таков был один из способов борьбы с распространением возможной заразы.

— Помой кормушки и поставь башенкой.

— Зачем башенкой?

— Затем, что места на столе мало.

Я послушно вымыл кормушки и возвел на столе сооружение, которое походило на Сухареву башню.

Работал я осторожно, стараясь, чтобы башня вдруг не расползлась и не осела. Водрузив последнюю кормушку, я отступил, придирчиво осматривая сооружение.

Вдруг я понял, что в помещении стоит тишина.

Служители, бросив работу, глядели на мою Сухареву башню. И на нее действительно стоило посмотреть!

— Мама дорогая! — сказал кто-то.

И в ту же секунду кухня снова наполнилась гулом. Застучали ножи, загремели ведра, наполняемые овощами.

— Картошку обдираешь? — спросила Эуленетт.

И снова, видимо, от удивления, я ответил удивительными словами:

— У мастера в руке и топор поет!..

В ту же секунду передо мной возникла кастрюля, наполненная вареной холодной картошкой. Была та шишковата и сера, точь-в-точь как у нас. Я почему-то этому удивился.

Но, ведь, картошка — она и в Африке не тыква.

Я взял корнеплод в руки, и вдруг он выскользнул из шкуры и, совершенно белый от страха, ухнул в кастрюлю.

— Классно обдирает! — сказал парень по имени Доминик. И показал мне большой палец, облепленный луковой шелухой. — Во!

Смутившись, я взял следующую картошку, и она тоже вылетела из кожуры, как белое ядро.

Дело пошло быстро. Только от последней картофелины шкура никак не отделялась. Ее держали зеленые усы побегов, которые почему-то называют «глазками». И глазков этих было не два, а гораздо больше.

Эуленетт внимательно поглядела на ободранную картошку и сказала:

— Уэлл дан! — что можно перевести так: «Клево сбацал!»

— Правда? — обрадовался я и принялся шинковать салат, превращая твердые стебли и листья в зеленые лохмотья.

Но радовался я недолго. Как только Эуленетт отошла, Мриген придвинулся ко мне и, совершенно не глядя в мою сторону, сказал:

— Ты не очень радуйся, они тут «уелл дан» по любому поводу говорят. Огурцы порезал — «уелл дан», ведро на мусорку отнес «уелл дан». А сложно ли отнести ведро на мусорку?

Тут я, конечно, радоваться перестал и даже немного огорчаться начал.

Хорошо, когда тебя хвалят, но — если не все время. Без критики не увидишь перспективы для роста.

Это сейчас у них все «уелл дан», а правду они потом напишут, когда начнут характеристику сочинять.

В этот момент вернулась Эуленетт с хлебом в руках.

— Знаете, — сказал я, — без критики не видно перспектив для роста. Поэтому вы, если что не так, как-нибудь на это намекните. Говорите «уелл дан», а сами подмигивайте или знак какой-нибудь рукой делайте.

— Ладно, — сказала Эуленетт. — Вот, хлеб нарежь.

— Как нарезать? Ломтями или квадратиками? Могу треугольниками.

— Кубиками. Лемурам кубики есть удобнее всего, треугольники у них из лап выпадают.

— Понял, — ответил я. — Андерстенд.

А потом смотрю, хлеб-то — батон. Овальной формы. Как же его кубиками резать?

— Нарежу, — думаю, — полукругами. Полукруг и в руке держать удобнее. Ладонь все-таки больше полукруглая, чем квадратная.

Батон оказался большой, и резал я его долго. За это время успел и кухню оглядеть, и, главное, смотрителей.

На боку у каждого смотрителя висела блестящая железная гроздь, напоминавшая виноградную. Только составляли ее не ягоды, а ключи от клеток. Железная гроздь прибавляла смотрителям веса и в прямом, и в переносном смысле. Ее обладатель мог войти в клетку к лемурам, к лошадям Пржевальского и даже к гориллам.

Все служители были одеты в форменные свитеры с эмблемой зоопарка на груди. Свитеры были бордовые и голубые.

— Красиво-то как, — завидовал я. — Если бы мне предложили свитер, я бы взял голубой.

Но мне и бордового никто не предлагал.

Только один человек в зоопарке не носил свитеров. Видимо, не зря этого человека звали «Шеп», что значит — «рыжий». «Рыжий» обязательно должен чем-нибудь отличаться от других. «Шеп» отличался тем, что носил «джерси». Вместо эмблемы треста, грудь Шепа украшали национальные узоры.

Зато Шеп уважал резиновые сапоги. Он ухаживал за водоплавающими, а при такой работе непромокаемая обувь — первейшая вещь. Необходимо заметить, что Шеп принадлежал к пожилому поколению сотрудников зоопарка. И он давно уже был не рыжим, а седым как лунь.

Как раз, когда я резал батон, Шеп вошел в кормокухню «Мелких млекопитающих». Он всегда сюда заглядывал, когда кормил уток на пруду неподалеку.

— Леди и джентльмены! — крикнул Шеп. — Произошло событие огромной важности!

Ножи застыли над огурцами, яблоки, летящие в таз, повисли в воздухе.

— Меня, наконец, перестало пучить от молока!

Ножи вместо огурцов врезались в разделочные доски. Яблоки пролетели мимо таза и со звоном упали на кафельный пол.

— Х-о! Х-о! Х-о! — смеялся Доминик.

— О-х! О-х! О-х! — отвечала ему Эуленетт.

Не смеялся только Мриген, поскольку его тоже нередко пучило от молока, и он знал, что ничего смешного в этом нет.

— Можно молоко горелыми сухарями заедать, — сказал он. — Тогда не так пучит.

Шеп задумался, накрыв глаза пышными бровями.

— А насколько они должны быть горелыми?

Мриген помолчал, прикидывая, как объяснить это дело поточнее.

— Вы знаете такое дерево — дуб?

— Дуб? Знаю такое дерево. Но какое отношение оно имеет к сухарям?

— Сухари должны быть похожи на дубовую кору.

— А какой же вкус у таких сухарей?

— Какой у них может быть вкус? Как у коры.

Мягкие брови как два перистых облака взлетели вверх, открыв совершенно круглые и притом очень голубые глаза. Но зрачки их оказались обыкновенными, черными.

— Дорогой сэр! Я пожилой человек. Осталось мне немного. И вам не кажется, что бороться за свое здоровье, поедая дубовую кору, в такой ситуации глупо?

— Неужели вы не хотите перейти на тот свет здоровым? — удивился Мриген, который верил в загробную жизнь.

— Нет ничего обиднее, чем умереть здоровым, — ответил Шеп, который в посмертное существование не верил.

Мриген разочарованно покачал головой и вернулся к огурцам.

В этот момент Эуленетт обратила внимание на нарезанные мною батонные полукруги.

— Чересчур большие. Режь помельче.

— А нельзя ли назвать точный размер?

— Дюйм.

— Дюйм? — я растерянно развел руками. — Сколько же это в сантиметрах? Мы, понимаете ли, в России только на метры-сантиметры меряем.

Но сколько в дюйме сантиметров никто не знал.

— У меня штангенциркуль имеется, — неожиданно сказал Шеп и действительно вынул из кармана штангенциркуль, похожий на плоский молоток.

— Тут и дюймы и сантиметры есть.

— Ты что ли его все время с собой носишь? — удивился Доминик.

— Я им утиные яйца измеряю. Статистику вычисляю, насколько в этом году яйца крупнее стали или, наоборот, мельче.

— Ну и насколько?

— Немного уменьшились, и это меня тревожит…

Шеп развел железные челюсти штангенциркуля и ухватил ими кусок хлеба.

— Тут два дюйма. Тебе их, нужно еще пополам чикнуть.

Вдруг он нагнулся ко мне и, горячо дыхнув в ухо, сказал:

— Ты слышал, Кремлевская стена упала?

Я в ужасе посмотрел на Шепа.

Телевизора я не смотрел, новостей не получал, и это известие ударило меня обухом по голове.

— Как же мы теперь без стены? — растерянно думал я.

Мне представлялись сиротливые соборы и колокольня Ивана Великого, которым некуда спрятаться от взоров на высоком Боровицком холме.

— Елки, которые возле стены растут, фундамент корнями разрушили, — объяснял шепотом Шеп. — Ветер посильнее дунул, стена и упала. Ее подняли и пока палками подперли.

— К-к-какими палками?

— Березовыми. Береза — крепкое дерево, должно выдержать.

Шеп подмигнул мне и вышел.

Только тут я заметил, что от испуга нарезал ломти на куски, в которых не будет и сантиметра.

Эуленетт, правда, и тут сказала: «уелл данн», но при этом она сильно подмигивала.

Сложив корма в зеленый тазик, Эуленетт засучила рукава и начала их перемешивать. Со стороны казалось, что она стирает белье.

— Кормушки высохли?

Я потрогал верхнюю часть пирамиды. Она была сухая. Дотронулся до нижней и ощутил капли.

— Есть сыроватые.

— Вытри полотенцем и сложи в ведро.

Как ни жалко мне было Сухаревой башни, а все же приходилось ее разбирать, складывать в синее ведро.

— Да и чего жалеть, — думал я. — Настоящую и ту разобрали. Дорогу новому!

Перемешанное белье, то есть, тьфу, еду, Эуленетт сложила в другое ведро, красное.

С синим и красным ведрами мы отправились кормить лемуров. Прошли мимо ибисов, свернули у гавайских казарок и остановились возле клетки со снежными барсами.

Барсы, заметив ведра, подошли к сетке, но разглядев хлеб и салат, стали плеваться и отходить вглубь.

— А при чем тут лемуры? — подумал я.

— Здесь будешь набирать воду, — сказала Эулентетт, указав на газон.

— Где — здесь?

Трава. Только аккуратная трава находилась в том месте, на которое указывала Эуленетт. Травяной ковер простирался влево и вправо. Ни темное пятно земли, ни голубое пятно лужи не нарушало ровной его поверхности. Да и удивительно было бы увидеть здесь лужу. Английские газоны славятся своей аккуратностью.

— Там в траве кран.

— Не может быть!

— С холодной и с горячей водой.

Я нагнулся и действительно увидел кран, расписанный под зеленые стебли. У него оказались две ручки. На одной было написано «холодная», а на другой «горячая».

— А теперь — к лемурам!

Мы завернули за клетку с барсами, и я увидел плакат:

«Осторожно! Кроткие лемуры! Просьба не стучать в стекло!»

По отдельности каждое трех предложений было ясным и понятным. Но понять их общий смысл было трудно.

Во-первых, почему «осторожно», если лемуры кроткие?

Во-вторых, что скрывается за этим словом — «кроткие»? Тихие? Скрытные? Или, может быть, затаившиеся?

Наконец мне удалось ухватить некоторый смысл. Затаившийся для того и затаился, чтобы на кого-нибудь накинуться. И поэтому нужно быть осторожным.

В тихом омуте известно, что водится.

Только не понятно, почему в стекло не стучать. Никаких стекол, в которые можно было бы стукнуть, я не видел. Лишь сетчатый переплет охватывал вольеры, примыкающие к зданию.

Но все же — хорошо, что предупредили: кто предупрежден, тот вооружен!

Позвенев железной гроздью, Эуленетт открыла двери, и мы вошли в лемурятник.

Тут-то я и увидел громадные стекла, в которые действительно стучать никак не стоило.

Ряд освещенных, будто бы магазинных, витрин, тянулся от входа к выходу в конце длинного коридора.

Бродя по улицам, за таким стеклом можно увидеть шубу, шапку или ювелирное украшение, надетое на пластмассовую шею. Но того, что увидел в лемурятнике, я увидеть никак не ожидал.

Вместо манто и лайковых перчаток на деревянной полочке, вытянувшись кверху, стоял драный шерстяной носок.

Стоящий носок — само по себе зрелище удивительное. Много ли вы за свою жизнь видели таких носков?

А этот, кроме того, грыз, причем с явным аппетитом, бамбук.

Конечно, это был не простой синтетический носок фабрики «Красная новь». У этого носка были глаза-пуговицы, уши-бантики и нос-фантик.

Нос-фантик иногда подробно обнюхивал бамбук и тогда принимал форму вареника, или даже пельменя.

К стеклу лепилась табличка:

«Кроткий лемур. Обитает в районе озера Алаотра, Мадагаскар. Чрезвычайно редкий вид. Джерсийский зоопарк проводит программу по восстановлению его численности».

Тут лемур заметил, что на него смотрят.

Он замигал пуговицами, сделал нос фигой и вышел через отверстие на улицу. За собою он вытащил длиннейший стебель бамбука.

— Обиделся, — подумал я. — Какой-то он слишком уж кроткий.

Эуленетт загремела чем-то в темноте и подошла ко мне с новым ведром, с желтым.

— Принеси воды.

Я с трудом отыскал расписанный под траву кран и налил полное ведро.

— Уелл дан! — сказала Эуленетт. — Сейчас будешь мыть стекла.

Да, смотритель в зоопарке не только смотрит. Он еще и чистит, метет, моет. Его конечно, можно было бы назвать мойщиком или метельщиком, но смотрителем все же лучше. Это слово отражает главное качество служителя зоопарка — наблюдательность. Помыв, почистив и накормив, он наблюдает, как ведет себя животное в подметенном помещении? Что ест? Не следует ли сделать рацион разнообразнее? Хороший смотритель заносит все увиденное в дневник. Делает выводы, которые позволяют ему подметать и кормить еще лучше.

— Дайте тряпку, пожалуйста.

— Какую тряпку? — удивилась Эуленетт. — Вот тебе стеклоочиститель.

Она протянула мне штуку, напоминающую автомобильный дворник с ручкой от совка.

Эуленетт опрокинула над ведром какую-то пластмассовую бутыль, и к воде потянулась длиннейшая, тягучая капля. Она тянулась медленно и никак не могла оторваться от бутыли. Наконец капля достигла воды и, пустив пузыри, утонула.

Следом за ней в воду упала губка, но осталась плавать на поверхности.

— Значит так. Все очень легко. Закрыл выход на улицу рычагом. Открыл вход в клетку. Зашел внутрь. Вымыл стекло. Поставил кормушку. Вышел. Закрыл вход в клетку. Открыл выход на улицу.

Все очень легко.

— Погодите, погодите, — сказал я, выхватывая из кармана ручку и записную книжку. — Я запишу. Так: «закрыл выход…»

Эуленетт повторила.

— Ты с этого конца мой, а я с того начну. Встретимся в середине.

Я еще раз перечитал бумажку, закрыл выход на улицу и на корточках залез через крохотные дверцы в клетку. Вдруг в уши мне ударил бешеный стрекот. Я поднял голову и увидел лемура, который приготовился к обороне своего домика.

— Мама дорогая! — сказал я и стал выползать из двери. — Лемуров-то оказалось два!

— У тебя там все нормально? — донеслось с другого конца коридора.

— Все оки-доки! — ответил я.

Затем стал снова открывать, закрывать и вползать на карачках.

В клетке я с трудом встал и втиснулся между полкой и стеклом. На темном фоне стены оно отражало не хуже зеркала.

Я стал мылить свое отражение губкой и водить по нему стеклоочистителем. Мне казалось, что я брею себя огромной бритвой.

— Так, — я поглядел на бумажку, — поставить кормушку, закрыть и открыть.

Я поставил кормушку, закрыл и открыл.

В этот момент подошла Эуленетт.

— Как дела?

— Вот тут помыл, покормил сейчас следующих закрывать буду.

— Нечего закрывать. Я уже все сделала.

Да. Пока я закрывал и перезакрывал, Эуленетт закончила работу в остальных клетках, которых, не считая моей, было семь.

— Что же на это можно сказать? — думал я. — Ничего хорошего.

— Уелл дан, — сказала Эуленетт и огорченно покачала головой.

17

— Ты устал, тебе нужно отдохнуть.

Действительно, вымыл одну клетку, а устал — будто вычистил сто.

А вот смотрители целый день моют и не устают.

— Тебе нужно иметь кофебрейк.

Нужно, очень нужно было мне иметь кофебрейк. Необходимо было восстановить силы, поправить поколебленную веру в себя.

— Где же я могу его иметь?

— В доме Даррела, на первом этаже. Но не задерживайся. Впереди ай-аи!

— Ай-аи впереди, — думал я, направляясь к особняку. — Это что, намек на предстоящий выговор за плохую работу?

Размышляя над странной фразой, я приблизился к розовому дому. Немного потоптался возле него, стесняясь, и, наконец, вошел внутрь.

— А чего стесняться, — думал я. — Не нужно этого. Я же свой.

Но все же шел по длинному коридору, пугаясь. Вздрагивал, встречая напившихся кофе служителей. Пропускал вперед тех, кто еще выпить не успел.

И все шел-шел по коридору, удивляясь протяженности небольшого с виду здания.

— Тут и Даррелл, наверно, кофе пил, — соображал я. — А, может, даже чай.

Наконец, как говорится, в конце тоннеля забрезжил свет. Я вошел в комнату, освещенную огромными окнами.

В центре ее стоял стол. Вокруг него, конечно, стояли стулья. На стульях сидели служители. Они пили кофе. Видно было, что собравшиеся — большие мастера этого дела. Они пили кофе красиво. Они представляли собою живую картину, которой хотелось любоваться. Это была настоящая кофейная живопись.

Лица с простыми, но красивыми чертами были суровы. Взгляды устремлены вдаль. Гранитные стены не мешали им. Их взоры охватывали горизонт, скользили по водам Атлантики, переходили на континент и поднимались к Альпам.

Служители были похожи на моряков, которые уже долго плывут, но понимают, что приплывут куда-нибудь еще не скоро.

В неудобное, ох, в какое неудобное положение я попал. Нельзя войти без приветствия, но и потревожить пьющих кофе было немыслимо. Как можно обратить на себя взгляды, устремленные к горизонту?

— Все-таки, — подумал, — зайду, молча. А поприветствую потом, когда ко мне привыкнут.

Я взял кружку, наполнил ее чаем и сел на свободный стул.

Мне не хотелось отличаться от других, но все же я отличался. Потому что все пили кофе, а я — чай. Разные, очень уж разные это люди — пьющие кофе и выпивающие чай. И ничего в них нет общего, кроме кружек, которые они держат. Чайный человек — уютный, домашний, любит поболтать, но и послушать не прочь. Кофейные люди — птицы высокого полета. Парят на такой высоте, какой чайному человеку сроду не достать. Молча они созерцают движение жизни, наполненной чайными людьми. Чайный человек пьет часто и помногу. Кружку кофе можно пить вечно.

И взгляд мой никак не устремлялся вдаль. Наталкиваясь на каменную стену, он оставался в помещении и начинал по нему блуждать. Оглядывать мебель, интересоваться людьми.

Кофейные люди недовольно зашевелились, почувствовав присутствие чужого, чайного, человека.

Они начали вставать, отодвигать стулья и уходить, недовольно двигая плечами. После них оставались только кружки с кофейной гущей. И этой гущи было столько, что на ней вполне можно было гадать.

Не успела дверь закрыться за последним кофейным человеком, как в нее стали проходить новые люди. Было их немало, и все они стали пить чай, оживленно говорить и с интересом слушать.

Пил я кружку минут пять. Но за это время услышал все новости зоопарка, узнал о тех, кто недавно устроился на работу, и даже о тех, кто давно уволился.

— Да, есть все-таки смысл в кофейных людях, — думал я, покидая особняк. — Иногда и помолчать следует.

Разговор, начатый на кухне, еще долго продолжался в моей голове и наполнял ее никчемными сведениями о родственниках тех, кто вообще в зоопарке никогда не работал.

А на кормокухне работа не прекращалась ни на минуту.

Здесь все еще резали, кромсали, шинковали.

Перед Эуленетт лежала связка бамбуковых трубочек и чашка с горкой мучных червей. Она занималась странным делом. Брала бамбуковую трубочку, насыпала в нее мучного червя и затыкала отверстие бумажкой.

Выкатив глаза, я смотрел на этот процесс. Волосы на моей голове двигались и шевелились как змеи на голове Медузы Горгоны.

Эуленетт считала червей, видимо, опасаясь положить больше нужного.

— Десять, одиннадцать, двенадцать.

Всего в одну трубочку поместилось их пятьдесят.

— Попил кофе? — спросила Эуленетт, откладывая трубочку.

— Хорошо ест тот, кто хорошо работает, — ни с того, ни с сего ответил я.

— Интересно, интересно, — сказала Эуленетт и взяла следующую бамбуковую трубку. — Не хотел бы ты…

Тут надо сказать, что вежливые служители почти никогда не говорили нам «дай то», «сделай это». Только «не хотел бы ты дать то?» или «не сделал бы ты этого?». Приятно работать с английскими смотрителями.

— Не хотел бы ты взять одно киви (я взял одно киви), два банана (достал бананы) и четыре яблока (нагнулся под стол за яблоками).

— Порезать?

Эуленетт продолжала фаршировать трубку мучником.

— Яблоки — мелко… двадцать три, двадцать четыре, киви — на шесть частей… двадцать восемь, двадцать девять, а апельсин… тридцать пять, тридцать шесть… пополам. Только вместе с кожурой.

Я смотрел на апельсин, не понимая, на сколько же частей его все-таки делить? На тридцать шесть или на две?

— Ладно, — думаю, — разрежу пополам. Если лемуру мало, пусть сам дальше делит. У него все-таки когти есть.

Через десять минут фрукты были нарезаны, трубки наполнены и заткнуты бумажками.

— Уелл дан, — одобрила Эуленетт.

— Дело мастера боится, — ответил я.

Вскоре трубки были сложены в ведра, а ведра взяты в руки и вынесены на улицу.

— Кого же мы идем кормить?

— Ай-аев!

— Ка-во-о-о?

— Мадагаскарских лемуров. Ай-аев.

— Откуда же такое название?

— Увидишь — поймешь.

Мы вошли в уже известный тоннель под домом Даррелла и двинулись вдоль фотографий, рассказывающих о неимоверных достижениях зоопарка.

Вдруг достижения кончились, и появилась дверь.

На ней было написано:

«Ноктюрн».

«А вы ноктюрн сыграть смогли бы», — вспомнилось мне, — «на флейте водосточных труб?».

— Не смог бы, — подумал я. — Но где же ай-аи?

Дверь открылась, солнечный луч, заблудившийся в тоннеле, ударил в дверь и осветил ее целиком.

— «Ноктюрнал хауз», — прочел я. — Ночной дом, то есть.

Тут я понял, что лемуры эти — звери ночные.

— И облик у них, наверное, соответствующий. Клыки до земли и заячья губа.

— Их еще руконожками зовут, — сказал Эуленетт.

— Че-го-о-о?

— У них ноги, как руки.

— Ужас!

— И пальцы на них — веером.

— Как, как, как?

— Увидишь.

Дверь за нами закрылась, и наступила темнота, в которой я, конечно, ничего увидеть не мог. Но через пять минут темнота расступилась, и я стал различать какую-то гигантскую раму. В центе рамы кто-то стоял. Но ноги у него были — как ноги, руки — как руки. Вообще, он был очень похож на человека с ведром. Постепенно я понял, что это мое отражение, а рама — огромное стекло.

— Ты бы не хотел покормить ай-айев?

— И покормлю!

Эуленетт открыла незаметную дверь, и я вошел в раму.

Влажность за стеклом была колоссальная. Я понял, что ай-аи — звери не только ночные, но еще и тропические. Однако их самих пока видно не было. Слева, справа и спереди от меня вверх поднималась цементная скала.

— В горах они что ли живут? Не козлы ли?

Нашарив в ведре кормушку, я стал искать, куда бы ее поставить.

Эуленетт показала наверх, и я пополз по цементным скалам. Добравшись до какого-то утеса, я посмотрел вниз.

— Сюда?

— Оки-доки! — ответила Эуленетт.

Я оглядел цементную вершину в поисках зверя с руками вместо ног, но ничего похожего не увидел. Зато чуть дальше от обрыва стоял какой-то скворечник.

— Они — что, птицы? Или белки?

Цепляясь комбинезоном за фальшивые пики, я спустился к подножью.

Эуленетт ходила вдоль цементного взгорья и вставляла трубки с червем в специальные отверстия, которых оказалось вокруг немало.

Я нашарил вторую кормушку и совершил восхождение на противоположный склон. На его вершине стоял еще один скворечник.

Спускался я осторожно. Теперь мой путь проходил через лес трубок с бумажками. Они чем-то напоминали подснежники.

Мы вышли из рамы, и Эуленетт заперла дверь.

Бумажки в трубках тускло освещали фальшивые скалы.

Вдруг где-то наверху, на утесах, раздался барабанный стук. Таким стуком в цирке сообщают о начале смертельного номера.

— Поглядим, поглядим, — думал я. — Поглядим, какой номер они выкинут. Вряд ли такой уж смертельный.

Под барабанный звук сверху стала спускаться тень. Вот она вплыла в круг, освещенный трубками, и превратилась в зверя, у которого действительно вместо ног были руки. А пальцы распустились веером.

— Ай! — сказал я. — Ай!

— Теперь понял, почему его так назвали?

Тем временем ай-ай, добрался до первой трубки и распрямил огромный третий палец, будто бы разложил лезвие перочинного ножа. Пальцем он подцепил бумажку, и она покатилась к подножью. Когтем ай-ай начал выковыривать из трубки червяков. В темноте блеснули зубы похожие на заячьи. Но уши его больше напоминали лисьи.

Вот бумажки покатились и с другого склона. Оттуда спускался еще один ай-ай. В общих чертах эти звери напоминали мочалки, служившие хозяевам честно и очень долго.

Опустошив трубки, они стали шевелить ушами, как бы осматривая ими склоны.

— Не осталось ли где червячка, которого можно заморить?

Но червячков, увы, не осталось.

И здесь мы, должны помянуть добрым словом мучных червей. Они единственные существа, которые могут, положа руку на сердце, сказать, что отдали жизнь за дело охраны животных.

Когда мы вышли наружу, я долго привыкал к свету и глядел вокруг, мигая.

— Уелл дан, — сказала Эуленетт. — Можешь идти и иметь ланч.

Я повернулся и, все еще щурясь, по мостовой, по полю, да по дорожке двинулся к поместью Ле Ное.

За ланчем никто из моих товарищей не произнес ни слова.

Молча взяли еду, тихо ее съели и неслышно вышли из столовой.

Только Кумар, выходивший последним, вдруг сказал:

— А салат, оказывается, очень полезен кенгуру, потому что в нем содержится много витамина Б.

К зоопарку мы шли толпой. В зеленых комбинезонах мы были похожи на парашютистов, которые, приземлившись, спрятали свои парашюты в секретном месте. Встреченный нами фермер, остановился и долго глядел нам вслед огромными глазами.

На кормокухне Эуленетт рубила апельсины.

Раз! Нож с чмоканьем врезается в апельсин. Два! И разрубленный фрукт катится в ведро, обливаясь желтыми слезами.

— Сейчас пойдем кормить варей.

— Каких варей?

— А ты их не видел? Они вместе с каттами живут.

— С Катями? Вари с Катями живут?

— Ну да, вари-то черно-белые и красные. А катты все — кольцехвостые. Только вари кат все время по клетке гоняют.

Страшную картину нарисовала Эуленетт.

— Вы держите в клетках людей?

— Каких людей? Люди у нас, как положено, по дорожкам ходят и бумажками мусорят. В клетках — звери и птицы.

— А Вари? А Кати?

— Так они не то, что не люди, они даже не обезьяны.

— А кто же?

— Полуобезьяны, или, проще говоря, лемуры. Не хочешь ли ты помыть айву?

Я бросил айву в раковину и стал ее мыть. От этого на кухне стоял такой звон, будто бы я намывал пушечные ядра.

— Затем пару бананов, штуки три огурцов и несколько морковок. Только не мельчи. Бери покрупнее.

Я стал выбирать огурцы и морковку покрупнее и в итоге выбрал такие огромные овощи, что с ними можно было идти на врага. В ведро они не поместились и выглядывали оттуда, как солдаты из окопа.

— Помыть и порезать?

— Точно.

— Какой студент толковый! — удивился парень по имени Доминик, который тоже чего-то мыл в соседней раковине. — Вот у меня прошлый год студент был… сначала резал, а уж потом мыл. Он из одной жаркой страны приехал. «Зачем, говорит, — мыть? Мы на родине никогда ничего не моем».

— Почему?

— Табу. Им религия водой пользоваться запрещает. Они считают, что в воде злые духи живут.

Помыв и нарезав, что следует, мы отправились к Варям, которые, вроде бы, жили вместе с Катями.

Мы прошли вдоль клумбы с фиалками, миновали заросли бугенвиллей, обогнули стволы сирени и остановились у куста жасмина.

— Как у вас цветов много! И какие разные!

— Это Хартли все. Как за границу поедет, обязательно какие-нибудь новые цветы привезет. «Они, говорит, напоминают мне о наших иностранных проектах». Если он еще пару проектов организует, ходить будет негде.

Мы находились в какой-то незнакомой мне части зоопарка. Сюда я еще не хаживал. Тут имелись шири и даже просторы.

Зоопарк уходил за горизонт и не возвращался.

— А зоопарк-то, оказывается, не маленький!

— Соседнее поместье прикупили. Хотят там суперпроект сделать: «Панорама бразильской фауны». А вот и варя!

Мы стояли перед сеткой, а из-за нее на нас смотрела неприятная хитрая морда, какая, конечно, могла быть только у Вари. У Кать такие редко встречаются. Черная как ночь, она глядела глазами желтыми как молодая луна.

По этим желтым глазам совершенно ясно читались мысли, проплывающие в черной голове. Конечно, они были черными.

Морда думала, как своровать, ограбить, надругаться.

— Это Бандерша, — сказала Эуленетт, — вожак стаи.

— Главная Варя, — понял я.

— Только и думает, как отнять, ограбить и надругаться.

Перед большой клеткой, в которой обитали вари, находилась другая, совсем маленькая. Формой и размером она напоминала лифт.

— Это тамбур-предохранитель, — сказала Эуленетт, закрывая наружную дверь и открывая дверь, ведущую в вольеру. — Он предохраняет от бегства животных.

— Понятно, — сказал я. — Как интересно.

Едва мы появились в клетке, черная морда задвигалась, сморщила нос и стала нюхать мои ботинки. Затем вдруг встала на задние лапы и сильно дернула передними за карман комбинезона.

— Чего это она, а? — я отодвинулся к сетке. — Нападает что ли?

— С ней надо быть покруче. — сказала Эуленетт и махнула на Бандершу ведром.

Почувствовав твердую руку, Бандерша откатилась в глубину и стала собирать свою банду. Из-под кустов, с деревьев, из зарослей травы к ней стягивались другие черно-белые разбойники.

А между тем, лемуры-вари были красивы. Каждый волосок пятнистой их шубы стоял отдельно и сиял как солнце. Видно было, что над каждым из них хорошо поработали языком.

На лемурьих затылках сидели мохнатые шапки-ушанки. Уши их не были завязаны под подбородком, а лихо торчали в стороны. Одно слово — бандиты.

Со свистом, с каким-то улюлюканьем налетели они на нас.

— Кидай в них апельсинами! — скомандовала Эуленетт и первая метнула в черно-белую толпу половинку апельсина, которая оказалась эффективней целой лимонки.

Банда, пораженная апельсином в самое сердце, закрутилась на месте и задергалась, хватая очаг поражения когтистыми лапами.

Из-за фрукта началась свара. Черные лапы стали бить по черным мордам. Засверкали белые зубы. Показались краснейшие языки.

— Разбрасывай скорее еду! Половины апельсина надолго не хватит.

И верно. Вдруг из центра свары вынырнула Бандерша. В челюстях ее горел апельсин, как золотой кубок чемпиона. Она клацнула зубами, всосала мякоть и плюнула кожурой в товарищей.

Оплеванные товарищи, поняв, что больше апельсинов нет, ринулись к нам.

Мы отстреливались яблоками, айвой и морковью. Наибольший урон врагу нанесли бананы. Враг, съедая мякоть, скользил на кожуре и буксовал. Атака захлебнулась.

— Без бананов сюда даже не входи.

— Я бы и с бананами не пошел, — ответил я. — Как же кати с ними живут? Чем отстреливаются?

— Им отстреливаться нечем. У них вся надежда на скорость.

— Тяжелая какая жизнь.

— Не легкая. Бери ноги в руки. Надо катт покормить, пока вари отвлечены.

Слева от нас была гора, справа — пруд, между ними — дорожка. По ней мы и побежали. Мы подпрыгивали над кочками, яблоки прыгали в ведре и мысли в голове тоже прыгали, как шары в лотерейном барабане.

— Что ж это за жизнь? — думал я. — Кушать, только когда твой враг кушает? Убегать, когда твой враг прибегает. Какая это жизнь? Это даже не существование. Прозябание.

Скользя на сырой земле, оставляя на ней длинные полосы, мы поднялись на склон. Здесь стояла клетка, и на ней плечом к плечу сидел отряд кольцехвостых лемуров. Видно было, что общая беда сплотила и спаяла их коллектив. Иногда они вставали и, примяукивая, наблюдали, не закончил ли враг трапезу? Не хочет ли напасть? Тут-то я понял, что они никакие не кати, а катты — что в переводе с языка древних римлян означает «кошачьи».

Но ничего, совсем ничего кошачьего в их облике не было. А вместе с тем и было. Какое-то общее неуловимое кошачье впечатление.

— Чего задумался? Кидай скорее остатки на клетку!

Эуленетт махнула ведром, будто хотела вылить из него воду, но в лемуров полетела еда: яблоки, огурцы, бананы.

Катты хватали фрукты и овощи на лету, как знаменитый вратарь Яшин. Не прекращая наблюдения местности, они культурно откусывали по кусочку и, вроде бы, негромко совещались друг с другом:

— Не виден ли враг, товарищ лейтенант?

— Никак нет, товарищ сержант, не виден. Кушайте спокойно.

Каты были аккуратнее, хрупче варь и в тысячу раз интеллигентней. Именно за это последнее им и доставалось. Хапуги и хулиганы не любят интеллигентов. Интеллигентам приходится бегать от хапуг, удирать от хулиганов. Они бы, конечно, могли задавить их интеллектом, но им жалко изводить его на такую ничтожную цель. Убегут от хапуги, залезут на дерево и давай думать о вечном, о прекрасном.

Грудь каждого катта украшала белая салфетка, но на ней не было ни пятнышка, ни крошки от съеденной пищи. Глаза их охватывались черными очками, а руки — лайковыми перчатками. Салфетка, очки, перчатки — это ли не верный признак интеллигента? Он никогда не наденет вздорной шапки-ушанки и пошлой черно-белой шубы. Разве что в очень сильный мороз.

Но вот где-то сзади раздался хруст веток и треск сухой древесной коры. Шум приближался быстро, стало ясно, что скоро ветки и кора будут трещать где-то рядом.

Катты побросали недоеденные овощи-фрукты и прыжками, прыжками, словно огромные серые белки, стали возноситься на деревья. Их белые хвосты, обвитые черными кольцами, напоминали пограничные столбы. А банда варей была похожа на оккупантов, вероломно нарушающих границу.

Неприятно хрюкая и визжа, они попытались добраться до катт, но тонкие ветви не выдерживали их грузных тел. Ветви ломались, и вари, махая шубами и переворачиваясь в воздухе как кошки, летели в траву.

И приземлялись они сразу на четыре лапы.

Уничтожив последние огурцы и заключительные яблоки, они некоторое время сквернословили, и наконец удалились, волоча животы по траве, приминая ее грубыми дубинообразными хвостами.

Вслед за варями двинулись к выходу и мы. Теперь не нужно было торопиться, и я смог подробнее рассмотреть вольеру, которая, к слову сказать, называлась «Лемурий край». Но, на мой взгляд, ничего лемурьего в этом краю не было. Лемуры сидели на совершенно английских дубах и среди желудей выглядели неуместно. Желуди и лемуры, есть ли еще более неподходящие друг другу вещи? Нет, нет, не складывались эти деревья, трава и земля в пейзаж тропического острова. Да и могучим словом «край» это место назвать было нельзя. Скорее — уголок.

Углом, широким клином охватывала сетка-рабица правый берег пруда. В центре пруда находился остров, напоминающий панцирь плывущей по волнам морской черепахи. На острове стояли какие-то треноги похожие на опорные столбы электролинии. На самой верхотуре вместо проводов на треногах висел толстый крученый канат. Точно посреди панциря стояла какая-то хижина. Наверное, в такой когда-то жил Робинзон Крузо. Но если бы эта хижина, действительно, принадлежала ему, отважному герою незачем было бы сидеть три года на острове в ожидании корабля. От большой земли остров оделяло не более десяти метров воды.

— Но для кого же хижина? — удивился я. — Обитаем этот остров или нет?

Вдруг на острове раздались вопли и крики. В криках слышалась угроза, в воплях — мольба о пощаде. Видимо, там кто-то кого-то бил. Вдруг из хижины вылетел какой-то вопящий карлик и залез на треногу. Волосы у него на голове стояли дыбом. Затем появился карлик кричащий. Он залез на другую треногу и стал оттуда в чем-то упрекать вопящего. Удивительно, но и у этого волосы на голове стояли стеной — наверное, от сильного гнева. Было ясно, что вопящий карлик находится в истерическом состоянии. То ли его предали, то ли бросили. И судя по всему, предал и бросил именно тот, кто упрекал. Он же бросил, он же предал, а теперь упрекает. Какой цинизм! Какое холодное равнодушие! Вопящий в отчаянии вполне мог сделать над собой какую-нибудь глупость. Передо мной разыгрывалась настоящая человеческая драма.

Но пришло время сказать, что оба карлика были обезьянами со странным названием «хлопкоголовые тамарины». Конечно, от этого их беда не казалось менее значительной. Нет-нет! Хотелось помочь, успокоить вопящего, показать на ошибки кричащего. Внезапно крики и вопли стихли.

Вопящий тамарин побежал по канату навстречу кричащему. Кричащий бросился к вопящему. Они встретились точно в центре, обнялись, прослезились и пообещали никогда больше не предавать и не бросать друг друга.

Мы давно уже вышли из вольеры варей и глядели на остров с дорожки, стоя среди прочих посетителей.

— Разобрались что ли? — сказал какой-то джентльмен. — Слава Богу!

— Стресс! Какой сильный стресс! — то ли огорчалась, то ли восхищалась какая-то леди. — Им нужна помощь психолога!

Мы с Эуленетт обогнули пруд и снова оказались перед тамбуром. И опять за сеткой появилась чернейшая морда, но с глазами цвета яичного желтка.

— Сколько же здесь всяких морд? — удивился я.

— Четырнадцать. В этой клетке — четырнадцать. И с той стороны — четырнадцать. Двадцать восемь.

— Двадцать восемь морд и ни одного лица! Какой ужас!

Эти вари были одеты в пошлые лисьи шубы. Глупо и странно выглядела собачья черная морда в обрамленье лисьего воротника. Или ты — лемур, или ты — лиса. Надо выбрать что-то одно. Но лемуры с собачьими рожами выбирать не хотели, они хотели совсем другого.

— Лопайте, лопайте, — приговаривала Эуленетт, разбрасывая яблоки и бананы. — Трескайте.

Лемуры ели много, но ни трескаться, ни лопаться не собирались.

И в этой вольере вместе с варями жили катты. Они ничем не отличались от своих родичей, с правого берега. Но жизнь у них была несомненно труднее, потому что деревьев, на которых можно укрыться от варь, тут было куда меньше.

Значительную часть дня катты отсиживались в старом сарае, который стоял на берегу и был похож на человека, собирающегося нырнуть в воду.

Завершив кормление лемуров, мы вернулись на кормокухню и стали мыть ведра.

— Может, еще чего-нибудь сделать нужно, сказал я опуская одно вымытое ведро в другое.

— Да что же нужно? Ничего не нужно. Только мусор нужно вынести.

— А где у вас тут мусорка?

— Мусорка-то у нас может быть где угодно.

— Как-так?

— А так… потому что мусорка-то наша — на колесах!

— Ладно вам!

— Вот-вот, у нас трактор вместо мусорки. Ездит по зоопарку, и туда все мусор сыплют.

— И как же его поймать?

— А ты стань возле арки, может, он через нее проедет.

— Может и проедет, — согласился я, но про себя подумал: — А может, и не проедет.

Я встал под аркой, над которой темнел гранитный крест, а бак поставил перед собой, чтобы тракторист мимо не проехал.

В арке были высечены цифры, которые вероятно обозначали дату постройки. Я долго пытался разглядеть их, такие мелкие, и в конце концов мне почудилась невероятная дата «4758 год».

Я снова стал глядеть на дорогу. Не едет ли мусорка?

В эту саму секунду трактор вырулил из-за клетки с ибисами и, подпрыгивая на неровностях мостовой, двинулся ко мне. За лобовым стеклом слегка подпрыгивал водитель. Чтобы не вылететь из кабины, он держался за руль.

— Ага! — сказал я. — Приехал!

Я придал телу позу, которая способствует быстрому подъему баков.

Несмотря на то, что лицо тракториста двигалось то вниз, то вверх, я смог разглядеть в нем удивление. Будто бы закидывание мусора в его трактор было для него огромной новостью.

Когда машина поравнялась со мной я сказал — э-эх! — и перевернул бак в тракторный кузов.

Но только мусора в кузове не было. То есть его не было, пока я не перевернул бак. Тогда-то он, конечно, сразу появился. Огрызки, объедки, банановая кожура и коробки из под витаминов, объединившись в ядро и размахивая мусорным хвостом, полетели в кузов, наполненный пачками с молоком. «Настоящее джерийское!» — было написано на каждой из них. Упитанная корова с колокольчиком на шее подмигивала с коробок, как бы подтверждая, что молоко, действительно, джерсийское, а не фальшивое.

Трактор встал. Зато тракторист, выпрыгнувший из кабины, продолжал трястись и подпрыгивать. Трясясь и подпрыгивая, он подбежал к кузову и заглянул в него.

Это был настоящий джерсийский фермер, который привез в зоопарк настоящее джерсийское молоко. Думал ли он, что ездить на тракторе в зоопарк — такое опасное дело? Нет, он этого, конечно, не знал.

Стон, в котором слышалось большое человеческое горе, потряс зоопарк.

Из кормокухни стали выбегать служители, впрочем, не прекращая шинковать, резать, и рубить.

Все, как один, они спрашивали, что случилось и отвечать приходилось мне, потому что фермер надолго потерял дар речи.

Умудряясь не прекращать резки, шинковки и рубки, служители вытащили из кормокухни шланг, сняли с трактора пачки и врезали по нему струей.

Пачки поставили в чистый кузов. Фермера взяли под белы руки и бережно усадили в кабину.

— Езжай, настоящий джерсийский фермер! Делай свое доброе дело! Вези людям молоко!

Фермер задвигал руками, будто искал в темноте ручку двери, наконец, нажал нужные рычаги, и трактор поехал.

— Хорошо, что он не книги вез, — сказал парень по имени Доминик, что-то рубя и шинкуя. — У нас тут, бывает, книги для магазина привозят. Энциклопедии и определители.

Да, по определителю, облитому помоями, много не определишь.

— Еще у нас мягкие игрушки иногда привозят. Особой популярностью у покупателей пользуется плюшевая птица додо.

Доминик подхватил пустой бак и направился к кухне.

— Но мусор-то ты, как ни крути, вынес. И это не мало.

Да уж, не мало! Да что там, много! И много мне еще придется выслушать колкостей и едкостей по этому поводу. Не раз будут еще меня просить вынести мусор, ехидно улыбаясь.

— Взял мусор?

— Да взял, взял.

— А шланг? Шланг-то забыл! Чем кузов мыть будешь?

Но каков бы ни был конец первого рабочего дня, он все-таки наступил.

Попрощавшись со служителями и с Эуленетт, кивнув парню по имени Доминик, я вышел в поздний день, который уже можно было назвать и ранним вечером.

Я шел, а в клетках слева и справа зевали клыкастые рты, показывая розовые предзакатные языки. Дневные глаза закрывались и распахивались другие — ночные, желтые, зеленые. Хотя Луна еще не взошла, ее уже можно было видеть в этих ночных глазах.

18

С Джанетт я познакомился, кажется, в конце первой недели практики. Пока я работал с другими служителями, мне рассказали про нее немало. Мол, Джанетт — то, да Джанетт — се. А я думал, чего уж она такого «то» и чего «се»?

Первым делом мне рассказали, что Джанетт родилась на Гавайях, но что в этом такого? Все гавайцы родились на Гавайях, ну и что?

Однако Джанетт при том, что родилась на Гавайях, считалась коренной шотландкой и жительницей Эдинбурга. Это, уже интереснее, не правда ли?

Объясню, как я понял: то ли отец Джанетт, то ли мать Джанетт, то ли оба они были летчиками, и их дочь родилась во время перелета через Тихий Океан, а первым местом посадки были как раз эти самые Гавайи.

— Это, конечно, необычная история, — отвечал я, рассказывающим, но где же сама Джанетт?

— В отпуске.

— Что-то большой у нее отпуск. Может, нет никакой Джанетт, а вы все сами придумали? Может, это фольклор?

— Что ты! Да есть! На следующей неделе выйдет.

— Посмотрим, посмотрим.

Эуленетт меня предупредила:

— Имей в виду, с утра Джейн обычно не в духе. Часов до одиннадцати она спит, только потом просыпается.

— Как же мы будем лемуров кормить?

— Джанетт и во сне покормит. И все остальное сделает. Только будить ее при этом ни-ни!

— Зомби! — понял я.

— Просто неординарный человек, — смягчила Эуленетт.

На следующее утро я осторожно переступил порог кормокухни, высматривая спящую Джанетт. Однако все имели довольно проснувшийся вид. Бодро мыли тазики и терли морковки.

— А где Джанетт? — спросил я.

— Так она еще дома спит, — ответил мне работник по имени Доминик. — Вот поспит дома, потом сюда досыпать придет. Часам к девяти.

— Наверное, живет очень далеко, — решил я. — Хотя откуда на Джерси может быть «далеко»? Остров-то — двенадцать километров в длину. Тут все «близко». Но где же тогда Джейн?

Я вышел из кормокухни и сел на скамейку, которая стояла в центре лужайки. Цветы напоминали небольших садовых птиц, сидящих на зеленых жердочках. Над ними порхали птицы, сильно смахивающие на цветы.

— Странно, — размышлял я. — Осень заканчивается, а они еще на юг не улетели. Или эти прилетели с севера? Но какие на севере садовые птицы? На севере одни пингвины.

Потом я стал думать, что хорошо, наверное, на Джерси жить и работать. Но еще лучше жить и работать в Подмосковье.

— Вот уж у нас «далеко» — это «далеко», — подумал я с гордостью. — Километров на пятьсот. А-то и на тысячу! А двенадцать миль — это для нас «близко». Я, например, каждый день на работу в Битцевский Парк из Одинцова ездил. И ничего.

Вдруг я увидел, что к кормокухне идет какая-то женщина. Я сразу понял, что это — Джанетт. Шла она с крепко закрытыми глазами. Но дороги при этом держалась твердо. Двигалась как по ниточке.

— Во дает!

Когда она подошла к клумбе, я различил, что лицо ее густо покрыто веснушками. С трудом на нем нашлось место для носа, глаз и рта. Выражение лица правильно было назвать покойным.

Джейн поднялась на крыльцо и открыла дверь кухни. Я встал со скамейки и также вошел в кухню.

Не открывая глаз, Джейн принялась сыпать в раковину овощи поворачивать краны и мыть.

Я стоял рядом, как некая колонна, и совершенно не знал, что делать. Спросить бы у Джейн, да ведь будить нельзя!

— Чего стоишь, мой яблоки, — вдруг сказала она. — Двадцать штук.

Глаза ее были закрыты, но меня она все же каким-то образом видела.

— Мою. Уже мою.

— Бананы. Бананы не забудь.

— Взял, уже взял.

Удивляясь такому зрению, я стал крутить яблоки под струей горячей воды, смывая грязь.

В кухне было шумно. Ножи стучали о доски, тазики перестукивались с ведрами, по радио передавали прогноз погоды, обещая сильный ветер. Но Джейн это все не волновало.

Работа Джерсийского зоопарка расписана по минутам.

Определено, когда надо начинать кормление, указано время, которое должно быть затрачено на путь от кухни до клетки.

Хотя Джейн глаз и не открывала, на кормление мы вышли точно по графику.

До «Лемурьего края» мы должны были добраться за три минуты.

По дороге Джейн начала пробуждаться, зевать и протирать глаза. Конечно, с таким мощным зрением, как у нее, можно и вовсе не просыпаться, но нам предстояло войти в клетку. А с закрытыми глазами легко выпустить какое-нибудь животное.

За это пришлось бы отвечать. И не словами, а бумагами. Например, заявлением. По собственному желанию.

— Физическая зарядка, — говорила Джейн, отпирая замки. — Вот, что сейчас нужно!

И верно, нельзя было не проснуться и не взбодриться после энергичного кормления варей. Мне удалось завлечь их фруктами и, пока я нахваливал перед ними апельсины, Джейн покормила катт.

Взбодренные и посвежевшие мы вернулись на кормокухню.

Джейн с хрустом размяла суставы пальцев:

— Эх! Отлепись дурная жизнь, прилепись хорошая!

Дурная жизнь, испугавшись хруста пальцев, конечно, сразу же отлепилась, и день этот прошел на редкость хорошо.

Работа шла скоро и споро, и в центр я вернулся на час раньше других.

Этот час я посвятил осмотру библиотеки. Не знаю, что я хотел там найти, но то, что я обнаружил меня изумило. С удивлением я снял с полки альбом: «Ленинград — культурная столица России».

19

На следующий день за завтраком появился Крис Кларк:

— В три часа, в гостиной, с вами будет говорить Фа.

— Что случилось? Ответы за экзамен пришли?

— Ответы не пришли. Но пора определить темы курсовых работ. И Фа вам в этом поможет.

Но мы-то знали, кто кому помогать будет.

В пятнадцать-ноль-ноль, умывшись и сняв зеленые комбинезоны, мы предстали перед Фа в своем натуральном виде.

Под взглядом профессора наши плечи сами собою расправились, животы подтянулись. Перед такими орлами грех было не произнести речь.

— Нет! — вдруг гаркнул Фа. — Нет здесь орлов!

Мы в изумлении опустили плечи и вернули животы на место.

— Да, в нашем зоопарке нет орлов, нет гиббонов и болотных оленей, которых вы изучали на Родине. Но чтобы вы освоили методику наблюдения за животным, мы дадим вам виды наиболее близкие тем, которыми вы занимались дома.

— Наянго, кем ты занимался дома?

— Я? Жирафами.

— Будешь изучать лошадей Пржевальского!

— Каво-о-о?

— Пржевальского. Сейчас в Монголии идет очень интересный проект по возвращению лошадей в природу. Этот опыт тебе очень пригодится. Поверь мне! Главное — набить руку на научных методах. А кого изучать — без разницы. Хоть пингвинов.

Я не согласился, но промолчал. Куда я потом с такой рукой? Только в Антарктиду.

— Родриго! Я знаю, что ты исследовал кишечных паразитов болотных оленей.

— Я еще пампасный олень смотрел.

— Отлично! Теперь будешь высчитывать оптимальный рацион для попугая Святого Винсента. В Бразилии очень остро стоит проблема выживания попугаев. Важно освоить навыки. Вам же не открытия совершать!

— Почему же не открытия? — обиделся я, но снова промолчал.

— Кумар!

В глазах Кумара читалось страшное предчувствие. И оно оправдалось.

— Тебе повезло больше всех! Радуйся.

— Я радуюсь.

— Радуйся, потому что тебе достались хлопкоголовые тамарины!

Если бы позади Кумара не было стены, он бы, конечно, упал. Потому что в Индии он изучал проблему расселения слонов.

После этого нас уже ничто не могло удивить.

К Ханне, которая исследовала миграцию оленя кабарги, «прикрепили» носороговую игуану. Део, посвятивший жизнь шимпанзе, нашел себя в змеях. Мригену, уделявшему основное внимание тиграм, были рекомендованы ай-аи.

Мне Фа посоветовал попробовать себя в лемурах. И, в общем, мне повезло. Ведь, лемуры, как и гиббоны, которыми я занимался — приматы. Но больше всех подфартило Томи и Мелиссе. Они смогли заниматься теми же животными, что и дома — гориллами и пятнистыми оленям.

Тут, для прояснения картины, необходимо заметить, что Мелисса изучала не самих оленей, а собирала данные о том, в каких зоопарках мира и в каком количестве они содержатся.

Охватить весь мир! Вот титаническая задача, достойная звания ученого!

— Поздравляю! Все вы сделали правильный выбор! — такими словами завершил Фа этот разговор в гостиной.

Пожав нам руки, профессор удалился в свой кабинет, но еще долго мы стояли у стенки, боясь расстаться с этой надежной опорой.

Других опор в наших жизнях не было…

20

Иногда за обедом мы вдруг замечали, что в столовой появился лишний стул. Но потом оказывалось, что стульев столько, сколько обычно, а вот студентов не хватает.

Это означало, что кого-то из наших товарищей пригласили на званый обед, который здесь называют политическим словом — «парти».

Приглашать студентов на парти — давняя местная традиция.

Но студенты ходить на парти не любили. Потому что за день мы уставали и хотели спокойно посидеть в столовой, а во время парти, как ни странно, нужно стоять. Но это полбеды, другая ее половина состоит в том, что на парти нужно «вращаться».

Просто вращаться умеет каждый человек. Чего же тут сложного? Стой на месте и вращайся. Но «вращаться в обществе» способен не любой. Потому что в этом вращении главное — не ловкость, а умение беседовать. Причем — на любые темы. Почему-то особенно популярны среди «вращающихся» темы политические.

— О! Вы из России?

— Из деревни Мамоново.

— А правда ли, что в России большие беспорядки?

— Конечно, правда. У нас все большое, и беспорядки — тоже.

Самое ужасное, что есть тут и третья «половина». Она связана с едой. Приглашенный на парти должен есть оливки. А это не все любят. Потому что, скажем прямо, в оливках есть нечего. На вид они — сочные, мясистые, как сливы. Но под их черными шкурами скрывается невиданных размеров кость, о которую, надо думать, ломался не один зуб. Иногда «вращающимся» кроме оливок могут предложить минеральную воду. Но берегитесь! Минеральная вода и оливки — страшная комбинация! От нее можно начать вращаться в самом прямом смысле этого слова.

Чаще других на парти приглашали Кумара и Мригена.

— Почему нас не зовут? — удивлялся Родриго. — Я сильно любить «вращаться».

— А ты знаешь, кто их пригласил?

— Нет.

— Общество друзей Индии.

Наши африканские товарищи нередко принимали участие в вечерах Общества друзей Африки.

— Нет ли тут Общества друзей Бразилии? — интересовался Родриго у Олуэн.

— Не слышала.

Однажды за Наянго даже прислали машину. Черную и большую. Он быстро переоделся в национальное платье и покинул усадьбу. Появился Наянго лишь вечером.

— Парти был, да? — завистливо спросил Родриго.

— Нет, — ответил Наянго, зевая, — преступника из Нигерии поймали и в тюрьму посадили. Просили, чтоб я его убедил во всем чистосердечно признаться.

— Ну и как?

— Я ему говорю: «Признайся, что ты не из Нигерии, по тебе же сразу видно». «Признаюсь, — отвечает, — паспорт у меня фальшивый, и на самом деле я из Камеруна. Но, если б не ты, они б этого в жизни не просекли. Век воли не видать».

Жил на Джерси один дядя с английским именем Боб и с французской фамилией Ле Суа.

Он был великим краеведом и большим учителем.

Познакомить иностранных студентов с историей джерсийского края он считал своей первейшей задачей.

Он приезжал на такой машине, каких российские краеведы не видели даже по телевизору. Формой она напоминала пулю. Двери ее открывались в невероятную сторону — вверх. С поднятыми вверх дверями автомобиль больше напоминал дельтаплан. Казалось, что сейчас он замашет дверьми и взлетит.

На экскурсии Ле Суа брал не всех. Сначала он подолгу разговаривал со студентом, прикидывая, обогатит ли его знакомство с прошлым острова? Наполнит ли это его духовную жизнь?

Я, например, интересуюсь краеведением, люблю этнографию, и Боб это сразу заметил.

— Вы знаете, — сказал он мне, — как много у нас общего с вашей Скандинавией!

— С какой Скандинавией? Я из России.

— Очень на шведа похож. Какие у вас корни?

— Прадедушка у меня туркмен.

— Как интересно! Не хотите ли посмотреть на руины римской крепости?

— Опять меня не зовут? — обижался Родриго. — Я, может, мир поглядеть хочу.

— Ты телевизор смотри, — советовал Наянго. — Передачу «Сегодня в мире».

— Пошли к машине, — зовет Боб меня, Наянго и Томи, — она у меня заведенная стоит.

Как увидел я машину, так сразу и подумал:

— Ничего себе машина! И цена у нее, наверное, ничего себе. Вот так дядя!

Заглянул внутрь. А там кресла — как в самолете. Приборы даже светятся. И хотя дверей всего две, кресел — четыре.

— Как же четыре человека через две двери войдут?

Боб какую-то кнопку в машине повернул и передние спинки на сидения легли. Наянго и Томи на задние сидения залезли. Я на переднее место сел, рядом с Бобом.

Вдруг я понял, что сижу на водительском месте.

— Что же такое, мне машину вести? А руль где?

А руля нет. Он с правой стороны. У Боба в руках.

Тут я вспомнил, что в Англии левостороннее движение, и поэтому водитель — справа. Хорошо! А-то я водить не умею.

Дверцы опустились, и под машиной что-то загудело с нечеловеческой силой.

— Ох, — думаю, — полетим!

— Джентльмены! — объявил Боб. — Краевед Боб Ле Суа приветствует вас на борту своего автомобиля. Наша машина проследует по маршруту Зоопарк — Сент-Элье. Остановки: Большие руины, далее везде.

Кресло со страшной силой надавило на спину, барабанные перепонки слиплись где-то в центре головы, шум стих.

Я повернулся к окну и увидел, что мы летим высоко над полями.

— А фермеры не ругаются, что вы над их полями летаете?

— А у нас в частной собственности только то, что ниже ста метров. Небо — общее. Вот, в чем удобство!

— А как тут движение в воздухе? Напряженное? — поинтересовался Наянго с заднего сиденья.

— Да нет, у нас только две машины на острове летающие. У меня и у хранителя краеведческого музея. Он на ней по четвергам в Лондонскую библиотеку летает. Одно только есть неудобство.

— Какое же тут неудобство?

— Посадочных полос мало. Приходится на поля садиться. А с них осенью взлетать трудно. По причине грязи.

— Осторожно, джентльмены, начинаю снижение — станция «Большие руины»!

Разбрызгивая осеннюю коровью грязь, мы опустились рядом с каким-то холмом. Изрытый норами, он походил на огромный перевернутый дуршлаг.

— Кто же это нор нарыл, — спросил я. — Барсуки, наверное?

— Какие барсуки? Пещеры вырыли героические защитники острова, боровшиеся с римским вторжением. Эта крепость овеяна преданиями и легендами. Скрываясь в пещерах, героические защитники совершали смелые вылазки и доходили чуть не до Рима! Здесь же находятся серия наскальных рисунков, относящихся к каменному веку. Они рассказывают о том, как была одомашнена джерсийская корова.

— Улетать отсюда скорее надо, — сказал вдруг Томи.

— Почему это? — не согласился я, — Надо взглянуть на наскальные рисунки.

— У меня коленные чашечки ноют. А если у меня, коленные чашечки ноют, будет дождь. А если мы не успеем взлететь до дождя, то нам придется лезть в пещеры, и тогда уж мы будем смотреть наскальные рисунки до обалдения.

— Почему это?

— Почему, почему? — вдруг крикнул Наянго, — В грязи утопнем — вот почему. Объявляйте взлет, господин капитан. Какая следующая станция?

— Следующая станция — «Замок Елизаветы», — сказал Боб и поднял машину вверх.

Высоко над землей мы столкнулись с дождем, который летел вниз. Его струи были невероятно толсты и походили на стволы водяных деревьев. Хотя стволы шевелились и даже иногда скрещивались, Боб так ловко умел их облететь, что машина оставалась сухой. Казалось, что мы едем по какому-то невиданному стеклянному лесу. И не понятно было, откуда куда растут его прозрачные деревья, снизу вверх или наоборот.

Я посмотрел вниз, глянул вверх, но ничего не увидел кроме какой-то хмари и мути.

Где земля? Где небо? Что можно увидеть в этой каше?

Вдруг далеко внизу, видимо все-таки у корней деревьев, появились желтые точки, похожие на жуков-светляков.

Боб крутанул руль, и я так нажал плечом на стекло, что чуть не выдавил его наружу.

Наянго навалился на Томи.

— Наянго, отсядь от меня, пожалуйста, — попросил Томи. — Дышать нечем.

— Погоди, сейчас машина встанет ровно, и я отсяду.

— Зачем ты ешь так много чеснока?

— О! Чеснок придает силы и сжигает болезни. Чтобы быть здоровым, нужно есть много чеснока.

— Тогда не дыши, пожалуйста.

— Сент-Элье! Джентльмены, приготовьтесь к посадке! — объявил Боб и, не дав нам приготовиться, ввел машину в штопор.

Мир завертелся с бешеной скоростью, а когда он снова остановился, я увидел перед собой море. Приятно было сидеть в неподвижной машине и смотреть на прибегающие от горизонта волны.

— Ты отсядешь от меня, наконец, чесночник? — раздалось сзади.

— Отсел, отсел.

— Фу! Мне стыдно за тебя! Теперь у господина Боба вся машина из-за тебя вонять будет.

— Чеснок не воняет, — скромно заметил Наянго. — Он сильно пахнет.

— Станция «Замок Елизаветы». Время стоянки — десять минут. Не хотите ли подышать свежим воздухом?

— Большое спасибо, господин Боб. Вылезай Наянго, нужно машину проветрить.

— О! Как сильно вертелось! Я думал, мне станет дурно! Представляешь, Томи, какой у тебя был бы вид, если бы мне стало дурно?

Я выбрался из машины и подошел к морю. В наступившей темноте оно шевелилось как огромная медуза. Она лениво пыталась выбраться на берег, цепляясь за него волнами, но каждый раз съезжала обратно вниз.

Ветер гулял по морю и откуда-то издалека подгонял кораблики. Подплывая к берегу, они превращались в огромные пароходы и баржи.

Где-то на море, на одном из кораблей что ли, играл оркестр.

— Ва! — сказал Томи, подойдя ко мне и прислушиваясь. — В лодке музыку играют!

— Это радио, наверное.

Наянго вылез из машины, но к морю не пошел:

— Концерт передают.

— Какой концерт? — удивился Томи.

— «По вашим просьбам».

Затем, обтирая руки масляной тряпкой, подошел и Боб.

— Сэры, перед вами панорама самого большого по площади залива нашего острова — Сент-Обин-Бэй. Посмотрите налево…

Мы посмотрели налево.

— А теперь направо…

Мы взглянули направо.

— От края до края залив имеет около двух миль! Это излюбленное место времяпрепровождения серфингистов и яхтсменов.

Сейчас, ночью, трудно было поверить в слова Боба. Невидимые в темноте волны накатывались на скалы с такой силой, будто бы хотели разбить их, но разбивались, конечно, сами. Небо опустилось так низко, словно хотело заглянуть под воду. Какие серфингисты? Какие яхтсмены?

— А теперь обернитесь, пожалуйста.

Я повернулся назад.

Томи дернул Наянго за рукав.

— Тебя попросили повернуться?

— А я еще, может, на море не насмотрелся. Вот сейчас насмотрюсь и повернусь!

В конце концов, все лица обратились к Бобу.

— Вы видите одну самых больших достопримечательностей острова — замок Елизаветы I.

— Ничего не вижу! — возразил Томи. — Где?

— Посмотрите за мое левое плечо.

Действительно за левым плечом Боба темнело что-то, напоминающее сломанный зуб мудрости.

— Нельзя ли подойти поближе? — попросил я. — Что-то отсюда ничего не разберу.

— А стоит ли? — ответил Боб. — Я и так все расскажу.

Он поднес к лицу кулак и громко в него кашлянул. Кашель повторился в кулаке эхом.

— Добрые сэры, джентльмены, господа! Замок Елизаветы I, как вы догадались, был построен при Елизавете I, но продолжает существовать и при Елизавете II. Более четырехсот лет он служил острову надежным щитом от оккупантов разных мастей. Теперь мировое положение изменилось к лучшему, и в замке разместился музей. Экспозиция музея включает показ аудио— и видеоматериалов, костюмированные шествия. К вашим услугам магазин и ресторан. Скидки — для членов Королевского гольф-клуба. Вы не члены гольф-клуба?

— Нет, — ответил Томи. — Скажите, вы, действительно, думаете, что мировое положения изменилось к лучшему? Так я с вами не согласен!

Теперь Наянго дернул Томи за куртку.

— Не обижай господина Боба. Он не виноват, что мировое положение не улучшилось.

— Я понимаю, но так вот заявлять об этом общественности?! Нет, никак не могу согласиться. А ты, Стас, почему молчишь? Почему не высказываешь свое мнение?

— Почему не высказываю? Высказываю. Ситуация тяжелая, но определенные подвижки наблюдаются.

— Какие подвижки? — закричал Томи. — Какие такие подвижки-задвижки? Люди умирают! Животные гибнут!

— И мы умрем, — сказал печально Наянго.

Боб шагнул к Томи, лицо его блестело от слез как хрустальный шар. Вытирая хрустальный шар масляной тряпкой, он протянул Томи ладонь.

— Разрешите мне пожать вашу руку, сэр!

— Подай руку господину Бобу! — зашипел Наянго.

Черная рука двинулась навстречу белой, и они соединились над пляжем, как символ братства и сотрудничества.

— Вы — настоящий патриот Земли!

— Чего уж… — застеснялся Томи. — Вы вот, тоже…

— И я тоже! — обрадовался Боб. — Все мы единомышленники и соратники в деле борьбы за мир во всем мире! И, как единомышленников и соратников, я приглашаю вас к себе.

— Может, не стоит? — засомневался я, — поздно уже. Нам завтра на работу.

— А может, ты не хочешь мира во всем мире? — спросил Наянго, который явно хотел везде мира. — Раскольник!

— Нет, я не раскольник!

— Тогда, сэры, прошу занять свои места! Автомобиль проследует до станции «Дом Ле Суа» без остановок!

Спаянные одной мыслью, мы забрались в машину как братья.

— Не надо сэров, — говорил Боб, заводя мотор, — будем братьями! Ты не «против», брат Томи?

— Нет, брат Боб, я «за».

— И мы с братом Томи «за», — сказал Наянго. — Я ничего не перепутал, брат Томи?

— Нет, брат Наянго, но, как брат, хочу тебя попросить, сделай одолжение, не ешь столько чеснока!

— Сделаю, сделаю одолжение, брат Томи. Я ради брата даже лука в рот не возьму!

Земля оторвалась от машины и провалилась вниз вместе с замком и с заливом, который так невероятно любят серфингисты.

Вслед нам откуда-то с моря донеслось:

— Все хоккей!

И неизвестно было, кто это кричит. И непонятно, как это все может быть хоккеем?

Одно за другим мы пронзали созвездия Большой Медведицы, Кассиопеи, Лебедя. Потревоженные нами созвездия меняли свои очертания и становились ни на что не похожими.

Едва не сбив с неба серп месяца, Боб заложил крутой вираж, и автомобиль боком рухнул в воздушную яму. Яма эта оказалось глубока и широка. Мы никак не могли долететь ни до дна, ни до ее противоположного края. И все падали, падали, падали. Машина пыталась нащупать колесами воздух, но ощущала совершенную, первобытную пустоту. Оставалось надеяться, что на дне ямы все же скопилось немного воздуха.

Когда уже показались какие-то крыши, машина нащупала слабый воздушный поток и по нему скользнула на землю.

— Братья, вы не возражаете, если остаток пути мы проедем по земле?

— По земле, по земле! — раздался голос Наянго. — А-то в небе самолеты вон каких ям навертели! Не держит совсем.

— Ниже земли не упадешь, — подтвердил Томи.

— Почему же не упадешь? — удивился я. — Можно упасть. Под землей-то еще кое-что есть.

— Что? — удивился Наянго. — Камни?

— Магма.

— Как же ты туда упадешь?

— Можно, если в вулкан, например.

Томи этот разговор начал раздражать.

— Хватит! А? Завели, на ночь глядя, упадешь-не-упадешь.

— Разговор-то принципиальный, — не согласился я. — Надо знать, куда упасть можно. Чтобы как раз туда и не упасть.

— Брат Боб, есть у вас вулканы?

— Нет, вулканов у нас нет, но это такая вещь, которая может в любой момент появиться. Как прыщ.

— Что все про гадости разные говорите перед сном? Не можете о чем-нибудь другом?

— Тогда, брат Томи, нужно поговорить о целебных сернистых источниках.

— Зачем?

— Они помогают избавиться прыщей.

Дорога бежала под машиной, гранитные стенки мелькали сбоку и улетали куда-то назад. Шевеля кронами, мимо проносились деревья. Вдруг прямо нас из-за какого-то куста выскочил дом и прыгнул к самому бамперу.

Машина затормозила, качнулась вперед, затем назад и, наконец, выровнялась.

— Станция «Дом мистера Ле Суа»! Просьба — освободить салон.

Я вышел и принялся разглядывать дом Боба, но ничего кроме освещенного крыльца разглядеть не сумел. Не понятно было, кончается ли дом сразу за крыльцом или продолжается дальше?

Боязно было заходить в такой дом. Из такого можно и не выйти.

Однако табличка на дверях утверждала обратное: «Гостеприимный хозяин Боб Ле Суа».

На коврике перед порогом имелась надпись: «Добро пожаловать!».

По колокольчику, что висел у двери, бежали кругом слова: «Не стесняйся!».

Боб взошел на крыльцо, дунул на табличку и протер ее рукавом.

— Заходите, не стесняйтесь, — пригласил Боб.

Мы вытерли ноги об «Добро пожаловать!» и вошли.

— А можно позвонить в колокольчик? — спросил вдруг Наянго. — Я с детства в колокольчики не звонил.

— Звони! — разрешил Боб.

Наянго вернулся на крыльцо и дернул за шнурок «Не стесняйся!».

— Спасибо, брат Боб!

— Мой дом, брат Наянго, твой дом. Ты понял?

— Понял, спасибо брат Боб, я тогда еще раз позвоню?

— Хоть десять!

— Наянго, уже двадцать два часа, — намекнул Томи. — Поздно.

— Я десять раз не буду, только один.

— Ох, Наянго, дозвонишься ты.

Мы послушали звон колокольчика еще раз.

Я разглядывал дом. Помещение, в котором мы стояли, начиналось как прихожая, но заканчивалось как холл. У него было три каменных стены и одна стеклянная. За нею виднелась лунная дорожка, перечеркнувшая залив. На ее конце, как желтый цветок на стебле одуванчика, сидела луна. Постепенно цветок побелел, отделился от стебля и поплыл в небо.

— Не стесняйтесь, — толковал Боб, — снимайте обувь, одевайте тапочки и чувствуйте себя как дома.

Одев тапочки, мы действительно почувствовали себя по-домашнему.

По коридору, длинному как подземный переход, Боб привел нас на кухню и усадил за круглый стол. На круглом столе, в круглой вазе, лежало множество круглых фруктов: яблок, апельсинов, винограда.

Абажур над круглым столом тоже был круглым. Квадратный шкаф в этой, круглой в остальном, обстановке огорчал.

— Не стесняйтесь, ешьте!

Наянго взял апельсин и задумчиво посмотрел на него.

— Он напоминает мне солнце Нигерии, брат Боб, я не могу его есть.

— Виноград! Ешь тогда виноград!

— Нет-нет! Брат Боб! Его ягоды похожи на глаза моих детей! А их у меня так же много, как этих ягод!

— А яблоки, что тебе напоминают яблоки?

— Яблоки похожи на холмы, покрытые зеленой нигерийской травой. Дайте мне лучше хлеба с маслом.

— Э-э! Наянго, — сказал Томи и откусил яблоко, похожее на зеленый нигерийский холм. — Вечно ты что-нибудь придумаешь!

— И вовсе не всегда, а только, когда мне грустно и гложет печаль.

— Скажи: хлеба с маслом захотелось.

— Захотелось, ну и что?

— Ешьте, Наянго, хлеб с маслом. Главное, не стесняйтесь.

— Скажите, — спросил я Боба, — почему у вас все круглое, а шкаф квадратный? Может, вы этим шкафом хотели что-то сказать?

— Да нет, собственно. Просто в круглый шкаф неудобно ставить квадратные пачки с чаем и солью.

— Очень интересно, — заметил Томи, — но не пора ли нам? Все-таки уже двадцать два часа.

— Но вы еще не видели главного!

— Расскажите, брат Боб, — попросил Наянго.

— Слова тут бессильны, это нужно увидеть. Глазами! Следуйте за мной!

Боб поднялся с круглого стула и нырнул в коридор, длинный как канализационная труба. Мы нырнули следом за Бобом, проплыли вдоль темных стен и вынырнули в холле-прихожей.

— За мной! — крикнул Боб, приближаясь к проходу в противоположной стене.

Мы вновь окунулись в темноту и последовали за Бобом стилем баттерфляй.

Вскоре впереди появилось зеленое пятно, и мы вплыли в странную комнату. Тут уж все было квадратное. Даже огромная ваза, стоящая прямо на полу, имела углы и грани. В кадке на окне сидел плоский квадратный кактус. Параллелепипедами с пола поднимались стопки книг.

Боб провел в воздухе рукой, как бы охватывая комнату, и сказал:

— Это мой мозг.

— Нет, брат Боб, — не согласился Наянго, — этого не может быть. Мозг, он в голове!

— Это верно, брат Наянго, но всегда ли тебе хватает твоего мозга? На все ли вопросы жизни он дает ответ?

— Ты прав, брат Боб, на многие вопросы мой мозг ответить не может.

— А когда мой мозг не находит ответа, тогда я обращаюсь к книгам. Так почему я не в праве их назвать своим мозгом?

— Ты в праве их так назвать.

— А уж, если и он не может дать ответа, тогда я складываю вещи и отправляюсь в путешествие.

— Расширять кругозор! — догадался Наянго.

— Именно. Друзья! Братья! Нужно расширить наши кругозоры и объединить их в один супермозг. Тогда нам не страшны никакие вопросы!

Тут Томи посмотрел на меня, показал глазами на Боба и сделал усталое выражение лица, какое бывает у грузчика в конце напряженного рабочего дня.

— Вы, кажется, хотели нам что-то показать? — напомнил я Бобу.

— Да, да, — засуетился Боб. — Вам обязательно-необходимо-жизненноважно это увидеть.

— Что же такого важного вы нам хотите показать?

— Фотографии моей туристической поездки в Африку.

— Ва! — удивился Томи. — Вы собираетесь показывать Африку коренным африканцам?

— Да Боб, — согласился Наянго, — это вы не рассчитали.

— Да как же? — суетился Боб, настырно доставая слайдоскоп и вставляя вилку в розетку. — Я же столько километров проехал! Это же мечта моей жизни! Я же должен это кому-нибудь показать!

Наянго посмотрел на Томи.

— Ты знаешь, не уважать мечту человека это большой грех. Давай посмотрим фотографии.

Томи посмотрел на часы, и глаза его сделались грустными как у спаниеля.

— Твоя правда, Наянго, но, боюсь, нам сегодня не поспать.

Наянго придвинулся к Томи и зашептал черными губами в черное ухо.

— Сейчас свет погасит, и поспим.

— Гашу свет, — объявил Боб, — занимайте места.

Пока мы рассаживались на квадратные стулья и табуретки Боб вынес киноэкран и повесил его на стене. Такого экрана я в жизни не видел. Он был круглый. Круглый экран! На это стоило посмотреть!

— Это дно от детского манежа, — объяснил Боб, — Но можно считать, что это Восточное Полушарие Земли. Ведь именно там находится Африка.

Когда же свет потух, освещенное проектором дно манежа стало больше напоминать Луну. Вдруг на поверхности земного спутника появилось что-то вроде пляжа. Были видны вода и берег, на котором, между прочим, стоял Боб.

— Озеро Виктория, — сказал Боб. — Один из величайших пресноводных водоемов мира, его глубина…

Глубина. Глубина.

Я постепенно погружался в синюю глубину озера Виктория, а голос Боба затихал где-то наверху. Мимо меня проплыли две невиданные рыбы. У них были лица Наянго и Томи. Рыбы громко храпели, и своим храпом поднимала со дна тучи ила. Вскоре я уже не мог различить странных рыб, вокруг только муть, муть, муть.

Один лишь храп продолжает свое существование в безграничной бесплотной мути. Теперь я понимаю, что это не просто храп, а слово:

— Хур-ма-а! Хур-ма-а!

Чудовищное и странное слово. Как оно попало на дно африканского озера?

Вдруг меня накрыли какие-то сети, протащили по дну и вытянули на берег. Африканский рыбак, внешне напоминающий Боба, достал меня из невода и сказал:

— Однако точное назначение пирамид до сих пор неизвестно. Предполагают, что они служили для притяжения космической энергии.

Я открыл глаза и оглянулся на Томи.

Он спал, склонив голову на плечо Наянго.

— Томи, ты заснул что ли? — я ткнул его локтем.

— Нет, — соврал Томи, поднимая голову, — я думаю, как это пирамиды могли притягивать энергию из космоса?

— Не знаю, чего они там притягивали, но меня лично тянет в МЦОСРВ. Спать хочется.

— Спасибо, Боб, — сказал Томи. — Вы нам рассказали много интересного, но как я завтра проснусь, я не знаю. Вы уж отвезите нас домой.

Прощаясь с краеведом на гранитном крыльце родного Ле Ное, мы жали Бобу руку, приглашали приезжать в Африку и в Россию.

— Обязательно приезжайте, — советовал я. — Ростовские звоны послушаете. Матрешек купите. Хохлому.

Боб пообещал приехать ко всем в будущем августе, сел в машину и улетел.

— Вот сейчас мой мозг не может ответить на один вопрос, как брат Боб приедет в будущем августе сразу к нам троим? И никакая книга тут не поможет.

Усталые мы открыли дверь и вошли в дом.

21

Отработав неделю на кухне «Мелких млекопитающих», я перешел на кухню «Млекопитающих крупных». Но это только так говорится — «перешел». На самом деле я остался в том же помещении, потому что кухня у обоих секций была одна и та же.

Тем не менее, этот переход сильно поднял меня в собственных глазах, ведь, если человек переходит от чего-то мелкого к более крупному, значит он достиг многого.

«Крупными» этих млекопитающих служители называли только между собой. Официально они назывались диким с первого взгляда словом «внешние». Думали ли вы, что лошадь Пржевальского — внешнее животное? Так вот теперь знайте.

«Внешними» они были, потому что большую часть года проводили на открытом воздухе, вне помещения. Удивительно, что при этом в зоопарке не было секции «Внутренних млекопитающих».

На новом месте я поступил под начало Карен-американки. Карен-американка каждое рабочее утро начинала с песни «Америка, Америка», которая, как известно, является гимном Соединенных Штатов. Эта работница ходила в камуфляжного цвета жилетке и военной обуви. Зимой местонахождение Карен легко было отыскать по следам крупных полуботинок. На каждом из них явственно отпечатывалось: «Военно-морские силы США».

Студентов она называла не «студентами», а «рядовыми».

Стоя утром рядом с Карен, которая пела «Америка, Америка», я чувствовал себя неловко и опять не знал, что делать. Петь «Америка, Америка» было глупо, я же — не американец. Молчать было неудобно. Тихо-тихо, чтобы никто не разобрал слов, я пел «Широка страна моя родная».

Карен работала в таких темпах, каких нормальному человеку не достичь никогда в жизни. Пока я рубил один пучок салата, она успевала покрошить десять.

— Разделим работу пополам, рядовой Стас, — говорила Карен, — ты помой килограмм морковки, а я — остальные пять.

— Разве один килограмм, это половина?

— Ты же все равно не успеешь. Потому что — новобранец.

Я мыл, пытаясь успеть. Хватался за новую картошку, не домыв старой. Но успевать все-таки не получалось. При этом картошка Карен блестела как слитки бронзы. А мой килограмм был похож на только что вырытый из земли.

Недоделок Карен не любила. Увидев недоделку, она говорила:

— Ну-ка, упал-отжался!

Нагрузив вымытой картошкой ведра, мы отправлялись на кормление.

Я с трудом нес одно ведро, а Карен без труда — два.

— Рядовой, помни, в любую секунду может случиться внезапное нападение, — толковала она по пути.

— Я постараюсь не забыть, — врал я.

— Каждый момент ты должен быть готов к тому, чтобы спасти мир!

— Буду. Буду спасать.

Мне рассказывали, что Карен приехала на остров таким же студентом, как и мы.

Прослушав лекции об исчезающих видах, она подошла к директору зоопарка Джереми Маллинсону и сказала:

— Мы должны спасти мир, генерал.

— Так мы только этим и занимаемся! — развел руками Джереми. — Спасаем с утра до вечера.

— Неважно, извините, спасаете, если виды исчезают. Возьмите меня на службу. Личным примером я покажу, как нужно спасать. Жизнь положу.

— Зачем же сразу «жизнь». Жизнь не надо, а вот личный пример — дело важное.

И верно, если б все так работали, как Карен, мир бы, конечно, давно был спасен. Однако меня бы в этом мире уже бы не было. Я бы умер от перенапряжения. Сгорел бы как свечка.

Государственной комиссии, ежегодно проверяющей зоопарк, непременно показывали клетки, которые обслуживала Карен.

— Как вы добиваетесь таких невероятных успехов обслуживания? — удивлялась комиссия. — Поделились бы секретом.

— Такие у нас люди, — скромно отвечал Джереми.

Потрясенная успехами комиссия награждала зоопарк грамотой и ценным подарком.

— Я до приезда на остров про Даррелла и не слышала, — рассказывала Карен.

— Как же так? — удивлялся я. — Он столько книг написал!

— Чтобы американцы эти книги прочитали, их сначала нужно было бы экранизировать. Снять по ним блокбастер или фильм ужасов.

А я подумал:

— Зачем американцам Даррелл, если они и без него хорошо работают? Это мне его нужно перед каждой уборкой и перед каждым кормлением читать. Для вдохновения.

Я никак не мог поспеть за Карен.

Приходилось подниматься по горке, и вдобавок ведро оттягивало руку.

— Что там, картошка что ли? — подумал я и вспомнил, что в ведре действительно лежит три кило картошки и еще два — моркови.

Из кармана моего комбинезона торчал пучок салата.

Карен давно уже занесла свои десять кило на горку и теперь ждала, когда поднимусь я.

— Отстаем?

Ответить я ничего не смог, лишь старался отдышаться после подъема.

— Устаем?

— Совсем чуть-чуть. Почти нет. Уже отдохнул.

— Рядовой, шире шаг.

Я попытался делать свой шаг шире, но тяжелое ведро его все же сильно укорачивало.

— Левой, левой, — подбадривала Карен, — раз-два, левой.

Постепенно, передвигая левую и стараясь не забывать о правой, мы — раз-два! — добрались до медвежатника.

С виду он напоминал средневековую крепость. Только в настоящих крепостях окна маленькие, чтобы враг через них не пролез, а тут окна огромные, как в кафетерии. За окном виднелся медведь, с белыми обводами вокруг глаз, похожими на очки. Они придавали медведю облик мудрого зверя.

Через стекло он с интересом смотрел, как Карен дергает рычаг, запирая выгул, и как открывает дверь, чтобы войти в зимник.

Медвежий зимник был мало похож на берлогу. Пол, покрытый опилками, скорее напоминал о цирке. В углу лежал пластмассовый медведь с одной лапой.

— Детский сад какой-то, — подумал я.

— Рядовой Стас, от тебя требуется подмести внутреннюю территорию медвежатника и засыпать ее свежим субстратом типа «опилки». Метлу и бак для мусора вы найдете снаружи у мусорки. Есть вопросы?

— Есть, а где мне взять свежий субстрат типа «опилки» и куда выкинуть старый?

— Снаружи расположены два ящика, в одном — новые опилки, другой — для использованных.

С улицы, через задвижку, сваренную из железных прутьев, заглянуло медвежье лицо в очках. Затем к нему присоединилось еще одно. Спустя минуту между ними протиснулось третье. Оно было совсем маленькое, но тоже имело очки. Глаза за очками были вдумчивыми, а взгляд — глубоким.

Странно было видеть такой взгляд у медведей.

Я принес желтую пластмассовую метлу с синим совком, которые, действительно, стояли у мусорки, и принялся мести.

Пыль встала над полом столбом и, крутясь, ударила медведей по очкам. Они закашлялись и отошли от задвижки.

— А ведь, — думал я, — очки у этого медведя еще не самое интересное. Интереснее то, что живет он в Бразилии, где никакие другие медведи не живут. А в Африке, например, медведей вообще нет. У нас же ими пруд прудить можно. У нас — и бурый, и гималайский, и белый…

Пыль наполняла помещение и, не находя выхода, набивалась в нос и в уши.

Приходилось подходить к задвижке и дышать, опускаясь на карачки.

— Как бы сейчас медведи не подошли, — думал я. — У них ведь не только очки, у них еще и когти в пять сантиметров.

Но медведи, начихавшиеся от пыли, залезли на бревна в центре выгула и дышали свежим воздухом.

Сидящие на бревнах, они очень напоминали медведей с картины Ивана Шишкина «Утро в сосновом лесу».

Я вернулся к опилкам и стал собирать их в бак, старательно трамбуя ногами. Затем вышел на улицу и перевернул бак над мусоркой. Но опилки из бака не высыпались.

— Слишком хорошо утрамбовал, — сообразил я и ударил баком по железному контейнеру. Опилки вывалились мне на ноги и наполнили резиновые сапоги.

Пришлось снимать их и, стоя в носках, стучать сапогами о контейнер.

Медведи всей семьей следили за мною через витрину.

— Чего? Интересно, что ли? — спросил я и махнул на медведей сапогами.

Лица в очках, смутившись, отступили от окна.

— Это что же?! Медведей сапогами пугать?! А ну упал-отжался!

Карен надвинулась на меня с тачкой, наполненной свежими опилками.

Я быстро поставил сапоги на землю и сунул в них ноги.

— Да вот, просыпал, случайно, а они смотрят.

— Развивай глазомер, солдат.

— Буду развивать.

— А вот тебе свежий субстрат!

Через пять минут пол зимника был покрыт свежими опилками, а дверь в него заперта. Карен подергала ручку за дверь и, убедившись, что та запета надежно, открыла задвижки.

Медведи сразу же, громко сопя, полезли в зимник.

Как только семейство скрылось в помещении, Карен снова опустила задвижки и отперла дверь выгула.

Я стал собирать огрызки, объедки и кое-что еще, а Карен мыла окна.

Время от времени я нагибался к задвижкам и видел, что медвежонок, прижав когтями пластмассового медведя, отгрызает ему последнюю лапу.

Карен заметила, что я наблюдаю за медвежонком и сказала:

— Его зовут Карл.

— Какое-то имя не бразильское.

— Он в немецком зоопарке родился.

— А родителей тогда как же зовут?

— Вольфганг и Барбара.

— Ну и ну!

— Ты, я гляжу, болтать любишь. Задание выполнил?

— Да.

— Каждое задание нужно выполнять как последнее в жизни. Так ли ты его выполнял?

— Нет. А разве это последнее задание? — удивился я.

Карен вздохнула и положила стеклоочиститель в ведро.

— Задание это, конечно, не последнее. Но расслабляться из-за этого не стоит. Сейчас пойдем к бабируссам.

К бабируссам я шел уже совсем по-солдатски, ать-два, ать-два! Хотелось запеть какую-нибудь солдатскую песню. Но я не решался. Боялся напугать животных.

— На пра-а-во! — скомандовала Карен.

Мы повернули и подошли к зданию, крыша которого напоминала раскрытую книгу.

— Стой, ать-два! Теперь ты должен весь превратиться во внимание. Превратился?

— Превращаюсь.

— Ты знаешь, кто такая бабирусса?

— Свинья, — ответил я. — Из Южной Азии.

— Правильно. Но, кроме того, она еще и опасное животное.

Рядовым входить к бабируссе категорически запрещается. Во избежание.

— Да я и снаружи постою.

— Постоишь. — согласилась Карен. — И помоешь окна бабируссника. Вода за углом.

Подхватив бак для мусора и метлу, Карен зашла в зимник.

— Чем же это свинья может быть опасна? — удивлялся я, набирая воду. — Она же не медведь все-таки. Почти домашнее животное. Хавронья.

Размышляя, я намылил окно, нащупал в воде стеклоочиститель и стал им водить по стеклу. Сверху вниз. Сверху вниз.

— Свиньи, в смысле уборки, лучше многих, — размышлял я. — У тигра, конечно, лучше не убираться. А у свиньи, у свинюшечки, у хрюшечки — можно.

Вдруг из глубины дома выдвинулась какая-то гигантская картофелина и прижалась боком к стеклу.

— Э! э! — постучал я стеклоочистителем. — Не пачкай стекла-то.

По картофелине, как по морю, пробежала мелкая дрожь. Она медленно повернулась, и я увидел картофельное рыло, усеянное белыми проростками, какие бывают у залежалых клубней.

Рыло хрюкнуло и со звоном ударило проростками в стекло.

Я шарахнулся в сторону. Стеклоочиститель упал в ведро. Оно повалилось и плюнуло водой в стену.

Окоченев, я слушал, как бабирусса молотит об окно клыками. Тук! Тук! Всего клыков было четыре.

Вдруг на картофельный бок опустилась желтая метла и отодвинула бабируссу от стекла.

Медленно я подошел к стене, поднял ведро и стеклоочиститель. Нужно было снова идти за водой.

— Медведи, на них хоть смотреть приятно, — думал я, — а эта — вся лысая какая-то. Шершавая.

Набрав воду, я продолжил мытье окна. Однообразные движения нагоняли сон. Сверху вниз. Сверху вниз.

Вдруг снова что-то зашевелилось в глубине и поплыло к стеклу. Теперь из темноты выдвинулись два рыла и прижались к нему ноздрями. Пятачки были такими огромными, что их правильнее было бы назвать червонцами.

Клыков теперь за стеклом было восемь.

— А вот как они этими всеми клыками по стеклу грянут!.. — подумал я. — Отойду лучше.

Я отошел, и свиньи тут же отодвинулись в глубину. Я подошел, и они приблизились. Я шагнул назад, и они шагнули назад.

— Смотри-ка, интересно как! — думал я, двигаясь то к стеклу, то от стекла. — Это они, наверное, территорию от врага защищают.

Мне стало смешно оттого, что бабируссы приняли меня за врага.

Вдруг хлопнула дверь, и из нее шагнула Карен с метлой наперевес.

— Зверям нервную систему расшатывать? А ну упал-отжался!

Опустив глаза, я стоял и горько раскаивался в своем поведении.

Я понимал, что зря, конечно, раздражал зверей. Кроме того, стекло осталось не домыто.

— Это, действительно, могло быть твоим последним заданием!

— Неужели стекло могло не выдержать?

— Стекла здесь как железо, тридцать миллиметров. А я вот могла не выдержать. Твое счастье, что нервы у меня не расшатанные. А-то получить бы тебе в анкету букву «Ф».

— Нет, нет! — я в ужасе отшатнулся — Хотя бы «Д»!

— Посмотрим, посмотрим, — ворчала Карен, — запирая дверь бабируссника. Посмотрим, как ты кенгуру накормишь.

Один из углов зоопарка густо зарос лесом. Ели стояли тут стеной, а сосны — горой. Под соснами прыгали кенгуру.

Пока мы к ним шли — ать-два! — Карен объясняла:

— В кормлении кенгуру ничего сложного нет. Берешь салат. Салат-то не потерял?

Я пощупал зеленый пучок в кармане.

— Тут.

— И разбрасываешь как можно шире. Чтобы всем досталось, и чтобы потасовок между кенгуру не было.

— Каких потасовок?

— Они же дерутся как боксеры. Встанут на хвост и машут кулаками. Давай иди. Не забудь, пошире раскидывай.

Осторожно я перешагнул через невысокий заборчик кенгурятника и вступил под сосны.

Сначала кенгуру прыснули от меня врассыпную. Но когда разобрали, что в моих руках — салат, стали приближаться, по-кроличьи прижимая лапы к груди.

Я взмахнул рукой, стараясь кинуть листья подальше. Однако подальше листья не летели и падали у самых ног. Тут же на лист кидался, какой-нибудь кенгуру и засовывал его в рот. Приходилось останавливаться, чтобы не наступить на животное. Дело двигалось медленно. Наконец мне стало казаться, что салат подбирает все время один и тот же кенгуру. Потому что они были совершенно одинаковыми.

Последний лист обнаглевший кенгуру выхватил прямо из моих рук. Он встал на хвост, дернул салат и убежал к соснам.

Хорошо — кулаками махать не начал.

22

Цветы на клумбах перед особняком Ле Ное угасали как свечки.

Жасмины сбросили листья и стали похожи на изломанные телевизионные антенны.

Садовых птиц сменили чайки.

Все вокруг куда-то двигалось.

Я перешел из Отдела млекопитающих в Отдел птиц.

Впервые войдя в кормокухню птичьего отдела, я увидел четыре затылка, один из которых был особенно велик и два лица.

Люди, которым принадлежали лица, промывали возле входа горох. Обращенные затылками, стояли подальше. Их спины мешали разглядеть, что там делают их руки. Также не ясно было, имеются ли у них лица, или есть только затылки?

Но когда я поздоровался, затылки повернулись и показали кое-какие лица. Одно из них было бородато, усато и глядело сквозь огромные очки.

— Крис!

— Стас! Неужели к нам на неделю?

— На две Крис, на две.

— Вот хорошо! Давай-ка, первую неделю со мной поработаешь.

— Я с радостью, Крис.

— Сейчас яйца вареные на терке натру и пойдем балийских скворцов кормить.

— А мне пока что делать?

— А ты пока познакомься с нашими ребятами. Вот справа от меня стоит Глин Янг. Глин, это Стас.

— Здравствуйте, Глин.

— Здравствуй, здравствуй.

— Так, дальше. Дальше Рис Линд, он из Канады приехал. Линд, оторвись-ка на секунду. Это Стас. Русский.

— Здравствуйте, Рис.

— Приветствую.

— Хилари, это Стас. Стас, это Хилари.

— Здравствуйте.

— Здравствуй.

— А вон тот старикан, у двери, который горох моет, это Шеп. Шеп! Шеп! Ше-е-е-е-е-еп!!!

Шеп вытер ладони о свитер, подошел ко мне, затем вдруг схватил за руку и стал энергично ее трясти:

— Какая радость! Какая радость! Оч-ч-чень рад. Оч-ч-чень. Нельзя ли автограф?

— Крис, мы с Шепом уже знакомы.

— Ага, — сказал Крис, — тогда пошли скворцов кормить. Да отпусти ты его руку наконец!

Кроме балийских скворцов на попечении Криса находились маврикийские пустельги, палаванские фазаны, три вида попугаев и птицы с прекрасным названием «розовые голуби».

Голубь и обычный-то — птица красивая. А уж каков розовый! Крылья его серые — цвета земли, спина и грудь украшены облаками, подожженными закатом. Голова стоит над ними как солнце, и в самой ее середине — красные глаза.

Красивый! Ох, красивый! Но глупы-ы-ый! Весь ум от свой красоты потерял. Розовый голубь — птица большая. Больше вяхиря и уж куда больше городского сизаря. А голова с орех. Головка. Какой в ней может быть ум? Одни эмоции.

— Ты к розовым голубям не заходи, ладно? — попросил меня Крис.

— Ладно, а почему?

— Со страху убиться могут.

Точно сказано. Даже когда мы проходили вдоль клеток, голуби взлетали с насестов и слету бились о сетку.

— Клетки небольшие, — объяснял Крис, — а голубь — птица больших пространств, и маневрировать здесь не может. Да и нервы никуда не годятся. Человек с такими нервами давно бы свихнулся.

Странно. В Москве на сизарей чуть ли не наступаешь, всегда под ногами вертятся. А ведь они — птицы вольные. Эти же никогда открытого неба не видели, крылом свободного воздуха не пробовали. И все же шарахаются от человека, который их вырастил. А человеку, который их вырастил, это, между прочим, обидно.

— С детства каждого знаю, — огорчался Крис. — С пеленок, можно сказать.

Он показывал мне свои ладони, на каждую из которых могло сесть по два голубя:

— Вот этими руками растил! Где же благодарность? Нету!

— Зато дело нужное, — утешал я его.

— Нужное, — соглашался Крис. — Но благодарности все же хотелось бы.

Какая там благодарность! Не было даже признательности. Когда огромный Крис входил в клетку с кормушкой, одни голуби впадали в истерику, другие в столбняк. В каждой клетке имелись окошки, которые вели в зимники. Другая птица сразу нырнула бы в зимник и пересидела там уборку. Голуби, бьющиеся в истерике, в окошко попасть никак не могли. Пух и перья летели по клетке и опускались на голову Криса. Можно было подумать, что от большого горя он седеет на глазах.

Приятно было после такого сумасшествия убираться у толстоклювых попугаев. Эти-то людей совсем не боялись. Скорее людям приходилось их опасаться. Любопытные птицы любили, если так можно сказать, попробовать все на зуб. Недаром эти попугаи названы «толстоклювыми»! Клювы их смахивали на разводной газовый ключ. Таким клювом можно запросто перерубить трубу. Но совершенно не понятно, как можно с таким газовым ключом летать и не падать?

Когда я залез в клетку, первым делом поглядел, где попугаи? Они висели вниз головой, зацепившись лапами за сетчатый потолок.

С интересом птицы смотрели, как я сыплю в сито песок и махаю им над землей. Самый крупный попугай развернул свой газовый ключ и каркнул вороной. Затем по сетке, словно по лестнице, спустился на землю.

Подойдя ко мне, он свистнул скворцом. И схватил клювом сито.

Сито тут же перестало махать. Отпустил — замахало. Схватил — не машет. Люди добрые, интересно-то как!

Тут мне понадобилось перейти на новое место. Я осторожно потянул сито. Но попугай не разжал клюва и поехал за ним, оставляя на песке линии похожие на следы от санных полозьев.

Через десять минут весь песок был просеян и его покрывал сложнейший рисунок из линий, пересекающихся, переплетающихся и завязывающихся узлами. Этот рисунок напоминал знаменитые изображения из американской пустыни Наска.

Человек, просеивающий песок, должен изгибаться как ручка столярного инструмента-коловорота. Иначе просеешь песок прямо себе в ботинки. Переходя из одной клетки в другую, я даже не пытался разогнуться и пригибался к земле все ниже.

Наконец уборка была закончена, и можно было разогнуться. Сделать это я смог далеко не сразу. Казалось, кости разъединились и затем срослись новым, чрезвычайно неудобным образом.

Я напоминал человека, сидящего на невидимом стуле.

Работу мы завершили кормлением балийских скворцов.

Я, конечно, ожидал увидеть птицу похожую на обычного скворца, но поярче что ли? Однако то, что я увидел, больше напоминало стервятника. И не понятно, кому могла прийти в голову мысль назвать его скворцом. Балийский скворец оказался белым как чайка, с бурным хохлом на голове. Глаза его охватывала синяя кожаная маска, какую в кино можно часто увидеть на лице благородных разбойников. Клюв-зубило браво торчал из-под маски, выискивая, что бы раздолбить. Кто мог бы сказать о таком молодце ласковое «скворушка»?

Драться эти скворцы не очень лезли, но держаться старались на виду. Они как бы случайно поворачивали головы, и солнце вспыхивало на конце клювов, как ружейный огонь.

«Вы убирайтесь, — как бы говорили скворцы. — Но помните, что не дома находитесь. Убрались и до свидания».

А мы задерживаться и не собирались. Потому что день уже прошел и ушел. И скоро должна была подойти ночь. Из-за горизонта поднималось ее бледная голова — луна.

Со многими смотрителями мне довелось поработать в Джерсийском зоопарке. Почти все они старались быть обходительными, понимали, что студент, тем более из другой страны, не может не нарушить каких-нибудь правил и не сделать что-нибудь не так.

Почти, но все же не все.

Глин Янг был исключением. Студенты, поработавшие с этим человеком, не скрывая чувств, называли его тираном.

Но тирания Янга преследовала благие цели. Хотя бы и таким жестким способом, он все же немало содействовал сохранению исчезающих видов.

Глин Янг был великим специалистом по уткам. Он знал уток мира, как свои пять пальцев, хотя уток гораздо больше. Кроме того, он умел определить любую певчую птицу Европы по песне и каким-то невероятным образом мог узнать, из какой страны она прилетела. В области же изучения уток он достиг недосягаемых вершин. Утки были его болью и его радостью. Но прежде, чем заговорить об этих птицах с Глином, нужно было взвесить каждое слово. Любое из них могло стать роковым.

Надо сказать, что постороннему человеку при взгляде на Глина никакие мысли об утках и в голову не пришли бы. Челюсть, выдвинутая вперед, развевающиеся по ветру кудри и огненный взор делали его похожим на русского царя Петра Первого. Конечно, Глин уступал ему в росте и развороте плеч, но силой воли и решительностью вполне был ему равен. И если бы ему было нужно построить Санкт-Петербург, он бы, без сомнения, его построил.

Однако цели у Глина были иные.

— Утки всего мира в опасности, — твердил Глин, когда мы шли с ним к пруду. — Люди борются с болезнями, голодом, за мир во всем мире, но совершенно забывают об утках.

— Но мир во всем мире — тоже важная вещь, — говорил я.

— Мир без уток? — гневно отвечал Глин. — Зачем он? Тебе такой нужен?

— Я уток люблю, — осторожно отвечал я, — но зачем крайности?

Можно и за мир бороться, и за уток, одно другому не мешает.

— Полумеры? — морщился Глин. — Это меня не устраивает. Все или ничего!

Прудов в зоопарке было два. В одном из них, центральном, всегда стояла толпа кривоносых фламинго. Другой лежал на дне оврага, изогнутого как старый березовый корень. Он тянулся от усадьбы Ле Ное до самого глухого конца зоопарка, заросшего старым дубовым лесом. На дне оврага обитало несметное количество уток, множество гусей и журавлей. Глядя на их огромное количество, сложно было поверить в то, что все это — редкие виды.

Мы спустились в овраг. Глин вытряхнул в кормушку корм, затем перевернул ведро и сел на него. Теперь он был похож на полководца Карла XII, сидящего на барабане. Я присел на корточки.

— За птицей надо наблюдать. А-то у нас, знаешь, как некоторые кормят?

— Нет.

— Швырнут корм, и пошли. Поела птица, не поела, это никого не интересует. А утка, я скажу тебе, существо чуткое. Она без внимания погибнуть может.

— Доброе слово и собаке приятно, — нашелся я.

— Не люблю собак.

«Конечно, — вспомнил я. — С ними же на уток охотятся!»

— Но ты у меня доверие вызываешь, — сказал вдруг Глин.

— Да?

— Да. Скажу тебе по секрету. Я — утиный император!

— Ч-е-е-го?

— Вообще-то я — утка. Иногда оборачиваюсь селезнем, и — в болото! Наныряюсь до одурения, жучков наемся и обратно, в зоопарк. Мое место здесь, потому что утки в опасности. Знаешь что?

— Что? — спросил я, немного отодвигаясь.

— Иди ко мне в маршалы. Будем вместе уток спасать. Ты подумай над предложением.

— Я обязательно подумаю.

Между тем, Глину и в одиночку удавалось сделать многое.

Например, он отправился на остров Мадагаскар и собственными руками поймал трех из девяти оставшихся на Земле мадагаскарских крякв. Озеро, где они гнездились, пересохло, и в ближайшем будущем их существование непременно должно было закончиться.

Теперь кряквы жили в зоопарке, и это оставляло надежды.

В своей секции Глин все старался делать сам.

Только тогда он мог быть уверен в благополучии своих уток.

— А-то другие так покормят, что в следующий раз кормить уже будет некого! — горячился он.

Выходные давались ему с большой кровью.

Однако ко мне он был вполне благосклонен. И я долго не мог понять почему. Но потом понял.

— У вас ведь живет много уток, — объяснил Глин. — Есть у вас редкий чешуйчатый крохаль. Только пока сведений о нем мало.

— Достанем, — обещал я.

— Нет связи с русскими учеными.

— Наладим.

В знак доброго расположения Глин предложил вместе с ним сложить озерцо из камней в клетке ибисов.

Я, конечно, согласился. Но, когда мы зашли к ибисам, я увидел что камни эти огромны — каждый по колено. Их правильнее было бы назвать «монолитами».

Глин сразу радостно принялся закатывать рукава и хватиться огромными ладонями за валуны. В этот момент он особенно напоминал Петра I. Мне вспомнились строки Пушкина: «Здесь будет город заложен!..».

— Сложим озерцо, будет, где птичке покупаться! Ээ-х!

Он взвалил камень на живот и понес его животом на место намечающегося озера.

Я тем временем успел подсчитать монолиты. Их было тридцать.

Закатывал рукава я не так радостно, как Глин, однако тоже хотел, чтобы птичке было, где покупаться. Потому что птиц я люблю.

Вольера ибисов была затянута с трех сторон сеткой. Четвертую закрывала гранитная стена с каменными полочками. На полочках стояли красноносые ибисы. Потрясая кожными складками на шее, как коралловыми ожерельями, они следили за сооружением озера.

Потихоньку собирались зрители.

Да, мимо не проходил никто.

— Генри, смотри-ка, люди! Джентльмены камни таскают! Зачем бы это?

— Это, Элиз, новая экспозиция, рассказывающая о том, как труд сделал из обезьяны человека.

— Людей сделал Бог! — твердо сказала Элиз.

— Это нас с тобой сделал бог, — ответил Генри. — А эти джентльмены добились человеческого облика упорным многовековым трудом. Пошли лучше, Элиз, на лошадей Пржевальского посмотрим.

Вот какие разговоры приходилось нам выслушивать, таская камни. Постепенно Глин так разошелся, что стал хватать сразу по два булыгана. Но я уже двигался к колодцу какими-то зигзагами. Уже не я нес камень, а он меня.

Однако в окончательном виде озеро в тот день никто из посетителей не увидел. Когда последний валун лег в каменный берег, зоопарк уже полчаса как был закрыт. Но даже если бы кто-нибудь из них задержался, он все равно ничего не увидел бы в наступившей темноте. Хотя, конечно, услышал бы, как Глин отряхнул руки и сказал:

— Ну, будет, где птичке покупаться!

Поработал я и с Шепом. Хотя в те три дня я, кажется, не делал ничего, кроме того, что смеялся. Правда, и три дня смеха не всякий выдержит. Я люблю шутку и, смею думать, понимаю ее. Нравятся мне меткие выражения. Сам иногда могу пошутить. Но все же в жизни шутка встречается не часто. И никогда не длится долго.

Шеп сумел превратить свою жизнь и жизни окружающих в огромный анекдот.

Еще на кормокухне млекопитающих мне рассказали о каких-то пластмассовых пальцах Шепа. И теперь мне захотелось узнать о них поподробнее.

— Показали бы свои пластмассовые пальцы, — намекал я Шепу. — Хочется взглянуть.

— У меня нет пластмассовых пальцев! — удивленно отвечал Шеп, а затем склонясь к моему уху добавлял: — Хотя у меня имеется пластиковый мозг!

И он стучал пальцем по своему лбу.

Но пластиковые пальцы у Шепа все же были. И мне довелось увидеть их в деле.

Как-то Шеп рубил капусту огромным ножом. Вдруг он вскрикнул:

— Эх ты! Опять палец себе отрубил!

И действительно показал отрубленный палец.

Я бросился к Шепу с пузырьком йода и только по пути сообразил, что палец этот — пластмассовый.

Такие «шутки» были не для слабонервных. От них можно было начать заикаться.

Шкаф Шепа, где он хранил свои кухонные принадлежности, был покрыт наклейками с интересными надписями.

— Мы сами не местные, — гласила одна.

— Человек! — сообщала другая. — Каждую секунду ты выдыхаешь в воздух один миллиграмм отравы!

— Турист! Не забыл ли ты свой котелок? — спрашивала третья.

За три дня работы с Шепом я выслушал столько анекдотов, сколько не слышал за всю предыдущую жизнь.

Между прочим, он рассказал, что его не раз путали с Дарреллом и просили у него автограф. И Шеп эти автографы давал.

— Мне это Даррелл официально разрешил, — рассказывал Шеп. — Он мне даже предлагал сделать пластическую операцию и стать его двойником, чтобы взять на себя общение с публикой и прессой. «Мне, — говорит, — из-за журналистов работать невозможно».

Только не знаю я, как можно было спутать Шепа с Дарреллом. Оба они, конечно, были бородаты, но бороды-то у них были разными. У Даррелла борода была, если так можно сказать, вышколенная. А у Шепа совсем не прирученная.

Когда Шеп ехал на своем мотоцикле, его борода трепетала за ним, как белый пиратский флаг.

— Йо-хо-хо! — кричал Шеп, выжимая рукоятку газа. — А ну-ка, леди энд джентльмены, сторонись!

Настало время сказать: в том году Шепу исполнилось семьдесят лет.

Один день я помогал Рису Линду. Тому, который из Канады приехал. Этот человек оказался большим оригиналом. Во-первых, он был лыс, но в этом, конечно, ничего оригинального нет. Намного интереснее то, что он считал, будто Канада — самая большая в мире страна. И смотрел поэтому на всех свысока.

Впрочем, из-за своего огромного роста он и не мог смотреть по-другому.

Голова его имела такую же совершенную форму, как и куриное яйцо. Без сомнения, волосы такую голову только портили бы. Крупное тело было прекрасной подставкой для такой головы. Оно ее возносило на безопасную высоту и оберегало от тех, кто мог покуситься на его голову. Оно брило ее, умывало и ежедневно промокало душистой салфеткой. На такую голову стоило полюбоваться!

Между прочим, с Рисом мне удалось попасть в домик, где птицы проходили карантин, который для безопасности был размещен за пределами зоопарка.

Вероятно, когда-то он служил амбаром. Теперь же здесь передерживали птиц, присланных из-за границы, выясняли, не прибыли ли вместе с ними какие-нибудь болезни.

Открывая дверь в карантинный домик, Рис сказал:

— Сейчас войдем в дверь, там будет такой тазик, ты в него наступи.

И через минуту:

— Наступил?

— Стою в нем. А чего в тазике-то?

— Дезинфектант, он микробов убивает.

Рис задумчиво погладил блестящий подбородок, на котором ни один микроб не смог бы удержаться никогда в жизни. — Есть еще отсталые страны. С микробами.

В коридоре на вешалке висели белые врачебные халаты.

Один из них Рис одел на себя, другой снял двумя пальцами и протянул мне.

— Вот тебе халат, и сапоги надевай.

— Да что-то больно большие сапоги-то.

— Так ты их на свои сапоги одевай. Сверху. Они для того и предназначены.

Передвигаться в двойных сапогах было тяжеловато.

И я сказал об этом Рису.

— У нас, в Канаде, еще и не столько сапог надевают!

В коридоре было несколько дверей, а в дверях — окошки. Рис открывал каждое, смотрел внутрь, а потом закрывал.

При этом он говорил:

— Поели.

— И тут поели.

— А тут? И тут поели.

Поели, как оказалось, везде. А раз поели, то надо кормушки мыть и новый корм насыпать. Заодно мы меняли воду.

А скворцы прыгали над нами, расправляли хохлы и грубо кричали: «харч!», «харч!». У наших скворцов-то голосок понежнее будет.

В этот день я распрощался с птичьим отделом и, уж так вышло, следующим утром снова оказался на кормокухне мелких и крупных млекопитающих. И уж так случилось, что в последнюю неделю курсов я работал с тем же человеком, что и в первую. С Эуленетт.

На этот раз мы убирали и чистили у прыгучих крыс. Вот ведь дела — этот зверь, хоть и крыса, а ростом с небольшого кенгуру. Что бы сказал простой человек, увидев такую огромную крысу? Он бы ничего не сказал. Он бы закричал.

Только кричал бы он зря, потому что прыгучие крысы — одни из самых безобидных животных на свете. У них огромные уши лопухами, а глаза — не меньше чем у человека. И глядят совсем по-человечески. Но главное в прыгучих крысах, как понятно из названия, прыгучесть. Они без всякого шеста могут взлететь на такую высоту, какая не снилась самому знаменитому шестовику Сергею Бубке.

В каком-то смысле эти крысы были — птицами.

Прыгающих крыс Даррелл привез из своей последней экспедиции на остров Мадагаскар. Жилище им обустроили в длинном здании, где прежний хозяин поместья держал гидравлический пресс. Эта машина давила фрукты и делала сидр. Где теперь находится пресс, не известно. Зато каждому посетителю ясно, что здесь живут редкие мадагаскарские крысы, поскольку на доме висит специальная табличка.

Вольеры, в которых обитали крысы, были стеклянными и, почему-то, треугольными.

— В этом, наверное, есть какой-то смысл, — думал я. — Но какой?

В полумраке, который здесь царил, трудно было увидеть смысл треугольных вольер. Зато смысл полумрака, как ни удивительно, был ясен. Если бы посетитель зашел сюда ночью, то он увидел бы, что помещение, где когда-то стоял гидравлический пресс, залито ярким светом. Посетитель, разумеется, поспешил бы в администрацию и сообщил о том, что служители позабыли выключить свет. Но что бы ответили на это в администрации?

— Уважаемый посетитель! — ответили бы в администрации. — В помещении, где живут прыгучие крысы, установлена новейшая система контроля за освещением. Днем она его отключает, а в определенные ночные часы, именно — в определенные, включает! Понимаете? Мы делаем сутки наоборот!

— Зачем же нужны такие сутки? — удивится недогадливый посетитель.

— Да чтоб вы, дорогой вы наш человек, уважаемый вы наш посетитель, смогли бы днем посмотреть это ночное животное! В ночные часы же наш зоопарк не функционирует!

— Вон оно что! — скажет этот человек и поблагодарит администрацию зоопарка за заботу о нем, о посетителе.

А вот понять треугольную форму вольер оказалось сложнее. Но и в ней все-таки был свой смысл. Уже после того, как из здания исчез гидравлический пресс, но еще до того, как появились крысы, тут жили человекообразные обезьяны с названием «орангутанги».

Орангутангов, как и людей, сильно интересует жизнь соседей. Чтобы обогатить жизнь обезьян в неволе, для них сделали вольеры особой формы, из которых можно было одновременно следить за обитателями сразу двух соседних клеток. И, надо сказать, оранги сполна пользовались этой возможностью!

А крысам-то что? Во-первых, их не интересует жизнь соседей, а во-вторых — какие ночью соседи? Темно же.

Кормление и уборка у крыс проходили хорошо и весело. И только в последний день, выходя из здания по лестнице, я ударился головой о табличку. На ней было написано «Майнд зэ хэд!», что значит «Берегите голову!».

23

А дни, как кони, пробегали…

Но нельзя сказать, чтобы проходили они зря. В дни последнего месяца мы успевали не только поработать в зоопарке, но и в библиотеке посидеть, и понаблюдать за животными, о которых писали курсовые.

Вольера, где обитали «мои» лемуры, располагалась так удобно, что я мог бы наблюдать за ними прямо из окна своей комнаты. Но я не ленился выйти и подойти поближе. Более того, каждый день после обеда я вытаскивал из гаража усадьбы Ле Ное неимоверной длины стремянку и не без трудностей устанавливал возле сетки «Лемурьего края». Затем я засовывал тетрадь с ручкой за пазуху и взбирался на значительную высоту.

Нельзя сказать, чтобы посетители зоопарка не удивлялись человеку, сидящему с тетрадкой на трехметровой стремянке. Они, понятно, ему удивлялись, потому что я был похож на пограничника, который наблюдает с вышки за рубежами Родины. Ведь с земли не было видно, есть у меня автомат или нет.

Зато уж «Лемурий край» я видел от кромки до кромки.

Сидя на стремянке, я прикидывал, какие именно стороны жизни лемуров мне нужно наблюдать и фиксировать? Задача моя была простая: узнать, на сколько процентов вари и катты используют территорию вольеры, и как относятся друг к другу. Я, конечно, и так мог сказать, что друг к другу они относятся плохо, а территорию используют хорошо. Но не это требовал от нас Фа! Ему нужны были не слова, а факты. Поэтому, чтобы доказать эту очевидную вещь, мне пришлось просидеть на стремянке три недели.

Я нарисовал себе подробную карту «Лемурьего края» и разбил ее на квадраты. Все лемуры были обозначены буквами, и через каждые десять минут я отмечал их месторасположение на своей карте. От этого можно было бы сойти с ума.

Однако со временем я обнаружил, что у этой работы есть не только отрицательные стороны. Имеются и положительные. В «Лемурьем крае» разворачивались такие драмы и такие комедии, что глядеть на них было захватывающе.

Членов семейства вари было шестеро: известная нам Бандерша, супруг Бандерши, три сына Бандерши и ее дочь. Бандерша была главной и держала родственников в «ежовых рукавицах». Особенно доставалось старшему сыну, поскольку мамаша считала его лоботрясом и паразитом.

— Паразит! — как бы кричала она, отвешивая старшему сыну очередную оплеуху. — Здоровый лоб вымахал, а все на материной шее сидишь. Тунеядец! В твоем возрасте другие уже сами себе на харчи зарабатывают. А ты все с матери тянешь!

— Так нас же бесплатно кормят, — как бы оправдывался старший сын. — Вы-то тут, мамаша, при чем?

— Матери грубить! — орала Бандерша, накидываясь на сына с новыми побоями. — Жизнь моя на тебя, лоботряса, потрачена! А благодарности никакой!

Супруг Бандерше в этом черном деле никогда не участвовал. Однако и остановить подругу не пытался. Он был из позорного слоя «равнодушных».

— А что я могу поделать? — думал, наверное, он. — И с женой драться неловко, и с сыном не хочется. А третьего не дано.

Средний сын и младший горячо сочувствовали старшему брату. Они понимали, что скоро вырастут и тоже превратятся в «паразитов» и «лоботрясов».

Дочь же всем сердцем была с матерью, старалась во всем походить на нее и за это пользовалась ее горячей любовью. На глазах она становилась такой же низкой, подлой и, позволю себе сказать, бесчеловечной, как ее мать.

Когда Бандерша колотила сына, дочь подливала масла и наскакивала на него с претензиями.

Печально, что такие постыдные явления еще встречаются в лемурьем обществе.

Однако катты сумели омыть бальзамом мою душу, израненную варями. Их семья оказалась образцовым коллективом. Главным девизом катт было: «Один за всех и все за одного!». Спаянные длительными невзгодами, обеспеченными соседями, они делили все поровну, и делали все сообща. Вместе они ели, грелись на солнце и даже убегали от варей. Можно сказать, что они жили артелью.

К выходкам соседей они относились философски, что обеспечивало им сохранность нервной системы и правильное пищеварение.

Однако отличить одного кошачьего лемура от другого не было никакой возможности. Они были похожи как Семь Симеонов.

С варями было проще. Правда, тела у них тоже были окрашены одинаково, но хвосты почему-то оказались разными. Вот по хвостам-то я их и различал. Я даже нарисовал себе эдакий определитель варей. Единственным ракурсом, который мог охватить расположение всех пятен на теле животного, был ракурс сверху. Черно-белые фигуры словно бы лежали, распластавшись на земле, руки в стороны, ноги на ширине плеч.

Джейн, увидев мой определитель, предложила добавить к нему надпись «Задавленные на дорогах Мадагаскара» и печатать на футболках.

— Ты станешь миллионером! — обещала Джейн.

— Входите в дело, — предлагал я. — Я нарисую, а вы договоритесь о производстве футболок. Доходы пополам.

Джейн подсчитывала возможные колоссальные доходы, но соглашаться не спешила.

— Почему же? Это пятьсот тысяч!

— Я работать не люблю, — призналась Джейн. — Я ленивая.

Собрав все нужные сведения о лемурах, я наконец слез с лестницы и засел в библиотеке. Там я чертил графики и сочинял к ним пояснения:

«Как видно из графика С, — писал я, — в 11.00 все лемуры-вари находятся в квадрате Б-2, потому что в это время в этом квадрате проводится кормление животных. В этот момент территория вольеры используется лемурами крайне не эффективно. Однако уже через десять минут вари наблюдаются в квадратах Г-2, Г-3, Д-3, Д-5, Ж-3. Они бегут к кошачьим лемурам с целью захвата их кормов. Использование площади вольеры, резко повышается».

Моя курсовая на глазах превращалась в качественную, научно обоснованную работу. И Фа был прав, когда утверждал, что опыт работы над курсовыми пригодится нам в жизни.

Теперь с помощью графиков я любому могу доказать все, что угодно. И в жизни мне это очень помогает.

Другие ребята тоже не ленились. Мриген наблюдал за ай-аями. Хотя при этом он сидел не на стремянке, а на стуле, наблюдать ему было сложнее, чем мне. Во-первых, потому что в «Ночном доме», где жили ай-аи было темно — не даром сказано «ночной». Кроме этого, ай-аи не любят, когда за ними наблюдают, и в такие дни почти не выходят из домиков. У Мригена тоже была карта, разбитая вроде моей на квадраты. И по этой карте выходило, что ай-аи используют только два квадрата из девяти. Как раз те, где домики стоят. Так что Мригену было работать сложно.

А Део — довольно легко. Потому что он сидел в библиотеке и ни за кем не наблюдал.

— А какая маза змей наблюдать, если до меня их вон сколько разных перцев наблюдали? Я лучше с других книг что-нибудь перекатаю, и все будет пучком.

Так Део и сделал. Он переписал в курсовую текст о змеях знаменитого зоолога Бернгарда Гржимека.

— Лучше-то все равно не напишешь, — сказал Део.

Однако он не совсем все переписал. Вместо имени Гржимека он свое поставил, и еще цветные картинки разных змей наклеил. Так что очень красиво получилось.

А Кумар писал не только о животных, но еще и о людях. Тема его курсовой называлась: «Взаимоотношения публики и полусвободных тамаринов».

Вот ведь, как интересно! Оказывается, не все животные Джерсийского зоопарка жили в клетках. Львиноголовые тамарины были полусвободными. Жили они в клетках, как и другие животные. Но только в клетках этих имелись окошечки, через которые полусвободные тамарины всегда могли выбежать наружу. Бегали-то они, конечно, бегали, но совсем никогда не убегали. Теплые домики и чашки с подкормкой всегда притягивали их назад. Вот и получалось, что тамарины эти — полусвободные. Окошечки им в клетках проделали, конечно, не из любопытства, а с определенной целью. Тамарины должны были показать, могут ли они без помощи людей спастись от хищников? Способны ли выжить в дождь, бурю и холод? Умеют ли отличить съедобное растение от ядовитого и не отравиться какой-нибудь волчьей ягодой? Если бы тамарины показали, что все это они умеют, то их можно было бы отправить в родную Бразилию, где они стали бы по-настоящему свободными. Между тем, опасности этого эксперимента были нешуточными. Целыми днями в небе над зоопарком висели чайки, высматривая какого-нибудь неосторожного тамарина. Осенью на острове бывали сильнейшие бури, а зимой — мощные снегопады. И волчьей ягоды в зоопарке хватало.

Но маленькие бразильские тамарины показали, что умеют побороться за себя и за свою полусвободу. Уж насколько чайка хитра и проворна, но тамарины оказались еще хитрее и еще проворнее. Потому что чайка — птица, а тамарин — обезьяна, дальний родственник человека. Тамарины чувствовали свое преимущество над чайками и доходили до крайней степени наглости. Они забирались на какую-нибудь крышу и начинали там как бы неторопливо прогуливаться. Они задумчиво поглядывали по сторонам, разминали пальцы лап, почесывались, будто не замечая чаек парящих над крышей. Чайки же, заметив тамарина, со свистом падали с неба, как самолеты-истребители. Казалось бы, падать вниз намного быстрее, чем бежать по земле. И все же, пока чайки падали, тамарин успевал спрыгнуть с крыши и юркнуть в какую-нибудь дырочку, куда чайка залезть не могла. Сидя в дырочке, он так глумился над пернатым хищником, что за него становилось даже неудобно. В бурю и в снег тамараины отсиживались в домиках, и ни бузины, ни белены не ели.

Тут бы возьми их, да и отправь в Бразилию. Но оказалось, что сделать этого все-таки было нельзя. Кроме хищников, непогоды и ядовитых растений им грозила еще одна страшная опасность — встреча с человеком. И если бы тамаринов выпустили на свободу, она стала бы для них смертельной.

Полусвободные тамарины были «щипачами» — так, кажется, называют мелких воров, которые занимаются хищением добра из сумок других граждан. Только настоящие «щипачи» стараются залезть в сумки незаметно, а наглые тамарины «щипали» их на глазах у хозяев. И приходили в бешенство, если хозяева им делать этого не разрешали. Не пропускали тамарины и карманов.

Многих посетителей такое поведение веселило. Некоторые специально раскрывали сумки и оттопыривали карманы:

— Боб, сфотографируй, как он мне в карман лезет. Смотри, смотри! Во, дает!

Но вряд ли также будет восторгаться бразильский крестьянин, у которого тамарины начнут воровать бананы и гуаяву. Нет, не будет он кричать: «Во дет!» и фотографироваться с тамарином на память. Скорее всего, он достанет ружье и прихлопнет грабителя на месте.

Так что, полная свобода полусвободным тамаринам пока не светит. Было, правда, интересное предложение — платить крестьянам за убытки, нанесенные обезьянами. Но ведь сначала крестьянина попросят доказать, что бананы его съедены именно джерсийскими тамаринами.

Можно предположить, что ответит он на такой вопрос. В том-то и дело, что ничего не ответит. Возьмет молча свое ружье и прихлопнет тамарина как таракана.

И крестьянина нельзя не понять. Хотя одобрить сложно.

Вот к каким неожиданным и печальным выводам пришел Кумар. Три недели он ходил за тамаринами, ожидая, не вступят ли они в какие-нибудь отношения с посетителями? И когда такое случалось, Кумар обращался к вступившим в отношения с просьбой назвать свое имя, адрес и, что интересно, национальность.

Замечательно, что посетители Джерсийского зоопарка, хоть и удивлялись таким вопросам, но все что надо рассказывали. Даже давали телефон — на тот случай, если понадобится дополнительная информация.

Когда нужные данные для курсовой были собраны, их следовало обработать на компьютере.

До приезда на Джерси я с работой на компьютере знаком не был. А тут вот познакомился. Возможности этой машины меня потрясли, потому что оказались намного выше моих собственных.

Начиналось все трудно. Каждый день работы с компьютером превращался в битву круглой головы с квадратной.

Со страхом я нажимал кнопки и в любой момент ожидал от компьютера какую-нибудь подлость. Он мог запросто отключиться в самый разгар работы или моргнуть синим глазом и сообщить, что произошел внутренний сбой. Другими словами это означало, что работы сделанной за неделю больше нет и ее нужно начинать сначала.

И хотя у компьютера был только один глаз, в такие моменты его очень хотелось этого глаза лишить. Чтобы не моргал, когда не надо.

Я восстанавливал свою уничтоженную курсовую раза три. И с каждым разом делал это все быстрее.

Заметив мои успехи, сокурсники стали просить, чтобы я восстановил и их курсовые. Вдруг меня стали называть «спецом».

— Да что вы! — возражал я. — Какой я спец? Я в компьютерах ничего не понимаю!

— Мало того, что «спец», а еще и скромный, — хвалили меня.

Только я что-то никогда скромных спецов не видел. Мастера бывают скромные, а спецы — никогда.

В последние дни курсов меня стали поднимать по ночам и просить, что-нибудь сделать с «зависшим» компьютером.

— Да что вы! — отвечал я. — Какие компьютеры? Ночью спать надо!

— Назвался груздем, — говорили сокурсники из-за двери, — полезай в кузов.

— Кто назывался? Я назывался?

— Ты не спорь, — говорили сокурсники, — ты иди на нужную кнопку нажимай.

А я не знал, какая нужная. Но часто я случайно нажимал именно нужную кнопку и компьютер «отвисал».

— Ты запомни, на что жал, — советовали однокурсники, — пригодится.

Только запомнить этой удивительной кнопки я так не смог.

24

Я все обижался: других зовут на званые обеды, а меня нет.

И вдруг на тебе, пригласили.

— У нас вечером дома парти будет, — сказал мне Крис. — Я тебя приглашаю.

— Спасибо, — говорю. — А кто еще из гостей будет?

— Никого. Зачем кто-то еще? Нам и тебя хватит. Только ты скажи, что ты кушать любишь?

— Ты, — говорю, — Крис, не обижайся, только я — вегетарианец.

— То-то я гляжу — худой.

— Точно. Мяса не ем. Но молоко пью. А еще люблю брынзу.

— Так я тебе макароны с сыром сделаю. Будешь макароны с сыром?

— Ну что ж, — говорю. — Буду.

— Подходи часов в шесть прямо сюда. Отсюда на обед и поедем.

Для такого события хотелось приодеться. Надеть костюм или хотя бы пиджак. Я вспомнил, что пиджак есть у Томи.

— Томи, — сказал я. — у тебя, кажется, пиджак есть?

— Почему «кажется»? Есть пиджак.

— Дай на вечер, меня тут на обед пригласили, надо бы выглядеть прилично.

— Не могу. Сегодня пиджак Наянго одевает. Он раньше тебя попросил.

— Ему зачем?

— Сегодня будут того фальшивого нигерийца судить, а Наянго хочет поддержать человека в трудную минуту.

— Ладно, — думаю, — если такое дело. Пойду без пиджака.

Без пяти шесть я подошел к Птичьему отделу.

А через пять минут вышел Крис.

На нем был старый свитер с узором из разноцветных треугольников и залатанные джинсы с махрами. Он был похож на сказочного великана, который ушел в хиппи.

Крис ел бутерброд с творогом.

— Перекусываю, — сказал он, подойдя, — могу поделиться.

— Я лучше обеда подожду.

— Правильно, не перебивай аппетит. Сейчас уже поедем. Только бутерброд доем.

— На чем же поедем?

— Да на машине. На моем «Жигуле».

Удивительно было услышать здесь такие русские слова. Но еще удивительнее было ехать на «Жигулях» по английским ландшафтам.

Родной запах клея и дерматина никак не совпадал с тем, что виднелось за окном. Органы зрения утверждали, что я за границей. Чувство обоняния настаивало на том, что я все-таки дома.

Чтобы отвлечься от этого внутреннего конфликта, я стал смотреть, как Крис рулит и жмет на педали. Но зрелище это было страшноватое.

Крис заполнял собой маленький салон «Жигулей» настолько, что было непонятно, где его рука, а где ручка переключения скоростей. Его сидение было опущено до самого пола, и все же он упирался головой в потолок, проминая дерматиновую обтяжку.

Зеркал заднего вида Крис не видел. Их закрывали колени.

На поворотах правый локоть Криса проплывал перед моим носом, и мне приходилось отклоняться на спинку.

— Как машина? — спросил я, когда мы выехали на прямой участок шоссе.

— Машина ездит, — ответил Крис, — вот что главное. А большего и не нужно.

В этот момент за окнами появились многоэтажные жилые здания. Локоть еще раз проплыл перед моим лицом, мы повернули и остановились.

Я вышел из машины сразу, а Крис еще с минуту возился в салоне. Наверное, разбирал, где руки, а где дверные ручки.

По широкой лестнице мы поднялись на третий этаж. Пролеты и площадки были чистыми. Штукатурка не облупливалась, не было черных жженых пятен от спичек. Все лампочки были на месте.

Приятно жить в таком доме.

На площадке третьего этажа было всего две двери.

— Квартиры многокомнатные, — понял я. — С удобствами.

Крис позвонил в дверь слева, и из нее тут же вышла жена Криса — Линда, похожая на киноактрису Инну Чурикову.

Интересно было посмотреть, как живут люди в другой стране. В коридоре имелось несколько дверей, и, что примечательно, — лестница, которая вела на следующий этаж.

— Я пойду переоденусь, а ты пока располагайся, — сказал Крис и поднялся по лестнице наверх.

Размеры многокомнатности и удобств превзошли все мои ожидания.

Из кухни раздавался железный и фарфоровый стук. Это Линда раскладывала по тарелкам макароны с сыром.

Я стал располагаться — снял кроссовки, прошел в гостиную и сел на диван. Кроме дивана здесь был невысокий шкафчик типа «секретер», три стула и треугольный стол. На полу лежал красный ковер с индонезийским узором.

Окно в гостиной было одно, зато чуть ли не во всю стену. За окном пролетали чайки и шевелились голые вершины дубов.

Тут в комнату вошел Крис. На нем снова был свитер с треугольничками, но новее, а джинсы — без заплат. В руках он держал тапочки.

— Ну, как тебе у нас? — спросил Крис и кинул тапочки на ковер передо мной.

— Нравится, — сказал я, обуваясь — Есть ощущение уюта. Только не пойму, зачем треугольный стол?

— Так ведь три человека обедать будут.

— Ну, а вдруг четвертый придет? Неожиданно.

— А мы тогда квадратный стол принесем. Из кухни. А наверху у нас еще один есть. Пятиугольный.

Крис постелил на стол специальную треугольную скатерть и принес из кухни тарелки с обедом. За ним шла Линда с вилками.

Мы расселись перед тарелками, но хозяева пока вилок не брали. Минуту мы сидели в молчании, будто перед дальней дорогой.

— Ну, — наконец сказал Крис, — с Богом!

За едой я начал было что-то рассказывать, но Крис так задвигал бровями, что я сразу же умолк. Разговаривать во время обеда тут было не принято.

Через десять минут в наших тарелках не осталось ничего кроме масла. Если бы я был дома, я бы, конечно, отломил ломоть хлеба и прошелся им по тарелке. Но здесь приходилось смириться с мыслью, что добро пропадет зря.

— Ну, поели! — сказал Крис. — Так, что ты там говорил?

Смутившись, я стал рассказывать какой-то бородатый анекдот. Но Крису и Линде он неожиданно понравился. Они, в свою очередь, описали свою недавнюю поездку на индонезийский остров Бали.

— А-то с балийскими скворцами работаем, а о Бали ничего не знаем, — смеялся Крис.

Мы посмотрели фотографии, которые изображали Криса и Линду сидящими на слоне, стоящими у подножья вулкана и плывущими на паруснике.

— Да и мне уплывать пора, — сказал я. — Время уже.

Прощаясь, мы обменялись адресами.

— Я тебе буду на русском писать. — сказал Крис. — Хочу изучить язык Чехова и Пушкина.

— А я буду отвечать на английском, — продолжил я. — Все-таки это язык Милна и Кэррола.

И мы переписываемся до сих пор.

25

Первый снег выпал за несколько дней до нашего отъезда. Зато падал он снежинками крупными, как мячики для пинг-понга.

Кумар брал снег в горсть и изумленно смотрел, как он тает в его коричневых руках. До этого ни он, ни Део, ни Наянго снега не видели.

Я хвастался тем, что в России снег лежит почти круглый год, но хвастаться этим, конечно, было глупо. Потому что наступили наши последние дни на Джерси.

В тот день, когда выпал снег, улетел Томи. Как-то сразу, не попрощавшись, исчез он из усадьбы.

Я стал почти все время проводить с однокурсниками — будто мог этим удержать их на острове.

Наянго провожали весело, ехали с песнями до самого аэропорта.

А через день в усадьбе остались только я и Део.

Когда настало время ужина, мы по привычке сели за разные столы, но я быстро перебрался к Део. Ужинать вдвоем было грустно до слез.

— Не кисни, чувак, — советовал Део, — все будет пучком.

— Я не кисну.

Чтобы я не проспал свой самолет, Олуэн принесла мне огромный будильник, похожий на барабан. Из железных чашечек, по которым бил молоточек, при желании можно было пить кофе.

— Это проверенный будильник, — сказала Олуэн. — С ним еще никто не проспал.

Действительно, утром он устроил такой перезвон, что из зоопарка отозвались лемуры-вари.

Гремя сумками, я скатился в кухню, где меня уже ждал Фа.

— Ничего не забыл?

— По-моему, нет.

Мы уже залезли в маленький Фольксваген-жук, когда из усадьбы выбежал Део, одетый в голубую пижаму.

Я вышел из машины, и мы обнялись с Део на прощание.

Когда машина доползла до поворота на шоссе, я обернулся и посмотрел назад. Део все стоял в тапочках на снегу, и на его голубую пижаму опускались снежинки крупные, как мячики для пинг-понга.

Примечания

1

Джерси, или джерсовая ткань (англ.) — упругое мягкое трикотажное полотно петельного переплетения из различных материалов, а также одежда из такой ткани. Название происходит от острова Джерси (Нормандские острова). Идеально подходит для пошива брюк, юбок и пальто, поскольку хорошо держит форму и долго не вытягивается.

Content

Станислав Востоков
Остров, одетый в джерси

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Примечания