Вурцбергер Карл

Военные рассказы

Вурцбергер Карл

Военные рассказы

Аннотация издательства: Настоящая книга целиком посвящена жизни подразделений пограничных войск Национальной народной армии ГДР. Автор, сам опытный пограничник, со знанием дела пишет о жизни и службе воинов, показывает суровость и романтику армейских будней, увлекательно рассказывает о том, как днем и ночью, в любую погоду несут свою нелегкую службу пограничники на западной границе республики.

Тревога на рассвете

Во второй раз ученики Ханнеса Либгезельса и солдаты лейтенанта встретились в части. В жаркую июльскую субботу лейтенант привез солдат своего взвода в село. Солдаты ехали с песнями. Когда их машина остановилась на ноле сельхозкооператива, которому они оказывали помощь, там уже работали ученики восьмого класса. Стихийно между учениками и солдатами разгорелось соревнование, от которого и тем и другим работалось веселее, а вечером все собрались у большого костра, пели песни и разговаривали, обсуждая: самые различные вопросы.

В тот вечер ребята решили в ближайшее время посетить саперов лейтенанта в казарме и заключить там с ними договор о дружбе.

Было это три недели назад во время летних каникул, и вот сегодня все они находятся в расположении войсковой части.

Первая половина дня прошла незаметно. Сразу же после прибытия в часть ребята заключили с солдатами договор о дружбе и взаимной помощи, при подписании которого присутствовал один из заместителей командира дивизии. Затем их повели в парк боевых машин. Там им показали несколько инженерных машин, подробно объяснили назначение каждой, а на некоторых из них даже разрешили немного поработать.

Когда школьники вышли из парка боевых машин, солнце стояло уже высоко.

Командир саперного взвода, молодой лейтенант со светлыми волосами, зачесанными на лоб, шел рядом с Ханнесом Либгезельсом, немного поотстав от учеников и солдат, которые, оживленно разговаривая, направлялись в штаб.

— Как они внимательно слушали все объяснения, — заметил лейтенант, казавшийся рядом с рослым учителем маленьким и даже незаметным. — Во время таких встреч легче всего определить, кто из ребят по–настоящему интересуется техникой.

Миновав просторный вестибюль, они поднялись по широкой сверкающей чистотой лестнице на этаж и подошли к стайке парней и девушек, стоявших у дверей комнаты боевого парка дивизии.

Лейтенант распахнул обе створки двери, и ученики вошли в просторный зал с высоким потолком, стены которого были увешаны многочисленными картинами и диаграммами. Вдоль стен стояли витрины с экспонатами. Одна стена была целиком отведена экспонатам, рассказывающим о боевом пути дивизии. Казармы дивизии уже много лет подряд носили имена известных антифашистов, портреты которых с их биографиями занимали в комнате самое видное место.

Лейтенант рассказал ребятам о боевом пути дивизии, о шефах школы — саперах, затем о серьезной боевой учебе солдат и офицеров, без которой ни одна воинская часть не может быть боеспособной, о друзьях из армий стран социалистического содружества.

Парни и девушки внимательно слушали объяснения лейтенанта. Вот лейтенант подошел к стенду, находившемуся почти возле самых дверей. Под его стеклом висела зеленая форма пограничника. И сразу же на Ханнеса нахлынули воспоминания о том времени, когда он служил на юго–западной границе республики, где исходил не одну сотню километров по лесам и горам, затем невеселые воспоминания о расчлененном на части Берлине, об открытых границах столицы.

Невольно всплыли в памяти отдельные эпизоды тех дней. Ханнес усмехнулся. Хорошее было время. Учитель подошел к одному из стендов, на котором в диаграммах и фото было отражено техническое перевооружение дивизии. Тут были изображены и новые транспортные машины, и различное инженерное оборудование. Далее следовали фотографии образцов вооружения, начиная с автомата Калашникова и танка Т–54 до новейших бронетранспортеров последних марок, ракет и сложнейшего электронного оборудования…

«Изучить эту технику, овладеть ею — дело трудное, — подумал учитель. — А что нам, собственно, оставалось делать, когда враги угрожали нашему существованию, нарушали наши границы и только ждали удобного случая, чтобы напасть на нас».

Ханнес оглянулся и посмотрел на своих учеников, которые тесным кольцом окружили лейтенанта и, раскрыв рты от удивления, слушали объяснения офицера о строительстве различных инженерных заграждений.

Ханнес сам невольно прислушался к тому, что говорил лейтенант. Он слушал его, а сам рассматривал фотографии и схемы. Вдруг его взгляд остановился на крупной надписи: «Испытание на прочность. 13 августа».

Он сделал непроизвольное движение рукою. «Нет, — мелькнуло у него в голове. — После событий тех дней они тоже были…»

Учитель подошел поближе к стене и через головы учеников начал читать то, что было написано под фото.

Оказалось, что дивизия в те дни сконцентрировалась в районе севернее Берлина, неподалеку от того места, где располагалась их застава.

Чуть ниже текста висела сильно увеличенная фотография, на которой группа саперов устанавливала заграждение вдоль границы.

Ханнес даже подался всем корпусом вперед, чтобы лучше рассмотреть фото. Он разглядел развалины бетонного бункера и рядом с ним увидел деревянную наблюдательную вышку, которую сразу же узнал, так как простоял на ней не один день…

«Не может быть! Не может этого быть!» — подумал он. Однако текст, которым было снабжено фото, рассеял все его сомнения. Фото было сделано 19 августа 1961 года, то есть в тот самый день, когда он находился всего в каких–нибудь пятидесяти метрах от этого самого места…

— Посмотрите внимательно на это фото, — сказал вдруг лейтенант, заметив, как учитель вглядывается в него.

Видя, что учитель молча продолжает рассматривать фото, лейтенант продолжал:

— Такое нужно было пережить. Немного правее этого места, почти у самой границы, стоял бронетранспортер, который в любой момент был готов прикрыть нас своим огнем. В нем сидели капитан и пять или шесть солдат.

Один из пограничников, высокий такой парень, дал мне закурить…

В этот момент Ханнес неожиданно повернулся лицом к лейтенанту и тихо сказал:

— Да, я дал тебе сигареты «Казино»…

Стало так тихо, что было слышно, как муха билась об оконное стекло.

Лейтенант, вытаращив глаза от удивления, уставился на учителя. Затем он схватил его за руки и воскликнул:

— Ханнес, дружище.

Ученики, удивленные столь неожиданной встречей, окружили их, а один из них попросил:

— Вы обязательно должны нам рассказать об этом!

И в тот же миг все оживленно загалдели, требуя, чтобы учитель рассказал им историю, которая произошла с ним в августе 1961 года. Учителю ничего не оставалось, как согласиться.

* * *

19 августа 1961 года ефрейтора Ханнеса Либгезельса разбудили часа в два ночи.

Дежурный унтер–офицер приказал ему через пятнадцать минут явиться к командиру роты.

— А что опять случилось? — спросил Ханнес, заспанный и потому злой. — Неужели человеку даже один раз как следует выспаться нельзя?.. Что, кроме меня, в подразделении больше и людей нет?

Унтер–офицер, сам измотавшийся за последние беспокойные дни, только пожал плечами, пробормотал, чтобы Ханнес поторапливался, и вышел из комнаты.

Ханнес выругался про себя, однако встал, чувствуя, как раздражительность постепенно пропадает, а на ее место приходит любопытство: как–никак после событий 13 августа не прошло еще и недели.

«Что могло случиться? — подумал он, одеваясь так, чтобы не разбудить спящих товарищей. — Интересно, почему понадобился именно я, а не кто–нибудь другой? Если бы произошло что–нибудь серьезное, тогда объявили бы общую тревогу…»

В голову пришла мысль о том, что ему будет поручено что–то особенное. От одной этой мысли усталости как не бывало, а проснувшееся любопытство смешалось с чувством приятного возбуждения.

Он застегнул ремень и подошел к открытому окну. Однако из него ничего не было ни видно, ни слышно. Сунув в карман пачку сигарет, он взял автомат из пирамиды и вышел из спальной комнаты.

Когда Ханнес вошел к командиру роты, тот уже нетерпеливо посматривал на часы. Ефрейтор окинул мельком комнату и, доложив о своем прибытии, остался стоять у двери.

— Подойдите ближе, товарищ ефрейтор, — пригласил ротный и представил ему капитана, который внимательно изучал топографическую карту.

Капитан был среднего роста, неопределенного возраста. Он встал и, подойдя к ефрейтору, сказал:

— Да вы прямо–таки великан, товарищ Либгезельс! Моя фамилия Руберг. Вас на сутки передают в мое распоряжение для выполнения особого задания. — Капитан сделал небольшую паузу, а затем спросил: — Скажите, вы смелый человек?

— Трусом себя не считаю, — полувесело–полуотчужденно ответил ефрейтор. — А в чем, собственно, дело?

— Всему свое время, — заметил Руберг. — Сейчас я вам могу сказать только то, что задание будет трудным.

— Ну и что? — В голосе Ханнеса послышались досадные нотки. — До сих пор тоже не легко было.

Капитан неожиданно рассмеялся:

— Это хорошо. Сейчас идите поешьте плотно и возьмите с собой сухой паек на сутки. Во дворе стоит бронетранспортер, познакомьтесь с его экипажем. Сейчас два часа двадцать минут. Ровно в три выезжаем.

Ханнес сверил свои часы и вышел из комнаты.

«Поговорил, но яснее мне от этого не стало, — подумал ефрейтор. — Особое задание, а что это за задание? Полет на луну или поездка в штаб?..»

Ханнес пошел в столовую, где все было уже готово. Быстро поев, он сунул в вещмешок хлеб, колбасу, а в карман — плитку шоколада. Вышел во двор.

Ночь выдалась темной. Нигде ни огонька. Оно и понятно: застава находилась в непосредственной близости от границы. Ханнес осмотрелся. Бронетранспортер стоял в конце двора. Ефрейтор понял это, заметив точечные огоньки сигарет. Не спеша направился к машине: время у него еще было.

Примерно посредине двора кто–то осветил его карманным фонариком.

— Это вы тот товарищ, который поедет с нами? — спросил человек с фонариком.

— Да, — с усмешкой ответил Ханнес, — я и есть тот самый человек.

— А вы, как я вижу, шутник, — засмеялся незнакомец. — Пойдемте!

Ханнес почувствовал, что ему протянули руку, которую он тут же пожал.

Когда он подошел к бронетранспортеру, ему помогли залезть в него.

Постепенно глаза Ханнеса привыкли к темноте, и он различил, что в машине кроме него сидит четверо солдат.

— Меня зовут Герд Вагнер, — проговорил тот, что был с фонариком. — Фельдфебель Вагнер, в данный момент я заместитель капитана Руберга. Вон там в углу сидят ефрейторы Зингер и Вуншлос — оба пулеметчики, а вот тут — рядовой Митенцвай. В кабине сидят водитель и радист, оба из моего отделения.

Ханнес назвал себя, продолжая стоять.

— Иди сюда, садись! — предложил ему один из солдат. — Не бойся темноты.

— А больше ты ничего не можешь сказать? — съязвил Ханнес.

— Иди садись, — по–дружески продолжал солдат.

Ханнес пожал протянутую ему руку и, перешагнув через что–то лежавшее на полу, сел на ящик, потеснив тех, кто уже сидел на нем.

— Меня зовут Вуншлос, — сказал звучным голосом солдат, который оказался справа от Ханнеса, — а слева от тебя — Зингер.

Ефрейтор повернулся налево, но увидел лишь светлое пятно лица, так как солдат завернулся в дождевую плащ–палатку.

— Уже утро, что ли? — пробормотал Зингер, просунув руку в отверстие плащ–палатки. — Может, хоть ты знаешь, что случилось? Мы не имеем ни малейшего представления. Фельдфебель наш и тот ничего не знает. — И, не дожидаясь ответа, он продолжал: — Ты, конечно, тоже ничего не знаешь. Кто тебе что скажет? Но раз ты будешь выполнять обязанности связного с заставы, то можно предположить, что наша экскурсия будет недальняя. Я так понимаю. — При этих словах Зингер повернулся к сидящим, словно ища у них поддержки. Когда же никто не проронил ни слова, он поднес к самым глазам часы, которые у него были на руке, и, лениво позевывая, сказал:

— Еще минут двадцать можно подремать, а потом, кто знает, когда еще посчастливится поспать.

Все молчали. Однако и сам Зингер спать не стал, а просто затих, как затихает человек перед выполнением ответственного задания.

«Видимо, парень прав, что далеко мы не поедем, — подумал Ханнес. — Иначе меня не взяли бы связным».

— Закуривай, — сказал Вуншлос, протягивая ему пачку сигарет.

Прикуривая от спички, Ханнес успел разглядеть загорелое лицо солдата и темно–каштановые волосы. И только, так как спичка мигом погасла.

Ханнес затянулся и посмотрел на темные казарменные здания, где спокойно спали его товарищи.

«А что буду делать я вместе с этими солдатами, которых я совсем не знаю?» Ханнес посмотрел на солдат, лица которых он пока даже не мог рассмотреть.

В памяти всплыли события последних дней. Суровые, полные ненависти взгляды западногерманских пограничников, поджигательные речи провокаторов и растерянные лица жителей Западного Берлина.

Затем перед мысленным взором Ханнеса появилось лицо старой женщины, живущей на той стороне в маленьком домике у самой границы. Она подошла к нашим пограничникам, неся в руках кофейник с кофе и вазу с фруктами. «Возьмите, ешьте!» — сказала она.

Взгляды западногерманцев, которые зарабатывали себе на хлеб честным трудом, а не спекуляциями на черном рынке, стали более спокойными, а один из них даже сказал тогда: «До сих пор на нас смотрели как на приготовишек…»

— Вы уже давно служите? — неожиданно спросил Ханнеса фельдфебель, оторвав его от воспоминаний.

— Здесь я всего несколько месяцев, — ответил ефрейтор.

— Женаты?

— Нет.

— Еще успеет, — пробормотал Вагнер и хихикнул.

«Конечно успею, — мелькнула у Ханнеса мысль. — На следующий год женюсь. Возьму Анку, лишь бы родители не противились».

* * *

За несколько минут до трех появился капитан. Он приказал всем, кроме радиста, подойти к нему.

Вагнер включил фонарик и подошел к офицеру. Вместе со всеми подошел и Ханнес. На своем месте в кабине остался один лишь радист, который колдовал над рацией.

«Сейчас тайное станет явным, — решил Ханнес. — Сейчас станет ясно, что нам предстоит сделать».

В руках у капитана была карта, которую фельдфебель освещал фонариком. Ханнес стоял позади офицера и, заглянув ему через плечо, увидел, что это была карта района, границу которого охраняла их погранзастава: справа вокзал пограничной станции, затем фруктовые сады, дальше разрушенный бункер, отдельные домики и линия железнодорожного полотна, а еще дальше шоссе, которое, собственно говоря, и является государственной границей с британской зоной оккупации.

«Выходит, и правда, что далеко ехать не придется», — подумал Ханнес. Капитан попросил солдат внимательно слушать то, что он скажет.

— Чтобы обезопасить этот участок государственной границы, инженерное подразделение Национальной народной армии соорудит здесь проволочное заграждение, — объяснил капитан. — Работы начнутся в четыре часа тридцать минут. Бронетранспортер с солдатами будет находиться в непосредственной близости от солдат инженерных войск, чтобы в случае необходимости поддержать их…

Капитан посвятил солдат в детали задания, сказав, что они будут поддерживать постоянную связь с погранзаставой, а затем поставил перед каждым из них задачу. Маленький Митенцвай был назначен наблюдателем, Ханнес — связным с пограничной заставой на случай, если рация по какой–либо причине выйдет из строя или нужно будет передать важные сообщения, которые нецелесообразно передавать через эфир. Помимо этого, он по приказу капитана должен будет наблюдать за отдельными объектами на местности, которой никто так хорошо не знает, как он.

— Не подумайте, что это будет приятной прогулкой на свежем воздухе, — предупредил капитан солдат. — Могут иметь место провокации с той стороны, митинги и тому подобное. Между нами и жителями Западной Германии будет лишь государственная граница. Мы с вами, товарищи, ни в коем случае не должны поддаваться ни на какую провокацию, а с честью выполнить полученный приказ. Вопросы есть?

Вопросов не было.

«Они появятся позже, — подумал Ханнес, — когда мы будем на месте…»

Ханнес, пользуясь тем, что фонарик фельдфебеля все еще горел, попытался разглядеть лица солдат, чтобы понять, что они думают сейчас. Он успел рассмотреть узкое задумчивое лицо фельдфебеля, добродушное лицо белокурого Зингера с нависшими над глазами лохматыми бровями. Ханнес удивился, так как представлял себе Зингера несколько иным. Успел он рассмотреть и то, что у лейтенанта были маленькие испуганные глазки, которые он переводил с одного лица на другое. Он даже хотел было что–то сказать, но так и не сказал, а лишь низко опустил голову с высоким лбом. Водитель бронетранспортера оказался вне круга, освещенного фонариком.

— У меня все, — сказал Руберг, — пока можете отдохнуть несколько минут.

Ханнес снова сел на ящик. Все молчали. Вуншлос и Зингер устанавливали пулемет на борту бронетранспортера.

«Как–то теперь будет? — думал Ханнес. — До сих пор на нашем участке был лишь проволочный забор, кусты да деревья. Кто гарантирован от того, что с той стороны не пустят пулю… А что, если они пошлют против нас бронемашину с солдатами? Ведь не можем же мы ни с того ни с сего открыть по ним огонь…»

Тут ефрейтор вспомнил, что он не один, а с солдатами и что ответственность за все действия несет не он, а капитан Руберг.

В этот момент капитан подошел к шоферу и сказал:

— Заводи мотор!

Ханнес встал на крыло, чтобы лучше было показывать дорогу. Миновав узкую улочку, они свернули на прямое шоссе, середина которого и являлась, собственно, границей. Было еще темно, хотя небо над горизонтом незаметно начало сереть и можно был различить очертания окружающих предметов.

Ехали, не включая фар, очень медленно и почти бесшумно. Через несколько метров встречались белые пограничные столбы, установленные по осевой линии. Правая сторона шоссе уже находилась в британском секторе.

Ханнес, держась за борт, пристально вглядывался в темноту. В домиках, расположенных по ту сторону границы, лишь кое–где горели редкие огоньки. Однако по опыту Ханнес знал, что после четырех часов их обитатели начинали уже вставать. Большинство из них работало на заводах Сименса или других крупных концернов. Простым людям было не до участия в провокациях на границе. Этим неблаговидным занятием занимались, как правило, молодые люди или же различные уголовные типы, которым за это платили те, кто отнюдь не был заинтересован в разрядке напряженности.

Не участвовал в провокациях и маленький человечек, появляющийся каждое утро около шести часов на шоссе на своем стареньком велосипеде, к рулю которого он низко пригибался. Это был странный человечек с замкнутым лицом и испуганными глазами. Он носил брюки с широкими штанинами, которые болтались, как тряпки, на его худых ногах.

Пограничники хорошо знали этого человека, все неизвестно почему называли его маленьким Вилли и каждое утро ждали его появления на дороге, так как он забавлял их.

Временами по шоссе проезжали в скромном «фольксвагене» какие–то гражданские лица, иногда они останавливались и, не выходя из машины, внимательно рассматривали местность. Там, где они появлялись, как правило, возникала опасность или планировалось провести очередную провокацию. Пограничники хорошо знали об этом. Они хорошо запомнили и саму машину, хотя номер на ней ее владельцы довольно часто меняли.

* * *

В домиках, расположенных на территории республики, жили люди, часть которых до августовских событий работала в Западном Берлине. Некоторые из них еще перед войной учились в Берлине. Другие, более молодые, искали на этом «островке» легкой жизни, теша себя надеждой, что там им наверняка удастся разбогатеть. Когда же между Западным и Восточным Берлином была установлена стабильная граница, они превратились в перебежчиков. Одни потому, что не хотели терять старое место работы, другие потому, что хотели и дальше заниматься валютными спекуляциями.

В число перебежчиков попал и Конрад Хофер, отец Анки. Жил он в собственном домике по соседству с границей. Сначала он довольно терпимо относился к ухаживаниям Ханнеса за своей дочерью. А после августовских событий даже перестал с ним разговаривать, хотя они и встречались друг с другом почти ежедневно.

«Ничего, — думал Ханнес, — со временем и ты успокоишься. Манна небесная тебе на голову не упадет. А Анке…»

Постепенно начало светать. С боковой дороги на шоссе выехала машина и двигалась по противоположной стороне навстречу бронетранспортеру.

— Это патрульная машина английской военной полиции, — сказал Ханнес капитану, посмотрев на часы. — Они всегда в это время объезжают свой район.

— Всем сидеть тихо и спокойно, — сказал капитан. — Мы поедем дальше по своему маршруту.

Джип ехал на большой скорости и, поравнявшись с бронетранспортером, резко затормозил. Полицейские удивленно разглядывали солдат, которые, как правило, по этому шоссе почти никогда не ездили.

Англичане осветили солдат прожектором. Было слышно, как их радист о чем–то бойко докладывал по радио.

Вскоре капитан приказал водителю остановиться: они прибыли в назначенное место.

* * *

Около пяти часов англичане поняли, что солдаты Национальной народной армии ГДР, проехавшие мимо них на бронетранспортере и остановившиеся в нескольких сотнях метров от границы, задумали что–то необычное. А в пять часов десять минут все британские части, расквартированные в Западном Берлине, были подняты по тревоге. Был потревожен утренний сон даже нескольких западных сенаторов.

К этому времени по шоссе проходили лишь отдельные жители Западного Берлина. Некоторые останавливались, с любопытством разглядывали бронетранспортер, размышляя над тем, зачем он тут стоит. Некоторые довольно дружелюбно здоровались с солдатами, и лить немногие ругались и даже угрожали им.

Суматоха же началась часом позже. Ханнес заметил, что в начале седьмого на пограничное шоссе выехали два джипа и штабной автобус, выкрашенный в коричневый цвет. Машины быстро приближались к ним.

Вблизи можно было рассмотреть, что в джипах ехали представители английской военной полиции, которые, когда машины останавливались, из них не выходили. Зато из штабного автобуса вышло на шоссе человек десять офицеров и унтер–офицеров, которые, рассматривая бронетранспортер, сразу же начали оживленно обмениваться мнениями, фотографировали солдат и что–то наносили на свои карты.

— Попытайтесь понять, о чем они говорят, — сказал капитан Ханнесу, зная, что он понимает по–английски.

— Понять их трудно, — ответил ему ефрейтор, — так как разговаривают они на чертовском диалекте.

Ханнес понял лишь, что это была разведывательная группа. Офицеры говорили о том, что в нескольких километрах отсюда инженерные части уже начали работы по сооружению заграждения.

Один из офицеров, обер–лейтенант в синей военной форме, по–видимому советник по пограничным вопросам, сделал несколько шагов вперед и спросил капитана, с какой целью бронетранспортер остановился на этом месте.

— Мы находимся на территории Германской Демократической Республики и не обязаны давать по этому поводу никаких объяснений военнослужащим оккупационных властей.

Англичанин, по–видимому, другого ответа и не ожидал. Спустя несколько минут машины уехали, оставив на шоссе кучку жителей из соседних домов.

«Все они ожидали какого–нибудь любопытного зрелища, — думал Ханнес, глядя на зевак. — Ожидали и, не увидев ничего интересного, разочаровались».

Одновременно он заметил, что с той стороны подъехал автобус, а за ним «фольксваген». В обеих машинах сидели полицейские. Из легковой машины вылезли двое полицейских. Взобравшись на крышу автобуса, они, горячо жестикулируя, начали что–то говорить собравшимся.

И сразу же начался переполох. Около двух десятков парней, все не старше двадцати лет, потрясая кулаками, начали кричать и ругаться.

Ханнес чувствовал, как в нем поднимается и растет волна возмущения. Он посмотрел на капитана, который в этот момент как раз диктовал радисту донесение для передачи по радио.

Тем временем орущие хулиганы приближались к их машине.

— Товарищи, — обратился капитан к солдатам, — будьте хладнокровны, не поддавайтесь ни на какие провокации. Вы же видите, что это всего–навсего хулиганствующие юнцы! — Сказав это, он как ни в чем не бывало сунул в рот сигарету. Выражение лица у него было самое обычное, будто нигде ничего не случилось.

«Видать, он уже давно носит офицерские погоны», — подумал о нем Ханнес.

— А что мы будем делать, если… — испуганно спросил маленький Митенцвай, который побледнел как стена.

Он так и не договорил до конца фразу, так как офицер бросил на него взгляд и рассмеялся:

— Что «если»? Уж не боишься ли ты, случайно?

То, что офицер обратился к нему на «ты», возымело действие. Митенцвай окинул взглядом своих товарищей и, видимо, почувствовал, что он не одинок.

— Бояться я не боюсь, но уж как–то больно необычно… — смущенно пробормотал солдат. — Обращать на них внимание или нет…

— Действуйте так, как вам было приказано, — сказал капитан. — В ваши обязанности входит наблюдать за шоссе в зоне видимости!

— Слушаюсь! — ответил солдат и, приложив бинокль к глазам, стал осматривать шоссе слева от себя, где увидел бронетранспортер соседнего взвода.

Между тем банда хулиганствующих молодчиков подошла к ним еще ближе.

— Сюда! Сюда! — заорал не своим голосом парень с почти лысым черепом. — Сейчас начнем!

По–видимому, это и был предводитель хулиганов. Парни бросились бежать к нему.

Один из парней, маленького росточка и с острой лисьей мордочкой, то и дело выкидывая вверх свои непомерно длинные руки, орал во все горло:

— Подонки! Предатели! Подонки!

Ханнес стоял у заднего борта и, всматриваясь в лица парней, старался понять их и не мог.

«Ведь им уже по двадцать лет, — думал он, — а в таком возрасте человеку уже положено иметь собственное лицо».

Однако на лицах парней ничего нельзя было прочесть, кроме нечеловеческой ненависти и признаков явной шизофрении.

Тем временем подъехали еще два автобуса.

Ханнес стоял на своем месте и наблюдал. Орущие хулиганы с искаженными, широко раскрытыми ртами вызывали у него чувство отвращения, а отнюдь не страха. Ефрейтор понимал, что за ними нужно следить в оба. Пусть себе орут сколько угодно, важно только, чтобы они не переходили пограничную линию. Но если хоть один из них переступит границу, тогда нужно действовать.

Вдруг, чуть не задев Ханнеса по голове, пролетел камень, брошенный одним из хулиганов. В этот же миг другой камень попал Зингеру прямо в грудь.

Зингер побледнел и, схватив автомат, направил его на одного из хулиганов, который двинулся к пограничной линии.

— Попробуй только, — прошептал он, — переступи. С нами шутки плохи!

Вуншлос спокойно заложил в пулемет ленту и немного повернул ствол. Увидев это, хулиганы, стоявшие ближе к бронетранспортеру, стали пятиться назад, тесня тех, кто стоял за их спинами. В этот момент в борт машины ударился третий камень, брошенный из задних рядов. Парни отошли назад и притихли.

Предводитель хулиганов, собрав свою банду, отвел их несколько в сторону, где они, видимо, начали обсуждать, что же им теперь делать.

— Здорово вас ударили? — спросил капитан у Зингера.

— Чепуха. Самое большее синяк останется.

Ханнес увидел, что справа по шоссе к ним приближались машины саперов, с которых солдаты сбрасывали на асфальт бетонные столбы и рулоны с колючей проволокой.

«Ну, наконец–то наши ребята появились», — мелькнуло у Ханнеса.

Солдаты сразу же вздохнули свободнее.

На противоположной стороне тоже показались новые машины. Хулиганы побежали туда.

В последующие часы на шоссе появлялись все новые и новые люди, жадные до сенсаций и всяких зрелищ. Среди них были и рабочие в спецовках, и женщины с детскими колясками, и торговцы, и господа в сверкающих лаком шикарных автомобилях. Но все они вели себя тихо, не зная, как им следует держать себя в сложившейся обстановке.

Саперы тем временем разметили на асфальте места, где должны были врыть столбы.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Стало жарко, Ханнес достал фляжку и, открутив колпачок, поднес ее ко рту, как вдруг услышал грохот тяжелых машин.

«Такой рев бывает только у танков», — сообразил ефрейтор. И не ошибся, так как через несколько минут на шоссе показалась колонна английских танков типа «Центурион». Вскоре они остановились и угрожающе заворочали стволами пушек. Один из танков стал приближаться к бронетранспортеру.

— Положение осложняется, — проговорил капитан. — Держите себя в руках, товарищи!

Капитан по очереди осмотрел солдат. От его взгляда не ускользнуло, что их лица сразу же стали серьезными: маленький Митенцвай мертвецки побледнел, он устало прислонился спиной к борту бронетранспортера. Вуншлос хотел было передернуть ленту в пулемете, но Зингер движением руки остановил его. Фельдфебель стоял возле радиста с непроницаемым выражением лица и диктовал ему донесение, которое тот передавал на заставу.

Любопытные, толпившиеся по ту сторону шоссе, отошли несколько назад. Многие из них, увидев танки, предпочли скрыться в своих домах. Другие сразу же как–то посерьезнели, и лишь очень немногие, злорадно улыбаясь, поглядывали на пограничников, как будто хотели сказать: «Вот вам сейчас покажут!»

Медленно, громыхая гусеницами, первый танк подъехал ближе.

Ханнес уже отчетливо видел траки гусениц, прожектора, забранные решеткой, голову командира в открытом люке.

«Если танк и дальше будет так ехать и не свернет чуть–чуть в сторону, он нас заденет, — мелькнула мысль у Ханнеса. — Если у них механик–водитель не мастер своего дела…»

Ханнесу очень хотелось спрятаться. Но такое состояние продолжалось всего несколько секунд. Танк приближался. Взоры солдат скрестились на нем, и никто не знал, что решил английский танкист: то ли помучить их, то ли столкнуть в кювет.

На какой–то миг Ханнес увидел в открытом люке лицо механика: бледное, обрамленное черным танковым шлемом лицо, каждый мускул которого был напряжен до крайнего предела. Весь он сосредоточился сейчас на одном: не ошибиться в зазоре с бронетранспортером. И тут Ханнес вдруг инстинктивно почувствовал, что ничего страшного не случится. Такого выражения лица не может быть у человека, который решил подмять под себя боевую машину противника, хотя и сам механик–водитель и его командир были всего лишь подчиненными винтиками большой и безжалостной военной машины.

Вдруг командирский люк откинулся, и в нем показалась голова командира экипажа, который отдал приказ водителю остановиться.

Скрежеща гусеницами, танк как вкопанный остановился перед бронетранспортером, причем от дула орудия танка до бронетранспортера оставалось не более полуметра.

Офицер, голова которого торчала в люке, ехидно улыбался. Небрежно коснувшись рукой шлема, он с заметным акцентом, но на хорошем немецком языке, сказал:

— Господин капитан, я хочу попросить вас удалиться отсюда со своей машиной. Общественность нашего города обеспокоена вашим появлением. Ваше присутствие здесь рассматривается нашим командованием как прямая угроза.

Когда капитан Руберг не удостоил англичанина ответом, тот приказал наводчику орудия повернуть башню. И вот она, медленно вращаясь, застыла в таком положении, что ствол орудия оказался перед лицом капитана.

Не скрывая насмешки, англичанин проговорил:

— Если вы разрешите: я просто хотел подкрепить свое требование необходимой угрозой!

Ханнес почувствовал, как кровь прилила к лицу. «Как поступит капитан? Разве можно удержаться в такой момент…»

Однако капитан и на этот раз ничего не ответил англичанину. Закусив нижнюю губу, он заглянул в ствол орудия.

Хапнес заметил, что вокруг установилась удивительная тишина. Замолкли даже говорливые жители, ожидая, что же теперь будет и чем кончится эта дуэль нервов.

Прошло несколько томительных минут, и орудийная башня снова пришла в движение. Вместе с ней вращался и улыбающийся английский офицер. Башня застыла тогда, когда ствол орудия несколько опустился и стал смотреть как раз в грудь капитана.

— Прошу вас немного повыше, а то я не вижу дула вашей пушки, — улыбнулся капитан.

— О, пожалуйста, — офицер галантно заулыбался, и в тот же миг орудие чуть–чуть приподнялось, так что дуло его снова остановилось на уровне головы капитана.

Ханнес первый раз в жизни смотрел в дуло такого орудия. Он отчетливо видел каждый нарез в стволе, но, что странно, не чувствовал страха, а лишь одну ненависть, которая поглотила все другие чувства, ненависть против людей, которые так не по–человечески шутят с живыми людьми, и притом еще тогда, когда не имеют на это ни малейшего права.

«Смейся себе сколько хочешь, — думал Ханнес, смотря в нахальную физиономию английского офицера. — Ничего другого тебе не остается! Твой триумф наигран, да и все твои жесты похожи на театральные…»

В этот момент за своей спиной Ханнес услышал топот многих ног, звяканье оружия и негромкие слова команды, отдаваемые на родном языке.

— Товарищ капитан, посмотрите назад! — с заметным облегчением сказал Митенцвай.

Ханнес быстро оглянулся и увидел солдат своего взвода как раз в тот момент, когда они спрыгивали в окоп, который сами вчера отрыли. Возле развалин взорванного бетонного бункера виднелись головы пограничников в касках и стволы пулеметов и противотанковых безоткатных ружей.

«Ну что же, если ты сейчас рискнешь сделать хотя бы один–единственный выстрел, — подумал Ханнес об англичанине, — тебе несдобровать: твой стальной ящик через секунду превратится в пылающий гроб».

— Товарищ ефрейтор, не отвлекайтесь от выполнения своего задания! — предупредил капитан Ханнеса.

— Слушаюсь! — Ханнес поднес к глазам бинокль.

Два других танка со своих мест не двигались. Ефрейтор посмотрел немного дальше, и сердце его радостно забилось: там двигались специальные машины саперного батальона. Ханнес доложил об этом капитану и тут же заметил, что ствол танковой пушки снова пришел в движение, но на этот раз он двигался не плавно и осторожно, а какими–то рывками. Дуло ствола прошло в опасной близости от Вуншлоса, Зингера и Митенцвая, а Вагнера чуть–чуть не задело по лицу, затем снова повернулось на капитана. «Придется, видимо, привыкать к такому соседству. Человек к чему только не привыкает. Мы вытерпим, пока наши товарищи не установят полосу заграждения…» — такие мысли роились в голове Ханнеса.

— Я попрошу вас убрать вашу пушку немного назад, — вдруг твердо и сухо сказал капитан, обращаясь к англичанину, — в противном случае я буду вынужден прибегнуть к ответным действиям.

Командир танка смерил капитана внимательным взглядом. Он уже не усмехался, хотя в то же время и не сказал ни слова. Вид у него был такой, будто слова капитана его нисколько не касались.

Тогда капитан тихо отдал приказ Зингеру и Вагнеру. Зингер моментально навел дуло пулемета на английского офицера, а Вагнер, схватив безоткатное ПТР, навел его на люк механика–водителя.

— Послушайте меня, я офицер Германской Демократической Республики и получил приказ охранять этот участок границы, соседствующий с британским сектором Берлина. Вы не сможете помешать мне выполнить этот приказ. Если вы не примете надлежащие меры, все последствия лягут на вас. Я повторяю еще раз: уберите ваш танк назад!

Англичанин выругался и, нырнув в люк, захлопнул за собой крышку. Механик–водитель также закрыл свой люк. Не шелохнулось только орудие, которое по–прежнему смотрело на капитана.

Ханнеса охватил страх, так как он уже не видел лица противника, а лишь смотрел на пушку и дула пулеметов. Стальная громада танка так заворожила ефрейтора, что капитану пришлось вторично сделать ему замечание.

Ханнес снова приступил к наблюдению за дорогой и увидел, что саперные машины настолько приблизились, что ему даже не нужно было рассматривать их в бинокль. Вслед за машинами пешим порядком шла рота саперов. Они должны были устанавливать столбы в ямы.

«Скорее, ребята, скорее! — мысленно подгонял их Ханнес. — С вами нам будет намного легче».

Саперы работали споро. Чем ближе они подходили, тем увереннее чувствовал себя Ханнес. И тут он заметил английский патруль: троих вооруженных английских солдат. Ефрейтор доложил о результатах наблюдения капитану.

Симпатии любопытствующей публики разделились: одни наблюдали за саперами и явно симпатизировали им, другие — англичанам.

Трое английских солдат в касках с ранцами за плечами и карабинами дулом вниз шли по шоссе. У самого маленького из них ранец был на груди, так как за спиной у него висела рация, антенна которой раскачивалась над головой. Солдат был так мал, что штык на карабине местами царапал асфальт, а когда англичанин снял каску, то стала видна его лысина, которую он вытер платком.

Вид у солдатика был настолько невоинственный и смешной, что, глядя на него, Зингер не выдержал и рассмеялся. Продолжая хохотать, он показал товарищам на англичанина, и они тоже рассмеялись.

Англичанин надел каску на голову, но выронил платок. Когда же он нагнулся, чтобы поднять его, штык карабина чиркнул по асфальту. Солдат споткнулся, и каска слетела у него с головы. Ругаясь, он остановил каску ногой, чем вызвал смех даже у своих коллег.

«О, некогда процветающая Британская империя, где твои Нельсоны?» — Ханнес от души засмеялся, забыв о том, что дуло пушки смотрит на них.

Вдруг крышка командирского люка откинулась, и в его отверстии показалась голова офицера. Побледневшее лицо озабочено. Он повернулся лицом к патрулям и что–то крикнул им, после чего солдаты быстро зашагали прочь.

— Прошу извинения за маленький спектакль, — сказал он, повернувшись к капитану.

Затем он исчез в люке, после чего ствол пушки еще раз нацелился Ханнесу в грудь, потом замер, а уже затем медленно пополз к небу. Танк медленно отполз назад.

Капитан с облегчением вздохнул. Он так вцепился руками в борт бронетранспортера, что побелели пальцы.

— Разрядите ПТР и уберите пулемет. На этот раз достаточно, — приказал он.

* * *

После того как западное радио передало сообщение о том, что восточные немцы возводят на границе полосу заграждения и стягивают к границе бронетранспортеры, число любопытствующих зевак на шоссе значительно выросло.

Английский танк вскоре убрался восвояси, причем командир его больше уже не появлялся. Зато прибыл отряд полицейских, которые, встав цепочкой, следили за тем, чтобы никто из собравшихся не ушел домой. На это у полицейских были свои причины.

Через несколько минут появилась машина с громкоговорителем и было во всеуслышание заявлено о том, что сейчас сюда прибудет бургомистр Западного Берлина и вместе с ним комендант британских войск, которые и устроят прямо на месте пресс–конференцию.

А люди все подходили и подходили. Здесь были и простые любопытные, и жадные до сенсаций люди, и платные провокаторы, и уголовники, и репортеры различных буржуазных газет. Все они торопливо обменивались мнениями и ждали приезда высокого босса, который и скажет, как им следует действовать дальше.

Ханнес сел на ящик с патронами. Напротив сидели Вагнер и Зингер.

— Ребята, нам повезло! — вдруг радостно воскликнул Митенцвай. — Приближаются саперы!

И действительно, саперы, устанавливающие проволочное заграждение, быстро приближались к ним.

«Наконец–то! Вместе с ними мы можем спокойно слушать любую речь бургомистра или кого там еще!» — Ханнес облегченно вздохнул.

И в тот же момент на противоположной стороне шоссе показалась длинная колонна автомашин, во главе которой ехала машина с телевизионной камерой.

— А вот, кажется, и они, — заметил капитан. — Если они сейчас здесь начнут митинговать, то вы не беспокойтесь, товарищи, хуже, чем было, уже не будет. — И он усмехнулся.

Однако, несмотря на улыбку и, казалось бы, спокойный голос офицера, Ханнес понял, что тот очень озабочен.

Первой остановилась машина с телекамерами. Операторы в пестрых рубахах и фуражках с большими козырьками сразу же принялись за дело.

Митенцвай испуганно смотрел то на одного, то на другого оператора.

— Что с тобой? — спросил его Вагнер.

— Они нас снимают! Мы не должны допустить, чтобы нас снимали!

— Пусть снимают, — спокойно заметил фельдфебель. — Помешать им мы не можем.

— Более того, вы улыбайтесь побольше, это испортит им их затею, — посоветовал капитан.

— «А ведь и правда! — мысленно согласился с офицером Ханнес. — А то ведь все западные агентства и радиостанции постараются показать нас с кровью на руках и пальцем на спусковом крючке».

Саперы тем временем подошли совсем близко к бронетранспортеру. Все они были в пыли, лица покраснели от солнца.

На той стороне шоссе появились легковые машины, из окон которых то и дело щелкали затворы фотоаппаратов и стрекотали кинокамеры. Какие–то типы в безукоризненно белых рубашках наговаривали тексты на магнитофонные ленты.

Все шло, как в павильоне для съемок.

Когда саперы стали устанавливать столбы, один из телеоператоров настолько увлекся съемкой, что не заметил, а может нарочно, приблизился к пограничной линии. Еще мгновение — и передние колеса его машины пересекли бы ее.

Ханнес доложил об этом капитану. Вагнер тоже заметил это. Прежде чем кто–либо успел что–то сделать, он запустил мотор и, элегантно сдвинув бронетранспортер с места, поставил его так, что объектив телекамеры уставился в его бронированный борт.

Оператор, испугавшись, подал назад, но так неосторожно, что камера сорвалась со штатива и с громким стуком упала на землю.

Стоявшие в первых рядах люди оживились: одни начали ругаться, другие засмеялись над неловкостью оператора. Несколько провокаторов пытались прорваться сквозь полицейский заслон. Все объективы были направлены на незадачливого оператора, который все еще пятился.

В этот момент один из саперов подошел к бронетранспортеру и, обращаясь к Ханнесу, попросил:

— Дай мне сигаретку! А то мы все выкурили.

Ханнес, не говоря ни слова, протянул ему пачку. Вторую пачку, правда уже начатую, бросил саперу Зингер.

Солдат поблагодарил и побежал к своим.

Тут подъехала открытая машина с бургомистром и английским комендантом — полковником. Машину бургомистра эскортировали шесть джипов.

Первая машина остановилась напротив бронетранспортера. В ней были бургомистр, мужчина в гражданском костюме с большими мешками под глазами, и худощавый полковник с седыми висками и грудью, увешанной орденами.

Бургомистр повернулся к солдатам и начал внимательно рассматривать их. Кругом стало тихо. Ситуация прямо–таки сложилась смехотворная: на одной стороне толпа народа, полиция, бургомистр, английский комендант, а на другой — всего–навсего один бронетранспортер с восемью солдатами. Бургомистр сразу же понял это. Он не спеша переводил взгляд с одного солдата на другого. Застрекотали кинокамеры.

Ханнес разглядывал английского полковника. «Наверняка образованный человек. Элегантно одет, с манерами дипломата…»

— Уважаемые дамы и господа, — начал свое выступление бургомистр. Затем он стал распространяться о демократических свободах западного мира, форпостом которого является, по его словам, Западный Берлин.

Бургомистр нанизывал одно слово на другое, бросая их толпе. Полковник с безукоризненной выправкой стоял и не шевелился, а их окружали военные полицейские, вырядившиеся по столь торжественному случаю в парадную форму.

Бургомистр начал говорить о Североатлантическом пакте, о совместных задачах англичан и немцев, на которых после него более подробно остановится господин полковник, о той сильной власти, которой они обладают. Затем он рассказал о роли Великобритании в освобождении мира и задачах своей партии в борьбе за социальную справедливость и демократическое обновление Германии.

Кровь прилила к лицу Ханнеса, ему было стыдно за бургомистра, который излагал факты совсем не так, как следовало бы.

Послышался какой–то рокот, который становился все сильнее и сильнее. Бургомистру пришлось говорить громче, напрягать голос, чтобы его слышали.

Ткнув рукой в сторону заграждения, бургомистр заговорил о свободе, над которой, по его словам, сейчас нависла серьезная угроза, однако собравшиеся почему–то уже не слушали его. Они смотрели в небо, стараясь понять, откуда идет рокот и что он означает.

Шум моторов превратился в рев. Ханнес повернул голову и увидел в небе несколько вертолетов с советскими опознавательными знаками. Вертолеты подлетели ближе и зависли над пограничной линией. Рокот их моторов поглотил все: и слова бургомистра, и шум толпы, и даже перезвон колоколов на башне собора, пробивших два часа.

Спустя минуту публика заметно заволновалась и начала расходиться, не дожидаясь окончания речи. Английский полковник бросил взгляд сначала на вертолеты, затем на пограничников, пожал плечами и, отвесив поклон в сторону заметно поредевшей толпы, дал знак шоферу ехать.

Бургомистр обеими руками помахал толпе и попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной.

Раздались жидкие хлопки, однако большинство любопытствующих не сводили глаз с вертолетов, один из которых опустился так низко, что было видно улыбающееся лицо пилота.

«Езжай, езжай! — мысленно подгонял бургомистра Ханнес. — Нечего тебе здесь делать! Речи свои произноси где–нибудь в другом месте, а не здесь, где вам ни за что на свете не удастся нарушить нашу границу…» Ханнес задрал голову и посмотрел на вертолет, который, набрав высоту, полетел вслед за остальными.

По ту сторону только что установленного проволочного забора кто–то громко закричал. Это оказался молодой парень, который выскочил из сада небольшого домика и бросился к забору.

И словно по команде из ворот соседних домиков выбежали несколько здоровенных парней. Прорвав жидкую линию полицейских, они бросились на солдат.

Кто–то из хулиганствующих молодчиков ударил Вуншлоса по голове. Ханнеса тоже так ударили дубинкой по руке, что боль парализовала всю руку. Сделав шаг назад, он отшатнулся от борта бронетранспортера. И как только один из парней полез за ним, Ханнес ударил его по голове, и он полетел на землю.

— Заряжай! — крикнул капитан. — Унтер–офицер, окажите помощь ефрейтору Вуншлосу. Рядовой Митенцвай, к пулемету!

Только теперь Ханнес заметил, что ефрейтор лежит на полу машины и не шевелится.

Капитан крикнул полицейским, что, если они немедленно не наведут порядок, он применит шашки со слезоточивым газом, а если потребуется, то и оружие.

Офицер–полицейский явно нервничал, чувствуя, что в создавшейся обстановке он не является хозяином положения, да и не знал, что ему следует делать.

Хулиганы снова забеспокоились, один из них размахивал пистолетом.

Солдаты на бронетранспортере схватились за оружие и были готовы открыть огонь.

Оценив обстановку, офицер–полицейский решил действовать. Он подал команду, и полицейские, схватив дубинки, бросились на хулиганов, которые, однако, с упорством рвались к заграждению, чтобы разорвать его. Положение полицейских начало стабилизироваться только тогда, когда к ним подоспела подмога.

Теперь можно было заняться Вуншлосом, которому Вагнер подложил под голову одеяло.

— Он потерял сознание, — заметил Вагнер. — Наверное, у него сотрясение мозга. Над правым ухом у него большая шишка и рваная рана на голове.

Капитан приказал радисту связаться с заставой и вызвать санитарную машину.

Рану на голове Вуншлоса заклеили липким пластырем.

— Вы сможете обращаться с пулеметом? — спросил капитан у Митенцвая.

— Так точно! Я хорошо знаю пулемет.

— Ну–ну, — пробормотал Руберг и, подойдя к Ханнесу, осмотрел его распухшую руку. — Кровоизлияние, — заметил он.

— Как только вернетесь на заставу, немедленно обратитесь к врачу. Выдержите?

Ханнес кивнул.

Капитан сказал солдатам, чтобы они подготовили противогазы, так как обстановка может измениться и придется применить слезоточивые газы.

Ханнес лишь одним ухом слушал объяснения капитана. Он наблюдал за Митенцваем, который, оказавшись у пулемета, сразу же оживился, движения его стали уверенными. Радист передал капитану приказ из штаба. Выслушав его, он сказал:

— Товарищи, мы с вами выполнили порученное нам задание. Полоса заграждения установлена на всем протяжении. Сейчас мы направляемся в штаб батальона.

Медленно они двинулись по шоссе в обратном направлении. Ханнес смотрел на решительные лица товарищей.

«Как–нибудь позже мы встретимся с вами в других условиях, поговорим, вспомним, пошутим…» — думал Ханнес, постепенно приходя в спокойное состояние.

* * *

Когда Ханнес закончил свой рассказ, одна из учениц спросила:

— А что стало с ефрейтором Вуншлосом? Вы о нем позже что–нибудь слышали?

— Да, — усмехнулся Ханнес. — Вскоре после этого я навестил его в госпитале. Ранение его оказалось неопасным. В том же году он поступил в офицерское училище, после окончания которого сначала был назначен командиром роты, а потом начальником погранзаставы. Он обер–лейтенант, женат, у него двое детей: мальчик и девочка. На следующий год поедет учиться в военную академию. Понятно?

— Да, — ответила девушка. — Но почему вы все это так хорошо знаете?

— Потому что он женат на моей сестре. — Ханнес засмеялся.

— Вы ничего не рассказали о своей невесте и ее отце, что с ними? — спросил один из солдат.

— Служить мне оставалось немного. После демобилизации я женился на Анке. Отец ее остался в западной зоне на заводе, но через год перебежал в республику. Теперь мы с ним дружим. Работает. Год назад стал мастером, активистом. Вот так–то…

Ханнес встал и, повернувшись к лейтенанту, сказал: — У меня к тебе просьба как–нибудь поподробнее рассказать о нашей молодой армии. В сентябре в школе начинаются занятия. Я приглашу тебя как докладчика на одно из наших собраний…

Юноши и девушки не дали учителю договорить, они осаждали лейтенанта до тех пор, пока он не согласился.

Посмотрев на часы, Ульф сказал:

— Ну, нам пора, а то поезд уедет без нас.

Ученики тепло попрощались со своими шефами.

— Ты, я вижу, обошел меня в педагогике, — сказал при расставании лейтенант Ханнесу.

— Оба мы с тобой педагоги, ты — здесь, я — в школе. Детей надо научить и любить и ненавидеть.

— Это мне нравится, — улыбнулся лейтенант. — В октябре давай организуем совместную экскурсию в Бухенвальд.

— Согласен.

Учитель и лейтенант направились на КПП, где ученики прощались с солдатами.

Третья встреча

В один из летних дней 1962 года мы, сев в штабной автомобиль, поехали в северный пригород Берлина, в район железнодорожного моста, где должны были встретиться с советскими товарищами.

Фред Барлах, худощавый мужчина лет сорока с темными, но уже кое–где посеребренными волосами, начальник штаба нашего полка, сидел на заднем сиденье. Он снял с головы фуражку, чтобы ее не сдуло. В руках он держал папку с секретными документами.

С советскими товарищами мы должны были увязать вопросы взаимодействия на предстоящих учениях с советским механизированным полком, расквартированным по соседству с нашей частью. Сегодня мы ехали на рекогносцировку, чтобы все вопросы взаимодействия разрешить на местности.

Я был на десять лет моложе Барлаха и являлся офицером оперативного отдела. В руках я держал топографическую карту, на которую время от времени поглядывал, чтобы мы не заблудились.

— На следующем перекрестке нам следует свернуть направо, — напомнил я Барлаху. — А вы знаете товарищей, с которыми нам предстоит сегодня встретиться?

— Нет, — ответил он. — Я знаю, что начальником штаба полка является майор Бережной, с которым мы и должны будем выяснить все вопросы. Вот сегодня мы с ним и лично познакомимся… — Барлах откинулся на сиденье и снова попытался сосредоточиться на вопросах, которые нужно было обговорить с русскими товарищами, но это ему, видимо, так и не удалось, ибо он то и дело посматривал по сторонам.

Я тоже не мог сосредоточиться и думал о товарищах, к которым мы ехали.

«Интересно, что за человек этот майор Бережной? — думал я. — Судя по фамилии, он русский, а быть может, украинец. Но сама фамилия еще ничего не говорит…»

Впереди показался железнодорожный мост. Я посмотрел на часы и отметил, что в нашем распоряжении было еще одиннадцать минут. Мы остановились и вылезли из машины.

Шофер занялся мотором, а мы отошли в сторону.

Барлах сориентировался и, развернув карту, наносил на нее какие–то пометки. Однако долго заниматься изучением местности ему не пришлось, так как вскоре послышался шум автомобиля. Вдоль реки навстречу нам ехал советский военный газик.

Машина остановилась рядом с нашей. Из нее вышел белокурый майор. Сощурив глаза под густыми бровями, он оглядел нас, поздоровался и по–немецки сказал:

— Я майор Бережной, а вы, как я думаю, майор Барлах.

— Точно так, — ответил ему Фред по–русски.

Я удивился тому, как хорошо говорил русский майор по–немецки, в то время как наш начальник штаба говорил по–русски с явно немецким акцентом.

— Я вас сразу узнал, — продолжал Бережной, — так как видел ваше фото у моего предшественника подполковника Шелякина. Так что никакой ошибки тут быть не может, хотя… Вы когда–нибудь были в Тюрингии? Или в районе Веймара?

— Разумеется, — усмехнулся Фред, — только недолго. Бывает так, что встретишь незнакомого человека и готов спорить, что ты его хорошо знаешь. Хотя почему бы и нет, вполне возможно, что мы с вами где–то встречались. Да, к слову, фото–то мое старое, я тогда еще не носил очков… А вот это капитан Келлер, — представил он меня.

Бережной протянул мне руку, дружелюбно поздоровался и сказал, что он приехал один, так как его помощник заболел, а другие по горло заняты работой.

— А вы хорошо говорите по–немецки, — сказал я Бережному. — Здесь у нас научились?

— Более или менее прилично я разговариваю всего с год, — ответил он, — а начал я учить немецкий еще мальчишкой, когда мне было всего пятнадцать лет, и, как мы говорим, совсем в других условиях.

— В других условиях и я изучал русский, — заметил Барлах. — Должен сказать, что с русской грамматикой я до сих пор не в ладах.

— Вы были в то время солдатом? — спросил Бережной.

— Разумеется. Был я тогда молод, здоров, плохо, к сожалению, просвещен политически, так что нет причины щадить меня: я был ефрейтором.

Разговаривая, мы подошли к реке.

Бережной остановился на бугорке и спросил:

— Будем разговаривать по–немецки?

— Я бы хотел, — быстро согласился Барлах. — В интересах дела, так мы скорее поймем друг друга. Я по–русски говорю неважно, а мой заместитель — и того хуже.

— Согласен, — майор Бережной хлопнул рукой по папке, которую держал под мышкой. — Для начала давайте проверим идентичность нашей документации!

Проверка прошла быстро: все документы и на русском и на немецком языках оказались идентичными. Нужно было только нанести на карты кое–какие обозначения. Затем мы уточнили все вопросы взаимодействия, направления наступления, задачи отдельных подразделений и так далее. Встреча прошла по–деловому.

К полудню все основные вопросы были решены, оставались кое–какие мелочи.

Стало жарко. На лбу Бережного блестели крупные капли пота. Бросив взгляд на реку и на поле, расстилавшееся на противоположном берегу до синевшего на горизонте леса, и раскинув в стороны руки, он сказал:

— Когда наша Припять разливается осенью после сильных дождей или же весной после таяния снегов, все вокруг залито водой, которая выходит из берегов, а вода становится прямо–таки темно–коричневой. Детишками мы очень боялись наводнения, особенно моя сестренка.

— У вас есть сестра? — спросил Барлах.

— Да. Зовут ее Галина, она на несколько лет моложе меня. Училась в Москве. В прошлом году вышла замуж, у нее растет дочка. Когда мы виделись в последний раз, она была совсем девчонкой.

— Галина… — задумчиво проговорил Барлах. — Красивое имя. Когда–то у меня была одна знакомая, которую тоже звали Галиной. Вот только время тогда было ужасное, да и история эта длинная. Прошло чуть ли не двадцать лет.

— Одно десятилетие разума значит гораздо больше, чем одно столетие ненависти, — заметил Бережной. — Тогда мы учились ненавидеть тех, кто напал на нас. Было и такое. Человек научился любить, однако он может, если нужно, и ненавидеть. Более того, он даже может одновременно любить и ненавидеть, и горе тому, кто не способен на то и на другое… — Майор бросил взгляд на часы и инстинктивно воскликнул: — Мы еще поговорим с вами об этом, товарищ Барлах! Мне кажется, что наши с вами отношения пока еще довольно поверхностны, а? Нам нужно получше узнать друг друга.

Майор сел на траву рядом с Фредом и продолжал:

— Братство по оружию — это гораздо больше, чем общность взглядов и дружба между нашими народами. Они должны быть не только между народами, но и между отдельными людьми тоже. Мы должны как можно ближе узнать друг друга, больше встречаться, работать вместе, провести совместные учения. Так мы лучше узнаем не только самих себя, но и других.

Барлах кивнул в знак согласия с русским майором, но тот еще не все сказал и продолжал:

— А что нам известно друг о друге? Например, что вы знаете о природе нашей страны, о ее людях, их жизни, традициях, обычаях и тому подобном? Очень немногое.

— Вы, конечно, правы. Я очень сожалею, что мы с вами встречаемся, как правило, за праздничным столом да вот на таких учениях! — Барлах положил руку на плечо Бережного. — Тогда не будем откладывать это на дальний срок… У вас есть экземпляр нашего плана–календаря? — спросил он меня.

Я ответил, что план у меня есть. Майор снова повернулся к Бережному, который с любопытством разглядывал его, а затем спросил:

— А как вас зовут, товарищ Бардах?

— Фредом, — ответил наш начальник штаба. — Вернее, полное мое имя Альфред, но с детских лет все зовут меня Фредом. Так я и привык к этому.

Неожиданно для нас Бережной вдруг вскочил на ноги и, словно забыв о разговоре, посмотрел на воду, затем подошел к Фреду и спросил, не хочет ли он искупаться в реке.

Барлах засмеялся и сказал:

— Здесь запрещено купаться, товарищ! Если одного из нас поймают за этим занятием, придется платить штраф. К тому же у меня нет с собой плавок.

— Ничего, — не отступал от своей затеи Бережной. — Девушек вблизи что–то не видно. Давайте искупаемся!

Барлах растерянно оглянулся и спросил меня, что я по этому поводу думаю.

— Я за предложение майора, — ответил я.

— Ну, хорошо! — засмеялся Альфред и начал раздеваться.

Бережной разделся быстрее всех и в одних трусах дожидался нас. Все тело у него было здорового шоколадного цвета, и я позавидовал его загару, так как у нас в то лето было много работы и загорать было некогда.

Между тем разделся и Барлах. Растирая свою худую грудь, он крикнул:

— Ну, пошли! Кто решится первым?

Бережной оглянулся на Альфреда и, заметив на его левой руке плохо зажившую рану, подошел к нему и спросил:

— Вы что, во время войны были в штрафном батальоне?

— А вам, собственно, как стало об этом известно? — удивился Фред.

— Уж не стреляли ли в вас, когда вы решили перебежать к нашим партизанам?

— Да, стреляли!

— Это было под Ровно, на опушке леса, в августе сорок третьего, а?

Альфред кивнул и с удивлением посмотрел на Бережного.

— Я Алексей. Неужели ты не помнишь подростка Алексея и его сестру?

Позже Фред рассказал мне эту историю. И признаюсь, я в первый раз в жизни видел слезы на глазах мужчины.

* * *

Лето 1941 года. Большая часть немецкого народа, одурманенная фашистской пропагандой и легкими победами, которые вскружили ей голову, уже видела близкую окончательную победу, и даже те, кто хотел верить в торжество разума, упали духом и начали сомневаться.

Партия и Советское правительство призвали народ на борьбу против гитлеровских захватчиков.

Дивизии 6–й германской армии во взаимодействии с танковой группой прорвали оборонительные рубежи русских и вышли к берегам Днепра на киевском направлении. В районе Житомира они временно перешли к обороне, чтобы остановить наступление советских войск, которые героически сражались за свою родину.

И когда в районе Новгород–Волынского были уничтожены несколько колонн с оружием и боеприпасами, продовольствием и обмундированием, командование 6–й армии приняло решение направить несколько частей из второго эшелона для обеспечения тылов и проведения так называемых карательных операций.

Одним из таких карательных подразделений и была рота капитана Крамера, в которой служил ефрейтор Фред Барлах и Вернер Айзинг.

В полдень рота прибыла в небольшое село. Фреду Барлаху и его товарищам отвели под постой пустой деревянный домишко, хозяева которого вовремя эвакуировались. Домишко состоял из двух комнат с низким потолком и подвала. Солдаты так устали, что сразу же завалились спать.

В середине ночи в дом вошел фельдфебель Резус и громко крикнул:

— Подъем, ребята! Но тихо и чтобы света не зажигать! Свои тряпки вы и в потемках найдете. Через десять минут строиться!

— Что там еще случилось? — недовольно спросил Барлах, вставая со своего соломенного ложа и нащупывая рукой фонарик.

— Я Резус, а не Иисус Христос! — буркнул фельдфебель. Эту фразу он говорил впопад и невпопад, так что над ней уже никто не смеялся. — Давайте шевелитесь!

Выругавшись, Фред сунул ноги в сапоги и вышел из дома. Ночь была темной. Где–то далеко на востоке слышалась артиллерийская канонада. Вслед за Фредом во двор вышел Вернер Лизинг, его единственный друг во взводе. Он подошел к Фреду и шепотом спросил:

— Неужели опять наступление? Поговаривают о наступлении на Киев.

Барлах молча пожал плечами.

«Одну–единственную ночь и то как следует поспать не дали, — подумал Фред. — Нельзя же человека гнать до тех пор, пока он не упадет без сил. Мы и так дошли».

В этот момент во дворе снова появился фельдфебель и приказал построиться. Затем он повел отделение к околице, где уже урчали моторы машин.

Когда вся рота была построена, капитан Крамер довел до сведения солдат, что на их долю выпала честь выполнить особое задание. Оно потребует от каждого солдата напряжения сил, дисциплины и выдержки.

После речи капитана начали раздавать паек.

— Черт его знает, чем нас теперь заставят заниматься, — пробормотал Лизинг, усаживаясь на обочину дороги рядом с Фредом. — На передовую нас вроде не посылают, на новое место тоже не посылают. Уж не вздумали ли они бросить нас на…

— На что? — спросил Фред, так как Лизинг не договорил фразу до конца.

Вернер наклонился к нему и тихо прошептал:

— Не бросили бы они нас на борьбу против русских партизан. В последнее время что–то много говорят о них.

— Ну и что? Сегодня можно рассчитывать на что угодно.

Оба помолчали, а затем Вернер, осмотревшись по сторонам, пробормотал:

— Один солдат рассказывал, что они полностью уничтожили деревню под Тернополем, и только потому, что недалеко от нее был обнаружен убитый связной. Наши солдаты подожгли деревню с четырех сторон, не пощадили даже детей и женщин.

— Он видел это собственными глазами? — не без сомнения спросил Барлах.

— Сам он не видел, но слышал от одного из штаба, они любят разговаривать в пути.

— Ну, вот видишь! — с облегчением вздохнул Фред и, развалившись на земле, заложил руки за голову. — Ты слышал от него, он сам от кого–то слышал, а тот в свою очередь — еще от одного и так далее. Дни сейчас длинные, чего не наслушаешься за день!

— Не так громко, дружище! — взмолился Вернер. — Здесь у всего есть уши. Я, например, не знаю, что я буду делать, если нас действительно на это пошлют.

«Не может быть, — думал Фред, — чтобы нас, как зверей, бросали на истребление мирного населения… Хотя вполне возможно, что кое–что из того, что мне рассказал Вернер, и имело место в действительности. Может, жителей села и собрали вместе, ну, например, для того, чтобы допросить их или же использовать на оборонительных работах. Вполне возможно, что среди задержанных нашли и виновных. Но так, чтобы взять и расстрелять всех жителей деревни, такого не может быть. Это противоречит всем нравам и законам». Вслух же он прошептал:

— Мы же не убийцы! Понятно, что идет война, но все равно…

Вернер ничего не ответил ему. Он лег на спину и смотрел на темное беззвездное небо.

— Это было бы безумием! — снова зашептал Фред. — Женщин и детей… Да это же гнуспое убийство. Кто знает, что там произошло. Я считаю эти россказни пустым трепом. Ты же знаешь, как это делается!

— Хотел бы я, чтобы так оно и было, — заметил Вернер. — А что, если действительно расстреляны были все жители поголовно? И виновные, и невиновные. Такое было всегда, а почему не может быть сейчас?

— Тихо ты! — шепнул Лизинг. — Кто–то идет.

Шел Резус. Он нагнулся к ним и, узнав, сел на траву:

— А, неразлучные друзья! У Карла Мая тоже есть неразлучные. Кто–нибудь из вас читал Мая?

Оба молчали.

— Что такое? Неужели вы не читали Мая? Да как же это так?

— У Мая в его книгах много мертвых, — вдруг пробормотал Айзинг.

— И много мстителей, — добавил с усмешкой Резус. — Ни одно убийство у него не остается без отмщения. И если я не ошибаюсь, господа, то и мы с вами станем мстителями. В узком смысле слова.

— Вам что–нибудь известно? — спросил Вернер.

— Где–то на севере зашевелились партизаны, — сказал Резус. — Они взорвали склад боеприпасов и уничтожили одну из наших комендатур. Чем все это кончилось, вы можете сами додумать.

— Тогда… — начал было Вернер, но в этот момент послышался сигнал к построению.

Далее все протекало в темпе, но довольно тихо. Их повели к лесу, где уже ждали машины. Как только они расселись, машины двинулись в путь.

— А ведь нас везут на север, — прошептал Вернер на ухо Фреду.

Фред мысленно пытался убедить себя в том, что это еще ничего не значит. Быть может, их просто перебрасывают на новое место, и только.

— Обозы–то остались позади и охранение тоже, — еле слышно прошептал Вернер.

«Если это так, тогда Вернер прав, да и фельдфебель тоже», — билась мысль в голове Фреда.

Рассуждать о неприятных вещах, которыми занимаются другие, и самому заниматься ими — это далеко не одно и то же. Когда дело доходит до конкретного человека, он начинает размышлять и думать: почему именно он, а не кто–нибудь другой должен пачкать свои руки кровью. Другое дело на фронте, а то тут, в тылу.

Тем временем стало темно и пошел дождь, который превратил и без того неважные дороги в непроезжие.

Когда они проезжали через одно почти полностью сожженное село, их обстреляли из пулемета с опушки леса.

Машина, в которой ехал Фред, остановилась за большим кустом, а фельдфебель скомандовал:

— Слезай! В укрытие!

Фред спрыгнул с машины и залег рядом с Вернером в придорожный кювет.

А пулемет все строчил и строчил, не переставая, ему вторил другой. Одна из машин загорелась.

— Партизаны! — сказал Вернер, заряжая карабин. — В этой стране нам не дадут ни минуты покоя!

Наконец затараторили и свои пулеметы. — Приготовиться к атаке! — крикнул фельдфебель. «Какое безумие! — мелькнуло в голове у Фреда. — Безумие идти на пулеметный огонь по ровной местности».

В этот момент в небо взлетела красная сигнальная ракета. Солдаты первого взвода открыли огонь по опушке, а Резус поднял своих людей в атаку. Бежали, делая небольшие перебежки, затем камнем падали на землю и снова бежали. Пули свистели у них над головами.

Следующая ракета снова подняла их с земли, и они, тяжело дыша, побежали дальше. Лишь добежав до опушки, заметили, что по ним уже никто не стреляет.

В зарослях густого кустарника никого не было, кроме бородатого мужика лет пятидесяти, однако никакого оружия при нем не оказалось. Рот у него был раскрыт, будто он хотел что–то крикнуть, а в открытых глазах застыла усмешка. Куда делись остальные партизаны, никто из нас не мог понять: они словно сквозь землю провалились.

Солдаты, однако, в лес не пошли, чувствуя, что из–за каждого куста их подстерегает опасность, что всех могут перестрелять, как куропаток. Они бесцельно постреляли по лесу, но на их огонь никто не ответил.

Фред поискал взглядом Вернера. Не найдя его, подошел к группе солдат и спросил, не видел ли кто его, но никто не видел.

— Может, он там, — заметил один обер–ефрейтор, показав рукой в сторону поляны.

Фред обернулся, и вдруг его охватил страх. Посреди поляны стоял санитар, он наклонился над ранеными, которые лежали на земле и кричали от боли.

И в этот момент с той стороны, где горела машина, раздался выстрел.

Фельдфебель поднял солдат и повел их в лес. Стреляя на ходу, Фред бежал до тех пор, пока его не догнал Резус и не гаркнул на него:

— В укрытие! Ложись!

Сообразив, что стреляют по нему и что остальные солдаты уже давно уткнулись носом в землю, Фред последовал их примеру.

— За мной! — закричал Резус. — Они прорвались! — Он вскочил и бросился за бежавшими назад солдатами.

В лощине лежали двое убитых. Один из них держал в руке гранату. Какой–то солдат выхватил ее и метнул в сторону, где, ему казалось, и были партизаны.

Фельдфебель, сдвинув каску на затылок, вытер пот с лица и приказал построиться. Все построились, но не по–уставному, а кое–как, держа оружие наготове.

На дороге показались машины.

— Пуля попала ему в голову, прямо над правым глазом. Никто и не заметил, — рассказывал один солдат другому, когда они садились в машину.

— Кому?

— Лизингу, чудак. Пустили в затылок. Это я считаю свинством!

— Прекратить болтовню! — рявкнул Резус. — Чтобы я больше ничего подобного не слышал! Ну, погиб один из наших… Ну и что? И чтобы я больше ни о каких пулях в затылок не слышал! А сейчас поторапливайтесь! Да поживее!

Барлах, потрясенный этим известием, кое–как залез в машину. Машинально он слушал Резуса, который что–то говорил о необходимости охраны убитых и раненых до тех пор, пока за ними не придут и не заберут. До Фреда слова фельдфебеля не доходили, так как в голове билась одна–единственная мысль: Вернера Лизинга уже нет в живых.

Дрожащими руками Фред достал из кармана сигарету и, закурив, сделал несколько глубоких затяжек.

Самочувствие было отвратительным, и вовсе не потому, что он впервые встретился со смертью. За многие недели безостановочного наступления Фред повидал немало убитых. Еще в первые дни войны их рота, находившаяся в окопах, была накрыта сильным артиллерийским огнем русских. Во время этого налета Фреду пришлось несколько часов подряд пролежать рядом с убитым солдатом.

После того как контратака русских была отбита, они опять перешли в наступление и должны были захватить следующую позицию противника. Бой был таким упорным и жестоким, что Фред запомнил его на всю жизнь.

Под вечер их взвод, расположился в окопе, оставленном русскими. В сравнительно сухом месте окопа они отрыли дыру, достаточно большую для того, чтобы поместиться в ней сидя.

Когда стемнело, они влезли в это убежище и, завесив вход в него плащ–палаткой, зажгли коптилку.

Фред пытался съесть кусок хлеба, но он не лез ему в горло: перед глазами стояли ужасные картины. Все тело Фреда била мелкая дрожь, которую он, сколько ни старался, никак не мог унять.

Вернер Лизинг, поджав под себя ноги, сидел, прислонившись к стенке окопа. Каску свою он повесил на сучок обрубленного лопатой деревца. Скупо освещенное лицо Вернера казалось серым, а белокурые пряди волос прилипли к потному лбу.

— Тебе не лучше? — спросил Вернер Фреда, который, свернувшись калачиком, сидел в своем углу, а когда тот ничего не ответил ему, зашептал:

— Мне кажется, что все здесь пропахло кровью: и земля, и вода, и даже хлеб. После первой мировой войны крестьяне во Франции утверждали, что картофель пахнет динамитом и кровью. Мы еще долго не отделаемся от ощущения, что вся наша жизнь будет отдавать кровью. Это чувство будет преследовать нас до самой смерти. Нужно быть последовательным и покончить раз и навсегда с безумием…

— Прекрати! — сказал Фред. — Прошу тебя, прекрати! Не неси околесицу. Мы и так все наполовину сумасшедшие.

Вернер никак не прореагировал на это. Прислонив голову к стенке окопа, он невидящим взглядом смотрел прямо перед собой и молчал. Глаза его ввалились, а от орлиного носа к уголкам рта сбегали две строгие складки, которые старили его лет на десять.

Напрасно Фред старался перехватить взгляд Вернера, его движение или хотя бы мимолетную усмешку, Лизинг даже не шелохнулся.

Спустя минуту он устало закрыл глаза и громко, гораздо громче, чем следовало бы, сказал:

— В этой войне умирает любовь. Ее раздавили солдатскими сапогами, а то, что осталось от нее, потонет в потоке ненависти. Ненависть все затопит, и тогда ничего на свете не останется, кроме трупов и хохочущих сумасшедших. Я не знаю, смогу ли я когда–нибудь любить еще…

Через час солдатам раздали водку. Свою порцию Фред выпил сразу же большими глотками, после чего его охватила приятная дремота.

А на рассвете их снова погнали в наступление и лишь спустя несколько дней на короткое время вывели во второй эшелон. Уставшие до изнеможения, они в конце концов как бы свыклись с ужасами, трупами и постоянным опьянением от выжитой водки…

Отогнав от себя страшные воспоминания, Фред вернулся к действительности.

«Почему Вернер? Почему суждено было погибнуть именно Вернеру?» Огорченный смертью друга, Фред не отдавал себе отчета в том, что, собственно, такой же вопрос можно было задать о любом погибшем солдате.

После гибели Вернера Фред начал прислушиваться к разговорам солдат и постепенно в его душе созрело желание рассчитаться за все страдания.

Машины ехали по бесконечному, наполовину разрушенному шоссе. Солдаты слышали рокот далекой артиллерийской канонады.

Постепенно политические разговоры прекратились. Солдаты больше думали о своей собственной судьбе, чем о судьбе рейха.

Вечером они встретились с командой СС, которая дожидалась их прибытия. Солдатам дали небольшую передышку, а потом послали прочесывать лиственный лес. Фред Барлах был вне себя. Чтобы как–то сосредоточиться, он отошел в сторонку и сел под высокую ель. К нему тотчас подошел фельдфебель Резус и начал его поучать.

— Возьмите себя в руки, — зашептал он. — Я знаю, как вы относились к Лизингу, понимаю, что вы чувствуете сейчас, когда его уже нет в живых, но ведь вернуть–то его уже нельзя. Такое может случиться с каждым из нас.

Фред молча смотрел в глубь леса и вспоминал об опасениях, которые мучали Вернера. Он словно чувствовал, что все так и будет. Но что толку предчувствовать, когда тебя каждый час могут убить сотни раз.

— Слушайте меня внимательно, Барлах, — продолжал фельдфебель. — Сегодня утром я случайно кое–что слышал, когда вы разглагольствовали. Вы слишком громко говорили, и это уже не в первый раз. Лизинг мертв, а я не хочу, чтобы у меня во взводе повторялись подобные случаи. Так что выбросьте из головы все свои мысли. — Проговорив это, фельдфебель встал и отошел к солдатам, не дав Фреду возможности ответить ему.

Фред не знал, как ему воспринять слова фельдфебеля: то ли как предостережение, то ли как угрозу. Он посмотрел ему вслед и попытался убедить себя в том, что Резус ничего не знает, да и не может знать. Однако, как бы там ни было, появились сомнения, которые упали на плодородную почву.

«Да и что он может о нас знать? — думал Фред. — Ведь мы же тайком шептались и ругали войну. Все, что от нас требуется, мы делаем, а контролировать мысли никто не может. Резус дурачит меня, морочит, только и всего».

Когда была подана команда строиться, Фред поднялся с земли и в числе последних встал в строй.

Крамер, стоявший рядом со штурмфюрером СС, объяснил задачу роты: прочесать близлежащую деревеньку, в которой были обстреляны две машины с нашими солдатами. Все лица, находящиеся в селе, независимо от возраста и пола, должны быть арестованы. Взвод, в котором находилось и отделение Резуса, получил приказ, заняв небольшие высотки севернее села, не выпускать из него ни одного человека. Как только село будет полностью окружено, начнется облава.

В пути солдаты не встретили ни одной живой души. Обойдя село стороной, взвод занял указанные высотки. Как и все, Фред отрыл себе ячейку для стрельбы и, устроившись в ней, наблюдал за деревенькой, в которой из нескольких труб поднимались к небу струйки дыма.

Офицер–эсэсовец перед началом операции объяснил солдатам, что в этом селе скрываются партизаны, которым они должны отомстить за смерть товарищей, убитых накануне.

«Если они застряли в этой деревушке, то им отсюда не выбраться, — подумал Фред. — Но вряд ли они сидят и ждут, когда мы захлопнем эту мышеловку».

Рядом с Фредом лежал в своей ячейке Резус. Он бросал по сторонам внимательные взгляды, а когда в небо взлетела сигнальная ракета, обозначавшая начало облавы, он шепнул Фреду:

— Началось! Не забывай моих слов, Барлах!

Раздумывать над словами фельдфебеля Фреду не пришлось: не было времени. Машины подъехали к околице села. Солдаты соскочили на землю и рассыпались по домам. Эсэсовцы же остались в заслоне. Никто не стрелял.

«Партизан в селе, конечно, нет. Они, видимо, заблаговременно убежали». Фред встал из своей ячейки и тут увидел, что несколько крайних домов уже горит.

— Они все сами сделали! — громко сказал Резус. — Нам и делать–то нечего.

Число горящих домов становилось все больше. Фред с ужасом смотрел на эту картину.

— Когда закончится война, нам придется делать из этих дикарей людей, по крайней мере из тех, кто поддается воспитанию. Они будут жить в нормальных домах, как и положено людям, и спать не на печке, а на кровати. Они будут целовать нам ноги из чувства благодарности, — проговорил робко Фред.

— Однако никаких партизан тут нет и в помине. Если бы они здесь были, то давно бы дали о себе знать, — заметил один из солдат.

— Тихо! — прикрикнул на них фельдфебель. — Я запрещаю вам подобные разговоры! Понятно?

Солдаты ответили: «Так точно» — и замолкли. Когда половина села была уже охвачена огнем, на другой половине согнали кучку жителей — детей, женщин, стариков.

— Что с ними сделают? — спросил Бардах у фельдфебеля.

— Их уведут на допрос.

— А потом?

— Я Резус, а не Иисус… Это будет зависеть от результатов допроса и обыска. К слову, Барлах, это дело других и нас с вами не касается.

— Тогда почему же жгут деревню, не дожидаясь результатов допроса?..

— Заткните свою пасть! — грубо оборвал его Резус. — Мы делаем то, что нам приказывают. Ни больше и ни меньше. Понятно?

Фреду ничего не оставалось, как сказать: «Так точно!» — и замолчать.

Он смотрел вслед жителям, которых повели в лес. Туда же поехали машины с эсэсовцами. Вскоре после этого солдат собрали вместе.

Был полдень. Солдаты расположились у подножия холма. Со стороны села несло дым, пахло жженым.

— Вот наконец–то мы можем передохнуть! — воскликнул Резус и, сев на камень, принялся открывать банку с колбасой. — Надо закусить, а то кто знает, когда еще время будет. Барлах, возьмите банку!

Фред подошел к фельдфебелю и взял у него из рук открытую банку. Сам же Резус начал доставать хлеб из ранца.

В этот момент раздались сначала отдельные выстрелы, а затем автоматные очереди.

Фред уронил банку и, делая большие прыжки, бросился к дереву, у которого он оставил свой карабин, однако шарфюрер, сидевший на траве рядом с фельдфебелем, громко рассмеялся и сказал:

— Никаких причин для беспокойства нет! Просто там наши приводят приговор в исполнение! Человекам трем–четырем дадут возможность бежать, чтобы они могли рассказать своим, как мы с ними расправляемся…

Проговорив это, шарфюрер преспокойно сунул в рот кусок мяса и, окинув солдат взглядом, продолжал:

— Если бы это зависело лично от меня, то я бы их всех до одного в землю уложил. Любой русский безопасен только тогда, когда он мертв. Отпускать троих — значит увеличить число врагов.

Резус заметил, что Бардах все еще стоит как пень на одном месте и не спускает взгляда с шарфюрера.

— Куда вы дели мою колбасу, идиот?! — заорал фельдфебель, вскочив с места. — Марш отсюда! Идите смените лучше часового! Марш, да быстро!

Фред щелкнул каблуками и, крикнув: «Слушаюсь!» — побежал к часовому.

— Почему Резус так кричал на тебя? — спросил Фреда солдат, которого он сменил.

— Они расстреляли русских, — выдохнул Фред. — Ты понимаешь? Расстреляли, как бродячих собак!

— Дружище, не раскрывай так широко пасть и не кричи так громко, — испуганно одернул его солдат. — Я тоже как услыхал, так сам не свой стал. Слава богу, что мы к этому не имеем никакого отношения. Меня все это нисколько не касается.

— Там же были женщины и дети. И несколько глубоких стариков…

— Прекрати действовать мне на нервы! — оборвал его солдат. — Ту бабу, что несла под юбкой несколько кило динамита, они, конечно, должны были прикончить. Русские хотели взорвать нашу комендатуру, а может, все наши склады. Им никому верить нельзя.

— Но дети?

— Ты тут ничего не поделаешь. Они попались вместе со всеми! Отмщение, камрад! — Сунув Фреду в руки бинокль, солдат стал спускаться с холма.

«Отмщение?.. Да это безумство, — думая Фред. — За такое они будут еще больше мстить нам, и так пойдет дальше, пока на земле камня на камне не останется».

В селе догорали последние домики. Над холмом стояло густое облако дыма. В лесу стало тихо.

В три часа солдат снова посадили на машины и повезли, но не назад, как надеялись многие, а дальше в северном направлении, в район густых лесов, которые простирались до берегов Днепра.

На каждую машину село по нескольку эсэсовцев.

Барлах примостился возле фельдфебеля, присев на грубо оструганную скамью. Напротив сидел шарфюрер, который время от времени с любопытством посматривал то на Резуса, то на Фреда.

Все устали и молчали. И хотя дорога становилась все хуже, некоторые солдаты умудрились даже уснуть.

Фред чувствовал, как его тело наливалось свинцом, однако уснуть все же не мог. Чтобы не видеть больше несимпатичной физиономии шарфюрера, он оперся на руки, закрыв лицо ладонями.

Когда они миновали цепь невысоких холмов, где в воздухе уже не пахло больше ни дымом, ни паленым, Фред начал постепенно успокаиваться и вновь задумался о своем положении.

Через полчаса после того как он сменил часового, стоявшего на холме, его пришел проверить фельдфебель. Он встал рядом с Фредом и, закурив сигарету, молчал.

Фред растерянно посмотрел на начавшего уже толстеть фельдфебеля и сказал:

— Господин фельдфебель, я прошу вас извинить меня. Когда началась стрельба, я подумал, что…

— Что вы тогда подумали, Барлах, мне и без вашего объяснения ясно, — перебил его Резус. — Да и то, о чем вы думаете сейчас…

— Господин фельдфебель…

— Ради бога, никаких речей! Я и без того знаю, что вы хотите сказать. Но не забывайте, Барлах, что кругом нас враги. Все!

— А дети? И их тоже?

В уголках глаз у Резуса показалась чуть заметная усмешка.

— Мы друг друга поняли, Барлах. В наше время все приказы нужно выполнять, даже если эти приказы касаются ненависти или любви. Германский солдат, Барлах, обязан любить свой народ и фюрера и ненавидеть врагов. И ничего другого, Бардах!

— Господин фельдфебель…

— Момент, я еще не закончил говорить, — снова перебил его фельдфебель и тихо добавил: — Готов биться об заклад, что вы еще полностью не поняли всего того, что здесь происходит. Иногда мне кажется, что у вас перед глазами доска, которая мешает вам видеть, Бардах! Отбросьте вы эту доску, я вам откровенно советую, пока не поздно. И еще одно: в определенной ситуации, Бардах, нет никакого различия в том, сам ли человек говорит или же он безо всяких возражений слушает других. Я надеюсь, что вы, по крайней мере, начинаете понимать, сколько стоит человеческая жизнь в наше время. Я не хочу, чтобы у меня были неприятности, в том числе и из–за вас.

Фельдфебель повернулся кругом и пошел с холма вниз, к месту, где отдыхали солдаты.

«Он, конечно, прав, — думал Фред. — В наше время человеческая жизнь действительно ничего не стоит. Она намного дешевле ящика с патронами, дешевле тарелки супа или куска тряпки. И тот, кто хочет спасти собственную шкуру, тот должен стрелять и убивать, если не хочет сам быть убитым. Нет никакого смысла думать о других, их жизнях, когда твоей собственной со всех сторон грозят опасности. Я думаю о людях, чьи дома в селе сгорели в пламени пожара, так их уже нет в живых, а мертвому никакая крыша не нужна».

В этот момент к подножию холма подъехала машина, и солдатам было приказано садиться в нее. Разморенные сном, солдаты тяжело поднимались с земли.

Фред заметил, что позади их машин, а их было только две, ехала машина с эсэсовцами.

— Что случилось? А где же остальные? — спросил Резус.

Шарфюрер усмехнулся и заметил, что в предстоящей операции они поменяются ролями с теми, кто уехал уже вперед. В остальном все будет проходить точно так же.

Они находились в неглубокой долине, по центру которой текла маленькая речушка или ручей.

Один из солдат подошел к воде, чтобы вымыть руки, но сразу же с руганью отскочил от нее:

— Тьфу, черт возьми! Там валяется дохлая лошадь!

Солдаты захихикали.

— За мной! — приказал Резус.

Они пролезли сквозь густые заросли и увидели невдалеке деревушку, в которой было не больше двух–трех десятков домов. Крайние домики стояли на опушке высокого леса, которому, казалось, нет ни конца ни края.

Командир взвода отдал приказ прочесать все село, задержать всех жителей, а при оказании хоть малейшего сопротивления открывать огонь без всякого предупреждения.

Со стороны леса и с флангов деревню оцепили другие подразделения. Отделению фельдфебеля Резуса было приказано осмотреть дома по левую сторону улицы.

— Остальное доделаем мы сами, — добавил штурмфюрер, стоявший рядом с командиром взвода.

Спустя несколько минут появились связные, которые доложили, что село полностью оцеплено и можно начинать операцию.

Машины на такой скорости подъехали к селу, что солдатам пришлось крепко держаться за борта, чтобы не упасть.

«Сейчас я увижу лица людей, которых через час уже не будет в живых, — с горечью подумал Фред. — Словно скот на бойню, их погонят на верную смерть. И сколько может вынести человек?! А может, в деревне и нет никого? Как было бы хорошо, если бы на нашей стороне улицы никого не было… хотя бы это…»

Резус отдал последние распоряжения: двоих солдат он выделил для охранения тех, которые пойдут по домам. Барлаха он оставил при себе в качестве связного. Улучив удобный момент, фельдфебель шепнул ему:

— Если будет трудно, думай об Лизинге. Все время думай о нем!

Фред удивился, что в тот момент ему показалось: со дня гибели Вернера прошло несколько лет.

В деревне царила тишина. Лишь в одном или двух дворах затявкали собаки.

Солдаты ворвались в крайние дома. Большинство их оказались пустыми, так как с приближением фронта люди, как правило, старались эвакуироваться в тыловые районы страны. Оставались на своих местах немногие. В большинстве это были старики и старухи, которые не хотели уходить из родных мест. Только в шестом или седьмом доме на чердаке нашли дряхлую старуху. Она вся тряслась от страха и постоянно крестилась.

Солдаты, обшарившие дома на противоположной стороне улицы, вытащили из подвалов нескольких стариков. Им было приказано заложить руки за голову, и в таком виде эсэсовцы прогнали их через всю деревню.

Когда солдаты из отделения Резуса дошли до центра деревни, на окраине эсэсовцы подожгли крайний дом. Дым, гонимый ветром, дошел до Резуса. Он закашлялся и начал ругаться:

— Проклятье! Неужели они не могли подождать, пока мы не прочешем все село?!

Огонь тем временем разрастался. Клубы дыма стали более густыми и ядовитыми.

Когда солдаты подходили к крайним домам, из одного дома с противоположной стороны вытащили длиннобородого старика, который упирался руками и ногами. Кто–то из солдат ради смеха ткнул его прикладом карабина. Старик бросился бежать, однако не пробежал и нескольких шагов, как за его спиной раздались выстрелы. Старик упал на дорогу и больше уже не поднялся.

В этот же миг на опушке леса забило несколько автоматов.

— В укрытие! — закричал Резус. — Бегом в ближайший дом!

Сам фельдфебель укрылся за большой поленницей дров, а Барлах, бежавший за ним, залег в канаве.

Воздух становился все хуже: горело уже полсела. Ничего нельзя было разглядеть даже вблизи. Арестованные жители остановились посредине улицы.

Откуда–то со стороны раздавались отдельные автоматные очереди, но никто не знал, кто и откуда стрелял.

Вскочив на ноги, Фред бросился к ближайшему сараю. Перескочил через порог и, остановившись, огляделся. В сарае было полутемно. Дым с улицы проникал сквозь щели и больно щипал глаза.

«Долго я здесь не просижу, — подумал Фред. — Тут чувствуешь себя, как мышь в мышеловке».

Неожиданно где–то рядом раздались автоматные очереди, затем одиночные выстрелы. Несколько пуль попало в бревна, из которых был срублен сарай, и отщепило от них куски дерева величиной с ладонь.

Фред бросился на пол и подполз к двери, но в этот момент кто–то приглушенно, словно накрыв голову подушкой, закашлял у него за спиной.

Фред испуганно вскочил и, прыжком подскочив к балке, спрятался за нее. Он снял карабин с предохранителя и, присмотревшись к полумраку, сделал два шага вперед и отодвинул ногой в сторону доску в перегородке. В образовавшейся дыре он увидел двух детей: маленькую девочку и мальчика–подростка. Девочка лежала на куче какого–то тряпья, уткнувшись лицом в тряпки, чтобы не так сильно был слышен ее кашель. Пареньку на вид можно было дать лет пятнадцать. У него были светлые волосы, цвета ржаной соломы, и испуганные глаза, которыми он уставился на Фреда.

Фред опустил ружье.

«Им нужно немедленно убежать отсюда, — мелькнуло у него в голове. — Каждую минуту их могут тут найти, а через какие–нибудь полчаса огонь доберется и сюда».

Паренек испуганно огляделся, словно ища путь к бегству. Одна штанина у него была разорвана, и сквозь дыру проглядывала голая грязная коленка.

«Что же делать?» Подчиняясь какому–то внутреннему приказу, Фред подскочил к двери и распахнул ее настежь. С улицы доносился шум недалекого боя и треск горевших по соседству домов.

— Беги! — сказал Фред парнишке. — Беги же, тебе говорят!

Однако паренек, испуганно оглядываясь по сторонам, не шевелился. Он не понимал, чего от него хочет немецкий солдат.

Фред схватил его за руку и потащил к двери, но мальчик вырвался и, прижав к себе сестренку, забился вместе с ней в угол. Девочка с перепугу начала плакать.

«Боже мой, да он ничего не понимает!» — подумал Фред и приложил палец к губам, давая понять, что нужно молчать. Затем он показал большим пальцем на открытую дверь.

Отчаянно качая головой, мальчик произнес что–то непонятное.

Фред схватил его за плечо и, подтащив к двери, показал в сторону леса.

Наконец паренек, кажется, понял Фреда. В его глазах мелькнула надежда, вытесняя из них страх и недоверие.

Он шепотом позвал сестренку, не спуская, однако, взгляда с Фреда.

Фред посмотрел на улицу. Разглядеть что–нибудь на ней было трудно, так как дым от горящих домов стал еще плотнее. За двадцать–тридцать метров уже ничего нельзя было разобрать. Солдат, правда, поблизости не было: стрельба и дым, по–видимому, отогнали их в сторону.

«Они должны бежать в лес. Там находятся их люди, Это единственный шанс на жизнь. Может, им и повезет», — подумал Фред, а вслух требовательно зашептал:

— Лос! Лос! Давай–давай!

Снова подтащив парнишку к двери, Фред сказал:

— Беги в лес! Беги! Давай!

Паренек опять что–то сказал сестренке, которая забилась в угол и никак не хотела оттуда, выходить. Дрожа всем телом, девчушка обхватила руками балку и громко разрыдалась.

И тут в голову Фреду пришла отчаянная мысль.

— Побежали же! — быстро прошептал Фред и, обхватив паренька одной рукой, а девочку — другой, потащил их в сторону леса. Девочка мешала бежать: она кулачками упиралась Фреду в грудь и колотила его по животу ногами.

Пробежав несколько сот метров, Фред выпустил девочку из–под мышки, и она упала на землю. Ударившись ногой о пенек, она заплакала от боли.

— Бегите! Быстро! Давай–давай! — тяжело дыша, выпалил Фред.

На этот раз паренек сразу же понял его. Он схватил сестренку за руку и потащил к лесу. Через несколько секунд они исчезли в густом кустарнике.

Барлах устало закрыл глаза, чувствуя, как яростно билось сердце в груди. «Бежать отсюда, как можно скорее бежать!» — мелькнуло в голове. Фред повернулся и сразу же увидел шарфюрера, который подобно призраку выплыл из–за пелены дыма.

— Сюда! Сюда! Они здесь! — закричал эсэсовец, потрясая автоматом.

Двое эсэсовцев пробежали мимо Фреда в направлении к лесу. Шарфюрер вытащил пистолет и, направив его на Фреда, потребовал немедленно отдать ему карабин.

Барлах был ошеломлен. Не думая о последствиях, он молча повиновался эсэсовцу.

В этот момент между деревьями блеснула вспышка, а рядом забили автоматы.

Шарфюрер упал на землю, спрятавшись за небольшой бугорок, залегли и эсэсовцы, преследовавшие детей.

Позже Фред Бардах не раз жалел о том, что он тогда не использовал представившуюся ему возможность.

Вскоре подбежали солдаты и наугад открыли по лесу ожесточенную стрельбу. Стрельба из леса прекратилась.

Шарфюрер, держа левой рукой правую руку, в которую его ранило, приказал солдатам продолжать преследование. Однако солдаты дальше опушки леса не пошли. Начинало смеркаться, а тут еще дым пожарища, так что видимость сократилась до минимума.

Первым к Барлаху подбежал Резус и с облегчением воскликнул:

— Это вы! А я уж думал, что вас убило!

— Этот солдат арестован! — со злостью заявил шарфюрер, целясь во Фреда из пистолета. — Он помог бежать двум русским!

Резус, казалось, окаменел.

— Это правда, Барлах? — спросил фельдфебель. — Это кто–нибудь видел?

Фред все еще никак не мог понять, что в сложившейся ситуации все оборачивается против него.

— Господин фельдфебель, это же были дети, — пролепетал он жалобно. — Они бы сгорели в сарае, если бы я их не…

— Да заткнитесь вы наконец! — гаркнул на Фреда шарфюрер. — Русские есть русские! Вы нарушили приказ! Надеюсь, вы примете по данному поводу решительные меры! — обратился эсэсовец к фельдфебелю.

Резус покраснел до самых ушей. Он приказал Барлаху поднять вверх руки и повел его куда–то.

Логично мыслить Фред начал только тогда, когда часом позже его доставили в штаб дивизии. Везли его в машине под проливным дождем. Справа и слева от него сидело по ефрейтору, которым было запрещено разговаривать с ним или отвечать на его вопросы.

Постепенно до Фреда дошло, что ему грозит за его проступок. И страх за дальнейшую судьбу лег на его плечи тяжелым грузом.

С тех пор прошло два года.

Гитлеровские войска потерпели поражение под Сталинградом и медленно откатывались назад под ударами Красной Армии.

Летом 1943 года советским войскам удалось прорвать линию обороны 8–й немецкой армии и 4–й танковой армии и освободить часть украинской земли.

Однажды вечером, было это в августе, по железной дороге между Житомиром и Коростенём следовал длинный эшелон, состоящий из пассажирских и товарных вагонов. Он двигался из самой Германии. В классных вагонах ехали офицеры–отпускники и группенфюреры недавно сформированного штрафного батальона. Солдаты же этого батальона размещались в товарных вагонах.

В предпоследнем вагоне, снизу доверху разгороженном трехъярусными деревянными нарами, ехали штрафники. Они приникли к щелям и крохотным окошкам, чтобы посмотреть, где они едут.

— Я знаю, где мы находимся! — вдруг воскликнул один из солдат. — Я в этом месте уже был! Поверьте мне, отсюда до Киева километров сто — сто пятьдесят.

Солдаты сразу же зашумели, загалдели, обмениваясь мнениями.

— До Москвы отсюда еще очень далеко, — заметил один из них.

В переднем углу вагона на верхних нарах на жидких соломенных подстилках лежали Фред Бардах и Антон Фюрбрингер. Оба припали к дверям, продырявленным осколками авиабомбы, чтобы рассмотреть, где и почему они стоят.

— Так далеко в Россию я еще не заезжал, — прошептал Бардах. — Однако, если я не ошибаюсь, мы находимся где–то по пути в Коростень.

— Тогда недалеко и до того леса, о котором ты нам рассказывал, — сказал Фюрбрингер. — Я полагаю, что нас бросят на строительство новой оборонительной линии.

Снаружи послышалась команда. Двери вагонов начали открывать. Штрафникам было приказано выйти и построиться. Скромные пожитки солдат были тут же погружены в грузовик, который увез их в неизвестном направлении. Самих солдат построили и, как только начало темнеть, повели по пыльной дороге.

Бардах и Фюрбрингер шли рядышком. У каждого на плече лопата. Шли молча. Все знали друг друга плохо и потому не доверялись соседу, который мог оказаться доносчиком.

Фред Бардах отбыл два года в заключении, где и познакомился с Антоном Фюрбрингером.

Однажды вечером в камеру, где сидел Фред, втолкнули небольшого мужчину. Новичок внимательно осмотрел сидевших в камере и, назвав свою фамилию и имя, полез на свободное место на нарах, которое как раз оказалось справа от Фреда. Несколько дней подряд он вел себя отчужденно, ни с кем не разговаривал, а лишь приглядывался. Но однажды вечером он вдруг рассказал свою историю.

Родом он был из Тюрингии. Солдатом прошел через многие страны Европы. Летом 1942 года в его ранце была найдена листовка с цитатами Сталина. Солдата сразу же приговорили к двум годам заключения, а могли бы и вообще лишить жизни. Хорошо еще, что трибуналу не удалось доказать, что эту листовку он сам подобрал.

Фред с тревогой думал о том, почему солдат вдруг так разоткровенничался с ним. И вообще сокрытие пропагандистских листовок каралось смертной казнью. Да и кто на самом деле этот человек?

— Я с листовками никакого дела не имел и не желаю иметь, — дипломатично ответил соседу Фред.

— Я понимаю, что ты мне не доверяешь, — согласился с ним Фюрбрингер. — Но пойми и ты меня: мне бы хотелось знать, с кем рядом сплю.

Проходили дни, и однажды, когда они остались в камере одни, Фюрбрингер спросил Фреда:

— А тебе известно, что 6–й немецкой армии больше не существует?

— Сунут в то место какую–нибудь новую, — помолчав, заметил Фред. — Потом это только болтают, а точно никто ничего не знает.

Фюрбрингер беззвучно рассмеялся и, наклонившись к Фреду, зашептал:

— Это не болтовня… Русские войска уже подошли к Курску и Харькову. Мы же все время болтаем о сокращении линии фронта. Так, видно, будет до тех пор, пока русские не дойдут до Бранденбургских ворот!

Фред и сам думал нечто подобное, однако вслух делать такие выводы побаивался.

— Да ты сам не знаешь, что ты говоришь! Русские у Бранденбургских ворот?! Да как же это возможно? Уж не коммунист ли ты?

— Носить в рюкзаке листовку или оказать помощь русским — это еще не значит быть коммунистом!

Фред здорово перепугался. Лишь через несколько минут, снова обретя дар речи, он пробормотал:

— Но ведь это были детишки. Потом, откуда тебе об этом известно?

— У тюрьмы есть тысяча ушей и тысяча языков.

Молча они пролежали до полуночи, когда Фред вдруг решился и рассказал соседу свою историю.

Неделя шла за неделей. Днем тяжелая работа, а по ночам тайные доверительные разговоры. Постепенно Фред проникся к Антону, который был старше его лет на тридцать, доверием. Однако он все еще не мог понять, кто же такой Антон. И однажды, когда они заспорили о целях этой войны, Фред не выдержал и спросил:

— Признайся, ты красный?

— Из чего ты это заключил? Уж не из того ли, что я сижу в тюрьме? Или оттого, что я одобрил твой поступок, а? Ни для того, ни для другого не требуется быть коммунистом. Да знаешь ли ты вообще, что такое коммунизм?

— Не знаю и знать не хочу! — вскипел Фред. — Я хочу выйти из этих стен живым, понимаешь ты или нет?

— Я тоже, — сказал Антон. — Но нам нужно думать и о том, что будет после нас.

Долгими томительными ночами Фред думал о том, что же будет потом. Перешептываясь с Антоном, он постепенно просвещался политически. Правда, бывали моменты, когда в нем снова просыпалось недоверие к Антону, тогда он по нескольку дней не разговаривал с ним. Но постепенно у него накапливались вопросы, и он снова обращался за ответом к своему соседу.

— Когда все здесь кончится, мы должны подумать над тем, как мы должны жить после войны. Понимаешь?

— Ты так говоришь, как будто это зависит от меня или от тебя? — с сомнением спросил Фред. — Ничегошеньки от нас с тобой не зависит. Несколько лет назад был у меня друг. Человек он был честолюбивый и потому работал как вол, хотел, чтобы его заметили. Какое–то время все шло хорошо, а потом — все плохо: зарплата постепенно падала вниз, рабочие ругались, ругали прежде всего его, а потом вообще возненавидели…

— Нам нужно научиться думать, — перебил Фреда Антон, заложив руки за голову. — Если мы этого не сделаем и не научимся думать, тогда нам плохо придется… А самое Главное, мы должны научиться любить, да, да… любить. Понимаешь?..

— Ты все фантазируешь, — с усмешкой заметил Фред. — Любить нельзя научиться, как мы учимся читать, например, или писать.

— А разве мы не научились ненавидеть? — заметил Фюрбрипгер. — Не станешь же ты утверждать, что в нас вечно жила ненависть против французов или против русских? Но нам нельзя полностью научиться ненавидеть. Нужно только сделать так, чтобы наша ненависть попала в правильную цель, против тех, кто развязал эту войну…

Так постепенно, день за днем Фред созревал политически.

* * *

Ночь выдалась свежей и ясной. Впереди колонны штрафников и позади нее шло по взводу охраны. Шли молча, лишь иногда позвякивали лопатами.

Вскоре дорога пошла на подъем, который становился все круче и круче. На горизонте кружился разведывательный самолет. Он то приближался, то удалялся, а затем, как только зенитки стали бить по нему, совсем скрылся.

Спустя два часа, когда холмы остались позади, они шли вдоль русла высохшей речушки. Шли до тех пор, пока не натолкнулись на хорошо замаскированную колонну машин. Было приказано садиться по машинам.

Бардах и Фюрбрингер залезли на грузовик. Последними в машину сели два унтер–офицера, которые сразу же устроились у заднего борта. Машина тронулась, подбрасывая седоков на ухабах так, что они могли и вывалиться, если бы не держались.

Отыскав на небе Полярную звезду, Бардах определил, что они едут в северо–западном направлении. Толкнув Фюрбрингера в бок, он сообщил ему эту новость. «Старик» понимающе кивнул. Без единой остановки они несколько часов подряд ехали сначала через густой лес, потом через сожженные деревеньки, затем снова через лес, то на север, то на запад, то снова на север.

Солдаты устали от бесконечной тряски. Кто–то запел себе под нос песню, чтобы хоть как–то скрасить однообразие поездки.

В шесть часов утра им дали горячую пищу и разрешили несколько часов поспать, после чего начался пеший переход.

Фред чувствовал голод, но в ранце был лишь НЗ, дотрагиваться до которого строго–настрого запрещалось.

Вдруг раздался взрыв страшной силы, который разнес в щепки головную машину с охранниками. В колонну полетели ручные гранаты. Из леса их обстреляли из автоматов. Началась паника. Одни машины съехали в кювет, другие пытались развернуться и застряли посреди дороги.

Фред больно ударился о борт головой и плечом, а затем вывалился из кузова в кювет и потерял сознание.

— Ты ранен? — очнувшись, услышал Фред голос склонившегося над ним Фюрбрингера.

Фред покачал головой. Он чувствовал, как Антон вытер ему со лба и щеки кровь. На шоссе велась довольно оживленная перестрелка. Ослабевшие от недоедания и долгой дороги штрафники большей частью попадали на землю и ничего не делали, а унтер–офицеры были вооружены лишь одними пистолетами и, естественно, не могли оказать упорного сопротивления партизанам.

— Нужно бежать подальше от дороги! — решительно заявил Фюрбрингер. — Партизаны будут продолжать обстреливать машины. Подожди меня здесь.

Антон дополз до убитого унтер–офицера и, забрав у него пистолет, дал знак Фреду, чтобы он следовал за ним.

Под прикрытием перевернутой машины им удалось добраться до кустов. Вокруг свистели пули, но, к счастью, ни одна не задела их.

Антон то и дело торопил Фреда, который сильно устал и остановился, чтобы отдохнуть.

— Что с тобой? — нетерпеливо спросил Антон.

— Моя голова… Я, кажется, схожу с ума!

— Подожди… — «Старик» разорвал индивидуальный пакет и перевязал Фреду голову — под левым ухом оказалась неглубокая ссадина. Тут же он сунул ему в руку две болеутоляющие таблетки. — Рана может оказаться опасной, — шепнул он. — Прими эти таблетки: они здорово помогают. Нам нужно попытаться выбраться отсюда. Нельзя упускать такой возможности.

Предложение Антона испугало Фреда. Он даже почувствовал, как учащенно забилось у него сердце. Одно дело думать, другое дело решиться на такое.

— Ты с ума сошел, старина, — прошептал он Антону. — Да наши нас сразу же расстреляют как бешеных собак!

— Если поймают, но мы знаем об этом и не дадимся им в руки.

— Ты даже не знаешь, где мы находимся…

— Это не имеет никакого значения.

Они углубились в лес. Со стороны дороги раздался взрыв, сопровождаемый стрельбой.

— Они же нас искать будут.

— Пока они соберут всех убитых и раненых, мы уже будем за горой.

Фред остановился, лег на спину и уставился на темное небо.

— Фред, — снова зашептал Антон, — мы не должны упускать такой возможности.

— Я боюсь, — признался Фред.

— Я тоже боюсь, но я хочу идти дальше. И если ты наотрез откажешься идти со мной, я пойду один.

Фред смотрел мимо лица Антона. Он понимал, что друг указывал ему путь, с которого уже нельзя свернуть, путь опасный. Этот шаг определит всю его дальнейшую судьбу.

«Мне нужно решать здесь, на этом месте, сейчас… Или вернуться к своим, или же попытаться начать новую жизнь». Фред повернул голову и увидел, что место, где только что лежал Антон, было пусто. Испуганно Фред начал искать друга глазами, но поблизости его уже не было. Наконец он увидел его фигуру, которая вот–вот должна скрыться из виду.

Фред вскочил и как угорелый бросился догонять Антона. Догнав, он дернул его за рукав и спросил:

— Куда теперь? Не можем же мы идти как слепые? Антон, не останавливаясь, ответил:

— Шире шаг! Сначала нам нужно подальше уйти от этого места, а когда рассветет, мы решим, куда нам двигаться дальше.

— Две машины взлетели на воздух, потом столько гранат. Многих убитых невозможно будет узнать. Возможно, они нас и не станут…

— Не рассчитывай на хороший исход, — прервал его Антон. — Лучше считай, что за нами гонятся…

Они углубились дальше в лес, а дойдя до ручья, пошли вдоль него в северном направлении.

От мокрой земли поднимался пар. Вскоре ручей повернул на восток и потек по долине, окутанной туманом. На горизонте чернел лес.

— Какой большой лес! — воскликнул Фред, забыв об осторожности. Догнав Антона, он схватил его за плечи и потряс: — Дружище, мы зашли дальше, чем я думал. Часа через два мы будем там! Чего ты медлишь?

— Я и сам не знаю, — неуверенно произнес Фюрбрингер. — Через час рассветет и туман рассеется, тогда будет трудно спрятаться. Может, нам лучше идти и дальше по ручью?

— Кто знает, куда он нас приведет, в тумане легко самому прийти кому–нибудь в руки.

Фред ускорил шаг, но Антон задержал его словами:

— Не спеши, силы нужно правильно распределять. Мы все равно не сможем все время бежать галопом.

Фред прикинул на глазок расстояние до леса, который казался ему спасительным убежищем. Посмотрев на Антона, который запыхался от быстрой ходьбы, Фред пошел несколько медленнее.

У огромной ели, ствол которой расщепило молнией, Антон остановился и устало опустился на траву: как–никак сказывалась разница в возрасте.

— Давай минутку передохнем, — попросил он. — Всего одну минутку. — Пошарив в ранце, он достал из НЗ шоколад и печенье.

Через несколько минут они пошли дальше. Вдруг послышался шум мотора, чувствовалось, что к ним приближаются машины. Но их выручил густой туман.

Лес постепенно приближался, из–за горизонта выкатился огромный, цвета жидкого золота диск солнца. Последний километр до леса пришлось шагать по открытой местности, на которой не было ни деревца, ни кустика.

— Поторапливайся, старина, — уговаривал Фред Антона. — Соберись с силами, дойдем до леса и отдохнем. В нем все наше спасение.

Фюрбрингер и сам это прекрасно понимал. Он старался изо всех сил, но их–то у него уже не было. Тяжело дыша, он то и дело останавливался, чтобы передохнуть.

Фред подскочил к «старику» и, закинув его руку себе на плечо, потащил вперед. Добравшись до первых кустов, оба повалились на траву и лежали до тех пор, пока не отдышались.

— Все, старина, все! — радостно воскликнул Фред. — Здесь нас никто не найдет!

— Пошли дальше! — потребовал Фюрбрингер, вставая.

Осмотревшись и не увидев ничего подозрительного, они пошли дальше, углубляясь в лес. Идти было легко, так как подлесок был довольно редкий. Земля была сплошь устлана ковром из прошлогодних листьев, кое–где под ногами почавкивала вода.

Около полудня деревья стали редеть, и они вышли на опушку леса.

— Вот тебе и на! — разочарованно заметил Фред, глядя на раскинувшиеся сколько видел глаз поля и луга, в центре которых виднелась деревенька с крытыми дранкой и соломой домами. Кругом не было ни одной живой души.

— Нам нужно идти вон в том направлении, — шепнул Фюрбрингер, показывая рукой на запад, где далеко на горизонте виднелась узкая полоска темного леса.

Постепенно они начали сокращать шаги. Обмундирование прилипло к телу. Они так устали, что скоро все им стало безразличным.

Когда они обогнули деревеньку, Антон окончательно выбился из сил. Они легли на землю. Из села доносился собачий лай.

— Пошли, нам нужно дойти до леса! — Фред потянул Антона за руку.

— У меня все тело болит…

Фредом владело одно желание — добраться до леса, упасть на землю и уснуть мертвецким сном.

— Послушай–ка, — прошептал Антон.

Они остановились и прислушались. Сначала они услышали шум мотора, а уже потом заметили маленькую движущуюся точку. Это был грузовик.

— Нам нужно сделать так, чтобы нас не заметили и не догнали, — выдохнул Антон.

Подгоняемые страхом, они побежали. Грузовик, ехавший из села, приближался к ним. В кузове сидело более десятка солдат.

Они побежали напрямик, путаясь в ветвях кустарника. Пробежав несколько сот метров, они вдруг выбежали на небольшую лужайку, где перед ними, словно из–под земли, вырос ефрейтор с карабином под мышкой, стоявший возле постовой будки.

— Чего вас здесь носит? — грубо спросил он.

«Все кончено! — мелькнуло в голове у Фреда. Он остановился как вкопанный. — А ведь до леса рукой подать. Теперь же мы пойманы при попытке к дезертирству».

Фред хотел было схватить Антона за руку и потащить в кусты, но тот выхватил пистолет и заорал:

— Камрад, ты тут русского не видел? Он куда–то сюда побежал!

Опешивший ефрейтор покачал головой и начал было что–то говорить, но Антон уже не слушал его. Потрясая пистолетом, он бросился к лесу, крича на ходу Фреду:

— За мной! Он, должно, туда побежал!

Со всех ног они бросились к лесу.

— Эй, подождите! — крикнул им вслед ефрейтор, а затем добавил: — Стой! Стой, говорят!

Машина мчалась прямо по лугу. Послышались команды, лязганье затворами. Раздались первые выстрелы.

Беглецы бросились в кусты. В этот момент кто–то из преследователей дал длинную очередь. Фред почувствовал легкий толчок в левое предплечье. Он хотел закричать, но, повернув голову в сторону, увидел, что Антон лежит на земле и не шевелится. Фред подбежал к нему, наклонился. За спиной слышались голоса и топот преследователей. Он схватил пистолет и вскочил на ноги, но тут же упал от резкой боли.

Стрельба вскоре прекратилась.

«Они найдут Антона и решат, что я скрылся», — думал Фред, глядя на руку, которая словно налилась свинцом, а рукав френча почернел от крови.

Кое–как он перевязал руку. Совсем рядом послышались голоса преследователей, но скоро они затихли.

Фред встал и пошел лесом, пробираясь сквозь заросли кустарника. Он шел все медленнее, а когда на землю спустились сумерки, окончательно выбился из сил. Было прохладно, почти холодно. Нестерпимо болело предплечье и все тело. Угнетала мысль, что он теперь один. Отломив от плитки кусок шоколада, он съел его. Потом пошел дальше, делая частые остановки.

Вскоре он вышел на небольшую поляну. Собрал немного сухого хвороста и развел костер. Затем лег поближе к огню, согрелся и заснул блаженным сном. Проснулся он оттого, что кто–то тряс его за плечо. С трудом Фред открыл глаза и увидел склоненного над ним мужчину с бородой. И тут же снова впал в полузабытье.

Когда он полностью пришел в себя, то первое, что он почувствовал, была страшная свинцовая тяжесть во всем теле. Открыв глаза, Фред увидел над собой низкий потолок. Сквозь занавешенное маленькое окошко в комнату проникал скупой дневной свет. Повернув голову набок, он встретился взглядом с блестящими глазами паренька, который сидел на стуле возле его кровати.

Фред хотел спросить, где он находится, но язык не повиновался ему.

Русоволосый парень вскочил со стула, подбежал к двери и что–то крикнул в коридор. Затем он быстрыми шагами подошел к кровати Фреда и, отчетливо выговаривая каждое слово, спросил:

— Ты меня не узнаешь? Я Алексей. Алеша я, понимаешь? Неужели не узнаешь?

Фред внимательно оглядел парня. Лицо его показалось Фреду знакомым, но он никак не мог вспомнить, где именно он его видел.

— Деревня у леса… Сестренка и я… Пожар! — взволнованно выпалил парень.

Воспоминания с такой силой нахлынули на Фреда, что он не справился с ними и снова потерял сознание. Очнулся он только на следующее утро.

Алексей сидел возле кровати. Как только Фред пошевелился, он встал и принес хлеб, чай и кусок вареного мяса.

Фред сначала отпил немного чаю, затем поел и снова заснул. Проснулся он уже под вечер. На этот раз у его кровати сидел старик с большой бородой и. курил трубку.

— Где я? — спросил Фред, с трудом ворочая языком.

— У друзей, — на хорошем немецком языке ответил ему старик. — Тебе здорово повезло, а то лежать бы тебе в земле, а не здесь на койке… Если бы вообще–то нашелся человек, который захотел бы тебя закопать.

Старик рассказал Фреду о событиях последних дней. Оказалось, что подобрали его партизанские разведчики. Он был без сознания. Партизаны унесли его в свой лагерь, где фельдшер перевязал ему рану на руке. Вокруг раненого гитлеровца собрались любопытные партизаны. Пришел посмотреть на Фреда и Алеша. Он сразу же узнал его и тут же рассказал партизанам историю, которая произошла с ним и сестренкой в горящем селе. Мальчик попросил, чтобы ему разрешили дежурить у кровати раненого.

— Некоторые считали, что такого совпадения быть не может, — продолжал бородатый старик рассказ, — но Алеша клялся, что именно этот немец спас их с сестренкой. Нам тем временем удалось узнать о том, что ты был в штрафном батальоне.

— Кто вы? — с трудом спросил Фред.

— Я немец, из республики немцев Поволжья, — объяснил старик. — А вообще–то я партизан. Ну, на сегодня для тебя довольно. Спи!

Дни шли за днями. Фред медленно выздоравливал. Алексей почти не отходил от его кровати. От паренька Фред узнал, что сожженное ими село находилось всего в нескольких километрах от того места, где он был ранен. Родители Алеши погибли в первые дни войны, а он с сестренкой жил у бабушки, которая вместе с другими жителями села была в тот же день расстреляна эсэсовцами.

Когда Фред немного поправился, ему разрешили вставать. Держась за стены, он делал робкие шаги.

Однажды за этим занятием Фреда застал бородатый старик.

— Что случилось? — спросил его Фред.

Старик присел на край кровати, раскурил свою трубку от самодельной зажигалки, сделанной из гильзы, и спросил:

— Ты знаешь Тельмана?

— Нет!

Старик встал и подошел к окну:

— Послезавтра мы повезем тебя в другой лагерь. Оттуда тебя увезут в глубокий тыл. Если ты захочешь, тебя могут послать учиться в антифашистскую школу. Там ты и узнаешь, кто такой Тельман. Если ты поймешь, за что он боролся, то ты поймешь и то, каким путем должна дальше идти Германия.

— А если я не захочу?

— Мы никого к этому не принуждаем. Все будет зависеть от тебя самого.

Фред прислонился к стене и сказал:

— Я не коммунист. Все, что я сделал, я сделал потому, что ненавижу эту войну. Эту безумную войну.

— И потому, что ты хочешь жить?

— Да, и еще потому, что я хочу жить. А разве это плохо?

— Нет, не плохо. Жить хотят все, — сказал старик. — Вот и выходит, что ты выступаешь против нацизма, а это значит, что ты антифашист. Но когда окончится война, вам нужно будет строить новую Германию. Короче говоря, тот, кто хочет жить, должен иметь перед собой высокую и ясную цель.

— Когда война кончится, Германия уже не будет существовать, — заметил Фред.

Старик засмеялся и, подойдя к Фреду, сказал:

— Не будь таким глупым! Германия будет существовать и после войны. Только это будет новая Германия, за которую стоит бороться.

— Вы же ненавидите нас, немцев, ненавидите хуже чумы. Причина для этого у вас есть, — пробормотал Фред.

Старик долго молчал, посасывая свою трубку, а затем проговорил:

— В Германии нужно посеять новое, светлое, а не ненависть.

— Что именно?

— Сорняки с вашей земли мы, конечно, вырвем, и вырвем с корнем, — сказал старый партизан, — уж это точно. И вам, разумеется, поможем, но сеять должны вы сами.

— Ты думаешь, что после войны это возможно?..

— Подожди, — старик пошарил в кармане и вынул оттуда листок бумаги, который, судя по виду, побывал во многих руках. Он протянул листок Фреду со словами: — Вот, прочти! Создан специальный Национальный комитет, из одних немцев. Все они хотят жить по–новому. Это листовка комитета. Здесь, так сказать, изложена программа комитета. Прочти и верни мне. Может, и поймешь, кто и что будет сеять.

Вечером старый партизан снова навестил Фреда.

— Отдай мне листовку, — попросил он Фреда.

— Кое–что из этой листовки я понял, а кое–что до меня до сих пор не доходит. Подписи, которые стоят под листовкой, мне не известны. Вот, например, кто такой Вайнерт?

— Это поэт.

— Я о нем никогда ничего не слышал и не читал его стихов.

— В тридцать третьем году нацисты сожгли его книги, а сам поэт был вынужден эмигрировать за границу.

— А кто такой Ульбрихт?

— Это один из бывших депутатов рейхстага. Немецкий коммунист. Он бежал из Германии, так как он боролся против фашистов.

— А ты откуда это знаешь?

— Ты забыл, что я тоже немец.

Через два дня все встали очень рано. С Большой земли прилетел самолет, который привез партизанам боеприпасы, продовольствие и почту. На обратном пути он должен был забрать раненых партизан и Фреда.

С помощью Алеши Фред доковылял до небольшого обоза, состоявшего всего–навсего из пяти подвод. Впереди следовала группа партизанских разведчиков.

Маленькие, но юркие повозки легко катились по лесной дороге. К полудню добрались до лощины, где обоз поджидали двое партизан с канистрами, в которых оказался овощной суп и гуляш с картофелем.

После обеда Алеша почему–то забеспокоился. Он все время ерзал на кучерском месте, то и дело поглядывая на Фреда.

Вскоре они миновали партизанского часового, а через несколько минут уже сидели в партизанском лагере, состоявшем из землянок, заметить которые было отнюдь не легко.

Женщины и дети окружили повозки. Все довольно недружелюбно поглядывали на Фреда. После объяснения старого партизана лед недружелюбия несколько растаял.

— Здесь мы останемся до утра, — распорядился старый партизан.

Алеша помог Фреду слезть на землю и куда–то повел его.

— Куда? — спросил его Фред.

— Иди — увидишь.

Он подвел Фреда к одной из землянок и сказал:

— Входи!

Немного помедлив, Фред вошел в землянку с крошечными оконцами. Алеша шел за ним.

За столом сидела старая седоволосая женщина. Возле нее играла маленькая девочка. Увидев немца в форме, девочка испуганно вскрикнула и забилась в угол.

— Галина! — позвал Алеша девочку. — Галина!

Дальше он сказал сестренке что–то такое и так быстро, что Фред ничего не понял.

Тогда девочка подбежала к Алеше. Он взял ее на руки и что–то долго говорил, кивая в сторону Фреда.

Сквозь открытую дверь на лицо девочки упал солнечный луч, и Фред увидел белокурые волосы и испуганно полуоткрытый рот.

Алеша все еще уговаривал Галю, а Фред подошел к ней и хотел взять ее руки в свои, но девочка заплакала такими слезами, что они скатывались на ее платьице.

Тогда Алеша с сестренкой на руках вышел из землянки. Фред пошел за ним. Девочка обняла брата за шею и, прижавшись к нему всем тельцем, испуганно следила взглядом за Фредом.

Фред еще раз попытался подойти к ней, но она спрятала личико на плече у брата.

— Не мучь ее напрасно. Она пока еще не может всего понять, — заметил подошедший к ним старый партизан с бородой. — Она в тебе видит только гитлеровца.

— От нас, немцев, скоро и собака кости не возьмет, — проговорил с горечью Фред. — Взрослые ненавидят нас, а детишки убегают от нас в угол.

— Так будет не всегда, — возразил ему старик. — А теперь пошли. Нам еще нужно успеть на аэродром.

Они направились к повозкам. Женщины, провожавшие партизан, увидев Фреда, невольно попятились. И лишь одна подошла к Фреду и молча протянула ему краюху хлеба.

— Возьми, — сказал ему старый партизан. — Она потеряла на войне обоих сыновей. Галина ей как родная дочь. Возьми хлеб.

Случай на границе

— Сверим часы, — сказал унтер–офицер Йонас, обращаясь к ефрейтору Венде. — Сейчас девятнадцать часов тридцать шесть минут. Не забудьте проход в минном поле обеспечить скрытой сигнализацией. Но только побыстрее. Вы все знаете, что я вам объясняю!..

Оба пограничника лежали в замаскированном окопчике. Йонас снял фуражку и пригладил рукой жесткие волосы, которые непокорно торчали во все стороны. Затем он посмотрел на небо. По нему плыли тяжелые грозовые облака, обещающие дождь, которого давно ждала высушенная жарким солнцем земля.

Унтер–офицер хотел сказать что–нибудь утешительное о приятном дождичке, но не сказал, а лишь спросил, понял ли ефрейтор приказ.

— Так точно, товарищ унтер–офицер! — ответил Роберт Венде, провожая унтер–офицера взглядом, когда тот быстрыми шагами направился к машине.

И вот они остались одни: он, Венде, рядовой Гейман и немецкая овчарка, по кличке Альфа, которую Гейман привез с собой со старого места службы.

Под прикрытием густого кустарника они прошли немного вдоль дороги, установили тайную сигнализацию в проходе, как им было приказано, а затем залегли в кустах и начали наблюдение.

Когда стало темнеть и контуры деревьев и местных предметов расплылись, к шлагбауму, что был установлен по ту сторону границы, приблизились четыре западногерманских пограничника. Вдруг к ним подошел мужчина в гражданском, который, несколько раз ткнув рукой в их сторону, что–то сказал пограничникам.

Скоро стало совсем темно. Роберт всматривался в темноту, но почти ничего не видел. А тут еще разразилась гроза и полил дождь, который шел до полуночи.

Пограничники сменили позицию, переместившись к группе деревьев, которые росли как раз напротив прохода, проделанного в минном поле, о котором им напоминал унтер–офицер Йонас.

Получше завернувшись в плащ–палатки, они залегли, после чего Венде распределил сектора наблюдения. Тяжелые дождевые капли, срывавшиеся с деревьев, падали на них, навевая дрему.

Фриц Гейман отвечал на вопросы Венде все ленивее и медленнее, а вскоре и вообще замолчал.

Роберт посмотрел на него и увидел, что тот уткнулся лицом в траву и, кажется, спит.

Венде рассердился и поднял было руку, чтобы разбудить коллегу, но помедлил и не сделал этого, подумав; «Пусть. Фриц — человек новый, еще не привык к ночным дежурствам. Пусть подремлет минутку, это поможет. Я же не сплю, да и Альфа бодрствует».

Роберт дружелюбно почесал у овчарки за ушами, улыбнулся, вспоминая, как Фриц, прибыв в их отделение, представлялся им. Высокий и худой, он встал, смущенно улыбнулся и начал рассказывать о том, что до армии он работал продавцом и что у его отца есть своя небольшая лавочка. Разумеется, по патенту, подчеркнул Роберт, увидев, как некоторые солдаты переглянулись и заулыбались.

«Интересно, почему только он стал проводником служебной собаки? Видимо, только потому, что очень любит животных, а у его отца живет настоящий немецкий дог».

Время шло ужасно медленно. Внизу на краю села прокричал какой–то сумасшедший петух. Сам Роберт впал в такое состояние, когда про человека нельзя сказать, что он бодрствует, но нельзя утверждать и того, что он спит. Такое состояние обычно продолжается недолго и характеризуется тем, что ум, сознание еще работают, а тело, охваченное тяжелой дремой, уже не подчиняется тебе.

Крик какой–то птицы вернул Роберта к действительности. Он вздрогнул, испуганно оглянулся по сторонам, но ничего не заметил.

Гейман все еще мирно дремал. Овчарка спокойно лежала на земле. Вдруг она подняла голову и, навострив уши, уставилась на дорогу.

— Что случилось, Альфа? — шепнул вдруг проснувшийся Гейман. — Там кто–то есть, Роберт.

Овчарка не ошиблась, «кто–то» оказался унтер–офицером Йонасом, который пришел проверить посты.

— Товарищ унтер–офицер, никаких происшествий не случилось! — доложил ему Венде.

Около трех часов пришла смена.

— Дружище, я вот уже почти три недели у вас, а ничего не произошло, — сказал по дороге новичок. — Если так будет и дальше, скука заест.

— Радуйся, что Ничего не происходит, — буркнул Роберт. — Для этого, собственно, мы здесь и находимся.

Дойдя до опушки леса, они сели в машину, которая увезла их на заставу, где Венде, сам не зная почему, не доложил дежурному о том, что Гейман заснул в наряде.

Почистив оружие, они поели и легли спать.

* * *

Августовское солнце стояло высоко в небе, и в комнате, несмотря на закрытые шторы окна, было жарко и душно.

Унтер–офицер Йонас, сидя на краешке стула, потихонечку барабанил пальцами по столу, а сам внимательно разглядывал лица солдат. Однако ничего особенного он не заметил. Штабс–ефрейтор Шустер затачивал карандаши, ефрейтор Венде неторопливо покусывал уголки рта, а остальные просто ничем не занимались. И только рядовой Гейман был возбужден и все время вертелся, как–будто ждал чего–то необычного.

Через несколько минут в комнату вошел лейтенант Раувальд и, выслушав доклад унтер–офицера, сел и начал перелистывать свой блокнот. Брови у него сошлись на переносице.

— Товарищи, на нашем участке зафиксировано нарушение границы! — медленно сказал он.

Нарушение границы! Такое равносильно взрыву газа в шахте или же града, упавшего на поля, на которых уже созрел урожай. Нарушение границы сводит все усилия пограничников на нет. Разница заключается только в том, что взрыв газа и град рассматриваются как стихийное бедствие, за которое никто никакой ответственности не несет, а за нарушение границы несет ответственность застава, и никто этой ответственности с нее не снимет.

Лейтенант по очереди осмотрел солдат, в глазах которых застыл немой вопрос.

— Сегодня ночью на участке Верлхаузен — Бурчхаген нарушена государственная граница, на территорию республики проник враг. И проник он через проход в минном поле. Следы нарушителя обнаружены на контрольно–следовой полосе.

Раувальд отыскал взглядом ефрейтора Венде и уже не отводил от него глаз, а говорил и говорил, как–будто специально для него.

— Точное время нарушения границы установить не удалось, однако, по всей вероятности, это произошло между часом и четырьмя часами. Перед этим шел дождь, а после четырех уже стало светать. Начиная с трех часов этот участок находился под охраной первого взвода, а до этого на посту находились ефрейтор Венде и рядовой Гейман.

Лейтенант захлопнул записную книжку и замолчал.

«Вот тебе и положеньице! — подумал про себя Венде. И вдруг его словно кольнуло: — А ведь как раз в это время Фриц дремал, да и сам я был не в лучшем состоянии. Правда, у меня такое состояние продолжалось всего несколько минут, так что не стоит об этом и говорить. Да и Альфа заметила бы. Проход же в минном поле был от нас всего лишь в каких–то ста метрах. Не может быть, чтобы нарушитель проник как раз на этом участке».

Роберт встряхнул головой, посмотрел на солнечный луч, в котором танцевали миллиарды мельчайших пылинок, и стал мысленно убеждать себя в полной невиновности, однако он с неприязнью подумал о Фрице Геймане. Как твердо он сейчас выступил бы, если бы не этот сон на посту! И в то же время нет ничего удивительного в том, что Фриц задремал.

Накануне, было это около девяти часов, Венде вошел в комнату осторожно, чтобы не потревожить сон товарищей. Гейман уже встал, в одних трусиках он стоял перед зеркалом и с помощью расчески и березового экстракта пытался пригладить свои непокорные вихры, которые ему несколько дней назад чуть–чуть укоротили. Однако, как он ни старался, у него так ничего и не получилось: волосы упрямо торчали во все стороны, придавая лицу выражение зеленого юнца. Выругавшись про себя, Фриц бросил расческу на стол и, скорчив перед зеркалом самому себе гримасу, пошел к своему шкафчику.

— Нам разрешено отдыхать до двенадцати, — заметил Роберт, на что Фриц лишь рассмеялся.

— Я совсем не устал, спать не хочу, а вот родителям написать письмишко давно надо, — сказал он, спрятав улыбку.

— Тогда, по крайней мере, не мешай другим спать, — пробормотал Роберт и отвернулся к стене.

Зато после обеда, на занятии по политподготовке, когда командир взвода объяснял солдатам, кого им следует считать друзьями, а кого — врагами, Фриц вдруг начал клевать носом, и лейтенанту пришлось не один раз поднимать его с места. Роберт тогда даже немного позлорадничал, но, что ни говори, новичкам многое прощается, что не прощается старослужащим.

Все это было бы не очень важно, если бы отделения не соревновались за звание «Лучшее отделение».

«Если будет точно доказано, что нарушение границы произошло во время нашего дежурства, тогда нам, — думал Роберт, — не видать первого места как своих ушей. И все это как раз в тот самый момент, когда по всем другим показателям мы в полку тянем на «Лучшее отделение». Через несколько недель я демобилизуюсь, вернусь домой, к своим родным, своим ребятам. Интересно, дадут ли мне мой прежний «Икарус»? Не будут ли дрожать руки, когда я снова возьмусь за баранку? Я все время служил хорошо. Оставшееся время прослужу так же. Ничего особенного не должно произойти. Мы должны завоевать звание «Лучшее отделение».

Роберт поднял голову и посмотрел на командира взвода, который вопросительно смотрел на ефрейтора.

* * *

Фриц так потянул пальцы, что захрустели суставы. Чуть смущенно он посмотрел на Венде: с его мнением считались в отделении, и казалось, что для него не существует неразрешенных проблем. Временами Фриц завидовал ему и, сам того не замечая, подражал ему в жестах и даже употреблял некоторые из его выражений.

«Неужели и на самом деле граница была нарушена в то время, пока я дремал, — думал он с раздражением. — Вряд ли. Как–никак рядом был Роберт, а уж он–то бывалый волк. Перед его носом не так–то легко проскользнуть. Да и Альфа была там, она бы сразу почувствовала приближение нарушителя. Но если это будет доказано и выяснится, что я как раз спал, то я пропал: с первых же дней я стану посмешищем для всего взвода. Ну и начал же я службу, ничего не скажешь! А служить мне еще целый год! Тогда мне покажут где раки зимуют. Признаться же нельзя. Здесь, на границе, не та дисциплина, что в учебном батальоне! Да может, Роберт и не заметил вовсе, что я спал? Да это и сном–то, откровенно говоря, назвать никак нельзя.

Да чего я ломаю голову черт знает над чем. Нужно только держать язык за зубами, и все. Как говорил мой предыдущий начальник: самое важное — вверх не подниматься, но и вниз не упасть. Не нажить себе врагов. А уж он–то знает, как надо служить: как–никак всю войну просидел писарем в штабе полка. К тому же есть еще и самокритика. На всех собраниях начальство так охотно слушает тех, кто бичует сам себя. А если я еще в чем–нибудь отличусь, ну, например, заслужу значок спортсмена, то все будет в порядке, больше того, они еще будут говорить, что это они меня таким воспитали. Вес ясно, — мысленно успокаивал себя Фриц. — Буду поступать так же, как сам Роберт. Он, собственно, старший дозора. Ничего, следовательно, и не случилось».

Фриц еще раз посмотрел на Роберта, на этот раз уверенно и обнадеживающе, словно хотел сказать; «Выступай смело, я тебя не подведу».

* * *

Роберт молча рассматривал лица товарищей, стараясь отгадать по их выражениям, о чем они думают, но так и не отгадал, зато вдруг до него дошло, что слова лейтенанта относились, собственно, только к нему. И вот сейчас все они сидят и ждут, что же он скажет.

«Им хорошо сидеть и молчать, когда этот случай не касается их лично. Но и меня не так–то просто сбить с толку!»

— Ефрейтор Венде, мы ждем вашего ответа, — сказал лейтенант. — Вы были старшим дозора как раз на том участке границы.

— На нашем участке он не мог пройти! — решительно произнес Роберт, упираясь руками о стол. — Не может такого быть!

Лейтенант сдвинул брови. Его раздражало столь решительное заявление Венде, но офицер сдержался:

— Этого никто не утверждает. Я не имел намерения переложить вину за случившееся на вас, однако нам нужно выяснить причины столь тревожного инцидента. Расскажите нам о том, как проходило ваше дежурство.

Спокойствие, с каким лейтенант произнес эти слова, произвело отрезвляющее действие на Венде. Он пожал плечами, затем, уставившись глазами в одну точку, начал рассказывать. Рассказал подробно обо всем, однако умолчал о том, что Гейман задремал на посту.

Такое поведение ефрейтора обрадовало Фрица: он сразу же почувствовал себя уверенно.

— Скажи, а почему ты переместил сигнализацию, когда она еще не была нарушена? — спросил Венде Шустер.

— Мне было так приказано! — ответил Роберт, бросив взгляд в сторону унтер–офицера Йонаса. — Я не думаю, чтобы меня кто–нибудь мог видеть.

— А как же появился мужчина в гражданском возле западных пограничников, которого вы раньше не видели?

— А я откуда знаю, — почти грубо огрызнулся Венде. — Ты что, не знаешь, какая там местность: целая рота подойдет к границе и то не увидишь!

— Я это прекрасно знаю. А вот ты–то утверждаешь, что там никого не видел. Может, ты объяснишь, как нарушитель может обойти сигнализацию, если он не знает, где именно она находится. К тому же при смене ты не сдал как положено пост. Это не порядок! Если бы ты это сделал, тогда нам сейчас не пришлось бы гадать на кофейной гуще.

Унтер–офицер Йонас внимательно слушал перепалку пограничников. Его раздражали настойчивые вопросы Шустера.

«Куда он клонит? — думал Йонас. — Говорит он так, как–будто все давно ясно. Я прилагаю все силы для того, чтобы отделение заняло хорошее место в соревновании, а тут на тебе! В конце концов, Венде может доказать, что он ничего не видел. Лишь бы они мне не испортили результаты соревнования».

Как только Шустер кончил говорить, унтер–офицер попросил дать ему слова.

— Я думаю, — начал он, — что до сих пор Венде исполнял свои обязанности не хуже любого из нас. Он находился в секрете как раз напротив прохода в минном поле. Нужно было спать, чтобы не заметить, как кто–то у тебя под носом переходит границу. — Унтер–офицер оглянулся, наблюдая за эффектом своих слов. — Я не имею оснований не доверять ефрейтору Венде. Потом не забывайте и о том, что у нас идет соревнование.

— Соревнование — это не самоцель, — не отступал от своего Шустер. — Оно должно помогать нам лучше охранять государственную границу, а если это не так, тогда мы можем нести службу, сидя на печке.

— Вы меня не агитируйте, товарищ штабс–ефрейтор. Я прописные истины и без вас знаю! — вспыхнул Йонас.

— Тихо, товарищи, тихо! — прервал лейтенант спор. — Будем корректны. Товарищ Гейман, а вы что можете сказать по данному поводу?

Фриц немного испугался и быстро вскочил с места.

— Все было так, как объяснил здесь ефрейтор Венде. Абсурдно утверждать, что переход границы произошел как раз на этом месте. Овчарка никого не подпустит к себе на целый километр. Потом, насколько мне известно, в нашем отделении еще никогда не было такого случая, чтобы на его участке была нарушена граница. Я думаю, сначала надо посмотреть, как несут службу солдаты взвода, который сменил нас.

— Хорошо, товарищи, я доложу о нашем собрании командиру роты. Все свободны. Товарищ Йонас, вы останьтесь!

* * *

Лейтенант пригласил унтер–офицера к себе в комнату.

— Садитесь, — предложил офицер и сел сам. — У меня лично такое чувство, — задумчиво произнес он, — что вы всеми правдами и неправдами стараетесь снять всю вину со своего отделения.

— Вина пока еще не доказана, — сказал Йонас. — Совсем не доказана. Все пока в стадии предположений.

— А следы? Разве это не факт? Следы, правда, можно смыть. Но сам–то нарушитель остается. Не так ли, товарищ унтер–офицер?

— Этого никто не оспаривает. Я просто не вижу доказательств, что этот случай произошел как раз тогда, когда на посту стояли мои люди. За своих людей я ручаюсь!

— А за себя самого?

— . Как так? Я вас что–то не понимаю! — удивился Йонас.

— Почему вы приказали устанавливать тайную сигнализацию засветло? Ведь вся местность хорошо просматривается с той стороны.

— Почему?

— Да, почему?

— Так всегда делали…

— И вы приказали сделать это днем?

— Нет. Я полагал, что наряд и сам догадается, когда это лучше сделать.

Лейтенант горько усмехнулся.

— Товарищ Йонас, я, кажется, не раз объяснял вам, что перед нами находится опасный и коварный враг. Теоретически вы это понимаете. До сегодняшнего дня я тоже готов был ручаться за своих унтер–офицеров, потому что считал, что вы действуете так, как говорите.

Йонас сначала хотел выговориться, но затем вдруг замкнулся в скорлупе молчания.

«Он или вообще не поймет меня, или же поймет не так, как нужно, — подумал он о лейтенанте. — Странно, как будто мы не оба с ним несем ответственность. Вот уже четыре года я служу на границе, и ничего…»

— Товарищ лейтенант, — заговорил он наконец, — вы не раз проверяли степень подготовленности моих подчиненных и никаких серьезных ошибок не находили.

Раувальд чувствовал, что Йонасу нужно дать время подумать.

«Ты, конечно, прав, когда говоришь, что я не раз проверял, как ты проводишь занятия с солдатами. Себя и своих солдат ты показать умеешь. Этого никто не отрицает. Только я просмотрел то, как ты обходишься с подчиненными, как ты их воспитываешь. И быть может, твои солдаты стали такими же, как и ты сам. Трудно, очень трудно увидеть собственную ошибку и признать ее».

— Товарищ унтер–офицер, разберитесь, почему ефрейтор Венде не сдал своего поста так, как этого требует устав, и примите соответствующие меры, а потом доложите мне. Можете идти.

— Слушаюсь, товарищ лейтенант!

Рассветало. Ветер гнал по небу облака, которые на востоке окрасились багрянцем от лучей восходящего солнца. Венде остановился, поджидая унтер–офицера Йонаса.

— Где–то здесь должен быть часовой. Уж не Шустер ли сейчас на посту?

— Нет, это не здесь, а немного подальше.

Не успел Венде сделать и десяти шагов, как из кустов вышел Шустер и окликнул унтер–офицера.

Йонас похвалил пограничника за удачно выбранную позицию. И тут он поймал себя на мысли, что ему хотелось обнаружить у Шустера какое–нибудь упущение, но он тут же отогнал от себя эту мысль, застыдившись перед самим собой.

— Хорошо, — сказал он, — продолжайте нести службу.

Когда рассвело, Йонас и Венде залегли напротив заграждения, за которым проходила граница. Венде закурил, пуская дым к небу.

— Скажите, Венде, что я не так делаю?

— Как это не так? Я вас не понимаю!

— Ну, не так, как следовало бы, — пояснил Йонас. — На занятиях и вообще…

— А кто говорит, что вы что–то не так делаете? Я такого не слышал.

— Кто говорит? Вы не были вчера на собрании. Например, Шустер, потом командир взвода…

Йонас чувствовал, что ему не следовало бы разговаривать об этом со своим подчиненным.

— Наше отделение на неплохом счету, все у нас идет как надо, если бы не эта злополучная история. Ну, да хватит об этом.

— А почему вы не установили сигнализацию ночью? Потом, не обязаны же вы приказывать до мелочей.

— Сигнализация была установлена правильно. Нарушитель обошел ее.

— А откуда он узнал, где именно она установлена?

— Этого я не знаю. Может, он наблюдал за нами, но сейчас об этом говорить уже поздно. Нарушитель–то прошел.

— Если бы пост сдавали по–уставному, тогда мы знали бы больше.

— Уж не думаете ли вы, что мы виноваты? Но виновный должен где–то быть. Хорошо, что я скоро демобилизуюсь. Хоть в этом мне повезло.

«Хватит распускать слюни, — решил про себя унтер–офицер. — Я ли их не воспитывал, хотел доказать, что это и есть самое лучшее отделение на всей заставе». Вслух же Йонас проговорил:

— На будущее, товарищ Венде, запомните, что пост нужно сдавать как следует. Для чего в конце концов существуют уставы и наставления? Не забывайте и о том, что мы участвуем в соревновании.

— Ясно, — пробормотал Роберт и выплюнул изо рта травинку.

— Пошли, нам пора!

На заставе их ждал лейтенант Раувальд, который передал Венде телеграфный бланк:

— Вам телеграмма, товарищ ефрейтор.

— Телеграмма? — Роберт почти вырвал ее из рук лейтенанта. Телеграмма была от жены. Он несколько раз прочитал текст. «Приезжай немедленно. С Берндом несчастье».

Роберт молча протянул телеграмму офицеру, который сказал, что он поговорит с командиром роты и похлопочет о краткосрочном отпуске.

* * *

Пассажирский поезд, как казалось Роберту, ехал слишком медленно. «Несчастье? Какое несчастье? Почему жена ничего не писала?»

Роберт смотрел в запыленное оконное стекло и вспоминал, как четыре недели назад он ехал в очередной отпуск. Сынишка буквально висел у него на шее. А Гит! Она сказала, что проводит его до вокзала уже в последний раз, так как потом будет демобилизация, после чего ему уже не нужно будет никуда уезжать, по крайней мере в ближайшее время.

Когда за окном показалась башня телевизионной антенны, он встал и, выплюнув сигарету, достал из багажной сетки чемоданчик.

Поезд уже стучал колесами на стрелках. За окном мелькали первые домики. А вот и вокзал! Роберт вышел на платформу.

Он сразу же увидел жену, которая искала глазами его вагон. Вид у нее был усталый, под глазами темные круги.

— Гит! — громко крикнул он, а глаза молча молили: «Ну скажи же наконец, что с Берндом?»

— Слава богу, что ты приехал. Он в больнице. Это была ужасная ночь.

— Пройдите, пожалуйста, дальше! Неужели вы не понимаете, что стоите на дороге и мешаете людям! — закричала на них железнодорожница.

— Пойдем! — Роберт поднял с земли чемоданчик. — По дороге все расскажешь.

Гит рассказала, что вечером она крикнула Бернду, чтобы он шел домой, но его почему–то не оказалось во дворе. Не было там и его роллера. В этом не было ничего удивительного, так как он часто заигрывался и опаздывал домой. Однако, когда его и в шесть не было, Гит забеспокоилась. Она уже хотела идти искать сына, как в комнату вбежала соседка.

— Ради бога скорее, фрау Венде! Вашего сына сбила машина!

Гит выбежала в чем была и по дороге узнала, что сына нашли на улице в бессознательном состоянии. Его сбила машина. Никто не видел, как это случилось. Какой–то мужчина внес мальчика к себе в дом и вызвал врача и полицию.

Гит поехала с сыном в больницу, а на обратном пути дала Роберту телеграмму. Позже ей сказали, что у него сотрясение мозга и ранение головы, однако не опасное для жизни. Шофер, сбивший мальчика, пока еще не найден.

— Вот я все, что мне известно, — закончила свой невеселый рассказ Гит, вытирая рукой лоб. — Ты даже представить себе не можешь, что я пережила за эту ночь, пока мне не сказали, что он будет жить.

В больницу их пустили не сразу. Пришлось долго звонить по телефону и объяснять, что и как. Наконец они получили разрешение пройти, однако к сыну их не пустили. Пришлось ограничиться разговором с врачом, который заверил их, что опасности для жизни нет, но мальчику нужен абсолютный покой в течение ближайших трех–четырех дней.

По пути из больницы Роберт односложно отвечал на вопросы жены. Лицо его становилось все жестче и жестче, его охватила ненависть к шоферу, который наехал на Бернда и, разумеется, сбежал.

«Сбежать с места происшествия, где лежит сбитый им человек, что может быть хуже и постыднее для шофера! Если бы он попался мне на глаза, я бы как следует проучил его».

— Роберт! — позвала жена, выведя его из невеселых раздумий.

— Что такое?

— Ты не ответил на мой вопрос, как долго ты здесь пробудешь.

— До утра понедельника. Остаток пути они прошли молча.

Дома, когда он ласково обнял жену, она горько заплакала.

«Пусть выплачется, говорят, это помогает. Уговаривать ее не имеет никакого смысла». Однако он сел рядом с ней на кушетку и начал утешать ее, говоря, что сынишка скоро выздоровеет, он сам демобилизуется и они никогда больше не будут расставаться. И удивительно, Гит действительно успокоилась.

— Я сейчас сварю кофе, — предложила она. — Ты ведь устал с дороги. — И она вышла в кухню.

Роберт встал с кушетки, подошел к окну. Зазвонил дверной звонок.

«Кто бы это мог быть? Из дорожной полиции? А может, посыльный из больницы? Но ведь врач сказал, что опасности за жизнь мальчика нет!» Пока Роберт размышлял, Гит уже открыла дверь.

В прихожую вошел коренастый мужчина лет сорока. Мокрые пряди волос прилипли ко лбу. На лацкане пиджака партийный значок. Мужчина тискал в руках фуражку.

Это был Гейнц Круг, бывший мастер, ставший позже другом и коллегой Роберта. Последнее время он работал шофером на автобазе.

Роберт не очень дружелюбно посмотрел на друга, так как ему сейчас было не до гостей. Роберт хотел было открыть рот и поздороваться, но Круг опередил его.

— Это я, Роберт, сбил твоего парнишку, — выдавил он из себя.

Эти слова вызвали в душе Роберта целую бурю самых противоречивых чувств. Он подошел к Кругу и, взяв его за борта куртки, сказал:

— А ты забыл, учитель, как ты меня гонял за самую маленькую провинность? За одну–единственную кружку пива ты готов был содрать с меня кожу! И я во всем верил тебе. Верил потому, что ты старше меня… Да знаешь ли ты, как называется то, что ты совершил! Сбил мальчонку и постыдно бежал!

— Роберт! — боязливо выдохнула Гит.

По лицу Круга скользнула горькая улыбка.

— Постыдно бежал, говоришь! Думаешь сейчас, что я самый последний мерзавец и негодяй, да? Трус? Посмотри мне в глаза и скажи: разве я когда–нибудь обвинял человека, не убедившись сначала в его вине?

Роберт хотел было возразить Кругу, но тот движением головы остановил его, а сам продолжал:

— Ты свое сказал. Теперь дай мне сказать, хотя ты даже сесть мне не предложил.

— Пожалуйста, садитесь, господин Круг, — предложила Гит.

Подвинув к шоферу кресло, она подошла к Роберту, который стоял у окна, засунув обе руки, сжатые в кулаки, в карманы брюк.

— Возьми себя в руки, сядь и выслушай его, — ласково сказала она мужу. — Мы ведь действительно ничего не знаем о том, как это произошло!

Роберт пожал плечами и, почти упав в кресло, старался не смотреть на Круга.

Круг рассказал, что он ехал на своем грузовике и видел на повороте мальчика на роллере. Однако он не заметил, чтобы он задел мальчика, и потому поехал по своему маршруту.

Утром же, когда ему рассказали об этом случае, он сразу же вспомнил мальчика на роллере. Тогда он внимательно осмотрел свою машину и обнаружил на заднем правом крыле несколько капель крови. Он сразу же заявил об этом в дорожную полицию, которая, осмотрев машину, пришла к мнению, что мальчик, видимо, ударился о заднее колесо и отлетел в сторону. Было установлено, что шофер не мог этого видеть, и потому его не стали арестовывать. Поскольку свидетелей происшествия не было, решили дальнейшее разбирательство отложить до выздоровления мальчика.

— Вот теперь и судите, виноват я или не виноват, — закончил свой рассказ Круг.

Роберт обхватил голову руками и невидящими глазами смотрел прямо перед собой. Лицо его было бледнее обычного, но выражение прежней жестокости уже исчезло.

— Прости, — тихо проговорил он. — Я просто потерял голову… Получил такую телеграмму… приезжаю и узнаю о таком… а потом заявляешься ты.

— Я был в больнице, — заметил Круг, — но меня к нему не пустили. Хотел ему передать… — Он вытащил из кармана плитку шоколада и, повертев ее в руках, положил на стол.

Гит встала и, пробормотав что–то о кофе, вышла из комнаты.

Кофе пили молча.

— Вот так, Роберт, — Круг поднялся. — Я буду ежедневно справляться о его здоровье… — И вышел, оставив в комнате запах бензина и машинного масла.

Гит начала убирать со стола, а Роберт углубился в свои мысли.

«Почему Круг, которого никто не видел, вдруг сам пошел и заявил на себя, хотя он хорошо знал, что его ожидают большие неприятности. Мог бы смыть капли крови с крыла, и все… — Роберту стало стыдно собственных мыслей. Он отогнал их от себя. — Откуда у меня такие мысли? Уж не оттого ли, что сам я всего сутки назад совершил обман? К черту сомнения: ведь я сам шофер!»

Сжав руки в кулаки, он подошел к окну и выглянул на улицу. Солнце садилось за горизонт, и легкий ветерок шевелил гардины.

* * *

И вот Роберт снова в поезде. Прислонившись спиной к стенке вагона, он смотрел в окно и пытался считать телеграфные столбы, но все время сбивался. Мысли его то и дело перескакивали с Гит на сынишку, затем на заставу и снова на жену, и так без остановки.

Гит рано проводила его на вокзал. Прощаясь, она улыбнулась и обещала часто писать ему о здоровье сына. Роберт остался доволен расставанием и тем, что жена постаралась как–то смягчить его.

Позже он пытался все свои мысли сосредоточить на службе. Товарищи будут расспрашивать его о том, что случилось с его сыном, как он себя чувствует.

Затем мысли его перескочили на случай с нарушением границы, и он с неприязнью вспомнил о Геймане. И хотя никто не мог доказать их виновность, совесть мучила Роберта все сильнее и сильнее. Инстинктивно он начал понимать, что случай, происшедший на границе, в какой–то мере связан с тем, что случилось с его сыном.

Вынув изо рта сигарету, он закрыл глаза. Монотонный перестук колес навевал усталость и сон. И Роберт задремал.

Ему приснился сон, что он ведет большой автобус. Рядом с ним сидит Гейман и спит. Роберт пытается его разбудить, но безуспешно. Он гудит, толкает его в бок, но тот продолжает спать. Машина несется навстречу высокой серой стене. Он резко тормозит и, вздрогнув, просыпается.

— Вам нехорошо? — участливо спрашивает его соседка по купе.

— Нет, нет, ничего, — смущенно пробормотал Роберт, пытаясь привести в порядок свои мысли. Спустя несколько секунд в голове вырисовывается четкий четырехугольник:

Круг, Гейман, нарушение границы и дорожное происшествие с сыном. А еще лучше так: на месте Фрица Геймана оказывается Роберт Венде. Да, да, Роберт Венде!

«Круг не терпел ошибок. Он, когда я у него был в учениках, нес за меня полную ответственность. А вот я не такой, я не пожелал нести ответственность за своего часового, когда он заснул на посту. Так кто же, спрашивается, виноват: он или я?

Круг остался верен самому себе. А вот я смалодушничал, струсил, проще говоря, побоялся ответственности…»

Роберт встал и, бросив взгляд в окно; заметил, что он уже почти приехал. Он снял свой чемоданчик из багажной сетки и, поправив ремень, направился к выходу.

* * *

Как только Роберт вошел в комнату своего отделения, в ней воцарилась мертвая тишина.

Унтер–офицер Йонас на мгновение выпрямился, пока Роберт докладывал ему о своем прибытии, а затем по–дружески протянул ему руку.

Роберт рассказал о том, что случилось с его сыном, рассказал, ничего не умолчав, о Круге. Не скрыл он и своего спора с учителем. Рассказывая все это, он то и дело посматривал в сторону Геймана, который, однако, держался так, как–будто он давным–давно забыл о случае на посту.

Товарищи внимательно слушали Роберта и спокойно вздохнули и зашевелились только тогда, когда он сказал, что с мальчиком ничего опасного.

— Могло кончиться худшим, — заметил один из пограничников.

— А у вас что нового? — спросил Роберт и внимательно посмотрел на Шустера.

Тот молчал, покусывая уголки губ.

— У нас все в порядке, товарищ Венде, — твердо сказал Йонас. — Соревнование идет полным ходом. Выяснилось, что граница была нарушена не во время вашего дежурства. Я это и раньше знал. Но сомневающиеся были… — Унтер–офицер бросил беглый взгляд в сторону Шустера.

— А как была нарушена граница? — поинтересовался Роберт.

— Нарушителя задержали на шоссе полицейские. На допросе он показал, что перешел границу около четырех часов утра. Двое суток он скрывался в селе Нордхаузен, а когда пытался уехать в Эрфурт, был задержан… Вот и все. Все подозрения с нашего отделения сняты, и мы претенденты на одно из первых мест в соревновании. Все ясно!

— Не все ясно, — заметил как бы нехотя Шустер. — Что было с сигнализацией?

— Вот только об этом на допросе и не спросили нарушителя.

Шустер встал и попросил разрешения выйти из комнаты.

— Желаю скорого выздоровления вашему сыну, — сказал Йонас Роберту и добавил: — Приведите свои вещи в порядок, завтра мы заступаем на дежурство.

— Слушаюсь! — сказал Роберт, а сам никак не мог отделаться от мысли, что Шустер оказался прав. Правда, теперь ни к нему, ни к Фрицу никто никаких претензий не имеет. Оба признаны невиновными. Еще несколько недель, и он демобилизуется. До свидания, ребята! Будьте счастливы!

* * *

К вечеру дождь перестал и ветер принес с полей запах спелого хлеба.

Роберт Венде ловко закрепил на дереве датчик сигнализации и отошел в сторону.

— Будем надеяться, что зверь не нарушит нашей сигнализации, — сказал он Гейману, с которым он снова попал в пару. — Пошли дальше.

Гейман взял Альфу на короткий поводок, и они пошли дальше почти по самой опушке леса.

— Знаешь, Роберт, по этой тропке мы до следующей точки незамеченными не пройдем: местность слишком открытая. А не лучше ли нам пойти лесом? — предложил Гейман.

Роберт на миг задумался и, посмотрев на небо, сказал:

— Согласен. Осторожность нам не помешает.

Спустя минуту они уже шли под прикрытием леса и густых кустарников.

Вдруг Фриц дернул Роберта за рукав:

— Смотри туда! Кто–то зажигает там спички!

— Где?

Гейман рукой показал на северный склон горы Танберг.

Теперь и Роберт видел, что кто–то действительно зажигал там спички.

Пограничники залегли. Роберт приложил к глазам бинокль и увидел за кустами человеческую фигуру. Через минуту загорелась третья спичка.

— Видишь?

— Да не шуми ты так, — шепнул ему Роберт. «Не подача ли это сигналов кому–то, кто находится на нашей стороне? — подумал он. — Или, может, просто человек неудачно прикуривает сигарету?»

Роберт передал бинокль Гейману.

— Продолжать наблюдение! — приказал он. — Если сигналы повторятся, то, значит, даются они для того, кто находится в Бургхагене. Ты наблюдай, а я отойду немного назад и посмотрю.

Роберт отошел назад и остановился на месте, откуда ему как на ладони было видно все село. На фоне темного неба вырисовывалась башенка собора. Свет горел всего лишь в окнах нескольких домов. Но никаких миганий огнем Роберт не заметил.

Прошло несколько Минут. Роберт уже хотел подойти к потайному телефону и доложить о замеченном на заставу, как услышал шепот Геймана:

— Роберт! Тут кто–то есть!

Альфа ощетинилась и глухо заворчала.

— Смотри сюда, там кто–то есть!

«Значит, это все же не сигарета, а световой сигнал, — мелькнуло у Роберта. — Только подавался он не для того, кто сидит в селе, а находится совсем рядом с ним».

— Человек на горе все еще стоит? — спросил Роберт у Геймана.

— Не знаю, не видно: луна за тучу зашла.

— Возьми овчарку и пройди немного вправо по опушке. Только тихо.

Фриц что–то пробормотал и неохотно встал с земли. Раздался металлический щелчок, по звуку которого Роберт понял, что, когда Фриц лежал, ремень у него был расстегнут.

«Черт бы его побрал! Да как он может расстегивать ремень, находясь на посту!» — Роберта охватило раздражение.

— Вперед! — шепнул он Гейману, решив, что сейчас не место и не время делать ему внушение.

Держа автоматы наизготовку, они двинулись вдоль опушки, от дерева к дереву.

Альфа, натянув поводок, буквально тащила Фрица за собой.

Как только луна на минуту выплыла из–за тучи, Гейман остановился и прошептал:

— Смотри, там человек!

Метрах в ста от них от леса к контрольно–следовой полосе бежал мужчина.

Роберт бросился за ним, крикнув на ходу мужчине, чтобы он остановился, но тот от крика побежал еще быстрее.

— Пускай собаку! — приказал Венде Гейману, доставая из патронташа белую сигнальную ракету.

— Альфа, возьми его! Возьми! — крикнул Фриц, спуская овчарку с поводка.

Овчарка, делая громадные прыжки, настигла нарушителя и схватила за руку, но в тот же миг с визгом покатилась по траве. Нарушитель же бросился бежать. От заграждения его отделяло не более двадцати метров.

— Ложись! — крикнул Венде Гейману и, подняв автомат, дал из него короткую очередь.

Нарушитель остановился и поднял вверх руки. Сопротивления он не оказывал. При обыске у него были обнаружены финский нож, письмо, схема местности и маленькая коробочка с перцем.

Венде внимательно осмотрел место задержания и нашел еще портфель.

Роберт повел задержанного обратно в лес, а Фриц нес на руках жалобно повизгивавшую собаку.

Выпустив сигнальную ракету, пограничники стали дожидаться машины с заставы.

* * *

В окно Роберт видел, как Фриц ухаживал за овчаркой. Утром на заставу приезжал ветврач. Внимательно осмотрев овчарку, он сказал, что при умелом уходе она быстро выздоровеет.

Роберт вышел во двор и, подойдя к Фрицу, уселся на траву.

— Что сказал врач?

— Сказал, что через несколько дней все войдет в норму: он сыпанул ей перцу в глаза… Повезло еще Альфе, что oh не ударил ее финкой.

— Повезло, говоришь ты? — Роберт вскочил с травы. — Хотя ты, конечно, прав. Ей больше повезло, твоей заслуги в этом нет.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что если бы не Альфа, то еще вопрос, задержали бы мы нарушителя или нет. Одна минута промедления могла бы дорого нам обойтись.

— Как так?!

— А вот так! Если бы ты не расстегивал ремень, мы на минуту раньше догнали бы нарушителя.

— Это еще как сказать, — заупрямился Фриц. — Сейчас можно говорить что угодно.

— А кто тебе разрешил расстегивать ремень? — спросил Роберт таким тоном, что Фриц даже вздрогнул. — Кто, я тебя спрашиваю! Вот и вышло, что овчарка оказалась умнее тебя!..

— Ну ладно, хватит! — перебил Роберта Фриц. — Во–первых, я ремень с себя не снимал, а только ослабил его, так как он больно врезался мне в живот. А когда я встал, он сам упал на землю. А во–вторых, ты не подумал о том, что если бы мы сами догнали нарушителя, то он и нам бы с тобой засыпал глаза перцем.

— Снова теория, которую ты придумал на ходу для того, чтобы оправдать свой проступок! По–твоему выходит, что нам с тобой как раз поэтому и повезло, что ты расстегнул свой ремень.

— Думай как хочешь. А сейчас оставь меня в покое! — Фриц повернулся кругом и хотел снова отойти к овчарке, но Роберт схватил его за руку и так дернул, что тот даже испугался.

— Нет уж, выслушай меня до конца! — продолжал Роберт. — Если ты совершаешь проступок, то будь любезен держать за него ответ. Два раза я тебе спускал, но третий раз нечто подобное тебе дорого обойдется!

— Почему два раза? — Фриц вырвал руку.

— Ты, я вижу, все забыл, так я тебе, так и быть, напомню. Прошлый раз ты заснул на посту! Заснул у меня на глазах. Тогда тоже за тебя службу несла Альфа? Какой же ты пограничник! И что из тебя будет, я не знаю!

Гейман молчал, стараясь не смотреть на Роберта.

— Так ты это тогда заметил? — спросил он после долгого молчания.

Роберт промолчал.

— Хорошо еще, что та история прояснилась. Да, я действительно на минутку задремал, но это не имеет никакого отношения к нарушению границы. И вообще, почему ты меня тогда не разбудил?

«Да, почему я его не разбудил? — подумал Роберт. — И почему я тогда об этом не доложил по команде? Сон на посту — одно из серьезных нарушений устава и воинской дисциплины. Почему он спал рядом со мной, когда я был назначен старшим дозора? И почему сегодня я не заметил вовремя, что он расстегнул ремень? Почему я не доложил об этом командиру отделения?»

— Давай забудем об этом, — Фриц подошел к Роберту. — Нет никакого смысла вспоминать сейчас об этом. Случай с нарушителем границы, слава богу, выяснился. И сегодня мы задержали нарушителя, хотя у меня и был расстегнут ремень. Все это мелочи!

— Мелочи? — Роберт чувствовал, как кровь прилила к лицу. Оп хотел оборвать Фрица, но решил выслушать его до конца.

— Давай будем откровенными, — тихо сказал Гейман. — Я думал, что ты тогда вовсе и не заметил, что я уснул на посту. Заснул я совершенно случайно, да и с ремнем тоже как–то так необдуманно получилось. Такое с каждым может случиться. Но если об этом узнают во взводе, то мне несдобровать. Тебе хорошо, ты скоро домой уедешь, а мне еще служить целый год!

Оба замолчали.

«Через полгода Фрица самого будут назначать старшим дозора и ему самому придется нести ответственность за себя и за подчиненного».

— А кто это «во взводе»?

— Как кто? Лейтенант, Йонас… ребята…

— А как поживает твоя овчарка?

— Выздоровела почти. Разрешите идти?

Когда Роберт пришел в свою комнату, Шустер протянул ему два письма:

— Это тебе, оба.

Роберт схватил письма: одно было от Гит, другое — от Круга.

Он надорвал оба конверта и, немного помедлив, принялся читать письмо жены.

Известия оказались приятными: Бернд чувствовал себя хорошо. Гит разрешили навещать его. Мальчик уже смеется. Врачи обещали выписать его через недельку домой.

Роберт с облегчением вздохнул и не спеша перечитал письмо еще раз.

Он посмотрел на Шустера, но его уже не было за столом, он лежал на кровати и читал. Роберту хотелось поделиться с ним своей радостью, но он не стал мешать ему, тем более что он еще не прочел письмо от Круга.

Он прочел письмо Круга тоже два раза, а потом, обращаясь к Шустеру, сказал:

— Не хочешь меня послушать?

— Хочу, а что случилось?

— Я прочту тебе несколько строчек из письма человека, который сбил моего сынишку.

Брови у Шустера удивленно полезли вверх.

— Прочти, я слушаю…

— «…Экспертиза дала заключение о моей полной невиновности. Но это согласно параграфам, однако ведь у человека есть еще совесть. Позавчера у нас было партсобрание, на котором мне дали поручение заниматься с молодежью правилами уличного движения. Это после этого–то случая? Ты понимаешь, Роберт?..»

— Да, любопытно… — пробормотал Шустер.

— А ты знаешь, что произошло в нашей группе?

— Нет.

— Садись поближе, расскажу.

И Роберт откровенно рассказал о случае со сном на посту, о расстегнутом ремие Фрица, рассказал честно, не щадя ни себя, ни его.

— Что мне теперь делать? — спросил он Шустера. — Я больше не могу молчать. А если обо всем рассказать, то это может отразиться на соцсоревновании.

— Сейчас ты говоришь, как Йонас. Разве самое важное заключается в том, какое место мы займем? Что же ты сделаешь?

Роберт пожал плечами.

— Думаю, что ты мне все это рассказал не только для того, чтобы найти во мне сочувствующего…

— Так что же мне делать?

— Решай сам.

Однажды в начале сентября после обеда унтер–офицер Йонас ознакомил солдат отделения с результатами соревнования. Он был доволен и с воодушевлением говорил о том, что коллектив у них сплоченный и сильный, не забыта ни критика, ни самокритика.

— А сейчас, товарищи, я расскажу вам о случае, который произошел сегодня утром. Западногерманские пограничники организовали очередную провокацию на нашем участке, однако благодаря высокой бдительности, правильному поведению и мужеству товарищей Шустера и Геймана все обошлось благополучно. Шустер рассмеялся, а Йонас все говорил и говорил. «Боже мой, зачем только он произносит такие слова: «высокая бдительность, правильное поведение и мужество».

На самом деле все было иначе.

* * *

Шустер был назначен на дежурство в паре с Гейманом, Они обходили свой участок, осматривая местность в бинокль.

— Ну как, ты привык на новом месте? — поинтересовался Шустер.

— Не совсем, времени мало прошло, да кое–что я себе иначе представлял.

— Например?

В этот момент с той стороны границы раздался рев мотоцикла.

— Внимание! — бросил Шустер.

Через несколько секунд на дороге показался мотоциклист, который ехал прямо к проходу в заграждении.

— Что он хочет? — удивился Гейман.

— Подождем — увидим.

Мотоциклист подкатил к шлагбауму, который стоял на той стороне границы, и что–то прокричал.

Однако шлагбаум не поднялся, а мотоциклист все ехал и ехал, пока не натолкнулся на него. Мотоцикл опрокинулся, подмяв мотоциклиста под себя. Раздался дикий крик.

— Что нам делать? — Гейман схватил Шустера за руку.

— Продолжай наблюдение, а я доложу на заставу.

Когда Шустер вернулся в окопчик, Фриц сказал:

— Мотоциклист ранен. Что сказал дежурный?

— Спокойно и тихо, — заметил Шустер.

— Эй, камраден, у меня, кажется, переломаны ноги, я не могу подняться, помогите мне! Я хочу перейти к вам! Если меня увидят наши пограничники, я пропал…

— Ты слышал? — Гейман побледнел. — Мы должны помочь ему.

— Дай мне бинокль! И лежи тихо!

Фриц встал и направился к заграждению.

— Фриц, назад! Назад, говорю я! — приказал Шустер. Фриц неохотно вернулся на место.

— Чего мы ждем? Каждая минута дорога: ведь у него ноги переломаны…

— Ты в своем уме? Человек находится на западногерманской территории. Понятно? Между нами и ним проходит государственная граница!

— При чем тут граница, когда такая ситуация! Человек ранен! Ведь мы же люди… Если мы ему не поможем, он может остаться без ног…

— Друзья! Ну, где же вы?! Помогите! — кричал мотоциклист.

— Не делай глупостей, Фриц! Это западногерманский гражданин. Для нас с тобой граница — это закон. Если бы он перешел на нашу сторону, тогда бы мы оказали ему помощь. И он прекрасно это знает.

— Ребята! Помогите же мне! Я хочу перейти к вам! — кричал, корчась от боли, мотоциклист, приподнимаясь немного на локтях.

— Ты что, оглох?! — Гейман вскочил на ноги. — Можешь оставаться на месте, а я пойду и помогу ему!

Шустер успел схватить Геймана за ремень:

— Лечь на место! Это приказ!

Фриц неохотно повиновался, но он никак не мог понять, где же у них человечность, если они не могут помочь раненому человеку.

— Крикни ему, чтобы он полз к нам. Или этого тоже нельзя делать? — с издевкой спросил Фриц.

— Если он этого сам захочет, сам и поползет.

— Но он же не может!

— А мы не имеем права тащить его на нашу сторону. На заставу мы доложили, все. Мы пограничники, а не солдаты армии спасения. И прекратить разговоры, мы не на собрании!

— Не люди вы, что ли?! — крикнул мотоциклист.

Я больше не могу!..

Шустер приложил бинокль к глазам и долго наблюдал за мотоциклистом, а затем перевел взгляд на опушку леса. Опустив бинокль, он повернулся к Гейману и приказал:

— Ползи к лесу и не оглядывайся! Я поползу за тобой.

— Ты что? Хочешь бросить пост?! А мотоциклист?!

— Выполняй приказ, потом все поймешь!

— Звери вы, а не люди! — заорал мотоциклист им вслед, увидев, что они поползли в глубь леса.

Шустер видел, как побледнел Фриц, как он стиснул зубы.

Когда они оказались в чаще леса, Шустер встал и с усмешкой сказал:

— Если я не ошибаюсь, ты сейчас увидишь нечто интересное, мой дорогой!

Лесом они отошли немного в сторону, а затем снова подползли к границе.

— Возьми бинокль и смотри! — шепнул Шустер Фрицу. — Смотри внимательно и не шевелись.

Фриц приложил бинокль к глазам.

Мотоциклист лежал на том же месте и крутил головой, смотря в том направлении, каким они уползли в лес.

— Что он делает? — спросил Шустер.

— Ничего особенного. Наблюдает, смотрит, ушли ли мы.

Так прошло с полчаса. А затем случилось чудо. Мотоциклист замахал кому–то рукой и что–то крикнул. И в тот же миг из–за деревьев вышли трое военных и гражданский с кинокамерой в руках. Раненый мотоциклист как ни в чем не бывало встал на ноги и, пожав плечами, пошел навстречу военным.

Только сейчас до Геймана дошел смысл происшедшего. Фриц побледнел, казалось, он потерял дар речи.

Через минуту к военным подъехал джип, и они уехали. Мотоциклист поднял свой мотоцикл, завел его и укатил тоже.

— Теперь ты понял, что бы с нами было, если бы мы поддались на эту… провокацию? — спросил Шустер.

— Да… — Гейман опустил голову. — Теперь–то я понял.

— Ну и хорошо, — Шустер похлопал Фрица по плечу. — Сейчас доложим на заставу.

Йонас немного помолчал и, вытерев потный лоб, сказал:

— Вы видите, как действовал рядовой Гейман. Он, правда, выполнил приказ старшего дозора, а его колебания — это пустяки.

— Пустяки?! А если бы Гейман сам был старшим дозора, что тогда? — не удержался Шустер. — Правда, он еще молодой солдат, но и ему за полгода службы пора было кое–чему научиться! Но он не научился.

— А в чем вы его конкретно обвиняете, товарищ штабс–ефрейтор? — спросил Шустера унтер–офицер. — Можете вы сказать?

— Я могу сказать! — поднимаясь с места, произнес Венде.

Все взоры устремились на него.

Венде долго и обстоятельно говорил о недостатках рядового Геймана, о своих собственных ошибках и об изъяне в воспитании солдат отделения вообще.

Когда Венде кончил, Йонас, красный как рак, повернулся к Гейману и спросил:

— Это все правда? Скажите, правда?

— Так точно, все правда!

— Садитесь.

Солдаты зашумели, задвигали стульями.

— Тихо, товарищи! — проговорил присутствовавший на собрании лейтенант Раувальд. До сих пор он молча сидел в сторонке и слушал.

— Товарищи Венде и Гейман понесут наказание за свои проступки, а сейчас, нам нужно как следует поговорить о том, как мы будем служить дальше. Объясните нам, товарищ унтер–офицер, — лейтенант повернулся лицом к Йонасу, — почему вы так рискуете жизнью подчиненных вам солдат?

— Я?! Я никогда этого не делал!

— Делали, раз вы не смогли подготовить из каждого солдата хорошего пограничника! Вот на деле–то и выходит, что коллектив у вас вовсе не сплочен. Нет взаимозаменяемости. Мы воспитываем солдат не для того, чтобы они умирали, а для того, чтобы они жили и побеждали. А вы этого не делали, товарищ унтер–офицер!

Йонас встал и, глядя куда–то мимо лейтенанта, рассерженно выпалил:

— В таком случае я прошу демобилизовать меня досрочно!

Лейтенант нахмурился, собираясь что–то сказать, но его опередил Венде.

— Это же похоже на бегство! — воскликнул он. — Такого у нас не может быть! Уж если мы честно вскрыли имеющиеся у нас недостатки, то и исправлять их нужно всем вместе.

— Только так! — поддержал его Шустер. — Мы включились в соцсоревнование и должны с честью занять хорошее место.

— Я, товарищ унтер–офицер, обещаю вам, что буду… — робко начал Гейман и покраснел до кончиков ушей.

— Обещаешь спать только в постели?! — съязвил по–доброму кто–то из солдат.

Все громко рассмеялись.

Йонас встал, вцепившись ногтями в дерево стола, посмотрел на солдат. По их лицам он понял, что они вовсе не хотят, чтобы он уходил от них.

— Хорошо, я согласен. Начнем все сначала, только, товарищи, прошу на меня за требовательность не обижаться!

— Согласны! — весело, почти хором ответили солдаты.

Мартин и Ксантиппа

В один жаркий солнечный день я поехал на заставу в Борнхайде, где когда–то служил. На КПП меня встретил начальник заставы капитан Эрнст Бардорф.

Эрнст прибыл на заставу в 1953 году. Был он тогда совсем юным и неопытным, любопытным, но еще не понимающим до конца всего того, чем мы тогда занимались. 17 июня во время заварушки его на улице подкараулили несколько хулиганов, избили до полусмерти и бросили на дороге.

Постепенно он оправился от побоев, много читал по ночам и начал разбираться в событиях. А спустя полгода пришел ко мне и положил на стол заявление, в котором просил принять его в Союз молодежи и послать учиться на младшего командира.

На заставу он вернулся уже командиром отделения. Осенью 1956 года вступил в партию, а через два года уехал учиться в офицерское училище пограничных войск. Во время событий 13 августа 1961 года он уже был моим заместителем, а спустя два года его назначили начальником заставы…

Мы внимательно и придирчиво разглядывали друг друга.

— А ты потолстел, как я посмотрю! — заметил я.

Эрнст усмехнулся и сказал:

— А ты, мой дорогой, каким–то серым стал, честное слово!

— Ничего не поделаешь, люди стареют, — объяснил я. — Один об этом до самой смерти скулит, другой же сам распоряжается собственной жизнью.

— Оставь свою философию при себе, — попросил он. — Лучше скажи, что тебе нужно?

— Вот хочу найти материал для статейки…

— Вот оно что! Тогда пошли поищем…

Мы прошлись по казарме, поговорили с солдатами и унтер–офицерами, посмотрели, как они живут. К обеду я исписал в своем блокноте несколько страниц мелким убористым почерком, однако особо интересного материала не было. Посмотрев на картину, висевшую на стене, я вдруг вспомнил об увлечении Эрнста и спросил:

— Ты все еще рисуешь?

— Пойдем, я тебе кое–что покажу, — сказал он заговорщическим тоном. — Проверим, как у тебя обстоит дело с памятью.

Мы прошли в комнату политпросветработы. Переступив порог, Эрнст остановился и показал рукой на картину, висевшую на противоположной стороне. На ней был нарисован молодой мужчина в пестрой рубашке и рядом с ним собака овчарка, которая, положив передние лапы ему на плечи, пыталась лизнуть его в лицо.

Парень показался мне знакомым. Я подошел ближе к картине и прочел под ней надпись: «Мартин и Ксантиппа».

— Мартин Дорнбуш! — воскликнул я. — Тот самый сумасбродный парень, который тогда вздумал просвещать крестьян, говоря, что они, если захотят, смогут брать от земли наполовину больше того, что она им дает. Но почему он на картине нарисован с собакой? Он ведь, кажется, был командиром отделения?

— Вскоре после твоего отъезда к месту новой службы, — начал свой рассказ Эрнст, — нам прислали маленького щенка, немецкую овчарку. После того как она порвала брюки двум солдатам, с нею никто не хотел заниматься, а какой–то шутник, хорошо знакомый с античной историей, дал ей кличку Ксантиппа, написав это слово на клетке. Мартин изъявил желание воспитать собаку, а поскольку нам нужно было иметь своего проводника служебной собаки, начальство решило попробовать в этой должности его.

Если бы ты видел, что это была за псина! Она все время громко лаяла, с жадностью поедала все, что бы ей ни дали, грызла зубами палки. Однажды у парня иссякло всякое терпение. Он ворвался в клетку, но собака моментально укусила его за левую руку, за что он ее как следует отлупил.

После этого случая началась их дружба, и спустя каких–нибудь три месяца овчарка уже спокойно ела из рук Мартина. А через год она стала одной из лучших служебных собак во всей округе…

Вот уже несколько месяцев, как Мартин демобилизовался и работает бригадиром в сельхозкооперативе «Пограничный», в соседнем селе. Разлучить с ним Ксантиппу нам не удалось. Овчарка отказалась есть, все ночи напролет жалобно скулила и так ослабела, что даже не могла стоять на ногах. Пришлось нам вызвать Мартина и подарить ему собаку, которую он унес к себе домой прямо на руках.

Я еще раз посмотрел на картину и спросил:

— Почему ты нарисовал его в гражданском, да еще на фоне ветряной мельницы?..

Эрнст вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и рассмеялся:

— Вот тебе и интересный материал, дружище! Ты его ищешь по углам, а он висит у тебя прямо перед глазами. Пойдем я тебе все расскажу…

Началась та история в начале июня. Утром, когда солнце вышло из–за горизонта, в кабинете капитана Бардорфа зазвонил телефон. Капитан снял трубку. Постепенно на его лице появилась озабоченность. Оказалось, что ночью в квадрате 90, на очень трудном участке, нарушена государственная граница. Следы нарушителя вели в тыл. Судя по немногим сохранившимся следам, нарушитель хорошо знал местность. Самый опасный участок он преодолел по окопчику, по колено залитому дождевой водой. Потом вышел на тропу, которая вела в тыл. Там его следы исчезли…

Слушая по телефону доклад, капитан уже ощупывал глазами карту, висевшую на стене. Он тут же принял решение поднять заставу по тревоге, окружить квадрат 90 и вести поиски, преследование. Преследование! Кто, собственно, будет преследовать? Мартин Дорнбуш несколько недель назад демобилизовался и работает в сельхозкооперативе, а с ним и умная Ксантиппа…

Правда, на заставе была новая овчарка, но на последнем учебном занятии она умудрилась потерять совсем свежий след, пройдя по нему всего три километра.

Что же делать?

Быстро были отданы необходимые приказы. В коридоре дробно стучали сапоги спешащих пограничников.

«Нужно немедленно вызвать Мартина! — мелькнула мысль. — Мартин–то все может, но вот не разучилась ли за это время Ксантиппа брать след?.. Да и не разрешено такое делать…»

В том, что Мартин согласится, начальник заставы нисколько не сомневался. Он решил сам поехать к нему.

Через четверть часа капитан звонил в дверь Мартина. Он уже встал и, распахнув настежь окошко, растопыренными пальцами пытался пригладить свои короткие непокорные волосы. Узнав капитана, Мартин обрадованно закричал:

— Ты что, дверью ошибся?!

— Не говори чушь. Открой дверь и быстро одевайся!

— Что случилось?

— Да открой же дверь и впусти меня, чудак человек! — торопил его Бардорф. — Не кричать же мне теперь на все село!

Мартин побежал от окна к двери.

— Нарушена граница! — выпалил офицер, едва войдя в комнату. — Нужен ты и твоя Ксантиппа.

— Где?

— В квадрате 90.

— Проклятый угол! Я давно удивлялся, что в нем ничего не случалось…

— У нас мало времени, — прервал его капитан. — Ну, так как?

— У меня сегодня свободный день. Занимаюсь, смотря учебную программу по телевизору.

— Поучись немного у жизни.

— У меня вот–вот экзамены.

— Ничего, сдашь.

— Кто знает.

— Раньше ты говорил, что от проводника служебной собаки зависит все… Собственно говоря, ты помощник пограничников или уже нет?

— Это на тебя похоже! — Мартин схватил куртку и начал ее надевать.

— Длинный поводок у тебя найдется?

— Разумеется!

На месте перехода границы их ожидал обер–лейтенант Кельнер, заместитель Бардорфа, держа в руках небольшой кусок коричневой материи. Этот клочок нашли над окопчиком на проволоке заграждения.

Кельнер доложил капитану.

— Я сам буду руководить поисковой группой, — сказал Бардорф. — Ты же возвращайся на заставу. Связь со мной поддерживай по радио. Я сам буду принимать решения!

— Не забывай, что ты начальник заставы, — заметил капитану Кельнер.

Ксантиппа сразу же взяла след. Пограничники рассредоточились и пошли вслед за овчаркой, держа оружие наготове.

«Вся надежда теперь на Ксантиппу, — думал Бардорф, идя метрах в десяти позади Мартина. — Лишь бы не подвела нас…»

Собака шла по лощине, ведя хозяина к приграничному лесу. Потом пошли по тропинке, которая бежала по склону холма и вела в тыл.

Ксантиппа шла, низко опустив голову к земле, а когда Мартин говорил ей: «Ищи! Ищи!» неторопливо поводила ушами.

Пройдя километра два, овчарка остановилась, понюхала воздух и свернула на старую тропинку, которая по мелколесью уходила куда–то влево.

— Надеюсь, она не заведет нас куда не надо, — пробормотал Бардорф. — Может, зверь какой…

Мартин покачал головой:

— Тогда она по–другому себя ведет…

Метров через сто Ксантиппа вдруг застыла на месте, а затем, ощетинившись, бросилась в кустарник.

— Вперед! — приказал Бардорф. — Унтер–офицер Рот, за мной!

Держа оружие наготове, пограничники шли справа и слева от тропинки, пока не заметили что–то светлое, похожее на платок.

— Остановитесь! — сказал капитан пограничникам, а сам осторожно приблизился к платку. Взяв в руки хворостину, он поддел ею тряпку, из которой сразу же посыпался белый порошок.

— Держите собаку! — Бардорф повернулся к Мартину и спросил: — Яд, наверно?

Мартин недоуменно пожал плечами:

— Возможно, а может, просто порошок, который отбивает нюх у собаки. Нарушитель, видно, рассчитывал на то, что собаки обычно обнюхивают предметы, которые их интересуют.

— Позже мы сделаем анализ этого порошка, — сказал Бардорф. — А теперь, вперед!

Они обошли стороной место, где рассыпался порошок, и снова вышли на тропку. Однако Ксантиппа вдруг непонятно почему начала бросаться во все стороны, натягивая повод, а затем вдруг, повизгивая, остановилась перед хозяином.

— Вот тебе и на! — пробормотал Бардорф. — Она потеряла след, а нарушитель тем временем скроется.

— Дай мне подумать, — попросил Мартин офицера. — Что–то мне в этой истории не нравится.

— Товарищ капитан! — позвал унтер–офицер, взобравшийся на штабель бревен. — Посмотрите вон туда!

Капитан посмотрел в указанную сторону и увидел жердь метра в два–три, которая лежала на земле.

— Эту жердь бросили, — заметил унтер–офицер, — и бросили примерно вот с этого места. След на земле от жерди свежий, значит, нарушитель совсем недавно был здесь.

— Ну и что? — не понимая связи, спросил капитан.

— С помощью этой жерди нарушитель взобрался на штабель леса, затем он бросил жердь, а сам ушел по бревнам… Помните, в начале тропы за кустами лежала целая куча таких жердей.

— Сейчас посмотрим, товарищ Рот, правы ли вы, — сказал капитан. — Я бы, откровенно говоря, до этого не додумался. Пустите овчарку по штабелю!

Оказавшись на штабеле, Ксантиппа так рванулась вперед, что Мартин с трудом успевал за ней.

— Осторожно! — крикнул им вслед капитан. — Добежав до конца штабеля, он наверняка спрыгнул на другую сторону вырубки!

Мартин кивнул офицеру. Овчарка, добежав до края штабеля, смело спрыгнула на землю и побежала вдоль просеки, заставляя хозяина и пограничников бежать со всех ног.

Вскоре просека уперлась в лесную дорогу, которая вела в юго–восточном направлении. Земля стала более влажной, и капитан хотел разыскать следы нарушителя. Однако земля была так густо усеяна хвоей, что это трудно было сделать, хотя сам хвойный ковер был кое–где примят.

Через несколько десятков метров дорога повернула прямо на восток. Пограничники вышли на поляну, где валили лес: повсюду валялись стволы деревьев, отрубленные ветки, сучья, сложенные в беспорядочные кучи. Группа лесорубов уже начала работу.

Бардорф сказал Мартину, чтобы тот прошел с овчаркой до конца вырубки и там подождал его. Сам он решил поговорить с лесорубами: может, они что–нибудь знают или заметили.

Капитан подошел к рабочим и, поздоровавшись, спросил, не видели ли они здесь мужчину в коричневом плаще.

Несколько человек сразу же закрутили головами.

— В коричневом плаще, говоришь? — спросил пожилой рабочий задумчиво.

— Возможно, в плаще, а может, в коричневом костюме.

— Тогда это не он, — проговорил мужчина.

— Кто он?

— Знаете, у меня иногда сердце пошаливает, и тогда я рано утром просыпаюсь и никак не могу заснуть. Подойду к открытому окошку, сяду у него и хватаю кислород ртом… Живу же неподалеку, на опушке леса, вы знаете. Так вот сегодня утром я видел, как вдоль вырубки бежал какой–то мужчина, но он был в сером костюме и сумка у него была похожая на докторскую.

— Дорожная такая?

— Я не знаю, как они называются… Я бы на него и внимания особого не обратил, если бы он бежал прямо, а не свернул вдруг в сторону на дорожку, что через горку ведет к озеру. Я еще подумал…

— Подожди, — перебил его капитан. — У меня мало времени. Скажи, что тебе в нем бросилось в глаза?

— Расстояние было неблизкое, да еще и не совсем рассвело, чтобы можно было разглядеть мелочи.

— Большое вам спасибо! Всего хорошего! — поблагодарил Бардорф рабочего уже на ходу, так как он заметил, что унтер–офицер, остановившись в конце вырубки, делает ему знаки. Видимо, овчарка не потеряла след.

— Вы оказались правы, нарушитель действительно прошелся, чтобы спутать следы, по штабелю, — доложил унтер–офицер. — Товарищ Дорнбуш обнаружил отчетливый след, на который овчарка особенно бурно реагировала. Я след измерил.

— Пошли дальше! — приказал капитан.

— Посмотрите–ка вот сюда, — предложил Мартин офицеру, встав на колени и держа собаку за ошейник. — Хороший отпечаток ботинка, которые можно купить в любой сельской лавочке. Вот только размер великоватый, не меньше чем сорок пятый.

Бардорф наклонился к Мартину и тоже начал разглядывать следы.

— Размеры следа у нас есть, пошли дальше!

Овчарка шла по дороге, ведя Мартина, за ним двигался капитан, которому стало жарко в обмундировании. Сколько он ни всматривался в землю, никаких следов он больше не видел.

— Если идти придется долго, я не прочь бы поесть, — заметил Мартин. — Ты ведь меня, можно сказать, прямо с постели поднял!

Ни сам капитан, ни его люди не успели позавтракать, тем более что он надеялся с помощью овчарки быстро захватить нарушителя.

— Посмотрим, — пробормотал капитан, — может, скоро все выяснится.

Метров через двести лес стал гуще, он вплотную подходил к дороге, затрудняя видимость. За поворотом неожиданно показалась поляна. Дорога через пшеничное поле вела к селу. От нее влево отходила дорога поуже, поросшая травой. Она шла вдоль опушки леса в направлении на север. Капитан приказал всем остановиться и, приложив бинокль к глазам, осмотрел местность. Недалеко от них на поле работали около десятка женщин.

«Вот она, тропа, которая ведет к озеру, — подумал капитан, — ведет прямо через лес. По ней и пошел незнакомец в сером костюме, которого видел старик лесоруб. По времени все вроде сходится…»

— Товарищ капитан! — позвал Бардорфа ефрейтор, который взобрался на дерево, росшее на опушке леса. — В поле что–то лежит! — Ефрейтор показал рукой в поле. — Что именно, отсюда не разберешь, однако посев помят… Как раз прямо перед вами… метрах в двадцати!

— Подстрахуйте меня, — попросил его капитан и, взяв с собой унтер–офицера, пошел к месту, которое ему назвал ефрейтор.

Пшеница местами была примята, с нее еще не сошла утренняя роса. Через несколько метров они нашли узелок с одеждой, перевязанный бечевкой.

В узелке оказался плащ коричневого цвета. Капитан достал из кармана клочок ткани и сравнил: сомнений не могло быть, ткань была одинаковой. Развернув плащ, капитан нашел на спине дыру, в которой не доставало такого куска. Над правым карманом плащ был разорван.

— Он, как я вижу, пытается запутать нас, а я хочу знать, куда он пошел.

— Я уже знаю это, — сказал Мартин. — Он пошел вдоль опушки налево. Плащ его, не так ли?

— Думаю, что да. — Капитан обернулся к радисту и сказал:

— Свяжитесь немедленно с заставой! Сообщите им наши координаты и скажите, чтобы прислали нам машину!..

— И пусть пришлют чего–нибудь из еды, — добавил Мартин. — Да и попить тоже, а то кто знает, сколько мы тут еще проволынимся.

— Верно. Сухой паек на шесть человек и канистру чая, — добавил офицер радисту.

Пока радист настраивал рацию и вызывал заставу, капитан изложил пограничникам свое предположение.

— Мы сократим маршрут и выйдем нарушителю наперерез. Этим мы выиграем, по крайней мере, полчаса. Вы, товарищ унтер–офицер, приведите старика лесоруба. Заодно поговорите с бригадиром!

— А если мы его там не найдем? — засомневался Мартин. — Тогда мы потеряем полчаса времени, и нам снова придется возвращаться обратно.

— Послушай меня, — снова заговорил офицер. — Все вполне понятно: нарушитель дошел до этого места и здесь заметил, что плащ у него порван, вернее, в нем не достает целого лоскута, тогда он его снял и бросил в пшеницу. Отсюда он побежал к лесосеке, где его и увидел старик. Коричневый плащ ему теперь ни к чему.

— Рассуждать можно как угодно, — проворчал Мартин. — Но доказательств, что это именно так, у тебя нет.

В этот момент унтер–офицер Рот привел к капитану старика лесоруба.

— Садитесь ко мне поближе, — сказал старику офицер, — и расскажите еще раз, как выглядел тот незнакомец.

Ничего особенного лесоруб не сказал, разве что добавил, что незнакомец среднего роста, темноволосый и, кажется, чуть–чуть волочит одну ногу.

— Если он хромает, то это не он, — заметил один из пограничников. — Хромой никак не взобрался бы на штабель из бревен.

Капитан с любопытством посмотрел на солдата.

— Не так шибко с выводами, — не согласился с пограничником Мартин, — быть может, он как раз и повредил ногу, вскакивая на штабель или спрыгивая с него.

Капитан Бардорф явно медлил. Он прекрасно понимал, что от его решения целиком и полностью зависит успех операции. Его неправильное решение может привести к непоправимой ошибке.

Когда подъехала машина, присланная дежурным с заставы, капитан приказал:

— Всем в машину! Позавтракаете во время езды! — Сам он сел в кабину.

«Что–то теперь будет? — думал капитан. — Поиски уже давно вышли за линию оцепления района. Менее километра осталось до районного городка, где уже никто не обратит никакого внимания на незнакомого мужчину. Кто знает, возьмет ли след овчарка? Правда, в наших руках плащ, но…»

Через несколько минут машина уже подъехала к селу и остановилась на околице. Старый лесоруб повел пограничников по тропе, которая вела на холм.

— Вот она, потайная наша тропка, — проговорил старик. — Уж я–то ее хорошо знаю: мы еще парнями не раз ходили по ней на озеро купаться или к девкам. Черт возьми, вот было времечко!.. А незнакомец шел вон оттуда.

— Спасибо вам, вы нам здорово помогли, — капитан пожал руку лесорубу и приказал водителю отвезти его на место, а затем подъехать к озеру и ждать там распоряжений.

Овчарке дали понюхать плащ и пустили на след, которого она никак не могла найти. Она довольно долго бегала взад и вперед по опушке, нюхала воздух и лишь спустя несколько минут стала подниматься по тропе.

Мартину пришлось взять собаку на короткий поводок, так как кругом рос густой кустарник и идти было трудно.

— Не знаю, куда она нас заведет, — пробормотал капитан, шагая вслед за Мартином. — Уж больно неуверенно она идет…

— Не мешай ей, — проговорил Мартин. — И у собак не каждый день бывает похож на другой.

Подъем становился все круче. Овчарка с силой натягивала поводок.

— Вот видишь! Мы на правильном пути. Здесь еще не выветрились запахи, — обрадовался Мартин.

Вскоре собака побежала, и пограничникам пришлось прибавить шаг.

Капитан временами оглядывался назад, чтобы убедиться, что никто не отстал. Он часто рассматривал тропку, но, сколько ни старался, не видел на ней ни одного следа, Вытерев потный лоб, он попросил Мартина:

— Она нас скоро совсем загонит, попридержи немного.

— Я не могу этого сделать, если я ее начну придерживать, она потеряет уверенность. Нам нужно спешить.

— Но тогда…

Капитана догнал радист с рацией за спиной и, запыхавшись, сказал:

— Товарищ капитан, дежурный по заставе запрашивает наши координаты, обстановку и ваше решение.

— Сообщите на заставу, что мы находимся в полутора километрах севернее Брайтхольца и идем в северном направлении к озеру. Нарушитель, по–видимому, прошел здесь часа два назад. Решили продолжать идти по следу. Пусть оповестит о случившемся местную полицию. Нарушитель в сером костюме. Он носит большой размер обуви… Передайте тогда, когда мы дойдем до вершины; до нее уже недалеко.

Радист повторил приказание и занял свое место в цепочке. Перед самой вершиной местность стала скалистой. Вдруг послышался какой–то шорох. Мартин рывком положил Ксантиппу на землю. Капитан мигом оказался рядом с ним и снял автомат с предохранителя.

Послышался треск ветвей, и вот перед ними появился мужчина в сером костюме, с дорожным саквояжем в руках…

«Не может быть, чтобы нам так повезло!» — мелькнуло в голове у капитана. Он уже хотел приказать мужчине поднять руки вверх и арестовать его, но его перебил Мартин.

— Боже мой, господин доктор, куда вас занесло? — крикнул он. — Ну и страху же вы на меня нагнали!.. — И, повернувшись к Бардорфу, добавил: — Это доктор Клевер, местный ветеринар. Он терпеть не может машин и потому всегда ходит пешком к своим пациентам.

Мартин встал и, взяв недовольно ворчавшую овчарку за ошейник, протянул доктору руку:

— Привет вам, господин Дорнбуш! Вы все еще работаете бригадиром в «Пограничном»?..

— Простите, доктор, — перебил его Бардорф, у которого все еще не рассеялось подозрение. — Вы, случайно, не проходили сегодня утром через Брайтхольц?

— Это что, допрос?

— Если хотите, да. Мы разыскиваем мужчину в сером костюме с саквояжем.

Выдержав взгляд капитана, доктор осмотрел самого себя и засмеялся:

— Он перед вами. Что вам угодно?

— Где вы находились сегодня рано утром?

— Встал я в половине шестого, я всегда встаю в это время. Выкупался в озере. Летом я делаю это вместо первого завтрака. А сейчас я направляюсь в Брайтхольц. Мне нужно осмотреть в кооперативе скот. Вас удовлетворяет мой ответ?

— Разрешите мне осмотреть подошвы ваших ботинок?

— Пожалуйста. — Доктор поднял одну ногу, показывая капитану подошву.

— Спасибо, — поблагодарил его Бардорф. — И последняя просьба: померьте, пожалуйста, вот этот плащ.

Ветеринар бросил на офицера удивленный взгляд поверх очков. Молча взяв плащ, он осмотрел его, а потом сказал:

— Жаль, плащ почти новый, а в таком виде. Да и маловат он мне будет.

Плащ на самом деле оказался доктору мал: по длине он не доходил ему даже до колен, рукава едва прикрыли локти, а застегнуться ему вообще не удалось, так узок он был…

Бардорф с улыбкой забрал плащ и сказал:

— Прошу вас, доктор, извинить нас за этот, я бы сказал, варварский опрос, но обстоятельства принуждают нас к этому…

— Может, вы объясните, что все–таки произошло? Мне как–то еще никогда не приходилось показывать подошвы своих ботинок и примерять в лесу чужие плащи.

Капитан на миг задумался, он медлил с ответом.

— Я понимаю, понимаю, — смущенно забормотал доктор, — но, быть может, я чем–нибудь смогу вам помочь?

— Хорошо. Я скажу вам, — проговорил наконец капитан и вкратце, рассказал о случившемся. — Вот почему в первый момент вы и вызвали у нас подозрение.

— Подождите, — начал ветеринар, — по дороге сюда я не встретил ни одной живой души, а вот рано утром… хотя нет, это вас тоже не заинтересует…

— Что именно?..

— Да так, чепуха. Сегодня утром, когда я стоял на берегу озера, кто–то на лодке, маленькой такой лодчонке, а может даже на надувном матрасе, плавал по озеру. Я не очень рассмотрел, да и далековато было… Наверное, это кто–то из отпускников, которые живут в палатках на берегу… Вы говорите, что тот, кого вы разыскиваете, хорошо знает наши места? Значит, он знает и озеро. В таком случае он не случайно может найти лодку или что–нибудь подобное. От озера ведут многие дорожки и тропы.

— Спасибо вам, — поблагодарил доктора капитан. — Мы все проверим. До свидания.

— Желаю успеха! — крикнул доктор и спросил у Мартина, как он справляется со своими обязанностями бригадира в кооперативе.

— Справляюсь, — ответил Мартин. — Обязан справляться, ничего не поделаешь.

— Вперед! — скомандовал капитан. — Время нас ждать не станет!

— Дай–ка мне плащ, — попросил Мартин у капитана, — а то доктор мог испортить нам след.

Однако Ксантиппа легко взяла след и пошла вперед, натянув поводок.

— Браво! — шепнул Мартин Ксантиппе. — Браво!.. Ищи! — И, улыбнувшись капитану, добавил; — Когда ее хвалишь, она еще больше старается… Да, нужно наверстать время, потраченное на доктора. Если бы доктор был нарушителем, то она спустила бы с него штаны, можешь не сомневаться.

— И да и нет, — заметил Бардорф. — В данном случае я придерживаюсь иного мнения: дело в том, что ветеринары так умеют смотреть на животных, что те как–то сразу становятся смиренными.

— Плохо же ты разбираешься в собаках… Слава богу, вот мы и на вершине!

— Стой! — приказал капитан и, вынув бинокль из футляра, внимательно осмотрел местность вокруг. Местность отсюда шла на понижение до самого озера, которое находилось за следующим холмом. К востоку от озера местность была не такой пересеченной, а за самим озером вновь виднелись холмы. На самом озере виднелось несколько лодок. Вот и все, что мог разглядеть капитан в бинокль.

— Давайте закусим! — шутливо простонал Мартин. — Может, нарушитель дошел до села, сел в машину и укатил, а мы гоняемся за ним голодные!

— Перестань ныть! Вперед! — распорядился капитан.

Подбадривать овчарку не пришлось, почувствовав, что поводок не сдерживает ее, она сразу же ринулась вперед. Обратный склон холма оказался не таким крутым и менее заросшим кустарником, так что Мартин смог спустить Ксантиппу на длинный поводок. Вскоре они оказались у подножия холма и пошли по тропинке, которая через несколько сот метров разделилась на две. Овчарка побежала по прямой тропке.

— Черт побери, да она тащит нас прямо к озеру! — удивился Мартин. — Посмотри–ка, как она натягивает поводок! Идет уверенно!

Капитана Бардорфа мучили сомнения: «Зачем нарушителю идти прямо к озеру? Он должен его хорошо знать. Быть может, это только обманный маневр? Не понятно, вижу, нам придется быть похитрей…»

Земля стала влажной. Вдруг Мартин так неожиданно остановился, что капитан чуть было не сбил его с ног.

— На место! — крикнул Мартин овчарке. — Ложись!

— Вот он! — Мартин показал капитану на отчетливый отпечаток следа. — Готов поклясться, что это именно он!

Мартин оказался прав: след полностью совпадал и по размеру и по конфигурации с тем, что они встретили раньше.

Быстро обработав след, пограничники пошли дальше.

Ксантиппа шла бодро, не нуждаясь ни в каких понуканиях и подбадриваниях.

Через несколько минут ходьбы земля справа и слева от тропы стала влажной, вся покрыта зеленым ковром растительности. До озера было рукой подать.

Дойдя до берега, Ксантиппа сосредоточенно понюхала воздух и, повернув влево, побежала вдоль берега к старому помосту, к которому привязывались лодки. Она пометалась на узком деревянном пятачке и, огласив воздух несколько раз отрывистым лаем, уселась на берегу.

— Вернемся немного назад, — посоветовал Мартин. — Овчарка взволнована, надо дать ей возможность сконцентрировать свое внимание.

Капитан приказал пограничникам отойти от берега назад к лесу, вместе с ними отошел и сам и уже оттуда наблюдал за стараниями Мартина.

Тот же что–то тихо нашептывал Ксантиппе, словно уговаривал ее, и снова подвел ее к помосту. Овчарка же, потолкавшись на нем немного, снова сбежала на берег и начала обнюхивать столбы вдоль берега.

Наконец Мартин встал с колен и сказал:

— Видимо, нарушитель спустился на воду, иначе я никак не могу объяснить поведение собаки. Может, здесь была лодка и он уплыл на ней.

Капитан подошел к помосту, внимательно осмотрел его и, покачав головой, сказал:

— Нет, лодки тут не было и в помине… Нет никаких следов…

В этот момент слева от мостков раздался довольно громкий шелест кустарника, а затем какое–то непонятное бормотание.

— Внимание! Рот, ко мне! — приказал капитан и побежал по берегу к тому месту, откуда раздавался шорох.

И вдруг из зарослей выплыла лодочка, в которой с удочкой в руках сидел пожилой мужчина в соломенной шляпе. Он пытался подсечь рыбину, которая попалась ему на крючок.

Рот хотел было окликнуть старика, но капитан жестом остановил его.

— Молчи! — прошептал он пограничнику. — Если мы спугнем ему рыбу, он нам ни одного слова не скажет. Сейчас он кончит с ней возиться.

Через минуту в лодку шлепнулась, блеснув на солнце чешуей, приличная рыбина, по–видимому карп.

Капитан пожелал рыбаку хорошего улова. Старик, довольный, улыбнулся и не без гордости сказал:

— Хорош красавец, не так ли? Целый час он водил меня за нос, но я его все же прихватил…

— Мы бы хотели вас кое о чем спросить, — проговорил Бардорф. — Если, конечно, у вас есть время.

— Момент… — Рыбак бросил рыбину в деревянное ведро и накрыл его сверху сеткой. — Теперь я готов…

Несколькими ударами весел он подогнал лодку к берегу и выпрыгнул на землю.

— Зовут меня Янич, Иоганн Янич, — представился он. — Но здесь я просто–напросто рыбак. Да и чем еще заняться человеку, дожившему до пенсии? Вас, наверное, интересует один мужчина?

— Какой мужчина? — быстро спросил Бардорф.

— Который появился здесь рано утром.

— Я вас слушаю.

Рыбак не спеша начал свой рассказ.

Оказалось, что часов в пять утра из лесу вышел мужчина. Он взошел на вот эти мостки, надул надувную лодку и, переправившись на ней на тот берег, скрылся в лесу. Спустя полчаса рыбак видел незнакомца на поляне холма, что по ту сторону озера.

— Я даже видел, что он что–то бросил в воду, — закончил свой рассказ рыбак, блеснув глазами. — Вот почему я и решил, что вас интересует именно он…

— Господин Янич…

— Я знаю, вы сейчас скажете, что у вас мало времени. Вот я вам сейчас кое–что дам… — С этими словами он достал из–под лавки в лодке пару полуботинок и протянул их капитану.

Бардорф схватил ботинки и, повернув их подошвами кверху, внимательно рассматривал их.

Подошедший к капитану Рот приложил к подошве вырезанную из бумаги мерку и сказал:

— Это они!

— Почему он их бросил в воду? — растерянно прошептал капитан. — Не пошел же он дальше босиком… Потом, куда он дел надувную лодку? Дело усложняется…

— Я в тот момент сидел в своей посудине неподалеку от того места, — объяснил старик. — Видел я мало и ничего не слышал. Когда он шел по берегу, он мне как–то показался знакомым, черт его знает…

— Постарайтесь вспомнить, где вы его видели раньше. Это очень важно.

Старик покачал головой:

— Ничего не могу… кто знает, может, когда где и видел… но не помню. Ради любопытства я выловил ботинки из воды. Увидев же, что они почти новые, я почувствовал, что тут дело не чистое…

— Как он был одет?

— Подождите… На нем был… костюм серого цвета и спортивная рубашка с расстегнутым воротом… Темные волосы… здоровый такой мужчина… Нет, не припомню, где я его мог видеть.

— Он хромал?

— Чего не знаю, того не знаю, — сказал рыбак, немного подумав. — С близкого расстояния я не видел, как он шел.

— Вы можете перевезти нас на другой берег? Нас шестеро и одна собака. Грести мы будем сами.

Рыбак кивнул.

— При нужде в моем челне и десять человек могут усесться.

Пока Рот подзывал пограничников, старик спросил у капитана:

— Тот тип чего–нибудь натворил?

— Да, — односложно ответил капитан.

Тем временем к лодке подошли пограничники, сели в нее и поплыли.

Мартин, зорко всматриваясь в противоположный берег, первым нашел место, где, по его мнению, сошел на берег нарушитель.

— Вот где он сошел! — воскликнул он. — В другом месте с надувной лодки не так удобно…

— Пусти–ка меня к рулю, — потребовал рыбак, заметив, что сидевший за рулем ефрейтор правит нескладно.

Лодка, сделав плавную дугу, подплыла к месту, указанному Мартином.

Капитан, подавшись корпусом вперед, старался заметить на берегу хоть какие–нибудь следы нарушителя, но их не было.

Тогда лодка медленно поплыла вдоль берега.

— Вот оно! — сказал вдруг радист, показав рукой на берег, на котором была заметна узкая белая полоса длиной в три ладони.

Капитан, внимательно осмотрев царапину, посмотрел на радиста и сказал:

— Я что–то не понимаю вас…

— Именно здесь нарушитель и высадился на берег, — объяснил радист. — Он вытащил лодку на берег и выпустил из нее воздух. Вместе с воздухом из лодки вылетел и тальк, которым была присыпана резина.

— Вот это ловко! — похвалил капитан пограничника. — Вот это глаз!

— Дай овчарке понюхать плащ, — посоветовал капитан Мартину. — Обувь у мерзавца теперь другая.

Мартин дал Ксантиппе понюхать плащ и пустил на землю.

Овчарка беспокойно покрутилась на месте, но никуда не пошла.

— Ничего не выходит. Видимо, мешают посторонние запахи. — Мартин немного поговорил с собакой, успокаивая ее.

И, словно вняв его уговорам, Ксантиппа, низко опустив голову к земле, медленно пошла вдоль берега.

— Вы пока подождите в лодке! — крикнул Мартин пограничникам. — Еще не ясно, взяла ли она след.

Мартин оказался прав: Ксантиппа вскоре остановилась, а затем вернулась на старое место. Пробежала немного в противоположную сторону и, дойдя до тропинки, тявкнула.

Капитан не выдержал. Он вылез из лодки и подошел к Мартину, с расстроенным видом наблюдавшим за странным поведением овчарки, которая легла на тропке и, вертя хвостом, уставилась на хозяина.

Мартин пожал плечами.

— Я всегда понимаю ее поведение, но тут я бессилен что–либо понять, — растерянно пробормотал он. — Может, незнакомец перешел сюда… Но зачем? Если бы это было так, то старик рыбак увидел бы его здесь.

Мартин взял овчарку за ошейник и, оттащив ее от тропки, провел немного вдоль берега. Не прошли они и нескольких десятков шагов, как Ксантиппа рванулась вперед и побежала по склону холма наверх.

— Смотри–ка! — обрадовался Мартин. — Я ее с трудом удерживаю на поводке.

— Ты уверен? — спросил его капитан. — Смотри сам!

— Хорошо, — сказал капитан и, вернувшись к лодке, поблагодарил старика за помощь, а пограничникам приказал сойти на берег.

Пограничники побежали догонять Мартина, который вел Ксантиппу уже на длинном поводке.

Через четверть часа они поднялись на поляну, где рыболов видел незнакомца с озера. Здесь пограничники обнаружили следы новых ботинок. Отпечатки были гладкие, а не рифленые, как прежде.

Ксантиппа остановилась перед следом, ощетинилась вся.

— То, что он надел новые ботинки, не удивительно, — вслух размышлял капитан. — Но почему они оказались на два номера меньше прежних, никак не пойму.

— Следы одного и того же человека, — успокоил его Мартин. — Ты посмотри, как встревожена собака!

Преследование продолжалось. Солнце тем временем поднялось высоко. По холму Ксантиппа пошла чуть медленнее, но, однако, нигде не останавливалась.

Здесь начиналась местность, которую капитан уже не знал. Он вынул карту и, сориентировавшись, сказал Мартину:

— Через километр лес кончится. Если нарушитель не изменит направления, он выйдет в квадрат 800.

— Я эти места знаю, — заметил Мартин.

— Ты уверен, что Ксантиппа идет по верному следу?

— Идти–то она идет, но нужно учитывать и то, что она работает без передышки километров одиннадцать…

— После поляны мы не нашли ничего…

— Уж не хочешь ли ты, чтобы нарушитель оставлял свои визитные карточки на каждом дереве?

— Будем считать, что ты прав, — кивнул капитан.

Вдруг Мартина осенила идея:

— Боже мой, какие же мы дураки!.. Знаешь, почему собака так суетилась у берега, нет? Да там спрятана надувная лодка. Ну и чудаки же мы! Иначе и быть не может. Теперь мне ясно, почему она бегала взад–вперед по берегу: нарушитель искал место, где бы ее понадежнее спрятать. Так оно и было!

— Возможно, — согласился с ним капитан. — Не забудь, однако, что он ее откуда–то взял.

— Он принес ее в саквояже. Там черта можно спрятать.

— Если все это так и есть, — начал Бардорф задумчиво, — и если мы не идем давно по несуществующему следу несуществующего фантомаса, то мы имеем дело с очень опытным и коварным врагом. У него есть цель… Твою версию с лодкой мы сейчас проверим. — Капитан подозвал к себе радиста и приказал: — Свяжитесь с водителем нашей машины, а затем с заставой. Водителю прикажите переместиться в квадрат Ф–800, а с дежурным по заставе я поговорю сам.

Радист быстро установил связь с заставой, и через минуту капитан разговаривал со своим заместителем, сообщив ему свои координаты и то, что тот должен был сделать. На заставе никаких новостей не было, были приняты меры по расширению района оцепления, и только.

— Через двести метров будем в селе, — заметил Мартин. Будем надеяться, что машину ему специально не подали.

На околице овчарка остановилась и, немного помедлив, свернула в улицу. Однако, пройдя метров пятьдесят, она внезапно остановилась, полаяла несколько раз и села на асфальт. Мартин еще раз отвел ее в сторону, но Ксантиппа снова привела его на это же место.

— Все ясно, — проговорил Мартин. — Здесь он сел на машину и уехал. Адью…

— В душе я больше всего этого и боялся, — признался капитан и задумался: «Что же теперь делать? То ли прекратить поиски и возвращаться на заставу, то ли продолжить их, положившись на волю случая. А если продолжать, то в каком направлении. Кто знает, куда могла ехать машина?» — Перекур, — объявил капитан. — Давайте передохнем немного, пока не подойдет наша машина. — Капитан дал знак Мартину и унтер–офицеру, чтобы они подошли к нему, а сам отошел в сторону и сел в тени под липой.

— Ни одна собака не берет след машины или мотоцикла, — объяснил Мартин. — Теперь нам нужно полагаться только на самих себя.

— Мне думается, что он уехал в сторону Ренгельдорфа, — заметил Рот. — Остановил первую попавшуюся машину, которая ехала из Биркенфельда, сел и уехал.

— Вполне допустимо, а что дальше?

— Относительно «дальше» лучше всего поинтересоваться в селе, — предложил Рот и кивнул в сторону женщин, которые стояли неподалеку на другой стороне улицы.

— Они слишком далеки от наших забот, — сказал капитан. — Потом, при их работе не больно–то посмотришь по сторонам. Я–то уж это точно знаю!

— Как бы то ни было, а поинтересоваться у них нужно, — предложил Мартии, — Кто знает, может, они что и видели.

— Тогда пойдем к ним, — согласился капитан. — Овчарку оставь здесь.

Женщины заметили их еще издали. Капитан уважительно поздоровался с ними, коснувшись козырька фуражки, и без комментариев спросил, не видел ли кто из них утром незнакомца на дороге, ведущей в Ренгельдорф.

Женщины ответили, что они с шести утра работали рядом с дорогой. Разумеется, видели проходившие по дороге машины и пешеходов, но никто не обращал на них внимания.

— Выслушайте меня внимательно, — попросил капитан. — Вы нам можете очень помочь. Мы ищем мужчину в сером костюме с большой сумкой. Здесь он мог пройти около половины седьмого.

Женщины недоуменно пожали плечами.

Капитан поблагодарил, и они с Мартином повернули обратно. В этот момент их окликнули. Капитан оглянулся. За ними бежала женщина в зеленом платке и что–то кричала.

— Подождем, может, она что вспомнила, — сказал Бардорф и медленно пошел навстречу женщине.

— Вот глупая, — проговорила женщина, — одна из наших женщин, оказывается, видела примерно в половине седьмого какого–то мужчину, который вышел из лесу и пошел по дороге в сторону Ренгельдорфа. Ехала машина и подобрала его. Больше его никто не видел.

— Как он выглядел? — спросил Бардорф.

— Его видели только со спины.

— А что была за машина?

— Это был большой хлебный фургон.

— Как–как?

— Машина из булочной, у нас ее все знают.

— Большое спасибо и до свидания, — капитан пожал женщине руку.

— Так–так, — обрадованно произнес Мартин. — Выходит, что нам еще рано бить отбой?

— Что значит бить отбой? — переспросил его капитан. — С заставы уже давно оповестили о случившемся местную полицию, у которой достаточно сил и средств, чтобы задержать нарушителя. Наша задача сообщить об этом товарищам из полиции.

— Нам самим далеко не безынтересно разыскать машину и допросить ее водителя, — предложил Мартин. — Такие сведения сильно помогут полиции.

— Хорошо, я согласен попытаться сделать это, — кивнул капитан.

Когда капитан и Мартин подошли к отдыхавшим пограничникам, Рот доложил Бардорфу, что по рации сообщили — на озере найдена надувная лодка с короткими веслами.

Тем временем подошла машина. Пограничники поехали в Ренгельдорф. Это селение было расположено в небольшой долине на склоне двух холмов. Все общественные постройки и лавка находились в самом центре. Тут же в одноэтажном домике была и булочная.

Капитан приказал шоферу остановиться и, войдя в булочную, спросил заведующего.

— А я и есть заведующий, — ответил ему толстый мужчина лет пятидесяти. — Я вам и заведующий, и продавец, все в одном лице… Что вам угодно?

— Я хотел бы, — начал капитан, покосившись на двух женщин, единственных покупательниц магазина в этот момент, — поговорить с вами с глазу на глаз. На одну минуту, не больше, но сейчас же.

— Прошу вас, проходите и садитесь. — Заведующий провел капитана в отдельную комнату и, закрыв дверь, добавил: — Я к вашим услугам, господин капитан…

Бардорф представился и спросил:

— Вы сегодня утром получали хлебобулочные изделия?

— Разумеется. В большом ассортименте, самые свежие.

— Вы хорошо знаете своего шофера?

— Акселя? Понимаю вас! У нас он работает уже два года. Он что–нибудь натворил?..

— Меня интересует другое: скажите, он сегодня вез в машине кого–нибудь из посторонних?

— Посторонних нет, одного старого знакомого… Ах, ясно… Опять из–за этого Фалентео… И вы из–за него приехали… Любопытно, очень любопытно.

— Кто такой этот Фалентео? — спросил Бардорф. — И что значит «опять», господин?..

— Лефельхолц, Готфрид Лефельхолц! Этого Фалентео зовут, собственно, Тео Янека. Ему уже за сорок пять, к нам он приехал вместе с отцом из Чехословакии, короче говоря, он переселенец из села, что подальше Баркенфельда… Старик был отличным стрелком, и Тео тоже научился отлично стрелять. Старик вскоре умер, а Тео приютили крестьяне… Его арестовывали за незаконное хранение оружия… Три раза он сидел…

Заметив, что капитан с нетерпением посматривает на часы, торговец скороговоркой сказал:

— Один момент, сейчас я дойду до самого важного! Три или четыре года назад из районного центра были похищены какие–то ценности… понимаете…

— Я помню этот случай, — прервал его Бардорф. — Похищена была коллекция старинных монет.

— Совершенно верно… А в ночь хищения Фалентео видели где–то поблизости. Его арестовали, допрашивали, но доказательств его вины не было. Поэтому его быстро освободили, а через трое суток он куда–то исчез… Во всяком случае, сегодня утром он ехал в нашей машине.

— Вы с ним разговаривали?

— Перебросился несколькими словами… Разгрузка должна проходить быстро, знаете, хлеб нужно завезти во все села. Он мне говорил, что его сильно тянет на старую родину… Якобы хочет сходить на могилу отца…

— Его здесь знают?

— Нет, — твердо ответил Лефельхолц. — Здесь не знают… Я ведь десять лет был барменом в Хорсмаре, а Тео был завсегдатаем…

Бардорф встал:

— Благодарю вас, господин Лефельхолц, и одновременно попрошу, чтобы наш с вами разговор остался между нами.

— Понял вас, очень хорошо понял…

В это время к кондитерской подъехал оперуполномоченный местной полиции.

— Тебе знаком Фалентео? — спросил Бандорф гауптфельдфебеля.

— Конечно, три года назад он бежал за пределы республики.

— Вот как…

Капитан проинформировал гауптвахмистра о случившемся. В дверь постучали. Вошел Лефельхолц.

— Извините, — тяжело дыша, выпалил он. — Я кое–что забыл, что, видимо, поможет вам… Вот, пожалуйста! — С этими словами он положил на стол фотографию, на которой были изображены трое мужчин, играющих в скат.

— Вот он, — сказал булочник, ткнув пальцем в среднего мужчину. — Фото, правда, десятилетней давности, но он почти нисколько не изменился. И еще одно: в данный момент Аксель сидит в «Золотом льве» и пьет кофе. В Буркенфельде. Если вы поспешите, то…

— Добро. Мы попытаемся, — сказал полицейский.

— Разрешите мне оставить это фото у себя? — попросил капитан.

— Пожалуйста.

— Мы поедем по кратчайшей дороге, — сказал полицейский капитану, когда они сели в машину. — У церкви свернем налево. Правда, дорога полевая, но ваш вездеход пройдет.

Когда они въехали в Буркенфельд, часы на башне пробили десять раз. Пограничникам повезло: машина булочной как раз стояла перед «Золотым львом».

Водитель машины оказался худощавым парнем лет двадцати с небольшим. Он в это время оказался единственным посетителем кафе.

Капитан и гауптфельдфебель подошли прямо к его столу. Бардорф поздоровался и сказал:

— Сегодня утром в вашей машине ехал один мужчина.

— Было такое, Я его не очень–то охотно брал, но ведь человек все же. А что с ним?

Капитан сел к столу и показал шоферу фото.

— Это он, — проговорил шофер.

— Мы его разыскиваем. Вы с ним разговаривали?

— Совсем немного. Он раньше жил в этих местах и приехал навестить старого знакомого.

— И это все?

— Поговорили еще о погоде и тому подобном…

— И до какого места вы его подвезли?

— Я думал, что ему нужно на вокзал, а оказалось, что нет. Он сошел в лесу…

— Вы можете сказать, где именно?

— Могу, но неточно. Там от дороги отходит ответвление, но ведь таких на дороге много встречается.

Когда все трое вышли из «Золотого льва», шофер вдруг остановился, уставившись неподвижным взглядом на почтовый ящик, висевший на стене дома.

— Еще кое–что может вас заинтересовать, — произнес он. — Он дал мне два письма, которые я должен бросить в Лейнтале в почтовый ящик, так как он сам, возможно, до завтрашнего дня останется у друга. Вот они.

Он вытащил из кармана куртки и протянул гауптвахмистру два письма в заклеенных конвертах. Одно из них было адресовано господину Шлехдорну в Лейне, другое — фрау Ритмюллер в Шведт.

— Да там, видимо, открытки лежат, — проговорил полицейский, вертя конверты в руках.

— Точно! — подтвердил шофер. — Он эти открытки писал, сидя у меня в машине. Но тут у меня что–то мотор забарахлил, я остановил машину и вышел посмотреть, что именно барахлит, а когда снова залез в кабину, открытки уже были заклеены в конверты, на которых он уже и адреса успел написать. Там открытки, это точно…

— Лейне и Шведт, — задумчиво сказал капитан. — Я попрошу вас, — обратился он к водителю, — о нашем с вами разговоре никому ни слова. Ни единого, понятно?

— Это такое скверное дело, да? — растерянно спросил шофер. — Разве нельзя взять письма, когда тебя об этом просят?

— Не волнуйтесь! — успокоил его капитан. — Ваше поведение было вполне корректным. Только, как мы уже договорились, никому ни слова!

— Я буду нем, — заверил шофер. — Мне только и не хватает влипнуть в какую–нибудь дрянную историю…

— Пойдемте быстрее! — торопил капитан шофера. — Время не ждет! Вы нам сможете показать место, где он слез с машины?

Шофер посмотрел на часы и сказал:

— Времени у меня маловато.

— Не беспокойтесь, я сообщу о задержке к вам на работу, — пообещал гауптвахмистр.

— Тогда другое дело.

Они ехали по дороге. Стояла тишина. Вскоре шофер остановил машину и, выйдя на дорогу, дал знак пограничникам.

— Вот здесь он сошел, — сказал он, — и пошел вон по той дороге. Так вы не забудьте сказать на базе о том, что задержали меня.

— Одну секунду! Скажите, а он не прихрамывал?

Шофер на миг задумался, а потом покачал головой и попрощался.

— Возьми плащ и веди сюда свою овчарку, — сказал капитан Мартину. — Остальные пусть пока сидят в машине.

Мартин подошел к месту, которое им указал водитель.

Ксантиппа потянула носом воздух, сделала несколько шагов по дороге, а затем вернулась обратно. Натянув поводок, она перешла на противоположную сторону дороги и побежала по тропе совсем в противоположном направлении.

Капитан связался по радио с заставой и передал туда свои координаты, сообщив последние новости.

— Нам нужно быть особенно осторожными, — предупредил Бардорф пограничников. — Он, видимо, вооружен!

Ксантиппа шла по следу спокойно, ведя пограничников сначала по троне, бежавшей среди соснового леса, затем по крошечной лощинке, посреди которой тек ручей.

Вскоре они подошли к селу Холунчен. И когда до крайнего дома оставалось не более трехсот метров, овчарка вдруг замедлила шаг, спустилась к ручью и, понюхав камни, забегала вдоль берега.

Тихо уговаривая овчарку, Мартин показал ей след на влажном от воды камне.

Они шли вдоль ручья, который метров через десять резко сворачивал на северо–запад и тек по самой опушке леса. Собака отошла от ручья и повела всех в лес.

Бардорф приказал пограничникам рассредоточиться и быть готовыми ко всяким неожиданностям.

— Долго так продолжаться не может, в конце концов он выдохнется и потеряет бдительность, — заметил Мартин.

Они свернули вправо, пробравшись сквозь густые заросли молодого ельника, вышли на опушку и сразу же залегли в кустах.

— Смотри–ка, мельница! Ветряная мельница!

— Стой! — распорядился капитан и поднес бинокль к глазам. Не более чем в ста метрах от них на холме посреди пустого луга красовалась хорошо сохранившаяся ветряная мельница. Капитан обшарил биноклем узенькие оконца мельницы и дверь, но никаких признаков человека не обнаружил.

Гауптвахмистр подполз к капитану и прошептал:

— Вполне возможно, что нарушитель скрывается на мельнице… Сразу после войны мельница не работала, но потом ее отремонтировали и оставили стоять как памятник. Теперь сюда лишь иногда приводят школьников на экскурсию, чтобы показать им, как в старину мололи зерно… Так что он здесь может чувствовать себя в безопасности…

После десятиминутного наблюдения капитан сказал:

— Нам нужно что–то предпринять. Если он внутри, то его все равно нужно будет оттуда «выкуривать», а если его там нет, то нечего попусту и время терять.

План капитана заключался в следующем: окружить мельницу и приближаться к ней со всех сторон. Мартин должен остаться в укрытии до конца всей операции.

— Только не уничтожьте мне все его следы: если его нет на мельнице, тогда он ушел дальше.

— Хорошо, — успокоил его капитан. — Через две минуты мы начнем. Унтер–офицер, действуйте!

Взяв оружие наизготовку, пограничники начали подходить к мельнице.

«Если нарушитель здесь и видит нас, то он подпустит нас поближе, а уж потом откроет огонь», — думал капитан, не сводя глаз с окошка.

Однако кругом царила тишина. Через минуту пограничники сошлись перед дверью мельницы.

Капитан осторожно нажал на ручку. Она оказалась заперта. Однако полицейский, знавший устройство замка, без труда отпер дверь.

Бардорф смело шагнул внутрь и стал подниматься по лестнице. Сняв автомат с предохранителя, он громко крикнул:

— Входите! Тут никого нет!

— Похоже, что тут отодрали доску, — заметил гауптвахмистр, показывая на стену, — а потом неудачно ее приставили.

— Пожалуй, ты прав, — согласился с ним капитан. — Посмотри–ка сюда…

На одной из горизонтальных балок, покрытой густой пылью, виднелся чистый четырехугольник, который можно было накрыть двумя ладонями, как будто тут только что стоял какой–то сосуд.

— Все ясно, — пробормотал гауптвахмистр, покачивая головой. — Он спрятал монеты в сосуд, который держал здесь. Прийти за ними раньше он по какой–то причине не мог. Откровенно говоря, до сих пор я сам не очень–то верил в свою теорию… но теперь…

— Монеты он прятал или что другое, во всяком случае, ясно, что он здесь был и что–то прятал. Меня интересует, как давно он здесь был и далеко ли успел уйти за это время? Приведите сюда Ксантиппу!

Капитан направился к двери, где подал Мартину знак, чтобы вел овчарку.

— Поторапливайтесь! Нам нужно знать, куда он ушел! — Капитан явно волновался.

— Ходить по мельнице мне нет никакого смысла, — заметил Мартин офицеру. — Я начну от двери, если вы вообще не затоптали следы.

Прислонившись к косяку двери, капитан наблюдал за тем, как Мартин пускал Ксантиппу по следу. Овчарка сначала внимательно обнюхала ступеньки, затем на несколько шагов отошла в сторону, а потом довольно бодрым шагом побежала к лесу.

— Похоже, что он ушел на восток, — не без удивления заметил капитан. — Пошли, его нельзя надолго оставлять одного…

Быстро заперев дверь мельницы, пограничники поспешили вслед за Мартином, который тем временем почти дошел до опушки леса.

Через полкилометра они уже шли по лесной тропе, извивавшейся между высокими соснами.

Вдруг Ксантиппа сделала круг, затем, свернув налево, направилась на маленькую, заросшую густой травой лесную поляну, окруженную со всех сторон соснами.

Неожиданно овчарка остановилась. Шерсть на ней встала дыбом.

— Эрнст, дружище! — шепотом сказал Мартин Бардорфу. — Посмотри–ка, а наш нарушитель спокойно спит!

«Не может быть, чтобы так просто окончилась эта сложная операция!» — невольно подумал капитан.

Но Мартин оказался прав. В десяти метрах от края поляны в траве под развесистой сосной спал мужчина. Он снял с себя ботинки и носки, а под голову положил саквояж. Рядом с ним прямо на траве валялась серая куртка. Сомнений быть не могло: это был он.

Капитан жестом подозвал к себе унтер–офицера и гауптвахмистра. Трем пограничникам он приказал на всякий случай зайти на другую сторону лужайки, чтобы преградить нарушителю путь к бегству. Радист остался рядом с Мартином, а сам капитан решил арестовать нарушителя.

— А я? — шепнул Мартин. — Что мне делать?

— Ты останься возле овчарки и не сходи с места до тех пор, пока мы не возьмем негодяя. Вы с Ксантиппой и так сегодня превзошли все свои возможности. Теперь наша очередь!

Унтер–офицер и два пограничника стали осторожно обходить лужайку. Незнакомец не шевелился.

— Это он! — шепнул полицейский капитану, когда они подошли ближе к спавшему на траве мужчине и снова залегли.

— Понятно…

Солдаты тем временем дошли до противоположного края поляны. Капитан быстро встал и, сняв автомат с предохранителя, пошел напролом через кусты. Под ногой у него громко хрустнула ветка.

Мужчина проснулся и, заметив капитана, выстрелил в него из пистолета.

Капитан, не спускавший глаз с преступника, вовремя бросился на землю, и пуля просвистела у него над головой.

Не успел Бардорф крикнуть нарушителю: «Сдавайся! Сопротивление безнадежно!», как Мартин, спустив Ксантиппу с поводка, крикнул ей:

— Взять его! Взять!

Овчарка, делая огромные прыжки, мигом выскочила на поляну и вцепилась зубами в руку преступника. Раздался еще одни выстрел, но уже явно неприцельный… Скорчившись от страха, стрелявший выронил пистолет.

Капитан подскочил к нарушителю одновременно с солдатами и Ротом.

— Руки вверх и не шевелиться! — приказал Бардорф. — Мартин, заберите овчарку!

Мартин с трудом оттащил от задержанного Ксантиппу, которая, оскалив пасть, угрожающе рычала.

— Не вздумайте глупить, господин Янек! — строго сказал гауптфельдфебель, подняв с земли пистолет нарушителя. — Вы арестованы!

— За что?! — воскликнул с наигранным удивлением преступник, опуская укушенную овчаркой руку. — Как вы сюда вообще попали?

Полицейский тем временем наклонился над саквояжем Янека и вытащил из него одну из кассет с древними монетами.

— Нас заинтересовало содержимое вашего саквояжа, — проговорил полицейский.

На лице арестованного появилась горькая усмешка.

— Мне нужно было уйти подальше, — пробормотал он.

Гауптфельдфебель обыскал преступника, с ненавистью смотревшего на Мартина, который, присев на корточки, ласково гладил Ксантиппу по шее.

Когда Эрнст Бардорф закончил свой рассказ, мы уже подъехали к кооперативу «Пограничный». Там нам сказали, что Мартин уехал в поле, где испытывается новый комбайн…

— Скажи, почему Янек не сразу забрал монеты после похищения? — спросил я капитана. — Ведь он должен был опасаться, что их могут найти, ну хотя бы случайно!

— Не забудь, что мельница в то время была только что приведена в порядок и заперта, а сам Янек чувствовал, что за каждым его шагом следят. Пока монеты лежали в тайнике, он успел побывать в Западной Германии… К слову, границу он тоже нарушил в квадрате 90, мы же все это заметили.

— А почему именно там? — не удержался я от вопроса. — Откуда он знает, что в этом проклятом месте сделать это легче всего?

Капитан усмехнулся:

— Это я хотел объяснить тебе позже, но уж раз ты так хочешь… Янек за большие деньги, которые ему платили западные торговцы живым товаром, переводил через границу людей. Для этой цели он и пользовался тайными тропами квадрата 90, которые он хорошо знал и считал вполне надежными.

— Кувшин до тех пор носит воду, пока не разобьется, — заметил я, немного подумав.

— Во всяком случае, нам уже тогда нужно было предпринять более действенные меры, чтобы закрыть лазейку в квадрате 90.

— А почему он не забрал монеты раньше?

— Ждал удобного случая. И когда один из его бывших, так сказать, соучастников дал ему новое поручение, Янек счел момент вполне благоприятным, тем более что это отвечало его собственным интересам. Вот он и решил сразу одним ударом убить двух мух… Ты понимаешь, что в этом деле скажут свое слово и еще кое–какие инстанции. Янек считал, что на этой полянке его никто не увидит. С наступлением темноты он бы пошел дальше. Вот и все… Однако… Ксантиппа в тот день пробежала ровно 18 километров. Это намного больше нормального. Вот я и решил нарисовать Ксантиппу вместе с Мартином.

Наш вездеход тем временем свернул на полевую дорогу. Вдруг Бардорф воскликнул:

— А вот и Мартин, узнает ли он тебя сразу!

Долг

Шел мелкий дождь, отчего ночь в тот вечер опустилась раньше обычного на небольшое село Нордхайм, расположенное вблизи от государственной границы. В окнах домов виднелся тусклый свет, а где–то на краю села выла собака.

Стараясь не шуметь и не обращать на себя внимание, из села вышел человек и направился в лес, который поднимался высокой стеной сразу же за крайними домами.

Пройдя немного по улице, человек свернул на проезжую лесную дорогу, которая резко отделялась от улицы. Остановившись под высоченной елью и сняв шляпу, он вытер платком вспотевший лоб.

Вдруг он почувствовал на плече чье–то прикосновение: за его спиной стоял коренастый мужчина, одна рука которого покоилась в кармане.

— Могу я отсюда пройти в Нордхайм? — спросил незнакомец.

— Да. До села один километр, если идти вот в этом направлении.

— Мне нужен господин Мюллер, но, к сожалению, я опоздал.

— Вы можете пойти со мной. Я покажу вам дорогу.

Незнакомец протянул руку и сказал:

— Хорошо. Я жду здесь уже десять минут. Все в порядке?

— Да. Мы можем идти.

— Тогда пошли.

Медленно и бесшумно они переходили от дерева к дереву, обошли село стороной и углубились в лес. Вдруг тот, что был в шляпе, остановился.

— Осторожно. Мы вошли в пограничную зону, — заметил он.

— Я полагаюсь полностью на вас, — кивнул незнакомец.

Оба начали подниматься по склону холма. По гребню его, метрах в трехстах, проходила государственная граница.

Через некоторое время они остановились.

— Вот мы и на месте. Смотрите не зацепитесь за колючки. И главное — тихо! — предупредил мужчина в шляпе.

Оба легли на землю и поползли в сторону границы. Дождь поглощал все шорохи.

Через три четверти часа мужчина в шляпе вышел из зарослей один. Он долго стоял, прислушиваясь, а затем исчез между деревьями.

* * *

Рядовой Прош стряхнул дождевые капли, посмотрел с вершины холма вниз, где за деревьями лежало село.

«Чертово место, — подумал он. — Большей дыры и сыскать трудно. Хорошо еще, что раз в неделю показывают кинофильмы, а то совсем можно было бы одичать. А тут еще этот проклятый дождь!»

Поправив автомат и бросив беглый взгляд на старшего дозора, он перешел к другому дереву.

Через сотню метров они вышли на поляну. Унтер–офицер Керстинг подошел к солдату и сказал:

— Идите в укрытие и подстрахуйте меня. Я немного посмотрю. Не забывайте следить за сигнализацией!

— Слушаюсь! — Рядовой еще раз окинул взглядом опушку леса и, перебежав через дорогу, залег под густым кустом.

Керстинг прошел немного вперед, потом вернулся и лег рядом с Прошем.

— Побудем немного здесь. Вы наблюдаете вправо, я — влево! — приказал унтер–офицер.

Прош кивнул. Он улегся поудобнее, поправив под собой полы плаща.

«Ну и дождь! — вздохнул он, — И впереди еще шесть часов дежурства».

— Товарищ унтер–офицер, — обернулся солдат к Керстингу, — вы хорошо знаете Браунера? Тракториста из сельхозкооператива? Что он за человек?

— Вилли Браунер? А почему вас это интересует?

— Недавно он напился как сапожник и нес черт знает какую ерунду. Говорил, что может в любое время, если захочет, перейти границу и вернуться обратно. И, мол, никто его не поймает.

— Он давно так говорит, я тоже об этом слышал. Зато он хороший работник, и это просто болтовня.

— Ну, я не знаю.

Оба замолчали, оглядывая местность. Прош чуть–чуть сдвинулся в сторону, так как на затылок ему в одно и то же место падали дождевые капли. Вдруг он насторожился. Ему послышался шорох. Тихий шорох и хруст ветки.

— Вы слышали?

— Нет, а что?

— Я слышал шорох. Кажется, вон там, позади поляны.

Оба прислушались, но ничего подозрительного не услышали. Лишь ветер шумел в кронах деревьев.

— Вы точно слышали? — Унтер–офицер оперся на локтя.

— Так точно!

— Тогда пойдемте посмотрим. Вы идите вперед — и осторожно!

Они перешли через поляну и углубились в лес.

«Ну и видимость! В двух шагах ничего не видно», — подумал Прош.

Шаг за шагом они шли дальше, потом Прош лег на землю и прошептал:

— Это где–то здесь.

Несколько минут они лежали и прислушивались, но ничто не нарушало тишины.

— Подстрахуйте меня, я осмотрю местность с фонариком. — Керстинг включил фонарик и обшарил им ближайшие кусты.

Прош в это время, положив палец на спусковой крючок, напряженно вглядывался в темноту. Однако ничего подозрительного не удалось обнаружить и на этот раз.

— Следите, я немного пройду вперед, — прошептал Керстинг и, светя фонариком, пошел от дерева к дереву.

«Ничего. Возможно, Прошу просто показалось. Иначе и я бы что–нибудь услышал. Но лучше все же проверить», — подумал унтер–офицер.

Старший дозора прошел еще несколько метров. Потом остановился и долго что–то разглядывал на земле, светя себе фонариком. Явно след, но чей?

«Дикий кабан, — усмехнулся унтер. — Сколько они нас беспокоили и водили за нос. И куда только они так быстро убегают?»

Пограничник выключил фонарик и вернулся к Прошу.

— Кабаны, дружище!

— Ну и дрянь эти кабаны, — солдат поднялся с земли. — А как вы их различаете?

— Тс! — шепнул вдруг Керстинг. — Тихо. В лесу бывают не только дикие звери. Ну, пошли дальше.

Вскоре дождь перестал. Когда пограничники растворились в темноте, метрах в двухстах от того места, где они только что стояли, с земли поднялся человек и медленно пошел в сторону села.

* * *

Хотя Бернд Крошау и сидел в клубе, где показывали новый кинофильм, мысли его были заняты совсем другим. Он не спускал глаз с девушки рядом. Он держал ее руку в своей руке. Охотнее всего Бернду хотелось взять Кристу к себе на колени, погладить ее по голове, поцеловать, но они сидели не на последнем ряду, и он не мог себе такого позволить.

Криста Хольбах чувствовала на себе взгляд Бернда, она полуобернулась к нему и, загадочно усмехнувшись, кивнула в сторону экрана.

«Какой смысл смотреть на экран, — думал Бернд. — Мне сейчас не до фильма, и виновата в этом ты. — Солдат снова сжал руку девушки. — Лучше я сам прокручу с тобой любовный фильм. Он будет приятнее и интереснее, хотя я и знаю тебя всего шесть недель. И конец у этого фильма будет хорош, возможно, на всю жизнь. Конечно, лучше».

Когда в зале загорелся свет, Бернд мысленно продумал все до конца.

Поток зрителей вынес их на улицу. Было свежо, как бывает обычно после дождя. В лужах отражался свет уличных фонарей.

Медленно они пошли по улице. Криста прижалась к солдату и спросила:

— Понравился тебе фильм?

— Да, — усмехнулся он.

— Не прижимайся так, ведь за нами люди идут, — упрекнула девушка Бернда. — Если ты не перестанешь, я больше к тебе не приду.

Солдат, одним рывком обхватив ее за ноги, поднял на воздух.

Девушка засучила по воздуху ногами.

— Отпусти меня на землю, а то я закричу!

— Сначала скажи, что придешь и завтра.

— Нет. Сначала отпусти меня.

Солдат поцеловал девушку еще раз и почувствовал, как ее руки обвили его шею.

— Ты медведь! Неисправимый медведь! — ласково сказала она. — А если увидят?

— Ну и пусть смотрят!

— Сплетни пойдут по селу!

— Тем хуже для сплетниц, если им больше не о чем говорить.

Они пошли дальше, и он положил руку на талию девушки.

В этот момент Криста думала о том, как бы ее отец не узнал о ее знакомстве с солдатом. Нет, ни в коем случае.

Вот потому и приходится идти совсем в другую сторону, а не туда, где она живет. В кино тоже приходится входить отдельно, а потом как бы случайно садиться рядом. Но рано или поздно заметят все их ухищрения. В селе такие вещи долго утаить не удается. Непонятно только, почему отец так не любит пограничников. Может, он и сам этого не знает. Вот уже пять лет прошло, как умерла мама и жизнь с отцом стала прямо–таки невыносимой.

— Давай посидим немного, — предложил солдат.

— Мне нужно домой, — сказала Криста, немного помедлив.

— Криста!

— Ну, еще полчасика, не больше.

Бернд вытер травой скамейку, стоявшую у крайнего дома. Они сели. Их глаза были красноречивее всяких слов. Обратно они шли медленно. Вдруг Криста остановилась и сказала:

— Дальше тебе нельзя. Я пойду сама. — Дернув солдата за рукав, она потащила его к дому, стоявшему на противоположной стороне улицы, так как увидела, что недалеко от них остановился какой–то мужчина и стал прикуривать сигарету.

Когда спичка разгорелась, солдат узнал в мужчине тракториста Вилли Браунера в помятой шляпе с пером, которое было предметом постоянных насмешек односельчан. Эту шляпу носил в свое время его дедушка, от которого он ее и унаследовал.

Когда Браунер скрылся за углом, Криста высвободилась из объятий Бернда.

— Больше я уже не могу, мне пора идти.

— Я еще тебя немного провожу, а?

— Лучше не надо. Не дай бог, отец увидит!

— Я тебя не понимаю, — удивленно сказал солдат. — Ведь ты уже не ребенок. Или он что–нибудь имеет против меня?

— Нет–нет. Он о тебе и не знает даже. Ну, пока.

Не успел Бернд опомниться, как Криста чмокнула его в губы и побежала прочь.

Солдат, качая головой, смотрел ей вслед. Вокруг рта залегла усмешка. «Послезавтра. Послезавтра, девушка, я снова тебя увижу».

Когда Криста пришла домой, отца там еще не было. Она взяла в руки подушку и, взбив ее, положила на диван, а сама села к столу. Под ногами у нее крутился кот. Она взяла кота на колени и погладила его.

«Тебе хорошо живется, никаких тебе забот. Если бы я знала, как все можно объяснить отцу. Дальше все это в тайне все равно не удержишь. Будет лучше, если отец все узнает от меня, а не от кого–нибудь другого. А может, сегодня сказать? Нет, лучше завтра или послезавтра».

— Иди, Петер! — она ласково хлопнула кота по заду и взяла в руки вязанье. Глаза пробежали по рисунку полусвязанного пуловера: «В пору ли будет он отцу?»

За дверью раздались шаги: это отец. Криста слышала, как он вошел в коридор, снял пальто, стащил с ног сапоги и начал искать тапочки, которые всегда лежали на одном и том же месте.

— Добрый вечер, — поздоровался отец. — Ты еще не спишь?

— Нужно же когда–нибудь довязать тебе пуловер.

— В кино была?

— Была, — испуганно ответила Криста, почувствовав в голосе отца что–то недоброе. — А почему ты спрашиваешь?

Отец достал из кармана трубку, сел к столу и только тогда посмотрел на дочь.

— Да так просто спросил. Сегодня ни один фильм не обходится без политики. Везде только и слышно: социализм, план и тому подобное…

— Фильм был о любви. Хороший фильм.

«Слава богу, — подумала она, — он ни о чем не знает. Пока не знает».

Взгляд Кристы остановился на куртке отца, где на ниточке висела одна пуговица.

— Сними куртку, — попросила она. — Я пришью тебе пуговицу.

Отец осмотрел себя с ног до головы и одним рывком оторвал пуговицу.

— Так у нас пришивают пуговицы! — проворчал он и, сняв куртку, хотел бросить ее на стол, но передумал и сказал: — Хотя подожди, мне еще нужно сходить в хлев. — Надев куртку, он вышел из дому.

Криста рассердилась. «Ведь он знает, что я кормила корову, — подумала она. — Но нет, ему все нужно проверить собственными глазами. Бернд прав: со мною обращаются, как с ребенком».

Спустя некоторое время Криста услышала, как хлопнула входная дверь, как отец поднялся по ступенькам, но тут же снова спустился вниз. Когда он наконец вошел в комнату, лицо его было спокойно.

— Вот тебе куртка, а я пошел спать. Спокойной ночи!

* * *

— Алло, Рихард!

Начальник погранзаставы капитан Масберг встал, ожидая, когда к нему подойдет долговязый бригадир Мюллер. Они поздоровались.

— Что нового, Ахим?

— Дождь льет, а хлеб еще в скирдах. Беда, да и только! Помогай нам!

Капитан сдвинул фуражку на затылок и нахмурил брови:

— Твоя просьба несколько неожиданна. А когда, завтра?

— Не завтра, а сейчас нужны мне люди.

— Не спеши, дружище. Нельзя же так неожиданно. — Капитан вытащил торчавшую из кармана Мюллера соломинку.

— Так–так, — проворчал Мюллер, — уж не хочешь ли ты посмотреть, как наша рожь сгниет в поле? Уж не думаешь ли ты, что булки растут на полках кондитерских. А я–то думал, что кооператив и погранзастава…

— Прекрати! — перебил его капитан. — Перестань! Я посмотрю, что можно сделать.

— Вот это другой разговор! — Рот Мюллера расплылся в широкой улыбке. — Хороший ты человек! Привет, я пошел!

— Следующий раз говори заранее, что тебе понадобится! — вдогонку крикнул ему капитан и в тот же момент заметил штабной автомобиль, который на большой скорости ехал по улице.

Когда джип подъехал к капитану, тот принял положение «смирно» и доложил:

— Товарищ майор, на вверенной мне погранзаставе никаких происшествий не случилось!

Майор Дризнер слушал капитана, сощурив глаза, а когда тот замолчал, протянул ему руку со словами:

— Садитесь в машину, поедем на заставу!

Капитан сел в машину, и она тронулась.

— Сколько людей просил у вас Мюллер? — спросил майор, повернувшись к сидевшему на заднем сиденье капитану.

— Просил как можно больше. Хлеб еще в поле…

— Людей дайте, но только так, чтобы это не отразилось на службе.

Вдали показались постройки заставы.

Через несколько минут майор и капитан уже стояли у карты. Вызвали к себе командира одного из взводов и замполита обер–лейтенанта Нестлера.

Майор по очереди посмотрел на подчиненных и сказал:

— Я буду краток, товарищи офицеры. По сведениям нашей разведки, на вашем участке или же на участке соседней погранзаставы противник организовал себе лазейку. Недавно в Эрфурте был задержан один агент «Восточного бюро», который примерно четыре недели назад проник на территорию республики. Следы ведут в ваш район. Что вы мне на это скажете?

— На моем участке? — переспросил капитан Масберг с недоверием. — На контрольно–следовой полосе у нас в последнее время не обнаружено никаких следов. Это я могу точно утверждать. — Капитан показал на карту. — Контрольно–следовой полосы как таковой нет только вот в этом уголке, на участке в триста метров, но он у нас контролируется часовыми и средствами сигнализации. А за моих пограничников я смело ручаюсь!

Майор задумчиво покачал головой:

— Вы переоцениваете свои способности. Разумеется, что контрольно–следовая полоса сильно облегчает нашу службу. Но мы с вами охраняем не саму полосу, а государственную границу. Вам понятно? Участок государственной границы! И прошу не переоценивать полосу. Если враг найдет на нашем участке лазейку, то будьте спокойны, он найдет и возможность в нее пролезть. И нам нужно закрыть эту лазейку! Мы обязаны, товарищи, сделать это! — Майор усмехнулся. — Подойдите ближе к карте и давайте подумаем, что мы можем предпринять.

Чем дольше продолжалось обсуждение, тем серьезнее становились лица офицеров. Когда все вопросы были утрясены, майор сел в машину и уехал к себе.

Капитан Масберг и обер–лейтенант Нестлер стояли на КПП и смотрели вслед удалявшейся машине майора.

— И все это свалилось на нас в понедельник! Что ты на это скажешь? — спросил капитан.

Замполит сощурился и ответил:

— Мне пока еще не все ясно, но попятно, что нам теперь нужно смотреть в оба.

* * *

Двое суток подряд сновали взад и вперед грузовики с песком на правом фланге участка заставы. Песок разбрасывали по земле вдоль проволочного забора, создавая пятидесятиметровую контрольно–следовую полосу.

Бернд Кронау с силой воткнул лопату в землю, поправил автомат за спиной и вытер пот со лба.

— Ну и жарища же сегодня! — Бернд бросил взгляд в сторону часового, который лежал в сторонке в укрытии.

«Ему хорошо, лежи себе, и все, не то что копать», — подумал Бернд.

— Ну, как идут дела? — спросил, подходя к Кронау, обер–лейтенант.

— Все в порядке, товарищ обер–лейтенант, вот только солнце сильно жарит.

К ним подошел рядовой Прош.

— Товарищ обер–лейтенант, посмотрите вон туда, — сказал он и показал рукой на кусты, росшие по ту сторону границы.

Из–за кустов вышли два западных пограничника и остановились. Тот, что был подальше и постарше, вдруг замахал руками и закричал:

— Эй, вы там! Как вам живется за колючей проволокой? Уж не копаете ли вы окопы?!

— Ты, толстяк, — крикнул громко Прош, — ты, видать, не только стар, но еще и глуп! Я одного не понимаю…

— Товарищ рядовой, замолчите! — приказал пограничнику замполит, — Пусть говорит что хочет. — И посмотрел на часового, который не сводил глаз с западных пограничников, усевшихся на камнях. Они еще раз попытались заговорить с нашими пограничниками, но тщетно. После двухчасовых напрасных попыток они встали и пошли прочь, крикнув на ходу:

— Всего хорошего, коллеги! Мы сюда часто будем наведываться, раз мы вам нужны. Сделали бы перерывчик, что ли, да покурили бы хороших сигарет!

Один из пограничников размахнулся и бросил пачку сигарет в их сторону. Сигареты упали почти рядом с контрольно–следовой полосой.

— До свидания, господин обер–лейтенант!

Прош хотел было что–то крикнуть, но Кронау взглядом остановил его.

— Что бы это могло значить, товарищ обер–лейтенант? — спросил Кронау. — Раньше они нам угрожали, а теперь иначе заговорили.

— Вы правы. — Нестлер кивнул. — Нечто подобное замечено по всей западной границе.

— Ясно. Но почему они так долго до этого доходили? — с усмешкой спросил Берид.

— Развитие событий принудило их к этому, но не нужно забывать, что волк и в овечьей шкуре останется волком. — Офицер поплевал на руки и добавил: — Ну, принялись за работу!

Во время обеда солдаты расположились в тени деревьев. Бернд лежал и думал о Кристе. «Нужно будет мне поговорить с ее отцом. Зайти к нему и все сразу выложить. Заявлю, что забираю ее в жены, и все. Да, может, старик и не так строг». — Бернд вытянулся на траве и закрыл глаза.

* * *

В комнате, где располагалось отделение унтер–офицера Керстинга, горела лишь одна настольная лампа, стоявшая на тумбочке возле кровати Кронау. Слева от него спал, широко раскинув руки, Руди Прош.

Бернд оторвался от книги, которую читал, и усмехнулся, бросив взгляд на спящего товарища.

Днем они работали на поле сельхозкооператива. Работала там и Криста. Приехал туда и Вилли Браунер.

Когда Прош улегся отдохнуть в тени, к нему подошел Браунер и заговорил:

— Что, служивый, никак, уже устал? Стоять на посту намного приятнее, а?

Прош засмеялся:

— Нечего говорить о том, чего не знаете, мой дорогой! Лучше посмотрел бы, какие скирды у тебя. Мой бригадир заставил бы все заново переложить. Понятно тебе или нет?

— Болтать языком легко, труднее руками шевелить, — усмехнулся Браунер.

В глазах у Руди вспыхнули злые огоньки. Он вскочил на трактор и уехал.

— Ты что, с ума спятил?! — Браунер хотел было броситься вслед за Руди, но Бернд остановил его.

— Оставь его, пусть! — он усмехнулся.

— Его? А зачем он так?

— Ну и пусть.

Сделав две ездки, Прош вернулся и, по–дружески похлопав Браунера по плечу, сказал:

— Вот как надо работать, дружище! Тогда и не замерзнешь.

Тракторист злился, так как над ним начали посмеиваться…

* * *

Прош перевернулся на спину. И в этот самый момент раздался сигнал тревоги.

Руди проснулся и сел на кровати, протирая кулаками глаза:

— Что случилось?

— Быстро! Тревога!

— Что?!

Одеяла полетели к потолку. Солдаты быстро одевались.

— И нужно же как раз сегодня! — сказал кто–то.

Держа ремень в руках, в комнату вбежал Керстинг.

— Быстрее, товарищи, быстрее! Разобрать оружие! Ефрейтор Мельцер, забрать собаку.

Через минуту все выстроились во дворе.

«На учебную тревогу это что–то не похоже», — подумал Бернд и посмотрел на Мельцера, который бежал к машине, ведя на поводке служебно–розыскную собаку.

— По машинам!

Через минуту машины уже мчались по дороге. Керстинг включил в кузове освещение и, обращаясь к пограничникам, сказал:

— Товарищи, слушайте меня внимательно! В двадцать два ноль–ноль неизвестный нарушитель в районе Пфердеберга перешел границу ГДР. Он проделал проход в заграждении, но потом наткнулся на потайную сигнализацию, она сработала и предупредила часового, но он прибыл на место слишком поздно…

Бернд закрыл глаза: «Значит, нарушение произошло как раз на том участке, где несколько дней назад мы продляли контрольно–следовую полосу. Возможно, что ранее там не раз повторялись такие случаи. Успеем ли мы теперь вовремя?»

— Наша задача заключается в розыске нарушителя и его задержании. Второй взвод расположится на линии Нордхайм — Родау, с тем чтобы воспрепятствовать нарушителю выход за район оцепления, — продолжал Керстинг.

Неожиданно водитель резко затормозил и остановил машину.

— Вопросы есть? Нет. Слезай! Ефрейтор Мельцер с собакой, ко мне!

Ночь выдалась светлой: все вокруг заливала своим светом полная луна.

Овчарка, едва не касаясь носом земли, взяв след нарушителя, повела пограничников по лесу. В лесу, куда с трудом проникал лунный свет, царил полумрак. Пройдя метров сто по прямой, Аста вдруг забегала между деревьями, то и дело резко дергая поводок.

— Или она потеряла след, или нарушитель сам петлял, не зная, куда ему идти, — сказал Керстинг, обращаясь к Бернду.

— Похоже, что так оно и есть — согласился тот.

Между тем они вышли на небольшую поляну. Собака явно нервничала и шла нетвердо.

«У нас же овчарки тоже могут ошибаться, — подумал Бернд. — До шоссе не так далеко. Неужели нарушитель успел до него добраться? А может, он притаился в лесу?»

Из раздумий Бернда вывело едва слышимое «тс!», произнесенное Керстингом.

В тот же миг Руди Прош, включив фонарик, ослепил нарушителя, который держал в левой руке чемоданчик, а правой загораживался от направленного на него света.

— Стой! Пограничный патруль! Руки вверх!

— Да, да… — Чемоданчик полетел на землю, а дрожащие руки незнакомца медленно поползли вверх.

Бернд с облегчением вздохнул: «Неужели все так быстро кончилось?»

— Товарищ ефрейтор, возьмите рядового Проша и, выйдя на шоссе к километровому столбу с отметкой «пятнадцать», доложите лейтенанту Блоку о том, что нарушитель задержан!

— Слушаюсь, товарищ унтер–офицер!

Через пять минут Кронау доложил лейтенанту Блоку о задержании нарушителя.

— Благодарю вас. Отлично! — сказал Блок с удовлетворением. — Идите к машинам! — Затем лейтенант распорядился оповестить соседние посты об окончании операции.

Когда пограничники подошли к машине, у которой были включены большие фары, Прош заметил группу людей, стоявших у обочины. Он залез в кузов и, нагнувшись к водителю, спросил:

— Уж не Вилли Браунера вижу я там? Что ему тут нужно?

— Его задержали на шоссе четверть часа назад.

* * *

Капитан Масберг покачал головой и какое–то мгновение рассматривал пылинки, которые танцевали в свете солнечного луча.

— Нет, товарищи, ваша версия кажется мне чересчур гладкой, — сказал капитан. — Вот давайте порассуждаем: нам известно, что на нашем участке границы находится лазейка, используемая нарушителями для перехода границы. Прошлой ночью мы видели господина Крилла, который перешел границу в том самом месте, где мы продлили контрольную полосу. Нами задержан Браунер, который во время перехода Криллом границы оказался на шоссе. Правда, он утверждает, что якобы был у своей любовницы в Родау, но это не меняет сути дела. В любом случае он нарушил режим пограничной зоны. Таковы факты. Возможно, что Браунер связан с Криллом. Понимаете?

Присутствовавший на совещании унтер–офицер Керстинг встал и, проведя рукой по волосам, сказал:

— Товарищ капитан, разрешите?

— Да, пожалуйста.

— Я еще раз вспомнил все, что мне доложил рядовой Прош. До этого я не придавал его словам особого значения, но теперь…

Нестлер нахмурился:

— Да, конечно. Во–первых, враг пользуется старой лазейкой. Во–вторых, тот, кто его поддерживает, не находится под контролем, и, в–третьих, место встречи у них, вероятно, не на шоссе, вблизи от государственной границы. Если бы это было так, то нам не было бы так трудно, товарищ Керстинг.

Гауптвахмистр Шрадер, уполномоченный местной полиции, поправил портупею и сказал:

— Вилли Браунер любит бродяжничать, но он не мерзавец, как мне кажется. Он просто попусту болтает языком. Это у него в крови.

— Все это хорошо, но где именно находится эта лазейка? — спросил Керстинг. — Наш участок небольшой, не могут же нарушители перескакивать через контрольную полосу или же подлезать под нее.

Масберг усмехнулся:

— Если бы мы это знали, тогда нам не нужно было бы сидеть здесь. Разумеется, мы теперь будем приглядываться к Браунеру. Однако нам не следует думать, что птичка уже у нас в руках.

В комнату вошел дежурный унтер–офицер и доложил, что пришел бригадир Мюллер. Бригадир уже стоял у него за спиной, держа шапку в руке.

— Добрый день. Тут у вас как военный совет, так что я как раз вовремя пришел. Скажите, что вы сделали с нашим Вилли? Ведь он у меня лучший работник! И вдруг посредине уборочной вы его у меня забираете!

Масберг пожал бригадиру руку и, показав на стул, сказал:

— Садись, Ахим, и постарайся сдержать свой гнев.

— Садиться? Да у меня и стоять–то нет времени. А что с ним? Он что, натворил чего–нибудь?

Масберг коротко рассказал Мюллеру, при каких обстоятельствах и за что был арестован Браунер.

— Вот оно что, — Мюллер вытер пот со лба. — Он был у бабы, и притом в Родау, как будто тут и баб уже нет. Ну и задам же я ему взбучку. Когда он вернется–то?

В этот момент зазвонил телефон. Офицер взял трубку, и, чем дольше он слушал невидимого абонента, тем задумчивее становилось его лицо. Положив трубку на рычаг, офицер снова повернулся к бригадиру:

— Сейчас я тебе отвечу. Сегодня он уже будет отпущен. Товарищи из управления что нужно проверили. Он действительно был у любовницы и даже хотел было переночевать у нее, но она не разрешила этого, так как знакомы они всего несколько недель. Вот ему и пришлось идти обратно домой.

Мюллер вытаращил глаза и раскрыл рот от удивления:

— Что такое? Остаться на ночь? А утром после такой ночи сесть за трактор! Ну, я ему покажу! Однако могу вас заверить в том, что работать он умеет…

— Послушайте нас, товарищ, — перебил бригадира Масберг. — Хорошая работа — это еще не рекомендательное письмо на все случаи жизни, и оно не позволяет подателю такового нарушать законы. Это вы должны ему втолковать. Он член твоей бригады, и ты, так сказать, несешь за него ответственность. Если с ним еще подобное случится, он одним внушением не отделается. Надеюсь, мне не нужно объяснять тебе, что такое пограничная служба!

Мюллер встал, взял свою фуражку:

— Будет сделано, пусть он только покажется мне на глаза! Счастливо оставаться! Я на него нажму. Надеюсь, любовница–то у него красивая? Ну, привет!

Когда бригадир вышел из комнаты, Масберг сразу же посуровел:

— Товарищи, послушайте меня! Допрос нарушителя дал следующее: он еще вчера хотел перейти границу на соседнем участке. Около десяти часов вечера он приехал в Пфердеберг, там узнал, где именно находится лазейка. Границу он перешел, остальное нам уже известно. — Масберг встал и, обращаясь ко всем, добавил: — Товарищи офицеры, прошу подойти ближе к карте.

* * *

Бернд Кронау еще раз протер фару у своей «Явы» и надел на голову шлем.

Прош отвел его немного в сторону и сказал:

— Говорят, что ты сегодня берешь и коляску.

— Почему?

— Иначе ты не готовил бы так тщательно мотоцикл.

— Завидуешь? — рассмеялся Бернд.

— Завидовать? У мужчин, говорят, любовь проходит через желудок, а у девушек — через мотоцикл. Это тебе не мешало бы знать.

— Ну, всего тебе хорошего! Прош помахал ему рукой.

Бернд помчался по улице, прибавил газ.

«Хорошо, — думал он. — Еле заметный поворот рукоятки — и ты летишь еще быстрее. Придет ли Криста — вот вопрос? Конечно придет».

Село осталось позади. Вскоре он увидел Кристу в пестром летнем платьице.

Бернд затормозил прямо около нее.

— Криста, девочка! Ты ли это?

Девушка покраснела.

— Это ты? Опять начинаешь? — Она протянула ему руку. — Если ты меня сейчас же не отпустишь, я уйду.

Парень выпустил ее из своих объятий. Криста достала из сумочки платок. Она повязала его на голову и залезла на заднее сиденье.

— Куда поедем? — спросил он, поворачивая к ней голову.

— Куда хочешь, только не так быстро. Хорошо?

— Не бойся, больше ста двадцати он не дает! — крикнул Бернд, стараясь перекричать шум мотора.

Ехали через луга и леса, а когда солнце уже клонилось к закату, остановились перед маленьким кафе в районном городке.

— Разомнемся немного и отдохнем, — предложил он.

Криста слезла с сиденья, сняла темные очки.

— Охотно.

Кафе было полупустое. Они нашли уютный столик в углу. Бернд заказал кофе и мороженое. Когда официант ушел, Бернд завладел рукой девушки.

— Через час нам нужно уезжать отсюда. Пойдем вечером в кино?

— Ладно.

— Такой хороший фильм показывают!

Криста поставила чашку на стол, в ее глазах мелькнул страх.

— Я должна тебе что–то сказать, Бернд. Прошлый раз, когда мы сидели в кино, нас видела фрау Фишер и все разболтала. По селу уже ходят разговоры. Отцу я сказала, что иду к Карин.

Блеск погас в глазах Бернда, он бросил недовольный взгляд на торт, который показался ему кислым.

— Криста! — начал он. — Мне не нравится наш разговор, Что я, бродяга, что ли? Я приду к вам домой и поговорю с твоим отцом. Он меня вообще не знает. Может, он просто боится потерять тебя? Такое еще можно понять. Твоя мать, прости…

— Нет, этого нельзя делать, — запротестовала девушка, — мы и знакомы–то всего несколько недель.

— А сколько нам нужно знать друг друга, чтобы завоевать симпатии твоего отца? Этак мы и состариться успеем. Ведь мы же живем не в средние века. Нечего тебе бояться!

Девушка полезла за платком, чтобы вытереть выступившие на глазах слезы.

— Прости меня, но ты же знаешь, что я тебя люблю.

Несколько минут они молчали. Когда солнце опустилось за горизонт, Криста стиснула его руку и, слабо улыбнувшись, сказала:

— Пойдем, нам пора. Давай лучше сходим в кино.

— Криста!

После кино они вышли на улицу. Дойдя до ворот дома, где жила Криста, они остановились.

— В первый раз ты привела меня сюда. Знаешь ли ты, что это для меня значит? Поверь мне, все уладится. И отец твой привыкнет ко мне. Вот демобилизуюсь, найду себе работу. Может, в сельхозкооперативе.

Криста склонила голову ему на плечо и кивнула. От страха и надежды она лишь наполовину понимала смысл его слов.

Вдруг дверь дома неожиданно распахнулась, и на пороге показалась фигура отца. Лицо его горело от негодования, в руке он держал фонарь.

— Папа, это ты? — Криста попыталась улыбнуться. Отто Хольбах недовольно махнул рукой, словно показывая этим, что он ничего не хочет слышать.

— Это твоя подружка? Ты лжешь мне! И как тебе только не стыдно!

Кровь прилила Бернду к голове, он сделал шаг вперед и произнес:

— Господин Хольбах, разрешите…

— Я ничего не разрешаю, — прервал его старик. — Мне с вами не о чем говорить. Уходите! Немедленно уходите вон!

Старик схватил Кристу за руку и, втащив во двор, запер калитку изнутри.

Бернда охватила волна злости, он даже замахнулся кулаком, но тут же сдержался.

«Силой тут не поможешь! — решил он. — Нам обязательно нужно будет поговорить по–мирному. А чем я, собственно, не подхожу для твоей дочери? Делай что хочешь, она моя даже тогда, когда ты и против».

Бернд повернулся и пошел прочь.

Отец отпустил руку дочери только тогда, когда они вошли в комнату.

— Ты… — с трудом выговорил старик. — Ты с ними… Я так и думал. И для этого я тебя воспитывал? Такой позор! Ах ты гулящая!

Криста посмотрела отцу прямо в глаза и решительно сказала:

— Бернд любит меня! Да, я гуляла с ним, и ты сам виноват в том, что я не говорила тебе правды!

— И ты гуляешь с пограничником! — Старик схватил ее за плечи и начал трясти. — Таскаешь его к дому, спишь с ним! Беги за ним, если он тебе дороже родного отца! Беги!

— Папа! — Криста рывком освободилась от рук отца. — Как тебе не стыдно! Тебе не надо выгонять меня, я и сама могу уйти! Она подбежала к двери и вышла, с силой хлопнув ею.

— Ты останешься!

Очутившись в своей комнате, Криста бросилась на кровать и дала волю слезам. «Как он обращается со мной! Как будто, гуляя с Берндом, я совершила преступление. Я люблю его! Отец ведет себя так, будто сам никогда не был молодым. Обозвал меня гулящей девкой! Он сам во всем виноват. Если бы была жива мама, все было бы иначе!»

Криста встала, подошла к окну и растворила его. Она не повернулась даже тогда, когда отец тихо вошел в комнату, подошел к ней и положил ей на плечи руки. От него сильно пахло водкой.

— Не сердись на меня, Криста, за мою грубость. Я же хочу тебе добра. Какую жизнь он тебе создаст? Они, кроме как стрелять, ничего не умеют. Что он может?

— Я люблю его!

— Закрутил он тебе голову! В твоем возрасте это нетрудно сделать. Все это пройдет. Все! Он получит удовольствие и в один прекрасный день исчезнет. Понимаешь? Этого не должно быть! Слышишь, не должно!

— Все это неправда. Бернд хочет остаться здесь, он будет работать в кооперативе.

— В кооперативе! Как будто это имеет какое значение! Нужно подумать, и все будет иначе. Ну!

— Что будет иначе? Я тебя не понимаю. А Бернда я не оставлю. Я уже не ребенок, и ты не имеешь права распоряжаться моей судьбой.

Отец повернул ее к себе лицом. В глазах у него застыл страх.

— Да, да. Я знаю. Сейчас совсем другое время. Но крестьяне везде неплохо живут, и в западной зоне тоже. Подумай о дяде Вальтере. Ты же знаешь, как богато он живет. Я хочу тебе добра! Обдумай все хорошенько. Я тебе не буду мешать!

Она посмотрела в наполненные страхом глаза отца и положила голову ему на плечо, а он нежно гладил ее по волосам.

* * *

Когда в комнату вошел гауптфельдфебель Шрадер, Ахим Мюллер встал с кушетки.

— Уже пришел?

Шрадер кивнул.

— У меня и в поле работы хватает, а тут еще эти ночные дежурства!

— Что нужно, то нужно, — засмеялся Шрадер. — Ты же сам записался в отряд содействия полиции. Я вот тоже сегодня в поле работал, вам помогал.

Мюллер потянулся и стал надевать куртку.

— Подожди минутку. Сейчас пойдем.

Они вышли на темную улицу.

— Что у нас сегодня по плану? — поинтересовался Мюллер, прикуривая сигарету.

— Наружная проверка.

— Скажи, что–нибудь случилось? Так много ты никогда не суетился.

— Что случилось? Ничего, а если бы что и случилось, то все равно я бы тебе ничего не сказал. Тебя это беспокоит?

— Да так, ничего, — засмеялся Мюллер.

Они шли по улице и курили.

— Я думаю, что с арестом Вилли Браунера вы явно загнули.

— Что значит загнули?

— Выходит, мне мою Эльзу тоже в восемь вечера уже нельзя выпускать на улицу, — ехидно заметил Мюллер.

— Режим в пограничной зоне существует не против Браунера и ему подобных. Кто хочет пойти в гости, пожалуйста!

— Все это как–то подозрительно. Скажи, чего ты хочешь?

— Кончай болтовню, пойдем–ка лучше дальше!

Дойдя до леса, они сели на траву. В километре от них виднелось село Райхенау, а сразу же за ним проходила граница.

Они потихоньку разговаривали. Мюллера от усталости клонило ко сну.

— Ты слышал? — Шрадер схватил его за руку. — Ложись и не шевелись!

Оба распластались на земле, вглядываясь в темноту. Шрадер полез за пистолетом.

«Кто может здесь ходить? До дороги довольно далеко». — Вытащив пистолет из кобуры, он снял его с предохранителя.

И в тот же миг заметил какое–то движение на опушке. В их сторону шел человек, и шел со стороны границы. Вот до него осталось пятнадцать метров… десять…

Шрадер включил фонарик, направил свет на фигуру человека, который моментально присел за кусты.

— Стой! Полиция! — Шрадер мигом вскочил с земли.

И в тот же миг он почувствовал сильный удар по ноге. Фонарик выпал из рук. Сжав зубы, он несколько раз выстрелил в направлении, откуда слышались быстрые удаляющиеся шаги. Выпустив весь магазин, он прислушался.

— Черт возьми, неужели из–под носа ушел?

Мюллер подбежал к нему:

— Дружище! Карл!

Шрадер вставил в пистолет новый магазин.

— Проклятие! Надо же угодить мне как раз в ногу!

Пока Шрадер лежал, держа оружие наготове, Мюллер перочинным ножом разрезал ему штанину и обнажил кровоточащую рану.

— Касательное ранение, — с облегчением пробормотал он. — Бинт у тебя есть? — Не получив ответа, он вытащил подол своей рубахи из штанов и оторвал от него большой клок. — Вот так–то. Сейчас я тебя забинтую.

— Беги в село, сообщи пограничникам и в полицию. Скажи, что видел собственными глазами, как нарушитель побежал обратно к границе. Далеко он не мог уйти. Беги!

— Ты что, с ума спятил? Он может повернуть в сторону!

— Беги, говорят тебе! И делай, что приказывают! А то упустим еще!

— Ну смотри, под твою ответственность!

Шрадер махнул рукой вслед удаляющемуся в сторону села Мюллеру.

* * *

В село Бернд Кронау вернулся под вечер. После ссоры с Хольбахом он лишь раз видел Кристу, да и то мельком. События о нарушении границы распространились в селе с быстротой молнии и стали темой разговоров номер один.

Бернд сорвал травинку и сунул ее в рот.

«Как же быть дальше с Кристой? Ждать, изображая из себя оскорбленного? Ждать, пока она все решит сама? Глупо. Я пойду и сам поговорю со стариком. Быть может, гнев его уже прошел? Но стоит ли делать это как раз сейчас?» Бернд остановился, постояв немного, махнул рукой и направился в село.

Дойдя до ресторанчика, он заглянул в окошко и увидел у стойки несколько человек. За столиком в углу сидели Порш, Мельцер и Мюллер.

Бернд решительно вошел, поздоровался со всеми. И вдруг он увидел, что домашний тиран Кристы тоже сидел здесь.

«А как он на меня посмотрел?! Купить сигарет и скрыться? О, нет! Ни в коем случае! Пусть пялит на меня глаза сколько ему заблагорассудится».

— Эй, солдат. Иди к нам, у нас как раз одно свободное место! — крикнул Бернду Мюллер.

Бернд подошел к столу.

— Добрый вечер. Я вижу, все в сборе!

— А ты хотел бы, чтобы мы днем и ночью торчали в поле? — захохотал Мюллер. — Хозяин, еще одну кружку! — Он подмигнул Браунеру, который раздумывал, то ли ему подойти к своему бригадиру, то ли прямо к стойке. — Иди к нам, Вилли! — пригласил его Мюллер. — Как поживает твоя девчонка в Родау? Иди же! — И он ловко подставил к столу еще один стул, забрав его от соседнего стола.

Браунер усмехнулся и подошел.

Мюллер рассматривал шляпу Браунера, украшенную пестрым пером.

— Эх, молодец, молодец! Купил бы ты себе новую шляпу! На кой черт тебе такое дерьмо!

Тракторист забрал шляпу из рук Мюллера.

— Лучше расскажи нам что–нибудь новенькое.

Бернд почти не слушал сидевших за столом. Он не спускал глаз с Отто Хольбаха, перед которым стоял стакан с двойной порцией водки. Сам старик смотрел прямо перед собой в стену.

«И о чем только сейчас он думает? Вид у него такой, как будто меня вовсе и не существует. Что он сделал с Кристой? И что ему вообще от меня нужно? Свое он уже отжил, а мне, выходит, и жить нельзя. Я хочу жениться на его дочери, и только! Но прежде я хочу знать, почему он захлопнул дверь своего дома у меня перед носом».

— Бросай мечтать! — Мюллер толкнул Бернда в бок. — Что, любовная тоска одолела? Чем занимается твоя крошка?

— А чем она должна заниматься?

— А со старым ворчуном ты уже договорился? — Мюллер кивнул в сторону Хольбаха.

— А зачем?

— А как же без этого?

Бернд пожал плечами:

— Придет время — договоримся…

* * *

Криста с удивлением вертела в руках карманный пистолет. Была суббота, и она решила навести в доме идеальный порядок. Закончив уборку комнат, она поднялась на чердак. Там валялось всякое тряпье и стояли два чемодана. Из щели в потолке торчала какая–то тряпка. Криста решила ее вытащить, но тряпка никак не поддавалась. Она дернула сильнее — и в руке у нее оказался какой–то металлический предмет, завернутый в тряпку. Развернув, она увидела пистолет.

«Чей этот пистолет? Кто его здесь спрятал? Но ведь хранить оружие запрещено. Неужели это пистолет отца? А чей же еще? Но зачем он ему? — Десятки вопросов одновременно теснились в голове Кристы, и ни на один из них она не могла ответить. — Его нужно немедленно унести из дома. Боже мой, а если его найдут? Отца немедленно арестуют. А может, он и не знает ничего об этом? Нужно немедленно сказать ему. Сразу после войны в доме жили переселенцы. Возможно, это они оставили пистолет на чердаке?»

В этот момент на лестнице послышались шаги отца, а затем и его голос:

— Криста! Криста! Куда ты запропастилась?

Криста побледнела, ее взгляд перескакивал с пистолета на дверь чердака.

— Я здесь! На чердаке! — наконец выдавила она из себя.

Через минуту в люке показалась голова отца. Растерянный взгляд его пробежал по чемоданам и остановился на лице дочери.

— Чего ты тут роешься? — Хольбах явно нервничал. — У тебя что, поважнее дел нет? Слезай! Тебе письмо.

— Мне совсем немного осталось…

— Ничего, еще будет время. — Отец махнул рукой. — Завтра уберешь или еще когда…

Стараясь скрыть свою растерянность, Криста поставила метлу в сторону и пошла за отцом.

Когда они спустились в комнату, отец сказал:

— Вот оно, читай! От дяди Вальтера. Что он там пишет? «Что может написать дядя Вальтер? Что по ту сторону границы жизнь намного лучше, чем здесь, что там можно купить, что угодно, и что мы с отцом обязательно должны навестить его. Такое он пишет в каждом письме. Я должна читать это письмо, а на чердаке лежит пистолет. Что все это значит?»

Она взяла в руки голубой конверт и начала читать:

— «…Неделю назад они выгнали меня с квартиры, как скотину…» «Вот это да!» — мелькнуло у Кристы.

— Что ты говоришь! Выгнали с квартиры? Моего брата! — возмущался отец Кристы.

— «…Положение ужасное, — продолжала читать Криста. — Тетушка Ида больна. Боже мой, мы, наверное, этого не переживем…» И он еще ругал наш сельхозкооператив! — добавила Криста от себя. — Этого я никак не могу понять.

Хольбах вскочил со стула. Лицо его было сердито.

— Что ты в этом понимаешь! — закричал он. — Кооператив! Кооператив! Тебе важнее кооператив, чем судьба родного дяди?! — Хольбах стиснул голову руками и забегал взад–вперед по комнате.

— Как ты говоришь, отец, — сказала Криста тихо. — Если бы кооператив был создан десять лет назад, наша мама и сейчас бы была жива!

— Закрой рот и оставь мать в покое! — Хольбах еще сильнее забегал по комнате. — Если у крестьянина нет земли, он уже не крестьянин!

— В этом ты прав, — сказала Криста. — Это письмо тому доказательство.

Несколько мгновений отец молча смотрел на дочь, затем с силой стукнул кулаком по столу.

— А здесь что?! Повсюду сидят товарищи, которые много говорят. Что ты понимаешь?!

Криста молчала, по ее лицу скользнула горькая улыбка.

«Что я могу сказать отцу? Вряд ли он это поймет. По ту сторону границы не только выгоняют людей под открытое небо, но еще посылают сюда, к нам, людей, которые стреляют в других людей. А пистолет на чердаке? А ведь отец на прошлой неделе, в тот день, когда был ранен Шрадер, очень поздно вернулся домой». — От одной только мысли об этом кровь прилила Кристе к щекам. Она с трудом отогнала от себя эту мысль. Медленно встав, Криста сказала:

— Мне нужно в курятник.

Отец ничего не ответил, он смотрел в окно.

Криста пошла по дорожке, по которой редко кто ходил: ей хотелось побыть одной, сосредоточиться.

«Во сколько же в тот вечер вернулся отец домой? — думала, она. — Да, в половине одиннадцатого. И почему отец так разозлился, увидев меня на чердаке? Из–за письма? Человека, который стрелял в Шрадера, поймали. Как это я сразу не додумалась до этого».

* * *

На берегу небольшого ручья на пеньке, окруженном густым кустарником, скрывающим их от посторонних взглядов, сидели Бернд и Криста. Бернд ломал хворостинку и бросал кусочки дерева в воду.

Криста, подперев подбородок руками, молчала.

— Скажи, что с тобой? Ты какая–то задумчивая. — Бернд положил руку на плечо Кристе. — Расскажи, что с тобой?

Криста отмахнулась.

— Опять с отцом неприятность?

Она покачала головой:

— Напротив.

— Что значит напротив?

— Отец знает, что я у тебя.

— Знает? И ты только сейчас говоришь мне об этом! Тогда все в порядке. — Он прижал голову девушки к себе. Когда же он отпустил ее, то увидел на глазах Кристы слезы. — Что такое? Почему ты плачешь? Я думаю, все будет хорошо.

— Не спрашивай меня, — она помолчала, а затем рассказала о письме, о разговоре с отцом, но умолчала о пистолете и своих сомнениях.

Когда она замолчала, Бернд погладил ее по волосам.

«Выходит, что ее отцу не нравится, что я служу в армии, что я пограничник. Из–за этого он ее и мучает. Может, письмо поможет ему разобраться…»

— Криста! — позвал Бернд.

— Я знаю, Бернд, что ты хочешь мне сказать. Не говори больше ни о чем. Со временем все встанет на место.

Когда солнце село, они пошли в село, держась за руки.

— Бернд!

— Да.

— Я боюсь за тебя: вдруг и в тебя будут стрелять, как в Шрадера.

Бернд засмеялся, но в этом смехе не было уверенности.

— Чудачка ты. Хочешь выйти замуж за пограничника и боишься. Чтобы я не слышал больше ни слова о том, что ты боишься!

Она кивнула и склонила голову ему на плечо. Остановились они у ворот.

— Когда мы встретимся еще?

— Не знаю, когда у тебя время будет.

— Завтра вечером. Снова у ручья, а?

Она кивнула.

— Я на днях поговорю с твоим отцом. Скажу ему, что весной мы поженимся. — Он взял ее голову, обхватил ее ладонями. — Или ты не хочешь?

Криста улыбнулась и сказала:

— Хочу, но с отцом пока подожди говорить. Дай ему время одуматься, не торопись.

Обер–лейтенант Нестлер, только что вернувшийся вместе с Берндом Кронау после проверки постов, задумался: «Почему вот уже две недели на границе все спокойно? Может, враги узнали о поимке их агента? Нет никаких провокаций, зато на соседнем участке ЧП хоть отбавляй».

Нестлер покачал головой: «Нет, тишина подозрительная. Уж не затишье ли перед бурей? Как сделать так, чтоб враги думали, что мы ничего не заметили? Солдаты сейчас бдительны, как никогда».

— Эй, Бруно! — раздался вдруг голос Мюллера. — Ты ползешь, словно черепаха. Даже меня не узнаешь. Подожди!

Офицер дал знак Бернду остановиться.

— Здравствуй, Ахим! — поздоровался он, подавая Мюллеру руку.

— Слышал, через пару дней выписывают Шрадера.

— Да ну? Великолепно! Он что–то быстро поправился.

— Подожди, у меня еще кое–что есть, Вилли! — крикнул Мюллер, обращаясь к Браунеру, который как раз проезжал мимо на своем тракторе. — Подойди–ка сюда.

Браунер остановил трактор и, соскочив на землю, подошел к ним, тронув в знак приветствия край шляпы.

— Что такое? Опять куда–нибудь ехать?

— Расскажи лучше…

— О чем рассказать–то?

— Опять двадцать пять!

— Ах, да… — Он снял с головы шляпу. — Раз ты так спешишь. Я хочу стать помощником пограничников.

— Вот как? — удивился Нестлер. — А почему у вас вдруг появилось такое желание?

— Почему?..

— Ну да не тяни ты кота за хвост! — перебил тракториста Мюллер.

— Потому что нападение на Шрадера я считаю настоящим свинством.

— А понимаете ли вы, какую ответственность вы на себя берете?

— Конечно, иначе я бы и не говорил об этом, — проговорил Браунер. В глазах у него мелькнули насмешливые огоньки. — А может, вы мне не доверяете из–за того случая?

— Об этом не может быть и речи, — улыбнулся офицер. — Но здесь, на границе, важно не только доверие, но и бдительность, мой дорогой. Ну, и само собой разумеется, что добровольный помощник пограничника должен соблюдать и уважать законы. Он во всем должен быть примером для других…

— Ты слышал? Понятно тебе? — перебил офицера Мюллер.

— Хорошо, зайди вечером на заставу, — сказал трактористу офицер. — Там мы и поговорим в спокойной обстановке. Согласен?

— Согласен, а сейчас мне пора ехать, — сказал тракторист и побежал к машине.

* * *

Днем было жарко и душно, а к вечеру небо заволокли грозовые тучи, вдалеке гремел гром.

Криста вытащила штекер антенны из гнезда приемника и покачала головой, глядя на отца, который, словно зверь в клетке, бегал взад–вперед по комнате.

— Неужели и нас захватит гроза?

Криста пожала плечами и сказала:

— Похоже, что захватит. Но сейчас это не страшно, хлеб уже убран, а картофелю дождь не страшен.

Отец пробормотал что–то непонятное.

— Я пойду на конюшню, а ты проверь, все ли окна закрыты.

Через несколько минут отец Кристы вернулся и снова забегал по комнате. Постепенно беспокойство отца передалось и Кристе.

— Отец! — позвала она. — Что тебе? Подожди.

— Сядь, отец, а то ты мечешься, как не знаю кто. Что–нибудь случилось?

Гроза разразилась вовсю, пошел дождь. Отец Кристы время от времени выглядывал в окно, потом, посмотрев на часы, достал стакан. Выпил, потом еще.

— Я схожу в село, если меня спрашивать будут. — Сунув фонарик в карман, он вышел.

Криста слышала, как отец в коридоре надевал резиновые сапоги. Затем за ним захлопнулась калитка. Кристе хотелось сорваться с места, побежать за отцом, остановить его, предотвратить его от чего–то страшного, но она стояла как вкопанная на одном месте. Она ждала, что отец вернется и этот страшный сон рассеется.

Но это был не сон.

«Боже мой, он взял с собой пистолет! Что он будет с ним делать? Я должна знать, куда он пошел, что он будет делать». Она подошла к двери и чуть–чуть приоткрыла ее, но на улице не было ни души. Когда Криста вышла за калитку, чтобы посмотреть, куда же пошел отец, со двора выбежала собака и, как угорелая, помчалась к лесу, где в полкилометре проходила граница.

Вскоре Криста услыхала быстрые шаги отца. Вбежав в дом, она услышала, как отец загнал собаку во двор и запер калитку на запор. И снова наступила полная тишина. Криста устало закрыла глаза.

«Значит, он пошел к границе, взяв с собой оружие. Случилось именно то, о чем догадывалась».

Криста чувствовала себя виноватой в том, что не остановила отца. Вдруг ее охватило чувство, что только она может предотвратить преступление. Взяв свечку, она полезла на чердак. Пистолета там не было.

«Зачем он взял оружие? Хочет убежать на Запад? Не может быть. В кого он будет стрелять? Я должна немедленно бежать к Бернду. И почему он как раз не пришел сегодня? Может, он в наряде. В наряде? — Ужас охватил Кристу. — А если они с отцом встретятся на границе? Отец, конечно, бросится на него, и произойдет нечто ужасное».

Криста выбежала на улицу и побежала, не обращая внимания на лужи.

Завидев огни заставы, девушка побежала еще сильнее. На КПП ее остановил часовой.

— Мне нужно немедленно поговорить с Берндом Кронау. Немедленно! — объяснила она часовому.

— Кронау? Один момент!

Через несколько минут в сопровождении дежурного по КПП появился Бернд. Эти минуты показались Кристе вечностью.

— Как хорошо, что ты здесь! — Девушка почти упала солдату на руки.

— Что случилось, Криста? Опять скандал?

Она покачала головой.

— Ты должен помочь мне! — почти взмолилась она и коротко рассказала солдату о своих опасениях.

— Что я должна делать? Ведь это мой отец! Ну скажи же, что мне делать?

— Не может этого быть! — пробормотал Бернд, инстинктивно понимая, что Криста не ошибается. — Почему ты мне об этом не сказала раньше? Как ты могла молчать? Об этом нужно немедленно доложить начальству!

Криста отшатнулась:

— Предать родного отца?!

— Криста, пойми, иного выхода нет! — убеждал девушку Бернд. — Пойми же, что тут идет речь не только о твоем отце. Каждая минута промедления может стоить очень дорого. Слышишь?

Она посмотрела на него глазами, в которых можно было прочесть и надежду и страх одновременно.

— Ты, конечно, прав, иначе поступить нельзя. Сейчас уже нельзя.

* * *

— Остановись! — приказал обер–лейтенант Нестлер шоферу, когда машина подъехала к воротам дома Кристы. — Ефрейтор Мельцер с овчаркой, ко мне!

Когда ефрейтор подошел к офицеру, тот продолжал:

— Товарищ ефрейтор, вы прекрасно понимаете, что сейчас все зависит от вас и вашей овчарки. Она должна найти след и вывести нас по нему к злоумышленнику. Понимаете?

Мельцер, получивший новую овчарку всего несколько дней назад, принял положение «смирно» и доложил:

— Так точно, товарищ обер–лейтенант, мне все понятно!

— Пустите овчарку по следу человека, который вышел из этого двора и пошел в сторону границы. Вот, дайте понюхать собаке эту фуражку. — И офицер протянул ефрейтору фуражку, которую ему дала Криста.

Нестлер понимал, что Хольбах, безусловно, имел прямое отношение к событиям, которые произошли на границе в последнее время. Офицер с беспокойством смотрел, как Мельцер пускал на след овчарку, которая до этого проходила курс служебно–розыскной собаки в спецшколе, но в серьезном самостоятельном деле еще не была. Куда поведут следы? Через границу? Едва ли. Район окружен, в доме у Хольбаха сидят пограничники, пройти он не должен.

Офицер знал, что, как только они арестуют Хольбаха, удастся выяснить и лазейку.

Овчарка довольно скоро взяла след и повела по нему пограничников.

Бернду было от души жаль Кристу. «Бедная девушка! Сколько ей пришлось вынести в последние дни. Теперь понятно, почему ее отец так не хотел, чтобы у него в доме появился пограничник. Представляю, как трудно ей было решиться на то, чтобы обо всем рассказать мне».

Тем временем овчарка вывела их к контрольно–следовой полосе. Собака немного покрутилась вокруг деревьев, а затем повела их в глубь леса.

Обер–лейтенант шел почти вплотную за проводником служебной собаки. Местность пошла неровная. До границы оставалось не более трехсот метров.

Вдруг овчарка ощетинилась и угрожающе зарычала.

Нестлер быстро укрылся за деревом.

— Осторожно! — шепнул он. «Интересно, что здесь делает Хольбах?»

— Здесь его нет, он спрятался где–то в другом месте.

— Почему вы так решили?

— Я еще плохо понимаю эту овчарку, но, судя по ее поведению, человека поблизости нет.

— Хорошо. Спустите ее на длинный поводок. Ефрейтор Кронау, осветите кусты фонариком!

Бернд вытянул руку в сторону и только тогда включил фонарик.

Овчарка забежала в кусты, и теперь оттуда доносились какие–то царапающие звуки.

— Заберите овчарку, я сам посмотрю, что там такое! — распорядился Нестлер. — Только посветите мне.

В самом центре куста виднелась свежезарытая ямка. Обер–лейтенант руками разгреб листву и ветки.

«Тайник! Что же спрятано в тайнике? Оружие?» — подумал офицер, продолжая разгребать землю. — Дайте мне фонарик, а сами отползите на несколько метров назад! — приказал Нестлер Бернду.

— Товарищ обер–лейтенант!

— Выполняйте приказ, товарищ ефрейтор!

Оставшись один, офицер продолжал копать. Через две–три минуты руки наткнулись на деревянную крышку. Откинув ее, офицер, к огромному удивлению, увидел яму метра два глубиной, от дна которой в сторону границы отходил наклонный ход.

«Вот она и отгадка! А мы–то искали следы на контрольной полосе! Проклятие! А ведь старики не зря рассказывали, что в церкви есть потайной ход, который якобы давным–давно вырыли монахи. А мы еще смеялись над ними. Хольбах нашел этот ход и использовал его для незаконного перехода границы».

Закрыв крышку лаза и присыпав ее землей, обер–лейтенант вылез из кустов и приказал всем собраться. Когда подошли все участники поисковой группы, офицер кратко рассказал им о своем открытии.

Отдав необходимые распоряжения. Нестлер добавил:

— Действовать осторожно, товарищи! Огонь открывать лишь в случае сопротивления или бегства! А теперь всем по указанным местам!

Все разошлись по своим местам и залегли. Бернд Кронау попал в пару с Руди Прошем. Им было приказано помешать нарушителю отойти обратно.

Обер–лейтенант, Мельцер и трое пограничников расположились полукругом в тридцати метрах от ямы. Было приказано захватить нарушителя живым.

Прошло минут пятнадцать–двадцать. Кругом была мертвая тишина.

Вдруг из куста, где был потайной ход, раздался шорох и тихий шепот:

— Лезь наверх! Только осторожно!

Показались две темные фигуры, притаились.

— Пошли, только иди сразу за мной! И тихо!

Двое вышли из кустов. И в тот же миг их осветили два фонарика.

— Стой! Руки вверх! Пограничная полиция!

Фигуры сначала застыли, но потом один из них пошевелился, выхватил пистолет из кармана, а другой бросился было за дерево.

— Бросай оружие! Руки вверх!

Один из нарушителей выстрелил в ту сторону, где лежал обер–лейтенант. К счастью, пуля ударила в дерево.

Бернд выстрелил в нарушителя. Им оказался Хольбах, который со стоном упал на землю. Делая большие прыжки, Бернд подскочил к нему.

Хольбах поднял пистолет, но выстрелить уже не успел: Бернд ногой выбил у него пистолет из руки.

— Не шевелиться! — крикнул пограничник, направляя дуло автомата в грудь Хольбаха.

Подошли пограничники и обыскали его, изъяв топографическую карту, миниатюрную фотокамеру и крупную сумму денег. Под воротником куртки была найдена тоненькая перлоновая полоска с какими–то непонятными значками.

Хольбах потерял сознание. Пуля пробила ему левое плечо. Тем временем солдаты связали другого задержанного.

Через несколько минут на место происшествия прибыл капитан Масберг. Обер–лейтенант Нестлер доложил ему об успешном окончании операции.

* * *

Над Нордхаймом занималось утро. Майор Райман, приехавший на заставу из столицы, из министерства государственной безопасности, взял слово.

— Давайте подведем итоги этой операции, — сказал он. — По имеющимся у нас сведениям, арестованный является членом организации Гелена. Более подробные данные о нем мы будем иметь после окончания допросов и расшифровки тайнописи. Хольбах доставлен в госпиталь. С его допросом пока придется повременить. Потайной ход забаррикадирован и на днях будет взорван.

Майор закурил, затем повернулся к капитану и спросил:

— А что теперь будет с девушкой? Мне сказали, что она дружит с одним из ваших подчиненных.

Масберг и Нестлер переглянулись.

— Криста Хольбах и Бернд Кронау имеют намерение пожениться, — сказал замполит. — Благодаря Кронау агент попал в наши руки живым. Если бы не он, пришлось бы стрелять.

— Мы обязаны помочь девушке, — кивнул майор. — Прежде всего нужно спросить у нее, хочет ли она остаться здесь. У нее есть родственники в Эрфурте.

— Пусть сама все решает, — заметил Дризнер, — мы с ней поговорим.

— Пожалуйста, пригласите ее сюда, — попросил майор.

Когда Криста вошла в комнату, Дризнер ведал со стула, уступая девушке свое место.

— Что с моим отцом? — первой заговорила девушка. — Он выживет?

— Думаю, что да. Если хотите, я еще раз позвоню в госпиталь и узнаю, — сказал Дризнер и, сняв трубку, начал звонить в госпиталь.

Поговорив с врачом, Дризнер сказал:

— Операцию ему сделали. Он будет жить.

Криста зарыдала.

— Возьмите себя в руки, Криста. Ваш отец понесет наказание за свою вину, но жить он будет. Вы ему очень помогли, только не нужно было так долго молчать.

Девушка низко опустила голову.

— Теперь я поняла, что зря тянула время. Но поймите и вы меня, ведь он мой отец!.. Не могла же я, не убедившись…

— Хорошо, мы о вас позаботимся.

— Если вы хотите, можете остаться до свадьбы у нас, жену мою вы хорошо знаете, — предложил девушке Нестлер.

— Охотно. — Криста с благодарностью посмотрела на капитана.

Дризнер встал и, пожимая девушке руку, сказал:

— Только не теряйте мужества, Криста! А сейчас идите к моей жене, она устроит вас. Мы вас не оставим, до свидания!

Нажав на кнопку звонка, капитан приказал позвать к нему Бернда Кронау.

Когда Бернд вошел в комнату и доложил, капитан сказал ему:

— Товарищ Кронау, проводите свою невесту к моей жене. Она пока поживет у нас.

Бернд взял девушку за руку и вывел из кабинета. Капитан Нестлер подошел к окну и долго смотрел, как Бернд и Криста медленно шли по улице.

Content

Вурцбергер Карл Военные рассказы