С. ПОЛЕТАЕВ

Скворец № 17

(рассказы)

РЕДКАЯ ФАМИЛИЯ

В столовую вошел Григорий Александрович, держа за руку незнакомую девочку. Он огляделся в поисках свободного места, увидел Саньку, загадочно улыбнулся и подвел её к столу.

— Ты ничего не имеешь против? — Он внимательно посмотрел на Саньку, потом на девочку, словно бы решая, понравятся ли они друг другу. — Пусть пока посидит здесь, а потом разберетесь. Хорошо?

Уходя из столовой, Григорий Александрович все оборачивался и приветливо кивал. Санька удивился — с чего бы такая честь? — и недоверчиво оглядел незваную гостью. Возраста не поймешь — то ли десять, то ли четырнадцать, кофточка с чужого плеча, потертая на локтях, зубы со щербинкой и глаза мутные, заплаканные. В общем, смотреть не на что, да ещё к тому же неряха, а он презирал девчонок, которые не умеют следить за собой. Сам он был большой аккуратист: все на нем пригнано, чисто и красиво — брюки в стрелочку, курточка на молнии, кепочка с помпончиком лежит на коленях.

— Тебя как зовут? — спросил Санька.

— Сойка, — невнятно ответила девочка, не глядя на него.

Наверно, Сонька, подумал он и не стал уточнять.

— А фамилия?

— Кудярова, — едва слышно сказала она.

Санька поднял брови: может, он ослышался? Ку-дярова? Прямо-таки невероятно! Он ещё в жизни не встречал людей с такой фамилией, но не в этом дело, а в том, что фамилия была похожа на его собственную — Кудеяров. Кудярова какая-то! Курам на смех! Но может, он все-таки ослышался?

— Твоя фамилия Кудярова или Кудюрова?

Девочка молчала, уткнувшись в тарелку. Санька начал сердиться, а девочка все молчала, обреченно вжав голову в плечи, и это показалось ему вызывающим, будто она его презирала.

— Может, Курдюкова?

Девочка склонила голову ещё ниже, и Санька вдруг успокоился. Ясное дело — не Кудярова, а Курдюкова. А то чепуха какая-то получается: Кудярова это почти Кудеярова, а он точно знал, что это редкая фамилия и происходит от знаменитого разбойника Кудеяра, незаконного сына Ивана Грозного, который грабил богатых и стоял за бедных, и не замухрышкам носить такую историческую фамилию. Санька покровительственно посмотрел на Сойку, все ещё не смевшую поднять глаза.

— Рубай, Курдюкова, а то остынет!

Сойка зачерпнула ложкой, да так неловко, что расплескала борщ на стол и забрызгала рукав Санькиной курточки. Этого ещё недоставало!

— Вот что, Курдюкова, — сказал Санька, бледнея. — Пообедаешь здесь, так? А ужинать будешь вон где, — он указал на дальний столик, за которым сидели два малыша. — Запомнила? А то Генка из больницы придет, ещё стукнет. Ему аппендикс вырезали, он от бешенства может укусить. Они все после операции злые…

Генка Веточкин, его сосед по столу, действительно лежал в больнице и вскоре должен был вернуться. Сойка поверила всему, что он сказал. Глаза у неё от страха стали косить. До чего же тупые бывают девчонки! Санька ушел из столовой, промокая платочком рукав. Он испытывал легкое презрение ко всему девчоночьему племени и о Сойке Курдюковой больше не вспоминал. Выбросил её из головы — и все!

…Однако выбросить новенькую из головы и забыть её не удавалось — она то и дело попадалась на глаза. То сама прошмыгнет, опустив глаза, то девочки зовут её с собой в швейную, то из бани ведут ее, закутанную, как старую бабку. Такое к ней внимание было непонятно Саньке. «Сойка, Соичка, Соинька», — то и дело раздавалось в разных местах. И чего такого нашли они в ней?

Как-то Венька Шапкин, разлетевшись по коридору, чуть было не сбил Саньку с ног.

— Кудеярову не видел? её в медкабинет вызывают!

Санька недобро нахмурился.

— Это кого ты звал?

— Не тебя, а эту самую, Сойку… Не видел? её врач вызывает…

— Не Кудеярова, а Курдюкова, — поправил Санька.

— Это как же?.. А Серафима сказала: позвать Куде… позвать ее…

— Кого ее? — терпеливо переспросил Санька.

— Куде… Кур…

— Правильно, Курдюкову, — уточнил Санька.

— Курдюкову? — пробормотал огорошенный Венька.

— её самую, — сказал Санька.

— Курд… Куде…

— Заплетыкался! Не знаешь, а кричишь! Курдюкова — так и заруби!

— Ладно, понял. Эй, Курдюкова! — заорал Венька пуще прежнего, — К врачу!

По дороге в мастерскую, где Санька мастерил шкатулку, он задержался возле детдомовской канцелярии и заглянул в окно. В директорском кабинете никого не было. Он проскочил прихожую, пробрался в кабинет и уселся в директорское кресло. Надо было кое-что выяснить. Санька выдвинул ящик стола и сразу нашел то, что искал, — книгу регистраций, куда записывались поступающие в детский дом воспитанники. Он быстро перелистал её и на последней странице… Вот она — Кур… Куде… Куди… Куде-я-рова? Не может быть! Но ошибки не было — не Кудярова, как ему послышалось от Сойки, тем болеё не Курдюкова, как ему хотелось, а самая настоящая Кудеярова. Вот тебе и на! Может, она ему какая-нибудь дальняя родственница? Но ему не нужны были такие родственницы, он и без них прекрасно проживет. Однако что же дальше там написано? Мать Капитолина — не знаю такую… Отец Василий… Василий? Как же так? Ведь он, Санька, по отцу Васильевич, а она, выходит, Софья Васильевна? Что-то неправдоподобное было в этом. Мало того, что фамилия одна и та же, так ещё и отчество! Он чувствовал себя смертельно уязвленным. Он вырвал последний лист, скомкал его и спрятал в карман. И только было сунул книгу регистрации в ящик стола, как в дверях показался директор.

— Уф! — вздохнул Григорий Александрович. Он бухнулся в кресло напротив, выпил прямо из горла графина воды и только после этого заметил Кудеярова, сидевшего на его месте. Санькины уши горели. — Сиди, сиди, голубчик, занимайся своим делом, а я отдохну немного…

Сорокин закрыл глаза и сразу заснул, а Санька вертелся, задыхаясь от стыда. Это какое же дело он имеет в виду? Может, догадался? Санька тоскливо проследил за бабочкой, которая влетела в форточку и могла вылететь обратно, а он был намертво пришит к креслу — ни уйти, ни улететь.

— А у меня стерженьки, — пролепетал он. — Стерженьки кончились…

Сорокин проснулся. Он поднял на мальчика свежие, отдохнувшие, хорошо проспавшиеся глаза. Он умел высыпаться за несколько секунд.

— А старые где? — строго спросил он.

— Выбросил.

— Сколько раз говорил: старые не вернете, не получите новых…

— Мне ещё тетрадки…

Стерженьки и тетрадки — это он ловко придумал, теперь не надо объяснять, как он здесь оказался, хотя Григорий Александрович не стал бы спрашивать. Ребята в его кабинете только что кошкам хвосты не крутили, бегали сюда по делам и без дела, затевали игры, рисовали плакаты, проводили репетиции, и Григорий Александрович не то чтобы терпел все это, а и сам играл здесь с ребятами в шахматы, обсуждал футбольные матчи и разные детдомовские дела. И никакой шум не мешал ему работать.

Санька пришел в себя. Книга регистраций лежала на месте. Все шито-крыто. Никаких следов, что он лазил в ящик.

— Ладно, — сказал Григорий Александрович и открыл сейф, где хранились письменные принадлежности, как очень важные документы. — Три тетрадки тебе хватит?

— Мне бы четыре…

— Нахал! Возьми тогда пять. А одного стерженька хватит?

— Мне бы два…

— Дважды нахал! Возьми три. И вот тебе ещё карандаш и ластик. И больше не проси.

Саньке стало весело и не хотелось уходить.

— В шахматишки не сыграем, Григорий Александрович?

— Некогда сейчас, дружок…

— Нам ещё две партии осталось…

— После, после как-нибудь…

Григорий Александрович проводил Саньку глазами до дверей и вдруг спросил:

— Как там, Кудеярову не обижают?

Санька резко повернулся. Лицо его побледнело.

— А… а…

Он потерял голос и стал пятиться, не сводя с Григория Александровича черных, затравленных глаз.

— У неё недавно мать умерла, учти это…

— А мне-то… мне-то что?

— Так она же сестра твоя по отцу…

Лицо у Саньки стало нехорошим, больным.

— А я-то думал, что вы уже объяснились, — сказал Григорий Александрович.

Санька выскочил, хлопнув дверью, и стоял ещё какое-то время в прихожей, потеряв всякое понимание происходящего. Кровь билась толчками, в глазах расплывались круги. Он уже пошел было к крыльцу, но какая-то сила снова толкнула его в кабинет.

— Неправду говорите! — закричал он осевшим, страшным голосом и чуть не подавился своим криком, однако пришел в себя и заторопился, боясь, что его прогонят, не выслушав: — Никаких детей у него нет! Я один! А сам он погиб… Вместе с подлодкой утонул…

— Когда же это было? — мягко спросил Григорий Александрович. — Война-то давно уже закончилась…

— На одной войне погибают, что ли? — Лицо у Саньки исказилось от презрения. — Пожар был! Огонь пошел от взрыва, а отец тушил, а потом радировали: спасите наши души! А когда пришло спасательное судно, на воде нашли одни обломки…

Сорокин улыбался одной щекой, сочувственно смотрел на Саньку, с каким-то даже интересом слушая легенду, которая рождалась на глазах, удивляясь подробностям, а ещё больше рыданиям, сопровождавшим рассказ. Вот уж не подозревал в нем склонности к сочинительству, именно в Саньке Кудеярове, пареньке практичном и немногословном, хотя сочинять себе родню и всякие обстоятельства, связанные с ней, было в ходу у детдомовцев, круглых сирот. Но такого, чтобы придумать гибель отца, когда известно, что тот недавно отбыл срок и благополучно живет на Алтае, и адрес есть, и исполнительные листы на алименты! А этот черноглазый размазывал слезы и все не уходил, стоял в дверях и измышлял что-то насчет подводной лодки, будто бы даже известно, где все это произошло, будто бы в честь погибших уже поставлен памятник на Диксоне и что один человек по фамилии Чашников может даже приехать в детский дом и все подтвердить… Главное — мальчишка не хотел уходить, повторялся, перевирал то, что сам сочинил, и страх разоблачения ужасом плескался в его несчастных глазах. Сорокин налил в стакан воды и дал Саньке таблетку.

— На вот прими и успокойся. И ещё вторую возьми про запас. — Сорокин обнял Саньку за плечи и проводил до дверей. — Однако чего же убиваться — дело прошлое, печальное, конечно, но зато теперь у тебя сестренка объявилась. Будете жалеть друг друга, вам и легче будет без отца-то. Разве это не замечательно, что вы нашлись? У меня вот никогда не было сестры, и я всегда чувствовал, что в жизни мне чего-то не хватает…

Санька высморкался и вышел во двор. Сорокин стоял у окна, наблюдая, как тот прячется в кустах, усмехался грустной усмешкой и покачивал головой. Он, кажется, понимал Саньку. Какого отца сочинил, какую смерть красивую придумал, рассказал, наверно, всем ребятам, а тут на тебе — сестренка свалилась!

Санька привел себя в порядок, вытер щеки, взбил расческой волосы, натянул кепочку и вышел из кустов. На аллеё его поджидала Инка Савельева и пошла сбоку, заглядывая в глаза. Сорокин отошел от окна, сел за стол, вытащил книгу регистраций, надел очки и первым долгом вписал Кудеярову. По какому-то наитию он знал все, что здесь произошло. И не удивился. Здесь случались и не такие дела…

Санька слонялся по детдому, хмуро заглядывая то в мастерские, то на скотный двор, то в столовую. Он не находил себе места. Несколько раз на глаза попадалась Сойка, но не одна, а с девочками. Он сам искал случая поговорить с ней, хотя и не очень ясно представлял себе о чем. После ужина он все-таки подкараулил её в коридоре и увязался как бы невзначай. Она ускорила шаг и вдруг споткнулась — на туфельке развязался шнурок.

— Иди за мной!

Засунув руки в карманы, делая вид, что он сам по себе, Санька пошел в сад, а Сойка, чуть приотстав, поплелась за ним. В беседке она присела, подобрав ногу, и уставилась на него без испуга. В больших глазах её было скореё дружелюбие и робкое любопытство, словно она хотела о чем-то спросить, но не решалась. К удивлению Саньки, она совсем не была похожа на ту робкую девочку, забитую и неряшливую, какую он видел в первый раз. Плиссированная юбочка и сиреневая кофточка неузнаваемо изменили ее. Да и лицо с веснушками на тугих смуглых щеках, с открытым лбом было ясное и приятное. Однако Санька не собирался с ней любезничать.

— Говорила кому-нибудь?..

— Что ты мой брат? — спросила Сойка затаенным голосом.

Санька хотел сговориться с ней об отце, рассказать о подлодке, о памятнике на Диксоне, да вдруг представил, как она будет врать, глядя на ребят ясными глазами (нет, такое невозможно было представить!), и разозлился на себя, на неё и на всех на свете.

— В другой детский дом не могла напроситься?

Сойка так и не поняла, зачем он её вызывал, и ушла, не решаясь оглянуться, чтобы не встретиться с невидящими, отчужденными глазами брата.

Прошло много дней. Санька осунулся и потускнел от тайной заботы, угнетавшей его. Инка Савельева не сводила с него встревоженных глаз, а подойти не решалась — он был вспыльчив.

Вернулся из больницы Генка Веточкин. Он поправился после операции, заголял перед всеми пузо и хвастался розовым швом, как будто это было ранение, полученное на войне. Он рассказывал о своих новых знакомых, о каком-то старике Глебе Николаевиче, который будто бы съел нечаянно ложку, а когда ему вскрыли живот, то нашли там один жалкий обсосок, и все смеялись, потому что язык у Генки был без костей, но рассказы его нисколько не забавляли Саньку.

Сойка ему почти не попадалась теперь на глаза. Она, видно, никому и не рассказала, что они брат и сестра, хотя, наверно, многие знали, но избегали заговаривать об этом — с Санькой связываться было опасно, а Сойка очень уж была тихой и незаметной. Где-то изредка мелькнет — то во дворе, то в столовой, то в школе — и тут же исчезнет. Но однажды Санька все-таки столкнулся с ней — так уж получилось. Пошел по делу в пионерскую комнату и остановился от того, что кто-то смотрел ему прямо в глаза. Это была она, Соня Кудеярова, так было написано под фотографией, никакой ошибки, а ещё было написано, что она очень хорошая закройщица, прекрасно учится, пользуется всеобщей любовью и вообще девочка, с которой надо брать пример. И смотрела с фотографии глаза в глаза, и даже улыбалась доброй, приветливой улыбкой, чуточку смущенная от того, что ей некуда было спрятаться с доски Почета. Санька в первый раз хорошенько рассмотрел лицо своей сестренки Сойки, разглядывал, чувствуя неловкость, будто это живая Сойка краснела под его бесцеремонным взглядом. Видно, фотография висела уже давно, уголок на ней отклеился, кто-то, наверно, собирался отодрать. А он-то, Санька, бывал уже здесь раньше, а почему-то Сойку не замечал…

По субботним вечерам в клубе устраивались танцы. Музыки было больше, чем надо, — репетировал детдомовский оркестр, чаще всего два-три человека, саксофон, музыкальные тарелки, пианино, на котором Эдик Коновалов мог играть что угодно и даже фантазировать. Здесь, на танцах, завязывались дружбы, ребята учились вальсам, фокстротам и танго, тогда ещё не вышедшим из моды. Девочки приходили разодетые, с чуть подкрашенными губами и подведенными глазами, в туфельках, которые не значились ни в каких детдомовских ведомостях. Воспитатели не беспокоили, — уложив малышей, они уходили, оставляя ребят резвиться до самого поздна. Танцы эти назывались вечерами отдыха, и Санька был их усердным посетителем, однако в последнеё время он не заглядывал в клуб — пропала охота. Он бы и на этот раз не пришел, если бы не Инка Савельева, которая вцепилась в него и затащила силком. В клубе он еле отвязался от неё и спрятался за колонной. Инка разобиделась, схватила Генку Веточкипа и закружилась с ним, бросая на Саньку презрительные взгляды, но Санька вовсе не смотрел на нее, потому что увидел Сойку, да не одну, а с Вовкой Чукалдиным, верзилой из девятого класса. Растопырив свои ручищи, Чукалдин крутил Сойку так, что она почти не касалась пола, далеко откинув голову и трепеща плиссированной юбочкой. И только сейчас до Саньки дошло, что Сойка даром что ростом не вышла, а девочка хоть куда, настоящая девушка, даже, можно сказать, красивая. Санька следил за нею, ошеломленный своим открытием, и радовался, что она ему не кто-нибудь, не посторонняя, а сестренка, родная кровь, и что, кроме нее, у него нет никого здесь ближе. И вдруг он подумал: а Чукалдин причем? Он-то какое имеет к ней отношение? Амбал же этот с выпученными от усердия глазами держал её своими руками-граблями, и она висела на нем, сияя ласковыми глазами, будто роднеё Чукалдина нет ей человека на свете.

Санька дождался окончания танца, вышел из-за колонны, чтобы потолковать с Чукалдиным по душам, но его опять подхватила Инка Савельева и потащила в круг. Она была отходчива и не помнила обид, однако настырность её превышала всякую норму.

— Сгинь! — шепнул он, ища глазами Сойку, но подойти к ней не успел — начался новый танец. Сойку увел Генка Всточкин и закрутил ее, как заправский танцор.

— Ну, аппендикс, мы с тобой ещё поговорим! — процедил сквозь зубы Санька, несказанно удивляясь: Сойка и на Генку смотрела, как на родного, и это уже попахивало предательством. Саньке стало душно в клубе, он выскочил на крыльцо и увидел малышей, прилипших к окнам.

— Брысь! — крикнул он.

Малыши разлетелись, как воробьи, а Санька, замирая от стыда, приник к окошку и встретился глазами с Никой, искавшей ого в темноте двора. Он нагнулся и продрался сквозь кустарники к беседке. Что же это получается, с тоской подумал он, чувствуя, как забота о сестренке все больше поглощает его. Кто там снопа охмуряет ее? Он поднялся на носки, но ничего не увидел. Тогда ухватился за карниз беседки и вскарабкался на покатую крышу. Там он, разогнувшись, взялся за ветку ясеня и вгляделся в окно. На этот раз возле Сойки увивался Витька Синягин, сельский паренек, всегда непрошеным являвшийся к ним на танцы. И на него Сойка смотрела, как на родственника, и это становилось уже невыносимым. ещё поселяне эти зарятся на их детдомовских девчонок!

— Я вот тебе покажу, куркуленок!

И замахнулся рукой, да так, что крыша вдруг поплыла под ногами, закачалась и запрокинулась в небо. Он рухнул вниз, ударился головой о цветочную тумбу, схватился руками за лицо и побрел вперед, склоняясь от боли…

Сорокин сидел возле кровати, широко раскинув колени, и рассматривал Саньку, перевязанного бинтами.

— Ну-ка сожми руку в локте. А теперь собери пальцы в кулак. А улыбнуться можешь? На-ка попробуй яблоко откусить — больно? А я-то думал…

Сорокин был разочарован.

— Вот у меня посмотри… — Он расстегнул рубаху и обнажил на груди рваный, вишневый рубец невероятной величины. — Что скажешь? — Сорокин потрогал рубец с уважением. — А теперь сюда посмотри. — Он оттянул рубаху, изогнулся — под лопаткой зияла ямка глубиной в кулак. — Я тебе ещё кое-что показать могу, да лень раздеваться. По частям меня разбирали, а потом собирали, клепали и сваривали. Два месяца жил без сознания, как чурбан, ел, пил, а ничего не понимал, думали, что так и останусь, а вот видишь — полностью восстановили. А у тебя что? Так — мелкая авария. И чего это тебя на крышу угораздило? За спутником следил? В астрономы собираешься?

Санька смотрел на директора одним глазом и облизывал сухие губы. Ему было хорошо. Сорокин по деликатности ни о чем не расспрашивал, никуда не торопился, хвастался ранами, о которых Санька уже знал, как и знали другие ребята, потому что не раз купались вместе, и ребята всякий раз без стеснения водили пальцами по искромсанному телу директора, а потом слушали, разинув рот, как его шарахнуло воздушной волной и забросило на крышу. Санька корежился от боли, бинты горячо стягивали заживающие раны, но он все же улыбался, слушая быстрый говорок Григория Александровича, видя его узкое с горбатым носом лицо, его хитрющие, жизнерадостные, добрые глаза.

— К тебе тут девочки набиваются, и твоя сестренка, между прочим. Ты как к ней относишься? Не обижаешь ее?

Санька промолчал.

— У нее, ты ведь знаешь, недавно мать умерла, — Григорий Александрович вздохнул. — И, кроме тебя, у неё нет никого…

Санька отвернулся, чувствуя, как его заливает горячим волнением.

— Ну ладно, я пошел…

Санька вскинулся, чтобы что-то сказать ему, но так ничего и не сказал. Он и сам толком не знал, как сказать о том, о чем с болью думал все это время: до чего же это худо, когда люди не знают родных, и что неправильно, когда родители бросают своих детей, и что каждый должен знать, от кого он произошел и кого оставит после себя, и было бы совсем тошно, если бы не было таких людей, как Григорий Александрович.

Вечером, после ужина, к Саньке снова пришел Сорокин. Он подвинул на постели подушку, повернул Саньку боком и стал расставлять па шахматной доске фигуры. Оба они были участниками турнира, который длился вот уже месяца три и пока ещё не мог закончиться, все игроки должны были сыграть друг с другом по четыре партии, а он, Санька, и Григорий Александрович сыграли только две и пока с ничейным счетом. До самого поздна в изоляторе горел свет. За окнами кто-то шумел, кто-то заглядывал, кто-то смеялся, но игрокам было не до них. Григорий Александрович потерял ладью за слона и отчаянно сопротивлялся, а Саньке надо было во что бы то ни стало прижать его, а это было непросто, если для каждого движения приходилось поднимать руку, затянутую бинтами, разгибать её в локте и переставлять фигуры с одного конца доски на другой…

Завтрак Саньке принесла Сойка. Она придвинула стул с тарелками и присела на краешек койки, украдкой глядя на его забинтованную голову.

Санька повернулся, вытащил руку из-под одеяла и попытался взять ложку. Она присела рядом и заботливо задышала на него.

— Я покормлю тебя, ладно?

— Я сам… Ты подними подушку…

Он пропихнул ложку в рот и скривился, а после третьей ложки отставил тарелку, чтобы отдохнуть.

— Ты в шахматы играешь?

Сойка покачала головой.

— А в шашки?

Она опустила глаза.

— Что ж ты неграмотная такая…

Сойка вытащила из-под матраца носовой платок, носки и рубашку.

— Это я заберу с собой. Я постираю.

— Не уходи ещё, посиди… Я вот телевизор не смогу посмотреть, а сегодня «Динамо» с «Торпедо» играют… Ты за кого болеешь? А из игроков кого знаешь? Н-да… А я вот Сатикова уважаю. Он из второго состава, а играет классно, только никто не догадается, какой бы из него нападающий был. Тренер там не тянет… Не волокет… Нет!

Сойка сидела, пока он высказывал ей какие-то свои тактические соображения, и упорно смотрела на нейлоновую куртку с пятнышком па рукаве. Она потянулась к куртке, взялась её рассматривать.

— Я попробую вывести…

— Ничего у тебя не выйдет… А впрочем, валяй…

Сойка сложила куртку и встала, чтобы уйти.

— Посиди ещё немного…

— Ну давай тогда хоть покормлю тебя, тебе же трудно самому…

— Мне-то что! Вот Григория Александровича разобрали на части, а потом клепали и сваривали, так он два месяца жил, как чурбан, пил, ел, а ничего не понимал. Не видела его шрамы? У него под лопаткой ямка, прямо кошелек. Это, знаешь, когда с ним случилось? Уже в конце войны, он из танка вылез, чтобы раненого подобрать…

Сойка присела па краешек постели, подбила одеяло и стала терпеливо слушать брата…

ЗОЛОТОЕ КОЛЕЧКО

Когда младших уже пора было укладывать спать, па Федьку налетела воспитательница Клара Сергеевна. Она стала крутить его в разные стороны и ахать.

— А я только и слышу: Шпаликов, Шпаликов! Вырос, говорят, красивый такой, девочки заглядываются на него. Не загордился ли? Дай рассмотреть-то тебя! И вправду. На улице не узнала бы! А курточка на тебе — ай-яй-яй! Прямо-таки жених! Уже и бреешься небось?

Федя улыбался. Им, женщинам, виднее. Может, и вправду красивый, кто его знает. Кончилось тем, что воспитательница упросила Федю уложить малышей и подежурить до отбоя, а сама сбежала домой — семья, детишки, скотина. Сбежала, оставив на Федю малышей, которые только и ждали, когда она уйдет, — тут же налетели на Шпаликова, стали прыгать на него, как на коня, виснуть, обнимать его за ноги, норовя дотянуться до лица, чтобы пощекотаться губами и носом. Федька кряхтел, отдувался, поднимая то одного, то другого, возил их по комнате целой связкой, а потом кукарекающих, лающих и мяукающих сил разносить по кроватям, а они снова вскакивали и снова бросались на него. Редкое это удовольствие для детдомовцев, чтобы тебя на руках снесли и уложили в кровать. Федька Шпаликов, ныне учащийся ПТУ, был для них вроде старшего брата, почти как отец, и не было у него других братьев и сестер, кроме детдомовских. Натискав ребятишек своих, надышавшись их дыханием, он долго ещё сидел у постели Никитки Пучкова, тихого, радостного малыша с щербатыми зубками. Федька помнил его ещё совсем маленьким, когда его только привезли из дошкольного детского дома, сильно жалел его, потому что тот больше других страдал от детской слабости. Прежде чем погасить свет, Федька раздобыл клеенку, подложил её под простынку, и Никитка лежал, лыбясь во весь свой кривозубенький рот, держа за руку Федю. Так и заснул, не отдавая руки.

Когда все, один за одним, заснули, Федя, закрыл двери, вышел на цыпочках во двор, посмотрел на черное в звездах небо, покурил и обошел дом с другой стороны. Он заглянул в окно гладилки, отворил его и бесшумно опрокинулся вниз. Оля Силаева ойкнула и отпрянула от стола.

— Ой, Федя, напугал ты меня! Как разбойник какой!

— Тшшш, — Федя приложил палец к губам, закрыл окно, задвинул шпингалет.

Оля снова навалилась на утюг. Стопка отутюженного белья лежала рядом, Федя заметил в ней свою майку с эмблемой спортивного общества «Трудовые резервы». Он присел возле стола, выложил пачку сигарет, зажигалку и зевнул, потягиваясь. Оля Сипаева покачала головой.

— Ой, не нравится мне, Федя, что ты куришь. Как же ты занимаешься штангой? Я ведь маечку твою понюхала — бог ты мой, от неё табачищем разит! И зачем ты мне нужен прокуренный весь? Смотри у меня!

— Ладно! Это я так, дымлю для виду больше, — оправдывался Феди. — В себя глубоко не вдыхаю. На кой мне! Это я так, уважительнеё как-то…

— Убери, чтобы глаза мои не видели!

Оля запихнула сигареты и зажигалку в карманы куртки, открыла аптечный ящик на стене и достала оттуда кружку молока и ломоть белого хлеба.

— На-ка, ноешь, это я тебе парного принесла. И хлебушек прямо из пекарни.

Пока Оля наглаживала белье, Федька уминал угощение и жаловался, что кто-то сорвал с голубятни косяк, который он наварил в прошлом году. Оля сказала, что это шкодит, наверно, Филька Кривой из деревни, он давно уже сманивает детдомовских голубей, но разве за ним уследить? Федька сказал, что он этого дела не оставит, пока не дознается точно, на что Оля посмеялась: головушка ты беспокойная, все-то тебя касается. Тогда Федька остыл, и между ними пошла мирная беседа о всяких личных делах. И, между прочим, сказал он, что видел и универмаге подходящую кофточку, так не купить ли, а то её кофтенка совсем худая стала. Оля сильно покраснела от радости, да от смущения набросилась на Федьку, этак быстро денежки в трубу вылетят, ничего, в этой ещё походить можно, ты уж лучше о себе подумай, костюм тебе справить надо, не век же в курточке ходить, а Федя слушал её и думал: у других девчонок эвон какие джерси, а Оля-то чем хуже? От беспокойных этих разговоров сильно захотелось закурить. Федька нашарил сигареты, вытащил и посмотрел на Олю: как она?

— Ну ладно, — разрешила Оля, — выкуришь одну, только фортку открой, чтобы проветрить. Сразу-то. трудно отвыкать…

Оля все перегладила, села напротив отдохнуть, развязала бантики, распустила волосы, и до Феди дошел их сухой, теплый, нежный запах. От Олиных волос, закрывших её узкие плечи, будто солнце ударило в глаза. И подумал он: нет, нельзя ей такой ходить с распущенными волосами, без косы и бантиков. Если она распустит волосы и будет ходить, разметав их по плечам, то что же это будет? А то и будет, что никто ничего делать не станет, только и будут глазеть на Олю.

— Ты, это самое… па людях пе вздумай так ходить, — сказал он и почувствовал тревожный холодок в душе: как же она здесь без него, пока он учится в ПТУ, как же это она ходит, и никто не догадается, какая она? Неужто никто из хлопцев не замечает ее? И смутной затомился тоской — это же сколько ждать, ведь ей ещё девятый и десятый кончать. Писем он писать не любил и на каждые её пять писем отвечал одним — кратко, самую суть, без антимоний. Никогда раньше не думал, а теперь подумал: вдруг не станет ждать? Затянулся от волнения глубоко, выдохнул дым.

— А это самое… колечко-то не потеряла?

— С чего это я стану терять?

Оля нырнула под стол, повозилась внизу, вынырнула и протянула руку. На безымянном пальце вспыхнуло колечко — знак! И хотя колечко было только позолоченное, оно сияло ярко и вечно, потому что было знаком их верной и вечной дружбы, начавшейся много-много лет назад, когда они были ещё маленькими, совсем маленькими, чуть не с детдомовской колыбели.

— А твое-то где? С тобой?

Федька хмыкнул, полез в задний карман брюк, пошарил, улыбаясь, поднял брови, задержал дыхание и заморгал, заливаясь жаром.

— Да я его, видать, в старых брюках оставил… в ПТУ. Там, значит, и оставил. Точно. Оставил. Не пропадет. Брюки в чемоданчике — верное дело, сдал в камеру хранения…

Однако говорил он неуверенно, без убеждения, и Оля что-то уловила в его голосе, спрятала свое колечко и долго смотрела в Федины глаза: неужели забыл? А ведь уговаривались: с колечком никогда не расставаться! И в Фединых глазах ей почудилась ухмылочка: то ли от несерьезности к уговору на всю жизнь, то ли от досады на свою память. А вдруг раздумал? И она сразу все поняла. Упала на стол и заплакала.

— Ты чего, ты чего? — испугался Федя, чувствуя себя гадко, будто и вправду нашкодил. — Ты чего, дурочка?

Не говорил бы, не трогал ее! Она сбросила его руки с плеча.

— Ой, мамочка! Ой, родненькие мои! — тихо плакала она. — Ой, чуяло мое сердце!

— Да не шуми ты!

— Забыл, какие слова мне говаривал? Уйди от меня!

Федька поначалу сидел как истукан, потом спохватился, оторвал её от стола. Лицо её было зареванное, несчастное, и в каком-то странном наслаждении, в неслыханной и никогда не испытанной ранеё радости он утирал ей жесткими ладонями слезы, мокрый ее, сопливый нос, жалел её и гордился, что она вот так убивается не из-за какого-нибудь хмыря, а из-за него, Федьки Шпаликова, — и оттого разлилось в нем успокоение, и плач её был для него слаще меда, и неуверенность ушла из него, так что и сам подивился зряшным мыслям своим. Нет, такая, как она, станет ждать и год, и два, и три, всю жизнь, потому что другой такой нет больше на свете и что связаны они на всю жизнь крепче всякого колечка!

Федька Шпаликов насухо утер ей нос, сунул в руки каленый платочек. Оля высморкалась, однако лопатки непрощающе вздрагивали под его заскорузлой ладонью.

Время шло, в коридорах уже слышался топот первых полуночников, а она все сердилась. Федя смотрел на Олю и соображал, как бы её утешить. Денег с собой было всего на обратный проезд, так что решил поехать зайцем, но купить конфет. Кому же побаловать ее, круглую сироту, как не ему? Он думал о том, что должен ей быть и за мать и за отца, и чувство это родительское поднялось в нем, не давая дышать, так бы и не знаю, что сделал для нее, скажи она только, так бы и прыгнул с осокоря в речку. Однако чего это она не угомонится, удивился Федька.

— Ну, чего ты, Оля, дурочку валяешь?

Оля подняла на него застывшие, чужие, выбеленные слезами глаза. Это она-то дурочку валяет? Лучше ударил бы, чем такие слова говорить.

— Не трогай меня!

Она смахнула его руку. И тут они услышали плач — тихий, топкий, он тоскливо просачивался сквозь ночные шумы.

В одной из комнат плакал малыш — дело-то, не стоящеё выеденного яйца, но только сразу Оля и Федя озабоченно переглянулись, забыв о себе. Федя посмотрел на часы и нахмурился. Плач то затихал, обрываясь, то опять усиливался, наполняя стены большого сонного дома сиротской тоской. И сразу пустой показалась их распря. У Оли вытянулось лицо. Она уставилась на Федьку.

— Лихо кому-то, — сказала она. — Мается, бедный, не спит.

— Тссс, — сказал Федя, прилаживаясь ухом к дверям, — Это, верно, Никита Пучков…

— Пойти, что ли, узнать?

— Нет, ты обожди здесь. Я сам пойду.

— Ладно, только поскорей.

Они посмотрели друг на друга озабоченно, будто это их ребенок опасно заболел. Оля толкнула Федю в коридор и затворила дверь. И застыла, вслушиваясь. Звуки, дотоле тихие, сейчас вылезли наружу — дребезжали стекла, бормотала в трубах вода, на ветру скрипели деревья, и все же в них не терялся детский плач, отдаваясь в сердце.

Оля так и не тронулась с места, пока в гладилку не ввалился Федя с тяжелой ношей. Никитка висел на нем, обхватив шею, подрагивая телом.

— Я гляжу, он мотается от стенки к стенке. «Чего это ты?» — спрашиваю. А он — бычок, говорит, гонится за ним…

Мальчик открыл глаза, снова закрыл и запричитал:

— Он мне пятку укусил…

— Что болтаешь? — удивился Федя. — Да разве бычок станет кусаться?

Мальчик косо висел на нем и дрожал. И тут-то Оля забрала его к себе и стала качать, как грудного.

— Что тебе, деточка, приспилось-то? Кому это бычок пятку укусил? Тебе, что ли, котику моему? А вот сейчас мы его прогоним! А ну, уходи! Будешь знать, как нашего котеньку обижать!

Приговаривая, Оля посадила его на стол, стянула с него мокрые трусы, ополоснула их под краном, выкрутила и развела утюг. Федька взял Никитку на руки и стал качать:

— А-а-а-а-а!

— Да кто же так качает! — рассердилась Оля.

Она взяла Никитку, закутала его в Федину куртку и запела тоненьким голоском, расхаживая из угла в угол:

Ах ты, котенька-коток.

Котик — серенький хвосток!

Приди, котик, ночевать.

Мою деточку качать…

И так ловко и успокаивающе пела, что Федька Шпаликов и сам, прислушиваясь, почувствовал себя маленьким, стал клевать носом и заснул, сидя на стуле, и увидел во сне десять зыбок, пять по одной стороне, а пять по другой, в одном ряду девчонки, в другом мальчики, а промеж зыбок ходит Оля с разводным ключом, как наладчица между станками, там гайку подтянет, там оборотов прибавит.

Я тебе коту-коту

За работу заплачу.

Дам кусочек пирожка

И стаканчик молочка…

Баю-баюшки-баю,

Баю деточку мою…

Однако детки не хотели засыпать, тянулись к Оле, и все эго он, Федька Шпаликов, видел снизу, потому что сам лежал в одной из зыбок и тоже тянулся к ней.

А потом стало тихо-тихо на свете, кто-то сильно толкнул его. Он проснулся и увидел над собой Олю Сипаеву — она уже успела отнести Никитку в комнату и сейчас ругала Федьку шепотом:

— Дурачок, вот же колечко! Сам спрятал в куртку и забыл. Память-то у тебя девичья… Я положила Никитку, вытащила из-под него куртку, вдруг что-то и звякнуло о пол и покатилось. Еле нашла. Ой, дурачок, выдумал, что в ПТУ оставил! — Оля взлохматила его жесткие волосы, — Ну, иди спать! Забудка ты!

И повела его коридором, а он качался, припадая то к стене, то к Оле, а навстречу плыли полуночники, сторонились, зевая и потирая глаза. А Федька брел, опираясь на Олю, прошел в комнату к мальчикам и бухнулся в кровать. И тут же заснул и не чувствовал, как Оля стягивала с него туфли.

— У, тяжелый какой! И чего это тебя так разморило?!

Откуда ей было знать, что всю ночь он промаялся в общем вагоне и не спал, заранеё переживая встречу с детдомом.

СОЛДАТ ОЛЕГ СЕМЕНОВИЧ

В кабинете толпились ребята и вовсю глазели на солдата — высокого, угрюмого парня в гимнастерке, сидевшего напротив Сорокина, директора детского дома. Кто-то сказал, что солдат приехал к ним не автобусом, а на лыжах — пахал от станции целых тридцать пять километров, и был он будто бы не простой солдат, недавно отслуживший свой срок, а чуть ли не мастер спорта, и это было похоже на правду, потому что в прихожей стояли легкие и узкие лыжи необыкновенной красоты — такие могут дать человеку только в знак особых спортивных заслуг.

Вообще говоря, факт появления солдата в детском доме был трудно объясним. Неужели он собирался наниматься воспитателем? Это было мало вероятно, потому что воспитателями работали в основном девчонки, которые готовились в институт, а также бившие учительницы, которых домашнеё хозяйство интересовало больше, чем спорт. Разве настоящий спортсмен пойдет в детский дом? Вопрос этот волновал не только ребят, забивших кабинет, но и тех, кто стоял под окнами и глазел на загадочного пришельца, а также малышей в прихожей, которым не удалось пробиться в кабинет, и среди них — пятилетнюю Иринку из малышовой группы. Никто не хотел расходиться даже тогда, когда прогорнили к обеду.

— Зачем трубит горн? — спросил Сорокин, вскинув глаза на ребят.

— На обед, — сказали ребята.

— Так чего же вы толпитесь тут, а не летите в столовую? Может, у вас сегодня разгрузочный день?

Ребята заулыбались, ожидая веселого продолжения, и никто, понятно, не шелохнулся.

— Вот полюбуйтесь на эти нахальные рожи, Олег Семенович, и вы пожалеете, что вас занесло к нам узнавать насчет работы…

Значит, и вправду солдат приехал сюда не случайно. Вся прихожая стала пробиваться в кабинет, в окне плющились носы и щеки, а у стола директора возникла давка. Солдат вытирал платочком взмокшую шею и моргал от растерянности — на него ещё в жизни никто так, наверно, не пялил глаза.

— Ну, давайте, братва, выгребайтесь отсюда, обед уже стынет, — сказал Григорий Александрович, и было в его голосе что-то такое, что предвещало вспышку, и это ребята хорошо уловили и стали выгребаться из кабинета, задерживаясь в прихожей, чтобы погладить серебристые палки с резиновыми рукоятками и легкие лыжи солдата Олега Семеновича. Однако ребята в прихожей, и среди них пятилетняя Иринка из малышовой группы, не совсем правильно поняли движение и стали настойчиво лезть в кабинет.

— А ну — геть! — крикнул Григорий Александрович, сделав страшные глаза, и поднял графин над головой.

Конечно, он шутил и никого не собирался бить графином, но все же, гогоча и опрокидывая друг друга, ребята кинулись из кабинета. Поднялся веселый шквал, и этим шквалом вынесло всех не только из кабинета и прихожей, но и выдуло из-под окон, а вот Иринку непонятным образом отбросило за шкаф, в тесный угол, заставленный транспарантами, флагами и барабанами. И так стремительно было бегство, что Иринка не успела собраться с духом, чтобы со всеми побежать на обед, а когда пришла в себя, было уже поздно — в кабинете уже никого не оставалось, кроме Григория Александровича и солдата Олега Семеновича. Что же ей было делать? Выйти из угла и оказаться перед взрослыми — значит, навести на подозрение, что она специально пряталась там, чтобы шпионить. Тогда она решила, что лучше остаться в углу, затаиться мышкой и уже без опаски рассмотреть солдата Олега Семеновича, а заодно послушать, о чем станут говорить взрослые.

Однако, оставшись наедине, взрослые почему-то ни о чем не стали говорить, а подозрительно запыхтели. Григорий Александрович мычал и бормотал какие-то непонятные слова.

— Ну и даешь! Без разведки прямо в бой? Эх, молодо-зелено! Сразу набок — вон чего захотел! Ну, шалишь, мальчик, шалишь! Уф!

И вдруг замолчал, продолжая пыхтеть. Иринка не видела взрослых из-за бархатного знамени, и ей показалось странным, что за все то время, что Григорий Александрович кряхтел, произнося разные слова, солдат Олег Семенович не произнес ни слова.

Иринке вдруг стало страшно за директора. Она шевельнулась и нечаянно грохнула барабаном и затихла, прислушиваясь. Осмелев, отодвинула бархатный краешек и увидела, что Григорий Александрович жив, что он и солдат сидят и ломают друг другу руки, жмут изо всей силы, кто кого пережмет и придавит руку к столу.

Иринка сразу успокоилась и прислонилась к транспаранту. Транспарант отклонился и произвел грохот, и грохот этот продолжался до тех пор, пока она приставляла транспарант на старое место. Взрослые замерли в схватке и, наверно, совсем не слышали шума. Тогда она совсем осмелела и высунула голову из-под знамени, чтобы получше рассмотреть, чья же рука ближе прижата к столу, как вдруг Григорий Александрович выскочил из-за стола и хлопнул солдата по плечу. Причем нос его побелел — это Иринка заметила.

— Молодец, ну! Да ты, брат, гири, наверно, таскаешь по утрам? Не рука — станок! Мне ещё никто так долго не сопротивлялся, а ты выдержал целых пятнадцать минут. Терпел и молчал. И не сдавался. Уф!

— Вы тоже сильный, — сказал солдат Олег Семенович. — Даром, что старый, а упрямый, как конь. У вас теперь рука долго болеть будет. Знал бы, что вы так будете силиться, я бы сразу сдался. Разве можно так? Вы же старый человек, а я был первый штангист в полку. Может, вам водички выпить? Вы садитесь…

Григорий Александрович сел, выпил два глотка, закрыл глаза и посидел молча с закрытыми глазами, пока его нос с горбинкой снова не стал смуглым.

— Ты мне, Олег Семенович, мозги не крути — первый штангист в полку! А кто я, по-твоему? Я в войну был первый жимист в танковой дивизии, не было жимистей, чем я! Я сваливал руку самому генералу Артамонову, а уж его никто не валил во всей танковой армии… А ты мне — первая штанга в полку! Я, брат, гусеницу с танка снимал вот этой рукой, а ты мне — первая штанга в полку!

Иринка подумала, что солдат зря старался — все равно Григорий Александрович пережмет его. Если он самого генерала сваливал, то простого солдата обязательно свалит.

Пока Иринка подводила итог поединка, над столом опять склонились две головы: черно-белая директора и с короткой светлой челочкой голова солдата. Теперь они что-то рассматривали, но что именно, сквозь щелку не было видно.

Иринка встала на барабан, чтобы увидеть, что они рассматривают, но барабан выскользнул из-под ног. Иринка успела закрыть уши, чтобы не слышать грома, а когда гром утих, в носу стало щекотно и захотелось чихнуть, но она сдержалась, открыла глаза и увидела в щелку, что Григорий Александрович держит в руке пистолет с маленькой черной дырочкой и целится прямо в нее.

Не успела Иринка спрятаться, как пистолет выстрелил. Грохнуло так, что треснули стекла, обрушились стены и упал потолок. Выстрел попал Иринке прямо в сердце. Она, как стояла, так сразу и умерла. её больше не стало на свете, потому что она себя больше не видела и не слышала. Но минуту спустя ей стало опять нестерпимо щекотно в носу, и она, как ни старалась, не выдержала и чихнула. И поняла, что умерла ещё не совсем до конца, что она ещё немножечко жива, потому что вдруг услышала громкие голоса, сперва неясные, а потом все болеё отчетливые.

И это были голоса Григория Александровича и солдата Олега Семеновича. И голоса о чем-то говорили. Голос Олега Семеновича говорил, что эту детскую игрушку он знает, этой игрушкой только зайцев пугать, на что голос Григория Александровича стал уверять, что он без этой пушки домой не ходит и что, если бы не эта пушка, его бы затоптали дикие свиньи и он бы угодил волкам на обед. Голоса долго спорили, причем то, что голос Олега Семеновича называл игрушкой, голос Григория Александровича упрямо называл пушкой. Иринка открыла глаза.

— На, будет твоя! — сказал Григорий Александрович и стал совать пушку солдату Олегу Семеновичу, но Олег Семенович отказывался брать, качая головой, а Григорий Александрович совал, и похоже было, что они снова готовы схватиться.

— Я тебе дело говорю, — убеждал Григорий Александрович. — Это же настоящая вещь! Стартовый пистолет, понимаешь? Я его достал с великим трудом, отпускают только спортивным организациям. Бери! А я уж, так и быть, буду ходить домой с дубинкой, чтобы отбиваться…

А потом Григорий Александрович долго уговаривал солдата остаться в детдоме воспитателем, но солдат отмалчивался. Иринка слушала, слушала и уже начинала сердиться на солдата Олега Семеновича. Она бы на его месте с радостью пошла воспитателем, если об этом её попросил бы Григорий Александрович, а солдат Олег Семенович крутил свою бледную челочку на голове и уныло смотрел на уголок стола. Что он там увидел? Муха, что ли, села?

— Слушай, — сказал Григорий Александрович, — я тебе песни пою, а ведь ты ещё не обедал, а? Всё! Идем обедать. Кстати, узнаешь, как у нас кормят. Вот тебе ключ, сегодня поспишь в моем предбаннике. — Григорий Александрович открыл дверь в боковушку, где стояли застеленная кровать и тумбочка. Здесь он оставался, когда засиживался допоздна в детском доме. — Завтра переселим тебя в отдельную комнату, там уберут, а сегодня переночуешь здесь. Кстати, гони всех, кто после ужина полезет к тебе. А впрочем, можешь и пустить, как хочешь…

Взрослые ушли, закрыв кабинет, а Иринка сидела за шкафом, пока не стихли шаги. Она вспомнила вдруг про обед. Обрушив транспаранты, она выскочила из-за шкафа, споткнулась о стул, ушибла коленку, все же допрыгала на одной ноге до дверей, толкнулась… И только тогда поняла, что дверь закрыта на ключ.

— Ой, Григорий Александрович, ой, дядечка солдат! — отчаянно заголосила она, стуча в дверь кулаками. — Я кушать хочу! Ой, как кушать хочу!

И осеклась, услышан говор ребят. А вдруг ребята узнают, что она закрыта в кабинете директора? Откроют двери и спросят: ты как попала сюда? Шпионишь? Она сразу забыла про голод. Выждала, пока не утихнут ребячьи голоса, забралась в боковушку, бухнулась в директорскую кровать и заплакала. Сжавшись в комочек, она незаметно заснула. И тут же увидела свинью Ромашку со скотного двора, побежала от нее, прыгая через кусты, по куда бы пи сворачивала, всюду слышала за собой треск сучьев и хрюканье Ромашки. Бежала, пока не попала в болото, стала прыгать с кочки на кочку, с кочки па кочку и угодила в трясину. Оглянулась, увидела злые глазки Ромашки и стала умирать от страха, но, умирая, заметила на берегу охотника в гимнастерке и лыжных ботинках. Он навел на Ромашку новенький пистолет, прицелился и выстрелил.

Бах!

Иринка вскочила с кровати, увидела солдата Олега Семеновича с пистолетом в руках, по не испугалась, а кинулась солдату на грудь. Пистолет упал, солдат прижал Иринку к себе.

— Ромашка! — кричала она. — Ромашка!

Солдат Олег Семенович вытер её мокрое от слез лицо.

— Где ты ромашку увидела? Никакой ромашки нет!

Иринка не верила. Она открыла один глаз. Увидела кабинет, стол, кресло. Потом открыла другой. А где же болото? А где же Ромашка с узкой мордой и злыми глазками? Ничего такого не было. Иринка крепко обхватила за шею солдата Олега Семеновича, и страх её растаял совсем. Солдат понес её в малышовую группу, по дороге щупая девочке лоб: не заболела ли? У крыльца им встретилась воспитательница.

— Иринка? Где ты пропадала?

Девочка открыла глаза, увидела тетю Аню и заплакала:

— Я кушать хочу…

— Где вы её подобрали?

— Спала в кабинете.

— А как же она попала туда?

— Чего не знаю, того не знаю, — усмехнулся солдат.

— Давайте мне ее…

Но Иринка не отдавала солдата и ещё сильнеё прижалась к нему. И тогда он отнес её в спальню, а сам сходил на кухню и принес ей ужин — запеканку с киселем. Иринка ела, держась за солдата одной рукой, чтобы его не отобрали, а малыши смотрели на них с кроватей. Не доев, Иринка внезапно заснула. Солдат Олег Семенович уложил её и укрыл одеялом. Тогда Иринкин сосед мальчик Вася слез с кровати и встал на полу босой, глядя на солдата Олега Семеновича. Солдат никогда в жизни не нянчил детей, но догадался, чего от него хочет мальчик Вася. Он уложил его в кровать и укрыл одеялом. Только было собрался уйти, как девочка Наташа слезла с кровати и осталась стоять столбиком. А за ней и другая, третья. И солдат всех уложил спать.

— Ну, спокойной вам ночи!

— Спокойной ночи, дяденька Олег Семенович! Приходите ещё!

…На следующий день после обеда Иринка подкараулила Олега Семеновича у выхода из столовой и поволокла в сарай. Там, в закутке, развалившись всей своей огромной тушей, лежала свинья Ромашка и возилась мордой в пустой бадейке. Она обернулась на свет в дверях, думая, что несут еду, уставилась на вошедших своими злыми умными глазками.

— Вот Ромашка!

Иринка крепко держалась за Олега Семеновича, и он только сейчас понял, кто её вчера напугал.

Ромашка тяжело поднялась, подвалилась к решетке и сквозь щель прихватила Иринку за платье, от которого вкусно пахло обедом. Но Иринка не испугалась. Солдат стоял у неё за спиной, и она никого не боялась.

Олег Семенович с любопытством оглядел сарай, трех коров, быка, двух телят, сеновал в другом конце, косы на стенах, сбрую, покрутил головой, усмехнулся, вскинул Иринку на плечо и вынес её на волю. Подивился далям, вьющейся речке, синеющей подо льдом, далекой кромке леса…

В домике возле столовой девочки готовили для солдата Олега Семеновича комнату. Они мыли окна, перетряхивали тумбочку, вывозили тряпками грязь из углов. Иринка отобрала тряпку у малышки, вытолкала её на крыльцо и сама стала помогать старшим. Малышка заплакала. Это был непорядок — оставлять других без работы и обижать. Пришлось солдату вмешаться. Он принес метлу, вручил её девочке и вежливо попросил замести снег у крыльца. У девочки сразу просохли слезы, она с необычайным усердием стала трудиться, то и дело поглядывая на солдата, словно бы спрашивая, хорошо ли она метет. Олег Семенович кивал — дескать, правильно, полный порядок, растерянно улыбался, догадываясь, что уже все решено за него и что Иринка, и эта малышка, и девочки, усердствовавшие в доме, никуда не отпустят его…

СКВОРЕЦ № 17

Проходя вечером по кладбищу, Ефим Савельич Истратов услышал треск. Он оглянулся, но ничего особенного не заметил. Обычная картина: осыпавшиеся могилы, деревянные кресты с выцветшими на них рушниками, старые березы и липы. Истратов пошел дальше. Снова послышался треск. Тогда он поднял голову и в густой листве березы увидел чьи-то босые ноги. Держась за ветку, мальчишка застыл с раскрытой пятерней, а над ним, трепыхаясь в воздухе, кричал скворец. Рассмотреть, кто это озорует, Истратов не успел. Мальчишка заметил его, скатился вниз, скрюченная фигурка его нырнула в гущу деревьев и скрылась.

Истратов подошел к дереву и увидел в траве взъерошенного скворца. Глаза скворца воинственно сверкали, он силился подняться, но только беспомощно вертелся, отталкиваясь своим острым черным крылом. В руках Истратова, спокойных и теплых, скворец угомонился, и глаза его устало закрылись.

— Э, братец, да у тебя лапка сломана.

Истратов присел на скамеечку возле могильной ограды, извлек очки из кармана, надел их и стал рассматривать сломанную лапку.

— Никак колечко?

Истратов попытался прочесть буковки, но было уже темно — не разобрать. Тогда он встал и пошел с кладбища, держа перед собой находку, словно блюдце с водой.

На следующий день, придя в школу, Павлик столкнулся у входа с дружком своим Васькой, с которым сидел на одной парте. Тот явно поджидал его.

— Ничего не слыхал? — спросил Васька.

— А что?

— К нам из Австралии скворец прилетел. С колечком!

— Врешь!

Павлик прижал Ваську и задышал в лицо.

— Сам видел?

Васька выпучил глаза, набрал воздух в грудь — очень хотелось похвастать, что видел, но не решился.

— Отпусти сперва.

Павлик отпустил.

— Ефим Савельич Маргарите Ивановне сказал, я за дверью стоял и слыхал: интересный, говорит, случай — из Австралии прилетел скворец.

— А почем он знает, что из Австралии?

— А кольцо у него на лапке, там все написано…

— Трепло ты! — Павлик с презрением отвернулся от приятеля. Он отошел было, но снова приблизился к Ваське и с равнодушным видом сказал: — Ты вот что, помалкивай лучше. Раззвонишь — смеху не оберешься.

Васька растерянно хлопал глазами.

— Чего помалкивать-то?

Глаза у Павлика недобро сощурились. Васька замолк — Павлик был скор на расправу и драться горазд.

После уроков Павлик домой не пошел. Классы давно опустели. Он стоял перед стенгазетой, делая вид, что читает, а сам постреливал глазами в сторону учительской, где ещё сидели учителя и Ефим Савельич Истратов — директор школы, преподававший математику и физику. Раз-другой Павлик прошелся мимо учительской, заглядывая в открытую дверь, а когда Истратов наконец собрался уходить, юркнул в класс, потом выскочил вслед и долго шел сзади, не решаясь подойти.

И пока шел, все думал: видел учитель или нет, как он пытался достать скворца из дуплянки? Наверно, видел — от него разве спрячешься. И сам себя оправдывал: он бы не трогал скворца, если бы тот не стал нападать, норовя попасть острым клювом в глаза. Пришлось в порядке самозащиты помять его слегка. Павлик глядел учителю в спину и думал: а ну вдруг сейчас Ефим Савельич обернется и скажет: дескать, что ты идешь за мной? Загубил скворца, а сейчас чего тебе надо? Шел за ним и не знал, как оправдаться. Разорял он гнезда, собирал яички, выдувал жидкость и хранил их в ящике на чердаке — ни у кого такой коллекции не было, а сам никогда не задумывался: зачем она ему, собственно? А вдруг учитель спросит: да, зачем она тебе? Что сказать? Может, сбрехать: для науки, дескать? А почему тогда прячешься, как вор? И биологичке не покажешь?

Ефим Савельич вошел в дом. Павлик потоптался возле крыльца и стал бродить вокруг, заглядывая в окна. Учитель возился с Настенькой, племянницей своей, скакал на четвереньках, и девочка, усевшись верхом, вцепившись в седоватые его волосы на затылке, гудела, представляя себя то ли всадником на коне, то ли водителем автомашины. Потом Ефим Савельич кормил ее. держа на коленях, сам ел и ещё успевал читать газету. Прочел газету, снял Настеньку с колен, задвинул в печь чугунки и снова сел за стол, разложив на нем тетради. Павлик смотрел на склоненную фигуру Ефима Савельича и жалел его: учитель жил у сестры вроде приживалки — присматривал за девчонкой, с хозяйством возился, даже иногда корову доил — совсем уж не мужское дело, а ведь ученеё его в деревне не было никого, и рассказывал так, словно по книжке читал. Стоял Павлик, вздыхал и сам не понимал, отчего торчит здесь и не может уйти.

Вдруг Ефим Савельич повернулся и странно посмотрел в окно. Павлик присел на корточки и хотел было удрать, но подумал и решил пересидеть, чтобы не поднимать шума. И тут услышал над собой шаги. Не над собой, конечно, а так ему показалось. Павлик пригнулся ещё ниже, но над ним уже распахнулось окно и послышался голос:

— Это кто же здесь? Ты, Зарубин?

Непонятно было, как Он увидел его. Может, давно уже заприметил и только виду не подавал? Павлик поднялся и уставился в сторону, избегая смотреть на учителя.

— Ты чего здесь?

— Да я так…

— Ну заходи, раз так…

Павлик вошел в дом. Настенька подскочила к нему и вцепилась в ранец, требуя, чтобы он поиграл с ней.

— Связала меня по рукам и ногам! — кивнул Истратов па девочку. — Есть не хочешь? А учебники с собой? Ну вот что, садись-ка, голубчик, сюда, делай уроки да за Настенькой присмотри. А я через часок вернусь. Есть захочешь, вон хлеб, молоко…

И ушел, захватив с собой рыжий, весь в трещинах, дерматиновый портфель. Уф ты! Павлик легко вздохнул. Значит, ничего ещё, верно, не знает. Не видел, значит, как он шкодил по гнездам. А скворца-то небось с собой прихватил и спрятал где-нибудь здесь. Первым делом Павлик бросил ранец в угол, сразу же отпил полкрынки молока, успокоил жажду и стал обшаривать дом. Залез на печь, облазил сени, на чердак заглянул, но скворца нигде не было. Настенька путалась под ногами, полезла было за ним на чердак, но он шуганул ее. Ничего не найдя, он успокоился и стал играть с ней. Ползал на карачках, изображая коня и автомашину разом, и Настенька, ухватив его за уши, разворачивала то вправо, то влево.

Набегавшись, ребята сели вместе делать уроки: Настенька на полу с книжкой, а Павлик за столом. Настенька побормочет-побормочет и перевернет страницу. Скоро всю книжку «прочла» и потребовала другую. Павлик сунул ей ботанику, она и ту «прочла». И арифметику так же. И родную историю. Потом Павлик читал ей стихи, которые были заданы наизусть. Так вот вместе делали уроки, пока Настенька вдруг не заснула. Легла на пол и заснула. Павлик отнес её на кровать, прикрыл одеялом, постоял-постоял и, решив, что теперь, верно, не проснется до утра, пошел домой.

На следующий день Павлик повстречал Ефима Савельича по дороге в школу. Он зашагал с ним в ногу, чуточку забегая вперед и заглядывая учителю в глаза.

— Уроки сделать успел? Настенька не мешала? А я, голубчик, туда-сюда замотался: инспектор приезжал, в сельсовет с ним ходили, потом в лесничество ездил насчет лесу для ремонта… Ты уж извини, что так получилось. От мамаши нагоняя не было?

Поговорили о всяком, а о скворце — ни полслова, словно и не было той истории на кладбище и разговора в учительской, который подслушал Васька.

В школе Павлик все время старался попадаться Ефиму Савельичу на глаза. Вертелся на уроке арифметики, как юла, то и дело тянул руку, словно бы только и мечтал о том, чтобы его спросили. На перемене он летал в лабораторию, помогал семиклассникам готовить приборы для физики. После звонка выгонял ребят из класса, хотя на это был дежурный. На переменках, идя перед Ефимом Савельичем, цыкал на малышню, шумевшую больше, чем пристало. Зачем? Так, на всякий случай. Может, Ефим Савельич скворца припрятал, а сам приглядывается, кто это набедокурил. Однако все его старания пропадали впустую — Ефим Савельич не замечал его усердия и только изредка, проходя мимо, ладонью встрепывал чубчик на голове или похлопывал по плечу. Нет, видно, ничего не знал. А может, никакого кольца и не было вовсе? И как-то, задержав Ваську, Павлик оттащил его в сторону, взял за отворот рубахи и задышал ему в лицо:

— Брехня все это насчет кольца. Это Ефим Савельич так, для смеху. А ты и уши развесил. Лопух ты, вот ты кто!

Ефим Савельич вскоре уехал в область. Вызвали на совещание. Свои уроки он отдал учительнице биологии Маргарите Ивановне, и Павлик совсем уже стал забывать о случае со скворцом. Ему начинало казаться даже, что скворца и не было вовсе. Однако же мысль о колечке не давала покоя: а вдруг другой какой-нибудь с колечком летает? Чуть не каждый день гонял он теперь на кладбище и в приозерный парк, где на верхушках лип чернели птичьи гнезда. Васька следовал за ним, как тень, караулил внизу, пока тот выпугивал птиц из гнезд. Но все впустую никто с колечком не попадался.

В школе теперь Павлик нисколько не старался — не гонял за приборами в лабораторию, не следил за порядком в классе, словно дежурный. На переменах швырял малышню на пол, дергал девочек за косы, на уроках затевал с соседями возню или спал. Не изменил он своего поведения и после приезда директора. И однажды от скуки даже затеял трещотку — стал катать ступней граненый карандаш по полу. Треск получился отменный, а кто трещит, поди догадайся. Тем болеё трещал осторожно: потрещит, потрещит, а как только Ефим Савельич оглянется, тут же перестанет. Повернется учитель к доске, Павлик снова потрещит. Весь класс развеселил.

Удивительный все же человек Ефим Савельич — даже на спор рассердить его было трудно. Он и сейчас не рассердился, а только сконфуженно почесал за ухом и попросил:

— Может, наигрались уже, и хватит?

Но Павлик не угомонился — только учитель отвернулся, как он снова прокатился ступней по карандашу. Ефим Савельич покачал головой и усмехнулся.

— Ну что ж, тогда попрошу всех встать из-за парт — и в стороночку…

Все вышли в проход, а Павлик замешкался, пытаясь закатить карандаш под планку, и этого было вполне достаточно.

Ефим Савельич взял у него карандаш, осмотрел его и сунул к себе в боковой карман.

— На вот тебе мой — бесшумный. Можешь теперь катать, сколько захочешь…

И под смех всего класса дал ему круглый карандаш и продолжал объяснение как ни в чем не бывало.

После уроков ребята остались на пионерский сбор. Пришел и Ефим Савельич. После того как обсудили успеваемость и утвердили план работы на лето (в школе впервые открылся пионерский лагерь), слова попросил Ефим Савельич. Он вышел к доске, достал из кармана конверт и нацепил на нос очки.

— Тут, ребята, в область переслали письмо из Сиднея. Я переписал его. Где находится Сидней, кто знает?

— В Швеции!

— Во Франции!

— В Англии!

— В Австралии, — неуверенно сказал кто-то.

— Правильно, в Австралии…

— А что за письмо такое?

— А вот послушайте-ка, — Ефим Савельич пробежал сперва листок глазами, а потом стал читать: — «Каждому, кто сообщит о судьбе закольцованного скворца с номерами от 1 до 20, о его местопребывании, о времени прилета, количестве яичек, времени выведения птенцов и условиях гнездования, будет выслан альбом птиц Австралии и почетный значок общества по охране природы». Подпись: профессор Эллиот.

В классе поднялся страшный шум. Все повскакали с мест. А Васька прямо-таки оцепенел от удивления: лицо его вытянулось, глаза полезли на лоб. Павлик как встал, так и забыл сесть — все смотрел на Ефима Савельича. Учитель призвал класс к порядку, ребята сели, продолжая спорить, потому что никто не знал, что означает письмо, и многие подумали, что надо тут же пойти ловить скворцов.

— Садись, Зарубин, — кивнул Ефим Савельич и, когда все наконец успокоились, сказал тихим, проникновенным голосом: — А ведь нам повезло, ребята. Скворец с номером семнадцать у нас…

— Где? — загалдели ребята. — Не может быть!..

— Почему не может быть? Скворец поселился на кладбище, отложил несколько яиц, но вот кому-то не понравилось, что он там живет, выгнал его из гнезда…

Ребята стали переглядываться. Некоторые втянули головы в плечи. Установилась тягостная тишина. Все ждали, что учитель назовет разорителя птичьих гнезд.

— Кто разорил гнездо, тот сам знает. Я хотел только сказать, что скворца мне удалось все-таки спасти…

— А где он, где?

— Скворец уже улетел. Пожил у меня в баньке несколько дней и улетел.

— А кому же альбом тогда и значок?

— А это я и сам не знаю…

Ребята опять зашумели. Учитель задумчиво посмотрел на них.

— А может, так поступим, — сказал он. — Объявим конкурс на лучшеё сочинение: мои летние наблюдения за жизнью птиц? Победителю и вручим. А письмо доктору Эллиоту я уже написал.

На том порешили.

После обеда Павлик пришел на кладбище. Для чего? Он и сам не объяснил бы это. Просто захотелось посмотреть на березу с дуплянкой, из которой он когда-то вышвырнул скворца. А вдруг скворец вернулся? Но нет, не было его. Не вернулся. Павлик вспомнил, как скворец кричал, трепыхая крыльями, пытаясь отогнать его от дуплянки, и нехорошо ему стало, и поплелся он домой.

Дома Павлик забрался на чердак и долго смотрел па ящик с опилками, где лежали яички — зеленые, голубые, крапчатые: скворцы, галки, сороки, дятлы, синицы, которые могли бы появиться на свет, петь и летать, если бы Павлик не уничтожил их ещё до рождения. Он подсел к чердачному окошку и раздумался. В старом тополе, лежавшем ветками прямо па крыше, шумели птенцы. Солнце билось в шелестящей листве, уже затканной первым белым пушком. Ветерок приносил сюда запахи расцветающих лугов, свежесть озерной воды. Темные липовые аллеи парка возле старой, разрушенной церкви, кочки с длинными хохолками травы, болотные оконца с поблескивающей в них талой, ещё снеговой водой, молодые лягушки, жучки, мошки, первые бабочки — все это жило и дышало радостью весны. Но вот птенцы — те, что лежали сейчас перед Павликом грудой пустотелых яичек, большая стая птенцов, — никогда не увидят солнца и лета.

Павлик слез с чердака, без всякой цели бродил за огородами и не заметил, как очутился возле дома Истратовых. Он прошел через сад и задержался возле баньки, где, по словам Ефима Савельича, несколько дней жил скворец — тот самый, с номером. Он открыл дверь, прошел в предбанник и в каменку. Пахнуло мылом и холодным дымом. Черные, закопченные камни источали сырость и мрак. Сквозь отверстие в углу виднелся кусочек голубого неба. Шелестели листья на ветру. На черной корявой доске шевелился золотой кружок света, и в нем поблескивало сломанное блюдце с водой. Скворца не было. Только серое перышко прилипло к доске. Павлик оглядел темные, задымленные углы — так, на всякий случай, но и там никого. И тогда он подумал, что никуда скворец не улетел, а давно уже, наверно, умер, и Ефим Савельич просто выдумал про то, что он улетел. Не мог он улететь никуда, помятый, больной, с лапкой, хрустнувшей под его, Павлика, пальцами.

Павлик присел на скамейке, дышал горьковатым воздухом старой баньки и думал о скворце. Он представил себе доктора Эллиота, старого, очкастого, сутулого, чем-то похожего на Ефима Савельича. Ходит, наверно, с блокнотом в руке, смотрит вверх, на деревья, а из гнезд сыплется на него мусор, сучки и веточки. Птицы садятся ему на плечи, порхают вокруг и кричат. Эка штука — скворец! — а ведь сам доктор надевал ему на лапку колечко, а когда отпускал, говорил: «Лети, голубчик! Авось в чужих краях приют найдешь, свет не без добрых людей…»

В саду послышались шаги. Может, кто мимо, к ручью, куда бабы ходят стирать? Но шаги все ближе и слышнее, совсем уже рядом, возле баньки. Павлик замер. Тишина и чье-то дыхание. Распахнулась дверь. Зашуршали прелые листья от веников.

— Кто здесь?

Молчание.

— Ты, Зарубин?

Павлик поднял глаза на него.

— Неправду вы сказали. Никуда он не улетел.

Ефим Савельич подсел к нему и положил руку на плечо.

— Нет, голубчик, правда. Я планочками ножку обложил, перевязал, ножка скоро наладилась, он и улетел. Сперва на груше посидел, потом улетел. Может, где в другом месте на лето осядет. Теперь, понятно, подальше от деревни.

Ефим Савельич его не попрекал, ни о чем не расспрашивал и ни с того ни с сего начал рассказывать о детстве своем, как сам когда-то птиц не жалел, как хотел ученым стать, да не вышло, и душа у Павлика колыхнулась от теплого чувства к нему.

Они вышли из баньки и какое-то время стояли, ничего не видя перед собой от яркого солнца. Тут и заметила их Настенька и с радостным визгом побежала через грядки, раскинув руки.

ЮЛЬКА И ПАВЛИК

Павлик был круглый, ушастый, очень упрямый и в руки никому не давался. Даже мать порою не знала с ним сладу, и только Юлька, десятилетняя девчонка, жившая по соседству, умела к нему подойти.

— Вот погоди, Юльке скажу, — грозилась, бывало, мать. И — удивительное дело — мальчик моментально утихал.

Не то чтобы девочка была с ним очень ласкова или выдумывала необыкновенные затеи, а просто, наверно, глаз у неё был такой: посмотрит, так сразу почему-то хочется сделать все, о чем ни попросит.

Когда Павлику было пять лет, его прозвали «Юлькин жених». Дразнилка не обижала, он ещё больше привязался к девочке. Вместе пропадали они на речке, вместе ходили по грибы, но к старым немецким окопам, где росла густая малина, Юлька старалась ходить без него.

— На мине подорвешься! — кричала она. — Помнишь, бычок убился?

— А как же ты? — пугался Павлик и тайком, прячась по кустам, следовал за ней, пока случайно не попадался ей на глаза.

Юлька колотила его, Павлик даже плакал, но все же дальше шли они вместе. Теперь он уже не боялся, что Юлька подорвется на мине. Ему казалось, что если это и могло произойти, то лишь тогда, когда она уходила в лес без него.

Ростом Юлька не вышла, чуть повыше Павлика, и со стороны казалось — приятели как приятели, а чужие принимали их за брата и сестру. Павлик рос в семье один, он часто мечтал о сестре, которую представлял такой же, как Юлька.

Юлька научила его читать первые буквы. Отец привозил иногда из города книжку. Павлик брал её и тут же бежал к своей приятельнице.

— Во какую батя книжку купил! Почитай!..

Хотя книжки были для самых маленьких, но Юльке и самой было очень интересно — она читала и перечитывала их, а потом пересказывала Павлику своими словами. Это было ещё интереснее, потому что девочка так увлекалась, что не замечала, как придумывала новые подробности, которых не было в книжке.

— А теперь давай буквы учить, — говорила она, — Я буду учительница, а ты ученик.

— Давай, — соглашался Павлик и впивался глазами в Юлькин палец, который медленно, с остановками полз по строчкам.

— Это вот какая буква?

— «П».

— А это?

— «А».

И он выискивал буквы, пока из них удивительным образом не возникало слово «Павлик». Вторым же словом, которое он научился складывать, было «Юля». Так они прошли всю азбуку ещё задолго до того, как мальчик пошел в школу.

Павлик часто проводил у соседей целые дни. Вместе с Юлькой они кормили поросенка, бегали на огород и прятались на сеновале. Юлька была худенькая, быстроглазая и смелая, как мальчишка. В сено она прыгала прямо головой. А когда, набегавшись, Юлька садилась за уроки, Павлик брал какую-нибудь книжку и делал вид, что тоже учит уроки.

— Павлика домой не допросишься, — жаловалась мать. — Присушила парня.

Дружба у них была крепкая и, казалось, на всю жизнь.

Но вдруг Юлька уехала. Уехала далеко и надолго.

Павлик ещё никогда ни о ком не горевал, и это была первая разлука в его маленькой жизни. Он никак не мог понять, почему же Юлька не взяла его с собой, а вот так покинула его, легко и не спросясь. Погрустил он, погоревал да и забыл про Юльку. Так в жизни бывает: сперва тяжело, а потом проходит.

Шли годы. Из круглого, ушастого малыша Павлик превратился в худого, сильного мальчишку, на лице и руках выступили веснушки, глаза стали озорные и опасные — в деревне среди ребят он слыл отчаянным драчуном.

Нежданно-негаданно вернулась в деревню Юлька. Первой сообщила об этом Павлику мать.

— Пошел бы навестил, — сказала она. — Только сперва лицо умой.

Но Павлик не пошел — постеснялся. Зато вскоре пришла сама Юлька. Она была какая-то другая и незнакомая: в голубом платье с цветочками, в туфлях на высоком каблучке, светлая, тугая коса с мохнатым кончиком-метелочкой лежала между лопатками, и вся она, Юлька, стала какая-то ладная, плотная, глаза взрослые и смелые, только ростом, как и раньше, не очень поднялась — выше Павлика всего на полголовы.

Юлька долго и молчаливо разглядывала мальчика, а потом легко и весело рассмеялась:

— На улице ни за что бы не узнала. Ну, здравствуй!

У Павлика зарделись уши. Он скосил глаза в сторону и, не глядя, сунул руку лодочкой, но тут же выдернул обратно, словно обжегся.

— Вот и поздоровались! — усмехнулась Юлька. — Так-то встречаешь старых друзей? Да? А помнишь, как…

И вдруг, задумчиво глянув в окно, притянула к себе Павлика и показала в поле, туда, где за стогами тянулись кустарники, прятавшие Хворостянку — маленькую извилистую речку.

— Ой, посмотреть как хочется! Пойдем туда сходим, Павлик, а?

Вернулись они поздно, обойдя все памятные места. Они держались за руки, изредка взглядывая друг на друга. И от смущения у Павлика не осталось и следа: снова друзья, как встарь. Об одном он мечтал теперь: с кем-нибудь подраться, защищая Юльку. Только кто её тронет? Сама, пожалуй, сдачи даст!

Вскоре наступил учебный год. Павлик пошел в четвертый класс. День, которого с нетерпением ждали ребята, наконец настал.

Прозвенел звонок, широко открылась дверь, и в класс

вошел Антон Сергеевич, директор школы, а за ним, несмело остановившись в дверях, — Юлька. Она была в том же платье с цветочками, коса строгим и аккуратным венком лежала вокруг головы. Глаза её с любопытством скользили по ребячьим лицам. Она увидела Павлика и слегка кивнула ему. Антон Сергеевич подождал, пока в классе стихло.

— Ваша старая учительница Клавдия Михайловна, как вы знаете, уехала в город, к сыну, ну а теперь у вас будет Юлия… тоже Михайловна. — Антон Сергеевич улыбнулся и обнял её за плечи, отчего вся она закраснелась.

Когда-то Юлька была его ученицей, а теперь вот сама должна учить ребят. К этой мысли она ещё, наверно, не успела привыкнуть.

— Пожалуйста, Юлия Михайловна, — сказал Антон Сергеевич и вышел из класса.

И осталась Юлька, Юлия Михайловна — странно и непривычно звучало это имя — наедине с классом.

Все сели за парты, не сел один только Павлик. Он стоял и во все глаза смотрел на новую учительницу и никак не мог взять в толк: неужели Юлька, его Юлька, старая его приятельница, будет их учить? И неужели её надо будет звать теперь не просто Юлька, а Юлия Михайловна? Ведь все ребята знают ее, помнят, как она ещё бегала по деревне босая и растрепанная, — как же она сможет учить их? А вдруг случится беда, страшная беда — ребята не станут её слушаться и она не сможет с ними сладить?

— Садись, — сказала ему Юлька и положила на стол толстую тетрадь. — Начнем урок.

И урок начался.

Впрочем, ничего страшного не произошло. Она стала одного за другим вызывать к доске. Кого просила почитать, кого решить задачку, внимательно слушала ответы и что-то коротко записывала в тетрадь. Все так и рады были ей угодить. Видно, глаз у неё был такой: посмотрит, так сразу и хочется сделать, о чем ни попросит.

И Павлик постепенно успокоился. Страх за Юльку прошел, и теперь он вертелся в разные стороны и радостно поглядывал на ребят: вот, мол, Юлька-то наша какая! И страсть как хотелось ему, чтобы все знали, что он, Павлик, не кто-нибудь, не простой там ученик, как все, а Юлькин сосед и старый приятель. Его ещё «Юлькин жених» называли когда-то. Эх, жаль, наверно, уже никто не помнит про это! Павлик подмигивал ребятам, кивал па учительницу, показывал на себя, но никто не понимал, отчего он крутится, никому не было дела до него — все слушали ответы, словно ничего удивительного не произошло. Но Павлик… Нет, он не мог успокоиться. Он жадно ловил Юлькин взгляд и нетерпеливо ждал, что она подойдет к нему, потреплет чубчик и, может быть, скажет: «А это вот Павлик Одинцов. Мы с ним большие друзья».

Но как он ни вертелся, как ни заглядывал в глаза учительницы, она не замечала его, словно его и не было здесь, и это становилось невыносимым. Павлик уже не слушал урока и сердито сопел. Беспокойная ревность закрадывалась в мальчишеское сердце.

И он добился своего: учительница заметила его. Она улыбнулась Павлику и вызвала к доске. Жарко краснея, он стоял у доски и не мог решить задачки, а задачка была куда уж проще. Ребята шептали, подсказывали, но он смотрел на чистые половицы, покрытые крошками мела, и ничего, ну ни капельки не соображал.

— Ну что ж, садись на место.

Павлик сидел, ничего не видя перед собой, и не слушал, как, брызгая мелом и объясняя, за него решал задачку его сосед по парте Колька Кожухов.

— Это мне пара пустяков, — довольно шепнул Колька, усаживаясь рядом, а Павлик вдруг ни с того ни с сего громко хлопнул крышкой парты.

— Ты чего мешаешь? — ткнула его в спину Зинка, сидевшая сзади.

Павлик обернулся и ловко смазал ей по шее.

— Юлия Михайловна! — Зинка подняла руку и встала, — Павлик Одинцов дерется.

Павлик развалился на парте и кривил в ухмылке губы.

— Одинцов! — сказала Юлия Михайловна. — За что ты бьешь ее?

Глаза у Павлика забегали, точно зверьки.

— А что? — спросил он вызывающе. — У ней, может, комар на шеё сидел…

— Ой, врет он, Юлия Михайловна, никаких комаров нет, он просто лупцуете!!.

— Ну хорошо. Он больше не будет, — мягко, словно извиняясь за него, сказала учительница. — Продолжим урок.

Но Павлика как будто завели, и он уже не мог остановиться. «Это она меня ещё по дружбе так. А другого бы враз выставила», — подумал он и показал Зинке кулак.

Девочка опять подняла руку.

— Чего тебе?

— Одинцов стращает: как, мол, выйдем, он мне задает…

— Ну вот что, — сказала Юлия Михайловна, подходя к спорщикам. — Ты, Зина, пересядь, пожалуйста, к Одинцову а тебя. Кожухов, попрошу пересесть на её место. Надеюсь, теперь вы поладите.

И странное дело: Зинка не стала возражать — она послушно пересела и даже покраснела от удовольствия, а Павлик, расставшись с дружком, с которым мечтал просидеть весь год, вдруг смертельно обиделся и ткнул изо всей силы свою новую соседку в бок. На этот раз Зинка почему-то даже не пикнула, а только, хихикнув, шлепнула его по руке, словно только и ждала, чтобы их посадили вместе.

— Опять, Одинцов? — удивилась Юлия Михайловна и чуть побледнела. — Ну что с тобой делать? Придется тебе оставить класс.

Павлика словно стукнули: он сидел и не верил. Может, ему показалось или он ослышался? Нет, Юлия Михайловна, быстро стуча каблучками, подошла, крепко взяла его за руку и повела из класса вон.

Он стоял за дверью, сопел и прислушивался, но урок шел как обычно, как будто ничего не произошло. Все сидели за партами, не шумели, не просили за Павлика, не возмущались несправедливостью, а глядели новой учительнице в рот, потому что теперь она сама им что-то оживленно рассказывала. Даже его лучший друг, Колька Кожухов, забыл о нем. Только одна Зинка таращила глаза на дверь. Но разве от этого легче? Он был вышвырнут, как нашкодивший щенок, и кем? Юлькой, своей соседкой, с которой так дружил! Все они, взрослые, только прикидываются, что дружат с ребятами, а па самом деле обманщики и предатели. Павлик терзался от горькой обиды.

Пришел Павлик домой и прямо с порога запустил ранец в угол. Подвернулся под ноги кот Рыжик — он поддел его носком и выбросил за дверь, как мяч.

— Ты чего разоряешься? — спросила мать, хлопотавшая у печи.

— Нам Юльку в школу прислали. Тоже нашлась учительница! Не пойду я больше в школу.

— Это что такое ты говоришь? Чем она тебе не угодила? Сколько училась, похвальную грамоту привезла, а тебе не нравится?

— Да ну ее!.. Я лучше в Пеструхинскую школу попрошусь.

— Ишь чего надумал!

— И попрошусь!

На другой день Павлик собрал книги в ранец, отломил краюху хлеба и пошел в Пеструхино — в шести верстах от Карповки. Но до Пеструхина не дошел — застрял в лесу. Лес, прихваченный осенней позолотой, был тихий и грустный. Под ногами мягко хрустела опавшая листва, на верхушке березы сидел кобчик и молча следил за Павликом. Скрипнула где-то пичуга, но тут же умолкла.

«Рти-ти-ти-ти?» — несмело спросила синичка.

«Цвиу-цвиу!» — ответила другая.

И на этом кончился их разговор. Лес жил предчувствием осени — все казалось в нем теперь недолговечным и прощальным.

Павлик бродил, охваченный неясной болью, и вглядывался в знакомые места. Вот здесь, на озере, затянутом палыми листьями, они не раз бывали с Юлькой. Там, под осокорем, есть мосточек, с которого можно нырнуть и не достать дна. Он не раз, желая похвастать ловкостью, прыгал в озеро и выплывал далеко от берега.

Юлька кричала, чтобы вылезал, а потом выбирала у него из мокрого чубчика водяную сосенку и расчесывала его своим гребнем.

А вот и старые, обвалившиеся блиндажи, заросшие густым малинником. Здесь надо быть осторожным — до сих пор валялись неприметные в зелени мотки колючей проволоки. Сколько собирали они здесь с Юлькой малины!..

Павлик долго бродил по малиннику, а когда проголодался, съел краюху, напился воды из озера и пошел домой.

«Раз так, — думал он, — вовсе школу брошу и попрошусь в леспромхоз плотником или сторожем. Вон Васька Кузин в бочарной учеником работает, а что я, хуже его, что ли? Он старше меня, а я, может, посильней».

Домой Павлик пришел под вечер. В горнице, запахнувшись в пуховый платок, сидела Юлька. Она озабоченно осмотрела его:

— Где пропадал?

Павлик весь напрягся и застыл. Глаза его, холодные и злые, уткнулись в пол.

— Не буду учиться у тебя, — буркнул он.

Юлька подошла к нему, выпростала руку из платка и осторожно погладила голову. Павлик чуть вздрогнул и сгорбился, будто на плечи ему взвалили тяжелый мешок.

— Это почему же? — спросила она удивленно. — Или думаешь, по старому знакомству все тебе можно?

— Не буду, — повторил Павлик и повернулся, чтобы уйти.

— Нет, ты постой, от меня никуда не уйдешь. — Юлька решительно и сильно повернула его к себе. — Это как же «не буду»? Что ж, Ксения из Гриднева лучше меня, что ли? Вместе кончали, тоже в своей деревне учит ребят. Или хуже я Лиды Семидворовой? Просилась она к себе, да места не нашлось. Это что же получится, если никто не захочет у своих учиться?..

И пошла его ругать, и пошла — долго не могла остановиться.

— Так вот ты, оказывается, друг какой, приятель называется!

— Не буду, — упрямо бубнил Павлик. — Не буду!

Тогда Юлька обхватила вдруг горячими ладонями голову мальчика и повернула к себе лицом.

— Что это с тобой?

Сквозь туман Павлик увидел её глаза — большие, серые, участливые. Она притянула его к себе и тепло дохнула в нахмуренный лоб. Сердце его беспомощно и быстро заколотилось, глаза зачесались, и по щеке покатилась слеза.

— Ах ты, Павлик, бедовый парнишка ты мой! — дрогнувшим голосом сказала она.

Павлик всхлипывал, хватая воздух. А Юлька вытерла его красный нос, растрепала чубчик и рассмеялась:

— Ой, мамочки, слезищи какие!

Неизвестно, что здесь было смешного, но смеялась она все пуще, и в смехе этом, как льдинки весной, таяли последние остатки его обиды. А потом она укоризненно покачала головой.

— Сколько из-за тебя переволновались. В Пеструхино звонила, мать тут вся избегалась… А сейчас, как поешь, достанем учебники и будем заниматься.

Сперва они вместе поели, а потом долго сидели за столом, склонившись головами, и Юлька, как давным-давно, в то время, когда Павлик был ещё маленький и не ходил в школу, читала ему книжку, а потом помогала готовить уроки.

И, между прочим, попросила решить задачку, ту самую, с которой он не мог справиться в классе. И, странное дело, Павлик без всякого труда решил ее.

Видно, лето уже прошло, и все теперь в голове укладывалось по местам.

НАТАША

Филька снял сапоги ещё во дворе, приподнял щеколду и тихо прошел в избу, стараясь не скрипеть половицами. Время было позднеё — второй час ночи, но мать ещё не спала.

— Явился, полуношник! Ты тут маешься, душу изводишь, а он шляется неизвестно где. Говорил с бригадиром-то?

Филька не ответил, взял со стола кусок творожного пирога и полез на печь. Она проводила его осуждающим взглядом, повернулась к мужу, спавшему рядом, и сердито толкнула его:

— А ты что себе думаешь? Слышь, Герасим?..

Муж закряхтел, поворачиваясь.

— Спи ты. Ночь гляди, — проворчал он.

— Успеешь выспаться. Я об нем одна должна думать? Ты что, не родитель ему?

Она села на кровати, опустив ноги на пол.

— Из Сосновки послали ребят в город учиться на полный кошт, а ты, значит, хуже других? Иль отец твой в чинах больших и денег не знает куда девать? И за что меня бог наказал, какою радостью наградил за горькую жизнь мою?

Филька жевал пирог, чувствуя бессильную жалость к матери, но и не слушал ее, потому что знал все наперед, что она скажет, не в первый раз уже. Мать долго не унималась: всхлипывала, сморкалась в платок, наставляла мужа и корила беспутного Фильку, которого не мытьем, так катаньем положила себе вывести в люди.

Герасим безмятежно храпел, однако жена невзначай толкала его, чтобы слушал. Он кряхтел, сердился:

— Выключи свое радио-то, — и снова засыпал.

Филька дожевал пирог, вздохнул, сожалея, что не взял куска побольше, а слезать не хотелось, чтобы лишний раз не тревожить мать, и так конца не видать её причитаниям. Устроившись на печи поудобнее, он натянул на голову тулуп и стал думать про бригадирову дочку Наташу, смешной её белый передничек, косички с бантиками, и уже не мог отвязаться от смутных и сладких видений.

И чего в ней такого, сам не понимал. Худенькая, ершистая, на язык колючая, — только где бы ни был, всюду была она с ним, по пятам ходила и в душу смотрела преданно и укоризненно. Вот и сейчас мелькала перед ним, прыгала в глазах, вертелась и никак не давала заснуть.

Мать сошла с постели, напилась воды, подоткнула тулуп, свисавший с печки.

— Поговорил бы завтра, а? — ласково попросила она.

— Ладно, — буркнул Филька, подобрал ноги, стараясь не растерять видения, бродившие в его уже сонной голове, — Поговорю с Наташкой. Она, может, того… скажет отцу.

— Вот и ладно, сынок.

Мать на цыпочках пошла к постели, уселась на нее, длинно зевнула и перекрестила рот.

— Господи, помоги ты ему в разум войти, дураку моему…

На следующий день Филька вернулся с фермы до обеда.

Он надел чистый пиджак, натянул хромовые сапоги, смазал’ маслом вихор на макушке и пошел к школе. Он стоял напротив калитки, подпирая спиной телеграфный столб, курил и небрежным взглядом провожал девчонок, выходивших из школы.

— Здравствуй, Филечка. Кого поджидаешь?

— Проводи меня, Филя, а?

Старшеклассницы хихикали, стреляя в пего глазами, а девочки помладше показывали язык. Но Филька был невозмутим.

Завидев Наташу, он пропустил её вперед и пошел за ней, огромный, широкий в плечах и сутулый, исподлобья глядя ей в затылок. Она замедлила шаги и откинула голову, будто идет себе не торопясь, ни до кого ей дела нет. Но от Филькиного взгляда не ускользнуло, как покраснели под косичками маленькие уши и напряженной стала спина. «Рада», — подумал он, перекатывая папиросу в зубах и ускоряя шаги. Однако Наташа свернула в сторону и скрылась в дверях сельсовета.

Скосив глаза на часы, Филька взошел на крыльцо и присел на перила. Побалтывая сапогами, он терпеливо ждал, курил и звучно сплевывал на середину улицы.

— Ты чего это расплевался здесь? — Наташа вышла и насмешливо уставилась на него. — Другого места не нашел?

Филька щелчком отшвырнул недокуренную папиросу и неторопливо слез с перил.

— Мне книжку поменять нужно…

— Закрыто. Не видишь, что написано? А книжка-то где?

— Дома осталася, — ухмыльнулся Филька.

— «Осталася»! — передразнила она. — А сам три месяца держишь.

— Мне всего десять страничек дочитать…

— По складам читаешь, что ли?

Они сошли с крыльца и шли теперь, не таясь и не смущаясь друг друга, меся осеннюю грязь и не обращая на это внимания, и долго препирались насчет книжки, не сданной в библиотеку, благо можно ни о чем другом не говорить. А когда разговор выдохся и наступило неловкое молчание, Филька вспомнил про семечки, выгреб из кармана полную горсть и насильно сунул ей в белый передник, задержавшись пятерней в тесном кармашке.

— Не люблю я их, — сказала она, осторожно и как бы между прочим вытаскивая его руку из кармашка.

— Щелкай! — грубо сказал он, покраснев, и бросил себе в рот несколько семечек.

Теперь они шли, усердно лузгая семечки, и радостно молчали, потому что семечки вполне заменяют разговор. На всякий случай Наташа делала вид, что идут они не вместе, а как бы случайно сопутствуют. Однако приятно было знать, что Филька рядом, что дойдут они вон до того вяза и ещё дальше пойдут, и до самого её дома будут идти вместе. И оттого, что не хотелось так вот сразу прийти и расстаться, она поневоле замедляла шаги.

— Ты чего в клуб вчера не пришла? — спросил он.

— Некогда, вот и не ходила. Уроки за меня ты, что ли, сделаешь?

— А мне что! Могу и сделать…

— Ой, умру! За что же тебя вытурили?

— Сам ушел. Мать старая, батька хворый. Работать кому-то надо?

— Велика работа — из коровника навоз вывозить…

Филька сразу приотстал от нее, лицо его стало скучным.

Тоска прямо — едят его все кому не лень: мамаша, папаша, школьные учителя, а тут ещё и эта…

У самой калитки Наташиного двора он. однако, нагнал ее, ухватился за планку ограды, покраснел и не своим, чужим каким-то голосом сказал, не глядя ей в глаза:

— Ты вот что… ты бате своему скажи… того… пусть меня от колхоза пошлет учиться, а? Как ребят из Сосновки…

Наташа повернулась к нему и вскользь оглядела его ушастое, красивое мальчишеское лицо, с глазами, как у взрослого парня, сонными и нахальными.

— С чего это ты вдруг? — удивилась она. — Сам из школы ушел, а тут проспался…

— То школа, а то техникум — разница. Поучусь на животновода или ещё на кого, а там снова вернусь. А?

— Бэ! — Наташа без стеснения в упор глядела на него. — А я-то здесь при чем? Почему меня об этом просишь?

— Ну, замолвила бы словечко. Убудет с тебя, что ли?

— Ой, а я-то думала — чего провожать увязался? — рассмеялась она и вдруг перед самым носом грохнула калиткой, влетела на крылечко и захлопнула дверь. — Бессовестный!

Филька бестолково постоял, вытащил папироску, сунул её табаком в рот, сплюнул и пошел обратно, чувствуя, что гора свалилась с плеч. Он со злорадством предвкушал теперь, как врежет матери словечко, только начнет она приставать к нему с разговорами о ребятах из Сосновки. «Я те покажу сосновских! — Он скрипел зубами и плевался дымом. — Тихо скажу, утрешься!» Однако, завидев мать возле избы, судачившую с соседкой, круто повернул обратно и пошел слоняться по деревне.

Вечером Филька пришел в клуб, где плясали под гармонь. Он потолкался среди танцующих, пристроился к доминошникам, стучавшим костяшками об стол, так что стены тряслись, сыграл партию и отвалился — неинтересно. У рыжего Петьки взял гармонь, попробовал подобрать венгерочку и бросил — получалось плохо. Постоял без толку, мешая танцующим, и вдруг схватил толстую Нюрку, покрутился с нею два круга и сразу же оставил, увидев Наташу в дверях.

Расталкивая танцующих, он раскатился к ней и остановился, опустив голову.

— Что хотел сказать?

— Здравствуй.

— Ну, здравствуй. И все?

— Может, станцуем?

Наташа фыркнула ему прямо в лицо, метнулась в сторону и, схватив Нюрку, закружилась с ней в вальсе. Он тупо проследил за ней глазами и полез за папироской.

После вальса он снова подошел к Наташе, смотрел куда-то мимо, сводил брови, шевелил ушами и молчал. Молчал, но все же не отходил, слушая, как она болтает с Нюркой.

— Ой, Наташа, а Филька хочет сказать тебе что-то…

— Да неужто? Не может быть!

— Ей-богу, хочет сказать что-то.

— Правда? Ой, как интересно!

— Это он тебя на танец хочет пригласить, — догадалась Нюрка. — только стесняется…

— Очень кавалер разговорчивый.

— Может, со мной станцуешь? — спросила Нюрка.

Филька скользнул по ней равнодушным взглядом.

— Чего стоишь как столб? — Она толкнула его.

— Место не купленное. Стою, где хочу.

— Вот и поговорили, — рассмеялись девушки и отвернулись. — Поищем, которые поразговорчивей.

Заиграли русского. Филька вздрогнул, стиснул Наташин локоть и стал тянуть её в круг. Наташа упиралась, но подружки не пустили обратно.

— Ой, не хочу я, отстань, пожалуйста, — шептала она, но Филька уже вытянул её на середину.

И тогда она — делать нечего, — притопывая резиновыми сапожками, нехотя пошла по кругу, обмахиваясь платочком. Филька тоже, как бы нехотя, пошел за пей, обводя всех сонными глазами и с ленцой приволакивая по полу носками сапог.

Гармонь заиграла живее. С размеренного шага Наташа перешла на быстрые перебежки. Косынка упала на шею, разлетелись в стороны косички с бантиками, затряслись, как пружинки, а Филька словно бы очнулся и вдруг припустил за ней, отчаянно заколотив сапогами по полу — четче, звонче, быстрее!.. Наташа проворно уходила от него, мягко и дробно пристукивая каблучками, а Филька, разбросав свои длинные руки, как крылья, коршуном кружился над нею, появляясь то с одной, то с другой стороны, не давая Наташе прохода. Но она, хоть и маленькая, но юркая, как пташка, упархивала, ныряла из-под рук его, прочь улетала — догоняй, догоняй меня, Филька, Филечка, лопоухий мой, дурачок ты мой!.. Он сужал круги над ней все туже и туже, вот схватит ее, беззащитную, милую, легкую, по она сама вдруг повернулась к нему — пропадай, моя бедовая!.. И пляшут они лицом к лицу, трепещут косички с бантиками, влажный чуб его трясется под козырьком. Гармошка, охрипшая, усталая, уже глухая, словно бы звучит изо всех углов, керосиновая лампа — сплошной светящийся круг — мечется от стены к стене. Бьются в лад сапоги и сапожки, разбивая половицы вдребезги, стены колышутся, готовые упасть, идет веселый, сумасшедший перепляс.

И во всей этой круговерти остановились две пары глаз: Наташины — мерцающие, как омуты, покорные и ласковые, и Филькины — шалые, призывные, бесстрашные — вот схвачу тебя, улечу с тобой! И ничего и никого уже не видят они, крепче слова связанные взглядами…

В клуб вошел Шурка Рокотов — слепой гармонист. Гармонь вдруг притихла и погасла. Напряженно вытянув шею, словно бы силясь вспомнить что-то, Шурка шел сквозь расступающуюся толпу прямо к рыжему Петьке. Взял гармонь, уселся с ним рядом и в наступившей тишине перебрал тонкими, нервными пальцами лады. Лицо его, страдальчески сморщась, повернулось к Петьке.

— Регистр испорчен, — сипло сказал он.

Петька зашнырял глазами.

— Что ты, Шурочка, откуда?

— Спорчен, дура! — небрежно бросил Шурка, впиваясь слепыми впадинами в Петькино лицо и презрительно вздергивая губу. — Сколько раз говорено — не рви меха!

— Не буду больше, Шурочка! — заюлил Петька и вдруг спросил, хихикнув: — А почему ты вчера не приходил?

— Не мог я вчера, — ответил Шурка, мягчея в лице. — У детишек в школе играл.

— И Зоя Викторовна там была?

— Была, — кивнул головою Шурка и вдруг замер в мечтательной улыбке, преобразившей лицо его, беспомощное, доброе и отрешенное.

Теперь он, чувствуя к себе почтительное внимание, мягко развернул гармонь, и полились тихие, согласные, спокойные звуки вальса. И сразу же из толчеи непонятным образом сформировался круг и поплыла по кругу пестрая карусель из парней и девушек в спокойном согласии. Как по команде, пары останавливались, руки взлетали вверх, ладони ударялись друг о друга: хлоп, хлоп! Хлоп, хлоп! И снова медленно и чинно кружилось пестрое колесо, и лентами кружились, свиваясь в кольца и расплетаясь, грустные звуки вальса.

Наташа еле доставала Фильке до плеча, и глаза её преданно и жалобно смотрели снизу вверх. Филька чуть приподнимал её от пола и готов был кружить на весу и не отпускать. Пары менялись, Наташа уходила к другому партнеру, но в толчеё они быстро находили друг друга глазами и ждали, пока распорядок танца снова сведет их в пару. И она опять с радостью клала руки ему на плечи и послушно кружилась, вытягиваясь на носках, и расширившимися, беспомощными глазами все глядела, глядела на Фильку, ушастого, доброго, близкого…

Гармошка поднялась на самую высокую ноту, всхлипнула вдруг и смолкла. Карусель остановилась.

Наташа вырвалась из Филькиных рук и затерялась в толпе, а он все ещё ходил, покачиваясь, и ловил её глазами, прислушиваясь к отлетающим звукам, звеневшим где-то у него внутри. Но вот замерли они, отзвенели в ушах, и тогда очнулся он, увидел все на своих местах и вразвалку пошел к сцепе, где играли в карты, странно безучастные к тому, что происходило в зале, к музыке, к танцам, к Филькиному счастью. Он вырвал у одного из игроков цигарку, затянулся, выдохнул и напряженно свел брови, всматриваясь в раскиданные по столу карты.

— Сёмку своего сдавай, — посоветовал он.

— Это мне-то сёмку? Ты что. свалился? А он что сдаст?

— Ну, ходи, как знаешь… Мне-то что.

И отошел от играющих. Столкнулся в толпе с толстой Нюркой, оглядел её невидящими глазами, потрепал по щеке. Она радостно вспыхнула, но он тут же забыл о ней, выбрался на улицу и там долго смотрел в небо, на низкие звезды, глубоко дышал ночной прохладой и чувствовал, как бьет к вискам кровь.

Из клуба выпорхнула Наташа. Протопала мимо Фильки, совсем ему посторонняя, все убыстряя шажки — частые, мелкие, дробные. Он постоял, прислушиваясь, ринулся за пей и пошел сзади, не смея нагнать, не зная, что сказать, а сказать надо было что-то важное, главное, единственное, что не давало дышать. Казалось, не скажи он сейчас, сию минуту — все рухнет вокруг и рассыплется в прах. И тогда ничего, ничего уж не надо, не жизнь будет, а сплошная напраслина и бестолочь.

Филька нагнал Наташу у самой калитки и тронул её за плечо.

— Что? — сухо спросила она.

— Постой…

— Ну стою…

Голосом, себе незнакомым, бездушным и вялым, промямлил:

— Ты, это самое… говорила с батей?

Наташа молчала. Слышно было, как она сдерживает дыхание.

— Ну, о чем я просил тебя давеча…

— Больше ничего?

— Ничего.

— Нет, ты подумай — может, ещё что хотел сказать?

Филька молчал, наливаясь тяжестью, — страшная сила давила его к земле, ие давая шевельнуться. В небе погасли звезды, погасли огни в избах, погасла радость, теснившаяся в груди.

— Ну ладно, иди спать, — устало сказала Наташа. — Не могу ведь я. не могу…

И вдруг, схватив Филькину руку, зашептала страстно и горячо:

— Филечка, Филя! Ведь совестно самому, наверно, а? Совестно, скажи?

Лицо её исказилось от страдальческой гримасы, на глазах выступили слезы. Устыдившись, она оттолкнула его, проскочила во двор и хлопнула калиткой. И тут же, словно дожидался команды, бешено облаял его пес из-за ограды. Филька стоял, не слыша собачьего лая, пока Наташа не исчезла в избе, потом медленно побрел обратно.

Возле дома увидел отца. Герасим подавался вперед и снова пятился назад, не в силах одолеть нескольких шагов до дверей. Филька обхватил его, помог войти в избу и усадил на скамейку.

— Явились? — спросила мать, вставая с постели.

Герасим весело уставился на жену.

— С тебя причитается, — сказал он, сдвигая в сторону посуду па столе. — Уважили меня как инвалида войны, за родину здоровье положивши…

— Будет брехать.

Она недоверчиво покосилась на мужа.

— Завтра на правлении так и решат: послать Фильку, как сына, значит, военного героя, за родину здоровье положивши. И тогда придется с тебя за труды мои…

Филька разделся и полез на печку.

— Ладно, герой, — проворчала она, добрея, однако, голосом.

— Скупа ты, мать, ой скупа!..

— Будет те при сыне пакостить мать!

Он мотал головой и вдруг, словно бы только что увидев Фильку, заорал:

— А ты слазь с печки! Слазь, говорю, да поклонись отцу в ножки!

— Хватит тебе, батя, куражиться, — равнодушно сказал Филька. — Сладил дело, и ладно…

Разобиженный непочтением сына, Герасим примолк и стал стягивать сапоги. Он тужился, стервенея, и, наконец, совершенно обессиленный, миролюбиво попросил:

— Помогла бы, старая, что ли…

Мать стянула с него сапоги, раздела и, подталкивая, отвела в постель, откатила его к стенке и прилегла с краю.

На следующий день, вернувшись с фермы, Филька развел на загнетке огонь, разогрел столярного клею, приладил к книжке выпавшие странички и пошел в сельсоветскую библиотеку, где после занятий три раза в неделю книжки выдавала Наташа. В синем халате она сидела за столом и готовила уроки. Книжки выдавали две девочки из младших классов.

— Обслужите его, — сказала Наташа, не отрываясь от учебника.

Одна из девочек протянула руку за книжкой.

— Я не к тебе, не цапай, — сказал Филька и кивнул на Наташу.

— Ты чего ещё? — возмутилась девочка и выхватила книжку, — Мы тут практику проходим, а он не отдает…

Филька перевалился через стойку и уцепился за обложку.

— Отдайте книжку, Аникеев! — Наташа встала, покраснела и тут же, смутившись, снова села. — Какую тебе книжку?

Филька ухмыльнулся, довольный её смущением, и, сам того не ожидая, сказал с некоторым даже вызовом:

— А никакой мне книжки не надо. Уезжаю скоро. До свиданьица. Без книжек проживем. Как-нибудь уж!..

Он помахал кепочкой и вышел, осторожненько прикрыв за собой дверь, спустился с крыльца и постоял с минуту, соображая, что же это сказал сейчас такое? Удивился, вытащил папироску и пошел не домой, как собирался, а по направлению к станции, хотя и понимал, что в этом не было смысла. Просто ему надо было уйти подальше сейчас и не видеться ни с гомонливой мамашей, ни с отцом, и вообще остаться одному, чтобы подумать, что же делать с собой и как жить дальше.

ОСЕННЯЯ СКАЗКА

Когда-то Пылаевых была большая семья. От младших братьев и сестер гудела тесная изба, и у старшей, Нины, первой помощницы матери, не было свободной минуты от хлопот. Но вот ребята повырастали и разлетелись кто куда, старики подались в район к одному из сыновей, и осталась Нина в осиротевшей избе одна. Работала уборщицей в сельсовете, ковырялась в огороде, а в общем, одиноко и скучно жила. Раньше водилась с однолетками, а теперь навещали её чаще пожилые соседки. Кто поболтать придет, а кто, торопясь на ферму, оставит ребенка. Все равно дома больше сидит — много ли уборки в сельсовете!

Из ребят, что оставляли ей на присмотр, больше всех привязался к ней Василек — глазастый, шустрый и сопливый крепыш. Для матери, бойкой бабенки Полины, мальчишка был сущим наказанием. Неугомон сидел в нем: все ему надо потрогать, на все-то интересно поглазеть. И тянуло бог знает куда: на чердак, в колодец, а то в конуру к Растегаю. Или залезет в подпечье, замрет и таится, пока не найдут. А то и заснет там ненароком, вот и ищи его тогда! А раз как-то выгнал Растегая из конуры, пробрался туда и сам лаял на прохожих. Очень понравилась ему собачья работа. Сколько мать, бывало, ни таскает его за вихры, а с него как с гуся вода: посопит, покряхтит да и снова за свое. С характером был.

— Сладу нет с малым, — жаловалась Полина. — Присмотри ты, бога ради, за ним, а я уж как-нито отблагодарю.

Только к вечеру и приходила за сыном. Осмотрит его, умытого, чинно сидящего за столом, перелистывающего старый букварь.

— Вот спасибо-то, выручила, — скажет она. А потом обведет глазами пустые углы и добавит: — Хоть бы картинку какую повесила, шифоньер завела. — И тяжко вздыхала, переходя на свое: — Верь не верь, а свету белого не видишь, одна маета. Павел-то мой, слыхала, подрядился Пилипенковой двор уровнять?

Павел работал в стройуправлении, ночевать домой приезжал па бульдозере. Машина для Полины вроде своя, вот и подряжала его — кому горку сровнять во дворе, кому завалинку насыпать, кому торфу на огород завезти. А расчеты с людьми сама вела. Таила мечту: купить дом в городе и зажить, как люди живут, в радость себе и в удовольствие. Перед Ниной в долгу не оставалась: с базара вернется — брошку привезет, а то и платочек какой. А потом решила, что Василек ей, одинокой и безмужней, в большое одолжение. Брошки-платочки и покупать ни к чему…

Первое время Василек все бегал домой. Прибежит, а дома ни мамки, ни папки. На дверях замок. Двор обежит, надергает моркови с грядок, погоняется за курами и опять к Нине. Однако вскоре привык к ней и никуда уже не бегал — вроде она ему вторая мамка.

— Ты посиди, а я скотину покормлю, — скажет она.

— И я с тобой, — увяжется он.

Пока Нина кормит скотину, все мешает ей, озорует. Поросенок урчит, елозит пятачком по корыту, а Василек обойдет его с тылу, ухватит за хвост да и ну тащить от корыта.

— Не тронь! — скажет Нина. — Саданет по ножке, станешь калекой, что делать-то будешь тогда?

— Я на одной прыгать буду.

— А вторую сломает, тогда что?

— Папка железные купит.

— Свои-то лучше.

— Лучше, — соглашался Василек, однако снова дергал поросенка за хвост.

Тем и кончалось, что летел в грязь.

— Попало? — смеялась Нина.

Василек, изнавоженный весь, сопит, не знает, плакать или пет. А Нина, чтобы отвлечь его, придумает такое, что и про боль забудешь.

— А хвост у него электрический. Током бьет.

— А чего ж меня не убило?

— Не захотел. Маленький ты, вот и пожалел.

— А где у него выключатель?

— На брюхе. Будешь приставать к нему, повернет выключатель, тебя и ударит током.

Сказала и пожалела. Василек тут же полез к поросенку под брюхо выключатель искать. Еле отвадила.

Дома, сняв с Василька грязную одежду, Нина обмывала его, плотного, как боровичок, укутывала в овчинный полушубок и сажала на печку. А чтобы удержать его там, пока сушилась одежда, плела всякую небыль.

— Ты сиди в своей избушке, сторожи свою телушку, а то волк прибежит, телушку уведет.

— А я его из ружья бабахну, убью волка. Дай ружье-то!

— На вот тебе ружье. — И совала ему пруток от метлы. Ненасытный глаз Василька сверкал из щелки, выслеживая волка, грозный ствол «ружья» ворочался туда и сюда, как пулемет из амбразуры.

Жилось ему у Нины вольготно — ни в чем отказу не знал. И ел всегда в охотку. Сколько ни давали, все мало — ещё давай. Съест тарелку борща, сам в чугунок заглянет: не осталось ли? Хлеба кусок жует, а на каравай поглядывает: как бы не спрятала раньше времени.

— Живот не лопнет?

— У меня уемистый.

— Не волк ли в нем живет?

— А как он туда влез?

— Когда ты спал. Ты рот раскрыл, он и влез.

— Я маленький.

— А это не волчина, а волчок, росточком с жука. Теперь-то он, наверно, большой уже стал.

— Отчего же большой?

— В живот харчей ему бросаешь, вот и растолстел.

Когда же Василек есть не хотел, отворачивался — а это

редко случалось, — Нина вспоминала волчка:

— Волчок проголодался, накорми его.

Василек старался, ел, себя не жалел.

— Где это ты извозился так? — спросит, бывало, Нина, когда он с улицы прибежит. — Возьми-ка вон зеркальце, глянь, что там за зверь-замазур?

Василек возьмет зеркальце, уткнется в него носом и начнет разглядывать себя, косматого и грязного.

— Где?

— Ты глубже загляни.

Вопьется он в зеркало, нос прижмет.

— Как зверя-то зовут?

— Василек.

— А в ухе кто у тебя живет?

— Кто? — насторожится Василек, ожидая подвоха.

Петух.

— Петух?

— Набери в ковшик водички и вытури его оттуда.

Отмоется Василек дочиста, залезет на печку, упрется локотками в теплую овчину, запустит пальцы в жесткие свои кудряшки и потребует:

— А ты мне сказывай сказку!

— Это про волчка? Ну-к, слушай… Влез он в ухо, огляделся, хотел обратно уйти, глядь — высоко прыгать, ушибется. Посидел, зубами пощелкал и спать улегся па пустое брюхо. Спит, сон видит: зверь идет…

— Какой?

— Медведь, должно быть. Проснулся, темно, никакого зверя нет. А под утро встал голодный, а есть-то нечего, зубами пощелкал и снова спать. Солнышко высоко, а он все спит. Проснулся, зубами пощелкал и снова на бок. Так и жил один, брюхо совсем подвело, да скучно стало, поиграть не с кем. И надумал жениться. Где жену найдет? Никто не хочет в ухо лезть, хата тесная. Лиса пришла, посмотрела: «Нет, — говорит, — грязно здесь, не пойду замуж». Сорока прилетела, посмотрела: «Живи один, — говорит, — а я себе другого найду» Прискакала мышка, понюхала и тоже убежала. Никто замуж за волчка не хочет. Скучно жил волчок. А потом думает-«Дай приберу, может, кто и пойдет замуж». Взял прибрал чисто. Ан, глядит — опять кто-то грязь наволок. Кто бы это, а?

— Я! Кто же ещё! — радостно кричит Василек.

Дня не пройдет, все. бывало, требует сказок. Есть не сядет без них. Помыться не заставишь. На улицу не выгонишь. Сказывай да сказывай.

И поселились в избе сказки, полным-полно их было — и запечных, и чуланных, и амбарных, жили они в ушах, в карманах, у скотины на рогах и на хвостах. А воробьи, что ютились в соломенной крыше, под стрехой, были вовсе не воробьи, а солдаты Воробей-царя, и звали их: Турухан-воробей, Кииреян-воробей, Митрофан-воробей и Алихаи-воробей. И было у Воробей-царя столько сынов-воробеичей, что расселились они на две деревни, на пасху куличи пекли, на престольный праздник бражку варили, стенка на стейку ходили, драки чинили меж собой.

Раньше, бывало, приводила Василька мать, а теперь сам к Нине прибегал. Вечером зайдет Полина за малым, оглядит его и вздохнет:

— Парень вроде потише стал. Спать уложишь, а ои сядет на кровати и бормочет разное… Сказки ему читаешь, что ли? Все пристает — расскажи да расскажи. Тут и так времени нет, а он — сказки. Подрастешь, говорю, в школу пойдешь, сам читать будешь. А он что? Сам сказку начнет говорить. Господи, спасу нет! Тут одно, тут другое, а он бубнит тебе в ухо, пока не цыкнешь… Ну как, твои-то пишут тебе?

— Давно письма не было.

— Видела я твоих стариков на базаре, картошку твою продавали. Деньги тебе отдают?

— Да зачем они мне? Есть у меня все…

Полина подбирала губы, сурово и властно говорила:

— А им куда же копить? Молода ты ещё, а в старухи записалась. Насбирала бы, уехала отсюда. Деньги ой как нужны! Мой-то Павел, слыхала, косой Варьке дворик разделал — любо-дорого, загляденье одно! Денег, что ли, дала? Бери, говорит, яблок. Своих-то, что ли, у меня нет?

И пойдут разговоры про нехватки, про цены базарные. Слушал Василек бабьи разговоры, и странные сказки сочинялись в голове. Молоко, яйца, картошка, яблоки — все, что перебирали женщины в разговоре, улетало на базар, а там машина стояла, глотала все и обратно денежки выплевывала. А денежки были не простые, на железных лапках, крикучие, занозливые и дрались меж собой. Скучные какие-то сочинялись сказки. Василек убегал от них на улицу, спускался в овражек, где в ручье плескались утки, а рядом прыгали солдаты Воробей-царя: Турухан, Кипреян, Митрофан и Алихан…

Однажды Полина уехала с мужем в город. Василька отвезли к бабке, к матери Полины, в соседнюю Жуковку. Вернуться думали не раньше как через неделю. Однако на второй день прикатил Василек в деревню. Сам, без бабки, на колхозной полуторке. Вылез из шоферской кабины — и прямо к Нине.

— Ты откуда? — удивилась Нина.

— От бабки удрал.

— Это как — удрал?

— А так вот: бегунки привели!

— Какие ещё бегунки?

Василек снял сандальку, задрал ногу и показал:

— А вот тут бегунки! Они в пяточках да в пальчиках живут!

— Ах ты, пятки-пальчики! — рассмеялась Нина, вспомнив потешку, которую сама и сочинила.

Так и остался у неё Василек.

К вечеру приехали из района старики Пылаевы — погостить и на огороде помочь. Сели вместе обедать. Василек первый к столу, первый и ложку в миску. Старая Пелагея Васильевна повязала его полотенцем, утерла ему нос и пристроилась рядом. Сидят взрослые, смотрят, как Василек молотит. Переглядываются.

— Ровно сроду не ел, — сказала Васильевна, подвигая к нему миску. — Не кормят тебя, что ли?

— Это у меня волчок там, есть просит. — И стукнул себя по животу.

— Какой волчок, что болтаешь?

После обеда между взрослыми возник странный разговор.

— Николай-то свататься не приходил? — спросила мать.

— Приходил.

— Ну, а ты что?

— Да на что я ему, старуха? Пускай помоложе поищет.

— Дура! Так и век твой пройдет, в девках останешься!

Василек залез на колени к Нине, угрюмо смотрел на Васильевну, сопел.

— Пускай замуж не выходит.

— А почто ей замуж не выйти? Может, ты возьмешь?

— Пускай за меня идет.

— Так ты же маленький.

— Маленький, а подрасту, большой буду.

— Так Нина старухой станет.

— Не станет, — сказал Василек, — она всегда такая будет.

— Спасибо тебе на добром слове. — Нина потрепала его по щеке. — Иди-ка лучше во двор, прохладись, от тебя жаром несет, как от печки.

Когда Василек убежал, Васильевна сказала сурово:

— Ты, Нинка, не больно малого приучай. Смотри тут за ним, корми, а мать-то носится но свету, как чумовая. Бабы-то мне на базаре всякое говорили…

— Не зову я его, сам бегает.

На другой день пришла бабка из Жуковки. Ходила по всей деревне, плакала, искала беглеца.

— Не у вас ли Вася-то наш? Вот беда: дочка уехала, на меня свалила, а с ним горе одно. Случись чего с мальчонкой, я буду виноватая. Люди сказали — посмотри у Пылаевых…

Василек, завидев бабку, спрятался на сеновал, а бабка сидела в избе, причитала, жаловалась на соседей, на колхозного председателя, на дочь, на внуков, а наговорившись, стала собираться.

— Ну, так я на вас в надежде, — сказала она, прощаясь.

— Да что с ним сделается, — махнула Васильевна рукой. — И так тут цельными днями пропадает.

Когда бабка ушла, Василек выбрался из своего убежища, нашел своих дружков-приятелей и гонял по деревне до самой ночи.

Дня через три наутро прикатил домой Павел. Приехал один, без Полины — та ещё в городе оставалась кое-чего прикупить. Бросил бульдозер во дворе — и к Пылаевым.

Вошел в избу — тихо. Взрослых нет, Василек сидит за столом, язык прикусил, рисует что-то на белой картонке.

— Здравствуй, сынок!

Василек оглянулся, похлопал глазами — и снова к картонке.

— Один, значит? — спросил Павел и присел па лавку. Слегка удивился встрече такой, но виду не подал, достал папиросу. — Как тебе тут? Ничего?

— Я сейчас… — Василек оглянулся и снова к картонке. — Дорисую теремок, а то Нина придет…

Павел привстал, взглянул — что он рисует там? Домина в три этажа, в окошках человечки, кошки, птицы. И когда только научился? Оглядел Павел избу. Полевые букеты по окнам, на стенах березовые охапочки, дух от них легкий и чистый. Его бы Полину сюда, подумал он. Углы барахлом бы забила, духоту развела. А эта чудная какая-то, безгрешная.

В сенях послышались шаги. Василек швырк табуретку в сторону, бросился к двери, чуть Нину с ног не сбил.

— А я раньше кончил! — и показал ей картонку, но тут же, забыв о ней, в сумку полез: чего принесла?

— Ишь цапун рукастый! — рассердился Павел и встал. — Воли ему много даешь…

Нина оторвала от себя Василька и сумку всю отдала.

— Здравствуй, Паша, — сказала она и покраснела. — Ничего, он меня слушается. Правда, Вася?

— Правда, — кивнул Василек, запихнул за щеку кусок сахара и, вспомнив о рисунке, потащил Нину к столу, — Вот тут синица-певица, а тут дятел-работник. А кошка в клетке будет жить. Здесь у них столовая, а там кино показывают.

— А кто у них киномехаником? — спросила Нина.

— Кто? — наморщил лоб Василек. — Яшка-козел.

Павел смущенно хмыкнул в кулак и снова присел на скамью. «Умеет она с ними, — подумал он и несмело оглядел Нину. — И вообще ничего…»

Нина и Василек расселяли зверье в новом доме и о Павле совсем забыли. А он докурил папиросу, встал и тихо вышел во двор. Потрогал привалившийся плетень и в сарай заглянул. «Помочь бы надо, — подумал он. — Сама ничего не попросит».

Вечером из города вернулась Полина. Заглянула сперва в Жуковку, к матери, там и Павла застала — колол тещё дрова.

— А где Вася наш? — спросила она. оглядывая двор.

— У Нинки. От бабки сбежал.

— Чего это он удумал?

— А то и удумал. Скучно ему с вами, а у неё подход к ребятам.

— Это почему же «с вами»?

— Ты, поди, и минуты с ним не посидишь…

— Сам бы с ним посидел, — огрызнулась Полина и пошла в избу.

Старуха хлопотала у печи.

— Чем это вы, мама, внуку своему не угодили, что он сбежал от вас?

Мать всплеснула руками и присела на лавку.

— Доченька ты моя, плюнь в глаза, кто скажет чего…

Как начала, так и остановиться не могла: мол, так и этак ублажала мальчишку, ей и самой невдомек, отчего это вдруг убежал.

— Видела я эту Нинку, чтой-то не понравилась она мне, — покачала она головой. — Глаз у неё недобрый, заманчивый. Слышь, бают на селе: Полина, дескать, мать никудышная, так он себе новую подыскал. Своих-то у неё пет, вот и греется.

В избу вошел Павел, остановился в дверях:

— Чего ты, мать, треплешь зря? Про какой глаз заманчивый?

— А ты в наш бабий разговор не встревай, — отмахнулась старуха. — Не твоя забота.

— Тьфу ты, старая! — сплюнул Павел и вышел, хлопнув дверьми. Последнеё дело — связываться с тещёй.

А бабка подступила к дочке и, бросив взгляд в окошко, задышала ей в самое лицо:

— Чего это он за неё заступается, а? Как думаешь?

— Ладно, мамаша, сама разберусь.

Павел ушел куда-то к дружкам, а Полина добралась до деревни одна. В пути с бабами повстречалась и на Нинку разговор навела. Ничего худого о ней не услыхала, однако все равно от темных подозрений тяжелело сердце. Домой к себе не зашла, а прямо к Пылаевым.

— Тут у вас мой? — спросила она, не глядя никому в глаза.

Василек был в горнице, все сидели за самоваром и пили чай. Полина сняла с него полотенце, оглядела его, сытого да гладкого, и вывела из-за стола.

— Благодарствую на всем, — сухо сказала она и ушла.

Ушла, так и не оставив Нине платочка, купленного в городе.

С тех пор больше не появлялся Василек у Пылаевых.

Пришла осень, с дождями, листопадом и ранними вечерами. Когда смеркалось, Нина садилась к окну, глядела на улицу. Мимо проходили девчата и парни — в клуб торопились, и слышно было, как неслись оттуда звуки гармошки, топот и смех. Нина вспоминала, как и она, бывало, редко, но все же бегала туда. Только давно все это было, так давно, что и не знаешь, точно ли бегала. Все это ей казалось далеким теперь и пустым, даже зависти не было к молодым.

Начинался дождь. Он крапал по листьям ещё не убранной свеклы, шуршал по соломенной крыше, однотонно стучал по окошку. Над деревней нависала низкая туча, быстро темнело. Словно птицы, порывами сбитые ветром, падали в лужи Листья. Нина зажигала лампу, бралась за вязанье, но откладывала и снова сидела у окна. В избах напротив загорался свет. Она включала приемник, влезала па печь, разгребала теплые тулупы, укладывалась там поудобнеё и слушала радио. Где-то шумела жизнь, собирались семьи за столом, возились дети. А она вот одна и одна…

Как-то в погожий денек возле её дома остановилась машина с ребятами. Нина возилась в сарае и увидела среди ребят Василька. Непонятно, как он попал к ним, — видно, из дому убежал. Ребята разошлись по домам, машина уехала, а Василек все стоял насупленный, глядел на окна и все не решался войти. Нина следила за ним и не смела выйти во двор. А потом не стерпела и вышла. Василек перебежал на другой конец улицы, остановился там и в упор смотрел на неё и смотрел. Нина делала свои дела, входила в избу и выходила, а он несмело приближался — подойдет, остановится и снова подойдет. И так совсем близко подошел к калитке.

— Что уставился? Не съем, поди…

И тогда он прошел в калитку и остановился посреди двора. Нина стала толочь в чугуне картошку, а он выхватил толкушку у неё из рук.

— Иди к мамке! Нужен ты тут! Иди, иди!

Но он сопел возле нее, утирал нос и ел её своими хитрющими глазами. Натолкли они вместе картошку, нарезали свекольной ботвы, залили водой и отнесли в сарай поросенку. А покончив с делами, вошли в избу. Нина сняла с себя ватник, надела чистую кофту и причесалась перед зеркальцем.

— Есть будешь?

— Давай.

— Помойся сперва!

— Петушину вытурить из уха?

— Это как знаешь, — сказала Нина и подумала: «Не забыл».

И налила ему пустых щей, какие были. Только щи ему были здесь сладкие, слаще, чем дома, а отчего, он бы и сам не сказал. Ел он, двигая ушами, хлюпая носом, насупливая брови, весь поглощенный важным делом своим. А Нина сидела напротив и соображала, как выпроводить его отсюда и насовсем отвадить от себя, потому что все равно не будет добра от его хождений к ней. Поел Василек, отпустил поясок на животе и полез без приглашения на печку.

— Давай сказывай! — потребовал он, как раньше бывало, и свесил голову вниз.

— Нет у меня сказок для тебя.

И тогда, желая развеселить ее, он сказал:

— Ну, тогда слушай, я буду сказку говорить, про бабкина бычка, ладно? Как народился у них бычок, так они н колхоз его не сдали, а в сарае тайно порешили. Так я про него, ладно? Только он не помер, а живет на Кукушкином болоте… Слышь, кукуша кукует?

Василек навострил уши. Нина тоже сдвинула набок платок и прислушалась. Но тишина, только осенняя тишина плыла из деревни, с убранных полей, из дальнего побуревшего леска, только слышались грачиный грай да стукоток трактора, поднимавшего зябь.

— Слышу, — тихо сказала Нина.

Василек просиял.

— Так это он и есть, бычок.

— А тебе жалко его?

— Теперь-то уж нот. Он снова родился и кукушкой летает. Не было, а теперь появился…

И долго они на этот раз, как и в прежние дни, сказывали друг другу сказки, вспоминали старых своих знакомцев — Воробей-царя и его солдат: Турухана, Кипреяна, Митрофана и Алихана. Учинили смотр-проверку двух деревенских государств, выяснили, что Воробей-то царь давно уже помер, царство ему небесное, наказал сынкам жить в согласии и дружбе, а волчок женился, детками и внуками обзавелся, а все жители чуланные, амбарные и запечные урожай давно собрали, с государством расквитались, к зиме приготовились, а кто уже даже в зимнюю спячку полег…

До самой темноты сидели они на печке, и сказки летали вокруг, прятались в щелях, сидели на печной заслонке, висли на луковой связке. Изба была уже не изба, а запредельное царство-государство, где жили непуганые звери, хитрые солдаты и добрые цари.

Только вдруг все это царство-государство разбилось. Грубо стукнула калитка, звякнула щеколда, и в сенях послышались недобрые шаги. В избу вошла Полина.

— Тут Васятка мой? — спросила она, озираясь в темноте.

— Слезай, Василек, — сказала Нина.

— Опять он у тебя?

Голос Полины дрожал от страха и злости. Василек забился в угол и затравленно глядел на мать, а Нина суетливо сползла с печки, ухватила Василька за ногу и насильно стянула его. Прижала к себе на мгновение, чувствуя на лице его дыхание, и поставила па пол. Полина дернула сына за руку, с маху наподдала ему и вышла, резко хлопнув дверью.

Со двора слышался натужный грубый Васяткин плач, точно не мальчишка плакал, а бычок ревел, потому что не умел плакать Василек, неумеючи плакал. С характером был.

Нина долго сидела у окошка, зябко куталась в пуховый платок и не могла унять мелкой дрожи, колотившей руки и плечи. Зачастил дробный, сыпучий, осенний дождик. Нина влезла на печку, угрелась там, лежала, вслушиваясь в тихий шелест дождя, смотрела в смутно белеющий потолок и вдруг чему-то улыбнулась: так, ничего особенного, просто привиделся ей Василек. Он стоял, как давеча, на той стороне улицы и настороженно смотрел в их двор. И рукой ей махнул. А может, и не махнул, а просто ей так захотелось. Только все равно радостно отчего-то стало на душе, и не такой сиротливой уже казалась изба.

ТАНЯ

Вот уже несколько дней, как Таня с отцом приехали в горный поселок и живут в гостинице. Отец с утра уезжает по делам, и Таня остается одна. Она никого ещё не знает здесь и от скуки бегает на автобусную станцию, сидит на скамейке и смотрит по сторонам. Здесь толпятся люди, не только взрослые, но и дети, и можно подумать, что Таня дожидается автобуса.

Подходит автобус, и все исчезают в нем. Таня остается на станции одна, дожидаясь следующего автобуса и новых пассажиров. Никто не успевает присмотреться к худенькой, бледной девочке в панамке, и она тихонько сидит на скамеечке и ежится от прохладного ветра, который дует снизу, от маленькой шумливой речушки, быстро бегущей среди камней.

На станции интересно. Когда автобус уходит и площадь становится пустой, Таня смотрит на другую сторону, где стоит стеклянный павильон: там продают пиво и чебуреки. Только пиво продают внутри, а чебуреки прямо на улице. Усатый мужчина в белом халате выбегает из павильона с кастрюлей сырых чебуреков, опрокидывает их в котел на маленькой круглой печке и через пять минут — чебуреки готовы! — здесь же их и продает. Острый запах лука, перца и жареного мяса несется через всю площадь и щекочет ноздри. Вкусно! У Тани даже слюнки текут, но к местной пище она ещё не привыкла.

Недалеко от автобусной станции — базар. Самое интересное на базаре — ослики. Впряженные в тележки, они понуро стоят у ворот — большеголовые, терпеливые и печальные. Таня, когда шла мимо, подышала одному из них в ухо, погладила мохнатый бок, но ослик тряхнул ушами и передернулся — не хотел, видно, чтобы ему мешали думать.

Тане боязно в этом поселке, окруженном горами, на вершинах которых сверкает снег. Кажется удивительным: здесь лето, а там, наверху, снег и зима. Иногда совсем низко проплывает облако; оно сперва закрывает вершину, потом сползает со склона, проглатывает башенку на станции и уплывает, пристаиваясь к другим облакам. Когда облака закрывают солнце, сразу начинает дуть холодный ветер, и тогда Тане кажется, что она летит на ковре-самолете; над головой бежит небо, внизу шумит речка, ветер обжимает платье и холодит коленки и шею.

И ещё Тане нравится мост над речкой. Он как бы висит в воздухе. Хорошо бы постоять на мосту и посмотреть вниз, на бегущую речку!

Таня уже знает в поселке главную улицу, знает, что на ней находится почта, аптека, парикмахерская, магазин готового платья. Но свернуть с главной улицы в переулок она не решается: а вдруг не найдет дороги к гостинице, где она живет с отцом?

Часам к двенадцати становится душно. От солнца не спасают ни панамка, ни ветерок с реки. От жаркого запаха чебуреков кружится голова. Можно спуститься к реке, но грохот воды пугает.

Люди толпятся у автобусов, Таня устала и видит всех в каком-то полусне…

Она бы давно ушла, если бы не двое мальчишек. Босые, по пояс голые — один в трусах, другой в штанах на тесемке, — оба грязные, растрепанные, бойкие, они и раньше мелькали перед ней. То исчезали в чебуречной, выскакивали оттуда, что-то жуя на ходу; то бежали к реке, затевали возню, прыгали с камня на камень, обливали друг друга водой; а то, не обсохнув, летели к автобусу и с хохотом, крича и толкаясь, лезли в очередь.

В конце концов они и в самом деле пробились в автобус, уселись один другому на колени и показывали в окошко язык пассажирам, не поспевшим к отправке.

Автобус укатил, а Таня сидела и думала: насовсем они уехали или скоро вернутся? Мальчишки были какие-то дикие, опасные. Лучше бы ей не думать о них и вернуться в гостиницу, но она не уходит и неотвязно думает: приедут они обратно или нет? Мальчишки, наверно, самые отчаянные люди в поселке и самые счастливые. Они такие веселые, здоровые и сильные, они ничего па свете не боятся. И Таня, худенькая, болезненная, всем здесь чужая, завидует им.

Жарко стало невмоготу. Таня наконец решается спуститься по обрыву к реке. Покачиваясь от слабости, она осторожно переступает с камня на камень. Ноги дрожат. Гул реки, нестрашный с площадки, чем ниже, тем все болеё грозен. Таня спускается медленно, часто останавливается и отдыхает. Река ревет, как пойманный зверь, выбрасывает длинные пенистые языки. Таня садится поодаль и смотрит на реку. До неё долетают брызги — прохладные, колючие и приятные в такую жару.

В это время к стоянке подходит автобус. Первыми из него вываливаются мальчишки. Таня рада: приехали! Мальчишки хохочут и гримасничают, пока автобус не наполняется людьми и снова не уходит.

Площадь пустеет. Теперь на их спектакль смотреть некому, и мальчишки бегут к реке. Прыгая по камням, они летят прямо на Таню, останавливаются перед пей, таращат глаза от любопытства. Лбы их морщатся от умственного усилия: кто эта девчонка? Откуда здесь? Что бы такое учудить с ней?

Таня боится шевельнуться. Они стоят друг против друга недолго, каких-нибудь три секунды, но этого достаточно, чтобы рассмотреть мальчишек. Один ил них рыжий, курносый и конопатый, а другой смуглый и черноволосый, с узенькими глазами, блестящими и хитрыми, как у лисы. Сразу видно: он главный разбойник, а тот, конопатый, у него в подручных.

Таня оглядывается. На автобусной станции — люди, но звать их на помощь бесполезно — все равно не услышат в грохоте реки. Она переводит взгляд с одного на другого, но зря ищет пощады у страшных разбойников здешних мест. Они переглядываются и усмехаются. И тогда, в отчаянии, она идет прямо на мальчишек, и те, растерявшись от неожиданности, дают ей спокойно пройти. Правильно, Таня, молодец! Так и надо, чего их бояться! Если бы Таня и дальше спокойно пошла, ничего бы не случилось. Но зачем же она бросилась бежать?

Эта её ошибка сразу возвращает разбойникам смелость. Они устремляются за ней, сдергивают панамку, прыгают и рычат. Таня мечется, но мальчишки всюду загораживают ей дорогу, будто их не двое, а целая сотня.

И тогда, задохнувшись от страха, Таня бежит навстречу автобусу, съезжающему с моста. Она бежит, видя перед собой продолговатое синеё тело с тупой, добродушной, глазастой мордой. Автобус надвигается на неё и только в последнеё мгновение с яростным скрежетом останавливается. А девочка спотыкается и падает на мостовую…

К толпе, обступившей девочку, подбегает долговязый человек в соломенной шляпе. Он расталкивает всех, опускается возле девочки на колени, а потом поднимается, держа её на руках, и люди расступаются перед ним. Темной струйкой стекает пот с его виска, на худой шеё дергается выпуклый кадык — то ли он ругается, то ли сдерживает рыдания.

Толпа на площади рассеивается, автобус подкатывает к остановке, а мальчишки пробираются садами, с испугом наблюдая за мужчиной в соломенной шляпе и девочкой, пока те не скрываются в гостинице.

…В тот же день Таню навещает доктор. Он говорит, что у девочки шок и ей нужен покой. Он делает ей перевязку — аккуратную такую, по самые брови, шапочку на голове.

— Слыхал, что сказал доктор? Покой! А какой ей тут покой, в гостинице? Разве ей будет покой? Ладно, я за ней сама посмотрю.

Это тетушка Айгерим, гостиничный администратор. Она ругает за что-то отца, даже кричит на него, а к вечеру забирает девочку к себе, в свой флигелек, который находится в гостиничном дворе, за оградой, обсаженной густой акацией.

Таня всю ночь бредит, зовет отца. Айгерим меняет компрессы, гладит тонкую горячую руку девочки и что-то ласково бормочет, мешая русские слова с казахскими. Когда девочка успокаивается, Айгерим на цыпочках отходит, гасит свет и, вздыхая, укладывается на узком диване у окна.

А в гостинице всю ночь не спит отец. Он выходит на крыльцо, курит, бродит по двору, поглядывая на окошко во флигеле, и, когда в нем зажигается свет, стоит не дыша за акацией. Отходит, когда свет гаснет.

Наутро Таня чувствует себя лучше, и Айгерим, грузная Айгерим, то и дело бегает из гостиницы во флигелек, возится па кухне: готовит разные вкусные блюда, потому что, слава богу, есть кого кормить. Илья сидит на диване, сложив руки на коленях, смотрит па дочку. Она лежит на широкой хозяйкиной постели в стеклянном фонарике, отгороженном от гостиной старой, выцветшей занавеской.

— Что, делать тебе нечего? — ворчит на него Айгерим. — Иди по своим делам, мы без помощников обойдемся…

Илья виновато улыбается — заботы на чужих людей свалил, покряхтывает для порядка, приносит воды (хоть какая-то помощь) и уезжает в район.

Вот уже с неделю он ездит по окрестным поселкам, ищет работу и дом для покупки. Он и механик, и слесарь, и шофер — в общем, мастер на все руки, да только не находит пока того, что хочется: то работа есть, зато дом не по цене, то дом подходящий, но работы по специальности нет.

Приезжает он расстроенный, заходит во флигель. Таня все лежит в постели, по не скучает: раскатывает на дощечке тесто, помогает Айгерим готовить на завтра обед.

— Ну, как вы тут? — спрашивает он.

— За нас не волнуйся, мы всегда себе дело найдем.

Илья усмехается, курит, толкует о том о сем и уходит к себе в гостиницу. Айгерим не тяготит её новая забота, с девочкой она отдыхает. Любит опа влезать в жизнь временных постояльцев. Кому постирает, кого-то выручает хлебом или чаем, а кому даст добрый совет, да вот беда: привяжется к человеку, а его и нет — уедет. Много их носится по стране, нигде не задерживается летучий народ, а тут ей бог послал прочных постояльцев, да и полюбила она девчонку.

В следующий раз возвращается Илья дня через три, заходит во флигелек и засиживается допоздна. Таня почти выздоровела, дома её нет.

— Бегает где-то. Что ты все в окошко смотришь? — ворчит Айгерим. — У тебя свои дела, у неё — свои…

А Илья не может успокоиться. Про змей там разных, про скорпионов расспрашивает: не водятся ли, дескать, в здешних местах?

— Что тебе здесь, зверинец какой? — возмущается Айгерим. — Мало ли что где водится! Из за этого девчонке бегать нельзя? В горах у нас волки есть, так что из этого?

Илья стыдится пустой своей мнительности и переводит разговор на другое — жалуется на маету, на то, что расплываются деньги, вспоминает заполярный город, откуда приехал, покойницу жену.

— Вторая она у меня. Первая-то с сыном в войну под бомбежку попала. А эта вышла за меня замуж совсем девчонкой. Думал, куда я ей, старый пень, а вышло видишь как: сам её похоронил. — И, оглядевшись, словно Таня могла быть поблизости и слышать его, добавляет тихо: — Дочка, видать, в мать уродилась — слабая. Витаминов нет в организме. А какие витамины па Севере? Вот и решили сюда податься.

Таня пришла в полночь, пластырь на лбу красуется, да ещё стоит, негодная, в дверях, аукает кому-то, а ей в ответ тоже кто-то аукает. Замечает отца и, не очень смущаясь, раздевается, хватает яблоко со стола и прыгает в постель. Видно, много ей Айгерим позволяет, большую волю дает. Илья хочет дочку отчитать, да неловко при хозяйке.

В следующий раз он опять возвращается из района ни с чем. Только и успокаивается, увидев Таню в постели. Лицо её покрыто теплым загаром, она поправилась, глаза живо поблескивают — видно, хорошо ей здесь.

Илья долго отказывается от предложения Айгерим поужинать, но все же садится. Ест много и конфузится. Айгерим словно и не замечает его жадности в еде, все подкладывает. Поев, Илья закуривает и начинает бередить себя печальными разговорами. Время идет к сентябрю, надо записывать дочку в школу, а они все ещё как на вокзале. И не легче от того, что в гостинице немало таких же искателей счастья, как и он, — переселенцев, сезонников, приехавших из разных концов страны.

— Дернул нечистый счастья у вас тут искать, — вздыхает он. — А где оно есть? Где оно есть, это счастье, я тебя спрашиваю?

Таня спит в своем фонарике, а он все рассказывает о своих странствиях, о войне, унесшей первую его семью, о коротком счастье с Марусей. Она, Маруся, словно бы чуяла, что недолго проживет: когда в больнице лежала, просила его, как умрет, отвезти дочку к теплу. И вот они приехали, а толку что?

— Мотаюсь по свету, словно воздушный шарик. Куда его унесет?

Айгерим сочувственно качает головой, удивляясь сложным его переживаниям, и не перестает все время чего-то делать: со стола убирает, посуду моет, потом сверяет какие-то счета, а закончив с бумагами, начинает распускать старую кофту.

Илья сидит и не торопится уходить, потому что жизнь у него большая и надо о ней кому-то рассказать.

— Ты, Илья, иди-ка лучше спать, — говорит наконец Айгерим и зевает, — Утро вечера мудреное. При Тане не рассказывай о своем горе. Зачем ребенку знать? У тебя своя жизнь, у неё — своя. Много девочке надо? Покушать и погулять. А учеба начинается — в школу пойдет. Слава богу, у нас школа тоже есть. Иди, иди-ка лучше спать…

Он уже был у двери, когда она сказала:

— Посмотришь завтра самовар у меня. Ребята приходили, просили утиль, а я прогнала — жалко отдавать…

Хоть и самоуправно говорит, однако не мудрит, не хитрит, и Илья уходит от неё успокоенный. Что-то есть в этой женщине, в её округлом, плоском и немолодом уже лице, усеянном добрыми морщинками-крестиками, в её неторопливой хозяйственности, даже в настырности, с какой она влезает в жизнь своих постояльцев, — что-то есть в этом такое, что рассеивает страхи и делает их пустячными.

Илья долго ещё сидит на крылечке гостиницы и курит. Над ним пошумливают листвой тополя, где-то лают собаки. По соседней улице проносятся машины — гул их стремительно влетает в ночной поселок и отлетает. С громыхающим треском проносится мотоциклист с прильнувшей к его спине фигуркой, и ограды в зарослях смородины и малины, кругляши булыжников окатывает теплым светом фар. Мотоцикл уносится, оставляя после себя терпкий, чесночный душок бензина, и поселок опять тонет в безмолвии и темноте. Илья глядит, как гаснут огоньки в домах, и думает о том, что живут же люди как люди, семьи собираются под крышей, сидят за столом, а как ночь, спать ложатся в свои кровати, а он как на вокзале: вышел на платформу, скоро поезд уйдет. А куда уйдет и где будет последняя остановка?

Илья проходит коридором во двор и смотрит на светящееся окошко флигеля, за которым мелькает силуэт хозяйки. Его, видишь, спать погнала, а сама ещё возится чего-то. Не знает он, как отблагодарить её за хлопоты, которые она взяла на себя, удивляется доброму сердцу Айгерим и думает о великом назначении женщины и о важности её на земле. Кто она такая, Айгерим, что за человек? Женщина она грамотная, раньше, говорят, работала в райсовете. А пот какие у неё заботы, какая жизнь у неё — хорошая, плохая? В первый раз думает об этом Илья…

Утром добыл в авторемонтной мастерской паяльную лампу, посмотрел самовар — бросовый совсем, самое ему место на свалке. «Лучше я ей новый куплю», — думает Илья. Однако руки сами увлеклись — истосковались по работе. Руки у него огромные, узловатые, но вещи держат нежно, точно хрупкое стекло. Пока накладывает заплату, во двор набивается ребятня.

— Танькин папа, — показывают на него.

Подходит старушка и машет руками на ребят:

— Идите отсюда! Нечего вам тут!

— Да пусть стоят, — говорит Илья.

Но старушка недаром старается. Отогнав ребят, она приглашает его к себе домой посмотреть швейную машинку. Но прежде справляется, дорого ли возьмет за ремонт.

— Чего о цене раньше времени говорить? Зайду, посмотрю, — обещает он. — Может, там и делов никаких нет.

Как-то Илью попросили наладить в совхозе электроводокачку. Вернулся в поселок вечером под выходной, зашел во флигель, а Таня уже спит в своем фонарике. Айгерим не дала будить ее, только приоткрыла полог. Осторожно коснулся тугих косичек, перевязанных ленточкой, погладил смуглую щеку дочки и вздохнул. «Налилась-то как!» — подумал он и заметил пестрое платьице на спинке стула. Почесал висок, припоминая, откуда бы оно, но, так и не припомнив, ушел спать — устал он, навозившись с водокачкой.

Утром Илья встал пораньше, сходил на базар, накупил разных разностей — и Тане и Айгерим. Возвращаясь с покупками, он услышал около гостиницы странные звуки — вроде бы шакалы воют. Огляделся, видит: двое мальчишек — приличные мальчики, отмытые, приодетые, в сандалиях и носочках. Однако голосят так, что хоть уши затыкай. Илья прошел через гостиницу во двор и увидел Таню в незнакомом пестром платье; приставив руки ко рту, она тоже верещит нечеловечьим голосом.

С ума, что ли, сошли?

Таня подлетела к отцу, вырвала авоську. Илья подумал — помочь нести, а она выгребла дыню — и на улицу.

Оставив покупки на кухне, Илья заторопился из дома. Очень ему интересно, что дочка с дыней будет делать. Вышел он, а Таня с мальчишками уже далеко — к реке бегут.

Пока он гнался за ними, под сердцем стало горячо, он устал и побрел шагом, а на автобусной станции присел на скамейку и увидел ребят, бежавших по откосу к реке. Что это они делают? Ай да друзья! Илья не поверил глазам. Мальчишки вцепились в дыню, тащат её в разные стороны, плюются и даже лягаются ногами. Хотел Илья встать и спуститься вниз, чтобы вложить мальчишкам ума, но вдруг Танька, с интересом наблюдавшая за их возней, тихая дочка его, не обидевшая в жизни даже комара, стукнула по голове сперва рыжего, а потом другого, чернявенького, с глазами, блестящими и хитрыми, как у лисы. Мальчишки сразу успокоились и только нетерпеливо сопели, глядя, как Таня, вытащив из-за пазухи перочинный нож (этого ещё не хватало!), делит дыню на части. А когда поели, стали обливать друг друга водой, и Таня с ними. Совершенно мокрые, они побежали к мосту, прыгая с камня на камень. Вскарабкались по насыпи под нижние балки моста и стали виснуть на них и прыгать вниз, чуть не в самую воду. И Таня, болезненная его дочка, не отставала от мальчишек, тоже висла на балках и тоже прыгала вниз. А ведь машины поверху идут!

Неизвестно, сколько бы они прыгали так, но тут на стоянку прибыл автобус. Ребята кинулись в толпу пассажиров и стали проталкиваться к дверям безо всякой очереди.

— Безобразие! — кричали пассажиры, а кто-то даже вспомнил нехорошим словом родителей.

Илья подошел к автобусу, чтобы угомонить разбойников, но ребята уже были внутри, двери захлопнулись, и автобус, взревев, уплыл, мягко покачиваясь, как на волнах.

— Ничего, скоро другой придет, — успокоил его пассажир, не поспевший к посадке.

Но Илья не стал его слушать и спустился под мост, отдохнул немного, смочил голову водой. По мосту проехал грузовик, вниз посыпался песок, а от грохота заложило уши. «Будет вам лупцовка, а тебе, дочка, достанется больше всех», — устало подумал Илья и не торопясь поднялся по насыпи. Пассажира, который успокаивал его, уже не было — уехал. Илья долго ещё сидел на станции и смотрел, как одни уезжают, другие приезжают. Смотрел на них и думал о том, что всю жизнь люди куда-то торопятся, стареют и умирают, а дети растут, и у них своя большая жизнь впереди. Вспоминал свое детство в деревне, небольшой пруд и лужайку, казавшиеся ему целым миром, и думал, что, наверно, эта долина в горах, и эти снежные вершины, до которых рукой подать, и эта малая речушка, грохочущая на весь поселок, и станут для Тани тем большим миром, что были для него когда-то пруд и лужайка в далеком и небогатом его детстве. И ещё он думал, что пора ему где-то осесть, девочке скоро в школу, и может быть, здесь ей будет неплохо, потому что ость у неё ужо друзья, а когда и как появились они, за хлопотами он и не заметил.

День, наверное, будет жарким. ещё утро, по ужо начинает одолевать духота. Сейчас хорошо бы, пожалуй, выпить пивка. У стеклянного павильона толпится парод, и буфетчик в белом халате с закатанными рукавами бегает из павильона к печке с подносом сырых чебуреков.

— Эй, ходи сюда! — кричит он, заметив в толпе Илью. — Что тебя все никак не найдешь, прячешься, как скромная девушка?

Илья думает, что это относится к кому-то в очереди, но все люди оборачиваются к нему. Только все равно он ничего не понимает и удивляется, откуда знает его этот угрюмый усатый буфетчик. Люди расступаются, давая ему пройти, и никто не выражает неудовольствия, что кого-то пускают без очереди.

— Рахима! — кричит буфетчик в глубь павильона. — Налей, пожалуйста, пива и подай человеку.

Илья смотрит на него и улыбается, ожидая объяснения, но буфетчик заворачивает ему в бумагу два чебурека и машет рукой, торопясь в павильон за новой порцией сырых чебуреков.

— Как будешь свободный, заходи. Испортилась кофеварка, посмотри, что там такое, а?..

Поселок небольшой, и об Илье идет молва, что вот-де приехал мастер, который все может. И вся очередь с уважением смотрит на него, потому что, наверно, они тоже что-то слыхали о нем как о мастере, а мастер всякому может пригодиться.

Пахнет жареным луком, перцем и дымом, и вся долина пахнет луком, словно это большая кухня под открытым небом, и все люди здесь в непонятном Илье родстве, в котором, кажется, и ему с дочкой нашлось свое место…

ДЕД ПРИЕХАЛ

Утром прибыл дед, Настин свекор. Андрей Никифорович Горшков. Собственно, признавать ли его настоящим свекром, Настя и сама не знала, потому что Степана, сына его, видела редко. Раньше, бывало, наезжал Степан ненадолго и снова исчезал, изредка напоминая о себе небольшими переводами то из Сибири, то из Заполярья, а теперь и вовсе пропал — третий год о нем ни слуху ни духу. Настя мужем его не считала, не особенно ждала его, да и свекром не интересовалась. А тут вдруг такое: ехать ей в дом отдыха, сына не с кем оставить. Ну и написала ему: приезжайте, мол, Андрей Никифорович, пожить на время. Написала безо всякой надежды, а он взял и приехал, чем сильно обрадовал: все же дед он Петьке, а они и не виделись даже.

Петька спал ещё, спрятав голову под подушку, а взрослые, перешептываясь, заносили вещи в дом: ящик, чемодан, рыболовную сетку с завернутыми в неё удочками и другими снастями. Во дворе стоял мохнатый ослик с тележкой и потряхивал ушами. Настя заглянула в ящик, оставленный в сенях:

— Ой, батя, меду привез…

Нравилось ей слово это — «батя», часто и со значением произносила его, преданно заглядывая старику в глаза, чем немало смущала его — не привык.

— Как же, на пасеке жить — и без меду. — Он покашливал и смотрел в сторону. — А как у вас тут в саду? Есть чего? Ну ладно, иди на работу, опоздаешь.

— Проснется Петька — за хлебом пошлешь. И молоко пусть купит.

Андрей Никифорович взял у неё деньги, пересчитал и спрятал в кошелек.

— Иди, иди, я догляжу за всем.

Стараясь не шуметь, дед поднял с пола одеяло, прикрыл внука и оглядел дом. Кроме старенького буфета и кровати в одной половине, дивана и тумбочки в другой, в нем ничего не было, если не считать картинок из журналов — космонавтов и спортсменов на стенах.

«Не нажила», — подумал старик, потянул гирьку на засиженных мухами ходиках и вышел во двор. Там он выпряг из тележки осла и стал осматривать хозяйство, поступившеё в его распоряжение на время отъезда невестки.

Андрей Никифорович прошелся по саду. На четырех сотках здесь буйно разросся чертополох, бурьян поднялся в полроста яблоням и вишням, малина свивалась с крапивой. Все здесь было тощим от недогляда и запустения. Присев на старый ящик, старик вытащил кисет и закурил, обдумывая, с чего начать.

Петька проснулся часам к десяти. Смутными глазами оглядел он непривычно чистую комнату, увидел на столе дыню и кастрюльку, прикрытую полотенцем, протопал, потягиваясь, к столу и отрезал ножом кусок дыни.

Со двора слышались странные звуки: жжик, жжик! Возле сарая сидел на чурбаке старик — седоусый, безбородый, в очках со стальной оправой — и точил напильником косу.

Петька вытер руки о трусы и вышел во двор. Подошел к старику и подал руку.

— Закурить не будет?

Неторопливо накрутил в газетную полоску махорки, затянулся, разглядывая гостя.

— Ты чего такой старый?

Гость посмотрел на Петьку поверх очков.

— Тебе что, мать не сказывала? Дед я тебе.

— Дед? Из Токмака? А чего раньше не приезжал?

— Надобности не было… Да я к вам ненадолго. Мать — на курорт, а я тут с тобой поживу.

— Ясно. Это чтобы, значит, глаз не спускать…

— Иди поешь, там на столе я поставил…

— Ну, ну, шуруй, а я посплю ещё малость.

И побрел в дом, чтобы обдумать новость со всех сторон. Лежа в кровати, он доел дыню, но, так и не решив, хорошо или плохо, что приехал дед, которого он никогда не видел, заснул и проспал до обеда.

Проснувшись, увидел ту же картину: дед возился у сарая. Правда, на этот раз он успел смастерить верстачок и ладил топором колышки.

«Трудовой», — подумал о нем Петька и стал одеваться.

На другой день мать уехала на Иссык-Куль, и началась у Петьки с дедом совместная жизнь. Утром Петька вставал — рядом с кроватью уже висели на спинке стула аккуратно сложенные рубашка и костюм, а дед колдовал в сенях, готовя на керосинке завтрак. Покормит внука, а сам уйдет копаться во двор.

Петька выкурит папиросу, посидит, поглядывая в окошко, и пойдет по друзьям-товарищам. Потолкается возле клуба, зайдет в райсовет, где недолго работал курьером, заглянет на почту, где служила соседка, полистает газеты, ещё не разнесенные по адресам, и махнет на базар.

На базаре тоже без дела не оставался: пристроится к кому-нибудь из приятелей, и вот сидят на берегу арыка, усеянном огрызками, едят дыню и поплевывают семечками в воду.

Спокойная, сытая жизнь началась у Петьки. Кормил его дед хорошо: мастер чебуреки делать, манты и пельмепи, борщи соображал, какие Петьке и не снились. Не допекал ворчнёй, не попрекал куском, как мать, не суетился, а знал себе своё место и возился во дворе, всегда занятый делом. То уедет с осликом за речку и привезет хворосту; то с пастбища тащит навоз в корзине, размешает с водой и шлепает лопатой кизячные блины — целая гора их сушилась за сараем; а то уйдет с сетками на речку и вернется со связкой форели. Уху готовил — за уши не оттянешь. Но чаще всего возился в саду, обрезая ветки, перевязывая их вороночками, подмазывая сучки. Дряхлый такой старик, а столько делать успевал — непонятно, что и откуда.

«Не ленивый, — вежливо думал Петька, уминая борщ из кастрюльки и наблюдая в окно за дедом, который потюкивал топором, обтесывая дощечку. — Фартовый старик, факт».

Однако Петька вскоре утомился. Утомился от хорошей жизни. Скучно стало. Тягостно было от того, что дед всегда его ждал. Придет домой в полночь, а на столе все расставлено — не привык. При матери приходил, уходил когда вздумается, ей и дела нет до него, а старик всегда ждет. В общем, стал дед раздражать его. Правильный какой-то. Вечным был укором его растрепанной жизни.

Заприметил как-то Петька яблоко, висевшеё за окном. В сад пойти сорвать — лень, да там, как помнится, самая крапива росла. А руку протянуть — стекло мешает. Каждый день любовался Петька, как наливается яблоко, и однажды утром понял: созрело. Солнце запуталось в ветвях, на половицах играет, а над оконной планочкой яблоко висит — тяжелое и розовое. Подышал в стекло, облизываясь, оглядел раму — где она тут забита? — и легонько надавил. Авось да небось, может, и обойдется, только бы щель небольшую сделать, — да, видно, не рассчитал, рама вылетела в сад. Досадно, конечно, ничего не скажешь, да уж очень апорт духовитый, даже воздух от него сладкий вокруг. Петька вылез по пояс из окна и увидел… деда. Андрей Никифорович окапывал землю у соседней яблони. Глянул на него вскользь, покачал головой и отвернулся, а Петьке жарко стало от конфуза. Так и не довелось отведать яблока.

И что же? Дед слова не сказал, отчего Петька даже расстроился. Как же так? Совершить такое и не только затрещины не получить, а и слова худого не услышать! Может, дед загордился и за человека его не считает?

Вернулся Петька домой в полночь. Окно уже было вставлено и застеклено. Улегшись в постель, он курил папироску и все думал о стариках, какие они бывают на свете, и решил, что будет жить до шестидесяти трех лет, но только без волынки и забот, чтобы всегда оставаться веселым и здоровым. Он даже не расстроился от того, что умрет когда-нибудь: стоит ли горевать на этот счет, когда ребята договорились на днях махнуть на рыбалку с ночевкой! Он докурил папироску, натянул одеяло на голову, по заснуть не мог: из сарая слышались странные звуки — будто ножом соскабливают краску с железа. Петька мучился, хотел даже встать, но не мог осилить свою лень.

Утром, проснувшись, посмотрел в окошко: возле сарая крутился поросенок, толкая мордой корыто. Так вот кто не давал ему заснуть! Петька стал рыскать по карманам, ища папиросу. Все! Конец его жизни. Купил поросенка, деньги потратил, теперь уедет — жди! Палкой его не вытуришь из дома. Ишь ты хозяйственный какой! Тихой сапой вселился, перестраивает все на свой лад, решил хозяином стать…

Дождавшись, когда дед уехал на базар, Петька выскочил из дома, распахнул сарайные двери и уставился на незваного гостя.

— Ну?

Он ударил его ногой по ляжке, но поросенок только мотнул хвостом, продолжая подкапывать стену. Тогда Петька схватил лопату и стал охаживать его долго и старательно, пока тот, выведенный из себя, не развернулся, оскалив клыки. Пришлось спасаться бегством.

В полдень, проголодавшись, Петька пришел домой. ещё не пройдя калитку, он увидел, как у крыльца над цинковым тазом возятся утки. Может, с чужого двора забрели? Но в это время из дома вышел дед с ведром в руках. Утки устремились к нему и стали дергать клювами за штаны. Дед вылил в таз мешанки и оттащил ого к забору, у которого, привязанный, стоял ослик и встряхивал торбой с овсом, надетой на морду.

Петька но стал заходить, ушел, хлопнув калиткой, и подался к своему дружку Мухтарке. Дома он его не застал и поплелся на базар. Там и наелся груш и слив, пробуя у торговок. Сыт не стал, но живот набил.

Мухтарку он нашел под мостом — ребята играли в расшибалочку. Петька наскреб несколько копеек в кармане, разом спустил их, проиграл ещё тридцать копеек, взятых взаймы, — страшно не везло ему после огорчений с дедом — и уныло побрел домой.

— Дед, у тебя копеек двадцать не найдется? — миролюбиво спросил он. — Понимаешь, ребята в кино собираются, меня звали. Не дашь, а?

Дед вытащил кошелёк, высыпал мелочь на ладонь, каждую монетку потрогал, пока не отобрал точно двадцать конеок. Петька, пожалев, что не попросил пятьдесят, небрежно сунул деньги в карман и побежал на речку, надеясь отыграться.

Наутро, как всегда, на спинке стула висел аккуратно расправленный костюм, а на столе стояли хлебница и чайник, укрытый ватником. Жизнь становилась невозможной…

С речки доносились удары валька — дед стирал там белье. Даже и его, Петькину, рубаху прихватил, а свой пиджак оставил на диване. Долго смотрел Петька на пиджак, мучился совестью, а все же не утерпел и обшарил карманы. И надо же — нарвался на кошелек. Мелочь он честно не тронул, а из бумажек вытащил трешку и осторожненько, на цыпочках, вышел из дома.

Вечером вернулся как ни в чем не бывало. Дед подозрительно посмотрел на него, но ни о чем не спросил. Прямо-таки слабость почувствовал Петька от огорчения: чокнутый, ей-богу, чокнутый! Петька поел, прошел в другую половину, подсел к деду на диван:

— Закурить нема?

Андрей Никифорович, не глядя на внука, молча подал кисет, Петька скрутил цигарку, наклонился, чтобы прикурить, а заодно и глянуть в глаза, но так ничего и не разглядел — одна муть стариковская, мысли закрыты, как занавеской.

Усердия после этого случая дед не только не убавил, а ещё пуще старался. Приходил внук из своих шатаний и каждый раз новое что-нибудь замечал: плетень не хилился набок, как раньше; от калитки к дому пролегла дорожка из битого кирпича; на ступеньках крылечка белели новенькие дощечки. Да и сад на сад похожим стал, а не гадюшник в зарослях бурьяна. Не отдыхал и ослик — весь день был в работе. Дед на нем и на базар, и в лесок, что на склонах гор. Вскоре появились вдоль палисадника кусты барбариса и смородины — дед привез из ущелья, посадил и обложил навозом.

Петька хмурился, слушал, как тетушка Ишимбика, соседка, нахваливала старика:

— Вот мать приедет, рада будет. Это вам счастье привалило…

Хорошенькое счастье! Даже осел, не только дед, не признавал Петьки. Выйдешь во двор, все на него натыкаешься, словно не один осел, а целая их дюжина тут жила. Однажды влез даже в сени и стал чесаться боком о дверную притолоку, другого места не мог найти.

Долго терпел Петька от осла, но как-то не выдержал: взял стиральный валёк, подкрался сзади и огрел его по хребту. Ослик как стоял, так и взбрыкнул задними ногами. Петька не мог припомнить: то ли от удара, то ли от испуга свалился он наземь. Так или иначе, падая, он подвернул себе руку, а поднявшись, еле ноги уволок.

С той поры близко к ослу не подходил. Издалека бросал в него чем придется — яблочным огрызком, обломком кирпича, — но подходить боялся. Стало ему от скотины во дворе просто некуда податься. Дом родной, в котором он вырос и, худо-бедно, прожил четырнадцать лет, превратился в настоящий ад…

Вскоре от матери прибыло письмо. Дышало оно радостью. Писала она про горы, про озеро, большое, как море, про соседей по комнате и столовой, про завтраки и обеды, словно все это Петьке интересно. А вперемешку слезные просьбы слушаться деда, ни в чем не перечить, потому как очень надеется создать ему приют па старости лет, отогреть его сиротскую жизнь.

Петька еле дочитал. Только одно и взволновало: написала мать, что, может, перевод есть от отца, пусть на почту сбегает, узнает и напишет ей. И добавила: если останется у них дед, то и обойдутся они без подлеца — Петькиного батьки, значит, — который под забором подохнет, а в старости ему никто стакана воды не подаст. А на уголочке ещё приписала: она-де крепкая, сама сына прокормит, а то ведь и отца родного забыл, старость его обидел. Верно, рассчитывала, что Петька покажет деду письмо. Но он и не подумал даже, сунул в карман и побежал на почту.

Перевода, конечно, не было. Петька огорчился, потому что надеялся деньги получить лично, по старому знакомству. Паспорта у него ещё не было, но в прошлом году три недели работал в посылочном отделении.

На обратном пути окончательно понял: дед насовсем к ним переселился. Раньше только догадывался, а теперь из письма тоже так получалось. Ночевать Петька дома не захотел и остался у дружка своего Мухтарки. Не мог он с дедом под одной крышей, никак не мог.

Явился на следующий день к обеду, но есть не стал.

— Стало быть, не будешь? — переспросил Андрей Никифорович и отнес обед поросенку.

Спокойно отнес, без сожаления. Решил, наверно, что все теперь ему принадлежит. И поросенок для него важнее. А что там с Петькой, где он пропадает, жив ли, здоров — наплевать. Нет, брат, со мной не пошутишь, не выйдет. Я тебе устрою веселенькую жизнь. Факт.

Дождавшись, пока дед ушел по своим делам, Петька вытащил из чулана самодельный дедов чемодан, поддел бляшку с замком, перерыл пожелтевшие справки, облигации, развязал грязный платок. И вдруг оттуда — звяк! — выпали медали, разные, всякие медали, даже «За отвагу». Только Петьку они не интересовали, не затем вскрывал чемодан. Среди бумаг он нашел сберкнижку. Раскрыл её и присел от неожиданности: семьсот тридцать семь рубликов! У Петьки круги в глазах пошли — он и не видывал таких денег! А на кино двадцать копеек давал — пальцы дрожали. Петька обшарил чемодан. Пет, живых денег, самых захудалых, какой-нибудь затрепанной пятерки, не было там и в помине.

Петька посидел некоторое время в растерянности, сунул книжку под валик дивана, подумал — сунул туда и медали, потом, закрыв чемодан, отнес его в чулан и убежал в поселок, чувствуя некоторое облегчение от того, что спрятал книжку и медали, — пусть теперь поищет.

Петька хотел остаться ночевать у Мухтарки, однако истерзался любопытством. Вернулся вечером домой и застал старика за столом — сидел, напялив очки на нос, читал газету. Нет, видно, ещё не спохватился. Пока Петька ел, дед вроде бы тайно поглядывал поверх газеты. Может быть, знает? Понять его трудно. Петька долго ворочался в постели и не мог заснуть, мучаясь от неведения: знает ли старик, что сберкнижки и медалей нет в чемодане?

Утром, с головой, тяжелой от беспокойного сна, прошел Петька в дедову половину и пошарил под валиком — сберкнижки и медалей не было. Ясно: убрал ещё вчера и слова не сказал!

Петька осунулся от обиды и бессилия. Он понял, ясно теперь понял, что старик одолел его. Такому наказанию никто ещё Петьку не подвергал. Он с нежностью вспоминал теперь мать, её брань, затрещины, её слезы и крик. Они давали ему ощущение своей силы в доме. А дед его за человека не считал, вроде бы козявка какая-то, которую и замечать необязательно. Веселенькая получается у него жизнь в собственном доме, ничего не скажешь. Факт.

Как начинать новый день, Петька не знал. Он вернулся на свою половину и долго не мог найти ботинки. Они валялись под кроватью, куда он их бросил вчера, укладываясь спать. И рубаха лежала под стулом. ещё больше удивился он, не найдя, как обычно, приготовленного завтрака на столе. Что случилось? Неужели дед забастовал?

Петька бухнулся в кровать. Сон — лучшеё средство от нервов, так врачи говорят. Петька знал это без всяких врачей, на собственном опыте. Но заснуть не мог оттого, что не ел. Да и какой там сон, когда только и вслушивайся, не идет ли дед. Нет, однако, калитка не скрипнет, дверь не хлопнет, шагов не слыхать.

Глянул Петька на ходики — одиннадцатый час, а деда все нет. Странно! Может, решил характер показать? Не то чтобы это ущемило как-то или расстроило Петьку, а просто сказать — не увязывалось действие с характером старика. Человек он был без нервов, а тут на тебе!

Вставать, не дождавшись деда, не имело смысла: как же он уйдет, не позавтракав? Непривычно как-то. И лежал он, мусоля окурок, пока не услышал утиный гвалт во дворе. Не любил он деда, а все-таки не привык к тому, чтобы тот ни с того ни с сего исчезал.

Петька вышел на крыльцо, потянулся и зевнул. Из сарая доносился шум — наверно, утки затеяли драку из-за корма.

— Тихо, тихо!

Петька неспешно подошел к сараю, распахнул двери и вовремя успел отскочить — мимо пронесся поросенок, а вслед за ним, хлопая крыльями, вылетели утки. Деда не было, а что там случилось — может, лиса забралась? — он так и не понял.

Петька с полчаса, наверно, гонялся за поросенком, лупил его черенком от лопаты, пока тот не уткнулся мордой в садовую ограду и давай рыть землю. Петька в конце концов прогнал его, но прицепились утки — они ковыляли за ним, щипали за ноги и требовали корма. Он укрылся от них в доме, но они и там настигли его, забрались в кухню и, члёкая, пили грязную воду из лоханки. Одна ухитрилась даже залезть в неё и полоскалась, заляпав весь пол грязью. Пришлось Петьке взять ведро и сбегать к колодцу за водой.

Когда он вернулся, из соседнего двора послышался голос тетушки Ишимбики:

— Ты что, ослеп, что ли? Зачем скотину в мой огород пустил?

— Какую скотину?

— Глаза у тебя есть?

Оказывается, дедушкин ишак преспокойно пасся на чужом огороде.

— Что я Магометику скажу? — кричала Ишимбика. — Кто ему возместит убытки?

— Какие убытки?

— А такие, что я об ишака Магометову удочку сломала!

Сильно Петька удивился от дедова расчета, который стал ему ясен. Значит, не по делу ушел, раз оставил осла, а решил его, Петьку, испытать: как-то ты без меня проживешь? Не сбежишь ли? Петька и в самом деле подумал: «Гори все огнем, не махнуть ли к друзьям?» — но вдруг задрожал от нестерпимого желания посрамить старика.

Петька перелез через ограду и запустил в осла комом земли. Ишимбика кричала, хлопала в ладони, как на кур, — кыш, проклятый! — но осел усердно дергал морковь, не обращая внимания на крики и удары. Петька выломал ветку из куста смородины, подобрался спереди, чтобы ударить осла по нахальным глазам, но осел повернулся задом. Тогда Петька отбросил прут, чтобы не пугать, и опять появился спереди, надеясь ухватить поводок. Но осел опять повернулся задом и продолжал спокойно истреблять морковь.

— Что делает, что делает, разбойник! — кричала Ишимбика. — Остановите его, граждане!..

В конце концов Петьке удалось накинуть ослу на голову веревочную петлю, и пока они вместе с соседкой волочили упрямца к калитке, вытоптали не только морковь, но и лук и огурцы.

Очутившись за воротами, осел спокойно пошел за Петькой, дал себя ввести во двор и привязать к ограде. Вот шалавая скотина!..

Скоро уже полдень, а Петька ещё ничего не ел. В другое время он пошел бы к соседке, она бы накормила его, но сейчас, после погрома на огороде, об этом и помыслить нельзя. Поискал в буфете — пусто, в чулане нашел связку сушеных грибов, мешочек с мукой, сухую палочку дрожжей и коробку с фасолью. Хотя толком не знал, что делают с дрожжами, все же он растолок их в порошок, засыпал вместе с мукой в кастрюльку, залил водой и, размешав до сметанной густоты, поставил кастрюлю на горящую керосинку.

С полчаса Петька покорно сидел на кухне, заглядывая в кастрюлю. Все бы хорошо, но послышался треск. Выглянул во двор — ослика нет. Глянул за калитку — и там нет. В саду! Мохнатым своим боком он терся о яблоню, стряхивая вниз последние яблоки. Завидя Петьку, он развернулся тылом, принял боевую позицию и напрягся, готовый нанести удар. И Петька сдался. Руки его сами подняли яблоко с земли и подобострастно потянулись к его губам, но ослик фыркнул, пошевелил ушами и снова, каналья, стал тереться о дерево. А поросенок, зарывшись в пыль, лежал у ограды…

Только почуяв запах горелого, Петька вспомнил, что оставил тесто на огне, бросился на кухню и чуть не задохся от дыма, валившего из кастрюли. Пришлось заливать водой.

И в самый этот разгром пришел Мухтарка:

— Привет!

Петька, сидевший на крыльце и бросавший уткам куски сырого теста, поднял на друга невеселые глаза.

— Что надо?

— Что надо?! — обиделся Мухтарка. — Мы тебя ждем, а он — «что надо»! Уговор забыл?

Петька сморщился от досады: совсем забыл, что собирались на рыбалку.

— Компания — во! Колька Бородай, Муслимка, Васька Аникин, Дисенбай… А рыбалочка на всю ночь, с костром. Случай такой раз в жизни. Мать еле отпустила…

— Нельзя мне! — вздохнул Петька, — Видишь, я на хозяйстве…

— Ты… на хозяйстве? Что я слышу? Петька на хозяйстве! Брось дурочку валять — хозяйство выдумал! А дед на что?

Петька не ответил. Он сжал руками виски и склонился к коленям.

— Значит, пас?

Петька мотнул головой.

— Ну, как знаешь, некогда мне с тобой баланду разводить.

Петька поднялся и, не глядя приятелю в глаза, спросил:

— У тебя… это самое, курева не найдется?

Мухтарка отвалил ему с десяток сигарет «Прима». Петька заикнулся насчет рублевки взаймы, но тот крупных денег не имел и, вздохнув, отдал ему все, что было, — тридцать копеек.

До закрытия магазина Петька успел сбегать на угол и купить колбасы и хлеба. Все это сразу съел и лег спать раньше времени, но заснуть не мог. Ишак, вспомнив своего хозяина, вдруг заплакал. Он задыхался и выл с такой силой, будто лихие люди душили его. Вдобавок жуткий этот рев подхватили ишаки в поселке. Петька залез головой под подушку, зажал уши рукой. Изо всех сил старался не слышать, но даже подушка не спасала — ослиный плач просачивалси сквозь неё задушенным ревом, от которого не было спасения.

Всю ночь мерещились Петьке кошмары. Поросенок рыл яму под домом, раскачивал стену; утки прыгали в колодец, с грохотом вылетали оттуда и снова ныряли в глубину. Ишак забрался на крышу дома тетушки Ишимбики, терся боком о телевизионную антенну и плакал на весь поселок. Петька гонял от дома поросенка, бегал за утками, пытался загнать их в сарай, кидал на осла веревочную петлю, чтобы заарканить и стащить его вниз. Потом Ишимбика с ухватом гонялась за Петькой, а он, спасаясь, забрался на крышу, столкнулся с ослом и, отступая, спрятался за телевизионную антенну. И другая всякая чертовщина…

Проснулся Петька часов в одиннадцать. Проснулся и удивился тишине. Он вышел во двор. Сарай открыт, слышится шарканье метлы. Дед!

— Здравствуй, — сказал Петька, пяля на деда глаза.

— Здравствуй, коли не шутишь.

— Ты куда это пропал?

— А ты что, соскучился?

Петька искоса посмотрел на него — усмехается старый в усы, доволен проделкой — и ничего в ответ не сказал, только почувствовал, как тяжесть свалилась с души, и дед не казался вредным таким — шутить даже может!

Урчал поросенок, возясь у корыта, утки строчили по тазу, осел мирно мотал мордой, взбрасывая торбу с овсом. И все было, как всегда. Даже рубаху свою и брюки Петька нашел на спинке стула, а на столе увидел чайник, укрытый ватником. Весь вчерашний день показался ему дурным сном…

Нет, Петька не бросился на еду. Он подождал деда, искательно заглянул ему в глаза и предложил сигарету. Дед поправил очки на переносице, оглядел сигарету и спрятал в нагрудный карман пиджака. Затем, достав в чулане ручную пилу, снова вышел во двор — у садовой ограды его дожидались наготовленные плашки. Где он был вчера? Что поделывал весь день? Об этом Петька так и не узнал.

Плотно позавтракав, вволю наевшись горячей картошки с салом, выпив две кружки горячего компоту, Петька вспомнил о Мухтарке и решил податься на речку. Спускаясь с крыльца, по-свойски подмигнул ослу — тьфу, до чего приходилось унижаться! Но осел, занятый торбой, не оглянулся, и Петька вышел со двора, радуясь, что снова свободен и спокойно может уйти по личным делам.

Ребят на речке он не застал и пошел к Мухтарке домой. Тот ещё спал. Он не стал его будить, только поинтересовался у матери насчет улова. Те вернулись, оказывается, пустыми, отчего у Петьки стало совсем хорошеё настроение — не зря отказался пойти. Ребят он нашел под мостом и почти весь день провел там, играя в расшибалочку. И поразительное дело: везло ему, как никогда. Расплатился с долгами да ещё настегал около трех рублей — прямо-таки целое богатство, учитывая бедственное состояние его финансов после отъезда мамаши. Купил он три пачки сигарет с фильтром и вернулся домой.

Дед сидел, как всегда, за газетой. Петька вытащил пачку сигарет и положил перед ним на стол.

— Бери всю, у меня есть, — сказал он добрым голосом, щурясь на деда, а потом, вздохнув, стал выкладывать на стол всякую мелочь.

— Это чего? — спросил дед.

— Я у тебя… трешку брал… заимообразно. Тут два рубля, рубль потом отдам…

Дед отложил газету, посмотрел на Петьку поверх очков, долго так смотрел, словно бы что-то хотел сказать, но ничего не сказал, только потеребил усы, сгреб мелочь со стола в сторонку и снова уткнулся в газету.

— Чай пей, пока не остыл…

Петька есть-пить не хотел, однако, чтобы доставить удовольствие деду своим послушанием, налил компоту в кружку; ел и пил с великим шумом, будто проголодался. И все поглядывал на деда, даже приподнимался, чтобы в газетку заглянуть: что. мол, там интересненькое такое? Явно хотел разговор завязать и, между прочим, о медалях расспросить, очень они почему-то занимали его, но дед на эти намеки не поддавался, а продолжал себе почитывать. А когда прочитал всю газету до корки, встал и потянулся:

— Пора и спать.

Петька с грохотом бросился убирать со стола. Крышку с чайника на пол свалил, поднял ее, стал обдувать, притащил из сеней веник, махал им по кухне, разнося мусор по всем углам, а дед стоял в дверях, наблюдая за внуком, за суетливыми его движениями, и глаза его, бесцветные за стеклами очков, были какие-то странные: не то доверчивые, не то усмешливые не поймешь.

Ночью Петька проснулся и услышал невнятный разговор. Сперва подумал, что это дед бормочет со сна, а потом сообразил: нет, дед так много не говорит, только мать так сыплет словами

— Ночь, темнища… Батюшки, что же делать? — шептала она. — А у меня чемодан — раз, корзина — два, а тут ещё авоська. Семечек накупила дешевых, на базар думаю снести. Сижу это я и. прямо сказать, смерти своей жду. Кто ни пройдет, проедет, а мне чудится конец мой. Спасибо, Назымка, шофер, меня узнал, а то бы и до утра не добралась…

Петька перевернулся на другой бок — после вчерашней бессонной ночи не мог расклеить глаза — и снова заснул. Но, видно, ненадолго, потому что. когда опять проснулся, все ещё было темно, взрослые не спали, о чем-то тихо беседуя. На этот раз говорил дед. Говорил сипловатым голоском, часто останавливаясь.

— Да кури ты, чего в форточку дуть…

— Как бы малого не разбудить… Он на табак чуткий у тебя…

— Ой, не говори! Сколько я с ним воевала, а все без толку. Годов, поди, с десяти курить начал, батька приучил. Вместе, бывало, и курят… Тьфу!..

Что-то они ещё говорили, но совсем уже приглушенно, и сквозь сон Петька только и мог разобрать, что дед поминал фрицев, на которых поиздержался здоровьем, ругал Настю — не могла-де удержать какого-то варнака, мать о чем-то просила его, но дед возражал

— Безотцовщина, — просипел он и закашлялся. — Наказанье это нам за грехи.

Какое наказанье? За чьи грехи?.. Петька уже ничего не соображал, потому что видел сон. Стоит дед у обрыва реки, фрицы идут на него, а он лопатой сбивает их вниз. Непонятно, откуда и что: тощий, сутулый, спокойно машет лопатой, а фрицы так и летят, так и летят… На пиджаке поблескивают медали, покачиваясь от каждого взмаха руки. Петька и себя увидел во сне. С руками, закрученными за спину, лежит он на спине осла, а рядом вышагивает дед, везет его, чтобы наказать за чьи-то грехи, прямо к обрыву, откуда фрицев кидал. В глазах деда печаль. И не только печаль, но и жалость даже. Но Петька догадывался, что это обманная печаль и обманная жалость, потому что на нем были чьи-то грехи, за которые он должен понести наказанье, и дед исполнял чью-то волю, чью-то страшную волю, перед которой никто не мог устоять.

— А-а-а! — тихо стонал он, пытаясь высвободить руки. — А-а-а!..

— Ты чего? Снится тебе что?

Проснулся. Рядом мать. Она присела возле пего и погладила лоб.

— Где дед?

— Уехал. Не захотел оставаться. Что это было меж вами? Не рассказал ничего. Может, ты обидел его?

Петька выскочил во двор, заглянул в сарай, в сад зашел. Всюду следы дедова пребывания: кустарники вдоль плетня, подстриженные деревья, дорожка из битого кирпича, ступеньки, прошитые свежими досками. Но деда нет. И только по свежей кучке навоза, оставленной ослом возле калитки, видно, что недавно ещё дед был здесь.

Мать навезла много всякого добра, и все это лежало в беспорядке и вкусно пахло, но Петька сидел на чурбачке, на котором Андрей Никифорович обтесывал дощечки, и смотрел на горы и па дорогу, уходившую вдаль. По ней шла машина, поднимая желтоватое облако пыли, а над облаком вставало солнце, бросая в долину длинные тени…

АЛИКИ-МАЛИКИ

Утром Сергей проснулся раньше обычного. По случаю субботы можно было понежиться и подольше поспать, но из кухни тянуло запахом подгоревшего масла и слышался голос мальчика — их нового соседа. Сергей вскочил с дивана, чтобы закрыть дверь, споткнулся о связку газет, а когда снова улегся, долго не мог заснуть, думая о странном занятии, которым увлекалась мать. Давно уже выйдя на пенсию, она внештатно работала в районной библиотеке, помогая в организации встреч с интересными людьми, навещая инвалидов на дому. Она знала в районе всех книголюбов — бывших учителей, её старых знакомых, журналистов, научных работников, военных в отставке, дежурила ночами в очередях за подпиской и не устояла против общего увлечения — собирала макулатуру. Она следила за журналами, библиографией и очень много читала. Но сын не одобрял её занятий. Сидела бы дома, убирала и варила обеды, нет же — носит ее! А тут ещё помощник у неё объявился — новый сосед, мальчишка, и от макулатуры в их тесной комнате некуда было деваться.

Сергей прислушался к голосам на кухне, сиплому шепоту матери и отчетливому дисканту мальчика, но о чем они говорят, разобрать не мог. Потом стало тихо, видно, ушли, и квартира словно вымерла. И тогда он снова уснул. Но даже и во сне он думал о матери и ругал ее, а заодно и мальчишку…

Что же касается Александры Ивановны, с переездом к ним новых соседей круто изменилась вся её жизнь. И виною тому был Алик Петросян. Сталкиваясь с ним в коридоре, она прямо-таки замирала от нежности.

— Алики-малики, — шептала она, проводя рукой по его жестким кудряшкам. — Ах ты, мой Алики-малики…

Учеников своих, когда ещё работала в школе, она любила какой-то деловитой любовью, любила сразу всех, а не каждого отдельно, а после школьных занятий порой и не вспоминала о них. Алик же вошел в её жизнь сам по себе, вошел целиком, всею своей личностью. А личность эта была удивительная и непонятная. Для его матери Марты он был ребенком, которого надо одевать, кормить и следить за его здоровьем, отца же пугало умственное развитие Алика. Но вот настоящий интерес к себе он почувствовал только в соседке.

В первый раз он вошел к ней без стука. Худенький, с огромными глазами и крупной головой па топкой шее, он спокойно осмотрел комнату и дружелюбно кивнул.

— Здравствуйте, — сказал он, нисколько не смущаясь. — Я ваш новый сосед, и зовут меня Алик. Я вам не помешаю, если посмотрю книги?

Алик стал перебирать книги и очень обрадовался, увидев сборник фантастики. Сборник он, оказывается, читал и тут же стал перелистывать страницы, ища в них особенно запомнившиеся места, торопливо пересказывая их содержание и попутно развивая свои собственные соображения. Александра Ивановна тоже питала слабость к фантастике, и это оказалось тем совпадением, которое и привело к бурному развитию их дружбы. Сборник она уже успела просмотреть и внимательно слушала мальчика, по учительской привычке останавливая его, когда он преувеличивал что-то, но он уже летел без оглядки, смешивая вычитанное в сборнике с тем, что помнил из других книг, а может быть, и с тем, что сам сочинял. Вскоре речь шла уже не о сборнике, а об антимирах и телемолекулярном аппарате, при помощи которого можно из набора молекул создавать различные изделия, растения и даже живые существа. Реализация так называемой нуль-транспортировки представлялась Алику делом недалекого будущего, он даже удивлялся, почему Совет Министров занимается текущими делами, а не решением вопроса о производстве этого аппарата. Если можно даже живые существа изготовить в любом количестве, то разве так уж сложно создавать костюмы, ботинки и продукты?..

— А тебе не кажется, что, если все будет возможно, будет попросту неинтересно?

— Это почему же неинтересно?

— Ну вот есть ты, такой кудрявый, глазастый, одно ухо у тебя чуть короче другого, зуба не хватает, можно сказать, неповторимая личность, и вдруг тебя размножат аппаратом, и вместо одного Алика — сто Аликов. Как ты почувствуешь себя в такой компании? Как узнаешь, где ты, а где не ты, голова кудрявая? Это ужасно, по-моему!

— Э, чепуха! — воинственно вытаращив глаза, пошел в наступление Алик. — Зачем нам встречаться в одной компании? Что нам, делать нечего больше? Нам просто будет некогда — дел у всех по горло…

— А у тебя какое дело?

— Я буду заниматься космогеологией.

Удивительна простота, с какой Алик перешел с ней на «ты». Он видел в ней равную себе, и, кто знает, может, это было действительно так, ибо разве душа, испытывая тяготение к другой душе, обязательно должна справляться о возрасте её владельца?

Фантазии Алика испарялись так же быстро, как и возникали. Не то чтобы Александра Ивановна поспевала за ним — это было невозможно, но душа её была открыта для него, как сухая почва для дождя, и неравенство их поэтому по имело значения. Она без усилий входила в его мир, не очень-то ориентируясь и нем, но принимала его в целом — и этого было достаточно. Вольте того, она позволяла себе критиковать, отпускать иронические реплики, сомневаться, но сомневалась в частностях, не подвергая сомнению его мир как целое, и потому реплики ее. порой ядовитые, не только не сбивали, наоборот, они подстегивали фантазию Алика. Споры только сильнеё привязывали их друг к другу, и это было, наверно, как в любви, где все кажется понятным и в то же время все необъяснимо.

Через несколько дней, несмотря на протесты Александры Ивановны, Алик увязался за нею в библиотеку, постепенно стал её незаменимым спутником в походах за макулатурой, взял на себя важную функцию — носить рюкзак. А в собирание макулатуры он даже внес свой южный темперамент и деловую хватку.

— Ну кто же за так станет отдавать драгоценную макулатуру? — внушал он ей. — Надо менять её на книжки-пустышки. Разве мало в магазинах всякой ерунды!

Выглядело это примерно так. Александра Ивановна где-то ещё внизу, Алик же, вскинув рюкзак на плечи, изучает фамилии на табличке.

— Петровы. Шнайдеры, Манукянцы. Баба Шура, — кричит он, — как ты думаешь, эти квартиры ещё не грабили?

Он держит палец на кнопке звонка до тех пор, пока не послышатся шаги. В дверях показывается пожилая женщина в домашнем халате.

— Здравствуйте!

— Тебе, мальчик, кого?

— Вас, — отвечает он, заглядывая в коридор.

— За макулатурой, что ли?

— Ой, какая вы догадливая! — смеется Алик. — Но я заодно хотел узнать: как у вас с обменом вещёств? Наверно, не все в порядке, да? Так вот за макулатуру мы могли бы предложить вам книжечку о правильном питании.

— Спасибо, но мне ничего не надо, — смущается женщина и собирается захлопнуть двери, но Алик бесцеремонно вставляет ногу в проход и применяет новую уловку.

— А у вас дети есть?

— Взрослые дети, у них уже свои.

— Значит, внуки есть? Он, как вам повезло — тут у нас целый набор книжек-картинок…

Входят уже вместе, Александра Ивановна и Алик, дверь в квартиру остается открытой, заглядывают соседи — и кончается тем, что они уходят, нагруженные макулатурой. Сдав её в палатку вторсырья и получив абонемент на желанную книгу, они нередко усаживались па бульваре, и Алик, подсчитав мелочишку в своем кошельке, подмигивал:

— Кутнем?

День солнечный, ясный, душный от запахов горячего асфальта и сирени. Александра Ивановна докуривает сигарету и треплет Алика по голове.

— Ах, кавказская душа твоя! Кутнем, так и быть! На вот тебе ещё, будешь расплачиваться, как мужчина…

И кутили. В местном парке отдыха Алик катался на аттракционах, кружился на каруселях, а потом они вместе покатывались со смеху перед кривыми зеркалами, со страхом следили за спиралями отчаянных мотоциклистов, а затем устраивались в кафе, пили соки и ели мороженое. Александра Ивановна, обессиленная после аттракционов, слушала, как болтает Алик, устало отбивалась от его попыток втянуть её в дискуссию.

— Давай лучше помолчим.

— Нет, баба Шура, ты подумай только: летим мы на фотонной ракете в сторону Кассиопеи — год туда и год обратно, возвращаемся, идем в кафе, где мы сейчас сидим, и что же? Ни парка отдыха, ни кафе, весь город совсем другой. А знаешь почему? Потому что два года в фотонной ракете равняются ну, скажем, двумстам земным годам. Ничего удивительного — простой парадокс времени!

— А тебе не жаль будет, вернувшись, не застать никого из родных и знакомых?

— Конечно, жаль, — Алик вздохнул, — по что поделаешь, науки не бывает без жертв…

— А кого бы взял с собой?

— Так мы же с тобой полетим!

Во всех его сногсшибательных фантазиях она была непременным соучастником, и непонятно ей было, отчего это он, живой, развитой, предпочитал её сверстникам, дворовым мальчишкам. её огорчало невнимание Алика к родителям. Это оживляло в ней тайную боль, потому что. глядя на Алика, она думала о сыне, о его отчужденности и укоряла себя.

Алик мог заговорить с любым человеком — водителем, кондуктором, милиционером, генералом, иностранцем. Его общительность не имела пределов. Он был в каком-то лихорадочном поиске собеседников, чтобы вместе погрузиться в затягивавшие его фантастические бездны. Но его редко кто устраивал. В несколько минут он обескураживал человека, истощал его скромную эрудицию, и тот трусливо ретировался. В Александре Ивановне он нашел достойного партнера, по псе же и она иногда уставала.

— Давай немного помолчим, мучитель ты мой и кавказский разбойник, — просила она, проводя рукой но его жестким кудряшкам, и сердце её сжималось от чувства, неизведанного и горького оттого, что было таким поздним.

Алику нравилось, когда она его. называла разбойником — щуплый, узкогрудый и боявшийся ребят, он самому себе казался от этой клички грозным и сильным. Однажды, ища в парке местечко, где Александра Ивановна смогла бы отдохнуть, он спихнул мальчишку, лежавшего на скамейке.

— Уйди отсюда, я кавказский разбойник!

Мальчишка хотел уже сцепиться, но, увидя Александру Ивановну, отошел, грозя кулаком.

— Ты не кавказский разбойник, а просто нахал.

— Нет, я разбойник, а он нахал! Разлегся, как будто у себя на кровати…

Когда вечером приходил Сергей. Алик неохотно покидал комнату… Утром он иногда караулил, когда тот уходит на работу, и врывался в комнату как вихрь, с ходу начиная ораторствовать. Темперамент его нисколько не умерялся оттого, что баба Шура не открывала глаза и едва отзывалась на его тирады — легких кивков с её стороны было достаточно, чтобы поддерживать пламя его красноречия. Она могла молчать, даже зевать — ему было важно, чтобы она была рядом и внимала ему, пускай даже сквозь закрытые веки.

Родители Алика, внешне оказывая соседке признаки внимания, все же побаивались странной этой дружбы и делали все, чтобы отвадить мальчика. Они боялись, что общение с ней плохо влияет на него. Отец свои свободные часы стал отдавать Алику, ходил с ним в кино на детские фильмы, купил абонемент и раз в неделю водил его в бассейн (чрезмерные умственные интересы ребенка, решил он, происходят от слабости физического развития), а чтобы отбить охоту от странствий с бабой Шурой, записал его в районную детскую библиотеку и сам носил оттуда книги.

Внезапной симпатией Петросяны прониклись к Сергею. Марта начала приглашать его на телевизионные передачи, поила чаем и даже забирала кое-какую мелочишку — платки, носки и рубашки, когда затевала стирку. Делала она это деликатно, отнюдь не подчеркивая своей заботы и не похваляясь ею в пику нерадивой матери, однако Александра Ивановна поняла, что к чему. Так или иначе, но общение с Аликом в квартире становилось все труднеё и труднее, и теперь, соблюдая конспирацию, им приходилось встречаться в городе, когда Алику разрешали отлучаться по разным делам — пойти, например, в местный парк культуры на собрание филателистов (Алик собирал марки), или посмотреть, как на товарной станции вокзала выгружали цирковых зверей, прибывших на гастроли, или на собачью выставку.

Никаких сентиментальностей их отношения не терпели. Встречаясь, Алик деловито забирал у неё старенький рюкзак, она поправляла ремни на его плечах и кривила в усмешке щеку.

— Ишачку не тяжело?

Она водила его по разным известным ей адресам, перезнакомила его со всеми своими подопечными, словно торопилась оставить все самое лучшее, что накопила в жизни, — людей, к которым успела привязаться. Задыхаясь, едва поспевая за своим порывистым напарником, она забывала о своей немощи.

Алик задерживался, поджидая её, заглядывал в её потемневшие глаза, сосредоточенно хмурил свои тугие брови. Не всегда он бывал тактичен. Природа освободила его от этого чувства, как и от застенчивости, но в детские годы это не порок, а простодушие.

— Ты согласилась бы на пересадку сердца? — спрашивал он и, не дожидаясь ответа, с возмущением разрубал рукой воздух. — Ведь какая несправедливость, то что люди мало живут! Придет такое время, когда каждый, чувствуя себя плохо, сможет прийти на биологическую станцию, сдать свое сердце на проверку и перезарядку. Чтобы обменять свое сердце на искусственное, надо будет только позвонить в бюро и сделать заявку. «Ваш возраст? Группа крови? Объем грудной клетки? Все? Так, так… Образ жизни? А где работаете? У пас есть всякие: для полетов и горных восхождений, для подводных плаваний и подземных работ». Понимаешь, разные сердца и зависимости от профессии и нагрузки. Л ты бы какое сердце себе за казала, баба Шура?

— Такое, какое у меня было в двадцать лет.

— Ясно, это само собой разумеется. А на какой труд рассчитанное?

— Чтобы можно было поспевать за тобой.

— Хорошо, я буду идти потише, — говорил Алик, замедляя шаги. — Вообще-то я могу сам подниматься на верхний этаж, а ты в это время будешь дожидаться меня во дворе.

— Нет, мы поднимемся вместе, только не будем торопиться.

Сергей пришел в этот раз раньше, чем обычно.

— Здравствуйте, Сережа! — Из комнаты Петросянов выглянула хозяйка. — Вы чаю с нами не попьете? Вартан с работы пришел, ужасно не любит один. Нашей мамы дома нет, она ушла куда-то с Аликом. Пожалуйста, очень вас просим.

За столом на колени Сергея взобрался Ашотик и занялся пуговицами на рубашке. Марта ушла на кухню за чайником.

— Сережа, я лично ничего плохого не могу сказать о вашей маме, — волнуясь, сказал Вартан Аршакович. Но я очень просил бы вас как-нибудь объяснить Александре Ивановне, что мальчик нуждается в особом подходе, и она, как старый педагог, легко это поймет. Алик, я не в похвалу ему говорю, развит не по возрасту и нуждается в усиленном домашнем уходе, врачи прямо сказали, что он должен все время быть па глазах, а между тем Александра Ивановна, человек интеллигентный и глубоко мною уважаемый, этого не учитывает и занимает его своими делами. Я ничего плохого сказать о них не хочу, но для мальчика они вовсе необязательны. И он, вместо того чтобы водиться со своими сверстниками, быть, как все мальчики в этом возрасте, все время проводит с ней…

Вартан Аршакович был, очевидно, прав. Он органически не понимал любое отклонение от нормы. Он тушевался перед сыном. Он не мог понять и осмыслить факт его необычности. Он искал сочувствия у всех, кто разделял его взгляды на воспитание детей, бледнел, когда начинали неумеренно хвалить сына за его развитие, но больше всех пугался соседки — единственной, кто принимал мальчишку всерьез.

— Я вас прошу, Сережа, пусть это будет между нами, — Вартан Аршакович придвинул Сергею вазочку со сладостями, — не говорите об этом нашем разговоре вашей маме, я не люблю осложнений. Когда живешь с чужими людьми, надо уважать друг друга. Вы, не ссылаясь на меня, намекните ей как-нибудь сами…

После чая Сергей остался смотреть телевизор, а потом, по просьбе Марты, разобрал неисправный пылесос и сказал, что возьмет его с собой в институт и там исправит. Он работал в институтской лаборатории электриком и во дворе был в некотором роде знаменитостью — на зависть всем мальчишкам смастерил из бросовых деталей мотоцикл. Вартан Аршакович был бы рад, если бы Сергей увлек мальчика техникой, но мало верил в это.

Сергей поблагодарил за чай и уже встал, чтобы пойти к себе, но тут послышался шум в коридоре — Алик громко говорил о каких-то парсеках и летающих континентах. Мальчик не вошел к себе в комнату, а последовал за Александрой Ивановной, возбужденно разговаривая. Вартан Аршакович испуганно вскинул глаза на Сергея («Ну, что я вам говорил? Не забудете?»), Сергей понимающе кивнул и вышел, захватив пылесос. Алик шумел в их комнате, а когда Сергей с грохотом сбросил пылесос, испуганно выскочил в коридор.

Александра Ивановна сидела на постели и водила языком по деснам — приняла таблетку и растирала её языком.

— Серенький, принеси, детка, воды…

Она виновато смотрела на него. Сергей принес воды и, пока она пила, рассматривал её в упор и вел про себя с ней разговор:

«Вы, мама, плохо себя чувствуете, а кто вас заставляет бегать по своим непонятным делам? Или вам книг мало? Так ведь я зарабатываю, могу и ещё вам давать, если надо, а вы моими деньгами брезгуете, — он посмотрел на столик, где под вазой лежали нетронутые деньги. — Все себе чего-то ищете, а люди думают: сын, дескать, не кормит, вот она и суетится. Обо мне и не вспомните, а я весь день вкалываю, стараюсь, чтобы все как у людей. Ох, мама, мама! Который год как сидите на пенсии, не нужны вы сейчас ни в комиссиях, ни в школе, ни в библиотеке, так создайте хотя бы уют для единственного сына».

Об Алике он не стал говорить, но про себя решил, что бегать по книжным делам он ей больше не позволит. А Вартану скажет, что поговорил, дескать, а там видно будет. А не заговаривал с ней потому, что доводы против её дружбы с мальчиком не придумывались.

— Ты это… того… деньги-то возьми, употреби, а то бегаешь черт-те где, сердцем потом маешься…

Он почувствовал себя старшим и ответственным за впадающую в детство мать и наслаждался своим опытом и мудростью, словно все слова, что говорил про себя, высказал вслух. Мать посмотрела на него своими припухлыми, острыми и больными глазами, погладила свой седой, коротко стриженный затылок и изобразила на лице что-то вроде улыбки. Но улыбка получилась горестной. Она отвела от него глаза, тоскуя, что не дал ей бог дружбы с сыном, как не было её и с покойным мужем. Она устала, ни о чем не хотелось думать. Она очень устала, а сын, она чувствовала это, о чем-то молча разговаривал с ней, глядя на неё в упор, она знала о чем, но не хотела слушать даже молчаливую речь его. Она все знала о нем наперед и жалела его какой-то странной жалостью — не столько его, сколько себя, кусок себя, потому что он был частью её тела, но не был частью её души, и горевала оттого, что была бессильна что-либо изменить в нем и слиться с ним.

Александра Ивановна неуклюже запалилась на бок, Сергей побледнел.

— Что с вами, мама?

В деревне, где Сергей прожил в детстве несколько лет у тетки, сестры покойного отца, он привык обращаться к взрослым на «вы», и в волнении иногда так обращался к матери.

— Что с вами, мама?

— Сними туфли и подними подушку…

— Может быть, неотложку вызвать?

— Не надо. Я просто устала…

Сергей все-таки сильно испугался, не смог оставаться наедине с ней и выскочил из комнаты. С матерью случился сердечный приступ. Когда она очнулась, то увидела перед собой горячие глаза Марты, постное лицо Сергея, какую-то незнакомую женщину, не произнесшую ни слова, и усатого соседа. Потом все они вышли из комнаты, и за стеной возникли слова, неясные, как гул.

— Утром вызовете участкового врача.

Сергей вошел в комнату, сел на диван и сидел, обхватив руками голову, пока в квартире не улеглась суматоха.

Александра Ивановна открыла глаза.

— Иди, сынок, погуляй, вечер, кажется, хороший…

Утром он проснулся раньше обычного, осторожно подтянул руку с часами к глазам — было ещё рано, повернул голову от стены. Мать не спала. Она лежала, подняв высоко на подушке голову, лицо белое, молодое, куда-то исчезли землистые тени на щеках, глаза живые и блестящие.

— Ну как?

— Хорошо, Сережа. Ты можешь ещё поспать. Я тебя разбужу.

Конечно, одной ей опасно здесь, но оставаться с ней на весь день — завянешь с тоски. Он был благодарен ей — догадливая, это у неё не отнимешь, мысли читает, как в книжке. И теперь уже спокойно, уверенно сфальшивил:

— Может, мне взять бюллетень по уходу?

— Пожалуйста, без глупостей. Деньги свои возьми, купишь мне сигарет и молотого кофе.

— Воздержалась бы.

— С чего бы это? — Я хорошо себя чувствую, мне только отлежаться немного.

Он ушел, испытывая к матери что-то вроде нежности — он панически боялся надвигающейся её старческой беспомощности, но его беспокойство существовало пока только в рассуждениях, а так она его заботами о себе не донимала.

Когда Сергей ушел, к ней заглянул Вартан Аршакович и спросил, не надо ли чего купить. Она поблагодарила и отказалась. Он топтался и не уходил.

— К вам потом Марта зайдет. Если что надо будет, не стесняйтесь. Она ещё спит, она тоже всю ночь плохо провела, волновалась за вас, не спала. Так вам, значит, ничего не надо?

— Спасибо, ничего.

Он все же не уходил, мучаясь желанием что-то сказать. И сказал, так и не найдя повода:

— Алику надо к врачу. У него, видите ли, небольшая температура, не знаю, чем вызванная… И вообще, знаете, большая задержка с физическим развитием, совсем не так, как у всех детей…

Как же хотелось ему, чтобы она не звала к себе Алика! Александра Ивановна прекрасно понимала это. Она отвернулась от него, не дав ему даже закончить.

А через десять минут после ухода Вартана Аршаковича в комнату вошел Алик. Заспанный, босой, в трусах, сел рядом, зевая и улыбаясь, смешной, трогательно худенький, с пушком волос на нежном кадычке. О ночном переполохе он ничего не знал.

— У тебя температура? — спросила Александра Ивановна.

— Нет, а что?

Она пощупала люб и усмехнулась.

— Что же тебе сегодня приснилось?

— Что приснилось? Ты, баба Шура. Честное слово! Будто бы стоишь в окне и машешь руками, а на улице толпа, все боятся, что ты упадешь и разобьешься. Я тоже стою внизу и думаю: зачем тебе прыгать? Тут же Иван Трофимович и профессор спорят: упадешь ты или нет? И я тогда испугался и побежал вверх, влетаю в комнату, а тебя уже здесь пет. Ну решил, что ты уже прыгнула и разбилась. Ужас как испугался. Глянул из окошка вниз, а на улице никого. Пи людей, ни кошек, пи собак — все куда-то исчезли. Мистика какая-то!

— Прости меня, Алик, что такое мистика?

— Ну тебя, баба Шура, не перебивай! Я вскочил тогда па подоконник и, знаешь, даже на секунду не подумал, что упаду, только подпрыгнул, как меня подхватила невидимая сила и понесла над городом.

— А не врешь?

— Ну зачем мне врать! Ведь не я же один улетел — все улетели!

— А летать приятно?

— ещё бы! Знаешь, как здорово! Страшнее, чем на качелях в парке.

— Это ты растешь.

— Я знаю, что расту. Ну вот, значит, я лечу над городом и думаю, куда подевалась толпа. Ни Ивана Трофимовича, ни профессора. Все смотрю по дворам и переулкам, прямо наваждение какое-то: ведь только что сам стоил в толпе, а сейчас никого, ни одной души внизу. И вдруг низку тебя: ты летишь, держась за какой-то предмет.

— За помело?

— Помело? Что это такое?

— Обыкновенная метла.

— Совсем не метла, а такой маленький аппарат.

— А то, что мы вообще летим, это не показалось тебе удивительным?

— Ну это понятно — действуют антигравитационные силы. Я хоть ни за что не держусь, по тоже, наверно, заряжен на антигравитационной станции. Ба! Как это я сразу не догадался — ведь и все жители тоже могли улететь, очень даже просто! И даже раньше, чем ты, баба Шура! Ведь пока ты стояла на окне, а я бежал к тебе, они могли улететь. Как это я сразу не подумал!

— Что же, ты так и не увидел их?

— В том-то и дело! Если бы я сразу подумал и не терял времени, чтобы искать их внизу, я бы, может, и нашел. Удивительное дело — смотрю вниз, ищу, а на улицах ни одной живой души: ни собак, ни кошек, ни голубей, ни дворников, ни милиционеров. Только стоят машины, автобусы, валяются детские игрушки. Очевидно, пронеслась страшная гравитационная буря, действующая только на живые существа.

— Ну и что же дальше — догнал ты меня?

— Нет. Ты улетела на скорости, близкой к световой. Я подумал, что ты, наверно, не хочешь, чтобы я летел за тобой. И за что-то сердилась на меня, только не знаю, за что, но я успел засечь направление. Я сразу понял, что моих запасов скорости не хватит, чтобы догнать тебя, и решил полететь на станцию перезаправки скоростей. Но тут я проснулся. Сон я не успел досмотреть до конца и хотел спросить у тебя, что было дальше?

— Ты от меня ещё захотел, чтобы я смотрела твои сны?

Алик хлопнул себя по лбу и чуть не заорал от осенившей его идеи.

— А разве ты не могла видеть такой же сон? Проблема телепатии мне кажется ясной, как дважды два. А вот ты не думала над проблемой… ммм… гипнотелепатии?

— А что это такое?

— Передача мыслей во сне.

— Что-то я не встречала такого слова…

— Так ведь это я придумал только что! — закричал в восторге Алик. — Честное слово, сам придумал!

— Верю, верю, только не кричи так.

— Хорошо, я буду потише. Гипнотелепатия — это, по-моему, здорово. И проблемы этой, кажется, ещё никто не касался. Во всяком случае, я об этом нигде не читал. А ведь это очень интересно! — Большие глаза Алика заблестели. В глазах бабы Шуры тоже сверкал огонек возбуждения.

— Постой, но я ничего такого не видела. А потом, если дети летают, это означает, что они растут, а если летают старухи, что бы это значило? Не на тот ли свет сигнал? Нет, лучше не летать мне с тобой во сне…

Реплики и возражения действовали на Алика как бензин на огонь. Мысль его тотчас взмывала в неожиданно новом направлении.

— На тот свет? — Он на мгновение задумался. — Состояние анабиоза — не больше. Проблема смерти уже сейчас может быть решена в том смысле, что жизнь можно растянуть на любое количество времени. Я понимаю, бессмертия нет, оно и не нужно, но ведь человеческую жизнь можно растягивать на любое количество лет. Скажем так: тебе тринадцать лет, но сейчас по разным соображениям ты сам решаешь заснуть на сто лет. Ты даешь заявку на станцию продления жизни, тебя усыпляют на сто лет с гарантией полной сохранности. Хранение производится при низкой температуре в глубоких подземных ангарах, куда не проникают никакие шумы, все твои системы подключены к биологическим аккумуляторам… Что ты думаешь на этот счет, баба Шура? Разве это не здорово?

— Здорово, — согласилась Александра Ивановна, — Меня бы сейчас заморозили, по крайней мере, па пятьдесят лет, а потом разморозили, и я увидела бы тебя таким же стареньким, как я сейчас, мы бы с тобой сравнялись. Нот тогда я посмотрю на тебя: такой же ты останешься неугомон, как сейчас?

— Не пойдет, — рассмеялся Алик. — Я бы тоже не смог без выключений. Нет, мы с тобой, регулируя оставшиеся нам годы, встретимся через тысячу лет. Нот будет интересно!

— А с кем бы ещё ты хотел встретиться через тысячу лет?

— С тобой…

— Это я знаю. А ещё с кем?

Алик наморщил лоб. Она видела по его глазам, как он мысленно перебирает своих знакомых и бесцеремонно отбрасывает. Весь процесс мышления отражался на его лице.

— С академиком Азизбековым.

— Что за чушь ты говоришь? Сам выдумал какого-то академика и числишь его в живых. Где ты его видел?

— Ну ещё братьев Стругацких, Станислава Лема…

— Их-то ты не знаешь. Ты уж давай, кого знаешь. Родных не хочешь переселить через тысячу лет?

Алик пошевелил бровями.

— Они сами не захотят, — сказал он скучным голосом. — Им это неинтересно.

— Алик, ты здесь? Бессовестный. Прямо с постели, не оделся, не умылся. А ну марш отсюда!

Марта схватила его за руку, дала шлепок и выбросила в коридор. Впрочем, тут же спохватилась и снова открыла дверь.

— Извините, пожалуйста. Как вы себя чувствуете?

Несколько дней спустя на имя Александры Ивановны пришло письмо из городского отдела культуры — ей сообщали, что на такое-то число назначена поездка в Москву. О том, что она, как общественница, премирована этой поездкой, в квартире никто не знал. Поначалу хотела сказать об этом Алику, но побоялась огорчить его — как это она уедет одна, без него? Но если бы даже хотела взять его с собой, кто отпустит его?

Письмо взбодрило ее. Исчезла слабость, появилось хорошеё настроение. Всем объявила, что получила приглашение от подруги, которая собирается показать её московским врачам. До самого последнего дня не сообщала даты отъезда.

Накануне вдруг почувствовала слабость. Закралось смутное предчувствие, что это последняя в её жизни поездка и что она, наверно, не вернется. Наглоталась лекарств, отлежалась немного и все же решила ехать. И обо всем сказала Алику. Алик нисколько не обиделся, что не едет в Москву, он был даже очень рад за бабу Шуру и горд оттого, что, кроме него, в квартире об этой поездке никто не знал.

Непонятно, как удалось ему вырваться из-под бдительного родительского ока — возможно, сослался на какую-нибудь районную олимпиаду юных математиков. Он встретил Александру Ивановну на углу Бассейной улицы, взял её легкий чемоданчик и пустился в рассуждения о будущих городах — поводом послужила Москва, — о городах сферических, кольцевых, высотных, островных, летающих вокруг Земли, громко кричал, привлекал внимание прохожих. Александра Ивановна слушала его вполуха и озабоченно заглядывала в окна первых этажей, соображая, не очень ли скромно — потертая жакетка, шляпка, туфли на низких каблуках — одета она для столицы.

На вокзал пришли за час до отхода поезда, времени было много, она завела Алика в кафе и накупила разных сортов мороженого, две бутылки фруктовой воды, курила и смотрела на Алика, лизавшего фиолетовые и розовые шарики и не перестававшего рассуждать — на этот раз о будущем транспорта. Припухшие глаза Александры Ивановны подозрительно мигали, она прикладывала к носу платочек и хрипло кашляла, прочищая горло. Она с болью расставания смотрела на этого неумолкающего человечка, который, сам того не ведая, сделал счастливыми последние её дни. Грусть, с какой она смотрела на него, горчила предчувствием, что она уже не вернется и больше но увидит его. И тогда она подумала вдруг, что он, наверно, будет счастлив и без нее, и успокоилась. И мир, в котором она жила, стал удаляться от нее, она знала, что останется сейчас одна, и ей вдруг стало хорошо, потому что уже тогда, когда вызывали ночью неотложку, уже тогда она рассчиталась с жизнью и жила теперь сверх положенного срока, и сейчас поняла, что это состояние снова придет к ней и уже не уйдет. Но оно ещё не пришло, и пока её что-то связывало с жизнью — мальчик, этот философствующий человечек. Она в последний раз дышала его дыханием и ненасытно смотрела на него, единственно дорогое ей сейчас на свете существо. Нет, она жила, ещё жила и наслаждалась, глядя, как работает языком на два фронта Алик, проникаясь его жизнью, сливаясь с ним, и чувствовала, что он навсегда входит в нее, верила, что, может быть, через сто, двести, пятьсот, тысячу лет они ещё встретятся, чтобы уже никогда не расстаться.

— Алики-малики, мы не опоздаем?

Нет, времени было ещё достаточно, но беспокойство подхватило и повлекло её вон из кафе. По платформе расхаживал, вглядываясь в лица, Сергей. Неизвестно, как он узнал о её отъезде. Он подлетел к ней, расталкивая толпу, взял её за плечи, что-то хотел сказать, но бубнил, заикаясь, осевшим голосом.

— Ты не волнуйся, сынок. Серенький мой. Все будет хорошо.

— Как… какая подруга? Зачем неп… правду говоришь?

— Ну, сынок, прости меня, старую дуру, не хотела тебя огорчать. Ты не сердись на меня, милый, не ругай непутевую твою мать… Ты прости меня…

Сергей оглянулся — на него, засунув руки в карманы, странно косил глазами Алик, смущенный нежностью женщины, которую любил больше всех.

— Здравствуй, Сергей, — сказал он, как бы извиняясь. — Я тоже провожаю твою маму.

«Твою маму» — он проговорил эти слова затрудненно и с каким-то удивлением, словно расставаясь с чем-то важным, принадлежавшим только ему, а вот сейчас приходилось делить это с кем-то ещё. Недоумение сквозило в глазах его. От Александры Ивановны не ускользнуло это недоумение, оно обожгло се душу: чужая она, старая, пропасть разделяет их, а ведь он смотрел на неё как на мать, глазастый этот говорун и фантазер, и тихая, подавленная, как глоток рыдания, шевельнулась обида на судьбу.

— её посмотрит хороший московский доктор, — докладывал Алик Сергею, словно тот ни о чем не знал.

— Да что ты мелешь! — вскричал Сергей, поймавший наконец голос, до этого ускользавший от него. — Да она же премию какую-то получила, общественница несчастная!..

— Да? — не очень удивился Алик. — Это, безусловно, интереснее, чем ходить по докторам, — Он ни капли не смутился оттого, что баба Шура бессовестно обманула сына. Видимо, моральные вопросы, цена слов и поступков не занимали его. — В таком случае, баба Шура, ты обязательно должна побывать в планетарии и Зоопарке. Папа обещает меня свозить в Москву,—

Алик вздохнул и отвел глаза в сторону, — если я буду хорошо себя вести и успешно закончу пятый класс…

— Ты должен постараться, Алик.

— Конечно, я буду стараться, но не все зависит от меня, к сожалению. Если учительница не понимает простых вещёй, то сколько ни старайся, а больше троечки у неё не получишь.

Дело в том, что при своем несколько отвлеченном складе ума и интересах, далеких от школьной программы, он порой не понимал простых вещёй, требующих обыкновенного прилежания и внимания, и это прискорбно отражалось на его отметках. Можно было посочувствовать ему: условия перед ним отец поставил чрезвычайно хлопотливые и сложные.

— Вообще говоря, времени у тебя впереди много, в Москве ты всегда успеешь побывать…

— Безусловно, — согласился Алик.

— Милые мои, прощайте, дайте я вас поцелую. Вы здесь постойте, я посмотрю на вас вместе…

Александра Ивановна клюнула растерявшегося сына, прижала Алика и вдруг взяла их руки, сцепила и страстно сжала, словно хотела спаять в любовном порыве собственного сердца все, что осталось, все, что ей было дорого. И от этого внезапного движения Сергей, пришедший с твердым намерением не пустить мать в Москву и вернуть домой, оцепенел и ослаб.

Александра Ивановна поднялась, уже в тамбуре показала проводнице билет и промелькнула в одном, другом, третьем окне. Сергей растерянно огляделся. Какое-то далекое, возможно, детское воспоминание передернуло душу, он стушевался, на миг почувствовал себя маленьким, затерянным и жалким. Увидев рядом Алика, уставился на него, перевел взгляд на свою руку — в ней покорно лежала худенькая смуглая рука, словно он забыл о ней. Алик задумчиво смотрел на вагон, брови его двигались, он хотел вдогонку сказать что-то очень важное и значительное, и досада кривила его губы оттого, что поезд уже отходил. Их толкали, и Сергей чувствовал бессилие его худенькой руки в своей сильной мужской ручище, и что-то теплое окатило его душу и толкнулось к Алику — сам ли он почуял беспомощную доверчивость мальчика, или, может, это внушала ему мать, которая, собрав морщины на лбу, подняв брови, неистово смотрела на них. Она хотела что-то сказать, она говорила что-то, но поезд уносил се. Она тянулась из окна и смотрелась, как уплывающая фотография в рамке. Над вагонами плыл дымок, ветер сбивал его вниз, заволакивая окна.

Сергей очнулся от оцепенения.

— Ты что? Ты сказал что-то?

Алик исподлобья посмотрел на него своими расширенными внезапной мыслью глазами.

— Понимаешь, все шумы, гудки, скрипы, звон и даже то, что говорят люди, это ничего не пропадает, оставляет след, неуловимый никакими сегодняшними приборами, но, вообще-то говоря, нет ничего хитрого в таком аппарате, сверхчувствительном, который мог бы расшифровать следы, оставляемые звуками на стенах, скажем, этой станции. Представляешь, пройдет много лет, может быть, тысячу или больше, включат микрозвуковой магнитофон, настроят его на соответствующую волну, и он воспроизведет все, что происходило сегодня здесь, и даже наш разговор…

Сергей посмотрел на него ошалелыми глазами, напряженно сморщил лоб, продираясь мыслью через эту внезапно возникшую перед ним перспективу. По-видимому, это имело какое-то отношение к тому, что ушел поезд и уехала мать, — да, это было как-то связано с матерью. Он с внезапной жалостью подумал о ней, теперь уже отчетливо понимая, что жить ой недолго, и содрогнулся оттого, что был с нею груб и нечуток. Мать любила черноглазого больше, чем его, Сергея, и он, Сергей, осознав это, не почувствовал обиды. В нем появился вдруг интерес к мальчишке и к тому, что тот сказал, поскольку слова его имели отношение к звукозаписи и радио, в которых он разбирался. Он вытянул Алика из толпы провожающих и повел в кафе, где можно было посидеть и съесть по порции мороженого.

— Ты, брат, не видел моего мотоцикла? — спросил Сергей, придвигая Алику мороженое. — Своими руками сделал. Понимаешь, хранить негде, в институте стоит. Хочешь, махнем сейчас туда и покатаемся?

Алик оставил мороженое.

— Ты ешь, ешь! Так какой, говоришь, магнитофон? Ну-ка расскажи о нем подробней, что за штука такая…

ВТОРОЕ НЕБО

Часов шесть трясутся они в автобусе — Абуталиб и внук его Рамазан. Старик часто засыпает, просыпается, тускло смотрит перёд собой, нюхает табак и снова засыпает. Но даже и во сне он не перестает думать о том, куда и зачем он едет. Хуже всего, если придется напоминать о себе, говорить, кто он такой. А кто он такой, в самом деле? Конечно, его может помнить кое-кто из писателей, но почему обязаны знать о нем в музыкальном училище? Нет, о себе он не станет напоминать. Он решил положиться на случай и время. Хорошо, он выяснит, почему Рамазан не попал в училище. А если он не прошел потому, что другие оказались болеё достойными, чем он? Тогда Абуталиб вернется в аул и умоет руки. И от него отвяжется наконец родня. Особенно невестка Гульба, которая, наверно, спит и видит во сне своего сына знаменитым певцом.

Мимо проносятся овечьи отары на склонах. Чабаны, застыв на конях, смотрят вслед автобусу. Да, давно он никуда не ездил. Абуталиб вспоминает, как хаживал по этой дороге. Кое-что, конечно, изменилось с тех пор: мелькают столбы с проводами, над речками висят красивые мосты, а вдоль обочин стоят печальные обелиски — память о минувшей войне, но в основном все по-прежнему, горы, слава богу, на своих местах.

Абуталиб неторопливо думает свои думы. Вскоре он устает от них и засыпает. Но спать ему не дают. Пассажиры оживляются, увидев всадника в бурке: он мчится вперед и не хочет уступать дорогу. Шофер гудит, тормозит машину, отстает, снова нагоняет. Всадник оглядывается, хищно скалит зубы, смеется и снова пускает коня в намет.

— Ах ты шакал! — ругается шофер. — У меня расписание, а он тут скачки устраивает!

В кабину пролезает Рамазан, впивается шоферу в плечо, глаза его горят, как у охотника, преследующего дичь.

— Прижми его к стене! — кричит он, и столько азарта в его фигуре, цепких руках и сверкающих глазах, что шофер, парень ещё молодой, мальчишка почти, поддавшись азарту, прибавляет газу, нагоняет всадника и отжимает его вправо, к скалам.

— Так, так! — Рамазан дышит над самым ухом шофера. — ещё немножко, ещё… Сейчас я ему шепну кое-что!

Он высовывается из окошка и орет вдруг диким, страшным, неистовым голосом — да нет, это голос не человека, а рев взбесившихся зверей, хрип, рык, вой, ноющий и страшный, как смерть. Всадник шарахается в сторону, в окошке мелькает его побледневшеё усатое лицо, он сразу же отстает и скрывается за поворотом.

В автобусе смеются. Рамазан улыбается, довольный произведенным впечатлением, теперь уже из кабины не вылезает, оживленно переговариваясь с шофером. Абуталиб же долго не может прийти в себя от стыда и растерянности. Он сжимает свою суковатую палку, качает головой и раздраженно ворчит, не понимая, что тут смешного. Он вытаскивает металлическую коробку из кармана, цепляет большим пальцем табак, забивает им одну ноздрю, другую и мучительно-сладко кривится, раздувая желтые усы. Три хороших понюшки успокаивают его. Он опять смотрит в окно и думает теперь о том, что век джигитов уже прошел и что машина сильнеё коня. Старые доблести, которыми гордились горцы, отживают свой век, удалью и джигитовкой теперь не удивишь. Эти мысли тоже не новые, вскоре он устает и снова дремлет. Машина трясется, мотая его из стороны в сторону, он отдувает во сне желтые усы, щеки его розовеют, как у младенца.

Долго ему спать не приходится и на этот раз. Он открывает глаза и прислушивается. Кто это поет тут, как у себя в доме? Может, радио гремит, заглушая шум мотора? Э, опять, кажется, его внук Рамазан. Сидит рядом с шофером, возводит над собой руки и шевелит пальцами, как это делают певцы, помогая голосу.

…Песня плывет, сердце поет.

Эти слова о тебе, Москва…

Что только не поет современная молодежь, с раздражением думает старик. Кому нужны сейчас песни ашугов, когда уже и в ауле появились музыкальные коробочки, которые можно носить у себя на груди, провожая девушку на гулянку, а молодые люди просто с ума сошли от модных песенок, живущих не дольше, чем мотылек… Не успевает Абуталиб прийти в себя от одной песни, как Рамазан затягивает другую.

Пусть твой грузовик через бурю промчится,

Я хочу, шофер, чтоб тебе повезло…

Шофер просто счастлив, что про их шоферское племя есть такая замечательная песня; из благодарности он готов, наверно, возить Рамазана бесплатно всю жизнь. Старику становится нестерпимо скучно. Он уже не может спокойно размышлять о своем, потому что хочешь не хочешь, а приходится делать то же, что и все пассажиры, — слушать Рамазана, его беззастенчивые песенки. Тот же поет их, полный уверенности, что доставляет всем удовольствие. Разве песни поют когда и где попало? Разве песни существуют не для того, чтобы отмечать ими праздники и особые случаи в жизни человека?..

В городе Абуталиб и Рамазан останавливаются у земляков. Неизвестно как, но о приезде ашуга узнают в местном союзе писателей. В это время в городе гостят русские писатели, и в союзе обрадовались случаю показать гостям старейшего ашуга республики.

Абуталиба встречают с почестями. Его водят, поддерживая под руки, говорят приятные речи. Его превозносят, называя старейшиной и патриархом, хотя Абуталиб знает, что в горах Дагестана живет ещё немало стариков, помнящих старые песни.

Вместе с русскими писателями Абуталиб едет к рабочим кожевенной фабрики. Он сидит в президиуме, как самый почетный человек. Потом его просят спеть. И он поет своим старческим голосом, подыгрывая на агач-кумузе, покачиваясь и закрывая глаза. Иногда он воодушевляется, голос его обретает молодую силу, но быстро устает и отдыхает, перебирая струны. Аплодируют ему громче всех.

После него выступают другие. Абуталиб дрожащими пальцами цепляет из коробки табак, втягивает ого носом и смотрит слезящимися глазами на молодых людей, сидящих в зале. В их лицах он видит приязнь и юное любопытство. И тогда он думает, что не зря решился на такую поездку. Старое, знакомое и забытое чувство колыхнулось в нем. Разве он не в долгу перед молодыми людьми, пришедшими сюда прямо из цехов, в спецовках, с руками, грязными от работы, и глазами, которые жаждут все зиать и видеть? Однако что он, старый ашуг, уже спевший свои песни, может дать им? Смутное недовольство охватывает старого ашуга. Он начинает понимать, что есть что-то болеё важное, чем доживать свои дни, думая о смерти…

На следующий день у земляков, где они остановились, за обедом торжественно разворачивают газету и показывают фотографию, на которой главный московский гость пожимает руку старейшему ашугу республики. Абуталиб едва узнает себя на снимке. В толпе, окружающей их, можно различить и внука… Рамазан бежит на улицу и накупает в киоске десять экземпляров газеты.

По городу Абуталиб ходит в сопровождении внука. То и дело их останавливают, здороваются, заговаривают, приглашают в гости. Оказывается, старого ашуга не забыли. Когда-то, правда, приезжали к нему из города, записывали песни, которых он помнил великое множество. Но потом к ним пропал интерес, его перестали навещать. Даже в родном ауле многие не знают, что он ашуг. Смотрят на него как на дряхлого, доживающего свои дни деда, который только и знает, что спит, нюхает свой табак и сидит со стариками на завалинке. Он, в конце концов, и сам начинает забывать о былой своей славе. Старость берет свое. Не до песен ему. А вот, оказывается, не забыли его. И это неожиданно и согревает старую кровь. Но больше, чем дед, радуется Рамазан. Почести, которые оказывают старику, перепадают и ему. Внук принимает их как должное. В свои семнадцать лет, красивый, с горячими глазами, одетый в городской костюм, он умеет держаться как мужчина. Больше того — как артист. Он готов сопровождать старика на любые встречи — ему нравится быть внуком знаменитого ашуга. Жаль только, нет случая показать собственный талант. Такой бы выдал репертуар — закачаешься. Ха, это было бы здорово: у знаменитого ашуга внук — талантливый певец. И хорошо бы, в городе узнали об этом. То, что его дед знаменит, производит на Рамазана сильное впечатление. Раньше он не подозревал об этом и теперь не упускает случая, чтобы доказать деду свою привязанность. Но дед не замечает стараний внука: у него их, внуков, больше двух десятков, он слабо различает их и не всех даже помнит по именам. Правда, Рамазана он теперь уже узнаёт — это потому, что тот любит петь. Поет на улице, в гостях, в дороге, поет про себя, но чаще всего во весь голос, чтобы слушали другие. Даже когда их везли в школу на встречу с ребятами, он разливался так, что совсем не слышно было, что говорит директор. Внук плохо воспитан. Абуталиб уже знал и понимал, что это от Гульбы, внушавшей мальчику мысль, что его ждет легкая жизнь. Но разве петь людям песни и нести им радость так уж легко?

Старый Абуталиб скоро устает от города. Он легче взбирается по каменистым тропам, чем ходит по этим плоским тротуарам, от которых болят ноги. Высокие многоэтажные дома, в которых гнездятся люди, как в тесных ущельях, утомляют его своим однообразием. Он уже не част, как бы скорей уехать в аул.

А в союзе писателей только и думают, чем бы ещё обременить старого человека. Затеяли показать его врачам, но старик убеждает их, что он здоров, как молодой козел, и едва от них отбивается. Окончательно старик сникает, когда узнаёт, что решили ходатайствовать перед горсоветом, чтобы имя его присвоили одной из городских читален. Как это вам нравится? Он ещё жив и здоров, не собирается помирать, а уже хотят увековечивать его память! Такого груза почестей он уже вынести не может…

Только на пятый день Абуталиб отваживается сказать секретарше союза писателей, что приехал, между прочим, также и ради внука и хочет узнать, не произошла ли ошибка на экзаменах.

— Что же вы сразу не сказали?

Секретарша близко к сердцу принимает судьбу Рамазана и горячо берется за дело. На следующий день она сама приходит к Абуталибу и сообщает, что действительно произошла ошибка и что все уже улажено — Рамазан зачислен в музыкальное училище, что первого октября, когда студенты вернутся с уборки фруктов, он может переезжать в город.

Старик рад, что с него сняли обузу, благодарит девушку и тут же сообщает, что пора домой.

— Куда же вы торопитесь? Мы заказали вам билеты в театр.

Но старик неумолим.

— Надо ещё узнать, когда идет автобус, купить билеты, — волнуется он.

— Ничего, я все сама устрою, — говорит девушка и ласково глядит на Рамазана. Она берет юношу за руку, улыбается, и они у ходят вместе.

Эти молодые люди уже успели подружиться. Старик, как пн взволнован завершением поездки, все же замечает это.

Вскоре является Рамазан, он радостно возбужден.

— Полетим на самолете, дедушка! — кричит он и со стуком кладет билеты на стол.

Абуталиб никогда не летал на самолете, он даже слышать не хочет о нем.

— Но я не виноват, — оправдывается Рамазан. — Я ей сказал, что ты не летал, а она замахала на меня руками: «Чтобы твой дедушка, такой человек, ехал автобусом?»

В конце концов, с помощью земляков, старика уговорили. Теперь даже женщины, чабаны и дети летают самолетом. Только чудаки, которые боятся неизвестно чего, предпочитают автобус.

Провожать ашуга приходят несколько человек. Под самолеты, распростершие крылья над землей, въезжают приземистые, с длинными тяжелыми телами бензовозы. Старик сидит на скамейке, опираясь подбородком на палку. Прищурившись, он смотрит на поле аэродрома. Самолеты, крыльями подпирающие небо, кажутся большими чудовищами, а бензовозы — их маленькими детьми. Бензовозы урчат, захлебываясь; дрожит толстый шланг, тянущийся к брюху самолета.

По радио объявляют посадку. Провожающие прощаются. Старику помогают подняться по трапу в самолет. Внутри самолета тесно и заставлено, как в старом чулане. На металлических стенах висят аптечки и сумки. Смотреть можно в круглое окошко, только извернувшись боком. Спереди, в стеклянном колпаке, сидят пилоты — молодые ребята, одетые в синие костюмы с блестящими пуговицами, на ушах — тяжелые наушники.

Все здесь настолько необычно, что даже в старике пробуждается любопытство. В конце концов, думает он, не худо разок перед смертью повидать землю с орлиного полета. На том свете не увидишь, хотя, говорят, и там высоко. Глаза Абуталиба оживают, он по-молодому быстро оглядывается. Да, видать, люди привыкли к поездкам на самолете. Вот та женщина напротив, наверно, летает уже не в первый раз. Что это она делает? Из сумки вытаскивает ампулу и, как только начинает гудеть мотор, ломает се и выливает жидкость на ватку. В самолете резко пахнет нашатырем. Абуталиб лезет за коробкой с табаком. А вот старая женщина… Самолет ещё не тронулся, а она уже побледнела и закрывает глаза. Рядом с нею девочка прилипает к окошку, боясь пропустить самое главное. Все здесь опытные авиапассажиры. Рамазан подсаживается ближе к пилотам, болтает с ними как ни в чем не бывало. Тоже летает не первый раз.

Самолет, громыхая и покачиваясь, бежит по полю, сильно вздрагивает, кабина с пилотами оказывается вверху, над пассажирами, а мешки и чемоданы ползут вниз, так что приходится удерживать их ногами. В окошке, перечеркивая стекло, косо летит зеленое поле, желтые буйки с лампочками, трава, прижатая ветром. Земля круто уходит вниз, и на ней, уменьшаясь, расползаются в стороны ручьи, дороги и тропинки. II вдруг распахивается море — недвижное, выпуклое, с белой береговой полосой.

Рамазан бегает от окошка к окошку, ему надо видеть все сразу: и то, что делается справа, и то, что слева.

— Смотри, машина идет! — толкает он деда.

Старик держит позабытую понюшку табаку и щурит глаза, вглядываясь в окошко.

— Гляди сюда, арба ползет!

Показываются первые облака. Когда смотришь на них снизу, с земли, они кажутся мягкими, как вата. Но из поднебесья облака выглядят плотными, как глыбы льда, и страшно от мысли, что можно врезаться в них. А море становится далеким, уходит вниз и в сторону, а вскоре и вовсе скрывается в тумане. На земле, застывшие, ползут гигантские тени от облаков.

Самолет разворачивается, припадая на крыло. Земля вырастает стеной перед окошком: реки, дороги, тропинки, трещины и овраги в степи — все устремляется вниз, обрываясь в пропасть.

На стене висят матерчатые сумки. Неверной походкой торопится к сумке пожилая женщина в черном платке, нетерпеливо вырывает бумажный кулек, садится на место, прячет в кулек лицо и сидит, вздрагивая спиной.

— Будь здорова, бабушка! — Рамазан хлопает её по плечу.

Женщина — та, что моложе, — сурово смотрит па него. Абуталиб с горечью думает: как можно смеяться над несчастной женщиной? Он и сам чувствует себя неладно: что-то непонятное творится с ушами. Когда самолет бросает, в сердце входит холодная легкость. Старик нервно дышит и стирает со лба капельки пота.

Рамазан лезет к летчикам в кабину и что-то кричит. Пилоты смеются и качают головой. Юноша нравится им. Рамазан дер-жится молодцом, не то, что это старичье. Он размахивает руками и шевелит пальцами. Оказывается, он поет, стараясь переорать шум мотора. Что там можно услышать, в адовом шуме, да ещё с тяжелыми наушниками па голове? Но пилоты кивают ему и смеются — пассажир попался что надо! Рамазан не чувствует высоты и качки. Ноздри его раздуваются, грудь распирает от азарта и веселья.

А старый Абуталиб взглядывает на широкую спину внука и думает: не слишком легко ли все дается ему? И куда это может завести? Раньше он мало думал о внуке. Теперь, когда забота о его устройстве свалилась с его плеч, он внимательнеё присматривается к нему. Слишком легко удалось все уладить. Конечно, в училище могли допустить ошибку, но откуда он, Абуталиб, знает об этом? Не сделали ли все это ради него, известного ашуга, чтобы не огорчать его? Напрасно он не захотел сам сходить в училище и поговорить с директором. Он узнал бы всю правду, и совесть, беспокойная совесть, не томила бы его сердце. Хорошо ли в такие годы, когда смерть стоит на пороге, кривить своей совестью?

А внук — не мог найти другого времени и места! — поет сейчас. Разве у летчиков нет болеё важного дела, чем слушать его песни? Разве он не отвлекает их? Да и что они услышат в этом шуме? Старик вдруг понимает: Рамазан поет для себя. Ему все равно, слушают его или нет, он поет для себя и получает от этого удовольствие. Абуталиб раздраженно стучит палкой об пол — голос внука противен ему и кажется воем шакала. Но Рамазан слышит только себя. Женщины обеспокоенно взглядывают на старика: не худо ли ему?

Абуталиб просыпает табак, но все же ему удастся втянуть хорошую понюшку. Он отворачивается к окошку, чтобы не видеть внука. Петь для себя! Разве это не дикость? Разве песня существует не для того, чтобы нести свою радость другим?

Постепенно старик успокаивается. Теперь самолет летит над горами. Своими ущельями и отрогами, с длинными и острыми зазубринами хребтов, горы похожи на огромных старых ящериц. С их отвесных боков и пологих склонов струятся морщины. Эти горы древние, как мир, и он, Абуталиб, чувствует свое с ними родство.

Внизу возникают аулы. Они лепятся по склонам, как птичьи гнезда. Серебрится толстый жгут реки. Вода сползает по ущелью, как неостывшая лава. Проплывают сады, поля и склоны: лесистые с одной стороны и голые, неживые — с другой. Темнеют витки дороги, по которым двигаются редкие автомашины. Овечьи отары пестреют в зеленых долинах.

Самолет идет вверх. Зыбкие, расплывчатые края облаков мягко задевают крылья, в окошках белеет молоко. Машина вырывается из белого плена и набирает высоту. Внизу стелется снежный мир. В облаках тоже горы, отроги и ущелья, а просветы зияют, как бездонные голубые озера.

Внизу покачивается небо, то самое небо, которое люди видят с земли. Это небо часто застилается облаками, и они, облака, порой обрушиваются на землю дождями и снегом. Но отсюда, из самолета, виднеется второе небо, вечно синеё и чистое, и о нем, втором небе этом, думает сейчас Абуталиб.

Мысли старого ашуга подобны высокому горному небу, на котором никогда не бывает облаков. Солнце, древнее, как вечность, царит в нем и все освещает. От его нещадного света некуда укрыться. Выдержать его могут только добрые дела и чистая совесть.

Старик раздраженно вздыхает, раздувая желтые усы, и опять лезет в коробку за табаком. Вдруг постыдной и мелкой кажется вся эта поездка. Подлый, гнусный, грязный ты старик, бессильный перед своими детьми! Ты не мог устоять перед их напором и пошел на бесчестье. Маленькое оно, это бесчестье? Бесчестье не бывает маленьким — его не взвесишь и не отмеришь. Всякое бесчестье огромно. Он не мог устоять перед родней и уступил им. Но может ли он устоять перед совестью, огромной и чистой, как это небо, где никогда не бывает облаков? Пусть все идет как идет, решает Абуталиб, тяжело поглядывая на внука. Моим именем воспользовались для нечестного дела, но я ещё не так бессилен, чтобы не суметь воспротивиться. Каждый человек должен получить в жизни то, чего он заслуживает, и пускай никто не ищет в ней кривых и скользких дорожек.

После нескольких понюшек на душе Абуталиба становится легко и ясно. Теперь он с интересом вглядывается вниз. Эти горы он воспевал в своих песнях. Но разве они были такими, какими он их видел и воспел? Отсюда, со второго неба, все кажется иным. Глаза его слезятся, он не узнает земли, которую исходил. Пролетают горы, сады и пастбища. Он всюду бывал здесь, но с высоты ничего не узнает. И песни, которые он пел когда-то, кажутся маленькими и чужими сейчас, потому что главной песни своей он не спел. Он пел о том, что близко его окружало, о том, что видел на расстоянии локтя, но много ли это для песни? В душе старого ашуга зрело чувство вины перед землей, которую видит впервые такой отдаленной и просторной; перед горами, которые расстилаются внизу; перед этими реками и аулами; перед людьми, которые живут в них; перед этой женщиной, которая склонилась над кульком, по мужественно не побоялась лететь; перед пилотами, которые не знают страха; и перед внуком, за которого отвечает перед своей совестью.

Земля со второго неба кажется необозримой, и тем удивительнеё человек — такой маленький, но объявший весь мир своей мыслью. И дерзости его нет предела — он, человек, уже бросил вызов самому небу и посылает туда свои ракеты. В душе старого ашуга звучат струны агач-кумуза. Хотелось сложить песню о человеке, который покоряет небо. Мысли, неясные ещё, но светлые, теснятся в потревоженном сердце старика, они складываются в образы и выливаются в первые слова. Он знает, что ещё долго будут бродить и ворочаться слова эти, пока не найдут свое место, связанные точным смыслом и ритмом. Он захвачен их неодолимой силой.

Вся прошлая его жизнь, все старые песни, которые он сложил, вдруг меркнут перед светом сильной песни, которая рождается сейчас, в самолете…

Машина идет на снижение. Дрожат скрепы на крыльях, с натужным грохотом, рывками, словно вскидывая па плечах тяжелый груз, сбрасывает высоту самолет. Из-под крыла вылетает узкое поле в лощине между гор, веером проносится вспугнутая овечья отара, мелькают вдали пограничный столб, красные посадочные флажки и белые стрелы из камня. Самолет ударяется о землю, катится и останавливается.

Пассажиры толпятся у выхода. Первым выскакивает Рамазан. Он подает Абуталибу руку, но старик небрежно отталкивает её и прыгает сам, подняв над собой палку. Он останавливается и па миг закрывает глаза, охваченный тишиной и прохладой. Узкая долина замкнута горами, и холодные тяжелые облака идут чередой, клубясь над снежными вершинами.

Навстречу бегут мальчишки, взрослые — это пришли встречать прилетевших. Среди них и невестка Гульба. Рамазан бросается к ней, обнимает и начинает кружить, как маленькую. Радость их так горяча и по-детски чиста, что и старик малодушно растроган. Он отворачивается, чтобы скрыть свое смущение, и раздраженно отдувается. Пусть радуются, но он им больше не ходатай, человек должен рассчитывать на самого себя и страшиться собственного суда над собой.

В самолет уже садятся новые пассажиры, чтобы лететь в соседние аулы. Старик постепенно успокаивается и после доброй понюшки с интересом оглядывается вокруг. А не слетать ли мне как-нибудь ещё разок? Он неторопливо обдумывает свое внезапное желание, наблюдая, как самолет поднимается над аэродромом, покачивает крыльями, выравнивается и набирает высоту. Теперь уже с трудом верится, что ещё каких-нибудь десять минут назад он был над горами, и однако же остался жив и с ним ничего не случилось. Новая песня, которая рождалась в нем, волновала его все больше, но, наверно, только там, наверху, придут её окончательные слова…

КОЖАНЫЙ ОШЕЙНИК

Над горой ещё не поднялось солнце, ветер дремал в лощине, свернувшись в клубок, а Орко уже проснулся. Он стоял, привязанный к ограде, скучал и ждал, когда закричит петух, зашевелятся куры, послышится голос хозяйки и зазвенят о подойник молочные струи. Он будет ждать, пока в шуме просыпающегося для не разнесется хрипловатый и резкий голос Хазбулата, его молодого хозяина. Кроме Хазбулата, был ещё старый хозяин Кунай. Он всегда, сколько помнит его Орко, был молчалив. Это был хороший хозяин, всегда спокойный, разумный и терпеливый. Он трудился вместе с Орко, возил на нем сено с луга, и это было хорошо, потому что сено нужно было корове. овцам и ему, Орко. Вместе они возили на базар яблоки и виноград в корзинах, белый камень с горы, и это тоже было важно. Орко возил, а хозяин шел рядом, сгружал корзины на базарный прилавок. Хозяин всегда трудился — дробил камень, мостил им дорожку, пускал воду в арык, поливая огород и деревья. А когда дела не было, привязывал Орко к ограде, давал охапку сена и торбочку овса, мягко трепал по ушам и шее. Это был хороший, спокойный хозяин, не то что молодой Хаз-булат.

Молодого хозяина Орко помнит совсем ещё маленьким, когда тот, пухлый, беленький, пахнущий молоком, ползал на четвереньках, как щенок. Он помнит, как тот впервые начал вставать на кривые ножки и тянулся к нему растопыренной грязной ладошкой. Орко доверчиво наклонялся над мальчиком, а тот цепко и больно впивался пальцами в губы или уши, и Орко спокойно терпел, помахивая хвостом и осторожно перебирая ногами. Когда Хазбулат подрос, он стал хватать Орко за хвост. Худо пришлось бы чужому человеку, который вздумал бы схватить Орко за хвост. Он припадал на передние ноги, а задние вскидывал вверх, и чужак, получив удар в живот или грудь, летел на землю с воем, а затем, опомнившись, уползал подальше, как ящерица, и на всю жизнь зарекался затевать возню с ослиным хвостом. Но проделки Хазбулата, мальчишки с цепкими руками, Орко сносил терпеливо, потому что запах его, дыхание, черные, как маслины, глаза он знал с той минуты, когда добрая хозяйка Сулима вышла с белым свертком из родильного дома и передала сверток старому хозяину Кунаю, и потом все они шли домой, и Орко шел рядом, слушая, как сверток, нежно пахнущий молоком, кряхтит и чмокает, как ручеек, пробивающийся среди камней в горах.

От Хазбулата Орко все мог стерпеть…

Теперь Хазбулат был худой, сильный и ловкий, как волчонок, двенадцатилетний мальчишка с нестриженой гривой жестких черных волос и горячими, опасными, как пчелы, глазами. По утрам, подхватив сумку под мышку, он торопился к большому дому с двумя рядами окон внизу и вверху, куда сбегалась чуть не вся детвора аила, и на несколько часов водворялась тишина, словно аил при свете дня все ещё продолжал спать. Но Орко уже знал время, когда эта обманчивая ночь прекращалась — в двухэтажном доме кончались занятия, и шум, сперва тихий, потом все громче, как горный поток, катился по улицам и переулкам, растекаясь по дворам, словно по арыкам, пока к ограде во дворе не подбегал Хазбулат и тут же, сбросив сумку, прыгал на Орко верхом…

Иногда, впрочем, и Орко приходилось с утра бежать к двухэтажному дому. Хотя дом находился недалеко, Хазбулат отвязывал его, выгонял на улицу, садился на спину и гнал его рысью к школе. Из переулков и улиц появлялись ребята, и некоторые из них, как и Хазбулат, скакали на осликах, а у самой школы, пока не раздавался звонок, устраивались гонки. Орко, желая угодить молодому хозяину, нетерпеливо колотившему его по бокам, несся во всю прыть, стараясь обогнать соседских ишаков. Мчались мимо тополей, акаций, оград, пугая кур и собак. Орко почти всегда приходил первым. Когда раздавался звонок, ребята разом забывали своих ослов и устремлялись к школе. Орко брел один домой — дорогу он знал, как знали и другие ишаки, разбредаясь по дворам. Они жили рядом и часто встречались па базаре, но общались редко, потому что люди были им ближе и нужнеё — они их кормили. Но по ночам, чувствуя томление и тоску по сородичам, ишаки начинали взывать друг к другу. Крики их разносились по аилу и улетали к дальним горам, возвращаясь оттуда эхом. В эти минуты они объединялись в одно свое государство и перекликались, громко обсуждая какие-то свои ослиные дела. Какие? Это была ослиная тайна, о которой людям не дано было знать…

Когда Хазбулата не было дома, а у старого хозяина пе предвиделось никаких дел, Орко дремал или пасся за оградой. Он поднимал голову и смотрел на горы, на небо, на кустарники, вдыхал сладкий запах лугов, а иногда вдруг чуял свежеё веяние холода, стекавшего с белых горных вершин. Он жил со спокойной совестью существа, занятого делом и тем одним оправдывающего свое существование. Он ощущал теплую шкуру свою, плотное брюхо, крепкие ноги, чуткие уши и острые глаза и сам себе казался прекрасным и нужным. Он был доволен собой, своими хозяевами, не только старым, но и молодым, которому прощал его проказы. Он был доволен также двором, в котором жил, курами, собакой, с которой никогда не ссорился, коровой, ничем ему не мешавшей, всем миром, полным вкусных запахов и красок, радующих глаз.

Однажды к хозяину пришел сосед Мустафа.

— Говорят, что в каком-то районе на ишаков напала хворь, — сообщил ему по секрету Мустафа. — Ты ничего не слыхал? Что за хворь, ты не знаешь? Может, какая-нибудь чума? Или, может, скотская язва, прах их возьми? А ещё говорят, что эта самая язва или чума пробирается в наш район. Скажи, Кунай, ты ничего не слыхал?

Нет, Кунай ничего не слыхал ни о какой язве и чуме, но черная забота закралась в его душу. Тем болеё что кто-то, как он узнал потом, стал выгонять своих ослов. По аилу ходили темные слухи. Говорили, что от ослов болезнь переходит на рогатый скот. И что скоро в районе введут карантин. Может, все это выдумали глупые старухи, но вот Мустафа уже выгнал свою

Хазбулата — своя обида быстро в нем утихла и совсем забылась перед обидой мальчишки. Ослу получать пинки дело привычное, но за что же бить мальчишку, спрашивается? Что он сделал такого?

Когда солнце скрылось за скалами, в ущелье стало темно и прохладно, и Орко выбрался на поляну. Сияли звезды, мигали в аиле огни, оттуда стелился кизячный дымок и запах вкусной еды. Он привычно затрусил к дому — дорогу он знал — и, пробравшись огородом, остановился у ограды, на которой ещё болталась веревка. Эту самую веревку продевали в колечко на кожаном ошейнике, а раз ошейник оставался на нем, значит, думал Орко, его должны привязать к ограде, потому что ошейник был все равно как знак его принадлежности человеку. Обнюхав веревку, Орко совсем успокоился и стал ждать, пока его покормят. Хозяйка при свете керосиновой лампы доила в сарае корову, корова жевала кукурузную солому, собака пошумела в конуре, но, узнав Орко, успокоилась, продолжая спать. Орко копытом задел тазик, в который ему наливали воды и насыпали овса, обнюхал его, облизал языком и пофыркал, напоминая, какой зто делал всегда, чтобы наполнили. Все здесь дышало привычным уютом, слышался шорох кур на насесте, запах открытой печки в середине двора — слава богу, он снова был дома, у себя во дворе. Не дождавшись еды, он опустился на передние ноги и, похрустев соломой, растянулся, и задремал, и сразу забыл все странные события дня, показавшиеся ему несообразным сном. Во сне он вздрагивал, вспоминая, как плакал Хазбулат, ему казалось, что и сейчас он слышит его плач. И вспомнились ему отчетливо — до боли в боках — острые лодыжки, жесткий задок и цепкие ноги, обжимавшие брюхо. И сладко и приятно было ощущать на себе тяжесть, легкую и дорогую, и каждой клеточкой кожи затосковал он по своему молодому хозяину.

Ночью, когда Орко уже дремал, послышались сперва из другого конца аила, потом из ущелья ослиные крики. Они голосили и задыхались, жалуясь своему ослиному богу. И Орко проснулся, встал на ноги, вспомнил вдруг обиды прошедшего дня, вскинул голову и издал вопль, и рев его был так тосклив и страшен, что из дому выскочил вдруг Хазбулат, голый, в одних трусах, остановился на крыльце, прислушиваясь и не понимая, откуда несется крик, и когда из-за туч выплыл краешек луны и тускло осветил двор, он разглядел Орко, стоявшего возле ограды, бросился к ному, обхватил его теплую, влажную от ночной росы шерстяную морду и зашептал нежные и ласковые слова, жесткими ладонями водя по ушам и глазам. Потом он подумал, что Орко, может быть, голоден, схватил пустой тазик

Хазбулата — своя обида быстро в нем утихла и совсем забылась перед обидой мальчишки. Ослу получать пинки дело привычное, но за что же бить мальчишку, спрашивается? Что он сделал такого?

Когда солнце скрылось за скалами, в ущелье стало темно и прохладно, и Орко выбрался на поляну. Сияли звезды, мигали в аиле огни, оттуда стелился кизячный дымок и запах вкусной еды. Он привычно затрусил к дому — дорогу он знал — и, пробравшись огородом, остановился у ограды, на которой ещё болталась веревка. Эту самую веревку продевали в колечко па кожаном ошейнике, а раз ошейник оставался на нем, значит, думал Орко, его должны привязать к ограде, потому что ошейник был все равно как знак его принадлежности человеку. Обнюхав веревку, Орко совсем успокоился и стал ждать, пока его покормят. Хозяйка при свете керосиновой лампы доила в сарае корову, корова жевала кукурузную солому, собака пошумела в конуре, но, узнав Орко, успокоилась, продолжая спать. Орко копытом задел тазик, в который ему наливали воды и насыпали овса, обнюхал его, облизал языком и пофыркал, напоминая, как он это делал всегда, чтобы наполнили. Все здесь дышало привычным уютом, слышался шорох кур на насесте, запах открытой печки в середине двора — слава богу, он снова был дома, у себя во дворе. Не дождавшись еды, он опустился на передние ноги и, похрустев соломой, растянулся, и задремал, и сразу забыл все странные события дня, показавшиеся ему несообразным сном. Во сне он вздрагивал, вспоминая, как плакал Хазбулат, ему казалось, что и сейчас он слышит его плач. И вспомнились ему отчетливо — до боли в боках — острые лодыжки, жесткий задок и цепкие ноги, обжимавшие брюхо. И сладко и приятно было ощущать на себе тяжесть, легкую и дорогую, и каждой клеточкой кожи затосковал он по своему молодому хозяину.

Ночью, когда Орко уже дремал, послышались сперва из другого конца аила, потом из ущелья ослиные крики. Они голосили и задыхались, жалуясь своему ослиному богу. И Орко проснулся, встал на ноги, вспомнил вдруг обиды прошедшего дня, вскинул голову и издал вопль, и рев его был так тосклив и страшен, что из дому выскочил вдруг Хазбулат, голый, в одних трусах, остановился на крыльце, прислушиваясь и не понимая, откуда несется крик, и когда из-за туч выплыл краешек луны и тускло осветил двор, он разглядел Орко, стоявшего возле ограды, бросился к нему, обхватил его теплую, влажную от ночной росы шерстяную морду и зашептал нежные и ласковые слова, жесткими ладонями водя но ушам и глазам. Потом он подумал, что Орко, может быть, голоден, схватил пустой тазик и бросился в сарай, но тут вдруг из дому вышел заспанный хозяин, перехватил его на полпути и вырвал тазик.

— Иди домой и не убивайся, ничего с ишаком не сделается, ему на воле только лучше будет. Иди, иди спать, а то не выспишься, в школу рано вставать… Ну, кому говорю?

Кунай забрал у мальчика таз, швырнул его в сторону, схватил Орко за уздечку и потащил его вон со двора. Осел упирался, но Кунай был здоров, как бык, он мог бы взвалить его на плечи и отнести, как охапку хвороста. Орко раза два падал на колени, но Кунай поднимал его сильными пинками, подтащил к обрыву, отвязал уздечку с кольца па ошейнике. Мало этого, он опустился на корточки и задрал ему копыта — ещё недавно Кунай поставил ему новые подковы и хотел было сорвать их, но решил, что подковы все равно ему сейчас в хозяйстве ни на что не пригодятся, и оставил ногу. Орко стоял, не двигаясь, на что-то ещё надеясь, и тогда хозяин выругался, поднял камень и кинул вдогонку, чтобы прогнать его дальше. Орко увернулся от камня, но не сразу ушел, он глянул вверх и при свете ущербной луны увидел на гребне кривые ноги, страшные зубы, косую черную полоску усов. Он не узнал своего старого хозяина и подумал, что попал, наверное, на бойню, где Орко был однажды и видел, как тот зарезал барана — полоснул ножом по горлу, а потом снял с него шкуру и разделал тушу на куски. Этот баран жил с Орко на одном дворе, Орко хорошо помнит душный, соленый запах крови. И тут он понял, что ему здесь больше места нет, и затрусил к речке и бежал, пока его бывший хозяин не растворился в темноте, а войдя в речку, постоял, чувствуя, как журчащая вода прохладно обтекает его ноги, и долго стоял и слушал, как ревут ишаки в поселке, пока, выплакавшись, один за другим не умолкли, и тогда в мире стало тихо, и шумела только вода в речке, и шелестел ветерок в долине, и падала роса на травы. Орко перешел речку и медленно побрел по ущелью.

Ночь Орко продремал в кустарнике. Рядом была полянка с травой, но есть не хотелось. Трещали цикады, сонно шелестели птицы, поскрипывали ветки. Изредка падала с листьев роса, Орко передергивался, просыпался на миг, шевелил ноздрями, нюхая воздух, и, убедившись, что ничто не угрожает ему, снова засыпал. Рассветало. Горы выступали из тьмы, сверху ручьями долго натекал молочный свет, на скалах обозначились трещины и корявые сосенки. Вдруг Орко встрепенулся. Издалека послышались знакомые звуки — суматошный лай собак, мычание коров, смех детей. Ему показалось даже, что он услышал голос Хазбулата. Сердце забилось, задрожали ноздри — так хотелось побежать в аил, увидеть молодого хозяина и подставить спину. Пускай Хазбулат охлестывает его камчой, пускай бешено толкает в загривок, пускай! Он все готов был принять от людей, чтобы вернуться к ним. Орко постоял в задумчивости, оторвав морду от травы. И вспомнил вдруг старого хозяина, сорванную уздечку в руке и замер от обиды.

Он шел по ущелью, пробирался в кустарниках барбариса, смородины, малины и шиповника. Изредка он останавливался, чтобы сорвать с ветки дикое яблочко или грушу, пил воду из ручья, терся боком о ржавые валуны — и брел все дальше и дальше по ущелью. В небе пролетели орлы и альпийские галки, раза два он вспугивал выводок кекликов, на скале показался однажды архар — огромный баран с витыми рогами. Они постояли, глядя друг на друга. Орко двинулся навстречу, приняв его за старого знакомца, но архар свернул с тропы и сгинул, куда-то провалившись, так же беззвучно, как и возник. Ближе к полудню в ущелье скопилась жара, пропитанная пряными и душными запахами трав — от них стала кружиться голова. Орко побрел на тенистую сторону ущелья, попил воды из ручья и, прижавшись боком к скале, задремал. Надо было передремать жару.

Он проснулся от подозрительного шороха. В кустарнике кто-то двигался. Хотя и не было ветра, Орко почуял знакомый запах аила и хлева. Орко насторожился, готовый даже драться в случае нужды, и вдруг нос к носу столкнулся с крохотной ишачкой. Она жалобно смотрела на него своими большими мохнатыми глазами, и Орко сразу узнал её — это была Элька, жившая неподалеку, у соседа Мустафы. Орко обнюхал её морду, бока и доверчиво положил ей голову на шею. Вдвоем грустить было не так тяжело.

Весь день они бродили вместе, и Элька, почуяв в нем старшего, отдалась его попечению, паслась, не оглядываясь, зато Орко часто настораживал уши и зорко поглядывал вокруг. К вечеру, забравшись в густую чащу барбариса, Орко и Элька прижались друг к другу, думая здесь провести ночь. Вдруг послышался в ущелье топот, а вскоре и крики:

— Орко! Орко!

Сердце Орко задрожало. Он забыл о своей подруге, стал перебирать ногами, замахал хвостом, выглянул из кустарника. На крутой скале стоял Хазбулат — он увидел Орко, заметался в поиске спуска, но, не найдя тропинки, стал спускаться прямо по склону, цепляясь руками за выступы и щели, но все же не удержался и покатился, увлекая за собой куски камня и щебень, вырывая с корнем растения. Исцарапанный, в крови, он скатился к самым ногам Орко, и Орко стоял, не двигаясь, дрожа всей шкурой, а Хазбулат встал, потирая коленку, подошел к нему, обнял его морду, и Орко слышал сквозь рубашку толчки сердца и задышал ему прямо в лицо и грудь.

— На! На!

Хазбулат вытащил из-за пазухи вареные початки кукурузы и прямо из рук кормил Орко — тот жевал, роняя слюну, наслаждаясь, как острой приправой, исходившими от мальчишки запахами чернил, карандашей, яблок, молока, хлеба — целого роя вкусных, трепетных, волнующих запахов дома, сада и двора, из которых он был изгнан и по которым так тосковал. Из кустарника высунула голову Элька и уставилась на Хазбулата.

— Ха! И ты здесь? На! — Хазбулат бросил ей початок кукурузы, на что Орко не обиделся, потому что проникся к Эльке родственным чувством.

Вскоре сверху упало в ущелье ещё несколько мальчишек. Ребята гоняли верхом на Орко и на бедной маленькой Эльке. Они кричали, гикали, толкались и дрались, норовя побольше наездиться верхом на ослах. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы вдруг не послышался гул и треск мотоцикла, и ребята, оставив ишаков, бросились врассыпную и попрятались по кустам, а вслед за этим мотоцикл заглох, послышались ругань и брань, и Орко, куснув Эльку, бросился бежать вдоль ущелья, потом они вместе завернули в отщелок, выбежали на плоскогорье и влетели в арчевник, поднимавшийся в гору. Кто-то из взрослых кричал, размахивал плеткой. Элька прижалась к Орко боком, но и Орко дрожал, не зная, с добром или злом спускался к ним человек. Он падал, цепляясь за кустарники, а когда спустился в ущелье, ребят не было в помине — удрали по им одним известным тропам, а вскоре показались наверху и стояли там, наблюдая за тем, как хромой Садык, чабан из аила, пасший частных коров, добрался наконец до ослов, пнул одного и другого в зад и, нахлестывая, стал гнать их из ущелья, в то же время озираясь вверх и грозя кулаком мальчишкам, возившимся возле мотоцикла. Он гнал ослов окружным путем, пока не пробрался наверх и не вышел к своему мотоциклу, но и тогда он не оставил бедных животных. Он уселся на мотоцикл и с угрожающим гулом стал гнать ишаков.

Как они бежали! Орко летел, как ветер, Элька задыхалась сзади, и гул настигал их, как гром среди ясного неба. Земля падала им в глаза бессчетное количество раз, камни летели из-под копыт, как брызги, и самое странное, пока они мчались, удирая от мотоцикла, из расщелков им навстречу устремлялись ещё и другие ишаки, и все они летели вдоль берега грохочущей речушки, и уже неясно было, то ли речушка гремела, то ли адский гром следовал неотступно за ними. Вскоре, однако, гром затих, Садык отстал, а когда Орко остановился, задыхаясь, он увидел себя среди других ишаков, таких же взмыленных, как он, — они сбились, тряслись, толкались без толку, охваченные единым чувством беспокойства.

Когда солнце скрылось за скалами и ущелье пересекли черные тени, а небо налилось предвечерней синевой, в долину спустились люди и погнали ишаков. Грудясь и толкаясь, как бараны, они поднялись по пологому склону и вышли на дорогу. Там стоял открытый грузовик, такие грохочущие машины Орко во множестве видел на улицах аила, и шофер, чумазый малый, прилаживал к открытому заднему борту доски, и двое, что гнали ишаков, стали оттеснять их к машине, а те, не зная, что от них хотят, бестолково толкались, не решаясь подняться по шатким доскам, пока люди не стали по одному, хватан за морды и толкая сзади, затаскивать их в кузов. С большим трудом удалось загнать их всех в машину, и они стояли, прижатые друг к другу, дрожа и затравленно озираясь.

Взревев, машина дернулась и покатилась, поднимая пыль за бортом, и помчалась на бешеной скорости, ишаки закачались из стороны в сторону и порой валились друг на друга. Сперва, когда грузили, казалось, им негде поместиться, а сейчас было много свободного места, и они грудой сбивались то в один угол, то в другой.

Ехали долго. Иногда останавливались, чумазый шофер выходил, чтобы посмотреть дорогу, и снова трогались в путь. Казалось, что едут они вечно, и постепенно ишаки обживали свой непрочный корабль. Орко знал: когда относило к борту, надо вздохнуть и замереть не дыша, тогда удар о борт смягчался. Другие приноровились, забираясь в середку, чтобы ударяться в мягкие бока соседей. Все уже привыкли и втянулись в езду, и, когда машина вдруг затормозила и стала медленно съезжать по пологому склону и, оказавшись внизу, остановилась, все ждали, когда машина пойдет дальше. Но машина дальше не пошла, свет впереди погас, и сзади послышался грохот отпираемого борта.

— Ну давай, давай!

Чумазый парень, в темноте его было почти не видать, приставил к борту доски и стал дергать ишаков, что были поближе к нему, пытаясь согнать их на землю. Но не тут-то было! Ослы уже привыкли к кузову, где все было им знакомо, и вовсе не хотели бросаться в темноту, где их ждала полная неизвестность. Сколько ни ругался шофер, сколько ни колотил ишаков резиновым шлангом, ему удалось сбросить с машины только Эльку, но и та, вскочив на ноги, пыталась снова по доскам взобраться в машину.

— Ах вы, родные мои! — чуть не заискивал перед ними шофер. — Ну чего вы испугались, дурные? Что вам, хуже будет здесь, чем возле аила? Гуляйте себе на здоровье — трава здесь такая же, как в нашем районе. Не везти же вас обратно, когда люди заплатили мне деньги. Зачем, скажут они, ты везешь нам обратно чуму или язву, а? Может, вы совсем здоровые, черт вас разберет, но лучше от греха подальше. Ну, ну, милые, давайте слезайте. Ах, не хотите? Тогда я сейчас покажу вам!

Он спрыгнул на землю, доски вдвинул в кузов и, оставив борт незакрытым, влез в кабину, включил мотор и дал полный ход. Послышался стук падающих одно за другим на землю тел, и вскоре машина уже мчалась пустая, только хлопал задний борт, да доски прыгали по полу, словно шла пальба по отступающей кавалерии, а ишаки, шмякаясь о землю, тут же поднимались и устремлялись за машиной и долго бежали, вытянувшись цепочкой, но постепенно один за другим отставали, а машина все уходила и все тише становился грохот мотора, пока совсем не затих.

Ишаки разбрелись по ущелью. Орко бегал от одного ишака к другому, внюхиваясь в темноте, и долго искал свою подругу, и нашел её только под утро — она лежала у ручья и не могла встать, потому что подвернула себе ногу. Орко прилег рядом, чуя её трудное дыхание, и вскоре задремал, но и во сне его мотало из стороны в сторону, он вздрагивал, просыпался, вслушивался в шум горного ручья, в предрассветный разговор кекликов и завывание шакалов. Низко висели звезды, луна светилась, как спелая дыня, сквозь шум ручья слышался грохот дальних обвалов и шорох ветра в горных ущельях.

Дни? Недели? Месяцы? Сколько времени прошло с тех пор? Много раз поднималось солнце над зубцами скал, озаряя мир красками и жизнью. Столько же раз пряталось оно за горами, погружая мир в мрачную пропасть, где оставались жить только звуки и запахи, да изредка, словно сквозь мешок, опущенный на все живое, сквозили звезды и луна. Луна худела, таяла и умирала, но снова рождалась, наливаясь светом и персиковой сочностью. Ишаки разбрелись по ущельям, рассеялись по высокогорным пастбищам, дичали и набирались первобытной силы.

Орко и Элька не расставались. По ночам он долго не засыпал, прислушиваясь к замирающим звукам вокруг, в то время как Элька мирно сопела в его ногах, а по утрам она первая просыпалась, слизывала росу с его шеи и боков и тем будила его. Орко стал забывать людей, старого хозяина, стал забывать двор, корову, собаку, кур, запахи дома — они возникали во сне, но уже не волновали его. Только изредка вспоминался Хазбулат. То почует на боку теплую ладонь его, вздрогнет и откроет глаза, но это Элька трется головой о его бок. То в грозном шуме реки чудились крики ребят и топот копыт, но и они быстро исчезали. Шерсть на боках и брюхе Орко стала прорастать длинными сивыми волосками, ноги стали наливаться крепкими, как канаты, мышцами, появились быстрота и сила, которых не было раньше.

Однажды ему с Элькой пришлось удирать от волка. Он остановился, чтобы подождать Эльку, один он давно убежал бы от погони, но Элька стала выдыхаться и, выбившись из сил, свалилась у валуна, и Орко не оставил се. Он спрятался за валуны и, сатанея от ярости, раздувая ноздри, следил за волчьими глазами, а когда, пометавшись, волк сполз вниз и бросился на лежащую Эльку, вонзив свои клыки в её бок, Орко поднялся на дыбы и острыми копытами обрушился на врага и ещё гнался за ним и кричал, скаля зубы, и волк с перешибленной лапой еле уполз в узкую расщелину между скалами.

Орко сопровождал раненую Эльку, толкал её мордой и гнал к долине, поближе к аилу, куда волки не забредали. Они остановились возле деревьев над ручьем — здесь стояла когда-то юрта, жилье чабанов, и пахло человеком, у кострища валялись пустые бутылки и банки, берег истыкан был овечьими копытами и усеян пометом. Здесь они жили, паслись до тех пор, пока у Эльки не затянулся бок — рваная рана покрылась плотным вишневым рубцом, из которого торчали волоски шерсти. После схватки Орко уже не вздрагивал, заслышав волчий вой, — мощь и ярость его диких предков просыпались в нем.

Продираясь в чаще арчевника, они вышли однажды на проезжую дорогу, и по ней с грохотом прокатила машина. Орко бросился прочь, увлекая за собой Эльку, потому что вспомнились вдруг их ночная поездка и чумазый шофер. Ему показалось, что это мчит та же машина, от неё несся тот же дух бензиновой вони и гари. Машина умчалась, оставив длинный хвост медленно оседавшей пыли. Впрочем, все равно кто там был, теперь все люди казались Орко чумазыми и страшными, как старый хозяин и этот шофер, которые слились в памяти Орко в один образ.

Однажды, оставив Эльку в долине, Орко взобрался на вершину скалы. Сверху он увидел разбросанные домики аила, и что-то знакомое пахнуло на него. Кучки овец по склону, всадник на коне, а дальше ряды пирамидальных тополей, низкие домики с просторными дворами и крохотные точки людей. Это был его аил. Люди — те, у которых Орко родился, вырос, вдруг ворвались в его сердце. Казалось, они умерли, воспоминания, но нет, они медленно оживали до мельчайших подробностей, до ощущения острых лодыжек на боках от мальчишечьих ног. Нет, все это жило в нем, только ждало поры, чтобы проснуться. Но ещё больше взволновало его то, что он увидел: по улицам аила шли с базара ослы, его сородичи, запряженные в тележки и навьюченные тюками. А на одном из них он увидел мальчишку, и Орко показалось, что это Хазбулат…

Долог и медлен был путь его любопытства и воспоминаний. Орко не раз забирался на вершину скалы и смотрел и днем и по вечерам на дальние огни аила. Однажды он видел, как в машине провезли его сородичей и у базара их сгружали, осторожно сводя по доскам. У машины толпились люди, разбирая ишаков и разводя их по дворам. Кончилось наваждение. Откуда в самом деле чума или язва, кто их там разберет? В чьей глупой голове зародилась эта дикая мысль? Сам ветеринарный врач выступал по районному радио и высмеивал легковерных людей за самочинство и бессмысленный страх. Люди опомнились и теперь рыскали по горам и пастбищам, возвращая своих мохнатых ослов. Орко казалось, что в толпе бродит, ищет своего ослика и Хазбулат. Может, не было там Хазбулата, но Орко так показалось.

Две ночи они паслись с Элькой возле усадьбы, днем отдаляясь от нее, ночью же подходя все ближе и ближе. Оставив Эльку на поляне, Орко подходил даже к самой ограде и, замирая, слушал, как мечется у конуры пес. Орко его не боялся, он с радостью вслушивался в его знакомый рыкающий лай — один он лаял так, что, казалось, сразу гремят два пса, а третий ещё молча мечется на цепи. А пес не унимался в тот раз. Он лаял долго, и в ответ ему откликались другие псы поселка, а когда они выдохлись, откуда-то с дальнего конца аила послышался крик ишака, и тогда Орко забыл обо всем на свете и заплакал, задыхаясь, и стоял долгий неумолчный стон, словно в муках умирали и давились ослы, и были в том крике давняя кровная обида и печаль их далеких предков, униженных и порабощенных, или тоска по свободе, которую они когда-то потеряли, — неизвестно, что было в этом крике, стоявшем над аилом.

Пес не унимался и тогда, когда во двор вышли старый хозяин Кунай и молодой Хазбулат. Орко дрожал, но не уходил. В это время Элька подбежала к Орко. Она стала замечать, с тех пор как они появились на этой поляне, что Орко чем-то озабочен и не так внимателен к ней, как раньше. Орко был её жизнью, но у самого Орко появился какой-то новый мир, что-то интересовало его за оградой, а что, ей было непонятно. Она недоумевала, сердилась, она подозревала, что Орко тянется к другой. На дворе творилось что-то невероятное. Теперь, когда из дому вышли хозяева, пес лаял ещё сильнее, показывая свое усердие и надрываясь без всякой нужды. В сарае переполошились куры. Мычала корова, и блеяли овцы. Старый хозяин нес лампу в руке, а за ним шел Хазбулат.

— Мне показалось, что это Орко…

— Орко! Орко! — кричал Хазбулат в темноту.

Элька подступила к Орко и прихватила его губами за шею, она предупредила об опасности и звала его обратно за речку, но Орко не замечал ее. От ушей, от всего тела, от шкуры к сердцу перекатывались волны радости и сомнений.

— Орко, Орко! — кричал Хазбулат.

— А ну замолчи! — сказал Кунай. — Ты его испугаешь.

Элька кусала его сзади, но спереди звал его знакомый голос

Хазбулата, и Орко стоял, застыв как валун, не в силах сдвинуться с места. Потом свет резанул ему в глаза, он замотал головой и отступил назад, толкнув Эльку, которая тоже попала в свет и затихла, вся дрожа.

— Да это же Орко! — крикнул Хазбулат.

— Посмотри получше, может, это вовсе не он. А что там ещё за ишак стоит?

— Орко, Орко! Вот и кожаный ошейник на нем! Он вернулся, сам вернулся!..

Что творилось с мальчиком! Он прыгал вокруг осла, хотел тут же взобраться на него, и Орко дрожал, чувствуя на своей морде знакомое дыхание, а на гриве цепкие руки. Но тут он увидел старого хозяина — тот шел на него медленными осторожными шагами, держа лампу в одной руке. Он поставил лампу на землю и пошел, расставив руки и глядя исподлобья сверкающими, как угли, глазами. Элька отступила в темноту. Орко потупился, и ласки мальчика не успокаивали его, потому что в закоулках памяти проступали страшные глаза и острые, скошенные книзу усы старого хозяина. Сейчас Кунай широко, ласково улыбался, только походка была вкрадчивая, но все равно — перед улыбкой его, виноватой и заискивающей, он чувствовал, как слабеет, гаснет его страх. «Все будет хорошо, кто старое помянет, тому глаз вон, не пугайся, мы же друзья», — говорили глаза Куная, а сам он подкрадывался, держа руки растопыренными, чтобы схватить. Ах, как он был жалок, старый хозяин, который так бессердечно волочил его тогда, так грубо сорвал с него уздечку, так злобно задрал ему копыто, чтобы сорвать подкову, так оскорбительны были все его действия тогда. Но, видно, что-то изменилось, если он так улыбался ему, так просительно смотрел на него. Нет, Орко не стал бы покорно ждать, пока взнуздают, он был ожесточен, дик сейчас и хитер, но к Хазбулату он был полон доверия и поэтому не уходил…

— Я возьму Орко, а ты бери того ишака, — сказал Кунай, — Придержи его и не отпускай…

Старый хозяин чувствовал, что Орко боится его, но доверие к мальчику оказалось сильнеё — Орко стоял на месте, Кунай схватил его за уши и похлопал по шее, и что-то давнее, когда он был совсем ещё маленьким, проснулось в Орко, и он успокоился. А Хазбулату не пришлось ловить Эльку — она покорно потянулась за Орко, и так они — сперва Орко, потом Элька — прошли через калитку во двор. Хозяин запер калитку на засов и лампой осветил Эльку.

— Э, пожалуй, зря мы затащили этого осла, только овес тратить на него. — Он стал открывать калитку, чтобы вытолкать Эльку, но тут воспротивился Хазбулат:

— Они же вместе пришли, пускай вместе останутся…

— Зачем нам два осла? Не нужен нам чужой, нам Орко хватит.

— Эке[1], зачем ты так? — в голосе Хазбулата послышались слезы. — Ведь они друзья…

— Э, друзья, — усмехнулся Кунай. Мольбы мальчика только придали ему решимости. — Буду я на них двоих тратиться!

Он открыл калитку, чтобы выгнать Эльку, но Хазбулат вцепился в Эльку.

— Так это же Элька! — закричал он. — Это же ослик Мустафы. Орко сам пришел и Эльку привел! Вот Мустафа будет рад! Эке, ну зачем гнать её на ночь? Сейчас куда она пойдет? Утром я отведу ее…

— Ну до утра пусть побудет здесь, — сдался Кунай, — Только сразу же отведешь, а то как бы Мустафа не подумал, что я его ишака хотел себе оставить. Зачем нам два? Нам хватит одного.

Хазбулат насыпал в тазик овса, и Орко и Элька дружно тянулись головами в таз, и старый хозяин смотрел и дергал усами, скошенными книзу. Вышла мать на крыльцо, зябко кутаясь в пуховый платок.

— Я уже всех шоферов просил: увидят ишака с кожаным ошейником, чтобы тут же привезли, — сказал хозяин. — Ну, а он сам пришел, не пришлось тратиться. И хорошо, что я сдержался и не купил себе другого — мне на базаре предлагали осла, да не сошлись мы в цене. Спасибо, сам пришел…

Хозяин был доволен. Он побежал в дом, вынес уздечку и пристегнул её к кожаному ошейнику. И погладил ошейник, хороший добрый кожаный ошейник, словно это был документ, что-то вроде паспорта, выданного ослу в знак человеческого к нему доверия за преданность и любовь.

— А ну-ка, дай я посмотрю, цела ли ещё подкова… Хазбулат, а ну посвети мне!

Он задрал ногу осла и рассмотрел подкову.

— Сильно стерлась, но ещё послужит.

Кунай крепко привязал осла к ограде. Эльку он не стал привязывать и пошел домой.

Ночь была ещё длинная впереди. О чем думал Орко? Может, о том, что он мог бы и дальше жить на воле, без людей, хотя бы и в вечных опасностях? Он мог бы, конечно, и дальше жить без людей, но вот люди почему-то не могли жить без них, без ослов. Может, он жалел людей и потому терпимо относился к их глупостям? Кто знает, о чем думал старый осел, чувствуя на своей шеё теплое дыхание Эльки. Он был мудр и в мудрости своей умел быть великодушным…

СТАРШИЙ ТАБУНЩИК

Пасечник Барлыкбаев, все лето живший одиноко, любил поболтать с проезжающими. Вот и сейчас, услышав топот копыт, он вышел из сторожки и увидел всадника, спускавшегося с горы. Это был Аслан, молодой его приятель; он сразу узнал его и помахал рукой, зазывая в гости. Но Аслан не остановился. Мало того, он не оглянулся даже. Что с ним такое случилось? Куда это он мчится? Разве не хочется ему отведать холодного медку? Не иначе как что-то стряслось.

Но Аслану было не до пасечника. Он охлестывал коня и ругался сквозь зубы, проклиная старшего табунщика Нияза. Этот лысый олух вывел его из себя. Что ему ни прикажут, о чем ни попросят, он рад стараться. Ночью поднимет и пошлет к черту в болото. Слово начальства для него закон. А ему, Аслану, наплевать на начальство. Разве он хуже других и не имеет нрава поехать с друзьями на охоту? Видел же, как готовят ружье, набивают жаканы, знал ведь, что его ждут ребята, так нет же — поезжай за бидонами для кумыса! Кому кумыс? Зачем кумыс? Почему он должен мчаться за дурацкими бидонами, в то время как ребята уже едут в горы?

За поворотом Аслан осадил коня, прижал его к стене. Сверху, грохоча, спускался грузовик. Шофер блеснул из кабины недобрым взглядом и погрозил кулаком.

— Недоносок! — крикнул он. — Ослеп, что ли?

Аслан озверел от обиды. Он готов был увязаться за машиной и затеять с шофером драку, но удивился странным звукам. В кузове от борта к борту с грохотом перекатывались бидоны. Откуда в машине бидоны? Куда и зачем везут их? Пришпорив коня, он быстро нагнал машину, по обойти на узкой дороге не смог и долго мчался следом, пытаясь вклиниться то с одной стороны, то с другой. Задний борт маячил перед мордой коня. Аслан кричал, стегал камчой по борту, по из-за грохота бидонов шофер ничего не слыхал. Тогда Аслан сорвал с плеча ружье, вытянул в правой руке, направил стволы чуть повыше кабины. Грохот выстрела, дробясь в ущельях, перекрыл стук бидонов. Машина затормозила, из кабины выскочил шофер с перекошенным от страха лицом, пригнувшись, бросился к обрыву, на животе отполз за куст барбариса и затаился там.

— Эй, Вася, это я! — прокричал Аслан.

Молчание.

— Вылезай, чудак, это же я, Аслан.

Из кустарника высунулось красное лицо шофера.

— Убери свою пушку…

Аслан перекинул ружье на плечо. Из дула ещё струился синий дымок.

— Скажи, куда бидоны везешь?

Шофер встал и, вытирая лицо рукавом, подошел к Аслану.

— Тьфу, черт, обознался! Вижу, с ружьем, ну, думаю, нарвался… Салям!

— Далеко едешь?

— К вам в табун бидоны везу.

— Заливай! А я зачем еду, не знаешь? Мне же велели ехать за ними.

— Э, пока вы соберетесь, сам-то и приедет…

— Кто приедет?

— Принц какой-то…

— Ты что, спятил? Какой ещё принц? Что ему здесь нужно, в горах?

— Не знаю… На охоту вроде приехал. Целую машину с оружием привезли. Ну ладно, бывай! Некогда мне. Сказано — срочно доставить бидоны и чтобы сегодня уже сливали кумыс. Ух и напугал ты меня!

Аслан взял у шофера папироску, курил и мрачно смотрел вслед уходившей машине. Приезжают бог знает откуда, заготавливай им кумыс, готовь охоту! Того и гляди, ещё прикажут ловчть сетями козлов и привязывать к кустарникам — подкрадывайся и стреляй!

Аслан рассмеялся. Злость прошла, вытесненная любопытством. Приезд принца — событие небывалое, нельзя упускать случая и не повидать редкого гостя. Тронув коня, он поехал обратно. Теперь, проезжая мимо, можно остановиться у сторожки пасечника. Торопиться некуда.

— Ты что пролетел мимо, когда я махал тебе?

— Слыхал, агай, к нам принц едет?..

— Слыхал, как же! Вася сказал. Только я думаю, что охотиться им лучше в соседнем районе.

— А почему не у нас?

— А что им делать у нас? Там большое хозяйство, а здесь только время потратят.

— Да что ты, агай, ведь нам уже команду дали кумыс для них готовить…

— «Кумыс, кумыс»! Если я говорю, так я знаю, что говорю. Кумыс — это для другого: к нам едет один важный гость… — Старик оглянулся, словно кто-то мог подслушать их, и тихо сказал: — Один большой человек оттуда. — Он махнул рукой на горы, в ту сторону, где была граница, за которой начиналась другая страна. — Тайно, понимаешь?

— Что ты плетешь, аксакал? Зачем ему наш кумыс?

— Вот я и хотел потолковать с тобой обо всем. Что бы все это значило, как ты думаешь? Постой, я вынесу тебе стаканчик…

Старик угостил Аслана пахучим, горьковатым медком, но Аслан не стал задерживаться: напоил коня из речушки и поскакал дальше.

В низине паслись стреноженные кони. Тускло поблескивали бидоны возле палатки табунщика — значит, Вася был здесь и уехал дальше. Аслан спустил коня по крутой тропинке, оставил его пастись на лугу и вошел в палатку. Старуха, жена Нияза, и невестка его возились с чаначем — большим кожаным мешком, выжимая из него остатки старого кумыса. Сам Нияз, коренастый старик с плоским лицом и раздвоенной седой бородкой, сидел на кошме, держа на коленях внука, и жевал табак. Он поднял на помощника тяжелые, припухшие глаза, выплюнул коричневую жвачку.

— Слушай, что я говорю: сейчас поедешь по юртам и скажешь женщинам, чтобы немножко прибрались, навели порядок.

— Что, принц к нам едет?

— Принц не принц, нам до этого дела нет, только подготовиться надо. Так что обойди все юрты, в каждую загляни и строго накажи всем: чтобы было чисто.

— Это тоже начальство приказало?

— Это я тебе говорю, а не начальство. Слушай, что тебе говорят, и выполняй.

Аслан вывел коня по тропке вверх, вскочил в седло и погнал к речке в долине. Всю дорогу он ругал старика. Эта лысая кастрюля, этот прохудившийся чайник только и думает, перед кем бы выслужиться. Кто там едет — принц не принц, ему все равно. Только бы выслужиться. Сидит себе, старое корыто, в палатке, жует табак, а я гоняй, как дурак, по юртам.

Аслан остановил коня в речке. Вода неслась, ворочая камни. Конь долго пил воду, потом стоял подремывая. Аслан не торопился. У него пропал интерес к предстоящему приезду высоких гостей. Он презирал себя и свою жизнь, в которой не распоряжался собой. Не мог плюнуть на все и уехать с дружками? Мотаешься как холуй — то поезжай за бидонами, то уговаривай старух, чтобы вытерли сопли своим внукам и прибрали грязные юрты.

Вдоль берега, далеко одна от другой, были раскиданы юрты, возле которых играли полуголые ребятишки.

Аслан подлетел к крайней юрте и ударил камчой по желтому, как кость, стволу дерева, на сучьях которого сушились подушки и одеяла.

— Эй, кто там, выходи! — закричал он.

За юртой тужился малыш. Он испуганно натянул штаны и убежал в юрту. В проходе показалась сонная старуха.

— Порядок наведи вокруг, байбиче![2] Непонятно говорю? Оглохла, что ли? — Он свесился с коня и прокричал ей в самое ухо: — Начальство едет, понимаешь?

Старуха замахала на него руками.

— Иди и скажи все это Джумагулу. Он хозяин, пускай сам принимает гостей. Что ты хочешь от меня?

— Вот ему и передай, байбиче, чтобы встретили гостей как положено. Ясно? И мальчика помой, а то смотри, грязный какой. Тьфу!

— Сам ты тьфу!

Старуха злобно сплюнула и скрылась в юрте, завесив полог.

Зато в других юртах Аслан вызвал переполох. Женщины сидели у костров, чесали шерсть, готовили обед. Шутя и посмеиваясь, они засуетились, прибирая вокруг.

Аслан ездил от юрты к юрте и пугал всех гостями.

— А ты, джене[3], надень свое лучшеё платье. Может, сам принц захочет поцеловать тебя.

— Какой принц? Что болтаешь?

У другой юрты он бил камчой по тазам.

— А если принц захочет кумыса попробовать? Что, ты из этой лоханки его угостишь? А где твои пиалы? Давай доставай из сундука посуду, выставь на видное место. Пускай все видят, сколько добра у чабанов.

У следующей юрты он кричал:

— Эй, Кумабет, чего зря висит твоя гармошка? Повесь её у входа, чтобы все видели, какой культурный у нас чабан. Зачем прячешь гармошку?

Он вволю натешился, объезжая юрты и рассказывая всякие небылицы о гостях, которые вот-вот должны приехать. Многие смеялись, а иные ругались, но никто не оставался равнодушным. Кто их там знает, что за гости приедут! Не худо на всякий случай прибрать в юртах и хорошенько отмыть детей.

В табун Аслан вернулся к вечеру. Он привязал коня, поел и завалился спать. Но заснуть не мог — все ворочался, курил и думал… Где-то слышались выстрелы. Это стреляли из юрт, чтобы отпугнуть волков, но ему чудилось, что это дружки стреляют в горах. Старый Нияз, раздевшись до нижнего белья, спал на простынях рядом со своей старухой, блаженно сопел и только однажды, перевернувшись на бок, открыл глаза и прошамкал:

— Один патрон!

Аслан снял со стены ружье, нашарил патроны, вышел из палатки, отшвырнул ногой собаку, завилявшую хвостом, вскинул ружье над головой и выстрелил. Гром упал в ущелья и покатился вдаль, замирая. Крупные звезды висели над палаткой, над черной лощиной, огороженной уступами гор.

Аслан долго сидел у потухшего костра, упираясь в ружье, И думал о пустой и тоскливой жизни своей в горах, где дни похожи друг на друга, как овцы. А ведь живут люди — ездят по разным странам, охотятся, катаются на машинах! Неужели же ему, Аслану, суждена жизнь унылая и однообразная, как эти горы? Неужели он всю жизнь будет жить так, как этот старик, лежащий сейчас в теплых кальсонах на простынях и воображающий себя большим начальником? У Аслана сжимались кулаки от недобрых чувств к этому самодовольному бабаю с хитрыми глазками и лицом плоским, как поднос. Навязали ему в воспитатели неграмотного табунщика и решили, что это великое счастье. А его тошнит от этого счастья — да, да, тошнит! Неужели всегда придется подчиняться человеку, который за всю жизнь ничего не знал, кроме овец и кобыл?..

Несколько дней ожидали гостей. В юртах поддерживали порядок и чистоту, мыли детей, доили кобылиц, обновляли кумыс в бидонах, однако гости, о которых ходили разноречивые слухи, не приезжали.

Прибыл как-то Вася, тот самый шофер, что привез бидоны, посидел в юрте, выпил две пиалы кумыса, покурил, но и от него не узнали особых новостей.

— А! — махнул он рукой. — В наш район не заедут. В другой отвезли.

— Ну а как у принца идет охота?

— Какая там охота…

— Но ведь об этом в газете писали?

— Зачем читаешь газету? Ты меня спроси, я тебе лучше газеты расскажу. Принца увезли на обкомовскую дачу, и он там отдыхает сейчас.

Погрузив "бидоны в машину, Вася уехал.

— Кумыс не зря собрали — начальство устроит теперь той, будь спокоен, — усмехнулся Аслан. — Почему тебя, аксакал, не пригласят? Ты же почетный чабан республики, твой портрет висит на площади, — почему не скажут тебе, для кого этот кумыс? Что же ты, баран какой-нибудь — выполнять приказы и не знать, кому и для чего? А? Что же ты молчишь?

Старик пожал плечами. Что хочет этот молокосос? Что он все брюзжит, как беззубая старуха? Нияз жевал табак, гладил внука, сидящего на коленях, бесстрастно слушав расходившегося помощника, не собираясь спорить. Он уже пробовал не раз, но этот шестнадцатилетний сопляк, выгнанный из школы как лодырь и бездельник, был начитан, слушал радио, следил за газетами, разбирался в политике, знал обо всем, что делается на свете, и легко побивал старика. Бог знает, что за молодежь пошла! Нигде не бывала, ничего не видела, но обо всем берется рассуждать. Больше всего эти сопляки любят поносить начальство. Хлебом их не корми, дай только покритиковать. А сами, наверно, только и думают, как бы пролезть в какую-нибудь щель и занять местечко потеплеё и кем-нибудь командовать.

Палец в рот им не клади! Овцы от барана отличить не может, делает все из-под палки, а назначь его сейчас старшим табунщиком — глазом не моргнет, примет как должное. Да где уж там старшим табунщиком! Предложи ему стать директором совхоза — тоже, наверно, не откажется… Ай злобный, худой, глупый человек! Что ты мечешься, будто змея тебя укусила! Что ты бросаешься на всех, будто у тебя лопнул желчный пузырь и вместо крови в твоих жилах течет желтая злость?

Старик жевал табак, покачивал внука и вскользь смотрел на Аслана своими медленными глазками из-под припухших век.

Аслан не мог простить ему истории с охотой. Парни убили джейрана и на верхнем джайлау у чабана Рахатова устроили грандиозный той. Нияз не пустил его тогда.

— Ты не был, не видел и не знаешь ничего. ещё неизвестно, чем кончится дело. Охота была незаконной, без разрешения.

Старик сказал свое слово и больше его не повторял.

— Что, доносить станешь? — кричал Аслан, — Иди лесничему скажи, что убили джейрана, пускай их оштрафуют!

Нияз покачал головой.

— Это не мое дело. Лесничий, если надо, сам все узнает. Да он и знает, наверно. Штрафовать не мое дело. Но ты не пойдешь. Они убили джейрана не по закону, и тебе там нечего делать.

— Законник! На человека тебе наплевать, лишь бы закон выполнялся.

Теперь ему ясно, что и за бидонами старик послал его неспроста — не хотел пускать на охоту. Знал ведь, не мог не знать, что бидоны должны привезти!

О, как ненавидел он этого лысого святошу! И как презирал себя за малодушие перед ним! От старика исходила непонятная сила. Она была в его неторопливых движениях, в проницательных глазках, лениво следивших за всем, что делается вокруг. Он то сидел в юрте, возясь с внуком, то следил, как невестка разделывает тушу барана, то помогал старухе разводить огонь в тандыре, вмешивался во все женские дела, а чай мог пить весь день, не уставая. И все же он ухитрился попасть на почетную доску, и портрет его красовался на площади, напротив райкома, в числе лучших людей района. Старик знал и помнил всех кобылиц и жеребят в табуне. Он не вел никаких записей, все держал в своей голове и, наверно, не зря считался лучшим табунщиком в районе. Но почему бы и не так, если он всю жизнь возле скота? А что он видел ещё? Разве видел он жизнь? Разве бывал в городах? Разве знает что-нибудь, кроме юрты, старухи своей, внуков, баранов, жеребят и кобылиц? Аслан издевался над стариком про себя, но иногда не стеснялся говорить ему и в глаза. Старик усмехался.

— Ты как ящерица. — Он поглаживал свою бородку. — Язык как у змеи, но ужалить не можешь.

А в общем, Нияз не обижался на помощника; словам старый табунщик не придавал значения и держал его в крепкой узде. Огрызаясь и ворча, Аслан все же покорно выполнял его приказания. Слабоват он перед стариком, перед его неторопливой силой и уверенностью в себе.

Гости так и не приехали. О них стали забывать. Только Аслан изредка вспоминал о них, чтобы поиздеваться над стариком. Жизнь входила в привычную колею. Аслан перегонял табун с пастбища на пастбище, делал вместе с ветфельдшером прививки жеребятам, ездил на лесоучастки за дровами, помогал женщинам по хозяйству, на ночь стреноживал коней. В общем, все шло, как раньше. О таинственных гостях, вызвавших переполох, вскоре он и сам перестал вспоминать.

Как-то, возвращаясь с пастбища, Аслан увидел у речки машину. Откуда бы взяться в горах красивой черной «Волге»? Кто же это едет на ней? Жаль, машина уйдет, так и не узнаешь, кто в ней сидит. Но нет, машина остановилась у крайней юрты, из кабины вышел человек. Аслан дал шпоры коню и поскакал к юрте, а вскоре вернулся в табун, весь взъерошенный от возбуждения.

— Агай, это важный гость. Только они торопятся в район. Так сказал шофер.

Нияз не проявил волнения. Он выслушал новость со стариковским достоинством. Он надел свой черный бешмет, сиял со стены камчу и заткнул её за пояс.

— Поезжай к ним и скажи, что я сейчас приду. Пускай подождут.

«Ха, подождут! Больше им делать нечего, как ждать тебя». Однако спорить Аслан не стал и поскакал обратно. Старик уселся на коня и неторопливо поехал — только не вверх по крутой тропе, куда умчался Аслан, а в долину: там, ниже, проходила дорога, по которой должна проехать машина. Нияз сошел с коня и сел у обочины, скрестив ноги.

Показалась «Волга». Следом пылил Аслан на коне. Он обгонял машину, пытаясь заговорить с шофером, но тот махал рукой — торопимся, мол, — и добавлял газу. Аслан не отставал. Передать просьбу старика он не успел и теперь, потеряв надежду задержать машину, просто так, из любопытства, заглядывал внутрь. В машине сидели, развалясь на сиденьях, хорошо одетые люди. Который же из них гость? Тот в золотых очках, что сидит рядом с шофером, или тот, что сзади курит папиросу?

Старый табунщик сидел у края дороги, важно выпятив грудь. Сидел неподвижно, как каменный идол. Что он задумал, спесивый старик? Другого места нет, чтобы сидеть? Вылез почти па проезжую часть, выставил корявую руку с растопыренными короткими пальцами и машет ею. Несомненно, он требует, чтобы машина остановилась. Проехать мимо — придется окатить старика пылью. Шофер бы, может, не посчитался с этим, но сидящий радом человек в очках попросил остановиться. Тогда из машины, открыв дверцу, выглянул мужчина с лаковым зачесом.

— В чем дело, аксакал? Что ты хочешь? Нам, видишь ли, некогда, мы очень торопимся.

Старик расправил бородку, внимательно оглядел мужчину и спросил:

— С вами ли гость?

— Зачем он тебе, аксакал?

— Я бы хотел поговорить с ним.

— О чем же ты хотел поговорить?

— Мне надо поговорить с ним лично…

Мужчина наклонился к человеку в золотых очках.

— Как же быть нам, товарищи? Времени в обрез, а впереди трудный перевал. Не знаю, успеем ли к шести в область.

Это был, наверно, человек, сопровождавший гостя, и он, по-видимому, отвечал за то, чтобы гостя вовремя доставить в нужное место.

— Пойми, аксакал, у нас нет времени. И у нас очень важное дело.

— У меня тоже важное дело. Разве я стал бы по пустякам останавливать таких больших людей, как вы?

Человек в золотых очках открыл дверцу и вышел из машины. Это был высокий, худощавый мужчина лет пятидесяти, в мешковато сидевшем на нем сером костюме.

— Ассалом алейкум, аксакал! — Он пожал старику руку, вглядываясь внимательными глазами, увеличенными толстыми стеклами очков.

— Садись, — пригласил Нияз, указывая на место возле себя.

Гость посмотрел на придорожную пыль, на свой добротный костюм, но старик покивал головой: не стесняйся, мол, и тот, смутившись, подтянул брюки и осторожно опустился рядом, поджав под себя остроносые желтые туфли.

— Как тебе охотилось в наших горах? — спросил Нияз, ощупывая гостя своими маленькими глазками, — Можно поздравить с удачей?

Гость собрал свой лоб в морщины, как бы что-то вспоминая, и неопределенно пожал плечами. Нияз вскользь посмотрел на Аслана, оцепенело застывшего возле коня.

— Я так и знал, — сказал он. — С тех пор как в горах безобразничают браконьеры, с тех пор, говорю я, как некоторые смотрят на законы как на пустую бумажку, какая может быть охота? Разве будет здесь водиться зверь, когда бьет его кто хочет и когда хочет?

Старик пожевал сразу губами и щеками и густо сплюнул возле себя.

— Аксакал! — вежливо вмешался спутник гостя. — Понимаешь, он приехал сюда по другому делу…

Старик смерил долгим взглядом говорившего и опять уставился на гостя. Ошибок признавать он не любил.

— Я понимаю, что у тебя здесь другие дела, но почему бы заодно и не поохотиться? О делах я тебя не расспрашиваю, раз ты приехал оттуда. — Нияз махнул рукой через плечо, не называя чужеземной страны, и узко сощурил глаз в знак соблюдения дипломатической тайны. — Но ты-то мне и нужен по личному долу…

Из машины вышел второй спутник. Это был низкий, широкий в плечах мужчина, с прямым взглядом светлых глаз. Изо рта его торчала папироса. Он хотел, наверно, что-то сказать, но гость в очках попросил не мешать.

Шофер сидел за рулем, полагая, что остановка будет недолгой, и поэтому не выключал мотор. Мужчина с лаковым зачесом тоже вышел из машины и смотрел па старика, напряженно улыбаясь.

— Пожалуйста, выключите мотор. — сказал гость. — Так какое же у тебя дело ко мне, аксакал? — спросил он, дружелюбно поглядывая на старика.

Нияз не торопился с делом.

— Приятно узнать, что наша родная речь не чужда тебе. Откуда ты знаешь наш язык?

— Как я могу не знать своего родного языка, — сказал гость, подумав. — Кажется, я ещё не забыл его.

Нияз просиял. Глаза его исчезли в щелках, щеки стали круглые, как у ребенка. Он распахнул свой бешмет, словно открыл свое сердце.

— Так ты наш человек! Как же ты попал туда?

Гость, медленно подбирая слова, признался, что ещё мальчонкой, вместе с родными и единоплеменниками, в гражданскую войну откочевал за рубеж, а потом попал в одну из стран Востока, где и жил сейчас, а сюда приехал погостить и посмотреть, какой стала его родина.

Нияз понимающе кивал, не требуя подробностей, а когда гость закончил, позвал Аслана и шепнул ему что-то на ухо, и тот, вскочив на коня, умчался вверх, к палатке, а вернувшись, передал старику бутылку.

— Мы должны с тобой выпить, и я должен рассказать тебе о моей жизни.

Сопровождающие стояли в отдалении, поглядывая на старика, который ногтем большого пальца сковыривал металлическую пробку с бутылки. Гость озадаченно покачал головой и похлопал себя по животу.

— Врачи запрещают мне, желудок больной.

— Я тоже вот уже двенадцать лет не пью, — сказал Нияз. — Я дал себе обет и ни разу не нарушил его. Но сегодня случай, который бывает раз в жизни, поэтому я прошу тебя выпить со мной за наше знакомство…

Гость сдался, но тут обнаружилось — не во что наливать. И тогда гость предложил Ниязу пройтись до юрты. Он поднялся с земли, подал руку старику и, обняв его за плечи, повел в долину. Аслан пошел за ними, держа двух коней на поводу, а сопровождающие остались у машины, удивляясь причуде их гостя.

Войдя в юрту, гость поздоровался с женщинами. Он присел перед детьми на корточки и положил свою большую руку на голову старшему из них. Старуха и невестка растерянно улыбались, дети испуганно смотрели на гостя. Нияз вытащил из кармана бутылку, подмигнул невестке, и та сразу же достала стакан.

— Э, что я вижу! — сказал гость, увидев кожаный мешок на стене. — Лучше угости меня кумысом. И тогда, аксакал, тебе не придется нарушать свой обет, а мне — запрет врачей.

Пока старшие сидели и пили кумыс, Аслан пожирал гостя глазами. Он разглядывал его костюм — тонкий, легкий, сшитый из дорогого материала, — придирчиво оценивал зеленый, переливчатый, как змеиная шкурка, галстук, белую рубашку, перламутровые запонки на твердых манжетах, выступавших из-под рукавов пиджака. Все хорошо, если бы не старик, обращавшийся с гостем, как с младшим. Гость относился к нему, как к редкой диковине, только потому и не жалел своего времени. Впрочем, о старике Аслану не хотелось думать сейчас, он весь был внимание, он упивался, разглядывая гостя; взгляд его был настолько пронзителен, что тот невольно и как бы испуганно косился в его сторону.

Старик долго рассказывал о своей жизни. Как вырастил сыновей, двое из которых не вернулись с войны, о том, как сам воевал и дважды был ранен. Мог остаться в городе, где ему предлагали работать в котельной, но, слава богу, он повидал свет, навоевался и умереть хотел на родине, где жили и умерли его предки.

Нияз не мог остановиться, словно всю жизнь ждал случая, чтобы раскрыть душу и поведать о своей долгой жизни. Гость слушал его, обхватив ладонью подбородок, и сочувственно щурил глаза.

Встречал ли он Байсала Эльмуратова, одноглазого Байсала со шрамом на виске? Нет, он не знает его, пути их не пересекались. Ведь он ещё мальчишкой был, попав за кордон, а потом судьба бросала его из страны в страну. Где мог он видеть и встречать Байсала Эльмуратова?

— Жаль, — вздохнул старик. — Он обманул меня. Он поступил нечестно, Байсал Эльмуратов, он угнал моих овец.

Гость рассмеялся и вежливо потрепал Нияза по плечу, потому что Нияз распалился, вспомнив старую обиду, сжал кулаки, будто мог ещё встретиться с ним и потребовать угнанных овец.

— Но что бы ты стал делать с овцами? — спросил гость. — Двести овец — не многовато ли это для личного владения, а?

— Нашел бы, что делать! Мне бы только поговорить с ним!..

Они встали. Гость простился с женщинами и детьми, поблагодарил за кумыс и вышел с Ниязом из юрты. Спутники гостя бродили поодаль. Шофер, откинув голову на спинку сиденья, спал, надвинув кепку на глаза. Нияз не торопился отпускать гостя.

— Скажи, есть у тебя семья — жена, дети?

— Есть, конечно. Только с женой приходится видеться редко. А сыну уже девять лет. Он живет у надежных людей, и я спокоен за него.

Э, Нияз понимает — работа такая, подробности ему не нужны.

— Э-це-це! — Нияз коснулся руки гостя. — Скажи мне, а почему бы тебе не вернуться на родину?

Гость усмехнулся:

— Один поэт сказал как-то: «Ведь если я гореть не буду, и если ты гореть не будешь, и если мы гореть не будем, так кто же здесь рассеет тьму?»

— Ну, ну! — удивился старик складу этих слов, — Хорошие слова, красивые слова! Как это он сказал: «Ведь если я гореть не буду…»

Нияз и гость шли не торопясь к машине. Аслан неслышно следовал за ними, стараясь не проронить ни слова из их разговора. Он вслушивался в низкий сильный голос гостя и уже не думал о его красивом светлом костюме, о белой рубашке, о переливчатом, как змеиная шкурка, галстуке, о перламутровых запонках. Наверно, это все-таки не главное в госте. Что-то болезненное было в его высокой, сутуловатой фигуре, в худобе, которая бросалась сейчас в глаза, несмотря на добротный костюм.

— Если бы возможно было то, о чем ты говоришь, аксакал, — он обвел глазами вершины, покрытые снегом, — я бы жил в горах и пас овец. Какой здесь воздух, какие горы, какой в них покой!

Гость повернулся и посмотрел на Аслана. Он посмотрел на него с острым вниманием: словно впервые увидел. Аслан съежился от этого сильного, проникающего в душу взгляда, словно его застигли врасплох со всеми мелкими чувствами, суетой и завистью. Он чувствовал себя раскрытой книгой, в которой гость мог читать все его тайные мысли. Он почти не дышал, ожидая, что на него обрушатся сейчас резкие, безжалостные, изобличающие слова. Но гость — как быстро и неожиданно менялось выражение его глаз! — по-свойски кивнул ему и сказал:

— Он ещё может по-своему распорядиться собой и решить, как ему жить. Мне не пришлось выбирать.

От ласки, мягко сверкнувшей в глазах гостя, кровь прихлынула к щекам Аслана.

— Что? Мечтаешь о мировой революции? — спросил гость. — Наверно, скучно тебе здесь?

Аслан мял потными руками сложенную вдвое камчу. Он не нашелся, что ответить. Старик ревниво посмотрел на него. Усы у него вздернулись, как у хищного кота. Он положил руку гостю на плечо, чтобы отвлечь его от Аслана.

— А что, если поживешь у меня в горах? — сказал он. — Работа будет нетрудная — пасти со мной табун. Мне как раз нужен хороший помощник. На воздухе, на кумысе, на свежей баранине ты быстро поправишь свой желудок! Поверь мне, старику, скоро тебе можно будет пить водку, как кумыс, и лицо твое станет, как у девушки.

— Я пошел бы к тебе в помощники, аксакал, и был бы счастлив поучиться у тебя, потому что ты добрый и мудрый человек.

Нияз бровью не повел от этой похвалы. Он был озабочен одним — он видел, как гость торопится, и не хотел отпускать его.

— Я знаю, у тебя важные дела и ты не можешь бросить их. Но тогда пришли ко мне твоего сына. Разве ему будет плохо здесь? Моя старуха ещё достаточно крепка, чтобы присмотреть за ним. С моими внуками он не будет скучать. Он будет расти крепким и сильным, из него вырастет настоящий джигит…

Старик не унимался — он красочно расписывал прелести чабанской жизни. Гость слушал, покашливал, не зная, как остановить поток его красноречия. Он торопился к машине. Нияз, однако, цепко держал его за руку, ноздри его широкого носа обиженно раздувались.

— Если так, — сказал он, и скулы его порозовели, — ты не откажешься от моего подарка.

Спутники подошли к гостю, и один из них показал на часы.

— Мы опоздали. Не знаю, что с нами будет, головы снимут…

— Головы ваши будут целы, — рассмеялся гость. — Вы отвечаете за мою, я отвечаю за ваши.

— Я же сразу сказал вам — так легко не отделаетесь.

Нияз и Аслан вышли из юрты. В руках у старика было седло.

— Вот видите, придется вам взять седло…

Табунщики, сев на коней, ускакали в долину.

Шофер потирал затекшую шею и зевал, спутники курили и нервно поглядывали в окошко, и только гость был спокоен — он записывал что-то в блокнот, изредка отрываясь от него и задумчиво покусывая авторучку. Услышав топот копыт, он спрятал блокнот. Оба табунщика, старый и молодой, приближались к машине на конях, а вслед за ними, на длинном поводу, бежал красивый караковый и уже оседланный конь.

— Это мой тебе подарок, — сказал Нияз, шумно дыша.

Один из спутников гостя страдальчески сморщился и закрыл рукой лицо, и было непонятно, то ли он плакал, то ли смеялся. Второй отвернулся и стоял, засунув руки в карманы, будто ничего не видел и не слышал.

Лицо Нияза было торжественно и строго. Гость вышел из машины. Глаза его весело блестели. Он подошел к коню, осмотрел его, похлопал по шее, потом засучил рукава и взял коня за узду. Конь отпрянул, но гость потянул его к себе, сжал узду в кулаке. Теперь видно было, что это огромный кулак и принадлежит он сильному человеку.

— Спасибо, аксакал, я возьму твоего коня…

Он отпустил повод, прижал руки к груди и поклонился. Затем обошел коня, взялся за луку седла и мешковато, но уверенно сел в седло. Странный это был всадник — сутуловатый, громоздкий, но все же видно было, что конь и седло ему не в новинку. Поблескивая очками, он сделал круг возле машины.

Спутники, растерянно посмеиваясь, поспешили в машину. Они уселись в ней, высунув головы наружу и тревожно поглядывая на гостя. Но гость не подкачал. Он пустил коня рысью, потом разогнал его, перевел в галоп и летел теперь, слегка откидываясь при каждом такте, как это делают опытные джигиты. И машина тронулась вслед. Уже издали всадник повернулся и, сцепив ладони, помахал ими на прощание.

Нияз, прижимая шапку к груди, все кивал и кивал своей лысой головой. Аслан порывался помчаться вслед, но не решился — он знал, что старшему табунщику это не понравится.

Спустя день к юрте старшего табунщика Нияза Чоркмеева подъехала «Волга» — та самая, в которой проезжал гость, но был в ней один шофер — парень в клетчатой рубахе с короткими рукавами. Он вынес из кабины картонный ящик и поставил у входа.

— Это тебе в подарок. От высокого гостя. — И он махнул рукой в сторону гор, туда, где проходила граница.

Шофер распаковал коробку и вытащил портативный телевизор с зеленоватым матовым экраном — телевизор марки «Юность», работающий на батарейках. На этот раз шофер не торопился.

Все, кто был в юрте, — дети, женщины и даже сам Нияз — расселись вокруг шофера и нетерпеливо смотрели, как он налаживал телевизор. И только один Аслан молча вышел из юрты, тихо, стараясь не поднимать шума, отвязал коня, поднял его вверх по тропинке и на дороге, вскочив в седло, дал ему шпоры. Он торопился, потому что боялся, что его опередят. Пасечник Барлыкбаев, все лето одиноко живший в горах, имел привычку останавливать всех приезжающих и как дань собирать с них новости. А эту новость Аслан никому не хотел уступать — ему было важно первым сообщить о ней. Сообщить и обсудить со всех сторон, потому что — кто бы мог подумать! — старший табунщик был не так уж прост, если такой большой человек не забыл о нем и отдарил его вещью, которой не было ни у кого на верхних и нижних джайлау. Теперь о Ниязе заговорят во всех юртах, не миновать ему гостей со всех концов округи.

Аслан охлёстывал коня и, странное дело, без неприязни вспоминал слова гостя о том, что он пошел бы к Ниязу в помощники. Аслан и сам был горд оттого, что помощником у Нияза, что там ни говори, был не кто-нибудь, а он, Аслан, а это не такая уж плохая участь, если ей мог позавидовать такой большой человек. Аслан стал думать о старике, его долгой и терпеливой жизни, и впервые открылось ему, что жизнь эта, в сущности, хороша, потому что было в ней много добрых дел: растил коней, нужных людям, воевал, защищая Родину от врагов, ставил на ноги сыновей и дочерей, неутомимо нянчил внуков и умел платить добром за добро.

Аслан ударил коня. Этого Барлыкбаева трудно удивить: что бы ни случилось в горах, он всегда и обо всем знал первым. Привезешь ему новость, а для него это ужо но новость — сам норовит рассказать тебе такое, о чем ты и не слыхал. Аслан торопился. Он боялся, что ого опередят. Он заранеё представлял себе, как удивленно поднимутся мохнатые брови пасечника, как соберется складками ого морщинистый лоб и как сощурятся, глядя куда-то вдаль, его желтые глазки. Прежде чем что-нибудь сказать, он всегда смотрел куда-то вбок, как бы оценивая про себя, чего стоит эта новость…

СКОЛЬКО СТОИТ ДЕВОЧКА

Младшие сестренки бегают вокруг чугунной печки и отнимают друг у друга ленточки. Шум и крики мешают Зауреш. Но что поделаешь? Она привыкла к этому шуму. Остается решить три задачки, повторить наизусть стихи, и тогда можно успеть ещё полепить.

Зауреш любит лепить из пластилина. Для школьной выставки она сделала собаку, лису и курицу. Лучше всего получилась собака — даже учительница похвалила, но в этом нет ничего удивительного, потому что это Джулька. Пока Зауреш лепила, Джулька сидела у печки и грызла кость. Пластилиновая собака тоже грызла кость, и учительница сказала, что Зауреш нашла собаке естественную позу.

Потом Зауреш лепила Джульку ещё раз, но так больше не получалось. Просто Джулька надоела ей. Глаза бы на неё не смотрели, дуреха какая-то! Лает на всех без разбору, бегает по чужим дворам и вечно попрошайничает у соседей, будто дома её голодом морят. Нет, Джульку лепить она больше не будет. Сегодня Зауреш попробует вылепить верблюда. Только хватит ли на верблюда пластилина?

Хорошо и уютно дома, когда на улице крутит метель. Только мать неважно себя чувствует, лежит на кровати и, наверно, спит, а девочки никак не угомонятся, рвут друг у друга ленточки и кричат — нет, не кричат, а вопят так, что Зауреш ничего не соображает. Так ей, пожалуй, никогда не закончить уроков, а ведь надо ещё повторить стихи и успеть хоть немного полепить. Хорошо бы их спать уложить, а то обязательно подсядут, станут просить пластилин, а пластилина и так мало — неизвестно, хватит на верблюда или нет. Ой, как кричат!..

Сейчас двойняшкам уже по до ленточек, кричат просто так, кто кого перекричит, у кого сильнеё глотка. Так гудят, что даже не слышно, как шумит на дворе метель. Зауреш стискивает зубы, зажимает ладонями уши и отчаянно впивается в учебник.

И вдруг задумывается: почему это мама молчит? Почему не одернет девочек, не прикрикнет на них? Зауреш оглядывается на кровать: маме плохо. Так, наверно, плохо, как никогда. Мать лежит на боку, упираясь руками в стенку, и сдержанно стонет. Зауреш подлетает к сестричкам, дает затрещину одной и другой.

— Что с тобой, ма?

Мать поворачивает лицо к Зауреш — измученное, с темными невидящими глазами. Младшие сестренки, примолкшие было, испуганно — сразу и вместе, как по команде, — начинают плакать. Мать кладет руку на голову Зауреш.

— Оденься, пойди к баскарме[4], пускай пришлет машину…

Наверное, ей сразу становится легче, потому что она поднимается, прислоняется спиной к стене, вытирает платком мокрое лицо и склоняет голову набок, словно прислушиваясь к чему-то. Глаза её при этом светлеют, и девочки, глядя на мать, тут же затихают.

Дорога к баскарме нелегка. Зауреш качается, как пьяная, низко пригибается, обжимая полы шубейки, рвущейся из рук, и долго плутает в снежной кутерьме.

Кочубай-ага спит. Пока жена будит его, расталкивая, просыпаются мальчишки — Чотур, Мирзахан и Эльдар; один лишь грудной Раис сопит в своей колыбельке, свисающей с потолка. Мальчишки вылезают из-под одеяла, пялят на Зауреш глаза, зевают и улыбаются ей.

— Спите! — кричит мать, и они снова залезают под одеяло. Оно у них одно на троих, и они возятся под ним, перетягивая каждый на себя.

Со сна Кочубай-ага долго не может взять в толк, что от него хотят. Только выпив воды и ещё раз выслушав девочку, он одевается.

— Зачем тебе идти самому? — говорит жена. — Не можешь Ивану позвонить, чтобы поехал?

— Сапара надо уважить.

Сапар, отец Зауреш, — главный животновод в колхозе и приятель баскармы.

Едут они в «газике». Метель, ещё недавно бесшабашная и дикая, сейчас становится тише. Толстый Кочубай-ага спокойно держит свои короткие руки на руле. Сильными огнями от фар расталкивая снежную речку, «газик» плывет в пей, качаясь, как упрямый кораблик.

У дома лаем их встречает Джулька. Баскарма торопливо выскакивает из «газика», входит в дом, но, увидев Дамеш, уже одетую, спокойно улыбается. Он сгребает её в охапку и слегка приподнимает.

— Что ты делаешь? — пугается Дамеш.

— Достаточно ли ты тяжела и не рано ли везти?

Дамеш поправляет платок на голове:

— Ну и как?

— В самый раз!

— Может, ты ещё знаешь, кто у меня будет?

Кочубай-ага осматривает ее.

— На этот раз мальчик, можешь мне поверить. Слава богу, у меня их четыре, умею разбираться. Сапар будет доволен. Теперь ему не открутиться — поить меня будет три дня. — Баскарма хлопает себя по животу.

— Ты же не пьешь, — говорит Дамеш. — Доктор тебе запретил.

— Пускай доктор запрещает своей бабушке. Чтобы я не выпил по такому случаю?

Он смешно подпрыгивает, этот Кочубай-ага, большой шутник и балагур, хлопает по своим сапогам, но как только Дамеш закрывает глаза и проводит рукой по лицу, перестает веселиться, обнимает её за плечи и ведет к дверям.

— Доченька, — говорит мать, задерживаясь у выхода, — весь дом на тебя остается. Попроси тетю Марусю, она поможет по дому, если надо…

Двойняшки цепляются за мать, но Зауреш оттаскивает их, и они тихонько скулят.

— Я вернусь скоро, дорогие мои…

Зауреш прижимается к её плачу и горячо шепчет:

— Привези нам мальчика, ладно? Девочку не надо…

— Какой разговор! — кричит Кочубай-ага. — Разя сказал — мальчик, значит, будет мальчик.

Как только они выходят, в дом врывается метель, она колотит в стены, гоняется за вспугнутыми тетрадками, колышется в занавесках над зеркалом. Зауреш приникает к узкому окошку и смотрит, как в свете фар мечется снежный клубок — это Джулька прыгает перед машиной, заливаясь лаем.

Когда «газик» выезжает со двора и исчезает в темноте, Зауреш становится так одиноко и страшно, что она начинает плакать. Вслед за ней ревут и двойняшки. Зауреш вытирает слезы и кричит на сестер. Пускай знают, что теперь Зауреш здесь главная и сестры обязаны слушаться ее. Она кормит девочек кислым молоком с лепешками и укладывает спать. Теперь она им все равно как мать. Девочки покорно дают себя раздеть, послушно ложатся, прижимаются друг к дружке и тотчас засыпают.

В доме тихо, только метель пронзительно и тонко гудит в печной трубе. Зауреш приносит кизяку и растапливает на ночь печку. Огонь долго воюет с ветром, гудящим в трубе, фыркает, задыхается дымом, плюется и стреляет искрами, но печка все же начинает весело гудеть, втягивает весь дым из комнаты и выталкивает его по трубе в стужу и метель.

Теперь, когда сестренки спят, можно заняться верблюдом.

Зауреш напряженно вглядывается в пластилин, обминает его пальцами, вспоминая, как выглядит верблюд. Но пальцы не слушаются, они лепят не верблюда, а мальчика, да, именно мальчика, и, наверно, такого, какого хотелось отцу. Получается круглый, ушастый, с глазами навыкате малыш, со ртом до ушей, с длинным чубчиком на стриженой голове. Он стоит на своих крепких ножках и смотрит из-под приподнятой руки, следя за летящим орлом. Правда, орла здесь нет, но его нетрудно представить.

Засыпая, Зауреш видит, как распахивается дверь и входит отец. Снег тает на его красном лице и усах. Он радостен, буен и пьян. Он подхватывает сына и подкидывает его к потолку. Он топает ногами, хохочет, поет, а вместе с ним топает и поет откуда-то свалившийся Кочубай-ага, и оба они радуются маленькому крепышу, который ещё до своего рождения получил красивое имя Темир. А имя для девочки даже не стали придумывать…

Возвращаясь из поездок по отгонным пастбищам, отец только ел. читал газеты и спал. Даже резвые двойняшки затихали, с опаской поглядывая на него, а мать, всегда спокойная и ласковая, часто раздражалась. И все облегченно вздыхали, когда он уезжал.

Так было раньше, а сейчас отца не узнать. Они куролесят вместе с баскармой, резвятся, как мальчишки, кидают с рук на руки Темира. перебрасываются нм, как мячом. Сердце Зауреш замирает от страха — и не зря, потому что мальчик падает. Зауреш закрывает глаза и долго держит их закрытыми, боясь увидеть разбитого Темирчика. но ничего страшного не происходит: мальчик вскакивает, взрослые опять прыгают вокруг него, хлопают в ладони и поют. Все носятся, колотят ногами об пол, а потом, наплясавшись, садятся за стол, пьют водку, и маленький Темир тоже пьет со всеми.

Зауреш наблюдает за ними из угла и не решается подойти к столу. И вдруг ей приходит в голову: почему нет матери? Она оглядывается, бросается к одеялам на кровати, ощупывает их и понимает: её нет в доме. Может быть, её совсем уже пет, она умерла? И тогда Зауреш плачет и просыпается вся в слезах.

Зауреш долго сидит, вслушиваясь в шум. Это бушует метель, но в шуме ей все ещё чудится топот ног и крики подгулявших мужчин. На столе тускло коптит трехлинейка, фитилек дрожит, окруженный радужным венчиком. Сестренки спят. Зауреш понимает, что все это сон, ложится рядом с сестренками, засыпает и на этот раз спит без сновидений.

Утром приходит тетя Маруся.

— Была я в больнице, — говорит она, задумчиво смотрит на Зауреш и гладит её по голове. — Сестренка у тебя ещё одна.

Тетя Маруся доит корову, топит печку, кормит девочек и торопится домой. Зауреш смотрит в окно и не знает, что делать. Метель затихает. ещё недавно была осень — слякоть и грязь, а сейчас глаза болят от сверкающей белизны. Улицы в снегу, стены домов залепило снегом. Пробирается кот, осторожно встряхивая лапами. Из сарая урчит Джулька. В сенях кудахчет курица. Но Зауреш остается ко всему равнодушной. Она оцепенела вся и думает о новой сестренке: зачем ты появилась вместо Темирчика? Кто тебя просил?

В полдень Зауреш закрывает двойняшек на замок и идет в больницу, но к матери её не пускают. Медсестра Айша говорит, что приходил отец, а больше одного посетителя нельзя, время сейчас не для свиданий. Придется прийти завтра.

— А что папа? — спрашивает Зауреш.

Толстая усатая Айша тяжело вздыхает.

— Я удивляюсь на некоторых, которые могут терпеть таких людей, — неопределенно говорит она.

Она не стала объяснять, кого имеет в виду под «некоторыми», но Зауреш понимает.

Дома отца она не застает. В правлении колхоза его тоже нет. Зауреш не знает, что думать. Не приходит отец и на следующий день. Зауреш готовит еду, доит корову, кормит коня и овец, но ни на минуту не забывает об отце. От тети Маруси она узнает, что он уехал вместе с её мужем Иваном, колхозным шофером, на зимние пастбища. Но почему же он не зашел домой? Разве он не хотел посмотреть на дочек своих, узнать, как они живут без мамы, проверить хозяйство? Вечером заходит к ним баскарма. Он не шутит и не смеется, как всегда, растерянно моргает глазами, поглаживает свои тонкие седые усы и печально смотрит на двойняшек. Они сидят на кровати и бинтуют куклу ленточками. Они уже слышали о новой сестричке и готовятся стать для неё няньками. Они обсуждают, кому из них что делать, когда маму с девочкой привезут из больницы.

— Значит, домой не заходил?

Кочубай-ага, не простившись, уходит.

На следующий день Зауреш приходит в больницу в приемные часы. Айша проводит её в светлую комнату, где стоят шесть кроваток с номерками, и показывает на крайнюю, в которой лежит её новая сестричка. Девочка открывает свои мутные глазки и кряхтит, сморщив красное личико.

— Посмотри, какая красавица, прямо пташечка! — говорит Айша и восторженно чмокает: — Гу-гу-гу! Мца, моя маленькая!..

Зауреш отворачивается. Только в насмешку это розовое существо с расплывчатыми глазками и лысой головой можно назвать красавицей. Айша ведет Зауреш в другую палату. И там у окна она видит мать. Тихая, причесанная, в полосатой пижаме, похожая на мальчишку, она лежит на высоких подушках. Зауреш уткнулась матери в бок и плачет. И мать тоже не выдерживает и тоже плачет. И так они плачут вместе, две женщины — большая и маленькая, — оттого что не сумели порадовать отца и родить ему мальчика. Потом Зауреш торопливо рассказывает о сестренках, о доме и о тете Марусе. Только ни слова об отце. Ни о чем не спрашивает, и мать тоже о нем не вспоминает.

Вечером заходит Кочубай-ага:

— ещё не приходил? Дикий человек! Обещали метель, а он мне вот так здесь нужен…

И опять баскарма сам но свой — не шутит, не смеется, оглядывается по сторонам, машет рукой и уходит.

Ночью поднимается метель. Снова ветер гудит за стеной, дом скрипит и стонет, и всю ночь не спит Зауреш, прислушиваясь к завыванию. За дверью скулит Джулька, но Зауреш не пускает ее, потому что в сарае овцы, корова и конь и надо, чтобы кто-то стерег их в эту страшную ночь.

Наутро метель затихает. Зауреш уводит сестренок к тете Марусе. выводит коня из сарая и едет в степь. За поселком её нагоняет «газик». Водитель тормозит машину.

— Куда путь держишь? — спрашивает он.

Это Кочубай-ага. Зауреш узнает его и гонит копя вперед. Баскарма пускает «газик» па полную скорость, догоняет Зауреш, выскакивает из кабины, грузный, краснолицый, не на шутку рассердившись.

— Чтобы духу твоего не было! — кричит он и грозит кулаком. — Сейчас же домой!

Кочубай-ага страшен. Зауреш поворачивает коня к поселку. Но, когда «газик» исчезает из виду, ныряет за степной увал, она снова едет в степь — ничего сделать с собой не может.

Степь лежит оцепенелая и тихая, отдыхая после метели. Снег лепится у кочек, на стогах с растрепанными вершинами, у выбоин, усеянных клочьями соломы. Конь цокает по затвердевшей дороге, изъезженной сотнями машин, ещё недавно возивших зерно со станов, а сейчас пустынной, как река, покрытая льдом.

Девочка оглядывается, чтобы не сбиться с пути. Она прикрывает глаза и дремлет, доверясь коню. И тогда перед ней возникают то хмурый отец, то мать в полосатой пижаме, то плачущие сестры… Зауреш опускает поводья, конь останавливается, степь перестает качаться и уплывает вниз… Девочка просыпается, дергает поводья, конь набирает скорость, копыта неутомимо цокают по обледенелой степи. Но снова бессильно опускаются поводья, сами собой закрываются глаза, и опять возникает перед нею отец с тихим, отрешенным и равнодушным лицом.

Впереди колышется горизонт. Степь сдвигается с места и плывет навстречу. Может быть, снова начинается метель? Горизонт растекается широким облаком, из облака появляется всадник, потом второй и ещё двое. А потом бредут овцы, много овец, огромный гурт, а сзади и по бокам едут чабаны. Они кричат, свистят, щелкают бичами, коней поворачивают боком и гонят овец вперед, не давая им разбегаться по степи.

Зауреш останавливается. Один из всадников задерживается.

— Аман ба! Откуда едешь и куда?

Зауреш отбрасывает косичку назад. Чабан смеется:

— Девочка?

Это совсем молодой ещё парень, небритый и веселый. Он нравится Зауреш, и она не скрывает, куда и зачем едет.

— Сапар Аргенбаев? — кричит чабан. — Отец? Езжай прямо, увидишь вышку, свернешь направо к зимним кошарам. Кочубая-ага знаешь? Он туда поехал. Жив-здоров твой отец, сидит на базе, бешбармак ест, спит, а Иван чинит машину. Ну езжай, езжай, отец обрадуется…

Зауреш трогает коня. Она совсем не уверена, что отец обрадуется. А что ещё скажет баскарма, увидев ее? Она долго плутает по степи, останавливается, снова дергает поводья, и, как ни старается медленней ехать, все же в конце концов появляются зимние кошары, «газик», полуторка с поднятым капотом и костер, возле которого сидят люди. У костра долго не замечают всадника, потому что думают: конь пасется сам по себе. Всадник припадает к шеё коня, конь клонится к былинкам, торчащим из снега, переходит с места на место, спускаясь в низинку. Но когда он поднимается на холм, у костра замечают всадника, машут руками и кричат, и тогда всадник разворачивает коня и уходит. Люди садятся в «газик», треск мотора долго мчится за топотом копыт.

Конь идет сперва рысью, потом галопом, вскоре снова переходит на рысь и совсем замедляет бег, потому что маленький всадник начинает сползать со спины и, наверно, упал бы, повиснув на стременах, если бы не подоспел человек и не подхватил его на руки. Это Сапар Аргепбаев.

…И опять крутит метель, летят снежные шлейфы, плывут стога, несутся клочья соломы и мелькают лица: ушастый Темирчик, Кочубай-ага, плачущие сестренки, мать в полосатой пижаме и усатое лицо отца.

Зауреш открывает глаза. На щеке её тает чье-то горячее, тяжелое дыхание, пропитанное табаком, морозом, бензином и чем-то ещё, знакомым и волнующим, — да, пахнет овцами, домом, отцом. Она видит обмороженные сизые щеки, воспаленный мигающий глаз и висячий ус со снежной капелькой на тоненьком конце…

Они едут в «газике». Сзади, не отставая, скачет конь. За рулем сидит баскарма, держит руль за бока, как барана за рога, отец сидит рядом, и Зауреш у него па коленях. И оба дымят, и от табака так приятно щекочет в носу, так хорошо, что Зауреш снова закрывает глаза и робко прижимается к отцу, чтобы слышать его дыхание.

— Ты знаешь, сколько она отмахала на коне? Больше тридцати километров. Девчонки пошли, я тебе скажу, хоть в кавалерию назначай…

Кочубай-ага курит, кашляет, хрипит и ни на минуту не умолкает. Сапар сдержанно и достойно слушает его.

— Это бандит, а не девочка. Хуже мальчишки. Накажи меня аллах, если это не так. Ты послушай, как она меня обманула! — кричит баскарма, возбуждаясь. — Я нагоняю ее, говорю: езжай, деточка, домой, без тебя есть кому позаботиться о твоем сумасшедшем папаше. Тихо так, вежливо, понимаешь, говорю, она может подтвердить. — Баскарма осторожно скашивает глаза на Зауреш. — Ну, ребенок есть ребенок — послушала и повернула домой. А не тут-то было…

Эту историю он рассказывает в третий раз, и она ему, видно, не надоедает. Не надоедает она, кажется, и Сапару, хотя лицо отца остается невозмутимым.

— Послушай, у тебя все такие девочки, как эта? — шепотом спрашивает баскарма и совсем уже тихо добавляет: — Может, мы её сосватаем за Мирзаханчика, а?

Сапар, до этого молчавший, щурит один глаз и, сплюнув из кабины в степь, спрашивает:

— Кто такой Мирзаханчик?

— Это мой сын.

— Твой сын? — переспрашивает Сапар и снова молчит.

— Ну так как — договоримся?

Сапар прокашливается, опять плюет в степь и не отвечает.

— Ну, если тебе жаль старшую, может, сосватаем одну из младших за моего Чотурчика, а?

— Ха! — презрительно отзывается Сапар.

— Можно подумать, у тебя одного только девочки, — обижается баскарма. — Не так уж много стоят они, поверь мне… На, возьми у меня из пачки папиросу, прикури и сунь мне её в рот!

Взрослые курят, баскарма все кашляет, хрипит и ни на минуту не умолкает. Это умный и хитрый аксакал. Своих четырех мальчишек он расхваливает, как цыган лошадей, не забывает мимоходом похвалить и жену. Слава аллаху, он не обижается на судьбу, а есть вот некоторые — пха! — так они очень даже могут прогадать…

— Невеликое счастье иметь одних дочерей. Ты думаешь, так уж много они стоят по сегодняшним цепам?..

Зауреш открывает глаза и впервые за всю дорогу отваживается спокойно, без страха, посмотреть на отца. Отец слушает баскарму с важным и достойным видом. Лицо его недвижно, только висячие мокрые усы подергиваются в едва заметной снисходительной усмешке. Он докуривает папиросу, выбрасывает её в степь и осторожно кладет свою большую, жесткую ладонь на голову дочери. Зауреш прижимается к отцу, закрывает глаза и видит перед собой веселые глазки младшей сестренки:

«Мца, моя маленькая!»

КЫМБАТ — ЭТО ЗНАЧИТ «ДОРОГАЯ»

Когда Кымбат было полгода, она упала из люльки. Под лопаткой вырос маленький горб, покривилась спина, и ножки, худые и тонкие, как плети, не держали её легкого тела. В два года она ещё не умела ходить.

Но несчастье не тронуло её души. Это была приветливая лопотунья с черным чубчиком над большим лбом, с бледного лица её не сходила улыбка. Плакать она не умела — так, слегка скривится и удивленно заморгает, но стоило показать ей палец или игрушку, почмокать или погладить по голове, как глаза её снова счастливо сверкали.

Кымбат — по-казахски «дорогая». Девочку любили в семье, две старухи ходили за ней, сам дед Нурлан, суровый и замкнутый старик, проходя мимо, топорщил тонкие усы и пальцами делал смешные рожки. Он нащупывал горбик под платьем и качал головой:

— Ай, ай, Кымбат!..

Изредка приезжала мать. Она жила с отцом в совхозе и работала на ветеринарном пункте. Отец, тракторист, почти не бывал. Старик Нурлан со старухами и внуками жил на маленьком стане в степи, у озера Журшалы, и пас совхозных коней.

Но больше других любил девочку её десятилетний брат Бакир, стройный, сильный мальчик с раскосыми глазами. Сестренка вызывала в нем щемящую жалость. В нем было столько здоровья, что он не знал, куда его девать. Он умел скакать на коне, без устали бегать, плавать и драться с мальчишками, а она только и могла что лежать и смотреть. Вся жизнь её была сосредоточена в глазах, таких больших и не по-детски внимательных. Если бы только выправить ей спину, наполнить силой ноги, вместе ездили бы в табун, бегали в поселок и вместе охотились бы в степи на сусликов!

Летом у Бакира было много забот. Он гонял совхозных овец на водопой, с дедом ездил в табун, пас коней и всякий раз, возвращаясь домой, приводил сестренке подарок: то живого суслика, то витой рог, сброшенный старым бараном, то камышовую трость с бархатной черной головкой.

Мальчик соорудил Кымбат тележку из старой корзины и катал на хромом угрюмом баране, жившем в сарае. Он придерживал барана и смотрел, как круглеют от ужаса глаза сестры. И все же она просила покатать ещё и ещё. У девочки было отважное сердце, и Бакир с грустью думал, что из неё уже никогда не выйдет лихого джигита.

Часто, взяв сестренку на руки, он носил её к озеру. Лежа на кошме, девочка смотрела на уток, которые плескались в воде, махала рукой на гусей, ковылявших мимо.

Однажды из поселка на озеро приехали ребята. Один из них, увидев девочку, присел на корточки и крикнул:

— Ой, смотрите, горбатка!

Может, он не хотел обидеть ее, но Бакир подлетел к нему и ударил в лицо. Оба они покатились к берегу и очутились в воде. Паренек, хлебнув воды, убежал, а когда Бакир с горящими от гнева глазами подошел к сестренке, Кымбат, испугавшись, кажется, впервые отчаянно заплакала.

Осенью Кымбат стало хуже. Она слабо покашливала, реже смеялась, а иногда вдруг с недетским выражением смотрела в одну точку, словно задумывалась о своей судьбе.

В степи уже задували холодные ветры, небо застилалось тяжелыми тучами, коней перегоняли на дальние пастбища, а овцы уже не так охотно бежали к озеру, — сбившись в тесную теплую кучу, они отдыхали на лужайке.

Чего только не делал Бакир, чтобы развлечь сестру! Он мастерил ей дудочки из камыша, катал из овечьей шерсти упругие мячики, пускал на ниточке жуков, но девочка ко всему была безучастна: она не сводила с брата своих грустных, внимательных глаз и казалась маленьким зашибленным зверьком, который не в силах убежать.

Бакир отчаянно старался развеселить ее: на четвереньках, припадая на ногу и блея, изображал барана, разными голосами кричал за целое куриное стадо во главе с горластым петухом и нередко добивался своего — Кымбат забывалась в тихом и легком смехе. Но смех её почти всегда прерывался слабым и долгим кашлем. Девочка багровела, лоб становился влажным, а глаза закатывались, покрываясь мутной пленкой. И Бакиру казалось тогда, что она вот-вот перестанет дышать и навсегда закроет свои глаза. Но кашель проходил, глаза оживали, наливались блеском, она высовывала худые ручонки из ватного, сшитого из лоскутьев одеяла и тянулась к брату. Он брал её прозрачные, мягкие пальцы в свои жесткие мальчишечьи ладони и осторожно их пожимал.

Старухи лечили её домашними средствами — натирали тело какими-то мазями, поили настоем из степных трав, — но ничто не помогало.

Однажды девочке стало совсем плохо. Из совхоза на машине приехали мать и отец и привезли с собою врача Анпу Петровну. Старухи засуетились на кухне, готовя угощение, но она попросила воды и помыла руки. Комната наполнилась острым запахом йода и спирта. Мальчик сидел в углу на ковре и с жадным любопытством смотрел, как Анна Петровна кипятила шприц. Он смотрел на нее, как на волшебника. Он ждал чуда. Вот сейчас, казалось ему, она возьмет Кымбат па руки, поколдует над ней, и девочка сама спрыгнет на пол и побежит ножками по ковру Сердце его тревожно и радостно колотилось.

Из соседней комнаты принесли девочку, и тогда все вместе повернулись вдруг к Бакиру.

— Поди, сынок, погуляй, — сказала мать и дала ему свою телогрейку. — Смотри, ветер в степи…

Мальчик рывком накинул ватник, хлопнул дверью и затопал ногами, делая вид, что уходит, а потом на цыпочках подкрался к освещённому окну и спрятался в тени.

Старшие с вытянутыми и бессмысленными лицами смотрели, как Анна Петровна выслушивает Кымбат. Она переворачивала её со спины на живот, девочка своими большими черными глазами доверчиво смотрела на женщину. Врач щупала её тельце, та ежилась и смеялась. Потом девочку положили на подушки, горкой лежавшие прямо на полу, врач склонилась над ней, и Бакир за её спиной больше ничего узко не индол. Вскоре верхнюю подушку вместе с укрытой девочкой унесли в соседнюю комнату, а взрослые окружили врача и тупо смотрели ей в рот. Лима Петровна что-то объясняла им. Дед Нурлан согласно кивал ей в ответ и теребил спою седую острую бородку.

— Моя давно знала! Кымбат не жилец па свете. Не жилец.

Это сказал дед, а может, Бакиру показалось так по его губам.

И никто не плакал. Все спокойно говорили, кивали головой и покорно, как овцы, вздыхали. И только вздрогнули, когда кто-то за окном щелкнул кнутом. Старик прильнул к стеклу, расплющил нос и бороду, по ничего не увидел. Тогда он вышел из дома, ветер сорвал с головы пестрый платок, он что-то хрипло прокричал в темноту и погрозил кулаком.

Мальчик, задыхаясь, охлестывал в это время коня и скакал в степь.

Да, Кымбат умрет. Все знают это, и все мирятся с этим, как с неизбежным. Он скакал по черной степи, сырой ветер хлестал его по лицу, далеко разносился топот копыт. Он пролетел вдоль озера. Справа замерцала вода, резким порывом прошумел камыш. Где же правда, думал он? Все на свете живут, а Кымбат должна умереть. Он ненавидел взрослых — мать и отца, врача, дедушку, старух. Он ненавидел всех на свете за то, что они не могут ничего сделать. Неужели эти большие, сильные, умные люди, которым он так верил, не смогут спасти маленькую, беспомощную Кымбат? Их овечья покорность разрывала сердце, он плакал от стыда за них. Как он хотел сейчас быть врачом! Он наверняка бы что-нибудь придумал, чтобы спасти Кымбат. Вот подождите, дайте только вырасти, и он обязательно сделает так, чтобы маленькие никогда-никогда не умирали. Но до этого сколько же ещё ждать и ждать, а сейчас умирала его добрая сестренка, дорогая Кымбат.

Мальчик глушил горе в бешеной езде, скакал, как призрак, мимо редких огней поселка, носился по степи до тех пор, пока не загонял коня. А потом он забылся в копне беспамятным сном.

Проснулся он под утро. Конь стоял рядом, выдергивая из копны солому.

Мимо с гулом, далеко разносившимся по степи, пролетела машина. Острыми глазами Бакир успел заметить за рулем отца. Рядом с ним, запрокинув голову набок, спала Анна Петровна.

Вот и все. Мальчик подождал, пока не утихнет гул, сел на коня и поехал домой.

Занималось ясное утро. Длинная тень маленького всадника на коне, извиваясь, бежала по степи. Ветер вздымал волны ковыля…

Мальчик тихо подъехал к задней стене сарая и придержал коня. Из кухни, примыкавшей к сараю, неслась обычная возня — старухи гремели посудой, кудахтали куры, блеял хромой баран.

Бакир привязал коня, завернул за угол дома и остановился: в тележке, вынесенной на воздух, лежала Кымбат и щурилась на солнце. Она шевелила руками и смотрела на пальчики, как на смешных зверьков. Но вот она увидела брата, вся просияла и потянулась к нему. Он подбежал к ней, упал на колени и, осторожно подтянув одеяло, прикрыл им девочку, чтобы свежий воздух не холодил ей открытую шейку.

Серые тучи уходили за горизонт, оставляя в холодном синем небе дымные узкие полосы. В камышах закипала жизнь, над озером низко носились утки, а с откоса весело мчалась к воде овечья отара, мчалась стремительной серой лавиной…

НОВАЯ ЖИЗНЬ БАСКАЕВА-МЛАДШЕГО

Джафар и Тофик жили в маленькой комнатке общежития. Правда, Джафару обещали квартиру, как только женится, но он не торопился. Ну, а Тофику, конечно, ничего не обещали. Ему было десять лет.

Жили они вместе очень хорошо. Впрочем, только называется, что вместе. Джафар надолго уезжал в море, и тогда Тофик оставался сам по себе — сам заботился о своем пропитании, сам себя воспитывал, а вообще-то делал что хотел: гонял с ребятами голубей, ходил на шаланде в море, толкался возле нефтяных вышек, путаясь под ногами у рабочих. Брат оставлял ему денег, и Тофик с ребятами проедал их в первые же дни на конфеты, кишмиш и вяленый инжир. На что же ещё их тратить? Ходить в столовую и отдавать их за борщи и каши — разве может быть что-нибудь глупее? В общем, на жизнь свою Тофик не жаловался.

Как-то в гости в холостяцкую квартиру нагрянула Тая Шумейко. Неизвестно, что ей нужно было, но она ходила по комнате, словно комиссия: оглядывала голые стены, изучала грязные кастрюли, кончиками пальцев приподнимала старые, твердые, как жесть, носки, перебирала книги. На раскладушках, столе и книгах лежала толстым слоем пыль — добрая прикаспийская пыль, во время штормов проникавшая во все щели.

— Ты сегодня ел что-нибудь? — спросила Тая.

Тофик, напряженно следивший за Ней, сделал беспечный вид, даже похлопал себя по животу:

— А как же.

Тофик торжественно вынес из чуланчика мешок с кукурузой. Он захотел тут же показать, как замечательно варит початки, но Тая махнула рукой:

— Ладно, как-нибудь потом. А сейчас пойдем в столовую, вместе пообедаем. И пожалуйста, когда вернешься, — очень грязно у тебя! — прибери.

С тех пор Тая каждый день брала с собою Тофика в столовую и кормила. За свой счет. Это его устраивало. Кормила она очень сытно — Тофик выбирал что хотел. Вскоре он и сам повадился ходить к ней в райком. Как проголодается — сразу к ней. И потом как-то незаметно для себя и вовсе привязался к ней. Стал приходить и в другое время, не только к обеду. И часто увязывался за ней. Куда она, туда и он. Она во Дворец культуры — и он туда. Поедет на промысел — и он за ней. Только на Нефтяные Камни не брала с собой — туда детей не пускали.

Тофик любил сидеть у Таи в кабинете и смотреть на нее. Входила машинистка, клала на стол какие-то бумаги. Тая их тут же, прижимая щекой телефонную трубку к плечу, подписывала. Забегали инструкторы — она отдавала распоряжения. И при этом не переставала разговаривать по телефону.

Тофик сидел и ждал, пока Тая вспомнит о нем и они вместе пойдут по делам. Тофик готов сидеть вот так и ждать хоть всю жизнь, сидеть, смотреть на Таю и слушать. Отсюда, из этой комнаты, слышно все, что делается в поселке. И не только в поселке, даже в Баку. И не только в Баку, но и далеко в море, на Нефтяных Камнях, где работал его брат Джафар Баскаев. Выражение на лице Таи часто менялось — то властное, строгое, то подбадривающее, веселое. На лбу её то собирались морщинки, то расправлялись. Даже ямочки на щеках и веснушки на носу менялись, точно и они участвовали в разговоре. Тофик

хорошо видел по её лицу, кто у другого конца провода. Сейчас, например, говорит хромой Гаджи, комсорг на Нефтяных Камнях. Он жалуется на своих комсомольцев: никак не соберешь у них взносы, а гоняться за ними, когда у него столько разных поручений, — разве это дело? Голос у него скрипучий, так и рвется из трубки, но всему кабинету слышно. Тая долго молчит, слушает его, устало вздыхает, по-свойски подмигивает Тофику (мол, что с ним поделаешь, любит поговорить), снимает с кофточки невидимые пушинки и вообще отчаянно скучает. Даже Тофику надоело слушать его. Можно трубку оставить на столе и ходить по комнате, и все равно будет слышно, как орёт Гаджи.

— Ты не скромничай, Гаджи, — усмехается Тая. — Хочешь, чтоб тебя похвалили?

Теперь Гаджи уже не кричит, говорит спокойно и о чем-то просит Таю.

— Ну, не будем об этом, — говорит она и оглядывается на Тофика, словно ищет у него защиты. — Я же просила тебя… Это разговор не для телефона.

Обрывки слов долетают до Тофика, он силится попять: о чем это нельзя говорить по телефону? Но вот наконец Гаджи прощается, неизвестно за что благодарит Таю, она поспешно кладет трубку, и вместе они. Тая и Тофик, выскакивают из райкома.

— Уф! — смеется она и сбегает по ступенькам так быстро, что легкий ситцевый сарафан раскрывается зонтиком. — Какая погода сегодня! Нет, ты посмотри, какая красота!

Тофик не спорит с ней. Он даже оглядывается, чтобы найти красоту. Он готов согласиться с ней, но где же тут все-таки красота?

Тофик вот уже полгода живет в поселке нефтяников, но до сих пор не может забыть свой родной аул в Дагестане. Там горы до самого неба, там грозные ущелья — прямо дух захватывает, когда смотришь вниз. А внизу, перекатывая камни, шумят стремительные реки. Может, кому-то и здесь красота, только не Тофику. Как тут все плоско, не за что глазу зацепиться! Море плоское, берег плоский, равнина серая, каменистая, покрытая редкой жесткой травой. А вместо деревьев — нефтяные вышки. Их много, этих вышек, целые рощи, настоящие черные рощи, словно после пожара. И каждая вышка похожа на танцующую змейку. До чего же удивительно похожа на змейку — так и извивается, стоя на хвосте, так и прыгает, так и скачет!..

Если бы не старший брат, Тофик никогда бы сюда не приехал. Джафар давно ушел из аула, стал нефтяником и взял брата к себе. Здесь хорошая школа, много ребят, большие дома. Но вот старики не хотят сюда, им неплохо и в горах. Приезжала как-то мать, посмотрела и вернулась. Воздух, видно, не пришелся по вкусу. А отец даже в гости не выбрался. Боится, вдруг умрет в дороге. А умереть он хочет только в родном ауле, иначе нельзя — таков у горцев обычай.

Странная была у Таи работа! Трудно сказать, что она делала, потому что делала все. То хлопотала об устройстве в детский сад девочки судовой официантки, целыми неделями находившейся в плавании. То добивалась для кого-то квартиры. Во Дворце культуры она готовила дискуссию на тему «Есть ли бог?» и сама бегала проверять, как идет подготовка опытов с вольтовой дугой, потому что эти опыты должны наглядно показать, что молнии получаются от разрядов электричества и аллах тут ни при чем. Во все она вмешивалась, до всего ей было дело.

По утрам, когда Тофик появлялся в райкоме, Тая каждый раз удивлялась, будто не верила глазам. Ах, как она умела удивляться! Никто не умел это так, как она.

— Ты уже здесь? Вот хорошо, что ты пришел! Погуляй пока, а я позову, когда надо.

В райкоме уже толпился народ. Старшие школьники с котомками в руках шумели, смеялись, пели. Сегодня солнечный день, впереди поездка в район, на сбор хлопка, а это все равно что веселая массовка.

Когда школьники уезжали, в райкоме становилось тихо, и Тая высовывалась из окна.

— Тофик, ты ещё здесь? — спрашивала она, — Тогда сбегай, пожалуйста, домой и принеси мне книгу по бурению. Ты знаешь какую.

У Таи выдался свободный часок, она хочет позаниматься. Тая скоро станет инженером-нефтяником и тогда уйдет работать на промысел. Хватит, говорит она, держать старух на комсомольской работе…

Если Тая уйдет на промысел, что делать тогда Тофику? Хорошо бы и ему попроситься туда — каким-нибудь рассыльным или ещё кем. Он не уверен, что его возьмут, но будет проситься. Он знает, что на Камни ребят не пускают, но. может быть. Тая устроится на берегу? Хватит того, что брат работает на Камнях и Тофик редко видится с ним. А если ещё и Тая уедет, совсем с тоски подохнешь.

— Слушай, Тофик, какие у тебя к вечеру дела? — спросила однажды Тая. — Ты не хочешь поехать со мной па Дамбу?

Положим, у Тофика ость дела — и днем и вечером есть дела, — но какое это имеет значение? Сердце радостно прыгнуло — на Дамбу!

— А что? — равнодушно спросил он.

— А то, что надо помыться и прибрать комнату. Приедет Джафар — что он скажет, если увидит грязь?

Джафар ничего особенного не скажет. Тофик это знает точно. Джафар просто ничего не заметит.

Тофик топчется на месте, придумывая, как бы отговориться от уборки.

— Скореё беги и возвращайся. Одна нога здесь, другая там.

Ладно, этих женщин не переспоришь. Дома Тофик до отказа открывает кран, лбом упирается в дно жирной раковины и дает холодной гудящей струе сделать свое дело — с мылом долго и хлопотно. После такого мытья на полотенце остаются грязные пятна, но зато щеки скрипят, как яблоки. Тофик заглядывает в осколок зеркальца — теперь ничего, вполне симпатично. Волосы торчат, как прутья, но тут ничем не поможешь — ещё не придумали расчески, которая могла бы справиться с этакой чащей. Из зеркальца на Тофика пытливо смотрят большие, чуть косящие черные глаза.

— Совсем другое дело, — сказала Тая, когда он прибежал в райком, — А теперь наберись терпения и подожди. Нам, женщинам, тоже надо быть красивыми.

Тая вынимает из ящика стола маленькое зеркальце и взбивает свои соломенные волосы — они пышные и легкие. Кажется, что в них спряталось солнце и светит оттуда, и свет его падает па Таино лицо, на её белые мохнатые ресницы, на маленькие веснушки, и золотисто блестят её серые, добрые глаза.

Тофик всегда с нетерпением ожидал возвращения брата. Но сегодня он бы не очень огорчился, если бы Джафар задержался. Откуда, спросит оп, у тебя такой порядок и комнате? И почему вся кукуруза цела? Может быть, тебя кто-нибудь кормит? Тофик не знал бы, что ответить. Почему-то о своей дружбе с Таей ему ещё не хотелось говорить.

К Дамбе едут поездом. От платформы бегут к морю — там, на эстакаде, уже толпятся встречающие. Катер качается у причала, из кубрика выскакивают пассажиры и семенят по трапу.

Тофик следит за высадкой. Один за другим выходят нефтяники. Бледные после качки, они щурятся от света, рассаживаются в автобусах.

Раз, два, три, четыре…

Но где же Джафар? Может быть, брат уже в автобусе? Тофик заглядывает в один, в другой — нет Джафара. Неужели он не приехал и остался на Камнях?

Надо сказать Тае. Но её окружили ребята, о чем-то говорят и смеются. А вот и хромой Гаджи, он суетится возле Таи. Он улыбается и преданно смотрит ей в глаза. Тофику сейчас не до Гаджи, но все же он не может вытерпеть — Гаджи как-то уж очень странно смотрит ей в глаза. Тофик лезет в толпу, расталкивает обступивших и отделяет хромого от Таи.

— Джафар не приехал, — говорит он и выжидающе смотрит на Таю. — Не приехал…

— Не может быть! Где же он тогда?

— Я видел его в третьей машине, — скучным голосом сообщает Гаджи.

— Посмотри, Тофик, может быть, он там.

Тофик выбирается из толпы. Он заглядывает во все автобусы — Джафара нет нигде. Куда же он все-таки девался? Тофик опять бежит к Тае. Под ногами гулко хлопают доски эстакады, внизу беспокойно блестит зеленая вода.

Вот и Тая. её почти не видно за чьей-то широкой спиной в брезентовой куртке.

— Нет Джафара! — сообщает мальчик, и черные большие глаза его косят чуть больше, чем обычно. Он как будто смотрит на Таю, а на самом деле чуть мимо. Он громко вздыхает. — Не приехал!

— Кто, я не приехал?!

Нефтяник в брезентовой куртке поворачивается к Тофику. Он делает страшное лицо, подхватывает мальчика ниже пояса, опрокидывает вниз головой и раскачивает его, чтобы через перила выбросить в море.

— Джафар! — кричит Тая.

— А-а-а! — вопит Тофик.

— Сумасшедший! — ругаются женщины. — Что он делает с ребенком!

А Джафар хохочет. Так хохочет и трясет своей косматой бородой, которой раньше у него не было, что испуганно разлетаются чайки. А катер, плывущий вдали, наверно, думает, что это сигнал, и дает протяжный ответный гудок. Очень шумный человек этот Джафар. Хохочет, а чего, спрашивается? Чуть ребенка не утопил, что тут смешного?

— Ну, как вел себя мой братец? — спрашивает он у Таи. — Не надоел тебе?

Тофик даже весь похолодел от страшной догадки. Джафар ни разу не говорил ему о Тае. Он как будто даже и не знал ее. У них же какая-то тайна против него. Может быть, Джафар подослал к нему Таю и просил шпионить за ним?..

— Как же мне расплатиться за твои заботы? — улыбается Джафар, застенчиво треплет свою бородку и как-то странно смотрит Тае в глаза.

Эх, лучше бы Джафар не говорил этих слов! Разве Тая не сама захотела, чтобы Тофик всегда был с ней? Почему Джафар должен платить ей? За что? И вообще творится что-то неладное. Таю, например, всегда окружает парод, а сейчас её все оставляют. Даже хромой Гаджи торопится уйти. Все они торопятся оставить их втроем — Таю, Джафара и Тофика. Тофик идет сзади. Он исподлобья следит за Таей и Джафаром. Он не идет, а плетется. Джафар перескакивает через выбоины в досках на эстакаде. Их немало, этих выбоин, на эстакаде, в них виднеется зыбкое море, в зеленой воде колышутся ржавые сваи. Лучше не смотреть в эти щели — голова закружится. Джафар подает Тае руку каждый раз, когда впереди выбоина. А Тая — ведь она сама могла бы перепрыгнуть! — охотно опирается на руку Джафара. Можно подумать, иначе она упадет в море. И чего они только вздумали тащиться пешком? Лучше бы еели в автобус, давно бы уже были на станции.

В поезде Джафар и Тая сидели рядом и не видели, как Тофик устроился напротив. Потом они встали к окошку. Что они там увидели? Наверно, из окна можно увидеть что-то замечательное, если Тая и Джафар так близко склонились друг к другу головами. Интересно, что они увидели в окошке?

Джафар и Тая о чем-то переговаривались. Они переговаривались так тихо, что Тофик ничего не слышал. Тофик сидел на солнечной стороне, ему было жарко. Он тоже подошел к окошку и влез между ними. Джафар положил свою жесткую ладонь Тофику на голову. И Тая погладила его по вихрам. Но Тофик теперь все равно понимал, что они забыли о нем. Он понимал, что даже сейчас, когда все они так дружно втроем приникли к окну, все равно они не вместе: Тофик сам но себе, а Тая и Джафар тоже сами по себе — о чем-то шепчутся, чему-то радуются и явно не хотят брать Тофика в свою компанию.

К горлу его подкатил ком, было трудно дышать. Он крепко прижимался лбом и носом к стеклу. Он так крепко прижимался к стеклу, что просто удивительно, как он его не выдавил.

Ночью, лежа на раскладушке, Тофик долго не мог заснуть. Он то и дело вскакивал и вглядывался в окно: там, в ночной темени, гуляли Тая и Джафар. бродили по берегу моря, прислушиваясь к плеску волн. Им, наверно, было наплевать на Тофика, который мучился от бессонницы, они даже не догадывались, какая тоска пришла к мальчику.

Тофик снова ложился и прислушивался, сдерживая дыхание: нет, это не брат крадется, это ветер кружит за домом, шурша сухой травой. Тофик забивался головой в подушку, откуда-то из темной глубины перед ним возникала мать — она стояла над ним и укрывала одеялом, отец смотрел на него добрыми бесцветными глазами. И, как в тумане, колыхались горы, сады на склонах, овцы и ослики на крутых тропах и знакомые мальчики из аула…

Джафар пришел домой под утро. Он строго оглядел комнату, крепко потер шею и уставился на пустую раскладушку. Постель была смята, Тофика не было. «Совсем разболтался», — подумал Джафар, с хрустом расправил свои широкие плечи и, не раздеваясь, прыгнул в кровать, прыгнул и тут же заснул.

А Тофик с того времени часто стал пропадать. Джафар ещё не просыпался, а Тофик уже куда-то исчезал. Какие-то дела завелись у него с мальчишками на старой вышке в морс, куда они ходили на шаланде. Ночью он украдкой возвращался домой и, не зажигая света, ложился спать. Джафар приходил позднеё его, чаще всего с первыми петухами, Тофик просыпался и громко сопел, делая вид, что спит. Где и как он ел, никто не знал. Таю, которая брала его раньше в столовую, он избегал.

Но однажды ночью Джафар застиг Тофика в чулане, где он набивал карманы кукурузными початками. Джафар втащил его, упирающегося, в комнату, посадил за стол, открыл консервную банку с рыбой и нарезал хлеб.

— Ешь, — сказал он и сам закурил.

Тофик выгребал чайной ложкой консервы. Джафар сидел напротив, пуская колечки к потолку, пристально глядя на брата.

— Послушай, Тофик, — начал он разговор, к которому, видно, давно готовился, — я хотел с тобой посоветоваться как с братом… Отца, матери, понимаешь, здесь нет, так с кем же ещё?

Уши у Тофика настороженно шевельнулись. Джафар вытащил из пачки новую папиросу и долго прикуривал от окурка.

— Вот какое дело, — он придвинул Тофику хлеб. — В общем, понимаешь…

— «Понимаешь, понимаешь»! — взорвался Тофик. — Подлизывается ещё, бородатый! — Тофик бросил ложку на стол, вскочил на подоконник и спрыгнул в сад. — И живите тут, а я от вас все равно уйду!

— Ах ты поганец! — крикнул Джафар в окно. — Ах ты злой человек!..

На следующий день Джафар уехал на Камни, так и не повидавшись с Тофиком. И тогда случилось неожиданное — наутро как ни в чем не бывало Тофик явился в райкомовский сад. Тая выглянула в окошко.

— Ты уже здесь? — спросила она, даже не очень удивленная. — Ой, как хорошо! Ты мне очень нужен сегодня!..

Тая старалась говорить, как всегда, но Тофик-то видел, что она по-пастоящему обрадовалась ему. Она была по-прежнему простой и свойской, как его друзья — мальчишки. Правда, в лице её появилось что-то новое, а глаза вроде бы стали немножечко старше и озабоченней, и смотрела она теперь на Тофика, как всегда смотрела на него мать…

А в общем, Тофик понял, что ничего, собственно, в жизни его не изменилось. Тая по-прежнему являлась за ним, и вместе они ходили в столовую, и по-прежнему Тофик дежурил возле райкома, играя с ребятами в ножички, или сидел в Таином кабинете, слушая, как она разговаривает со всем миром. И часто звонил ей с Камней Джафар и совсем никогда уже не звонил хромой Гаджи. Теперь у Гаджи, наверно, было все в порядке со взносами и помощь Таи была не нужна.

Тофик смотрел, как девочки играют на тротуаре в классы, слушал, как трещит в трубке голос Джафара — голос был хриплый, простуженный, как у старого моряка. Тая заговорщически глядела на Тофика и подмигивала, а это значило, что Джафар спрашивал о брате. Впрочем, из трубки и так все было слышно.

— Что там поделывает Баскаев-младший? Не собирается бежать?

— Баскаев-младший, — отвечала Тая, — в настоящий момент смотрит в окно. Сейчас сюда придут, наверно, мальчишки и начнут буравить ножиками землю. Они скоро нефть откроют в саду. Придется открывать новый промысел.

Потом они долго говорили о непонятных вещах, голос Джафара был строгий, а Тая напряженно и скучно смотрела в одну точку перед собой, будто на самом деле можно увидеть в воздухе какие-то там диаметры и параметры.

С некоторых пор Джафар стал следить за её занятиями в институте. И Тофику было жаль Таю, жаль, как сестру, которой ничем не помочь.

Тофик смотрел в окно и видел степь. Она, эта степь, была опоясана трубами, на пой росли редкие пыльные кустики сорной травы, серые камни торчали на её поверхности. А вдали лежало плоское море, и оно казалось продолжением степи, и небо, выгоревшеё и бесцветное, сливалось с морем. Ничего интересного там не было. Но странное дело: белесое небо и плоская каменистая степь уже не казались ему такими безотрадными и скучными. Может быть, потому, что на этой земле жили, если разобраться, совсем неплохие люди…

Примечания

1

Эке (киргиз.) — отец.

2

Байбиче (киргиз.) — почтительное обращение к пожилой женщине.

3

Джене (киргиз.) — тетя, почтительное обращение к молодой замужней женщине.

4

Баскарма (киргиз.) — председатель колхоза.

Content

С. ПОЛЕТАЕВ
Скворец № 17
(рассказы)

РЕДКАЯ ФАМИЛИЯ

ЗОЛОТОЕ КОЛЕЧКО

СОЛДАТ ОЛЕГ СЕМЕНОВИЧ

СКВОРЕЦ № 17

ЮЛЬКА И ПАВЛИК

НАТАША

ОСЕННЯЯ СКАЗКА

ТАНЯ

ДЕД ПРИЕХАЛ

АЛИКИ-МАЛИКИ

ВТОРОЕ НЕБО

КОЖАНЫЙ ОШЕЙНИК

СТАРШИЙ ТАБУНЩИК

СКОЛЬКО СТОИТ ДЕВОЧКА

КЫМБАТ — ЭТО ЗНАЧИТ «ДОРОГАЯ»

НОВАЯ ЖИЗНЬ БАСКАЕВА-МЛАДШЕГО

Примечания