Анна Орлова

Любовь до гроба

Бивхейм, небольшой городок к северу от Альвхейма, столицы Мидгарда[1], 317 год после Рагнарёка[2]

Глава 1

«Достопочтимая госпожа Чернова!

С прискорбием извещаю, что Ваш супруг третьего дня погиб, покрыв себя неувядающей славой.

Он заслонил меня собою и тем самым спас мне жизнь в стычке у берегов Муспельхейма[3], за что посмертно награжден орденом Анны третьей степени.

Понимая, скольким обязан лейтенанту Чернову, я попытался выхлопотать для Вас пенсион, однако командование, к сожалению, оказалось глухо к моей просьбе.

Примите мои искренние соболезнования.

С уважением, капитан Эйлинд Рарваррсон».

София промокнула набежавшие слезы, бережно сложила бумагу и спрятала в ридикюль.

Письмо, перевернувшее всю ее жизнь, – короткие формальные фразы, за которыми стояла неизвестность и нищета…

Право, неувядающая слава павшего супруга – сомнительное утешение для вдовы! Тем паче что к оной глории не прилагалось ни малейшей помощи от Родины, во имя которой сложил голову кормилец семьи. Видимо, Вальхалла, обитель павших героев, сама по себе мыслилась достаточной наградой.

В памяти Софии Черновой в мельчайших деталях всплыл тот страшный день, когда ее настигла трагическая весть о гибели мужа. Времена были неспокойные, хрупкий мир с Муспельхеймом то и дело нарушался, грозя новой войной. Корвет «Громовержец», отнесенный штормом к вражеским берегам, был вынужден ввязаться в стычку с превосходящими силами противника. Бог войны Тюр и повелитель ветров Ньёрд в тот день благоволили «Громовержцу», однако его изрядно потрепали. Среди павших оказался и лейтенант Чернов.

Хотя минул уже не один месяц, душевная рана от этой потери все еще не зажила. Молодая женщина с величайшей осторожностью извлекла из сумочки последнее письмо мужа, которое повсюду носила с собою вместе с известием от капитана, и вновь вчиталась в знакомые строки:

«Дорогая моя госпожа Чернова! Спешу обрадовать Вас известием о двухмесячном отпуске, который предоставили мне для поправки здоровья. Не волнуйтесь, я почти полностью оправился после болезни, однако командование сочло нужным дать мне увольнительную. Я сойду на берег в следующем порту. С нетерпением ожидаю встречи с Вами».

Далее следовали изъявления нежных чувств и пространные рассуждения о хозяйственных вопросах.

К сожалению, супругам было не суждено увидеться вновь. Перспективы счастливой семейной жизни в один миг оказались разрушенными, убедительно показав, сколь хрупка человеческая жизнь и капризна судьба.

Спрятав драгоценную эпистолу, София поспешила дальше. Она давно изучила этот путь до последней колдобины, и ходьба нисколько не мешала ей предаваться воспоминаниям.

Молодая женщина улыбнулась, с ностальгией вспоминая, как Андрей Чернов с трудом подбирал слова, делая ей предложение… Как нежно улыбался, глядя на свою смущенную невесту… Как уехал, когда закончился короткий отпуск, оставив растерянную юную жену в своем поместье…

За годы замужества София привыкла к почти непрерывному одиночеству, но все же тосковала по Андрею. Их связывало истинное супружеское уважение. Она постоянно вспоминала мужа, чем несказанно раздражала свою строгую начальницу, которая полагала, что скорбь надлежит держать в себе, дабы не мешать плодотворной работе.

Госпожа Чернова поежилась и снова пожалела, что не надела теплое манто. Утро выдалось ясным, но весьма прохладным, и разыгравшийся ветер норовил заглянуть под юбки вдовы. Богиня солнца Соль благосклонно взирала на мир с небес, из-за чего Софии пришлось раскрыть зонтик, чтобы уберечься от солнечных лучей, и от этого будто мрачная туча накрыла ее лицо. София вздохнула: в своем безрадостном наряде она казалась самой себе угольно-черной кляксой, неуместной среди ликующих весенних красок, но правила приличий обязывали ее строго соблюдать ненавистный траур. Как будто скорбь – это знамя, гордо выставляемое напоказ…

Молодая женщина миновала столб с высеченными на нем рунами альгиз и раидо – пожелание доброго пути, а также с витиеватой надписью: «Бивхейм». Идти оставалось совсем немного.

София продрогла и мечтала о горящем камине и чашке горячего чая. Взглянув на часы, приколотые к ленте на груди, она слегка ускорила шаг. Госпожа Дарлассон – хозяйка библиотеки и нанимательница госпожи Черновой – как и все гномы, трепетно относилась к соблюдению пунктуальности, а потому вдова старалась являться чуть раньше, дабы не давать повода для упреков и нотаций.

Пытаясь отвлечься от грустных дум, София огляделась вокруг.

Городок более всего напоминал цветник: в темной зелени садов тут и там проглядывали дома из брусвяного[4] камня и дорогого привозного алебастра, будто яркие пионы в обрамлении кружевных листьев.

Бивхейм находился в изрядном отдалении от столицы, а потому считался захолустьем. Приезжие большей частью интересовались происхождением этого поселения лишь потому, что старая легенда гласила, что оно построено на том самом месте, где когда-то находился один конец Биврёста. Радужный мост был разрушен во время Рагнарёка, но с тех пор миновало более трехсот лет, и истории о нем стали походить на сказки. Словом, это было красивое старинное предание, которое тешило тщеславие уроженцев этих краев.

Второй достопримечательностью Бивхейма являлась публичная библиотека – немалая редкость для провинциального городка даже в нынешние просвещенные времена. Именно туда спешила София.

По счастью, ей не требовалось идти через весь город, поскольку бывший особняк господина Тарлея Дарлассона (нынешняя библиотека) располагался в предместье Бивхейма. Гномы обычно предпочитали жить в тишине, близ полей и ферм.

Отворив калитку, госпожа Чернова остановилась, любуясь открывающимся видом. Величественное здание из белого камня, украшенное пышными лепными узорами, напоминало свадебный торт. Дом в эту пору был особенно красив в обрамлении яблонь, усыпанных бело-розовыми цветами. Вдоль дорожек распустились гиацинты, яркие тюльпаны и желтые нарциссы.

Солнечный день походил на кусок пирога, истекающего медом и абрикосовым соком. Волнительное предчувствие чудес вдруг охватило Софию. Недавняя печаль исчезла, молодой женщине внезапно захотелось спеть что-нибудь легкомысленное и радостное, закружиться в танце. Ветер раскачивал ветки, они как будто приветливо кивали и звали за собой…

С трудом сдержав порыв, госпожа Чернова отругала себя за несвоевременные мысли, аккуратно расправила складки платья и поправила выбившиеся из-под чепца волосы. «Это всего лишь весна, – решительно сказала она себе, – которая каждый раз обещает, но всегда обманывает…»

Вздохнув, София направилась к черному входу. Она не заметила зевак, столпившихся у парадного и поглощенных обсуждением сенсационного события.

Жизнь в глубинке обладает определенной прелестью, в особенности для тех, кто окончательно устал от пыли, копоти, шума и многолюдности столицы. В Альвхейме немало соблазнов и забав, но и в провинции тоже найдется, чем привлечь благородных особ. Свежий сельский воздух, обильная здоровая пища, краснеющие премилые барышни и живописная местность способны прельстить заезжего гостя и заставить его провести сезон вдали от города.

Величайшим огорчением служит лишь то, что здесь слишком мало развлечений и новостей, способных занять умы общества. В двадцати аристократических семействах, проживающих неподалеку, не может постоянно происходить нечто интересное и достойное обсуждения, а потому дамам и джентльменам приходится по нескольку недель кряду обговаривать одно-единственное событие вроде бала или помолвки.

Однако и в сонном бытии этого тихого городка случаются драмы и романтические истории, курьезные происшествия и даже скандалы. Провинция лишь кажется местом, где никогда ничего не случается, а на самом деле под плотным покровом благопристойности и приличий кипят страсти.

Но нынче стряслось неслыханное: в Бивхейме произошло убийство и пожар. Чем не сюжет для готического романа: ночь, гроза, беснующееся пламя и злодей, крадущийся в тени? Правда, следует признать, что той ночью пожар быстро погасили, но сухие факты никогда не привлекали обывателей, служа лишь пищей для самых причудливых слухов.

Итак, София, не подозревая о случившемся ночью, направилась прямиком к задней двери в библиотеку…

Глава 2

Доносящийся от парадного входа шум в такой час показался Софии несколько странным, но поразмыслить об этом она не успела.

Приблизившись к дому, вдова с немалым удивлением узрела полицейского, который скучал возле задней двери, даже не пытаясь проявить бдительность. Да и перед кем, собственно, ему выпячивать грудь? С этой стороны могли прийти только слуги и дамы-библиотекари, а никак не начальство, перед коим следовало изображать усердие. Констебль Лазарев служил в управе уже лет двадцать, а потому не был преисполнен почтения и служебного рвения.

Служитель закона заметил госпожу Чернову, лишь когда она подошла к нему почти вплотную.

– Здравия желаю, – вытянулся он во фрунт, браво козырнув.

– Здравствуйте. Рада вас видеть, – ответствовала София, рассеянно кивнув. Полицейский заставил ее очнуться от благолепия весеннего солнечного дня.

Госпожа Чернова осторожно поинтересовалась:

– Скажите, что случилось?

Констебль заколебался. Разумеется, выбалтывать служебные тайны строго воспрещалось, но слишком велико было искушение предстать перед хорошенькой дамой в качестве осведомленной персоны.

Он приосанился и признался, невольно заговорщицки понижая голос:

– Убийство.

– Убийство?! – вскричала молодая женщина, в волнении сжав жалобно хрустнувший зонтик. – Но этого не может быть! Кто… погиб?

Голос Софии дрогнул, и она требовательно взглянула на полицейского.

– И еще пожар! – присовокупил полицейский весомо, наслаждаясь своей ролью.

– Расскажите подробнее, – попросила госпожа Чернова требовательно, но констебль, очевидно, вспомнил об угрозе нагоняя от инспектора.

– Не велено, – с явным сожалением признался он, поспешно распахнув дверь.

Госпоже Черновой ничего не оставалось, кроме как поблагодарить его за любезность и прошествовать в дом.

Здесь царила лаконичная простота и геометрическая ясность форм. В ярком дневном свете комната казалась холодной и неуютной. Белоснежные беленые стены, льдистое сверкание люстры, темная мебель – будто подтаявший по весне сугроб, сквозь который проступила земля.

София в некоторой растерянности остановилась на пороге.

В комнате было непривычно тесно и шумно. Вероятно, присутствующие пребывали в растерянности, пряча замешательство за суетой, будто животные в зверинце, внезапно выпущенные из клеток. Мрачный инспектор Жаров вполголоса беседовал с констеблем Фергюссоном, госпожа Дарлассон рыдала в углу, а вокруг нее суетился доктор Верин, в своем неизменном парике напоминающий спаниеля. Взбудораженная барышня Юлия Гарышева, вторая дама-библиотекарь, незаметно подслушивала разговор полицейских и кусала губы, явно с трудом удерживаясь от расспросов и комментариев.

София вдруг обратила внимание на царящий вокруг беспорядок: букет увядших тюльпанов в вазе, разбросанные подушки, неубранная посуда на чайном столике… Пожалуй, именно это убедило ее в серьезности происходящего – в иных обстоятельствах взыскательная хозяйка библиотеки ни на минуту не потерпела бы подобный кавардак.

Молодая женщина вежливо поздоровалась, стараясь не выказывать тревоги, и к ней немедля бросилась Юлия.

– Ах, София, вы даже не представляете, как я рада вас видеть! Тут такое стряслось, такое! – всполошенно тараторила она, вцепившись в руку подруги.

Госпоже Черновой подумалось, что барышня Гарышева походила на породистого кролика – тот столь же восторженно попискивал, вцепившись в вожделенный кусочек сладкой моркови. Сходство усиливали всегда растрепанные рыжеватые косы девушки, напоминающие длинные уши, а также чуть выдающиеся вперед зубы и круглые глаза.

Софии тут же стало совестно за некрасивое сравнение, и она осторожно обняла Юлию за плечи, слегка встряхнула и велела:

– Будьте добры, возьмите себя в руки.

София огляделась, решаясь, к кому обратиться за объяснениями, поскольку барышня Гарышева не могла толком ничего сказать.

Она сочла, что госпожа Дарлассон не в состоянии отвечать на вопросы. Впервые женщина увидела обычно невозмутимую хозяйку библиотеки в таком волнении. Волосы гномки всегда были уложены настолько тщательно, что кожа на висках натягивалась, теперь же ее шевелюра напоминала небрежно сметанный стог, из которого, будто вилы, торчали шпильки.

Молодая женщина невольно припомнила, как в Бивхейме появилась публичная библиотека, а ей самой довелось поближе познакомиться с госпожой Дарлассон. Обыкновенно цверги[5] не поддерживали знакомств с людьми, предпочитая держаться особняком, но обстоятельства заставили эту почтенную даму поступиться принципами.

Благонравная гномка овдовела вскорости после свадьбы, но повторно замуж не вышла, предпочитая вести дом холостяка-брата. Всю свою жизнь сия добродетельная особа посвятила хозяйству. Чуть менее года назад господин Дарлассон ушел в чертоги Хель, оставив после себя немалое наследство. Основная часть капитала досталась какому-то дальнему родственнику мужского пола, а дом перешел к сестре покойного, но при непременном условии, что она организует в нем публичную библиотеку.

Требование было скрупулезно исполнено. Вместилище книг занимало все левое крыло дома, в правом же разместилась хозяйка с компаньонкой и прислугой. Это событие привлекло всеобщее внимание, и весь Бивхейм нетерпеливо ожидал открытия.

Вскоре обустройство закончилось. Вот только с библиотекарями вышла неувязка. Покойный пожелал, чтобы руководила всем лично сестра, которая была такой ценительницей книжной премудрости, что даже отказала двум или трем поклонникам ради ее нового детища. Однако справляться со всеми делами самостоятельно ей было не под силу, а нанять служащих-мужчин не позволяли приличия. Следовало сыскать хотя бы двух дам, в должной мере отягощенных образованием. Если учесть, что подвергалось сомнению мнение о том, что женщине надобно изучать что-либо, кроме чтения, счета и письма, а также непременного рукоделия, музыки и рисования, то немудрено, что найти таких сотрудниц оказалось непросто.

Некоторое время гномка находилась в бесплодных поисках. Узнав о прискорбном положении Софии Черновой, госпожа Дарлассон нанесла ей визит и предложила вакантное место.

Состояние финансов Софии было таково, что предложение это показалось ей весьма заманчивым. За вдовой осталось имение, однако при этом на нее возлагалась обязанность выплачивать немалую ренту кузену мужа. Она вынуждена была либо продать дом и отправиться жить к родственникам, либо же искать иные источники дохода. Первое не устраивало молодую женщину еще более, нежели прискорбная необходимость зарабатывать на хлеб насущный: у нее была сестра, но они никогда не были близки, и брат, который и вовсе считал это родство обузой. Родители их не так давно умерли друг за другом, а остальные родичи были столь дальними, что их вообще не стоило учитывать.

Девушка спрятала несвоевременную улыбку, припомнив, какое незабываемое впечатление произвел тогда на нее визит госпожи Дарлассон. Облаченная в строгий траур почтенная дама выглядела столь сурово и благопристойно, что казалось, будто само слово «мужчина» вызывало у нее желудочные колики. Впрочем, поговаривали, что и она не без греха: гномка питала неизъяснимое пристрастие к драгоценным безделушкам, пряча ожерелья под глухим высоким воротом.

София происходила из семьи профессора, а потому получила прекрасное образование, так что все устроилось к всеобщему удовольствию. Жалованье дамам-библиотекарям было положено немалое, и его вполне хватало на скромные потребности молодой вдовы. Факт работы по найму служил бы неоспоримым доказательством безнравственности дамы, если бы не особые обстоятельства, о которых речь пойдет далее. Жители городка и его окрестностей, позлословив некоторое время, все же не стали закрывать перед Софией двери. Вскоре нашлась еще одна девица-библиотекарь, и двери книжного царства госпожи Дарлассон распахнулись, дабы принять первых посетителей и отныне снабжать местное общество самой разнообразной литературой.

Отвлекшись от воспоминаний, госпожа Чернова отстранила Юлию, что-то восторженно щебечущую, стремительно подошла к полицейским и взмолилась:

– Ради Одина, инспектор, объясните, что здесь произошло?

Инспектор Жаров закончил втолковывать что-то понурившемуся констеблю, обернулся и сумрачно поинтересовался:

– Что вам уже известно?

– Решительно ничего, – слегка покривив душой, сообщила молодая женщина. Ей было неловко за свое любопытство, но долее оставаться в неведении она не могла. По счастью, госпожа Дарлассон и барышня Гарышева не пострадали, однако сумятица в библиотеке свидетельствовала о каких-то неприятных событиях.

Поколебавшись немного, инспектор махнул рукой подчиненному, который с явственным облегчением умчался рысью выполнять поручение начальника. Проводив его взглядом, господин Жаров кивнул и принялся рассказывать об известных ему обстоятельствах, пропуская мимо ушей многочисленные вопросы неугомонной Юлии.

Обычная велеречивость нынче изменила полицейскому, он будто сочинял протокол, отделываясь несуразными формальными фразами. Животрепещущие подробности остались за рамками этого краткого повествования, однако и сухие казенные слова вызывали у Софии чувство нереальности происходящего. Она словно смотрела представление в третьесортном театре, обшарпанный вид и посредственные актеры которого никак не позволяли зрителям воочию представить живописуемые события.

Итак, около полуночи госпожа Дарлассон проснулась от запаха гари и звона потревоженных охранных заклятий. Гномка тотчас разбудила слуг, велела известить пожарный приказ, а тем временем тушить собственными силами. Что стало причиной возгорания, установить не удалось, но главное, что огонь вскоре погасили.

Хозяйка библиотеки всегда опасалась, как бы с ее драгоценным детищем ничего не стряслось. Месяц назад ее сородичи установили диковинку – специальную машину для тушения пожаров[6]. Кроме того, гномка также вызвала эриля[7], который со своей стороны принял все возможные меры для защиты дома от разнообразных бед. Теперь все эти предосторожности окупились сторицей, сведя убытки к минимуму.

Таким образом, пламени не удалось выйти за пределы комнаты сторожа, но сам он был обнаружен мертвым. И, к ужасу Софии, причиной смерти послужил отнюдь не огонь – голова несчастного господина Ларгуссона была проломлена.

Кроме того, в хранилище ценных книг, расположенном на втором этаже, оказалась взломана дверь и устроен полнейший разгром. По-видимому, злоумышленник намеревался похитить какие-то ценные фолианты, ради чего не побрезговал замарать руки убийством.

По мнению инспектора, преступник намеренно учинил пожар, чтобы скрыть следы злодеяния, после чего скрылся через окно второго этажа – обе двери на улицу оказались заперты изнутри.

На этом инспектор закончил рассказ, глубоко вздохнул и с надеждой произнес:

– Я прошу вас о содействии, госпожа Чернова.

Видимо, происшествие привело в уныние даже этого жизнерадостного джентльмена, большого любителя редких вин и неисправимого дамского угодника. Сегодня его облик был лишен обычного лоска: заметная щетина придавала ему диковатый вид; галстук был повязан небрежно и измят; а сюртук не лучшим образом сочетался с остальным одеянием, что смотрелось уж вовсе немыслимо. Но даже теперь инспектор оставался весьма красивым мужчиной. Ему можно было дать лет сорок, разве что темные волосы уже начали слегка редеть, а возле глаз наметились морщины. Наличие жены и троих ребятишек нисколько не влияло на влюбчивый нрав господина Жарова, и он то и дело пускался в новые любовные приключения.

– Безусловно, инспектор, я сделаю все, что в моих силах, – заверила София, без труда догадавшись, о чем речь.

Дело в том, что госпожа Чернова являлась гадалкой, а это редкое дарование было весьма полезно для окружающих. Действительно, кто еще сможет подсказать девушке, как к ней относится кавалер, ее отцу – стоит ли вкладывать деньги в сомнительное предприятие, а матери – какая из дочерей первой выйдет замуж?

Немалую помощь госпожа Чернова приносила также полиции и мировому судье, споспешествуя поискам преступников.

В Мидгарде гадалок повсеместно привечали, к слову, именно благодаря этому обстоятельству свет относился к Софии куда снисходительнее, нежели к любой иной даме благородного происхождения, вынужденной собственным трудом зарабатывать на хлеб насущный.

Инспектор тут же подтвердил:

– Прошу вас, как можно скорее погадайте и сообщите результат. Ваша помощь будет поистине бесценна.

– Не беспокойтесь, я безотлагательно отправлюсь домой и приступлю к ворожбе, – заверила полицейского София, и тот рассыпался в любезностях. Общество дам, по-видимому, благоприятно сказалось на душевном состоянии инспектора, и он как будто даже воспрянул, на время позабыв о предстоящем расследовании.

Госпожа Чернова хотела уйти, но ее удержала барышня Гарышева, которая спешила выразить свой восторг.

– Это так увлекательно! – зашептала девушка, лихорадочно блестя глазами. – Прямо как в романах!

Молодая женщина с искренним удивлением взглянула на Юлию.

– Как вам не совестно? – возмутилась София. – Произошла страшная трагедия, к тому же где-то неподалеку скрывается убийца, возможно, кто-то из наших знакомых! И вы находите этом занимательным?!

Барышня Гарышева надула губки и недовольно отозвалась:

– Не будьте такой ханжой. Можно подумать, вам неинтересно собственными глазами наблюдать за расследованием. – И почти шепотом заговорщицки добавила: – И вообще странно, что госпожа Дарлассон так расчувствовалась из-за сторожа. Мне кажется, тут что-то нечисто.

София лишь покачала головой, неприятно удивленная вульгарностью поведения подруги. К сожалению, при всей легкости нрава и незлобивости, Юлия и раньше обнаруживала прискорбное отсутствие душевной тонкости, а также свойственные юности прямолинейность и безразличие к чужим несчастьям.

Чтобы закончить этот неприятный разговор, София повернулась к зеркалу и сделала вид, что всецело занята поправлением шляпки. Она заметила с деланым безразличием:

– Я уверена, что эта история окажется не столь занимательной. Что касается скорби госпожи Дарлассон, пострадало ее имущество и репутация библиотеки, полагаю, это достаточный повод для огорчения. А теперь прошу меня извинить!

Отстранив подругу, молодая женщина торопливо вышла из библиотеки.

Ветерок слегка освежил ее, однако день потерял для нее всякую прелесть.

По дороге в Чернов-парк София размышляла о трагических событиях. Мрачное предчувствие грядущих кривотолков овладело ею, и она ускорила шаг, чтобы поскорее добраться домой…

Даже не переодевшись, лишь сняв шляпку, София устроилась в гостиной и принялась ворожить.

Отчего-то это действо представляется обывателям настоящим таинством. Воображению предстает гадалка в одеянии, изукрашенном непонятными символами, руны в ее руках кажутся каплями крови из взрезанных запястий, а глаза горят мистическим светом…

В действительности все обстоит куда прозаичнее, и стороннего наблюдателя поражает будничность происходящего. Необыкновенная обстановка, особые одежды, чтение заклятий и призыв духов – все это предназначено лишь для создания загадочной атмосферы. Знающий обойдется без всяких обрядов, достаточно лишь взять мешочек с рунами и обратиться к богам. Богини судьбы Урд, Верданди и Скульд – прошлое, настоящее и будущее – милостивы и охотно отвечают на вопросы. А понять предсказание поможет мудрый Один, потому при ворожбе непременно обращаются к нему с мольбой о содействии.

Как объяснить несведущим, что испытывает ворожея, как передать удивительное чувство, охватывающее ее, стоит лишь ей прикоснуться к рунам? Должно быть, нечто подобное происходит с плохо видящим человеком, который наконец надевает предписанные врачом очки. Он уже давно привык видеть все расплывчатым, но простой предмет вдруг дарует удивительную остроту зрения, и изображение выступает из тумана, приобретает четкость. Уже не нужно долго щуриться, пытаясь разглядеть ускользающие детали, и даже мимолетный взгляд позволяет без особых усилий различить все вокруг.

Подобное чувство ошеломляющей ясности испытывает и гадалка. Все вдруг делается понятным и простым, достаточно только всмотреться в выпавшие руны, и с губ сами польются слова, проясняющие увиденное. Потому ни одна истинная ворожея не сумеет солгать и не отважится требовать плату за помощь. Разве можно брать деньги за драгоценный дар богов?

Пусть для других это просто кусочки дерева или камня, на которые нанесены незамысловатые символы, более всего похожие на скрещенные веточки или царапины, оставленные морем и временем, руны всегда говорят правду, нужно лишь правильно задать вопрос.

Отчего-то на этот раз предсказания оказались туманными. Разумеется, точно обрисовать грядущее могут лишь норны[8], остальные предсказывают в меру своих скромных способностей. Впрочем, лучше не вполне отчетливо видеть дорогу, нежели оставаться совсем слепым…

Раз за разом София повторяла вопросы, однако картина не складывалась, лишь кусочки и обрывки представали взору гадалки. На вопрос: «Кто же преступник?» – упорно выпадали руны: хагалаз, совелу, кано, и госпожа Чернова уразумела, что виновник как-то связан со стихией огня[9]. Как причина злодеяния упорно выпадал ансуз[10], но оставалось лишь догадываться о смысле этого указания. По-видимому, подразумевалось, что ночные события, как и подозревал инспектор, воспоследовали из желания похитить какую-то книгу.

София уже решила оставить напрасные попытки, но внезапная мысль заставила ее задать еще один вопрос.

«Феху»[11], – утвердительно откликнулись руны, и гадалка устало откинулась на подушки, шепча благодарение норнам, асам и ваннам[12] за помощь. Не оставалось сомнений, что в этой темной истории замешаны драконы огня, гадание вполне ясно указало на это.

София приказала подать чаю и тут же села за письмо инспектору Жарову, в котором подробно изложила полученные сведения. Она велела своему домовому Стену отнести послание адресату и пропустила мимо ушей ворчание его супруги Леи, которая полагала, что нарубить дрова перед обедом куда важнее, чем поручение хозяйки. Сама же госпожа Чернова отправилась в сад, она рассчитывала, что это ее успокоит, и действительно, не прошло и получаса, как в мыслях ее воцарилась привычная безмятежность.

К обеду прибыл констебль с ответным посланием, которое содержало изъявления благодарности и заодно проясняло некоторые моменты.

Оказалось, что из библиотеки был похищен некий фолиант, по-видимому, представляющий немалую ценность. С этой книгой были связаны весьма любопытные события.

Так, примерно неделю назад неизвестный дракон арендовал поместье Гархейл, в пяти милях от Бивхейма. О его прибытии Софии поведала госпожа Дарлассон, с гордостью сказав, что тот специально приехал, чтобы посетить библиотеку.

Надо признать, что у гномки имелся повод для гордости. Ее брат давно приобрел великолепное собрание старинных и современных книг. Кроме того, пользуясь немалыми средствами, оставленными специально на нужды библиотеки, она регулярно выписывала из столицы модные журналы, дамские сентиментальные романы и популярные нынче сочинения о головокружительных приключениях и опасных тайнах. Безусловно, это привлекло внимание всех местных дам, до того вынужденных довольствоваться устаревшими сведениями о веяниях моды в Альвхейме, полученными из уст знакомых, чье положение и состояние позволяли выезжать в столицу на сезон. Следом в библиотеку стали наведываться и благородные господа, желающие быть в курсе столичных новостей и новейших научных изысканий в самых разных областях.

Не так давно в окрестностях Бивхейма был обнаружен настоящий склад старинных книг, которые госпожа Дарлассон охотно выкупила скопом.

Приезжий дракон интересовался некоторыми из этих записей, в особенности дневником своего соотечественника Шезарра. Хозяйка библиотеки позволила приезжему ознакомиться с ценной рукописью, хотя и не разрешила выносить ее за пределы библиотеки.

Это причиняло некоторые неудобства и не слишком обрадовало пытливого исследователя, однако он вынужден был уступить. Но дракон не успел приступить к изучению – именно потребная ему книга была похищена накануне.

Все это вкупе с результатами ворожбы бросало на него тень подозрения.

К тому же куда проще искать виновника среди пришлых, нежели в кругу знакомых и соседей. Жутко даже предположить, что убийцей может оказаться один из обитателей окрестных имений или городских домов.

Словом, теперь у инспектора Жарова имелся вполне удобный во всех смыслах подозреваемый…

Глава 3

Что такое убийство? Для родственников жертвы – это трагедия, которая отняла близких и родных, лишила кормильца и опоры. Для редких философов – подтверждение прискорбной бренности бытия. Для людей верующих – проявление неотвратимости судьбы и воли богов. Большинству же убийство представляется всего лишь злободневной новостью, которую следует поскорее обсудить, с наслаждением обсасывая все кровавые подробности и лицемерно закатывая глаза.

Отчего обыватели так любят страшные истории? Вероятно, желание пощекотать нервы таинственными загадками и блестящими расследованиями перевешивает естественный человеческий страх перед опасностью, являя детективные сюжеты как своеобразную приправу, острую и пряную, к серости жизни. Ведь их эта беда не коснулась, обошла стороной, забрала кого-то другого… Литографии и статьи в газетах, многочисленные сплетни, театральные драмы и воображение писателя – все это питает банальная в общем-то вещь… чья-то смерть…

Жизнь в Бивхейме всколыхнулась, будто темная стоячая вода в пруду от брошенного камня.

Таинственное происшествие вынуждало всех обитателей города опасаться за себя и своих близких, но в то же время давало повод для многочисленных сладостных разговоров. За завтраком и на прогулке, в повседневной суете и во время ленивого послеполуденного отдыха нет-нет да и проскальзывала эта тема. Трепетные барышни, обожающие остросюжетные романы, и почтенные матери семейств, тайком почитывающие все те же книженции о таинственных авантюрах и романтических страстях, видели в этом захватывающее приключение. Более здравомыслящие отцы семейств с мрачным видом толковали за бокалом коньяку об ужасном падении нравов и о необходимости выписать из Альвхейма настоящих сыщиков. Словом, история эта сделалась предметом живейшего обсуждения. Говорили об этом решительно все: дамы и господа, слуги и лавочники, все, независимо от расы, возраста и пола. Сходились они лишь в одном: надобно отыскать виновника и как следует наказать.

Обязанность выявить преступника конечно же возлагалась на инспектора Жарова, который справедливо полагал, что поиски куда проще и действеннее начать по горячим следам, кропотливо опрашивая окрестных жителей и разыскивая возможных свидетелей. Он также переговорил с доктором и госпожой Дарлассон и велел констеблям допросить слуг.

В общем, бравый инспектор сделал все, чтобы выполнить свой долг. Ради этого он позабыл даже о прелестях очередной горничной (девицы хорошенькой и многоопытной), которая, кстати говоря, была весьма недовольна столь явным пренебрежением. В своих тайных грезах господин Жаров уже воображал, как героически уличает преступника…

Он нисколько не сомневался, на кого укажут очевидцы, а потому был до крайности удивлен и раздосадован результатами своих усилий. Кроме дракона, против которого свидетельствовали уже упомянутые ранее обстоятельства, обнаружились еще двое подозреваемых. Дело принимало столь неожиданный оборот, что он не дерзнул самостоятельно давать ему ход и решил посоветоваться с мировым судьей. Соблазн единолично стяжать все лавры был силен, однако положение инспектора заставляло его относиться к местной аристократии со всем возможным пиететом.

К тому же до сих пор на счету городской полиции числились лишь несложные происшествия, посему местные сыщики никак не могли иметь богатый опыт.

После завтрака инспектор Жаров приказал заложить коляску и отправился в Эйвинд.

Земли этого имения с одной стороны примыкали к Чернов-парку, однако поместье Рельских было несоизмеримо больше и богаче последнего. Эйвинд увенчивал роскошный хозяйский дом, будто марципановая фигурка на праздничном торте. Это был внушительный особняк подчеркнуто симметричных пропорций, с множеством больших окон (немалой стоимостью застекления которых справедливо гордился покойный отец нынешнего владельца) и уютной обстановкой.

Инспектор Жаров обвел взглядом подъездную аллею, величавый дом и ухоженный сад и завистливо вздохнул. Аллеи вокруг усадьбы были высажены будто по линейке, каждый кустик и всякое дерево педантично подстрижены, а на газонах, казалось, не росло ни единой лишней травинки. Хозяин имения поддерживал порядок и был аккуратен во всем, поэтому садовники с усердием следили, чтобы ничего не нарушало симметрию.

Вместе с молодым господином Рельским проживали также матушка и три его незамужние сестры, известные своей взбалмошностью. Отец и брат, несмотря на все усилия, не смогли вложить в их легкомысленные головки способность серьезно мыслить и рассуждать. Однако недостатка во внимании джентльменов барышни Рельские не испытывали, залогом чему были их красота и солидное приданое. Кстати говоря, с одной из них, Елизаветой, была дружна София Чернова.

Этот ранний утренний час мировой судья посвятил делам, при появлении инспектора его секретарь откланялся и оставил их наедине.

Господин Рельский обладал немалым авторитетом среди окрестных жителей. Обычно молодому человеку достаточно хорошо танцевать и учтиво вести себя с дамами, чтобы его сочли обладателем хороших манер и джентльменом. Кроме этих бесспорных достоинств, господин Рельский был великолепно образован, имел острый ум и немалый жизненный опыт. Его покойный отец, как поговаривали, был весьма суров и считал праздность страшным грехом. По его же настоянию он получил подобающую профессию, дабы приносить пользу обществу.

Инспектор окинул обстановку гостиной одобрительным взглядом: надежная тяжеловесная мебель темных тонов, однотонная светлая окраска стен, бежевые ковры прекрасного качества составляли благородный сдержанный интерьер. Кабинет же мирового судьи напоминал берег океана: чистые холодные оттенки, вдоволь пространства и свежего воздуха, морские пейзажи на стенах. Это была обитель отнюдь не сибарита, о чем свидетельствовали многочисленные полки с книгами и стопки бумаг на столе – аккуратные, невзирая на напряженную работу.

Никто не мог бы назвать господина Рельского светским бездельником – несколько отличных имений, доли в многочисленных предприятиях, бумажная фабрика и должность мирового судьи не оставляли времени для скуки.

Джентльмен приветливо ответил на поклон полицейского, прозрачно намекнул на дефицит времени и поинтересовался делом, приведшим гостя в Эйвинд.

Инспектор устроился в кресле, тяжело вздохнул и принялся излагать свои соображения, прилагая все усилия, чтобы убедить мирового судью в способности местной полиции справиться с расследованием.

В полном молчании выслушав повествование инспектора, господин Рельский некоторое время напряженно размышлял. Новые сведения не пришлись ему по вкусу и наталкивали на неприятные мысли, но юридическая стезя научила судью трезво оценивать события, а ясный аналитический ум уже искал возможные способы обратить обстоятельства в свою пользу.

Инспектор почтительно молчал, не мешая его раздумьям.

Наконец господин Рельский признал:

– Полагаю, скрыть это совершенно невозможно. Но вы должны в полной мере понимать щекотливость ситуации…

Инспектор согласно кивнул, но осторожно заметил:

– Я все понимаю, однако боюсь, жители города не будут столь снисходительны…

Мировой судья встал, прошел к окну и остановился, будто любуясь открывающимся видом.

Вот уж, действительно, столп общества – фигура внушительная во всех смыслах. Впрочем, некоторая массивность телосложения с лихвой компенсировалась благородным происхождением, которое угадывалось в правильных чертах лица. К тому же этот славный джентльмен обладал значительным годовым доходом.

Не оборачиваясь, господин Рельский веско заметил:

– Вам надлежит быть как можно деликатнее и поскорее освободить этих особ от всяких подозрений.

– А что, если… – полицейский запнулся, не решаясь высказать крамольные мысли.

– Это невозможно! – отрезал господин Рельский и наконец повернулся к господину Жарову. Его серые глаза были холодны и внимательны. – Полагаю, ваш долг – найти истинного преступника!

Он заметно выделил последнюю фразу, и инспектор послушно склонил голову, принимая этот завуалированный приказ. Конечно, он желал бы получить полномочия на расследование без всяких изъятий, однако выбирать не приходилось. Полицейский прекрасно понял свою задачу – обелить названных лиц, даже вопреки обстоятельствам дела…

На вкус Софии, местности вокруг Бивхейма недоставало диковатой красоты ее родных краев, однако в преобладающих в округе пологих холмах также имелась своя прелесть.

Госпоже Черновой не сиделось дома, она стремилась на волю, как птица, изо всех сил рвущаяся из клетки, раня хрупкое тельце о прутья. Молодая женщина закусила губу, поймав себя на этой мысли. С каких пор ей стало неуютно в собственном доме? Она искренне любила Чернов-парк, хотя эта старая усадьба будила слишком много воспоминаний и наводила на горестные размышления, которые стали ее тяготить.

София остановилась у клумбы, любуясь яркими цветами, образчики некоторых из них господин Чернов привозил из своих странствий для любимой супруги. Теперь они радовали взор и вызывали радостные воспоминания о семейном счастье, но вместе с тем привносили ноту горечи и сожаления. Так благоухают, увядая, лилии, когда к сладкому аромату примешивается запах тлена…

Молодая женщина огляделась вокруг, и ей подумалось, что поместье походило на старое уютное кресло, передаваемое из поколения в поколение. Иногда новый владелец менял обивку или мягкие подушки, но сам мебельный патриарх оставался неизменным. Он тихонько вздыхал, принимая в свои объятия очередного хозяина, и молча хранил память о том, что уже никогда не вернется…

София обвела взглядом парк, носящий следы запустения, и вздохнула. Обстоятельства вынудили ее уволить большую часть прислуги. Ныне порядок в доме и в саду поддерживался руками верных супругов-домовых Стена и Леи. Малый рост домовых (они едва доставали до колен молодой хозяйке) не мешал им расторопно управляться с хозяйством. Супруги являлись будто частью дома уже много лет, а потому вообразить Чернов-парк без их молчаливой заботы было попросту невозможно.

Впрочем, за это тоже приходилось платить: неугомонное семейство обожало без спросу вмешиваться в личные дела хозяев.

Вот и сейчас, едва София вошла в дом и сняла шляпку, домоправительница выскочила из кухни, вооруженная поварешкой, и поспешила доложить, дирижируя этим нехитрым орудием.

– Вас ожидает молодой джентльмен! – с неприкрытой радостью по этому поводу объявила верная Лея и, не сдержавшись, добавила шепотом: – Он не представился, но он очень, очень хорош! Только…

– Хватит, Лея! – поморщившись, София решительно оборвала панегирик гостю.

Супруги истово желали повторно выдать хозяйку замуж и не считали зазорным нарушать субординацию, чуть ли не ежечасно напоминая о целесообразности такого шага. Горькие повести о протекающей крыше сарая, плодящихся мышах, прохудившемся постельном белье, многозначительные намеки на пресловутое счастье с милым рядом за месяцы вдовства изрядно поднадоели молодой женщине. Она более не желала слушать об этом!

Домовые вообще относились к госпоже Черновой скорее покровительственно, пренебрегая подобающей почтительностью, однако та закрывала на это глаза. Вот и теперь лишь недовольно нахмурилась. Ведь сколько раз София ей объясняла, что вряд ли имеет шансы на замужество, а гости (в том числе молодые джентльмены!) посещают Чернов-парк лишь по делу! По правде говоря, рассчитывать на новый союз госпоже Черновой вовсе не приходилось. В стране, где почти половина девушек достойного положения, происхождения и воспитания всю жизнь оставалась в старых девах, шансы бедной вдовы представлялись мизерными.

Не желая более слушать разглагольствований домоправительницы, София торопливо направилась в малую гостиную, куда сообразительная Лея провела визитера. Это небольшое помещение, выходящее окнами в сад, обычно использовалось для приема желающих погадать. Нежно-зеленый оттенок обоев и узор из роз создавал впечатление, будто комната являлась укромным уголком сада, что настраивало на мирный лад и помогало унять волнение.

Во всей фигуре молодого мужчины, пружинисто поднявшегося при виде хозяйки дома, проявлялось еле сдерживаемое нетерпение и укрощенный бешеный нрав.

Гость был облачен в экзотический наряд: на голове тюрбан из узорчатой серебристой ткани, поверх рубашки свободного кроя на плечи вместо редингота[13] накинуто что-то вроде мехового палантина. Из-под тюрбана выбивались пряди необыкновенного альмандинового[14] оттенка, а темные глаза искрились яростным огнем, придавая неповторимое очарование грубоватым чертам лица. Это вовсе не было преувеличением – перед Софией действительно стоял дракон, во взоре которого танцевали настоящие языки пламени.

В недобром прищуре неизвестного читалась неприкрытая угроза, отчего госпожа Чернова невольно попятилась. На губах гостя мелькнула презрительная усмешка, отчего молодая женщина тотчас опомнилась и обратилась к посетителю вполне благожелательно, хоть и несколько сбивчиво:

– Здравствуйте. Меня зовут София Чернова. Чем могу быть вам полезна?

В свою очередь дракон окинул хозяйку дома неторопливым взором, внимательно и враждебно. Во взгляде его не было ни вежливости, ни даже тени вполне понятного мужского интереса к хорошенькой женщине. А она была привлекательна и прекрасно об этом знала.

Простое черное платье и накидка из бомбазина[15], покрытая крепом[16] траурная шляпка – наряд был молодой женщине к лицу, оттеняя ее молодость и свежесть, подчеркивая молочный тон кожи и яркий силковый[17] оттенок глаз. Кроме обручального кольца, украшений на ней не было. София Чернова считалась миловидной, хотя ее чертам недоставало чеканной правильности, присущей признанным красавицам.

– Меня зовут Шеранн, – коротко проронил он, по-прежнему пристально глядя на смутившуюся Софию, заставляя ее ощущать себя птичкой под взглядом змеи.

Подобающих заверений в приятности состоявшегося знакомства не последовало, он не предпринял ни малейшей попытки завязать любезную беседу.

Подавив желание вытереть о юбку внезапно вспотевшие ладони, госпожа Чернова с трудом улыбнулась и попыталась замять неловкую ситуацию, предложив:

– Присаживайтесь. Я прикажу подать чай. Должно быть, вы устали и замерзли.

Не дав дракону шанса возразить, она судорожно затрясла колокольчиком и велела появившейся Лее поскорее готовить чайный стол.

Приличествующие радушной хозяйке хлопоты несколько отвлекли Софию. Опасный визитер не проронил ни слова, замкнувшись в угрюмом молчании и исподтишка за ней наблюдая, что заставляло ее чувствовать себя еще более неловко.

Госпожа Чернова пыталась успокоить себя здравыми доводами, что у его народа правила поведения могут быть совсем иными, что, впрочем, не умаляло возникшей принужденности.

Наконец Лея подала чай.

– Прошу извинить за скудость угощения – я не ждала гостей, – тоном радушной хозяйки обратилась к дракону женщина, пытаясь за вежливыми словами спрятать свое волнение и негодуя на себя за слабость. – Какой желаете? Вот эту смесь я составила собственноручно, попробуйте. Или предпочтете ройбуш? Мне привозят отличный черничный ройбуш, поверьте, он очень бодрит.

К немалой досаде Софии, гость не пожелал поддержать непринужденный разговор.

– Полагаюсь на ваш вкус, – буркнул Шеранн.

Едва удержавшись, чтобы не передернуть раздраженно плечами, госпожа Чернова разлила чай и предложила дракону угощаться.

Усевшись на самый край кресла и стараясь не сжимать судорожно чашку, София поинтересовалась:

– Чем обязана?

При этом на Шеранна она старалась не смотреть, делая вид, будто наблюдает за птицами, устроившими шумную потасовку за окном.

В обществе дракона София чувствовала себя неуютно. Он походил на опасного хищника, который лишь до поры делает вид, будто укрощен и покорен, а на самом деле терпеливо ожидает момента, чтобы неожиданно броситься на зазевавшуюся жертву.

Ей подумалось, что, будь у него в этом облике хвост, Шеранн непременно принялся бы им раздраженно помахивать и бить себя по бокам, выдавая злость. Она тут же выругала себя за детские страхи. Драконы – вовсе не герои страшных сказок, а представители небольшого обособленного народа. Покойный отец Софии не раз с усмешкой говаривал, что таинственность и отсутствие достоверных данных – лучшая почва для великолепных легенд.

Шеранн отпил глоток чая, отчего-то поморщился, плавным движением отставил чашку и соизволил пояснить:

– У меня к вам вопрос о недавнем пожаре…

Он сделал многозначительную паузу, и София с упавшим сердцем поняла, что ее догадки были верны – к ней явился тот самый дракон, на которого бросило тень ее недавнее гадание.

– Слушаю вас, – кивнула она, силясь казаться спокойной.

Дракон встал, сделал шаг к ней и остановился рядом с креслом Софии, таким образом вынудив ее взглянуть на него.

Сжатые кулаки, угрожающая поза (мужчина буквально нависал над нею), опасный блеск огненных глаз – без всяких сомнений, он пребывал в ярости и едва сдерживал себя. Гадалка невольно поежилась.

– Кто вас подговорил? – Голос Шеранна вдруг сделался вкрадчивым, почти ласковым, отчего молодая женщина окончательно перепугалась.

– Никто меня не подговаривал, – покачала головой София, сдерживая желание вжаться в кресло.

«Самообладание – вот первая добродетель истинной леди!» – повторила про себя она, пытаясь держаться с достоинством.

– Вы пытаетесь меня убедить, что сами по себе решили очернить драконов? – неприятно усмехаясь, спросил Шеранн. – Ни за что не поверю, что такая идея пришла в вашу хорошенькую головку. А может быть, вас просто подкупили?

Несправедливое обвинение в первый миг совершенно ее ошеломило.

Совладав с собой, София гордо подняла подбородок, заставила себя взглянуть прямо в глаза дракону и отчеканила:

– Не понимаю, о чем вы говорите. Я выполняла свой долг.

Видимо, дракон был из тех, кто не приемлет противоборства, так что ее слова заставили его окончательно утратить терпение.

Бесцеремонно схватив женщину за плечи, Шеранн легко выдернул ее из кресла. От неожиданности и крепкой хватки она вскрикнула, выпустила из рук чашку и облила горячим чаем подол платья, но даже не ощутила этого.

Дракон с силой встряхнул Софию и посмотрел в ее глаза, полные испуга и удивления.

– Я заставлю вас сказать правду! – прошипел он яростно.

Она посмотрела в столь близкие огненные глаза и подумала, что в них есть нечто странно притягательное и завораживающее. Эта несвоевременная мысль оказала на Софию именно то воздействие, которого она тщилась добиться все это время.

Молодая женщина внезапно осознала, сколь смехотворно эта сцена выглядела бы со стороны, найдись вдруг сторонний наблюдатель, и это окончательно ее отрезвило.

Страх развеялся в одно мгновение, сменившись яростью и острым желанием поскорее избавиться от общества несносного гостя. Учинять скандал недостойно почтенной вдовы, однако при необходимости она не преминула бы обратиться к констеблю и поведать знакомым о грубости дракона. Однако в таком случае пришлось бы предать огласке нелепые обвинения в ее адрес…

Госпожа Чернова прямо взглянула в глаза Шеранна и холодно ответствовала:

– Я сказала правду. Осмелюсь заметить, господин Шеранн, что ваше поведение недостойно настоящего джентльмена. Прошу вас немедленно покинуть мой дом и никогда более здесь не появляться.

Долгую минуту дракон смотрел на нее, после чего буквально швырнул в кресло и стремительно вышел, не удостоив даже словом.

Вне себя от пережитого, осознав, что опасность миновала, София закрыла лицо руками и разрыдалась, давая выход нервному напряжению.

Глава 4

Шеранн не находил себе места в роскошном имении, арендованном им на время выполнения миссии.

Гархейл оказался вполне уютным и подходил дракону по всем параметрам: расположенный вблизи Бивхейма, однако в достаточном отдалении, чтобы в случае надобности можно было принять второй облик, не опасаясь причинить кому-то вред; просторный и светлый, в окружении прекрасного сада, он вполне отвечал запросам Шеранна; здесь можно устраивать приемы и достойно принимать визитеров. Дракону пришлись бы больше по вкусу тишина и мрачноватое великолепие родных пещер, стены которых были отделаны драгоценными и поделочными камнями так, что непривычному взгляду становилось больно от такой красоты, но он прекрасно понимал, сколь несбыточно желание немедленно очутиться в родных горах. Ему оставалось лишь вздыхать, помня о порученном ему деле, которое удерживало его здесь, и гордиться оказанным доверием.

Данное Шеранну поручение было важным и весьма щепетильным. Он прекрасно помнил слова защитника огненных драконов (а по совместительству своего родного дяди), сказанные им перед отъездом: «Запомни, Шейленн хочет войны, и мы должны его остановить. Клянусь Искрой, если мы ему не помешаем, Мидгард скоро превратится в выжженную равнину. Мы уже потеряли Зеленую землю и не хотим терять новую родину. Возлагаю на тебя все надежды. Я верю в тебя, мальчик!»

Шеранн знал, что дядя говорит искренне, к тому же он поклялся самым священным для огненных драконов – Искрой, первоисточником и основой всякого пламени. Да и упоминание о Зеленой земле – прародине драконов – также свидетельствовало о важности дела.

В отличие от остальных рас, драконы испокон веков жили в срединном мире, в Мидгарде, обиталище людей. Но при этом драконы практически не имели дел с людьми, обосновавшись на уединенном северном острове. Могущества детей стихии вполне достало, чтобы сделать эту холодную землю пригодной для жизни, даже более того, уютной, исполненной дикого очарования. Семьи Огня, Воды, Воздуха и Земли уживались вместе, лишь семья Льда[18] держалась особняком, облюбовав самую северную часть Зеленой земли, где сохранились льды, не тающие даже в разгар жаркого лета… Змей Ёрмунгард[19], приходившийся драконам дальним родственником, не пускал к острову мореплавателей, торговый и лихой люд, обвивая заповедный остров непроходимым кольцом.

К несчастью, именно за помощь и защиту родича пришлось поплатиться Зеленой земле во время Рагнарёка: Мировой змей, как и предначертано, сразился с Тором, богом грома, бурь и плодородия, и погиб в этом самоубийственном поединке. Это повлекло множество землетрясений, извержений вулканов и прочих катастроф, сладить с которыми не смогли даже драконы, и в итоге их остров исчез, сметенный хвостом Ёрмунгарда, а драконье поселение перенеслось в сердце владений людей.

Около трехсот лет тому назад Последняя битва уничтожила прежний порядок, и вместо девяти миров, связанных воедино Мировым Древом, возникла единая земля. Катастрофа сотворила лоскутное одеяло из разных кусочков. Чья-то неведомая рука мелко нарезала и перемешала куски земли, будто овощи в рагу. Владения эльфов, гномов, драконов и прочих соединились причудливой мозаикой. Теперь мир был един, и всем расам отныне предстояло ютиться вместе… Конечно, слияние миров не прошло безболезненно, и последовало время потрясений и множества войн. Слава богам, ко времени нашей истории установилось относительное спокойствие.

Шеранн с улыбкой вспомнил, как трепетало его детское сердечко, когда дядя рассказывал ему на ночь об ужасах Рагнарёка, о том, как реки текли вспять, земля вставала на дыбы, а океаны сходили с ума. Ему не довелось собственными глазами увидеть Зеленую землю, канувшую в бездну почти за двести лет до его рождения. Родина Шеранна – Вилийские горы близ столицы Мидгарда, и иной отчизны он не знал, однако драконы трепетно хранили память о своем острове. Да и что такое прошедшие три века, если принять во внимание длительность жизни детей стихии?

Дракон невидяще смотрел на великолепные портьеры, обрамлявшие окна, на драгоценные картины и дорогие ковры. Его мысли занимало отнюдь не убранство комнаты. Достижение цели, ради которой он приехал в Бивхейм, оказалось под угрозой, и притом единственно из-за абсурдных обвинений гадалки.

Положение драконов в обществе было двояким и весьма зыбким. В мире образовалось несколько сильных государств, и в настоящее время войн между ними не было – лишь локальные конфликты. Нельзя сказать, чтобы хоть одна из рас была довольна таким смешением – всем хотелось бы жить в отдельных мирах, но выбора попросту не существовало, так что пришлось приспосабливаться. Некоторые, правда, даже теперь надеялись на возвращение старых порядков и отказывались признать, что мир необратимо изменился, но таких было меньшинство. Люди ко всему привыкают, и, как оказалось, нелюди тоже.

Впрочем, мир оставался пока совсем хрупким – лишь около двадцати лет миновало с той поры, когда отгремело последнее крупное сражение между Муспельхеймом и Мидгардом. Мирный договор между этими странами был подписан и последовали годы спокойствия, прерываемые лишь мелкими пограничными стычками, которые, однако, вполне способны были перерасти в новую военную кампанию.

Драконы всегда стояли поодаль, не часто пересекаясь с другими расами. В силу определенных причин их не задевали, хотя влиться на равных в новый мир для них было почти несбыточно. И вот теперь, когда появилась реальная возможность это изменить, все вдруг пошло наперекосяк – сначала у самих детей стихии, а теперь и у людей.

Шеранн задумчиво крутил в руках подвеску с символом огня – знак особых полномочий. До сих пор ему не доводилось ею пользоваться, да и в сложившихся обстоятельствах этого делать не стоило. Вещица, совершенно непримечательная на первый взгляд, при более пристальном изучении вызвала бы восторг у любого. Там, в глубине металла, кажущегося холодным и мертвым, в действительности обитало пламя, и лишь воля дракона удерживала огонь, способный за несколько минут превратить украшение в лужицу расплавленной меди. Иногда он рвался на поверхность, расцвечивая выгравированный символ желто-оранжевыми и пурпурными бликами. Высокая честь и великое доверие, оказанные ему, заставляли Шеранна нервничать, поскольку он прекрасно понимал, сколь ответственная миссия на него возложена, гордился ею и в глубине души боялся не оправдать надежд.

Вот и сегодня он ошибся, неверно понял характер этой человеческой девицы, и счел, что лучше всего будет припугнуть несговорчивую гадалку. Без всяких сомнений, она каким-то образом связана с теми, кто затеял эту грязную провокацию, и дракон намеревался любым путем вырвать у нее подробности. Потому он не стал усмирять свой запальчивый нрав, позволил себе вспыхнуть, поддался гневу, рассчитывая насмерть перепугать госпожу Чернову…

Госпожу! Шеранн оскалился. Столь почтительное обращение к людям, всего лишь мошкам, чья жизнь длилась только краткие мгновения, было ему не по вкусу, хотя дракон умел изображать уважение к иным расам и вести себя сообразно их варварским правилам. Однако нельзя не признать, что это были весьма деятельные мошки, сумевшие выжить, расплодиться и, более того, прибрать к своим рукам немалую часть драгоценных земель. Потому с ними приходилось считаться, как бы ни были они неприятны вольному драконьему племени…

Шеранн понимал, что совершил ошибку, решившись с наскока атаковать Софию. Самый легкий путь не оправдал ожиданий, оставались иные способы получить желаемое.

Дракон быстро написал записку, после чего позвонил, вызывая слугу. Явившийся мальчишка взирал на него с ужасом и восторгом и торопливо удрал, едва дослушав поручение доставить означенное послание. Шеранн поморщился – того и гляди слуги примутся разбегаться из-за глупых россказней – и принялся расхаживать из угла в угол…

Инспектору Жарову было жарко, сколь бы неуместным ни был такой каламбур. Вытирая пот со лба кружевным платком (украшенным васильками – по последнему слову моды), он пытался убедить барышню Дварию, старшую дочь покойного господина Ларгуссона, что ей не следовало огульно подозревать столь уважаемых особ.

Барышня относилась к тем дамам, в присутствии которых бедный инспектор с трудом подбирал слова, краснел и невольно вспоминал своего гувернера, который все норовил стукнуть ученика указкой по пальцам за малейшую вольность в поведении или неправильный ответ. Предельно скромное серое платье, суховатые птичьи черты лица, тонкие пальчики с острыми коготками – Двария Ларгуссон походила на воробья, который вместе с тем нисколько не трепетал перед коршуном. У гномки имелись твердые взгляды абсолютно на все, и поколебать их было невозможно.

После часовой беседы, так ничего и не добившись, инспектор убрался восвояси, решив доложить о своих затруднениях мировому судье, с тем чтобы тот сам повлиял на упрямую барышню. Гномка твердо вознамерилась предать гласности некие щекотливые обстоятельства…

Далее инспектор Жаров отправился ко второй свидетельнице, обладающей, по ее заверениям, достоверными сведениями об убийце.

Имение господ Шоровых соседствовало с одной стороны с Чернов-парком, а с другой примыкало к Эйвинду. По сравнению с этими старинными имениями эта постройка казалась аляповатой поделкой заурядного ремесленника. Дом был возведен с претензией на классический античный стиль, но в действительности казался лишь грубой копией.

В желтой гостиной, куда провели инспектора, он первым делом обратил внимание на поясной портрет хозяина. Гость слабо разбирался в живописи, потому не мог оценить художественную ценность полотна, однако сей помпезный шедевр определенно обошелся в немалую сумму и к тому же был обрамлен в роскошную раму, украшенную золотом и жемчугом. Господин Жаров скептически взглянул на это свидетельство непомерной заносчивости хозяина дома, прекрасно зная, что тот был известен своей привычкой к роскоши, жил не по средствам, и это не лучшим образом сказывалось на его репутации. Господин Шоров, отставной военный, по обыкновению проводил лето вместе с семьей в имении, но большую часть года обитал в столице. Назначенный ему пенсион вкупе с доходами от аренды земель и разных деловых предприятий позволяли вести светский образ жизни, однако его годовой доход был явно недостаточен, чтобы жить на широкую ногу. Яркий блеск и мишура непреодолимо влекли бывшего майора, и бивхеймские сплетники все гадали, когда же он разорится окончательно, погнавшись за непомерной роскошью.

Инспектора приняла госпожа Шорова, которая извинилась за отсутствие супруга. Господина Жарова такой поворот лишь порадовал – сюда его привело дело, касающееся сугубо хозяйки дома, к тому же он предпочел бы обсудить его с ней наедине. Госпожа Шорова, дама средних лет, рано увядшая, все еще мнила себя красавицей. Эффектное, но неподобающее возрасту розовое платье смотрелось нелепо на несколько оплывшей фигуре, что не мешало ей вышагивать с воистину царственным видом. Она весьма ревниво относилась к своей наружности и, как поговаривали, нередко устраивала мужу сцены ревности. Надо сказать, господин Шоров был лет на пятнадцать старше супруги и на самом деле никаких поводов для подозрений не давал.

Женщина встретила полицейского со всем возможным радушием, более того, держала себя столь свободно и доверительно, будто считала его своим конфидентом. Инспектору пришлось выслушать о выдающихся успехах всех пятерых дочерей гостеприимной хозяйки. С величайшим трудом гостю удалось перевести разговор на интересующую его тему, но казалось, что госпожа Шорова лишь краем уха слушала инспектора, рассеянно улыбаясь. Несколько сбитый с толку полицейский в конце концов был вынужден напрямик высказать свое пожелание (точнее сказать, пожелание мирового судьи, сослаться на которого доблестный инспектор конечно же не преминул), однако и это не произвело должного впечатления. Хозяйка дома лишь как-то отвлеченно улыбнулась и промолвила задумчиво, будто бы вовсе безотносительно к предмету разговора:

– Знаете ли, милый инспектор… – От столь явной фамильярности полицейский невольно передернулся, но госпожа Шорова витиевато продолжила как ни в чем не бывало: – Кузен моего дражайшего супруга служит в Государственной цензурной палате, в самой столице! Так вот, он всегда в курсе всех тамошних сплетен, обладает достаточным влиянием, чтобы выяснить самые тайные обстоятельства. Дорогой родственник нередко делится со мною любопытнейшими сведениями… Не так давно он поведал мне о некой госпоже Одинцовой… Вы понимаете меня, инспектор?

Она с явной насмешкой взглянула на совершенно раздавленного гостя.

– Несомненно… – с трудом выдавил мужчина, вытирая разом взмокший лоб.

– Полагаю, что вы, мой дорогой друг, – продолжила госпожа Шарова добивать деморализованного противника, – не пожелали бы, чтобы эти обстоятельства стали известны в обществе. Но если вы станете мне мешать, то я в свою очередь обещаю вам предать гласности эту историю.

– Вы мне угрожаете?! – спросил инспектор, приподнимаясь и напряженно всматриваясь в безмятежное лицо женщины, обрамленное кокетливым розовым чепцом.

– Что вы! – Хозяйка притворилась совершенно шокированной этим предположением. – Я всего лишь вас предупреждаю, любезный. Иначе я перестану считать вас другом, и тогда у меня не будет причин хранить вашу тайну… А теперь простите, меня ждут письма.

Вежливо откланявшись, господин Жаров побрел к выходу. Он не мог решить, как поступить. Неприкрытая угроза госпожи Шоровой с одной стороны, и неудовольствие господина Рельского – с другой… Что выбрать?

После визита дракона госпожа Чернова еще долго не могла успокоиться, вновь и вновь переживая эту некрасивую сцену. Она не находила себе места, то бесцельно бродя по комнате, то принимаясь за рукоделье, то за письма. Бесцеремонность и насилие были для нее внове и мучили Софию сознанием собственной беспомощности, заставляя вновь и вновь придумывать запоздалые гневные отповеди обидчику. Как же непривычно ощущать себя без надежной поддержки мужа, способного окоротить наглеца!

Отвлекая хозяйку от невеселых размышлений, в комнату постучала Лея.

– Что случилось? – спросила София, радуясь поводу отложить в сторону вышивание, к которому, впрочем, не прикоснулась последнюю четверть часа.

– Хозяйка, простите, – присела в реверансе миниатюрная Лея, – господин Варгуларс, торговец тканями, просит принять.

У них давно было так заведено – люди и нелюди одного с Софией круга обращались напрямую к ней, а остальных приводили домовые.

– Конечно, проси, – согласилась гадалка, тотчас обретая потерянную уверенность в себе.

На одутловатом лице вошедшего пожилого гоблина читались искреннее горе и отчаянная решимость. Он походил на вальяжного и холеного пса, которого вдруг выгнали из дому.

Не решаясь заговорить, гоблин опустил глаза, смущенно терзая шляпу.

– Госпожа, – выдавил он наконец, почтительно кланяясь, – меня зовут Зарлей Варгуларс, и я прошу вас помочь!

– Что случилось? – встревожилась София.

Голос гоблина дрожал, будто он с трудом сдерживал рыдания.

– Моя единственная дочка умирает, и никто не может помочь, вся надежда на вас, госпожа! – взмолился господин Варгуларс со слезами на глазах. – Господин Ферроссон сказал, что ничего нельзя поделать.

Господин Ферроссон, почтенный аптекарь, пользовавший от всевозможных болезней жителей Бивхейма, имел немалый опыт в лекарском деле, а потому его суждениям молодая женщина вполне доверяла.

– Боюсь, я тоже ничем не смогу помочь. – София печально покачала головой, искреннее сожалея о судьбе бедной девочки.

– Заклинаю вас, хотя бы попробуйте! – Гоблин тяжело опустился на колени, умоляюще взирая на нее. – Ферлай так плохо! Аптекарь сказал, она не протянет больше суток…

Он опустил голову, молчаливо оплакивая судьбу дочери.

Ведомая состраданием, София заверила его, что охотно помогла бы девушке, но она мало что понимала во врачевании.

– Вы ведь гадалка, может быть, руны расскажут, как вылечить мою девочку… – предположил гоблин с отчаянием.

Молодая женщина не нашла сил отказать, хотя сильно сомневалась в успехе.

Окрыленный надеждой, несчастный отец бросился из дома. У крыльца его ожидал наемный экипаж, и гоблин устремился к нему, суетливо предлагая помощь Софии. От непрерывных излияний многоречивого спутника у молодой женщины разболелась голова, однако просить его немного помолчать было невежливо.

Небольшой домик гоблина был аккуратным и уютным, хотя и не отличался богатством. Госпоже Черновой он напомнил фонарь, светящийся изнутри теплым светом, хотя сейчас в доме чувствовалась удрученность.

Господин Варгуларс немедля провел Софию в комнату дочери, в волнении забыв даже предложить гостье чая.

Юная гоблинша оказалась очень миловидной и сейчас как никогда походила на молоденькую эльфийку с картинки в модном журнале. Известно, что в ранней юности гоблинши бывают очень хороши собой, но с возрастом теряют все свое очарование. Уже к тридцати годам черты красавиц этого народа необратимо грубеют, а смуглая оливковая кожа приобретает неприятный болотный оттенок. Но пока Ферлай была в самом расцвете юности, к тому же болезнь придала ее облику особую тонкость и одухотворенность.

У постели девушки, вопреки приличиям, сидел молодой человек, взиравший на нее с неприкрытым обожанием и отчаянием, по-видимому, безутешный влюбленный.

– Госпожа Чернова, позвольте вам представить мою дочь, Ферлай Варгуларс, и ее жениха, Рейлара Маутерса.

Юноша вскочил и учтиво поклонился, а девушка вымученно улыбнулась и слабым голосом сказала, что очень рада знакомству. Молодой гоблин был вызывающе хорош собой, одет весьма богато и по последней моде, эдакий задиристый молодой кот с бантом на шее, встретивший свою первую весну. Союз с юной Ферлай, отец которой был просто лавочником, считался для него мезальянсом, но во всей его фигуре, в нежном взгляде, в готовности услужить невесте читалось обожание.

Господин Маутерс явно был осведомлен о личности гостьи, а потому мгновенно поверил в счастливый исход.

Софии сделалось неловко от нескрываемой боли и надежды в глазах отца и жениха, поскольку она скептически оценивала свои лекарские умения. Но Ферлай умирала, а у ее отца не оставалось ни времени, ни средств, чтобы найти более знающих врачевателей и магов. Вероятно, деньги с радостью дал бы жених, но даже он не в силах заставить бедняжку дожить до того момента, когда придет помощь.

Присев возле больной, гадалка попросила принести стол, поскольку в комнате оказалось лишь небольшое трюмо, уставленное пузырьками с притираниями и лечебными настоями. Кроме того, требовалось больше света – свечи, масляная лампа, либо хотя бы тростниковые светильники[20]. Молодой гоблин немедля выразил готовность обеспечить гадалку всем требуемым и лично проследить за приготовлениями.

– Какие симптомы болезни? – поинтересовалась София, с искренним интересом и состраданием взирая на бледную девушку, похожую на надломленную розу.

На правах хозяина дома рассказывать принялся господин Варгуларс:

– На следующий день после помолвки Ферлай почувствовала такую сильную слабость, что не смогла встать с постели. Аптекарь не смог сказать, отчего моей девочке так плохо. У нее нет ни лихорадки, ни болей, но ее силы будто куда-то утекают.

Он часто заморгал и поспешно отвернулся.

София нахмурилась, остро осознавая свою беспомощность перед хворью. Тем временем в комнату доставили все необходимое, и она приступила к гаданию, решительно выбросив из головы все грустные мысли.

Первым делом госпожа Чернова задала вопрос о причинах странной болезни. Выпавшая перевернутая руна перт заставила ее глубоко погрузиться в размышления.

– Ответ следует искать в прошлом, вероятно, дело в каких-то необдуманных и не слишком удачных оккультных опытах, – задумчиво, еле слышно произнесла София, с новым интересом разглядывая девушку.

Гоблины, стоящие чуть поодаль, не расслышали этих тихих слов, а вот Ферлай вдруг залилась краской и потупилась.

– Господин Варгуларс, – обратилась София к взволнованному отцу, – скажите, применяли ли вы какие-то магические средства для лечения дочери?

– Господин аптекарь сказал, что он не сведущ в магии, – покачал головой тот, и София согласно кивнула.

Магические способности чаще всего даются людям, будто компенсируя тем самым их недолгий век.

– Только… Когда стало понятно, что… – он прерывисто вздохнул, – что надежды нет, я нарисовал беркану… – сознался гоблин, а потом воскликнул с отчаянием: – Ведь это добрая руна, госпожа Чернова! Она не могла причинить зла.

Ничего не ответив, молодая женщина покачала головой и продолжила гадание. Действительно, беркана исключительно благоприятная руна, которая придает сил и направляет организм больного к исцелению, так что дело было в чем-то другом. Следовало выяснить, не наложили ли на несчастную девочку проклятие – нид. Возможно, дело тут в ревности или зависти к ее счастью.

Руна манназ также легла перевернутой, неоспоримо подтвердив, что не могло быть и речи о чужой злой воле.

На этот раз София не стала произносить вслух толкование, а обратилась к господину Варгуларсу:

– Вы позволите мне поговорить с Ферлай наедине?

Тот, не колеблясь, согласно поклонился и вышел из комнаты, потянув за собою и суженого дочери.

Уверившись, что дверь за ними закрылась, госпожа Чернова повернулась к девушке:

– А теперь рассказывайте, что именно вы сделали!

– О чем вы? – неубедительно пробормотала Ферлай, не глядя на нее. – Я ничего не делала.

– Манназ перевернутая указывает на внутреннюю вину. Это означает, что вы натворили что-то, за что сейчас расплачиваетесь, – пояснила София, пристально глядя на перепуганную гоблиншу, не знающую, куда девать глаза.

Та молчала, комкая в пальцах одеяло и не решаясь ни протестовать, ни признать свою причастность.

– Послушайте, я не смогу вам помочь, если вы не расскажете мне все без утайки. Вы на смертном одре, и только откровенность вас спасет. – София мягко, но настойчиво убеждала девушку признаться во всем.

Ферлай вдруг залилась слезами и, всхлипывая, принялась сбивчиво говорить. Юная глупышка потеряла голову от нежных чувств к молодому Рейлару Маутерсу. Опрометчивая любовь к богатому господину заставила ее решиться на крайние меры. По ее словам, возлюбленный до того выказывал к ней расположение, хотя и не столь пылкое, как ей бы хотелось.

В отчаянии гоблинша решила приворожить господина Маутерса, воспользовавшись с этой целью руной наутиз. На полноценный приворот – мансег – знаний и силы у нее не достало, однако и амулета оказалось довольно. Уже на следующий день юноша явился с тем, чтобы сделать предложение, а еще спустя день Ферлай вдруг слегла. Ей не хватило решимости во всем сознаться, даже когда девушка поняла, что умирает. Теперь она рыдала, сквозь слезы повторяя, что хотела вовсе не такого…

– Рун не должен резать тот, кто в них не смыслит. В непонятных знаках всякий может сбиться[21], – произнесла София, осуждающе, но вместе с тем с пониманием глядя на юную гоблиншу.

Она задумалась о том, как часто любовь толкает на неразумные поступки, когда все запреты и предупреждения кажутся влюбленным надуманными и пустыми.

Руна наутиз – воплощение огня желания, в одном из своих аспектов являлась очень эффективной в любовной магии, выполняла роль своего рода приворотного зелья. Однако она требовала определенной сдержанности в эмоциях и поступках, при работе с нею необходима твердая воля и значительный опыт. К тому же она редко применялась в составных талисманах и заклятиях, так как до предела усиливала их действие, тем самым давая чрезмерный результат и ослабляя мага. В сочетании с руной беркана действие первоначального заклятия стало еще сильнее, с удвоенной скоростью поглощая силы девушки.

– Помогите мне, прошу вас! – Ферлай подняла заплаканное лицо и просительно сложила руки. От волнения к щекам ее прилила кровь, а лицо озарилось необыкновенной одухотворенностью. – Я поступила дурно, но я люблю его!

Сейчас девушка выглядела настолько трогательной и полной страсти, что у Софии защемило сердце. Ей вдруг подумалось, что она сама никогда не теряла голову от любви. Привязанность госпожи Черновой к мужу по большей части проистекала из уважения и дружбы. Воспитание она получила достаточно строгое, а впоследствии привыкла сдерживать свои пылкие порывы, как подобало жене офицера. Молодая женщина невольно заинтересовалась, каково это – настолько боготворить другого, чтобы рискнуть собственной жизнью ради взаимности.

Вероятно, она попросту не способна к столь сильным чувствам. Некоторые могут любить всем сердцем, другим же это, по-видимому, не дано, и удел последних – с любопытством наблюдать за страстями других.

Но здравая привязанность не запятнает честь. Примером пагубного влияния любви можно счесть историю Ферлай, которая ради взаимности решилась на преступление. Не лучше ли тогда вовсе не испытывать столь сильных эмоций и стремлений?

Оторвавшись от размышлений о природе чувств, София строго велела девушке признаться жениху во всем и немедленно уничтожить приворот.

Та в ответ вновь залилась слезами, но была вынуждена согласиться с разумными доводами.

Ферлай повторила отцу и жениху свою историю. Господин Маутерс совершенно растерялся. Видимо, по-прежнему испытывая нежные чувства к невесте, он теперь не в силах разобрать, были ли они результатом волшбы. К тому же вполне понятное возмущение не позволяло ему простить такой поступок.

Злосчастный амулет тотчас сожгли, и полчаса спустя Ферлай стало значительно лучше. Прибывший вскоре аптекарь, осмотрев девушку, заключил, что ее жизни более ничто не угрожает.

Молодой гоблин, разрываясь между чувствами к невесте, неловкостью и возмущением, все же клятвенно пообещал сохранить в тайне эту неприятную историю, что было весьма благородно с его стороны. Сделавшись достоянием гласности, обстоятельства дела могли погубить девушку и даже стать предметом судебного разбирательства. Выслушав ободрительный прогноз о здоровье девушки, господин Маутерс поспешно попрощался и уехал, что вызвало горькие слезы Ферлай. Тут ничего нельзя было поделать – нелепо ожидать, что силком привязанный влюбленный придет в восторг от открывшейся правды. Заботясь о жизни Ферлай и о восстановлении справедливости, София совсем упустила из виду, что это чревато разрывом помолвки. Впрочем, было бы куда хуже, если бы все выяснилось из других источников…

Господин Варгуларс пребывал в совершеннейшем расстройстве, не зная, то ли радоваться выздоровлению дочери, то ли ужасаться ее поступку. Впрочем, радость пока явно преобладала, заставляя отца суетиться и сбивчиво выражать свою признательность.

Откровенно говоря, Софию эта история утомила, но хоть на время отвлекла от тревожных дум…

Глава 5

Утро было волглым и хмурым, временами срывался дождь, потому зевак собралось меньше, нежели можно было ожидать.

София зябко куталась в кашемировую шаль – в городской управе всегда царил холод, невзирая на времена года. Эта уютная вещица, подарок покойных родителей, придавала ей сил и согревала не только тело, но и душу.

В просторном подвале был оборудован ледник, где и дожидался погребения несчастный господин Ларгуссон. Обыкновенно здесь хранили всякий хлам, который теперь спешно рассовали по углам. Мрачноватые декорации – однако постановка пользовалась успехом.

Коронер, грузный краснолицый мужчина лет пятидесяти, вместе с присяжными заседателями дотошно изучил мертвое тело. Тут же, хотя и в некотором отдалении, собралось все местное общество, изнывающее от желания высмотреть хоть что-нибудь интересное.

До сих пор обитателям Бивхейма не представлялось возможности приобщиться к столь важным расследованиям (даже коронер приехал из столицы графства!). Благородные семейства заняли лучшие места в самом подвале, а прислуга, лавочники и прочий разношерстный люд толпились на улице под моросящим дождем. Люди, гномы, гоблины, дриады и немногочисленные орки собрались у входа, они оживленно переговаривались, выдвигая самые фантастические версии.

Дамы прижимали к лицам надушенные платочки, изображая подобающую дурноту от этого зрелища (что, впрочем, было совсем несложно, здесь стоял слишком своеобычный дух, с которым не справлялись ни заклятия, ни благовония, но это нисколько не мешало дамам отказываться перебраться в другое место), и исподтишка внимательнейшим образом изучали все происходящее. Господа также проявляли живейшее любопытство и попутно оказывали слабому полу всемерную помощь, охотно принимаемую.

Словом, для кого-то все происходящее было трагедией, но для большинства представляло собою лишь увлекательное зрелище. Совсем не зря столичные острословы именовали морги анатомическими театрами! Тела выставляли на всеобщее обозрение, и любой желающий мог их осмотреть, более того, такие посещения были в обычае и считались вполне приличным способом провести досуг. Свой резон в этом имелся, поскольку зачастую именно праздношатающаяся публика могла узнать кого-то и таким образом помочь следствию. Документы, удостоверяющие личность, не получили широкого распространения, так что полиции оставалось полагаться на случайное опознание неизвестных пострадавших. В случае с господином Ларгуссоном нужды в этом не было, что нисколько не уменьшало любопытства жителей Бивхейма.

Толпа неожиданно расступилась, и госпоже Черновой представилась возможность рассмотреть тело. При жизни это был добродушный весельчак, любящий выпить и рискованно пошутить со служанками, что вызывало понятное недовольство госпожи Дарлассон. Сторож был легкого нрава и всегда гляделся мальчишкой, невзирая на свои без малого двести лет и взрослых дочерей. Встрепанные волосы, дешевая, но всегда безукоризненно чистая одежда, лукавый и чуть наивный взгляд – в господине Ларгуссоне имелось некое неуловимое очарование и безмятежное удовлетворение собственной судьбой. Сторож намеревался вскорости повторно жениться и все рассказывал, как хочет сына. Теперь от него осталось нечто обгорелое и страшное, и София испытывала острую жалость…

Покойный отличался редким для его сородичей безразличием к материальным благам, довольствуясь небольшой рентой и скромным заработком от охраны библиотеки. Большинство гномов владели разнообразными мастерскими и лавками, занимались кузнечным делом и техническими придумками. Трудно представить, сколь неудобным стал бы быт без изобретений практичных карликов! К примеру, не так давно мастер из соседнего городка представил свою новинку, получившую вскорости широкое распространение. Ватерклозеты[22] преподносились как весьма современные гигиенические приспособления, хотя некоторые полагали их чрезмерной роскошью. Среди прочих новшеств были также омнибусы, швейные машины и множество иных вещей.

Дама рядом с госпожой Черновой издала громкий возглас, заставив Софию вынырнуть из отвлеченных размышлений.

Вокруг возбужденно переговаривались, блестели глазами и всячески демонстрировали притворную жалость. Правила приличий требовали ужасаться и охать – и все вокруг покорно выказывали трепет и сокрушались. А молодой женщине вдруг подумалось, каково было бы жить в обществе, не сдерживаемом никакими приличиями, и от представившейся картины ей еще больше стало не по себе.

Искренними казались лишь слезы гномки, которая с трудом отвечала на какие-то вопросы коронера. Это оказалась младшая дочь покойного, рядом также стояла старшая барышня Ларгуссон и еще одна рыдающая дама, по-видимому, невеста покойного.

Весь небольшой коллектив библиотеки присутствовал на дознании вместе с Софией. Рядом с нею стояла Юлия, пребывающая в радостном волнении. Щеки девушки раскраснелись, круглые голубые глаза горели, она то и дело приподнималась на цыпочки, пытаясь больше разглядеть за спинами, и громко выражала свой восторг. Хотя, на взгляд Софии, скудная обстановка с налетом безысходности и мрачные лица судейских никак не способствовали такому упоению.

Госпожа Дарлассон, обычно то и дело призывавшая барышню Юлию к порядку, сейчас будто не замечала ее неприличного поведения. Гномка смотрела прямо перед собой и о чем-то мрачно размышляла, поджав и без того тонкие губы.

Госпожа Чернова коснулась руки барышни Гарышевой, привлекая ее внимание.

– Юлия, не стоит так явно радоваться. Пожалейте хотя бы дочерей покойного, – тихо заметила София.

– Я веду себя не хуже остальных! – Юлия даже не подумала понизить голос или хотя бы повернуться к подруге. Ее неуместно легкомысленный яркий наряд казался дерзким вызовом чужому горю.

– Полагаю, воспитанный человек в своих поступках должен руководствоваться разумом и тактом, поэтому постарайтесь хоть немного сдержать ваше любопытство, – спокойно ответствовала госпожа Чернова.

– Вы скучная лицемерка! – дерзко заявила Юлия, вздернув подбородок.

– Вы сказали достаточно, – сдерживая негодование, сказала госпожа Чернова, – и давайте на этом закончим – мы привлекаем внимание.

– В любом случае вы не вправе делать мне внушение! – нетерпеливо буркнула Юлия и, видимо, мгновенно забыла о словах подруги.

Раньше барышня Гарышева не позволяла себе столь откровенного пренебрежения, хоть и пропускала мимо ушей мягкие увещевания госпожи Черновой.

Юлия происходила из простой семьи и получила хорошее образование лишь благодаря неожиданно разбогатевшему отцу. Нувориш озаботился должным воспитанием своей единственной дочери, и, хотя спустя несколько лет разорился, девушка успела отучиться в пансионе. Однако ей недоставало такта, который прививается в семье.

Отвернувшись от барышни Гарышевой, София взглянула на почтенную хозяйку библиотеки и поразилась тому, как сухо и лихорадочно блестели ее глаза. Гномка держалась еще более сдержанно и чопорно, чем обычно, но все же в ее поведении неуловимо ощущалась какая-то фальшь. Сия несгибаемая дама в неизменном строгом трауре по случаю смерти брата, казалось, пребывала где-то неизмеримо далеко…

Наконец наиболее неприятная часть дознания завершилась – коронер, присяжные и доктор закончили осмотр, соблюли все необходимые формальности и покинули эту унылую обитель мертвых. Негромко переговариваясь, дамы и господа направились следом за ними.

Зал суда будто специально предназначался, чтобы убить всякую радость. Стены, выкрашенные в серый цвет, тяжеловесная темная мебель и чахлые цветы в кадках оставляли удручающее впечатление. На обстановке будто лежала печать тягостных сцен, разыгрывавшихся тут ранее. Не сосчитать, сколько надежд здесь похоронено, сколько пролито слез и высказано обвинений. Впрочем, сейчас унылый колер оживляли нарядные платья дам, а также яркие подушки и одеяла, которыми галантные кавалеры покрывали холодные скамьи.

Все присутствующие долго рассаживались. София снова разместилась рядом с госпожой Дарлассон и Юлией, хотя не испытывала ни малейшего желания все время слушать болтовню экзальтированной подруги. Она бы с большей охотой расположилась рядом с Елизаветой Рельской, однако никак не могла оставить хозяйку библиотеки.

Дождавшись относительной тишины в зале, судейский чиновник зачитал маловразумительный текст, из которого было понятно лишь то, что по заявлению дочерей покойного следовало изучить обстоятельства его смерти.

София припомнила объяснения господина Рельского, что полиция вправе начать дело лишь в случае соответствующего заявления потерпевших. Если бы таковые не нашлись или не пожелали расследования, то убийца счастливо избежал бы наказания.

Присутствующим все эти формальности были попросту неинтересны. Во время скучного действа в зале поднялся такой шум, что председательствующему пришлось громко стукнуть молотком и призвать слушателей к порядку, пригрозив в противном случае объявить перерыв.

Закончив декламацию крючкотворного шедевра, судейский окинул присутствующих строгим взглядом, явно полагая их поведение форменным неуважением к самим Тюру, Форсети и Снотре[23]. Но пристыдить сливки общества не было ни малейшей возможности, а посему он лишь поправил монокль и поклонился коронеру, после чего покинул трибуну.

– Барышни Ларгуссон, вы желаете что-то дополнить? – поинтересовался председательствующий формально, уже готовясь пригласить первого свидетеля.

– Да, – вдруг решительно заявила старшая гномка. – Я знаю, это она его убила!

С этими словами она обличительно указала на госпожу Дарлассон. Весь зал ахнул и взорвался недоуменными возгласами.

– Тихо! – прикрикнул коронер, яростно стуча по столу молотком. – Почему вы так считаете, барышня?

Та воинственно выдвинула подбородок и принялась рассказывать. Ее повествование ввергло Софию в ступор. Оказывается, госпожа Дарлассон состояла в порочной связи со сторожем – вдовцом много ее моложе и изрядно ниже по положению. Не так давно господин Ларгуссон решился вновь связать себя узами законного брака, что якобы привело хозяйку в ярость. По мнению дочерей покойного, гномка, ведомая гневом и ревностью, убила возлюбленного и намеревалась с помощью пожара уничтожить улики.

Слушая тираду барышни Дварии Ларгуссон, госпожа Дарлассон сделалась совершенно белой и стиснула веер так, что он сломался. Гномка отсутствующе взглянула на свои морщинистые руки, сжимавшие обломки дорогой вещицы, потом спокойно встала, казалось, не замечая устремленных на нее любопытных взглядов.

– Никогда не слышала большей нелепости! – процедила она.

С этими словами госпожа Дарлассон повернулась и направилась к выходу, гордо выпрямив спину и устремив невидящий взгляд поверх голов знакомых. В полнейшей тишине она покинула зал, и только после этого толпа вновь заговорила.

София осталась сидеть, пытаясь не замечать Юлию, уже увлеченно обсуждающую с кем-то скандальные сведения.

Коронер не стал дожидаться, пока все выскажутся, и попытался призвать присутствующих к порядку, что заняло у него добрых пять минут. После чего он вызвал для дачи показаний доктора и старшину пожарного приказа, которые серьезно и последовательно изложили под присягой все известные им обстоятельства.

В зале было неимоверно душно, одна молодая леди даже упала в обморок. Окружающие суетливо принялись приводить ее в чувство, и, пользуясь этим, коронер объявил, что слушание продолжится завтра в то же время.

Это было похоже на театральное представление, вот только актеры, видимо, попались бесталанные и ленивые – настолько, что даже роли толком не выучили, и теперь вовсю импровизировали, заставляя суфлера подсказывать правильные слова, а режиссера то страдальчески морщиться, то гневно хмуриться. Именно такое сравнение пришло в голову госпоже Черновой, когда первое заседание наконец закончилось.

Слуги расходились недовольные, ворча и громко переговариваясь, ведь навряд ли удастся прийти завтра (домашняя прислуга работала вовсе без выходных, потому сегодняшнее раздолье было позволено им лишь из-за всеобщего ажиотажа жителей Бивхейма). Мастеровой люд также был не в восторге. Господа расходились куда охотнее, предвкушая завтра новые разоблачения…

Госпожа Чернова пребывала в расстроенных чувствах. Пешая прогулка домой не принесла облегчения. Происходящее казалось кошмаром, из которого никак не удавалось вырваться… Привычный и понятный миропорядок рушился на глазах. Неизвестно, сможет ли госпожа Дарлассон и далее содержать библиотеку, ведь слухи ее не пощадят, а даже эта несгибаемая дама не сможет противостоять злоречию всего города!

Молодая женщина не знала, верить ли сегодняшним обвинениям.

Она прошла по дому, будто со стороны видя такие знакомые, но одновременно какие-то чужие комнаты. Вот гостиная, полностью переделанная после приезда молодой супруги – Андрей хотел, чтобы мрачноватое обиталище холостяка превратилось в уютный семейный уголок, и не пожалел денег, чтобы обустроить все по вкусу жены. Вот кухня, сияющая чистотой, совершенно белая, если не считать розовые занавески на окнах и пурпурные, фиолетовые, бирюзовые фиалки, расставленные вокруг во множестве.

София усмехнулась: забавные вкусы у Леи – домоправительницы, горничной и кухарки по совместительству. Кроме нежной привязанности к этим немудреным растениям, домовая также питала страсть к любовным романам, перечитывала сии творения по нескольку раз, проливая сентиментальные слезы над описаниями пылких чувств. Вот и сейчас на столе лежал очередной томик, заботливо обернутый в газету. Молодая женщина слегка пожала плечами, подивившись столь странным литературным пристрастиям. Впрочем, излишняя романтичность покуда нисколько не мешала Лее выполнять свои обязанности, так что госпожа Чернова деликатно умалчивала свое мнение об этих шедеврах словесности и даже безропотно приносила домовой новинки из библиотеки.

Лестница, ведущая на второй этаж, где располагались спальни, приветливо скрипнула под ногами хозяйки – привычный звук… Госпожа Чернова взглянула на ковер под ногами (специальный, нисколько не сползающий, чтобы дети не поскальзывались на лестнице!), провела рукой по перилам и с грустью подумала, что детям еще много-много лет не придется бегать по этим коридорам. Разве что после смерти самой Софии, при новых владельцах. В который раз после гибели супруга молодая женщина ощутила, как сердце стиснула тоска, а на глаза навернулись слезы. Иногда невыразимо тяжело прятать чувства под маской невозмутимости!..

Госпожа Чернова расположилась в комнате для завтраков, где обычно проводила утро. Здесь можно было без помех полюбоваться чудесными рассветами и насладиться солнечными лучами, пока они еще не стали обжигающими. София обвела взглядом скромную обстановку и осталась ею довольна. Мурамный[24] оттенок обоев был приятен глазам, а любовно подобранная мебель манила понежиться, почитать или побеседовать по душам…

София устроилась в кресле, безуспешно борясь с нахлынувшим отчаянием.

В комнату заглянула Лея. Домовая неодобрительно покачала головой, увидев слезы хозяйки.

– Я подам вам завтрак, – предложила она неловко, расправляя незаметные складки на крахмальном переднике.

– Нет, благодарю, Лея, – решительно отказалась София. – Я не голодна.

– Вам нужно поесть! – принялась настаивать домовая, от избытка чувств даже всплеснула руками. – Вы совсем исхудали, того и гляди сляжете! Что тогда с вами будет? Госпожа Дарлассон вас сразу уволит!

– Не думаю, чтобы госпожу Дарлассон сейчас волновало мое здоровье, – невесело усмехнулась молодая женщина. – Ступай, Лея!

Домоправительница удалилась, пробормотав что-то под нос относительно хозяев, которые ведут себя словно малые дети.

А София продолжала бездумно смотреть в окно…

Спустя несколько часов ее вновь потревожила Лея. Небрежно поклонившись, она доложила о приходе гостей:

– К вам господин Рельский и тот господин, который приходил вчера.

Госпожа Чернова поколебалась – у нее вовсе не было желания видеть бесцеремонного дракона – и распорядилась пригласить гостей. Мировой судья был давним другом господина Чернова, и обижать его молодой женщине вовсе не хотелось.

Джентльмены самым учтивым образом поприветствовали хозяйку дома. На взгляд Софии, они представляли собой любопытный контраст: поджарый грациозный дракон, облаченный в экзотический костюм, и ширококостный человек, одетый строго и консервативно. Женщина невольно отметила, что они оба были по-своему привлекательны.

– Госпожа Чернова, позвольте представить вам господина Шеранна, среди драконов также носящего имя Огненный Шквал, моего друга и компаньона.

– Благодарю вас, господин Рельский, – ответила София, гордо выпрямившись. – Господин Шеранн не нуждается в рекомендациях, поскольку мы уже знакомы!

Ярослав молниеносно оценил ситуацию: София, напряженная, как струна, с явным недружелюбием взирала на дракона, а Шеранн казался виноватым, будто кот, втихомолку полакомившийся сливками. Следовательно, дракон успел зарекомендовать себя не лучшим образом в глазах гадалки и, дабы исправить положение, прибег к помощи господина Рельского. Это не привело в восторг мирового судью.

– Господин Шеранн, – крайне холодно начал господин Рельский, – полагаю, теперь вы должны рассказать мне все, что ранее скрыли.

Тот послушно склонил голову, хотя на лице дракона мелькнуло выражение досады и крайнего неудовольствия.

– Простите, – повинился Шеранн. – Я готов рассказать все без утайки, и не сделал этого раньше только потому, что мой рассказ касается и… госпожи Черновой.

– Хорошо, я слушаю вас, – кивнула молодая женщина и предложила гостям присаживаться.

Сегодня дракон вел себя совсем иначе, София понимала, что в действительности он нисколько не изменился, просто по каким-то своим причинам держался вежливо и уважительно.

Мужчины дружно отказались от предложенного любезной хозяйкой чая, отговорившись тем, что совсем недавно плотно позавтракали.

Они расположились в креслах у камина. Даже посадка гостей различалась: прямой как стрела мировой судья крепко сжимал подлокотники, лишь этим выдавая напряженное внимание, а Шеранн, напротив, ерзал в кресле, будто с трудом сдерживал яростные порывы.

Дракон глубоко вздохнул и принялся рассказывать:

– Не знаю, задумывались ли вы когда-нибудь, насколько тяжело драконам жить среди иных рас. Вы боитесь нас, придумываете небылицы и пытаетесь убить, но любой дракон – только заслон на пути стихии. В случае насильственной смерти любого из нас стихия вырвется наружу и причинит много разрушений. Только сама стихия может забрать жизнь дракона безо всяких последствий. Не думаю, что глупые люди были рады извержениям вулканов, пожарам и прочим бедствиям, которые влекла гибель моих сородичей… – Шеранн глубоко вздохнул и продолжил: – Я говорю об этом, чтобы вам было понятно наше положение. Сейчас нас опасаются трогать, но нам тоже некуда деваться из этой страны. Альвхеймские горы – вотчина огненных драконов, кусочек потерянной родины, и мы не желаем ее покидать. Да и куда нам идти? Теперь власть в Мидгарде принадлежит эльфам, которые оставили детей стихии в покое. Но наши горы расположены в самом сердце страны, неподалеку от столицы, так что о независимости речи быть не может. Долгое время эльфам было не до нас, так как они укрепляли свою власть, но два года назад они надумали окончательно решить этот вопрос. Наши горы должны получить автономию в составе эльфийской империи, что вполне устроит и нас. Но… – дракон сделал паузу, глубоко вздохнул, – не всех устраивает такое положение дел. Кто-то решил любой ценой этому помешать: инсценировал убийство мирного гнома драконом. Если меня или другого дракона обвинят в этом преступлении, то эльфы окажутся перед выбором: гражданская война с гномами или изгнание драконов из Мидгарда. Нас вынудят уйти. Так что, как видите, смерть Ларгуссона нам невыгодна. – Шеранн закончил рассказ и внимательно взглянул на притихших людей.

София растерянно молчала, ей и в голову не приходило рассматривать события с политической точки зрения. Господин Рельский выглядел задумчивым, однако нисколько не удивленным, видимо, о многом он если не знал, то догадывался. Мировой судья вел дела с детьми стихии, да и в политике ориентировался.

Шеранн молча ждал вопросов людей.

– И кто же, по-вашему, убийца? – наконец поинтересовался Ярослав, барабаня пальцами по подлокотнику.

– Я уже сказал: тот, кто решил помешать автономии! – нетерпеливо ответил Шеранн.

– Кто именно? – вмешалась госпожа Чернова.

– Не имею ни малейшего понятия, – пожал широкими плечами дракон. – Я оказался здесь случайно – приехал в Бивхейм по делам, что может подтвердить господин Рельский. А теперь не могу уехать, пока не выясню правду и не докажу свою невиновность.

Он казался искренне сбитым с толку, открыто смотрел в глаза людям и вообще всячески демонстрировал свое недоумение, однако господин Рельский, похоже, ему не поверил. Мировой судья насупился и откинулся в кресле, сложив пальцы домиком и о чем-то напряженно размышляя. Быть может, Шеранн и не лгал, но очень многого недоговаривал.

– Но руны явственно указывали на причастность огненных драконов! – упрямо произнесла София. Ей куда проще было обвинить во всем Шеранна, нежели заподозрить, к примеру, госпожу Дарлассон.

Тот лишь вздохнул, протянул руки (София невольно обратила внимание на его тонкие «нервные» пальцы) к горящему в камине огню и поинтересовался:

– Вы когда-нибудь имели дело с бойцовскими псами?

София неуверенно кивнула, а господин Рельский согласно склонил голову.

– Тогда вы представляете, насколько опасны они без хозяина, – продолжил Шеранн.

София передернулась, вспомнив виденные когда-то следы укусов – а то была всего лишь овчарка! Настоящие бойцовские псы намного страшнее и опаснее.

– Но какое отношение это имеет… – недоуменно начала молодая женщина, однако дракон не дал ей договорить.

Он преспокойно сунул руку прямо в камин. София вскрикнула, представив, что, должно быть, он ощущал в этот миг, но лицо Шеранна было безмятежно. Пламя танцевало вокруг его руки, лизало пальцы, будто собака ладонь обожаемого хозяина. Вот в огне мелькнула оскаленная пасть, пес взглянул на замерших людей и безразлично отвернулся. Миг – и снова лишь языки пламени умильно вились вокруг плоти дракона, не причиняя ему ни малейшего вреда.

– Огонь – часть меня, – нарушил ошеломленное молчание Шеранн, удивительно нежно улыбаясь. – Когда я в этом облике, он служит мне. Если бы там, в библиотеке, было драконье пламя, его бы мог погасить только один из нас.

– Но разве вы не можете разжечь обычный огонь? – тихо спросил Ярослав, все еще под впечатлением от продемонстрированного зрелища – язык не поворачивался назвать это фокусом.

– Нет, – покачал головой Шеранн. – Любое пламя, жизнь которому дал дракон, – это драконье пламя. Потому я уверен, что ни один из нас не разжигал тот пожар. Впрочем, госпожа Чернова вполне может проверить мои слова. Не так ли, прекрасная дама? – иронически поинтересовался он у Софии, заставив ее стряхнуть странное оцепенение. Теперь ей казалось, что огонь в камине живой, что он того и гляди вырвется наружу… Страшно.

– Не премину воспользоваться вашим щедрым предложением, – ответила она чопорно, но предательский румянец ее выдал.

Господин Рельский удивленно приподнял темную бровь, но промолчал.

Дракон вызывал у Софии смятение и досаду. Если хищник вчера рычал и пытался вас съесть, а сегодня любезничает как ни в чем не бывало, вы поневоле станете искать подвох. Неудивительно, что в его присутствии женщине изменило привычное спокойствие!

– А как вышло, что вы приходили в библиотеку? – Мировой судья поспешил предупредить разгорающуюся ссору.

– По случаю, – объяснил дракон, грустно улыбнувшись и разведя руками. – Я ведь никак не мог предугадать, что этот невинный поступок окажется роковым.

– Но почему вы интересовались именно этим проклятым дневником? – раздраженно воскликнула госпожа Чернова.

– А вот этого я не скажу. – Дракон обворожительно улыбнулся, и в глубине его темных, чуть раскосых глаз блеснула яркая вспышка огня, отчего София едва не забыла о своем вопросе. И прежде чем она успела возразить, Шеранн добавил: – Клянусь, это не касается людей. Это наши, драконьи, секреты.

– Думаю, в этом нашему другу можно доверять, – поразмыслив, признал мировой судья. По привычке он немногословно, но очень точно формулировал свои мысли. Именно «в этом» и «нашему другу» София разгадала намек и поморщилась. Она не желала иметь с Шеранном никаких дел!

– Милой даме нельзя столько хмуриться – от этого появляются морщины…

За доброжелательным тоном дракона скрывалась колкость. Молодая женщина не нашлась что ответить.

– Чего именно вы ожидаете от нас? – тут же спросил господин Рельский, видя ее замешательство.

– Я не смогу затеять собственное расследование – со мной не станут разговаривать, да и на место событий не пустят, – устало объяснил дракон, потер переносицу, вздохнул и просто закончил: – поэтому мне нужна помощь.

– Не понимаю, почему мы должны помогать вам! – промолвила София с некоторым сомнением.

Как же ей недоставало поддержки мужа! Ей отчаянно хотелось, чтобы кто-то взял на себя все трудности, сильною рукой отодвинул беду. До слез тяжело быть одной…

На скулах дракона заиграли желваки, он стиснул кулаки и, казалось, готов был взорваться, но с явным трудом сдержался.

Не зря его имя Огненный Шквал, подумала София. Столь же порывистый, взрывной и неожиданный, тем не менее он обладал способностью быстро обуздывать свой норов. Она вдруг поняла, что он намеренно ее пугал.

– Госпожа Чернова, – не без внутреннего протеста дракон выговорил ненавистное «госпожа», – я уже попросил у вас прощения. Согласитесь, у меня были причины так поступить.

– Принимаю ваши извинения, – грациозно склонила темноволосую голову София. – Однако все равно не могу уразуметь, почему мы должны вам помогать!

– Боюсь, у вас нет выбора, – вмешался господин Рельский. – Наша с вами соседка, госпожа Шорова, сообщила о том, что видела вас в ту памятную ночь крадущейся по дороге. Как вы понимаете, это навлекает на вас подозрения. К тому же она весьма прозрачно намекала на некие особые отношения между вами и покойным.

– Что?!

Молодая женщина покраснела от возмущения. Быть может, это странный розыгрыш?! Нелепая шутка?

Однако мировой судья смотрел на Софию вполне серьезно и сочувствующе. Госпожа Чернова перевела взгляд на Шеранна и стиснула зубы: на его лице читалось нескрываемое злорадство. Еще бы – теперь бывшая госпожа обвинитель вынуждена сама защищаться от несуразных подозрений.

– Как опровергнуть эту нелепую ложь? – совладав с чувствами, требовательно спросила София.

Она старалась не смотреть на дракона, испытывая с трудом сдерживаемое желание сказать какую-нибудь колкость.

– Я не знаю, – покачал головой Ярослав. Он немало времени посвятил поиску иного выхода и вынужден был признать, что не в силах его найти. Впрочем, существовал еще один вариант, но мужчина весьма сомневался, что София пожелает им воспользоваться. Хотя попробовать, несомненно, стоило. – Вы можете быть уверены, я вас не оставлю и сделаю все возможное.

Молодая женщина ощутила искреннюю признательность, найдя столь желанную поддержку.

Господин Рельский не стал скрывать действительное положение дел.

– Я пытался повлиять на барышень Ларгуссон и госпожу Шорову, но безуспешно. Следовательно, в ближайшее время все станет известно.

– Быть может, пригласить малиновок?[25] – с робкой надеждой спросила София.

– Не думаю, – ответил господин Рельский, пожав плечами. – На кону слишком серьезные политические интересы, а малиновки напрямую подчинены полиции.

На мнение и действия столичных полицейских мировой судья влияния не имел, так что предпочитал оставить расследование инспектору Жарову, на которого несложно надавить в случае надобности…

Мужчина усмехнулся про себя, подумав, что госпожа Чернова пришла бы в ужас, узнав, что он намеревается использовать не вполне законные средства. Впрочем, для начала можно попробовать более простой путь, к тому же более предпочтительный для самого господина Рельского. Но…

Несколько мгновений он колебался, потом, решившись, встал и негромко промолвил:

– Госпожа Чернова, вы позволите поговорить с вами наедине?

– Конечно! – София удивилась, но не нашла причин отказать. – Давайте прогуляемся по саду, в это время года там очень красиво…

Глава 6

Госпожа Чернова и господин Рельский чинно шли по дорожке. Мужчина не спешил начинать разговор, углубившись в размышления о неких важных вещах. София не решилась его торопить, вместо этого она решила насладиться прогулкой.

Пожалуй, сложно вообразить более романтичную обстановку. Нежно улыбается красавица Соль в лазоревых небесах, на еще по-весеннему полуобнаженной земле тут и там виднеются первоцветы – будто осколки яркой вазы, а ветви деревьев окутаны пеной цветов…

София приостановилась, нежно коснулась ветки абрикоса, и на нее водопадом посыпались облетающие лепестки. Часть импровизированного ливня попала и на господина Рельского, добавив его строгому темному костюму некий элемент весенней бесшабашности, а заодно отвлекла от дум.

Он остановился подле молодой женщины, передернул плечами. Наконец заговорил, сухо и резко, словно на перекрестном допросе:

– Скажите, кто может подтвердить, что той ночью вы были дома?

Казалось, его мало интересовал ответ – все свое внимание мужчина направил на виднеющиеся в отдалении поля. Прищурившись, он будто бы с неотрывным интересом рассматривал вполне обыкновенный в общем-то пейзаж.

София с досадой прикусила губу, недоумевая, отчего ради этого вопроса мировому судье понадобился разговор наедине, и досадуя на неожиданную официальность тона господина Рельского. Она искала поддержки, изъявления дружеской преданности, а вместо этого должна доказывать свою невиновность.

Она неохотно ответила:

– Только Стен и Лея, мои домовые.

– Боюсь, это не годится, – вздохнул господин Рельский. – Закон не наделяет домовых гражданскими правами, так что их показания не являются доказательством в суде. Следовательно, полиции придется принять на веру диффамацию госпожи Шоровой.

Женщина нахмурилась. Сорвав веточку, она принялась ее общипывать. Она нисколько не сомневалась в компетентности мирового судьи, неужели он действительно убежден в безнадежности ее положения?

София тихо спросила:

– У вас есть какие-то предложения?

– Есть, – спокойно подтвердил мировой судья, наконец повернулся к ней и торжественно провозгласил: – Госпожа Чернова, соблаговолите принять мою руку и сердце!

София потеряла дар речи, молча взирая на новоявленного поклонника. Она была убеждена, что господин Рельский питал к ней сугубо дружеские чувства. Он был другом семьи Черновых, и представить его в другом качестве она попросту не могла, посему внезапное предложение донельзя ее изумило.

К тому же взгляд мирового судьи лучился насмешкой и каким-то отстраненным интересом, будто он решил одну из своих любимых математических шарад и теперь жаждал проверить полученный результат. Словно ему заранее известен ответ Софии и он желает лишь изучить ее реакцию. Предупреждающий ход, кажется, так это называется…

А ведь и правда – господин Рельский был завзятым шахматистом, в то время как сама госпожа Чернова совершенно не способна сколько-нибудь хорошо играть. Помнится, Ярослав не раз подшучивал над нею и Елизаветой Рельской, предлагая им вместо карт (в которые, впрочем, он тоже постоянно выигрывал) достать доску.

София залилась краской и опустила глаза. В который раз за этот день она была сбита с толку. Почему он вдруг начал игру с нею? Привычные правила менялись на ходу, и она оказалась к этому совсем не готовой.

– Это так неожиданно… – только и сумела она пробормотать и тут же поморщилась от наигранности фразы. – Это неделикатно с моей стороны, но я желаю узнать причины, побудившие вас сделать предложение. Я хочу разобраться во всем, прежде чем дать ответ. Вы ведь не могли внезапно воспылать ко мне нежными чувствами! Право, мне неловко столь откровенно с вами разговаривать…

София замолчала и нервическим жестом принялась стягивать перчатки, не поднимая глаз. Пристальный взгляд господина Рельского действовал на нее раздражающе, приводя в состояние какого-то лихорадочного возбуждения, совладать с которым она не могла при всем желании.

Тонкие губы мужчины искривились в невеселой улыбке, он неторопливо поправил завернувшийся манжет и спокойно пояснил:

– Прошу прощения, что подверг ваши чувства испытанию. Вы совершенно правы, говорить о внезапно вспыхнувшей страсти – это нелепо и мелодраматично. Дело в том, что я вижу лишь один способ наверняка опровергнуть слова госпожи Шоровой, точнее, исказить, придав ее рассказу совсем иную окраску. Вам следует заявить, что той ночью вы действительно выходили из дому, однако отнюдь не в библиотеку, и это может подтвердить заслуживающий доверия свидетель.

Господин Рельский умолк, давая Софии самой продолжить его мысль. Молодая женщина по-прежнему молчала, ничего не понимая, и он терпеливо растолковал:

– Полагаю, мое слово, что ту ночь вы провели со мной, будет достаточно весомым, как говорят в полиции, алиби. Мы заявим, что мы давно помолвлены, но не предали гласности грядущую свадьбу из-за вашего строгого траура по мужу.

– Но… – София задохнулась, взирая на него, как на вдруг оживший образчик туземной фауны в кабинете ее отца, профессора естествознания. Девочкой она пробиралась туда и часами разглядывала бесчисленные чучела и картинки, придумывая головокружительные приключения…

Ей всегда казалось, что уж господин Рельский не преподнесет ей сюрпризов. Надежный, невозмутимый, всегда пунктуальный и дотошный, он давно занял постоянное место в своеобразном альбоме характеров, наблюдаемых госпожой Черновой. Теперь у нее не укладывалось в голове внезапное превращение благородного дога в некое диковинное животное с неизвестными повадками. Господин Рельский, несомненно из лучших побуждений, предлагал ей немыслимые вещи!

София крепко зажмурилась и помотала головой. Конечно, она знала о легкомысленных особах, далеких от соблюдения нравственности, но и они не пренебрегали репутацией. Пока альковные тайны были тщательно укрыты за фасадом благопристойности, общество закрывало на них глаза, но открыто сознаться во внебрачной связи…

До такого бесстыдства она никогда не опустится!

Хотя такой шаг мог бы разом решить ее проблемы. Так соблазнительно обрести положение жены уважаемого человека, достаточный доход и, что самое главное, собственных детей. Супружество с господином Черновым принесло ей достаточно радостей, но не увенчалось рождением наследников, о чем молодая женщина горько сожалела. Среди ее приданого хранился целый сундук заботливо расшитых детских вещичек. София иногда запиралась у себя и перебирала эти маленькие воплощения несбывшихся надежд. Господин Рельский еще достаточно молод, и можно ожидать малышей…

Бесспорно, соблазнительно, но… Покойная матушка госпожи Черновой в гробу бы перевернулась, ведь она всегда твердила дочерям, что наибольшая ценность женщины – ее безукоризненная репутация и немыслимо – невозможно! – пренебречь ею. К тому же это было бы оскорблением памяти господина Чернова, а он, видят боги, не заслужил такого поругания, ведь всегда был прекрасным супругом и достойным человеком. В иных обстоятельствах она бы с радостью согласилась, однако в нынешней ситуации это было невозможно.

– Вы же понимаете, что в таком случае скандал был бы оглушительным, – вымолвила она неловко, теребя тесемки черного капора.

– Был бы? – переспросил господин Рельский с непонятной интонацией. – Следовательно, вы мне отказываете?

– Да! – решительно кивнула София, стиснув руки. – Я питаю к вам истинное уважение и премного благодарна…

– Не трудитесь, – перебил мужчина, отворачиваясь. – Ваши заверения излишни. Надеюсь, вы понимаете все последствия?

– Конечно, – избегая смотреть на него, молодая женщина обрывала цветки с сорванной веточки. – Я должна отыскать убийцу, чтобы обелить свое имя.

Она отбросила истерзанный прутик, заставила себя осторожно коснуться руки господина Рельского и заглянуть ему в глаза. Мужчина казался невозмутимым, будто его нисколько не задел отказ.

– Поверьте, я искренне тронута вашим благородством, но думаю, вы заслуживаете большего. Однажды вы встретите женщину, которую полюбите, и уверена, она с радостью примет ваше предложение. Я не хочу лишать вас будущего счастья, которым вы готовы поступиться ради дружеской привязанности… – Она говорила тихо, но весьма проникновенно. Помолчав, добавила со вздохом: – Кроме того, ваша матушка вряд ли одобрила бы такой мезальянс.

София невольно передернулась, а мировой судья хмыкнул, но не стал спорить. Всему Бивхейму было известно об истовом желании госпожи Рельской женить единственного сына. При этом она полагала всех барышень окрест недостойными своего драгоценного отпрыска и ясно давала это понять, иногда в весьма неучтивых выражениях. В частности, госпожа Чернова удостоилась почти часовой беседы на эту животрепещущую тему, когда впервые нанесла визит своей юной подруге Елизавете. Саму Софию сложно было заподозрить в посягательстве на руку и сердце господина Рельского, поскольку к тому моменту она уже была замужем, однако мать Ярослава пыталась заручиться ее поддержкой, дабы иметь как можно больше сведений об увлечениях сына. Представив реакцию госпожи Рельской на сообщение о возможном браке ее сына, София невольно поежилась.

– К счастью, я нисколько не завишу от матери. Все состояние и имение отца осталось лично мне. – Господин Рельский скромно умолчал, что сумел преумножить унаследованное. – Следовательно, я вправе жениться по своему выбору. Но не буду вас смущать – вижу, эта тема вам неприятна.

Госпожа Чернова принялась поправлять шаль, без нужды старательно разглаживая кисточки на ее концах.

– Давайте вернемся в дом, – предложила она неловко.

Мужчина не возражал. По его мнению, завоевание сердца женщины мало отличалось от шахматной партии. Дебют[26] прошел вполне удачно, хотя ему не удалось выиграть сразу (впрочем, на этой стадии победа бывает крайне редко), теперь будет миттельшпиль[27]. Следующий ход…

Пока госпожа Чернова и господин Рельский прогуливались, дракон первым делом позвонил прислуге и велел принести что-нибудь выпить. Алая от смущения домовая сделала книксен и расторопно выполнила требуемое, подав чай.

Дракон не стал спорить, хотя предпочел бы что-нибудь покрепче. Он наблюдал из окна за фланирующей по саду парой.

Несколько тяжеловесный на вид Ярослав Рельский в действительности двигался легко, каждый его жест был точен и выверен до грана. Привычная сдержанность не позволяла чувствам вырываться из-под контроля.

Впрочем, молодая женщина, порхавшая рядом с ним, была для Шеранна куда интереснее. На фоне мужчины София выглядела совсем маленькой и хрупкой, будто фарфоровая статуэтка. Казалось, ее можно было сломать одним неосторожным движением, однако дракон уже успел убедиться, что эту изящную женщину с удивительно яркими голубыми глазами нелегко было бы сокрушить даже ударом неотразимого Мьёлльнира, молота бога Тора[28]. Выдержать натиск разгневанного дракона – подвиг, достойный увековечивания в мифах и балладах. Хотя, Шеранн плотоядно усмехнулся, женщина есть женщина, тем паче человеческая, и она наверняка не устоит перед драконьим пламенем.

Не в прямом смысле, конечно. Огонь, полыхающий в детях стихии, завораживает людей. Ради того, чтобы найти злодея, Шеранн не погнушался бы соблазнить даже ужасную старуху Хель, повелительницу мира мертвых.

Он отпил глоток чая, поморщился, удивляясь странному пристрастию людей к травяным настоям. Драконам более по вкусу вино, коньяк или еще лучше – спирт. Как все огненные создания, Шеранн питал необоримую тягу ко всему, способному гореть.

Пожалев мимоходом, что с людьми жить – по-людски пить, дракон снова вернулся к размышлениям. Госпожа Чернова (к йотуну![29] – Какая из нее госпожа? Просто София) наверняка немало знает об убийстве. Сколько бы она ни уверяла, что госпожа Шорова ошиблась или намеренно ее оговаривает, дракон был непреклонно уверен в своей правоте.

Нужно любой ценой заставить ее признаться, даже если ради этого придется притвориться другом и обожателем. Хищная улыбка преобразила узкое лицо (теперь уже почти морду) дракона. Люди, как и бабочки, тоже охотно летят на пламя…

Ничего не подозревая о коварных планах Шеранна, господин Рельский и госпожа Чернова молча вернулись в гостиную.

Продрогшая на холодном весеннем ветру, женщина примостилась в кресле поближе к огню, господин Рельский расположился напротив, а Шеранн устроился поодаль, в темном углу, откуда так удобно наблюдать.

– Давайте определим план, – подал голос мировой судья. Не встретив никакого энтузиазма, он приподнял брови и промолвил: – Полагаю, мы договорились действовать вместе?

Дождавшись уверенного «да» Шеранна и неохотного кивка Софии, господин Рельский продолжил:

– Тогда приступим. Для начала скажите, кого вы подозреваете. Госпожа Чернова?

София задумчиво прикусила губу и попыталась собрать воедино невнятные подозрения. Нелепо и дико думать такое о знакомых, но…

– Это был кто-то хорошо известный господину Ларгуссону. Слишком тихо все произошло, слуги не слышали криков или борьбы. Двери и окна в библиотеке целы и заперты изнутри. Значит, сторож сам впустил убийцу.

– Вы правы, – барабаня пальцами по темному дереву подлокотника, согласился господин Рельский, – мне тоже показалось это весьма подозрительным. Полагаю, нам следует выяснить, кому покойный настолько доверял, а также кто интересовался похищенной книгой.

– А еще откуда взялся ключ, оставленный в замке изнутри, – азартно вмешался дракон.

– Именно, – кивнул мировой судья и повернулся к нему. – Полагаю, вы можете приватно выяснить, кто из ваших сородичей приезжал в Бивхейм?

– Конечно, – подтвердил Шеранн, пожав плечами, – но я уже говорил, это не мог быть дракон!

– Возможно, у него были сообщники… – Господин Рельский поднял руку, останавливая возражения. – Лучше проверить и убедиться в несостоятельности этой гипотезы.

– Хорошо, – выдавил Шеранн и упрямо выдвинул подбородок. – Но я считаю, что это сделали муспельхеймские шпионы, и буду их искать!

– Ничего не имею против. – Мировой судья являл собой саму невозмутимость. – Вы правы, Муспельхейм, как старый неприятель нашей страны, заинтересован в изгнании драконов из Мидгарда. Если дети стихии получат автономию, то в случае новой войны им придется сражаться на нашей стороне, хотя до сих пор они придерживались нейтралитета. Полагаю, это будет одно из обязательных условий. Драконы – весьма грозная сила, и в Муспельхейме должны сделать все, чтобы предупредить такое усиление противника. Так что ваше предположение мне кажется разумным. Но допустимы и другие версии. К примеру, среди детей стихии тоже могут быть ренегаты…

Дракон вскочил, будто подброшенный пружиной, и с силой ударил кулаком по стене, заставив Софию вздрогнуть. Пламя в камине взметнулось и… опало, успокоилось так же быстро, как минула внезапная вспышка Шеранна.

– Успокойтесь, – велел господин Рельский, едва заметно усмехаясь. – Чувства вам не помогут. Итак, вы поняли свою задачу?

Шеранн кивнул, полыхая глазами. Мировой судья столь уверенно и непринужденно принял бразды правления, что никто не подумал ему перечить.

– А я кое с кем побеседую и надавлю на инспектора Жарова, – продолжил мужчина спокойно, – выясню, почему он стал играть против меня. Полагаю, он удовлетворит мое любопытство…

Многообещающая улыбка господина Рельского сулила полицейскому множество неприятных минут, если тот вздумает запираться.

– Если бы я побывал в библиотеке, я сумел бы что-то вынюхать, – заявил дракон раздумчиво.

– В каком смысле – вынюхать? – уточнила София.

– В прямом, – усмехнулся Шеранн. – Близость к животным, знаете ли, дает некоторые преимущества. У меня прекрасное обоняние и острый слух. Но меня не пустят, и к тому же сейчас там все наверняка затоптали. Так?

Он вопросительно взглянул на госпожу Чернову, и та согласно кивнула, пояснив:

– Более того, госпожа Дарлассон приказала начать ремонт.

– Это подозрительно… – вкрадчиво заметил дракон, подходя поближе к условным союзникам.

– Что именно? – холодно спросила София. Ее обычно ярко-голубые глаза потемнели, как небо перед грозой, сделавшись серовато-синими, а губы были упрямо сжаты. Сейчас она напоминала не мудрую пророчицу, а воинственную валькирию.

– Полагаю, это всего лишь домыслы, так что не вижу резона продолжать разговор, – прервал нарождающуюся дискуссию господин Рельский, вставая. – Госпожа Чернова, думаю, мы можем встретиться завтра в тот же час?

– Конечно, – София устало улыбнулась, также поднялась и протянула руку. – Жду вас к чаю, господин Рельский… и вас, господин Шеранн.

Крошечная заминка не ускользнула от внимания дракона, но, казалось, его это только позабавило.

– Вы так добры! – Шеранн чарующе улыбнулся, одним гибким движением оказался рядом, завладел рукой Софии и запечатлел на ее перчатке галантный поцелуй. – Я был чрезвычайно рад познакомиться с вами.

Он пристально смотрел на нее, и молодой женщине вдруг отчаянно захотелось отдернуть руку и спрятаться подальше, таким ярким огнем и азартом светились его глаза.

Госпожа Чернова подавила это нелепое желание и промолвила сухо:

– Взаимно! – И тут же вновь повернулась к господину Рельскому: – Вам лучше взять с собою завтра Елизавету – не следует давать пищу для слухов.

После смерти господина Чернова семья Рельских проявила к его вдове редкое участие. Младшая барышня Рельская приезжала в гости так часто, насколько позволяли приличия (вести светскую жизнь во время строгого траура неуместно), да и сам мировой судья стал бывать в Чернов-парке много чаще прежнего.

– Вы очень предусмотрительны, – ответил Ярослав, также прикладываясь к ручке Софии. – Частые визиты могут в нынешних обстоятельствах быть истолкованы превратно. Полагаю, сестра охотно примет ваше приглашение.

София попрощалась с гостями и велела Лее подать ромашкового чаю. Она растерла виски ароматическим уксусом, поскольку от пережитого волнения у нее невыносимо разболелась голова…

Глава 7

«Милая моя Наталия!

Надеюсь, ты простишь, что в последнее время я пренебрегаю письмами. После смерти дорогого господина Чернова у меня почти не остается времени, чтобы написать тебе.

Последние события вынуждают меня взяться за перо…

Предложение господина Рельского явилось для меня полной неожиданностью. Думается, оно было продиктовано дружескими чувствами и привязанностью. Мне показалось, его нисколько не расстроил отказ, который я постаралась выразить сколь можно мягче.

Давнее знакомство и взаимная приязнь, а также достойное положение господина Рельского сделали бы этот брак вполне удачным. Но в данном случае я никак не могла принять его предложение, думаю, ты согласишься в этом со мною.

Я заканчиваю, поскольку тороплюсь в библиотеку.

С искренним приветом, твоя София Чернова»

Молодая женщина запечатала письмо к давней подруге, вручила его Лее и велела отправить.

Та поклонилась, не скрывая радости, – покинуть дом любой из этого народца мог лишь с согласия господина либо по хозяйственным надобностям, оттого Лее редко доводилось бывать в городе.

София проводила ее взглядом и невольно подумала, что, к счастью, семейству домовых ничего не известно о предложении господина Рельского, иначе заботливые советчики принялись бы ее уговаривать, невзирая на все обстоятельства.

Госпожа Чернова облачилась в ненавистный траурный наряд и отправилась в Бивхейм. Две мили, отделявшие Чернов-парк от города, пройти пешком при хорошей погоде не столь утомительно, однако в ненастную или холодную пору этот путь становился настоящим испытанием. Но вдова не могла позволить себе содержать выезд, а разъезжать в наемной карете весьма накладно, да и не пристало приличной даме. Так что волей-неволей приходилось мириться с неудобствами и раз за разом преодолевать этот путь.

Ночью прошел дождь, и теперь умытый город издали выглядел пасторально. Белые и красные дома в оправе садов смотрелись удивительно живописно.

При более детальном рассмотрении Бивхейм оказался вовсе не спокойным и сонным. Несмотря на довольно ранний час, на улице было немало прохожих, и Софии приходилось то и дело останавливаться, чтобы поздороваться со знакомыми, которые держались несколько скованно.

«Я всегда вам говорила, что ее благочестие показное! Уж слишком она непогрешима…» – донеслась до Софии сказанная за спиной фраза.

Неужели все вокруг обсуждали возмутительные домыслы госпожи Шоровой?! И это те люди, которым она не раз помогала!

К счастью, библиотека, как уже упоминалось, располагалась на самом краю Бивхейма, так что молодой женщине не пришлось долго терпеть любопытство окружающих. Она еле сдерживалась, чтобы не ускорить шаг, и испытала истинное облегчение, когда за ее спиной наконец закрылась дверь.

Хозяйка библиотеки гордо проигнорировала суд коронера, где ее недавно посмели заподозрить в причастности к убийству. Она казалась еще чопорнее, чем обычно, с удвоенной дотошностью погоняя ни в чем не повинных дам-библиотекарей. Сжатые в куриную гузку губы, острый взгляд, подчеркнуто простое платье… Пересуды о безнравственности почтенной гномки, несомненно, безосновательны!

Госпожа Дарлассон вместе с Юлией отправились на второй этаж сортировать прибывшую периодику, предоставив тем самым Софии возможность для поисков.

Было до крайности неприятно выискивать и вынюхивать. К тому же отсутствие всякого опыта в таких делах не раз заставляло молодую женщину сомневаться в своих действиях. Впрочем, работа в саду также бывает грязной, но это не лишает ее целесообразности.

Решительно отринув всякие колебания, госпожа Чернова принялась за дело.

Она от всего сердца возблагодарила гномью дотошность, в иное время утомительную. Въедливая госпожа Дарлассон заставляла скрупулезно записывать всех, кто брал книги или хотя бы выказывал такое желание, дабы не нарушать очередь и не утерять ценные тома. К тому же особо редкие и дорогие фолианты (среди которых была и ныне похищенная книга) сберегали в отдельном кабинете.

Итак, спустя час София уже наверняка знала, что за последние недели книгами из особого хранилища интересовались господин Нергассон, господин Ларин, а также некий господин Щеглов и… госпожа Шорова! Заподозрить ее в интересе к книжным редкостям было затруднительно, а в записях значилось, что ей надобен был редкий травник, писанный еще до Рагнарёка.

Выходит, убийцей был один из этих весьма почтенных жителей города? Впрочем, не следовало отбрасывать версию, что книга была взята для отвода глаз или чтобы бросить подозрение на драконов. Кто настолько ненавидел господина Ларгуссона, чтобы убить его, а потом еще и поджечь тело?! Или Шеранн прав и все дело в политике?

Речь не шла о случайных грабителях – у преступника либо имелись ключи, либо гном сам его впустил. К тому же господин Рельский утверждал, что убийца изучил распорядок библиотеки, сумел не потревожить охранных заклятий, раздобыть ключи… Словом, убийство никак не походило на нелепую случайность или порыв гнева! И все же, если дверь отпер убийца, то почему тело сторожа оказалось не в холле, куда он должен был выскочить, привлеченный неурочным шумом?

Вопросов у Софии было множество, и все они оставались без ответов.

Гадалка уныло вздохнула и вернулась к отчетности. Господин Нергассон, кузнец, интересовался древними книгами о черной металлургии; господин Ларин, старшина пожарного приказа, разыскивал старинные заклятия тушения огня; а господин Щеглов любопытствовал о медицине.

С первыми двумя госпожа Чернова сталкивалась как в библиотеке, так и за ее пределами. А вот последнего господина смогла припомнить только в лицо, его заказами всегда занималась барышня Гарышева. Этого столичного гостя едва ли можно было заподозрить в столь сильной неприязни к несчастному сторожу, да и вообще безукоризненно одетый франт, казалось, заботился лишь об идеально повязанном галстуке и модной завивке. Разве такой изнеженный джентльмен мог интересоваться медициной? Нелепо! Быть может, он брал книги лишь для отвода глаз, но какова тогда его истинная цель?

Позже, за чаем, госпожа Чернова не преминула поинтересоваться у подруги, что той известно о господине Щеглове.

– Не понимаю, какое вам дело! – запальчиво воскликнула Юлия в ответ, теребя прядь и без того растрепанных волос. – По какому праву вы меня допрашиваете?

София обескураженно смотрела на подругу и пыталась понять, чем вызвана эта неожиданная вспышка. Последнее время приятельница нередко бывала раздражительна и импульсивна, то горячилась по малейшему поводу, то улыбалась без видимых причин.

Под удивленным взглядом госпожи Черновой барышня Гарышева опустила глаза и принялась нервно перебирать бумаги на столе, потом добавила, уже значительно тише:

– Вас не касается, с кем я поддерживаю знакомство.

– Поддерживаю знакомство… – медленно повторила София. – Так вот в чем дело! Что ж, в этом случае мои расспросы неуместны, прошу прощения.

Выходит, визиты господина Щеглова вовсе не связаны с последними событиями. Также выяснилась причина странного поведения барышни Гарышевой – влюбленные зачастую несносны и излишне мнительны.

Она улыбнулась Юлии, и та, будто нехотя, улыбнулась в ответ.

Приятная, хотя и несколько простоватая внешность девушки позволяла рассчитывать на внимание со стороны мужчин, но отсутствие достаточного приданого делало ее надежды эфемерными. София не раз с грустью думала, что ее подруге скорее всего суждено остаться старой девой, но не могла упрекнуть молодых людей из приличных семей за отсутствие серьезных намерений в отношении Юлии. Впрочем, она была рада ошибиться в своих рассуждениях.

– Позвольте, пусть и преждевременно, пожелать вам огромного счастья! – добавила София, сжав руку подруги.

Та вспыхнула и пробормотала что-то неразборчивое, явно не желая обсуждать подробности.

Однако теперь натянутость в их отношениях сошла на нет, к огромному облегчению Софии…

Госпожа Дарлассон делала вид, будто все в полном порядке, без устали гоняла прислугу и дам-библиотекарей. Столь бурная деятельность, по мнению Софии, сама по себе выдавала нервозность начальницы.

Впрочем, для этого были все основания – за все утро никто так и не посетил библиотеку.

В Чернов-парк молодая женщина вернулась в самом дурном расположении духа. Ее одолевали грустные мысли, не позволяя оценить прелесть чудесного весеннего дня.

София собиралась еще раз погадать, но ее планы были нарушены приходом барышни Варгуларс.

София с искренней радостью приветствовала юную гоблиншу.

– Вы светитесь здоровьем и явно счастливы, – с улыбкой заметила госпожа Чернова, отметив сияющий вид девушки.

– Благодаря вам! – пылко воскликнула та.

– Рада, что помогла, – ответила София. – Вы не вините меня в том, что я расстроила ваши планы?

– Нет, – покачала головой Ферлай, – я поступила дурно и справедливо наказана. Господин Маутерс…

На звуке дорогого имени голос гоблинши дрогнул.

– Присаживайтесь скорее! – попросила София, с неподдельным состраданием глядя на девушку.

Жених Ферлай наверняка разорвал помолвку, и госпожа Чернова не могла осуждать его за это.

Ферлай позволила усадить себя в кресло.

– Вы считаете, что между мной и господином Маутерсом все кончено? – догадливо спросила она и светло улыбнулась. – Вовсе нет! Сначала он действительно разгневался и ушел, но потом вернулся, ведь он все равно меня любит! Мы помирились с условием, что я впредь так не поступлю. Через месяц мы поженимся! Я так счастлива! Надеюсь, вы придете на свадьбу?

София, совладав с удивлением, выразила живейшую радость и заверила гоблиншу, что непременно будет.

Раскрасневшаяся Ферлай с удовольствием приняла поздравления. Что еще нужно влюбленной девушке, кроме признания любимого? Конечно, обсуждать с подругами мельчайшие детали счастливых событий!

Полчаса минули в весьма приятной для обеих беседе. Барышня Варгуларс наслаждалась разговорами о женихе, а София смогла отвлечься от тревожных размышлений.

– Я чуть не забыла! – вдруг спохватилась Ферлай. – Вы наверняка посчитали меня неблагодарной…

Госпожа Чернова принялась возражать, но гоблинша стояла на своем.

– Это вам. – Ферлай достала из ридикюля и протянула молодой женщине бархатный футляр.

София открыла крышку: на черной подложке мягко светился янтарный кулон на цепочке тонкого плетения, по виду серебряной.

– Не отказывайтесь! – воскликнула гоблинша с жаром, упреждая возражения. – Я счастлива и от всего сердца желаю вам того же, а эта вещица посодействует, на ней благословение Фрейи, богини любви!

– Она пригодится вам самой или вашей будущей дочери! – слабо возразила София, очарованная теплом янтаря.

– Госпожа Чернова, – серьезно сказала Ферлай, – если бы не вы, меня бы уже похоронили. Но я жива и собираюсь замуж за любимого. Разве я могу желать вам – моей спасительнице – меньшего?

Во все времена существовала традиция одаривать ворожей сообразно своему положению, хотя они не смели требовать платы. Потому каждый, кто обращался к гадалке, старался как-то отблагодарить ее, и считалось неприемлемым скупиться. Софии преподносили то роскошный секретер красного дерева, то драгоценную щетку для волос, то отрез на платье… Жаль только, продавать такие презенты невместно.

Фермеры и слуги в знак признательности оставляли на кухне откормленного гуся, круг колбасы, корзину яблок или горшочек сливок, что нынче было для госпожи Черновой куда полезнее драгоценных безделушек.

Поколебавшись, молодая женщина приняла подарок и искренне поблагодарила, скрывая навернувшиеся слезы.

Быть может, если бы у нее раньше была эта вещица, господин Чернов остался бы жив? Как знать…

Потом Ферлай, разом помрачнев, нерешительно произнесла:

– Я хотела вам кое-что рассказать…

София заверила, что готова слушать.

– У меня есть старая нянька… – начала издали барышня Варгуларс, сложив руки на коленях, будто в классе, и внимательно их изучая, – у нее две сестры. Дочка одной из них служит горничной у госпожи Дарлассон.

Гадалка, не ожидавшая, что разговор коснется хозяйки библиотеки, невольно вздрогнула и напряглась.

Гоблинша взволнованным тихим голосом продолжала:

– Так вот, она рассказывала, что госпожа Дарлассон была… возлюбленной сторожа… как же его? Ах, да, господина Ларгуссона. Считается, что жилая часть дома и библиотека отделены, но из ее спальни есть потайной ход. Слуги говорят, что этим путем часто пользовались…

Ферлай смутилась и умолкла.

София стиснула подлокотники кресла и с трудом признала:

– Вы правы, это важно. Благодарю за рассказ и прошу меня извинить, мне нехорошо.

– Конечно, не буду больше вас беспокоить.

Гоблинша сделала ксиксен и ушла, оставив хозяйку дома в полнейшем смятении.

Выходит, госпожа Дарлассон не только имела любовника, но и могла спокойно покинуть место преступления. Неужели все так и было?!

Благодаря деятельной натуре господин Рельский снискал уважение знакомых. Нередко он сожалел, что дни слишком коротки и невозможно все успеть. Множество дел и забот отнимали большую часть времени, потому для праздного безделья у него чаще всего не оставалось ни минутки. В немалой степени именно из-за этого в свои годы он все еще был неженатым.

Мировой судья не присутствовал на суде коронера, послав туда своего секретаря Фергюссона, которому поручил понаблюдать за представлением и передать записку инспектору Жарову…

Ближе к полудню господин Рельский расправился с первоочередными письмами и изнеможенно откинулся в кресле. Он привычно потер висок – последние месяцы все чаще болела голова – и позвонил прислуге. Спустя несколько минут ему принесли стакан бренди, прописанного доктором для таких случаев. Мировой судья, изнуренный болью, изредка прибегал к спасительной помощи, хотя не любил снадобья, ослабляющие самоконтроль.

Боль обручем сдавливала лоб, колола виски и путала мысли. Постепенно мучительное ощущение отступило, и мужчина, как это обычно бывало, тут же почувствовал небывалый подъем и готовность работать дальше.

Тут весьма кстати вернулся секретарь и подробно изложил все виденное. Госпожа Шорова своим рассказом привела общество в ажитацию, однако присяжные ограничились вердиктом: «Смерть господина Ларгуссона имела насильственный характер и воспоследовала из-за действий неустановленных по делу лиц или лица». Коронер графства был давним другом господина Рельского, а последний применил все свое влияние, дабы добиться столь обтекаемой формулировки. Конечно, обыватели остались весьма разочарованы, но мирового судью менее всего занимало их мнение.

Секретарь закончил доклад и почтительно уставился на патрона. Он походил на гриб: неизменная широкополая коричневая шляпа; накрахмаленная до хруста белая манишка; аромат ветивера и пачули, напоминающий мох, сосновые иголки и сырость…

Постукивая пальцами по столу, господин Рельский уточнил:

– Вы передали письмо инспектору?

Фергюссон тонко улыбнулся и ответил:

– Разумеется. Осмелюсь заметить, господин Жаров пришел в крайнее волнение и…

Он не успел договорить, распахнулась дверь, и доложили о приходе инспектора.

Полицейский взволнованно поздоровался и принялся мять в руках шляпу.

– Приветствую вас, – будто неохотно кивнул в ответ мировой судья. – Присаживайтесь, полагаю, наш разговор будет долгим.

Похоже, это известие нисколько не обрадовало полицейского, который с понурым видом опустился в кресло напротив.

Господин Рельский внимательно взглянул на гостя, от былой франтоватости которого не осталось и следа. Господин Жаров казался раздавленным. Так роскошное одеяние, намокнув, превращается в заурядную тряпку…

Мировой судья, хмыкнув про себя, велел секретарю:

– Фергюссон, вы мне пока не нужны. Займитесь проверкой баланса верфи «Ноатун»[30]

Дождавшись, когда секретарь покинет комнату, он обратился к инспектору:

– Давайте говорить начистоту. Вы не сделали ничего, о чем я вас просил. Полагаю, у вас были на то веские причины? Хотелось бы услышать ваши… аргументы.

Он в последний момент поменял слово «оправдания» на более нейтральное.

– Я все вам расскажу, – согласился инспектор безнадежно. Даже его холеные бакенбарды уныло обвисли. – Только дайте клятву, что оставите это в тайне!

– Хорошо, – медленно кивнул господин Рельский, – обещаю.

– Нет, – покачал головой инспектор. Отчаяние добавляло ему решимости. – Поклянитесь по всей форме.

Господин Рельский приподнял темные брови. Он был вправе оскорбиться, ведь полицейский усомнился в его слове джентльмена!

После некоторого раздумья он решил не спорить.

– Как пожелаете, – пожав плечами, согласился мировой судья.

Он взял лист бумаги, обмакнул перо в чернила и твердой рукой начертал:

«Руны на роге режу,

кровь моя их окрасит.

Рунами каждое слово

врезано будет крепко.

Я, Ярослав рода Рельских,

клянусь поведанную тайну

не разглашать никому,

в чем кровь моя порукой».

Давно уже никто не станет резать руны на роге и камне, как того требуют давние традиции, ведь для той же цели сгодится бумага. Требования клясться непременно в полнолуние, писать заклятия кровью девственницы и тому подобная чушь являются лишь данью дешевому мистицизму.

Закончив, господин Рельский прочел заклятие вслух, затем достал из ящика секретера шило и, проткнув им палец, поставил кровавый отпечаток на своей подписи.

– Возьмите, – сказал он спокойно и протянул лист полицейскому. – Надеюсь, вы довольны?

– Вполне!

Инспектор Жаров принял бумагу, аккуратно сложил и бережно спрятал в карман.

– Тогда я вас слушаю. – Господин Рельский обмотал палец белоснежным платком, извлеченным из кармана, и вопросительно взглянул на полицейского.

Тот глубоко вздохнул и принялся рассказывать…

Мировой судья молча слушал, ожидая признания в каких-нибудь тяжелейших грехах.

Когда инспектор закончил, Ярослав переспросил с недоверием:

– И это все?!

Господин Жаров молча кивнул и потупился.

– Вы хотите сказать, что побоялись признаться, что пишете книги? – Господин Рельский решительно ничего не понимал. Он потер висок – боль снова мстительно напомнила о себе, поморщился и взглянул на инспектора.

– Нет! – с жаром воскликнул тот и объяснил: – Вы не читали мои сочинения. Я пишу сентиментальные романы, в которых довольно откровенно обрисовываю общество Бивхейма. Книги издаются под псевдонимом «госпожа Одинцова», и вы должны понять, что огласка разрушит мою карьеру!

Мировой судья вынужден был согласиться. Мало того что полицейский, на досуге балующийся сочинительством (и чего? Романтичных книжонок!), вряд ли станет пользоваться авторитетом, к тому же ему не простят меткое описание местных нравов.

Представив этого дамского угодника в качестве автора слезливых мелодрам, господин Рельский не смог сдержать смех.

Отсмеявшись, он извинился:

– Простите, инспектор. Уверяю, я приложу все усилия, чтобы госпожа Шорова в дальнейшем не смогла вам навредить.

Полицейский безошибочно распознал намек. Он сдержанно, но от всего сердца поблагодарил мирового судью за понимание и доверие, еще раз покаялся, что вопреки собственному желанию вынужден был нарушить его приказ, после чего откланялся.

Господин Рельский задумчиво посмотрел ему вслед, отметив, что инспектор в одночасье воспрянул духом и даже помолодел, и со вздохом вернулся к делам.

Глава 8

После ухода гоблинши госпожа Чернова пыталась заняться рукоделием, но ее мысли были далеки от починки прохудившегося чулка. Поэтому она с облегчением отложила штопку, когда Лея доложила, что обед подан.

Как оказалась, молодая женщина слишком рано обрадовалась. Домовая воспользовалась тем, что хозяйке было не до нее, и приготовила рыбу! Кухарка расстаралась: кусочки, покрытые золотистой корочкой, были обложены по краям розами и лилиями из свеклы и лука.

– Лея! – позвала София, отодвигая злосчастное блюдо.

Обычно за столом госпоже Черновой домовые не прислуживали, им и без того работы хватало.

– Да, хозяйка! – всем видом демонстрируя простодушие, отозвалась та, появившись на пороге.

– Ты же знаешь, я терпеть не могу рыбу!

София настроилась на долгое, но, увы, заведомо проигрышное сражение. Всевозможных водных гадов она терпеть не могла, даже в детстве отказывалась купаться в реке, потому что отчаянно боялась ее обитателей.

– Доктор Верин говорит, что она очень полезна для здоровья! – не сдавалась домовая.

– Лея, – устало сказала София, вставая из-за стола, – мне совершенно безразлично, какую диету предписывает доктор своим пациентам. Я не больна и не собираюсь давиться этой гадостью!

– А ничего другого нет! – Лея независимо пожала плечами.

Надо сказать, что домовые крайне редко шли на открытые стычки, предпочитая слушать, для вида соглашаться, но поступать по-своему. При жизни господина Чернова его молодая жена не осмеливалась жаловаться, ведь он вырос на руках у Леи и Стена. Теперь вдова также ничего не могла противопоставить домовым – других слуг в доме не осталось, и нанять их не хватало средств.

– Тогда подай молока! – приказала София, не желая идти на попятный.

Домовая пробурчала что-то насчет глупых и упрямых девчонок, но госпожа Чернова пропустила ее тираду мимо ушей.

Лея не собиралась отступать, а Стен никогда не рискнул бы выступить против авторитарной супруги, хоть и сочувствовал хозяйке. Молчун-домовой нечасто показывался на глаза госпоже, но свою работу выполнял сноровисто и старательно.

В итоге Софии досталась кружка молока и кусок хлеба – весь ее обед.

В доме воцарилась предгрозовая атмосфера, которую слегка развеяло лишь появление гостей.

Господин Рельский и барышня Рельская преподнесли госпоже Черновой марципаны (лакомство из миндаля и молотого сахара) из своей кухни, и София с благодарностью приняла подарок. С его помощью можно умаслить домовую, которая обожала эту сладость.

Едва Рельские расположились у камина, Стен доложил о приходе дракона.

Шеранн был на диво безмятежен, любезно поприветствовал господина Рельского и госпожу Чернову, а при виде барышни Елизаветы рассыпался в комплиментах.

Едва они произнесли традиционные фразы о необычайно теплой погоде, как в дверь постучали, и на пороге появилась домовая.

Лея небрежно присела в книксене (и неловко, потому что ей мешал зажатый под мышкой сверток), потом деловито направилась к камину, не обращая ни малейшего внимания на гостей.

София лишь страдальчески подняла глаза к потолку.

– Я не звала тебя, Лея! – попыталась она воззвать к совести домовой, хоть и без особой надежды.

И верно: должного эффекта ее призыв не возымел.

Домовая развернула и водрузила перед огнем разрисованный экран, потом подбоченилась и ворчливо заметила:

– Вот теперь вашей нежной коже не повредит пламя!

– Спасибо, Лея! – сухо, с некоторой ноткой обреченности ответила госпожа Чернова.

Право, домовые считали ее несмышленой девчонкой, а Лея вообще вела себя как нянюшка великовозрастной хозяйки!

Гости молча и, как показалось Софии, сочувственно, наблюдали за неравным поединком. Лишь дракон иронически улыбался, но молодая женщина уже свыклась с его неизменной усмешкой.

– Так-то лучше! – Лея горделиво удалилась, оставив поле боя за собой.

– Какая любопытная картина, – вдруг заметил Шеранн, пристально рассматривая экран. – Мне нравится ваше рукоделие…

София перевела взгляд на злополучный экран и едва сдержала неподобающее даме слово, слышанное однажды от господина Чернова, когда тот пребывал в изрядном подпитии. Вышивка гладью в самом деле была роскошная – золотым, алым, багряным и еще десятком оттенков красного на полотне был искусно изображен дракон, раскинувший крылья в лазурном небе. На фоне пляшущего в камине пламени зрелище получалось умопомрачительное.

– Вижу, вас вдохновили драконы… – проворковал полномочный представитель этого крылатого племени, и Софии показалось, что он готов довольно облизнуться.

– Не могу принять незаслуженный комплимент, – отрезала госпожа Чернова, подавляя жгучее желание стереть улыбку с его лица… чем-нибудь тяжелым.

Да что ж это такое, что с нею творится?! Как дракону удавалось шутя выводить ее из себя? Ее, превыше всего ценящую сдержанность? София решила непременно обдумать это на досуге.

Дракон приподнял брови, выказывая недоумение продолжительным молчанием хозяйки.

– Это творение моей домовой! – процедила София, стискивая пальцы. – Я не слишком хорошо вышиваю и в любом случае не стала бы изображать ничего подобного.

– Что ж, я рад, что хоть кому-то в этом доме нравятся дети стихии!

Дракон ничуть не выглядел недовольным или обескураженным. Напротив, ему явно льстила неожиданная поддержка.

– Полагаю, у нас есть более важные темы. – Господин Рельский дипломатично пришел на помощь Софии.

Его сестра сидела тихо, как мышка, не сводя совершенно завороженного взгляда с Шеранна. Госпожа Чернова с досадой подумала, что идея пригласить Елизавету была не лучшей, похоже, девушка совершенно пленена беспардонным драконом.

Подавив вспышку раздражения, София тщательно разгладила складки на юбке и, немного успокоившись, ответила:

– Всецело с вами согласна. Сейчас я прикажу подать чай, и начнем.

Лея споро накрыла на стол, безмятежно игнорируя негодующий взгляд хозяйки.

Впрочем, та быстро убедилась в несостоятельности попыток пристыдить чересчур осмелевшую прислугу и сделала вид, будто полностью поглощена приготовлением напитков.

О, это и впрямь настоящая церемония!

Вообразите: стол, застеленный белой накрахмаленной скатертью (хотя крахмалить не так уж обязательно, но Лея питала неистребимое пристрастие к хрустящим тканям); небольшая ваза с первыми цветами; бело-синие узорчатые чайные пары, а также прочая посуда – чайники с заваркой и кипятком, молочник, ситечко с подставкой, сахарница и щипцы… Впрочем, все перечислять долго. И среди этой симфонии снежного и индиго – аппетитные угощения. Поджаренные соленые булочки с изюмом и маслом, имбирный торт, свежайшие вафли, тоненькие бутерброды с огурцом и сыром, колотый сахар, а также не менее пяти сортов чая – таково традиционное пиршество.

София священнодействовала, как истинная посвященная в сложное искусство приготовления и употребления благородного напитка.

Итак, по ложечке сушеных листьев на каждого насыпать в чайник, накрыть его стеганым чехольчиком и, пока питье настаивается, в сильно разогретые чашки добавить по две-три столовые ложки теплого молока.

Теперь можно наливать заварку. Именно так – с соблюдением всех церемоний, и непременно сначала молоко, иначе вкус будет безнадежно испорчен!

Ну вот, теперь можно отдавать должное великолепному чаю.

София с улыбкой наделила каждого гостя угощением, радуясь про себя, что могла не краснеть из-за убогости стола, несмотря на свою бедность.

К сожалению, чай – довольно дорогой напиток, хотя, конечно, не настолько, как кофе. Но у госпожи Черновой имелся один секрет: старинный друг несколько раз в году доставлял ей достаточное количество драгоценных листьев, а взамен просил лишь новые рецепты, составленные ею на досуге. Отец Софии, почтенный профессор, когда-то немало путешествовал и в одном из своих вояжей выручил из беды гнома – капитана и по совместительству негоцианта. С тех пор господин Рейнардссон считал себя обязанным семье своего спасителя и платил дань благодарности своим излюбленным товаром – отменным чаем. Она вспоминала о друге семьи с радостью и теплом.

Некоторое время гости наслаждались угощением, предаваясь светской беседе. Первым о деле заговорил мировой судья:

– Я не вправе раскрывать подробности, поскольку связан словом. Полагаю, тайна инспектора не имеет отношения к этому делу. – Ярослав пригубил чай и довольно прикрыл глаза. Господин Рельский был гурманом, позволяя себе эту небольшую слабость. Но разве это постыдное пристрастие? Ему вновь представилось, как прекрасно София смотрелась бы в Эйвинде, принимая гостей…

– Я полностью доверяю вашим суждениям, – улыбнулась ему София, – а мне удалось вызнать вот что…

И она подробно, стараясь не упустить ни малейших деталей, поведала о результатах своих изысканий.

– Вы молодец! – тепло произнес господин Рельский, когда она замолчала. – Вам удалось узнать немало.

– Благодарю! – Польщенная София разрумянилась. – Но ума не приложу, что теперь делать с этими сведениями…

Господин Рельский ответил:

– Я подумаю… – и продолжил: – Я телеграфировал в столицу, хочу разузнать о Шоровых, они кажутся мне подозрительными.

– Что там подозрительного? – немедля заинтересовался Шеранн, даже привстав с кресла. – Обычная ревнивая курица.

– Шеранн, друг мой, – укоризненно заметил мировой судья, – не будьте так прямолинейны!

– Почему? – чистосердечно удивился дракон. – Вы, люди, любите все усложнять. Приличия, этикет, сложные законы… Все это глупости, шелуха.

– Вот как? – вмешалась София. – Вы полагаете благопристойность ненужной?

– Конечно! – пожал широкими плечами Шеранн. – Правила нужны, но вы сделали из них культ! Зачем отрицать свои порывы и природные потребности?

– Полагаю, различия рас вполне естественны, – вновь, уже в который раз, прервал зарождающийся спор господин Рельский. – Сейчас речь о другом. Итак, я возьму на себя госпожу Шорову, все равно она не станет теперь разговаривать с вами, госпожа Чернова, а также разузнаю об этом семействе и побеседую с господами Щегловым и Лариным. Вам же остаются господин Нергассон, родные покойного Ларгуссона и, конечно, госпожа Дарлассон. Полагаю, Шеранн вряд ли сможет нам в этом помочь.

– Согласна, – кивнула София.

Она с трудом удержалась от продолжения дискуссии с драконом, хотя и понимала ее бесполезность. Как можно считать приличия ненужными?! Ведь лишь они и разум отличают человека от животных! Впрочем, господин Рельский был совершенно прав, пресекая разногласия, поэтому женщина с неохотой проглотила колкие слова и принялась наливать всем по второй чашке чая.

Когда с чаепитием было покончено, напряженное молчание прервала барышня Рельская.

– Сыграйте нам, София! – Елизавета умоляюще сложила на груди пухлые ручки.

Госпожа Чернова взглянула на подругу и подавила вздох: склонность Рельских к вкусной еде и их крепкое телосложние приводили Елизавету в отчаяние, потому барышня то и дело пробовала новые диеты и разные ухищрения. В последнее время она по утрам пила натощак уксус, чтобы уменьшить аппетит и добиться аристократической бледности и изможденности, модных нынче в столице, посему даже не притронулась к угощению. Однако в Бивхейме подобное поведение было не в чести, потому джентльмены посматривали на Елизавету с некоторым недоумением, гадая, куда подевался ее очаровательный сельский румянец и отчего тени легли под безмятежно голубыми глазами.

– Не уверена, прилично ли это… – молодая женщина колебалась, помня о своем трауре.

Ей вообще не пристало появляться в обществе целый год после смерти мужа, а уж тем паче участвовать в легкомысленных развлечениях. Да и по истечении этого срока общество весьма косо посмотрело бы на даму, которая стала бы вести себя, будто незамужняя девица, и стремилась бы прельстить кавалеров своей красотой и живостью. Потому София вела весьма скромный образ жизни, хотя сложно смириться с таким положением дел, когда женщине всего-то двадцать три года.

– София, не будьте такой букой! – Елизавета надула губки, мигом став похожей на фарфоровую куклу – дорогую, наряженную в кружева и муслин, с очаровательным круглым личиком и наивными глазами. Привычка совсем по-кукольному хлопать длинными ресницами делала сходство еще явственнее.

– Действительно, госпожа Чернова, доставьте нам такое удовольствие, – поддержал господин Рельский, улыбаясь. – Вы играете с необыкновенным чувством, и я всегда наслаждаюсь вашим исполнением.

Она чуть покраснела от удовольствия и невольно взглянула в сторону последнего в их маленькой компании.

Шеранн снисходительно усмехался, то ли сомневаясь в музыкальных способностях Софии, то ли потешаясь над ее нерешительностью. Его привычка молча улыбаться и пристально смотреть на нее все больше раздражала госпожу Чернову, под этим огненным взглядом она испытывала неловкость и необоримое смущение. К тому же бледная от природы кожа молодой женщины всегда легко вспыхивала румянцем, безжалостно выдавая чувства, как бы она ни тщилась их утаить. Будто пансионерка, впервые вышедшая в свет! И, без сомнений, дракону ее растерянность доставляла особое удовольствие.

Госпожа Чернова вздернула подбородок и согласилась – в пику Шеранну. Она откинула крышку прекрасного фортепиано, стоящего в углу гостиной (в Чернов-парке не имелось отдельной музыкальной комнаты), ласково погладила полированное дерево. Молодая женщина вспомнила мужа, который подарил ей этот инструмент на годовщину свадьбы. Господин Чернов так любил вечерами устраиваться у камина и, прикрыв глаза, слушать игру жены…

Играла она и вправду хорошо, с чувством, всецело погружаясь в круговорот звуков и оставив привычную невозмутимость. Музыкальные способности Софии вкупе с усердными занятиями позволяли знакомым вполне искренне хвалить ее исполнение, а не вымучивать комплименты.

Дракон отчего-то нахмурился, услышав грустную песню об осени и разлуке.

Когда музыка смолкла, он не присоединился к аплодисментам Рельских, о чем-то глубоко задумавшись.

София, как большинство артистов, тайно обожала восторженные панегирики. Не дождавшись хотя бы крошечной похвалы дракона, она обиженно прикусила губу и опустила глаза. Неодобрение Шеранна больно задело женщину. Как ни странно, нелестные отзывы всегда трогают сильнее, нежели восторженные. Видимо, последние тогда кажутся всего лишь данью вежливости.

Поэтому она решительно отказалась продолжать, усмотрев в просьбах лишь проявление дружеских чувств брата и сестры Рельских.

Но тут дракон, видимо, на что-то решился. Он шагнул вперед, довольно бесцеремонно отодвинув барышню Елизавету, которая переворачивала ноты во время игры, и повелительно обратился к госпоже Черновой:

– Взгляните на это!

Он достал из кармана лист бумаги и протянул Софии. Та с недоумением приняла подношение.

Шеранн обжег ее огненным взглядом и чарующе улыбнулся. Молодая женщина поспешно развернула бумагу и углубилась в чтение, лишь бы не смотреть на него.

Вчитавшись в ноты (лист был исчеркан пометками и исправлениями, сделанными явно сильной и порывистой рукой, местами даже пробит пером насквозь) и наиграв вчерне предложенную мелодию, она не сдержала удивления:

– Откуда это? Никогда не встречала подобного!

– Надеюсь, вам понравилось? – поинтересовался дракон неожиданно серьезно.

– Конечно! Удивительно и совершенно непривычно… – София все не могла оторваться от нот.

– Тогда сыграйте, – предложил Шеранн, и в его голосе Софии вдруг послышалась нежность. – Я буду рад, если впервые ее исполните именно вы.

– Впервые? – переспросила госпожа Чернова и недоуменно взглянула на него.

– Да, я только сегодня утром это сочинил.

Теперь его улыбка вовсе не казалась издевательской.

– Вы?!

У Софии перехватило дыхание. В голове не укладывалось, что дракон способен писать музыку, да такую!

Ее недоумение явно позабавило Шеранна.

– Сыграйте! – снова повторил он, и госпожа Чернова не смогла отказать.

Необычная мелодия, таящая мерный плеск волн, крики чаек и вкус соленых брызг, запах свежести и пронзительную, невозможную свободу. Будто хлопали паруса, блестела под солнцем бесконечная водная гладь, Эгир, властелин бурного моря, все норовил поднять шторм, но добродушный Ньёрд легко усмирял его нрав…

Истинное, волшебное умение творца – создать осязаемый мир, показать в переплетении нот цвета и запахи, шорохи и крики, чувства и мысли. Сделать так, чтобы в простом наборе звуков посторонний слушатель ощутил целостную картину…

Шеранн, несомненно, был талантливым композитором, а София весьма умело музицировала, так что, когда смолкли последние звуки, господин Рельский и его сестра искренне выразили свое восхищение. От дракона София удостоилась сдержанного одобрения.

– Вы недурно играете, – улыбнулся Шеранн и помог госпоже Черновой встать. Руки у него были необычно горячие и очень сильные.

От его прикосновения София невольно вздрогнула, но не растерялась и вернула комплимент:

– А вы чудесно пишете музыку. Никогда бы не подумала… – Она запнулась.

– Не подумали бы, что дракон – это не просто огромный неразумный ящер? – закончил Шеранн насмешливо.

– Да! – не стала скрывать София и дерзко заметила: – Всегда полагала, что драконы ближе к животным!

– Конечно, – не стал спорить тот и добавил поддразнивающе: – Но не стоит нас недооценивать.

Молодая женщина не нашлась что ответить.

Остаток вечера дракон вел себя весьма галантно, более не смущал Софию дерзкими разговорами и держался с достоинством.

А вот господин Рельский отчего-то сделался мрачным и почти не принимал участия в беседе. Он не жаловался, однако София сочла, что у него снова разболелась голова, и не стала его тревожить, целиком сосредоточившись на разговоре с Елизаветой и Шеранном, который оказался неожиданно приятным собеседником.

Когда гости откланялись, София поскорее улеглась в постель. День выдался насыщенным, а потому мысли еще некоторое время не давали ей уснуть, навязчиво крутились в голове.

«Я была неправа относительно Шеранна, – рассудила она в полудреме. – Он вовсе не такой бесчеловечный и неприятный тип…»

Глава 9

Новый день наступил для Софии необыкновенно рано. Она проснулась, едва часы пробили пять, и с немалым удивлением осознала, что прекрасно выспалась.

Молодая женщина приподнялась на постели, зябко поежилась – ночи еще были холодными, а топить камин в спальне считалось непомерной роскошью. Как же плохо быть бедной! Считать каждое полено в очаге и каждый кусочек масла к завтраку, жечь дешевые (нестерпимо коптящие и воняющие) сальные свечи, носить одно и то же платье…

Однако долго сожалеть о том, чего не изменить, совершенно не в характере Софии.

Она отбросила одеяло, опасливо потрогала босой ногой пол, как кошка пробует лапой воду, вздохнула и на цыпочках пробежала к окну.

Госпожа Чернова, конечно, могла приказать растопить камин, вот только настоять на исполнении оного приказа было, по меньшей мере, затруднительно.

«У всех слуги как слуги, а у меня няньки!» – подумала София со смешанным чувством нежности и раздражения. Бесспорно, такая забота отрадна, но домовые чрезмерно опекали как саму хозяйку, так и ее финансы. Это заставляло госпожу Чернову еще сильнее горевать о смерти супруга, в присутствии которого домовые делались шелковыми. Она вспомнила, как всего лишь иронично приподнятая бровь господина Чернова заставляла норовистых слуг смущенно и послушно выполнять все распоряжения…

София будто воочию увидела, как морщится Лея и занудным тоном выговаривает хозяйке о неразумности чрезмерных трат, приводит веские доводы и оперирует точными цифрами. А Стен, несомненно, лишь прикурит свою трубку и пробормочет что-то вроде: «Гипергедония!» Редчайший случай – домовой пристрастился к табаку (сугубо человеческая дурная привычка) и, более того, чрезвычайно гордился своей оригинальностью.

Страстью Стена являлись философские трактаты, коих в библиотеке Чернов-парка насчитывалось немало, и он любил вставить какое-нибудь краткое, но емкое словцо. Возможность ввернуть нечто заковыристое и глубокомысленное доставляла ему несказанное удовольствие, и домовой охотно пользовался любым поводом для этого. Впрочем, его реплики понимала только хозяйка, чем внушала домовому немалое почтение.

Госпожа Чернова чуть улыбнулась, понимая, что домовые тайком гордились ею, хотя не упускали случая поворчать.

София не получила академического образования и даже не имела гувернантки, но ее никак нельзя было назвать невежественной – в семье профессора невозможно оставаться малограмотной.

Отец еще в малолетстве учил детей читать, декламировал им древние трактаты вместо сказок и взахлеб рассказывал о последних открытиях и научных загадках…

Мать же, на первый взгляд кроткая и тихая, правила домом воистину железной рукой, не позволяя отпрыскам увиливать от занятий, а иногда и сама рассказывала о далеком Муспельхейме, огненной стране, откуда она была родом. Профессор встретился с нею в одной из своих экспедиций и увез с собою, проигнорировав как мнение родни девушки, так и соображения своих сородичей. Матери Софии наверняка нелегко было обучиться правилам поведения в приличном обществе, да и заставить упертый и закоснелый в своих предрассудках свет принять дикарку, к тому же из враждебной Мидгарду страны, – задача весьма нелегкая. Но она оказалась вполне по плечу мягкой с виду девушке, последовавшей за любимым в прямом смысле на край света, хотя семейство все равно предпочитало по возможности не афишировать ее происхождение. Впрочем, она быстро приобрела положенные манеры и светский лоск, а вскорости родила одного за другим четверых детей. После выхода на покой профессор удалился подальше от шумного Альвхейма и выбрал тихий городок, неподалеку от которого приобрел имение.

София припомнила, как вся семья ненастными зимними вечерами усаживалась у камина и зачарованно слушала негромкое повествование о стране, покрытой раскаленными песками. Нелюдимый, опасный, но невыразимо прекрасный край, исковерканный Рагнарёком и потому малопригодный для жизни.

Там днем яростное солнце было готово сжечь все живое дотла, а ночью ледяной ветер пронизывал до костей. Там самая большая ценность – вода. Там люди живут кланами, объединяясь ради борьбы за жизнь с безжалостной пустыней. Там небо похоже на бирюзу – такое же яркое и безжизненное…

Когда-то Муспельхейм принадлежал огненным великанам. Во время Рагнарёка они отправились на север, подобно южному ветру, стремясь предать огню все живое. Последняя битва дорого им обошлась – в живых остались лишь пятеро, впоследствии принявших под свою руку весь остаток Муспельхейма. Они дозволили жить в своих землях лишь людям и оркам, даже помогали, требуя взамен беспрекословного повиновения.

Странные обычаи и непривычная пища, старинные легенды и тяготы жизни в пустыне – все это будто оживало с пугающей дикостью и во всем своем величии…

София печально улыбнулась, вспомнив родителей и те волшебные дни детства. Сколько лет прошло, а воспоминания, как живые! Помнится, она тайком мечтала побывать на родине матери, увидеть собственными глазами все, что та живописала…

Но маленькая девочка выросла и научилась понимать, что Муспельхейм – давний враг ее родного Мидгарда, что война – вещь далеко не столь благородная, как пишут в романах, а одинокую женщину, вступившую на земли пустынной страны, ждут вовсе не приключения, если таковыми не считать конечно же продажу в чей-то гарем…

Мало кто из северных жителей осмеливался ступать на огненные земли, ведь великан Сурт, владыка Муспельхейма, ненавидел Мидгард. Со времен Последней битвы великаны рвались на север, где находилась роща Ходдмимир, неподвластная пламени и огненному мечу Сурта…

Теперь же, после трагической гибели родителей, Софии было мучительно, но одновременно удивительно сладостно вспоминать безмятежные дни детства.

Силясь отвлечься, молодая женщина распахнула тяжелые шторы и замерла в восхищении: стеснительная Соль залила окоем розовой краской, смущенная, что ее застали в столь ранний час в полном неглиже…

Вдоволь налюбовавшись стыдливой зарей, София накинула халат – некогда бирюзовый, а после смерти господина Чернова перекрашенный в тот же ненавистный, но приличествующий вдове цвет воронова крыла.

Таков ее жребий – вести смиренное и тихое существование, кутаться в невзрачные одежды, наблюдать со стороны чужое счастье… Да и эта провинциальная безмятежность уже трещала по швам, угрожая порваться с треском при малейшем дуновении новой сплетни.

София встряхнула головой, поправила чепец и решительно отправилась завтракать. Ей были не по нутру мрачные размышления, тем паче что дел предстояло немало. Визиты к госпоже Дарлассон, господину Нергассону, а также к дочерям покойного Ларгуссона должны были отнять много времени и, несомненно, требовали немалых душевных сил.

Госпожа Чернова спустилась вниз. Все равно в доме, кроме домовых, никого не было, а их не смутит ее появление в дезабилье.

Дом будто вымер: не суетилась на кухне Лея, готовя что-нибудь вкусненькое к завтраку, не ворчал под нос Стен, убираясь в столовой… Словом, не было заметно обычных утренних забот и дел, хотя в этот час домовые обычно уже вовсю занимались хозяйством. Предчувствие неотвратимой беды вдруг сжало сердце Софии.

В этот момент открылась входная дверь, и в дом вошла Лея. Домовая громко хлопнула дверью и раздраженно швырнула на столик тряпку. Молодая хозяйка замерла, во все глаза разглядывая домоправительницу, которая впервые на ее памяти ругалась непотребными словами, негромко, но вполне отчетливо. Тут Лея подняла голову, заметила госпожу Чернову и соизволила слегка смутиться (впрочем, извиняться за брань не стала), еще сильнее нахмурилась и пробормотала что-то вроде приветствия.

– И тебе доброе утро, Лея! – с иронией ответила София. – Отчего ты встречаешь меня сегодня столь неласково?

– Извините! – пробормотала домоправительница, смешавшись. – Просто…

– Что случилось? – уже настойчиво спросила молодая женщина.

– Ничего особенного, – отвела глаза Лея.

Хозяйка не собиралась отступаться, и, помолчав с минуту, домовая неохотно пояснила:

– На двери кто-то нарисовал вязаные[31] тейваз и ансуз!

– Руны Тюра и Одина… – пробормотала молодая женщина, побледнев и ухватившись за перила. – Выходит, они решили проявить нетерпение…

Она и сама не смогла бы сказать, кто эти гипотетические «они», однако была твердо уверена, что речь шла о ее мнимой причастности к убийству.

– Знак справедливости и воли богов! – взорвалась Лея и будто выплюнула: – Какая тут справедливость?! При чем тут вы?

– Они считают меня виновной, – пожала плечами София, силясь казаться спокойной.

– Почему нас никто не слушает? – страстно вырвалось у домоправительницы. – Мы, домовые, всего лишь бесправное и дискриминируемое, – она явно с трудом произнесла сложное слово, – меньшинство! Мы говорим, что вы были дома, а нам не верят!

В ее голосе зазвенели слезы. Молодая хозяйка сбежала вниз по лестнице, опустилась перед Леей на колени, обняла всхлипывающую малышку. София искренне любила своих преданных домовых, несмотря на их диктаторские замашки.

– Не нужно плакать, – тихонько сказала она, осторожно гладя по голове Лею. – Вот увидишь, все будет хорошо!

– Хорошо? – горько переспросила та. – Вы думаете, я не вижу? Они все как с ума сошли! Придумывают глупости, шепчутся за спиной… Я сама вчера слышала на рынке, как две кумушки толковали, что вы господина Рельского приворожили, потому он за вас заступается! Вы ж гадалка, мол, должны уметь!..

В голосе домоправительницы звучало искреннее возмущение, и неясно было, что вызывало большее негодование: подозрение, что госпожа Чернова не брезгует мансегами, или же поклеп на мирового судью, которого Лея безмерно уважала и почитала самым лучшим на свете (после покойного господина Чернова, разумеется). Притом, по ее мнению, он был столь хорош, что домовая даже не прочила его в женихи хозяйке, ведь господин Рельский не чета пусть замечательной, но все же обычной даме! А вот все остальные потенциальные кавалеры рассматривались со всей придирчивостью…

– Надеюсь, ты не успела окончательно оттереть эти знаки? Я бы хотела взглянуть!

Госпожа Чернова и сама не знала, зачем ей потребовалось изучить обвиняющие руны, пыталась ухватиться хотя бы за что-то.

Лея вытерла слезы и ответила, что рисунок сделан хорошей краской, потому она пока не сумела его стереть.

София решительно направилась к двери и убедилась, что домовая вполне точно описала ей увиденное. Нередко вязаные руны сложно трактовать, поскольку, накладываясь друг на друга, они образуют новый рисунок, и затруднительно разобрать его отдельные элементы, однако в этом случае сложностей не возникло.

Гадалка коснулась алых знаков, будто ожидая подсказки. Руны вдруг сердито ужалили пальцы, и она со сдавленным криком отдернула руку. Знаки на крашеном дереве словно вспыхнули огнем, все их черточки чеканно обозначились, и София увидела линии, которые, по-видимому, впопыхах пытались стереть: у ансуз наличествовали две лишние черточки. Но никто в здравом уме не станет искажать руны, ведь результат таких манипуляций непредсказуем!

София нахмурилась от озарившей ее догадки: именно так изображалась руна ансуз в гномьем футарке![32] После Рагнарёка человеческий алфавит постепенно вытеснил все прочие вариации, лишь старики еще не забыли гномьи и эльфийские руны. Конечно, неведомому гному это также было известно, потому он пытался стереть предательские линии, видимо, начертанные по привычке.

Теперь у нее имелась искомая подсказка, дело оставалось за малым: отыскать безвестного любителя ночного рисования и выпытать, имел ли он отношение к убийству или намеревался в самом деле добиться справедливости…

Сразу после завтрака госпожа Чернова двинулась в Бивхейм.

Нынче город походил на чулан, в котором появилась хозяйка. Мыши и тараканы попрятались по углам, за плинтусами и разнообразной утварью, но даже не думали покидать насиженное место. С чего бы? Тепло, уютно и интересно, а что хозяйству разор – так лучше нужно было за припасами присматривать! Вот две кумушки в унылых платьях по прошлогодней моде притаились у витрины магазинчика и тихонько шуршат, как мышки, поблескивая любопытными глазками. Вот стайка детей в сопровождении мрачного осанистого гувернера, похожего на жирного откормленного прусака… А вон там клубок ужей, мнящих себя гадюками…

Если не присматриваться – тишь да гладь, на самом деле каждый норовит урвать себе кусочек чего-нибудь повкуснее, утащить в норку, позлорадствовать над чужой бедой.

Софии было не по себе под бесчисленными взглядами. За нею тянулся противный шлейф шепотков и неприятных, липких взглядов, и она несказанно обрадовалась, наконец оказавшись в относительной безопасности библиотеки.

Велев удивленному ее визитом дворецкому доложить о себе, молодая женщина устроилась в гостиной. Плотно задернутые шторы, занавешенные полотном зеркала, пыль на столе – комната была мрачной и холодной.

От грустных размышлений ее отвлек чуть дребезжащий голос:

– Вы хотели меня видеть?

Госпожа Дарлассон, такая же прямая и чопорная, в черном траурном наряде и чепце казалась еще более некрасивой. Впрочем, у гномов свои представления о женской прелести, и вполне возможно, что по их меркам хозяйка библиотеки имела вполне приятную наружность.

– Да, – подтвердила госпожа Чернова, поспешно поднимаясь и здороваясь.

Покончив с приветствиями, госпожа Дарлассон пригласила гостью присаживаться, сама устроилась напротив и вперила в молодую женщину острый взгляд.

– Мы никогда не были близкими друзьями, и вы, наверняка, пришли вовсе не затем, чтобы меня поддержать, – произнесла гномка сухо. – У меня не так много времени, так что говорите по существу. Вас интересует убийство?

Под ее пронзительным взором София невольно опустила глаза, кивнув.

– Тогда скажу прямо: я не убивала господина Ларгуссона и понятия не имею, кто преступник.

Услышав это, молодая женщина вздохнула с облегчением, что не укрылось от цепкого взгляда хозяйки библиотеки.

– Это все? – поинтересовалась госпожа Дарлассон резко.

– Нет! – София взяла себя в руки и твердо решила выяснить все, невзирая на неловкость.

– Понимаю… Вы хотели узнать обо мне и Ларгуссоне?

Госпожа Дарлассон сидела очень прямо, сжав губы и смотря прямо перед собой.

– Да. – София заставила себя прямо посмотреть ей в глаза. – Мне неприятно повторять это, но поговаривают, что покойный был вам не безразличен…

– Вы так трогательно уклончивы, – насмешливо ответила гномка. – Не буду лукавить – в кои-то веки слухи оказались чистой правдой! Но я его не убивала и не позволяла никому пользоваться тайным ходом. Вы удовлетворены?

Молодую женщину это откровенное признание привело в немалое замешательство. Прямота и открытость госпожи Дарлассон вызывали искреннее уважение, но ее признание подтверждало самые неприятные подозрения.

– Разумеется. Но… – София пыталась подобрать слова, однако смогла выдавить только: – почему?

– Вас интересует, почему я не вышла замуж повторно?

Госпожа Чернова лишь кивнула.

– Видите ли, я никогда не стремилась к замужеству. Муж, как бы он ни был хорош, стал бы отнимать немало времени и требовать от меня послушания. А я нисколько не желала быть у кого-то в подчинении. У меня достаточно средств для безбедной жизни.

– Значит, вы не захотели утратить… – София запнулась, подыскивая слово.

– Да, – подтвердила госпожа Дарлассон невозмутимо и скрестила на груди сухие руки. – Я не хотела потерять независимость. Но я не желала отказываться от радостей любви.

София невольно покраснела. Упоминать об этих самых «радостях» неприлично!

Гномка фыркнула:

– Не надо жеманничать, вы ведь вдова, а не невинная девица.

– Но это аморально! – воскликнула София, всплеснув изящными руками. Блеснуло дорогое обручальное кольцо – символ респектабельности.

Госпожа Дарлассон покачала головой.

– Я питаю к вам искреннее уважение, однако вы бываете невыносимо строги!

София оскорбилась.

– Не вижу ничего плохого в следовании правилам приличия! – ответила она сухо.

– Не обижайтесь. – Гномка сжала руку Софии. – Я лишь хотела сказать, что не все лишены слабостей, как вы.

Удивительно, но госпожа Дарлассон, кажется, не испытывала стыда и не сожалела о своем грехе, и это никак не укладывалось в голове у госпожи Черновой.

С другой стороны, разве любовь не прекрасна сама по себе? Но была ли это любовь или более низменное чувство? София искренне сочувствовала хозяйке библиотеки, но не могла ее оправдать.

Колебания Софии не укрылись от взора начальницы.

– Иногда мне кажется, что у вас каменное сердце, – тихо сказала госпожа Дарлассон и тяжело поднялась. – Вы добры – это чистая правда, но эта доброта исходит не от сердца, а из нравственных соображений… Что ж, надеюсь, вы сохраните мои откровения в тайне!

– Конечно, – кивнула София, хотя слова гномки скорее походили на утверждение, а не на вопрос.

Госпожа Чернова также встала, неловко теребя перчатки.

– Думаю, в ближайшее время ваши услуги мне не потребуются. – Гномка едва кивнула на прощание и удалилась.

Нелегкий разговор, но теперь молодой женщине стало легче. Госпожа Дарлассон держалась вполне спокойно, и казалось невероятным, что она могла в пылу чувств совершить преступление. Хотя, как известно, чужая душа – потемки.

«Но я-то уж точно не способна на сумасбродство!» – с неожиданной горечью подумала София.

Ей дали строгое воспитание, даже малейшие отступления от правил жестко карались, потому госпожа Чернова даже спустя много лет никак не могла преодолеть вколоченные с детства условности.

София вдруг подумала, что ее мать, принужденная терпеть многие унижения света из-за незнания правил приличия, видимо, отчаянно боялась такого же отношения к своим детям, потому заботилась о том, чтобы они всегда следовали этикету.

Разве это плохо? Дракон ставил под сомнение привычные ей каноны и светские предписания, называл их искусственными и бессмысленными, а теперь еще госпожа Дарлассон столь откровенно выразила свое мнение относительно благопристойности…

Ее не отпускала навязчивая мысль, что теперь гномка не разрешит ей работать в библиотеке, а значит, госпоже Черновой придется, несмотря на все усилия, покинуть Чернов-парк…

Глава 10

Далее София решила нанести визит господину Нергассону, который так некстати интересовался старинными трактатами о металлургии, и навестить барышень Ларгуссон, проживающих неподалеку.

Для начала она наведалась к дочерям покойного.

Семейство сторожа обитало в небольшом коттедже, который походил на пряничный домик. Белые глыбы, из которых он был сложен, от времени потемнели до кремового оттенка, а отделка красными облицовочными плитками и выкрашенные гранатовой краской ставни напоминали ягодную начинку.

Трогательный дверной глазок в виде сердечка заставил госпожу Чернову улыбнуться. Она постучала молотком в медную пластину и стала ждать.

– Будьте добры, доложите обо мне барышням Ларгуссон, – обратилась госпожа Чернова к пожилой служанке, которая открыла ей дверь.

Та присела в почтительном книксене, сообщила, что дома лишь старшая барышня, и предложила госпоже следовать за нею. Затем, отворив дверь в гостиную, объявила хозяйке о приходе Софии.

– Госпожа Чернова? – раздался какой-то странно взвинченный мужской голос. Казалось, его обладатель находился на грани взрыва. – Что она здесь делает? Нужно…

Впрочем, что именно он собирался велеть прислуге, осталось тайной, поскольку София в этот момент как раз вошла в комнату, и мужчина оборвал свою речь.

У камина обнаружился господин Реинссон, почтенный гном примерно одних лет с покойным Ларгуссоном, с которым он дружил с давних пор. Облик его, должно быть, вызывал полнейшее доверие у детей и почтенных дам. Аккуратно уложенные светлые прямые волосы и ухоженная бородка, лучики добрых морщинок в уголках глаз и губ, прямой взгляд орехово-карих глаз… Впечатление несколько портил лишь безвольный скошенный подбородок и визгливые нотки в голосе.

Рядом с камином стояло кресло, на спинку которого гном непринужденно облокотился. В самом же кресле уютно устроилась барышня Двария Ларгуссон, дочь убитого сторожа. Гномка была облачена в строгий траур, но вовсе не выглядела сокрушенной горем. Легкий румянец играл на ее обычно бледном вытянутом лице, а прическа уже не казалась унылым старушечьим пучком. Выбившиеся пряди обрамляли щеки, блекло-голубые глаза сверкали.

«Да она влюблена!» – с веселым удивлением поняла госпожа Чернова. И похоже, объект нежных чувств гномки находился поблизости…

– Как вы посмели сюда прийти?! – гневно выпалил господин Реинссон, отвлекая Софию от матримониальных размышлений. – У вас хватило наглости!.. Бесстыдства!..

Он задыхался от ярости, а голос срывался на крик.

От такого натиска госпожа Чернова замерла.

– Убирайтесь из этого дома! – выкрикнул он. – Убийца!

Неприкрытая злоба господина Реинссона вдруг отрезвила Софию.

– Охотно, – вымолвила она холодно, не делая ни малейшей попытки сдвинуться с места, – как только вы ответите на некоторые вопросы.

Гном поперхнулся, видимо, потрясенный ее нахальством. Лицо его налилось нездоровым багровым румянцем.

– Да вы… как вы смеете?!

– Если вы не желаете беседовать со мной, я уйду, но те же вопросы вам задаст полиция. – Молодая женщина, стараясь держаться спокойно и невозмутимо, пожала плечами и добавила: – Думаю, господин Рельский не откажет мне в такой малости!

Гном даже слегка пошатнулся при упоминании мирового судьи.

Барышня Ларгуссон, которая до того, не проронив ни слова, внимательно наблюдала, сочла нужным вмешаться.

– Господин Реинссон, – окликнула она, и некие воркующие нотки окончательно убедили гадалку в правильности ее предположений.

Тот вздрогнул, разом опал, будто не вовремя потревоженное дрожжевое тесто, и повернулся к гномке.

– Думаю, нужно все рассказать госпоже Черновой, – закончила та негромко.

Софию поразил контраст между ними: взбудораженный друг и безмятежная дочь покойного. Это было странно, поскольку у барышни Ларгуссон, казалось бы, было куда больше причин для ярости, которую она могла обратить на возможную убийцу, однако она держалась вполне благожелательно, а вот гном кипел от злости.

Господин Реинссон, по-прежнему глядя на барышню Ларгуссон, будто ища опору в ее глазах, согласно склонил голову.

– Мы ответим на ваши вопросы, – обратилась к Софии гномка.

Госпожа Чернова в полной мере оценила и это «мы», и властность, с которой держалась барышня Ларгуссон.

«Кажется, совершенно ясно, кто будет главой этого семейства», – лукаво подумала молодая гадалка. Отчего-то любовные отношения этой пары привели ее в хорошее расположение духа.

Видимо, это не укрылось от внимательного взгляда гномки.

– Думаю, вы знакомы с моим женихом, господином Реинссоном, лучшим другом моего покойного батюшки, – проговорила она чопорно, однако в уголках ее губ притаилась улыбка, и казалось, лишь усилием воли барышня Ларгуссон сдерживала неуместную радость. Дождавшись подтверждения – вежливого кивка от госпожи Черновой и неохотного от господина Реинссона, она продолжила: – Что вы хотели спросить?

Госпожа Чернова приступила к расспросам, из которых выяснилось следующее.

Барышня Ларгуссон с недавних пор тайно была помолвлена с другом своего отца, о чем последний даже не подозревал. Пара намеревалась в ближайшие дни сообщить об обручении и попросить родительского благословения. У Софии создалось впечатление, что влюбленные медлили, опасаясь, что их союз не найдет одобрения у отца невесты. После некоторых прозрачных намеков стало понятно, что старшая дочь вела все хозяйство покойного, а потому он совсем не желал с нею расставаться и внушал дочери отказывать всем поклонникам (которых, надо думать, было не так уж много). Барышня надеялась, что он более снисходительно отнесется к ее помолвке после появления в доме молодой жены.

Осторожные вопросы позволили также выяснить, что наследства барышни Ларгуссон почти не получили, лишь небольшой домик и совсем незначительные средства на его содержание. Приданое обеим было положено на банковские счета вскоре после их рождения, так что в этом вопросе они от отца не зависели. Гномка также намекнула на некие финансовые потери, сопряженные со смертью господина Ларгуссона.

Таким образом, госпожа Чернова, как ни старалась, не могла найти веских причин, отчего дочерям покойного могла оказаться на руку его смерть. Подозрительным было лишь то, с какой готовностью и яростью господин Реинссон обвинял саму Софию.

Это заставило госпожу Чернову даже поинтересоваться, где он сам провел ту роковую ночь.

Пока гном задыхался от ярости, его нареченная безмятежно сообщила, что означенную ночь жених провел в ее собственной спальне.

Поблагодарив за откровенность, молодая женщина вежливо распрощалась и вышла из дома, улыбаясь своим мыслям.

Кажется, барышня Ларгуссон охотно воспользовалась тем ходом, который давеча господин Рельский предлагал самой Софии.

На шалости помолвленной пары общество склонно смотреть сквозь пальцы, пока они явно не нарушают приличий, однако барышня Ларгуссон казалась особой благоразумной и степенной, которая никогда не позволила бы соблазну одолеть себя. Хоть и редко, случались разрывы помолвок, а «подпорченный товар» не имел шансов на успешный брак.

Ее утверждение, по всей вероятности, было продиктовано желанием защитить жениха. Видимо, барышня Ларгуссон полагала, что господина Реинссона могут счесть причастным к убийству, и следовало выяснить, что заставило ее это заподозрить…

Господин Нергассон также жил в гномьем квартале, хотя сама его кузня находилась, как и положено, за пределами Бивхейма.

В старые времена гномам, оркам и гоблинам дозволялось селиться лишь на окраинах, но даже теперь, когда распри между народами пошли на убыль и сделались скорее историческим фактом, нежели действительной неприязнью, практичные цверги не изменили себе. Они предпочитали ремесленный труд и выбирали дома поближе к мастерским, которые по обыкновению располагались за чертой города.

Дом господина Нергассона, на первый взгляд такой же аккуратный, как и у барышень Ларгуссон, при более пристальном изучении вовсе не был ухоженным. Взыскательный взор легко нашел бы признаки запустения. Слегка облупленная краска ставен, надсадно скрипящее крыльцо, пестрящий сорняками садик наводили на мысль, что последнее время хозяину было вовсе не до домашних хлопот.

На стук отозвался сам кузнец. Он распахнул дверь, увидел госпожу Чернову и молча посторонился.

Проходя мимо, молодая женщина ощутила исходящий от него отчетливый запах коньяка, причем, судя по всему, гном употреблял этот благородный напиток уже не первый день, и приятный аромат сменился похмельными миазмами.

Гном провел нежданную гостью в комнату и жестом предложил присаживаться. Сам он остался стоять, так же молча и очень невежливо разглядывая госпожу Чернову.

Господин Нергассон был совсем молод, разумеется, по гномьим меркам – ему едва ли перевалило за пятьдесят. Всклокоченная шевелюра темно-бурого оттенка, крупные ручищи и довольно туманный взгляд напоминали медведя, досрочно разбуженного от зимней спячки. Дом же его походил на берлогу. Удушливый запах пыли и выпивки стоял в гостиной, и София невольно передернулась.

– Гм… – произнес гном многозначительно.

Так неразговорчивый кузнец, по-видимому под действием алкогольных паров, сделался совсем безгласным.

– Извините, что потревожила. – София постаралась мило улыбнуться. – Скажите, как продвигаются ваши изыскания в области металлургии?

Гном остановился напротив и лишь молча смотрел на нее, похоже, сбитый с толку неожиданным любопытством.

– Ну… – промычал он наконец.

«Не слишком содержательно!» – с некоторым раздражением подумала госпожа Чернова.

Думается, тут ей мало удастся выяснить, особенно обиняками.

Поэтому она собралась с духом и спросила напрямик:

– Скажите, кто-нибудь заказывал у вас недавно подобные?

Молодая женщина извлекла из ридикюля и предъявила замысловатый ключ от библиотеки. Гномью работу всегда можно отличить по некой тяжеловесной изысканности, правильности линий и подчеркнутой надежности. К тому же вплетенные при ковке руны гарантировали дополнительную защиту.

Турисаз перевернутая – закрытая дверь. Простой и недвусмысленный знак.

Кузнец задумчиво покрутил в руках предъявленный ключ, вернул его и отрицательно мотнул головой.

– Вы уверены? – не сдавалась София. – Ни по слепку, ни с оригинала?

Господин Нергассон так взглянул в ответ, что женщине оставалось лишь вздохнуть и спрятать ключ.

– Вы знали покойного господина Ларгуссона? – спросила она на всякий случай и даже отшатнулась, пораженная реакцией кузнеца на этот в общем-то невинный вопрос.

– Знал! – прорычал гном, скалой нависая над нею, и весьма грязно выругался.

Госпожа Чернова покраснела, стараясь не задумываться о смысле произнесенных им слов.

– Какие… – позорно пискнула она, откашлялась и с трудом продолжила: – какие у вас были отношения?

Кузнец экспрессивно добавил еще несколько нелестных эпитетов о сородиче, но быстро унялся.

Из последовавшей краткой речи выяснилось следующее. Покойный хитростью склонил некую барышню Варссон принять предложение о браке, тем самым обманув сладостные надежды самого господина Нергассона.

Следовательно, у кузнеца обнаружился веский резон убить соперника! Но ведь не мог же гном не понимать всех последствий своих откровений!

– Зачем вы мне это рассказали? – напрямик спросила госпожа Чернова.

Тот пожал плечами и кратко буркнул:

– Все одно донесут…

Молодая женщина решила прекратить на этом дальнейшие расспросы, сочтя их бессмысленными.

Было очевидно: либо ключ изготовлен в другом городе, либо кузнец покрывал убийцу, либо он сам и есть злодей.

Книгу обнаружили лишь три недели тому назад, так что ее кража, несомненно, спланирована недавно. Местные жители редко покидали Бивхейм, и несложно установить, кто из причастных уезжал из города.

Вряд ли господин Нергассон стал бы пособничать убийце, разве что ею была невеста покойного, что весьма маловероятно – чтобы раскроить голову мужчине, потребуется немалая сила, которой не обладала болезненно-хрупкая барышня Варрсон (госпожа Чернова видела ее на суде).

Вообразить, как сам кузнец раскраивает голову сопернику тяжелой кованой кочергой, было куда легче. Однако для этого сторож должен был впустить его к себе, что почти невозможно. Либо же господин Нергассон изготовил ключ для себя, тихо прокрался в комнату господина Ларгуссона, каким-то образом не потревожив ни чуткий слух последнего, ни охранные заклятия… Маловероятно.

О четвертом варианте даже думать не хотелось. Возможно, в двери остались ключи одной из дам-библиотекарей… Но София могла присягнуть, что ее собственная связка в целости и сохранности. Что же касается госпожи Дарлассон, то с ее стороны было слишком неразумно оставлять свои ключи, поскольку ей было невыгодно обращать внимание полиции на тайный ход. Запертый изнутри дом сразу же наводил на мысль о других путях. Оставалась Юлия, но это было вовсе невообразимо!

Размышляя об этом, госпожа Чернова шла по улице, машинально раскланиваясь со знакомыми. Утренние визиты дали ей немалую пищу для раздумий, и теперь молодая женщина была погружена в них, почти не замечая досадных перешептываний и любопытных взглядов.

«Оказывается, ее мать из Муспельхейма!» – донесся до нее обрывок разговора.

Госпожа Чернова споткнулась и лишь огромным усилием воли заставила себя не оборачиваться.

«Она всегда казалась мне подозрительной! – отвечала неведомой собеседнице госпожа Шорова. – Да теперь еще и вся эта неблаговидная история… Говорю вам, она точно лазутчица!»

Послышались охи и ахи, а также согласные восклицания, и яркий солнечный день будто померк для Софии. Отныне для местного общества она сделалась особой неблагонадежной, и со временем от разговоров за спиной знакомые наверняка перейдут к обвинениям в глаза.

Бивхейм… прекрасный мирный город на краю радужного моста. Но как сам Биврёст рассыпался на осколки по время Рагнарёка, так и иллюзия тихого уютного местечка разлетелась на мелкие кусочки.

София брела домой, почти ничего не видя перед собой. Красные и белоснежные дома, убранные фатой цветущих садов, мозаичные камни мостовой, приветливо распахнутые расписные ставни – красота, скрывающая гнилое нутро. Ненависть, злоба, корысть и зависть выглядывали из-за нарядных фасадов, ядовито скалились из-за тонкой вуали приличий… Будто красавица, которая загадочно улыбается, едва приподнимая уголки губ, и вы любуетесь ею, не подозревая, что за плотно сомкнутыми розовыми лепестками скрываются кривые и подпорченные чернотой зубы.

Люди склонны судить о других по себе, и это касается отнюдь не только грехов и дурных качеств. Светлые душой невольно предполагают подобную чистоту у остальных, и как же счастливы те, кому ни разу не пришлось убедиться воочию в опрометчивости такой веры!

Увы, госпоже Черновой не повезло. Слишком много грязи обнажали скудные рассказы посетителей и куда более откровенные расклады рун. Однако все это казалось ей лишь минутными проступками, чем-то вроде грязи, которую легко смыть с помощью мыла и щетки. То, что многие лелеяли в себе ростки негативных чувств и упивались накалом страстей, пусть и отрицательных, приводило Софию в недоумение.

Возможно, это и есть признак черствости, в которой ее обвинила госпожа Дарлассон?

«Но в таком случае я рада оказаться черствой!» – твердила про себя молодая женщина. К чему нужны чувства, если они толкают человека на бесчестные поступки?!

Глава 11

Вернувшись в Чернов-парк, София ощутила облегчение.

Пусть дом не был просторным, некоторые комнаты давно требовали ремонта, а мебель пообтерлась, все же это в полной мере была ее обитель, стены которой надежно защищали от бед и тревог. Так улитка прячется в раковину, словно в несокрушимую твердыню, хотя ее крепость можно сломать без труда.

Неужели госпоже Черновой придется отсюда уехать? Но что можно предпринять, чтобы не допустить этого?

Все более ее одолевал соблазн погадать на дальнейшее развитие событий, но она сочла, что оставит это на крайний случай.

Почему-то часто полагают, что гадать самому себе нельзя, это вовсе не так. Ворожить себе сложно, поскольку нелегко сохранять безразличие к результату, а без этого затруднительно добиться сколько-нибудь точного предсказания. Ведь известно, что чем более вы волнуетесь, всматриваясь в какой-то отдаленный предмет, мучительно пытаясь разглядеть его, тем сложнее это сделать. Наградой за упорство будет лишь резь в глазах и головная боль.

Сейчас госпожа Чернова вовсе не ощущала должного спокойствия, а потому не решилась ворожить.

Расстроенные чувства молодой женщины требовали решительных мер. Она твердо отказалась от предложенного сердобольной Леей горячего вина со специями (домовая кудахтала вокруг и причитала что-то о ее бледности и холодности членов), переоделась в старое платье и направилась в сад, ища успокоения в приятных хлопотах.

Если желаешь, чтобы что-то было сделано хорошо – следует сделать это самой. Об этом размышляла София, стоя на коленях у грядки с тюльпанами. Она старалась забыть обо всем и погрузиться в работу, но чем усерднее выбрасывала из головы предательские мысли, тем больше они ее одолевали. Чтобы отвлечься, она принялась напевать старую песенку, ту самую, что мама пела ей в детстве. Знакомый мотив странным образом успокаивал ее, а яркие краски цветов очищали душу.

При всех своих достоинствах, Стен обнаруживал прискорбное отсутствие вкуса, к примеру, норовил высадить алые тюльпаны среди лиловых гиацинтов, хотя куда лучше они смотрелись бы в окружении благородных и сдержанных белых нарциссов. К тому же домовым доставало работы по хозяйству, и уделять достаточно времени саду они попросту не могли, а нанять садовника госпоже Черновой было не по карману.

Потому этой весной хозяйка дома самолично занималась своим цветником. И, по правде говоря, Софии это доставляло немалое удовольствие.

«Все же в бедности есть и достоинства, – подумала госпожа Чернова, вдыхая полной грудью благоуханный воздух, – можно самой работать в саду…»

Впрочем, покойный господин Чернов не имел ничего против этого увлечения. Привезенные им в подарок молодой жене диковинные цветы теперь навевали чуть грустные воспоминания, но даже это не могло испортить упоительную прелесть солнечного дня. София рассудила, что никому не станет лучше, если она выкорчует чудесные растения и на весь остаток жизни запрется в спальне, проливая слезы о своем дорогом супруге. Напротив, пусть львиный зев и тюльпаны, маргаритки и пионы напоминают о нем, о жизни, а не о смерти!

Чуть теплая от солнечных лучей, еще не прикрытая травяным ковром земля пахла пьяняще, сладко и терпко, и ее аромат дурманил голову, приносил желанное успокоение.

София негромко напевала, склоняясь над грядкой. Что может быть чудеснее, чем собственноручно высадить цветы, а потом с восторгом взирать на первые робкие ростки, пробивающиеся сквозь маслянисто блестящую почву, а после на нарождающиеся бутоны и яркие цветы? Что сравнится с восторгом понимания, что ты сама создала это чудо? Наверное, подобное чувство испытывает женщина, прижимая к груди своего ребенка…

Мысли о детях всегда вызывали у госпожи Черновой щемящую грусть и сожаление, и, чтобы отвлечься, она принялась подвязывать плетистые розы у беседки. Благость и тишина окутали мятущуюся душу молодой женщины.

Она так увлекалась, что даже не заметила появления посторонних.

– Здравствуйте, милейшая госпожа Чернова! – преувеличенно жизнерадостно окликнул ее мужчина. – Дивный сегодня денек, это точно!

София вздрогнула, заслышав это громоподобное приветствие, и обернулась.

Ей улыбался господин Шоров – высокий, кряжистый мужчина с красным лицом, которое он постоянно вытирал платком. За его руку цеплялась крайне недовольная жена. Платье, в которое была облачена соседка, показалось Софии чрезмерно декольтированным для дневного наряда и излишне кокетливым для почтенной замужней особы. В целом же госпожа Шорова обладала миловидной наружностью: приятное кругловатое лицо с мелкими чертами, из-под розового чепца выглядывала кудрявая рыжая челочка, а фигура сохраняла некую стройность (пусть и с помощью корсета). Только глаза смотрели недобро и пристально, колюче, словно булавки.

Гость окинул ее взглядом, и София вдруг вспомнила, что одета просто и совсем не для приема гостей. Но в глазах господина Шорова было скорее одобрение. Несмотря на перепачканные землей перчатки, покрытый грязью подол платья, сбившийся чепчик, из-под которого выбивались темные слегка вьющиеся пряди, госпожа Чернова выглядела свежей и похорошевшей, труд на свежем воздухе определенно пошел ей на пользу. Голубые глаза сияли, щеки горели здоровым румянцем, и даже растрепанные волосы смотрелись скорее мило и непосредственно, нежели неаккуратно. Однако в глазах госпожи Шоровой не было и тени того одобрения, которое легко читалось в чуть выпуклых глазах отставного майора. Скорее это была… ревность?!

«Ревнивая курица» – всплыла в голове госпожи Черновой произнесенная недавно фраза.

Видимо, дракон оказался прав – госпожу Шорову терзали сомнения в верности мужа, и теперь молодая женщина не могла понять, отчего раньше этого не замечала. При этом объектом своих нелепых подозрений соседка выбрала именно Софию, тем самым исковеркав благоустроенную жизнь «соперницы». Теперь она уразумела, отчего госпожа Шорова решилась ее оговорить – столь сильные чувства нередко толкают людей на подлости.

Сам отставной вояка не давал супруге никаких оснований для подозрений, уж в этом София не сомневалась.

Чувства господина Шорова, вне всяких сомнений, были скорее отеческими. Как многие стареющие мужчины, он был не прочь полюбоваться на очарование юности, даже в мыслях не имея непозволительных вольностей! По мнению госпожи Черновой, он был одним из тех джентльменов, которые охотно вспоминали былые приключения, изо всех сил пытаясь забыть, что дни развеселой молодости для них давно миновали. Господин Шоров нередко захаживал в Чернов-парк, но исключительно потому, что нашел в Софии внимательную слушательницу своих бесконечных историй. Госпожу Чернову с детства интересовали рассказы о Муспельхейме, и ей было весьма интересно сравнивать повествования матери с мнением майора, который провел пятнадцать лет в гарнизоне на границе и немало общался с местными жителями.

Правда, майор отзывался об обитателях Муспельхейма и их традициях исключительно неодобрительно – в такие моменты его и без того красное лицо еще сильнее наливалось кровью, багровело, в порыве негодования он приподнимался в кресле, а голос обличительно гремел на весь дом. Впрочем, рассказчиком он был неплохим, и Софии до сих пор не наскучили его истории.

Но, как гласит расхожая мудрость, за все приятное рано или поздно приходится расплачиваться. Притом плата была совершенно несоразмерна удовольствию от визитов господина Шорова…

– Здравствуйте! – откликнулась София и заставила себя доброжелательно улыбнуться, несмотря на явную неприязнь госпожи Шоровой.

Откровенно говоря, Софии больше всего хотелось встряхнуть ослепшую от ревности соседку, заставить ее осмысленно взглянуть на происходящее и ужаснуться содеянному. Здравый смысл удержал молодую женщину от бесполезных попыток воззвать к разуму оскорбленной супруги, поскольку любые доводы та приняла бы в штыки, сочтя их всего лишь неловкими оправданиями.

А ведь самый надежный способ подтолкнуть мужа к неверности – это искать приметы адюльтера и неприкрыто подозревать.

– Мы пришли, чтобы поговорить об убийстве! Это точно! – с военной прямотой заявил господин Шоров, энергично взмахнув тростью. При этом он сломал несколько бутонов нарциссов, и София с трудом скрыла недовольство.

– Прошу прощения, я не ждала гостей, потому не готова к визиту, – пояснила госпожа Чернова, сочтя, что безопаснее будет увести разговор в сторону от скользкой темы. Беседовать с этой парой о случившемся в библиотеке и всех последующих событиях она находила невозможным и нелепым.

– Это вы должны нас извинить за внезапное вторжение, – тут же отмел ее оправдания майор, отирая лицо платком. – Мы по-соседски бесцеремонно пришли без предупреждения.

– Что вы, я всегда рада вас видеть, – вынужденно возразила молодая женщина, силясь привести в порядок растрепанные темно-каштановые волосы. – Пойдемте в дом?

– Не беспокойтесь, мы ненадолго, это точно! – Господин Шоров лучился благожелательностью, и это несказанно злило его супругу, которая, похоже, с неимоверным трудом глотала колкие слова, и эта вынужденная сдержанность еще больше выводила ее из себя.

– Позвольте, я прикажу подать горячего вина? – Долг хозяйки превыше всего, поэтому София пыталась всячески приветить гостей.

Господин Шоров отказался, сославшись на нежелание обременять ее и необыкновенно теплый денек (он обливался потом в любую погоду). Его супруга молчала, прикусив губу и наблюдая за мужем, словно коршун за цыплятами.

– Госпожа Чернова, я очень, очень огорчен, что моя дорогая супруга оказалась свидетельницей против вас, – неуклюже и весьма пафосно заговорил сосед. – Но истина должна восторжествовать в любом случае! Это точно!

С языка Софии рвались хлесткие слова о том, что для торжества истины его супруге придется сознаться в обмане, однако она была слишком хорошо воспитана, чтобы устраивать бессмысленную склоку.

– Боюсь, я вас не понимаю, – ответила она холодно, отвернулась и принялась нервно поправлять плеть розы.

Несколько минут господин Шоров молчал, видимо, мучительно подбирая слова, и наконец выпалил:

– Я хочу сказать, что вам лучше признаться, куда именно вы ходили в ту ночь. Я не верю, что вы как-то причастны к убийству, но, чтобы откинуть подозрения, вам следует сказать правду, это точно!

«Господин Рельский был совершенно прав – лучше придумать пусть и скандальную, но правдоподобную причину отлучки, чем безнадежно убеждать соседей, что я вовсе не покидала собственной постели!» – с досадой подумала госпожа Чернова.

Воистину, столь скучное объяснение все равно не пришлось бы по вкусу окрестным кумушкам. Куда интереснее выдумать нечто компрометирующее и смаковать каждое лживое слово.

Мировой судья, похоже, весьма трезво оценивал общество и бытующие в нем нравы. Теперь молодая женщина уже начала сожалеть, что не воспользовалась его благородным предложением. Но следовало что-то ответить «заботливому» соседу.

– Мне не в чем признаваться! – отрезала молодая женщина, прямо взглянув на господина Шорова.

Госпожа Шорова фыркнула и пробормотала что-то уничижительное, замолчав лишь от тычка супруга.

Участие и недоверие, написанные на его лице, задели Софию. Если уж один из тех, с кем у нее были вполне дружеские и доверительные отношения, нынче ей не верил, то что говорить об остальных? Унижение госпожи Черновой, всегда безукоризненно соблюдающей нормы приличия и соответственно бывшей немым укором чужим грехам и проступкам, всегда угодно слабому человеческому сердцу. Ведь куда легче сбросить с пьедестала намозоливший глаза идеал, принизить его до своего уровня, нежели самому стремиться стать лучше и добропорядочнее!

«Она ничуть не лучше других!» – втихомолку ликовали окрестные жители, которые нередко обращались к Софии по весьма щекотливым вопросам, связанным с неблаговидными поступками, а теперь строили постные мины и упоенно перешептывались.

– Но факты… – Майор смущенно запнулся и, чтобы спрятать стеснение, сделал вид, будто чрезвычайно занят складыванием своего клетчатого платка.

Госпожа Чернова заставила себя говорить спокойно, хотя внутренне кипела от возмущения:

– Господин Шоров, я понимаю ваши сомнения, однако не хочу брать на себя то, чего не совершала. Верите вы в это или нет, я по-прежнему настаиваю, что в ту ночь преспокойно спала в собственной постели, разумеется, в полном одиночестве!

Сосед залился краской, хотя казалось невозможным, что его задубевшее за годы в пустыне лицо может стать еще багровее, и принялся смущенно бормотать какие-то извинения, а потом спешно прощаться.

Госпожа Шорова так и не произнесла ни слова, даже не кивнула на прощание, конвоируя мужа домой.

София с тоской посмотрела им вслед. Ее гнев схлынул, оставив после себя какую-то тягостную усталость, почти обреченность. Мысли вяло текли в голове, всякое удовольствие от прекрасного дня и возни в саду было безвозвратно испорчено.

Глава 12

Этим утром господин Рельский пребывал в прескверном настроении. Ему приснился до крайности неприятный сон, и теперь судья удрученно размышлял, не был ли он вещим. К тому же назойливая головная боль не отступала ни на минуту.

У каждого бывают дни, когда все валится из рук, и похоже, теперь наступил черед мирового судьи…

Едва сдерживаясь, чтобы не втянуть голову в плечи, дворецкий негодующе сообщил господину о весьма досадном ночном событии. Выслушав его, судья велел немедленно устранить все следы, а слугам помалкивать, после чего скупо поблагодарил и отпустил дворецкого нетерпеливым жестом.

Тот почтительно поклонился и на цыпочках покинул кабинет, крайне осторожно притворил за собой дверь, опасаясь хлопком вызвать неудовольствие хозяина. Затем он собрал слуг и должным образом проинструктировал.

Вскоре дом напоминал поле боя. Шеф-повар пересолил суп-пюре из молодых шампиньонов, после чего устроил форменную истерику, и его долго отпаивали мадерой. В итоге завтрак пришлось спешно сооружать одной из поварих, поскольку с успокоительным кухмистер явно перестарался и теперь безмятежно посапывал в уголке. Оставалось надеяться, что он вскоре придет в себя и начнет священнодействовать над обедом, поскольку вечером ожидались гости.

Горничные передвигались по дому перебежками и при виде господ норовили спрятаться в какую-нибудь норку, видимо, вообразив себя мышками (и действительно походили на них в своих скромных серых платьях с белыми передничками).

Камердинер господина Рельского так нервничал, что никак не мог правильно повязать хозяину галстук, пробовал пять раз, все сильнее волнуясь, что не добавляло ему сноровки. Наконец раздраженный мировой судья его отослал, и тот опрометью бросился прочь.

Будучи не в духе, господин обыкновенно делался мрачным и еще более педантичным. Он хмурился, словно грозовая туча, изредка сражая домочадцев и слуг меткими молниями слов. Под его пронизывающим взором сестры за завтраком то и дело роняли приборы и быстро закончили трапезу, невнятно извинившись за внезапную потерю аппетита.

Лишь вдовая госпожа Рельская пренебрегла дурным настроением сына, принявшись его изводить «серьезным разговором» об очередных претендентках на роль невестки, что было крайне неразумно с ее стороны. Заботливая мать в который раз твердила, что достойных его девиц в провинции попросту нет, и уговаривала отпрыска перебраться в столицу, а заодно вывести в высший свет сестер. Все предлагаемые ею кандидатуры на вакантную должность жены были, несомненно, высокородны и богаты, прекрасно воспитаны, а некоторые даже обладали приятной внешностью (что, по ее мнению, было скорее изъяном), но отчего-то неизменно отвергались упрямым господином Рельским.

– Сударыня, – наконец не выдержав, вспылил почтительный сын. – Перечисленные вами девицы так же хороши, как чистопородные кобылки, которых я недавно приобрел. Но я вовсе не намерен жениться на них!

С этими словами он отбросил салфетку, коротко извинился и отбыл к себе. После его ухода в столовой воцарилось молчание. А романтичная Елизавета размышляла с восторгом, что, должно быть, это неспроста и у брата имеется какая-то тайная любовная история…

Мировой судья в досаде расхаживал из угла в угол по своему кабинету, ожидая запаздывающего господина Фергюссона, и корил себя за неуместный взрыв дурного настроения. Господин Рельский всегда полагал, что руководствоваться чувствами – не лучший способ достичь цели, и посему крайне редко себе это дозволял. Он не привык щадить ни себя, ни кого-то иного, а потому многим казался жестким и беспощадным, хотя в действительности был всего лишь натурой цельной и не склонной к сантиментам.

Доклад секретаря также не принес никаких приятных известий. Как ни торопил гном своих людей в столице, до сих пор не удалось выяснить ничего определенного. А обстоятельства с каждым днем все ухудшались и требовали незамедлительных действий.

– Сделайте все возможное! – приказал господин Рельский. – Уплатите, сколько требуется, только узнайте как можно скорее!

Господин Фергюссон лишь кивнул в знак согласия, помялся и наконец решился.

– А что с… госпожой Черновой? – поколебавшись, спросил он, блестя любопытными глазами из-под широких полей коричневой шляпы.

– Это я улажу сам! – отрезал господин Рельский.

Морщинка меж бровей и упрямые складки у тонких губ свидетельствовали о непреклонной решимости, и секретарь не стал спорить. Еще накануне вечером он от имени хозяина отправил записки господам Щеглову и Ларину, так что нынче они ожидали мирового судью.

Для начала господин Рельский отправился в обиталище Ларина.

Дом был бедным и напоминал платок благородной дамы, порванный и из-за этого подаренный горничной. Как некогда изящные кружева носили следы многочисленных штопок, а белоснежное полотно было застирано до блекло-желтого оттенка, но было неизменно чистым, так и обветшалое здание хранило следы прежнего расцвета, тщась за аккуратностью скрыть нужду. Сквозь заплаты проглядывала бедность, беспощадно обнажая истинное положение дел. Расставленным по комнате тазам явно было не впервой собирать полноводные ливни, протекающие сквозь прохудившуюся крышу, обивка мебели нуждалась в серьезной починке (а нынче была стыдливо прикрыта старыми чехлами), а стылый воздух сообщал, что дров для растопки осталось совсем мало.

Господин Рельский с некоторым пренебрежением осмотрелся, отказался от суетливо предложенного угощения и внимательно взглянул на хозяина дома.

Сложением господин Ларин напоминал циркуль. Его высокая тощая фигура двигалась как-то механически и заученно, а вечно сонные глаза мечтательно смотрели вдаль. Должность старшины пожарного приказа передавалась в его семье из поколения в поколение, и это давно уже стало местной традицией. Поговаривали, что еще со времен Рагнарёка Ларины сохранили какие-то таинственные знания, которые позволяли им весьма ловко управляться с огнем и успешно его тушить.

Теперь он сидел, неловко выпрямившись и стиснув между коленями заскорузлые руки.

Мировой судья, не утруждая себя вежливой беседой, приступил к расспросам. У кого-то иного бедственное положение господина Ларина, вероятно, вызвало бы сочувствие, но Рельского оно лишь раздражало. Джентльмен, по рождению имеющий немалые средства, он к тому же сумел их преумножить, питая в глубине души снисходительное презрение к глупцам и неудачникам.

Старшина смиренно поведал, что действительно захаживал в публичную библиотеку, интересуясь каким-то старинным заклятием тушения огня, но заверил, что более ему ничего сказать.

Однако господин Рельский не отступался. Скверное настроение вкупе с отсутствием каких-либо подвижек в расследовании заставляло его методично выпытывать подробности. По словам господина Ларина, пожар разгорелся прямо в комнате сторожа вследствие намеренного поджога.

– Это, ну, как в газетах пишут – чтоб убрать следы… – бубнил он, сжимая коленями сцепленные руки.

– Хорошо, – сдался мировой судья, с некоторой опаской откидываясь в кресле, но решил прояснить еще одну подозрительную подробность, которая не давала ему покоя: – Расскажите мне еще вот о чем. Слуги госпожи Дарлассон утверждали, что вы прибыли в библиотеку еще до того, как за вами послали, и это глубокой ночью! Как вы там оказались?

– Это… чутье! – промямлил господин Ларин, не поднимая глаз. – Семейный… дар…

– То есть вы каким-то образом чувствуете, что где-то разгорелся пожар? – уточнил господин Рельский, вычленив рациональное зерно из его лепета.

Тот с нескрываемым облегчением кивнул, помялся, но все же осведомился неловко:

– А почему?.. – Тут старшина снова запнулся, покраснел, видимо, не решаясь закончить вопрос.

Господин Рельский вопросительно приподнял брови и уточнил:

– Что вы хотели спросить?

– Почему… почему дракона не арестовали? – выпалил наконец пожарный, сильно подавшись вперед.

Господин Рельский внимательно взглянул на него и ответил:

– Потому что он не убивал господина Ларгуссона, и этому имеются веские доказательства.

Мировой судья решил откланяться, полагая, что здесь больше нечего искать. Надо думать, он переменил бы свое мнение, если бы увидел, каким взглядом проводил его господин Ларин…

Поместье Царин-парк, в котором гостил господин Щеглов, следующая «жертва» целеустремленного господина Рельского, являло собой полную противоположность обиталищу старшины пожарного приказа. Это обширное богатое имение располагалось в получасе езды от Бивхейма.

Массивная с виду, тяжеловесная, основательная, явно гномья постройка в руках хозяев-людей обзавелась легкомысленными чертами, неприличествующими мрачноватой архитектуре цвергов. По бокам приземистого дома выросли ажурные башни, удивительно невесомые с виду и украшенные изящными завитками лепнины. К этому прибавились ютящиеся чуть поодаль глинобитные хозяйственные пристройки (совсем как исконные гоблинские орты) и по-человечески несуразный геометрический парк… Словом, дом представлял собою вольное смешение стилей и обычаев и хотя был совсем не во вкусе господина Рельского, тем не менее это не мешало мировому судье улавливать в этом уродстве какой-то удивительно славный дух. Вероятно, это было заслугой хозяйки, госпожи Дарьи Цариной – громогласной дамы лет пятидесяти. Все вокруг должны стоять навытяжку и почтительно внимать ее приказам, а после со всех ног бросаться их выполнять – так она искренне полагала.

Она не скрывала, что не слишком любила племянника, тем более что господин Щеглов большую часть года жил на другом краю Мидгарда. Он был ближайшим живым родственником покойного супруга бездетной госпожи Цариной. По завещанию мужа, поместье после смерти супруги доставалось именно ему, что вынуждало нынешнюю хозяйку дома изредка терпеть общество своего наследника.

Внутри дома все прямо-таки кричало о богатстве. Роскошная обстановка отдавала некоторой небрежностью, будто дорогие вещи скупили оптом и кое-как расставили по углам. С первого взгляда было очевидно, что владельцем дома был нувориш, не потрудившийся приобрести светский лоск и хороший вкус.

Гостиная, куда провели мирового судью, более всего походила на шкатулку с сокровищами кокотки, где аляповато-роскошные украшения соседствовали с дешевенькими поделками, создавая убийственно безвкусное сочетание.

Госпожа Царина приняла господина Рельского со всей возможной приветливостью, не менее часа развлекая свежими столичными сплетнями. Племянник участия в беседе почти не принимал, по большей части отделываясь короткими репликами.

Мировой судья охотно поддерживал разговор, хотя светские новости не слишком интересовали его, и украдкой разглядывал господина Щеглова. Этот джентльмен оказался совсем молодым юношей, лет двадцати, приятной наружности и с безупречными манерами. Некоторая слащавость в его облике, должно быть, приходилась по сердцу девушкам, а налет томной манерности выдавал желание казаться искушенным и пресыщенным жизнью, что в столь юном возрасте выглядело забавно. Вообще господин Щеглов имел такой вид, будто за ним постоянно следует личный куафер, поправляя бакенбарды и завитые смоляные локоны.

– Прошу меня извинить, – обратился к хозяйке дома господин Рельский, улучив паузу в бесконечном потоке сплетен, – я приехал обсудить с вашим племянником один щекотливый вопрос и вынужден просить оставить нас наедине.

Госпожа Царина, изнывая от любопытства, вежливо сослалась на срочные дела и ушла.

– О чем вы хотели поговорить со мной? – очнулся от ленивой задумчивости господин Щеглов.

Мировой судья сложил пальцы домиком и внимательно взглянул на своего визави.

– Почему вы так часто появлялись в библиотеке? – прямо спросил он.

– Ах, вот оно что! – молодой человек рассмеялся, и в его голосе послышалось облегчение и даже игривость. – Думаю, вы встречали барышню Гарышеву? Очень миловидная девушка, вот я и решил ею заняться.

– Заняться? – повторил господин Рельский, приподняв брови. Подозрительная готовность отвечать на щекотливые вопросы его несколько насторожила.

– Да. – Господин Щеглов развел руками, будто недоумевая, что может тут быть неясно. – Проще говоря, я решил завести небольшую интрижку.

– Вам не кажется, что это… – мировой судья запнулся, подбирая слова, и хлестко закончил: – недостойно?

– Помилуйте! – воскликнул тот с усмешкой. – Она не из знатного рода, небогата и даже работает по найму. Разве она заслуживает большего?

– Думаю, да, – ответил господин Рельский медленно.

Молодой человек перестал разыгрывать легкомысленного волокиту, а взгляд его сделался жестким.

– Это не ваше дело. Я ответил на вопрос – бестактный, хочу заметить! Прочее пусть остается на моей совести!

– Полагаю, вы правы – это не мое дело, – подтвердил мировой судья, решив позже непременно поговорить об этом с госпожой Черновой. – Значит, вы утверждаете, что бывали в библиотеке только ради прекрасных глаз барышни Гарышевой?

– Я ведь уже сказал вам! – вздохнул господин Щеглов. – Но могу повторить еще раз, если угодно.

– И вы не брали у нее ключи? – настаивал господин Рельский.

– Какие ключи? – спросил молодой человек утомленно. – Послушайте, это же смешно! Какое я имею отношение к той гадкой истории?!

– Пока не знаю, – процедил господин Рельский. – Но уверяю вас, непременно это выясню! Честь имею.

Он весьма холодно откланялся, попросив передать извинения хозяйке дома. Сбежал по ступенькам, почему-то донельзя раздраженный этим молодым хлыщом, одетым по последней моде, и его пренебрежительными рассуждениями о работающих по найму дамах и девицах. Его весьма это задело и настроило резко против господина Щеглова. Пожалуй, мировой судья был совсем не прочь, чтобы искомым преступником оказался оный господин, о чем и размышлял по дороге в имение господ Шоровых.

Последних дома не оказалось, а слуга охотно сообщил, что они отправились в Чернов-парк. Господин Рельский поспешил туда, но застал Софию уже в одиночестве.

Глава 13

Визит господ Шоровых явно расстроил госпожу Чернову. Роза, которую она обрезала, лишилась большей части своей кроны, но вооруженная секатором София продолжала ее безжалостно обстригать, притом с таким видом, будто само это действие доставляло ей несказанное удовольствие.

Поприветствовав ее, господин Рельский чуть склонил набок голову, помолчал немного, а потом заметил осторожно:

– Простите, я полагаю, цветок ни в чем не повинен…

Госпожа Чернова посмотрела на него с недоумением, потом перевела взгляд на собственные руки, продолжающие машинально терзать несчастное растение, и, вспыхнув от досады, торопливо спрятала руки за спину.

Господин Рельский прикусил губу, чтобы не рассмеяться, настолько она в этот момент походила на набедокурившую маленькую девочку.

– Пойдемте в дом, – предложила хозяйка поспешно.

Едва мировой судья собрался последовать приглашению, как на подъездной аллее показалась знакомая фигура.

Дракон шагал размашисто и стремительно, так что слуга, ведущий в поводу каракового жеребца, с трудом за ним поспевал. В этом был весь Шеранн – нацеленный вперед, порывистый и, кажется, готовый в любую минуту взмыть ввысь. Лакей почти бежал, что-то осторожно прижимая к груди и страдальчески морщась, но не смел возражать.

Господин Рельский и госпожа Чернова замерли на месте, ожидая приближения дракона.

Тот небрежно кивнул мировому судье и куда сердечнее обратился к молодой женщине, взяв обеими руками ее тонкую кисть:

– Рад снова вас видеть. Позвольте преподнести вам небольшой подарок.

Дракон сделал знак следовавшему за ним слуге, который косился на хозяина с неким священным ужасом, он достал из-за пазухи… крошечного рыжего котенка и протянул Софии. Что же, подарок и в самом деле оказался совсем небольшим.

Вдова немного поколебалась, но, найдя, что принять такой презент вполне прилично, взяла на руки пищащий комочек.

Вручив зверька госпоже Черновой, лакей проворно ретировался.

– Эту прелесть мне подкинули прямо в постель нынешним утром. Видно, местные жители припомнили, что кошки чуют порождения зла и даже способны их изгонять, – с непередаваемой иронией поведал дракон. – Конечно, кошечка изрядно меня исцарапала, но я почему-то не истаял смрадным дымом, чем наверняка кое-кого очень разочаровал.

Он протянул руку к рыжей задире, и та сразу зашипела, вздыбив шерсть на загривке, хотя до того тихо млела на руках у госпожи Черновой, подставив ласке любопытный нос.

– Почему она на вас так реагирует? – с любопытством спросила София, невольно улыбаясь обрисованной сцене.

– Я хищник, – пожал плечами Шеранн и добавил с обезоруживающей улыбкой: – Притом куда более крупный и опасный, чем эта кошечка. Однако она пренебрегает этим обстоятельством и бросается в бой.

– Надо же, как много они успели за ночь! – пробормотала София рассеянно, гладя подношение, которое свернулось клубочком, едва угроза в лице дракона отодвинулась. Молодая женщина предпочла не обратить внимания на намеки Шеранна, поскольку всякие упоминания о его звериной натуре несказанно ее конфузили.

Погожий день и цветущий сад будто поблекли, отступили в сторону, сделавшись лишь декорациями для этой пары. До предела напряженные чувства Софии улавливали малейшие чувства дракона, будто рябь пробегающие по его лицу, а Шеранн не отводил взгляда от своей очаровательной добычи. Их полнейшая сосредоточенность друг на друге бросалась в глаза и была почти неприличной.

Впрочем, господин Рельский вовсе не желал становиться простым статистом.

– Что еще они успели? – ухватившись за оговорку, уточнил он, хмурясь.

– Право, ничего особенного, – попыталась увильнуть госпожа Чернова, но мирового судью едва ли можно было столь неуклюже обмануть, и Софии пришлось рассказывать…

– Доходчиво, – заключил господин Рельский, выслушав сие немудреное повествование. – Вижу, наши драгоценные знакомые уже окончательно определились, кого считать виновным.

Молодая вдова взглянула на него и невольно поежилась, настолько сурово и непреклонно он выглядел: сжатые в нитку губы, чуть прищуренные серые глаза, в которых читалась неприкрытая ярость. В этот момент он походил на ощерившего клыки пса, готового немедля вцепиться в глотку обидчику.

Шеранна же это скорее забавляло: он иронически улыбался, определенно не принимая всерьез предупреждение.

Тут Софию озарило.

– А что этой ночью сделали вам, господин Рельский? – спросила она негромко, коснувшись его рукава.

– Как и вам – нарисовали руну на двери, – процедил мужчина, отводя взгляд.

– Какую? – София не собиралась отступаться, тем более что уклончивый ответ господина Рельского раздразнил ее любопытство.

– Это неважно.

– Важно! – настойчиво запротестовала молодая женщина. – Раз уж мы условились, что будем действовать вместе!

– Отила, – наконец нехотя ответил господин Рельский.

София залилась краской. Она разом припомнила и его неожиданное предложение, и участие, которое он проявлял к ней после смерти господина Чернова, и рассказ Леи о подслушанном разговоре… Госпожа Чернова про себя признавала, что у сплетников были достаточные основания для подозрений.

Тут она кое-что вспомнила и тут же позабыла о своем смущении.

– Обычная руна отила? – быстро спросила гадалка.

– Да, прямая, – подтвердил мировой судья.

София интересовалась вовсе не положением руны, а тем, не из гномьего ли она футарка. Однако она промолчала, сочтя, что ее подозрения неверны, раз господин Рельский ничего не сказал на этот счет. Впрочем, она сама смутно помнила гномий рунный ряд и не могла с ходу ответить, отличается ли там отила от общепринятого начертания.

– Уничтожение наведенных чар… – потирая переносицу указательным пальцем, задумчиво пробормотал дракон, и София с возмущением взглянула на него. Дракон вновь выказал отсутствие такта, хотя ожидать иного от огнедышащего ящера было бы нелепо.

Она неодобрительно поджала губы, но Шеранна нисколько не тронуло ее негодование.

– Выходит, они заподозрили, что ваша привязанность к госпоже Черновой… неестественна? – обратился он к мировому судье.

– Полагаю, мои дружеские чувства совершенно неверно истолковали, – подтвердил тот, ответив дракону прямым взглядом.

– Дружеские чувства, вот как… – задумчиво повторил Шеранн, разглядывая его, будто впервые увидев.

– Именно так, дружеские! – отрезал господин Рельский безапелляционно.

София в полном недоумении наблюдала за этой словесной дуэлью.

Первым отвел взгляд, как ни странно, мировой судья.

– Что ж, на этом разрешите откланяться, – обратился он к хозяйке дома, – сегодня в Эйвинде к обеду будут гости, и я должен спешить.

Хмурое лицо и сжатые на набалдашнике трости пальцы свидетельствовали, что он пребывал не в самом благостном настроении.

– Конечно, – растерянно улыбнулась госпожа Чернова. Странно, мировой судья вполне охотно согласился зайти на чашку чая, теперь же он внезапно заторопился. – Была рада вас повидать. И от всего сердца благодарю вас за участие! Я хорошо понимаю, что вы вовсе не обязаны заниматься расследованием убийства, и поверьте, я несказанно тронута вашим вниманием и заботой!

Грустная улыбка коснулась губ господина Рельского, смягчив его суровые черты.

– Можете быть уверены, я не оставлю вас, что бы ни случилось, – со спокойной убежденностью произнес он и обратился к дракону: – Извольте пойти со мной, нам следует обсудить некоторые деловые вопросы.

Тот был вынужден также распрощаться.

София окликнула мирового судью, уже когда тот взялся за ручку калитки:

– Что вы намерены делать с этими… мстителями?

Она благоразумно не стала высказывать своих подозрений насчет возможного виновника, не желая поспешной кары тому, кто, быть может, виновен лишь в чрезмерной привязанности к покойному.

– Вынужден вам признаться: я злопамятен! – полуобернувшись, ровно откликнулся господин Рельский, не ответив напрямик.

Молодая женщина с полной ясностью осознала, что его обидчикам стоит посочувствовать…

Мужчины пешком направились в сторону Эйвинда. Чуть отставший лакей вел следом их лошадей.

– Какие деловые вопросы вы хотели обсудить? – поинтересовался дракон, едва они отдалились от Чернов-парка. – Неужели Дейрессон уже прислал чертежи?

Глаза Шеранна, захваченного этой мыслью, ярко вспыхнули.

– Нет, – коротко ответил господин Рельский, – пока от него известий не поступало. Я хотел поговорить с вами о госпоже Черновой.

– Вот как… – неопределенно протянул дракон, а уголки его губ приподнялись в сардонической улыбке.

Мировой судья оглянулся на слугу, но тот был занят попытками удержать жеребца Шеранна от чересчур навязчивого внимания к кобыле Рельского и не выказывал намерения подслушивать разговор.

– Положение госпожи Черновой и без того тяжелое, – начал Ярослав решительно, – а ваши знаки внимания его усугубляют. Поэтому я прошу вас воздержаться от этих ухаживаний!

– Вы хотите сказать, что небольшой флирт может ей повредить? – скептически переспросил Шеранн.

– Безусловно, – ответствовал Ярослав, поигрывая тростью. – Ваше поведение вызвало толки среди соседей и бросило тень на репутацию госпожи Черновой. Столь подозрительную связь ей не простят!

– И как, по-вашему, мне поступить? – поинтересовался дракон, пристально глядя на мирового судью.

Тот ответил прямым взглядом и негромко бросил:

– Уезжайте! Немедленно.

Шеранн отвернулся и отвлеченно рассматривал цветущую яблоню, пребывая в глубоком раздумье.

– Не думаю, – наконец возразил он, искоса посмотрев на идущего рядом мужчину. – Самое худшее, что можно предпринять, – спешно бежать. Это будет признанием вины. К тому же я не могу оставить расследование!

Дракон, с любопытством наблюдая за господином Рельским, заметил, как при этих словах тот стиснул зубы, потом потер висок, морщась.

Заметив интерес Шеранна, мужчина овладел собой и холодно произнес:

– Вы понимаете, на что обрекаете госпожу Чернову таким решением?

– Благодарю за предупреждение, но я ему не последую. – Открыто забавляясь, дракон поигрывал только что сорванной цветущей веточкой и мечтательно улыбался.

В этот момент он походил на кота, забавляющегося с пойманной мышью.

– Если не ошибаюсь, вас также подозревают в слишком… близких отношениях с госпожой Черновой, – добавил Шеранн лукаво. – Почему же вы не прекращаете знакомство с нею?

Господин Рельский вместо ответа кликнул слугу и взобрался на лошадь. Приступ мигрени лишил его привычной ловкости движений.

«Я сыграл ему на руку», – с досадой признал мировой судья, кляня драконов в целом и одного представителя этого народа в частности.

Что ж, атака не удалась. Следующий ход…

Шеранн задумчиво посмотрел вслед господину Рельскому, размышляя о только что состоявшемся разговоре.

«А говорят, джентльмены всегда невозмутимы», – иронически подумал он…

Глава 14

После ухода гостей госпожа Чернова осталась в некотором недоумении. Джентльмены отбыли столь поспешно, что она даже не успела поведать о своих изысканиях. У каждого из них в руках были кусочки головоломки, но они никак не могли выбрать время, чтобы сложить их воедино…

София медленно двинулась к дому, осторожно прижимая к себе пушистое тельце. Неприятный осадок от беседы с господами Шоровыми растворился, как ложка соли в стакане воды, и теперь молодая женщина тихонько улыбалась, вновь и вновь смакуя подробности этого посещения. Ее тронула рыцарственная учтивость и готовность прийти на помощь господина Рельского, одного из тех редких мужчин, на которых можно положиться всецело и без малейшей опаски. Не менее отрадным было и внимание Шеранна, хоть эта приятность была несколько иного свойства.

– Хозяйка, к вам гостья, – доложила Лея, едва госпожа Чернова распахнула дверь, – примете?

София с трудом вырвалась из пелены грез и кивнула, сообразив, что посетительница, должно быть, пришла через черный ход.

Прислуга и господа равно нуждались в помощи гадалки. Обычно о визитах договаривались заранее, и если домовая нарушила это правило, значит, дело безотлагательное.

Госпожа Чернова осторожно передала Лее свою ношу (любопытная рыжуха тут же принялась смешно обнюхивать домоправительницу) и заявила, что примет гостью в зеленой комнате.

Вошедшая девушка обладала внешностью, о которой обыкновенно говорят «кровь с молоком»: тяжелые золотистые косы, округлое тело, будто налитое жизненным соком, румянец во все щеки и большие голубые глаза, взирающие на мир с коровьей бесхитростностью.

Она сделала неловкий книксен и теребила передник, не решаясь заговорить. Госпожа Чернова с трудом уговорила девушку присесть. Осторожные расспросы помогли мало – та отвечала односложно, не поднимая глаз и отчаянно краснея.

Наконец Софии это наскучило, и она прямо спросила, что случилось.

Девушка с минуту сидела молча, будто колебалась, и наконец призналась:

– Госпожа, я… это… ребенок у меня будет!

Она расплакалась, некрасиво, тяжело всхлипывая. От слез ее лицо еще сильнее покраснело, сделавшись совсем неприглядным.

– Чем я могу тебе помочь? – осведомилась гадалка, с неподдельным сочувствием глядя на девушку.

Та вскочила, порывисто схватила госпожу Чернову за руки и тяжело бухнулась на колени, с мольбой глядя на молодую женщину.

– Помогите мне вытравить плод! – выпалила она страстно.

София невольно отшатнулась и протестующе помотала головой.

Крупные слезы покатились по щекам девушки.

– Я с прошлой осени служу у господ Жаровых… Я понравилась хозяину и… – Она тяжело сглотнула и продолжила с явным трудом: – Он такой… такой… – Девушка замолчала, а потом даже с некоторым вызовом посмотрела на гадалку. – Я глупая, влюбилась в хозяина, а он и рад… Кухарка рассказала мне, как применить губку с уксусом, и все твердила, что тогда детей не будет… А теперь вот…

В голосе ее прозвучало отчаяние. София молча смотрела на нее, понимая, что любые утешения прозвучат фальшиво и неуместно.

– Скоро станет видно пузо, и хозяйка меня сразу прогонит, – закончила девушка тихо и горько. – Мне некуда идти. Только продавать себя…

Молодой гадалке был известен еще один выход – податься в прачки, поскольку на эту нелегкую работу всегда было мало желающих и охотно принимали даже падших женщин. Вот только в тягости она не сможет так напряженно трудиться и попросту умрет от голода еще до рождения младенца.

Софии и раньше было известно, что инспектор Жаров охотно заводил шашни с прислугой, не слишком задумываясь о последствиях таких связей.

Беззащитная перед своим хозяином и совратителем девушка вынуждена теперь расплачиваться за свою слабость. Впрочем, нужно отдать ему должное – инспектор ни к чему ее не принуждал, однако вскружил голову бедной служанке и не преминул ее соблазнить. А теперь наверняка даже пальцем не шевельнет ради нее…

Отчего-то наслаждение от альковной связи делят на двоих, а последствия падают лишь на женщину. Стоит преступить строгие правила, и кара непременно падет на голову оступившейся. Разве это не слишком большая цена за любовь?!

Молодую гадалку пробрал озноб при мысли о будущем стоящей перед ней на коленях девушки. Но чем госпожа Чернова могла ей помочь?

– Я не повитуха и не эриль, а всего лишь гадалка. Я могу поворожить тебе на будущее, но не более, – произнесла София с неподдельным состраданием.

Отчаянная надежда в глазах служанки потухла. Она отпустила руки госпожи Черновой, с трудом поднялась на ноги и принялась яростно вытирать глаза, не замечая, что слезы по-прежнему катятся градом.

– Поворожить на будущее… – повторила она горько и усмехнулась как-то очень опытно. – Я и так знаю, что будет… Извините, если что…

Ссутулившись, она отвернулась и двинулась к выходу.

– Постой! – окликнула ее молодая женщина. Девушка обернулась, и от полыхнувшего в ее круглых глазах ожидания Софии сделалось не по себе. – Послушай, я не могу сделать то, о чем ты просишь, но присядь пока…

Убедившись, что та последовала приказу, гадалка вынула из секретера мешочек с рунами и высыпала их перед собою.

Госпожа Чернова поверила гостье, однако не мешало убедиться в правдивости рассказа. Вполне могло статься, что благовидная история прикрывала распутство и предосудительные поступки.

Привычные слова молитвы легко сорвались с губ, а руки ощутили знакомый отклик рун.

Итак, говорила ли девушка правду? Острый росчерк совелу – несомненно.

Как ей можно помочь? Манназ… Человек? Мужчина? А ведь верно!

Доход самой гадалки не позволял взять девушку в услужение, но ведь у госпожи Черновой все еще остался по меньшей мере один друг, на помощь которого можно было рассчитывать!

София велела девушке обождать на кухне, а сама написала записку господину Рельскому, кратко изложив обстоятельства несчастной и выразив надежду, что в хозяйстве Эйвинда найдется место для бедняжки. В крайнем случае можно обратиться с такой же просьбой к госпоже Дарлассон, которая, как выяснилось, весьма снисходительно относится к внебрачным утехам, но София хотела по возможности этого избежать.

Она вручила бумагу девушке и велела завтра же идти в имение Рельских. Госпожа Чернова не стала ничего ей объяснять, так как не была уверена, что мировой судья выполнит ее просьбу, да к тому же не хотела никакой благодарности.

Когда недоумевающая служанка ушла, молодая женщина опустилась на софу. Рядом с этим отчаянием и безысходностью ее собственные беды казались мелкими и надуманными, и ей сделалось стыдно за недавнюю тоску.

София ласково коснулась рун, провела по ним подушечками пальцев, размышляя, следует ли поворожить.

Постороннему глазу эти знаки кажутся бессмысленными черточками, которые можно переставлять как угодно. Это вовсе не так! Символы таятся в самих очертаниях рун, они будто пуповиной связаны с привычным земным миром. К примеру, кано внешне походит на лампаду и означает свет, а альгиз – на человека с поднятыми вверх руками или на осоку, и соответственно значение ее – защита. Если эриль намалюет какой-то свой, непонятный остальным знак и заявит, что он означает защиту, – это будет всего лишь простой рисунок, не таящий никакой магии. Руны дарованы людям Одином, и даже мудрейший бог дорого заплатил за это знание!

Молодая женщина вздохнула и ссыпала руны в мешочек, шепча благодарность за помощь и поддержку. Ворожить себе она так и не решилась. Ведь если гадать по всякому поводу, то вскоре гадалка не сможет сделать ни одного шага, предварительно не сверившись с оракулом. Незавидная судьба, что и говорить…

Руны – это вехи на жизненном пути, но они не должны становиться костылями!

София улыбнулась и вышла из комнаты, испытывая небывалый подъем и готовность бороться с людьми и обстоятельствами…

Традиционный обед в Эйвинде начался в напряженном молчании.

Дом этот, как известно, славился четкими геометрическими пропорциями, и симметричность деталей обстановки просто бросалась в глаза. За длинным столом, рассчитанным по меньшей мере на пятьдесят особ, нынешним вечером собрались только четырнадцать человек, зато все они могли похвастаться принадлежностью к сливкам местного общества.

Лишь два джентльмена вполголоса обменялись несколькими репликами о достоинствах разных моделей ружей, но и они быстро умолкли, смущенные немым неудовольствием остальных. Дамы же уделяли самое пристальное внимание поданным блюдам, иногда многозначительно переглядываясь.

Госпожа Рельская сказалась больной (а в действительности выказывала таким образом сыну свою обиду). Из дочерей за столом не было лишь младшей, Елизаветы, которая ухаживала за матерью.

Сам же хозяин дома откровенно забавлялся, пряча веселье за безукоризненными манерами и строгим костюмом, посматривал на гостей, ожидая решительной атаки.

За столом царила предгрозовая тишина…

– Говорят, вы сватались к госпоже Черновой! – наконец не выдержала госпожа Ревина, самая прожженная и самая бесцеремонная из старых сплетниц, словно выстрелом разорвав молчание.

Барышни Рельские дружно взглянули на брата в немом ужасе, разом представив реакцию матушки по поводу этого неравного союза.

– С чего вы взяли? – выказал вежливое удивление мировой судья, не обращая внимания на сестер.

Воистину, всей службе разведки в полном составе следовало кусать локти, посыпать голову пеплом и немедля удалиться от дел, не в силах преодолеть неизбывную зависть к успехам сельских сплетниц.

– Перестаньте! – несколько развязно отмахнулась та. – Вы чересчур часто ее навещаете, чтобы это можно было счесть простым дружеским участием.

– Что ж, – господин Рельский промокнул губы салфеткой, отложил вилку, затем откинулся на спинку стула и принял подобающий торжественный вид, – не буду скрывать, вы совершенно правы!

Дамы разом ахнули, глаза их мигом разгорелись от предвкушения. Разнести сплетню по соседям, первой поведав невероятную новость (разумеется, должным образом приукрашенную), – что может быть приятней? Тем более что это известие подтверждало, пусть и косвенно, разговоры о привороте…

«Еще немного, и они начнут потирать руки, как лавочник в предчувствии хорошей сделки», – насмешливо подумал мужчина, сохраняя каменное выражение лица. Слава богам, его матушка не присутствовала на обеде, а то бы ее еще, чего доброго, удар хватил!

– И скоро ли свадьба? – совладала с голосом самая отъявленная трезвонница, навострив уши.

– Увы, – господин Рельский напустил на себя скорбный вид, – госпожа Чернова решительно мне отказала!

Несколько мгновений ошарашенного молчания… и взрыв смеха.

– Ах, вы такой шутник, – нежно проворковала госпожа Ревина, отсмеявшись и вытирая кружевным платочком выступившие слезы. – Отказала! Даже думать немыслимо! Ведь у вас такой годовой доход!

Старая дама снова расхохоталась. Господин Рельский несколько принужденно улыбнулся и отпил глоток вина, наблюдая за всеобщим весельем из-за своей «шутки». Самый надежный способ что-либо скрыть – выставить тайну на всеобщее обозрение, а лучше ее высмеять.

В самом деле сложно представить, что можно отклонить предложение столь завидного жениха…

Вернувшись от госпожи Черновой, дракон принялся бродить по саду. Он ежедневно уделял немалое время прогулкам в одиночестве, находя тягостным постоянное присутствие людей. Драконы предпочитали одиночество, делая исключение только для близких.

Сегодня его уединение было беспардонно нарушено.

Едва Шеранн успел расположиться на обрывистом берегу небольшого пруда, делая вид, будто намерен порыбачить (в действительности он умел лишь глушить рыбу своим ревом или бить хвостом, но увы, оба эти способа промысла были недоступны в нынешнем облике), как за его спиной раздался раскатистый голос:

– Доброго вам дня, господин дракон!

Благодаря острому слуху Шеранн знал о его приближении, поэтому, не вздрогнув, обернулся и весьма неприветливо буркнул:

– И вам здравствовать…

Незнакомый краснолицый здоровяк, облаченный в теплый фланелевый жилет, а потому истекающий потом, сконфуженно пробормотал:

– Разрешите представиться – господин Шоров, – и воодушевленно добавил: – Приятный денек, это точно!

– Раз знакомству! – процедил Шеранн, мгновенно припомнив, в каком контексте ранее слышал это имя. – Меня зовут Шеранн.

Он не назвал второго имени, выказывая тем самым пренебрежение к новому знакомцу, но тому были неведомы такие тонкости.

– И я рад, очень рад, это точно! Я проезжал мимо, увидел вас и решил засвидетельствовать свое почтение! – объяснил тот свое появление.

Шеранн слегка усмехнулся: последнее время местные жители были весьма далеки от доброжелательности, так что объяснение было явно шито белыми нитками.

«Любопытствует», – решил дракон, и это соображение не могло расположить его к гостю.

Тот несколько минут вел светскую беседу о погоде и прелестях рыбной ловли, все больше вдохновляясь описанием радостей сельской жизни. Шеранн отвечал односложно, не слишком вслушиваясь в это суесловие.

Некоторое время спустя господин Шоров, видимо, счел долг вежливости выполненным. Он помолчал, в очередной раз отер пот большим платком, суетливо сложил его, спрятал в карман и наконец решился.

– Хочу сказать, что я нисколько не верю во все те россказни! Это точно! – выпалил он негодующе и одновременно смущенно, старательно отводя глаза.

– Какие именно? – с нарочитой ленцой поинтересовался дракон, уже догадываясь, о чем речь.

– О ваших шашнях с госпожой Черновой! – ответил гость с солдатской прямотой.

Лицо Шеранна моментально сделалось враждебным, а глаза полыхнули недобрым пламенем.

– Советую не плескать языком, если не хотите его лишиться! – процедил он с угрозой.

– Что вы! – Господин Шоров отшатнулся и даже замахал руками. – Госпожа Чернова – чудесная молодая женщина, очень благовоспитанная и милая, и меня возмущают досужие сплетни, это точно! Она единственная тут охотно слушает мои стариковские рассказы о Муспельхейме. А всем и дела нет, точно войны никогда не было…

Последние слова он произнес с горечью.

– О Муспельхейме? – удивился дракон. София вовсе не казалась ему воинственной поклонницей историй о сражениях.

– Конечно, – бодро уверил его гость, – ведь ее мать оттуда, это точно!

Несколько мгновений потребовалось Шеранну, чтобы переварить новые сведения, потом он вспыхнул от ярости. Люди пустыни жили кланами, почитая превыше всего узы родства. Куда бы ни занесла судьба одного из них, он не терял связи с родичами и ради семьи был готов на все. Шеранн не сомневался, что мать госпожи Черновой шпионила в пользу родного Муспельхейма – огненные великаны не могли упустить такой шанс! А значит, и дочь вполне могла пойти по ее стопам…

В огненных глазах полыхнуло опасное пламя, а черты слегка заострились, выдавая внутреннее напряжение.

– Что ж, благодарю! – проговорил он сквозь зубы. – Это все?

– Нет, – пробормотал тот, чуть попятившись. Демонстрация драконьего гнева его явно испугала, хотя господин Шоров был не робкого десятка. Слегка оправившись, он решительно выпалил: – Уезжайте поскорее! Пока вы здесь, госпоже Черновой не будет покоя, это точно, а она заслуживает доброго отношения.

– Даже не надейтесь, – процедил дракон и так нехорошо оскалился, что гость сразу вспомнил о неотложных делах.

«Кажется, все вокруг хотят, чтобы я поскорее уехал!» – желчно подумал Шеранн, раскланиваясь с господином Шоровым, который поспешил спастись бегством. Точнее, как истинный военный, произвел ретираду.

А ведь он уже почти совсем уверился в ее невиновности! Госпожа Чернова определенно была незаурядной особой, раз сумела обвести его вокруг пальца!

«Что ж, поиграем в кошки-мышки!» – решил он, недобро улыбаясь…

Глава 15

Следующее утро для господина Рельского началось куда приятнее предыдущего. Проклятая головная боль наконец отступила, точнее, затаилась в одной точке у левого виска, сделавшись почти неощутимой. Несомненно, она терпеливо ожидала своего часа, словно кошка у мышиной норы, чтобы сцапать зазевавшуюся добычу и торжествующе вонзить в нее острые когти. Но сейчас она не мешала мыслить и заниматься делами, и мировой судья был несказанно рад этому, уже сжившись с постоянным присутствием мучительной мигрени. Он был деятелен и бодр.

Дворецкий более не докладывал ни о каких происшествиях и новых рунах на двери, а слуги перестали прятаться. Казалось, бодрость хозяина перекинулась и на них, отчего полы сверкали свежим воском, окна были отмыты до блеска, а горничные порхали мимо пришибленных их улыбками лакеев.

Матушка с сестрами за завтраком упоенно разбирали на взгляды и фразы предыдущий вечер, тщательно подсчитывали все танцы и комплименты, коими одарили барышень. Поскольку госпоже Рельской не довелось присутствовать на обеде, она выпытывала у дочерей все подробности.

Словом, этот день разительно отличался от предыдущего. Казалось, даже дом улыбался и светился особенной аурой радости. Тучи на небосводе Эйвинда развеялись, и теперь снова торжествующе сияло апрельское солнце.

После завтрака господин Рельский отправился в кабинет со своим неизменным секретарем, но не успели они приступить к разбору почты, как в дверь постучали.

Почтительный слуга доложил о приходе девушки с письмом от госпожи Черновой, и хозяин велел немедля ее пригласить.

Он нетерпеливо вскрыл послание и дважды прочитал – сначала торопливо пробежал глазами, проглатывая слова, а затем перечитал вдумчиво. Записка начиналась с изъявлений благодарности, при виде которых господин Рельский иронично усмехнулся, а затем следовала просьба совершить еще одно благодеяние. Как уже упоминалось, мировой судья был вовсе не склонен сочувствовать неудачникам. Совершенно безжалостный к себе, он не ведал жалости и к другим. В иных обстоятельствах вряд ли он помог бы оступившейся горничной, но просьба исходила от Софии, а потому он охотно ее исполнил.

– Ступай на кухню, найди Зартессона и скажи, что я велел принять тебя на службу, – обратился Ярослав к девушке, стоящей перед ним. Она была похожа на жертвенную телку, пышущую здоровьем, но недалекую умом, и особого сочувствия не вызывала.

Девушка недоуменно захлопала глазами, сделавшись еще глупее на вид, и переспросила:

– На службу?

– Да! – уже слегка раздраженно подтвердил господин Рельский, а потом, догадавшись, спросил: – Госпожа Чернова не сказала тебе, о чем меня просила?

Та лишь молча покачала головой, и ее глаза подозрительно заблестели. Она прижала руку ко рту, видимо, силясь удержать слезы, но те были сильнее ее и покатились из глаз крупными каплями.

– Госпожа Чернова просила тебя приютить и взять на работу, – пояснил мировой судья нетерпеливо и повелительно махнул рукой. – А теперь ступай!

Ему не терпелось наконец прочитать долгожданное послание из столицы, доставленное поутру курьером.

Девушка, словно сомнамбула, двинулась к выходу, а господин Рельский схватил письмо и только вскрыл печать, как его снова прервали.

В дверь постучали, и не успел дворецкий доложить о приходе очередного посетителя, как створки распахнулись, и в кабинет влетел инспектор Жаров.

На пороге он столкнулся с девушкой, на мгновение остолбенел и даже слегка побледнел. Та несколько мгновений всматривалась в его лицо, затем молча прошмыгнула мимо.

Полицейский проводил ее взглядом, смутно понимая, что в чем-то определенно просчитался…

– Вам следует назначить ей содержание, – холодно и повелительно обратился мировой судья к инспектору, обрывая размышления Жарова.

Тот пришибленно кивнул, хотя такое отношение к обычной служанке было ему в новинку. Одной больше, одной меньше…

Господин Рельский внимательно наблюдал за ним.

А ведь господин Жаров сочинял такие трогательные истории о всепобеждающем чувстве, перед которым пасуют и сословные предрассудки, и жизненные обстоятельства!

Сладкие сказки о любви неизмеримо далеки от действительности, но молоденькие глупышки охотно в них верят и расплачиваются за такую «любовь» разбитыми судьбами…

Не слишком ли велика цена?

Реальность куда жестче и непригляднее.

Господин Рельский мотнул головой, отгоняя тяжелые мысли, посмотрел на свои сцепленные в замок пальцы и, откинувшись на спинку кресла, заставил себя расслабиться.

– Итак, вернемся к нашей загадке. – Голос мирового судьи звучал спокойно и уверенно. – Вы выяснили то, что я вам поручил?

– Конечно! – кивнул полицейский. Он как будто встряхнулся и продолжил деловито: – Итак, из перечисленных вами подозреваемых город покидали только госпожа Дарлассон – по таинственным делам библиотеки, и господа Шоровы, которые ездили на воды. Затруднительно выяснить, где были в указанное время господин Щеглов и дракон.

– Понятно, – Рельский принялся крутить в руках перо, не замечая, что пачкает руки чернилами. Он был полностью поглощен решением логической загадки, коей ему представлялось убийство. – Я верю, что господин Нергассон сказал правду – он не делал ключи. Полагаю, в таком случае раздобыть комплект ключей не так-то просто, и это наводит на размышления. Однако куда больше меня интересует другой вопрос…

Он замолк, а инспектор Жаров понятливо закончил:

– Как убийца выбрался из дома?

– Именно! – Мировой судья наконец обнаружил, что изрядно замарал пальцы, раздраженно отшвырнул перо и продолжил: – Дом был заперт изнутри, на окнах прочные решетки. Выбраться оттуда можно было лишь двумя способами: через тайный ход в спальню хозяйки или через балкон на втором этаже. Постройка внушительная, потолки высокие… Полагаю, спуститься сверху рискнет только отчаянный храбрец, обладающий ловкостью эквилибриста. Дам можно сразу исключить, гномов также, поскольку акробатика определенно не по их части. Господ Шоровых тоже сложно представить штурмующими отвесные стены. Остались господин Щеглов – ленивый сибарит, не склонный к физическим упражнениям, господин Ларин, известный своей боязнью высоты, и наконец Шеранн, который единственный мог без затруднений спуститься по стене или вовсе улететь.

– Возможно, убийца все же вышел через спальню госпожи Дарлассон? – азартно предположил инспектор, охотно включаясь в игру. Ему отчаянно хотелось слегка ослабить узел шейного платка, нестерпимо давящий на кадык, но он не решался на такую вольность.

– Добропорядочная гномка, покрывающая убийцу? Нелепо, цверги слишком правдолюбивы и прямолинейны, – отмахнулся господин Рельский. – К тому же она вряд ли стала бы защищать кого-то из наших подозреваемых. С господами Шоровыми она поддерживает только самое общее знакомство, как и с господами Лариным, Нергассоном и Щегловым. Или у вас есть иные сведения? – Он вопросительно взглянул на инспектора, тот отрицательно покачал головой, и мировой судья продолжил: – С дочерьми Ларгуссона у нее отвратительные отношения, дети не одобряли интрижку отца. С господином Реинссоном они и вовсе давние враги. Кто у нас остается?

– Дамы-библиотекари… – тихо выговорил инспектор Жаров, невольно вжимая голову в плечи. В исполнении импозантного полицейского это выглядело смешно и нелепо.

– Барышню Гарышеву она тоже не слишком любит, – возразил мировой судья и добавил сухо: – А о госпоже Черновой я велел вам забыть!

– Итак, по всему выходит, что убийца – дракон или хозяйка библиотеки. Больше некому, вы ведь сами говорите! – осмелился спорить инспектор. В конце концов, это его работа – расследовать преступления, а деятельные и облеченные властью любители только мешали отыскать злодея!

Мировой судья недовольно сжал губы и лаконично поинтересовался, опросил ли полицейский слуг и соседей. Тот подтвердил, кратко сообщив, что ничего интересного не выяснил. Все наперебой твердили о загадочных тенях и странных звуках, а также о своих подозрениях, однако толком ничего не знали. Жители городка сходились в одном: убийца либо госпожа Дарлассон, либо госпожа Чернова, либо дракон. Некоторые вообще утверждали, что они прикончили Ларгуссона вместе, поскольку были шайкой грабителей, которые давно орудовали в окрестностях, а храбрый сторож их разоблачил, за что и поплатился жизнью…

Словом, фантазия у местного населения богатая и работает бесперебойно.

– Но какие у них мотивы? – воскликнул господин Рельский раздосадованно.

– У госпожи Дарлассон – ревность. Господин Шеранн – дракон, кто знает, что у него на уме? – охотно пояснил полицейский. – А госпожа Чернова… Тут версий масса. Начиная с того, что покойный знал о ее грязных делишках и шантажировал, и заканчивая ревностью. Большинство верит в шпионаж в пользу Муспельхейма или пособничество любовнику-дракону.

Последние слова инспектор проговорил совсем тихо, видя, как мрачнеет лицо мирового судьи.

– Я не хочу об этом даже слышать, – тяжело произнес господин Рельский и сжал зубы так сильно, что на скулах заиграли желваки.

– А если убийца все же госпожа Чернова? – вполголоса произнес полицейский. – Вы сможете спокойно жить, если благодаря вам ее оправдают?

– Да.

Короткое слово упало, как камень, разом оборвав спор.

Инспектор Жаров поклонился и отбыл, оставшись при своем мнении и крайне недовольный этим разговором. Он давно определил для себя, что Ларгуссона убил Шеранн, вероятно, при пособничестве госпожи Черновой. Все указывало на это, и, в отличие от господина Рельского, он не видел причин верить в невиновность гадалки. Всем будет лучше, если злодеев изобличат! Но действовать придется тайком. Первым делом нужно установить слежку за драконом…

А мировой судья, убедившись, что остался один, встал, подошел к окну и посмотрел на сияющую гладь озера в обрамлении трепетных ив. Что бы ни случилось, он не позволит ее обидеть!

Мужчина решительно позвонил камердинеру и велел передать Елизавете просьбу пригласить к чаю госпожу Чернову…

В Чернов-парке этим утром творилась волшба. Нет, вовсе не такая, какой ее обычно представляют. Не было ни гальдаров – магических рисунков, ни колдуний-вёльв, ни звучных песен эрилей… Творилось нечто более земное, однако не менее волшебное: домовая Лея опробовала новый рецепт мыла. Точнее, она улучшала покупное – из золы морских растений и наилучшего оливкового масла.

Как это обыкновенно бывает, жена являлась вдохновителем и организатором, а взмыленный муж выполнял всю грубую работу…

Следует взять фунт мыла, нарезанного на мелкие кусочки, и четверть фунта извести, залить все двумя квартами бренди. Дать смеси постоять двадцать четыре часа, затем намазать массу на лист фильтровальной бумаги. Когда совершенно высохнет, растереть в мраморной ступке с половиной унции сандалового дерева и полутора унциями фиалкового корня и таким же количеством аира. Смешать пасту с яичными белками и четвертью фунта камеди, растворенной в розовой воде, и сделать из нее шары.

Это ароматное домашнее мыло предназначалось в подарок Софии. Покойный господин Чернов любил баловать жену и ввел в обыкновение праздновать ее именины, хотя принято справлять лишь именины детей. Подарки, сладости, нарядные платья – все это осталось там, в старой жизни, где не было места смерти и бедности… Но Стен и Лея твердо решили во что бы то ни стало устроить хозяйке праздник и начали готовиться к нему заблаговременно. Практичные и обстоятельные домовые и презенты предпочитали полезные, вроде ароматного мыла.

София уже предвкушала, как будут нежно пениться и благоухать аккуратные шары. Завернутые в полотняные мешочки, перевязанные голубыми лентами с вышитыми алыми рунами, испускающие запах сандала и фиалкового корня, они будут дожидаться своего часа среди стопок чистого белья, переложенного лавандой…

Воображение уже рисовало восхитительный аромат свежести и летнего разнотравья, куда более приятного, нежели модные сладкие духи. Госпожа Чернова сморщила нос. Ванильные стручки хороши в выпечке, а иланг-иланг – в аптекарском составе от стука крови в голове, но дамы, буквально с ног до головы облитые приторным парфюмом, оскорбляли тонкое обоняние. В душной жаре бальных залов запахи смешивались в нечто невообразимое, заставляя гостей лишаться чувств от недостатка свежего воздуха…

Так что подарок домовых молодая хозяйка всецело одобрила и старалась не мешать приготовлениям. Потому она охотно приняла приглашение барышни Елизаветы Рельской.

До вечера еще оставалось немало дел, и София решила немедля ими заняться. Вооружившись громоздкой шляпкой, призванной защитить лицо от губительного воздействия яркого весеннего солнца, госпожа Чернова отправилась в Бивхейм, радуясь про себя погожему дню и предстоящему визиту в Эйвинд.

С нею ушел Стен, важно сообщивший о неких срочных делах, под этим предлогом улизнув от деятельной супруги.

Домовая осталась присматривать за мылом. Она порхала по кухне и тихонько напевала то ли старинные песенки, то ли заклинания, призванные улучшить продукт.

От сего увлекательного процесса ее отвлек нетерпеливый стук дверного молотка. Она поморщилась и решила не обращать внимания на назойливого посетителя, однако гость попался весьма настойчивый и продолжал колотить в дверь.

Раздраженная домовая отставила в сторону ступку и сняла с плиты кастрюлю с загадочным варевом, сорвала с себя замызганный фартук и отправилась открывать. Но все ее негодование куда-то испарилось, стоило лишь распахнуть дверь. На пороге обнаружился Шеранн, который ослепительно выглядел на фоне яркого солнечного сияния, живым огнем обрисовавшего его фигуру.

– Простите, госпожи Черновой нет дома, – пролепетала домовая, вцепившись в ручку двери.

– Очень жаль, – почти искренне огорчился гость и спросил: – Не подскажете, куда она отправилась?

– У госпожи дела в городе, а потом она приглашена на чай к Рельским, – легко выдала хозяйку Лея.

На личике домовой отчетливо читалось искреннее сожаление.

К дракону, столь похожему на ее любимых героев, она безмерно благоволила и пропускала мимо ушей ворчание мужа, который полагал, что нет причин доверять чужаку.

Шеранн хищно усмехнулся про себя и медоточиво сообщил:

– Тем лучше. Я хотел видеть именно вас и рад, что представилась такая возможность… – Голос дракона журчал весенним ручейком, все больше очаровывая Лею.

Мыло было позабыто и оставлено сиротливо остывать в сторонке. Она и не заметила, как принялась охотно выбалтывать все хозяйские тайны за чашкой чая со свежим кексом. Впрочем, сама домовая вовсе не считала, что разглашала секреты госпожи Черновой, она ведь всего лишь рассказывала внимательному и заинтересованному слушателю о своей госпоже! И нисколько не задумывалась, для чего Шеранну потребовались эти сведения. Наверняка, он был очарован молодой гадалкой и желал во что бы то ни стало составить ее счастье! Да и вообще, поговорить о предмете нежной привязанности для влюбленного – первейшее дело…

Лишь одно предположение дракона домовая категорически отрицала. По ее словам, София не имела никаких сношений ни с орками, ни с людьми из Муспельхейма, и вообще не была ни с кем из них знакома, разумеется, не считая покойную матушку.

Впрочем, Шеранн не слишком ей верил…

Глава 16

Сады потихоньку отцветали. Кружевная пена лепестков постепенно увядала и опадала на землю, сменяясь клейкой муаровой листвой.

Бивхейм нетерпеливо дожидался первого майского дня, который по традиции праздновался с размахом. Что может быть чудеснее пикника в по-весеннему юном саду, окутанном пьянящим ароматом цветов и острым свежим запахом травы? Бельтайн всегда был любимейшим праздником, которым сполна наслаждались все, от мала до велика. В канун первого майского дня все жители высыпали из домов и до утра предавались веселью – где чопорному, а где по-плебейски разгульному.

Откровенно говоря, сама госпожа Чернова вспомнила о предстоящем торжестве, лишь обнаружив, что весь Бивхейм охвачен лихорадочными приготовлениями. Праздник уже совсем скоро, а радетельных хозяек ожидало множество забот: прибраться в домах и садах, привести в порядок парковые беседки, наготовить угощения…

Убийство было забыто, и нынче никакие сплетни и подозрения не тревожили городок, предоставив Софии неожиданную передышку. Воистину, пересуды возникают, когда обывателям нечем себя занять!

Поэтому молодая женщина шла по бурлящему Бивхейму, с интересом наблюдая суету, в которой никому не было дела до нее самой.

Домовой распрощался с хозяйкой на пороге лавки мясника. Госпожа Чернова припомнила, что Лея наставляла супруга обязательно навестить этого властителя колбас, копчений и вырезки, поскольку тот по неведомым причинам не доставил условленный заказ – окорок и голубей для пирога.

София первым делом направилась в обитель барышень Ларгуссон, надеясь, что не застанет там неблагожелательного господина Реинссона. Если честно, ей совсем не нравился предстоящий визит, однако нежелание не являлось веским поводом уклониться от неприятной обязанности.

Госпожа Чернова печально улыбнулась, припомнив наставления отца. «Все следует делать методично и скрупулезно, досконально прорабатывая все детали, лишь тогда исследователя ожидает успех. Имея лишь разрозненные факты, нельзя сделать достоверные выводы!» – вещал пожилой профессор хорошо поставленным баритоном, строго взирая поверх пенсне на притихших детей. На самом деле гадалка в силу своего дара и склада характера в глубине души полагала, что разгадка сродни озарению, но стоило ей оказаться в действительно неприятной ситуации, как наставления покойного отца сразу всплыли в памяти.

«Должно быть, папенька быстро нашел бы общий язык с господином Рельским», – подумала госпожа Чернова со смутной досадой.

Искомое решение ускользало от нее, заставляло путаться в смутных догадках и сомнениях, а факты упорно не складывались в сколько-нибудь стройную систему…

Надо признать, в этот раз ей действительно повезло куда больше. Дома оказалась лишь младшая барышня Ларгуссон, высокая девица с лошадиным лицом, всегда непомерно кокетливая и жеманная. Если старшая дочь была слишком взыскательна, обладала глубоким умом, хорошими манерами и напоминала строгую учительницу, то младшая была до нелепости на нее не похожа – глупая как пробка, она думала лишь о кавалерах и нарядах.

Зато госпоже Черновой она обрадовалась несказанно, заставив гадалку тайком поморщиться. Привычка девушки ворожить на всякого, кто по глупости или рассеянности задержал на ней взгляд долее, чем на мгновение, порядком раздражала Софию. К тому же барышню приходилось каждый раз успокаивать и отпаивать чаем, когда оказывалось, что неосторожный кавалер вовсе не питал нежных чувств к кокетливой гномке. Зато сама девица искренне считала госпожу Чернову задушевной подругой, а потому приняла ее весьма любезно.

Барышня Феррия Ларгуссон была одета в игривое орлецовое[33] платье, украшенное множеством рюшей, которое нелепо смотрелось на ее мужеподобной фигуре. К тому же это было попросту неприлично, ведь срок траура истекал еще не скоро, однако подобные досадные мелочи мало волновали глупенькую гномку.

– Госпожа Чернова, я так рада видеть вас! – защебетала барышня тонким голоском, странно сочетающимся с ее грубоватой конституцией. – Хочу сразу вам сказать, что я не верю во весь этот вздор, что о вас говорят! Представляете, недавно госпожа Вейрессон болтала, что…

Далее следовало подробнейшее изложение всех слышанных ею слухов, притом гномка нисколько не стеснялась пересказывать все наинеприятнейшие пересуды их объекту, явно не задумываясь о столь тонких материях, как такт и приличия. Она всплескивала руками, то и дело восклицала: «Ужас!», убеждала, что нисколько не доверяет злоязыким соседям, и перемежала обстоятельный рассказ сетованиями на кавалеров, которые все никак не решались попросить ее руки, видимо, слишком опасаясь отказа. Последнее барышня Ларгуссон сообщала столь жантильно[34], что у гадалки заныли зубы от сладких заверений и бесконечного кокетства.

Зато у Софии появился повод расспросить ее о том, что саму гадалку более всего интересовало.

– Вы моя единственная надежда, – начала госпожа Чернова проникновенно, воспользовавшись запинкой в бесконечном монологе девушки. – Только вы можете мне поведать обо всех врагах вашего батюшки!

– Ох! – Барышня импульсивно прижала ладонь к губам, потом принялась уверять: – Ну что вы, отец тишайший гном! То есть был… Его все любили, не могу даже представить, кто… – Она всхлипнула и молниеносно извлекла платок, которым принялась утирать обильные слезы.

– Но ведь его убили! – продолжала настаивать София, высказав все положенные соболезнования. Она и в самом деле сочувствовала девушке, оставшейся круглой сиротой, к тому же у гадалки были свои причины считать преждевременную смерть господина Ларгуссона истинной трагедией.

– Я даже не знаю… – наконец задумалась барышня, нервно комкая платочек. Умственные усилия были явно для нее непривычны и мучительны. Наконец она нерешительно промолвила: – Ну, разве что господин Нергассон его не любил, из-за батюшкиной невесты…

– А сам господин Ларгуссон? – с надеждой уточнила госпожа Чернова, поскольку ей не верилось в виновность кузнеца. – О ком он говорил неодобрительно?

– Ну, – заколебалась гномка, – отец только о господине Ларине нелестно отзывался… И еще о сестре, они же беспрестанно ругались…

– Господине Ларине? – переспросила гадалка, вздрогнув от неожиданности и чуть подавшись вперед. Упоминание о склоках между покойным и его старшей дочерью вовсе не являлось для нее новостью, а вот известие о старшине пожарного приказа было действительно любопытным.

– Ну да! – охотно продолжила барышня, уже позабыв о своей скорби. – Батюшка ему денег ссудил, а тот все не возвращал.

– Вот как… – задумчиво произнесла София и попыталась выяснить у барышни Ларгуссон еще что-нибудь, но безуспешно. Более ничего занятного гномка не поведала, и молодая женщина распрощалась с нею, сославшись на срочные дела.

Выйдя из гостеприимного дома, София остановилась у калитки и сжала пальцами виски. От болтовни у нее разболелась голова, зато раздобытые сведения представлялись весьма ценными.

Госпожа Чернова взглянула на часы, охнула и заторопилась. Визит занял куда больше времени, нежели она рассчитывала. Следовало еще сделать некоторые покупки, и София отправилась по лавкам. С деньгами было негусто, но ей удалось потратить совсем немного, чтобы приобрести все необходимое и условиться о доставке в Чернов-парк.

Софии приглянулась новая шляпка в витрине магазина госпожи Неруларс, однако пришлось со вздохом отвернуться и пройти мимо. Как же мучительно делать вид, что многочисленные дамские соблазны оставляют ее совершенно равнодушной, и стоически игнорировать искушения!

Были еще насущные проблемы, которыми куда сложнее пренебречь: протекающая крыша сарая и прохудившееся постельное белье, провиант и разные хозяйственные нужды. Разве можно отказать домовым в свежих сливках? Да еще Лея недавно намекала, что запасы компонентов для мыла почти иссякли…

А выхода нет. Теперь счет шел на дни, ведь госпожа Дарлассон недвусмысленно намекнула, что намерена уволить госпожу Чернову.

София выкинула из головы грустные мысли и наблюдала за предпраздничной суетой.

Вот гномка самозабвенно ругается с приказчиком, который норовит подсунуть ей ткань второго сорта вместо заказанной отличной материи… Вот мать (по виду служанка) пытается урезонить малыша, который с ревом требует купить леденец… Вот барышня в сопровождении двух джентльменов выбирает шляпку, перемерив уже весь ассортимент лавки, а на лицах ее сопровождающих читается обреченное уныние – мужчинам определенно не терпится поскорее сбежать из царства дамских мелочей…

Вдруг какой-то торопыга-рабочий с тюком в руках грубо отпихнул малыша лет пяти (того самого, который просил конфету) с дороги и пробежал мимо, даже не извинившись. Мальчик тут же разревелся, точнее, с новой силой продолжил подвывать, требуя жалости и внимания.

Движимая порывом, София приблизилась к ребенку и протянула ему засахаренный апельсин, купленный для Леи, уговаривая не плакать.

Малыш доверчиво протянул руку и, ухватив предложенную сладость, тут же позабыл о горьких слезах и лишь слегка всхлипывал.

– Отдай это госпоже! – отрывисто велела мать, а поскольку ребенок был резко против расставания с лакомством и вцепился в него изо всех сил, женщина стала выдирать апельсин, с силой разжимая пальцы маленького бутуза.

– Но почему? – изумилась госпожа Чернова, когда мать, не обращая внимания на новый взрыв негодования малыша, протянула ей отвоеванный апельсин.

– Нам ничего не нужно от убийцы! – отрезала та.

Перед глазами у Софии потемнело, и она слегка покачнулась. Люди проходили мимо этой маленькой драмы, не обращая на нее никакого внимания. Гадалка нашла в себе силы забрать лакомство и пойти прочь…

Она слегка оправилась лишь на выходе из города, у сада госпожи Дарлассон. Пожалуй, госпожа Чернова бездумно прошла бы мимо, но почти столкнулась с господином Нергассоном, который как раз закрывал калитку.

Кузнец смущенно извинился и сбивчиво объяснил, что инспектор поручил ему выяснить, нет ли на замке в библиотеке следов взлома. Ничего подозрительного он не обнаружил, но госпожа Дарлассон – кстати, чрезвычайно любезная и милая дама – попросила его еще кое-что сделать, вот он и спешил…

Тут гном залился краской и смущенно замолчал.

София охотно приняла извинения и улыбнулась про себя. Кажется, барышне Варссон, невесте покойного господина Ларгуссона и заодно возлюбленной кузнеца, следовало начинать ревновать…

В Чернов-парке Софию встретила необыкновенно довольная Лея, которая порхала по дому и беспричинно улыбалась. Она беззлобно гоняла рыжую безобразницу-кошечку, которая норовила прокатиться на кухонных занавесках, лезла под ноги с истошным требованием вкусностей и устраивалась на столе у плиты. Недоверчиво изучив сей феномен (поскольку обыкновенно домовая была склонна скорее ворчать и воспитывать «нерадивую» хозяйку, нежели ей улыбаться), молодая женщина попыталась осторожно выведать причины столь благостного состояния духа домоправительницы, в ответ та пролепетала что-то о теплом солнышке, поющих птичках и всяких цветочках…

София встревожилась еще больше, ведь Лея никогда не одобряла увлечения цветоводством и полагала, что куда полезнее выращивать свеклу и картофель.

Поразмыслив, госпожа Чернова предоставила ее самой себе, поскольку та все равно не раскроет своих секретов. Пожала плечами, выбросила из головы загадочное поведение домовой и отправилась в кабинет.

Эту комнату господин Чернов полушутя именовал лабораторией, поскольку именно здесь его юная супруга всегда творила свои чайные смеси. Ровные ряды пузырьков с драгоценными эфирными маслами, банки с загадочными травами и непонятными жидкостями, витающий в кабинете благовонный запах и неизменный полумрак действительно напоминали обитель какого-нибудь древнего алхимика, поглощенного поисками философского камня.

Случись кому-то из знакомых Софии оказаться здесь, он бы еще долго трясся от суеверного страха, сдавленно ругаясь и рассказывая сущие ужасы. От благоухания бергамота и апельсина, мяты, смородины и земляники кружилась голова, а многочисленные травы и настойки несведущим показались бы загадочными ядами и декоктами. Разукрашенные рунами ящички, несомненно, таили какую-нибудь мерзость вроде сушеных летучих мышей… При всей обыденности гаданий и заклятий, лечение травами в Мидгарде было не в чести. Обыкновенно хозяйки знали и употребляли не более десятка простых растений, все остальное считая излишним и, более того, вредным и опасным.

Словом, тайну этой комнаты в Чернов-парке оберегали свято, никому не позволяя даже одним глазком взглянуть на нее. Даже в хорошие времена, когда в доме было довольно слуг, домовая убирала в кабинете хозяйки собственноручно, что порождало среди челяди немало слухов, зато было вполне безопасно.

София прикрыла за собою дверь, отдернула шторы (окна закрывали плотные гардины, призванные защитить составы от губительного солнечного света) и принялась бесцельно перебирать бутылочки с маслами. По правде говоря, нынче у нее не было необходимого в таких делах вдохновения, к тому же недавняя неприятная сцена привела ее в дурное расположение духа. Надо думать, добрые горожане давно определили для себя убийцу. Хотя открыто недовольство пока проявляли редко, благодаря авторитету господина Рельского и остаткам былого влияния самой госпожи Черновой, тем не менее с каждым днем все очевиднее становилось, что вскорости жизнь в Бивхейме сделается для Софии невыносимой.

Гадалка откупорила небольшой керамический сосуд и поморщилась, когда в нос ударил едкий запах. Она поспешно закрыла крышку, взглянула на этикетку и досадливо вздохнула. Зреть настою еще долго, пройдут месяцы, пока исчезнет запах алкоголя, а вместо него останется свежее, с легкой мятной ноткой, благоухание молодых веточек черной смородины.

София обвела взглядом свои богатства. Вот ароматический экстракт земляники, который она так любила дегустировать холодной зимой, вот сладкая настойка стручков ванили «Бурбон», вот благородный вишневый блеск гибискуса, вот сушеный имбирь… Всем этим редкостям предстоит стать компонентами самых изысканных чаев, которые будут благоухать и восхищать знатоков этого благородного напитка.

Молодая женщина села в кресло у стола и опустила голову на руки. На сердце у нее было как никогда тягостно. Госпожа Чернова с детства интересовалась травами, и ее охотно обучила всем секретам домовая родителей, а кое-чем поделилась также матушка (родительнице Софии было не по нутру это увлечение, но она в конце концов капитулировала перед объединенными силами мужа, его друга, кровно заинтересованного в получении новых сортов чая, а также упрямой дочери).

А вот старшая сестра Софии всегда считала подобные опыты вредным баловством и, несомненно, возбранила бы такое увлечение в своем доме. Странно, сколь несхожими могут быть дети, рожденные в одной семье. Ирина всегда строго следовала светским предписаниям и увлекалась лишь ловлей подходящих женихов. Поймав наконец блестящую добычу, она сосредоточила все свои помыслы на хозяйстве и детях. Надо думать, младшая сестра охотно порадовалась бы за нее, если бы старшая не взялась ее воспитывать и наставлять, принуждая оставить гадания и чаи, цветоводство и прочие «вредные» увлечения.

К счастью для Софии, вскорости она познакомилась с ныне покойным господином Черновым и сделалась его невестой.

Ее супруг, приятный молодой джентльмен двадцати семи лет от роду, служил офицером на корвете «Громовержец». В ранней юности он поступил на корабль мичманом, после сдал экзамены на чин и за каких-то семь лет дослужился до второго лейтенанта[35]. После того он счел себя готовым обзавестись семьей. Имение его было невелико и доходов с него не хватило бы на достойную жизнь для жены и детей, но вкупе с офицерским жалованьем давало достаточно средств.

София находила такую партию весьма удачной: приданого у нее было немного, да и ослепительной красотой она не блистала. Молодая женщина почтительно относилась к мужу, испытывала к нему привязанность и истинное супружеское уважение, всегда с радостью встречала его во время редких отпусков. Господин Чернов с удовлетворением видел, как расцвел Чернов-парк с появлением хозяйки, и рад был проявлениям нежных чувств своей молодой супруги, поскольку искренне любил ее.

Софии удалось устроить свое счастье без жертв, на кои ее толкала старшая сестрица, а потому до сих пор молодая женщина вполне дружески общалась с родней, переписываясь два-три раза в год и отправляя непременные поздравления с праздниками.

К несчастью, теперь дело обстояло иначе. Госпоже Черновой следовало в ближайшее время отписать сестре, попросив приюта, и оставить в прошлом все свои увлечения. Исключение составляло лишь гадание – занятие, на взгляд Ирины, не слишком приличное, зато почетное.

Так что ингредиенты придется оставить домовым, благо, испокон веков именно они ведали травами и чаями. При мысли о предстоящей разлуке с преданными Стеном и Леей вдове становилось совсем безотрадно на душе.

Госпожа Чернова со слезами на глазах покинула комнату, в которой провела столько приятных минут и с которой было связано столько славных воспоминаний. Гадалке нередко доводилось укрываться здесь от чужих горестей, с которыми ей приходилось сталкиваться, от неуклонных правил приличия, от посторонних глаз и придирчивых оценок. Лишь тут да наедине с рунами она могла быть самой собою, со всей душой предаваясь любимому делу и наслаждаясь тихим счастьем.

Софии было горько и обидно. Невыносимо снова и снова терять то, что составляет суть твоей жизни, не обретая ничего взамен.

Что ж, зато Лея будет рада получить новые компоненты для своего драгоценного мыла, а быть может, станет наконец его продавать, что сулило со временем неплохой доход, даже учитывая немалые налоги…

Молодая женщина через силу улыбнулась, с нежностью думая о домовых, которые стали для нее родными, и направилась на кухню.

Глава 17

Домовые чинно расположились за столом посреди белоснежной кухни. Перед ними стояли полные чашки и нетронутые сласти, но понурые супруги, казалось, вовсе позабыли, что собирались чаевничать. Подперев щеку рукой, Лея мрачно взирала на сверкающую чистотой плиту, а Стен сидел, опустив глаза, и мял в руках шляпу.

Эта сцена составляла такой контраст с недавним бесшабашным весельем домоправительницы, что София замерла на пороге.

– Что случилось? – встревоженно воскликнула она.

– Ничего, – буркнула Лея, отводя глаза и пытаясь улыбнуться.

Госпожа Чернова вздохнула поглубже и принялась расспрашивать, пренебрегая нежеланием домовых отвечать на каверзные вопросы. Как выяснилось, Стен вернулся из города с пустыми руками, поскольку почтенный мясник категорически отказался снабжать провиантом подозрительную особу…

Услыхав это удручающее известие, София на несколько мгновений оцепенела от досады, но вскорости ее обуяла та разновидность гнева, какой присуща поразительная ясность мыслей и готовность храбро сражаться даже с превосходящим противником.

– Сегодня же после чая загляну к господину Баруларсу. Уверена, он меня выслушает! – заключила молодая женщина уверенно.

В ее голубых глазах плескалось опасное пламя, а кулаки были крепко сжаты. Недавнюю печаль и растерянность как рукой сняло. Злость – лучшее средство от меланхолии!

Домовая тут же засуетилась и принялась кудахтать, напоминая хозяйке, что уже пора собираться в Эйвинд.

Поскольку траур накладывал свои ограничения, Софии не пришлось переодеваться сообразно предстоящему визиту, достаточно было лишь сменить шляпку и пощипать щеки для пущего румянца.

Молодая женщина безропотно принимала помощь хлопочущей домовой, которая подсовывала то огуречный лосьон, то флакончик духов, то принималась поправлять чепчик… Как будто снаряжала хозяйку на свидание, а не на чаепитие с подругой!

Впрочем, терпения Софии достало ненадолго. Отослав Лею, она сама принялась прихорашиваться, поймав себя на крамольной мысли, что нынче ей отчего-то вновь хотелось быть нарядной и казистой.

Должно быть, последний раз она задумывалась о своей наружности еще при господине Чернове. Но жизнь продолжается и после смерти близких, пусть даже под гнетом горя кажется иначе.

София сняла чепец и выпустила несколько прядок вокруг лица, как нравилось мужу. С такой прической она казалась совсем юной и свежей, и темные, мрачные одежды странно смотрелись на ее по-девичьи тонкой фигуре. Молодая женщина вздохнула и заколола кокетливые локоны – вдове не пристала столь легкомысленная куафюра![36]

Госпожа Чернова спустилась вниз, привычно проигнорировала неодобрительный взгляд домовой, которая отнюдь не придерживалась строгих взглядов хозяйки, и отправилась в Эйвинд.

Пешая прогулка подлатала расстроенные нервы молодой женщины, заставила ее позабыть о неприятностях. Она несказанно любила весну, ее свежесть и нежность, невесомое дуновение теплого ветерка и ласковые прикосновения солнца, ту особенную легкость, которая обуревает душу лишь в это время. Щеки Софии раскраснелись без всяких ухищрений, а глаза блестели от восторга. Имение Рельских было великолепно и неизменно вызывало восхищение даже у куда более искушенных и придирчивых гостей. Сочетание живописных диких уголков и безукоризненно возделанных полей и ферм придавало имению неизъяснимую прелесть.

Эйвинд походил на письмо, написанное безупречно ровным почерком на дорогой мелованной бумаге. И уже не столь важно, начертан ли велеречивый сонет или счет из лавки, – все одно таким посланием надлежит любоваться, касаться осторожно и бережно, опасаясь оставить следы неловких пальцев…

Слуга встретил госпожу Чернову чрезвычайно почтительно, проведя ее в небольшую гостиную, где уже ожидали господин Рельский и барышня Елизавета. Остальные сестры и матушка не соизволили присоединиться к ним (что, впрочем, было к лучшему), поэтому чаепитие прошло весьма приятно.

Горячий шоколад, особенно любимый Софией, которым ей редко доводилось лакомиться в силу дороговизны, а также свежайшие вафли с кленовым сиропом и творожный торт развеяли последние остатки дурных мыслей, и молодая женщина охотно смеялась шуткам и перебрасывалась с господином Рельским остроумными репликами, наслаждаясь его сдержанным одобрением.

Приятную беседу неожиданно прервало появление еще одного гостя. Не дав слуге даже толком доложить о своем появлении, в комнату ворвался дракон.

Шеранн озарил гостиную чрезвычайно обаятельной улыбкой, выразил дамам восторг от встречи и тут же принялся сыпать комплиментами, совершенно оттеснив в сторону мирового судью.

Впрочем, господин Рельский отнюдь не страдал стеснительностью, а потому быстро взял инициативу в свои руки и перевел разговор на животрепещущую тему убийства.

Как и рассчитывал мировой судья, дракону стало не до пустых любезностей, дамы также посерьезнели. Даже барышня Елизавета, которая в присутствии Шеранна неотвратимо глупела и делалась совершенно завороженной, и та отвлеклась от созерцания великолепного образчика воплощеннной стихии и принялась пересказывать слышанные ею сплетни и подозрительные факты.

Торжественно обменявшись добытыми сведениями, новоявленные сыщики спорили, что предпринять далее. Вот тут возникла закавыка, так как мнения относительно вероятных преступников у всех троих (право, барышню Елизавету не следовало принимать во внимание) не совпадали.

– Вы знаете, у меня складывается впечатление, что милейший господин Ларгуссон сумел изрядно насолить половине города, притом настолько, что его охотно придушили бы в темном углу, – с досадой произнес господин Рельский. – Но нам вовсе не на руку такое количество подозреваемых!

– А кого вы считаете убийцей? – поинтересовалась София.

Последние события заставили ее весьма дорожить суждениями мирового судьи.

Он не торопился с ответом.

– Думаю, господа Шоровы, – наконец определился господин Рельский.

– Шоровы? – переспросила госпожа Чернова с недоверием. – Не могу представить, чем им помешал сторож!

– Полагаю, он их шантажировал, – пояснил мировой судья неохотно. – Но пока у меня нет никаких доказательств, только догадки и косвенные указания.

София закусила губу. Безусловно, это объясняло поступки соседей и распускаемые ими слухи, но неужели ее добрый друг способен на такое? Первым ее порывом было наотрез отказаться даже допустить подобное вероломство, но события последних дней показали, сколь мало она знала о давних знакомых.

Госпожа Чернова принялась крутить в руках чайную ложечку, пытаясь отогнать неприятные размышления, и спросила:

– Но чем их можно шантажировать?

Господин Рельский покачал головой, не желая раньше времени разглашать свои догадки.

– А вы сами кого подозреваете? – полюбопытствовал он.

София нахмурилась, пытаясь собрать воедино смутные подозрения.

– Я не знаю! – наконец воскликнула она с отчаянием. – Причины есть у всех: и у госпожи Дарлассон, и у барышни Дварии Ларгуссон, и у господина Нергассона, даже у господина Ларина… Но кто из них, я не ведаю, уверена лишь, что госпожа Дарлассон ни при чем!

– Сомневаюсь, – вмешался дракон. – Ведь выбраться из библиотеки можно либо с ее помощью, либо спустившись по стене.

Мировой судья с явной неохотой его поддержал и в общих чертах пересказал недавний разговор с инспектором, разумеется, опустив домыслы полицейского о самом драконе и госпоже Черновой.

Впрочем, Шеранн явно заподозрил нечто подобное, уж слишком понимающим сделался его взгляд.

– Все же, – настаивал господин Рельский, – на кого думаете вы?

– Господин Нергассон или Ларин, – поколебавшись, призналась София. – Только у них есть бесспорные резоны. А вы как полагаете, господин Шеранн?

– Или хозяйка библиотеки, или Щеглов! – тут же ответил дракон. – Гномку могла обуять ревность. Такие холодные и сдержанные женщины если уж и теряют самообладание, то полностью.

– А господин Щеглов тут при чем? – не выдержала госпожа Чернова.

– Не нравится он мне, – пояснил дракон безмятежно и добавил: – Не понимаю, что он делал в библиотеке…

– Полагаю, ухаживал за Юлией, – пожала плечами София.

– Не думаю, – покачал головой дракон, и госпожа Чернова невольно залюбовалась его вишневыми волосами, которые языками пламени взметнулись вокруг лица.

Заметив это, Шеранн ослепительно улыбнулся и пристально взглянул в глаза Софии, отчего у нее вдруг закружилась голова.

В его очах сверкало яростное пламя, неприкрыто жаждущее и неумолимое…

София вдруг испугалась – до дрожи в коленях, до безрассудного детского желания спрятаться от всего мира, накрывшись с головой одеялом. Давешнее стремление понять, что испытывает человек в пылу необоримых чувств, обернулось ужасающим ощущением полной беззащитности вперемешку с волнительным упоением…

Теперь ее уже вовсе не влекло неизвестное. Привычная броня из воспитания и приличий, воли и разума оказалась до невозможности хрупкой, София отчаянно цеплялась за ее обломки, силясь побороть необычные переживания. Так бабочка в последний момент осознает губительность огня и тщится преодолеть его властное очарование…

Молодая женщина с трудом осознавала, где она находится, и не замечала ничего вокруг. Молчаливый поединок взглядов продолжался несколько мгновений, но они показались ей бесконечными. Разумеется, происходящее не ускользнуло от мирового судьи.

Господин Рельский опустил тяжелую длань на ее плечо, прервав мучительное ощущение, и проговорил негромко:

– Думаю, час уже поздний и вам пора домой. Вы позволите вас сопровождать?

– Конечно, – с радостью ухватилась за его предложение София, тут же вскочила и стала суетливо поправлять платье дрожащими руками, стараясь не глядеть в сторону дракона.

Стоящий за ее спиной господин Рельский и Шеранн обменялись взглядами, будто уколами шпаг. Мировой судья казался в этот миг несокрушимым, будто монолит, и дракон отступил: самым галантным образом распрощался и убыл.

Лишь когда за ним закрылась дверь, София вздохнула с облегчением и сумела улыбнуться своему спутнику.

Госпожа Чернова смущенно сообщила, что у нее имелись срочные дела в Бивхейме, а потому домой она пока не собиралась, на что господин Рельский понимающе усмехнулся и предложил:

– Полагаю, мое присутствие будет кстати…

Ей оставалось с благодарностью принять его предложение.

Спустя недолгое время двуколка мирового судьи остановилась возле дома мясника.

Господин Баруларс был гоблином средних лет и обитал на окраине Бивхейма, в уютном маленьком домике с пристроенной к нему просторной верандой, играющей роль лавки. Наружность его не оставляла сомнений о роде занятий: кожаный фартук и грубые рукавицы, бугрящиеся под рубахой мышцы и самое неприветливое выражение лица. Тонкие губы гоблина при виде господина Рельского неохотно сложились в улыбку – он силился казаться гостеприимным.

– Приветствую вас, господин, – почтительно поклонился он, игнорируя гадалку и выказывая ей таким образом полнейшее пренебрежение.

Софию вновь обуяла злость – настолько, что она без колебаний отбросила всегдашнюю мягкость и соображения вежливости. Не тратя время на пустые любезности, она решительно перешла к делу.

– Полагаю, вы позабыли, что мне ведомы руны… – произнесла она почти вкрадчиво, чуть склонив набок голову, и сделала многозначительную паузу. Господин Баруларс промолчал, лишь вздохнул судорожно, решимости в нем несколько поубавилось. Гадалка заметила это и уверенно продолжила: – Заверяю, я не стану терпеть такое отношение. И если вы немедля не извинитесь, не премину наложить на вас нид…

– Да как же можно-то? Это ж преступление! – возмутился мясник и в поисках поддержки взглянул на ее спутника.

Господин Рельский имел такой вид, будто все происходящее нисколько его не шокировало. Глаза гоблина встретились со спокойным взглядом серых глаз джентльмена, и мясник с упавшим сердцем осознал, что тот ничего не предпримет против госпожи Черновой, более того, всецело на ее стороне.

– Мне нечего терять, – тихо произнесла гадалка, на мгновение устало прикрыв глаза. – Раз уж меня все считают убийцей… Знаете ли, обидно быть без вины виноватой! Лучше я сполна отплачу за все и со спокойной душой отдамся во власть правосудия. Прошу вас запомнить это и более не огорчать меня!

Зеленовато-бледный мясник судорожно кивнул и нервно поправил фартук, плотно обтягивающий его внушительную утробу. Как и многие обыватели, он питал суеверный страх перед волшбой, понимая, сколь мало может ей противопоставить, и София безошибочно ударила в его самое слабое место. Господин Баруларс был готов ко многому, но только не к такому!

– Тогда счастливо оставаться! – произнесла молодая женщина и направилась к выходу. Господин Рельский молча последовал за нею.

Оказавшись на улице, она устало опустилась на кстати подвернувшуюся скамейку. Злость схлынула, оставив изнеможение и горечь.

– Вы все правильно сделали, – проговорил мировой судья, глядя на нее с неподдельным участием.

– Разве это что-то переменит? – печально осведомилась София.

– Даже если так, обидчики должны получать по заслугам, – произнес он со спокойной уверенностью, будто живое воплощение бога Тюра, покровителя справедливости и воздаяния.

Она подняла взгляд.

– Вы всегда так поступаете? – пытливо спросила госпожа Чернова. – И вас нисколько не беспокоит, что я в вашем присутствии стращала добропорядочного горожанина?

– В данном случае цель вполне оправдывает средства, – пожал плечами господин Рельский. – И я более чем уверен, что вы никогда не осуществите свою угрозу. Откровенно говоря, – вдруг усмехнулся он, – я для острастки собирался кое-чем ему пригрозить, но вы управились сами.

От неожиданности София широко раскрыла глаза и рассмеялась.

– Что ж, благодарю за заступничество, – весело произнесла она, будто воочию ощутив, как с сердца свалился тяжелый камень, и добавила уже серьезно: – Я очень рада, что вы мой друг!

Мировой судья улыбнулся ей в ответ, помог встать и усесться в экипаж.

Они оставили коляску и направились пешком к дому госпожи Дарлассон. По дороге господин Рельский рассказывал молодой женщине необыкновенно забавную историю, которая произошла с ним еще в его бытность барристером[37], но веселость его отчего-то казалась Софии напускной.

Наконец прогулка завершилась у двери библиотеки. Вечер уже подкрался на мягких лапках и собирался вот-вот накинуть на город прохладную шаль сумрака. Соль откровенно зевала у самого края небосвода, готовясь отойти ко сну. Ее розовое одеяние предвещало, что следующий день будет ясным, впрочем, как обычно и случалось на Бельтайн.

Госпожа Чернова тихонько вздохнула, вид библиотеки навевал воспоминания и оживлял былые надежды.

Тем временем мужчина уже стучал в дверь. Им открыл слуга, который поведал, что госпожа Дарлассон отправилась на прогулку в сад, и посоветовал искать ее в западной беседке, где хозяйка имела обыкновение проводить погожие вечера.

Гости решили прервать отдых почтенной гномки и направились на розыски. По счастью, госпожа Чернова прекрасно знала окрестности, а потому им не составило труда добраться к искомой альтанке.

Ажурное сооружение, увитое плетистыми розами и диким виноградом, располагалось на небольшой полянке, окруженной каштанами и яблонями. Гадалка любила это уютное местечко, хотя редко здесь бывала.

Однако в этот раз милое очарование сада было грубо нарушено.

Взглядам нежданных посетителей предстало зрелище, столь нелепое, что Софии захотелось протереть глаза.

У самого входа в беседку на земле лицом вниз распростерлась госпожа Дарлассон, возле которой стоял на коленях господин Нергассон. Кузнец не сводил застывшего взгляда с неподвижной гномки, а чуть поодаль валялся молоток, запачканный чем-то красным…

Глава 18

Молодая женщина почувствовала дурноту и покачнулась. Она прижала пальцы к губам, силясь сдержать крик. Взгляд с пугающей четкостью выхватывал детали: небрежно отброшенный молоток; неестественно белое лицо господина Нергассона; справа от него – оброненный букет еще свежих полевых цветов…

Именно трогательные цветочные головки стали последней каплей – госпожа Чернова закричала, все так же прижимая ладонь ко рту, будто пытаясь затолкать крик обратно.

Этот звук, видимо, привел кузнеца в чувство. Он заполошно оглянулся, дико посмотрел на них и закрыл лицо руками…

Все смешалось в саду. Прислуга, всполошенная воплем, суматошной толпой ринулась к ним. Мировой судья владел собою куда лучше и принялся командовать, давая Софии несколько оправиться.

Госпожу Дарлассон (живую, к всеобщему немалому облегчению) перенесли в спальню, послали за доктором Вериным и полицией… Словом, в библиотеке воцарилась суматоха.

Кузнец так и не промолвил ни слова, безропотно последовав за инспектором Жаровым. Видимо, он находился в глубочайшем потрясении от содеянного…

Господин Рельский, демонстрируя незаурядное хладнокровие, отдал все необходимые распоряжения и подхватил госпожу Чернову на руки, поскольку она была не в силах идти.

Он через плечо велел подать вина и ароматических солей и отнес молодую женщину в гостиную. Мировой судья осторожно усадил ее в кресло и остановился рядом, хмурясь. Она тихо плакала, чуть раскачиваясь и по-прежнему прижимая ладонь ко рту.

По счастью, дамские слезы его отнюдь не пугали: обитая в одном доме с выводком сестер и вздорной матерью, он давно сжился с перепадами их настроения и капризами.

На цыпочках вошел слуга, по-простецки шмыгнул носом и поставил на стол поднос со штофом вина и стаканами.

Господин Рельский проводил его взглядом, отметив про себя, что челядь почтенной госпожи Дарлассон питала к ней очевидную любовь и теперь пребывала в унынии от случившегося. Слуга выскользнул за дверь, а мировой судья налил вина и повернулся к гадалке, обнаружив, что она остановившимся взглядом смотрит на графин с вином и пуще прежнего заливается слезами. Мужчина непонимающе взглянул на нее и подошел поближе.

– Выпейте это! – предложил он мягко, как обычно говорят с малыми детьми, пытаясь вручить ей стакан.

– Нет, – пробормотала она, вжалась в спинку кресла и протестующе выставила вперед скрещенные руки. – Кровь, кровь!

Мировой судья вновь с недоумением посмотрел на злополучное вино, нахмурился и лишь потом понял: напиток имел густо-красный оттенок и, видимо, напоминал госпоже Черновой недавнюю сцену в саду.

Господин Рельский поспешно отставил стакан и остановился в раздумье, молча глядя на Софию.

Нюхательных солей в доме госпожи Дарлассон не водилось – гномка презирала подобные снадобья. Уговоры и утешения не помогали, казалось, София их вовсе не слышала.

Решившись, мужчина шагнул вперед, осторожно поднял госпожу Чернову с кресла и вдруг несколько раз с силой встряхнул.

Ошарашенная София уставилась на него, разом прекратив плакать.

– Вам лучше? – поинтересовался он негромко.

Молодая женщина возмущенно вскинулась, но господин Рельский смотрел на нее с такой заботой и состраданием, что она проглотила сердитые слова и молча кивнула.

– Вот и славно, – чуть-чуть, уголками губ улыбнулся он и, протянув руку, осторожно вытер ладонью ее мокрые от слез щеки.

Будто зачарованная, София безотрывно смотрела в его потемневшие глаза, не в силах отстраниться и разорвать слишком интимное касание.

Неведомо, чем бы это закончилось, однако тет-а-тет прервал доктор Верин, который весьма кстати закончил обследование госпожи Дарлассон и поспешил доложить обо всем мировому судье (к немалой досаде последнего).

– Как она? – спросил господин Рельский, когда доктор уселся в кресло и взял неоцененный госпожой Черновой стакан вина.

Господин Верин, мужчина весьма внушительной комплекции и добродушного нрава, с видимым удовольствием пригубил напиток и отмахнулся:

– Думаю, все будет хорошо. Пациентка пока не очнулась, но самого страшного удалось избежать. Вероятно, несколько дней госпоже Дарлассон придется провести в постели, но за ее жизнь можно не опасаться.

– Слава Одину! – воскликнула София, резко обернувшись. Куда подевалась давешняя сдержанность? Последние дни совсем ее измотали, и у молодой женщины более не оставалось сил и самообладания.

– Совершенно согласен, – улыбаясь, подтвердил доктор. – Ее спасло чудо: шиньон, который принял на себя основной удар.

– Она никогда не носила накладных волос! – удивилась госпожа Чернова, припомнив пространные нотации начальницы о недопустимости всевозможных дамских уловок.

– Думаю, с годами прическа поредела, и госпожа Дарлассон ради красоты стала надевать фальшивые локоны, – пояснил господин Верин, усмехаясь в пышные усы, – по крайней мере, в особых случаях.

– Благодарение богам! Это все так ужасно…

Она замолчала, пытаясь сдержать вновь выступившие слезы и досадуя на себя за излишнюю чувствительность.

Господин Рельский взглянул на нее с сочувствием, хотя не разделял ее переживаний. С его точки зрения, все случившееся было подарком судьбы, которая своей властной рукой отвела подозрения от госпожи Черновой.

Поскольку кузнец был застигнут на месте преступления, это снимало всякие подозрения с остальных. Надо думать, в ту ночь госпожа Дарлассон выпустила господина Нергассона через тайный ход в спальне, а потом гном решил избавиться от свидетельницы или соучастницы – чем Локи[38] не шутит – своего злодеяния.

Мировой судья находил покушение на хозяйку библиотеки весьма своевременным и удачным, хотя благоразумно не стал высказывать свои мысли на этот счет. Теперь все вернется на свои места: минует угроза политического скандала; к гадалке все вновь станут относиться со всем пиететом и наконец дракон уберется восвояси, в свои вожделенные горы…

Последнее соображение особенно радовало господина Рельского.

Размышления нисколько не помешали ему заметить колебания и сомнения господина Верина, который наконец допил свое вино, но не торопился уходить.

– Вы хотели еще о чем-то рассказать? – поощрительно произнес джентльмен, сложив пальцы домиком и пытливо вглядываясь в смущенного врача.

– Да, – с облегчением кивнул доктор. – Знаете, мне кажется, что такой удар мог нанести только тот, кто намного выше гномки – характер повреждений ясно на это указывает… А ведь на ней туфли на высоких каблуках!

– То есть вы хотите сказать, что этого не мог сделать кузнец? – приподнял брови мировой судья.

– Думаю, так! – подтвердил господин Верин и тут же осторожно добавил: – Но, конечно, я не стану утверждать это со всей достоверностью…

– Что ж, тогда подождем, когда очнется сама госпожа Дарлассон, – заключил господин Рельский, хмурясь.

Последние часы гадалка безотлучно находилась рядом с ним. И у них имелись свидетели – начиная с Елизаветы и заканчивая мясником и его домашними, посему даже у самых придирчивых знакомых не могло возникнуть никаких сомнений в ее невиновности. Однако мировой судья испытывал немалую досаду от перспективы продолжения расследования.

Высказав свои сомнения, доктор поспешил откланяться, после чего господин Рельский убедился, что его помощь в библиотеке более не требовались, и услужливо отвез Софию домой.

По дороге они молчали. У молодой женщины не оставалось сил для поддержания беседы, а мировой судья размышлял о последних событиях.

Наконец показалась увитая диким виноградом изгородь вокруг Чернов-парка. Двуколка остановилась у ворот, и господин Рельский помог даме спуститься.

Вежливо поцеловав на прощание руку, он пригласил Софию отпраздновать Бельтайн в Эйвинде.

Госпоже Черновой было неловко соглашаться, однако и отказываться от столь любезного приглашения было неудобно, тем более что джентльмен настаивал. К тому же он приводил весьма веские доводы «за» и утверждал, что ей не следует прятаться от знакомых.

Получив заверения, что она непременно будет, мировой судья отбыл…

Следующий день оказался суматошным и насыщенным. Домашние дела и хлопоты целиком захватили Софию, и к обеду она уже валилась с ног.

Никакие пересуды ее ушей не достигали, никто не торопился с визитом, и даже соседи, господа Шоровы, были увлечены предпраздничной суетой и не тревожили спокойствия Чернов-парка.

В последний апрельский день решительно никому не было дела до щекотливых событий и мрачных разговоров.

Бельтайн принято справлять на природе, ведь этот праздник знаменует приход весны. И пусть в Бивхейме теплые деньки наступают много раньше, традиции все равно соблюдаются свято. Ничего удивительного – праздники в теплую пору года особенно дороги и упоительны! В ночь на первое мая не спит никто, от малолетних детей до почтенных стариков.

София была приглашена в Эйвинд, где планировалось великолепное торжество. По правде говоря, госпожа Чернова пыталась вежливо отклонить это предложение, опасаясь нежелательных разговоров, к тому же события последних дней не слишком благоприятствовали праздничному настроению, однако господин Рельский решительно отмел все возражения.

Еще с полудня начались приготовления: в парке обустраивали кострища и садовые скамейки, расстилали скатерти для господ и слуг, а на деревья развешивали разноцветные фонарики.

С наступлением темноты сад сделался совершенно волшебным: многочисленные огоньки светились вокруг, раздавался веселый смех и гул голосов, тут и там мелькали празднично одетые люди, гномы и гоблины, а возле чаш с пуншем толпилась очередь.

Конечно, слуги веселились поодаль, но сословные различия в Бельтайн стирались, делались почти неразличимыми. Госпожа Рельская собственноручно разливала пунш, а закуски были расставлены прямо на столах, дабы каждый мог угоститься самостоятельно.

Накануне на всех дверях в городе рисовали руны йера, совелу и дагаз – знаки неизбежного наступления солнечной поры и одновременно залог, что на Бельтайн ни в коем разе не польет дождь. Ливень или даже хмурая погода в это время считались крайне дурным предзнаменованием и, надо сказать, случались редко – начертанные руны отвращали ненастье. В этом году, к всеобщему облегчению, обошлось без угрожающих примет.

Разложенный для костров хворост ждал своего часа: ровно в полночь все должны были собраться у пылающего огня, через который желающие могли прыгать. Полыхающее пламя делало это предприятие весьма небезопасным, однако жаждущих всегда находилось немало – по поверью, успешный прыжок сулил здоровье и благополучие на весь год. Молодые парочки сигали через костры, старшее поколение лишь хлопало удачным прыжкам и отдавало предпочтение превосходному угощению и веселым сплетням. Девушки высоко подбирали платья, чтобы уберечь их от огня, что вызывало неодобрительные взгляды дам и заинтересованные – джентльменов. Но в Бельтайн было простительно то, что в любое иное время сочли бы полным бесстыдством. Шалая ночь, когда вино и сладкий весенний воздух кружат голову, заставляя забывать обо всем… Впрочем, матроны пристально следили за дочерьми, не дозволяя, чтобы всеобщее безрассудство перешагнуло известные пределы.

Госпожа Чернова огляделась по сторонам и улыбнулась. Приятно было хотя бы ненадолго отбросить подозрения и радоваться жизни! Веселая плясовая так и манила танцевать, и молодая женщина охотно поддалась соблазну. Круг с драконом, потом смена партнеров – и полька в паре с господином Рельским, а после церемонное приглашение от инспектора Жарова…

Словом, София радовалась этому празднику, будто беззаботная молоденькая барышня. Единственная ночь в году, когда позволительно забыть даже о трауре, только неизменно черное платье напоминало, что жизненные реалии можно лишь ненадолго отодвинуть, но с наступлением утра все вернется на круги своя. Весь год ей строго-настрого запрещалось показываться в обществе, а хорошим тоном было вообще запереться дома и носа не казать на улицу, демонстрируя глубокую скорбь.

Прекрасно это сознавая, молодая женщина позволила себе пренебречь всеми прискорбными обстоятельствами и веселиться.

Даже тревожащее присутствие дракона, который также оказался здесь, нисколько не помешало ей наслаждаться жизнью.

Софии было так легко, так замечательно! Господин Рельский развлекал ее веселыми историями и незримо оберегал от всех – в его присутствии никто не осмелился бы ее задирать. А Шеранн… Молодая женщина кружилась в его объятиях, и ее сердце замирало от мучительного и одновременно восхитительного наслаждения. Будто человек, который долго болел и весь его мир был сосредоточен за темными шторами в унылой комнате, пропахшей хворью, вдруг выздоровел и вышел в цветущий сад, еще пошатываясь от слабости. И глаза его, уже отвыкшие от ласкового сияния, полны слез – то ли от восхищения, то ли от яркого солнца…

Она будто оказалась на уступе отвесной скалы высоко в горах. Захватывало дух и кружилась голова, переполнял восторг от величественного зрелища, но вместе с тем дрожали колени и слепой инстинкт велел ринуться прочь, спасаться…

«Глупости! – решила София, улыбаясь очередному партнеру в танце. – Это все Бельтайн, а завтра все снова вернется на свои места…»

– Вы прыгнете со мной? – прервал ее размышления веселый голос.

Ей улыбался и протягивал руку дракон.

Вот уж кто был определенно в своей стихии!

Госпожа Чернова чувствовала себя достаточно непринужденно, чтобы высказать это соображение Шеранну, вкладывая свою руку в его сильную и необычно горячую ладонь. В его жилах будто текло жидкое пламя, и приятное тепло тотчас охватило молодую женщину.

Дракон ослепительно улыбнулся, и София едва не забыла, о чем они говорили, когда увидела, как языки пламени танцуют в его темных глазах, будто в калейдоскопе, складываясь все в новые картины.

– Я ведь огненный, – пояснил он легко. – Забавно, у нас есть очень похожий праздник стихий, Шилаэри. Мы веселимся и танцуем в пламени, и огненная свора выходит на охоту…

В его голосе внезапно зазвучала тоска. Видимо, ему отчаянно хотелось оказаться там, среди сородичей, разделить с ними огненную пляску. Сердце Софии сжалось от сочувствия и… сожаления?

Она решительно выбросила из головы грустные мысли – сейчас было не время для них. Наступит утро, и вернутся все заботы, сословные препоны и расовые различия, а ныне нужно веселиться.

Рука об руку с Шеранном она прыгнула через костер, хотя до сих пор никогда не рисковала этого делать. С покойным супругом ей не доводилось вместе праздновать Бельтайн, а в родном городке она никому не доверяла настолько, чтобы на это решиться…

Дракон легкокрылой птицей перемахнул через взвившееся высоко вверх пламя. Гости вокруг заохали, но жар нисколько не повредил Софии, напротив, ей на мгновение померещилось, будто огненные языки ластились к ногам, а не стремились опалить…

– Надеюсь, ваше поверье подействует и теперь нас ждут хорошие времена, – сказал дракон учтиво, не торопясь выпускать ее руку.

– Надеюсь, – эхом отозвалась София, неотрывно глядя на него.

Гадалка выглядела такой юной и полной жизни: щеки ее раскраснелись, волосы в полумраке казались совсем смоляными и восхитительно растрепались, а губы ярко алели без всяких косметических средств. Рядом с мужчиной женщина всегда прекрасна…

– Сегодня вы совсем другая… – тихо заметил дракон, легкая хрипотца в голосе выдавала его волнение.

Это неожиданное рандеву среди веселящейся толпы было прервано господином Рельским, которому зачем-то срочно потребовался Шеранн.

Госпожа Чернова ощутила смутную досаду, когда мировой судья, вежливо извинившись, увлек его куда-то в сторону, но ее тотчас же пригласили на танец, и она охотно согласилась.

Мельком она увидела, как господин Рельский о чем-то серьезно беседовал с Шеранном, после чего последний куда-то исчез. Это весьма огорчило ее, но в эту волшебную ночь она была не способна всерьез тревожиться, к тому же легкое вино на поверку оказалось не столь безобидным, и мир виделся будто сквозь расплывчатую дымку.

Хоть праздник потускнел после ухода дракона, терять короткие часы передышки ей не хотелось, так что София охотно приняла новый бокал с пуншем и улыбнулась предупредительному господину Рельскому, который весь вечер оказывал ей явное предпочтение…

Дракон выбрался из отвратительного скопления людей, гномов и гоблинов, скинул фрак и узорчатый жилет и с наслаждением потянулся. Отчаянно хотелось сменить облик, выпустить на свободу крылья, растревоженные полыхающим вокруг пламенем, но в такой близости от хрупких и излишне впечатлительных разумных это было бы безрассудством.

Шеранн раздраженно передернул плечами. Странные эти люди и прочие родственные им расы: природной свободе они предпочитают стены и запоры, запреты и нелепые страхи. Жмутся друг к другу в толчее городов, одновременно страдая от скученности и наслаждаясь близостью себе подобных. Даже их одежда – броня, за которой они скрываются друг от друга, будто стыдятся самих себя! Разве можно жить в панцире? Должно быть, люди родственны черепахам!

Но зато так увлекательно выуживать их из скорлупы…

Дракон ощерился, показав великолепные белые зубы, и скользнул прочь. Эта ночь, когда все окрестные жители высыпали из домов, как нельзя лучше подходила для его планов…

София и господин Рельский медленно прогуливались по озаренному мерцающим светом парку. Постепенно они отдалились от остальных, благо, поместье было весьма велико, и наконец остановились у группы поросших мхом валунов, которые, казалось, чья-то огромная рука сложила живописной пирамидой. Оставалось загадкой, откуда они взялись посреди холмисто-равнинной местности.

– Лет десять назад один профессор выдвинул теорию, что Биврёст состоял из драгоценных камней чистейшей воды. Во время Рагнарёка радужный мост был разрушен, осыпался по всему миру дождем разноцветных осколков. Именно так, по его мнению, и возникли алмазы, сапфиры и прочие драгоценные камни… – Господин Рельский рассказывал это, таинственно понизив голос и деликатно придерживая Софию за локоть, однако тут же испортил произведенное впечатление, добавив: – Но, признаться, я в это не верю.

Перед внутренним взором молодой женщины на мгновение промелькнуло феерическое зрелище каменного ливня. Впрочем, в ту пору навряд ли кто-то мог сполна оценить эту картину, ведь мироздание терзала чудовищная сила, сотрясая до самых корней Мировое Древо Иггдрасиль, ломая и перекраивая вселенную. После же началась трехгодичная великанская зима Фимбульветр, на исходе которой чудовищный волк Фенрир проглотил солнце. Как и было предречено, следом пришли землетрясения и наводнения, а затем землю опалило нестерпимым жаром… И люди, и все иные расы скатились к дикости, отбросив, как ненужную мишуру, правила поведения, настало время меча и блуда, ветра и волка…

Софии сделалось зябко от картин, стоящих за скупыми строками хроник. К счастью, выжившие сумели вернуться к нормальной жизни и вновь выработать правила и законы – несомненный признак всех разумных существ. Гадалка в задумчивости покачала головой. Нет, никто не убедит ее, что приличия – это лишь тщета, перечень пустых условностей.

– Вам холодно? – тут же обеспокоенно спросил господин Рельский.

– Вовсе нет, – запротестовала госпожа Чернова, улыбаясь ему. Внимание мирового судьи было ей приятно, и она не могла не понимать, сколь оно почетно для нее.

Рядом с мужчиной она чувствовала себя совсем маленькой, эдакой изящной куколкой. «Ночевала тучка золотая на груди утеса-великана…» – мелькнула в голове знакомая строка. Должно быть, именно так они смотрелись рядом, и от этого нелепого сравнения молодой женщине вдруг отчего-то сделалось весело и легко. Недавние тяжкие мысли испарились, и очарование Бельтайна вновь захватило ее.

София безотчетно чуть откинула назад голову, всматриваясь в такое близкое лицо Ярослава Рельского, напряженно глядящего на нее…

– Любопытно, откуда тогда брались драгоценности до Рагнарёка? – раздался вдруг совсем близко насмешливый голос Шеранна.

София отпрянула от мирового судьи, радуясь благословенной полутьме, которая скрыла ее пылающие щеки.

– Что? – переспросил в замешательстве мужчина, глядя на дракона весьма недружелюбно.

– Если драгоценности – осколки радужного моста, то откуда тогда они брались до Рагнарёка? – повторил Шеранн любезно.

– Этого профессор не пояснял, – пожал плечами господин Рельский, – полагаю, он считал, что раньше их не было.

– Глупо! – усмехнулся дракон. – Дети стихий знают наверняка, что это не так, да и остальные расы должны помнить те времена. К тому же ведь находят старинные украшения…

– Да, но почти все найденные вещицы просто золотые или серебряные, без вставок камней. – Возразил мировой судья.

Было очевидно, что спорит он лишь из духа противоречия, это понял и дракон.

– Как вам угодно! – ответил он безразлично и продолжил уже совсем иным тоном: – Позвольте похитить вашу очаровательную спутницу. Прошу!

Шеранн галантно предложил Софии свой локоть, но она не торопилась его принять, в замешательстве оглянувшись на господина Рельского.

Должно быть, тот расценил это как призыв о помощи, и впитанная с молоком матери вежливость заставила его галантно возразить:

– Думаю, госпожа Чернова предпочтет мое общество!

Оказавшись меж двух огней, притом один из них был пламенем вовсе не в метафорическом смысле, молодая женщина несколько растерялась, но быстро взяла себя в руки.

– Думаю, мы вполне можем прогуляться втроем, – дипломатично предложила она.

Кажется, такое решение не пришлось по вкусу ни одному из джентльменов, однако они не нашлись что возразить…

Глава 19

Главное предназначение ночи – она должна заканчиваться, уступая место равнодушному дню…

Именно об этом сожалела София, глядя на едва розовеющий горизонт. Праздник заканчивался, и наступающее утро немилосердно обнажало следы недавнего развеселого торжества, которые уже потихоньку начинали убирать слуги.

Лишь теперь гадалка поняла, что изрядно задержалась, позволив бесшабашному Бельтайну закружить хмельную голову. Эта ночь не годилась для тоски и сожалений, а потому женщина веселилась в кругу знакомых, на время отбросив сомнения и обиды. Благо, теперь имелся иной главный подозреваемый, и общество вновь принимало госпожу Чернову, пусть и неохотно…

Она хотела тихонько ускользнуть, однако учтивость требовала проститься с владельцем гостеприимного дома. Мировой судья нашелся в некотором отдалении, увлеченный беседой с гостями.

София поблагодарила его за чудесный праздник и сообщила о своем намерении отправиться домой.

– Вам не стоит ходить одной, – встревожился господин Рельский, удерживая ее тонкую ладонь, поколебался и вздохнул: – Но я никак не могу уйти сейчас!

– Вы очень любезны, – улыбнулась гадалка, – уверяю вас, нет никакой нужды меня провожать!

– А я думаю, есть, – раздался совсем рядом вкрадчивый голос дракона. Но, кажется, неожиданная поддержка вовсе не обрадовала мирового судью, который смерил Шеранна неприязненным взглядом. – Я провожу вас.

София подивилась про себя, припомнив, что при первой встрече господин Рельский отрекомендовал его как своего друга. Так называемые друзья держались между собою враждебно, нисколько не походя на приятелей. Даже недавняя совместная прогулка превратилась в некое импровизированное состязание. Разве что… Молодая женщина чуть покраснела, отогнала крамольную мысль и вновь вернулась к разговору.

Пока она размышляла, джентльмены продолжали вежливую перепалку, которая закончилась полной победой дракона: ведь сам мировой судья только что признал, что ей не следует возвращаться одной!

Госпожа Чернова разрывалась между желанием наотрез отказаться от сомнительного эскорта и вполне понятным опасением идти через парк ранним утром. Победная улыбка Шеранна, коей он одарил молодую женщину, тотчас разбудила ее страхи, вызвала безрассудное стремление бежать куда глаза глядят. Дракон не дал ей ни единого шанса, погнал прочь, как овчарка глупую потерявшуюся овечку, и у нее не было сил сопротивляться его воле. Впрочем, он куда более походил на волка, чем на преданного пса…

София обнаружила себя в нескольких шагах от господина Рельского и растерянно обернулась. Он казался мрачным и раздосадованным, но не сделал попытки догнать их, а, заметив ее взгляд, поспешно обратился к почтительно замершему рядом дворецкому и принялся резко отдавать распоряжения.

Краем уха она услыхала, как мировой судья велел немедленно уладить раздор с рома. В детстве господина Рельского спасла от верной смерти травница-рома, которая буквально вытащила мальчика с порога царства мертвых. В благодарность он всегда дозволял этим неугомонным бродягам становиться табором в своем поместье, хотя такое соседство вызывало недовольство и ропот местных жителей, которые полагали рома воплощением пороков. Потому мировому судье приходилось то и дело улаживать споры и рассматривать обвинения, по временам совершенно нелепые…

Молодая женщина взглянула на свою руку, доверчиво лежащую на согнутом локте спутника, и не смогла сдержать досадливого вздоха: тонкие перчатки порвались, и в прорехах некрасиво виднелись пальцы.

В голове будто наяву возник взыскательный голос матери, твердящий, что неприлично показываться на людях в таком виде и что любая уважающая себя дама лучше останется без перчаток вовсе, чем станет носить драные. Потому строго наказывалось иметь в ридикюле запасную пару. Но у госпожи Черновой ее попросту не было, она не могла позволить себе лишние траты.

София попыталась отбросить неуместные мысли, но затверженные с детства правила оказались сильнее доводов рассудка. Она осторожно убрала руку с локтя дракона, заставив его остановиться и удивленно обернуться, и принялась под его немигающим огненным взглядом неловко стаскивать длинные, выше локтя, перчатки.

Шеранн наконец уразумел, в чем дело, и начал помогать, заставив Софию залиться краской неловкости. Наконец злополучный предмет гардероба нашел последнее пристанище в маленькой бархатной сумочке, а госпожа Чернова отвернулась, не зная, куда девать глаза от смущения.

Она пробормотала что-то о том, что можно продолжать путь, и спрятала руки за спину, но дракон будто не слышал. Преодолевая слабое сопротивление, он ухватил ее кисть, и от этого простого прикосновения к пальцам, лишенным надежной брони перчатки, по ее спине пробежали мурашки. София попыталась выдернуть руку, но хватка у Шеранна была железная, и молодая женщина почти против воли повернулась к нему.

Он поднес ее ладонь к лицу и принялся внимательно разглядывать одному ему понятные, но несомненно важные символы. А потом осторожно, словно опасаясь обжечься, поцеловал дрожащую руку.

Вся эта сцена, происходившая в полном молчании, пробуждала в Софии какое-то томительное волнение, заставляла дрожать и стремиться поскорее избавиться от тягостного состояния. И одновременно она, затаив дыхание, боялась неосторожным движением прервать таинство этого рандеву…

– Почему вы всегда будто в тисках приличий? – хрипло заговорил дракон, заставив Софию вздрогнуть. – Вы заковали в оковы свою истинную натуру и держите свои чувства на цепи. Разве это правильно?

Женщина вздернула подбородок, готовая ответить резкой отповедью, но искреннее, почти детское недоумение в огненных очах заставило ее прикусить язык. Ей вдруг стало чрезвычайно обидно, что он находил ее столь ограниченной и скучной.

– Зачем вы убеждаете меня отбросить приличия? – совладав с внезапно нахлынувшими чувствами, спросила она.

– Просто я не могу понять, зачем ползать по земле, сгибаясь под тяжестью кандалов, если можно летать?! – воскликнул дракон и тихо добавил: – Это же так… безотрадно!

София вдруг задумалась, каково это – смотреть на мир с высоты, как способны лишь птицы и… драконы. Наверное, все предрассудки и условности, обыденные заботы и тревоги кажутся оттуда такими мелкими и несуразными! Неудивительно, что драконы находят людей столь незначительными, неспособными на искренние чувства и настоящие душевные порывы. Быть может, оттого в его глазах так часто сквозит обидное презрение?

«Мы так наблюдаем за суетой муравьев, любопытной и познавательной, однако не заслуживающей серьезных раздумий, а тем паче уважения!» – подумала госпожа Чернова, и ей сделалось тоскливо.

София совсем запуталась: твердо зная, что приличия и благопристойность есть основа добропорядочности, она никак не могла вспомнить источник этого здравого рассуждения и не в силах была уразуметь, отчего ей оно казалось столь важным.

Голова приятно кружилась, а все высокоморальные мысли растворились в хрустальной свежести утра…

– Людям не дано летать, – наконец тихо ответила она, отворачиваясь. И благоразумно проглотила горькое «а жаль!»…

– Почему… – начал было Шеранн, но его вдохновенную речь прервал раздавшийся где-то неподалеку отчаянный вопль.

Молодая женщина вздрогнула и со страхом обвела взглядом окружающие деревья, насупленные и зловещие в предутренних сумерках.

Крик повторился, и разом насторожившийся дракон вновь напомнил Софии пса, только на сей раз охотничьего, готового выслеживать добычу и рвать ее на куски, упиваться теплым потоком крови. Под туманной дымкой цивилизованности таился хищник, но ныне именно это успокоило её…

Он нежно сжал кисть госпожи Черновой и негромко проговорил:

– Это совсем неподалеку. Подождите здесь, я скоро вернусь.

Его руки слегка дрожали, а голос сделался ощутимо ниже, в нем появились рычащие ноты.

– Нет! – Гадалка обеими руками ухватилась за его ладонь. – Я пойду с вами!

Дракон бросил на нее раздраженный взгляд, но потом смягчился, видимо, поняв, что она попросту боялась оставаться одна.

Не произнеся более ни слова, он скользнул вперед, почти волоча за собою Софию, которая путалась в своих юбках и с трудом поспевала за ним.

Спустя несколько минут перед ними оказалась аккуратная полянка, обсаженная по краям старыми яблонями. В центре ее высилась бревенчатая сторожка, из тех, где удобно остановиться уставшему егерю.

Насколько было известно госпоже Черновой, здесь раньше жил старый лесничий, но тот уже год как преставился, с тех пор сторожка пустовала. Обычный в общем-то деревянный домик в этот час выглядел хмуро и неприветливо и отчего-то походил на обиталище какого-нибудь сказочного Серого Волка.

Молодую женщину не отпускало чувство, будто все это происходило понарошку, в каком-то странном сне. Что-то необъяснимо жуткое было в сонной утренней тиши, в лениво покачивающихся ветвях деревьев, в приоткрытой двери…

– Здесь! – уверенно произнес Шеранн.

Она вздрогнула, подивившись, что прекрасно слышала его слова, хотя в действительности это был лишь тихий шепот.

– Давайте посмотрим, – пытаясь говорить как можно тише, попросила София.

Он с сомнением покосился на нее, но не стал спорить, быстро подобрался к темному окну, заглянул внутрь, потом нахмурился и рывком распахнул дверь…

– Ну вот ты и попался, проклятый ящер, – раздалось из полумрака, скрывающего облупленные стены.

Когда глаза Софии привыкли к скудному освещению, она невольно вскрикнула и вцепилась в руку Шеранна, заставив его слегка поморщиться.

В единственной комнате удобно устроился господин Ларин, который обеими руками держал ружье.

– Заходите, гости дорогие! – издевательски пригласил старшина пожарного приказа. – И без глупостей, дракон. Я знаю, что ты легко можешь ускользнуть, но тогда я убью ее. А обвинят тебя, потому как все видели, что вы уходили вдвоем. Тогда тебя не будет защищать даже Рельский, все ведь знают, что она его подружка… Смекаешь?

И куда подевались запинки и косноязычие стеснительного и неловкого человека, всегда погруженного в мечтательные раздумья! Он упивался своей властью над сыном стихии, был пьян от ощущения хрупкости чужой жизни, трепещущей в его жадных руках. Ружье слегка подрагивало, однако он зорко следил за вожделенными жертвами, не давая тем ни на мгновение уклониться с линии огня.

– А кто кричал? – поинтересовался дракон с ленцой.

– Я! – щербато ухмыльнулся господин Ларин. Распрямил узкие плечи, пояснил охотно: – На пожарах и не так вопить наловчишься!

Под прицелом Софии и Шеранну пришлось войти в домик. Она во все глаза смотрела в зияющее дуло, будто в оскаленную пасть зверя, и до боли сжимала кулаки, безуспешно пытаясь проснуться.

– Отойди от него, воробушек! – велел старшина, по дуге обошел их, ногой захлопнул дверь, по-прежнему тщательно целясь. Он чуть попятился, криво усмехнулся и добавил: – Ты мешаешь мне убить эту нелюдь!

– Вы хотите устроить на месте Бивхейма вулкан или что-то похуже? – изображая вежливое удивление, приподнял брови дракон.

Он держался с поразительным хладнокровием, казалось, его искренне забавляла вся эта суета.

– Я помню эту легенду, – зло ощерился в ответ господин Ларин. Его руки, сжимающие ружье, заметно тряслись, но на лице читалась отчаянная решимость.

– Боюсь вас огорчить, но это чистая правда, – пожал плечами Шеранн и заговорил напевно: – Дракон – воплощение стихии, которую сдерживает тонкий барьер плоти, так что моя смерть выпустит пламя на свободу. Этот милый городок ожидает огненная буря, которую нельзя остановить водой или песком и в которой расплавится даже камень…

Госпожа Чернова невольно передернулась. Казалось, этот странный разговор грохотал в ее голове, бил по нервам. И только присутствие Шеранна, совсем близко, всего в шаге от нее, сдерживало Софию от истерики.

– Да что ты говоришь? – издевательски осклабился старшина пожарного приказа. – Не беспокойся, я хорошо подготовился!

Он сунул руку в карман, извлек оттуда какой-то камешек, с чувством продекламировал:

Мне известно седьмое – пожар им уйму я,

Если вспыхнет чертог, еще полный гостей.

Как ни силен огонь, я смогу загасить его,

Слово мощное против пожара скажу[39].

Говоря это, он прямо в воздухе нарисовал несколько ломаных линий и бросил свой таинственный снаряд к ногам дракона.

София недоуменно улыбнулась, оглянулась, ожидая, что Шеранн рассмеется в лицо самозваному эрилю, но дракон вдруг без звука повалился на пол.

Не веря собственным глазам, гадалка опустилась, скорее упала, на колени рядом с ним.

Пульс дракона едва прощупывался, он был иззелена-бледен – казалось странным, что его смуглое лицо может настолько померкнуть.

– Вы! – рявкнула женщина с ненавистью, повернувшись к довольному собою господину Ларину. – Что вы с ним сделали?

Она бережно сжимала безжизненную руку Шеранна, втайне надеясь, что он тихонько пожмет в ответ ее пальцы и станет ясно, что это всего лишь его хитроумная уловка…

– Я его убил! – охотно ответил тот. – Ты думаешь, я зря перелопатил столько дурацкой старинной макулатуры? У дракона можно отнять его драгоценную стихию, и тогда он ничем не будет отличаться от простого смертного. Только никто не догадывался, как это сделать. Ха, проще простого! Мы, Ларины, всегда умели гасить пламя, у нас секрет по наследству передается, потому и были пожарными. А я нашел способ усилить семейное заклятие так, чтоб даже дракону с лихвой хватило! К тому же Бельтайн любой волшбе помогает. Я ведь его всю ночь караулил, но он все время ускользал, гаденыш! А потом увидел, как он тебя, птаха, провожать пошел, и бросился вперед. Пока вы миловались, я все-все успел!

Он улыбался, донельзя довольный собой, искренне наслаждаясь своей находчивостью и удачей. И это фамильярное «ты»…

Ничтожный человечек возомнил себя важной персоной и теперь из шкуры лез, силясь убедить всех, и прежде всего себя, в собственном величии.

Глава 20

– Зачем?! – всхлипнула молодая женщина и закусила губу, пытаясь успокоиться. Что-то нужно было предпринять! Но что?

– Ненавижу драконов! Они сжигают все, до чего дотянутся! Надутые и самовлюбленные сволочи, все им легко – деньги, девки, долгая жизнь… Понаехали к нам, чванливые ящерицы! А я с детства хотел стать драконоборцем, как в старину! Я придумал, как их убить. Больше никто так не умеет!

Госпожа Чернова все еще держала Шеранна за руку, и пока пожарный разглагольствовал, ей показалось, что пульс дракона немного усилился.

«Нужно тянуть время!» – решила София с отчаянием.

Сердце бешено билось, а голова отчего-то вдруг стала ясной и спокойной, как при гадании. Страх отступил, сменившись решимостью.

– Не понимаю, что вам сделал Шеранн?

– Он один из них! Это наши земли, наши! А они спят и видят, как их зацапать! – в ярости брызгал слюной господин Ларин. Возможность выговориться доставляла ему видимое удовольствие, и он охотно разглагольствовал дальше. – Людьми должны править сами люди! Эльфов еще можно стерпеть, но кланяться ящерицам-переросткам я не буду! Тем более этим проклятым огненным! Ненавижу!

– Но драконы, напротив, хотят автономии! – осторожно вставила молодая женщина, испуганная этим взрывом ксенофобии.

– Не заговаривай мне зубы! Этот приехал, а за ним и остальные понаедут, так господин Шоров сказал, а уж он-то получше тебя знает!

София прикусила губу, обнаружив очередное свидетельство злонамеренности соседа.

– Скажите, как с этим делом связан господин Шоров? – взмолилась она.

– Ишь, чего захотела, воробушек! – усмехнулся старшина пожарных. Пламенное безумие в его глазах слегка померкло. – Что с тобой вообще говорить? Ты только и думаешь, как к этому развратнику в постель прыгнуть! А ты же человек!

– Я лишь пытаюсь понять, ради чего вы убили господина Ларгуссона, – возразила София, к своему стыду подумав, что действительно питала некие предосудительные чувства к Шеранну. – Вы хотели обвинить драконов?

– Я бы охотно придушил этого ростовщика, но меня кто-то опередил, – с недовольной гримасой ответил господин Ларин. – А теперь хватит заговаривать мне зубы! Отойди от него!

– С какой стати? – Молодая женщина выпрямилась, вскинула подбородок и продолжила: – Я лишний свидетель, следовательно, вы все равно меня убьете.

– Догадливая, – процедил тот. – Но умереть тоже можно по-разному, так что не искушай меня!

София побледнела, понимая, что действительно находилась в совершенной его власти.

«Боги, услышьте меня! – от всего сердца взмолилась она. – Мудрый Один, обрати на нас свой благосклонный взор, справедливый Тюр, не допусти злодейства!»

И пальцем начертила на пыльном полу охранную руну альгиз, приговаривая про себя:

Осока, в болотах растущая, ранит жестоко,

Кровью листья свои обагряя того,

Кто схватить ее жаждет бездумно[40].

Гадалка мало понимала в скальдическом искусстве и в другое время не стала бы слагать заклятия, опасаясь получить вовсе не тот результат, которого желала, однако теперь терять было нечего.

Она вдруг с ослепительной ясностью осознала, что сегодня умрет. Здесь, на грязных, давно не крашенных досках, рядом с бездыханным драконом. И никогда больше не увидит Лею и Стена, не вдохнет аромат июньских роз, не погладит рыжую хулиганку кошечку, не коснется рун… не увидит завораживающего огненного взгляда…

Ощущение необратимости потери захлестнуло ее с головой.

Так не должно быть! Не должно… Несправедливо…

Будто в ответ на ее мольбы распахнулась дверь и окна, раздалась беспорядочная пальба.

Грохот, топот чьих-то ног, крики…

София успела лишь увидеть, как в домик ворвались люди с оружием, но от испуга не понимала, сколько их и что происходит.

Молодая женщина упала на пол, безотчетно прикрывая голову руками. Ей казалось, что грохочущие пули вьются вокруг, будто пчелы вокруг улья, и она лишь чудом все еще жива… А может быть, умерла, но еще этого не осознала?

Казалось, минуло немало времени, в действительности же прошло несколько мгновений.

В себя ее привел встревоженный голос господина Рельского:

– София!

Госпожа Чернова подняла голову, ее взгляд скользнул по инспектору Жарову, по насупленным лицам полицейских, по доктору Верину, вооруженному скальпелем и увесистым врачебным чемоданчиком… И лишь увидев господина Рельского, она внезапно успокоилась. Его прищуренные глаза, сжатые губы и четкие движения вселяли странную уверенность.

София вздрогнула, и, чуть покраснев, с помощью мирового судьи встала.

– Прошу прощения, – торопливо извинился мировой судья, видимо, заметив ее замешательство. Обращение по имени было недопустимой бестактностью, ведь они вовсе не были кровными родственниками. – Я забылся.

Она смогла лишь кивнуть, с трудом веря, что все уже закончилось. Мужчина помог ей подняться и отвел в сторону. Чуть поодаль валялся изрешеченный пулями господин Ларин, ставший жертвой собственной охоты.

Женщина отвела глаза, слезы вдруг хлынули потоком, и она, верно, упала бы, если бы мужчина ее не поддержал.

– Шеранн! Он умирает… – всхлипнула София.

Господин Рельский бросил взгляд в сторону распластанного тела, над которым склонился инспектор Жаров. Гадалка до сих пор даже не задавалась вопросом, откуда здесь взялись мировой судья и инспектор с двумя констеблями.

– Я должна ему помочь! – твердо произнесла она, утирая слезы.

– Вы не доктор, к тому же сильно расстроены, вам нужно успокоиться и прилечь, – возразил Ярослав ей, как маленькому ребенку, норовя за руку увести ее прочь.

– Вы не понимаете! Это волшба, врач тут не поможет.

Решимость придала Софии сил.

– Прошу вас, позвольте мне попробовать, – произнесла она, умоляюще сложив руки.

Господин Рельский нахмурился, но кивнул. Он достал из кармана маленькую фляжку, открутил крышку и протянул госпоже Черновой.

– Выпейте, это подбодрит вас.

София послушно сделала несколько глотков, и, хотя даже не ощутила вкуса напитка, желудок будто наполнило уютное тепло, постепенно разливающееся по всему телу.

Опираясь на руку мирового судьи, она подошла к распростертому на полу Шеранну и опустилась на колени.

Что делать теперь? В голове ее крутились обрывки старинных целительских заклятий, но подействуют ли они на дракона?

Она взяла его за руку – обычно его тело испускало жар, но теперь ладонь была неестественно холодна.

Сердце билось слабо и медленно, в себя он все еще не приходил.

«Его огонь едва теплится…» – подумала молодая женщина с ужасом, но это натолкнуло ее на иную мысль, быть может, спасительную.

– Его нужно вынести отсюда, – обратилась она к господину Жарову.

Тот кивнул, и констебли тут же кинулись выполнять. Дюжие полицейские без труда вынесли дракона на свежий воздух.

Следом вышла сама София, позвав за собою мирового судью и инспектора.

Убедившись, что все снаружи, молодая женщина повернулась к господину Рельскому и твердо произнесла:

– Прикажите поджечь сторожку! Не спорьте со мною, так нужно…

Ее глаза ярко блестели от слез и яростной решимости, и казалось, что София бросилась бы на любого, кто посмел бы с нею спорить.

Господин Рельский отвернулся и ровно распорядился:

– Поджигайте, инспектор.

– Госпожа Чернова просто не в себе, не понимает, что говорит! – воскликнул тот, совсем по-старушечьи всплеснув руками.

– Поджигайте, – с нажимом повторил мировой судья и добавил: – Это мои земли, и я могу распоряжаться здесь по своему усмотрению.

София опустилась на колени возле дракона и, мгновение поколебавшись, принялась расстегивать рубашку, не обращая ни малейшего внимания на восклицания окружающих ее полицейских.

«Вот теперь я наверняка лишилась доброй репутации! – подумала она с какой-то веселой хмельной злостью. Право, за последнее время случилось столько, что немудрено потерять здравый рассудок. – Ну и боги с ней, главное, чтобы он жил…»

На шее дракона обнаружилась простая медная пластина на цепочке, безо всяких украшений. Едва заметные знаки на потемневшем металле. Гадалка не стала снимать эту вещицу, по всей видимости, талисман.

Обнажив грудь Шеранна, она потребовала нож и незамедлительно его получила. Прикусив губу, госпожа Чернова уверенно полоснула себя по левой ладони, отстраненно удивившись, что боль ощущалась будто вдалеке. Обмакнув палец в собственную кровь, она принялась чертить знаки прямо на коже дракона, шепча молитвы богам: Одину – покровителю всякой волшбы и Браги – богу-скальду.

Кано, совелу, дагаз[41] – огненные руны, повторенные трижды для усиления действия…

В стороне уже полыхала сторожка – деревянное строение легко загорелось, и огонь с аппетитом принялся облизывать высохшие бревна. По счастью, погода стояла тихая и безветренная, потому лесного пожара можно было не опасаться.

Решив, что огня достаточно, София зашептала наскоро сочиненное заклятие, не замечая, что из ее глаз капают слезы:

Руны благие режу,

Кровь моя их окрасит.

Рунами каждое слово

Врезано будет крепко.

Ну же, гори, огонь,

Плоть и сердце согрей.

Я доподлинно ведаю:

Драконий огонь не гаснет![42]

Она не знала, сколько прошло времени, с отчаянной надеждой всматривалась в его мертвенное лицо.

Вокруг нее молча толпились полицейские, чуть поодаль стоял сумрачный господин Рельский, но она не замечала ничего. Лишь дружный вздох мужчин заставил ее на мгновение поднять на них глаза, и тут София поняла, что вызвало такую реакцию: непримечательная на первый взгляд медная пластина, которую она сочла простеньким талисманом, теперь полыхала яростным огнем, который будто вторил затихающему неподалеку пожару.

Молодая женщина бережно коснулась руки дракона. Горячая, восхитительно горячая!

А пламя все танцевало на груди Шеранна, легко касалось горящих рун, ластилось к хозяину…

Не зря говорят, что за огнем можно наблюдать бесконечно: будто зачарованные, люди не могли оторваться от этого зрелища, пока наконец пламя не затихло, скрылось в глубине металла.

Только тогда дракон открыл глаза, недоуменно оглядел склоненные к нему лица и приподнялся на локте…

«Спасибо вам, боги!» – прошептала София сквозь слезы, без сил опускаясь на землю.

Упасть ей не позволил господин Рельский, который легко подхватил ослабевшую гадалку.

– Извольте следовать за мной! – оборвал ее размышления резкий голос мирового судьи, и, не дожидаясь согласия, Рельский играючи выдернул Софию из скопища вокруг Шеранна, будто репку из грядки.

Госпожа Чернова попыталась возмутиться, но, взглянув на господина Рельского, передумала, разом позабыв сердитые слова. Мужчина был хмур, как грозовая туча: побелевшие губы упрямо сжаты, брови сошлись на переносице, руки же вместо привычной трости по-прежнему сжимали оружие, разряженное и уже бесполезное.

Дождавшись, пока он остановится, гадалка подчеркнуто смиренно поинтересовалась:

– Чего изволите?

Хмурое выражение на лице мирового судьи сменилось озадаченным, затем он слегка покраснел.

– Извините за бесцеремонность, – произнес он глухо. – Думаю, вам пора домой. Позвольте, я провожу вас.

Спокойный тон явно потребовал от него немалых усилий, и София невольно задумалась о причинах, однако волнения минувшей ночи и крайняя усталость туманили ее мысли. Молодая женщина склонила голову, соглашаясь. Нестерпимо хотелось наконец распустить волосы, избавившись от перевитого лентами сооружения на голове, скинуть пропылившееся платье и нырнуть в вожделенную накрахмаленную свежесть постели…

Она украдкой бросила взгляд на дракона, но ничего не смогла разглядеть за спинами полицейских, тихонько вздохнула и позволила господину Рельскому увлечь себя прочь.

Мировой судья безо всяких приключений и разговоров доставил ее домой, сдал с рук на руки домовым и отбыл, так и не проронив ни слова.

А София провалилась в нелепые и тревожные видения, вновь и вновь переживая недавние события…

Дракон не заметил ее исчезновения – он был всецело поглощен потрясающей полнотой жизни. Угасший было огонь вспыхнул ослепительно ярко, даря пронзительную резкость каждого ощущения. Легкий ветерок, переплетение лесных запахов, ток крови в венах, острые эмоции окружающих людей – все это складывалось в изумительную чувственную картину, заставляло забыть обо всем и самозабвенно упиваться…

Но бесцеремонная навязчивость людей, которые все пытались его усадить и напоить бренди, вывела Шеранна из состояния довольства собою и миром.

Дракон осушил стакан и нахмурился. Лишь отблески беспокойного пламени, время от времени пробегающие по его лицу, напоминали о том, что случилось.

– Что произошло? – спросил он.

Полицейские принялись рассказывать, перебивая друг друга. Чуть поодаль топтался доктор Верин, чьи врачебные умения в данном случае были бесполезны, но в глазах медика сверкало фанатичное любопытство исследователя. Дракон поморщился и отодвинулся от него подальше. Ради своих изысканий этот достойный господин охотно бы вскрыл и препарировал дракона, и потому доктор был недоволен, что потенциальный мертвец оказался бесповоротно жив.

– Тихо! – рявкнул Шеранн наконец, отчаявшись составить путный рассказ из сумбурных реплик. – Инспектор, прошу вас.

Отчего-то весьма бледный инспектор Жаров выступил вперед, откашлялся и принялся рассказывать:

– Простите, господин дракон, но я подозревал вас, поэтому организовал слежку. Но теперь именно это спасло вас и госпожу Чернову.

– Госпожу Чернову? – спохватился Шеранн. Он напрочь позабыл о гадалке. – Где она и что с нею? Тот сумасшедший швырнул какую-то волшебную штучку, и дальше я ничего не помню.

– Не беспокойтесь, с ней все в порядке. Думаю, она уже дома.

– Хорошо, – кивнул дракон и спросил с любопытством: – Но как вы умудрились следить за мной? Уверяю, это непросто. Среди людей еще ладно, там царит такая какофония звуков и запахов, что ничего не разберешь. Но в лесу?!

– Я натерся мазью из медвежьего жира и еще кое-каких травок, – смущенно признался инспектор, неловко потирая руки. – Чтобы отбить вам нюх… Мне рома посоветовала…

Шеранн вдруг расхохотался.

– А я все не мог понять, почему за мной увязался этот медведь! – пояснил он сквозь смех. – Но был настолько рассеян, что не придал этому значения.

Он умолчал о том, что был попросту увлечен совершенно иным и не обращал должного внимания на мелких лесных животных.

Дракон усмехнулся воспоминаниям, но тут его поразила следующая мысль.

– Но… ведь тот блаженный потушил мой огонь! – выпалил он, гибко поднялся и вперил требовательный взгляд в бледного инспектора. – А теперь я снова пылаю. Как это возможно?

В драконе бушевала и рвалась наружу сила, обычно упрятанная глубоко внутри, дабы не тревожить и не пугать людей.

– Госпожа Чернова… – выдавил полицейский, с беспомощным ужасом взирая на него.

Шеранн слегка покачнулся и взялся за голову. Только этого недоставало!

Мало того, что один сумасшедший изобрел способ убить дракона без особых последствий. Разумеется, Шеранн сделает все, чтобы тайна ушла в могилу вместе со старшиной пожарного приказа (было очень кстати, что тело по распоряжению мирового судьи сожгли в сторожке вместе со всеми уликами). Однако тут был важен сам факт, что неуязвимость детей стихии оказалась не безусловной – зная, что способ есть, куда проще его отыскать. Теперь их положение усложнится…

К тому же совершенно неясно, как эта человеческая женщина смогла разжечь драконье пламя! Выходит, она спасла ему не только жизнь, но и душу – умирая, драконы растворяются в своей стихии, так что если бы в нем не осталось ни единой частицы огня… Это была бы окончательная смерть!

Как теперь быть с подозрениями и замыслами?

А ведь все так хорошо складывалось! Пользуясь тем, что все жители высыпали в сады и парки, дракон побродил по округе и хорошенько принюхался, разыскивая драгоценную книгу. Чутье помогло ему споро обыскать дома и мастерские господ Реинссона, Нергассона, барышень Ларгуссон и госпожи Варссон. Если кто-то из названных гномов и был причастен к убийству, то дневники, видимо, успел передать сообщникам.

Зато Шеранн обнаружил вещицы, возможно, не имеющие отношения к убийству, однако все равно очень занимательные… Он захватил найденную в доме господина Реинссона книгу гномьих рун с многочисленными пометками, а также несколько брошюр весьма вольнодумного свойства.

И еще один любопытный факт он невзначай выявил, но толком обдумать не успел…

Глава 21

Небо хмурилось, отыгрываясь за то, что накануне его обязали быть ясным. Лишь изредка в просветы выглядывала любопытная Соль, но тут же пряталась, испуганная зрелищем мира, охваченного ленью и похмельем…

Пробуждение Софии было малоприятным.

Беспокойства прошлой ночи вкупе с выпитым вином привели к тому, что вставать с постели ей совершенно не хотелось, и сил не было даже на завтрак, хотя уже перевалило за полдень.

Но пришлось, поскольку безжалостная Лея заявила, что внизу хозяйку уже дожидается господин Рельский, а дракон присылал слугу справиться о ее здоровье. Домовая изрекла все это с весьма таинственным и довольным видом и отбыла восвояси, предоставив госпоже Черновой возможность самой приводить себя в порядок.

Услышав сообщение Леи, София залилась краской (благо, домоправительница этого уже не видела). В голове беспощадно всплывали воспоминания: прыжок через костер с Шеранном, танцы и легкомысленные разговоры, а потом… прогулка с драконом и все, что за нею последовало.

Она окинула взглядом свою спальню, которая была заполнена светом вопреки непогожему дню. После свадьбы обстановку поменяли полностью по вкусу молодой жены. София слабо улыбнулась, тотчас припомнив, как вместе с господином Черновым выбирала самый солнечный оттенок краски, чтобы даже в ненастье комната казалась залитой светом. Здесь царили светлые тона: золотисто-желтый, персиковый, оттенки слоновой кости и шампанского. Подушки и вышитые панно цвета закатного неба оживляли однообразную желтизну.

Будто кусочек солнца перенесли на землю.

Ведь у Софии был такой заботливый супруг…

Из ее глаз вдруг брызнули слезы. Как же ей отчаянно не хватало Андрея!

«Как вы могли оставить меня? – шептала она, всхлипывая и давясь слезами. – За что?!»

Нынче у господина Чернова были бы все основания для недовольства своей вдовой. Она изменила его памяти! Пусть лишь в мыслях, в желаниях, но предала…

Что с нею? Накануне Бельтайна она отчаянно боялась своих чувств, а впоследствии совсем забыла о страхе, отдалась во власть томительных переживаний.

Молодая женщина прикрыла глаза и застонала. Разве можно вести себя столь опрометчиво?! Ведь сегодня же по Бивхейму разлетятся новые слухи, предметом которых станет нескромная привязанность вдовы к дракону. Респектабельность – вот к чему она должна была стремиться, а вместо того вела себя безрассудно и до дерзости откровенно.

Все, что она вытворяла накануне… Теперь Софии было мучительно совестно, но она была не в силах прогнать прочь воспоминания – постыдные и одновременно сладостные.

К тому же под воздействием винных паров и паники она наложила заклятие на Шеранна, чего теперь запоздало испугалась. И возгордилась в глубине души – ведь она сумела вдохнуть огонь в дракона! Впрочем, гадалка справедливо сомневалась, что сумела бы повторить подобное. И – что скрывать? – София так отчаянно испугалась его потерять, что это придало ей сил совершить невозможное…

– Это всего лишь вино и Бельтайн! – твердила она шепотом, не слишком веря самой себе. Неужели ее убеждения, все то, во что она истово верила, так легко капитулировало под натиском чувств?!

«Я стану любой ценой избегать его общества!» – решила женщина со всей возможной твердостью, и принятое решение одновременно успокаивало и угнетало.

София вытерла слезы и наконец встала с постели.

Утренний туалет отнял некоторое время, как она ни спешила, потому мировому судье пришлось ждать. К тому же душевные терзания заставляли ее опасаться встречи со знакомыми, и в первую очередь ей отчего-то было совестно взглянуть в глаза господину Рельскому.

Прятаться более было непозволительно и невежливо! Госпожа Чернова глубоко вздохнула, набросила на плечи шаль, чтобы занять руки, и отправилась вниз.

Лея провела визитера в зеленую гостиную.

Приветствуя гостя, София мимоходом отметила, что давно пора сделать ремонт, – обивка поистерлась, обои выцвели, да и шторы поизносились, – и огорчилась от этой мысли. Обновлять обстановку предстояло уже новому хозяину дома…

– Рад вас видеть, – искренне улыбнулся мужчина, поклонившись, но обеспокоенная складка между бровей не исчезла.

Он выглядел усталым и расстроенным, и белоснежное сияние рубашки лишь подчеркивало набрякшие мешки под глазами и утомленный вид.

– Я также рада вашему визиту, – чопорно отозвалась молодая женщина и принужденно улыбнулась.

Натянутость приветствия не ускользнула от внимания мирового судьи, и он отвернулся, уставившись на свои сцепленные руки.

– Надеюсь, вы в добром здравии, – начал он явно через силу и, получив подтверждение, продолжил: – Полагаю, вы хотели бы знать, что произошло.

– Конечно! – воскликнула София с преувеличенным энтузиазмом. Беседовать о вчерашних событиях было одновременно интересно и стыдно.

– Если в нескольких словах, то инспектор Жаров наблюдал за вами. Когда он услышал крик, сообразил, что происходит нечто странное, и со всех ног бросился за помощью. По счастью, мое поместье в Бельтайн охраняли его подчиненные, так что мы вскоре пришли вам на помощь. Остальное вам известно.

– Но зачем инспектору следить за нами? – госпожа Чернова обратила на мирового судью ясный взгляд. И ее искреннее недоумение заставило мужчину отвести глаза.

– Он полагал, что господина Ларгуссона убили вы вместе с Шеранном, – неохотно произнес господин Рельский.

В голове Софии роем проносились мысли. И, надо отдать ей должное, при всей абсурдности подобного предположения она смогла оценить обстоятельства объективно и, пусть нехотя, нашла такую версию возможной. Одновременно обнаружились и неувязки.

– Но зачем это нужно? И как мы… – она запнулась, но закончила: – могли выбраться из библиотеки?

– Политика, – пожал широкими плечами господин Рельский. Казалось, он говорил через силу, но не прерывал начатый разговор. – Шеранн сам рассказал нам, что среди драконов есть противники автономии, но кто может поручиться, что он не один из них?

Молодая женщина задохнулась, но не сумела возразить. Действительно, политические предпочтения Шеранна были известны лишь с его слов.

– А мой второй вопрос? – нашлась наконец она.

– Тут еще проще. – Господин Рельский сложил руки на набалдашнике трости, глубоко вздохнул и продолжил: – Инспектор полагал, что вы передали Шеранну ключи, чтобы он сделал дубликат, и сообщили некоторые подробности библиотечного уклада. То есть он считал вас не убийцей, но пособницей… Окно на втором этаже было распахнуто, он мог бы выпрыгнуть, сменить облик и… попросту улететь, оставив дом запертым изнутри.

– Но при чем тут я? – София по-прежнему ничего не понимала.

– Вы сами сказали мне, что уже знакомы с ним. – Мировой судья прямо посмотрел на женщину и тихо закончил: – А влюбленная женщина на многое готова пойти…

Госпожа Чернова смотрела на него, испытывая смесь ужаса, неверия и ярости. Конечно, посторонний мог бы предположить такое, но господин Рельский хорошо ее знал!

– Как вы могли такое подумать обо мне? – Ее голос был тих, но в нем звучала непритворная злость.

Господин Рельский отвернулся.

– Когда вы вместе, между вами словно свирепствует буря… Разве я могу этого не замечать? – проговорил он глухо. – К тому же я нанес визит вашим соседям… Госпожа Шорова уверяла, что действительно видела вас той ночью, правда, она созналась, что вы шли не в направлении Бивхейма, а к той самой сторожке неподалеку от Чернов-парка, где вы с Шеранном были сегодня. Что я мог подумать?

– Значит, вы сочли меня убийцей! – заключила она ядовито. – К слову, господа Шоровы слишком часто мелькают в этой истории, даже господина Ларина они подзуживали!

Господин Рельский порывисто обернулся и схватил ее за руки.

– Успокойтесь, я не верю, что подозрения инспектора справедливы! – заверил он горячо. – Я лишь объяснил, почему он следил за вами. К тому же вы явно не имели никакого отношения к покушению на госпожу Дарлассон, в этом я мог поручиться, поскольку вы не отходили от меня ни на шаг! Но согласитесь, у полиции было достаточно оснований вас подозревать.

– Что ж, наверное, все это к лучшему, – нехотя признала госпожа Чернова, – ведь, в конце концов, именно это нас спасло… – Она помолчала, потом спросила с вызовом: – А если я в самом деле шпионка и убийца? Вам ведь уже наверняка доложили, что моя мать родом из Муспельхейма. Ведь на госпожу Дарлассон мог напасть и Шеранн!

Мировой судья не отвел взгляд.

– Это не имеет значения, – произнес он неожиданно спокойно. – Я приложу все усилия, чтобы вас оправдали. Не беспокойтесь, о господах Шоровых я позабочусь. Обождите день-два, и они больше не станут вам досаждать.

София от удивления приоткрыла рот.

– Даже если я преступница? – переспросила она недоверчиво.

– Да, – все так же сдержанно подтвердил господин Рельский. И продолжил как ни в чем ни бывало: – К сожалению, господин Ларин никак не мог быть убийцей Ларгуссона – как выяснилось, в ту ночь он был в кабаке со своими подчиненными и инспектором Жаровым. Заведение это неподалеку от библиотеки, потому они прибыли так скоро.

– Но почему он раньше ничего не говорил об этом? – нахмурилась София.

Молодая женщина пыталась сосредоточиться на расследовании, однако в голове заполошной птицей билось запоздалое прозрение. Откровенное признание господина Рельского, что он готов защищать ее любой ценой, открыло ей глаза на его чувства. Как она могла раньше не замечать его привязанности?! Видимо, сказалось то, что они познакомились уже после свадьбы с господином Черновым, который первым делом по приезде в Чернов-парк представил молодой супруге своего лучшего друга. Именно в таком качестве София привыкла видеть господина Рельского, и оказалось непросто избыть устоявшееся представление. Разве она могла предположить, что в его сердце живет иное, более нежное чувство?! Она ничего не замечала и теперь пребывала в полной оторопи.

Несомненно, мужчина заметил ее состояние и по обыкновению рыцарственно пришел на помощь, отвлекая разговорами о расследовании.

– Теща инспектора – особа властная и обладает прескверным характером, – усмехнулся мировой судья. – Потому он просил всех держать в секрете ту попойку. Разумеется, если бы господина Ларина всерьез заподозрили в убийстве, он бы признался, но до поры до времени молчал. В конце концов, ему не предъявляли никаких обвинений! Теперь же они все клянутся, что он не отходил от стола дольше чем на пять минут, а этого явно недостаточно для убийства.

– Я совсем запуталась… Зачем тогда он напал на нас? И кто ударил госпожу Дарлассон?!

– Сама госпожа Дарлассон утверждает, что напал на нее именно старшина пожарных, – вздохнул господин Рельский и развел руками, – хотя, полагаю, она вполне могла кого-то выгораживать, ведь на Ларина теперь можно безнаказанно повесить всех собак. Меня допустили к ней лишь сегодня, и ей могли заранее рассказать обо всем. По словам хозяйки библиотеки, она из любопытства принялась читать книгу, которой ранее интересовался господин Ларин, и обнаружила пометки на полях, сделанные его рукой. За этим занятием ее и застал старшина пожарного приказа, который явился ради обсуждения дополнительной защиты от огня – последнее время это сделалось идеей фикс почтенной гномки. Она что-то пошутила о том, что он нашел любопытный способ превратить заклятие тушения пожара в оружие… Полагаю, с того момента ее участь была предрешена. Господин Ларин оказался буквально одержим идеей борьбы с драконами и поторопился убрать чересчур догадливую даму-библиотекаря. Он прихватил из дому молоток и засел в саду, ожидая благоприятного момента… Понятно, что появление господина Нергассона стало для него подарком коварного Локи!

– Но что Нергассон делал в саду библиотеки в такой час?

– Полагаю, пришел на свидание к госпоже Дарлассон, – отмахнулся мировой судья. – После смерти Ларгуссона они весьма сблизились…

– Но я думала, что на нее покушались именно из-за убийства в библиотеке! – вымолвила гадалка, теребя бахрому шали.

– Я тоже так считал, – пожал плечами господин Рельский, глядя на ее тонкие пальчики, взволнованно терзающие шерстяное кружево. – Но известный принцип юриспруденции гласит: впоследствии не означает вследствие. То есть следующие одно за другим события могут быть вовсе не связаны между собой. А мы поспешно приняли совпадение за аксиому.

– Сам господин Ларин тоже утверждал, что не убивал сторожа, – пробормотала она задумчиво, – хотя я ему не поверила.

– Придется поверить, – вздохнул мужчина. – Мне очень хотелось бы, чтобы убийцей оказался старшина пожарных и все это расследование наконец закончилось.

Госпоже Черновой вдруг подумалось, что, если бы не известные обстоятельства, он охотно обвинил бы во всем ныне покойного Ларина, лишь бы не докапываться до истины и завершить всю эту историю.

Вскоре господин Рельский откланялся, оставив молодую женщину в тревожных размышлениях.

Мировой судья вернулся в Эйвинд. Ворох бумаг требовал внимания хозяина, и следующие часы он безраздельно посвятил делам.

Едва он успел разделаться с последним письмом, секретарь почтительно сообщил:

– Госпожа просила вас посетить ее до обеда.

– Вот как? – рассеянно отозвался господин Рельский.

Не в привычках матушки было видеть его более двух раз в день, за столом, однако неприятностей ожидать не стоило. Почтенная госпожа Рельская была серьезно озабочена лишь двумя вещами: собственным здоровьем и матримониальными планами – именно в таком порядке.

Джентльмен слегка ослабил узел галстука, на всякий случай переспросил секретаря, есть ли еще какие-нибудь дела (втайне на это надеясь), вздохнул и отправился разыскивать матушку.

Она обнаружилась в так называемой шахматной гостиной – любимой комнате сына. Женщина взволнованно расхаживала из угла в угол и пожирала бесчисленные конфеты, что выдавало ее взвинченность, так как обыкновенно она слишком заботилась о фигуре и не позволяла себе лакомиться грильяжем и поджаренными булочками с конфитюром.

Госпожа Рельская походила на белоснежную кошечку чистейших кровей.

Услышав, как открылась дверь, она тут же порывисто бросилась к сыну. Подобная импульсивность мирового судью удивила: она чаще всего двигалась плавно и медленно, а физическим упражнениям предпочитала негу на подушках, еще более напоминая разленившуюся и слегка раздобревшую кошку.

– Слава Фригг! – воскликнула она. – Ты наконец пришел!

– Конечно, матушка, – осторожно ответил тот, усаживая ее в кресло, – но расскажите, что случилось, что вы так срочно за мной послали?

С матерью он разговаривал весьма официально и сдержанно.

Госпожа Рельская опустила глаза, отвернулась и принялась обмахиваться веером.

– Последнее время ты странно себя ведешь, – начала она, слегка запинаясь. – Ты нервозен, волнуешься по пустякам, совсем не улыбаешься. Даже здесь не бываешь, хотя раньше не проходило и дня, чтобы не сыграл партию-другую. Ты замкнулся в себе и не рассказываешь даже мне, что случилось и почему ты сам на себя не похож! Я волнуюсь…

По-девичьи яркие и полные губы госпожи Рельской (благодаря помаде, а не природе) затряслись, и, пока почтительный сын приходил в себя от сказанного, она вдруг встала, стремительно подошла к нему и тревожно спросила:

– Это из-за финансов, верно? Мы разорены? Ты поэтому так нервничаешь?

Мировой судья расхохотался, и даже оскорбленный вид матери не унял его смех.

– Прощу прощения, сударыня, но ваши подозрения совершенно беспочвенны! – отсмеявшись, заверил он со всей серьезностью, на которую был способен. – Средств у нас более чем достаточно, можете не волноваться!

Было видно, что в госпоже Рельской борются досада (из-за неуместного, по ее мнению, веселья сына) и облегчение (от его слов).

– Все же ты ведешь себя странно! – вымолвила она настойчиво. – Что случилось? Только не говори мне, что всерьез намерен жениться на этой ужасной госпоже Черновой! – вдруг всполошилась она.

Видимо, последнее предположение тревожило ее куда меньше, нежели денежные дела, однако и возможная женитьба сына на «этой особе» приводила матушку в ужас.

Господин Рельский сжал челюсти, потом отвернулся и проронил:

– Пока вопрос об этом не стоит.

– Слава богам, – прижала руки к груди женщина, – но ты должен мне обещать, что никогда не сделаешь ей предложения! О ней такое говорят…

– Хочу напомнить вам, – оборвал ее мировой судья холодно, – что я давно совершеннолетний, и женитьба на ком бы то ни было – мое личное дело, в которое вас, сударыня, я снова прошу не вмешиваться! И не повторяйте нелепых слухов! А теперь прошу меня извинить.

Он коротко поклонился и стремительно вышел, оставив слегка успокоившуюся госпожу Рельскую молить всех богов, чтобы этот союз оставался лишь страшным сном.

К собственному сожалению, она ничего не могла противопоставить упрямому сыну, разве что уговоры, но мировой судья давно вырос из коротких штанишек и нотации матери пропускал мимо ушей.

Состояние, поместья, доли в предприятиях и концессиях – все это принадлежало персонально господину Рельскому как единственному сыну и наследнику покойного отца. Домочадцам же приходилось уповать на его щедрость. Впрочем, он никогда не обманывал ожиданий, выделял сестрам и матери прекрасное содержание, однако взамен требовал полного послушания.

Конечно, при иных обстоятельствах она предпочла бы, чтобы сын вовсе никогда не женился. Но, к несчастью, предки Рельских установили майорат на все сколько-нибудь значимые поместья. Других сыновей у нее не было, а потому участь матери и сестер была бы незавидна, если бы им вдруг довелось его пережить. До рождения законного сына наследником господина Рельского оставался дальний родственник по отцовской линии.

Оказаться в каком-нибудь небольшом имении и жить на гроши… Нет, на такое она была категорически не согласна! Потому подыскивала сыну невесту, выбирая среди глупеньких девиц, которыми можно было бы вертеть по своему усмотрению. Ведь Ярослав уже не молод, тридцать пять миновало! О чем он только думает?

Проклятое упрямство Рельских! Из-за него мировой судья мягко, но решительно отказывался слушать разумные доводы. Она мать, и значит, не может желать ему плохого!

Женщина досадливо прикусила губу и взяла с подноса очередную конфету…

Глава 22

Госпожа Чернова не находила себе места: бралась за шитье – колола пальцы; занималась чаем – разбивала и переворачивала флаконы; даже книга не могла увлечь ее.

Она все размышляла о едва завуалированном признании господина Рельского, о Шеранне, о собственных чувствах и не могла разобраться. Была ли ее привязанность к мировому судье дружеской симпатией или чем-то большим? Но увлечение драконом – а теперь София больше не лгала себе, что совершенно к нему безразлична, – опровергало всякие отношения с Ярославом…

Чувство господина Рельского было до чрезвычайности лестно, но, быть может, это лишь внезапный порыв или дружеская симпатия?

Софии было совестно, что она до сих пор не обращала на него внимания. Ведь он предлагал ей руку и сердце, а она своим неосторожным, необдуманным отказом наверняка причинила боль – и даже не заметила этого!

А каковы намерения Шеранна? Тут она и вовсе ничего не могла сказать. Вспыльчивый, яркий, огненный, он равно завораживал и отталкивал, сулил жар страстей, в то время как его соперник обещал преданность и нежность, защиту и уверенность в счастливой будущности.

Быть может, внимание дракона было только красочным миражом, быть может, все это самообман?

Ведь женщины склонны надеяться на большее на основании многозначительных слов, симпатии, пары танцев и пылких взглядов, тогда как для мужчины все это всего лишь дань вежливости.

Наконец опустошенная молодая женщина села за пианино, подивившись про себя, что так долго не музицировала, и принялась перебирать ноты. Руки сами нашли листок, исписанный знакомым почерком Шеранна…

Будто обжегшись, она отбросила в сторону злополучную сонатину и торопливо схватила первый попавшийся лист. Но уже спустя несколько минут обнаружила, что наигрывает совсем другую мелодию – легкую и пронзительную, невесомую и безбрежную… Невыносимо, невозможно драконью.

София поспешно опустила крышку и закрыла лицо руками.

Прошло лишь чуть более недели с той злополучной ночи, когда был убит господин Ларгуссон, а ее жизнь совершенно перевернулась! Но убеждения госпожи Черновой оставались неизменными, и они требовали поступить, как должно…

Спустя несколько минут она встала, опершись на пианино. На бледном лице огнем горели глаза, а губы были крепко и решительно сжаты.

Молодая женщина спустилась на кухню и сухо, в недвусмысленных выражениях, приказала домовым более не впускать дракона ни под каким предлогом.

Пусть она не в силах изменить собственных чувств, но в ее воле не допустить ничего предосудительного!

Объект ее раздумий и терзаний тем временем занимался вопросами сугубо практичными. Придя в себя, Шеранн преисполнился жаждой деятельности и первым делом решил наведаться к госпоже Дарлассон, после перекинуться несколькими словами с господином Рельским, а также побеседовать с Софией.

Инспектор Жаров признался по секрету, что мировой судья настрого приказал господина Ларина живым не брать, а также тщательно обыскать его дом и изъять все подозрительные вещицы и бумаги, кои следовало уничтожить.

К хозяйке библиотеки предусмотрительный дракон отправился сразу же после беседы с инспектором, прихватив с собою небольшой презент.

Дворецкий поначалу никак не соглашался его впустить, но гость был весьма настойчив (если не сказать нагл и упрям).

В конце концов его допустили к госпоже Дарлассон, но с условием, что визит будет недолгим, поскольку доктор велел ей не переутомляться.

Шеранн вынужденно согласился, и его препроводили в небольшую гостиную, где расположилась раненая гномка. Выглядела она чудесно: траур смягчала шерстяная шаль нежно-абрикосового оттенка, укутывающая ее плечи, а щеки горели здоровым румянцем.

– Бесконечно рад снова видеть вас, госпожа Дарлассон, – самым великосветским образом начал дракон, сделав над собою усилие. Цветистые обороты и вежливые расшаркивания давались ему нелегко. – Видно, ваш доктор – настоящий кудесник. Вы кажетесь совершенно здоровой.

– И я счастлива, что вы почтили меня своим визитом, – церемонно ответствовала она и тут же добавила: – Но я все еще слаба, поэтому присаживайтесь и рассказывайте толком, что вас ко мне привело.

Он окинул ее внимательным взором, слегка кивнул и начал говорить…

– Значит, он действительно нашел способ убить дракона? – заключила госпожа Дарлассон отрешенно. – А ведь я всего лишь пошутила на этот счет. Кто же знал, что эта острота едва не будет стоить мне жизни?

– Надеюсь, вы оставите все это в тайне? – с едва скрываемой тревогой спросил Шеранн. – Вы ведь понимаете, сколько дел может натворить это заклятие! Стоит властям лишь дознаться, что есть легкий способ убить детей стихии (вместо того, чтобы договариваться и идти на уступки) – и наша участь будет решена. Но жить на поводке мы не умеем.

– Не беспокойтесь, я все понимаю и буду молчать, – заверила рассудительная гномка. – И сделаю все, как вы просите. Господин Ларин интересовался в библиотеке одной книгой, думаю, будет лучше отдать ее вам.

Она позвонила и велела горничной принести из ее спальни фолиант в темно-синем переплете. Спустя несколько минут хозяйка библиотеки самолично вручила дракону искомый том с пометками господина Ларина на полях.

– Спасибо, – поклонился Шеранн, вздохнув с облегчением. Теперь опасные записи старшины пожарных были в его руках, а значит, одной заботой меньше. Жаль только, что найти убийцу и отобрать у него дневники Шезарра пока не удалось. – Примите в знак благодарности вот эту вещицу.

Он достал из кармана небольшой мешочек, развязал горловину и вытряхнул на ладонь самый крупный бриллиант из всех, что доводилось видеть гномке. Форма, огранка, розовая окраска – все было безупречно. Цепочка тонкого плетения и простая оправа подчеркивали великолепие камня.

Госпожа Дарлассон протянула дрожащую руку, осторожно погладила украшение. Поколебалась, нахмурилась и отодвинула подношение, после чего для верности спрятала руки за спину.

– Не нужно. Это слишком дорогой подарок. Лучше пообещайте мне… – она запнулась, напряженно всмотрелась в его лицо и закончила: – пообещайте, что не обидите девочку!

– Девочку? – переспросил дракон.

– Вы знаете, о ком я! – передернула плечами хозяйка библиотеки и призналась: – Мне ее жаль. Она совсем не годится для таких игр… – поколебалась и добавила тихо: – как я когда-то…

Шеранн задумчиво крутил в руках отвергнутый подарок. Разумеется, он прекрасно понял просьбу гномки. Он решительно опустил камень на одеяло на коленях госпожи Дарлассон и гибко поднялся.

– Не стоит беспокоиться, я не сделаю ничего против ее воли!

Он лукаво усмехнулся и, по-кошачьи легко ступая, выскользнул из комнаты, оставив гномку размышлять о туманности данной формулировки…

Дальше ему повезло куда меньше, поскольку госпожа Чернова наотрез отказалась его принять.

Ему попросту не открыли дверь!

Это неожиданно привело Шеранна в отличное настроение…

Господин Рельский не желал стеснять Софию, а потому рассчитывал явиться после обеда. Он наскоро подкрепился пирогом с почками и пинтой портвейна и отправился в Чернов-парк.

Мировой судья спешился у входа, обвел взглядом ухоженные клумбы и нежно улыбнулся. Она всегда любила свои цветы, и все друзья знали, что Софию можно порадовать клубнем или отростком какого-нибудь редкостного растения. Палисадник – ее любимое детище. Поздней весной он был великолепен: яркие бутоны и сочная зелень радовали глаз.

Но сегодня здесь притаился дракон, словно змея под колодой, и от этого настроение Ярослава мигом испортилось.

Отчего-то Шеранн не спешил стучаться в дверь, лишь задумчивым взглядом изучал дом, прислонившись к старой яблоне.

– Добрый день! – произнес он лениво.

– Приветствую, – вынужденно поздоровался господин Рельский, безуспешно пытаясь скрыть недовольство. Как будто дракон задался целью постоянно мешать им с Софией, не давая шанса остаться наедине, и это вызывало понятную досаду у мирового судьи. – Почему вы не заходите в дом?

– Боюсь, госпожа Чернова не желает меня видеть, по крайней мере, наедине, – усмехнулся дракон. – Хотя мы по-прежнему расследуем одно дело, и у меня есть новости.

Мужчина помолчал мгновение, оценивая услышанное. Выходит, София не уверена, что при личной встрече сможет противостоять обаянию Шеранна, но намерена бороться с искушением.

Впрочем, избегать соблазнов – это не лучший способ бороться с ними.

– Что ж, тогда нам остается выяснить, примет ли госпожа Чернова нас двоих, – вымолвил господин Рельский.

Шеранн благодарно поклонился, но мужчине почудилась насмешка в этом картинном жесте. Несомненно, дракон рассчитывал на то, что мировой судья из вежливости предложит его сопровождать, поэтому и ожидал неподалеку и оказался прав.

Разумеется, София велела впустить господина Рельского и его друга, пусть это и противоречило ее решению.

Госпожа Чернова в глухом черном платье нынче походила на затворницу: сложенные на коленях руки, крепко сжатые губы и равнодушный наклон головы вместо приветствия. Лицо осунулось, глаза лихорадочно блестели, а белизну кожи не нарушала даже тень румянца.

И только сердце предало хозяйку, на мгновение замерев в груди при виде знакомых огненных очей.

Бестактный визит Шеранна привел госпожу Чернову в смятение, однако она изо всех сил держалась спокойно и холодно, хотя и несколько натянуто, не выказывая обуревавших ее чувств.

Она избегала смотреть на дракона и была преувеличенно любезна с господином Рельским, при этом всей кожей ощущая будоражащий огненный взгляд.

София с благодарностью приняла презенты мирового судьи – корзинку клубники из его теплицы и букет прелестных пионов.

Нервы женщины были натянуты, как струна, и она ожидала неизбежных расспросов Шеранна, но он так ничего и не сказал. Только смотрел – пристально, молча, чему-то загадочно улыбаясь…

– Итак, джентльмены, чем обязана вашему визиту? – покончив с любезностями, несколько неучтиво спросила она.

Названные джентльмены переглянулись, но ни один из них не решился назвать истинную причину своего посещения.

– Мы хотели попросить вас снова погадать, если это возможно, – нашелся господин Рельский. – Многое изменилось, и теперь нельзя ручаться за точность прежних прогнозов.

– Как вам будет угодно, – охотно согласилась госпожа Чернова.

С недавних пор окрестные жители ее избегали и обходились без ценных указаний рун.

– Подождите минутку, – попросила она, поднялась и стремительно вышла.

Вскоре гадалка вернулась с заветным мешочком в руках и устроилась на канапе. Деловито высыпала руны перед собою, прошептала молитву, поводя руками над россыпью рун, и вопрошающе подняла глаза на господина Рельского…

Детям стихий не дано гадать, у них и без того довольно дарований, и Шеранну впервые довелось собственными глазами наблюдать это действо.

Вот она коснулась рун и вдруг совершенно преобразилась.

Казалось, перед ними сидела уже не госпожа Чернова, да полно, вообще не человек! Из пронзительно-голубых, широко распахнутых глаз гадалки смотрела спокойная древняя сила, которой ведомо все, и это «все» нисколько ее не волновало…

В этот момент она так походила на живое воплощение всеведущей богини Саги, что у дракона перехватило дыхание.

Неужели люди этого не видели?! Брошенный искоса взгляд на невозмутимого мирового судью убедил Шеранна, что люди слепы, как кроты, и умудряются ничего не замечать…

Сама же ворожея наслаждалась невообразимым, безбрежным спокойствием, которое окутывало ее, стоило только взять руны. Как можно жить в неведении, когда достаточно протянуть руку – и прозреть?! Но такова человеческая стезя, и нельзя совсем отстраниться от земной тщеты, от жизненных радостей и горестей. Лишь на краткие мгновения можно ощутить себя частицей чего-то великого, крупицей божественной силы.

– Спрашивайте, – нетерпеливо велела София.

– Кто убийца? – так же тихо, будто опасаясь разрушить наваждение, спросил господин Рельский.

Гадалка вытянула руну.

Ансуз перевернутая.

Нахмурилась, перевернула деревянную плашку и бросила к остальным, быстрым движением перемешала руны и вытянула снова.

Ансуз перевернутая.

Снова и снова. Руна будто липла к ладони, наотрез отказываясь отвечать толком.

София слегка прикусила губу и попросила:

– Спросите как-то иначе.

Но десяток попыток по-другому сформулировать вопрос оказались совершенно бесплодными: раз за разом выпадал все тот же знак.

Усилия допытаться, кто покушался на госпожу Дарлассон, также были безуспешны.

– Почему я не могу гадать? – спросила София тихо, прикусила губу и перевернула руну.

Ансуз перевернутая.

Окончательно отчаявшись, госпожа Чернова собрала руны в мешочек, пробормотала благодарность (на сей раз неискреннюю) и стиснула пальцы, едва сдерживая слезы.

Гадание было самым дорогим, что у нее осталось, к тому же на этом умении зиждилось уважение окружающих.

Столько лет она жила своим долгом, втайне им гордясь и находя в нем утешение. Теперь же у нее не осталось ничего, кроме мучительных сомнений, а привычная налаженная жизнь стремительно рушилась, утекая сквозь пальцы.

Пусто. Холодно. Невыносимо одиноко…

Они молчали. София опасалась, что голос ее подведет, господин Рельский взирал на нее с молчаливым сочувствием, но, видимо, не мог подобрать слов для утешения, а Шеранн о чем-то размышлял, постукивая пальцами по столу…

– Насколько я понимаю, у вас такое впервые? – спросил вдруг дракон, чуть подавшись вперед. И, не дождавшись ответа, закончил: – Тогда почему бы вам не посоветоваться с другой гадалкой, более опытной?

– В Бивхейме я единственная. – Госпожа Чернова вздохнула и, не поднимая глаз, принялась бездумно обрывать лепестки вишневого пиона, оттенком напоминающего чуть вьющиеся пряди дракона. Поймав себя на этой мысли, она стала еще ожесточеннее терзать несчастный цветок.

– Я знаю. – Дракон пожал плечами и заметил: – Но Рельский недавно рассказывал, что на его землях остановились ромарэ, и среди них есть очень известная ворожея по имени Шанита.

Госпожа Чернова лишь пренебрежительно хмыкнула. Она терпеть не могла шарлатанов, такие «гадалки» позорили настоящих, подрывали доверие к древним рунам.

Кроме того, ей претила грязь и дешевые фокусы, безыскусные танцы и пестрые наряды, о чем она и высказалась без утайки.

– Вы неправы, среди них есть вполне достойные, – заметил дракон и, не удержавшись, добавил: – Вы наверняка ни разу не общались с ромарэ. Разве порядочно судить о ком-то по внешнему виду и чужим словам?

Молодая женщина сжала кулаки, задетая его пренебрежительным тоном.

– И как вы предлагаете разыскать этих самых достойных? Быть может, мне их экзаменовать? – Голос госпожи Черновой сочился насмешкой.

Она ожила, позабыла о сдержанности и твердом решении держаться с ним вежливо и холодно. Благородная дама с тихим голосом и чинными манерами уступила место взволнованной и удрученной молодой женщине.

– Зачем же? – Шеранн пожал плечами и пододвинулся к горящему камину, принявшись ласково гладить урчащее пламя. – Я и так вполне доверяю Шаните. Думаю, она выяснит, почему вам не удается гадать.

София отвернулась, скрывая боль. Если же она действительно встретит там гадалку, которая значительно превосходит ее саму по опыту и таланту, сможет ли подобающе обращаться с нею? Горестно видеть, как кто-то легко достигает того, что упрямо ускользает из твоих рук…

Господин Рельский метнул на дракона предупреждающий взгляд. Тот молча развел руками, будто не понимал, что именно так обидело молодую женщину. В яростном огне собственных чувств дракон зачастую совершенно не замечал чужих переживаний, и только молчаливый упрек мирового судьи заставил его спохватиться.

– У рома драконы пользуются глубоким уважением, – пояснил Шеранн чуть виновато. – Так что нам окажут всевозможный почет и не станут подсовывать жуликов.

– Я пойду с вами, – впервые вмешался в разговор господин Рельский, и София с благодарностью ему улыбнулась.

Общество хозяина земель, на которых расположился табор, могло немало поспособствовать радушному приему, к тому же ей было попросту страшно куда-то отправляться вдвоем с драконом.

– Думаю, мы можем отправляться прямо сейчас, – предложил Ярослав, и остальные не нашли повода для отсрочки.

Тут же обнаружилась досадная проблема – добираться пешком довольно долго, а экипажу не проехать по узким тропинкам. София же, к собственному смущению, не умела ездить верхом, к тому же у нее не было подходящего наряда.

Дракон с обычной своей усмешкой предложил подвезти ее, усадив перед собою.

Госпожа Чернова ответила негодующим взглядом. Подобная прогулка даже с собственным законным мужем считалась бесстыдной и недопустимой.

Впрочем, Шеранн, похоже, ничуть не огорчился и тут же высказал новое предложение – принять второй облик и самолично отнести господина Рельского и госпожу Чернову к месту назначения.

Прокатиться верхом на драконе… Картина была весьма соблазнительна и столь же непристойна.

Пока София ловила ртом воздух и подыскивала слова, мировой судья спокойно заметил:

– Довольно шутить. Вы прекрасно понимаете, что это исключено. Я пошлю за экипажем, а остаток пути пройдем пешком.

Дракон развел руками в шутовском недоумении.

Дожидаясь, когда прибудет коляска, сыщики-любители успели обменяться добытыми сведениями.

Мировой судья пересказал недавний разговор с госпожой Черновой и изложил все свои соображения (разумеется, опустив реплики о своей готовности обелить ее даже в случае ее виновности).

Шеранн же поведал о своих изысканиях в ночь Бельтайна и предъявил гадалке изъятую у господина Реинссона книгу.

На форзаце этот достойный гном старательно изобразил разные сочетания рун. Знакомые знаки – именно они не так давно красовались на воротах Чернов-парка и Эйвинда.

Эта находка подтвердила прежние подозрения молодой женщины и пришлась по вкусу мировому судье, который теперь мог предъявить счет Реинссону хотя бы за некоторые огорчения.

К тому же Шеранн предусмотрительно прихватил из тайника пару прелюбопытных брошюр, которые теперь предъявил двум другим «сыщикам». Авторы этих крамольных сочинений призывали гномов бороться за «свободу от угнетения» и называли позором спокойную жизнь под владычеством эльфов. Самобытность культуры и собственный древний алфавит, давние обиды и стычки времен Рагнарёка – все это перемешивалось, как рагу в котелке, и подавалось под соусом исторической справедливости. Призывы к свержению ненавистного ига остроухих и борьбе за независимость гномов давали мировому судье полное право схватить мятежника…

Однако дракон промолчал о еще одном любопытном обстоятельстве. В ту ночь, пробираясь мимо гостей, он ненароком почуял странный запах от одного молодого джентльмена, и теперь ломал голову, что означал тот неведомый аромат. Ранее Шеранну не доводилось встречать ничего подобного, и эта загадка занимала его мысли.

Наконец экипаж доставили, и неразлучная троица отправилась в табор рома.

Молодая женщина ехала в симпатичном ландо, а мужчины рядом верхом. Спустя некоторое время, к тайному удовольствию Софии, любящей пешие прогулки, коляску и лошадей пришлось оставить поодаль и добираться через лес своим ходом.

Все еще обиженная на дракона за дерзкое и неприличное предложение, госпожа Чернова взяла под руку господина Рельского и нарочито «не заметила» второго кавалера, предложившего ей свое общество. Ширина тропинки не позволяла идти рядом втроем, хотя Шеранн, похоже, нисколько не тяготился тем, что ему пришлось плестись позади.

Люди оживленно обсуждали недавний казус. Некий судья постановил, что мужчина вправе бить свою жену шпицрутеном, совсем как провинившегося солдата, при единственном условии, что станет использовать палку не толще собственного большого пальца. Данное решение вызвало немало дебатов и даже карикатур в столичных газетах.

Раньше госпожа Чернова и господин Рельский часто беседовали о забавных случаях и животрепещущих новостях, и мировой судья никогда не находил, что ум собеседницы ограничен лишь домашними хлопотами и женскими глупостями. Он держался с нею как с другом, и такое обращение ей льстило и было весьма по душе.

Теперь, когда они снова непринужденно общались, Софии вдруг сделалось с ним легко и приятно, совсем как раньше. И будто не было того тягостного для обоих разговора, неосторожных слов и угрызений совести.

Жаль только, что прогулка вышла недолгой.

Глава 23

Неведомо, как ромарэ дознались о приходе гостей, но им навстречу высыпала целая делегация. Впереди двигались трое, одетые очень богато и неимоверно ярко, так что София даже поморщилась от этой безвкусной кричащей роскоши, особенно заметной на фоне бедности нарядов других членов племени.

Госпожа Чернова раньше никогда не видела ромарэ воочию, а уж тем паче не бывала в их биваке, но слышала довольно жутких рассказов из самых достоверных источников. Чего только не говорили об этом кочевом племени: обвиняли в краже детей и подозревали в вампиризме, болтали также, что все они шарлатаны и прожженные обманщики, но при этом верили в их некие таинственные способности…

Стоило впереди показаться встречающим, как дракон догнал своих спутников и наклонился к уху Софии. Она вздрогнула и отшатнулась, безотчетно ища защиты у господина Рельского, но Шеранн вовсе не намеревался причинять ей вред.

– Постарайтесь взглянуть на них непредвзято. Думаю, теперь вы лучше понимаете, что чувствуют безвинно оклеветанные… – тихо и очень серьезно сказал дракон.

В следующее мгновение он вышел вперед и остановился, сложив руки на груди. Увидев его, ромарэ разом, будто споткнувшись, попадали на колени, не заботясь об одежде, и почтительно склонились. Даже дети распластались на земле рядом с матерями.

София и Ярослав замерли на месте, во все глаза наблюдая за необыкновенным зрелищем. Поначалу молодая женщина взглянула на господина Рельского, привычно ожидая от него пояснений (мировой судья обладал воистину энциклопедическими знаниями и хорошо знал традиции кочевников), однако тот был совершенно увлечен увиденным и не заметил вопрошающего взгляда.

– Встаньте! – спокойно и повелительно распорядился дракон, и от силы, зазвучавшей в его голосе, Софию пробрала дрожь. Гудение пламени, мгновенно пожирающего высоченные сосны, сытое хлюпанье лавы и тихое шипение домашнего, прирученного костра – все это вдруг послышалось в хрипловатом баритоне Шеранна.

Ромарэ беспрекословно послушались, однако продолжали смотреть на него с немым почтением.

– Приветствую тебя, сын стихии! – вновь уважительно склонился один из старейшин (по крайней мере, так сочла София). – Добро пожаловать. Наш дом – твой дом, наш хлеб – твой хлеб, наше небо – твое небо.

«Они привечают его так, будто он бог, спустившийся к простым смертным», – подумалось Софии.

На вид они мало чем отличались от привычных ей орков: та же хищная красота, золотистая смуглость кожи и изящество движений. Женщины ромарэ, в отличие от правоверных орчанок, не носили чадры и закрытых одежд, а были облачены в пестрые наряды, украшенные многочисленными воланами, бисером и монетками.

– Да будет с вами благословение Огня и Воды, Земли, Воздуха и Льда! – торжественно ответил дракон, и ромарэ как-то разом вдруг заулыбались.

Госпоже Черновой показалось, что они готовы тотчас же пуститься в пляс от радости.

– И тебя приветствуем, господин, – повернулся к мировому судье все тот же старик, склонив голову.

Господин Рельский ответил милостивым кивком.

В последнюю очередь рома поклонился Софии.

– Мы рады тебя видеть, шувихани!

– Это что-то вроде «ведающая сокровенным знанием», – негромко пояснил ей на ухо Ярослав.

Молодая женщина вздрогнула, почувствовав на своей щеке дыхание мужчины, но тихонько поблагодарила его, а потом грациозно поклонилась. Пожалуй, это было не совсем уместно, но ничего иного ей в голову не пришло.

– Я Джанго, баро[43] этого клана. Разделите с нами хлеб, – повел рукой старейшина в сторону повозок, рядом с которыми горели костры и прямо на земле лежали яркие скатерти. По-видимому, все было заранее готово к приему дорогих гостей.

– Откуда вы знали, что мы приедем? – не сдержала любопытства София.

– Наша шувихани вчера сказала, – обернувшись к ней, охотно откликнулся старейшина.

Вопреки предубеждению госпожи Черновой, в таборе было ничуть не грязнее, нежели в любом другом селении. Разве что в глаза бросалось, что дети бегали почти обнаженные, едва прикрытые какими-то неимоверными тряпками и пестрыми короткими рубашонками. Но они были, по-видимому, удовлетворены своею участью. Внимательно оглядевшись и немного понаблюдав за окружающей жизнью, гадалка убедилась, что малышей здесь всячески баловали и потакали их прихотям.

Вообще, ромарэ больше всего походили на диковинных птиц в ослепительно-ярком оперении, которые до невозможности странно смотрелись в спокойном пасторальном пейзаже севера Мидгарда. И казалось, что через мгновение яркая стая взовьется в небо, гортанно перекрикиваясь на своем птичьем наречии…

Дорогих гостей усадили у костра рядом с кибиткой старейшины и принялись от души угощать «деликатесами». Госпожа Чернова с опаской взглянула на накрытый «стол», выискивая хоть какое-нибудь знакомое блюдо.

– Попробуй, вкусно, – произнесла юная рома в карминовом платье, бесцеремонно накладывая еду на тарелку Софии.

Здесь ко всем обращались на «ты», и это шокировало госпожу Чернову, привыкшую, что даже супруги именовали друг друга на «вы».

Молодая гадалка беспомощно взглянула на господина Рельского, но тот лишь подбадривающе ей улыбнулся. Что ж, отказываться было невежливо. Госпожа Чернова с опаской попробовала подношение, но, надо признать, кушанье оказалось вкусным, хотя и слишком острым и пряным.

Увидев, что женщина доела угощение, дракон на мгновение отвлекся от разговора с баро и поинтересовался с насмешкой:

– И как вы нашли тушеного ежа?

– Тушеного… ежа?! – переспросила госпожа Чернова, тяжело сглатывая.

– Именно, – безжалостно подтвердил дракон. – Это традиционное блюдо ромарэ.

Шеранну определенно доставляло удовольствие ее дразнить и выводить из равновесия!

С трудом утихомирив взбунтовавшийся желудок, София произнесла холодно:

– Благодарю за заботу. Все было очень вкусно!

Ромарэ вокруг разулыбались, видимо, польщенные комплиментом.

– Положите мне еще кусочек, пожалуйста, – мужественно попросила молодая женщина, не обращая внимания на смешок дракона. И, не в силах совладать с любопытством, выпалила: – А вы можете рассказать мне больше о ромарэ?

– Ты разделила с нами хлеб, – спрашивай, – величаво кивнул баро.

Шеранн спрятал улыбку, явно сомневаясь, можно ли ежа считать хлебом.

– Почему вы так уважаете драконов? – задала София самый животрепещущий вопрос.

Рома отставил тарелку, вытер жирные пальцы и только потом начал рассказывать.

– Мы приемные дети стихий, а драконы – родные. Мы обязаны почитать их, как младшие старших. – Видя, что София ничего не поняла, Джанго продолжил: – Мы веруем в пять стихий. Легенда гласит, что они особенно любят ромарэ за веселье и талант и потому не стали привязывать нас к клочкам земли, как другие народы, а подарили для жизни весь мир. Потому мы и кочуем – чтобы сполна воспользоваться этим даром. Взгляни. – Он достал из-под бирюзовой рубашки темную ромбовидную пластину на цепочке, изукрашенную замысловатым рунным узором. Более всего она походила то ли на компас, то ли на странные часы с одной стрелкой, но, по видимости, не являлась ни тем, ни другим. Судя по тому, как бережно баро обращался с амулетом, то была истинная реликвия. – Вот эта стрелка всегда указывает нам путь. Куда смотрит она, туда должны идти мы.

Он произнес это с таким спокойствием и гордостью, что София замерла, невольно передернувшись при виде небольшой вещицы в его руках. Любопытно, каково это – всю жизнь бросать все, что стало дорого, чтобы уходить дальше?

Но ведь и руны тоже указывают путь. Так чем же она сама отличается от ромарэ, послушно следующих своей судьбе?

– А если вы осядете где-то? – тихо спросила София.

– Мы исчезнем, растворимся в других народах, – отчеканил баро. – Нас слишком мало, и стоит нам потерять дар стихий – мы сгинем в безвестности.

Госпоже Черновой вдруг стало отчаянно стыдно за свое снисходительно-брезгливое отношение, за презрение и домыслы о всяческих грехах ромарэ, лишь потому, что они отличаются от других…

Джанго внимательно и серьезно смотрел на молодую женщину, и в его темных глазах было молчаливое понимание.

– Хватит легенд… Теперь будем веселиться! – наконец громко произнес баро, хлопнул в ладоши, и ромарэ вокруг засмеялись и дружно встали.

Откуда-то полился странный напев, не похожий на привычные Софии песни, и в круг соплеменников легкой походкой вплыла танцовщица.

Совсем юная девушка (лет пятнадцати, не более) была прелестна: гибкая, тонкая, с огромными темными глазами, глубокими, как омуты. Под аккомпанемент бубна и хлопки в ладоши она кружилась у костра, прищелкивая пальцами. Бойкая и живая пляска, выражение беззаветной огненной страсти, не заключала в себе ничего непристойного, но таила целую бездну какого-то дикого очарования.

И, вне всяких сомнений, это был танец, посвященный одному-единственному мужчине. Дракону!

А он, похоже, был вовсе не прочь: улыбался, охотно хлопал, одобрительно смотрел на ладную фигурку юной рома.

Госпожа Чернова молча отступила от костров, отошла в сторону, к деревьям. Никто даже не обратил внимания на это, все были полностью увлечены танцем. Лишь господин Рельский бросил на нее взгляд и сделал движение пойти за нею, но предпочел наблюдать, нахмурившись и крепко сжав губы.

София даже не заметила этого, поглощенная невеселыми раздумьями.

Она не собиралась уходить далеко, небезосновательно опасаясь остаться в одиночестве, без надежной защиты мужчин. Она остановилась у края поляны, возле одинокой березы в окружении неприступных сосен, положила ладони на теплую кору.

«Такая же одинокая, как я…».

София вспомнила старое поверье, что березы помогают восстановить душевную гармонию, и печально улыбнулась. Пожалуй, ей потребно более действенное средство…

Она ласково погладила белый ствол, коснулась печально опущенных ветвей и так погрузилась в свои мысли, что вздрогнула, заслышав отрывистый оклик.

Молодая женщина обернулась и увидела перед собою давешнюю рома, раскрасневшуюся от танца, все в том же ярком платье, с звенящими монистами. София вдруг показалась сама себе скучной черной вороной рядом с диковинной яркой птицей. Ей стало стыдно за свое платье – черное, наскучившее до оскомины, лишенное всяких украшений, совсем не подчеркивающее ее женские прелести.

Девушка (как позднее узнала гадалка, ее звали Гюли) смотрела на нее с неожиданной злостью и вызовом.

– Я самая красивая в таборе! – гордо провозгласила рома и без обиняков продолжила: – Я вдова, так что не нужно беречь невинность. Я стану подругой дракона и рожу ему сына. Это большая честь для нас!

– Зачем вы мне это сообщаете? – отступив на шаг, сухо поинтересовалась госпожа Чернова, решительно отбрасывая видение, в котором Шеранн обнимает юную рома…

– Ты холодная, как рыбина, – с пренебрежительной улыбкой сказала Гюли. – Я видела, как вы смотрите друг на друга! Но зачем тебе его любовь? Разве ты знаешь, что делать с мужчиной?

– Вы ошиблись – я нисколько не претендую на его привязанность. – Сдержанности Софии могли бы позавидовать седые скалы, но молоденькую рома это ничуть не впечатлило.

– Попробуй только встать у меня на пути! Я тебя уничтожу! – гордо фыркнула она и удалилась, завлекательно покачивая бедрами.

София проводила ее взглядом – Гюли шла прямиком к дракону и явно была готова во что бы то ни стало добиться взаимности. Да и, право, какой мужчина устоит перед неприкрытой страстью и яркой красотой?

Отчего же она сама невольно думала о Шеранне, и мысли эти переполняли сердце удрученностью? Разве она хотела (и могла!) преступить приличия ради коротких мгновений любви? Нет, это непозволительно, невозможно! Отчего же вдруг так горько видеть, как он улыбался молоденькой рома, как принимает от нее стакан вина?

Разве София была вправе хотя бы думать о чем-то большем, чем простая приязнь?! Ведь даже законный брак с драконом – это скандал, исключение из общества на веки вечные! Разумеется, детей стихии не чурались, даже уважали за силу и могущество, но совсем иное – смешивать с ними кровь. Впрочем, случалось всякое, хотя такая развращенность повсеместно осуждалась…

Она уже все для себя решила, отчего же тогда так больно?

Джанго неслышно подошел к ней и тронул за рукав, заставив вздрогнуть от неожиданности. Но госпожа Чернова улыбнулась ему с искренней благодарностью: бездна, которая вдруг разверзлась в ее душе, испугала ее до дрожи в коленях. Тяга к дракону для нее гибельна, это она знала твердо. Жаль, что чувства нелегко смирить доводами рассудка…

Но выбора нет – глупое сердце помогут унять воля и строгие принципы. Конечно, проще всего прекратить сопротивление, сдаться, послушно упасть в пропасть, но для нее это означало погибель не только репутации, всего, во что она верила до сих пор, но и ее самой.

«Холодная рыбина», – эхом раздался в ушах насмешливый голос молоденькой рома. Что ж, она была совершенно права…

А там, у костра раздавались гитарные аккорды. Приятным, хоть и несколько хрипловатым голосом дракон пел, задумчиво и будто чуть лениво перебирая струны. Об одиночестве в бескрайней степи – но оно не тяготит, а окрыляет; о том, что каждый день может стать последним и его нужно прожить так, словно больше ничего не будет; о вызове, который юные раз за разом бросают жизни, и одновременно о смирении перед судьбой…

– Я отведу вас к старой Шаните, нашей шувихани, – взял ее за локоть баро.

Глава 24

София посмотрела на него и отчего-то ей показалось, что глаза рома светились сочувствием. Заметил ли он что-то на лице молодой женщины, была ли для него секретом недавняя сцена между нею и Гюли? Госпожа Чернова об этом не ведала, но подозрение заставило ее щеки залиться румянцем, а спину гордо выпрямиться: недоставало еще, чтобы посторонние стали свидетелями ее терзаний и боли!

Она благодарно кивнула Джанго, и тот повел ее к стоящей в некотором отдалении кибитке.

Гадалка народа ромарэ оказалась особой колоритной: морщинистое некрасивое лицо, украшенное клювообразным носом; закрытое черное одеяние диковинного кроя; тюрбан на голове и тлеющая трубка в зубах… Словом, весь облик шувихани просто кричал о таинственности и волшбе, что вызвало невольную усмешку Софии. Уж она-то знала, что такие «загадочные» атрибуты – непременная принадлежность воинствующих шарлатанов, а истинные знающие на первый взгляд мало чем отличаются от всей прочей публики. Потуги окутать все дешевым мистическим ореолом казались Софии попросту забавными.

– Иди, мальчик, – обратилась Шанита к баро сквозь зубы, не соизволив даже вынуть трубку изо рта.

По мнению госпожи Черновой, Джанго разменял уже по меньшей мере шестой десяток, так что вряд ли мог именоваться мальчиком, но у шувихани на сей счет определенно имелось иное суждение.

Впрочем, баро не спорил: глубоко поклонился, откинул пестрый полог, служащий дверью, и вышел прочь.

– А ты проходи! – теперь уже к Софии обратилась старая гадалка. – Вижу, тебе не по нутру у меня? Уж ты-то должна бы знать, что простакам без такой дребедени не обойтись, – она широко обвела рукой кибитку, – но это ничего не значит. Это как руны – нужно научиться видеть мудрость в простых черточках на камне или дереве.

Молодая женщина, чуть покраснев, пробормотала:

– Извините, я не хотела вас обидеть…

– Чужаков обманывать не грех. Да садись, что торчишь у входа? – уже с ноткой раздражения велела шувихани. – Я редко гадаю гадже[44], но тебе не могу отказать, ты знаешь.

Госпожа Чернова решила поверить чувствам, которые упорно твердили, что старая рома действительно обладает даром. Не имели никакого значения ни бедность, ни шутовское обличье. Шанита казалась восковой свечой, горящей ярким светом, которая оставалась величавой даже в уродливом подсвечнике, покрытом старыми сальными потеками. Подумалось: а вдруг она, София, сумеет разжечь свой погасший огонь от этого безмятежного пламени, как от тлеющей лучины запаливают все камины и лампы в доме?

Молодая женщина присела напротив старой гадалки, у низенького столика, на котором теплились несколько масляных лампадок.

Шанита задумчиво пыхнула трубкой и пробормотала, что-то нашаривая в наваленных грудой «мистических» предметах:

– Так, сначала на сердечную тоску погадаем…

– Я вовсе не о том хотела спросить! – вскинулась госпожа Чернова.

Происходящее казалось странным, нелепым, нереальным. Привычный мир перевернулся, исказился, будто в кривом зеркале… Столько раз перед нею самой сидели те, кто алкал предсказаний, что теперь было смешно оказаться одной из них.

– До другого тоже черед дойдет, – нетерпеливо отмахнулась шувихани. – Сначала камни, а потом по руке посмотрю.

Госпожа Чернова послушно замолчала, сама не зная отчего. Ее вдруг накрыло удивительное чувство спокойствия и какого-то волнительного ожидания.

Запахи табака, дикой вишни и вина кружили голову, и этот резкий, какой-то острый аромат вовсе не казался душным. Еле уловимые ноты лимонного масла и ладана проясняли мысли, возвращали позабытое душевное спокойствие.

Рома достала позвякивающий серебряный стаканчик и хорошо его потрясла.

– Посмотрим, что там у тебя на сердце… – С этими словами она вывернула содержимое стаканчика на столик и склонилась над ним.

Один камешек – темно-синий, похожий на лазурит, оказался в самом центре, его окружали два других: прозрачный темно-красный, искрящийся даже при слабом свете, и неказистый тускло-серый, остальные же откатились далеко в сторону.

– Два сокола вокруг тебя кружат, и оба они по душе тебе, – в голосе гадалки вдруг появилась мягкая напевность, а глаза горели огнем, – но ты все будто прячешься, ускользаешь… Отчего только, непонятно? Дай руку! – повелительно бросила она, и София подчинилась.

Гадалка, нахмурившись, изучала ее ладонь.

– Так вот в чем дело! Хочешь любви – научись сначала любить сама, – заметила она недовольно, постукивая черенком своей прокуренной трубки по ладони молодой женщины. – А ты трусишь и твердишь о долге и приличиях… Разве они согреют тебя холодной ночью, разве наполнят сердце радостью? Но это твой выбор, девочка… Тут я больше ничего не скажу, не следует тебе знать остального.

Госпожа Чернова скомканно поблагодарила, пытаясь уложить в голове сказанное старой шувихани. Но та лишь отмахнулась, хотя ей определенно была приятна похвала товарки.

– А теперь давай руны бросим. Что ты там хотела спросить?

– Как нам найти убийцу? – спросила София напряженно.

Гадалка споро приготовила все и перемешала руны.

Раидо, тейваз перевернутая, дагаз.

– Вы на правильном пути. Остерегайтесь – впереди ошибки и опасные повертки, но вижу, что выйдет вам удача. – Шувихани нахмурилась и строго взглянула на Софию. – Я плохо понимаю, девочка. Что-то не так…

– Я вообще ничего не вижу! – в сердцах воскликнула молодая женщина. – Руны напрочь отказываются говорить со мною!

Шанита молча собрала кусочки дерева, перемешала и вытащила один.

Турисаз перевернутая.

– Ты запуталась и никак не можешь разобраться в себе. Ты не можешь гадать, потому что сама закрыла эту дверь. Скажи, разве ты правда хочешь узнать все? – Испытующий взгляд шувихани полоснул Софию. А гадалка тихо закончила: – Он ведь тогда уедет…

Госпожа Чернова до боли сжала руки, оглушенная этими простыми словами. По своему обыкновению, руны сразу расставили все по местам, безжалостно проливая свет на тайную подоплеку, и теперь она отчетливо увидела все свои сомнения и опасения. На словах она более всего хотела, чтобы все наконец закончилось, всякие загадки оказались благополучно разрешены, а жизнь вновь вошла в привычную колею… В действительности же ее глодало отчаянное желание, чтобы яркий калейдоскоп новых впечатлений и чувств как можно долее был с нею, чтобы… чтобы дракон оставался в Бивхейме! А ведь его удерживала здесь лишь нераскрытая тайна, и как только все прояснится, он немедля покинет эти края.

Она кичилась своей сдержанностью и спокойствием, но поддалась чувствам настолько, что напрочь позабыла о долге и едва не отринула свой дар!

Молодая женщина в порыве благодарности сжала руку рома.

– Спасибо вам! И простите меня, пожалуйста.

Шувихани улыбнулась в ответ:

– Не горюй об ошибках – такова жизнь. А теперь иди к костру – нечего тебе сидеть со старухой, когда молодежь поет и пляшет.

Желая отблагодарить, София вынула из кошелька несколько монет (все, что там было) и протянула Шаните, но та отвела ее руку и спокойно возразила:

– Я не возьму ничего, и не спорь. Так правильно.

Несколько мгновений София всматривалась в лукавые и понимающие глаза шувихани, потом произнесла с чувством:

– Тогда спасибо вам еще раз – и за гадание, и за урок.

С этими словами она уважительно поклонилась и поспешила прочь.

Рома проводила ее взглядом и нахмурилась: недобрая тень лежала на Софии…

У входа в повозку молодую женщину поджидал господин Рельский.

– Надеюсь, все прошло успешно? – спросил он, помогая ей спуститься.

– Вполне, – кивнула она. – Вы были совершенно правы – мне стоило сюда приехать.

– Это было предложение Шеранна, – с какой-то непонятной интонацией запротестовал господин Рельский, и София взглянула на него встревоженно, вдруг подумав, что он вполне мог слышать все, что говорилось за тонкими полотняными стенами кибитки. Но невозможно было понять, так ли это – мужчина оставался невозмутимым, как и подобало джентльмену.

– Шанита велела мне идти к костру, – зачем-то сказала она.

– Тогда так и поступим, – согласился господин Рельский, но хмурая складка меж бровей не исчезла.

Мировой судья удобно усадил ее у огня, подальше от дракона, а сам присел рядом. Шеранн с безмятежным видом тут же встал со своего места и устроился по другую руку госпожи Черновой, но та всецело увлеклась представлением.

Здесь пахло мускусом и лошадиным потом, табаком и драгоценным розовым маслом, и от смешения столь разных ароматов, от мельтешения пестрых нарядов и тягучего пения кружилась голова и мир казался необыкновенным, тревожащим и колдовским. И будто отодвинулись, потерялись в волшебной дымке грязь и кричащая бедность, куда-то подевалось отвращение и опаска…

Немного подпортила восторг лишь Гюли, та самая дерзкая красавица-рома, которая все норовила увлечь в танец Шеранна, соблазнительно кружилась возле него, откровенно выставляя напоказ свои прелести и посылая жаркие взгляды.

Софию это нервировало, однако, твердо решив, что ей нет до этого дела, она повернулась к господину Рельскому и усердно не обращала внимания на соблазнение дракона.

Мировой судья весьма увлекательно повествовал о технических новинках, виденных недавно в столице.

Шеранн с видимым раздражением прислушивался к этой высоконаучной беседе, но царивший вокруг гомон и шум все время ему мешали. К тому же его постоянно отвлекали то настырная Гюли, то баро…

Мимоходом госпожа Чернова заметила, что не только ей не по нраву поведение юной обольстительницы – чуть поодаль, в тени дуба, стоял молодой рома, который не принимал участия в общем веселье, мрачно наблюдал за каждым шагом девушки.

Наконец он, видимо, на что-то решился, приблизился к Гюли, схватил за локоть и выпалил что-то резкое, неразличимое в окружающем шуме.

Та вскипела, раздраженно ответила… А потом будто одумалась – что-то негромко сказала, глядя прямо в лицо юноши, улыбнулась…

Он несколько мгновений всматривался в ее глаза, потом молча потянул за собою, прочь от костра.

София вздохнула с облегчением, тут же себя выругала за это и вновь вернулась к разговору с соседом.

– Позвольте задать личный вопрос? – вдруг решилась она. Глаза мирового судьи блеснули, он кивнул, и госпожа Чернова справилась: – Вы представили господина Шеранна как своего друга, но держитесь друг с другом так холодно, без малейшей приязни. Отчего так?

В действительности она желала побольше разузнать о драконе.

Мужчина внимательно посмотрел на Софию, видимо, догадываясь о подоплеке вопроса, и нехотя ответил:

– Он скорее мой компаньон, хотя у нас вполне приятельские отношения. Точнее, были до недавних пор.

Молодая женщина покраснела, осознав, что именно она была причиной распри.

– Но какие дела могут быть у вас с драконами, – поспешила уточнить София, и так же торопливо спохватилась: – Ох, простите! Я не должна об этом спрашивать!

– Почему же? Я вам отвечу. Видите ли, дети стихии мало интересуются техническим прогрессом, но даже среди них иногда бывают исключения. Шеранн рассказывал, что с детства грезил морем, оно неодолимо влекло его… Но огню не по пути с водой, это слишком разные стихии. Мальчишкой он все дни проводил на берегу, хотя не мог даже искупаться – стоило ему войти в воду, как та начинала кипеть. Свободная стихия не приемлет пламени и испаряется, выталкивая дракона вместе с паром. Любопытно, что такой феномен не распространяется на жидкость в ванне или в стакане, к примеру, хотя и в этом случае она ощутимо нагревается… Однажды Шеранну в голову пришла гениальная мысль использовать эту силу для судоходства, и много лет спустя он сумел воплотить эту идею. Для этого ему потребовалась помощь людей, и он окольными путями договорился обо всем со мной. На моей верфи построили первый пароход, воплощение его мечты…

Госпожа Чернова молчала, завороженная рассказом. Действительно, Шеранн беззаветно любил море, это проскальзывало в каждой ноте сочиненной им музыки…

– Я понимаю, что такое заветная мечта… Всегда мечтала увидеть Муспельхейм, – вдруг тихо призналась София. – В детстве я лежала ночами без сна, накрывшись с головой одеялом, и представляла себя то юнгой на бриге корсара, то отважной первооткрывательницей затерянного в песках города… Думаю, если бы мама узнала о моих мечтах, меня ждала бы изрядная порка, – усмехнулась она, – но я таскала книги из папиной библиотеки и пряталась в парке, чтобы тайком читать о приключениях и открытиях…

Она замолчала, задумчиво глядя на огонь.

– А что было потом? – не сдержал любопытства господин Рельский.

– Потом? – Она оторвалась от созерцания пламени и взглянула на него. – Потом я выросла и забыла детские мечты, ведь женщины не вольны искать приключений или хотя бы учиться тому, что им интересно. Рукоделие, искусство, дом и дети – вот наш удел.

Господин Рельский поспешил сменить тему, уловив в ее тоне отблеск старой горечи напополам со смирением. Далее он повествовал о нововведении – ярком газовом освещении улиц и своих мечтах устроить подобное диво в Бивхейме.

За этим занимательным разговором прошло около часа.

Госпожа Чернова постепенно расслабилась, более не обращая внимания на дракона, и действительно увлеклась беседой. Было так чудесно ненадолго вырваться из привычного мирка, узнать нечто новое…

Она вспомнила слова дракона. Действительно, иногда ее тяготили привычные узы, и сбросить их ненадолго было весьма приятно. Но еще более ее грела мысль о скором возвращении домой. Приключения хороши, когда их можно прервать в любой момент, вернувшись к родному очагу…

София улыбнулась мировому судье, намереваясь попросить отвезти ее в Чернов-парк, но ее вдруг пронзила острая боль, и, не в силах сдержаться, она громко вскрикнула и прижала руки к животу.

– Госпожа Чернова, что с вами?

Бледный Ярослав склонился над нею, но она смогла только простонать:

– Больно…

Глава 25

София с трудом понимала, что творится вокруг. Боль поглощала ее целиком, не давала ни минуты роздыха, будто забавляясь, не позволяла к себе привыкнуть – как любопытная кошка, попеременно трогала коготком и вонзала зубы в слабую плоть.

Молодая женщина почти ничего не осознавала, лишь краем разума заметила, что песни оборвались, веселье мгновенно утихло – рома столпились вокруг нее. Господин Рельский уложил ее на землю, подстелив собственный редингот, а Шеранн держал за руку, напряженно всматриваясь в лицо, покрытое испариной, и тихонько шептал что-то утешающее.

Побледневший мировой судья несколько минут простоял молча, глядя на эту трогательную сцену, потом отвернулся и твердо скомандовал:

– Кликните шувихани! Сдается мне, это не обычное несварение…

Баро лишь склонил темноволосую голову, и по его небрежному знаку двое рома кинулись к повозке Шаниты, но та уже спешила к ним, будто что-то предугадав.

Лицо старой гадалки было землистым, черты заострились.

Придерживая свои подранные юбки и звякающие амулеты, она почти бегом бросилась к госпоже Черновой, упала на колени и стала сбивчиво расспрашивать о признаках хвори, торопливо осматривая больную.

Затем шувихани замолчала, уставившись в одну точку и слегка раскачиваясь.

– Что с нею? – наконец нетерпеливо спросил господин Рельский.

– Она больна… – пробормотала старуха потерянно.

– Это и без того понятно!

Казалось, господин Рельский готов схватить шувихани за грудки и трясти, пока та не поведает, в чем дело. Он стоял рядом, напружившись и сжав кулаки, и от взгляда на его сердитое лицо делалось страшно.

– Это нид… – пришибленно призналась Шанита, опустив голову.

Ромарэ вокруг заволновались, раздались возгласы недоверия.

По закону маг имеет право на проклятие-нид лишь для самообороны, в остальных случаях за него полагается суровая кара.

– Ты уверена? – вмешался угрюмый Джанго и зло рыкнул на соплеменников, требуя тишины. – Вред гостю – позор табору!

– Да… следы…

Господин Рельский бросил взгляд на дракона, который был всецело занят Софией и не обращал внимания на прочее, раздраженно передернул плечами и продолжил допрос:

– В таборе есть еще шувихани? Ведь не любой рома может наложить нид!

Он прекрасно знал, что магия – слишком сложная система, чтобы ею могло пользоваться большинство. Она не позволяет попросту взмахнуть волшебной палочкой и получить результат. Ворожба может лечить многие болезни, придать сил и уверенности, подсказать человеку ответ на вопрос, но не более того.

Лишь боги могут творить истинные чудеса, остальные способны только слегка смухлевать, заставив судьбу сложиться чуть иначе, разумеется, сполна расплатившись за такое своеволие. Как штурвал корабля, повернуть который в шторм требует немалых сил.

Шанита вдруг закрыла лицо руками, завыла, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Он не мог, не мог!.. – бормотала она.

Никто не приблизился к старой шувихани, не стал ее утешать, лишь вокруг горестно заплакали, запричитали женщины.

– Кто он? – настоятельно спросил Ярослав, но никто ему не ответил.

Господин Рельский вдруг схватил Шаниту за руку, рывком притянул к себе и процедил:

– Я задал вопрос и хочу получить ответ!

– Мой… внук… – произнесла старуха с натугой, словно мировой судья тисками вытягивал из нее слова. – Он мой ученик, шувано. Но зачем… зачем?!

– Выясним.

Господин Рельский сохранял внешнее ледяное спокойствие, полностью сосредоточившись на расследовании, но его состояние выдавали короткие, будто рубленые фразы, которые он словно с трудом выталкивал из горла.

Мировой судья обвел взглядом стоящих вокруг и ровно произнес:

– Если она умрет…

Тут голос ему изменил, но и без того было ясно, что он намеревался сказать. Тогда везде в Мидгарде ромарэ станут гнать, как шелудивых псов, а то и отстреливать…

За его спиной раздался другой голос, хрипловатый и взвинченный:

– А я, Шеранн Огненный Шквал, прокляну все ваше племя.

По толпе пронесся слитный вздох, ведь для пасынков стихии такое наказание тяжелее, чем изгнание из страны.

Баро покачал головой и тихо ответил:

– Не нужно угроз. Мы чтим законы гостеприимства и сами накажем виновного.

Ромарэ загомонили согласно, закивали, и несколько рома тут же бросились прочь, спеша исполнить приказ вожака. И только в стороне рыдала старая шувихани.

– Ищите. – Ярослав устало провел рукой по лбу и глухо добавил: – Но нужно ей как-то помочь…

– Снять заклятие должен тот, кто его наложил, другой может поплатиться за это жизнью, – виновато развел руками баро. – И нужно найти текст…

Мировой судья только отмахнулся – он и сам прекрасно об этом знал, но наблюдать ее мучения было невыносимо. Оставалось лишь ждать…

Звуки доносились до госпожи Черновой будто сквозь пелену, трескотня ромарэ сливалась в птичий гогот, и даже знакомый голос господина Рельского резал слух.

«Боги, за что? – твердила она про себя, выгибаясь от очередного приступа боли. – Боги, милосердные мои боги! Неужто это все?!»

Мысль о неизбежной смерти ужасна сама по себе, тем более для совсем еще молодой женщины. Но раздумывать об этом она не могла, только отрывочные мысли звенели в голове, будто бубенчики в погремушке.

Софию одолевал холод, он сковывал члены ознобом и подкрадывался к сердцу, внушая смертный ужас. Лишь один голос удерживал ее на самом краю, согревая продрогшее тело и лаская душу, помогал с нечеловеческим упорством цепляться за жизнь…

Наконец где-то в отдалении раздался торжествующий вопль, и вскоре трое рома притащили к костру и бросили к ногам баро… того самого юношу, которого гадалка заподозрила в нежных чувствах к красавице Гюли!

Саму же юную рома двое соплеменников держали чуть поодаль, а она все вырывалась из их рук, что-то верещала, пока Джанго не закатил ей пощечину.

– Молчи! – резко приказал он и повернулся к конвоирам: – Зачем вы ее привели?

– Шувано собирался скрыться из табора, а она клялась, что через неделю поедет за ним! – приосанившись, доложил пожилой рома с лицом, обезображенным шрамом.

– Вот как, – медленно произнес баро и положил руку на нож, висящий на поясе. – Лало, что ты скажешь в свое оправдание?

Тот, даже не пытаясь подняться с земли, лишь молча покачал головой. К нему бросилась шувихани, упала на колени в пыль рядом с внуком. Совсем подросток, он обещал со временем вырасти в красивого мужчину, но пока был слишком худ и мосласт, к тому же темное одеяние висело на нем мешком.

– Зачем? – требовательно спросила она. По морщинистым щекам текли слезы. – Ты мой единственный внук, мой ученик… Зачем ты нарушил закон, шувано?

Юношу колотила дрожь, но он молчал, только упрямо мотнул головой, и старуха поднялась, медленно побрела прочь.

– Тебя будут судить старейшины, – произнес баро жестко. – Я сказал!

– Сними нид! – тут же потребовал господин Рельский, но Лало ничего не ответил.

Мировой судья раздраженно отвернулся, с трудом преодолевая желание стукнуть кулаком по стенке ближайшей повозки, а лучше разнести вдребезги весь табор – боль не отпускала госпожу Чернову, и было совершенно ясно, что долго ей не выдержать…

– Вот это нашли в его вещах. – Рома протянул вожаку две дощечки с вырезанным текстом.

Одна гласила:

«Руны я режу – уруз и еще три: голод, безумье и беспокойство; но истреблю их, так же как резал, когда захочу»[45].

А на другой были вырезаны строки, посвященные любви дракона…

Казалось бы, всего лишь безобидный, почти детский стишок, но прочитанный прилюдно, он становился мощнейшим проклятием. Жертва вдруг без видимых причин может ослепнуть или оглохнуть, лишиться всего имущества, сойти с ума или попросту безвременно умереть.

Для этого не требуются даже особенные ритуалы, достаточно правильно составить текст висы[46], записать его рунами на дереве или камне, нанести немного собственной крови и воззвать к богам. Не нужно ни пронзать куколок иголками, ни собирать в полнолуние двенадцать трав, ни резать жертвенных животных…

Однако в любом волшебстве есть уйма тонкостей, и незнающий вряд ли сумеет все сделать правильно. Боги гневаются за неумелые заклятия и плохие стихи и могут обернуть их против самого творящего, а потому мало кто желает рисковать. К тому же куда проще пырнуть врага ножом под покровом ночи или соблазнить девушку сладкими речами и ласками, чем много лет обучаться волшбе. И это к лучшему, ведь страшно представить, во что превратился бы мир, если бы все живущие в нем стали бы могучими магами.

– Значит, заклятий было два: приворот и проклятие, – заключил господин Рельский. – Любопытно, почему не подействовал мансег?

Шеранн невесело усмехнулся.

– Мальчишка. – Он покачал головой, успокаивающе поглаживая руку госпожи Черновой, которая вцепилась в его ладонь. – Просто глупый мальчишка, а не эриль. Я дракон огня и сидел у костра… Заклятие просто сгорело без следа. Софии пришлось хуже…

Господин Рельский нахмурился, отвернулся, но ничего не ответил на эту фамильярность.

Было несложно догадаться, что произошло, к тому же молоденькая рома все подтвердила. Она решила извести соперницу и присушить дракона и пообещала после того выйти замуж за влюбленного в нее шувано. Приворота хватило бы ненадолго – на ночь-две, не более, – но достаточно, чтобы зачать ребенка от сына стихии. Разумеется, пылкий юноша не устоял перед соблазном и согласился на все ради ее благосклонности (хотя, должно быть, он был не прочь уничтожить и самого Шеранна).

– Неужели нельзя ничего сделать? – с глухим отчаянием спросил мировой судья, выслушав все.

Дракон лишь опустил глаза, и Ярослав отвернулся, отошел в сторону, не в силах наблюдать за мучениями Софии. Кажется, временами боль слегка отпускала, и ей ненадолго становилось легче, но рядом с нею был Шеранн, и, похоже, она больше ни о ком не вспоминала. Господину Рельскому было нелегко это выносить…

Ромарэ отошли в сторону, уселись прямо на землю, а старейшины устроились кружком у огня, о чем-то негромко переговариваясь.

– Господин, – вдруг окликнул его кто-то.

Мужчина обернулся и увидел перед собою старую шувихани, заплаканную, но решительную.

– Что ты хочешь? – устало спросил он, подозревая, что она попросит его не мстить родственнику.

– Мой внук… нарушил закон, – произнесла она почти спокойно, только судорожный вздох выдал, как ей тяжело, – и отказался исправить сделанное. Его грех пал и на меня, поэтому я помогу.

– А ты сможешь?

– Попытаюсь. – Рома смотрела прямо, но, кажется, почти ничего не видела перед собой. – Даже если умру.

– Но поможет ли это? – усомнился мировой судья, пряча надежду.

– Слабо, – с неохотой ответила шувихани. – Но я попробую.

– Хорошо, – кивнул господин Рельский. Это был хоть призрачный, но шанс. – Иди со мной.

Он решительно шагнул к госпоже Черновой. Возле нее сидел Шеранн и говорил что-то успокаивающее, но утешения, по-видимому, помогали мало. Мужчина взглянул на дракона, тот обернулся, и мировой судья заметил, как неестественно расширены его зрачки, в которых плескалось темное, почти багровое пламя, и зябко передернул плечами.

Шеранн явно был на шаг от всепоглощающей, губительной ярости и с трудом балансировал на грани. Драконий гнев может наделать немало бед – к примеру, лесной пожар, который легко прыгает по верхушкам вековых сосен и в мгновение ока заглатывает лесные массивы…

– Успокойтесь, – настоятельно потребовал Ярослав, стискивая плечо Шеранна.

Тот отвернулся, будто не слыша, и ласково отвел со лба молодой женщины взмокшую прядь, а она слабо улыбнулась в ответ – боль как раз отпустила.

Господин Рельский глубоко вздохнул и обратился к шувихани:

– Что нужно делать?

Она повелительным жестом подозвала ближайшего рома и что-то кратко объяснила ему на своем гортанном наречии.

Тот почтительно склонил голову, внимая словам старой Шаниты, и бросился прочь. Гадалка, по-видимому, довольная разговором, подошла к госпоже Черновой и опустилась перед нею на колени, нетерпеливо отстранив дракона.

– Прости меня, девочка. Я не уследила, – тяжело вздохнула она и взяла Софию за руку. – Но я помогу! Ты мне веришь?

– Да, – прошелестела та тихо-тихо.

Шувихани отпустила ее ладонь и осторожно сняла у себя с шеи ладанку. Она с трудом развязала горловину мешочка, извлекла крошечную косицу, переплетенную тремя яркими нитками, положила ее на лоб молодой женщины, потом вытащила из-за пояса небольшой нож, которым легко взрезала свою ладонь. Обмакивая палец в собственную кровь, Шанита нарисовала на коже Софии несколько таинственных знаков, после капнула кровью на ту самую косицу.

Закончив эти приготовления, шувихани извлекла из кошеля на поясе злополучную дощечку с текстом нида и небрежно бросила ее в огонь, негромко бормоча мольбы богам.

Затем она простерла руки над больной и произнесла громко и уверенно:

– Проклятие на тебе, и хозяин его – Лало. Но Лало – мой внук, плоть от плоти и кровь от крови. Его волосы, его кровь, его нид – мои по праву! Как сгорает дерево – сгорит и наговор.

Казалось, ничего не происходило. Старая рома склонилась над Софией, чего-то ожидая… Но пристальный взгляд легко бы заметил ручейки пота на висках шувихани, напряженную дрожь ладоней, до крови закушенные губы…

Наконец Шанита отшатнулась, надсадно закашлялась и с трудом проговорила:

– Я сняла нид, но этого мало – она очень слаба. Джанго!

Молодая женщина тем временем смогла слегка улыбнуться и нетвердым голосом заверила в том, что ей лучше.

Старейшины уже закончили совещание, и баро ждал чуть поодаль. Он тут же подошел к импровизированному ложу госпожи Черновой и протянул господину Рельскому и Шеранну по мелкой монете, которые те машинально взяли.

– Беру ее с дороги, покупаю за два медяка, чтобы жила для меня и была, как моя дочь, здоровой! – торжественно провозгласил старейшина ромарэ. – А это тебе, моя названая дочь…

Он повернулся к Софии и положил рядом с нею расшитую рубашку.

– Спасибо, – пробормотала она, прислушалась к себе, и сказала растерянно: – Уже не болит…

Ромарэ, молча стоявшие вокруг, разразились криками радости, Джанго рассмеялся и хлопнул по плечу старую Шаниту, которая едва держалась на ногах и чуть не упала от этого выражения чувств. Переполненный восторгом дракон подхватил на руки госпожу Чернову и принялся ее кружить, а господин Рельский устало прикрыл глаза, сжав в кулаке монетку и улыбнувшись…

Все в таборе наперебой поздравляли своего баро с днем рождения новой дочери.

– У нас есть такой обычай, – объяснил Джанго, повернувшись к чужакам, когда все наконец слегка угомонились, – если в семье умирают дети, то другой рома может выкупить заболевшего ребенка и назвать его своим. Малыш останется с родными, но отныне у него будет две семьи. Ты не дитя, но попробовать – не грех. Помогло, как видишь!

– Да уж, – усмехнулась София, удобно устроившись на руках дракона. Она запретила себе думать о том, что это неприлично, и наслаждалась восхитительным ощущением жизни, которое будоражило кровь, как игристое вино, раскрашивало мир в сочные цвета, манило отбросить все условности.

Впрочем, госпожа Чернова в глубине души понимала, что это ненадолго. Стоит ей вернуться в Чернов-парк, как благопристойность вновь закует ее жизнь в невидимую броню, но сейчас и здесь это казалось таким далеким, таким неважным…

Из блаженного состояния ее вырвало лишь то, как вдруг напрягся Шеранн, по-прежнему прижимая к груди драгоценную ношу, а потом осторожно уложил ее и стремительно пошел прочь.

София огляделась по сторонам и увидела, что ромарэ выстроились двумя рядами, пропуская процессию: впереди шествовали старейшины, за ними дюжие молодцы тащили Гюли и Лало.

На их пути встал дракон, сложив руки на груди.

Баро, а следом и остальные склонились перед ним.

– Прости за обиду, сын стихии. Мы нашли виновного и наказали его. Мы решили: Лало будет изгнан, а Гюли наказана плетью.

Ромарэ заволновались, но в основном их выкрики выражали одобрение, лишь запричитали, заплакали женщины, и старая Шанита вдруг бросилась вперед и остановилась перед девушкой.

– Я проклинаю тебя, Гюли! – громко и торжественно выговорила она. – Из-за твоей прихоти я лишилась единственного внука, а наш табор остался без шувано. Позор лег на нас, наши вардо[47] отныне будут отмечены перевернутой руной перт[48], пока не будет искуплен долг. Я сказала!

Она гордо отвернулась от красавицы, и та будто поблекла от этих слов. Наказание страшное: никто более не взглянет со страстью на оскверненную женщину, никто не предложит ей разделить жизнь и еду, и пусть ей можно ехать дальше с табором, но все станут держаться поодаль, боясь оскверниться…

Теперь конвоиры отпустили ее и стали вытирать и отряхивать руки, будто счищая прилипшую к ним грязь.

Гюли застыла на несколько мгновений, потом вдруг страшно закричала, метнулась в сторону и стремительно бросилась на Софию, царапаясь, как кошка, и норовя укусить.

– Это все ты, ты виновата! – кричала она. – Ты отняла его у меня!

Надо думать, назначить госпожу Чернову виновницей своих бед ей было совсем несложно.

Господин Рельский, который был неподалеку, кинулся к ней, отшвырнул юную рома в сторону и заслонил госпожу Чернову собой, с трудом сдерживая натиск растрепанной фурии.

Тут подоспели остальные ромарэ, оторвали девушку от ее жертвы, поволокли прочь, к Шеранну, который стоял на месте, скрестив руки на груди.

– Возьмите, – мировой судья извлек из кармана и протянул молодой женщине белоснежный платок, отвлекая ее от того, что происходило, – у вас ссадины.

– Где? – вяло спросила София, послушно взяла кусочек шелка и замерла, поскольку совсем не ощущала боли.

От столь бурного потока событий она вконец растерялась, ощущая себя листком, плывущим по стремнине.

Вместо ответа мужчина отобрал у нее платок и осторожно коснулся ее щеки.

Пробормотав что-то в знак признательности, она отвернулась и молча смотрела на рыдающую Гюли, которую окружали соплеменники, громко о чем-то переговариваясь.

Дракон подступил к ним, и при его приближении смолкли все, даже плачущая девушка. Он остановился перед нею, прямо взглянул в побледневшее лицо Гюли и что-то негромко произнес. От слов Шеранна рома обвисла на руках держащих ее мужчин, а остальные молча склонили головы.

– Что он сказал? – прошептала София.

Господин Рельский промолчал, хотя отлично расслышал. Ничто на свете не заставило бы его повторить эти слова госпоже Черновой.

«Ты второй раз посягнула на мою женщину, и тебе не будет за это прощения…»

Затем последовала тягостная процедура изгнания. Дракон оттеснил мирового судью от Софии, и последнему ничего не оставалось, кроме как хмуро наблюдать за происходящим да раздраженно постукивать тростью по бревну, на котором он устроился.

Шанита лично обстригла кудри внука. Слезы текли по ее морщинистым щекам: короткие волосы, усы и борода – символ бесчестия.

Потом она отступила от Лало, казалось, не верящего в происходящее. Тут одна из женщин табора ударила его принесенной юбкой по лицу, и все вокруг стали выкрикивать оскорбления, а потом погнали его прочь. Юноша бежал, прикрывая голову руками под градом ударов, пока не скрылся из виду.

Гости молча наблюдали.

– Теперь он изгнан, осквернен, до тех пор пока сообщество не простит его. Но вернуться обратно очень сложно, – негромко пояснил господин Рельский потрясенной Софии.

– Ему можно чем-нибудь помочь? – спросила она взволнованно.

Жизнь любого рома и без того не была легкой и приятной, а изгнанный из своего круга превращался в легкую добычу.

Мировой судья отстраненно предложил дать изгнаннику немного денег, если госпоже Черновой станет от этого легче, и она с радостью согласилась…

Глава 26

Второй день кряду госпожа Чернова возвращалась домой к утру, подтвердив тем самым свое грехопадение в глазах соседей. Вдове полагалось сидеть дома и лить слезы. Вместо того гадалка то отплясывала на Бельтайн с господином Рельским, самым завидным холостяком в округе, то совершала длительные моционы с драконом, то невесть что искала в таборе ромарэ…

Ничто, даже письменное подтверждение невиновности от самой Фригг, богини брака и приличий, не смогло бы убедить знакомых в беспорочности Софии. Конечно, во многих эскападах госпожи Черновой участвовал и Рельский, что несколько ее оправдывало, однако это не могло прекратить сплетни.

Молодая женщина лежала без сна и сухими глазами смотрела на балдахин над кроватью. От вихря чувств отчаянно хотелось плакать, но слез не было. Разве она в чем-то виновата? Так сложилось…

Но лгать самой себе София не хотела. Воистину, легко пенять на обстоятельства, однако она ведь наслаждалась обществом Шеранна и позволяла ему увлекать себя все дальше по стезе безнравственности. Она противоречила самой себе, и не могла не замечать этих противоречий.

Этой ночью, заглянув в глаза смерти, она поняла, сколь сильно ей нужен Шеранн, и призналась самой себе в своем чувстве. Теперь ей приходилось выбирать между любовью и честью.

А может… может, стоит поддаться этой слабости, раз уж терять больше нечего? Едва гадалка допустила эту мысль, как тут же устыдилась нахлынувших переживаний.

Нет. Пусть все вокруг считали ее аморальной, но сама она знала, что не повинна ни в чем, кроме сердечной склонности. И она вновь решила во что бы то ни стало совладать с постыдной тягой…

Господин Рельский метался по кабинету. Знакомые едва ли сразу узнали бы его: скупые и точные движения сменились неуклюжими рывками, обычно проницательный взгляд чуть прищуренных серых глаз был рассеян, темные волосы всклокочены, а одежда в совершеннейшем беспорядке. Трезвая рассудочность, коей он всегда так гордился, рассыпалась обломками, а сердце ныло и рвалось из груди.

Жизненный опыт твердил, что нельзя двояко трактовать отношение Софии к дракону. Как дама порядочная и высокоморальная, она пыталась бороться со своим чувством, но это нисколько не отменяло сердечной склонности.

С самим же Ярославом она держалась по-прежнему задушевно и дружески, но и только…

Несомненно, Шеранн не пара для госпожи Черновой, и навряд ли они в действительности сумеют ужиться. Но дракон казался не на шутку раззадоренным, а в чувстве к нему молодой женщины господин Рельский уверился уже давно.

Однако теперь ему приходилось наблюдать воочию их очевидное сближение, и он разрывался между отнюдь не джентльменским желанием уничтожить соперника и доводами разума, твердящего о международном скандале, который неизбежно бы последовал, если бы это предприятие увенчалось успехом. В конце концов, это была бы не первая война из-за женщины…

Господина Рельского ждали неотложные дела: на столе были грудой свалены бумаги, которые он еще недавно спешил изучить – чертежи и подробнейший отчет об испытаниях нового парохода. Мальчишкой Ярослав зачитывался старинными сказаниями и мечтал о корабле, способном двигаться против ветра и течения, словно мифический Скидбландир, волшебный корабль асов. Потом плутовка-судьба подкинула ему возможность воплотить мечту, и он обеими руками ухватился за этот шанс. Он вовсе не грезил морем, как Шеранн – автор и вдохновитель этой грандиозной идеи, господина Рельского, скорее, захватывал сам научный прогресс, стремительное и неуклонное развитие техники. Разве может быть что-то более величественное? Прожекты дракона он тогда принял с восторгом, теперь же многое бы отдал, только бы в Бивхейме никогда даже не слышали о Шеранне.

Мировой судья прислонился лбом к прохладному оконному стеклу, прикрыл глаза и скривил губы в невеселой усмешке. Какие бы мысли ни роились в его больной от усталости голове, он никогда не позволил бы себе их воплотить и тем самым нанести ущерб родному Мидгарду, а тем паче причинить боль Софии.

Но и бездействовать невозможно. Короткое и уверенное «моя женщина», сказанное Шеранном, повергло господина Рельского в пучину такой ярости, коей он сам от себя не ожидал.

Он еще долго сидел в тиши и сумраке кабинета, одолеваемый раздумьями и тревогами, но уже к завтраку обрел видимое хладнокровие и привычную невозмутимость.

В его силах оградить молодую женщину от встреч с драконом наедине и тем самым помочь ей совладать с постыдным чувством…

Последние события отразились и на обитателях Эйвинда: домочадцы и слуги, испуганные долгой хандрой хозяина, вели себя безупречно. Матушка и сестры щебетали, искоса поглядывая на главу семейства. Беседы главным образом касались общих тем вроде природы, погоды и перспективных балов в округе. Елизавета же за десертом, как нарочно, болтала о чудесных цветах в саду подруги, не замечая знаков матери. Впрочем, это несколько развлекло мирового судью, и он, улыбаясь, предложил сестре сегодня же вместе навестить ее милую приятельницу. Он намеревался серьезно поговорить с Софией…

Матушка мирового судьи была настроена совсем иначе.

– Ярослав, дорогой мой, – начала она недовольно, громко звякнув чашкой о блюдце, – разве ты не понимаешь, что твое поведение выходит на рамки приличий? Ты слишком часто навещаешь эту молодую особу!

– Не вижу в этом ничего предосудительного, – безразлично ответствовал сын. – Госпожа Чернова – мой преданный друг. Она оказалась в затруднительных обстоятельствах, и мой долг помочь ей в меру сил. К тому же мои визиты происходят отнюдь не под покровом темноты и даже не наедине.

– Разумеется! – едко заметила госпожа Рельская. – Но это лишь дает основания предположить, что ее благосклонностью пользуешься не только ты, но и твой друг!

– Вот как вы рассуждаете… – Мировой судья пристально посмотрел на нее, и матушке сделалось неуютно под его холодным взглядом. Господин Рельский отбросил салфетку, встал и резко сказал: – Запомните, сударыня, я не желаю слышать в этом доме ничего подобного. Это оскорбительно и непристойно, и, смею заверить, нисколько не повлияет на мои намерения. Замечу только, что всякий судит по себе!

Хозяйка дома залилась краской и совершенно растерялась, смущенная столь резкой отповедью сына, а тот тем временем коротко поклонился и вышел.

К сожалению, приятным планам Ярослава о визите нынче к госпоже Черновой не суждено было исполниться. Сразу после трапезы господину Рельскому принесли послание из соседнего городка, куда старый друг просил его немедля приехать. Мировому судье ничего не оставалось, кроме как выполнить просьбу, тем более что иных неотложных дел не было.

Однако перед отъездом он отозвал Елизавету и негромко попросил:

– Лиза, пожалуйста, поезжай к госпоже Черновой и пробудь у нее до вечера, а лучше останься ночевать.

– Но неприлично напрашиваться на приглашение! – тихонько возмутилась барышня Рельская, с удивлением посмотрев на брата кукольными голубыми глазками.

– Я знаю, но поверь мне, это чрезвычайно важно. Пусть даже госпожа Чернова сочтет тебя бесцеремонной, сделай это ради меня. Хорошо?

Увидев, что брат совершенно серьезен и как будто даже слегка взволнован, Елизавета также прониклась важностью возложенной на нее миссии и торжественно пообещала неукоснительно выполнить просьбу.

Несколько успокоенный мировой судья уехал, а барышня отправилась собираться…

То самое утро, когда госпожа Чернова лежала без сна в одинокой и неоскверненной постели, а господин Рельский терзался в своем кабинете, для дракона прошло куда отраднее.

Он здраво рассудил, что после таких треволнений едва ли сможет уснуть, а потому бродил по округе и размышлял. Впервые за более чем сто лет своей жизни Шеранн столкнулся с нелегким выбором между разумом и чувствами, и эта дилемма его отнюдь не радовала.

Бесспорно, теперь он не подозревал Софию в причастности к убийству – такая мысль уже казалась совершенно нелепой, и он сознавал, что лишь из чистого упрямства до сих пор отказывался это признать. Дракон должен был всячески благодарить гадалку за спасение своей жизни и огня, а связь с сыном стихии вряд ли пошла бы на пользу ее реноме. К тому же имелся еще один претендент на ее сердце, с которым Софию ожидала обеспеченная и респектабельная жизнь. Рассудок требовал оставить молодую женщину.

Сердце же нашептывало, что ее чувство к Шеранну не столь мимолетно, чтобы допустить счастливый брак с другим.

К тому же завоевать благосклонность женщины и не воспользоваться ею было превыше его сил. С самой первой встречи молодая гадалка была для него будто красная тряпка для быка, и, каждодневно пикируясь с нею, он и сам не заметил, как распалился и стал добиваться ее всерьез. Попытки Софии сбежать лишь разжигали охотничий азарт, такой же эффект возымело и соперничество с господином Рельским.

Он решился нынче же пойти на штурм, и от предвкушения кровь бурлила в венах, как выдержанное игристое вино…

Прогуливаясь, дракон обнаружил себя возле валунов, где господин Рельский столь романтично повествовал об осколках Биврёста. Он поднял один из булыжников, размером с человеческую голову, и задумчиво взвесил в руке, прислушиваясь к своему чутью.

Довольно улыбнулся и огляделся, по-особенному всматриваясь в камни. Если бы люди только знали, что внутри этих непритязательных глыб действительно скрывались драгоценности, невидимые под слоем наростов и окалины! В легенде было куда больше правды, чем казалось со стороны. Действительно, устланный разноцветными каменьями радужный мост был сотворен карликами в незапамятные времена. Работа была чрезвычайно тонкой и содержала изрядную порцию волшебства вкупе с толикой божественного благословения, а потому заурядный виадук превратился в мост между мирами.

Но всему отмерен свой срок, и творение древних дварфов было безжалостно уничтожено во время Рагнарёка. Нынче от него остались лишь эти камни, в которых только драконье чутье смогло распознать осколки Биврёста.

«Надо огранить и подарить ей!» – решил Шеранн и улыбнулся.

Он счел это счастливым знаком, который разрешил все сомнения. Хотя, если быть откровенным до конца, он и до того не собирался бороться со своей тягой к ней, ища повод, чтобы освободиться от угрызений совести.

Впрочем, совесть для детей стихии всегда была понятием слишком умозрительным. Все драконы – хищники, но огненные даже более того. В них горит неугасимое пламя, готовое пожрать все вокруг…

Госпожа Чернова проснулась после полудня и едва успела сесть за стол, когда явилась барышня Рельская. Удивившись про себя неожиданному визиту, София предложила подруге разделить с ней трапезу, но та отказалась, сославшись на полнейшую сытость, и приняла лишь чашечку чая.

– Не могу отказаться от того, чтобы попробовать новый составленный вами сорт, – мило улыбнувшись, сообщила она.

Елизавета принесла корзинку со сладостями и клубникой. Она охотно добавила бы еще разнообразной провизии из богатых кладовых Эйвинда, но не желала смущать подругу подношением, слишком похожим на милостыню.

Спустя несколько часов задушевных бесед о тайнах истории, рунах и, разумеется, любовных склонностях молодая женщина вдруг уразумела, что подруга вовсе не собиралась уходить. Однако было неловко спрашивать о причинах такой неожиданной навязчивости, и София продолжила играть роль радушной хозяйки. Когда плавно и незаметно приблизился вечер, она вежливо поинтересовалась, останется ли гостья на обед.

Нельзя сказать, чтобы общество Елизаветы было ей неприятно, хотя в силу возраста девушка была порой слишком романтична, но последнее время к столу в Чернов-парке подавали слишком скудную пищу, чтобы ее было прилично разделить с гостями.

– Конечно, благодарю вас! – заверила Елизавета, смущенно краснея. Ей было неловко стеснять подругу, однако просьба брата была для нее священной.

Госпожа Чернова встала и извинилась:

– Простите, я вас оставлю. Нужно отдать некоторые распоряжения.

Но не успела барышня Рельская ответить, как дверь распахнулась, и мрачный Стен доложил:

– Госпожа, к вам господин Шеранн.

София смерила многообещающим взглядом домового, который осмелился нарушить ее строгий приказ не впускать в дом того самого дракона, который сейчас высился за его спиной, и произнесла сухо:

– Простите, господин Шеранн, я не ждала вас и сейчас у меня много дел. Надеюсь, вы посетите Чернов-парк как-нибудь в другой раз!

Дракон усмехнулся откровенно нелюбезному приему и неприкрытой попытке выставить его за дверь. Простая учтивость требовала хотя бы на несколько минут занять гостя разговором, прежде чем намекнуть ему на несвоевременность визита. К тому же интонация, с которой было сказано «в другой раз», откровенно сообщала, что он никогда не настанет. И это отчаянное нежелание его видеть обнадежило Шеранна куда сильнее, чем вежливые изъявления радости от встречи.

– Прошу меня простить, – смиренно поклонился он, скрывая хищную улыбку, – но я не отниму у вас много времени. Я лишь хотел выразить вам свою безмерную благодарность за спасение и извиниться, что не сделал этого раньше.

– Право, незачем беспокоиться. То же самое я сделала бы для любого, – холодно ответствовала молодая женщина, заметив его красноречивую усмешку. – К тому же вы, в свою очередь, немало помогли мне у ромарэ, так что мы квиты.

– Также прошу вас уделить мне полчаса для важного разговора, – продолжил дракон, но не успел договорить.

Дверь приоткрылась, и Лея принялась делать хозяйке знаки, требуя немедленного внимания.

– Прошу прощения, мне нужно распорядиться насчет обеда, – вынужденно сказала София, так и не пригласив дракона к столу, и стремительно вышла.

Впрочем, если бы госпожа Чернова могла предугадать, о чем пойдет разговор в ее отсутствие, несомненно, она предпочла бы сослаться на внезапное недомогание и под этим предлогом спешно выдворить гостей…

– Я хочу попросить вас об одной весьма важной для меня услуге! – доверительно склонившись к покрасневшему ушку барышни Рельской, негромко проговорил дракон, едва за хозяйкой дома закрылась дверь.

Та смогла только кивнуть, соглашаясь абсолютно на все – податливая, будто глина в руках опытного гончара.

– Прошу вас, оставьте меня сейчас наедине с госпожой Черновой! – продолжал Шеранн проникновенно.

– Зачем? – Елизавета широко распахнула глаза.

– Обещаете, что никому не скажете? – переспросил дракон серьезно.

– Обещаю! – восторженно кивнула девушка.

– Тогда открою вам тайну: я неравнодушен к госпоже Черновой, однако мне никак не представляется возможность поговорить с нею наедине…

– И открыть свои чувства? – выдохнула барышня.

Дракон с трудом спрятал улыбку, но серьезно подтвердил, что именно таковы его намерения. Как и ромарэ, он не находил ничего предосудительного в небольшой лжи.

Елизавета взглянула на дракона с недоверием и проступающим сквозь него восторгом. Тон, взгляд, то, как держался Шеранн – явственно выдавали его самые романтические намерения, и мечтательной девице это представлялось замечательным! Оказывается, за расследованием скрывалась любовная история, дракон дал это понять со всей определенностью. Размышления об этом заставили барышню Рельскую совершенно позабыть о просьбе брата, и она охотно уступила мольбе Шеранна.

Глава 27

Ничего не подозревая о грядущем объяснении, госпожа Чернова устроила нагоняй домовым. Лея лишь молча кивала, покорно внимая выговору и пряча хитрющие глаза. Стен же, который по наущению супруги допустил столь грубый прокол, шмыгал носом, искренне каясь (что, впрочем, нисколько не гарантировало, что в дальнейшем это не повторится, поскольку он был примерным подкаблучником).

Наконец молодая женщина выдохлась и завершила тираду. Смиренно ее выслушав, домовые хором повинились и заверили, что больше так не будут (во что верилось слабо), а также что обед будет готов через час. Напоследок Лея в свое оправдание заявила, что вчера хозяйка отдала злополучный приказ не впускать Шеранна и тут же его отменила, приняв дракона и мирового судью, а после даже отправилась с ними на прогулку! Так что бедные домовые не знали, что и думать…

Как и следовало ожидать, София покинула кухню, совсем не уверенная в своей победе. Разумеется, домовая повернула дело таким образом, что во всем оказалась виновата сама госпожа Чернова.

Гадалка покачала головой и слегка улыбнулась. Пусть Стен и Лея не самые послушливые слуги и временами совершенно несносны, однако, пока она живет в Чернов-парке, они останутся здесь. При мысли об отъезде Софии сделалось грустно. Но вскоре ее печаль сменилась совсем иными чувствами.

Молодая женщина вернулась в гостиную, где обнаружила весьма довольного собою дракона, который развалился в кресле, положив ногу на ногу и снисходительно улыбаясь барышне. В эту минуту он являл собою воплощенную мечту любой юной девицы: вальяжный и грациозный кот, да и только! Впрочем, сердце «зрелой дамы» – госпожи Черновой – также забилось сильнее.

Шеранн тотчас заметил возвращение хозяйки дома, улыбнулся ей, будто обласкав огненным взглядом, и проворковал, что несказанно рад ее видеть. После того дракон принялся столь стремительно осыпать дам ворохом комплиментов, что София вовсе позабыла о своем намерении поскорее его выставить.

Он вел себя весьма мило и развлекал дам занимательной беседой, настолько в этом преуспев, что Елизавета едва не забыла об их уговоре, и Шеранну пришлось прозрачно о нем намекнуть. Зардевшись, барышня Рельская начала скомканно прощаться. Весьма туманно сославшись на срочные дела, она стремительно удалилась, пока растерянная гадалка подбирала возражения.

Внезапное бегство подруги оставило молодую женщину наедине с драконом, чего она так старалась избежать.

Бросив взгляд на Шеранна, весьма довольного таким поворотом дел, София не смогла сдержать нервную дрожь.

– Может быть, вы объясните мне, что стряслось? – обратилась она к единственному оставшемуся гостю, стараясь держаться непринужденно.

– Не понимаю, о чем вы, – мило улыбнулся дракон, с откровенным интересом наблюдая за хозяйкой дома, едва скрывающей смущение.

– Вы полагаете, я не заметила, как вы намекнули Елизавете, что пора бы и честь знать? – приподняла бровь София, принимая вызов.

– Что ж, должен признать, вы совершенно правы, – не стал спорить Шеранн, не желая тратить время на перепалку.

Не ожидая столь легкой победы, госпожа Чернова взглянула на него с удивлением.

– Вы не отрицаете, что прибегли к уловке, а то и обману, чтобы остаться со мной наедине? – переспросила она и тут же смутилась от собственной откровенности.

– Именно, – подтвердил дракон безо всякого стеснения. – Но в свое оправдание должен сказать, что не обманывал барышню Рельскую.

Молодая женщина не собиралась выпытывать подробности, решив оставить дело на его совести.

– Непонятно, зачем идти на такие уловки ради беседы тет-а-тет, – произнесла она, стараясь говорить с должной отстраненностью и спокойствием, не подозревая, что отчаянные попытки держать себя в руках, напротив, выдают смятение. – Полагаю, нам вообще не о чем разговаривать.

– Я всего лишь хотел, чтобы вы мне погадали! – обезоруживающе улыбнулся дракон, разведя руками.

Сегодня он пребывал в таком нескрываемо чудесном расположении духа, что госпожа Чернова невольно подозревала подвох и готова была ухватиться за любой предлог, чтобы скрыться.

Как бы то ни было, долг гадалки – ответить на заданные вопросы, и она не смогла отказать.

– Вы ведь уже убедились, что я не в силах ничего рассказать об убийце и дневниках Шезарра, – предприняла она последнюю попытку.

Шеранн легко отмахнулся.

– Разумеется. Меня интересует совсем иное.

– Но…

– Это очень личный вопрос, – вкрадчиво добавил дракон. – Я не могу обсуждать его в присутствии посторонних, поэтому и стремился остаться с вами наедине.

– Хорошо, – пробормотала София, опуская глаза.

Она пребывала в таком смущении и расстройстве, что, казалось, готова была практически на все, лишь бы он поскорее ушел. Уютная гостиная в собственном доме более не казалась ей надежным пристанищем, настолько ее пугал и одновременно завораживал Шеранн.

Стыдиться своих чувств и вместе с тем упиваться ими – слишком тяжкое испытание для благовоспитанной молодой женщины.

Надо думать, ее состояние не укрылось от дракона, одарившего ее еще одной пленительной улыбкой, но он смолчал, наблюдая за приготовлениями к гаданию.

Под пристальным взором Шеранна София чувствовала себя будто птичка, прельщенная гипнотической силой змеи. Невольно вспомнив сочинения господина Месмера, молодая женщина с неожиданной иронией подумала, что на собственном опыте убедилась в наличии животного магнетизма, коим, несомненно, обладал дракон.

К счастью, именно данный аспид был определенно сыт и необыкновенно благостен, так что немедленное съедение Софии не грозило. К тому же он ведь заверил, что нуждается в ней лишь в качестве гадалки!

Он устроился на диване напротив госпожи Черновой, оставив между ними достаточно места – и для ворожбы, и для соблюдения приличий.

Немного успокоившись на этот счет, она вытряхнула плашки из мешочка и перевернула их пустыми сторонами вверх.

Знакомое прикосновение к рунам вернуло молодой женщине утерянное было душевное равновесие. Привычное ощущение поразительной ясности накрыло ее с головой…

Руны… Разве можно считать их бессмысленными черточками? Неужели можно не слышать тихих голосов, не видеть ярких (и часто, увы, расплывчатых) картин грядущего?

Это словно лишиться, к примеру, руки или ноги.

С древних времен принято самолично их изготавливать – вырезать одинаковые кусочки дерева, процарапывать или выжигать на них нужные знаки и покрывать символы красным (не суть важно, будет это кровь или краска). Изготовленные руками гадателя, они помнят его душу и тело и подчиняются ему наилучшим образом.

Со временем руны становятся частью гадалки, будто продолжением пальцев, кусочками души, перенесенными на деревянные плашки…

Дракон с любопытством наблюдал за превращением взволнованной молодой женщины в уравновешенную ворожею.

Она тихонько, почти ласково обратилась к богам, моля о помощи в гадании, потом устремила чистый, лучащийся безмятежностью и силой взгляд на него.

– Что вы хотите спросить?

Шеранн стряхнул оцепенение и вспомнил свою цель.

– Я хочу погадать на отношения с некой дамой, – пояснил он и уточнил: – Я могу не называть ее имени?

София вздрогнула, разом растеряв невозмутимость, согласно кивнула и опустила взгляд на руны. Помедлив несколько мгновений, она уточнила:

– Что именно вы желаете узнать?

– Меня интересует ее отношение ко мне, – определился дракон.

– Одна руна?

– Да!

«Я не должна об этом размышлять! – твердила София про себя, привычным движением перемешивая руны, которые будто ластились к пальцам, пытались подбодрить смятенную гадалку. – Спокойствие, только спокойствие…»

И вовсе не нужно терзаться догадками, о ком идет речь!

Ей стоило немалых трудов не думать о неведомой пассии Шеранна, но сердце больно сжималось. Опасаясь выдать свое замешательство, София низко опустила голову, притворившись полностью занятой ворожбой.

Кано.

– Ключевым здесь является понятие «рассеяние тьмы», высвобождение чего-то ранее сокрытого. Означает озарение, вдохновленное любовью…

Дракон серьезно кивнул, принимая толкование, и задал следующий вопрос:

– Как я к ней отношусь?

Софию подмывало сказать, что это следует спрашивать у него самого, но она прикусила язык и послушно вытянула руну.

Тейваз.

– Новый роман, страсть. В данном случае знаменует, что вы добиваетесь того, о чем мечтали…

Гадалка говорила холодно, лишь крепко сжатые кулаки выдавали ее чувства.

– Наши отношения в ближайшем будущем? – задал еще один вопрос дракон, внезапно напружинившись.

София сжала зубы, но послушно вытянула еще одну руну. Она взглянула на символ и с трудом сдержала досадливое восклицание. Она стала с нарочитым безразличием объяснять:

– Ингуз означает благоприятный исход того дела, которым вы сейчас заняты. Эта руна приносит с собой радость осуществления, часто предвещает важное событие, а также символизирует мужчину и воплощение плодородия… – По мере трактовки расклада голос гадалки все слабел, и последние слова она почти прошептала.

По правде говоря, книги давали вполне внятное объяснение, как трактовать «мужчину» и «воплощение плодородия» в совокупности, однако ничто не заставило бы ее произнести это вслух. Впрочем, слов не требовалось. Судя по горящему взгляду и ублаготворенной улыбке дракона, для него не осталось тайной истинное значение туманного высказывания госпожи Черновой.

– Вы знаете, кто та дама, на которую вы гадали? – вкрадчиво спросил Шеранн, отвлекая молодую женщину от невеселых размышлений.

Она покачала головой, опустив глаза, и почувствовала смутное недоумение. Зачем он допытывается? Разве мало той боли, которую он уже причинил?

Дракон протянул руку, осторожно тронул подбородок Софии и повернул ее лицо к себе, легко преодолевая слабое сопротивление.

Он взглянул в почти серые от переживаемого ею душевного смятения глаза и тихо, с необычайной лаской промолвил:

– Это вы.

Мгновение – и София вспыхнула, испытывая гремучую смесь растерянности, желания спрятаться где-нибудь в укромном уголке, недоверия, восторга, радости и необоримого смущения.

Разумеется, все зароки были тут же позабыты…

Руны были впервые небрежно брошены. Но они не обижались, лукаво улыбаясь и тихонько перемигиваясь.

К слову, разбросанные по дивану кусочки дерева ничуть не мешали применять оный предмет мебели по прямому назначению…

Домовая раздраженно выхаживала по кухне, ожидая звонка. Все давно было готово, однако госпожа Чернова отчего-то не спешила угощать гостя, что было совсем для нее нетипично.

Чайник уже несколько раз вскипел, блюда, накрытые салфетками, стыли на столе, сверкающая посуда красовалась на парадной белоснежной скатерти, но вызова все не было. А ведь уже давно наступил час обеда!

Наконец Лея не выдержала и, бормоча под нос нелестные эпитеты о нерадивой хозяйке, отправилась в гостиную. Она осторожно приоткрыла дверь, намереваясь подать знак Софии, однако увиденное заставило ее застыть на пороге.

Там были двое, и им определенно было не до еды!

Тихонько притворив створки, домоправительница вернулась к себе. По правде говоря, она не рассчитывала на столь стремительное развитие событий, но сочла, что сделанного не воротишь, а привлекательный (и очень богатый!) дракон – не худшая партия для бедной госпожи Черновой. Оставалось лишь ждать, когда он прикроет незаконную связь священными узами брака.

Она невозмутимо велела мужу убрать приготовленную к обеду посуду, а сама принялась стряпать холодные закуски, посчитав, что вскорости у молодой хозяйки проснется зверский аппетит…

Барышня Рельская покинула Чернов-парк в самом благодушном настроении. Она отправилась домой, тихонько напевая и едва сдерживаясь, чтобы не запрыгать от радости.

Лишь спустя некоторое время Елизавета вспомнила о просьбе брата неотлучно находиться с Софией весь вечер. Дракон столь успешно заморочил ей голову, что девушка совершенно упустила это из виду. Стыд за невыполненное желание брата, и радость, что она смогла поспособствовать личному счастью подруги смешались в ее честной душе.

В конце концов она сочла, что ничего страшного не произошло и господину Рельскому решительно не о чем волноваться. Не съест же Шеранн госпожу Чернову, право слово! Романтическое объяснение между ними пойдет Софии на пользу.

Елизавета вздохнула, мучимая вспышкой тайной зависти к подруге, но небывалым усилием воли отогнала это темное чувство.

Она малодушно намеревалась было скрыть от брата свой поступок, однако устыдилась и решилась во всем признаться. Младшая сестренка всегда была его любимицей, а потому могла рассчитывать на снисхождение.

Ярослав возвратился поздно, когда семья уже успела отобедать и разбрестись по дому – читать, рукодельничать или попросту тихонько сплетничать. К обеду были приглашены подруги сестер, теперь собравшиеся кружком и с упоением болтавшие о пустяках. Госпожа Рельская что-то вышивала, протыкая ткань иголкой с таким злобным выражением лица, словно воображала на месте канвы неких врагов, которым торопилась нанести побольше увечий. Елизавета же казнилась, делая вид, будто всецело увлечена рукоделием. Нет, ее не мучили сомнения относительно правильности своего поступка – девушка всегда мечтала быть поверенной любовных историй подруг, однако чувство стыда перед братом отравляло радость от многократно воображаемой сцены любовного объяснения между Шеранном и Софией.

Едва господин Рельский вошел в комнату, как Елизавета кинулась к нему. Измученная душевными терзаниями девушка торопилась поскорее покаяться во всем брату, а потому попросила Ярослава о разговоре с глазу на глаз.

Поездка оказалась весьма продуктивной, а полученные от друзей известия были немаловажны, потому мировой судья пребывал в приподнятом настроении. Он отобедал в доме давнего приятеля, заодно решив некоторые деловые вопросы, так что теперь отказался от предложенных матерью закусок. Господин Рельский извинился перед дамами и увел сестру в другую комнату. Надо сказать, приятельницы барышень Рельских были очень недовольны его скорым бегством – владелец Эйвинда был завидным женихом, несмотря на солидный тридцатипятилетний возраст, – однако ничего не могли поделать.

В кабинете он усадил сестру в кресло, налив ей бокал вина для успокоения нервов, и велел рассказывать все без утайки. Елизавета так и поступила. Она принялась скороговоркой повествовать о сегодняшних событиях в Чернов-парке, свидетельницей которых она являлась. Барышня покаянно потупилась, всем своим видом выказывая сожаление, а потому не заметила, как бледнел брат по мере рассказа.

Пожалуй, за последние недели господин Рельский досконально изучил все оттенки ревности. Жгучее чувство, частый спутник любовных переживаний, мучило его несказанно, терзало сердце и отравляло ночной сон. Он прекрасно видел, что проигрывает сопернику, а теперь…

Ярослав нисколько не сомневался, что она не устояла перед необоримо притягательным драконьим огнем.

Шах. И только один ход до мата.

Выслушав сестру, мужчина несколько минут сидел без движения, затем порывисто вскочил:

– Я должен немедленно ехать!

– Куда? – удивилась Елизавета, только теперь заметив нервическое состояние брата.

– В Чернов-парк, – коротко пояснил тот, направляясь к двери.

– Но уже такой поздний час! Что подумают соседи?!

Господина Рельского подмывало ответить, что ему глубоко безразлично мнение окрестных сплетников, но он вынужден был сдержаться, не желая окончательно рушить репутацию Софии.

– Ты права, это неуместно, – вымолвил он, взад-вперед вышагивая по ковру.

В любом случае, если между ними что-либо произошло, то уже поздно этому препятствовать – Елизавета, по ее же собственному признанию, вернулась домой уже несколько часов назад.

Неизвестность была еще мучительнее, нежели подтверждение проигрыша. Зачем лукавить? Для него это никогда не было игрой. Все началось еще несколько лет назад, когда господин Чернов, его товарищ по детским играм, познакомил господина Рельского со своей юной женой, и превратилось со временем в необоримую потребность…

Стыдно признаться, но известие о гибели друга подарило ему надежду. Подумать только: он собственными руками разрушил свою счастливую будущность, представив Шеранна Софии!

– Прости, я не думала так тебя расстроить… – жалобно сказала Елизавета, растерянно наблюдая за смятением брата.

– Ничего, – принужденно улыбнулся тот и заставил себя опуститься в кресло. Какой смысл в метаниях? Все равно он ничего не в силах предпринять. Некоторое время оба молчали, занятые размышлениями.

– Но почему… почему тебя это так расстроило? – решилась наконец спросить она.

Смутные подозрения на сей счет у нее появились при виде донельзя огорченного Ярослава, но она не могла в это поверить!

Тот лишь взглянул на нее, и Елизавета моментально прикусила язык, потрясенная тем, что прочла в его глазах…

Утром, чуть свет, господин Рельский отправился с визитом в обитель дракона. Слуги подтвердили, что хозяин дома не ночевал…

Глава 28

София чувствовала себя кусочком сахара, который постепенно растворялся в горячем чае. Это было новое, восхитительное чувство: сливаться воедино.

Она таяла в ночи, напоенной ощущениями, плыла на волнах чувств, совершенно позабыв обо всех доводах рассудка и прочих досадных помехах…

Молодая женщина нежилась в крепких объятиях дракона, лениво размышляя, что не заметила, как они оказались в спальне. Она посмотрела на свою руку, так уверенно лежащую на обнаженной груди Шеранна. Дракон походил на крепкий красноватый ройбуш, сама она более всего напоминала белоснежный рафинад, и они чудесно сочетались…

От таких мыслей щеки Софии тотчас залила краска, и она прикрыла глаза. Как вышло, что она позабыла обо всем, бросилась с головой в омут?

– Не хмурься, – шепнул Шеранн ей на ухо и принялся ее целовать, отчего из головы женщины сразу испарились все связные мысли…

Поздней ночью, когда дракон крепко спал, София лежала без сна. Приятная усталость не могла перебороть тяжелых дум. Она с некоторым трудом выбралась из-под тяжелой руки Шеранна, который во сне продолжал крепко ее обнимать, и выскользнула из постели. Молодая женщина тихонько подобралась к окну, немного повозилась со шпингалетом и, наконец распахнув створки, полной грудью вдохнула весенний ветерок. Ароматы цветов и молодых листьев, прохладная свежесть воздуха прояснили голову, разогнали сладкий дурман.

София сжала виски, ощутив, как вдруг разболелась голова. Как она могла?! Как посмела отбросить все, что было ей дорого? Переступила через свои принципы, будто через сброшенное платье… Она оглянулась на брошенную у кровати кучку одежды, которую бесстыдно увенчивали панталоны, и закрыла лицо руками.

Но ведь это было так упоительно, так волшебно! Разве грех, что она не сумела устоять и испила эту ночь?

Положа руку на сердце, госпожа Чернова честно признала: грех. Только теперь молодая женщина стала понимать, отчего другие безрассудно поддавались чувствам, губили свое будущее ради кратких мгновений любви.

София ухватилась за последнее слово. Любовь. Разве она не стоит неблагоразумных поступков, разве можно отталкивать от себя такое чудо?

Она простояла у окна до рассвета, терзаясь виной и испытывая душевный трепет. Лишь когда горизонт озарился малиново-розовым светом и величественная Соль начала свой дневной путь, София приняла решение.

Пусть ее осудят все вокруг, но она более не в силах удерживать свои чувства. Однажды растворившись, сахар уже никогда не станет прежним.

Костер любви яростно пылал в ней, и погасить его не было никакой возможности…

– София, почему ты там стоишь? – раздался за спиною сонный голос дракона. – Иди ко мне!

Она развернулась, будто в трансе, и пошла на сладкий призыв…

Вопреки убежденности многоопытной домовой, новоиспеченные любовники до самого утра даже не вспомнили о еде. Но к завтраку госпожа Чернова спустилась с превеликим нетерпением, изрядно проголодавшись. Ее смущала мысль о собственном бесстыдстве на глазах домовых, но переполняющее душу блаженство было куда важнее их неодобрения.

По счастью, дракон вовремя вспомнил о приличиях и поутру выбрался из окна, стараясь не показываться на глаза слугам. Вспомнив о нежном прощании, молодая женщина порозовела и слегка улыбнулась.

Хмурый взгляд Стена и его бурчание несколько подпортили чудесное настроение, но зато Лея держалась так, будто полностью одобряла легкомыслие хозяйки.

Домовые накрыли на стол и убрались восвояси. Молодая женщина проглотила свою порцию с завидным аппетитом и направилась на кухню, дабы отдать некоторые распоряжения. Но голоса слуг заставили ее застыть на пороге. Домовые бранились из-за нее! Кроткий Стен сделался непреклонным поборником нравственности и твердил, что такое поведение госпожи позорит дом и бесчестит славное имя Черновых. Лея привычно срывалась на крик и уверяла, замахиваясь на мужа скалкой, что София поступает верно, подчиняясь велению своего сердца.

Словом, скандал разгорелся нешуточный, и в пылу ссоры домовые совсем позабыли, что хозяйка могла их услышать.

Она несколько минут внимала, затем молча повернулась и ушла к себе.

Госпожа Чернова сидела в гостиной и делала вид, будто увлечена вышивкой, в действительности же пыталась собрать воедино разбегающиеся мысли. Если даже Стен, который столько лет был рядом и искренне любил свою молодую госпожу, счел ее поведение предосудительным, то суждение других будет куда нетерпимее.

Оставаться в Бивхейме, сделавшись возлюбленной дракона, весьма рискованно, к тому же ее по-прежнему подозревают в убийстве. А ведь рано или поздно он вынужден будет уехать… От одной этой мысли защемило сердце, словно игла вонзилась в грудь. Разве теперь, когда она отбросила все, с головою ринулась в объятия Шеранна, она сможет жить, как прежде? Неужели сумеет влачить былое праведное существование? Теперь жизнь без любви казалась ей невыносимой и пресной, и молодая женщина готова была бросить все, лишь бы следовать за любимым… Нелепо думать, что после всего случившегося он сможет ее оставить!

София долго сидела у окна, невидяще глядя на едва очерченные на ткани пурпурные лепестки вышивки, которую по-прежнему сжимала в руках, и думала, думала, думала…

Когда появилась Лея и доложила о приходе господина Рельского, уже перевалило за полдень.

По правде говоря, госпоже Черновой вовсе не хотелось нынче его видеть, однако требования приличий оказались сильнее, и она решила принять гостя.

– Рада вас видеть, – покривила она душой при виде мирового судьи и попыталась вежливо улыбнуться.

Но он не улыбнулся в ответ, сухо поклонился, обратив на нее пристальный взгляд.

Столь неучтивое поведение господина Рельского было для нее внове.

Надо сказать, что мировой судья нынче выглядел не лучшим образом. Казалось, это у него была бессонная ночь, а вовсе не у Софии. Она, невзирая на краткость отдыха, все же сияла тем особенным светом, который придает утомленным любовью женщинам невыразимую прелесть. Мужчина, очевидно, страдал то ли от головной боли, то ли от разлития желчи, отчего его сдержанные манеры сделались почти оскорбительными. Он отказался присесть и остался стоять у камина, изучающе взирая на Софию.

– Позвольте спросить, у вас ко мне какое-то дело? – сухо поинтересовалась она, приняв нарочито невозмутимый вид.

– Да, – кивнул он, наконец отведя взгляд.

Молодая женщина вздохнула с облегчением и поправила выбившиеся из-под чепца темные пряди.

– Слушаю вас, – поощрительно произнесла она, степенно сложив руки на коленях.

– Позвольте мне поинтересоваться вашими планами! – выпалил мировой судья, обнаружив несвойственную ему горячность.

– В каком смысле – планами? – переспросила госпожа Чернова, ничего не понимая.

– Не стоит лукавить. – А вот теперь голос мужчины был холоден и сух.

Он отвернулся, скрестив руки на груди. Сегодня господин Рельский был без своей трости, и это удивило Софию. К тому же лишь сейчас она отметила некоторую небрежность в его одежде. Смятый галстук, а если присмотреться, становилось очевидно, что рубашка несвежая…

«Да он явился во вчерашнем костюме!» – вдруг поняла она.

Ей еще не доводилось лицезреть обычно весьма аккуратного и всегда будто застегнутого на все пуговицы мирового судью в таком виде.

«Ума не приложу, что это сегодня с ним!» – подумала госпожа Чернова с немалым удивлением.

– Я не понимаю вашего вопроса, – отозвалась она, стараясь держаться учтиво и одновременно дать понять, сколь неуместна затронутая тема.

– Не понимаете? – переспросил он и снова жестко взглянул на Софию. – Хорошо, я сформулирую предельно ясно. Скажите, какие у вас намерения относительно господина Шеранна?

Молодая женщина, оправившись от изумления и вполне понятного смущения, начала:

– Не понимаю, какое дело…

– Пожалуйста, ответьте! – перебил мужчина, и в его голосе ей вдруг почудились нотки мольбы.

– Что ж, извольте, – она отложила в сторону коробочку с нитками и прочими принадлежностями для шитья, которую машинально крутила в руках. – Я питаю к Шеранну самую искреннюю привязанность и намерена уехать с ним, когда закончится срок его пребывания в Бивхейме.

Озвученное решение вдруг на мгновение показалось ей слишком безрассудным, но колебание длилось совсем недолго.

С минуту мировой судья молча смотрел на нее. Госпожа Чернова гордо подняла подбородок, хотя столь откровенный разговор весьма ее смущал. Однако настойчивость мужчины вынудила ее выражаться без обиняков.

– Вы потеряли разум, достоинство и всякое представление о приличиях, если всерьез об этом говорите! – наконец взорвался господин Рельский.

София открыто посмотрела в его серые глаза, сейчас горящие негодованием, и не смогла сдержать недовольства. В конце концов, он ей не родственник, чтобы печься о ее нравственности и репутации!

– Не понимаю, какое вам дело до моих поступков! – бросила она. – Конечно, я признательна вам за участие, но вы переходите всякие границы. Кто дал вам право вмешиваться в мою личную жизнь и решать за меня, как мне поступать?

– Вот как! Вы полагаете, что я не вправе вмешиваться… – пробормотал господин Рельский, отчетливо побледнев, но нашел силы возразить: – Все же я ваш друг и не позволю, чтобы вам причинили вред!

– Никакого вреда мне не причинят, – отрезала София решительно, даже вскочив с места в порыве возмущения.

– Но вы окажетесь в его полной власти! – раздраженно воскликнул мужчина. – А что, если завтра он оставит вас одну – без друзей, без средств к существованию? По сути, вы ведь ничего о нем не знаете!

София поняла, что у нее попросту больше нет сил спорить.

– Послушайте, господин Рельский, – сказала она устало, – а что вы мне предлагаете? Даже если мы найдем преступника, доверие ко мне у жителей Бивхейма уже подорвано, работы я лишилась… Что мне остается? Мои сбережения стремительно тают, их хватит едва ли на несколько недель. А что потом? Уехать к сестре и остаток жизни быть приживалкой в ее доме? – Сначала голос гадалки звучал тихо, будто через силу, но она постепенно распалялась. – Я честно несла обязанности жены и гадалки, но больше не могу подчинять свою жизнь лишь этому всепоглощающему долгу. Поймите, теперь мне нечего терять. По крайней мере, я познаю, что такое счастье любить и быть любимой. И прошу вас, не нужно сочинять о Шеранне небылицы, я все равно вам не поверю.

Ярослав отвернулся, его больно задела страсть, с которой она произнесла последние слова. Что ж, битва разума и чувств была окончена, и теперь госпожа Чернова полностью отметала доводы рассудка.

– Я предлагал вам остаться здесь в качестве моей жены, – проговорил он глухо, и София заметила, как вздулись вены на его висках.

– Послушайте, господин Рельский, – она положила ладонь на его руку, тронутая тем, с каким упорством он защищал ее интересы даже тогда, когда она вовсе в этом не нуждалась, – я уже говорила вам и вынуждена повторить, что не вправе принять такую жертву. Тем более я не могу поступить с вами так – сейчас…

Она замолчала и отвела глаза, а потому не видела, какое выражение появилось на его лице. Мировой судья легко разгадал прозрачный намек на особые отношения с драконом и теперь терзался, получив полное подтверждение своих подозрений.

Чуть повернувшись, мужчина взял ее тонкую руку и прижал к своим губам.

– Вы совершаете безумство, – вымолвил он наконец, – но я от всей души желаю вам счастья…

После этого господин Рельский поспешно поклонился, не глядя на нее, и ушел, тяжело переставляя ноги, будто старик.

А София осталась сидеть, все так же бездумно комкая в руках вышивку, то пугаясь перспектив, то мечтая о грядущем.

Из плена мыслей ее вырвала лишь кошечка, невесть как пробравшаяся в эту часть дома. Рыжую малышку прозвали Искоркой за огненный оттенок шерсти (то, что ее преподнес госпоже Черновой дракон, также имело значение при выборе имени). Как и все кошки, она была весьма бесцеремонна и самоуверенна, а потому, не дождавшись ласки, принялась кусать хозяйские пальцы и играть брошенными на столике нитками.

Выходки нахального котенка отвлекли Софию, и она щелкнула по носу бессовестную живность, а потом рассмеялась при виде ее возмущенной мордочки.

Молодая женщина переоделась, прихватила с собою Искорку и отправилась в сад, в этот сезон требующий немало внимания и ухода.

Как всегда, трогательные головки цветов, торжествующий солнечный свет и игривая кошечка, которая охотно грызла какие-то травинки и гонялась за весьма недовольными таким вниманием пчелами, вскоре заставили госпожу Чернову позабыть обо всем и наслаждаться настоящим моментом.

К тому же ее захватили грезы. Шеранн обещал прийти, когда стемнеет, дабы не давать соседям лишней пищи для разговоров, и София с нетерпением его ждала, позабыв и о расследовании, и о прочих заботах…

Глава 29

Едва София успела пообедать и встать из-за стола, раздался стук в дверь.

Раздраженная Лея (а ее всегда несказанно злило, если какой-нибудь шальной гость мешал трапезничать честным домовым, которые садились за стол следом за хозяйкой) утерла салфеткой перепачканные в соусе губы и отправилась открывать. Она распахнула дверь и оторопела, увидав на крыльце невероятное чудо. Перед нею стояла пожилая рома, закутанная в какой-то невообразимый цветастый платок, украшенная множеством ожерелий и браслетов странного вида, к тому же с тлеющей трубкой в зубах. Сорока, да и только!

Лея сделала шаг назад, норовя захлопнуть дверь прямо перед носом странной посетительницы, одновременно делая рукой отвращающий зло знак.

Но рома оказалась проворнее юркой домоправительницы – ловко ввинтилась в щель и произнесла, глядя на растерявшуюся от такой наглости Лею:

– Доложи госпоже Черновой, что пришла шувихани.

– Ты уверена, что она захочет видеть такую, как ты? – смерила ее презрительным взглядом домовая.

– А ты доложи, доложи, милая, – ничуть не обидевшись, усмехнулась гостья, видимо, привычная к такому обращению.

Лея колебалась. С одной стороны, всех этих бродяг надо гнать в три шеи из приличного дома, а с другой, хозяйка водится порой со странными личностями – кто знает, может, она действительно ждала эту побирушку?

Но и упускать ее из виду нельзя – того и гляди умыкнет что-нибудь ценное! Домовая быстро нашла выход из положения – она кликнула мужа и велела тому сообщить госпоже Черновой о странной гостье.

Как ни удивительно, та действительно пожелала немедля принять рома, и недовольная Лея проводила (скорее, отконвоировала) посетительницу в гостиную и даже попыталась было остаться в комнате, дабы защищать хозяйское имущество, но госпожа Чернова на нее цыкнула и приказала заняться чисткой столового серебра.

Верная домоправительница выкатилась из гостиной, громко хлопнув дверью, но София привычно проигнорировала ее негодование.

– Должно быть, госпожа Шорова потрясена вашим визитом и, боюсь, вскоре поделится увиденным со всеми соседями, – произнесла госпожа Чернова, жестом предлагая шувихани присаживаться.

– Навряд ли, – усмехнулась Шанита, удобно устраиваясь в кресле, – она уже ко мне приходила.

София только покачала головой, подозревая, что теперь госпожа Шорова станет еще сильнее усердствовать в распространении слухов.

Рома хитро подмигнула и закончила:

– За любовным зельем для своего мужа, он без этого не сдюжит…

Госпожа Чернова вообразила, как соседка на цыпочках, тайком крадется в табор, а там шепотом просит возбуждающее зелье, и расхохоталась.

– Я рада вас видеть, – искренне сказала молодая женщина, отсмеявшись.

– Вижу, тебе пригодилось мое гадание, – улыбнулась ей в ответ шувихани, полюбовалась на заалевшие щеки Софии и тихо выговорила: – Надеюсь, он поступит достойно и ты будешь счастлива, девочка. Ох, нелегкую дорогу ты выбрала… Будь осторожна, помни о перевернутой руне тейваз!

Молодая женщина прикусила губу, но кивнула, принимая совет.

Любая гадалка знает доподлинно: предопределенности нет. Что бы ни готовила судьба, человек может отказаться следовать ее указаниям, разорвать нить предназначения. Только неведомо, будет ли это к лучшему.

Поэтому редко заглядывают в далекое будущее – ведь оно может измениться, как картина, бывает, меняется от одного-единственного мазка. Важно не столько разглядеть образы грядущего, сколько объяснить последствия тех или иных действий, показать возможность выбора. Ведь руны не просто предрекают, они помогают и направляют. Даже норны, сплетающие нити судьбы, могут изменить решение, если человек сумеет настоять на своем.

Можно просить совета, как поступить, можно справляться о последствиях того или иного поступка или решения, но нельзя получить однозначный ответ…

Ворожеи избегают говорить о неминуемых бедах и особенно неохотно гадают на смерть, поскольку это может лечь неподъемным грузом на неопытную душу, принудить свернуть на одну из многих дорог. Так, богиня Фригг, ведая будущее, всегда молчит о своем знании…

Впрочем, София и без всяких предсказаний понимала, что ступила на скользкую тропинку, где любой шаг может оказаться роковым.

– Но разве оно того не стоит? – тихо и страстно спросила она, требовательно глядя на старую шувихани.

– Стоит, – кивнула Шанита, выпустив клуб дыма и чуть грустно улыбнувшись. – Святоши говорят, что жить нужно смиренно и богобоязненно, но разве жизнь дана для тоски? Пусть боги наполнят твой путь светом!

Она пристально смотрела на Софию, и та вдруг встревожилась.

– Вы так говорите, будто прощаетесь!

– Так и есть, – кивнула рома и отложила в сторону трубку. – Завтра табор уходит дальше.

– Но почему? – изумилась госпожа Чернова, даже привставая с дивана. – Ведь господин Рельский дозволил вам жить в его землях все лето!

– Зло появилось в этих краях, – печально объявила шувихани, – прошлой ночью волк утащил из табора Гюли, а до того – Гарела.

– Волк? – переспросила София. – Но я ничего об этом не слышала!

– Он не трогает гадже, только ромарэ. Значит, это не простой зверь. Баро сказал, охотники попытаются его выследить, но даже если они управятся, место все равно останется проклятым. Поэтому мы уедем.

– Только ромарэ… – повторила молодая гадалка, напряженно раздумывая. – Значит, он разумен. Но… истинный оборотень?!

– Руны сказали – да, – подтвердила шувихани и, порывшись в складках юбки, вынула невзрачный камешек на грубом кожаном шнурке. – Это тебе, на удачу.

– Спасибо! – София бережно взяла презент, подумав мимоходом, что последнее время все так и норовят одарить ее талисманами. Видимо, везение ей действительно скоро пригодится… – Но мне нечего подарить вам в ответ…

– И не нужно, – спокойно возразила Шанита. – Ты думаешь, я не знаю, кто дал денег моему Лало, чтобы он не умер от голода?

– Это господин Рельский! – запротестовала молодая женщина.

Но шувихани отмахнулась:

– Ты попросила его. Значит, ты простила моего непутевого внука…

София промолчала, лишь улыбнулась несколько растерянно. Она не таила зла на шувано. Она вовсе не была блаженной и не верила во всепрощение, однако ей было искренне жаль юного рома, который поддался на уговоры любимой и тем сломал себе жизнь.

– Я надеюсь, общество скоро простит твоего внука и он вернется к тебе! – произнесла она, вспомнив объяснения господина Рельского.

Шанита с признательностью сжала ее руку, подобрала трубку, тихо сказала:

– Тебе привет и поклон от Джанго. Он просил передать, что никогда не забудет свою названую дочь, и тебе всегда будут рады в таборе. Прощай, да будет с тобой благословение Фригг и Одина.

И вышла, не оглядываясь.

После ее ухода госпоже Черновой сделалось тоскливо и одиноко. К сожалению, гадалки слишком редки и живут обособленно, почти не знаясь с себе подобными, поэтому у молодой женщины никогда не имелось учителя, ее наставниками были книги. Но разве даже самые мудрые рукописи заменят того, кто действительно тебя поймет, разделит твои беды и печали? Мудрая старая шувихани стала для нее кем-то большим, нежели случайная знакомая. Но путеводная звезда уводит Шаниту прочь, и с этим ничего не поделаешь.

Молодая женщина нарисовала пальцем в воздухе руну пути раидо и от всего сердца попросила богов послать процветание и легкую дорогу ромарэ.

А ведь не так давно она считала их грязными нищебродами, от рождения способными лишь воровать и лгать. Как же охотно люди видят зло во всем, отличном от них самих…

Вскорости раздался легкий стук, и от размышлений Софию отвлекло появление дракона, который пробрался в распахнутое окно. Он как никогда походил на мальчишку, жаждущего совершить хоть какой-нибудь подвиг для своей дамы сердца: взъерошенный, расхристанный, с тремя алыми розами в зубах (видимо, взбираться по стене, сжимая букет в руках, было слишком даже для него).

Оставалось лишь надеяться, что у дракона достало здравого смысла, чтобы удалить колючки…

София нежно улыбнулась возлюбленному и с искренней радостью приняла чудесные цветы (должно быть, выращенные в оранжерее).

Но она не сумела скрыть от внимательного взора дракона следы слез, и Шеранн тотчас легко выпытал у нее причины хандры…

– Вот как? – переспросил он задумчиво, любовно поглаживая руку Софии, которая уютно устроилась в его объятиях. Дракона смешило, что она до сих пор трогательно его стеснялась, и он не упускал случая ее подразнить. – Пожалуй, я прогуляюсь к лагерю ромарэ и поразнюхаю там…

– Спасибо, – прошептала она и потянулась к нему…

В Эйвинде давно погасили свечи, и лишь два островка огня остались в огромном особняке. На кухне едва теплились угольки, терпеливо дожидаясь наступления утра, когда от них разожгут все остальные камины и печи в доме, да в покоях хозяина все еще горел свет, хотя часы давно пробили полночь.

Господин Рельский сидел за столом, уставившись на оплывающие свечи, и мысли его были безрадостными.

А ведь поначалу все складывалось наилучшим образом! Что и говорить, план был безупречен: Ярослав намеревался как можно чаще появляться в Чернов-парке (один или с Елизаветой), развлекать молодую женщину, выказывать сочувствие и всячески ей помогать. И постепенно, исподволь, подводить госпожу Чернову к мысли, что все ее нынешние беды и затруднения можно разрешить новым замужеством. Он бы мягко и деликатно намекнул Софии о своем чувстве, ухаживал за нею, как подобает джентльмену… Надо думать, по завершении срока траура она не нашла бы оснований ему отказать.

Превосходный план, безупречный и тщательно продуманный, подразумевающий плавное и неуклонное движение к вожделенной цели. Но все покатилось кувырком, стоило лишь появиться Шеранну. Дракона не волновали ни условности, ни чужие планы, он дерзостно рвался к выигрышу и шутя его получил. Раз – и в дамках…

Как можно вразумить упрямую женщину, которая намерена с головой броситься в омут? Она бежит от спокойной и обеспеченной жизни в сказку с плохим концом. Как удержать ее на краю бездны, и вправе ли он что-то предпринять?..

Господин Рельский напряженно размышлял, отбрасывая одну идею за другой, пока наконец не остановился на самой реальной.

«Цель оправдывает средства!» – проговорил он тихо, невесело усмехнулся и принялся писать…

Следующие два дня София наслаждалась невозбранным счастьем. Она позабыла обо всем, кроме дракона, и выходила из дому лишь в сад, поскольку опасалась, что знакомые заметят что-либо. Гадалка ревностно прятала свое счастье, будто сокровище, целыми днями тайком грезила и улыбалась своим мыслям…

Глядя на нее, Лея только качала головой и утирала слезы краем фартука. Лишь сейчас она стала понимать, что натворила: пленившись ярким очарованием дракона, она сама подтолкнула хозяйку к отъезду, а ведь куда разумнее было ратовать за господина Рельского! Нежная привязанность мирового судьи к гадалке до недавних пор была для нее тайной, но его отчаяние после памятного разговора с госпожой Черновой поразило и ранило верную домоправительницу…

Впрочем, сделанного не воротишь. Домовая тайком надеялась, что госпожа позовет ее с собою, хотя и опасалась, что обжить пещеру будет нелегко, учитывая сквозняки и сырость, отдаленность лавок и прочие бытовые сложности. Лея форсированно обдумывала благоустройство драконьего логова и бранилась на Стена, который с нею не разговаривал…

О расследовании госпожа Чернова даже не вспоминала, лишь один раз вынырнув из пучин своего всеобъемлющего блаженства, когда Шеранн известил ее о результатах своих изысканий. В ночь перед тем, как ромарэ ушли из Эйвинда, дракон выполнил свое обещание и обследовал окрестности близ их стоянки.

– Там был очень странный запах, как будто смесь нескольких ароматов, – задумчиво сообщил он, не отрывая взгляда от Софии, нежащейся в невинной белизне постели, – и волки так не пахнут. Так что это и впрямь был оборотень…

Молодая женщина вздрогнула и осведомилась:

– А теперь, когда ромарэ ушли, он угомонится или станет нападать на местных?

– Откуда мне знать? – пожал плечами Шеранн. – Но все это очень странно.

– Что именно?

– Судя по поведению, это истинный оборотень, а они должны сообщать властям о своем появлении.

– То есть господин Рельский должен его знать? – требовательно спросила она, всматриваясь в огненные глаза.

– Должен, – вновь пожал плечами Шеранн, – но он ничего не знает, я справлялся. Да и немудрено: странно было бы, если бы этот волк сообщил о своем появлении, а потом начал убивать.

– Значит, его никак нельзя отыскать? – огорчилась София.

Дракон внезапно улыбнулся, и она замерла, завороженная тем, как улыбка осветила его лицо.

– Можно! – заявил он с удовольствием и коснулся пальцем ее губ. – Потому что очень похожий запах я почуял по время Бельтайна от одного джентльмена.

– И кто же это? – спросила она, чуть дыша, с трудом отвлекаясь от ощущения его пальцев на своих губах.

– Откуда мне знать? – удивился Шеранн. – Мы ведь не представлены, так что я знаю его только в лицо. Постараюсь выследить и разузнать. Но хватит об этом.

Он принялся целовать молодую женщину, и им уже не было никакого дела до остального…

Глава 30

На следующий день явился с визитом мировой судья, который не казал носа в Чернов-парк целых два дня.

Сегодня он был одет не так консервативно, как обычно. Синий редингот, расшитый серебром, удивительно шел к его серым глазам, а высокий ворот рубашки, подпирающий голову, подчеркивал волевой подбородок и упрямо сжатые губы. Несомненно, многие девичьи сердца трепетали при виде господина Рельского (хотя, скорее, девицы были сражены размером его годового дохода, а вовсе не мужественной внешностью), и на мгновение София пожалела, что не сумела составить его счастье.

Но перед глазами тут же мелькнула обольстительная улыбка дракона, его огненные очи, и сожаления отступили прочь.

Она чуть улыбнулась и промолвила:

– Я рада вас видеть. У вас важные известия, насколько я поняла?

Мужчина чуть склонил голову, разгадав намек, что отныне гадалка не хотела видеть его у себя запросто и визит могут оправдать лишь срочные дела.

Молодая женщина выглядела очаровательно, являя собой образчик радости и прекрасного самочувствия: темные волосы были уложены в строгий пучок, но несколько прядей выбивались из прически, обрамляя сияющее лицо. Как будто не было недавних прискорбных событий и подозрений! Госпожа Чернова впервые за долгое время пребывала в мире с собою, и господин Рельский от всей души жалел, что был вынужден разбить это хрупкое спокойствие.

Он отложил трость и промолвил прямо, словно бросаясь в воду:

– Мне достоверно известно, что господа Шоровы причастны к шпионажу.

– Что?! – переспросила София, чувствуя, как слабеют ноги. Она опустилась на стул и с силой стиснула края шали. – Почему вы решили?..

– Я сразу заподозрил нечто неблаговидное. А потом они слишком часто мелькали в этом деле, и я велел своим людям досконально выяснить все об этом семействе.

София, замерев, напряженно слушала.

Господин Рельский бросил взгляд на ее растерянное лицо и продолжил выкладки:

– Меня удивило, что господа Шоровы живут на широкую ногу, хотя еще несколько лет назад были бедны. На первый взгляд все выглядело вполне невинно: майор приобрел некоторый капитал за счет военных трофеев и удачно его вложил. Но стоило копнуть поглубже, и выяснилось, что его часть стояла в глуши, где и мелкие стычки бывали редко, так что по ведомостям не числилось сколько-нибудь крупной добычи. К тому же ему причиталась не такая уж крупная доля. Тогда я разузнал о компании, в которую были якобы вложены деньги Шоровых, но она оказалась всего лишь миражем, удобным прикрытием для того, чтобы объяснить происхождение капитала… Вскоре обнаружились подозрительные связи и странные совпадения визитов Шоровых с диверсиями и утечкой сведений. Друзья по моей просьбе сыграли небольшой гамбит и подсунули им некие бумаги… Словом, теперь у меня имеются веские доказательства подрывной деятельности наших дорогих соседей.

София слушала пояснения мирового судьи – спокойные, логичные, но такие безразличные. Сухим казенным языком он повествовал о предательстве, и, казалось, его нисколько не смущала нелепость ситуации.

– Неужели это правда? – беспомощно спросила она.

Господин Рельский кивнул, потом осторожно сказал, тщательно подбирая слова:

– Я знаю, господин Шоров – ваш друг. Поэтому я решил прежде посоветоваться с вами, как поступить. Мои друзья сделают, как я попрошу.

Госпожа Чернова несколько мгновений смотрела на него с немым удивлением, затем сделала усилие, отбрасывая ненужные переживания, и задумалась всерьез.

– Полагаю, в любом случае утаить это нельзя, – наконец заключила она со вздохом. – Да и не думаю, чтобы вы решились бы на такое даже ради моего спокойствия.

Произнеся последние слова, она слегка улыбнулась мировому судье, но тот ответил серьезно:

– Ради вас я бы пошел даже на это.

София потупила глаза и слегка покраснела, от стеснения принявшись теребить многострадальную шаль. Что она могла ответить, если в ее сердце нынче царил дракон?

– Не шутите так, – попросила она неловко. – Вы превосходно понимаете, что измену прощать нельзя.

– Решать вам, – пожал широкими плечами господин Рельский.

Молодая женщина с некоторым сомнением взглянула на него, потом принялась размышлять вслух.

– Полагаю, мы должны все рассказать. Только… – поколебавшись, она закончила, – что, если дать им время бежать, а потом сообщить все властям? Потеряв положение в обществе, господа Шоровы больше не смогут вредить Мидгарду.

– У вас доброе сердце, – улыбнулся господин Рельский и поднес ее руку к губам. Это бережное прикосновение отчего-то заставило сердце молодой женщины забиться сильнее, и она откровенно неучтиво вырвала ладонь.

Мировой судья на мгновение прикрыл глаза и отвернулся, пряча горькую улыбку.

София возразила запальчиво:

– Вовсе нет, и, по правде говоря, я очень зла на господ Шоровых. Но видеть их на плахе… – Она передернулась. – Однако вы уверены, что это не они убили господина Ларгуссона? Быть может, огненные руны означали именно страну пламени Муспельхейм?

– Я кое-что выяснил и уверен, что до недавних пор Муспельхейму не было известно о дневниках, так что никаких причин убивать Ларгуссона у них не было. Полагаю, можно отбросить версию, что покойному были известны некие компрометирующие сведения и поэтому его устранили. Это слишком неправдоподобно и не в их характере. Господа Шоровы навряд ли сумели бы придумать и провернуть столь блестящую операцию. Старый слуга, Вартассон, клянется, что господа не выходили из дому в ту ночь, а ему можно верить – он многим мне обязан. К тому же наш общий друг Шеранн, – произнес он с непередаваемой иронией, – тщательно обыскал их имение и не нашел дневников Шезарра. Да и трудно представить, чтобы эти весьма тучные люди выбрались из библиотеки через окно. Господа Шоровы неосторожно привлекли внимание и поплатились за это, но они вовсе не убийцы, я совершенно в этом уверен.

– Тогда все решено. – София сцепила руки и попросила: – Вы позволите пойти с вами? Я хочу присутствовать при беседе.

– Разумеется, – охотно согласился мировой судья и предложил ей руку…

По дороге они успели обсудить перспективы расследования и пришли к неутешительным выводам, что список подозреваемых сокращался, мало что проясняя. Если отбросить господ Шоровых, ныне покойного господина Ларина, госпожу Даргассон, которая никак не могла ударить себя по голове, а также кузнеца, в виновность которого верилось слабо, то в перечне оставалось лишь несколько имен: господин Реинссон, его невеста, Юлия Гарышева и господин Щеглов.

– Кстати, вина господина Реинссона тоже сомнительна, – заявил вдруг мировой судья. – Выяснилось, что дальний родственник покойного Ларгуссона завещал тому все свое состояние. Старик умирает, ему осталось не более нескольких недель, и сторож получил бы солидный куш, случись ему пережить родственника. Теперь же дочерям наследство не достанется, и они знали об условиях завещания, это я выяснил наверняка.

– А кому теперь отойдет состояние? – заинтересовалась госпожа Чернова. – Может быть, убийца вообще не из Бивхейма и мы напрасно подозревали знакомых.

– Сомневаюсь, – не согласился господин Рельский, – судя по обстоятельствам дела, преступник был вхож в библиотеку и прекрасно там освоился. А деньги достанутся приютам и больницам для бедных. При таких обстоятельствах у наследников не было никакого резона убивать сторожа.

– Выходит, господина Реинссона и барышень Ларгуссон можно отбросить, – заключила София уныло. – Может быть, мы не там ищем? В конце концов, это мог быть любой из жителей Бивхейма и окрестностей!

– Возможно, – согласился мировой судья. – Но тогда неясно, зачем похитили дневники дракона. К тому же убийца заранее подготовил ключи, а значит, давно планировал преступление. Надо думать, мы разыскали всех, у кого имелись явные основания желать смерти Ларгуссону.

София не нашлась что возразить, и дальше они шли в молчании.

День был хмур, будто сожалея о том, что на его долю выпали столь грустные события. Видимо, собиралась непогода – бог Тор глухо рокотал в небесах, уже готовый поразить землю молнией.

Молодая женщина бросила взгляд на пасмурное небо и поежилась, не без оснований опасаясь, что вот-вот начнется ливень. По правде говоря, она с детства отчаянно боялась гроз, слишком близко к сердцу восприняв рассказы няньки о колеснице, запряженной козлами, на которой восседал грозный Тор. Забавы ради он с хохотом метал на смертных свой молот Мьельнир, который все время возвращался к нему.

Оставалось надеяться, что визит будет недолгим и она успеет вернуться домой до начала ненастья.

Особняк Шоровых, на взгляд госпожи Черновой, походил на сарай: прямоугольный, с узкими окнами-бойницами, без всяких архитектурных излишеств и украшений. К дому вели деревянные ступени, что делало его еще больше похожим на обычную хозяйственную постройку. Впрочем, Шоровы уже давно поговаривали, что вскорости расширят и благоустроят свое жилище.

Будто чувствуя опасность, хозяева категорически отказались их принять, и мировому судье даже пришлось воспользоваться своей властью и прибегнуть к угрозам, чтобы их впустили.

Весьма недовольный такой настойчивостью господин Шоров ждал их в богато обставленной гостиной. Он прохладно поприветствовал соседей и скомканно пробормотал что-то о болезни супруги, которая не позволила ей спуститься к гостям.

– Чем обязан? – поинтересовался он, налил себе коньяку и стал настойчиво предлагать угощение господину Рельскому.

– Господин Шоров, мне не до любезностей. Не буду увиливать, нас привело сюда весьма неприятное дело, – начал мировой судья, поигрывая тростью и непритворно хмурясь, и закончил резко: – У меня есть самые веские доказательства, что вы причастны к шпионажу в пользу Муспельхейма. Я без труда могу начать процесс по обвинению вас в государственной измене.

Сосед прекратил расхваливать выдержанный напиток, залпом выпил все, что было в его стакане, затем вытер взмокший лоб и повернулся к Софии. Побагровевшее лицо вояки вдруг сделалось жалким.

– Вы что же, верите в эту ерунду? – спросил он. – Я честный человек, это точно!

Пожалуй, при иных обстоятельствах женщина действительно не поверила бы в такую нелепицу, но не было никаких оснований сомневаться в словах господина Рельского.

– Верю, – подтвердила она тихо.

– Не пытайтесь перетянуть госпожу Чернову на свою сторону, – вмешался мировой судья холодно. – В конце концов, вы не выказывали к ней никаких добрых чувств, когда я просил госпожу Шорову прекратить поносить ее на каждом углу.

София укоризненно взглянула на господина Рельского, задетая тем, что о ней говорили в третьем лице, и лишь потом осознала смысл его слов.

– Вы просили оставить меня в покое? – переспросила она.

– Разумеется, – неохотно подтвердил он, кажется, уже сожалея, что наговорил лишнего. Он не любил показной благотворительности и терпеть не мог изъявлений признательности.

– Как давно?

Он лишь пожал плечами.

– Неважно.

София попыталась возразить, находя это как раз существенным, но мировой судья ее не слушал.

– У вас есть выбор, – произнес он, обращаясь к господину Шорову, – или вы сейчас же признаетесь во всем, и тогда я дам вам месяц, чтобы покинуть Мидгард, или же мой доклад поступит в столицу уже завтра. Выбирайте.

– Господин Шоров, но вы ведь всегда ненавидели Муспельхейм и его жителей, – вмешалась София, – как вы могли им продаться?

– Вы меня презираете, да? – вдруг спросил господин Шоров, и в его басовитом голосе послышались визгливые истеричные нотки. – Вы считаете меня предателем. Это точно! Но я всего лишь взял свое! Я отдал этому… – последовало непечатное выражение, – Мидгарду двадцать лет, и что взамен? Скудное содержание, которого едва хватало на самое необходимое. А когда я получил серьезное ранение, они не нашли ничего лучшего, чем просто списать меня, это точно! Жить на гроши и питаться капустным супом… Нет уж! Поэтому да, я согласился! Я ненавижу Муспельхейм, ненавижу! Но они платят, и платят хорошо!

Он уже кричал, захлебываясь от злости. И без того красное лицо сделалось багровым, вытаращенные глаза горели ненавистью.

– Вижу, вы нашли себе оправдание, – заключил мировой судья, с отвращением глядя на соседа. И закончил сухо: – Вас бы следовало раздавить, как таракана, и только ради госпожи Черновой я этого не сделаю. Советую вам как можно скорее убираться отсюда, пока не оказались в руках правосудия.

– Вы ничего не докажете! – проворчал господин Шоров, внезапно успокаиваясь. – Конечно, вы влиятельны, но у вас нет свидетелей, кроме госпожи Черновой, а ей теперь никто не поверит, это точно.

– Зря вы на это рассчитываете. – Мировой судья покачал ногой и был как будто полностью поглощен сверканием пряжки на туфле. – Письменных доказательств тоже вполне достаточно. Махинации с бракованным оружием, шпионаж – уверен, найдется, что вам предъявить. А ваша досточтимая супруга расскажет все, чтобы себя выгородить, еще и намеренно вас очернит, лишь бы самой выкарабкаться.

Господин Шоров молча хватал ртом воздух, напоминая то ли выброшенную на берег рыбу, то ли вареного рака. Вот только выросла эта рыбешка отнюдь не в чистой горной речушке, а в сточных водах войны.

– Взгляните, вот копии некоторых материалов, – господин Рельский протянул ему какие-то бумаги.

Тот принял их с опаской, будто ядовитую змею, и стал просматривать, по мере чего его руки все явственнее дрожали. Просмотрев последний лист, он отшвырнул их в сторону, упал в кресло и закрыл лицо руками.

– Убедились? Уже этого достаточно для смертной казни. Власти не склонны такое спускать, – заверил мировой судья. – Так что сейчас мы пойдем к нотариусу, при котором вы напишете все: подробно расскажете о своих преступлениях и признаете, что намеренно оговорили госпожу Чернову. Или я вас арестую на месте, полиция ждет неподалеку. К слову, зачем вам потребовался этот фарс с обвинениями в адрес госпожи Черновой?

К счастью, давать признательные показания можно было и письменно, а вот обвинять кого-то закон требовал только лично.

– Это все жена, – буркнул сосед, сдаваясь. – Она видела той ночью женщину, но толком не рассмотрела, это точно. А потом наболтала всякой чуши.

– Я считала вас своим другом, – горько произнесла София, вставая. Для этого ей пришлось опереться на столик. Отрешенно взглянув на свои дрожащие руки, она закончила: – А вы так легко от меня отвернулись и к тому же оказались предателем… В погоне за сиюминутной корыстью вы поставили под удар будущее своих детей, разве вы этого не понимаете?

– Какое вам дело до моих детей? – взвился господин Шоров. Он с силой потер лицо и проговорил: – Я проиграл и во всем сознаюсь. Но не надо читать мне нотации!

София отвернулась, поняв, что никакой дружбы между ними на самом деле никогда не было, одно лишь притворство и поиски выгоды. В конце концов, ведь господин Чернов был лейтенантом, быть может, сосед приходил к ней, чтобы между делом что-то выведать. Другое объяснение также было неприглядным: господину Шорову нужен был влиятельный свидетель, который в случае чего подтвердил бы, что он ненавидел Муспельхейм и ни за что не перешел бы на сторону вражеского государства.

На мгновение у нее даже мелькнула подленькая мыслишка: раз уж господин Шоров не считал себя ее другом, она вовсе не обязана ему попустительствовать, пусть ответит по всей строгости закона! Но София тут же устыдилась и прогнала от себя эту идею. Хоть сосед был негодяем, но это вовсе не означало, что она должна ему уподобляться!

Тем временем понурый отставной майор в сопровождении мирового судьи уже двинулся к выходу.

– Вы пойдете с нами? – обернувшись, деловито уточнил господин Рельский. – Или попросить кого-нибудь сопровождать вас?

– Не нужно, – поспешно отказалась София. – Чернов-парк совсем недалеко, а мне хочется пройтись.

– Конечно, – согласился мужчина, и они вышли на улицу.

Молодая женщина глубоко вдохнула целительный свежий воздух. Ветер пах удивительно свежо и как-то остро, будто покалывал нос и небо. Она лишь теперь осознала, как душно было в гостиной Шоровых. Будто там воняло гнильцой – почти неуловимый, но мерзкий запах. А может быть, ей мерещилось это сладковатое амбре? Она покачала головой, посмотрела на поникшего господина Шорова в окружении полицейских, которые усаживали его в экипаж, и действительно отправилась домой…

За время визита к соседям небо совсем потемнело, и София ускорила шаг, торопясь поскорее добраться домой.

Когда сорвались первые тяжелые капли дождя, она подхватила юбку и бросилась бежать, наклонив голову, чтобы козырек капора защитил лицо, а потому перепугалась, с размаху врезавшись в кого-то или что-то.

Ее подхватили, удерживая от падения, и София уткнулась лицом в плотную ткань. Знакомый смолистый запах окутал ее, и она улыбнулась, поднимая голову.

– Здравствуйте, Шеранн.

Дракон заботливо поправил выбившуюся из-под шляпки прядь и пробормотал отвлеченно:

– Тебе не кажется, что теперь звать меня на «вы» глупо?

Она слегка зарделась (говорить о таких вещах не принято!) и смущенно призналась:

– Я не могу!

– Почему?

– Это невежливо.

Шеранн расхохотался, услышав последний аргумент. Запрокинув назад голову, он смеялся, и ему вторил гром.

– Ты неисправима. – Он легонько тронул ее губы пальцем, заставляя замолчать.

Полыхнула молния, София вздрогнула, а дракон прижал ее к себе покрепче.

– Не бойся, – успокоил он, – я ведь огненный, так что нечего опасаться грозы.

– Я не боюсь, – сказала она, почти не покривив душой. В объятьях Шеранна она чувствовала себя, будто в уютном коконе, окруженной со всех сторон пушистым ласковым теплом.

– Побежали в дом? – спросил дракон и лукаво предложил: – Если ты не боишься, мы могли бы прогуляться.

– Под дождем? – ужаснулась София.

– Конечно! – подтвердил Шеранн и продолжил с озорной улыбкой: – А потом я тебя согрею…

Молодая женщина вновь покраснела, уже не замечая ни ливня, ни резких порывов ветра. Подобные вольности, тем более на улице, были ей в новинку, но дракон умел соблазнять, а потому она согласилась:

– Хорошо, только… отпустите меня.

– Отпусти, – поправил Шеранн и заглянул в ее лицо. – Ты меня стесняешься?

– Не… тебя, – с усилием выговорила она. – Но что подумают люди?

– Мне нет дела до людей! – пожал плечами дракон.

Дождь усилился, и струйки воды уже бежали с его насквозь промокших волос.

– Зато мне – есть, – возразила она.

– Как скажешь, – отвернулся он.

– Не обижайтесь, – проговорила она, порывисто коснувшись смуглой щеки, и тут же поправилась: – Не обижайся, Шеранн, но для меня это действительно важно.

Даже решившись отбросить условности и сделаться его возлюбленной, она не могла столь дерзко преступить правила приличия.

Стекающая по его лицу вода оказалась горячей, и София испуганно отдернула руку, вспомнив рассказ господина Рельского о взаимодействии огненных драконов со стихией воды. Мысль о мировом судье была сейчас совсем неуместна, к тому же думать о нем отчего-то было совестно, и она отбросила размышления, улыбаясь своему дракону.

Разумеется, молодая женщина, опаленная горящим в нем пламенем, напрочь позабыла о разумных доводах, которые недавно с такой горячностью отстаивала…

Потом они бродили по лугу под дождем, смеялись и целовались, Шеранн кружил ее, подхватив на руки. Их исступленное веселье и страсть вплетались в буйство стихии, наполняя мир первозданной чистой радостью…

Когда наконец дождь кончился и они добрались до Чернов-парка, Лея лишь всплеснула руками и принялась хлопотать вокруг хозяйки, смерив недовольным взглядом своего провинившегося любимца-дракона.

Тот, неся Софию на руках, изобразил глубочайшее раскаяние и пропустил мимо ушей ворчание домовой о распоясавшихся развратниках, равно как и мрачный взгляд верного Стена…

Глава 31

Стук в дверь раздался вечером, когда госпожа Чернова уже собиралась лечь спать.

Простоволосая Лея отворила дверь и приглушенно ахнула: на пороге стояла госпожа Ирина Каверина, дама средних лет и отнюдь не среднего самомнения. Упитанный и самодовольный вид ее свидетельствовал о преуспевании. На ней было богатое платье, сшитое по последней столичной моде.

– Надеюсь, сестра дома? – поинтересовалась гостья для проформы и весьма язвительно добавила: – Посторонись и впусти меня! Или София никого не принимает, кроме своего любовника?

Домовая сглотнула и наконец шагнула в сторону, молча приняла у гостьи шляпку и зонтик и бросилась к хозяйке.

Темную комнату освещала единственная свеча, при свете которой госпожа Чернова то ли пыталась читать, то ли грезила над томиком сонетов. Устроившись в кресле, она отрешенным взглядом смотрела на раскрытую книгу и улыбалась светло и мечтательно.

При стуке в дверь София вздрогнула, вырвавшись из плена мечтаний, подняла голову и вопросительно взглянула на служанку, которая вдруг решила потревожить ее в столь поздний час.

Лея сделала книксен и сообщила:

– Госпожа, к вам приехала сестра. Просить?

– Конечно!

Молодая женщина вскочила, отложив в сторону книгу и мимоходом порадовавшись, что Шеранн уже ушел, не то могла создаться весьма неловкая ситуация.

Ирина стремительно вошла в комнату, вместо приветствия смерила госпожу Чернову взглядом и процедила:

– Ты непозволительно хорошо выглядишь для убитой горем вдовы… Выходит, ты даже не считаешь нужным скрывать интрижку с драконом?!

София онемела от неожиданности, замерев напротив разъяренной сестры.

– Может быть, ты присядешь? – спросила она наконец. – И объяснишь, с чего все эти обвинения?

– Изволь не отпираться! – возмутилась госпожа Каверина, плавным жестом отметая возражения. Ее холеные руки были унизаны украшениями, да и сама она оставляла впечатление дамы ухоженной и самоуверенной, твердо убежденной, что ей доподлинно известно все важное в этом мире. – Я получила письмо, в котором меня любезно информировали о твоем возмутительном поведении. Неужели это правда, что ты намерена уехать с драконом?!

Госпожа Чернова подивилась, какой неведомый «доброжелатель» сообщил об этом сестре, ведь она не афишировала свои планы. Впрочем, это могли быть просто сплетни.

Что ж, в свете последних событий гадалка не видела смысла что-либо отрицать.

– Тебе известно, что я всегда гордилась своей сдержанностью… – промолвила София задумчиво и улыбнулась уголками губ, устало и печально. – Я была глупа и самонадеянна. Вся моя уравновешенность зиждилась на скудости чувств – я попросту не ощущала ничего, что могло бы вывести меня из себя. Теперь… теперь все изменилось, и я больше не в силах вести нудную благопристойную жизнь! Не знаю, кто известил тебя о моем решении, но твой приезд ничего не изменит.

– Не изменит?! – Ирина задохнулась и побагровела от негодования. – Ты, дрянная девчонка, немедленно бросишь даже мысли об этом твоем драконе, иначе…

– Иначе что? – спокойно поинтересовалась госпожа Чернова, и только разлившаяся по лицу бледность указывала, что слова сестры ее задели. – Мы никогда не были с тобою особенно близки, чтобы твое мнение имело для меня сколько-нибудь весомое значение, к тому же я вдова, и у тебя нет надо мною власти.

– Какая же ты распущенная! – бросила ей госпожа Каверина и воздела руки в патетическом жесте. – Ты совсем не думаешь о семье! Что будет с моими малышками, если ты убежишь с этим… – Она запнулась, подбирая эпитет пооскорбительнее, видимо, не нашла и продолжила, все повышая голос: – Все станут твердить только об этом, и о моих девочках скажут, что у них распутная семья – что тетка, что бабка!

– Не смей так говорить о матери! – выкрикнула София, разом лишившись спокойствия. – Она была порядочной женщиной, и никто не мог сказать о ней ничего плохого!

– За исключением того, что она – босоногая дикарка из Муспельхейма! – саркастически заявила Ирина, подбоченившись. – И боги знают, что она вытворяла в юности, на какие сомнительные приключения соглашалась! А теперь еще и ты! Разве ты не понимаешь, что такая родня очерняет меня и мою семью в глазах знакомых?

– Что ж, тогда тебе незачем здесь больше оставаться! – Госпожа Чернова, из последних сил сдерживаясь, недвусмысленно указала сестре на дверь.

– Я уйду, – величественно изрекла госпожа Каверина, – но запомни: ноги твоей больше не будет в моем доме! И когда он бросит тебя, ты умрешь от голода в канаве, а я не пророню и слезинки!

После ухода Ирины молодая женщина опустилась в кресло и расплакалась. Злые и жестокие слова сестры сильно ее ранили. Теперь она сполна осознала, каковы будут последствия ее любви к дракону. Не зря господин Рельский предрекал, что ей придется жить отшельницей, позабыв о друзьях и знакомых, смириться с тем, что родные отвернутся от нее, а прийти погадать кто-нибудь решится лишь в самом крайнем случае…

Вся беда в том, что они с Шеранном принадлежат к разным расам. Пусть ныне в обществе спокойно принимают представителей всех рас, однако смешанные браки не одобряются ни одной из сторон. К тому же дети в таких союзах рождаются крайне редко и часто имеют отклонения. Исключение составляют лишь эльфы и драконы, которые могут иметь здоровое потомство от представителей любой расы, но и они весьма неодобрительно смотрят на таких малышей.

Если однажды у них с Шеранном родится ребенок, то судьба его будет незавидна. Дети стихии изредка воруют человеческих девиц, однако это порицается, и отпрыскам непутевых женщин не будет места в обществе. Малыши в таких семьях ничем не отличаются от чистокровных детей стихии, но сородичи принимают их в лоно драконьей семьи весьма неохотно.

С другой стороны, никто не станет мешать Шеранну, если у него возникнет желание жениться на человеческой женщине. Быть может, она найдет свое счастье рядом с любимым, невзирая на все сложности и помехи?

София склонила голову на скрещенные руки, горько размышляя, за что боги так ее покарали. В детстве она была покладистым ребенком, почти не шалила, и мечты свои о путешествиях и приключениях прятала ото всех. Когда в ней обнаружился дар гадания, матушка сочла, что отныне девочка должна всецело служить своему таланту.

Потом был брак с господином Черновым, основанный на взаимной приязни и расчете, а никак не на нежном чувстве. Впрочем, вполне возможно, что супруг ее любил, но теперь София честно призналась себе, что питала к нему лишь привязанность. Но она была добропорядочной и верной женой, старательно выполняла свой долг супруги и гадалки…

Разве теперь она не заслужила кусочек своего собственного счастья? София молила о снисхождении милостивую Лофн, богиню снисхождения.

«Простите меня, Андрей, – прошептала она чуть слышно, – но вы умерли, а я хочу жить!»…

Утром Лея подала госпоже на сверкающем подносе грязный клочок.

– Что это? – Молодая женщина с недоумением посмотрела на домовую, не рискуя даже прикасаться к бумажке.

– На рассвете это передал оборванный мальчишка-рома, – произнесла Лея с выражением хозяйки, узревшей прямо посреди своей сверкающей кухни таракана, удобно устроившегося на свежеиспеченном пироге.

Разом позабыв о своих сомнениях и брезгливости, София схватила записку.

Всего несколько слов, торопливо нацарапанных на обрывке газеты:

«Бирегись любовнека падружки».

Подписи не было, но ее с лихвой заменила руна ансуз – глас богов.

– Спасибо, Лея, – рассеянно поблагодарила домовую София и опустилась на кушетку, по-прежнему сжимая в руке неграмотную писульку. Впрочем, расшифровать ее не составило труда, а содержание сполна искупало орфографические ошибки. К тому же сложно требовать от вечных странников грамотности, среди них умение писать уже считается достижением. Но не это волновало молодую женщину.

Кого имела в виду шувихани? С подругами у Софии было негусто. К таковым можно было отнести лишь Елизавету Рельскую, Юлию Гарышеву и далекую Наталию Смирнову.

Последнюю даму можно было смело отбросить – они не виделись уже почитай четыре года, и едва ли знакомые Наталии могли иметь какое-то касательство к событиям в Бивхейме.

Елизавета? Такая чистая, доброжелательная и искренняя? Насколько было известно Софии, серьезных поклонников у барышни Рельской не было. Возможно, конечно, что Елизавета утаила от подруги вспыхнувшее чувство, но думать об этом не хотелось.

Оставалась Юлия. Относительно нее подозрения были куда убедительнее. Молодая женщина разом вспомнила, как яростно барышня Гарышева вскинулась, стоило лишь заикнуться о господине Щеглове…

По правде говоря, самой госпоже Черновой он был не по вкусу и представлял собой, по ее мнению, образчик пустоголового франта, все достоинства которого заключались в приятной наружности. Однако она считала себя не вправе вмешиваться в личную жизнь подруги, к тому же допускала, что у нее сложилось неверное и предвзятое представление об этом эсквайре. Возможно, она не разглядела его неких скрытых достоинств.

«А ведь он много раз бывал в библиотеке, в том числе и накануне! – припомнила София. – И интересовался именно хранилищем ценных книг…»

Молодая женщина вскочила и принялась в волнении расхаживать по комнате.

О какой опасности предупреждала шувихани? Почему просто не написать напрямик? Неужели старая Шанита так боялась господина Щеглова?

Боялась… Господина Щеглова…

София замерла, пораженная своей догадкой.

Расследование до странности походило на вышивку – крохотные детали, как стежки, постепенно складывались в яркую картину. И вот уже в переплетении событий, слов и поступков угадывается абрис реальных событий.

Мудрый Один, неужели это возможно?..

Глава 32

Набросав сумбурную записку господину Рельскому, госпожа Чернова велела Лее тотчас же отнести ее в Эйвинд, а сама подбитой птицей бросилась к госпоже Дарлассон.

Уже не тревожась о приличиях, она почти бежала по дороге, стойко игнорируя косые взгляды знакомых, которых, по счастью, ей встретилось немного.

Дворецкий попытался было отговориться безмерной занятостью хозяйки, но София пропустила мимо ушей его монолог и заявила о крайне срочном вопросе, который вынуждал ее отвлечь почтенную гномку от наиважнейших дел.

Все еще сомневающийся слуга, чем-то неуловимо похожий на престарелого льва, соизволил доложить госпоже и спустя несколько минут царственно предложил гостье следовать за ним.

В малой гостиной, где Дарлассон приняла гадалку, господствовал полнейший беспорядок. Мебель, прикрытая чехлами, тут и там – связки книг и ворох обрывков материи. На столе, бюваре, подоконнике беспорядочно расставлены безделушки, а часть вещиц уже упрятана в добротные ящики.

Очевидно было, что хозяева съезжают, и это известие настолько поразило госпожу Чернову, что она замерла у двери, позабыв даже поздороваться.

– Послезавтра я уеду из Бивхейма и надеюсь более никогда сюда не вернуться, – заметив ее удивление, спокойно объяснила госпожа Дарлассон. Гномка тяжело поднялась с дивана и подошла к горящему камину, протянув к огню озябшие руки.

– Уезжаете? Но куда? – Молодая женщина ничего не понимала.

Безмятежная гномка повернулась к ней и проговорила тихо:

– Какая разница? Куда угодно, лишь бы поскорее. И вам советую сделать то же самое.

Она была спокойна, будто тихая гладь озера в безветренную погоду. Ни малейшая рябь колебаний и сожаления не тревожила ее бесстрастное лицо. Тонкая сетка морщинок, бледная помада на губах, простой пучок волос – гномка походила на начавшую увядать розу, которую пытались спасти, целиком погрузив в воду.

– Звучит так, будто вы пытаетесь меня предостеречь… – озадаченно вымолвила госпожа Чернова.

Она являла собою контраст с флегматичной хозяйкой библиотеки – встрепанная, в платье, подол которого был покрыт брызгами грязи, разрумянившаяся от быстрой ходьбы.

– Именно так! – Темные глаза госпожи Дарлассон были полны неприкрытого сочувствия. – Вы оказались в сложной ситуации: без мужа и денег, замешаны в убийстве и имеете подозрительные связи. Он вас погубит!

– Вы полагаете, мне было бы лучше жить с сестрой? – гордо выпрямилась молодая женщина, не уточняя, кто такой «он». Это и так было предельно ясно.

– Да! – решительно подтвердила гномка, выстраивая в ряд безделушки на каминной полке. Фарфоровые собачки и пастушки, кусочки мрамора и нефритовые яблоки ее стараниями были выстроены как по линейке, но она все не унималась, находя в их местоположении новые изъяны. – Поймите же, вам в любом случае лучше уехать…

– Но почему? – вскричала София.

Гномка ответила тихо-тихо, почти шепотом:

– Потому что любить – слишком безрассудно…

Не успела госпожа Дарлассон пояснить свою мысль, как дверь распахнулась и в комнату влетел господин Нергассон.

– Дорогая, я… – выпалил он с порога.

Рассмотрев, что у гномки гостья, он тут же залился краской, набычился, потом сконфуженно опустил голову.

– Извините, – пробормотал он смущенно. – Я пойду…

– Постой, дорогой! – бросилась к нему госпожа Дарлассон, и София уже в который раз за это утро преисполнилась удивления.

Молодая женщина лишь переводила взгляд с гномки на ее… избранника?

Что ж, гадалка от всего сердца желала им счастья.

– Простите, что мешаю, – обратилась София к хозяйке библиотеки. – Но у меня к вам просьба, и она не терпит отлагательств.

– Внимательно слушаю вас, – кивнула гномка, провожая нежным взглядом тут же выскользнувшего возлюбленного (хотя точнее было бы сказать «вывалившегося», поскольку гном косолапил, как медведь). – Чтобы не было вопросов: да, я уезжаю, и он едет со мною. Господин Нергассон крайне разочарован в своей бывшей возлюбленной, которая ранее смиренно пошла на брак с господином Ларгуссоном, а теперь снова согласилась с выбором родителей. Я мало его знала, но после прискорбных событий мы поневоле много общались, и нам обоим пришлось это по душе. Разумеется, я не выйду за него, но у нас и без того будет возможность наслаждаться друг другом. Надеюсь, вы не станете никому об этом сообщать?

– Разумеется! – София покраснела, но не отвела взгляд. В конце концов, разве она вправе осуждать свободные воззрения гномки? Разве сама она хоть в чем-то лучше?

Последняя мысль резанула, как ножом по сердцу, и госпожа Чернова постаралась отвлечься. Она по возможности кратко изложила свои умозаключения и попросила госпожу Дарлассон послать за барышней Гарышевой. Просьба ее была тотчас удовлетворена.

Гномка не поинтересовалась, отчего гадалка сама не написала подруге или не отправилась к ней в гости: с самого начала этой истории родители Юлии запретили дочери поддерживать знакомство с подозрительной особой.

София была благодарна бывшей начальнице за понимание, и время до прихода дамы-библиотекаря пролетело незаметно. Беседа по взаимному молчаливому согласию более не касалась нескромных тем. Заодно молодая женщина пролистала книгу, которую брал господин Щеглов, где нашла полное подтверждение своим догадкам.

Когда в комнату влетела запыхавшаяся Юлия, гадалка все никак не могла отделаться от чувства ирреальности происходящего. Бесстрастная госпожа Дарлассон бросила дело всей жизни, намеревалась уехать невесть куда с простым кузнецом, пусть даже у гномов мастеровые в чести. Сама же госпожа Чернова из истовой поборницы морали превратилась в возлюбленную дракона, а барышня Гарышева оказалась пособницей убийцы.

«Ведь мы вместе встретились здесь в последний раз!» – вдруг со всей ясностью осознала гадалка, и от этого понимания захотелось плакать. Хозяйка библиотеки сообщила ей, что накануне рассчитала барышню Гарышеву.

Быть может, на смену хорошему придет что-то во много раз лучшее, однако это будет потом. Сейчас же, когда мир качался под ногами Софии, будто корабельная палуба в сильный шторм, терять последние опоры привычной жизни было невыносимо больно.

Гномка заняла кресло в дальнем углу и оттуда с интересом наблюдала за происходящим, не выказывая желания вмешиваться в беседу.

– О, так значит, это вы хотели меня видеть? – вместо приветствия неожиданно зло выпалила Юлия и развернулась, чтобы уйти. Бросила через плечо: – Ни минуты здесь не останусь! Вы ведь знаете, что мне запрещено с вами общаться!

Она выглядела такой юной и невинной, что поверить в ее причастность к убийству и ограблению было невозможно! Золотистые волосы были по обыкновению растрепаны, глаза сверкали гневом и презрением, что нисколько ее не портило.

– Я хочу поговорить с вами о господине Щеглове, – безмятежно произнесла госпожа Чернова, и одно это имя вынудило барышню Гарышеву вернуться.

– О чем? – спросила та настороженно, и стало ясно: она была в курсе неких подозрительных фактов о кавалере и отчаянно боялась, что эти обстоятельства станут общеизвестны.

Сейчас она походила на кошку, готовую до последнего защищать своего котенка. Даже пальцы скрючены так, будто их украшали острые когти, недоставало только угрожающе выгнутой спины и гневного шипения.

София поморщилась и предложила:

– Может быть, вы присядете? Поверьте, я не имею и никогда не имела дурных намерений относительно вас. И не понимаю, отчего вы столь враждебно ко мне настроены.

– Вы считаете, что я должна была радоваться вашей доброте? Вы всегда меня поучали, читали бесконечные морали… – Юлия кипела от возмущения, с неприязнью взирая на госпожу Чернову. Теперь у нее не было нужды сдерживаться, и девушка оставила лицемерие, сбросив маску доброжелательности. – Я бы охотно никогда вас не видела, но не могла! Эта распроклятая библиотека, пыльные скучные книжонки и презрительные взгляды «приличных» дам из общества… Ненавижу вас всех!

Госпожа Чернова побледнела, но держалась стойко. Она предполагала нечто подобное, но не думала, что услышать это будет так больно и омерзительно.

– Тогда зачем вы вообще согласились на это место? – спросила она нарочито спокойно.

У нее имелись на этот счет свои соображения, и барышня Гарышева охотно их подтвердила.

– Я надеялась, что здесь мне может представиться счастливая возможность познакомиться со знатными и обеспеченными мужчинами! – выпалила она и добавила торжествующе: – Так и случилось!

Госпожа Чернова лишь покачала головой, придержав свое нелестное мнение о господине Щеглове и сомнительных перспективах знакомства с ним. Был ли он действительно хоть немного увлечен юной глупышкой или попросту пользовался ею?

София поправила перчатки, заодно заметив, что на правой невесть откуда появилось темное пятно. Едва ли его удастся вывести – вещь была безнадежно испорчена, и на глаза молодой женщины вдруг навернулись слезы. Этот мелкий, но досадный урон стал последней каплей, переполнившей чашу ее терпения.

К счастью, ей на помощь пришла госпожа Дарлассон, которая присела рядом и сжала руку Софии. Искренняя признательность за эту молчаливую поддержку переполнила душу гадалки. Пусть некоторые друзья оказались ложными, зато появились другие настоящие.

– Вы говорите о господине Щеглове? – наконец спросила молодая женщина, глубоко вздохнув.

– Именно так. О своей помолвке с господином Щегловым! – Голос девушки заметно дрогнул на этом имени.

«Она отчаянно в него влюблена!» – поняла госпожа Чернова с жалостью.

Отчего же светлые и благие чувства толкают людей на безрассудные поступки и даже вероломство?

– Вы не можете выйти за него. Господин Щеглов не тот, за кого он себя выдает, – произнесла София резко, – он волкодлак!

Барышня Гарышева на мгновение замерла, потом громко рассмеялась, будто услышав остроумную шутку.

– Да что вы говорите? – едко бросила она и скорчила гримасу. – Вы думаете, я не знаю ничего об оборотнях? Прошлой ночью было полнолуние, но он был со мною и ни в кого не превращался! Так что придумайте что-нибудь поумнее!

Она даже не пыталась скрыть постыдную связь, напротив, почти кичилась ею. Впрочем, какое ей дело было до бывшей начальницы и такой же бывшей подруги?

София покачала головой и раскрыла давешний фолиант, порадовавшись про себя, что позаботилась оставить закладки на особо интересных местах, иначе пришлось бы теперь торопливо перелистывать книгу в поисках подтверждения.

В отличие от драконов, которых легко отличить от людей благодаря весьма приметному облику, перевертышей распознать куда сложнее.

Для урожденных оборотней не составляет труда скрывать от посторонних свою истинную сущность. Они все равно остаются людьми, выглядят ровно так же, как и остальные, но при желании могут частично (изменяются глаза и руки) или полностью трансформироваться. Для неурожденных оборотней, которые могут обернуться лишь при определенных условиях, частичное превращение невозможно.

– Вы ошибаетесь. Полагаю, он урожденный ульвсерк[49]. Прочитайте и убедитесь сами! – предложила София, протягивая барышне письменное доказательство своих слов.

Странно, но молодая женщина не питала ненависти или злости к вероломной подруге. Скорее она чувствовала искреннюю жалость к девушке, запутавшейся в сетях интриг своего любовника.

Сострадание в глазах госпожи Черновой заставило барышню Гарышеву вспыхнуть и раздраженно вырвать из рук гадалки внушительный том.

– Не буду я читать! – почти выкрикнула Юлия, отбрасывая фолиант в сторону. Разоблачение истинной сути ее возлюбленного явно произвело на девушку сильнейшее впечатление, она сильно дрожала, стискивая пальцы и пытаясь унять трясущиеся губы.

София проводила взглядом книгу и принялась цитировать по памяти:

– Есть три типа оборотней. Первый тип – урожденные. Это люди с особыми способностями, которые передаются из поколения в поколение. Они составляют всем известные кланы – ульвсерков (то есть волков-оборотней, буквально «волчьих шкур»), берсерков (медведей) и так далее. Второй тип – это шаманы, которые могут вселиться в тело животного с помощью особой магии. На это способны очень немногие, в Мидгарде таких сейчас только двое. И наконец, третий тип – те, кого превратили насильно. Наложенное проклятие оборотничества страшнее, чем просто смерть, поскольку душа заклятого никогда не попадет в благословенную Вальхаллу. По счастью, знающему человеку не так уж трудно снять такое проклятие, ведь его накладывают с помощью ритуальных цепей. Путы – будь то пояс, цепочка, браслет или одежда – в разомкнутом виде теряют всякую колдовскую силу. Так что достаточно расстегнуть или разорвать волшебную вещь, и вместе с ней спадут чары. Урожденные оборотни не боятся света и осины, не зависят от фаз луны и внешне мало чем отличаются от людей…

– Замолчите! – закричала Юлия, закрывая уши руками.

Гадалка беспощадно продолжила:

– Поймите, он действительно ульвсерк, и скоро это раскроется. Если сейчас вы станете отпираться, то вас признают его пособницей. Подумайте, что с вами будет? Что скажут знакомые? А ваши родители? Вы ведь видели у него кулон с волчьей мордой? Всем урожденным его надевают в младенчестве, и снять его невозможно – на таких условиях им дозволили жить в Мидгарде.

Девушка всхлипывала, давясь слезами, мотала головой и твердила:

– Не верю! Не верю! Не верю…

Госпожа Чернова подала ей чистый платок, дождалась, пока девушка вытрет щеки и спросила:

– Итак, вы причастны к истории в библиотеке?

– Да, – выдавила Юлия.

– Зачем вы в это ввязались?

Девушка затеребила платок и неохотно объяснила:

– Драконы сулили хорошую плату, а мой дорогой господин Щеглов обещал, что это будет мое приданое!

– Он убийца, – произнесла София резко. – Как вы могли позволить ему вломиться в библиотеку и убить несчастного господина Ларгуссона? Как вы могли, Юлия?!

Она замолчала, а барышня Гарышева возразила запальчиво:

– Нет, он не убийца! Поверьте мне!

– Как вы можете это знать? Или вы тоже были той ночью в библиотеке?

– Нет, – Юлия даже замотала головой, – но господин Щеглов брал с собой какую-то тряпицу со снотворным составом. И еще руны, чтобы скрыться от чужих глаз. Он не собирался никого убивать!

– Заговор? Это бы мало помогло, – вздохнула София. – Уверяю вас, никакое заклятие не в силах сделать человека невидимкой.

– Ларгуссон любил выпить, а господин Щеглов был осторожен. – Девушка умоляюще сложила руки. – Ему ведь не было никакого смысла нападать на Ларгуссона! К тому же сторож остался в своей комнате, значит, ничего не слышал!

– Это не доказывает его невиновности, – покачала головой госпожа Чернова и не удержалась: – Не понимаю, как вы не побоялись после всего оставаться с ним наедине.

Юлия прикусила губу и призналась шепотом:

– Я… я заставила его поклясться, что он не убийца. Кровью и именем Тюра, бога справедливости!

– Вот как… Значит, вы все же его подозревали… – раздумчиво проговорила гадалка.

Ничего не ответив, барышня Гарышева молча мяла пальцами платочек и смотрела в стол.

– Послушайте, – София постаралась говорить как можно убедительнее, – вы ведь знакомы с господином Рельским и должны знать, что он не обвинит безвинного. Но оборотень уже стал нападать на мирных жителей, и его необходимо остановить.

– Нападать?! – Юлия подняла голову, и в ее глазах плеснул ужас.

– Да, – сказала госпожа Чернова сочувствующе, – уже двое рома пропали.

– Рома! – произнесла девушка со смесью облегчения и презрения.

– Да, рома! – резко подтвердила гадалка. – И если вы полагаете, что вы чем-то лучше их, то мне не о чем с вами говорить!

Они молчали, думая каждая о своем, похожие на двух нахохлившихся воробушков.

– Госпожа Чернова, – вдруг окликнула госпожа Дарлассон, о присутствии которой спорщицы успели позабыть.

София обернулась, вздохнула и вопросительно посмотрела на бывшую хозяйку библиотеки, в своем траурном одеянии походящую на мудрого ворона.

– Насколько я знаю, ульвсерки особенно почитают своего прародителя, волка Фенрира[50], – менторским тоном произнесла гномка, и гадалка спрятала улыбку, столь знакомыми были эти поучительные интонации. – Господин Щеглов может поклясться именем сына Локи, что не совершал убийства. Вы можете гарантировать, что в таком случае его никто не станет преследовать?

– Смогу, – твердо пообещала София. – Но придется рассказать все, а возможно, потребуется подтвердить показания под присягой. Сможете, Юлия?

Та неуверенно кивнула. Одно дело – признаться во всем двоим знакомым, а совсем иное – покаяться перед лицом суда.

– Прошу вас, позвольте нам вместе уехать! – попросила вдруг барышня Гарышева, порывисто схватив Софию за руку. – Я уверена, он меня любит.

Сильно сомневаясь в этом, гадалка сообщила уклончиво:

– Вам не исполнился двадцать один год, так что вы не можете выйти за него без согласия родителей. Кроме того, он ведь оборотень, разве вы забыли?

– Неважно! Я подумала… Он ведь просто щадил меня, поэтому ничего не рассказывал. Мы уедем, куда-нибудь, только чтобы подальше…

Госпожа Чернова внимательно на нее посмотрела: лицо Юлии светилось такой надеждой и верой, что гадалка не стала отговаривать, лишь кивнула – слишком знакома была ей эта шальная жажда. Вопреки доводам рассудка девушка все еще надеялась на счастливый исход своего романа. София молча кивнула, отведя взгляд.

Удовольствовавшись немым согласием, барышня принялась тихонько говорить…

Рассказ ее мало что прояснил, поскольку в целом сводился к истории соблазнения молоденькой глупышки столичным франтом. Юлия совсем потеряла голову от любви и была готова на все, лишь бы быть рядом с возлюбленным. Да и представления о морали имела самые отдаленные. Когда господин Щеглов заговорил о краже, она, немного поколебавшись, помогла ему во всем…

Интересным в этом повествовании было лишь одно: наконец выяснилась разгадка таинственных ночных прогулок неподалеку от Чернов-парка. Оказывается, пара никак не могла встречаться в поместье тетки господина Щеглова, к тому же добираться туда ночью и пешком – слишком рискованно даже для самой безрассудной влюбленной. Поэтому они присмотрели ту самую необитаемую сторожку на землях господина Рельского. Обыкновенно встречи случались раз-два в неделю, когда Юлии удавалось улизнуть из-под бдительного надзора родителей. Разумеется, она надевала темное платье и закрытую шляпку, чтобы ненароком ее не узнали. Той роковой ночью любовники встретились в условленном месте. Оборотень вернул Юлии ключи, которые одолжил с тем, чтобы в соседнем городке сделать копии. Теперь она могла предъявить полиции искомую связку и сделать вид, что ключи всегда были при ней.

Отчего госпожа Шорова приняла ее за Софию, даму совсем иного роста и конституции, понять было затруднительно. То ли она обманулась в полутьме спросонья, то ли намеренно насолила «сопернице». С нее сталось бы и солгать, вплетя в ложь для правдоподобности нитку правды.

Юлия выговорилась и замолчала, а молодая женщина все размышляла. На какой-то ужасный миг ей подумалось, что она сама так же безрассудно летит на огонь, как бесшабашная подруга, и так же опалит крылья в пылу любви…

Отбросив нелепые сравнения, она запретила себе даже думать о подобном.

– Что же… – начала госпожа Чернова, но ее прервали.

Слуга доложил о приходе господина Рельского в сопровождении инспектора и констеблей. Разумеется, полицейские остались в прихожей, а сам мировой судья поспешил засвидетельствовать дамам свое почтение. Надо думать, получив записку гадалки, он тотчас поспешил исполнить ее просьбу.

Он вежливо поприветствовал всех, отметив про себя заплаканные глаза Юлии и решительный настрой Софии, и попросил поведать новости.

Госпожа Чернова не заставила себя упрашивать, кратко пересказала историю подруги, а также ее просьбу.

Услышав о желании барышни Гарышевой убежать с оборотнем, мировой судья приподнял брови.

– Вы несовершеннолетняя, – повторил он слова госпожи Черновой, задумчиво потирая подбородок.

– Ну и что? – вскинулась Юлия. Ее светлые кудряшки, казалось, поднялись дыбом, будто шерсть рассерженной кошки. – Или вы его отпустите и позволите мне уехать с ним, или я откажусь от своих слов!

К сожалению, как вы помните, закон требовал давать обвинительные показания самолично, и письменные пояснения тут не годились. Так что мировому судье пришлось согласиться, оговорив только, что прежде следует достоверно выяснить, виновен ли ульвсерк в убийстве Ларгуссона. Господин Рельский не собирался выпускать из железных объятий правосудия виновника недавних событий и намеревался освободить господина Щеглова лишь в том случае, если он не имел касательства к смерти сторожа.

Барышня Гарышева, видимо, была совершенно уверена в непричастности своего кавалера к душегубству (ромарэ, по ее разумению, душами не обладали), потому легко согласилась на такие условия.

Юлия настоятельно потребовала, чтобы ее взяли с собою на охоту за оборотнем, и все уговоры отказаться от безрассудного намерения были тщетны.

Софии же предстояло остаться в библиотеке и ждать известий.

После того, как все было оговорено, господин Рельский попросил соизволения гномки на беседу с Софией наедине (хотя выставлять хозяйку дома из собственной гостиной было верхом невежливости). Однако время не терпело, и он желал как можно скорее выпытать у гадалки все, что ей известно, поскольку ее записка была крайне лаконичной, а в присутствии посторонних она могла поведать отнюдь не все, щадя чувства подруги и не желая лишних сплетен.

Госпожа Дарлассон не стала спорить, энергично пообещав напоить Юлию чаем и угостить чем-нибудь скучающих полицейских, вывела девушку из комнаты. Под таким конвоем барышне Гарышевой было решительно некуда деваться, пришлось покорно следовать за бывшей начальницей.

Едва за ними закрылась дверь, мировой судья потребовал самого подробного рассказа и, разумеется, получил его…

– Если господин Щеглов был той ночью в библиотеке, то все указывает на его виновность, – задумчиво произнес господин Рельский наконец. – У него имелись ключи, к тому же для оборотня сущие пустяки спуститься со второго этажа. Выходит, это мордварг?

– Что такое мордварг? – с трудом произнесла незнакомое слово госпожа Чернова.

– Юридический термин, означает убийство с отягчающими обстоятельствами и состоит из двух слов «убийство» и «волк», – пояснил мировой судья. – В данном случае вину усугубляет то, что преступление совершено оборотнем, к тому же ради покрытия иного злодеяния.

– Я не знаю, – София нахмурилась и в раздумье прикусила губу, – он ведь не сумасшедший, чтобы все так усложнять без всякой нужды. Одно дело – кража какой-то книги, о подлинной ценности которой никто и не догадывался, а совсем иное – душегубство.

– Полагаю, он рассчитывал, что его никто не заподозрит… – задумчиво произнес господин Рельский, глядя на огонь. – Барышня Гарышева полностью уверена в его невиновности, но это еще ни о чем не говорит. Возможно, он не собирался убивать, но потерял голову или что-то пошло не так, и он был вынужден применить силу…

Гадалка покачала головой, не соглашаясь. Ломая пальцы, она пыталась поймать ускользающую мысль.

– Я все вспоминаю то первое гадание, – вслух размышляла она, – когда я спрашивала о личности преступника и руны отвечали что-то непонятное. Я никак не могла понять, в чем дело. А потом, когда напали на госпожу Дарлассон, вы сказали: «Впоследствии не означает вследствие», помните?

Он кивнул, украдкой любуясь изящной фигурой госпожи Черновой, различимой даже в грубом обрамлении траурного платья. Поймав себя на этом, он нахмурился и отвернулся.

А София тем временем продолжала обдумывать новые сведения, пытаясь наложить их на уже известные обстоятельства.

– Мы сочли, что господина Ларгуссона убили ради кражи книги, но ведь это только предположение! Получается… – медленно произнесла она, пытаясь сформулировать догадку. – Руны обычно говорят столь сумбурно, если вопрос задан неточно. Что, если преступников было двое: оборотень украл книгу, а кто-то другой убил сторожа? Тогда все согласуется с рассказом Юлии!

– Возможно, – с сомнением проговорил мужчина, барабаня пальцами по гладкой поверхности стола, – а вероятно, что оборотень просто наговорил ерунды барышне Гарышевой, а она невольно обманула нас.

– Но это ведь все объясняет! – настаивала София.

– Возможно, – снова повторил мировой судья и заключил: – В любом случае, мне ничего не сообщили о появлении в окрестностях ульвсерка, следовательно, он находится здесь незаконно. Допросим его и выясним остальное.

– Но ведь это опасно! – воскликнула госпожа Чернова с тревогой.

Мужчина лишь пожал плечами. Возразить было решительно нечего, да и спорить не хотелось.

– Пожалуйста, не нужно так рисковать, – вдруг попросила молодая женщина. Подошла, коснулась рукава и тихо призналась: – Я волнуюсь за вас.

Он чуть повернул голову, всмотрелся в ее лицо, увидел непритворную заботу… Позволил себе несколько мгновений полюбоваться ее обликом, знакомым до последней черточки, и снова отвернулся. Дружеское участие злило, выводило из себя, подбивало делать глупости. Лучше уж равнодушие, чем вот так – стоять на грани и не сметь ее переступить.

Осторожно убрал ее ладонь, ответил сухо:

– Все будет в порядке.

Госпожа Чернова взглянула непонимающе, отстранилась и спросила уже совсем иным тоном:

– Шеранн пойдет с вами?

– Нет, – резко ответил он. – Дракон слишком заметен, лучше его пока не извещать.

– Хорошо. – Она кивнула спокойно, отвернулась, разглядывая вышитую картину на стене.

Мужчина минуту поколебался, затем глухо произнес:

– Простите меня. Должно быть, я слишком тревожусь, что в окрестностях Бивхейма бродит оборотень.

– Я верю в вас, – сказала она тихо, но от этих простых слов веяло убежденностью.

Господин Рельский ответил долгим взглядом, затем поцеловал ее руку и отбыл, а Софии осталось лишь молиться…

Глава 33

Царин-парк ничуть не изменился с последнего визита господина Рельского и казался удивительно мирным, будто разморенным на солнышке. Разве можно безоблачным весенним днем поверить в зверя, который затаился в доме, будто в берлоге? Именно эта обыденность больше всего царапала, заставляла вздрагивать от каждого шороха и тут же краснеть за свою нервозность.

Все было вполне буднично: дворецкий распахнул дверь, увидел грозный отряд и стремительно побледнел.

Полицейские при полном параде, с жезлами констеблей и оружием в руках, а также господин Рельский при всех регалиях мирового судьи выглядели весьма грозно. Лишь дрожащая барышня Гарышева выделялась в этой команде бравых вояк.

Отодвинув почти лишившегося чувств слугу, инспектор Жаров резко спросил:

– Хозяева дома? Оба?

Дворецкий замедленно кивнул.

– Вот и хорошо, – вздохнул полицейский. – Скажи собрать всех на кухне, и пусть замкнутся изнутри, и туда же отправится барышня Гарышева. Пошли кого-нибудь запереть покои хозяйки. А ты, голубчик, проводишь нас в комнаты молодого господина. Справишься?

Тот снова кивнул, сдавленно позвал помощника, пересказал распоряжения, краем глаза нервно наблюдая, как незваные гости осматриваются вокруг.

Спустя каких-то десять минут он доложил дрожащим голосом, подобострастно кланяясь:

– Все исполнено, как вы велели.

Очевидно было, что дворецкий терялся в догадках и измыслил себе такие ужасы, что даже известие об ульвсерке показалось бы незначительным и почти нестрашным. Но господин Рельский не обольщался: полицейские тоже изрядно трусили, а толстяк констебль Лазарев просто обливался потом.

– Теперь веди нас к господину Щеглову! – приказал мировой судья, повелительно взмахнув рукой.

Слуга расширенными глазами посмотрел на него и, развернувшись, как сомнамбула двинулся на второй этаж.

По счастью, оборотень не подозревал о грядущей облаве, потому не успел ни подготовиться, ни сбежать. Даже двери в его покои не были заперты! Впрочем, слугам непременно показались бы странными закрытые посреди бела дня комнаты, пошли бы слухи…

Господин Рельский с невольным одобрением подумал, что ульвсерк прекрасно устроился среди людей, усыпив все опасения, но тем самым загнал себя в ловушку.

Искомый господин Щеглов обнаружился в своем кабинете, с томиком стихов в одной руке и бокалом портвейна в другой, являя собою образец скучающего джентльмена.

Ворвавшись в комнату, представители правопорядка выстроились перед ним цепочкой: с левого фланга – инспектор, правый занял мировой судья, а меж ними замерли констебли. Дворецкий проворно испарился.

Господину Рельскому подумалось, что в этот момент они выглядели нелепо, напряженно целясь в молодого человека, расслабленно развалившегося в кресле. Кабинет напоминал зефир: бело-розовое пышное великолепие, казалось, ощущалось приторно-сладким вкусом на языке. Господин Щеглов в темно-красном шлафроке[51] казался вишенкой, венчающей кремовый торт.

Юноша обернулся, оценил ситуацию. По его лицу пробежала тень, которая заставила посетителей судорожно сжать оружие (самое обычное – нелепы разговоры, что якобы на оборотней действует лишь серебро), но он сдержался, прикрыл глаза, спрятав их яростный блеск.

Поинтересовался подчеркнуто лениво:

– Чем обязан?

– Господин Щеглов, именем справедливого Тюра, я вас арестую, – голос господина Рельского звучал холодно. Мировой судья не испытывал удовольствия от исполнения своего долга, но и увиливать не собирался.

– Позвольте поинтересоваться, за что? – приподнял брови юноша, явно решив играть до конца. – Неужели Юлия обвинила меня в нарушении обещания жениться?

– Уверен, у нее еще возникнет такое желание, – спокойно ответствовал господин Рельский и продолжил: – Сейчас речь вовсе не об этом. Вы – ульвсерк и должны были сообщить мне о своем появлении в Бивхейме в трехдневный срок по прибытии.

– Вы с ума сошли! – воскликнул господин Щеглов с подкупающей искренностью. – Право, какие глупости вы выдумываете! Какой из меня волк, сами посудите!

– Что ж, – усмехнулся господин Рельский. – Если так, снимите жилет и рубашку. Если на вас не окажется медальона, то вы будете вправе тотчас уехать на все четыре стороны.

– Я слишком стеснителен, чтобы обнажаться перед посторонними! – вскинул голову юнец. – И вообще не намерен подчиняться вашим наглым и несуразным требованиям!

– Тогда не обессудьте, – развел руками мировой судья и признался доверительно: – По правде говоря, мне вовсе ни к чему живой оборотень. Зачем объясняться с вашими старейшинами, писать в столицу, а потом ехать на суд? Куда больше меня устроит, скажем, тело бешеного волка, которого пришлось пристрелить при попытке к бегству…

И посмотрел прямо в ненавидящие глаза ульвсерка.

– Вижу, вы любите охоту на волков… – процедил оборотень.

– Отнюдь, – пожал плечами господин Рельский, – я предпочитаю ставить капканы.

Господин Щеглов в ответ оскалился и зарычал. Полицейские отпрянули, не в силах поверить, что человеческое горло способно издавать такие звуки.

В кресле затаился зверь, готовый к прыжку. Его пристальный взгляд внушал людям иррациональный страх и отчаянное желание бежать куда глаза глядят. Констебли что-то сдавленно бормотали, как показалось господину Рельскому, перемежая молитвы бранью. Но четверо вооруженных мужчин в любом случае одолеют ульвсерка, как бы его ни боялись. Это лишь в сказках оборотни неуязвимы для оружия и способны в одиночку вырезать целый город, в действительности же доброе ружье вполне сгодилось бы, чтобы убить любое из этих ужасных созданий.

– Я убью вас! – прорычал оборотень.

– Думаю, ульвсеркам не по вкусу будет ваше самоуправство, – усмехнулся вдруг мировой судья. – Вы ведь не спросили разрешения старейшин, не так ли?

Господин Щеглов (если теперь его можно было так именовать) оскалился и почти выплюнул:

– Вам-то какое дело? Я истинный, нас больше не жгут на кострах и не распинают у дорог. Я не совершил ничего преступного, и вы обязаны меня отпустить.

– Пустая бравада, – отрезал господин Рельский и вдруг приблизился к нему почти вплотную, заглядывая в дикие волчьи глаза. – Вы не сообщили о своем приезде, не говоря уж о том, что вы виновны как минимум в смерти двух рома. Вы нарушили закон, и люди вправе охотиться на дикого волка… Поверьте, я сумею утрясти со старейшинами вопрос о вашей гибели при поимке. Трагической, безвременной, но что поделаешь? Вас ведь уже все равно не вернешь, а ссориться с властями ульвсерки сейчас не станут. Слишком ценят мир, слишком цепляются за вольную жизнь после стольких лет травли. Тем более что у меня предостаточно доказательств ваших делишек, а ведь сейчас афишировать такое оборотням совсем не с руки…

– Чего вы от меня хотите? – с ненавистью выдохнул ульвсерк. – Нет, сначала я хочу знать, какие у вас есть улики!

– Прежде всего – свидетельство милой барышни Гарышевой… – веско произнес мировой судья.

– Надо было ее прикончить! – с неприкрытым сожалением протянул господин Щеглов, отбрасывая бесполезное притворство. – Я ведь давно собирался…

– Поздно сожалеть, – отрезал господин Рельский. – К тому же есть еще и дневники Шезарра, которые, я уверен, мы вскоре найдем в имении вашей тети.

– А вот на это не рассчитывайте! – усмехнулся оборотень.

– Значит, вы успели передать их заказчику? – уточнил Ярослав и добавил, видя, как дернулся ульвсерк. – Я же сказал, что барышня Гарышева ничего от нас не скрывала.

– Правильно меня учили: никому, кроме своих, доверять нельзя! Все предадут, кроме братьев…

В глазах господина Щеглова постепенно гасло опасное безумие, сменяясь вполне человеческой усталостью.

– Вас никто не заставлял лезть в такие игры, – пожал плечами господин Рельский. – Крови захотелось? Свободы? Подвигов? Вот и поплатились.

– Денег! Всего лишь денег, – оскалился оборотень. – Мы живем бедно, а я всегда хотел вырваться из нищеты и кутить в свое удовольствие!

– Поэтому вы для вида стали навещать инкогнито дальнюю родственницу, которая наверняка не имела представления о вашей истинной сущности. А на самом деле вы брались за, скажем так, сомнительные заказы?

В памяти мирового судьи сам собой всплыл давний урок, когда тощий темноволосый гувернер учил наследника Эйвинда этнографии. Лекция, произнесенная хорошо поставленным голосом наставника, сейчас вспомнилась очень отчетливо. Учитель утверждал, что истинные наследники волка Фенрира могли легко затеряться среди людей, в человеческой ипостаси ничем не отличаясь от других. Были времена, когда за малейшее подозрение можно было угодить на костер, но в действительности урожденные оборотни не представляли особой опасности для других, полностью себя контролируя даже в зверином облике. Более того, среди них считалось величайшим позором хоть на мгновение утратить ясность мыслей, потому преодолевать зов звериной натуры их учили с детства.

Куда опаснее были волкодлаки, поскольку теряли здравый рассудок и потому были чрезвычайно опасны. Именно им оборотни были обязаны огромным количеством страшных легенд.

Со временем страсти поостыли, и урожденным дозволили жить среди людей, правда, обязав соблюдать некоторые правила…

Про себя мировой судья торжествовал: слово за слово, ему удалось разговорить оборотня. Разумеется, господин Рельский сказал чистую правду и был готов поступить самым решительным образом, однако куда больше его прельщало полюбовное решение вопроса. Если верить Юлии, господину Щеглову не было никакого резона убивать сторожа, вполне довольно хлороформа, чтобы тот благополучно проспал кражу. Оставалось еще убийство ромарэ, но табор примет виру[52] за мертвых и не станет таить зла, а властям в общем-то решительно все равно, кто посягнул на бесправных бродяг.

– Давайте договоримся, – предложил мировой судья, и оборотень замер, вцепившись когтями в подлокотник кресла. – Я не верю, что вы убили господина Ларгуссона. Вы не похожи на обезумевшего от крови зверя. Расскажите мне все о той ночи в библиотеке, и, если вы не убийца, я отпущу вас.

– Поверите мне на слово? – клыкасто улыбнулся ульвсерк, и сочетание человеческих и звериных черт его облика заставило передернуться даже невозмутимого господина Рельского.

– Разумеется, нет, – продемонстрировал в ответ здоровые белые зубы мировой судья. – Поклянитесь Фенриром, и я поверю.

– Хорошо! – согласился господин Щеглов, откидываясь на спинку кресла. Впрочем, что ему еще оставалось? Даже если бы он невероятной милостью богов сумел перебить гостей и скрыться, за ним бы охотились по всей стране, как за бешеным псом.

– Надеюсь, вы не против некоторых мер безопасности? Мы вас свяжем и наденем вот это, – господин Рельский вынул из кармана толстый кожаный шнурок с подвеской, который продемонстрировал оборотню, – заговоренный амулет из серебра, волчьего хвоста и когтей, украшенный волчьей руной[53], старинное средство от ульвсерков. Он не причинит вам вреда, только помешает напасть или сменить облик.

С давних времен известно, что волка Фенрира, прародителя всех оборотней, боги смогли пленить только с помощью пут Глейпнир, выкованных черными карликами-цвергами из шума кошачьих шагов, дыхания рыб, птичьей слюны, корней гор, жил медведя и бороды женщины. Мировой судья усмехнулся про себя: обычного оборотня повязать куда легче, но лучше всего для этого годится заговоренный ошейник, проклепанный серебром (золото подходит тоже, но из-за дороговизны применяется крайне редко).

Ульвсерк пристально посмотрел на господина Рельского и потребовал:

– Поклянитесь, что вы в целости и сохранности доставите меня в Дёрвсенд и сдадите старейшинам.

Куда и подевался томный юноша? Наносная пресыщенность, равно как и деланая хищность слетели, как шелуха, и стало очевидно, что оборотень отчаянно хотел жить и был на многое готов ради спасения. Перед людьми сидел совсем мальчишка, лет восемнадцати, но этому пареньку было не занимать мужества и воли. Пожалуй, из него вырос бы прекрасный волк, если бы не прискорбное корыстолюбие.

– Клянусь, – спокойно произнес мировой судья. – Или вы желаете, чтобы я присягнул по всем правилам?

– Это ни к чему! – Оборотень сразу расслабился и теперь, казалось, искренне забавлялся.

Клан осудит его по всей строгости, однако закон ульвсерков куда лояльнее. Скорее всего, ему только придется заплатить штраф и какое-то время не отлучаться из поселения оборотней. В мире людей господина Щеглова (истинного имени он так и не назвал) ждала петля, тем паче что дело было связано с убийством и замешано на политике.

– Ладно, вяжите! – Смирившись, ульвсерк молча терпел, пока его довольно бесцеремонно скручивали (на всякий случай под прицелом), только передернулся, ощутив на коже серебряную подвеску.

– Клятва! – потребовал господин Рельский, полюбовавшись на прочно связанного оборотня. Тот был упакован на славу, будто подарок на именины, недоставало только бантика на шее.

– Клянусь, – выдавил господин Щеглов. Голос его звучал глухо. – Я, Лейдульв, именем Фенрира клянусь, что не убивал господина Ларгуссона и не имею никакого отношения к его смерти.

– А теперь рассказывайте все, – предложил мировой судья и уселся напротив.

Оборотень глухо начал:

– За хорошее вознаграждение я подрядился украсть ту паршивую книгу. Если бы я только знал, сколько с этим будет проблем!

– Кто вас нанял? – поинтересовался господин Рельский.

– Дракон! – будто выплюнул оборотень.

– Как его зовут и где его найти? – подался вперед инспектор Жаров, напрочь позабывший о субординации.

– Шейлитт. Он живет в развалинах Гейрнхейма.

Мировой судья и инспектор переглянулись. Означенные развалины были таковыми уже по меньшей мере лет двадцать, с тех пор как там случился пожар. Отстраивать поместье наследники старого владельца то ли не захотели, то ли попросту не имели средств, но и сносить не стали. Так и стоял на холме остов дома, места вокруг считались недобрыми, и там никто не бывал. Что и говорить, лучшее место, чтобы спрятаться.

– Дракон? – одними губами произнес инспектор.

Мировой судья кивнул, и, повинуясь его молчаливому приказу, полицейский выскользнул из комнаты, поманив за собой одного из подчиненных.

– Дальше.

– Как скажете, – согласился оборотень, попытался устроиться поудобнее, что со связанными руками и ногами было нелегкой задачей, и продолжил…

Глава 34

Картина из его слов вырисовывалась весьма занятная. Некий дракон разыскал его и чуть ли не угрозами понудил взять заказ. Впрочем, стоило корыстолюбивому оборотню услышать сумму вознаграждения, как он прекратил всякое сопротивление. Тем паче что речь шла о пустяковом поручении: следовало всего лишь выкрасть книжку из публичной библиотеки.

На поверку задача оказалась не столь простой – меры защиты от всевозможных опасностей госпожа Дарлассон предприняла воистину драконовские. Ночью дом был заперт изнутри и совершенно неприступен, днем же никому не дозволялось оставаться в библиотеке в одиночестве. Еще строже гномка следила за теми, кто интересовался книгами из особого хранилища, и не спускала глаз с драгоценных фолиантов.

Ради вожделенных ключей господину Щеглову пришлось обольстить барышню Гарышеву, которая показалась ему самой легкой добычей из дам-библиотекарей. (Разумеется, о хозяйке речи быть не могло, госпожа Чернова, как дама серьезных моральных правил, наверняка отказалась бы участвовать в подобном, а время поджимало…)

Ульвсерк не пожалел о своем решении заручиться поддержкой Юлии, по крайней мере, до сегодняшнего дня – она оказалась девушкой покладистой и исключительно полезной. Стоило лишь пообещать ей, что гонорар за кражу станет ее приданым, после чего господин Щеглов на ней женится – и милая барышня уже была готова решительно на все. Разумеется, объект ее пылкой страсти не раскрыл глаза возлюбленной на свое истинное происхождение, но, думается, ради замужества она простила бы и такой изъян.

Однако похитителю все не удавалось выбрать удачное время: то госпожа Дарлассон вознамерилась переночевать в комнатке сторожа, то затеяла генеральную уборку, во время которой слуги жили на той половине дома… Наконец Юлии удалось подслушать разговор господина Ларгуссона, из которого следовало, что он собирался следующей ночью пить с приятелем. Пьяный сторож вряд ли что-то услышал бы, тем более что у оборотня имелось специальное заклятие (неоднократно проверенное) и на всякий случай хлороформ.

Подобравшись той ночью к библиотеке, господин Щеглов, к своему немалому удивлению, узрел некоего смутно знакомого господина, который с полубезумным видом выскочил из дому, позабыв даже запереть за собой дверь. (Личность оного господина он установил впоследствии с помощью барышни Гарышевой.)

Отступать оборотню было некуда: уже утром в библиотеку должен был прийти Шеранн, а после этого задание теряло всякий смысл, заказчик четко это оговорил. Так что господин Щеглов, крадучись, пробрался внутрь, осторожно заглянул в комнату сторожа и обнаружил того мертвым, рядом с пылающей портьерой, видимо, загоревшейся от перевернутого подсвечника. Тушить было нечем, да и незачем.

Медлить было нельзя, и он молниеносно закрыл входную дверь изнутри, с тем чтобы никто не вошел раньше времени и не застал его на месте преступления. После этого он бросился на второй этаж, отыскал заботливо отложенный Юлией в сторону том и беспрепятственно выбрался через окно, что ульвсерку было совсем нетрудно.

Вот только заказчик не явился в условленное место ни в оговоренный день, ни на следующий. Безрезультатно его прождав, господин Щеглов принялся разнюхивать в округе, и вскоре то ли благодаря везению, то ли звериному нюху он обнаружил искомого дракона. Правда, тот выйти из дома отказался, проревел, что теперь ему этот дневник и даром не нужен, и пыхнул огнем, когда соучастник попытался возмутиться.

Бедняге пришлось возвращаться ни с чем и спешно выискивать способ спрятать похищенное. Конечно, можно было попросту бросить книгу неподалеку от логова дракона, но спускать тому такую наглость господин Щеглов не собирался. К тому же он вполне здраво решил найти другого покупателя…

Правда, от идеи продать дневник Шеранну он быстро отказался: тот был известен своей вспыльчивостью и не пощадил бы вора.

Оборотень рассчитывал, что в окрестностях Бивхейма объявится еще один дракон, раз уж эта книжица составляла для детей стихии такую ценность. Поняв впоследствии, что на это полагаться не стоило, он вынужден был выискивать возможность надежно схоронить драгоценный том.

– У меня два вопроса, – произнес господин Рельский, когда ульвсерк замолк. – Первый: где книга и как вам удалось ее столь надежно спрятать? И второй: зачем вы напали на ромарэ?

– На самом деле это один вопрос, – довольно ухмыльнулся оборотень и демонстративно облизнулся.

За спиной мирового судьи полицейский сдавленно помянул обманщика Локи и вновь схватился за ружье. Мировой судья поморщился: господин Щеглов был связан и беспомощен, но не упускал возможности выказать свое превосходство, наслаждался, заставляя людей пугаться.

– Я жду ответа, – напомнил джентльмен спокойно.

– Вы же сами мне помогли! – развеселился оборотень. – Ведь из-за вас того мальчишку-колдуна выкурили из табора. Я его подобрал и уговорил спрятать книгу в обмен на ответную услугу.

– Постойте, – мировой судья быстро соображал, – значит, похищенные рома…

– Именно! – охотно подтвердил господин Щеглов, явно наслаждаясь своим остроумием. – Я утащил его подружку и злейшего врага из табора, куда он никак не мог пробраться. Но я их и клыком не тронул, отдал мальчишке, уж не знаю, что с ними дальше сталось. А он за это схоронил дневник так, что теперь до него никто не доберется.

– Где? – коротко уточнил господин Рельский, чуть нахмурившись. Недоставало только, чтобы с книгой что-нибудь случилось!

– В подвале, – нехотя признался оборотень, – но ее оттуда не достать! Рома запечатал дверь заклинанием, и только он может его снять. Мальчишка уже далеко, вам его не поймать.

– Посмотрим, – скрывая облегчение, проговорил мировой судья. – А теперь, думаю, вам пора поговорить с барышней Гарышевой.

– Вы притащили ее сюда?! – Господин Щеглов казался ошарашенным.

Ярослав в ответ лишь кивнул и велел полицейскому позвать девушку…

Надо думать, Юлия все же в глубине души была уверена в искренности чувств «жениха» к ней, а потому его откровенный и весьма циничный рассказ привел ее в ярость. Сначала барышня разрыдалась, затем принялась кричать, обвиняя в своих бедах всех вокруг, и прежде всего Софию.

Господину Рельскому вдвоем с полицейским едва удалось ее угомонить. Девушка под присмотром слуги отбыла в родительский дом, оплакивать свое легкомыслие и погубленную будущность.

Господин Рельский препоручил ульвсерка полицейским и отправился к хозяйке дома, сочтя, что она вправе узнать обо всем из первых рук. Для той стало откровением, что ее покойный супруг был связан родственными узами с ульвсерками, и мировому судье пришлось долго отпаивать госпожу Царину коньяком.

Пока хозяйка дома успокаивала таким образом свои нервы, прибыли новые гости. Приехала госпожа Чернова, за которой послал мировой судья, опасаясь, что без помощи гадалки не удастся обойти заклятие рома. Почти одновременно с нею явился Шеранн, преисполненный восторга. Переданная инспектором Жаровым весть заставила его бросить все и ринуться в Царин-парк.

– Где дневники? – спросил он, ворвавшись в комнату, где коротали время за беседой господин Рельский и София. Он даже не соизволил поздороваться, в азарте позабыв обо всем.

Мировой судья бросил взгляд на помрачневшую молодую женщину и потребовал:

– Сядьте, отдышитесь как следует и успокойтесь. Насколько я понял со слов господина Щеглова, книга спрятана с помощью волшебства, так что не стоит пороть горячку.

– Извините. – Сын стихии сделал вид, что смутился, и смиренно попросил рассказать обо всем…

Дракон слушал очень внимательно, насторожившись и подавшись вперед. Он прервал повествование единственный раз, когда прозвучало имя дракона, причастного к хищению дневников.

– Вы уверены, что правильно запомнили? – переспросил он напряженно, и господину Рельскому вдруг показалось, что дракон надеялся на ошибку.

– Я убежден, что оборотень назвал именно Шейлитта, – пожал плечами мировой судья, всматриваясь в бледное лицо Шеранна. – К тому же вскоре вы сможете проверить правдивость его слов.

Дракон неохотно кивнул, соглашаясь, и жестом предложил продолжать.

Пересказ занял не так уж много времени.

– А я ведь уже почти добрался до него, – сообщил дракон, явно досадуя, что его опередили. – Я потихоньку обыскивал поместья в округе, и до Царин-парка мне оставалось совсем чуть-чуть…

– Это подтверждает, что мы на правильном пути, – дипломатично заметил господин Рельский.

Шеранн согласно склонил голову.

– Может быть, стоит убедиться, что это именно он? – предложила гадалка.

– Разумно, – согласился мировой судья и пригласил их обоих на очную ставку с ульвсерком.

Кабинет господина Щеглова отчего-то казался ненастоящим, как будто странной декорацией. В розовато-бежевой комнате джентльмены выглядели чужеродно, а уж представить эти покои обителью оборотня и вовсе никак не получалось.

– О, у меня новые гости! Проходите, устраивайтесь поудобнее, – с издевательской вежливостью предложил ульвсерк.

Очевидно, больше не опасаясь за свою жизнь, он вновь обрел невыносимые манеры.

– Это он, – бросив единственный внимательный взгляд на оборотня, подтвердил Шеранн, принюхался и удивился: – Только отчего-то не пахнет волком. Разве что слегка, почти неуловимо…

– Польщен тем, что вы меня узнали, господин дракон! – рыкнул ульвсерк, нехорошо оскалившись. – В этом облике запах едва заметен, к тому же есть прекрасное средство его перебить. Поделюсь с вами рецептом: масла розмарина, кедра и цитронеллы[54], которые заодно играют роль одеколона и даже блох отгоняют. Думаю, вам тоже подойдет…

Задираться ему определенно не стоило. Одним прыжком Шеранн оказался рядом с креслом и одной рукой вздернул наглого мальчишку за воротник. Придерживая его за шкирку на уровне своих глаз, дракон процедил:

– Будь благодарен, что Рельский обещал тебя пощадить, иначе я превратил бы тебя в горстку пепла.

– Премного благодарен! – ядовито заявил тот, нарочито почтительно кивнув мировому судье.

– Оставьте его, – попросила София негромко, положив ладонь на предплечье Шеранна. – Давайте лучше поищем дневники.

– Ищите, ищите, – предложил ульвсерк щедро, – только не увлекайтесь, а то от вас самих пепел останется.

– Спасибо за заботу, – холодно произнес господин Рельский, и вся компания отбыла.

В сопровождении все того же перепуганного дворецкого они отправились разыскивать указанную оборотнем каморку в подвале…

Кладовая в Царин-парке была сооружена на совесть: целый подземный этаж, отделанный камнем и прочным деревом. Большую часть занимал просторный холл, и лишь часть места была огорожена под хранилища.

«Будто в детской страшилке: темный-темный дом, в нем темный-темный подвал, а там темная-темная комната…» – невесело подумала София и зябко поежилась. Что там дальше по сценарию – кровожадное чудовище?

Проход в отдаленный закуток, которым давно никто не пользовался (и так места было предостаточно), преграждала потемневшая от времени дверь. Когда слуга потянулся, чтобы вставить ключ в замок, дракон его одернул и велел:

– Посветите получше. Я хочу сначала рассмотреть, куда мы намерены сунуться.

Канделябр дрожал в руках бедолаги-дворецкого, но он беспрекословно выполнил приказ.

Шеранн невольно присвистнул, а госпожа Чернова вскрикнула, увидев изукрашенные рунами старые доски. До сих пор ей доводилось видеть нечто подобное лишь на древних камнях, укрывающих старые захоронения от разграбления.

– Вы можете прочесть, что здесь написано? – спросил дракон у Софии, слегка запнувшись на почтительном «вы».

Госпожа Чернова кивнула и осторожно коснулась рукой надписи, которая гласила:

«Ряд блистающих горних рун упокоил я здесь,

Ряд рун скрыл волшебных.

Безумье не даст покоя тому,

На чужбине коварная смерть будет ждать

Того, кто сей оберег разрушит»[55].

– Что теперь? – спросил Ярослав из-за плеча молодой женщины, выслушав это немудреное, однако весьма угрожающее предупреждение.

Не отвечая, гадалка прочла надпись еще раз и еще…

– Мне не удастся снять эту вису, – наконец со вздохом заключила она.

Эрили нередко прячут подсказку в самом заклятии – считается, что это усиливает действие волшбы. Вот только разгадать шараду бывает непросто.

Вдруг госпожу Чернову озарила идея, она рассмеялась и повернулась к господину Рельскому. Ее глаза радостно сверкали, и мужчина невольно улыбнулся в ответ.

– Того, кто сей оберег разрушит! – повторила София триумфально. – Заклятие сработает, только если тронуть дверь.

– Значит, если найти другой ход… – медленно произнес мировой судья.

– Вот именно! – подтвердила госпожа Чернова и обратилась к слуге: – Любезный, какие стены между этими чуланами?

– Каменные, – мелко дрожа, признался дворецкий и без необходимости одернул пышную ливрею. Его безудержному воображению уже представлялось, как чужаки разбирают дом по камушку, чтобы добраться до сокровища.

– Отоприте соседнюю каморку и кликните людей с кирками, или что там еще нужно, – потребовала она.

– Нет нужды, – дракон остановил дворецкого, который уже взял старт. – Я сам, только откройте ближайшую дверь.

Молодая женщина вообразила, как вооруженный лопатой Шеранн в поте лица прокапывает лаз и разбирает кладку (ругаясь, на чем свет стоит), и прикусила губу, удерживая смешок.

Шеранна, похоже, нисколько не смущал предстоящий трудовой подвиг. Он дождался, пока дрожащий слуга выполнит приказ, затем сложил руки на груди и велел недовольно:

– Отойдите подальше!

– Зачем? – тут же спросила София, но тот так зыркнул в ответ, что она подчинилась без дальнейших расспросов.

– Что он собирается делать? – спросила она у господина Рельского, отступив к стене.

– Думаю, превращаться, – ответил мужчина, с любопытством наблюдая за драконом, который расхаживал у двери, нетерпеливо ожидая, пока люди уберутся подальше и предоставят ему свободу маневра.

– В кого? – оторопела госпожа Чернова.

Впрочем, мгновением позже молодая женщина и сама осознала глупость этого вопроса.

Шеранн тем временем убедился, что никто более ему не мешает, и плавно взмахнул руками. Миг – и перед ними уже возвышался алый дракон. Теперь подвал казался уже далеко не столь внушительным.

Более всего он походил на обычную ящерицу, зачем-то изваянную из цельной глыбы то ли рубина, то ли непритязательного граната (что много дешевле, хотя и не столь помпезно). Но внутри зверя будто пылал огонь, придавая всем граням воображаемого кристалла яркое сияние. Воистину, драконьи сокровища – это они сами…

Явно рисуясь, дракон повел крыльями, затем низко опустил голову, почти уткнувшись носом в пол, и прилежно принюхался, шумно втягивая воздух, будто служебная собака. Для полноты картины недоставало ошейника и поводка (впрочем, намордник также пришелся бы кстати).

– Что он делает? – почему-то прошептала София.

– Ищет, – объяснил очевидное господин Рельский, также отчего-то шепотом.

Этот облик Шеранна госпожу Чернову одновременно восхитил и ужаснул. Дракон был прекрасным и величавым, однако молодую женщину несколько нервировала мысль о том, что этот хищник мог в любой момент превратиться в зверя и растерзать ее. Одно дело – знать, что стоящий рядом мужчина способен обратиться в ящера, совсем иное – увидеть это воочию! В романах опасность представляется чем-то восхитительным и будоражащим кровь, в действительности же при виде огромного зверя любое разумное существо испытает необоримое желание спрятаться от него подальше.

Однако здравый смысл подсказывал, что в любом обличье Шеранн остается столь же разумным, что несколько успокаивало.

Пока София размышляла о своем двойственном взгляде на детей стихии, представитель этого крылатого племени, кажется, принял решение. Он просунул голову в раскрытую дверь и осторожно дохнул.

Еще несколько минут Шеранн прилежно трудился, хотя гадалка не понимала, что именно он делает и зачем.

Наконец он отодвинулся, с явным удовлетворением полюбовался на дело своих рук (или, точнее, пасти) и вновь повторил странный неуловимый жест (правда, в исполнении исполинского зверя это выглядело куда более пугающе).

Мгновение – и перед ними снова стоял Шеранн в привычном человеческом облике. Как ни странно, он был одет по всей форме.

– Можете подойти ближе, только осторожно! – бросил он.

Господин Рельский и госпожа Чернова с некоторой опаской приблизились и остановились чуть поодаль. Убедившись, что люди его послушались, дракон нырнул в сделанный проем между кладовками.

Молодая женщина присмотрелась, пытаясь понять, как он проделал лаз, и вскрикнула, поняв, что камень попросту проплавлен.

– Должно быть, из них выходят прекрасные металлурги, – негромко проговорил практичный господин Рельский, удерживая Софию, которая вознамерилась было последовать за Шеранном. – Он сказал ждать здесь. К тому же стена, вероятно, еще горячая, вы можете пострадать.

Потекли томительные минуты…

Наконец из лаза вновь показался Шеранн. Он прижимал к груди увесистый том в темном кожаном переплете, отделанном потемневшей от времени медью.

– Госпожа Дарлассон будет счастлива, – с чувством произнесла София. Возвращение пропавшей книги наверняка смягчит сердце почтенной гномки!

Шеранн поднял глаза, полыхнувшие янтарным огнем, и прорычал:

– Нет!

– Что – нет? – переспросила госпожа Чернова.

Дракон лишь молча прижал покрепче к груди драгоценную находку.

– Полагаю, наш друг хочет сказать, что не намерен возвращать дневники в библиотеку, – раздался рядом голос господина Рельского.

София повернулась к нему. Мировой судья неотрывно смотрел на дракона, прищурившись и чуть подавшись вперед.

– Но почему? – Она искренне ничего не понимала.

– Думаю, господин Шеранн многое от нас утаил, – с расстановкой произнес Рельский.

– Эта вещь принадлежит драконам! – огрызнулся тот и перехватил книгу поудобнее.

Но ведь… ведь Шеранн вообще не объяснял важности этих дневников для него! Он заверил, что приехал в Бивхейм ради получения автономии, но какое касательство к этому имел потрепанный том?

– Мы на нее не претендуем, – ответил мировой судья, глядя прямо в глаза дракону, который явно был намерен сражаться за свое сокровище, – но с условием, что вы расскажете нам все!

Шеранн с минуту пристально смотрел на него, потом возразил:

– Это наше внутреннее дело!

– Полагаю, мы достаточно ввязались в это самое внутреннее дело! – заметил господин Рельский и нарочито безразлично развел руками, видя его колебания. – Я найду пути удовлетворить свое любопытство. К примеру, у меня есть несколько однокашников в парламенте, которые наверняка в курсе проблем драконов. Да и ваш дядюшка, защитник огненных, думается, будет не столь скрытным – в конце концов, у нас есть общие предприятия…

– Хорошо! – рыкнул Шеранн, сдаваясь. – Только давайте продолжим разговор не здесь.

С этим спорить никто не стал, и вся компания сыщиков-любителей отправилась в Эйвинд. По дороге разговор касался лишь самых нейтральных тем, по большей части погоды и видов на урожай.

Глава 35

Удобно расположившись в просторной и светлой гостиной, господин Рельский вежливо, но настойчиво предложил дракону начать рассказ.

Мировой судья сидел в кресле и потягивал коньяк, стараясь не замечать, что дракон устроился на софе рядом с гадалкой и его руки то и дело подозрительно порхали то у талии, то у плеч молодой женщины. Шеранн наслаждался, открыто показывая господину Рельскому, сколь близкие отношения связывали его с госпожой Черновой, и выказывая ей знаки внимания, исподтишка поглядывал на бесстрастное лицо соперника.

София лишь краснела и осторожно отодвигалась, смущенная столь беспардонной демонстрацией, но не решаясь дать отпор бесстыдному возлюбленному. Последние события окончательно выбили землю у нее из-под ног, и теперь в мыслях гадалки царил полный сумбур. Легенды уверяют, что даме весьма лестно быть в центре внимания сразу нескольких джентльменов, однако госпожа Чернова не находила решительно ничего приятного в том, что она сделалась предметом спора, будто корова, из-за которой бранились крестьяне.

Наконец молодая женщина не выдержала: убрала со своего колена руку Шеранна и бросила на него строгий взгляд, без слов призывая к соблюдению благопристойности.

Вполне удовлетворившись показом, дракон перенес внимание на злополучную книгу, которая лежала у него на коленях, ласково провел пальцами по обложке и начал будто выученный наизусть урок:

– Все драконы делятся на пять семей, по числу стихий, которые они воплощают. У каждой семьи есть глава – владыка, этот титул передается по наследству. Но в основном делами занимаются два его помощника: защитник, в ведении которого все внешние вопросы, и правитель, на которого возложено управление внутренними делами. Они выбираются в каждом поколении из самых способных в этих сферах, причем их определяют не сами драконы, а стихии, с помощью особого обряда. Так было испокон веков, но однажды один амбициозный огненный решил добиться власти, хотя по праву она должна была принадлежать другому. Он сумел с помощью двоих сообщников устранить настоящего правителя и подделать результаты. Мой дядя, защитник, давно это подозревал, но никаких доказательств у него не было, тем более что обманщик являлся давним другом владыки огненных. Но однажды один из соучастников оказался при смерти и в бреду много чего наговорил. Наша знахарка тайком послала за защитником. Оказалось, что умирающий с самого детства вел записки, куда педантично заносил все обстоятельства. Предатель сказал: «Дневник спрятан у раидо радуги!»… В конце концов дядя вспомнил, что руну раидо еще называют краем моста… Дальше уже было несложно догадаться, что речь о Бивхейме, который построен на месте разрушенного Биврёста – радужного моста… Дядя отправил меня сюда якобы для контроля строительства парохода, а на самом деле с тайным поручением разыскать мемуары Шезарра, и я очень обрадовался, когда выяснил, что их нашли и поместили в библиотеку. К сожалению, обманщик тоже как-то об этом дознался и, видимо, отправил Шейлитта меня перехватить. Остальное вам известно.

Несколько минут они молчали, думая каждый о своем. Люди пытались осмыслить новые обстоятельства, дракон же смаковал свой триумф.

– Сдается мне, что вы что-то недоговариваете, – наконец заметил господин Рельский и пояснил: – Вы ведь утверждали, что приехали в Бивхейм ради каких-то таинственных дел касательно автономии, теперь же выясняется, что ваша миссия затрагивает лишь внутренние дела…

Он вперил острый взгляд в дракона, который раздраженно передернул плечами и буркнул:

– Одно другому не мешает. Шейленн возглавляет радикальную группировку, которая полагает, что драконы должны захватить власть в Мидгарде. Большинство детей стихии хочет жить спокойно, так что если убрать правителя, все заглохнет.

– Почему тогда вы не сообщили, что среди вас есть такая клика? – воскликнула госпожа Чернова.

Шеранн посмотрел на нее уничижительно и едко ответил:

– Замечательное предложение! Мы так долго убеждали эльфов, что не претендуем на власть и хотим жить обособленно. Если бы теперь они дознались обо всем, то вынудили бы нас убраться из страны или начать войну. И вы полагаете, что мне нужно было обо всем доложить властям?

Госпожа Чернова опустила глаза, соглашаясь с его доводами. В политике она разумела мало, потому решила полностью положиться в этом вопросе на господина Рельского.

– Тогда все понятно, – заключил мировой судья, задумчиво рассматривая на свет бокал с коньяком. – Насколько я понимаю, вы хотите, чтобы мы никому об этом не рассказывали?

– Конечно, – кивнул дракон и нетерпеливым жестом убрал упавшую на глаза темно-красную прядь. – Теперь, когда у меня есть вот это, – он любовно тронул книгу, – мы сумеем устранить Шейленна, а значит, войны не будет.

Госпожа Чернова поежилась, вообразив баталии с огромными огнедышащими ящерами, способными без труда вызвать землетрясение или наводнение, расплавить дыханием камни или пробудить вулканы. Несомненно, драконы – весьма внушительная сила, с которой вынуждены считаться даже спесивые эльфы.

– Почему вы не хотите править Мидгардом? – вырвалось у нее. – Вы ведь смогли бы захватить власть!

– Смогли бы, – не стал спорить дракон. – Но какой ценой? Ведь эльфы не сдались бы без боя, а к чему нам дымящаяся пустыня? Земля и так искорежена Рагнарёком, и новое вмешательство может стать роковым. К тому же нам не нужна власть. Дайте нам жить спокойно!

– Теперь на крайний случай у нас есть метод господина пожарного, – задумчиво провозгласил мировой судья, как бы невзначай напоминая Шеранну о гадательности исхода войны за власть.

– Я же говорю, мы хотим только покоя, – поморщился тот. – Я заберу книгу, сегодня же навещу Шейлитта и в ближайшие дни уберусь восвояси. Можете не беспокоиться, дети стихии больше вас не потревожат.

София опустила глаза, вдруг осознав, что вскоре должна будет навсегда покинуть эти края вслед за любимым. Когда отъезд был далекой перспективой, он казался куда привлекательнее. Она на мгновение усомнилась в надобности столь решительного шага, но тотчас с негодованием отогнала неуверенность. Выбор сделан, уже поздно что-то менять.

– Но нужно ведь еще изобличить убийцу! – поспешно проговорила она, желая повременить хоть несколько дней.

– Думаю, теперь нет никаких сомнений, что это тот гном, – безразлично ответил дракон.

София вздохнула: признание ульвсерка вызвало у нее оторопь, но не было никаких оснований сомневаться в его честности. Сколько гадалка ни раздумывала, она не видела причин господину Щеглову оговаривать малознакомого цверга.

– У нас нет доказательств, кроме слов оборотня, что господин Реинссон был на месте преступления, – признал господин Рельский, в раздумье покусывая тонкие губы. – Я даже не понимаю мотива убийства… Полагаю, нет ничего, что позволило бы убедить присяжных в его вине.

– Но ведь можно и так сполна наказать этого гнома. Помнится, я нашел у него революционные прокламации, а за это можно надолго упрятать на каторгу, – азартно предложил дракон.

– Не годится, – отмахнулся господин Рельский. – Покарать его несложно, но это не решает вопроса об убийстве. Ведь с вас и с госпожи Черновой не сняты подозрения. Нет, такой исход дела не годится.

София зябко поежилась (отчего Шеранн тут же обхватил ее за плечи и прижал к себе, а Ярослав едва не лишился самообладания).

– Значит, нам нужно признание самого господина Реинссона! – заключила гадалка, мягко, но решительно освобождаясь из объятий дракона.

– И как вы рассчитываете его добыть? – поинтересовался Шеранн насмешливо, недовольный отпором.

– Не знаю, – пожала плечами госпожа Чернова. Она встала и отошла в сторону, безотчетно стремясь оказаться подальше. Молодая женщина рассердилась на фамильярное поведение дракона, к тому же впечатления от его превращения были еще слишком свежи в памяти, отчего она невольно его опасалась. – Теперь ясно, почему предсказания путались. Так что я вполне могу погадать.

С некоторых пор София повсюду носила с собою руны, не расставаясь с ними даже в спальне.

Джентльмены переглянулись и разом согласились. Никаких стоящих идей у них не имелось, и оставалось надеяться, что ворожба сдвинет дело с мертвой точки.

Выполнив все надобные приготовления, госпожа Чернова предложила задавать вопросы.

– Как нам вывести на чистую воду господина Реинссона? – подавшись вперед, спросил господин Рельский.

Беркана.

София нахмурилась, всматриваясь в символ.

– Необходимо устранить препятствия, и это как-то связано с женщиной, – чуть неуверенно произнесла она, глубоко вздохнула и постаралась не думать ни о чем, впустить в себя безбрежную спокойную силу, отбросить собственные страхи и рассуждения.

– Убийцей господина Ларгуссона был господин Реинссон? – на всякий случай уточнил мировой судья.

Дагаз.

– Безусловно, – кивнула гадалка, слегка улыбнулась и добавила: – С нюансом «наконец-то вы верно догадались!»

Господин Рельский ответил ей улыбкой и спросил о причинах убийства.

Ансуз.

– Разговор, информация, литература, – что-то в этом роде, – тут же истолковала ворожея и досадливо воскликнула: – Неужели имеется в виду книга? Он не мог иметь к ней никакого отношения!

– Думаю, речь не об этом, – покачал головой мировой судья. – Но это не столь важно. Лучше поразмыслить о том, как доказать вину убийцы…

Пока госпожа Чернова шептала благодарности и собирала руны, мужчины сосредоточенно размышляли.

– Не вполне уверен, – наконец произнес господин Рельский, постукивая пальцами по столу. – Возможно, имелась в виду барышня Ларгуссон, невеста господина Реинссона.

– Именно она подтвердила его алиби, – напомнил Шеранн, явно воодушевляясь. – Но как заставить гномку рассказать правду?

– Позвольте я попробую, – предложил мировой судья, – у меня имеются некоторые соображения на этот счет.

Он откланялся и отбыл, София в свою очередь отправилась в Чернов-парк, а дракон помчался на поиски Шейлитта…

Мировой судья ехал в Бивхейм. Чело его было нахмурено, но вовсе не стоящая перед ним нелегкая задача разоблачить убийцу была тому виной. Вполне сознавая, что ревность – чувство низкое и недостойное, он тем не менее никак не мог его побороть. Собственная полнейшая беспомощность приводила мужчину в исступление, но он вынужден был расписаться в своем бессилии…

Аккуратный домик барышень Ларгуссон выглядел по-прежнему приветливо и светло. Сквозь распахнутые окна струились солнечные лучи, заливая комнаты медовым светом.

Горничная проводила его в гостиную. Джентльмен сдержанно поприветствовал старшую барышню Ларгуссон, отметив про себя, что она явно похорошела. В чем заключалась произошедшая в ней перемена, он затруднился бы сказать, но она была несомненна.

– Рада вас видеть, господин Рельский, – приветливо встретила его гномка. Она отложила в сторону шитье, не пытаясь скрыть почти законченный рисунок, и мужчина заметил, что это было венчальное полотенце. – Надеюсь, ваши родные в добром здравии?

– Да, благодарю вас, все в порядке, – склонил голову мировой судья. – Питаю надежду, что у вас также все хорошо.

– Да, спасибо, – подтвердила барышня Ларгуссон церемонно, расправляя складки вышивки. Ей явно не терпелось вернуться к работе.

– Боюсь, у меня мало времени, – прервал взаимные расшаркивания господин Рельский.

– Что ж, тогда я внимательно слушаю вас, – чопорно согласилась она.

Гномка держалась, будто учительница на уроке этикета, и казалось, что гость – нерадивый ученик.

– Буду говорить напрямик: я полагаю, что вашего батюшку убил господин Реинссон, – без обиняков проговорил мировой судья, пристально глядя на барышню.

Надо отдать ей должное, гномка выдержала удар не дрогнув.

– Какая нелепость! – произнесла она возмущенно и перешла в наступление: – Как вы можете огульно обвинять господина Реинссона – несомненно, ради того, чтобы оправдать госпожу Чернову?

– Смею уверить, что вы неправы, – не дрогнул мировой судья. – У меня есть самые веские основания подозревать вашего жениха.

– Разве вам не известно, что преждевременная смерть отца лишила нас с сестрой наследства, которое он получил бы совсем скоро? – кусая губы, спросила она. – Теперь мое приданое существенно уменьшилось, так что в интересах господина Реинссона было бы всячески заботиться о здравии папеньки.

– Разумеется, я знаю об этом, – подтвердил мировой судья невозмутимо. – Однако мне известно и иное. Вашего жениха видели той ночью в дверях библиотеки, и его вид не оставлял сомнений в причастности к убийству. Поверьте, мне все известно доподлинно.

Под его пристальным взглядом барышня Ларгуссон комкала платок, но только этот нервический жест выдавал ее волнение.

– Я не верю вам! – наконец произнесла гномка. – Еще раз повторяю: господину Реинссону не было никакого резона убивать моего отца.

– Значит, это была случайность? – неожиданно мягко уточнил господин Рельский. По правде говоря, он жалел бедняжку, которая не так давно лишилась отца, а теперь теряла и возлюбленного. К тому же она так отчаянно боролась, и ее отвага вызывала невольное уважение.

Гномка закричала:

– Говорю же вам, он ни в чем не виноват!

– Послушайте, барышня Ларгуссон, – мировой судья вздохнул, – давайте начистоту. У меня имеется немалый опыт допросов, и я прекрасно вижу, что вы мне беспардонно лжете. Есть свидетель, который под присягой подтвердит, что господин Реинссон действительно выходил ночью из библиотеки… – Тут он покривил душой, поскольку оный свидетель уже отправился под конвоем в вотчину оборотней, да к тому же показания ульвсерка вызвали бы вполне понятные сомнения присяжных. Но гномке была неизвестна личность очевидца, а потому мужчина играл наверняка. Королева попалась в капкан, хоть он и объявил гарде[56]. Теперь в голосе господина Рельского не было ни следа жалости, он будто таранил несчастную гномку. – Если пожелаете, я даже опишу, как он был одет и в котором часу это произошло. Вы должны понимать, что моего слова вкупе с означенными свидетельствами будет вполне довольно. Также у меня есть доказательства, что он замешан в подрывной деятельности, и одного этого достаточно, чтобы он провел остаток жизни на северной каторге. Если вы не расскажете правду, то я употреблю все свое влияние, чтобы добиться для него самого сурового приговора. Уверен, вас не прельщает мысль последовать за женихом в Хельхеймские шахты.

Господин Рельский помолчал, давая гномке осознать ужасные перспективы, и закончил успокоительно:

– Мне нужно изобличить убийцу, чтобы снять подозрения с невинных, но я вовсе не стремлюсь уничтожить вашего жениха. Обещаю, если вы сознаетесь, то я представлю дело как несчастный случай. Кроме того, я «позабуду» о мятежных воззрениях господина Реинссона.

Барышня Реинссон смотрела на него молча, дрожа и кутаясь в шерстяной палантин. В ней явственно боролись почти животный, нутряной ужас и доводы разума, побуждающие сражаться дальше. Слишком многое свалилось на нее за последние недели: смерть отца, ужасное известие, что в этом повинен ее же собственный жених, решимость пособничать ему, а затем угрызения совести и страх.

Все это постепенно подтачивало ее волю, и наконец она сломалась.

– Я все расскажу, – промолвила она чуть слышно.

Мировой судья кивнул, стараясь скрыть облегчение.

– Может быть, вам чего-нибудь выпить? Вы очень бледны.

– Вина, пожалуйста, – слабым голосом попросила гномка, указывая на столик, где в окружении бокалов стоял графин.

Осушив стакан, она вполне оправилась и сумела взять себя в руки, а затем поведала обо всем связно и почти спокойно.

Глава 36

Рассказ ее подтвердил показания оборотня и заполнил некоторые лакуны.

Накануне убийства господин Ларгуссон пригласил друга к себе в библиотеку, дабы как следует отметить предстоящую свадьбу. Надо думать, госпожа Дарлассон не одобрила бы мальчишник прямо на рабочем месте, однако отчего-то сторож был совершенно уверен, что начальница той злосчастной ночью не нагрянет с проверкой.

Итак, гномы распивали бутылку за бутылкой, и разговоры их делались все оживленнее. Как водится, после обсуждения достоинств гномок и фанфаронских описаний похождений счастливого жениха, беседа свелась к обсуждению политических воззрений обоих приятелей.

В этом вопросе их мнения были совершенно различными: господин Ларгуссон считал бессмысленными попытки добиться независимости гномов, тем паче что им и так неплохо жилось, а господин Реинссон был пламенным борцом за свободу и чрезвычайно возмущался безразличием сторожа.

Раззадоренные принятым горячительным, друзья бурно спорили. Как нередко бывает, полемика в итоге обернулась пьяной дракой. Получив от приятеля пару зуботычин, господин Реинссон разозлился и грубо толкнул сторожа, отчего тот отлетел в сторону, ударился головой о каминную доску и уже не поднялся.

Протрезвевший от испуга гном убедился, что друг мертв, и в ужасе бросился прочь из библиотеки, даже не заметив упавший канделябр, от которого вскорости занялся пожар.

Разумеется, по дороге он не видел никого и ничего, и отпрянувший в тень ульвсерк остался незамеченным.

Господин Реинссон бросился к невесте, стремясь обсудить случившееся и убедить ее в своей невиновности. (К тому же дом покойного Ларгуссона был много ближе, чем его собственный.)

Выслушав его, гномка пришла в ужас, но тут же постаралась собраться и размышлять здраво. Она заявила жениху, что при таких обстоятельствах в его версию никто не поверит, и обещала помочь.

Наутро новоявленные сообщники с удивлением услышали о пожаре и краже. Если первое еще можно было объяснить случайно опрокинутым подсвечником, то последнее уже не укладывалось ни в какие рамки!

Таким образом гномы убедились, что решение не сознаваться в содеянном было весьма здравым. Кто поверил бы в отсутствие злого умысла, если одновременно совершено воровство?! В свете этого смерть господина Ларгуссона приобрела куда более зловещий оттенок…

Лишь в одном господин Реинссон ослушался своей невесты, точнее, не стал с нею советоваться. Терзаемый страхом, он решил привлечь внимание к другим подозреваемым и бросился чертить руны на воротах Чернов-парка и Эйвинда, а также весьма умело и тонко распускал туманные слухи о причастности гадалки к убийству, в чем ему невольно помогала госпожа Шорова, хотя и по другим причинам. Здравомыслящая барышня Ларгуссон впоследствии укорила жениха за недомыслие и была совершенно права, поскольку именно его собственные действия бросили тень подозрения на него самого.

– Благодарю вас за правдивый рассказ, – слегка поклонился мировой судья, когда она замолчала. – Обещаю, что вы не пожалеете.

Гномка глубоко вздохнула и созналась:

– Я уже не жалею. Слишком тяжело все это носить в себе. Не зря ведь говорят, что исповедь облегчает душу.

– Разумеется, – подтвердил господин Рельский, оставив при себе мнение о пользе откровенности, и попросил все записать. Толку с письменного признания было мало, однако гномка вряд ли знала об этом…

Когда барышня Ларгуссон уже заканчивала, служанка доложила о приходе господина Реинссона.

Гном торопливо влетел в комнату, сияя улыбкой, но при виде мирового судьи стушевался.

– Добрый день, – произнес он растерянно.

– Действительно, добрый, – признал господин Рельский, смущая господина Реинссона пристальным взглядом. – Надеюсь, вас порадует известие, что сегодня мы наконец отыскали убийцу вашего друга.

Гном выронил букет, который сжимал в руках, видимо, напрочь позабыв, кому он предназначался. Взгляд на смертельно-бледную невесту его ничуть не успокоил.

– Я… я рад, – промямлил он, – конечно, рад…

Он замолчал, пытаясь унять волнение, и спросил уже спокойнее:

– И кто же это?

– Вы, – спокойно ответствовал мировой судья.

Господин Реинссон ошалело посмотрел на него, потом нащупал стоящий рядом стул, пододвинул к себе и грузно уселся.

– С чего вы взяли? То есть, я хочу сказать, какая несуразица… – забормотал он перепуганно.

«И вот этого слизняка мы искали так долго?!» – подумал господин Рельский, испытывая гадливость к слабовольному гному. Невеста господина Реинссона была куда сильнее духом, и любовь ее, видимо, носила скорее материнский характер…

– Не стоит отпираться, – процедил мировой судья, – барышня Ларгуссон уже во всем созналась.

Гном бросил растерянный взгляд на суженую, которая молча кивнула.

По щекам совершенно раздавленного господина Реинссона покатились слезы.

– Я не хотел, не хотел… – залопотал он.

– Не нужно, – отмахнулся мировой судья. – Должен признаться, я верю, что вы убили Ларгуссона по неосторожности, поскольку никакой корысти вам в его смерти не было, скорее наоборот. Поэтому я обещал барышне, что приложу все усилия, чтобы присяжные сочли ваши действия неумышленными. Но для этого вы должны явиться с повинной.

Гном минуту молчал, пытаясь понять слова Рельского сквозь ужас, туманящий мысли, потом радостно закивал…

Госпожа Чернова испытывала странное двойственное чувство. Вернувшись домой после драматичных событий в Царин-парке и не менее драматичного рассказа Шеранна о тонкостях драконьей политики, она не находила себе места. Тревожащие новости и воспоминания не давали ей покоя. С одной стороны, молодой женщине отчаянно хотелось поскорее покончить со всем, наконец прервать тягостное ожидание. С другой, отъезд из Бивхейма был весьма тяжелым шагом. Дракон сообщил, что отъезд запланирован на ближайшие дни, хотя и не назвал точную дату. Вскорости госпоже Черновой предстояло собирать вещи и прощаться с любимым домом. Прежняя жизнь, ранее представлявшаяся ей столь постылой, теперь обрела несомненную прелесть: пусть не слишком счастливая и обеспеченная, но привычная и знакомая до мельчайших деталей…

К тому же Софию беспокоило, сколь многого не знала она о возлюбленном. Слова господина Рельского о том, что она очутится в полной власти своего соблазнителя, вспоминались ей вновь и вновь, и теперь молодая женщина не могла отрицать их разумности. Впрочем, и иных доводов против этого союза было предостаточно. Взять хотя бы то, как пришибленно держалась Лея, которая, казалось бы, должна была ликовать из-за успешного достижения желаемого!

«Но я люблю его!» – упрямо подумала София, и на ее лице против воли засияла нежная улыбка. Она прижала к груди довольную таким вниманием Искорку и крепко зажмурилась, как ребенок, находящий утешение в мягком тельце куклы…

Мировой судья препроводил арестованного в полицию, проконтролировал, как гном, сбиваясь, повторил признания, и с чувством выполненного долга двинулся в Чернов-парк, а также отправил слугу с письмом к дракону.

Его нисколько не терзали угрызения совести за то, что он намеревался помочь преступнику избегнуть справедливого наказания. Гнома ждало неминуемое возмездие – убийцы после смерти оказываются в доме, стены которого сложены из змей, изрыгающих страшный яд. Впрочем, господин Рельский вовсе не был сторонником теории божественного воздаяния и полагал, что всеобщее порицание уже станет достаточной карой для господина Реинссона.

Нужно ли говорить, что София была рада его видеть и ощущала несказанное облегчение от того, что с нее сняты все подозрения? Она высказала господину Рельскому свое восхищение его предприимчивостью и настойчивостью…

Шеранн без труда отыскал заветное место, о котором толковал оборотень. Спешился, привязал жеребца и остановился, рассматривая развалины.

Глядя теперь на величественный призрак дома, он корил себя, что раньше не догадался расспросить людей обо всех подозрительных местах и методично их обшарить.

Когда-то Гейрнхейм был прекрасным и величественным, самым странным человеческим строением из всех, что доводилось видеть Шеранну. Открытый всем ветрам, он гордо возвышался на холме, словно бросая вызов стихии. В стенах имелись лишь крошечные окошки, но часть крыши была устроена так хитроумно, что могла открываться, будто люк. Господин Рельский рассказывал, что здесь некогда жил оголтелый астроном, который специально спроектировал дом так, чтобы было удобнее наслаждаться видом звезд.

Теперь вместо этого в закопченных стенах зияли проломы, а крыша местами обвалилась. Удручающее зрелище, но все еще величественное.

Склеп, в котором теплится память о прошлом.

Шеранн достал из-за пазухи подвеску со знаком огня и позволил ей открыто висеть поверх одежды. Какой смысл таиться? Игра окончена, и вот здесь, в Гейрнхейме, скрывается истинная цель расследования.

– Шейлитт! – негромко позвал он, совершенно уверенный, что его услышат.

Действительно, где-то в глубине дома кто-то заворочался, зафыркал недовольно, и равнодушный голос пророкотал:

– Чего тебе?

– Поговорить, – так же кратко ответил Шеранн и усмехнулся устало. Люди с их велеречивостью и этикетом совсем отучили его говорить просто и немногословно.

– Зачем? – так же безучастно уточнил голос.

Шеранн помолчал, потом устало спросил:

– Ради Искры, Шейлитт, зачем тебе это понадобилось?

– Искры?

Затворник вдруг расхохотался, страшно, всхлипывая и подвизгивая.

– Раз так, заходи! – пригласил он, отсмеявшись.

Шеранн с сомнением смерил взглядом хлипкую конструкцию, но шагнул вперед, миновал арку давно упавшей двери и вошел в дом.

Его глазам предстало то, что некогда, по всей видимости, было прихожей, гостиной и бальной залой – теперь лишь груды кирпичей по углам указывали, где раньше были стены.

Посреди этого чертога растянулся дракон. Положив голову на лапы, он лениво и как-то рассеянно рассматривал гостя, а по яркой оранжевой шкуре пробегали язычки пламени. Следовало радоваться, что в доме давно не осталось ничего, что могло бы гореть, иначе нового пожара было бы не миновать.

Вопросы замерли на губах Шеранна. Одного лишь вида давнего приятеля вполне хватило, чтобы понять происходящее.

– Вот оно как… – почти прошептал он.

– Да! – Обнаружив на лице гостя сочувствие пополам с гадливостью, Шейлитт внезапно пришел в ярость. – Ты чистенький, да? И гордишься этим? Я счастлив! А ты копошись среди этих твоих людишек и подыхай, так и не узнав, что значит гореть по-настоящему!

– Ты одержим, – тихо констатировал Шеранн. – Давно?

– Несколько лет, – пожал могучими плечами огненный исполин, успокоившись так же внезапно, как и вспыхнул. – Но второй облик исчез всего пару недель назад.

– Исчез… – повторил Шеранн бездумно и вдруг взорвался: – Как ты мог?!

– Мог? – переспросил Шейлитт и приблизил оскаленную пасть к хрупкой человеческой фигурке. – Я дракон, а не это ходячее недоразумение! Нет, ты мне скажи, как ты, именно ты, мог прийти ко мне в таком облике?

– Этот облик – тоже часть меня, – ответил Шеранн спокойно. Казалось, его вовсе не пугала огромная туша, рядом с которой он смотрелся котенком.

– Ошибка природы! – фыркнул Шейлитт и гордо выпрямился. – Я – огонь!

– Ты – проклятый наркоман! – взъярился Шеранн. – Разве ты не знал, что нельзя позволять пламени одержать верх? Что это как с собакой – хозяин из вас только один?

– А мне плевать! – прорычал дракон и фыркнул в сторону стены, отчего та украсилась новым слоем копоти. – Ты не представляешь, как это упоительно, как чудесно, как…

– Настолько, что ты не можешь остановиться, – устало заключил Шеранн, садясь прямо на пол. – И ради этого ты предал всех нас? Что я скажу Шайрине? Ты хоть понимаешь, что с ней будет, когда она узнает обо всем?

Он заметил отблеск – всего лишь тень – вины на драконьей морде.

– Тогда не говори, – уже тише предложил Шейлитт. – Я ведь умираю…

Шайрина была его единокровной сестрой, и во всем мире у него не было никого ближе.

– Я не могу, – покачал головой Шеранн, – ты ведь понимаешь, что я должен буду рассказать семье обо всем.

– Понимаю, – от ярости Шейлитта не осталось и следа. Он устало положил голову на лапы и глухо произнес: – Я расскажу тебе все, но только ради нее. А потом ты меня убьешь!

Шеранн пристально всмотрелся в огненные глаза, полные боли, вины и противоестественного упоения.

– Хорошо, – проронил он.

– Тогда пиши! – велел тот, и гость послушно достал несессер с дорожными письменными принадлежностями, который он предусмотрительно захватил с собой. Лист он устроил прямо на полу и принялся торопливо выводить руны, стараясь не думать о том, что выливал на бумагу.

– Это началось четыре года назад, – медленно заговорил Шейлитт, – вам с Шайриной тогда было не до меня, и я слонялся один, искал, куда сунуть свой любопытный нос. Пару раз меня ловил на шалостях Шейленн, а потом он предложил тайно стать его учеником. Я согласился – мне это льстило, да и вообще…

– Выходит, правитель Шейленн… – прошептал Шеранн сокрушенно. Его подозрения полностью подтвердились, но от этого было горько.

– Да, – кивнул Шейлитт. – Однажды он дал мне попробовать, и с тех пор я уже не могу остановиться… А пару месяцев назад он позвал меня и приказал отправляться к людям и найти те проклятые дневники. По его оговоркам я понял, что один из сообщников, который помогал ему захватить власть, записал всю правду, и его заметки как-то попали в руки людям. Я должен был любой ценой отыскать их и выкрасть, раньше чем это удастся другим. Мне повезло, я многое успел, даже нашел оборотня, который согласился выкрасть книгу. Я не мог сделать это сам – ты бы тут же учуял. Только когда он принес мне дневники, было поздно. Я стал таким и уже не мог прикоснуться к бумаге, да и не нужно оно мне больше. Ну а остальное ты знаешь, раз уж оказался тут…

– Кто еще? – требовательно спросил Шеранн, и дракон послушно назвал два десятка имен.

– Это все, что я знаю, – почти виновато произнес огненный исполин, вздохнул, посмотрел на лист с записью своей исповеди, осторожно дохнул на бумагу, отчего под корявыми строчками появилась абстрактная фигура – его личная подпись, и попросил вполголоса: – Не тяни…

– Прощай, друг, – тихо сказал Шеранн.

Шейлитт молча посмотрел на него больными глазами, и Шеранн решился.

Он коснулся одной рукой висящего на шее амулета и быстро зашептал, сбиваясь и путаясь, воззвание к Искре.

Вторую руку он направил на Шейлитта, и прямо из ладони вдруг ударила струя пламени, рванулась к дракону, с воем вгрызлась в охваченное больной жаждой тело.

От нетерпеливого ожидания на лице друга хотелось кричать, опустить руки, прекратить…

Но он смотрел. Смотрел, как умирает Шейлитт, заживо сгорая в вожделенном костре, и читал на его морде одновременно невозможную муку и столь же невозможное наслаждение…

Это его долг, его плата. За то, что даже на краю безумия Шейлитт не забыл и помог, Шеранн теперь должен был убить друга – и до конца жизни запомнить его смерть.

И лишь когда все кончилось, а от дракона осталась только сажа и закопченные стены, Шеранн, шатаясь, выбрался наружу.

Его вырвало, желчью – желудок давно был пуст. И, стоя на коленях, бледный и вспотевший, он смотрел на последнее пристанище Шейлитта и клялся, что сделает все возможное, чтобы спасти остальных.

Шейлитт был на грани безумия, и для него действительно лучше было умереть поскорее, но это здравое соображение не утешало. Собственными руками убить друга… Цена за добытые сведения была непомерно велика, но долг перед семьей важнее боли.

Зато теперь он знал, кого еще из молодых драконов коснулась эта зараза, и быть может, кого-то еще не поздно спасти!

Эта беда была известна с давних пор. Стоило дракону поддаться огню, и он уже не мог сопротивляться, изо всех сил стремился до конца раствориться в пламени. Экстаз, цена которому – смерть. Разумеется, Искра не гасла, она возвращалась в огненный океан, а сын стихии умирал – медленно, годы или даже десятилетия.

К сожалению, червоточину распознать чрезвычайно тяжело, пока болезнь не становится необратимой. Все проясняется лишь тогда, когда дракон утрачивает второй облик, потому что властвующий в нем огонь спалил бы дотла хрупкое человеческое тело.

И нет участи страшнее. Шеранн думал о том, как странно, что вопреки всему вновь и вновь находятся те, кто готов шагнуть навстречу упоительной смерти…

Нужно спешить домой, пока есть еще хоть какие-то шансы избавить сородичей от пагубной страсти…

Потом Шеранн вернулся в свое поместье, которое было его прибежищем вот уже несколько недель, и принялся пить. Страшно, до самозабвения, по-мужски молча и целеустремленно накачивался дешевым пойлом.

Забыть, выбросить из головы последний взгляд Шейлитта. Чтобы запомнить друга таким, каким он был когда-то: молодым, полным задора и радости, любопытным и шебутным. Но вспоминался лишь живой мертвец, полубезумный в своей самоубийственной жажде…

Его свалил сон, и к вечеру дракон протрезвел. Он обвел взглядом царящий в комнате разгром, тяжело встал и, пошатываясь, отправился приводить себя в порядок.

Пора было возвращаться домой.

А в Чернов-парке его давно ждала София…

Глава 37

На скамейке у дома гадалки сидел мировой судья. Он молча смотрел на дом, и вся его фигура дышала немым отчаянием.

Шеранн не ожидал обнаружить его здесь, и с его губ сорвалось удивленное восклицание.

– Что вы здесь делаете в такой час, Рельский? – спросил он вместо приветствия.

– Я могу задать вам тот же вопрос! – ледяным тоном ответствовал ему Ярослав, оборачиваясь.

При виде дракона он взял себя в руки, и было сложно поверить, что совсем недавно на этом скучающем невозмутимом лице читалось сожаление и боль.

Весенняя ночь была холодна: последние заморозки опустились на землю, стремясь задавить, убить стылым дыханием нежные лепестки цветов. Изо рта господина Рельского слова вырывались вместе с облачками пара, но, взглянув в его глаза, можно было подумать, будто именно царящая в них стужа заморозила все вокруг.

Шеранн с деланым удивлением приподнял брови.

– Не стоит принимать все это так близко к сердцу! – заметил он с кривоватой улыбкой. – В этой игре один из нас должен был потерпеть поражение.

– Это вовсе не игра! – возразил мировой судья, бросив взгляд на дом.

В темных окнах не мелькнул ни один огонек, не выдал, что хозяйка не спала в этот поздний час.

– Вы вольны считать, как вам будет угодно, – пожал плечами дракон. Дружеская непосредственность, с которой он всегда держался, уступила место такой же равнодушной учтивости, как и у господина Рельского. – Вы наравне со мной добивались ее благосклонности. Разве я виноват, что она предпочла меня?

Ярослав ничего не ответил на этот откровенный вопрос. Он и сам понимал, что им двигала бессильная ревность.

– Вы вправе были искать расположения госпожи Черновой, однако слишком резво воспользовались плодами ее приязни! – заметил он наконец.

Дракон взглянул на него с иронией – такой деликатности он не понимал – и ответил, скучающе растягивая слова:

– Не сомневаюсь, что вы в жизни не коснулись женщины, с которой вас не соединяли священные узы брака. Но, поскольку вы еще ни разу не были женаты, вероятно, до сих пор не знали плотской любви…

Эта витиеватая колкость вывела из себя господина Рельского настолько, что он в сердцах позабыл, как смешно должна выглядеть со стороны эта перепалка в темном саду, освещаемом лишь мерцанием огненных глаз дракона и едва теплящимся огоньком фонаря на столе под липой.

– Речь идет о порядочной даме! – процедил он с негодованием.

Шеранна это не проняло. Сейчас ему вообще почти все было безразлично, он рвался прочь, к сородичам, и все остальное казалось теперь совсем неважным. Память об этих неделях среди людей, чувства которых он не понимал, – все это отныне ему мешало, как змее старая шкура, и свербело под плотным покровом, тянуло поскорее сбросить ненужное…

– Не стоит защищать честь женщины, которая сама о ней не заботится! – произнес дракон с неприятной улыбкой.

Губы Ярослава сжались в тонкую линию, однако он не ответил – возразить было нечего. Не утруждая себя прощанием, он повернулся, чтобы уйти. В самом деле, это было ребячеством, непростительной вольностью – бродить ночью под окнами женской спальни, как влюбленный юнец. Чтобы увидеть, как к ней под покровом темноты пробирается другой, а потом до утра беситься и вышагивать по кабинету…

– Постойте, Рельский! – вдруг окликнул его дракон. – Ваши выпады заставили меня забыть о важном деле.

– Слушаю вас, – неохотно ответил Ярослав, оборачиваясь.

– Все наконец разрешилось, и я уезжаю сегодня же, – непринужденно объяснил Шеранн, – а мы до сих пор пренебрегали делами…

Но мирового судью сейчас вовсе не интересовали пароходы.

– Вы уезжаете? – повторил он эхом, кажется, сильно побледнев, хотя в сумраке нельзя было за это ручаться.

– Что вас удивляет? Разве не этого вы ожидали?

– Я был днем в Чернов-парке и не заметил никаких приготовлений к отъезду, – справившись с собой, ответил господин Рельский. Его руки крепко сжимали набалдашник трости, выдавая волнение, хотя голос звучал глухо и спокойно.

– Конечно, – снова пожал плечами Шеранн. – При чем тут госпожа Чернова? Я уезжаю один.

Перед глазами Ярослава пронеслась недавняя сцена, когда София необыкновенно решительно заявила ему, что скоро уедет с драконом.

– Она передумала? – выдохнул он с такой надеждой, что Шеранн отвернулся.

В душе дракона вспыхнула внезапная ярость. Его натура сопротивлялась мысли, что придется оставить добычу, пусть даже он успел уже обгрызть самые лакомые кусочки…

– Нет, – ответил он резко.

Мировой судья смотрел на него, безнадежно пытаясь что-то прочитать на лице соперника.

– Что? – спросил наконец он неверяще. – Вы хотите сказать…

– Да, – кивнул Шеранн, не дождавшись вопроса. – Я никогда не предлагал ей со мной уехать!

Задыхаясь от ярости, господин Рельский смотрел на того, кого столько лет считал своим другом. И вот теперь этот самый «друг» легко признался, что подло обольстил женщину, не имея относительно нее серьезных намерений, более того, прекрасно зная, сколь много значила она для самого Ярослава. Разумеется, она не подозревала о низких намерениях своего совратителя, отдаваясь в его власть, это было очевидно.

А тем временем дракон беспощадно продолжал:

– София очень мила, и интрижка с ней была приятна, но… Она – человек. – И повторил с видимым усилием: – Всего лишь человек! К тому же я давно и счастливо женат, у меня уже двое детей. Думаю, она тоже быстро утешится… – едко закончил он с намеком, сдержав неожиданный всплеск ревности.

Несколько мгновений господин Рельский молча смотрел на Шеранна. Лицо мужчины было бледно, губы стиснуты в нитку, на скулах перекатывались желваки. Вдруг он решительно шагнул вперед и отвесил дракону оплеуху. Тот, по-видимому, не ожидая такого, не успел уклониться.

– Извольте принять мой вызов, господин Шеранн Огненный Шквал! – решительно произнес Ярослав, с пренебрежением глядя на него.

Дракон поднес руку к щеке, сверкнул глазами, в которых, казалось, бушевал океан лавы, и отстраненно ответил:

– Я не приму ваш вызов. Дракон много сильнее любого человека, это будет убийство. Советую вам вспомнить о сестрах и матери, не говоря уж о «достопочтенной» госпоже Черновой…

С издевкой взглянув на замершего человека, он небрежно поклонился, в одно мгновение преодолел оставшееся расстояние и стремительно взобрался по стене, затем легко перемахнул через подоконник и исчез в распахнутом окне, оставив онемевшего господина Рельского разрываться между гневом и надеждой…

София проснулась поздно. Утреннее солнце обнаружило зазор в неплотно задвинутых шторах и торжествующе светило ей прямо в лицо, ласково целовало припухшие губы, нежно касалось распущенных волос.

Молодая женщина потянулась, заговорщицки улыбнулась наступающему дню и встала с постели.

Свернутый белый лист дорогой бумаги на темном палисандровом комоде сразу же бросился ей в глаза. Госпожа Чернова протянула руку, взяла письмо и сломала печать с оттиском крошечного дракончика, свернувшегося вокруг меча.

«Милая София!

Благодарю за те чудесные дни, которые ты мне подарила и память о которых я навеки сохраню в своем сердце.

Однако в связи с неотложными делами я вынужден сегодня же тебя покинуть. Надеюсь, мой подарок тебя утешит.

Нежно целую твои руки, Шеранн Огненный Шквал».

Она с трудом разобрала это короткое послание, написанное отвратным почерком, торопливо перескакивала со строчки на строчку. И закончив, принялась перечитывать снова.

«Нет, не может быть! Ошибка, жестокая шутка! Не может быть…» – билось в голове Софии.

Молодая женщина застыла в полнейшем замешательстве. Взгляд ее блуждал по комнате, но она ничего толком не видела, выхватывая отдельные детали: пыльное оконное стекло (надо бы велеть Лее помыть), резной подсвечник (подарок господина Чернова), немудреная кукла из кусочков ткани (память детства)…

Наконец, ее взор вновь остановился на комоде, и лишь теперь госпожа Чернова заметила, что там, где находилось письмо, лежал еще какой-то маленький мешочек.

Она мгновенно схватила его, непослушными пальцами развязала горловину, едва дыша от вспыхнувшей надежды. Но внутри не обнаружилось даже крошечной записки, опровергающей предыдущее послание, – на ладонь упало с десяток великолепных сапфиров…

Только сейчас Софию беспощадно накрыло осознание неприглядной правды: дракон купил благосклонность человеческой женщины, оставив ей плату поутру, как гулящей девке, и уехал…

Впрочем, а кто она еще после этого? Госпожа Чернова прикрыла глаза, борясь с волной стыда: ради него она позабыла все свои принципы, доводы разума, приличия… А он, конечно, охотно воспользовался предложенным.

Ею попросту потешились, и впоследствии бесцеремонно отбросили надоевшую игрушку.

Истерически смеясь и плача, она тяжело опустилась – почти упала – на пол. Именно в таком положении ее обнаружила верная домовая, которая пришла будить заспавшуюся хозяйку.

Лея осторожно приоткрыла дверь и заглянула в спальню, опасаясь застать госпожу в пикантный момент, однако увиденное заставило ее всплеснуть руками и кинуться к Софии, которая рыдала, сидя на полу в одной сорочке.

– Что случилось? – встревоженно запричитала домовая, пытаясь приподнять госпожу. – Вы упали, ушиблись? Что такое?

– Он уехал, – отстраненно произнесла молодая женщина, послушно поднимаясь на ноги. – Понимаешь, Лея? Он уехал, бросил меня!

Несколько мгновений домоправительница не могла понять, о ком речь.

– Господин Шеранн? – переспросила она, охнув, разрываясь между чувством вины, негодованием и сочувствием.

София лишь кивнула, ей в голову пришла новая мысль. Должно быть, господину Рельскому больше известно о причинах, вынудивших дракона удалиться, и она желала поскорее выяснить все.

– Помоги мне одеться!

– Куда вы в таком состоянии? – всполошилась Лея, но хозяйка только отмахнулась…

Молодая женщина торопливо шла по знакомым аллеям, но вид радостно зеленеющих деревьев теперь причинял ей боль. Здесь они гуляли вместе… А вот тут беседовали об обычаях драконов… На этой лужайке он нарвал ей полевых цветов…

Теперь же все эти памятные места казались ей жестокой насмешкой, напоминанием о собственном безрассудстве, которое нынче с полной ясностью предстало в ее сознании, более не одурманенном драконьими чарами.

«Неудивительно, что от меня отвернулись все соседи – я вела себя как падшая женщина», – прошептала она горько, кусая губы.

Мучительно было вспоминать – и невозможно забыть. Мир поблек, утратил краски, и солнечный свет резал заплаканные глаза Софии.

Осталась какая-то детская обида. Выходит, не было ни любви, ни даже уважения? Бесконечный обман…

«Я не буду плакать!» – упрямо твердила она, пытаясь сдержать слезы.

Вышколенный дворецкий Рельских деликатно сделал вид, что не заметил встрепанного вида госпожи Черновой, которая потребовала немедленной встречи с хозяином, и сообщил, что мировой судья тотчас готов ее принять.

Женщину препроводили в кабинет господина Рельского, в святая святых, где София до того ни разу не бывала. Впрочем, нынче ей было не до разглядывания обстановки.

Мировой судья напряженно застыл возле книжной полки, скрестив руки на груди.

– Как вы? – обеспокоенно спросил он, даже позабыв о приветствии.

Покрасневшие и припухшие глаза, бледное осунувшееся лицо, плохо уложенные волосы, выбивающиеся из-под шляпки, – все это сполна давало представление о состоянии молодой женщины.

– Шеранн… – выдавила она и покачнулась.

Господин Рельский бросился к ней, но София отвергла предложенную помощь.

Участие в его глазах было невыносимо, поскольку подтверждало ее самые худшие опасения. К тому же он даже не осведомился, что стряслось…

– Значит, это правда, – тихо сказала она, без сил опускаясь в кресло. – Но почему?

– Неужели он ничего вам не объяснил?

Недоверие в голосе господина Рельского задело ее.

– Вот, прочтите! – Она протянула ему скомканное письмо, которое до того сжимала в кулаке.

Он быстро пробежал глазами короткое послание.

– И это все?.. – недоверчиво переспросил господин Рельский, возвращая ей бумагу.

– Еще десяток сапфиров, – саркастически усмехнулась молодая женщина.

Забывшись, мировой судья выругался и тут же извинился:

– Ради богов, простите мою грубость.

– Ничего, – слегка пожала плечами госпожа Чернова, – я понимаю. И очень прошу вас сохранить в тайне хотя бы эти отвратительные подробности. Полагаю, для общества будет более чем достаточно уже того, что меня бросил… любовник.

Она с трудом выдавила последнее слово и прикрыла глаза, а потому не заметила реакции господина Рельского.

Мужчина отошел в сторону, отворил какой-то шкафчик, откуда достал штоф.

– Вот, выпейте! – повелительно сказал он, вручая Софии полный стакан темно-красного вина и, налив также себе, сел напротив.

Она смотрела на рдяные блики благородного напитка – сейчас даже они мучительно напоминали ей о драконе, его вишневых волосах и огненных отблесках глаз…

Торопясь прогнать эти мысли, София, едва не захлебываясь, выпила вино, не замечая пристального взгляда господина Рельского, который крутил в руках свой стакан, так и не пригубив.

– Думаю, вам следует знать все… – медленно произнес он наконец и принялся рассказывать.

Нещадную правду госпожа Чернова выдержала стоически, вспыхнув только при упоминании супруги и детей Шеранна.

– Почему вы мне раньше ничего не сказали? – воскликнула она, приподнявшись, и тут же как-то отстраненно устыдилась собственной несдержанности.

– Простите, но я сам узнал обо всем только вчера вечером. – Ярослав повел стаканом, который до сих пор сжимал в руке. Мировой судья умолчал, что и ранее намерения Шеранна вызывали у него сомнения, и лишь твердая убежденность госпожи Черновой в скором законном браке уняла эти подозрения. Как оказалось, зря – вряд ли дракон лгал, уверяя, что ничего прямо не обещал своей мимолетной возлюбленной. Однако в укор ему можно было поставить то, что он, видя ошибку Софии, ничего не предпринял, чтобы рассеять безосновательные надежды.

– Я верю вам, – тихо произнесла госпожа Чернова и, прикрыв глаза, погрузилась в горестные размышления.

Он женат…

Дракон разбил ее мир на мельчайшие кусочки, и, что самое унизительное, она охотно позволила ему это…

Однажды она видела, как горел лес. Горделивые вековые деревья в одно мгновение охватывало пламя, стремительное, будто порыв ветра. Несколько минут – и от высоченных красавиц-сосен остались обгорелые обломки, а опаленная огнем земля почернела от горя. Завораживающая и страшная картина, доказательство, что может натворить вроде бы покорная стихия. Стоит одной искре упасть на податливую древесину, и пожар уже не унять – он ненасытно пожрет все, до чего дотянется.

А она, глупая человеческая женщина, пустила сына этой страшной стихии в свое сердце, и теперь ее душа стонала во всепожирающем пламени, умирала, сгорая дотла…

Тайна убийства господина Ларгуссона раскрыта, и, если бы не безрассудное поведение Софии, теперь она была бы совершенно чиста в глазах знакомых.

Если бы… Нынче же ей оставалось два пути: помириться с сестрой и смиренно просить приюта в ее жилище или… публичный дом.

Забывшись, она размышляла вслух.

– Нет, – запротестовал где-то совсем рядом господин Рельский, – у вас есть третий путь – оказать мне честь и выйти за меня замуж.

Молодая женщина от удивления широко распахнула глаза.

Мужчина стоял прямо перед нею, заложив руки за спину. Он был бледен, однако казался спокойным.

– Что? – Софии показалось, будто ей померещились последние слова.

– Я предлагаю вам стать моей женой, – четко повторил Ярослав и продолжил: – Вы правы – ваше положение, и без того бывшее не слишком завидным, в настоящее время вовсе безрадостно. У вас нет достаточного дохода, связей или иных возможностей жить в достатке. Полагаю, вам некуда ехать, иначе вы покинули бы Бивхейм после известия о смерти мужа. Если же вы намерены здесь остаться, нужно немедля предпринять некоторые шаги. Слава Тюру, доказано, что в убийстве вы не виноваты, а о прочих мелких грешках общество предпочтет забыть, дабы не лишиться гадалки. К тому же знакомые теперь чувствуют свою вину за прежние обвинения в ваш адрес. Полагаю, я сумею этим воспользоваться. Я предлагаю вам спокойную мирную жизнь и могу заверить, что смогу пресечь неподобающие разговоры. Теперь, когда Шеранн уехал, – оставил вас, – я надеюсь на ваше положительное решение. Уверяю, я о вас позабочусь.

София вздрогнула, заслышав имя дракона, и замерла, во все глаза глядя на господина Рельского. То, о чем он говорил, вполне соответствовало действительности и было, несомненно, верно и своевременно. Однако в его предложении таилось странное смирение, будто он заранее чувствовал себя проигравшим.

– Но, – она замялась, пытаясь подобрать слова, смущенно прикусила губу, сжала пальцы, силясь унять волнение, – пусть это бестактно, но позвольте спросить вас… Мне казалось… Словом, я полагала, что я небезразлична вам.

Она вопрошающе взглянула на него и заметила, что при этих словах Ярослав еще больше побледнел и поспешно отвел глаза.

– Отрицать бессмысленно: я давно люблю вас, – подтвердил он, лишь слегка запнувшись.

– Тогда почему вы говорите о нашем браке, будто о сделке?

Теперь он посмотрел на нее прямо, и от этого взгляда ей сделалось не по себе. Чувство, которое он более не скрывал, вызывало уважение, но вместе с тем скованность и неловкость.

– Потому что так и есть. Надеюсь, вы не станете уверять меня в своей пылкой привязанности! Не нужно лжи и уверток.

– Но я действительно к вам привязана, – запротестовала она.

– Боюсь, эта склонность совсем иного свойства, нежели мне бы хотелось, – сардонически усмехнувшись, ответил господин Рельский. – Давайте оставим эту тему. Я знаю, что у меня нет никаких оснований рассчитывать на взаимность, поэтому предлагаю вам свою руку как друг, и давайте этим ограничимся. Впрочем, я не хочу вас принуждать, пользуясь вашим беспомощным положением. Если вы пожелаете, я снабжу вас рекомендательными письмами и помогу устроиться, к примеру гувернанткой, где-нибудь подальше от этих краев.

София смотрела на него с удивлением. Она даже не подозревала, какая глубина чувств таилась за его всегдашним спокойствием и обходительностью.

Она молчала, а он с едва скрываемой тревогой и нетерпением ожидал ее решения.

Безусловно, предложение такого человека было весьма лестно для нее, и его любовь безо всякой надежды на взаимность поневоле вызывала уважение и сочувствие. К тому же молодая женщина превосходно представляла, что ему довелось пережить, зная о ее связи с драконом.

Если после ее падения у него достало благородства сделать предложение (и вовсе не то, которого она заслуживала своим бесстыдством!), то София могла лишь испытывать неизменную и глубочайшую признательность за его великодушие.

Сейчас у нее не было сил устоять перед предложенным простым выходом из затруднительного положения.

Женщины чаще всего с трепетом говорят и мечтают о любви, но на самом деле ищут респектабельности. Страсти хороши на страницах романов, а в реальной жизни они приносят куда больше страданий, нежели отрады.

– Я согласна, – вымолвила она чуть слышно, а потом повторила уже увереннее: – С благодарностью принимаю ваше предложение.

У нее достало деликатности не пытаться объяснить свои сумбурные чувства. Софии вполне довольно было видеть, каким восторгом озарилось его лицо, чтобы убедиться в правильности сделанного выбора…

И, вложив свои руки в его ладони, она вдруг почувствовала неизъяснимое спокойствие, будто прохладный компресс коснулся разгоряченного лба. Должно быть, нечто подобное испытывает утопающий, вцепившись в протянутую руку.

Что ж, совместная будущность может зиждиться на нежности и уважении, а дружба куда прочнее любви.

Между ними все было бесповоротно решено.

Глава 38

Шеранн выехал затемно. Дабы не пугать жителей зрелищем летящего в небе дракона (а значит, не опасаться, что по нему примутся стрелять из всего, что попадется под руку), добираться пришлось верхом. Впрочем, это было лишь незначительное неудобство, на которое он не обращал особого внимания, здраво полагая это мелочью по сравнению со всем остальным. Он выполнил свое задание, и все его мысли сейчас были направлены на то, как правильно воспользоваться драгоценной добычей. Потому его только слегка нервировало столь неудобное средство передвижения – дорога, которую драконьи крылья одолели бы за несколько часов, теперь заняла три дня.

Первое время занозой сидела мысль о Софии, вспоминая ее, Шеранн только морщился и тут же переключался на свои дальнейшие планы. Пусть гадалке удалось задеть некие чувствительные струны в его душе, он искренне считал это лишь временным увлечением.

Дракон был, как пуля, устремленная к единственной цели, и решительно выбросил из головы все то, что оставил позади. Все условности незаметно осыпались с него, как старая чешуя. Он предпочитал ночевать под открытым небом – общество людей его раздражало, и в нем не было отныне никакой надобности…

Однако любой путь когда-нибудь заканчивается. Спешившись у отрогов Вилийских гор, он хлопком по крупу отправил гнедую скакунью восвояси. Этот хребет не был особенно высоким, слишком много тысячелетий видел он на своем веку. Будто седой старик, умудренный жизнью, он улыбался новому дню, полному благостного спокойствия.

Шеранн глубоко вдохнул морозный воздух – в горах, неподалеку от морского побережья, было еще холодно, звонко рассмеялся, сделал быстрый жест… И вот уже алый дракон горделиво расправил крылья, ослепительно яркие на фоне лазурно-голубого неба. Он поднял голову и издал громкий клич, а потом стрелой помчался домой, осторожно держа в лапах драгоценный сверток.

Едва он приблизился к родной горе, как из темного зева пещеры выскочила Шайрина – его жена, рядом с которой с натугой махал крыльями подросток-сын, а на загривке драконицы устроилась малышка-дочь. Встреча семейства была весьма нежной и трогательной – визжащие от радости дети облепили Шеранна, а супруга молча взглянула в его глаза, улыбаясь во всю пасть, и игриво ткнула хвостом в бок, намекая, что ей не терпится остаться с мужем наедине. Словом, умилительно.

– Извини, дорогая, но мне нужно срочно увидеться с дядей, – сказал он, неохотно отстраняясь.

– Ладно, – пожала могучими плечами драконица, будто выточенная из янтаря.

Шеранн любовно оглядел ее: роды никак не сказались на фигуре жены, она оставалась столь же изящной, какой была и девчонкой. Они знали друг друга с детства и были счастливы, когда дружба постепенно переросла в любовь.

Молодой дракон нежно лизнул супруге нос и отправился на розыски дяди.

Шайдирр обнаружился в собственной холостяцкой пещере.

Драконы обнялись, искренне радуясь встрече, затем устроились поудобнее на приятно холодящем шкуру каменном полу.

– Рассказывай! – велел старший. – Вижу, успешно?

– Да, дядя, – просиял Шеранн, гордо вручая родичу заветную книгу, и принялся рассказывать…

Вот только по мере повествования защитник все мрачнел и мрачнел.

– Ты мальчишка! – вдруг взорвался он. – Зачем ты ввязался в историю с этой госпожой Черновой? Ты понимаешь, что о пароходах нам теперь можно забыть? Ты ради минутного развлечения поссорился с господином Рельским, опозорил женщину, которой он очень дорожил, и теперь считаешь, что пройдет немного времени, он успокоится и станет опять с тобой дружить?

– Я ничего не сделал с той женщиной – разве что провел с ней несколько дней. Но она не была против! – возразил Шеранн запальчиво. Признаваться, что он попросту пошел на поводу у своих чувств и желаний, молодому дракону не хотелось.

– Разве ты был бы спокоен, если бы Шайрина ненадолго подарила свою благосклонность другому? – раздраженно спросил старый дракон, постукивая хвостом по полу.

– Это совсем другое! – передернувшись от одной мысли, выпалил Шеранн. Здесь, в пещере дяди, он отбросил попытки казаться мудрым и сильным драконом, и скорее походил на задиристого юнца. – Шайрина – моя жена и драконица, разве ее можно равнять с человеческой женщиной, пусть даже, признаю, умной и привлекательной?!

– Думаю, – внезапно успокаиваясь, устало промолвил Шайдирр, – что эта госпожа Чернова не менее дорога ему, чем твоя жена тебе. А ты, увлекшись ее прелестями, подставил под удар всех нас. И не тверди мне, что это была военная хитрость! К тому же она все же немало помогла нам и спасла твою шкуру, а ты взамен опозорил ее перед сородичами! И не спорь со мной – я куда лучше тебя знаю обычаи людей.

– Она была счастлива со мной и, уверен, не затаила зла! – отрезал Шеранн убежденно.

Дядя покачал головой – у него было свое мнение об этой связи. К тому же он прекрасно видел, что племянник не столь безразличен к человеческой женщине, как хотел себя в том убедить.

– Я совсем забыл, что в твоих жилах кипит горячая молодая кровь, которая толкает тебя на безумства, – опечаленно произнес Шайдирр. – Хорошо, хоть остальное ты выполнил.

– И что теперь? – жадно спросил Шеранн, радуясь смене темы.

– Ты читал дневник? – уточнил защитник.

– Да, конечно, – подтвердил племянник охотно. – Вот, я оставил закладки.

Он продемонстрировал дяде нужные куски текста.

– Сейчас я созову общий совет, – решительно произнес Шайдирр, захлопывая книгу. – Шейтирр уже здесь, можно начинать…

Должно быть, всполошенные драконы честили на все корки хулигана, который бессовестно разбудил их в этот утренний час, но все же выползали из своих уютных пещер, подчиняясь призыву.

Минуло не менее получаса, пока вся семья Огня собралась вокруг Шеранна в небольшой долине. Разумеется, драконы принимали человеческое обличье, иначе бы там попросту не поместились.

Это было ослепительное зрелище: слетающиеся со всех сторон дети стихии кувыркались в небесах, выделывая немыслимые кульбиты, а потом приземлялись на специальной площадке чуть поодаль, меняли облик и уже пешком спускались к остальным.

Казалось, будто покрытая снегом долина усыпана разноцветными ягодами: здесь были и темные спелые вишни, и карминовая рябина, и сочная малина, кое-где попадались также абрикосы. Шевелюры всех оттенков красного и оранжевого еще ярче смотрелись на фоне ослепительной белизны снега и лазури неба.

Шеранн охотно отвечал на приветствия соотечественников, но качал головой на все расспросы.

Наконец вниз спикировали припозднившиеся – владыка Шетарр, за которым следовали защитник Шайдирр и правитель Шейленн.

Когда драконы убедились, что в сборе вся семья, защитник потребовал внимания, кратко рассказал предысторию и предоставил слово Шеранну.

Молодой дракон начал рассказ в полнейшей тишине, но когда назвал имя обвиняемого, тот не выдержал.

– Что ты хочешь этим сказать? – гневно пророкотал правитель. – Да ты, мальчишка…

– Погоди, – тронул его за руку владыка, – он имеет право сказать. Пусть говорит.

– Ты мне не веришь? – удивленно склонил голову к плечу правитель.

– Верю, – пожал плечами Шетарр, – но это не повод заставлять его молчать. Уверен, ты легко опровергнешь все доводы Шеранна.

Правитель раздраженно махнул рукой и отвернулся, кажется, не столь убежденный в своей правоте, как уверял.

– Говори! – повернулся к молодому дракону владыка, и не разобрать было, одобряет ли он дерзость Шеранна.

Правитель одарил смутьяна ненавидящим взглядом, а защитник подбадривающе улыбнулся племяннику.

– Да будет огонь свидетелем того, что я говорю правду! – торжественно произнес Шеранн. – Я обвиняю правителя Шейленна в том, что он узурпировал власть!

Огненные вокруг зашевелились, заворчали.

– Тихо! – властно прогремел владыка, перекрывая всеобщий гомон. – Ты понимаешь, сколь серьезно это обвинение?

– Да, – склонил голову молодой дракон. – И сознаю, что мне не жить в семье, если огненные признают его невиновным.

– Тогда продолжай, – оскалил зубы Шетарр и рявкнул на правителя, который попытался подать голос: – Потом! Тебе дадут слово.

Шейленн проглотил возмущенную тираду и смерил владыку яростным взглядом, но не посмел возразить главе семьи на глазах у всех.

В полной тишине Шеранн в красках описал свои приключения, зачитал вслух выдержки из дневника и закончил свой рассказ признанием покойного Шейлитта.

Над долиной повисло недоверчивое молчание. Драконы переглядывались, хотя некоторые, кому было известно больше других, прятали глаза.

– Ты хочешь сказать, что мы должны поверить в эту чушь?! – наконец насмешливо осведомился узурпатор. – В признания наркомана и записки выжившего из ума старика, который давно сгинул и не может ни подтвердить, ни опровергнуть свои слова?

– Зачем же? – Шеранн просто-таки лучился насмешливым превосходством. – Покажи, что ты истинный правитель пламени. Этого будет вполне достаточно. Иначе власть по праву принадлежит не тебе, а Шейтирру. – Он указал на дракона, стоящего в первом ряду. Тот улыбнулся, даже скорее оскалился, казалось, готовый вцепиться в горло противнику.

Владыка чуть нахмурился, кивнул, и правителя окружило пламя, будто ощерившийся капкан. Из огня выглянули собачьи морды – принюхались… и зарычали, яростно оскалившись.

– Ты сумеешь усмирить свору? – усмехнулся защитник, глядя прямо в неверящие глаза правителя.

Псы не тронут своих, но подчинятся лишь вожаку. Истинных вожаков трое: владыка, защитник и правитель, и только они способны заставить огненных псов скулить и ластиться, будто щенки.

Можно провести драконов, исказить заклятие и долгие годы лгать и выкручиваться, но нельзя обмануть саму стихию!

Кому покорится свора – тот и есть подлинный вожак.

Драконы замерли вокруг, молчаливо наблюдая за происходящим. Шейленна не любили, но он был сильным, умным, умел увлечь за собою…

Псы, ворча, двинулись вперед, сужая полукруг.

Правитель выставил вперед руки и что-то пробормотал скороговоркой. Толпа вокруг него взорвалась негодующими выкриками: невместно для дракона усмирять огонь заклятиями!

Кинув отчаянный взгляд на соплеменников, Шейленн выпрямился, приосанился, повелительно простер длань и властно приказал: «Место!» Псы зарычали, презрительно обнажая клыки, а потом, подчиняясь тихому приказу: «Ату!» Шейтирра, ринулись вперед.

Правитель постоял еще мгновение, с нарастающим ужасом глядя на собак, источающих яростное пламя и вполне осязаемых, готовых вцепиться ему в глотку и… повернувшись, бросился прочь, силясь убежать…

Драконы расступились, пропуская его, в каком-то оцепенении наблюдая, как огонь травит бывшего правителя, а он пытается спастись.

Тщетно. В каких-то двадцати шагах свора настигла мнимого вожака, повалила и исступленно принялась кусать, терзать, рвать на куски…

Расправа была недолгой. И вот уже стихия Шейленна рванулась наружу, сминая мешающую плоть, как бумагу, грозя затопить все вокруг океаном пламени… Но псы кинулись вперед, в самое средоточие огня, и тот вспыхнул ярче, охотно коснулся морд, пробежался вдоль хребтов… и осыпался у хвостов безвредными искрами, которые тут же с шипением поглотил снег.

Свора встряхнулась, развернулась и потрусила к стоящему чуть в стороне Шейтирру. Предводитель подошел к дракону, завилял хвостом, ласково ткнулся носом в подставленную ладонь, ожидая похвалы. Тот не заставил просить себя дважды – потрепал пса за уши, погладил умную морду, вокруг которой, словно рыжая шерсть, топорщились язычки огня. Вожак восторженно взвизгнул и оперся лапами на плечи Шейтирра, своим весом повалив его на спину, потом облизал лицо дракона и, не оборачиваясь, коротко тявкнул. Видимо, остальные ждали лишь этого – тотчас псы кинулись на лежащего навзничь нового правителя, торопясь выразить переполняющее их счастье. Шейтирр, смеясь, пытался уклониться от повизгивающих сгустков пламени, и вся группа весело копошилась на стремительно тающем снегу…

Когда дракону наконец удалось усмирить свору и подняться, выглядел он не слишком презентабельно – весь перепачканный, взлохмаченный, в одежде, сплошь покрытой подпалинами (от избытка чувств псы не замечали сыпавшихся искр, которые не могли навредить сыну стихии, но вот его наряд не был столь устойчив к пламени).

– Приветствую тебя, правитель Шейтирр! – хмуро провозгласил владыка, пытаясь улыбнуться новоявленному советнику. Но губы отказывались складываться в улыбку, а на лбу пролегли глубокие морщины. Тяжко терять друзей, еще хуже, если вдруг оказывается, что никакой дружбы не было, что ты принял за нее обычный расчет…

И терзающая мысли вина – ведь он верил отговоркам Шейленна, закрывал глаза на нежелание того призывать свору, принимал за чистую монету срочные дела, каждый раз возникающие у того накануне праздников.

Что ж, пройдет время, боль утихнет, и быть может, новые товарищеские узы заменят старые, а на месте кровоточащей раны в душе появится шрам – уродливый, но уже не столь болезненный.

А пока… пока довольно будет и мира для драконов. Такова уж судьба правителей – в первую очередь заботиться о благе подданных.

Потеряв Шейленна, противники автономии лишились своей самой главной фигуры и теперь не могли сплести новую паутину.

А значит, миссия Шеранна была успешно завершена…

Глава 39

Первые недели после помолвки госпожа Чернова помнила смутно. Она садилась за стол, когда Лея звала обедать; улыбалась гостям, если таковые приходили; была тиха и любезна с женихом…

София не вспоминала, не терзалась сожалениями, даже не проклинала. Просто жила, как заводная игрушка, впав в какое-то странное оцепенение.

Одного она делать не могла: заставить себя коснуться рун. Когда домовая впервые намекнула ей, что вновь появились желающие поворожить, София лишь покачала головой. Лея осуждающе поджала губы, разгладила фартук в премилую розочку и отбыла, а молодая женщина разрыдалась.

Выплакавшись, она достала из секретера заветный мешочек, высыпала его содержимое на диван и долго молча смотрела на разбросанные по покрывалу руны.

Будто во сне протянула руку и, не задумываясь, вытянула несколько знаков. О чем тут задумываться? Все это время ее терзал лишь один-единственный вопрос.

Отила, хагалаз, перевернутые уруз и турисаз – они только бередили рану, напоминая о невосполнимой потере.

Отила – что-то изжило себя и должно уйти из ее жизни. Слабое утешение, что ему на смену непременно придет что-то новое.

Хагалаз – разрушение, полный разрыв.

Перевернутая уруз – потери, неудачи, разочарования.

И наконец турисаз в обратном положении – запертая дверь, о которую госпожа Чернова билась грудью в бессильных попытках отворить…

Неутешительный расклад.

Издеваются? Сочувствуют? Ворожея впервые не могла разобрать их тихого голоса. Она плакала, слезы капали на пальцы, и казалось, что это руны заливаются слезами…

– Зачем вы лгали о его любви? – горько сказала София, перебирая деревянные плашки.

Всего-навсего раскрашенные кусочки дерева!.. Нет, даже сейчас она не могла так считать, не могла относиться к ним без должного уважения. Они не виноваты, что она – плохая гадалка. Совершенно ясно, что София не сумела правильно трактовать выпавший расклад, поддалась чувствам, оступилась. Ведь те же кано и ингуз, которые она тогда поняла как указание на пылкие чувства, в действительности могли говорить и о плотской связи! Не вина рун, что она приняла это за любовь, обманулась, как многие до нее.

Он в ее жизни – целая книга, а она в его – всего лишь страница, которую так легко вырвать, скомкать, предать огню…

Госпожа Чернова просидела над рунами до обеда, уставившись невидящим взглядом на тот единственный расклад, и только силком домовые оторвали ее от мрачных раздумий.

Она почти не притронулась к еде, а потом всю ночь не спала, казня, изводя себя бессмысленными упреками. А наутро встала совсем иной: спокойной и рассудительной.

Мир казался ей неумелой конструкцией из разноцветных кубиков, нагроможденных друг на друга. Чуть-чуть любопытства, неловкие движения детских рук – и неустойчивая постройка рассыпалась. Теперь же было мучительно тяжело перебирать кусочки прошлого, пытаясь вновь собрать из них собственную жизнь.

Тогда, с Шеранном, она позабыла решительно обо всем, отринула ради любви все моральные каноны. И, поплатившись за безрассудство, пребывала в полнейшей растерянности. Свобода, которой учил ее дракон, ныне казалась уже не столь привлекательной, и постепенно, путем долгих размышлений и терзаний, она пришла к выводу о верности своих первоначальных убеждений. Теперь правила приличий уже не казались ей оковами. Перед беспощадным осознанием своего падения София сполна уразумела, что моральные установления были предназначены для защиты от гибельных чувственных безумств.

И теперь она с новым пылом верила в нравственные воззрения, поскольку знала им цену. Собственный опыт куда поучительнее, нежели десятки самых здравомыслящих книг.

Вызывает жалость тот, кто легко сгибается перед ударами судьбы, предоставляя ей крушить себя. Но не меньшего сожаления достоин и тот, кто упрямо отказывается сдвинуться хоть на пядь с привычного места и не желает постигать жизненные уроки. Меняться, оставаясь собой, – вот высшая заслуга…

Госпожа Чернова очнулась от своего странного сна наяву, и пусть в груди саднило от неизбывной боли, она сумела взять себя в руки и была вознаграждена сдержанной радостью жениха и сияющим видом домовых. Убедившись наконец, что она не наложит на себя руки и не совершит никакой иной глупости, Стен и Лея вздохнули с облегчением и принялись строить грандиозные планы.

В качестве свадебного подарка господин Рельский выкупил Чернов-парк на имя Софии, и, согласно брачному контракту, поместье должно было отойти их младшему ребенку.

Ребенку… Молодая женщина чуть улыбнулась. Мысли о детях – о ее собственных малышах – примиряли с действительностью, зароняли в душу хоть малые семена радости.

К тому же теперь ей более не требовалось задумываться о хлебе насущном и беспокоиться о своей будущности. Жених показал себя весьма деликатным и внимательным джентльменом, и не было желаний у Софии, которые бы он не предугадал. Разумеется, принимать от него содержание до свадьбы она не могла, однако драгоценные безделушки и деликатесы дарить не возбранялось.

Господин Рельский был воистину достойным спутником жизни, и постепенно она привыкла к этой мысли. Только рядом с ним молодая женщина оттаивала, даже улыбалась…

Несколько оправившись, София наконец нанесла первый визит в Эйвинд в новом качестве. Наградой ей стал сияющий вид Елизаветы, которая была несказанно рада, что вскоре сможет назвать подругу сестрой, и светилась от счастья за брата.

А вот взаимопонимания с будущей свекровью она не нашла, впрочем, рассчитывать на это было бы смешно.

Господин Рельский старался не отходить от невесты, подозревая, что матушка не преминет наговорить гадостей, поскольку госпожа Чернова в роли невестки не устраивала ее ничем: ни знатности, ни богатства, ни связей! Разумеется, связи с драконами не учитывались, точнее, учитывались, но совсем иным образом.

– Вы просто легкомысленная особа! – ядовито усмехнулась госпожа Рельская, улучив момент, когда Ярослав все же вынужден был оставить Софию без присмотра. Конечно, в гостиной оставалась и Елизавета, но дочери дама не стеснялась совершенно. – Уверена, что и до этого, прости Фрейя, дракона у вас было немало интрижек. А бедный господин Чернов ни о чем даже не подозревал!

– Глупости! – отрезала София безразлично. – Я никогда даже в мыслях не позволила бы себе изменить мужу. Кроме того, разве нашим дорогим соседям не стало бы об этом известно в кратчайшие сроки? Тем более я совершенно уверена, что господин Рельский самолично за мной присматривал.

Елизавета умоляюще смотрела на мать, не пытаясь вмешиваться, поскольку была научена горьким опытом. В пылу разговора ни одна из них не заметила возвращения хозяина дома, который остановился на пороге.

– Сударыня, – проговорил господин Рельский спокойно, но от его безразличного голоса матушка испуганно примолкла на полуслове, – это мой дом и мое состояние. Так что если вы намерены в дальнейшем оскорблять мою жену, вам будет лучше уехать. Не беспокойтесь, я положу вам щедрое содержание.

Госпожа Рельская достаточно знала сына, чтобы более не чинить препоны его браку, хотя, разумеется, это не добавило ей любви к будущей невестке. Но теперь она не осмеливалась демонстрировать свое пренебрежение, лишь некоторая холодность, с которой она принимала госпожу Чернову, выдавала ее недовольство…

Так что в жизни Софии все постепенно наладилось, она даже вновь стала гадать, пусть это и потребовало поначалу немалых душевных усилий. Окрестные жители вдруг дружно озаботились предсказаниями своей будущности и толпой повалили к гадалке. Надо думать, что им хотелось взглянуть на особу, которая сумела спасти свою репутацию и даже окрутила самого завидного холостяка в округе. Молодая женщина делала вид, что ее нисколько не беспокоит это жадное любопытство, тем более что открыто третировать невесту господина Рельского никто не рисковал.

Наконец уверившись в невиновности подозреваемого им дракона, а также окольными путями разузнав о некоторых пикантных подробностях, инспектор Жаров сделался задумчив. Он все чаще застывал над тарелкой, глядя в никуда и блаженно улыбаясь, и даже перестал оказывать внимание хорошеньким служанкам, чем привел супругу в некоторое замешательство.

И вот одной волшебной летней ночью, когда ветерок задумчиво шевелил легкие занавески в спальне супругов Жаровых, хозяйку дома разбудил страстный шепот мужа:

– Гортензия, о моя прекрасная Гортензия!

Госпожа Жарова подскочила на кровати, спросонья не совсем понимая, что ее разбудило. Муж услужливо ей помог, пробормотав со счастливой улыбкой:

– Гортензия, умоляю вас бежать со мной!

Стоит ли упоминать, что почтенную супругу неисправимого ловеласа звали вовсе не этим нелепым цветочным именем, столь любимым авторами душещипательных книжонок?!

Госпожа Жарова глотала слезы и успокоительные капли. Разумеется, она не была столь наивна, чтобы не замечать многочисленных интрижек мужа. Но, как говаривала ее почтенная матушка: «Слуги не в счет!» Так что она закрывала глаза на мелкие увлечения, пока речь не зашла о побеге. Значит, возлюбленной ее мужа сделалась благородная особа, и все зашло столь далеко, что инспектор предложил любимой бежать. Вот этого бедная госпожа Жарова перенести уже не могла…

Следующие несколько дней, тщательно запудрив следы слез, эта уважаемая дама предприняла расследование, достойное высокого звания жены полицейского! Были допрошены все слуги и соседи, изучена корреспонденция неверного супруга, проведена ревизия семейного бюджета… Но… никто не знал о женщине с таким именем! Более того, никто из многочисленных респондентов госпожи Жаровой даже не слышал о его новом увлечении. Это наводило на совсем уж грустные мысли. Видимо, он нашел себе зазнобу среди бродячих актерок или еще более легкомысленных особ, отсюда и псевдоним. И все бы ничего, но ведь речь шла о побеге!

В отчаянии Жарова даже обратилась к госпоже Черновой, но той достало собственных треволнений и гадалка категорически отказывалась взяться за руны.

Обманутой жене не оставалось ничего, кроме слежки…

И в первую же ночь, когда она решила бодрствовать, талантливо притворившись спящей, супруг, второпях убедившись, что жена спокойно почивает, ускользнул из супружеской спальни. Следом за беспечно насвистывающим инспектором тихонько кралась его благоверная, прихватив для солидности чугунную кочергу…

Дом спал, слуги безмятежно похрапывали в своих каморках, дети видели пятые сны, даже не подозревая о разворачивающейся драме.

Инспектор пробрался в подвал, повозившись, отпер малозаметную дверь и проскользнул в бесшумно отворившийся проход.

Разумеется, спустя пару минут госпожа Жарова проследовала за ним, торопясь застать любовников на горячем. Но зрелище, открывшееся ее глазам, было куда занимательнее всего того, что она себе навоображала! В потайной комнатке, больше похожей на старинные камеры для узников (или на чуланчик для метел), при мутном свете сальной свечи ее супруг (в халате и ночном колпаке) склонился над столом, торопливо выводя какие-то каракули на почти чистом листе. Стопка уже исписанной бумаги громоздилась рядом…

Инспектор ничего не замечал, упоенно строча очередную главу своего бессмертного творения. О, он был уверен, что новый роман станет шедевром, над разбитой судьбой нежной героини и ее счастливым спасением мужественным героем будет проливать слезы не одно поколение дам, а имя госпожи Одинцовой прогремит по всему Мидгарду. Терзаемый вдохновением господин Жаров долго боролся с самим собой, твердя, что господин Рельский не простит ему такого нахального разглашения своей частной жизни. Однако душа неумолимо требовала творить, и наконец он не выдержал и азартно принялся за работу.

Пусть мировой судья делает что хочет. Будет уже поздно – роман увидит свет, и никто не сумеет этому помешать! Впрочем, автору достало здравого смысла изменить имена действующих лиц. Он писал тайком, по ночам, в неудобной каморке, лишь бы исключить всякую возможность преждевременной огласки.

Инспектор записывал историю непростых отношений госпожи Черновой с двумя поклонниками, щедро сдабривая ее вымышленными деталями: клятвами верности, кинжалами в сердце неверному и прочими романтическими подробностями. Теперь он уже почти добрался до финала и упоенно сочинял, как раскаявшийся дракон примчался к возлюбленной и похитил ее, уверяя в своей вечной любви…

Строки сами ложились на бумагу, душа пела, сгорая в огне вдохновения, но что-то вдруг насторожило полицейского.

Он поднял голову, увидел дикий взгляд жены, вооруженной кочергой, и невольно вскрикнул. Лучше бы это были господин Рельский и господин Шеранн вместе взятые! Разъяренная женщина хуже дракона…

Процесс над господином Реинссоном наделал шуму и снял всякие подозрения с госпожи Черновой.

Гадалка самолично присутствовала на заседании, однако свидетельских показаний не давала – господин Рельский предпочел оградить невесту от такого нелегкого испытания. К тому же доказательств и без того было в избытке.

София сидела в зале суда, наблюдая за действом, и думала, что истинный театр судеб находится именно здесь, в унылых казенных стенах. Здесь разворачиваются такие драмы, кои нечасто встретишь даже на театральных подмостках, здесь пересекаются любовь и ненависть, преступление и наказание, здесь узнают истинную цену друзьям, которых вызывают в качестве свидетелей, а правда и ложь сплетаются в диковинное кружево в ловких руках крючкотворов.

Госпожа Чернова с неким отстраненным любопытством наблюдала за даваемым представлением. Люди и нелюди, будто завороженные дудочкой заклинателя змей, подчиняются чужой воле. Вот кается господин Реинссон, наивно пытаясь списать свои грехи на действие алкоголя и слезно казнясь из-за содеянного. Вот старшая барышня Ларгуссон грудью защищает возлюбленного, будто его вот-вот поволокут прочь. Вот инспектор Жаров рассказывает, как к нему явился господин Реинссон, желающий добровольно покаяться. Впрочем, полицейский прозрачно намекал, что он давно встал на след преступника и вот-вот был готов его схватить, но тот вовремя подсуетился. София спрятала улыбку: уж ей ли было не знать, кто именно открыл истинное положение дел? Но мировой судья предусмотрительно ушел в тень, предоставив честь поимки убийцы доблестным полицейским…

Среди скудных декораций, будто куклы, плясали все присутствующие, послушно выполняя задуманные кукловодом па. Казалось, нет никакой связи между солидным преуспевающим адвокатом, разномастными присяжными, суровым судьей в седом парике и прочим разношерстным людом. И все же София не могла отделаться от песенки, слышанной давеча в бродячем балагане: «Кукол дергают за нитки, на лице у них улыбки, и играет клоун на трубе… И в процессе представленья создается впечатленье, что куклы пляшут сами по себе…»[57] Впрочем, она превосходно знала того самого кукловода и нисколько не укоряла. А тем временем на судебной сцене плавно сменялись акты и действо переходило к завершающей стадии…

Молодая женщина украдкой огляделась. Общество, ранее сурово осуждавшее преступника, теперь украдкой утирало глаза во время речи адвоката и искренне сочувствовало невольному убийце…

София предпочла пропустить мимо ушей вдохновенный спич защитника – по правде говоря, она нисколько не сострадала господину Реинссону, более того, полагала, что того следовало бы предать суровому наказанию. Но господин Рельский решил иначе, и его невеста приняла это решение.

Вокруг нее колыхалось пенное море платьев и пестрели яркие мундиры офицеров, поодаль нянька уговаривала хозяйских детей сидеть тише (и ведь додумалась привести с собою малышей – не для их взглядов это зрелище!), негромкий шепот со всех сторон складывался в мерный гул, так что судья даже был вынужден то и дело призывать присутствующих к порядку… Талантливая игра, ничего не скажешь.

Госпоже Черновой заговорщицки улыбнулась младшая барышня Рельская, видимо, тоже осведомленная о стратегических талантах брата и наслаждающаяся срежиссированным представлением. Ответив улыбкой, София продолжила оглядывать зал. Теперь события последних месяцев казались ей всего лишь диковинным сном, и хотелось проснуться солнечным утром и подивиться странному видению. В тихом болотце Бивхейма, под невинной на вид зеленой травкой обнаружилось столько грязной жижи – начиная от шпионства господина Шорова и заканчивая распутством барышни Гарышевой. А ведь вся подноготная никогда не станет известна широкой публике! Впрочем, людям лучше не знать о неприглядных сторонах жизни окружающих, с этим София вполне соглашалась…

Как и предсказывал мировой судья, присяжные вынесли оправдательный вердикт, и осунувшийся от переживаний невольный убийца был освобожден из-под стражи.

О, это была чудесная сцена, когда господин Реинссон и барышня Ларгуссон прямо в зале суда рыдали в объятиях друг друга, клялись в вечной любви и обещали беспорочно прожить весь отмеренный им срок. Не скрываясь, дамы умиленно плакали, утирая слезы кружевными платочками, и даже глаза джентльменов подозрительно поблескивали. Видимо, последние задавались вопросом, стали бы их возлюбленные столь самозабвенно их защищать. К слову, барышню Ларгуссон никто и не подумал укорить за пренебрежение к закону и обвинить в пособничестве пусть нечаянному, но все же убийце ее собственного отца, и за этим молчаливым одобрением также виднелась чья-то воля…

Вскоре последовала тихая свадьба этой во всех отношениях удачной пары. Невеста светилась от счастья, жених нежно сжимал ее руку и смотрел на нее так, будто боялся, что она передумает и исчезнет, а гости судачили, правда ли, что барышня Ларгуссон еще до помолвки выказывала чрезмерную благосклонность будущему нареченному. Словом, все сложилось к лучшему, и София от души порадовалась за молодоженов…

И только бессонница терзала ее по-прежнему. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором возникал дракон, и молодая женщина вскакивала с криком. Микстура, прописанная аптекарем, и даже руны, которые она от отчаяния рисовала на ладонях, помогали мало, позволяли поспать не долее нескольких часов. Но она не жаловалась, терпеливо ожидая, когда рана хоть немного затянется, и твердила про себя, что со временем станет легче…

Память – это пытка сильных. Раз за разом перебирать минувшие события, со всех сторон их обдумывать, пытаясь что-то переделать в прошлом, вычеркнуть старые ошибки и переписать жизнь набело. Тщетно.

У нее вошло в привычку бессонными ночами устраиваться в кресле у окна и смотреть в ночь, освещенную лишь сиянием звезд и серебристым светом юноши Мани[58]. Она крутила в руках амулеты, подаренные Ферлай и старой шувихани, и думала, думала, думала…

Постепенно месяц возмужал, заматерел, потом стал седеть, затем умер. Снова народился и умер, и опять… А боль в груди Софии пошла на убыль…

Дни проходили за днями, недели складывались в бесконечную череду, и жизнь драконьей семьи вошла в обычную колею, и в семействе Шеранна также. Волнения встречи и торопливый пересказ новостей сменились домашними заботами и огорчениями. То разговор с учителем сына о плохих отметках юного шалопая, то обвал в дальней пещере, то еще какие-то мелкие неприятности.

Будто пойманные мелкие зверьки, дни хрустели на зубах, но не насыщали.

Как это обычно бывает, небольшие досадные события выводили из себя, заставляли вспыльчивого дракона горячиться. Теперь все было так, как он мечтал, когда прозябал в мире людей, и казалось, не на что жаловаться. Шеранн тосковал, ничего не в силах поделать с этой глухой хандрой, и оттого бесился. Прежнее размеренное существование тяготило его несказанно, Шеранну было невыносимо скучно, и то и дело накатывала ностальгия.

Дошло до того, что Шайрина устроила скандал, заявив, что не узнает мужа и что если уж ему так дороги люди, о которых он так часто рассуждает, то пусть с ними и живет.

С этими словами она забрала детей, хорошенько стукнула камнем, который прикрывал вход в пещеру, и отбыла к родителям.

Шеранн не бросился за нею, как это бывало обычно, а потерянно осел на каменный пол.

Последние недели он плохо спал, а сновидения были полны не морем, как это всегда бывало раньше. Ему виделась София, и оттого по утрам он бывал особенно мрачен и неразговорчив. Как ни странно, гадалка ни в чем его не упрекала и не винила. Она молча сидела в саду, и даже не отворачивалась, когда дракон, словно побитая собака, укладывался на скамейке подле нее и клал голову на ее колени. София гладила его волосы, как любила делать раньше, и отрешенно смотрела куда-то вдаль…

Эти сны заканчивались одинаково: появлялся Рельский и уводил ее в дом, и отчего-то Шеранн никак не мог этому помешать, хотя отчаянно пытался…

И пусть все хорошо, пусть он среди родных, пусть ровным счетом ничего не случилось… Такие доводы не помогали. Он все время хотел спать, то и дело проваливаясь в спасительный омут забытья, а в реальности мысли двигались медленно и лениво.

В каком-то жарком мареве прошло еще несколько дней (или недель?), тягучих и липких, и он ощущал себя мухой в вязкой массе минут. Такую тоску люди называли депрессией, и раньше Шеранн считал недостойным, невозможным для дракона подобное состояние. Теперь ему было все равно. Он тосковал с той же яростной самоотдачей, с которой раньше предавался радостям жизни.

Ему ничего не хотелось, даже жить. И теперь это было совсем нестрашно.

Странную отрешенность прервал лишь визит дяди. Окинув взором разбросанные по пещере вещи и неподвижно сидящего на полу племянника, Шайдирр крякнул, стремительно подошел к Шеранну, ухватив за плечи, поднял и сильно тряхнул, так, что зубы лязгнули.

– Ты что с собой сделал? Совсем не в себе? Где Шайрина?

Младший мазнул по нему взглядом, молча пожал плечами и отвернулся.

– Понятно, – протянул защитник. Задумчиво прикусил губу, достал из кармана письмо (оба дракона были в человеческих ипостасях) и велел: – Прочти.

Шеранн апатично взял протянутый лист и принялся читать, с первого взгляда узнав заковыристую подпись Ярослава.

«Милостивый сударь защитник, – говорилось там, – после всего произошедшего я намеревался порвать с Вами всякое общение, однако, поразмыслив, решил все же написать.

Хочу сообщить, что я собирался продать пароходную компанию, дабы в будущем больше не иметь с драконами никаких дел.

Однако моя невеста, госпожа Чернова, меня отговорила, поскольку, как и я, уверена в блистательном развитии технического прогресса, и в частности, пароходного дела. К тому же моя будущая жена высказала твердую убежденность, что известный поступок Вашего родственника никоим образом не пятнает остальных детей стихии. Я счел ее мнение решающим.

Потому все прежние договоренности между нами остаются в силе, по крайней мере с моей стороны. Хочу лишь просить Вас в дальнейшем представить мне иного посланника драконов, поскольку я твердо расположен прекратить знакомство с Вашим племянником.

С уважением, искренне Ваш Ярослав Рельский».

Молодой дракон смял в кулаке письмо, даже не обратив на это внимания. Он невидящим взглядом смотрел в стену перед собой, изукрашенную тысячами самоцветов, которые сияли и переливались от малейшего солнечного луча, проникающего через дыру в потолке чуть поодаль. Зрелище было изумительное: разноцветные камни сочетались в изысканном, неповторимом узоре, являя собой наглядное воплощение власти и богатства драконов.

Впрочем, все без исключения драконы могли позволить себе украшать свои жилища роскошными камнями, так что ничего необыкновенного в этом для Шеранна не было.

– Но это еще не все, – нарушил вдруг тишину Шайдирр. Он тихо радовался, поняв, что сумел расшевелить племянника. – В конверт также был вложен пакет на твое имя. Думаю, этот почерк принадлежит даме…

Шеранн нетерпеливо вырвал из рук дяди небольшой сверток, надпись на котором, действительно, была сделана изящной женской рукой и разительно отличалась от четкой и угловатой, с обратным наклоном, хотя и весьма аккуратной манеры писать господина Рельского.

«Господин Шеранн, – начиналось письмо без обычных вежливых расшаркиваний, – из-за Вашего поспешного отъезда я не имела возможностей объясниться, потому нынче вынуждена писать.

Думаю, Вам уже известно, что скоро я сделаюсь женой господина Рельского. В свете этого, а также с учетом иных обстоятельств, возвращаю Ваш подарок – я не вправе принять столь дорогие вещи от постороннего.

Прощайте – уверена, мы никогда более не увидимся.

P.S. Ненавижу Вас!

София Чернова».

Дракон бездумно высыпал на ладонь из мешочка десяток прекрасных сапфиров.

С минуту он слепо смотрел на камни, затем в ярости отшвырнул их в сторону, даже не взглянув, куда они упали.

Неужели он ревновал? Отчаянно ревновал человеческую женщину?! Нонсенс!

Это всего лишь увлечение!

Наверное, это наваждение. Обманутая гадалка могла отомстить, наложить мансег, привязать неверного! Шеранн успокаивал себя, что это лишь преходящая тяга, которая со временем сгорит в драконьем пламени, как неизменно случалось со всеми заклятиями. И в глубине огня, который заменял драконам душу, знал, что это пустые отговорки: госпожа Чернова никогда не замарала бы руки приворотом.

Он чувствовал себя обиженным и уязвленным, более того, мысль, что София станет супругой господина Рельского, вызывала у него отчаянное неприятие. Нелепо, ведь, уезжая, Шеранн прекрасно понимал, что она найдет утешение в объятиях его бывшего друга, и, казалось, нисколько не угнетался этим, теперь же, когда его расчеты оправдались, это вдруг привело дракона в ярость.

Она должна принадлежать только Шеранну! Он этого хотел!

Шайдирр понимающе наблюдал за смятением племянника.

– Вижу, для тебя это письмо стало неприятным сюрпризом? – спросил он.

– Ты читал? – обернулся к нему молодой дракон.

– Конечно нет – письмо адресовано тебе и запечатано. Но несложно догадаться, что там было! – отмахнулся старший.

– Но я не сделал ей ничего плохого! – Шеранн принялся бродить по пещере в неприкрытом волнении. – Нам было хорошо вместе, что тут дурного? Почему она меня ненавидит?

На последнем слове его голос невольно дрогнул, словно у обиженного ребенка.

– Ты много знаешь о людях, но совершенно не знаешь самих людей, – покачал головой Шайдирр. – По их представлениям, ты обесчестил эту женщину и отверг ее чувства. Ты полагаешь, она должна испытывать к тебе благодарность?

Сарказм в тоне дяди заставил молодого дракона вскинуть на него глаза, и тот кивнул, видя волнение Шеранна.

– И что мне делать теперь?! – как-то растерянно спросил молодой дракон.

Защитник чуть печально улыбнулся, вспомнив, как племянник, рано лишившийся родителей, в детстве приходил к нему, чтобы пожаловаться на свои беды и попросить совета.

– А что тут поделаешь? Пожелай им счастья.

– Нет! – вспыхнул Шеранн.

– Не делай глупостей! – встревожился Шайдирр и сильно сжал плечо племянника. – Оставь их в покое, вспомни о Шайрине и детях!

– Я был слеп, дядя, – прикусив губу, глухо признал молодой дракон. – Поверь, я не обижу Шайрину и стану часто навещать детей, но я должен вернуться к Софии.

– Это только ревность! – В голосе защитника звучало искреннее беспокойство. – Пойми, тебе нужно немного отдохнуть, развеяться и…

– Ты говоришь, я ее обидел. И она меня ненавидит. Но за что? Я не мог остаться! – ломая пальцы, воскликнул Шеранн, не слушая. – Она ведь всего лишь человек… И Шайрина…

– Что же изменилось теперь? – сухо спросил Шайдирр. – Она по-прежнему человек, а ты все так же женат. – Он помолчал и добавил как бы через силу: – И еще ты должен понимать, что если вознамеришься окончательно разрушить добрые отношения с господином Рельским, то ты поступишь против интересов драконов. К тому же Шайрина не простит обиды, а она из влиятельной семьи… Даже недавние заслуги тут не помогут и тебе придется уехать как минимум на полвека.

– Значит, я уеду, – вздернул подбородок Шеранн.

– Мальчик мой, не делай глупостей, – обеспокоенно увещевал его дядя. – Ты всегда был вспыльчивым и порывистым больше остальных, не зря тебе дано такое имя. Но не спеши принимать решение, о котором потом пожалеешь!

– Пожалею? – молодой дракон не смотрел на защитника, но в голосе его слышалась страстная уверенность в своей правоте. – Ты не знаешь, дядя, но после возвращения я не нахожу себе места. Мне казалось, что я буду счастлив вернуться домой, к жене и детям, но обнаружил, что теперь их общество меня раздражает. Мне здесь скучно! Я стал несдержан и мрачен, меня постоянно донимают мысли о мире людей. И она… Она моя и не смеет быть чьей-то еще!

Шайдирру так и не удалось ни в чем убедить Шеранна. Он всегда был таким и забывал обо всем в едином рывке к цели… Теперь его целью была человеческая женщина, и ничто не могло убедить его отступиться.

Будто ребенок, поднимающий дикий ор, стоит покуситься на его игрушку…

Глава 40

Разговор с Шайриной вышел тяжелым. Окончательно ссориться с супругой он не намеревался, ведь у драконов не существовало разводов. И спустя некоторое время он непременно должен был к ней вернуться… Надо думать, эти соображения нисколько не успокоили рыдающую драконицу. Она гордо предложила неверному мужу катиться на все четыре стороны, однако пообещала, что не будет мешать ему видеться с детьми.

Впрочем, со временем она наверняка успокоится и, взвесив все, примет обратно блудного супруга. В конце концов, у них дети!

Кстати, с означенными детьми проблем оказалось намного больше. Если малышка Шейна еще толком ничего не понимала и только тихонько плакала, протягивая ручки к папе, то сын был настроен куда решительнее.

Шеранн, навьючивая пожитки на одолженную у дяди смирную лошадку, поморщился, вспоминая прощание с дочерью.

– Значит, это правда? – прозвенел вопрос за его спиной.

Дракон медленно повернулся к сыну. Тот – еще подросток – последнее время сильно вытянулся и сделался странно похож на кузнечика: длинные руки и ноги, неловкие дерганые движения…

– Что именно? – попытался вывернуться старший.

– Не надо делать вид, что не понимаешь! – По-юношески ломкий басок младшего срывался от негодования. – Ты бросил маму ради какой-то человеческой женщины!

Шеранн шагнул вперед, попытался погладить сына по упрямым вихрам, но тот строптиво мотнул головой, отстраняясь, и неприступно посмотрел на отца.

В отчаянии Шеранн запустил руку в собственные волосы, растрепав и без того взлохмаченную прическу. Разговор этот был самым тяжелым испытанием из выпавших на его долю за последнее время.

Что бы ни думала Шайрина о неверном муже, что бы ни высказывал дядя безрассудному племяннику, – они хотя бы могли понять причины его действий, но как объяснить их неуравновешенному подростку, твердо уверенному, что мир делится лишь на черное и белое, а поступки бывают только правильные и ошибочные?

– Я понимаю, ты оскорблен, – заговорил Шеранн, – но это не имеет к тебе никакого отношения. Что бы ни происходило между мной и твоей мамой, я все равно буду любить тебя и твою маленькую сестренку…

– Но ты нас бросил! – вскричал мальчишка, и в глазах его заблестели слезы.

Яростно вытерев их рукавом, он с вызовом взглянул на отца и выпалил:

– Никогда тебе этого не прощу!

Шеранн вскипел, – недоставало еще оправдываться перед собственным малолетним ребенком! – но усилием воли сдержался.

– Ты еще мал, Шемитт, – сказал он наконец. – Просто запомни: я люблю Софию и хочу быть с ней. Уверен, когда ты немного подрастешь – поймешь мои чувства.

– К человеческой женщине?! Никогда! – запальчиво выкрикнул юнец. – И ты мне больше не отец!

Он бросился прочь, не разбирая дороги.

Шеранн с тоской посмотрел ему вслед. Мальчик как раз был в том опасном возрасте, когда дети уже перестают безоговорочно верить родителям и отчаянно отрицают ранее незыблемые авторитеты, оттого ему тяжелей всех принять такой поворот.

Но он все решил и теперь стремился в мир людей так же истово, как еще недавно торопился его покинуть…

Привыкнув ложиться спать в один и тот же час, госпожа Чернова не изменила привычкам и сейчас, хотя в последнее время ей редко доводилось отдохнуть хоть несколько коротких часов. Безжалостная бессонница мучила ее долгие недели, с того самого дня, когда…

София раздраженно встряхнула головой. Сколько можно думать о нем?! Она не станет снова перебирать в памяти те весенние ночи…

«Мне бы только знать, что с ним и где он сейчас…» – подумала молодая женщина и раздраженно стукнула ладонью по изящному столику.

Разве она смеет вновь его вспоминать?

Любовь может быть карой. Раньше ей это казалось несусветной глупостью, теперь же оскорбленные чувства горчили на губах, отравляли весь мир, ложились безликой серой вуалью на все вокруг.

Отравленный мир корчился, строил рожи, дразнил…

В теплом дневном свете боль отпускала, а вот ночь приносила с собой мучения.

София принялась расчесывать волосы – это размеренное занятие всегда ее успокаивало. Перебирая прядь за прядью, она старалась ни о чем не думать… По совести говоря, прическа – это работа камеристки, но бедность заставила госпожу Чернову отказаться от такой роскоши, ведь ей совестно было взваливать лишние заботы на непомерно занятую Лею.

Молодая женщина грустно улыбнулась, осознав, насколько сжилась с нищетой… Что ж, скоро ей придется привыкать к совсем иному – господин Рельский, несомненно, обеспечит супруге всяческий комфорт.

София отложила щетку и при слабом свете свечи всмотрелась в свое зеркальное отражение. Тени под глазами – свидетельство бессонных ночей, чуть-чуть горькая улыбка…

Казалось, за эти короткие месяцы она стала старше на несколько лет, хотя осталась совсем такой же. Что ж, страдание красит душу, но безжалостно к телу. Впрочем, молодую женщину это нисколько не тревожило – для господина Рельского она желанна без всяких дамских ухищрений, а мнением остальных она научилась пренебрегать.

Да и как не научиться? Госпожа Чернова сжала губы – воспоминания были противны, словно подгнивший плод. Нелегко улыбаться, когда за спиной судачат. Невзирая на все усилия мирового судьи, сплетни не утихали – этот брак сделался событием сезона. Но рядом с господином Рельским злоречие умолкало, поэтому молодая женщина испытывала искреннее облегчение, когда к ней присоединялся ее жених. Одним своим присутствием он защищал Софию от злословия и оскорбительного отношения, будто стеной закрывая ее от несправедливостей и обид, от горестей и забот…

В Бивхейме все было по-прежнему. К слову, господа Шоровы скрылись из города, и госпожа Чернова с улыбкой вспоминала их отбытие, которому ей посчастливилось быть свидетельницей…

Итак, в ту ночь София не спала. Она сидела у окна, когда подозрительные звуки заставили ее вскочить. Громкое ржание лошадей, чьи-то крики, грохот… Торопливо накинув шаль прямо на ночную рубашку, она сбежала вниз, где уже толпились разбуженные домовые.

– Это в имении Шоровых! – воскликнула деятельная и весьма любопытная по природе Лея. – Давайте посмотрим!

– В таком виде? – София скептически взглянула на раскрасневшуюся домоправительницу, облаченную в кокетливую розовую рубашку, приспущенную с плеч. Видимо, домовые также отнюдь не спали в этот поздний час, потому и прибежали столь быстро. Впрочем, с Леи вполне сталось бы под покровом темноты штудировать книги о мыловарении, щедро подаренные на прощание хозяйкой библиотеки, а порозоветь она могла просто от быстрого бега.

Госпожа Чернова мысленно себя одернула, – не хватало еще думать о чужой личной жизни! – поблагодарила про себя благословенную темноту, скрывающую наверняка зардевшиеся щеки, и отозвалась решительно:

– Возвращайтесь к себе, я сама посмотрю!

– Вот еще что надумала! – Домовая кивнула мужу, тотчас исчезнувшему из освещенного круга, и уперла руки в боки: – Ни за что не позволю!

Воинственно выпятив грудь, Лея двинулась на хозяйку, норовя оттеснить ту от входа.

– Без охраны, в неглиже по кустам шастать? Да нас ваш благоверный на паштет перекрутит и на тост намажет!

– Господин Рельский мне пока не муж! – не уступала позиций София, все же невольно передернувшись.

– Вот еще! – Теперь домовая, кажется, готова была вспыхнуть, надвигаясь на хозяйку с неумолимостью тяжеловоза. В действительности Лея доставала госпоже Черновой едва до колен, и выглядело их противостояние, будто в известной басне о слоне и Моське. – Значит, как доброе имя спасал и помогал всячески – так нужен он вам был, а как убийца нашелся, так вы сразу иначе заговорили?!

– Не говори глупостей! – госпожа Чернова вспыхнула. – Я выйду за него замуж, но…

– Никаких но! – Лея подняла указательный палец и наставительно помахала им. – Извольте тогда вести себя, как подобает будущей госпоже Рельской! Подумайте, что скажут соседи, если вы одна-одинешенька пойдете в дом Шоровых посреди ночи?!

Вздохнув, София промолчала, признавая правоту домоправительницы. Репутация гадалки была хрупка как никогда, и только благодаря мировому судье ее принимали в приличных домах. В конце концов, никаких достоверных сведений о ее связи с драконом у соседей не было, лишь сплетни, хотя в ином случае хватило бы и того. Однако господин Рельский сумел переломить общественное мнение и повернуть последние события на пользу своей невесте.

Госпожа Чернова как воочию представила ироническую улыбку мирового судьи и его насмешливые слова: «Не пойман – не вор!» К слову, именно этим циничным девизом обычно руководствовалось общество, закрывая глаза на прегрешения, если те прикрывались покровом благопристойности.

По счастью, никаких серьезных последствий ее легкомыслие не повлекло. Теперь София с ужасом понимала, что в пылу чувств, которым она предавалась так безоглядно, она вполне могла остаться с ребенком на руках, и тогда ее участь была бы на самом деле незавидна…

Воспользовавшись задумчивостью хозяйки, домовая по всем правилам военного искусства блокировала противника, перекрыв входную дверь шваброй. Увидев это, госпожа Чернова сначала лишилась дара речи, а потом рассмеялась от души: очень серьезная Лея держала это страшное орудие, будто гвардейцы на часах держат алебарды, и была настроена не пустить никого через охраняемую дверь.

Но не успела София ничего сказать, как в круг света с громким пыхтением выкатился домовой, волоча за собою невесть где добытый маленький дамский пистолетик. Немного отдышавшись, он взял свое оружие на изготовку и браво отрапортовал супруге, что готов идти на разведку. Сурово кивнув, Лея выпустила мужа, по-прежнему перекрывая путь госпоже Черновой.

Гадалка расхохоталась и опустилась на ступеньки, не в силах удержать рвущийся наружу смех и закрывая лицо руками. Волнения последних месяцев вырвались истерическим хохотом, и Лее пришлось отпаивать хозяйку чаем…

Разведка, предпринятая отважным домовым, показала, что господа Шоровы под покровом темноты торопились выбраться из собственного дома. Отчего они так шумели, Стену уразуметь не удалось, он опасался подбираться слишком близко. Впрочем, поутру загадка разъяснилась – в бывшем шпионском гнезде остались только голые стены. Хозяева вывезли все, от штор до старинных подсвечников, вмурованных в стены. Немудрено, что разгром имения произвел столько шума! Госпожа Чернова попыталась представить целый обоз с вещами, «скрытно» движущийся в сторону Муспельхейма, и снова рассмеялась…

Следующие несколько недель в Бивхейме царила благословенная тишь, только отъезд госпожи Дарлассон и господина Нергассона, а также шумная свадьба Ферлай несколько разбавили мерное течение дней. Прощание с госпожой Дарлассон вышло скомканным: они давно уже все друг другу сказали, а теперь было неловко обещать обмениваться письмами и приезжать в гости. Напоследок госпожа Дарлассон подарила Софии новый роман госпожи Одинцовой «Драконье пламя» – повествование о жаркой любви некоего сына стихии и человеческой девушки, весьма перекликающееся с ее собственной историей (разумеется, это лишь забавное совпадение!). Помнится, София еще недоумевала, отчего господин Рельский, увидев подарок, так разъярился…

Зато на свадьбе гоблинши было куда веселее. Девушка небезосновательно считала, что без помощи гадалки это счастливое событие никогда бы не состоялось, а потому настоятельно просила старшую подругу сыграть роль матери невесты.

София с легким вздохом вспомнила, как все действо с трудом сдерживала слезы, а потом танцевала (куда больше положенных двух танцев!) с господином Рельским и как ей было уютно рядом с мировым судьей. Впрочем, тому в немалой степени способствовало выпитое вино и особая, свадебная, атмосфера, но все же в тот вечер она была почти счастлива…

С этих радужных дум она, разумеется, перескочила на мысли о своем женихе. С присущей ему деликатностью Ярослав избегал бесед о своих чувствах и – еще более того – о Шеранне. К тому же он, по-видимому, подговорил и своих домашних не касаться в разговоре этих предметов, так что Софии не приходилось краснеть, проводя вечера в Эйвинде, и она была безмерно благодарна за это будущему супругу. Он делал все, чтобы ни на мгновение не заставить ее жалеть о принятом решении, и это давало основания полагать, что брак их будет счастливым, невзирая ни на что.

Размышления молодой женщины о предстоящем замужестве прервал какой-то шорох и взметнувшаяся у окна тень.

С оглушительно забившимся сердцем она вскочила и повернулась.

«Это, верно, птица!» – промелькнуло в голове, но рука сама собою поднялась к горлу в приступе иррационального страха.

У окна в неверном свете луны угадывалась мужская фигура, и не успела София всерьез испугаться, как ночной визитер шагнул вперед, и на его лицо упал отблеск свечи.

– Шеранн… – выдохнула молодая женщина и пошатнулась, с трудом удержалась на ногах, тяжело опираясь на туалетный столик.

Дракон улыбнулся и шагнул к ней.

Не в силах шевельнуться, София молча смотрела на него, и даже не отреагировала, когда Шеранн завладел ее рукой и поднес к губам.

– Я вернулся, – тихо сказал он, глядя на нее своими невозможными огненными глазами – такими яростными и нежными, такими до боли знакомыми…

Мгновение – и дракон уже целовал ее ладони. Вот рука его скользнула к вороту ночной рубашки, легко его развязала…

И только тогда София опомнилась – с яростью оттолкнула Шеранна.

– Что вы себе позволяете?! – прошипела она гневно.

– Ничего такого, чего не позволял раньше, – пожал он плечами, хотя не сделал новой попытки ее коснуться. – Помнится, тогда тебе это нравилось…

Улыбка дракона сделалась такой многозначительной, что молодая женщина вспыхнула и чуть прикрыла глаза, пытаясь совладать с острой вспышкой боли и (что греха таить?) – с упоительными воспоминаниями.

И это интимное «ты» было для нее как нож в сердце.

Шеранн же с любопытством и каким-то злорадным удовольствием наблюдал за ее душевной борьбой.

– Уходите, – наконец произнесла она решительно, справившись с собой.

– И не подумаю.

Дракон сложил руки на груди, и казалось, ничто не могло его сдвинуть с места.

– Я закричу! – предупредила София с отчаянной решимостью.

– Кричи, – разрешил Шеранн безразлично. – Любопытно, что могут сделать твои домовые…

Будто поняв, что хозяйка не рада ночному гостю, к нему кинулась Искорка. Зашипела, вздыбливая шерсть, ударила агрессора по ноге когтистой лапой. Кошачья память коротка (впрочем, как и женская), и она уже не помнила этого чужака, к тому же остро пахнущего опасностью. Зря говорят, что кошки не привязываются к хозяевам, просто не всякие хозяева достойны их привязанности. Дракон оскалился, полыхнул глазами, и защитница метнулась под кровать, где и затаилась.

Молодая женщина отступила назад, хотя отлично помнила, что спрятаться негде. Впрочем, отчего она должна прятаться?

Однако они оба прекрасно понимали, что скандал ей отнюдь не нужен, к тому же дракон был совершенно прав – слуги тут не помогут.

Шаг, еще один… и София уперлась спиной в стену.

– Вот ты и попалась, – довольно провозгласил Шеранн, проводя пальцем по ее шее, по груди в вырезе сорочки, и она задрожала от этого вкрадчивого прикосновения.

Его лицо – близко-близко, в нескольких сантиметрах, его руки, нетерпеливо рванувшие рубашку…

Но к трепету примешивалась боль. Есть вещи, которые можно простить, но забыть – никогда.

– Уходите, – повторила она неожиданно спокойно и твердо, подавив желание закрыться руками. – Я не хочу вас видеть!

Он ответил ей долгим взглядом, раздраженно передернул плечами, в мгновение ока оказался у распахнутого окна и легко перемахнул через подоконник.

София бросилась к окну, затворила ставни и задвинула засов. Потом опустилась на пол, дрожа от пережитого, и обхватила руками колени.

Он вернулся…

Сбылось то, что так долго виделось ей в грезах.

Последнюю неделю ее ночь за ночью преследовали видения, как он уходил, уходил все дальше, но потом оборачивался и… мчался обратно!

София ненавидела себя за слабость, но каждый день ждала этих снов. Ждала, чтобы снова увидеть Шеранна, его нежный взгляд, как он возвращается…

Теперь же, когда сон сбылся воочию, ее терзали бесконечные сомнения. Три месяца назад молодая женщина бросилась бы за ним без оглядки, но сейчас ее разрывали противоречивые желания, чувства и доводы рассудка. Дракон уехал и тем самым позволил ей вынырнуть из пучины любви и здраво взглянуть на все обстоятельства…

«В моей душе нет больше места для него. Я не безделушка, которую можно походя подарить приятелю, а после потребовать обратно!» – сердясь, твердила она себе.

София просидела всю ночь без сна, страшась даже на мгновение смежить веки. Чего она боялась? Быть может, что утром все окажется сном? А быть может, что Шеранн вновь проберется в ее душу и сны…

Глава 41

Господин Рельский стоял у окна, бездумно разглядывая открывающийся взору пейзаж. Пропорциональные, подчеркнуто геометрические, будто начерченные под линейку линии сада всегда его успокаивали, позволяя мыслям течь неспешно и плавно. Созерцание привычного с детства вида словно напоминало, что жизнь по-прежнему хороша, и приносило ощущение защищенности…

«Жизнь хороша!» – повторил про себя джентльмен и невесело криво усмехнулся уголком губ, потер виски, ноющие от очередного приступа. На столике у окна стыла чашка кофе – единственное средство от привычной изматывающей боли, впрочем, помогающее далеко не всегда.

Мировому судье грех было жаловаться на норн – они одарили его своей благосклонностью, отмерив вполне обеспеченный удел. Положение в обществе, богатство, связи, вполне приятная внешность и недурное здоровье (за вычетом головной боли), а также острый ум и умение добиваться желаемого – щедрые дары богинь судьбы…

Пожалуй, господин Рельский затруднился бы назвать некую совершенно невыполнимую для него мечту, если о том кому-нибудь пришла бы фантазия спросить. Разумеется, речь о заведомо возможном. Все, к чему он стремился, доставалось молодому джентльмену без особого труда, и казалось, что для него не существовало никаких препон и бед. Даже любимой женщины он в конце концов добился, пусть и ценою немалых переживаний и душевной боли. Едва истечет срок траура, госпожа Чернова пойдет с ним к венцу, дабы разделить свою жизнь… с нелюбимым.

Мужчина с силой сжал кулаки, подавив возникшее вдруг острое желание что-нибудь выпить. Он полагал, что больше всего сил ему потребуется для недавнего разговора с Софией, чтобы суметь стереть из памяти ее недолгую связь с Шеранном. Но реальность оказалась куда непригляднее. У него достало благородства и воли, чтобы простить ее чувства к дракону, но вот принять отсутствие оных чувств к себе было куда сложнее. Благородство… Пожалуй, в его поступке смешались толика великодушия и бездна расчета. Разве мог он упустить такой шанс сделать ее своею? Тем паче что выбора у нее действительно не было. Стать гувернанткой, но тогда пришлось бы позабыть и о гадании, и о привычном образе жизни, и круге знакомств. Помириться с сестрой, но и это во многом его же собственными усилиями стало для нее почти невозможно. Или продавать себя ради пропитания. Впрочем, почти так она и поступила. Оскорбить Софию предложением сделаться его содержанкой он не мог, а тем более – бросить ее в столь сложном положении. Но это лишь означало, что за свое согласие она получила и благоустроенную жизнь, и респектабельность. Только невыносимо видеть тоску в ее голубых глазах…

Ярослав прекрасно понимал, что ему решительно не в чем укорить невесту. Она покорно сносила знаки внимания, со временем даже слегка оттаяла и сделалась приветливой и доброжелательной. Но и только. Иногда в ее взгляде мелькало сочувствие и даже некая робкая нежность. Вот только это лишь обостряло боль…

Господин Рельский с силой стукнул по стене, да так, что жалобно задребезжало стекло. Он принудил себя отбросить тоскливые мысли, отошел от окна и залпом выпил остывший кофе. Хватит себя жалеть!

Его ждали дела…

Ранним утром Лею разбудил настойчивый стук.

Раздраженно ругаясь вполголоса и кутаясь в халат, она распахнула входную дверь и обомлела: на пороге обнаружился Шеранн.

– Вы?! – задохнулась от негодования она. – Да как вы посмели сюда прийти?!

Она попыталась захлопнуть дверь, но дракон не дал ей этого сделать. Он шагнул вперед, легко сдвинул с пути маленькую домовую и попросил взволнованно:

– Пожалуйста, позвольте мне поговорить с Софией. Клянусь вам, я все исправлю.

Лея колебалась, исподлобья глядя на него. С одной стороны, дракон причинил хозяйке много боли, а с другой… Домовая прекрасно понимала, что госпожа Чернова до сих пор его не забыла, и для нее не была секретом причина бессонницы и слез молодой госпожи.

– Хорошо, – пробурчала она наконец, отступая. – Но только посмейте ее обидеть еще раз!

– Никогда! – клятвенно заверил Шеранн, улыбнулся и залихватски подмигнул покрасневшей Лее.

– Хозяйка еще в своей спальне, – сообщила та смущенно.

– Спасибо!

Он бросился наверх…

Сказать, что София была сконфужена его появлением, – это ничего не сказать. За истекшую ночь она успела много передумать и приняла решение, которое считала правильным.

– Вы? – воскликнула она, узрев на пороге Шеранна, и потянула на себя одеяло, стремясь прикрыться от жадного огненного взгляда.

– Я, – сознался дракон хрипло, закрывая за собой дверь.

Быть может, зря он дал ей время успокоиться и примириться с мыслью о его возвращении? Возможно, стоило ночью закончить дело, сломить сопротивление одной мощной атакой? Но в ее глазах было такое отчаяние, такой ужас… Не принуждать же ее силой, в самом деле!

– Что вы здесь делаете? – с трудом выдавила она, вжавшись в подушки, когда он приблизился и уселся прямо на постель.

– Я пришел сказать, что я люблю тебя, – произнес Шеранн серьезно и торжественно и сделал паузу, будто ожидая оваций и слез радости, – и прошу тебя уехать со мной.

Молодая женщина с трудом перевела дух, отстраненно замечая, как колотится сердце.

– Уехать? – переспросила она растерянно.

– Да, – кивнул дракон, глядя на нее невозможно нежным взглядом.

– Но вы женаты! – воскликнула она с отчаянием.

София даже не думала, сколь тяжело ей будет придерживаться принятого этой ночью решения навсегда позабыть о Шеранне.

– Да, – вновь повторил он, чуть склонил голову набок и соврал, как многие мужчины до него: – Я давно разлюбил жену, нас связывали только дети и быт.

– Это неважно, – покачала головой молодая женщина, с трудом отведя взгляд. – Вы женаты, а я – невеста господина Рельского.

– Но… – начал дракон.

София не дала ему договорить:

– Я помолвлена и, как только закончится срок траура, выйду за него замуж, – произнесла твердо, но посмотреть на Шеранна не смогла. – Знаете, наверное, это к лучшему, – призналась вдруг она, задумчиво и как-то очень светло улыбнулась: – Господин Рельский – замечательный, могу вас в этом уверить!

– Не сомневаюсь, – кивнул дракон, однако в голосе его послышались рычащие нотки.

Он помолчал, вглядываясь в лицо молодой женщины, силясь разобрать выражение ее глаз.

– А как же… я? – промолвил он наконец почти обиженно. – Ты ведь любишь меня, а не его!

Ну как же – вернулся, позвал за собою… А ему все толкуют о достоинствах соперника!

София заговорила спокойно, будто бы ни к кому не обращаясь:

– А ведь я оказалась куда романтичнее и легкомысленнее тех девушек, которых самоуверенно считала юными глупышками. Я готова была забыть обо всем, уйти на край света… ради призрачного чувства к мужчине, которого вовсе не знала. И что же ждало меня там? Разочарование, боль и бесконечный позор. Нет, мой выбор сделан!

Она смотрела строго и серьезно.

– Ты несешь вздор! – вспылил он. – Мы уедем и станем жить вместе в уютном маленьком домике…

– В этом случае мне пришлось бы жить на отшибе, – перебила она. – Значит, я должна буду поступиться своим долгом гадалки. Если бы я стала открыто жить в качестве вашей аманты[59], навряд ли порядочные люди стали бы обращаться ко мне. К тому же мне претит роль содержанки! – Женщина перевела дух и продолжила: – Я не могу не думать о сомнительном положении наших возможных детей, которым даже вы не смогли бы обеспечить приличной будущности.

– Кажется, я знаю, откуда ты цитируешь все эти аргументы! – дракон зло усмехнулся, скорее даже оскалился.

– Не буду отрицать – впервые об этом задуматься меня заставили именно слова господина Рельского, – вскинула голову София. – Но это не умаляет их правоты!

– Почему же? – Шеранн пожал плечами. – Я легко приведу тебе другие доводы.

Госпожа Чернова хотела было заметить, что ее нисколько не интересуют его соображения на этот счет, но дракон не дал ей вымолвить ни слова.

Он молниеносно наклонился, яростно взглянул в глаза Софии и произнес с нажимом:

– Ты по-прежнему любишь меня, и я это знаю. И хочешь всю жизнь прожить с постылым мужем, цепляясь за свой мнимый долг гадалки и дурацкие правила приличий?! Уезжай со мною, и я заставлю тебя забыть обо всем! Мы будем вместе, разве этого мало?

Молодая женщина как завороженная смотрела в пылающие неистовым огнем глаза, но нашла в себе силы спросить:

– И как долго? – Увидев, что дракон ее не понял, она пояснила уже увереннее: – Моя жизнь – краткое мгновение по сравнению с вашей. Сколько мне еще отпущено – двадцать лет, двадцать пять? И я начну стариться уже к тридцати… Вы же останетесь таким же. Долго ли я смогу удерживать вас подле себя, когда мной завладеет старуха Элли?[60] Или вы легко вернетесь к жене, едва только я начну увядать, и бросите меня на произвол судьбы?

Вызов в голосе Софии заставил Шеранна на мгновение опешить, но спустя несколько мгновений он нашелся:

– Это можно изменить. Есть старинный обряд, который позволит тебе не стареть…

Женщина оторопела. Легкость, с которой он отыскал ответ, указывала, что дракон не раз думал об этом. Значит, он действительно намеревался оставить ее в старости. Что-то в ее сердце отозвалось острой болью.

– Надолго? – поинтересовалась она холодно. – И какова цена?

Будучи гадалкой, госпожа Чернова твердо знала принцип руны гебо, который гласил, что любой дар всегда требует ответного подарка. Ничто не дается просто так.

– Ты проживешь на треть меньше положенного, – неохотно выдавил он, отворачиваясь.

А София невольно схватилась за горло, внезапно стиснутое спазмом.

Принято считать, что любовь – это драгоценный подарок судьбы.

Но у всего есть своя цена, даже у любви. И она может оказаться слишком дорогим приобретением…

Тогда, раньше, она согласилась бы без размышлений, пошла за ним куда угодно, но теперь… Теперь это казалось нелепостью, невозможной и недопустимой.

– Благодарю, я вынуждена отклонить ваше щедрое предложение! – едко произнесла она, справившись с собою. – Должна признаться: я злопамятна. Быть может, однажды я сумею вас простить, но никогда не забуду предательства.

Шеранн отвернулся, задетый ее тоном.

А госпожа Чернова вдруг расхохоталась – без видимых причин, как-то надрывно и безудержно.

Дракон обернулся и мрачно смотрел на нее, отчего-то походя на обиженного ребенка, которому нянюшка не дала сластей.

– Теперь я поняла, что означает расхожее выражение «любовь до гроба»! Воистину, до гроба – моего! – с трудом объяснила молодая женщина сквозь смех и, наконец успокоившись, заключила: – Боюсь, выкладки господина Рельского пришлись мне больше по душе, нежели ваши контраргументы.

– И ты сможешь меня просто прогнать? – недоверчиво спросил дракон и обхватил ладонями ее лицо. – Зная, что никогда больше не увидишь?

Она смотрела в его глаза – такие близкие, такие знакомые – и мысли ее текли спокойно.

Однажды сожженное не может повторно загореться. Любовь рассыпалась пеплом, и от нее осталась лишь память. Мучительные и сладостные воспоминания, которым никогда не стать реальностью вновь.

Но даже с учетом новоприобретенного благоразумия, чтобы ответить, ей понадобилось все самообладание.

– Уходите, – выдохнула она и повторила громче: – Уходите!

В ярости Шеранн оттолкнул ее, вскочил и стремительно вышел, а молодая женщина расплакалась, приглушенно всхлипывая и прикусывая руку, чтобы не закричать.

Он ушел. Навсегда…

В исступлении Шеранн метался по саду, и только чудом можно было объяснить, что не случилось пожара. Дракон пребывал в таком бешенстве, что один только взгляд его, казалось, был способен воспламенить податливую древесину.

Несколько поостыв, он понял, что виной всему чувство долга, питаемое Софией, и, решив зайти с другой стороны, направился в имение Рельских…

Путь в Эйвинд отнял у него совсем немного времени, вот только впускать его наотрез отказались!

Шеранн приосанился и насмешливо предложил передать господину Рельскому, что он все одно проберется в дом и хозяину остается выбрать, войдет ли он в дверь или в окно.

Оценив угрозу (а с дракона вполне сталось бы взобраться по стене, а то и принять второй облик и взлететь), мировой судья согласился поговорить с нежеланным гостем.

– Зачем вы пришли? – спросил Ярослав спокойно, едва Шеранн появился на пороге. Но вздувшиеся на висках вены выдавали, какой ценой ему давалась сдержанность.

Дракон неторопливо прошествовал к креслу, удобно уселся напротив хозяина дома и лишь тогда объяснил:

– Я пришел просить вас отпустить Софию.

– Вот так просто – отпустить? – усмехнулся господин Рельский, сцепив руки в замок и преувеличенно пристально любуясь перстнем на пальце.

– Да.

Казалось, Шеранн не усматривал в этой нелепой сцене ничего странного. Он несуразно смотрелся в кабинете мирового судьи, среди солидной и суровой обстановки, но это нисколько не мешало ему чувствовать себя вполне уверенно.

– Вы считаете меня глупцом? – поинтересовался мировой судья почти мирно. – Если вы пришли ко мне, значит, госпожа Чернова не желает бежать с вами.

– Она просто слишком порядочна для побега! – отмахнулся дракон. Потом подался вперед, вперил яростный взгляд в соперника (ни дать ни взять – два петуха, сцепившиеся из-за хорошенькой курочки) и проговорил с нажимом: – София меня любит. Но она дала вам слово и выйдет за вас, если вы не вернете ей обещание. Вы хотите сделать ее несчастной?

Мировой судья на мгновение прикрыл глаза и тихо ответил:

– Госпожа Чернова не будет счастлива с вами. Вы сами признаете, что она слишком порядочна, поэтому не захочет быть вашей любовницей.

– Она уже моя любовница! – четко выговорил Шеранн, с интересом наблюдая, как Ярослав вдруг с силой сжал подлокотники кресла. – Вы зря пытаетесь представить ее благоразумной ханжой. Будь это так, она никогда не решилась бы уехать со мной.

– София полагала, что вы на ней женитесь, – возразил бледный до синевы господин Рельский. – Когда стало очевидно, что это не так, она вас возненавидела.

– Она просто обиделась, это пройдет, – самоуверенно заявил Шеранн, отмахнувшись.

– Что ж, очевидно, дальнейший разговор не имеет смысла.

Он встал, следом за ним поднялся и дракон.

– Оставьте в покое мою невесту! – не попросил – потребовал Ярослав, подумав, что не отреагировать на просьбу самой Софии ему было бы куда труднее. Слишком много боли выпало на ее долю за последние месяцы, слишком часто в искристых глазах гнездилась печаль.

– Она любит меня! – повторил Шеранн и вышел, громко хлопнув дверью.

Мужчина налил себе стакан коньяку и принялся пить, не чувствуя вкуса.

А в ушах звенели уверенные слова дракона: «Она любит меня»…

София сидела в спокойной тиши своей спальни и плакала, плакала навзрыд, изливая обиду и тоску.

Наконец слезы кончились, а в груди появилась зияющая пустота.

Молодая женщина обвела взглядом знакомые, такие родные стены. Скоро она уедет отсюда и войдет хозяйкой в другой дом. К прошлому нет возврата. Какой смысл сожалеть о нем?

София едва заметно улыбнулась и провела рукой по вышитому покрывалу. Все вокруг было таким знакомым и родным… Теперь ей не придется терять то, что она так любит: имение достанется ее детям. Их детям – ее и господина Рельского.

Ей представились малыши, их маленькие ножки, ступающие по нагретому солнцем Чернов-парку и по чопорному, строгому Эйвинду, их веселый смех…

И Ярослав – гордый, счастливый, весело кружит визжащую девочку…

На душе стало легко-легко, и последние сомнения растворились в этой светлой радости.

Вдруг ей пришла в голову чудесная мысль, как разрешить все колебания. София торопливо выбежала из спальни, на ходу набрасывая на плечи шаль.

Она ворвалась в гостиную, где обыкновенно ворожила, и торопливо достала мешочек, запустила пальцы в него, сбивчиво шепча молитву и заветный вопрос.

Разумеется, это было совершенно не по правилам. Но, думается, боги ее простили.

Госпожа Чернова взглянула на извлеченную руну.

Эйваз.

Гадалка осторожно коснулась пальцем знакомого символа.

«Нужно сгореть, чтобы возродиться из пепла».

Именно так: ее сердце было сожжено дотла в драконьем пламени и… И вновь училось любить. Зола удобрила землю, и сквозь нее уже пробивались нежные ростки нового чувства.

«Ярослав!»

Она улыбнулась, поспешно спрятала руны и выскочила из дома, не обращая внимания на окрики домовых.

Позабыв о прехорошенькой коляске и миленьких пони – подарке жениха, она побежала, придерживая шаль, норовящую сползти с плеч…

В Эйвинде царила напряженная предгрозовая тишина.

Дворецкий Рельских был мрачен и, увидав госпожу Чернову, отчего-то воззрился на нее, будто на привидение. Что, кстати, свидетельствовало о высочайшей технике подслушивания под дверями – раз уж все хозяйские проблемы становились известны прислуге в мгновение ока.

– Будьте добры, скажите, где мой жених? – задыхаясь, попросила София и зачем-то объяснила: – Нам нужно срочно обсудить приготовления к свадьбе.

Старый слуга вдруг просиял, глубоко поклонился и почтительно повел ее в кабинет хозяина.

Мировой судья молча выслушал доклад дворецкого и кивнул.

– Проходите, – безразлично произнес он, не глядя на нее.

Молодая женщина растерялась: она ждала куда более радушного приема. Казалось, господин Рельский был вовсе не рад ее видеть…

Впрочем, причины такой нелюбезности вскоре выяснились.

Отвернувшись от Софии, он стоял, сложив руки на груди, и, казалось, совершенно бесстрастно любовался видом из окна. Кто бы мог подумать, что за этой внешней невозмутимостью, приличествующей джентльмену, таятся пылкие чувства, что под слоем льда полыхает жаркий огонь?

– Полагаю, вы пришли просить о расторжении помолвки? – нарочито бесстрастно спросил он, и в его ровном голосе не звучало и тени эмоций.

– И что вы сделаете, если я решусь так поступить? – мягко осведомилась молодая женщина, подходя к нему.

– Это ваше право, – все так же не оборачиваясь, глухо ответил мужчина.

– И вы не будете мне мешать? – приблизившись вплотную к господину Рельскому, настаивала София.

Он долго молчал.

– Мудрый Один, вразуми меня! – взмолился Ярослав и стремительно обернулся.

Схватив за руки госпожу Чернову, он легко притянул ее к себе. Глаза его пылали каким-то лихорадочным огнем.

– Я не могу, – горько улыбнулся он, – просто не в силах освободить вас. Но я должен!

– Зачем?

Она не пыталась вырваться, лишь бестрепетно смотрела прямо в глаза, и это подействовало на него сильнее пощечины.

Господин Рельский отпустил ее и вновь отвернулся к окну.

– Простите, я вел себя непозволительно, – тихо извинился он, а потом вдруг вцепился в подоконник и вскипел: – Он вернулся и теперь хочет забрать вас с собой. Так уезжайте поскорее! Уезжайте…

София смотрела на напряженную широкую спину и гордую осанку. Отчего же раньше она не замечала, как он красив? Красив не ярким обманным блеском мягкого золота, а благородной надежностью стали…

Воистину, кого боги хотят наказать – делают слепым.

«Но теперь я прозрела», – улыбнулась про себя молодая женщина и, сделав шаг вперед, положила ладони на его спину.

Он вздрогнул и медленно повернулся.

– Помогите мне его забыть, – попросила София серьезно.

– Сделаю для этого все возможное, – столь же серьезно пообещал он, едва-едва касаясь пальцами ее лица, будто опасаясь, что она передумает, растает туманной дымкой.

Но она вовсе не была видением и целовала его взаправду с такой нежностью и доверием, что сердце Ярослава отзывалось щемящей сладкой болью.

Наконец он с видимым усилием отстранился.

– Почему? – София искренне удивилась.

– Дождемся свадьбы! – как-то напряженно ответил мужчина.

Молодая женщина искренне и легко рассмеялась, теперь поняв, что его тревожило.

– Не беспокойтесь, я нисколько не сопоставляю вас с Шеранном. Но если вы настаиваете, повременим…

София лукаво ему улыбнулась, и Ярослав нежно поцеловал ей руку.

– Поверьте, я очень жду этого дня, дорогая моя госпожа Чернова! – с чувством уверил он.

– Думаю, еще больше вы ждете этой ночи… – тихонько поддела его молодая женщина, покраснев как маков цвет. Это было еще одним свидетельством произошедших в ней изменений – раньше она никогда не осмелилась бы преступить приличия, отпустить столь сомнительную остроту, но сейчас все было иначе.

Они дружно рассмеялись, с пониманием и нежностью глядя друг на друга.

Потом господин Рельский посмотрел на невесту с явным сомнением, заметив которое она слегка приподняла брови. По-видимому, это помогло ему решиться.

Мужчина подошел к бюро, открыл его, достал оттуда какие-то бумаги и протянул Софии.

– Что это? – поинтересовалась она, но мировой судья только мотнул головой.

Молодая женщина перевела взгляд на бумаги в своих руках, вгляделась в них, и удивленный возглас сорвался с ее губ. – Билеты на пароход «Скамьи веселья»[61], выписанные на имя господина Ярослава Рельского и госпожи Софии Рельской!

Она с немым удивлением посмотрела на жениха. Выходит, он не забыл ее рассказ о давней мечте путешествовать!

– Это мой свадебный подарок, – пояснил он спокойно, – хотя и несколько преждевременный.

Молодая женщина усмехнулась – господин Рельский себе не изменил. Действительно, свадебный подарок, ведь воспользоваться им можно лишь будучи его законной супругой, госпожой Софией Рельской.

– Вижу, что вы подстраховались, – поддразнивающе заметила она, но он будто не слышал.

– Я знаю, вы никогда не будете любить меня так, как его… – неожиданно хрипло проговорил он и добавил тихо, но непреклонно: – Но я больше вас не отпущу. Вы – моя!

Улыбаясь, София сделала последний шаг. Обняла его за шею, взглянула в хмурые серые глаза и тихо признала, вверяя себя ему:

– Я – ваша. До гроба…

Примечания

1

Мидгард – в германо-скандинавской мифологии срединный мир, населенный людьми. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Рагнарёк – гибель богов и всего мира, следующая за Последней битвой между богами и чудовищами.

3

Муспельхейм – в скандинавской мифологии мир огня, расположенный на юге.

4

Брусвяный – красный, багряный, цвета брусники.

5

Цверг – гном.

6

В нашем мире автоматическая установка пожаротушения была запатентована англичанином Джоном Кэри в 1806 г. Он предложил проложить в защищаемом помещении сеть трубопроводов от водонапорного бака, а на сети установить оросители с мелкими отверстиями. В помещении протягивался горючий шнур, при перегорании которого открывались замки, удерживающие клапан, он освобождался, и вода поступала к оросителям.

7

Эриль – в скандинавской традиции маг слова, знаток рун.

8

Норны – в скандинавской мифологии богини судьбы.

9

Здесь имеются в виду следующие значения рун: хагалаз – власть, разрушение, природное буйство, связанное с извержениями вулканов, наводнениями, ураганами; совелу – солнце, энергия, огонь; кано – пламя, энергия.

10

Ансуз – руна связана со словами, информацией, означает также совет, помощь, получение сведений, подарков. Может указывать на случайность, обман.

11

Феху – руна, связанная со стихийными энергиями, означает ответ «да» на заданный вопрос.

12

Асыиваны – старшие и младшие боги в скандинавской мифологии.

13

Мужчины в качестве верхней одежды носили: редингот (термин, полученный из riding coat) – приталенный однобортный пиджак, длиной примерно до середины бедра, с небольшим отложным воротничком; каррик – двубортное пальто с множеством воротников-пелерин, доходящих иногда до тридцати двух штук; альмавиву – просторную накидку без рукавов. Надо было в нее красиво драпироваться.

14

Альмандиновый – темно-вишневый.

15

Бомбазин – ткань из смеси шерсти и шелка.

16

Креп – шелковая или шерстяная ткань с шероховатой поверхностью.

17

Силковый – голубой, васильковый.

18

В скандинавской мифологии стихий не четыре, а пять: огонь, вода, земля, воздух и лед.

19

Ёрмунгард – в скандинавской мифологии огромный змей, который опоясал всю землю и вцепился в собственный хвост.

20

Свечи, в особенности восковые, были очень дороги, поэтому их экономили. Дешевле были масляные лампы и жировые свечи, а почти бесплатны – тростниковые свечи. Сначала нужно собрать камыш с плотной сердцевиной, он растет по канавам во влажных местах; хорошо высушить, а потом пропитать жиром (обычно использовался растаявший жир, капающий с мяса на вертеле во время жарки – его собирали в подставленную посуду, хранили, применяли в хозяйстве по мере надобности). Затем этот своеобразный фитиль продевали в металлический держатель вроде трубки длиной сантиметров семьдесят. Такой камышины хватало примерно на час освещения, только приходилось постоянно подтягивать вверх выступающую из наконечника часть по мере сгорания (скажем, раз в 10 минут). Света такие свечи давали мало, копоти много. Не следует, однако, думать, будто зажиточные люди не были знакомы с таким «освещением для бедных». Даже в богатых особняках их могли использовать для слуг. Также применяли в тавернах и гостиницах.

21

Строки из древнескандинавской «Саги об Эгиле».

22

В нашем мире туалеты со смывом (ватерклозеты) получили распространение еще в конце XVIII века, но были редкостью и имелись только в домах знати.

23

В скандинавской мифологии бог Тюр – покровитель правосудия, Форсети – бог суда, Снотра – богиня разума. Все они являются младшими богами.

24

Мурамный – травянисто-зеленый.

25

Малиновками называли лондонских сыщиков, своеобразный следственный спецотряд. Они получили название за малиновые жилеты, которые носили в качестве отличительного знака.

26

Дебют – начальная стадия партии в шахматах.

27

Миттельшпиль – середина игры. Именно в ней обычно происходят основные события шахматной партии.

28

Молот бога Тора легок, как перо, но при этом абсолютно неотразим и смертоносен.

29

Йотун – великан, демон.

30

Ноатун (от др. – исландского «корабельный двор») – мифологическое обиталище Ньёрда, бога моря и ветров.

31

Вязаные руны – руны, изображенные не по отдельности, а в одном знаке (они как бы накладываются друг на друга). Считается, что это усиливает действие заклятия, «консервирует» его.

32

Футарков (то есть рунных алфавитов) действительно было несколько. В данном случае под «гномьим» подразумевается младший футарк, т. е. англо-саксонский вариант, в котором вместо 24 рун осталось лишь 16. В магии не использовался, имел чисто бытовые цели. Под «эльфийским» тут подразумевается т. н. Нортумбрийский футарк, состоящий из 33 рун. Старший футарк – классический алфавит из 24 рун, который чаще всего использовался для магии, в данном случае он называется «человеческим».

33

Орлецовый – красно-вишнево-розовый.

34

Жантильный (устар.) – жеманный, кокетливый.

35

Дворянские отпрыски поступали на флот как добровольцы лет в пятнадцать и получали звание мичманов. Звание было не офицерское. Они участвовали в морских работах, но дополнительно их учили навигации и управлению кораблем (помощники капитана, а то и сам капитан; во всяком случае, за их подготовку отвечал капитан перед Адмиралтейством). Предполагалось, что к семнадцати годам они готовы к сдаче экзамена. После того как мичман сдавал экзамены, теоретически он мог занять должность лейтенанта, но это опять же зависело от наличия вакансий. Лейтенантов на корабле было несколько, и старшим среди них считался тот, кого раньше произвели в чин, и так далее, по нисходящей. Других различий среди лейтенантов не было. Таким образом, кто-нибудь мог быть первым лейтенантом на одном корабле, но при переводе на другой корабль оказывался там третьим, а то и снова начинал последним.

36

Куафюра (устар.) – прическа, обычно женская.

37

Барристер – адвокат. Имеет право выступать во всех судебных процессах, дает заключения по наиболее сложным юридическим вопросам.

38

Локи – бог плутовства, шуток и обмана.

39

Из древнескандинавской саги «Речи высокого».

40

Текст взят из древнеанглийской рунической поэмы. Руну альгиз связывают с осокой, которая режет пальцы тому, кто ее схватит.

41

Кано – факел, живой огонь, яркий и сияющий. Совелу – взошедшее солнце всегда означает надежду. Дагаз – свет невозможен без тьмы, и нет ночи без дня. (Описания рун взяты из древнеанглийской рунической поэмы.)

42

Вольная авторская переделка строк из «Саги об эгиле»

43

Баро – старший, которого выбирают себе несколько семей, живущих вместе.

44

Гадже – чужие.

45

Текст заклятия взят из «Поездки Скирнира» в «Старшей Эдде». В оригинале не уруз – жизненная сила, а наутиз – похоть.

46

Виса – стихотворное заклятие.

47

Вардо – повозка.

48

Перевернутая руна перт означает неудачные магические опыты, а также ошибку, вину.

49

Ульвсерк – волк-оборотень.

50

Таким образом, истинные оборотни происходят от богов. Ульвсерки произошли от Фенрира, сына бога Локи и великанши Ангрбоды.

51

Шлафрок – разновидность домашнего мужского халата.

52

Вира – денежная пеня за убийство человека.

53

Волчья руна – дополнительная руна, волфстангел, название которой переводится как «волчий крюк» – символизирует оружие, которое раньше использовалось для ловли и уничтожения волков.

54

Рецепт приведен реально существующий. Спасибо форуму «Аромавита» за данную смесь.

55

Надпись на Бьеркеторпском камне. Перевод А. Платова.

56

Капкан (в шахматах) – ловушка, приводящая к неизбежной потере ферзя или другой фигуры. Королева – то же, что и ферзь. Гарде (фр. gardez – «берегитесь») – нападение на ферзя.

57

Песня «Марионетки» группы «Машина времени».

58

Мани – олицетворение луны и бог луны. Лунный цикл – это жизнь Мани, поэтому юноша Мани – молодая луна.

59

Аманта – возлюбленная.

60

Элли – великанша, олицетворение старости.

61

Скамьи веселья – шифрованное название руны эйваз, одной из рун прибоя, помогающей путешественникам.

Content

Анна Орлова
Любовь до гроба

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Примечания