Василий Седугин

Святополк Окаянный. Проклятый князь

I

Весна 988 года выдалась ранней и дружной, а в мае прошли ливневые дожди, и степь преобразилась. К лету травы вымахали такие высокие, что рога самого большого вола были незаметны издали. По всему побережью Днепра наливались гроздья дикого винограда, самородных абрикосов и персиков, а сады и огороды бушевали буйной зеленью.

Тринадцатилетний Святополк разбудил своего брата-погодка Ярослава утром пораньше:

– Вставай. Солнце уже высоко!

– Не хочу! – закутывался тот в одеяло.

– Забыл? Сегодня пятница. С подольскими сражаемся!

– Еще чуть-чуть посплю…

– Экий засоня! Ночи ему мало…

Наконец Ярослав поднялся. Они умылись, пошли завтракать. Были братья очень непохожими, и неудивительно: матери у них были разными. Святополк был рожден от скандинавки Олавы и унаследовал от нее нрав несдержанный, вспыльчивый, драчливый. Ярослав же, матерью которого была славянка Рогнеда, отличался спокойствием и некоторой застенчивостью. Рос он хилым и болезненным, был мал ростом, плечи имел узкие, а на бледном лице выделялись большие голубые глаза, которые смотрели на мир серьезно и вдумчиво.

– Ты быстрее ешь, чего размечтался? – торопил брата Святополк. – Подольские городище захватят, туго нам придется!

Киев за последние годы сильно вырос. В нагорной его части один за другим строились терема князей и бояр, здесь стоял великокняжеский дворец, отсюда шло управление огромной страной. Но одновременно набирало силу обширное предгородье, которое получило название Подола. Население здесь преимущественно было ремесленное и торговое. Так сложилось, что с самого начала между Нагорной частью и Подолом началось соперничество, а у мальчишек оно выражалось в частых кулачных боях, которые были перенесены в городище – древнее поселение, жители его из-за частых набегов печенегов вынуждены были перебраться в Киев, под защиту крепостных стен. В городище остался крепостной вал, разрушенные глинобитные мазанки да полусгнившие землянки – полное раздолье для забав.

Когда толпа нагорных ребят приблизилась к городищу, там уже хозяйничал противник. С крепостного вала раздались залихватский свист и задорные крики:

– Жирные засони!

– Полезайте на вал, мы вас пощекочем!

– Поубавим жирку!

Нагорные – в ответ:

– Берегитесь, галахи!

– Сейчас все ребра пересчитаем!

– Нос на затылок свернем!

И тут же – с ходу, без подготовки – кинулись на вал. Лезли в запальчивости, азарте, зло. Святополк вскарабкался в числе первых, крепким ударом в грудь сбил с ног долговязого парнишку, однако на него тотчас налетели с двух сторон и скинули вниз. Но он вскочил, задыхаясь и дрожа от нетерпения, стал вновь взбираться по скользкой от растоптанной зелени крутизне…

Сражение разгорелось не на шутку. Оно велось по давно принятым обеими сторонами правилам: нельзя бить лежачих, ниже пояса, не закладывать в кулак «заложку» – деревянный или металлический предмет; если таких ловили, то били сообща, обеими сторонами, свирепо и беспощадно, чтобы неповадно было другим. Бой должен быть честным, только на кулаках.

Три раза кидались нагорные на вал и трижды были отбиты. Понурые возвращались назад. Обидно было слушать издевательские крики победителей. Оставалось успокаивать себя: «Ничего, мы тоже не раз вам кричали. И покричим. Все еще впереди…»

Палило солнце, поэтому завернули в рощицу передохнуть. Расселись на траве, не глядя друг на друга. Долго молчали. Наконец кто-то промолвил:

– Это уже в третий раз нас одолевают…

– Драться стали хуже, – ответил Святополк.

– Деремся так же.

Святополк поглядел на спорящего с ним. Это был сын боярина по имени Всеволод, занудный малый, вечно всем недовольный.

– Тогда в чем дело? – раздраженно спросил он его.

– Командир у нас плохой…

– Это я-то? – вскочил Святополк.

– Ты-то!

– А ну замолчи! А не то!..

– Что – не то?

– Навешаю, до дома не донесешь!

– Навесил один такой…

– Что, не смогу, что ли?

– Ты бы на валу старался!

– Я дрался не хуже вас всех!

– Мало драться. Тебе надо уметь руководить боем!

– А я руководил!

– Да ты неспособен на это!

– Это почему?

– Потому что зачат гнусным, порочным образом – от двух отцов. Вот почему не можешь!

Ни для кого не было секретом, что великий князь Владимир после смерти брата своего Ярополка женился на его жене. Поэтому в народе пошел слух, что невозможно определить, чей сын Святополк – Ярополка или Владимира. Взрослые об этом говорили тайком, у детей же все это выливалось наружу.

Услышав такие слова, Святополк с остервенением бросился на обидчика и стал его терзать, в беспамятстве хрипя и брызгая слюной. Его кое-как оттащили. Он, сгорбившись, сел в сторонку и тяжело дышал, судорожно царапая пальцами траву.

Все долго молчали, пораженные происшедшим.

Наконец Всеволод проговорил упрямо:

– И все-таки нашего предводителя надо переизбрать!

– А кого поставим?

– Да хоть кого…

– Но он – князь!

– У нас другой князь есть – Ярослав.

– А что – верно. Давайте изберем Ярослава!

– Да нет, что вы, – поднялся со своего места Ярослав. – Не надо ничего менять. Святополк храбрый боец. У него такая силища. Он вон как дрался! А я…

– Тебе и не надо драться! – возразили ему. – Ты руководи!

– Все равно неудобно…

– Да ладно! Неудобно ему. Мы всем обществом просим тебя! – загомонили ребята.

– Может, в другой раз как-то…

– Чего там – в другой! Становись нашим вожаком – и дело с концом! – настаивала ватага.

Ярослав долго молчал, что-то соображая. Все внимательно наблюдали за ним. Наконец он задумчиво спросил:

– Как вы думаете, что сейчас делает противник?

Никто не ожидал таких слов, поэтому недоуменно смотрели на него и молчали.

– Что сейчас делают подольские? – вновь задал он вопрос.

– Наверно… торжествуют, – ответил кто-то неуверенно.

– Вот то-то. Мы тоже в таких случаях устраивали ликование в честь своей победы. А что, если воспользуемся их беспечностью и снова ударим? Ну-ка, Изяслав, – обратился он к бойкому и юркому парнишке, – погляди, выставили они караульных?

Тот нырнул в кусты, скоро вернулся:

– На валу – постовой!

Ярослав озадаченно похмыкал, пожевал губами, наконец сказал:

– Тогда вот что… Всегда мы нападали со стороны города. А что, если зайти с другой стороны, со стороны леса?

– Но кругом леса. Незаметно не пробраться, – сказал кто-то…

– Слева лощина! Может, по ней? – раздался голос.

– Да какая это лощина? Так себе, по колено не будет, – заговорили другие.

– Ползком! – распорядился Ярослав. – Проползем до того леса, а оттуда ударим!

Так и сделали. Откуда только силы взялись! Будто и не было ожесточенной, изматывающей драки, будто не валились с ног от усталости. Пробрались среди высокой травы где на коленях, где на животе до леса, там отдохнули.

– А сейчас выходим и бежим что есть силы к городищу, – приказал Ярослав. – Бежим молча и молча нападаем. Понятно я сказал?

– Да-а-а, – с придыханием ответила ватага…

Пригибаясь к земле, выбрались из леса и помчались к высившемуся в поле полуразрушенному валу, легко взбежали на него. Там, разбившись на кучки, веселились подольские. Нападавшие разом бросились на них, смяли и прогнали из городища. Те даже не успели сорганизоваться и оказать серьезного сопротивления. Победа была полной!

Взволнованные, взбудораженные, собрались все вокруг Ярослава, любовно глядя на него, маленького, тщедушного, смущенного всеобщим вниманием. Всеволод положил ему на плечо ладонь, проговорил удовлетворенно:

– Вот это предводитель! Самый мудрый среди нас! Правильно я сказал – мудрый у нас Ярослав? – спросил он присутствующих.

– Верна-а-а! – ответила ликующая толпа.

Пройдет время, и этим именем назовут великого князя Руси – Ярослава Мудрого.

Ярослав оглядел соратников, среди них Святополка не было. Обиделся. Нельзя оставлять так, надо пойти и поговорить с ним.

Святополка он нашел в лесу. Тот забился в кусты недалеко от той поляны, где они только что принимали решение о вторичном приступе. Сидел, скрючившись в три погибели.

– Святополк, – медленно приближаясь к нему, проговорил Ярослав. – Ну чего ты не со всеми? Обиделся, что ли?

Святополк дернул плечами и ничего не ответил, упрямо глядя в сторону.

– Нельзя обижаться на товарищей, – продолжал говорить Ярослав просительным голосом. – Ты порадуйся за всех: городище мы все-таки взяли!

– А ты-то, ты-то! – надрывным голосом произнес Святополк. – Ты мне брат и – такое!..

– Что я сделал? – Голос у Ярослава упал; он знал, что брат его отличался злопамятным и мстительным характером, и ссориться с ним было нельзя. – Меня ребята избрали вожаком. Я сам, что ли, напросился?

– Зато согласился! Видеть тебя не могу…

– Ну полно, полно тебе. Как будто не знаешь: сегодня меня избрали, а завтра тебя. Сколько у нас уже побывало предводителями!

– Не знаю! Ничего не знаю! Но тебе такого не прощу! И уходи отсюда! Не береди мне душу!

И Ярослав увидел, как по лицу брата потекли крупные, злые слезы. Он отворачивался, судорожно глотал их, стараясь скрыть, но они текли и текли.

– Зря ты так, – немного потоптавшись, растерянно сказал Ярослав. – Я ведь тебя люблю и не хочу ссориться.

Святополк еще больше склонил голову, спина его мелко тряслась от с трудом сдерживаемых рыданий.

II

Они вернулись в Киев. А город в эти дни напоминал растревоженный пчелиный рой. Все были взволнованы и потрясены известием о скором крещении язычников и принятии новой веры – христианской. Нельзя сказать, чтобы жители ничего не знали о новой религии. Христиан в столице было достаточно много, и общины их существовали издавна. Сама великая княгиня Ольга, бабушка князя Владимира, была христианкой. Но вряд ли кто ожидал, что людей заставят забыть старую веру и перейти к вере греческой.

– Это как же так? – обратился к Святополку незнакомый ему мужичишка, видно желая с кем-то поговорить и поделиться своими мыслями. – Почему я должен отречься от веры своих отцов и дедов?

Святополк тоже был привержен язычеству и ничего не понимал в происходящих событиях. Решение отца было неожиданным для его семьи, потому что не имел привычки Владимир долго рассуждать и пояснять, а придерживался правила: раз он принял решение, все должны его выполнять!

– Я, дяденька, не знаю, – ответил он, растерянно глядя в его всполошенные глаза.

– Как же ты не знаешь, коли княжичем прозываешься? Кто же тогда должен знать? – настаивал мужичишка.

– Я еще маленький для этого. Пусть взрослые решают…

– И то верно. Чего я пристал? Да переговорил я уже со всеми своими друзьями-товарищами, ничего они толком объяснить не могут…

А рядом кто-то из бояр доказывал пожилому мужчине, по виду купцу:

– Не мог так поступить князь Владимир! Подбил его кто-то, околдовал, с ума свел. Ведь совсем недавно был он ярым приверженцем языческой веры, строил капища, возводил идолов и Перуну, и Велесу, и Стрибогу, и Дажь-богу… Так что же с ним случилось?

– Женщины на него влияют, женщины им стали руководить. Перво-наперво мать его Малуша, она еще в юности своей приняла христианство… И последняя жена, византийка Анна, тоже христианка…

– Разве он не мужик, если баб слушает? – возмущался боярин.

– Так устроен мир: бабы исподтишка действуют, но руководят нашим братом. Недаром говорят: муж – голова, а жена – шея, куда шея захочет, туда и голова повернется…

– Что же это у нас за страна такая, что всем женщины вертят!

– Не скажи. Я бывал в разных странах и везде указывали, что христианство поддерживали жены правителей, – говорил купец. – У польского короля Мечислава была жена-христианка по имени Домбровка. Она так сумела околдовать своего мужа, что он слушался ее во всем и тоже обратил свой народ в христианство. То же самое сделал венгерский король Гейза, его крещению способствовала полячка Адельгеида. Чего только не насмотришься на белом свете!

– Ни при чем тут бабы, – солидно проговорил полный человек, помаргивая поросячьими ресницами. – Близко в свое время знавал я князя Владимира и вот что скажу. Владимир является носителем подлинной русской души, которой свойственно бросаться из одной крайности в другую и никогда не бывать посредине. Раньше он много бражничал, был блудником безмерным. Теперь он кинулся в другую сторону, стал смиренным и умоленным, решил всего себя отдать Господу Богу. И баб не приплетайте!

В другом месте Святополк увидел группу спорящих людей. Один из них, высокий, длинношеий, кадыкастый, рыкал на всю улицу басистым голосом:

– Сам ходил к варягу-христианину, когда жрецы постановили отдать его сына на заклание богам. Сам громил его дом. Помню, как кричал варяг, стоя на сенях: «Не боги это, а просто дерево, нынче есть, а завтра сгниет. Не едят они, не пьют, не говорят, но сделаны человеческими руками из дерева. Бог же один. Не дам сына своего бесам!» И кликнули мы, и подсекли под ним сени, и так их убили. И не ведает никто, где их похоронили…

– Помним… знаем… было такое, – раздавались голоса. – По прямому приказу князя Владимира и жрецов убили варяга… Победу над ятвягами праздновали…

– Убить-то убили, а теперь что – я не прав, стало быть? Зазря убивали?

– Выходит, так…

– Братцы! – кричал неподалеку богато одетый человек. Стоял он на бочке, волосы растрепались, собравшаяся вокруг него толпа смотрела в его широко разъятый рот. – Спасать надо Русь! Всегда Русь была сильная своей старой верой! Погибнет наша страна, как есть погибнет!

– С чего бы ей погибать? – раздался насмешливый голос из толпы. – Как стояла, так и будет стоять!

– Поднимется племя на племя, народ на народ! – обернувшись в его сторону, тотчас стал отвечать крикун. – Вся Русь встанет за своих богов, каждый будет держать свою сторону!..

Святополк шел дальше, а его неокрепшую душу все больше и больше охватывало смятение. Отец дома был грозным, молчаливым хозяином, его взгляда боялись все. Он никогда не объяснял своих поступков, видно считал, что его и так должны были понять. Поэтому за столом никогда не вел разговоров о смысле жизни, о своих сомнениях и колебаниях, какой веры придерживаться и в какую сторону склоняться. Он только объявлял о своих действиях, хотя тоже не всегда. Так, совершенно неожиданным было его решение сначала послать войска в помощь византийским императорам Василию и Константину против мятежника Фоки, а потом выступить против тех же императоров и осадить греческий город Херсонес в Крыму. Город был взят приступом, а из похода Владимир возвратился с новой своей женой, седьмой по счету – византийской принцессой Анной.

Разговоры и волнения продолжались в городе изо дня в день, пока 31 июля 988 года, в четверг, Владимир не собрал вече. Стихли горожане, ожидая чего-то очень важного и значительного. И не ошиблись. Объявил всем великий князь:

– Если не придет кто завтра на реку Почайну креститься – будь то богатый, или бедный, или нищий, или раб, – будет мне врагом.

Потолковали между собой киевляне и ответили князю:

– Если бы не было это хорошим, не приняли бы этого князь наш и бояре.

Вечером того же дня собрал князь Владимир сыновей в своей горнице. Пришли Вышеслав, Изяслав, Святополк и Ярослав. Остальные дети в это время вместе со своими матерями княжили в других городах: Глеб в Муроме, Борис в Ростове, Святослав у древлян, Всеволод во Владимире Волынском, а Мстислав в Тмутаракани.

– Собрал я вас, дети любезные, по важному и неотложному делу, – начал Владимир, рассевшись в кресле. Его могучая фигура была полна значительности и силы, а суровый и пронзительный взгляд притягивал к себе и сковывал волю. – Завтра народ киевский, а вслед за ним и вся Русь будет крещена прибывшими из Византии клириками. Я уже принял крещение в загородном доме в Василькове. Завтра вы должны показать всем пример и первыми войти в воды реки Почайны.

Он оглядел всех пристальным взглядом и, не увидя противоречия своим словам, продолжал:

– Не говорил я с вами о причинах перехода к новой вере, надеясь, что вы сами поймете его необходимость. Но вот передали мне, что некоторые из вас находятся в смущении и допускают колебания. Поэтому считаю долгом своим объяснить основные причины, побудившие меня принять такое решение. Не видел я апостола, который бы, придя в землю нашу, своею нищетою и наготою, гладом и жаждою преклонил бы наше сердце к смирению. Руководствуясь только своим добрым смыслом и острым умом, постигнул я, что Един есть Бог, Творец невидимого и видимого, небесного и земного и что послал Он в мир для спасения Своего Возлюбленного Сына. И с сими помыслами вступил я в святую купель. Таким образом, что другим кажется безумием, то было для меня силою Божией…

Владимир немного помолчал, потом продолжал:

– Руководствовался я также государственными соображениями. Страна наша многоплеменная. Живут в ней и племена полян, древлян, вятичей, кривичей, словен, дреговичей, родимичей, северян, уличей, тиверцев, волонян, полочан. И у каждого племени – свой главный бог. У одних – Перун, у других – Стрибог, у некоторых – Род, а у кого-то – Дажьбог. Это разъединяет Русь. Никогда не быть ей единым государством при язычестве. Но тогда нас просто сомнут более сильные соседи, коли мы не достигнем единства. А христианская вера объединит нас и сделает единым народом!

Снова замолчал великий князь, как видно, проникая в глубину своих мыслей. Наконец взгляд его просветлел, он стал говорить:

– Русь стала великой державой, она выходит на широкий международный простор. Ей надо крепить дружеские связи с другими могучими державами – Византией, Болгарией, Венгрией, Польшей, Францией, Швецией. Все они – христианские страны и не хотят устанавливать с нами добрых отношений, потому что мы – язычники.

С большим почтением внимали отцу сыновья, стараясь вникнуть в каждое его слово. Он между тем поучал:

– Все вы будете князьями в своих княжествах, а старший сын, Вышеслав, станет великим князем в Киеве. И должны вы помнить одну истину. Гордыня обуяла жрецов языческой веры. Они не боятся могучих земных владык, они считают себя выше их. А это опасно, потому что могут повести за собой темные массы. Христианская же церковь говорит обратное. Она несет богоустановление власти. Она убеждает народ, что каждая власть идет от Бога. В поучении Луки Жидяты говорится: «Бога бойтесь, а князя чтите». Вот, сыновья мои, я изложил те основания, из которых исходил в своем решении принять христианство на Руси, и надеюсь, что вы дружно последуете за мной.

Сказав это, Владимир хотел уже уходить, уверенный, что убедил сыновей своих, как вдруг Святополк проговорил, чуть заикаясь от страха и волнения:

– Не стану я принимать греческую веру.

Тотчас брови у великого князя насупились, он спросил грозно:

– Почему?

– Не в силах отступить я от веры отцов и дедов.

– Хорошо ли ты подумал, сказав мне это?

– Долго размышлял, отец, но не мог переломить себя.

– Подумай еще, ибо последствия для тебя будут весьма неутешительными.

Владимир в упор смотрел на своего сына, но тот не моргнул и не отвел своего взгляда. Тогда он тяжело поднялся и вышел из горницы.

Братья окружили Святополка, смотрели на него с удивлением, будто впервые увидели. Наконец Ярослав произнес:

– Как же ты осмелился перечить отцу?

Святополк нервно дернулся, ответил заносчиво:

– А я не такой как вы, блюдолизы!

Вперед выступил Вышеслав, проговорил обидчивым голосом:

– Мы не унижались и не угождали, но вели себя как достойные великого князя сыновья. Мы первыми должны поддерживать своего отца!

– А я останусь верным своим прежним убеждениям.

– И какие они? Кому верить? Только у русов три главных бога, а у варягов его зовут Одином, у германцев – Тором, у других народов еще другие главные и второстепенные боги. Как ты это себе представляешь? Как может такое быть?

– Как будто ты не знаешь! – спокойно возразил Святополк. – Заведование всей Вселенной разделено между всеми группами божеств. Сколько народов, столько объединений божеств. У каждой группы божеств свой собственный удел, где они правят. Когда мы воюем против других народов, то боги наши воюют против их богов; если они побеждают, то и мы побеждаем. Поэтому мы и приносим им жертвы, чтобы они были милостивы и с усердием защищали нас.

– А мы верим в единого Бога и завтра вместе с киевлянами пойдем креститься! – твердо заявил старший брат.

– Ваше право, – буркнул в ответ Святополк. – А я был язычником и умру язычником. Веры своих дедов и отцов я не предам!

III

Утро 1 августа выдалось тихим, солнечным. На небе ни облачка. Словно природа приветствовала этот благостный день.

Народ спозаранку потянулся к Почайне, где располагалось главное капище города, недавно возведенное князем Владимиром. Посредине круглого насыпного холма виднелся высоченный деревянный идол Перуна с серебряной головой и золотыми усами. Возле нее уже стояла княжеская дружина во главе с князем Добрыней, здоровенным, с тугим брюшком и насмешливо-покровительственной улыбкой на широком лице.

Когда жителей собралось достаточно много, он приказал:

– Начинайте!

Длинновязый дружинник схватил веревку, сделал на конце петлю и ловко набросил ее на шею Перуна. Тотчас за веревку ухватились дружинники и стали валить статую. Она сначала не поддавалась, но потом закачалась и наконец рухнула. Толпа взвыла, закричала, заохала, запричитала. Дружинники же, не обращая внимания, подогнали лошадей, привязали к их хвостам идола. Засвистели в воздухе плети, кони дружно взяли с места, и Перуна поволокли с горы по Боричеву взвозу к Ручью и далее к Днепру. Двенадцать воинов все это время колотили его палками, показывая всем, что не обладает никакой силой недавно так почитаемый главный бог. Следом кинулась толпа, плача и выкрикивая:

– Увы нам!

– Прогоняют нашего бога!

– Здесь было его жилище, но больше не царствовать ему!

Святополк бежал вместе со всеми и сердце его обливалось кровью. Так унижен его кумир, кому он поклонялся и остался верен в душе! Как же так можно? Почему небо не обрушится и не повергнет в прах осквернителей святыни?..

Истукана притащили к Днепру и скинули в воду. Он поплыл, все более и более удаляясь. По берегу за ним пошло несколько воинов, чтобы отпихивать его, если он где-нибудь пристанет.

Люди вернулись на Почайну. Там их ждали священники, прибывшие из Византии, но больше из Болгарии, потому что обе страны объединял единый язык – славянский. Святополк думал, что после плача и стенаний никто не захочет креститься, но народ дружно пошел в воду, говоря:

– Если Перун-громовержец не сумел защитить себя, то разве сможет он защитить нас?..

«И сошлось там людей без числа, – пишет великий летописец Нестор в «Повести временных лет». – Вошли в воду и стояли там одни по шеи, другие по грудь, молодые же у берега по грудь, некоторые держали младенцев, а уже взрослые бродили; попы же, стоя, совершали молитвы. И была видна радость на небе и на земле по поводу столько спасаемых душ».

Растерянным возвращался Святополк домой. И в этот и в последующие дни чувствовал он в себе какое-то отупение, отрешенность, в которой уже не было ни скорби, ни ужаса, а оставалось одно безнадежное отчаяние, осознание того, что былого не вернуть, а новое ему не по душе. Он иногда выходил из дворца, бродил бесцельно. Улицы были или пусты, или полупусты. Ему казалось, что город не живет, а сидит по домам и чувствует себя завоеванным каким-то особым народом. Необыкновенно короткими казались киевские улочки, необыкновенно близкими крепостные стены, замыкающие их, а Днепр виделся узким, плоским, как на ладони.

Иногда выходило несколько человек с идолами богов в руках, пели старинные псалмы, очень трогательно и задушевно. На них смотрели, сочувствовали, некоторые плакали, но не присоединялись.

Через неделю после крещения по ночам край черного неба стал обагряться заревом дальних пожаров. Люди тихо перешептывались между собой, что это язычники по наущению жрецов жгут дома священников, а также тех, кто перешел в христианство. Тревожной, неспокойной, смятенной жизнью жил тогда Киев.

Переменилась жизнь и в великокняжеском дворце. Теперь он стал открытым для всех. Видя людей христианами, Владимир душою и телом радовался перемене и праздновал по случаю и без случаев. Пиры устраивались каждую неделю, было тут множество мяса от скота и зверья, было много всего. Владимир велел всякому нищему и убогому приходить на княжий двор, брать кушанье и питье, и деньги из казны. Но этого ему было мало. Поскольку дряхлые и больные не могли доходить до княжьего двора, то на телегах развозили еду и питье по Киеву для больных и нищих. В господские праздники Владимир ставил три тризны: одну – духовенству, вторую – себе и боярам, а третью – нищим.

В передних углах горниц и светлиц дворца были поставлены иконы, на них молились. Только Святополк по-прежнему избегал их, а когда Вышеслав упрекнул его в этом, ответил:

– Из дерева ли идол, или икона – одна ровня.

К Ярославу он чуть потеплел, но все же держался в сторонке от него, показывая, что тот был неправ и должен перед ним покаяться. Но и брат был упрям и на поклонение не шел.

Вскоре на место бывшего капища Перуна пришли работные люди, раскидали холмик, а на его месте стали копать большую яму – основание под будущую церковь Святого Василия. Ее строили осень и зиму, а весной 989 года она была готова. Ее освятили и началось богослужение.

Князь Владимир ходил озабоченным. Киевляне крестились, но не спешили перейти в новую веру другие княжества и волости. Важен был в этом отношении Новгород, второй по величине город страны, вечный соперник Киева. По сведениям, поступавшим оттуда, среди населения развернул свою деятельность языческий жрец Богумил. Новгород был всегда оплотом старой религии и на сей раз даже слушать не хотел увещеваний и угроз великого князя. Ничего не оставалось делать, как применить силу. Владимир вызвал к себе князя Добрыню, усадил перед собой, стал говорить спокойно и вроде бы даже бесстрастно, но чувствовал князь, как клокочет внутри него возмущение и гнев:

– Посылал я гонцов своих к новгородским жителям, призывал отказаться от старой веры. Да не стали слушать их на вече и приняли решение биться до конца за идолов своих. Ты посажен в Новгородском княжестве правителем, там твой дворец и там проживает семья. Бери, князь, мое войско и приведи непокорный город к повиновению!

Началась подготовка к походу. Святополк ходил задумчивый, искоса поглядывая на ремонт телег, снаряжения, суету воинов и слуг княжеских. Потом пошел к отцу, сказал:

– Отпусти меня, батюшка, во Владимир-Волынский, хочу попроведать брата своего Всеволода. Соскучился я по нему во время долгой разлуки.

Исподлобья взглянул Владимир на сына своего, пытаясь понять, что на душе у этого строптивого отрока, но увидел в его глазах только смирение и кротость, а потому ответил:

– Наведай своего единокровного, узнай, как живется ему и властвуется. Приедешь, расскажешь.

Но Святополк отправился не на закат, а на полночь, в Новгород. «Предупрежу новгородцев, – думал он в пути. – Сил у них поболе будет, чем у войска Добрыни. Отстоят они старую веру, не дадут на поругание. А там, смотришь, и Киев вспять повернется, откажется от греческой веры!»

В Новгороде поразили его добротные, сложенные из векового дуба дома и терема, каменный детинец, а также обилие иностранных и русских судов, стоявших у причала. Поистине торговый и промысловый город, возникший в окружении бескрайних лесов. Святополку в них – после степных просторов киевской земли – чувствовалось порой неуютно и страшновато, но зато в городе он ощущал себя как дома: кругом капища со знакомыми идолами Перуна, Дажь-бога, Лады, Леля и других славянских богов.

В детинце он быстро нашел посадника. Им оказался степенный старик с хитрым, проницательным взглядом. Звали его Волотом. Когда Святополк рассказал ему о приготовлениях к походу киевских войск, тот спросил:

– А кто ты таков, отрок? Можно ли тебе верить?

– Из посадских я, – стал осторожничать Святополк, зная, что отец не пожалует за его действия. – В греческую веру креститься отказался и рад посодействовать вам, твердым сторонникам старины.

– А может, ты врагами князя Владимира подослан? Правил он у нас многие годы, прослыл ярым защитником язычества, от нас уехал тоже твердый в своих убеждениях. Было это десять лет назад, сопровождал я его в походе до самого Киева. Своими глазами видел, как князь рьяно взялся за прославление языческих богов, создавал новые капища, а в центре Киева воздвиг холм насыпной с истуканом Перуна-громовержца небывалой высоты, разукрашенного серебром и золотом. И когда дошла до нас весть о крещении киевлян, поняли мы, что это недругам его удалось перехватить власть у него и навязать народу свою волю. Разве не так все было?

– Не так, господин посадник. По повелению великого князя Владимира было введено христианство, а сам он принял новую веру за год до этого. По его приказу движутся войска киевские на Новгород, чтобы и вас заставить перейти в греческую веру.

– И кто ведет те войска? Сам великий князь?

– Нет. Во главе его стоит новгородец, князь Добрыня.

– Так он тоже отступился от старины, от наших обычаев? Ну, за это он крупно заплатит!

Вскоре ударил вечевой колокол, и на площади возле детинца собрался новгородский народ. Пришло столько, что не протолкнуться – и мужчины и женщины, и старые и малые. Святополк притулился в сторонке, боялся пропустить хоть одно слово.

На помост поднялся посадник Волот, поднял руку. Тотчас на площади стало так тихо, что слышно было, как на деревьях ссорились грачи.

– Господин великий Новгород! – обратился к народу Волот. – Плохая весть пришла из Киева. Князь наш бывший, Владимир, которого мы любили и лелеяли, изменил вере дедов и прадедов наших и заставить хочет, чтобы и мы последовали его примеру.

– А-а-а! – дружно выдохнула толпа.

– Приезжали к нам из Киева гонцы с тем же требованием, но думали мы, что это не князево решение, а его недругов, потому как был в свое время князь Владимир ярым и непримиримым язычником. Но, видно, ошиблись мы!

– О-о-о, – простонали новгородцы.

– И шлет сейчас на Новгород он войско киевское, чтобы заставить нас последовать за киевлянами…

– У-у-у! – угрожающе зарычала площадь.

– И ведет то войско князь наш Добрыня. Чем мы ответим на это насилие?

И тут выскочил на помост жрец Богумил, прозванный за красноречие Соловьем, высокий, длинноволосый, длиннобородый, и потрясая над собой кулаками, закричал страшным голосом:

– Лучше помереть, чем дать богов наших на поругание!

Толпа дружно взвыла. Богумил подождал, когда стихнет площадь, снова выкрикнул неистово:

– Пойдем и сожжем терем князя Добрыни и пепел развеем по ветру!

– Жену его гречанку на дерево!.. На костер ее! – поддержала толпа.

Площадь бурно забурлила в холодном бешенстве и стала вытекать в соседнюю улицу, направляясь к терему князя. Святополк, оттесненный рассвирепевшими людьми, издали увидел, как недалеко за домами поднялся серый дым, а потом он повалил клубами; порой вырывались яркие языки пламени, устрашающе готовясь перепрыгнуть на другие строения, но людей было много, и они не допустили этого. Только пошла гулять весть от одного человека к другому: и терем князя спалили, и жену его с домочадцами убили…

Новгородцы понимали, что после того, что они натворили, пощады ждать нечего, а потому сразу же начали лихорадочно готовиться к обороне: ковали оружие, доспехи и кольчуги, правили городские укрепления. Сотские спорили друг с другом, как отбивать противника: садиться ли в осаду или дать бой у стен города. Наконец пришли к единому мнению: войск подойдет не столь много, а потому к городу киевлян подпускать не следует, иначе они подожгут строения и других бед могут много понаделать. Стало быть, следует выйти в чисто поле и встретиться с врагом лицом к лицу.

Через две недели разведчики сообщили, что видели рать Добрыни. Тревожно забухал вечевой колокол, собирая воинов на смертный бой. Шли на него охотно и с большим воодушевлением, потому как за каждым из них стояли древние боги и самый главный из них – бог войны Перун-громовержец.

Наконец появились киевляне. Святополк взобрался на крепостную башню и видел, как развертывались отряды Добрыни, выстраиваясь в правильную линию. Из ворот крепости стали вываливаться новгородские силы, растекаясь по лугу. Немного понимал в военном деле Святополк, но слышал неоднократно от отца и других военачальников, что лучше всего сражаться строем. Строй, говорили они, удесятеряет силы войска. Так вот, с горечью вынужден был отметить, что новгородцы становились перед сражением толпой, кому где заблагорассудится, будто пришли они на вечевую площадь выслушать речи посадника и других витиев. В то же время Добрыня построил свои войска ровными рядами, которые стояли на большую глубину, чтобы труднее было пробить строй противнику. «Ничего, – успокаивал себя Святополк. – Зато новгородцев раза в два или три больше. Только бы не заробели, первыми ударили, обошли со всех сторон, окружили, и тогда никакой строй не поможет».

Так оно и получилось. Вот впереди новгородских войск выскочил в длиннополой черной одежде, с растрепанными волосами жрец Богумил, подняв над собой трезубец, прокричал что-то страшным голосом и кинулся на киевлян. За ним дружно хлынула толпа новгородцев, обтекая противника сразу с двух сторон. Там все закипело, забурлило, лавина воинов перетекала то в одну, то в другую сторону, и трудно было понять, кто кого одолевает. Но вот все яснее и яснее стало видно, что начали одолевать новгородцы. Сдавленные с трех сторон киевляне дрогнули и попятились, яростно отбиваясь от наседавшего противника. «Сейчас побегут, сейчас побегут!» – в нетерпении говорил сам себе Святополк. Но киевляне бились и, чувствуя плечо друг друга, отражали нападения, словно надеясь на чудо. Но чуду прийти было неоткуда. Добрыня бросил в бой последний запасной отряд, сам он мотался на коне сзади своих войск, подбадривая воинов. Однако было видно, что все напрасно: сила силу ломит, преимущество новгородцев было подавляющим.

И в это время Святополк услышал, как вдруг часто и неистово стал бить колокол. Он оглянулся и сердце его охватил холод. Он увидел, как запылало сразу несколько строений. Дул довольно сильный ветерок, и пламя быстро перекидывалось с одного дома на другой. Бегали женщины и дети с ведрами, пытаясь потушить пожары, но слишком мало было сил у них для этого: мужики все бились у стен города! Святополк не сомневался: город подожжен по приказу Добрыни!

Клубы дыма увидели и воины-новгородцы. И тут они, не сговариваясь, стали покидать поле сражения и побежали в город, чтобы спасти свои пожитки. Святополк чуть не заплакал от обиды и бессилия: оставалось совсем немного, может еще полчаса до заслуженной победы, а они презрели все ради спасения своих жилищ!

Добрыня тотчас выправил положение в поредевших рядах своих войск и кинул их в наступление. Но новгородцы и не думали сопротивляться. Сломя голову, они бежали в городские ворота, а следом за ними втекались киевские воины.

Едва был потушен пожар, как воины Добрыни начали крушить идолов. Деревянные были сожжены, а каменных бросали в Волхов. Мужчины и женщины, видя это, с воплем и слезами просили за них, но Добрыня с насмешкой отвечал им:

– Нечего вам жалеть о тех, которые сами себя оборонить не могут!

Жрец Богумил и посадник Волот погибли в битве, а горожане и без того были наказаны страшным пожаром, поэтому князь не стал никого преследовать. Не давая возможности новгородцам прийти в себя, он 8 сентября 989 года приказал крестить желающих, а 9 сентября обращали в новую веру по принуждению, их тащили к реке воины. Некоторые хитрили и говорили, что уже крещены. Тогда Добрыня отдал приказ: всем крещеным надеть кресты, а на ком креста нет, тому не верить и насильно вести к Волхову.

Святополк с содроганием наблюдал эту картину. Ему удалось избежать насилия со стороны земляков и окольными путями выбраться из города. Но на его сердце кровоточили раны, как напоминания о событиях в жизни страны, которые он не понимал и не хотел принять.

IV

После новгородских событий Владимир во второй раз распределил столы между своими сыновьями: в Новгород был направлен Ярослав, в Ростов – Борис, в Муром – Глеб, к древлянам – Святослав, во Владимир-Волынский – Всеволод, в Тмутаракань – Мстислав; Святополка, который остался ярым язычником, великий князь определил в маленький захудалый Туров.

В 1001 году преставился Вышеслав, следом за ним – Изяслав. Старшим в роде Владимира стал Святополк, теперь он мог претендовать на великокняжеский престол.

Пять лет безвыездно сидел он в Турове. Наконец, соскучившись, объявился в Киеве. Первое известие, которое он услышал и которое будоражило весь город, – вернулся из Новгорода князь Добрыня и с ним красавица дочь Анастасия. Привез князь несколько возов всякого добра, стал жить на широкую ногу и в своем дворце часто закатывал пиры. Вот и в эту субботу пригласил он знатных людей к себе. Получил приглашение и Святополк.

В ту пору оказались в Киеве Борис и Глеб. Братьями Святополку они приходились только по отцу, матери у них были разные: у Святополка греческая принцесса Юлия, а у Бориса с Глебом – болгарка Милолика. Были они братьями-погодками, очень похожими друг на друга: оба статные, большеглазые, светловолосые; только Борис был повыше ростом и в плечах пошире, а у Глеба стан был тонкий и походил на девичий. Характерами они пошли в мать, женщину спокойную и сдержанную, старавшуюся всем угодить. И сыновья выросли такими же, разве что старший, Борис, был посмелее и находчивей, но и ему было далеко до своих отчаянных братьев; Глеб же отличался не только скромностью, но и застенчивостью и даже краснел, когда на него обращали внимание.

Мать была истовой христианкой и детей своих воспитала твердыми приверженцами греческой веры; они соблюдали все посты, перед едой и после читали молитвы, с молитвой ложились и вставали. Это забавляло язычника Святополка, но он никогда не позволял шутить над ними, поэтому дружба между ними была давней и крепкой. Они немного были помоложе Святополка, росли вместе и играли в одни игры, пока отец не отправил Бориса и Глеба на княжение в Залесский край.

Встреча после долгой разлуки получилась у них радостной и теплой. Святополк рассказал про крещение новгородцев (якобы случайно слышал от тамошнего жителя), а братья поведали о деятельности христианских проповедников в Залесском крае.

– Приехал в Ростов епископ Феодор, по происхождению болгарин, – неторопливо рассказывал Борис. – Встретили его ростовчане хорошо, потому что знает он наш язык. С моей помощью построил он дубовую соборную церковь во имя Богоматери. Но у нас в округе живет племя меря, по-славянски мало кто из них понимает. И вся деятельность епископа сосредоточена в городе, в селения он почти не выезжает. Что касается ростовчан, то немногие охотно переходят в новую веру, остальные держатся за дедовские обычаи и верования, а насилия я применять не хочу.

– А как отец относится к твоей веротерпимости? – спросил Святополк.

– Пожурил да отпустил. Он ведь понимает, что я – всего-навсего наместник его и во всем завишу от настроения местного населения.

– А у меня и того хуже, – проговорил Глеб, и его глаза лани увлажнились нечаянными слезами. – Приехал я на княжение в Муром, а жители в город меня не впустили, потому что намеревался я одолеть язычество и крестить всех в христианство. И пришлось мне жить в селении, расположенном в дневном переходе от Мурома.

– И сейчас там живешь? – спросил Святополк.

– Да, только изредка навещаю город. О крещении пока помалкиваю. Не ссориться же мне с ними во второй раз!

Святополк хорошо понимал своих братьев. Он сам был наместником великого князя и отца в Турове, охранял вверенные земли, удерживал в повиновении подданных и старался подчинить местную знать Киеву. Дружина у него была небольшая, всего триста человек, а бояре могли собрать многочисленное ополчение из жителей; против них он, князь, был бессилен, поэтому вынужден подчиняться их воле. Население Туровского княжества, затерянного в гиблых болотах Полесья, было сплошь языческим. Если бы и попытался Святополк привести их к новой религии, с ним могли расправиться, вплоть до лишения «живота», то есть жизни. Так было, когда к вятичам пришли монах Кукша с учеником и стали проповедовать христианство. Сгинули они где-то в бескрайних лесах, и не ведает никто, где их могила… Это не Киев, где была сильна великокняжеская власть, где накануне крещения до половины жителей были христианами. Впрочем, Святополк оставался закоренелым язычником и ни крестить народ, ни сам переходить в новую веру не собирался.

Вдоволь наговорившись, братья решили вместе идти на пир к князю Добрыне. Пир проходил в гриднице – просторном помещении на втором ярусе. Окна в ней были широкие, округлые вверху, стены украшены коврами и оружием; длинный стол был завален угощениями. Здесь были пироги пряженые и подовые, начиненные бараньим, говяжьим и заячьим мясом; сырники из творога, яиц и молока с небольшим добавлением крупитчатой муки; губчатый и кислый сыр; уха белая и голая; мясные кушанья верченые, шестные, печеные, сковородные; куры нарожные и верченые; из рыб судаки, караси, щуки, окуни, лещи, гольцы, пескари, ерши, вандыши, вьюны; икра свежая зернистая, паюсная, мешочная… И конечно, хмельное – вино, медовуха, пиво.

Святополк потащил братьев в начало стола, где восседал хозяин, но они заупрямились и выбрали место на самом краю; сели и тут же присмирели, большими синими глазами поглядывая на присутствующих.

Святополк ерзал на скамейке, ему не терпелось увидеть дочь князя Добрыни, о которой так много говорили в городе. Наконец явилась и она, присела рядом с отцом. Действительно, княжна была очень красива, как видно, пошла в свою мать-гречанку: карие сочные глаза, соболиные брови и густые черные волосы.

Но она не была в его вкусе, он любил девушек светловолосых, круглолицых и полненьких, поэтому был несколько разочарован. В Турове, где он княжил, у него была невеста, которая ждала его и на которой он обещал жениться; ее бы он не променял и на десяток таких, как Анастасия.

Между тем хозяин, а потом и другие гости стали высказывать здравицы в честь князя Владимира, его дружин и хозяина дворца Добрыни, выпили за гостей, а потом пошло и поехало… В гриднице стало весело, шумно, вошли музыканты, ударили в барабаны, зазвучали сурны и рожки, люди кинулись в пляс.

И тут бес, видно, помутил разум Святополку. Он часто взглядывал на князя Добрыню, вспоминал, как в Новгороде расправлялся тот с язычниками, как сжигались на кострах и топились в реке идолы славянских богов, как неистовствовало его войско и сам он потворствовал разбойному буйству, и ему захотелось чем-то отомстить. «А вот я приударю за твоей дочкой! – с мстительным чувством подумал он. – А коли попадет птичка в мои руки, потешусь и брошу!»

И он, напустив на себя томный и задумчивый вид, стал неотрывно наблюдать за Анастасией. Она не сразу заметила его призыва, а увидев, вся вспыхнула, глаза ее загорелись и она одарила его долгим, полным страсти взглядом.

Он на некоторое время отвернулся, отпил глоток медовухи, неторопливо закусил кусочком мяса, а потом вновь взглянул на нее. Она ждала его взгляда и ответила радостной, сияющей улыбкой. «Ага, рыбка попалась на наживку!» – удовлетворенно подумал он.

Плясать полагалось только простолюдинам, а князьям такая забава считалась зазорной, поэтому Святополк и Анастасия только переглядывались между собой. Наконец, когда половина гостей покинула места за столом, он не выдержал, подсел к ней. Вблизи она показалась ему не менее красивой, чем издали. От вина смуглые щеки ее порозовели, глаза ослепляли каким-то особым блеском, а на верхней губе у нее виднелся черный пушок, что не портило ее красоты, наоборот, придавало особую привлекательность ее впечатляющей внешности.

– Давай будем скучать вместе, – сказал он ей, заглядывая в глаза и улыбаясь.

– А мне не грустно, – ответила она ему дружелюбно. – Как можно скучать, когда такое веселье вокруг!

– А мне надоели пьяные увеселения, – проговорил он наигранным голосом. – В Турове они случаются довольно часто.

– А зачем ходить, коли прискучили пиры? – удивилась она. – Сиди дома один да наслаждайся тишиной.

– Как можно без званых гостей, коли ты правитель княжества?

Он тут же похвалил себя за сообразительность. Анастасия должна сразу понять, что имеет дело не с каким-нибудь знатным человеком, а с хозяином большого удела! Действительно, она сразу уразумела и наградила его восхищенной улыбкой:

– Так ты один из сыновей великого князя Владимира! Постой, постой, я думаю, что ты – Святополк.

Он в знак согласия чуть склонил голову.

– И ты самый старший среди своих братьев?

– И будущий великий князь!

– Как это здорово! Я приезжаю в Киев и тотчас знакомлюсь с будущим великим князем Руси! – прищурив глаза, проговорила она. – А рядом с тобой сидят твои братья?

– Да, Борис и Глеб.

Дальше разговор пошел у них легко и просто. Говорили о пустяках, но каждое слово казалось им наполненным большим смыслом и содержанием. Потом пошли гулять по темным улочкам Киева. Перед прощанием он потянулся было к ней, чтобы поцеловать, но она погрозила ему пальчиком, проговорив, лукаво улыбаясь:

– Ишь какой скорый! Или в твоем Турове так принято?

Несмотря на эту неудачу, возвращался Святополк к себе радостный и окрыленный: судя по всему, девица влюбилась в него, а он к ней был абсолютно равнодушен. Значит, в скором времени будет вертеть ею, как захочет, и через нее рассчитается с Добрыней в полной мере!

Они договорились встретиться вечером следующего дня, и, когда он подошел к ее дворцу, она уже ждала его на крыльце. Только увидела, как засияла лицом и быстро сбежала к нему по ступенькам.

– Мог бы и пораньше прийти, коли обещался, – сказала она, капризно поджав губки. Но Святополк чувствовал, что говорила Анастасия для вида, что на него не обижается и рада их встрече.

Молодежь гуляла на высоком берегу Днепра. Они влились в один из хороводов, но скоро Анастасии это наскучило, и они стали бесцельно бродить по лугу. Она крепко держалась за его руку и прижималась плечом, сквозь рубашку он чувствовал ее горячее тело, и ему были приятны ее прикосновения.

– Расскажи мне о своем княжении в Турове, – попросила она.

И тут вдруг Святополка понесло. Он стал приукрашивать и присочинять, как уважают и ценят его за умелое правление бояре и купцы, как толпятся они у него в приемной в ожидании его взвешенных решений, как благодарны ему ремесленники за помощь и поддержку, а уж дружина и вовсе в нем души не чает. Святополк думал, что, если будет больше хвалить себя, тем выше поднимется в глазах Анастасии, и слов не жалел. Не знал он, что чем больше человек возвышает сам себя, тем ниже падает в глазах окружающих.

– Боюсь, как бы не провозгласили тебя святым в твоем Турове, – сказала Анастасия, и хитроватый блеск мелькнул в ее глазах.

Они стали встречаться ежедневно. Она затаскала его по окрестностям Киева, на конях дважды совершали далекие путешествия вдоль Днепра, с ней было весело и интересно, но как и в первый раз ему не удавалось ее поцеловать; при его попытках она неизменно отстранялась и грозила пальчиком:

– Ишь ты какой шалунишка! Еще не время…

А когда придет время, он не знал, и это его злило.

Однажды под утро приснился ему яркий, запоминающийся сон. Будто идет он по лугу, в окружении цветов, и видит Анастасию, всю в призрачном золотистом сиянии. Роскошные волосы ее разметались, щеки стали пунцовыми от волнения, а глаза лучились необыкновенным светом. Она глядела на него влюбленно и преданно, и он чувствовал, что любим и желанен. Тогда он зашел к ней со спины и обнял за плечи, погрузив лицо в ее мягкие волосы. Сладкое томление растеклось по всему телу. На мгновенье коснулся ее грудей, но тут же испугался, что ей может не понравиться его чувственное, грубое желание, и опустил руки. Ему было необыкновенно хорошо, радостно и светло на душе, и он улыбался, наслаждаясь своим чувством.

– Анастасия, – сказал он, – мне ни с кем не было так приятно. Я хочу и дальше быть рядом с тобой, Анастасия…

Она ничего не ответила, только повернулась к нему лицом, и тут Святополк увидел, что это вовсе не Анастасия, а какая-то незнакомая женщина, старая и некрасивая. Он стал оглядываться, пытаясь понять, куда она могла деться, но нигде не находил, она словно растворилась. Потом началось что-то путаное и непонятное, как это бывает обычно во сне, и он проснулся.

Долго лежал, еще не веря, что это был только сон, а не явь. Так это было зримо, ощутимо, им продолжало владеть это захватывающее сладостное чувство, а сердце тревожно ныло. Ему вдруг мучительно захотелось увидеть Анастасию. «Фу, глупость какая, – говорил он про себя. – Я не влюблен в нее. С чего бы это?»

Целый день ходил смурной, а вечером не выдержал, пошел к ней. Она удивилась, увидев его.

– Мы вроде не договаривались встретиться сегодня.

Он пробормотал что-то невразумительное и пригласил прогуляться по городу. Она нехотя согласилась.

Обычно в Киеве вечера бывают тихими, умиротворенными, а тут все небо затянуло тучами, они неслись низко над землей, и было видно, что вот-вот прольются дождичком. Анастасия зябко ежилась, нетерпеливо поглядывала по сторонам и молчала. Он тоже не мог найти подходящих слов. Странное дело, раньше, когда он был к ней совершенно равнодушен, слова лились сами собой. А тут будто вылетело все из головы, он не знал, о чем говорить, чем заинтересовать ее. Иногда выдавливал из себя какие-то фразы, она тоже отвечала односложно и неохотно. Он стал лихорадочно думать, какой бы интересный разговор начать, но ничего путного не находилось, и разговор не получался. И было у него такое ощущение, что летит он в бездонную пропасть и нет сил остановиться.

И вдруг она его спросила:

– Когда ты в Туров уезжаешь?

– Что мне там делать?

– Как что? Наверно девушка ждет.

В Турове ждала его невеста, но он в угоду Анастасии вдруг понес совсем не то:

– Какая девушка? Да там взглянуть не на кого. Придешь на луга, и завести хоровод не с кем…

– Выходит, ты один такой красивый на весь Туров? – поддела она его.

– Красивый не красивый, а жених знатный!

И вдруг ощутил вокруг себя пустоту. Нет, Анастасия шла рядом, но он чувствовал, что ее вроде нет, что она далеко от него. Он с беспокойством взглянул на нее и увидел, что она отсутствующим взглядом смотрит куда-то в сторону, и мысли ее витают где-то в другом месте. А она в это время думала про себя, что вот идет он и расхваливает себя, а завтра уедет в Туров и станет там говорить, что встретил княжну Анастасию, страшную-престрашную, и что лучше девушек, чем в Турове, он никогда не видел и не встречал.

Упали первые капли дождя. Анастасия сказала:

– Пойдем обратно.

И тут он неизвестно почему заупрямился. То ли власть над ней хотел показать, то ли шлея под хвост попала, но он продолжал настойчиво вести ее по улице.

Хлынул ливень. Они кинулись под ближайший навес. Как ни странно, им оказалась крыша над крыльцом великокняжеского дворца, в котором проживал Святополк.

– Ты вся дрожишь, – сказал он ей. – Зайдем ко мне, горячего взвару попьем, согреешься.

Она покорно согласилась. Вид у нее был жалкий, платье намокло, волосы прилипли ко лбу. Она избегала встречаться с ним взглядом.

Поднялись в трапезную. Слуги быстро вскипятили воду, кинули разные травы, в глиняных кружках поставили перед ними. Анастасия обеими ладонями обхватила свою кружку, пила мелкими глотками. Он тоже потягивал вкусный напиток, жадно вглядывался в ее лицо, стараясь понять, о чем она думает.

И тут в трапезную вошли Борис и Глеб, как видно, решили поужинать. Святополк представил их Анастасии. Глеб при знакомстве зарумянился, как красная девица, а Борис вдруг замкнулся и смотрел на нее настороженно, даже несколько отчужденно, на ее вопросы отвечал кратко и сухо.

Анастасия же преобразилась, будто не мерзла только что после ливня, смотрела на братьев весело и лукаво.

– И где же вы княжите? – спросила она, больше обращаясь к Борису.

– Глеб в Муроме, а я в Ростове.

– А я в Новгороде жила. Там холоднее, чем здесь, и облачных дней бывает больше. А у вас тоже такая погода?

– Нет. В Ростове туманы бывают редко, а воздух сухой, здоровый.

– И лесов много?

– Сплошные леса.

– И ты охотиться любишь?

– Не очень. Предпочитаю рыбалку.

– А я страстная любительница грибов. Только здесь и лесов мало, и охотников по грибы не встречала. А что, если нам всем четверым завтра прогуляться по окрестным лесам? После сегодняшнего дождя наверняка полные корзины наберем.

– Нет, спасибо, – сдержанно ответил Борис и потянул за собой Глеба. – Пойдем, нам надо к соседям сходить.

Они ушли.

Анастасия глядела им вслед, произнесла раздумчиво:

– Хорошие у тебя братья. Совсем на тебя не похожие.

– У нас разные матери.

– А Борис старше или моложе тебя?

– На год моложе.

– А такой серьезный! Прямо не подступись…

И, подумав, добавила:

– А у Глеба глаза лани. Раненой лани.

Святополк промолчал. Он не любил, чтобы при нем кого-нибудь хвалили.

Через день из Турова прискакал гонец: затевалось какое-то скандальное дело, надо было срочно ехать разбираться. Анастасия рассталась с ним сухо, и он с тяжелым сердцем покинул Киев.

Анастасия между тем была в большом смятении. Она вдруг поняла, что влюбилась в Бориса. То, что со Святополком они рано или поздно расстанутся, было решено ею еще раньше, а вечер, когда он по своему упрямству искупал ее под ливневым дождем, только окончательно убедил ее в правильности принятого решения. Однако новая страсть обрушилась на нее совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба. Этот высокий, большеглазый и собранный князь покорил ее, и она влюбилась в него с первого взгляда, как это было у нее всегда, натуры пылкой и увлекающейся. Она уже не могла думать ни о ком, кроме своего нового возлюбленного, чувство целиком захватило ее. Куда бы ни направлялась, она непременно проходила мимо княжеского дворца в надежде встретить Бориса, поглядеть на него хоть издали. Наконец ей это удалось, по улице навстречу шли Борис и Глеб. У нее захолонуло сердце и стало бить в виски гулко и сильно.

Братья о чем-то увлеченно говорили, она окликнула их:

– Проходите мимо и не хотите знаться?

Те тут же стали извиняться:

– Прости нас, княжна… Разговором увлеклись…

– И далеко направляетесь? – игриво спросила она их, а сама не могла глаз оторвать от Бориса.

– В конюшню. Коней проверить, – как всегда, односложно проговорил тот.

– Может, по окрестностям Киева проедемся втроем? – предложила она.

– Я не против! – встрепенулся Глеб.

– Нет, это невозможно, – возразил Борис.

– Почему?

– Некогда, – ответил он, пряча глаза.

– Тогда, может, в другой раз?

– Да, да, завтра! – снова вмешался Глеб.

– И завтра не смогу.

– Но, брат…

– Поезжай, коли свободен.

– Но ты тоже не занят, я знаю. А славно было бы на конях покататься втроем!

– Вот и катайтесь. Я-то при чем? – И, повернувшись, Борис пошел прочь.

– Прости его, княжна, – жалобно попросил Глеб. – Я сам не знаю, что с ним такое стряслось, но он никогда таким не был. Я попробую его уговорить.

– Уговори его, Глеб, – попросила Анастасия. – Уговори, миленький!

В другой раз она подкараулила Бориса в конюшне. Пахло навозом и сеном, кони били копытами по дощатым полам, недоверчиво косились на нее дикими темными глазами. Борис похаживал между ними, говорил какие-то ласковые слова. Она залюбовалась, глядя на него: такой сильный, мужественный, цельный человек!

Подошла поближе, окликнула:

– Князь, отвлекись ненамного от коней!

Он оглянулся, стал испуганно глядеть на нее. Покачивая бедрами, Анастасия подошла к нему вплотную, жадным взглядом уставилась ему в лицо. У него красные пятна пошли по щекам, он отвел взгляд.

– Борис, почему ты меня боишься? – спросила она.

– С чего ты взяла?

– Я же вижу.

– И ничего ты не видишь.

– А вот вижу. Что, я такая страшная?

Он помедлил, ответил:

– Да.

– И чем же?

– Брата моего Святополка охмурила, теперь за меня взялась.

– Я его не охмуряла. Он сам ко мне пришел.

– А теперь не нужен стал?

– Сердцу не прикажешь.

– А ты прикажи. Только от меня отстань.

– А если не отстану?

Он снова подумал, сказал:

– Тогда я в Ростов сбегу.

Она некоторое время изумленно смотрела на него, а потом стала хохотать. Хохотала весело, заливисто так, что кони начали беспокойно переступать с ноги на ногу. На глазах ее навернулись слезы.

– Борис, голубчик, не уезжай никуда, – попросила она жалобным голосом. – Чтобы я хоть изредка могла видеть тебя. Мне и этого достаточно.

– Ну а коли достаточно, то уходи. Увидала – чего еще надо?

– Ухожу, ухожу, – вдруг стала она покорной и покладистой. – Только не серчай на меня, хорошо?

Борис что-то буркнул в ответ, и она ушла.

Из-за перегородки вышел Глеб. Оказывается, он стоял рядом и все слышал.

– Брат, почему ты так говорил с Анастасией? – спросил он.

– Как я говорил?

– Грубо.

– Я всегда так веду себя с женщинами.

– Но ты не такой, я знаю.

– Какой же я?

– Ты в душе добрый, мягкий, уступчивый.

– Может быть, ты и прав.

– Чем же тебе Анастасия не угодила?

– Думаю, Святополк с ней намучается.

– С чего ты так решил?

– Бойкая она очень. Так глазами и шныряет.

– Зря ты. Мне показалось, что она тоже очень добрая.

– У тебя все люди добрые и хорошие.

– Разве не так? И еще я заметил, что ты ей понравился.

– Скажешь тоже!

– Правда, правда! Я видел, как она на тебя смотрела! Глаза у нее искрились и переливались…

– Постой, а ты случаем в нее не влюбился?

– Ну что ты, брат! Разве я могу мечтать о такой красавице? Это ты с ней ровня. Вы оба такие красивые!

Борис и сам заметил, что Анастасия слишком большое внимание уделяла ему, и это его испугало. Он вообще боялся женщин и старался избегать их. Он сам не мог понять, чем они его страшили. Он правил большим княжеством, ему подчинялись тысячи воинов, он в первых рядах водил их в смертельный бой, никогда не был трусом, но девушек и женщин обходил стороной, а чтобы никто не заметил, как они ему страшны, говорил с ними свысока, надменно и чуточку грубовато.

На другой день его позвала к себе мать, бывшая византийская принцесса Анна. В сорок лет она сохраняла свою красоту, которую сумела передать сыновьям – статную фигуру, темные волнистые волосы и большие выразительные глаза. Она поцеловала его в лоб, он по-детски ткнулся ей в плечо.

– Здоров ли, сыночек родненький? – спросила она его.

– Здоров, матушка.

– Хорошо ли ночью спалось в своей прежней постельке?

– Спал беззаботным сном.

– Ну вот и хорошо, вот ладно. Садись рядом, поговорить надобно.

Княгиня села в кресло, Борис примостился рядом на скамеечке.

– Вырос ты и возмужал за последние годы, Борис. Любо посмотреть на тебя. На пользу пошло правление в Залесском крае. Только одного не хватает: жену тебе хорошую надобно.

– Ну вот еще, скажешь такое, матушка…

– Надо, надо, и не спорь! Поискала я тебе невесту среди боярских девушек и нашла достойную. Может знаешь, Софию, дочку воеводы Путяты?

– Не приходилось встречать.

– Знаю, не большой ты любитель гулянок и посиделок! – улыбнулась Анна. – А то бы обратил внимание. Красавица писаная и хозяйка примерная…

– Не надо мне красавиц! Гуленые они…

– И-и-и, какие гуляния! Нарожает тебе детишек, куда из терема-дворца? Только успевай сопли малышам подтирать да горшки убирать.

– Мне и одному хорошо, – продолжал упираться Борис.

– Не век одному куковать. Погулял, и хватит. Сосватаем Софиюшку, а потом и свадебку сыграем.

– Это когда же? – с испугом спросил Борис.

– Скоро, совсем скоро. Вот поговорю с отцом твоим, тогда и срок назначим.

– Только не в этот приезд. Вернусь в Ростов, поживу немного, а потом приеду в Киев, тогда и женюсь.

– Нет уж, сыграем сейчас, а то, боюсь, совсем из Ростова не вернешься! – смеясь, проговорила Анна.

V

Прошел по Киеву слушок, что стали встречаться Борис и Анастасия, что оставила она одного брата и перешла к другому. Слушок этот достиг ушей только что вернувшегося из Турова Святополка. Сменился он с лица, направился к Анастасии. Та вышла к нему наряженная в цветастое платье из дорогой византийской ткани, на ногах красные башмачки из мягкой козьей кожи, в черные волосы вплетен розовый цветок.

– И чего я тебе понадобилась ни свет ни заря? – весело спросила она, поигрывая в руке какой-то безделушкой; потом он разглядит, что это был разноцветный шарик.

Безмятежный и беззаботный вид ее вызвал в нем озлобление. Но он подавил его в себе, спросил, стараясь быть вежливым:

– Как твое здоровье?

– А чего ему сделается?

– Меня вспоминала?

– Изредка.

– А мне кажется, ни разу.

– Может, и так.

– К Борису переметнулась?

– Так уж и переметнулась! Нравится он мне.

– А ты знаешь, что он мне брат?

– Ну и что? Брат, сват – какая разница?

– Тебе, может, так, а мне не все равно.

У Анастасии вдруг сузились глаза, она начинала терять терпение.

– Что тебе надо? – вздрагивающим голосом спросила она.

– Чтобы ты вернулась ко мне и перестала заглядываться на других!

– Кто ты такой, чтобы мне указывать?

– Мы столько времени встречались с тобой!

– Что с этого? Мы даже ни разу не поцеловались.

– А вот возьму сейчас и поцелую!

– Ну-ка попробуй!

Святополк посмотрел на нее, понял, что это невозможно, отступил.

– Ну зачем ты так? – сказал он примиряюще.

– Это как?

– По-хорошему можно решить.

– Возле тебя остаться?

– Конечно.

– А то что?

– Худо будет.

– От тебя?

– От меня.

– И что ты сможешь сделать? Поезжай в свой Туров распоряжаться, а здесь ты не хозяин.

– Буду хозяином.

– Ты – в Киеве – будешь – хозяином? – раздельно проговорила она. – Да никогда!

– Почему?

Ей надо было остановиться, но ее понесло, и – ах уж эта греческая кровь! – она выпалила:

– Потому что рожден ты в грехе от двоих отцов! И народ киевский никогда на престол тебя не допустит!

Сгорбился как под большой тяжестью Святополк, проговорил хрипло:

– Ты мне ответишь за эти слова.

Она уже и сама поняла, что ляпнула лишнее, заторопилась, пытаясь остановить его и оправдаться:

– Святополк, голубчик, не уходи! Послушай, что я скажу тебе!

– Будьте вы все прокляты, чистенькие и гладенькие! Ненавижу! Всех ненавижу! – почти рыдая, произнес он и бросился прочь.

VI

В воскресенье великий князь Владимир и его жена Анна отправились в терем Путяты сватать невесту. С собой они забрали Бориса. Одеты все были празднично: отец и сын в разноцветных шелковых рубахах, с застегнутыми на плече плащами из золотой парчи и в красных сапогах из мягкой кожи, украшенных золотыми и серебряными нитями; мать нарядилась в роскошное шелковое платье, по вороту и краям рукава расшитом священными изображениями, предохранявшими от напастей, бед и злых духов; платье было перехвачено тканым поясом, сплошь усеянным узорными бляшками.

О сватовстве Путята предупрежден не был, поэтому при появлении гостей в тереме началась большая суета: как же, сам великий князь явился с супругой и сыном! Путята сначала кинулся переодеваться, но потом понял, что не успеет, сел за стол и дрожащими пальцами стал расправлять скатерть, супруга его плюхнулась рядом ни жива ни мертва.

Первым вошел Владимир (низкие двери заставили его поклониться хозяину), перекрестился на образа. Следом появились Анна и Борис, тоже истово отдали должное иконам. После этого князь сказал приветливым голосом:

– Принимай гостей, воевода. Извиняй, что не предупредили, но что поделать? Таков обычай: дело, с которым мы к тебе явились, решают нежданно-негаданно.

– Проходите, гости дорогие, садитесь за стол, – вскочил со своего места Путята, невысокий, худенький. – Сейчас мои слуги спроворят угощение…

– Прослышал я, воевода, что твои владения велики и богаты, – говорил между тем Владимир, удобно усаживаясь в кресло и кладя на стол каравай хлеба. – И водятся в твоих лесах звери чудные и дивные. А мы с сыном охотники заядлые и хотелось бы нам поохотиться на одну зверюшку редкую.

– И какая же зверюшка привлекла вас с сыном? – отозвался Путята, тотчас смекнувший, насчет чего явились незваные гости.

– А зверюшка та куницей называется. Прячется она, воевода, в твоих лесах, и хотелось бы нам ее изловить.

– Ох, великий князь, непростое это дело – поймать куницу! Ловкая и увертливая зверюшка, так просто в руки не дается!

– А мы тоже не лыком шиты! Кое-что в охотницких делах понимаем. Так разрешаешь, воевода, в твоих владениях поохотиться или будешь против?

– Как можно! Расставляйте сети, поднимайте добычу. Лишь бы она от вас не ускользнула!

– Сети раскинуты, приманка готова. Ждем, когда появится куница!

Путята мигнул жене, та выплыла в дверь, через некоторое время в горнице появилась дочь Путяты – София, полнотелая красавица, вся в мать. Все невольно залюбовались ею. А она, чуть подождав, вдруг смело взглянула на Бориса и радостный огонек зажегся в ее голубых глазах. Понравился ей жених!

Владимир от удовольствия зацокал языком, взглянул на сына, взглядом давая понять, что по душе ему дочь воеводы. Всем взяла! И красотой лица, и пышностью тела. Борис потоптался на месте, промычал что-то нечленораздельное.

София, еще раз кинув любопытный взгляд на Бориса, вышла из горницы, и все сразу зашевелились, заговорили, засмеялись. Владимир развернулся к столу, взял в руки каравай хлеба, спросил Путяту:

– Ну что, режем?

– Режем, князь! – весело ответил тот. Это означало, что сватовство прошло успешно, можно будет вести разговор о свадьбе.

Поздно вечером возвращались Владимир, Анна и Борис от Путяты. Отец и мать вовсю нахваливали невесту, расписывали ее прелести, высоко ставили нрав девушки и приходили к выводу, что получится из нее достойная княгиня. Борис покорно следовал за ними и молчал. Он всегда был молчаливым и послушным дитятей, и родители к этому привыкли.

Во дворце Бориса ждал Глеб. С горящими глазами отвел брата в свою горницу, засыпал вопросами: как прошло сватовство, понравилась ли невеста, что там говорили? А потом неожиданно спросил:

– А как же теперь Анастасия?

– При чем тут Анастасия? – недоуменно проговорил Борис.

– Святополк ее бросил, ты тоже женишься на другой…

Борис фыркнул, ответил шутливо:

– Наверно, тебе останется.

– Жалко мне ее. Нет слов, как жалко!

– Вот ты и пожалей, если больше некому…

И Глеб в тот же вечер отправился к Анастасии. Встретила она его в своей светлице, веселая, как видно под хмельком.

– Ах, миленький! – ласково проговорила она, усаживая гостя за стол. – И как ты надумал посетить старую деву? А я уж тут совсем с тоски помираю, словом перемолвиться не с кем. Все парни избегают меня, видно, судьба такая, помереть одинокой в тоске-кручинушке…

– Не старая ты совсем! – запротестовал Глеб. – То, что Святополк и Борис тебя разлюбили, еще ничего не значит. Ты – красивая. И очень добрая. Я думаю, нет на свете девушки очаровательнее тебя.

– Спасибо за ласковые слова. Давно я ни от кого подобных не слышала. Выпьешь со мной медовухи?

– Нет, не люблю я хмельное. Не приучен.

– Когда здесь не лады, там не получается, медовуха помогает, прогоняет дурное настроение. Тебя посещают мрачные мысли?

– Вроде бы нет.

– Молоденький ты еще! Такой молоденький!

– Мне уже почти пятнадцать! Скоро наступит совершеннолетие, я могу вступить во владение имуществом.

– Не торопись взрослеть. Чем меньше лет, тем меньше забот. Ты хоть любил кого-нибудь?

– Нет еще. Но мне кажется…

– И не целовался ни с кем?

– Меня только мама целовала…

– Как же ты девушку станешь целовать, коли не умеешь? Хочешь, я тебя научу?.. Ба, как он засмущался и покраснел, чисто девица невинная! Ну не буду, не буду приставать.

– А мне хочется, чтобы ты приставала. Мне нравится…

– Постой, постой, – она остановилась перед ним и стала с любопытством рассматривать. – Уж не влюбился ли в меня? Уж не затем ли ко мне явился, чтобы в своих чувствах признаться?

– Может, и так, откуда мне знать? – ответил он и отвернулся, скрывая слезы.

– Э-э-э, нет, так не пойдет. Нельзя тебе влюбляться в меня, стара я для тебя.

– Не больно ты и старая. И вообще не обязательно, чтобы муж и жена были равными по возрасту. Вон сколько девушек за пожилых выходят и живут!

– Ну то девушки. А где ты нашел парня, чтобы женился на женщине старше его?

– А если любит? Ведь может быть такое?

– Ах, миленький, миленький, какой же ты в словах и помыслах искренний и чистый. Но не бойся, Анастасия не из таких, кто совращает невинные души. Анастасия готова умереть, чтобы защитить слабых и сирых.

Она отошла к столу, налила чарку медовухи, стала попивать маленькими глоточками, задумчиво глядя куда-то вдаль. Глеб не отрываясь смотрел на нее. Колеблющийся свет свечи делал ее лицо неправдоподобно красивым, будто сама богиня любви Лада спустилась с небес, явилась в светлицу и предстала пред его очами, и он неотрывно и жадно пожирал ее взглядом, забыв обо всем на свете.

Она спросила:

– А что, сильно Святополк гневался, когда вернулся от меня?

– Да, он набросился на Бориса с кулаками, брат еле отбился от него. Попало и мне изрядно.

– Тебе-то за что?

– Он стал возводить хулу на тебя, а я встал в защиту.

– И он всегда такой жестокий?

– Нет, он добрый. Просто иногда бывает вспыльчив и сгоряча творит всякие глупости.

– Ничего себе – глупости: на брата с кулаками кидаться!

– Вот почему мы и опасаемся с ним связываться, помнит он обиды долго и непременно старается отплатить за них.

– Ага, значит, злопамятный и мстительный.

– Ну не совсем так. Добрый и отзывчивый человек Святополк, помогает людям и вообще…

– У тебя, Глеб, все добрые и хорошие. Даже я. А вот сейчас буду злой, как баба-яга, и попрошу тебя собраться и домой пойти. Время позднее, наверняка родители начали беспокоиться.

– Нет. Они уверены, что со мной ничего не случится.

– Нет, нет, пора баиньки.

– Можно, я к тебе завтра приду?

– Ни к чему это, Глеб. Лучше на луга наведайся, с девушками хороводы заведи.

– Не нравится мне с ними быть. Я бы хотел возле тебя сидеть и в глаза твои смотреть.

Пришел он и на следующий день, и на третий явился. Тогда Анастасия собрала вещи и уехала в загородное имение своей подруги, о котором Глеб ничего не знал.

Между тем подготовка к свадьбе Бориса шла полным ходом. В чанах варили пиво, у купцов закупались дорогие заморские вина, для свадебного пира везлись различные продукты. Возле княжича вертелись портные, подгоняли новые одежды, примерялась обувь. Сам он со страхом наблюдал за этими приготовлениями, веря и не веря, что это все касается его. Страшило надвигавшееся буйное свадебное веселье, предстоящие церемонии венчания и сидения за столом рядом с чужой девушкой, а главное, будущая долгая семейная жизнь с ней, полная самых непредвиденных опасностей и непредсказуемых несчастий, которые, как он был убежден, будут преследовать его. Он долго мучился и переживал и наконец не выдержал. Однажды вечером тайно подготовил коня, уложил в сумку запас еды и питья и рано утром, еще до восхода солнца, ускакал в Ростов. Бегство его вызвало большой переполох во дворце, но князю и княгине ничего не оставалось делать, как объявить о переносе свадьбы на позднее время – якобы ввиду внезапной немочи Бориса, отправившегося на лечение к своему кудеснику. Следом за ним в Муром уехал и Глеб.

VII

«Кому можно верить, на кого положиться?» – лихорадочно думал Святополк, погоняя взмыленного коня по лесистой дороге на Туров. Встречный ветер стегал его по лицу холодными струями дождя, но он этого не чувствовал и не замечал, в голове его вихрем крутились горькие и смятенные мысли. С кем он живет, кто его окружает? Мелкие, двоедушные людишки, которые неизвестно кого из себя корчат и всеми силами стараются поставить себя выше других. Как его унижали мальчишки во время детских игр! Чуть не так, обязательно уколют происхождением, ужалят внезапно, исподтишка, с каким-то изуверским удовольствием и наслаждением. А кто они такие? Ладно боярские сынки, а то голь перекатная – из семей торговцев и ремесленников, живут в нужде и грязи, лаптями щи хлебают, а туда же – «незаконнорожденный сын от двух отцов!», «зачат в грехе и блуде» и еще чего-нибудь добавят, чтобы раздавить его, как червя ползучего. А разве он червь? Он рос обыкновенным мальчишкой, как все, вместе со всеми хотел играть и забавляться. Пусть княжич, но разве усидишь во дворце? Тянет к детям, на то и детство… Какое детство? Не было у него в детстве детства, отравили ему его сверстники…

Думал, вырастет – отстанут. Ан нет. Только хитрей и изощренней стала травля. Тихий смешок за спиной… Нечаянный намек по ходу… Презрительный взгляд вскользь… Недоговоренная фраза, брошенная со скучающим видом… И вот верх всего этого – оскорбительные слова, брошенные в лицо. И от кого он их услышал? Из уст любимой девушки, которую обожал, превозносил и на которую молился! Кому осталось верить? Некому! Даже родной отец сунул его княжить в самый захудалый край – Полесье, где одни леса и болота да полудикие лесные жители. Все братья получили достойные княжества, только ему придется прозябать среди лягушатников, медвежьих берлог да волчьих стай. Это ему, старшему сыну, наследнику киевского, великокняжеского престола!..

На кого ему надеяться, на кого рассчитывать? Не на кого, если и братья против него. Разве по-мужски поступил Борис, отбив у него девушку? А с какой стати Глеб заладил каждодневно в терем Анастасии? Разве это не прямой вызов ему, Святополку? Братья, называется. Так и норовят потеснить, столкнуть, отжать в сторону…

Так что же остается делать? По-прежнему быть предметом насмешек и издевательств окружающих, чтобы каждый встречный и поперечный мог пальцем указывать на него? Нет и нет! Надо подняться выше всех, заставить других уважать и преклоняться, чтобы все трепетали и дрожали перед ним, боялись не только слово оскорбительное сказать, но и пренебрежительно взглянуть на него. А этого можно добиться, если стать хозяином земли Туровской, ни от кого не зависеть, никому не подчиняться. Встать наравне с Киевом! Тогда и отец, и братья, и все остальные признают наконец его равным себе, а может, даже выше, и он почувствует себя полноценным, самодостаточным человеком и заживет спокойной, размеренной, полной достоинства и уважения жизнью!

Да, с этого дня надо начать совершенно другую, отличную от прошлого жизнь. По-иному относиться к людям, совсем за другие качества ценить их и уважать; надо быть строгим, требовательным и беспощадным. Ни на минуту не забывать, что он – князь, что он выше всех и главнее всех, и чтобы окружающие видели и чувствовали это каждый час и каждое мгновенье. И никаких послаблений, никаких прощений тем, кто попытается хоть словом единым, хоть взглядом мимолетным унизить его!

В Турове Святополка встретил ключник Драгомир, пятидесятилетний благообразный мужчина, в чистой, подпоясанной кожаным ремешком льняной рубашке, волосы на голове гладко расчесаны, перевязаны синей ленточкой. Глаза внимательные, строгие. Святополк знал, что у Драгомира всегда все в порядке, все он видел, все он знал и все у него было под рукой.

– Ничего особенного не случилось, пока меня не было? – быстро спросил Святополк, спрыгивая с коня.

– Без происшествий, князь, – отвечал ключник спокойным, ровным голосом.

– Мед с припятских лесов поступал?

– Привезли пять бочек, князь.

– Липовый есть?

– И липовый доставили.

– Набери мне свеженького да принеси в горницу. Да! Самое главное: вели затопить баньку, помоюсь и попарюсь с дорожки.

– Сделаю, князь.

Святополк глядел вслед Драгомиру, прикинул: как тот с ним разговаривал? Не было ли насмешки, хотя бы тайной? Вроде нет, ключник был с ним, как всегда, сдержанным и почтительным. Только настораживали его замкнутость, немногословность; не поймешь, о чем думает и чем живет этот человек, все-то у него скрыто под полуопущенными веками, не пускает он внутрь себя чужой взгляд. Надо будет приглядеться, как говорят, в тихом озере черти водятся.

Пока ставил коня, переодевался, перекусывал, полежал, баня была готова.

– Я тут молодца подготовил, попарит знатно, – сказал Драгомир.

– Нет. Хочу мыться один.

– Как пожелаешь, князь.

Не хочется видеть никого, ни слышать разговоров, чтобы не надоедали советами и не приставали с поучениями. Одному думается и решается легче. Приходит уверенность в своей правоте, возрастает уважение к самому себе. Потом явятся люди, придут посетители, а сейчас он побудет в одиночестве.

Святополк взял смену белья, неторопливо отправился к бане, стоящей на берегу широкой и многоводной Припяти. По ту сторону темнел сплошной ряд леса, над ним висел белый диск солнца, остывающий к вечеру. Над гладью реки стремительно проносились птицы, падали на мелкую рыбешку, и тогда по ровной глади расходились мелкие ровные круги. Кое-где вдруг зарождались буруны, вода темнела, закручивалась и снова успокаивалась. Умиротворяющая душу картина вечерней природы.

Баня стояла на косогорье, среди кустарников и лопухов. Святополк вошел в предбанник, пахнущий сыростью и березовыми вениками, не спеша разделся, посидел, привыкая к своей наготе. Потом поднялся и открыл тяжелую, набухшую влагой дверь. В лицо пахнуло жарой и паром. Быстро проскочил через порог, закрылся. Из угла просвечивало красненькими огоньками жерло печи, слева через окошечко лился скупой свет, вдоль стены тянулась широкая полка, в противоположной от нее стороне стояла бочка с холодной водой, на ней висел медный ковш. Святополк подошел к бочке, ковшом зачерпнул воду и кинул ее на раскаленные камни. Они взорвались громким хлопком, раскаленный воздух плотно обхватил его со всех сторон, лез в горло, мешал дышать. Он достал из деревянного ведра распаренный в квасе березовый веник, плеснул на лавку холодной воды, взобрался на нее и стал хлестать себя, покрякивая и постанывая от удовольствия. Когда от жары заходило сердце, выскакивал наружу, бежал к Припяти и кидался в прохладную воду, с наслаждением нырял, кувыркался. А потом возвращался в баню, поддавал пару и снова лез на полку.

Наконец обессиленный, но довольный, выбрался в предбанник, долго бездумно сидел, чувствуя, как жар постепенно уходит из него. Потом стал неторопливо одеваться, испытывая бесконечное блаженство и умиротворение.

Во дворце к нему кинулись слуги, но он мановением руки отослал их, бухнулся в мягкую перину и тотчас уснул, точно провалился куда-то в сладостной истоме…

Наутро проснулся будто другим человеком, со светлой головой и ясными мыслями. Приказал созвать боярский совет. Немного их, всего шесть человек, но это его опора и сила, потому что приводят воинов из своих владений, вооруженных и обеспеченных продовольствием, вместе с ним готовы идти в походы и сражения. Тут же сидели ключник Драгомир и чашник Венд. Ключник заправлял дворцовым хозяйством, а в ведении чашника находились доходы всего княжества – от дани до различных сборов.

– Так вот, господа бояре и управители, – произнес Святополк, внимательно оглядывая своих подчиненных, – созвал я вас по важным и неотложным делам. Вернулся только что из Киева, узнал и повидал там многое. Скажу вам, что продолжается притеснение старой веры, разрушают капища и истуканы богов наших, не только в Киеве, но теперь и в окрестностях, а вместо них сооружаются храмы чужой нам греческой веры. Более того, имел я беседу с отцом своим, великим князем киевским, и митрополитом Михаилом. Они намерены в ближайшее время направить в Туров епископа Фому, который займется обращением жителей княжества нашего в христианскую веру. Что вы скажете на это, мои подданные?

Долго молчали присутствующие. Наконец боярин Ратибор, старый и опытный вояка, проговорил строго и непримиримо:

– Вере отцов и дедов наших останемся преданы непоколебимо и будем отстаивать до конца. А епископ Фома как приедет, так пусть и возвращается обратно той же дорогой.

– А что будем делать, коли великий князь поведет против нас свою дружину? – тонким голоском произнес боярин Борислав.

– Не устоять нам против Киева… Не сдюжить против великокняжеской дружины… Мало сил у нас, – тотчас раздались голоса.

– Помощи просить надо! – заключил Ратибор. – К соседям обратиться следует.

– Кто нам поможет? – тотчас откликнулся Святополк. – Во Владимире сидит мой брат Всеволод. Он первый крестился из братьев, вере новой предан искренне. Ярослав в Новгороде тоже крещен, Черниговское княжество само по себе, так исстари повелось и на помощь не придет.

– Полоцк! – встрепенулся Борислав. – Тамошний князь из племенных вождей, когда-то стоял во главе кривичей. А кривичи – закоренелые язычники вроде нас, также непреклонно стоят за старую веру.

– Полоцка, Полоцка надо держаться, – закивали головами бояре. – Вдвоем, может, и устоим.

– Дозвольте мне слово сказать, – произнес, вставая, чашник Венд, длинный, брюхатый, с зычным голосом. – Поспешать надо налаживать дружбу с Полоцком, потому как скоро дань надо собирать и везти в Киев. Дань немалая, триста гривен серебром[1]. А собираем мы с большим трудом со всего княжества четыреста с небольшим гривен. И остается нам на все расходы малая толика…

Бояре тотчас зашумели:

– Грабит нас Киев…

– Вразор разоряет…

– Ни крепости новые построить, ни укрепления…

– Последние соки высасывает…

У Святополка хищно затрепетали лепестки носа, глаза заблестели. Он проговорил, волнуясь:

– Так что, бояре, отделяться от Киева предлагаете?

И бояре разом стихли, уставясь на своего князя. Поняли, куда ведут их речи: пойти против самого Киева, выделиться из единой страны и стать независимым государством!

Долго стояла тишина. Наконец Драгомир произнес неуверенным голосом:

– Отделяться от Киева не будем, а вот дань платить надо прекращать. Иначе по миру пойдем с протянутой рукой.

– Да, да, – поддержал его Ратибор. – Хотя бы годок-второй обождать.

– Для начала, – из угла раздался чей-то голос…

Святополк сидел, вжавшись в кресло. Вот его звездный час, вот то, к чему он, порой не осознавая, стремился в последнее время. Быть полным хозяином княжества, ни от кого не зависеть, никому не подчиняться.

Главное: быть выше всех! Тогда никто не посмеет хоть слово молвить против него, бросить косой взгляд, напомнить ему о его происхождении. Все будут пресмыкаться перед ним, а он испытает то чувство независимости и уверенности, которого у него никогда не было и которое он жаждал приобрести. Да, или сегодня, или никогда!

И он произнес:

– Слушайте, господа бояре, мое слово: с сегодняшнего дня приостановить выплату дани Киеву. На днях выеду в Полоцк на переговоры с князем полоцким. Коли поддержит он наши действия, откажемся совсем вывозить наши богатства в стольный город.

Святополк уже совсем было собрался в Полоцк, как неожиданно приехал епископ Фома. Он был встречен подобающим образом. А потом князь собрал вече, которое постановило твердо стоять за старую веру, а епископа вернуть обратно в Киев[2].

Проводив епископа, Святополк отправился в путь. Полесье – безбрежное море лесов и болот, с топкими трясинами и гиблыми местами. Неверный шаг в сторону, и пропадешь навеки. Вели князя и его воинов проводники от селения к селению, от одного жилого места до другого. Воздух сырой, насыщенный гнилыми испарениями, дышать было тяжело. Одолевало комарье, липла мошкара, в кровь изъедая лицо и шею, кони еле отбивались от слепней. Наконец выбрались в полоцкие земли, пошли песчаные холмы с сосновыми борами и здоровым воздухом, ехать стало легче.

Полоцк был расположен на холме в излучине Полоты – старицы Западной Двины. Излучина широкой дугой своих крутых откосов прикрывала его с трех сторон, и Святополк подумал, что место для города выбрано очень удачно: лишь с одной стороны лежал луг, по которому можно было подойти к деревянным стенам и башням; иначе пришлось бы преодолевать водный рубеж, что под градом стрел, дротиков и камней, выпущенных боевыми машинами, было не так просто сделать.

При появлении Святополка и его воинов охрана вызвала князя. Изяслав Владимирович явился скоро, по-братски обнялся с ним. Они и были братьями, только рождены от разных матерей. Матерью Изяслава была дочь полоцкого князя Рогволда – Рогнеда. Посватался в свое время к ней князь Владимир, но отказала она ему, заявив: «Не хочу разуть сына рабыни». Был рожден Владимир от князя Святослава и рабыни Малуши, вот и погнушалась Рогнеда выйти за него замуж. Тогда собрал большое войско Владимир и пошел на Полоцк. Город был взят приступом, Рогволд погиб в сражении, а Рогнеду Владимир принудил выйти за него замуж. У них родился сын Изяславль. Позднее, уже в Киеве, Владимир набрал еще четыре жены, а на Рогнеду не обращал внимания. Однажды князь пришел к ней и заснул. Рогнеда взяла нож и хотела зарезать его, но он вовремя проснулся и схватил ее за руку. Она начала говорить ему:

– Уж мне горько стало: отца ты моего убил, а теперь не любишь меня и младенца моего.

Владимир ответил, что убьет ее, велел одеть платье и приготовиться к смерти. Но когда вернулся, то увидел сына с мечом в руках. Изяславль встал на защиту матери.

Владимир бросил меч и позвал бояр. Бояре сказали:

– Уж не убивай ее ради ребенка, но восстанови ее владение и дай ей с сыном.

С тех пор Изяславль с матерью правили Полоцким княжеством, но не могли простить обиды и ни разу не явились в Киев. Именно поэтому Святополк решил обратиться к сводному брату с предложением о совместных действиях против Владимира, правильно рассчитав, что получит поддержку. И не ошибся. Принял его Изяславль с большой теплотой и сердечностью, провел во дворец, усадил за стол и стал угощать едой и питьем.

– Здорова ли матушка твоя, Рогнеда? – спрашивал Святополк по принятому обычаю.

– Похоронил я ее недавно. Упокоилась она на кладбище, охраняемом богом нашим Перуном и богиней земли и подземного царства Макошью.

– Выходит, придерживаетесь старой веры? Не отреклись от нее, как это сделали киевляне и жители некоторых селений? – пытливо всматриваясь в лицо Изяславля, спросил Святополк.

– Твердо и нерушимо стоим на страже обычаев и веры дедовской. Присылал великий князь Владимир к нам в Полоцк епископа Мина, да не впустили мы его за крепостные ворота. Так ни с чем и уехал[3].

– К нам в Туров тоже приезжал из Киева епископ, но мы решили не пускать его в город.

– В этом вы найдете полную поддержку с моей стороны.

– За этим я и приехал. Более того, мы решили не платить дани Киеву. Слишком круто разошлись наши пути, не хотим быть в услужении приверженцам чужой нам греческой веры.

Белобрысое лицо Изяславля на мгновенье затуманилось, как видно, он вникал в смысл сказанного, но вскоре оно прояснилось, он ответил:

– Я не решался на такой поступок, слишком он смел. Но если ты, князь, пойдешь по пути самостоятельности, то можешь на меня твердо рассчитывать, я не подведу.

– Я очень рад! – Не удержавшись, Святополк вскочил и подал руку Изяславлю. – Значит, вместе?

– Да! Я помню завет своей матушки, которая убеждала меня не забывать обиду, нанесенную нашей семье отцом моим, князем Владимиром, и я выполню ее наказ!

Они некоторое время взволнованно глядели в глаза друг другу, а потом Изяславль продолжал:

– Я думаю, мы найдем поддержку у новгородского князя, брата нашего Ярослава. Я был как-то у него в гостях, он тоже очень недоволен данью, которую приходится Новгороду платить киевскому князю.

– Не может быть! Неужели этот осторожный тихоня, Ярослав, собирается войти в спор со столицей? – искренне удивился Святополк.

– Да, и намерения эти очень серьезны. По крайней мере, при нашей встрече он только об этом и говорил.

– Это меняет дело. Великий князь может заставить платить дань одно княжество, но едва ли ему удастся это сделать в отношении двух наших княжеств. Но если к нам присоединится еще и Новгород, то наверняка мы одержим победу!

– Я завтра же пошлю гонца в Новгород. Он уведомит Ярослава о нашем решении. Так что жди вестей, в скором времени ты в своем Турове будешь точно знать о замыслах Ярослава.

– Ну Ярослав! Ну братец! Вот уж от кого не ожидал, не предполагал, что может пойти на такой поступок! – сокрушенно качал головой Святополк, но тут же осекся.

– Впрочем, – сказал он через некоторое время, – он всегда был скупым и жадным. Как говорится, зимой снега не допросишься!

– Может, и так, – согласился с ним Изяславль. – Но нам-то с тобой это на руку!

Из Полоцка уехал Святополк в приподнятом настроении. Все складывалось как нельзя лучше. Он даже не ожидал такого результата: вместо одного он получил в поддержку целых два княжества! И поэтому обратная дорога показалась ему короткой.

Только переехали границу Туровского княжества, неожиданно в поле отряд застала налетевшая гроза с градом. Укрыться было негде, град иссек и воинов, и лошадей, а потом навалился холод, что бывает почти всегда после дождей. Однако на этот раз (дело было в конце августа) холод был нестерпимым, он пробирал до самих костей. Воины еле добрались до ближайшего селения, обогрелись и переночевали, и хотели уже отправляться дальше, но тут выяснилось, что сильно простудился и заболел Святополк. Он весь горел, к обеду стал метаться в бреду. Пригласили лекарей, кудесников. Князю стало легче, он даже сумел распорядиться: пусть воины едут дальше, а он задержится на некоторое время в селении, чтобы окончательно выздороветь. Так и сделали. Дружина собралась и отправилась в Туров, а со Святополком остался сидеть его денщик Могута. Иногда к постели присаживался жрец местного капища Огнеслав, высокий, сухой старик, как положено у священнослужителей, с длинной бородой и длинными волосами, повязанными красной ленточкой. Говорил неторопливо:

– Хотя и живем мы в глухомани, на самой окраине княжества, но знаем про все, что творится и в Киеве, и в Турове. Радостно нам было, что в начале своего правления князь Владимир радел о славянских святынях, воздвиг на берегу Днепра истуканы Перуну и другим богам. Но вот непонятно, что с ним случилось, что принял он вдруг греческую веру и взял себе в жены греческую принцессу. Как такое могло произойти, почему он пошел на такое непотребное дело? Что ты мне ответишь, князь?

Что он мог сказать? Он и сам не мог толком разобраться в причинах поступков отца, хотя и слышал его объяснения. Не дошли они до его ума и сердца, не усвоил он их, а может, даже и не понял. Потому и пожал плечами в ответ на вопрос жреца.

А тот продолжал:

– Ходят слухи в народе, что якобы ездил князь Владимир в Царьград и там влюбился в принцессу небывалой красоты. Предложил ей выйти замуж за него. Только принцесса была себе на уме и поставила условие, чтобы Владимир сначала крестился, а уж потом зайдет разговор о свадьбе. Вот так Владимир и переменил нашу веру на греческую.

– Не был отец в Царьграде, – ответил Святополк, удивляясь замысловатым народным вымыслам. – Может, даже наоборот все случилось: не хотели греки посылать своих священников на Русь, но князь двинул дружину на греческий город Херсонес и взял его приступом. Волей-неволей пришлось византийским императорам пойти ему на уступки и выдать за него свою сестру.

– Вон какие дела! Ну да, ты его сын, как тебе не знать, что происходило на самом деле. А у нас вот такие слухи ходят…

В другой раз Огнеслав говорил:

– Не хочет народ переходить в новую веру и видит в тебе, князь, свою надежду, свою опору. Не бросай нас на произвол судьбы, крепко стой за старину, а мы уж тебе всем миром поможем!

Когда Святополк пошел на поправку, жрец посоветовал:

– Лежать много тоже вредно. Следует делать небольшие прогулки, пусть кровь поразгонится, побыстрее выздоровеешь.

Он послушался. Когда вышел на улицу, вдохнул свежего воздуха и увидел высокое голубое небо, закружилась голова. Присел на завалинку и некоторое время сидел неподвижно, на губах его заиграла слабая улыбка. Потом неторопливо побрел по улице. Селение было большое, дома добротные, с сараями и постройками для скота, амбарами и клетями, по лужайкам бегали голопузые детишки, слышен был детский смех со стороны реки, протекавшей недалеко. Рядом с селением стоял лес, темный и молчаливый. Знакомая картина, и на душе у князя стало умиротворенно и спокойно. Здесь жили люди в тишине и мире, своим трудом создавая благосостояние княжества.

Когда возвращался обратно, впереди увидел женщину. Она шла навстречу. Что-то в ней сразу показалось ему необычное, что-то его встревожило. Она была еще довольно далеко, не будешь же рассматривать все время, пока она приближается. Он отвел глаза и стал смотреть по сторонам, якобы ею совсем не интересуясь. И только когда женщина подошла совсем близко, взглянул на нее. Он охватил ее одним взглядом всю разом, с головы до ног, и был поражен тонким стройным станом, пышными черными волосами, обрамлявшими красивое лицо. Но особенно поразили глаза, глубоко сидевшие в темных глазницах. От них шел неестественно яркий блеск, они притягивали к себе, подчиняли и околдовывали, и Святополк не мог оторваться от них. Прошли какие-то мгновения, пока он миновал ее, но они показались ему вечностью. Он был ошеломлен и ошарашен. Подобной женщины он никогда и нигде не видел.

Святополк прошел несколько шагов и оглянулся. Оглянулась и она, из-за плеча смерив его пристальным взглядом. Правда ли была, или только померещилось, на ее лице мелькнула улыбка. «Вот в такую я влюбился бы с первого взгляда, – подумал он. – Немыслимая женщина!»

Об этой встрече Святополк рассказал жрецу. Тот улыбнулся, ответил:

– Ее зовут Чарушей. Она главная ведунья селения, знает многие способы лечения и немало людей излечила от тяжелых болезней, может предсказать будущее человеку. Но она более чем знахарка и ведунья. Чаруша – ведьма. Про нее говорят, что она общается с потусторонними силами и ведет дружбу с духами, вместе со своими подругами, такими же ведьмами, посещает шабаши на лесных полянах. Неудивительно, что эта женщина произвела на тебя такое сильное впечатление.

Святополк тотчас загорелся:

– Хочу с ней встретиться. Попрошу предсказать судьбу.

– Вреда она не сделала никому, а доброго много принесла людям. Так что иди, князь, я не против. Но будь осторожен: не один мужчина оказывался очарован ее красотой, готовы были все богатства и состояния положить к ее ногам, но равнодушной оставалась она. Не попадись к ней на удочку, пропадешь в ее любовных сетях!

– Не пропаду, – самонадеянно обещал Святополк. – Не на того напала!

Дом Чаруши был похож на другие строения, только стоял в глубине огорода. Святополк прошел мимо грядок с огурцами, морковью, свеклой и оказался перед дверью, ведущей в скотник, по-видимому, вход в дом вел через него. Он отодвинул легкую дощатую загородку, перешагнул через бревно и оказался в сумрачном помещении. В нем находились козы. Его взяла оторопь: все они были черного цвета. Стуча копытцами по дощатому полу, козы шарахнулись в угол и стали смотреть оттуда сверкающими в полутьме зеленоватыми глазками. «Фу, нечистая сила!» – проговорил он про себя. И еще Святополк заметил, что под крышей сарая и на стене дома висели пучки сухих трав. Их было много и самых разных видов, было ясно, что хозяйка всерьез занималась целительством.

Первое, что почувствовал Святополк, войдя в дом, был пряный запах растений и цветов. В тусклом свете, лившемся из маленьких окошечек, увидел он, что ими были завешаны все стены избы, они были и под потолком. В углу стояла печь, вдоль одной стены – кровать, вдоль другой – широкая лавка, стол, три стула, на полу – разноцветные половики. За столом сидела Чаруша, перед ней глиняная тарелка, видно, ужинала. При его появлении она встала, приветливо улыбнулась, произнесла певучим, завораживающим голосом:

– Добро пожаловать, князь. Присаживайся со мной за трапезу. Как говорят, чем богаты, тем и рады.

– Только что перекусил, – ответствовал он и присел напротив. В тарелке у нее лежало жареное мясо.

– Зайчатина, – пояснила она. – Только что принесли охотники. Их в этом году очень много развелось, в садах кое у кого деревья погрызли, а у некоторых и до репы добрались. Угощайся, я на двоих готовила. Знала, что придешь.

– Откуда ты могла знать? Жрец вроде к тебе не приходил.

Он потянулся и взял кусочек мяса.

– Не знаю, как это случается. Но будто кто-то шепнул.

– И что я приеду в селение, тоже заранее знала?

– Конечно.

Святополк съел кусочек, потянулся за другим.

– Очень вкусно приготовлено.

– Спасибо за похвалу, князь. Хлебушко бери, не стесняйся.

– Говорят, ты и будущее человека предсказать можешь?

– Могу. Оно написано на лице, на руке человека.

– И у меня тоже?

– Разумеется.

– И что ты прочитала?

– Тебе действительно хочется знать?

– Наверно как всякому человеку.

– Тогда протяни мне свою ладонь.

Она некоторое время рассматривала ее, порой взглядывала ему в глаза, наконец произнесла:

– Умрешь ты своей смертью, но только далеко от своего дома, в темном бору, во время бури и грозы.

– Меня кто-то изгонит или я сам уеду?

– Не знаю. Может, во время путешествия, а может, изгнания. Но не будет вокруг тебя ни родных, ни близких.

– Тогда, может, ты видишь моих врагов? Кого мне стоит опасаться?

– Опасайся самого себя. Никто нас так не губит, как мы сами себя. Берегись своих страстей, они могут привести тебя к гибели.

– Но если мне на роду написано, что ждет впереди, то выходит, я бессилен против своей судьбы? Мне ее ни обойти, ни объехать?

– Смерти никто не избежит. Но человек может своими поступками или отдалить ее, или, наоборот, приблизить.

– Загадками говоришь. А не можешь пояснее?

– Лицо и ладони – это не руны, которые легко и понятно читаются.

Внезапно она замолчала и как-то странно напряглась. Лицо ее вдруг побледнело, в глазах заметался страх. Она проговорила прерывающимся голосом:

– Уходи, князь, мне надо побыть одной.

– Что случилось? – спросил он, готовый помочь. – Тебе что-то угрожает?

– Нет, ничто мне не угрожает. Уходи быстрее, очень прошу тебя!

– Я не могу оставить тебя в таком положении! Говори, что надо сделать?

Она пыталась подняться, но получалось какое-то судорожное движение, она приподнималась и снова садилась. Пот градом лился по ее лбу, стекал на глаза и щеки.

Наконец она сказала, указывая рукой в сторону печи:

– Подай мне, князь, зеленый горшочек, что стоит на шестке.

Святополк быстро вскочил и принес ей то, что она просила. Чаруша сунула в него руку, гортанный крик вырвался из ее рта.

– Все закончилось! Как же я забыла?

– Что там должно быть? – торопливо спрашивал ее Святополк. – Скажи, я сбегаю и принесу!

– Нет, это надо варить, но со мной плохо! Я не могу подняться!

– Говори, что надо приготовить. Я все сделаю мигом!

Она некоторое время внимательно и осмысленно глядела на него, потом, видно, что-то решив про себя, стала указывать:

– Затопи печь. Дрова лежат готовые, только высеки огонь кресалом. Кресало там, на загнетке.

Он быстро выполнил ее поручение. Огонь весело заплясал в горловине печи.

– Теперь подай мне травы. Те, что висят над входом. Сначала пучок белены… Бери весь пучок, я сама отмерю сколько надо! Потом ведьмину траву, рядом приткнут дурман. Заодно прихвати красавицу, черемицу и борец. Только быстрее, что ты там возишься, как неживой! Давай, давай сюда!

Дрожащими руками она жадно схватила пучки, прижала их к лицу и стала жадно вдыхать дурманящий, наркотический запах. Затем разложила на столе, отобрала от каждого пучка нужное количество, сунула в зеленый горшочек, подала Святополку:

– Налей воды из ведра, что возле двери… Налил? Теперь ставь в печь ближе к огню, чтобы быстрее закипело.

Проделав так, как она указывала, он сел рядом с Чарушей, спросил:

– Это твое лекарство?

– Я без него уже не могу. А теперь можешь идти, князь. Иди, иди, сама справлюсь.

Но Святополк воспротивился:

– Я не стану бросать тебя, пока не сумею убедиться, что тебе ничто не угрожает. Не в моих правилах оставлять беспомощных людей.

Она как-то странно посмотрела на него, но промолчала, видно смирилась с его упрямством.

Они сидели молча. Святополк изредка взглядывал на Чарушу и поражался перемене в ней. Глаза ее лихорадочно блестели, в них бешено плясали огненные язычки, отраженные от бушевавшего пламени в печи, тонкие лепестки носа вздрагивали, черты лица обострились, она стала похожа на хищника, изготовившегося к прыжку. На него она совсем не обращала внимания, будто его и не было. Все ее существо было приковано к зеленому горшочку. Что-то демоническое проглядывалось в ее виде, и ему становилось не по себе. «Может, я зря остался и мне следует уйти?» – невольно подумал он. Однако страх, закрадывавшийся в душу, побарывало чувство собственного достоинства, которое у него воспитывали с детства: мужчина, тем более князь, не должен бояться ничего! И он остался.

Между тем жидкость в горшочке закипела, и от нее по избе поплыл сладкий дурманящий запах, Святополком овладела истома, ему стало легко и приятно, словно он сбросил с себя тяжкий груз и приобрел невесомость. И Чаруша преобразилась, она как-то сразу расслабилась и подобрела, в глазах появилась нега, а на губах слабая, беспомощная улыбка. Наконец она встала, взяла маленький ухват, поддела им горшочек и поставила на стол. Затем начала раздеваться. Сняла с себя платье, потом нижнюю рубашку и осталась совершенно голой. Проделала она это так, будто находилась в доме одна. Взяв горшочек, Чаруша стала содержимым его натирать свое тело. Святополк смотрел на нее, боясь шелохнуться.

Вот она закончила свое дело, резко повернулась и взглянула на него. Взгляд ее больших черных магических глаз сковал его волю, у него не было сил шелохнуться, он будто одеревенел. Не моргая, она приблизилась к нему, приказала властно:

– Раздевайся и ложись на лавку.

Святополк безропотно выполнил ее приказ. После этого она стала натирать его мазью из зеленого горшочка. Небывалое блаженство охватило все его тело. Он закрыл глаза и предался ему без дум, без сомнений. Все было позади – и заботы, и тревоги, и огорчения, и травля близких ему людей. Он был на вершине счастья.

Святополк какое-то время лежал без движения. Вдруг невиданный вихрь подхватил его и вынес наружу. Святополк увидел разбросанные внизу дома и строения, стальную гладь реки Припять, темные леса до самого края земли; высоко в небе мерцали яркие звезды, а совсем рядом висел месяц, он был похож на кусок сыра, хотелось взять его и съесть.

Недалеко летела Чаруша. Развевались по ветру белая накидка и черные волосы; взгляд был устремлен вперед, в нем были нечеловеческая решимость и отрешенность, и он понял, что она вела его туда, где не раз была, хорошо это место знала и стремилась к нему безоглядно, отчаянно и дерзостно.

На нем была ночная рубашка, и он подумал, что вероятно прихватил ее на ходу машинально и даже не заметил этого. Мысль, что он летит не обнаженным, пусть кое-как, но прикрытым, успокоила его. Он стал ждать, что ждет его впереди.

Среди леса открылась небольшая полянка, а на ней ярко горевший костер, вокруг которого мелькали какие-то фигурки. Чаруша властно указала рукой, и они стали стремительно спускаться.

Вот они на лугу. Тотчас к ним кинулись ведьмы, длинноволосые, в разноцветных накидках, с безобразными лицами. Среди них мелькали духи, которые были известны Святополку по рассказам жрецов и кудесников: кикимора, маленькая горбатая старушка в лохмотьях; банник с лохматыми руками; баечник, насылавший кошмары; полевик с бородой из колосьев и травянистыми волосами; полудница, страшная, уродливая старушка; дивожены, безобразные, покрытые шерстью женщины; упыри – мертвецы, встающие из своих могил; волколаки, насильно обращенные в волка люди, а также дракон Яга, черный аист Вака, черная Кали. Все они кривлялись, плясали, кричали, указывая на Святополка:

– Чужой явился! Чужой явился! К Хозяину его! К Хозяину!

Ведьмы и духи окружили его со всех сторон и привели к мужчине, сидевшему на гнилом пне. Он был в одежде черного и красного цветов, голова его была козлиной, а ноги с копытцами. Святополк был поставлен перед ним.

– Убей его! Убей его! – бесновалась толпа.

Но тут вперед выступила Чаруша и проговорила безоговорочным тоном:

– Нельзя его убивать! Он – мой друг и соратник!

– Убей! Убей! Убей! – продолжали бесноваться ведьмы и духи.

– Пощади его, Хозяин! – продолжала настаивать Чаруша.

Хозяин поднял руку со скрюченными пальцами, заросшими длинными волосами, из которых виднелись острые когти. Все стихли.

– Нельзя убивать наших друзей, – дребезжащим, козлиным голосом произнес Хозяин. – Не по нашим это правилам. Отойдите от него и дайте свободу! А в знак того, что он с этого момента становится членом нашего сообщества, я налагаю на него свою метку!

И, подойдя к Святополку, он приложил свою ладонь к его груди, Святополк почувствовал сильное жжение, но оно тотчас прошло.

– А теперь отойдите от него и никогда не преследуйте! – приказал Хозяин, возвращаясь на гнилой пень.

Толпа шарахнулась от Святополка и скоро забыла о нем. Он смог перевести дыхание и вытереть пот, который вдруг обильно начал течь по его лбу.

– Какое у нас на сегодня назначено увеселение? – спросил Хозяин.

– Свадьба лягушки и ужа! – хором прокричали ведьмы. – Просим твоего разрешения! Просим! Просим!

– Пусть будет так! – изрек Хозяин. – Ведите их!

Появились лягушка и уж больших размеров и безобразного вида. Уж извивался вокруг своей возлюбленной и лизал ее длинным раздвоенным языком, а у нее глаза заходили под лоб от удовольствия и умиления. Их провели к насыпному холмику с деревянным истуканом какого-то языческого божества, рядом висел медвежий череп; вокруг холмика зажжены были костры; все это напоминало языческое капище. Возле костров ходил упырь, костлявый, с синей кожей и желтыми глазами, он изображал жреца. Лягушку и ужа подвезли к капищу, упырь стал читать абракадабру, состоявшую из бессмысленного набора слов, а потом провозгласил их мужем и женой.

– Пляшем! Пляшем! Пляшем! – закричали все и начали прыгать, кричать и кривляться, как видно, это называлось у них пляской. Но заметил Святополк, что не просто так прыгали и скакали они, а делали это попарно, повернувшись спиной друг к другу.

К нему подбежала Чаруша, глаза ее горели безумным блеском, она схватила его за руки и стала кружить вокруг себя, все быстрее и быстрее.

– Веселись! Веселись! Веселись! – задорно выкрикивала она звонким голосом.

Вокруг него все стало мелькать и кружиться, деревья, фигурки ведьм и духов, звезды и костры слились в единый феерический круг, ему стало не хватать воздуха, он начал задыхаться, в голове мутилось, он чувствовал, что теряет сознание…

Очнулся Святополк на лавке в избе Чаруши, укрытый лоскутным одеялом, будто никуда не улетал, а лежал все это время недвижимым, в одном положении[4]. Огляделся. Брезжил рассвет, где-то недалеко трижды прокричал петух, возвещая утреннюю зарю. На кровати покоилась Чаруша, она мирно спала. Недоумевая, он встал, долго смотрел в ее лицо. Оно было неподвижно, только какие-то неясные тени ходили по нему, как видно, отражая ее видения.

Постояв некоторое время, вышел и направился в дом жреца. Там все были во власти сладкого утреннего сна. Святополк подошел к своей кровати и нырнул под одеяло. В его голове мелькали картины ночи, но усталость переборола, и он будто провалился в черную, бездонную пропасть.

Его отсутствия в семье жреца никто не заметил, за завтраком разговоры шли об обыденном. А он сидел как на иголках. Ему хотелось пойти к Чаруше и выведать, что с ним произошло. Было ли это на самом деле или только приснилось? Он лег вечером на лавку, укрывшись одеялом, и проснулся в том же положении. Выходит, он никуда не улетал. Но тогда откуда взялось черное пятно на груди, недалеко от сердца? Он его видел, трогал, оно не болело, не беспокоило, но существовало… А главное, врезались в память удовольствие, наслаждение и блаженство, которые он испытывал во время полета и в течение ночи, и ему хотелось повторения. Желание было таким жгучим и непреодолимым, что Святополк воспользовался первым случаем, чтобы сбежать от жреца. Он спешил к Чаруше.

Дом был закрыт изнутри. Святополк постучал. Послышались шаги, звон щеколды, дверь открылась и на пороге появилась Чаруша. Он не узнал ее. Волосы были взлохмачены, лицо бороздили морщины, точно у старухи, глаза блуждали. Она долго смотрела на него, как видно не узнавая, потом взгляд просветлел, она произнесла хриплым голосом:

– А, князь… Что тебе надобно?

– Скажи мне, Чаруша, – волнуясь, произнес он, – это все на самом деле со мной происходило или только приснилось?

– А как тебе заблагорассудится, так и считай, – ответила она равнодушно. – Может, наяву, а может, привиделось.

– Сегодня вечером я снова приду, – начал он говорить, торопясь. – Мне снова хочется отправиться в путешествие…

– Не советую, князь, – перебила она его. – Лучше тебе оставаться в доме жреца или побыстрее уехать из нашего селения.

– Почему? Я очень хочу повторения ночи!

– Ты видишь меня, в каком я состоянии? Я почти старуха. А мне всего двадцать пять лет. Ты хочешь состариться преждевременно, не прожив свой век?

– Нет, не хочу, – ответил он, ошеломленный. – И все же…

– Втянешься в эту страсть и не сможешь отстать. Не будет сил у тебя, по себе знаю. Сгубишь себя, всю свою жизнь. Закрутит, завертит тебя пагуба, словно в круговерти мощного потока воды, изжует и выплюнет, и никому ты будешь не нужен. Так что спасайся, князь, пока не поздно, уезжай из селения, еще раз прошу. Беги, пока не поздно.

Она медленно по-старушечьи повернулась и скрылась за дверью. А он весь день ходил как отрешенный, равнодушный ко всему и ко всем. В нем боролись два желания: ему страстно хотелось вечером пойти к Чаруше и снова испытать захватывающее чувство полета, но он помнил слова ее о пагубности такого влечения и удерживал себя. Вконец измученный, вернулся он в дом жреца, поужинал и рано лег спать. Однако уснуть никак не мог, ворочался, вздыхал, вставал пить и снова ложился. Его тело, весь организм требовал, звал, подталкивал его к дому Чаруши, он ни о чем не мог думать, ничего желать, кроме того снадобья, которым она его натирала. Только под утро уснул он неглубоким, беспокойным сном.

Проснувшись, Святополк сразу заявил, что сегодня же отправляется в Туров. Жрец пытался было уговорить его остаться еще на несколько дней, пока не выздоровеет окончательно, но он был неумолим и после завтрака, провожаемый напутствиями жреца и его семьи, выехал из селения. В последний раз бросил он взгляд на дом ведьмы. Дверь была закрыта наглухо, а окна темнели глухими дырами.

VIII

Всю зиму Святополк и его окружение провели беспокойно и нервно. Дань Киеву не заплатили, епископа Фому в Туров не пустили, поэтому ждали ответных карательных действий со стороны великого князя. Но Владимир молчал, только присылал порой гонцов, которых с честью встречали и с почетом провожали. Святополк заслал в Киев своих соглядатаев, усилил дозоры на дорогах, чтобы вовремя засечь движение киевских войск, однако все было тихо. Может, отец щадил наследника престола, может, доля туровской дани в государственных закромах была ничтожной (княжество было бедным – леса и болота), а может, по какой-то другой причине, но все шло так, будто ничего существенного не произошло. Святополк постепенно пришел к выводу, что он для Киева стал недосягаемым правителем, против которого великий князь не решается начать войну, ведь тогда сразу за него заступятся и Полоцк, и Новгород, и тогда отцу придется иметь дело не с одним, а с тремя княжествами. Не сразу можно решиться на противоборство с таким противником, тем более что это не какие-то там печенеги, а русские люди!

Как-то весной пошел Святополк прогуляться на рынок, посмотреть, не удастся ли подобрать подходящий панцирь. Рынок был небольшой, но не бедный. Его исправно подпитывали польские купцы, которые облюбовали торговый путь по рекам Висла, Буг и Припять; на этой большой водной дороге Туров занимал очень выгодное положение.

На рынке в каждом ряду – свой товар, подходи, выбирай. На столах и лавках разложены холсты, сукна, на длинных шестах подвешены кушаки, шапки, сапоги, лапти. А здесь утварь разнообразная, парча, бусы, канитель. В одежном ряду выставлены расшитые шубы и кафтаны, обшивка для платьев и боярских нарядов. Тут же работало несколько кузниц, раздавался веселый перезвон наковален. Ремонтировали телеги, возки, ободья для колес и прочую мелочь. Конечно, подковывали коней.

Святополк остановился в оружейном ряду, услышал польскую речь. В детстве ему пришлось дружить с польскими мальчишками, детьми купцов, обосновавшихся в Киеве, у них выучился их речи. Говорил сорокалетний мужчина, по одежде священник:

– Занял престол князь Болеслав, по прозвищу Храбрый. Молодой, горячий. Стал все переделывать по-своему. Решил вернуть страну к древней вере. Нас, христианских священников, начал преследовать, пришлось мне уехать из Польши. Пожил в Киеве, но тянет домой.

– Поклонись, Бруно, моим родным в Кракове, – просил его купец, примерно тех же лет, что и священник. – Не знаю, удастся ли вырваться к ним этим летом, но уж зимой обязательно приеду. Соскучился очень!

Святополка заинтересовал разговор земляков. Когда они попрощались, он некоторое время шел за священником, потом догнал его, сказал по-польски:

– Прошу прощения, пан, но я был свидетелем вашей беседы. Это правда, что польский король решил возвратиться к старой вере?

Священник мельком взглянул на Святополка – взгляд цепкий, прицельный, – ответил не спеша:

– Да, князь, как и ты в своем княжестве.

– Разве ты знаешь, кто я такой?

– Как не знать господина страны, в которую приехал, пусть и ненадолго? – улыбнулся Бруно.

– Да, конечно, – согласился Святополк. – Но, если мы едины с королем во взглядах на веру, может, мне удастся сблизиться с ним и установить более теплые отношения?

– Почему бы и нет? Пан Бруно смог бы посодействовать тебе, князь, в этом.

– В союзе с таким могущественным государем, как король польский, я находился бы под надежной защитой.

– Похвально, князь, разумные слова слышу. Можно было бы обсудить этот вопрос более подробно.

– Тогда прошу вечерком ко мне во дворец. Буду искренне рад увидеть тебя снова, пан Бруно.

В гриднице княжеского дворца собрались самые близкие люди: бояре Ратибор и Борислав, чашник Венд и ключник Драгомир. Скоро явился Бруно. В полусумраке большого помещения, освещенного стоявшими на столе свечами, лицо его виделось еще более сухощавым, чем это показалось Святополку днем, щеки впалые, а глаза прятались в глубоких глазницах и смотрели настороженно, испытующе. Святополк предложил ему место перед собой с тем расчетом, что видны будут его лицо и глаза, по которым можно будет догадаться о скрытых намерениях собеседника, как видно, человека непростого, скрытного.

Бруно уселся неторопливо, с достоинством и даже важностью. Первым заговорил Святополк.

– Благодарю тебя, пан Бруно, что не погнушался гостеприимством и посетил нашу скромную обитель. Сначала давайте выпьем за здоровье вашего короля Болеслава Храброго. Пусть боги дадут ему крепкого здоровья и успехов!

Выпили, закусили.

Бруно поднял свой бокал:

– А теперь выпьем за здоровье и многие успехи князя Святополка. Да будет ему сопутствовать удача во всех его начинаниях!

Снова выпили и закусили. За столом было очень тихо, все смотрели на Бруно, лицо которого было спокойно и непроницаемо.

– Думал я над тем, как укрепить дружбу Польского государства и Туровского княжества, – медленно проговорил Бруно, закончив обгладывать очередную кость и откладывая ее в сторону. – И вот к чему я пришел. Крепче нет дружбы на земле, чем династический брак. Если породнятся правители стран, водой их дружбу не разольешь, никаким мечом не разрубишь. Как ты, князь, смотришь на то, чтобы в лице польского короля заиметь себе тестя?

– Лучшего не придумаешь! – выдохнул Святополк.

– Я тоже так думаю. Есть у Болеслава Храброго дочь на выданье. Девушка необыкновенной красоты и обаяния. Поверь, мне пришлось видеть ее совсем недавно на королевском пиру. Ради такой девушки можно отправиться в путешествие за тридевять земель, за моря и океаны.

Святополк понимал, что Бруно преувеличивает достоинства принцессы, но решил поддержать его.

– Я готов за моря и океаны, – сказал он с улыбкой.

– Раз князь не отказывается, то пан перейдет к изложению своего плана. Я завтра же могу отправиться на родину и заеду в Краков, попрошусь на прием к королю. При дворе у меня остались люди, которые посодействуют мне в этом. Пан обещает, что от имени туровского князя сделает предложение королю выдать за тебя замуж свою дочь.

– Значит, ты намерен посватать принцессу? – спросил Святополк.

– Именно это пан и собирается сделать.

– Но тогда надо приготовить дары королю и подарки невесте.

– Разумеется, князь. Не с пустыми же руками являться к польскому государю.

– Ну, это нетрудно сделать. Пушнины, золотых и серебряных вещичек у нас предостаточно: ведь в этом году мы ничего не отправляли в Киев. Драгомир, подсуетись, выбери самое лучшее из того, что есть у нас в запасе.

– Будет сделано, князь.

Святополк немного подумал, сказал:

– Пожалуй, я сам возглавлю посольство. Мне хочется взглянуть на свою будущую жену да и с тестем поближе познакомиться.

Через неделю отправились в Польшу. Едва переехали Буг, как им открылся новый мир. Дома пошли не только срубные, но и построенные из каркасов – столбов и балок, заполненных глиной, кирпичами, обмазанными глиной, почти в каждом доме – или навес, или галерея, или арка. Внутри дома не одно помещение, а два или три, с сенями, в которых располагался камин, в него выходило устье хлебной печи, находившейся в избе.

Деревни, как и на Руси, были уличными. Но многие дома располагались кругами возле пруда или площади, а потом растекались лучами в разные стороны. Святополка и его спутников такое устройство сначала удивило и озадачило, а потом понравилось: возле прудов или на площадях стояли наиболее добротно возведенные дома, видно жили обеспеченные люди, к ним просились на постой, а кое-где были даже корчмы, в которых можно было перекусить.

И люди одевались по-иному. Женщины предпочитали полосатые ткани; из них были сшиты юбки, передники, женские накидки. Мужчины красовались в коротких льняных рубашках и штанах из белого сукна, на некоторых были короткие куртки из белой шерсти. В селениях посольство встречали с большой теплотой, угощали кислой похлебкой – мукой, заквашенной на воде, или щами из квашеной капусты, приправленными или салом, или маслом, или сметаной. Подавали капусту тушеную с мясом, луком и грибами, фигурные сыры, печенье, пряники, кислый освежающий напиток из молока.

Подъехали к Кракову, небольшому городу, обнесенному деревянной крепостной стеной. Возле княжеского дворца посольство уже ждали: Бруно удосужился заранее предупредить о приезде высокого гостя из Руси. На крыльцо вышел сам король Болеслав Храбрый, высокий, широкоплечий, с живыми глазами и веселой, насмешливой улыбкой. Одет он был по-простому, только на плечах красовался плащ из дорогой материи, расшитый золотыми и серебряными нитями. Он без особых церемоний первым шагнул навстречу Святополку, обнял его и повел во дворец.

Внутренность залы, где принимали гостей, была богато украшена. Потолочные балки поражали затейливой резьбой, половицы закрыты пышными восточными коврами, а стены были сплошь затянуты кипрскими шелками, затканными золотом. Стол ломился от яств и питья, поданных в чеканной серебряной и позолоченной посуде.

– Рассказывай, рассказывай про свое княжество, велико ли оно, с какими правителями у тебя установились хорошие отношения, а с кем не ладишь? – забросал вопросами Болеслав. Святополк как мог отвечал, с удовольствием отмечая про себя, как все больше и больше нравится ему неугомонный и энергичный польский король.

Вдруг Болеслав хлопнул Святополка по спине, воскликнул:

– Как же мы до сих пор свой товар лицом не показали! Эй, слуги, пригласите мою дочь Марину!

Скоро в зал вошла Марина, в праздничном платье и богатых украшениях. Но не они привлекли внимание Святополка. Он невольно залюбовался красотой девушки. Было ей лет шестнадцать-семнадцать. Цветущее личико с пухленькими щечками, блестящими от волнения глазками и вздернутым носиком с первого взгляда понравилось ему. «Ах, почему я ранее встретил Анастасию, а не ее?» – с тоской подумал он.

– Ну, князь, хороша у меня дочь? – с гордостью спросил король.

Святополк мигнул Драгомиру. Тут же несколько слуг вынесли ворох дорогих собольих шкурок, драгоценности и другие богатые подарки, уложили у ног Марины. Зал замер, увидев такую роскошь.

Святополк и Марина сели рядом с королем. Тот с покровительственной улыбкой посмотрел на них, произнес:

– Поворкуйте вдвоем, а мы с гостями выпьем за ваше здоровье.

Болеслав ушел в другую сторону залы, где продолжал пировать, а Святополк с Мариной остались один на один. Оба были смущены. Первым пришел в себя Святополк. Он спросил:

– Как ты себя чувствуешь, пани?

– Хорошо. Я ведь дома. А ты, князь?

– Я уже начинаю привыкать к вашей стране. Она мне пришлась по душе.

– И чем же?

– Народ добрый и приветливый.

– Я очень рада. А на Руси люди другие?

– Тоже очень гостеприимны. Если кто не приветит гостя, тому мстят, как за оскорбление всему обществу.

– А знаешь, – оживилась Марина, – я очень люблю путешествовать. Когда отец берет куда-то в своих поездках, для меня это праздник. А тебе нравится странствовать?

– Очень! Я с большим удовольствием проехал по землям Польши.

– А мне не терпится посмотреть на Русь!

Дальше у них разговор пошел легко и свободно и касался как серьезных дел, так и незамысловатых мелочей, но которые им казались очень важными и нужными. А когда пир стал клониться к концу, Святополк проводил ее до дверей светлицы, и они договорились о встрече на следующий день.

Утром его пригласил к себе король. Он сидел в кресле в домашней одежде, перед ним была простая еда – жаркое из косули, посыпанное чебрецом, мед, орехи, настой из трав. После обычных в таких случаях приветственных слов Болеслав сказал:

– В непростое время ты приехал свататься, князь. Идет долгая, жестокая война с Германией. Вот уже седьмой год бьются польские войска против императора Генриха. Сначала он нас одолевал, занял несколько крепостей, разграбил пограничные уезды. Но в последнее время мне удалось успех перетянуть на свою сторону. Хитрее надо быть в борьбе с противником! Не только на полях сражения побеждать, но и тайной войной, разрушая единство в рядах неприятеля. Установил я тесные связи с некоторыми баронами и герцогами германскими, которые недовольны своим императором, заручился их поддержкой и ударил по войскам императора. Выгнал я немцев не только со своей земли, но и занял уезд Лужицы. Намерен в ближайшее время начать наступление на Мильско. Упорен Генрих, но мы будем еще упорнее! Вот так-то князь. А каковы твои дела?

Святополк кратко рассказал, как крестил Киев и другие города отец его, князь Владимир, как не принял христианства он, Святополк, за что и был направлен в самое захудалое княжество. Теперь решился на более отважный шаг – не платить дань Киеву…

– Нечто подобное и я пережил, – задумчиво проговорил Болеслав. – Я тоже сначала отверг христианство, в первые годы правления пытался восстановить старую веру. Но потом понял: тщетны эти усилия. Народ тянется к настоящей вере, и этого уже не остановить. Так что в последнее время я, как и отец мой, князь Мешко, поддерживаю христианство. Начал я возводить деревянный кафедральный собор в Кракове и каменный в Познани. Более того, добился создания в Польше независимого Гнезненского архиепископства… – Он немного подумал, продолжал: – Но к этому надо прийти самому. Думаю, настанет время, и ты обернешься лицом к христианству и станешь поборником за его светлые идеи.

Святополк сначала хотел было возразить, но потом решил из уважения к будущему тестю промолчать.

– Как вы с Мариной сумели поладить? – вдруг весело, даже игриво спросил он. – Я в свое время будущую супругу за один вечер уговорил. Не надо девушкам давать время на размышление, а то еще передумают!

– Мы решили пожениться, – ответил Святополк.

– Ай да князь! Ай да молодец! – с искренним восторгом проговорил Болеслав. – Значит, дело идет к свадьбе?

– Можно так считать.

– Тогда вот что, – проговорил он озабоченно, – свадьбу будете справлять на Руси. Некогда мне, война зовет. Прискакал гонец, сообщает, что Генрих снова пошел на наши земли, надо срочно быть при войсках. Думаю, ты меня поймешь.

Попировали во дворце еще один день, а потом рано утром Болеслав отправился в пограничные земли. После его отъезда начались сборы в дорогу. К удивлению Святополка, Марина только при прощании уронила несколько слезинок, а в остальное время была весела и беспечна. Как видно, легкий характер был у принцессы!

Миновали границу, въехали в Полесье. Сразу налетели комары, даже днем не давали покоя. На ночь раскидывали палатки, в них из костров приносили угли, бросали зеленую траву, и вместе с белым дымом стайками вылетал из них рой комаров. Тогда спалось спокойно.

Как-то остановились на берегу Припяти. Марина долго ходила по берегу, что-то выглядывала, высматривала, а потом заявила Святополку:

– Вот видишь, плот привязан? Хочу такой же!

– Зачем? Можешь с этого порыбачить или просто посидеть, отдохнуть.

– Нет, ты не понял. Дальше я хочу плыть по Припяти на плоту. Надоело сиднем сидеть в возке. У меня все тело затекает, спина начала болеть.

– Можно почаще делать остановки, совершать прогулки.

– Не хочу! Прикажи срубить деревья и соорудить для меня плот!

Желание принцессы – закон. Святополк договорился с местными жителями, уплатил им, и вот раздались визжание пил и веселый перестук топоров. Скоро плот был готов.

– Пусть свита едет своей дорогой, а мы с тобой поплывем по Припяти, – приказала Марина. – Ты как-то говорил, что Туров на этой реке стоит?

Наутро отчалили. С собой Святополк взял двоих дружинников. Они вооружились длинными шестами и веслами, вывели плот на средину реки. Течение было тихое, медленное. Стояла хорошая погода. Голубое небо было высокое, с редкими кучевыми облаками, оно отражалось в ровной глади воды, и река от этого казалась бездонной; глядя в нее, сердце замирало от призрачной бездны. По левую сторону тянулись луга, которые перемежались с зарослями кустарников, кудрявившимися до самого леса. Кое-где паслись стада задумчиво жующих коров, встречались небольшие селеньица, чаще всего безлюдные, как видно, народ весь был на работе, лишь голопузые ребятишки барахтались в воде или промышляли удочками; они, уткнув палец в рот, провожали взглядами плывущих… Справа берега были высокими, крутыми, на них, словно закованные в бронзовые панцири, высились сосновые деревья. Картина природы была строгой и величественной, и путники невольно залюбовались ею.

– Я бы так всю жизнь плыла и плыла! – говорила Марина.

– Я даже не предполагал, что на реке может быть так красиво, – поддержал ее Святополк.

– И ни одного комарика. Мне даже скучно без них! – шутливо проговорила Марина.

Они присели на скамеечку и не отрывали взгляда от реки. Глядеть не надоедало, потому что одна картина сменялась другой, не успевали налюбоваться одним видом, как открывался новый, еще более привлекательный. И так раз за разом, поворот за поворотом, красота за красотой…

Пообедали всухомятку вяленым мясом и сыром, запили речной водой. Марине вдруг захотелось порыбачить.

– Святополк, сделай мне удочку! – попросила она.

Увидев беспомощный взгляд князя, один из дружинников по имени Ратша предложил:

– Может, пани возьмет мою? У меня есть с собой донка.

– С удовольствием! – тотчас согласилась Марина. – А есть для нее наживка?

– Конечно. Я на берегу набрал ракушек.

Ратша ножом открыл ракушку, выковорил из нее моллюска и насадил на большой крючок. Марина уселась поудобнее, рядом с ней пристроился Святополк.

– Бросать? – спросила она.

– Кидай! – подбодрил ее Святополк и пошутил: – Не боишься, Водяной схватит за ногу!

– А я его тогда за бороду оттаскаю! – нашлась с ответом она.

Наживка с крючком булькнула в воду, нить заструилась, уходя в глубину. Наконец остановилась, значит, грузило достигло дна. И почти тут же Марина почувствовала, как напряглась и задрожала накинутая на пальцы леска. Она немного потащила ее вверх. Леску дернуло еще сильнее и повело в сторону. Тогда, не раздумывая, принцесса стала быстро выбирать ее, задыхаясь от нетерпения. Наконец у поверхности воды появилась серая тень, явно рыба, которая стала ходить возле плота из одной стороны в другую.

– Крупняк попался! – не выдержал Ратша.

– Тащи! Вытаскивай на плот! – в азарте крикнул Святополк.

Марина резко дернула за нить, и огромная рыба запрыгала по бревнам. Ратша бросился на нее и схватил за жабры. Это был величиной с лопату лещ. Воин поднял его перед собой, все с восторгом рассматривали добычу. Лещ бил хвостом и смотрел на мир неподвижными, черными в золотистой окантовке глазками.

– Ну, пани… Ну удивила, – растроганно говорил Ратша…

– Как только удалось вытащить такого красавца? – вторил ему второй воин по имени Буеслав.

– На то она и будущая княжна русская! – с гордостью проговорил Святополк.

От похвал круглые щечки Марины стали пунцовыми, а глаза радостно заблестели.

– Насади мне вторую наживку, – попросила она Ратшу.

– Это и я смогу сделать! – ревниво отстранив воина, проговорил Святополк. – Вот держи. Я в детстве тоже много раз ходил рыбачить на Днепр.

Марина во второй раз бросила наживку, приготовилась ждать. Все внимательно наблюдали за нитью. Вдруг она натянулась и задрожала от напряжения.

– Тащи! – выдохнул Святополк.

Марина стала быстро перебирать леску и выдернула на плот второго таких же размеров леща. Ратша не дал ему выскочить за борт.

– Вот это да! Вот это улов! – с восторгом говорил Святополк.

– Так повезти – сразу два больших леща! – удивленно крутил головой Ратша. – Редко такое бывает!

– Я еще поймаю! – Дрожащими руками Марина поправила выбившийся из прически клок волос. – Святополк, насаживай еще!

К удивлению всех, она вытащила еще шесть лещей, а потом как обрезало, ни одной поклевки.

– На стайку рыб попала, – объяснил Ратша. – Стайка ушла, и лещи перестали ловиться.

– А что делать с рыбой? – спросила Марина, еще не отошедшая от рыбацкого азарта.

– Проще простого! – тотчас ответил Ратша. – Засолю в ведре, подержу сутки, а потом вывешу на веревке на солнышко. Провялятся, еда будет – ум отъешь!

Вечером облюбовали удобную стоянку, раскинули палатки, разожгли костер. Ратша и Буеслав сварили уху, вскипятили взвар, из походной сумки достали мясо, соленое сало, сыр, хлеб; Святополк вынул кувшин с вином, разлил всем в бокалы.

– За начало плавания на плоту. Чтобы и последующие дни были такими же удачными, как сегодняшний!

– И уловы такими же! – подала свой голос Марина.

– Верно! – подхватил ее слова Святополк. – Чтобы ловилась рыбка и большая, и маленькая!

Спать никому не хотелось, засиделись у костра допоздна. Вечер выдался тихим. На небе ни облачка. Припять будто замерла. Ни волн, ни ряби, ровная гладь воды. Вроде не река, а огромное озеро. Кусты противоположного берега отражались в ней насыщенными темно-зелеными тенями. Только изредка всплеснется рыба, и снова тишина. Даже чайки угомонились и сидели стайками неподвижно на песочке. Вся природа отдыхала после жаркого июльского дня.

И, конечно, воспоминания, случаи, рассказы…

– Пошли мы как-то на рыбалку с ребятами, – не спеша повествовал Буеслав. – Наловили на хорошую уху, поужинали, спать стали укладываться. А я надумал руки помыть перед сном. Спустился к реке. Ночь уже, темно совсем, небо тучами обложило и дождичек накрапывает. Только поверхность реки тускло так поблескивает. Ну я наклонился к воде, полоскаюсь, а оттуда ко мне рука тянется, черная такая, разлапистая, нечеловеческая… Я гляжу на нее, как завороженный, дыхнуть боюсь. А тут следом и другая такая же выныривает и за лицо меня схватить норовит. Боги небесные, да это же Водяной!.. Хочу крикнуть, а не кричится, я как закостенелый весь, страх меня всего сковал. А тут вижу, и третья рука появляется… Ну и не выдержал, как заору и бежать!..

– Не сцапал тебя Водяной? – с придыханием спросил Ратша.

– Не успел. Я стрелой из-под берега выскочил.

– А ребята?

– А что ребята? Всю ночь от страха тряслись… Утром, правда, ниже по течению возле берега на большое дерево с раскидистыми корнями наткнулись. Стали утверждать, что это его я за Водяного принял. Ну, а я до сих пор думаю: Водяной это был, сам хозяин рек и озер хотел меня в свое царство утащить…

– А вот у меня случай был, – вмешивается в разговор Ратша…

Лохматыми тенями надвигается на лагерь ночь, ухает в лесу филин и еще какие-то таинственные звуки долетают из кромешной темноты, это, наверно, леший шатается неподалеку и лесные духи шныряют в поисках добычи, а здесь, у костра, светло и уютно, спокойно и умиротворенно, и век бы сидел и слушал байки…

Сон брал свое. В полудреме стали разбредаться по палаткам. Святополк влез в свою. Там приятно пахло дымком, только что выгоняли комаров. Он думал, что поговорит с Мариной, но она уже спала, мерно посапывая носиком. Занятная девушка! Чем больше он ее узнавал, тем больше она ему нравилась. Ни вывертов в ней, ни фальши. Искренняя и непосредственная. Так легко с ней…

Святополк блаженно растянулся на подстилке. Спохватился, вытащил из груды вещей меч, положил между собой и Мариной: до свадьбы он не должен прикасаться к невесте, таков обычай.

Утром его разбудил шум. Возле палатки кто-то тяжело ходил и шумно вздыхал. Святополк подумал: пришли тяжеловооруженные воины и ищут себе добычу, сейчас ворвутся в палатку или прошьют ее копьями, пронзят стрелами и дротиками. Он схватился за меч и приподнялся, готовясь выскочить наружу. Но в этот момент в палатку к нему просунулась коровья морда. Она мерно жевала и смотрела на него любопытными глазами, будто спрашивая: «Ну как ты тут устроился?»

– Пошла прочь! – вскричал ошарашенный Святополк, моментально сбросив остатки сна.

Проснулась Марина, спросила встревоженно:

– Это кто так рано?

– Коровы!

– А что им от нас надо?

– Не знаю. Но рвутся в палатку!

Они вылезли наружу. Возле палатки гуляло стадо коров. Одна из них дожевывала рубашку, которую Святополк вчера повесил сушиться, пара других хозяйничала среди продуктов, оставленных возле дерева. Святополк и Марина охватили прутики, стали отгонять медлительных животных, вытесняя их в лес. На помощь пришли Ратша и Буеслав. Коровы ушли, но скоро явились снова, под предводительством могучего быка; бык беспрерывно ревел и бил копытом, забрасывая себе на спину песок. Против него каких-либо действий никто предпринимать не решился, только Марина в отчаянии выкрикнула:

– Должен же у них быть пастух?

Пастух явился. Это был добрейший человек лет сорока, склонный к мудрствованию. Ему хотелось выговориться перед новыми слушателями, и говорил он беспрестанно. Он рассказал, что пасет стада с малых лет, что ему это очень нравится и что место для пастьбы выбрал чрезвычайно удачно. Этот участок луга и леса находится как бы на острове: с одной стороны Припять, а с другой – старица, поэтому животные разбежаться не могут, надо только перегонять их с места на место в поисках корма. У него с собой рыболовецкие снасти, поэтому в обед он всегда с ухой.

Святополк пригласил его позавтракать с ними, пастух не отказался.

– Вот ты мудрый человек, – обратился к нему Святополк. – А можешь нам предсказать, будет сегодня дождь?

Хитровато прищурившись, пастух проговорил:

– Старики на этот вопрос отвечают так: «Будет дождь или не будет дождя, узнаем сегодня вечером».

Потом, посмотрев на небо, добавил:

– Дождя не будет.

Попрощавшись с добрейшим пастухом, отправились дальше. Едва выгребли на середину реки, как Марина потребовала себе удочку-донку, сама насадила наживку и бросила с края плота. Однако на сей раз ей не везло. До обеда не было ни одной поклевки.

– Погода не благоприятствует, – рассудительно проговорил Буеслав. – Вон какой солнечный денек выдался, рыбе не до еды. Гуляет она.

– Может, на косячок рыб не удается напасть, – сделал предположение Ратша. – Не каждый день везет.

После обеда из-за края неба выползла лиловая туча, но она задела их боком. Только погромыхало немного да прошелестел небольшой ливень.

– Вот почему рыба не ловилась, – сделал вывод Буеслав. – Она с утра почувствовала приближение грозы и попряталась.

Потом вывалилась вторая туча, налетела шквалом ветра и воды, берег, все окрест скрыла белесая пелена дождя. Как назло, река делала поворот, плот несло на берег. Задыхаясь от секущего ветра и потоков воды, мужчины схватили багры и весла и перекошенными от напряжения ртами кричали друг другу:

– Упирайся в дно!

– Отгребай влево, а то плот завертит!

– На берег снесет, развалимся, продукты утонут!

– На мель не снесло бы, такую громадину не стащим!

Шквал закончился так же внезапно, как и начался. Разошлись в разные места плота, присели отдохнуть. Святополк опустился рядом с Мариной:

– Ну как ты? Не испугалась?

– Ну что ты! Мне было даже интересно.

– Но нас на берег несло!

– Ну и что! Он рядом, выплыли бы.

– А ты плавать-то умеешь?

– Конечно! С детства.

– Храбрая ты! – уважительно проговорил Святополк.

Она кинула на него веселый взгляд и ничего не ответила.

Едва пришли в себя от буйства стихии, как надвинулась третья туча. Это была даже не туча, а какое-то чудовище. Огромная, темно-лиловая, она охватила полнеба и неумолимо нависала над ними; в ее чреве почти беспрерывно полыхали молнии, угрожающе гудел гром.

Святополк поглядел на тучу, подумал, а потом обреченно махнул рукой:

– Черт с ним, с плотом. Забираемся под полог…

Только укрылись, как обрушился новый шквал воды и ветра, еще более свирепый, чем предыдущий. Плот закрутило. Не успевала сверкнуть молния, как прямо над ними грохотал с небывалой силой раскат грома, плот вздрагивал, словно живой. Успевала блеснуть одна молния, как вспыхивала вторая, третья… Гром гремел почти беспрерывно, раскатываясь среди лесных просторов.

Марина сидела рядом со Святополком. Он чувствовал ее теплое тельце, как она вздрагивала при каждом ударе грома, теснее прижимаясь к нему. И эта ее беззащитность трогала и умиляла; он был готов пойти на все ради этого слабого существа.

От дыхания внутри полога стало тепло, и, когда все кончилось, не хотелось выходить наружу.

Наконец поднялись. После дождей резко похолодало. Вдоль реки дул пронизывающий ветер. Все стали дрожать, начали искать одежду, но она была мокрой.

– Сдохнем, не живши веку! – жалобным тоном произнес Ратша.

– Согреться бы следовало, – поддержал его Буеслав.

Святополк достал кувшин с вином, разлил по бокалам. Все выпили, не отказалась и Марина. Глядя на ее посиневшие губы, Святополк спросил с улыбкой:

– Ну что, больше не поплывешь?

– Еще чего! С большим удовольствием!

…Пристали к Турову на седьмой день плавания, на день раньше, чем прибыло пешее посольство. Тотчас начались приготовления к свадьбе. И, хотя Марина была крещенной в детстве, она согласилась ее играть по языческому обычаю. Она сказала Святополку:

– Я и сама не знаю, какой я веры. Сначала меня воспитывали священники, а потом отец с ними поссорился, многих изгнал, мы вновь стали поклоняться древним богам. В последнее время во дворец опять вернулись попы. Главное, наверно, надо просто верить в чудесную силу, которая оберегает нас, а там, на небе, без нас разберутся…

Святополк разослал приглашения на свадьбу отцу и братьям, но никто из них в Туров не явился. Все сослались на занятость. И вновь он почувствовал себя ущемленным, почти изгоем, но старался не подать и виду. Ему никто об этом не поминал, только Марина спросила с недоумением:

– А твои родители не приедут?

– Не признают они языческих обрядов, – ответил он нехотя. – Но мы и без них обойдемся.

Святополк заметил, что Марина после этого заметно погрустнела…

Утром в день свадьбы Святополк выглянул в окно. Светило яркое солнце, и на душе было светло и радостно. Сегодня они станут с Мариной мужем и женой! За это время он ее по-настоящему полюбил и хотел совместной жизни с ней. Вокруг дворца ходил ряженый народ, впереди шла старуха с веткой рябины в руках, остальные шествовали за ней и несли принадлежности брачного ложа: подушки, пуховые перины, одеяла, простыни. Старуха бормотала заговор против злых духов.

В коридорах дворца бегали люди и переговаривались:

– Куда запропастился шафер?

– Свечников и факельщиков поболе, чтобы все видели знатность князя!

Потом, под предводительством шафера, вошли к нему люди, стали одевать, причесывать. Это был старинный обряд «чесать кудри жениху». Святополк почувствовал, как умелые руки женщины стали подправлять ему на голове волосы, а потом зажгли лучины, та же женщина начала подпаливать их. Закончив свое дело, она торжественно провозгласила:

– Вот теперь ты окончательно повзрослел, и мы тебя перевели из парней в настоящих мужчин!

Наконец все построились и двинулись на улицу. Впереди несли покрытую скатертью квашню, в которой месили свадебный каравай, а на ней – сковородку и ковригу хлеба с солью; затем блюдо с хмелем и зерном, гребешком и коровьим маслом. Следом шел жрец, за ним шествовали бояре, потом свечники и факельщики, за ними Святополк и посаженые отец и мать, а замыкали торжественный ход гости и многочисленные слуги. Все направились к терему боярина Довбуша, где проживала последние дни Марина. У крыльца терема их встретили боярин и боярыня; на время свадьбы они были посажеными отцом и матерью. Боярин отведал хлеб с солью, преподнесенные жрецом, и повел внутрь строения.

Когда вошли в залу, Святополк увидел Марину. В белом свадебном платье была она очень красивой и на некоторое время показалась ему неземной, воздушной. Он хотел подойти к ней, но на его пути тотчас встали девушки, стали требовать:

– Выкуп за невесту!

– Не жадничай, будь щедрым!

– Не скупись девушкам на подарки!

Пришлось откупаться, дарить каждой то монету, то золотую или серебряную безделушку.

Наконец его допустили до Марины. Он взял ее под руку и усадил на заранее приготовленную скамеечку; скамеечка была застелена шубой, вывернутой мехом наверх, чтобы молодые жили богато! После этого к невесте с женихом подошли жрец и факельщики, обступили с четырех сторон и стали приближать и отстранять факелы от них, а жрец приговаривал в это время:

– Огненным пламенем бог Перун вас освящает! Пусть сгинут злые духи да хранят вас всю жизнь духи добрые! А теперь смотрите в зеркало и отвечайте: видите ли за своей спиной злых духов?

Святополк и Марина согласно ответили, что никаких злых духов за ними нет.

– Тогда садимся, люди добрые, за стол и отблагодарим всесильного Перуна за помощь и покровительство, которые он нам оказывает!

Гости расселись за столами, началось угощение. Оно продолжалось недолго. Надо было спешить на капище. У крыльца терема уже стояла тройка запряженных в возок коней; кони были молодые, откормленные, наряженные разноцветными лентами. Святополк усадил Марину на сиденье, пытливо взглянул в лицо. Она выглядела молодцом. Святополк сел рядом, кони рванули в галоп.

Остановились возле капища богини любви, брака и согласия Лады. Святополк помог Марине сойти с возка и повел ее по устланной материей дорожке к святилищу. На небольшом насыпном холме стояло деревянное изображение богини величиной с человеческий рост. Вокруг холмика были зажжены восемь костров. Там невесту и жениха поджидал главный верховный жрец княжества, древний старик с длинными волосами, бородой и трясущимися руками. Он прочитал им молитву, а потом повел вокруг холмика. По пути жрец бросал в костры зерна ячменя и овса и пел заунывную молитву, слов которой Святополк не разобрал. Ему и Марине были вручены мешочки с зерном ячменя и хмелем, они тоже бросали их в костры как жертвоприношение богине Ладе. Завершив круг, жрец соединил руки жениха и невесты, прочитал последнюю молитву, и Святополк и Марина стали законными мужем и женой.

Толпа шумно встречала их по дорожке от капища. В них бросали зерна ржи и желали счастья и благополучия. Затем они сели в возок и, сопровождаемые почетными гостями и слугами, возвратились ко дворцу. Тут их завели в подклеть – нижний, нежилой этаж. Вместе с ними прошел и шафер, вынул сваренную курицу и приказал:

– Тяните ее за ноги и раздирайте без жалости. Пусть так будут разорваны и уничтожены ссора и брань и чтобы никогда они между вами не поселялись!

Святополк и Марина охотно растащили курицу надвое, а потом отчего-то долго смеялись, глядя друг на друга.

Но на этом языческое действо в подклети не кончилось. Явилась женщина и принесла большую глиняную чашку с пшенной кашей, в которой торчали две деревянные ложки.

– Черпайте кашу и бросайте через левое плечо! – распорядилась она. – Тогда уйдут от вас все беды и невзгоды и будете вы жить богато и счастливо!

«Я и так богат! – подумал про себя Святополк. – Кто князю помешает жить так, как ему захочется?» Однако указание выполнил. Ради Марины он был готов пойти на все.

После этого их повели во дворец. В гриднице стояли накрытые столы, началось веселье. Святополк скоро понял, какое это мучение сидеть за свадебным столом: все пьют, а молодым не велено. И вот трезвым приходится слушать весь этот пьяный вздор, крики, разухабистые песни, беспрестанное приставание, обалдевших от хмельного людей. Он не чаял, когда все это кончится.

Наконец поздним вечером к молодоженам подошел дружка, завернул в полотенце вареную курицу, подал Святополку и сказал:

– Пора молодым опочивать.

Их ввели в просторную горницу, увешанную по стенам и потолку драгоценными шкурками соболей, куниц и других ценных зверьков; посредине ее стояла кровать, на которой были уложены сначала ржаные снопы, потом две перины, а поверх этого громоздились пуховые подушки, лежали одеяла. Возле кровати стояла полная зерна кадушка – тоже для того, чтобы муж и жена богато и счастливо жили. Провожатые покинули их, они остались одни.

Святополк сел на скамеечку, взглянул на Марину. Та хитровато, с интересом, словно зверек, искоса наблюдала за ним. Он хотел приказать ей снять с него сапог, как признание своей подчиненности ему, но вдруг передумал и сказал:

– А, наплевать на обычай. Скину я этот сапог с себя сам!

IX

Когда отшумели свадебные торжества, Марина сказала:

– Как бы мне хотелось уединиться с тобой куда-нибудь, чтобы никто не мешал. Чтобы мы остались совсем-совсем одни!

Святополк задумался. Ему тоже приходила такая мысль, но вскользь, она не облекалась в слова, а вот теперь супруга высказала это желание вслух. Поэтому он тотчас подхватил:

– А что, если скрыться в какой-нибудь лесной избушке?

– И чтобы на берегу небольшой речки!

– Поговорю с главным псарем.

При дворце содержалось с пяток охотников, которые кормили гончих псов, сооружали домики в глубине лесов, ведали охотничьим хозяйством и при выезде на охоту загоняли зверей в ловушку или выводили их на князя. Они знали всю округу на десятки, а то и сотни верст. Старшой псарей, Верещага, невысокий, жилистый, с худым обветренным лицом, тотчас смекнул, что требует от него Святополк, и предложил:

– За Припятью есть новый домик. Ставили мы его на высоком месте, среди сосен, так что гнуса и комара не столь много. А рядом речушка протекает, даже рыбка водится. Понравится тебе, князь!

– И вот что, Верещага, где я нахожусь – никому! Я накажу своим, чтобы только к тебе обращались, коли что потребуется. Так вот: ты будешь решать, важно это или нет. Ну коли что-то срочное и неотложное, то или сам скачи, или гонца посылай.

– Понял, князь.

– И продукты будешь подвозить. Я буду говорить какие.

Через день отправились в лес. Действительно, домик стоял в уютном месте: невысокий песчаный холм, на котором росли богатырского вида сосны, лес продувался свежим ветерком, а недалеко протекала неглубокая речушка с чистой коричневатой водой, видно, русло ее пролегало по торфяным болотам.

Домик был сложен из сосновых бревен, внутри густо пахло смолой и землей. Сквозь небольшое оконце, закрытое бычьим пузырем, лился тусклый свет. Он освещал небольшую печь с трубой, выходившей через крышу наружу, широкую лежанку из досок, грубо сколоченный стол и пару небольших скамеечек. Марина нарвала березовых веток, связала веник и подмела земляной пол. Встала у толстой дубовой двери и проговорила восхищенно:

– Лучше княжеских и даже королевских хором!

И потянулись радостные, счастливые дни. Свободного времени почти не оставалось. Поднимались пораньше и отправлялись на речку. Там были глубокие места, где водилась мелкая рыбешка. Она шла на червей, а если они кончались, то на разных насекомых. Налавливали березовый туесок и жарили на сковороде в масле с яйцами. Это было настоящее объедение!

После завтрака шли в лес, собирали ягоды и грибы. Грибов было немного, потому что последнюю неделю стояла сушь. Зато ягодами были усыпаны все поляны вокруг. Тут были и земляника, и костяника, на болотах росла клюква, а в зарослях кустов находили малину. Святополку доставляло неизъяснимое наслаждение из своей ладони угощать Марину ягодами, а потом целовать ее в испачканные губы…

Как-то она его спросила:

– Что это за пятно на груди? На родимое вроде не похоже, уж очень черными волосами заросло.

Святополк растерялся. Он забыл про метку Хозяина, да и ту ночь с Чарушей на ведьмином шабаше почти не вспоминал, она как-то вылетела у него из головы. Поэтому ответил неопределенно:

– Насколько помню, оно всегда было.

Марина поежилась. Видно, пятно пришлось ей не по вкусу, но она промолчала.

Раз в несколько дней приезжал Верещага, привозил продукты, сообщал новости. Так продолжалось две недели. Как вдруг он примчался раньше назначенного срока и передал письмо от тестя – польского короля Болеслава Храброго. Сорвав гербовую печать, Святополк прочитал, что польские войска потерпели неудачу и король просит немедленной помощи. Святополк не стал раздумывать, они с Мариной собрали вещи и отбыли в Туров.

Чтобы собрать значительные силы, нужно было время. Под рукой у него была княжеская дружина, хорошо вооруженная и обученная, но это всего триста воинов. Кроме того, поход дальний, стало быть, следует готовить телеги и повозки, многие ремонтировать, а какое-то число и заново сбивать; особенно следует внимательно отнестись к колесам, заменить старые спицы, набить новые обода… Да мало ли хлопот! И Святополк взялся за них сразу же по приезду в Туров.

Марина вроде бы опечалилась скорой разлукой, но не подала виду. Была со Святополком по-прежнему заботливой и ласковой, по возможности старалась помочь, где советом, а где и делом. У нее оказался крутой нрав, и подданные ее боялись, все ее приказания выполняли быстро, боясь получить очередной нагоняй.

Наконец все было готово, и войско тронулось в поход. Когда Святополк поцеловал жену на прощание, у Марины навернулись слезы, но она сумела побороть себя и произнесла:

– Возвращайся живым и здоровым. А папе передай, что я счастлива, и пусть он обо мне не беспокоится.

По узким лесным и болотистым дорогам войско растянулось на многие версты. Где-то приходилось гатить, где-то возводить новые мосты, где-то перетаскивать грузы на себе. Войско проходило здесь едва ли впервые за последнее столетие и все приходилось делать заново.

На границе с Польшей их встретили провожатые и повели к ставке короля. Он находился в местечке Завихост, что возле Перемышля. Болеслав Храбрый встретил зятя возле своего шатра, провел вовнутрь, усадил на низкий походный стульчик, предложил мясо и фрукты.

– Как поход? Не было помех со стороны Владимирского князя? – спросил он.

Частично путь проходил через земли соседнего Владимиро-Волынского княжества, в нем правил брат Святополка – Всеволод, он был извещен о проходе войск и препятствий не чинил. Так он и сказал королю.

В свою очередь Святополк спросил, далеко ли германский император.

Болеслав улыбнулся сухими жесткими губами, ответил:

– Не горячись. Пусть войско твое после похода хорошенько отдохнет, а потом будем думать о битве.

– Но вдруг противник навалится?

– За ним следят мои разъезды, вокруг лагеря выставлены дозоры. Спи спокойно.

Затем король стал рассказывать о событиях последних месяцев. По его словам, императору Генриху II удалось обмануть и завести его в ловушку. Он бросил против польских войск часть своих сил, а остальные пустил в обход. Болеслав поддался на приманку и всеми полками напал на императора, но тут с двух сторон подошли остальные отряды противника.

– Полного уничтожения удалось избежать только благодаря бездарности и нерешительности одного из герцогов, зашедших мне в тыл, – рассказывал Болеслав. – Я кинул против него конницу, он тут же перешел к обороне и простоял без движения около часа. Что ему там привиделось, одному богу известно, но это позволило мне в последний момент выскочить из западни.

По словам короля, он достаточно много воюет с Генрихом и хорошо узнал его слабость: императору хочется повторения успеха тем же способом, что и в прошлый раз. Наверняка он попытается снова окружить польские и русские войска.

– Вот тут-то мы его и подловим. Главное, не упустить из виду, следить за ним, а самим совершать много ложных передвижений и перемещений.

– Тогда начнем сегодня, – загорячился Святополк.

– Сегодня мы пойдем пировать, – смеясь, ответил Болеслав. – Нас пригласил в гости местный магнат Мешко.

Хозяин принимал гостей в большой зале недавно отстроенного каменного замка.

– За короля нашего Болеслава! – шумно провозглашал он, и присутствующие дружно поддерживали его.

Не пить было нельзя. Соседями Святополка оказались два шляхтича, которые окружили его с двух сторон и не отставали до тех пор, пока он до дна не выпивал свой бокал. Но едва ставил его на стол, как его наливали заново и совали в рот: пей и не смей отказываться!

Не привыкший к вину князь быстро захмелел. Тут к нему подсели две молоденькие пани, стали уговаривать выпить с ними.

– Князь скучает, – верещали они ему в самое ухо. – Может, он хочет, чтобы мы его развлекли?

– Мужей своих развлекайте, – медленно ворочая языком, отвечал он. – Мне и так весело, без вас.

Но они не отставали, что-то говорили, в чем-то убеждали. Окружающее виделось Святополку в призрачном тумане, люди и предметы колебались, разговоры слились в однообразный гул, он уже плохо соображал. Он было собрался уходить, но тут все вскочили, устремились на выход. Пани подхватили его и вывели во двор. Там стояло несколько запряженных колясок, на них села вся пьяная компания и с хохотом и криками покатила по селению. Из-под копыт лошадей в лицо летели ломти грязи, к нему прижимались женщины, смеялись и что-то кричали, и он вместе с ними веселился, забыв обо всем.

Утром проснулся с больной головой. Он лежал на полу, среди кафтанов и жилетов, под головой была чья-то женская соболья шапка. Как она попала к нему, ничего не помнил. Повертел ее в руках, бросил в угол. С трудом поднялся, пошел в трапезную. А там уже гуляли вовсю. Болеслав обнимал какую-то панночку, они заливисто смеялись. Увидев Святополка, король махнул рукой:

– Подгребай к нашему шалашу. Всем вместе веселее будет!

Пир разгорался с новой силой.

В полдень к королю подошел шляхтич, что-то сказал на ухо. Тотчас Болеслав сделался серьезным, оттолкнул от себя девушку, произнес твердо и повелительно:

– По коням! Император Генрих с войском движется на нас!

Спотыкаясь и толкая друг друга, все устремились к выходу. Король подозвал Святополка, сказал:

– Надо сняться с места и уйти. Нельзя принимать бой сегодня. У нас нет ни выгодной позиции, ни перевеса в силах.

Святополк со своими войсками сделал большой крюк и вновь соединился с королем. Вечером у нового магната пир, веселое гулянье. Он продолжался три дня, после чего его вновь прервал король. У себя в опочивальне он собрал всех командиров и объявил:

– Только что разведка принесла известие о выходе крупного отряда германцев в обход нашего лагеря. Генрих не выдержал и решил снова устроить мне ловушку. Вот этого-то я и ждал последнее время! Значит, так: пока император продумывает следующий шаг, мы окружаем оторвавшиеся от основного войска соединения и громим в скоротечном бою!

Тут же каждому военачальнику были поставлены точные и определенные задачи. Святополк должен был встать на дороге, по которой шел вражеский отряд, и держаться до тех пор, пока не подойдут остальные силы короля.

Только что прошел ливневый дождь, дорогу размыло, воины тащились по липкой грязи. Святополк скакал на рыжем жеребце, подгонял отстающих, распекал нерадивых. У него ломило голову, походные хлопоты хоть немного облегчали недомогание.

Наконец вышли на указанное место, заняли позиции. Король, как видно, бывал в этих местах и хорошо их запомнил; лучшего места для отпора врагу невозможно было сыскать. Перед войском русов расстилался широкий луг, удобный для сражения, а по обе стороны стеной стояли леса. Врагу их было ни обойти, ни объехать, наступать он мог только в лоб.

Времени на подготовку позиций не было, только бы успеть привести себя в порядок и немного отдохнуть. И – верно: скоро появились передовые отряды императорских войск. Сначала прискакала разведка, потом из леса стали вываливаться основные силы, медленно растекались в обе стороны, выстраиваясь в длинную линию. Наконец развертывание было закончено, строй колыхнулся и двинулся вперед; на ветру трепыхались полотнища и узкие ленты разноцветных стягов. В центре рысцой шла бронированная конница, видны были наклоненные вперед в форме опрокинутых ведер шлемы с узкими прорезями для глаз, отсвечивали на солнце панцири воинов и защитные металлические листы на конях; казалось, этому могучему потоку не может быть ни преграды, ни остановки.

Святослав скакал на коне перед строем дружинников, потрясал мечом, призывая к стойкости и храбрости. В нем бродил многодневный хмель, притупляя чувство опасности и страха. Противник виделся ему только серой, одноликой массой – и не более. Вот он развернулся, прокричал:

– Приготовиться к бою!

Тотчас воины первой линии опустились на одно колено и уткнули тупые концы пик в землю, а острые установили на уровне лошадиных шей и грудей; второй ряд поднял пики на тот же уровень; последующие ряды положили пики на плечи впередистоящих. Таким образом перед строем русов образовался частокол из заостренных наконечников пик. На него со всего маху и напоролась конница противника. Получилось кровавое месиво. Вмиг тишина вспоролась лязгом и грохотом железа, криками людей, ржанием коней. Люди с остервенением кидались друг на друга, пешие воины с засапожными ножами ныряли в гущу схватки, вспарывали животы коням, приканчивали упавших рыцарей; на место упавших становились новые бойцы. Жестокая резня шла по всей линии сражения.

Святополк сражался в гуще битвы. Охранники защищали его от нападений сбоку, он видел вражеских воинов только спереди, отражал удары, сам делал стремительные выпады, разил умелыми приемами, которым обучался с малых лет под руководством опытных наставников. Шлем на нем был сбит, развевались волосы, падали на лицо, глаза, но он этого не замечал. Не думал он и об опасности и смерти, в нем горел азарт дорвавшегося до кровавой схватки бойца.

Первый натиск врага был отбит. Он стал отступать, огрызаясь на наскоки некоторых чересчур разгоряченных русов. Постепенно на поле боя установилась тишина, обе стороны готовились к новой резне.

И когда вот-вот должна была разразиться следующая схватка, на вражеские войска с двух сторон ударил король Болеслав. В войске императора началась паника – самое страшное на любой войне. На разбегающихся в разные стороны неприятельских воинов обрушились поляки и русы, началось беспощадное истребление…

Сразу после окончания сражения начался пир победителей. Король, поднимая свой бокал, сказал собравшимся вокруг него военачальникам:

– Мы хорошо наказали императора за его самонадеянность. Он хотел устроить нам ловушку, а сам попал в нее. Он рассчитывал окружить нас, а мы сами взяли его в клещи. Но разбита только часть сил неприятеля. Основные войска стоят в дневном переходе отсюда. Так что сегодня – торжество, а завтра – поход. Пусть он будет таким же успешным, как сегодняшний!

Наутро с восходом солнца войско снялось с места и быстро двинулось на сближение с противником. Настроение в войсках было приподнятое, не надо было никого подгонять. И когда во второй половине дня увидели лагерь германского императора, то с ходу бросились в бой. Это было опасно, так как в начале битвы превосходство было на стороне врага, но воины бились с таким воодушевлением, что сумели удержать занятые позиции, а с подходом все новых и новых полков перешли в наступление. Превосходство в силах стало подавляющим, и противник не выдержал, стал отступать. Победа была полная. Только темнота избавила германцев от полного уничтожения.

Краков с восторгом встречал победителей. На пиру в королевском дворце было произнесено много хвалебных слов. Король, обращаясь к Святополку, сказал:

– Если бы не упорство русов во главе со своим князем, которые выдержали натиск противника в первом бою, нам бы не видать победы!

В Туров войско вернулось с большой добычей. Население выбежало далеко за крепостные стены. Крики радости, цветы, слезы от потери близких – все слилось в одно всеобщее действо, называемое встречей победителей. Святополк ехал на коне в княжеском облачении, величественный и гордый, и ему больше всех досталось славы и почета. У княжеского дворца встретила его Марина, обняла и повела в гридницу, где князя и его дружинников ждали накрытые столы…

В разгар торжества прискакал гонец. Он привез приглашение от великого князя Святополку и его супруге прибыть в Киев.

– Не иначе как слава о победе туровского князя дошла до Владимира, и он хочет поздравить своего сына лично, – говорили бояре по этому поводу.

– Думаю, наступил подходящий момент для того, чтобы помириться тебе с отцом, – убеждала Святополка Марина. – Я тоже наконец-то увижу своего свекра и постараюсь быть для него послушной снохой.

Святополку и самому хотелось наладить отношения с отцом, и, когда отшумели победные застолья, он вместе с Мариной выехал в столицу. По приезду их схватили слуги великого князя и бросили в одиночные темницы. Тюрем тогда на Руси не было, но существовали темницы, называемые порубами. Это были подвалы, срубленные из толстых бревен, сверху они были закрыты накатом, в нем был проделан узкий лаз с дверцей, через него подавали еду и питье, а потом наглухо закрывали. Вот в таких порубах и оказались в 1013 году Святополк и Марина по воле великого князя Владимира.

X

Первые месяцы пребывания в Новгороде у Ярослава ушли на то, чтобы разобраться в особенностях управления княжеством. В отличие от Киева и других южных городов здесь сохранилось сильное влияние народного собрания – вече; без него князь не мог решить ни одного важного вопроса.

Иной был состав боярства. Если на Руси в него входили только крупные землевладельцы, то здесь они почти никаким влиянием не пользовались по той причине, что земли на Новгородчине были скудными, селения редкими, а преобладали леса и болота. Настоящее богатство давала не земля, а торговля, ремесла и промыслы.

В Новгороде было множество ремесленников и крупных мастерских, которые богатели год от года. Они опирались на мощную промысловую базу северных и восточных земель. Новгородские промысловые люди осваивали побережья Ладожского и Онежского озер, пробивались в Заволочье и Пермский край, обладавшие запасами высокоценных мехов. Предприимчивые люди в короткий срок сколачивали несметные богатства.

Новгородское купечество было самым богатым и влиятельным на Руси. Оно вело торговлю со многими зарубежными странами. В Новгороде стояло два иноземных подворья – немецкое и готское (голландское). Сюда прибывали из разных стран иноземные купцы со своими товарами. Вывозили они из Руси пушнину, моржовые клыки, а также продукцию более южных районов страны: воск, мед, сало, лен, пеньку, смолы. На острове Готланд новгородские купцы имели свой гостиный двор со складами. Оживленная торговля велась ими с Ганзейским союзом. Свои подворья и гостиные дворы имели они и в Киеве.

В силу сложившегося положения в Новгороде боярство состояло в основном из купцов, хозяев крупных мастерских и промысловиков; землевладельцы составляли лишь малую долю. Достаточно было накопить большое состояние, как человек получал звание боярина.

Сразу по приезду Ярослав дал большой званый ужин, на который пришли все знатные и богатые люди Новгорода, а потом каждый из них стал приглашать его к себе. Эти пиры – с промежутками в неделю или месяц – продолжались с полгода. Ярослав узнал всех влиятельных особ в городе, а они познакомились с ним. С кем-то возникли теплые отношения, кто-то напросился на дружбу, а некоторым достаточно было и знакомства. Постепенно выделились трое самых богатых купцов – Азар, Влесослав и Влас, – с которыми Ярослав сошелся особенно близко.

Как-то гуляли у Азара. Хозяин, крепкий в кости, с небольшим брюшком, держался почтительно, но с большим высокомерием. Возле него небольшая кругленькая купчиха Услада, наоборот, источала простоту и сердечность.

– Кушай, князюшка, кушай на здоровье, – говорила она, умильно глядя ему в глаза. – Мы так рады встретить такого высокого гостя, так счастливы!

– Не стесняйся, князь, – гудел с высоты своего роста купец. – Мы народ хлебосольный, без гостей жить не можем, все готовы отдать…

Чарка шла за чаркой, хозяйка удалилась, остались они вчетвером. Влесослав, невысокий, широкоплечий, с длинными сильными руками, совсем захмелел, пустился в пляс. Влас, толстый, как бочонок, полез к Ярославу целоваться:

– Князь, ты стал за эти полгода нам, как родной…

Азар его отталкивал, беззлобно журил:

– Экий ты липучий. Дай человеку отдохнуть, видишь, ему не до тебя…

– Я что, я не против… Только не люблю поцелуев с мужчинами, – бормотал изрядно захмелевший Ярослав.

Влесослав перестал плясать, плюхнулся рядом с ним на скамейку, налил по чарке медовухи, поднял свою, стал говорить:

– Выпьем за князя! Мне за него и умереть не страшно. Очень ты нам полюбился за это время, Ярослав. Настоящий новгородский князь, будто у нас и родился. Ты – наша гордость, Ярослав! Тобой только и держимся! Давай выпьем, хорошо что у нас есть что пить!

– Вот-вот, – поддержал его Азар. – А то ведь скоро надо в Киев обозы с данью отсылать, что называется, последнюю рубашку с себя снимать придется. Вот какие дела!

– Какая рубашка? Почему я должен снимать с себя последнюю рубашку? – не понял Ярослав.

– Это он в переносном смысле. Для сравнения! – вмешался Влесослав. – Просто новгородцы волнуются, с таким добром ни за что ни про что приходится расставаться. Две тысячи гривен серебром!

– Так давайте оставим себе! – рубанул ладонью по столу пьяненький Ярослав. – Тогда и заживем богато и привольно.

– Вот об этом и говорят все новгородцы. Сколько можно подчиняться? Сроду Новгород себя равным Киеву считал, никогда не клонил головы. А с тобой, князь, мы подавно ни от кого зависеть не будем!

– Только слово скажи, князь Ярослав. Все новгородцы грудью рядом с тобой встанут за нашу вольность! – горячился Влас.

– Верно! Тряхнем Киевом, как когда-то во главе новгородцев поверг его к своим ногам мой отец. Только пух полетит! – криво улыбаясь, произнес Ярослав. Но потом вдруг замолчал, осмысленным взглядом оглядел присутствующих, закончил: – Ладно, купцы, шучу я. Давайте еще выпьем.

– Чего шутить, князь? Ты не шути, тут дело серьезное, – строго заговорил Азар. – Мы хотим еще раз тряхнуть Киевом. Только не надо ходить походом, а просто откажемся дань платить, и – ладно. Никуда он не денется. Сил у него теперь маловато! Вон из Турова вести идут, из Смоленска тоже, Полоцк недоволен. Где у Киева столько сил найдется на все наши княжества?

– Нет об этом разговоров! – свирепея, крикнул Ярослав.

Спать его уложили в тереме Азара.

Утром он вспомнил разговор, позвал к себе в горенку всех троих, заговорил строго, не допуская противоречия:

– Вот что, купцы, выкиньте из головы вчерашний разговор, иначе я с вами весьма круто поступлю! Верно, что всегда Новгород соперничал с Киевом, жаль дань столь большую платить. Но мы можем выстоять, пока единая страна. Киевский князь для нас, как обручи, которые сжимают бочку. Снимите их, и бочка рассыплется. Так и Русь без Киева падет от натиска печенегов, венгров, поляков или шведов. Пораскиньте мозгами и перестаньте мутить народ, не доводите дело до греха!

– Разговор чур не выносить, – отвернувшись, попросил Влесослав.

– Помрет со мной, если вы успокоитесь. А дань мы платим не киевскому князю, а всей Руси, чтобы она осталась единой и могучей.

– Оно-то так… – неохотно согласился Азар и поднял на Ярослава крохотные, наполненные злостью медвежьи глазки.

Потерпев неудачу в одном деле, купцы зашли к Ярославу с другой стороны. Как-то Азар пригласил к себе Ярослава в гости, повел осторожный разговор:

– До тебя, князь, неразбериха во власти была. Как говорится, кто смел, тот и съел. Удалось поближе к князю подойти, получай должность, хотя, может, и не достоин. А те, которые могли бы помочь князю в управлении, в стороне оказались…

– И кто они, которые должны быть облечены властью? – с интересом спросил Ярослав.

– У кого большое состояние. Раз заимел богатство, получай и власть!

– Но ведь богатство само по себе дает человеку власть над людьми.

– Э-э-э, нет! То простое распоряжение нажитым, и только. Я же имею в виду частицу власти при князе. Тут такое интересное явление наблюдается. Сначала человека волнует, как бы добыть средства на существование. Потом он начинает думать, как можно больше богатства получить. Но вот в какое-то время богатство ему становится привычным делом, а на первое место выходит стремление к власти. Вот такие люди и являются готовыми хозяевами страны, в их руки надо отдавать управление государством!

– Стало быть, тебе бы хотелось занять какой-нибудь важный государственный пост?

– Правильно, князь! В самую точку угадал!

Ярослав по Киеву знал, что служилые люди при великом князе погрязли во мздоимстве и грязных делишках, неоднократно слышал об этом из рассказов отца и его окружения. То же самое наверняка и здесь. Пожалуй, единственный выход предлагал Азар: дать самым богатым власть, и тогда будет покончено со взятками и лихоимством. «В словах купца есть свой смысл, – думал он. – Человек обогатился, накопил громадное состояние. Значит, воровать и обманывать у него нет желания. Ему хочется честно порулить государственным кораблем. Об этом стоит подумать!»

Вскоре он назначил Азара главным мытником на пристани. В его распоряжение поступили пять мытников, которым вменялось в обязанность проверять товары на каждом корабле – своем или заграничном, которые заходили в Новгород, и взимать с них десятину. По представлению Азара на должность старшего мытника на рынке был поставлен богатейший купец Влесослав, а ответственным за сбор налогов с промысловых отрядов, действовавших в лесах Заволочья и Пермского края, стал не менее богатый хозяин нескольких ремесленных мастерских Бересень. Кроме обязанностей мытарей, им вменялась забота по развитию промыслов и торговли, обустройстве людей, их защите, помощи в делах и начинаниях.

Первые годы дела шли спокойно, никаких жалоб не поступало. Но вот однажды к Ярославу напросился на прием купец Старыг, который известен был торговцем средней руки, но человеком добросовестным и бескорыстным. Когда тот входил в горницу, Ярослав разглядел ладную фигуру купца в кафтане, перетянутом кожаным ремешком, в мягких сапожках зеленого цвета; лицо у него было продолговатое, с небольшим, горбинкой, носом, а взгляд синих глаз открытый, честный.

– Помощь в средствах понадобилась? – спросил его Ярослав, заранее решив про себя откликнуться на просьбу.

– Да нет, князь, я по другому делу, – присаживаясь в кресло, не торопясь ответил Старыг. – Поделиться хочу своими наблюдениями за тем, что творится на пристани нашей.

– И что же там такое творится? – уже заинтересованно спросил князь.

– Да не очень хорошие дела. Другим жителям города они не видны, конечно, но мы-то к ним прямое отношение имеем.

– Рассказывай, рассказывай смелее, – подбодрил его Ярослав.

– И расскажу! – с какой-то удальской решимостью произнес купец, рубанув ребром ладони по столу. – Ведь что творят твои мытники и их пособники, сердце кровью обливается! Обманывают и тебя, князь, и казну! На некоторых судах показывают меньшее количество товаров, значит, занижают сборы, а разницу кладут себе и своему начальству в карман!

– Неужто Азар берет мзду со своих подчиненных? – удивился Ярослав.

– Берет! Берет и не гнушается!

– Но ведь он и без того богат!

– Видно, нет предела жадности!.. Но и это еще не все. Свои суда по ночам он отводит из города и разгружает в затоне, а потом возвращается, как ни в чем не бывало.

– Значит, пошлину не платит совсем?

– Да. И мытники это покрывают.

– Но почему они мне не пожаловались?

– И начальства боятся, и мзду от Азара имеют немалую.

– Но если это правда…

– Можно проверить, князь. Корабль Азара пришел из Волина. Думаю, ночью будут разгружать в затоне.

– Та-а-ак, – протянул Ярослав… – Ну я ему разгружу!

Ночью дружинники окружили затон. Там при свете факелов мелькали тени людей, было видно, что они перетаскивали мешки и еще какие-то грузы с корабля на берег, складывали в сарай. Среди них возвышалась толстая фигура Азара, слышался его басистый голос:

– Поторапливайтесь, поторапливайтесь, ребята. Бочонок пива ждет вас!

Сузив злые глаза и ощерив зубы, Ярослав медленно вынул стрелу, обмотал ее просмоленной паклей, положил на лук и поджег. Тихо скомандовал:

– По моему сигналу!..

И, немного помедлив, выпустил ее, целясь в Азара. Трепещущий огонек прорезал темноту и уткнулся в борт судна – князь взял чуть-чуть левее и промахнулся. Тотчас зазвенели стрелы со всех сторон. Среди грузчиков началась суета, а затем послышались крики и стоны. А стрелы летели и летели… Потом Ярослав неторопливо встал и направился к кораблю. Вслед за ним двинулись дружинники, а также Старыг и Бересень, которым князь приказал присутствовать в затоне. Они брели, заплетаясь нога за ногу.

– Покидать всех на корабль, – приказал князь.

Приказ был исполнен немедленно. Затем Ярослав поднял факел и бросил на палубу. Вспыхнуло пламя, которое постепенно распространялось по надстройкам.

– Отчаливай! – отдал команду князь. Дружинники отвязали канаты, и судно медленно поплыло по течению. Пламя охватило всю посудину, слышен был гул от мощного пламени.

– Теперь Азар точно не будет брать взяток и заниматься жульничеством. Не так ли, господа? – обратился он к Старыгу и Бересеню. Те стояли без кровинки на лицах и с ужасом смотрели на уплывающее судно.

XI

В первые дни пребывания в темнице Святополку казалось, что это недоразумение, что по чьей-то ошибке и без ведома великого князя их с Мариной бросили в заключение, приедет отец и тотчас освободит. Но проходили дни, недели, а потом и месяцы, а он продолжал томиться в одиночестве, в темноте, на хлебе и воде и в полной неизвестности. Отчаяние стало одолевать его. Теперь к нему пришло сознание того, что в темницу он брошен по воле отца, что он наказан за непослушание, отказ платить дань Киеву, что было истолковано отцом как попытка отделиться от Руси и стать независимым княжеством. Это была неправда, он не хотел отделения; ему надо было спокойно править в Турове, он был намерен сохранить старые обычаи и оберечь население княжества от чуждой греческой веры, а также заиметь побольше средств для обороны своего княжества на случай различных неожиданностей. Он должен был обязательно встретиться с великим князем, объяснить ему, как было на самом деле, но все попытки добиться разговора с ним пресекались молчаливыми стражниками, которым запрещалось говорить с узником, и отчаяние его стало перерастать в панику: если он будет признан государственным преступником, то ему никогда не удастся выйти на свободу.

С первых дней заключения Святополк сильно тосковал по Марине. Только сейчас он почувствовал, как глубоко и страстно ее любит. Теперь он понимал, что прежнее его чувство к Анастасии было не больше чем увлечением. И если бы она не проявила строптивость и не отказала ему во взаимности, а, наоборот, увлеклась им, то, возможно, он разочаровался и бросил бы ее, как это случалось у него ранее. Но все получилось наоборот, он оказался в ее любовном плену, вообразил, что без ума от ее чар и она у него единственная на всю жизнь.

Однако встреча с Мариной расставила все по местам. Анастасию Святополк забыл, будто ее и не было в его жизни. Марина покорила его сердце своей простотой, естественностью, умением быть самой собой в любых случаях жизни. Порой он поражался, как она могла легко сносить все тяготы, быть спокойной и ровной в отношениях с ним и – это очень важно княгине! – для окружающих. Она стала для него не только желанной, но и необходимой, в последнее время он все больше и больше прислушивался к ее советам, следовал ее указаниям, и это ему чрезвычайно нравилось!

Порой ему становилось тяжело от того, что по его вине она оказалась в темнице. Он пытался успокоить себя, что не виноват в ее беде, что коварство отца и его окружения разлучило их и подвергло таким тяжким и унизительным испытаниям, но это мало помогало; иногда чувство вины было настолько сильным, что он не выдерживал и, прислонившись к стене, беззвучно рыдал. В душе он мечтал только об одном: выйти на свободу, встретиться с Мариной, жить с ней и больше не расставаться!

Порой он вспоминал про своего тестя, польского короля Болеслава Храброго, перебирал в памяти совместный поход против германцев и с надеждой думал, что, может, он придет на помощь, ведь и его дочь заключена в темницу. Но потом, при трезвом и здравом размышлении, приходил к выводу, что король далеко, что теперь ему не до него и дочери, он втянут в длительную и тяжелую войну с могущественным противником, и та победа, которую они одержали с ним, это лишь частичка большого противоборства двух соседей, что впереди еще много битв и сражений. Так что нечего ему надеяться на своего тестя.

Больше всего его убивало бессилие. Бессилие что-либо сделать, чтобы оправдать свои поступки, объяснить, что им двигало при принятии решений, доказать, что он имел совсем другие замыслы и намерения, чем ему приписывают в Киеве. В конце концов он готов был отказаться от всякой власти, от стремления к ней, от всяких мыслей о ней, лишь бы вырваться на волю, увидеть голубое небо и яркое солнышко, полежать на зеленой травке, и чтобы свежий ветерок обдувал его лицо… Его убивал затхлый воздух темницы, порой стучало в голове и сердце рвалось из груди из-за спертости воздуха в узком помещении; от земляного пола шел могильный холод, пробирал до костей, наводил мысли о смерти…

Но тягостней всего было одиночество. Сначала он его вроде бы не замечал, ему достаточно было размышлений о прожитом, о том, что сделано и еще не совершено, как надо было поступить, чтобы избежать ошибок, и, конечно, как постараться, чтобы выбраться из поруба. Но потом ему стало не хватать собеседника, мучительно хотелось с кем-то поговорить, высказаться, излить душу. Вскоре он заметил, что стал говорить с самим собой. Сначала он произносил отрывочные фразы, но потом все больше и больше втягивался в беседу, стал вслух рассуждать по какому-то поводу долго и обстоятельно. А вскоре такие разговоры захватили его полностью, он с ними вставал ото сна и ложился спать.

А как-то увидел в темной стене блестящие зеленоватые глаза. Сначала подумал, что это недолгое видение, поэтому не обратил особого внимания, но они стали преследовать его изо дня в день, он чувствовал их на своем затылке, когда намеренно повертывался к ним спиной, они жгли его, внушали беспокойство, тревожили, выводили из равновесия. Откуда они появились? – невольно спрашивал он себя и в какой-то момент вдруг с ужасом догадался, что за ним непрестанно следит Хозяин. Да, тот самый Хозяин, с которым он общался вместе с Чарушей на шабаше ведьм и который оставил ему метку на груди. Его объял ужас.

– Что тебе надо? – спросил он его.

– А ты не знаешь? – блеющим голосом спросил тот.

– Нет, не знаю. Я не хочу тебя видеть.

– Но ты хочешь с кем-нибудь перемолвиться. Побеседуй со мной.

– Мне не о чем с тобой говорить. С тех пор как мы расстались, я ни разу не вспомнил про тебя.

– Это неправда. Всякий раз, когда обнажался, ты видел мою метку на своей груди, и мысли твои невольно возвращались к нашей встрече на лесной поляне.

– При этом меня охватывало чувство омерзения.

– Может быть, может быть… Но я снова тебе пригодился. Если бы ты остался совсем один, то наверняка сошел бы с ума. Одиночка для многих кончается сумасшествием. А теперь ты развлекаешься разговорами со мной.

– Сумасшествие мне не грозит. Я в своем уме.

– Но ты уже начал разговаривать сам с собой. А это один из признаков того, что человек незаметно для себя теряет ум.

– У нас с тобой нет тем для беседы. Что у нас общего, какие вопросы могут заинтересовать?

– Очень многое. Например, что является главным в жизни человека?

– Воля. Я бы все отдал только за один глоток свободы, чтобы вырваться из темницы и зажить так, как живут все люди на земле.

– Хорошо, я могу выпустить тебя из поруба сейчас же. Но что ты будешь делать после этого? Стремиться к новой, еще большей свободе?

– Нет, я тогда сделаю все, чтобы вернуть себе Марину. Здесь, в заключении, я еще яснее осознал, что люблю ее по-настоящему.

– И, встретив ее, ты успокоишься и будешь жить, не помышляя больше ни о чем другом?

– Да, я уеду в какое-нибудь глухое место, как это мы сделали с ней накануне похода в Польшу, и будем жить вдвоем. Больше нам ничего не надо.

– Неправда. У человека есть страсть сильнее, чем любовь.

– Я не знаю такой страсти.

– Знаешь, и ты в полной мере испытал ее в Турове и хотел еще большего и большего.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Власть! Нет ничего более могущественного влечения в жизни, чем стремление к власти. Именно она толкнула тебя к отказу подчиняться отцу, только поэтому ты перестал платить дань Киеву и оказался в темнице. Разве не так?

– Я только хотел противостоять греческой вере и как следует благоустроить Туровское княжество.

– Человек всегда хочет оставаться правым. В любом случае и при любых обстоятельствах. Поэтому он оправдывает свои поступки всевозможными способами и методами. К слову сказать, любое, даже самое грязное, самое жестокое преступление можно оправдать набором веских причин. И чем грамотнее и умнее человек, тем изощреннее у него приемы оправдания своих злодеяний, особенно у тех, кто держит власть в своих руках. Так и ты. Сейчас изо всех сил изощряешься, чтобы доказать мне, будто ты ни при чем, что пострадал невинно, что все беды твои произошли от твоих благих намерений. Но виной всем твоим бедам – стремление к власти, к еще большей власти, к власти неограниченной!

Святополк некоторое время молчал, собираясь с мыслями, как точнее ответить на выдвинутые обвинения, но Хозяин опередил его:

– Ты не одинок в своем стремлении к власти. Вся история человечества наполнена борьбой за власть, когда ради нее приносили в жертву и любовь, и дружбу, и другие великие ценности. Власть всесильна! Оглянись вокруг. Твой дядя, князь Ярополк, в борьбе за великокняжеский престол убил своего брата Олега, а отец твой, нынешний великий князь Руси, тоже убил своего брата Ярополка…

– Не они убивали своих братьев, а их подручные!

– Верно! Но сколько ты найдешь случаев, когда правитель марал руки кровью своих жертв? Волю господина всегда исполняли верные слуги, а их у каждого властелина больше чем достаточно.

– Ты хочешь сказать, что я пойду по их пути? Я старший в роде и после кончины родителя по праву займу киевский престол. Все братья моложе меня, и мне не надо никого убивать, чтобы прокладывать путь к престолу. Разве только ты своей черной волей сумеешь заставить меня пойти на преступление.

– Никто заставлять не будет. Но если так сложатся обстоятельства, что придется бороться за власть, то ни ты, ни другой не откажетесь применить насилие, чтобы стать победителем!

С этими словами Хозяин исчез, чтобы на другой день пожаловать снова и продолжить их спор. Святополк уже не боялся его появления и в душе даже ждал, потому что истомился в одиночестве и рад был какому-нибудь общению.

Счет времени он потерял. Порой ему казалось, что он находится вовсе не в темнице, а глубокой темной ночью плывет по бесконечной и тихой реке и не будет конца-краю этому плаванию… Им все больше и больше овладевало чувство безразличия, даже пища и питье, которое подавали сверху, не волновали его так, как это было вначале. Кормили сносно, клали куски мяса и сыра, порой давалась рыба, перепадали и пироги с блинами, видно, отец отсылал со своего стола. Но есть приходилось только всухомятку, и в последнее время у Святополка стал побаливать желудок. Приступы были несильные, чаще всего по утрам, на голодный желудок. Он скоро к ним привык и не обращал внимания. И вообще он становился все более и более равнодушным к самому себе, переставал задавать вопросы, что ждет его впереди, смирился с заключением и покорно ждал решения своей судьбы.

Однажды открылась дверца и голос сверху спросил:

– Князь, ты живой?

Святополк встал с лежанки, боясь взглянуть на яркий свет. Стоял, ждал.

Наконец тот же голос произнес:

– Вижу, вижу, жив и невредим. Подняться сможешь?

Зашуршала и упала к ногам лестница. Святополк проверил, надежна ли она, несмело поставил одну ногу на перекладину, потом вторую, полез наверх. Сил почти не было, каждый шаг давался с трудом, но все же выбрался из темницы и тотчас закрыл глаза ладонью, так било в глаза ослепительное солнце. Постоял некоторое время, затем отодвинулся от дыры.

– Ну вот и ладненько, вот и хорошо, – проговорил тот же умиротворенный и заботливый голос.

Святополк осторожно открыл глаза, присмотрелся. Перед ним стоял боярин Клям, страдальчески глядя на него.

– Отец приказал выпустить? – спросил он его.

– Милость великого князя. Для тебя, князь, банька натоплена, ждет. Два шага сделаешь, и можно попариться и помыться.

Святополк вышел наружу. Стоял погожий осенний день, деревья были покрыты золотой листвой. В мире было красиво и торжественно, и на душе Святополка постепенно нарастало чувство радости и ликования. Он вновь на свободе, он снова вольный человек!

В предбаннике скинул с себя полуистлевшую одежду и обувь и открыл тяжелую дверь в баню. На него пахнуло жгучим паром. Он отступил назад, сказал боярину глухим голосом:

– Как бы не задохнуться. Пусть проветрится немного.

Боярин не стал перечить.

Они посидели немного на скамеечке, потом вошли вовнутрь. Баня поостыла, но от печи шел сильный жар, поэтому дверь оставили приоткрытой. Святополк лег на лавку, а боярин стал тереть его намыленной мочалкой. Во всем теле наступило такое блаженство, что он вскоре заснул и даже не почувствовал, как был вымыт.

– Помыл я тебя, князь, три раза. Столько грязи сошло! Оно и понятно, больше года в темнице… Но теперь все хорошо будет. Отец ждет во дворце, прямо из бани к нему и отправишься.

Владимир принял его в своей горнице, усадил перед собой за стол, стал смотреть в лицо; в глазах откровенное любопытство, на губах блуждала насмешливая улыбка. Святополк знал, что отец часто бывает жесток и откровенно пренебрежителен к людям, и это ему нравилось, он чувствовал тогда в нем силу. Но теперь эти чувства относились к нему, и это его коробило и вызывало внутренний протест. По пути к отцу он решил быть покорным и смиренным, дабы не угодить снова в темницу, но теперь в нем, помимо его воли, нарастал протест, и он смело и независимо взглянул на него.

Отец, как видно, понял этот дерзкий взгляд, но выражения лица не изменил и все с тем же любопытством смотрел на него.

– А ты заметно похудел и с лица спал, – с издевательством проговорил он. – Как видно, поруб – это не загородный княжеский дом.

Святополк дернулся, собираясь ответить резкостью, но сдержал себя.

– И ручки слабыми стали, наверно, меч не смогут удержать.

– Отъемся, снова буду таким же, – ответил наконец Святополк с вызовом.

Владимир откинулся на спинку кресла, проговорил отчужденным холодным голосом:

– Если я тебе позволю.

И, чуть помедлив, спросил:

– Что, снова за свое? Будешь противиться великокняжеской власти?

Святополк – глухо:

– Где Марина? По-прежнему в темнице?

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Мне нечего отвечать.

– Это как понять?

– Я не выступал против твоей власти.

– А как же с неуплатой дани? А как с походом в Польшу без моего ведома? Ладно, все обошлось. А если бы загубил войско? Ведь это мои подданные, я за их жизнь отвечаю перед Богом!

Святополк молчал. По жесткому тону отца он догадался, что его ждет новая опала.

– Ты – старший сын в моем роде, – продолжал Владимир. – Тебе должен перейти киевский престол. Но как я его могу тебе доверить? Чтобы ты Русь растащил на куски? Большими стараниями предки наши – князья киевские – из племенных объединений Русь нашу создали. А ты хочешь ее на распыл пустить? Не могу позволить! А потому властью своей лишаю тебя права занять великокняжеский престол! Наследником своим объявляю Ярослава, что и будет утверждено в скором времени на вече!

– Воля твоя, отец, – покорно проговорил Святополк, уже жалея, что проявил строптивость. Впрочем, тут же подумал он, правитель уже все решил до разговора с ним и ничто не зависело от того, каким тоном, с каким видом он стал бы с ним разговаривать.

– В темницу я тебя не стану возвращать. Думаю, ты достаточно сурово наказан. А отправлю тебя в почетную ссылку в наш загородный дом в Вышгороде. Там, кстати, тебя ждет Марина. Будете жить вдали от Киева, от власти. Успокоишься, остепенишься. А коли вновь проявишь строптивость, поруб никуда не уйдет, он рядом, под боком.

Святополк встал, поклонился и молча вышел. Владимир тяжелым взглядом смотрел ему в спину.

XII

К Ярославу пришел посадник. Посадники избирались на вече, они помогали князю в управлении Новгородской землей, а также отстаивали взгляды и интересы жителей города. На этот раз глава города заявился в расстроенных чувствах и не замедлил их излить перед князем:

– Снова Киев требует пятьсот работников на возведение оборонительных сооружений на печенежской границе. Это столько рабочих рук отрываем от своих дел! Сколько продуктов, одежды потребуется такой ораве людей! Заберем от семей, от детей, от жен… И сколько переться им до этой самой границы!

– Шестьсот верст, – уточнил Ярослав. – Больше полумесяца пути.

– Вот только что, два года назад, такое же скопище людей мы посылали, тогда великий князь обещал нам, что это в последний раз. И вот на тебе, снова снаряжай! Так конца-края не будет!

– Что ты предлагаешь?

– Народ колобродит, по улицам ходят крикуны, говорят, что никуда не пойдут и не поедут. Что прикажешь делать, князь? Я, скажу честно – не знаю! Я выбит из колеи. И Киева ослушаться нельзя, и против народа новгородского не могу пойти. А тут, как назло, только что дань собрали, всех жителей перетрясли, пока три тысячи гривен не получили. А две тысячи гривен из них опять-таки надо Киеву отдать. Вот какие дела-то!

– Не пойдет народ новгородский на печенежскую границу крепости строить?

– Воспротивится, князь. Разве что силой заставим, дружинников своих на людей натравишь.

– Нельзя этого делать. Народ на севере вольный, насилия не любит, может и восстать. Давай собирай вече, там и будем решать.

Народа на вече пришло столько, что площадь не вместила всех желающих. Ярослав видел, как колыхалась толпа, возбужденная, взвинченная, горластая, и думал о том, что впервые обстановка складывается так, что если он хочет и дальше править в Новгороде, то придется подчиниться воле новгородского населения и впервые пойти против отца. Но может, все как-нибудь обойдется, утешал он себя…

На край помоста вышел посадник, полный, с покатыми плечами и бычьей шеей, произнес басисто, громогласно:

– Господин Великий Новгород! Крепкую думу нам придется думать с вами. Отсылаем мы на днях ежегодную дань Киеву, ровно две тысячи гривен серебра, нами с вами заработанные. Но требует от нас великий князь еще полтысячи новгородцев на крепостные сооружения. Как нам быть?

Тотчас толпа взорвалась яростными воплями. Разъятые в гневе рты, поднятые кулаки, сквозь невыносимый шум слышны были крики:

– Мы только что вернулись!

– В грязи, во вшах на работах надрывались!

– Не желаи-и-и-им!

Посадник дал людям накричаться и, когда стихло, произнес деловитым голосом:

– Вижу, не хотите гнуть спину на Киев. Но тогда ждите прихода великокняжеских войск. Большой кровью может обернуться наше неповиновение. Как вы на это смотрите, господа новгородцы?

Толпа стала озадаченно смотреть на посадника и князя. Одно дело – отказ подчиняться правителю Руси, а другое – какой ценой придется заплатить за такое своеволие?

Наконец кто-то выкрикнул:

– Тогда лучше отработать…

И сразу несколько голосов:

– Нельзя отступать! Постоим за Великий Новгород!

И новый взрыв воплей и криков, горящие глаза, красные лица…

Когда площадь успокоилась, посадник произнес:

– Вопрос серьезный, одним криком не возьмешь. Давайте голосовать. Пусть те, кто за то, чтобы дань Киеву не платить и людей на работы не посылать, отойдут в правую сторону, кто за подчинение Киеву – в левую.

Задвигались, зашумели, кое-где вспыхнули потасовки, но они были короткими, разошлись довольно мирно; были случаи, когда площадь превращалась в настоящее побоище.

Ярослав, затаив дыхание, следил за перемещением людей. Произошло то, чего он боялся больше всего: основная масса собравшихся отошла в правую сторону. Если бы половина на половину, тогда он, как князь, мог вмешаться в решение вопроса и настоять на выполнении воли великого князя. Но теперь он был бессилен. Теперь он должен был подчиниться постановлению народного собрания и выступить против своего отца. Понурив голову, он покинул вечевую площадь и уехал в свой дворец, чтобы остаться одному и решить, как поступать дальше.

Было ясно, война с Киевом неизбежна, но Ярослав прекрасно понимал, что новгородцы в одиночестве не смогут противостоять войску всей Руси. Надо было срочно изыскивать дополнительную вооруженную силу. Финны, мирный и невоинственный народ, могли дать значительное войско, но это были нестойкие и ненадежные воины. Полякам было самим до себя, которое десятилетие отражали они натиск могущественной Германской империи, посягавшей на земли славян. Оставались скандинавы, или, как их было принято называть на Руси – варяги. В VIII–X веках варяги, которых на Западе знали под именем норманнов, викингов, совершали грабительские набеги на Англию, Францию, Шотландию и Ирландию. Постепенно они стали проникать в глубь Германии и Франции, захватили земли в устье Сены и основали здесь свое герцогство Нормандия. Викинги через Гибралтар вошли в Средиземное море, завоевали Южную Италию и Сицилию, основали ряд графств и герцогств. Пораженные феодальной раздробленностью государства Западной Европы не могли оказать достаточного сопротивления и вынуждены были платить огромные выкупы воинственным и кровожадным грабителям. На Руси варяги занимались преимущественно торговлей; путь варягов из Скандинавии в Константинополь назывался «Великий путь из варяг в греки». Вот в одну из скандинавских стран – Швецию – и направился Ярослав, чтобы набрать профессиональных воинов для войны с отцом.

Миновали Финский залив и вышли в Балтийское море. Задувал свежий ветер, по небу мчались низкие серые тучки, волны с белой пеной на гребешках ударялись о борта судна, брызгали в лицо водяной пылью, она лезла в рот, оседала горечью в глотке, мешала дышать. Воины расползлись по кораблю, многих рвало, некоторые, обессилев, лежали на днище, ухватившись за деревянные брусы – шпангоуты, чтобы удержаться на месте. У Ярослава ломило виски, к горлу подступала тошнота, но он крепился, показывая пример подчиненным. Рядом с ним стоял купец Стемир, который много раз бывал в Швеции, знал язык, порядки и мог пригодиться в качестве советника. Невысокий крепыш с широкими плечами и длинными руками, он цепко держался за борт и смотрел вдаль прищуренным, оценивающим взглядом. Говорил не спеша, вдумчиво, оценивая каждое свое слово:

– Лет пятнадцать назад я впервые побывал в Швеции. Тогда еще не было единого государства, а были герцогства Упсала, где проживает племя свеев, и герцогство племени гетов. Свеи живут в средней части страны, а геты на юге. Множество кровавых стычек и войн происходило между этими герцогствами, которыми предводительствовали конунги. Много разорений принесли они и народу, и торговле. Опасно было продвигаться с товарами по дорогам…

– Так зачем ехать туда, где опасно для жизни? – спросил Ярослав.

– А где сейчас спокойно? Может, только на Руси да в Византии. В Европе свирепствуют банды викингов и венгров, в Польше бесчинствует шляхта. Двинешься на восток, так там печенеги и другие кочевники норовят тебя ограбить. Куда ни кинь, везде клин!

– Торгуй на Руси. Вон какая большая у нас страна!

– Ну и что, что большая? Где ты продашь пушнину? Разве за бесценок отдашь. А за границей ее с руками готовы отхватить, да за высокие цены. В той же Швеции ценится она за то, что красоту дает и вдобавок тепло приносит.

– Высокие цены, прибыль… Стоит ли ради них жизнью рисковать?

– Не только погоня за богатством кидает нас навстречу опасности. Сколько себя знаю, все время рвался куда-то поехать, уплыть, забраться в далекие края. Какой-то червь непоседливости грызет изнутри, не дает покоя. Порой вернешься домой, едва смерти избежав. Ну все, думаешь, ни за что больше не тронусь из дома. А поживешь месяц-другой, и такая тоска берет, места себе не находишь. Закупаешь товар и снова отправляешься в дальний путь, навстречу опасности, а может, и смерти!

– Беспокойный вы народ, купцы! – удивлялся Ярослав. – Но ты мне доскажи про Швецию.

– Ах да, Швеция… Воевали эти два герцогства долго. Но недавно победили свеи. Выдвинулся у них очень способный полководец Олав Шетконунг, разгромил южан и объединил страну, а столицей сделал Упсалу.

– Город на берегу моря стоит?

– Нет, к нему ведет длинный и узкий залив, который свеи называют озером Миларен. От него недалеко до столицы.

На десятый день плавания появились сначала многочисленные мелкие острова, а потом низкая полоска берега. Управление судном взял на себя Стемир. Он умело провел его между островами и шхерами, и они вошли в узкий залив, который вывел их в озеро Миларен. Однако Упсала стояла тогда вдали от озера, поэтому путникам пришлось выгружаться в Сигтуне, нанимать коней и телегу и двигаться на север проселочной дорогой. Ярослав с интересом разглядывал местность. Кругом были леса, между ними появлялись участки пашни и лугов. Земля была скудной, засоренной многочисленными камешками и валунами.

Воины переговаривались:

– Почва хуже нашей…

– У нас урожаи так себе, а здесь и подавно…

– Как только живут?

– А как? Недаром по всему свету разбойничают варяги… Не от хорошей жизни!

– Иначе с голоду помрут.

Неожиданно из леса на них выскочил конный отряд воинов, одетых в узкие панталоны и длинные куртки, подпоясанные широкими кожаными поясами, на плечи накинуты разноцветные плащи. Предводительствовал их юноша, почти подросток, в красочной одежде, с крикливым голосом.

– Эй, кто такие! Отвечайте, или мы вас изрубим на куски и отправим в царство холода и мрака Нифльхейме!

Купец соскочил с телеги и на свейском языке стал объяснять, что прибыли они из Новгорода и направляются к шведскому королю с важным заданием, а во главе их стоит князь.

– Кто из вас князь? Пусть представится, – приказал юноша.

Ярослав на родине часто общался с варягами, мог изъясняться на их языке. Он выехал вперед, проговорил степенно:

– Князь новгородский Ярослав приветствует тебя, глубокоуважаемый воин. Позволь узнать твое имя!

– А я из рода Олава Шетконунга и назван его именем. Добро пожаловать во владения моего отца!

Юноша бедовыми глазами взглянул на Ярослава, ударил своего коня плеткой. Конь взвился свечкой и понесся галопом, из-под его копыт полетели мелкие камешки; следом за ним поскакала его свита. Скоро они скрылись в лесу.

– Вот так всегда, не знаешь, откуда беду ждать, – утирая пот со лба, проговорил Стемир. – Налетят, накричат, а то иногда изобьют ни за что или ограбят…

– Этот выскочка – королевич, что ли? – спросил Ярослав.

– Выходит, так. Вон какой своевольный! Слава богам, что не стал приставать, а то всякое бывает.

Упсала была расположена на высоком холме. Город опоясывали крепостные стены. Опытным взглядом Ярослав сразу заметил особенность их возведения: сначала клался ряд камней, связанных раствором, на них помещали скрепленные между собой бревна, а потом снова камни и снова бревна. Такие стены нельзя было ни сжечь, ни пробить тараном.

В городских воротах стражники были предупреждены, поэтому отряд был пропущен без осложнений. Ярослав ехал по узким улочкам столицы, с интересом рассматривал необычные строения. Если на Руси дома были небольшими, рассчитанными на одну семью, то здесь они были длинными, в несколько десятков шагов, наполовину врытыми в землю, крыши их были забросаны землей и поросли травой, бурьяном, а кое-где и кустарником и издали напоминали холмики; по ним бродили овцы и козы, играли ребятишки.

Один из таких домов, как видно, предназначенных для гостей, отвели для русов. Помещение в нем было просторное, без каких-либо перегородок; только столбы подпирали крышу. Вдоль стен прилажены были широкие лавки, как видно, предназначенные для спанья, потому что кроватей не было. Печка тоже отсутствовала, ее заменял очаг, вырытый посредине жилья в земле, над ним висели два котла для варки пищи. Возле очага стоял длинный стол и несколько скамеек. Вот и вся нехитрая обстановка.

Путники стали располагаться где кому нравилось; Ярослав выбрал себе передний угол, рядом с ним примостился Стемир.

Устраиваясь, дружинники переговаривались между собой:

– Видно, большими семьями живут.

– Скорее – родами. Здесь с полсотни человек поместится!

– А для выхода дыма даже трубы нет.

– У нас тоже многие топят по-черному.

– Не случайно: дым выедает все болезни.

– Да, в домах, где имеются печные трубы, намного чище, но и люди болеют гораздо чаще.

Возле дома были припасены дрова для очага. Развели огонь, стали варить пищу. Вошел королевский слуга, сообщил:

– Начинается праздник в честь бога Тора! Можете посмотреть и поучаствовать в наших торжествах.

Стемир спросил:

– При чем тут бог Тор, когда король принял христианство?

– Одно другому не мешает, – ответил слуга.

«Как и у нас на Руси, – подумал Ярослав. – Язычество соседствует с христианством».

– Здоров ли король? – вежливо спросил Ярослав слугу. – Будет ли он на празднике?

– Король Шетконунг в отъезде, но должен прибыть со дня на день. Так что пока веселитесь на празднике.

Гуляющие собрались возле озера. Ярослав протиснулся в первые ряды, ему очень хотелось понаблюдать за соревнованиями на воде. На Руси пловцы выстраивались на краю берега, по знаку прыгали в воду и стремились первыми достичь противоположного берега или лодки. Он ждал увидеть того же самого и здесь. Но то, что представилось ему, смутило его и повергло в смятение.

В озеро вошли двое парней и на глазах зрителей стали топить друг друга. Они изощрялись в приемах борьбы, применяли различные хитрости, обманные движения, чтобы загнать соперника под воду и как можно дольше задержать его там. Это состязание закончилось тем, что один из участников так долго держал другого без воздуха, что тот потерял сознание. Победитель под громкие возгласы одобрения вынес противника на сушу и положил у ног; его еле откачали. Так продолжилось и дальше.

Не менее жестокой была и борьба. Если на Руси нельзя было бить ниже пояса, нападать сзади и бить лежачего, то тут было дозволено все, даже удары в пах. Почти половина участников относились в сторону в полуобморочном состоянии или без сознания[5].

– Ну и как, князь, наши увеселения? – спросил задорный голос. Ярослав оглянулся, рядом стоял королевич Олав.

– Ничего, кроме жестокости, они не прививают, – резко ответил Ярослав.

Он подумал, что его оценка обидит принца, но тот лишь весело рассмеялся и произнес:

– А мы к этому и стремимся. Как ты думаешь, в будущих битвах и сражениях воины должны проявлять милосердие или быть беспощадными к своим врагам?

– Но ведь здесь не враги!

– Какая разница! Главное, будущий воин должен биться до конца и не быть снисходительным к своему сопернику, кем бы он ни был!

– У нас на Руси совсем по-другому…

– Я уже заметил, что ты – добрый человек, и это мне нравится. Сейчас начнутся соревнования по меткости в стрельбе. Не хочешь, князь, принять в них участие?

– Ни в коем случае! – отмахнулся Ярослав. – Наверняка они пройдут с применением какого-нибудь насилия.

– А как они проводятся на Руси?

– Наездники скачут галопом и на ходу стреляют в круг. Попал в три круга – победитель, все зрители видят.

– У нас тоже есть такие состязания. Но интереснее, когда в стрелков болельщики кидают сучья, камни и другие предметы и мешают попасть им в цель.

– Но зачем это делается? – недоуменно спросил Ярослав.

– А как в бою происходит? Что, воину противник дает возможность спокойно прицелиться и не торопясь выстрелить? На него обрушивается град ударов мечами, саблями, пиками, булавами, топорами, его толкают, бьют щитами, топчут конями, но он должен поразить противника! К этому он должен привыкать уже с детства и юности.

– Не будем спорить, но я все равно в таких состязаниях не участник.

– Может, тогда скачки на конях тебя привлекут?

– О! Тут бы я не отказался. Коней я люблю!

– Хорошо. Дарю тебе отличного скакуна из своей конюшни. Пользуйся, князь!

Олав подозвал слугу, отдал распоряжение. Минут через десять к Ярославу подвели прекрасного скакуна с мощной грудью и длинными ногами. С детства занимался князь лошадьми, понимал в них толк и на этот раз не мог отвести взгляда от этого красавца. Принц был щедр на подарок!

– Благодарю тебя, Олав, я восхищен прекрасным скакуном, – с чувством сказал Ярослав. – Не знаю, сумею ли ответить равноценным подарком.

– И не надо! – беспечно ответил королевич. – Дарю от души!

Едва закончились соревнования по стрельбе, как объявили о начале скачек. Ярослав встал в ряд с другими конниками. Всего собралось с полсотни участников. Судья взмахнул красным полотнищем, и всадники устремились вперед.

Наставники в свое время учили Ярослава не поддаваться первому порыву и не надрывать силы коня, пусть он постепенно включится в скачку. Он так и сделал. Сильное животное мощно начало бег и удержалось посредине соревнующихся. Ярослав не погонял его до половины пути, а потом стал все настойчивей и настойчивей торопить. Конь это почувствовал и стал обходить одного всадника за другим. И тут князь увидел, что между всадниками идет какая-то странная борьба: они бьют друг друга плетьми, хватают за щиколотки и стараются выкинуть противника из седла, вообще недозволенными способами намереваются вывести противника из гонки. Ярослава тоже пару раз хлестнули по лицу, а один уцепился за полу кафтана и стал тащить на себя; князь развернулся и ударил соперника кулаком в лицо, тот моментально отстал. «Да тут уши надо держать востро!» – подумал про себя он и стал зорко следить за действиями соседей.

Между тем конь его набрал большую скорость, обогнал всех, кроме одного всадника. В нем он узнал Олава. «Ну уж тебя, сопляка, я перегоню в два счета!» – насмешливо подумал он и стал усиленно подгонять коня. Умное животное тотчас поняло хозяина и припустило что есть силы. Олав все ближе и ближе… Вот они поравнялись… И конец скачки недалек, уже видны лица зрителей, они кричат, машут руками, подбадривают… Ну, еще небольшое усилие, еще, еще… И тут сердце Ярослава радостно забилось, он увидел, что обошел противника. Еще чуть-чуть и – победа!..

И в этот момент Олав обернулся и бросил в глаза коню Ярослава горсть песка. Ярослав почувствовал, как лошадь под ним на короткое время сбилась с ноги, потом выровнялась, но было уже поздно; первым пришел Олав.

Сложное чувство переживал Ярослав, сходя с коня. Он презирал этого мозгляка Олава за нечестный прием, в то же время ему было уже известно, что королевич действовал по принятому в стране обычаю; не забывал Ярослав и того, что именно тот подарил отличного скакуна… И он, пересилив себя, подошел к Олаву и протянул руку:

– Молодец, поздравляю.

Лицо принца было пунцовым от азарта скачек, а еще больше от славы победителя, которая обрушилась на него. На его глазах выступили слезы. «А еще викинг! – презрительно подумал Ярослав. – Расплакаться готов, как девочка…»

И отошел в сторону.

Через некоторое время он забыл и про скачки, и про Олава. Его захватило зрелище битвы коней, которое разыгралось на лугу. Мужчины парами выводили жеребцов. Здесь же находились стреноженные кобылы, которые своим присутствием должны были возбуждать жеребцов. Подгоняя палками каждый своего коня, мужчины натравливали их. Взбешенные жеребцы кидались друг на друга, кусались, лягались, бились грудь о грудь, стараясь свалить соперника… И в тот момент, когда победа склонялась на чью-либо сторону, в сражение вступали люди. Они колотили палками коня противника, сцеплялись между собой… То же отсутствие честности в борьбе, та же жестокость.

– Ну как, князь, увлекла тебя битва коней? – раздался голос Олава. Он стоял рядом, на чистом лице его, не знавшем еще бритвы, бродила довольная улыбка. Он, как видно, по-прежнему находился под впечатлением своей победы, и этим был неприятен Ярославу; как-никак в последнее мгновенье, а главное, нечестным способом украдена была у него победа! Поэтому ответил неохотно:

– Интересно, конечно. Но нет и здесь благородства и великодушия.

– Главное – победить! Остальное все ерунда. Разве не так бывает в битвах и сражениях?

Ярослав ничего не ответил. Ему начинал надоедать этот настырный подросток со звонким голосом. Он стал подумывать, как бы от него избавиться, но и дома делать было нечего. Приходилось терпеть.

– Может, в стрельбе из лука примем участие? Думаю, я и там тебя обойду! – не отставал от него Олав.

– Нет, принц, избавь меня от этого. Состязайся с другими.

– Других соперников я знаю. А ты все-таки из другой страны да еще князь!

– Все равно, обходись как-нибудь без меня.

– Хорошо, но жаль.

После некоторого молчания королевич сказал:

– А я знаю, где бы мы могли устроить соревнование в стрельбе на честных условиях.

– Это где же?

– На охоте! Хочешь, я приглашу тебя в королевские леса? Там и зверья, и дичи много. Вот посмотрим, какой ты стрелок!

Ярослав любил охоту, поэтому тотчас согласился.

– Но туда надо добираться часа три, не меньше, – озабоченно проговорил Олав. – Поэтому сегодня вечером отправимся. Ты не против?

– Продуктами надо запастись, – улыбнулся Ярослав. – Вдруг ничего не подстрелим!

– В домике запасено на целую королевскую ораву! – задорно проговорил принц. – Так что голодными не останемся.

Он где-то задержался, поэтому выехали поздно вечером. Пришлось спешить, но все равно к лесной избушке подъехали в полной темноте. Кое-как перекусили и легли спать. Утром поднялись с рассветом. Прихватили луки со стрелами, тронулись по настоенной среди деревьев темноте. А вверху постепенно наливался племенем и небесный свод, и редкие слоистые облака, свет стал проникать все ниже и ниже, проснулись и защебетали синицы, клесты, корольки, снегири… Вдали послышалось тихое стрекотанье, напоминающее стрекотанье сороки.

– Это глухарь подает первый голос, – тихо прошептал Олав. – Здесь начинается липовый лес, их любимое место обитания.

Они подошли поближе и услышали, как что-то легонько скрежетнуло, будто кто-то потер одним камешком о другой. А потом началось торопливое скрежетанье, которое то усиливалось, то уходило куда-то вдаль. Зачарованные, стояли они и слушали глухариную песнь…

Справа от них послышался отдаленный шум, он приближался, и большая птица, с треском ломая ветки, уселась на дерево. Первым выстрелил Олав, и к их ногам упал глухарь. Принц с победоносным криком поднял его над головой:

– Моя добыча! Это нам на завтрак.

Пошли дальше. Им попалась поляна с невысокой травой. Солнце светило уже вовсю, было хорошо видно все вокруг. И тут Ярослав заметил крупную курицу с маленькими цыплятками. Он сделал предостерегающий жест Олаву. Тот тоже остановился. Перед ними мирно паслась семейка тетеревов. Пушистые клубочки, смешно переваливаясь, клевали землянику, искали в земле гусениц и червячков. Олав было поднял лук со стрелой, но Ярослав остановил его и покачал головой. Они проследили, как выводок с матерью скрылся в траве, а затем осторожно углубились в лес.

Больше ничего подходящего они не нашли и вернулись к избушке.

– Разожжем костер и испечем птицу на вертеле, – предложил Олав.

– Я бы хотел по-другому, – отозвался Ярослав. – Меня когда-то охотники вкусным тушеным мясом угощали, до сих пор не могу забыть. Если не против, я приготовлю.

Олав не возражал. Ярослав принес из избушки лопату и выкопал по колено глубиной яму, наносил березовых веток и разжег в ней большой костер. Когда стенки ямы прогрелись, вынул угли, а завернутое в листья мясо глухаря опустил в яму и сверху прикрыл плоским камнем, на котором снова развел большой огонь.

Покончив с хлопотами, Ярослав оглянулся на Олава, чтобы сообщить о скором завтраке, и опешил от неожиданности. Тот сидел на пне и медленным движением снимал шапочку. Вот он приподнял ее, и длинные густые волосы рассыпались по спине, полностью закрыв ее. Потом из-за них глянуло на него полное лукавства девичье лицо. Нет, ему не померещилось, в домотканой охотничьей одежде сидел тот же человек, но только это был не подросток, а – девушка!

Ярослав так и сел.

– Что, не ожидал увидеть меня в таком виде? – спросил человек, которого он уже не знал как называть.

– Так ты не Олав, а – Олава? – наконец выговорил он.

– Угадал. С детства люблю переодеваться. Отец мой очень хотел сына, а родилась я. Так он с первых дней воспитывал во мне мальчишеские качества, заставлял вместе с ребятами участвовать в военных играх и упражнениях. Не переживай, не ты один ошибался, принимая меня за парня.

– Дела-а-а, – только и произнес Ярослав, не в силах оторвать взгляда от Олавы. Теперь перед ним была по-настоящему красивая девушка, с правильными чертами лица, а смелый и независимый вид придавал ей еще большую привлекательность.

– Не зарься, – одернула она его. – На меня нельзя заглядываться, потому что я помолвлена с норвежским принцем, он скоро приедет, и мы сыграем свадьбу.

– Да я ничего, – смутился он еще больше. – Просто все так неожиданно…

– А мне нравится водить за нос некоторых! – с вызовом проговорила она, встала и подошла к костру. – Ну и как, долго будем ждать завтрака?

Мясо глухаря получилось удивительно вкусным. Снаружи оно покрылось красновато-бурой пленкой, а внутри было сочным и нежным.

– Я тебя поразила своим превращением из парня в девушку, – проговорила Олава, отламывая новый кусок мяса и озорно глядя на Ярослава, – а ты меня удивил умением приготовить изумительное кушанье. Но что будем делать после завтрака? Во дворец мне не хочется. Может, продолжим охоту?

Ярослав был не против.

Они вновь углубились в лес. Но теперь он думал не столько о добыче, сколько размышлял об Олаве. Его взгляд невольно обращался к ней, он вновь и вновь осматривал ее с разных сторон и находил все более и более привлекательной. У нее была особая красота, совсем не та, что у остальных девушек. Она привлекала своеобразностью, непохожестью, и этим выделялась из всех и заставляла думать о себе. Интересно, а как она оценивает его? Да никак. Шагает себе и не обращает на него никакого внимания. Да и о чем ей размышлять? Выйдет скоро замуж за норвежского принца и уедет на новую родину…

Зверей и дичи в лесу было много, но им хотелось подстрелить что-нибудь необычное, а такое не встречалось, и они повернули назад. Стоял полдень, солнце припекало даже через кроны деревьев, стало жарко. Им повстречалась река.

– Скупнемся? – предложила она и, не дожидаясь ответа, скинула с себя рубашку и штаны и, оставшись в короткой ночной рубашке, с берега кинулась в воду. Тело у нее тонкое, гибкое, и у него все задрожало внутри, так захотелось подержать в своих руках, почувствовать его трепет…

Они искупались, вышли на берег, стали одеваться. Олава нисколько его не стеснялась, как видно, по-прежнему считая своим другом, и только. А он чувствовал себя стеснительно рядом с ней, в нем нарастало какое-то томление, ощущение того, что он делает все как-то не так, но как вести себя по-другому, он не знал.

Жара сменилась духотой, где-то вдали заворочался гром, он приближался и скоро стал раскатываться прямо над их головами, а когда они уже подходили к избушке, пошел ливень. Они встали под толстое дерево. Сначала его ветви спасали их от дождя, но скоро тяжелые капли стали срываться с листьев и падать на них. Ярослав привлек к себе Олаву и накрыл плащом, а она прижалась к нему теплым плечом – доверчиво, как к другу.

На прощание она сказала:

– Завтра ожидается приезд короля. Наберешь наемников и отправишься наконец-то домой. Надоело ждать?

И, не дожидаясь ответа, ушла во дворец.

А Ярославу стало грустно. Он сам понимал, что ничего между ними не произошло, что Олава ни одним взглядом, ни одним словом не подала ему никаких надежд, но так тревожно и сладко ныло сердце, а ночью звучала в груди светлая музыка и витал перед ним расплывчатый, неясный образ, который он связывал с принцессой, и проснулся он, изнывая от нежного томления…

Король Шетконунг принял его через день в длинной высокой комнате с полом, усыпанным зеленым тростником, со стенами, украшенными коврами с изображением гончих собак и различных зверей и птиц, и оружием; все это было награблено и свезено, наверно, с половины Европы. Возле стен шли скамьи, покрытые коврами. Сам король располагался на ложе возле короткой стены помещения. Ложе было очень высоким, на нем были навалены подушки и шкуры. Шетконунг сидел на краю его, закутанный в мантию, отороченную мехом выдры, обложенный подушками; на голове у него была желтая вязаная шапочка. Король был могучего телосложения, с широкой грудью и большим животом.

– Проходи, князь, рад тебя видеть в своем дворце, – проговорил он густым басом. – Хорошо ли тебя встретили мои люди? Может, есть какие жалобы, чем-то недоволен?

– Благодарю, конунг. И устроился я хорошо, и люди твои были приветливы.

– Как здоровье твоего отца, князя Владимира?

– Жив-здоров, по-прежнему правит в Киеве.

– Встречался я с ним, когда он приплывал к нам набирать наемников. Задумал он тогда великое дело – принять на Руси христианство и попросил разрешения пригласить наемников для борьбы с супротивниками благого дела. Укрепился он на киевском престоле и, как мне известно, осуществил задуманное. Я тоже недавно вместе со страной воспринял христианство. Скажу сразу, непросто приживается новая вера, много противников, а в отдаленных местах ей оказывают сопротивление и дело доходит до оружия.

– У нас в Новгороде случилась битва межу войском язычников и христиан, – сказал Ярослав и тут же перестроил свой разговор. Он понял, что говорить о назревающей войне между ним и отцом нельзя ни в коем случае и что свою просьбу предоставить наемников надо обосновывать другими причинами.

Он продолжал:

– Истинная вера с трудом пробивает себе дорогу. Вот сейчас в Киеве зреют важные события. Отец мой дряхл, может скоро отойти в мир иной. На престол должен взойти старший сын его, Святополк. А кто он? Ярый язычник, так и не воспринявший греческую веру. Значит, постарается вернуть Русь к прежней вере. Разве можно с этим смириться? Вот поэтому-то я и приплыл к тебе, конунг, чтобы нанять воинов и постоять за истинную религию.

– Разрешу я тебе взять с собой столько бойцов, сколько пожелаешь. Кто знает, и у меня может что-то случиться, тогда к тебе обращусь за помощью. Правда, сейчас заботит другое, Дания захватила большие земли на юге у нас и Норвегии. Нужно нам объединиться и прогнать захватчиков за море. Поэтому и решил я отдать свою дочь Олаву за норвежского принца. Прибудет он на днях, будем готовиться к свадьбе. Можешь остаться и посмотреть, как отмечаем мы такое событие.

– Благодарю, конунг. Но я должен поспешать в свое княжество. Сам понимаешь, нельзя надолго оставлять страну без правителя.

– Как пожелаешь, князь. Я поговорю со своими ярлами, выясню, кто из них изъявит желание отправиться вместе с тобой со своими отрядами.

Наутро к Ярославу явился ярл Эймунд, сорокалетний красавец с мужественным лицом и умными глазами. Он тотчас расположил к себе новгородского князя, рассказав, где и как сражался. А прошел он со своей дружиной без малого пол-Европы. Грабил побережье Англии, доходил до Парижа, а однажды совершил нападение на Италию. Так что боевого опыта не занимать. Вел он с собой тысячу воинов. Быстро договорились об оплате. Ярослав отдавал Эймунду и его воинам на содержание город Ладогу, платил в год каждому из них по гривне, кроме того, варягам доставалась вся добыча, полученная в войне – от грабежа русских людей, разумеется. Время на подготовку к отплытию Эймунд выговорил неделю.

А через день Упсала встречала норвежского принца Веланда. Ярослав стоял в толпе горожан и хорошо видел, как из повозки вышел молодой высокий мужчина лет двадцати пяти, поверх людей победоносным взглядом поглядел вокруг и направился во дворец. Ярослав сразу застеснялся своих тайных мыслей относительно Олавы: куда ему было до Веланда! С детства он был слабоват здоровьем, не отличался и красотой. И хотя дядьки много усилий приложили, чтобы вырастить из него хорошего воина, научили его различным приемам владения оружием, все же настоящим бойцом он себя не считал, никогда не лез первым в драки и схватки, а действовал преимущественно умом и рассудком, которыми природа его не обделила.

Через несколько дней все было готово к отъезду, ждали возвращения Эймунда, который уехал в родные края попрощаться с семьей. Ярослав вечером сидел возле дома, играл с воином в «тавлеи» – игру, которой научили его варяги. На доске были разлинованы квадраты, по ним надо было перемещать камешки. Игра была забавная, требовавшая смекалки, за ней незаметно проходило время.

Вдруг к нему подошел княжеский слуга, позвал:

– Князь, с тобой хотят поговорить.

– Кто? – спросил Ярослав, не отрывая взгляда от доски.

– Увидишь.

Слуга провел его в какие-то закоулки. Там ждала его Олава. Она нервно шагнула ему навстречу, стала глядеть в лицо измученными глазами.

– Князь, подскажи мне, что делать.

– А что случилось? – спросил он, ошеломленный ее страдальческим видом.

– Не могу я! Не хочу выходить замуж за Веланда! Не люблю я его!

– Но он такой красавец!

– Хвастун и зазнайка. Все чтобы было по нему. Слова не скажи, все поперек. Я устала от него! И притом у него на верхней губе всегда пот собирается, а мне кажется, что это сопли. Меня тошнит от него!

– Тебе надо к отцу…

– Не слушает он! Ему главное – династический брак и государственные интересы. А на чувства дочери ему наплевать!

– Но я-то чем могу помочь?

– Ты на днях уплываешь на родину. Забери меня с собой!

– Но в качестве кого?

– Как будущую жену.

– Какая ты мне жена? Ведь ты даже не любишь меня!

– Ярослав, с тех пор, как мы расстались, я только и думаю о тебе!

– Вот положение… Я ведь тоже чуть с ума не сходил по тебе все последнее время.

– А я заметила, что ты влюбился в меня. Еще там, в лесу, – сказала она и лукаво посмотрела на него. Вот женщины! Только что чуть не ревела от горя, а сейчас уже глазки строит!

– Знать бы… А я и не догадывался.

– Все вы, мужчины, такие! Одних себя видите.

– Ну иногда и еще кое-кого, – произнес Ярослав, привлек ее к себе и поцеловал. Она на мгновенье забылась в его объятиях.

– Так что же будем делать, Ярослав? – задала вопрос она, искательно заглядывая ему в глаза.

– Не знаю, – искренне ответил он. – Увезти тебя с собой я не могу. Воровство девушки у вас наказывается смертной казнью. Твой отец снарядит военные корабли, они догонят нас в море и потопят. Викинги таких обид не прощают.

– Ты прав. Вместе с тобой он может и меня отправить на дно кормить рыбок.

Они помолчали, каждый думая об одном и том же.

Наконец она произнесла:

– У нас, у свеев, есть старинный обычай заключения брака…

Ярослав молча и напряженно смотрел на нее.

– С принятием христианства его отменили, но придерживается все население страны.

– Какой же то обычай?

– Умыкание невесты!

Ярослав разочарованно протянул:

– Он существует и на Руси. И что с того?

– Давай поженимся по этому старинному обычаю! Тогда и отец будет бессилен помешать нам. Он – король, а короли обязательно должны уважать обычаи страны. Иначе его осудят все жители. Тогда какой же он король?

– Пожалуй, ты права. Обычай обязателен и для правителей страны, я это по себе знаю, – задумчиво проговорил Ярослав, по привычке взвешивая все за и против.

Умыкание невесты в языческие времена существовало почти у всех народов. Но это не было воровством, когда девушек похищали против их воли. Умыкание совершалось по согласию невесты, а порой и при ее активном участии. Случалось такое в том случае, когда родители были против брака или мешали какие-то другие обстоятельства.

– Но умыкание должно происходить на каком-то гулянии, в какой-то праздник. Так принято у нас на Руси.

– У нас тоже похищают невесту в людном месте, чтобы не было потом кривотолков. Как раз завтра жители Упсалы будут праздновать день Фрейра, бога мира и изобилия. Спрячь в лесу двух коней, а я все приготовлю для своего побега.

На город упала темнота, а они не расходились, продолжая обсуждать мелочи предстоящего события, неожиданные трудности, которые могли бы возникнуть во время умыкания. Потом перешли на воспоминания, как встретились, что подумали друг о друге, как весело и интересно провели время в лесу. И хотя тогдашняя встреча их прошла просто и обыденно, теперь она стала казаться им важной и значимой, они находили какие-то черточки и штрихи в своем поведении, придавали им особый смысл, и пребывание в избушке и лесу стало казаться любовным свиданием. Это происходило еще и потому, что каждое воспоминание они сопровождали поцелуями и ласковыми словами.

Расстались за полночь. Ярослав до утра так и не заснул. Чего он только не передумал и не перечувствовал. Он понимал, на какой риск идет, затевая ссору с королем. Но и оставить Олаву он был уже не в состоянии. Свое чувство к ней он сравнивал с плотиной, которая удерживала мощный поток воды. Но достаточно было одного свидания, как плотину прорвало, и он понесся в круговерти стремнины, не имея сил ни задержаться, ни остановиться.

Бог Фрейра скандинавами считался третьим после Тора и Одина, поэтому к обеду на луга вышло почти все население Упсалы. Началось широкое гуляние. Повсюду были разложены ковры, плащи, покрывала, на которых выкладывались различные закуски и питье. Кое-где стояли целые бочки пива, его черпали кружками, распивали, шумно веселились. Ярослав ходил между гуляющими, но его ничто не интересовало: он искал глазами Олаву.

Ближе к вечеру явилась и она. Шла в сопровождении парней и девушек, среди них он увидел Веланда. Принц держал под ручку свою нареченную, они о чем-то оживленно беседовали, не обращая ни на кого внимания. Сердце Ярослава екнуло: Олава его обманула! Наговорила, наобещала, а сама выйдет замуж за этого хлыща и уедет с ним в Норвегию. Вот уж они вдвоем пошутят и посмеются над ним, Ярославом! А ведь он, дурак, поверил, закупил еще одного коня, заставил своего дружинника стоять сейчас в лесу, ждать их с королевной… Как бы не так! Зря они кормят комаров, не будет никакого умыкания!

Ярослав в отчаянии направился прочь, но ноги сами вернули его на луг. Он был бессилен управлять собой. И тогда решил: будь что будет, но он не уйдет никуда, изопьет свою чашу до дна, пусть эта чаша будет для него очень горькой.

Он принялся ходить по лугу, то приближаясь, то удаляясь от места, где находилась Олава. Порой он так близко прогуливался возле нее, что она не могла его не заметить, но принцесса даже бровью не повела, будто его не было на лугу совсем. Он измучился, изболелся. Наконец, обессиленный, подошел к краешку озера, присел на песочек. Солнце садилось за темную гряду леса, от него по воде пролегала огненно-красная дрожащая полоса, рассекавшая озеро на две половины, с гортанными криками метались белые чайки. День истекал, рушились последние надежды. Народ начал расходиться, скоро уйдет и он, расставшись с мечтой, разбитый, опустошенный…

Внезапно почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Поднял голову: Олава!

– Бежим! Скорее!

Ярослав вскочил на ноги, оглянулся. Народ мирно гулял по лугу, на них никто не обращал внимания.

– Я отослала Веланда принести плащ, потому что стало холодно, – скороговоркой произнесла она, и в тоне ее послышались насмешливые и язвительные нотки. – Пусть побегает на здоровье!

Они метнулись к лесу. Наверно, они так бы и убежали, не замеченные никем, но Олава вдруг остановилась и, взмахнув руками, закричала громко, озорно:

– Прощайте, подруженьки!

На лугу забегали, заметались, но было уже поздно. Из леса навстречу беглецам дружинник Ярослава выводил оседланных коней. Они с ходу вскочили на них и скрылись в темной гуще деревьев.

…Наутро Ярослав явился в королевский дворец. Он был готов ко всему, не рассчитывал на милость правителя и не собирался просить пощады. Он решил про себя, что пусть будет так, как случится.

Его долго держали в прихожей. Наконец слуга пригласил в комнату короля. Шетконунг сидел в своей кровати, в длинной ночной рубашке, обложенный подушками, волосы растрепаны. Две жены, примостившись на полу, какой-то мазью натирали ему ноги. Он угрюмо, исподлобья взглянул на Ярослава, спросил суровым голосом:

– Ты что, князь, забыл, что находишься в другом государстве и тебе не позволено делать все, что заблагорассудится?

Не получив ответа, продолжал тем же строгим, жестким тоном:

– Или смерти захотелось, на тот свет не терпится отправиться? Разве тебе неведомо, что за кражу девушки у нас положена смертная казнь?

– Я не крал Олаву, – наконец разлепил спекшиеся губы Ярослав. – Я действовал согласно старинному обычаю. Это была не кража, а умыкание невесты. И, следуя тому же обычаю, я кладу к ногам твоим брудкауп, или по-нашему, по-русски – вено, и прошу руки твоей дочери.

И Ярослав разложил у ног короля принесенные с собой сокровища. Здесь были и пушнина, и золотые и серебряные изделия тончайшей работы, и меч, украшенный различными каменьями. Жены ахнули от восхищения, но король даже не взглянул на драгоценности и надолго задумался, подперев голову рукой. В комнате воцарилась тишина. Жены перестали натирать его ноги и замерли в неудобной позе. Молчал и Ярослав, покорно опустив голову.

Наконец Шетконунг шевельнулся, по лицу его пробежала тень, он произнес каким-то отрешенным голосом:

– Обычаи придуманы давно, и не нам их отменять. Им приходится только следовать…

В груди Ярослава прокатилась теплая волна радости. Король повторял слова, которые говорили они с Олавой: и король бессилен против обычаев, он не может, а скорее всего – не хочет их нарушать! Значит, не все потеряно!

Снова наступило долгое молчание. Вдруг король откинулся на стену, весело взглянул на своих жен и проговорил бодрым голосом:

– Да мне и самому не понравился этот норвежский принц. Щеголь и зазнайка! То об одном говорит, то на другое перескакивает. Плохой из него союзник. Продаст и предаст, когда ему выгодно. Не сейчас, так потом пришлось бы с ним разбегаться в разные стороны, я это сердцем чувствую. Одолеем мы данов и своими силами!

После этого он соскочил с кровати, прикрикнул на жен:

– Чего расселись, тетери? Не видите, супруг в нижнем белье стоит перед новгородским князем? Живее одевайте! А ты, князь, проходи, садись. Обсудим с тобой, как сыграть вашу свадьбу.

С этого момента началась лихорадочная подготовка к бракосочетанию. Был улажен конфликт с норвежским принцем. Согласно шведскому закону, когда «чувство женщины переменится», ему были возвращены обручальные дары и заплачено 3 марки пени; сверх того, для восстановления доброго имени жениха Олава в присутствии 12 мужчин подтвердила, что «она не знает никакого порока или недостатка за женихом и его родней». С тем Веланд и уехал к себе на родину.

Жених и невеста, согласно скандинавским обычаям, за все время должны были находиться в разных домах и не встречаться друг с другом. В день свадьбы Ярослав послал своих дружинников во дворец короля, чтобы взять под свою защиту и отвезти в церковь невесту – на случай, если кто-то попытается ее украсть. Теперь русские воины стали называться «дружиной невесты». На крыльце дворца их встретил король, приказал отобрать и спрятать под замок оружие. Дружка принял от отца Олавы приданое. После этого воины уселись за стол, их угощал сам король.

Немного попировав, дружинники повезли невесту в церковь, где ее ждал Ярослав. По настланным коврам прошли они к аналою, где священник совершил положенный обряд венчания. На выходе из храма молодоженов шумно приветствовала толпа, бросали в них зерна ячменя и монеты. Ярослав и Олава уселись на красочный возок и отправились во дворец, где началось шумное свадебное веселье.

За длинными столами, устланными льняными скатертями, сидели многочисленные гости, рядом с ними стояли открытые бочки с пивом, расставлены большие кувшины с заморским вином. Слуги тащили зажаренные на вертеле ноги быков, журавлей, нафаршированных необычными пикантными соусами, дельфинов, приправленных сладкой пшеничной кашей на молоке; за ними следовали искусно приготовленные павлины, лебеди, кролики, цапли, оленина – все это несли на серебряных блюдах.

Сначала король произнес здравицу в честь молодых и пустил по кругу большой рог с вином; каждый из присутствующих должен был выпить, а слуги постоянно доливали в него. Потом стали пить каждый из своего рога, затем женщины и мужчины должны были осушать один на двоих кубок. Если кто-то нарушал обычай пития, тому полагался «карательный кубок»; такой же кубок вручался и опоздавшим на свадьбу. И наконец, в разгар пиршества началось состязание «кто больше выпьет».

Сменяли друг друга арфисты и скрипачи и вместе с песнями постоянно звучала музыка. Иногда гости вскакивали и пускались в пляс. Плясали все, кроме короля, жениха и невесты. Сначала плясали Вики-ваку, когда женщины с мужчинами разделялись на группы и каждая группа по очереди исполняла свою песню, а припев пели хором. Потом под песню вертелись в пляске Хринброк, когда составлялся длинный круг под предводительством передового плясуна, подходили под поднятые руки последней пары и всех прочих пар и вертелись кругом, так что вся цепь пляшущих составляла искусно переплетшуюся толпу. И, конечно, свои удаль и мастерство показывали мужчины в пляске с мечами. Сначала они поднимали мечи в ножнах и повертывались три раза кругом; потом обнажали мечи и поднимали их кверху, с легкостью и достоинством в движениях обрушивали их друг на друга и в этой шутливой битве составляли шестиугольник, называемый розой. После этого вдруг опять расходились и взмахивали мечами, образуя на голове каждого четырехугольную розу. Движения такт от такта становились все живее и живее, под музыку и песни клинки скрещивались с клинками, и вдруг общий прыжок назад оканчивал пляску. Потом снова все усаживались за стол и продолжали пить.

Свадьба продолжалась целую неделю, а через десять дней Ярослав с женой и тысячью варягов отплыл в Новгород.

XIII

Мрачные думы одолевали великого князя Владимира. Не думал, что под старость придется пережить такое. Старший сын Святополк, надежда и опора, кого он метил себе в наследники, вдруг проявил неповиновение: отказался принять христианство и стал выводить Туровское княжество из подчинения Киева. Тем самым он рушил все созданное не только Владимиром, но и предыдущими князьями – разваливал единую Русь. Отлучил Владимир своего сына от Туровского княжества, бросил в темницу, а потом сослал в Вышгород, лишив права на занятие великокняжеского престола. Проделал он это, и будто частицу сердца вырвал у себя. Ныло с тех пор в груди, постоянно напоминая о незаживающей душевной ране.

Теперь взоры его были обращены на Ярослава, второго по старшинству сына. Был он умен и рассудочен, со всей искренностью воспринял истинную веру, настойчиво и последовательно продвигал ее среди населения северного края. Успокоился немного князь, есть ему надежная смена у руля государства.

И вдруг осенью 1014 года прискакал из Новгорода гонец и принес весть, в которую он сначала не поверил: Ярослав отказался платить положенную дань, отплыл в Швецию, чтобы нанять варяжскую дружину и воевать с ним, отцом, за отложение Новгородской земли от Русского государства.

Когда понял Владимир, что это не навет, а подлинная правда, вдруг забилось в груди его сердце сильно и неровно да так часто, что стал он задыхаться. Движением руки отослал он гонца из горницы, а сам долго сидел, стараясь успокоиться. Однако изношенное старческое сердце не подчинялось, оно рвалось из груди и громко бухало в висках. С кем он остался, на кого опереться? По старшинству теперь были Борис и Глеб, но им не исполнилось и двадцати лет, у них нет жизненного опыта, их самих надо поучать и наставлять…

Подумал, поразмышлял Владимир и послал в Новгород увещевательное письмо: может, одумается, переменит свое решение Ярослав, не поднимет руку на отца, а будет верно стоять на страже рубежей Руси, сохраняя ее целостность?..

Но пока делать нечего, придется звать в Киев Бориса и постепенно вводить его в государственные дела. Не сразу, конечно, пройдут годы, возмужает, пообвыкнется на высоком посту, наберется опыта и станет Борис властителем страны. Пока есть силы, он, Владимир, ему поможет. Все начинали с малого, никто не рождается мастером своего дела, до всего надо доходить опытом других и своим умом.

Но каким звериным чутьем вынюхивают про беды на Руси степные разбойники? Ведь только-только ему, великому князю, доложили о неверности Ярослава, как на границе появились печенеги и начали разорять селения, грабить и уводить в полон жителей. Идти бы на них в поход, пока не натворили бед, только здоровье не позволяет. Чуть поторопишься, едва сделаешь поспешное движение, как начинает колотиться сердце. Нечего даже думать о дальнем походе. Видно, придется посылать на поганых Бориса.

Борис прибыл в Киев в декабре месяце, прямо с дороги прошел в горницу отца, поклонился и уставился взглядом куда-то в угол.

– Как доехал, сын? Не было ли препятствий в пути?

– Благополучно добрался, батюшка. Спешил как мог, чтобы добраться до Киева по твоему зову.

– Баньку примешь с дороги или сначала примешься за трапезу?

– В баню пойду.

И в кого он такой нелюдимый? Умом и способностями не обделен, а вот посидеть и поговорить по душам не заставишь. Лишь бы ему где-то в сторонке приткнуться и молчать. Мать его, принцесса византийская Анна, покойница, была веселой и общительной. С первых дней пребывания на Руси завела себе подруг, а потом в его отсутствие верховодила в княжеском дворце. Он, Владимир, тоже всегда любил общество веселых людей, мог много дней провести в пирах и гуляньях. Недаром в народе из уст в уста передают его слова: «Веселие на Руси – питие есть».

И не хочет Борис жениться. И девушки у него до сих пор нет. Неужто это его сын, сын человека, который был ненасытен в любовных утехах, имел шесть жен и немыслимое число наложниц!..

После бани отец с сыном говорили о государственных делах, о предстоящем походе против печенегов. Правда, говорил один отец, а сын только слушал да покорно кивал головой. Хорошо, конечно, что у него такой послушный сын, но Владимир предпочел бы, чтобы он возражал и высказывал свое мнение, ведь в борьбе мнений и вырисовывается истина.

– Важно отогнать печенегов от наших рубежей, – внушал Владимир сыну. – Но не будь опрометчив, береги силы. Немного их у нас осталось. Новгород откололся, Полоцк с Туровом туда же смотрят, а черниговцы сроду ревновали нашу власть и строили козни. Понадобится время, чтобы собрать земли Руси под одну руку, да только действовать немедленно приходится.

Борис покорно кивал головой.

Во главе войска вышел Борис из Киева в начале января 1015 года. Разведка ему донесла, что печенеги осаждают Переяславль. Немногим более двадцати лет прошло с тех пор, как заложил Владимир этот город. Возвращался он из похода на хорватов и встретил на реке Трубеж печенегов. Встали русы на одном ее берегу, а кочевники – на другом. Долго не решались перейти ее. И подъехал князь печенежский к реке, вызвал Владимира и сказал ему: «Выпусти ты своего мужа, а я своего – пусть борются. Если твой муж бросит моего на землю, то не будем воевать три года; если же наш муж бросит твоего оземь, то будем разорять вас три года».

И разошлись. Владимир же, вернувшись в стан свой, послал глашатаев по лагерю со словами: «Нет ли такого мужа, который бы схватился с печенегом?» И не сыскался нигде. На следующее утро приехали печенеги и привели своего мужа, а у наших не оказалось. И стал тужить Владимир, посылая по всему войску своему, и пришел к князю один старый муж, и сказал ему: «Князь! Есть у меня один сын меньшой дома; я вышел с четырьмя, а он дома остался. С самого детства никто его не бросил еще оземь. Однажды я бранил его, а он мял кожу. Так он рассердился на меня и разодрал кожу руками».

Услышав об этом, князь обрадовался и послали за ним, и привели его к князю, и поведал ему князь все. Тот отвечал: «Князь! Не знаю, могу ли с ним схватиться, но испытайте меня: нет ли большого и сильного быка?» И нашли быка, большого и сильного, и приказал он разъярить быка: возложили на него раскаленное железо и пустили быка. И побежал бык мимо него, и схватил быка рукой за бок и вырвал кожу с мясом, сколько захватила его рука. И сказал ему Владимир: «Можешь с ним бороться».

На следующее утро пришли печенеги и стали вызывать: «Где же муж? Вот наш готов!» Владимир повелел в ту же ночь облечься в доспехи, и сошлись обе стороны. Печенеги выпустили своего мужа: был же он очень велик и страшен. И выступил муж Владимира, и увидел его печенег, и посмеялся, ибо был он среднего роста. И размерили место между обоими бойцами, и пустили их друг против друга. И схватились, и начали крепко жать друг друга, и удавил наш муж печенежина руками до смерти. И бросил его оземь. И кликнули наши, и побежали печенеги, и гнались за ними русские, избивая их, и прогнали. Владимир же обрадовался и заложил город у брода того и назвал его Переяславлем, ибо перенял славу отрок тот. И сделал его Владимир великим мужем, и отца его тоже. И возвратился Владимир в Киев с победой и со славой великой. Такова молва, которая передавалась из уст в уста и которую Борис слышал не раз от самого отца.

Переяславль стоял на левом берегу Днепра, а Борис повел свои войска по правой стороне. Миновал место, где Трубеж вливался в великую реку, переправился на другой берег и зашел печенегам со спины. Был сумрачный день, валил хлопьями снег. Печенеги не ожидали нападения со степной стороны и не выставили дозоры. Это позволило русам почти вплотную подойти к неприятелю. Когда же они спохватились, было поздно, войско Бориса прижало их к крепостным стенам, откуда изготовились сделать вылазку защитники города.

И тогда из печенежского лагеря прискакали три мурзы, стали просить Бориса:

– Князь, разойдемся миром. Мы отдадим вам все захваченные богатства и полон и обещаем не нападать на Русь, а ты отпусти нас, не причинив вреда.

Борис долго не думал, ответил:

– Хорошо, я согласен. Но пусть приедет ко мне в шатер хан, с ним я хочу заключить договор.

Скоро в сопровождении почетного караула явился хан Кара-Чурин, лет сорока, с быстрым взглядом умных глаз, с любезной улыбкой. Борис пригласил его за невысокий походный столик, поставленный посредине шатра.

– Садись, хан, угощайся вином и закуской.

– Благодарю, князь. Надеюсь, что когда-нибудь и я стану потчевать тебя в своем шатре.

– Я тоже на это рассчитываю. Мы, русы, свято соблюдаем договоры и выполняем данное слово. Можно ли рассчитывать на то, что и ты, хан, сдержишь свое слово и больше не приблизишься к рубежам Руси?

– Обещаю, князь. Сколько я живу, еще ни разу не было случая, чтобы кого-то обманул. Больше того, видя твое благородство, князь, хотелось бы мне установить с тобой дружбу. Тогда могли бы мы выручать друг друга в трудные моменты и приходить на помощь.

– Я тоже обещаю поддержку, если обратишься ко мне, хан.

Кара-Чурин оживился, услышав такие слова, и проговорил, приложив руку к груди:

– Приглашаю тебя, князь, к себе в гости. Только сообщи, как вышлю навстречу тебе своих верных воинов, которые будут надежно охранять тебя в степи от случайностей и сопроводят тебя от границы до моего шатра и обратно.

– Верю тебе, хан, и надеюсь на нашу будущую встречу.

Печенеги ушли в степь, а Борис возвратился в Киев. Владимир, выслушав сына, остался доволен.

– И воина ни одного не потерял, и рубежи Руси защитил. Теперь будем ждать вестей из Новгорода. Может, все-таки Ярослав одумается, не зря же я ему отправил послание!

До конца июня ждал Владимир ответа от сына, но так и не дождался. Соглядатаи же сообщали ему, что Ярослав вернулся из Швеции с тысячным отрядом варягов, а Новгород готовится к обороне. Стало ясно, что поход на север неизбежен. Писал Нестор в «Повести временных лет»: «И сказал Владимир: «Расчищайте пути и мостите мосты», ибо хотел идти войной на Ярослава, на сына своего».

Вызвал Владимир Бориса к себе в горницу, стал говорить задумчиво:

– Не горят желанием поддержать меня земли русские в походе на Новгород. Говорят, с иноземцем готовы биться насмерть, а на русов идти не согласны. Клянутся в верности Киеву, но воинов выслать не желают. И то верно! Кому нужна междоусобная война!.. Но и прощать отступничество Новгорода нельзя, ибо следом за ним уйдут и другие княжества, распадется Русь и станет легкой добычей соседей.

Владимир замолчал, пытливо всматриваясь в лицо сына, но оно было, как всегда, непроницаемо.

– Чтобы сломить Ярослава, одних киевлян маловато. Новгородцы особой воинственностью не отличаются, но коли выйдут они вкупе с варягами, их не одолеть. Нам тоже нужно наемное войско. К кому обратимся за воинами, сын, к венграм или печенегам?

– К печенегам, батюшка, – наконец вымолвил Борис. – К Кара-Чурину.

– Не обманет бусурманин? Сколько раз мы заключали с ними договоры, сколько выслушивали клятв и заверений о вечном мире, а проходил месяц-второй, про все забывали и снова нападали на Русь.

– Не обманет. Разговаривал я с ним, верный он человек. К тому же жизнью многих своих воинов и своей собственной мне обязан.

– Что ж, поезжай к Кара-Чурину, приводи печенежские отряды. Как вернешься, сразу двинемся на Новгородские земли.

Послал Борис десяток воинов в печенежские степи, чтобы предупредить владыку о своем скором приезде, а через неделю с богатыми подарками отправился вслед. И действительно, на границе Бориса ждали личные охранники Кара-Чурина, одетые в самые лучшие наряды – шелковые полосатые халаты, синие и зеленые кожаные сапожки с загнутыми носками и опушенные для красоты соболиным мехом легкие шапочки. Они окружили свиту Бориса, а предводитель их, молодой красавец на вороном коне, выхватил кривую саблю и произнес, преданно глядя в глаза Бориса:

– Готовы жизнь отдать за тебя, князь!

Был погожий день, по небу плыли озолоченные солнцем легкие белые облака. Молодая зелень, еще не успевшая потускнеть от пыли и палящего зноя, изумрудом покрывала пространства, радовали глаз синие, красные, белые, желтые цветы. Возле водоемов роились несметные стаи птиц, воздух гудел от шума крыльев, гогота, кряканья, посвиста, а высоко в голубом небе чуть пошевеливали крыльями коршуны, выискивая лакомую добычу. На душе у Бориса было легко, он ожидал чего-то необыкновенного, ранее неизведанного, а чего – и сам не знал. Он ехал по раздольной степи и затаенно улыбался.

А вот и стойбище хана. Рядом друг с другом стояли многочисленные юрты, образуя огромный круг, внутрь которого вел единственный проход, возле него стояли вооруженные охранники. Внутри стойбища поглазеть на русского князя сбежался народ. Тут были и взрослые, и дети, во взглядах печенегов Борис не увидел ни ненависти, ни вражды, был только один неподдельный интерес, будто и не воевали десятки лет между собой. Подъехали к ханскому шатру, обтянутому желтым шелком, у входа под навесом стояли два охранника, а между ними хан Кара-Чурин, веселый, улыбающийся. Охранники приняли коня, а хан шагнул навстречу и стал обеими руками пожимать и трясти руку Бориса:

– Рад, князь, видеть тебя в своих владениях! Проходи в шатер, располагайся как дома. Все, что есть у меня, с этого момента принадлежит и тебе, князь!

В шатре струился приятный желтоватый свет. Хан усадил Бориса за невысокий с резными ножками столик, стал угощать вином, фруктами, мясом.

– Ешь, пей, князь, с дороги. Не беспокойся, твои воины тоже будут накормлены и уложены в лучших юртах.

Борис поблагодарил за заботу, пригубил из кубка вина и принялся за пряное мясо. Он ел и хвалил и, зная обычаи степняков, шумно рыгал и вытирал руки о штаны.

Хан спросил:

– А почему мало вина выпил? Или не понравилось? Сейчас прикажу принести другое. Может, медовухи хочется? У нас она тоже имеется.

«Награбили на Руси», – подумал Борис, но сделал приветливое лицо, ответил вежливо:

– Не пью я совсем хмельного. Только из уважения к тебе, хан, отпил немного. Не неволь: с хмельного у меня душу воротит!

– Хвалю, князь! Многих людей хмель с толка сбивает и на неразумные поступки толкает. А также свидетелем был я, когда в пьяном бреду многое обещали правители, а потом отказывались от своих слов, навлекая на свои головы позор и унижения. С тобой, я вижу, никогда подобного не случится. Значит, вдвойне приятно мне иметь дело с таким человеком!

Закончив трапезу, Борис еще раз поблагодарил за угощение хозяина и приступил к делу.

– Прибыл я к тебе, хан, с большой просьбой. Так случилось, что брат мой, новгородский князь Ярослав, отказался платить дань великому князю и грозится пойти войной против отца своего. Нанял он большие силы у варягов, поднимает людей новгородских, а также финнов и чудь заволочскую. Немало сил у киевского князя, но все равно не хватает, чтобы принудить своего сына к повиновению. И приехал я к тебе, хан, с двоякой просьбой. Во-первых, прошу выделить нам две-три тысячи всадников для похода против Новгорода, а также остановить тех ханов печенежских, которые вознамерятся напасть на наши южные пределы.

Посерьезнел и задумался Кара-Чурин, сразу поняв, насколько непросты просьбы русского князя. Борис между тем дал знак, и его воины принесли и поставили к ногам хана дорогие подарки. Как ни крепился Кара-Чурин, а загорелись у него глаза при виде такого богатства, не мог скрыть он своего восхищения от кипы соболиных мехов, драгоценностей из золота и серебра, свертков тончайшей материи византийских мастеров.

– Это только подарки от великого князя, – произнес Борис, внимательно наблюдая за выражением лица хана. – А насчет платы за твоих воинов мы поговорим отдельно.

– Хорошо, князь, – встрепенулся Кара-Чурин. – Отдыхай с дороги, а вечером приглашаю тебя на пир по случаю нашей встречи.

На пир собрались мурзы и военачальники. Хан представил Борису своих жен и детей. Их было много, и князь не особенно к ним приглядывался. Но вдруг один лукавый взгляд привлек его внимание. Проходя мимо, одна из дочерей хана чуть приоткрыла свое личико, и он увидел ее восхищенные глаза. Дрогнуло что-то в сердце Бориса, зазвенела нежно неведомая струнка и разлила по всей груди грусть и печаль. Захотелось вновь увидеть эту девушку. Но как уйти? Наливаются раз за разом бокалы винами и пивом, произносятся здравицы одна за другой, лезут с разговорами и хан, и мурзы, в шатре шум, галдеж, пьяные выкрики и, конечно, он с ханом в центре всеобщего внимания, надо отвечать на вопросы, поддерживать разговор, шутить, смеяться вместе со всеми…

Наконец все настолько опьянели, что отстали от него. Кто-то завел протяжную степную песню, кто-то кинулся в пляс, а кому-то захотелось вступить в спор; пир раскололся на части, каждый был по себе. Видя это, Борис незаметно выскользнул из шатра.

Ночь была теплой, светлой. Полная луна заливала призрачным светом молчаливые черные юрты. Кругом – ни души, только растревоженным ульем гудел шатер да побрехивали собаки. Одна из них близко подошла к Борису, понюхала равнодушно и отошла и улеглась рядом. Он видел ее мослистые бока, клочками росшую шерсть, видно пес доживал последние годы.

Вдруг за ближайшей юртой шевельнулась тень. Вроде бы ничего не разобрать, но он каким-то особым чутьем угадал: она! Рванулся с места, боясь, что убежит, исчезнет. Но – нет, как видно, не из трусливых. Осталась на месте, доверчиво глядела ему в глаза. У него сразу отяжелело тело, руки не слушались.

– Меня ждала?

Она кивнула головой, не отрывая от него своего взгляда.

– Я тоже весь вечер только о тебе и думаю.

Глаза ее сузились, превратились в две щелочки, не разберешь, о чем думает.

– Люб я тебе?

А руки уже сами закинулись ей за спину, прижали к себе ее тонкое, гибкое тельце. Не раздавить бы ненароком…

Она не оттолкнула его, только спросила тихо:

– Побалуешься и бросишь?

– Нет, что ты! – испугался он. – У меня до тебя никого не было.

– Все вы так говорите. А у самого на Руси невест, что в степи ковыля!

Как объяснить ей, что боялся он на девушек глядеть, пугался их озорных глаз, что вот начнут подшучивать и подсмеиваться над ним, таким несмелым и нескладным, а это нестерпимо страшно для него!

– Я правду говорю, – только и нашелся он.

И она поверила, и удивилась, что так легко положилась на незнакомого парня чужого рода-племени, которого впервые увидела. И стало ей так легко и радостно, и она сказала:

– Позовешь – куда угодно за тобой пойду!

И он понял, что так и будет, теперь они никогда не расстанутся, и это первая девушка, которая пришлась по сердцу, не пугала, не страшила, не вызывала опаски, а влекла к себе, вызывала доверие и приязнь, и притягивала к себе какой-то ранее неизвестной силой.

– Ты не представляешь, как я счастлив, – тихо сказал он.

В ответ она только теснее прижалась к нему.

– Да! – спохватился он. – А как тебя зовут?

– Чичак. Тебе нравится мое имя?

– Очень, – искренне ответил он. – Я сразу представил тебя маленькой уточкой, которая плывет в заводи реки. Чи-чак! Плывет и ныряет…

Она рассмеялась такому сравнению, сказала:

– А ты своего имени можешь не называть. Мы все знаем, потому что благодаря тебе все наши мужчины из-под Переяславля вернулись живыми и здоровыми.

Он некоторое время помолчал, потом сказал:

– Но я ведь христианин, а ты язычница. Как нам быть?

Она положила ему на грудь свою маленькую ладонь, ответила тихо, серьезно:

– Борис, твоя вера – моя вера.

– Тогда завтра буду говорить с твоим отцом, чтобы отдал он тебя мне в жены.

Сказав это, он неумело ткнулся ей в губы. И тут она окончательно поняла, что он еще ни разу ни с кем не целовался и не умеет по-настоящему это делать. Она сжала ладонями его щеки и, как учили ее подруги, прильнула к его жестким губам…

В июле заря с зарей сходится, а они не заметили, как до первых петухов возле юрты простояли. Вернулся к себе Борис словно пьяный, долго лежал на войлоке, служившим постелью, и бездумно смотрел в дымовое отверстие, через которое видно было светлеющее небо. Сердце сладко и тревожно ныло, но голова была ясной: он знал теперь, о чем говорить с ханом и как вести себя с ним.

Проснулся довольно поздно. Вскочил с войлока, побежал умываться. Поливала ему из кувшина смешливая печенежка, он даже подмигнул ей от душевной радости, чем ввел ее в смущение. А потом был позван к хану на завтрак.

Кара-Чурин встретил его приветливо, без особых церемоний, усадил за столик. Угощение было щедрым, Борис поел с большим аппетитом, поблагодарил.

– А теперь, князь, перейдем к делу, – откинувшись на спинку стульчика, проговорил хан.

– Нет, хан, я решил сначала обсудить более важный вопрос, – с улыбкой перебил его Борис.

– Есть что-то важнее у тебя, князь, чем наем моих воинов? – удивился Кара-Чурин. – Ну-ка, ну-ка, выкладывай, что ты для меня припас.

– Посвататься хочу к тебе, хан, – удивляясь своей смелости, стал говорить Борис. – Увидел одну из твоих дочерей и сразу скажу без преувеличений: лучшей красавицы я в жизни не встречал!

– Ай да князь! Не успел прибыть в стойбище, а уже невесту для себя приглядел. И какую же из моих дочерей ты выбрал?

– Имя ее – Чичак. Я прошу отдать мне ее в жены.

– Но вы хоть виделись с ней? Как она к тебе относится? – прикинувшись незнайкой, спрашивал Кара-Чурин. На самом деле ему ранним утром уже доложили, что русский князь и дочь всю ночь проворковали возле одной из юрт. Этому известию он очень обрадовался. Установить родственную связь с какой-либо княжеской семьей было заветной мечтой хана. Тем самым он приобретал большее влияние среди печенежских ханов, мог заручиться поддержкой русских войск, да мало ли преимуществ дает династический брак!

– У меня с Чичак было свидание, – слегка зардевшись, отвечал Борис. – Она согласна стать моей женой.

– Я тоже ничего не имею против! – оживился Кара-Чурин. – Давайте совершим помолвку, а потом на Руси сыграете свадьбу.

– Благодарю, хан. Я постараюсь быть хорошим зятем тебе, – с сыновней покорностью проговорил Борис. – Что касается воинов…

– Этот вопрос уже решен! Раз ты мой будущий зять, то какие могут быть споры и пререкания? Я думаю, через неделю мое войско будет готово к походу, а за неделю мы совершим помолвку, соберем невесту с приданым, как положено, и все вместе отправимся на Русь.

Хан хлопнул в ладоши, тотчас появился воин:

– Пригласи сюда дочь мою Чичак!

И – Борису:

– Любимую мою дочь отдаю тебе в жены. Недолго ты был у меня, но достаточно хорошо узнал я тебя, князь. По душе ты мне пришелся, верю, что в надежные руки передаю свою Чичак.

Вошла Чичак в сопровождении матери и двух девушек. Стояла у входа, потупив взор, взволнованная, с румянцем на пухлых щечках. Борису она показалась еще более красивой, чем видел вчера. У него даже мелькнула мысль, что не рискует ли он, беря в жены такую красавицу, но он отогнал нечаянно нахлынувшую ревность: вчера она сама призналась ему в своем чувстве. Нет, теперь он от невесты не убежит!

Хан порывисто встал, подошел к дочери, положил ей руку на плечо, испытующе взглянул в лицо:

– Говори правду: по нраву тебе князь?

– По нраву, отец, – тихо ответила Чичак.

– По желанию пойдешь за него замуж?

– Никого другого мне не надо, – подтвердила она негромко, но твердо.

– Тогда сегодня же начнем отмечать твою помолвку с русским князем Борисом. Эй, слуги, ставьте столы, расстилайте ковры, кошмы и войлоки, выкладывайте припасы, наливайте хмельное! Гулять наш народ будет!

Уже через час по всему стойбищу началось гулянье. На другой день молодежь устроила три мужских состязания: стрельбу из лука, борьбу и скачки. Борис и Чичак оставили шатер и тоже примкнули к народу. Это было захватывающее зрелище! Звуки барабанов, треньканье струнных инструментов, призывные голоса труб сливались с криками людей, смехом детворы, ржанием людей. Молодежь показывала все, на что она была способна, вызывая порой восхищение, а порой и разочарование, когда кого-то постигала неудача. Гулянье продолжалось три дня.

А на четвертый день прискакали из Киева гонцы с известием для князя Бориса: 15 июля скончался его отец, великий князь Владимир. Разом стихли музыкальные инструменты, замолкли веселые крики и разгульные песни. Даже печенеги поняли, что случилось очень важное событие, притихли, присмирели.

– Не до свадьбы теперь, – говорил Кара-Чурин, когда Борис, Чичак и другие родственники собрались у него в шатре. – Повелеваю всякое веселье в стойбище прекратить, а тебе, князь Борис, следует отправляться на Русь, чтобы с честью и почетом похоронить своего отца. Дочь пока останется со мной, по истечении времени траура приедешь к нам и заберешь с собой. Вы помолвлены, моя дочь будет ждать тебя.

В тот же день Борис со своими дружинниками отправился на Русь. Далеко в степь провожала его Чичак. На прощание, прижавшись к нему тоненьким хрупким тельцем, проговорила, стараясь унять печаль и слезы:

– Я буду каждый день ждать тебя, Борис. Кроме тебя, у меня никого не будет. Так и помни в разлуке.

XIV

В Вышгороде охранники провели Святополка в княжеский дворец. Там он увидел Марину. Вид ее ужаснул его: роскошное платье из византийской ткани висело на ней, подчеркивая худобу, на изможденном пожелтевшем лице лихорадочно блестели большие глаза. Она медленно и неуверенно шагнула к нему, по щекам ее текли слезы.

– Наконец-то, Святополк, я увидела тебя, – шептала она горестно. – За что отец разлучил нас с тобой?..

– Ничего, ничего, – успокаивал он ее. – Главное, мы живы и снова вместе.

– Но, Боже, как ты изменился! Ты постарел лет на двадцать. Ты тоже сидел в темнице?

Великим князем была приставлена стража, которая их никуда из дворца не выпускала. Все просьбы принимал и исполнял боярин Клям. Он был вежлив, предупредителен, но скуп на слова и сдержан. «Слуга двух господ, – думал про него Святополк. – И отцу хочет добросовестно служить, и мне свою преданность показать».

Дни тянулись медленно, однообразно, но для Святополка и Марины, натерпевшихся в темницах, они сначала казались чуть ли не самыми счастливыми в жизни. Вместо темной камеры с затхлым воздухом – просторные горницы и светлицы, вместо деревянных нар – пухлые перьевые перины и подушки, вместо однообразной еды – роскошные обеды с княжеской кухни. Святополк и Марина постепенно окрепли, побороли приставшие в порубах болезни, повеселели. Разговоры с воспоминаний о том, как провели время в темницах, стали переходить на другие вопросы. Особенно его волновала их дальнейшая судьба: надолго ли их оставят во дворце и куда могут перевезти, какое место заключения подыскивает им великий князь?

– Самое лучшее, что можно ожидать, – говорил Святополк, – это сунут нас в какой-нибудь захудалый городишко среди лесов и болот, еще хуже, чем Туров.

– Туров для меня остался в сердце, – улыбаясь, отвечала Марина. – Помнишь, как мы с тобой провели славное время в лесной избушке? Я бы снова туда вернулась…

Иногда боярин Клям, оглянувшись и убедившись, что никого рядом нет, сообщал Святополку важные новости. Так он передал ему решение Владимира назначить своим наследником Ярослава, что по этому поводу было проведено заседание Боярской думы и сообщено на вече. Святополк в этот день кипел от возмущения:

– Кто он такой, этот Ярослав? Блюдолиз и прихлебатель. Всю жизнь вокруг батюшки крутился, на глаза лез и угождал. И вот теперь добился своего, на великокняжеский престол его прочат! В обход меня, старшего сына!

– А до меня доходили слухи, что брат твой известен умом и сообразительностью, – урезонивала его Марина. – Да и зачем тебе киевский престол? Даст Бог, пройдет время, остынет твой отец, снимет охрану и уедем снова в лесную избушку, будем жить нашей любовью. Рожу я тебе деточек, будем растить их и радоваться…

– Как ты можешь так говорить, когда у меня из-под носа уводят власть над Русью? – не успокаивался Святополк. – Каждый скажет, что должна она принадлежать мне, а не кому-то из братьев!

Как-то прибежал радостный, схватил Марину в охапку, стал кружить по светлице.

– Ярослав восстал против отца! Собирает войска, скоро начнется война между Новгородом и Киевом! Значит, Ярослав теперь никогда не будет великим князем! Надо ждать со дня на день, когда отец вспомнит обо мне и вернет в столицу. Может, даже поручит повести войска на Новгород против бунтаря-сына. Марина, скоро я окажусь на вершине власти. Кроме меня, некому больше исполнять волю отца. Борис всегда был ни рыба ни мясо, и отец его недолюбливал. А про Глеба и говорить нечего, он еще мал, чтобы занять престол. Лишь бы мне вырваться на свободу, лишь бы сесть рядом с отцом, я покажу, как управлять-властвовать!

Несколько дней находился он в состоянии крайнего возбуждения. Но потом пришел Клям и сообщил, что Владимир вызвал из Ростова Бориса и поручил ему набрать среди печенегов наемников для похода на Новгород; наверняка он же возглавит объединенные войска.

– Никому верить нельзя, – сказал Святополк после этого Марине. – Все против меня. Все карабкаются к вершине власти. Кто как может. Ярослав даже при жизни отца хочет безраздельно господствовать в своем княжестве. На что нелюдимым был Борис, и тот наружу вылез, и тому престол подавай! Получается, кто успел, тот и съел!

Марине Святополк напоминал кота. Однажды они с ребятами гонялись по двору за котом и загнали его в угол старого сеновала. Это был маленький кот, худой и запуганный, очень грязный и, наверное, больной. Но в тот момент, чувствуя, что он уже погиб бесповоротно, кот повернулся и бросился на своих преследователей, выпустив когти и страшно оскалившись. Возможно, он ослепил бы того парня или как-нибудь изувечил, если бы другие ребята не оторвали его и не выбросили на гумно. И сейчас, как казалось Марине, Святополк готов был кинуться на любого, лишь бы защитить себя и отстоять право на собственную, положенную ему жизнь.

15 июля они заметили, что среди охраны начались какие-то разговоры, заметна была суета и растерянность. Святополк попытался узнать, в чем дело, отчего такое беспокойство, но ему вежливо отвечали, что ничего не случилось, просто охрана ждет себе смену. Смена действительно прибыла и заступила у дверей и вокруг дворца. Все стало как прежде. Но сердцем Святополк чувствовал, что чего-то недоговаривают. И тогда вынес кувшин с вином, угостил одного из охранников. Парень был молодой, неопытный и болтливый. Уже через полчаса под большим секретом он сообщил, что умер великий князь, но им приказано ничего не сообщать ему, Святополку. «В Киеве ждут возвращения от печенегов Бориса! – молнией пронеслось в его голове. – Надо обязательно опередить братца!»

Святополк принес еще вина и медовухи, сказал:

– Угощай своих товарищей. Помяните славного князя Владимира, моего отца.

Двое присоединились и стали выпивать, но трое воинов отказались и продолжали стоять на своих постах. Это срывало замысел Святополка: пробраться в конюшню, оседлать лошадей и ускакать в Киев. Надо было придумать что-то другое.

Он спросил Марину:

– Ты не обратила внимания, не валяется где-нибудь у нас крепкая веревка?

– Бежать собираешься? – тотчас догадалась она.

– Так видела или нет?

Она подумала, ответила:

– Веревок таких нет. Но простыни можно связать.

– Давай!

Едва дождавшись темноты, он по связанным простыням спустился со второго этажа, забежал в конюшню, приказал первому подвернувшемуся конюху:

– Скакуна князю!

Перечить тот не посмел. С восходом солнца Святополк появился у киевских ворот, въехал в них с первыми путниками и направился к великокняжескому дворцу. При его появлении кто-то подобострастно кланялся, кто-то мышью исчезал в многочисленных помещениях. Спросил первого попавшегося слугу:

– Тело покойного в гриднице?

Тот испуганно пролепетал:

– Нет его во дворце…

– Где же тогда?

– Не знаю.

– Беги за тысяцким!

Явился тысяцкий Путша. Святополк стал рассматривать его грузную фигуру, вглядываться в скрытые под нависшими бровями глаза и пытался вспомнить, как относился к нему этот человек, не травил ли его и не ставил препятствий на пути? Нет, вроде бы ни в чем этом не замечен.

– В какой храм положен прах моего отца? – спросил он его.

– Мне неведомо, князь.

– Как это – неведомо? – удивлялся Святополк. – Его что, из Киева увезли куда-то?

– Не было его в Киеве. Он скончался в Берестове.

«Ах, знать бы! Тогда не стремился бы в Киев, а сразу поехал в Берестово. Там наверняка вся боярская знать, все державные мужи… Но ничего, зато он может получить в свои руки дружину, а перед ней не устоит никакая боярская сила!»

Приказал:

– Собрать немедленно дружину!

И взглянул пристально, испытующе: охотно ли выполнит тысяцкий его приказ?

Путша с непроницаемым выражением лица выслушал указание князя, с достоинством ответил:

– Будет сделано, князь.

И ушел.

Не сумел разобраться Святополк в тайных мыслях тысяцкого, махнул рукой. Ладно, пусть пока командует, а там посмотрим.

Что надо сделать спервоначалу? Конечно, занять покои отца. Пусть привыкают: здесь располагается старший сын Владимира, ныне великий князь!

Святополк вошел в горницу отца. Все осталось таким же, каким видел он несколько месяцев назад: резной работы массивный стол, кресло, отделанное под трон, скамейки для гостей, пол в коврах, на стенах тоже ковры, дорогое оружие. Все красиво, добротно, впечатляюще. Так было при отце, так будет и при нем. В это кресло он сейчас сядет и никому его не отдаст. Оно принадлежит ему по праву старшинства, установленного вековым русским законом.

Вошел тысяцкий. Святополк долгим, упорным, негнущимся взглядом заставил его поклониться. Вот так-то лучше, пусть привыкают к его твердой власти.

– Ну что? – спросил он.

– Дружина построена перед красным крыльцом, князь.

– Скажи, что сейчас буду. Иди.

Сейчас важно, как примет его дружина. Потому что нет другой силы в Киеве, кроме дружины. Она сейчас решает судьбу власти, за кого встанет, тот и окажется на престоле. Власть меча – вот главная власть на сегодня. И она должна быть в его руках.

Святополк решительными шагами вышел на крыльцо. Перед ним замерли воины, прошедшие вместе с князем Владимиром многие версты войн и походов, бравшие приступом Херсонес, громившие хорватов, крестившие Русь. Встанут ли они под его руку, нового великого князя?

– Дружинники! – уверенным голосом проговорил Святополк (а у самого что-то дрогнуло в груди: так ли убедительно сказал?). – Великий князь отбыл в мир иной. Теперь я стал великим князем, потому что я – старший сын в семье Владимира. Слушать меня и исполнять мою волю, как если бы это было повелением моего отца. Мой первый приказ таков: сейчас вас накормят, напоят и из моей казны выдадут по гривне на какого!

И Святополк повелительно взглянул на тысяцкого.

Тот встрепенулся, крикнул:

– Слава великому князю!

– Слава! Слава! Слава! – трижды рявкнули дружинники.

Подошел к Путше, сказал строго:

– Чтобы ни один дружинник не покидал дворец без моего разрешения. Головой отвечаешь за исполнение моего указания!

Когда все было исполнено, Святополк послал десятку дружинников, чтобы разузнать, где находится прах отца. Ему вскоре сообщили, что он привезен из Берестова в Киев и помещен в церковь Святой Богородицы, которую сам когда-то построил. Святополк тотчас отправился в эту церковь. Его узнали, расступились. Подходя к мраморному гробу, он искоса взглянул на присутствующих: нет ли среди них его братьев? Нет, никого не было. Стало быть, находятся еще в дороге, и Борис, по-видимому, тоже где-то затерялся в печенежских степях. Есть еще время у него, Святополка, приготовиться к встрече с ними, особенно с Борисом.

Владимир был похоронен по христианскому обряду. «Се же увидевши людье и сошлись без числа и оплакивали его, бояре как заступника земли их, убогие как заступника и кормителя. И положили его в гроб мраморный, похоронили тело его, блаженного князя, с плачем», – писала летопись.

После похорон собрал Святополк Боярскую думу. Пришли бояре недовольные, глаза прятали под опущенными ресницами да нахмуренными бровями. «Меня боятся, – догадался Святополк, в упор рассматривая своих сподвижников. – Пугает их, что начну возвращать старые языческие порядки и на государственные должности поставлю своих приверженцев-язычников. А ведь каждое такое место для боярина – это хорошая кормушка, возможность получать мзду и пополнять свою мошну неиссякаемым ручейком доходов. Врасплох я их застал, бессильны они передо мной. Окружены они во дворце моей верной дружиной, а их воины далеко, за десятки и сотни верст в имениях. Переиграл я их!»

– Благодарю вас, бояре, что со всеми почестями похоронили отца моего, великого князя Владимира. Велики были его дела, славны походы, победны битвы, навеки он останется в памяти народной.

Не шелохнутся бояре, будто и не их касаются слова Святополка. Видно, ждут чего-то другого, более важного от него.

– По праву старейшего в роде Рюриковичей заступаю я на престол киевский, а братьев своих младших оставляю править в тех княжествах, в которые мой отец их назначил.

Впитывают каждое слово великокняжеское бояре, только вид делают, что их дело сторона, что волен князь поступать так, как захочет. Поэтому будь осторожен, Святополк, не ошибись, не обмолвись, потому как каждое твое неосторожное слово головы тебе может стоить.

– Объявляю также, что никто не будет снят со своего поста и переведен на другую должность. Все останутся править на том месте, куда назначил отец мой.

Вздохнули облегченно, зашевелились наконец-то бояре, видно, пронял их все-таки Святополк. Каждому своя шкура дорога. Значит, примут теперь его, как правителя страны. Но важна их поддержка еще в одном важном деле, и надо просить их немедля.

– А сейчас пойдем на площадь, где перед всем миром подтвердите мои права на киевский престол. Исстари так ведется, что должно вече новому князю доверие высказать и при случае поддержку оказать.

Пусть настороженно, но приняло вече нового князя, никто не обронил ни слова против, и этим особенно был доволен Святополк. Если народ киевский за него, значит, будет он править долгие годы!

Позвал к себе после этого Путшу, сказал:

– Намерен я во дворце пир устроить для бояр и дружины своей, а на улицы выкатить бочки пива и вина. Пусть гуляет народ! Только просьба к тебе одна есть. Найди среди людей своих таких, которые не столько бы пили, сколько слушали, какие речи говорят. Не зря в народе поговорка такая ходит: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Пусть послушают да тебе скажут, а ты мне все передашь, как есть.

– Сделаю, князь.

Все больше и больше нравился Святополку тысяцкий Путша. Сдержан, молчалив, исполнителен, но себе на уме. Только надо покрепче его привязать к себе, большую помощь оказать сможет.

Сделал Святополк так, как задумал: столы в гриднице ломились от закусок, вино и пиво лились рекой, а на улицах народ вволю пил хмельное из бочек, тут же закусывал тушами кабанов и баранов и другой снедью. Много здравиц и хвалебных слов услышал Святополк. Когда все поутихло, пригласил к себе Путшу, спросил:

– Сообщили тебе что-то важное твои послухи?

– Да, великий князь. Тайно послали бояре гонца к Борису, торопя его быстрее прийти к Киеву, а уж здесь они окажут ему всяческую поддержку.

Вон, значит, как! На глазах бояре говорят и делают одно, а как он отвернется, готовы предать и продать, как последнюю скотину. Снова ложь и двуличие, только тут все похлеще, позаваристее и пахнет кровью.

– А нельзя ли послать вдогонку своих людей, чтобы вернули тех посланцев?

– Поздно, великий князь. Еще до начала пира были отправлены люди боярские.

– Так, так, так… А что говорят в народе?

– Всякое болтают. Ведь известно, что на каждый роток…

– И все-таки?

– Да больше к Борису склоняются…

– Это чем же я им не угодил? Столько вина моего и пива выпито, столько туш мяса съедено! Чего же им еще надо?

– Боятся, что к старой вере захочешь вернуть их, а они того не приемлют.

– Значит, возможен бунт, разорение, грабеж, убийства? И все-то из-за одного человека – Бориса… Разве может великий князь допустить подобные бесчинства?

– Нельзя позволить черни выйти на улицы с оружием в руках. Большая беда сотворится в Киеве!

– Как же быть? Как предотвратить кровопролитие?

И зажгло что-то на груди Святополка, прямо напротив сердца, а голос вкрадчивый стал нашептывать соблазняюще:

– Убей Бориса! Убей Бориса!

– Нет. Только не это! – вскрикнул Святополк так громко и неожиданно, что Путша вздрогнул и недоуменно посмотрел на него.

А голос продолжал твердить:

– Дядя твой, великий князь Ярополк, своего брата Олега убил, а отец твой, князь киевский Владимир, умертвил брата своего Ярополка. И только после этого стал спокойно княжить на Руси. Убей и ты Бориса. Иначе он придет и убьет тебя!

– Иначе Борис придет и убьет меня, – обреченно проговорил Святополк.

– О чем ты, князь? – со страхом проговорил Путша. – Разве можно поднимать руку на родного брата?

– А разве есть другой выход?

Путша подумал, ответил:

– Нет другого выхода.

– Но надо найти людей, которые могли бы выполнить мое поручение…

– Найду людей. Но только нужны большие деньги, князь.

– Возьмешь с лихвой из моей казны.

Они еще поговорили некоторое время, обсуждая подробности предстоящего дела, и наконец расстались. В тот же день из Киева выехали трое вооруженных людей – Талец, Еловит и Ляшко. Издали увидели они шатер Бориса, поставленный на берегу реки Альта, выждали темноту, а затем вырезали охрану и стали колоть копьями шатер. Рядом с Борисом находился его верный слуга, венгр Георгий. Он первым заметил опасность и своим телом прикрыл князя, но был пронзен насмерть. Скоро та же участь постигла и Бориса.

Убийцы завернули Бориса в шатер и бросили на телегу. Тут один из них заметил на шее Георгия большую золотую гривну, в свое время подаренную ему князем, попытался снять ее, но ему это никак не удавалось сделать. Тогда он вынул меч, отсек голову и отбросил ее далеко прочь. После этого тронулись в дорогу.

Вдруг Талец заметил, что Борис еще жив и еле дышит. Недолго думая, он взял кинжал и пронзил его в сердце. Прах Бориса был тайно привезен в Вышгород и положен в церковь Василия, а потом убийцы получили от Святополка большое вознаграждение. «Окаянные же те убийцы пришли к Святополку, точно хвалу заслужившие, – сообщает летопись «Повесть временных лет». – Вот имена эти законопреступников: Путша, Талец, Еловит, Ляшко, а отец им всем – сатана».

XV

Куда бы ни совершали походы викинги, вели они себя одинаково: грабили, насиловали, пьянствовали и буйствовали. Так же поступили они и в Новгороде. Для начала стали пропивать те гривны, которые им выдал Ярослав. Однако они скоро закончились. Тогда варяги взялись за прямой грабеж новгородцев, врывались в лавки, дома, отнимали все ценное и сбывали на рынке. В пьяном виде приставали они к девушкам, а заодно и к замужним женщинам. Новгородцы сначала терпели, думая, что все быстро закончится, потом пошли с жалобами к Ярославу, но тот отшучивался или открыто оправдывал насильников и грабителей: ему они нужны были для предстоящего сражения с войском отца.

Наконец терпение новгородцев лопнуло. Они окружили часть шведов во дворе Поромона, содержавшего корчму, и всех изрубили мечами. Остальные разбежались по квартирам и притихли. Как видно, такого они не ожидали. В крайнем случае, в Западной Европе им приходилось иметь дело только с войсками королей или герцогов и графов; жители боялись вступать с ними в схватки.

Эймунд явился к Ярославу, заявил:

– Воины мои недовольны приемом, который оказали им жители города. Многих они побили, другие сидят по домам, будто в осажденной крепости. Не привыкли мои викинги к насилию, а потому решили вернуться на родину. Сейчас они собирают вещи, завтра утром будут грузиться на суда.

– А как же договор? Как плата за службу, которую я выдал перед отплытием?

– Полностью отработаем, если накажешь обидчиков, князь!

Куда ни кинь, везде клин. И с новгородцами ссориться нет резона, и варягов нельзя отпускать: придет отец с войском и отнимет власть. Ладно, сошлет в какой-нибудь захудалый городишко, а то вовсе в поруб посадит, как Святополка.

Но сегодня важнее войско викингов. Горожане могут качнуться в сторону поддержки Владимира, а варяги будут стоять за него до конца. Поэтому сначала надо усмирить Новгород: Владимир уехал в пригородное село Ракомо, а по улицам пустил биричей, которые громко выкрикивали:

– Приглашает князь Ярослав к себе в Ракомо всех тех, кто крепко стоял за честь новгородскую во дворе Поромона!

Собралось у князя до двух десятков человек, рассчитывая на милость и награду правителя. Вместо этого дружинники загнали их в сарай и предали смертной казни. Ужас охватил жителей Новгорода, они не знали, что думать, как поступать.

Но тут к вечеру того же дня из Киева прискакал нарочный от сестры Ярослава – Предславы с короткой запиской: «Отец твой умер, а Святополк сидит в Киеве, убил Бориса, и на Глеба послал, берегись его очень».

Ночь не спал Ярослав, думал. Закончилась эпоха правления великого князя Владимира, начинается время борьбы за власть в Киеве; Святополк уже начал эту борьбу. Убив Бориса, он подмял под себя всю Южную Русь и скоро поведет ее против него, Ярослава. С одной дружиной варягов ему не устоять, надо обращаться за помощью к новгородцам. Но как это сделать после побоища в селе Ракомо?..

Утром ударил вечевой колокол. Его звуки поплыли над городом, выталкивая народ из жилищ на вечевую площадь. Шли с настороженностью, веря и не веря в страшный слух об избиении самых храбрых людей города. Что еще можно ждать от князя, который не щадит соплеменников и защищает чужаков? И зачем нужен такой князь? Не лучше ли избрать нового?.. Такие мысли кружились в головах новгородцев, еще не оформившись в какое-то определенное решение.

На помосте князь стоял с посадником. Ни охранников, ни варягов при нем не было. Может, стоят где-то неподалеку в засаде? Но окрестные улицы были пусты, только что толпы людей прошли по ним, все видели. Что же тогда задумал князь Ярослав?..

Когда народ собрался, князь выступил вперед и произнес басовитым голосом:

– Господин Великий Новгород! Только что получил я сообщение из Киева. Пишет мне сестра Предслава. Пятнадцатого июля помер мой отец, великий князь Владимир!

Толпа охнула и замерла. Всего ждали новгородцы, к разному готовились, но только не такое услышать: отбыл в мир иной сам хозяин земли Русской!

– И еще пишет Предслава, что брат мой Святополк решил над всей Русью свою власть жестокую установить, а для этого истребить всех братьев своих, – продолжал свою речь Ярослав, не давая слушателям опомниться и прийти в себя. – И уже убит по его приказу брат мой Борис, человек христианской веры, мирный и послушный. И собирается Святополк со всем своим воинством идти на Новгород, меня смерти предать, а на вас кабалу наложить!

– А-а-а-а! – взревела толпа. – Не жела-и-и-им!

– Вот потому-то и обратился я к вам за помощью: собрать ополчение и пойти на Киев, чтобы пресечь злодеяния Святополка Окаянного!

– Любо-о-о-о! – тут же загремела площадь.

Ярослав рукавом вытер пот со лба и победоносно взглянул на посадника: ну каково? А ты не верил, что люд новгородский пойдет за мной. Идет, да еще с такой охотой!

Но тут выбежал на помост купец вертлявый, с именем тоже ахти каким благозвучным – Скотень. Крутнулся на месте, переломился своим тощим станом, прокричал петушиным голоском:

– Как же мы пойдем с тобой, князь, в дальний поход, когда никто из нас не защищен перед произволом твоим и твоих людей? Вчера ты два десятка порешил, а, может, завтра тебе захочется с сотней расправиться? Нет, ты сначала оборони меня и всех новгородцев от несправедливостей, а потом мы подумаем, идти с тобой или дома остаться.

– Чего ты предлагаешь? – с плохо скрываемым раздражением спросил Ярослав.

– А то! Чтобы ты, князь, своим указом установил ответственность каждого человека за убийство другого человека. И не на словах, а чтобы было записано это в книге и доведено до каждого жителя!

– Хорошо, – тотчас согласился Ярослав. – При всех новгородцах заявляю, что отныне коли убьет муж мужа, то мстить брату за брата, или сыну за отца, или племяннику за дядю. Но если кто-то не станет мстить, тому убивец должен уплатить сорок гривен за голову. И неважно, кто покусится на жизнь человека – князь или боярин, гридь или купец, ябедник или мечник, изгой или русин, славянин или финн. Все обязаны будут подчиниться моему указу!

– Вот это правильно, вот это по-нашему! – хлопнув шапкой о настил, в сердцах выкрикнул Скотень и сбежал с помоста.

Однако тут же на возвышенное место вскочил другой новгородец, неизвестный князю; высокий, статный, кудрявый. Окинул всех смелым взглядом, стал говорить уверенно и напористо:

– Понаехали тут к нам в Новгород разные пришельцы – варяги и колбяги[6], ведут себя как хозяева, а мы будто сбоку-припеку. Не по делу это, не по-нашенски! Надо дать больше прав нам, коренным жителям! А потому предлагаю, чтобы князь своим указом утвердил: если обидчиком будет новгородец, то обиженный должен представить двоих свидетелей. Если же грубияном, толкнувшим новгородца, окажется варяг или колбяг, то хватит и одной клятвы новгородца!

– И еще! – Не дав сойти с помоста кудрявому парню, рядом с ним оказался другой мужчина, сильный и проворный. – Если колбяг или варяг провинятся, никто не может их укрывать у себя дома! Иначе надо штраф накладывать на домовладельца!

Не успевал один сойти с помоста, как поднимался другой, за ним третий, и кажется, не может тому быть конца. Но знал Ярослав, что если он попытается остановить людей, то назавтра они не пойдут за ним в поход, а может, лишат его княжеской власти. Это было под силу народному собранию.

Только к полудню удалось завершить работу вече и все разошлись, еще раз взяв слово с Ярослава, что он все наказы запишет и закрепит в специальной книге. Свое слово князь сдержал. Через несколько лет после описываемых событий им был издан сборник законов под названием «Русская правда», восемнадцать статей которой защищали жизнь, честь и имущество новгородских мужей и простых словен от бесцеремонных посягательств варягов, нанятых для участия в усобицах, а сам князь вошел в историю под именем Ярослава Мудрого.

Собрав три тысячи новгородцев и тысячу варягов, Ярослав двинулся на Киев.

XVI

Языческий Муром так и не принял князя-христианина Глеба и тот по-прежнему жил в небольшом селении на берегу реки Именю. Сюда привозили ему горожане дань, иногда он выбирался в город, чтобы принять участие в работе вече, творить княжеский суд или решать какие-либо другие дела. Привольная жизнь в далеком захолустье вполне устраивала молодого князя, и он не мечтал о другой жизни. Со сверстниками частенько уходил он в лес то поохотиться, то по грибы и ягоды, а то просто погулять-позабавиться, много времени проводили они на речушке Именю, купались или ловили рыбу. Вот и сегодня проснулся он с утренней зорькой, потому что накануне поставили они с озорной девчушкой Лелей сети в глубокой яме и снасть на сома под полусгнившей корягой и теперь надо было проверить.

Леля обещала спать не в доме, а в сарае и просила разбудить. Пробираясь между разросшимися крапивой и лебедой, Глеб миновал дом и вышел к воротам сарая. Приоткрыл дверь. В нос ударил настоявшийся запах сена и навоза. Негромко позвал:

– Леля, вставай.

В ответ – тишина.

Тогда он вошел вовнутрь и стал красться к вороху сена, сложенного у противоположной стороны. Тревожно переступила с ноги на ногу лошадь, шумно вздохнула корова. Он увидел расплывчатое белое пятно, догадался, что это спит Леля. Подошел поближе. Она лежала, разметавшись на разноцветной подстилке. Он тронул ее за руку:

– Леля, рыбалить пора.

– А? Кто? – испуганно откликнулась она и приподнялась на локте.

– На речку пошли…

– Ну да, ну да, конечно, – заспешила она, оправляя платье. Быстро встала, они вышли из сарая и направились по тропинке через весь огород; тропинка вела к реке. Глеб шел и видел, как после Лели остается на росистой траве матовый след.

– Ты сам проснулся? – спросила она сонным голосом.

– Сам.

– И как умудрился?

– Не знаю. Будто кто-то под бок толкнул.

– А я только расспалась. Даже сон какой-то видела, только не помню.

– Я тоже под утро сны вижу. Иногда цветные. Аж просыпаться иногда не хочется.

Они вышли к реке. Зорька уже размахнулась на полнеба, окрасив огненно-красным цветом нижние края мелких облаков; показалось солнце, тотчас от него по речке пролегла белая полоса, разделив ее надвое.

– Заходи с той стороны, а я с этой, – отдал приказания Глеб и взялся за конец сети, потянул. Веревка заметно подрагивала, и по телу Глеба пробежала волна азарта: в сети рыба! Стали вместе с Лелей потихоньку выбирать. Из воды показалась розово-золотистая рыбка, за ней другая, третья… Окунечки и подлещики средних размеров, но на уху есть!

Выкинули сеть на песок. Рыбки запрыгали, забили хвостами, тотчас перепачкались в песке. Но это пустяки! Надо только осторожно освободить их из ячеек, чтобы не перепутать сеть.

Недалеко в реке была большая яма, над ней нависала коряга. Самое место для сома. Изготовил большой крючок, насадил лягушку и бросил на ночь. Что-то сейчас будет?

По коряге осторожно пробрался к самому краешку, взглянул вниз. Там переливалась темная масса воды, видны были плавающие листья подводных растений, они похожи были на длинных змей. Жутковато. Сначала надо проверить, цела ли нить. Вот она, плотно врезалась в полусгнившее черное дерево. Потянул. Она даже не стронулась с места. Значит, зацепилась. Обидно терять крючок, видно, придется лезть в воду.

Глеб уже приготовился снять штаны, как леска ослабла. Пораженный догадкой, он потянул ее на себя. Снова натянулась. Потом снова ослабла. Рыба на крючке! Наверно сом! Некому больше, кроме него!

Глеб стал поспешно перебирать нитку, подтягивая рыбу к себе. И вдруг она рванулась с такой силой, что он упал на колени и чуть не слетел в воду. Огромный сом!

– Леля, скорее на помощь! – крикнул он.

Леска врезалась в ладонь, но он не чувствовал боли. Сом уже у поверхности воды, он бил хвостом, отчего вода бурлила, как кипяток в большом котле. Наконец леска ослабла, видно сом решил сделать себе передышку. В это мгновенье Глеб спрыгнул на берег и потянул нить за собой. Подбежала Леля, вдвоем они стали умучивать рыбу, чтобы она окончательно выбилась из сил.

Долго водили они сома, то отпуская, то подтягивая к себе, но наконец рыба сдалась, и они выволокли ее литое тело на сухое место. Не давая ей опомниться, Глеб кинулся на нее брюхом, схватил за жабры, а Леля несколько раз ударила ее по голове сучковатой палкой. Сом мелко задрожал в предсмертной судороге, затих. Тяжело дыша, Глеб сел, проговорил:

– Ну и сомище!

– Я думала, не вытащим…

– Да уж, помотал он нас.

Забрав улов, вернулись в селение.

– Отдай матери, – сказал Глеб. – Я во дворец сбегаю, умоюсь и приду на завтрак.

Во дворце Глеба ждал гонец из Киева, передал записку. Он узнал руку Святополка. «Приезжай сюда скорее, – писал брат, – отец тебя зовет: сильно он болен».

– На словах братец ничего не добавил? – спросил нарочного Глеб.

– Нет, только это.

– Возвращайся и скажи: завтра выеду.

В доме у Лели за столом сидела орава детей, все с ложками на изготовку. Мать в большую чашку налила уху, сказала довольным голосом:

– Горячая, не обожгитесь.

Орава быстро заработала ложками.

Отдельно для Глеба и Лели были зажарены два куска сома, сверху мать бросила пару яиц. Вкусно, ум отъешь. Орава вылезла из-за стола, столпилась возле стены, с завистью глядя на счастливчиков. Матери пришлось выгнать детей на улицу.

Еда сморила, хотелось спать. Мать сказала:

– Спозаранку вскочили? Вон ложитесь, досыпайте.

Леля легла на кровать, Глеб примостился на лавке. Уснули, как в омут провалились. Почти родным был дом Лели для Глеба, сколько раз он, заигравшись, спал здесь, даже ночевать оставался.

Проснулся он первым, осторожно слез с лавки. Леля продолжала спать, свернувшись калачиком. Побежал во дворец.

Во дворце суета, дружинники начали подготовку к долгому пути. К Глебу подбежал десятский, глаза лихие, но взгляд умный, цепкий. Спросил:

– У телеги надо на колесе обод менять, а кузнец подковами занялся. Как быть?

– А что второй? Не справится?

– Молодой еще. Вдруг что не так, потом в дороге бед не оберешься.

– Пока не будем готовы, не выедем.

Глеб сбегал в кузницу, посмотрел на работу, потом заглянул в конюшню, потрепал по холке любимого коня, черной масти жеребца, спросил конюха:

– Выгуливал сегодня?

– Нет пока.

– Бросай все, веди!

Потом вышел во двор, огляделся: чем бы еще заняться? Вроде все идет как по накатанному, без его участия. Как там Леля, проснулась?

Леля встретилась на улице, шла к нему.

– Куда пойдем?

Она наморщила курносый веснушчатый нос, сказала:

– На речке были. Пойдем в лес!

– По грибы, по ягоды?

– Что попадется.

Деревья бросали на мягкую, покрытую сухой хвоей землю узорчатые тени, над головой раскачивались высокие сосны, смолистый запах пьянил головы. Под ногами – заросли черники. Они присели, стали набирать в березовые туески. Наконец Леля опустилась на бугорок, произнесла устало:

– Ноги не держат.

Он примостился рядом.

– У меня тоже затекли.

Помолчали, наслаждаясь тишиной и покоем. Даже ветер стих, между деревьями постепенно накапливался летний зной.

Глеб взглянул на Лелю, улыбнулся:

– У тебя все губы черные.

– А у тебя даже язык!

Оба засмеялись.

Глеб взял ее ладонь, погладил. Ему почему-то доставило это большое удовольствие.

– Какие у тебя руки шершавые!

– У тебя тоже в мозолях.

От кроны дерева по лицу ее пробегала тень, отчего оно неуловимо менялось, становилось каким-то загадочным, и он не мог оторвать от него взгляда.

– Ты с кем-нибудь целовалась? – вдруг неожиданно для себя задал он вопрос.

Она удивленно посмотрела на него синими глазами.

– А чего это ты вдруг спросил?

– Да так. Интересно.

– Ну целовалась…

– С кем?

– С конюхом Кнахом.

Это был бойкий малый, парень не промах, Глеб недолюбливал его.

– Тоже мне, нашла с кем…

– А что, с тобой, что ли?

– А хотя бы!

– Надо больно!

Они долго молчали. Наконец Леля спросила:

– А ты бы хотел?

Он несмело поглядел на нее, ответил:

– Давай попробуем…

Они приблизили друг к другу губы, тотчас отпрянули. Сидели тихо, тяжело дыша.

– Ну и ничего особенного, – наконец произнесла Леля.

– С Кнахом было занятней?

– Так же… Может, хуже.

– Давай еще.

Он закрыл глаза, потянулся к ней и вдруг почувствовал, как она своими сухими губками захватила его губы; у него сладостная волна пробежала по спине и ушла куда-то в ноги. Он схватил ее за плечи и прижал тонкое гибкое тельце к себе…

Потом они некоторое время приходили в себя. Наконец Леля вскочила и, бросив на него озорной взгляд, выкрикнула:

– А теперь догоняй!

И они припустились взапуски.

Наконец она остановилась, они пошли рядом. Руки несмело искали друг друга, соединились. Он притянул ее к себе, и они снова поцеловались.

– Теперь ты к Кнаху не подойдешь?

– Еще чего! Он и раньше мне не очень нравился.

– А почему тогда?..

– Так, из интереса.

– Со мной тоже – из интереса?

Она качнулась к нему, прижалась плечом, прошептала:

– С тобой серьезно. Сегодня вечером на луга придешь?

Вечером на гулянье Глеб явился одним из первых. Выглядывал Лелю. Но ее долго не было. Наконец появилась в окружении подруг. И будто светлее стало вокруг. Она казалась ему такой красивой, что у него дух захватывало, а в сердце закрадывалась ревность: может, еще кто-нибудь в нее влюбится, отобьет, чего доброго. Тут как назло возле девушек вездесущий Кнах вертится…

Улучив момент, Глеб взял Лелю за руку, потянул на себя:

– Уйдем отсюда!

Она удивленно посмотрела на него:

– Гулянье только началось…

– Ну и пусть. Попрощаться надо. Завтра в Киев уезжаю.

– А почему ничего не говорил?

– Не до этого было, – и улыбнулся. Она тоже вспомнила про поцелуи в лесу, щеки ее зарумянились.

– Куда пойдем?

Он пожал плечами.

– Какая разница, где гулять.

Сначала они пошли вдоль речки, потом свернули на околицу села, наконец она привела его в свой сарай, они расположились на сене.

– В Киеве на какую-нибудь боярыню засмотришься, забудешь про меня, – капризно надув губки, говорила она.

– Обязательно влюблюсь – в старую и богатую. Сейчас принято так устраивать свою жизнь.

– Ты правду говоришь?

– Приезжают люди из Киева, рассказывают. Ради богатства на все готовы. Лишь бы прирастить лишние земли.

– Как же они живут – без любви?

– Вот так и живут.

– Я бы с горя засохла.

– Ты без меня не сильно сохни. А то вернусь, а от тебя стебелек останется. К кому я прислонюсь?

Они посмеялись. Потом перешли на другой разговор, поминутно целуясь. Так проболтали до зори, незаметно уснули.

Как и в прошлое утро, первым проснулся Глеб, долго смотрел на спящую Лелю. Она была так красива, что он не мог оторвать от нее взгляда. Разбудить или не стоит? Надо бы попрощаться перед дорогой, но уж больно сладко спит. Ладно, отбуду не сразу, найдет время, забежит еще.

Возле дворца Глеба встретил десятник.

– Князь, а мы тебя обыскались. Все готовы, пора трогаться.

– Ладно, я быстро. Только переоденусь.

«Надо было разбудить Лелю, – думал Глеб, собираясь в путь. – Вряд ли она проснется, чтобы проводить. А заехать к ней я уже не смогу, дорога в обратную сторону от ее дома идет… Может, все же успею вырваться?»

Но дружинники уже стояли наготове, нетерпеливо переступали кони. Глеб напоследок взглянул на видневшийся вдали дом Лели, приказал:

– Трогаемся!

«Да ладно, – успокаивал он себя, – через месяц-другой встретимся, куда она денется? Навещу больного отца, повидаю братьев и – в обратную дорогу. Скажу, дел много скопилось. Да и кто меня будет удерживать? Всем до себя…»

Когда отъехали от селения, Глеб остановил коня, стал осматривать каждого воина, проверяя готовность к длительной поездке. Дружинники не подвели его, на них было любо посмотреть. Довольный, пришпорил коня и поскакал вдоль цепочки всадников. И тут конь его споткнулся в какой-то рытвине и стал падать. Глеб успел соскочить с него. К нему подъехал сотский:

– Не ушибся, князь?

– Ногу немного повредил.

– На коня сесть сможешь?

– Конечно.

– Неприятно это, – со вздохом проговорил десятник.

– Что так?

– Примета плохая. Дороги не будет. Или еще что-то случится.

– Если следовать всем приметам, то из дома не выйдешь.

– И то верно!

Ехали по дороге на Смоленск. Примерно на полпути навстречу попались всадники.

– Кто такие? Куда едете? – спросил их десятский.

– Мы из Новгорода, от князя Ярослава. Спешим в Муром к брату его, Глебу.

– Вот он я. В чем дело?

– Велел тебе передать князь, чтобы ты не ехал в Киев. Святополк убил брата твоего Бориса, тебя тоже хочет убить.

– Неправда это! Ему отец мой не позволит этого сделать.

– Великий князь Владимир умер. Теперь в Киеве правит Святополк.

– Не ездил бы ты в Киев, князь, – вмешался десятский. – Долго ли до греха!

– Да что вы! Я еду к брату! – запальчиво говорил Глеб. – Повидаемся, поздравлю его со вступлением на престол. Что в том плохого? За что меня казнить?

– Как знаешь, князь, – настаивал десятский. – Но я бы возвратился обратно.

– Нет, нет, об этом не может быть и речи!

В Смоленске пересели на судно, поплыли по Днепру. Днем плыли, а на ночь приставали к берегу, ставили палатки, разводили костры, готовили пищу. У Смядыни к их стоянке подошел большой отряд воинов. Предводитель выехал вперед, представился Глебу:

– Святополков сотский Горясер, еду с дружинниками в Смоленск. Не стесним, коли ночь переночуем рядом?

– Милости просим, – ответил Глеб. – Располагайтесь на полянке, места всем хватит.

Горясер черный лицом, с лохматой бородой, пальцы рук крючковатые, загребущие. Подсел к князю, нагловато стал осматривать его:

– Налегке плывешь. И охраны маловато взял.

– А кого бояться? Народ на Руси живет мирный, а печенеги далеко, сюда не заезжают.

– Оно, конечно, так. Но всякое в дороге может случиться. Вот на тебе крест, а немало язычников в леса ушли, грабят и убивают христиан. Неужто не слыхал?

– Как не слыхать? Да не пугают они меня.

Поужинали и, помолившись, улеглись спать. И когда все заснули, поднял своих людей Горясер, и они, бесшумно сняв охрану, перекололи мечами Глеба и его дружинников. Воинов сбросили в реку, а тело Глеба на судне привезли в Вышгород и положили рядом с братом Борисом в церкви Святого Василия.

XVII

Заделавшись великим князем, Святополк с особой придирчивостью стал обращать внимание на то, как относятся и что говорят о нем окружающие. Всю жизнь его травили и унижали, оскорбляли и уязвляли, даже отец лишил его княжества и бросил в темницу. Теперь все изменилось! Ему нравилось, когда начинали подчеркивать его заслуги, хвалить и возвеличивать. Он ждал, он хотел, он ловил на лету все то, что хоть в малейшей степени выделяло и поднимало его надо всеми. Льстивых людей он тотчас замечал, приближал и поощрял. Постепенно вокруг него стал складываться круг людей угодливых, склонных к низкопоклонству, лицемерию, двуличности и фальши. Первое место среди них занял Путша, человек неглупый, сдержанный, но способный на любое подлое дело ради своего благополучия. Особенно он был приближен князем после убийства Бориса и Глеба; проверив человека на крови, Святополк стал доверять ему бесконечно. По первому слову Путши назначал он людей на государственные должности, смещал неугодных, карал провинившихся и награждал тех, кто отличился. Постепенно Святополк все ближе и ближе узнавал своего помощника и все больше поражался образу его жизни. Терем его был довольно скромным, стоял не в центре Киева, а на Подоле. Слуг в нем было немного, обстановка скромная, а к накоплению богатства он, как видно, совсем не стремился, потому что мзды не брал, богатства не требовал и довольствовался совсем немногим. Ко всему прочему он был не женат, хотя, судя по виду, ему давно перевалило за сорок.

Долго пытался понять Святополк, чем же живет этот непритязательный человек, и наконец понял, что главным для него была власть. Он жаждал власти, он упивался ею, он жил и существовал ради нее. Ему надо было возвышаться надо всеми, ради этого он готов был пойти на любое преступление. Он верно служил Владимиру и поднялся до должности тысяцкого. Но князь держал его на расстоянии вытянутой руки от себя, в чем-то не доверял, где-то ограничивал, а иногда просто не замечал. Это его обижало и оскорбляло. Ему хотелось иметь от своего хозяина полного доверия. И такое доверие он получил от Святополка.

Некоторое время Святополк опасался, что Путша начнет строить против него козни, а может даже, получив такое влияние при нем, составит заговор и свергнет его с престола, возведя другого ставленника. Но потом понял, что этот человек был неспособен на такой поступок. Тысяцкий был хорошим исполнителем чужой воли, но не годился на самостоятельные действия. Он мог быть только игрушкой в чужих руках, послушным орудием чужой воли.

На должность конюшего Путша посоветовал взять Бобоку. Бобокой его прозвали за то, что в детстве он долго не мог выговорить слово «больно», а неизменно повторял «бо-бо»; к прозвищу так привыкли, что вскоре совсем забыли его подлинное имя.

Был он невысокого роста, темноволосый, с залысиной на затылке, и вообще весь какой-то непонятный, темный. Глаз его не было видно, они прятались глубоко в проваленных глазницах. Был он неразговорчив, косноязычен, начатую фразу иногда не заканчивал, и порой трудно было понять, о чем он ведет речь. Людям он не доверял и относился с плохо скрытой неприязнью. Зато предан был Святополку, как пес, видя в нем источник своего богатства и благополучия.

Жена у него была из сельчан, выше его ростом, полная и краснощекая. Это безропотное существо с утра до вечера занималось хозяйством и всеми силами старалось угодить своему мужу. Иногда, правда, что-то находило на нее, она начинала противоречить ему. Тогда он бил ее маленькими кулачками и неизменно повторял:

– Я хоть и хреновенький, но мужичишка. Так что слушайся меня!

И она после такой трепки становилась ласковой и еще больше почитала его.

Ключником Путша устроил Шельму. У Шельмы были большие уши и мутные глазки, которые смотрели на мир исподтишка и недоверчиво. Голос тихий, ласковый. На губах у него постоянно блуждала улыбка. Он усыплял, убаюкивал собеседника, заставлял верить ему, а сам выпытывал, вынюхивал самое сокровенное. Ему нравилось выискивать у человека какие-то мелкие изъяны, собирать против него различные слухи, строить измышления, накапливать в своей памяти всевозможную грязь, а потом неожиданно выливать все это на него, как ушат воды. Делал он это с каким-то тайным наслаждением, даже сладострастием, упиваясь тем, как человек смущается, теряется, как его берет оторопь и, наконец, ошеломленный, обескураженный, он бывает уязвлен и унижен. Видеть человека оскорбленным, оболганным, опороченным было для него высшим пределом наслаждения. Тогда он чувствовал себя самым умным, самым дальновидным.

Вместе со своими приближенными Святополк часто закатывал пиры и увеселения, где в избытке выслушивал восхваления и лесть. Он в это время становился добрей, спокойней, раздавал подарки, щедро раздаривал имения и земли, миловал и награждал. Вместе с ним в подобных кутежах участвовала и Марина. О Борисе и Глебе она знала только то, что говорилось в окружении Святополка: Борис был убит печенегами, а Глеба подстерегли и зарезали разбойники из числа язычников. До нее не доходили слухи, которые упорно распространялись по Киеву и другим городам о причастности к преступлению великого князя и его пособников; таких людей хватали, били палками, наказывали плетьми, но молву остановить было невозможно.

В конце августа 1015 года, в день Велеса-житника, когда на полях молча жали последний сноп, чтобы не беспокоить душу поля, Святополк устроил в своем дворце особенно веселое празднество. Были приглашены именитые люди Киева, пировала дружина княжеская, гости заполнили всю обширную гридницу. Пришли музыканты и хор певчих, которые величали бога Велеса:

Уж мы вьем, вьем бороду у Велеса на поле.

Завиваем бороду у Велеса да на широком.

На ниве великой, да на горе высокой,

На земле чернопахотной…

Вейся, вейся, борода!

Бородушка, вейся, сусек, наполняйся!

Святополк изрядно выпил, прохаживался между пирующих, был со всеми весел и приветлив. Присел между Бобокой и его женой. Бобока, вытянув длинную верхнюю губу, отчего лицо его приобрело упрямый вид, говорил, угодливо обращаясь к великому князю:

– Ярослав в Новгороде взял вожжи в руки… Тоже мне… Землица там так себе… То ли у нас!..

– Правильно, батюшка, правильно, – поддакивала ему его полнотелая жена. – У нас земли немерено, леса необъятные, пашни и луга обширные. А уж урожаи какие! Не чета северным скудным землям. Так что пусть Ярослав на своих болотах посиживает, да нас не трогает. Чего делить? Каждый князь сиди в своем уделе, как селянин на участке. Взять селянина. Не мешай ему, и урожай у него будет знатный, и скот жир нагуляет!

– Ярослав не Владимир… Как небо от земли, – твердил Бобока.

– Это часто так бывает, я наблюдала в своем селении, – тотчас подхватила мысль Бобоки жена. – Отец, бывает, видный мужчина, которого все уважают, а дети так себе, мелкота рождается, смотреть не на что. Один такой пытался свататься ко мне, так я его погнала метлой грязной со двора. Тоже мне жених нашелся, прощелыга и свистун!

– Верно рассуждаешь, боярин, – несильно хлопнул Святополк Бобоку по спине. – Не страшен нам Ярослав, пусть хоть со всей ратью приходит, все равно одолеем!

Недалеко сидел Шельма, глаза струили ласку и приторную слащавость. Святополк присел к нему.

– Доволен ли угощением, боярин? – спросил его он.

– Никогда и нигде подобного не вкушал, – ответил тот как можно более проникновенным голосом. – Во всем чувствуется твоя заботливая рука, великий князь!

– Ничего, это только начало моего княжения. Пройдут годы, и не узнают страну! Дороги проложу, мосты наведу, ремесла и торговля будут процветать.

– Гляжу я на тебя, великий князь, и удивляюсь каждому твоему слову. С такими силами и дарованиями не только жизнь можно перестроить, но и горы свернуть! Мне кажется, ты все можешь сделать, что задумаешь. Я порой сравниваю тебя, великий князь, с каким-то нашим славянским богом. Я даже дома распорядился поставить истукана, на тебя похожего, и мы всей семьей прямо молимся на него. А чтобы никто не сомневался, что он является твоим отображением, на нем я приказал руническими знаками вывести твое имя, великий князь!

– Старайся, старайся, слуга мой верный! Я усердную службу ценю и вознаграждаю!

В это время во весь свой огромный рост поднялся брюхан Венд, гаркнул:

– Выпьем, друзья, за здоровье нашего благодетеля – великого князя! У всех уже нолито!

Почему он произносил вместо «налито» слово «нолито», никто не знал, но всем нравилось, поэтому ответили дружным ревом.

В разгар веселья к Святополку приблизился в пыльной одежде гридь, прошептал на ухо:

– Великий князь, новость срочную принес я с северных окраин.

– Говори.

– Князь новгородский Ярослав с ратью двинулся на Киев.

– Велика ли рать?

– Велика, князь. И варяги с ним.

Святополк встал, поднял руку. Шум постепенно стих.

– Верноподданные мои и соратники! – несколько напыщенно произнес он. – Князь новгородский Ярослав дерзнул нарушить наш покой и пошел войной. Дорого он мне заплатит за свою попытку оспорить великокняжеский престол. Только я один имею право быть правителем Руси! Пируйте, мои верноподданные и соратники, а завтра озоботьтесь сбором воинов, чтобы изгнать моего братца в его северные пределы!

Пир продолжался, но многие стали потихоньку вставать и расходиться, лица у них были сосредоточенные и озабоченные.

Святополк вызвал к себе Путшу, передал короб с драгоценностями, приказал:

– Скачи к печенегам, веди орду. Обещай хорошую добычу и полную свободу в грабеже, степняки это любят. Что угодно обещай, но без конницы кочевников не возвращайся!

Путша сохранил невозмутимое лицо, но внутри его все сжалось: Святополк звал печенежских разбойников грабить и разорять селения русов, уводить русских людей в полон. Как не был черств и жесток великокняжеский сподвижник, ему стало не по себе от приказа своего господина. Но он и держался при нем только тем, что выполнял любое его указание. И он отправился в печенежские степи.

В сентябре 1016 года киевское войско, поддержанное конницей печенегов, двинулось на север. Святополк ехал в окружении сотских и воевод, говорил наставительно:

– У Ярослава нет конницы, потому что новгородцы всегда воевали в пешем строю, а варяги нападают на другие страны на морских судах, поэтому им тоже не до лошадей. Наша сила – в печенежской коннице. Только надо разумно ею распорядиться. Прежде всего следует дать ей простор, возможность нападать на противника с разных сторон. На врагов своих печенеги наводят ужас засадами, ложными отступлениями, заманиванием в ловушки. Все это мы должны использовать в полной мере, и тогда нам останется только добить Ярославово воинство.

Встреча войск произошла на Днепре возле города Любеча. Киевляне встали на правом, а новгородцы на левом берегу. Святополк выбрал, по его мнению, чрезвычайно выгодную позицию: он встал меж двух озер, они защищали его от противника и не позволяли ударить по бокам; сзади расположилась печенежская конница. Таким образом, Ярослав мог наступать на него только спереди, но тут широко простирал свои воды Днепр, при его преодолении врагу можно было нанести большой урон.

Противники закрепились на своих позициях, началось обычное в то время прощупывание друг друга: засылались разведчики, выдвигались и передвигались полки, совершались отдельные вылазки и нападения, кое-где сходились воинские отряды и, не решаясь вступить в открытый бой, начинали кричать друг другу обидные слова:

– Эй, вы, новгородцы-гушееды! Долбежники! Расскажите, как сига в воду столкнули!.. Плотники! Заставим вас хоромы наши рубить!

Долбежниками новгородцев называли по их дубинкам, с которыми они ходили в бой. А гушеедами прозвали за кушанье, приготовленное из обожженного ячменя, сваренного в простой воде.

– Хохлы! – отвечали новгородцы. – Упрямцы, як быки!

Киевляне следовали старинному обычаю племени полян выбривать себе голову и оставлять на макушке клок волос, отчего и прозвали их «хохлами». Что касается до упрямства, то всем было известно, что если киевлянин упрется, то и белое будет называть черным и будет все силы класть, чтобы было по его.

Бранные и обидные слова действия не возымели, и войска простояли друг против друга три месяца, пока реки и озера не покрылись тонким льдом. Тогда возмутились варяги. В военных набегах они привыкли действовать быстро: стремительно нападали, наспех грабили и тут же убирались восвояси, потому что в случае промедления их могли настигнуть войска королей и императоров и уничтожить. А тут пришлось стоять целую вечность, они извелись от безделья. Эймунд ходил по лагерю и, извергая норманнские ругательства, говорил в бессильной ярости:

– Им бы на печи лежать да бока греть! Или стадо пасти, а не воевать!

Наконец не выдержал, ворвался в шатер Ярослава, проговорил с силой:

– Князь! Доколе сидеть? Скоро нас снегами заметет, от холодов подохнем!

Ярослав стал излагать ему свой способ войны:

– Не надо торопиться, потому что боги все заранее определили и нам только остается следовать намеченному пути.

– Что определили боги? И какие боги – языческие или христианские?

– Всякие. Надо немного подождать, тогда и выявится победитель.

– Не хочу ждать! Предлагаю свой замысел, как разгромить противника.

– Что тут можно предпринять? Святополк засел между озерами, сзади его сторожат печенеги. Не возьмешь ни с боков, ни со спины…

– Вот-вот, я тоже об этом! – загорячился Эймунд. – Киевский князь сам себя загнал в ловушку, остается только ее захлопнуть.

– И как же ты собираешься это сделать?

– Очень просто. Зайду ему со спины, прогоню печенегов, а потом мы с тобой ударим по нему с двух сторон.

Ярослав немного подумал, дал согласие.

Едва стемнело, как варяги впряглись в лямки и потащили свои лодки вверх по течению Днепра. Здесь они переправились на другую сторону и двинулись на печенегов. Чтобы ночью не перепутать своих и чужих, всем воинам было приказано повязать на голову белые убрусы. Замысел был простой: кочевники были защищены от врага широкой рекой и войском Святополка, вели себя беспечно и не ожидали нападения.

Расчет Эймунда оказался точным, печенеги выставили лишь караульных, которые дремали возле костров. Варяги быстро их вырезали, а потом всей силой обрушились на спящего противника. Степняки в панике бежали кто куда.

Наступило утро. С первыми лучами солнца через Днепр стало переправляться войско Ярослава. Оно высадилось на берег и напало на полки Святополка; сзади по ним удили варяги. «Святополк стоял между двумя озерами и всю ночь пил с дружиною своею, – пишет летопись… – Битва была жестокая… и прижали Святополка с дружиною к озеру, и вступили воины Святополка на лед, и подломился под ними лед, и одолевать начал Ярослав. Увидев это, Святополк обратился в бегство».

Для Святополка это было страшное утро. Только что он прикорнул после бурной ночи, когда с дружинниками гуляли и пили без какого-либо повода. Будто наваждение какое-то нашло. Надо бы остановиться и лечь спать, как кто-то начинал говорить такие залихватские и захватывающие здравицы, что рука сама тянулась к кубку с вином, и все казались такими родными и близкими, и ночь была полна удивительного очарования. И только прикоснулся щекой к подушке, как раздался дикий крик, звон оружия, невыносимо громкий грохот, словно что-то страшное обрушилось с самих небес, грозя полным уничтожением. Может, Святополк так бы не испугался, если случилось нападение врагов во время гулянья, когда он еще бодрствовал. А тут вскочил с дурной головой, с бешено бьющимся сердцем, ничего не понимая, стал бестолково кидаться в разные стороны. И воины вокруг метались и кричали, объятые ужасом. Всюду звон мечей, истошные крики, вопли, мольбы о помощи, люди натыкались друг на друга, орали, выли. В какое-то мгновенье он вдруг почувствовал, что сходит с ума. В нем будто что-то надломилось, будто это был он и не он, и жжение напротив сердца, и голос настойчивый и надоедливый: «Беги, беги, а то убьют!»

– Князь, спасаться надо! – наконец обратился к нему один из дружинников.

– Куда бежать? – ухватив дружинника за полу кафтана, поспешно спросил Святополк.

– Туда! – махнул рукой тот.

К ним прибилось еще несколько человек, они кинулись в схватку, прорубаясь сквозь строй врагов. Это была жуткая, ужасающая рубка, люди будто озверели, кидались друг на друга, не помня себя. Святополк рубился, охваченный животным страхом, а в голове была лишь одна мысль: выжить, выжить любым способом!

И когда он вырвался на простор, то даже не поверил, что сумел спастись, в таком аду побывал.

– Ловите коней! – прокричал кто-то из его дружинников, и Святополк бросился вперед, туда, где носились, потеряв седоков, оседланные кони. Животные шарахались от них, взвивались на дыбы, но все же на одного из них ему удалось вскочить, и он помчался в сторону леса, поминутно оглядываясь. За ним скакали только его воины, но ему казалось, что с обеих сторон заходит конница противника, что ему не выбраться из этого проклятого места, и он стегал и стегал коня, пока тот не выдохся и не пал бездыханный.

Святополку удалось вовремя соскочить с седла. Подъехали дружинники, их оказалось шесть человек. Они были измучены, их коням тоже требовался отдых.

– Ладно, передохнем и дальше, – произнес князь и присел на землю. – Но мне добудьте коня.

Коня отобрали у селянина, поехали дальше. Хотя поле битвы теперь было далеко, Святополку продолжало казаться, что неприятель затаился где-то по пути, подстерегает его в лесах и перелесках, за домами селений. Он убеждал себя, что такого не может быть, что скакали они так быстро, что их никто не мог обогнать, и все же доводы разума не могли побороть в нем чувства страха. Никогда не считал он себя трусливым, не поддавался панике, но тут трепет и ужас, охвативший его, окончательно овладел им, и он ничего не мог с ним поделать. Он понимал, что надо заехать в Киев и забрать с собой Марину, но ему виделось, что в город уже вошли полки Ярослава и он сразу попадет в лапы своего братца, и он приказал следовать по дороге на Польшу.

…С ликованием встретили киевляне войско Ярослава. Путша успел сбежать вместе со Святополком, но Талец, Еловит и Ляшко жителями были пойманы и приведены к Ярославу. Убийцы по приказу князя на центральной площади Киева были привязаны к столбам и расстреляны из луков.

На другой день после вступления Ярослава в Киев к нему явился Шельма и стал говорить ласково и преданно:

– Ждали мы тебя, князь, как избавителя от ненавистного злодея и братоубийцы. Невозможно было жить и дышать при Святополке Окаянном, замучил и затерзал он жителей Киева. Только после освобождения от ненавистного правителя почувствовали мы себя свободными людьми…

Следом за Шельмой в горницу Ярослава проскользнул Бобока и тоже проклинал Святополка Окаянного и выражал преданность и желание служить новому властителю. За Шельмой и Бобокой потянулись остальные приближенные изгнанного князя.

И всех их принял и приласкал Ярослав, потому что начали они разговор с ним со лжи и низкопоклонства. А каждая власть держится на лести и неправде, позволяет одурманить и охмурить сначала себя, а потом и весь народ. Потому-то и узнаем мы, какая у нас власть была, лишь после того, как она уйдет в небытие.

XVIII

Святополк отыскал своего тестя под Гнезно, куда тот отступил после очередного поражения.

– Войне не видно конца, – удрученно говорил Болеслав, развалившись в походном кресле. – Война уже шла в германских землях и я надеялся на скорое победное завершение, как всего одна неудача заставила меня скрываться в польских лесах.

Король за последние годы постарел и потолстел, живот его переваливался через пояс, он начал страдать одышкой. Помнил его Святополк большим любителем застолий, как видно, не изменил своим привычкам он и сейчас. Едва Святополк зашел к нему в шатер, как тотчас столик был установлен и едой, и питьем, явились воеводы и военачальники, и начался пир. По королю не было видно, чтобы он сильно переживал поражение, он был весел и задирист, подшучивал над подданными, а вскоре у него под рукой появилась молоденькая панночка, которую он ласкал, не стесняясь присутствующих.

Когда все наелись и напились и стали разбредаться по своим палаткам, Болеслав обратился к Святополку:

– Ну рассказывай, что у тебя там стряслось.

Святополк поведал про свое поражение.

– Значит, варяги помогли Ярославу побороть тебя, – спокойно проговорил он. – Знатные вояки, ничего не скажешь. Они в западных странах трепет и ужас наводят на народы, смелы и беспощадны, как сущие звери. Теперь и до тебя добрались… Но это дело поправимое. Но вот что ты мне скажи: где Марина и почему она не с тобой?

Этого вопроса Святополк боялся больше всего. Он и сам стыдился своего поступка, когда, ускакав от неприятеля, побоялся завернуть в Киев за Мариной, но теперь понимал, что Болеслав ему не простит такого предательства. Так оно и случилось.

Выслушав его сбивчивый ответ, Болеслав сказал, не скрывая презрения:

– Струсил, значит. Шкуру свою спасал. А надо было о семье своей сначала позаботиться, супругу от полона спасать.

– Но Ярослав мой брат, он не позволит ничего плохого по отношению к Марине…

– Брат, сват… Ругаются и дерутся в первую очередь родственники, так что ничем ты меня не удивил и не обрадовал. И от братьев можно всего ожидать.

Болеслав тяжело встал и вышел, не сказав больше ни слова. Понял Святополк, что затаил он на него обиду и на помощь едва ли можно рассчитывать.

Да и не в состоянии был оказать ему поддержку Болеслав, потому что сам собирал силы для отпора германскому императору. С трудом удалось собрать новое войско и двинуть на запад. Умелыми переходами сумел он запутать врага и разбить в ожесточенном сражении. А к этому времени узнал Святополк о судьбе своей жены. Марина была помещена в один из теремов в Киеве, а при ней постоянно состояла охрана. Видно, хитрый и изворотливый братец решил использовать ее в нужный момент как заложницу.

Святополк поселился в королевском дворце, но в город выходил редко. Живший с ним Путша как-то спросил его:

– Князь, ты как забился в свою горницу, так никуда носа не высунешь!

Святополк зябко повел плечами:

– Не знаю, что со мной. Чего-то боюсь.

– Чего опасаться? Врагов нет, а поляки к нам относятся хорошо. Я каждый день гуляю по улицам, наведываюсь на рынки, никто препятствий не чинит.

– А я только выхожу, как чувствую на себе враждебные взгляды. Кто-то за мной следит, но кто – никак не могу определить. И оборачивался внезапно, и останавливался, чтобы перегнали, и за угол завертывал, а потом бегом припускал – ничего не помогает. Кажется, что кто-то идет следом и вот-вот нападет.

– И давно такое с тобой?

– После битвы у Любеча. Может, кто порчу на меня напустил?

– Тогда тебе надо к бабке идти, чтобы заговором помогла.

– А ты знаешь, к кому обратиться?

– Поспрашиваю.

Скоро он привел Святополка в домишко на окраине Кракова. Вошли вовнутрь. Густо пахло высушенными растениями, и князь невольно вспомнил Чарушу, разволновался: не придется ли и здесь испытать нечто подобное?

К нему вышла сгорбленная старушка со сморщенным, как испеченное яблоко, личиком, прошамкала что-то еле слышно. Путша сказал:

– Уплати ей золотой и сядь рядом.

Святополк исполнил. Старушка наклонилась к его уху и стала говорить настойчивым голосом:

– От моего слова отыди бес нечистый, дух проклятый, на сухие древа, на мхи и болота и там тебе место, житие, пребывание и воля, и там кричи, а не во князе Святополке. Мое слово страшно и заговор силен. Запрещаю тебе, бес проклятый, дух нечистый, нигде не живи и не будь в князе Святополке, выйди вон, сейчас, сию минуту, со всеми порчами и чарами и отыди от раба сей прочь и поди на свое место, в землю пустую неделанную, туда и поди, там и живи, а сего раба остави навсегда, отныне и до века!

Перестал мучиться Святополк страхами преследования, и сон его укрепился после посещения старухи. Повеселел он заметно, начал вместе с Путшей прогуливаться по Кракову и даже пытался заигрывать с молоденькими полячками.

Вернулся из военного похода Болеслав. Узнав, что дочь Ярославом держится в качестве заложницы, он пришел в ярость.

– Мало, что новгородский князь не уважает братских чувств и привязанностей, – гремел он в просторных помещениях дворца. – Ему наплевать на дружеские отношения, которые существовали все время между Польшей и Новгородским княжеством. Ну, я ему покажу!

В тот же день он объявил о подготовке похода на Киев. Это было летом 1018 года.

Как видно, у Ярослава были свои соглядатаи в Кракове, потому что польское войско было встречено киевлянами на пограничной реке Буг. Болеслав выехал на берег реки, стал наблюдать, как вольно развертывались полки противника, не спеша перестраиваясь из походного в боевой порядок. Какой-то воеводишка из новгородских кричал ему с той стороны:

– Эй ты, боров! Проткнем тебе сейчас колом брюхо твое толстое!

Король оглянулся на свое войско. Оно стояло, изготовленное к бою. Он подскакал к своим военачальникам, спросил:

– Начнем сражение, паны?

– Да нет, уже поздно, – ответил один из них. – Завтра поутру будет лучше.

Обидно стало королю. Только что на глазах всего войска его облаяли последними словами, а они и ухом не ведут.

Проговорил, с трудом сдерживая гнев:

– Если вас не унижает оскорбление это, то погибну один.

И направил своего коня вброд через реку Буг. Услышал, как за спиной прозвучали слова команды:

– Полки к бою! Барабанщики и трубачи, вперед! Развернули знамена!

Удар польского войска оказался совершенно неожиданным для войск Ярослава. Не успевшие выстроиться в боевую линию, они смешались и стали пятиться, а потом побежали…

В Новгород Ярослав вернулся лишь с четырьмя воинами. Ему казалось, что Болеслав придет за ним по пятам, а потому приказал готовить суда для отплытия в Швецию – под крыло своего тестя Олава. Уже собрали сундуки с добром, уже супруга оделась во все дорожное, как явился посадник Константин Добрынич.

– Князь, вече хочет видеть тебя!

У Ярослава похолодело в груди. Зовут на расправу за гибель новгородского войска. Такого не прощают, придется отвечать по всей строгости вековых законов. Ладно, если лишат княжеского звания, а то и смертной казни могут предать…

Прежде чем пойти на вече, Ярослав приоделся и внутренне собрался, чтобы иметь перед народом достойный вид. Поднялся на помост, смело взглянул на молчаливо глядевшую на него толпу. Готов отвечать за свои поступки, сам знаю, что виноват…

– Расскажи, князь, как потерял ты новгородское войско? – обратился к нему Константин Добрынич.

– Насели на нас поляки внезапно, не успели мы в боевой строй встать, – честно отвечал Ярослав. – Потому и расстройство рядов получилось, и сумятица, и воины наши побежали.

Молчали люди, видно, чего-то еще ждали от Ярослава, каких-то особых слов, а что сказать, он не знал.

Наконец не выдержал долгого молчания, добавил:

– Не столь много убитых у нас, но много в плен попало. Выручать теперь надо.

– И как же ты собираешься выручать? – спросил посадник.

– Есть у меня задумка одна. Если сработает, вернутся ваши сыновья и мужья целы и невредимы.

– Ты скажи, не томи! – раздался голос из толпы.

– Хорошо, не стану таить. Взял я в заложники дочь Болеслава Храброго Марину. Знаю только я один, где она содержится. Ну и те люди, которые ее охраняют. Вынужден будет пойти на уступки с нами польский король!

Толпа заволновалась, начала переговариваться и вроде бы на Ярослава стала поглядывать не столь непримиримо. Отлегло немного на сердце князя, стал надеяться, что пронесет на сей раз.

– Но мы еще спросить хотим тебя, князь, – вновь обратился к нему посадник, – куда это ты собрался?

– В Швецию решил сплавать, – ответил Ярослав, не чувствуя особой опасности в вопросе. – Тестя повидать надо.

– Не с тестем ты хочешь свидеться, а бежишь от ворога и бросаешь нас на произвол судьбы! – сурово проговорил Константин Добрынич. – Но не позволим мы тебе этого сделать! Останешься в Новгороде и будешь войско новое собирать, чтобы остановить и поляков, и киевлян, коли они попытаются завладеть нашим городом. А чтобы у тебя не было соблазна тайно ускользнуть за море, приказал я порубить твои суда, что моими людьми уже исполнено!

– Но как воевать? – ошарашенный таким неожиданным поворотом дела, растерянно проговорил Ярослав. – Войско наше побито…

– А посоветовались мы между собой и решили: соберем от каждого мужа по четыре куны[7], от старост по десять гривен, а от бояр по восемнадцать гривен и наймем варягов! Так что, князь, засучи рукава да принимайся за дело. Не позволим мы, чтобы киевляне руководили Великим Новгородом!

Возвращался Ярослав с вече, удивляясь превратностям судьбы. Только что готовился к самому худшему, даже прощался с жизнью. И вдруг, как по волшебству, ему в руки давалась такая сила, что он вновь мог начать борьбу за великокняжеский престол!

XIX

Святополк рассчитывал, что Болеслав, посадив его на киевский престол, тут же вернется на родину и предоставит ему полную свободу правления. Однако получилось совсем не так. Польский король повел себя на Руси как в завоеванной стране. В крупных городах были поставлены польские воинские отряды, население должно было кормить и содержать их за свой счет. В Киеве все русские полки, за исключением дружины Святополка, были разоружены и распущены по домам. Охрана крепостных стен и башен перешла к полякам. Повсюду поляки вели себя как завоеватели. Они высокомерно относились к местному населению, позволяли себе грабежи, нападали, насиловали.

Во дворце Болеслав тоже произвел большие перемены. Рядом с креслом великого князя поставил такое же кресло для себя. Теперь во время заседаний Боярской думы и в других торжественных случаях он сидел рядом со Святополком, вмешивался в разговор, поправлял великого князя, а порой просто не замечал и отвергал его мнение, навязывал свое решение. Более того, в одно из заседаний он вдруг объявил, что Боярская дума с этого дня будет называться сеймом, а ключник будет именоваться великим дворецким. Зашептались, зашушукались между собой бояре: это что же, ополячивание началось?..

Едва вступив в Киев, Болеслав приказал разыскать и привести к нему Марину. Однако ее нигде не нашли. Постепенно были собраны сведения о том, что Ярослав прислал за ней вооруженных людей и его дочь вывезли в неизвестном направлении. Попытки узнать, где она может находиться в данное время, не принесли результата, Марина как в воду канула.

Наушники сообщили королю, что в Киеве осталась родная сестра Ярослава – Предслава. Он приказал привести ее к себе во дворец. Когда княгиня вошла в гридницу, Болеслав даже приподнялся с кресла, настолько был поражен ее красотой. Он ласково предложил ей место возле себя, стал угощать различными сладостями.

– Кушай, пани. Угощаю от чистого сердца.

– Спасибо. Только не пани я, а госпожа. Так принято называть знатных людей на Руси.

– Так было, но теперь станет по-другому. Почему вместе с тобой не пришел супруг твой?

– Муж погиб в битве с польскими войсками на реке Буг.

– Скорблю вместе с вами, уважаемая пани. Знать бы, сделал все для его спасения. Но беда поправима, есть славные мужчины, которые смогут заменить тебе его.

От такой наглости Предславу передернуло, будто от дурной пищи. Она резко ответила:

– Я ношу траур по своему мужу…

– Стоит ли так сокрушаться, благородная пани. Сам король готов отдать вам и руку, и сердце.

– Я недостойна тебя, твое королевское величество, – вставая, произнесла Предслава. – Меня дома ждут дети.

– С детьми управятся слуги, их, я думаю, много в твоем тереме. Посиди с королем, мы еще не обо всем переговорили.

Несмотря на протесты, Болеслав оставил у себя Предславу до глубокой ночи, а потом овладел ею. Мольбы и слезы княгини не помогли, он сделал ее своей наложницей.

Все эти выходки короля Святополк воспринял как очередное унижение для себя. Сколько испытал он их в своей жизни от разных людей! Теперь приходилось терпеть и от своего тестя.

К нему приходило много жалоб на притеснения поляков, на чинимые ими издевательства, оскорбления, грабежи. Святополк вмешивался, разбирался, пытался наказать виновных, но их неизменно выручал король; поляки были неподсудны во всех делах. Постепенно стал понимать, в какую бездну он угодил, в какое безвыходное положение загнал себя: надо было беречь и козу, и капусту. Человек неглупый, он понимал, что так продолжаться долго не может.

И он решился. Тайно собрал вокруг себя своих соратников. Это были те же Путша, Бобока, Шельма и Венд. Они его встречали за крепостными воротами, когда он въезжал в Киев. Они уверяли его, что всегда оставались преданы ему, служили и будут служить, пока это только возможно. И он им верил, потому что не было у него ближе сподвижников, чем эти люди, потому что другие не верили ему или он им не верил.

– Поляки и король зарвались, – придушенно говорил Святополк, хотя знал, что их никто не подслушивает. – В народе нарастает недовольство, я это чувствую по потоку жалобщиков и челобитчиков. Думаю, взрыв неизбежен, и он может случиться в скором времени. Нам надо быть к этому готовыми, чтобы встать во главе восставших.

– Я бываю на рынке, слышу разговоры в других местах, – говорил Шельма. – Люди в любой момент готовы взяться за оружие.

– Да, да, – подтверждал Бобока. – Народ, он того… Издевательства сверх меры… И ждать надо… Разное может случиться.

– Говорите повсюду, что князь Святополк с ними, что он никогда не изменял и всегда был вместе с народом. Вам поверят, потому что людям всегда нужен вожак, который повел бы их на неприятеля. Таким вожаком буду я.

– Кроме тебя нет никого, князь. Ты – наша единственная надежда, – уверял Путша.

Как это часто бывает, большое дело началось с пустяка. Пьяненький поляк как-то забрел на рынок, расположенный на Подоле, и там ему понравилась безделушка, выточенная из дерева. Ее продавал хиленький мужичишка. Поляк взял это издельице и отказался платить. Мужичишка поднял крик. На него сбежались и русские, и поляки. Началась потасовка, которая переросла во всеобщее побоище. Весь рынок поднялся на дыбы, избивая незваных пришельцев. Пролилась кровь.

Известие о большой драке дошло до города, расположенного на горе. Там ударили в вечевой набат. На площадь сбежались люди, почти все вооруженные. Когда площадь была заполнена до отказа, на помост вышел Путша, произнес, вскинув вверх руки:

– Доколе терпеть издевательства поляков?

Толпа ответила угрожающим ревом.

– Поднимемся дружно, как один! С нами наш князь Святополк!

Рев толпы был уже восторженным.

– Пригласим князя на народное вече и послушаем его советов!

Князь оказался рядом, легко взбежал на возвышение, крикнул так, что слышно было в каждом краю площади:

– Захватим княжеский дворец, крепостные башни и ворота! Сейчас это главное!

Затем обвел взглядом пожирающую его взглядами толпу, рубанул перед собой рукой:

– И послать во все города, чтобы избивали поляков! Сколько есть поляков, убивайте их!

Святополк повел людей на дворец. Ему хотелось взять в плен Болеслава и унизить его, поиздеваться над ним. Что делать дальше, он не знал, пока ему было достаточно того, чтобы увидеть короля поверженным у своих ног.

И вдруг он услышал голос внутри себя: «Он втаптывал тебя в грязь. Он вытирал о тебя ноги. Убей его! Убей его!»

Святополк остановился на короткое время, потом решил:

– Только бы удалось пленить короля. Живым он не уйдет!

Однако Болеслав уже был предупрежден. Он построил своих воинов квадратом, они с боков и сверху закрылись щитами и двинулись к крепостным воротам. Киевляне осыпали их стрелами, нападали, пытаясь прорвать строй, но обученные и дисциплинированные воины не дрогнули, вытекли через ворота и двинулись по дороге, ведущей в Польшу.

Тогда в Киеве началось веселье. Оно усиливалось по мере поступления известий об изгнании неприятеля из других городов. Страна была очищена от неприятеля, Святополк вновь стал полноправным хозяином киевского престола.

XX

Светлые дни переживал Святополк после бегства поляков. Народ повсюду встречал его с ликованием, восторженная толпа носила на руках, им восхищались, его боготворили. Не верилось, что это те же люди, которые некоторое время назад готовы были убить и растерзать своего князя, были рады его поражению под Любечем и так же восторженно приветствовали Ярослава. Изменчиво настроение толпы!

Одно угнетало Святополка: с ним не было Марины. Он любил ее, непрестанно думал о ней, она часто виделась во сне. Наконец прискакал из Кракова нарочный и сообщил: Марину король обменял на Предславу, она жива и здорова и собирается вернуться в Киев, к мужу. Наверно это был самый счастливый день в его жизни!

Миновали осень и зима, наступила весна 1019 года. И вдруг примчался с северных застав гонец с известием: на Киев идет Ярослав! Святополк был в недоумении. Ярослав только что был разбит на Буге и бежал с четырьмя дружинниками. Откуда у него взялось войско? Много ли у него полков? Разведчики доносят, что большие силы идут, и с новгородцами движутся варяги. Надо срочно поднимать народ!

На вече люди собирались долго и неохотно. Послухи уже сообщали князю, что среди киевлян ходят нехорошие разговоры, что не желают они класть головы в войне двух братьев, пусть они сами с собой разбираются. Поминают имена Бориса и Глеба, будто вовсе не печенеги и не язычники убили, а зарезали их по приказу Святополка…

– Кто говорит? Почему позволяют? Хватать и пороть таких смутьянов! – кипятился Святополк. Послухи отмалчивались, потому что их дело было донести до князя речи горожан, а уж виновных наказывать должны другие люди. Понимал это и Святополк, знал, что невозможно запретить делиться мнениями, никакой власти это не по силам, а шумел просто для того, чтобы что-то делать или создавать видимость своей деятельности.

Когда вышел на помост и оглядел собравшуюся толпу, сердце его упало. Безликая была толпа, какая-то одна сплошная масса, серая и безучастная. Ни одного доверчивого или даже любопытного взгляда. Будто никого не было на площади. Пустота.

– Киевляне! – возвысил он голос и испугался его; звучал он хрипло, неуверенно, словно его кто-то душил. – Киевляне! – повторил он. – Издревле Новгород был соперником Киева, не хотел подчиняться великокняжеской власти, хотел жить отдельно. Сколько раз князьям приходилось усмирять его! И вот теперь вновь новгородские войска идут на нас войной. Дадим отпор наглым притязаниям! Покажем, что Киев был и остается столицей Руси!

– Да куда он денется, – раздался смешливый голос. – Стоял и стоять будет…

– Нет, вы не понимаете, – загорячился Святополк. – Сегодня решается судьба не только нашего города, но, возможно, всей Руси!

– Все мы понимаем, – прозвучал угрюмый голос. – Только не наши это заботы. Пошли по домам, братцы, нечего тут нам делать…

И толпа стала расходиться.

Святополк был в замешательстве. Куда идти, кого просить о помощи? Болеслав далеко, не успеет. Да и не придет он больше спасать своего зятя. И Марину Святополк напрасно ждет, не отпустит король свою дочь, не увидит он своей верной супруги, надежного и преданного друга. Один он остался, совершенно один…

А печенеги? Как он мог про них забыть? Забрать казну и махнуть в степи! Эти разбойники за любую подачку примчатся на Русь, потому что знают: кроме платы за помощь, они получат право грабить и разорять русских людей, уводить их в полон и продавать в рабство в Крыму, Византии и на других невольничьих рынках. Вот кто его сможет поддержать!

Сборы были недолги. На телеги были брошены кипы драгоценной пушнины, сундуки с тканями и одеждой, скрыни с золотом, серебром и драгоценностями. И длинный обоз в сопровождении личной дружины Святополка отправился на юг.

Печенеги кочевали несколькими ордами во главе со своими ханами. Ханы были самостоятельными властителями, иногда враждовали и даже воевали между собой. Святополк сначала поехал на Правобережье Днепра, где кочевали ханы Джулибек и Гулюк. У них глаза разбежались при виде богатства, которое Святополк разложил перед ними, и обещали оказать всяческую помощь. От них князь проехал вдаль берега Черного моря к донским печенегам, где властвовал хан Турксанф. Тот тоже не устоял перед преподнесенными ему ценностями. Последним оказался Кара-Чурин, обитавший со своими сородичами между Днепром и Северным Донцом. Ласково встретил он Святополка, провел в шатер, стал угощать изысканной едой и заморским вином.

– Рад, князь, твоему приезду. С чем пожаловал к нам в степи?

– Помощь нужна, хан. Вышло из моего подчинения Новгородское княжество, пошел на меня войной брат мой Ярослав, убить меня грозится. Был я у всех соседей твоих, ханов Джулибека, Гулюка и Турксанфа. Обещали они прийти с войском на помощь мне. Прошу и тебя не отказать в моей просьбе, поддержать своими лихими всадниками, а я постараюсь щедро отблагодарить тебя за это.

И дружинники княжеские разложили перед ханом привезенные сокровища, как это делали и перед другими властителями. Загорелись глаза у Кара-Чурина, но их блеск не совсем понравился Святополку, было в них что-то насторожившее его, какой-то злой и хитрый огонек проскочил. Правда, тотчас они стали такими же приветливыми, как и были, но тревога поселилась в груди князя, стал он чего-то опасаться. «Неужели ко мне возвращается боязнь преследования, что одолевала после битвы у Любеча? – начал размышлять он. – Как видно, старая колдунья не совсем излечила меня».

Между тем хан немного помедлил, затем проговорил, разглаживая длинную тощую бороденку:

– Так и быть, приду я со своей конницей на помощь тебе, князь. Лихие у меня воины, одолеем мы твоего брата.

– Договорился я с ханами, что приведут они свои войска к твоему становищу, Кара-Чурин. Отсюда мы двинемся в русские пределы.

Святополку и его дружине были отведены лучшие юрты, они ушли отдыхать. А в шатер вошла дочь хана, Чичак.

– Отец, – спросила она, – ты вправду будешь помогать человеку, который убил моего любимого человека? Неужели ты простил ему расправу над Борисом?

– Нет, дочь, все я помню. Как знаю и то, что ты до сих пор скорбишь по князю Борису и не можешь найти себе другого жениха.

– Тогда почему согласился выступить с войском на помощь ему?

– А ты подумай сама, чего бы я добился, коли отказался? С ним идут три хана, это большая сила, и Святополк может победить. А если я буду находиться рядом со Святополком, то найду способ отомстить ему за убийство Бориса!

Войска встретились на реке Альте, был день пятница. Ярослав встал на место, где убили Бориса, и, воздев руки к небу, сказал:

– Кровь брата моего вопиет к тебе, Владыка! Отомсти за кровь праведника сего, как отомстил ты за кровь Авеля, обрек Каина на стенания и трепет: так обреки и этого!

Затем Ярослав помолился и произнес:

– Братья мои! Хоть и отошли вы телом отсюда, но молитвой помогите мне против врага сего – убийцы и гордеца.

Началась битва. Как пишет летопись, «и была сеча жестокая, какой не бывало на Руси, и, за руки хватаясь, рубились, и сходились трижды, так что кровь текла по низинам». Но в решительный момент ханы Кара-Чурин и Турксанф ударили в бок святополковой дружине, опрокинули и погнали в степь.

Увидев это, Святополк бросился прочь. Им вновь овладел страх, на него накатил такой же ужас, как и после поражения при Любече. Он гнал коня, пока тот не пал замертво. Измученный боем и бешеной скачкой, Святополк совсем ослабел и даже не смог взобраться на другую лошадь. Пришлось положить его на носилки и нести лесными тропами по бездорожью. Ему все время мерещилось, что погоня недалеко, что вот-вот его схватят и предадут казни, и он повторял:

– Бегите со мной, гонятся за нами!

Но не было никого, кто бы гнался за ними. Он же, немощный, привставая на носилках, твердил свое:

– Вот уже гонятся, ой, гонятся, бегите!

Ближе к границе он вроде бы успокоился, но, когда въехали на польские земли, страх с новой силой овладел им. Теперь ему стало мерещиться, что на него нападут люди Болеслава и бросят в темницу. Он приказал своим воинам следовать в Чехию. И там, в пустынном месте, где-то между Польшей и Чехией, окончил он жизнь свою. «Праведный суд настиг его, неправедного, – пишет «Повесть временных лет», – и после смерти принял он муки окаянного: посланная на него Богом пагубная кара безжалостно предала его смерти, и по отшествии от сего света, связанный, вечно терпит он муки. Есть могила его в том пустынном месте и до сего дня. Исходит же из нее смрад ужасный».

Примечания

1

Две гривны стоил конь, три гривны – боевой конь.

2

Епархия появилась в Турове только через 100 лет после принятия христианства.

3

Епархия в Полоцке появилась только через 100 лет после принятия христианства.

4

О русских ведьмах см.: Забылин М. Русский народ, его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия. М., 1880.

5

См.: Симпсон. Викинги. М., 2005. С. 190–206.

6

Колбяги – жители Балтики.

7

Куна стоила 1/25 гривны.

Content

Василий Седугин
Святополк Окаянный. Проклятый князь

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Примечания