Бергман Ингмар

Стыд и позор

(сценарий фильма)

Все исчезает, обращаясь в сны.

Виланд

Ландшафт. Белый двухэтажный дом на опушке леса, оштукатуренный, но изрядно облупившийся. Несколько теплиц, огород. Старые фруктовые деревья. Во дворебольшой «форд», знававший лучшие дни. Справа от дома — уборная, сараи, курятник, клетки для кроликов.

Все это обнесено полуразрушенной каменной оградой. Вдоль ограды тянется проезжая дорога, которая затем сворачивает в дюны, к морю.

Утро на исходе лета. Тишина и покой. Шум моря вдалеке. Старая лохматая такса дремлет на солнышке. Куры на крыльце. Толстая кошка ловит у ограды полевок.

В доме звонит будильник.

На широкой железной кровати спят Эва и Ян Русенберг.

Яну Русенбергу за сорок, это худой долговязый человек с нервным лицом, мягкими, выгоревшими на солнце волосами и испуганным взглядом.

Фру Русенберг годами помоложе, но худа и угловата. У нее круглое, по-детски наивное лицо, решительный подбородок, прямой взгляд широко распахнутых глаз. Густые волосы заплетены на ночь в тугую косу. Она спит в более чем скромной сорочке, муж — в истрепанной, линялой пижаме. Солнце светит сквозь дырявые шторы, по стеклам, громко жужжа, мечутся большущие мухи.

От звона будильника оба просыпаются. Эва встает, спускается на кухню готовить завтрак. Муж долго сидит, ссутулясь, на кровати, разглядывает свои ноги. Зевает и почесывает грудь.

Растопив плиту, Эва возвращается в спальню и начинает шумно умываться. Обтирается до пояса большой тряпицей, потом чистит зубы. Ян уныло наблюдает за ней. Эва расплетает косу и широкими сильными взмахами гребня расчесывает волосы. Теперь на ней просторная вязаная кофта и потертые брюки.

Ян. Нет, ты подумай, мне такой странный сон приснился. Знаешь о чем?

(Эва не отзывается.)

Ян (продолжает). Ну так вот, мне снилось, будто мы опять в оркестре, сидим рядом на репетиции, играем Четвертый Бранденбургский концерт Баха, медленную часть. Утро, эстрада пахнет свежим лаком, за дирижерским пультом — Дорати. А все нынешнее — уже в прошлом. Только память осталась, как о страшном сне, и мы радовались, что сумели стряхнуть с себя этот кошмар. Я проснулся от слез… нет, ты подумай! А заплакал, еще когда мы играли… медленную часть, ну ты знаешь, вот эту (тихо напевает).

Эва. Ты, надо полагать, решил сегодня не бриться?

Ян (грустно). Почему? Побреюсь, если хочешь.

Эва подкалывает волосы и возвращается на кухню.

Ян сует ноги в старые тапки, сокрушенно вздыхает. Эва разливает по чашкам какой-то зеленоватый напиток.

Кроме чашек на столе вазочка с сухарями и несколько вареных яиц.

Ян. Сначала эта паршивая трава вместо чая никак в горло не лезла. А теперь даже кажется по-настоящему вкусной. Почему ты злишься?

Эва. Ничего я не злюсь.

Ян. Еще как злишься, черт побери! Последнее время ты вечно не в настроении. Будто я во всем виноват.

Эва. Ян, миленький, доедай быстрее. Нужно отвезти бургомистру землянику, я обещала до девяти.

Ян. Если получим сегодня деньги, не мешало бы купить бутылочку вина.

Эва неожиданно улыбается. Ян берет ее за руку и быстро целует в ладонь.

Ян. Похоже, у меня режется зуб мудрости. Как ты думаешь, зубной врач из города не уехал? Может, заглянем к нему, а? Ну, когда ягоды отвезем. Скверная штука — зубы мудрости. Был у меня один вот здесь, вверху справа, так врач его по кускам тащил. Несколько часов. Без заморозки. Я потом две недели температурил. И ведь корень до сих пор ноет, к перемене погоды. Вдруг и этот зуб такой же сволочной? Веселенькое будет дело. Посмотри, флюса нет? Эва, ну взгляни, пожалуйста. Эва. Ничего не заметно?

Эва смотрит ему в лицо. И ничего особенного не замечает. Быть может, она и не старается смотреть внимательно.

Они вышли на косогор. Старая такса, проснувшись, отчаянно виляет хвостом и путается у них под ногами. Эва в черных деревянных башмаках. Ян в изношенных сандалиях.

Эва. Ты за телефон уплатил?

Ян. А, черт, забыл. Вообще чушь собачья — платить за то, чего нет. Ведь этот треклятый телефон никогда не работает.

Эва. Нам нельзя без телефона, ты же знаешь.

Ян. Да-да. Конечно. Хотя заказов у нас негусто.

Эва. Без телефона нельзя. Не будет телефона пиши пропало.

Ян. Ну это тебе так кажется.

Ян исчезает в теплице. Эва идет в курятник. Такса умудряется проводить обоих, снует от одного к другому, уткнувшись носом в землю и сторожким крючком вздернув кверху хвост.

Эва подбирает свежие яйца, Ян складывает штабелем ящики с земляникой, стоящие в теплице со вчерашнего вечера.

Слышен далекий звон церковных колоколов.

Ян. Слышишь, Эва? Колокола. Разве нынче праздник? По-моему, самая обыкновенная пятница. Или нет? Ей-богу, жутковато колокольный звон в будний день. К чему бы это, а?

Эва. Ни к чему. Знаешь, давай-ка побыстрее. Мы опаздываем.

Ян. Который час?

Эва. Полвосьмого, даже тридцать пять.

Они пакуют ящики с земляникой в большие мешки и ставят в багажник «форда». Ян заправляет машину бензином. Эва, накинув в доме жакет, запирает дверь и кладет ключ под каменную плиту возле крыльца. Оба садятся в машину. Старая такса устраивается на заднем сиденье. Кошка бежит по гравийной дорожке. Ветер гуляет на опушке леса, помрачневшей от облачной тени.

Эва. Погода, что ли, портится. Может, кожаную куртку прихватишь? На случай дождя.

Ян вылезает из машины, достает ключ из-под камня, отпирает дверь, входит в дом. Эва некоторое время сидит в машине. Однако терпения ей хватает ненадолго.

Она обнаруживает Яна наверху, он сидит на стуле, у самой стены. Смотрит куда-то вбок. Кожаная куртка валяется на полу.

Эва. Ну что еще стряслось?

Ян определенно плакал. Он не отвечает, только покачивает головой и поднимается со стула. Проходя мимо Эвы (она стоит на пороге), он поворачивается и с опаской смотрит на нее.

Эва. Нельзя быть таким сентиментальным. Это невыносимо. Надо крепиться. Бери пример с меня. Ян. А помолчать ты никак не можешь?!

Вид у него теперь вконец перепуганный. На миг Эву захлестывает волна презрения. Не говоря ни слова, она выходит на лестницу, Ян за ней.

Ян. Ну вот, куртку забыл.

Выйдя во двор, Эва слышит нарастающий рев моторов. Пять автомашин с вооруженными до зубов солдатами грохочут мимо, туча белой пыли плывет от дороги к дому.

Ян. То и дело ездят в последнее время.

Эва. А я, между прочим, вовсе и не думала злиться. Так вышло нечаянно.

Ян. Ой, ну что ты, это я вечно огрызаюсь да ворчу.

Неуклюже и осторожно «форд» переваливается по дорожным ухабам. Он оглушительно громыхает и весь посерел от пыли и грязи. Одного крыла не хватает, где-то потерялось. Эва, сняв темные очки, жмурит глаза.

Эва. Завтра будет ровно четыре года, с тех пор как мы перебрались сюда. А позавчера минул год со дня смерти деда. Не забыть бы сходить на кладбище, положить цветы на могилу.

Суровая местность, поросшая истерзанным ветрами низколесьем, пересеченная зигзагами каменных оград. Пыльный, ухабистый проселок. Два-три крестьянских двора, скудные пашни и время от времени — промельк свинцового моря.

Эва берет таксу на колени, поглаживает собаку по голове. Ян, долговязый, тощий, сутулый, пригнулся к баранке; козырек фуражки затеняет его глаза.

Ян. Вот ты меня ругаешь, и правильно. Но музыкантом я был хорошим, этого ты отрицать не можешь. И те годы, когда мы играли в оркестре, — как было здорово! Ты все время твердишь, что я бесхарактерный, любому готов уступить. Не человек, а один сплошной изъян. Иногда я просто диву даюсь, почему ты меня не бросишь.

Эва. Ты уже тысячу раз это говорил, а толку чуть: как был пустой звук, так и остался. (Смеется.) Устала я от тебя, до смерти устала. Да и ты, наверно, устал от меня. Или нет?

Ян. Еще бы не устал, из сил выбился.

Эва. Стоит ли рассуждать о чувствах и тому подобных материях. Проку-то кот наплакал… Черт! Гляди, клеща подцепила. Вот здесь, прямо за ухом.

Она пробует вытащить клеща. Воцаряется спокойное молчание.

Машина въезжает на узкий деревянный мостик. Под ним течет неглубокая, но весьма быстрая речушка. Какой-то мужчина, стоя на большом камне, удит рыбу. Эва просит Яна остановиться. Выскакивает из «форда», перегибается через перила.

Эва. Здравствуй, Филип! Как дела? Поймал что-нибудь?

Мужчина поднимает голову, улыбается. Что-то говорит, но за плеском воды его не слышно. Эва громко переспрашивает, он подносит руку к горлу: дескать, охрип. Кивнув, Эва кричит, что сейчас подойдет к нему, и спускается по крутому речному берегу; такса бежит за ней. Ян остается в машине. Он только приветственно машет рукой и смотрит на жену, которая что-то оживленно говорит. Она вдруг повеселела, заулыбалась рыжеватый отблеск в волосах, порывистые жесты, смех.

Теперь вот Эва покупает у Филипа форель. Они торгуются, и Филип хрипло смеется. Эва выуживает из брючного кармана большущий бумажник, достает оттуда один банкнот. Сделка состоялась. Филип очищает рогульку, ловко нанизывает на нее рыбу. Эва с рогулькой в руках взбирается вверх по косогору. Филип говорит что-то ей вдогонку, она оборачивается; положив на землю удочку, он подходит к ней. На этот раз они разговаривают совершенно серьезно.

Ян ничего не слышит: журчит речушка, шумят на ветру деревья. Наконец те двое кивают друг другу, и Филип возвращается к своим удочкам.

Эва садится, в машину, завертывает форель в старую газету. Такса прыгает на заднее сиденье.

Ян. О чем это вы говорили?

Эва. Часа два назад Филип слушал радио. Оповещали о высадке морского десанта. И о воздушных боях.

Ян. Насчет десанта они уже чуть не пять лет талдычат.

Эва. Так или иначе, по радио дали оповещение. А наш приемник, черт побери, как всегда, сломан. Зря ты без конца сам в него лазишь. Отдал бы кому-нибудь, кто понимает в радиотехнике.

Ян. Лучше вовсе ничего не знать.

Эва. Лучше вовсе ничего не знать. Твой эскепизм просто восхитителен. Напрасно я тебя ругаю. Так или иначе, рыбы на обед я купила. Достать бы еще бутылочку вина.

Ян. Пока ты стояла там внизу и разговаривала с Филипом, я прямо снова влюбился в тебя, честное слово. Ты такая красивая.

Эва. Конечно, издали-то. (Смеется.)

Она ерошит ему волосы на затылке. Машина громыхает и подпрыгивает в туче известковой пыли. Погода окончательно нахмурилась, на ветровое стекло падают первые капли дождя.

Эва. Видишь, дождь пошел. Что я говорила!

Дом бургомистра расположен в двух-трех километрах от города, среди ухоженного парка. Землянику принимают с черного хода и платят наличными.

Эва с Яном возвращаются к машине и уже готовы двинуться в обратный путь, но кто-то их окликает. Это бургомистр Якоби, он только что вышел во двор. Ею служебный автомобиль — большой, черный — подкатил к крыльцу, шофер (в мундире) стоит, положив ладонь на ручку дверцы. Якоби идет навстречу Русенбергам с улыбкой, дружески протягивая руку. Ему лет шестьдесят. Тяжелое, непроницаемое лицо, невозмутимо — сумрачный взгляд, иронически опущенные углы рта. Рука у него сухая и жесткая. Одет элегантно, хотя и без чопорности.

Минуту-другую Якоби непринужденно толкует о погоде, о ветре, о грампластинке, которую только что достал. Выражает надежду, что скоро Ян с Эвой придут отобедать и тогда вечерком они все вместе помузицируют. Из увитой розами беседки выходит его жена, здоровается, приветливо и чуть церемонно. Якоби замечает, что жена стала заправским садовником, с тех пор как штатного работника призвали в армию. Жена подхватывает: и людей, мол, все труднее найти, и в упадок все кругом приходит, однако ж, как бы там ни было, надо изо всех сил, до последнего поддерживать порядок.

С папкой под мышкой из дома быстро выходит молодой офицер; он приветливо кивает и направляется к своей спортивной машине, припаркованной поодаль, ближе к воротам. Тотчас Эву и Яна уведомляют, что сын приехал домой в краткосрочный отпуск, но уже отозван в часть и что он, хоть и молод, а в чинах. Бургомистр с озабоченным видом говорит, что, мол, похоже, обстановка накаляется. Впрочем, может, и на сей раз бог милует. Ведь до сих пор беда обходила стороной здешний островок, сказала бургомистерша. Кошмар — эта гражданская война. На несколько минут воцаряется молчание, осенние галки бестолково носятся над дубами парка. Ее беженка сестра, добавляет фру Якоби, живет теперь у них, так вот она рассказывает жуткие вещи.

Бургомистру пора ехать. Он пожимает Русенбергам руки, благодарит за землянику. Если удастся, говорит Эва, они купят бутылку вина. Якоби смеется, желает им удачи. Усаживается в черный автомобиль. Шофер, козырнув, захлопывает дверцу и отъезжает, увозя бургомистра. Эва и Ян прощаются с фру Якоби, она повторяет мужнино приглашение на маленький вечерний концерт. Даже собака и та получает напоследок увесистый, но вполне дружеский шлепок.

Ян с Эвой отправляются восвояси. В машине пахнет рыбой.

Ян. Черт, ну и запашок.

Эва. Мог бы поставить машину в тени.

Ян. Когда мы приехали, шел дождь.

Эва. Если бы ты поставил машину ближе к дому, она в любом случае была бы в тени. Но ты ведь сперва сделаешь, а уж потом думаешь. И почему в мужья достаются такие недотепы!

Городок объят суматохой. Движение на улицах перекрыто. Кругом грузовики, фургоны, тягачи, автобусы и прочие транспортные средства. Солдаты с тяжелой походной выкладкой. Военные полицейские на гоночных мотоциклах. Там и сям кучки людей с узлами и дорожными сумками. Патрули с мегафонами время от времени что-то неразборчиво кричат.

Ян с Эвой, оставив машину, пробираются в толчее. На маленькой площади, заваленной армейским снаряжением, между двумя солидными доходными домами притулился старый особняк. За чахлым палисадником — вход в антикварную лавочку. Когда звонит дверной колокольчик, из боковушки выходит мужчина лет шестидесяти в мешковатом мундире. Он невесело посмеивается, приветствуя визитеров. Тонкая шея, словно цветочный стебелек, торчит из черной ямы ворота.

Лобелиус. Видали, как меня вырядили. А ведь я сорок лет ружья в руках не держал. Хорошо тебе, Ян, с твоим-то больным сердцем. Ну а мне завтра в путь. И магазин без присмотру останется. Хотя и прибыли от него не бог весть сколько. Итак, чем могу служить?

Эва. Бутылка вина у тебя найдется? Можем заплатить наличными.

Лобелиус. Кое-что найдется. Погодите, я сейчас. А пока что взгляните вот на это!

Лобелиус ставит на прилавок фарфоровую статуэтку. Она изображает влюбленную пару в изящном, но несколько фривольном объятии. Лобелиус касается пальцем какого-то выступа, и из фигурки слышится мелодия (звук чуть надтреснутый).

Хозяин уходит в подвал за вином. Ян и Эва слушают музыкальную шкатулочку, огласившую хрупкой мелодией комнатный полумрак. Ах, вещи-вещицы — кичливые, бессмысленные, ломкие, уродливые, необходимые. Оба слушают, молчаливо и с грустью.

Возвращается Лобелиус с двумя бутылками вина. Приглашающим жестом ставит их на прилавок. Одна бутылка откупорена. Он достает из-под прилавка три высоких хрустальных бокала, наливает, все трое безмолвно пьют. Раз, потом другой — жадно, большими глотками. Мелодия умолкает. И здесь, вдали от улицы, наступает тишина.

Лобелиус. Непонятно, зачем все это. Вчера наше радио грозило им самыми страшными карами. А нынче утром их радио в ответ поздравило нас с нашим же истреблением. Уму непостижимо.

Лобелиус утирает глаза и пьет большими глотками. Где-то в тишине бьют часы. Эва сидит на черном стуле. Ян стоит, облокотившись о прилавок.

Лобелиус. Кажется, я плачу. (Смеется.) Но мне просто страшно. Только вот почему? Я один, среди своих вещей. Раз в неделю приходит фру Принс, наводит чистоту. Покончив с уборкой, мы пьем кофе и занимаемся любовью. Вряд ли она будет сильно горевать. Но мне страшно, понимаете? Физически страшно.

Эва. Замечательное вино. Ты думаешь, вторая бутылка нам по карману?

Лобелиус. Десять крон — и она ваша. Я бы даром отдал, если б мог. Но ведь надо оставить хоть немного денег фру Принс, чтобы она приглядывала за домом.

Эва вынимает бумажник и кладет на прилавок две серебряные монеты по пять крон. Лобелиус сует нераскупоренную бутылку в пакет. Они прощаются, поспешно и чуть опасливо. Старик провожает их к двери. Он в огромных башмаках, при ходьбе приволакивает ногу.

Лобелиус. Нога у меня больная. Как по-вашему, там это учтут? Подыщут место, скажем, где-нибудь в канцелярии, верно?

Ян. Конечно, учтут, дело-то нешуточное — ноги как-никак. Я даже уверен, учтут. У нас был один коллега…

Лобелиус. Пожалуй, главное — показать себя человеком долга. В том смысле, что, мол, справок от врача не тащу, от службы не увиливаю и все такое.

Снова прощаются. Лобелиус запирает за ними дверь, но не уходит; стоя у окна, испуганно смотрит в сад.

Возле кладбища — небольшой киоск: цветы, венки. Они покупают за пять крон венок из бессмертников и идут в кладбищенский сумрак, к могиле деда. Надгробие тонет в высокой траве. Но надпись видна отчетливо.

Эва. Надо бы прибрать могилу.

Ян. А какой смысл?

Эва. Может, ты и прав. (Читает.) Давид Фредрик Эгерман. Родился двадцать пятого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года. Скончался восемнадцатого июля тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Господь — моя крепость.

Они кладут венок на надгробную плиту и уходят. Возле одной из могил суетятся старухи.

С улицы доносятся грохот тяжелых машин, усиленные мегафоном голоса, военная музыка.

Домой они приезжают после полудня. Сидят на солнышке возле дома, едят отварную рыбу, запивая ее белым вином. Стол ради такого исключительного случая накрыт скатертью, в молочнике — осенние цветы. Такса примостилась под Эвиным стулом, кошка — на крыльце. По-летнему гудит шмель.

Ян — от вина он воспрянул духом, оживился — говорит, что отремонтирует и то, и это. Эва с улыбкой уверяет, что в конце концов возьмется за итальянский. Ян прикидывает, как бы им выкроить по часу в день на скрипичные упражнения. Ведь инструменты целехоньки, и, как только война кончится, они вернутся в оркестр, по крайней мере такой был уговор. Эва, чуть захмелев, начинает твердить, что ей пора завести детей. Что годы идут, а чем она старше, тем труднее будут роды. Что, не имея троих детей, она не чувствует себя женщиной. Надо, мол, им обоим пройти обследование, она-то почти наверняка знает, что с ней самой все в порядке. Забеременеть для нее не проблема, дело за Яном, пока они жили врозь, он увлекался сомнительными интрижками и теперь не способен иметь детей. Ян уверяет, что сроду ей не изменял, кроме одного-единственного досадного случая, когда она застала его с опереточной певичкой. На что Эва замечает: он-де понятия не имеет о настоящей любви. Ян говорит, что всегда любил только Эву, и больше никого. «А самого-то себя, — вставляет она. Нет, все ж таки ты ужасный эгоист!» Вообще, отвечает Ян, он решил переделать свой характер. Так как искренне убежден, что характер можно по-настоящему, в корне переделать. Он не детерминист. От многозначительности этих слов оба на миг замолкают, потом Эва говорит, что ей начхать на мужнин детерминизм или отсутствие оного, лишь бы Ян стал немного осмотрительней да смог, к примеру, прочистить в кухне раковину. Он обещает завтра же с утра заняться этим. Неожиданно Эва смягчается. Ян опять говорит, что она красивая, особенно при таком освещении, и ей кажется, будто день у них выдался удачный. Оба выходят из-за стола, но ни посуду, ни скатерть не убирают.

Когда Эва чуть позже моет посуду, а Ян берет из поленницы дрова, им отчетливо виден воздушный бой, разыгрывающийся на фоне бледного вечернего неба. Несколько самолетов беззвучно кувыркаются в лучах закатного солнца. Эва и Ян, запрокинув головы, молча наблюдают. Вечер тих, далеко в море, у самого горизонта, перекатывается тяжелый, хоть и слабо различимый рокот.

Дальнейшие события сменяют друг друга стремительно, как в калейдоскопе.

Где-то наверху возникает неистовый, душераздирающий вой. Над деревьями, до жути близко, проносится боевой самолет, одно крыло его в огне. Едва не чиркнув брюхом по крыше дома, он проламывает стену деревьев на опушке, ввинчивается в глубь леса, разваливается на куски. Слепящая вспышка — и тотчас грохот взрыва. Дождем сыплются наземь обломки металла и камни. Потом во мраке леса вспыхивает красное зарево.

Быстро снижаясь, покачивается в воздухе парашют. Свечой падает вниз (ветра нет, поэтому его не сносит). На стропах висит человек — точно мишень. Человек шевелит ногами. Ян и Эва видят белое пятнышко лица, судорожно стиснутые руки.

Человек и парашют исчезают за деревьями, за огненным заревом. Слышен гул и треск. Пламя рваной спиралью взмывает ввысь.

Ян и Эва, растерянные, перепуганные, затевают перебранку. «Надо скорее разыскать беднягу-парашютиста», — твердит она. «Ты с ума сошла! — возражает он. — Наверняка это вражеский солдат, в два счета нас перестреляет». Эва обзывает мужа трусливым болваном и заявляет, что, если он боится, она пойдет в лес одна. От такого безрассудства он вконец свирепеет и хватает ее за руки, она кричит: «Пусти меня! Пусти!», пытается вырваться, он выпускает ее, и она бежит к лесу, в сторону пожара.

Несколько минут Ян стоит в нерешительности, потом выносит из передней старое охотничье ружье. Догоняет жену и вместе с нею торопливо шагает в направлении огненного зарева. Самолет рухнул на небольшую вырубку, где от него загорелись сенной сарай и высохшее дерево. Язычки пламени ползут по земле, лижут стенки борозды, пропаханной самолетом.

На краю вырубки какое-то шевеление — пилот. Висит на сосне, опутанный стропами, и не может высвободиться. Лицо у него в крови, он судорожно дергается всем телом. Собака, стоя под деревом, яростно лает. Пилот что-то кричит Яну. И захлебывается хрипом. В бессильном отчаянии он бьет кулаками по воздуху. «Я приведу помощь!» — кричит Эва и бежит прочь.

Ян остается наедине с умирающим. Растерянно смотрит на дергающуюся фигуру в сосновых ветвях. Глядит в расширенные от ужаса глаза. Собака без умолку лает, громко, истошно. По лесу пробегает ветер, гонит между стволами клочья дыма. Резкие полосы солнечного света кромсают сумеречную тень. «Убей меня!» — вопит летчик, его лицо сводит гримаса. Он заходится кашлем, хрипит, черная кровь хлещет иэр рта. Ян; не выдержав, сломя голову убегает прочь. Вслед ему несутся нечленораздельные вопли.

Добравшись до дому, он видит во дворе множество солдат. На самом деле их человек десять-двенадцать, но Яну кажется, будто они кишмя кишат. У обочины дороги два «джипа». Эва разговаривает с офицером. Солдаты пробегают мимо Яна, спешат к месту пожара. «Когда я пришла, они уже были здесь», испуганно сообщает Эва. Офицер — мужчина средних лет, с одутловатым лоснящимся лицом и водянисто-голубыми глазами — равнодушно глядит на Яна и его ружье.

Офицер. Скажите, сколько их выбросилось с парашютами один или двое?

Ян. Мы видели только одного. Да он и был один. Вот именно, один.

Офицер. Вы застрелили летчика?

Ян. Что? Я? Нет. Это еще зачем? С какой стати?

Офицер досадливо пожимает плечами и бормочет, зачем-де тогда было таскать с собой ружье. Один из солдат подходит к нему, что-то тихо говорит. «Пусть висит», — отвечает офицер.

Офицер. Мой вам совет: сматывайте удочки. Завтра к утру они будут здесь. Парашютный десант сброшен в нескольких километрах отсюда. Если удастся, двигайтесь на юг.

Ян о чем-то спрашивает, но ответа не получает. «Джипы» скрываются за каменной оградой в лесу.

Эва и Ян начинают укладывать вещи. Смеркается, но зажигать свет нет времени. Зимняя одежда, остатки консервов, домашняя утварь, ружье, подушка, пледы и одеяла, кошка, такса. А еще сапоги, спички, стеариновые свечи, бутылка водки, тарелки. Три штуки Ян роняет на пол, но Эве сердиться некогда. Все вперемешку — в дорожные сумки, ящики, картонки и мешки. Проходит немного времени, и старенький «форд» загружен доверху. Нет, кошка не поедет, сама тут выкрутится, а вот собаку надо брать с собой.

Наступает ночь. В глубине леса еще виднеется зарево. хотя уже более тусклое. Небо ясное, все замерло в покое.

Из темноты выныривают люди. Бесшумно и неожиданно возникают во дворе, обвешанные оружием, в грязных мундирах, лица в черных разводах. Они вытаскивают Эву и Яна из машины. Эва упирается и получает оплеуху. Ян от удара по затылку падает ничком. Русенбергов оттесняют к дому; скованные ужасом, они стоят рядом у стены, заведя руки за голову. Пришельцы тихо переговариваются, выкидывают из «форда» поклажу, шныряют в доме, лучи карманных фонариков блуждают за окнами.

Солдат. Стало быть, летчика застрелил ты, да?

Ян. Никого я не застрелил.

Солдат. Смотри, будешь врать — тебе же хуже. Ну, ты застрелил летчика?

Ян. Когда мы подошли, он уже умирал.

Солдат. Что ж ты врешь-то все время, а?

С размаху бьет Яна по лицу. Тот падает как подкошенный, однако скоро встает на ноги. Эва что-то кричит, но ее утихомиривают.

Солдат. Здесь что, их патруль недавно побывал?

Ян. За полчаса до вас. Они нас предупредили, сказали, что вы в нескольких километрах отсюда. На двух «джипах» явились, человек двенадцать-четырнадцать. Потом уехали, вниз, к морю. Правда, Эва? Они сказали, чтоб мы поскорей сматывали удочки.

В нескольких шагах от стены, целясь из автомата Яну в живот, второй солдат раскуривает короткий сигарный окурок. Огонек спички высвечивает черные разводы на лице.

Солдат. На чьей же ты стороне?

Ян. На чьей стороне? Ни на чьей. Мы музыканты.

Солдат. Бывшие музыканты. Теперь оркестров нет. А как насчет тебя?

Эва. Ни я, ни муж политикой не занимаемся. Мы не состоим ни в какой партии.

Секунду-другую солдат пристально смотрит на них. Потом обращается в темноту, вполголоса с кем-то разговаривает. Старенький «форд» пятится по двору, скрежеща и содрогаясь от немилосердных рывков. Свет фар бьет в глаза Яну и Эве. Кто-то из солдат притаскивает микрофон. Еще кто-то устанавливает кинокамеру. Третий солдат — с микрофоном на шее, без каски — выходит в круг света. Он разрешает Яну и Эве опустить руки, угощает их сигаретами. Включается кинокамера, урчит мотор автомобиля.

В слепящем свете фар интервьюер напоминает темный картонный силуэт.

Интервьюер. Мы готовим программу для нашего телевидения. Хотим показать зрителям, кого освобождаем. Массу таких, как вы, проинтервьюировали. Ну, начнем. Первое слово — за дамой. Весстер, ты навел камеру? Как ваше имя?

Эва. Эва Русенберг.

Интервьюер. Расскажите немного о себе.

Эва. Мне двадцать восемь лет. Я — первая скрипка в оркестре Филаромонического общества. Семь лет замужем. Детей у нас нет. Когда оркестр распустили, мы приехали сюда, в эту усадьбу, которая досталась мне от деда по матери.

Интервьюер. Каковы ваши политические взгляды?

Эва. Я никогда не интересовалась политикой. То, что происходит сейчас, просто уму непостижимо. Да и приемник у нас сломан.

Интервьюер. Стало быть, вам безразлично, в каких условиях вы живете — в условиях демократии или в условиях диктатуры?

Эва. Война идет уже так долго, люди забыли смысл этих слов.

Интервьюер. Демократия — это значит жить под собственную ответственность, фру Русенберг. Демократия — это вера в человека и его величие. Весстер, а теперь мы снимем господина Русенберга. Ясно? Как ваше имя?

Ян. Я плохо себя чувствую. Может, не надо меня снимать? У меня больное сердце. Позвольте, жена принесет лекарство. Мне очень, очень плохо.

Взгляд его мечется среди резкого света, он проводит ладонью по лицу, падает, лежит, уткнувшись в землю, неловко подвернув под себя руки.

Эва склоняется над мужем, солдат хватает его за плечи и встряхивает. Из темноты слышен голос: «Притворяется, сволочь!»

Интервьюер. Нет, он в обмороке. (Оператору.) Ты успел отснять? Так, значит, не успел. Впрочем, может, оно и к лучшему. Убери свет.

Кромешная тьма. Из лесу долетает короткий треск пулеметной очереди. Двор внезапно наполняется суетой. Приглушенные оклики, беготня. Вспыхивает и тотчас гаснет карманный фонарик. Снова — пулеметные очереди. Солдаты исчезают за каменной оградой в прибрежных дюнах. Еще несколько минут трещат выстрелы, затем все смолкает.

Ян приподнимается, садится. Эва бродит в темноте, наконец отыскивает лекарство. Он с трудом глотает капсулу.

Ян. Я так испугался. А ты нет?

Эва (устало). Ты встать можешь? Попробуй, а?

Опираясь на нее, Ян ковыляет в дом. Эва зажигает огарок свечи, и они с Яном, прижавшись друг к другу, идут на второй этаж. Разуваются, прямо на пол сбрасывают одежду, ложатся в постель, под одеяло.

Она нежно гладит его по щеке, он прижимается к ней лицом, притягивает ее ближе к себе — становится тепло.

Эва. Я все время думала: как хорошо, что у нас нет детей.

Ян. Наступит мир, тогда и заведем ребятишек.

Эва. Нет, не заведем, никогда не заведем.

Она прижимается к нему, и он чувствует, что щека у нее мокрая.

Миг покоя и тишины — они крепко обнимают друг друга. Для них это первый день войны.

На рассвете их будит тяжелый, с каждой минутой нарастающий гул, дом ходуном ходит, стекла дребезжат. Собака — она спала возле кровати — испуганно подвывает. Ян и Эва выскакивают во двор. В серой утренней мгле над лесом полыхает яркое зарево. Земля беспрестанно дрожит от разрывов. С моря слышен какой-то невнятный вопль, перемежающийся глухими ударами. Людей не видно. Они одиноки, и весь мир гибнет.

Они собирают свои пожитки, укладывают в «форд», бестолково переговариваясь и на ходу что-то планируя. «Куда податься, в каком направлении?» — «Может, вообще не уезжать, схорониться в лесу, и порядок?» — «Что же делать, как быть? Давай попробуем двинуть к морю». — «Может, прихватим с собой кур? Еда все ж таки». — «А кто их зарежет? Только не я». «И не я». — «Перестреляю их, и дело с концом». — «Где это ты слыхал, чтобы кур стреляли?» — «Не рубить же им головы, черт побери! При одной мысли об этом сердце щемит».

Ян прицеливается из ружья, стреляет. Кудахтанье, хлопанье крыльев, туча перьев и пуха. «Кажется, не попал… да куда же ее черт занес?.. А-а, вон она, на ограде сидит. Нет, я кур не стреляю. Пускай живут, сколько смогут. И до яиц всегда охотники найдутся наверняка».

Машина разворачивается, шурша по гравию, и направляется к побережью.

На повороте дороги — танк, жерло орудия глядит в сторону моря. У опушки расположился какой-то бородач с рацией, в изумлении смотрит на старый автомобиль, который тормозит, едва не врезавшись в танк.

Из бронебашни высовывается человек. В одной руке у него бутерброд, в другой — картонная кружка с кофе. Ян кивает в знак приветствия, дает задний ход и пытается развернуться, но попадает в канаву. Канава неглубокая, однако громоздкая машина застревает. Подходит солдат с рацией, спрашивает, не нужна ли помощь. Любитель кофе кричит что-то в люк.

Эва вылезает из машины, все здороваются. Скоро вокруг застрявшего «форда» уже стоят пятеро озабоченных мужчин. Коротко обсудив, как сподручнее взяться за дело, цепляют трос. Железное чудище трогается с места, проползает несколько метров — и «форд» благополучно вытащен из канавы.

Поблагодарив на прощание, Эва и Ян едут обратно, той же дорогой. Взошло солнце, оно ярко освещает красную черепичную крышу дома. В страшном гуле, которым полон воздух, все выглядит жалким и непрочным. На часах четыре утра. Если поднести часы к уху, слышно, как они тикают.

Ян ждет Эву. Она идет через двор к автомобилю, под мышкой у нее свернутое одеяло.

На этот раз они проезжают несколько километров в глубь материка. Грохот не умолкает, точно где-то работает некая адская машина. В канаве — «джип». Вокруг него трупы солдат. Второй «джип» стоит чуть дальше на дороге. Офицер, который допрашивал их накануне, так и сидит на переднем сиденье рядом с шофером, упавшим грудью на руль. Солнце освещает одутловатое, бледное лицо офицера, в глазах его застыло тупое удивление, рот открыт, пухлые, как у женщины, руки лежат на коленях. Чтобы проехать мимо, Ян сворачивает в поле, в высокие несжатые хлеба. Они с Эвой никогда еще не видели убитых.

Усадьба соседей до сих пор горит. Из развалин рухнувшего хлева поднимается густой дым. Во дворе — трупы расстрелянных: хозяин, хозяйка, двое детей. Все в ночных рубашках.

Неподалеку преграждает дорогу подбитый танк. Он сильно накренился, сбоку зияет большая пробоина. Людей не видно. Объехать эту громадину невозможно. Ян и Эва молча стоят перед этим последним, неодолимым препятствием, как бы сраженные усталостью.

Ян подает назад, разворачивает машину и едет обратно домой.

Ни слова не говоря, они разгружают «форд», расставляют вещи по местам на кухне и в комнатах.

Потом сидят друг против друга за кухонным столом, собака — у Эвы на коленях.

Ян. Теперь вот танки на повороте стреляют. Какой чудовищный грохот. Сил моих нет. Я больше не выдержу. Не выдержу.

Он закрывает лицо руками. Эва, кусая губы, смотрит в окно. Затем встает и выходит из кухни. Ян идет за ней. Стоя в тесной прихожей, она неловко стаскивает с себя широченную кофту.

Эва. Хоть минуту я могу побыть одна?

Она садится рядом с ним на крыльцо, берет его руку в свои. Так они и сидят молча, бок о бок, слушают канонаду.

Ян. Наверно, лучше спрятаться в погреб. Тебе не кажется, что там безопаснее?

Эва. Иди, если хочешь. Я не намерена отсиживаться в потемках, как крыса.

С дороги все время слышно тяжелое резкое уханье — стреляют танки. Затем все перекрывает рев самолетовштурмовиков, которые в бреющем полете заходят на цель. Эскадрилья за эскадрильей. Ян с расстроенной миной поворачивается к Эве, что-то говорит, она отрицательно мотает головой. Они не слышат друг друга. Разрывы гремят теперь совсем близко — как вдруг оконные стекла в верхнем этаже разлетаются вдребезги и мощная ударная волна бьет в стену дома. Ян опять пытается что-то сказать. Но с губ срывается лишь бессвязное бормотание.

Шесть часов продолжается оглушительный грохот (начался он на рассвете, в половине четвертого), а затем мало-помалу идет на убыль и наконец умолкает совсем. Наступает тишина.

Эва и Ян выходят во двор. Поднявшийся ветер принес с собой едкую, удушливую вонь. За поленницей кудахчет курица. Шелестит листвой старый дуб. Капли дождя с громким бульканьем шлепаются в бочку под водостоком. Где-то кричит чайка. По дороге грохочет танк, въезжает в лес, останавливается. Танкисты выбираются наружу, подходят к Эве и Яну. Просят пить.

Что до обстановки, то сведения у танкистов весьма скудные: во-первых, их отозвали на базу, во-вторых, у Чюрквикена высадился десант, но был отброшен. Затем они говорят, что Яну с Эвой крупно повезло, отделались всего-навсего разбитым окном.

Вечернее солнце рисует алые узоры на стене у кровати, но лицо Эвы в тени. Она сидит, кутаясь в халат, и смотрит на Яна, который стоит в пижаме посреди комнаты. В руках у него Эвина скрипка. Смычок лежит на столе.

Ян. Я когда-нибудь рассказывал тебе, кто был этот самый Пампини? Инструментальный мастер из Вены, современник Бетховена, учился у итальянцев. Долгое время служил в русской армии, сражался с Наполеоном. А когда потерял ногу, начал в конце концов строить скрипки. Эту вот он построил в тысяча восемьсот четырнадцатом году, как бы приурочил ее создание к Венскому конгрессу *. Умер он от холеры. Не помню, в каком году.

Он настраивает скрипку и пробует звук, потом берет смычок и сокрушенно качает головой.

Ян. Паршиво звучит. Рука ни к черту. Попробуй ты.

Эва мотает головой, едва заметно улыбается.

Он кладет скрипку в футляр, щелкает замком. Тихо. Тихо в доме, в лесу, над морем, в воздухе. Солнце медленно спускается за сосны.

Эва. Иди сюда, ко мне.

Спустя несколько дней их увозят на допрос, заталкивают в военный грузовик, где уже сидят какие-то незна

* Венский конгресс (сентябрь 1814-июнь 1815)-конгресс европейских государств, завершивший войны коалиций европейских держав с Наполеоном I. Были заключены договоры, направленные на восстановление феодальных порядков и удовлетворение территориальных притязаний держав-победительниц. — Прим. перев.

комые люди, и отвозят в летний ресторан.

Там устроен допросный центр, во дворе кишат люди, машины, повозки.

Вновь прибывших запирают в похожем на коридор помещении, окна в нем заколочены, у голых стен — параши. Здесь уже находится человек двадцать. Время от времени одного-двух уводят. И никто из них не возвращается.

Воздух спертый, воняет прелой соломой, мочой и потом. Ян в пижаме, Эва успела накинуть поверх ночной рубашки пальто.

Они просили дать им одеться, но услышали в ответ, что впредь им едва ли понадобится столько одежды.

Рядом с Эвой сидит, сгорбившись, мужчина лет пятидесяти. У него длинноскулое бледное лицо и тонкий язвительный рот, глаза большие, темные от страха. На носу дымчатые очки в золотой оправе. Руки необычайно ухоженные.

Освальд. Здравствуйте, мое имя Освальд. Мы встречались в связи с благотворительными концертами, несколько лет назад. Я… Я педагог и воспитатель, работаю с молодежью. То есть работал. Дело дрянь. (Горько смеется.) На меня донесли собственные ученики. Вы что-нибудь знаете?

Эва. Ничего мы не знаем. Нас просто взяли и привезли сюда.

Освальд. Это называется санацией. Ведь теперь, после недавней победы, можно и кровавую жертву себе позволить.

Ян. Мы совершенно ни в чем не виноваты, сколько же можно повторять.

Освальд (пожав плечами). Смотрите, пастора уводят. Старый пройдоха! У него нашли деоятка два солдат-парашютистов, он спрятал их в церковном подвале. Не сносить ему головы. А там, видно, моя очередь. Вон как руки-то дрожат. Занятная штука. Я имею в виду страх.

Ян. А за что вас?

Освальд. Мой кумир — античность. Искусство, этика, философия, политика и так далее. Я гуманист, если это слово звучит не слишком претенциозно.

Дверь открывается, вызывают Освальда. Он встает с испуганной улыбкой, пробирается между кучками людей и исчезает за дверью. Толстяк у стены напротив хохочет, вытаскивает сигарету и предусмотрительно делит ее пополам.

Толстяк. Знаю я этого типа. Гомик, черт бы его побрал, последние три года совращал мальчишек-школьников, всех подряд. И правильно, что его сцапали, — санировать так санировать.

Ян. А вы сами?

Толстяк. Черный рынок. (Хихикает) Все кому не лень у меня покупали, сволочи. В том числе и эти, которые допрашивают.

Ян. Вас уже вызывали?

Толстяк. Нет пока. Но я знаю, как действовать… Хотите сигарету?

Эва, поблагодарив, берет сигарету. Ян вежливо отказывается.

В помещение вталкивают новую группу людей. Загорается электричество. Один из охранников сообщает, что через час принесут поесть. Кто-то кричит, что время опорожнить параши.

Толстяк, скрестив руки на груди, усаживается на корточки, закрывает глаза и зевает. Отчаянно вопит ребенок, кто-то без умолку взволнованно говорит. Ян прислоняется головой к стене, дремлет. Эва курит.

Эва. Иногда все это кажется сном, долгим странным сном. И это не мой сон. Чей-то чужой, а меня загнали туда силой. Нет вокруг ничего по-настоящему реального. Все выдумано. Как, по-твоему, пойдут дела, когда тот, что видел нас во сне, очнется и покраснеет от стыда за свой сон?

Вызывают Эву и Яна Русенберг. Они проходят в зал, где полы выложены красным кирпичом. Снуют туда-сюда чиновники. В карауле — молодые парни с автоматами. Холод, сырость, страх.

Ян несколько раз со вздохом зевает. Эва растерянно улыбается кому-то, чей взгляд устремлен на нее. «Ты знаешь, что надел разные башмаки?» — неожиданно говорит Эва. Ян смотрит себе на ноги и, обнаружив, что это правда, отвечает Эве быстрой, однако же испуганной улыбкой: ничего, мол, не поделаешь. Эва молчит. На стене — большие аляповатые часы из темного дерева. Показывают они четверть седьмого.

Отворяется дверь, их вводят в комнату для допросов, квадратной формы, весьма просторную. Окна заколочены досками, под потолком горят мощные лампы. За столом сидит секретарь (низкорослый, в аккуратном штатском костюме, с равнодушным, почти недовольным лицом). У дверей охрана. Следователь, тощий мужчина в мундире с капитанскими погонами, стоя разговаривает с сутулым светловолосым парнем в расстегнутом френче. На столе — множество бумаг, стопки папок и скоросшивателей.

Пол грязный. Тут и там пятна крови.

Яну и Эве разрешают сесть.

Следователь занимает свое место у стола и начинает читать какую-то бумагу, которую кладет перед ним светловолосый в расстегнутом френче.

Следователь. Есть основания думать, что вы сотрудничали с противником. Но мы выслушаем вас, прежде чем вынести приговор. Самое отягчающее обстоятельство — безусловно, ваше телеинтервью, фру Русенберг, в котором вы полностью одобряете политические взгляды нашего противника. Что вы можете сказать по этому поводу?

Эва. Это неправда.

Следователь. Неправда? Мы располагаем записью, давайте прослушаем.

Включается магнитофон, шипит динамик. Невнятный женский голос: «Я желаю вашим войскам победы. Слишком долго мы страдали в тисках рабского гнета. И, как жаждущие в пустыне, мечтали о свободе».

Эва. Это не мой голос. Они отсняли меня на пленку, а голос на эти кадры наложили чужой. Я ничего подобного не говорила.

Сутулый блондин подходит к Эве, хватает ее за волосы.

Сутулый. А ну, говори правду, иначе худо будет и тебе, и твоему мужу. Поняла? Никто здесь не собирается мучить вас без нужды, но вранья мы не потерпим.

Ян. Не отпирайся, Эва. Лучше скажи, что так оно и было.

Следователь смотрит на Яна с откровенным презрением. Потом поворачивается к секретарю и что-то ему шепчет.

Эва. Глупо с моей стороны. Согласна, интервью мое.

Следователь. Каким же образом осуществлялось ваше сотрудничество?

Ян. Да не было никакого сотрудничества.

Следователь. В таком случае объясните, почему десантники-парашютисты, истребившие все гражданское население на площади около четырех квадратных километров, почему именно вас они пощадили? Почему из трехсот с лишним человек только вы двое уцелели, почему только ваш дом остался невредим?

Эва. Такое было условие: если дадим интервью, нас не тронут. Сначала мы не хотели, но потом уступили. Деваться было некуда.

Следователь. Уведите пока фру Русенберг. Мы потолкуем с ее мужем наедине.

Сутулый сдергивает Эву со стула, толкает к двери. С трудом удержавшись на ногах, она секунду стоит наклонясь вперед, но получает тычок в спину и падает. Ее поднимают и выпроваживают за дверь.

Просторный зал с паркетным полом, стены расписаны летними мотивами: купающиеся юноши и девушки, матроны с голенькими малышами, пожилые мужчины в легких белых костюмах.

Эва оборачивается: на полу Освальд, не то сидит, не то лежит. Он без очков, черные глаза в обрамлении синяков, распухшие губы кровоточат, одежда рваная, в крови. Похоже, у него помрачился рассудок.

Из-за двери доносится истошный крик. Это Ян. И тут же — чей-то раздраженный голос.

На стене ветвится пышное зеленое дерево, под деревом влюбленная парочка с корзинкой для завтрака. Поодаль, у самого входа, разбитый музыкальный автомат и яркая реклама каких-то сигарет.

Дверь открывается — в зал вталкивают Яна; шатаясь, он делает несколько шагов.

Почти одновременно сюда же не то зашвыривают, не то вталкивают еще двоих, «обработанных» аналогичным манером. Первый кричит не закрывая рта. Второй достает сигарету и молча курит, а на глаза у него снова и снова наворачиваются слезы.

Через потайную дверь входит врач с двумя помощниками. От врача — худого краснолицего старика с вставными зубами, в сильных очках — разит водкой.

Врач (Яну). А ну, стань на ноги. Отлично. С тобой все в порядке. Ты, парень, вне опасности. Руки-ноги вроде как целы. (Освальду.) Видик у тебя скверный. Поднимите-ка его. Нет, этого надо в лазарет. (Человеку, который кричит.) Заткнись на минутку, а? Что с тобой? Та-ак, ясно. Плечо вывихнули. Давай же его сюда, сейчас вправим.

Помощники крепко держат пострадавшего, а врач. дергает его за руку, взад-вперед, взад-вперед. Наконец — пронзительный вопль.

Врач. Недельку-другую в теннис не играй. Вот тебе обезболивающие таблетки, прими и будешь словно в раю. А у дамы как дела? Порядок? Тем лучше. Сигарету? Прошу вас. Раздобыл вот сию минуту у спекулянта, с которым пришлось маленько повозиться. Ну а этот что? Спит? Ах, не спит. Тогда, черт побери, несите его в санитарную машину. Здесь его оставлять нельзя.

Врач трет лоб и озирается по сторонам, словно только что увидел это помещение.

Врач. Раньше здесь был яхт-клуб. Я в нем много раз бывал. Во время осенней регаты… Кстати, вас кормили? Стало быть, нет. Вы уж извините. Мы тут недавно, и все пока идет через пень-колоду. Я скажу насчет еды. До свидания.

Тяжело ступая, он выходит вместе со своими помощниками. Откуда-то слышны звуки радио. Люди снуют по коридорам. Трое оставшихся в зале буквально обратились в слух, и потому каждый замкнулся в скорлупе молчания. Человек с вывихнутым плечом — журналист, сотрудник местной газеты. Когда было получено непроверенное сообщение, что операция якобы увенчалась успехом, газету переверстали и на первой полосе напечатали приветствие освободителям. Теперь этот человек наперекор всему считал, что с ним обошлись вполне гуманно: стоило закричать всерьез, как его тотчас отпустили. И вид у них был смущенный, с непривычки наверно.

По словам журналиста, появление врача — что-то новое, прежде такого не бывало. Ян рассказывает, что сутулый с подручными зверски его избили. Когда следователь ненадолго отлучился. И сказали: это, мол, тебе за паршивую телепрограмму.

Входит женщина с большим подносом, на котором стоят три тарелки супа. Поглазев на пленников, она снова исчезает за дверью.

Спустя несколько часов их будят и выводят на улицу.

Почти стемнело, холодно. Во дворе человек пятьдесят пленников; Яна, Эву и журналиста пихают в толпу. Вдоль длинной стены ресторана выстроена рота солдат. Кухонная стена заложена мешками с песком.

На деревянном помосте установлены два мощных прожектора, слышатся крики и топот ног. На улицу выволакивают мужчину в джинсах и белой сорочке, он отчаянно сопротивляется. Его привязывают к толстому деревянному столбу, врытому перед кухней. На лицо натягивают капюшон. Дежурный офицер отдает приказания. Человек под капюшоном кричит, потом замолкает.

Во двор выходит бургомистр Якоби. Он в полковничьем мундире, идет как больной, опираясь на трость. Становится в лучах прожекторов между приговоренным к смерти и пленниками, глядит на толпу. В резком свете лицо его кажется старым и отечным. Тяжелая голова втянута в плечи, глаза красные, воспаленные, точно от бессонницы.

Якоби. Этот человек приговорен к смерти. Он сотрудничал с врагом и причинил нам большой урон. Указом правительства он помилован, смертная казнь заменена пожизненной каторгой. И вы все здесь тоже понесете более мягкое наказание, чем то, какого можно было ожидать. Обращаться с вами будут гуманно, по справедливости. Те, кто предстанет перед судом, получат защитников из числа военных адвокатов. Некоторые будут немедля освобождены и доставлены к месту жительства. Постройте пленных в одну шеренгу.

Офицер отдает команду. Узников гонят к дому и выстраивают вдоль стены, так что свет прожекторов бьет им прямо в глаза. Якоби идет вдоль шеренги, указывает тростью.

Тем, кто будет освобожден, цепляют на грудь белые бумажки.

Якоби узнает Эву и Яна. Останавливается и с едва заметной усмешкой смотрит на них. Затем приказывает немедленно препроводить этих двух пленных к нему в контору, пускай ждут там под охраной. И идет дальше.

Темнота. Деревянный мостик. Дверь, лестница. Зажигается свет в большом конторском помещении. Еще дверь. Кабинет Якоби.

Один охранник садится у двери, достает кулек карамелек, начинает есть конфеты.

Эва. Можно нам сесть?

Охранник. Нет, черт побери, нельзя. Если Якоби увидит, что вы сидите, в кровь измордует и вас, и меня. Ну, счастливчики, ох вам и достанется. Не хотел бы я очутиться в вашей шкуре. Правда, я сам ничего такого не видал, но люди рассказывают. Мы-то думали, с этими делами покончено. Думали, они на другие методы перешли. Более современные. Психологические. Но взять, к примеру, вчерашний день. Горемыка пастор. Якоби занимался им часа три. Лично я его после не видал, но те, кто видал, сказывали, что просто наизнанку выворачивает.

На лестнице шаги, медленные, неровные. Появляется Якоби. От натуги он тяжело дышит, видимо, нога изрядно ему докучает. Велев охраннику выйти за дверь и там ждать приказаний, он отворяет дальнюю комнату, приглашает туда Яна и Эву.

Это небольшая гостиная. Мягкая мебель, шторы на окнах, стеллаж с книгами, проигрыватель, солидные стопки пластинок, уютные лампы, ковер на полу. Якоби усаживает их, подходит к шкафу, достает коньяк и рюмки, наливает.

Якоби. Слыхал, слыхал об этом пресловутом интервью. Фальшивка, от начала и до конца, вне всякого сомнения. Но ведь главное — сделать так, чтоб другим было неповадно, потому я и не мог воспрепятствовать вашему аресту. Теперь вам опасаться нечего. Правосудие свершилось. Я, кстати, заранее их предупредил, чтоб не очень усердствовали, у Яна Русенберга больное сердце, смотрите, мол, чтоб без эксцессов! Как вы себя чувствуете?

Ян. Спасибо, неплохо.

Якоби. Ну, как я погляжу, серьезных повреждений нет. А фру Эва отделалась испугом. Я запретил вас трогать. Надеюсь, они не ослушались.

Эва. Они были почти корректны.

Якоби. Это уже кое-что. Ну, ваше здоровье. Надеюсь, мы еще увидимся в другой раз и тогда побеседуем подольше. Сейчас вы, наверно, мечтаете поскорей очутиться дома. Я скажу насчет машины, чтоб вам не искать попутного транспорта.

Он грузно выходит в контору, принимается звонить по телефону. Клянет никудышную организацию, весьма невежливо требует к телефону дежурного офицера, спрашивает у него, где, черт побери, болтается шофер, звонит по другому номеру, говорит, что с понедельника он все тут поломает, и, наконец попав на нужного человека, удивительно вежливо просит предоставить в его распоряжение автомобиль.

Жмет Эве и Яну руки, желает им счастливого пути. Громовым голосом приказывает охраннику сопровождать машину и проследить, чтобы господа Русенберг благополучно добрались до дому.

Охранник, ожидавший совсем иного, недоверчиво таращит глаза на Яна и Эву, которые садятся в автомобиль. Сам он устраивается рядом с шофером, но по дороге нет-нет да и оборачивается на пассажиров.

Осенней ночью подмораживает, а потому им дали с собой одеяло, чтобы не продрогли в пути.

Они сидят, прижавшись друг к другу, дремлют.

Неделю-другую спустя заключается перемирие. Осень, дни стоят темные, холодные, почти все время льет дождь, порой налетает с моря снежный шквал. Трупы увезли и похоронили. Население мало-помалу возвращается из своих убежищ в глубине страны. Тут и там начинают запоздало осеннюю пахоту.

Ян с Эвой сажают картошку. Участок большой, работа тяжелая и идет в хмуром молчании.

Ян. А-а, пропади все пропадом! Бессмысленное занятие, ей-богу. Если хочешь, продолжай, а с меня хватит.

Эва, закусив губу, продолжает работу. Ян наблюдает за ней. Он просто кипит от злости.

Ян. Мученицу из себя корчишь. Ишь, надрывается, ханжа несчастная. А сама, черт подери, все это ненавидит!

Эва не отвечает, только спина у нее напрягается.

Ян. Странное дело. Пока шла война, у нас были вполне сносные отношения. А теперь, когда худшее позади, даже не глядим друг на друга. Уму непостижимо! Десять часов, пойду послушаю новости.

Эва. Вот и сиди со своим приемником. Оно и лучше, глаза мне мозолить не будешь.

Ян. Якоби дал нам приемник, чтобы мы слушали новости. Сказал, это очень важно.

Эва. Раз важно, так нечего торчать здесь и молоть языком.

Ян. Третьего дня, когда Якоби был тут, ты сама говорила, что с ним выгодно поддерживать дружеские отношения.

Эва. Ничего подобного я не говорила.

Ян. Еще как говорила. Только наклюкалась до чертиков, вот память и отшибло, не помнишь, что болтала.

Все так же кипя от злости, Ян принимается помогать Эве. Оба молчат, насквозь промокшие под мелким ледяным дождем.

Эва. Скажу Якоби, пусть больше к нам не ходит. Я видела Филипа, он говорит, случись что, нам несдобровать.

Ян. Не хватало только, чтобы Филип указывал, кого нам принимать у себя в доме!

Эва. Якоби ходит сюда, приносит подарки. Каждый вечер сидит у нас допоздна и пьет горькую.

Ян. Он всегда относился к нам по-хорошему. И незачем слушать все эти сплетни. Мы знать ничего не знаем.

Эва. Но как бы там ни было, зря ты перед ним так заискиваешь.

Ян. А сама-то?

Эва. Я не заискиваю.

Ян. Еще как заискиваешь. Бегаешь перед ним на задних лапках, подлизываешься.

Эва. Попробуй только повтори, что я подлизываюсь, я тебе так врежу!

Ян. Подлизываешься, подлизываешься!

Вне себя от ярости Эва смотрит на мужа. Потом на ее лице появляется гримаса отвращения. Щека у нее в земле, тяжелые мокрые волосы липнут ко лбу.

Эва. Лишь бы наступил мир, тогда мы сразу же разойдемся. Чертовски будет здорово отделаться от тебя и твоей дурацкой ребячливости. Жизнь-то не у тебя одного изломана. Есть, между прочим, и другие люди. Нечего стоять тут и хихикать. Тоже мне, уникум выискался!

Со всей силы ударив его кулаком, она падает на землю. Плачет. Ян усаживается на тачку с картофельными мешками. В лесу вечереет. Чайки, словно маленькие неуклюжие привидения, бродят по участку.

Ян. Я так больше не могу. Это же полнейшая бессмыслица, и мы оба это знаем. Прости меня.

Эва (со злостью). Очень ты скор просить прощения. Это всерьез или так, для красного словца?

Ян. Мы уже сказали друг другу все, что можно, и даже сверх того. Давай помиримся.

Эва. Ладно.

Она встает, рукой смахивает с одежды землю. Ян неловко ей помогает. Она берет лицо мужа в свои грязные ладони, наклоняется к нему.

Темно, жужжит керосиновая лампа. (Керосин вновь появился в продаже.) Играет транзистор, супруги Русенберг готовятся ко сну. Неожиданно старая такса тявкает. И тотчас слышится шум автомобиля, а затем стук в дверь. Эва идет вниз, открывает.

В темноте у крыльца стоит Якоби. Он без шапки, в штатском костюме и блестящем черном дождевике. Башмаки перемазаны глиной, будто он долго гулял по раскисшим проселкам.

Под мышкой у него газетный сверток.

Чуть поодаль на дороге большой черный лимузин. За рулем человек в военной форме.

Якоби. Извините за столь позднее вторжение. Ездил за город проветриться и вообще-то собирался прямо домой. Но заметил у вас свет и подумал: дай-ка загляну на огонек. Если не помешаю, конечно. Может, вы уже спать ложились?

Эва. Просто сидели, слушали симфонию Малера.

Якоби. В грязных башмаках я в дом не пойду. У Яна наверняка найдутся лишние тапки. А башмаки поставь, если не трудно, к огню. Промокли насквозь.

Следом за Эвой он идет на кухню. Она зажигает керосиновую лампу, берет его башмаки, ставит к огню. Якоби садится возле кухонного стола, наклонясь вперед и положив на клеенку свои большие руки.

Эва. Если не возражаете, посидим здесь, на кухне. В других комнатах очено холодно.

Якоби (кричит). Ян Русенберг! Ты где запропал, черт побери? Гости пришли.

Ян спускается вниз, сердечно здоровается, спрашивает, как дела.

Якоби. Паршиво. Только что получил письмо от жены. Она в Швейцарии.

Ян. Надеюсь, все в порядке?

Якоби. А как же?! Само собой. Просто великолепно. На полгода у нас мир. Повсеместно прекращение огня, и обе стороны… Да вы и сами знаете, у вас же есть радио.

Эва. Ян имел в виду твою жену. У нее все в порядке?

Якоби. Я тут выпивку захватил. Бутылочку Ренонуар. Ну как? Рюмки найдутся? Эва, лапочка, ты день ото дня хорошеешь. Бросай своего трусливого зайца и переходи ко мне! Я намного лучше, правда-правда. Во всех отношениях. А ведь я определенно захмелел. Да так и должно быть. Перед отъездом дернул полбутылки виски. Знаешь, Эва, вначале мне это было раз плюнуть. А теперь нет. Знаешь, по-моему, все дело в запахе. Люди от страха сильно потеют и бывают просто мокрые, когда наши парни их раздевают. Вонища.

Эва. Вы применяете пытки?

Молчание. Ян не отрывает взгляда от жены. Якоби, подняв голову, смотрит на рюмку, которую крутит в пальцах.

Якоби. Ян, у меня есть для тебя подарок. Чертовски роскошный, но он твой. Сам я получил его по наследству от дяди. Это — первое издание Ми-бемоль-мажорного трио Дворжака. Когда-нибудь мы его сыграем, втроем. И для Эвы у меня тоже подарок. Вот, прошу. Надеюсь, размер подойдет. Старинная фамильная драгоценность.

Он передает Эве кольцо с бриллиантами в прихотливой оправе из алмазных розеток.

Эва. Стоит ли делать нам такие подарки.

Якоби. А разве вы не принимали меня как друзья?.. Ну вот, хотел что-то сказать и забыл.

Он погружается в угрюмое молчание. Эва показывает Яну кольцо, он ей — ноты. Затем оба с опаской смотрят на Якоби, словно бы впавшего в прострацию. В дверь стучат. Ян открывает. На крыльце стоит Филип. В дом Ян его не пускает, но с порога вновь пришедшему видна спина Якоби. Не найдется ли у них в долг несколько литров керосина? — спрашивает Филип и, получив керосин, скоро исчезает в дождливой тьме.

Якоби. Кто это был?

Э в а. Да так. Приятель один. Нет-нет да и забежит. Керосину просил в долг. А ты ведь нам целую бочку привез.

Якоби. Пора кончать с курением. Эти люди верят в значимость того, что делают. Чудовищный идеализм — вот что ими движет.

Эва. А тобой нет?

Якоби. Что-то я сегодня у Эвы не в чести. Поцелуй попросить и то страшно, наверняка скажет — нельзя, Ян, мол, не разрешает. Но ты-то, поди, не против, чтобы Эва меня поцеловала?

Ян (смеется). Спроси у нее самой.

Якоби встает, обходит вокруг стола, наклоняется к Эве и с отчаянием смотрит на нее.

Якоби. Ну так что? Поцелуешь меня?

Эва притягивает к себе его голову и целует в губы. Он опускается на колени, кладет руку ей на грудь. Она не противится.

Эва. Ты человек добрый, и мы тебя любим, но твои постоянные визиты ставят нас в затруднительное положение.

Якобя со смехом встает, опирается руками на спинку стула.

Якоби. Артисты, артисты… А так ли уж здорово быть артистом? Это что, избавляет от всех обязанностей? Нет, ошибаетесь. Хватит ссылаться на свою немыслимо тонкую душевную организацию. Говорите что угодно, делайте что угодно — воля ваша. Но и отвечайте за себя. Вам нежелательно мое общество. Я понимаю. Это приказ.

Эва. Не глупи. Ты перебрал, вот и несешь чепуху.

Якоби. Испугалась, я вижу. Понюхать у тебя под мышками наверняка страхом разит. Жаль, нравитесь вы мне, стали в этом захолустье моими друзьями. А не то бы я вас упрятал в рабочие лагеря. Боишься, Ян Русенберг? Ты кто — артист или тряпка?

Ян. Тряпка я, тряпка. Садись лучше и давай потолкуем о другом. Или, к примеру, музыку послушаем.

Якоби. Святая свобода искусства, священная слабость его. Так и быть, оставлю странную реплику Эвы без внимания. Давайте послушаем. (Поет.) Я выйду пока.

Эва и Ян изо всех сил пытаются стряхнуть дурман, но безуспешно. Они как бы заперты во сне и пробуют разорвать его путы, проснуться. Становится нечем дышать, и только. Сон заперт наглухо.

Эва. Господи, если б я могла отрезветь. В жизни так не напивалась.

Ян. Надо бы его выпроводить. И с Филипом нескладно получилось.

Проходит довольно много времени, наконец возвращается Якоби. Теперь он с виду уравновешен, трезв, спокоен и полон достоинства.

Якоби. Ян, дорогой, прости! Я вышел в твоих тапках на улицу и перемазал их.

Он разувается. Тщательно набивает трубку, а закурив, просит стакан воды и залпом осушает его. Берет на колени таксу, гладит по голове. Долгое молчание.

Якоби. Ну и народу в лесу! Все ждут благоприятного момента, выслеживают, караулят. Я вот иной раз думаю: а что они со мной сделают? И, честно говоря, эта мысль меня пугает. Собственно, у них нет причин пытать меня, я никаких секретов не знаю. Но при всем при том пыток мне, наверно, не миновать.

Снова молчание. Ян опускается на дровяной ларь. Эва подпирает голову рукой, глядит во тьму.

Якоби. Испугались? (Смеется.) Прошу прощения, шутка. Не такой я дурак, чтоб пойти сюда, ничего заранее не проверив. У нас по всему этому сектору патрули. Да и чистки были весьма результативны. (Зевает.) В общем, опасности никакой, ни для вас, ни для меня.

Он наливает себе коньяку, смакует — медленно, с наслаждением. Опять молчание.

Якоби. То, чем я по необходимости занимался весь последний год, легло, как я понимаю, на мои плечи грузом вины. И от наказания мне не уйти, я знаю. (К Эве.) А ты веришь, что существует преступление и наказание?

Эва. Нет, не верю.

Якоби. Некоторых людей прямо-таки влечет к собственным палачам, я сам видел. Обнаружение, разоблачение и наказание обладают какой-то странной притягательной силой… Я вам надоел.

Ян. Ничуть. Продолжайте.

Якоби. Дело в том, что, пока говорю, я размышляю. А ведь большей частью я молчу, поскольку сижу в одиночестве. Стало быть, и мыслей никаких. Можно задать вам один вопрос? Вы друг другу сопереживаете? Ну что смотрите на меня с дурацким видом? Как сказал, так оно и есть. Кто вы — две абстракции, которые мельтешат одна возле другой, берут друг друга в оборот, разговаривают, или живые существа, постоянно чувствующие тепло друг друга?

Осушив рюмку, Якоби поднимается, ставит таксу перед собой на стол. Идет к Эве, просит ее ощупать его голову, лоб, глаза, нос, рот. Расстегивает рубашку, прикладывает ее руку к своей груди. Потом поворачивается к Яну, склонив голову, с минуту крепко сжимает его руки.

Якоби. Когда от них разило страхом, я мог это понять, войти в их положение. Но не настолько, чтобы это меня сковывало. Всего раз-другой я сопереживал, ощущал человеческую близость. И всегда в соединении с болью. У вас тоже так?

Эва. Нет, у нас не так.

Якоби серьезно кивает, словно его теория получила подтверждение, и, пошатываясь, выходит в тамбур. Стоит, смотрит в лестничное окошко. В густеющих сумерках его фигура вырисовывается неясным силуэтом.

Якоби. Об этом нельзя говорить вслух. Все кажется таким фальшивым. Почти непристойным. Да, говорить тут нечего. Спрятаться некуда. Ни тебе оправданий, ни отговорок. Только великая вина и великий ужас. А с ними запах.

Начинается снегопад. Беззвучная тишина. Керосиновая лампа погасла, крохотные помещения наполняются сумраком. Ян засыпает, усталый от волнений, одурманенный коньком. Голову он уронил на руки и спит, сидя за кухонным столом. Эва расхаживает по кухне, прибирает, наводит порядок.

Якоби. Снег пошел.

Эва что-то отвечает, продолжая спокойно расхаживать туда-сюда. Якоби провожает ее взглядом.

Эва. Думаю, тебе пора домой.

Якоби. Чувствовал я, что погода переменится, недаром ноги ломило. Эва, поди-ка сюда на минутку. Я тебе кое-что дам.

Но Эва не идет. Она в соседней комнате (это квадратная каморка со старинной мебелью и зеркалом в золоченой раме на стене).

Эва прилегла на раздвижной софе, подложив локоть под голову и перебирая пальцами пряди волос. Она дремлет, сосредоточенная, неподвижная. Якоби подходит к столу у окна, выкладывает из кармана пачку банкнотов.

Якоби. Здесь двадцать три тысячи. Мне хочется, чтоб ты их взяла.

Эва. Не возьму я твоих денег.

Якоби. Ну не будь дурочкой. Ты просто моя наследница.

Он уходит за коньяком и рюмкой. Она глядит ему вслед, потом отворачивается к стене. Через несколько секунд он возвращается. Садится в низкое плетеное кресло.

Якоби. Третьего дня я навещал сына, он сейчас в отпуске. У них младенец, год семь месяцев. Мальчонке пора было спать, и отец кормил его перед сном из большущей чашки молочным супом, а он сидел, прижавшись к широкой отцовской груди, — ну точь-в-точь обезьяний детеныш! Как наелся, так сразу и уснул.

Эва поворачивает голову, смотрит на него.

Якоби. У моей жены случился выкидыш. Много лет назад. Вечером на троицу я забрал ее из больницы, и мы поехали пароходом к себе на дачу. Стоял теплый, солнечный майский день. Рука об руку шагали мы знакомыми лесными тропками. Тишина, птички поют-заливаются. Мы почти не разговаривали, но были так близки друг другу, как никогда — ни до, ни после.

Эва молчит, неотрывно глядя на него.

Якоби. Несколько лет назад у меня умерла мать. Старая была, и сердце больное. Однажды воскресным утром мне сообщили по телефону, что она тяжело захворала. Я сразу поехал к ней. Вхожу в гостиную, а навстречу мне врач. «Можно мне к маме?» спрашиваю. А врач отвечает: «Ваша матушка только что скончалась». Потом я целый час сидел возле нее, сидел и смотрел. На указательном пальце у матери белел кусочек пластыря. Иногда мне чудилось, будто она дышит.

Эва молчит, по-прежнему глядя на него.

Якоби. Н-да, в сознание проникает не столь уж и многое. Крики — вот что слышно. Если б это убеждало. Знаешь, почему я взялся за эту работу? У меня был выбор. А я боялся фронтовой службы.

Эва неотрывно глядит на него.

Якоби. Ты жалеешь?

Эва. Нет.

Он с мольбой протягивает руку. Но она будто и не замечает, садится, приглаживает волосы.

Эва. Подумаю об этом, и до того иной раз страшно станет. Вот и стараюсь не думать. Прежде я никогда не обманывала Яна.

Он хочет поцеловать ее, но она, низко наклонив голову, тихо говорит: «Не здесь», берет его за руку и ведет на улицу, через двор, где в сумраке серо-белыми пятнами отсвечивает пороша.

Они входят в теплицу, устраиваются, на куче старых мешков.

Ян, пьяный, сонный, бродит по дому. Зовет Эву, негромко, несчастным голосом. У него болит зуб. Разыскав какие-то порошки от головной боли, он проглатывает один, запивает коньяком. Тревога все больше завладевает им. На столе в комнате он обнаруживает деньги. Минуту-другую стоит с пачкой банкнотов в руке, изнывая от беспокойства. Потом, запихнув деньги в карман, выходит на крыльцо и видит на снегу следы. Не зная, что предпринять, он возвращается в дом, садится на кухне за стол, допивает коньяк, временами поскуливая, точно побитый пес, потом идет наверх, ополаскивает лицо холодной водой, зябко ежится, натягивает еще одну фуфайку, бросает взгляд в окно. Ложится на кровать, стуча зубами от озноба, укрывается одеялом. Жалобно шепчет: «Эва, Эва, Эва…» Бормочет: «Сволочь Якоби… Я сам виноват».

Ему становится жарко, в лихорадке он скидывает одеяло, встает. Смотрит на часы: половина пятого.

Подперев голову руками, Ян садится на ступеньку лестницы. Надавливает пальцем на щеку: проклятый зуб — сил нет как больно!

Посветлело, снегопад сменился дождем. Эва еще с порога замечает Яна. Он поспешно оборачиватеся, испуганно глядит на нее. Остановив Якоби, она просит его задержаться в передней.

Ян. Как же теперь быть? Я с самого начала все знал. Но вы, черт бы вас побрал, совсем обнаглели… буквально под носом… Ну, раз уж так вышло, пускай Эва перебирается к тебе. Так, что ли?

Эва. Помолчи, а?

Ян. Вы любите друг друга?

Эва. Помолчи, пожалуйста. Ян, милый, помолчи.

Ян. Я сам виноват. С утра об этом думаю. Поделом мне, что Эва уходит.

Он стоит в дверях, заложив руки за спину, прислонясь к косяку. Эва снимает пальто. Полная тишина. Якоби у входной двери смотрит в лестничное окошко.

Якоби. Любопытно, куда девалась моя машина.

Якоби выходит на крыльцо, закуривает сигарету. Ян качает головой. Эва наливает в кастрюльку воды, ставит ее на огонь. Якоби прощается, чуть сконфуженно кивает. Ян на него не глядит. Эва тихо говорит «до свидания». Якоби, ссутулясь из-за дождя, идет через посыпанный гравием двор. Ян сидит в кухне на стуле, такса жмется к его ногам.

Ян. Что это за деньги?

Эва. Он хочет, чтобы мы припрятали их для него.

Она достает чашки, масло, хлеб, варенье.

Ян. Надо было и ему хлебнуть горячего на дорожку.

Эва идет за кастрюлькой и вдруг застывает как вкопанная. Ян тоже переводит взгляд на окно. За оградой у дороги стоит Якоби, разговаривает с какими-то людьми (их человек восемь, один или двое средних лет, остальные — юнцы не старше семнадцати; некоторые в дождевиках, как рыбаки, другие в кожаных куртках, третьи в овчинных полушубках, у всех оружие). Якоби все время обращается к одному из них, спокойно попыхивая сигаретой. Его собеседник глядит на дом. Это Филип. Затем весь отряд вваливается во двор. Филип и Якоби проходят в переднюю, а затем в комнату, остальные располагаются снаружи.

Коротко поздоровавшись с Эвой и Яном, Филип закрывает дверь. Несколько минут ожидания. Ян пытается выйти на крыльцо, но его тотчас же вталкивают обратно.

Снова ожидание. Идет дождь. В печке гудит огонь. Где-то тикают часы. Филип открывает дверь, зовет Эву и Яна в комнату. Якоби, не сняв дождевика, сидит на софе и курит. Лицо у него худое, изможденное, плечи сгорблены и вообще он выглядит ничтожным и жалким. Откашливается. Начинает говорить, бесцветным сиплым голосом.

Якоби. Мы тут кой о чем потолковали. Филип говорит, что я могу купить себе свободу, поскольку организации нужны наличные деньги. Идеализм, верно, не так уж и силен, если даже противник требует платы. А потому, дорогая Эва, будь добра, верни деньги, которые я дал тебе сегодня вечером. Неловко забирать их назад, но другого выхода нет. Пожалуйста, передай их Филипу.

Эва. Они у Яна.

Ян. Знать не знаю ни о каких деньгах.

Филип со вздохом моргает воспаленными глазами, он явно очень устал. Якоби охватывает дрожь. Он с большим трудом закуривает новую сигарету. Ян смотрит в пол. Эва садится.

Якоби. Значит, ты денег не брал.

Ян. Не понимаю, о чем вы.

Филип (зевает). Скажи своему мужу, пусть выкладывает денежки, если они у него.

Ян. Не понимаю, о каких это деньгах вы толкуете.

Якоби. Он их спрятал.

Эва. Если ты их спрятал, то придется вернуть. Они же не твои.

Ян. У нас две сотни крон в жестянке на кухне.

Филип (недовольно). Что ж, поищем.

Зевая, выходит на крыльцо поговорить со своими людьми. Они выгоняют Яна, Эву и Якоби на улицу и начинают поиски: ломают и корежат домашнюю утварь, бьют стекла, вышвыривают в окна мебель, вспарывают диваны и стулья, срывают обои, кромсают картины. Все делается быстро и методично. Вот из окна как бы танцуя вылетают инструменты Яна и Эвы. Дивные творения маэстро Пампини, рожденные в 1814 году, разбиваются о дворовый гравий. Скрипка Яна осталась в футляре, но треснула по продольной оси. Он поднимает ее и отбрасывает в сторону, скрипка со стоном падает на каменную плиту у крыльца. Проходит пятнадцать минут, затем полчаса.

Кто-то из парней, наткнувшись на запас консервов, выносит их в большом ящике на крыльцо, другой тащит Яновы сапоги, третий обшаривает кроличьи клетки, Якоби в своем черном дождевике нахохлился на садовом стуле, он зябнет, греет дыханием руки, лицо осунулось, как у умирающего. Ян и Эва стоят поодаль друг от друга. На крыльце появляется Филип с двумя сотнями крон, бросает жестянку наземь, деньгр прячет в карман, говорит что-то одному из своих людей, тот передает приказ по цепочке. Все выходят из дома, один (шестнадцатилетний парень из соседней усадьбы, уцелевший в резне) садится в Янову машину, включает мотор, задним ходом подгоняет «форд» к самому дому, вылезает, несколько раз стреляет по бензобаку — взрыв, и секунду спустя старый дом уже пылает как свечка. Филип, обернувшись к Якоби, что-то говорит.

Якоби. Я знаю.

Филип. Знаешь, в чем тебя обвиняют?

Якоби. Да.

Филип. И что мы с тобой сделаем, тоже знаешь?

Якоби. Думаю, что да.

Якоби лязгает зубами, глаза у него блуждают. Он и Филип стоят лицом к лицу. Занимается серый рассвет, резкий ветер несет с собой промозглую стужу. Филип знаком подзывает Яна.

Филип. Поди сюда. Трудная задача — сделать выбор. Ну да я тебе помогу, есть у меня верное средство.

Он протягивает Яну свой пистолет и жестом показывает на Якоби, но вместе с тем целится Яну в лицо. Жребий брошен. Эва отпрянула, скорчившись в три погибели. Пламя гудит, пышет жаром. Якоби с Яном что-то друг другу говорят. Люди Филипа выжидают. Ян роняет пистолет наземь, мотает головой, но тотчас в испуге поднимает оружие.

Филип торопит его: мол, недосуг им целый день тут торчать. Ян стреляет. Якоби делает шаг назад, прижимает ладонь к животу. Сгибается пополам. Ян стреляет вторично, и Якоби падает. Стонет, кричит. Ян подходит к нему вплотную, стреляет в голову. Якоби катается по земле, бьет ногами по гравию, пробует подняться. Один из людей Филипа выпускает ему в затылок несколько пуль. Он затихает.

Филип забирает оружие, отдает команды. Отряд шагает вниз по дороге, унося последние пожитки Яна и Эвы. Дом полыхает вовсю, крыша обрушивается, огромный язык пламени взмывает к небу. У крыльца лежит со сломанным хребтом собака.

Отряд сворачивает с дороги и исчезает в дюнах. Эва идет в теплицу, устраивается в углу. Ян медленно плетется за нею. Отблески огня играют на стеклах, окрашивая все мягкой желтизной. Мало-помалу становится жарко. Оба долго молчат.

Эва. Ты взял деньги?

Ян. Да, я.

Эва. Где ты их спрятал?

Ян. Я их не прятал.

Эва. Где же они тогда?

Ян. Тут, в кармане.

После этих событий они живут, точно насмерть перепуганные звери, забившись в дальний угол теплицы, где кое-как наладили быт остатками домашней утвари. Оба подолгу спят, укрываясь всем, чем только можно. Питаются репой, брюквой, картошкой, пекут их на огне. Часто бродят по пожарищу, изредка находят более или менее годные вещи вроде транзисторного приемника, книг, кастрюли, стула, старого зеркала в золоченой раме. А в остальном дни их посвящены сбору продуктов на зиму и топлива (в теплице есть ржавая печка).

Они почти не разговаривают. Временами Эва подолгу плачет навзрыд. Однажды Ян, доведенный до белого каления, велит ей замолчать. Но она плачет еще горше. Тогда он бьет ее по лицу. И она уходит прочь.

Радио едва слышно передает скупые и все более путаные военные сводки. Перемирие в гражданской войне нарушали обе стороны, но фактически боевые действия прекратились, уступив место зловещему ватишью. Обе стороны обвиняют друг друга в зверских актах насилия, особенно над мирным населением.

А затем происходит следующее.

Однажды поздней осенью Ян и Эва, вернувшись из лесу, где собирали грибы, обнаруживают, что к ним в теплицу проник чужой. У печки скорченная фигура — молоденький парнишка в мундире десантника (очень потрепанном и грязном), рядом — автомат. Когда Ян открывает дверь, парень хватает оружие и целится в него. Лицо детское, худое, глаза испуганные. Разглядев, что они безоружны, он немного успокаивается, но по-прежнему начеку. Эва спрашивает, хочет ли он есть, он отвечает, что да; она дает ему несколько картофелин, он с жадностью ест.

Одна его рука обмотана грязным бинтом, из повязки торчат только два неподвижных пальца.

У него жар, губы обметаны, глаза лихорадочно блестят. Он спрашивает, не найдется ли у них обезболивающего, рука очень ноет — собака укусила. Эва дает ему аспирину, спрашивает, нельзя ли ей осмотреть рану. У нее есть и бинт, и антисептик.

Пока Эва делает перевязку, Ян, спрятав руки в карманы, сидит на постели.

Ян. Ты что, дезертировал?

Парнишка не сразу кивает.

Ян. Как тебя зовут?

Юхан. Юхан.

Ян. Давно скрываешься?

Юхан. Недели две уже. Дезертиров кругом тьма, скитаются по лесам, мародерствуют. Мне бы только до Хаммарса добраться. Это далеко отсюда?

Ян. А зачем тебе в Хаммарс?

Юхан. Не скажу. Просто я должен быть там не позднее вторника.

Минуту-другую все молчат. В печной трубе гудит ветер, дождь легонько барабанит по стеклянной крыше.

Эва. Может, приляжешь?

Парнишка, вдруг насторожившись, мотает головой, подтягивает автомат поближе к себе.

Эва. Почему ты сбежал?

Юхан. Да обстановка какая-то странная, не внушающая доверия. Наверно, потому они и мелют языком, не закрывая рта. Я вот думаю, а знает ли вообще хоть кто-нибудь, почему, эта война до сих пор продолжается.

Он кашляет, вид у него больной. Ян подает ему чашку кипятку, согретого на печке.

Юхан. Я сбежал не один, нас было несколько человек. Но все куда-то подевались. Троих почти сразу же сцапали… Я уж которые сутки не сплю… А боль-то, между прочим, потише стала.

Он растерянно таращится на Яна и Эву, голова его падает на грудь, но тотчас он просыпается с мучительной гримасой, бормочет: «Мне спать нельзя».

Юхан (улыбаясь). Вот если б я вас застрелил, тогда мог бы и поспать. А так мне боязно. И уйти не могу, голова кружится.

Ян. Расскажи, зачем тебе надо во вторник быть в Хаммарсе?

Юхан. Что? В Хаммарсе? Я сам так сказал? Не могу я вас застрелить, вы были добры ко мне. Да и вообще, я пока никого, к счастью, не убил.

И опять засыпает, на сей раз крепко. Ян нагибается, забирает у него автомат.

Эва. Не трогай его. Пусть спит. Не трогай.

Голос у нее жалобный, умоляющий. Ян не отвечает, несколько минут сидит с задумчивым видом. Потом встает, пинком будит парня. Велит ему идти за собой.

Юхан сыплет проклятиями, плачет. Ян велит ему замолчать. Оба скрываются в пелене дождя на дороге к морю.

Эва прислушивается. Выходит во двор — шум прибоя, крики галок, кружащих над лесной опушкой. Эва бежит по дороге; запыхавшись, останавливается, испуганно напрягает слух.

Когда она возвращается в теплицу, Ян уже там. Как раньше, сидит на постели, спрятав руки в карманы, с непроницаемым лицом.

Эва. Что ты с ним сделал?

Ян. Во вторник на рассвете из Хаммарса отплывет рыбачий баркас с пассажирами на борту и попытается уйти в нейтральную зону. Он узнал об этом от товарища, который купил себе место на этом баркасе, но как раз в тот день был убит.

Эва. Что ты сделал с мальчишкой?

Ян. Я забрал его снаряжение. Башмаки очень уж кстати, мои совсем развалились.

Ян роется в вещмешке, автомат и боеприпасы лежат рядом; здесь же кой-какие инструменты и нож.

Эва. Что ты с ним сделал?

Ян поворачивается к ней, с размаху бьет. Она не плачет, только опускает голову.

Ян. Надо собираться. К рассвету будем в Хаммарсе.

Эва. Я не пойду.

Ян. Ну и оставайся, тем проще.

Он быстро, энергично расхаживает по тесной конуретеплице. Собирает свои скудные пожитки, запихивает в вещмешок. Эва ставит на печку кастрюлю, заглядывает в продуктовый ящик.

Эва. Надо взять хоть что-то на дорогу.

Ян. Не забыть приемник, правда, батарейки уже на ладан дышат.

Он включает транзистор. Сквозь шум и треск прорывается неторопливый голос.

Радио: …право жить свободными в свободной стране… эта братоубийственная вражда… целых девять лет… несчетные жертвы… безвестные герои… Цвет нашей молодежи… Сейчас мы накануне последней схватки… страшной и беспощадной. Наш противник сделал такой выбор… наша воля к примирению… чрезвычайное оружие… до сих пор мы колебались, однако теперь возникла настоятельная необходимость… это чудовищное оружие, но далее… невозможно…

Треск заглушает монотонный старческий голос. Ян засовывает приемник в карман пальто. Надевает Юхановы башмаки, обматывает шею его шарфом. Эва увязывает пледы, натягивает на себя все, что у нее есть из одежды. Ян осматривает и заряжает автомат.

Наконец они уходят, волоча свою тяжелую ношу.

Торопливо шагают сквозь густеющие сумерки. Прибрежные камни уже обледенели, море черное как чернила. Над лесом висит красный шар закатного солнца. Дует пронизывающий северный ветер.

Они сворачивают прочь от берега, минуют две сожженные усадьбы — исковерканные призраки за серой вуалью зимнего вечера.

На побережье, к Хаммарсу, они вышли задолго до рассвета. Море здесь глубоко прогрызло известняковые скалы, еще в седой древности изваяло из них циклопические скульптуры — как лики, обращенные к горизонту.

Эва. Якоби давал мне иллюзию покоя и защищенности. Я знала, что все это обман. Что он старик, усталый, трусливый старик. Он обещал нам всяческую помощь. Говорил, что станет после войны влиятельной персоной. Я почти наверное знала, что он врет. Что он просто перепуганный червяк, подручный для грязных делишек, которыми никто больше не желает заниматься.

Ян. Не надо об этом.

Эва. Что же получится, если мы перестанем разговаривать друг с другом?

Появляется баркас — темное пятно на тревожно-сером утреннем море. Какие-то люди один за другим выползают из пещер и гротов, движения их неуклюжи, скованны, как у неповоротливых бескрылых насекомых.

Баркас скребет днищем по прибрежной гальке. Филип, спрыгнув в воду, подсаживает на борт пассажиров, некоторым помогает втащить сумки и узлы. Всего их семеро. Три женщины и четверо мужчин.

Ян отводит Филипа в сторону, спрашивает, не возьмут ли они на борт его с Эвой, ведь парень, уплативший за место, погиб. Филип отвечает, что это стоит недешево. Деньги у него есть, говорит Ян, спрашивает, сколько надо, и слышит в ответ, что каждый внес десять тысяч крон. Сумма не кажется Яну чрезмерной, и он вручает Филипу пачку банкнотов. Филип, посмеиваясь, интересуется, где он их прятал. В кармане держал, отвечает Ян. Филип хохочет.

Ян спрашивает, почему Филип решил уехать. Филип глядит на море, на неприветливый седой рассвет.

Филип. А, обрыдло все. Я не знаю почему. Не знаю, черт побери.

Филип подсаживает Эву в баркас. Она апатична, как кукла. Все здороваются, без тени дружелюбия, но поневоле жмутся друг к другу. Одна из женщин тяжело больна.

Филип не без натуги сталкивает баркас на глубину.

Остальные из боязни, что их бросят на берегу, в воду не вылезают — изо всех сил отпихивают лодку веслами и баграми.

Высоко на обрыве что-то тяжело грохочет. Появляется танк, тормозит на самом краю. Пассажиры баркаса готовы от ужаса выскочить за борт. Их останавливает мощный, усиленный динамиком голос, прокатившийся над головами, над морем, над пустынным каменистым пляжем.

Танк. Удирайте, мы не станем вас преследовать, ибо вы это стыд и позор. Нам даже ваши мертвые тела не нужны. Вы навеки лишили себя права на отечество. Спешите, воздух без вас чище будет. Мы знаем ваши преступления. Бывший адвокат Эрнст Бергман с женой: работали на два фронта, предавали и продавали своих же друзей. Бывший главный врач Петер Арман с женой: бросил детскую больницу с пятьюстами пациентами. Бывший рыбак Филип Ульссон: убивал и наших и ваших, нажевался на перевозке беглецов. Бывший десантник Юхан Эгерман: дезертир. Бывший инженер Пауль Андерссон с женой: за деньги давал ложную информацию. Убирайтесь и побыстрее. Вы даже презрения нашего недостойны.

Ян неожиданно вскакивает, кричит.

Ян. Ну а мы?! Вы забыли нас, Яна и Эву Русенберг. Почему не называете наших имен? Нас что, больше нет на свете? Почему вы не отвечаете? Каково наше преступление?

Он кричит и, спотыкаясь, мечется среди камней. Ктото пробует остановить его, но он вырывается, бежит дальше.

Танк безмолствует. Море с шумом набегает на берег. Раздается рев моторов. Темная громада отползает от обрыва и скоро исчезает из виду.

После нескольких часов плавания больная женщина умирает. Тело сбрасывают за борт. Ветер утих, море почти недвижно. Радио, которое вдруг заработало очень отчетливо, передает танцевальную музыку. Наверно, зарубежная станция. Ян и Эва сидят рядом, но говорят мало.

Наутро спозаранку мотор глохнет, баркас дрейфует в безветрии. Все по очереди садятся на весла. Настроение пока приподнятое. Около часу дня под баркасом возникает какая-то тень, словно исполинская рыбина движется тем же курсом. Через некоторое время она выпускает перископ, затем всплывает — подводная лодка. На палубе мелькают люди, наводят пушку, потом люди исчезают, лодка погружается. Море вновь пустынно.

На третий день кончается пресная вода, есть тоже нечего. Поднимается ветерок. Грести мужчины не в силах. Баркас сбился с курса. Пасмурно. Холодно.

Эва рассказывает Яну сон, который она только что видела. Они жмутся друг к другу, сидят щека к щеке.

Эва. Странный такой сон, будто и не сон, а явь. Я иду по улице, по очень красивой улице. На одной стороне стоит белый гостеприимный дом, с арками и колоннами. А напротив — тенистый парк. Под высокими пышными деревьями прямо вдоль улицы течет прохладный бутылочно-зеленый ручей. Подхожу к высокой, увитой розами стене. И тут, откуда ни возьмись, самолет на бреющем полете, раз — и поджег розы. Горели они ярко и красиво, а поэтому было даже не очень страшно. Я стою, гляжу на зеленую воду и вижу пылающие розы. На руках у меня ребенок. Наша полугодовалая дочка. Она крепко цепляется за мои бусы и прижимается ко мне лицом. Я чувствую ее влажные губки на щеке. И все время знаю, что должна понять кое-что важное, сказанные кем-то слова, хоть и не помню, какие именно. Прижимаю к себе дочку и чувствую: вот она, здесь, тяжеленькая, влажная и приятно пахнет, будто только что купалась. Вдруг на противоположной стороне улицы появляешься ты, и я подумала, что ты мог бы рассказать то самое, важное, забытое мною…

Четвертый день. Яркое солнце, безоблачное небо, штиль. Баркас занесло в скопление трупов (несколько сотен), одетых в спасательные жилеты. Пассажиры садятся на весла, скорей бы убраться подальше отсюда. Работенка не из легких.

Мертвецы лепятся к бортам, весла скользят, задевая раздутые тела. Вонь невыносимая.

Ночью небо на секунду-другую озаряет яркая вспышка. Затем снова мрак и полная тишина. Больные в баркасе (а их уже несколько человек) вялы и безучастны.

Пятый день. Радио еле-еле слышно, так что Ян вынужден прижимать транзистор к уху, иначе ничего не разберешь. Оказывается, та и другая стороны сбросили бомбы. В западном и северо-восточном округах. Направление: от рыболовных отмелей до (название неразборчиво). Перечень незнакомых населенных пунктов. Предупреждают, что вода заражена, что ветер югозападный, а поэтому требуется незамедлительно обеспечить биологическую защиту. Далее, на восточные районы страны надвигается дождевой фронт. Дождь этот крайне опасен. Все продукты питания в районах поражения надлежит уничтожить и ни под каким видом в пищу не употреблять.

Шестой день. Все много спят, изредка просыпаются, разговаривают. Радио молчит. Кое-кто на борту уже мертв. Огромные, странной формы тучи плывут по небу.

Ян. Я все думаю, как же там было, в письмах, которые мы друг другу писали в то гастрольное лето. «Моя рука в твоей»… А может, «твоя рука в моей».

Эва. «Моя рука в твоей».

На седьмой день разражается шторм с сильнейшим ливнем. Те, кто еще жив, утоляют жажду отравленной водой.

Гриндстюган, 21 мая 1967 г.

Content

Бергман Ингмар
Стыд и позор
(сценарий фильма)