Анатолий Москвин

Провидец или популяризатор?

Жюля Верна по праву считают «отцом научной фантастики», крупнейшим автором научно-фантастического романа, детища «технического» XIX века. Иные, правда, утверждают, что любимый миллионами читателей автор оказал существенное влияние на развитие науки и техники, значительно обогнал свое время и предугадал появление многих технических «чудес» нашего столетия. Такая точка зрения в корне неправильна. Ж. Верн никогда не занимался наукой, не имел ни технического образования, ни сколько-нибудь устойчивых навыков изобретательского творчества, а поэтому просто не мог разрабатывать какое-либо направление техники, какой-либо научной отрасли. Да он и не думал браться за такое дело! Задача была другой: за последними достижениями научной и технической мысли угадать «направление главного удара», уловить тенденции в развитии различных областей знания. Верн обладал важнейшим для создателя фантастических произведений качеством — обостренной интуицией, умением отыскать в море открытий (информацию о которых с превеликим тщанием заносил в свою картотеку) самое важное и осмыслить его как художник — не с помощью расчетов и чертежей, а с помощью сверхмощного воображения. Этот поразительный выдумщик с неподражаемой убежденностью рисовал как реальность то, что еще жило туманной мечтой в головах ученых-затворников и чудаков-изобретателей. Поэтому правильнее было бы называть Ж. Верна не фантастом, а великим популяризатором науки и техники, вдохновенным певцом научно-технического прогресса.

В представленном томе читатель познакомится с малоизвестной у нас стороной творчества французского писателя. Эти произведения — приближение к «научному» роману, как понимал его Этцель, верновский издатель, требовавший от литераторов художественного изображения самого процесса научного творчества. Такая задача для Ж. Верна оказалась слишком сложной, пожалуй, даже непосильной. Куда больше «технологии поиска» его интересовала дальнейшая судьба открытия. И, естественно, там, где было неинтересно автору, неинтересно и нам, читателям. Впрочем, справедливости ради нужно сделать оговорку: XIX век не знал ни кино, ни радио, ни телевидения, а тираж научно-технических журналов был ничтожно мал. Так что современная точка зрения на подобные романы с их ошеломляющим потоком цифр, специальных выкладок весьма отлична от реакции тогдашних читателей, любителей популярного изложения сложных тем.

Роман «Плавающий город» явился непосредственным результатом путешествия автора вместе с братом Полем на трансатлантическом гиганте «Грейт-Истерн». Впрочем, океанский Левиафан привлек внимание Ж. Верна еще в 1859 году, когда, возвращаясь из Шотландии на родину, он посетил Лондон. Уже тогда строившийся на стапеле пароход вызвал восторг молодого француза. Восхищение кораблем-исполином зафиксировано и на страницах «Путешествия в Англию и Шотландию», но это произведение начинающего литератора Этцель отверг, и оно при жизни автора осталось ненапечатанным. «Плавающий город» был закончен весной или в начале лета 1870 года и с 9 августа по 6 сентября печатался на страницах газеты «Журналь де Деба». Книжное издание вышло лишь через два года.

Историко-технические реалии «Плавающего города» обсуждаются в отдельной статье.

Что же касается литературных достоинств романа, то даже Верн-внук признает в написанной им биографии деда: это ординарная книга без каких-либо претензий. Изобилующий разнообразными деталями, рассказ о гигантском корабле перемежается с незамысловатыми сюжетами. Самый примечательный из них — история несчастной любви. «Тема эта вообще имеет тенденцию возникать под пером нашего писателя. Одна фраза как бы выдает некое личное сожаление: пассажиру, который, завидев юную парочку, говорит: «Как прекрасна молодость!» — он отвечает: «Да, молодость вдвоем»[1].

Но эти побочные сюжеты не меняют существа дела: «Плавающий город» скорее представляет жанр художественного репортажа, чем настоящего романа.

Почти одновременно с этим произведением Ж. Верн берется за другое и приглашает читателя вместе со своими героями, русскими и английскими астрономами, в Южную Африку — регион планеты, неожиданно ставший популярным в конце 1860-х годов.

Хотя европейцы появились на юге «черного континента» еще в середине XVII века, внутренние районы материка оставались и два столетия спустя очень слабо изученными. Исследования здесь вели только отдельные миссионеры, отвлекаясь по мере возможностей от своих прямых обязанностей по спасению душ аборигенов. Самым важным исследовательским центром стала миссионерская станция в Курумане, основанная в 1820 году Робертом Моффетом. Сюда в марте 1841 года прибыл 28-летний шотландец Давид Ливингстон, которому предстояло сказать новое слово в географическом изучении африканского Юга. Около шестнадцати лет провел этот выдающийся исследователь во внутренних районах континента — открывал школы, лечил больных, изучал языки и обычаи местных жителей, а также вел географические, геологические и биологические наблюдения. Начиная с 1848 года он не раз пересекал Калахари, жил среди бечуанов и макололо, путешествовал вдоль Замбези и в лесных дебрях Анголы. Ливингстон нанес на географические карты многие территории Африки, не известные до него европейцам. В декабре 1856 года, увенчанный славой и научными наградами, путешественник вернулся в Лондон, где уже в следующем году издал книгу «Путешествия и исследования миссионера в Южной Африке» — непритязательный рассказ о своих странствиях и приключениях, написанный «с прямодушной простотой», без какой-либо заботы о литературных красотах изложения. Видимо, эта простота, строгая документальность, обилие фактического материала, ярко выраженная симпатия автора к местному населению и покорили читателей. Книга имела большой успех, и вскоре понадобилось повторное издание. В 1858 — 1864 годах Ливингстон совершил новое путешествие по внутренней Африке, в результате которого появилась еще одна книга — «Рассказ о путешествии по Замбези и ее притокам» (1865).

Работы Д. Ливингстона, в том числе его литературные труды, быстро получили европейскую известность. Конечно, не мог пройти мимо них и Жюль Верн. Одним из первых среди писателей он использовал в своих художественных произведениях сведения, содержащиеся в трудах великого путешественника. Роман о геодезической экспедиции в Южную Африку буквально пропитан ссылками на книги шотландского миссионера. Для Верна Давид Ливингстон являлся высшим авторитетом, что, конечно, не должно удивлять читателя — ведь еще в течение нескольких десятилетий никто не мог сравниться со знаменитым исследователем по полноте и качеству собранного материала.

Заимствования из Ливингстона оказались тем уместнее, чем выбранная тема (разбивка триангуляционной сети и геодезические измерения) совершенно не подходила для приключенческого романа. Каждый, кто хоть немного знаком с геодезией, знает, что подобные измерения являются скучным, рутинным делом и сводятся к стандартному набору однообразных, повторяющихся операций. Похоже, что и сам писатель очень скоро убедился в нехудожественности, неэмоциональности темы, поэтому, быстренько перешагнув через обязательный минимум описательных глав, стал больше внимания уделять второстепенным эпизодам, проявляя в них и недюжинную выдумку, и отменную литературную сноровку. Удачно, например, высмеян примитивный национализм, приводящий людей, выполняющих общее дело, к глупому, бессмысленному конфликту. Столкновение русских и английских ученых усилено внезапно полученным известием о начале военных действий между двумя могущественными империями. (Хотя на самом деле напряженность в отношениях между Лондоном и Санкт-Петербургом нарастала постепенно в течение долгих месяцев. В конце 1853 года, после начала русско-турецкой войны и ввода объединенного англо-французского флота в Черное море, придуманная Верном экспедиция просто не могла бы осуществиться.) Честь европейцев спасают разбойники макололо. «Здравый смысл торжествует в словах полковника Эвереста: «Здесь нет сейчас ни русских, ни англичан, есть только европейцы, объединившиеся для самозащиты». Может быть, вся книга и написана только ради этой… фразы»[2].

Что же! Если одна из задач книги состояла в призыве к объединению, то сегодня мы видим реализацию еще одной верновской мечты: пережив две больших войны и множество малых, народы старушки-Европы наконец-то отбросили взаимные обиды и недоверие и сообща строят единый дом.

А для романиста надежда на осуществление подобной мечты отодвигалась в далекое будущее: ведь публикацию романа этцелевский «Магазэн д'эдюкасьон» начал 20 ноября 1871 года, всего через шесть месяцев после грабительского для родины Верна Франкфуртского мирного договора, которым окончилась франко-прусская война. В условиях глубокого пессимизма, овладевшего страной, многочисленные упоминания писателя о славных делах неунывающих галлов[3] в какой-то степени вселяли в его сограждан бодрость духа, наполняли гордостью их сердца, заставляли верить в лучшее будущее прекрасной Франции.

Том завершает неоконченный роман «Священник в 1839 году».

Похоже, известные писатели специально оставляют иные свои сочинения незавершенными, чтобы потомки в этих литературных осколках отыскивали какие-то сведения о самом авторе, о его пристрастиях и увлечениях, взглядах на жизнь и окружающий мир. Во всяком случае, подобная мысль не раз появляется при чтении впервые публикуемой на русском языке юношеской рукописи Ж. Верна «Священник в 1839 году». После нескольких лет увлечения поэзией — увлечения в общем-то не слишком успешного — будущая знаменитость впервые обращается к прозе. Мы знаем любимые книги маленького Жюля — «Робинзон Крузо» Д. Дефо и «Швейцарский робинзон» И. Висса. Мы знаем, что потом он с увлечением читал романы В. Скотта. Мы знаем, что, приехав в 1848 году в Париж для поступления в Школу правоведения, юноша буквально накинулся на «Божественную комедию» Данте Алигьери и «Потерянный рай» английского классика Дж. Мильтона, «Пармскую обитель» Стендаля и «Графа Монте-Кристо» А. Дюма, «Собор Парижской Богоматери» В. Гюго и «Парижские тайны» Э. Сю, легенды о докторе Фаусте и «черные» (или «готические») романы Анны Радклиф. Влияние этих произведений в рукописи заметно, но вместе с тем нельзя не ощутить, что начинающий автор уже ищет свой собственный путь в литературе. Несколько позже он так выразит свое творческое кредо: «В жизни нет ни одного факта, ни одного события, которое не послужило бы поводом для нравственных размышлений; вот что надо хорошенько отметить и применять на практике» (письмо от 4 марта 1853 года). Юноша уже давно руководствовался этим правилом, о чем неоспоримо свидетельствуют страницы рукописи его первого значительного произведения. Например, описывая тщедушную старуху Абраксу, истинное чудовище, двадцатилетний Верн решается на сложное для его возраста обобщение:

«Для натур праведных, справедливых и умеренных в своих желаниях спокойствие, согласие и трезвый расчет — жизненная необходимость и основа мировоззрения. В любви, справедливости, истине они видят единственную цель существования. И нет иной возможности достичь этой цели, как только пройти путь, отведенный тебе Богом, усыпан ли он розами или усеян терниями, прям ли или извилист, его нужно пройти, шаг за шагом, день за днем. Окольных дорог нет. Надо идти вперед. Люди, избравшие поводырем своим благонравие, так и поступают.

Избравшему же целью своей порок дано множество путей. Что ожидает его на каждом из них, предвидеть нельзя, но точно известно, к чему придет такой человек — ко злу».

В рукописи есть немало точных наблюдений и метких образных сравнений: например, душа молодого философа сравнивается с механизмом незаводящихся часов; лихорадочные мысли напоминают воду, готовую вот-вот закипеть и превратиться в пар; злоба, сверкающая в глазах убийцы Мордома, уподобляется лаве, которая в следующую секунду выльется из кратера вулкана…

Конечно, анализировать произведение, написанное где-то до середины, трудно. Да и вряд ли нужно. Читателю стоит только подсказать, что уже здесь, в тексте раннего сочинения, Жюль Верн находит некоторые идеи и образы, которые впоследствии разовьет в романах зрелого периода творчества[4]. Так, отверженный священник как бы открывает длинную галерею образов полубезумцев — ученых, претендующих на господство над миром, таких, как Робур или Тома Рок. Молодой человек уже находит в себе силы предупредить об опасности таких притязаний. Не раз впоследствии в верновских сочинениях будут обсуждаться вопросы о религиозных и научных знаниях, о демонизме и оккультизме, о колдовстве и тайных заклинаниях («Двадцать тысяч лье под водой», «Тайна Вильгельма Шторица», «Замок в Карпатах» и другие). Разгадка Абраксой пророчества на алфавитной доске дает начало целой серии зашифрованных или деформировавшихся от времени посланий, которые станут основой многих увлекательных романов Ж. Верна («Дети капитана Гранта», «Путешествие к центру Земли», «Жангада», «Матиас Шандор»…) Стоит напомнить читателю, что сцена гадания Абраксы написана еще до знакомства молодого сочинителя с новеллой Э. По «Золотой жук» (необыкновенный интерес французского фантаста к криптограммам всякого рода обычно связывают с сильным влиянием на него гениального американца).

Но не только литературными связями интересна рукопись романа. Здесь начинающий автор, пожалуй, как нигде открыто выражает собственные настроения и чувства.

Вспомните хотя бы его строки о любви: «…слаще всех грез — грезы любви. Кто в молодые годы не мечтал о ней! Чье горячее сердце не рисовало самые поэтические картины! Стремление любить совершенно естественно для юности. Любовь — украшение пяти самых лучших лет в жизни. Сердце, не знавшее мук и счастья любви, — погибшее сердце, оно умерло, так и не родившись. Человек сам по себе еще не целое; для того, чтобы стать целым, ему не хватает чего-то. Это высший счет, и не самим смертным менять его. Человек становится единым целым, лишь найдя свою половинку, познав любовь, воссоединившись с другим человеком и выполнив земное предназначение». Или в другом месте: «Неудача в любви — самая страшная из неудач». Или еще одно откровение: «Любовная лихорадка — это не сумасбродство, это боль». Молодой автор вступает в спор с расхожим утверждением о любви, будто бы угасающей в разлуке: «Возможно, такое и случается с натурами пылкими, быстро возгорающимися и так же быстро остывающими. Быть может, это средство и пригодится тому, кто прошел по всем кругам любовной лихорадки, изведал порывы страсти, чья душа устала. Жюль не из таких. К тому же любовь его только-только расцветала. Для него расстаться с любовью означало расстаться и с самой жизнью. Известно множество примеров, когда единственным лекарством от любви становилась смерть. Так пусть же Жюль отыщет для себя иного лекаря!» Такие строки могло подсказать только зрелое сердце, познавшее уже горький опыт разочарования. Жюль — увы! — уже получил такой опыт. И, видимо, в идеализированном изображении Анны Дельтур можно видеть предмет многолетних юношеских воздыханий писателя — его кузину Корали Тронсон.

Говоря об ученическом прошлом священника Пьера, молодой автор сурово осуждает семинаристские порядки, известные ему не понаслышке: в 1840-1844 годах он вместе с братом Полем был воспитанником пансиона нантской Пти-Семинэр.

Впрочем, семинария оставила мальчику не только злую память о недобросовестных наставниках и скверных однокашниках. Подростков учили латыни и греческому, географии и точным наукам, знакомили с основами стихосложения, хотя предпочтение все-таки отдавали церковным дисциплинам. Семинарии Верн обязан доброй частью своего классического образования и пробуждением интереса к литературе, прежде всего — к поэзии.

Наконец, на страницах неоконченного романа начинающий беллетрист описал родной город — каким тот был до масштабных перестроек 1840-х годов. «Это историческое свидетельство не только живописно, но еще и увлекательно, поскольку несет в себе акценты автобиографической исповеди. Молодой человек… не стесняется сказать о силе собственных чувств или показать жестокость озлобления, подпитываемого грубостью. Этот первый сюжет… позволяет лучше оценить творческую эволюцию писателя, передающего на суд общества свои первые, свежие еще наблюдения, чего не позволило бы сделать впоследствии его бьющее через край воображение»[5]. Словом, проба пера будущего литературного мэтра не может не быть интересна для его поклонников.

Над романом юноша начал работать, по-видимому, в 1847 году. Осталось неизвестным, почему работа не была доведена до конца. Вероятнее всего, автора «перехватил» театр. Заведя знакомства в актерской среде, увлекшись сценой, молодой человек отложил рукопись в сторону, чтобы искать успех на поприще драматурга. Известно, что в 1849-1850 годах Верн написал несколько стихотворных пьес, и уже в 1850 году на сцене Исторического театра, которым руководил Александр Дюма, состоялась премьера первой верновской комедии — «Сломанные соломинки». А набело переписанная рукопись «Священника» в четырех солидных тетрадках хранилась в архиве писателя. В 1981 году городскими властями города Нанта архив этот был куплен у наследников знаменитого фантаста. В 1992 году первый верновский роман был опубликован парижским издательством «Шерш Миди». С этого издания и выполнен первый русский перевод.

[1] Жюль-Верн Жан. Жюль Верн. М., 1978, с. 208.

[2] Жюль-Верн Жан. Жюль Верн. М., 1978, с. 209.

[3] В письме П.-Ж. Этцелю от 15 февраля 1871 года Верн признавался, что на создание романа его вдохновили прежде всего работы одного из виднейших ученых XIX века, физика и астронома Доминика-Франсуа Араго.

[4] Эти связи отмечены издателем рукописи Кристианом Робэном.

[5] Christian Robin. Postface. Dans: J. Verne. Un Pretre en 1839. Paris, 1992, p. 220.

Content

Анатолий Москвин
Провидец или популяризатор?