Вера Колочкова

Спасение утопающих

Если дочь приносит в подоле —

Это ради жизни на земле?

Владимир Вишневский

Глава 1

Довольно противная штука – эти затяжные октябрьские дожди. Особенно в родном Питере, и без того ветрено-сыром и промозглом. Особенно утром в понедельник, когда после катастрофически быстро образовавшейся телесно-воскресной лености надо собираться с духом и вытаскивать себя из теплой постели. Вытаскивать и идти в свою престижную гимназию, будь она неладна… Ну вот почему, почему надо учиться именно в гимназии, среди этих маленьких снобов? Почему не в обычной школе? Хотя какая теперь разница, в ее-то ситуации… Какая разница, в каком месте оскандалиться? Неминуемо и жестоко оскандалиться. Еще, наверное, недели две-три, и…

А может, вообще с постели не вставать? Утро понедельника, дождь, лень… Хотя чего уж себя обманывать – сколько же можно. Все равно обманом этим в прежнюю жизнь себя не впихнешь. Пора, наконец, отдать жесткий отчет, что леность понедельника – это совсем не то чувство, которое держит ее под одеялом. Оно вообще из прошлой еще жизни, это чувство. Из той, из счастливой, по-детски наивной и капризулистой, когда совершенно справедливо полагаешь, что нет ничего на свете более противного, чем проклятое утро понедельника. И не подозреваешь даже, что «противное» – это, оказывается, совсем другое. То самое, взрослое, и непривычно-тяжелое, и безысходно тягостное или какое там еще, господи… «Противное» – это когда даже мимо зеркала нельзя пройти! И зачем, зачем она тогда, в своем беззаботном еще детстве, настояла на этом огромном зеркале в своей комнате? Захотелось на себя в полный рост любоваться, видите ли. Каждый день. Вот теперь и любуйся! Проходи мимо и взглядывай испуганно, не выползают ли коварно наружу первые признаки сложившейся в организме нехорошей ситуации. Или не взглядывай, проскакивай мимо прытким зайчиком. Может, недельку еще и попрыгаешь. А дальше-то что? Потом-то что делать с этой нехорошей ситуацией в свои школьные семнадцать? Нет ответа. И выхода тоже никакого нет. Эх, где же вы, прежние ветрено-сырые и промозглые понедельничные утра, противные потому только, что тело разленилось за выходные и сопротивляется такой малости, как раннее вытаскивание себя из постели…

Хотя, если судить по большому счету, сложившуюся в ее юном организме нехорошую ситуацию можно признать, наверное, совершенно жизненной. Обычной даже. А для женщин, умудренных своим многолетним женским опытом, даже и самой заурядной. Уж они-то наверняка знают, что им со всем этим беременным хозяйством делать – или радоваться, или досадовать, или бежать куда, чтоб принять срочные меры по его ликвидации. А вот она, Даша Кравцова, совсем не знает. Она про многое знает, а вот про это – хоть убей! Да и не стремилась она никогда к этим знаниям. Как-то и не нужно было. Зачем? Только голову засорять. Девушкой она была разумной, а для своих семнадцати еще и чересчур прагматичной. И цену себе знала. И все у нее шло в жизни по правилам – в семье росла совершенно полной, то есть с настоящими, живущими с ней бок о бок благополучными мамой-папой, в лихом тинейджерстве, как другие, долго не засиделась, красоту лица природно-естественную в погоне за обманчивой подростковой стильностью не потрепала и даже с местом для получения высшего образования сумела заранее определиться. И даже попасть на это место должна была очень легко. А после окончания института в Дашины хорошие жизненные планы входило такое же хорошее замужество – чтоб непременно по большой любви. Это уж потом она должна была, следуя всему и далее такому же хорошему, родить себе ребеночка. Или даже двоих детей. А тут вдруг такое – без планов, без института, без замужества…

И что теперь? Как быть-то? Отдавать на откуп растущей в ней ситуации свою хрупкость-стройность да такую приятную, старательно натренированную во всех местах мышечную упругость? Они что, вот так, ни за здорово живешь, должны пропасть в распирающем ее изнутри существе, имя которому – нежелательная беременность? Родить себе ребеночка, школу даже не закончив? Нет-нет, надо что-то делать, надо срочно что-то делать! Только вот что?

Тяжко, со всхлипом, вздохнув, она снова нырнула под одеяло, свернулась клубочком. Услышав из прихожей бодрый мамин голос, быстро сунула голову под подушку. Вот всегда у мамы так голос звучит, когда она папу по утрам провожает. На сплошной жизнерадостной оптимистической ноте. А потом она еще и к окну кухонному подходит и ждет, когда он ей снизу улыбнется. И сама в ответ улыбается и вскидывает резко кулачок вверх – но пасаран, мол. Враги не пройдут. Иди, мой любимый муж, совершай свои подвиги… Сейчас и ее, Дашу, так же жизнерадостно будет в школу провожать. Заряжать, как она говорит, положительной да созидательной энергией. И надо будет изо всех сил делать вид, что ты эту энергию в себя приняла благодарно и тоже пошла – но пасаран! – бороться с неизвестными врагами, и созидать свою будущую хорошую жизнь, и совершать свои в ней личные маленькие подвиги.

А что, если и в самом деле сегодня не вставать? Сказаться больной, например? Тогда и мимо зеркала можно не проходить, и себя не разглядывать потаенно-испуганно. Чего уж теперь разглядывать – вчерашний поход в поликлинику ей и без того никаких надежд на спасение не оставил. И так уж все ясно…

– …Девушка, извините… А у вас тут гинекологический кабинет есть? Только мне это… Анонимно надо… В рекламе написано, что у вас все анонимно…

– А сколько вам лет? Восемнадцать есть?

– А что? Надо, чтоб восемнадцать было?

– Так есть или нет? – подозрительно на нее посматривая из-под кокетливой шапочки-пилотки, переспросила молоденькая регистраторша за стойкой.

– Ну да. Есть. Есть, конечно.

– Паспорт давай.

– Так я не взяла… Анонимно же…

Девушка снова обозрела ее всю внимательно и печально, потом вздохнула коротко и, написав что-то на маленькой бумажке, протянула ее Даше:

– Иди в кассу, оплачивай. А потом в сорок первый кабинет. Сегодня Лариса Львовна принимает, она как раз умеет с малолетками работать.

– В каком смысле?

– В воспитательном, в каком. Беда прямо с вами, с девчонками. И чего вы так рано во взрослую эту жизнь лезете, не понимаю? Не успеете будто…

– А меня воспитывать не надо, я воспитанная. – По привычке гордо вскинув голову и освободив лицо от занавешивающих его со всех сторон модно рваных белых прядей, проговорила Даша. Да и маленькая бумажка, которую она торопливо приняла из рук строгой регистраторши, уже вселила в нее некоторую уверенность. А вдруг и впрямь эта самая Лариса Львовна, которая умеет хорошо с малолетками работать, ей возьмет да поможет?

Уверенности этой, впрочем, хватило ей только на то, чтоб дойти по длинному коридору до двери под номером сорок один. Снова напала на нее прежняя испуганно-тоскливая маетность, и вместо того, чтоб сразу войти в заветную дверь, она почему-то уселась на узкую, обтянутую веселеньким оранжевым дерматином кушетку, безвольно сложила на джинсовых коленках руки плеточками. Белые легкие перышки-прядки, послушно притворяясь естественными – такой вот стильно-небрежный и жутко дорогой парикмахерский изыск, – скользнули на щеки, на подбородок, на лоб, полностью закрыли Дашино смятенное лицо. И сердце стучало дробно и гулко, будто в груди у нее образовалась совершеннейшая пустота, и свесившаяся с коленки тонкая кисть подрагивала в такт этим ударам. Едва заметно, но Даша видела, как она подрагивает. И вся на этом сосредоточилась. Наверное, слишком уж быстро она подрагивает? Это от волнения, наверное. Потому что ситуация уж слишком противная. И поликлиника эта противная, и оранжевая кушетка противная…

– Вы ко мне, девушка? – проворковал у нее над головой приветливый женский голос из приоткрывшейся двери сорок первого кабинета.

Даша вздрогнула и, вмиг вскочив, распрямилась во весь рост. Белые волосы красиво и быстро отлетели от лица, обнажив застывшие ступором испуга глаза. И ответить ничего не сумела – только рот открыла да сглотнула судорожно.

– Так вы ко мне? – снова спросила красивая моложавая врачиха с приветливо доброй смешинкой в глазах и улыбнулась ободряюще.

Даша набрала в грудь побольше воздуху, чтоб ответить вежливо и утвердительно, но вместо этого тут же снова его выдохнула и, нервно сглотнув, схватилась испуганно за горло.

– Так. Понятно все с вами, девушка. Бывает. Шок на вербальном уровне, – тихо проговорила врачиха. Потом вздохнула и продолжила: – Ну, заходи… Давай сюда бумажку свою, чего ты ее мертвой хваткой в руке зажала? Ничего, что я на ты? Можно?

Даша оловянным солдатиком прошествовала в кабинет, уселась перед врачихой на стул, скосив невольно глаз на раздвинутую в углу белую ширму. Сжав ладони между коленями, стала смотреть испуганно, как та берет ручку, как шевелит улыбчиво губами, что-то такое ей говоря, как кладет перед собой линованный аккуратно листочек. Бланк, наверное. Все как в настоящей больнице. Как это у них, интересно, называется? Карточка? История болезни? Или беременность – это не болезнь вовсе? Тогда как? История беременности? Нет, не так, наверное. Эту ж историю просто так не возьмешь да не расскажешь, чтоб в карточку ее записать…

– …Эй, вы слышите меня, девушка? Фамилию мне скажите! Потом имя. Потом отчество. Вы меня поняли? Фамилию, имя и отчество!

– Простите… Но как, как же фамилию? – дурным голоском проблеяла, наконец, Даша. – Я не хочу фамилию. Я потому к вам и пришла, что у вас анонимно…

– Ну конечно, конечно же анонимно! А фамилию любую скажите. Мне же как-то надо вас зарегистрировать. Назовите любую фамилию. Иванова, Петрова, Сидорова…

– Сидорова? Ну ладно… Пусть тогда будет Сидорова… А имя… пусть будет Татьяна. Татьяна Петровна…

– Хорошо. Так и запишем. Сидорова Татьяна Петровна, – успокаивающе проворковала врач. – А меня зовут Лариса Львовна. А полных лет вам сколько, Татьяна Петровна?

– Семнадцать… – неуверенно произнесла Даша.

– Очень хорошо. Так и запишем. Семнадцать. А теперь слушаю вас, Татьяна Петровна, очень внимательно. Что у вас за проблемы такие?

– Я… У меня… – Даша снова судорожно сглотнула, задрожали губы, пытаясь сдержать подступающие слезы. Лучше бы уж нахамила ей эта врачиха, ей-богу. Лучше бы уж обозвала как-нибудь. А то – слушаю вас… С чего это она вдруг слушать ее собралась? Неужели и без того непонятна ей Дашина проблема? Что она, любопытства ради сюда забрела, что ли? Мучимая заботой о юном своем женском половом созревании?

– Ладно. Все понятно с вами, Татьяна Петровна, – словно ее услышав, вздохнула добрая врачиха Лариса Львовна. – Пойдемте, я вас осмотрю…

А ровно через двадцать минут после мучительно-незнакомой и неприятной процедуры Даша уже почти равнодушно выслушала из ее уст свой приговор. Не смертельный, конечно, но с пожизненным сроком наказания. Впрочем, она и сама об этом давно уже догадалась…

– У тебя уже очень большой срок, девочка. Сделать тут практически ничего нельзя. Ни один врач не возьмется. А если найдешь придурка какого-нибудь, деньгами озабоченного, – себя искалечишь. Помни это. Ему что, он деньги возьмет, и поминай как звали. А тебе жить. Не делай глупостей, девочка. Хорошо? Прошу тебя. Лучше маме скажи. У тебя мама есть?

– Да. Есть. И мама, и папа.

– Что, строгие очень?

– Да нет. Нормальные…

Даша пожала плечами, снова зажала холодные пальцы с французским маникюром между коленками, снова низко опустила голову, дав возможность нежным перышкам-прядкам красиво скользнуть на лицо. И замолчала. Надо было поблагодарить эту Ларису Львовну за проявленную к ней заботу, надо было встать и уйти, но она продолжала горестно и упорно сидеть, будто ждала самого распоследнего, самого спасительного выхода из нехорошей своей ситуации. Мама вот любит повторять, между прочим, что из абсолютно каждой ситуации, даже самой безнадежной, всегда есть какой-нибудь выход… И сейчас добрая Лариса Львовна, совсем разжалобившись, вздохнет решительно и, протянув руку к ящику стола, скажет: ну ладно, что с тобой делать, есть у меня тут одна заветная таблеточка, совершенно случайно завалялась…

– А хочешь, я сама с твоими родителями поговорю, если ты боишься? – вместо того, чтоб тянуть руку и доставать спасительную таблеточку, проговорила Лариса Львовна, доверительно потянувшись к Даше всем корпусом. – Я же вижу, девочка ты хорошая. И родители у тебя, должно быть, люди понимающие. Из дома не выгонят.

– Нет. Не надо. Я сама.

– Хорошо. Сама так сама. А он у тебя кто? Мальчик твой?

– Нет у меня никакого мальчика. И не было никогда. Спасибо вам, Лариса Львовна. Пойду я, пожалуй. До свидания.

– До свидания, девочка. Удачи тебе. Держись. И маме прямо сегодня все расскажи, наберись смелости. А про мальчика и в самом деле забудь, раз он тебя предал…

– Он не мальчик. Он взрослый уже. И все равно его не было, не было…

Так, сама от себя не ожидая, Даша вслух отреклась от Дэна. Вот так – не было его никогда. Не было, и все. Ничего не было – ни летнего солнечного счастья, ни праздника первой любви. Той самой, настоящей. Такой, о которой, казалось, еще ни одна книжка не написана и ни одна трагедия не разыграна, даже самая что ни на есть шекспировская. Потому что ее любимый Дэн был лучше всех шекспировских героев, вместе взятых, а какой-нибудь там Ромео ему и в подметки не годился. А теперь выходит, что не было в ее жизни никакого Дэна. Не было приморского крымского городка, не избалованного отдыхающими, не было и темной, обросшей скользкими водорослями пещерной скалы, принимающей на свою каменную грудь высокие волны, не было ночного костра в маленьком гроте за этой скалой, и бесконечных их разговоров вперемежку с нежными объятиями тоже не было…

С Дэном Даша познакомилась в первый же день, как приехала к бабушке на каникулы. Из года в год она с удовольствием проводила здесь, в этом маленьком приморском поселке, а может, даже и городке по южному статусу, три обязательных летних месяца, упорно отказываясь от родительских предложений поехать с ними то в Турцию, то в Египет, а то и на другие красивые берега. Нет, не была Даша так уж сильно привязана к этому месту, конечно. Просто ей до жути нравились летняя самостоятельность, настрой на романтическое одиночество среди прекрасной природы с маленьким диким, засыпанным крупной неудобной галькой пляжиком, нестерпимо палящим с самого утра июльским солнцем, серо-зеленым морским дном, красиво и загадочно колыхающимся водорослями, если смотреть на него с невысокой скалы сразу за белым бабушкиным домиком.

Бабушка была папиной мамой. Хорошая бабушка, тихая и не вредная. С воспитанием-наставлением к Даше не лезла, да и некогда ей было. С утра уходила на работу, возвращалась вечером. Из тех редких бабушек была, которые всем в своей жизни довольны – и сыном, и невесткой, и внучкой, и погодой, и даже, как ни странно, государственным пенсионным обеспечением. И тем еще, что с работы скромного аптечного провизора ее до сих пор не погнали, несмотря на почтенный возраст. А летом бабушка умудрялась еще и молодых своих напарниц в отпуска отправить и засиживалась на работе с утра до позднего вечера. А себе отпуска бабушка давно уже не требовала. Говорила: зачем? И без того вот-вот на заслуженный отдых, будь он неладен, выпрут, сам собой тогда сплошной отпуск у нее и получится.

Даша тоже ее любила – за эту самую невредность и любила. С удовольствием хозяйничала в рабочее ее отсутствие в доме, готовила обед, ходила на рынок за рыбой и мясом с кошелками. Научилась даже компоты и варенье из инжира варить. Было это все для Даши чем-то вроде приятной забавы – так маленькие девочки иногда с упоением играют в дом. Говорят, это очень девочкам полезно. Будто тем самым они репетируют неотвратимо наступающую взросло-самостоятельную жизнь. Вот и Даша, выходит, тоже ее репетировала. Только в отличие от маленьких девочек было у нее здесь все взрослое, настоящее – и дом, и обед, и рынок, и даже варенье из инжира. Так же по-настоящему, по-взрослому вписался в эту жизнь и Дэн в приятном качестве молодого мужа. А что? Раз есть дом с обедом, значит, и муж к этому должен прилагаться. Чтоб все по-настоящему, без обмана. Молодой любящий муж, которым молодая любящая жена очень даже довольна, потому что чувствует себя с ним абсолютно, ну просто до неприличия счастливой и обо всем на свете, в том числе и о жестокой и совсем не игрушечной жизни, напрочь забывает…

Он подошел к ней сам на маленьком пляжике сразу за бабушкиным домом. В первое же утро, как только она сюда приехала. Да и невозможно, пожалуй, ему было не подойти, потому что на пляжике они в этот ранний час оказались совсем одни. Местный житель разбрелся уже по рабочим местам, а житель приезжий да отдыхающий еще не проснулся и не позавтракал. Они же оба, как выяснилось, не относились ни к тем ни к другим. Даша хоть и была из разряда отдыхающих, но на летний сезон считала себя практически местной. А Дэн – хоть и был из разряда работающих, местным себя никак не считал. Командирован он был на этот чудесный берег от Московского института океанологии. Даша раньше и слыхом не слыхивала, что такой существует…

– И чем ты в своей командировке занимаешься? Отдыхом за государственный счет? – красиво расположив тоненькое, незагорелое еще, но очень подтянутое тело на плоском отростке прибрежной скалы, лениво улыбнулась она Дэну. – Чего у нас тут делать океанологу, интересно? Море как море. Обыкновенный берег. Сплошная галька да водоросли. Ну, скалы вон еще из воды торчат…

– Ага. Нечего, конечно. И вообще, все ученые – сплошные бездельники. Зря только хлеб государственный жуют.

– А ты что, ученый?

– А ты думала! – развел насмешливо в стороны длинные загорелые руки Дэн. – Конечно ученый.

– Что, и звание есть?

– А то! Есть, конечно! – так же вызывающе-смешливо подтвердил он, внимательно и с охотой ее разглядывая. – Недавно только кандидатскую спихнул. Занимаюсь проблемой использования ресурсов морского дна и континентального шельфа. И красивые русалки, поутру выползающие на скалистый берег принять на грудь немножко ультрафиолета, тоже являются объектом моих исследований.

– Это я, что ль, русалка? – загородив глаза ладошкой от нежного июньского луча, спросила Даша, взглянув прямо в глаза этому странному длинному парню, присевшему перед ней на корточки.

Это потом, по прошествии времени, вспоминая свой первый взгляд в его желто-медовые глаза, она поняла, что ринулась в них сразу, мигом утонула, растворилась в ласковой их, умной да доброй насмешливости. Влюбилась, в общем. Хотя никак и не свойственно было такое вот легкомыслие питерской девушке Даше Кравцовой. Потому что надо было девушку Дашу Кравцову знать! Она, девушка Даша Кравцова, была по сути своей исключительно гордой, избалованной и очень даже в знакомствах привередливой. А тут вдруг ни с того ни с сего взяла и разулыбалась в ответ и ни с того ни с сего пригласила этого длинного загорелого океанолога к себе домой то ли на обед, то ли на завтрак – на вчерашний борщ, в общем. А к вечеру ей уже казалось, что знает она Дэна сто лет и все эти сто лет они вместе едят, вместе плавают, вместе дурачатся, вместе ведут бесконечные и интереснейшие споры-разговоры…

Хотя разговоры вел в основном Дэн, а Даша его с упоением слушала. Странным он был парнем. Странным и очень интересным. И о своем занятии мог говорить взахлеб и очень весело, и складывалось такое впечатление, что ничего в мире нет важнее и значительнее экологических систем, и минеральных потенциалов разных морей и продуктивных акваторий океанов, и изменчивости их состояний под влиянием всяких там антропогенных факторов… Слушая его, Даша только удивлялась тихо. И завидовала от души этому неуемному интересу, этой искренней живости, этому блеску в желтых глазах. И, слушая, все время вспоминала громкие папины утверждения о том, что новенькое наше государство совершило в отношении своих ученых злостное и непоправимое преступление, оскорбив их мизерными зарплатами. Судя по Дэну, он никоим образом к жертвам преступления не относился и на оскорбленного зарплатой человека тоже не походил. Он вообще денежного эквивалента жизни не касался, и выходило это у него так ловко и естественно, будто этого самого эквивалента и в природе не существовало. Даже обидно стало. Для всех он существует, а для него нет, что ли?

– Дэн, а океанологам зарплату какую платят? Большую или маленькую?

– Маленькую, конечно, – пожал удивленно плечами Дэн. – Такую же, как учителям и врачам. А что?

– Ну как что… А тебе не обидно, что ли? Тебя это не оскорбляет?

– Нет. Каждый из нас, из низкооплачиваемых, имел в свое время собственное право выбора, каким таким хорошим да интересным делом ему заниматься – то ли детей учить, то ли людей лечить, то ли страстно чего исследовать… Знаешь, не дай бог человеку попасть к врачу, который зарплатой оскорблен. Потому что он уже не врач по большому счету. И ученый, закатывающий истерики по поводу своей маленькой зарплаты, тоже не ученый.

– Почему это?

– Потому что ученый должен быть талантлив и увлечен. А талант и увлеченность – вещи всегда голодные. Если их откормить, разжиреют и перестанут быть талантом и увлеченностью. Плюхнутся на землю, летать не смогут. Да, жестоко, но это так. И потому настоящий ученый, да и любой другой увлеченный своим делом человек, думами о высокой зарплате не одержим…

Даша хмыкнула, будто с ним не соглашаясь, но спорить не стала. Протянула лениво руку, взяла в ладонь теплый плоский камешек, кинула в уносимую отливом волну. Солнце красиво и празднично уходило за горизонт, добродушно протягивая им под ноги блестящую морскую дорожку, словно приглашало – искупайтесь-ка лучше, ребята, чем сидеть да философии пустые разводить. Даша и не хотела философствовать. Да и вообще, в отношении своей будущей профессии и в отношении потенциальных своих будущих заработков она придерживалась совершенно другого мнения. Она давно уже решила, что будет известной журналисткой. Лучше, конечно, на телевидении. Очень востребованной, очень талантливой журналисткой. И высоко, кстати, оплачиваемой! Ночи напролет она будет, красиво наморщив лоб и сведя брови домиком, сидеть за компьютером, а утром, со смаком выпив чашку крепчайшего кофе и выкурив обязательную сигарету, будет торопливо выскакивать из подъезда, чтобы красиво простучать каблучками к своей серебристой машине. Или лучше красной. Не важно, какого цвета будет машина… А потом будет широко и размашисто шагать по коридору редакции хорошего журнала или лучше хорошего какого-нибудь телеканала, и врываться без доклада к шефу, и размахивать у него перед глазами новым убойным материалом…

– Понимаешь, Дашка, – послушав ее молчание и приняв его за знак с его мыслями полного согласия, тихо продолжил Дэн, – вся наша жизнь, как и этот прекрасный берег, была задумана изначально очень просто и мудро – каждый должен заниматься тем, чем ему должно. Тем, что у него лучше всего получается. Не важно, что это – хлеб печь, книжки писать или морское дно исследовать. Просто он должен быть счастливым только от этого, и все.

– А мусор, например, за всеми убирать – тоже счастье?

– Да. И мусор убирать тоже. А что? Стремление к чистоте – разве не талант своего рода? Тоже талант! Ну вот… А потом или все само собой как-то перекосилось, или не додумал чего тот, кто всю эту нашу суету жизненную придумывал. И оттого произошло страшное – люди сначала научились оценивать друг друга, а потом и презирать друг друга научились. Не важно, по какому принципу. Отсюда все беды и пошли. И денежно-страдальческие в том числе по поводу выгодной продажи своих способностей и талантов.

– Значит, оценивать друг друга нехорошо?

– Не-а. Вот как я тебя могу оценивать, например? Я просто тебя люблю, и все…

И они больше не стали спорить. Они стали целоваться. А потом купаться пошли – поплыли по сверкающей лунной дорожке, провожая на покой июньское солнце. А как стемнело – поднялись по ступенькам, вырубленным в белой скале, к бабушкиному домику. Света в окошках не было. Бабушка, как всегда, засиделась в своей аптеке…

Так незаметно пробежали прозрачный и нежный июнь, и знойно-палящий июль, и август перевалил уже за вторую бархатную половину. Одинаковые, наполненные счастливым ожиданием дни. С утра Дэн с такими же «сдвинутыми океанологами», как называла всю эту компанию Даша, уплывал на маленьком катерке далеко в море, а к вечеру она взбиралась на скалу за бабушкиным домом и, приставив козырьком ладошку к глазам, вглядывалась в морскую даль в ожидании его возвращения. Ветер трепал волосы и подол ее белого сарафана, и сама она представлялась себе в этот момент ждущей своих алых парусов романтической девушкой Ассоль. И это было необыкновенно хорошо, потому как в обычной жизни ничего подобного с ней не происходило. Никогда и никого она так не ждала. Еще чего! В обычной жизни она была девушкой правильной и целеустремленной, почти лучшей ученицей в классе, почти примерной, без всяких там возрастных отклонений дочерью для мамы с папой, даже была почти определившейся в планах относительно наступающей взрослой жизни. И вовсе не было предусмотрено в этих планах никаких радостных ожиданий бедных ученых-океанологов, а был предусмотрен умный и красивый муж-бизнесмен со своим большим домом, с лужайкой, с гувернанткой для ребенка, с Куршевелем и Канарами, с Парижем и Лондоном и всякими еще прочими приятностями достойной замужней жизни. Все это было так, конечно. Но почему-то, как только Даша видела в море черную точку возвращающегося на берег катерка с океанологами, сердце ее начинало отбивать дробь как сумасшедшее, лицо лучилось улыбкой и ноги сами собой подпрыгивали, руки так же сами собой поднимались над головой, и она начинала махать ими, как птица крыльями. И все запланированные приятности будущей правильной и богатой семейной жизни казались смешными и детскими по сравнению с этим взрослым, всю ее изнутри распирающим женским счастьем.

В один из августовских дней Дэн появился в неурочное время, ближе к обеду, – сам нашел ее на пляжике. Как подошел, она и не видела. Сел рядом, положил ладонь на теплую ее спину. Был он задумчивым и грустным – командировка его неожиданно закончилась. Позвонил институтский научный руководитель, приказал все бросить и немедленно возвращаться в Москву. Срочно. Любым способом. Чем быстрее, тем лучше. И еще сказал – интересное дело его ждет. Такое дело, которого он долго ждал и которому страшно обрадуется…

– А что за дело, как думаешь? – легкомысленно поинтересовалась Даша.

– Не знаю. Посмотрим. Да не важно, Дашк, а я ведь тебе и сказать-то ничего хорошего не успел! Все так неожиданно срочно…

– Ну так сейчас скажи! – легко засмеялась Даша. – Ты прямо убитый такой, будто тебя не в Москву, а на войну вызывают!

– Ну, в общем… Я хотел сказать, что я тебя нашел. Понимаешь? На всю жизнь нашел.

– Так и я тебя тоже нашла! Это ж понятно! И тоже на всю жизнь! Я в будущем году школу заканчиваю, в Москву поступать поеду. А ты ко мне в Питер на Новый год приедешь, хорошо?

– Да я и раньше приеду…

– Ага. Поэтому давай-ка номерами мобильников поменяемся, чтоб нам для начала в этой жизни хотя бы не потеряться.

– Ой да, конечно… – спохватился Дэн. Вполне, между прочим, искренне спохватился. И огорчен срочным расставанием тоже был искренне. Он вообще все делал так – очень искренне. Она даже не усомнилась в нем ни на секунду. Даже и в голову ничего подобного не пришло. И поэтому до конца августа, пока домой не собралась, не особо и горевала по поводу отсутствия его звонков. Не звонит – значит, занят очень. Что тут такого-то? Потом, правда, попробовала позвонить сама, но номер его был заблокирован…

Очнулась она уже в Питере. От сентябрьских дождей, от школьных будней, от пугающего отсутствия месячных. А потом вспомнила – их уже и в июле не было. Она тогда еще подумала – от сильной жары, наверное. И все еще была уверена, что Дэн ей позвонит, что он обязательно ей позвонит и приедет и они вместе разделят эту совместную их проблему. Или не проблему. Может быть, радость…

Так и не дождалась Даша звонка. А теперь уже поздно о чем-то думать. Все, все поздно. Поздно ждать звонка от Дэна, поздно самой предпринимать что-то срочное. Права добрая врачиха Лариса Львовна – пора маме сдаваться. Мама есть мама. Уж она-то обязательно что-нибудь придумает…

Дашина мама и впрямь всю жизнь только тем и занималась, что чего-нибудь придумывала. Талант у нее такой был – придумывать. То папе имидж, то папе биографию, то особую какую-нибудь для него фишку. А иначе было нельзя, потому что Дашин папа, сколько она себя помнит, всегда куда-то избирался, и жизнь мамы нервно текла от выборов до выборов. Папа был, как говорила мама, «работающий на постоянной профессиональной основе депутат». То есть, говоря честно, ничего другого в жизни папа не умел, кроме как участвовать в выборах и заседать в законодательных-представительных органах государственной власти. И выбирался-заседал папа, видимо, очень хорошо, потому что эта самая государственная власть подпускала его к себе с каждыми выборами все ближе и ближе, и скоро предстоящие очередные выборы сулили папе переезд в Москву. Если папа победит на очередных, самых для него в жизни важных выборах.

Вообще Даша плохо в этой папиной системе парламентов разбиралась. Вернее, не разбиралась совсем. С детства сложилось у нее что-то вроде идиосинкразии ко всем этим терминам, страстно произносимым мамой и папой в периоды очередных нервно-паралитических предвыборных кампаний. Слышать просто не могла про округа, про мандаты, про федеральные списки кандидатов, про электорат… Этот самый электорат представлялся ей чем-то вроде огромной безликой и серой толпы людей, которую папа в конце концов должен убедить, что он хороший. При помощи мамы конечно же. Потому что мама для папы всегда придумывала что-нибудь эдакое. В зависимости, наверное, от качества электората в округе. То папа был чуть-чуть рубахой-парнем, то властным мужчиной-орлом, то очень праведным, но совершенно несправедливо обиженным. Даше иногда казалось, что и любовь родительская строится на этом страстном мамином папиного образа придумывании…

Нет, вообще-то они хорошо жили, конечно. Не бедно. Мама не работала, да и некогда ей было. Дом всегда был полон гостей, которым Дашины родители вечно были за что-то благодарны. Благодарность эта чувствовалась во всем – и в маминых улыбках, слишком широких, чтобы быть по-настоящему искренними, и в папином некотором с гостями панибратстве, слишком уж нарочито-простецком, чтобы быть по-настоящему дружеским. Даша, когда была маленькой, с удовольствием позволяла родителям и себя привлекать к участию в этом действе. Ребенком она была развитым и очень забавным, громко читала всякие детские стишата, страшно умиляя папиных-маминых гостей. А потом выросла, и как отрезало. Нет, она по-прежнему любила родителей и претензий к ним никаких не имела и тоже, как и они, хотела перебраться жить в Москву, чтоб именно там сделать карьеру талантливой журналистки. Но в то же время четко, раз и навсегда определила для себя одно правило – ни к одной, пусть даже и самой распрекрасно-важной урне для голосования она ни разу в жизни и близко не подойдет. Ноги ее не будет ни на одном избирательном участке…

Через закрытую плотно дверь чудом притянулся в Дашину комнату запах кофе. Она вообще в последнее время очень остро чувствовала разнообразные запахи – плохие в основном. А кофе пахло хорошо. Мама замечательно умеет кофе варить. Она вообще все замечательно делает. И себя подать умеет замечательно, и свой дом, и папу… Пойти, что ль, кофе попить? Да и сдаваться уже пора, сколько можно тянуть…

Даша быстро скинула с себя одеяло и встала, прошлепала босыми ногами по теплым, с внутренним подогревом плитам пола. Проходя мимо большого зеркала, и не взглянула в него, даже решительно отвернула голову в сторону. Хватит, не могла она больше маетой исходить. Пусть уж лучше мама что-нибудь теперь придумывает…

– Дашка, ты что, заболела? Почему в школу не пошла? – улыбнулась ей приветливо мама и похлопала рукой по диванной подушке, приглашая сесть рядом. – Иди сюда, малышка, я тебе лоб пощупаю. Температуру не мерила?

– Нет, мам, я не болею, – присаживаясь рядом с ней на диван, осторожно проговорила Даша. – А вообще не знаю. Может, и болею. Если только все это болезнью называется…

– Что – все? Ты нехорошо себя чувствуешь?

– Да как тебе сказать… Нехорошо – это не то слово. Я беременно себя чувствую, мама.

– Не поняла… Дашк, ты так шутишь, что ли? Да? Прикалываешься? Это у вас так модно сейчас?

– Да не шутки это, мам. Какие уж тут шутки… Я и правда беременна. И срок большой, уже ничего нельзя сделать. Я вчера у врача была.

– У какого врача? – тупо переспросила мать, продолжая по инерции ей улыбаться, словно никак не переставала надеяться на Дашину «просто модную» шутку.

– У какого врача? У гинеколога, мам. У платного, – серьезно пояснила ей Даша. – И срок, говорю, уже большой. Скоро все видно будет.

– Но погоди, Даша… Как же… Этого не может быть, Даша! Вернее, этого не должно быть…

Мать соскочила с дивана и заходила по гостиной, взметая распущенными длинными волосами и полами тончайшего французского пеньюара. Такая вот она была – порывистая. Даша сидела, следя за ней взглядом. Подумалось ей с не ко времени проснувшейся дочерней гордостью – какая же мать все-таки красивая женщина. Такая молодая, такая идеально вся в салонах и тренажерных залах устроенная, такая энергичная, такая умная… Она всегда, всегда находит выход из любой, самой крайней, самой безнадежной ситуации! По крайней мере, для папы всегда находила. Вот сейчас и для нее найдет непременно…

– Даш, ты хоть понимаешь, что нам этого никак сейчас нельзя? – остановилась перед ней мать, плеснула в лицо тихим отчаянием. – Ты представляешь, что это вообще будет? У Кравцова дочь-школьница, и беременная… Да это же вообще… Это же сразу наружу вылезет! Нет-нет, это невозможно…

Даша промолчала. Она и сама понимала, что невозможно. А что тогда делать? Ей, Даше Кравцовой, надо срочно перестать быть дочерью депутата Кравцова? А как? Она же не знает…

– Так… Так… Надо что-то делать… Надо срочно что-то придумывать… – снова забормотала себе под нос мать, широко вышагивая по большой гостиной. – Дашк, ну как, как ты могла, скажи? Ты ж отца так подвела, ты меня подвела! Ну что, не могла раньше сказать, что ли? Кто хоть он, отец ребенка твоего?

– Да какая теперь разница, мам… – убито проговорила Даша, поднимая на нее глаза. – Я понимаю, что очень виновата. Ты прости меня, мам…

– Ладно, Дашка. Не будем об этом, – великодушно махнула рукой мать, – и в самом деле, какая теперь разница, кто да что. Не будем впадать в пошлые бесполезные эмоции. Будем разумными. В конце концов, я тебе мать или кто? Примем по факту. И будем думать. Так-так… Думать-думать…

Она снова красиво заходила-замелькала у Даши перед глазами, запустив руки в волосы и сжимая крепко голову, будто пыталась выдавить из нее решение подступившей проблемы. Потом резко села рядом с Дашей, вытянула перед ней руку и, загибая пальцы, довольно спокойно заговорила:

– Так, дочь. Давай посмотрим, что мы имеем. Первое – обратиться здесь за помощью мы ни к кому не можем. Как говорится, спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Такая жареная информация быстро наружу выходит – отца тут же сожрут. Ты, кстати, к какому врачу ходила?

– К анонимному.

– Фамилию свою не называла?

– Нет.

– Молодец. Теперь второе. Раз аборт делать поздно – надо рожать. Но рожать так, чтоб об этом никто не знал.

– Как же, мам… А ребенок? Потом же ребенок будет…

– Да я в курсе, Даш. Но ребенок – это уже третья проблема. Ребенка придется хорошо пристраивать. Чтоб его в твоей жизни больше никогда не было. И в мыслях чтоб не было. И никакого чувства вины чтоб у тебя тоже не было. А для этого надо пристроить его не просто хорошо, а очень и очень хорошо. Ты со мной согласна, Даша?

– Я не знаю, мам…

– То есть как это – не знаешь? Ты что, хочешь одним махом испортить жизнь и себе, и мне, и отцу? Ты больше не хочешь быть талантливой преуспевающей журналисткой? Ты хочешь быть бедной, зачуханной матерью-одиночкой?

– Нет, не хочу.

– Тогда не говори, что ты не знаешь! Все ты знаешь! И теперь самое главное, четвертое. Теперь надо решить, где ты будешь рожать и куда твоего ребенка можно замечательно пристроить. И не смотри на меня так, Даша! У тебя что, есть другие предложения?

– Нет у меня других предложений, – опустила голову Даша и закрыла лицо послушно опустившимися на него прядками-перышками. – Да я и не смотрю, мам. Я полностью и во всем с тобой согласна. Как ты придумаешь, я так и сделаю.

– Вот и молодец. Ты же знаешь, я тебя в беде не брошу. Я же твоя мать. Я же люблю тебя, черт побери! Ничего, Даш, сейчас мы все придумаем. Спасение утопающих – дело рук самих… Стоп! Стоп, Дашка! – вдруг подпрыгнула она на диванной подушке очень резво. – А чего тут придумывать-то? Все и без нас с тобой придумано! Ну конечно! Это отличный, отличный выход!

– Какой, мам? Что придумано?

– А то! Ты знаешь, кем работает моя мама?

– Бабушка Надя? А кем?

– А самой главной чиновницей в отделе по опеке и попечительству! В том городке, где я родилась! В Синегорске! Вот туда ты рожать и поедешь! Там такая тьмутаракань – тебя никто не найдет и не увидит. И не узнает ничего. А бабушка Надя ребенка через опеку свою хорошо пристроит. Через ее руки, как я понимаю, все потенциальные усыновители проходят, она выберет самых достойнейших из достойнейших.

– Мам, а в школу? Мне там в школу разрешат беременной ходить?

– Кстати, о школе… У мамы подруга там есть, тетя Катя. Волевая такая тетка, стремительная… Она маме здорово помогала меня растить. Так вот, Дашка, эта самая тетя Катя, насколько я знаю, работает директором школы. Ты представляешь, что это означает?

– Что? Она меня в школу примет?

– И не только, Дашка! Она тебе все ЕГЭ в полном шоколаде нарисует! Ты там такой сертификат получишь – пальчики оближешь! Я ее об этом попрошу. Там же городок маленький, все друг друга знают, обо всем можно договориться. Так что приедешь летом оттуда красивая, не беременная, с отличными баллами-показателями, и сразу в Москву – на журфак!

– Мам, да кому он нужен, сертификат этот…

– А ты не говори так! Бумажка, она везде бумажка! Сегодня на нее никто не смотрит, а завтра, глядишь, и пригодится. И вообще, должна же быть у нас с тобой какая-то легенда… И для себя так же считай, что только за хорошим сертификатом ты в этот Синегорск и поехала. Будто это есть для тебя самое главное. А остальное так – прикладные проблемы. Передвинь у себя в голове все наоборот, Даш! Беременность – это вторичная проблема, а хороший сертификат по результатам ЕГЭ – первичная! Я понимаю, что это хрень собачья, но просто тебе самой так удобнее будет. Хорошо?

– Да, мам. Все так. Я постараюсь. Я передвину, конечно.

– Так, надо срочно маме звонить… И тете Кате… Или нет, звонить лучше не будем. Лучше сразу ехать. Чего звонить-то? Не дай бог, наш телефон прослушивается… Вот прямо завтра и поедем. Я утром в гимназию схожу, документы твои заберу. А сейчас за билетами сгоняю. Ты собирайся пока, ага?

– Хорошо, мам.

– И еще вот что, Даш… Папе ничего не говори, ладно? Папа правды знать абсолютно не должен. Я сама ему вечером скажу. Я придумаю, что и как сказать…

Глава 2

Как рано нынче в их городок пришла зима – никто и опомниться не успел. А осени и не было практически. Не подарила им нынче природа самого прекрасного времени года с солнцем и пьянящей сыростью и пряных запахов палой листвы не подарила. Сразу после лета поползли над городом тяжелые, словно сгустки крахмала, снежные облака, обволокли его зимним холодом. Конец октября всего лишь, а уже первый снег выпал, превратился к вечеру в жидкую грязную кашицу под ногами. И городок сразу стал весь мокрый и жалкий, выглядывал старыми оштукатуренными домами сквозь черные ветки тополей. Так и хотелось сказать ему – не грусти, дорогой, весна еще придет… Вообще, она его любила, этот город с красивым названием Сине-горск. Было у него какое-то особое чувство собственного достоинства, если можно так про город сказать. Как приехала сюда сорок лет назад после институтского распределения, так и полюбила. Сама-то она в таком же вот городке выросла, в другой области. Только он, говорят, погиб уже совсем, заплюхался в сплошной безработице и беспорядке. А этот ничего, держится. И даже очень благополучно, можно сказать, держится. Все предприятия работают, школы учат, магазины торгуют. Может, потому, что с местной главой городку больше повезло? А что, он у них молодец, хоть и старый уже. Настоящий хозяин. По утрам на работу не на служебной машине едет, а пешком идет. И не дай бог где какой коммунальный беспорядок увидит! Потому и выглядит всегда их городок чисто и опрятно. Кому ж из начальников охота в плохих ходить? А еще местные жители считают, что в свое время глава просто-напросто спас их городок от вымирания, позволив немцам контрольный пакет акций градообразующего предприятия выкупить. Теперь с рабочими местами проблемы нет. Да и остальная обстановка у них по району относительно благополучная, и по ее ведомству тоже. В других местах органы опеки вон с ног сбиваются, а у них ничего. Спокойно. Несмотря на разные выдумки высших чиновников относительно детей, оставшихся без родительского попечения. Чего тут выдумывать-то? Нет родителей – детдом есть. Кому надо ребенка – усыновит. А теперь придумали головную боль с патронатом всяким да приемной семьей… Так что хрупкое уж очень теперь спокойствие в ее ведомстве. Можно сказать, очень относительное…

Надежда Федоровна вздохнула, подумав об этом относительном спокойствии, и мысленно плюнула трижды через левое плечо. Не сглазить бы. Она вообще с трудом переносила всякие жизненные беспокойства, терялась перед ними и сдавалась им без боя. Потому и в школе работать не смогла, в этом хаосе беспокойств и недоразумений. Потому и ушла в чиновницы. Хотя, если честно, опека и попечительство – тоже дело нервное да хлопотное. Но все ж таки не такое суетливое и опасное, как дело педагогическое. Да и по зарплате если судить, чиновницей быть гораздо выгоднее…

Вот подруга ее Катя – та прирожденный педагог. Сильная, властная, выдержанная. Приехали они с Катей в этот городок по распределению из одного института. Две училки-подружки. Такие разные, а все равно подружки. Потому что Катя с удовольствием ею руководила, а она, Надя, с удовольствием ей подчинялась. Потому что у нее, у Нади, всегда к жизни одни только вопросы были, а у Кати – одни только сплошные ответы. Они даже и разговаривали между собой так – Катя исключительно восклицательно, а она, Надя, исключительно вопросительно. Что делать – характер у нее такой, слабый да трусоватый. А у Кати характер властный, а к нему еще и ума палата впридачу. Потому сейчас и руководит одной из синегорских школ и сотворила из нее самую образцово-показательную школу в районе. Молодец. Хотя, если судить по важности чиновничьей иерархии, ее место завотделом опеки и попечительства поважнее будет. Она с отчетами на прием к самому главе ходит.

Она у него в своих, в преданных числится, как старейший и опытный в своем деле специалист. Правда, последние уж месяцы ходит, судя по всему. Как шестьдесят стукнет – выгонят. Нельзя по закону чиновникам после шестидесяти места свои занимать. И кто это такую чушь придумал, интересно? Учителем после шестидесяти быть можно, а чиновником нельзя? Ерунда какая. А вообще, пусть будет так, как будет. Отдохнет хоть на пенсии! А если заскучает – к Катьке в школу рванет на полставки…

Зайдя домой, Надежда Федоровна опустилась на скамеечку в прихожей, стянула с ног промокшие насквозь ботинки. Устала. А дома хорошо, тепло. Сейчас поужинает, нальет себе горячего чаю, развалится на диване перед телевизором… Хорошо. Не так уж и страшна эта пенсия, как ее рисуют. Да и заслужила она тихий этот отдых. Вон оно, доказательство ее заслуги, со стены на нее смотрит. Дочка Аленушка со всем своим семейством ей со стены улыбаются. Все красивые, все довольные, все такие успешные… И все у них так замечательно складывается, прямо как в кино. Она сама это видела, когда в прошлом году к ним приезжала. Ненадолго, правда, – стеснять их не хотелось. Да и кто она для них? Провинциальная мамаша, которую и гостям-то показывать неудобно? Да и не надо ей этого, она не гордая. Она отсюда, из Синегорска, ими прекрасно погордится. Этой гордостью она, можно сказать, здесь и живет. Все же кругом знают, чего ее Аленушка в жизни достигла! А внучка Дашенька – какая выросла умница-красавица! Она, когда у них в красивом городе Санкт-Петербурге гостила, ее даже побаивалась слегка. Себе на уме девочка, не попрыгунья какая-нибудь легкомысленная. Не как эти нынешние девчонки – сплошное родительское наказание. Вот недавно, например, Катя рассказывала, как девочка у нее одна с пузом в одиннадцатый класс заявилась. Первого сентября пришла – все учителя ахнули. И Катя ее пустила. Говорит: а что делать? Иначе-то нельзя. Нету сейчас, говорит, такого закона, чтоб ребенку в образовании отказывать. Будто бы это есть не что-нибудь, а злостное нарушение его, бедного беременного ребенка, человеческих прав. А вот куда она, эта девочка, потом с ребенком приткнется? Никуда и не приткнется. Ей же и придется потом с этим ее ребеночком заниматься, как пить дать, опекать да попечительствовать…

Нет, оно по большому счету и не страшно, конечно. Всякое бывает. Но не в школе же! Она и сама так же вот Аленушку без мужа родила… Здесь уже родила, в Синегорске. Влюбилась на последнем курсе, перед самым дипломом, да и согрешила невзначай. А здесь у нее, у молодой учительницы, грех наружу и вылез. Чуть тогда от стыда руки на себя не наложила. Аморалкой жуткой считалось. Незамужняя молодая учительница – и беременная! Хорошо, Катя рядом оказалась, каменной стеной перед ней встала, никому ее в обиду не дала. И растить Аленушку потом здорово ей помогала, второй практически матерью для нее была. А одной ей с дочкиным характером и не справиться б было. Слишком уж своевольной, слишком уж гордой да самонадеянной девчонка росла. С детства ей заявляла, что жить в этой дыре никогда не будет, что жизнь свою сделает себе сама – достойную и богатую. Она все пыталась ее на землю опустить, чтоб знала Алена свое место, а Катя, наоборот, девчонку поощряла всячески. Они даже поссорились слегка, когда Алена объявила им вдруг, что в институт будет поступать только московский, и никакой больше. Она помнит, как плакала тогда и уговаривала дочку поостыть в своих тщеславных планах, а Катя на нее сердилась ужасно. Выходит, правильно сердилась. Она к тому времени уже до директора школы как раз и дослужилась и заставила всех учителей вокруг Аленки гопака плясать, чтоб к экзаменам ее хорошенько подготовили. Спасибо ей за это, конечно. Всю свою душу Катя в ее ребенка вложила. Да и то – своих-то детей у нее так и не народилось… Замуж вышла, а ребеночка завести не сумела. Выходит, и гордиться ей теперь особо нечем. А ей, скромной матери-одиночке, как раз и есть…

Надежда Федоровна улыбнулась, вздохнула довольно, еще раз кинула взгляд на фотографию на стене. Подумалось вдруг – вот бы приехали они как-нибудь все вместе к ней в Синегорск! Взяли бы и приехали! На юбилей, например. А что? Они ж ни разу здесь за всю жизнь так и не были – ни зять Гриша, ни внучка Дашенька… Вот уж она бы ими погордилась! Как прошлась бы по улице! И был бы у нее майский день, именины сердца…

Наверное, зря Надежда Федоровна об этом подумала сейчас. Не знала просто, что мечтать иногда вредно бывает. Что мечты иногда и сбываются, конечно, но странным совершенно образом – шиворот-навыворот. Что мечтаешь вроде бы о гордом чем да значительном, как и полагается, а на деле, при явном вдруг исполнении желаний, выходит сплошной и совершеннейший позор. Никогда же не знаешь, когда булгаковской Аннушке вдруг вздумается разлить свое масло на рельсах судьбы! Вот и она не знала, что внучка Дашенька в это время уже собирает чемодан в своей комнате, а дочка Алена отчаянно спорит с мужем, доказывая необходимость срочного ее отбытия из благополучного Санкт-Петербурга в какой-то там захудало-провинциальный город Синегорск…

Глава 3

– …Гриша, ей надо обязательно туда уехать! Я же говорила тебе – там мамина подруга директором школы работает! И она сделает так, что у нее будет шикарный сертификат по результатам ЕГЭ! Ну как ты не понимаешь-то, господи?

– Какой ЕГЭ? Что это вообще такое – ЕГЭ? Ты можешь объяснить вразумительно? – сердился Григорий Николаевич Кравцов, с удивлением глядя на взволнованную жену. Впервые в жизни он не понимал ее. Чего это вдруг его умнице Алене такая блажь в голову пришла – отправить дочку за тридевять земель ради какого-то там ЕГЭ?

– Это единый государственный экзамен! И по его результатам можно в любой институт попасть! Даже самый престижный! А ей тетя Катя там поможет получить эти результаты! Чего тут непонятного-то?!

– Господи, Алена… Да она и так поступит! Она и здесь хорошо учится! Сертификат какой-то придумала… Чего ты несешь глупости всякие? Когда это у нас по бумажкам в институты принимали? Я вот, например, только один способ знаю, самый действенный…

– Какой способ? Взятку очередную дашь? Чтоб тебя поймали, да? Ты хоть понимаешь, что сейчас, перед выборами в Госдуму, начнется настоящая охота за компроматом? А тут такой надежный вариант…

– Не знаю, не знаю… Темнишь ты что-то. Ну а как мы, например, всем объясним, что Дашка уехала? Зачем?

– Да очень просто объясним. Уехала, мол, ухаживать за больной бабушкой. Благородство такое сама проявила. Других, мол, детей не заставишь подобный подвиг совершить, а наша сама вызвалась…

– Да глупости, глупости ты говоришь! Кто в эти объяснения поверит-то? Сразу скажут, что Кравцов на тещу денег пожалел, бедную дочку за ней ухаживать отправил.

– Ну почему – отправил? Она сама будто попросилась, потому что добрая очень. Не как все. У доброго и честного отца выросла добрая и честная дочь.

– Да? А что, ты права… Пожалуй, есть в этом что-то такое… Ну ладно, если так… Но все равно я этого как-то не понимаю, Ален…

«Конечно не понимаешь, – с раздражением подумала Алена. – Не понимаешь, потому что ужасной правды не знаешь. Посмотрела б я на тебя, если б ты ее узнал…»

Рано утром они уехали. А к вечеру добрались уже и до Синегорска. Алена торопливо шла по знакомым с детства улицам, таща за ручку огромный чемодан на колесиках, морщилась от неприязни к этим серым трех-пяти-этажным блочным и кирпичным домам и даже смотреть боялась в сторону Даши, понуро шедшей на полшага сзади. Потом все-таки повернула к ней голову, улыбнулась через силу:

– Ничего-ничего, Дашенька. Я понимаю – здесь не Питер, конечно. Но это же ненадолго!

– Да ладно, мам. Ничего, конечно. Только холодно здесь. Зима почти…

– А мы уже пришли, Даш. Потерпи, сейчас согреешься. Вон бабушкин дом. Только ведь ее, наверное, сейчас нет… Я звонить ей не стала все-таки, чтоб не пугать заранее. А ключ возьмем у соседки. Насколько я помню, она всегда у соседки ключ оставляет, из двадцать третьей квартиры. У нас так заведено было. Если только не поменялось что…

Дверь двадцать третьей квартиры открылась с ходу, как только Алена в нее позвонила, явив им во всей красе соседку бабу Любу. Сколько Алена себя помнила, женщина эта во все времена именно бабой Любой и числилась, словно и родилась уже этой самой «бабой», словно и не было у нее ни положенного детства, ни молодости, ни обязательного женского расцвета. В своем доме она несла давно уже взятые на себя обязанности то ли унтера Пришибеева, то ли всеобщего швейцара, то ли добровольного охранника, то есть держала у себя ключи от всех квартир и бдительно несла службу по отслеживанию чужих и в гости приходящих. Вот и сейчас уставилась на Алену подозрительно, не узнавая:

– А вы хто такие будете? Чего это я вам за просто так ключи должна давать?

– Вы что, меня не узнали, баба Люба? – улыбнулась ей радостно-приветливо Алена. – Я же дочка Надежды Федоровны из двадцать девятой квартиры!

– Ты? Надькина Аленка? Да не может быть… Ух, какая стала! А сколь ты здесь не была? Матерь-то твоя шибко уж тобой гордится! И тобой, и мужиком твоим… А это хто? – показала она пальцем на стоящую за Алениной спиной Дашу.

– А это дочка моя, баба Люба.

– Красивая. Только зря штаны рваные такие носит. Ишь, как на коленках продраны…

– Да у них теперь мода такая, баба Люба. Чем джинсы рванее, тем моднее, – засмеялась Алена, обнимая Дашу за талию.

– А ты не позволяй! Мало ли что – мода. У нас тут Надька-то на виду, в начальниках ходит. Не последняя баба в городе! Ей, чай, стыдно будет…

– Вы бы нам лучше ключи отдали, бабушка, – то ли насмешливо, то ли сдержанно-раздраженно попросила Даша, – а потом бы уже мой прикид обсуждали!

– Ишь, шустрая какая! – обращаясь к Алене, кивнула в Дашину сторону баба Люба. – За словом в карман не полезет! Ты-то такая же в девках шустрая была, все бегом носилась, туда-сюда, ширь да барь…

Повернувшись неуклюже на отекших ногах и продемонстрировав им со всех сторон вытертый фланелевый халат с блеклыми розами на синем когда-то поле, она растворилась в маленьком коридорчике прихожей, оставив дверь открытой. «Интересно, сколько же ей лет сейчас? – подумала вдруг Алена, осторожно заглядывая в прихожую. – Когда я уезжала отсюда, она такой же старой была, и так же сипела тяжело, и так же ногами шаркала… Господи, и в прихожей все то же самое! Жуткие синие стены, тусклая лампочка, старое корыто висит на гвоздике… Бедная баба Люба. Надо было по дороге в магазин зайти, конфет хоть купить, что ли…»

– Вот вам ваши ключи, девки. Идите домой, коль приехали. А Надька еще не скоро придет, когда уж стемнеет только. А ты надолго к ней, Аленка?

– Нет, баба Люба. Я утром уеду. А Даша останется.

– А чего это ты матери девчонку спроваживаешь? Не заладилось у тебя чего, что ль?

– Все у меня заладилось. Не переживайте. И еще – вот. Возьмите, пожалуйста. Хотела вам гостинец какой купить, да решила, вы сами себе купите, чего захочется…

Алена сунула в ее оттопыренный фланелевый карман тысячную бумажку и, подхватив Дашу под руку, начала торопливо подниматься по лестнице, с удовольствием услышав за спиной удивленно-счастливый старушечий возглас. «Бедная бабка, – снова грустно подумалось ей. – Для нее эта жалкая бумажка, наверное, составляет целое состояние. А что – половина ее пенсии, считай…»

Потом она долго открывала знакомую с детства дверь. Почему-то руки тряслись от волнения и ключ не желал попадать в замочную скважину. Ностальгия обуяла, что ли? Вот еще напасти… Никогда она не скучала по родному дому, никогда ее сюда не тянуло. Даже как будто и воспоминаний детских в памяти не сохранилось. Казалось, что жизнь ее началась именно с того момента, когда уехала отсюда и поступила в Московский инженерно-строительный… Это потом уже все пошло набело – и замужество, и распределение в маленький городок в Ленинградской области, и первые Гришины выборы…

Даша, глядя на эти мучения, молча отобрала у матери ключ и быстро вставила его в замочную скважину, провернула, решительно открыла дверь и первая вошла в квартиру. Всю дорогу ее мутило. И в голове после самолета осталась страшная пустота, тупое и противным высоким звуком гудящее пространство. Ничего ей уже не хотелось. Ни чаю, ни решения проблем, ни распрекрасно-чудесного сертификата по результатам единого государственного экзамена, ни факультета журналистики… Хотелось лечь куда-нибудь в теплое место, укрыться с головой и пропасть. И чтоб не видел ее никто. И она чтоб никого не видела. А потом про нее вообще забыли бы, и она сама про себя забыла…

– Вот, Дашенька, здесь и прошло мое детство… – грустно произнесла Алена, быстро обойдя две маленькие смежные комнатки. – Здесь вот мой письменный стол стоял, а там кровать…

– Мам, здесь же повернуться негде. Как вы жили-то? Ужас какой, – равнодушно следя за ней глазами, проговорила Даша.

– Нет, милая, не скажи! – повернулась к ней Алена, красиво взмахнув волосами. – По тем далеким временам квартира эта была для нас с мамой почти роскошью! Двухкомнатная на двоих! Мама говорила, тетя Катя ее чудом тогда для нее выбила, как для матери-одиночки. Она очень, знаешь, упорная, эта тетя Катя. То есть для тебя Екатерина Тимофеевна, конечно. Сама увидишь. Классная такая тетка! Она меня очень любила. И тебя полюбит, я в этом уверена. И все для тебя сделает. Я завтра утром схожу к ней, поговорю. Все будет хорошо, Дашенька. Все устроится просто замечательно…

Проходя мимо дивана, на котором сидела Даша, она быстро прижала ее голову к своему боку, погладила-потрепала волосы. Потом так же быстро прошла на кухню, загремела чайными чашками, хлопнула несколько раз дверцей холодильника.

– Даш, иди чай пить! – позвала вскоре, выглянув из кухонного проема в комнату. – Я еще котлеты разогрела, будешь?

– Нет, мам, не хочу. Я бы легла лучше. Плохо мне.

– Погоди, Дашенька. Сейчас бабушка придет. Надо же поздороваться хотя бы. А потом сразу ляжешь, ладно? А я сама с ней поговорю, объясню ей все…

– Ладно, мам. Поздороваюсь. Слушай, а она, эта бабушка Надя, не очень занудная?

– Дашк, ты что, с ума сошла? Она ж гостила у нас год назад! Целую неделю жила. Ну ты даешь…

– Да я как-то ее и не поняла, мам. Она странная такая… Помню, сидела себе мышкой в уголке и улыбалась всем вежливо. Я ей еще предложила город показать, а она на меня руками замахала – что ты, мол, Дашенька, стоит ли тебе на меня свое время тратить…

– Да, она такая, Даш. Скромная очень. Лишнее слово сказать боится.

– Мам, у нее даже компьютера нет…

– Ну и что? Зачем тебе? Ты же свой ноутбук взяла!

– Да я не о том… Странно просто. Как это – в доме нет компьютера?

– Да, Даша, случается у людей такая трагедия. Бывает… – рассмеялась Алена. – Вот потому мы с тобой сюда и приехали, чтоб оградить тебя от такой жизни. Чтоб устранить препятствие к жизни нормальной, достойной, с обязательным присутствием в ней компьютера и других таких же приятных атрибутов, которые стали для тебя обыденностью… Эх, Дашка… Не знала ты другой жизни… Слава богу, хоть умная выросла, и за то спасибо. Хоть истерику мне по поводу принятого решения не устроила.

– Ну какую истерику, мам? Я же понимаю все…

– Вот и молодец, что понимаешь. А бабушку ты не обижай. Ей и так нелегко придется, с твоей проблемой всякой возни много будет. Это при ее-то трусости да щепетильности… О, а вот и она идет, легка на помине. Ох и удивится же сейчас…

Алена бросилась бегом в прихожую, схватила в охапку вошедшую в квартиру мать и, не дав ей опомниться, закружила в тесном коридорчике. Надежда Федоровна сначала таращилась молча, ничего не понимая с перепугу, потом радостно всплеснула руками:

– Господи, Аленушка, Дашенька! Да что же это? Как вы? Почему не предупредили? Как снег на голову! А мне сейчас баба Люба говорит… А я подумала – совсем рехнулась старая… А тут и правда…

– Правда, мама, правда! Вот, мы приехали. Ой, мамочка, как я рада тебя видеть…

– Здравствуйте, бабушка, – вежливо проговорила и Даша, поднимаясь с дивана и подставляя щеку для поцелуя. – Я тоже очень рада вас видеть.

– Ой, а у меня и угостить вас особо нечем! Девочки, я сейчас! Я только в магазин сбегаю! Я быстро! – суетилась Надежда Федоровна бестолково, перебегая из прихожей в комнату. – Надо же, как снег на голову… Радость-то какая, господи…

– Мам, да не надо ничего! – пыталась остановить ее Алена. – Дашка все равно есть не хочет, а мы с тобой сейчас чаю попьем. Я ведь утром уже уеду, мама…

– Как? Почему утром? А что случилось, Аленушка?

– Мам, так я пойду спать, да? – жалобно проговорила Даша, показывая рукой на тахту в соседней комнате. – Я так устала, не могу больше…

– Ой, деточка, я тебе постелю сейчас! – снова засуетилась вокруг нее Надежда Федоровна. – Сейчас, погоди, я быстро…

«Ну вот. Теперь я совсем, совсем далеко от тебя, Дэн, – лежа в постели и рассматривая серый низкий потолок, грустно подумала Даша. – Сейчас мама с бабушкой сядут, решат мою проблему… Это всего лишь моя проблема, Дэн! Если б ты знал, как мне жаль, что все так получилось! Я постараюсь никогда больше о тебе не вспоминать, Дэн…» Знала она конечно же, что врет сейчас самой себе изо всех сил. И вспоминать будет, и плакать будет, и сердце надрывать обидой. Одним себя только успокаивала – не будет проблемы, не будет и Дэна в ее памяти. Потому что мама все хорошо придумала. Потому что бабушка сделает так, как мама придумала. И все будет хорошо. Должно быть хорошо, просто обязано быть хорошо!

Заснула Даша быстро. И ни одной реплики не услышала из той трагедии, что разыгралась на кухне в эту ночь для ее бабушки Надежды Федоровны. Трагедии то ли материнской, то ли просто для нее общечеловеческой…

– …Но это же никак не возможно, Аленушка! Я просто не смогу этого сделать! – прижав руки к бледным дрожащим щекам, повторяла Надежда Федоровна. Смысл Алениной просьбы очень долго не мог уложиться в ее голове, и она все переспрашивала, все уточняла у дочери, что же она такое ужасное имеет в виду, говоря о том, что Дашиного ребенка «надо пристроить в очень хорошие руки». А самое главное – что сделать это должна именно она, Надежда Федоровна. Должна «пристроить» куда-то своего будущего правнука. Или правнучку. Да еще и воспользоваться при этом своим служебным положением? Ну как же это? Это же и впрямь невозможно! И опять, опять все ее горестные по этому поводу возгласы сами собой перетекали в сплошные только грустные и смятенно-трусливые вопросы, и ответов на них подходящих не было…

– Ну почему же невозможно, мам? Господи, да сейчас все возможно! Кругом такое чиновники творят – ни в одном детективе не прочитаешь!

– А… Даша? Она что, на такое согласна?

– О господи, мам! Ну конечно же согласна! Она же разумная девочка. У нее вся жизнь впереди, чего она портить ее себе будет? К тому же она прекрасно понимает, как это может на карьере отца сказаться. Он ведь только у настоящих ее истоков стоит… Не хотела тебе говорить, но скажу. Сейчас так ситуация предвыборная благополучно складывается, что у него есть все шансы попасть в Москву, в Госдуму. Так что помоги нам, мама. Ты же не хочешь, чтобы все у нас прахом пошло?

– Нет, конечно же не хочу… – замахала испуганно на дочь руками Надежда Федоровна. – А только, Аленушка, не понимаю я, при чем тут Дашин ребенок? Ну ладно, пусть здесь рожает. Понятно, что это нехорошо. Скандал, конечно. Школьница с беременностью… А потом-то, когда родит? Ну, есть у дочки ребенок, что с того? Не воспитаете, что ли?

– Ой, мам, ну какая ты непонятливая, ей-богу… Что мне, сначала все начинать? – застучала раздраженно кулачками о столешницу Алена. – Не предполагала я, что ты так это все болезненно воспримешь… Я думала, сама нам помочь захочешь! А ты! Чего ты так боишься-то, мам?

– Да я не боюсь, Аленушка. Или боюсь?.. Я… Я сама не знаю… Просто у меня в голове не укладывается!

– Да, я поняла, мам. Ты и в самом деле боишься. Только чего? Глупой людской молвы, да? Позора на свою голову?

– Да, Аленушка. Наверное, и позора боюсь. Меня ведь здесь каждая собака знает. Всё на виду…

– И что? Что тебе до этого позора, мам? Камнями, что ль, на улице закидают? И вообще, я не понимаю, тебе внучка дороже или общественное мнение? У девчонки судьба рушится, а ты… Ну куда, куда она с этим ребенком потом денется?

Ни замуж толком не выйдет, ни института не закончит! Смотри на вещи проще, мам! И сама для себя определи, что тебе дороже!

– Да я все понимаю, Аленушка. А только все равно ведь рука не поднимется. Чтоб своего собственного правнука своими руками в чужую семью… Аленушка, а давай я его себе оставлю? Дашенька родит и пусть себе уезжает? А я с ребенком останусь? А вы мне материально поможете…

– Нет, мама, – очень твердо, даже жестко произнесла Алена. – И не думай даже об этом. Тебе вот-вот шестьдесят стукнет, и куда ты с ним потом? Лет через десять к нам отправишь? А мы с ним куда? И мы ему чужие, и он нам…

– Ну, тогда я не знаю, что делать… – безнадежно развела руками Надежда Федоровна.

– Зато я знаю, мам, – уверенно произнесла Алена. Подсев поближе к матери, она ласково обняла ее и, положив по-детски голову на ее круглое теплое плечо, снова заговорила, четко разделяя слова, словно укладывала их в материнской голове ровными, аккуратно разглаженными слоями: – Так надо, мама. Все равно у нас выхода никакого, кроме этого, нет. И у тебя нет. Этот вариант самый разумный, согласись. И Дашке будет хорошо, и нам с Гришей, и ребенку тоже… Ты ведь постараешься, чтоб ему было хорошо? Да тебе еще будущие усыновители огромное спасибо скажут! Девчонка молодая, здоровая, и ребенок здоровый будет… Потому грех тебе не воспользоваться служебным своим положением. Я тебе верю, мам, ты все сделаешь хорошо. Я знаю, ты меня никогда не подведешь… Ведь правда, мамочка?

– Ну конечно… Да, Аленушка, конечно… – вся будто подтаяв и растекшись от ласкового дочкиного голоса, тихо приговаривала ей в ответ Надежда Федоровна. Странно, но и утверждения ее тоже звучали сплошными вопросами. Хоть на последней самой точке, хоть в самый распоследний момент, но вопрос этот все равно успевал выплывать откуда-то и впрыгивал коварно на свое обычное место в конце любой фразы: – Да, да, Аленушка?.. Все будет так, Аленушка?..

– Ну вот и хорошо. Вот и умница, мамочка. И вот еще что – ты к Дашке сейчас особо не лезь, ладно? Сама понимаешь, как она себя чувствует. Начнешь ее поучать – и нагрубить может, у нее не задержится. А лучше вообще этой проблемы не касайся. Пусть живет, пусть учится. Завтра я к тете Кате схожу, документы Дашкины отдам. Да и просьба у меня к ней есть личная… Как она, кстати? Все такая же пробивная-стремительная?

– Да, все такая же. А что за просьба, Аленушка?

– Да ничего особенного, мам. Хочу, чтоб она Дашке ЕГЭ в шоколаде оформила. Ну так, для проформы – вдруг пригодится? Чтоб измудрилась как-нибудь, есть же всякие, наверное, лазейки. Дашка девочка очень неглупая, но кто его знает, как на учебу эта ее проблема повлияет… Да и пропустит она наверняка много из-за токсикозов всяких, и неизвестно еще, как сами роды пройдут… В общем, подстраховаться не помешает.

– Но это, наверное, невозможно, Аленушка? Насколько я знаю, там особые какие-то введены правила, строгие очень. Конверт с вопросами для тестирования вскрывают в самый последний момент. И еще всякие другие строгости, мне Катя рассказывала…

– Ну да, ну да… Вот послушаешь тебя, мамочка, ну прям все у нас невозможно! Одни у нас кругом честные благородные чиновники трудятся, куда взор ни кинь! Что в образовании, что в медицине, что в опеке и попечительстве… Нельзя быть такой наивной, мам. И трусоватой такой тоже нельзя быть. Я бы, например, на твоем месте очень гордилась тем, что представилась реальная возможность дочке и внучке помочь.

– Да я помогу, Аленушка. Конечно, помогу. Только все равно как-то нехорошо это?.. Цинично как-то?..

– Что ж, может, ты и права. Даже скорее всего, права. Действительно, цинично. А что делать, вся наша жизнь – один сплошной цинизм. Так что давай не будем с тобой растить розы на помойке, ладно? Не будем говорить про хорошо-нехорошо. А будем делать то, что нам жизнь диктует.

– Хорошо, доченька.

– Ну, слава богу, договорились. А сейчас я немного пойду посплю, ладно, мам? С ног валюсь от волнения да усталости. Я ведь тоже чуть с ума не сошла, когда мне Дашка позавчера о своем беременном положении объявила! Уже третьи сутки не сплю, получается. А утром вставать рано…

– Ален, а может, ты задержишься с отъездом? Пожила бы недельку…

– Недельку?! Да ты что, мам! Нет, не могу. Дел много. Гриша же там один… Я лучше перед Новым годом на пару дней приеду, ладно? И потом еще, когда Дашка рожать будет… А ты давай времени тоже не теряй, придумывай чего-нибудь! Просматривай базы данных об усыновителях, или как там это у вас называется? И не трусь, мам! Если уж действительно тебя местные праведники камнями закидают – к нам потом пожить приедешь. А как страсти утихнут – вернешься. Им, праведникам, всегда только живая жертва нужна. А как исчезает она из поля зрения, и праведность вместе с ней исчезает…

Алена вздохнула коротко и опустила плечи, будто устала враз от нервно-беспокойного этого разговора. Силы кончились. Потом поцеловала мать в мягкую щеку, поднялась из-за стола и пошла в комнату, на ходу расстегивая пуговицы белой шелковой блузки. И заснула мгновенно, как только голова ее коснулась подушки.

Надежда Федоровна в эту ночь спать так и не легла. Знала, что не уснет. Отчего-то с тоской всплыл в памяти вчерашний ее день – такой беззаботный, такой переполненный привычной гордостью за далекую и успешную дочку, такой уютный и мягкодиванный, с вечерним чаем и телевизором… Что ж делать – жизнь иногда преподносит такие вот сюрпризы. Еще вчера у тебя все было замечательно, а сегодня – на тебе! Садись и решай на старости лет задачу, и молодому непосильную. Мучайся, а решай, раз ты есть для внучки родная бабка. И права Алена – кому ее еще решать-то? Раз попала единственная твоя внучка в жестокий водоворот судьбы, не бросать же ее там… Спасать как-то надо. Самой в этот водоворот придется теперь прыгать, другого выхода нет. Отрываться от своего уютно-устроенного берега и прыгать…

Утром они будить Дашу не стали. Алена прокралась на цыпочках к ней в комнату, поцеловала, едва коснувшись, в теплую румяную щеку, постояла еще немного над беременным своим ребенком и ушла. В конце аллеи, ведущей на центральную улицу, они распрощались. Надежда Федоровна хотела тоже пойти в школу к Кате, да Алена не дала. Сказала, что только помешает она важному их разговору. И на автобус, сказала, провожать ее тоже не надо. Зачем? Долгие проводы – лишние слезы. Пусть лучше к Новому году с подарками ждет…

Глава 4

Промаяться один на один с новыми мыслями Надежде Федоровне пришлось лишь до обеда. Слишком уж шершавыми и беспокойными были эти мысли. Скребли в голове наждаком, отзывались колкой сердечной болью. И давление враз подскочило, и таблетка не помогла, и настойка валерианы, и валокордин тоже. В обед Надежда Федоровна решила Кате позвонить. А потом не вытерпела, подхватилась и понеслась в школу сама. Поняла, что такие новости по телефону обсуждать нельзя. И не потому, что подслушать кто может в параллельную трубку, а потому, что трубка просто-напросто всех ее горьких вопросов не примет и до другого абонента не донесет. Лучше до этого абонента самой добежать – десять минут всего… Так уж сложилось ей за долгие годы их дружбы, что бежала она к Кате с любой проблемой. Потому что Катя уверенная и смелая и всегда знает, как ее в чувство привести. А она, Надя, полная ей противоположность. Потому что разговаривать умеет только вопросами. А Катя, наоборот, одними лишь твердыми восклицаниями выражается…

Влетев в Катин кабинет, Надежда Федоровна плюхнулась с ходу на стул и сразу собралась было заплакать, но была остановлена сердитым Катиным голосом:

– О-о-о… Ну, я так и думала, что ты уже успела раскваситься! Прекрати немедленно, Надька! Чтоб я тебя такой больше не видела! Подумаешь – дочь к ней с просьбой обратилась! Беда у нее, видишь ли! И молчи лучше! Ничего мне не говори! Знаю я все наперед, что ты мне скажешь!

Катя сердито блеснула в ее сторону стеклами дорогих очков, заправила за ухо свесившуюся на щеку седую прядь. Седину свою она не прятала принципиально. Считала, что ни к чему женщине в ее возрасте старательно молодиться. Что это даже унижает несколько саму природу женщины. Чего, мол, за молодостью гоняться – все равно не догонишь. Запыхаешься только. Пусть уж принимают ее такой, какая есть. Чтоб по-честному, без обмана. Она вообще никаких отклонений от прямого пути не любила, и жила по строгому, раз и навсегда установленному для себя принципу – раз взялся за дело, делай его до конца и не кокетничай с собственными пустыми эмоциями. Да и самих сопливых эмоций образцовый директор образцовой школы Екатерина Тимофеевна Данильцева тоже не любила, потому как считала их делом для жизни очень вредным. Была она прямая, строгая и стремительная и любила во всем порядок. А еще больше она любила этот порядок для всех определять, и оттого даже лицо ее, казалось, было похоже на должностную инструкцию. Глянешь в него, и уже хочется бежать, исполнять свои обязанности, напрочь забыв предусмотренные этой же инструкцией какие-никакие права…

– Но, Кать… Ты не поняла, наверное?.. – нерешительно переспросила Надежда Федоровна. – Может, тебе Алена не все рассказала?

– Да все я поняла, господи! И все она мне рассказала! И даже то, как ты перед ней кочевряжилась!

– Кать, но ты-то хоть представляешь, как все это будет? Меня же со свету сживут!

– Да кому ты нужна, со свету тебя сживать! Ну, посудачат, конечно, не без этого. А потом перестанут. А ты терпи! Ради своего ребенка и не такое можно вытерпеть!

– Да я согласна терпеть все, что угодно, но как же я… Своего родного правнука… Или правнучку…

– А ты для начала о внучке своей подумай. А правнучек да правнуков она тебе потом, попозже народит. Кстати, какая она, Аленкина дочка? Как она тебе показалась? Аленка говорит – хорошая девочка. Спокойная, умненькая. Но она же мать, у нее мнение свое, субъективное.

– Да нет, Кать, все так. Дашенька и спокойная, и умненькая. Тебе понравится.

– Ну, значит, и тем более надо помочь девчонке! Пусть завтра ко мне утром приходит. Я ее в 11 «Б» определю. Туда, где Наташа Егорова учится. Ну, та, про которую я тебе рассказывала. Которая с семимесячным пузом в школу первого сентября заявилась. Ой, времена пошли! У твоей-то как, не видно еще?

– Нет вроде…

– А у Егоровой уже на лоб лезет. За парту с трудом садится. Сейчас у нас на дворе конец октября – родит уж, наверное, скоро…

– А что, мальчишка этот, с которым она встречалась, так и не признался?

– Ага, признается он, как же! Ты знаешь, кто у него папашка? И эта, дура наивная, нашла тоже, в кого влюбляться да от кого беременеть! Ладно бы от простого паренька понесла… Может, и помогли бы мы ей чем, прижали бы родителей. Нет, не понимаю я, Надька, нынешних порядков, хоть убей. Ты вот в свое время пузо свое незаконное до последней возможности скрывала, я помню… Все боялась честное имя молодой учительницы, родившей неизвестно от кого, замарать.

– Да помню я, Кать, все помню…

– А эти сейчас ничего не боятся! Да если б в наше время в школе кто рожать собрался… Да это ж скандал! Это ж позор на всю область! Голова у директора школы уж точно бы полетела! А вот теперь… Как будто так и надо. Права ребенка, права ребенка, растуды их мать… Беременность – не та, мол, причина, чтоб из школы выгонять… Дурдом, в общем. Хотя на мой бы характер – я бы и на пушечный выстрел…

Надежда Федоровна испуганно выпрямилась на стуле, взглянула на подругу отчаянно вопрошающе – чего это ты, мол, Кать, и не в тему вовсе… Поймав быстро ее взгляд, та осеклась на полуслове, махнула рукой, засмеялась виновато:

– Ой, прости, Надька. Я и забыла про нашу с тобой проблему… Потому, наверное, и забыла, что она у нас немного другого рода. Егорова-то из 11 «Б» рожать да воспитывать сама собирается. Ну так на то она и Егорова из Синегорска! Судьба у нее, значит, такая. А нам с тобой этого с внучкой твоей допустить никак нельзя.

Аленка-то права – ни к чему им это всё. Тут я ее прекрасно понимаю.

– Я ей предлагала, Кать, у себя ребеночка оставить, а она запретила…

– И правильно запретила! Куда тебе! Здоровья никакого, а туда же! Нет-нет, Надька, это не выход!

– А что, что тогда делать-то? Ну как я его пристраивать буду, как? Это сказать легко, а сделать? Да еще в нашем городке, где все друг друга знают как облупленных?

– Да, проблема… Ну ничего, Надька. Справимся. Придумаем что-нибудь, время есть. И голова на плечах есть. Придумаем, Надька!

– Ты знаешь, Катя… Вот слушаю тебя, и мне все время кажется, что и не я вовсе Аленку тогда родила, а ты… Она и говорит так же, как ты, и уверена в себе так же…

– Ну а как ты думала, дорогая! – довольно рассмеялась Катя. – Мы же вместе с тобой ее воспитывали! Значит, она и моя дочка тоже!

– Кать, а она у тебя про единый экзамен спрашивала?

– Ну да. Спрашивала, конечно. Не только тебе, но и мне тоже, выходит, задачу Аленушка наша задала. Только уж слишком несерьезно она к этой проблеме относится, скажу я тебе! Думает, так это все просто! Вот вынь ей и вложи в руки этот распрекрасный сертификат! Да будь у меня хоть какая-то возможность тот конверт с тестами заранее вскрыть! Аленка же не понимает этих наших заморочек…

– Так ты ей отказала, значит?

– Ну, не совсем чтобы отказала… Я попытаюсь, конечно, что-нибудь предпринять. Можно Семена, конечно, попросить, он же как раз в управлении образования сидит. Но ты же знаешь, какой у меня муж в этом отношении трусоватый! Правда, он свою трусость всегда порядочностью именует, но от этого как-то не легче. Я твоей Алене другое пообещала – репетиторов хороших Дарье организовать. Это без проблем. У меня в школе учителя все хорошие. Я плохих не держу, ты же знаешь. И специалиста по технологии тестирования найду. Раз уж зациклилась твоя Алена на этом чертовом сертификате – что-нибудь придумаем. Не трусь, Надька! Времени у нас в запасе навалом!

– Эх, мне бы чуть-чуть твоей решительности, Катя? – грустно вздохнула-вопросила Надежда Федоровна. – Хоть бы самую малость… Вот ты говоришь, времени у нас в запасе полно, а мне, думаешь, от этого легче? Да я за это время так изведусь, что и живой вряд ли останусь. Легко сказать – родного правнука, да в чужие руки… Да еще самой…

– Ладно, Надя, не паникуй. Не прикрывай, как мой Сёма, трусость свою порядочностью.

По правнуку она изведется, видишь ли. Ладно, не изводись! И с твоей проблемой что-нибудь придумаем. Может, в соседний район рожать отправим… А здесь скажем, что умер, мол, ребеночек. Фу, прости меня, господи, за мысли грешные! Нет, Надька, мы не убийцы, мы все честь по чести сделаем. Чтоб совесть была чиста. Хотя какая уж тут к чертовой матери честь да совесть… Ладно, иди, у меня скоро педсовет начнется. И пусть Даша ко мне завтра прямо с утра придет обязательно! И не трясись там над ней особо, не давай в голове опасные мысли гонять! Раз доверила нам Алена судьбу девчонки, нам эту судьбу теперь и творить надо так, как полагается! Правильно то есть!

Глава 5

Домой Надежда Федоровна ушла рано – все равно в этот день ни дела, ни работы не получалось. Все валилось из рук, и плаксивая досада на свалившуюся так неожиданно на голову проблему никак не желала ее отпускать. Домой, впрочем, тоже идти не хотелось. Будто дом в одночасье стал и не домом ей вовсе, а чужой квартирой, и страшно неудобно стеснять своим никчемным присутствием без того озабоченных проблемами хозяев. Но идти было надо. И надо было находить общий язык с гордой беременной внучкой и готовить ей какой-то ужин…

Даши дома не оказалось. Разобранная постель глянула из комнаты недовольно, будто упрекнула за непривычный беспорядок. А беспорядка Надежда Федоровна не любила. Привычка к сложившемуся с годами уютному одиночеству сама собой предполагала постоянный в доме порядок – нарушать его было некому. Вздохнув, она заправила за внучкой постель, подумав неприязненно: «А что, сама она этого делать не умеет? Я еще и служанкой теперь у нее буду, что ли?» И тут же себя и осадила. А что, что ей еще остается? Ничего и не остается. Да и подумаешь – постель заправить. Вот если б основную проблему можно было решить так же просто…

Даша не появилась и к вечеру, когда промозглые октябрьские сумерки заглянули в окно, принеся с собой и тревогу. Накинув пальто, Надежда Федоровна вышла на улицу, огляделась по сторонам. Странно, куда ж она могла уйти так надолго? В городе никого не знает, подружек еще никаких нет…

– Чего, Надь, оглядываешься? Потеряла кого? – окликнула ее со скамейки у соседнего подъезда баба Люба. Сидела она на скамейке этой очень основательно, уперев в нее руки и болтая не достающими до земли ногами-бревнами в мужских серо-голубых кальсонах и чесучовых ботах. Боты были разрезаны практически до самого мыса, потому что ноги в них за просто так давно уже не влезали – отекали сильно. По этой причине сиживала на скамеечке баба Люба подолгу – чего туда-сюда ходить, маяться только.

– Баба Люба, а вы внучку мою не видели? Я пришла с работы, а ее нету…

– Как не видела? Видела, конечно, – важно произнесла старуха. – Туды вон пошла, в сторону площади. Поздоровалась со мной, все честь по чести. А только штаны опять рваные напентерила. Нехорошо это, Надь, ты ей скажи.

– Скажу, баба Люба. Обязательно скажу.

– Надь, а она что, жить у тебя будет, да?

– Ага, будет.

– А почему? Чего ей с родителями-то не живется? Натворила, что ль, чего?

– Ну почему натворила… Ничего она такого не натворила!

– Тогда говори почему! Лучше уж сразу правду сказать, а то потом слухи пойдут – тебе же хуже будет. Ты знаешь, как добрые люди умеют всякие небылицы придумывать? Оно тебе надо?

– Да нет. Конечно же не надо, баба Люба… – совсем горестно вздохнула Надежда Федоровна, подумав о том, что и не надо будет «добрым людям» вскорости небылицы придумывать. Отпадет у них такая необходимость. Потому что правда, которую так жаждет сейчас баба Люба, и сама собой Дашиным животом наружу выползет. Вот уж «добрые люди» на пересудах всласть оторвутся…

Повернувшись, она торопливо шмыгнула в подъезд, чтоб не вести эту интереснейшую беседу далее, медленно поднялась по узкой лестнице на свой этаж. Зайдя в квартиру, прошла на кухню, присела бочком за кухонный стол. Господи, ну что у нее за жизнь началась… Не жизнь, а маета сплошная. Ни дела, ни работы, ни отдыха человеческого. Сиди вот жди теперь да беспокойся. Как на чужом вокзале…

Ключ осторожно зашуршал в замке, когда на улице совсем стемнело. Надежда Федоровна вышла навстречу внучке в прихожую, смотрела молча, как та стягивает мокрые бескаблучные сапоги с высоченными мягкими голенищами, как небрежно бросает на тумбочку стильную, очень короткую курточку – здесь и не носит таких никто.

– Дашенька, а я тебя потеряла… – пропела она ей ласково-приветливо. – Ужинать будешь? Я отбивные пожарила…

– Нет, не хочу. Спасибо. Меня вообще от мяса тошнит. Даже от запаха.

– Ой, а я и не знала… А вот у меня тут еще творог свежий есть…

– Не хочу. Ничего не хочу!

– Ну, так чаю хоть попей. Будешь чай, Дашенька?

– Ну ладно, чаю давайте, – улыбнулась ей будто через силу Даша, одними только губами. – Только очень горячего, если можно, замерзла я.

– А ты где была-то, Дашенька? – метнувшись на кухню, на ходу спросила Надежда Федоровна.

– Да так, нигде. Гуляла просто. С окрестностями знакомилась, где жить предстоит в ближайшее время.

Даша прошла на кухню, уселась за стол у окна, где только что, ее поджидая, сидела Надежда Федоровна. Вообще это было ее привычное, давно излюбленное место – у окна. Можно сказать, насиженное даже. Самое здесь уютное. Теперь, значит, менять придется дислокацию…

– Ну и как тебе городок наш показался, Дашенька? – проговорила она ласково, ставя перед внучкой большую парадную чашку с чаем.

– Да чему там казаться, господи… Ничего особенного. Площадь да три улицы. Серый тухлый городишко…

– Ну знаешь, – слабо воспротивилась Надежда Федоровна, не снимая с лица приятной улыбки, – зря ты так… Городок у нас очень хороший, между прочим! По сравнению с другими даже благополучный. И чистенький такой всегда… Наш глава местный часто его пешком обходит, следит за порядком.

– А что ему, делать больше нечего, как город дозором обходить?

– Ну зачем ты так, Дашенька? Он очень хороший человек!

– Ой, да ладно… – отвернулась к окну Даша. – Мне вообще без разницы, какой у вас тут глава… Глава маленького серенького городка…

– Так и ваш Санкт-Петербург, между прочим, тоже в основном весь серый, – продолжала заступаться за родной город Надежда Федоровна. Отчего-то очень уж обидно прозвучали для нее внучкины слова. Едва присмотрелась, а туда же, выводы делает…

– Это вы свой городок с Питером сравнивать собрались? – насмешливо вскинула на нее глаза Даша. – Ничего себе… Смело, однако!

– А что? У вашего Питера, между прочим, только фасад красивый, а внутренняя отделка мало чем от нашего городка отличается! Та же кругом убогость, если присмотреться. Та же серость. А про чистоту я уж и говорить не буду! Навели лоск к праздникам на главных улицах, а отойди подальше – та же серость, только еще и грязная!

– Зато эта серость совсем другого рода, знаете ли. Эта серость соседствует с золотом, с благородством, с историей! С интеллектом, наконец! И не надо даже и сравнивать! Такие сравнения как-то оскорбительны, знаете ли! Нравится вам жить в своем сером городе, и живите на здоровье! А Питер не трогайте!

– Хорошо-хорошо, Дашенька. Я не буду сравнивать, – быстро сдала позиции Надежда Федоровна, перепугавшись неожиданной внучкиной горячности. А может, вспомнила, как Алена ее просила с Дашей не спорить. И не надо, пожалуй. Не надо, а то и впрямь, похоже, на юное хамство нарваться можно…

– Ты вот что, Дашенька… Тебе надо с утра завтра в школу пойти. Документы мама твоя отдала, тебя уже зачислили в 11 «Б». Ты зайди прямо с утра к директору, к Екатерине Тимофеевне, она тебя ждать будет.

– На смотрины, что ли?

– Ну почему на смотрины? Просто познакомиться хочет. Мы с ней давние подруги, и маму твою она очень любит…

– Да, я про эту любовь знаю, мама рассказывала. Ладно, зайду, – махнула рукой Даша. Потом, помолчав, спросила: – Бабушка, а в чем здесь вообще в школу-то ходят? Меня в джинсах не выгонят?

– По-моему, в джинсах лучше не ходить, Дашенька? Они у тебя такие авангардные… Боюсь, не поймут.

– Ой, да какие авангардные! Мода позапрошлого сезона. А может, у вас тут вообще в школу в парандже ходят!

– Нет, в парандже не ходят. Обыкновенно ходят. В юбках, в брюках…

– Ладно, юбку надену, – вмиг сникнув, будто устыдившись своего вежливого хамства, проговорила Даша. – Сейчас достану, поглажу. Где у вас утюг, бабушка?

– Ой, да я сама поглажу, Дашенька! А ты, если хочешь, спать пораньше ложись. Или телевизор посмотри? Или вон книжку какую почитай? Там, на полке в твоей комнате, книжки всякие есть…

– Ладно, почитаю. Спасибо, бабушка. И в самом деле пойду лягу.

Даша поднялась из-за стола, снова улыбнулась одними только губами и не моргнула даже. Странными были у девчонки глаза – Надежда Федоровна чуть поежилась, в них заглянув. Красивые, промыто-блестящие и в то же время неживые будто. Застывшие, как у дорогой куклы.

Даша зашла в свою комнату, лениво опустилась на постель поверх аккуратно разглаженного руками Надежды Федоровны покрывала. И вовсе не хотелось ей хамить! Отчего-то само собой так получалось. Не на ком было больше сорваться, кроме как на доброй бабушке Наде. Да, неприютно и тошно было у Даши на душе.

Еще тошнее, еще отчаяннее, чем дома. Поскорей бы уж привыкнуть к этому убогому новому месту… Может, надо как-то отвлечься? И в самом деле, почитать, что ли?

На полке с книгами Даша не нашла для себя ничего интересного. Классика в основном, но как-то не тянуло ее сейчас ни на Толстого, ни на Достоевского. Нельзя сказать, чтоб она их не любила вовсе, просто не полезет сейчас ей в голову серьезное чтение, и все тут. Вот в родной и привычной обстановке, да еще при отсутствии неразрешимых проблем с удовольствием бы полезло, а теперь нет, уж извините, дорогие классики… Вздохнув, она извлекла из чемодана купленную еще в аэропорту книжку в блестящей лаком яркой обложке, брезгливо бросила ее на кровать. Вот это то, что надо. Вот это для нее теперь самое подходящее чтиво. Пустое и самонадеянное. И несерьезное. А как еще можно относиться к амбициозным рассуждениям о месте в жизни каждой уважающей себя женщины всякого рода штучек-заморочек-тряпочек? Серьезно, что ли? Хоть развлечься можно, и за то спасибо… Вот и получай, Даша Кравцова! Дожила! А лучшего чтения ты сейчас и недостойна, раз по своей глупости оказалась в этом занюханном городишке! И удовольствуйся теперь тем, что оглядывались на тебя сегодня с завистливым уважением местные жительницы, когда ты прохаживалась по серым его улочкам, напялив на себя по привычке те самые штучки-заморочки да стильные тряпочки, оду которым с таким упоением пропела эта юная авторша… А еще – поучись у нее же, как правильно себе мужа-олигарха сыскать. А что? Раз пошла такая пьянка… Хотя нет, с мужем-олигархом – это уже перебор. Совсем он ей без надобности. Она б с удовольствием сейчас кучу разных мужей-олигархов на одного совсем даже небогатого, а очень даже бедного океанолога променяла…

Поюродствовав вволю над собой и над юной писательницей – ей-то за что досталось, господи, – Даша отбросила книжку, свернулась в комочек и закрыла глаза. И стала думать о Дэне. Как плохо, что она в нем ошиблась. Как жаль, что она в нем ошиблась. Придется пережить, что ж… Ничего-ничего, она все это переживет, ведь кончится же все это когда-нибудь! И тоска эта кончится, и беременность кончится, и серый противный городок тоже кончится! Надо просто собраться в кулачок и переждать, и пережить! И все у нее будет. И Москва будет, и жур-фак будет, и работа интересная и захватывающая будет, и папа все-таки пробьется в самые главные парламентские какие-нибудь вице-спикеры… А потом в спикеры…

А когда у нее все это уже будет, она обязательно встретит Дэна. Случайно, где-нибудь в метро. Подойдет, улыбаясь весело, спросит, как дела… А он будет смотреть на нее во все глаза и изо всех сил жалеть, что так тогда и не позвонил… Или нет, не так! Все будет не так! Ее непременно пошлют от редакции с заданием в институт океанологии – интервью брать. Она зайдет к нему в кабинет легкой стремительной походкой, улыбаясь, с диктофоном, в строгом стильном костюмчике с короткой юбкой… А потом будет задавать ему всякие умные вопросы, а он смутится страшно и тоже будет смотреть во все глаза, а потом изо всех сил жалеть, жалеть… А она только рассмеется в ответ весело и пойдет себе дальше. Потому что у нее к тому времени уже все будет хорошо! И свой дом, и муж, и Канары с Альпами, и Париж с Лондоном… А Дэн пусть жалеет! И пусть никогда не узнает о том, что где-то в семье хороших и со всех сторон положительных усыновителей растет его ребеночек…

В этом месте ее мстительные мысли о Дэне почему-то запнулись. О ребенка и запнулись, наверное. И покатились кубарем, больно ударяя во все места – в сердце, в голову, в чуть уже оттопырившийся живот. Хоть и не видно еще постороннему глазу, но она-то чувствует, как он неумолимо нагло выползает из прежнего своего подтянуто-плоского состояния! И мало того что выползает, он теперь будет расти как на дрожжах. Каждый день. И там, внутри этого живота, будут расти так же ножки и ручки, глазки и носик и вся голова… Он будет там кувыркаться и плавать, не зная, что природа ошиблась местом и поместила его совсем не в тот живот, откуда его будут ждать с нетерпением. Хотя все равно же кто-то его должен ждать! Пусть это будет какая-нибудь сложившаяся пара, которой он до зарезу просто необходим. А у нее, у Даши Кравцовой, этого самого «зарезу» пока не наступило. Ну не знает она пока, что ей с ним делать! Вот был бы рядом Дэн, она бы знала. Но Дэна нет. И не будет уже никогда, по всей вероятности…

Глава 6

Утром Даша, вежливо постучав, вошла в кабинет к Екатерине Тимофеевне, представилась по-деловому:

– Я Даша Кравцова. Здравствуйте.

– Ну, здравствуй, здравствуй, Даша Кравцова! – энергично поднялась ей навстречу директриса. – Вот, значит, какая ты, Аленкина дочка… А ну, дай я тебя рассмотрю хорошенько! Пощупаю-потрогаю…

Сердечно улыбаясь, она пошла к ней, раскинув руки, но Даша от ее объятий сумела очень ловко уклониться, быстренько усевшись на один из гостевых стульев, стоящих рядком вдоль стены, и Екатерине Тимофеевне ничего не оставалось более, как сесть с ней рядышком и лишь слегка приобнять за плечи.

– Ты не трусь, Дашенька, я ни о чем таком тебя спрашивать не буду. Как получилось, так получилось. В школу я тебя приняла, учись спокойно. А там видно будет. И не бойся ничего. И сама пока не рассказывай никому о своем интересном положении, не давай повода для пересудов. Успеют еще, наговорятся.

– Да я и не собиралась никому рассказывать, – глядя прямо перед собой, ровно проговорила Даша.

– Мама сказала, ты очень хорошо в своей гимназии питерской училась…

– Да, я хорошо училась. И гимназия у нас отличная.

– Вот и хорошо. Значит, проблем здесь у тебя не будет.

– Хм… Еще бы… – удивленно повернулась к директрисе Даша. – Это после нашей-то питерской гимназии?

– А ты не очень-то задавайся, маленькая гордячка! – потрепала ее по плечу Екатерина Тимофеевна. – У нас тут, знаешь, преподают науки школьные не хуже! И учителя просто замечательные есть. Вот осмотришься и заниматься начнешь усиленно. И репетиторские занятия организуем.

– А мама говорила, что вы сертификат по ЕГЭ…

– А вот с этим делом пока ничего не известно, Дашенька. Не будем загадывать. Мама твоя погорячилась, конечно, решив, что это все для меня просто. Сразу говорю – не просто. А теоретически невозможно даже.

– Ну нет, так и не надо, – снисходительно улыбнулась ей Даша. – Чего вы волнуетесь так? Подумаешь! Я ж понимаю – ерунда все эти сертификаты… Просто мама моя мне вас так представила, будто вы все на свете можете. Даже самое невозможное. Вот я и подумала… А раз нет, так и не надо!

– Да, я вижу, ты с характером девочка! – засмеялась вполне дружелюбно Екатерина Тимофеевна. – Разрешаешь, значит, мне не волноваться? Ну, спасибо тебе… Молодец, нигде не стушуешься. Вот и мама твоя такой же была в юности. Ты ей слово, а она тебе два… Ну, иди в класс, сейчас звонок будет. У вас первым уроком математика, Анна Васильевна тебя представит. Класс хороший, спокойный…

– Спасибо, Екатерина Тимофеевна.

– Да не за что, девочка. Ну, с Богом. Иди…

Проводив Дашу глазами, она вздохнула коротко и на миг отпустила с лица приветливо-добродушное выражение, подумав при этом, что девчонку Алена вырастила какую-то слишком уж балованную, нагловатую да спесивую – даже не улыбнулась ни разу. Хотя бы из вежливости ответную приветливость могла изобразить. Сама с собой делов натворила, а ведет себя как принцесса английская, приехавшая с благотворительной миссией к голодающим африканским детям… Хотя тут же и подумалось вдруг: а как она еще себя вести должна, интересно? Плакать-извиняться, что ли? Нет-нет, молодец девочка. Наоборот, правильную установку взяла. Спесивая сдержанность – очень хорошая для нее защита в создавшейся ситуации, как бронежилет в бою…

В класс Даша вошла вместе с маленькой, похожей на серую мышку в больших очках учительницей Анной Васильевной. Окинув Дашу быстрым оценивающим учительским взором, Анна Васильевна проговорила громко куда-то в район огромной таблицы Менделеева, расположившейся на противоположной от учительского стола стене:

– Ребята, это вот Даша Кравцова. Она будет учиться в вашем классе. Знакомьтесь.

– Ух ты! Откуда чувиха? – весело проговорил звонкий юношеский голосок с последней парты. – Пусть расскажет! Мы тут новеньких чувих любим, да еще таких классных… Откуда ты, прекрасное созданье?

– Ну, пресс-конференцию с Дашей вы проведете потом, если Даша не возражает, конечно. И про чувиху, и про созданье потом поговорите. А сейчас займемся математикой. Ты не возражаешь, Даша?

– Нет. Не возражаю, – очень серьезно ответила Даша – Куда мне сесть, Анна Васильевна?

– А вон, рядом с Егоровой место свободное…

– Так она ж с Егоровой не поместится, Ан Васильна! – снова прозвенел шустрый голосок с последней парты. – И вообще, это место у нас для пассажиров с детьми, как в автобусе…

Под прокатившийся по классу легкий смешок Даша прошла до свободного места, уселась за стол, и, мельком взглянув на свою соседку, замерла в священном ужасе, и долго не могла еще оторвать взгляда от ее огромного круглого живота, совершенно вызывающе и вольно расположившегося под столешницей. «Вот это да! Вот это я уселась! Интереснее не придумаешь!» – промелькнула в голове быстрая мысль и тут же выскочила. Вернее, Даша вытолкнула ее из головы торопливо-испуганно, поняв, что весь класс очень уж исподтишка, но в то же время достаточно пристально наблюдает за ее реакцией. Быстро отвернув голову, она сосредоточенно закопошилась в сумке, всем своим видом показывая, что уж простите, конечно, люди, хоть это все и интересно очень, и завлекательно, но мне, мол, никакого дела нет до этого вашего живота. Подумаешь, живот. И не такое, мол, видели…

– Сегодня повторим пройденный материал, ребятки, – усевшись на свое учительское место, проговорила Анна Васильевна. – А для начала посоревнуемся немного. Я вам дам логарифмическое уравнение, решайте. Кто первый решит – получит пятерку в журнал. И будет освобожден от контрольной. Итак, приготовьтесь. Как только я напишу уравнение на доске, время пойдет…

«Ого! Как у них тут круто! – насмешливо подумала Даша, наблюдая, как по классу прошел торопливый ропот. – Соревнование, значит. Ну ладно, сейчас посоревнуемся. Уж что-что, а логарифмические уравнения для нас, неизвестных здесь «чувих», никогда никакой трудности не представляли…»

– Так а чего соревноваться-то, Ан Васильна? – протянул с задней парты знакомый уже вредный голосок. – Все равно Егорова быстрее всех решит. У нас-то одна голова думает, а у нее сразу две! Пусть она тогда нам фору дает, что ли…

– Марков, ты меня достал. И пяти минут не прошло, а уже достал. Хочешь, чтоб я тебя опять из класса выгнала? К директору на беседу хочешь? – спокойно произнесла Анна Васильевна, подходя к доске. – И вообще, Марков… По-моему, не стоит так уж открыто демонстрировать свою зависть в отношении чужих способностей. Тем более такими вот дурными нападками. Тем более Наташа Егорова на них и не реагирует вовсе…

Поняв, что ее беременная соседка и есть та самая Наташа Егорова, Даша мельком взглянула в ее сторону, будто проверить решила, в самом ли деле она «не реагирует» или притворяется. И наткнулась на спокойный взгляд карих глаз на бледном личике с прозрачной, слегка даже голубоватой кожей. Глаза и впрямь были «нереагирующими», очень умными и очень спокойными. И спокойствие это происходило вовсе не из равнодушно-нарочитого «нереагирования», а из странного и, как показалось Даше, очень уж по-женски мудрого, светлого, иконописного даже смирения. Такого пронзительного, что у нее мороз по коже прошел. Хотя личико у этой беременной девочки-женщины было, в общем, совсем простецким, круглым и плоским, как луна, с приплюснутым широким носиком, с размыто-припухшим бантиком детских губ, с маленькими русыми кудряшками на висках, не сумевшими вписаться в строго-гладкую, собранную в толстый хвостик русую блестящую гриву. Девочка как девочка, в общем. Типичная заучка-отличница. А вот поди ж ты – беременная…

– Так, внимание! – объявила от доски Анна Васильевна. – Все сосредоточились, решаем! Время пошло!

Даша, усмехаясь и сама себя подхваливая, в два счета справилась с заданием и хотела было уже снисходительно-небрежно протянуть вверх руку, сигнализируя о своей так просто заслуженной в этом коллективе первичности, и голову уже подняла, но вдруг обнаружила с удивлением, что Наташина рука уже поднята. Скромно очень, будто виновато даже тонкая ручка-палочка уперлась локотком в столешницу, и тонкие пальцы торчат пряменько, прижатые тесно один к одному, будто сведенные судорогой…

– Молодец, Наташа. Как всегда, молодец, – тихо похвалила ее Анна Васильевна.

Даша обалдело откинулась на спинку стула, с возмущением уставившись на свою соседку. Ничего себе тихоня! Взяла и обошла на повороте! Это ее, Дашу Кравцову, у которой отродясь по математике меньше пятерки не было! Беременная «тихоня», словно прочувствовав каким-то образом Дашино возмущение, быстро заглянула ей в тетрадь и вдруг снова потянула руку вверх и даже затрясла ею в немом требовании.

– Что случилось, Наташа? – удивленно переспросила ее Анна Васильевна. – Я тебе пятерку в журнал уже выставила, можешь завтра на контрольную не приходить…

– Да нет, я не о том… Вы извините меня, но мы с новенькой, оказывается, одновременно уравнение решили! Я-то подняла руку, а она не стала…

Голосок у Егоровой оказался чистым и звонким, немного писклявым даже. Совсем девчачьим, в общем. Даша с удивлением на нее взглянула и поморщилась – вовсе она не нуждается ни в каком таком заступничестве!

– Правда? Сейчас посмотрим… – встала и пошла торопливо в их сторону Анна Васильевна. – Ну-ка, ну-ка…

Склонившись над Дашиной тетрадью и пробежав глазами по аккуратным строчкам решения, она слегка тронула Дашу за плечо и проговорила, улыбнувшись:

– Ну что ж, девочки, хорошо! Пусть будет все по справедливости. Новенькой я тоже ставлю пятерку. Напомни мне свою фамилию, я забыла…

– Мне не надо пятерку. Спасибо, – холодно произнесла Даша.

– Почему? – вытаращив глаза от удивления, на ходу обернулась к ней Анна Васильевна. – Почему не надо?

– Потому что это неправильно. Не должно быть так, – спокойно пояснила Даша.

– Почему? – снова повторила Анна Васильевна заинтересованно.

– А это логике вещей противоречит. Той логике, что лучший уже по определению должен быть только один. Если лучший – значит, единственный.

– Но ты же решила, я видела… – повернув к ней голову, тихо проговорила умная и беременная Наташа Егорова. – И кто лучше, кто хуже, тут вовсе ни при чем. Тут дело только в быстроте реакции…

– О! Егорова сейчас нам про быстроту реакции будет рассказывать, слушайте все! – весело-бодренько прозвучал из задних рядов тот же смешливый голосок. – Давай, Егорова, научи, а то наши чувихи от тебя по быстроте этой на порядок отстали!

Даша не выдержала и резко обернулась, чтоб посмотреть наконец на обладателя этого противного зловредного голоска. Впрочем, как и ожидалось, ничего интересного она там не увидела. Ничего такого особенного. Типичный маленький востроносый доходяжка с покушением на крутой ультрамодный прикид, купленный мамкой на последние зарплатные деньги на местном рынке. Такие, наверное, в каждом классе есть. С комплексом Наполеона. И правильно эта гордо-беременная Наташа делает, что не реагирует на его глупые выпады. А впрочем, ей-то до всего этого какое дело? Пусть не реагирует, ее проблемы…

Пятерку Анна Васильевна в журнале ей все-таки поставила. А следующим уроком была литература. Проходили на уроке «Мастера и Маргариту», и Дашина душа, сидя в теле, немножко ныла и маялась от желания прекратить это безобразие. Потому что, как Даша искренне полагала, нельзя «Мастера и Маргариту» так вот наскоком «проходить». Ну что это за свинство, в самом деле, взять протоптаться так коллективно по любимому произведению! Его читать надо, а не маяться в занудном повторении за учителем «образов» и «смыслов». Да, плохо у них тут с преподаванием литературы, очень плохо…

Соседка ее тоже весь урок литературы проскучала. Сидела, напряженно выпрямив спину и обхватив под столом тонкими ручками свой живот. А один раз Даше послышалось, как она пискнула тихонько и чуть качнулась корпусом вперед и даже губу нижнюю прикусила. И Даша дернулась вслед за ней слегка, будто и через нее прошло неведомое ощущение боли-опасности. А что делать, задергаешься тут. И сама вот так же скоро будет пищать, да качаться, да губу себе прикусывать…

С последнего, шестого урока Наташа ушла. Смылась удивительно незаметно, пока Даша занималась процессом ведения вынужденного вежливого диалога с желающими поближе с ней познакомиться. Таких желающих, впрочем, немного и отыскалось – пара скромных местных ботаников да несколько девчонок-простушек, весело и жадно ее разглядывающих. Остальной коллектив, который слегка покруче будет, к ней пока присматривался осторожно. Что ж, тоже понятное дело. Так присматриваются поначалу ко всем новеньким во всех школах, независимо от их социального и территориального положения. От Москвы, как поется в старой песне, до самых до окраин. С южных гор и до северных морей…

В общем, первый школьный день прошел для Даши относительно успешно. И школа оказалась терпимая, чистенькая такая. Ничего, жить можно. Вернее, пережить. А потом, мама права, она этот никчемный отрезочек жизни выкинет из себя и забудет все, что с ней здесь было. Да и вообще, не одна она такая, как оказалось! Значит, не такой уж и новостью сногсшибательной будет ее школьная беременность, спасибо за это Наташе Егоровой. Протоптала дорожку…

Домой Даша пошла неизведанной пока дорогой, чтоб подольше получилось. Что ей там делать-то, в убогих четырех стенах? Лучше уж пройтись, раз погода милостиво позволяет. Хотя и холодно, конечно, но зато свежо и звонко, и запахи всякие сырые-вкусные от земли идут. А вон в том дальнем скверике, наверное, и совсем хорошо…

– Даша! – вдруг услышала она за спиной слабый голосок и обернулась растерянно. Хм, никого… Кажется ей, что ли? Глюки начались? – Даша! Я здесь, на скамеечке! Помоги мне, пожалуйста!

Вглядевшись повнимательнее в пространство за мокрыми ветками кустов, растущих плотной стеной по краям маленького то ли скверика, то ли заброшенного прогулочного бульварчика, Даша обнаружила на дальней скамейке маленькую фигурку, и не фигурку даже, а что-то невразумительно-человеческое и пополам сложившееся. И в следующую уже секунду поняла, что это и есть та самая Наташа Егорова, о которой она только-только подумала. И еще поняла, что ей, Наташе Егоровой, очень плохо. Что происходит с ней сейчас именно то, чего сама Даша боялась до ужаса и о чем пока и помышлять не хотела. Ну почему, почему она пошла домой именно по этому то ли скверику, то ли бульварчику! Откуда ж она знает, что ей со всем этим теперь делать?!

Вздохнув, она проломилась через мокрые и будто недовольные ветки кустов, торопливо подошла к скамейке, присела перед Наташей на корточки.

– Эй, я здесь… Чего у тебя?

– Чего, чего… Рожаю я, непонятно, что ли? – проговорила сквозь слезы Наташа.

– А почему здесь? – тупо переспросила Даша, удивленно моргнув. – Надо же в роддоме…

– Да не дошла я до роддома! Схватки у меня, прямо ножом режет… У тебя мобильник есть?

– Есть, конечно… А что? – ничего не понимая от испуга и будто не слыша своего голоса, пролепетала Даша.

– Ну чего ты, как тупая, ей-богу… – сквозь слезы провыла-проговорила Наташа, подняв к ней голову. – Вызови «скорую» скорей! Сижу-сижу тут, хоть бы кто мимо прошел…

Она снова согнулась-скрючилась в очередном приступе и снова застонала-закряхтела страдальчески, отчего Даша совсем уж затряслась нервной испуганной дрожью, пытаясь лихорадочно выудить из сумки спасительный мобильник.

– А как, как у вас тут «скорую»-то вызывают? – почему-то во весь голос закричала она, оглядываясь на плотную стену кустов, закрывающую их от бульварчика. – Черт, и нет никого… Хоть бы один человек прошел…

– Да как везде вызывают – ноль три! Вызывай быстрей, Даша! Не могу больше! – так же прокричала ей в ответ Наташа.

Прицелившись и крепко зажав в руке мобильник, Даша успешно попала острым ноготком в нужные кнопочки и заговорила-завизжала испуганно в быстро откликнувшуюся трубку:

– Ой, ой, вы приезжайте, пожалуйста, побыстрее! Пожалуйста! Тут на скамейке девушка рожает!

– Успокойтесь, не кричите! – осадила ее трубка бодрым женским голосом. – Во-первых, те, которые девушки, рожать не умеют. А во-вторых, что это за скамейка такая и где она находится?

– Я… Я не знаю… Я сейчас спрошу! – растерялась от этой спокойной бодрости Даша, но одновременно и в себя пришла немного. Наклонившись к Наташе, спросила быстро: – Мы где сейчас? Как им сказать?

– Угол улиц Чапаева и Луначарского… В скверике, с правой стороны… – громко простонала Наташа.

Даша собралась было произнести поскорее в трубку заветный ориентир, но женщина на том конце провода быстро проговорила:

– Я слышала. Поняла, где это. Скоро придет машина, ждите.

«Скорая» и впрямь приехала очень быстро. Бывает же, и пяти минут не прошло, как замелькали над стеной ровно подстриженных кустов синие лучики мигалки и то ли скверик, то ли бульварчик огласился противно-спасительным воем сирены. Надо же – Даша и не знала, каким сладостным для уха может быть этот звук! Две дюжие тетки в куртках поверх светло-зеленых медицинских одежд прорвались, чертыхаясь, через кусты и бегом рванули к скамейке – Наташа уже истошно кричала. А может, крик этот был самую малость и радостным. А что? Теперь, слава богу, можно и покричать вволю. Теперь уже не страшно. Теперь спасение вот оно, рядом, по мокрой и грязной лужайке бежит…

– Девушка, помогай! – быстро приспособили Дашу к своему медицинскому делу тетки. – Чего стоишь, рот раззявила? Сумку вон ее возьми, шапку… Ты с ней поедешь или как?

– Я?! – распахнула на них глаза Даша. – А что, можно? Если можно, я поеду, конечно…

В машине, лежа на носилках и тяжело дыша, Наташа потянула ее за руку, проговорила торопливо:

– Даш, ты к моей бабушке сходи, пожалуйста… Прямо сейчас сходи… Она потеряла меня, волнуется… И сумку с учебниками отнеси, ладно?

– Ладно. Схожу. А адрес? Адрес-то скажи! Куда идти-то?

– Пролетарская, пятнадцать…

– А квартира какая?

– Да это домик, Даш. Маленький такой. Найдешь.

– Ладно, найду, ты не волнуйся.

А в следующую уже секунду девочка Наташа Егорова снова напряглась в очередном приступе нестерпимой взрослой боли.

– Ничего-ничего! – похлопала ее по плечу одна из врачих. – Нормально успеваем, не бойся. Где-то через час только родишь… Как тебя угораздило на скамейке-то оказаться?

– Да я из школы шла… После уроков… Думала, посижу немного, и пройдет…

– Слышь, Валентина Петровна, из школы она шла! После уроков! – насмешливо обратилась веселая врачиха к своей товарке, расположившейся на переднем сиденье. – Шла-шла, между уроками родить решила… Ну и времена пошли, ага?

– Да ладно тебе, Лида, не пугай девочку, – обернулась к ним сердобольная Валентина Петровна. – И что с того, что из школы шла? Наше с тобой дело – до роддома вовремя довезти…

Ни жива ни мертва от пережитого, Даша выбралась из машины, с трудом распрямилась на ватных ногах перед крыльцом желтого приземистого одноэтажного строения. Роддома, судя по всему. Стояла, испуганно прижав к груди сумку с Наташиными учебниками, смотрела, как тетки, подхватив под мышки, затаскивают Наташу на невысокое крыльцо. Голова ее все время запрокидывалась в немом страдании, и ноги подгибались, будто ломались жалко и некрасиво в худых коленках. «Боже, я так не хочу, не хочу…» – истерически произнесла про себя Даша и, быстро отвернувшись, пошла по незнакомой улице, по-прежнему с силой прижимая к груди простенькую сумку с Наташиными книгами. Ее собственная сумка, шикарная и очень кожаная, болталась на длинном ремне, поколачивая по боку, и ноги в тонких колготках, открытые холодному ветру в довольно-таки приятном для глаза пространстве между юбкой и сапогами, совсем замерзли и покраснели, но она ничего такого не замечала, брела и брела себе незнамо куда, притягивая любопытные взгляды редких прохожих. Потом резко остановилась, вспомнив, что надо же сходить на улицу Пролетарскую, в дом пятнадцать, она же обещала…

Пролетарская улица, как сообщила первая встречная разговорчивая женщина, оказалась совсем недалеко и полностью, как подумала Даша, оправдывала свое историческое название. То есть лепились на ней один к одному небольшие приземистые домики с облупленными от дождей и ветров наличниками, где-то более или менее пряменькие, а где-то и порядочно вросшие в землю. Пролетарская рабочая окраина. Можно фильм про горьковскую Ниловну снимать – с декорациями не ошибешься. И грязь непролазная из того же сюжета. Наверное, бабушкин местный глава улицу эту стороной обходит в своих обязательных строгих дозорах. Наверное, он по каким-то другим улицам ходит…

Слава богу, домик под номером пятнадцать оказался как раз из ряда тех, которые еще ничего себе. Крепенький такой. Даша долго добросовестно стучала в закрытые воротца, потом догадалась дернуть за неказистую веревочку, и дверца, как в сказке, сама собой открылась. Внутри, во дворе, оказалось довольно уютно и чистенько: под навесом притулилась аккуратная поленница дров, вокруг забора земля была вскопана и огорожена стоящими уголком кирпичами – так обычно огораживают клумбы в старых парках, стремясь, наверное, к приятному для глаз отдыхающих дизайнерскому совершенству. И от калитки к крыльцу с домотканым чистеньким ковриком тянулась такая же дорожка, мощенная красными кирпичами. Даша прошла по ней осторожно, вежливо вытерла о коврик ноги, постучала в окрашенную голубой краской дверь.

– Натка, ты, что ль? Заходи, чего стучишь-то? Открыто же! – послышался из домика приветливый и одновременно сердитый слегка голос. – Я уж потеряла тебя…

– Нет, это не Наташа, это я… Извините… – робко проговорила Даша, просовывая голову в дверь. – Меня Наташа попросила, чтоб я к вам зашла. Учебники вот…

– А Натка где? – выкатилась ей навстречу полная пожилая женщина, похожая на совершенно уж сказочную бабушку – и в белом чистом платочке на голове, и в фартучке, и с ямочками на чуть одрябших щечках, и с руками, осыпанными до локтя белой мукой. Руки она старалась держать на весу, и оттого поза ее оказалась совсем уж неуклюже-растерянной, словно Даша была привидением, случайно забредшим во двор ее домика среди бела дня.

– А Наташа уже в роддоме… Сейчас только увезли… – пролепетала Даша, скромно стоя у порожка и переминаясь с ноги на ногу. – Вот, она учебники просила отнести…

– Как в роддоме?! – ахнула испуганно старушка. – Да ей же еще и срок не вышел! Еще ж две недели надо ходить!

– Ну, я не знаю… – будто оправдываясь, пожала плечами Даша. – Она с последнего урока ушла, а потом ее по дороге прихватило…

– А ты кто такая будешь, девушка? Учишься вместе с Наткой, да? Чего-то не припомню я тебя… Да ты заходи, заходи в дом, чего на пороге мнешься? Ой, надо же, не доходила Натка две недели-то… А я и не готова еще, и одеяльце у меня не дошито…

Развернувшись, она поковыляла уточкой в дом, махнув Даше приглашающе белой мучной ручкой. Торопливо скинув сапоги, Даша последовала за ней и очутилась на небольшой чистенькой кухне. Все здесь было уютно и к месту приспособлено, и вкусно-кисло пахло хорошо подошедшим дрожжевым тестом. Готовый уже пирог, гордо блестящий верхней корочкой от щедрой промазки подсолнечным маслом, красовался на противне около плиты, и хозяйка, по всей видимости, как раз намеревалась отправить его в печь, да была отвлечена от этого хорошего занятия Дашиным приходом. Даша сглотнула судорожно – так вдруг захотелось ей этого самого пирога, с чем бы он там ни был внутри, пусть хоть с котятами! Просто до смерти захотелось!

– Заходи, заходи, девушка! Сейчас мне все в подробностях про Натку обскажешь – что да как! – быстро и деловито суетилась по кухне старушка. – Сейчас, я только пирог приставлю, а то перекиснет…

Ловко справившись с поставленной задачей и вымыв под звенящим рукомойником пухлые ладошки, она уселась напротив Даши за маленький квадратный стол, покрытый веселенькой клеенкой с голубенькими глазками да лапками.

– Ну, рассказывай… Как тебя звать-то, все никак не спрошу?

– Я Даша. Даша Кравцова…

– А я, стало быть, Зинаида Тимофеевна, Наткина бабушка. Баба Зина то есть. Где ее прихватило-то? Прямо в школе, что ли?

– Нет, не в школе. Она с последнего урока еще сбежала, а я домой по незнакомой дороге пошла, ну и услышала – зовет из-за кустов кто-то! Смотрю – а она на скамейке сидит, согнувшись… А «скорая» быстро приехала! Сказали, через час родит уже.

– Ой, господи, как все быстро-то! И опомниться не успели…

– Зинаида Тимофеевна, а Наташины родители где? На работе? Им, наверное, позвонить надо? Сказать, что она в роддоме уже?

– Да некому звонить, Данечка… – вдруг тяжело вздохнула старушка. – Матерь-то Натки-на и слышать ни про какого внука не хочет. Опозорила, говорит, ее дочка на весь свет божий. Натка уж давно ушла от нее, у меня теперь живет. А ей хоть бы что! И не интересуется даже дочерью. Как будто и нет ее для нее больше. Вот зараза какая…

– А отец? Отец у Наташи есть?

– Да есть, только, как говорится, не про ее честь! Сын это мой. Бросил он жену-то, Наткину мать, стало быть, к другой бабе да в другой город уехал. Ох и семьища у него там! У бабы его было двое, да еще и третьего народили. Бедно живут. Он и рад бы Натке помочь, да нечем. Самому бы помог кто…

– Ничего себе… – возмущенно прошептала Даша. – А ребенка что, она сюда принесет? К вам?

– Ну а куда ж еще? Мать ее к себе и на порог не пустит. Конечно, у нее бы Натке с ребенком получше было, все-таки квартира теплая, благоустроенная, и печку топить не надо, и вода всякая тебе под боком бежит.

– Ничего себе… – снова тихо пробормотала себе под нос Даша, оглядываясь. Значит, тут ни воды у них нет, ни отопления… Как же можно с ребенком? Нельзя же…

Вдруг подумалось ей почему-то о маме. Странно так – с чего бы? В какой такой связи? Никакой вовсе и связи нет с ее очень благополучной, очень разумно устроенной мамой и этой жестокой женщиной, Наташиной матерью, вероломно выгнавшей из дома с водой и отоплением беременную дочь. Ее-то, Дашу, ведь никто не выгонял! Ее здесь спасают просто! Разумно, так сказать, оберегают от надвигающейся проблемы, ищут такие же разумные пути выхода… Хотя, если с другой стороны посмотреть – результат-то все равно один. Ребенка от девчонки-школьницы никому не надо. Хоть так посмотри, хоть этак. Разницы-то никакой. Наташа оказалась у бабушки, и Даша оказалась у бабушки. Они, конечно, очень разные по комфорту, бабушки эти, но результат-то все равно один и тот же…

– И что? И как вы теперь жить будете? Здесь, с ребенком? – невесть откуда взявшимся менторским тоном спросила Даша, глядя по сторонам. Отчего-то обидно Даше стало, вроде непонятно и почему. Обидно, и все! Неправильное что-то было в услышанной ею от бабы Зины грустной Наташиной истории. Не сочеталась как-то эта история с окружающим пространством. Вот как, как здесь можно вырастить ребенка, скажите? Да еще и одновременно школу закончить? А на какие такие деньги? На бабушкину пенсию, что ли? Фу, глупости какие…

– А где ж нам еще с Наткой жить, Дашенька? Здесь и будем. Правда, Натка-то у матери прописанной числится. Я узнавала, ей тоже с ребенком жилплощадь полагается! Мне женщина одна умная обсказывала, которая защитой детей занимается. По закону, говорит, полагается… Ничего-ничего, мы потом с ней, с Наткиной матерью-то, еще повоюем!

– Да как же – повоюем! У вашей внучки судьба, можно сказать, разрушилась, а вы неизвестно за что воевать собрались! У нее же теперь ничего уже не будет, у Наташи вашей! Ни образования, ни работы хорошей! Вы хоть понимаете это? Да и вообще… Как она сможет ребенка-то вырастить в таких условиях? Вы бы лучше подумали о том, как внучке помочь! – размахивая руками, сердито заговорила Даша, сама удивляясь своей неожиданной горячности.

– А я и помогу, как смогу! Я не совсем старая еще. Вывожусь еще с дитем, успею…

– Да я не в том смысле! – досадливо махнула рукой Даша. – При чем тут вывожусь не вывожусь…

– А в каком таком смысле? Чего-то я никак в толк не возьму, о чем ты речь ведешь, девонька. Какие такие смыслы все ищешь? Ну, родила девка… Рановато, конечно, да и без мужика еще… Да чего уж теперь поделаешь-то?

– Да как это – чего? Можно ведь и не забирать ребенка из роддома… Можно ведь и на усыновление хорошим людям отдать…

– Ой, свят, свят, свят… Прости меня, Господи, грешную! – замахала вдруг испуганно на нее руками старушка. – Чего ты такое говоришь-то, девушка? Да кто тебя научил этим плохим словам? – И, резво перекрестившись пухлой ручкой и будто заглянув в ей одной ведомое пространство, торопливо и тихо добавила: – Прости ей, Господи… Сама не знает, чего говорит… Неразумная она еще, молодая…

Даша вздохнула коротко и замолчала. Чего это она, в самом деле, тут развоевалась? Ей-то какое дело до того, в каких таких условиях будет погибать умная девочка Наташа Егорова? Какое ей дело до того, что эта самая Наташа Егорова никогда уже и никем не станет? Да пусть пропадает, если ей так хочется! И впрямь никакого, ну абсолютно никакого дела ей до всего этого нету…

Однако дело до «всего этого», как это ни обидно, внутри у Даши все ж таки присутствовало. Причем очень даже неприятно присутствовало, неуютно переворачивалось с боку на бок, настырно скреблось и раздражало своей неустроенностью, будто виноваты в чем были перед ней Наташа Егорова и ее сказочная бабушка. Или, может, наоборот, она в чем виновата перед ними была…

– Баба Зина, а парень… Парень кто у Наташи был? Ну, который отец ребенка?

– Да ну, и вспоминать про них не хочется… – махнула рукой женщина.

– Почему – про них? Их что, отцов, несколько было, что ли?

– Да бог с тобой, девушка! Это я так, вообще говорю. Про все их семейство, про Тимофеевых этих… Я ведь их давно знаю! Люди как люди были, а тут ровно озверели, когда Натка от их Сашки понесла. Прямо жгутом их скрутило от злости… Да ты и сама, поди, все знаешь!

– Нет, я не знаю ничего, бабушка. Вы мне расскажите. Только с самого начала, ладно? А то я ничего не понимаю!

– Да как не знаешь-то? Все ведь у вас в школе только об этом и говорили! Правда, что ль, не знаешь?

– Правда…

Встрепенувшись, баба Зина принялась чуть ли не взахлеб рассказывать обо всем сразу, перескакивая с события на событие, словно боялась упустить особо важные какие в этой скандальной истории детали. Те самые детали, из которых совсем уж понятно должно быть, что внучка ее Натка в этой истории самая и есть распоследняя пострадавшая и что зря она, конечно, так сильно «влюбимшись», доверилась некоему Сашке Тимофееву, сынку «богатея здешнего» Валерки Тимофеева.

– …Я ж этого Валерку еще мальцом совсем знала! – подперев щечку пухлым кулачком, горестно рассказывала она Даше. – Ох уж и хулиганистый был парнишонка! А нынче забогател да заважничал, шибко большого хозяина из себя строить начал. И жена его Нинка тоже… Сашка-то было сунулся к ним, чтоб с Наткой все честь по чести оформить, да где уж там! Так хвост Сашке прижали, что он и пикнуть больше не посмел. И в школу другую перевели, и нас с Наткой пугать приходили…

– А чем они вас пугали, бабушка?

– Да так, страстями всякими… Они поначалу-то Наткину мать все обрабатывали, чтоб та заставила девчонку на грех пойти да от ребенка избавиться. Даже вроде как и денег ей заплатили… Она эти деньги взять-то взяла, а Натка возьми да ее и не послушай! Врачи ее напугали, Натку-то.

Вроде как предупредили, что не родит уж больше, если на грех пойдет. А эти, мать с отцом Сашкины, даже и слушать ничего такого не захотели. Не вздумайте, говорят, нашему сыну нервы мотать, и все тут! Иначе, мол, из города вас вообще выгоним. А Натка что, она и не мотала вовсе никакие такие нервы, она вообще у меня девка гордая да скромная! Она ж не виноватая, что влюбилась в их Сашку… И Костика вон до смерти обидела…

– А кто такой Костик? – заинтересованно спросила Даша. – У нее еще и Костик был?

– Да был, был… – вздохнула протяжно старушка. – Был у нее и Костик… С самого малого возраста они с ним дружили. И в школу вместе, и из школы вместе… Я уж думала, грешным делом, вот повезло Натке… Хороший был парнишка-то, пылинки с нее сдувал. И греха никакого меж ними не было, все честь по чести. Дружили, и все. Да, жалко его мне, хороший был парнишка…

– А почему – был? Куда он делся?

– Да услала его мать отсюда от греха подальше. К отцу услала, в область, он там с другой женой живет… Сначала вовсе и видеться ему с отцом не разрешала, а потом, когда вся эта история случилась, жить к нему отправила, чтоб не видел он каждый день Натку с пузом-то. Испугалась за сыночка, это и понятно… Чтоб не вздумал на себя чужого греха взять…

– А мама Наташина что? Так ей и не простила?

– Да ну ее! Она, как это сказать-то… Вообще про нее будто забыла, что ли… Как будто и нету ее, Натки-то, на свете. А раз дочки нету, то и позору ее материнского, стало быть, тоже нету…

– Ничего себе! – тихо и злобно проговорила Даша. – Вот же сволочь какая…

– Так и я говорю – сволочь! Пока Натку нахваливали в школе, она гордая такая ходила, что дочку такую умную вырастила. А как разговоры пошли про Наткин позор, так вроде она и не мать ей уже. Все против девчонки пошли, будто она какое преступление сотворила. И мать, и Тимофеевы, будь они неладны…

– Да уж, нравы тут у вас…

– И не говори, Данечка! Вот в чем, скажи, моя Наташка виноватая? Ну, полюбила она их сыночка. Так и радовались бы!

– А он? Он-то ее любил?

– Сашка? А как же! Приходила она ко мне с ним как-то. Сели вот тут рядком на кухне, оба светятся, как ангелы…

– Да уж, ангелы… – грустно усмехнулась Даша. – Особенно Сашка ваш ангел. Он что, не мог родителей своих убедить, раз так любил?

– Не мог, значит… – вздохнула баба Зина, разведя пухлые ладошки в стороны. – Валерка, отец-то, шибко у него крут… Вот и скрутил, видать, парня. Да и то, сама посуди, они ведь тоже родители и о ребенке своем пекутся. Он, Сашка-то, шибко хорошо учится, говорят. Они его хотят в институт хороший определить. Вот и получается – уедет он учиться, а им с Наткой что прикажешь делать? И не нужна она им вовсе…

– Ну да. Правильно все, конечно. Их, родителей, действительно можно понять. А только вы-то как теперь жить будете?

– Да как все живут, так и мы с Наткой будем!

– Да нет… Я не то хотела спросить… Я в том смысле – на что вы жить теперь будете? На какие такие средства?

– Так на пенсию пока мою. А Натка школу закончит – работать пойдет…

– И какая же у вас пенсия? – с садистским почти натиском продолжала пытать бедную старушку Даша.

– Да обыкновенная пенсия, как и у всех. Три тысячи рублей.

– Сколько?! Сколько, не поняла? – ахнула Даша, недоверчиво-удивленно на нее уставившись. – Вы что, шутите?!

– Да ничего я не шучу! – рассердилась вдруг на Дашу баба Зина. – Чего ты на меня глаза так вылупила? И чем тебе не пенсия – три-то тысячи? Другим вон и меньше еще дают…

– Да-а-а-а?! Еще меньше? – снова округлила глаза Даша. – И что, люди на эти деньги целый месяц живут?! Как это?

– Хорошо живут, хлеб да сало жуют! – вконец осерчала на странноватую девушку баба Зина. – А ты и впрямь будто первый раз слышишь про такое! У самой-то у тебя родители кто? Чай, не графья с графинями?

– Нет, не графья… – виновато улыбнулась старушке Даша.

– А ты вообще чья будешь, девушка? Фамилия твоя как? Я тут всех почти знаю…

– Баба Зина, а где эти самые Тимофеевы живут, вы не подскажете? – быстро спросила Даша, чтоб уйти от любопытных, совсем ей сейчас ненужных вопросов.

– А ты что, идти к ним задумала, что ли? И не вздумай даже! И в голову такое не бери! Еще чего… Подумают еще, что тебя Натка попросила… И вообще, не лезь в это дело. Они и так Наткиным пузом до смерти напуганы… Иди уж с богом отсюда, девушка. Сейчас вот пирогом тебя угощу, и иди. А мне еще до роддома добежать надо, Натку попроведать…

Баба Зина подскочила и резво стала управляться по кухне: мигом достала из печки пышущий вкусным румяным жаром пирог, отрезала от него порядочный кус и выложила его торжественно перед Дашей на простенькой фаянсовой тарелочке. Пока Даша любовалась на него, старушка исчезла из поля зрения ровно на минуту и вернулась уже с банкой молока, мигом в кухонном тепле запотевшей холодными стеклянными боками. Молока ей баба Зина, не скупясь, налила в огромную пол-литровую кружку с синими разводами под гжель. Даша тут же отпила большой глоток и зажмурилась – никогда она такого вкусного молока не пробовала… А пирог оказался с брусникой, и опять она зажмурилась от удовольствия, впиваясь зубами в пухлую его податливую хлебную нежность, и пробормотала торопливо и непонятно с набитым ртом:

– Баб Зин… А можно я с вами пойду?

– Куда?

– Ну, к Наташе, в роддом… А нас что, прямо туда пустят, да?

– Ага, чего захотела! Кто ж нас пустит-то? Так уж, в окошечко если только поглядим… А ты кусай тогда пошустрее, не разговаривай! Уж пойдем нето…

На улице снова моросил мелкий холодный дождь, и баба Зина раскрыла над собой маленький черный зонтик с вытершейся деревянной ручкой. Даша с удивлением на него покосилась – сроду она таких странных зонтов не видела. Разве что в кино, когда режиссер изо всех сил старается не ошибиться в деталях и тщательно подбирает их к тому как раз времени, в котором происходят события, и так иногда процессом увлекается, что за деталями этими уже и героев картины не видит, не слышит… Вот и этот зонтик был такой. Деталь бабы-Зининой юности. Смешной очень. Из плотной, брезентовой будто ткани, да еще и с расфуфырами какими-то непонятными по краю… Даша уж совсем было собралась выразить старушке свое вежливо-любознательное ее зонтом удивление, да услышала вдруг, как в сумке надрывается ее мобильник. На ходу, едва поспевая за шустро идущей по грязной дорожке вдоль домов бабкой, она достала телефон, мельком глянула в окошечко. Так и есть, мама звонит… Все остальные номера в своем телефоне Даша, когда еще в самолете сюда летела, старательно заблокировала, чтоб не отвлекаться пока на прежнюю беззаботную жизнь. И не объяснять подружкам, куда да зачем уехала. Только на номер Дэна рука почему-то не поднялась. Испугалась будто. Палец застыл, как парализованный…

– Да, мам. Слушаю…

– Дашенька! Ну чего ты так долго не отвечаешь, господи? Я уже как на иголках вся…

– Я не слышала, мам. В школе телефон отключала, а потом просто не слышала…

– Да? Ну ладно… Как настроение, дочка? Как тебя в школе приняли?

– Да все нормально, мам…

– А тетя Катя как?

– Ничего, хорошая тетка…

– Даша, ты с ней поласковее будь! Сама ж понимаешь…

– Да все я понимаю, мам! Ну чего ты, в самом деле?

– А почему голос такой, Даш?

– Да какой?!

– Нервный какой-то…

– Нормальный голос. Ладно, пока, мам. Некогда мне.

– Доченька, только ты помни, что я тебя очень, очень люблю! Все будет хорошо, доченька! Ничего, ты скоро привыкнешь. Это же все ненадолго!

– Ладно. Пока…

– И одевайся потеплее, Дашенька! Тебе нельзя сейчас простывать!

– Да все я поняла, мам! Пока, говорю! Все, некогда мне!

– Пока, пока… Я люблю тебя, доченька…

Даша торопливо отключилась, сунула телефон в сумку и припустила вдогонку за бабой Зиной, свернувшей уже за угол. Отчего-то вдруг неприятно царапнуло ее это мамино «люблю». Отчего бы? Странно… А раньше так нравилось, когда мама к месту и не к месту повторяла ей: «люблю»… Может, отсюда, из этого богом забытого городка, вообще все вещи кажутся странными? Такие нормальные в той жизни, здесь они намеренно звучат незнакомой, фальшивой будто нотой? Ведь как ни посмотри, а мама-то ее действительно любит! Ни разу за свою юную жизнь Даша в этом не усомнилась. Вот и сейчас ее мама вывернулась, можно сказать, наизнанку, а нашла для нее спасительное решение! Не отреклась, не задрожала от позора, как Наташина мать… И все равно это ее «люблю» скребнуло коротко и неприятно, как нервный рывок в приболевшем слегка зубе…

В роддом к Наташе их не пропустили конечно же. Говорливая и слегка навеселе нянька, старая знакомая бабы Зины, вышла к ним на крыльцо и очень долго, пугая Дашу незнакомыми словами «потуги» и «послед», пыталась рассказать все до мельчайших подробностей, пока старуха сердито ее не остановила:

– Слышь, Петровна! Ты главное скажи – родила, нет?

– Да родила, родила! – замахала на нее руками Петровна. – Хорошего мальчишечку родила, здоровенького! Прям красавец писаный! Ее наша заведующая похвалила очень даже. Вот, говорит, как! Великое дело, когда организм молодой да ничем не попорченный! Молодец, говорит, Егорова…

– Ну слава Тебе, Господи, услышал меня, спасибо… – воздев глаза к небу, торопливо пробормотала и быстренько осенила себя крестным знамением баба Зина. – Хоть в этом девке повезло…

– На кашу-то позовешь, Зин? – расплылась в довольной улыбке Петровна и даже станом распрямилась горделиво, словно и не внучку бабы Зины, а именно ее недавно похвалила заведующая отделением за хорошо сделанную и ничем не попорченную женскую работу.

– Да у тебя и без моей каши, гляжу, тут каждый день праздник! – махнула пухлой ручкой в ее сторону баба Зина и начала осторожно спускаться с крыльца, увлекая за собой Дашу. Потом улыбнулась ей ласково, открыла свой кинематографический зонтик и стала прощаться: – Ну, беги домой, Данечка. Спасибо тебе. Беги-беги, время-то уж не раннее. Мамка-то тебя потеряла уж, поди…

– Баб Зина, а можно я еще к вам приду?

– Да отчего ж нет? Приходи. Нам с Наткой няньки теперь не лишние…

Она еще раз махнула Даше рукой и, озабоченно глядя себе под ноги, торопливо поковыляла по узенькому тротуарчику. В этом городе, Даша заметила, вообще были очень странные узкие тротуары, словно дачные тропиночки какие – вдвоем и не разойтись. Она долго еще смотрела ей вслед, потом вздохнула и пошла в сторону бабушкиного дома. Вспомнилось ей, что ехали они на машине «Скорой помощи» совсем недолго, значит, и идти придется не так уж и далеко. И сделалось отчего-то очень уж грустно, будто увидела себя она вдруг со стороны: вот, смотрите, идет несчастно-беременная девушка Даша Кравцова по незнакомому городу с узкими тротуарами, сырому и неприютно-промозглому, словно на краю света белого притулившемуся, и нет никому дела до этой несчастно-беременной Даши Кравцовой… И не знает даже никто, что она, Даша Кравцова, никакая вовсе и не несчастная на самом-то деле, а умница да раскрасавица, и дочь депутата еще, и будущая известная журналистка, и живет она не где-нибудь, а в самом прекрасном городе на земле, который Санкт-Петербургом называется и который является к тому же одним из красивейших городов всей нашей, вместе взятой, планеты… Впрочем, грустное ее одиночество вскоре и отлетело, вспугнутое призывно заверещавшим в сумке мобильником и тревожным в ухо прозвучавшим маминым голосом:

– Даш, а ты где сейчас? Я звоню бабушке, а она тебя потеряла… Говорит, ты из школы не приходила…

– Я уже иду, мам.

– А где ты была-то?

– Так, гуляла…

– Где гуляла?

– Ну, мам! Ну ты чего? Что я, гулять теперь не могу, что ли?

– Не нервничай, Даш…

– Я и не нервничаю!

– Нет, ты нервничаешь. Я же слышу! Перестань, доченька. У тебя абсолютно ничего страшного в жизни не происходит, поняла? Успокойся. И вообще, будь благоразумна – подумай о тех людях, которые станут растить твоего ребенка. Если ты будешь нервничать – и он нервным родится. Не надо, дочка. Давай будем вести себя так, чтоб всем было хорошо. Мы же с тобой договаривались…

– Мама! Ну не надо, а? Я прошу тебя, не надо!! – отчего-то дернувшись, истерически закричала в трубку Даша. Она и сама не поняла, отчего так дернулась. Будто пронзила ее прежняя мгновенная, электрически-нервная боль, прошлась по сердцу, по горлу, по голове и улетела сразу, оставив похожий на ожог след. Нехороший такой, незаживаемый практически. Шрам скорее, а не след…

– Ну вот… Я же говорю – ты нервничаешь… – растерянно произнесла в трубку мать. – Успокойся, Дашенька. Я попрошу бабушку, она тебе пустырника заварит…

– Да не надо мне пустырника, мам, – словно сглотнув быстренько внутрь себя короткую свою истерику, ровным голосом произнесла Даша, – все нормально со мной. Может, замерзла просто. Здесь такой холодный дождь моросит. А я зонтик утром забыла взять…

– Боже… Иди быстрее домой, Дашенька. Пожалуйста. А то неудобно, знаешь! Они там все собрались, тебя ждут…

– Кто – они?

– Бабушка Надя, тетя Катя, ее муж Семен Ильич…

– А зачем они меня ждут?

– Ну как это – зачем? Я же их всех твоей проблемой озадачила! Вот они и стараются! Ты уж не обижай их там!

– Ладно, не буду обижать. Я девочка хорошая. Пока, мам. Я сейчас, уже приду через пять минут.

– Пока, Дашенька.

Глава 7

– Дашенька? Ну куда ж ты пропала? Мы тут изволновались все… – выскочила в коридор на ее звонок Надежда Федоровна. – Думали, заблудилась…

– Да где тут у вас блудить-то? Два дома да три забора… – миролюбиво улыбнулась ей Даша, стаскивая с ног мокрые и грязные сапоги.

– А где ты была, Дашенька?

– В роддоме, – улыбнулась Даша очень широко, чтоб захватить своей улыбкой сразу всех гостей, в комнате за почти уже разоренным столом сидящих.

– Где?! – недоуменно вылупились на нее слегка порозовевшие от выпитой на всех бутылки сухого вина гости. – Где ты была?!

– Да в роддоме! Так уж получилось, Екатерина Тимофеевна! Представляете, иду себе после уроков, а в кустах Наташа Егорова рожает… Вот мне и пришлось ей «скорую» вызывать…

– Ох, беда мне с этой Егоровой! – всплеснула руками Екатерина Тимофеевна. – Вот же дел всяких понатворила девчонка! Ну, теперь нашей бедной Ниночке и впрямь Костика у отца не удержать будет…

– А кто такие Костик и Ниночка, Екатерина Тимофеевна? – заинтересованно переспросила Даша, садясь напротив школьной директрисы. – Расскажите…

– Да зачем тебе это знать, Дашенька? И не вникай даже. Все это так, деревенские наши дрязги… Познакомься лучше с мужем моим. Это Семен Ильич! Он в департаменте образования служит, так что вполне может принять участие в твоей судьбе. Вот мы сейчас его разжалобим, и он приоткроет нам в нужное время конвертик с тестами по ЕГЭ… – шутливо и в то же время очень осторожно проговорила Екатерина Тимофеевна.

– Катя! Ну что ты такое говоришь, ей-богу! – поднял на жену сердитые глаза Семен Ильич. – Ты что! С этим даже шутить нельзя! Это же полный состав для должностного преступления! И вообще, это практически невозможно…

– Что – невозможно, Сема? Конверт расклеить? Так ты спроси у меня, как это делается, я тебе покажу. Потренируешься сначала дома…

– Катя! Прекрати! Как тебе не стыдно? Еще и при ребенке…

– Нет, Сема, мне не стыдно! Мне этому ребенку просто помочь хочется! А ты просто трус, Сема, и все… Придумал тоже, чего бояться. Да в нашей работе куда ни плюнь, везде можно состав преступления найти! Да и кому надо его искать-то, состав этот? Делать больше нечего, что ли? Тебе до пенсии год остался, а туда же, состав…

– Очень приятно познакомиться, Семен Ильич! – весело встряла Даша в супружескую ссору. Приподнявшись чуть со стула, кивнула приветливо сидящему рядом с величественной Екатериной Тимофеевной не старичку еще, но уже готовому вот-вот перейти в разряд старичков лысому почти и сухонькому дядечке, серьезному и важному, в строгом сером костюмчике и при галстуке совершенно в тон этому костюмчику подобранном и даже рубашечке тоже в тон… Дядечка тоже улыбнулся ей вежливо-снисходительно, продолжая сердиться на Екатерину Тимофеевну. Потом отошел немного, расслабился и стал внимательно и грустно Дашу разглядывать. Впрочем, она и забыла про него тут же, снова повернувшись всем корпусом к Екатерине Тимофеевне:

– Да ладно вам про этот ЕГЭ… Ну его вообще. До него еще дожить надо. Вы лучше мне про этих расскажите… Как их… Костика и Ниночку. Мне и правда интересно! Кто они такие? Они к Наташе Егоровой отношение какое имеют?

– Вот же ты любознательная какая, оказывается! – громко рассмеялась директриса. – И вообще, какая она тебе Ниночка, интересно? Она тебе не Ниночка, а Нинель Николаевна, уважаемая учительница истории!

– Ну я ж не зала… – пожала плечами Даша. – А Костик тогда кто?

– А Костик – ее сынок… Ей, Ниночке, Нинель Николаевне то есть, тоже от этой беременной истории хорошо досталось, знаешь ли. Костик-то ее с Егоровой, нашей нынешней героиней дня, с первого класса дружил. Так всё и ходили, за ручку держась. А потом ее, дуру такую, в Сашку Тимофеева угораздило влюбиться. Очень уж осязаемо, черт возьми, угораздило! И о чем она вообще думала, интересно? Вроде умная девчонка, выдержанная такая… А тут прямо раз – и опозорилась, как дурочка последняя. В подоле принесла. Ой, прости… – вдруг осеклась на полуслове Екатерина Тимофеевна и робко исподлобья взглянула на Дашу: – Прости, забыла совсем…

– Это вы меня, что ль, имеете в виду? Да ладно! – беспечно махнула рукой Даша. – Чего вы… Ну? И дальше что было?

– Да ничего особенного… Как вся эта история со школьной беременностью наружу начала вылезать, Ниночка Костика быстро к отцу спровадила, то есть к мужу своему бывшему. Он ее три года назад как оставил, в области теперь живет. Увела его от Ниночки бизнесменша какая-то, крутая сильно. Сам-то он простой инженеришка, скромный такой… А вот поди ж ты – съездил в область на семинар, да там и остался. Пригрела она его там, не отдала больше. Нина переживала – ужас! Чуть руки на себя не наложила. И Костику строго-настрого наказала: к отцу чтоб – ни ногой… А как приспичило, так быстренько про все свои бабские обиды-ненависти позабыла! Свернула Костику манатки да и отправила на жительство к отцу…

– Зачем?

– Ну как это – зачем? Испугалась за него, значит. Он мальчишка добрый да на любви своей будто помешанный. Вот взял бы и привел Егорову вместе с тимофеевским приплодом к Ниночке! И попробуй выгони! Что бы она делать стала? Ее и без того уже трясет от страха! Вчера прибежала ко мне и плачет – говорит, Костик обратно сюда просится! Вы, говорит, не принимайте его в школу, Екатерина Тимофеевна! А как я не приму, скажи? Попробуй-ка теперь не прими вас! Что ты! Скандал сразу на всю область – право ребенка на образование нарушили…

– А с чего это вы взяли, что Наташа пойдет жить со своим приплодом, как вы говорите, к этой Ниночке? То есть к Нинель Николаевне, конечно?

– А куда ей деваться-то теперь, Дашенька? И пойдет, если позовут! И Ниночка противостоять этому не посмеет, это тебе не Валерка Тимофеев, чтоб кулаками перед бедной беременной девчонкой размахивать… Он-то своего Сашку быстро к стене приколол, как мотылька иголочкой! Даже в другую школу перевел – с глаз долой, как говорится. Тот потрепыхался сначала, конечно, а потом притих. Теперь и пикнуть не смеет насчет Егоровой… И я считаю, правильно это! Зачем парню себе судьбу ломать? Ну вот сама посуди. У него еще много времени впереди, чтоб детей завести…

– А Егоровой теперь что делать?

– А Егоровой головой надо было думать! А не другим местом! Ой, опять я… Прости, Дашенька, я не имела в виду…

– А в какую отец школу его перевел, Екатерина Тимофеевна? У вас что, разве не одна тут школа?

– Да в десятую! Куда еще-то? А школы у нас в городе целых три. Хотя тоже не велик выбор… А мальчишка он вообще хороший, Саша этот Тимофеев. Жалко мне его. Начитанный такой, без глупостей всяких. И учился хорошо. Сразу видно – дельный из него мужик получится, далеко пойдет… Да и Егорову мне тоже по-человечески жалко. Тоже девчонка хорошая…

– Да уж, страсти тут у вас прямо шекспировские! – вздохнула Даша.

– Ну да! А ты как хотела? Городок маленький, все на виду. Свечек особо держать не приходится – сразу ясно, кто от кого и когда забеременел. Здесь тебе не Питер… Ой, прости… Опять я…

– Да ладно вам! Чего вы извиняетесь все время, Екатерина Тимофеевна? – рассмеялась Даша. – Лучше расскажите мне, как в этом году ваши выпускники тесты по ЕГЭ написали? Баллы высокие были?

– А то! Конечно, высокие! – с гордостью распрямилась Екатерина Тимофеевна. – У меня вообще школа образцовая и преподаватели все отличные! Провинциальные школы, бывает, многим городским – элитным могут большую фору дать… Да это и всегда так было! Вот хоть матушку свою для примера возьми. С ходу в московский вуз поступила! Да и сейчас, с ЕГЭ этим тоже… Провинция-то с ним, как оказалось, лучше справилась! Вот такие вот перекосы в образовании произошли…

– Ага, перекосы! – вдруг встрял в разговор молчавший до сих пор Семен Ильич. – Вот через несколько лет сами увидите, как эти перекосы плавно распрямляться будут в нужную им сторону! Когда научатся чиновники от образования не просто тупо конверты вскрывать, а лазейки умные искать научатся… Вот тогда и посмотрите, кто лучше этот ЕГЭ сдаст! У кого денег больше будет, тот и баллов больше получит. Это сейчас пока все к ситуации настороженно присматриваются, а потом, когда к этому новшеству все попривыкнут и с ним смирятся…

– И что тогда будет? – с придыханием спросила Надежда Федоровна, округлив испуганно глаза. – За деньги эти баллы покупать будут?

– Ну, не так явно, допустим, как теперь бюджетные места в институтах покупаются, но близко к тому… Если сейчас денежки текут рекой в приемные комиссии, то потом они распределятся и по другим местам. И в школу такой ручеек тоже прибежит обязательно, вот учителя насобачатся детей на эти тесты натаскивать – и прибежит. Только знаешь, Кать, – хохотнул он вдруг весело, – времен тех прекрасных уж не увидеть ни мне, ни тебе…

– А я еще не собираюсь на пенсию уходить, Сема! – широко улыбнулась мужу Екатерина Тимофеевна. – И хорошо, что этот ручеек в школу прибежит! Давно уже пора в этом смысле и о школе подумать!

– Ну знаешь…

– А вот как вы думаете, этот самый ЕГЭ – это хорошо или плохо для нашего образования? А? Мне кажется, это само по себе очень замечательно… Правда, Катя? – снова неуклюже встряла в спор супругов Надежда Федоровна. – По крайней мере, ребенок от страха не растеряется? Сидит себе, на вопросы отвечает… И не волнуется… Ведь правда?

– Ну, кому до чего, а вшивому до бани! – рассердилась вдруг на нее Екатерина Тимофеевна. – Чего тут хорошего-то, Надь? Не все же такие эмоционально притухшие, как ты! Некоторым, наоборот, аудитория нужна, чтоб раскрыться! Чтоб способности свои показать! Глаза, как говорится, в глаза… Вот ты представь, как Пушкин, например, этот ЕГЭ стал бы сдавать? Кто бы его талант разглядел? Получается, что выигрывает здесь пустой по сути набор кроссвордной эрудиции, и все…

– Ну, не знаю… Мне кажется, с тестами как-то объективнее…

– Да не о том вы вообще сейчас говорите, милые дамы, совсем не о том! – загорячился вдруг Семен Ильич и ударил ладошками по столу и откинулся отчаянно на спинку стула…

Они и сами не заметили, как ввязались в долгий и никчемный спор о проблеме, волнующей в последнее время не только их, но и многие государственно-светлые и не очень светлые чиновничьи головы.

Даша слушала их с привычным уже ко взрослым разговорам скептическим равнодушием, мысленно рассуждая: «Вот же глупые эти старики, ей-богу… Откуда они-то знают, что хорошо, а что плохо? Можно подумать, им эти тесты-экзамены сдавать… Ишь как развоевались! Так горячо спорят, как будто их отсюда услышит кто. А ведь наверняка по другому поводу собрались! И даже понятно по какому – участие в ее судьбе принять. Подумать, как бы половчее отделить от нее, от этой судьбы, случайное плохое да приспособить вместо него закономерное хорошее…»

В разгар взрослого спора она вдруг зевнула отчаянно, и отчего-то очень уж неприлично-громко у нее это получилось. Даже зубами лязгнула слегка. Гости вдруг замолчали и уставились на нее удивленно и, будто спохватившись, засобирались домой. И слава богу, потому что она и в самом деле безумно хотела спать, давно уже хотела. Кое-как добравшись до своей постели, Даша упала головой в пахнущую горячим утюгом подушку и заснула – умерла будто. И даже Дэн ей в эту ночь не приснился.

А за окном по-прежнему шел надоедливый осенний дождь. Тек по стеклу кривыми дорожками, и не интересна ему была заснувшая мгновенно девушка Даша Кравцова. И так с ней все было ясно. А вот если в другое окно заглянуть – большое, квадратное, без штор – там гораздо, гораздо все завлекательнее будет! Вот туда можно и плеснуть от души своей осенней сырой и холодной грустью, там не спят… Там такая же молодая и красивая девушка по имени Наташа Егорова, правда, теперь уже мать-одиночка по статусу, провожает глазами стекающие вниз капли… И непонятно на первый взгляд, то ли грустит она, то ли думает. А может, не грустит и не думает, а отдыхает после тяжелых женских трудов. Вон как рука у нее расслабленно и вольно свесилась с опущенной решетки стоящей рядом детской кроватки… А может, не отдыхает и не грустит, а сон своего новорожденного сына так стережет по неопытности…

Глава 8

Отпросившись у Екатерины Тимофеевны по причине будто бы нагрянувшей неожиданно головной боли, Даша шустро шагала в ту часть городка, где располагалась десятая школа. Вообще, зачем она туда так шустро шагала – она и сама пока не определилась. Так, интересно стало взглянуть на «подлеца» и «соблазнителя» Сашку Тимофеева. И впрямь – какие у них тут бывают «подлецы» и «соблазнители», в славном городе Синегорске? Похожи ли они на московских океанологов или так себе, бледная их тень-копия? Поглядим, поглядим…

Десятая синегорская школа по сравнению с образцово-показательным, трудами Екатерины Тимофеевны взращенным учебным заведением выглядела совсем уж убого. Одноэтажно и как-то по-сталински выглядела. Оштукатуренные и окрашенные в грязно-розовый цвет стены отталкивали взгляд, маленькие окошки таращились сердито и подслеповато, и даже солнышко, соизволившее в этот день глянуть из-под серых облаков, никак в них не отражалось, боялось будто. Действительно, испугаешься тут, даже и входить не хочется…

– Эй, пацан! – окликнула Даша карабкающегося на крыльцо рыжего мальчишку. – Скажи, ты Сашку Тимофеева знаешь?

– Тимофея-то? Знаю, конечно. А кто ж его не знает? – важно обернулся к ней мальчишка.

– Вызови мне его сюда, а?

– Щас! – возмутился он вдруг очень искренне. – Чё я тебе, лох, по заказам бегать?

– А за полтинник?

В подтверждение своих слов Даша вытащила из кармана бумажку, покрутила ею перед его веснушчатым носом. И секунды не прошло, как чумазая пацанская ручонка будто самопроизвольно выдернулась из кармана старенькой курточки и сомкнулась в жадный кулачок, не долетев до заветного полтинника миллиметр всего – Даша едва-едва успела руку отдернуть.

– Ну чё ты? Дай! – возмущенно пропищал мальчишка. – Я позову, дай!

– Позови сначала! – держа бумажку над головой и призывно поигрывая ею меж пальцев, проговорила Даша, улыбаясь.

– Ладно… – смирился с обстоятельствами пацаненок. – А как ему сказать-то, кто его вызывает?

– Скажи – дама зовет.

– Какая дама? – совсем уж одурело уставился на нее мальчишка, моргая рыжими ресницами.

– Скажи, из Амстердама.

– Чё, так и сказать?

– Ага. Так и скажи. Дама из Амстердама…

Проскользнув в приоткрытую тяжелую дверь, мальчишка скрылся с Дашиных глаз, и совершенно вовремя, как оказалось, потому что в следующий уже момент толстые школьные застенки содрогнулись от убойно-громкого, визгливого и нервно-паралитического дребезжания – звонка на перемену, стало быть. Содрогнулась от этого звука и Даша, благоразумно отошла от школьного крыльца чуть подальше, встала скромненько в сторонке. Ждать пришлось недолго – вскоре в дверях показался шустрый ее рыжий знакомец, быстро огляделся, заметил Дашу и, крикнув что-то в открытую дверь, резво бросился к ней, взглянул вопросительно:

– Ну, давай свой стольник!

– Ты хотел сказать, полтинник? – вежливо улыбнулась ему Даша.

– Да чё ты жмодяришься, стольник давай! – нагло выпучил на нее рыжие глаза мальчишка.

– А может, тебе ключи от квартиры впридачу к стольнику дать? Где деньги лежат?

– Не-е-е… От квартиры не надо. На фига мне твоя квартира? – озадаченно взмахнул он рыжими ресницами.

– Ну вот, и совершенно зря вы здесь свой бисер мечете, дама… – проговорил насмешливо высокий симпатичный парень, подходя к Даше сбоку. – Никто тут ваших литературных намеков не понимает, и не старайтесь. Несмотря даже на то обстоятельство, что вы из самого Амстердама к нам прибыли, как стало только что известно в наших кругах…

Сунув в маленькие цепкие пальчики мальчишки вожделенную бумажку и развернув теперь уже законного ее обладателя за плечи, Даша легким толчком отправила его в сторону школьного крыльца. Потом распрямилась и взглянула с любопытством на подошедшего к ней вплотную соблазнителя хорошей и умной девочки Наташи Егоровой. То есть на отца только что родившегося ее ребеночка. То есть на подлеца, конечно. Хотя Сашка Тимофеев, она это сразу решила, никак на коварного соблазнителя и уж тем более на подлеца не тянул. Он даже и на отца-то как такового с трудом тянул, если честно. Слишком уж был юн. Парень как парень. Не слишком акселерат, но и не тупой буйвол-качок. Обаятельный, конечно, это сразу видно. Высокий, худой, глазки умные-грустные, о каком-никаком присутствии интеллекта говорящие, модный ежик волос торчит над высоким лбом…

– Привет. Так вот ты какой, юный отец-подлец… – улыбнулась ему насмешливо Даша. – А я думала, сейчас крутизна какая местная из этих дверей на меня свалится…

– А вы, дама, собственно, откуда взялись, чтоб оценивать мою скромную внешность? У вас, дама, есть для этого какие-то специальные полномочия?

– У-у-у… – протянула Даша, закатив к небу глаза. – А ты, оказывается, еще и зануда, парень…

– А правда, ты кто? – продолжая разглядывать ее с интересом, проговорил Сашка.

– Конь в пальто. Разве так в вашем Синегорске с девушками знакомятся?

– Нет, в нашем Синегорске по-другому знакомятся. Судя по тому, как вы презрительно произносите название нашего города, вы не местная? Откуда ж вы, дама, свалились? И что вам от меня, интересно, надо?

– Да ничего мне от тебя не надо, господи… – как-то враз потеряла интерес к разговору Даша. – Просто посмотреть хотела, в кого бедную девушку угораздило до полной потери сознания и разума влюбиться. Ты хоть в курсе, что у тебя вчера сын родился, Тимофеев?

Сашкино лицо вдруг дернулось желваками и будто стекло вниз. И тут же погасло, будто неведомый кто у Сашки внутри дернул за рычажок, отвечающий за яркие в глазах добрые смешливые искорки, за юношеский нежный румянец, за улыбку «не такого, как все» мальчика-интеллектуала, почитывающего хорошие и умные книжки. Таких вот мальчиков очень любят школьные учителя и романтические девочки-отличницы. А что? Любить их – одно удовольствие! Обаяние из них так и прет вежливой смешливостью да начитанностью, и никаких с ними особых хлопот, а одна только сплошная легкость-приятность в общении. А когда вдруг неприятности какие случаются, они, эти мальчики, пугаются сразу так вот нехорошо и неприятно, желваками начинают нервно играть, кадыками дергать…

Торопливо схватив Дашу за локоть и лихорадочно оглянувшись, Саша Тимофеев отвел ее от школьного крыльца чуть подальше и молча уставился ей в лицо, будто ждал объяснений случившемуся. Нет, он не был зол на нее, Даша это видела. Он, как это ни странно, и правда будто ждал объяснений. Или советов, может. Или утешений каких…

– А… Как у нее там? Все нормально прошло? – после минутного молчания с трудом выдавил он из себя.

– Да нормально, конечно, – пожала плечами Даша. – Нянька из роддома сказала, что ее даже заведующая похвалила…

– А ты ей кто? Родственница, что ли? Я тебя не знаю…

– Нет. Я ей не родственница. Я ей вообще никто. Я сама по себе решила на тебя посмотреть. Интересно стало, как это вообще все происходит…

– Что – происходит? – поднял парень на Дашу свои вмиг потухшие глаза.

– Что? Да предательство, вот что!

– Ну что ты об этом знаешь… Как тебя зовут, кстати?

– Даша меня зовут!

– Что ты, Даша, об этом знаешь вообще? Хотя понятно, конечно… Со стороны – оно точно предательство… А с другого боку посмотреть – чего я мог-то? Жениться, что ли? И дальше что? Да я, между прочим, так и хотел…

– Что, предки не дали?

– А их тоже можно понять, знаешь! Они же мне всю биографию на десять лет вперед расписали, они ради меня только жили да дело свое поднимали… И не маленькое, между прочим…

– Да наслышана я, знаю. Твой папа – первый тут по нажитому богатству бизнесмен. Местная элита, белая кость. Самый что ни на есть крутой и деловой человек.

– Да! Деловой и крутой! Так скрутил, что и не пикнешь…

– Слушай, Тимофеев, а ты Наташу Егорову и впрямь любил?

– А вот это уже не твое дело, уважаемая дама по имени Даша. Вот этого ты не трогай, поняла? Тебе-то это зачем?

– Да так… Интересно просто… А Костик ее тоже любил?

– А ты и про Костика тоже знаешь?

– А как же!

Сашка замолчал. Скукожив горестно лицо, долго смотрел в сторону, будто оскорблен был Дашиными познаниями о деталях его личной жизни. Переживал, наверное. А может, и страдал даже. Да и то – ходят тут всякие, раны душевные бередят…

– Да. Я, наверное, очень виноват перед ней, – резко произнес вдруг Сашка, поворачивая к Даше голову. – Она с этим Костей с первого класса, а я… Да я и сам не понял, как все это получилось! Я ее на школьном вечере танцевать пригласил, и вдруг меня будто пробило… Сроду со мной такого не бывало. Нет, не в том смысле, что трахнуть захотел, ты не подумай… Тут другое. Будто сверху кто тобой командует и прицепляет к человеку намертво… Мы тогда так вот вместе, не отцепляясь друг от друга, с вечера и ушли. Ну и началось…

– …А потом сразу и кончилось. Резко и вдруг, да? Когда Наташа залетела? – насмешливо перебила его Даша.

– Ну зачем ты так… Ты ж не знаешь ничего…

– А чего тут знать? Тут и не надо ничего знать. Тут и так все видно. Под окнами роддома ты с цветами не маячишь, радостью отцовства не пылаешь…

– Да она сама, сама так решила! Она вообще такая, знаешь… Я же честно хотел ей объяснить, что неразумно все это сейчас. Ну, в смысле, все это потом надо, попозже… А она даже и разговаривать со мной не стала. Сразу поняла, о чем я буду говорить, – и не стала. Она всегда знала наперед, что я хочу сказать… А я же как лучше хотел! Я же вообще думал, у нас это навсегда…

– А потом что, раздумал?

– А мне не дали раздумывать, Даш. Меня родители перед жестким выбором поставили, и все. А когда человека перед жестким выбором ставят, разум всегда побеждает. Ну вот скажи, вот ты бы на моем месте ушла из привычной тебе жизни в жизнь никакую? Это ж со стороны рассуждать легко, а когда самого коснется…

– Ну да. Ты прав, наверное. И я бы не ушла. Я тоже хочу в свою жизнь, в привычную. Ты прав…

Ей вдруг стало нехорошо. То ли скучно стало, то ли тоскливо от всей этой затеи с Сашки Тимофеева дурацким допросом, то ли затошнило просто. Захотелось вдруг домой, в свой серо-золотой и мокрый Санкт-Петербург, в свою теплую комнату с большим зеркалом, с уютной постелью, с компьютерным раем у окна, где все так хорошо и удобно и до самых мелочей продумано-устроено. А еще там над кроватью висят милые сердцу штучки вроде всяких прикольных фенечек, или «глупых девчачьих бебихов», как называли их мама с папой…

– Ладно, Тимофеев, не извиняйся. Чего ты? Как есть, так и есть. Пока. Пойду я.

Махнув рукой, она резко и торопливо пошла прочь и не обернулась даже, когда он окликнул ее в спину растерянно. Только еще раз рукой назад махнула – отстань, мол. Выбор у него, видишь ли. Будь он неладен, этот выбор… А вот интересно, Дэн тоже стоял перед выбором – звонить ей или не звонить? Может, для него его жизнь тоже самому себе очень родная и близкая и он таким вот образом ее для себя выбрал-оставил? Подумал хорошо и выбрал разумно…

Глава 9

А на следующий день встречали из роддома Наташу. Хотя это громко сказано, конечно, – встречали. Никто особо и не встречал. Стояли перед крыльцом Даша с бабой Зиной, мокли под серым дождем. Правда, Даша держала в руках цветы – большой неуклюжий букет белых лилий, за который ей сильно от бабы Зины еще и досталось – нечего на всякую ерунду деньги тратить… Даша и впрямь не хотела покупать эти дурацкие лилии, но других приличных цветов отчего-то в тот день нигде не оказалось. А может, у них в городе Синегорске вообще приличных цветов не бывает? А что, вполне может быть… Она хотела прикупить еще и подарок какой, да сразу потерялась среди погремушек-костюмчиков, зайдя в детский магазин.

Потерялась и затосковала как-то, и потянуло сбежать побыстрее их этого непонятного и пугающего мира детских вещиц. Она и сбежала трусливо, решив, что обязательно чего-нибудь прикупит в подарок, но только потом, попозже, когда с Наташей посоветуется. Что-нибудь нужное прикупит, в детском хозяйстве необходимое. Может, коляску. Может, кроватку. Может, еще чего полезное. А денег хватит – мама ей много оставила…

Наташа вышла к ним на крыльцо в сопровождении двух довольных роддомовских теток, улыбнулась бледными губами. Даша с удивлением ее разглядывала – совсем другая девчонка… Совсем не та стояла на крыльце Наташа Егорова – не припухшая лицом беременная девочка-изгой, а другая совсем. Очень взрослая. Очень бледная. Худенькая, как тростиночка. И, как ни странно звучит, очень гордая… Баба Зина, торопливо закрыв свой доисторический зонтик и сунув его Наташе в руки, приняла от улыбающейся роддомовской тетки голубенький сверток, приподняла уголок стеганого одеяльца с лица ребеночка:

– Ну, здравствуй, Макарка… Ишь ты… Какой ты у нас красавец писаный, весь в прадеда пошел… – и тут же, обернувшись к внучке и подошедшей к ней со своим неуклюжим букетом Даше, скомандовала: – Айда быстро домой, девки! Нечего тут стоять! Дождь на улице, одеялко на Макарке быстро промокнет! А цветы лучше вон врачам отдайте, положено так!

С удовольствием сунув порядком поднадоевший букет одной из теток, Даша подхватила Наташу под руку и повела с крыльца, краем глаза наблюдая за тем, как с осторожностью спускается со ступенек баба Зина, прижимая к себе драгоценный голубой сверток. Тетки только вздохнули дружненько им в спины: наверное, странную они представляли из себя процессию – старуха с младенцем да две девчонки-малолетки…

– Наташ, а почему Макар-то? – шепотом проговорила Даша в Наташино ухо. – Странное какое имя… Про телят напоминает, которых этот самый Макар куда-то там не гонял…

– Так моего дедушку звали, Даша, – тихо и серьезно ответила ей Наташа. – Правда, я его никогда и не видела. Но баба Зина говорит, хороший человек был. Пусть будет Макар, если она так хочет…

Очень быстро, чтоб не промокнуть, они пошли гуськом по узкому тротуару, по очереди держа над голубым свертком зонтик. Потом ввалились в домик на Пролетарской улице, закружились-засуматошились всяк по своим делам. И Даша свое задание от бабы Зины получила – праздничный стол на маленькой кухоньке накрыть. То есть разогреть на плите суп да котлеты и колбасу вареную порезать. Даша очень удивилась, конечно, гордо при этом произнесенному слову «праздничный», но виду не подала. Наверное, у каждого в жизни свои праздники. Чего уж, кому в праздник шампанского с икрой будьте добры подайте, а на старухину пенсию, видно, и котлеты – деликатес… За столом баба Зина, как и полагается случаю, пропустила рюмку наливочки за здоровье народившегося «правнука Макарки». Потом повернулась к Даше, вздохнула растроганно:

– Спасибо и тебе, Данечка, что помогла моей Натке тогда. Дай тебе бог здоровья! И что встречать со мной Натку пошла – тоже спасибо. А то затюкали совсем девку – все от нее отказались, будто она ехидна какая… И мать, и женихи, и друзья-подружки… Мы-то ничего, мы-то проживем, конечно. Я еще крепкая, помогу…

Старуха вдруг всхлипнула громко и затрясла губами, пытаясь отвернуть от них лицо. Наташа потянула к ней через стол тонкие ручки, погладила по плечам:

– Ну, ба… Ну чего ты? Перестань! Я аттестат получу, работать пойду… А институт заочно закончу. Ну чего ты, ба? Да ну их всех, ей-богу! Вот и Даша мне поможет! Подумаешь, подружек она пожалела! – И, обращаясь уже к Даше, совсем по-взрослому и насмешливо пояснила: – Они и впрямь, девчонки мои, от меня шарахаться начали, как про беременность узнали. Вот глупые… Решили, видно, что она воздушно-капельным путем передается…

Они прыснули в унисон и переглянулись весело. Странно, но от дурацкой этой шутки и собственного над ней легкомысленного хихиканья Даша отчего-то вздохнула свободнее, будто отпустила ее на секунду поселившаяся в ней проблема. Даже показалось ей на эту самую секунду, что никакая это и не проблема вовсе… Да и девчонка эта нравилась ей все больше и больше. Молодец какая. Послушаешь – все у нее хорошо да складно! И школу она закончит, и институт потом заочно… Хотя, может, и права в ее случае уважаемая Екатерина Тимофеевна – чего ей терять-то? Как жила в Синегорске, так и будет жить дальше. От перемены мест слагаемых, как говорится… Это ей, Даше, есть что терять. И даже не терять, а ставить под угрозу. Папину карьеру, например. А заодно и мамину тоже, получается. Да и свою… Да, да, конечно же ей есть что терять…

Из ворот домика на Пролетарской улице Даша вышла, когда на улице совсем стемнело. Не успела и двух шагов ступить, как из сумки послышалась обиженная песенка забытого там мобильника – наверняка мама уже обзвонилась. Только почему-то не захотелось ей сейчас слышать ее бодро-оптимистический голос, повторяющий в сотый уже раз одни и те же фразы про временность ее здешнего вынужденного пребывания, про то, что все обойдется, про перестановку в голове первичных и вторичных проблем… Ну не захотелось, и все тут! В конце концов, могут же у нее быть эти… Как их называют, которые у беременных? Придури? Капризы? Да какая разница, в общем. Вот не захотелось, и все. Ей, может, сейчас о другом совсем думать хочется. Например, как бы Наташе Егоровой помочь. Вот было бы хорошо… Вот придумать бы что такое интересное, чтобы этого Сашку Тимофеева от досады скрутило! Вместе с его сыновней послушностью да разумностью! И правильным жизненным выбором в придачу! Вот взять и устроить какой-нибудь для Наташи хороший поворот судьбы. Например, чтоб влюбила она в себя олигарха какого-нибудь, следуя советам юной модно-глянцевой давешней писательницы… А что – неплохо. Только где ж в этом занюханном Синегорске олигарха сыщешь? Хоть обыщись – наверняка нету ни одного, даже и самого завалящего. Да и бог с ним, с олигархом! Мало ли чего юные писательницы насочинять могут? Надо к жизни, к жизни поближе этот поворот искать. Вот что-то такое интересное Екатерина Тимофеевна рассказывала про Наташиного бывшего друга Костика… Может, его как-то к ситуации приспособить?

Телефон, вдоволь наверещавшись, замолк, будто захлебнулся маминой обидой и тревогой. Даше вдруг стало стыдно – чего ж это она… Размечталась тут об устройстве чужих судеб, а мама там волнуется. Хотя чего ей и волноваться особо? Не на войну ведь дочку отправила, а всего лишь на решение проблемы. Она ж мастерица в этом, решения всякие придумывать. Оптимальные выходы из проблем искать. Раз-раз, и все готово. А она, Даша, ее послушала. И все замечательно. И все хорошо. И нечего тогда и звонить через каждые полчаса…

Глава 10

– Чего тебе, Даш? Проблемы какие-то? – подняла голову от бумаг Екатерина Тимофеевна и улыбнулась Даше очень сердечно. Хотя слово это – сердечно – с ее улыбкой никак не вязалось. Потому что сердечно – это когда тихо да ласково, это когда сердце говорит. А у Екатерины Тимофеевны оно, похоже, было совсем неразговорчивым – хозяйки своей побаивалось. Потому и слова из нее выскакивали не сердечные, а сухие и твердые, как каленые орехи: – Заходи! Заходи, Дарья! Не стесняйся!

– А вы не очень сейчас заняты? Может, я не вовремя? – Даша скромно присела на краешек стула.

– Да я всегда занята, Дашенька. Работы – невпроворот! Но для тебя время всегда найду. Говори, что у тебя стряслось!

– Да я и сама не знаю… Плохо мне чего-то… Всю ночь не спала…

Даша резко опустила голову, и перышки-прядки тут же послушно скользнули ей на лицо, закрывая некрасиво задрожавшие губы и щеки. Хорошая прическа, спасительная такая. Потому что сроду Даша Кравцова ни перед кем не плакала. Еще чего… Сейчас вот она возьмет себя в руки, сглотнет слезы и выскажет вслух этой умной женщине все свои страхи-сомнения, которых и впрямь накопилось много за эти последние дни. Хотя выскажет – не то слово. В том-то и состояла Дашина трудность, что она не могла дать им четкого определения, этим страхам-сомнениям. Так, маета какая-то. Непонятки. То ее как магнитом тянет в домик на Пролетарской улице, то раздражать начинают его обитатели… Как в дурном сне, когда знаешь, что тебе обязательно надо попасть в определенное место, и никак не можешь, и блуждаешь в его поисках неприкаянно, и отделаться не можешь от тревоги и дурных всяких предчувствий…

Екатерина Тимофеевна только вздохнула тяжко – вот, мол, оно и началось, самое трудное… Девчонка с первого перепугу не осознала коварных материнских планов, а женский инстинкт, он уж тут как тут! Вот и борись теперь с ним, как хочешь. И подруга Надя тут ей не помощница… Эх, и что у нее за доля в жизни такая – вечным цербером быть? Все время приходится переть противу правил напролом с шашкой наголо. Хотя если вдуматься – против каких таких правил? Она что, не знает, сколько девчонок-старшеклассниц в ее школе абортов понаделало? Знает! И ничего с этим не сделаешь – они теперь все такие! И никакого потрясенного раскаяния по поводу избавления от нежелательной проблемы ни в одной из них не образовалось. А тут… Ведь девчонка не убивать свое нежелательное дитя сюда приехала, черт возьми! Она же в хорошие руки пристраивать его собирается! Если с другой стороны посмотреть – доброе дело кому-то сделать! Да, именно так, как ни цинично для нежных ушей это звучит…

Еще раз вздохнув, Екатерина Тимофеевна медленно стянула с носа очки с толстыми плюсовыми линзами, подошла к Даше, присела рядом, ласково обняла за плечи. Потянув слегка к себе, проговорила твердо и шершаво ей в самое ухо:

– Ну-ну, перестань! Чего ты! Я так понимаю, ты на мать свою обижаешься, что она сюда тебя спровадила. Не надо, Дашенька!

– Да нет… – подняла Даша к ней лицо, взглянула грустными сухими глазами. – Я не обижаюсь, Екатерина Тимофеевна. А только… Я и сама не знаю, что со мной происходит! Вот не знаю, и все! Мне с мамой даже разговаривать не хочется. Как-то слишком жестко это все… И неправильно как-то…

– Даш, да ты прости ей, чего ты! Она же любит тебя безумно и тебе добра хочет. А что неправильно… Ну, пойми, она вот так живет. И по-другому жить уже никогда не научится.

– Как, как живет?

– А хорошо, вот как! Сейчас не каждый может жить хорошо, знаешь ли. Сама видишь, наверное, в какой бедности у нас люди живут. И ты этого по молодости-глупости еще не ценишь! Когда у тебя все есть, всегда думаешь, что оно свалилось на тебя потому только, что ты этого достойна! И не думаешь, откуда и что…

– Почему? Я как раз думаю. Потому сюда и приехала, как мама решила.

– И молодец, что решила. И маму не переделаешь, пойми это раз и навсегда! Она так и будет идти дальше, разумно отметая от себя препятствия. И от папы твоего. И от тебя тоже. Чтоб достойно жить, Даша, надо хорошо уметь это делать. А иначе будешь жить совсем, совсем по-другому.

– Разумно, разумно… Тошнит уже от этой вашей разумности! Кругом одни разумные собрались…

– Да, разумные! И это не самый плохой человеческий показатель, между прочим! Человек должен именно при помощи разума свою жизнь строить, а не следовать глупым порывам! И делать все вовремя, без ошибок! А если ошибся в чем – так же разумно и исправлять свою ошибку! И зря ты так расквасилась, Дашенька, совершенно зря… И вообще, я тебе вот что еще сказать хочу… Не нравится мне твоя дружба с Егоровой! Ну чего тебе в ней, ей-богу! Опекаешь ее, домой провожаешь, торчишь там у них целыми днями… Я с этой Егоровой с ума скоро сойду! Всех на уши поставила, противная девчонка! Вот и Костика тоже Ниночкиного…

– А что Костика? – заинтересованно спросила Даша. – Расскажите про Костика, Екатерина Тимофеевна!

– Дашенька, милая, брось! Ну зачем все это! Не нужно тебе ничего про них знать, ей-богу!

– Нет-нет, пожалуйста, Екатерина Тимофеевна, расскажите! – нетерпеливо подпрыгнула на стуле Даша. – Ну пожалуйста!

– Ой, да чего там особо рассказывать… Ладно, с тобой посплетничаю, так и быть. Только Егоровой не рассказывай! Может, еще и обойдется все…

– Что, что обойдется?

– Да то! Костя-то ведь и впрямь сюда решил от отца сбежать. У них там такой раздрай в семействе из-за этого получился… Люблю, говорит, Наташку, и все тут! Отец его еле уговорил остаться. Он даже и на Егорову с ребенком согласен, как я поняла. Ну, чтоб они все вместе с ними жили… И жена его новая тоже этого хочет… По крайней мере, он Ниночке по телефону сказал, что ради Костика, мол, они с новой женой и на Егорову с ребенком согласны. Чудны же дела твои, Господи… А хотя… Кто их разберет, в самом деле! Может, и правда, ради счастья своего ребенка и на такое пойти можно… Пусть бы они ее забирали побыстрее! Мне хлопот меньше! С глаз долой…

– Ага… И правда – пусть бы забирали… – задумчивым эхом повторила за ней Даша. – И все у Наташи хорошо бы устроилось…

– А ты-то чего так о ее судьбе горюешь? Далась она тебе, Егорова эта! – глядя на Дашу удивленно, спросила Екатерина Тимофеевна. – У вас и общего-то ничего нет! Кто ты и кто она? Странно даже. Ну разве что… Проблема эта у вас общая… Так, наоборот, вроде ты ее сторониться должна…

– Почему это сторониться?

– Да потому это! Зачем ты к ней ходишь? Наверняка и с ребеночком там нянькаешься, да?

– Нет, не нянькаюсь. Он маленький такой, я и в руки-то его взять боюсь. А Наташка молодец, так ловко с ним справляется…

– Да и не бери его в руки! Ты пойми, Дашенька, не нужно тебе сейчас всего этого! Во вред это тебе! Вот я еще поговорю с ней, с Егоровой твоей, чтоб отстала от тебя…

– Нет, Екатерина Тимофеевна, не надо ни с кем говорить! Я сама разберусь, что мне во вред, а что на пользу! Это моя личная жизнь, и уж будьте добры, пожалуйста…

– Полезла из нас родимая матушка Алена! – по-доброму рассмеялась директриса, наблюдая за Дашиным нарастающим сопротивлением. – И впрямь, как же ты на мать похожа… Она такая же была в твоем возрасте вредная – слова не скажи. А меня, между прочим, слушалась! И не зря, видно, слушалась, раз сумела из нашей провинциальной убогости так легко выпорхнуть! И тебе советую меня слушать, девочка. Если не хочешь в этом дерьме застрять навеки.

– Не бойтесь, не застряну. Ладно, Екатерина Тимофеевна, пойду я. Спасибо вам за участие.

– Иди, Дашенька. Слышишь, звонок уже прозвенел? У вас сейчас какой урок будет?

– История…

– Ну что ж, твой предмет! Иди занимайся. И работай поактивнее! Нам с тобой надо тест по истории хорошо сдать. На всякий случай. У нас же с тобой цель есть – максимально высокие баллы отхватить! Вот я потом поговорю с Нинель Николаевной – она с тобой отдельно позанимается. Иди, Дашенька…

В класс Даша успела вбежать буквально за секунду до появления Нинель Николаевны, высокой и недовольно-нервной учительницы истории. От одного только взгляда на ее лицо хотелось кисло поморщиться, как от вида разрезанного пополам лимона. Даже кожа у нее была слегка желтоватой и губы сжаты упруго и капризно, будто она готовилась вот-вот выплеснуть всему миру жесткие и справедливые, давно в ней накопившиеся кислые слова-претензии.

– Садитесь! – нервно, на почти истерической ноте выкрикнула она и плюхнулась первая на свое учительское место. – Марков, к доске! Быстро!

– Ой, свят, свят, свят… – едва слышно пробурчал местный шутник так, что слышать его могли только ближайшие сотоварищи. – Нет ничего страшнее разъяренной женщины в период климактерического угасания…

– Чего ты там бормочешь себе под нос, Марков? Иди к доске и отвечай. И побыстрее ногами шевели! Чего ты тащишься, будто три дня не ел?

«Ничего себе обращеньице, – неприязненно подумала Даша. – Ну уж нет, на фига Наташке такая свекровка… Да и мне такой репетиторши не надо. Еще трахнет по голове чем-нибудь!»

– Ты чего опоздала-то? – едва слышно спросила ее Наташа, даже не повернув головы в ее сторону.

– Да к директрисе заходила, – так же тихо ответила ей Даша. – Ты не знаешь, из-за чего историчка сегодня особенно нервная, а я знаю…

– Из-за чего? – быстро повернула к ней голову Наташа.

– А из-за Костика! Он там, у отца, похоже, настоящую забастовку объявил, аннексии да контрибуции насчет тебя выставил…

– Меня? – громким шепотом переспросила Наташа и даже подалась к ней слегка. – Ты что, Дашка?!

– А то! Отец с новой женой собираются забрать тебя с Макаркой к себе, исключительно ради счастья сына да пасынка…

– Не сочиняй, Даш.

– Мне что, больше делать нечего, истории всякие сочинять? А в самом деле, ты бы поехала, Наташ?

– Не знаю…

– Егорова! – вздрогнули они обе от хлесткого вскрика Нинель Николаевны. – Прекрати разговоры на уроке! Или ты думаешь, что всем вокруг так уж интересны твои кормящие материнские проблемы?! Ты бы еще ребенка с собой в школу притащила! Еще и наглости хватает на уроке разговоры заводить!

– Извините… – тихо пробормотала Наташа и склонилась над раскрытой тетрадкой, будто не услышав прокатившийся по классу легкий обидный смешок. Легкомысленный и веселый ребячий смешок, будто учительница сейчас очень славно и очень смешно пошутила. Уперев голову в ладошку и склонив ее еще ниже над тетрадкой, Наташа задумчиво начала вычерчивать на полях круги, треугольники да еще какие-то фигурки и вся будто сосредоточилась на этом никчемном занятии. И только Даша увидела, глянув на нее сбоку, как капнула в самый центр нарисованного на полях кружочка крупная слеза. Капнула и осталась лежать мокрой кляксой, пока Наташа, едва слышно шмыгнув носом, не стерла ее аккуратно маленькой ладошкой.

– Ладно, не реви, чего ты… – тихо прошептала ей Даша. – Не обращай внимания. Ты же умеешь. И вообще, правильно про нее Марков сказал…

– А я и не обращаю… Даш, ты придешь к нам вечером? Надо Макарку купать, поможешь? Баба Зина баню истопит…

– Приду, конечно. Что за вопрос?

– Ага… Спасибо…

Они замолчали, ощутив вдруг свое девчачье неожиданно крепкое сообщество в этом всеобщем неприятии Наташиной «кормящей материнской проблемы». «Что ж, права, наверное, мама, говоря о жестокости и циничности общества, – снова подумалось с грустью Даше. – Вот оно, это общество, пожалуйста, здесь и сейчас. Свистящее и улюлюкающее вслед маленькой женщине-школьнице, посмевшей пойти против установленных неизвестно кем правил. Маленькая его модель…»

– Хватит, Марков. Егорова, иди к доске! – злобно и сквозь зубы проговорила Нинель Николаевна. – Продемонстрируй нам свои знания по другой уже теме. По той, которую мы здесь проходим, а не по материнско-кормящей. Продолжай, Егорова…

«Нет, когда она уймется-то? – с возмущением взглянула на «добрую» учительницу Даша. – Совсем распоясалась тетенька! Нет, я такого отношения к себе терпеть не буду. Да на мне-то она и не посмеет оторваться, Екатерина Тимофеевна не даст…»

Блеявший что-то невразумительное у доски Марков обрадованно попрыгал на свое место, галантно пропустив в проходе направляющуюся на его место Наташу. Встав очень пряменько и гордо расправив худенькие плечи, действительно начала «демонстрировать» свои «знания по другой теме» – неплохие, между прочим, познания. И даже очень неплохие. И даже гораздо большие по объему, чем зафиксированные в учебнике. И даже с изложением своего собственного видения этой темы. И придраться было бедной Нинель Николаевне особо не к чему…

После уроков Даша, не заходя домой, вместе с Наташей пошла на Пролетарскую улицу. У бабы Зины для процедуры купания Макарки уже все было приготовлено – и банька истоплена в меру, не очень жаркая, и оцинкованное новое корытце стояло посреди маленькой парилки.

– Натка, ты Макарку не корми пока, я только-только ему молока давала, которое ты с утра сцедила! Вот искупаем, тогда уж! – скомандовала баба Зина, забирая ребенка из Наташиных рук. – Пойдемте, девки! В самый раз пришли…

По узенькой тропиночке, выложенной тем же самым красным кирпичом, они через огород гуськом прошли в баньку, притулившуюся на самом краю маленькой усадьбы.

– Так, девки, в парилку только голытки заходите! – отдавала четкие указания баба Зина, разворачивая Макарку в предбаннике.

– Это как, голыми, что ли? – опешила Даша.

– Да нет, зачем голыми? – досадно бросила в ее сторону баба Зина. – Говорю же – голытки!

– Босиком, значит… – тихо пояснила Наташа, раздеваясь. – С голыми ногами…

– А-а-а… – понятливо протянула Даша, следуя ее примеру и торопливо стаскивая колготки.

– Данька, и становину тоже сымай! Промочишь! Как потом домой пойдешь?

– А это что – становина? У меня нету никакой становины… – снова растерялась Даша, разведя руки в стороны.

– Да рубашку, рубашку снимай! – засмеялась тихо Наташа. – Становина – это значит рубашка! От слова «стан». Что надето на женском стане, то и есть становина, значит! У нас бабушка, когда волнуется, только таким вот фольклором и умеет выражаться!

– А-а-а… – снова уважительно протянула Даша, расстегивая пуговки рубашки. – Теперь понятно! Становина – от слова «стан»… А голытки тогда от какого слова? Лытки, что ли? Голытки – значит голые лытки, да?

– Да ну тебя, Дашка! Не смеши… – присела охнувшая от накатившего некстати смеха Наташа. – Делай лучше, что говорят! Пошли уже…

Взяв в руки завернутого в мягкую пеленку Макарку, они осторожно вошли в парилку, где баба Зина, подоткнув по-молодому за пояс длинную юбку, орудовала над блестящей цинком ванночкой, наливая в нее ковшиками воду. Потом опустила туда локоть, задумалась на секунду.

– Нормальная вроде… – произнесла она деловито и приняла из Наташиных рук голенького уже Макарку. – Ну, девки, с богом…

Опущенный в воду Макарка вдруг зашевелился энергично, забил резво ручками и ножками и стал даже издавать какие-то звуки – радостные, наверное. Баба Зина, уверенно и со знанием дела поддерживая его вертящуюся головку, скомандовала вдруг через плечо:

– Данька, разуполь воду! Быстрее!

– Что? – остолбенела от очередного испуга Даша. – Я не поняла, что надо сделать?

– Да воду разбавь чуть-чуть холодненькой! – пояснила ей торопливо Наташа, поливая на крутящееся тельце ребенка воду пригоршнями, – вон, ковшик в ведре, видишь?

– А-а-а… Понятно… – кинулась в угол к ведру Даша. – Сейчас, сейчас, разуполю…

– Да не шибко! Чуть-чуть налей! Да на стеночку, на стеночку, и потихоньку… – руководила процессом баба Зина, с улыбкой наблюдая за правнуком. – Ишь, ишь, как ему нравится! Как хорошо палькается наш Макарка-то…

Даша не стала уточнять конечно же значения слова «палькается». Ей вообще немножко стыдно было за свою в этом деле неграмотность. Но вид «палькающегося» в теплой, ею самой «разуполенной» водичке Макарки до такой степени вызывал умиление и даже восторг, что вдруг пресеклось что-то у нее в горле и прошло волной по всему беременному организму. Совсем непонятное было это самое «что-то». Такое теплое и нежное, такое большое и где-то даже очень взрослое и ответственное. И еще – очень счастливое и радостное. Вдруг представилось ей, что и она стоит вот так над барахтающимся в ванночке младенцем и так же, как Наташа сейчас, ласково что-то приговаривая, льет воду ему на розовое выпуклое брюшко. И головку точно так же рукой придерживает. И светится вся так же. Только рядом с ней никого нету. Ни мамы, ни бабушки. Только она и ее ребенок. Она даже вздрогнула от такого видения и быстро поморгала, пытаясь прогнать его побыстрее. Может, и права была Екатерина Тимофеевна, предупреждая о том, что нельзя ей во всем этом участвовать… И в самом деле – вдруг материнский инстинкт в ней взбунтуется и начнет мучить женской совестью? А может, он уже таким образом и проснулся? И что тогда? Нет-нет, она даже и слушать не будет, как они над Макаркой воркуют… И смотреть не будет… Сядет в уголочке и посидит тихонько. Главное сейчас – не заплакать. А то ведь надо будет объяснять как-то Наташе да бабе Зине причину своих слез. Что она им скажет? Правду? Что приехала сюда затем, чтоб отдать своего ребенка неизвестно кому? Нет-нет, только не это…

А баба Зина с Наташей делали между тем свое обычное дело, сияли умильными лицами над бьющими по воде ручками и ножками, смешно уворачиваясь от летящих в них брызг. Молодая да старая – они хорошо знали, чем сейчас занимаются. И не надо было им вдруг да неожиданно ощущать в себе это самое «что-то» – большое да светлое. Чего его ощущать, если оно с рождения в них заложено? И никуда вовсе прятаться не собиралось, сколько его ни пугай страхами перед жестокой да бедной жизнью? Что ж, и так бывает. Это уж кому как повезет, простите. Не у всякой женщины это самое «что-то» и к солидному возрасту соизволит взять да проснуться. У некоторых, говорят, и вообще всю жизнь спит, скрываясь за твердолобой и не знающей сомнений человеческой разумностью. Да и то – не всем же так везет на жизненные потрясения, как питерской девушке Даше Кравцовой, заброшенной волею матери в захудалый серенький городок с красивым названием Синегорск? Вот потрясет ее еще маленько, и это «что-то» уже заговорит в ней неотвратимо в полный голос…

Вскоре выкупанного и проголодавшегося Макарку, завернутого в теплое одеяльце, Наташа унесла в дом кормить и укладывать, а Даша с бабой Зиной принялись наводить в бане порядок. Кинув невзначай быстрый взгляд на свою резвую помощницу, баба Зина вдруг застыла в изумлении, потом тихо спросила:

– Слушай-ка, Данечка… А все ли с тобой в порядке, милая девушка?

– В каком смысле, баб Зин? – повернулась к ней Даша.

– В каком, в каком… Гляжу, пузко-то у тебя вон выпирает…

– А что, заметно уже, да? – дерзко блеснула в нее глазами Даша. – Я ведь беременная, баб Зин…

– Ой, ёченьки… – всплеснула пухлыми голыми руками старушка. – Да вы что, девки, с ума посходили обе? Неужель не терпится вам, ей-богу? Без мужика, без образования…

– Ну почему без образования? Образование мы как раз получим!

– Ой, ёченьки… – снова проговорила грустно баба Зина и тут же кинулась отнимать у Даши тяжелое ведро с водой, прикрикнув сердито: – А чего тогда за тяжесть хватаешься, кулёма? Ты знай теперь свое положение, оберегай себя! Хватается она тут, видишь ли… Девка-семиделка нашлась…

– Ладно, не буду, – легко засмеялась Даша. – Теперь буду только тем и заниматься, что себя оберегать! Баб Зин, а спросить можно?

– Чего, Данечка?

– Ну, вот с девкой-семиделкой мне все ясно, это которая сразу семь дел подряд делает. А кулёма – это что значит? Так называют глупую беременную девчонку, да?

Спросила и сама же засмеялась вместе с бабой Зиной своему вопросу. А потом вдруг поймала себя на мысли, что говорит сейчас о своем «грехе» будто бы даже с гордостью. Да, да, именно с гордостью! И бог его знает, откуда она вдруг взялась, эта легкомысленная гордость. Вот, вроде, смотрите, и мы не лыком шиты… Детский сад, ей-богу! А может, эта гордость взяла и сама собой из вчерашней проблемы выросла? А что? Была проблема, стала гордость… Правда, она еще и близко не понимала, что ей с этой трансформацией теперь делать. Понятно, что здесь, в этой убогой баньке, ее проблема пока и выглядит гордостью. А дальше? Дальше-то что? Там, за пределами этой теплой баньки? Там, где разумная и стремительная мама, где потенциальный депутат Госдумы папа, где перепуганная бабушка Надя, где прагматичная и очень уж целеустремленная директриса Екатерина Тимофеевна? Им ведь про эту гордость ничего и никак не объяснишь. Им на нее вообще плевать с высокой крыши…

Потом, подтопив баньку, они с Наташей и сами попарились с удовольствием. Баба Зина осталась в доме – сторожить уснувшего крепким младенческим сном Макарку. Наташа же, сидя на верхнем полке и охаживая себя березовым веником, не переставала издавать редкие и удивленные возгласы, сраженная наповал сообщенной ей новостью.

– Ну, Дашка, ты даешь! Сроду бы на тебя не подумала! И помалкивает, главное!

– А чего зря болтать-то, скажи? Скоро уж и так видно будет! Вон, баба Зина первая заметила…

– Ну да. Теперь, считай, как на дрожжах попрет. Еще не шевелится, нет?

– Нет… А что, он прямо там, внутри, шевелиться будет? – вылупила на нее глаза Даша. – Ничего себе…

– Вот дурочка… – от души вдруг рассмеялась Наташа. – Да еще как будет! И пинаться, и ходуном ходить! Так ты что, поэтому сюда и приехала, да? Чтоб ребенка здесь родить? А из питерской школы что, выгнали бы, да?

– Да нет, не в этом дело… – замялась вдруг Даша. – Просто… Просто так надо было, понимаешь?

– Да ладно, чего ты извиняешься? Распрекрасно и здесь родишь! А ты кого хочешь, мальчика, девочку?

– Да я… Я даже не знаю…

– Ой, странная ты какая! Ну чего ты грузишься? Как получилось, так и получилось, чего теперь? Значит, так надо! Ничего, Дашка, воспитаешь! У тебя родители кто? Они тебе помогут? Или так же, как и мои, за великий позор почтут?

– Да нет… Не почтут… Они помогут, конечно…

– Хм… Как ты сейчас это сказала… трагически. А вообще жаль, конечно, что ты уедешь. Родишь и уедешь вместе с ребенком, да?

– Да ну тебя… – безнадежно махнула в ее сторону, тяжко вздохнув, Даша. – Расскажи мне лучше про Костика, Наташ…

– А что про Костика? Хороший парень! Добрый такой, с детства дружочек мой замечательный… Мы с ним с первого класса не разлей вода были. И Нинель Николаевна меня привечала, не как сейчас. Все попривыкли как-то, что мы всегда вместе. Теперь странно даже об этом и вспоминать…

– Почему?

– Да потому, что детство мое уже в прошлом осталось. Я, знаешь, как-то сразу на все другими глазами смотреть стала. На все и на всех. Муки материнства, говорят, из девочки делают женщину. Это правда, Даш. Вот родишь – узнаешь. Как будто тайна тебе какая-то жизненная открывается, только тебе одной. И Костика я теперь вспоминаю по-другому, и Сашу… Как он меня на новогоднем вечере танцевать пригласил…

Наташа замолчала, замерла нежным изваянием на верхнем полке, окутанная белым горячим паром. Длинные тяжелые пряди, свесившись с худеньких плеч, прикрыли будто стыдливо красивую, набухшую молоком грудь. Вдруг напомнила она сейчас Даше маленькую фарфоровую пастушку, красующуюся на комоде у бабушки Нади – такая же нежная и очень грустная, обманутая коварно богатым феодалом девушка из простонародья…

– И что?.. Пригласил танцевать – и что? – тихо переспросила она, дернув Наташу снизу за пятку. – Чего замолчала-то?

– Да так… Знаешь, Даш, об этом и не расскажешь, наверное. Это прочувствовать надо.

– Знаю, Наташ… – в унисон ей вздохнула Даша. – Знаю… А Костик что, очень сильно переживал?

– Да, очень сильно. Он любит меня. А потом, когда про мою беременность узнал, вообще к отцу уехал. И хорошо. И мне так легче, знаешь.

– А ты?

– А что я? Я теперь и сама не знаю… Одной с ребенком страшно, конечно. Иногда так страшно бывает, хоть плачь. Я ж понимаю, что меня ждет и как мне трудно одной будет. Да и Макарке без отца трудно будет.

– Значит, если Костик и впрямь за тобой приедет и с собой позовет, ты согласишься?

– Не знаю, Даш. Ничего не знаю…

– Ой, да чего тут думать-то, Наташ? Ты что? Конечно, надо соглашаться! Сама ж говоришь, дружили с детства! И вообще – это для тебя жизненный выход! Спасение, так сказать! Одной тебе из этого холодного моря не выплыть. Акулы съедят.

– Ну да. Может, ты и права. Так оно и есть… Побарахтаться да на воде подержаться какое-то время еще и можно, а вот от акул точно спасения нет…

– Эй, девки!

Они одновременно вздрогнули от голоса бабы Зины из предбанника.

– Вы там не запарились еще? Выходите давайте! А тебе, Данька, нельзя долго в парилке сидеть! И тебе, Натка, тоже надо поосторожничать! Выходите быстрее!

– Идем, баба Зина, идем… – подскочила со своего полка Даша. – Сейчас водичкой ополоснемся и идем! Или это… Как его… Попалькаемся! Вот!

– Молодец, Дашка! – рассмеялась Наташа, ловко спрыгивая с верхней полки. – Успехи в освоении бабы-Зининого фольклора делаешь! Способная ты наша! Пойдем уже, и в самом деле опасно тебе!

А потом они пили чай с вареньем из райских яблочек, сидя на маленькой кухне и распустив по плечам мокрые волосы. Дашины прядки-перышки подсохли, впрочем, очень быстро – зря баба Зина беспокоилась, как она пойдет домой с мокрыми волосами. Еще беспокоилась она и о том, что из Дашиной сумки все время «эта штуковина» тренькает, при помощи которой, как выяснилось, и спасла Даша от родов на скамейке ее драгоценную внученьку. И по всему выходило, что теперь к этой штуковине надо относиться очень уж уважительно. Только как проявить свое уважение, баба Зина не знала. Прямо слушать не могла, как она тренькает и тренькает жалобно, ровно щенок на холоде… А Даньке этой упрямой хоть бы хны… И вообще, странноватая какая-то девчонка, эта Наткина подружка. Свалилась неизвестно откуда, все в ней непривычное какое-то. И одежонка странная, и разговор, и поведение… Но сразу видно – добрая. И Натку любит. А теперь вот, как выяснилось, тоже ребеночка скоро народит. Интересно, откуда она здесь взялась? Надо будет потом поспрошать у нее про родителей. Может, она вообще сирота. Ишь, глазки какие грустные…

На улице после бани Даше показалось очень хорошо. Тепло. Она даже хотела развязать да снять большой теплый платок с кистями, в который ее чуть не силой заставила нарядиться баба Зина, да передумала. Кто ее здесь видит-то? Уж юная писательница со своими стильными штучками точно не видит… Ничего, прогуляется и в старушечьем платке, не страшно. Подумаешь! Зато можно идти не торопясь, наслаждаясь природными запахами. А пахло кругом просто замечательно – приближающимся большим настоящим снегом пахло, и морозной сыростью от земли, и еще чем-то очень деревенским – то ли сеном, то ли парным молоком. Правда, Даша очень слабо себе представляла, как пахнет парное молоко. Наверное, так и пахнет – далекими будто травами, прошедшим летом, жизнью… Она уже свернула за угол, выходя с Пролетарской улицы, как вдруг наперерез ей вышла из темноты долговязая мужская фигура, окликнула знакомым голосом:

– Здравствуйте, дама…

– Да ну тебя, Тимофеев, напугал! – сердито махнула на него ладошкой Даша.

– Извини, я не хотел… – пожал плечами парень. – Даш, можно я тебя домой провожу? А то у нас тут не Амстердам, знаешь. И в самом деле напугать могут. Да и поздно уже…

– Ну что ж, проводи, – милостиво разрешила Даша. – Заодно и расскажешь, как ты в этих краях оказался. Чего ты тут потерял-то, Тимофеев? Здесь края бедные, для таких крутых да решительных пацанов вроде не предназначенные…

– Да ладно тебе, Даш. Не издевайся. Сама же знаешь, чего я потерял…

– Нет, не знаю. Чего я, сорочьи яйца ем?

– Какие яйца?

– А так баба Зина всегда говорит! Только тот все на свете знает, кто сорочьи яйца ест!

– А, ну да… Помню, помню. Забавная такая старушенция. Мы как-то заходили к ней в гости, еще когда Наташа с матерью жила… Как она там, Даш?

– Кто? Баба Зина? – нарочито глупо моргнув, устремила на него ясный взор Даша.

– Ну перестань, чего ты… Расскажи мне про Наташку…

– Да хорошо все с твоей Наташкой. Сегодня вот Макарку купали…

– Ага. Я видел.

– Как?! Как ты видел?

– Да в окошко бани подглядывал.

– Зачем?!

– Ну, на сына хотел посмотреть.

– Ничего себе, подглядывал он! А я ведь, между прочим, была без становины! – с удовольствием выговорила Даша последнее слово, с усмешкой глядя на Сашку.

– Ой, да мне все равно, Даш, без чего ты там была! Чего я, тебя, что ли, рассматривал? Ты мне скажи лучше, почему он такой… красненький будто. Или мне показалось?

– Да маленький еще потому что! Родился недавно! Ты подожди немного, Тимофеев… Когда в следующий раз будешь в окошко подглядывать, он уже беленький будет…

– А когда? Когда вы его снова купать будете? – не поняв Дашиной тонкой иронии, вполне серьезно спросил Сашка.

– Во придурок! – обалдело произнесла Даша, взглянув на него сбоку. – А что, в дом прийти на сына своего посмотреть нельзя, что ли? Как все отцы на детей смотрят?

– Нет. Нельзя. Не могу я.

– Ну, значит, ты дважды придурок! Не может он! Что ж, не моги и дальше. Живи со своей хреновой разумностью. Носись теперь с ней, как дурень с писаной торбой. А временами прячь ее под мышку покрепче да пробирайся огородами к чужой бане, выглядывай в окошко на сына, как вор…

– Даша, но ты не понимаешь…

– Да все я понимаю! Не дура, слава богу. Понимаю, что ты несамостоятельный пока, что родители категорически против, что судьба может сломаться и все такое прочее… Я-то как раз тебя и понимаю, Тимофеев. И даже больше, к сожалению, чем ты думаешь. А только, знаешь… Тебя-то самого не тошнит от правильной родительской разумности, которую ты себе нахально присвоил? Только честно?

– Не знаю я, Даша, что тебе на это и ответить. Честно, не знаю.

– Ладно, Тимофеев, не знай. Вообще, очень хорошая позиция – не знать. Спасительная такая. И удобная. Не знаю – и все! Зато Костик, слава богу, знает…

– Да при чем здесь Костик?!

– Да при том! Вот он скоро приедет и увезет Наташку с Макаркой к отцу! Он-то своего отца убедил, похоже, что у него свой выбор есть. И разумность своя собственная есть. Что тогда делать будешь? Тоже к ним поедешь в окошечко за сыном подглядывать?

– Да откуда ты взяла такое, Даш? Про Костика? Этого же не может быть!

– Может, Тимофеев, может! Женится Костик на Наташке, и заживут они припеваючи. И Макарку твоего вырастят. А ты давай живи и дальше с родительской разумностью в обнимку…

– Да ну, ерунда все это…

Сашка замолчал, шел рядом грустный и сердитый. Так и не проронил больше за всю дорогу ни слова. У Дашиного уже подъезда сунулся было что-то еще спросить и даже уже голову вскинул решительно, но смолчал. Попрощался вежливо и пошел своей дорогой. Даша долго смотрела ему вслед. Потом вздохнула и вошла в подъезд, стала медленно подниматься по ступенькам…

Глава 11

– Дашенька, господи, что это у тебя на голове? Платок какой-то ужасный… И где ты ходишь так долго? И трубку не берешь? Я уже изволновалась вся? – кинулась к ней с вопросами бабушка Надя.

– Да опять, наверное, у Егоровой сидела! – тут же послышался из комнаты насмешливо-сердитый голос Екатерины Тимофеевны. – Я тут для нее такие хорошие новости принесла, а она у Егоровой сидит!

– Какие такие новости? – вошла к ним в комнату Даша, устало плюхнулась на диван.

– А такие! Специально сегодня ради тебя в область ездила, целую конфигурацию действий по твоему вопросу выстроила. От бабки-то твоей толку, я чувствую, никакого не будет. Так и протрясется до конца, и не сделает ничего. Не дай бог, еще и кондратий ее хватит от страха за свой чиновничий авторитет!

– Какую конфигурацию? – устало спросила Даша. Хотя зачем спросила – и сама не знает. Из приличия, наверное. И так же понятно, что это за конфигурация такая. Наверняка очередная попытка кинуть ей в холодную волну спасательный круг из взрослой мудрости-разумности…

– Ты так спрашиваешь, Дашенька, будто одолжение делаешь, – обиженно протянула Екатерина Тимофеевна. – И вообще, я говорила уже тебе – не нравишься ты мне в последнее время!

– А я что, обязательно должна вам нравиться, да?

– Нет, вы посмотрите-ка на нее! – полушутя-полусерьезно проговорила директриса и окинула сидящую на диване Дашу снисходительным учительским взором. – Посмотрите, она еще и хамит! Ты кому дерзишь-то, девушка?

– Кать, ну не надо… – робко пыталась остановить закипающую подругу Надежда Федоровна, но была остановлена повелительным жестом вскинутой вверх руки:

– Не встревай, Надя! Я лучше знаю, что надо, а чего не надо! Девчонка совсем распоясалась, я смотрю! Пропадает где-то вечерами, дерзит… Все вокруг нее тут вьюнами вертятся, судьбу ее устраивают… И бабка не знает уже, как и выстелиться перед ней, чтоб угодить, и я все дела бросила да в область погнала ее положение устраивать…

– А я вас об этом вовсе не просила… – тихо, но довольно твердо произнесла Даша, прямо и без страха глядя ей в глаза.

– Да. Ты не просила. Зато мать твоя просила! Ты хоть помнишь, девушка, что у тебя мать есть? Что она волнуется, звонит тебе каждый час! А ты даже трубку не берешь! Почему не берешь-то? У Егоровой пропадаешь целыми вечерами, а с матерью и пяти минут поговорить нельзя? Да забудь ты дорогу к этой Егоровой! Далась она тебе, ей-богу. Тоже нашла себе подругу… Это же смешно, Даша! Тебе от этой проблемы убегать надо, а ты, наоборот, к ней бежишь!

– Мне лучше знать, с кем дружить, Екатерина Тимофеевна, – снова тихо, но жестко проговорила Даша. – Даже мои родители никогда мне не советовали, с кем дружить, а с кем нет!

– Ну вот и зря, что не советовали! Может, и не оказалась бы здесь, в нашей дыре…

– Девочки, ну не надо, а? Не ссорьтесь, пожалуйста… – подвывала испуганно, стоя в дверном проеме, Надежда Федоровна. – Давайте лучше чай будем пить. У меня и тортик куплен, а, девочки?

– Да ну тебя, Надя! – махнула в ее сторону рассерженная Екатерина Тимофеевна и тут же неожиданно рассмеялась вполне миролюбиво: – Ладно, тащи сюда свой тортик… Давай, что ли, на мировую чайком чокнемся, Дарья Григорьевна! Да тихо обсудим наши мирские дела! Неужели тебе не интересно, как я насчет тебя лихо все устроила?

– Да я и не сомневаюсь, что все очень лихо… – вздохнула Даша. – Давайте рассказывайте, чего уж…

– В общем, так, – присела рядом с ней на диван директриса. – Я когда в область приехала, решила сразу рвануть в частную медицинскую клинику, которая детородными проблемами занимается. Пришла, сразу на прием к главному врачу напросилась, тет-а-тет, так сказать. Инкогнито. Все ему про твою ситуацию рассказала в подробностях. И знаешь, что он мне предложил? Ни за что не догадаешься!

– Что? – с замиранием сердца проговорила Даша.

– А предложил он тебя провести по их клинике как суррогатную мать, по всем правилам да законам! Я даже и не ожидала, что проблема-то, оказывается, и яйца выеденного не стоит! Дашенька, это же многие проблемы решает! Во-первых, тебя они сами наблюдать будут, к местным врачам ходить не надо, сплетни по городу сеять. Во-вторых, бабушку Надю освободим от необходимости ребенку усыновителей искать – все равно с нее толку никакого, помрет еще со страху… В-третьих – самое главное – никакого факта усыновления вообще не будет! По документам ты будешь числиться просто суррогатной матерью, и все. Просто контейнером, понимаешь? И никто и никогда тебя не упрекнет, что ты своего ребенка в больнице оставила! По документам они там все проведут как надо! И даже пару семейную подходящую уже нашли – говорят, от них уже вторая суррогатная мать сбежала! Правда, за все это большие деньги придется приплатить, но я думаю, маме твоей это не особо внаклад будет!

– А за что платить? – тихо спросила Даша для того только, чтобы хоть как-то прореагировать на эту неожиданную информацию. Чтоб хоть на минуту остановить этот поток пугающих и сплошных восклицательных предложений.

– Как за что?! Это же не так просто сделать, Даша! Договор на суррогатное материнство – это же юридический документ! А им придется его задним числом делать! И проводить все анализы, и саму процедуру задним числом! Это же тоже ответственность, знаешь… И потом, тебе же еще восемнадцати лет нету… Но я так поняла, что у них эта схема в принципе отработана уже, так что не будем голову ломать! А когда твое пузо уже для всех фактически обнаружится – мы им договор под нос сунем! Вот так вот! Ты не просто легкомысленная кукушка, ты доброе дело делаешь! От всего сердца просто желаешь помочь бедной бездетной паре выносить ребенка! Они, кстати, сюда приедут в следующие выходные…

– Кто приедет?

– Да пара эта семейная!

– Зачем?

– Ну как зачем… Посмотреть на тебя, познакомиться… Ты ведь суррогатная мать их ребенка будешь, получается! Теоретически, конечно, но все же… Пусть теперь бегают вокруг тебя, как и положено, заботу проявляют…

– А маме вы уже рассказали про свой этот план?

– Конечно! Она очень довольна! Хотела с тобой посоветоваться, но ты же, поганка, трубку не берешь… Зря ты так, Дашенька. Мать-то в чем виновата! Она уж там извелась вся. Приеду, говорит, скоро…

– Зачем? Вы же уже все решили!

– А она хочет сама на эту пару семейную взглянуть. Они ведь не усыновителями будут, а законными родителями ребенка!

– И что? И зачем на них взглядывать? Не понимаю! Мазохизм какой-то, ей-богу…

– Ну почему мазохизм, Дашенька? Просто удостовериться хочет, что к хорошим людям ребенок попал, чтоб сомнения душу никогда уже не грызли.

– Да уж… Странная все-таки штука – человеческая душа… – усмехнувшись, очень тихо проговорила Даша, глядя в сторону. – Все время ее, бедную, откупать у кого-то приходится. То у сомнений, то у желаний быть просто разумным человеком… Хочется и разумным быть, и душу сохранить, да? А только ведь так не бывает, наверное? А? Екатерина Тимофеевна?

– А ты вообще на эту тему философствуй поменьше, девочка. Мала ты еще, чтоб взрослых учить. Занимаются тобой, и будь довольна. И на Егорову свою не оглядывайся. Если бы о ней кто в свое время так обеспокоился! И прыгала бы она теперь беззаботно, а не бегала на большой перемене ребенка кормить! Лишила сама себя юности, и зачем, скажи на милость!

– И ничего она себя не лишила! Может, наоборот…

– Дарья! Прекрати сейчас же! Что с тобой происходит, в конце концов! – снова повысила голос, начиная закипать, Екатерина Тимофеевна.

– Дашенька, ну что же ты, в самом деле? – вставила тут же свой робкий вопросик и Надежда Федоровна. – Все так удачно складывается, а ты? И так все вовремя, хорошо же? Меня вчера уж около подъезда соседка пытала про твой живот… Такая любопытная эта баба Люба… Успела у тебя уже живот разглядеть…

– Ну, значит, теперь покатится слушок снежным комом! – сердито повернулась к ней Екатерина Тимофеевна. – А ты, Надежда, так всем теперь и говори – родственники, мол, попросили Дашеньку своего ребеночка выносить! Мужа Аленкиного Гриши родственники! Тут народ ничего в этих делах не понимает, все это в новинку… Ничего, поверят! Еще и уважать будут! Так что обойдется все, я думаю… Не трусь, Даш!

– Я и не трушу. Мне вообще все равно, что здесь будут обо мне думать и говорить.

– Ну, тебе, может, и все равно. А вот бабке твоей не все равно! У нас здесь не Питер, понимаешь ли. Не зря она боится. Общественность так заклевать может, что и живого места не оставит!

– Господи, ну и нравы…

– Да, вот такие у нас нравы, Дашенька. Хочешь не хочешь, а тебе придется с ними считаться. И не сердись на нас. Видишь, мы выкручиваемся, как можем!

– Да я и не сержусь. Я просто спать хочу. Устала.

– Ну что ж, спать так спать. Завтра суббота, можешь вообще до обеда в постели валяться. Да и мне пора, засиделась я с вами. Вот так всегда – решаешь, решаешь людские проблемы, и никакой тебе благодарности… А дома Семен без ужина, между прочим, сидит! Сейчас и выговор еще получу!

– Ой, Кать, ну что ты, в самом деле? Мы очень тебе благодарны… – заискивающе заглянула в глаза подруге Надежда Федоровна.

– Ну, ты-то, допустим, действительно благодарна. Это и понятно. Я ж твою обязанность, считай, на свои плечи взвалила. А вот внучка твоя, смотрю, не очень и прыткая в проявлениях благодарности…

– Спасибо вам, Екатерина Тимофеевна. Спасибо, конечно, – поднимаясь с дивана и направляясь в свою комнату, на ходу проговорила Даша. – Всего вам доброго, спокойной ночи…

Быстро раздевшись, она рыбкой нырнула под одеяло, укрылась с головой. Захотелось просто полежать и поплакать и не думать ни о чем. Просто поплакать, залить всю подушку горячими сладкими слезами. Потому что, если начать думать, переваривать как-то полученную информацию, будет еще хуже. А куда уж хуже-то? Лучше уж так лежать, плакать бездумно. Пусть она там, внутри, уляжется, информация эта…

– Дашенька… – поскреблась в дверь осторожно Надежда Федоровна. – Там мама звонит… Выйдешь, возьмешь трубку? Ну пожалуйста, Дашенька?

– Нет! – из-за старания убрать слезные нотки из голоса и оттого, может, несколько грубовато проговорила из-под одеяла Даша. – Скажите, что я уже сплю!

– Ты плачешь, Дашенька?

– Нет! Говорю же – сплю я! Оставьте меня в покое! Пожалуйста!

Когда за Надеждой Федоровной закрылась дверь, она расплакалась и того горше. И вовсе не хотелось ей хамить… Никому не хотелось – ни маме, ни предприимчивой Екатерине Тимофеевне, ни добрейшей бабушке Надежде Федоровне. Да и за что? Они и в самом деле для нее стараются. Так стараются, так от души протягивают ей свои руки! Только и осталось немножко еще подтянуться из холодной воды, схватиться за спасительные эти ладони и… Или не надо? Или самой решить выплыть? А как? Она же не сумеет, она же не справится, совершенно не справится! Зря, наверное, так уж просто говорят про это сложное дело – спасение утопающих. Какое же это их рук дело? Если вон их сколько, этих самых рук, к тебе с берега тянется? А твои собственные будто онемели от холодной трясины и болтаются плетьми вялыми… Только и годятся на то, чтоб вложиться ладонями в чужие, очень взрослые и очень сильные, и позволить им вытащить себя из болота, куда ты попала по жизненной своей малолетней наивности…

Глава 12

Дорогущая серебристая иномарка на улице Пролетарской смотрелась совсем уж нелепо, как смотрелась бы, наверное, бриллиантовая брошь на старом полотняном рубище. И тем не менее она стояла у ворот бабы-Зининого маленького домика, испуганно притулившись к их темным от старости деревянным полотнам серебряным своим боком, будто изнеженная красавица, неожиданно для себя вдруг угодившая в маргинальное окружение. Даша, потоптавшись нерешительно у калитки, все-таки осмелилась дернуть за веревочку, войти во двор и постучать в знакомую дверь. Хотя и неловко, конечно. Гости в доме… Да и судьба, может, Наташина в этот момент решается, не до подружек ей. Но любопытство увидеть «судьбу» своими глазами Дашину неловкость все ж пересилило, и она еще раз настойчиво постучала в окрашенную веселенькой голубой краской дверь. Открыл ей незнакомый совсем мужчина, разулыбался навстречу, как старый знакомый.

– Здравствуйте, девица! А вы, наверное, к Наташе пришли?

– Да, к Наташе… – неуверенно улыбнулась ему в ответ Даша.

– Подружка, да?

– Ага, подружка…

– Ну что ж, давайте знакомиться, подружка! Меня зовут Владимир Сергеевич, я Костин отец. Вы Костю-то моего знаете?

– Нет, простите…

– Ну как же это? Наташу знаете, а Костю не знаете? Странно… Откуда ж вы тогда свалились, девица?

– Дядя Володя, да это же Даша! – выскочила в маленькие сенцы из дома Наташа. – Чего вы ее пугаете? Она новенькая здесь и не знает никого! Даш, пойдем, я тебя познакомлю…

Схватив за руку, она потащила ее в комнатку, служившую в этом небольшом домике и гостиной, и столовой, и бабы-Зининой спальней по совместительству. Сама Наташа с ребенком ютилась в небольшом закутке с маленьким окошечком, отгороженном от «большой» комнаты ситцевой занавеской на веревочке. Проходя торопливо мимо кухни, Даша успела кивнуть приветливо и бабе Зине, суетящейся около стола с пирогами. Глаз успел выхватить рядом со старушкой и еще одно лицо – очень красивое и очень веселое лицо моложавой женщины лет сорока.

– Знакомься, Даш, это Костик! – как-то слишком уж живенько-весело представила Наташа вставшего с дивана навстречу им парня. И вообще, как Даша успела заметить, была сама на себя будто и не похожа. Появилось в ней такое что-то… чужеродное. Веселость натужная какая-то. И еще будто стыдом за эту игрушечную веселость от Наташи веяло, и крайним напряжением, и чуточку отчаянием…

А Костик показался Даше ничего себе. Росточку небольшого, правда, но симпатичный. Хотя, если приглядеться, чего-то в нем все-таки недоставало. Большого и настоящего. Очень хотелось взять и вытянуть его ввысь и вширь, и плечи по-мужицки расправить, и лицу придать самую чуточку твердости. А глаза добрые. Даже, может, слишком добрые. И весь он очень такой… распахнутый. Нате, мол, меня, люди, ешьте на здоровье! Я так хочу, чтобы вы ели меня и были очень при этом счастливыми! И ты, пришедшая к нам девушка Даша, обязательно должна быть счастливой. И никак иначе.

– Вот, девица, решили мы увезти с собой твою подружку! – вошел вслед за ними в комнату Владимир Сергеевич. – Свататься мы к ней приехали. Ты как, не против?

– Нет, я не против. Я очень даже за! – улыбнулась ему Даша. – Если обижать ее не будете, конечно.

– Ну как не будем? Обязательно даже будем! По субботам после бани станем бить мочеными розгами. Сначала Костьку, потом Наташку, а потом и Макарке достанется…

Из-за ситцевой занавески в тот же момент прозвучал возмущенный крик проснувшегося Макарки, и все они рассмеялись дружно, и Наташа тут же заполошно кинулась на этот крик.

– Ну, чего стоишь, помоги… – слегка подтолкнул сына за плечо Владимир Сергеевич. – Давай привыкай к новому своему положению. Cам этого хотел.

– Пап, так она ж кормить его будет! – то ли благодарно, то ли испуганно взглянув на отца, проговорил Костик со священным ужасом в голосе. – Грудью кормить, понимаешь?

– И что?

– Так она ж стесняться будет…

– Господи, ну в кого ты у меня такой нежный, Костька? Ума не приложу. Я вот таким нежным да чувствительным никогда не был! – медленно проговорил Владимир Сергеевич, задумчиво разглядывая сына.

– Каким, каким ты не был? – послышался в дверном проеме веселый и сильный голос женщины, которую Даша заприметила на маленькой кухоньке возле бабы Зины и которая напомнила ей мать своей сильно выраженной моложавостью и дорогой косметологической ухоженностью. – Я что-то пропустила интересное, да?

– Да вот, Свет, нежные нынче, говорю, мужики пошли. Все девчонок засмущать да застращать боятся.

– А что, не так разве? – с интересом разглядывая Дашу и будто обращаясь именно к ней, проговорила женщина по имени Света. – Конечно, нежные! Но это ведь скорее хорошо, чем плохо? Правда, девушка?

– Это Даша, – представил Владимир Сергеевич. – А это, стало быть, моя жена Света. Познакомьтесь, дамы.

– Ты Наташина подруга, наверное? – подошла совсем близко к Даше Света.

Даже и вблизи она выглядела безупречно – ни единой морщинки на ровном лице, хорошая стильная стрижка, запах дорогих духов… Даша знала этот запах – такой же предпочитала и мама. Тонкий и одновременно остро волнующий, призывающий легкие к одному только бесконечному, до последней тягостной возможности вдоху. Потому что если, казалось, выдохнуть, то потеряешь это неземное волнение навсегда и ни за что не поймаешь более остро-капризного аромата. И все же подумалось Даше, что женщине этой наверняка не менее сорока или близко к тому. Потому что возраст ее, как и мамин, предательски выдавали глаза. Слишком уж умными и проницательными они были для раннего женского возраста, слишком явно насмешливыми и ласковыми. И голос тоже был таким же – слишком уж радостным и веселым для сложившихся в этом домике грустных жизненных обстоятельств. И это было странно очень. Ей-то, простите, какая такая радость сватать для пасынка невесту с ребенком? Хотя если по голосу судить – радость ее и впрямь была не наигранной, Даша слышала. Она давно заметила, что в этом домике и чувствовать, и слышать начинает по-другому. По правде. По простой, по сермяжной, по человеческой. Иногда ей казалось, что правда эта наступает на нее здесь со всех сторон, и круг ее становится все уже и уже, и скоро случится так, что подойдет она к ней вплотную и глянет в глаза, и никакими ночными в подушку слезами от нее уже не отплачешься…

– Дашенька, а ты не проводишь меня до ближайшего гастронома? В доме, как назло, соль закончилась, и у нас начинка для пирогов пресной останется… И на машине ехать не хочется – дольше из местных дорожных колдобин выбираться придется.

– Свет, так давай я сбегаю! – с готовностью подскочил Костик, но был тут же остановлен досадным ее жестом – сиди, мол, тебя не спрашивают…

– Да ладно, идите-идите, посплетничайте на свободе! – усмехнулся понимающе Владимир Сергеевич. – Сейчас она, Даша, из тебя все тайны твоей подруги выпытывать будет. И как это так удачно в доме соли не оказалось? А, Свет?

– Да это я, дура старая, виновата! – ввалилась уточкой в комнату баба Зина, вытирая руки о фартук. – Все время забываю купить, как в магазин иду! Сходи, Данечка, прогуляйся. Тебе полезно будет…

– Да конечно! Пойдемте, конечно! Только пытать меня не надо, ладно? Все равно ничего не скажу! Партизанка я! Зоя Космодемьянская!

– Чего ты не скажешь, Данечка? – удивленно уставилась на нее баба Зина.

– Ой, как хорошо вы ее называете! Данечка! – снова лучезарно улыбнулась Света. – Ласково как звучит… Вроде как Дунечка…

– Не обижай девицу, Света! – весело проговорил Владимир Сергеевич. – Какая она тебе Дунечка? Скажешь тоже…

– Я не обижаюсь, что вы. А баба Зина меня и правда хорошо называет, мне нравится. Меня так никто никогда не называл… Ну что, Света, пойдемте? Здесь недалеко.

На улице, одетая в платочек и стильную легчайшую шубку из стриженой белой норки, Света смотрелась совсем уж сногсшибательно. То есть для данной конкретной местности очень неприлично. Редкие прохожие с сердитым любопытством смотрели ей вслед, недоумевая. Ишь, вроде вырядилась тут, фря залётная… Света же, казалось, от этих сердитых взглядов улыбалась еще шире, да к тому же еще и здоровалась упорно-приветливо со всеми встречными, будто извиняясь перед ними за свой не вписавшийся в гармонию бедноватого интерьера вид. Даша только тихонько хихикала про себя, а после каждого Светиного вежливого «здравствуйте» ей все время хотелось еще и от себя добавить: «Очень приятно, царь…»

– Ты чего надо мной хихикаешь, Данечка? – вдруг тихо рассмеявшись, проговорила Света, беря ее под руку. – Смешная тетка попалась, да?

– Да нет, не смешная. Просто странная вы…

– Нет, девочка, я не странная. Я просто жизнью ученая. Потому как к своим сорока годам через все уже успела пройти – и через нищету, и через большие деньги, и через глупую спесь, и даже через чужие снесенные головы. Я ведь на такой же вот улице выросла…

– Правда? – искренне удивилась Даша. – Никогда бы не подумала…

– Правда, правда. Вот сейчас иду и будто снова детство свое нищее переживаю… Так хотелось тогда всего! И нарядов, и сладостей, и удовольствий всяких. Да чего уж там удовольствий – просто поесть досыта хотелось. Помню, как я мечтала – вот вырасту, заработаю много денег, приду в продуктовый магазин и возьму самую большую тележку! Буду идти и бросать туда небрежно все, что мои глаза видят! И задумала я тогда, что обязательно, просто обязательно должна с такой вот улицы в другую жизнь выбраться. Любыми средствами и способами. Вот и стала выбираться. Как вспомнишь – так дрожь берет… Чтоб к нынешней жизни прийти, мне пришлось в свое время ой как много вытерпеть. Так и прожила, считай, всю свою прекрасную юность, улыбаясь кому надо через силу да закрыв глаза от отвращения…

– Это как? – переспросила Даша, глянув на нее сбоку с осторожным недоумением. Ей вообще было неловко от этих Светиных неожиданных откровений, будто сама по себе скрипнула-открылась перед ней дверца в чужую жизнь. Света же, напротив, чувствовала себя, как показалось Даше, совершенно вольготно, лучилась добрейшей открытой улыбкой, словно лицом отдыхала. Повернувшись к Даше, хохотнула доверчиво:

– Да нет, не подумай чего ужасного. Просто очень уж часто приходилось через себя переступать. Делать такие вещи, самой себе непотребные. И замуж по расчету за мерзкого старика выходить, и разводиться потом хамски да по-стервозному… Да много еще чего… Просто очень хотелось хорошо жить, одержима я этим была. Страшное какое слово – одержима… Ну, а недавно и случилось со мной то, что в конце концов и должно было произойти. Шла, шла да вдруг и ткнулась с ходу лбом в каменную стену…

Она вдруг замолчала, шла молча рядом, всматриваясь в даль улицы. Даша тоже помалкивала, продолжая маяться неловкостью от откровений этой едва знакомой ей женщины. Однако Света сама вскоре неловкое молчание нарушила; повернувшись к ней, спросила резко:

– Чего ж не спрашиваешь, в какую такую стену я лбом ткнулась? Не интересно тебе, да?

– Ну почему же, интересно. Просто нехорошо спрашивать, неловко… Любопытство не порок, конечно, но все же… – пожала плечами Даша.

– Ух ты! Неловко… – засмеялась вдруг Света, с уважением взглянув на Дашу сбоку. – А я вот, знаешь, и слово такое уже позабыла – неловко…

– Ну, тогда рассказывайте дальше! – улыбнулась ей Даша. – Пусть будет все ловко! Что с вами вдруг такое произошло? В какую такую стену вы лбом ткнулись?

– Да в такую! Встала однажды утром и увидела себя со стороны – кукла! Красивая кукла Барби, без души и без сердца. Кукла, заработавшая себе на хороший дом, на красивую машину, на тряпочки-камушки…

– Ну? И что в этом плохого, не понимаю?

– Да маленькая еще, вот и не понимаешь. Не нужно ничего этого женщине, когда ей отдать эти блага некому. Суть у всякой бабы такая, понимаешь? Что бы она ни делала – все должно быть для кого-то. Ради кого-то. Во имя кого-то. Как хочешь, так и назови.

– Ну, по-моему, это вовсе и не проблема – найти того, с кем благами поделиться. Да желающих миллион найдется!

– Не скажи, Дашенька. Не найдется. Если, конечно, алчных пустозвонов в расчет не брать.

Этим, сколько ни давай, им все мало. И их действительно миллион. А я ведь о другом говорю. О настоящем.

– Это о любви, что ли? – грустно переспросила Даша тоном умудренной жизненными ошибками женщины.

– О ней, о ней, Дашенька! Без нее все у тебя имеющееся не несет в себе никакого смысла. Я, когда это поняла, просто в ужас пришла! Скоро сорок стукнет, а у меня пустой и гулкий дом и никакого душевного тыла за спиной. И так мне вдруг простых семейных радостей захотелось! Чтоб с заботами, с обедами, с пирогами…

– И что? Нашли?

– А как же! Я себе Володю сама присмотрела! Так в него мертвой женской хваткой вцепилась – не оторвать! Этому меня не надо было учить, это я умею. Да и он совсем не сопротивлялся. А если у него спросить, так вообще скажет, что это он сам меня по-мужицки добился… Так что я перед Костиковой мамой совсем даже и не виноватая. Как там в кино? Он сам пришел…

– И что? Счастливы теперь?

– А как же! Вполне счастлива! Тем более наши желания, знаешь, в своем исполнении иногда и меры не знают, – хохотнула она вдруг весело, наклонившись к Даше. – Раз захотела, мол, полный дом народу, так и на тебе, получай! Вскоре и Костика его мама к отцу на жительство отправила. Володя так рад был! А теперь и еще прибавление в семействе грядет неожиданное…

– Я не поняла, Свет… Так вы рады?

– Ой, господи, да рада, конечно! Очень даже рада! Всем места хватит. А главное – есть о ком заботиться. Костика с Наташей по институтам хорошим определим, а сами с Володей будем с внуком возиться. Я даже и няньку уже приличную подыскала…

– А если она не согласится?

– Кто? – недоуменно уставилась на нее Света.

– Да Наташа! А вдруг она не согласится у вас жить?

– Как это? Почему?

– Ну, она у нас девушка себе на уме… Да и вообще… У Макарки же совсем не Костик отец…

Света вдруг взглянула на нее лукаво-снисходительно и рассмеялась весело и потрепала Дашу за локоток, просунув под него маленькую юркую ладошку. И замолчала. Шла, улыбаясь своим каким-то хорошим и хитрым мыслям. Вроде того – пооткровенничала я с тобой слегка, да и хватит с тебя, милая девушка. Глупая еще, мол, не понимаешь тонких моих женских мыслей. Даша решила даже немного пообижаться от такого неуважения и даже локотком слегка дернула, вытряхивая из-под него Светину ладонь, да потом передумала. Бог с ней, с этой Светой. Странная она какая-то. То с откровениями сама лезет, то молчит загадочно… Можно подумать, загадка тут такая уж сложная… Ясно же все как божий день! Не нужны ей никакие рядом молодые отцы-матери, ей просто ребеночек очень нужен… Крепенький, хорошенький ребеночек. Макаркой зовут. Потому что сейчас это вообще большая редкость – здорового ребенка родить. Стопроцентный риск, природная лотерея… А тут нате вам – готовенький, хорошенький! Раз у самой не получилось, надо у другого взять… И словно в подтверждение Дашиных мыслей она произнесла тихим, будто извиняющимся голоском:

– Отец не отец… Это неизвестно еще, кто там у Костика народиться может…

– В смысле? – удивленно вскинула Даша глаза на свою собеседницу.

– Ну, понимаешь, он хороший мальчик, конечно. Добрый, открытый, честный, но при этом… никакой. Слабенький очень. Весь в любви к твоей подружке утонул, весь до конца отдался. А мужику таким нельзя быть. Тонуть-то он может, конечно, но голову просто обязан на поверхности оставлять! А этот сразу на дно пошел… Так что пусть цепляется за свою Наташу и живет себе в радости. По крайней мере, она его в слабости да бесхарактерности не упрекнет никогда. Уже хлеб…

– Почему не упрекнет?

– Ну, она ж не глупая девочка, насколько я поняла! Не каждой же удается из убогого существования в полное благополучие прыгнуть! Мне кажется, она это прекрасно понимает. И отдает себе отчет в том, что за такие вещи надо быть благодарной. Да и вообще, она мне сама по себе понравилась. Я думаю, мы с ней будем дружить, найдем общий язык. Я ей помогу образование получить, карьеру хорошую сделать… Продвину, в общем, в жизни. А ребеночек ее пусть при нас с Володей растет! Своего не народили, так с внуком жить будем. Он хорошенький такой! А мне, знаешь, так этих эмоций не хватает… Сегодня взяла его на руки, прямо сердце зашлось от счастья. Он агукать будет скоро, потом ножками топать забавно… Прелесть, правда? Чего молчишь?

Даша и впрямь молчала, не зная, что ответить. Конечно, надо было обязательно ответить. Только вот что? Странное дело, но отчего-то очень сильно хотелось нахамить этой сильной и красивой женщине. Прямо всю разрывало ее изнутри от несносного этого желания! Только слова правильные почему-то не находились. Жалко. Желание было, а слова не находились…

– Чего молчишь? – повторила Света, повернув к ней улыбчивое свое лицо. – Прагматизмом моим возмущаешься, да? Иль цинизмом? Скажи прямо?

– Не хочу. Не хочу я вам ничего говорить…

– Ну и правильно. И не говори. Не переживай, Дашенька, жизнь и тебя научит ко всему относиться здраво. Вот подружку твою она этому уже учит, например… Я вообще не понимаю, как бы она в таких условиях выживать стала? Даже ребенка искупать негде.

– Как это – негде? – обиженно вскинула голову Даша. – Мы вчера Макарку в бане купали!

– А! Ну да. В бане – это да… – насмешливо протянула Света. – А зимой, когда мороз настоящий грянет?

– Ну и что? Тоже баню можно истопить… – уже не так уверенно пробормотала Даша. – Подумаешь…

– Какая ты, однако, ершистая, подруга Даша! – смеясь, потрепала ее за плечо Света. – Молодец, я люблю таких девчонок! Чтоб с характером! Ты после школы куда поступать собираешься? Я б тебя к себе на фирму взяла…

– Спасибо, не надо, – надменно ответила Даша, – не нужна мне ваша фирма. И вообще, я в этом городке случайно оказалась…

– Ну да. Я сразу так и поняла, что ты девушка совсем из другого мира. У тебя это на лбу написано, между прочим. Не поняла только, чего это ты так резко моим здравым прагматизмом вдруг возмутилась? Даже на ежика сердитого стала похожа. Или этот убогий городок так на тебя коварно подействовал? Ты как здесь вообще оказалась-то? Волею каких таких судеб?

– А это мое уже дело каких. Таких, каких надо.

– Да ради бога, Даш. Не хочешь рассказывать, и не надо. А может, я бы помочь тебе чем смогла?

– Нет уж, спасибо. И так уже помощников больше чем достаточно. Куда ни плюнь – сплошные в моей судьбе помощники…

– Ну нет, и не надо. Чего ты опять рассердилась? – подергала Дашу за рукав курточки Света. – Ух, ершистая какая! Лучше расскажи мне про Наташу. Так, значит, говоришь, себе на уме твоя подружка?

– Да. Себе на уме. И управлять ею, как вам того хочется, вовсе не позволит.

– Ну да, конечно. Я понимаю. Конечно, нельзя позволять относиться к себе по-доброму, – с сарказмом, скрытым за добродушной усмешкой, проговорила Света. – И правда, еще чего! С чего это всякие тетки будут о тебе заботиться? О тебе и о судьбе твоего ребенка? Ишь, удовольствие захотели поиметь…

– Да ладно вам, Света! Понимаете же прекрасно, что я имею в виду… И вообще, не держите меня за дурочку, понятно?

Больше они на эту тему не говорили. Зайдя в магазинчик, Света бегло пробежала глазами по полкам с дешевым набором продуктов, грациозно прихватила с нижней полки пачку соли и ввела в ступор смущения юную простоватую продавщицу, одарив и ее своей широчайшей, очень жизнерадостной и очень блестящей улыбкой, словно благосклонно позволила таким образом окружающему ее интерьеру и дальше существовать – и маленькому магазинчику, и ухабистой улочке, и всему вообще городку неказистому Синегорску.

Всю обратную дорогу они проболтали на более приемлемые для малознакомых людей темы – про плохую погоду, про женскую моду, про эффективные способы похудания организмов…

– …А вообще тебе худеть вовсе и не обязательно, – оглядывая Дашу с ног до головы, снисходительно проговорила Света. – Ты и так тоненькая девочка. Ну, разве что в талии немного полновата. Странновато даже для твоего возраста… Но у тебя, видимо, тип фигуры такой! У меня вот с талией тоже, между прочим, проблемы, все время пояс специальный под одеждой носить приходится. Знаешь, типа корсета такой. Вот придем домой, я тебе покажу…

– Ага, обязательно покажите… – торопливо согласилась с ней Даша и быстренько перевела беседу в другое, более безопасное для нее русло, торопливо стала отвешивать своей попутчице комплименты. Она давно уже приметила – хочешь отвлечь от себя разговор – начинай хвалить собеседника изо всех сил! Потому что всем нравится, когда их хвалят. И даже не всегда важно, как это звучит. Пусть даже и фальшиво, все равно нравится. Потому что какая, по сути, разница, каким голосом перечисляют твои достоинства? А тем более если человек этот – женщина и речи хвалебные льются не о чем-нибудь, а о безупречном ее вкусе, красоте фигуры и хорошем цвете лица? По крайней мере, ее мама Алена всегда на это хорошо ведется… Так на Дашиных комплиментах они до бабы-Зининого домика благополучно и дошли. Света тут же резво ринулась на кухню – солить и заправлять в пирог готовую для него начинку, а Даша прошла в комнату, где глазам ее предстала очень, очень умильная картинка будущего Наташиного счастья. Владимир Сергеевич, нацепив на лицо придурковато-блаженную улыбку и трогательно прижимая к себе маленькое тельце Макарки, осторожно ходил по комнатке из угла в угол, поддерживая ладонью болтающуюся на неокрепшей пока шейке лысую головку. Головка эта, вся поместившись в его ладони, как в шапочке, норовила еще и вертеться туда-сюда, вращая в разные стороны выпученными глазками, и приводила Владимира Сергеевича в совершеннейший восторг. А когда Макарка изволил еще и пописать, пустив короткую упругую струйку ему на рубашку, вообще замер благоговейно на одном месте, выпучив глаза нисколько не меньше, чем сам Макарка. Наташа и Костик сидели рядком да ладком на диване, дружно провожая его глазами, улыбались одинаково умильно. И рука Наташина по всем законам этой картинки красиво покоилась в Костиковых ладонях. Отчего-то прицепили к себе Дашин взгляд эти Костиковы ладони. Не ладони даже, а ладошки. Маленькие, цепкие, будто куриные лапки. Не мужские совсем. И рука Наташина лежала в них хоть и красиво на первый взгляд, то есть в полном соответствии со всей счастливой картинкой, а только неуютно как-то. Как перед объективом фотоаппарата. Будто только того и ждала Наташа, когда ослепит ее положенная фотографическая вспышка и можно будет вытащить руку побыстрее из этих неуютных и цепких лапок. Она вскоре и потянула ее тихонько – Даша таки не ошиблась. Продолжая улыбаться натужно, высвободила пальцы из Костиковых рук и принялась поправлять волосы на голове, то есть прятать за уши выбившиеся на висках легкие завитки. Чего их прятать-то, зачем, скажите? Кому они помешали? Тоже нашла способ скрыть от чужих глаз свое ощущение неуютности.

Потом баба Зина с Наташей суетливо накрывали стол в комнате, стараясь выставить посуду «покрасивше», то есть самую что ни на есть хрустальную – во времена старушкиной молодости предмет вожделения и гордости всякой мало-мальски приличной хозяюшки. И даже пирог подали на большой хрустальной плоской тарелке. А когда уселись за стол, Владимир Сергеевич произнес тост торжественный за любовь и за надежды на будущее семейное счастье Костика и Наташи. И первый же выпил со смаком, похвалив сладко-алкогольное бабы-Зинино произведение – тягучую малиновую наливку. Света, однако, наливки выпить так и не решилась, тянула помаленьку привезенное с собой французское сухое вино. Отведала того вина из любопытства и баба Зина и тут же воскликнула совершенно искренне, прижав руку к груди:

– Ой, отрава какая!

– Точно! – поддержал ее Владимир Сергеевич. – Отрава и есть! Сплошная кислятина. Ни в голове от нее, ни в другом каком достойно-круглом месте толку нету. – И тут же, повернувшись к Даше, спросил весело: – А вы, девица, почему за счастье подружки и не пригубили даже? Нехорошо, нехорошо…

– Не хочу… – пожала плечами Даша.

– Чего не хотите? Счастья подружке иль вина?

– Володь, отстань от нее, а? Она, как оказалось, девушка непростая. Если что, и в лоб отскочить от нее запросто может.

– Да-а-а? – протянул заинтересованно Владимир Сергеевич, будто дурачась. – Интересно… И откуда ты в здешних краях взялась, такая непростая?

– Даша приехала из Санкт-Петербурга, – спокойно пояснила Наташа, – просто погостить к бабушке. Скоро обратно уедет. Она, знаете, очень хорошая девушка…

– Ну вот… Как хорошая девушка – так сразу долой из Синегорска! – грустно проговорил Владимир Сергеевич. – И тебя вот тоже скоро отсюда увезем. И бедный Синегорск останется навсегда без хороших девушек…

– И впрямь, Наташенька, тебе долго надо свои дела здесь устраивать? Ты скажи, когда нам лучше за тобой приехать? – деловито поинтересовалась Света, откусила от бабы-Зининого пирога и тут же замурлыкала от удовольствия, чуть прикрыв глаза: – Господи, какая вкуснота…

– Ой, я не знаю… – грустно и растерянно проговорила Наташа. – Надо же из школы документы забирать… Да и отдадут ли их мне, непонятно? Может, скажут, пусть мать придет. А она и не пойдет еще, вредничать станет… Потом в поликлинику с Макаркой надо, мы еще не были…

– В общем, даем тебе на все про все неделю. Думаю, этого времени за глаза хватит, – констатировала решительно Света. – К концу недели приедем – чтоб готова была!

– Да зачем неделю-то ждать? – возмутился молчащий скромненько до сих пор Костик. – Ничего себе, придумали! Неделю целую…

– Ничего, подождешь! – вдруг резко оборвал сына Владимир Сергеевич. – Подумать ей надо, не видишь, что ли? Решиться, с духом собраться…

– Наташк, ты что, и правда думать будешь? – обиженно распахнул на девушку светло-голубые глаза Костик.

– Не знаю… – тихо проговорила Наташа и, низко опустив голову, принялась вычерчивать вилкой маленькие треугольнички на белой льняной скатерти. – Ничего я пока не знаю…

Владимир Сергеевич лишь глянул жалостливо на потенциальную свою невестку и улыбнулся грустно, будто внутрь себя. И в следующую же секунду затараторил весело:

– А давайте-ка мы, бабушка, по второй вашей наливочки накатим! За ваше доброе сердце, за золотые ручки… Учись, Светка, у бабы Зины, как надо пироги печь! Возьми у нее парочку уроков по кулинарии!

– Ой, да мне эти уроки, знаешь, что слону дробина! – красивым грудным голосом с легкой смешинкой проговорила-пропела Света. – Как говорится, та мучка, да не те ручки… Нету у меня таких талантов, отстань. Всяких разных много, а таких нету.

– Так ить это просто очень, Светочка… Я быстро тебя научу! Чего ты… – замахала на нее руками баба Зина. – Раз мужик пироги уважает, учись! Вот приедете через неделю, вместе со мной стряпать пойдешь!

– Обязательно, бабушка! – серьезно согласилась с ней Света. – Да и вообще, не последний раз видимся, я надеюсь. Еще и в гости к нам потом приедете! Обязательно даже!

Так в приятных беседах прошло оставшееся застолье. Наташа так и просидела с опущенной головой, боясь поднять глаза на враз погрустневшего Костика. «Господи, хоть бы уж они уехали поскорее, – тоскливо подумалось Даше. – Расселись тут, как у себя дома…»

Словно услышав ее тоскливые призывы, гости засобирались – и впрямь за окном уже темнело. Проснулся и Макарка к очередному кормлению, закряхтел за ситцевой занавеской. Костик пошел было вслед за рванувшей за занавеску Наташей, но она остановила его, выставив перед собой щитом маленькую ладошку. Вскоре, держа ребенка на руках и на ходу застегивая пуговки блузки, вышла к гостям, улыбнулась на прощание.

– Наташ, а можно я останусь? – снова подошел к ней Костик откуда-то сбоку, взглянул в глаза просительно. – Помогу тебе собраться за эту неделю… А, Наташ?

– Здрасте! Останется он! – весело возмутилась Света. – А кто нас с отцом домой повезет, интересно? Видишь, мы слегка выпивши…

– Да ты не пила почти, Свет! Я же видел! – просительно повернулся к ней Костик.

– Поехали давай домой, жених, – снова жестко произнес Владимир Сергеевич, быстро взглянув на сына. – Пойдем отсюда, пусть она сама все решит. – И, склонившись к маленькому Макаркиному личику, расплылся в прежней умильной улыбке: – До скорого, Макарка! Вернемся и за тобой, и за мамкой…

Так же сердечно попрощался он и с бабой Зиной, расцеловался троекратно по старому русскому обычаю. Смешно выпучив глаза и будто разгладив залихватским гусарским жестом несуществующие усы, так же было полез целоваться и к Даше, да она рассмеялась только, отпрянув в сторону. «Хороший какой дядька, – подумалось ей грустно. – Только с женами ему не везет. Одна слишком нервная, другая слишком продвинутая…»

– Ну что, невеста моя без места? – повернулась она к Наташе, когда умолк за окном шум отъезжающей от ворот машины. – Совсем измаялась, да?

– Ага. Измаялась, Дашка. А что, заметно было?

– А то! Я, знаешь, сейчас все замечаю. Все чужие душевные муки. Наверное, потому, что своих девать некуда…

Вернувшаяся с улицы баба Зина молча забрала из рук Наташи Макарку, вздохнула устало:

– Пойду я отдохну маленько, девки. Подрыхнем вот вдвоем с Макаркой. А вы тут командуйте, со стола убирайте. Устала я от ваших гостей…

– Знаешь, Даш, я так отвратительно мерзко себя сейчас чувствовала! – снова вернулась к начатому разговору Наташа, когда они, убрав со стола и перемыв посуду, уселись рядком на диван. – Старалась не показывать, конечно, но дядя Володя догадался, по-моему. И Света, наверное, тоже…

– Ой, вот за Свету ты можешь не беспокоиться! Ей твои душевные мытарства вообще по фигу. Ей просто пустые ячейки заполнить надо, и все. Те ячейки, которые судьбой для семейного человеческого счастья определены. А тут ты с Макаркой ей под руку как раз и попалась… Так что не майся, Наташ! Хватайся за свой шанс обеими руками. А там видно будет.

– Ага, хватайся… Это же сказать легко! Я себя сейчас чувствую знаешь кем? Несчастной Дюймовочкой, которой ничего не остается, кроме как за крота замуж пойти…

– Ну, это ты загнула, конечно! Ты что? Какой тебе Костик крот? Ты столько лет с ним дружила, а теперь он что, кротом стал?

– А я и сейчас с ним дружу. Он очень хороший человек, интересный. Но замуж – это же совсем, совсем другое…

– Да это понятно, что другое! Только тебе сейчас об этом «другом» и мечтать не надо. Что теперь поделаешь, если с этим «другим» так вот все получилось?

– Да я понимаю, Даш… Я и сама все время об этом думаю. Родить ребенка в семнадцать лет – смелый, конечно, поступок. А дальше-то что? Как мы с Макаркой проживем? Знаешь, иногда проснусь ночью и думаю, думаю… Иногда кажется, вот-вот – и с ума сойду. Баба Зина мне поможет, конечно, но она ведь старенькая уже! Ей самой скоро моя помощь понадобится. И дом этот старый совсем, хоть и на вид крепенький. Может так статься, что нам с Макаркой и пойти некуда будет. Не с мамой же за жилплощадь воевать, ей-богу! Да и с работой… Это сказать легко – после школы работать пойду! А кто меня где ждет на работу эту, с малым-то ребенком на руках?

– Это ты к тому, что у бедной Дюймовочки выхода никакого нет, да? Только замуж за крота, и все?

– Выходит, к тому. Ласточка за мной уж точно теперь не прилетит. Да и эльфы не споют своих нежных песен… Мне теперь о Макарке подумать надо. Пусть хоть Костик ему отцом будет. Он очень хороший и правда меня любит… В общем, не знаю я, Дашка, что мне делать! Всю голову уже в думах сломала! Тебе-то хорошо, у тебя материальных проблем нет. Вот родишь и уедешь с ребеночком в свой Питер!

– Да, если б так! – в отчаянии вдруг вскрикнула Даша, резко вскинув на Наташу голову, отчего белые, быстро за прошедшее время отросшие прядки-перышки поднялись и взлетели над лицом нежным нимбом и глаза вмиг заволокло горячими слезами. – Если б только все было так, как ты говоришь! Да я… Да мою проблему, между прочим, и рядом-то с твоей поставить нельзя! Поняла?

– А что такое, Даш? – напуганная ее отчаянным вскриком, торопливо спросила Наташа. – Что такое у тебя случилось? Ты расскажи! Может, мы с бабой Зиной чем поможем…

– Да уж, поможете вы… – грустно усмехнулась Даша дрожащими губами. – Помощники нашлись… Да я бы… Я бы лучше за крота замуж… Чем ребенка отдавать…

– Кому отдавать, Даш? Ты чего такое говоришь? С ума сошла?

– Да не сошла я с ума. Наоборот, мне этот ум каждый день на место вправляют. Меня ведь сюда, Наташ, не просто рожать отправили… В общем, затем и отправили, чтоб в Питер я уже без ребенка вернулась…

Даша снова опустила голову, и спасительные прядки-перышки быстренько сомкнулись неровными концами где-то в районе переносицы. Не могла она сейчас поднять на Наташу глаза. Сил не было. И в то же время юная душа ее будто сразу вздохнула свободно, словно дали ей небольшое послабление. И то – совсем не по силам юной девчачьей душе носить такой тяжкий камень. Вот пусть теперь думают о ней что хотят и умная рассудительная подружка Наташа, и добрая баба Зина… А она больше носить его в себе не может, не может…

– Даш, я все-таки не поняла… – наклонилась к ее лицу Наташа. – Как это – без ребенка? Ты что, здесь его оставишь? У бабушки?

– Нет, не у бабушки, – прошептала Даша, помотав головой.

– А где тогда? – еще более недоумевая, спросила Наташа.

– У усыновителей… Или нет… Я не знаю, как они правильно называются. Ну те, которые для рождения своего ребенка суррогатную мать нанимают. Наверное, родителями и называются, да?

– Постой, я ничего не понимаю… – снова мотнула головой Наташа. – Какая суррогатная мать? Какие родители? Это же твой ребенок?

– Мой, конечно. Мой и Дэна. Дэна, который был не крот! Он тоже был тот самый, настоящий, понимаешь? Из ладоней которого мне бы никогда не захотелось своих пальцев побыстрее вытаскивать, как тебе сегодня из Костиковых!

– Ну, это понятно…

– Что, что тебе понятно?! – вскрикнула Даша, и снова взлетели над лицом прядки-перышки, и снова заблестели глаза свежими набежавшими слезами, уже готовыми собраться-набухнуть прозрачными капельками в уголках глаз.

– Понятно, что Дэн твой – не крот, – спокойно проговорила Наташа. – А вот про ребенка совсем, совсем ничего не понятно! Ты что, и впрямь его кому-то отдать хочешь?

– А что, разве это не будет честнее? – с вызовом проговорила Даша, смахивая со щек выбегающие из глаз быстрым бисером капельки. – Ты ведь тоже, по сути, собираешься отдать своего Макарку Свете да отцу Костика! Разве не так? Ведь наверняка не откажешься от полученного предложения! И замуж за крота пойдешь, и всю жизнь с ним проживешь в благополучии. А Макаркой твоим Света будет утешаться. Так что мы обе с тобой утопающие, Наташа. Обе одинаково тонем и одинаково барахтаемся! Только каждая барахтается по-своему. Кто как умеет. Какие руки помощи судьба пошлет, за те и хватаемся. Ты – за Светины, я – за мамины…

– Нет, Дашка, ты не права, – тихо проговорила Наташа. – Не права ты, Дашка… Утопающий сам себя спасает, а не хватается за чьи-то руки! Барахтается, как может, и сам себя спасает. Вот я как раз и барахтаюсь. А ты… Ты даже и не тонешь. Ты, еще и до воды не долетев, уже в чужие руки вцепилась. Самый легкий путь выбрала…

– Да? Легкий?! Отдать своего ребенка в чужие руки – это ты называешь легким путем?

– Так не отдавай!

– Да не могу я… – уже навзрыд заплакала Даша. – Не могу, понимаешь?

– Нет, не понимаю. Хоть убей. Я бы ни за что и никому Макарку не отдала, хоть режьте меня на куски, хоть какие там будут ужасные обстоятельства! Даша, ты что? Ты опомнись, Даша…

– Ладно, не учи меня! Ты же не знаешь ничего! Говорю же – не могу! Да и поздно, наверное, одумываться. Моему ребенку уж и родителей нашли…

– Дашка, ты что говоришь… – с ужасом отпрянула от нее Наташа. – Каких родителей?

– А то и говорю! И не надо на меня так смотреть, поняла?

– Как смотреть?

– Презрительно, вот как! Ты ведь презираешь меня сейчас, да?

– Ну, если честно… – пожала плечами Наташа, – если честно, то и правда презираю. И не понимаю. Ты просто успокойся, Даш. Ты что-то не то делаешь сейчас, ты успокойся…

– Да хватит! Хватит со мной разговаривать как с идиоткой! – соскочила Даша с дивана и решительно направилась к выходу. – Презираешь, так и презирай! И на здоровье! Подумаешь, презирает она… Да чем, чем ты лучше меня, скажи?

– Ничем… – тихо в спину ей проговорила Наташа.

– Вот именно – ничем! И не надо меня учить, что мне делать! И вообще – без тебя тошно…

Быстро натянув сапоги и куртку, она выскочила из ворот гостеприимного домика и широко зашагала по тропинке вдоль домов. Наклонив голову, решила было застегнуть «молнию» на курточке, да не смогла – руки ходили ходуном. То есть скрючились и тряслись, и перед глазами все прыгало в нервной и обидно-жгучей лихорадке. Бросив бесполезное занятие, Даша махнула рукой и пошла дальше, ничего не видя вокруг от слез. Ноябрьский ветер тут же совершенно по-хамски распахнул полы ее куртки, проник под тонкую кофточку, прошелся по нежной девичьей коже, оставляя после себя следы-пупырышки. Ему ж, ветру этому, и невдомек было, что девушке Даше Кравцовой игры его холодные в хрупком беременном положении организма вовсе не полезны и что простывать ей сейчас ну никак нельзя. Тем более простуда осенняя – штука очень коварная. Она в свои сети таких вот девушек и ловит, от слез разгоряченных да еще и в куртках модных напропалую распахнутых. Ей, простуде, все равно, беременная эта девушка или не беременная…

Глава 13

Утро всполошило Надежду Федоровну очередной неприятностью – сколько же можно-то? Почему они так щедро валятся на ее бедную голову? Вроде и не заслужила ничем. Жила себе жила, ни о чем не тревожась, и вдруг послал Господь ей заботу в лице внучки Дашеньки…

Заглянув в это утро к ней в комнату, она поинтересовалась осторожно-ласково, отчего это она не встает и не собирается в школу. Пора, мол. И завтрак давно ее ждет. Она так расстаралась с утра, любимые ее сырники со сметаной приготовила, блузку-юбку нагладила и сама уже опаздывает на службу катастрофически. Внучка, однако, никак не вняла ее ласковым призывам и лишь промычала из-под одеяла что-то тоненько и сипло. А что – Надежда Федоровна и не разобрала сразу. Постояла в дверях нерешительным изваянием, подошла поближе, снова произнесла тихо-вопросительно:

– Ну, вставай же, Дашенька?

– Ммм… – откинув с лица одеяло, недовольно повернулась к ней Даша. – Не могу я, бабушка… Плохо мне…

– Что? Почему плохо? Где плохо? – начала сыпать горохом испуганных вопросов Надежда Федоровна, растерянно вытаращившись на внучку. – Ты что, Дашенька? Зачем пугаешь меня? Что с тобой случилось?

– Да простыла, господи… – снова отвернувшись к стене, пробурчала сиплым голосом Даша. – Горло болит, голова болит… Да и тошнит еще к тому же…

– Ой, а что теперь делать? – разведя руки в стороны, снова тихо-растерянно проговорила Надежда Федоровна и застыла, будто ожидая от внучки четких указаний.

– Да ничего не надо делать. Полежу, и пройдет. Вы идите, бабушка, я дома останусь. Плохо мне.

– О господи, этого еще не хватало… – прошептала про себя Надежда Федоровна. А протянув руку и коснувшись ладонью Дашиного лба, испугалась и того тошнее от его горячего температурного импульса и отдернула ее тут же, словно боясь обжечься.

– Идите, бабушка, я спать очень хочу. Не трогайте меня, пожалуйста, – жалобно прохныкала Даша, натягивая одеяло на голову.

– Ну как же это, идите… Надо ведь что-то делать? Надо маме звонить? Или лучше врача вызвать? А, Даша? Ой, не знаю… Вот наказание на мою голову… – всплеснула она полными ручками. – А у тебя медицинский полис с собой, Дашенька?

– Ой, да нет у меня никакого полиса! И врача никакого вызывать не надо! Идите уже, бабушка! Оставьте меня в покое, наконец! – плаксиво простонала из-под одеяла Даша и всхлипнула совсем по-детски и даже ногой дрыгнула нетерпеливо-капризно.

– Хорошо, хорошо, лежи пока… – отступила к дверям Надежда Федоровна. – Я сейчас за Тамарой Петровной сбегаю…

Тамара Петровна, пожилая одышливая женщина, когда-то известный на всю округу врач-педиатр, жила этажом ниже и по старой памяти пользовала всех соседских приболевших детишек. И Надежда Федоровна с ней приятельствовала с тех еще пор, когда маленькая Аленка сваливалась с обязательными детскими простудами. И сейчас, выслушав сумбурные объяснения соседки и водрузив на мощную грудь старый, видавший виды фонендоскоп, безропотно поднялась к ней в квартиру. Протиснувшись в дверь Дашиной комнатки, уселась рядом с ее кроватью на скрипнувший жалобно под грузным туловом стульчик и решительно сдернула с девушки одеяло.

– Ну, красавица, давай посмотрим, что у тебя там… Задирай рубашку, я тебя послушаю! Чего ты на меня уставилась так недовольно? Не ребеночек вроде малый, чтоб капризы разводить. Вон какая телятина вымахала! Да не съем я тебя, не бойся…

Даша и впрямь глянула на нее не очень приветливо. Но рубашку все ж подняла и, закатив глаза к потолку, послушно начала «дышать» и «не дышать» и позволила ложку засунуть в больное горло, и веки вниз оттянуть, и общупать всю себя тяжелыми старческими пальцами. Старуха, сопя, долго трогала ее уже основательно выпирающий твердый живот, потом хмыкнула неопределенно и взглянула на стоящую рядом немым знаком вопроса Надежду Федоровну:

– Надь, она у тебя в положении, что ль?

– Да вот, так уж получилось у нас, Тамара Петровна… – развела горестно-виновато руками та. – Выходит, что в положении…

– Ну, теперь понятно, зачем она у тебя здесь нарисовалась, внучка твоя. А то я все гляжу да недоумеваю – с чего бы это Аленке твоей девчонку из дома сюда на жительство выпроваживать… Вы в консультации-то женской уже побывали?

– Нет. Не успели еще, – торопливо проговорила Надежда Федоровна. – Да мы здесь и не будем на учет становиться. Аленка решила, что лучше уж в областной клинике это сделать. И рожать там лучше.

– Ну, понятно. Дело ваше.

– А сейчас-то нам что делать, Тамара Петровна?

– Что делать? Лечиться! И лучше народными методами, раз такое дело. Лежать, горло полоскать, отвары травяные пить. Простуда не сильная, за неделю пройдет. А потом сразу – в консультацию! Не тяни с этим делом! Мало ли что. Я тебе сейчас распишу все, купишь травы в аптеке…

– Ага, спасибо… – часто закивала Надежда Федоровна.

– И как тебя угораздило-то, девочка? – снова повернулась к Даше старая врачиха, натужно скрипнув стулом.

– Да я вчера шла домой, замерзла сильно. И ветер был холодный, – просипела жалобно Даша.

– Да я не про вчерашний ветер-то тебя спрашиваю, дурочка! – засмеявшись, колыхнулась на стуле рыхлым туловищем Тамара Петровна. – Я про тот, которым тебе живот надуло! Вроде вы все грамотные сейчас, уроки вам всякие разные про это дело в школах преподают… – И, обращаясь уже к Надежде Федоровне, продолжила: – Правда же, Надь? И так им все расскажут, и эдак! Я вот недавно к дочке в область ездила, у внучки тетрадку такую видела. Подумала – вот срамота! А дочка говорит – это уроки у них теперь такие в школе…

– Да, да, Тамара Петровна… Конечно же… – стыдливо опустив глаза в пол, улыбнулась ей Надежда Федоровна. – Только можно вас попросить, а? Вы пока, пожалуйста, никому…

– Ой, да мне оно надо! – с кряхтением поднимаясь с низкого стула, проговорила врачиха. – Мне, знаешь, другое обидно, Надя! Ну вот какая из этой соплюхи еще мать, скажи? Что она с ребенком-то делать будет?

– А вот это уже не ваша совсем забота, что я с ним делать буду! – обиженно проговорила Даша, торопливо натягивая на живот рубашку. – Чего вы меня все учите, что мне надо делать, чего не надо делать…

– Смотри-ка, еще и грубит… – оторопело уставилась на нее Тамара Петровна. – Во нынче девки пошли, а? Ей от стыда бы помалкивать следовало, а она грубит… Вот и Аленка у тебя такая же росла – чистая грубиянка! Только Аленка-то все по уму сделала да в люди сначала выбилась, а эта… Поди ж ты… А туда же…

Продолжая ворчать, она вышла из комнаты, и долго еще через закрытую неплотно дверь слышалось ее возмущенное бормотание, изредка перемежаемое всплесками виноватого бабушкиного голоса.

– Дашенька, ну зачем ты так? – присела она вскоре на стульчик у ее кровати. – Теперь ведь обязательно раззвонит всем, что ты в положении…

– Ой, да пусть звонит! Жалко, что ли? Подумаешь, живот мой увидят. Преступление, что ли? Да пусть видят, – равнодушно произнесла Даша. – Вы идите, бабушка, я спать хочу…

– Да, надо же в аптеку идти… – торопливо подскочила со стульчика Надежда Федоровна. – И на работу позвонить… А у меня отчет, между прочим. Господи, с ума я сойду с этими вашими проблемами…

Едва дождавшись, когда за ней захлопнется дверь, Даша дала волю слезам. Плакать было неожиданно легко и очень приятно, словно горячие температурные слезы давали надежду выплыть каким-то образом из холода тягучей внутренней безысходности. Она и сама не поняла толком, когда в ней сумела поселиться эта проклятая безысходность, – еще совсем недавно в ее жизни все было так просто и понятно.

То есть так, как придумала мама. То есть по-маминому выходило, что Дашина на сегодняшний день проблема вовсе и не проблема даже, а судьбой запланированная для неких бездетно-несчастных людей приятная неожиданность по поводу свалившегося к ним наконец на голову долгожданного счастья материнства-отцовства. А что теперь происходит? Совершенно непонятно. Откуда вдруг взялась эта противная тревога? Эта непонятная тоска и безысходность? Как будто она плавает и плавает в ледяной воде, и протянутые к ней руки вовсе не желают помочь выбраться на берег, а, наоборот, норовят оттолкнуть от него подальше… Это хорошо еще, что она вчера заболела! По крайней мере, можно не думать ни о чем, а дать себе согреться-поплавать в горячих простудных волнах, наплакаться жгучими сладкими слезами, а потом спать, спать…

Так она и проплавала в этих спасительных волнах целых три дня, а на четвертый день ее выбросило на берег – сколько можно уже? Хватит. Передышка закончилась. Надо было начинать жить. И не просто жить, а жить в стремительно наступающей взрослости с ее настоящими проблемами, с тревогами, с правом выбора для себя то ли легких радостей, то ли, наоборот, радостных трудностей. В общем, проснувшись через три дня утром, Даша подняла голову с подушки и прислушалась сама к себе тревожно. Голова была пустой, звонкой и совершенно бестемпературной. Поднявшись с кровати, она тихонько подкралась к смешному старому зеркалу под названием «трельяж», как гордо его именовала бабушка, робко взглянула самой себе в глаза. Бог его знает, чего захотела она там увидеть… Глаза как глаза. Большие, в обрамлении густых ресниц. Красивые, говорят. Ну, грустные еще, конечно, запавшие слегка в сиренево-голубоватую тень подглазий. Ничего такого особенно взрослого в них не появилось. Вздохнув, Даша перевела взгляд вниз, повернулась боком, стянула на спине рубашку… Ну да, конечно. Все правильно, как Наташа и сказала. Растет теперь как на дрожжах. Пусть растет… Вот странно теперь даже и вспомнить, какие пустяки ее волновали всего лишь месяц назад! Фигура, мол, от живота испортится. Тут, можно сказать, жизнь на глазах портится, чего уж там фигура… А самое главное, «испорченность» эта жизненная заключалась для нее теперь вовсе не в прежнем страхе перед ранним и совсем ей не нужным – да и никому вокруг тоже не нужным – материнством. Испорченность эта заключалась в чем-то другом, чего Даша и сама не могла понять еще толком. Именно это и вселяло в душу тревогу, и заставляло метаться по комнате, и ломало голову вопросами. Проклятая голова, никуда ее от себя не денешь. Ребенка-то можно родить и отдать, конечно. А вот голову свою не отдашь с ним в нагрузку. При тебе она останется вместе с информацией о твоем рожденном ребенке. И не даст больше никогда жить спокойно, так и будет шантажировать подлой этой информацией…

Послонявшись туда-сюда по комнате, она уселась в самый угол дивана, подобрав под себя босые замерзшие ступни. Пора брать себя в руки, наконец. И принимать взрослое решение. Или хотя бы пытаться рассуждать, как это всегда делает мама. У нее это очень ловко выходит – столько раз сама наблюдала! Что ж, будем рассуждать, как мама. Итак, что мы имеем? Разложим-ка все по полочкам. На первое, на второе и даже на третье…

Домой в Питер ей никак с ребенком нельзя. Это надо принять, это действительно так, мама права. Нельзя папу подставлять. Тогда второй вопрос: куда ей деваться? Здесь, у бабушки Нади остаться? В этом сером затхлом Синегорске? А она сможет здесь жить? Она ж просто-напросто не сумеет! Как жить, когда идешь по улице и все кругом тебя знают? И мало того что знают – все с тобой еще и нахально просты до идиотизма и любопытны до отвращения, когда вокруг тебя серые и мокрые дома с одинаковыми убогими в них квартирками… Это надо с рождения здесь жить, как Наташа, чтоб искренне считать эту жизнь нормальной! А она не может. У нее от такой жизни прививки нет. Она запросто может ею заразиться и умереть в одночасье… Может, в Крым к другой бабушке уехать? Но там по сути то же самое, за исключением курортного сезона… Зато бабушка та, другая, против ребенка не будет! Она не из пугливых, та бабушка, и перед мамой по стойке «смирно» уж точно не встанет. И даже перед папой. Что ж, такой вариант вполне можно держать в запасе… А здесь все, все против нее ополчились! Свято приводят в исполнение мамин для нее приговор. Уже и руки, и глаза завязали, скоро к стене поведут… Вот что, что она такого ужасного сделала? В чем уж так провинилась? В том, что полюбила? Что была неопытна и голова пошла кругом от счастья? За что же ее наказывать так жестоко-пожизненно чувством вины, что где-то без ее участия совершается судьба ее ребенка? Как они этого не понимают-то, господи…

Так просидела она в уголке дивана до самых сумерек, съежившись горестно да занавесив лицо модными своими перышками, и вздрогнула от неожиданного звонка в дверь, короткого и робкого, будто кто-то с той стороны случайно нажал на кнопку и быстро отдернул от нее руку. Удивленно пожав плечами, Даша поплелась в прихожую, решив, что вернулась с работы бабушка Надя. Хотя она всегда своим ключом отпирает…

За дверью стояла незнакомая Даше молодая женщина. Лицо ее было простоватым, очень румяным от уличного холода и одновременно испуганным. Она даже отпрянула слегка в глубь лестничной площадки, улыбнувшись стыдливо:

– Ой… Я, наверное, дверью ошиблась… А где здесь проживает Прокофьева Надежда Федоровна, не подскажете?

– Да здесь и проживает… – пожала плечами Даша. – Только она с работы еще не пришла…

– Ой, правда? – тихо обрадовалась женщина. – Ну хорошо, я ее на скамеечке возле подъезда подожду…

– Да зачем же на скамеечке? – уже в спину мигом развернувшейся к лестничной клетке женщины громко проговорила Даша. – Заходите, пожалуйста! Здесь и подождете!

– Ой, правда можно? – нерешительно обернулась к ней женщина и снова улыбнулась будто виновато. – Я, знаете, замерзла совсем. Я из Каменки еду. Еще и автобус в распутице по дороге застрял. Пока трактор пришел, пять часов на холоде просидели…

– Тогда вам надо выпить чаю горячего! – по-хозяйски распорядилась Даша, метнувшись на кухню. – А вы раздевайтесь и проходите пока!

– А вы кто Надежде Федоровне будете? Вроде говорили, она бобылкой живет… – с интересом ее разглядывая, проговорила гостья, заходя вслед за Дашей на кухню.

– Как это – бобылкой? – озадачилась Даша незнакомым деревенским словом.

– Ну, одна, значит, – пожала плечами женщина. – Если мужик один живет, то он бобыль, говорят, а женщина, стало быть, бобылка…

– А-а-а… Нет, бабушка теперь не бобылка, знаете ли. Теперь я с ней живу. Я ей внучка. Меня Даша зовут. А вас как?

– А меня Марина. Ой, а не заругает она тебя, Даш, что меня в квартиру впустила? Она ведь строгая такая…

– Кто строгая? – удивленно уставилась на гостью Даша. – Бабушка моя строгая?

– Ну да… Иногда и прикрикнуть может, когда сильно рассердится…

– Хм… Интересно было бы посмотреть… – недоверчиво проговорила Даша. – Мне казалось, она и говорить-то громко не умеет. А уж чтоб прикрикнуть… Нет, вы что-то перепутали, Марина! Чтоб моя бабушка – и кричала на кого-то? Прям чудеса, да и только!

– Ну, не знаю, – грустно пожала плечами Марина. – Может, это она на меня только кричит…

– Да? А что вы такого плохого ей сделали?

– Да долго рассказывать, Даша. Да и ни к чему это тебе, наверное.

– Ой, ну расскажите, Марина! Должна же я знать, в конце концов, что может разгневать аж до крика мою бабушку! Может, мне самой пригодится? Интересно же!

– Да ничего тут, Дашенька, как раз интересного и нет… – грустно проговорила Марина, но дрогнуло ее круглое лицо, и покатились по щекам одна за другой крупные горошины слез, без всякой предварительной на то подготовки. И сразу стало понятно, что плакать вот так для Марины не впервой, что занятие это для ее организма вполне уже привычное и устоявшееся, и потому нечего и силы какие особенные тратить на разные там предварительные вздохи да всхлипывания. Раз – и заплакала. Только подумала о горе своем – и покатились слезы потоком…

– У вас что-то случилось, да? – сочувственно переспросила Даша, придвигая к ней поближе чашку. – Вы попейте чаю, попейте… А может, вам воды дать?

– Нет, не надо воды, Дашенька. Спасибо, – совершенно четко и внятно проговорила Марина, и бурный поток слез вдруг тут же иссяк – прекратился так же внезапно, как и начался. – А случилось это у меня давно, еще полжизни моей назад. Теперь хожу вот с просьбами, как неприкаянная. И никто меня не слышит. Может, и правильно, что не слышит. А только и по-другому не могу жить. Сама, конечно, виновата… Счастья себе захотела… Ну вот рассуди меня, Дашенька, – какой же молодой бабе счастья-то неохота?

Вздохнув, она надолго уперла взгляд в сумеречное ноябрьское окно, потом заговорила тихо, рассказывая свою историю…

Родилась Марина в бедной многодетной семье, третьим по счету ребенком. Мать радовалась – наконец-то девчонку на свет произвела, будет кому теперь младших, если еще народятся, нянчить. Так оно и получилось, в общем. И младшие народились, и застряла маленькая Маринка с самого малого сознательного возраста в вечных пеленках да в помощницах на семейном детском производстве. Потому что младших этих мать рожала после нее каждый год почти. Так уж получилось, что свету белого ни в детстве, ни в юности она больше и не увидела, да и школу-восьмилетку деревенскую закончила тоже с грехом пополам. Очнулась к восемнадцати годам – ничего за спиной нет, кроме родительской огромной семьищи. Ни красоты, ни образования, ни другой какой подходящей стати. Даже на танцах никто не приглашал – одета была бедно да немодно, носила то, что подружки из жалости отдавали. И потому ни минуты не раздумывала, когда посватался к ней сорокалетний вдовец Пал Палыч, сосед по их улице. Неказистый, конечно, мужичонка, но все ж таки муж, и дом у него крепкий, и хозяйство… А главное – ребенок всего один! Девчонка двухлетняя с красивым именем Лерочка при нем осталась. Анна, жена Пал Палыча, «из шибко грамотных сучек» была, как мать ее завистливо называла. Она вообще всех женщин на свете делила на две категории, противу всякой общечеловеческой логики ею самой же и придуманые. Не хочет женщина много детей рожать – сучка, значит, и все тут. Легкой бабской жизни ищет. Приговор этот был для нее окончательным и никакому обжалованию не подлежал. А вот которая честно детей рожает и выглядит при этом как пугало расквашенное – та и есть самая порядочно-положительная. Мать думала, и Маринка у нее из таких…

Однако, выйдя замуж честь по чести, Марина вовсе рожать детей не собиралась. От хорошей сытой жизни расцвела она прямо на глазах, вылепилась сама по себе в довольно статную молодую женщину – ту самую, «шибко уж сучку», если принимать во внимание материнские по этой части показатели. То ли новая добротная одежда ее так красила, то ли другие какие радости… К Лерочке она быстро привязалась и справлялась с ней играючи – опыту-то всякого в этом деле ей занимать не приходилось – и зажила себе дальше на воле без всяких пеленок, детских болезней, ночных тревог да бесконечных постирушек. И Лерочка у нее ухожена была, и дом в порядке. Пал Палыч ею очень доволен был… А только тоже долго на этом свете не задержался, ушел через три года вслед за Анной, оставив Марине и дом, и дочку Лерочку на попечение. Жалко, хороший был мужик, царство ему небесное…

А через полгода заприметил Марину вернувшийся с армейской морской службы бывший одноклассник, первый по красоте да стати парень в их поселке, Колька Капустин. По нему еще в школе все девчонки вздыхали, и Марина в том числе. Только она вздыхала совсем уж тайно, ни на что не надеясь. А тут встретились случайно на улице – Колька ее и не узнал поначалу. То да се, слово за слово – разговорились так надолго, что дело уж и до вечернего свидания дошло, и покатилось все быстро-быстро в счастливой круговерти событий. Марина и опомниться не успела, как проснулся Колька у нее в доме однажды утром да так и остался там жить на правах гражданского пока мужа. Она очень надеялась, что действительно – пока. И всячески старалась доказать Кольке, что лучшей жены, более работящей, любящей да заботливой, ему уж и не сыскать нигде. Так старалась, что, казалось, все силы ее на эти доказательства ушли, ни капельки их на другие заботы не осталось. В том числе и на Лерочку. Да она внимания к себе и не требовала – тихоней росла, играла себе в уголке где-нибудь.

Однако Колька особого рвения к официальному оформлению их отношений почему-то не проявлял, что очень Марину беспокоило. В маленьких поселках вообще такие вот гражданские отношения не приветствуются и оцениваются довольно-таки странным образом, потому как мужчина в этом браке в глазах общественности числится чуть ли не героем, сумевшим хорошо устроиться без всяческих особых обязательств, а женщине достается роль полужены-полуподруги, совсем уж неприглядная и малоуважительная. Рамками деревенских приличий не определенная, в общем.

Однажды она, так и не дождавшись от любимого мужчины законного брачного предложения, спросила у него об этом прямо в лоб, на что Колька ответил ей, вздохнув, что он вовсе и не против на Марине жениться, да только препятствие одно для этого есть серьезное. Мамаша его против. Не хочется ей, видите ли, чтоб сыночек чужое дитя растил. Это Лерочку, значит. Внуков ей своих, родненьких да в законном сыновнем браке рожденных, хочется нянчить, и все тут. А так, в общем, она против Марины и не возражает… Да и дом опять же у нее свой есть, от Пал Палыча доставшийся… Правда, часть этого дома принадлежит по закону Лерочке, так она ж маленькая еще! Вот если б пристроить ее куда к теткам-бабкам…

Однако никаких родственников ни со стороны отца, ни со стороны матери у Лерочки не отыскалось. А замуж Марине хотелось, ой как хотелось! Прямо вся душа перед Колькой наизнанку вывернулась, себя едва помнила…

– …И знаешь, Даш, прямо вот помрачение даже нашло какое-то, ей-богу! – сложив руки на груди и смешно тараща глаза, тараторила она взахлеб, забыв про чай. – А тут еще и свекровка будущая в гости заявилась, советы стала давать… Ты, говорит, ей ведь и не родня даже, девчонке этой! Своих потом народишь, в тягость она тебе будет… И тебе плохо, и ей плохо. Отдай, говорит, ее в детдом! Там ей среди таких же сирот половчее поживется. А тебе, говорит, замуж за Кольку надо выходить да своих рожать. Я хотела было поспорить, а она, смотрю, губы поджала, а потом и говорит: придется, мол, Коленьке моему невесту какую бездетную все ж подыскивать… Ну, тут у меня голову и снесло совсем!

– Что, отдали в детдом все-таки?

– Ага, отдала… Сама-то не смогла поехать, мать попросила отвезти. Там без звука Лерочку и взяли, сирота круглая все-таки. Бумаг-то я ни на удочерение, ни на опекунство не оформляла.

Ну вот, а вскорости мы с Колькой и свадьбу сыграли…

Марина замолчала, вздохнула горестно. Посидев немного в задумчивости, вдруг снова продолжила свой рассказ на той же грустной ноте. Не для Даши будто, а для самой себя, пристально глядя в потемневшее совсем окно:

– А только не задалась наша с Колькой жизнь, совсем не задалась. Как Лерочку увезли, меня тоска такая вдруг грызть начала, что и любви никакой не надо стало. Вот казалось – с чего бы? Не родное ж дитя от себя оторвала… А совесть, она, зараза, штука совсем поганая. Ты от нее бежишь, а она догоняет и грызет, грызет… И все мне каждую ночь Лерочка снилась – бледненькая такая, с синими бантиками в косицах… И детей у нас с Колькой тоже не получалось. Почти год прожили, а не получалось. В наказание, видно, Бог не посылал. В общем, вскинулась я как-то поутру да и помчалась за Лерочкой обратно, кинулась в ноги районным бабам-чиновницам, которые детдомами командуют, – отдайте ребенка, мол! Одумалась я! Прощения прошу… И оформлю все, как полагается…

– И что? – заинтересованно спросила Даша. – Отдали?

– Да, тогда как раз и отдали…

– Почему – тогда? А что, еще и другой раз был?

– Был, Дашенька, был… – снова тоскливо вздохнула Марина и тихо продолжила: – Я тогда опеку над Лерочкой оформила, и поначалу вроде как мы хорошо зажили. А только вижу – Колька мне никак своевольства моего простить не может. Да и мамаша его тоже все время подзуживает…

В общем, загулял-запил мужик в открытую, только шум по поселку стоял. Он и так-то шебутной весь, а уж когда выпьет – все, выноси святых угодников… А однажды в магазине вообще драку затеял со смертоубийством. Он не хотел, конечно, просто так по буйству его вышло. Судили его строго, показательным судом. Прямо к нам в поселок приезжали – выездное заседание называется. Народу нагнали – больше чем в кино… Чтоб другим, значит, неповадно было до такого буйства напиваться. Дали ему тогда десять лет строгого режима…

– И что? Сидит сейчас? – сочувственно спросила Даша, наморщив лоб.

– Да нет. Вышел через восемь лет. В прошлом году еще пришел. Как раз Лерочкин день рождения отмечали – четырнадцать ей исполнилось. Она, знаешь, такая хорошенькая выросла – беленькая вся, тоненькая… Как цветочек ромашковый. И училась хорошо, на одни пятерки. Учителя ее хвалили…

– А почему вы говорите – училась? Она что, потом делась куда-то, что ли?

– Ага. Делась. Я снова ее в детский дом отвезла – теперь сама уже.

– Да вы что?! Зачем?

– А что, что мне оставалось делать? – вдруг вскрикнула писклявым голосом, совсем уж странно выходящим из ее мощной груди, Марина. – Я ж видела – беда грядет…

– Какая беда?

– А такая! Так Колька на Лерочку смотреть вдруг стал – страшно становилось. Глаза сначала похотью наливались, а потом кровью… Он вообще весь такой вот с зоны пришел – и не человек будто, а животное. Я его прогнать, конечно, пыталась, да куда мне… Запугал совсем. Да и свекровка опять талдычила: убирай с глаз долой девку, не вводи сына во грех… В общем, опять я подхватилась да и отвезла девчонку от греха этого подальше. В тот же детдом и отвезла. Она так плакала…

– Она и сейчас там, да?

– Ну да… Колька-то от меня уехал через год, бабу себе в городе нашел. Говорят, ничего живут. Ну, дай бог. А я с тех пор пороги кабинетов всяких обиваю, чтоб Лерочку мне снова, значит, отдали…

– А она? Она сама-то хочет к вам вернуться?

– Да она-то хочет, конечно! Да только ей и видеться со мной толком не дают. Не травмируй, говорят, ребенка, и так, мол, дважды от него отказывалась. Я ее теперь только через забор и вижу, подзываю к себе тихонько. Она бледненькая такая, испуганная… Ручки протянет через заборные доски и гладит меня по лицу, гладит… Не плачь, говорит, мама, чего ты…

Слезы снова потекли из Марининых глаз сплошным потоком, не спросясь, без всякой эмоционально-предварительной на то подготовки. Она даже и не пыталась их вытереть, и мутные капли стекали за ворот грубой вязки свитера. Одна капля, сбившись с мокрой дорожки, забежала в уголок дрожащих Марининых губ, и она слизнула ее торопливо и снова заговорила, будто боясь, что Даша не услышит самого в ее истории главного:

– Ты знаешь, мне ведь теперь и жизнь без нее не в жизнь!. Как подумаю, что она совсем там одна… При живой-то матери… Ну что делать, раз такая я непутевая? Не смогла с Колькой совладать, испугалась… А если б и впрямь дело до греха дошло? Если б добрался он до девчонки? Ведь искалечил бы… Что мне тогда делать оставалось? Вот скажи?

– Ну, я не знаю… – пожала плечами Даша. – Наверное, надо было в милицию заявить…

– Да какая у нас в Каменке милиция? Один участковый, да и тот вечно выпимши. И то – что б я ему сказала-то? Что за ребенка своего боюсь? И что бы он сделал? Он, между прочим, Кольку и сам побаивался… Да и не принято у нас такого, знаешь, чтоб баба на мужика в милицию жаловаться ходила. Если какая и придет заявление писать, то потом бежит на другой день туда же как оглашенная, чтоб обратно его забрать…

– Но ведь все равно можно было найти какой-то выход…

– Да права ты, Дашенька, права… Можно было и найти, конечно. А только опять я у свекровки на поводу пошла, получается. Послушалась ее совета, отвезла Лерочку… А теперь мне ее обратно не отдают уже! Казнись не казнись. И не умерла еще, а уже в аду горю. Никому, ни одной бабе такого не пожелаю! Никогда не надо никого слушать, мало ли чего тебе чужой человек насоветует! А главное – ведь ученая уже была! Сердце-то ж подсказывало мне и во второй раз, чтоб я хватала Лерочку в охапку да бежала от Кольки куда глаза глядят! Ничего, прожили бы! Зато б душа не маялась…

– А… Как, как она мается, душа ваша? – тихо переспросила Даша, плотно вогнав пальцами одну ладошку в другую и сжимая их изо всей силы так, что онемели уже руки.

– Да больно, как… Ни днем ни ночью покою не дает. Закрою глаза – и Лерочку свою вижу. Почему-то ту, пятилетнюю, в синих бантиках. Пришла вот бабушке твоей снова в ноги кинуться – она тем детдомом как раз командует, в котором Лерочка сейчас живет…

В пылу разговора они обе не услышали, как тихо открылась входная дверь, как Надежда Федоровна пристраивала на низенькой тумбочке в прихожей сумки с продуктами, как топталась у зеркала, снимая с головы теплую шапку. И вздрогнули обе от ее могучего окрика, когда она нарисовалась в дверях кухни, как грозный командор. Даша даже поначалу ни глазам своим, ни ушам не поверила. Тишайшая бабушка Надя – и так может кричать? Да не может этого быть! Уж не глюки ли у нее начались, в самом деле…

– Капустина! Да как вы посмели еще и в дом ко мне заявиться! Немедленно убирайтесь! Что это за наглость такая, в самом деле? – полувизгом-полуметаллом звучал ее голос, мечась по маленькому пространству кухни. – Немедленно покиньте помещение, Капустина! Расселась тут!

– Надежда Федоровна, я не хотела… Я только согреться немного… – лепетала перепуганная вусмерть Марина, отступая по стеночке к двери. – Вот, внучка ваша меня пригласила… Выслушайте меня, Надежда Федоровна…

– Не собираюсь я вас выслушивать, Капустина! Как вы не понимаете, ей-богу? Решение по вам уже принято, и ребенка вам больше не отдадут. Чего вы все ходите, как неприкаянная? Раньше, раньше надо было думать! Да еще и домой ко мне заявились! Вот наглость какая!

– Да меня же даже не выслушали! – отчаянно заломив руки, прокричала Марина.

– И правильно, что не выслушали. Вам что, ребенок игрушка, да? Один раз в детдом сдала, второй раз…

– У меня были причины… Выслушайте…

– А я вам говорю: немедленно покиньте помещение!

– Бабушка, вы чего… – наконец смогла прийти в себя оглушенная ее криком Даша. – Вы чего так на человека кричите? Она же сейчас беззащитна перед вами, у нее горе… У нее душа болит…

– Дашенька, иди в комнату, пожалуйста, – резко снизила голос до змеиного шипения Надежда Федоровна. – Я лучше знаю, что делаю. Это работа моя, Дашенька…

– Ничего себе… – растерянно пожала плечами Даша. – Так орать на людей – работа?! Да вы что, бабушка… Как подменили вас…

– Иди к себе в комнату, Даша! – едва сдерживаясь, пророкотала глухо Надежда Федоровна. – Тебя все это никак не касается!

– Нет, касается! – встала из-за стола Даша. – Как раз и касается! Надо отдать этой женщине ребенка, бабушка!

– Что?! – удивленно уставилась на нее Надежда Федоровна и даже будто стушевалась слегка. – Что ты такое говоришь, Дашенька? И вообще, успокойся, тебе нельзя волноваться…

– А тоской потом изводиться, как эта вот бедная женщина, мне можно? Вы об этом с мамой подумали? Почему вы это в расчет не берете? Почему вы эту женщину даже не выслушали, сразу орать начали? Она пришла в ноги кинуться, а вы орете… Понятно, что ответить она вам ничем не сумеет! Да она очень любит свою дочку, между прочим!

Даша вдруг, сама от себя не ожидая, расплакалась громко, почти с истерикой. Надежда Федоровна, вмиг подрастеряв весь свой воинственный настрой, стояла, прижавшись к стенке, хватала воздух ртом, как рыбина, только что вытащенная из пруда на берег. Потом, оторвавшись, осела на кухонный колченогий стульчик, проводила глазами ринувшуюся с кухни внучку. Уже почти выскочив из кухонного проема, Даша развернула к ней красное зареванное лицо, проговорила, икая:

– А вы! Вы только притворяетесь доброй! А на самом деле? И не доброта это вовсе! Все, все вы только притворяетесь добрыми!

– Успокойся, Дашенька… Что ты… – в спину ей пролепетала Надежда Федоровна, но Даша ее уже не услышала. Выбежала в прихожую и, поняв, что Марина уже оделась и выскочила за дверь, заплакала и того горше. Подскочив к окну, она увидела, как женщина быстро вышла из подъезда и пошла прочь, на ходу застегивая «молнию» мешковатой толстой куртки. Ноги ее заплетались, и, запнувшись, она чуть не рухнула на скамейку, на которой важно восседала баба Люба, покачивая ногами-бревнами в мужских кальсонах и неизбежных чесучовых, порезанных для удобства отекших ног ботах. Было видно, как баба Люба заплюхала толстыми губами, злобно на нее ругаясь, как замахала руками сердито, как шарахнулась от нее пугливо, как заяц, бедная Марина… Комок жалости то ли к себе, то ли к этой несчастной женщине снова прокатился по горлу горячим железом, ударил больно в голову. Она еще долго стояла у окна, прижав кулачки к пылающим щекам, потом обернулась на голос вошедшей в комнату Надежды Федоровны… и поразилась новой метаморфозе. Вернее, обратной. Ее бабушка снова была прежней. То есть сплошным ласковым вопросительным знаком была, улыбалась ей ямочками на пухлых отвислых розовых щечках, смотрела по-прежнему несмело, будто даже заискивающе.

– Ужинать будем, Дашенька? Ты как себя чувствуешь? Лучше уже? Надо к завтрашнему дню выздороветь, завтра Катя тех людей привезет…

– Каких людей, бабушка?

– Ну, с которыми ты договор о суррогатном якобы материнстве подпишешь… Они с тобой познакомиться хотят…

– Я не хочу.

– Чего ты не хочешь?

– Я не хочу ни с кем знакомиться! Оставьте меня в покое! Я еще болею, в конце концов! И вообще, я еще ничего не решила!

– То есть как это не решила? Ты что, Дашенька? Ты не говори так… Не пугай меня. Мы должны все сделать так, как мама придумала…

– Не хочу! Не хочу! Не надо ничего за меня придумывать! Отстаньте от меня! – снова закричала она жалобно и слезливо. И в то же время устало как-то, как смертельно раненная птица, будто сил на сопротивление совсем у нее не осталось.

Закрыв лицо руками, торопливо прошла мимо растерянной Надежды Федоровны и скрылась в своей комнате, захлопнув за собой пяткой дверь. Видимо, все-таки плохо захлопнула, потому что донеслось вскоре в ее комнату бабушкино встревоженное:

– Алена! Аленушка! Приезжай, пожалуйста, побыстрее! Я совсем не знаю, что с ней делать… Что? У нее истерики такие непонятные… И на пустом абсолютно месте, главное! Говорит, ничего еще не решила… Да, да, так и говорит… Приедешь? Ну, слава богу…

Даша проплакала весь вечер, уткнувшись лицом в подушку, а потом уснула крепко, как спится всегда после долгих обильных слез. Снилась Даше всю ночь неведомая ей маленькая Лерочка с синими огромными бантами, смотрела на нее разными взглядами – то виноватым Марининым, то вопросительным бабушкиным, то не знающим сомнений маминым, а то ни с того ни с сего иконописными тревожными глазами Наташи Егоровой вдруг уставилась…

Поздним уже утром ее разбудил Наташин звонок – не зря, видно, приснилась. Услышав голос подруги, Даша снова чуть не расплакалась в трубку, но тут же и взяла себя в руки. И в самом деле, сколько ж можно слезы лить.

– Даша, ты на меня обижаешься? Не обижайся, Даш… – выпалила Наташа в трубку, даже не поздоровавшись. – Ну чего нам так расставаться по-глупому? Ты прости меня, если обидела. В конце концов, каждый в жизни поступает не так, как хочется, а как нужно…

– Погоди, Наташ… – растерялась вдруг Даша. – Я не поняла, почему расставаться-то?

– Ну как почему? Уезжаю ведь я, Даша. Завтра Костик с дядей Володей да со Светой за мной приедут.

– Решилась все-таки?

– Ну да… А что делать? Другого выхода у меня нет, получается. Так что ты права – осуждать я тебя не имею права. Прости.

– Да ладно, чего ты…

– Попрощаться-то придешь? Сможешь? Или болеешь сильно?

– Приду! Приду, конечно! Они когда приедут?

– С утра, сказали. Сегодня Нинель Николаевна меня в школе отвела в сторонку, такого наговорила… Пугала, что не будет мне там жизни, Даш. И судьбы мне не будет. Ни мне, ни ребенку моему. Что не простит она мне Костика. Да я и не обижаюсь, ее можно понять. Она через себя, можно сказать, перешагнула, чтоб сына от меня спасти, а я? Так, понимаешь, противно себя чувствую, будто виновата в чем… Я сегодня и документы уже забрала.

– Наташ, я приду! Ты без меня не уезжай, ладно? Дождись обязательно. Ты ведь у меня здесь единственный близкий человек. Ты да баба Зина еще… А насчет исторички не переживай. Так ей и надо. Ничего-ничего, действительно так и надо… Судьбы они наши тут будут решать…

– Дашк, ты что, плачешь?

– Да не плачу я! – проговорила-прокричала в трубку Даша, размазывая по щекам давно уже бегущие слезы. – Я не плачу, я отчаиваюсь! Не знаю, что мне делать, Наташка…

– А это ты сама должна решить, что тебе делать. Главное – не слушай никого. Только сама решение принимай. Это твоя жизнь, в конце концов, и ребенок в тебе тоже твой. Никто не имеет права его судьбой распоряжаться. В любом случае это должно быть твое решение, чтоб потом не обвинять никого. Да не реви так, чего ты! Лучше сядь и думай.

– Да я и так тут думаю сижу целыми днями… С одной стороны, они ведь и правы немножко, Наташ! Ну какие мы с тобой матери? Малолетки несмышленые. Надо же за ребенка ответственность нести, кормить-поить, воспитывать… Вот если бы баба Зина тебя к себе не приняла, вот куда бы ты пошла из роддома?

– Не знаю, Даш. Пошла бы куда-нибудь, наверное. По месту своей прописки пошла бы. С матерью воевать начала, но Макарку все равно не отдала бы никому! И малолетство наше тут ни при чем. Дело в материнстве, а не в малолетстве. Не отчаивайся, Даш! Хлопай по воде руками-ногами изо всех сил, и выплывешь! Спасение утопающих…

– …дело рук самих утопающих! – закончила за Наташей знакомо-избитую фразу Даша и усмехнулась грустно, размазывая по щекам слезы.

– Ладно, Даш, пока. До завтра. Я не могу долго говорить, мне домой бежать надо. Пора Макарку кормить, молоко бежит…

– Пока, Наташ…

Даша положила на рычаг трубку, и телефон тут же затрезвонил снова, не дав ей и секунды опомниться.

– Дашенька, вставай быстрее и умывайся! – затараторила ей в ухо испуганно Надежда Федоровна. – И надень на себя что-нибудь приличное! Я имею в виду, не пижаму. И причешись…

– А что такое, бабушка? Зачем? – удивленно перебила ее Даша.

– Сейчас Катя с той самой парой семейной к нам придет! Помнишь, она говорила? Которые согласились оформить тебя как суррогатную мать. Так что давай, Дашенька, подсуетись. Они уже идут, а я тебе звоню, звоню… А телефон занят все время! Я тоже прибегу через двадцать минут… Давай, Дашенька, я побежала…

Она долго еще слушала доносящиеся из трубки короткие гудки, потом брезгливо бросила ее на рычаг. Почему-то увиделось ей сразу, как бабушка кричала вчера на эту несчастную женщину, Марину… Напала на нее вдруг апатия – даже коленки задрожали от слабости и голова закружилась так сильно, что пришлось рухнуть на диван и откинуть на спинку голову. Посидеть и прийти в себя ей так и не дали – дверной звонок заверещал требовательно на одной ноте. Замолк на секунду и снова заверещал, требуя от нее положенных действий. То есть надо было вставать и идти открывать дверь… «А вот не пойду! – суматошно подумала про себя Даша. – Не пойду, и все! Хоть обзвонитесь! Хотя чего уж теперь? Сейчас бабушка прибежит, своим ключом услужливо дверь откроет…»

С трудом вытащив себя из мягкого нутра дивана, Даша прошлепала к двери, шаркая большими разношенными тапками, открутила «собачку» замка.

– О! Смотрите-ка! Наша красавица еще и с постели не вставала! – весело ткнула ее под ребро Екатерина Тимофеевна, вваливаясь в прихожую. – Она у нас приболела немного, так что извините за вид… – обращаясь к стоящему за ее спиной немолодому мужчине, проговорила она почти интимно. – Проходите, раздевайтесь, сейчас знакомиться будем. Даш, умойся хоть…

– Ничего, и так сойдет! – взглянув исподлобья на зашедших в прихожую мужчину и женщину, отрубила Даша и, резко развернувшись, ушла в комнату.

Зайдя к себе, она все-таки быстро переоделась, чтоб не чувствовать себя совсем уж беззащитно в легкомысленной пижаме с розовыми ягодками, натянула на себя джинсы и свитер. Замок на джинсах и не подумал застегиваться, и она осторожно провела ладонью по выпуклому животу, словно попросила прощения за попытку сжать его в жесткие матерчатые тиски. Оттянув вниз до предела свитер, решительно шагнула к двери – будь что будет…

– Ну вот, знакомьтесь, это наша Дашенька! – пропела весело Екатерина Тимофеевна, улыбаясь ей навстречу. – А это, Дашенька, Роман Григорьевич и Маргарита Львовна…

– Можно просто Роман и Рита, – сдержанно поправил ее мужчина и выпрямил спину, чуть привстав с дивана. – Очень, очень приятно…

– А чего это вам так приятно? – сердито спросила Даша, садясь напротив него в кресло. – Мне вот совсем даже неприятно…

– О, у нас девушка-то с характером! – улыбнулся одними губами Роман, цепко охватывая взглядом всю ее с головы до ног. – Это хорошо, что с характером, это мне уже нравится…

– Дашенька, а чем вы болеете? – быстро на него взглянув, поинтересовалась участливо Рита, тоже исподтишка Дашу разглядывая. Она вся была будто исподтишка – мягкая, светло-рыжая, кругленько-обтекаемая и совершенно неопределенного возраста. Женщина-нолик с ласковой, предназначенной сразу всем улыбкой. Из таких вот женщин, наверное, и получаются гениальные домашние хозяйки. Не закричит, не закапризничает, не потребует, не сходит от скуки налево…

– Ой, да она у нас тут подпростыла слегка, делов-то! – воскликнула Екатерина Тимофеевна, обращаясь к Рите и Роману сразу. – А так вообще девочка исключительно здоровая! Умненькая, физически хорошо развита!

– Наркотиками не баловалась? – озабоченно осведомился Роман, тоже обращаясь непосредственно к Екатерине Тимофеевне и развернувшись к ней всем корпусом. В один миг он будто собрался весь, подтянулся и посерьезнел, и даже в вопросе прозвучали очень деловые, очень озабоченно-колкие нотки.

– Да нет, что вы! Она из очень хорошей семьи, родители порядочные люди! Даже слишком порядочные, если можно так сказать!

– Хм… А вы уверены, что слишком порядочные люди вообще существуют в природе? Кто они, кстати? Хотелось бы поподробнее…

– Скажите, я похожа на человека, который может обманывать? – продолжая весело улыбаться, но теперь уже одними только губами, ответила вопросом на вопрос Екатерина Тимофеевна. – У вас есть основания мне не доверять?

– Основания, знаете ли, всегда есть. В любом случае. И я не привык работать с котом в мешке. И мало того, я настаиваю на том, чтоб вы мне предоставили возможность посмотреть на ее родителей!

Екатерина Тимофеевна совсем уж приготовилась было возразить, но в комнату торопливо вбежала запыхавшаяся Надежда Федоровна – никто и не услышал за важным разговором, как она открыла дверь. Плюхнувшись с разбегу в кресло, она улыбнулась всем и сразу, будто авансом извинилась за опоздание, а отдышавшись, уже и вслух произнесла свое робко-вопросительное:

– Извините? Я задержалась немного?

– Да ничего, Надь… – махнула досадно на нее рукой Екатерина Тимофеевна. – Тут вот мы застряли, понимаешь ли, на одном препятствии. Роман требует, чтоб родителей ему представили…

– Так Алена же завтра прилетает! – обрадованно пожала плечами Надежда Федоровна. – Знакомьтесь, ради бога! У нее рейс ранний утренний, где-то к обеду уже здесь будет…

– Ну вот, пожалуйста. Все для вас! – насмешливо развела руками Екатерина Тимофеевна. – Я думаю, Дашина мама произведет на вас впечатление…

– А папа? – тихо и настойчиво проговорил Роман. – Хотелось бы и папу…

– Да вы сначала на маму посмотрите! Тогда и про папу все поймете. Может, она и сама вам расскажет, кто у нее муж…

– Ну хорошо. Посмотрим… Послушаем… – задумчиво протянул Роман, откинувшись на спинку дивана, и снова стал разглядывать Дашу, пристально, словно прицениваясь.

Она сидела ни жива ни мертва. Ей давно хотелось встать и убежать подальше от этого безобразия, но она продолжала сидеть, вцепившись ледяными ладошками в подлокотники кресла. Ноги тоже будто онемели от пронизывающего ее холода. Страшный был этот холод. Страшный и жестокий. Совсем не тот, от которого просто можно замерзнуть, – в комнате было очень тепло. Холод шел, окутывал ее всю от взрослого этого торгашеского разговора, от цинизма договаривающихся сторон. Холод-ужас. Холод-брезгливость. Холод-отчаяние. Холод-безысходность…

– Дашенька, а кто биологический отец вашего ребенка? – перестав ее разглядывать, вполне дружелюбно поинтересовался Роман. – Вы его знаете, я надеюсь?

– В каком смысле – знаете? – с трудом разлепив губы, оторопело спросила Даша.

– Ну, всякое же бывает… Сейчас у молодежи нравы такие, что… Как там у вас говорится? Если мы и переспали, это еще не повод для знакомства?

– Рома, ну ты что… – тихо и стыдливо посмеявшись, погладила мужа по руке Рита. – Может, наша Дашенька и не из такого авангарда молодежи…

– У меня вполне нормальные нравы! – четко разделяя слова, будто с трудом отлепляя их друг от друга, тихо произнесла Даша. – А про биологического отца, как вы его называете, я ничего рассказывать вам не буду.

– Почему, Дашенька? – вежливо удивился Роман. – Почему вы капризничаете? По-моему, мы тут все заинтересованы в том, чтобы решить свои проблемы. Каждый – свою. Так что поймите меня правильно.

– Я понимаю. А может, вам еще зубы показать? А что? Я рот открою, а вы на твердость их потрогаете? Давайте! Говорят, по зубам человеческим крепость организма определить можно! А вдруг я снаружи конфетка, а внутри кляча изношенная? И рожу вам не вполне качественный продукт? Не боитесь?

– Дарья, уйди в свою комнату немедленно! – железом по железу пророкотал голос Екатерины Тимофеевны. – Ты что творишь вообще! Ты соображаешь, кому сейчас хамишь?

– И правда, Дашенька, чего это ты? – с неизменным знаком вопроса в конце пропищала на фоне этого железа Надежда Федоровна, будто мяукнула невзначай. И, обращаясь к гостям, попросила извинительно: – Вы не обижайтесь на нее, пожалуйста! Это временное, это пройдет… Токсикоз, прихоти, нервишки расшалились…

– Да ничего, все нормально! – великодушно улыбнулся ей Роман. – Мне даже нравится.

Я бы на ее месте тоже себя так повел. Это хорошо, что она с характером…

– Да она вообще девочка очень хорошая! – радостно поддержала его Екатерина Тимофеевна. – И учится на одни пятерки! Журналистом-телевизионщиком собирается стать…

– Журналистом? – хохотнул недоверчиво Роман. – Ну, это хорошо. Высокая цель – это всегда хорошо. А кстати, и о здоровье не мешало бы поговорить. В зубы я заглядывать конечно же не буду, но полное обследование надо бы провести. Но это уже потом, когда договор подпишем… Когда, говорите, мама Дашина приезжает?

– Завтра, к обеду… – с готовностью откликнулась Надежда Федоровна.

– Ну вот завтра к обеду и мы подъедем. С договором. Мой юрист, конечно, поломал голову, что да как… Она ведь несовершеннолетняя у вас! Но кажется, нашел вполне приемлемый выход из положения. Вы не будете возражать, если я его тоже завтра привезу?

– Да пожалуйста! – великодушно разрешила Екатерина Тимофеевна.

– Рома, ты не спросил про то, чего Дашеньке хочется… – робко встряла в разговор Маргарита, продолжая растягивать лицо в ласковой и одинаково предназначенной для всех улыбке. Скосив мимолетно глаза на Дашин живот, добавила: – Надо обязательно обеспечить ей все гастрономические желания, чтоб ребенок получал все, что ему нужно…

– Да, конечно же, дорогая. Спасибо, я и забыл совсем, – похлопал ее по ухоженной ручке Роман. И, повернувшись к Даше, спросил насмешливо: – Так что там у нас с гастрономическими желаниями, Дашенька? Не хочется ли тебе чего-нибудь особенного?

– Хочется. Соловьиных язычков хочется и бутерброд с глазом крокодила. А еще…

– Дарья! Прекрати немедленно! – снова сердито вскрикнула Екатерина Тимофеевна. – Люди серьезно спрашивают, а ты… Что, нельзя нормально ответить?

– Да пошли вы… – тихо, почти про себя пробормотала Даша и одним рывком, напрягшись, вытащила себя из кресла. – Устала я от вас…

Зайдя к себе в комнату и плотно закрыв дверь, она свалилась без сил на кровать, уставилась мертвым взглядом в потолок. Потолок был белым и чистым, ни трещинки, ни царапинки. Не за что глазу зацепиться. И в голове почему-то было бело и чисто, будто вынули оттуда мозги и набили черепную коробку стерильной ватой. Ничего. Пустота. Как будто жизнь кончилась. И тишина. Только невнятные звуки голосов доносились жужжанием из-за двери, но вскоре и они стихли, растворились будто. И неприятным скрипом вдруг ворвалась в тишину открываемая в ее комнату дверь.

– Ну, Дарья, ну ты выдала сейчас номер, конечно! – напустилась на нее рассерженная Екатерина Тимофеевна. – Я и не знала, что ты такой лихоманкой можешь быть! Не лучше наших синегорских простолюдинок! Даже перед людьми неудобно!

– Да лучше уж хамкой-лихоманкой быть, чем такой, как вы… – садясь на постели и опираясь спиной о стенку, грустно проговорила Даша.

– Интере-е-есно… – возмущенно протянула Екатерина Тимофеевна, взглянув через плечо на стоящую у нее за спиной Надежду Федоровну. – И какие мы такие есть, по-твоему?

– А такие. Циничные и злые. Вас к детям, наверное, и близко подпускать нельзя…

– Нет, ты слышишь, Надь, что она говорит? – задохнулась возмущением Екатерина Тимофеевна. – Соплячка такая! Мы тут с ног сбились, чтоб судьбу ее устроить, и что? Вот она, благодарность! – И, повернувшись к Даше и вытянув на нее свой директорский перст, добавила грозно: – Не тебе судить, дорогая, кого к детям близко подпускать надо, а кого не надо! Ты сначала жизнь проживи, а потом нас суди… Хлебни всякого от нее, поработай с теми детьми сорок лет подряд! Вот тогда и посмотришь, добрая ты будешь или циничная! Особенно с детьми нынешними! Такими вот, как ты, вежливыми хамами!

– Кать, успокойся… Не обижайся на нее, Кать… – все поглаживала по плечу свою подругу Надежда Федоровна. Подруга, конечно, нетерпеливо-раздраженно все норовила скинуть с плеча ее миролюбивую руку, но Надежда Федоровна упорно продолжала ее оглаживать, как норовистую лошадь, и все повторяла тихо: – Ну, Катенька, ну, не надо… Завтра Аленушка приедет, с ней и будем разговаривать… А с Дашей не надо… Она маленькая еще, не понимает ничего…

– Да все она понимает! – прикрикнула на нее Екатерина Тимофеевна. – Сидит тут, придуривается… Беременность нагулять сумела, значит, не маленькая! Спасибо бы лучше сказала, что спасают ее! Я, как идиотка, три раза в область смоталась, чтоб ту фирму да людей этих найти! А она меня же и обвиняет! Вот завтра все твоей матери выскажу, пусть она сама с тобой разбирается!

Она замолчала, стояла в дверях с оскорбленным и сухим, как должностная инструкция, лицом, потом повернулась резко и пошла к выходу, бормоча себе под нос что-то сердитое о том, что ее ждут люди и дела всяческие, а она тут с глупостями застряла… И еще что-то про то, как трудно не получить зла, делая людям одно только сплошное добро…

Остаток дня Даша так и провела не вставая с кровати. Пустота из головы не уходила, звенела тонко и противно, отбиваясь от подступающих мыслей. Они, впрочем, не особо и подступали, мысли эти. Надоело им, наверное. Плюнули и ушли. И делай теперь что хочешь, девушка Даша Кравцова. Решай сама свою судьбу. Или утопай. Никто не придет и не поможет. Если, конечно, не считать за помощь все то, что здесь с нею происходит…

Так она и уснула, даже не раздеваясь. Поверх одеяла, в джинсах да в свитере. Уснула крепко, будто набираясь сил для нового дня. Или для новых решений все-таки? Бог его знает. Иногда решения приходят к нам ниоткуда и сразу, как-то вдруг, из воздуха и пространства, и мы только удивляемся наивно, как это все просто и ясно вокруг нас устроено, а мы и не замечали…

Надежда Федоровна, наоборот, никак не могла уснуть в эту ночь. Пялилась без толку в телевизор, автоматически переключая каналы. Когда в ночных «Новостях» пошел сюжет из Санкт-Петербурга, заинтересованно приподнялась с большой подушки. Праздник там у них какой-то… Красивая сильная губернаторша что-то уверенно говорила в камеру, улыбалась властной улыбкой. Потом камера вышла на большую панораму, выхватила из толпы лица людей, быстро побежала по нарядной толпе. Надежда Федоровна прибавила звуку, впилась глазами в экран, будто ожидая, что мелькнут вот-вот там знакомые лица дочери Аленушки или зятя Гриши. Никто там конечно же не мелькнул. Они, дочь Аленушка и зять Гриша, в это самое время отчаянно скандалили, что было их семейству вовсе и не свойственно. Собранные сумки для Алениной поездки в Синегорск стояли уже в прихожей, а Гриша совершенно не понимал, что такое в их семействе происходит…

– …Зачем, зачем ты мне врешь, Алена? – бушевал он, расхаживая перед сидящей в кресле женой злым маятником. – Зачем ты Дашку туда спровадила? Что ты скрываешь от меня, скажи?

– Боже, да ничего я не скрываю! Отстань! У меня самолет рано утром, мне поспать осталось часа два всего!

– Ничего, в самолете поспишь. Привози Дашку обратно, я сказал! Нечего ей там делать, у мамы твоей! И вообще, что происходит, Алена? Не понимаю! Я же всегда тебя понимал, а теперь, хоть убей, не могу взять в толк, что ты такое задумала. Зачем?

– Ой, Гриша, ну я же тебе объясняла, ей там помогут за ЕГЭ самые высокие баллы получить…

– Я эту сказку про ЕГЭ уже слышал, Алена. И узнал всю эту кухню, порасспросить успел у нужных людей от образования. Так вот, дорогая, они мне объяснили, как там все хитро устроено. Оказывается, практически невозможно заранее все эти вопросы тестов вскрыть. Так что не вижу смысла туда Дашку отправлять. Ты мне просто чего-то недоговариваешь. Давай колись, иначе я с тобой утром полечу. Вот все брошу и полечу…

– Гриша!

– Ну что – Гриша? Чего ты из меня идиота делаешь? Говори давай, в чем дело!

– Мне кажется, тебе лучше этого не знать…

– Говори, Алена.

Гриша с ходу плюхнулся в кресло напротив нее, уставился в лицо сердито и вопрошающе. Алена вздохнула прерывисто, махнула красивой рукой и прикрыла тут же ею глаза, будто плакать собралась. Помолчав еще немного, выдавила из себя с трудом:

– Она беременна, Гриш…

– С ума сошла? Как беременна? Откуда? От кого? – дернулся в своем кресле Гриша и тоже замолчал, с трудом переваривая услышанное.

– Да какая теперь разница от кого… – устало произнесла Алена. – Там, в Крыму, у мамы твоей любовь у нее случилась. Пресловутый курортный роман, будь он неладен…

– Боже… А ты куда смотрела?

– А я в это время вместе с тобой смотрела на багамские пальмы, не помнишь, что ли? Вот поганка, ведь как мы с собой ее звали… Нет, на своем настояла! Господи, если б знать… Я даже на эти темы с ней никогда и не говорила. Спросила как-то раз, а она меня отшила. Вроде как не надо ей пока такой информации. Вроде как всему свое время. Я и успокоилась. Она ведь себе на уме девчонка, без глупостей, я и подумала, что и впрямь не надо пока…

– Так. Так. И что? Что же теперь делать? – растерянно прошептал Гриша и сразу как-то обмяк в своем кресле, словно вышла из него и растворилась в воздухе вся отцовская праведная сердитость. И лицо волшебным образом из сильно мужественного и грозного перетекло в горестно-бабское, растерянное и больное почти. – Что делать-то, Алена? – снова прошептал он трагически. – Она что, с ребенком сюда приедет?

– Да я уже все придумала, Гриш. И мама со своей подругой там подсуетились… В общем, не будет никакого ребенка. Ее оформят как суррогатную мать, она родит и отдаст ребенка. Где-то в начале апреля все это произойдет. Вот потому я так срочно ее туда и отвезла, чтоб здесь никто не пронюхал… И школу уж пусть там заканчивает, чтоб вопросов здесь никаких не возникало. Тетя Катя ей поможет, я с ней говорила.

– А кто это – тетя Катя?

– Мамина подруга. Она директор их местной школы и разрешила Дашке с животом на уроки ходить. Так что аттестат она получит в любом случае.

– Ну да, ну да… Так… Так… О господи, как нелепо все… А Дашка как? Она-то тебя послушалась? Согласна с этими всеми планами?

– Да вначале вроде соглашалась, а потом, мама говорит, занервничала чего-то, забунтовала… Поэтому я и лечу туда так срочно, чтоб на месте обстановку выяснить.

– О боже… Бедная Дашка… Каково ей там одной, в чужом городе…

– Она там не одна, Гриша. Она там с мамой. И вообще, это ей хорошим уроком будет. А то заигралась, похоже, в беззаботную жизнь. Теперь наперед думать будет. Ничего-ничего, все на пользу! Вот пусть побарахтается теперь в жизни, посмотрит, какая она бывает…

– Тебе что, ее не жалко, Ален? Ты так говоришь, будто и не мать…

– Да я-то как раз мать! Мать, потому что она не испугалась мне во всем признаться вовремя! Ты представляешь, что бы было, если б ее живот в гимназии разглядели? Ужас! Катастрофа! Представляешь, какой бы тебе был сюрприз? Помнишь, как у Ивановского в прошлом году дочери школу пришлось бросить из-за беременности? Сколько разговоров тогда всяких было, пересудов… А фотографии эти в желтой прессе! Кошмар! Нет, Гриша, тебе сейчас такие радости совсем ни к чему, сам понимаешь.

– Понимаю. Понимаю, конечно. А только, Ален… Ты того… Ты с Дашкой не перегнула ли палку? Что-то тревожно мне за нее…

– Ничего, все обойдется. Все равно другого выхода нет. Вот поеду, вправлю ей мозги на место. Не понимает по-хорошему – будем разговаривать по-плохому. В конце концов, это для ее же блага…

– Ладно. Понял. Поезжай. И скажи там ей, что я ее тоже прошу… Поразумнее быть прошу. И еще скажи, что я ей потом, когда она домой после всего этого вернется, машину подарю. Иномарку. Красную…

Глава 14

Проснулась она уже довольно поздно, села в постели, огляделась. И удивилась будто – чего ж это она всем голову морочит столько времени? Она ведь давно, давно уже приняла для себя решение. Оно давно сидит у нее внутри, отдыхает себе спокойно, ножки свесив, а она тут мечется… Конечно, никому она не отдаст своего ребенка. Ну подумаешь, не нарисуется в ее жизни так быстро, как хотелось, красивое будущее с журналистикой, с красной машиной, с утренней чашкой кофе после бессонно-творческой ночи… А куда спешить-то? Она терпеливая, и целеполагание у нее, говорят, высокое. Она и с ребенком всего этого добьется. Не сразу, конечно… А вот если отдаст, то не только жизни в журналистике, а жизни как таковой у нее не будет. Ясно же как божий день! И голова в это утро такая ясная и сметливая, и понимает эта голова, что бежать надо быстрей отсюда…

Бежать, бежать! Бежать, пока не ворвались сюда претендующие на ее ребенка люди со своими юристами и договорами, пока мама из аэропорта не приехала, пока Екатерина Тимофеевна с жалобами своими на ее хамство не примчалась да на совесть давить не начала… Вскочив с постели одним прыжком, Даша заметалась по комнате, впихивая в сумку все, что попадалось под руку. Взглянув на себя мимоходом в зеркало, решила, что и умыться бы не помешало, и рванула бегом в ванную, но была остановлена телефонным звонком. Осторожно подняв трубку, поднесла ее к уху и по-шпионски прислушалась не отвечая.

– Дашенька, это я… – прошуршал на том конце провода бабушкин старательно-ласковый голос. – Ты уже встала, Дашенька? Хорошо. Надо умыться, привести себя в порядок… Сейчас мама приедет…

Не дослушав, она осторожно положила трубку на рычаг и продолжила свой путь – сначала в ванную умыться, потом захватить сумку, потом в прихожую – быстро одеться и бежать, бежать… Проходя уже с сумкой мимо телефона, она снова вздрогнула от звонка, снова осторожно подняла трубку, прислушалась.

– Алё… Ой, ничего не слышно… Алё… – послышался в трубке слабый, будто из далекого далека голосок вчерашней улыбающейся всем одинаково Маргариты и смолк растерянно.

Распрямившись во весь рост, держа трубку, Даша набрала побольше в грудь воздуху и протараторила решительно:

– Здравствуйте, Маргарита! Хорошо, что позвонили. Я вот что вам хочу сказать – не приезжайте сегодня!

– Почему, Дашенька? – испуганно проблеяла женщина в трубку. – Почему?

– А я передумала быть для вас фиктивной суррогатной матерью. Не хочу.

– Почему?

– Да нипочему! Долго объяснять. Не хочу, и все.

– Вас Рома сильно обидел, да, Дашенька? Ой, да не обижайтесь, он со всеми такой… Хотите, я ему позвоню сейчас и он прощения попросит?

– Нет. Не надо мне его прощения. Вы лучше скажите ему, чтоб сегодня сюда не ездил. Не буду я ничего подписывать. Вы простите, Маргарита, я тороплюсь, мне идти надо…

– Погодите! Погодите, Дашенька! – взмолилась вдруг на том конце провода женщина. – Погодите… Послушайте меня… Вы молодая, вы не понимаете… Дашенька, спасите меня, пожалуйста! Умоляю вас! Не поступайте так со мной, пожалуйста…

– От чего я вас должна спасти? – озадаченно переспросила Даша, присаживаясь в кресло и ставя между ног сумку.

– Ну… Понимаете… Если у нас не будет ребенка, Рома просто-напросто бросит меня, и все! Я знаю, у него есть другая женщина! Даша, мне очень, очень нужен этот ребенок!

– Хм… Так он вас и с ребенком может бросить…

– Нет-нет! С ребенком он не посмеет! Да и папа мой не даст… Вы знаете, Рома работает на фирме моего папы и должен со временем оформить на себя правопреемство. И папа хочет, чтоб у нас была полная семья. А я родить не смогу… Дашенька! Не поступайте так со мной, пожалуйста! Я ведь через это прошла уже один раз! Одна суррогатная мать от нас сбежала прямо из роддома вместе с нашим ребенком…

– Мне очень жаль вас, Маргарита, но помочь я вам не смогу. Простите. Своего ребенка я тоже никому не отдам. Тем более, как выяснилось, он вам нужен в целях своих, меркантильных. Для дальнейшей карьеры вашего мужа, да? – твердо произнесла скороговоркой Даша и, усмехнувшись по-хулигански, добавила: – И вообще, Маргарита, на фига вам такой муж? Бросьте вы его сами! А папа вам нового найдет. Может, даже с готовым уже ребенком. А что, бывают и такие…

– Дашенька, ну что вы говорите… Я не то имела в виду…

– Ладно-ладно, Маргарита, прощайте, – кося глазом на часы, стрелки которых беспощадно приближались к полуденному времени, быстро проговорила Даша. – Всего вам доброго, не обижайтесь…

Положив трубку, она ринулась в прихожую, стала торопливо одеваться. Надо бежать, скорее бежать… Только вот куда? Господи, да к Наташе Егоровой, конечно! Баба Зина ее не выгонит! А там видно будет! Да и Наташу проводить надо, она обещала…

На улице было холодно. Ноги не слушались, дрожали после болезни. И все тело моментально прошибла противная мокрая слабость, и затошнило сильно. Она даже остановилась посреди дороги, задышала часто, пытаясь прийти в себя. А отдышавшись, подумала вдруг: «Надо бы Тимофееву сказать, что Наташа уезжает…» Она и сама не поняла, отчего эта мысль пришла ей в голову. Перспектива тащиться в десятую школу на другой конец города, чтоб сообщить ему это известие, ее вовсе не привлекала. Очень хотелось в тепло, выпить горячего чаю… Да и съесть чего-нибудь не помешало бы… Но, вздохнув, она все же повернула обратно и поплелась по обледенелому тротуару на другой конец города, в старую неприглядную десятую школу. Все-таки пусть Тимофеев знает. В конце концов, это же для него навсегда… Какое страшное слово – навсегда! Навсегда увезут его сына, навсегда он его потеряет… Она и сама, наверное, бежит от него, от этого навсегда…

Поскользнувшись на ледяной колдобине, Даша интуитивно схватилась за живот и сама удивилась этому своему жесту. «Потерпи, малыш, скоро придем. Все равно ж надо Тимофееву сказать! Ты потерпи. А потом пойдем к бабе Зине, будем с тобой чай пить горячий…» – проговаривала она про себя ласково, впервые обращаясь к своему ребенку. И это было замечательно. Это было так замечательно, господи! Она и не предполагала раньше, как это может быть здорово. Он там маленький, он живой, он родной, он ее ребенок, ее дочка или сын… Ей даже показалось, что он шевельнулся слегка внутри, отвечая ей согласием – я и не против, мол. Надо так надо. Иди к своему Тимофееву, только осторожненько, не скользи на колдобинах и не падай зря…

На этот раз Даше не пришлось стоять в сторонке около крыльца десятой школы в ожидании Сашки Тимофеева. Повезло. Уже на подходе он собственной персоной сам вынырнул перед ней из какого-то переулка, шел понуро и весь съежившись, опустив глаза в землю. Так бы и прошагал дальше, если б Даша его не окликнула:

– Тимофеев! Подожди, не уходи! Я же к тебе иду…

– Даша? Ты? – обернулся он удивленно и остановился, поджидая ее. – Ты ко мне идешь? Что-то случилось?

– Случилось, Сашка. Наташа сегодня уезжает. С Костиком. Навсегда. Понимаешь?

– И что? – немного помолчав, вызывающе вскинул голову Сашка. Только вызов его, Даша успела заметить, нелепым каким-то получился. Петушиный вскрик какой-то, в самом деле, а не вызов.

– Да ничего! Уезжает, и все. Навсегда, говорю.

– А зачем ты мне это говоришь?

– Так, – пожала плечами Даша, – просто чтоб ты знал…

– Зачем?

– Да ну тебя, Тимофеев! – рассердилась она вдруг и сильно вздрогнула на ветру, и даже зубы клацнули некрасиво от пронзившего ее холода. – Что да зачем… Ну тебя! Пошла я…

– Ты и впрямь дрожишь вся…

– Да уж, задрожишь тут! Холодно у вас, Тимофеев. И ласточки все от холода подохли. И эльфы тоже. И тем более принцы прекрасные. А жаль.

– Какие ласточки, Даш? Какие эльфы? Ты о чем?

– Те самые. Для Дюймовочки. Ладно, Тимофеев, пошла я. Пока. Иди дальше своей дорогой. И не придуривайся, что не понимаешь ничего. Все ты понимаешь, Тимофеев. И про ласточек, и про эльфов. И про принцев тоже. Все, пока…

Она резко развернулась и почти побежала в обратную сторону, смешно шаркая ногами по гололедице, чтоб не упасть. Падать было никак нельзя. Тонкий лед покрыл за ночь асфальтовую дорожку, можно сказать, голышом, не дав на нее и снегу упасть хорошенько. Упадешь на такую прелесть – живой не останешься. И потому, свернув за угол, она пошла чуть медленнее – отсюда уже и до Пролетарской улицы недалеко…

Серебристая Светина иномарка уже стояла в полной боевой готовности у ворот бабы-ЗиНиного домика, готовясь принять в свое комфортабельное нутро новых пассажиров. «Так и поедут, наверное, всем разросшимся семейством в Светино устроенное благополучие, – грустно подумалось Даше. – Света с Володей на переднем сиденье, все приемные детки – на заднем… Эх, Наташка, Наташка…»

– Ой, Дашка, пришла все-таки! – бросилась в маленьких сенцах ей на шею Наташа. – Молодец какая! Да ты дрожишь вся… Замерзла, да?

– Мне бы чаю горячего… – с трудом разжимая губы, проговорила Даша, стаскивая с себя сапоги и куртку. – Сделаешь?

– Конечно! Заходи давай. Баба Зина, Даша пришла! – крикнула она в сторону маленькой кухоньки, ведя Дашу за руку в комнату. – Чаю горячего просит!

– Ой, Данечка… – выкатилась ей навстречу баба Зина в неизменном своем фартучке. – Где ж ты пропала так надолго? Мы уж тут тебя вспоминали…

– Баба Зина, а можно я у вас поживу? – с места в карьер выпалила Даша. – Наташка же все равно уезжает…

– Да живи, жалко, что ли? Мне веселее будет. А что, Данечка, тебя тоже небось из дома погнали, да? Как Натку мою? Чего ж это нынче матери такие жестокосердные пошли? В наши времена и то с провинившимися девками помягче обходились…

– Нет, баба Зина, я сама ушла, – скорее для Наташи, чем для бабы Зины, твердо сказала, как отпечатала, Даша. – Я так решила.

– Ой, Дашка… – тихо прошептала Наташа, прижав ладошку ко рту. – Что же теперь будет-то?

– Да ничего не будет! То есть будет, конечно… Ребенок мой будет, я с ним буду… Ничего, Наташка! Живы будем, не помрем, как баба Зина говорит!

Они еще постояли друг напротив друга, помолчали. Потом обнялись крепко и заплакали одинаково, в голос. Чего с них возьмешь? Дети еще, если судить по возрасту. Девчонки совсем. Слишком рано волею судеб повзрослевшие и превратившиеся в маленьких женщин. Слезы их не отдавали горечью, да и не слезы это были, наверное, а последние капельки детства, самые случайные его остаточки, чудом сохранившиеся после принятых взрослых решений. Но они сами себе судьбу определили. Весь мир взрослых был против, но они так решили, и все тут. И пусть они себе поплачут. И не мешал бы им никто. Только ведь помешают обязательно!

– У-у-у… Ребята, а тут всемирный потоп начался, – весело проговорила Света, выглянув из комнаты в коридорчик, где они стояли обнявшись. – Ну чего вы, дурочки! Как будто навеки прощаетесь! Даш, ну не в Австралию же мы твою подружку увозим! Приедешь потом к нам в гости…

– Да куда я поеду, беременная-то… – протяжно всхлипнув напоследок, оторвалась от Наташи Даша.

– У-у-у… – снова протянула удивленно Света. – Это что, девчонки, у вас нынче так модно стало, да? В школе рожать?

– Ага. Модно. Каждая вторая в классе – беременная, – неловко пошутила Даша. – Скоро и роддом будут со школой объединять, чтоб нам туда-сюда зазря не бегать…

– А пойдем-ка, Данечка, за стол. Пойдем, родная, – потянула ее за локоток в комнату баба Зина. – Негоже тебе сейчас шибко плакать-то. Пойдем, я там к чаю для всех гостей накрыла…

– Даш, ты правда здесь собираешься жить? – наклоняясь к самому ее уху, тихо спросила Наташа, когда они все дружненько уселись за стол с разнообразной и аппетитно пахнущей стряпней.

Баба Зина расстаралась на славу, чтоб угодить новоявленным родственникам. Угодить-то она угодила, конечно, да только сидела сейчас как на иголках, глядя на внучку влажными от непролитых слез глазами.

– Ну да. А что? Перезимуем как-нибудь, – так же тихо, повернув в Наташину сторону голову, проговорила Даша.

– Наташк, а мы уже для Макарки детскую приготовили! – радостно сообщил Костик и улыбнулся так широко и счастливо, что Даша, глядя на него, даже поперхнулась слегка. – А все внутренности для нее Света придумывала, и мебель сама покупала, и занавески, и игрушки! Так классно получилось, сама увидишь!

– Ага, спасибо… – потупилась Наташа скромно и улыбнулась сразу и всем благодарно.

И опять почудилось Даше за этой ее скромностью-благодарностью огромное напряжение, и опять прошлась холодом тревога по душе, будто увозили ее подругу сейчас не в хорошую жизнь со всеми удобствами, а в неволю какую жестокую. Встряхнув головой, она быстренько постаралась это наваждение от себя отогнать, вступив тут же с Владимиром Сергеевичем в смешной спор, кто быстрее съест бабы-Зинин пирог с дробленой черемухой. Вскоре за занавеской запищал проснувшийся Макарка, и Наташа убежала его кормить перед дорогой. И гости тоже вслед за ней встали из-за стола, начали суетливо и бестолково помогать бабе Зине убирать посуду. «Вот сейчас они уедут, а я останусь здесь», – оглядывая неказистую обстановку комнатки, подумала Даша. Совсем без страха подумала – сама себе удивилась. Уселась на диван основательно, подобрала под себя ноги, еще раз огляделась. Подумаешь – оконца маленькие и низкие. Подумаешь – мебель допотопная. Зато дышится здесь как хорошо, и пахнет пирогами, и добротой, и любовью… Ничего, жить можно, оказывается…

Из-за занавески вышла одетая в джинсы и свитер Наташа с Макаркой, упакованным в голубое атласное одеяльце, передала его с рук на руки Костику. Он снова улыбнулся ей навстречу необъятно-широко и счастливо, будто получил из Наташиных рук замечательную для себя сверхнаграду. Света с Володей посматривали на них то ли насмешливо, то ли снисходительно, слегка переглядываясь. «Как в театре, – подумала Даша, наблюдая за всем этим действом со своего дивана. – Сейчас режиссер ладошками нервно всхлопнет, потребует начать все сначала… Пошли, пошли! Снова выход героини из-за ситцевой занавески, снова широкая и счастливая улыбка героя… Все хорошо, да все не так – скажет им режиссер. Потому что правды нашей героине не хватает. Не верю я ей, и все тут, хоть режьте меня на куски…»

Прощались уже за воротами, около серебристой машины, измаявшейся ждать своего часа на этой грязной, не соответствующей ее изысканной красоте Пролетарской улице. У Даши впоследствии еще долго прокручивалась перед глазами эта сцена прощания – все из того же спектакля. Вот баба Зина всплакнула тихонько, обнимая Наташу, потом высморкалась стыдливо в свой фартучек и перекрестила ее трижды торопливой рукой, быстро пробормотав про себя слова одной ей ведомой молитвы. Просила, наверное, Господа, чтоб не обижал ее внучку. Вот она, Даша, шагнула к подруге, обняла ее за шею, поцеловала в легкий завиток на виске. Потом баба Зина и Макарку перекрестила. Потом Костик, осторожно держа на руках Макарку, совсем уж было наклонился, чтоб сесть половчее на заднее сиденье машины, да не успел. Потому что вторгся в эту идиллию неизвестно откуда Сашка Тимофеев, совсем автором в сценарии не прописанный. Выпал, как черт из табакерки. Как смелое решение недовольного действом режиссера, перекроившего хулигански этот сценарий по-своему. Запыхавшийся и взъерошенный, подбежал сразу к Костику, протянул в решительном и мужском жесте руки к Макарке и приказал, как кнутом хлестнул:

– Отдай!

Костик только рот открыл оторопело. А Тимофеев уже ловко просунул руки под голубой сверток и вытащил его в следующий же момент из слабых Костиковых рук. Потом шагнул к Наташе очень близко и ничего ей не сказал. Только в глаза посмотрел внимательно, какую-то секунду всего. Наверное, хватило ему этой секунды, чтоб увидеть в ее глазах то, что и должен он был там увидеть. И именно то, что он там увидел, и дало ему право проворчать на нее почти грубо:

– Пошли домой, Наташка! Чего стоишь? Надо же – уехать она решила… Умная Дюймовочка нашлась…

Потом Сашка на фоне немой сцены и открытых от изумления ртов подошел к бабе Зине, спросил вежливо:

– Бабушка, можно я жить у вас буду? А потом мы с Наташкой аттестаты получим и к брату моему старшему уедем, в другой город. Он обещал помочь на первых порах и с работой, и с жильем. Я только что ему звонил. Можно?

– Так ить обманешь… – тоненько и жалобно пропищала-проплакала ему в ответ баба Зина.

– Нет. Не обману, – снова немного грубо и твердо произнес Сашка так, что действительно не оставалось сомнений – и правда не обманет. Потому что слышалось в этом грубом «не обману» слишком многое. Мужик в нем слышался, а не малохольный принц из сказки про Дюймовочку, только на то и способный, чтобы прыгать от цветка к цветку вместе со своей возлюбленной. Мужик, способный бороться за свое собственное счастье не в нежных лепестках и не среди поющих сладкие песни эльфов, а в маленьком домике на старой Пролетарской улице.

Даша смотрела на все это волшебное действо затаив дыхание. Она знала, что Сашка Тимофеев именно такой! Она сразу это поняла, когда увидела его там, возле десятой школы. И именно в такого Сашку Тимофеева, она теперь это знала, влюбилась тихая и со всех сторон положительная отличница Наташа Егорова. В Сашку Тимофеева, а не в крота. И она сама, такая же со всех сторон положительная отличница Даша Кравцова, влюбилась в Дэна – тоже не в крота! И все, все у них было по-настоящему! И нет их с Наташкой вины в том, что крепенькие их организмы отдались этой любви слишком сполна, слишком по-настоящему и так поторопились с радостью материнства. Хотя, скажите, как с этой радостью и не торопиться-то? Организму, ему ж виднее, когда надо торопиться, а когда нет…

Первым из участников немой сцены опомнился Костик. Одним прыжком оказавшись возле Сашки, вцепился намертво ручками-лапками в край голубого Макаркиного одеяла и молча начал вытягивать его из Сашкиных рук.

– Эй, тихо, братва! Ребенка испугаете! – кинулся к ним Владимир Сергеевич, но Наташа опередила его. Легко оттерев плечиком от Макарки Костика, она материнским жестом провела ладонью по его светлым длинным волосам и проговорила едва слышно:

– Прости меня, Костенька. Не поеду я с тобой. Спасибо тебе, прости…

– Но, Наташа… Как же… Ты подумай еще, Наташа! Хочешь, я подожду? Я сколько угодно времени могу ждать! Ну что тебе здесь делать? Здесь и жить-то толком нельзя! Наташа, ну ради Макарки… Ему же у нас лучше будет…

– Прекрати, Константин! – сердито остановил сына Владимир Сергеевич. – Будь мужчиной, в конце концов!

– Уйди, папа! Не вмешивайся! Уйди! – сорвавшись на петушиный фальцет, развернулся к отцу Костик. – Я никуда без нее не поеду! Вы можете уезжать, а я не поеду!

– Иди в дом, Наташа, – через плечо сына проговорил Владимир Сергеевич. – Ничего, иди. Счастья тебе, девочка…

Крепко взяв за локоть упирающегося Костика, он силой запихнул его на заднее сиденье и сердито хлопнул серебристой дверью красавицы машины, явно не заслужившей подобного к себе отношения. Плюхнувшись на переднее сиденье, проговорил раздраженно стоящей рядом с Дашей Свете:

– Ну, чего ты стоишь как изваяние? Садись, поехали быстрей…

Света и впрямь простояла всю эту трагическую мизансцену скульптурным изваянием, лишь глаза переводила медленно и равнодушно то на Наташу, то на Костика, то на Сашку Тимофеева. И сейчас так же медленно подняла на Дашу взгляд, который ничего особенного не выражал, лишь промелькнула в нем не то слабая усмешка, не то досада по поводу на глазах ее произошедшего события. А может, это было сожаление? Вроде того – глупая, глупая у тебя подружка, удачу свою жизненную пропустила? Зря она так?

Может, и правда зря. И сколько угодно женщин, умудренных житейским опытом и всякими трудностями своего бытия, тоже скажут: зря. А только, знаете ли, юной женщине Наташе Егоровой виднее. Она, юная женщина Наташа Егорова, похоже, знает о жизни что-то такое, о чем не догадываются пока ни Света, ни Дашина мама Алена, ни бабушка ее Надежда Федоровна, ни папа – потенциальный депутат Госдумы. Потому что ничего не бывает зря. И событий никаких в жизни зря не происходит. И потому принцы Сашки Тимофеевы появляются всегда вовремя…

Вздохнув коротко и подмигнув на прощание Даше, Света села в машину, повернула ключ зажигания, и вскоре серебристая гордая красавица выехала на ухабистую улицу, сердито и капризно заплюхала по ее колдобинам. Баба Зина вышла вслед за ней на дорогу, склонилась в поясе, сколько могла, по русскому обычаю, и даже рукой до земли дотянуться попыталась:

– Простите нас, люди добрые! Не держите зла. Счастливой вам дороги, Господь с вами…

Вскоре маленькая сцена, где разыгрался маленький спектакль – для кого трагический, а для кого и счастливый, – совсем опустела. Наташа с Сашкой ушли в дом вместе со своим рожденным в любви сокровищем, и баба Зина протопала толстой утицей вслед за ними. И Даша осталась одна. Стояла, смотрела вслед отъезжающей машине. Получалось, идти ей совсем некуда. Маленький гостеприимный домик за спиной занят Наташей и Сашкой, дай бог, надолго, а к бабушке Наде нельзя. И что? И куда? И на улице холодно…

Серебристая машина, наконец, выпрыгнула в конце улицы на приличную дорогу, свернула резво за угол и скрылась из вида. Даша втянула голову в плечи, сунула руки в карманы куртки и собралась было хорошо вздрогнуть от холода, но вздрогнула совсем по другому поводу. Из-за поворота, куда только что скрылась Светина достойная иномарка, появилась не менее достойная и необычная для Пролетарской улицы процессия. Даша разглядела состав этой процессии сразу – вот решительно шагает палочкой-восклицательным знаком директор образцово-показательной местной школы Екатерина Тимофеевна, прекрасный педагог и воспитатель, вот семенит рядом, согнувшись немного знаком вопросительным, Надежда Федоровна, важная местная по проблемам опеки и попечительства бедных сирот чиновница, а вот и мама между ними вышагивает красивой походкой от бедра.

Полы норковой шубки разлетаются в стороны, нога четко и сногсшибательно-женственно печатает шаг. Красивая женщина. Неповторимая женщина. Умная женщина. И никаких в ней крайностей нет, ни восклицаний и ни вопросов, одно только сплошное – или страшное? – многоточие…

Даша, как затравленный заяц, дернулась было бежать, но так и осталась стоять на месте. Куда теперь бежать-то? Теперь уж она одна себе помощница. Спасайся, утопающая. Теперь это действительно твоих рук дело. Только твоих. Ищи силы, находи резервы. Встряхнув головой и вынырнув из очередной волны растерянности, она и впрямь прочувствовала, ощутила непонятным образом прилив сил, как будто глотнула большую порцию спасительного воздуха. Будто прошел по ней непонятный какой импульс, давший ей силы. Впрочем, этот импульс, кажется, имел и физическое, реальное воплощение…

В кармане куртки отчаянно конвульсировал мобильник – она сунула его туда впопыхах, выбегая утром из дома. Рука сама потянулась к карману, щелчком открылась крышка… Незнакомый какой-то номер высветился на ярком голубом дисплейчике, и не заряжавшаяся давно батарея сигналила о помощи. Вот-вот сдохнет. Что ж, ответить она успеет, хуже все равно не будет…

– Дашка! Господи, неужели это ты? Наконец-то! Ну где ты пропала, чудовище маленькое? Я тебя уже две недели ищу…

Дэн. Это был его голос, совершенно точно. И невероятно. И еще – так не бывает. Но это был его голос! Он свалился на нее жарким крымским берегом с крупной неудобной галькой, долгим ожиданием, надеждой, счастьем, любовью и еще бог знает чем. Тем, от чего бегут мурашки по всему телу и голос застревает вместе со спазмом глубоко в горле, а потом все-таки, преодолев преграду, вырывается на свободу и звенит в трубку отчаянно:

– Дэн! Господи, Дэн? Где ты был все это время? Почему ты не нашел меня раньше?

– Да я не мог, Дашка! Я потом тебе все объясню, ладно? Это долго. Я не мог, поверь…

Не мог он ей в двух словах рассказать, как сама судьба начала капризно отдалять его от этой девчонки. Так бывает иногда – ты тянешься к человеку изо всех сил, но обязательно встают на пути препятствия, кажется, непреодолимые. Одно за другим, одно за другим… Вот и у него так вышло, с кучей препятствий этих. Сначала телефон в аэропорту потерял, когда из крымской командировки летел. Со всеми записанными там номерами. Потом шеф не дал опомниться – погнал документы оформлять на срочный выезд в Индонезию. Знал, что мечта у него такая есть, слетать именно в Индонезию – шикарные там перспективы для новейших программ-исследований и место самое то. Вот он и полетел как на крыльях. Аж на два месяца. И работой увлекся, конечно. Но о девчонке этой крымской все время помнил. Причем помнил очень странно, будто с тревогой какой. Как подумает о ней – сердце колотиться начинает, будто рвется домой через океан… Он уж и так его успокаивал, и этак. Ничего страшного, мол, все равно я ее найду, из виду уже не выпущу. А оно все равно колотится – запала девчонка в него, и все тут…

А найти ее по приезде домой оказалось не так-то просто. Вот что он о ней знает? Только то, что живет в Питере? Потому и пришлось за выходные в тот крымский городок смотаться, где он ее нашел, да перепугать ее бабку до смерти своими назойливыми вопросами. Она, когда разобралась, кто да что, выдала ему и адрес ее питерский, и телефон домашний. А номер мобильника не назвала – не знает, сказала. Придумали, мол, себе игрушки, телефоны эти дурацкие с длиннющими номерами. Баловство одно. Еще и рассердилась слегка – и так все внучкины координаты выпытал, чего еще…

А только толку от этих координат не оказалось никакого. По домашнему телефону ему ответили, что Даши долго не будет дома, аж до лета. И не звоните, мол, сюда больше. Ну как же – не звоните… Он звонить и не стал, он сам в Питер прилетел. Только его и на порог по тому адресу не пустили. Заявился он сегодня рано утром, чтоб дома хоть кого-то застать. И действительно застал – практически в дверях выловил Дашину мать. С чемоданом. Поехала куда-то, наверное. Уже на ходу повторила она ему то же самое – Даши нет, и не ищите, и не напрягайтесь даже. И при этом успела рассмотреть его с головы до ног, будто оценивая. Ему бы обидеться да уйти, себя обругав, что летает туда-сюда в напрасных поисках, но сердцу-то обидеться не прикажешь! Вот и пришлось по всем соседям полдня ходить, сверху донизу, зато девчонку отыскал – Дашину одноклассницу, которая щедро выменяла номер ее мобильника на большую шоколадку…

– …Даш, а ты где? Твоя мама сказала, что тебя аж до лета не будет…

– Я в Синегорске, Дэн! У бабушки! Они все хотят, чтоб я ребенка своего… то есть нашего… здесь оставила… навсегда…

– Стоп, Даша! Ты что, беременна?

– Да, Дэн, да! И я хочу родить этого ребенка! Для себя! А они идут ко мне…

– Так, еще раз стоп! Успокойся немедленно! Я сейчас прилечу! Ловлю машину, рву в аэропорт! Говори, куда мне надо лететь?

Даша торопливо выдала все свои координаты в трубку и про областной большой город, и про маленький Синегорск, и про домик на улице Пролетарской – батарея уже пищала укоризненно, предупреждая о своей разрядке. Потом сжалилась и разрешила ей услышать последний вопрос Дэна:

– Ты как, до вечера продержишься?

Ответить она уже не успела, трубка замерла окончательно в ожидании новой порции заряда. Да и вопрос Дэна прозвучал скорее риторически. Конечно же она теперь продержится! Она не отдаст своего ребенка знакам препинания. Пусть теперь хоть как ее «препинают» – хоть вопросительно, хоть восклицательно, хоть дробью многоточия по ее дочерней совести. Сунув телефон в карман, она улыбнулась во все свои молодые белые тридцать два зуба, выставила вперед свое чуть наметившееся округлыми рельефами брюшко, раскрыла широко объятия и смело шагнула навстречу подошедшей совсем уже близко матери.

Она ведь продержится?

Она обязательно продержится!

Теперь-то уж она совершенно точно продержится…

Content

Вера Колочкова
Спасение утопающих

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14